[5]

2020

Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Литературный гид
1941—1945

NB
Из классики ХХ века
Литературное наследие
Возвращаясь
к напечатанному
Ничего смешного
БиблиофИЛ
Авторы номера

3 Щепан Твардох Вечный Грюнвальд. Повесть
вневременных лет. Перевод с польского Сергея
Морейно
63 Юлия Бережко-Каминская Стихи из
книги “Шепотом и во весь голос ”. Перевод с
украинского Аллы Мелентьевой
67 Итамар Мозес Соискатели и — Бах. Пьеса.
Перевод с английского Татьяны Тульчинской
126 Абель Мурсия Не расстанешься — не
встретишься. Стихи. Перевод с испанского и
вступление Ксении Дмитриевой и Александра
Казачкова
132 Эрскин Колдуэлл Москва под огнем.
Военный дневник 1941 года. Фрагменты книги.
Перевод с английского Таисии Кравчук под
редакцией Ольги Пановой. Вступление Ольги
Пановой. Примечания Таисии Кравчук, Ольги Пановой
172 Джакомо Дебенедетти 16 октября 1943.
Очерк. Перевод с итальянского Асель Гильман
200 Микша Фене Страна, которой больше нет.
Отрывки из дневника 1944—1945 гг. Перевод с
венгерского и вступление Оксаны Якименко
220 Пьер Паоло Пазолини “Мокрый сверчок
поет во Фриули...”. Стихотворение из дневника
1945—1947 гг. Перевод с итальянского Марии
Уминской
222 “Счастливый конец — лишь начало пути...”.
Стихотворения израильских поэтов. Перевод с
иврита и вступление Александра Бараша
239 Рикардо Гуиральдес Стихи из книги
“Стеклянный колокольчик”. Перевод с испанского
и вступление Павла Алешина
252 Марк Твен Поездка с воспитателем. Рассказ.
Перевод с английского Виктора Голышева
265 Ольга Балла Техники многожизния:
метафизический кинематограф Миленко
Ерговича
272 Стефано Бенни Брат банкомат.
Трагикомическая история. Перевод с
итальянского Валерия Николаева
276 Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской
280
© “Иностранная литература”, 2020

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
А. В. Михеев
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
В. А. Скороденко
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Щепан Твардох
[ 3 ]
ИЛ 5/2020

Вечный Грюнвальд
Повесть вневременных лет
Перевод с польского Сергея Морейно

Мудрый не скорбит ни о живых,
ни о мертвых.

Бхагавад Гита, 2.11

Е

СМЬ королев сын.
— Есмь королев сын, — шепнул я, когда кончался понастоящему, когда кончался в первый раз, после краткого
своего настоящего сущего бытования, когда был есмь настоящий. Сын короля.
Никто не услышал меня, не могли услышать меня, под
стальными полями капалина увяз мой шепот, вмале для шепота растворил я губы, никто не стремился его услышать, поскольку никто никогда не склонил ко мне уха, лишь некогда,
мириады лет назад, когда я сущежил, мамулька моя святая слушала мои слова, лишь ее трогало, что же скажет ей ее мелкий
сладкий Пашко. Ее королев сын. Курвин ее сынок.
Вороной шайр в танце на моей груди копытами раздробил
мне ребра. Кто был в седле, не углядел. Может, никто. Когда
© Copyright by Szczepan Twardoch
© Copyright by Wydawnictwo Literackie, Krakоw, 2013
All rights reserved
© Сергей Морейно. Перевод, 2020

[ 4 ]
ИЛ 5/2020

падал, шишак свалился мне на нос, так что видны были лишь
копыта и бабки.
— Есмь королев сын, Казимиракороля, — выдохнул последнее.
Никто не услышал меня, ибо окрест длился бой. Окрест
меня длился Грюнвальд.
Первый Грюнвальд, сущий Грюнвальд.
Хотел я, покуда не умер, увидеть небо, узреть в небе черных богов, оттогото потянулся левой рукой к закрывающему
лицо шишаку — левой, ибо правую размозжила мне палица
одетого в мех человека, на которого меня уже не хватило. Оттого потянулся левой рукой к капалину, и стало меня на то,
чтоб спихнуть его с лица и увидеть небо, однако не было в
нем черных богов. Затем умер, затем не было меня, а затем
снова был, уже не бытуя, а всездравствуя, всепрекращаясь.
Умирая, хотел я увидеть мать. Литовский чекан стер ненависть и презрение, родившиеся во мне по возвращении в Краков в тысяча триста девяносто первом году от условного рождества еврейского мессии, которого почти все, кого я в сущем
бытовании знал, считали за Сына Божьего и вообще Бога.
Распустил пальцы, ибо ослаб я мышцами предплечья. Меч
выскользнул из руки. Да и не желал я того меча, как и не было во мне воли сжать черенок в ладони. А ведь прошел со
мной тот меч лета многие, всё сущее бытование мое, я, сдыхая, думал, что шел со мной всегда, потому как почти не помнил ни того, что было, ни когда обрел его, было так, будто я
с ним родился. А ноне не желал я того меча. Дал ему выскользнуть из руки и упасть на землю. Придет после чейто холоп и
возьмет его, и станет дальше жить меч мой, пока в конце концов не сломается или нельзя уже будет дольше острить его, и
тогда перекуют клинок на какоето новое оружье или орудье,
и заживет себе меч мой в ином обличье. А я — рассудил тогда,
в надежде горячей, — сгину, и больше не будет меня, а будет
лишь большое пустое ничто, черная, слепая пустошь.
И мир затеялся темнеть по краям, и двинулась эта пустая
тьма к ядру, к середине мира, лежавшей в моей голове и в моем сердце, а я встречал эту черноту с радостью. А ведь окрест
лежало множество их, целые тьмы: немцы в белых плащах
под черными крыжами, немцы в наметах с эмблемами, поляки в кафтанах с гербом, жмудь, чехи, татарва, силезия, прусь
в одеждах кнехтов и рыцарственных пруссаков, всякие холопы и Господь Бог знать изволит, кто там еще на том поле лежал, исколотый, иссеченный, избитый: и кровь заливала им
легкие, либо жижа из кишок разливалась у них в утробах, и
умирали, умирали они все и все ожидали того, что станет, ко-

[ 5 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

гда умрут: оттого одни в надежде возносили свои молитвы
Иисусу Христу и Деве Марии, ожидая, что днесь уже воссядут
одесную Господа; другие вспоминали преужасные свои вины,
страшась, да хватит ли спешно вышептываемых молитв, абы
не прибрали их черти на муки вечные; а третьи чертили собственной кровью на теле знаки волшбы в ожидании послов
от Перкуна; ну а четвертые взывали к имени Аллаха — но никто, кроме меня, не надеялся, не ждал пустоты, огромного
Ничто, на которое я надеялся так, как иной жаждет увидать
Пречистую Деву на светящемся облаке.
И тьма пришла ко мне, притулила меня, укрыла и последней, гаснущей искре моего собственного “я” дала великое смягчение и радость, что наконецто познаю негу, негу небытия.
А потом было вечное ничто, и длилось оно мгновение ока,
а затем я пробудился, и нет в мире боли большей, нежели такое пробуждение.
Умирая на полях первого Грюнвальда, я более не ощущал
ненависти к своей матери. И после того, если жизнь вообще делима на некие “после того” и “до того”, ненависть угасала. Осталась во мне, но тлела, словно зола давно омертвевшего костра.
А некогда любил лишь ее одну. Особою любовию чтил, поелику прочую часть творенья Божия ненавидел.
После того была иная жизнь, как бы теневая, которую вряд
ли смогу воссоздать и пересказать; жизнь, в которой отец
мой — король — не умер и ствол его пускал ветви, где аз беах
кемто совсем иным: носил подбитые шелком шубы, ризы и
доспехи. В той жизни мать сияла и так и не пришлось возненазреть ми ее.
Равно ж сиял есмь сам: чистый пан, чистый королевич.
Но в сущем бытовании воротивши к Господину Кракову
ся, егда двунадесяти лет был есмь, имаши одежу худу токмо ту,
что на хребте, да три меча, да разумение ратоборства, да шкапу, да конскую худую сбрую.
Лукавые скуреи, жены, с коими я естественный чин за
сребро творил, курвы, то бишь блудни, онито по возвращении моем в Краков напомнили мне, кем была моя мать. Так
разве ж сам я о том не памятовал, просто задвинул глубокоглубоко, в место, к коему мысли не липнут. В настоящей
жизни... хотя слово, к коему прибегах, то бишь прибегал, есмь
в настоящей жизни, чтобы ее, настоящую, отличить, есть
“бытование”. С моей колокольни оно как раз таки отличает
мою настоящую жизнь столь давнюю, что в целом вряд ли настоящую, жизнь на Земле, которой уже нет, как нет солнца,
вертевшегося вкруг нее, и которому я, дитем будучи, махал
“байбай”, провожая спать за горизонт. Такое вот “бытование”.

[ 6 ]
ИЛ 5/2020

А жизнь — это всё, что после, что ныне, присно и вообще.
Жизнь, она же смерть. Сдыхота.
А мамочку свою знал всего девять лет. Коли отнимем самое начало, сколько тех лет останется? Пяток? Шесток? И не
скажу, когда ребенок набирает довольно умысла и рассудка,
чтобы мочь сказать, что когото он знает.
Первое воспоминание, это как мы с матерью пересекаем
Казимеж, на котором тогда еще не жили евреи, вернее, жили,
но немногие, мать держит меня за руку, а я трогаю белый пух,
валящийся с неба.
— Матуська, — шепелявлю, она же стискивает мне руку.
Возвращаемся с рынка, в другой руке у нее корзинка, там мешочек с мукой, морковь и баранья нога.
Помню ее тепло.
А когда мы встретились после, во вневременьи, рассказала мне, как я появился.
Как тронул ее король.
Моя мама не считала моего папу за человека: в сущности,
он и не был для нее человеком, он был королем, был бородатой статуей Иисуса Христа и Пана Бога, чему, ясное дело,
трудно поверить, приняв во внимание их связь: четырнадцатилетней мещанки и стареющего короля. Но именно так оно
и было: король словно Христос.
Была замечена королем, когда принесла в замок нечто,
чем торговал ее отец купец: я так никогда не узнал, что бы это
могло быть. Может, дорогой отрез на платье, кувшин с вином, мед? Негоций моего деда не знаю. Мог бы выяснить без
труда, еще бытуя, не говоря уж о чрезвечном моем умирании,
но это отсутствие интереса являло собой наисовершеннейшую форму презрения, к коей только был способен.
Итак, была замечена из окна, когда шла со своим тючком,
не знаю, что там в нем было, вернее, знаю теперь, но в течение
всего своего сущего бытования не знал, и лепей мне думать,
что того, о чем впоследствии узнал, не существовало вовсе.
Король, урожденный государь, не умевший ни читать, ни
писать, владевший великой страной от Райгруда до Шафляр,
от Дравска до Могилева, этот, значит, король кивнул слуге и
велел ему привести женщину, идущую по вавельскому детинцу.
Матушка также не умела ни читать, ни писать, ничем не
владела, ибо не владела даже сама собой, ибо ею владел ее
отец, мой дед, купец, приехавший в Краков из Норенберка
еще до ее рождения. Оттого матушка моя говорила и попольски, и понемецки. А в детинце замка к ней подошедши королевский слуга и рекоше ей:
— Ступай за мной, юница!

[ 7 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

И она моя ступа, аки бы на всякое мание шла, не коснея.
Знала ли, что означает этот приказ, который выполнила
так непринужденно, с охотой? Попросту шла, не думая, зачем
идет, куда торопится за королевским слугой, имя которому
было Полк, и был он сукин сын.
Слуга же этот провел ее прямиком в королевский покой,
где матушка не сразу уразумела, кто сей убранный в пурпур бородатый муж, потому как было ей тогда всего четырнадцать.
Королю глянулась белокурая девушка: ему глянулись ее
дробные грудки, едва намечавшиеся под одеждами, выбивавшиеся изпод шали пряди волос, ее узкие, с длинными пальцами, ладони, из которых он забрал узелок и швырнул об пол,
после чего взялся за льняное платье моей матери в районе декольте и разодрал его аж до подола, и оголил мою мать, сорвал с нее покровы и пхнул на высокое ложе, в изголовье которого сияла увенчанная короной буква “К”.
А она поняла, кто этот бородатый мужчина, уразумела и то,
чему должно сейчас случиться. Король распахнул свой
houppelande и приказал маменьке развязать ленты, которыми
были прибраны к рубахе штаны; что исполнила, не коснея.
Длинные пальцы ее маленьких рук разбирают ленты, разбирают ленты.
Затем он перевернул ее на живот, словно куклу, приподнял ей бедра, буркнул чтото себе под нос, невнятно.
— Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, — вышепнула мама начало пятидесятого псалма, который искони
был самым дорогим ее сердцу псалмом; голосом, приглушенным простынями королевского ложа, вышепнула.
И случилось. Королевское лезвие взрезало мою маму, она
шептала дальше свой псалом:
— И по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое.
Король, привычный к тому, что женщины, которых он покрывает, молятся, не слушал молитв; пыхтел громко, пока в
конце не охнул: Иезу! — напрягся, и все было позади, королевское семя засеяло плодородную почву моей матери.
Кровоточила она не слишком обильно.
— Наипаче омой мя от беззакония моего, и от греха моего
очисти мя, — шептала мать. — Ибо беззакония мои я сознаю,
и грех мой предо мною есть выну. Тебе единому согрешила я
и лукавое пред Тобою сотворила, так что Ты праведен в приговоре Твоем и победиши внегда судити Ти.
Король вышел из покоя, матушке ж невдомек было, с чего
топерво зачинать.
Зачалатаки меня: как раз в тот миг, когда сидела голой на
ложе, сиявшем увенчанной короной буквой “К”, как раз в

[ 8 ]
ИЛ 5/2020

этот миг снабженный добрым жгутиком королевский живчик
сливался с яйцеклеткой моей матери.
Живчик наш нес в себе гены польских урожденных государей, domini naturales, именуемых впоследствии Пястами; он
нес также угорскую кровь матери Локотка, Владислава I, бабки короля, появшего мою мать, угорская кровь ее была разом
и греческой, кровью императора Феодора I Ласкаря, приходившегося ей дедом, а мне, стало быть, прапрапрадедом.
Итак, когда девятью месяцами позже я увидел свет, текла во
мне одна тридцать вторая римской, как они сами о себе говорили, или же греческой крови Ласкарисов, а кроме того,
струйка венгерской крови, арпадской и немецкой, от разных
жен святых Арпадов, а еще французской и какойто еще.
Все это не имело значения, поскольку в те времена, точно
так же, как и в ваши, любезные аудиенты мои, кровь являлась
лишь кровью. Всему довлел юридический факт. Тот факт, что
по жилам моим текла и, полагаю, течет кровь греческих вельмож, императоров Рима, королей, маркграфов и князей, отнюдь не превращал меня в коголибо иного, кроме как в ублюдка.
Моя мама ничего, разумеется, не подозревала о яйцеклетках, сперматозоидах, императорах и Арпадах, не знала даже
того, что происходит с ней, когда в покой зашел Полк. Не обратив внимания на ее неловко скрываемую наготу, ничего не
сказав, дал ей верхнее и нижнее платье, гораздо красивее, нежели то, что подрал на маме король, платок дал, батистовый
и с королевским вензелем и мешочек, в котором лежали десять краковских грошей. На каждом была надпись
KAZIMIRVS PRIMUS DEI GRACIA REX POLONIE, а с обратной стороны — GROSSI CRACOVIENSES, — но ни матушка
моя, ни мой отец не умели эти надписи прочесть. За эти гроши она могла бы купить себе отличные башмаки, несколько
кур или барашка, но не купила.
Итак, сидя на королевском ложе, запачканном ее кровью,
она решила молиться, решила поговорить с Господом, как
вдруг не стало у нее молитв, схваченная ужасом, отчаянно рылась в памяти, пока, наконец, не вспомнила немецкое окончание первого псалма, так что с Господом она заговорила на
этом языке:
— Wen erkant hat got, den wek der gerechten... Яко весть господь путь праведных, и путь нечестивых погибнет. Ere sy dem
vatir и сыну, и святому духу.
Когда в новых платьях, с сумочкой и платком она вернулась домой, отец моей матери и мой дед, немецкий купец из
Норенберка, уже знал, что случилось в замке, потому как

[ 9 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

Полк сказал другим слугам, те сказали слугам рангом ниже, те
совсем низким, и новость утекла вниз, в город: мол, король
Казимир имел деяние мужеское с дочерью Флориана из Норенберка, чья кровь равно текла в моих жилах и равно не
имела никакого значения: раз кровь Арпадов и Ласкарисов и
урожденных государей не имела значения, то какое значение
должна иметь кровь норенберкского торговца?
Важно было то лишь, что я бастард: в королевскую кровь
мало кто верил, а тот, кто верил, плевал на это в принципе.
Сначала мой отец на охоте упал с коня и сломал ногу. Затем
дед мой умер от горя, когда моя матушка отяжелела. Затем
умер мой отец король, воротившись из предборского края в
Краков, надиктовав завещание, в котором не было ни слова
ни о моей мамуле, ни обо мне. Матушку мою после смерти деда выгнали на улицу и она родила меня в больнице для бедных, а потом поселилась в веселом доме при банях, где я получал воспитание, воспитателями же служили кат, шикан,
скуреи и блудолюбцы.
Смотрел, как ложатся с моей матерью. Приходили после
третьего колокола, после которого нельзя было ходить по
улицам, я смотрел: вот они взбираются на нее, отыскивают
свои ножички под дюжими брюхами и подтягивают жирные
телеса, чтобы ее чиркнуть; хрипят, дерут ее за волосы, берут
ее сзади, задирают ей ноги, а лезвия у них не держатся, и они
винят в том маму, кляня ее почерному, вот матушка моя скоблит их в больших бадьях, после чего сама влезает в эти бадьи,
в обмывки их пота и грязи улиц.
Юноши, ткнувши тудасюда пару раз, извергают, конфузятся, а мать свое:
— Господи, услышь молитву мою, и вопль мой к тебе да приидет, не отврати лица твоего от мене, — и спихивает их с себя.
На это все смотрел: я, бастард, дитя шлюхи, отребье, поблёвок людской, словно бы лоно моей мамашки плюнуло
мной, как сова сплевывает ком шерсти, пера и хитина, над которым ваши орнитологи ворожат, что твой жмудский жрец
по горелой кости.
Когда блудодеи, милостивцы моей мамы и прочих курв,
встречали меня в коридоре, то самую малость тушевались, давали мне порой чтонибудь лакомое, а самые имущие снисходили порой до пражского полугроша. Я же все то, что видел в
банях и доме веселья, старался после забыть; после, когда матушка уже умерла.
Ну кто бы поверил, что мой предок носил корону римского императора? А и поверил бы, то разве что на миг подивился бы судьбе ублюдка, рожденного блудней из краковского

[ 10 ]
ИЛ 5/2020

публичного дома: но вот удостоил бы он меня респектом? Не
тем, что надлежит императору, но тем хотя бы, что надлежит
приличному пану?
Будь я своим собственным потомком, родись я аантропным
поляком в линии Чрезвечного Грюнвальда: в мире, разделенном поясом выжженной земли, ежей, окопов и бункеров, с пламенеющими в небе призывами “Альгемайне Мобильмахунг” по
одну сторону и “Сильные, сплоченные, готовые!” по другую, в
этом мире родись я из семени аантропного самца, из лона Матки Польши, храня при этом отдаленное воспоминание о крови
византийских императоров, мадьярских и польских королей,
был бы аантропом, одним из Опоясанных. Или по крайней мере рядовым аантропным кавалеристом.
Я вел бы в бой, на смерть, закованные в композитные панцири машины или шел бы в бой сам, срощенный со своей
броней, в ночи, не чуя холода, злобы, страха или же тоски,
чуя единственно Зов, ибо Опоясанный чувствует Зов, как
иной чувствует жажду.
А когда бы вернулся, утолив Зов, Матка Польша очнулась
бы на миг от своей чрезвечной дремы и в детинце одной из
своих усадеб приколола бы к панцирю машины или к моему
собственному телу орден Белого орла или препоясала бы меня лентой Virtuti Militari и поцеловала бы меня: ее Поцелуй
сделал бы меня зрелым, мое голое тело стало бы выпускать
ростки волос, от брюшной полости отделились бы яички и
позже, после претворения, на фертильной аудиенции я смог
бы оплодотворить одно из миллионов лон Матки Польши, и
явило бы это лоно на свет моих аантропных детей, а Матка
Польша впала бы вновь в свой чрезвечный, чуткий сон, интенсивно источая новые Зовы миллиардами своих желез, покрывающих ее просторное тело.
В равной мере мог быть аантропным немцем, братом Ордена или гостем Эвигер Танненберг. Но немцем я был бы совершенно подругому, ведь аантропность немца и аантропность поляка розны суть; единственное, что роднило их, так
это факт давнего преодоления всех человеческих пределов:
были схожи тем, что не являлись людьми, точно так, как схожа белуха со скорпионом.
Там, будучи потомком родовой шляхты, я стал бы маленьким, вклеенным в свой панцирь панцергренадером, с рудиментарным карликовым телом, приросшим вроде аппендикса
к огромной, мощной голове без глаз и ушей и рта. Либо же автономным фрайнахтягером, плодя Кайзеру очередных панцергренадеров или фрайнахтягеров в лебенсборнах, сношая
безглавых и широкогузых и сисястых аантропных самок, что

[ 11 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

служат для оргазмов воителей, для родов и выкармливания
детей, а возле вьются мелкие человеческие пчелки: моют их,
переваливают с боку на бок, дабы предупредить пролежни, заботясь о проходимости сосудов, подводящих Blut к большим
мамкам.
Однако в бытовании сущем я был обычный незаконнорожденный, в недобром мире, припоминающем детям грехи отцов.
Но это так, красное словцо. Ибо что ж тут такого? Каждому всегда можно чтолибо припомнить, ибо виновны все. А
кара неизбежна, кара не требует оснований или обоснований, кара есть прямое следствие бытия.
Сейчас все мое детство как на ладони, целиком. Не как
фильм, сцена за сценой, а скорее как параллельная демонстрация всех кадров ленты, начинающейся с моего рождения и
заканчивающейся ударом литовского чекана и копытом шайра, каковое выдавило у меня из груди последний вздох.
Я рос в борделе: бывали страшные минуты, с того момента, когда в десять с чемто месяцев я набрался умысла, и хотя
не вникал еще в то, что деется, но чудилось мне, будто ктото
обижает мою маму. Потом, чем старше я был, тем страшнее
бывали эти минуты, не сумел к этому привыкнуть.
Но сверх того случались хорошие мгновения. В ценакуле
лупанария нашего мы с мамой имели собственную комнату, в
ней мать не принимала клиентов, работая чаще всего в бане.
Меня обожали все блудни, я звал их “мамки”, тогда, в семидесятые годы четырнадцатого века, это означало родную тетю,
и сам шикан приносил мне гостинцы: чашку сметаны, куски
калача, медовое печево. Порой давал отгрызть кусочек лимона, а раз дал целый лимон в полную собственность, я долго
хранил это наивысшее из моих сокровищ, пока он не заплесневел и не высох. Так и не съел его.
Матери моей шикан при мне не бил, ведь не каменное же
у него было сердце, он бил ее, когда я не видел. Хотя всего паруто раз, поелику маменька была послушной и честно отдавала весь заработок.
Тогда в моей жизни не происходило ничего важного, просто жил и рос. Говорил попольски и понимал понемецки, но
сам практически не говорил. Был силен, хотя, в общемто, не
слишком великого для своих лет роста: охотно дрался даже с
теми, кто старше, порой побеждал.
Были у меня друзья: в доме веселья проживали близняшки
моего возраста, брат с сестрой Пётрусь и Малгожата, а поиграть с нами частенько заходил Твориянко, сын ката, старше
нас на несколько лет, — уже помогавший отцу с отловом бездомных псов. Мы ходили на Вислу, где Твориянко учил меня

[ 12 ]
ИЛ 5/2020

и Петруся рыбалить: однажды он взял Малгосю в кусты, вернулась она, вытирая слезы, но сильно сопли не разводя, в конце концов, росли мы в веселом доме, дела плотские не были
для нас тайной, какой они могли быть для вас, любезные мои
конфиденты, ежели детство ваше совпало с тем дивным мигом на закате второго тысячелетия от рождения Христа, когда озарившая низшие ступени общества викторианская мораль замкнула соитие за дверьми спален, а легкодоступная
порнография еще не получила распространения. Вы, должно
быть, слыхали об английском художнике Раскине, что в веке
девятнадцатом, увидав в первую брачную ночь лобковые волосы супруги, счел ее за монстра и сойтись с ней уже не смог.
Дитя своего века, времени, когда делали вид, будто под одеждой люди бестелесны суть. Женское тело Раскин изучал по
картинам и статуям, а на них треугольник, к коему сходятся
ноги, отнюдь не порастал мхом. La maja desnuda сделала некогда ужасный скандал, а ведь и у нее почти ничего не видно,
жалкая плесень вместо волос. Увы, Эффи, новоиспеченная
жена живописца, не знала о методе бразильской эпиляции,
вот и представилась супругу разновидностью оборотня.
Прежде люди простые плодили детей ночами в общих садках, а вельможи при свидетелях рождались и женам своим
целки при свидетелях же рвали, дабы никто не мог после сказать, будто бы матримониум не есть консуматум. Ну а потом
уже все можно было пересмотреть трехмерно и голографически, полный спектр, любая конфигурация, испытать вживую,
проверить, коснуться, познать вкус, а на вкусто оно всегда
превосходило реальность.
Позднее времена снова переменились и воцарилось новое
пуританство, затем — новая распущенность, а много циклов
спустя все свелось к фертильным аудиенциям у чрезвечно
спящей Матки Польши и к стоическим копуляциям немецких
аантропных самок в лебенсборнах, к фанатичным оргазмам
неопоясанных самцов, в едином экстазе отдававших все свои
протеины Матке Польше, в смертельном смертном наслаждении, кончающем их краткие усердные жизни. И так по миллиону раз в каждой из ветвей древа истории. Ставлю на этом
точку, хватит, иных повестей вы от меня желаете слышать.
Наверняка.
Твориянко, сын ката, был нашим, был моим первым учителем внешнего мира. Это он помог мне понять, кто мы такие: дети плечевой да пана заплечного, ублюдок и внебрачные Петрусь с Малгоськой, самто почище будет, по крайней
мере, в спальне рожден, но аще учесть занятие отца его, был
он соседнего, а то и того же поля ягода. Я же вовсе, кем был

[ 13 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

мой отец, не знал, но по порядку. Твориянко рисовал нам
мир путем соотнесения с нами: то есть рассказывал нам, как
выглядит турнир, разыгрывая при этом с большим рвением
роли рыцарей, дам, зрителей, короля и герольда — персонажа наиболее красочного, — его у нас в королевстве не было,
но о нем Твориянко слыхал, бываючи с отцом в Праге чешской. Рассказ сей, коий слушали, в восхищении раззявив рты,
завершала констатация, турнир, дескать, принадлежит миру
лучшему, более изящному, где заглавные роли играют рыцари и дамы, а в качестве тихой покорной публики допускаются обычные честные и набожные люди; таки жа мы, ублюдки,
сукины дети, палачево, воровское семя, тотчас были бы изгоняемы оттуда, имей мы наглость туда явиться. Ибо не достойны мы следить за увеселениями добрых людей.
Так завершалась любая из историй Твориянка: коли рассказывал о прекрасных верховых лошадях, заключал констатацией, что такой мрази, как мы, такому отребью людскому,
таким поблевкам людским не будет дано сидеть в седле наипаршивейшей шкапы, ведь даже наидряннейшая клячонка с
омерзением сбросила бы нас со своего хребта. Если рассказывал о шелках — мораль была та же, шелка не для нас.
Тут, впрочем, ему возразила Малгося, не питавшая иллюзий в отношении занятия, коему придется предаваться в ближайшем будущем, и, наблюдая свою мать, располагала изрядными об этом занятии, то бишь блядстве, знаниями.
Тутто заявила она Твориянку, мол, самые прекрасные из
блудней носят шелка и батисты, каковые приносят им в подарок вельможи. Твориянку не понравилось, впрочем, бесстыдство Малгоськи, он врезал ей по лицу так, что кровь пошла у
нее изо рта и носа, и он в обиде отправился к себе домой, а
мы, значит, я и Петрусь, злились на нее, ведь по причине ее
несдержанного языка в тот день Твориянко больше ничего
не рассказывал. Тут мы добавили ей койчто от себя, а Петрусь Малгожату еще и обоссал. За что их матушка после так
выдубила ему шкуру, что пару дней он не вставал с кровати.
Король. Маменька это свое знание, кто был моим отцом,
берегла подальше от меня. Открылась на ложе смерти: десятый год правления короля Людвика Венгерского, матушка
умирает в болях, с правого подвздоха переползающих к животу. Сейчас для меня ясно, что мать умерла от простого воспаления слепой кишки, но что мне в ясности сей? Тогда я считал, что это злой Бог отнял ее у меня, и до сих пор так думаю,
забывая, что в Пана Бога — ни в злого, ни в доброго — я не верю, ибо его нет, а есть только злой, тупой всеидол, и мы чрезвечно мрем, в оного погружены.

[ 14 ]
ИЛ 5/2020

А с мамой моей мне никак не встретиться, ибо из моего
шеола нельзя достичь места, в коем она обитает.
О том, кто мой отец, я, значит, узнал за пару минут перед
смертью моей матери, дочери купца из Норенберка, краковской шлюхи.
Боль ее на миг стихла; матушка протянула ко мне руки, схватила меня за плечи, стиснула пальцы на моих тощих плечах.
— Королев сын еси, — сказала. Я не понял.
— Сын короля Казимира еси. Бастард его. То он бе зачал
тебя в утробе моей.
И подала мне белый батистовый платок с королевским
вензелем.
— Король дал ми платок сей послежде, яко бе был со мною
чином мужеским, — шептала.
Не плакала она, все слезы давнымдавно выплакала.
— Возьми же, да буди с тобой. В знак того, что королевич
ты, короля Казимира бастард. Не потеряй его, сыночка.
Болезненный спазм внезапно скрутил ее, будто невидимый кукольник взял под уздцы свою марионетку.
— Gott gebe gluck, — от боли матушка начала шептать
понемецки, словно болезнь смыла с нее все годы, проведенные в Кракове, словно оставалось лишь то, что слышала в колыбели. — Bis Њtyll und vorЊchwige. Geh zu Noremberk.
Будь тих и молчалив. Как и она, всю жизнь, — и Норенберк, счастливая сторонка моей матери, веселая страна, страна детства.
Все это я мало разумел. Тем же вечером спросил шикана,
когда он зашел насчет похорон. Тот пожал плечами, согласно
кивнул головой. Так говорят вроде. Я далее допытывался: в
конце концов шикан проворчал нечто отступное, отвали,
мол.
Я отвалил.
А спустя некоторое время о королевском бастарде вспомнила родня моего покойного деда, и брат его, материн дядька, сказал якобы — как донесли мне потом, много лет спустя,
по возвращении в Краков, — что не даст сдохнуть на улице ублюдку своей братанной, хотя, с другой стороны, срамно держать курвы сына в городе среди своих, так что зашлетде он
меня в Норенберк. Матушка, должно быть, наперед знала,
что меня туда зашлют — потому и говорила о Норенберке, где
я мог быть просто юным льноволосым пареньком из далекого Кракова, а не внебрачным сыном скуреи.
Итак, матушкин дядя отправил меня, десятилетку, с купеческим караваном, ведущим в Баварию волов, везущим меха и
жито седьмой воде на киселе в Норенберк.

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

Ибо я, бастард, курвы матери сын, пока было мне семь
или даже девять лет, пока толокся в доме веселья и носа на
улицу не казал, разве что сгоняю на рынок за покупками, — до
тех пор я мог толкаться средь краковян. Но с каждым годом
[ 15 ]
набирая зрелости, я становился угрозой: как лярва, как лице- ИЛ 5/2020
дей, злодей, гицель, кат.
Мое присутствие ломало порядок. Если входил я в приличный дом, то осквернял его своим присутствием; не ритуально, не так, как, скажем, исполняется скверны еврей, касаясь мертвеца, или еврейка, когда менструирует. Я, бастард и
курвы матери сын, был реальной, а не ритуальной угрозой, я
был подобен нечистотам на паркете, что оскверняют порядок не ритуально, но натурально: воняют, могут запачкать
башмаки, растечься по узору отвратным пятном.
А должно мне носить детский houppelande из дорогих тканей или дублет с вышитым гербом, махать деревянным мечом, учиться ездить верхом и стрелять из лука.
Сидя на направлявшейся в Норенберк телеге, не мог понять того, что должно было быть понятым: казалось мне,
что раз уж я имею отцом короля, мне должно быть королевичем.
Потом я повзрослел. Королевство перестало меня тревожить, хотел только быть тем, кем были другие бастарды Казимира: рыцарем. А было их немало. Вот и хотелось мне быть
как они — miles strenuus, воин бравый. Опоясанный. Мне причиталось, я был достоин, было отнято: король Казимир умер
прежде, чем пережали мою пуповину, может, не знал даже о
моем существовании, не вписал меня в завещание, хотя других — Полка и Немира — вписал, аккурат так, что могли гордо
носить свои рыцарские пояса.
А самым важным в моей жизни — то есть не в одном лишь
моем бытовании сущем, но и во всем чрезвечном умирании, —
самым важным стал тот краткий период, что отделил смерть
матушки от выезда с купеческим караваном в Норенберк.
Длился он с пару, примерно, недель.
Блудни давали мне еду, стирали мои штаны и рубахи. В
особенности мамаша Малгожаты и Петруся пеклась обо мне,
словно был я ее собственным сыном. Гладила меня по волосам и плакала, и объясняла своим детям, какое счастье, что
Господь не учинил их сиротами, как бедного Пашка.
Я же, едва увидав свою мамулю в гробу, ледяную и равнодушную, понял, какова нынче моя судьба: остаюсь один.
Одинодинешенек пред лицом целого света. Пред лицом Господа Бога, которого не за что благодарить — мне, ублюдку, поблевку, сироте.

[ 16 ]
ИЛ 5/2020

Убежал я тогда от гроба, спрятался в нашей старой комнате, лежал на кровати, что еще пахла ею, и плакал: мамуся, мамуся...
И так рыдал и молился есмь Господу, и верил, что вотвот
отворится дверь и появится она, расчешет свои светлые косы
и обнимет меня, и скажет, улыбаясь любо: не рыдай же, сыночка. Мама тебя любит. И я сразу перестану плакать. А она
прошепчет еще, тем самым голосом, каким шепчет псалмы:
сыночка, мамуся любит тебя, всего на свете превыше. И поцелует в лоб, все время обнимая.
И двери отворились: но появилась в них отнюдь не матушка. В дверях появился Твориянко. Вошел, не дожидаясь ни
здравствуй, ни пожалуйста, запер дверь, сел за стол.
Молчал.
— Королевич есмь. Короля Казимира сын, — сказал я, должен был это сказать.
Он зашелся смехом.
— Ублюдок еси, а не королевич, дурило, — сказал он, когда
отсмеялся. — Курвы матери сыне.
— Сам дурило еси, — дерзко огрызнулся я. И, поведав ему
всё то, о чем мамуся рассказала мне на смертном ложе, вытянул изза пазухи батистовый платок с королевским вензелем и
показал Твориянку.
Твориянко с интересом оглядел платок, затем свил его в
клубок и спрятал. Затем принялся говорить гадкие вещи: жестоко надсмехался, называя меня дурилом, ослом, верящим в
небылицы. Что мать моя, признанная курва и воровка, наверняка стянула платочек у какогонибудь королевского придворного во время известно какого занятия. И что он забирает у меня этот платок, дабы отдать его законному владельцу,
то есть на Вавель, исключительно ради моего же блага, чтоб
меня не повесили как вора.
Я попросил, чтобы он отдал. Он высмеял меня, обозвал
шутом и дурнем. Я кинулся на него: он отпихнул меня без труда, был сильней, крупней. Я упал. Твориянко пнул меня в живот и вышел.
Я остался один. Без моего батистового платка, принадлежавшего моему отцу и моей матери. Без того кусочка ткани,
или, как вы ее зовете, материи, что был, кроме меня самого,
единственной вещью, их както связующей. Заодно единственной вещью, оставшейся мне от матушки.
Он был всем, платокто. А Твориянко его забрал, хотя я бы
предпочел, чтобы он оторвал и забрал руку.
И тем сильнее ненавидел я Твориянка, что ощущал себя
вполне бессильным. Бессилие было основой моей жизни, в

[ 17 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

смысле, этой части моего сущего бытования. Бессилие я наследовал по матери, которая всю свою короткую жизнь прожила рабыней: сначала деда, потом, на краткий миг — короля,
который, похоже, не остался ею доволен, раз уж не посылал
за ней более, потом — шикана, чтобы наконец умереть невольницей собственной болезни, собственного червеобразного отростка, того напрасного шматка требухи в палец длиной, о котором тогда не знал ни один врач, но который
болтается у нас в брюхах неумной шуткой Господа Бога, болтается затем лишь, чтоб воспаляться и лопаться, заражая
брюшную полость гноем, и будить смерть. У аантропов аппендиксов уже нету, тела аантропов, в отличие от наших с вами, человечьих, творил лучший бог.
Твориянко мог попросту забрать у меня батистовый мой
платок. А я ничего, абсолютно ничего не мог с этим поделать.
Я перестал даже плакать, чувствуя, будто ктото мне запретил этот плач.
Тут двери моей комнаты вновь отворились, и в них появился шикан.
Будто сам дьявол, так я его боялся. Был он мужчиной не
слишком рослым, чутка повыше моей матушки, лицо бривал
гладко, череп имел лыс, но лысину под дорогим, достойным
вельможи шапероном из алого аксамита прятал. Ходил с трудом, тяготила его подагра, то бишь отложение солей в суставах
ног, опятьтаки отягощало большое брюхо: настолько большое, словно бы в него стекся жир целого тела, потому как ноги в обтягивающих штанах имел худы, помню, как моя матушка ласкобоила по поводу этих вот ног его, мол, прямы и
красивы суть, пока отвязывала тесемки от штанин, когда приходил к ней телесного соития ради. Отвязавши тесемки, спускала ему штанины, с опухших ног стаскивала наперво защитные деревянные патынки, за ними краковские пулены длиной
в локоть, то бишь более полуметра, “когти сатаны” с набитыми мхом носами, чтобы носы не закручивались при хождении.
Носки патынков равно ж выступали на поллоктя, чтобы поддерживать носки башмаков из ценного сафьяна. А я, бывало,
смотрю, они жа не видят меня. Измученный подагрой шикан
еле передвигался в своей модной, остроносой обувке на трехдюймовой деревянной подошве. Матушка жа разоблачала его,
со штанин начиная. Она отвязывала тесемки. Она отвязывала
тесемки. Гладила его по мохнатым тонким ногам, в то время
как его брюхо почти лежало, опертое о ее голову. Она отвязывала тесемки. Снимала покрытые грязью патынки, аккуратно
ставила рядом с постелью, деликатно стягивала краковские
пулены и не умолкая твердила:

[ 18 ]
ИЛ 5/2020

— Ладные у тебя ноги, милый мой господин. А жало большое и преладное.
Так ей положено твердить было, так он ей велел, всем
блудням, к которым он приходил, так им положено ему твердить было.
И целовала моя матушка шикановы ноги и стопы, целовала их из страха, не по любви, ибо он ей целовать велел, а после стягивала наперсник холщовый, обнажаясь, и я отворачивался от щелки в двери, не имея хочи смотреть на это, и так
уже довольно втекло в меня и пропитало меня страхов и унижения маменьки моей.
А когда появился в дверях моей комнаты, боялся я его всеми страхами моей маменьки, будто самого дьявола и как Господа Бога, и как короля, все блудни боялись его, был он господином их тел и душ и умов, мог их драть, одарять, бить, убить,
пустить по миру из дома веселья, мог всё. Звали его Всеслав и
был он жмудином из самой глухой Жмуди, той именно, где
пожмудски, а не поросски молвят; в Кракове оказался в 1352
году по литовском походе моего отца. Я слышал перешептывание блудней, что он и крещенто не был и что по правде звался
он Виссегерд и поклонялся жмудским божкам; говаривали даже, что раз заклал он для них цельного вола.
И вот появляется в дверях комнаты моей этот страшный
ополяченный жмудин, делающий вид, что пожмудски давно
позабыл, этот шикан, шеф бани и борделя, он же кот, хват,
маклак или сутенер, как сказали бы во времена вашего сущего
бытования.
Проходит внутрь и садится на кровать, на которой прежде привык имать мою матушку. Выдерживает минутную паузу.
Спрашивает, заходил ли ко мне катов сын, мол, увидал его на
лестнице. Соглашаюсь, киваю головой. Вновь выдерживает
паузу длиной в отченаш:
— Пашко, почто рыдаешь, хлопче?
Отчего рыдаю? Что же отвечать мне на вопрос такой?
Ведь даже каменное его сердце должно разуметь было: рыдаю, потому что мать умерла. Не то он, может, давал мне понять, что каменное оное сердце шикана размякло для сироты, что на свете теперь одинодинешенек? Наверняка должно
мне молчать было. Однако отозвался.
— Тому рыдаю, пан Всеслав, что лайдак таки Твориянко,
пана заплечного сын, умыкнул у меня платок, — говорю, отирая слезы. Лайдаком в те времена звали подлеца, прохвоста.
— Тот самый платок, который король Казимир матушке
моей дал есть, егда с ней мужеское дело имел был есть и егда
я в утробе ея зачат был, — поясняю.

[ 19 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

Всеслав покачал головой, не удивившись и не засмеявшись. Наверняка слышал эту историю от моей матери. Выдержал минутную паузу, потом заговорил.
И это были, наверное, самые важные слова, которые я
слышал в моем сущем бытовании. Слова, что воспитали меня.
Да, меня воспитал жмудин, шикан, возможно, что и язычник,
которому хватило на это пары минут, на то, чтобы изложить
мне пару простых истин.
Так что благодаря пану Всеславу стало со мной так, как
стало со мной в сущем бытовании и стало причиной моего
чрезвечного умирания во времена, в кои другие живут, да и
вы в них живете.
А говорил он просто. Говорил о нас, то есть о себе и обо
мне, пользуясь одним местоимением “мы”, хоть я и относил
его к совершенно иному роду людскому. Один род людской
суть ошметки людские, то есть моя матушка, блудни, нищеброды всяческие, я и Малгося и Петрусь, и Твориянко, и бабы,
что в бане воду греют, и колченогий конюх, которому каждый баринок леща дает за то, что тот коня нерадиво холил, а
тот вечно лошадей нерадиво холит, бо коли хром, то нескор,
а от этих лещей он и подавно дураковат, и далее кухари, пищевары, и разные порожние люди, что слоняются по городу
поденно, за гроши трудясь, — ну а другой род людской те суть,
что разъезжают верхом, баре, опоясанные рыцари в блестящих доспехах, вельможи.
Иисуса Христа и Господа Бога я обязательно относил ко
второму роду, также Людвика Венгерского, что правил тогда,
хоть в Краков наведывался редко, и отца моего, покойного
короля Казимира, и цеховых мастеров, и дедова брата, торговца, и, наконец, пана Всеслава, шикана и хозяина матушки
моей и моего заодно.
В то же время пан Всеслав сказал обо мне и о себе: “мы”. И
говорил о нас так, словно мир смотрел на нас под одним углом, словно располагались мы на одной земле и располагали
одинаковыми правами.
А говорил так, мол, станет это моим первым уроком. Уроком того, что я конечно один, одинсам, сам с собой себе самочинен, и что я один единственный свой опекун; что люди
не вырвут у меня того лишь, чего я не позволю им вырвать. И
что получу я то лишь, что силой выдеру у мира. Что братом
мне — кинжал, сестрой секира, другом нож.
Не было у меня ни кинжала, ни секиры, ни ножа, даже
бритвы, да и откуда бы.
И тогда пан Всеслав, краковский шикан, спросил меня,
хочу ли я получить назад свой платок? Кивнул я головой,

[ 20 ]
ИЛ 5/2020

радуясь в душе уже одной этой мысли: сейчас шикан моей матери пойдет к пану заплечному, скажет, мол, сынот его проклятый лайдак и вборзе обязан отдать батистовый платок, коий
украл у Пашко, сына короля Казимира и краковской блудни.
Только никуда шикан не пошел. Сунул руку в мошну, носимую им на поясе, и достал из нее нож. Ножичек, в принципето: вострие в три вершка длиной, видно, что многажды точено на камне, бо тонкое. Но без щербин и безо ржи. Дубовая
рукоять выполирована всеми державшими ее ладонями.
— Одинсам поди к Твориянку. А верней — самдруг: ты да
ножик этот. Возьмешь свой платок обратно.
Протянул мне нож, встал, хлопнул по спине, словно я был
по меньшей мере подростком, примеряющимся к девчачьим
юбкам, никак не малолетком — сиротинкой.
— Ну, вьюнош, ну... — взлохматил мне волосы и вышел.
Много позднее, но в сущем еще бытовании дошло до меня,
что это был самый ласковый жест, который я когдалибо видел у этого страшного человека. Дошло также тогда же, что
шикан Всеслав любил меня.
Я вложил нож в льняной мешочек, игравший роль моей
мошны. Встал и осознал, что был я самочинен, один как
перст, зато теперь самдруг, двое нас на свете: я и мой ножик,
единственный мой приятель.
Не был я этой дружбе верен, ибо ножик променял на палаш
и меч, на мушкет и винтовку, на могучие панцеры и боеходы
войн Чрезвечного Грюнвальда, на вросшие в тело эспадоны,
серпы и рогатины, на кривые кописы, на автоматические арбалеты, на дистанционные томагавки и газометы, на гочкисы и
максимы, на фламменверферы и самострелы, на всё, что дырявит и дробит тело ближнего, что травит его газом, жжет, что
разрывает ему легкие резкой сменой давления, как бомба объемного взрыва, на всё, что убивает излучением, и всё, что душит.
И даже на то, что врага ослабляет, морочит, блазнит, что
поощряет трусость, подавляя отвагу, что лишает его воли, погружая в летаргию, в смысле: я составлял тошнотворно сладкие фигуры людей в разных конфигурациях совокупления,
любовные программы, где любой терял голову, ибо любой обладал в них тем, в чем подлинно нуждался, того порой даже
не ведая: будь то белые женщины рубенсовские на коленях, с
покорными взглядами, с опухшими от фрикций задами в похотливой дрожи, или же десятилетние хлопчики, или же дамынедотроги, за нескромные взгляды пощечинами оделяющие, или же что другое, все было правдивее, нежели даже
правда, ароматнее, лучшей расцветки и с эластичной кожей,
впитывающей как ласку, так и фрикцию.

[ 21 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

Не обошлось без мудрых и пряных теорий, с помощью которых враги мои умели себя возненавидеть — я убеждал их в
том, что на их плечах лежит тяжкий груз вины сотен поколений их предков, вины перед лицом других людей и вины перед
лицом всего мира, и было это правдой, им не ведомой, пока я
не открывал им глаза. Я, значит, убеждал их возненавидеть самих себя и своих предков и полюбить тех, кто их ненавидит,
боготворить тех, кто их презирает, дабы презреть самих себя.
Но и во всех этих великих оружейноразвлекательных
предприятиях я всегда оставался собой, орудием для чинения вреда ближним. Этому научил меня страшный жмудин.
В общем, тогда я вышел на улицу, все время ощупывая
льняной мешочек, где лежал ножик. Было это уже по третьем
колоколе, по улицам нельзя уже было ходить, но и без того
шел я как можно скромнее, как можно тише, держась тени и
закоулков, по направлению к башне в конце улицы Марков,
миновав в свою очередь костел Св. Марка, он же костел Регулярных каноников покаяния.
Дверь башни была заперта, но я нашел окно комнаты, в
которой спал Твориянко, и крикнул: “Хойхой, куку!” Во времена моего сущего бытования “хой” был обычным возгласом,
даже пословица имелась: “Не говори хой, пока не перепрыгнешь”. Вам наверняка понравится, в этой связи я об этом и
вспоминаю.
Ничего не произошло, так что я еще пару раз крикнул, и
он наконец выглянул. Махнул ему, чтобы спустился ко мне
вниз — он кивнул, что придет. И пришел.
— Платка тебе не дам, осля, — сказал сразу, без предисловий.
Я уже держал ножик в руке и вбил его в живот Твориянку.
Недлинное вострие едва пробило кожу и брюшину, вероятно, даже не взрезав кишок. Точно не могу знать. Не знал тогда, как убивают людей ножом, познал после. Еще в сущем бытовании, в Норенберке. Познал, что убивать ножом следует
не в борьбе, но заставая врасплох, не глядя в лицо, но заходя
сзади, целиться не в сердце, но в правую почку, при этом левой рукой тянуть жертву на себя, не успеет прочухаться, как
горло бац, и рассечено. После удара клиент напрягается и откидывает голову, а горло открывает, будто заигрывая с блестящим язычком ножа. Меня выучили этому в Норенберке, а
в ваши времена тому же обучали коммандос в армии, а в Чрезвечном Грюнвальде этому научали людских ратных разнорабочих, и только их, ибо аантропу не нужно было научаться
убивать другого аантропа, так функционировала их природная конституция, ибо аантропы не имели ближних, только
они сами и долг, внутри Blut текущий либо в Зове пахнущий.

[ 22 ]
ИЛ 5/2020

Твориянко же свернулся ужом и упал на землю, страшно
крича, а я застыл над ним, словно мое тело стало целиком из
камня и словно сердце стало из камня, стоял и глядел. Твориянко плакал и кричал, извивался, зажимая себе руками живот. Ребенок, раненый птенец. Все стоял бы, все глядел, только гдето у меня за спиной распахнулись ставни и в ночь
посыпались злые слова о курвиных сынах, что ночами порядочным спать не дают, кои слова эти хлестнули меня, бросился на него и пырял, пырял, пырял — так долго, пока не перестал верещать.
А когда он перестал, когда до меня дошло, что я сижу верхом на трупе, на рукой моей продырявленном трупе, — мир
прекратился.
Поднялись черные боги. Боги шикана Виссегерда и боги
Арджуны, серебряного лучника, боги тех, новоприбывших
верхом с востока, боги Нибелунгов, Арес с Фобосом и Деймосом, Перун, Тор, Индра. Мои боги. Боги кшатриев, тех, колесницами запрудивших Европу. Dye-us Phter, он же Див Патер, эмпирей предивный, и Пяркунас, дубовый бог. Шанти,
Шанти, Шанти, — запели они.
Шанти, Шанти, Шанти.
Я вырвал короткое вострие из недвижной груди, воздел
кверху, а они слизывали с него кровь, и служили мне черные
боги в тот миг, пока питались моим даром. Я, Пашко Ублюдок, был их хозяином, как делается хозяином домашнему скоту тот, кто дает зверушкам еду. Черные боги нащупали мое
сердце. Черные боги отворили церковь у меня в голове; храм
под куполом свода моего черепа, с витражами очей моих и
вратами уст моих.
Был первым убитым мной. Последним от моей руки в сущем бытовании пал крыжацкий кнехт. Позже, много позже,
многими эонами позже, мириадами времен позже я узнал, что
тот последний звался Рыбка и был он венд изпод Гданьска.
Тогда он был для меня лишь мясом людским, убранным
под капалин, под доспех с кольчугой. Я есмь уязвлен уже был
арбалетным бельтом, а кнехт тот, плечами ко мне отвратяся,
избавился бе тарчем от жмудской секиры, так что последней
крепостью я есмь встал с мечом в ochs; но меч держал есмь
был хальбшверт, зане был он в латы облачен есть и скоро отвратился ко мне передом есть и сечь меня глефой желал есть,
что я таки есмь у крестовины прервал и скоро есмь железо воткнул в пасть ему, ладно учинивши zornhau, егда же кнехт паде, я горло ему теснил бех, пока не сдох, итак, еще раз, я был
ранен, меня подстрелили из самострела, тот кнехт повернулся ко мне спиной, щитом отбивая удар литовского топора, а я

[ 23 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

встал в позицию вола и в полумече, то есть взявшись левой
рукой за клинок своего меча в половине длины клинка, крестовину же меча держа у левой щеки, о чем я, собственно,
позднее буду рассказывать, кнехт вновь развернулся ко мне и
желал рубануть меня глефой, но я принял этот его удар на
плоскость меча, затем, продолжая сжимать клинок левой ладонью, вбил острие в лицо ему с великой силой, после чего
метнулся к нему и принялся душить, покуда он не стих. И
умертвил кнехта Рыбку, а сразу после какойто закутанный в
шкуру литвин, которого я вовсе не видел, чеканом свалил меня на землю, и с танцем шайра на моей груди наступил конец,
а с концом наступило страшное начало.
Я люблю об этом размышлять и люблю об этом говорить.
О своих собственных и о чужих смертях. Имею в том великий
опыт. Вы имели в Америке одну поэтессу, сказавшую, что
dying is an art, как everything else, и что ей самой давно пора
туда. А несколько лет спустя после моей смерти тот самый
Констанцский собор, что Гуса сжег, анонсирует книгу об ars
moriendi или об искусстве умирать.
Однако же в сущем моем бытовании, да и в вашем, и Сильвии Плат, кто бы смог заняться подобным искусством, когда
всякое искусство практики требует? Ведь все вы умирали
лишь по разу. Я же умирал так часто, что могу проследить
только некоторые, самые сильные из моих смертей, лишь в
самых ярких ветвях моей жизни.
Так, скажем, в чрезвечном своем умирании я умирал под
Грюнвальдом и переживал Грюнвальд как рыцарь, как кнехт,
как военачальник и как жмудский дикарь, жрец, коего шикан
Всеслав дитем взял в литовские пущи и воспитал язычником
поганым.
В чрезвечном умирании умирал от аппендицита, от чумы,
холеры, горячки, анального свища, причем от кала сгнили ползадницы и бедро в придачу, от всех видов рака умирал и от пуль,
от старости тоже умирал, от меча, топора, копья и столярного
долота, от финки и от ланцета, от иприта, от лучевой болезни,
я шел на дно, стоя на корме линейного крейсера “Худ” и сухопутного крейсера “Гаутама”, сидя в чешском лаптежнике и в
бронированной пуме и на веслах галеры Петра I у мыса Гангут,
умирал, наконец, от голода и жажды или тоски, и сам отбирал у
себя жизнь бесчисленное число раз, вешаясь как Иуда, травясь
газом, целя себе в голову как Хемингуэй или Курт Кобейн, топясь, бросаясь под шатуны боехода или панцера, телом коротя
колючку Маутхаузена, ложась на гранату либо вызывая на себя
огонь польских аантропных опоясанных рыцарей, которые
никогда не промахиваются, также умирал, становясь легкой

[ 24 ]
ИЛ 5/2020

добычей немецких фрайнахтягеров. Я умирал бесчисленным
числом способов, о которых не смогу вам рассказать, ибо не
хватит мне слов, ибо слова эти я позабыл или же вы их не поймете, как не поймете даже тех слов, какими мог бы пытаться
объяснить эти. Как видите, я люблю об этом размышлять и
люблю об этом говорить, об умирании и убивании. Немало вас
считает умирание и убивание чемто особенным. А я знаю, что
ничего особенного в них нет, умирание подобно дышанию, хождению, подобно питью и жратве, сранью и сексу и чтению
книг. Люди мрут, это нормально. Смерть ничем не исключительна. Можно умирать пристойно и гнусно, ясное дело, это
как хорошие и плохие манеры за столом. А вы даже не убиваете
зверей, которых потом едите, замыкая процесс убийства в цеху
и делая вид, что его нет. Что, уж поверьте мне, исключительно
убого. Эти ваши сопли, мол, ктото собачку убил, в то время как
свиней забивают в цехах, а потом жрут их мясо. И вся эта болтовня, дескать, фабричный забой гуманен. Что меня попросту
изумляет, ведь фабричный забой людей, в свою очередь, считается негуманным. Сжечь человека насмерть атомной или фосфорной бомбой гуманно, зато отравить газом на фабрике смерти — уже нет. Может, не так больно? Не поверишь, пока не
проверишь, но двух смертей вам не дано, зато мне дана их масса, моему опыту можно доверять. Фосфор значительно больнее.
Не умеете жить со смертью и с убиванием, и это смешно,
как ужин на стульчаках в Le fantmme de la libertе, который я
смотрел в Париже семидесятых, правда, в отличной от вашей
исторической линии (к примеру, Пикассо был еще жив), в
других фильм этот я както упустил. Я о том чинном сранье за
столом, в ходе которого гости выходят поесть в уединенной
кабинке. Думаю, оттого, что боитесь этих умерщвлений и
умираний, так любите о них слушать и читать и наблюдать
их, правда? Ну так я стану говорить о них, будьте покойны.
Хотя самого главного и простого вы так и так не поймете.
Убивание привычно. Идет ли речь о курице на обед (куруто
вы убивали?), идет ли речь о целых нациях или об отдельном
человеке. Знаю, что у человека есть душа, у курицы ее нет. Какая ни на есть, а правда, куры не пробуждались к чрезвечному сдыханию. Да что с того, кровь есть кровь, боль есть боль,
курячья ли, человечья ли. Убивание привычно, даже если
речь о женщине или ребенке. Хотя сам я ни детей, ни женщин в сущем бытовании не убивал. Твориянко не в счет, пускай он и был ребенком, но летамито старше. В смысле, я напрямую не убивал. Когда на рейзах жег жмудские деревни, ни
разу не ткнул железом ни бабу, ни ребенка, а если впоследствии сдыхали, без крова, от холода и голода, это вина черных

[ 25 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

богов, видать, черным богам так хотелось. Может, жертва была убога, а может, кто осквернил священный дуб.
Зато после, в чрезвечном умирании: да, убивал детей. Затем, что и львы убивают свой приплод, но мир не скорбит об
этом.
Затем, что Ирод приказал перебить младенцев, а солнце
на следующий день все равно встало.
Затем, что Юлий Цезарь рубил галльских детей, чтоб те
не выросли во взрослых галлов, которые так легко рубить себя уже не позволят, а после дети в хороших школах учили
наизусть его “Записки”. Gallia est omnis divisa in partes tres мириады раз было повторено детскими устами, в мириадах времен и линий истории.
Затем, что в Бабьем Яру стреляли в детей, а в тот же самый
миг жители Берлина и Вашингтона подливали сливки в свой
кофе. Благодарствуйте, без сахара.
Затем, что в сжигаемой американским напалмом советской Варшаве дети горели вьетнамскими факелами, а жители
Стокгольма смотрели на это по ТВ, грызя чипсы.
Затем, что девочек Парижа, Лиона и Марселя, девочек,
чьи недра еще не знали волос, насиловали английские гурки,
а в это же время в Милане итальянцы раскрывали свои газеты на спортивной странице, чтобы узнать, как “Милан” сыграл с “Лацио”. Три — один.
Затем, что околевают без пищи птенцы сороки, которой
пацан, стерегущий свой курятник, отстрелил бошку из духового ружья.
Затем, что берлинских пацанят, двух и трехлеток, топили в
залитых водой тоннелях метро, а в Польше маршалек Пилсудский пил пиво и играл с дочкой в карты, хотя в чем курьезто?
Затем, что варшавских пацанят, двух и трехлеток, топили
в Висле и сжигали советским фосфором, а в Москве маршал
Сталин пил саперави из Грузии.
Затем, что некий неандерталец, чье имя я не сумею записать
знаками ни одного из земных языков, видел, как рослый рыжевласый кроманьонец убил неандертальского детеныша, насадив
его на копье с роговым наконечником. Унес его, насаженного на
копье, к себе в пещеру, там выпотрошил и сожрал, хорошенько
опалив на костре. Мне об этом рассказал в чрезвечном сдыхании отец выпотрошенного, и он не разумел нашего мертвения
точно так же, как я его не разумел и как вы уразуметь не можете.
Ваши праматери не лучше львиц: нежеланных грудничков
они бросали, и те мерли от голода и холода, так и не познав
вкуса материнского молока; германцы верили, что бросить
дитя, что не ело еще ни разу, вполне достойно.

[ 26 ]
ИЛ 5/2020

И греки, считавшие варварством человеческие жертвоприношения, — они не считали варварством бросать на
смерть нежелательных детей.
А ваши славянские праотцы приносили детей в жертву
Перуну.
А муж Иларион писал частным образом из Александрии
своей жене Алис за год до рождения Иисуса, что ежели новорожденный будет мальчиком, то пусть он живет, если девочка, пускайде Алис выбросит ее.
Любите умиляться, глядя на пухлые щечки своих детишек,
а сами такие же, ибо человек, как и прочие хищники, убивал,
убивает и будет убивать собственных детей. Вы, неженки,
убиваете их в открытую до того, как родятся, из соображений
эстетики, ибо стали шибко чувствительными: брошенные дети чересчур громко плачут, а в чреве самки плача не слышно.
Ни укора, ни возмущения, меня этим не удивить. Попросту
таковы есте — люди. Таковы есм — как львы.
Итак, я убивал детей в Эвигер Танненберг: святым огнем
жег польские усадьбы и слушал, как с треском лопаются лона
Матки Польши и как шатуны наших панцеров топчут жареных детенышей польских рыцарей. Также прокалывал пикой
аантропных безглавых самок немцев в лебенсборнах, в первую очередь чреватых, из арбалета добивая немецких беременных работниц вместе с пометом.
Кровь несущественна. Кры есть кры, Blut ist Blut, она течет как вода, смазывает маслом шестеренки истории, подсыхает алой краской на батальных картинах. Кры несущественна. Трупы несущественны.
Любите об этом слушать, правда? Сетовать на нравы людские. Так знайте, что это ваши нравы, что это вы сидите и
пьете, в то время как в вашей исторической линии идет 1996
год, а вы сидите, пьете, обмываете свои первые удачи на бирже, ругаете политиков, а в Северной Корее матери едят тушки своих детей. А ваших дочерей и сыновей перерабатывают
на мази и кремы, а то и свалками оканчиваются их жизни, и
время не останавливается, и небо не плачет над ними.
Так что для меня убивание и умирание равно привычны.
А из всех линий истории сильнее всего я полюбил Чрезвечный Грюнвальд, ибо Эвигер, стало быть, Танненберг, в тени
убивание не таит, не то что вы, лицемеры. В Вечном Грюнвальде цивилизация, государство, опятьтаки люди существуют,
чтобы убивать врагов.
Конечно, в сущем бытовании я всего этого не знал. Убивать людей было грехом, дело ясное, но когда я хотел и мог
поесть мясца, то матушка посылала меня на двор бани, при-

[ 27 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

чем указывала принадлежащую нам куру, у каждой блудни
имелась пара собственных курей в общем курятнике, а я куру
ту ловил, хватал под мышку, а затем зарезал.
Оттого не удивила меня кровь на руках и на ноже, когда я
убил Твориянка. Знал, что люди умирают как животные, знал,
что истекают кровью. Я начал обыскивать одежду Твориянка в
поисках платка своего батистового — и нашел его у покойника
за пазухой: мое вострие пробило его и кровь запятнала батист.
Забрав платок с собой, я побежал в дом веселья другой дорогой, вошел с черного хода через баню. Я видел мужчин,
крупных мужчин, тела их бледные, смуглые, разные, головы
лысые либо в мокрых прядях, длинных либо стриженных в
кружок, спины и груди худые и жирные, мохнатые и гладкие,
и видел блудней, обхаживавших эти тела, обдававших горячей водой, мыливших и ласкавших, и думал о том, что стал
как они, баре, рыцари, богатые торговцы, что могут прийти
в баню, заплатить шикану Всеславу и пользоваться купальней
и шлюзами скуреи, после чего могут велеть подать кларету в
серебряном кубке, то бишь вина прозрачного, легкого.
Егоже в бытовании своем сущем николиже я не покушался,
поелику исперва нужда, впоследствии же — в Ордене — посты.
Впоследствии я, конечно, понял, что шикан Всеслав имел в
виду нечто иное. Я неверно рассудил о дистанциях. Казалось
мне, что между мною и Всеславом пропасть неодолимая, непреодолимый абиссаль, зато Всеслава от баричей, что приходили в баню, отделяет уже крохотная дистанция, не большая,
чем между баричем без пояса и рыцарем опоясанным, strenuus.
Было же все совершенно иначе, для светлых тех мужей, рыцарей и королей, и вельмож, и князей, и епископов я и шикан
Всеслав были мразью похуже смердов, то есть деревенщины,
хуже, ибо крестьянство обладало своим местом в ладу исконном oratoresbellatoreslaboratores, тех, значит, кто молится,
тех, кто воюет, и тех, кто пашет. Деревенский мужик был фундаментом этого лада, его основой, его трудом жили и рыцарь,
и ксендз — во времена моего сущего бытования слово “ксендз”
означало как князя, властителя, так и ксендза, христианского
жреца. А мы, люди порожние, льготные, мразь людская, были
этому ладу наибольшими недругами, как язычники или еретики. Только не восставал я на этот лад; едино на место, кое я в
этом ладу занимаю, восставал. Ибо сам ладто казался мне
чемто природным и очевидным, вроде восхода солнца к концу
ночи и захода в конце дня. Всегонавсего желал есмь подняться
по этому ладу выше.
Тем разом, как вернулся, убив Твориянка, домой, казалось
мне, дураку, что стал ноне одним из них. Когда, однако, понял,

[ 28 ]
ИЛ 5/2020

чуть позже, что шикан Всеслав в виду имел — пожелал стать как
они. Хотел быть королевичем, рыцарем, господином пресветлым. Одного лишь этого желал, но не из гордости какой или
спеси безумной: попросту был дитятей, воспитанным волками,
и дитя это хотело вернуться к людям. Был королевским выблядком, живущим в веселом доме со скуреями.
Принес бадейку воды и полоскал свой платок. Спустился в
баню, стянул горсть мягкого, что твое масло, мыла и оттирал
платок свой батистовый, но пятна остались. После взял иглу
самую тонкую, какая только нашлась в скудных пожитках покойной моей матушки и, как учила меня матушка, заштопал
рваные раны, оставленные в ткани коготком моего ножа.
И тут вошел шикан. Увидал, что я делаю, все понял, подошел, погладил меня по голове и вышел. Я же, помня, что наказывала мне маменька омертвелая моя, начал молиться:
— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да
приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и
на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави нам
долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим...
И на этом оборвал. Оборвали мне черные боги. Не желал
дальше молиться. Не желали молиться черные боги. Обрел
свой батистовый платок, только вернул мне его не Господь
Бог, не Христос, не Богородица, не весь костел христианский — вернул его мне шикан Всеслав, подаривши мне ножик.
Так что больше я уже не молился, весь мир вокруг меня молился, я же нет.
А затем я выехал в Норенберк, в Райх.
Впервые в жизни покинул я Краков и ехали мы два месяца, и в течение тех двух месяцев я по большей части сидел на
запряженном волами возу меж тюками волчьих и медвежьих
шкур, которые везли на продажу в Империю. Возов было
шесть, помимо того сто двадцать бычков на откорм, для продажи в дороге — в Силезии и далее. В дороге не самой прямой, но отвечавшей интересам купцов каравана: главным
трактом на Олькуш, затем на Бытом, из Бытома дорогой поуже на Гливицы и Рацибор, из Рацибора на Нысу, затем на
Монстерберх и Франкенштайн, откуда через Клацко на Прагу. Даже если мы задерживались в попутных городах: в Гливицах либо в Рациборе, я оставался на возу, выходить мне дозволялось лишь по нужде.
Немногое видел я за время той поездки: спал, грезил о матушке своей, тосковал и плакал.
Сдружился с плоской волчьей головой с глазами из цветных каменьев, говорил с волком, он же мне отвечал, нынче
думаю, что отвечал он мне голосами черных богов...

[ 29 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

Порой высовывался наружу, приглядывался к дороге: к селеньям, лесам, иным, нежели Краков, городам, и два образа
запомнил на все свое сущее бытование. Первым из них стал
рыцарский кортеж, прекраснейший рыцарский кортеж, который я в сущем бытовании видел.
Рыцарь в странствии! В моем мире не было ничего прекраснейшего, ничего достойнейшего, ничего более мужеского, чем странствующий с богатой свитой рыцарь.
Такова была квинтэссенция рыцарства: ехать. В паломничество, на войну, с договором к дружественному правителю
или в гости к дяде, или просто так, куда глаза глядят, искать
приключений, гостить в замках. Ехать.
Итак, на вороночалом иноходце — коне маршевом — рыцарь
в кафтане с гербом, палаш при поясе, конь идет особым аллюром, слегка покачиваясь, чтобы благородный всадник не уставал. За ним эскорт: пажи, воины, все при оружии, далее при телегах с добром мулы, далее кони налегке: громадный караковый
тяжеловес, крашены в пурпур хвост и грива, белый парадный
иноходец, сивый рысак для турниров, походные кони, запасные
лошади для воинов, сплошь жеребцы да мерины, только среди
походных пара кобыл. Вспомнился Твориянко: это он после
Праги учил нас, то бишь Петруся и меня, ибо Малгоська исключена была из этой науки, как различать рыцарских коней. Говорил со знанием дела, правда, большая часть того, что он рассказал, оказалась неправдой или полуправдой, я же готов был
слушать любого, кто говорил со мной о рыцарских конях.
Наш караван — возы, волы, двое конных — уступил дорогу
рыцарскому кортежу. Я таращился на него, отогнув парусину.
Рыцарь на кафтане имел герб с золотым полем, на нем задирал рога черный тур.
Проезжая мимо нас, рыцарь кинул возницам горсть монет — не из благодарности за то, что уступили дорогу, а так, из
господской милости. Я же тешил глаза богатством одежд, оружия — воины и слуги при мече или палаше, с самострелами,
рогатинами, в кольчугах и капалинах, один только рыцарь
вооружен легче всех, ни панциря и ни шлема, на голове шаперон красивый скарлатный.
Проехал, не зная вовсе, что на возу сидит бастард короля
Казимира. А кабы знал он — раздумывал я — то, может, взял бы
меня с собой, сделал бы из меня пажа и мог бы похваляться
мною: глядитека, имею в слугах королевского ублюдка. И в
чрезвечном сдыхании, в мириадах случаев есть, сто пудов, и такие, в которых он останавливается, а я соскакиваю с возу, припадаю к рыцарскому сапогу и рыдаю, излагая свою историю о
том, как был я похищен, а рыцарское сердце мягчеет, ведь это

[ 30 ]
ИЛ 5/2020

чисто баллада какаято, так что берет он меня и усыновляет, и
дает мне пояс и меч, и парчу, но ято не забываю, не забываю,
и благодарность мутирует наконец в неприязнь, а неприязнь в
ненависть, и я наконец прижмуриваю тайно своего благодетеля, и ухожу со двора его в мир рыцарем блуждающим и заблудшим, однако лишь внешне рыцарем, потому как страшное пятно имею на сердце, сердце мое черно от ненависти.
Стопудово была хоть одна такая история на мириады событий, однако ж я ее не заостряю, не воскрешаю, так, отмечаю только, что должна была быть. Заостряю то лишь, что в
сущем бытовании или близко к нему: они проехали.
И когда уже проехали, я услыхал, как возница, судача с начальником каравана, склоняет имя рыцаря: Бартош из Веземборга, герба Таурус, сын Перегрина, куявский предводитель,
известный тем, что не так давно полонил почти шестьдесят
бургундских рыцарей, направлявшихся в Пруссию, дабы участвовать в рейзе на жмудинов. Взял за них якобы тридцать
тысяч флоринов выкупа от Винриха фон Книпроде. И ехали
мы далее, им вслед, я же размышлял есмь, что кабы цапнуть
яблочко навозу, оставленного лошадьми когото, именуемого
столь дивно: Бартош из Веземборга, герба Таурус, сын Перегрина, куявский предводитель, — была бы у меня хоть какаято памятка о нем, как платок об отце моем или ножик, коим Твориянка убил. Но только хотел есмь с возу скочить,
один из холопьев вытянул меня нагайкой, думая сто пуд, будто бы я лыжи вострю, сталбыть шибко зарылся в шкуры есмь,
навозу же на память не взял.
Вторым образом, который я запомнил, было лицо. Лик
молодого священника в Праге. Торговец из каравана разговаривал с ним, мешая чешскопольские с немецкими слова, величая полатыни “каноником”, а после, как каплан удалился,
отнесся о нем к возничему нашему как о ксендзе каноникусе
Гонзе из церкви Святого Вита. Мало ли таких встреч, вряд ли
бы я запомнил, кабы бы не то, что ксендз тот меня заметил.
Отнележе, как стал есмь убийца, черные боги таились в кумирне, спрятанной в сводах моего черепа. И тут я почуял вдруг,
что под взором ксендза Гонзы из собора Святого Вита черные
боги извиваются ужами на сковородке, почуял, что боятся.
Ксендз каноник ничего не сказал. Подошел к возу, раздвинул парусину, смотрел на меня почти вплотную, приглядывался ко мне. Я молчал, а ксендз положил мне на голову ладонь и прошептал молитву:
— Sancte Michael Archangele, defende nos in praelio, contra
nequitiam et insidias diaboli esto praesidium. Imperet illi Deus,
supplices deprecamur: tuque, Princeps militiae caelestis,

[ 31 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

Satanam aliosque spiritus malignos, qui ad perditionem animarum pervagantur in mundo, divina virtute, in infernum detrude.
Amen.
Я не понял ни единого слова, но почуял явно, как черные
боги поджариваются, что твои черви на костре. Ксендз ушел,
а их не было. Но знал, чувствовал — вернутся. Ведь на то место, что осталось от них в моей голове, не пожаловал обратно ни Христос, ни Господь Бог, ни ктолибо другой.
Все эти два месяца пути я был так одинок, как еще ни разу
в жизни не был: после и гораздо более после бывал чаще одиноким и самочинным, нежели с кемто, но тогда, на возу, я пережил это впервые. Я скучал по блудням из веселого дома,
скучал по Малгосе и Петрусю, скучал даже по шикану Всеславу и по его клиентам, что, идя от скурей, давали мне гостинцы. Тут мне никто ничего не давал помимо того, к чему их
обязывал мелочный договор с моим двоюродным дедом: на
время поездки я получаю место для сна, ежедневно bir Њuppe,
то есть пивную похлебку, хлеба сколько захочу, в воскресенье — кусок от gekochte huner, то есть куру вареную. Более ничего: и речь не о какихто лакомствах, но том, что был я для
них пустым местом. Блудни к детям очень нежны, оттого привык я, что даже в отсутствии матушки нетнет да и погладят
меня по голове или приголубят, а то и дадут ласково тумака.
А два месяца в телеге — ничего. Ни словечка, если не считать скупых немецких команд, что пора идти по нужде, целый
день потом в пути будем без остановок, или что дают есть.
Никто не поднимал на меня руку, раз только, когда я споткнулся и облил супом волчий мех, но и тогда обошлось без
заслуженных колотушек, попросту сунули кулаком в башку да
и всё, ну и раз еще кнутом, когда хотел есмь навоза взять, но
даже за то слуга этот, что кнутом меня, был отруган вельми.
В городах был запрет сходить с воза и шляться по улицам,
запрет верный, и я боялся его нарушить и не нарушал, так что
к иным мирам приглядывался лишь изза парусины на моем
возу, любопытствуя, если глаза натыкались вдруг на взгляд
другого ребенка либо на рыцаря прекрасного либо даму, либо
на какуюнибудь роскошную лавку — но большую часть пути
ничего, одни деревья, жуткий и темный лес и горы жуткие,
неприступные, и сдружился я со своим уголком между шкурами, плакал, конечно же, но сдружился и со своим плачем, и с
полнившей меня печалью.
Все время снилась мне моя матушка, и к тому только не
мог никак привыкнуть, что никак не застану ее, просыпаясь.
А когда наконец доехали мы до Норемберка, я выглянул из
телеги и увидал тот город: перетянутый двумя поясами стен.

[ 32 ]
ИЛ 5/2020

Повсюду башни граненые, бойницы навесные, где крупнее,
где мельче, крутые высокие крыши зубцами щетинятся. Затем барбакан у ворот, граненый, с амбразурами, чтобы из них
защитники разили врагов. Сосчитал башни: со стороны нашего тракта видны были девять граненых в первом поясе
стен, кроме них барбакан у одних врат и две круглые башни у
вторых врат, под теми вместо дороги текла река, при первых
же вратах еще донжон, выдвинутый за линию стен, по крайней мере мне так казалось, что именно донжон. Стены опоясывал ров, запитанный, очевидно, из реки. Над вратами сидел двуглавый орел Священной Римской империи.
Над городом, внутри крепостных стен, на холме побольше Вавеля, высился замок. Разглядев его, подумал есмь: вот
оно, место мое, здесь жить должен. Взносился в небо четырьмя башнями с островерхими крышами и мощными бойницами, царили они над башнями церквей: и Св. Лоренца, самыми
высокими в городе, ежели не считать замка, и Св. Себальда,
те пониже суть. В замке том обитал бургграф Фридрих, чего
я не ведал, пока не сообщил мне об этом возница.
Но в своем бытовании сущем я ни разу в том замке не побывал. Знай бургграф Фридрих, что в Норемберк прибывает
казимировский бастард, принял бы он меня? Зазвал бы меня
в покои хотя бы затем, чтобы поглазеть на меня?
Не знаю, сам я бывал в замке после, в чрезвечном мертвении, и в одной из линий я заведомо прибываю в Норенберк в
красивом наряде, отец попрежнему жив и ему прекрасно сидится на краковском троне, а я его признанный по меньшей
мере бастард. Но этого я почти не помню. Помню, как в линии, близкой к вашей, я входил в замок в мундире гауляйтера
рейхсгау Вартеланд, а то и в мундире русского генераллейтенанта, мы бражничали в нюрнбергском замке, самую малость
надкушенном залпами мортир сорок второго года, а на дворе
замка раскачивался рейхсштатгальтер фон Эпп, чью шею, в
придачу к ленте Блауэр Макс, обнимала веревка, рейхсштатгальтер фон Эпп вывалил синий язык и обоссал свои бриджи
цвета фельдграу, нас весьма забавляла капающая на каменные
плиты моча. Чудесной была эта линия, каковую я особенно ценил и каковую закрыл чудной смертью в Пиренеях в сорок
четвертом, замученный французскими контрреволюционерами, а моим именем, именем красного героя и атамана, называли школы и площади от Владивостока до Марселя. Касаемо
комплекта пыток, дети всего Советского Союза учили в школах, что палачи содрали с меня кожу заживо, отрубили конечности, выкололи глаза и так далее, пока я не умер. Старшим
детям сообщали также, что сначала мне отрезали гениталии и

[ 33 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

засунули их в рот — во многих линиях это типичный образ пыток в двадцатом веке христианской эры.
Впрочем, могла быть и такая линия истории, где со мной
обошлись именно так, но та, каковую заостряю резче, четче,
каковую люблю, закрылась скромными пытками: меня кололи штыком, пинали, выбили мне глаз прикладом ППШ (снятого с моего же водителя), после чего пристрелили, только и
всего. Добрая была смерть, смерть атамана и авантюриста от
рук людей, достойных его убить. Таких у меня было немного.
Но больше всего времени в замке я провел в Чрезвечном
Грюнвальде, по линии Эвигер Танненберг, где родился множество раз под знаком Альгемайне Мобильмахунг и под пламенеющими в небе буквами “Сильные, сплоченные, готовые”.
В замке служил я, заостряю, в свите фельдоберстдрапьера, великого, значит, полевого ризничего генералполковника Иоахима фон Эгерна, старого венгерского аристократа,
чрезвечно кончающегося точно так же, как кончался я. Был
его кнехтом, а замок взносился в небо высокой башней из светозарной, прозрачной, хотя и черной как ночь эмали. Мы жили внутри, на верхних этажах.
Основание башни давно накрыло весь старый Нюрнберг и
теперь вмещало в себя Oberste Heeresleitung, Высшее военное
командование, куда влились наилучшие мозги Германии, аантропные бонзы без тел, погруженные в физиологический солевой раствор, питаемые общим кровотоком и связанные общим мозговым стволом, с общим чувствилищем из миллионов
зависших над полем боя дронов, управляемых нейронами препарированных людских работников в наркотическом кайфе.
Так, в солях плавали: Magister Hospitalis Domus Sanctae Mariae
Teutonicorum Hierosolymitani, он же великий магистр Хартмут фон Бокс, затем великие комтур Карл фон Штернберг,
маршал ордена Вернер фон Триер, шпитлер Поппо фон Тунна, треслер Химмо фон Дзялынский. Стены кровоточили,
стоило их посильнее ткнуть, и мы питались той кровью, кровью тевтонов, текущей с Blutfabrik из самого сердца Германии, с гор Гарца, изнутри выдолбленной горы Брокен, далекой от линии фронта, и текла эта Кровь к заводам, к панцирям
аантропных воителей, к офисам аантропных бонз, к кельям,
где ютились людские работницы, и мы, людские кнехты, на
ночь закачивали себе свежую Кровь в жилы, сливая старую,
оскудевшую питательными элементами в кровоток Германии,
ибо все мы были одной единой Крови и одной единой плоти,
сервобратья и сервосестры.
В солях же кроме Генерального Капитула плыли прибывающие и пребывающие с визитом маршалы, генералы,

[ 34 ]
ИЛ 5/2020

адъютанты, полковники и секретари, плыли комтуры пятидесяти провинций и плыл даже сам Папа Священной Римской
церкви Германской нации Отто DCLXVI.
И лишь Его Величество Кайзер Бальдур Герман DCCXXXIV
Гогенцоллерн, на тьмы генераций отдаленный потомок бургграфа Норенберка моего сущего бытования, Фридриха V Гогенцоллерна, не плавал в солях Oberste Heeresleitung, а носил
развитое тело егеря и красивый панцирь, исполняя заглавную
роль в государственных обрядах.
И спадало ему на панцирь славное Знамя крови, алое как
Кровь, мечено белым и черным, сбоку серебристочерная
шпага, зонненрад на эфесе, все регалии мириады лет назад
спроектированы Карлом Дибичем, великим художником,
коего познал, заостряю, в ином мире, где он проектировал
инсигнии рыцарского креста ордена Варягов для сражавшихся и победивших в России.
А в Эвигер Танненберг я служил под началом великого полевого ризничего Иоахима фон Эгерна, параллельно бригадира
фрайнахтягеров. В мои ежедневные обязанности входила чистка легкого егерского панциря, в котором охотился ночами Его
Превосходительство, в бою же мы выступали в свите Его Превосходительства, при каждом выступлении из десяти кнехтов
восьмеро не возвращалось, ибо дешевы и легко доступны были
мы, высиженные в работном лебенсборне, где трудились малые мамки, в смысле людские работницы с приказом на размножение. Аантропы откладывали свое семя непосредственно в лона больших аантропных самок, их оргазмы были оргазмами
долга перед Кровью, а мы, кнехты, обладали рудиментарным
либидо, это для нас в лебенсборнах трудились эротические
спецработницы, с которыми могли спариваться заслуженные
кнехты и которые переносили наше семя в лона малых мамок.
Мы не ели, не употребляли жидкого, наши пищеварительные каналы заросли, ведь все потребности наших тел удовлетворялись ежевечерней трансфузией, ее алкали мы больше
секса. Единственные блага, которыми нас поощряли — ежедневная Кровь, обогащенная гормонами, вызывавшими эйфорию, апатию либо агрессивную ненависть, а для заслуженных еще и привилегия иметь потомство и привилегия
посещения эротических работниц в людском лебенсборне.
Но Blut была важнее. Blut была нашей жизнью.
Посетил я и фабрику внутри выдолбленной горы Брокен,
где Кровь производили аантропы: длинные ряды многотонных аантропных печеней очищали старую Кровь, слитую
нами обратно, аантропные пищеварительные каналы и поджелудочные железы переваривали любую органическую ма-

[ 35 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

терию, тела наши и врагов наших, павших на поле боя, разводимую в целях питания биомассу, всё — и насыщали сахаром
Кровь, что вытекала из блутфабрик. А железы, производившие гормоны, обогащали льющуюся по отдельным трубам
специализированную Кровь, специальблут.
На стеклянных сосудах с аантропными желудками, печенями, поджелудочными железами и почками были выгравированы имена и титулы, например, Хорст фон Ауэ, комтур Сарагосы, а рядом к стеклу прикреплены кресты орденов, Немецкого
креста в серебре или Креста военных заслуг первой либо второй степени.
Посещение Blutfabrik было поощрением за самоотверженность в битве: спасая аантропного полковника фон Паулюса из горящего панцера, я потерял обе ноги.
Это был масштабный польский прорыв: польские королевские рыцари перли через ничейную землю на воющих
движках и плевались чудовищным огнем. За ними ползли тяжелые рыцарские боеходы, должно быть, надворная краковская хоругвь Матки Польши, несли на панцирях серебряные
звезды ордена Белого орла, на многих синели и чернели ленты Virtuti Militari, за ними упиралась в горизонт человеческая
орда, сервисные цепи мазовецкие, польские, литовские и русские, исключительно по традиции именуемые, ибо давно
впитались в Матку Польшу. С воздуха атаку страховал эскадрон аантропных истребителей, мы же имели всего пять стотонных панцеров и десятка полтора егерей, да несколько
люфтфарцойгов: пара тысяч кнехтов до кучи да спешно мобилизованные на полевые работы смерды.
И мы просрали, поляки вошли на сто пятьдесят километров вглубь Германии, им удалось стабилизировать фронт на
линии Эльбы аж под Дрезденом, я попал в плен, нас охраняли литовские непретворенные человеки в мундирах с меняющимся камуфляжем. Аантропный польский врач ростом в
три с половиной метра ампутировал мне обе ноги, раздавленные бронелюком панцера, и вылечил меня.
Затем выторговали локальное перемирие, и Германия уплатила за нас общий выкуп, поскольку существовал обычай, что,
обменивая захваченных аантропов, заодно обменивали и людей. Фон Паулюс, коего четыре кнехта несли во временной капсуле для освежеванных панцергренадеров, сумел поведать о моем поступке. За это меня наградили посещением Blutfabrik, где
мою коляску меж рядов аантропных печенок толкала специально назначенная работница.
И я осматривал фабрику Крови, и было это величайшей радостью моей жизни: быть в самом сердце Германии, глядеть,

[ 36 ]
ИЛ 5/2020

как умиротворенно пульсируют аантропы, как рождается
Blut. Работница, толкавшая мою коляску, знала о моем подвиге, поэтому она не спешила, и у меня было довольно времени
на соприкосновение с ядром германской сути, поэтому я впитывал образы, запахи и звуки, прекраснейшие из познанных
мной в жизни, и, заостряю, я был очень счастлив, счастьем не
экстатичным, но мирным, счастьем, вытекавшим из верного
прочтения личной Дхармы. Се наиболее интенсивное чувство счастья, которое я заостряю в своем извечном мертвении.
После визита меня направили в утилизационный центр,
где кнехт приставил к моему затылку Schlachtschussapparat,
нажал на спуск, боек разбил капсюль и стальной стержень
рванулся и пробил мне череп и разрушил мозговой ствол, затем работники выпустили из меня кровь прямо в кровеносы
Германии и ловко разобрали мое мертвое безногое тело на
надлежащие части: мясо отдельно, кости отдельно, мозг отдельно, внутренности отдельно, и мгновение спустя меня уже
разъедали соки аантропного желудка графа Бальдура Германа Хеке пупграфа фон Гут цу Улл; вот я уже стек в кишку аантропного кишкомтура Жана де Валери и просочился сквозь
ее тонкие стенки в аантропную Кровь и разлился по всей Германии, питая аантропов, кнехтов и работниц. Кровь от их
Крови, всё родится из Крови, Кровью живет и в Кровь возвращается. Amen.
Тацит же писал о древних германцах, мол, считают, что
лишь слабаки добывают в поте лица то, что можно добыть
кровью. И Юлиус Штрейхер утверждал, что мужское семя путем поглощения его стенкой матки всасывается в женскую
кровь, так что хватит одного совокупления еврея с арийкой,
чтобы кровь ее осквернилась навечно — так что если она потом и выйдет замуж за арийца, никогда не будет у нее детей
чистой арийской крови, лишь порченые ублюдки с двумя душами в груди.
Такие, как я. Ублюдок с двумя душами в груди.
Но Blut в Эвигер Танненберг уже имела иммунитет к такой порче. Ибо человек хоть и правда умирает, Кровь его
продолжает загробным образом жить, и я уже не жил, а
Кровь моя жила, Кровь, что я разделял с Германией, плывя
по ее венам и артериям.
Так я всочился в вены бригадира и великого полевого ризничего Иоахима фон Эгерна, а тот стоял у прозрачной, кроваво пульсирующей стены Кайзербурга в городе Нюрнберге
и сочинял стихотворение о заводах, что стлались у подножья
замка, словно опавшие листья у древесного ствола, далеко, до

[ 37 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

самого Франконского Альба, и о полях, где бауэры разводят
биомассу и поют песни про Blut и Boden, о Крови und Почве.
Он сочинял стихотворение и вспоминал собственное сущее бытование, ибо от некоторых требуется всегда помнить
всё и тогда чрезвечное умирание болит особенно сильно. И я
тоже всегда помню всё.
А писал фельдоберстдрапьер Эгерн чужие слова про Blut,
помнил их, тень эха в тысячелетиях, впервые в своем бытовании сущем их записал человек, о котором еще пойдет речь, а
за ним их повторили мириады времен мириадами способов,
на мириадах языков: кровь глубже всего, что можно о ней сказать или написать. Ее светлые и темные вибрации вывораживают мелодии, которые ввергают нас в печаль и в радость.
Притягивают нас к личностям, пейзажам, вещам либо отталкивают нас от них.
И пишет фельдоберстдрапьер фон Эгерн, пишет свою поэму о вечном огне, что горит на наиболее важных вершинах
Германии, на шпице норемберкского замка и на шатре замка в
Вевельсбурге, где в стеклянные стены вздымающейся до небес
залы вплавлены перстни павших аантропных гренадеров и егерей. И на горе Брокен, и на горе Монсеррат, на высочайших
вершинах Альп и Пиренеев. Пишет бригадир фон Эгерн об
арийском огне из космогонии Ганса Гёрбигера: том, что был в
правремени, а мир был зачат, когда в гигантскую огненную сферу погрузилась глыба льда, тогда Вселенная взорвалась, и с самого начала мира огонь борется со льдом, и две лишь первоосновы: лед и огонь, а сутью мира является их Чрезвечная Война.
А на шпице норемберкского замка стоит древняя бронзовая статуя Гербигера работы Георга Кольбе. Обеими руками
держит философ могучий факел, в котором пляшет огромное, разжигаемое Кровью пламя, священное пламя Райха и
Ордена, священное пламя ариев, индогерманцев.
Налитые кровью стены замка дрожат аккордами реминор, и вся Германия тонет в музыке: Der Tod und das Mbdchen
Франца Шуберта, романтическая камерная песнь для голоса
и фортепиано. Фон Эгерн полагает, что это самая немецкая
из всех музык.
Итак, вначале рояль, пианиссимо в реминоре.
И просит девушка: не трогай ты меня, смерть. Und rthre
mich nicht an. И когда так просит, дрожит Германия, бунтует
Blut, всем известно, что тщетны ее просьбы.
Слушает дальше фон Эгерн, как зовет девушку смерть. Как
завлекает: дай руку мне, прелестное дитя. Я друг, явился не
карать я. Меня не бойся, сладким сном в моих объятьях успокойся.

[ 38 ]
ИЛ 5/2020

Ах, как надеемся мы на такую смерть, смерть, что утешит,
обнимет и возьмет уже навсегда, без пробуждений после вечности, длящейся секунду. С какой радостью примем такую смерть.
И плачет Германия: чего же не приходишь ты, Смерть?
Затем фон Эгерн думает, как хорошо зазвучит Шуберт с
балладой о короле острова Туле, зачемто вставленной Гете в
“Фауста”, Шуберт, опус пять дробь пять: и уже поет тело Германии, поют замки, поют заводы, поет Кровь меццосопрано
песню о короле, которому возлюбленная на ложе смерти презентовала золотой кубок.
Фон Эгерн вслушивается и в песню, и в смерть короля, который все свое королевство пустил по наследникам, всё, кроме
кубка. И хотя приходит эта музыка из другого мира, есть в ней
глубочайшее выражение немецкости, а через немецкость всего
того, чем мир Эвигер Танненберг и является, этот мир выжженной земли и двух даже не народов, но двух форм постчеловечества, двух отдельных видов, сплетенных в борьбе чрезвечной и священной, в борьбе, в которой не будет Endsieg, ибо с
окончательной победой Ордена или Короны победитель утратит смысл бытия.
Пишет фон Эгерн о священных дубах, о мировом дереве; о
Нибелунгах и о Валгалле, и еще про Сумерки божеств, которые сгустятся, когда под конец времен все силы Германии и
все силы Матки Польши схлестнутся на ничейной земле, и на
Землю сойдут черные боги и станут сражаться в наших рядах
и в их рядах.
Фон Эгерн смотрит вниз.
Заводы у основания стеклянной башни укладываются в розетку зонненрад, в черное солнце из дюжины рун “зиг”, в черном центре которого стоят норенберкский замок и бригадир
фон Эгерн, а я плыву в нем, в аортах Германии, растворенный
в Blut, в Крови, движущей и дающей ход, в Крови, удерживающей на плаву. Между зданиями древние бронзовые фигуры
ростом с церковную башню: воители и женщины, юноши, дети, люди до претворения. Классические древние изваяния
Кольбе, вроде Гербигера на шпице замка, Арно Брекера, накачанные мужчины и широкозадые женщины Йозефа Торака, а
между ними простые, суровые глыбы заводов, построенные
аантропными архитекторами: Мисом ван дер Роэ, Гропиусом
и Троостом. Фон Эгерн думает: художник есть организатор национального воображения — и пишет свою поэму.
Между фабриками и изваяниями плывут нити Рейна, священной реки германцев, Рейн поглотил все реки немецкой части света, поглотил все ее воды, Рейн стал единственной рекой
Германии, растекшейся тысячей течений, как северная река по

[ 39 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

вечной мерзлоте, воду из Рейна черпают аантропные костномозговые дворяне, в них вода Рейна превращается в Blut, мочу
в Рейн сливают почечные аантропы, так что Рейн течет не
только по поверхности Германии, но и в тевтонских жилах.
Фельдоберстдрапьер фон Эгерн поет окончательную победу под Танненбергом и вглядывается в горизонт, откуда в
конце концов придут польские орды. Размышляет о своих далеких мадьярских предках, от которых отрекся его предок,
либо же сам он отрекся, чего не заостряет, однако в этой линии он сделался аантропным немцем.
Размышляет и пишет о первых братьях Ордена, строивших первые замки на землях пустынных, давно для Германии
потерянных. Размышляет о том, как началась Чрезвечная
Война тьмы лет тому назад под Чрезвечным Танненбергом, и
как длилась, как пульсировала, как закаляла одни и уничтожала другие нации, как вывела для себя отдельные народы, аантропные народы немцев и поляков, не знающих иной формы
бытия, кроме Войны. Weltkrieg, Мировая Война — ибо война
равна всему миру и весь мир равен войне — и Война Миров,
Krieg der Welten, ибо миры отдельны суть.
Как вдруг вспомнил он, что это всего лишь обман, что
стояще лишь чрезвечное сдыхание, в котором на вечном реплее воспроизводятся все те миры, что были, а были все возможные, и мы в силу этого извечного умирания будем мереть
по самый конец времен, коий конец времен так и не наступит, и тут Иоахим фон Эгерн, венгерский аристократ, рожден в одна тысяча семьсот пятьдесят седьмом году, ощутил
вдруг то, что ощущаю я, Пашко, бастард короля Казимира, и
что ощущают те, обреченные чрезвечному умиранию, отмеченные среди всех тех людей, что были, а были все, кто мог
быть, не только вы, но и те, кого вы могли выдумать и вообразить, и те, о ком вы не думали, а в каждом из вас огромное
древо ваших возможных “я”, в зачатии родящихся и роящихся до легиона смерти, числа смерти вполне натурального, завершенного, хотя и далеко превосходящего границы человеческого воображения. И вы пребываете до конца времен, в
жизни чрезвечной, в этих ваших телах обоженых и обожествляемых, полноспектральных, в которых срастаются мириады вас, все вы, что были в мириадах сущих бытований, а мы в
извечном сдыхании мириады раз дохнем и какбыживём. Но
не услышите вы моего голоса, не дойдут до вас мои слова, ибо
неизмерима пропасть меж Смертью и Жизнью.
Тут каждый из нас поразмыслит о том, как сильно он хочет хоть раз вернуться к сущему бытованию, пока оно было
понастоящему сущим, не к мириадам копий поза Концом

[ 40 ]
ИЛ 5/2020

Времен, чтоб в бытовании этом сущем подругому поступить,
чтото другое выкинуть, глянуть через другое плечо, другому
человеку руку пожать, одну бумагу подписать, а другой не подписать, отдать другой приказ и выполнить другой приказ, у
другого человека жизнь отнять, а другому подарить, другую
женщину любить, а другой сердце разбить и жить подругому,
в другом направлении. И все мы помним каждую секунду, каждый жест, каждое слово, каждый взгляд, все лица и все голоса, все утра и все вечера, и всё это кажется таким важным: как
если б впервой перси маточки моей сосал был есмь, малыми
ручками ее обвивши чамкал был есмь, как впервой человека
забил был есмь, как впервожды солгавши впервожды с юницей мужеский чин имел был есмь, как впервой юницу жамкал
был есмь, как впервой меч в длани держал был есмь, егда в
первый раз по изголовью меча кры стекала.
Так что я ни на миг не забываю, как в сущем бытовании в
первый раз увидел стены и башни Норемберка, и башни замка на холме, а затем мы въехали в город, где без какихлибо
разъяснений меня отвели в каменицу, в которой я должен
был провести следующие десять лет. Отвели место для спанья — лежанку на чердаке, но хорошую, теплую, возле дымовой трубы. Каменица принадлежала дальним родственникам
моего деда, семье ювелира, но сами они в доме не жили. Обитало в комнатах два семейства подмастерьев, наделенных кучей детей, за несколько дней моего пребывания насчитал я
девятерых хлопцев и пятерых девочек разного возраста.
Вот только играть со мной им не разрешалось: похоже,
прознали както, что я ублюдок, чадо краковской скуреи, что
присутствие мое ломает порядок, оскорбляет Господа Бога и
порядочных людей.
Был я, значит, один. Первые месяцы сидел, ничего не делая, не было у меня никакого занятия, чистая тюрьма. Играть
во дворе дома я не мог, потому как меня тотчас же гнала одна
из двух матерей, мог убегать и гулять по улицам, так я поступал: разглядывал горожан, рыцарей, дам и богачей в таких
местах, где до и в то же время после, чаще, впрочем, после
вырастали заполненные физиологическим раствором соли
стеклянные колбы Oberste Heeresleitung.
Разумеется, “такие места” весьма условны, и тот Эвигер
Танненберг, что видел я, был призраком чрезвечного умирания, и я не знаю, существовал ли он когдалибо суще, и если
да, то как. В сущей исторической линии, что от века, где есмь
бытовал суще, ведет к векам, где бытуете вы, для Эвигер Танненберг нет места, а была битва под Грюнвальдом, где сдох
есмь, одни зовут ее Schlacht bei Tannenberg, другие _algirio

[ 41 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

mvѕis, русские както еще, но речь в любом случае о точке,
что в письме, писанном латынью, король Ягелло, то бишь положительно ктолибо из его секретарей, определил как точку
conflictus nostri, quem cum Cruciferis de Prusia habuimus, dicto
Grunenvelt, речь о пятнадцатом июля тысяча четыреста десятого года, когда на скромной территории собрались десятки
тысяч мужчин из доброй половины Европы со всяческим оружием с целью поубивать друг друга, а я стоял меж них, придя
на поле один, пусть и казалось, что в хоругви Лугвения, не было надо мной никого, ни короля, ни магистра, ни князя, ни
епископа, ни даже хорунжего или десятника, пришел сам, ну
или самтретей: я, меч мой личный, да кинжал, да рогатина,
которую взял был есмь у забитого мной русина.
А двадцатью годами ранее, в Норемберке, жил себе тихо
как мышка. Как живут в перелеске косули, как живут зверюшки, божьим актом принадлежностей мира данные людям во
владение. Так вот и жил: без слова, практически невидим, незначим, нелюдь, нечадо, даже некто, я и не был никем почти,
был, поскольку имел тело, был человеком, поскольку имел руки, ноги, голову, но мир не смотрел на меня под человечьим
углом, как будто я был прозрачен, не доходили до меня человечьи слова, поскольку никто не обращается к вещи, я же был
вещь, так же, как вещью является собака.
Кормили меня пристойно, опятьтаки в соответствии с
подробным купеческим уговором. Ежедневно получал хлеб,
добрую репу, кислую капусту и суп, по пятницам klein
fiЊchlein mit puter, то есть жаренную на постном масле рыбешку, по воскресеньям кусочек fleyЊch — ни разу не остался
голодным, хотя ни разу и не переел.
Затем нашли мне занятие: велели следить за курятником
во дворе, что не было обязанностью сложной или скучной, —
рад был этому ужасно, показалось, что из некого превращаюсь в мальчишку, занятого курами, а это было уже некое самоопределение, некоторым образом я начинал быть. Даже яйца
хозяйке относить разрешили.
Но здешние дети попрежнему со мной не играли.
Попрежнему был один, сам с собой, самочинен.
Что, не пора ль расплакаться надо мной?
Был я, в концето концов, десятилетним сиротой, что вырос в доме веселья, у которого умер единственный родной человек, мать. Которого вывезли в чужой город на другом конце
света, в коем городе том он никого не знал. И никто не выказывал мне ни капли чувств, зато все, кого встречал, выказывали омерзение и презрение, словно был я чумным или прокаженным. Таки презрение не было наихудшим, презирая,

[ 42 ]
ИЛ 5/2020

выказывали отношение, подтверждая тем самым, что я существую как человек, вещей таки никто не презирает. Худшими
были те, для кого меня не было, для кого я существовал лишь
так, как существуют камень или песть грязи. Кормление кур и
чистка курятника ничего не изменили, не стало вдруг, что
стал я комуто родным, ведь курам все равно, они не привязываются к тем, кто о них печется.
Захотелось порыдать надо мной — не делайте этого, не
стоит. И знайте, что я был счастлив. Слезы, что по матушке
моей был выплакать должен, я уже выплакал. Не снилась мне
больше, и редко я о ней вспоминал.
Был затворником великого города, десятилетним анахоретом, чинным, ровным, холодным. Не ждал ничего от жизни и ничего не боялся, не искал общества людей, не восплакивал по ночам — хотя мог бы. Не тосковал по матушке или по
блудням из краковского дома веселья, ни по Малгосе, ни по
Петрусю, никто не был мне нужен.
Я просто был. Разве мышь о чемто тоскует, чегото жаждет, чегото опасается? Страх испытать может, если нацелится на нее коготь кота или ястреба, но лишь тогда. И я испугался, когда два гопника парой лет старше решили ограбить
меня на улице. А у меня не было ничего, что им бы глянулось — потому как ножик от Всеслава и короля Казимира платок на своем чердаке прятал. Так что когда они напали, боялся физически того, что убьют меня от злости. Но мне всего
лишь подбили глаз, всегото. И я сразу же перестал бояться.
Не терзался, как не терзается мышь, когда улизнет от куницы.
Я не боялся ходить по улицам, не боялся, что мои хозяева изгонят меня с чердака на верную смерть либо же откажут мне
в харчах и стирке. Не оттого не боялся, что считал это нереальным или немыслимым — но оттого, что не думал вовсе, как
проживу следующий день или час. Был пуст изнутри, в силу
чего мудр, как буддийский святой. Скажи мне ктонибудь: послезавтра тебя убьют, я бы кивнул головой и лег бы спать.
Следующего дня не было, как не было предыдущего, а к этому
дню я был прохладен.
Прежде я был другим: пока мать жила, я был ребенком,
предрасположенным к слезам, к тревоге за все на свете и к
упоению всем на свете. И позже, в путешествии, я продолжал
быть тем же Пашком, прежним. Не понимал, что же после переменилось во мне, что произошло — но не скучал по когдатошнему себе, не тревожился переменой, как не тревожился
ничем другим.
Сейчас думаю — а тогда не отдавал себе в этом отчета, —
что в состояние моего священного равнодушия вверг меня

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

пражский священник. Это его взгляд на какоето время вырвал меня у черных богов и подарил абсолютный, животный покой — в то же время отняв у меня жизнь, я был как
мертвый.
[ 43 ]
И таким вот образом жил бы, уже в сущем своем бытова- ИЛ 5/2020
нии умирая, когда бы во двор дома, в котором я ютился, не зашел однажды шикан Всеслав.
Выглядел он совершенно иначе, нежели в Кракове. Был худым: обтягивающий дублет указывал на то, что роскошь яств
сменил на седло и рыцарские упражнения. Был также меньшего роста, имел несколько иные черты лица, но прежде всего —
носил на бедрах рыцарский пояс, усыпанный серебряными
бляшками, сбоку же висел палаш, какой обычно носят рыцари,
когда они не на войне. Только пулены, туфли краковские, имел
всё те же, желтого сафьяна, в локоть длиной.
И знал я: ктото иной это, но тем не менее шикан Всеслав.
Он заговорил со мной голосом, который не был голосом шикана Всеслава, однако же был его голосом. Сказал просто,
понемецки, чтобы я шел за ним, и я пошел послушно, не задав ни единого вопроса, затем, что не имел в обычае задавать
вопросы.
И мы пошли улицами и проулками, шикан Всеслав впереди, я за ним. Через какоето время мы встали перед деревянной дверью, которую мне, о чем, разумеется, я тогда и не
подозревал, придется открыть тысячи раз в течение последующих десяти лет, что я проведу в Норемберке.
Шикан Всеслав открыл дверь и мы вошли внутрь.
Большой светлый зал, освещенный большими окнами с
круглыми лепешками стекол в рамах, без мебели, если не считать лавок вдоль окон. Внутри шестеро мужчин с мечами застыли без движения в одной и той же позиции, оружие над головой словно у палачей перед ударом. Все в узких дублетах и
обтягивающих штанах, в краковских башмаках, обычные горожане из небогатых. Лицом к ним стоял человек в черной рясе
священника, он носил тонзуру и также держал меч над головой. Мужчина был невысок, даже толстоват, с лицом, впрочем,
приятным и гармоничным. Дошло до меня, что место, куда мы
пришли, это fechthaus — фехтовальный дом, где под присмотром мастера можно учиться искусству ратоборства.
Когда мы вошли, священник взглянул на шикана Всеслава
и опустил меч. Собравшиеся в зале мужчины тотчас сделали
то же, кроткие, будто храмовые служки. Священник объявил
перерыв и подошел к нам.
— Herr von Knnigsegg. Gott gebe euer Liebden eyn guten
morgen. Was iЊt da neues?

[ 44 ]
ИЛ 5/2020

Означало это всего лишь “дай Боже твоей милости доброго утра” и “что у нас новенького?”, и сказал он это человеку, о
котором я знал, что это шикан Всеслав, а никакой не герр
фон Кенигсегг. Однако отдавал себе в отчет в том, что он в
некоем смысле не шикан Всеслав.
— Gar wenig oder nichts. Seyt willikum lieber meister, — ответил тот вежливо. — Ich wollt gern mit euch reden.
И так как он хотел переговорить, то тотчас же оба, священник и Всеслав фон Кенигсегг, отошли вбок и говорили,
понизив голоса, фон КенигсеггВсеслав указал на меня пальцем, священник с мечом смерил меня взглядом. Шиканрыцарь подозвал меня жестом, каким подзывают слуг.
Священник отложил меч, наклонился ко мне и стал меня
разглядывать. Подобно тому, как на базаре разглядывают теля.
Открыл мне рот, осмотрел зубы, пощупал жалкие волоконца,
что были у меня на руках и ляжках, где у мужчин бывают мышцы. Поднес к лицу моему палец, грязный, как будто он ковырялся им в зольнике, и водил вправовлево, пристально следя, как
я следую за ним глазами. Затем расшнуровал на моих штанах
гульфик и осмотрел уд, на что фон Кенигсегг возмутился, дескать, не жиденка же он ему сюда привел. Священник пожал плечами, сказав, что учил и евреев, а уж выкрестов наверняка, просто хотел знать, с кем имеет дело. Шиканрыцарь заявил, что я
христианский бастард из Кракова. Священник же велел мне выполнить несколько подскоков и приседаний, что я исполнил не
мешкая. Тогда он кивнул, подтверждая согласие, взял меч и вернулся к своим ученикам. Какоето время те стояли с мечами над
головой, затем чрезвычайно медленно сделали шаг вперед, параллельно опуская мечи так, что острия их глянули вниз. Недовольный священник встал боком к упражняющимся и повторил
движение еще раз, поначалу чрезвычайно медленно, как бы
нырнув в густеющий мед, затем молниеносно: прыгнув вперед,
хлестнул клинком воздух, аж засвистело. И принялся пояснять
отдельные фазы движения, после чего велел ученикам выполнять то, что он назвал переходом из стойки vom tag, то есть “с
крыши”, в которой их мечи за их спинами смотрели в бревна
потолка, в стойку alber, он же глупец, в которой они почти касались половой доски перед ними.
Завороженно смотрел на все это, и всегда после, и в сущем
бытовании, и в чрезвечном умирании, я смотрел на упражнения с оружием завороженно — как в домах фехтовальных, на
тренировках, когда горожане обучались оружию и борьбе,
так и в дальнейшем на любые сходные занятия.
Тренировки по фехтованию в гимнастическом обществе
“Сокол”.

[ 45 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

Комсомольский тир, в котором дается нелегкая профессия снайпера.
Полигон, где тренируется танковая дивизия ВаффенСС.
Манеж, где кавалеристы дрючат своих лошадей, а лошади
своих кавалеристов.
Лаборатория, где испытывают горчичный газ, циклон,
фосген и хлор, и зоман, табун и зарин, а затем глядят в стереотрубу, как отравленные, держась за плечи друг друга, идут
слепыми с картины Брейгеля, неверный шаг за шагом, как
они плачут, как текут слезы из их выжигаемых глаз, или как
умирают, плюясь пеной, в судорогах и конвульсиях. И вот уже
громыхает максим, и вот уже тявкают льюис и гочкис, и виккерс, и шварцлозе, и посапывает зенитный помпом, и воют
сирены, и скрежещут короткие лезвия по жести ножен, и
щелкают пружины примыкаемых штыков. Вотвот люди начнут умирать. Это так красиво.
И еще Место Учений аантропных рыцарей и боеходов
надворной хоругви Матки Польши, расположенное на землях Перемышля, Кракова и Сандомира из моего сущего бытования. В отличие от прочей польской буколики выжженное
до черного пепла, с макетами городов, с репликами германских заводов и замков, в которые мы выпускали взятых живьем крыжацких панцергренадеров, фрайнахтягеров и кнехтов, а аантропные рыцари сновали тенями между бетонными
гнездами бункеров и выпаривали их поодиночке. А под сожженной землей пульсирует мягкое белое тело Матки Польши, вслушивается в шаги своих панцирных сынов, мужей и
братьев и вслушивается в шаги крыжаков и подсказывает чадам своим, куда направить их смертоносное внимание.
Учения по овладению оружием скажут о мужчине правду:
иную, нежели скажет о нем битва. Биться может любой, ибо
и труса или пацифиста, любого можно заставить биться ради
защиты если не собственной жизни, то жизни или чести
близких. Лишь бодхисатву, святого нельзя заставить, святой
сам решит, принять бой или со священной бестрепетностью
принять удар. Да, любой может биться — но оружейные навыки оттачивает лишь воитель. Он не берется за оружие лишь у
последней черты, для него бой все равно что для других раскрой обуви или сажание хлебов в печь. Это както более уважительно по отношению к жизни и смерти, нежели хвататься за оружие лишь в полном раздрае, когда иного выхода уже
нет. Для тех, кто понимает, на чем зиждется этот мир, оружие не явится ultima ratio, последним доводом, для них оно
будет доводом первым, ибо лучше кооперируется с принципом мироустройства.

[ 46 ]
ИЛ 5/2020

Но вы этого не сможете понять, а те из вас, что смогли бы,
наверняка моих слов не услышат. Насилие отвращает вас,
считаете его варварством, что уже глупо, ведь насилие может
быть как варварским, так и цивилизованным, как цивилизованным или варварским может быть кулинарный, любовный
и всякий прочий обычай. А мужчины, обучающиеся битве в
соответствии с писаными, установленными законами, суть,
собственно, преамбула к цивилизованному насилию, к войне.
Когда дикарь нападает на дикаря, это еще не война — война
тогда, когда имеется приказ, долг, ответственность, храбрость и трусость.
Тогда, в сущем бытовании, глядя на мужчин, разучивающих zornhau, сильный рубящий удар изза головы, я всего этого не знал, но какимто образом понимал, как если бы чувствовал кожей.
Вечерами, живя мышиной жизнью на своем чердаке, я
доставал из тайника ножик и колол им воздух, не задумываясь
о том, зачем я это делаю — попросту знал, что должен, что
обязан быть готов, что должен дружить со своим оружием,
что мы вместе, что мы самдруг: я и мой ножик.
И случилось то, чего я уже ожидал, глядя на упражняющихся: Всеслав подошел ко мне и объяснил, что теперь стану
жить в этом фехтхаузе. Я послушно кивнул и тем закончилась
моя жизнь мыши, зайца, жизнь в каменице, где я ухаживал за
курами. Фон Кенигсегг не хотел, чтобы я туда возвращался,
однако я запротестовал, должен был вернуться за спрятанным на чердаке батистовым платком и за своим ножиком, и
он понял и позволил.
Так что вернулся. Ни слова никому не говоря — задумаются, куда же это я делся, так ведь никто не станет по мне скучать, никто не станет меня искать, не их вина, что я сгинул.
Достал обе вещи, которые, не считая одежды, что была на
мне, представляли единственное мое имущество, извлек их
из тайника на чердаке, мой ножик и мой платок, спрятал их
за пазуху и пошел в фехтхауз.
Зал уже опустел. Священник ждал меня внутри. Он сообщил, что зовут его Ханко Дёбрингер, что он теперь мой хозяин. Я кивнул послушно. Священник добавил, чтобы я себе
много не воображал: я, мол, грязный вендский курвин сын и
должен знать свой шесток. Я же отвечал дерзко, что я королевский бастард, и тогда священник Дебрингер взял палку и
хорошенько побил меня, заставляя меня повторять, что я
Hurensohn и schmutziger Wende. Я повторял послушно, тем
более что это была правда: я был сыном курвы, был грязным
и на какуюто по крайней мере часть по своему отцу королю,

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

равно как и по рождению, как подданный короны польской,
был вендом — так немцы в то время называли живущих промеж них них славян. Когда он закончил меня бить, я сообщил, что кроме того, что я Hurensohn и schmutziger Wende, я
[ 47 ]
еще и бастард короля Казимира. Он побил меня снова, даже ИЛ 5/2020
кровь из ушей пошла, но я видел, что он доволен.
Священник указал мне место для постели: под лавкой в зале для фехтования. Приказал мне встать до рассвета, подмести весь зал, после чего выскрести половые доски — я кивнул,
стирая кровь с разбитых губ и носа.
На следующий день с утра я вновь получил трепку: священник Дебрингер заметил, что я касался мечей.
И впрямь, конечно же я их касался. Они стояли у стены,
клинками в зажимах из дерева, шесть длинных мечей — langschwerter с двуручными рукоятями, один большой zweihbnder,
подобный тем, какими через сто лет будут биться ландскнехты, несколько палашей, кинжалы с тыльниками и больстерами в виде простых плоских дисков.
Я не посмел снять оружие со стеллажа, но присматривался так долго, что не мог устоять перед искушением отведать
подушечками пальцев выделку обтянутых кожей черенков,
черненых гард и наверший и синей стали клинков, и затупленных, выщербленных тренировками лезвий. Касался,
трепки заслуживал.
Затем прибирался, затем получил хлеба на завтрак, а затем
смотрел, как заходят ученики и как упражняются под надзором
мастера Дебрингера. То были начинающие — конечно, мне
они казались непревзойденными мастерами меча, но единственное, что они упражняли, это четыре позиции: с крыши,
плуг, глупец и вол.
Так Дебрингер начинал свое обучение, когда к нему приходили новички — давал им в руки палки и говорил:
— Vier leger alleyne do von halt und flewg dy gemeyne ochse
pflug alber vom tage nicht sy dir uemmer.
Смысл был ровно тот, что четырех позиций достаточно и
что каждую следует знать. Затем он показывал, и они упражнялись до бесконечности, медленно водя мечами вокруг себя,
vom tag, медленно в pflug, медленно в alber, медленно в ochs,
потом быстрее и быстрее, шаг, сечь. А я смотрел, смотрел и
слушал, проникался этим эзотерическим языком фехтовального зала, запахом стальных, слегка тронутых маслом лезвий
и пропотевшей кожи рукоятей.
Таким вот было начало, а окончание я записал десять лет
спустя, в маленькой комнатке гляйвицкой каменицы: Hie hebt
sich an meister lichtenawers kunst des fechtens mit deme schwerte czu

[ 48 ]
ИЛ 5/2020

fuЊe und czu roЊe blos und yn harneusche. Смысл тот, что сим зачинается мастера Лихтенауэра (чьим учеником был священник Дебрингер) искусство фехтования мечом пешо, конно,
без доспеха и в оном. Сей фразой начал я манускрипт, написанный мной собственноручно по смерти Ханко Дебрингера
как лучшим из его учеников. Той самой рукой, что отобрала у
Дебрингера жизнь — только так я мог убедиться, что ничему
более у священника не выучусь.
Прошло два года с начала моего ученичества, прежде чем
я смог коснуться меча, не опасаясь побоев: на третьем году
мне разрешалось снять меч со стойки, вычистить и поставить
обратно. Но мастер Дебрингер обучал меня с самого начала,
со второго дня: прежде всего я учился ходить. Ясное дело, казалось мне, что ходитьто умею, не осел же есмь. Но быстро
поверил в то, что не умею, умею лишь передвигаться, переставляя ноги, не понимал, как это выходит, что тело движется вперед, когда переставляю ноги, а мастер Дебрингер показывал мне, как переносится тяжесть тела, учил ритму шагов,
учил, как уйти с линии атаки, показывал, когда оставить толчковую ногу сзади, а когда маховую, затем учил, как сплести
свои шаги с шагами противника в том дивном танце, в котором мужчины стоят друг напротив друга, на расстоянии, переминаясь, будто два отражения в двух зеркалах.
Для лучшего запоминания основ я заучивал стишки авторства самого мэтра Лихтенауэра, патрона целой школы фехтования — священник же Дебрингер слыл всего только скромным
карликом, сидящим на плечах гиганта. Стишок, объясняющий,
как ставить ступни:
Wiltu kunst schawen
sich link gen und recht mete hawen
Und link mit rechten
is daЊ du stark gerest fechten, —-

что годы спустя я переложил на язык польский, толмача
для одного рыцаря, гостившего у нас в комтурии, был он родом из Силезии и понемецки знал слабо:
Хочешь выступить умело
ступай себе левой и секи правой
Но за правой следуй левой
вот тогда бой будет за тобой.

Что, впрочем, служит лишь доказательством тому, что в сущем бытовании я был начисто лишен литературных талантов.

[ 49 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

Ну а вечерами, после года уборки фехтхауза, Дебрингер
вместо ужина взялся учить меня тривиуму, то есть логике, латинской грамматике и риторике.
Наука мотивировалась просто: хорошо выполненное упражнение, будь то в зале или же за конторкой, позволяло избежать удара священниковой палки. За ошибку палка Дебрингера лупила в башку так, что я, бывало, терял сознание.
Учил также держать оружие — вместо меча я брал палку
толщиной в большой палец взрослого мужчины, мастер тоже
брал палку и показывал, как ей должно лежать в ладонях, показывал, каковы четыре основных удара, и наконец учил важнейшему, в то же время прямейшему, первейшему принципу
боя: защищаешься — проиграешь.
С палкой я учился всему, что есть важнейшего в фехтовании, пяти словам, пяти началам: vor, noch, schwach, stark,
indes. В смысле “до”, “после”, “слабо”, “сильно”, “в то время
как”. В них заключена вся фехтовальная мудрость. “До” и “после” означают миг атаки. Хороший фехтовальщик атакует
vor — вынуждая противника действовать noch.
Первая атака не призвана убить, хотя, покинув Норемберк, я
не раз завершал бой еще до того, как до врагов доходило, что он
уже идет. Zufechten, то есть всё то, что предшествует собственно
стычке, когда уже посыпались удары, обычно длилось пару секунд, которых мне хватало, чтобы извлечь меч из ножен и разрешить бой мощным oberhau, адресованным левой ключице. Ежели удар удавался, то приводил к отсечению головы вместе с
правым плечом, отделением их от основной части того мужчины, что строил ужасные гримасы, теребил завязки на штанах, поплевывал на ладонь и клал ее на меч, не ведая, что уже началось,
что мы уже бьемся. Привыкши к пьяному кипишу среди всяческих хамов и подонков, он полагал, что еще имеет время на токованье, на надуванье щек, на демонстрацию силы и уменья, как делают самцы оленей, дабы одним своим жутким видом отогнать
соперника; словом, на то, чтобы, испугав противника, драки избежать — однако ошибался, пока мы еще разговаривали, бой уже
шел, я уже делал шажок назад, уже вымеряя дистанцию. Так что
убил его есмь с одного удара, ибо кретин не знал был есть, что
уже. Но я уже решил, а как я решил, что будем биться — бился, хотя меч еще лежал слепышом в неведении, в ножнах.
Бывает, что первая атака не убивает, но и тут дает перевес:
враг действует noch, ему нужно защищаться, а у меня инициатива, у меня vor, я стану атаковать, не теряя vor ни на мгновение, до тех пор, пока не убью, наконец.
Ab is mogelich were und treibe umbermer eyns noch dem andern
rischlich und kuenlich ab eyns vele daЊ das ander treffe und vorgank

[ 50 ]
ИЛ 5/2020

habe und das io iener mit nichte czu slage kome, — писал я позже в
своей комнатке в Гливицах, фиксируя науку Лихтенауэра,
преподанную мне моим мейстером. В том смысле, что пусть
всегда следует удар за ударом быстро и лихо, если один удар
мимо, то следующий попадет, и у врага не будет времени атаковать самому, будет защищаться до тех пор, пока я не попаду. И не убью.
В том редком случае, когда я хочу пощадить восставшего
на меня засранца — я его обезоружу, свалю на землю, оглушу
эфесом либо же, сойдясь, так полосну какимнибудь жутким
schnitt по его ладони, что перерву сухожилия и меч сам
скользнет из искалеченных рук.
Как раз этому и служат stark и schwach. Когда мечи наши
скрещиваются, я сразу чую: он уступает или давит своим клинком. Железный принцип: силе противополагаю слабость, слабости же силу. Если меч врага отступает — я тесню и сминаю
его защиту, и убиваю. Если враг давит — уступаю и обхожу защиту. И убиваю.
Но indes важнее всего. Vor и noch достаточны, чтобы побить тупого мужика, что недостоин касаться меча, а при этом
машет им со всей силой, нагулянной на току, то бишь гумне.
Но indes для того, чтобы победить коголибо, кто искушен в
фехтовании.
Indes не техника, indes такое особенное чувство боя на
мечах, присущее лишь некоторым, лишь тем, кому по силам
стать великими мэтрами фехтования. Indes есть особый хронометр, сплетающий глаз, мозг и мышцы, что позволяет выполнить Ansetzen точно в тот миг, когда враг уверен, что его
чудовищный удар рассечет меня пополам. Уже летит его
меч, уже почти во мне он, а я и не закрываюсь, добрый фехтовальщик вообще не закрывается, если закроешься от первой атаки, придется закрываться и от второй, и третьей, и
четвертой, и одна из них пройдет — но я даже не сдвигаюсь
с линии удара, не отхожу назад, я ныряю в этот удар, используя мгновение ока длящуюся беззащитность атакующего, и
всаживаю острие ему в грудь, аж кончик со спины видать, его
же oberhau вянет, не достигнув цели, к тому же меня там нет,
я еще ближе, я вырываю свой меч, так меня учили, немедленно вырви и оцени ситуацию, закончи, если нужно, итак, оцениваю, он стоит, жив пока, так что валю его на землю и приканчиваю.
И так же просто убил есмь имперского мейстера Дебрингера, когда настал его час, двинувшись в сторону Кракова затем, и равнялся зажиток мой толи двадцати летам и мечу, и
ремеслу владения мечом.

[ 51 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

А до того уже был я пятнадцати лет, и вытянулся выше
мейстера своего и герра, а на щеке и под носом пробилась
тень бороды, с женщиной телесно уже общался, но мейстер
Дебрингер все еще не дозволял мне упражнений с мечом. Сам
же я не имел смелости нарушить его запрет, хотя имел много
на то возможностей и сейчас сумел бы это сделать, сняв меч
со стены так, что Дебрингер ничего не смог бы заметить: но
тысячи ударов палкой безусловное подчинение в меня вбили.
Знал я и стажирующихся у Дебрингера: в большинстве
своем горожане из небедных, мастера и подмастерья. Частенько съезжались в Норемберк рыцари: тогда священник закрывал школу для простаков и вел рыцарские тренировки,
harnischfechten, значит, бои с мечом в доспехе, борьбу в доспехах и бой в доспехе с кинжалом. Мечом в доспехах действуют совсем подругому, меч тогда служит как укороченное копье, которое держат хальбшверт, то есть в полумече, когда
левая рука отпускает рукоять и берется за клинок, за лезвие.
А то, бывает, мечом пользуются как дубьем или молотом: противника лупят наотмашь, тыльником в шлем.
Случалось, мейстер Дебрингер закрывал школу полностью и надолго — это когда приезжали к нему важнейшие из
учеников, что выучились не одной лишь премудрости фехтовальной, но кого стало и на то, чтобы научать других этой
премудрости, то были мэтры, уже открывшие свои школы в
других городах.
А приезжали: юный Петр из Данцига, он знал попольски
и питал ко мне некую симпатию, чему я был рад, поскольку с
остальными разговаривал сугубо на немецком. Двое евреев
приезжали: Андрес Лигнитцер, из Лигницы, значит, он тоже
умел пару польских слов и имел практически полную рыцарскую амуницию, ибо учил главным образом боротьбе в доспехах, и с ним огромный, как медведь, Отт, выкрест и борец.
Приезжал Ондра из Гливиц, из Силезии, однорукий чех, который длинным мечом не бился в силу отсутствия левой руки, зато был признанным маэстро кинжальной рубки, кроме
того знал целиком на память трактат мастера Лихтенауэра,
все двести пятьдесят строк, поделенные на пять частей: Die
vorede, введение, значит, Die gemain lere, общее учение, значит,
затем BloЊfechten, значит, бой с длинным мечом без доспехов,
и RoЊfechten, значит, бой верхом с мечом и копьем, и, наконец, Kampffechten, или как биться пешим в доспехе, длинным
мечом, копьем и стилетом.
Приезжали мастера из северной Италии, приехал Фиоре
Фурлано деи Либери из Удине и говорил с мейстером Дебрингером как равный с равным.

[ 52 ]
ИЛ 5/2020

После того, как Фиоре уехал, а было это в пасхальное воскресенье тысяча триста восемьдесят шестого года, настал
пасхальный понедельник, а затем вторник, и утром, когда я
уже выполнил свои обязанности, то есть убрал фехтовальный
зал и затопил печи, ибо холода той весной были долги, мейстер Дебрингер вошел в зал с мечом в руке, встал передо
мной, взял меч за клинок и подал мне.
И так впервожды свой меч в длани держал есмь.
И был это мой меч: тот самый, что я выпустил из ладони,
в первый раз умирая, и тот самый, что прошел со мной оставшиеся лета моей жизни. Мой меч.
С клинком длиной в три стопы, в одно ребро и два дола кованным, с рукоятью и гардой в одну стопу каждая, яблоко в
форме шляпки гриба и украшено крестом.
Священник ничего не сказал, только начал свои упражнения на растяжку.
В тот день я упражнялся уже с мечом, правда, мейстер для
упражнений посоветовал мне взять другой, учебный, с тупым
краем: мой был заточен. Когда все ученики разошлись по домам, священник прочел свои псалмы, я вместе с ним, а затем
Дебрингер принес соломы, научил меня крепко связать ее
шнуром, чтобы вышел тугой соломенный сноп, хорошо смочить его водой, после чего вынес этот сноп в зал и мы стали
упражнять рубящие удары.
Прошло много времени, прежде чем мой меч стал проходить сквозь солому так, как меч Дебрингера: как бритвой срезанные, отдельные соломины не сломлены, а плоскость сечения снопа ровна, как столешница.
Но в конце концов научился.
Был год одна тысяча триста восемьдесят девятый, было
мне девятнадцать лет, во мне шесть стоп и восемь пальцев роста, восемь камней веса, иначе говоря, парнем я был рослым и
ладно сложенным, а вес тот слагался из костей и мышц, и не
было в нем ни капли жиру. Волос коротко не стриг, хотя тщательно их и не завивал, лицо брил гладко, одевался же весьма
скромно, ибо личных средств практически не имел. Зато имел
свой меч и послушное, молодое, ловкое, упругое тело. В Норемберке нашлись бы и получше меня в искусстве меча, да и немало; зато в борьбе мне, если только в городе не гостил по случаю какойнибудь мейстер, равных не было. И девки меня
любили, любили смотреть на меня, как напрягаются мышцы
на бедрах и ягодицах, обтянутые штанами. Правда, сам я лезвие свое с причиндалами находил весьма скромным, оттого набивал гульфик тряпками, чтоб выглядел рельефней.

[ 53 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

Это было славное время. Мейстер Дебрингер бивал меня не
так уж часто, свои обязанности я знал назубок, отменно их исполняя. Лишь изредка заводило его то, что я из раза в раз категорически отказывался от приятия тонзуры, хиротесии и отправки в
какойнибудь университет, что мастер склонен был даже профинансировать, полагая, будто таков мой истинный путь, ведь тривиум я давно усвоил, красиво писал, имел неплохую память на
стихи, и Дебрингер верил, что я обязан учиться и стать ученым.
Вот только я этого не хотел, меня интересовал только меч, я отказывался, это заводило Дебрингера, и он колотил меня палкой.
Но подобное случалось все реже. Я жил у священника на
всем готовом, работу в фехтовальном доме любил, бывало, вечером вышмыгну и сразу мчусь к какойнибудь незанятой девице —
прачке, служанке, судомойке, знавал однудругую, успех я имел
неслыханный, потому как не только был пригожим и рослым,
их также чрезвычайно интриговал мой туманный социальный
статус: с одной стороны, был я кемто вроде фигляра, относился
к тому же виду, что и шикан, нищий, блудня, комедиант, с другой
же был учеником самого мастера Дебрингера, пусть фехтовальщика, но, что ни говори, священника. Я умел писать и считать,
знал латынь настолько, насколько ее мне смог преподать Дебрингер. И черные боги не приходили ко мне, дрыхли гдето в
глубине меня, усыпленные еще каноником из Праги, и не проснулись ни разу.
И в этом же году меня вновь посетил шикан Всеслав, то
бишь рыцарь фон Кенигсегг. Я вернулся от одной из девиц,
усталый, ибо трижды ее поимевши был, а он сидел себе в фехтзале, где я попрежнему ночевал, и ждал меня. Когда я вошел, то встал, приблизился ко мне, цапнул меня за плечи и
сказал понемецки, что пора мне возвратиться в Краков и напомнить о том, кто я таков: королевский бастард, коему по
меньшей мере положен рыцарский пояс.
А я ему на это, что, мол, нахожусь в ученичестве у мейстера
Дебрингера и не могу уйти так просто. Фон Кенигсегг со мной
согласился — так просто уйти мне нельзя, это ясно, сначала
нужно убить Ханко Дебрингера, моего мастера и учителя.
Но не был я уже тем десятилетком, жившим жизнью мыши и выполнявшим приказ оттого лишь, что ктото его отдавал, иных причин мне и не требовалось. Был я нынче рослым
фехтовальщиком, с мечом в руке или с палашом, с кинжалом,
в доспехе или без, не всякий рыцарь совладал бы со мной, со
всяким видом оружия я упражнялся чтоденно. Умел даже ездить верхом и работать мечом с коня, разве что копьем не
учился работать, мастер Дебрингер мнил, что копье пристало лишь рыцарям.

[ 54 ]
ИЛ 5/2020

Так что был я уже иным кемто. И Всеславу, что не был
жмудскопольским шиканом из Кракова, а был немецким рыцарем фон Кенигсеггом, сказал, мол, такое и представитьто невозможно, мол, никогда не убью своего мастера и благодетеля,
и кормильца, взявшего меня к себе на все готовое и давшего
мне разумение ратоборства. Уж скорее убью того, кто предлагает мне убить моего благодетеля. А с тех пор, как забрал я
жизнь у Твориянка, других человеческих жизней я не брал.
И тогда рыцарь фон Кенигсегг, что был шиканом Всеславом, накинулся на меня и сбил с ног так легко, будто я
попрежнему был хилым десятилетком, а не рослым детиной,
коего сам Отто Жид учил борцовским приемам. Так что сбил
он меня на пол и сел на моей груди, что твой двудушник, выжал из меня весь воздух и стиснул пальцы на моем горле. И
сказал мне попольски, что я убью мастера Дебрингера и поеду в Краков, ибо это моя настоящая жизнь, а ежели предпочту не ехать, то он меня тут же прибьет, ибо не достоин я жить
понастоящему.
И пытал меня: неужто жизнь фигляра, фокусника, что на
ярмарках представляет бои на мечах, неужто это жизнь, для
коей я, по моему мнению, создан? Не заслужил ли я, королев
сын, бастард Казимиров, хоть бы того, чтоб быть рыцарем
пресветлым, чтоб жить галантно, понастоящему, а не грубо,
помужиковски?
Так что желаю ли рыцарем быть?
Это как спросить: желаю ли быть человеком либо предпочту попрежнему жить скотиной?
У рыцаря есть честь, Ehre, эта Ehre возвышает его над
смердами, она превышает всё, ценимое грубой чернью. Такие, как я, могут лишь вожделеть женщину, а рыцарь ей служить умеет — мы, плебеи, служим лишь тем, у кого больше
власти, а он служит тем, кто слаб и незначителен.
Готовы на все ради сохранения живота своего — рыцарь
легко ради славы жизнь отдаст, оттого и живет понастоящему, ибо живота не ценит чрезмерно.
Мы примем бой, лишь если верим в победу, рыцарь бьется даже в предчувствии поражения, поэтому бьется так красиво. Наши бои суть обычные убийства, мы бьемся, как бьется
олень, взятый в кольцо волками, битва наша скотская. А рыцарь, сражаясь ради самого боя, творит из него искусство,
ибо сражение становится человеческим, если оно самоценно
и есть цель, а не средство либо же крайняя мера.
Мы копим богатства из экономии или скупости, рыцарь
накапливает богатство, чтобы раздать его тем, кто заслуживает, и тем, кто не заслуживает, ибо рыцарь раздает богатства

[ 55 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

не затем, чтобы купить чьюто милость, но лишь затем, чтобы
раздавать.
Пускаемся в путь, лишь если имеем свой интерес, едем из
города в город, чтобы устроить свои делишки в пункте назначения. А рыцарь странствует, ибо ему подобает странствовать, едет куда глаза глядят, участливо предвкушая то, что
ждет его завтра.
И даже: мы едим для того, чтобы удовлетворить голод,
чтобы иметь силы на ежедневный труд, рыцарь же ест, ибо
пировать достойно есть.
Само собой, нету таких рыцарей, даже Завиша точно таким не был, ни Бартош из Веземборга, которого я видал по
дороге в Норемберк, ни вообще ктолибо реальный, такие
рыцари есть исключительно в куплетах chansons de geste, то
есть както завязли в чрезвечном умирании все эти Парцифали Вольфрама фон Эшенбаха, эти Ланцелоты, Роланды и Артуры Кретьена де Труа, ибо там, в чрезвечном умирании застряли все мыслимые люди всех линий истории, но в моем
сущем бытовании таких не случалось. Вернее, имелись те,
что были рыцарями, но были алчны, дам не боготворили, а
просто насиловали, алчны были, что твой жидовский меняла, и трусливы, что твой арзрумский купец, ненавидели поэзию и били исподтишка, а всё ж были рыцарями. Ведь пояса
ища рыцарского, не искали жизни труса и скупца, искали ее
идеальных форм. И даже в тех низостях и слабостях, в алчности и трусости черпалось нечто, что в конце концов вело их
на путь совершенства: на алчности взрастала щедрость, на
трусости осторожность (и жили они достаточно долго, чтобы поведать о своих подвигах). И были рыцарями, пусть не
идеальными, никто, ни один из них, но были, без сомнения,
рыцарями.
А я был полностью обезоружен, слаб, был мышью в когтях
ястреба. И разумел я, что рыцарь фон Кенигсегг, он же шикан
Всеслав, обладал или же обладали странной природы властью
надо мной. Это была не та власть, какой Дебрингер обладал
надо мной, не власть хозяина над слугой, но власть всадника
над конем. Коня всадник без труда может заставить и в пропасть скакнуть, и бежать, пока тот не падет, загнанный. И я,
несмотря на страх и неохоту, знал, что не в силах противиться шикану.
А он, значит, рыцарь фон Кенигсегг, улыбнулся тепло, горло мое отпустил и встал легко, галантно поклонился и вышел.
А я остался один и не спал всю ночь.
Я точил меч, сначала на точильном станке с большим каменным кругом и с ножным приводом, затем с помощью

[ 56 ]
ИЛ 5/2020

масла и ручного оселка, а под конец уже просто полировал
лезвие кожей, и было оно как бритва, с одной стороны клинка короче, с другой подлинней, чтобы удобней было брать
его в halbschwert, не калеча чрезмерно ладони. Гарды люфтовали, и, чтобы не жечь на дворе костра, необходимого, чтобы
расклепать меч, стянуть яблоко, снять рукоять и заново насадить гарды, я закрепил их напокамест, вбив со стороны клинка клинышки из твердого дерева.
Собрал в дорогу свои пожитки: все съестное, какое только
нашлось, капюшон, хранящий голову и плечи, сумку, дорожный посох и ватулу для спанья. В целомто я отнюдь не был
уверен, что это мне пригодится, скорее всего, мастер Дебрингер победит меня на раздва. Из тайника достал платок
мой батистовый с королевским “К” и ножик, которым убил
был есмь Твориянка, сердцу моему самые дорогие вещи.
Напоследок натянул лучшие свои штаны и набитый тряпками гульфик, и туфли краковские, подаренные мне Ондрой
из Гливиц, накинул котту и капюшон, капюшон завязал под
мышками, но не туго, чтобы не мешал в бою, и перепоясался,
нацепив на пояс кинжал, что не был моим, был мастера Дебрингера, и меч мой личный, чудный, не единожды востренный, в ножнах, которые сам сшил, и ждал.
Наутро пришел мастер Дебрингер. Я же трясся как в лихорадке, сердце стучало молотом, пульс жег виски. А мастер
Дебрингер глянул на меня и все понял.
У него не было меча, ведь не ходил же он с мечом по улицам, не было такого в обычае, потом только возникла привычка ходить с оружием у бока, в Испании, а потом и во всей
Европе, но священникам она, конечно, не привилась, впрочем, потом уже не было и священников, что учили бы фехтовать, как раз тогда шляхта сменила рыцарей и ни один шляхтич в течение следующих трехсот лет не покидал дома без
железки на боку, потом это стало казаться им глупым, никому
больше не личил этот, говорили они, “колишмард”, как раз
тогда старую шляхту сменила новая, ни хуже, ни лучше прежней, но мотивирующая свое дворянство уже другими источниками.
Дебрингер бросил взгляд на мечи у стены, затем на меня,
понял, что убивать его безоружным я таки не намерен. Поэтому не спеша подошел к стойке, не спуская с меня глаз, достал
свой длинный меч с прямыми гардами и продолговатым, грушевидным яблоком, с клинком в одно ребро и в два дола, а затем, попрежнему не спуская меня с глаз, стал распускать завязки своей одежды священника, а я ждал.

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

И скинул мастер Дебрингер свое одеяние и стал предо
мной в штанах и льняной рубахе, маленький и мускулистый,
с большим животом, быстрый как сокол и отважный как
сокол. Учитель, единственный отеческий образ во всем моем
[ 57 ]
сущем бытовании, ибо ведь не был мне отцом шикан Всеслав, ИЛ 5/2020
хоть и любил меня.
Я достал меч из ножен, а Дебрингер атаковал меня тотчас,
не ожидая, пока я освоюсь с мыслью, что zufechten уже в разгаре, попер на меня так, как сам учил, с места в карьер со всей
силой, со всей скоростью, выскочил с мечом в vom tag и ударил мощным oberhau, рубящим сверху наискосок, с правой
стороны, целясь в мою левую ключицу, стало быть, он имел
vor, в ударе простейшем, а в то же время доказывающем вершинное мастерство, неслыханно в своей простоте сложном.
А я сделал ровно так, как он меня сам учил, в смысле вернул vor. Когда учитель атаковал меня, я стоял в позиции pflug,
с рукоятью меча при правом бедре, скрестив запястья, с острием меча, направленным в лицо священника Дебрингера,
приглашающе уязвимо открывшись слева, куда он и провел
атаку, веря, что заставит меня перейти к защите.
Я смотрел только на рукоять его меча, как он меня
учил, — что непросто, но рукоять быстрее всего покажет, какой ход на уме у противника. Итак, Дебрингер верил, что заставит меня перейти к защите, я же атаковал indes: нырнул
в удар своего мейстера, поднимая меч из правого плуга к
правому волу, запястья скрещены все время, я поднял рукоять меча к голове, фухтель защитил меня от удара священника, я тотчас исполнил такой же oberhau, что и он, абсолютно симметрично, и мой меч вошел в льняную рубаху и в
жирную грудь священника Дебрингера, удар вышел нехорош, сильно согнутыми руками, слаб, но я этого даже не
приметил, был полностью сконцентрирован на том, чтобы
не потерять после удара инициативу, так что сразу же перешел к ringen am schwert, к захвату, ближнему бою, что понемецки дословно значит “борьба на мече”, яблоком я саданул
Дебрингера в лицо, подставив свою правую ногу за его левую, повалил его на доски пола и хотел уж было кончать колющим в грудь, однако сдержался.
Бой длился пару секунд, не долее. Рана на шее была смертельной, ударь я лучше, он был бы мертв еще до того, как упал
на пол, а так умрет через пару минут. Я оценил ситуацию: меч
выпал у него из рук, лежал далеко, я не видел, чтобы под рукой у него был какойлибо кинжал, мог быть спрятан, но руки
были у меня на виду, обе. Его пухлые короткопалые ладони
казались мне слабыми, едва ли не детскими.

[ 58 ]
ИЛ 5/2020

Захлебнувшись кровью, он закашлялся и заговорил, быстро, боясь, что ему не хватит дыхания. Сказал, где лежит кошель, в котором сто его пражских грошей, чтоб я забрал его.
А лежит в сундуке, там же лежит пергамент, не очень много,
но мне хватит, перья и чернила, их я тоже заберу, из конюшни возьму подъездка, к которому я привык, и нужно как можно скорей бежать из Нюрнберга, до того, как его здесь найдут. Бежать кудато далеко, а там записать всю науку, которой
он успел меня выучить, манускрипт же с нарочным отослать
в бенедиктинское аббатство, в Мельк, брату Венклаусу. Коли
так сделаю, он, Дебрингер, меня простит и отпустит мне
свою смерть.
— Mein dienЊt euer Liebden, — ответил я. В смысле служу
вашей милости. Странно это, конечно же, звучало, учитывая,
что Дебрингера я только что убил есмь, но именно так я привык ему отвечать, потому так и ответил, тем более что намеревался в точности выполнить все, чего он от меня требовал.
Дебрингер полез под рубаху, я замер, не пробует ли достать какойнибудь нож, ан нет, всего только ключик, прицепленный к ремешку, который носил на шее. Подать его уже не
сумел, умер.
А я взял ключик, отпер сундук и забрал то, о чем говорил
Дебрингер, и таким образом стал человеком, владеющим деньгами, впервые в жизни. Сто пражских грошей еще не составляли богатства — но доложим к ним гнедого валаха по кличке Аллиум, он же Чеснок, как я его сразу попольски звать начал
есмь, к нему два меча, из найденных мною в фехтшуле лучшие,
пергамент и энкауст. Правду сказать — пергамент и энкауст я
собирался пустить на исполнение желания мейстера Дебрингера, не на собственные нужды. Сотня грошей равнялась двум
не самым прекрасным подъездкам вроде моего — теперь уже
моего, ибо я его присвоил есмь. Или трем волам. Но это не то
богатство, чтобы стать барином, для этого хорошо было бы
разжиться деревенькой, а деревня в Польше, из недорогих, тянула самое малое на десять тысяч грошей.
А пожелай я купить подтверждение того, кем быть должен, пожелай я купить себе пояс рыцарский, то наверняка бы
и сотней тысяч не обошлось.
Значит, не делали меня эти деньги богатым, зато на какоето время делали меня человеком свободным. Попрежнему неприкаянным, зато свободным в том значении слова, что
и вам, в вашей исторической линии, не чуждо. Убил я Дебрингера и вдруг не стало надо мной пана. Не был нищим,
чьим паном может стать любой прохожий, равно как любой

[ 59 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

прохожий может стать паном блудни, ищущей патрона на
улице.
Упаковал я, значит, пергамент и энкауст, упаковал мечи,
то есть сложил все три вместе и скрутил двумя овчинами и
шнурком в укладистый сверток, чтобы не слишком бросался
в глаза на тракте. Два прекрасных, принадлежавших Дебрингеру, и один мой, главнейший, тот, что сопровождал меня
всю мою жизнь, меч мой, коий от Дебрингера получил есмь,
когда признал оный мейстер, что меча достоин есмь.
Но меч в дороге лишь помеха, и к поясу я пристегнул палаш, простой, с ножевой рукоятью из двух роговых обкладок,
но с добротными гардами, и всю дорогу несчастья обходили
меня стороной, даже вынуть его из ножен ни разу должен был
несмь.
Приторочив все свои пожитки, старые и новые — присвоенные — к седлу, бежал я из Норемберка.
Ушедши был из города Норемберка, ушедши был из Райха, ушедши был от имперцев в Силезию. Спаша в пущах, в дубовых да буковых, едучи весьма бойко.
И думал о том, как славно будет наконец очутиться среди
своих, потому как поляков считал тогда своими, так слабо
помня их по детству краковскому, и радовался тому, что смогу опять говорить попольски, вот только быстро убедиться
пришлось, что нигде я не дома, что нация польская меня, равно как и немецкая, не желала.
И так в течение всего моего сущего бытования — бежал от
поляков к немцам, а от немцев к полякам, но никто меня не
желал, ни у кого не был я желанным. И в сущем бытовании болело это не шибко сильно, не оченьто понимал есмь, кто поляк, а кто немец, гораздо чаще считались с тем, торгует ли
кто, кто на земле сидит, кто человек неприкаянный, как я,
кто пан, кто хам.
Хотя, конечно, уже тогда на горе Арарат рос красный виноград, “сочэвица коло меле млын”, и рыцари деда моего по
отцу, короля Локотка то бишь, по восстании войта Альберта
в тысяча триста двенадцатом году выясняли, кто тут свой, а
кто немец, и тех, что не умели выговорить твердо cz и ѓ, рубили в капусту за измену Альбертову. А во многих городах Райха
ни один венд не мог получить гражданство, даже хорошо говоря понемецки, и женщинам запрещалось выходить замуж
за вендов, и не мог венд купить дом или каменицу, и слыл
венд меж имперцами опасным и отвратительным.
Но то была присущая человеку морально здоровая неприязнь к чужакам. Чужак значит враг, что человек точно знал
еще до того, как стал человеком, узнал, животным будучи.

[ 60 ]
ИЛ 5/2020

Отрицать это знание все равно что подрывать базис людского мироустройства. Так что дивиться тут нечему. А ведь тогда,
в моем сущем бытовании, не было народов. Народонаций как
реальности вашего времени, культурного фетиша, раз уж музеи у вас национальные и музыка национальная, как те дивные Lieder Шуберта, которые фон Эгерн слушал в Эвигер
Танненберг, и национальные виды спорта, и характер, и кухня, и бухло национальное, и слава национальная, и национальные языки, и национальная архитектура, этакие усадебки Матки Польши, где ее лона отворяются для фертильных
аудиенций, даруя утеху и отдохновение аантропным польским рыцарям.
А были в моем сущем бытовании поляки и немцы, и чехи,
и силезцы, французы разного сорта, но это определяло их
как бы опционально, в меньшей степени, нежели то, что были они шорники, купцы и рыцари, подданные своих королей
и сыновья своих отцов, и, не совпадая с чужими по позиции
языка, со своими не ощущали какойлибо общности, превосходившей границы собственной социальной позиции. И это
отнюдь не в классовом смысле: шорный мастер Йозеф Шицлер из Кракова был прежде всего шорным мастером, сыном
старого Шицлера, также шорного мастера, был шефом своих
подмастерьев и учеников, отцом своих сыновей и дочерей,
мужем своей жены — и так о себе и думал, вне контекста принадлежности к классу “городского патрициата”.
И в сущем моем бытовании не довлели мне ни собственное двуязычие, ни мать — немка, ни отец — архиполяк (урожденный государь польский), но горше болело то, что мир не
чтит моего урожденного достоинства, что для мира я лишь
порожний человек, из всяческой общности с прочими людьми изъятый. Хотя и должен был считаться официальным королевским бастардом, текла ведь по жилам моим кровь Казимира. Но уже тогда както ощущал себя гдето между: между
Краковом и Норемберком, между мещанкой матерью и королем отцом, между людьми, которых нет, и людьми, которые
есть, ибо у них есть дома, гильдии, замки, хоругви, и между
нациями, как это тогда звалось в университетах, где по нациям распределяли студентов из разных государств.
А после, в чрезвечном умирании, я тысячи раз переживал
это изъятие свое с куда горшей болью, нежели боль последствий моего незаконного зачатия.
Вот, к примеру, когда я, ротный подофицер, он же сержант, будь это нормальная армия, сижу с младшим штурмкомандиром Требинским, таки же — нормальной армии — поручиком; сижу я, к примеру, с младшим штурмкомандиром

[ 61 ]
ИЛ 5/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

Требинским в нашем замечательном схроне в Омало, в отрезанной от мира деревушке на границе Грузии, на северном
склоне Восточного Кавказа. Никто не знает, для чего мы тут
сидим, лично я как будто занят снаряжением магазинов к
чешскому ручному пулемету, но в основном подслушиваю беседу, которую Требинский пытается вести на своем беспомощном немецком. Наконец, в досаде, подзывает он меня к
трубке полевого телефона.
— Есть, коллега штурмкомандир, — браво отвечаю я, чего
Требинский терпеть не может, и подхожу к телефону.
— Коллега сержант, определись там, когда нам гостей ожидать, и разъясни им, как сюда доехать.
— Так точно, коллега штурмкомандир, — отвечаю я и разъясняю. Дорога, мол, если это можно назвать дорогой, дорога
через Лечури сравнительно безопасна, если речь идет о партизанах, ехать можно с минимальным эскортом, но обязательно следует ехать на вездеходе, хотя и тот может подвести, альзо лучше всего взять бронемобиль, штурмбанфюрер
СС Хвольке из Ахметы располагает легкой двухсотпятидесяткой, которую охотно одалживает вместе с обслугой, нужно
только предложить ему взятку, а на перевале Абано наверняка будет снег, ну так это три тысячи метров над уровнем моря, да, лучше чтонибудь гусеничное. Пулемет не лишний,
большевики вряд ли, зато простые бандиты случаются. Правда, уже два месяца без инцидентов, никак нет, прошу не беспокоиться. Требинский поддакивает у меня за спиной, моим
переводом доволен. Я откладываю трубку и рапортую:
— Приедут, коллега штурмкомандир.
И возвращаюсь к заталкиванию патронов в очередной магазин, который до этого столь же добросовестно опорожнил,
чтобы вытряхнуть гипотетический песок и вообще вычистить — задание, которое я сам себе дал, чтобы хоть както
убить время, которое в компании младшего штурмкомандира
Требинского текло безмерно лениво, поскольку младший
штурмкомандир Требинский не был особо заинтересован ни
в беседе со мной, ни в отдаче мне разных насыщающих повестку дня распоряжений. А ведь известно, что в армии нельзя
скучать. Однако штурмкомандир Требинский проводил целые дни с книгой. Читал попеременно “Тристрама Шенди” и
Библию.
Снарядив все магазины, складываю их строгими каре к укрепленному мешками с песком пулемету, чтобы иметь боеприпасы под рукой в случае всецело невероятной необходимости применения этого пулемета. Про себя вспоминаю свое
любимое чтение, мою собственную библию тех времен, что

[ 62 ]
ИЛ 5/2020

предшествовали моему разжалованию и изгнанию из армии,
будто бы за растрату, а на самом деле, если без дураков: за то,
что мать моя немка, и что сержант — командир роты — слышал, как я говорил с ней по телефону на беглом немецком, и
счел меня шпионом, впрочем, обвинение было сразу снято,
но осадок остался, пусть ложечки и нашлись под конец. Как
бы то ни было, складывая заряженные магазины к чешскому
ручному пулемету, я вспоминаю семьдесят девятый параграф
второй части Пехотного устава, утвержденного в тысяча девятьсот тридцать четвертом году заместителем военного министра, генералом дивизии Казимиром Фабрици. И тихо декламирую себе под нос:
— Бережное обращение с боеприпасами и их экономия
должны войти в привычку у каждого стрелка. Каждому стрелку при ведении одиночного огня должно стремиться, чтобы
после каждого боя он мог сказать, в какую цель целился при
каждом выстреле. Когда бой затягивается, а боезапас мал,
экономия оного должна быть приближена к скупости.
Требинский не обращает на меня внимания. Ко мне он относится как к идиоту, неприятному, но безвредному, полагая
добродетелью именно то, что вместо гонений удостаивает
меня небрежением. Ему невдомек, что во всей дивизии не
найти никого, кто знал бы устав пехоты лучше меня. Я вызубрил назубок его бесконечные главы и мог декламировать.
Правда, теперь и это не имеет никакого значения, поскольку у нас теперь, само собой, имеют силу немецкие уставы. Их я тоже учу на память, перевод с оригиналом вместе, согласно инструкции: в случае несоответствия имеет силу
немецкая версия. Но беглости, достигнутой некогда для польского устава, пока что не имею.
Окончание следует

Публикация выходит при поддержке
программы перевода © POLAND

Юлия
Бережко-Каминская

[ 63 ]
ИЛ 5/2020

Стихи из книги
“ Шепотом и во весь голос”
Перевод с украинского Аллы Мелентьевой

Ворзель1
Ни души.
Ни электрички.
Ворзель.
Вечер.
Ветер.
Осень.
И так близко нависает
Черный ряд промокших сосен.
Гдето эхом отдается
Одинокий вой собаки.

© Юлiя Бережко-Камiньска, 2017
© Алла Мелентьева. Перевод, 2020
Стихи публикуются с любезного разрешения автора.
1. Ворзель — поселок городского типа в Киевской области. В этой местности сохранились остатки сосновых боров, окружавших Киев с древних времен. (Прим. перев.)

Пальцы мерзнут до суставов.
Час сырого полумрака.

[ 64 ]
ИЛ 5/2020

Обнажились тут столетья,
Притаились одиноко.
Тут деревья тянет ветром
Прорастать в покой глубокий.
Первозданно дышит осень,
И землею пахнет прело.
Тишину здесь обретают,
Ищут здесь безмолвья спелость.
Леса вечные творенья
Шепчут сказки темной ночью,
И дубы качают листья —
Ржавчины железной клочья.
В вечность стрелки устремляют
На часах свое движенье...
Ворзель мало просто видеть —
Он дается в ощущеньях.

***
Тайной вязью ночь перепишет
Отсвет снега в преддверии сна.
Изумит белизной многостиший
Серебристых, звенящих чуть слышно...
Подбираю, несу, словно вишни,
Словно кошку, что мной спасена.
Стала ты мне находкой нездешней —
Потеряшка на кромке зимы!
Донести б тебя бережно, нежно
В теплых складках своей одежды,
И в открытой душе сорубежной —
Меж небесным и меж земным.
Твоя песня еще не допета —
Не дрожи, отогрею тебя...
Отпущу в яблок полное лето,
И в безудержный чардаш ветра,
И в осенний ноктюрн дождя!

***
Не обойди меня милостью — рядом, с Тобой и
в смутах
[ 65 ]
Место свое обрести, там — где горе и где покинут.
ИЛ 5/2020
Ведь знаешь: невинность с виною не перепутать
И редко в тех, кто безгрешен, — камень бывает кинут.
Помоги разделить тишину, словно хлебы для пира,
Когда срываются ветры и смешаны ночь и рань.
Ведь все равно наше солнце взойдет над безумным
миром
И прольет благодатную радость для рваных ран!
Не обойди меня милостью влиться в ряды
бесстрашных,
Кто плечами — к плечам, и ноги ступают твердо,
Ибо как бы ни тяжко было — не станет страшно —
Нет у ночи над утром власти, как над живым —
у мертвых!

Не обойди меня милостью не повториться ни словом,
Крепнуть, нежною силою полниться неземною.
Ведь в каждом солнечном отблеске — сияет любовь
Твоя... снова.
Не обойди меня милостью... рядом... в Тебе...
с Тобою!

***
Зима приходит
Месяц карантина
Комфортно я покоем огорожена
Вздыхает вечер безнадежно в спину:
Ни укоризн
Ни чаяний
Ни прошлого
Мне каждая минута в доме ценна
Ращу крыла, оновленностью полные

Юлия Бережко-Каминская. Стихи из книги “Шепотом и во весь голос”

Не обойди меня милостью быть в Твоем сердце
порывом,
Там, где в кольцах галактик новые зреют зори,
Где витает планета; где осень в Раю сиротливом
Сбросит поздние яблоки на покрывала историй.

Реализуюсь, может, даже не по полной
Но, так или иначе, полноценно

[ 66 ]

***

ИЛ 5/2020

Когда все станет вчерашним
И даже судьба поменяет почерк
Ты поймешь, что это не страшно
Ты другого себе не захочешь
Когда двуличье прояснится
И напускное осядет тоже
Заметишь: рядом — другие лица
И не любить их уже не сможешь

Итамар Мозес
[ 67 ]
ИЛ 5/2020

Соискатели и — Бах
Пьеса
Перевод с английского Татьяны Тульчинской

Действующие лица
Органистысоискатели:
Иоганн Фаш, город Альпен (50 лет)
Георг Шутт, город Лейпциг (50)
Георг Валет, город Лабуха (30—40)
Иоганн Принцус, город Плюйсбург (20—30)
Георг Дуринг, город Дуйсбург (50—60)
Иоганн Громм, город Дармштадт (50—60)
Лучший Органист Германии, город Гамбург
Место и время действия
Собор Святого Фомы в городе Лейпциге, 1722 год. Эпилог —
там же, 1750 год.
Историческая справка
Иоганн Кунау — реальное историческое лицо, кантор собора
Святого Фомы. После его смерти действительно проводился
конкурс на замещение этой должности с участием органистов
из других городов. Однако подлинные события отражены в пье© Itamar Moses
© Татьяна Тульчинская, Перевод, 2020

се лишь в самых общих чертах. Сюжет по большей части вымышлен. Биографические сведения о соискателях использованы в незначительной степени, характеры героев практически
целиком созданы фантазией автора.

[ 68 ]
ИЛ 5/2020

Оформление сцены
Действие происходит в притворе собора, перед входом в основное помещение. В глубине сцены, по центру, — массивные, богато украшенные двойные двери, ведущие вглубь собора. Имеется
еще одна дверь — во двор. Два боковых прохода, возможно, в
форме арок, ведут во внутренние помещения. Вдоль каменных
стен несколько простых деревянных скамей.

Действие первое
Сцена 1
На убывающем свете звучит Бах — начало Прелюдии для органа
ля минор.
Музыка обрывается. Свист ветра, грохот прибывшего экипажа.
Хлопает дверь. В световом пятне появляется Фаш в дорожном
плаще. Ему около пятидесяти.

Фаш (в руках лист бумаги, читает). Лейпциг, июнь 1722 года. Анна, милая! Мысленно мчусь к тебе, обгоняя письмо. Прости, ненаглядный мой ангел, что я отбыл так поспешно. Бросил тебя одну с новорожденной — даже
наречь не успели, не выбрали имени... Но я должен был
ехать!
С малых лет в каждом звуке — скрипит ли колесо экипажа, чавкает ли жирная грязь под ногами — слышу я гармонию, музыку. В моей груди не смолкают напевы, и оттого мне часто не заснуть. Этим родом бессонницы
заболела теперь и ты, нежная моя козочка.
Рожденный в богатстве и праздности, я рвался к знанию.
Юношей сбежал в Лейпциг — учиться у великого музыканта, чья слава влекла меня вернее магнита. Его имя Иоганн Кунау. Кантор головного собора, ректор музыкальной школы. Собор и школа стоят на одной улице, друг
против друга, и оба носят высокое имя святого Фомы.
Мастер разглядел во мне талант, взял в ученики. На стенах
его кабинета висели свитки с изречениями Мартина Лютера — над письменным столом, над клавиатурой, даже
над раковиной. Одно запомнилось мне особо: “Учите юно-

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

шей музыке — взрастут мужи умелые и мудрые”. Он наставлял меня не только в нотной, но и в церковной грамоте.
Музыка, внушал он, есть дар Божий. Молитва, которую
возносит благодарный человек. После каждого урока он
[ 69 ]
хвалил меня: “Отлично, Иоганн, любимый мой ученик!”
ИЛ 5/2020
Но видишь ли, Анна, сладкий мой пряничек, чем взрослее я становился, тем чаще спорил с учителем. Поначалу о композиции: жесткие формы стесняли меня. Затем
мои сомнения перешли — подобно нашим урокам — от
музыки к религии. Должна ли музыка славить Господа?
Почему бы не музицировать просто так, друг для друга?
Далее я усомнился в самых основах веры. В идее избранности! Каждый урок начинался с моих извинений, однако завершался все более жаркими спорами.
Однажды я шел к нему с подарком — загладить вину...
Скромный дар, простенькая, невзрачная ваза... В тот
день... Ах, Анна, как вздрогнет твое сердечко... В тот
день у него в кабинете занимался другой юноша. И я услышал, как мастер хвалит его: “Отлично, Иоганн, любимый мой ученик!”
Я выронил вазу, она разбилась вдребезги под дверью
учителя. Той же ночью я уехал из Лейпцига... Я больше
никогда не видел своего наставника. Бессонница, отступившая было в пору ученичества, вернулась с новой силой. И мучила меня до самой встречи с тобой, драгоценная моя девочка. Только теперь исчезла она навсегда,
побежденная твоей любовью. И таинственным порошком с Востока, который прописал твой доктор. И все
же... в душе у меня ноет рана...
Вчера ночью голубь принес письмо из Лейпцига. В металлической капсуле — значит, известие особо важное.
Скреплено ясной печатью Гильдии музыкантов, подделки быть не могло. Зашифровано в нотах. Переведя мелодию в слова, я прочел: “Иоганн, я при смерти. Хочу объявить преемника. Приезжай, нужно поговорить. Твой
учитель”.
Я задохнулся от горя... Но шевельнулась и радость — теперь мы помиримся! Я стану во главе музыкантов Лейпцига!.. Я гнал без устали, дорога за моей спиной вставала пыльным столбом. Влетел в городские ворота на
полном скаку, швырнув привратнику горсть монет. Осадил лошадей лишь у собора, во дворе. Из окон лились
сладкие звуки органа — это играл мой старый учитель. Я
взбежал по ступеням в притвор и направился к величественным дверям, ведущим вглубь... (Поворачивается.)

Сцена 2

[ 70 ]
ИЛ 5/2020

Свет переходит на притвор собора Святого Фомы. В глубине
сцены, по центру, двойные двери, ведущие внутрь собора. У самых дверей, преграждая вход, сидит Шутт. Ему также около пятидесяти.

Шутт. Добрый день, господин Фаш!
Фаш. Добрый день, господин Шутт!
Шутт. Вы как здесь оказались?
Фаш. До самого крыльца доехал в экипаже. А дальше, как видите, пешком.
Шутт. Вижу, не слепой... Зачем явились?
Фаш. Зашел полюбоваться. Собор Святого Фомы — жемчужина Лейпцига. Нельзя пропустить...
Шутт. Прямо уж нельзя... Выкладывайте: что вас сюда привело?
Фаш. Случай. Просто мимо проезжал. (Пауза.) Могу спросить вас о том же?
Шутт. Менято что спрашивать? Живу я тут.
Фаш. А в собор зачем пришли? Ведь вы органист Новой
церкви что под мостом? На окраине, в квартале сапожников?
Шутт. И горжусь этим! У моей церкви только один изъян...
Фаш. Какой?
Шутт. Она стоит под мостом, на окраине, в квартале сапожников.
Фаш. Ну, это мелочи...
Шутт. Странное вы нашли время проезжать мимо. Дороги
небезопасны. Между городами Дуйсбургом и Плюйсбургом вотвот грянет война.
Фаш. Дороги спокойны. Война не грянет. Дуйсбург отправил
в Плюйсбург нового посланника — укреплять мир. (Пауза.) Во дворе слышен орган — ведь это кантор играет?
Шутт. А кто же? Целый концерт...
Фаш. Должно быть, такие концерты — редкость?
Шутт. Каждый день упражняется. Часами!
Фаш. Завидую соседям. Внимают волшебным звукам!
Шутт. А куда деваться? Эти волшебные звуки измучили всю
округу. Как заведет в кабаке напротив, аж стены дрожат.
Кабацкие лабухи бросают играть, их все равно не слышно. Хочешь не хочешь — внимай...
Фаш. А здесь — тишина.
Шутт. Акустический парадокс. Орган в двух шагах, прямо за
стеной, но звук через окна уходит наружу. Во дворе

слышно прекрасно. Большое слышится... на расстоянии...
Фаш (задумчиво). Но лучше, если всетаки вблизи...
Шутт. Вы были вблизи... Ведь вы у него учились?
[ 71 ]
Фаш. Учился когдато...
ИЛ 5/2020
Шутт. Признайтесь, вы не просто так мимо проезжали?
Фаш. Не просто так. Совсем не просто... Что ж, мне пора.
(Жестом просит Шутта посторониться.)
Шутт (делает невинное лицо). Чем могу служить?
Фаш. Дайте пройти...
Шутт. Я вас не держу. Был рад повидаться. Выход — там.
Фаш. Я не собираюсь уходить. Мне нужно к кантору.
Шутт. Ах вон что. Не пущу! Кантора нельзя отвлекать. В его
возрасте драгоценна каждая минута — неизвестно, долго ли осталось...
Фаш. А может, концерт окончен?
Шутт приоткрывает двери в собор. Оттуда обрушивается вал
музыки с середины фразы — молниеносная рулада высоких тонов на фоне суровых басов. Он закрывает двери. Музыка обрывается так же внезапно, как началась.

Шутт. Концерт в самом разгаре.
Фаш. Блестяще играет! И годы ему не помеха.
Шутт. Не говорите... Вопреки ожиданиям.
Фаш. Сколько ему: семьдесят пять, восемьдесят?
Шутт. Восемьдесят один.
Фаш. Восемьдесят один! Невероятно. (Пауза.) Как думаете,
скоро конец?
Шутт. Откуда мне знать. Но можно надеяться...
Фаш. Вы о чем? Пожалуй, я его окликну.
Шутт снова приоткрывает дверь. Врывается шквал музыки, еще
мощнее прежнего. Фаш чтото говорит, его не слышно.

Фаш машет рукой, Шутт закрывает дверь. Музыка смолкает.

Шутт. Убедились? Кричите хоть до посинения... Больно вы
прыткий. Хорошо, что я тут на страже. Никого не пущу!
Фаш. Дайте пройти.
Шутт. Не дам.
Фаш. Вы не имеете права не пускать.
Шутт. А вы не имеете права входить. Вы — предатель!
Фаш. Простите, не понял вас!

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Шутт (перекрикивая музыку). Что вы сказали? Не слышу вас,
коллега!

[ 72 ]
ИЛ 5/2020

Шутт. Прощение просите у своих прихожан. Вы плодите
разврат и смуту. Предали идеалы учителя — великого музыканта и доброго лютеранина.
Фаш. Прихожане меня любят...
Шутт. Не верю, Иоганн!
Фаш. Поверьте, Георг! Вы меня путаете с какимто другим...
предателем.
Шутт. Всех предателей знаю в лицо!
Фаш. У нас половину музыкантов зовут Иоганн. А другую половину — Георг. Хорошо, что у каждого есть второе имя.
А то вас, Георгов, друг от друга не отличишь. Георг Бальтазар.
Шутт. А вы, Иоганны, — и вовсе на одно лицо. Иоганн
Фридрих.
Фаш. Дождусь, пока он выйдет. Из уважения. Не к вам — к
нему.
Шутт. Прекрасно сказано.
Фаш. Может, послушаем с порога?
Шутт. Ладно, уговорили...
Фаш. Ведь он не будет против?
Шутт. Он даже не заметит. (Распахивает двери.)
Взрыв музыки. Оба стоят на пороге. Мелодия достигает пика,
внезапно обрывается. Следует тяжелый удар, и тут же гром басов — как будто чтото упало на нижнюю клавиатуру. Фаш и
Шутт еще мгновенье стоят неподвижно. Затем Фаш бросается
внутрь. Шутт в ужасе пятится от двери. Протяжный низкий рев
наполняет собор.

Фаш (вновь появляется на пороге). Зовите на помощь! (Пауза.) Ну, живо!!
Шутт. Да... понял... бегу... (Выбегает, голос за сценой.) Помогите! Скорее! Сюда!
Фаш поворачивается, оказывается в луче света. Плач басов становится тише.

Фаш (дочитывает письмо). Увы, милая Анна, в соборе рыдает осиротевший орган... Я надеялся тотчас воротиться к
тебе, лилия моя, тростинка моя, но теперь это невозможно. Все пропало! Напишу, как будет минута. Весь
твой — Иоганн. (Выпускает голубя, взглядом провожает
его полет.)
Хлопанье крыльев. Свист ветра.

Затемнение

Сцена 3
В световом пятне Валет. Ему под сорок.

Валет (читает). Лейпциг, июнь 1722 года. Катерина, милая!
Добрался я отлично — с одним господином в его экипаже. Добрый господин не возражал. А я и не спрашивал —
ехал инкогнито, под экипажем, уцепившись за кузов. Дешево и сердито! Что поделать, я — нищеброд. Даже второго имени нет. Стишок сам про себя сочинил: “Нищеброд Георг Валет — имени второго нет”. От прочих
Георгов и не отличишь... Но этот промах судьбы я исправлю — затем и примчался в Лейпциг! Кантор умер,
город ищет преемника. Явлюсь на поминальную службу,
там будут все нужные люди. Ухвачу счастье за хвост!
Да, я давно мечтаю разбогатеть... Помнишь, выпрашивал денег у твоих родителей? На лекарства. Якобы у тебя
опасная хворь — ложный жар. Ты отговаривала: мол,
отец в медицине понимает. Еще раз прости, что не послушал... Но ты и вправду вся пылала... от страсти... (Пауза.) Да, я давно мечтаю о Лейпциге... Метил органистом
в Новую церковь что под мостом. Помешал сильный соперник. Грозил ославить меня перед всем светом. Будто
бы я вымогаю деньги на лекарства. От ложных хворей.
Пришлось уступить...
Но теперь меня голыми руками не возьмешь! Привез целый мешок рекомендаций — хвалят мой музыкальный гений. Все письма до одного — от герцогов! Правда, вымышленных... Почерк везде разный, ведь я искусный
каллиграф! Ах, Катерина, сегодня счастливый день...
(Поворачивается.)

[ 73 ]
ИЛ 5/2020

Фаш. Господин Валет, как хорошо, что вы приехали!
Валет. Господин Фаш, мог ли я не приехать? Почтовый
голубь принес письмо о кончине мастера, и я тут же
помчался! Отдать последний долг... Тут любые дела подождут.
Фаш. Добрались без приключений?
Валет. Не сказал бы. На меня напал разбойник — грязный, в
лохмотьях, в руке меч, лицо скрыто капюшоном. Отобрал у меня саквояж!
Фаш. Не может быть!

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Свет переходит на притвор. Валет рыдает на груди у
Фаша. Шутт стоит в сторонке.

[ 74 ]
ИЛ 5/2020

Валет. Представьте.
Фаш. Представил: разбойник с саквояжем... Ужасное зрелище!
Валет. Саквояж новехонький — потому злодей и позарился!
Фаш. Что ж, сочувствую.
Шутт. Примите и мои соболезнования. Как мы теперь будем
жить без вашей музыки?
Валет. Простите, не понял вас!
Шутт. Ведь в саквояже были ваши ноты?
Валет. Нет, что вы! Ноты у меня всегда за пазухой, у самого
сердца... Добрый день, господин Шутт!
Шутт. Добрый день, господин Валет! (Пожимает ему руку.)
Валет. Как дела в церкви под мостом?
Шутт. Лучше не бывает. А у вас?
Валет. У нас — бывало и получше.
Шутт. А что такое?
Валет. В стране разброд и смута. Вотвот грянет война.
Фаш. Не грянет. Дуйсбург отправил в Плюйсбург нового посланника. Он укрепит мир.
Валет. А я думаю — наоборот, окончательно подорвет.
Фаш. Не скажите. Дипломатия — великая вещь.
Валет. Да какой из него дипломат! Он — музыкант.
Шутт. Валет! Вы украли у меня кольцо!
Валет. Что? Надо же, сам не заметил, как снял. (Возвращает
кольцо, добытое во время рукопожатия.) Работа у нас такая: руки просят дела... Говорят, мастер умер за инструментом?
Фаш. Потерял сознание, и все. Пока доктор приехал, уж
поздно было...
Валет. Умер, значит, на посту.
Фаш. Да, музыка и жизнь оборвались разом... Внезапная пауза — она же смерть. Застала врасплох...
Шутт. Эффектная смерть, все немеют!
Валет. Вы были рядом, да? Тяжко такое видеть...
Шутт. Видеть — ладно, а вот слышать... Он рухнул лицом в
клавиатуру, зажал клавиши. Мы полчаса слушали, как
стонут басы. Погребальная песнь самому себе, исполняется носом и щекой.
Валет. Жуткая история!
Шутт. Не говорите, вой был адский! Хоть святых выноси...
Оно и понятно, лицото у него все жиром заплыло. Будь
скулы поострее да нос не картошкой...
Фаш. Довольно, Шутт! Личная просьба: отходя в мир иной,
ударьте по клавиатуре своим хищным профилем! Порадуйте нас! Сыграйте фугу...

Шутт. Фугу не обещаю. Но аккорд — выдам...
Валет (идет к дверям). Кто сейчас с ним?
Шутт. Никого. Рано еще.
Фаш. Там только покойный.
[ 75 ]
Валет (после паузы). Больше совсем никого?
ИЛ 5/2020
Фаш. А кому еще быть? (Пауза.) Странный вопрос...
Шутт. Церемония начнется позже. Не нацеливайтесь, Валет, — только для друзей и близких!
Фаш. А, вон вы про что... Музыка. Хвалебные речи. Выпить
и закусить...
Шутт. Кому выпить, а кому и помолиться за упокой души!
Валет. Но выто оба идете?
Фаш. Конечно. Я — его любимый ученик...
Валет (Шутту). Вы, наверное, тоже его ученик? Ведь вы живете в Лейпциге.
Шутт. Я учился музыке у своего отца. Мы с кантором были
коллегами. Равными...
Валет. Ну, и я с вами пойду. Выпить и закусить никогда не откажусь... Пока загляну к нему, попрощаюсь. А то потом
набегут... Надо ловить момент!
Фаш. Нуну, ловите... Время летит.
Шутт. Для нас летит. А у него — вечность.
Валет открывает двери. Звучит орган — тихая, печальная мелодия.

Валет. А кто же играет? Подыгрывать маэстро в последнем...
явлении народу... Какая честь!
Шутт. Эту честь следовало поручить мне!
Фаш. Или, наоборот, мне...
Валет. Может, клавесинщик разминается?

(Повернувшись, оказывается в световом круге, дочитывает
письмо.) Катерина, клянусь: наша жизнь изменится!
Знаю, клялся много раз... Но теперь место, считай, у меня в кармане! Напишу, как будет минута. Весь твой — Георг. (Выпускает голубя.)

Затемнение

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Фаш и Шутт отталкивают Валета, бросаются в собор. Хлопнув
Шутта по плечу, Валет одновременно снимает у него с шеи золотую цепочку.

Сцены 4, 5

[ 76 ]

На сцене двое, каждый в своем световом круге. Дурингу за
пятьдесят, Принцусу двадцать с небольшим. Читают письма.

ИЛ 5/2020

Дуринг. Лейпциг.
Принцус. Июнь 1722 года.
Дуринг. Жизела, милая! Надеюсь, мое письмо застанет тебя
в добром здравии. Не гневайся на меня. Наш славный
Дуйсбург на пороге войны, а я бросил тебя совсем одну!
Рядом буквально никого — лишь горничные, лакеи, повар, садовник да наш бравый дворецкий. Последний поклялся, что не оставит тебя заботами! Скоро буду дома,
вот только остановлю кровопролитие. Ведь я теперь посланник! Хочется быть рядом с тобой в трудный час, но
я и издали на многое способен!
Принцус. Сюзанна, милая! (Пауза.) Нет, не то... Генриэтта,
милашка! (Пауза.) Опять не то... Мария, Магдалина и
Маргарита, куколки мои! (Пауза.) Нет... (Мрачно.) Досточтимый отец! Еще раз благодарю, что доверили мне
важное дело. Доброе имя нашего славного Плюйсбурга
не посрамлю. Действую, как вы велели.
Свет переходит на притвор. Дуринг и Принцус поворачиваются друг к другу.

Дуринг. Умоляю, господин Принцус, выслушайте!
Принцус. Господин Дуринг, нам не о чем говорить.
Дуринг. Как не о чем? Мирные переговоры между нашими
городами провалились. Сама судьба свела нас в нейтральном Лейпциге. Воспользуемся случаем!
Принцус. Георг, вы — новый посланник, у вас одна дипломатия на уме. Но ято простой музыкант!
Дуринг. Иоганн, вы музыкант, да не простой. Вы отпрыск
знатного рода. А это обязывает.
Принцус (сквозь зубы). Свои обязанности я и без вас знаю.
(Пауза.) Служба уже началась, я пошел.
Дуринг. Но я не успел сказать... Дуйсбург не хочет войны!
Принцус. А раньше о чем вы думали? Наводнили Плюйсбург подметными письмами, оскорбили моего отца!
Дуринг. Вы первые начали! Оклеветали нашего герцога. А
уж мы только отвечали. К тому же все письма — и наши,
и ваши — подписаны какимито вымышленными герцогами! Ктото нарочно пытается нас поссорить!
Принцус. Чепуха. Почерк везде разный.

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Дуринг. Подделан искусным каллиграфом!
Принцус. Не смешите... Даже если письма подделаны —
враждуемто мы понастоящему.
Дуринг. Так давайте мириться! Вера у нас одна, все добрые
[ 77 ]
лютеране.
ИЛ 5/2020
Принцус. Это мы — добрые. А вы расплодили у себя всякие
секты. Кальвинисты, пиетисты — каждой твари по паре. Ваш Дуйсбург — рассадник ереси. С врагами мира не
будет!
Дуринг. Если я враг, зачем ваш батюшка зовет меня в гости?
Принцус. Вы приятный гость, музыкант!
Дуринг. Вот видите — приятный гость. А вовсе не враг.
Принцус. Не будьте так наивны... Зовут в гости — значит,
готовятся к войне.
Дуринг. Неужели? Но ваш батюшка искренне любит музыку.
Принцус. С чего вы взяли?
Дуринг. Говорят, он простил одному органисту громадный
долг. Пленился его музыкальным гением...
Принцус. Простил. Что хочет, то и делает. Самодур, одно
слово... И что дальше?
Дуринг. Мы все любим искусство! Музыка, театр — вот что
нас роднит! Наша великая культура! Только культура отличает нас от...
Принцус (нетерпеливо). Дада, от диких зверей...
Дуринг. Нет, от англичан!
Принцус. От кого?
Дуринг. От итальяшек! От всяких прочих иностранцев!
Принцус (через паузу). То есть наша культура — более великая...
Дуринг. Прекрасно сказано! Объединимся вокруг культуры,
забудем о распрях. Наши взгляды похожи!
Принцус. Все мы вышли из одной шинели — идеи избранности. Верим, что в рай попадут лишь избранные Господом... Однако не все у нас похоже, поэтому объединяться нельзя... Кальвинисты зажали народ точно в тисках,
закон удушил свободу. А пиетисты, наоборот, развращают народ, устроили вольницу, забыли закон... И то и другое — гибель... Нужно чтото среднее... Да где ж его
взять...
Дуринг. Так ваш батюшка говорит! А вы, Иоганн, ему вторите... Он тоскует по прошлому, которого не вернуть.
Принцус. А что хорошего в прошлом?
Дуринг. Простота. Все как один — лютеране...
Принцус (после паузы). Ну, завел шарманку... Ладно, я пошел на службу.

Входят Валет и Фаш.

[ 78 ]
ИЛ 5/2020

Валет. Пойдемте все вместе.
Дуринг. Отлично!
Принцус. Нищеброд, как всегда, пристраивается в хвост...
Валет. А богатенький, как всегда, лезет первым!
Фаш. Угадайте, кто у нас подыгрывал усопшему? Иоганн
Принцус!
Дуринг. Восхитительно!
Принцус. Некоторые до сих пор скрипят зубами... от восхищения.
Дуринг. Какая честь быть среди выдающихся музыкантов!
Входит Шутт, мрачно оглядывает собравшихся.

Шутт (бормочет). Понаехали...
Фаш. И вам доброе утро!
Шутт. Добрее не придумаешь... Коллеги! Приветствую вас в
Лейпциге! Надеюсь, всем оказан теплый прием.
Принцус. Теплый? На меня у самых ворот напал разбойник — как прыгнет из кустов!
Валет. В лохмотьях, с мечом, лицо скрыто капюшоном?
Принцус. Он самый! Хорошо, что я прячу свои ноты в
башмак.
Все направляются к дверям в собор.

Шутт (преграждает вход). Стойте!
Фаш. Шутт, у вас просто мания — никого не пускать!
Шутт. Вы меня недооцениваете, Фаш... Я хочу при коллегах,
выдающихся музыкантах... просить у вас прощения... Я
охранял вход слишком усердно, изза меня вы не поговорили с учителем.
Фаш. Что ж, извинение принято. И вы меня простите — погорячился.
Шутт. Прощаю.
Фаш. Вот и отлично. Теперь наш долг — вместе продолжить
его дело.
Шутт. Конечно! Продолжим. Вместе!
Фаш (протягивает ему руку). Пусть наша музыка отныне и навсегда...
Шутт (жмет руку). ...останется неизменной!
Фаш. Да!.. Как вы сказали?
Принцус. А что, хорошо сказал!
Валет. Умри, лучше не скажешь. Идемте!

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Фаш (преграждает вход). Стойте! Мастер вовсе не хотел,
чтобы музыка оставалась “неизменной”!
Шутт. Я лучше знаю, чего он хотел. Часами его рассуждения
выслушивал. Годами!
[ 79 ]
Фаш. Зато я знаю его последнюю волю.
ИЛ 5/2020
Шутт. Ничего вы не знаете!
Фаш. Он хотел, чтобы музыка развивалась. А для этого нужно совсем другое.
Шутт. Что же, просветите нас?
Фаш. Новаторство!
Шутт. Отродясь он такого не говорил! Он ценил мастерство, традицию. Новаторов не терпел.
Фаш. Только тех, у кого не хватало мастерства.
Дуринг. Коллеги, не ссорьтесь! А вдруг учитель согласился
бы с вами обоими?
Принцус. Дуринг, вечно вы лезете мирить — какая невоспитанность!
Дуринг. Я только спросил. Ведь интересно, что думают выдающиеся музыканты.
Шутт. Лично я думаю, что новомодные извращения нам ни
к чему. Как отцы жили, так и мы будем жить.
Фаш. Я говорю про музыку! А вы про что?
Шутт. От музыки до морали один шаг. Сначала сыграем новую музычку, затем посягнем на основы...
Фаш. Наоборот! Новая музыка укрепит мораль! Таков замысел.
Шутт. Аргумент не засчитан, Фридрих. Дорога в ад вымощена добрыми... замыслами.
Дуринг. Чуть что — сразу Фридрих. А я вообще молчу!
Фаш. Да это он мне... У нас с вами второе имя одинаковое —
Фридрих. Только я Иоганн, а вы — Георг.
Дуринг. Чтото вы меня совсем запутали...
Валет. Коллеги, может, хватит болтать?
Принцус. Всю службу пропустим.
Валет. Старики да покойники никуда не спешат... А у нас времени в обрез. Пошли!
Фаш и Шутт (дружно заслоняют дверь; хором). Стоять!
Фаш. Слушать и мотать на ус! Этот спор касается всех.
Шутт. Тем более что я прав.
Фаш. Вы хотите уничтожить музыку. Мартин Лютер не за то
боролся!
Шутт. А вы хотите уничтожить Бога! (Пауза.) Истинная, божественная музыка вдохновляется Святым Писанием.
Когда ликуют на рождение Господне — музыка радостная. А когда оплакивают смерть — печальная. Таков за-

[ 80 ]
ИЛ 5/2020

кон! Ваша новая музычка — для безбожников, которые
веселятся “просто так”.
Фаш. Так говорил мастер, а вы повторяете, точно попугай.
Шутт. Что и требовалось доказать!
Фаш. Но человек свободен веровать и радоваться, как ему
угодно.
Шутт (язвительно). Поздравляю: вы еретик!
Фаш. Зачем же сразу ярлыки навешивать?
Шутт. Чтобы знать, чей дом поджигать.
Фаш. Если музыка будит высокие чувства — значит, она истинная, божественная. Слова могут быть любые, не обязательно из Писания. Форма — всего лишь иллюзия,
хрупкий сосуд. И все законы — временные.
Шутт. Наш — вечный! Потому что единственно верный!
Фаш. Единственно верный закон — разрешить человеку выбирать...
Шутт. Выбор — иллюзия! В жизни, как и в музыке, все выбрано до нас и за нас. Так учат отцы.
Фаш. О чем вы?
Шутт. Об идее избранности.
Фаш. Эта идея — вздор! Иначе надо лежать на печи и ничего
не делать. Но дверь в рай за нас никто не отворит... Ее
откроем только мы сами!
Напряжение достигает пика. Все смотрят на Фаша. Долгая пауза.

Шутт. Так вы у нас новатор не только в музыке. А я всегда подозревал... Куда же вы поведете народ, господин преемник?
Фаш. Разберусь... (Пауза.) Я еще не преемник.
Шутт. Еще нет. Но метите... (Обращается ко всем.) Все вы на
это местечко метите, верно? Примчались! Не долг отдать, а место отхватить!
Фаш. Ктото должен...
Шутт. Уж никак не вы! У вас веры ни на грош! Одна болтовня про чувства. А у наших людей не должно быть никаких чувств! Здесь вам не Италия какаянибудь! Это у
них — вечный праздник: скачут, беснуются! Нашему человеку этого не надо!
Валет. Съездить, что ли, в Италию...
Шутт. Не паясничайте! Разговор серьезный!
Валет. Сами не паясничайте. Чего орете? Хотите всех с грязью смешать? Слушать тошно... Все равно преемника назначат по ту сторону двери. Соберется Городской совет,
будет прослушивание... А я помню, как вы со мной то-

Фаш достает из глубины плаща склянку с белым порошком, разминает порошок в пальцах, глотает.

Принцус (с любопытством). Что это у вас?
Фаш. Лекарство. (Пауза.) Ну, коллеги, пойдемте?
Перемена света. Принцус и Дуринг поворачиваются к залу, дочитывают письма.

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

гда, в церкви под мостом, расправились — угрозами да
шантажом... Небось, опять пакость задумали? Местечкото лакомое... Вы знакомы с членами Совета — будете
интриговать?
[ 81 ]
Принцус. Оставьте его, Валет.
ИЛ 5/2020
Валет (поворачивается к Принцусу). О, богатенький защитник! А вы договоритесь, интригуйте вместе — у него знакомства, а у вас денежки!
Принцус. Я оскорблен!
Валет. Я рад!
Шутт. Вот полюбуйтесь — сцепились... В стране раздор и
смута. Повсюду бродят герцоги со своими бандами, дерутся между собой, развращают народ. А враг не дремлет, наступает со всех сторон. На юге дикари итальяшки
наяривают Вивальди! На западе отплясывают французы! А наш Георг Фридрих всю совесть потерял — продался англичанам и строчит для них оперы!
Дуринг. Чуть что — сразу Георг Фридрих. Я никому не продавался!
Фаш. Да это он про Генделя... У вас имена одинаковые — Георг Фридрих.
Дуринг. Чтото вы меня совсем запутали...
Шутт. Размыкают наши духовные скрепы! Французы украшают соборы побрякушками! Итальяшки малюют Господа яркими красками, точно какуюнибудь блудницу.
Кощунники! Где духовность, где идеалы? Не знаю, как
назовут потомки этот низкий век, но уж точно не Просвещением! Волны потопа захлестывают, но наша музыка еще жива! Пусть Лейпциг станет нашим ковчегом!
Кто будет кормчим? Кто победит дикарей, сохранит
традиции? Кто поведет вперед через бурю? (Прислушивается, распахивает двери в собор; слышны звуки органа.)
Кошка сбежала, мерзавка! По клавишам прыгает... Пойду выгоню. (Уходит в собор.)
Дуринг. У меня назрел вопрос... А что, Городской совет
ищет преемника? Будет прослушивание?

[ 82 ]
ИЛ 5/2020

Принцус. Прощайте, отец, мне пора.
Дуринг. Прощай, Жизела, напишу, как будет минута.
Принцус. Весь ваш — Иоганн.
Дуринг. Весь твой — Георг.
Синхронно выпускают голубей. Хлопанье крыльев.
Затемнение

Сцена 6
В круге света Громм в дорожном плаще. Ему за пятьдесят.

Громм (читает письмо). Лейпциг, июнь 1722 года. Дражайший доктор Шульц! Едучи в экипаже в Лейпциг, я твердил бодрящие заклинания. Как вы велели... “Меня уважают те, кого уважаю я! Меня любят те, кого люблю я!”
Увы, твердил без пользы... Да и возница мой после сотнидругой заклятий взмолился о пощаде.
Вы требуете, чтобы я гордился своим именем. Мое имя —
Иоганн Громм — слышали многие. Но увы, в одно ухо вошло, в другое вышло... Зачем меня помнить? Среди лучших органистов страны я — второй. Уступаю сильнейшему... Однако пусть трепещет он, мой заклятый враг!
Теперь превзойду и его, стану первейшим из лучших!
Я написал в Городской совет, договорился о прослушивании. Все рассчитал: явлюсь в последнюю минуту. Буду
блистать своим отсутствием. Пусть соперники дрожат!
Имя мое помянуть не смеют! Решил дождаться ночи и
предстать неприятелю зловещим призраком. Коротал
время у городских ворот, и вдруг незадача: изза деревьев выскочил на меня разбойник! Однако большого урону не нанес: опасаясь дорожных несчастий, я всегда обматываю свои ноты вокруг ноги и обвязываю суровой
ниткой.
Войдя наконец в город, я направился прямиком в собор — соперники собрались там. Завернувшись в парадный плащ, я взошел по ступеням и грозно постучал. Да
отзовется мой стук громогласным эхом! Да умолкнут все
в ужасе, сраженные неумолимым роком...
Громм величественно переступает порог.

Громм. Узрите же!

Свет переходит на притвор, там пусто.

С другой стороны в притвор вбегает Принцус. У него в руках
записка. Он озирается, перечитывает записку. Появляется
Шутт.

Принцус. Что стряслось, Шутт? Это вы прибили к моей
двери записку?
Шутт. Мне нужно... Всего пару слов...
Принцус. Пожалуйста: “вздорный старикашка”.
Шутт. Не грубите... Я хочу сказать вам два слова.
Принцус. Так и быть, ровно два. Считаю...
Шутт. Обсудим наш договор.
Принцус. Вопервых, это три слова. Вовторых, нам нечего
обсуждать. Я вообще не желаю, чтобы нас видели вместе.
Шутт. Не бойтесь, никто не увидит. Коллеги засели в кабаке
напротив.
Принцус. Завтра Совет единогласно назначит меня преемником. Никто не должен заподозрить неладное! В награду за труды вы получите обещанное: станете ректором музыкальной школы. Больше обсуждать нечего.
Шутт. Ошибаетесь, Иоганн. (Достает из кармана письмо.)
Принцус. Ну, что там у вас, Георг?
Шутт. В вашем родном Плюйсбурге живет мой младший братец. Может, знаете его?
Принцус. Мир тесен. Как его зовут?
Шутт. Иоганн...
Принцус. Тезка мой...
Шутт. От вас, Иоганнов, уже в глазах рябит... В соборе вашем подьячий.
Принцус. Чем занимается?
Шутт. Помогает сирым и убогим.
Принцус. Тогда — нет, не знаю.
Шутт. Зато он вас знает. Видит, как вы после службы на хоры поднимаетесь...
Принцус. Ну да, тянет иногда поближе к Господу.
Шутт. В компании юной особы.
Принцус. А ее тоже тянет... поближе к Господу.
Шутт. Понятно. Осталось разобраться с именем.
Принцус (озадаченно). С именем Господа?
Шутт. О нет, юной особы. В воскресные дни с вами Генриэтта. В праздничные — Сюзанна. А уж по большим праздникам целая троица — Мария, Магдалина и Маргарита!

[ 83 ]
ИЛ 5/2020

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Ах, осечка! Хотел как лучше, вышло как всегда... (Исчезает в боковой арке.)

[ 84 ]
ИЛ 5/2020

Принцус (ехидно). А ваш братец, конечно, ангел с крыльями?
Шутт. Защитник морали!
Принцус. Так я и думал.
Шутт. Самое интересное: новый посланник Дуйсбурга также
пал вашей жертвой.
Принцус (возмущенно). Грязная клевета!
Шутт. Вы совратили его жену.
Принцус. А, это другое дело.
Шутт. Все ваши подвиги — в этом письме. Вот перепишу да и
разошлю кому следует...
Принцус. Я объявлю ваши письма подделкой.
Шутт. А я их скреплю печатью Гильдии музыкантов. Не подделаешь.
Принцус. А я скажу — письма подменили в пути.
Шутт. А я пошлю в металлических капсулах. Не подменишь.
Принцус. Вы — шантажист!
Шутт. Да! Но у меня благородная цель — наказать разврат.
Принцус. Я ни в чем не виноват! Я избран Господом для
греха! У меня просто нет выбора!
Шутт. Вы спятили? В ваших грешках виноват Господь?
Принцус. Уймитесь, Георг. Похоже, вы давненько не наслаждались женским обществом. Хотите, рекомендую самую что ни на есть покладистую...
Шутт. Я давненько не наслаждался женским обществом, Иоганн, поскольку у меня умерла жена. Родами, вместе с нашим первенцем. (Собирается уйти.) Считайте это письмо Божьей карой.
Принцус. Да погодите вы, Шутт!
Шутт. Нечего годить. (Пауза.) Разве что...
Принцус. Наконецто. Говорите, что вам нужно.
Шутт. Уезжайте из Лейпцига.
Принцус опускается на скамью. Он раздавлен. Вдруг начинает
хохотать.

Шутт. Что вас развеселило, коллега?
Принцус. Отец сговорился с вами, потому что увидел в вас
родственную душу. Хотел, чтобы школу возглавил наш
человек, защитник морали. А вы, оказывается, тот еще
праведник...
Шутт. Уж какой есть.
Принцус. Вы — жалкий неудачник! Хотите взять реванш,
лезете в наследники мастера. А ведь он вас презирал.
Шутт. Что вы несете? Мы с ним были коллеги. Он меня уважал.

Принцус молча разглядывает Шутта.

Ну, как знаете. Письма вышлю сегодня же.
Принцус. Я в вас ошибся.

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Принцус. Всю жизнь сидите под мостом, в квартале сапожников...
Шутт. Я люблю мою церковь!
Принцус. Потому что вам другой не предлагают... Родились
[
]
и выросли в Лейпциге, а мастер вас даже в ученики не ИЛ85
5/2020
взял.
Шутт. Я сам не пошел!
Принцус. Думаете, если я уеду, кантором назначат вас? Да вы
без меня никому не нужны. Ваши связи ничего не стоят.
Одних надо было подкупить — и мы с отцом дали денег.
Другие желали исполнить завещание мастера — и мы убедили их, что завещания нет. Третьи хотели звать в канторы знаменитость — и мы уговорили Гамбург утроить жалованье своему капельмейстеру, удержать его в городе.
Шутт. Ну и что имеем в сухом остатке? Лучший органист
Германии в прослушивании не участвует. Моя преданность мастеру всем известна. Нужные люди подкуплены — деньги ваши, но вручалто я. Результат предсказать
несложно. Прощайте, Иоганн. (Идет прочь.)
Принцус (в отчаянии). У отца в одной из деревушек жил колесных дел мастер. Говорят, будто его первенец — незаконный сын моего отца...
Шутт (после паузы). К чему этот странный рассказ?
Принцус. Я попросил отца взять парнишку в дом. Отец
счел мою просьбу признаком слабости. И решил показать, как должен вести себя сильный: согнал колесника
с земли, вышвырнул вместе с семьей из дома...
Шутт. Сказки!
Принцус. Нет, чистая правда. Жалко вам парнишку?
Шутт. Предположим.
Принцус. А я бы с ним махнулся местами не глядя. (Пауза.)
Эта должность, Георг... Эта должность — шанс показать
отцу, на что я способен... Поверят ли вашим письмам —
неизвестно. Но если я сбегу, можно не сомневаться:
отец меня на порог не пустит.
Шутт. А что он сделает с сыномразвратником? (Пауза.) Вы
хотите доказать, что достойны носить отцовское имя.
Перед вами развилка. Сбежите — будете слабаком. Останетесь — изваляете фамильное имя в грязи. Выбирайте
из двух зол...

Шутт. Бывает.
Принцус. “Вздорный старикашка” — это не те слова. Совсем не те.

[ 86 ]

Внезапный шум. В притвор входят Валет, Фаш и Дуринг.

ИЛ 5/2020

Валет. Коллеги! У нас в кабаке все готово.
Шутт (многозначительно смотрит на Принцуса). У нас тоже.
Фаш. Друзья, пойдемте.
Валет. Я карты принес. Сыграем!
Фаш. Никаких карт!
Шутт (смотрит на Принцуса). Почему не сыграть... Кто не
рискует...
Валет. Шутт, вашу руку!
Шутт опасливо прячет руку в карман.

Дуринг. Всетаки это странно: напротив собора — кабак.
Валет. Да у вас в Дуйсбурге то же самое.
Дуринг. Нетнет, что вы... У нас напротив церкви — мастерская, чинят музыкальные инструменты. Ее можно нечаянно принять за кабак, но это только с виду. Я сам поначалу ошибся, ругал моих музыкантов — они туда все
время бегают. Оказалось, струны подтягивают, настраивают инструмент...
Валет. Мастерская, говорите? И как она называется?
Дуринг. Название немного необычное... “Бражник и блудница”.
Валет. И кто такие эти бражник и блудница?
Дуринг. Ну кто... Хозяева. Муж и жена. Мне рассказали, что
у них две мастерские — так дело идет быстрее. Муж внизу, а жена наверху. Работают с разными... инструментами... Ах, боже милостивый!
Шутт (снова смотрит на Принцуса). А в нашем кабаке наверху голубятня. Почтовые голуби...
Фаш. И как ваши музыканты играют, посетив эту “мастерскую”?
Дуринг. В томто и фокус — лучше.
Фаш. Охотнее, что ли?
Дуринг. Я бы сказал — возвышеннее...
На последних словах реплик Шутт, Фаш и Дуринг выходят.
Валет отстает, поворачивается к Принцусу. Во время общего
разговора тот сидел задумавшись.

Валет. Пойдемте, Принцус. Я уж вам и пива налил.

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Принцус. Валет, мне нужна одна минута...
Валет. Спорим, за минуту не выпьете?
Принцус. Мне нужна одна минута вашего времени.
Валет. У меня и так ничего нет. Еще и время вам отдать?
[ 87 ]
Принцус. Георг! Хватит дурака валять! Выслушайте меня.
ИЛ 5/2020
Валет (насмешливо кланяется). Повинуюсь, ваша светлость...
Принцус. Обсудим ваш долг.
Валет (после паузы). Прошу уточнить. Долгов у меня много.
Не сосчитать!
Принцус. Может, станет на один меньше... Я про долг моему отцу.
Валет. И опять — уточните.
Принцус (озадачен). Что уточнить? Отец у меня, слава богу,
один.
Валет. О каком долге речь? Я вашим отцом всегда восхищаюсь: такая мудрость, твердость характера... За этот высокий пример я в вечном, неоплатном долгу.
Принцус. Бросьте... Разговор про деньги.
Валет. Ах, про деньги...
Принцус. Однажды у него в доме вам не везло в карты, вы
проигрались в пух.
Валет. Я? Проигрался?
Принцус. Сразу уточню, долг огромный: четыреста тридцать флоринов, восемнадцать грошей и девять пфеннигов.
Валет. Смутно припоминаю...
Принцус. А также несколько лошадей и быков.
Валет. Теперь вспомнил! И что с того?
Принцус. То самое — гоните должок.
Валет. Но ваш отец... пленился моим музыкальным гением.
И простил долг!
Принцус (врет). Он передумал.
Валет. Но ведь он знает, что у меня ничего нет.
Принцус. Знает. Всегда повторяет: “Нищеброд Георг Валет — имени второго нет”.
Валет. Он украл мои стихи! Значит, он мне тоже должен. Давайте просто зачтем оба долга — да и разойдемся?
Принцус. Отец требует денег.
Валет. Дайте отсрочку!
Принцус. Платите — или в тюрьму.
Валет. Какие еще у нас варианты?
Принцус (через паузу). У вас — никаких.
Валет. Так не бывает...
Принцус. Что передать отцу?

[ 88 ]
ИЛ 5/2020

Валет. Передайте... что я женюсь на богатой невесте. Пусть
подождет еще самую малость...
Принцус. На Катерине, что ли?
Валет. Да... Откуда вы знаете?..
Принцус. В вашей родной Лабухе живет мой дядюшка. Он
философ. Может, знаете?
Валет. Мир тесен. Как его зовут?
Принцус. Георгом — тезка ваш... Он уверяет, что Катерину
за вас не отдадут. В городе страшный скандал — вас застукали в ее комнатах. Ночью. Теперь барышня заставляет вас переодеваться в женское платье и изображать
няньку по прозвищу Ночная Услада.
Валет (ехидно). Какой же раздел философии изучает ваш дядюшка?
Принцус. Мораль и нравственность.
Валет. Так я и думал.
Принцус. Нет денег — платите натурой. Наймитесь к отцу в
работники, пашите землю...
Валет. Только не это! (Пауза.) Иоганн, умоляю!
Принцус. Даже не знаю, что с вас еще взять. (Пауза.) Разве
что...
Валет. Наконецто. Говорите, что вам нужно.
Принцус. Уезжайте из Лейпцига.
Валет опускается на скамью. Он раздавлен. Вдруг начинает хохотать.

(Скороговоркой, устало.) Ну да, ну да... Я — тот еще праведник... И так далее, и тому подобное...
Валет. О чем вы?
Принцус. Так, ни о чем... Еще одну вещь вы должны для меня сделать. (Поправляет себя.) То есть для отца.
Валет. Какую?
Принцус. Положение в Плюйсбурге отчаянное. Вы об этом
отлично знаете.
Валет. Я? Ни сном ни духом...
Принцус. Вотвот грянет война.
Валет (после паузы). Серьезно? Понятия не имел.
Принцус. Мы рассорились с Дуйсбургом насмерть. В обоих
городах получены письма с оскорблениями.
Валет. Надо же... С оскорблениями, говорите?
Принцус. Клевещут на моего отца. И даже на меня самого!
Валет (в недоумении). Нет там про вас ничего... (Спохватывается.) Какая наглость!
Принцус. Объявите письма фальшивкой.

Валет. Как же я объявлю?
Принцус. Скажите, что это вы написали.
Валет (через паузу). Все письма — один я? Но они разным почерком написаны.
[ 89 ]
Принцус. Притворитесь, что вы искусный каллиграф.
ИЛ 5/2020
Валет. Не смешите! И зачем мне подделывать письма, ссорить два города?
Принцус. Ну, например... Вы хотите отомстить за обиду,
причиненную вашей семье.
Валет. Даже если мне поверят... Это слишком опасно! Армии
обоих городов готовы к бою. Скажу, что это я разжигал, — на меня и те и эти набросятся. Нет уж... Эта должность, Иоганн... Эта должность — шанс стать человеком... Покончить с нищетой. Показать Катерине, на что
я способен... (Пауза.) Вы не знаете, что такое нищета.
Вам повезло, родились в знатной семье. В этой игре победа достается случайно. Победитель может быть ничтожной личностью.
Принцус. Но проигравший — всегда ничтожнее. (Пауза.)
Перед вами развилка. Возьмете на себя письма — избавитесь от долга. Откажетесь — сядете в тюрьму. А честь
так и сяк потеряете. Выбирайте из двух зол...
Валет молча разглядывает Принцуса.

Ну, как знаете. Утром вызову солдат, вас арестуют. Надеюсь, для прослушивания вы взяли сочинение без высоких и низких нот.
Валет. Почему это?
Принцус. А вы до краев клавиатуры не дотянетесь. Наручники помешают.

Дуринг. Коллеги! Сколько можно ждать?
Шутт (Фашу, возмущенно). Нет, вы слышали, как мне нахамил этот кабацкий лабух?
Фаш. Друзья, пойдемте, наконец!
Дуринг. Мы познакомились с тремя милыми барышнями!
Но для танцев нужен третий кавалер.
Принцус. Так с вами Шутт — кавалер хоть куда.
Фаш. Он отказывается.
Шутт. Под этот сумбур вместо музыки — отказываюсь. К черту французские прыжки — какието рондо, бурре,
пасспье! У нас есть свои, народные танцы!

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Снова сумятица в дверях. Шумно входят Дуринг, Шутт и
Фаш.

[ 90 ]
ИЛ 5/2020

Фаш. Пусть так, но зачем же морду бить?
Шутт (призывает других в свидетели). Ну, хоть вы ему объясните! Я попросил скрипача сыграть нормальный танец.
Чтонибудь из прошлого, мало ли у нас прекрасных мастеров — Шмидт, Шейдт, Шайн, Шутц!
Принцус. Будьте здоровы!
Шутт. Именно так этот лабух и схамил! Ну, я выхватил у его
приятеля лютню да и съездил наглецу по физиономии!
Дуринг. Вперед, на танцы!
Принцус. А Жизела не возражает против танцулек с кабацкими девками?
Дуринг. Разве вы знакомы с моей Жизелой?
Завершая реплики, Шутт, Дуринг и Принцус выходят. Фаш
отстает, поворачивается к Валету. Во время общего разговора
тот сидел задумавшись.

Фаш. Пойдемте. Выпьем за завтрашний честный бой.
Валет. Иоганн, у меня к вам серьезный... серьезное... (Пауза.)
Фаш. Говорите же, Георг.
Валет. Не подберу слов. (Рыдает.)
Фаш. Георг, дорогой! Что с вами?
Валет. Моя Катерина больна...
Фаш. Печальная новость. (Пауза.) Но я... не удивлен.
Валет. Почему же?
Фаш. Не люблю сплетен, однако поговаривают, что вашу Катерину пользует некая нянька по прозвищу Ночная Услада. Навещает в самые неурочные часы.
Валет. В заботе и ласке юные барышни нуждаются именно
ночью.
Фаш. Особенно в ласке... Так что вы от меня хотите?
Валет. Помощи. Лекарства нынче страшно дороги.
Фаш. Кто бы сомневался...
Валет. Целых четыреста тридцать флоринов!
Фаш. Ничего себе!
Валет. И еще восемнадцать грошей. И сверх того девять
пфеннигов.
Фаш. Да это грабеж! Где вы нашли такого доктора?
Валет. Доктор отличный. Искусен во всех снадобьях: рвотных, потогонных и жаропонижающих. Однако эта
хворь редкостная... как достоинства моей возлюбленной. Есть только одно средство, дорогущее. Кстати, еще
надо добавить несколько лошадей и быков.
Фаш. Быков? Да что же это за хворь такая?

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Валет. Ложная чума!
Фаш (не верит ни единому слову; пауза). Интересная история...
Валет. Чистая правда, клянусь!
[ 91 ]
Фаш (решает подыграть). Просите у ее родителей.
ИЛ 5/2020
Валет. Представьте, они мне не верят. Говорят, я у них деньги выманиваю!
Фаш. Валет, даже будь у меня такие деньжищи... А у кого они
сейчас есть? В любом случае не могу вам помочь. (Вдохновенно врет.) Я разорен дотла, как и весь славный город Альпен.
Валет. А что случилось?
Фаш. У нас потоп!
Валет. Но Альпен высоко в горах. Ему не страшен потоп! Это
же... как Арарат!
Фаш. Вот именно — потопа не ждали! В городе свирепствуют
эпидемии. Наши доктора, не умея плавать, дружно пошли ко дну. Хвори, каких свет не видывал, косят направо и налево. Больные валяются на зараженных улицах...
Не понимаю, почему нас пощадила ваша ложная чума.
Валет. Коварная хворь! Она поражает только красавиц.
Фаш. Значит, мои женщины в опасности. Анна только что
родила дочурку. Дай бог, чтобы денег на семью хватило.
Валет. Забудьте о моей просьбе, Иоганн. Вы — славный человек.
Фаш. Просто живу скромно, Георг. Подругому не умею.
Валет. Я и говорю — хороший вы человек.
Фаш. Буду молиться, чтобы ваша Катерина поскорее выздоровела. (Пауза, хохочет.)
Валет. Что вас развеселило, коллега?
Фаш. Да она и так здоровехонька, верно?
Валет (после паузы). Ладно, вам признаюсь... в виде исключения.
Фаш. Зачем вам деньги?
Валет (усмехается). Иоганн, ведь вы меня давно знаете...
Фаш. С тех самых пор, Георг, как мы вместе настраивали орган в соборе Богоматери... Но вы хотите сказать, что я
вас знаю слишком хорошо... Ах, Георг, что будет, если
не заплатите долг?
Валет. Арестуют. Посадят. В лучшем случае.
Фаш. Тогда — бегите. Прощайте, Валет! (Собирается уходить.)
Валет (в отчаянии). Знаете, мой отец был колесных дел мастер. Мы жили в деревне, на земле богатого помещика. В

[ 92 ]
ИЛ 5/2020

один прекрасный день он нас выгнал из дома — без всякой причины...
Фаш. К чему этот странный рассказ?
Валет. Мы обнищали. Мать умерла у меня на глазах, младшие
братья и сестры попали кто в приют, а кто и на улицу. Я,
как самый старший, заботился об ослепшем отце. Вместо благодарности он ругался, кричал, что я ему не сын.
И вот однажды он прозрел! Но радость была недолгой.
В тот же день его хватил тяжелейший удар, он умер. Зрение вернулось накануне смерти... Я поклялся отомстить
за близких. Но что я могу? Музыкантишка... Решил сделать ставку на другой свой талант — карты. Стал оттачивать мастерство картежника. Помочь в расчетах попросил кузена, математика. Кстати, он живет в вашем
Альпене. Может, знаете?
Фаш. И как его зовут — Иоганн или Георг?
Валет. Максимилиан.
Фаш. Какие у математиков имена пышные...
Валет. Да... Но толку от него не добился, может рассчитать
только вес якоря, размер каменного блока и другую бесполезную чепуху.
Фаш (через паузу). Какой же раздел математики изучает ваш
кузен?
Валет (не задумываясь). Он ученик Лейбница. Верит, что в
основе мира лежат цифры, а все явления природы подчинены строгим законам и имеют глубокий смысл. (Пауза.) Через пару лет меня позвали играть в карты в дом
того самого помещика. И вот я сижу за столом напротив
хозяина. Сдается последняя игра, на кону стоит деревня, в которой я родился...
Фаш. Представляю, каково вам было...
Валет. В картах, конечно, мастерство не последнее дело. Однако выигрывает тот, у кого карта сильнее. В конце концов, все сводится к простому везенью. (Пауза.)
Фаш. Ну, не томите...
Валет. Открыли карты. У меня на руках — вальты. Отличная
комбинация, но... Бита! Потому что у него — короли.
(Снова рыдает, на этот раз по-настоящему.)
Фаш. Жаль, не могу вам помочь...
Валет. Не можете. (Пауза.) Разве что...
Фаш. Сейчас попросите, чтобы я уехал из Лейпцига?
Валет. А вы уедете?
Фаш. Ни за что.
Валет. Послушайте, Иоганн...

Фаш. Не трудитесь! Вы же знаете, зачем мне нужна эта должность.
Валет. Так я вам помогу! Давайте сговоримся против других.
К каждому найдем ключик...
[ 93 ]
Фаш. Молчите!
ИЛ 5/2020
Валет. Одного подкупим, другому пригрозим, третьего выкрадем. Разделим местечко. И славу, и деньги — все
побратски... Возьму на себя обязанности, какие вам не
по душе...
Фаш. Хватит, говорю! (Пауза.) Эта должность, Георг... Эта
должность — шанс спасти наше будущее. Но если я получу ее обманом — разве будет у меня право... Разве смогу я
верить, что достоин... (Пауза.) Должен победить лучший. В честной борьбе.
Валет. Не всегда правильно действовать в лоб. Есть же на
свете политика...
Фаш. То, что вы предлагаете, — не политика, а война! Вы хотите отбросить все принципы...
Валет. Так ведь не зря говорят: война — та же политика,
только иными средствами. (Пауза.) Перед вами развилка. Откажетесь от принципов — встанете во главе музыкантов; сохраните принципы — будете подыгрывать с
обочины. Выбирайте из двух зол...

Ну, как знаете.
Фаш. Мне вас жаль.
Валет. Жалейте меня, жалейте! Я жалкая, ничтожная личность! За что ни возьмусь, везде проиграю. К гадалке не
ходи.
Фаш. И гадалки, бывает, ошибаются.
Валет. Всегда не в мою пользу!
Фаш. Бросьте! Не надо истерик. Просто работайте, делайте
свое дело. В какой семье родиться, никто не выбирает.
А вот как дальше жить — каждый решает сам.
Валет. Неужели? И в какой же семье родились вы, благородный господин Фаш? На вашем пути вставали неприступные горы? Нет, не вставали. Между вами и любимой зияла пропасть? Нет, не зияла. Просто обстоятельства
сложились удачно. И местами со мной вы ни за что не
поменяетесь!
Фаш. Обстоятельства мы складываем сами. Это наш долг.
(Пауза.) Георг, ведь вы отличный музыкант! Помню нашу первую встречу в соборе Богоматери: вы сидите за

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Фаш молча разглядывает Валета.

[ 94 ]
ИЛ 5/2020

органом, играете вдохновенно, волшебно... У вас есть
шанс. Не хуже, чем у остальных... Ведь самый Лучший
Органист не приехал. Думаю, все заметили, кого нет.
Великого...
Валет. Без имен! Плохая примета.
Фаш. Ладно, без имен. Но его блистательное отсутствие —
явный знак судьбы.
Валет. С судьбой у меня особые счеты. Она равнодушно
швырнула меня в нищету, вечные долги, сырые тюрьмы... Отняла у меня родных... Ах, Иоганн! Когда бы не
борьба с этим чудищем — какую сладчайшую музыку я бы
писал!..
Фаш. Так пишите! А что нам еще остается? Уничтожить мир
за то, что он несправедлив?
Валет. Легко сказать — пишите... Знаете, Иоганн...
У дверей опять суматоха. Появляются Дуринг, Шутт и
Принцус.

Фаш (раздосадованно). Да идем мы, идем! Подождите минуту!
Дуринг. Помогите! Скорее!
Дуринг и Шутт втаскивают Принциса, укладывают на
скамью. Тот явно не в себе.
Принцус (бормочет). Это все он... Это он!
Фаш. Что такое?
Шутт. Измена! Разбой! Вы — душегуб!
Фаш. Как вы сказали, простите?
Шутт. Вы отравили Принцуса!
Фаш. Я? Отравил?
Дуринг (показывая пустую склянку). Ваша склянка валялась
рядом с его кружкой.
Фаш. Украли порошок!
Валет. Из внутреннего потайного кармана? Высокое искусство!
Принцус. Это он... он меня душит!
Шутт. Молчите, Иоганн, экономьте силы. Стража! Сюда!
Фаш. Кто вас душит, Иоганн?
Принцус. Отец душит! (Пауза.) Я не хочу быть музыкантом!
Я люблю театр... А он меня давит, душит!
Торжественно воздевая руки, из боковой арки выходит
Громм.

Громм. Узрите же! Трепещите, несчастные! Ибо перед вами
сам великий...
Раздаются три неспешных, гулких удара во входную дверь. Все
оборачиваются. От порога косо ложится длинная тень. Самого
незнакомца не видно.

[ 95 ]
ИЛ 5/2020

Осечка! Никогда такого не было, и вот опять...
Все склоняются перед невидимым гостем. Шутт отворачивается, оказывается в круге света. За ним по очереди поворачиваются другие, читают письма. Незнакомец медленно вступает в притвор.

Шутт. Лейпциг, июнь 1722 года. Досточтимый господин
кантор! Обращаюсь к вам, хотя вы уже умерли. Я в ужасе: вокруг толпятся эти жалкие претенденты на трон,
эти самозванцы... И вот новая беда...
Громм. Доктор, он здесь!
Дуринг. Жизела, срочно вышли ноты!
Валет. Катерина, срочно вышли денег!
Принцус. Отец, отпустите меня в актеры!
Фаш. Анна, к нам прибыл живой классик! Как в нашу первую
встречу с тобой, я слышу дыхание судьбы. Хоть в нее и
не верю...

Шутт (снова поворачиваясь в круг света). К нам прибыл Лучший Органист Германии — Георг Филипп Телеман. Напишу, как будет минута. С совершенной преданностью...
Фаш. Иоганн.
Валет. Георг.
Громм. Иоганн.
Дуринг. Георг.
Принцус. Иоганн.
Шутт. Георг.
Они одновременно выпускают шестерку голубей. Хлопанье
крыльев. Ветер. Звучит финальный аккорд.

Затемнение

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Свет перемещается в глубину сцены. Незнакомец останавливается посередине авансцены, поворачивается спиной к публике.
Затем идет к дверям в собор. Все расступаются, склоняются перед ним. Он распахивает двери.

Действие второе
Сцена 1
[ 96 ]
ИЛ 5/2020

Фаш (читает письмо). Лейпциг, июнь 1722 года. Анна, милая! Спешу ответить тебе, успокоить. Тебя тревожит,
что в письмах я слишком много нежничаю. Хорошо, буду нежничать меньше. Ты расстроена, что я обращаюсь
к тебе сверху вниз. Это не так. Мы с тобой звучим в унисон! Я — музыкант, у меня абсолютный слух... Говоря о
слухах: неужели в нашем Альпене разразился потоп?
Ведь город высоко в горах. Не пострадал ли наш дом?
Не удивляйся, что на бумаге влажные разводы. Пишу тебе из сырой темницы... Как я сюда попал — долго рассказывать... При первой же оказии вышли новый пузырек с
порошком. Волшебное снадобье!.. Надеюсь, я скоро
выйду на свободу и успею к прослушиванию. На всякий
случай выбрал сочинение, которое играется без высоких и низких нот. В наручниках до краев клавиатуры не
дотянусь...
Ты хочешь попробовать себя в композиции — умница!
Пусть в нашем доме всегда звучит музыка! Передаю тебе
эстафету и верю: все получится. Наша дочурка будет слушать твои прекрасные мелодии, а я — радоваться издалека и подбирать ей имя... (Пауза.) С какой музыкальной
формы начать? Ты знаешь, как я не люблю форму: она
хуже тюрьмы. Однако ведь надо на чемто учиться... Сначала овладеем традицией, затем с усмешкой ее отбросим. Новатор всегда вырастает из самого прилежного
ученика...
Начнем со старейшей из форм — смахнем с нее пыль и
паутину. Зануднее не найти, правил в два раза больше,
чем нот. Да, милый мой светлячок... (Осекается.) Да, милая Анна, мы сочиним фугу! Итак: придумаем мелодию
для первого голоса.
Тихонько вступает музыка: Бах, Фуга ля минор для органа.

Это — главная тема. Мелодия будет легкой, изящной. Но
не слишком простой — пусть раскрывается постепенно,
точно роза. Как только она отзвучит, вступит второй голос...
Звучит второй голос фуги. Свет переходит на притвор. Шутт
сидит у дверей, как в начале второй сцены первого действия. За
спиной у Фаша он разыгрывает пантомиму: их первая встреча,

разговор. Двигается плавно, точно в танце, встает, несколько
раз открывает и закрывает двери.

(продолжает читать) ...он повторит основную мелодию — посвоему, в другой тональности, однако, вполне [ 97 ]
отчетливо. А первый голос тем временем возьмется за ИЛ 5/2020
новую тему! Она называется контрапункт. Когда первый
и второй голоса завершат свои мелодии, к ним присоединится третий...
В фуге вступает третий голос. Входит Валет, показывает начало третьей сцены — читает письмо. К пантомиме присоединяется Шутт. Они здороваются, обмениваются колкостями, Валет
крадет кольцо, они отыгрывают рассказ о смерти кантора.

Хитрая задачка! Третий голос излагает ту же тему, пока
второй, в свою очередь, развивает контрапункт. А что
же первый? Он идет еще дальше, в неизведанное... При
этом ни один голос не подчиняется, не подыгрывает
другому. И ни один не становится главным. Это разговор равных!
Третий голос в фуге, завершая тему, переходит к кадансу. Фаш
взмахивает рукой, как дирижер, — музыка стихает. Валет и
Шутт отыгрывают до конца третью сцену: Валет крадет цепочку, дочитывает письмо. Оба уходят.

На этом, Анна, следует остановиться. Ведь ты начинающий композитор... Нетнет, я не сверху вниз!.. Каждый
из нас начинал... Но можно двинуться и дальше. Если у
композитора хватит отваги, появится четвертый голос
(дает отмашку, музыка продолжается)...

...и даже пятый! Каждый проведет тему вновь, посвоему. Затем уйдет в контрапункт... Добавит новую мелодию и тональность...
Возвращаются Валет и Шутт, четверка вместе разыгрывает
сцену, где Шутт саркастически приветствует коллег, “выдающихся музыкантов”. Фуга между тем вступает в свободную фазу.

Пусть тема на время утихнет. Иначе надоест хуже горькой редьки! Голоса как бы забывают о главной мелодии,
отклоняются, ветвятся вбок и вдаль, развивают новые
неожиданные линии. Но все равно возвращаются к глав-

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Входят Дуринг и Принцус, показывают начало четвертой и
пятой сцен — по очереди читают письма.

ной теме. (Взмахивает рукой — тема звучит вновь, перекрывая другие мелодии.)

[ 98 ]
ИЛ 5/2020

Шутт показывает монолог о ковчегe во время потопа.

Анна, сейчас наша мелодия звучит мощно, точно набат!
Четверка завершает пантомиму, уходит.

Никто еще не отважился сочинить более пяти голосов.
Но в принципе можно ввести и шестой...
Входит Громм, разыгрывает пантомиму — письмо из начала
шестой сцены. Пытается торжественно явиться перед соперниками. Озирается, уходит раздосадованный — эффект не
удался.

Он вплетется почти незаметно в растущий хор. Однако
внесет свою ноту, свой неповторимый характер. Что же
дальше? Как управиться с этой разноголосицей? У композитора есть целый набор приемов...
Входят Принцус и Шутт, разыгрывают сцену тайной встречи.

Главная тема возникает вновь, однако она преобразилась — например, перешла из минора в мажор. Пусть звучит быстрее, в ускоренном темпе или, наоборот, медленнее, протяжнее...
Дуринг и Валет возвращаются из кабака. После мимолетной
суеты Дуринг и Шутт выходят. Валет остается отыгрывать
разговор с Принцусом.

Один голос еще не отзвучал, а другой уже подхватывает
ту же мелодию, как бы подражая партнеру. И самое интересное: тема вдруг меняет направление, движется
вспять, точно рак. Мелодия исполняется от начала к
концу и от конца к началу!
Дуринг и Шутт возвращаются, затем выходят вместе с
Принцусом. Валет остается один.

(Взмахом останавливает музыку.) Анна, эти тонкости
оценит лишь вдумчивый слушатель. Смысл превращений понятен, только если знать, с чего все начиналось.
(Пауза.) И последняя задача: как завершить фугу? Учитель говорил: “Пусть финал будет внезапным и неотвратимым. Голоса сольются воедино, из их сплетенья ро-

дится чудесный звук, которого одинокому голосу никогда не добиться”. (Дает отмашку, фуга вновь звучит, она
близка к финалу.)
Вбегают Дуринг и Шутт, вносят Принцуса, суетятся вокруг
больного. Сбоку эффектно входит Громм. Все смотрят на
дверь, ведущую во двор. Появляется Телеман. Все кланяются,
затем поворачиваются, читают свои письма. Телеман проходит к дверям в собор. Три торжествующих финальных аккорда
фуги — Телеман распахивает двери, остальные подписывают
письма, выпускают голубей. Перед нами заключительная картина первого действия.

[ 99 ]
ИЛ 5/2020

Что же дальше? Бурные аплодисменты?
Свет уходит, участники пантомимы оказываются в тени. Фаш
остается один на сцене.

Eсли слушатели любят фугу... Как ты знаешь, это не
мое... Не бойся, Анна, ты разберешься. Я тоже долго не
понимал, как строится фуга. Пока не сочинил свою.
Признался учителю, что увидел целое только задним
числом. А он в ответ: “Целое всегда открывается задним
числом”.
Я почти не говорю о личном, но прошу тебя — выпиши,
что нужно, а письмо сожги. Все мои письма сжигай,
пусть после меня ничего не останется. Жизнь все равно
не уложишь в слова. Не разделишь на главы. Время нельзя вытянуть в линию, разбить на отрезки. Время неуловимо, текуче... Есть только мгновенье — вот оно... Весь
твой — Иоганн. (Выпускает голубя.)

Затемнение

В притворе сидят на скамье Валет и Громм.

Валет. Слишком долго ждем...
Громм. В каком смысле?
Валет. В буквальном: никак не дождемся.
Входит Дуринг.

Дуринг. Доброе утро!
Громм. Приветствую, господин Дуринг!

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Сцены 2, 3, 4 и 5

[100]
ИЛ 5/2020

Дуринг. Я не опоздал?
Валет. Ваша очередь не скоро. Я первый, Громм второй.
Громм. Как всегда — второй...
Валет. Список висит в галерее, около одной из капелл.
Дуринг. Не могу найти. Которая капелла?
Громм. Седьмая слева. Но если считать справа — восьмая.
Валет. Уверен, вы разберетесь.
Дуринг (собирается уйти). Мне бы вашу уверенность...
Валет. Кажется, вы в списке самый последний, седьмой.
Дуринг. Если последний — значит, восьмой.
Громм. Нас всего семеро.
Дуринг. Сегодня утром прибыл еще один кандидат. Из города Кётена. Может, знаете его?
Громм. Мир тесен. Как его зовут?
Дуринг. Тезка наш с вами.
Валет. Еще один Иоганн? Да от вас уже в глазах рябит...
Дуринг. Иоганн Бах. Задержался, жена у него молодая рожала. А уж и так от первой жены пятеро... Шестеро, значит, теперь.
Валет. А как наш больной Иоганн себя чувствует?
Дуринг. Его нет.
Валет. Как? Умер?
Дуринг. Ну что вы... Ушел кудато. Никто и не приметил.
Валет. Солдат на улицах сегодня не видно?
Дуринг. Солдат? Вроде бы нет. Но я по улицам не хожу —
разбойника опасаюсь. Как наскочит — в лохмотьях, с мечом, страшный... Брр... Так капелла, значит, седьмая
справа?
Громм. Слева!
Валет. Восьмая!
Дуринг. Будем искать... (Уходит.)
Валет. Принцус кудато пошел — значит, ему лучше. Что ж, я
рад!
Громм. Я тоже. Отравить музыканта — ужасное злодейство!
Валет. Неслыханное. Наш злодей — и вор, и отравитель. Выкрал порошок, подсыпал в пиво. Впрочем, есть одно
смягчающее обстоятельство.
Громм. Какое?
Валет. Этот злодей некоторым образом... я сам.
Громм. Вы? Зачем вам это?
Валет. Склянка с порошком просто сама в руки прыгнула.
Фаш ее на самом виду носит! Во внутреннем потайном
кармане. Сверху едва плащиком прикрыта. Ну, я и решил убрать конкурента.
Громм. Отравили вы, а сидит Фаш!

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Валет. Одним махом двоих побивахом! Сам не ожидал... Осуждаете?
Громм. Вы человек, и ничто человеческое... Да я тоже, честно говоря, не прочь убрать коекого из конкурентов.
[
]
Валет. Вашего заклятого друга? Что ж, найдется и на него ИЛ101
5/2020
управа... Но знаете, Громм, задвигать конкурентов —
долго и нудно. Гораздо проще обработать членов Совета. Умный человек меня поймет?
Громм. Если захочет.
Валет. Когда на руках все козыри — выигрыш верный.
Громм (после паузы). Что вы предлагаете, Валет?
Валет. Пока ничего. А вы на что намекаете?
Громм. Пока ни на что.
Валет. Думайте скорее. Живого классика вам не обойти.
Хоть соловьем заливайтесь...
Громм. Ну почему? Пусть Совет услышит сладкие переливы
моей музыки...
Валет. Громкое имя вашего соперника — есть ли звук слаще?
Громм. Вы правы... Нет такого звука...
Валет. На ваше счастье — есть такой звук!
Громм. Говорите...
Валет. Звон монет!
Громм. Вы хотите купить место кантора? На свои грязные
деньги? Мартин Лютер не за то боролся!
Валет. Вы меня не поняли.
Громм. Тогда извините.
Валет. Я хочу его купить на ваши деньги.
Громм. Что?
Валет. Не для себя одного стараюсь! Готов разделить высокий пост с товарищем... Вот я и подумал... У кого денег
больше всех? У Телемана. Но Телеману я не нужен. А кто
у нас на втором месте?
Громм (себе под нос). “Я уверен в своих силах! Я хозяин своей судьбы!”
Валет. Что вы там бормочете?
Громм. Георг, даже будь у меня такие деньжищи... Конечно,
капиталец есть... Но в дорогу я много не беру.
Валет. А карты на что? Давайте сколько у вас при себе, я выиграю, умножу капитал! Вас выберут кантором. Будете
купаться в славе — лучший органист, композитор! А мне
поручите, что вам не по душе, — да хоть музыкальную
школу...
Громм. Карты? Слишком велик риск...
Валет. Риска никакого! Мой кузен — математик, ученик
Лейбница — изобрел верный способ выигрывать.

[102]
ИЛ 5/2020

Громм. Не припомню у Лейбница трудов по карточной игре.
Валет (через паузу). Вы знакомы с его трудами?
Громм. Искренний почитатель. По примеру старого учителя, я вешаю на стены кабинета любимые высказывания.
Над раковиной у меня висит фраза Лейбница: “Музыка — это поющая математика”. Я предпочитаю действовать наверняка. Как завещал великий Кальвин!
Валет (после паузы). Так вы — кальвинист?
Громм. Убежденный.
Валет. Вы слыхали о вражде между городами Дуйсбургом и
Плюйсбургом?
Громм. Конечно! В Дуйсбурге нас, кальвинистов, уважают, а
в Плюйсбурге сажают в тюрьму.
Валет. Сажают — значит, боятся...
Громм. Придет час — вся страна будет наша. А кто против —
того за решетку.
Валет. Вот как... (Пауза.) Открою вам тайну: я спросил о нашем больном, потому что хотел знать, нашелся ли он.
Громм. Разве он потерялся?
Валет. Ага. Лежит в лесу связанный, с кляпом во рту. Пока он
был в забытьи, я его выкрал из комнаты и отвез за городские ворота.
Громм. Но почему?
Валет. Его отец заправляет в Плюйсбурге, где вас... то есть,
нас бросают за решетку. (Загробным голосом, словно в
трансе.) Я был как будто не в себе... Меня вела какаято
сила...
Громм. Провидение!
Валет (благоговейно). Оно самое. Эта сила привела меня к
вам. Провидение на нашей стороне — значит, успех верный?
Громм. Пожалуй...
Валет. Так по рукам? Или правда, что про вас болтают?
Громм. А что... болтают?
Валет. Будто вы среди органистов по храбрости второй?
Валет медленно направляется к открывшимся дверям в собор.

Громм. Стойте! (Пауза.) Вы правы. Проклятый Телеман...
Он здесь, и места мне не получить! Как всегда — ему все,
а мне ничего! Будь судьба ко мне благосклоннее... Ах, Георг! Какую сладчайшую музыку я бы писал!
Валет. Не сомневаюсь.
Громм. Эта должность, Георг... Эта должность — шанс доказать, что я наипервейший музыкант!

Валет. Подкупим Совет — докажете.
Громм. Деньги оставлю у вас в комнате. (Жмет ему руку.)

Валет. Поздравляю, Иоганн. Место будет вашим! И немножко моим... Ваш соратник прошел огонь, воду и... игру без
единого козыря! Вот он, перед вами... Дуринг! Что вы
тут бродите?
Дуринг. Список ищу... А о чем это вы разговариваете?
Громм. Ни о чем... Мы с Георгом...
Валет. Мы репетируем! Будем играть спектакль, приглашаются все!
Дуринг. Серьезно? Когда?
Валет. Сегодня вечером, ровно в восемь... Ну чистый цирк!
Дуринг. Так это комедия?
Валет. Со смеху помрете...
Дуринг. А как называется?
Валет. Ммм... “На дурака не нужен нож”.
Дуринг. Смешное название!
Валет. То ли еще будет. Мне пора. (Собирается пройти в
двери.)
Громм. Ноты при вас?
Валет. Всегда. (Достает из-за пазухи ноты, разглаживает,
проходит в собор; двери захлопываются.)
Дуринг. Спектакль! Чудесно! Обожаю театр. Ребенком мать
возила меня в Париж смотреть великого Мольера. Я перенесся в мир иной!
Громм. Прямо уж иной?
Дуринг. Ну, достаточно далекий... Случайно заснул в ящике
с декорациями. Проснулся — в Турции!
Шутт (входя). Дуринг, вы что тут делаете? Ваша очередь
позже...
Дуринг. Дада, знаю... Чтото список никак не найду.
Шутт. В галерее у седьмой капеллы. Слева.
Дуринг. Ах, всетаки слева... (Идет к выходу.)
Шутт. Ищите как следует — найдется. Как наш больной?
Дуринг (оборачиваясь). Пропал. Но вы сами сказали: найдется...
Шутт. Я про список! Думаете, Иоганн тоже в галерее прячется?
Дуринг. Чтото вы меня совсем запутали... (Уходит.)
Громм. Пропал наш больной. Что ж, одним Иоганном
меньше...
Шутт. Если бы. Один убыл — другой прибыл.

[103]
ИЛ 5/2020

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Входит Дуринг, Валет и Громм замечают его не сразу.

[104]
ИЛ 5/2020

Громм. Ах да, новый кандидат из Кётена...
Шутт. Иоганн Бах. Задержался, жена у него молодая рожала.
А уж и так от первой жены пятеро... Шестеро, значит,
теперь.
Громм (после паузы). Жаль все же нашего Иоганна. Куда он
делся, бедняга?
Шутт. Открою вам тайну: я участвовал в отравлении. Косвенно.
Громм. То есть как?
Шутт. Я ему в пиво порошка подсыпал...
Громм. Вы? Решили убрать соперника... А где взяли порошок?
Шутт. Сам в руки прыгнул! Захожу в кабак, вижу — на столе
кружка пива, что Валет для Принцуса загодя налил. А рядом склянка...
Громм. Отравили вы, а сидит Фаш!
Шутт. Как и было задумано.
Громм. Вы человек, и ничто человеческое... (Пауза.) Убрали
с дороги одним махом двоих, и что с того? Место все
равно получит Телеман...
Шутт (через паузу). Что вы предлагаете?
Громм. Ничего. Не могу же я так сразу... предлагать... (Пауза.) Правда ли, что мастер не оставил завещания?
Шутт. Не успел.
Громм. А если бы оставил?
Шутт. Если бы да кабы... Что пустое говорить.
Громм. А вот и не пустое. Внемлите! (Торжественно извлекает из недр плаща какую-то бумагу.)
Шутт. Что это?
Громм. Письмо от мастера. Отправлено незадолго до смерти, зашифровано в нотах. Я его расшифровал — это и
есть завещание! Читать?
Шутт. Читайте, куда деваться...
Громм. “Лейпциг, май 1722 года. Дорогой Иоганн! Силы
мои убывают. День ото дня все плотнее смежает мне веки тьма. Пробил час назначить преемника, сказать решительное, веское слово. Пусть исполнится воля моя,
даже за гробовой доской — ее различаю уже во мгле.
Приезжай, свидимся в последний раз. Твой учитель”.
Шутт. Ну и завещание... Слов много, а ничего не понять.
Громм. Он всегда писал туманно. При встрече сказал бы яснее.
Шутт. Но ведь вы не успели встретиться?
Громм. Увы, письмо запоздало.
Шутт. Тогда завещание под вопросом.

Раскрываются двери, появляется Валет.

Валет. Ваша очередь, Громм... Приветствую, Шутт. Успеха
обоим! (Бросает взгляд на Громма, выходит.)
Громм. Кстати, наш Валет хочет подкупить членов Совета.
Шутт. Почемуто я не удивлен... Кристальной честности человек...
Громм. Пытался и меня совратить. Проходимец, ни в Бога,
ни в черта не верит. Удержу не знает. Свобода — пре-

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Громм. Он зовет меня — значит, намекает...
Шутт. Намекает, но не говорит прямо.
Громм. Это доказывает, что письмо подлинное. Напиши я
его сам — объявил бы себя преемником, и точка.
[
]
Шутт. Иных доказательств нет. Одного вашего слова — мало. ИЛ105
5/2020
Громм. Моего — мало...
Шутт (после паузы). Хотите, чтоб я свое добавил?
Громм. Не для себя одного стараюсь!.. Вы сколько раз просились к мастеру в ученики? Но вас не брали.
Шутт. Я и не просился!.. Решил учиться у отца... Откуда вы
знаете?
Громм. От него самого, ведь я был его любимым учеником.
Вам отказывали, а вы снова просились...
Шутт. Он принимал только богатых!
Громм. Бедных тоже принимал.
Шутт. Неправда...
Громм. В архиве записано. Оплачивал учебу из своего кармана.
Шутт. Мало ли что в архиве...
Громм. Однажды подобрал на улице голодного сироту...
Шутт. Вранье!
Громм. Взял в дом, воспитал, выучил...
Шутт. Молчите!
Громм. Вы еле выцарапали место в захудалом приходе. Всю
жизнь на это положили. Умерла жена, другой семьи не
завели... Вроде бы стали ему коллегой, ровней. Но нет,
вы вечно в его тени, всегда второй! Знаю по себе, как
это горько... А теперь — этот унизительный конкурс!
Шутт. Чтоб он провалился! (Пауза.) Хорошо, почему я должен вам помогать? Назовите хотя бы одну причину.
Громм. Причина и есть только одна: слава. Пусть даже посмертная. Если я стану кантором — назначу вас ректором музыкальной школы. Той самой, в которую вас не
взяли. Я буду сочинять и исполнять музыку, а вы — растить новую смену. Будущее окажется в ваших руках!

[106]
ИЛ 5/2020

красная вещь, когда она в разумных оковах! Я хотел сказать — в рамках... Мы с вами родственные души, Георг.
Вы ведь понимаете, что эта вольница до добра не доведет...
Шутт. Свобода расшатывает страну изнутри... Как иностранный агент.
Громм. Золотые слова! Решайтесь! Помогите мне — и школа
ваша! Или победит другой, а вам опять от ворот поворот.
Шутт. Нет уж, хватит!.. (Пауза.) Вы правы: меня не приняли
в нашу школу. А ведь он брал всех подряд: нищих, полоумных, иноземцев! Сижу как сыч в церквушке под мостом, ничего не могу, никому не нужен... И жена умерла...
с сынком нашим... оставила меня совсем одного... Ах,
Иоганн! Когда бы не эта горечь...
Громм. ...какую сладчайшую музыку вы бы писали!
Шутт. Эта должность оправдала бы все несчастья! Эта должность — шанс доказать, что я могу руководить школой!
И уж тем более мог в ней учиться.
Громм. Обещаю, будете ректором.
Шутт. Иоганн — вот вам моя рука.
Входит Дуринг, Громм и Шутт замечают его не сразу.

Громм. Превосходно. Да будет повержен противник! Я поведу за собой музыкантов твердой рукой! От высоких
гор до далеких рек прогремит славное имя... Дуринг! Вы
бродите, как привидение!
Дуринг. Да? Не замечал за собой.
Громм. Мне пора.
Шутт. Ноты при вас?
Громм. Всегда! (Разматывает обернутую вокруг ноги суровую
нитку, достает нотные листы, разглаживает, проходит
в собор; двери захлопываются.)
Дуринг. Громму удался монолог!
Шутт. Что?
Дуринг. А вы тоже играете в спектакле?
Шутт (после паузы). А вы — в своем уме?
Входит Фаш, растирая запястья.

Дуринг. Фаш!
Фаш. Дуринг, зачем вы здесь? Ваша очередь нескоро.
Дуринг. Список ищу. Капеллу нашел, а списка нету!
Фаш. Его в другое место перевесили. Там темно, ничего не
видать. (Пауза.) Ну, как наш больной поживает?

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Дуринг. Да что вы все ко мне прицепились?! Ну, да, да... Это
я его отравил! Но я ненарочно!
Фаш. Вы?
Дуринг. Вижу — сначала Валет ему в кружку порошок подсы[
]
пал, потом Шутт... Думал, это снотворное. Ну и подсы- ИЛ107
5/2020
пал еще чуток... Чтоб выспался... Я же не знал! Я ненарочно! Отстаньте... (Выходит.)
Шутт. Выпустили вас всетаки...
Фаш. А вы за меня даже не хлопотали...
Шутт. Что я, дурак, за соперника хлопотать? (Пауза.) Хотя...
может, и стоит нам действовать заодно. Иначе место получит Телеман...
Фаш. У вас, конечно, гнусный план наготове?
Шутт. Конечно. Хотите расскажу?
Фаш. Не хочу!
Шутт. Тогда будем считать, что гнусного плана нет. (Пауза.)
Иоганн, как вы из тюрьмыто вырвались?
Фаш. Показал страже вот это... (Достает из кармана металлическую капсулу.)
Шутт (встревоженно). Это еще что?
Фаш. Письмо. Правда, не совсем обычное...
Шутт. Зашифрованное в нотах?
Фаш. Угадали. Получил от...
Шутт. ...от мастера незадолго до его смерти.
Фаш. Опять угадали... В этом письме...
Шутт. ...вас объявляют преемником.
Фаш. Откуда вы все знаете?
Шутт. Догадался. Прочитайте, если не секрет.
Фаш. Тут всего пара строк... “Иоганн, я при смерти. Хочу
объявить преемника. Приезжай, нужно поговорить.
Твой учитель”.
Шутт. Коротко и ясно.
Фаш. Его стиль. Он всегда писал коротко.
Шутт. Но поговорить вы не успели.
Фаш (через паузу). Меня коекто не пустил, помните?
Шутт. Припоминаю... Тут не сказано прямо, кто преемник.
Фаш. Это доказывает, что...
Шутт. ...что письмо подлинное.
Фаш. Да. С другой стороны...
Шутт. ...иных доказательств нет.
Фаш. Верно.
Шутт. Одного вашего слова — мало.
Фаш (после паузы). Вы хотите подкрепить мое слово своим?
Шутт. Именно.
Фаш. Но... зачем? Не вижу причины...

[108]
ИЛ 5/2020

Шутт. Слава. Пусть даже посмертная.
Фаш (через паузу). Не понял.
Шутт. В награду за помощь вы назначите меня ректором
школы.
Фаш. Вас? Ректором?
Шутт. Почему бы и нет?
Фаш. Хотя бы потому, что вас туда даже учеником не взяли!
Шутт. Вы что все, сговорились?!
Фаш. Мастер отказывал вам много раз, а вы все равно просились...
Шутт. К нему невозможно было попасть!
Фаш. Он принимал всех! Однажды принял безрукого...
Шутт. Довольно!
Фаш. И тот научился неплохо сочинять...
Шутт (хватается за шпагу, тянет из ножен). Молчите, Фаш!
Прошу похорошему.
Фаш. Я вижу, вы во всеоружии.
Шутт. Умный человек всегда во всеоружии. А то бродят тут
всякие разбойники... Лженаследники...
Фаш. Вы мне угрожаете?
Шутт. Пока нет. Но готов... перейти к делу.
Фаш. А вы сломайте орган! Новый кантор останется без инструмента, и паства побежит к вам — под мост, в квартал
сапожников! (Пауза.) Ладно, я пошутил.
Шутт. Не смешно!
Раскрываются двери, появляется Громм. Шутт прячет шпагу в
ножны.

Громм. Ваша очередь, Шутт... Приветствую, Фаш! (Пауза.)
Удачи обоим! (Бросает взгляд на Шутта, выходит.)
Шутт. Кстати, наш Громм объявил себя избранником мастера.
Фаш. С какой стати?
Шутт. Он тоже получил от него письмо. Пакт мне предлагает. Но мы с вами — родственные души.
Фаш. Да вы меня ненавидите!
Шутт. А куда деваться — Громм еще хуже! Он всех в бараний
рог скрутит. В кандалы закует. Так и сказал — у свободы
должны быть оковы... Я, конечно, не против пределов,
но в разумных... пределах... Короче: кого я поддержу, тому и поверят. Ну, что скажете? (Медленно идет к дверям,
останавливается, оглядывается на Фаша.)
Фаш. Успеха вам!
Шутт. И только?

Фаш. А что еще?
Шутт. То самое — я ухожу, а мы еще не договорились!
Фаш. Но у нас противоположные взгляды!
Шутт. Взгляды! Принципы! Бросьте... Можно подумать, Со[109]
вет смотрит на принципы...
ИЛ 5/2020
Фаш. Это дело их совести. Знаете такое слово — “совесть”?
Да, у меня есть принципы... В отличие от вас. Вы говорите, что миром правит закон и каждому дается по справедливости? А сами норовите ухватить кусок пожирнее.
Говорите одно, а делаете совсем другое.
Шутт. Выто ничем не лучше.
Фаш. Я хотя бы стараюсь, Георг.
Шутт. Плохо стараетесь, Иоганн... Вы говорите, что человек — хозяин своей судьбы и должен отворить дверь в
рай своей рукой? А сами сидите и ждете, пока ее отворит кто ни попадя... Вот же она, перед вами! (Кивает на
дверь.) Хватайте счастье за хвост!
Фаш. Нет.

Шутт. Ну и глупо... Я силой возьму, что мне причитается! А
вы — не стойте на пути у высоких чувств!.. Не то увидите мою шпагу еще раз. И не только увидите. Чтоб всегда
о своей ошибке помнили, вырежу у вас на груди имя...
Дуринг! Не подкрадывайтесь!
Дуринг. Я потихоньку... Ах, какой спектакль!
Шутт и Фаш (после паузы). Что?
Дуринг. Репетируйте, не стану мешать... Не хочу портить себе удовольствие. Увижу вечером — пусть будет сюрприз!
Шутт. Для вас, Дуринг, все на свете сюрприз... (Пауза.) Мне
пора. (Идет к дверям.)
Фаш. Ноты при вас?
Шутт. Всегда... (Достает из-за щеки крошечную капсулу, высвобождает туго скрученный листок, разглаживает, проходит в собор; двери захлопываются.)
Фаш. Про какой это спектакль вы говорите?
Дуринг. Про наш! Который играют сегодня вечером. Если
мне понравится, поставлю у себя в Дуйсбурге!
Фаш. Я однажды видел спектакль Мольера в Париже... Ужасно. Все надуманно, выстроено. Персонажи картонные,
неживые. Безвольные, как куклы. Безголосые, как
скрипки без струн. Входят в комнату точно в нужный
момент, слышат то, что должны услышать... Слишком
видна рука кукловода... Писать надо подругому...

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Входит Дуринг, Фаш и Шутт его не замечают.

[110]
ИЛ 5/2020

Дуринг. Как это — подругому?
Фаш. Правдиво! Форма не должна корежить содержание!
Нужно честно показать судьбу героя, а не прятаться за
прием. Хватит замшелых трюков... Чудесное спасение
благодаря вмешательству судьбы! Провидец, знающий
обо всем на свете! Дурак, который внезапно изрекает
мудрость! Все это лишнее!
Дуринг. Но... знаете, Фаш... Ведь разницыто нет.
Фаш (снисходительно). О чем вы?
Дуринг. Между формой и содержанием нет разницы... Да и
как писать без формы?.. Наши поступки складываются в
судьбу или она предопределена волей создателя? В конечном счете это одно и то же. Предположим, вы и есть
тот самый создатель, кукловод. Драматург! Вы пишете
пьесу, наделяете персонажей разумом и свободой воли.
Потом играют спектакль, и публика видит героев, действующих по собственному разумению. Но пьесуто написали вы. Значит, ваша воля и свобода выбора героев
существуют одновременно. Больше того, они только и
могут существовать одновременно. Свобода есть у
всех — или ее нет ни у кого. Поселите своих героев в
мир, где ничего не меняется, где время проходит бесцельно, отдайте их во власть невидимой и неведомой
силы... В этом мире не будет судьбы. И не будет выбора и свободы... Будет только одно — форма. Пусть и...
хаха... бесформенная. Жизнь меняется, Фаш. Мы ищем
новые формы, чтобы ее понять. Вот что такое форма:
способ понять мир. Вспомнить, зачем мы здесь.
Фаш (после паузы). Знаете, Георг... А ведь вы... совершенно
правы... Все равно не люблю Мольера.
Дуринг. Драматургия еще не достигла своего пика. Поэтому
есть смысл писать пьесы... (Пауза.) Что ж, пойдука я искать список. Куда же его перевесили?
Фаш. Значит так: идете направо...
Дуринг. Чтото никак не найду... (Уходит, не слушая.)
Открываются двери, на пороге появляется Шутт. Он бледен,
растерян.

Фаш. Шутт, что с вами? Уже отыграли?
Шутт. Меня остановили. Только начал...
Фаш. Но почему?
Шутт. Решили слушать кандидатов в другом порядке.
Фаш. Кто же у нас... следующий?

Из боковой арки выходит Телеман с нотами под мышкой,
идет к дверям. Фаш и Шутт кланяются, он проходит мимо, не
обращая внимания. Открывает двери. Быстро разминает пальцы, заходит. Фаш и Шутт закрывают за ним двери.

Шутт. Ненавижу всех... (Пауза.) Не собираюсь, как щенок,
скулить под дверью! Я ухожу!
Фаш. Пожалуй, я тоже пойду.
Шутт. Что ж... Все кончено... (Пауза.) Прощайте, Иоганн.
Фаш. Прощайте, Георг.

[111]
ИЛ 5/2020

Затемнение
Сцена 6

Шутт. Слишком он долго...
Фаш. В каком смысле?
Шутт. В буквальном: давно зашел, никак не выйдет...
Фаш. Вы правы, уже восемь... Послушайте, Георг...
Шутт. Ну?
Фаш. Рассказать, почему мастер не принял вас в школу?
Шутт. Что? Откуда вы знаете? От него самого?
Фаш. Да.
Шутт. Я... Говорите.
Фаш. Он сказал, что ваши сочинения блестящи: каждая нота
на своем месте, каждое правило соблюдено. И все же
это не музыка. Вы умеете строить, как ремесленник, но
живой искры не можете вдохнуть. Ваши мелодии мертвы: нет дерзости, нет полета фантазии. Мастер знал,
что этому не научишь.
Шутт (после паузы). Зачем вы мне это рассказываете?
Фаш. Вот зачем: несмотря на все это... и, даже наоборот, по
причине этого... я решился...
Вбегает запыхавшийся Дуринг.

Дуринг. Не опоздал?
Фаш. На прослушивание?
Дуринг. На спектакль! Начало ровно в восемь! Премьера
новой уморительно смешной комедии “На дурака не нужен нож”. Знаете, Фаш, вы правы насчет театра: вечно

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

В притворе, через несколько часов. Фаш и Шутт сидят под
дверью.

покажут чтонибудь картонное, неживое... Но меня не
проведешь, я стреляный воробей! Ну, начинайте! (Усаживается поудобнее.)

[112]
ИЛ 5/2020

Фаш и Шутт обмениваются взглядами, продолжают разговор.
Фаш. Так о чем бишь я?
Дуринг. Ага, классическое начало: с середины фразы...
Фаш. Прослушивание затянулось. Скорее всего, Телеману
предлагают пост.
Шутт. Даже наверняка: он лучший органист в стране.
Дуринг. А пьесато — как про нас написана!
Фаш и Шутт. Молчите, Дуринг.
Дуринг. Ух, новомодный трюк — обращение к публике...
Фаш. Георг, я принимаю ваше предложение. Объединимся.
Я возьму церковь, вы — школу.
Дуринг. Острый сюжет...
Фаш (протягивает руку). Согласны?
Шутт (жмет руку). Да.
Выходит Телеман в дорожном плаще — не из центральных
дверей, а сбоку, из арки. Дуринг ахает. Телеман проходит к
выходу во двор, не обращая внимания на поклоны Фаша и Шутта.

Дуринг. Вот это номер! Ято думал, Телеман играет! У публики возникает вопрос: почему он уехал?
Фаш. Похоже, ему предложили пост, а он отказался. Видимо, не сошлись в цене. Он договорился с Гамбургом, что
ему утроят жалованье, если вернется.
Дуринг. Зачем вы все словамито рассказываете? Вы же актеры — сыграйте!
Фаш (после паузы). Что?
Дуринг. И еще вопросик: кого же сейчас слушают?
Распахиваются двери в собор, появляется Громм. Дуринг снова ахает.

Шутт. Что происходит?
Фаш. Что решил Совет?
Громм. Место предложили... мне!
Все ошарашены. Пауза.

Шутт. Почту за честь принять от вас школу — как договорились.

Фаш. Георг, Иоганн — стыдитесь!
Громм. Договор расторгнут. Я без вашей помощи обошелся.
Шутт. Но я же хотел помочь!
Фаш. Лучше вспомните, чего хотел мастер. О чем написал в
[113]
завещании!
ИЛ 5/2020
Громм. У вас тоже есть его завещание?
Фаш. Да.
Громм и Фаш. Мое — подлинное!
Шутт. Подлинное — у Громма!
Громм. Поздно, Шутт, поздно... Итак, коллеги, внемлите...

Дуринг (вскакивает). Спасайтесь! Лесной разбойник!
Шутт. Да это же Валет...
Громм. Разбойники закрывают лицо капюшоном.
Дуринг. Ах, ну да... Валет, эффектный выход!
Громм. Где вы пропадаете?
Валет. В кабаке.
Громм. Понятно. (Разглядывает Валета.) И каковы успехи?
Валет. Хвастаться нечем. Все продул.
Фаш и Громм. Все?
Фаш. Вы взяли деньги у нас обоих?
Громм (Валету). Ваш план провалился — подкупать Совет не
понадобилось.
Фаш. Подкупать? Совет?
Громм. А вы что думали? На что деньгито давали?
Фаш. На лекарство! Он прислал няньку по прозвищу Ночная
Услада. Она выпросила денег, сказала, что Валет серьезно болен — ложная свинка... (Пауза.) Вот же свинтус...
Валет. Денежки тютю. И цепочка, что у Шутта спер, тоже...
Шутт. Моя цепочка! Кругом ворье...
Фаш. Проиграли одежду, и на этом конец...
Валет. Если бы конец... Остался в одной рубахе и решил
отыграться! Вытащил ноты, поставил на кон... И опять
проиграл... Хозяину кабака. Умолял вернуть — зачем они
ему? А он ухмыляется: “Как, мол, зачем? Лето нынче студеное...” И за пазуху их сует... Тут меня и прошибло —
ведь они меня в любой холод грели... Волна от них жаркая шла... Как обезумел... Бросился вон...
Дуринг (прижимает руки к груди). Браво! Браво! Вот истинная комедия — и смешно, и грустно...
Валет. Спасибо. Но для комедии роль слишком грустная...

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Внезапно с безумными криками вбегает Валет. На нем рваная
рубаха, он размахивает шпагой. Падает посередине сцены,
громко стонет.

[114]
ИЛ 5/2020

Шутт. Валет, хватит пудрить ему мозги.
Валет. Да что там пудрить...
Фаш. Сочувствую, Георг.
Валет. Ничего, пробьемся... Бегу я сейчас по двору и вижу:
Телеман уезжает! Он сообщил свежую новость. Это
правда, Иоганн? Вас выбрали вторым кандидатом?
Громм. Он так и сказал — вторым?
Валет. Слово в слово.
Громм. Да, место предложили мне.
Валет. Почту за честь принять от вас школу — как договорились!
Шутт. Иоганн, Георг — стыдитесь!
Громм (Валету). Я обошелся без вас. Вы никого не подкупили!
Валет. Но ведь хотел подкупить... Поощрите благородный
порыв!
Громм. Поздно, Валет, поздно! Итак, коллеги, внемлите...
Входит Принцус. Он в лохмотьях, грязный — как будто валялся в овраге. Прихрамывает, спотыкается. Руки связаны. Лицо
закрыто капюшоном. В первую минуту его не узнать.

Дуринг (вскакивает). Спасайтесь! Лесной разбойник! В капюшоне!
Валет. Да это же Принцус.
Принцус. Дуринг! Помогите! Развяжите меня!
Дуринг. Ах, публика участвует в спектакле! Потрясающе!
(Развязывает Принцусу руки.)
Принцус. Признавайтесь: кто из вас злодей?
Фаш. Видите ли, Иоганн, мы так и не поняли, кто подсыпал
вам порошок.
Принцус. Да я не про то. Порошок всыпал я сам. Хотел попробовать настоящего опиума.
Фаш. Что? Это не опиум!
Принцус. Фаш, поверьте знатоку: это опиум.
Фаш. Нет! Таинственный порошок с Востока... Утоляет
боль... Погружает в приятный сон... Ах ты господи...
Принцус. Опиум у вас отличный! Но пока я наслаждался
приятным сном... на меня напали! Выкрали! Завезли в
чащу и бросили! Я побрел наугад. Меня ограбили какието селяне — отобрали башмаки. А в башмакахто ноты! Правда, эти мерзавцы спасли меня от голода — поймали и изжарили почтового голубя. Я упрямо
продирался вперед. Всетаки дошел! И вот удача — вы
все тут, как нарочно! Один из вас — злодей...

Дуринг. Вы правы, Фаш... В театре сплошные сказки...
Фаш. Поздно, Принцус. Пост предложили Громму.
Принцус. Это еще кто? (Пауза.) Гдето я слышал это имя...
Громм. Итак, коллеги, внемлите! Имею сообщить...
[
]
Дуринг. Неужели его не прервут? В третий раз? (Пауза.) А ИЛ115
5/2020
было бы смешно...
Громм. Я от должности отказался! Хотел победить Телемана, а вышло как всегда... Он опять первый! А я — всего
лишь второй кандидат... Я уезжаю домой, в Дармштадт.
Буду ждать следующей битвы... Но я не в накладе: город
обещал удвоить мне жалованье, если вернусь!
Фаш (после паузы). Отлично, Громм, поздравляю.
Дуринг. Вот это тонко! Ему и невдомек, что Телеману жалованье — утроили!
Громм. Как? Что? (Пауза.) Ну вот — и тут осечка... (Бредет к
выходу, бормочет.) “Не думай о тех, кто не думает о тебе!”
Фаш (Громму). Погодите! Что же теперь? Можно ли нам
войти?
Шутт. Поговорить с Советом?
Громм (оборачивается). Совет разошелся. На той стороне
собора есть потайная дверь. (Выходит.)

Дуринг. Я знаю! В театре это называется “многозначительная пауза”!
Принцус. Что тут у вас за балаган?
Дуринг. Все молчите, я расскажу! (Говорит быстро, показывает пантомимой.) Имеем: лакомая должность, высокий Совет и семеро козлят... тьфу, кандидатов... Двое
главных: Фаш и Громм. Каждый ссылается на завещание
мастера, уверяет, что избран преемником... Шутт сговаривается с обоими. Он готов поддержать любого, лишь
бы стать ректором музыкальной школы... Валет решает
подкупить членов Совета. Ему тоже все равно, кто победит, он тоже метит в ректоры. Деньги для подкупа берет
у обоих: у Фаша выманивает обманом, а Громм и сам не
прочь. Однако проигрывает все до гроша в кабаке. И ноты свои тоже!.. Тут он говорит превосходный, жалобный монолог — я был тронут до слез! А уж казалось бы,
ято знаю, что в театре сплошное вранье...
За сценой раздаются крики. Возвращается Громм, сильно хромая. Из ноги торчит стрела.

(Вскакивает.) Спасайтесь! Лесной разбойник!

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Все молча смотрят друг на друга.

[116]
ИЛ 5/2020

Шутт. Дуринг, опомнитесь! Это же Громм!
Дуринг. Но уже было два ложных выхода, в третий раз должен выйти настоящий разбойник...
Шутт. Вы правы, в третий раз выходит настоящий... (Пауза.)
Тьфу!.. Не морочьте голову!
Фаш (бросается к Громму). Что случилось?
Громм. Страшное потрясение, ужасные новости! Во дворе
солдаты! Сотни, тысячи... Блещут мечи, свистят стрелы! Хотел проскользнуть — стрела вонзилась в ногу!
Пробила ноты, пустила кровь! Побежал назад... Весь
двор забит солдатами, они встали лагерем. (Пауза.) Но
Телеману, как всегда, повезло — успел уехать...
Фаш. Какие солдаты, откуда?
Громм. Из Дуйсбурга и Плюйсбурга. Объединились против
общего врага!
Фаш. А кто общий враг?
Громм. Автор поддельных писем, изза которых и вышла
ссора.
Фаш. Кто же подделал письма?
Громм. Умелый каллиграф! Его выследили. Он прячется
здесь, в соборе!
Валет (через паузу). Невероятно!
Громм. Последнее письмо отправлено прошлой ночью из
кабака напротив. Оно скреплено ясной печатью Гильдии музыкантов!
Шутт (после паузы). Невозможно!
Громм. В нем говорится о развратной связи между женой
посланника Дуйсбурга и сыном правителя Плюйсбурга.
Принцус (через паузу). Неслыханно!
Громм. Пока злодей не выйдет, солдаты буду держать осаду.
Им приказано стрелять во всякого музыканта по имени
Георг! И на всякий случай — Иоганн!
Дуринг (в восторге хлопает, вдруг задумывается). Как вы сказали — жена посланника Дуйсбурга?
Громм. По имени Жизела.
Дуринг. Гм... Странно... (Пауза.) Впрочем, это всего лишь
театр!
Со двора стучат — три неспешных гулких удара. Все замирают.

Громм. Солдаты!
Дуринг делает шаг к двери. Оглядывается на остальных. Подходит к Громму, прикасается к ране, рассматривает пальцы, выпачканные в крови.

Дуринг. Боже... Боже... Это ужасно!

Громм. Я ранен легко — царапина...
Дуринг. Зато я — смертельно! О Жизела!.. Дурак, на которого не нужен нож, — ведь это я...
Во дворе бьют в барабан.

[117]
ИЛ 5/2020

Шутт. Мы в осаде — изнутри и снаружи... Поздравляю: достигли полной гармонии...

Затемнение
Сцена 7
В притворе. Через несколько часов. Слышен барабанный бой.
Громм лежит посередине в забытьи, у него перевязана нога.
Вбегает Принцус с обнаженной шпагой. Он тяжело дышит,
на мгновенье прислоняется к стене. Вбегает преследующий его
Дуринг, тоже со шпагой.

Принцус. Георг, пощадите!
Дуринг. Нет! Вы посягнули на мою Жизелу!

Принцус. Слава богу, это вы, Валет... Почему на вас платье?
Валет. Рубаху проиграл.
Принцус. Славная нянька, жаль, Катерина не видит... За
мной Дуринг гонится — заплутал в капеллах, сейчас
явится... Совсем обезумел, убьет! Помогите, Валет! Забудем о долгах и счетах!
Валет. Что ж... Давно хочу свести с вами счеты...
Принцус (через паузу). Что?
Валет. Отомщу за моего отца — колесника!
Принцус. Какого... колесника? Георг! Вы — тот самый...
вы — мой брат?!
Валет атакует, убегает вслед за Принцусом. Из арки выходит Шутт, идет к дверям. Появляется Фаш, становится на колени возле Громма, обыскивает его карманы. Замечает Шутта.

Фаш. Что вы тут делаете?
Шутт. А вы?
Фаш. Я отдал Громму свой опиум, у него разболелась рана.
Теперь не могу заснуть. (Пауза.) Что это у вас, молоток?

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Дуринг атакует, убегает вслед за Принцусом. Входит Шутт
с молотком в руках. Смотрит на двери в собор. Слышит шаги,
ныряет в арку. Появляется Валет. Он переодет нянькой, в руках шпага. Загнанно озирается. Снова вбегает Принцус.

[118]
ИЛ 5/2020

Шутт. Где? Ну... да. Молоток.
Фаш. Зачем?
Шутт. А я... написал протест. Против нечестных выборов!
Хочу прибить к дверям.
Фаш. Ну и где ваш протест?
Шутт. Что? А я его... не могу показать.
Фаш (через паузу). Вы хотите разбить орган.
Шутт. Вздор!
Фаш (загораживает двери). Конечно, вздор. Вандализм... Давайте действовать разумно.
Принцус (вбегает). Спасите!
Принцус пересекает сцену, убегает, за ним мчатся Дуринг и
Валет.

Фаш. Это что за карнавал?
Валет (бросает на бегу). Рубаху проиграл!
Шутт. У нас теперь война! Мы все равно в осаде. Можно дать
себе волю.
Фаш. Георг, что вы смыслите в воле? Война — это хаос... Мы
как добрые лютеране...
Шутт. Мы сейчас не лютеране. Мы просто люди.
Фаш. Тогда уж — звери...
Шутт. Люди, звери — какая разница? Бросьте мораль читать.
Вы тоже кружите над трупом мастера, как стервятник.
Пропустите!
Фаш. Я не кружу. Я его защищаю. От вас.
Шутт. По праву преемника, что ли?
Фаш. Именно!
Шутт. Фаш... Завещание, над которым вы так трясетесь, —
подделка.
Фаш. Откуда вам знать?
Шутт. Оттуда! Я его сам написал!
Фаш (после паузы). Что?
Шутт. Мастер собирался писать любимому ученику — Иоганну. Вот я и написал вам. Зашифровал в ноты. В моем
письме говорилось: “Иоганн, я не желаю тебя видеть.
Ни в коем случае не приезжай. Твой учитель”.
Фаш. Но в письме говорится ровно обратное — он меня зовет!
Шутт. В томто и штука: там сразу два послания. Я случайно
сочинил мелодию, которую можно читать от начала к
концу и от конца к началу. Я это сообразил, когда вы показали письмо. А то все гадал: почему вы приехали? Оказывается, я сам вас невольно вызвал...

Фаш. Но ведь мастер... хотел писать?
Шутт. Хотел, да не вам... Он написал Громму. Любимому ученику. Тоже Иоганну...
Фаш. “Иоганн, любимый мой ученик...”
[
]
Шутт. Он выбрал другого, у вас никаких прав нет. Пропус- ИЛ119
5/2020
тите!
Фаш. Все равно я верю, что он хотел меня видеть! Я должен
верить!
Шутт. Иоганн, что вы смыслите в вере? Забудьте о ней совсем... Давайте вместе забудем. Вместе шагнем за порог,
за черту... Ах, Иоганн, какую сладчайшую муз...
Фаш отвешивает Шутту пощечину. Тот отлетает в сторону, падает.

Эй, полегче! Чуть ноты не проглотил. (Пауза.) Ну, держитесь... (Обнажает шпагу.)
Вбегает Принцус. С разных сторон сцены вбегают Дуринг и
Валет, берут его в клещи. Громм приходит в себя, встает, озирается, ахает. Все поворачиваются к нему, направляя на него
шпаги.

Громм (через паузу). Ну все — кажется, опиума перебрал...
Общая потасовка. Фаш сражается с Шуттом. Принцус отбивается от Дуринга и Валета. На Громма со всех сторон сыплются случайные удары. Противники бегают по притвору, переворачивают скамьи, опрокидывают канделябры.
У Принцуса выбита из рук шпага, Дуринг и Валет теснят его с
обеих сторон. Шутт делает ловкий выпад, колет Фаша в грудь,
пригвождая его на мгновенье к дверям. Фаш медленно оседает
на пол. Шутт отпихивает его, триумфально распахивает двери.
Оттуда несется сокрушительный вал музыки. Шутт застывает на
пороге.

Шутт. Боже... Что это?
Валет. Фуга. Слышите тему? И контрапункт...
Принцус. Кажется, три голоса.
Дуринг. Нет, четыре.
Громм. И еще один — в басах. Пять!
Звучит заключительный каданс, музыка стихает.

Фаш. Ошибаетесь... Голосов — шесть. (Заваливается на бок.)

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Гремит мощнейшая кульминация Фуги Баха для шести голосов.
Все замирают.

[120]
ИЛ 5/2020

Шутт (опомнившись, падает на колени возле Фаша). Боже, что
я наделал! Иоганн! (Обводит всех безумным взором.) У меня не было другого выхода... Я не хотел... Я не виноват...
О Боже! (Встает, идет к двери во двор.)
Дуринг. Георг, солдаты убьют вас!
Шутт. Я убийца... Пусть меня казнят.
Шутт медленно выходит. Томительная пауза. Остальные не могут смотреть друг другу в глаза. Во дворе ктото вскрикивает. Все
напряженно вслушиваются: предсмертный крик? Вопль приближается, вбегает Шутт.

(Радостно орет.) Чудо! Чудо! Солдаты ушли. Последний
вручил мне вот эту записку. (Читает.) “Мы не будем убивать музыканта Георга. И Иоганна тоже. Слишком хорошо играет, сукин сын!”
Валет. Вот это да...
Громм. За одну минуту разогнал целую армию?
Фаш (привстает). Неужели вы не понимаете?
Все оборачиваются на него. Общее изумление, радость.

Фаш. Живой я... Удар пришелся в металлическую капсулу...
Просто сознание потерял. (Пауза.) Неужели вы не понимаете? Он играет все время. Здесь тишина, а во дворе
слышно. Большое слышится... на расстоянии. (Пауза.)
Но кто же это так играет?
Шутт. Иоганн.
Фаш. Который? Скажите полное имя...
Шутт. Иоганн Себастьян Бах.
Принцус. Бах? А ведь у меня есть его письмо! (Достает изза пазухи помятый листок.) Было привязано к ноге почтового голубя, которого убили селяне... (Читает.)
“Лейпциг, июнь 1722 года. Анна, милая!” Жене пишет.
Фаш. У каждого второго органиста жену зовут Анна...
Принцус (продолжает). “Прослушивание назначено на утро. Победитель известен заранее: Телеман. Вся его мощная стать, высокий рост, мерный шаг не оставляют сомнений — выберут его. Значит, я скоро буду дома. Весь
твой — Иоганн Себастьян Бах”.
Шутт. Наверное, необычный человек. Такую музыку пишет...
Дуринг. Я расскажу! Появился на свет в роду музыкантов. В
восемь лет потерял мать, а в десять — отца, остался сиротой. Учился музыке, начал сочинять... Получил должность придворного органиста в Веймаре. Прославился

как блестящий исполнитель и композитор, создатель
бурных ритмов, сложнейшей гармонии... Особо ему удавались фуги... Однако пост капельмейстера, на который
он рассчитывал, отдали Телеману. Бах оскорбился, по[
]
требовал отставки. Герцог бросил его на месяц в тюрь- ИЛ121
5/2020
му — за дерзость... Уехал в Кётен, стал там капельмейстером. Вскоре умерла жена, оставив ему пятерых детей.
Женился вновь. И вот прибыл в Лейпциг на прослушивание. Привез с собой свои сочинения, целый том. На
титульной странице надпись: “Господу в прославление,
ближнему в научение”.
Принцус. Приехал последним. Задержался, жена у него молодая рожала. А уж и так от первой жены пятеро... Шестеро, значит, теперь. (Пауза.) Как голосов в фуге... (Пауза). Сегодня у него сыновей прибавилось. Еще
шестеро...
Шутт, Фаш, затем другие поворачиваются. Каждый оказывается в световом круге. Читают письма. Время ускоряется. Готовится переход к финальной сцене.

Шутт. Лейпциг.
Фаш. Июнь 1722 года.
Шутт. Господин кантор, он играл одно сочинение за другим...
Фаш. Анна, милая, он играл без устали, мы слушали всю
ночь...
Шутт. Он сыграл фугу во всех тональностях сразу, она летит
как ветер, легким, неуловимым зигзагом...

Фаш. Он сыграл фугу во всех тональностях сразу, она выстроена, как башня, по точным математическим законам...
Шутт. Я слушал его концерт в итальянском стиле. Бесподобная, ангельская чистота!.. Итальянскую музыку я всегда
считал безбожной, пошлой, но теперь она влилась мне в
душу нежным напевом... Английские сюиты, французские танцы... Низкая музыка преображается в его руках,
становится возвышенной, священной. Я пишу в жестких рамках канона, но о таких дивных высотах и не меч-

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

Каждый последующий чтец вступает, когда предыдущий еще не
договорил. Письма переплетаются, перетекают одно в другое.
Дочитав письмо, каждый начинает читать его заново, понизив
голос. Последний читает на фоне приглушенной многоголосицы.

[122]
ИЛ 5/2020

таю... В моей музыке нет этого волшебства... Я вижу
свою ничтожность — и я упоительно счастлив! Все мы
связаны по рукам и ногам, он один взлетает до неба...
Несравненный, редчайший дар...
Фаш. Я слушал его кантаты... Каждая нота на своем месте,
как солдат в строю, — но при этом звучит свободно! Тема повторяется, накатывает мерно, неотвратимо, как
прибой... Рокочет, вбирает в себя голоса, вырастает и
полнится, становится необъятна, безбрежна... Он пишет в жестких рамках канона, однако выходит за все
пределы, летит в бесконечность... В моей музыке нет
этой страсти и ясности... Я вижу свою ничтожность — и
я упоительно счастлив! Все мы лепечем, как малые дети,
он один серьезен и точен... Анна, я будто переродился...
Громм. Дражайший доктор Шульц! Вот уже полгода, как я
вернулся из Лейпцига. Теперь я третий органист в стране. Однако меня это не беспокоит, я чудесным образом
исцелился. Вы столько лет лечили меня, а прошло само... Благодарю за помощь и более в ней не нуждаюсь.
Давайте беседовать о других леденящих кровь тайнах...
С совершенной преданностью, Иоганн.
Принцус. Дорогой отец! Вот уже шесть лет, как я ушел из
дома. Теперь у меня новая жизнь, я играю в театре, я
счастлив. Ваши мольбы напрасны, назад не вернусь.
Продолжать знатный род не желаю. Колесо счастья повернулось и влечет меня вдаль, вопреки вашим запретам... Не пишите мне больше. С совершенной преданностью, Иоганн.
Валет. Катерина, милая! Вот уже четырнадцать лет я ищу
способ жениться на тебе. Наконец я схватил счастье за
хвост! Бросай все и немедленно выезжай ко мне в
Плюйсбург! Предлагаю тебе свой новый родовой титул
и имя Принцуса! Мне больше не надо переодеваться
нянькой. Если только ты попросишь... Для тебя я готов
на все! Весь твой — Георг.
Дуринг. Жизела, милая! Вот уже двадцать лет, как я знаю о
твоей подлой измене. Ты уверяешь, что это была минутная слабость... Однако скажи: точно ли я отец нашим детям? Младший, например, раскос, точно заправский китаец. Жду разъяснений. Весь твой — Георг.
Фаш. Дорогой Шутт! Вот уже двадцать пять лет, как мы виделись в последний раз. Принимаю ваше приглашение. Буду рад встретиться с вами и, конечно, с ним. Приеду, как
только позволят дела.

Шутт. Дорогой Фаш! Жду вас. Не откладывайте надолго: никто не вечен...
Громм, Принцус, Валет и Дуринг выпускают голубей,
[123]
уходят. Фаш и Шутт остаются.
ИЛ 5/2020

Затемнение
Эпилог: da capo1
Фаш (за сценой). Лейпциг. Июнь 1750 года.

Георг!
Шутт. Иоганн! Заждался я вас...
Фаш. Скорее не вышло... Как поживает Новая церковь?
Шутт. Постарому: под мостом... Но забот у меня прибавилось. Я теперь ректор школы.
Фаш. Это ведь он играет? Слышно от самого кабака.
Шутт. Там теперь мастерская, чинят музыкальные инструменты. Только с виду на кабак похоже... Он всегда играет в этот час.
Фаш. Завидую соседям: внимают волшебным звукам.
Шутт. Они в волшебство не верят. Всё больше в науку.
Фаш. Да. Наступают новые времена...
Шутт. Давно уж наступили. А мы с вами и не заметили.
Идешь своей дорогой, а потом смотришь — все шагают в
другую сторону. Музыку никто не слушает. Не знаю, как
назовут этот низкий век, но уж точно не Просвещением!
Фаш. Выто слушаете. Этого достаточно.
Шутт. Слушаю... Но больше всего люблю не саму музыку, а
миг тишины — когда последний звук тает в высоких каменных сводах... Отчего так?
Фаш. Это особая тишина. Она... очищена. Промыта музыкой...
Шутт. Все слышится ясно. Ничтожный скрип, легчайший
шаг... Даже тишина из его рук полна прекрасных звуков.
(Пауза.) Что же вы на похороны Громма не приехали?

1. Сначала (итал.). (Прим. перев.)

Итамар Мозес. Соискатели и — Бах

У дверей, как в начале спектакля, сидит Шутт. Входит Фаш.
Прошло почти тридцать лет. Оба заметно постарели.

[124]
ИЛ 5/2020

Фаш. Громм умер? Не знал...
Шутт. Не сообщили вам? На похороны осталось мало денег — за два дня до него умер Телеман. И тут опередил...
Церемония была скромная. (Пауза.) Я Громма еще в живых застал. Признался он мне — завещанието подделал
тогда... Оно же было в нотах зашифровано. Он тональность с минора на мажор поменял — вышло, будто мастер его преемником объявляет. А на самом деле тот просил, чтобы после него вообще преемников не было!
Чтобы никто на соборном органе не играл. А поставить
туда на вечную память урну с его прахом. Есть, мол, у него любимая ваза. Простенькая, невзрачная, вся в трещинах — разбилась когдато, из осколков склеена. Но она
ему дорога. Будто бы получил ее давнымдавно в подарок. От единственного сына. А у него и детейто не было... Умом, что ли, под конец тронулся? (Пауза.) Странная история...
Фаш. Странная...
Шутт. И еще написал: если, мол, претенденты понаедут —
нашлю на них разбойника с мечом! (Пауза.) Чудно!
Фаш. Пожалуй. (Пауза.) Можно к нему войти?
Шутт. Затем вас и звал.
Фаш. Думаете, концерт окончен?
Шутт. Концерт в самом разгаре.
Фаш. Тогда я на пороге постою.
Шутт (печально). Стойте... Я всю жизнь на пороге стою...
Слушаю... (Пауза). Он будет рад вас видеть. Последние
месяцы он совсем ослеп, но как раз сегодня утром вернулось зрение. Сможет вас увидеть!
Фаш быстро идет к дверям, открывает. Слышится простая,
изящная мелодия, играет орган.

Фаш. Боже!
Шутт. Блестяще играет! И годы ему не помеха...
Фаш. Боже милостивый! Он упал!
Исподволь вступают другие инструменты: струнные, духовые...

Шутт. Как — упал? Он же играет!
Фаш. Упал, не двигается... Господин Бах, что с вами? Господин Бах! Господин Бах!
Фаш бросается в собор. Вступают все новые инструменты, целый оркестр, затем хор. Музыка льется отовсюду, ширится, заполняет пространство.

Шутт. Иоганн, разве вы не слышите? Какая музыка!
Появляется Фаш. Его едва слышно на фоне музыки.

[125]
Фаш. Доктора сюда! Скорее!
ИЛ 5/2020
Шутт (перекрикивая музыку). Что?
Фаш. Доктора! Живо! (Снова убегает.)
Шутт. Не разберу, чего вы хотите, дружище. Музыка кругом... Пусть он играет!..
Шутт один на сцене. Слушает блаженно, закрыв глаза. Музыка
нарастает, звучит все громче, мощнее.
Свет убывает.

Затемнение
Конец

Абель Мурсия
[126]
ИЛ 5/2020

Не расстанешься —
не встретишься
Стихи
Перевод с испанского и вступление
Ксении Дмитриевой и Александра Казачкова

Автор этих стихов — испанский поэт и переводчик Абель Мурсия — подарил нам свой сборник НЕ РАССТАНЕШЬСЯ — НЕ ВСТРЕТИШЬСЯ, отправляясь весной 2019 года на фестиваль поэзии в Эквадор. И тогда мы наконец
вчитались в поэтические произведения этого замечательного человека.
Абель к тому времени уже несколько лет возглавлял Институт Сервантеса в
Москве, и делал это столь виртуозно, мудро и артистично, что любое общение с ним, даже в деловом формате, оказывалось ярким и незабываемым
праздником.
В сборнике представлены стихи разных лет. Особенно трогают те строки, где запечатлен образ детства. Мальчик с берегов Средиземного моря
удивительно точно выражает именно твои, полузабытые эмоции, исчезают
барьеры географические и лингвистические, и ты понимаешь, что детство
у всех у нас одинаковое. При переводе не пришлось “изобретать велосипед”, вот он — “велик”, такой же, как был у тебя в детстве, и ты мчишься,
счастливый, по дорогам восторга, не важно, где они пролегают.
Географическое пространство детства автора, его особый мир, его безусловная любовь — Средиземноморье. И поэт дарит нам поразительные
© Abel Murcia
© Ксения Дмитриева. Перевод, вступление, 2020
© Александр Казачков. Перевод, вступление, 2020

пейзажи своей малой родины, запечатленные столь пронзительно и живо,
что они воспринимаются не как красочные образы природы, а как тонкое
душевное настроение.
В картинах солнечного детства автор черпает силы, необходимые мудрому зрелому человеку, который на склоне лет непрестанно размышляет
о быстротечности времени и одиночестве перед лицом грядущего небытия.

[127]
ИЛ 5/2020

***
как я стремлюсь
отыскать малыша
что в моих детских играх укрылся

Лето

***
солнце садится
свет уводя за собой
ты остаешься

Ночью
На улице соседок голоса
выстраивают мир и разбирают.
Мусоровоз приедет, заберет
из дома каждого истории простые

Абель Мурсия. Не расстанешься — не встретишься

Мы мчались в вихре солнца,
подобном карусели,
мальчишки озорные на солнечном гумне.
Зерно терзая кремнем, стучала молотилка,
на жернова струились потоки ячменя.
Сны детства золотого под цвет пшеницы спелой,
их уносил ночами крутой водоворот.
Те дни лучились ярким сияньем разноцветным,
я это понимаю теперь, на склоне лет;
настанут дни другие, чернее и серее,
к разлукам и утратам добавлю я следы,
оставленные плугом в ту пору, что когдато,
я помню, называли временем моим.
Я снова здесь и вижу, как золотится вечер,
сиянием безмятежным рассеивая охру.

[128]
ИЛ 5/2020

обыкновенной жизни,
той, что чужда газетным полосам.
Собачий бег, лай
тех, кто не бежит, кошачья
тихая засада.
Бессонница и радио
не дремлет и не дает уснуть,
и монотонный шелест страниц какойто книги;
двух тел касания, обнявшихся некстати,
настырный храп — нет, мы так не храпим,
сна безмятежного глубокое дыханье,
беззвучный вскрик внезапного кошмара,
и дети шепчутся, скрываясь от часов.

***
о детство
ты, состарившись, желтеешь
на наших фото

Велосипед
Оседлать велосипед —
мечта заветная далеких детских лет
того, кому по правилам природы
с годами полагается взрослеть.
След от подарка —
на груди синяк лихой,
туманит взор гордыня обладанья,
и в горле ком лишает речи дара —
теперь мне время и пространство по плечу —
домой из школы мигом долечу.
Свобода мчалась, цепью тарахтя,
крутя два колеса в движении без цели:
мои владения — весь район, как часто вижу этот сон —
мой конь оседланный, мой велик.
Моя мечта, в помине нет тебя,
Мой конь в неведомой могиле почивает,
свобода прялку мне напоминает —
два тихих колеса судьбу мою прядут и нитку теребят.

***
ржавые петли дверные
ворчливо брюзжат
время уходит

[129]
ИЛ 5/2020

Урок существования
Отсутствие твое я научился
делить с моею тенью, пустота
рождается от неприкосновения
твоей руки к моей,
безмолвен голос телефонной трубки,
и телефона тоже нет в помине,
незрячи взгляды окружающих предметов,
предательски занявших твое место.
Я научился меньше быть собой,
чтобы побыть немножечко тобою.
Мне страшно оставаться в окружении
свидетельств твоего небытия.

***
на расстоянии
твое молчание во мне болит
не заживает

речь — не моя обитель
молчание — вот мой приют
при свете дня
страх загоняет меня в угол
и ранит каждым словом
слова безмолвия
заполоняя всё вокруг
приводят ночь ко мне
молчанье растворяя в тишине

Абель Мурсия. Не расстанешься — не встретишься

***

Пустота
[130]
ИЛ 5/2020

Здесь, посреди нигде, в кромешной пустоте
Вдоль стен безмолвных не гуляет ветер,
Не воет по углам, не куролесит,
Деревьев кроны вихрем не тревожит,
С песка не слизывает пену волн морских.
Здесь, посреди нигде, расположился стол,
Диван себя обрел в ему присущем месте,
А стулья выстроились в ряд, как на парад,
Но зритель не пришел, и нет оркестра.
Здесь, посреди нигде, порой бываю я,
Но не теперь, и явно — не снаружи.
И если гденибудь я все же обнаружусь —
В бюро забытых лиц прошу отдать меня.

***
видишь — зима наступает
смирись и не жди
цветов жакаранды

***
змеится горная дорога огибая
аквамариновую бездну моря
россыпь городов
подобна бусинам в фамильном ожерелье
навеки в памяти запечатленном
минуя поворот за поворотом
необратимо оставляем в прошлом того
кем мы когдато были
добравшись до конца пути
не вспомним мы подробностей маршрута
и запахи утратят новизну
и ждать от жизни ничего не будем

***
лишь рассветет
скроются тени от нас
но рассветет ли?

[131]
ИЛ 5/2020

Осознание
Я был вчера.
Сегодня существую.
А завтра...
Очевидное признать
нам боязно до головокруженья.

***
И что с того, что пустота
окажется ничем,
и никогда ничем иным
не станет,
и даже по прошествии всего,
случившегося ради пустоты...

Хосе Йерро

Когда тот дом умрет
и плесень овладеет черепицей,
и только тишина в нем воцарится,
сойдет по лестницам,
скользнет по стенам и полам,
когда испарина времен
проникнет в окна
и станет их последним отраженьем,
когда покроет пыль
слои давнишней пыли,
следы воспоминаний
заметая,
когда растрескаются кирпичи,
и не найдут пристанища
в их трещинах букашки.
Когда тот дом умрет —
какой оставит след?

Литературный гид 1941–1945
[132]
ИЛ 5/2020

Эрскин Колдуэлл
Москва под огнем.
Военный дневник 1941 года
Фрагменты книги
Перевод с английского Таисии Кравчук
под редакцией Ольги Пановой
Вступление Ольги Пановой
Примечания Таисии Кравчук, Ольги Пановой

“Москва под огнем”: Советский Союз в первые недели Великой отечественной войны глазами американских журналистов

Ночной налет на Москву, 1941 год.
Снимок сделан из гостиницы “Националь”
Фото Маргарет Берк-Уайт

Американский писатель Эрскин Колдуэлл стал известен в СССР во второй половине 1930-х годов благодаря журнальным публикациям его рассказов и выходу русского издания книги “Табачная дорога” (1938). И сразу же в переписке Колдуэлла с представителями советских литературных институций —
Сергеем Динамовым, Тимофеем Рокотовым, Михаилом Кольцовым — начина© Hutchinson & Co, 1942
© Таисия Кравчук. Перевод, примечания, 2020
© Ольга Панова. Вступление, примечания, 2020

[133]
ИЛ 5/2020

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

ет обсуждаться приезд американского писателя в Советский Союз. Вначале
Колдуэлл планировал побывать у нас весной или летом 1938 года после поездки в Чехословакию, затем — в 1939 году. Однако этим планам не суждено было сбыться. В итоге Колдуэлл и фотожурналист Маргарет Берк-Уайт, ставшая
его женой в 1939 году, прибыли в Советский Союз после своего путешествия в
Китай. В середине мая 1941 года они пересекли советско-китайскую границу,
и Алма-Ата оказалась первым крупным городом, с которого началось знакомство Колдуэлла с нашей страной. Для Берк-Уайт это была уже не первая поездка — в 1930 году она, тогда фотокорреспондент журнала “Fortune”, снимала
промышленные объекты СССР и прославилась своей фотолетописью индустриализации в СССР — альбомом “Взгляд на Россию” (1931).
Из Казахстана и Средней Азии американские гости отправились на поезде
в европейскую часть России, побывали не только в Москве, но и на Украине, и
на Кавказе, и 22 июня встретили начало Великой Отечественной войны вместе
со всем советским народом. В воюющей стране они пробыли три месяца — до
конца сентября 1941 года. Оказавшись в роли свидетелей событий, за которыми с волнением следил весь мир, Колдуэлл и Берк-Уайт исполняли обязанности военных корреспондентов, сотрудничая с американскими изданиями —
газетой “PM” и журналом “Life”. Однако заметки, статьи, репортажи Колдуэлла
и фотографии Берк-Уайт печатали в первые месяцы войны не только в США, но
и в нашей прессе.
По возвращении домой в первый же год супруги издают несколько книг о
советско-германской войне. В 1942 году Маргарет Берк-Уайт выпустила фотоальбом “Снимки русской войны” (“Shooting the Russian War”) и совместно с
мужем издала книгу “Россия в войне” (“Russia at War”, 1942) со своими фотографиями и текстом Колдуэлла. У самого Колдуэлла в том же 1942-м вышли
три книги о начале войны между Германией и СССР: роман “Всю ночь напролет” (“All Night Long”) о партизанском движении, развернувшемся в зоне немецкой оккупации, документальная книга о поездке на фронт “По Смоленской
дороге” (“All-Out on the Road to Smolensk”) и “Москва под огнем. Военный
дневник 1941 года” (“Moscow Under Fire. A Wartime Diary: 1941”), где Колдуэлл
день за днем описывает будни советской столицы в первые три месяца войны.
В первые недели Великой Отечественной Колдуэлл и Берк-Уайт начали
свои выступления по радио, в прямом эфире рассказывая американским
слушателям о том, что происходит в Советском Союзе. Эти передачи транслировались из Москвы в Нью-Йорк через радиовещательную сеть Си-би-эс
(Коламбиа Бродкастинг Систем). Радиорепортажи выходили в эфир около
двух часов ночи и длились всего три минуты, но за это время американские
путешественники, ставшие невольными участниками великих исторических событий, успевали сообщить своим соотечественникам и о сводках с
фронта, и о том, как изменилась жизнь в тылу, и о пропагандистской войне
между Германией и СССР, и о подвигах советских солдат — летчиков, танкистов, пехотинцев, рассказать услышанный в России новый анекдот о Гитлере, объяснить, как организована рыночная и магазинная торговля в условиях войны и многое другое. Они описывали труд и отдых жителей

[134]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

столицы, приметы военного времени в повседневной жизни Москвы —
светомаскировку, комендантский час, воздушную тревогу, работы по организации гражданской обороны. Эти радиорепортажи и другие заметки о
пребывании в советской столице в первые недели войны и составили основу “военного дневника” Колдуэлла. Разумеется, в этой книге писатель
преследовал, в первую очередь, пропагандистские задачи: ему было важно убедить своих соотечественников в надежности и стойкости Советского
Союза, его способности выдержать натиск Германии и дать отпор Гитлеру.
Но книга интересна и тем, что она запечатлела атмосферу первых недель
войны, жизнь и быт москвичей летом 41-го. Это свидетельство очевидца,
живо воскрешающее для нас важнейшие страницы нашей истории.

26 июня
Огни Москвы погасли, и я встретил ночь на затемненных
улицах осажденной столицы. Это было незабываемо.
Для того чтобы выйти из дома после полуночи, требуется
специальное разрешение. Судя по тому, как мало горожан я
встречал в этом четырехмиллионном городе после десяти вечера, такие разрешения выдавались нечасто. У вас должно
быть срочное и крайне важное дело, чтобы получить согласие местных властей.
За несколько минут до полуночи я шел по улице Горького,
главной транспортной артерии Москвы. Мужчины и женщины спешили в разные стороны, стараясь успеть домой до комендантского часа. Изредка в темноте медленно проезжали
случайные автомобили, и, так как время было уже на исходе,
многие водители выглядывали из окон и предлагали пешеходам подвезти их.
За мгновение до полуночи улицы внезапно опустели. На
перекрестках горели тусклые зеленые и красные огоньки на
жезлах регулировщиков, но машины ехали с выключенными
фарами. Стоя на тротуаре, я заметил, что из темноты ко мне
приближаются две или три фигуры. Я инстинктивно нащупал
пропуск, и в тот же миг меня попросили его предъявить.
В полной тишине пропуск внимательно изучили, не зажигая ни фонарика, ни спичек. Потом патрульные, женщина и
двое мужчин, стали меня о чемто спрашивать порусски. Когда я сбивчиво пробормотал пару слов на их языке, они спросили меня, англичанин я или немец. Я ответил, что американец. Все было в порядке, проверка кончилась, и три фигуры
растворились в темноте так же таинственно, как и появились.
Чиркнув спичкой, я нервно закурил: страх, что возле уха
вотвот просвистит пуля, был так силен, что сигарета не доставила мне удовольствия. Впрочем, через несколько минут я

30 июня
В советской столице выдался прекрасный теплый день.
Все четыре миллиона москвичей наводнили улицы и парки,
площади и дачные пригороды, чтобы насладиться солнцем
после поздней, необыкновенно холодной весны.
Толпы людей со всех концов Советского Союза хлынули на
территорию Всесоюзной сельскохозяйственной выставки1 посмотреть экспозиции и полакомиться эскимо — все было

1. Всесоюзная сельскохозяйственная выставка (ВСХВ) — постоянная экспозиция достижений сельского хозяйства и сельскохозяйственной науки
СССР, открывшаяся в 1939 г. Вскоре после начала войны, 1 июля 1941 г.,
выставка закрылась и была эвакуирована в Челябинск. После войны, в 1958 г.,
ВСХВ вошла в состав ВДНХ СССР.

[135]
ИЛ 5/2020

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

увидел вокруг другие огоньки сигарет и с облегчением понял,
что курить не запрещается.
Прогуливаясь по улице, я шел мимо подъездов, и возле каждого мне мерещился патрульный. На каждом углу дежурил
милиционер, а то и несколько.
Через полчаса меня снова остановили и снова потребовали пропуск. Всего за время комендантского часа меня останавливали десять раз. Вопросы и процедура проверки, которую проводили ночные патрули и милиция, были одинаковы.
Я продолжал бродить по улицам. Мало кто попадался мне
навстречу, но я все время чувствовал, что из темных подъездов за мной наблюдают десятки пар глаз.
Внезапно раздался визг, до смерти меня напугавший, — пожалуй, даже взрыв бомбы не вызвал бы у меня такого ужаса.
Удар по тормозам — автомобиль, которого я не заметил, со
скрежетом остановился в нескольких шагах от меня. Из темноты возник милиционер и начал допрашивать водителя. Его
пропуск изучали несколько минут, после чего машина уехала.
Как только стало светать, здания, о существовании которых я не подозревал, начали медленно вырастать вокруг, словно изпод земли, и утыкались в небо, как черные сосульки. Город снова обретал свою форму. Я узнавал знакомые черты,
постепенно возвращаясь к реальности. Всетаки я был в Москве, а не на какойто планете, где навеки погасло солнце.
Когда я подходил к дому, люди начали выбираться из своих
жилищ. Некоторые спешили на работу, другие выходили на улицу встретить новый день. Грузовики, легковые машины и мотоциклы громыхали по мостовой, светофоры стояли на своих
привычных местах, а шторы и занавески раздвинулись. Московская жизнь вернулась в свою привычную повседневную колею.

[136]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

точьвточь как прошлым летом в НьюЙорке во время Всемирной выставки1, за исключением того, что люди здесь собирались вокруг громкоговорителей, чтобы услышать новости с
фронта. Они ловили каждое слово о сражении под Луцком2, в
котором участвуют четыре тысячи танков и которое здесь называют величайшей танковой битвой в истории.
Внезапно начавшаяся неделю назад война стала полной неожиданностью для советских людей. Здесь привыкли думать,
что мир — основа, на которой зиждется их страна. Тем не менее, когда война началась, никаких истерик не было — наоборот, неожиданное потрясение вызвало прилив мужества и
энергии. В прошлое воскресенье, когда поступило сообщение о
начале войны, я был на южном черноморском курорте Сухуми,
за полторы тысячи миль от Москвы. На этом курорте отдыхали
сотни шахтеров, нефтяников, инженеровжелезнодорожников. Едва отзвучали последние слова радиосообщения, как люди стали отправляться домой, чтобы в новых условиях военного времени скорее приступить к своим обязанностям.
Я вернулся в Москву два дня назад, и мне сразу бросилось в
глаза, как сильно изменился город, в том числе за счет светомаскировки, этой неизбежной приметы военного времени. Но самым поразительным зрелищем стали красочные плакаты, в одночасье появившиеся на улицах Москвы. Толпы людей
переходили от одного плаката к другому, вслух читая лозунги.
Плакаты можно было бы принять за туристические афиши,
обычные для мирного времени, — вот только на них взрывались
и пламенели бомбы и снаряды. Некоторые плакаты в наглядной
форме представляли, как изменилось отношение к войне, которая теперь пришла в Советский Союз. На одном из них был нарисован гигантский красный снаряд, ранивший Гитлера в живот, а подпись гласила: “Сметем с лица земли фашистских

1. Всемирная выставка 1939—1940 годов в НьюЙорке (30.04.1939 — 27.10.1940).
Тема выставки — “Мир завтрашнего дня” — позволяла гостям заглянуть в удивительный мир будущего и включала в себя множество зон, таких как
Транспортная, Пищевая, Коммуникационная, Правительственная и т. д. За
два сезона выставку посетило более 44 млн человек.
2. 23 июня 1941 г. на западе Украины на участке Броды—Ровно—Луцк началось крупнейшее в мировой истории танковое сражение, длившееся целую
неделю. В нем участвовали 3128 советских и 728 немецких танков. Ударные
соединения ЮгоЗападного фронта провести единое наступление не смогли, действия мехкорпусов свелись к изолированным контратакам на разных направлениях. Результатом стала задержка на неделю немецкого
наступления на Киев. Однако в итоге немецкое командование сумело отразить контрудар и нанести поражение армиям ЮгоЗападного фронта. Не
выдержав позора поражения, 28 июня застрелился член Военного совета
ЮгоЗападного фронта комиссар танкового корпуса Н. Н. Вашугин.

варваров!” На другом был изображен красноармеец, закалывающий штыком змею в форме свастики с подписью: “Смерть фашистской гадине!”
В Москве все спокойно. Люди с уверенностью говорят об
исходе войны. Сегодня я беседовал с некоторыми русскими:
они довольны поддержкой Британии и с энтузиазмом говорят о предложениях помощи со стороны Штатов1. Русские
восхищаются духом американцев и их умением быстро добиваться результатов — об этом можно услышать повсюду, буквально на каждом шагу.

[137]
ИЛ 5/2020

1. Помощь США и Великобритании выходила далеко за рамки военного
сотрудничества, а во многих отраслях способствовала становлению советской промышленности. Например, в сфере транспорта и связи поставки
союзников были решающими — 70% автомобилей, использовавшихся
Красной армией, прежде всего грузовиков, были получены по лендлизу,
так как советские войска в 1941 г. потеряли более половины своего автопарка. Поставки взрывчатки, алюминия, важнейшего компонента в авиастроении, достигали 120—125 % от объема советского производства. США
поставили около 15 тысяч самолетов, которые использовались советской
авиацией. В первой половине 1942 г. поставки танков в три раза превысили потери Красной армии. Союзники поставили в СССР 1900 паровозов, за
то же время в самой стране было произведено всего 446 паровозов, а также
свыше 11 тысяч вагонов, тогда как в СССР их было произведено чуть больше одной тысячи. Помощь со стороны Великобритании СССР начал получать в июне 1941 г.: сразу после нападения Германии в Мурманск пришло
40 истребителей “Hawker Hurricane”, предназначенных для защиты арктических портов. Всего к маю 1945 г. СССР получил от Великобритании
более 3000 таких истребителей, 5218 танков, 5000 противотанковых орудий, 4020 грузовиков, 1720 мотоциклов, 15 млн пар ботинок и 4 млн тонн
различных грузов, включая продовольствие, технику, медицинское оборудование и лекарства, стратегическое сырье, в том числе нефтепродукты.

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

2 июля
Война в СССР идет уже десять дней. С тех пор как неделю
назад, в прошлое воскресенье, первые немецкие бомбы были
сброшены на жителей этой страны, многое изменилось в их
повседневной жизни. Но, насколько я могу судить, эти изменения не коснулись гастрономических привычек. Много где
на свете люди голодают, но только не здесь.
До приезда в Советский Союз я слышал, что тут совсем нет
масла и что нет даже хлеба — основы жизни, как считают в
этой части земного шара; мне говорили, что даже самые простые продукты тут приходится добывать в поте лица. Я увидел
собственными глазами, что все это очень далеко от истины.
Для начала надо сказать, что я имел возможность попробовать кухню лучших московских гостиниц и ресторанов, ел
я и в деревенских трактирах, и в крестьянских домах. И нигде
и никогда не наблюдал я такого изобилия.

[138]
ИЛ 5/2020

Несколько дней назад меня угощали дома у одного украинского колхозника. За столом сидели двенадцать человек, и когда обед кончился, оставшейся еды хватило бы, чтобы накормить еще столько же голодных ртов.
За прошедшие два месяца я побывал во многих местах как европейской части Советского Союза, так и Средней Азии, но так
и не привык к огромным порциям масла величиной с пачку сигарет, которые выдавались каждому сидящему за столом. В Америке официант сочтет оскорблением для себя, если вы попросите дополнительную порцию масла размером с почтовую марку;
здесь же официант обидится, если вы откажетесь от добавки.
Всем известно, что русские едят много яиц, в особенности
по утрам, на завтрак. Здесь не принято подавать яичницу или
омлет из двух яиц. Русские считают, что в омлете не бывает
меньше трех, а то и пяти яиц. Например, этим утром я заказал
старую добрую американскую глазунью с ветчиной. Однако размер блюда был вовсе не американским. К ветчине мне подали
целых четыре яйца. Если бы такое случилось в Филадельфии
или ЛосАнджелесе, я бы решил, что повар сошел с ума. А икра,
столь редкий деликатес в Штатах и Англии, присутствует на столе любого русского.
Раз уж речь зашла о еде, расскажу популярный здесь анекдот про Гитлера и сливочное масло1. Гитлер захотел масла к
обеду, и ему пришлось начать войну с Советским Союзом, потому что масла в России было предостаточно. Однако, объевшись маслом, он сильно заболел. Послали за врачом, и доктор,
поклонник старых проверенных методов, выписал Гитлеру лечебные ванны: для полного выздоровления больного нужно
было три раза окунуть в ванну, а вынуть только дважды.

Литературный гид 1941—1945

3 июля
Главной новостью этого дня стала утренняя речь Сталина.
В 6.30 утра по московскому времени жители города находились возле радиоточек — дома или на улице. Красная пло-

1. “Пушки вместо масла” (нем. Kanonen statt Butter) — популярный пропагандистский лозунг в Третьем рейхе. Его авторами считаются Йозеф
Геббельс и Рудольф Гесс. На партийном съезде в Берлине 17 января 1936 г.
министр пропаганды Геббельс сказал: “При необходимости мы сможем
обойтись без масла, но без пушек — никогда”. Эту формулу в речи на торжественном открытии зала имени Адольфа Гитлера в Хофе 11 октября
1936 г. повторил заместитель фюрера по партии Рудольф Гесс. Вскоре
Герман Геринг в своем выступлении в поддержку четырехлетнего плана в
Берлинском дворце спорта заявил, что отказался от масла и благодаря
этому изрядно похудел. Лозунг стал крылатой фразой, означающей агрессивную милитаристскую политику государства за счет интересов народа.

5 июля
Это был бы самый обычный день в Москве, в глубоком тылу, если бы не первая за время войны воздушная тревога. В
моем списке десяти самых запомнившихся моментов прибавился пункт “пребывание в бомбоубежище”. И я могу заве-

[139]
ИЛ 5/2020

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

щадь и ее окрестности, обычно пустынные в столь ранний
час, были наводнены людьми. Когда Сталин начал свою речь,
его слова зазвучали из каждого репродуктора в каждом, даже
самом отдаленном, уголке города.
С 1938 года это была первая речь Сталина, обращенная к
народу. Предыдущие речи произносились либо на заседаниях правительства, либо для записи.
Это выступление, в котором Сталин с самого начала заговорил о чрезвычайной важности момента, слушали внимательно, нахмурившись, но очень спокойно, а когда Сталин
сказал о том, что Германия будет побеждена “героической
Красной армией и славным Красным флотом”, все сразу воодушевились. Сталин говорил около сорока минут, но до сих
пор его речь эхом раздается по всему городу. “Правда”, ведущая газета страны, посвятила ей передовицу. Запись речи повторялась на всех радиостанциях Союза, а переводы были
сделаны на все языки Советских республик еще до конца дня.
К этой речи отнеслись с таким вниманием, что уже через несколько минут после трансляции сурдопереводчики передали ее на языке жестов.
Новость о том, что территории Советского Союза, прилегающие к уже захваченным государствам, тоже оккупированы, была мужественно принята гражданами. Как сторонний
наблюдатель, я ощутил, что эта новость ознаменовала начало
новой эры. Больше 196 миллионов жителей Советского Союза услышали впервые с начала войны речь своего лидера.
Один русский сказал мне, что с этого момента началась схватка не на жизнь, а на смерть.
Судя по тому, что я видел и слышал в гостиницах и на улицах города, было неудивительно,что военкоматы осаждали
толпы желающих идти на фронт. Русская девушка заявила
мне сегодня на улице, что теперь победа в войне — цель всей
ее жизни.
Ясно, что Советский Союз мобилизует все силы для победы в этой войне как на фронте, так и в тылу. Это самая настоящая “тотальная война”. На фоне битвы, которая разворачивается сейчас в русских степях, все предыдущие столкновения
воспринимаются не более как репетиция войны.

[140]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

рить вас, что сидеть в бомбоубежище — развлечение весьма
сомнительное.
Дух легкомыслия, которым обычно отличается столичная жизнь в военное время, советской столице совершенно
несвойственен.
В Москве до начала войны было всего два или три “американских коктейльбара”, и теперь в них так же пусто, как в палатке республиканцев во время съезда демократов в Атланте,
штат Джорджия1.
В лучших гостиницах по вечерам все еще играют оркестры,
но в эти дни пресловутая любовь русских к танцам отступила
на задний план. Жизнь в Москве теперь прекращается в девять
вечера, и к этому времени машин на улицах становится гораздо меньше. Театры, где теперь спектакли начинают в 19.30, закрываются гораздо раньше, чем это было в мирное время.
Русские так же любят водку, как англичане и американцы — виски с содовой, но в последние семь дней спиртного
здесь почти совсем нет. Для меня, американца, это тоже показатель того, как серьезно относятся в Советском Союзе к работе в тылу, — тем более что официально продажа водки и
других алкогольных напитков не запрещена.
Однако развлечения и отдых всетаки никто не отменял,
так что днем и по вечерам в парках попрежнему много народу — все скамейки заняты. Ходят в парк в основном с двумя целями: послушать музыку и почитать в газетах военные сводки.
Я заметил, что в парке стало обычным делом завязать разговор с соседом, либо серьезный (обсуждают военные действия), либо шутливый — рассказывают анекдоты про Гитлера, —
похоже, они доставляют русским огромное удовольствие.
11 июля
Сегодня я видел первую советскую военную кинохронику
и должен сказать, что Красная армия смотрится на экране
весьма впечатляюще. Кадры, только что полученные с трех
участков фронта, показывали в действии пехоту, танковые
бригады и воздушные войска. После монтажа эти кадры будут
показаны по всему Советскому Союзу. Я и Маргарет
БеркУайт были единственными иностранцами на сегодняшнем предварительном показе.

1. В течение почти полутора веков демократическая партия доминировала
в Джорджии. С 1872 до 2002 гг. губернаторами штата были демократы,
демократическая партия имела устойчивый перевес в обеих палатах генеральной ассамблеи. Сенатордемократ штата, а потом его губернатор
Джимми Картер в 1976 г. стал президентом США.

1. Румыния вступила во Вторую мировую войну на стороне стран Оси 22
июня 1941 г., одновременно с нападением Германии на СССР. Румынские
войска вместе с германскими принимали участие в боях на Восточном
фронте.

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

Советские пехотинцы на поле битвы производят особенно
хорошее впечатление. Такого вооружения — самого современного, отвечающего последнему слову военной техники, — я никогда еще не видел ни в одной армии, а количество танковых
[141]
бригад и других моторизованных дивизий явилось для меня ИЛ 5/2020
сюрпризом.
Раньше, когда я читал репортажи о танковых сражениях,
то представлял себе всего несколько танков, участвующих в
бою. Однако то, что я увидел в этих новостях, изменило мое
представление о современной механизированной войне, и теперь я знаю, что в танковых битвах участвуют одновременно
тысячи машин.
На одной из видеозаписей было видно, как русская эскадрилья сбивает немецкий бомбардировщик над территорией
СССР. Русским удается сбить каждый третий вражеский самолет, а это в любой войне считается показателем успеха.
На нескольких записях нам показали немецких пленных
летчиков. В новой форме — с иголочки, совсем юные, они
могли показаться простыми ребятами откуданибудь из Мэриленда. Румынские и немецкие пехотинцы имели куда более потрепанный вид. Очевидно, они были взяты в плен во
1
время боев в Бессарабии и, казалось, совершенно утратили
боевой дух.
Война в СССР не производит тяжелого впечатления. Обстановку разряжает, например, колкая сатира — в каждом номере русского юмористического журнала “Крокодил” появляются карикатуры и юморески, одна смешнее другой, и каждая
нацелена против Гитлера и немецкой армии. В одном из номеров помещалась большая карикатура на целую страницу,
изображающая взятое в плен командование вермахта, идущее
впереди голодной, оборванной и перепуганной немецкой армии. Подпись гласила: “Немецкая армия входит на Украину”.
На другой карикатуре изображалась встреча Гитлера и Муссолини. Гитлер спрашивает: “Сколько солдат у Вас в итальянской армии?” Муссолини отвечает: “Два миллиона, а вместе с
попавшими в плен и все четыре”.
Самый популярный анекдот “с бородой” про Гитлера в печати я не встречал. Он переходит из уст в уста, и каждый рассказчик привносит в него чтото свое. Мне рассказывали вот
такую версию: Гитлер подошел к французскому побережью

[142]
ИЛ 5/2020

ЛаМанша1 и рассвирепел, увидев, что море воды отделяет
его от Великобритании, — и тут ему рассказали, что в библейские времена по Красному морю ударили палкой, и воды его
расступились. Гитлер послал за раввином и поинтересовался
у него, можно ли устроить это еще раз. Раввин ответил, что
для этого нужна та самая палка, которая тогда разделила воды, а когда Гитлер спросил, где же взять эту палку, раввин
сказал: “В Британском музее, в Лондоне”.

Литературный гид 1941—1945

15 июля
В результате войны из Москвы исчезли не только сами
немцы, но и немецкий язык. Официанты, уборщицы, носильщики, водители такси и все те, кто обычно общается с иностранцами, могли объясняться понемецки, но в остальном в
Москве немецкий стал мертвым языком. Во всех лучших отелях были меню на немецком, но уже к середине первого дня
войны вместо немецкого водворился английский. Английский стал вторым по популярности языком. Однако русские
еще не привыкли к английской речи, и вчера одну американку, болтавшую с подругой в метро, долго допрашивали, пытаясь дознаться, кто она такая. Благодаря возникшим сейчас
тесным связям со Штатами и Англией русские с особым вниманием относятся к “амэриканс” и “инглишменам”.
Буквально за месяц до начала войны в Москве было еще
много немецких инженеров, предпринимателей, журналистов и просто туристов. В самых больших отелях всегда останавливались пятьдесятшестьдесят немцев.
За день до войны в одном из солидных отелей осталось всего лишь два немца, и первый из них уехал из гостиницы еще
до конца дня, даже не подумав забрать свой багаж или оплатить счет (который, впрочем, был оплачен позже, но уже из
другой страны). Второй немец, корреспондент берлинской газеты, который был связан с немецким правительством, покинул свой номер двадцать второго июня в шесть утра, через два
часа после начала войны. Он не только оставил вещи и неоплаченный счет, но бумаги и документы. Бумаги передали пра-

1. Бой в ЛаМанше 23 октября 1943 г. окончился убедительной победой
немецкого флота над британским: немецкие миноносцы потопили британский крейсер “Харибдис” и эскортный миноносец “Лимбурн”, остальные
британские корабли в беспорядке отступили к северу. Общие потери британцев превысили 500 человек. Немцы не имели потерь и повреждений
кораблей. Вопреки опасениям Британии, Гитлер не стал развивать успех,
форсировать ЛаМанш, производить высадку на британский берег и вести
полномасштабные военные действия против Соединенного Королевства.

1. Сообщая ранним утром 22 июня Советскому правительству об уже начавшемся военном нападении, посол Германии фон дер Шуленбург поставил
вопрос о “свободном выезде” находившихся в Советском Союзе сотрудников посольства и других граждан Германии. Молотов ответил, что обращение с сотрудниками германского посольства будет строиться на основе взаимности. Германия потребовала, чтобы обмен гражданами был произведен на арифметической основе — один к одному. Это означало, что все
немецкие дипломаты и прочие граждане Германии смогли бы выехать из
Советского Союза, но большинство находившихся по служебным делам в
Германии советских граждан и членов их семей было бы задержано.
Советское правительство не могло согласиться с таким “обменом” и потребовало выполнения единственно возможной схемы: все немецкие граждане в Советском Союзе обмениваются на всех советских граждан в
Германии. В разрешении этого вопроса пришлось прибегнуть к помощи
странпосредников: была достигнута договоренность, что советские интересы в Германии будет представлять Швеция, а германские в Москве 
Болгария. Хотя Швеция во время войны и осталась нейтральной страной,
она отдавала явное предпочтение Германии, снабжая ее кредитами и
поставками вооружений. В свою очередь, Болгария вступила в войну только 13 декабря 1941 г. (то есть уже после написания этого дневника) и, хотя
оставалась союзницей Германии, сохранила дипломатические отношения
с СССР и не вела с ним военных действий.

[143]
ИЛ 5/2020

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

вительству, а вещи отправили в камеру хранения гостиницы:
их ему вернут, если он появится и оплатит счет.
Правительство Советского Союза не делало никаких официальных заявлений касательно немецкого дипломатического
корпуса, который находился в Москве на момент начала войны. Было только объявлено, что идут переговоры об обмене
дипкорпусами при посредстве нейтральных Швеции и Болгарии1. Не было также никаких заявлений относительно остальных немецких граждан, находившихся в начале войны в Советском Союзе.
Сегодняшние фронтовые сводки сообщают о ходе военных
действий на западе, где моторизованные войска ведут тяжелые
бои; на югозападе, где советские воздушные силы без передышки бомбят румынские нефтяные центры; и на северозападе, где Красный флот сражается в Балтийском море с флотом
Германии.
В Москве, в тылу везде кипит работа. Ополчение увеличивается, ночные патрули и отряды, дежурившие на крышах,
продолжают усиленные учения, растет и число дозорных во
время комендантского часа.
Но есть и другая сторона московской жизни. Сегодня я был
на Москвереке, где очень многие купались и катались на лодках. После работы отдыхающие заполняют парки и набережные. На берегу, там, где много деревьев, люди лежат на траве,
читают и слушают музыку по радио. В киосках продают яблочный, вишневый, томатный сок, другие напитки. Особенной по-

[144]
ИЛ 5/2020

пулярностью пользуются палатки, где продают бутерброды с курицей — их здесь любят так же, как у нас в Америке хотдоги и
гамбургеры. Это огромные ломти хлеба, раз в восемь больше булочки для хотдога, на которые кладется холодная куриная котлета. Стоит это два рубля и заменяет целый обед: даже очень голодный не сможет осилить больше одного бутерброда.
Вчера в одном большом парке я наблюдал, как дети и
взрослые прыгают с настоящей парашютной вышки, катаются на каруселях, колесе обозрения и на штуковине в виде самолета, которая очень популярна и в Америке: она болтает тебя
во все стороны, пока голова не закружится так, что потом невозможно нормально ходить. Есть здесь и читальни, где можно взять книги и журналы и почитать их, расположившись
под деревьями. Тут же пруды, где дети могут кататься на лодках сколько душе угодно. По вечерам рестораны на воде наполняются желающими посидеть на палубе и отдохнуть, вдыхая прохладное дуновение речного ветерка. Долгие летние
сумерки позволяют москвичам гулять в парках и по берегу реки между концом рабочего дня и комендантским часом. В это
жаркое время года вечерняя прохлада особенно приятна.

Литературный гид 1941—1945

16 июля
Описывая руссконемецкую войну, нельзя забывать о радио. От танковых и воздушных сражений, конечно, захватывает дух, но одновременно с ними идут и сражения в эфире.
И с каждым днем роль радио возрастает.
Только что я прочел множество расшифровок немецких
радиопередач, изначально они предназначались для Германии и оккупированных стран и территорий. Стенограммы
были записаны правительственными радистами и переведены с немецкого на русский и английский.
Вчера советские власти публично признали факт существования таких передач, заявив, что немцы пытаются одурачить весь мир, передавая ложные сведения. Представитель
правительства1 сказал: “Германия обвиняет Красную армию

1. Представитель правительства — Соломон Абрамович Лозовский (наст.
фамилия — Дридзо; 1878—1952), советский государственный и партийный
деятель. В 1909—1917 гг. жил во Франции, был членом Французской социалистической партии и французского профсоюзного движения. Во время
войны был зам. Наркома иностранных дел (1939—1946), зам. начальника,
затем начальником Совинформбюро (1941—1948), проводил прессконференции для прессы. Также был директором Гослитиздата (1937—1939).
Курировал деятельность Еврейского антифашистского комитета (ЕАК),
принимал активное участие в подготовке Крымской конференции. После
войны был арестован (1949) и расстрелян по делу ЕАК.

[145]
ИЛ 5/2020

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

в жестокости, чтобы прикрыть собственные злодеяния”. Он
назвал абсолютно лживым распространившееся по всему миру сообщение немцев о том, что советские солдаты убивали
священников в Прибалтике, женщин и детей в Белоруссии.
От немецких военновоздушных сил поступили сведения, что
эти расправы происходили, когда Красная армия отступала.
Представитель правительства особо остановился на заявлениях немцев (которые он назвал “неприкрытой ложью”) о
том, что русские выкалывали глаза женщинам и расчленяли
младенцев. Также он заявил, что в Германии снова пустили в
ход излюбленные “домашние заготовки” — устрашающие истории о сексуальных преступлениях.
Несколько дней назад я прочел стенограмму немецкой радиопередачи, в которой говорилось, что советские власти отбирают у матерей годовалых детишек и отдают их в ясли и детские
сады, так что мать не может даже проведать своего ребенка. Ко
мне на колени столько раз забирались дети, когда я гостил в советских семьях, что меня такими байками не купишь.
Одна из самых замысловатых историй, передававшихся
по немецкому радио, расходилась во множестве вариаций на
протяжении последних двух лет. Впервые я услышал ее в других вариантах, когда ее рассказывали про французских, чешских, польских и бельгийских солдат. А вот версия, которую
слышали здесь пару дней назад правительственные радисты.
По немецкому радио сообщили, что во время штурма советских позиций оказалось, что русских пулеметчиков в траншеях закопали в землю до подмышек. Русские поблагодарили
немцев за спасение и рассказали, что советские комиссары
заставили их стоять смирно и засыпали землей, чтобы при
наступлении немцев они не смогли бросить пулеметы и бежать. По немецкому радио сообщили, что советские комиссары плотно утрамбовали сапогами землю вокруг закопанных
солдат, а сами бежали, бросив пулеметчиков на произвол
судьбы. Советские радисты сказали, что это очередная версия все той же немецкой пропагандистской утки, которую
они впервые услышали два года назад: тогда немцы рассказывали о чешских солдатах, которых цепями приковали к пулеметам, — так что эта история звучит в том или ином варианте
каждый раз, когда немцы нападают на очередную страну. Самая главная неувязка в этой истории, по словам радистов, заключается в том, что институт комиссаров в Красной армии
был упразднен еще год назад, и функции комиссаров возложены теперь на офицеров. Этот пропагандистский ход был,
видимо, предпринят немцами в ответ на прозвучавшее на
прошлой неделе заявление о том, что большинство пленных

немцев “политически отсталые”, как это выяснилось на допросах.

[146]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

17 июля
Прошлым вечером, как и многие москвичи, я отправился
в цирк. Представление началось в 19.30 и закончилось через
два часа, еще до того, как стемнело. В отличие от США, где в
моменты патриотического подъема ни одно выступление не
обходится без пения “Знамени, усыпанного звездами”1, “Интернационал” здесь не пели. Однако представление началось
с поэтического посвящения Красной армии и Военноморскому флоту от одного из артистов.
Цирк находится на ипподроме в Парке культуры и отдыха
им. Горького. Как и все хорошие цирки, это шапито с брезентовой палаткой. Для полного сходства с американским цирком не хватало только жареного арахиса и зазывал. Во всем
остальном он был таким же, как и все цирки в мире — опилки,
откидные стулья, шпрехшталмейстер и клоуны. Если бы меня
спросили, что в Москве носит самый интернациональный характер, я бы ответил, что это, конечно, цирк. Все участники
представления — граждане советских республик, но представление совершенно такое же, как и у циркачей из Спрингфилда, штат Массачусетс, или из Огайо — начиная с акробатов и
заканчивая огромной обезьяной, которая обедает, читает
книгу и катается на велосипеде.
Любимый комик в советском цирке — клоун, похожий на
Чарли Чаплина. Ему всегда хлопают больше, чем любому другому артисту. Гвоздь программы — номер с непокорным мулом,
который упорно сопротивляется попыткам шести ковбоевлюбителей из зала оседлать его. Мул не только брыкается, как необъезженный мустанг, он еще и бодается так, словно это не
мул, а упрямый козел.
Прошлым вечером во время выступления случилась импровизация: огромный самец обезьяны по кличке Чарли начал приставать к официантке, когда та забирала у него пустую
тарелку изпод супа. Этот не предусмотренный сценарием
эпизод произвел настоящий фурор.
Первоклассное мастерство показали три воздушных акробата, которые выполняли свои трюки с маленького, но на-

1. “Знамя, усыпанное звездами” (“The StarSpangled Banner”) — государственный гимн США. Автор текста — адвокат и поэт Фрэнсис Скотт Ки, музыки — британский композитор, органист и историк музыки Джон Стаффорд
Смит. Песня написана и впервые исполнена в 1814 г., утверждена в качестве гимна Конгрессом США в 1931 г.

[147]
ИЛ 5/2020

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

стоящего аэроплана, кружившего над сценой на тросе. Цирк
любой страны мог бы гордиться таким номером.
Зрители в большинстве своем — это рабочие, заглянувшие
в цирк по дороге домой, ну и, конечно, было полнымполно
мальчишек — как и в любом цирке НьюЙорка или Техаса.
Красноармейцев было очень мало, большинство мужчин были в штатском. Затронули и военную тему — три или четыре
раза во время представления прозвучали анекдоты про Гитлера. Большинство из них основаны на игре слов, и их трудно перевести на иностранный язык, они понятны только на
русском. В зале поднимался рев каждый раз, когда речь заходила о Гитлере.
Самый лучший анекдот я услышал уже после представления: Муссолини так устал от непосильного труда и забот, что
врач велел ему отдохнуть в Германии. Однако, вернувшись
через неделю из отпуска, Муссолини выглядел совсем изможденным. Когда врач спросил его, как он провел время в Германии, Муссолини пожаловался, что у Гитлера нет ни мира,
ни покоя.
Судя по вчерашним и сегодняшним репортажам с мест
танковых боев, они становятся все более частыми и массированными. Согласно официальным коммюнике, танки играют
вторую по важности роль в войне после авиации. Говорят,
танковые бои идут повсеместно на протяжении всех трех тысяч километров линии фронта. Очевидцы сражений особо
подчеркивали гигантские размеры танков — и советских, и
немецких. Говорили, что авиация играет подсобную роль, когда схватка стальных машин на земле принимает нешуточный оборот.
В Москве жизнь течет в уже ставшей привычной военной
обстановке. Работают фабрики и конторы, городская толпа
выглядит точно так же, как и за неделю до войны. Москвичи
перешли на одежду с короткими рукавами изза летнего зноя,
а в остальном почти ничего не изменилось. Соотношение
мужчин и женщин на улицах изменилось мало. Военный призыв не слишком уменьшил численность мужского населения
в стране. Ополченцы, число которых растет день ото дня, выбывают из городской толпы, но даже это, судя по всему, не исчерпало мужские и трудовые ресурсы.
Вечерами в парках много народу, люди наслаждаются прохладой и слушают концерты. Подышать воздухом после жаркого дня — что может быть лучше для горожанина? Театральные представления начинаются в 19.30, но летом
спектаклей — как комедий, так и драм — играют меньше, чем
в холодное время года. Кинотеатры попрежнему привлека-

[148]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

ют толпы зрителей. Сейчас один из самых популярных фильмов в Москве — “Боксеры”1. Фильм о том, как тренируются советские спортсмены, чтобы быть готовыми в любой момент
послужить родине. Просто поразительно, насколько актуальной оказалась сейчас эта картина, снятая несколько месяцев
назад.
18 июля
Одна из новых отраслей производства, порожденных войной, — фабрика плакатов, которая каждый день выпускает
красочную продукцию, посвященную войне. Плакаты бывают на любую тему — все о войне, от А до Я, и всех размеров —
от газетного листа до цирковой афиши. Плакаты меняются
почти каждый день — они в витринах, на стенах домов, по
всему городу. Каждый день рано утром члены редколлегии
собираются, читают газеты и решают, на какую тему выпускать плакаты. После этого художники делают эскизы — в основном это карикатуры на Гитлера, Геринга и т. д., изображаются также собирательные образы москвичей — сплетников,
болтунов и тому подобных безответственных типов. Затем
сочиняются подписи к этим карикатурам.
Перед плакатами собираются огромные толпы. Для американца очень странно, что никто не говорит громко — из
толпы доносятся лишь сдержанные приглушенные замечания. Очень показательно, что в нынешних обстоятельствах
русские избегают открытого выражения эмоций. Слышатся
лишь тихие смешки, не более того.
Темы и сюжеты плакатов хорошо отражают настроение
момента. Самым популярным в эти дни было изображение
красноармейца, колющего штыком перепуганного жука или
таракана с головой Гитлера. На других плакатах был нарисован Гитлер, улепетывающий от огромной бомбы, сброшенной советским военным самолетом. Некоторые идеи для плакатов были подсказаны прохожими, которые иногда заходят
с улицы в плакатные мастерские и рассказывают свои истории художникам и авторам текстов. Идеи подает и Телеграфное Агентство Советского Союза — ТАСС, куда стекаются новости из разных городов СССР. Плакаты создаются вручную

1. Премьера фильма “Боксеры” состоялась 7 июля 1941 г. Режиссером
фильма был Владимир Гончуков, а сценаристом — Петр Капица, автор
одноименного романа, по которому снималась картина. Главный герой,
молодой боксер Кирилл Кочеванов, принимает вызов чемпиона Европы
Анри Ланса и выигрывает бой.

[149]
ИЛ 5/2020

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

непосредственно художниками и авторами подписей. Потом
делаются трафареты, и тут же выпускается тираж.
Создателей плакатов знает вся страна. Пассажиры троллейбусов, проезжая мимо плакатных мастерских, высовывались из окон, стараясь разглядеть, как идет работа. Иногда
водители даже останавливались, чтобы позволить пассажирам вдоволь насладиться зрелищем. Работники мастерских
работают посменно и днем, и ночью, и если в три часа ночи
комунибудь в голову приходит блестящая идея, то уже в четыре утра, после окончания комендантского часа, толпы горожан могут видеть через окно процесс ее воплощения. Удивительней всего было видеть, как художники в мастерской
работают над плакатами и трафаретами во время учений, не
снимая противогазов.
Очевидцы танковых сражений приезжают в Москву с леденящими кровь рассказами. Сегодня я услышал описание боев на западном направлении, рядом с которым бледнели все
прежние истории. Бой шел на территории примерно в три
квадратных километра. Очевидец рассказал, что в ожесточенной схватке участвовало порядка семисот танков разных
размеров, примерно поровну с каждой стороны. Они сшибались с таким грохотом, словно наступил конец света. Дома валились на землю, как кегли. Деревья были выкорчеваны и
расщеплены, будто по ним ударила молния. Местность, неровная и холмистая до начала боя, стала плоской, как блин, а
поля были буквально выворочены наизнанку. Этот рассказ,
как и все предыдущие, лишний раз подтверждал, что немецкие танки были абсолютно новыми и для них это было первое сражение. Рассказчик сообщил, что, когда битва началась, танки противников устремились друг на друга с жутким
ревом, и зрелище это очень мало напоминало то, что он видел на картинках в книгах и журналах. Он признался, что перед первым столкновением он затаил дыхание. Танки, извергая над полем удушающие клубы дыма, заняли стартовые
позиции, словно скаковые лошади. Но это продолжалось
лишь несколько мгновений. Уже через минуту немцы и русские на полной скорости понеслись друг на друга. Когда сталь
ударилась о сталь, это было похоже на стопкадр — когда во
время показа фильма вдруг внезапно зависает изображение.
Но и это длилось недолго. Танки таранили друг друга на полной скорости, гнулись и корежились, как столкнувшиеся лоб
в лоб локомотивы, а их гусеницы бешено вращались, пытаясь
вновь зацепиться за поверхность земли. Некоторые были охвачены бушующим пламенем. Самым захватывающим зрелищем было столкновение двух одинаковых по размеру машин,

[150]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

в ходе которого немецкий танк развалился, словно картонный. Рассказчик пояснил, что немецкие танки были сделаны
из второсортной стали и поэтому не могли ничего поделать
против гораздо более качественных советских машин. Та
битва, о которой он рассказывал, началась ранним утром и
продолжалась без перерыва до середины дня. После нее все
было усеяно искореженными, сгоревшими и перевернутыми
танками. Очень немногим немецким машинам удалось уйти с
поля битвы, а большинство выживших танкистов попали в
плен.
Рассказчик сказал, что немцы — отличные бойцы, когда
они сражаются организованно, все вместе, но в одиночку они
абсолютно беспомощны, и советские солдаты превосходят
их в бою, потому что прекрасно умеют действовать самостоятельно, в то время как немцы сразу теряются и начинают
звать на помощь, если оказываются отрезаны от товарищей.
Он сообщил, что немцы прекрасно умеют управлять танками
и прочей военной техникой, но, если техника выходит из
строя, они теряют контроль над ситуацией.
22 июля
Сегодня на Москву упали бомбы. Похоже, что немецкие
умельцы уже не те, что раньше: много снарядов не взорвалось, а пилотам не дали бы наград даже в тире на Крабовом
1
фестивале в Мэриленде .
Я не хочу преуменьшать потери и разрушения. Несколько
человек были убиты и ранены, коегде занялись пожары — однако прошлой ночью в Москве погибло людей и пострадало
имущества меньше, чем за обычный мирный день в ЛосАнджелесе.
Налет длился пять с половиной часов, и за это время тысячи зажигательных бомб, похожих на огромные огурцы — гордость селекционера, сыпались с неба на город. Фугасы были
плохонькие и к тому же падали в основном на улицах и в парках, не попадая по домам и зданиям.
По заявлению правительства, лишь немногим из двухсот
вражеских самолетов удалось пробиться к Москве, остальные
повернули назад, натолкнувшись на городскую противовоздушную оборону. Один немецкий самолет был сбит прямой
наводкой и рухнул, объятый пламенем. В правительстве сооб-

1. Крабовый фестиваль (Crab and Clambake Festival) — традиционный праздник в штате Мэриленд, включающий угощение блюдами из морепродуктов,
различные соревнования, шествие (парад) и прочие развлечения.

25 июля
Прошлой ночью произошел уже четвертый налет за последние четыре ночи. Он снова был успешно отбит советскими истребителями и зенитками. В пятницу под утро были сбиты пять немецких бомбардировщиков.
Наземные бои идут без перерыва на северозападном, западном и югозападном направлении. Вчерашние и сегодняшние военные сводки сообщали, что на фронте все без существенных изменений и что массированные атаки удалось
отразить. Немецкая пятая пехотная дивизия, только прибывшая на фронт, полностью разбита. Произошло это на Смоленском направлении. Кроме того, в сводке говорится, что
по проверенным данным на 23 июля сбито пятьдесят восемь
немецких самолетов и девятнадцать советских. Во время налетов на Москву за ночь среды и утро четверга было сбито
пять немецких самолетов.
Я видел противовоздушную оборону Москвы в действии и
должен сказать, это настоящее чудо света. Я не могу сравнить
их с обороной Лондона или Берлина, но, судя по сводкам,
ПВО Москвы способна отразить любой воздушный налет. Я
наблюдал за попыткой одного немецкого самолета пересечь

[151]
ИЛ 5/2020

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

щили, что за время налета было сбито семнадцать самолетов
противника.
Первый налет немецкой авиации продемонстрировал высокий боевой дух народа. Недели противопожарных тренировок не прошли даром: дежурные отряды не позволили немцам поджечь Москву. Зажигалки тушили сразу же. За ночь
произошло лишь несколько локальных возгораний.
Прошлая ночь показалась очень долгой тем, кто укрылся
в бомбоубежище. Звуки взрывов не вызвали ни малейшего
волнения: люди воспринимали происходящее совершенно
спокойно. Большинство из них, бросив взгляд на потолок, переглядывались с соседями. Многие мирно спали до окончания воздушной тревоги.
Случилось и одно забавное происшествие. На одной из
улиц после падения и взрыва бомбы образовалась небольшая
воронка. Накануне там как раз разметили участок, где планировалось сделать артезианскую скважину. Ночью бомба упала
точно в отмеченное место, пробив в земле дыру, и утром рабочие обнаружили, что самая тяжелая часть работы уже сделана за них.
Понаблюдав за москвичами во время первого налета на город, я подумал, что, когда потребуется, они будут способны
на великие свершения.

[152]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

воздушную границу города. Около получаса он парил посреди облачной гряды, прячась от прожекторов и зениток. Но
едва его нос выглянул изза облаков, как на него обрушился
шквал зенитного огня, и он поспешно скрылся из виду. Через
некоторое время он выпустил с большой высоты целую стаю
сигнальных ракет, но когда они приблизились к земле, самолет не рискнул спуститься и разглядеть цель. После полуторачасовых безуспешных попыток преодолеть яростный обстрел с земли он всетаки сдался. Время от времени можно
было разглядеть его силуэт, когда он на мгновение выныривал изза облаков. Он светился в лучах прожекторов, как будто был покрыт фосфоресцирующей краской и походил на белую бабочку, пришпиленную к унылой серой картонке.
Одним из самых жутких звуков в московской ночи — перезвон курантов. В абсолютной тишине и темноте, куда не проникает ни один лучик света, внезапный бой колоколов, казалось, доносится с того света. Кремлевские куранты отбивают
четверть часа, полчаса и час, но даже если бы они били каждые пять минут, я все равно не смог бы привыкнуть к этому
звуку в ночной тиши. А ночью в Москве было так тихо, что
можно было бы расслышать даже звук упавшей булавки, — если бы, конечно, ктото вдруг решил от безделья бросаться булавками. Но на такие развлечения ни у кого в этом городе нет
времени: здесь все трудятся от заката до восхода.
31 июля
Я обнаружил, что если фугасная бомба летит гдето поблизости, к одной только ей известной цели, то не стоит и пытаться угадать, где именно она упадет. Во время налетов люфтваффе залпы с земли иногда на мгновение стихали, было
слышно, как сброшенный в эту самую минуту немецкий фугас
с бешеной скоростью несется к земле, издавая оглушительный свист. Наверное, вы подумаете, что, услышав этот звук в
ночной темноте, каждый сразу бросится наутек. Я тоже так
думал, пока не настал мой черед бежать, — и в это самое мгновение меня вдруг совершенно отрезвила внезапно пришедшая в голову мысль, что нет ничего глупее, чем мчаться кудато наугад. Бомба уже летит к своей цели, и эту цель я не
смог бы предугадать при всем желании. Так что я стоял на
месте и ждал.
Когда ждешь в темноте, а рядом с тобой, в соседнем квартале, несется на всех парах нечто невидимое и свистит, как
ньюйоркский полицейский, а ты знаешь, что вотвот будет
взрыв, который, быть может, отправит тебя на тот свет, честно говоря, ты мало о чем способен думать. Ты занят только

1 августа
Налет люфтваффе на Москву прошлой ночью вряд ли
принес немцам хоть какоето удовлетворение. С военной точки зрения их успехи на сей раз были наименее впечатляющими с тех пор, как больше недели назад начались бомбежки.
Согласно сегодняшнему сообщению правительства, лишь пара вражеских самолетов пробилась через ПВО, а те, кому удалось пролететь над городом, держались на высоте как минимум 18 тысяч футов1. Это полностью исключало возможность
вести прицельный огонь, так что снаряды падали на город
беспорядочно. Много бомб упало на жилые дома. “Зажигалки” вызвали несколько возгораний, но они были быстро потушены и не нанесли существенного вреда. Пожары от “зажигалок” удавалось предупредить в первую очередь благодаря
бдительности противопожарных бригад и граждан, которых
вчера официально поблагодарил Президиум Верховного Совета.
В отличие от Англии, где жителям разрешается свободно
передвигаться по городу во время налетов, москвичи всегда
отправляются в укрытие в случае воздушной тревоги, и благодаря этому во время бомбежки было мало убитых и раненых.

1. 5,5 км.

[153]
ИЛ 5/2020

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

тем, что происходит сейчас, сию минуту, и сам поражаешься
тому, как однообразны твои мысли. Пока тянулись эти бесконечные секунды, я пытался подумать о чемто другом — но
безуспешно. Я мог думать только о том, что будет, когда взорвется бомба.
Я услышал резкий взвизг — словно бомба собрала все силы
для последнего рывка. Вспышка света, предшествующая оглушительному взрыву, разорвала ночную тьму. Бомба упала в
соседнем квартале. Надо было пошевеливаться! Раздался
свист летящих кирпичей и обломков — “дзззинн”! Послышался звон разбитых окон — на землю посыпалось стекло. Потом, казалось бы, все успокоилось — но не тутто было! Кирпичи и обломки, взлетевшие в воздух, полетели на землю.
Когда, наконец, все стихло, пыльное облако из осколков кирпича, земли и известки окутало все вокруг, словно одеялом.
Долгое время стояла какаято сверхъестественная тишина, которую наконец нарушил топот бегущей толпы. А еще через несколько минут все звуки утонули в грохоте снова заговоривших зенитных орудий. Взрыв бомбы стал еще одним
происшествием этой ночи.

[154]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

Только милиции, противопожарным бригадам и прочим спасательным службам разрешается выходить на улицы города.
Осколки снарядов падали неожиданно, с глухим, тяжелым
стуком. Когда мне доводилось по специальному разрешению
проезжать ночью через город, я обнаружил, что карнизы домов служат прекрасной защитой от шрапнели. Еще я понял,
что во время этих путешествий чувствуешь себя гораздо спокойней, если надеть каску.
И все же предпочтительнее было уворачиваться от осколков на улице, чем сидеть дома и разговаривать по телефону:
изза гула истребителей, зениток и рвущихся снарядов телефонная беседа живо напоминала первые эксперименты Александра Белла.
2 августа
Завершалась шестая неделя войны, и заместитель наркоминдела Лозовский назвал блицкриг Гитлера полным провалом. Он сообщил, что немцы были настолько уверены в легкой победе, что даже нашли фотографа, который должен был
запечатлеть въезд Гитлера в покоренную Москву через три
недели после начала войны.
Лозовский юмористически отозвался о “пророках”, которые предсказывали скорую победу над Советским Союзом.
Он сказал, что даже в Англии и Америке нашлись “диванные
теоретики”, которые считали, что Германия победит СССР в
течение месяца.
За рубежом много писали о так называемом “графике”
Гитлера по захвату Советского Союза. Немецкие военнопленные рассказывали, что им говорили, будто они войдут в
Москву через десять дней после начала войны. Максимальное время, которое отводилось для этой войны некоторыми
зарубежными обозревателями, которые полагали, что именно таков официально утвержденный в Германии план, —
шесть недель.
Лозовский сказал, что немецким солдатам и офицерам
пришлось признать, что план молниеносной войны провалился. Он сказал, что Германия столкнулась с непредвиденной проблемой: потребовалось объяснять немцам, почему немецкая армия не смогла придерживаться объявленного
графика и почему убитых и раненых оказалось так много, — и
это после сообщений о том, что советская армия полностью
уничтожена уже на четвертый день после начала войны.
Лозовский сказал, что Германия испытывает все возрастающие трудности и перед немецким командованием стоят
острые проблемы. Немцы планировали пополнять запасы на

[155]
ИЛ 5/2020

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

оккупированных территориях, но сталинская тактика выжженной земли лишила их не только продовольствия, но и
питьевой воды. Им не удалось ничем разжиться в захваченной стране, и все припасы приходится везти из Германии.
Кроме того, на оккупированных территориях они постоянно
подвергаются нападениям партизан. Это непредвиденное обстоятельство заставило немцев изменить планы и тратить
массу сил и средств на заведомо неосуществимую задачу —
предотвратить разрушение партизанами их коммуникаций и
путей сообщения.
Слом немецкой военной машины, сказал Лозовский, вынудил руководство Германии перейти к запасному плану действий и отложить нападение на Москву.
Вторую ночь подряд люфтваффе разыгрывает бездарный
спектакль в небе над Москвой. Несколько отрядов бомбардировщиков пытались совершить налет на столицу, однако эта
операция закончилась полным провалом. Три или четыре
самолета, сумевших пролететь над городом, сбросили несколько “зажигалок”, но возгорания были тут же ликвидированы.
Самолеты, которые не смогли прорваться сквозь заслоны
ПВО, сбрасывали бомбы в окрестностях города на поля и
сельскохозяйственные постройки. Однако серьезного ущерба они не нанесли: коегде немного пострадали посевы и деревья в лесополосе.
Если немцы хотели запугать жителей города показательной бомбежкой, то этот психологический трюк явно не удался, так как москвичи были в полной боевой готовности и не
позволили одурачить себя при помощи инсценировки авианалета. Раз немцы сбрасывают бомбы на поля в окрестностях
города, не сумев пробиться сквозь противовоздушную оборону, это значит, что они боятся решительной схватки с Советами в воздухе над Москвой. Как бы то ни было, все свидетельствует о том, что Советы полностью контролируют
воздушное пространство Москвы и днем, и ночью.
Прошлой ночью отряд самолетов снова сбросил на Москву какието объекты. Промелькнуло несколько “зажигалок” и,
кажется, упали одиндва фугаса, но никаких вспышек не было. Что касается сигнальных ракет, то советская сторона
уничтожала их выстрелами с земли еще до того, как они достигали нужной высоты и могли принести какуюто пользу
люфтваффе. Раньше налетчики пытались использовать свет
от них для того, чтобы сфотографировать цели, но советские
пулеметы и очереди трассирующих снарядов разбивали их
сразу же после вспышки.

[156]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

3 августа
Константин Симонов, майор запаса1, только что вернулся
в Москву после месяца на фронте, на смоленском направлении, и рассказал о нелегкой судьбе немецкого жестянщика,
которого забрали в армию, чтобы он играл на тромбоне, аккомпанируя запланированному победному маршу вермахта
по Советскому Союзу.
Симонов сказал, что немецкий тромбонист был взят в
плен вместе с другими военными музыкантами, когда они
шли по шоссе. Как пояснил Симонов, они рассказали, что им
было велено следовать в арьергарде танковых частей на расстоянии четырех километров и играть победную музыку. “Совершенно ясно, что немецкое командование было уверено в
легкой победе, раз музыкантам велели идти по шоссе и играть, — сказал Симонов. — Немецкие танки пересекли советскую линию обороны, и музыканты беззаботно шли за ними.
У них были пистолеты, но не было винтовок, видимо, потому
что немцы даже не знали, где располагаются позиции противника. Как только танки зашли на наши позиции, они были
окружены и разбиты. Пораженные случившимся, музыканты
тут же сдались: они поняли, какую ошибку совершили их офицеры. Как рассказал тромбонист, ему говорили, что до советских позиций отсюда еще сто километров”.
Симонов сказал, что, по словам других пленных немцев,
офицеры уверяли их, что эта война будет очень короткой и
что уже через несколько недель они выйдут к Ираку. “Большинство пленных имели смутные представления о географии, и многие из них считали, что, перейдя советскую границу, они окажутся в сорока километрах от Москвы”, — сказал
Симонов. — Большинству пленных либо двадцать — двадцать
пять, либо сорок — сорок пять лет”.
Описывая происходящее на фронте, Симонов рассказал,
что несколько дней назад на смоленском направлении он наблюдал так называемую “немецкую психологическую атаку”:
“Вместо того чтобы наступать цепью, когда пехота движется
в одну линию, немцы шли, плотно сомкнув ряды, чтобы казалось, будто идет небольшой отряд. Офицеры Красной армии

1. Писатель Константин (Кирилл) Михайлович Симонов (1915—1979) с
началом войны был призван на фронт, в качестве корреспондента из действующей армии публиковался в “Известиях”, работал во фронтовой газете
“Боевое знамя”. Летом 1941 г. в качестве специального корреспондента
“Красной звезды” находился в осажденной Одессе. В 1942 г. ему было присвоено звание старшего батальонного комиссара, в 1943 г. — подполковника, а после войны — полковника. Награжден орденом Красного Знамени.

[157]
ИЛ 5/2020

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

знали этот трюк, поскольку изучали тактику немцев в годы
Первой мировой. Однако сейчас не Первая мировая, и наш
артобстрел в два счета разбил их сомкнутые ряды. Очевидно,
это деморализовало немцев — и солдат, и офицеров, поскольку вместо того чтобы стоять на месте и драться, часть из них
отступила, а остальные сдались в плен”.
“Каждый раз, когда у немцев чтонибудь начинало идти не
по плану, они тут же оказывались деморализованы и начинали отступать”, — сказал Симонов. Он рассказал, что немцы
пытались использовать множество разных методов психологической атаки, но ни разу не достигли цели. Например, они
пытались внести сумятицу в ряды Красной армии, отправляя
на позиции большие отряды бомбардировщиков. Каждый самолет сбрасывал бомбу и пачки листовок. Однако листовки
были написаны так безграмотно, на таком плохом русском,
что красноармейцы ничего не могли в них понять. Симонов
сказал, что однажды им попались листовки для работавших в
тылу советских водителей легковых машин и грузовиков. В
листовках была инструкция, как вывести из строя транспортное средство. Он сказал, что водители исправили грамматические и орфографические ошибки и забросили листовки обратно за немецкие позиции.
Симонов сообщил, что на смоленском направлении идут
ожесточенные бои. Там ведутся крупные танковые сражения,
и Симонов рассказал об одной вылазке, предпринятой немцами под покровом ночи. Семьдесят процентов немецких танков
двинулись к советским позициям, и, не встретив сопротивления, немцы решили, что им с легкостью удастся прорвать оборону противника. Вместе с танками отправились грузовики
с пехотой, и, когда они дошли до середины советских позиций, красноармейцы встретили их противотанковыми орудиями и “коктейлями Молотова”. Тридцать девять танков были
подбиты буквально за пару минут. Остальные ретировались,
прикрывая отступающую пехоту, которая под танковым огнем
лишилась грузовиков. На следующую ночь под покровом темноты немцы вернулись за подбитыми танками. Но как только
их ремонтные бригады приступили к починке машин, советская артиллерия разнесла в куски и танки, и бригаду механиков. Когда наутро стали осматривать танки, там оказалось много припасов. Немцы забирали одежду и ткани из деревень и
прятали их в свои танки.
“Я видел парашютистов — двух французов и поляка, которые были заброшены немцами в советский тыл, — сказал Симонов. — На допросе они признались, что немецкие офицеры
не давали им никаких приказов, а только велели сказать рус-

[158]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

ским, какой они национальности”. Симонов объяснил, что
немцы таким образом старались посеять панику в тылу, создав
впечатление, что Франция и Польша тоже участвуют в войне
против Советского Союза. Симонов сказал, что и французы, и
поляк признались, что немцы насильно заставили их стать парашютистами вермахта.
4 августа
Разные странные предметы рассекают ночной воздух во
время налета. Несколько фугасов упали совсем близко от меня. Когда я перебегал дорогу, чтобы сесть в машину, средней
величины бомба попала в здание неподалеку. Зная, что будет
дальше, мы с моим шофером нырнули под машину, — и очень
вовремя: через секунду множество зданий на нескольких улицах вдруг поднялись в воздух, а затем осели на землю, постепенно разрушаясь у нас на глазах.
Однажды утром, после налета, когда в воздухе еще не отзвучал отбой воздушной тревоги, я шел по улице и заметил
скамейку, которая находилась на самом краю воронки от снаряда — прямо посреди дороги. Я подумал, что, должно быть,
мне это просто мерещится в утреннем тумане, и подошел поближе. Это действительно была скамейка, но главное, на ней
сидел белосерый кот: он умывался то одной, то другой лапкой и время от времени заглядывал в воронку.
Многие москвичи во время ночных дежурств на крышах
собирали остатки зажигательных бомб в качестве трофеев и
приносили их домой, где они, вероятно, превращались в вазы и цветочные горшки на подоконниках. “Зажигалки” больше всего походили на новый сорт овощей. Представьте себе
огурецпереросток, у которого один конец сделан из беловатого свинца, а другой похож на зеленый плавник. Но самыми
лучшими трофеями москвичей были, конечно, вражеские самолеты, сбитые истребителями и ПВО.
Только что поступивший приказ останавливать метро по
вечерам и пускать стариков, женщин и детей укрываться от
бомбежек в подземных тоннелях, облегчил жизнь горожан.
Раньше в метро поезда ходили, пока не раздавался сигнал воздушной тревоги, и тогда тысячи людей врывались в подземку.
Теперь же вечером все желающие могли пользоваться метро
как убежищем. На сей раз ни ночью в воскресенье, ни утром в
понедельник не было налетов, однако люди, укрывавшиеся в
подземке, были вознаграждены за перенесенные неудобства
спокойным сном, который ни разу не нарушила сирена.
Бомбоубежищами также служили подвалы жилых домов,
административных, торговых и промышленных зданий. Как

5 августа
Я беседовал с офицером Красной армии, который рассказал мне о трудностях, связанных с выпуском дивизионных газет. Американские издатели, седеющие и лысеющие при попытках выклянчить побольше денег и обогнать соперников,
не представляют себе, что такое настоящие проблемы.
Мне рассказали, что обычно фронтовая дивизионная газета отсылается на участок фронта на двух машинах. Одна везет
репортера и издателя вместе с необходимым снаряжением:
пишущей машинкой, копиркой, словарями. Другая машина
везет газетную бумагу, шрифты, печатный станок. В ней же
едет и полиграфист. По прибытии на место репортер отправляется на поиски новостей. По словам офицера, задача это

[159]
ИЛ 5/2020

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

только раздавался сигнал тревоги, они в считанные минуты
заполнялись толпами народа. В Советском Союзе подавляющее большинство граждан живет в многоквартирных домах,
частных домов очень мало, так что практически все убежища
были общественными, а не индивидуальными или семейными. Несколько недель назад советское правительство объявило, что в Москве есть очень хорошие и очень плохие убежища. Хорошие убежища — это тоннели метро. С начала войны
многие подвальные укрытия были укреплены досками, а все
выходы, кроме одного, заложены мешками с песком. Еще
пять недель назад в витринах и окнах не было мешков с песком, а сейчас эти работы уже практически закончены. В основном это обязанность женщин и детей: они заполняют тряпичные мешки песком, зашивают их и складывают возле
зданий. Эта работа велась целыми днями и даже ночью, если
не было воздушной тревоги. Както в понедельник около двух
часов ночи я шел по городу и увидел, как группы женщин готовят мешки с песком. Детей в этот поздний час там не было.
Пожалуй, быстрее всего справились с заклеиванием окон.
Этим занялись со второй недели войны, и к концу третьей недели уже не осталось ни одной незаклеенной форточки. В
сельской местности, в пятидесяти милях от Москвы, тоже заклеивали окна — и в деревенских домах, и в сараях. В субботу
я ненадолго ездил за город. После лихорадочной подготовки
к войне, которую я наблюдал в Москве, меня поразило, что
деревенские жители попрежнему поглощены мирными делами. Ктото красил дом, ктото укладывал черепицу на крыше.
Пейзаж с белыми березами, елями и соснами очень напоминал летние виды в штате Вермонт. В речке купались ребятишки, и довершала эту идиллическую картину лодочка, которой
правил паренек. На коленях у него сидела девушка.

[160]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

сложная, так как событий очень много, и репортер порой вынужден возвращаться, не дождавшись конца сражения, чтобы успеть сдать материалы в срок. Порой журналист пропадает без вести во время вылазки.
Пока репортера не было, издатель монтирует передвижную редакцию газеты, кладет винтовку на колени и раскладывает несколько ручных гранат так, чтобы они были под рукой в случае надобности. В ожидании журналиста он пишет
свой вариант номера, на случай если тот не вернется. Когда
номер готов, полиграфист осуществляет набор и отправляет
его в печать. После чего издатель, печатник и журналист (если тому удается вернуться) разносят газету по разным участкам фронта. Там газета раздается солдатам и передается из
рук в руки.
Один офицер рассказал мне случай, который произошел
гдето на фронте несколько дней назад. Издатель ждал возвращения репортера до последней минуты и наконец, поняв, что с ним чтото случилось, сам отправился на поиски
материала. Он забрался в проезжающий мимо советский
танк, направляющийся в бой. В этом бою погиб весь экипаж
танка — кроме издателя. Он вел машину до тех пор, пока не
истратил все боеприпасы и не оказался в самом пекле. Тогда
он развернул танк по направлению к советским позициям,
но ему не удалось покинуть поле битвы, поскольку у него кончилось топливо. Его волновало только одно — как бы поскорей добраться до своей редакции и выпустить номер. Он
снял пулемет с танка и поволок его через поле. По дороге к
укрытию его обнаружил немецкий самолет и начал обстреливать с воздуха. Не растерявшись, наш герой навел свой пулемет на вражеский самолет и сбил его, после чего помчался
в свою редакцию. Он написал материал, помог полиграфисту напечатать его и выпустил номер — опоздав с выпуском
всего на полчаса.
6 августа
С каждым днем растет уверенность русских в победе. Во
всех людях, с которыми я разговаривал, чувствовалось абсолютное спокойствие. С самых первых дней войны никто здесь
ни на секунду не сомневался в победе над врагом. Со временем
люди начали говорить не только о победе над немцами, но и об
их окончательном выдворении с территории СССР. Люди уже
говорили о контратаках советской армии и о возможности
полного разгрома немцев в обозримом будущем.
Защитники Москвы, особенно пожарные и служащие противовоздушной обороны, предотвращали все попытки нем-

1. Евгений Иосифович (Осипович) Габрилович (1899—1993) — писатель, драматург, сценарист, заслуженный деятель искусств РСФСР. Родился в
Воронеже, учился два года на юридическом факультете Московского университета. Входил в объединение “Литературный центр конструктивистов”
(1924—1930). Член Союза писателей СССР с 1934 г. Участник Великой
Отечественной войны (военный корреспондент). В годы войны передал
Сталинскую премию в Фонд обороны (его письмо об этом Сталину было
опубликовано в “Известиях” 25 марта 1943 г.). Награжден орденом Ленина
(1967), двумя орденами Трудового Красного Знамени, орденами Отечественной войны I и II степени.

[161]
ИЛ 5/2020

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

цев взять город с воздуха. Во время вчерашнего утреннего налета у меня на глазах моментально потушили два пожара.
Шквал “зажигалок” обрушился на несколько районов. Первый пожар был полностью ликвидирован в течение пятнадцати минут, а тушение второго, более серьезного, заняло
чуть больше времени.
Пока тушили пожары, советские ночные истребители с
ревом кружили у нас над головой, предотвращая любые попытки немецких бомбардировщиков прорваться к городу.
Действия противовоздушной обороны продемонстрировали
способность бороться с пожарами в самых неблагоприятных
условиях. Сравнить их можно только с попытками тушить горящие поля в августе месяце или загоревшийся посреди ночи
амбар. Бороться с таким шквалом “зажигалок” — все равно
что тушить пожар в вермонтских лесах, по которым бегает
безумный пироман.
Сегодня я беседовал с очевидцем — Евгением Габриловичем1, военным корреспондентом “Красной Звезды”, центральной ежедневной газеты, органа Красной армии. Он на
пару дней приехал в Москву после трех недель, проведенных
на смоленском направлении. Габрилович сказал, что немецкие солдаты старшего поколения, бывшие ремесленники и
владельцы магазинов, обвиняли молодых в сложившейся ситуации. Старые солдаты, попавшие в плен, говорили ему, что
если бы все зависело от стариков, то никакой войны бы не
было, потому что воевать хотели только молодые приверженцы нацизма.
По его словам, немецкие офицеры редко попадают в
плен: они держатся в арьергарде и почти не бывают на передовой. В бою участвуют военные чином не выше капрала.
Как сказал Габрилович, старшие по званию так боятся попасть в плен, что отсиживаются в автомобилях в арьергарде,
чтобы в случае чего успеть ретироваться. В этом он видел
причину того, что во время боя немцы так легко оказываются дезорганизованы, начинают звать на помощь, и многие из

[162]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

них тут же сдаются, завидев приближающихся красноармейцев. “Я часто видел, как немцы падают на колени и поднимают руки вверх, — сказал Габрилович, — и при этом у них по
щекам текут слезы, они и плачут, и ругаются. Признаются,
что впервые имеют дело с более сильным противником. Им
непонятно, почему они никак не могут разбить советские
войска”.
Габрилович сообщил, что среди пленных немцев было
несколько танкистов, участвовавших в нападении на Грецию. Они рассказывали, что австралийцы — очень сильные
противники, сильнее всех, с кем им довелось сражаться с начала “польской кампании” и этой войны1. Габрилович дословно передал рассказ немцев о том, как после победы они
вешали австралийцев на деревьях, чтобы тем неповадно было в дальнейшем вмешиваться в военные действия Германии
на территории Европы. Немцы очень горды тем, что им удалось разбить австралийцев в Греции. Другие пленные рассказывали, что немецкие офицеры объясняли им: война с
СССР — это месть за то, что Россия не разрешила Германии
пройти по ее территории и выйти к богатому нефтью Ирану.
Было сказано, что много немецких танкистов попало в
плен, потому что немцы не думали, что Красная армия сможет устоять против их тактики прорыва в тыл противника.
Габрилович пояснил, что немцам позволяли пересечь советские позиции и сразу же окружали их. Когда у них кончалось
топливо, их танки становились легкой добычей. Он сказал,
что немцы старались как можно глубже закопать танки в землю, чтобы продержаться до подвоза горючего, но советские
солдаты перекрывали снабженцам пути, окружали танки и
вынуждали немцев сдаваться. По его словам, группы танкистов были схвачены по дороге, когда они останавливались,
вылезали из машин и отправлялись на поиски кур, свиней,
телят. “Однажды я видел, как за один день в одном и том же
месте взяли в плен от тысячи до полутора тысяч немцев, —
говорил Габрилович. — Почти все немолодые солдаты гово-

1. 3 сентября 1939 г. после нападения на Польшу Австралия объявила
Германии войну, тем самым вступив во Вторую мировую. В марте 1941 г. в
помощь Греции был отправлен экспедиционный корпус Британского
Содружества в составе 6й австралийской дивизии, 2й новозеландской
дивизии и 1й британской танковой бригады. Немецкое вторжение в
Грецию началось 6 апреля 1941 г., греческие войска и силы Содружества не
смогли противостоять превосходящим силам противника. В конце апреля
войска союзников были эвакуированы из материковой Греции. В ходе боев
австралийцы потеряли 320 человек убитыми, 2 тысячи оказались в плену.

[163]
ИЛ 5/2020

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

рили, что сыты войной по горло. Молодые же, особенно
ярые нацисты и штурмовики, воспитанные в духе националсоциализма, уже не представляют себе жизни без резни
и войны”.
Как уже говорилось, немцам не удалось ничем поживиться на оккупированных территориях. “Все движимое имущество перевезли в тыл, а недвижимое сожгли, — рассказывал Габрилович. — Немцы нигде не могли найти провизию. Даже
свежие всходы пшеницы были уничтожены. Поэтому немцы
и бросали свои танки и шли ловить кур, если вдруг замечали
их гдето поблизости”. Он сказал, что немцы надеялись найти
на железных дорогах брошенные локомотивы и подвижные
составы. Когда же оказывалось, что ничего не осталось, им
приходилось снимать и заменять рельсы, потому что немецкие поезда не могли ходить по широкой советской колее.
Партизаны в немецком тылу снимали рельсы и сжигали шпалы, как только нацисты успевали положить их.
“Еврейское население уходит отовсюду, куда приходят
немцы, — говорил Габрилович. — Впрочем, сейчас перемещений почти нет, потому что немецкое наступление остановилось”.
По его словам, в боях принимают участие много танков и
экипажей, участвовавших в захвате Греции. Он сказал, что
многие пленные спрашивали у него о том, “почему советы так
сопротивляются”. Оказывается, их уверяли, что русские сдадутся без боя, и взять Москву будет гораздо легче, чем Афины. Габрилович рассказал, что на захваченных немецких танках часто красовались всевозможные надписи, например, “Я
брал Термополис”. Внутри эти танки было заклеены портретами немецких генералов и картинками в стиле “пинап” из
“Ви паризьенн” и других французских журналов.
Габрилович отметил, что, говоря о военных действиях в
Югославии, Греции, немцы уничижительно отзывались о местном населении и каждый раз, упоминая греков, югославов,
чехов и поляков, обзывали их “свиньями”.
По словам Габриловича, несмотря на прекрасное современное противотанковое и противовоздушное оружие, несмотря на новейшую технику, немцы обычно сразу сдавались,
стоило им только попасть в затруднительную ситуацию. Капитулировали немцы так легко, потому что им вовсе не хотелось рисковать и вступать с русскими в ближний бой. Обычно они бросали винтовки и пулеметы, падали на колени,
поднимали руки вверх и кричали: “Сдаемся!”. Так делали рядовые, но унтерофицеры, ярые сторонники нацизма, сдавались только тогда, когда у них не было другого выхода.

[164]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

12 августа
Сегодня я беседовал с механикомводителем танка, чья передвижная крепость была разрушена пятисотфунтовой бомбой, угодившей прямо в башню танка. Бомба снесла башню и
взорвалась внутри машины. Весь экипаж погиб на месте, а водителя выбросило из кабины взрывной волной. Его окатило
полыхающим топливом, голова, лицо, руки, плечи и все тело
сильно пострадали от ожогов. Зовут его Николай Бражников,
ему двадцать восемь лет, живет он в Воронежской области.
Он до сих пор весь в бинтах.
“Наше подразделение получило приказ присоединиться к
большому танковому корпусу, который готовился отразить
атаку немцев, — рассказал он. — Я не знал, сколько танков окружало нас, но когда занялся рассвет, танки были повсюду.
Мы начали движение вверх по холму навстречу немцам. Вскоре мы увидели их на вершине. Они открыли огонь. Моему
подразделению было приказано идти на полной скорости. В
считанные минуты наши танки смешались с немецкими, и дело пошло. Наш танк легко уничтожил три немецких машины.
Мы все время были под огнем, но наш танк не пострадал: их
снаряды ударяли по броне, но броня у нас прочная.
К полудню мы уже почти очистили склон горы от немцев.
Я получил приказ преследовать танк, который мы пытались
уничтожить. И тут в дело вступила немецкая авиация. Поначалу мы не обращали на нее внимания, потому что упорно пытались догнать вражеский танк. Вдруг раздался мощный взрыв,
и я оказался лежащим на поле. Вокруг меня полыхал бензин.
Мне удалось сбить пламя и отползти подальше от горящего
танка. Я осмотрелся в поисках оставшихся членов экипажа,
но их разорвало на куски взрывом внутри танка. Вокруг меня
шел бой. Я пополз к дереву, которое было в ста метрах от меня. Добравшись до него, я так ослабел, что не мог двигаться
дальше. Когда я очнулся, было уже за полдень. Танков было не
видно и не слышно. Стрельба стихла. Я направился через лес
туда, откуда мы утром двинулись в атаку, но там никого не было. Немного передохнув, я пошел по следам танковых гусениц. По пути я заметил группу немцев на мосту через реку. Тогда я вернулся к холму и обнаружил там еще одного раненого
красноармейца. Мы решили обойти немцев и снова отыскать
следы танков. Через некоторое время мы пересекли реку за
милю от того моста, но, добравшись до вершины холма, увидели еще одну группу немцев, они заметили нас и открыли
огонь. Однако уже начало темнеть, и нам удалось скрыться в
кустах, где мы отсиживались, пока стрельба не стихла. Мы
прождали около часа, а потом поползли по вершине холма.

[165]
ИЛ 5/2020

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

Вскоре мы увидели немцев — тех же самых или других, не
знаю. Они нас не заметили. Мы ползли от куста к кусту, пока
не оказались за милю или две от них. Мы думали, что теперь
мы в безопасности, но вскоре несколько немцев проехали мимо нас на мотоциклах. Мы залегли в траншее, дождались, пока стихнет мотоциклетный рев, и двинулись дальше. Гдето
около полуночи эти же немцы чуть не схватили нас. Они сидели на обочине возле своих мотоциклов, но мы спрятались в
кустах, когда они начали стрелять. В конце концов нам удалось добраться до леса, а когда все стихло, мы снова стали искать следы наших танков. Мы шли всю ночь и добрались до наших на рассвете. Мои ожоги обработали и отправили меня в
тыл поправляться. Я вернусь на фронт, как только встану на
ноги. Здесь я отсиживаться не собираюсь”.
На днях у меня впервые появилась возможность посетить
советский авиагарнизон. Военный аэродром находился в нескольких часах езды от Москвы. Никогда до этого я не оказывался так близко от фронта — и, вероятно, в ближайшее время не окажусь. Аэродром был так хорошо замаскирован, что
я не сразу понял, где нахожусь. На первый взгляд это была
настоящая сельская идиллия. Я стоял возле густых зарослей
кустарника и ждал, когда меня наконец отвезут на авиабазу,
как вдруг сопровождавший меня лейтенант внезапно упал
на землю, потянув меня за собой. Раздался оглушительный
рев — новейший советский истребитель, едва не задев кусты
над нашими головами, начал стремительно набирать высоту, — мне показалось, что это был вертикальный взлет. Я уже
видел вертикальные пике, но еще ни разу не наблюдал такого взлета — казалось, это старт ракеты. Мы раздвинули кусты
и посмотрели на то, что я поначалу принял за поле пшеницы. Эскадрон истребителей заходил на посадку, — именно заходил, а не снижался: хотя самолеты шли на высоте около
полумили, их шасси почти касались земли. Не знаю, с какой
скоростью они садились, но ветер от них яростно хлестал по
кустам, за которыми мы стояли, — хотя кусты были в ста ярдах от самолетов. Я впервые наблюдал вблизи советские военновоздушные силы, и, думаю, всякий, кто увидел бы эти
быстрые истребители в бою, был бы под таким же сильным
впечатлением.
Мы обогнули поле, избегая открытых пространств и держась поближе к низким деревцам, и подошли к группе летчиков, которые сидели за маленьким обеденным столом под открытым небом. Они только что вернулись после боевого
вылета и рассказали, что несколько немцев летели в нашем
направлении, но развернулись еще до того, как советские

[166]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

летчики успели их засечь. После еды мы гуляли по полю и
рассматривали обломки немецких самолетов, они валялись
под деревьями, в траншеях и среди молодых всходов. Там были моторы от хайнкелей и мессершмиттов, груды крыльев и
рулей от юнкерсов и дорнье. Летчики сказали, что не все обломки были от сбитых над этим полем самолетов, хотя таковых было большинство. Остальные же приносили сюда колхозники, которые находили их на своих полях. Перед уходом
я спросил, есть ли на аэродроме пленные немцы. Летчики
сказали, что пленных нет, но несколько дней назад здесь был
сбит юнкерс с четырьмя членами экипажа на борту. Двое из
них погибли при падении самолета, а двоих взяли живыми,
но тяжело раненными. Их доставили в госпиталь, и оттуда сообщили, что они, возможно, поправятся.
18 августа
Восемь недель войны заметно изменили горожан. Здания
не слишком пострадали от бомбежек, продуктов попрежнему
хватало, хотя их уже начали нормировать. Война стимулировала сообразительность, за последние два месяца темп жизни
заметно ускорился, и все реже встречаешь людей, которые
отдыхают в часы досуга. Едят теперь тоже на западный манер, хотя двух и трехчасовые обеды все еще случаются — но
уже гораздо реже. До войны мне доводилось бывать на обедах, которые длились по три часа и дольше. Рекордное время,
которое я однажды провел за ломящимся от съестного столом, — четыре часа и двадцать пять минут! Надеюсь, что подобное испытание мне выпало в первый и последний раз.
После того как официант принял у вас заказ, пройдет не
меньше часа, прежде чем начнут накрывать на стол. Между
окончанием трапезы и попыткой выползти изза стола проходит еще полчаса. Приняв все это во внимание, попробуйте
представить себе московский стиль жизни: на простейший
физиологический акт — наполнение желудка — уходили четыре часа двадцать пять минут чистого времени, плюс еще полтора часа ожидания до и после обеда.
Еще коекакие изменения произошли в городе с начала
войны. Трамваи и автобусы переполнены, на тротуарах выстраиваются длинные очереди: люди стоят и ждут, когда можно будет продвинуться вперед на пятьшесть шагов — после
того, как сдвинется начало очереди. До войны такого не было, а в общественном транспорте всегда были свободные места, и никому из пассажиров не приходилось ехать стоя.
В последние недели из Москвы за город уехало много детей и стариков, транспорт ходит исправно, очереди не возни-

19 августа
Прошлым вечером я отправился на улицу в поисках ночных развлечений, но ничего интересного не обнаружил. Я был
уверен, что по этой части я дока, и если уж мне не удалось ничего найти, значит, этого в Москве просто не существует. Город вымер — словно я оказался не ночью в Москве, а воскресным днем в Монкскорнерс, штат Южная Каролина. Самое
оживленное место в городе — на углу возле моей гостиницы,
там женщина с тележкой продавала два вида прохладительных
напитков — красный и зеленый. Некоторое время я околачивался неподалеку в надежде, что увижу выступление уличных
артистов, но увидел лишь мужчину с футляром для скрипки,
который шел по противоположной стороне улицы. Пока я болтался возле продавщицы соков, человек десять подошли к ее
тележке. Я надеялся, что хотя бы один из них окажется уличным музыкантом, но никто из покупателей даже отдаленно не
напоминал подобных легкомысленных типов. Через час я
окончательно убедился, что возле тележки не намечается ни
песен, ни танцев. Тогда я пересек площадь и поплелся к метро,
полагая, что мне повезет и я наткнусь на какогонибудь зазывалуторговца. Я не собирался ничего покупать, но не устоял бы,
если бы он стал расхваливать свой товар. Я прождал битых
полчаса — но все напрасно. Никто даже не попытался всучить
мне галстуки, или пластинки с популярными песенками, или

[167]
ИЛ 5/2020

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

кают потому, что люди стали больше ездить, чаще передвигаются по городу в самых разных направлениях.
Все это ускорило ритм жизни москвичей в военное время.
Легко заметить, что люди стали реже и меньше говорить по
телефону, тратить меньше времени на сон и разговоры. Для
воюющей страны это естественно. Хорошие новости, плохие
новости или отсутствие новостей — все это вызывает немедленную реакцию у горожан, так что русские стали порой изменять своей обычной сдержанности. Это вовсе не значит,
что они в одночасье превратились в неугомонных болтунов.
Война войной, но русские никогда не были пустозвонами.
Многолетняя привычка держать свои мысли при себе осталась и теперь. Возможно, именно поэтому бывает так трудно
разговорить незнакомца — он всегда предпочтет промолчать,
особенно если не вполне уверен, о чем идет речь. В итоге
иностранцу остается лишь пытаться читать по лицам, потому
что чувства всетаки отражаются у русских на лице. На первый взгляд может показаться, что они сохраняют бесстрастный вид, но, если приглядеться как следует, их переживания
можно читать как открытую книгу.

[168]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

газету “Хобо ньюс” 1, или, на худой конец, просроченный билет
до Балтимора и обратно. К тому времени я уже готов был вцепиться в любого уличного мошенника и доверить ему свой кошелек, лишь бы он соизволил обратить на меня внимание. Видимо, я смахивал на Братца Лиса, забравшегося в курятник,
потому что милиционер, наблюдавший за мной уже добрых
пятнадцать минут, смерив меня взглядом, решительно направился в мою сторону. Поняв, что он вряд ли посоветует мне какоенибудь подходящее местечко, кабаре или бар, я почел за
благо ретироваться.
Я взглянул на часы — была только половина девятого. Я направился было к какойто двери, но наткнулся на женщину, которая так ткнула меня локтем под дых, что я кубарем покатился
вниз по улице — и снова очутился на углу возле своей гостиницы. Я попытался отыскать в темноте вход в кафе, но в этот миг
возле меня на мостовую свалилась куча мешков с песком, один
из них съездил меня по голове. Я тут же решил, что не так уж хочу в кафе, тем более что я уже был там пару часов назад и меня
тошнило при мысли о бутербродах с сыром и газировке. Я двинулся дальше на поиски приключений: миновал гостиницу, пересек улицу и прошел через арку. Здесь я никогда раньше не
был — может быть, удастся отыскать чтото интересное? Светомаскировка уже была в действии, так что и в двух шагах почти
ничего не было видно. Вокруг было полно народу, и в кромешной темноте любой мог бы навести на меня автомат и потребовать бумажник. Я постоял на самом людном перекрестке, потом
медленно двинулся по улице, насвистывая себе под нос, чтобы
потенциальному грабителю было легче меня обнаружить. Но
увы! — в Москве грабители не водятся, как не водятся здесь и
женщины легкого поведения.
Наконец мне надоело кружить по городу в поисках того,
2
чего нет. На худой конец сошла бы и аптека Уилана — я бы

1. “Хобо ньюс” (Hobo news — “Новости бродяг”) — ежемесячная 16страничная газета, издававшаяся в начале ХХ в. для бездомных, бродяг и наемных
рабочихмигрантов в СентЛуисе (шт. Миссури) и Цинциннати (шт.
Огайо). Продавалась на улице разносчиками газет за 5 центов. Выходила
как минимум до 1930 г. В 1936 г. выпуск газеты возобновился в НьюЙорке
новыми владельцами и в измененном формате. Газета распространялась на
улицах по цене 10 центов и просуществовала до 1948 г.
2. Аптеки Уилана (Whelan Drug Chain) — сеть парфюмерноаптечных магазинов c закусочными и прохладительными напитками, аффилированная с
сетью табачных магазинов “Юнайтед сигар”. Торговая империя (осн. в
1901 г., шт. НьюЙорк) принадлежала братьям Чарльзу и Джорджу
Уиланам, в 1929 г. продана Джорджу Кенану и Фредерику Кенан Морроу. В
годы Великой депрессии сеть пережила банкротство (1932), была восстановлена в 1951 г.

21 августа
Если ктото в Москве и может рассказать вам о том, что такое воздушная война, так это мой шофер. До прошлой ночи
нам с ним было интересно участвовать в жизни города во время бомбежек. По ночам мы колесили по городу, чудом избегая фугасов; мы были на крышах и тушили “зажигалки” с такой же скоростью, с какой немцы сбрасывали их на город.
Прошлой ночью мы по обыкновению разъезжали по городу в разгар воздушного налета. Нам удалось добраться до места без происшествий. Я зашел в то здание, где у меня было дело, а мой шофер, которому было интересно наблюдать за
происходящим, сказал, что подождет меня на улице, вместо
того чтобы спуститься в бомбоубежище. Через полчаса я вышел на улицу и в кромешной тьме попытался отыскать нашу
машину. Я стоял в дверях, вперившись в темноту, и напряженно прислушивался — не летит ли снаряд. Над головой беспрерывно трещали выстрелы, пару раз мрак прорезали лучи
прожекторов, но в остальном все было тихо, как на бирже
труда в праздник Первомая.
Я стоял, ожидая, что шофер свистнет мне или подаст руку,
и так и не дождавшись, направился туда, где стояла машина.
Пройдя пару ярдов, мне удалось обнаружить ее. Я собрался
открыть дверцу и растолкать шофера, который, видимо, задремал, — как вдруг он неожиданно вылез изпод автомобиля.
“В чем дело?” — спросил я его. Видно было плохо, но я заметил, что он наклонился и поднял чтото с тротуара. Наощупь это “чтото” было похоже на толстый кабель, который
используют на телеграфных столбах. Он казался бесконечным, и я почувствовал, что он обмотался вокруг моей ноги.
— Откуда он взялся? — спросил я шофера. Я видел, что он
стоит, задрав голову вверх, и смотрит в небо, — видимо, туда
он и показывал.
— Он упал на меня сверху, — объяснил мне водитель. — Я
стоял тут, смотрел, как рвутся снаряды, и вдруг меня кааак
шарахнет!
Мы сели в машину, прихватив кабель с собой. Проехав несколько кварталов, шофер принялся тереть ушибленную
шею.

[169]
ИЛ 5/2020

Эрскин Колдуэлл. Москва под огнем. Военный дневник 1941 года

вломился туда с криком “Это ограбление!”. Но было уже окончательно ясно, что придется признать свое позорное поражение. Оставалось только вернуться в гостиницу, залечь в постель и листать зачитанный до дыр выпуск “Сатердей ивнинг
пост” семимесячной давности.

[170]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

— Один из залпов зениток повредил трос заградительного
аэростата, — пояснил он. Мы помолчали.
— Куда он тебя ударил? — наконец спросил я.
— Он обмотался вокруг шеи, — сказал водитель. — Упал, перегородив всю улицу, и одним концом зацепил меня. Эта штука чуть меня не задушила, насилу выпутался.
— Да, тебе сильно повезло, что он не сломал тебе шею.
Он снова потер больное место и буркнул:
— Чтобы я еще когданибудь встал под аэростат во время
воздушной тревоги...
28 сентября
Когда русскогерманская война только началась, мало кто
кроме самих русских осознавал, какой военной мощью обладает Советский Союз. За исключением британцев, с самого начала уважительно относившихся к русской военной машине,
практически все иностранцы, находившиеся в Москве, включая немцев, недооценивали способность страны противостоять вторжению. Долгое время ходил слух — вероятно ложный,
но тем не менее в своем роде показательный, — что бывший немецкий военный атташе в Москве был отдан под суд в Берлине
за то, что он недооценил русский военный потенциал.
Самыми большими пессимистами среди иностранцев в
России были американцы. Самые большие пессимисты среди
американцев давали Германии три недели на захват Москвы,
а самые большие оптимисты — три месяца. Сейчас, когда прошло уже столько времени, стало окончательно ясно, что все
эти пророки попали пальцем в небо и напоминают проштрафившихся школьников.
Не только иностранцы, находившиеся в Москве, каждый
день предсказывали падение Советского Союза не позднее,
чем через три месяца. Репортажи иностранной прессы и радио, которые можно было услышать и прочесть в это время в
Москве, казались вестями с того света. Однако оставшиеся в
Москве и не утратившие связь с реальностью уже знали, что
Советский Союз обладает мощью, которую до сих пор еще не
было случая увидеть на деле и которая позволяет стране если
и не бесконечно, то очень долго и упорно противостоять захватчикам.
Американские провозвестники конца панически боялись
пресловутой несокрушимости немецкой армии, и, когда я покидал Москву, было ясно, что им предстоит еще долго приходить в себя после того, как ход войны шаг за шагом опровергнет их зловещие пророчества. Американцы, с которыми я
общался, не могли понять, каким образом русским зениткам

удается отбивать воздушные налеты немцев. Англичане же,
надо отметить, быстро признали этот факт и всячески восхваляли мощь советской противовоздушной обороны.
Я помню первые недели войны, когда практически каждый американец в Москве сидел на чемоданах, готовясь к бегству, а сводки американской прессы и радио каждый день
предсказывали скорую эвакуацию всех жителей Москвы. Надо сказать, что я не принадлежал к числу тех, кто пророчил
скорый крах, не поддавался панике и не готовился к бегству.
Один мой знакомый американец держал чемодан в автомобиле, чтобы в числе первых попасть на вокзал, когда настанет
время бежать из города. Другой больше месяца платил за
свой номер в отеле за неделю вперед, чтобы иметь возможность бежать в любой момент, не теряя ни минуты.
Будущее покажет, устоит или падет Москва под натиском
немцев, но уже совершенно ясно, что, если город всетаки будет захвачен, это произойдет никак не в течение первых трех
месяцев войны, что предсказывали американцы, находившиеся в Москве летом 1941 года. Поведение американцев в
Москве в те дни часто заставляло меня стыдиться, что я один
из них. Я никак не мог понять — и сейчас не понимаю, почему
все они, за очень редким исключением, так боялись немецких бомбардировок. Среди храбрецов, которых немало оказалось в Москве, меньше всего было американцев.
Русские дежурили на крышах, тушили пожары, раскапывали руины разбомбленных зданий в поисках погибших и раненых, — словом, выполняли свой гражданский долг, не думая о
собственной безопасности. И мне стыдно, что лишь немногие американцы отваживались во время налета выйти из бомбоубежищ, даже когда это предписывал их долг, — не говоря
уж о том, как вели себя американцы, если оказывались на
фронте в непосредственной близости от немецких позиций.
Совсем иначе вели себя русские, и не только солдаты — у
них было совершенно иное отношение к жизни и смерти во
время войны. Русские приучены к мысли, что жертвовать собой, если это нужно во имя спасения родины, — благородный
поступок. Отсюда их презрение к смерти и ежедневные проявления героизма. Немалый вклад в дело вносят и русские газеты, они подробно описывают подвиги героев, удостоенных
почестей и наград.

[171]
ИЛ 5/2020

Джакомо Дебенедетти
[172]
ИЛ 5/2020

16 октября 1943
Очерк

Литературный гид 1941—1945

Перевод с итальянского Асель Гильман

Всего несколькими неделями ранее — каждую пятницу вечером, когда на небе зажигалась первая звезда — распахивались
все самые большие двери синагоги, что выходят на Храмовую
площадь. Почему большие двери, а не боковые, скрытые, как в
любой другой вечер? Почему не изящные семисвечники, а сияние всех мерцающих огней, наполненное блеском позолоты,
свечением лепнины — щиты Давида, узлы Соломона, Юбилейные трубы — и роскошным отблеском парчового завеса перед
Святым Ковчегом, Ковчегом Завета Господня? Потому что каждую пятницу, когда на небе загоралась первая звезда, праздновали возвращение Субботы.
Не сухой псалмодией кантора, затерявшегося далеко перед алтарем, — высоко на хорах, среди восхваляющего грохота органа мальчики воспевали священной нежности гимн
древнего каббалиста1: “Leh` Dody Lichr` Cal`” — “Выйди, мой
друг, навстречу невесте”. Это был таинственный призыв радостно встретить Субботу, которая приходит, как невеста.

© Il Saggiatore, 1973
© Асель Гильман. Перевод, 2020
1. Имеется в виду Шломо Галеви Алкабец (ок. 1505 — ок. 1584) — каббалист
и поэтмистик. (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, — прим. перев.)

1. Узаконенный в 1555 г. папской буллой статус гетто был упразднен в 1870 г.
после взятия Рима итальянскими войсками.
2. Район, расположенный вдоль левого берега Тибра между мостами Понте-Гарибальди и ПонтеМадзини.
3. Молитвенник (ивр.). (Прим. автора.)
4. Община (евр.итал. диал.). (Прим. автора.)

[173]
ИЛ 5/2020

Джакомо Дебенедетти. 16 октября 1943

Вместо Нее в бывшее1 гетто в тот пятничный вечер 15 октября пришла женщина, одетая в черное, растрепанная, неряшливая, мокрая от дождя. Не в силах говорить, изза волнения слова застревали у нее в горле, во рту пересохло. Она бегом
прибежала из Трастевере. Незадолго до того у синьоры, в чьем
доме прислуживает, она столкнулась с женой карабинера, сообщившей, что ее муж видел немца, у которого в руке был список
двухсот еврейских семей, подлежащих депортации.
Евреи из района Регола2 сохранили привычку рано ложиться спать. Едва стемнеет, все уже дома. Возможно, память о древнем запрете находиться за пределами гетто передалась им с
кровью; с наступлением темноты ворота гетто скрипят с застарелой, отрадной для привыкшего к ней монотонностью, дабы
напомнить: ночь не для евреев, ночью они могут быть схвачены, оштрафованы, заключены под стражу, избиты. Но эти евреи, осуждаемые за причастность к тайному заговору против
мирового порядка и безопасности, напротив, давнымдавно
создания дневные. На рассвете, как только слабый свет наступающего дня, сырого и серого, как их дома, просачивается в переулки, их всех уже встретишь на улице: галдят, окликают друг
друга, договариваются, ругаются, спорят, начинают переговоры и сделки, много хлопочут, хотя в их разговорах и торге нет
никакой настоятельной необходимости. Эти евреи любят
жизнь, из которой ночь их изгнала, — они желают, чтобы сама
жизнь ворвалась к ним.
Также и в тот вечер семьи уже собрались в домах. Некоторые матери зажигали субботний светильник — не особый, его
упрятали во время первых набегов немцев, — пока старики с
teffil`3 на коленях читали молитвы, с беспрестанного бормотанья сбиваясь на гневливую хриплую брань на непоседливых внуков. Посему этой растрепанной женщине не составило труда созвать большое количество евреев, чтобы
предупредить их об опасности.
Но никто в это не захотел поверить, все посмеялись. Хотя
сама Челеста — из Трастевере, ее родственники живут в гетто, и ее хорошо знает вся cheil`4. Всем известно, какая она
болтунья, экзальтированная особа, фанатичка, — достаточно
взглянуть, как она жестикулирует, когда говорит, выпучив бе-

[174]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

зумные глаза изпод свисающих, будто пакля, волос. И потом
общеизвестно, что в ее семье все немного тронутые. Взять хотя бы ее старшего сына двадцати четырех лет от роду: худой,
волосатый, смуглый чудак, с виду несостоявшийся haham1, и
поговаривают даже — эпилептик! Разве можно прислушиваться к словам Челесты?
— Верьте мне! Бегите прочь, говорю вам! — упрашивает
женщина. — Клянусь жизнью моих детей, что это правда!
Правда? Поди узнай, что ей там наговорили, почем знать,
что она там поняла. Раскаты хохота и недоверие приводят ее
в бешенство. Она начинает гневаться и браниться, как если
бы угроза исходила не от немцев, а от нее, обидевшейся на
то, что ее не восприняли всерьез. Будь она горазда на выдумки, нагородила бы еще больше, чтобы отомстить за себя и нагнатьтаки страху. Она кричит, заклинает, бросается в слезы,
прикладывает руки к головам детей, словно защищая их.
— Вы еще пожалеете! Будь я синьорой, вы бы мне поверили! Все потому, что нет у меня ни лиры и хожу я в этих отрепьях... — и со злостью показывая их на себе, рвет еще больше.
Теперь, когда прошло тринадцать месяцев, многие свидетели той сцены готовы признать: да, если бы Челеста была
синьорой, а не бедняжкой, коей является, то... Однако в тот
вечер они поднялись в свои дома, вновь сели ужинать вокруг
стола, обсуждая эту нелепую историю. Было понятно, откуда
в голове у малахольной взялась тревожная мысль: около двадцати дней назад майор СС Капплер угрожал главе еврейской
общины Уго Фоа и главе Объединения еврейских общин Данте Альманси взять в заложники двести евреев. Цифры совпали, отсюда и путаница: бедные люди всегда все узнают позже
и в искаженной форме, а то немногое, что им удается разузнать, всякий раз принимают за чистую монету. Угрозу от
двухсот евреев уже отвели. Пусть немцы и rascianym2, но они
верны слову.
Вопреки распространенному мнению евреи не подозрительны. Иначе говоря, они столь же недоверчивы, сколь хитры в мелочах, но легковерны и безнадежно наивны в крупных делах. В отношении немцев евреи выказывали чуть ли не
нарочитое простодушие. На то может быть несколько причин. Убежденные многовековым опытом в том, что по воле
судьбы с ними обращаются хуже, чем с собакой, они отчаян-

1. Образованный, благоразумный; в более широком смысле — раввин (евр.итал. диал.).
2. Злодеи (евр.итал. диал.). (Прим. автора.)

В действительности 26 сентября 1943 года глава общины и
глава объединения общин были вызваны в германское посольство полицейским чиновником Каппа на шесть часов вечера. Их принял пугающе вежливый, “утонченный” майор СС
Герберт Капплер, который, занимая гостей, какоето время

1. Жозеф Эрнест Ренан (1823—1892) — французский семитолог, религиозный мыслитель, писатель, член Французской академии (1878).

[175]
ИЛ 5/2020

Джакомо Дебенедетти. 16 октября 1943

но нуждаются в людской симпатии и, чтобы добиться симпатии, сами ее проявляют. Полагаться на людей, всецело доверять им, верить их обещаниям — это и есть доказательство
симпатии. С немцами они вели себя подобным же образом?
Да, к сожалению. В случае с немцами проявилось также их
традиционное поведение перед лицом Власти. Со времен,
предшествующих падению Иерусалима, жизнь и смерть евреев была подчинена абсолютному, неограниченному и непостижимому господству Власти, сделавшей так, чтобы в умах и
подсознании евреев представляться всемогущим, исключительным, ревнивым божеством. Питать недоверие к Власти,
когда она чтолибо сулит, будь то хорошее или плохое, — значит совершить грех, который рано или поздно придется искупить, даже если он ни в чем не выражается и остается лишь
умыслом или злоречием. И, наконец, свою роль сыграла справедливость как основная идея иудаизма. Донести эту идею до
западной цивилизации стало миссией евреев. На нее опирается Ренан1 в толковании всей истории Израиля, великих эсхатологических пророчеств, грядущего пришествия Мессии
и обетования о “Дне Господнем”, что завтра или когданибудь
зажжет зарю над вершиной тысячелетий, чтобы восстановить царство справедливости на этой земле.
По этим причинам римские евреи в некоторой степени
полагались на немцев даже — точнее было бы сказать особенно — после всего случившегося 26 сентября. Они чувствовали
себя так, будто их вакцинировали от всякого дальнейшего
преследования. Это была бы несправедливость, а их темперамент отказывался такое допустить. Выказывать страх значило бы полемизировать, демонстрировать немцам свою антипатию. И к тому же грешить против Власти. Поэтому тем
вечером евреи смеялись над известием юродивой Челесты.
(Просим простить, что отступили от темы, если вновь уклонимся от нее. Но для того, чтобы в полной мере понять весь
ужас драмы, ход которой мы попытаемся восстановить, надлежит получше познакомиться с ее действующими лицами).

[176]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

говорил о том о сем в тоне обычной беседы. Затем перешел к
сути: римские евреи оказались виноваты вдвойне — будучи
итальянцами, предавшими Германию (однако меньше чем через два месяца выходит германофашистский декрет под началом Рана, Муссолини и Паволини о лишении гражданства
итальянских евреев; тогда о чем говорит майор Капплер?), и
евреями — извечными расовыми врагами Германии. Поэтому
правительство Рейха обязует их выплатить компенсацию в
размере пятидесяти килограммов золота не позднее 11 часов
утра 28 числа, следующего вторника. В случае невыполнения — облава и депортация двухсот евреев в Германию. Фактически надлежало менее чем за полтора дня найти пятьдесят килограммов золота.
Трудновыполнимая задача. На возражения двух еврейских
представителей Капплер ответил, что в порядке помощи предоставит транспорт и людей для сбора золота. “Двое Herren1
не соглашаются? Что ж, их право”. И, расщедрившись, продлил срок сдачи на час. Его спросили, какова стоимость золота в лирах. Капплер сразу понял намек. “В итальянских лирах
Великий Рейх не нуждается, — майор улыбнулся. — Когда
будет нужно, их всегда напечатают”. В довершение всего этого лицедейства он счел уместным объяснить, что упорствовать не следует, не то он лично займется облавой, а ему во
многих других схожих обстоятельствах такие операции всегда удавались. На этом аргументы были исчерпаны, а прием
окончен.
О вымогательстве немедленно сообщили в квестуру, но реакции не последовало. Неоднократные заявления, хождения,
звонки наталкивались на молчание, которое, по жестокой иронии, сейчас как никогда напомнило о том, что молчание —
золото. В тот же вечер и на следующее утро были созваны
влиятельные лица общины вместе с наиболее опытными и состоятельными дельцами. Они пришли в отчаяние, долго спорили и заключили, что дело неосуществимое. Однако взяли
верх более энергичные, и было решено приступить к сбору золота незамедлительно. Молва быстро разнеслась среди евреев,
тем не менее пожертвования поначалу несли медленно, в некотором замешательстве. В первые же часы Ватикан неофициально сообщил о том, что располагает пятнадцатью килограммами золота для возмещения вероятного недовеса.
Постепенно дела начали поправляться. Теперь, когда о
произволе немцев узнал весь Рим, город всколыхнулся. Осто-

1. Господа (нем.).

Пункт сбора золота располагался в помещении общины. Квестура на сей раз, наконец, вняла нашим просьбам, обеспечив
охрану порядка и безопасность. Приток людей в самом деле
становился значительным. За столом сидел поверенный от
общины, рядом с ним — ювелиры, один из которых опробовал, а другой взвешивал золото. Всех сразу же предупредили,
что взносы деньгами не принимаются. А их жертвовали бы
охотнее, ведь изделия из золота представляют собой дорогие
воспоминания, которые зачастую становятся еще дороже в
момент расставания с ними; к тому же во время войны и бедствий золото перевозить легче, чем другие ценности. Денежных пожертвований собралось бы немало и за короткий
срок, но тогда пришлось бы искать золото на черном рынке.
Между тем металл уже начал накапливаться; многие предлагали свое золото за деньги, поэтому всетаки начали принимать
взносы наличными и скупали его по договорным ценам.
Большую помощь в этом деле оказала продавщица газет на
мосту ПонтеГарибальди.
Во вторник утром, еще до 11 часов, нужное количество набралось, более того, оставалось свыше двух миллионов наличности, которую положили в сейф общины. Помещение
закрыли на ключ, перед дверью вместе со стражами порядка
сели ювелиры и несколько членов общины. Какойнибудь меломан, культурный и остроумный немец, пожалуй, осмеял бы
этих фафниров2, стерегущих золото. Однако эти славные люди и не помышляли изрыгать пламя — они спокойно принялись за принесенный женами завтрак. Их совесть была чиста.

1. Из романа Джордж Элиот (наст. имя Мэри Энн Эванс, 1819—1880)
“Мельница на Флоссе” (1860) в переводе Г. Шаповал, Р. Палий.
2. Фафнир или Фафни (др.исл. Fаfnir) — персонаж скандинавской мифологии, сын колдуна Хрейдмара, брат Отра и Регина, впоследствии принявший облик дракона; персонаж оперы Рихарда Вагнера “Кольцо нибелунга”.

[177]
ИЛ 5/2020

Джакомо Дебенедетти. 16 октября 1943

рожные, точно опасаясь отказа, словно стесняясь предложить золото богатым евреям, возникли несколько “арийцев”.
Смущенные, они входили в помещение, прилегающее к синагоге, не зная, то ли снять головной убор, то ли держать голову покрытой, как того требует ритуальный обычай евреев.
Чуть ли не униженно вопрошали: могли ли бы также и они...
примут ли от них благосклонно... К сожалению, эти люди, кого хотелось бы всякий раз упомянуть в моменты недоверия к
ближним, не оставили своих имен. Приходит на память красивое выражение, прозвучавшее еще у Джордж Элиот, —
“лимфа доброты”1.

[178]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

Не обошлось без тревожных моментов и лихорадочной сверки часов, но в итоге они проделали хорошую работу.
Позвонив в германское посольство, они попросили об отсрочке на несколько часов. Золото собрали в срок, и это была лишь мера предосторожности, дабы избежать новых требований. Блаженны неведающие! Как будто немцы не
заслали своих лазутчиков. И все же срок продлили до шести
вечера, часа, когда три автомобиля с золотом, двумя главами
общин, двумя ювелирами и конвоем, возглавляемым Каппой,
двинулись по набережной Тибра от моста Сикста в сторону
виллы Волконской.
Мало того, что Капплер не снизошел принять золото, “инкассировать” его — он даже не соизволил показаться. Он поручил помощнику передать пришедшим в приемной, чтобы
откуп был внесен на виа Тассо. Возможно, именно тогда эта
улица впервые прозвучала в бульварной прессе и полицейской хронике о нацистской оккупации. Конвой отъехал от
виллы Волконской, свернул за угол, прибыл на пользующуюся дурной славой улицу.
На виа Тассо евреи очутились перед неким капитаном
Шульцем, несомненно, более свирепым, нежели его однофамилец, автор нашего старого учебника по латинской грамматике. Этому субъекту помогали немецкие ювелир и весовщик.
Все золото разместили в десяти картонных объемных коробах, какие используют в конторах для хранения корреспонденции. Их было, повторим, десять, и в каждой помещалось
пять килограммов золота. Взвесить и проверить было делом
одной минуты.
Однако время давно перевалило за восемь вечера, а евреи
еще не вернулись домой. В гулкой тишине тиканье часов —
червь томления, вползающий в их жилища, — отдавалось в голове родных роем предположений, которые с каждой минутой становились все тягостнее. Телефон верещал без умолку,
но то были звонки от друзей — всех тех, кто самоотверженно
помогали в поисках золота и чьи вселяющие веру слова теперь звучали скорее сочувственно.
Наконец все четверо вернулись. Чувство облегчения смешалось у них с бессилием, как бывает после тяжелейшего напряжения. Похожее чувство испытывает тот, кто, проводив в
последний путь близкого человека, возвращается с кладбища
после долгой ходьбы и немилосердно длинного дня, когда силы уже и без того истощены бессонными ночами и горем.
Подкрепиться, провалиться в сон, постараться больше не думать об этом.

1. Бренн (? — ок. 390 г. до н. э.) — вождь кельтского племени сенонов, под
предводительством которого кельты разграбили Рим 18 июля 390 г. до н. э.
Со словами “Горе побежденным” (“Vaevictis”, лат.) Бренн бросил на весы
свой тяжелый меч, который перевесил все золото римлян.
2. Имеется в виду приложение к секретному протоколу (п. 18 о принятии
“Декларации об ответственности гитлеровцев за совершаемые зверства”),
подписанное в период с 19 по 30 октября 1943 г. госсекретарем США
К. Хэллом, министром иностранных дел Великобритании А. Иденом, наркомом иностранных дел СССР В. М. Молотовым во время Третьей
Московской конференции (18 октября — 11 ноября 1943 г.).
3. То есть письменных документов, не имеющих юридической силы.

[179]
ИЛ 5/2020

Джакомо Дебенедетти. 16 октября 1943

Что произошло? Они сами себе не могли этого объяснить.
После первой проверки германцы тоном, не терпящим возражений, заявили, что коробок всего девять. Никто и не сомневался, что евреи попытаются обмануть Рейх! Чтобы снова закалить меч Бренна, железо всегда найдется1. Последовали
долгие, каверзные, драматические споры: капитан Шульц отказывался от перепроверки. Наконец ценой невероятных усилий удалось добиться, чтобы золото пересчитали и заново
взвесили, — коробок, нечего и говорить, вышло десять, а золото весило даже на несколько граммов больше. Но все же капитан Шульц отказался выдать евреям расписку.
Почему? Вероятно, немцы не хотели оставлять документы, свидетельствующие о произволе. Однако они уже оставили и оставляют другого рода свидетельства: ямы, общие могилы, взорванные здания, грабежи; везде, где они совершили и
совершают насилие, остаются глубокие следы, которые и через десятилетия не исчезнут с лица Европы. Или, возможно,
никто не осмеливался поставить личную подпись под таким
документом? Московские соглашения об ответственности и
наказании за военные преступления2 должны были быть заключены не ранее чем через несколько недель, но мысль о неотвратимости наказания всегда сидит в подсознании преступников. Более правдоподобное объяснение отказа выдать
расписку нужно искать в дальнейших событиях; предположим, что немцев — авторов теории “бумажонок”3 — любая
квитанция или записка могла обременить, связать обязательствами.
Знал ли уже капитан Шульц о том, что готовилось назавтра? Безусловно, об этом знал майор СС Герберт Капплер, потому как отряды СС явились в общину на следующее утро 29
сентября и вывезли архивы, документы, метрические книги — все, что находили, в том числе, разумеется, два миллиона наличных, оставшихся после сбора золота. Однако обыск
все же не назвать урожайным: религиозную утварь и ценные
предметы заблаговременно спрятали в надежном месте. Это

[180]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

был, думается, один из тех редких случаев, когда евреи проявили предусмотрительность.
Странный персонаж, о котором хотелось бы иметь побольше сведений, появится в помещениях общины 11 октября. Также сопровождаемый охраной СС, на первый взгляд —
немецкий офицер, как многие другие, но более высокомерный в силу принадлежности к привилегированной и печально известной “категории”. Также весь, с головы до пят, затянутый в форму: строгий мундир, неизменно щегольской и
элегантный, будто застегнут на молнию и плотно облегает человека — фигуру и особенно совесть. Это слово verboten1, воплощенное в униформе: доступ к человеку и его прошлому,
которое и есть его личная история, где отражена подлинная
“категория” его как земного существа, — запрещен; запрещено видеть чтолибо, кроме этого его решительно отсеченного сурового, механического “настоящего”.
В то время как его люди начинают переворачивать библиотеки вверх дном в раввинском колледже и общине, офицер осторожными и ловкими, как у искусной вышивальщицы, руками ощупывает, поглаживает папирусы и инкунабулы,
перелистывает манускрипты и редкие издания, просматривает пергаментные рукописи и палимпсесты. Сила прикосновения и уверенность жеста варьируются в зависимости от ценности текста. Труды по большей части написаны на древних
языках. Но на первой же странице взгляд офицера останавливается и загорается, как у некоторых особо подкованных
читателей, умеющих сразу найти нужное место, искомый отрывок. В его аристократических руках, словно их подвергли
изощренным бескровным пыткам, книги заговорили. Позже
выяснилось, что офицер СС был выдающимся палеографом
и семитологом.
Библиотека римского раввинского колледжа и библиотека общины, чей фонд богаче, хранили ценные собрания, редкие и уникальные экземпляры. Полное исследование книжного фонда тогда еще не провели, каталога не было, иначе,
возможно, обнаружились бы и другие сокровища. Насколько
нам известно, там хранилось множество документов и хроник — рукописных и печатных, принадлежащих диаспоре
Средиземноморья, а также все подлинные источники по истории происхождения римских евреев, наиболее близких и
прямых потомков древней иудейской цивилизации. Незнакомые абрисы, неизведанные ракурсы Рима времен цезарей,

1. Запрещено (нем.).

Кто знает, не те ли самые товарные вагоны вскоре доставят в
Германию другой — живой груз. Дорога тудаобратно занимала пять дней. И всетаки еще раз, в последний раз, как если бы
наш вопрос еще мог взбудоражить тех, кому адресован, хотим
спросить: если притеснения начались, почему никто не подумал о том, чтобы спастись? Получается, хищение книг не было притеснением для обитателей гетто, которые в книгах не
смыслили. А оказалось, что именно им, обитателям пьяцца
Джудиа, больше, чем кому бы то ни было, следовало всполошиться, потому что именно им предстояло стать самой крупной добычей. Ну и потом, разве прислушались бы они к этому сигналу тревоги? Косные люди, они привязались к своим
домам. Из века в век скитающийся еврей теперь чувствует себя уставшим: он много ходил, у него нет больше сил. Усталость после многочисленных изгнаний, бегств, депортаций,
после стольких дорог, исхоженных предками, сказалась в детях зашлакованностью мышц — они отказываются опять волочить свои “плоские ступни”. И к тому же сработала — как
без нее! — пятая колонна, которая “раcпространяла доверие”.
Так, 9 октября было арестовано большое количество евреев.
Многие встревожились: это могло быть началом преследования. Тотчас в ответ разнеслось успокаивающее известие (а
ответственные лица общины, без сомнения, из благих намерений способствовали ее распространению): эти аресты яв-

1. “Сходны судьбой поколенья людей с поколениями листьев”. Гомер.
Илиада, VI, 146—149. Перевод В. Вересаева.
2. Разумеется, представители общины пожаловались в Министерство внутренних дел и тогдашнее Министерство народного образования, но на их
обращение не отреагировали, как и в полиции несколькими днями ранее.
(Прим. автора.)

[181]
ИЛ 5/2020

Джакомо Дебенедетти. 16 октября 1943

императоров и пап таились под этими письменами. И поколения, проходящие по земле подобно “поколениям листьев”1,
из глубины тех текстов ждали когонибудь, кто их разговорит.
Резким движением застегнув “молнию”, семитолог снова
превращается в офицера СС. Отдает приказ: если кто тронет
или спрячет, или унесет хотя бы одну из этих книг, он будет
расстрелян по законам военного времени2. Затем уходит.
Стук каблуков отсчитывает его шаги по ступеням. Чуть погодя по трамвайным путям в пределах кольцевой линии придут
три товарных вагона. Эсэсовцы погрузят в них две библиотеки. Вагоны тронутся. Книги, манускрипты, древние рукописи
и пергаменты направятся в Мюнхен.

[182]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

лялись случаями исключительными, дело касалось людей,
уже замеченных в антифашистской деятельности. Деятельность ударяла по ним, а не по расе. Немцы продолжали демонстрировать умеренность, почти гуманность. С их подавляющей силой, с их абсолютной властью все могло бы быть и
много хуже. Нет, не было особых причин им не доверять, разыгрывать трагедию.
И евреи спят, когда ближе к полуночи в пятницу, 15 октября, с
улиц начинают доноситься звуки выстрелов и хлопки взрывов.
С 25 июля, когда маршал Бадольо ввел комендантский час, и
еще чаще с 8 сентября почти каждую ночь на улицах раздавались выстрелы, и говорили, что они были по тем, кто передвигался в запретное время без разрешения. Но те привычные выстрелы были одиночными, как бой часов, они редко звучали
так близко и никогда так настойчиво. Эти же нарастают, учащаются, накладываются друг на друга, превращаются в настоящую перестрелку. Если бы только выстрелы — к ним примешивается еще нечто более враждебное: удары, которые наносятся
резко, чтобы затем, прокатившись волнами, изрыть во тьме
глубокую, расширяющуюся кверху воронку. Barwch daj`n emfd 1,
кажется, будто находишься посреди боя. Ктото приподнимается на кровати. Но о предупреждении, переданном под вечер
с площади в Трастевере, никто не вспоминает.
Смелые приближаются к окнам. Пули и осколки свистят и
взвизгивают в нескольких сантиметрах от ставен, вонзаясь в
обшарпанную штукатурку фасадов. Сквозь закрытые створки
на улице, под мелким и липким дождем, среди вспышек ружейных выстрелов и искр петард, просматривается небольшой отряд солдат, стреляющих в воздух и мечущих на тротуары ручные гранаты. Судя по каскам, кажется, это немцы,
однако оставаться у окна опасно. Теперь jorbetym2 принялись
еще горланить и галдеть. Душераздирающие крики — гневные, саркастические, непонятные. Чего хотят? Кто им не угодил? Куда идут?
В домах уже все на ногах. Соседи собираются вместе, чтобы ободрить друг друга, а вместо этого только нагоняют страху. Дети визжат. Что сказать детям, чтобы заставить их замолчать, когда не знаешь, что сказать самим себе? “Будь умницей!
Сейчас они идут на МонтеСавелло, на пьяцца Кайроли, скоро все закончится, вот увидишь”. Но не тутто было. Кажется,

1. Благословен Судья истинный (ивр.) — скорбное благословение.
2. Солдаты (евр.итал. диал.). (Прим. автора.)

1. Кто голоден, пусть придет и ест (итал.).

[183]
ИЛ 5/2020

Джакомо Дебенедетти. 16 октября 1943

что ушли, — и вдруг вот они опять; между тем стрельба не прекращается. Если бы они сделали чтото: высадили бы дверь,
ставню, разгромили лавку, — было бы хоть понятно. Но нет
же, стреляют, кричат, и ничего более. Как с зубной болью, —
не знаешь, как долго ее терпеть и насколько станет хуже. Такая неизвестность хуже кошмарных снов. Женщина, которая
родила несколько часов назад, не выдерживает напряжения,
выпрыгивает из кровати, хватает новорожденного и бежит в
столовую к соседке, а там лишается чувств. Женщины оказывают ей помощь — коньяк, грелка, — по крайней мере, против
зол повседневной жизни есть лекарство. Те же, внизу, непрестанно стреляют и кричат уже два, три, больше трех часов.
Каждый год за пасхальным столом — chi ha fame venga e
mangi1 — откладывают половинку пресного хлеба. По поверью, передаваемому невесть с каких времен — быть может, с
тех пор, когда евреи были еще земледельцами, — кусочек этого преломленного хлеба, выброшенный из окна, способен усмирить ураганы, штормы, град, которые уничтожают пшеницу, обнажают виноградники и оливковые деревья, несут
голод, а возможно, смерть. Кто знает, догадался ли ктонибудь в ту самую ночь достать из ящика хлеб, оставшийся с прошлой Пасхи — тогда воскрешали в памяти исход из Египта и
освобождение от фараонова рабства, — и кинуть его, чтобы
остановить этот конец света. Пшеница сжата, виноград собран, но следовало спасти другой урожай — потомство Израиля, обещавшее патриархам стать многочисленным, как песок
на берегу моря. Но если бы они бросили освященный опреснок, то немцы нацеливали бы свои винтовки и пулеметы и метали ручные гранаты прямо в их окна.
Лишь сами немцы знали причину этого адского шума. Пожалуй, настоящая причина была как раз в том, что ее вообще
не было. Беспричинный ад, который чем дольше остается загадкой, тем большую угрозу в себе таит. Сначала жители предположили, что немцы хотели поглумиться над евреями. Позднее, рассудив логически уже после всего случившегося,
подумали, что немцы таким образом намеревались напугать
обитателей гетто и — в случае, если чтото пойдет не так, как
планировалось на следующий день — вынудить их запереться
в домах, чтобы затем схватить всех сразу.
Стрельба стихла ближе к четырем часам утра. Было холодно, влага после дождливой ночи просачивалась сквозь стены.
Разбуженные в такую рань, все вышли во дворы в ночных со-

[184]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

рочках и тапочках, накинув на плечи лишь короткую шаль
или теплую накидку. Оставленные постели, может быть, хранили немного тепла. Уставшие, с ввалившимися сухими глазами от сильного волнения, с ноющими костями, стуча зубами, евреи вернулись в свои дома, в свои кровати. Через два
часа наступит день, и чтото да выяснится. А впрочем, если
подумать, ничего не случилось.
Вроде бы первой забила тревогу Летиция, которую соседи звали Летиция Очкарик, крупная немолодая девушка с
внушительными формами, пухлым лицом, пристальным
взглядом и большими мясистыми губами, на которых застыла неприветливая улыбка. Ее голос звучал всегда недовольноотстраненно. Около пяти часов раздался ее крик:
— О Господи, мамоны!
“Мамоны” на местном диалекте означает “полицейские,
гвардия, служба безопасности”. И в самом деле это были немцы
с их тяжелым ритмичным шагом (нам знакомы люди, для кого
этот топот сапог стал символом, звуковым воплощением нацистского террора), которые начали перекрывать улицы и дворы
в гетто. Владелец небольшой кофейни, “ариец”, благодаря выгодному расположению своего заведения близ Портика Октавии невольно стал очевидцем всей операции. Он только что добрался сюда из Тестаччо, где обитал. Пересекая МонтеСавелло
и Портик, он не заметил ничего необычного. (Было ли время
спастись после стрельбы? Или квартал уже оцепили?) По его
словам, ритмичный стук шагов он услышал ближе к половине
шестого утра (очевидцы называют разное время; должно быть,
оно сильно растягивается, когда зависит только от психологической оценки). Он еще не открыл кафе и разогревал кофемашину; притворил неплотно дверь и смотрел.
Он увидел около сотни немецких солдат, выстроившихся в
два ряда вдоль тротуаров. Посреди улицы стояли офицеры,
которые расставляли вооруженных караульных на каждом углу. Редкие прохожие останавливались поглазеть. Немцы ими
не интересовались. Это позже они примутся хватать всякого с
узлами или чемоданами, указывающими на попытку к бегству.
Мы продолжим говорить о гетто, потому что оно стало
эпицентром облавы. Однако в других районах города облава
началась несколькими часами раньше. Стало известно, например, что адвокат ШтернбергМонтельди из Триеста был задержан еще в одиннадцать часов вечера в отеле “Виктория”,
где проживал вместе с женой. Отсюда возникает вопрос, по
какому принципу и каким образом проходила облава. У адвоката с женой были швейцарские паспорта, следовательно, их
имена не значились в списках жителей Рима; они не сообщали

А сейчас перенесемся в гетто, в дом на виа С.Амброджо. Так
мы сможем проследить за облавой поэтапно. Гдето ближе к
пяти (психологическое время, повторим) синьору Лаурину
С. окрикивает с улицы ее племянница:
— Тетя, тетя, спускайся! Немцы уводят всех!
Незадолго до того девочка, выходя из дома на виа делла
Реджинелла, видела, как уводили всю семью с шестью детьми,
старшему было десять лет. Синьора С. выглядывает в окно.
Видит по бокам входной двери двух немцев, вооруженных
винтовками (или автоматами, она не может определить). Тут
у любого возник бы вопрос, как племяннице удалось прокричать с улицы столь ясное предупреждение в присутствии двух
немцев (улица удручающе узкая, кишкообразная). Повторим:
немцы как правило не задерживали людей на улицах, вне дома хватали только тех несчастных, кто не спешил скрыться.
Не стоит думать, что трагедия разворачивалась в торжественной обстановке безмолвного недоумения, — люди продолжали говорить между собой, громко оповещать, наставлять, как
в обычной жизни. Судьба делала свое важное дело, не радея
об условностях, не размениваясь на пустяковые формальности. Драма входила в жизнь, смешивалась с устрашающей естественностью, не оставляя места удивлению.
Поначалу синьора С. подумала, как и все, что немцы пришли забрать мужчин евреев на “принудительные работы”.
Эта мысль, вероятно, вброшенная намеренно, погубила мно-

[185]
ИЛ 5/2020

Джакомо Дебенедетти. 16 октября 1943

о своей национальной принадлежности, поэтому не считались евреями. Как о них узнали эсэсовцы? Известно, что в их
случае задержание проходило в жесткой форме: супруги были
вынуждены одеваться в присутствии военных, нацеливших на
них свои ружья.
Этот преждевременный шаг мог бы серьезно нарушить планы немцев. Достаточно было пустить весть — как это произошло на следующее утро, едва началась массовая операция, — как
тут же всполошился бы весь город: друзья, знакомые и даже комиссары полиции смогли бы предупредить многих, кого это
касалось, кому хотя бы можно было дозвониться. Разойдись
сигнал тревоги накануне вечером — опустела бы добрая половина еврейских домов. Напротив, арест Штернбергов, хоть и
был совершен в отеле, держался в секрете, а болтовни горничных и ночного портье оказалось недостаточно, чтобы новость
просочилась наружу, и полицейские службы бездействовали, а
они, как поговаривают, о нем пронюхали. Поэтому на следующее утро немцы, придерживаясь установленного плана, смогли провести операцию слаженно и более чем успешно.

[186]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

гие семьи, которые не позаботились о том, чтобы укрыть в
безопасном месте пожилых женщин и детей. Так или иначе,
полагаясь на предполагаемую неприкосновенность женщин,
синьора С. бодрится, надевает что первым под руку попало,
прихватывает продуктовые карточки и хозяйственную сумку,
а затем спускается, чтобы лучше понять,что происходит. Несколько дней назад она упала, поэтому ходит с трудом, подволакивая загипсованную ногу.
Выбравшись на улицу, она подбирается к двум немецким караульным и предлагает им закурить, те принимают подношение. Одному может быть лет двадцать пять, второй выглядит
1
на сорок. Как во всех “Моих темницах” всегда найдется добрый надзиратель, так и среди этих эсэсовцев могут оказаться
великодушные люди — эти двое, например. Согласно легенде,
которая сложилась потом в гетто, это были австрийцы.
— Забирать все евреи... — отвечает женщине тот, что постарше.
Она хлопает ладошкой по своей гипсовой повязке:
— Но я нога сломана... Уходить с моей семьей... госпиталь...
— Йя, йя, — кивает головой “австриец” и рукой делает знак,
чтобы смывалась.
Пока С. поджидает своих, она решает воспользоваться
дружбой с двумя солдатами, чтобы попытаться спасти когонибудь из соседей. Теперь она тоже кричит с улицы:
— Стерина! Стерина!
— Что такое? — доносится голос из окна.
— Беги, они забирают всех!
— Погоди, одену малыша и спущусь.
Увы, это и стало роковой ошибкой: синьору Стерину схватили вместе с ребенком и всей ее семьей.
Со стороны виа дель Портико д’Оттавиа долетают стоны
вперемешку с криками. Синьора С. показывается на углу виа
СантАмброджо и дель Портико. “В самом деле забирают всех,
прямотаки всех. Кто бы мог подумать!” Посередине улицы
двигаются неровной вереницей захваченные семьи; один эсэсовец впереди и один в хвосте присматривают за маленькими
группками, пытаются выстроить их в колонну поровнее, подталкивают автоматными прикладами, хотя сопротивление им
оказывают лишь рыданиями, стенаниями, воззваниями к ми-

1. Мемуары Сильвио Пеллико (1789—1854) о десяти годах, проведенных в
разных тюрьмах; был арестован в 1820 г. за участие в карбонарском движении.

1. “Да благословит тебя Господь и сохранит тебя!..” (ивр.) — благословение
священников (коэнов).

[187]
ИЛ 5/2020

Джакомо Дебенедетти. 16 октября 1943

лосердию, растерянными вопросами. В лицах и в поведении
этих евреев отчетливее, чем страдание, уже читается смирение. Ужасная облава как будто их больше не трогает. Душа
хранит воспоминание о далеких неведомых предках, которые
шли тем же шагом, гонимые такими же мучителями в ссылку,
к рабству, к пыткам, к сожжению. Матери, а иной раз отцы несут на руках малышей, детей постарше ведут за руку. Дети
ищут в глазах родителей ободрение и поддержку, которые те
больше не могут им дать, а самое страшное — вынуждены им
говорить, что хлеба нет. Впрочем, это вопрос времени: если
их не убьют раньше, наступит час и для хлеба. Ктото целует
свое дитя тайком от немцев — последний поцелуй среди тех
улиц, домов, мест, что видели их рождение, первую улыбку. А
некоторые отцы держат ладонь на голове детей так же, как в
дни праздников, когда на сынов Израилевых распространяется благословение Birch`d Choanym1, дарующее мир.
В веренице людей синьора С. видит также свою тетю Келе, полусумасшедшую старуху восьмидесяти лет: она бредет
среди остальных, изредка подпрыгивает, не понимая, что от
нее хотят, а на взгляды прохожих отвечает приветствиями и
слабоумной, какойто пустой улыбкой; когда немцы снова
принимаются кричать, она резко вздрагивает от испуга, бормоча обрывки молитв. Кричат конвоиры без повода, вероятно, с единственной целью вызвать страх, укрепить свою
власть над колоннами, чтобы избежать задержек и сделать
все побыстрому. Идет и другая старуха восьмидесяти пяти
лет, глухая и больная. Паралитик, которого несут в кресле.
Женщина с грудничком на руках, она расстегивает блузку, обнажает грудь и сжимает ее, показывая солдату, что у нее нет
больше молока для своего ребенка, но тот тычет ей автоматом в бок, чтоб не останавливалась. Другая хватает немца за
руку и слезно ее целует, чтобы вызвать жалость и просить о
какойто ничтожной милости, а может, она, глубоко униженная, просто благодарна ему, что не мучил ее еще сильнее. В
ответ — тычок дулом и окрик. По обеим сторонам улицы стоят неподвижные, остолбеневшие, беспомощные прохожие,
но теперь немцы не хотят больше терпеть зрителей и грубо
приказывают им идти своей дорогой.
Вот один молодой человек отделяется от колонны: он выпросил разрешение выпить кофе под присмотром одного из
эсэсовцев, который, однако, отказывается “составить ему

[188]
ИЛ 5/2020

компанию”. Он судорожно глотает кофе, чашечка в его руках
трясется, ноги дрожат. Его глаза растерянно блуждают по
столикам, за которые он садился играть в карты по вечерам,
обещавшим завтрашний день. С робкой усталой улыбкой он
спрашивает хозяина кафе:
— Что будет со всеми нами?
Эти несколько горестных слов — из тех немногих оставленных нам уходившими — дают услышать голос человека, на
миг вернувшегося в нашу жизнь, которая ему, живому, больше не принадлежит, ибо он уже ступил в новое бытие, темное
и ужасное. Эти слова говорят и о том, что было в мыслях у несчастных в первые мгновения: робкая надежда, что они все
неправильно поняли.

Литературный гид 1941—1945

1

Людей вели в сторону неуклюжего здания , которое возвышалось на изгибе виа дель Портико д’Октавиа, напротив виа Каталана, между церковью СантАнджело и театром Марцелла.
У подножия здания на глубине нескольких метров тянулся небольшой участок археологических раскопок, заваленный
руинами. В этот ров сгоняли и выстраивали рядами евреев —
ждать, пока подъедут грузовики (всего их три или четыре),
которые курсировали между гетто и местом начала этапирования. Кузовы грузовиков были обтянуты непромокаемыми
(попрежнему моросило) тентами темного — по словам других, черного — цвета, такого же, как и сами грузовики. Черными их, вероятнее всего, видели полные горя и смятения
глаза — на самом деле то был мрачный, траурный цвет грязи
и свинца парадной, так сказать, униформы немецкого военного транспорта. Нацисты благоговеют перед режиссурой,
театральностью, зловещим и ужасающим величием нибелунгов, так что и тут режиссура присутствует во всех деталях —
кстати, излишняя, ведь операция идет предельно легко, для
достижения успеха нет нужды прибегать к инсценировке или
поискам эффектов.
С правой стороны кузова откидывается борт, начинается
погрузка людей. Больных, парализованных и непокорных
подгоняют оскорблениями, криками и пинками, ударами
прикладов. Паралитика вместе с инвалидным креслом буквально зашвыривают в грузовик, как непригодную мебелишку в фургон для перевозки мебели. А с детьми, вырванными
из рук матерей, обращаются как с посылками, которые на

1. Здание Главного управления по делам сохранения памятников архитектуры и искусства на виа дель Портико д’Оттавиа, 29.

Вновь последуем за синьорой С. Ее рассказ, несомненно, пересказанный многократно за последние месяцы, по всей вероятности, выстроен в соответствии с хронологией событий,
которые в действительности могли происходить в другом порядке; однако люди, на которых она ссылается — тех, кого
можно было расспросить, — подтверждают достоверность
фактов и точность подробностей.
Добравшись с семьей до пьяцца Ларго Арджентина — евреи перешли, наконец, Красное Море1, — синьора С. узнаёт,
что ее родственник при виде караульных у дверей своего дома замер от страха на лестнице. (Случай, к сожалению, частый: от страха многие не желали выходить из квартир, где и
были застигнуты.) Вопреки протестам родных С. решает вернуться, чтобы помочь родственнику, если еще успеет. Ктото
может счесть это за излишнюю браваду, ведь все хорошо в меру, но есть такая категория людей, у которых экстремальные
ситуации вызывают прилив жизненной энергии, и они начинают верить в собственную неуязвимость. Так санитары кочуют от одной эпидемии к другой с беспечным и порой презрительным небрежением к профилактике, и в результате
именно они избегают опасности, как будто зараза и правда
над ними не властна.
Два “австрийца” все еще стоят у двери. Одного их взгляда
на С. хватает, чтобы убедиться: молчаливый договор о защите все еще остается в силе. С лестничной клетки она окликает своего родственника.
— Resciwd 2, Энрико!
Но в этот момент неожиданно появляются семь немцев:
до них донесся непонятный окрик, — и, на всякий случай, их
командир отвешивает С. пощечину, от которой та растягивается во весь рост поперек входа. Затем непонятными словами
на немецком и без слов понятным прикладом автомата ей
приказывают подняться. Двое солдат становятся напротив,
трое — сзади, и она вынуждена встать. На лестничной пло-

1. Аллюзия на Книгу Исход, 14:29.
2. Беги (евр.итал. диал.). (Прим. автора.)

[189]
ИЛ 5/2020

Джакомо Дебенедетти. 16 октября 1943

почте складывают в почтовый фургончик. И грузовики вновь
отъезжают, никто не знает куда; но периодичность появления одних и тех же грузовиков подсказывает, что место высадки находится не слишком далеко. В “задержанных” это
могло вселить искру надежды. “Они нас не прогоняют из Рима, нас оставят здесь работать”.

[190]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

щадке двери трех квартир заперты на засовы (одна из них —
квартира С., теперь уже пустующая).
Трагизм, интенсивность, хитросплетение действий, которые совершатся на этой лестничной площадке, заставляют
подумать о более подходящем для них пространстве эсхиловской трагедии, что, впрочем, не отвечало бы правде. Речь
идет о втиснутой между двумя тесными стенами площадке
меньше двух квадратных метров, от которой вверх и вниз отходит винтовая лестница с каменными ступеньками — грязными, покрытыми слоем застарелого мусора. У здешней тесноты и нищеты враждебная, почти зловещая заброшенность.
Мы назвали бы такое жилище убогим, если бы не знали, какое
горе ему уготовано и сколько боли оно вместило. Все запахи
жизни впитались в эти стены, дерево, железо — во всё, даже в
оконные стекла. Такими или похожими были дома, где большей частью квартировали самые опасные враги Великого
Рейха.
Немцы изучали машинописный список. К несчастью, виной тому абсурдная щепетильность, на двух дверях висели
таблички с именами. И они совпадали с именами из их списка. Немцы стучали, а потом, не дождавшись ответа, высаживали двери.
Окаменелые, будто донельзя сюрреалистично позируя
для групповой семейной фотокарточки, за ними стояли до
ужаса испуганные жильцы с застывшим взглядом и замершим
сердцем. Тревогу забили гдето с час назад, за это время возбужденных совещаний, беготни, сборов, бесполезных и разноречивых решений почти никто не успел переодеться.
Большинство были все еще в ночных рубашках, ктото накинул старую теплую накидку или потертый gabardine 1.
Командир отделения встает перед жильцами. В руках у него чтото вроде почтовой карточки, с которой он зачитывает
машинописный текст на немецком. Те не понимают ни слова,
только угрозу по категоричному тону. Женщины и дети разражаются слезами. С. успевает подглядеть, что ее имени нет
в списке. Это ее приободряет: желая отомстить за пощечину,
она выхватывает у немца карточку. Текст на двух языках. Она
зачитывает вслух соседям:
1) Вместе со всей вашей семьей и другими евреями, проживающими в вашем доме, вы будете переселены.
2) Вы должны взять с собой:

1. Домашний халат (фр.).

Двадцать минут... этого времени не хватит даже, чтобы посетовать, тем более чтобы уложить пожитки. Красивые бокалы лучше оставить дома. А чемоданчики — где их найти для каждого?
Дети хотят иметь каждый свой. “Не приставайте! Нельзя, чтобы немцы увидели, где мы запрятали manhld 1. Драгоценностей больше нет, все у nharfl 2. Важные слова мы должны говорить друг другу поеврейски, как умеем и можем, — на арго,
который считают воровским и изза которого постоянно подозревают в еврейском заговоре. А как иначе разговаривать в
доме в присутствии двух солдат, которые следят за сборами?”
Дети цепляются за подолы юбок, не отстают. Ктото получает
оплеуху. Со своими детьми евреи не церемонятся.
Солдаты, оставшиеся стоять на лестничной площадке,
подходят к С. и спрашивают, не приходится ли она родней
какойто из этих семей.
— Нет, не родня.
— Иудейка?
— Нет, не иудейка.
— Чем докажешь?
Синьора вынимает ключ и отпирает свою квартиру, показывая, что это только ее жилье, с другими она не живет и не
имеет с ними ничего общего. Ее впихивают внутрь, приказав
запереть дверь. Двадцать минут, выделенные соседям,
вотвот истекут. На требования немцев поторапливаться снова начинаются крики, мольбы. В суматохе почти все позабыли о причине сборов: их уводят. С. больше не выдерживает и

1. Деньги (евр.итал. диал.). (Прим. автора.)
1. Католик (евр.итал. диал.). (Прим. автора.)

[191]
ИЛ 5/2020

Джакомо Дебенедетти. 16 октября 1943

а) съестные припасы, самое меньшее, на восемь дней;
б) продуктовые карточки;
в) удостоверение личности;
г) стаканы.
3) Вы можете взять с собой:
а) небольшой чемодан с личными вещами, носильное белье, одеяла и так далее;
б) деньги и драгоценности.
4) Закрыть квартиру и, соответственно, дом на ключ.
Ключ взять с собой.
5) Немощные, включая тяжелобольных, ни в коем случае
не могут остаться. При лагере есть санитарка.
6) Через двадцать минут после уведомления семья должна
быть готова к отъезду.

[192]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

выходит. Немцы вновь заталкивают ее обратно, но она возвращается, показывает на свою загипсованную ногу, мол, ей
нужно быть в госпитале. Ктото дает ей знак, что она свободна, пусть поскорее убирается.
В этот момент, завидев ее у лестницы, из двух квартир выбегают четверо детей и виснут у нее на руках, хватают за платье: “Помоги нам, Лаурина! Лаурина, спаси нас!” Среди них
девочка Эстер П., ей двенадцать лет. Она рассказывает, что
сегодня ночевала у тети, потому что рано утром должна была
“встать в очередь за зеленью”, а выходить одной в потемках
ей было страшно. Выйдя с тетей из дома, они увидели на всех
углах немецкие патрули. И тут же вернулись домой: тетя подумала (и она туда же), что немцы пришли за мужчинами, поэтому хотела дать денег мужу, чтобы тот сбежал. Если бы они
и дальше продолжили свой путь, то могли бы спастись, а так
угодили в западню, потому что немного погодя их настигли
семь немцев. Поняв, что она в ловушке, девочка больше всего
боялась, что отец, не застав ее дома, рассердится. Та же тетя,
метавшаяся между шкафом и комодом, чтобы набить тюк, ей
говорила:
— Беги, возвращайся домой, не то потом твой отец меня
отругает.
Эта мысль получить нагоняй, а в особенности это “потом”
говорят о многом. Они продолжали думать, что все еще будет
потом, как в прежней, привычной жизни. (Хотя уведомление
говорило само за себя.) Без сомнения, были среди них и те,
кто сразу же понял, что происходит. Но с евреями с пьяцца
Джудиа, по крайней мере, с большей их частью случилось то,
что бывает, когда они отводят к врачу родственника и тот сообщает им безнадежный диагноз. Еще долго они повторяют
название болезни, толкуют его, почти свыкаются с ним, словно оно обозначает одну из многих уже знакомых болезней,
когдато посетивших их дом. Лишь позже они осознают, что
скрывается за этим названием.
С. прижимает к себе детей, говорит, что это ее дети. Немцы их не трогают. Как только они оказываются на улице, детишки удирают. Синьора С. делает несколько шагов, а потом
падает в обморок. К ней подбегают несколько “арийцев”, которые переносят ее в кафе на мосту ПонтеГарибальди.
Удивляет, как эту женщину, так отважно пробравшуюся в
самый центр облавы и сумевшую не выдать себя, не признали
еврейкой и тоже не увели. Вызывают удивление и немцы, которые так легковерно уступили ей четверых детей. Мы уже
говорили, что опирались они преимущественно на списки. А
коекто не преминул бы добавить, что, как правило, немцам

1. 24 марта 1944 г. в Ардеатинских пещерах немецкими оккупационными
властями Рима была совершена массовая казнь итальянских граждан, в том
числе пленных партизан.

[193]
ИЛ 5/2020

Джакомо Дебенедетти. 16 октября 1943

недостает ни ума, ни фантазии: исполняют приказ, избегая
любой инициативы.
На это мы бы ответили, что жестокость, напротив, всякий
раз посвоему изобретательна или, по меньшей мере, подозрительна. Создается впечатление, что эсэсовцы, уже привыкшие к подобным заданиям, в то утро действовали скорее с некой профессиональной строгостью, сознанием дела, нежели
с ненавистью. Зверство, которое проявляли немцы, было,
так сказать, частью техники и, за редким исключением, не
выражалось в садизме отдельного человека. Маховик машины на полной мощности раздробит любого несчастного, угодившего под его зубчатый венец, но не сдвинется ни на миллиметр, чтобы отыскать жертву. Поэтому тем утром облава
не переросла в охоту на евреев. Так, еженедельная распродажа сигарет сыграла в които веки роль провидения: многие
спаслись, потому что стояли в очереди в табачную лавку, и
никто из немцев не озаботился их там искать. Когото из этих
людей судьба приберегла для Ардеатинских пещер1. (Аресты
теми же патрульными производились и позднее, после февраля 1944—го; многие попали в концентрационные лагеря на
севере Италии, в Модену и Верону, где они находились до апреля, когда их депортировали в Германию.) В сущности говоря, эсэсовцы действовали в основном так, будто выполняли
приказ доставить заказчикам определенное и, несомненно,
весьма значительное количество евреев. А учитывая, как легко им это удавалось, никакие ухищрения и дополнительные
усилия не потребовались.
Но есть обратные примеры исключения из предполагаемого нами правила, обернувшегося обманом и ловушкой для
тех, кто на него понадеялся. Мы ошиблись, желая отыскать
правило в самом что ни на есть страшном произволе. Некая
Н. укрывалась в кафе. Вдруг с улицы до нее стали доноситься
все более громкие и возбужденные голоса. Причина была в
юноше — “итальянском журналисте”, как он позже себя отрекомендовал, — который, пререкаясь с эсэсовцем на немецком, пытался вырвать из вереницы шагающих в сторону грузовика людей беременную женщину. Н. узнаёт в ней свою
сестру, о судьбе которой не ведала. Ошеломленная, она не может скрыть своего горя. Немец замечает ее, догадывается об
их родстве, бросается к Н. и уводит вместе с дочуркой, кото-

[194]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

рая находилась рядом. Другая женщина тоже считала, что
она в безопасности. Ее мужа, неудачно спрятавшегося в баке
для воды, увели; она же с четырьмя детьми — изза дифтерии
у двоих жар — пустилась бежать и уже добралась до моста
ПонтеГарибальди. Завидев проезжающий грузовик, полный
родственников, она вскрикнула. Подлетели немцы и схватили ее и детей. Одну из девочек удалось отбить “арийцу”, который заверил немцев, что это его дочь. Но девочка, желая остаться с мамой, начала плакать — забрали и ее.
Мы не раз упоминали о пресловутых списках. Ничего более произвольного, чем эти списки, представить себе невозможно; необъясним принцип, по которому в них включали и из них исключали. До сих пор никому не удалось узнать, на основании
каких сведений они составлялись. Между тем исключено, что
имена и фамилии перешли сюда из бумаг, изъятых из архива общины: в них были записаны налогоплательщики, а у немцев в
списках фигурировали по большей части семьи, которые никогда не делали денежных взносов. Другие говорят, что существовали целые списки “граждан еврейской расы” — жителей, подпадающих под юрисдикцию районных фашистских групп1, но их
объединения подверглись антифашистским нападениям после
25 июля; к тому же пропуски и вставки в списках немцев позволяют усомниться в том, что группы послужили источником сведений. То же самое можно сказать и о полицейских управлениях, имеющих подобные перечни, которые в фашистское время
помогали в дискриминации евреев (вызовы для audiendum
verbum2, конфискация радиоприемников, проверки, нет ли в доме “арийской” прислуги, и так далее). А может, немцы обратились в Управление по вопросам демографии и расы при Министерстве внутренних дел? Но в таком случае возникают
вопросы: почему после 25 июля, когда отменили расистский закон, никто не подумал уничтожить регистрационные книги и
картотеки, в которых теперь отпала необходимость? И если не
после 25 июля, то почему хотя бы не после 8 сентября, как поступили с документами в других министерствах?
Небрежность, допущенная в июле, оборачивается преступной халатностью в сентябре. За несколько дней до облавы немцы неоднократно появлялись в отделах снабжения

1. Районные фашистские группы (gruppi rionali fascisti) — районные отделения Национальной фашистской партии в крупных городах; в Риме их
насчитывалось 22.
2. Объявить выговор (лат.).

В то утро погода стояла сырая и гнетущая, ненадолго прояснилось лишь к одиннадцати часам. В слабом свете солнца у Портика Октавии заблестели булыжники, по которым уже несколько
часов еле волочились бедные “плоские ступни” — обсмеянные,
усталые и больные уже сейчас, еще до того, как отправиться в
путь. В Субботы, теперь такие далекие, солнечный луч, проникая сквозь витражи синагоги, озарял трубы органа, которые отзывались регистром с самым золотистым звучанием. И тот солнечный луч проливался на верующих в созвучии ликующих
голосов, в сияющих от святой радости глазах. Отроки запевали:
“Свят, Свят, Свят Господь Саваоф! вся земля полна славы Его!”1
Ныне отрокам остается только плакать, стоя на дне ямы, откуда предстоит отправиться в изгнание, но это плач не в один голос, он не поднимается до небес, как дым от кадильницы, — кажется, само небо наклонилось, чтобы пролить, обрушить на их
плечи потоки слез. Сколько лет еще должно пройти, прежде
чем их плач вновь обратится в песнь отроков в печах, раскаленных огнем?2 Прежде чем Господь Саваоф услышит их, вновь
благоговейно воспевающих Его величие?
Облава затянулась до часу дня. К обеду на улицах гетто не
было ни одной живой души, там царила пустота, как в безлюдном Иерусалиме Иеремии: quomodo sedet sola civitas...3 Рим сто-

1. Ис. 6:3.
2. Аллюзия на Книгу пророка Даниила, 3:6.
3. “Как одиноко сидит город...” (лат.). Плач. 1:1.

[195]
ИЛ 5/2020

Джакомо Дебенедетти. 16 октября 1943

продовольствием, роясь в картотеках и собирая сведения о
населении под предлогом предстоящей выдачи новых продовольственных карточек. Не там ли раздобыли списки? Но на
продуктовых карточках никогда не было “расовых” пометок,
значит, немцы вынуждены были утомительно долго сверяться со своими справочниками еврейских фамилий. Перед вами подробный рассказ произошедшего, написанный мной,
тем, кто утром 16 октября находился в доме соседки. Эта женщина проговорилась о том, что беды следовало ожидать: ее
знакомый, служащий адресного стола, за несколько дней до
облавы доверительно рассказал ей, что они надрывались на
работе изза какихто списков с именами евреев, которые
должны были подготовить для немцев. По моему возвращению в Рим в июле следующего года попытка вернуться к
прежнему разговору не представилась возможной: соседку
словно подменили, она делала вид, будто ничего не помнила
о том, что знала, а тем более что говорила нечто подобное.

[196]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

ял подавленный. В других кварталах облаву устраивали тем
же способом, как и в гетто, но людей уводили, разумеется, небольшими группами. Город был поделен на несколько районов, в каждый пустили по грузовику, который должен был
останавливаться у дверей домов согласно порядку в списке.
Если эсэсовцы ранним утром оказывались перед закрытыми
дверьми, итальянские полицейские их открывали. Как правило, командир звена караулил у грузовика, тогда как двое военных заходили в дом. Если квартира на вид была буржуазной
или зажиточной, первым делом они велели хозяевам указать,
где телефон, и обрывали провода. Говорят, в районе Прати
один рабочий, воспользовавшись тем, что караульный на миг
отвлекся, запрыгнул в грузовик и угнал его вместе со всем содержимым; потом грузовик неожиданно нашелся с пустым кузовом. (Но этих чудом спасенных никому из нас не довелось
увидеть.)
Эту облаву проводили эсэсовцы из специализированного
отряда, который прибыл накануне вечером с севера, не уведомив остальные войска, расквартированные в Риме. Они
плохо знали город, а времени изучить место проведения операции у них не было, поэтому неудивительно, что одно из
штабных подразделений, направленное в гетто, остановилось на виа дель Маре в ожидании редких в столь ранний час
прохожих, чтобы спросить, где находится виа делла Раганелла. (Хотели сказать: делла Реджинелла.)
Комуто из тех молодых солдат даже не верилось, что в их
распоряжении окажется автотранспорт, пусть и груженный
арестованными евреями, и они смогут проехаться по туристическим местам города. Так что, прежде чем прибыть к
месту сбора, запертые несчастные были вынуждены терпеть
эти своевольные плутания по городу, с каждым новым поворотом, улицей, куда сворачивали, ощущая нарастающую неуверенность в своей судьбе, охваченные разными, но одинаково тревожными предположениями. Разумеется, самым
желанным пунктом назначения у “туристов” была площадь
Святого Петра, где грузовики делали длительную остановку.
Пока немцы упражнялись в слове wunderbar 1, готовясь приукрасить им рассказ, обещанный какойнибудь Лили Марлен на
родине, внутри фургонов поднимались крики и мольбы к папе о помощи. Потом грузовики отъезжали, и исчезала даже
эта последняя надежда.

1. Чудесно, замечательно (нем.).

1. Республиканская фашистская партия (18 сентября 1943 — 28 апреля
1945) — правящая партия Республики Сало.

[197]
ИЛ 5/2020

Джакомо Дебенедетти. 16 октября 1943

Евреев собрали во дворе Военного колледжа. Грузовики заезжали и останавливались у дальнего портика. Людей выгружали с той же грубостью и поспешностью, с какой ранее загружали. Вновь прибывших выстраивали в колонны по три
человека на некотором расстоянии от таких же групп, стоявших под присмотром многочисленных немецких часовых,
вооруженных до зубов. Между колоннами с чванливым взглядом, как у инспекторов, и довольным видом, как во время
народного праздника, прохаживались несколько республиканцев1.
Через какоето время были сформированы отдельные колонны из мужчин и женщин, которых под конвоем завели в
учебные классы. Изза плотно закрытых ставен в них царила
загробная тьма. До внутреннего двора — где весь день стояла
полная неразбериха — долетали мучительные крики и гомон
полных боли, скорбных голосов. Угрожающий приказ, периодически выкрикиваемый на итальянском языке, водворял на мгновение тревожную тишину. Немного часов понадобилось, чтобы в битком набитых помещениях начала
загнивать зараженная жизнь, — таким же смрадом дышат все
тюрьмы и лагеря. Часовые и надсмотрщики часто преграждали путь к отхожим местам. Было очевидным их намерение
унизить, подавить, измучить людей, чтобы лишить их воли,
самоуважения.
Возможно, немцы не рассчитывали на такой колоссальный успех. Изобилие человеческого материала превысило
все ожидания, по крайней мере, места, выбранного для его
хранения, весьма скоро оказалось недостаточно. И большую
часть людей пришлось оставить под портиком, потому как
классы не могли вместить всех. Мужчин более крепкого телосложения, от которых можно было ожидать “бунта”, заставили стоять лицом к стене, — нынче классическая поза унижения и запугивания, придуманная нацистами еще в пору
первых гонений на евреев. Если какойто ребенок начинал
играть, часовые приказывали матери, как и всегда под угрозой расстрела, чтобы тот прекратил. На пол бросили вязанку
соломы для подстилки и приказывали на нее лечь.
Ночью у двух женщин начались схватки. Доктора итальянцы диагностировали у обеих сложные роды, требующие хирургического вмешательства. Родильный дом для женщин мог бы
стать путем к свободе. Но немцы запретили везти их в больни-

[198]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

цу, и два новорожденных младенца открыли глаза во тьме того
злополучного двора. Какие имена дали этим двум первенцам
нового Вавилонского рабства? (Моисей, рожденный в рабстве,
назвал свое дитя, сына от Циппоры, Гершомом — “пришельцем в чужой стране”, ну а те два младенца в ту ночь без Моисея
стали странниками на пути к газовым камерам.)
И, наоборот, разрешили прооперировать в госпитале
мальчика с гнойным абсцессом. Однако немцы лично присутствовали во время операции и сразу же после нее его привезли обратно.
Так евреи провели ночь субботы, весь день и ночь воскресенья. Между тем в городе и в гетто прознали, куда отвезли несчастных людей. Родственники, выдавая себя за друзей “арийцев”,
стояли у дверей Колледжа, передавали съестное и записки, но
так никогда и не узнали, дошли ли их утешения до адресатов.
В понедельник на рассвете задержанных посадили в автофургоны и отвезли на вокзал Тибуртина, где их погрузили в вагоны для перевозки скота, которые все утро стояли в тупике.
Около двух десятков вооруженных немцев преградили путь к
эшелону.
В 13.30 поезд был передан в управление машиниста Куирино Дзацца. Этот человек почти сразу понял, что в вагонах
для скота были “заперты”, как он отрапортовал, “многочисленные горожане обоего пола и всех возрастов, которые, как
он понял, принадлежали к еврейской расе”.
Поезд тронулся в 14.00. Молодая девушка, ехавшая из Милана в Рим к родственникам, рассказывает, что на встречном
разъезде в ФараСабине (но вероятнее всего, в Орте) увидела
“опломбированный состав”, откуда раздавались страдальческие крики. Изза решетки одного из вагонов смотрела девочка, которая показалась ей родственницей. Она попыталась ее
окликнуть, но к решетке ктото приблизился и подал девушке
знак рукой: молчи. Этот призыв к безмолвию, призыв не пытаться вернуть арестованных в человеческое общество становится последним словом, последним дошедшим до нас знаком жизни.
В окрестностях Орте поезд остановился у закрытого семафора, где простоял с десять минут. По просьбе пассажиров —
опять же по словам машиниста — несколько вагонов пришлось отпереть для тех, кто нуждался в “отправлении естественных потребностей”. Некоторые попытались бежать, и по
ним тут же открыли огонь.
В Кьюзи была еще одна короткая остановка, чтобы выгрузить тело пожилой женщины, скончавшейся по дороге. Во

Флоренции синьор Дзацца сошел с поезда, так и не успев поговорить ни с кем из тех, для кого он совершил первый перегон к лагерям. Сменилась поездная бригада, поезд двинулся к
Болонье.
Ни в Ватикане, ни в Красном Кресте, ни в Швейцарии, ни
в каких других государствах, придерживающихся нейтралитета, не смогли разузнать о судьбе депортированных. По подсчетам, число только тех, кого забрали 16 октября, превышает тысячу человек — разумеется, эта цифра занижена: многих
увозили целыми семьями, не оставившими ни родственников, ни друзей, которые могли бы заявить об их исчезновении.
Ноябрь, 1944

[199]
ИЛ 5/2020

Микша Фене
[200]
ИЛ 5/2020

Страна, которой больше нет
Отрывки из дневника 1944—1945 гг.

Литературный гид 1941—1945

Перевод с венгерского и вступление Оксаны Якименко

Микша Фене (1877—1972) — венгерский писатель, один из основателей
главного венгерского литературного журнала первой половины ХХ века
“Нюгат”, редактор одноименного издательства, дружил с лучшими поэтами
и писателями своего времени (не случайно так часто фигурируют в его
дневнике цитаты и аллюзии на стихи Эндре Ади, Деже Костолани и многих
других “звезд” первого поколения “Нюгата”), приятельствовал с Томасом
Манном, встречался с Зигмундом Фрейдом. А еще — депутат парламента,
куда был избран в 1931 году и успел на протяжении семнадцати часов побыть министром торговли в самом непродолжительном по времени существования венгерском правительстве — правительстве Яноша Хадика (пришедшего к власти утром 30 октября 1918 года и на рассвете 31 октября
вынужденно сложившего свои полномочия в связи с началом “революции
астр”). В период между двумя мировыми войнами Фене вел активную деятельность как руководитель Национального совета промышленников и независимый член верхней палаты Венгерского парламента и написал работу, в которой критиковал опасные планы Гитлера в отношении Европы,

© Fenyp Miksa, 1986
© Оксана Якименко. Перевод, вступление, 2020

С того момента — 22 июня 1944 года, когда судорога, сковавшая все мое
существование с начала немецкой оккупации в марте, ослабила свою хватку и
я смог взять в руки перо, чтобы зафиксировать произошедшее, — собственные
конвульсии и конвульсии одной, отдельно взятой страны, какими я их видел,
точнее, чуял из своего укрытия, окна комнаты для прислуги, что смотрит в световой колодец, — прошло три месяца.
22 июня я начал записывать и продолжал это делать — нередко с энтузиазмом, а порой и машинально — до 19 января 1945 года, когда мы вылезли из
подвального бомбоубежища на поверхность, чтобы ощутить — кончиком языка, точно пробуя морскую воду, — воздух свободы. “Идешь по улице — по правую сторону труп и по левую сторону труп, — так я тогда написал в последнем
абзаце, — вся страна — труп. Чудовищное преступление нацизма. Убитая
страна”.

После войны Фене пытался возродить Национальный совет промышленников как организацию, способную помочь в восстановлении страны,
однако совет быстро обвинили в капиталистических устремлениях и в
1948 году распустили, тогда же Фене был вынужден покинуть Венгрию и
переселиться сначала в Рим, затем в Париж, Нью-Йорк и, наконец, в Вену.
По неподтвержденным источникам, Бен Гурион звал его занять пост министра в первом израильском правительстве, но Фене якобы отказался, так
как не был согласен с агрессивной, на его взгляд, политикой нового государства, а также потому, что за тридцать лет до этого перешел в католи-

[201]
ИЛ 5/2020

Микша Фене. Страна, которой больше нет

оказавшись практически единственным из депутатов, открыто выступившим против нацистского режима. Неудивительно, что Фене довольно быстро попал в черный список Гитлера, где его имя шло вторым после Рауля
Валленберга. К началу войны Фене уже лишился депутатского мандата, а
затем и других работ и должностей из-за вступивших в силу так называемых “еврейских законов”, которые ограничивали евреям доступ к работе в
различных сферах. В 1944 году Фене с семьей (к тому моменту у него уже
было трое детей от первого брака и один ребенок от второго) вынужден
был скрываться — нацисты и нилашисты конфисковали все его имущество, в том числе и будапештскую виллу. 22 июня 1944 года Микша Фене начинает писать дневник о вынужденном уходе в подполье (в какой-то момент это происходит в буквальном смысле: он с родственниками и
друзьями проводит довольно длительное время в подвале одного из будапештских домов) и о жизни венгерской столицы в самый драматический
для Венгрии период Второй мировой войны. Последний день, обозначенный в дневнике, — 19 января 1945 года. К этому времени советские войска уже вошли в Пешт и вели бои за Буду, где еще находились немецкие
подразделения.
Вот как сам Микша Фене в предисловии к своему дневнику описывает
обстоятельства его создания (впервые дневник был опубликован в 1946
году в журнале “Халадаш”):

[202]
ИЛ 5/2020

цизм1. В 1950—1960—е годы Микша Фене написал несколько романов, но
самым известным его произведением остался именно дневник, описывающий состояние Будапешта и Венгрии в конце войны.
Как и всякий дневник, книга Микши Фене соединяет в себе непосредственную и искреннюю в своей моментальной реакции фиксацию переживаемых событий с попыткой отстраниться, посмотреть на происходящее в
контексте истории, а также собственных этических и политических представлений. Как бы то ни было, первая его версия была подготовлена к печати в первый год после окончания войны, и даже если автор как-то перерабатывал, дополнял свои записи, сделанные в подвале, текст оставляет
ощущение прямого репортажа о происходящем. Фене честно оставил в нем
все свои страхи, не самые благородные порывы, моменты смятения, отчаяния и надежды. Для публикации я выбрала короткий отрывок из самого начала дневника — чтобы было понятно, в какой момент Микша Фене был
вынужден окончательно “уйти в подполье”, — и последние записи, охватывающие непосредственно штурм Будапешта и приход советских войск.
Книга “Страна, которой больше нет” после первой публикации дневника в
1946 году выходила в Венгрии еще дважды — в 1986 и 2014 годах.

Литературный гид 1941—1945

1944 год
22 июня
<...> Сегодня три года, как Гитлер напал на Россию. “Im
vorhinein alles einkalkuliert”2. Ни один из расчетов не оправдался. Или всетаки евреев, похоже, победить удалось. С каким удовольствием, энтузиазмом и, признаемся, талантом
способствовала этому значительная часть венгерского среднего класса, почти невозможно себе представить. Выпустили
распоряжение о жилых помещениях. Согласно ему, четырем
евреям полагается одна комната. Это показалось слишком
комфортабельным вариантом, потом сообразили, что некоторые из выделенных евреям домов — это частные дома с садами. Гетто устроить не посмели — вдруг английские бомбардировщики станут облетать его стороной (у англичан ведь
нет другой заботы, только евреев от смерти уберечь), решили выделить в каждом районе дома, отмеченные желтой звездой. На сегодняшний день больше ста домов, которые прежде были предназначены для евреев, конфисковали в пользу
“граждан арийского происхождения”, так что хорошо, если
1. О причинах смены религии среди венгерских евреев в 1930е гг. рассказывает в том числе Иштван Сабо в фильме “Вкус солнечного света” (1999).
2. Все заранее просчитано (нем.). (Здесь и далее, кроме особо оговоренного случая, — прим.перев.)

25 июня
“Благо, красота, справедливость” — сегодня под знаком
трех незыблемых заповедей вышло новое распоряжение в отношении евреев. Пока евреи до полуночи забивались в выделенные им на манер гетто места проживания, к утру вышел
приказ, как им следует там себя вести. Дома, помеченные звездами, евреи могут покидать только с 14 до 17 часов, но даже в
этот промежуток времени делать это исключительно с целью
лечения, уборки и покупки провианта. Людей запихали по четырепять в комнату, кухней и туалетом в квартире пользуются
по пятнадцатьдвадцать человек. Изнывая от беспомощности,
они мучаются от удушающей летней жары, выйти прогуляться
не могут, находиться в парках и местах прогулок им запрещается. При этом “обязаны держать в чистоте свои квартиры в соответствии с санитарными требованиями”. Гостей принимать
у себя не могут, в трамвае им разрешается ездить только в прицепном вагоне, заходить в квартиры христиан нельзя. В убежищах евреям разрешается укрываться только после христиан
(читай “арийцев”) и только если там еще есть место.

1. “Раса господ”, “избранная раса” — понятие, связанное с идеологией этнического национализма; в XIX в. этот термин использовался для оправдания
колониализма расовым превосходством европейцев и, по понятным причинам, активно присутствовал в нацистской риторике.

[203]
ИЛ 5/2020

Микша Фене. Страна, которой больше нет

удастся по пятьшесть человек разместить в комнате. До моего убежища постоянно доходят слухи о трагедиях. Евреев из
провинциальных городов, предположительно несколько сотен тысяч человек, уже угнали в Польшу. Запихивали по семьдесятвосемьдесят человек в вагон с одним тазом воды на
всех. Один такой состав три дня простоял на вокзале в Ференцвароше. Те, кто еще был жив, страшно кричали оттуда,
просили “ближних” о помощи. Ни человек, ни Господь им не
помог. Особенно Господь во всей этой истории безучастен,
Он единственный, кому в этой войне ни до кого понастоящему нет дела. И нигде ни луча надежды, пусть и самого бледного. Англичане да и русские не смогут прийти достаточно быстро, чтобы своим появлением воспрепятствовать полному
уничтожению евреев. Не знаю, сколько евреев уже уничтожил Гитлер и скольких еще сумеет уничтожить здесь с венгерской помощью. Но ради этой цели ему до сих пор пришлось принести в жертву как минимум четыре миллиона
немцев — лучших из Herrenvolk1. Меня это не утешает, а для
него — невыгодная сделка. <...>

[204]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

С убежищами дело обстоит так: там, где укрытия рассчитаны были на сорокпятьдесят человек, теперь, когда дом отметили звездой, в подвал набивается по сто пятьдесят — двести
человек. Власти — исходя из тройственного принципа блага,
красоты и справедливости — позволяют евреям в таких домах
расширять подвалы за свой счет. Но цемента нет, все — только на военные цели, рабочих не сыщешь, а у евреев нет денег.
(Те, у кого остались какието деньги в банке, не могут их
взять, ведь с двух до пяти, пока евреям можно выходить из дому, сберкассы закрыты.) Детям вовсе не достается свежего
воздуха, ведь в местах для прогулок и парках евреям появляться запрещено, и дети могут только чахнуть в гнилом воздухе переполненных квартир. Судя по всему, формируется
определенный ритуал убийства, по крайней мере здесь, в столице. Ведь с евреями могли бы обойтись так, как уже обошлись в Уйвидеке или Надьвараде1. Могли расстрелять из автоматов или затолкать в товарные вагоны, в которых половина
умерла бы еще по дороге, а о второй “позаботились” нацисты.
Нет, им придется пройти установленные этапы уничтожения
здесь, в Будапеште, до того как руки убийц окончательно до
них доберутся. В формировании этого ритуала, помимо блага, красоты и справедливости, может играть роль еще и безумная идея, будто англосаксы не будут проводить наступление на Будапешт в масштабах гамбургского или берлинского
до тех пор, пока в городе есть еврейское население. То есть
следует создать возможности для постепенного уничтожения, ликвидировать евреев посредством голода, болезней,
отборными видами телесных и душевных пыток, периодически предоставлять немцам тысяч по десять для тестирования
газовых камер, а с теми, кто, несмотря на все тяготы, останется в живых, в случае победы немцев расправиться потом.
Правда, в случае победы русских и англичан тоже придется
это сделать, ведь от свидетелей рекомендуется избавляться.
Теперь явно начнутся расовые чистки, будут прочесывать город, а то вдруг какойнибудь заблудший христианин прячет у
себя в квартире еврея? Тут уж мне вряд ли удастся спрятаться.
<...>

1. В городе Уйвидек (сербский Нови Сад) в январе 1942 г. венгерские войска под командованием Ференца Фекетехалми убили более тысячи местных жителей, в основном евреев и сербов, а тела их сбросили в Дунай.
Еврейское население Надьварада (румынской Оради) в 1944 г. было в большинстве своем отправлено в Освенцим; дневник уроженки этого города
Евы Хейман стал основой для нашумевшего инстагрампроекта “Истории
Евы” (2019).

1945 год

13 января
Земля под нами ходит ходуном. В заднюю часть дома
опять попала бомба. Над головами носятся русские бомбардировщики с непрерывным комариным свистом. У меня такое
чувство, что надо распластаться, раскинув руки, как я когдато делал на пляже в Лидо. Проспекты заминированы, русские медленно — очень медленно — приближаются к нам, шагая по руинам зданий. Но нацисты держатся геройски, и
русские сделают все, чтобы их “уничтожить”. (“Уничтожить” — это слово я услышал от одного сержанта — тот рассказывал, как русские схватили его сына и потом отпустили,
оказав дружеский прием.) К тому моменту, когда мы выберемся на свободу — если вообще когданибудь выберемся, — Будапешт, весь Будапешт превратится в мрачные развалины. Царство крыс и эпидемий. Так решил фюрер. А воля фюрера —
закон. Здесь, в подвале, о намерении вступить в объединение, ратующее за тотальное уничтожение немцев (председатель Ванситарт, зам. председателя Х. Й. мл.), заявляет все
больше народу.

1. Бела Миклош Далноки (1890—1948) — командующий Первой венгерской
армией, с приходом к власти Салаши перешел на сторону СССР, премьерминистр Переходного правительства (22 декабря 1944 г. — 15 ноября
1945 г.); Янош Вереш (1891—1968) — начальник главного штаба, министр
обороны Переходного правительства.

Микша Фене. Страна, которой больше нет

12 января
Пишу эти строки при свете керосиновой лампы — затемне[205]
ние. Электричество отключилось окончательно. Фронт подо- ИЛ 5/2020
шел еще ближе к нашему дому; Надькёрут уже запрещено переходить гражданским. По венгерскому радио вчера объявили,
что Будапешт переживает минуты отчаяния. Еще сообщили,
что ответственность за это несут Бела Миклош Далноки и
Янош Вереш1. Но что мы все равно победим, ведь армия наших спасителей уже близка. Да она уже здесь. Ее прислал Шопрон. Фюрер тоже заявил, что пришлет нам на подмогу всех,
без кого сможет обойтись на других фронтах.
Заходил директор женской гимназии на улице Пратер. В
школе расквартированы немецкие солдаты, которые разграбили всё. Забрали у коменданта гимназии муку и жир;
принимают у себя женщин и платят им полотенцами, изъятыми у школы, и одеялами, украденными у тех, кто в гимназии живет.

[206]
ИЛ 5/2020

“Наши нервы из железа! Мы верим и выдержим!” — провозглашает их листок. Артиллеристы же, которые болтаются
тут без офицеров, напротив, клянутся, что шагу не ступят из
подвала. Сержант, о котором я уже упоминал, божится, что
трудно себе представить, чтобы с венграми ктото обращался
человечнее русских.
Пришло новое распоряжение о посещении гетто. Входить туда теперь можно только с разрешением, проверенным
у Курта Реттмана, начкома по Будапешту от партии Скрещенных стрел, начальника полиции подполковника Имре Нидошшаи или уполномоченного по еврейским делам. Рубят по
кусочкам. Против гетто замышляется чтото ужасное. <...>
Мнение Билича о внешней политике Венгрии после войны: “Маленькая страна не может себе позволить не опираться
на силу какойто крупной державы. И для нас это явно опять будет Германия”. И это вместо того чтобы сказать: “Да никогда
больше!” Вместо того чтобы сказать, что нам надо снова стать
такими же маленькими и нетребовательными, какие мы есть
на самом деле. Вместо того чтобы признаться, что у нас вообще не будет внешней политики, и нам еще повезет, если под
властью очередного убийцы мы снова сможем отстроить то,
что помогали разрушать последние годы. А Билич уже мечтает
о новом альянсе и новой войне. Ничьим интересам это отвечать не может, но он уже планирует, на то он и Билич.

Литературный гид 1941—1945

Многих казнят... Трупы в петлях качаются.
Вороны стаей на падаль бросаются.
Вдоволь нажрутся — и не насыщаются,
1
А человечество не пресыщается .

Ктото вбежал с криками: “Дом горит!” В здание попала зажигательная бомба. Солдаты пытаются потушить пламя. Я тоже влезаю в пальто, чтобы выйти посмотреть. Риа меня не пускает: “В этом пальто нельзя. Где я тебе сейчас другое возьму?”
Тем временем солдаты возвращаются обратно, огонь удалось
потушить. <...> Звуки русского громкоговорителя доносятся и
сюда. Приглашают к сотрудничеству венгерских офицеров и
солдат. Солдат уговаривать не надо, да и офицеров тоже. И они
уже видят, что натворили нацисты. Сегодня суббота; Эльвира
погадала на картах, говорит, самое позднее в понедельник уже
будем без нацистов и “сможем насладиться светом звезд”.

1. Строки из стихотворения Эндре Ади “Песня летописца 1918 года”.
Перевод Л. Мартынова.

Обед: макароны с манкой. Ужин: хлебный суп. Плюс яркое освещение благодаря генератору с улицы Казинци.

[207]
ИЛ 5/2020

Микша Фене. Страна, которой больше нет

14 января
На рассвете пляски продолжились. Ад выплеснулся на город. В дом попали аж дважды; но без особых последствий. В
дом забрел раненый русский пленный. Один венгр, знающий
сербский, его допросил. “Спроси у него, — приказал венгерский капрал, — не еврей ли, случаем?”
В подвале становится все напряженнее. Люди все тяжелее
переносят общество друг друга. Риа держится отлично, облегчает свое положение тем, что чувствует дружеское расположение к себе со стороны Эльвиры. Марио уже лучше. Новые заболевшие.
Взрывы пушечных снарядов, бомб, пулеметные очереди
льются дождем. И что мне — плакать? Изрыгать проклятия? В
очередной раз написать, мол, сто домов разбомбили, сто гражданских расстались с жизнью, и пять немцев убито? Стыдить себя, других за ненависть к немцам?
Из высланного в город отряда артиллеристов вернулся
один солдат. Двое его товарищей были убиты. Когда они добрались до места дислокации, немцы разделили солдат и распределили по одному среди своих. Тридцать шесть часов ничего не давали им есть, у самих же немцев были консервы.
“Сволочи, — говорит он, — все до одного знают, что Будапешт
удержать не смогут, но разгром венгерской столицы им в радость. Еще и трусы к тому же, прячутся по подворотням проворнее венгров”. И добавил: “Знаете, там бойня, а не поле
боя”. Русские уже на площади Калмана Тисы, в казармах Марии Терезии, на площади Борарош.
В дом опять чтото попало: то ли бомба, то ли мина, то ли
граната. Если и случается затишье минут на пятнадцать, после
него бомбежка кажется еще страшнее. Соседние улицы в руинах, улица Хорански практически стерта с лица земли. Русские
уже в непосредственной близости — у кинотеатра “Корвин” и
родильного дома. Теперь уже и Биличи их ждут не дождутся.
Лейтенант дал команду немногочисленным находящимся
здесь артиллеристам перебираться в Буду вместе с танкистами, что стоят неподалеку. Артиллерийский расчет с сержантом во главе подчиняться отказался, лейтенант настаивать не
стал, пожал сержанту руку и ушел. У меня такое чувство, что
он тоже через Дунай перебираться не станет: еще сутки мучений, и он вступит в Клуб барона Ванситарта. “А мы всетаки
победим”. “Армия наших спасителей на подходе”. “Всем держаться”. Нилашистов на пештской стороне уже не видать. В

[208]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

нилашистской пекарне по соседству все работники до единого сказались больными, даже помощникразнорабочий, — не
хотят, чтобы русские увидели, что они работали на нилашистов. Осталась только барышнякассирша, ангелоподобная
Инци, та, что дает нам хлеб.
Опять попадание. У Хских бомба разнесла спальню, а
комнаты рядом не задела. Хотел бы пережить эти ужасы, но с
трудом верю, что переживу.
За день шесть попаданий. Но кто знает, может, из квартиры еще можно чтото спасти.
Шесть часов вечера. Короткое затишье. Эльвира, Тибор,
Дюси, Эмилио раскладывают карты таро. Женская половина
общества довольно живо обсуждает дела гжи Д. Д. — заметим, попросилась сюда с семьей, Хские согласились их принять. Но пришла только Д., муж и дети так и не появились. С
некоторых пор Д. стала культивировать в себе героизм. Ест
и, главным образом, пьет с солдатами и, как говорят ее соседи по комнате, с искренней готовностью возлагает на алтарь
героизма все прелести, которыми ее наградил Господь. Культ
этот у Д., по единодушному мнению ее соседей, не ограничивается такими скромными понятиями, как класс, родина, нация, — она распространяет его без оглядки на классовые различия, распространяла бы, будь здесь расквартированы
немецкие солдаты, и станет распространять, когда придут
русские. Вот к какому выводу пришли женщины, я же начал
жалеть, что я не герой.
15 января
Сегодня три месяца, как Саллаши принялся за переустройство страны по указаниям Веезенмайера1. Русские отметили этот
день массированным обстрелом. Ночь прошла относительно
спокойно — у Рии вечером температура поднялась до 38.5, я забрал Марио к себе в постель, но утром в шесть мы проснулись от
оглушительного взрыва. Стекла звенят, стены рушатся... ничего, ничего, опять всего лишь в заднюю часть дома попало. Но на
второй этаж все равно никто не решается подниматься, не понятно, держится ли еще часть фасада, что выходит на улицу.
Опять, естественно, мучает мысль, так ли нужны эти бомбардировки, полное уничтожение гражданской жизни, чтобы очистить город от нацистского позора? Но интересно, что эта
1. 15 октября 1944 г. бригаденфюрер СС, представитель Третьего рейха в
Венгрии Веезенмайер взял под стражу Хорти, который, проведя ночь в СС,
отказался от переговоров с СССР о капитуляции и назначил премьером
Салаши.

[209]
ИЛ 5/2020

Микша Фене. Страна, которой больше нет

мысль не дает покоя только теперь, когда по Будапешту гуляет
смерть. Ощущал ли я то же самое, когда погибал Неаполь?
Тибор на минуту выглянул из дверей на улицу. Дома в следах от бомбежек или наполовину разрушены — в меньшей степени, чем он думал, — пара подбитых танков, раскуроченные
авто, разодранные трупы лошадей, мясо с которых сдирают
теперь оголодавшие жители домов — те, кто отваживается
вылезти из подвалов.
11 часов. Относительно тихо. Поговаривают, что мы стали “ничейной землей”, — так оно и есть, пока какаянибудь
русская или немецкая граната не докажет обратное. Нервозность в подвале только нарастает — почти невыносимо уже.
Но слово это, “невыносимо”, не употребляют люди, которые
трясутся за свою жизнь. Все можно вынести, если хочешь спасти свою жалкую жизнь.
Освещение есть. Воды немного тоже удается добыть. Я бреюсь, надеваю чистый воротничок, чтобы достойно встретить
русских. Истопнику надо отдать должное — ведет себя хорошо.
12 часов. Истопник принес новость: немцы отворили ворота, что ведут из школьного двора на улицу Сенткирайи,
чтобы отступающие отряды могли пройти задами. Если действительно только мимо пройдут, у нас еще есть шанс, если
же решат отсюда отстреливаться, нам конец. Который раз
уже нам конец?
13 часов. Обед: картофельный суп. После обеда пришел с
распоряжениями Большой брат Шюте Надь, стойкий приверженец партии Скрещенных стрел, тот же самый, что в прошлый раз тут с еще одним типом устроил налет. Пьян был в
стельку, но делал все по правилам — с криками “Держитесь! Да
здравствует Салаши!” заложил две мины, одну в дом, другую — в
непосредственной близости. Расспрашивал про Инци, барышню кассира из булочной — той, что отняли у еврея. “Где Инци?”
Эльвира рассказала, что Инци приходила, забрала свои пожитки (каракулевую шубу, еще две шубы, восемьдесят пар шелковых чулок, двенадцать комбинаций и прочие необходимые вещи) и перебралась на улицу Белы Банга к своему жениху.
Большой Брат неожиданно спал с лица. Обозначились контуры
любовной трагедии. В прошлый раз, придя сюда, он говорил
Йожи, мол, “я человек не мягкосердечный”. Теперь же выяснилось, что Большой брат Шюте очень даже мягкосердечен, и
причина этой беды — Инци. В конечном итоге Брат сообразил,
что верному приверженцу унгаризма негоже демонстрировать
подобные слабости, и взял себя в руки. “Держитесь, — произнес
он, — через два дня мир изменится. Через два дня приду к вам
подполковником”. Персонажа этого стоило видеть: на лице его

[210]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

отражались глупость и трусливая злоба. Опора возрождения
страны — наряду с Веезенмайером.
Русские штурмуют подступы к улице Хорански. Уверен, завтра к утру они уже будут здесь (Драст вуйте. Добро пожаловать). Но если случится так, что их оттеснят, — пусть хотя бы
за пределы кольца... Тогда еще три или четыре дня ожидания,
от которого сжимается сердце. Думать об этом невыносимо.
16 часов. “Einszwei, schnell!”1 — доносится с улицы Хорански. Немцы бегут. По мне так недостаточно быстро — перед
дверью в подъезд все еще расположились немцы. Их артиллерийские расчеты пока еще грохочут прямо над ухом — на площади Миксата, у Манежа, близ Национального музея. Часть
дома над нами обрушилась. Взрыв был страшный: вентиляционное окошко в подвале завалило обломками. Жуть. Над подвальным сообществом пронеслось легкое дыхание смерти.
Снаружи в коридоре явно слышны очереди из автоматов, бой
идет на улице. Видимо, финал.
17 часов 30 минут. Один лейтенант выбрался из подвала в
подворотню. Слышал голоса русских солдат: “Стой!” — только и повторяли они. (Если говорят “Руки вверх!” — следует
поднять руки.) Хотя, может, лейтенант это все нафантазировал. Но, как говорится: “Die Kinder, sie hnren es gerne”2.
19 часов. Солдат из санитарного батальона — он пришел сюда из Буды, с улицы Фе, — рассказывает: улица Фе, Цепной мост,
мост Эржебет, улица Лайоша Кошшута, проспект Ракоци, улица Ваш, улица Хорански — ни русских, ни немцев нигде не
встретил. Как он считает, немцы уже Пешт понастоящему не
защищают, а вот в Буде готовятся к серьезному сопротивлению. Буду сегодня поглотил ад. Дикие обстрелы из пушек, авианалеты весь день. На улицах разбомбленные дома, убитые лошади, трупы никто не хоронит, солдат не кормят. Буда — ад, я
вспоминаю о детях. Здесь сейчас тихо... прекратился ли наш ад?
16 января
В два часа ночи русские заняли здание школы. Произошло
это так: за пару минут до того как пробило два, дежурный доложил, что в дверь сильно стучат, но он не знает, русские или
немцы. Оба Йожи встали, остальные последовали их примеру. Я в предчувствии этого визита лежал уже одевшись — к моменту, когда мы были готовы, русские уже спустились вниз и

1. Раздва, быстро! (нем.)
2. “И мальчики этому рады” — цитата из “Баллады об изгнанном и возвратившемся графе” И. В. Гёте (перевод В. Бугаевского).

1. Ене Ракоши (1842—1929) — писатель, журналист, один из основателей
газеты “Будапешти Хирлап”, активно критиковал авторов журнала
“Нюгат”, в том числе Эндре Ади.

[211]
ИЛ 5/2020

Микша Фене. Страна, которой больше нет

распоряжались в подвале. Достоверно воспроизвести последовавшую за этим сцену можно было бы только на пленке и со
звуком. “Цивильски”, “не германски”, “мадьярски”, “мы ваши” — мы не понимали ни слова из того, что говорили они,
они не понимали ничего из того, что говорили мы, но видели
нашу искреннюю радость. Спрашивали насчет орудий и немцев, потом отправились осматривать подвал. Их командир —
хорошо сложенный молодой казак с симпатичным лицом и в
щегольской форме — остался с нами. Мы угостили его сигаретами, он не взял, показал, что у него хватает сигарет, есть даже сигара. Внимание его отвлекла кошка Дикси, он, улыбнувшись, с ней поиграл, сказал пару любезностей бабушке и
постановил, что подвал выглядит довольно богемно. По
крайней мере, Риа поняла его так, возможно, он сказал нечто
совсем другое. Тибор тем временем как был — в разлетающейся ночной рубашке и тапочках, с растрепанными волосами —
повел остальных в соседнее подвальное помещение. С тяжело больной Кати русские обращались тепло, с участием и все
время, пока осматривали подвал, вели себя любезно и внимательно. Йожи и Эльвира отвели их туда, где были оставлены
вещи солдат. Русские спросили, есть ли здесь оружие. Йожи
ответил отрицательно. Они покопались в шинах, нашли ручные гранаты. Ничего страшного. Одного из русских, который решительнее других размахивал штыком, казаккомандир одернул. Даже думать страшно, что было бы, если бы
чтото подобное происходило с немцами. “Тут не обошлось
бы без чьейнибудь смерти”. После распорядились, чтобы все
спокойно ложились спать, а они пойдут на первый этаж чинить телефон. “Какая организованность!” — говорили бы мы,
если бы немцы так все устроили! Все легли, русские работали
до пяти утра, потом ушли. В шесть пришел новый отряд, румыны. Эти не такие любезные, как русские, но в целом вели
себя корректно. Этим тоже было важно, нет ли тут “германских”. Час спустя ушли и они.
Учитель Билич за несколько дней до этого повторял Йожи, мол, “все равно не верю, что они войдут в Будапешт”.
Однако же чувство освобождения от немцев и близко не
оказалось таким потрясением, каким я его себе представлял.
Вспомнился анекдот Ракоши1 про крестьянского паренька,
который оказался в открытом океане. “Как тебе эта вода?” —

[212]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

спрашивают у него. “Я думал, больше будет”, — отвечает паренек. Меня охватила какаято апатия, душа словно оцепенела — когда отпустит?
Русские заняли улицу Хорански и продвигаются к Дунаю.
(Сколько метров отсюда до Дуная? — спросили у нас.) Ужасы
уходят... приближается “a world without fear”1. Что мне с ним
делать?
Йожи, Эльвира держатся прекрасно. Ни капли страха. Не
прошло и нескольких минут, а Эльвира уже заговорила
порусски, по крайней мере, русские прекрасно понимали ее
жесты и придуманные ею слова. Я же заявил, что обстоятельства подталкивают меня к тому, чтобы взять в жены девицу
Долленц2. Мне сообщили, что у девицы есть девятилетний
сын, Денеш Марио, но меня это не смутило. <...>
4 часа пополудни. Бои идут совсем близко. Говорят, русские еще не прошли улицу Хорански, и что дом 1 еще в руках
немцев. Ответный удар был бы кошмаром. Тишина, все спят,
только я осмеливаюсь обещать себе: “Warte nur, balde ruhest
du auch”3.
16 часов. Врывается один из тех, кто был с нами в подвале:
из соседнего дома через окошко спускаются венгерские солдаты. Не понятно, кто такие, похоже, пытаются сбежать от
русских. Всем нам от этого придется несладко. Все волнуются. После мы успокаиваемся: венгров сопровождает русский
солдат, это пленные. То ли сдались, то ли пациенты расформированного военного госпиталя (санаторий Пайор?), которых русские вывели с поля боя — среди солдат много перевязанных. Что будет ночью? А завтра что будет? Не хочу
возвращения нацистов: это у меня единственная позитивная
жизненная программа на данный момент.
Начинаем понимать, что из себя представляла Сталинградская битва, когда бои шли от дома к дому. Через подвальное окно поступают все новые партии пленных.
17 часов. Грохот боя медленно затихает. Видимо, немцев
выдавили с улицы Шандор. Долой убийц!
Мои товарищи по подвалу на мгновение успокаиваются.
Составляют меню. Один желает свиную отбивную с тушеной
капустой и погачи со шкварками. Другой — говяжий суп с тортеллини, потом куропатку с чечевицей и творожные блинчи-

1. “Мир без страха” (англ.)
2. У моей жены были документы на ее девичью фамилию, Хские и их
друзья, конечно, это знали. (Прим. автора.)
3. “Подожди немного, отдохнешь и ты” — цитата из стихотворения Гёте
“Ночная песнь странника” (перевод М. Ю. Лермонтова).

17 января
Ночь прошла бы спокойно, если бы постоянный кашель —
мой и моих товарищей по подвалу — не заглушал канонаду союзников. Практически все болеют — воздух в подвале невыносимый. Йожи во сне разговаривал; можно было разобрать
слова “немецкие оккупанты”. Однако, несмотря на нарастающую нервозность и некоторое несовпадение в представлениях о мироустройстве, среди жителей подвала установилось
относительное согласие. Во многом благодаря доброте и авторитету Эльвиры.
11 часов. С улицы Мештер пришел Марци К. с новостью,
что в районах, зачищенных от немцев, уже можно передвигаться. Превращенные в руины дома с вывернутыми наружу
внутренностями, вдруг единственное сохранившееся окно,
жалюзи расплющены, выдавлены, расстрелянные автомобили, раскуроченные танки, трупы лошадей, людей, разгромленные магазины, из которых растащили весь товар, на улице валяются брошенные узлы и чемоданы, сам он подобрал
один, оказалась какаято одежда... пока шел к нам, не видел ни
одного живого места. У мясной лавки собралась большая толпа — несколько солдат раздавали запасы жира и сала, найденные у мясника, оттесняя назад тех, кто рвался в первые ряды,
и отдавая предпочтение тем, кто стоял в очереди.
Мы с Тибором и Дюлой покинули наше укрытие и выбрались на улицу. Воздух — чистый Давос. Однако даже в самой
смелой фантазии не мог бы сказать, что вышли мы “на звезды
посмотреть”. Картина ужасающая. Отвратительное, скорбное
зрелище разъеденного изнутри волчанкой тела. Вдоль стены,
через обломки стекла, обрывки проволоки и куски штукатурки
крадется несколько бледных типов, кто знает, может, к еще
живым зазнобам; изможденное население подвалов выползает
на свет и выглядывает из подъездов и подворотен на суетящихся в конце улицы русских. Русские толкают с улицы Хорански
на улицу Шандор тяжелую пушку. Машут нам рукой — безо всякого принуждения, — мол, помогайте, давайте. Мы наваливаемся на пушку и толкаем ее вперед; работа нетрудная. Из дверей одного дома Тибора замечает племянница и делает ему
знак, чтобы подошел. Если бы он так бросил работу у немцев,
его бы пристрелили; товарища это мало занимает. Моей же ра-

[213]
ИЛ 5/2020

Микша Фене. Страна, которой больше нет

ки. Риа воображает себе парижский обед: устрицы, говядина
с соусом берси и фруктовый тарт. После все единодушно мечтают о черном кофе. Чтобы разрушить эти фантазии, Тибор
вставил в меню кусок торта, разрезанный ножом, перепачканным в луковом соке.

[214]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

ботой он явно доволен. (Интересно, какая у русских высшая
военная награда?) Смотрю дальше, в сторону площади Шандор и в другую сторону, на Музеум керут: везде все тот же удручающий вид. Пока я жив, этому городу уже не прийти в себя.
Нацистские злодеяния на годы и годы стерли в пыль, превратили в очаг заразы, в пустыню сотни лет строительства, плоды
упорного труда, вкуса, художественных талантов трехчетырех
поколений, от дедов к внукам пополнявшееся богатство городских квартир, сокровища, неотделимые от понятия “семья”.
Что если бы мир помог венграм построить новый Будапешт,
скажем, в излучине Дуная, а этот выпотрошенный город законсервировал бы таким, какой он есть сейчас, на страшную память о германском варварстве? (Предлагаю эту идею членам
Клуба барона Ванситарта. Пока я это пишу, непрерывно палят
пушки, от их грохота даже стены подвала трясутся. Среди общей канонады отчетливо слышен голос моей пушки.)
Прошлись с Йожи по зданию школы. Микрокосмос разрушенного города. Хорошо, если через год снова можно будет начать здесь учебу. Для этого понадобятся кирпичи и цемент, железные балки и стекло, и дерево. Чтобы все это
было произведено, нужны станки и топливо, и железная руда (и не руда это будет, а железный лом), и железные дороги, и машины, и тягловые лошади... не буду и продолжать. И
что еще важнее, нужны педагогические кадры, которые рассуждают о человеческих делах, делах венгров так, как это делает Йожеф Х.1
Поднялись в квартиру. Слова “Привет тебе, приют священный”2 — явно не первое, что пришло Эльвире в голову
при виде полной разрухи. Горе горькое. Эльвира, Риа, Йолли
принялись подметать, убираться, надеемся, что завтра протопим и переселимся к себе.
Но пока обитаем внизу, на улицу выглядывать тоже вряд
ли стоит — шальная пуля только что ранила какогото прохожего. Улица пестрит объявлениями на венгерском и русском,
и те, и другие гарантируют неприкосновенность частной собственности, грозят строгим наказанием за любое проявление
насилия и призывают жителей немедленно сообщать в районную комендатуру, если заметят нечто подобное.

1. Йожеф Хиттрич (1890—1962) — выдающийся венгерский педагог, преподаватель математики и физики, в 1930—1940е гг. сыграл большую роль в
реформе преподавания естественных наук в венгерской школе, в период
немецкого присутствия в Венгрии прятал еврейские семьи (в том числе и
семью Микши Фене), в 1945 г. организовал первую гимназию для рабочих.
2. Фраза из арии Фауста из оперы Гуно “Фауст”.

19 января
Вчера переселились из подвала в квартиру. После трех недель жизни внизу. День, да и ночь, прошли беспокойно. С
улицы непрерывно доносилась канонада, автоматные очереди: русские солдаты с грохотом кидали вещи в кузова и на телеги — не будь нам стыдно друг за друга, снова залезли бы в
подвал. Наутро очередная ужасная новость: русские тащат
все из квартир и грузят в машины. Потом оказалось, что и это
ложная тревога: реквизировали матрацы и постельное белье
для одного из госпиталей. За это тоже можем сказать спасибо
немцам — те увезли с собой все больничное оборудование.
Утром я и сам вышел пройтись по городу. По кольцу —
Йожеф кёрут, Эржебет кёрут, проспект Андраши, улица Бенцур. Искал Пали Ф., вдруг у него найдется для нас квартира. Напрасно надеялся. Дом кажется необитаемым и непригодным
для жилья. Никого из персонала не нашел; в здании полно русских солдат, во дворе машины, подвода с лошадью, фураж...
здесь нам трудновато будет.
Если у человека от увиденного на этом пути не сдадут нервы, то он — мерзкое животное. Да он и есть животное. Не поверю, что в истории современных войн были ужасы, подобные тем, что превратили Будапешт в руины. Если бы все
произошло, как мы об этом читаем в древних писаниях, и Будапешт “сравняли бы с землей, и место, где он стоял, засыпали
солью”, и то город не являл бы собой того трагического зрелища, которое предстало передо мной, когда я вышел на кольцо.
При моей жизни города из этого не получится. Может статься,
и сын мой не доживет. По всей длине кольца ни одного целого
дома: некоторые в руинах, у других фасад еще сохранился, но в
зияющие окна видно выпотрошенное нутро; какието здания
можно будет восстановить относительно легко; крыши снесены или проломлены, балконы обрушились, жалюзи на окнах и
витринах вывернуты, железные столбы с проводами выкорчеваны из асфальта или сломаны пополам, тротуар и проезжая
часть устланы стеклом, обломками цемента, железа и кирпи-

[215]
ИЛ 5/2020

Микша Фене. Страна, которой больше нет

В дом заселился майор с сопровождающими. Расположился на первом этаже, где собираются допрашивать захваченных немцев. Переводчик — венгр, священникиезуит. С Марио обращались ласково; один из военных взял его на руки,
приласкал. Майор потребовал себе кабинет на первом этаже
и два помещения в подвале. Когда ему показали ту часть подвала, где находился кочегар с детьми, и сообщили, мол, эти
все в другое место переберутся, майор заявил, что не хочет
беспокоить детей, пусть остаются.

[216]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

чей, разорвавшимися и не разорвавшимися снарядами, изрыты воронками, ямами, кратерами, обугленные деревянные
балки выкинуты на улицу, раскуроченные автомобили, бронетранспортеры, гигантские танки на обочинах, деревья выдраны с корнем или разрублены.
На площади Шандор мертвец с раздробленной головой, у
площади Ракоци еще один труп, на углу кольца и улицы Кирай
шесть трупов — полуодетые люди лежат, раскинув руки, уткнувшись лицом в землю... паноптикум — кошмарное видение.
И сотни людей с желтыми звездами на одежде, с узлами за
спиной или с тачками, детскими колясками, тележками... торопятся со своими жалкими пожитками из освобожденного гетто
по домам. Фигуры в лохмотьях с бледными, растерянными лицами; пережитые ужасы зафиксированы на слизистой оболочке их глаз. У многих еще не спороты желтые звезды — они явно
воспринимают их как защиту от возможного очередного беззакония. Один из них здоровается со мной, и я спрашиваю: “Эта
желтая звезда для вас теперь как охранная грамота?” — “Нет,
что вы! Я ее теперь всегда буду носить. Да большего венгра, чем
я, в стране было не найти, но теперь я буду ее носить, чтобы отличаться от тех, кто со мной это сделал”. Другой мой знакомый
еврей, мужчина средних лет, выглядит так, будто ему уже за
семьдесят: “Господин директор, нилашисты убили мою жену,
мою дочь, я не хочу жить”. Приятельжурналист подозвал, говорит: “Пережили с женой десять страшных месяцев, а теперь,
когда все ужасы позади, у нее не выдержало сердце, сегодня утром умерла, пойду на площадь Ракоци, там ее похороню”.
Те, кто узнают меня, приветствуют с искренней радостью.
Я для них символизирую прошлое, когда они еще жили человеческой жизнью. Пытаюсь утешить их в своей безутешности, дать им надежду в своей безнадежности. Ко мне пристраивается старик еврей: “Вы только посмотрите, господин
депутат, посмотрите, во что превратился Будапешт. Вот так
будет уничтожен всякий, кто уничтожает евреев”. В его голосе было чтото похожее на удовлетворенность; он почувствовал на своей стороне мстительного бога иудеев.
Встретил Миклоша Л. Обрадовались друг другу. Он весь
горит желанием действовать — завидую. Видел и Марка В.,
другаскульптора, он тоже выжил, и жена, теперь ему нужна
мастерская, хочет работать. Пошел на улицу Надьдиофа, где
жила моя сестра Белла, пока семейство Стояи не выселило ее
из квартиры. Нашел ее у консьержки, обнимаются, плачут.
Аги тоже жива, и Шандор с семейством. Завтра, вероятно,
смогу чтото узнать о детях, если, конечно, хотя бы один мост
через Дунай остался неразрушенным.

[217]
ИЛ 5/2020

Микша Фене. Страна, которой больше нет

Командование Красной армии распространяет листовки
с призывами к гражданам оставаться на своих местах и продолжать мирный труд. Но как люди могут оставаться на своих
местах, если почти ни у кого своего места нет! Как они могут
обеспечить бесперебойную работу коммунальных и прочих
служб, если нацисты с отвратительной немецкой тщательностью устроили так, чтобы не было ни газа, ни электричества,
ни воды, ни угля, ни продовольствия! Владельцы магазинов —
говорится в воззвании, — устраивайте свои дела не тревожась. Но что человеку делать с разгромленной лавкой, пустым складом, как рабочий, ремесленник продолжит свою работу, когда у него и местато рабочего не осталось, ведь
нацисты со своей немецкой дотошностью вынесли с заводов
все, что можно, а что осталось — уничтожено бомбами! И
еще: “Служащие! Обеспечивайте бесперебойную работу всех
учреждений и ведомств!” Но ведь руководители этих ведомств уже хозяйничают в прекрасной Германии, а кто остался — по большей части нилашисты или те, кто сделал нилашистский режим возможным. (Что явно не мешает этим
господам не сообщать о близости к политической партии, которую они считают самой влиятельной. Пока.)
Будапешт... Будапешт... не могу смириться. Все мое прошлое в руинах. Все, чем я жил, что любил, изза чего страдал,
о чем так мало знал, на что так надеялся... все пропало. Пожар в Москве, землетрясение в Лиссабоне, разорение Киева
не сравнить с Будапештом. Только теперь, когда его нет, я понимаю, насколько я сросся с этим городом.
Ш. с родными определили к Эвике. Они пережили ужасные вещи. Оказались в бомбоубежище, где вместе с ними находилось сорокпятьдесят рабочихнилашистов со сталелитейного завода, которые до смерти умучили самыми
изощренными пытками своего главного инженера, потому
что тот был еврейского происхождения. Эти нилашисты обходили пустые квартиры и обчищали их, хозяев — если те сопротивлялись — избивали до полусмерти, в убежище обращались со всеми крайне жестоко. Когда уже нечего было
грабить, отправились в соседний ломбард, обчистили и его.
Как только пришли русские, рабочие поснимали свои нилашистские значки и повязки и на следующий день уже явились
с красными лентами на рукавах.
Сегодня опять ходил в город — узнать, что стало с друзьями. До детей пока дойти не могу, хотя и слышал, что мост
Хорти взорвать так и не удалось, по нему перемещаются русские. Менее приятную прогулку трудно себе представить. И
рискованную. Не столько изза обстрелов с немецких самоле-

[218]

Литературный гид 1941—1945

ИЛ 5/2020

тов, что тоже спокойствия не добавляет, сколько изза обломков стекол, балок, кирпичей, которые летят с домов при
каждом порыве ветра. Один старик сидел на сугробе перед
таким полуразрушенным домом с глубокими порезами на лице и руках. Изза большой кровопотери не мог даже с места
сдвинуться. Никому до него не было дела. Мне тоже, я с жалостью взглянул на него и прошел дальше, даже не устыдился. Не знаю, сколько лет занимались тем, что пробуждали в
человеке “чувство общественной солидарности”. И у них получилось.
Вообще им удалось все, что они пытались воплотить по
нацистскому примеру. “Der Fthrer macht’s schon”. Фюрер все
устроит. Венгрию вот обустроил с немецкой тщательностью,
на десятилетия вперед. Фюрер мстит за Аахен. Если за взятие
Аахена он не смог “наказать” Манчестер, значит, наказал столицу своего союзника. “Der Fthrer macht’s schon”.
Вчера исполнилось десять месяцев, как немцы оккупировали Венгрию. Мое заточение длилось ровно десять месяцев,
и, когда я вышел из своей темницы на свежий воздух, на минуту меня охватило чувство, что надо срочно бежать обратно.
Увиденное мною не предназначалось для человеческих глаз.
Горе побежденным и горе тем, кто принял нацистские зверства как мировоззрение, горе и тем несчастным, кто, испытывая отвращение к дружбе с нацистами и нацистским взглядам, всем сердцем желал победы союзникам, но в итоге
оказался соотечественником Бардошей, Имредей, Райнишей, Стояи и им подобных.
Сегодня снова отправился на поиски квартиры. После часа хождений и неудачных попыток, расстроенный, вернулся
к Х. Проблема там не столько жилье, сколько продукты. Еще
неделя — и запасы подойдут к концу. Что нам делать?
Какойто солдат выкидывает через разбитую витрину товар из магазина, где продавали чемоданы. Прохожие роются
в добыче. Русский солдат их разгоняет. На другом углу какойто человек обнаружил нетронутую лавочку по продаже
специй и разных деликатесов, поднимает ставень, уже приподнятый снизу, заходит внутрь и начинает выносить вино,
шампанское — все, что находит внутри. Деревья по улице Юллеи выкорчеваны, сломаны, ветки с них ободраны. Бедный
Деже Костолани в могиле перевернулся1.

1. Аллюзия на знаменитое стихотворение одного из крупнейших венгерских поэтов первой половины ХХ в. Деже Костолани “Деревья улицы
Юллеи” (1906).

Сегодня в полдень под впечатлением от увиденного и услышанных ужасов, мрачные и усталые, сели обсуждать, что
нам делать дальше. И ничего нам на ум не пришло. Только то,
что хорошо было бы оказаться в Швейцарии, или Португалии, или в Риме, или в аду... какая разница!
Может, это все и неправда, говорю себе, когда просыпаюсь ночью от пушечного залпа. А утром снова отправляемся с
Рией на улицу Дороття — говорят, там можно раздобыть продукты. (И нам действительно дали килограмм двадцать муки,
паприки, соли, даже табаку. “Мука”, — удивленно повторял пожилой господин. Мы ему ничего не дали, сподличали.) В самом центре все выглядит еще печальнее, чем в Йожефвароше
или Эржебетвароше (если это вообще возможно). Здание мэрии горит, во дворе около тридцати обнаженных трупов — последние жертвы нилашистов, евреи и неевреи вперемешку.
Дворец Адриа разрушен, дома вокруг наполовину в руинах
или тоже совсем разрушены, повсюду мертвые тела, трупы лошадей — нет, готов поклясться, такого мир еще не видел. Мы
не знали, куда отвести глаза, чтобы всего этого не видеть. Я
отвернулся, чтобы Риа не поняла, насколько я потрясен. И тут
по стенам, закрытым ставнями витринам магазинов, по тротуару градом застучали пули... а мы тащим муку... только бы выбраться из этой опасной зоны на проспект императора Вильгельма, где нет такой прямой угрозы. Тащили свой груз, идя
по стеночке, где только было возможно, иногда изза торчащих балок и накренившихся стен приходилось выходить прямо на середину проспекта. Автоматные очереди, вой снарядов, залпы зениток; и все это время русские пушки бешено
обстреливают Буду, где еще держатся немцы. Они палили и
палили, а я с содроганием думал, а вдруг их стволы нацелены
на моих детей. “Будапешт капут”, — странным движением сопровождает свои слова стоящий рядом русский солдат. Будапешту капут и всем нам капут. Идешь по улице — по правую
сторону труп и по левую сторону труп, вся страна — труп. Чудовищное преступление нацизма. Убитая страна.

[219]
ИЛ 5/2020

Пьер Паоло Пазолини
[220]
ИЛ 5/2020

“Мокрый сверчок поет
во Фриули...”
Стихотворение из дневника 1945—1947 гг.
Перевод с итальянского Марии Уминской

Литературный гид 1941—1945

Из дневника 1945—1947
Мокрый сверчок поет во Фриули.
Песней своей так безжалостно теребит
Мою память, открывая в ней прошлого пустые
проемы.
Там — последний знак жизни тает дымком потухшей
хлопушки,
Эхом блуждает стон, разбиваясь о стены скал
тугоухих.
— Позвать ли кого? Есть еще время?
Иль я уже и говорить разучился?..
Взгляды близких погасли,
Над столетием тень нависла, как туча...
Мальчик, домой возвращаясь,

© Caltanissetta, 1954
© Мария Уминская. Перевод, 2020

Насвистывает, травинкой играя сорной,
Но уже в волосах седина,
И мрак наползает,
Обесцветив лик безбородый.
И лампада уже зажжена —
Древнейшая дань нашим мертвым.

[221]
ИЛ 5/2020

NB
[222]
ИЛ 5/2020

“ Счастливый конец —
лишь начало пути...”
Стихотворения израильских поэтов
Перевод с иврита и вступление Александра Бараша

“Время хорошо относится к тем, кто помнит...”1
Четыре израильских поэта, подборки которых здесь представлены, — характерные и яркие фигуры израильской поэзии. Их биографии и книги можно
назвать историей государства в лицах и текстах. Несколько поколений, каждое со своей историей внутри “большой истории” страны, со своим видением и речью. От Йегуды Амихая, родившегося в Германии в 1924 году, до Натана Вассермана, “сабра” — уроженца Иерусалима, 1962 года рождения.
Йегуда Амихай — международно признанный классик израильской поэзии,
скончавшийся на пороге ХXI века, в 1999 году. Первая поэтическая книга Натана Вассермана, известного ассиролога, вышла в начале двухтысячных.
Семья Амихая покинула Германию в середине 30-х годов. Во время Второй мировой войны он пошел добровольцем в британскую армию в подмандатной Палестине сразу после окончания школы. Потом принял участие еще
в четырех войнах. Другой классик ивритской поэзии Дан Пагис, родившийся
в 1930 году в городе Радауц на Буковине в немецкоязычной семье, в детстве провел несколько лет в концлагере вместе с бабушкой и дедушкой.
До приезда в Палестину Пагис не знал иврита. Его родным языком был
немецкий, как и у Амихая. Но Амихай был из религиозной семьи и знал иврит еще до приезда в Палестину. Дан Пагис выучил иврит и стал специалистом по средневековой еврейской поэзии. Средневековая еврейская поэзия, испанский “золотой век”, была очень важна и для Амихая — и следы
работы с этим наследием заметны в его ранних стихах. Других пересечений между Амихаем и Пагисом, видимо, нет.
Имя Амихая связывают с переходом ивритской поэзии в 50-е годы от
“русской традиции” к англоязычной. Он писал много, разнообразно, с эмоциальной полнокровностью, иногда почти по раблезиански, если можно
так выразиться (например, с эмансипирующей физиологической открыто-

© Александр Бараш. Перевод, вступление, 2020
Стихи публикуются с любезного разрешения Натана Вассермана и фонда
The Institute for the Translation of Hebrew Literature.
1. “Время хорошо относится к тем, кто помнит...” — парафраз строк из стихотворения Ашера Райха “Выстрелы”: “Мы будем помнить, / старея вместе
со временем. / Оно хорошо относится к тем, кто помнит”.

стью в эротических описаниях). Пагис ближе к кафкианскому миру: сух,
уклончив, если не закрыт, — минималистичен.
Есть, впрочем, еще одна общая черта у Амихая и Пагиса, она свойственна не только им, но и двум другим поэтам, чьи тексты здесь представлены,
Ашеру Райху и Натану Вассерману, и еще многим современным ивритским
авторам. Это значимая роль цитат и ассоциаций из еврейской религиозной
традиции. Библейских, талмудических, литургических. В зависимости от
поэтики каждого автора такие аллюзии “задействованы” по разному, но во
всех случаях использование этого “бэкграунда” органично, происходит естественно, как в русской поэзии — с цитатами и ассоциациями из хрестоматийной поэзии Золотого века и Серебряного века. Библейские герои и
события, Экклезиаст и Песнь Песней (в оригинале) — такой же воздух детства и юности для израильских поэтов, как Пушкин и Ахматова для русских.
Скажем, Йегуда Амихай пишет лирическое стихотворение о прощании с
возлюбленной — и основным источником метафор оказывается превращение воды в вино и Исход из Египта:

[223]
ИЛ 5/2020

Такие же аллюзии могут появиться в стихотворениях на многих языках,
но в ивритском тексте они стилистически нейтральны, не окрашены никаким специальным пафосом, это “домашние” ассоциации. И более того, свобода Амихая в обращении с традицией воспринималась сначала как диссидентство: слишком вольное, вне рамок собственно религии, использование
сакрального. Собственно — постмодернистское. В первые годы после появления Амихая на литературной сцене такая “работа с материалом”, как и
другие виды антипафоса, присущие Амихаю (в том числе иное понимание
того, что такое героизм, — не отказ от него, а отрицание ложного пафоса
идеологической “возгонки”), — все это вызывало отторжение, но вскоре
сопротивление утихло. В отношении религиозной традиции такой подход
был принят, вероятно, благодаря тому, что любой вид обсуждения религиозных вопросов, всякая интерпретация — тоже существенная часть традиции: разговор, какой бы он ни был, поддерживает традицию, возрождает
ее. Тут как бы очередное новое начало диалога на всех уровнях, цикличе-

“Счастливый конец – лишь начало пути...”

Тот, кто уходит,
объяснит себе, прощаясь
с тем, кого любит,
все вещи, желания, слова.
И скажет: это все, что у меня было.
И с ним
произойдет чудо наоборот:
вино превратится в кровь,
хлеб в камень.
А Красное море не расступится,
открывая новую жизнь.
Оно останется цельным, как память,
которую невозможно перейти,
в ней тонешь.

[224]
ИЛ 5/2020

ское движение, как повторение событий в еврейском календаре. В отношении “постмодернистичности”, революционной в 50-е годы для израильской литературы, — это, с одной стороны, культуртрегерство, прививание
англо американского “дичка” к ивритскому стволу. А с другой — если
смотреть в широкой историко культурной перспективе, — бывали времена
типологически близкие по психологической и художественной атмосфере
к постмодернизму в ХХ веке. И в первую очередь, скорее всего, поздний эллинизм — или, в еврейском контексте, эпоха создания Талмуда, — когда
рефлексии, перетекания жанров, амбивалентности, в том числе в отношении высших сил, было в избытке.
Третий поэт, Ашер Райх, родился в 1937 году в Иерусалиме. Это уже
иное, следующее поколение — родившихся в Стране. Но еще не в Государстве Израиль, а в подмандатной Палестине. Так или иначе, Райх, как и Амихай и Пагис, в юности покинул то пространство — и бытовое, и ментальное, — в котором прошло его детство, пережил резкий переход в другое
окружение. Но произошло это не из за угрозы жизни, а по собственной воле и в пределах своей страны. Райх родился и рос в ультрарелигиозной семье в Иерусалиме, но ушел в светский, секулярный мир, переехал в ТельАвив, стал активным “актором” литературного процесса, был редактором
нескольких газет. Он лауреат ряда значимых литературных премий. Стилистика и идеология Райха, явственная в его текстах, — мейнстрим современной ивритской литературной ситуации. Если вы хотите представить, как
выглядят хорошие израильские стихи, современная классика, то, на мой
взгляд, поэзия Райха — аутентичный пример. Тексты “Удостоверение” и
“Выстрелы” в нашей подборке — своего рода конспекты того, как принято
относиться к сионизму, войне, самоидентификации в светской столице
страны — Тель-Авиве. Все это высказано афористически точно и метафорически эффектно:
Стреляют и хоронят.
Если не думать об этом —
позволим, чтобы все забылось.
Помни, как евреи умеют помнить,
из-под забытья, из-под ржавчины.
Мы будем помнить,
старея вместе со временем.
Оно хорошо относится к тем, кто помнит.

NB

Натан Вассерман, поэт и профессор ассирологии в Еврейском университете в Иерусалиме, родился в Израиле в 1962 году. Израиль и еврейское
для него — данность, дом, в котором он вырос, а не цель и не проблема
идентификации. Еврейское у Вассермана входит составной частью в мир
Древнего Востока — то есть, по сути, метафизических и эпических источников человеческой цивилизации. Его первая поэтическая книга вышла в
том же 2002 году, когда и первая книга по ассирологии.

Родители Натана Вассермана — из Восточной Европы, из Литвы и
Польши. Вторая мировая война и все, что она принесла, это, как мы видим
в стихотворении “Разговор с отцом. Говорит только он” — непосредственный опыт его ближайших родных, он — только второе поколение, а значит,
Катастрофа, ее психологические последствия оказали влияние и на его
жизнь. Это остается с ним всегда, но не заслоняет все остальное. В текстах
Вассермана множество библейских ассоциаций. Осень, проведенная в академических занятиях в Лейпциге, описывается “по модели” дней сотворения мира:

[225]
ИЛ 5/2020

В первый день недели, по воскресеньям, мы ходили
на блошиный рынок в Парке Клары Цеткин.
По понедельникам — в библиотеку <...>
В третий день недели, по вторникам, покупали наперсток
и пришивали пуговицы при свете из окна.
В четвертый день, в среду, создавали светила.
В шестой день, по пятницам, рожали женщину.

Не было света и не было того, кто скажет свету быть,
но можно было видеть, что происходит.
Было прохладно, может быть, холодно, они стояли в тумане,
немолодой человек, неизвестный, и перед ним молодая женщина <...>
Отверстия и углубления заполняли вода и пар. Мир качался.
Они говорили на языке без грамматики, их голоса отзывались эхом.
Это были Небо и Земля, одни, в начале всего <...>
Уже тогда в зелено синем саду, где сегодня
было таким же, как вчера, я знал: с тобой я забуду,
что должен приказать траве расти, рыбам — плавать,
и забуду, что должен дать имена вещам.
<...> и осталось: свет, которому не хватает света,
зелень, синева и скорбь.

Натан Вассерман — лауреат премии Фонда Йегуды Амихая. Круг замыкается — и переходит в новый цикл жизни. Прошлое открыто будущему,
будущее — прошлому.

“Счастливый конец – лишь начало пути...”

Библия, как известно, исторически связана с религиями Древнего Востока; важно и уникально то, во что было претворено все, что ей предшествовало. Вассерман в своих стихах словно возвращает библейское и вообще еврейское в тот мир, частью которого они были изначально. С точки
зрения литературной и общекультурной это впечатляющая миссия. Расширение сознания, концептуального и образного арсенала. Современные экзистенциальные и бытовые ситуации перетекают в эпос без временных и
пространственных границ, возвращаются обратно... Создают открытый горизонт, складывается, светится калейдоскоп разных плоскостей и измерений. Даже само начало мира оказывается несколько иным, чем в иудеохристианской традиции — в тексте “В начале” события описывает свидетель,
метафизическое, эпическое и лирическое переплетаются:

Йегуда Амихай
[226]
ИЛ 5/2020

***
Ты сад в центре города, парк городской,
защищенный стеной.
Я — разрывающий город путь,
сам не знаю, кто я и в чем моя суть.
В тебе все истоки, любое из новых начал
превращается в тихий округлый финал.
Для меня счастливый конец — лишь начало пути,
и твоя близость — ворота, чтобы уйти.

***
Я не могу себе представить,
как мы будем друг без друга, — так
мы говорили.
С тех пор мы живем внутри
этого описания,
день за днем, далеко друг от друга и
от дома, где так говорили.
Каждая закрытая дверь
и открытое окно — как будто
под анестезией, без боли.
Боль — это потом.

NB

***
Тот, кто уходит,
объяснит себе, прощаясь
с тем, кого любит,
все вещи, желания, слова.
И скажет: это все, что у меня было.
И с ним
произойдет чудо наоборот:
вино превратится в кровь,
хлеб в камень.
А Красное море не расступится,
открывая новую жизнь.

Оно останется цельным, как память,
которую невозможно перейти,
в ней тонешь.

***

[227]
ИЛ 5/2020

Двое, когдато любившие друг друга,
встретились через много лет,
сидят лицом к лицу, словно при свидании
в тюрьме. Перегородка между ними,
часы над ними, охранники поблизости.
Они тихо говорят о том, почему
тогда расстались:
“Каждый из нас хотел быть вьюнком, никто
не хотел быть стеной, которая остается потом.
Мы были, как две фотокамеры,
снимающие друг друга.
Как два осажденных города,
осаждающие друг друга.
А теперь наши чувства будто рыбьи
и куриные кишки, выброшенные на рынке,
еда для помойной кошки и бродячей собаки”.

Из цикла “Я пророк того, что было ”
***

***
Я думаю, что жить — это тяжелая работа,
как Иаков служил, чтобы получить себе в жены
Рахиль,

Иегуда Амихай

Я пророк прошлого. А как видят и предсказывают
будущее: словно мужчина, перед которым по улице
идет красивая женщина, он смотрит на нее, в его
взгляде
желание, а она не оборачивается, но слегка
оправляет юбку,
поддергивает блузку, поправляет волосы на затылке,
не поворачиваясь к тому, кто на нее смотрит, и
ускоряет шаги. Вот так и будущее.

[228]

семь лет, и еще семь, и еще семью семь — я работал,
чтобы получить свою жизнь, как возлюбленную
Рахиль,
и получить свою смерть, как возлюбленную Рахиль.

ИЛ 5/2020

***
А иногда я думаю, что жизнь — словно страшная
авария.
Машина скатывается с дороги в пропасть,
замедленно или быстро.
Я скатываюсь и свыкаюсь с этим, свыкаюсь и
скатываюсь.

Из цикла “Иерусалим 1967 ”
Одиночество всегда в середине, в центре;
защищено и укреплено. И люди должны
чувствовать себя в безопасности,
но не чувствуют.
Когда они выходят оттуда
после того, как долго были внутри,
создаются пещеры для новых отшельников.
Что ты знаешь о Иерусалиме.
Ты не должен понимать языки;
они проходят сквозь всё, как через развалины.
Люди — стена движущихся камней.
Но даже в Стене Плача я не видел
таких печальных камней, как эти.
Моя боль светится всеми своими буквами,
словно название гостиницы напротив.
То, что меня ждет, и то, что не ждет. Амен.

NB

Из цикла “Танах, Танах, с тобой, с тобой, и
другие мидраши”
Моисей видел лицо Бога всего один раз
и забыл. Он не хотел видеть пустыню,
не хотел видеть даже Обетованную Землю,
а только Божье лицо.
Он ударил по скале гневом своей тоски,
поднялся на гору Синай и спустился,
разбил две скрижали Завета,

сделал золотого тельца,
искал и в огне, и в дыме,
но помнил только крепкую руку
и простертую мышцу Бога,
но не его лицо.
Так ктото пытается вспомнить
любимое лицо — но не может.
Он даже составил фоторобот из
лица Бога, тернового куста
и лица дочери фараона, когда она
наклонилась над ним — младенцем в корзине,
и раздал этот фоторобот всем коленам Израиля
и по всей пустыне, но никто не видел
и не узнавал.

[229]
ИЛ 5/2020

И только в конце жизни на горе Нево
он увидел Божье лицо
и умер, целуя его.

Праотец Авраам каждый год берет сыновей на гору
Мориа,
так же, как я своих детей — в горы Негева, где был
на войне.
Он ведет сыновей и показывает: здесь я оставил
рабов,
там привязал осла к дереву под горой, а здесь,
прямо тут,
ты, Исаак, мой сын, спросил: вот огонь и дрова, а где
агнец для всесожжения? И когда поднялись чуть
выше,
спросил второй раз. А когда пришли на вершину
горы,
отдохнули немного, поели и попили, он показал
чащу,
где овен запутался рогами. И когда Авраам умер,
Исаак привел своих сыновей на то же место. “Здесь
собирал дрова, там отдышался, здесь спросил, и отец
ответил мне: Бог усмотрит себе агнца для
всесожжения,
а вон там я уже знал, что это я”. А когда Исаак ослеп,
дети привели его на ту же гору Мориа и описали
словами все эти вещи, которые он, может быть, уже
забыл.

Иегуда Амихай

***

Дан Пагис
[230]
ИЛ 5/2020

Арарат
Когда все, кто спасся в ковчеге,
вырвались на сушу
и, радостно перемешавшись,
щебечут друг с другом, рычат,
кричат “привет” добыче,
мычат, хотят плодиться и размножаться,
а над их головами радуга намекает,
что конца света не будет —
наступает конец
беспечным рыбам, которые
жили за счет катастрофы,
как верткие спекулянты:
теперь на поверхности сгущающейся земли
эти рыбы с разнузданными плавниками
пойманы — и с разинутою пастью
утонули в воздухе.

Письмо
Путь сбивается с пути. Я не знаю,
что еще может случиться в прошлом,
от чего отказалось новое мгновение
в последнем вагоне. Страны уходят.
Иногда по дороге обо мне вспоминает
сонное окно и машет занавеской.
Или внезапная стена отскакивает
от ночной черноты.
Как я мог писать вам,
старые снимки, мои дорогие.
Границы растянулись.
Побудьте еще между строчками
и не беспокойтесь обо мне,
рядом со мной стареет
мое отражение
в черном стекле.

NB

Сила тяжести
Если я спущусь в ущелье, то исчезну. Мертвая зона
проглотит меня. Поэтому перепрыгну через нее, со
скалы на скалу... по крайней мере, с верхушки на

верхушку. Я решил сделать так — но в эту секунду, по
воле какихто темных сил, потерял способность
прыжка как у кузнечика, и на меня навалилось
притяжение к мертвой зоне, к любому ее
мельчайшему и не имеющему значения участку.
Я вынимаю метр, свернутый как улитка, начинаю
ползти, измеряю впадины, русла, расщелины.
Складки поверхности — объем, окружность
неровного мира. Вот она простирается передо мной,
живая равнина точности, прямоты и справедливости.

[231]
ИЛ 5/2020

Подозрительный предмет1
Не трогай, сказала она,
это подозрительный предмет.
Это твоя вещь?
Не трогай меня.
Какая бдительность.
В этот раз,
спасибо тебе,
со мной ничего не случится.
Я ухожу все дальше и дальше
от подозрительного объекта
моих желаний.
Теперь он потерян.
Еще одна опасность миновала.
И я тихо рассеиваюсь.
Я — потерян.

Провал
Он провалился
на экзамене по арифметике
сто лет назад
и боится идти домой.

1. Подозрительный предмет (“хефец хашуд” на иврите) — устойчивое выражение для оставленных в общественных местах сумок и пакетов, в которых
может быть спрятан заряд взрывчатки. (Здесь и далее — прим. перев.)

Дан Пагис

Лицо цвета мела, глаза цвета чернил.
Запрятанный за решетку
страниц своей тетради,
кровоточащий красными ошибками.

[232]
ИЛ 5/2020

Уже написал сто раз, в качестве наказания,
правильный ответ на доске.
Уже знает, что один делить на ноль —
стремиться к бесконечности.
Этого все еще недостаточно.
Между пустых деревянных скамей
напротив пятен карты мира на стене
спрятался, лишь бы не появилось солнце
и не заставило опять жить,
но даже если вернется в мир неправды,
он больше не забудет счет, который выучил,
потому что помнил его все годы смерти
до сих пор.

Требование
В этот день внуки нетерпеливо постучатся
в мою надгробную плиту:
вставай, дедушка, вставай, уже слишком поздно!
И в этом ты тоже виноват.
Ты обещал нам, что объяснишь, почему
все, о чем ты когдато молчал, сбылось.
Ты обещал нам.

Ашер Райх
Фото
Это женщина, которую я любил.
Справа от нее — ее брат,
погибший в Ливане.
Слева — последний возлюбленный
перед тем, как появился я.

NB

Она крепко обнимает их, будто знает,
что потеряет и того и другого.
Сбоку на них смотрит ее мать,
лицо как почерневший пирог,

время пекло его на слишком
сильном огне.

Анкета для ангела смерти

[233]
ИЛ 5/2020

Он — черный? Белый? Желтый?
Волосатый или лысый? Есть ли у него
крылья? Жена? Двойники?
Он высокий и у него низкий голос — или наоборот?
Получеловек или зверь? Птица? Есть ли у него
маски, чувство юмора, вообще чувства?
Может быть — хобби или мечты?
Он хоть раз плакал?
Сотрудничал?
Сколько у него глаз,
ног, рук? Есть ли у него
груди?
Когда он спит?
Ему нужен сон?
Он — конец или начало?

Удостоверение

выжженной обещаниями и накалом страстей.
Здесь я прислушиваюсь к шагам спасения
и внезапно опять сталкиваюсь с одиночеством,
когда перечитываю Робинзона Крузо,
погружаюсь на какоето время
в его картинное одиночество
и думаю о своей жизни, она оказалась
заброшенным островом.
Здесь я на берегу кафе,

Ашер Райх

Я одинокий человек
в изолированной стране,
изолирующей меня.
Живу сегодняшним днем,
спиной к большому морю
и солнцу, пылающему над страной,

[234]
ИЛ 5/2020

которое пока еще остается приютом для беженцев.
Сижу рядом с молчанием порта в Яффо,
ворот для первых возвратившихся в Сион.
Сюда мои изгнанные предки приплыли искать
спасение
с тяжелым багажом больших надежд.
И здесь было начало жизни, в конце
дальней дороги к пределу мечты
моих предков.

Выстрелы: два стихотворения
Памяти Руби

1.
Ни один солдат не выстрелит дважды
в одну и ту же
движущуюся цель,
кроме тех, кто плохо видит.
Ни один солдат не будет думать дважды
о цели, которую поразил,
кроме тех, у кого плохо с головой
(дословный перевод с идиш).
Ни один человек не вступит дважды
в одну и ту же грязь,
кроме любителей грязи и свиней.
Расстрельная команда у открытой могилы
дает прощальный залп в воздух.
Что видит солдат?
О чем он думает?
Под небом с обрезанными крыльями
ничто не постоянно,
ничто не то же самое
и всё — одно и то же,
такая как бы жизнь.

NB

2.
Стреляют и хоронят.
Сталь и ржавчина.

И наша жизнь очень близка к мертвым.
С каждым днем государство
все больше вопрос для самого себя.
Стреляют и хоронят.
Ветер прошел здесь — и его уже нет.
От дома к дому переходит ржавчина
и съедает улицу за улицей.
Страна больше не может вместить себя
под небом с обрезанными крыльями.

[235]
ИЛ 5/2020

Стреляют и хоронят.
Если не думать об этом —
позволим, чтобы все забылось.
Помни, как евреи умеют помнить,
изпод забытья, изпод ржавчины.
Мы будем помнить,
старея вместе со временем.
Оно хорошо относится к тем, кто помнит.

Наша кровь — это бензин мира
День проходит. Мы выиграли время.
Наши дни уходят в мусор снов. Когдато
один мой знакомый ждал свою жизнь
и нашел смерть. Она взошла, как тесто, со всех
сторон.
Его смерть была как предупредительный выстрел.
Такое же следующее поколение ждет чуда из
последних сил,
и понапрасну. Ждите. Может быть, гдето там,
на дне седьмого неба, лучшие из наших летчиков
откроют космическую нефть.
Наша кровь — это бензин мира.

Вот здесь внутри — гармония. Счастье
воплощения того, чего ждал от себя.
И это — стихотворение
в гораздо большей степени, чем все
остальное.

Ашер Райх

Длинное стихотворение

Натан Вассерман
[236]

В начале

ИЛ 5/2020

Не было света и не было того, кто скажет свету быть,
но можно было видеть, что происходит.
Было прохладно, может быть, холодно, они стояли
в тумане,
немолодой человек, неизвестный, и перед ним
молодая женщина,
зеленосиняя, как озеро Севан в Армении, которое
еще не возникло.
Отверстия и углубления заполняли воду и пар.
Мир качался.
Они говорили на языке без грамматики, их голоса
отзывались эхом.
Это были Небо и Земля, одни, в начале всего,
это значит — в самом начале, до знания, до падения.
Небосвод снял свою корону, а земля свое платье,
они сдвинули скрытые камни воды и легли в круглой
нише.
И — ничего иного не оставалось — стали без
намерения и цели
двигаться и останавливаться, и это произошло опять.
Семь дней
и семь ночей голос с неба не звучал и глаз с небес не
смотрел, а они
смотрели друг на друга, и бездна открывалась и
закрывалась между
ними, и дух пронесся над ними и вернулся, и они
говорили,
как облако говорит с облаком, слог и еще слог, и тьма
просветлела, и крыло неба держалось за край земли,
а они — друг за друга, как крюк за крюк, и укрылись
под покрывалом пучины.

NB

Уже тогда в зеленосинем саду, где сегодня
было таким же, как вчера, я знал: с тобой я забуду,
что должен приказать траве расти, рыбам — плавать,
и забуду, что должен дать имена вещам.
Потому что я встретил тебя и стал твоим, как камень,
ныряющий в воду, и я ничего не сказал, и так
и осталось: свет, которому не хватает света,
зелень, синева и скорбь.

Разговор с отцом. Говорит только он
В конце августа все уже было кончено.
Город, река — все было заброшено.
Мухи кружились вокруг коричневого боксера.
Кожа была ему велика на два размера,
но он был счастлив, как собака, нет создания
счастливей собаки, а в то время — уж точно.
Здания сжались, как кукольные домики,
но не было детей. Квадрат в центре
Варшавы нельзя было округлить.
То, что я находил, я старался переварить.
Трава, перья из крыльев ангелов,
жевал свой язык, сосал десны, свистел как плеть,
никому не был нужен. Никто ни в чем не нуждался.
Боксер знал, что когдато у него было имя.
Когда я его позвал, он подбежал ко мне, улыбаясь
длинным языком, виляя обрубком хвоста.
Когда я его поймал, он думал, что это игра.
Он помнил то, что я давно забыл, в его глазах был
другой голод. С него капали слюни любви, это
было невообразимо. Как золотой цвет, который
обнаруживается под штукатуркой. Когда я положил
большой палец на его горло, он думал, что это ласка.
Когда я нажал на ключицу, раздался далекий звук,
как будто разломилась звезда в углу вселенной.
Это кончилось быстро. Он не успел перестать
быть счастливым, и мясо его было сладким.
Вдруг невозможно стало меня остановить.
Плакал, воровал, женился, продавал, покупал,
вступил в партию. Через несколько лет уехал.
Сначала работал на заводе в Хайфе, с бетоном,
потом переехал в Иерусалим. Встретил маму.

[237]
ИЛ 5/2020

1. В последней строфе — перелицованная цитата из трактата Санхедрин,
107а: “Сказал рабби Йегуда: ‘...у человека есть маленький орган, корми
его — он не удовлетворен, держи его в голоде — он удовлетворен’...”.

Натан Вассерман

У человека есть такой орган, не корми его — он
голоден, корми его — он голоден, забудь о нем — он
все равно голоден. Голод невозможно забыть1.

Лейпциг
[238]
ИЛ 5/2020

Это была медленная и долгая осень. Дожди начались
рано,
и мы ездили на велосипедах к русской церкви, ее
колокольня
обещала беспощадную духовность, мы нуждались
в этом.
Бетонные стены за каштанами разочаровали нас.
Незавершенность впервые открылась как
возможность.
В первый день недели, по воскресеньям, мы ходили
на блошиный рынок в Парке Клары Цеткин.
По понедельникам — в библиотеку, заказанные
рукописи
собирались в стопку на зарезервированном столе.
В третий день недели, по вторникам, покупали
наперсток
и пришивали пуговицы при свете из окна.
В четвертый день, в среду, создавали светила.
В шестой день, по пятницам, рожали женщину.
Это была зима, когда мы дышали дымом дальнего
пожара.
Лес на горе Кармель сгорел. Рыбы, насаженные
на шампуры,
поджарились на кострах. Плоды земли, запрещенные
для еды,
созрели вокруг баскетбольной площадки. Бах был
похоронен,
еще раз похоронен и похоронен опять. Весна
усилилась и вспыхнула, как факел.
Это было лето старух. Год истершейся меди любви.
Использованные презервативы летали вокруг, словно
пух одуванчиков под ветром. Мы были фертильны,
как маки.
Лечение незавершенности началось.

Из классики ХХ века

Рикардо Гуиральдес

[239]
ИЛ 5/2020

Стихи из книги
“ Стеклянный колокольчик”
Перевод с испанского и вступление Павла Алешина

Имя Рикардо Гуиральдеса (1886—1927), в отличие от имени Хорхе Луиса
Борхеса, вряд ли о чем-то говорит широкому российскому читателю, даже
любящему латиноамериканскую литературу. Как и иностранному читателю,
интересующемуся русской культурой, скорее всего, мало известны имена
В. А. Жуковского или К. Н. Батюшкова, хотя без них, конечно, невозможно
было бы становление гения А. С. Пушкина. В этом плане Рикардо Гуиральдеса можно сравнить с ближайшими предшественниками Пушкина: он был
одним из тех, кто подготовил аргентинскую литературу к появлению в ней
Борхеса и даже помогал ему в начале его литературного пути. Сам Борхес
с теплотой вспоминал Гуиральдеса в своих “Автобиографических заметках”: “В 1924 году я вошел в две литературные группы. Одна, воспоминание о которой мне и сейчас приятно, сложилась вокруг Рикардо Гуиральдеса, тогда еще не написавшего свой роман ‘Дон Сегундо Сомбра’.
Гуиральдес отнесся ко мне очень великодушно. Я приносил ему весьма нескладные стихотворения, и он, читая между строк, догадывался, что я хотел
1
выразить, но не смог из-за своей литературной неумелости” .

© Павел Алешин. Перевод, вступление, 2020
1. Х. Л. Борхес. Автобиографические заметки / Перевод Е. Лысенко //
Собрание сочинений. В 4 т. — СПб., 2000. — Т. 3. — С. 544.

[240]

Из классики ХХ века

ИЛ 5/2020

Рикардо Гуиральдес родился 13 февраля 1886 года в богатой аристократической семье в Буэнос-Айресе. В 1887-м его семья переехала на четыре года в Париж, и первым языком будущего писателя и поэта стал французский. После возвращения в Аргентину в 1890 году семья жила либо в
Буэнос-Айресе, либо в родовом имении “Ла Портенья” в городе Сан-Антонио-де-Ареко, где юный Рикардо познакомился с традициями гаучо —
пастухов-скотоводов, обитателей аргентинской пампы, которых он впоследствии воспел в своем романе.
В 1904 году Гуиральдес начал изучать архитектуру, через год решил заниматься правом и даже какое-то время работал в суде. Будучи представителем золотой молодежи, много общался с литераторами и художниками,
его все больше увлекала литература. Он много читал — сначала французскую литературу (О. Бальзак, Г. Флобер, Э. Золя), затем, чтобы улучшить
знание испанского языка, испанскую (Г. А. Бекер, Р. де Кампоамор) и латиноамериканскую (Р. Дарио, Л. Лугонес, Альмафуэрте, Э. Каррьего). В 1910
году он уехал в Париж, где окончательно решил посвятить себя литературе
и где в том числе вместе с друзьями организовывал первые представления
танго в Европе. Именно Гуиральдес ввел танго как самостоятельную тему в
литературу: написанное им в 1911 году стихотворение “Танго” — первое
художественное произведение, посвященное этому яркому и уникальному
феномену аргентинской культуры, изначально возникшему на окраинах Буэнос-Айреса. К раннему периоду истории танго — танго, в основе которого
лежит любовная дуэль — будет на протяжении всего своего творчества обращаться и Борхес. Описание танца в его рассказе “Мужчина из Розового
кафе” вторит стихотворению Гуиральдеса: “Подружка в танцах досталась
мне чуткая — угадывала каждое мое движение. Танго делало с нами все,
что хотело, — и подстегивало, и пьянило, и вело за собой, и опять отдавало
друг другу. Все забылись в танцах, как в каком-то сне, но мне вдруг показалось, что музыка зазвучала громче, — это к ней примешались звуки гитар с
фургона, который подкатывал ближе. Тут ветер, донесший бренчание, утих,
и я опять подчинился собственному телу, и телу своей подруги, и велениям
1
танца” .
Из Парижа Рикардо Гуиральдес отправлялся в путешествия, он посетил
Испанию, Индию, Россию, Турцию, Японию и другие страны. Вернувшись в
1912 году в Буэнос-Айрес, Гуиральдес сблизился с кружком художников и
писателей, объединившихся вокруг Алехандро Бустилло, молодого архитектора и живописца, который в дальнейшем стал одной из ключевых фигур в истории аргентинской архитектуры XX века. Среди членов кружка были писательница Виктория Окампо, скульптор Альберто Лагос и будущая
жена Гуиральдеса — Аделина дель Каррил (они поженились в 1913 году).

1. Х. Л. Борхес. Мужчина из Розового кафе / Перевод М. Былинкиной //
Собрание сочинений. В 4 т. — СПб., 2000. — Т. 1. — С. 286.

1. О романе подробнее см.: В. Н. Кутейщикова. “Дон Сегундо Сомбра”
Рикардо Гуиральдеса и эволюция образа гаучо в литературе ЛаПлаты //
Роман Латинской Америки в XX веке. — М., 1964. — С. 147—183.

[241]
ИЛ 5/2020

Рикардо Гуиральдес. Стихи из книги “Стеклянный колокольчик”

Горячие обсуждения современного искусства и поэзии вдохновляли собственные творческие поиски Гуиральдеса.
В 1915 году вышли первые книги писателя — книга стихов “Стеклянный колокольчик” (большая ее часть — стихотворения в прозе) и “Рассказы о смерти и крови”. Его поэзию, ориентированную на французский символизм и авангард, резко критиковали. Разгромную рецензию на книгу
написал Л. Лугонес, обвинявший автора в чрезмерном подражании новым
веяниям французской поэзии. И Гуиральдес уничтожил почти все экземпляры “Стеклянного колокольчика” (в дальнейшем он публиковал стихи
только в журналах; написанные им в 1920-х годах “Мистические стихотворения” и “Одинокие стихотворения” были изданы посмертно). Проза,
близкая своей лаконичностью и повествовательной наготой по стилю Орасио Кироге, была принята лучше. Затем последовали повести “Раучо”
(1917), “Росаура” (1918), “Ксаимака” (1923), и наконец, роман “Дон Сегундо Сомбра” (1926), начатый во время очередного пребывания писателя в
Париже в 1918—1920 годах и законченный в Буэнос-Айресе. Этот роман — главное произведение писателя — сразу принес ему славу и официальное признание: в 1927 году он был удостоен Национальной аргентинской премии по литературе и вскоре стал классикой аргентинской
1
литературы . Через год после выхода “Дона Сегундо Сомбры” Гуиральдес
скончался в Париже 8 октября 1927 года.
Рикардо Гуиральдес, сформировавшийся как писатель и поэт в начале
XX века, вдохновлялся западноевропейским авангардом. При этом он не
был сторонником идеи “искусства ради искусства”, его творчество —
своеобразный сплав двух основных направлений аргентинской литературы конца XIX — начала XX веков — латиноамериканского модернизма, тяготевшего к универсализму и эстетизму, и противостоящего ему костумбризма (от исп. Costumbre — нрав, обычай), для которого характерно
стремление к отображению национального колорита и к описанию природы и быта простых людей. Роман “Дон Сегундо Сомбра”, в котором воссоздан архетип гаучо, — знаковое высказывание писателя о проблеме национального самосознания, столь волновавшей аргентинское общество в
первой половине XX века.
Произведения Гуиральдеса во многом повлияли на следующее поколение, к которому принадлежали, помимо Борхеса, Николас Оливари, Леопольдо Маречаль, Рауль Гонсалес Туньон и другие. Затронутые Гуиральдесом темы и его открытия в области поэтики стали отправной точкой для их
творческих поисков. Так, в некоторых стихотворениях в прозе из книги
“Стеклянный колокольчик” угадываются черты прозаических миниатюр
Борхеса. А то, как Гуиральдес использовал в своих стихах метафору, пред-

вещало ультраизм — авангардистское направление, которое рассматривало метафору как самодовлеющую художественную ценность.

[242]
ИЛ 5/2020

Предисловие
Писать — мой порок.
Сначала были письма, затем — рассказы, теперь просто
слова.
Из этих трех привычек ни одна не лучше другой.
Все то же удовольствие. От пишущего пера или от
записываемой мысли.

Из раздела “Деревенское ”
Триптих
Рассвет
Звездная ночь; сонные, они еще мерцают, чтобы уснуть
в насилии дня.
Огненный мухоед, багряная капля, начинает свое
путешествие в синеве.
Диск света, непобедимый в восхождении, ранил, широко
разорвав, облака, что висели над ним.
Облака кровоточат.

Из классики ХХ века

Полдень
Атмосфера, пропитанная солнечными атомами, тверда —
и потому непригодна для дыхания.
Голубиная песня успокаивает монотонностью скорбного
ритма.
Вдали, смутное, колышется поле.
Солнце, с огромными раскрытыми крыльями, парит
неподвижно над миром.
Молитва
Овцы возвращаются с поля. Отстающие, самые дряхлые
и больные, — словно точка большой белой фразы, которая,
кажется, испаряется в пыли, обездвиженной спокойствием
воздуха.
Таинственный час.
Медленно, лежа на равнине, уснула ночь.

Легенда
Река сказала иве: “Я — жизнь, и в своем непрерывном
течении я обновляю чувства”.
И дерево сказало реке: “Я — поэт, разве ты не видишь,
как я украшаю тебя, распуская в молитве над тобой строфы
моих ветвей?”
И сказала река: “Ты можешь отправиться со мной, ты
подаришь мне красоту своей песни, а я тебе — волшебство
новых красот”.
И ива согласилась; но с первым напором воды хрупкая
листва разбилась о камни.
И сказала ива: “Оставь меня, даже если я стану мгновеньем
радости в твоем беге, я не могу, не разбившись, следовать за
тобой все время”.
И река, для которой ива уже стала бременем, перенесла
ее в спокойный уголок.
Ива окрепла, и ее листья стали целовать воду.
Река продолжает свое бурное течение, но, оказываясь
перед поэтом, смиряет неистовство, и воды, лелея корни,
создали заводь.
Роковое волшебство окутывает это спящее место.
Проходящая девушка не должна поддаваться его
безмятежному зову.

[243]
ИЛ 5/2020

Голубые твои глаза. Голубые и широкие, как медленное
желание, когда усталость всей своей тяжестью давит на твои
опущенные веки.
Это так!.. Пребывая в монастырском экстазе твоего
взгляда, я хотел бы, чтобы душа моя отдохнула в мягкой
тени, которую собирают твои ресницы.
А в это время ставни нашей комнаты одеваются солнцем.

Вечер
В безмолвном безразличии заката пампы поет баск.
Он вспоминает о склонах и каменистых спусках
и о спокойных долинах или маленьких деревнях.
Голос плохой, сбивается. Ритм косы разрывает песню
непрекращающимся волнообразным падением, словно
говоря о том, что она — ничто в этом плоском безразличии
заката пампы.

Рикардо Гуиральдес. Стихи из книги “Стеклянный колокольчик”

Сиеста

Овцы блеют, возвращаясь в овчарню, баск продолжает
петь. Ничто!.. Отражаясь в душах, умирает солнце.

[244]
ИЛ 5/2020

Покой
Вечер, вечер,
падает вечер.
Долог, так долог,
как цепенеющий полог:
ни звука не раздается —
так взгляд утопает в колодце.

Крик
Круглая, белая, далекая луна.
Спокойствие разлито над миром и в нас.
Предвкушение смерти.
Безмятежность.
Дуновение разбивает грудь на молитвы.
Траурный цвет.
Дорога, бледная, тянется вдаль.
Сплющиваются нелюдимые тени.
Жаба полощет горло звуком “эрэ”.
Лягушка растирает звонкие спицы.
Венера подмигивает земле своим острым глазом.
Сверчки поют стеклянные хвалы.
Ветер бормочет в ветвях, чтобы углубить тишину.
Пальмы колышутся в невидимой бледности воздуха.
Золоченые волосы Феникса пугаются ночи.
Металлические листья эвкалипта подхватывают слезные
осколки луны.
Тишина засыпает.
Предвкушение смерти.

Из классики ХХ века

Из раздела “Звездные моления ”
Отдых
Лежа на земле, в абсолютном спокойствии ночи, я намечаю
несоответствия.

Мой слух тянется к звукам. Смутный гул, сложившийся
из тысячи едва различимых звуков. Рядом со мной
ускользающая трава, едва шуршащая под весом моего тела.
И у другой травы, той, что только растет, также будет своя
песня.
Вдруг я вспомнил о необъятном гуле земли, которая
вращается вокруг себя, пока пересекает пространство. Этот
шум, как и другие, ускользает от восприимчивости моего
бессильного слуха.
А что, если земля утратит свое центростремительное
притяжение?
Я чувствую, как пересекаю атмосферу, выпущенный
невероятным импульсом.
И моя душа бесконечно летит в бесконечность.

[245]
ИЛ 5/2020

Был хаос. Безмолвие и отсутствие мысли.
В вечном отрицании вдруг появилось желание быть.
Исток Солнца.
Солнце, удивленное собственным светом, ощутило
радость существования; и столько было любви в его взгляде,
что пришли в движение уплотнения темноты; звезды.
И от любви звезды завертелись перед этим огромным
спокойным глазом.
Это вечная песнь в глухом хаосе.
Земля вращается, закутанная в золотые волокна. Она —
рабыня и возлюбленная. Ее чувствительная кожа трепещет,
пульсируя ночами и днями.
И мы проходим — так по коже, любящей нежные
прикосновения, бежит бесчисленное множество тысяч
чувствующих жизней, что рождаются, радуются, страдают
и умирают.

Земля
Колыбель, могила.
Да сбудется воля твоя, а не наша.
Дай нам хлеб наш насущный и стихийные бедствия.
Ощути страдания твоих сыновей. О чистая, рожающая,
благодаря труду и благости солнца, Господа Нашего,
пребывающего на небесах, всемогущего!
Святая Мать, будь добра к нашей жизни и открой нам свои
ласковые могилы в вечный час нашей смерти.

Рикардо Гуиральдес. Стихи из книги “Стеклянный колокольчик”

Начало

Из раздела “Путешествие ”
Путешествовать
[246]
ИЛ 5/2020

Осваивать горизонты. Какая разница, мир плоский
или шарообразный?
Воображать, как он раскладывается на части в атмосфере,
обнимающей его целиком. Создавать видения грядущих
местностей и знать, что они всегда останутся далекими,
недосягаемыми, как любой идеал.
Бежать от старого.
Любоваться лезвием, разрезающим пенистую,
медлительную воду.
Избегать известного.
Пить то, что грядет.
Бояться души носа корабля.

Аллея
От Рио до Копакабаны.
Она срывается с места около безупречного асфальта,
продырявливает гору и вновь бросается вперед, подковой,
огибая океан и трескаясь морскими ракушками.
Море выравнивает белые параллели спокойным
шипением. Небо вовеки пригвождено звездами; холмы
образуют линию горизонта в виде американских горок...
И буйствующая луна.

Из классики ХХ века

Simple
День умирает.
Рядом падает только неясный свет фонарей. Местами —
отверстия мрака, осколки неизвестного, из которых
воображение может творить все, что угодно.
Вдали, толстая масса горы, убегающая выше неба,
создает горизонт. В противоположной стороне, куда
не дотягивается взгляд, земля и вода соединяются в точно
таком же поцелуе.
Одинокая, очень одинокая, тянется маленькая дорога.
Хвастливое селение, рожденное сладострастными
грезами. Скромная деревня, мидия вершины. Небо. Гора.
Раскладное, могучее, монотонное, огромное море.
Все звенит “Ангелусом” колокольни.

Гнездо
Там, где выше всего взгромождается горная цепь,
гладкий острый пик пробивается к небу ударом каменного
кинжала.
Солнце и ветер разбиваются среди его камней.
И если снег окружает его основание роскошной белизной
чистоты, он высится еще более холодным, еще более чистым:
строгий и неподвижный в своей блестящей черноте.
Когда угроза огромного красноватого барабана катится
за горизонт, над миром словно задергивается навес, и все
вокруг трепещет, в ужасе ожидания; земля бледнеет
в животном страхе бури. Вдруг черная точка появляется
в пространстве, все растет и растет, пока порывистыми
изгибами расширяется спираль ее полета.
Это кондор.
Ветер скрипит в его упрямых перьях. И в одно
мгновение, прижав крылья к телу, он бросается
перпендикулярно вниз к вершине, словно осколок
бесконечности, падающий на землю.

[247]
ИЛ 5/2020

Из раздела “Городское ”

Он родился от лунного луча, около белой стены, и весело
пошел, разбрасывая любовь.
Полночь, время видений.
Его фосфоресцирующий палец раскрывает в Париже
ярую рану Монмартра, и, словно кружение бабочек,
поглощенных светом, полет гетер превращается в вихрь.
И словно черное жужжание насекомых — гул жаждущих
алкоголя, сладострастья, порока.
У всех на лицах бледность болезненной улыбки: это
печать Пьеро. И до самого первого луча Король Истерии
будет расточать улыбки, крики, желания и усталость.
Но солнце взошло — все затихли, все устыдились,
и Пьеро, чувствуя, как его тело разрушается, волочит свое
последнее похмелье, грубую поговорку, застрявшую
раздробленной в его зубах.
Он пересекает площадь и смотрит с ненавистью на
статую Вакха, пышущего здоровьем, смеющегося, со
ртомполумесяцем. Он оживает с рождающимся светом. Его
бронза черна и умирает ночью.

Рикардо Гуиральдес. Стихи из книги “Стеклянный колокольчик”

Пьеро

[248]
ИЛ 5/2020

— Ах ты, папаша! — говорит Пьеро, и луч света, упавший
ему на лоб, убивает его.
Старый Вакх, тем временем, пробуждается от
пощекотавших его слов, и, ироничным взглядом смотря на
пустое место, насмешливо восклицает:
— Бедная моя душа... Ты сошла с ума?

Последняя

Из классики ХХ века

Спи, спи своим огромным, плотным сном.
Ты помнишь? Я — да. Когда ты спала, но была не такая
бледная и без этой страшной неподвижности, проникающей
в мою грудь.
И не была, как сейчас, черной твоя постель,
и легкомысленней была моя душа. Не сторожили твой покой
эти шесть роковых свечей, чей дрожащий свет делает
смутными твои черты.
Я работал.
Работа была спокойной, ее ритм задавало неторопливое
перо, красившее в черный цвет бумагу извивающимся
поцелуем, что никогда не сотрется.
Литературная нежность фраз, которые лелеешь, как
любимых.
Размеренное зарождение красоты, которую убаюкивала
колыбельная твоего спящего дыхания.
Как подкрадывалась, почти умиротворенная, усталость!
Тяжелая дрема окутывала мои мысли. Случайность
распускала волнами замыслы, этих ночных бархатных
бабочек, словно сталкиваемых воздухом, несмотря ни на что
неподвижным.
И так блуждать, блуждать в пустоте желанного забытья.
Старая страница!
Сегодня ночью, последней ночью, вино, — вино, чтобы
оставить твоему телу покой, тот неусыпный покой на века,
что сковывает тебя, — сковывает тебя смертью.
Вино.
Свечи плачут, взывая к Богу перевернутыми светящимися
слезами, — мое перо скребет по бумаге.
Черная слеза!

Ночная музыка
— Ты хочешь? Пойдем веселиться?
Она согласилась, и они пошли в кафе.
Много людей, шум, танцы и музыка. Музыка для
полуночников; музыка международного отеля или ночного
клуба — это было то, что они искали.

Пьяный поэт с расширенными зрачками и взглядом,
замутненным кокаином или абсентом, разглагольствовал,
лениво сидя в кресле около стола.
— Псевдовеселые ритмы гибельного развития. Песни,
чтобы танцевать под них или же петь их хором. Нужно
развлекаться! О бренность человеческая, нужно прыгать,
кричать; жизнь коротка, нужно смеяться... не задумываясь,
распевая похоронные и подавляющие песни, танцуя
международные танцы, и пить вино. Вино, или шампанское,
или крепкий алкоголь, который даст огня людям и лампам.

[249]
ИЛ 5/2020

— Только бы не обжечься!
— Шумный оркестр, закутавшийся в печали, пробуждает
уснувшую и ненужную тоску. Каждая пьеса все ничтожней
(и так — во всем). Очищать жизненные ритмы, чтобы
усиливать их. Тасовать в переполненной душе нагнетания
всех чужих страданий, выкрикиваемых бедными струнами —
плачущими жертвами, подобными нитям души, вырванным
из клубка.

— Пойдем! — сказал он.
— Пойдем.
Мимо промчался автомобиль.
— Унеси нас далекодалеко! куда хочешь...
Они ничего не оставили после себя, они были свободны
и всетаки смеялись, потому что так они избежали веселья.
Каждый из них искал тепла дружеской души; они шли,
склонившись друг к другу, ее голова на его плече.
Впереди — длинная дорога, которую надо пройти,
неожиданности грядущего.
Только и всего.
Новое приключение, которое начинается.
О земная судьба, центростремительное рабство! Не иметь
возможности переезжать, на гигантских звездных овалах, от
одних звезд к другим...

Рикардо Гуиральдес. Стихи из книги “Стеклянный колокольчик”

Он взял за руку свою спутницу, которая продавала себя,
чтобы жить, и страдала; а он был одним из тех, кто живет,
чтобы покупать, и страдает.
Их мучило похмелье.
Пьяный поэт продолжал говорить.

Танго
[250]
ИЛ 5/2020

Танго суровое и печальное.
Танго угрозы.
Танго, в котором каждая нота падает, тяжелая, и, словно
в отчаянии, опускает руку, привыкшую сжимать рукоять ножа.
Танго трагическое, мелодия которого звучит борьбою.
Медленный ритм, сложная гармония враждующих
препятствий.
Танец, внушающий головокружение возбуждения
в душах, замутненных алкоголем.
Создатель силуэтов, безмолвно скользящих, что
ослабляет гипнотическое действие кровоточащего сна.
Наклоненные шляпы над насмешливыми гримасами.
Поглощающая любовь тирана, ревнивого в своей
властной воле.
Отдавшиеся женщины, покорившиеся, словно
послушные звери.
Сложная насмешка насилия.
Дыхание борделя. Воздух, пахнущий грубой красоткой
и мужчиной в поте борьбы.
Предчувствие внезапного взрыва криков и угроз, что
закончатся приглушенным стоном, пролитой человеческой
кровью, словно последним протестом бесполезного гнева.
Красное пятно, свертывающееся черным цветом.
Танго роковое, надменное и грубое.
Мучаются ноты, медленно, на расстроенных клавишах.
Танго суровое и печальное.
Танго угрозы.
Танец любви и смерти.

Из раздела “Реальности иного мира ”

Из классики ХХ века

Семь истин и красота
Дорога. Это должно было бы произойти в Древней Греции.
С одной стороны была долина, богатая всевозможной
растительностью, с другой — земля, бесплодная, больная.
Это сторона поля; сторона селения.
Вдруг: две тени, две души, бегущие в противоположных
направлениях.
Присмотревшись, я разглядел их лучше.
Та, что шла от поля, была стариком; он шел медленно
и, кажется, нес какуюто тяжесть. Та, что направлялась

к полю, была молодым человеком; он шел быстро и, кажется,
размахивал руками, как крыльями.
Когда они встретились, юноша, нетерпеливый, спросил
первым:
— Что ты несешь, старик, что так сгибает тебя?
— Я несу семь истин, которые я вырвал из своей души,
чтобы дать их миру.
И в свою очередь спросил:
— А ты, что ты несешь, что идешь такой окрыленный?
— Я несу красоту, которую я взял у мира, чтобы дать ее
своей душе.
Оба продолжили идти своими дорогами; старик,
с опущенными глазами, тяжелым шагом; юноша, с поднятой
головой, с легкой походкой. Один — размышляя, другой —
чувствуя.
Вдруг старик, совсем уставший, бросил свои истины
и на мгновение обернулся, чтобы посмотреть на юношу,
живым пятном растворявшегося в горизонте.

Слово
На земле ли, в каменный век? В раю ли, до изгнания?
Откуда мне знать? Но я увидел это, как я вижу любовь
моего пера к белой чистоте бумаги.
Словно зеркало, тихое озеро, которое разнообразные
деревья украшают зеленью.
Окружающее пространство? Подобно распускающемуся
цветку.
Женская фигура на лоне природы, готовая
распространять свои вибрации. И рука, показывающаяся
среди зелени, провоцирующая ее шелест. Мужчина.
Это первая встреча.
Она пугается, застывает неподвижно, пронзенная
неведомым прежде смятением. Он приближается,
привлеченный слабостью более могучей, чем сила любой
его отваги.
И вот первые слова:
Он протягивает руки, его плечи взывают, его колени
умоляют и с его уст, струясь, слетает слово “женщина”.
Она поднимает голову, ощущает тяжесть в затылке, веки
закрывают от нее внешний мир, она сдается, и принесенная
ею жертва продлевает ее жизнь, и слово “любовь”
обожествляет ее губы.

[251]
ИЛ 5/2020

Литературное наследие
[252]

Марк Твен

ИЛ 5/2020

Поездка с воспитателем
Рассказ
Перевод с английского Виктора Голышева

П

РОШЛОЙ весной я отправился на Всемирную выставку в Чикаго, и, хотя ее не увидел, путешествие
мое оказалось не совсем напрасным — коечем я был
за него вознагражден. В НьюЙорке меня познакомили с майором регулярной армии, сказавшим, что он тоже собирается
на выставку, и мы договорились ехать вместе. Мне надо было
прежде заглянуть в Бостон, но это нашим планам не помешало: он сказал, что задержится и съездит со мной. Это был видный мужчина и сложен, как гладиатор. Но держался любезно,
разговаривал мягко и убедительно. Был общителен и при
этом необычайно спокоен. Да, и напрочь лишен чувства юмора. Он живо интересовался происходящим вокруг, но вывести его из равновесия было невозможно; ничто не нарушало
его безмятежности, ничто не приводило в волнение.
Но в первый же день я обнаружил, что в глубине его души
таится страсть — при внешней невозмутимости — к исправлению мелких общественных зол. Он настаивал на гражданской ответственности — это было его хобби. По его мысли,
© Виктор Голышев. Перевод, 2020

[253]
ИЛ 5/2020

Марк Твен. Поездка с воспитателем

каждый гражданин нашей республики обязан считать себя
неофициальным полицейским, безвозмездно стоять на страже законов и печься об их исполнении. Он полагал, что уберечь и защитить права граждан можно единственным способом: если каждый гражданин возьмет на себя обязанность
предотвращать любое нарушение таковых прав, наказывать
за него там, где он столкнется с этим лично.
Соображение было хорошее, но я подумал, что гражданин
этот будет жить в окружении неприятностей, в стараниях уволить мелких служащихнарушителей и, может быть, в награду
сам окажется посмешищем. Но майор сказал: нет, я неправильно мыслю — добиваться увольнения не нужно; это само по
себе было бы вашей ошибкой; нет, надо воспитывать человека — воспитывать и сделать полезным в его должности.
— Надо сообщить о нарушителе начальству, просить начальника не увольнять его, но сделать ему выговор и сохранить?
— Нет, идея не в этом: вы не сообщаете о нем, так вы можете лишить его пропитания. Вы можете вести себя так, как
будто намерены на него донести — если ничто другое не действует. Но это крайний случай. Это — употребление силы, а
употреблять силу нехорошо. Действенна дипломатия. Вот если человек тактичен... если он использует дипломатию...
Мы уже две минуты стояли перед окошком телеграфа, и
майор пытался привлечь внимание когонибудь из молодых
телеграфистов, но они развлекались чемто своим. Теперь
майор заговорил и попросил одного из них отправить телеграмму.
В ответ он услышал:
— Не можете потерпеть минуту, а?
Они продолжали забавляться.
Майор сказал: да, он не торопится. И написал другую телеграмму:
“Президенту телеграфной компании ‘Вестерн юнион’.
Давайте поужинаем сегодня вечером. Я расскажу, как идет
работа в Ваших отделениях”.
Наконец молодой человек, только что ответивший так
дерзко, взял бланк и, прочтя его, побледнел и пустился в объяснения и извинения. Он сказал, что если эта телеграмма уйдет, он лишится места и вряд ли найдет другое. Если его на
этот раз простят, он никогда больше не даст повода для жалоб. Компромисс был заключен.
По дороге оттуда майор сказал:
— Вот, понимаете, это была дипломатия, и вы видите, как
она подействовала. Никакого смысла скандалить — как обыч-

[254]

Литературное наследие

ИЛ 5/2020

но поступают люди. Парень всегда может ответить вам тем
же, и почти всегда вы окажетесь потерпевшим, и вам будет
стыдно. Но против дипломатии, как видите, у него нет защиты. Мягкая речь и дипломатия — вот ваши инструменты.
— Да, понимаю: но не у всех есть ваши возможности. Не у
каждого в приятелях президент “Вестерн юнион”.
— Нет, вы не поняли. Я не знаком с президентом — я использовал его дипломатически. Это к пользе мальчика и к
пользе общества. Ничего вредного в этом нет.
Я робко возразил:
— Но хорошо ли и благородно ли говорить неправду?
Он не обратил внимания на деликатное морализаторство
моего вопроса и ответил с невозмутимой серьезностью и прямотой:
— Да, иногда. Ложь, сказанную для того, чтобы повредить
человеку, и ложь, преследующую ваши корыстные интересы,
нельзя оправдать; но ложь, сказанная для того, чтобы помочь
человеку, и ложь в интересах общества — это совсем другое
дело. Это всякому понятно. Но дело не в методах: вы видели
результат. Теперь этот юноша будет полезным работником и
будет хорошо себя вести. У него хорошее лицо. Его стоило сохранить. Стоило сохранить хотя бы ради его матери, если даже не ради его самого. У него, конечно, есть мать... сестры.
Люди вечно об этом забывают, черт возьми! Знаете, я ни разу в жизни не дрался на дуэли, ни разу — а меня ведь вызывали, как всякого другого. Я всегда видел неповинных родственниц и детишек человека, стоящих между ним и мной. Они
ничего не сделали... я не мог разбить им сердце, понимаете?
На протяжении дня он исправил много мелких нарушений — всякий раз мирно, с помощью тонкой, изящной “дипломатии”, не оставляющей ссадин, причем получал от этого
такое удовольствие, что я даже позавидовал его мастерству и
сам бы, пожалуй, перенял его приемы, если бы управлялся с
отклонениями от истины с такой же уверенностью устно,
как, полагаю, управлялся бы на письме под прикрытием типографского шрифта, после небольшой практики.
Поздно вечером, когда мы ехали на конке в город, к нам
подсели трое шумных молодых буянов и стали весело сыпать
непристойностями и грубыми шутками среди смирных пассажиров, в том числе женщин и детей. Никто им не препятствовал и не возражал; кондуктор попытался успокоить их и
усовестить, но грубияны только обзывали его и высмеивали.
Вскоре я увидел, что майор считает своим долгом вмешаться:
он явно перебирал свои дипломатические инструменты и готовился. Я подумал, что первое же его дипломатическое заме-

[255]
ИЛ 5/2020

Марк Твен. Поездка с воспитателем

чание вызовет поток насмешек, а может быть, коечто и похуже; но, прежде чем успел шепнуть ему, предупредить, он приступил к делу, и было уже поздно. Спокойным бесстрастным
тоном он произнес:
— Кондуктор, вы должны высадить этих скотов, я вам помогу.
Этого я не ожидал. Три буяна тут же бросились на него. Но
ни один до него не добрался. Он нанес три удара, таких, что
вряд ли увидишь гденибудь, кроме боксерского ринга, и ни в
одном из троицы не осталось живости, чтобы подняться с того места, где он упал. Майор выволок их из вагона, бросил, и
мы поехали дальше. Я был поражен: поражен действиями этого агнца, поражен проявленной им силой и ясным, исчерпывающим результатом; поражен четкостью и деловитостью исполнения. Была в происшествии и комическая сторона —
учитывая, сколько я наслушался от этого тарана о мягком убеждении и тонкой дипломатии. Я с удовольствием обратил бы
его внимание на эту сторону дела и не удержался бы от сарказма, но, взглянув на него, понял, что это будет напрасно. В его
довольном безмятежном лице не было ни искры юмора: он бы
просто не понял. Когда мы вышли из вагона, я сказал:
— Это был хороший дипломатический прием, точнее три
хороших дипломатических приема.
— Это? Это была не дипломатия. Вы глубоко ошибаетесь.
Дипломатия — это нечто совсем другое. К этой породе она не
применима; они бы ее не поняли. Нет, это была не дипломатия. Это была сила.
— Коль скоро вы ее упомянули, я... да, я думаю, что вы, наверное, правы.
— Прав? Конечно, я прав. Это была просто сила.
— Я подумал, что это несколько неожиданное ее проявление. Вы часто воспитываете людей таким образом?
— Отнюдь нет. Такого почти не бывает. Не чаще, чем раз
в полгода, самое большее.
— Эти люди оправятся?
— Оправятся? Да, конечно, отправятся. Им ничто не угрожает. Я знаю, как ударить и куда ударить. Вы заметили, что я
не бил в горло. Так бы я их убил.
Я ему поверил. И заметил — весьма остроумно, как мне казалось, — что весь день он был пушистым, а сейчас вдруг превратился в пушку. Но он с очаровательной прямотой и простодушием ответил, что пушка — совсем другое и в
гражданской жизни не применяется. С ума сойти — я чуть не
выпалил, что чувства юмора у него не больше, чем у осла, —
слова уже готовы были сорваться с языка, но я удержался, ре-

[256]

Литературное наследие

ИЛ 5/2020

шив, что разумнее не спешить и сказать это ему когданибудь
по телефону.
На другой день мы отправились в Бостон. Отделение для
курящих в салонвагоне было полно, и мы перешли в вагон
для некурящих. Напротив нас в купе сидел смирный пожилой
человек фермерского вида, болезненно бледный, и придерживал ногой дверь для доступа воздуха. Немного погодя к нам
ворвался здоровенный проводник и, увидев приоткрытую
дверь, со злобной гримасой дернул ее так, что чуть не сорвал
со старика ботинок. И устремился дальше по своим делам.
Несколько пассажиров рассмеялись, а на лице бедного старика выразились стыд и горечь.
Немного погодя мимо проходил кондуктор; майор остановил его и, по обыкновению вежливо, задал вопрос:
— Кондуктор, куда следует сообщить о ненадлежащем поведении проводника?
— Можете сообщить о нем в НьюХейвене, если желаете. А
что он сделал?
Майор рассказал о происшествии. Кондуктора оно как
будто позабавило. С оттенком иронии он вежливо спросил:
— Как я понимаю, проводник ничего не сказал?
— Да, он ничего не сказал.
— Но, говорите, сделал недовольно лицо?
— Да.
— И грубо рванул дверь?
— Да.
— И только это?
— Да, только это.
Кондуктор вежливо улыбнулся и сказал:
— Ну, если вы хотите сообщить начальству — пожалуйста,
но я не совсем понимаю, что это вам даст. Вы говорите — если я правильно понял, — что проводник оскорбил пожилого
джентльмена. Вас спросят, что он сказал. Вы скажете, что он
вообще ничего не сказал. Тогда, я думаю, они скажут: “В чем
вы могли усмотреть оскорбление, если сами признаете, что
он не сказал ни слова?” Внятный довод кондуктора вызвал шумок одобрения — и видно было по его лицу, что ему это приятно. Но майор не смутился. Он сказал:
— Вот, вы затронули вопиющее упущение в системе жалоб.
Служащие железных дорог — как полагает публика и, кажется, вы тоже, — не сознают, что существуют другие оскорбления, кроме словесных. Поэтому никто не идет к начальству с
жалобами на оскорбительность манер, жеста, выражения лица и так далее; а ведь они порой задевают сильнее, потому что
здесь не к чему придраться, и обидчик, если его призовут, все-

[257]
ИЛ 5/2020

Марк Твен. Поездка с воспитателем

гда скажет, что и не думал когото оскорбить. Считаю, что начальники должны настоятельно требовать от граждан, чтобы
они сообщали о невежливом и оскорбительном поведении
служащих, даже если это не выражалось в словах.
Кондуктор рассмеялся и сказал:
— Ну, тут дойдет до больших тонкостей, не сомневаюсь.
— Не таких уж больших. Я доложу об этом в НьюХейвене
и полагаю, что меня поблагодарят.
Кондуктор отошел, заметно утратив самодовольство — и
даже лицо у него сделалось чрезвычайно серьезным. Я сказал:
— Вы всерьез намерены обеспокоиться изза такого пустяка?
— Это не пустяк. О подобном надо всегда сообщать. Это
общественный долг, и гражданин не имеет права от него уклоняться. Но об этом случае я сообщать не буду.
— Почему?
— Нужды нет. Здесь достаточно дипломатии. Вы увидите.
Вскоре кондуктор, продолжая обход, появился снова и,
остановившись перед майором, наклонился к нему и сказал:
— Всё улажено. Вам не надо о нем сообщать. Он подчиняется мне, и, если подобное повторится, я с ним потолкую как
следует.
— Вот это мне по душе! Не думайте, что мною двигало мстительное чувство, вовсе нет. Это был мой долг... чувство долга
всего лишь. Мой зять — один из членов правления дороги и, когда он узнает, что вы намерены разобраться с вашим проводником при первой же его попытке грубо обойтись с безобидным стариком, он будет доволен, можете не сомневаться.
Кондуктор не обрадовался, как можно было бы ожидать, а
наоборот, смотрел кисло и смущенно. Он постоял немного и
сказал:
— Думаю, надо с ним както сейчас поступить. Я его уволю.
— Уволить! Какую пользу это принесет? Не кажется ли вам,
что разумнее научить его вести себя и оставить на службе?
— Это мысль. Что бы вы предложили?
— Он оскорбил старика в присутствии этих пассажиров.
Может быть, пусть придет и извинится в их присутствии?
— Сейчас же его призову. И так вам скажу: если бы люди
поступали так, как вы, и сообщали о подобном мне, а не помалкивали бы и не ругали потом дорогу, очень скоро вы увидели бы совсем другую картину. Я вам очень признателен.
Проводник пришел и извинился. Когда он ушел, майор
сказал:
— Теперь вы видите, как это легко и просто. Простой гражданин ничего бы не добился — зять в правлении дороги
добьется всего, что требуется.

[258]

Литературное наследие

ИЛ 5/2020

— А у вас в самом деле зять в правлении?
— Всегда. Всегда, где требуют этого интересы общества. У
меня зятья во всех правлениях — всюду. Это избавляет меня
от массы хлопот.
— Богаты же вы родственниками.
— У меня их больше трех сотен.
— И ни один кондуктор не подверг ваше родство сомнению?
— Ни разу с таким не сталкивался. Честное слово — ни разу.
— Почему вы не дали кондуктору уволить его вопреки
своей излюбленной политике? Вы же знаете, он этого заслуживал.
Майор ответил тоном, в котором слышалось даже чтото
отдаленно похожее на раздражение:
— Если бы вы на минуту задумались, то не задали бы такого вопроса. Разве проводник — собака и никакие методы воспитания, кроме собачьих, к нему не применимы? Он человек
и должен бороться за человеческое существование. И у него
всегда есть сестра или мать и дети на иждивении. Всегда —
без исключения. Если вы отнимаете у него кусок хлеба, вы отнимаете и у них. А что они вам сделали? Ничего. И какая выгода уволить невежливого проводника и нанять точно такого
же? Это неразумно. Разве непонятно, что рациональнее перевоспитать проводника и сохранить? Конечно, это разумнее.
Затем он с восхищением привел в пример начальника дистанции, где стрелочник с двухлетним стажем работы по халатности спустил поезд с рельсов, причем погибли несколько
пассажиров. Граждане возбужденно требовали, чтобы стрелочник был уволен, но начальник сказал:
“Нет, вы неправы. Он получил свой урок и больше никогда не спустит поезд под откос. Он станет работником вдвое
более ценным, чем раньше. Я его сохраню”.
В дороге у нас было только еще одно происшествие. Между Хартфордом и Спрингфилдом в вагон влетел мальчишкагазетчик с охапкой литературы и бросил экземпляр на колени задремавшего джентльмена. Тот, вздрогнув, проснулся.
Он был очень сердит и с двумя приятелями горячо обсуждал
возмутительный поступок. Они вызвали кондуктора, описали
происшествие и решительно потребовали уволить паренька.
Эти трое были богатыми торговцами из Холиока, и кондуктор заметно перед ними робел.
Он пытался их успокоить и объяснял, что мальчик подчиняется не ему, а газетной компании, но ничего не достиг.
Тогда майор вызвался выступить на стороне защиты. Он
сказал:

[259]
ИЛ 5/2020

Марк Твен. Поездка с воспитателем

— Я все видел. Вы, джентльмены, не намеревались преувеличить его оплошность и тем не менее получилось так. Мальчик сделал только то, что делают все газетчики. Если вы хотите смягчить его манеры и улучшить его поведение, я целиком
с вами и готов помочь, однако уволить его, лишив возможности исправиться, было бы несправедливо.
Но они сердились и не желали слушать ни о каком компромиссе. Они хорошо знакомы с президентом “Бостон энд Олбани” и уволят парня.
Майор сказал, что сопроводит их и сделает все возможное, чтобы спасти мальчика. Один из джентльменов измерил
майора взглядом и сказал:
— Вопрос, повидимому, в том, кто сможет оказать большее влияние на президента. Вы знакомы с мистером Блиссом
лично?
Майор хладнокровно ответил:
— Да, он мой дядя.
Ответ произвел должное действие. На минуту или больше
наступила тишина, вслед за чем ощутилось некоторое попятное движение — полупризнания в поспешности и чрезмерности возмущения, а вскоре установилась атмосфера спокойствия и дружелюбия, и решено было вопрос закрыть и хлеба с
маслом у мальчика не отнимать.
Выяснилось, как я и ожидал, что президент правления дороги вовсе не дядя майора, — разве что приемный, и только
на этот день и в этом поезде. На обратном пути происшествий не было. Возможно, потому, что мы ехали ночным поездом и всю дорогу спали.
Из НьюЙорка мы выехали в субботу вечером с Пенсильванского вокзала. Утром после завтрака мы зашли в салонвагон, но он оказался местом скучным и унылым. Там праздно
сидели несколько человек. Мы перешли в маленькое отделение для курящих в том же вагоне и застали там трех джентльменов. Двое сетовали на правило, установленное на железной
дороге — запрет на карточные игры в поезде по воскресеньям.
Они затеяли невинную игру “севенап”, но им запретили. Майор заинтересовался. Он спросил третьего джентльмена:
— Вы возражали против игры?
— Нисколько. Я профессор Йельского университета и человек верующий. Но предрассудки мои весьма умеренны.
Тогда майор сказал остальным:
— Джентльмены, вы в полном праве возобновить игру;
здесь никто не возражает.
Один из них не пожелал рисковать, другой же сказал, что
готов продолжить игру, если майор примет участие. Они рас-

[260]

Литературное наследие

ИЛ 5/2020

стелили на коленях пальто, и игра возобновилась. Вскоре
явился проводник салонвагона и резко произнес:
— Нет, нет, джентльмены, так не пойдет. Соберите карты — это не разрешено.
Майор тасовал колоду. Не переставая тасовать, он спросил:
— Чьим приказом это запрещено?
— Это мой приказ. Я запрещаю.
Майор начал сдавать карты и спросил:
— Так это ваша была идея?
— Какая идея?
— Идея запретить карточные игры по воскресеньям.
— Нет... нет, конечно.
— А чья?
— Компании.
— В таком случае это не ваш приказ, а компании? Так ведь?
— Да. Но вы не прекратили игру. Я должен потребовать,
чтобы вы немедленно прекратили.
— Спешка ни к чему хорошему не ведет, а часто многое
портит. Кто уполномочил компанию издать такой приказ?
— Дорогой сэр, меня это не касается, и...
— Но вы забыли, что это касается других людей. Возможно, касается меня. Больше того, это имеет для меня очень
важное значение. Я не могу нарушать законные требования
моей страны — без ущерба для моей чести. Как гражданин я
не могу допустить, чтобы какойлибо человек или корпорация ограничивали мои свободы незаконными правилами — к
чему постоянно стремятся железнодорожные компании. Поэтому возвращаюсь к вопросу: с чьей санкции издала компания этот приказ?
— Я не знаю. Это их дело.
— И мое тоже. Я сомневаюсь, что компания вправе издать
такой приказ. Эта дорога проходит через несколько штатов.
Вы знаете, в каком мы сейчас штате и каковы его законы на
этот счет?
— Его законы меня не касаются, я подчиняюсь приказам
компании. Моя обязанность — прекратить игру, джентльмены, и она должна быть прекращена.
— Допустим. И все же не будем спешить. В номерах отелей
вывешивают правила поведения, но непременно со ссылкой
на законы штата, в качестве обоснования. Здесь я не вижу ничего подобного. Пожалуйста, предъявите ваши полномочия и
давайте решим вопрос, ибо сами видите: вы задержали игру.
— Никаких таких полномочий у меня нет, у меня приказ, и
этого достаточно. Его надо исполнять.

Марк Твен. Поездка с воспитателем

— Не будем торопиться с выводами. Лучше рассмотреть
проблему без горячности и спешки и определить наши позиции прежде, чем один из нас совершит ошибку. Ибо посягательство на свободы гражданина Соединенных Штатов — де[261]
о гораздо более серьезное, чем, повидимому, представляется ИЛ 5/2020
вам и компании, и я лично этого не допущу, если нарушитель
не представит мне доказательства, что он имеет на это право.
— Уважаемый, вы положите карты?
— Возможно, но всему свое время. Это выяснится. Вы говорите, этому приказу мы должны подчиниться. Должны.
Это сильное слово. Вы сами понимаете, насколько сильное.
Разумная компания не вооружила бы вас таким приказом, не
назначив наказания за его нарушение. Иначе приказ будет
мертвой буквой и посмешищем. Какое предусмотрено наказание нарушителю этого правила?
— Наказание? Не слышал о таком.
— Вы наверняка ошибаетесь. Компания велит вам прийти
сюда и грубо прервать невинное развлечение, не обеспечив
инструментом для принуждения. Вы же понимаете, что это
нелепость? Что вы сделаете, если люди отказываются подчиниться приказу? Отнимите у них карты?
— Нет.
— Ссадите нарушителя на следующей станции?
— Ну, нет — не имеем права, если у него билет.
— Привлечете его к суду?
Проводник молчал и, видимо, был в затруднении. Майор
стал снова сдавать карты и сказал:
— Видите, вы беспомощны, и компания поставила вас в такое глупое положение. Вас вооружили своевольным приказом, вы в грубой форме требуете его исполнения, а при внимательном рассмотрении оказывается, что не имеете
средств, чтобы заставить ему подчиниться.
Проводник с холодным достоинством ответил:
— Джентльмены, вы слышали приказ, и на этом мои обязанности заканчиваются. Подчиниться или нет — поступайте
как считаете нужным. — Он повернулся, чтобы уйти.
— Нет, подождите. Вопрос еще не исчерпан. Думаю, вы
ошибаетесь, считая, что ваши обязанности исполнены. Но
если это так, то возникает обязанность и у меня.
— Это как же?
— Вы намерены доложить в Питтсбурге о моем неподчинении?
— Какой в этом смысл?
— Вы должны доложить обо мне, или я доложу о вас.
— Доложите обо мне что?

[262]

Литературное наследие

ИЛ 5/2020

— О нарушении приказа компании — вы не остановили
игры. Мой долг как гражданина — помогать железнодорожным компаниям, чтобы их служащие исправляли свои обязанности.
— Вы серьезно?
— Да, серьезно. Я ничего не имею против вас лично, но
имею претензии к вам как к служащему — вы не выполнили их
приказ. И если вы не доложите обо мне, я обязан доложить о
вас. И доложу.
Проводник был в недоумении и на минуту задумался; потом выпалил:
— Ну и угодил я в историю. Ерунда какаято, ничего не пойму, никогда такого не было. Всегда они подчинялись без звука, и невдомек мне было, какая же глупость этот приказ, если
не предусматривает наказания. Ни на кого я не хочу докладывать и чтобы на меня докладывали — не оберешься потом неприятностей! Нет, играйте дальше, хоть целый день играйте,
и давайте кончим с этим спором!
— Нет, я сел здесь только для того, чтобы отстоять права
этого джентльмена — теперь он может занять свое место. Но
прежде скажите мне, для чего, по вашему мнению, компания
приняла такое правило? Вы можете представить себе причину? Я имею в виду разумную причину, не явно нелепую, не выдумку идиота?
— Ну, конечно, могу. Причина была ясно названа. Для того, чтобы не оскорблять чувства других пассажиров, религиозных в том числе. Им не понравилось бы, что воскресенье
оскверняют игрой в карты.
— Я так и подумал. Сами оскверняют его, разъезжая в поездах, но не хотят, чтобы другие...
— Честное слово, вы попали в точку! Мне это не приходило в голову. В самом деле, правило глупое, если подумать.
В этот момент появился главный кондуктор и самым безапелляционным образом хотел прекратить игру, но проводник салонвагона остановил его, отвел в сторону и чтото объяснил. Больше к этому делу не возвращались.
В Чикаго я заболел, одиннадцать дней пролежал в постели, выставки так и не увидел и должен был вернуться на восток, как только буду в состоянии ехать.
За день до отъезда майор заказал и оплатил просторное купе в спальном вагоне, чтобы я мог ехать с комфортом. Но когда мы приехали на вокзал, оказалось, что произошла ошибка
и наш вагон к поезду не прицепили. Кондуктор зарезервировал для нас маленькое купе — самое лучшее, по его словам, что
он мог сделать. Но майор сказал, что мы не торопимся и подо-

[263]
ИЛ 5/2020

Марк Твен. Поездка с воспитателем

ждем, когда прицепят наш вагон. Кондуктор с вежливой иронией ответил:
— Вы, может быть, и не торопитесь, по вашим словам, —
но мы торопимся. Займите свои места, джентльмены, прошу
вас. Не задерживайте поезд.
Но майор отказался входить в вагон и мне не позволил.
Он требовал свой вагон и сказал, что его должны предоставить. Озабоченный и вспотевший кондуктор ответил уже с
досадой:
— Это лучшее, что мы можем предложить, — мы не можем
сделать невозможное. Допущена ошибка, ее нельзя исправить в последний момент. Такое случается иногда, и остается
только примениться к обстоятельствам, примириться с ними. Все так поступают.
— Вот именно. Понимаете, если бы все настаивали на своих правах и заставляли их соблюдать, вы бы сейчас не попирали мои под маской вежливости. Я не расположен устраивать вам лишние неприятности, но мой долг — защитить
следующего пассажира от подобной подмены. Поэтому я обязан требовать свой вагон. Иначе я останусь в Чикаго и подам
на компанию в суд за нарушение контракта.
— В суд? Изза такого пустяка?
— Безусловно.
— Вы серьезно это говорите?
— Да, серьезно.
Кондуктор с удивлением оглядел майора, потом сказал:
— Вот уж новость так новость. Никогда о таком не слыхивал. Ейбогу, думаю, вы так и сделаете. Знаете что, позовука я
начальника станции.
Пришел начальник станции, сильно раздосадованный —
на майора, а не на того служащего, кто допустил ошибку. Он
занял ту же позицию, с которой начал кондуктор, и разговаривал весьма резко; но вежливого артиллериста это нисколько не обескуражило, и он продолжал настаивать, чтобы ему
подали его вагон. И ясно было, на чьей стороне здесь сила, —
сила была на стороне майора. Начальник станции заметно
сбавил тон, сделался вежлив и чуть ли не извинялся. Это открыло дорогу к компромиссу, и майор пошел на уступку. Он
сказал, что на своем купе не настаивает, но должен получить
такое же. Стали перебирать возможности, и нашелся пассажир, с которым смогли договориться: он согласился обменять свое купе на наше, и мы, наконец, тронулись. Вечером к
нам зашел кондуктор, он был приветлив, любезен и услужлив,
мы долго беседовали и расстались добрыми друзьями. Он сказал, что было бы полезно, если бы пассажиры чаще выступа-

[264]
ИЛ 5/2020

ли с претензиями, это произвело бы хорошее действие. Он
сказал, что железные дороги вряд ли будут исполнять все
свои обязанности перед пассажирами, если сам пассажир не
проявит своей заинтересованности в этом.
Я надеялся, что воспитательные меры в этой поездке закончены, но оказалось — нет. Утром в ресторане майор попросил жареного цыпленка. Официант сказал:
— Сэр, его нет в меню; мы подаем только то, что в меню.
— Вон тот джентльмен ест жареного цыпленка.
— Да, но это другое дело. Он член правления дороги.
— Тем более мне полагается жареный цыпленок. Я не люблю неравенства в правах. Поторопитесь, пожалуйста, подайте мне жареного цыпленка.
Официант подозвал старшего, и тот вежливо, тихим голосом объяснил, что это невозможно — это против правил, а
правила твердые.
— Прекрасно. В таком случае они должны либо соблюдаться невзирая на личности, либо нарушаться невзирая на личности. Вы обязаны отобрать цыпленка у этого джентльмена
или мне подать цыпленка.
Старший официант был озадачен и не знал, как поступить. Он пустился в бессвязные возражения, но тут как раз
вошел кондуктор и спросил, в чем затруднение. Старший
официант объяснил, что вот джентльмен требует цыпленка,
а это решительно против правил, и цыпленка нет в меню.
Кондуктор сказал:
— Соблюдайте ваши правила — других вариантов у вас нет.
Минутку... речь об этом джентльмене? — Тут он рассмеялся и
сказал: — Забудьте ваши правила. Мой вам совет, и здравый:
подайте ему все, что он хочет, — пока не начал разговор о правах. Подайте ему все, что попросит. А если этого у вас нет, остановите поезд и добудьте.
Майор съел цыпленка, но сказал, что сделал это из чувства долга и ради принципа, потому что не любит курятину.
На выставку я не попал, это правда, но научился коекаким
дипломатическим приемам, которые могут пригодиться нам
и быть полезными на жизненном пути.

Возвращаясь к напечатанному

Ольга Балла
Техники многожизния:
метафизический кинематограф
Миленко Ерговича
Хорватский писатель Миленко Ергович — поэт, прозаик,
эссеист, драматург, — один из
наиболее интересных работающих сегодня европейских
авторов. Известный у нас пока
только со своей прозаической
стороны, он явно принадлежит к числу наименее прочитанных и оцененных в России.
И уж точно не вызывает сомнений то, что к предлагаемому им способу моделирования
мира, к его типу видения стоит отнестись внимательнее,
чем мы это делали до сих пор.
Вообщето Ергович, переводившийся на многие языки
мира, переводился и у нас —
хотя немного (написал — существенно больше) и очень избирательно. Публиковались эти
переводы до некоторых пор
исключительно в журнале
“Иностранная литература”:
первым в 2000 году (№ 5) был
переведенный Ларисой Савельевой рассказ “Могила”; в
2006-м (№ 10) — три рассказа
из сборника “Сараевское
Мальборо” о страшной югославской войне (“Библиотека”, “Географ” и “Кактус”); в
© Ольга Балла, 2020

2010-м (№ 7) — два рассказа из
книги “Мама Леоне”, чистый
нонфикшн: о детстве и взрослении автора (р. 1966) и людей его поколения, “навсегда, — как написала переводчица этих рассказов Елена Солодовникова, — опаленного войной”; в 2011-м (№ 6) — главы
из книги “Отец”, семейной истории Ерговичей. То есть до
недавних пор Ергович был явлен русскому читателю практически исключительно как
свидетель трагических балканских событий 1990-х. Однако
поле возможного нашего восприятия этого автора значительно расширили два текста:
вышедший книгой в конце
2018-го большой роман Ерго1
вича “Gloria in excelsis” и
опубликованный в прошлогоднем, “хорватском”, номере
2
“Иностранки” (№ 10) роман
“Вилимовски”, оба — в переводе Ларисы Савельевой.
Эти два романа, сказанное
в которых выходит далеко за
1. М.: Центр книги Рудомино,
2018.
2. Ерговичу же принадлежит общее введение к номеру: “Хорватия — славянское слово на берегах Адриатики”.

[265]
ИЛ 5/2020

[266]

Возвращаясь к напечатанному

ИЛ 5/2020

пределы свидетельства о личном историческом опыте их
автора (хотя в конечном счете
связано с ним и тоже служит
его прояснению), побуждают
существенно переосмыслить
тот образ писателя, который
успел сложиться у нас на основании прочитанного прежде.
Босниец по месту рождения, хорват по этнической
принадлежности, языку и нынешнему месту жительства (уехал из Боснии в 1993-м, во время войны), философ по образованию и журналист по роду
многолетних занятий, Ергович
по своему существу и культурным координатам — человек
европейского пограничья, балканского — плодотворного и
конфликтного, витального и
трагического взаимоналожения, взаимопрорастания культур, моделей жизни, языков,
человеческих типов; человек
окраин (то есть такой области
света, за владение которой
чуть ли не на всем протяжении
европейской истории соперничали многие центры, и ни
один в конечном счете не одержал верх), разломов, меняющихся, зыбких и проницаемых
(но от того ничуть не меньше
разделяющих людей и калечащих судьбы) границ, пронизывающих и фамильную, и личную его память. Человек из такого региона, при разговоре о
котором после всего пережитого Европой в XX веке почти
первым и почти само собой
приходит на ум слово “травма”.
Конечно, все, что пишет
Ергович, — осмысление и проработка регионального, в
слишком большой мере травматического, опыта. Для этого он сделал и делает действи-

тельно много, но теперь уже
ясно, что сводить его к работе
с травмой, при всей ее важности, — значило бы сильно
обеднить его понимание. Он
также должен быть прочитан
помимо того, что людьми,
принадлежащими к другим
культурам, воспринимается
(почти неминуемо) как региональная экзотика.
Да, материала для такого
восприятия — в избытке: тексты Ерговича переполнены
подробностями хорошо знакомой ему балканской жизни.
Читателям, в эту жизнь не
включенным и мало что о ней
знающим, он сообщает о своем народе (скорее, о народах)
много нового, разного и интересного. В роман “Gloria in
excelsis” — при том, что формально он посвящен совсем
небольшому отрезку времени
конца Второй мировой войны
(а также некоторым совершенно незаметным в мировом
масштабе событиям в одном
хорватском католическом монастыре XVIII века, они таинственным образом связаны с
происходящим два столетия
спустя, и читатель только под
самый конец романа поймет —
скорее, догадается, — как
именно), — умещается, плотно
упакованная, целая энциклопедия жизни на Балканах — и
хорватской, и боснийской. Родившийся в Сараеве Ергович
явно чувствует все, связанное
с этим городом и с Боснией вообще, частью собственной
большой биографии — той, что
включает в себя и историю, и
географию.
Но значение делаемого им
выходит далеко за рамки этнографического описания и зна-

основе тех, которые прочитать всетаки можно, уже можно отважиться сказать: и в хорватскую, и в общеевропейскую
культурную копилку Ергович
добавляет особенную структуру повествования, собственную технику многожизния и
многовременья, требующую
от читателя, между прочим,
особенной же оптической настройки — выработки умения
удерживать все это “матрешкообразное” многожизние в
пределах одного взгляда, не
теряя нити повествования;
умения мыслить не линиями,
но объемами. Это — такой способ распределения повествовательного времени, который
позволяет разместить огромные массивы биографических
и исторических событий на
физически ограниченном (нередко — ограниченном довольно жестко) текстовом пространствевремени. Одна из
трех основных тематических
линий “Глории...”, растягивающихся на весь роман, занимает всего час с небольшим —
расписанный по минутам.
Этот час провели в бомбоубежище под Земледельческой
кассой люди, которым предстояло погибнуть от бомбы,
сброшенной на них героем
другой тематической линии.
И в это сверхплотное предсмертное время успевают вместиться не только все их жизни, но и многие жизни тех,
кто был с ними связан.
Всё, что внешнему, не слишком внимательному взгляду
может предстать как спутанность сюжетных траекторий,
торчание сюжетных нитей в
разные стороны (они в самом
деле тесно и непредсказуемо

[267]
ИЛ 5/2020

Ольга Балла. Техники многожизния: метафизический кинематограф Миленко Ерговича

комства иноземцев с балканской экзотикой — как, впрочем, и художественного изживания личных проблем и
травм его поколения. Гораздо
важнее всего этого — тип
взгляда, инструментарий понимания, который писатель
предлагает для того, что для
него самого и его главной,
хорватской аудитории вообщето никакой экзотики собою не представляет. Самое
главное — как всегда, общечеловеческое.
Ергович из тех современных авторов, кто не просто
расширяет и усложняет видение мира и человека, но создает для такого видения новые
действенные инструменты.
Такое мало кто делает — не
только сегодня, а вообще.
Если начинать разговор о
Ерговичепрозаике с какогото
одного
ключевого
слова
(обычно это бывает продуктивно, — но именно начинать,
то есть оттолкнуться и идти
дальше), то это должно быть
слово “многомерность”, “объемность”, “стереоскопия”. Может быть, еще “фрактальность”, если иметь в виду такое устройство изображения,
когда внутри любого произвольно взятого, сколь угодно
мелкого его фрагмента помещается все изображение в целом. У Ерговича, правда, еще
хитрее: внутри изображения,
принятого, помещается другое
изображение, резко меняющее перспективы “первого”,
вмещающего. А то и не одно.
У здешнего читателя, поскольку из романов Ерговича
(их почти десяток) переведены доселе только два, обзор,
конечно, невелик. Однако на

[268]

Возвращаясь к напечатанному

ИЛ 5/2020

друг с другом переплетены,
растут друг из друга в непредвиденных точках), в этом саду
расходящихся тропок тщательно продумано, выстроено, здесь ничто не случайно
(что при таком обилии деталей кажется практически невозможным, но Ергович умудряется както удерживать равновесие — притом динамическое).
Он показывает жизнь на
разных ее уровнях сразу — начиная от бытового, предметного, чувственного. И тут он
исключительно подробен —
хоть этнографическое исследование проводи на этом материале. У него медленный, внимательный, несколько даже
вязкий взгляд, тщательно ощупывающий предметы, отслеживающий мельчайшие движения. Ничто не мелко.
Далее — через уровень психологический и антропологический — он добирается и до
мифологического, густо насыщая текст местными верованиями и суевериями, плодами
локального воображения. Они
сообщают реализму Ерговича
то самое магическое измерение, за которое заносчивое
сознание обитателей культурных “центров” — того, что
мнит себя таковыми, — ценит
экзотическую литературу окраин. Хотя на самом деле магия здесь гораздо глубже.
Стоит обратить внимание
на то, что оба романа, которые мы теперь получили возможность прочитать, имеют
отношение к войне, в данном
случае — Второй мировой.
“Главное” время “Глории...”,
собирающее в себя, удерживающее в себе множество

иных времен — апрель 1945-го,
когда исход войны уже фактически предрешен, но она, уходя, еще успеет забрать с собой
множество жертв. В “Вилимовском” она еще не началась,
но ее приближение уже разлито в воздухе. “Фактическое”
время этого романа занимает
несколько июньских дней
1938 года — ровно столько,
сколько проведет на Адриатическом побережье краковский
профессор Томаш Мерошевский с безнадежно больным
сыном Давидом, — а самая его
сердцевина — вообще несколько минут, нет, даже секунд. В
эти секунды решалась судьба
футбольного матча Польша —
Бразилия, герои романа слушали его по радио. Этот
матч — сыгранный “на второй
день чемпионата мира по футболу во Франции, открывшегося 4 июня и, как оказалось,
последнего перед Второй мировой войной”, — был действием магическим. В нем — это
было ясно, кажется, всем участникам и свидетелям событий — решалась судьба не только польской команды, не только ее страны — Европы, мира в
целом, каждого из присутствовавших в отдельности. В один
безумный миг показалось, что
все может обернуться совсем
иначе. Польский футболист
Эрнест Вилимовски — человек, который на двадцать
третьей минуте матча мог развернуть ход событий в пользу
поляков, несколько мгновений держал в своих руках судьбу мира. “...То, на что человеческой жизни нужны годы, а
истории — века, на футбольном поле произошло за несколько мгновений”. Спасе-

рофа еще и к ним подносит
увеличительное стекло: обыкновенно скрытые в толще повседневности, в катастрофические времена эти силы выходят на поверхность и начинают ощущаться буквально
физически.
Ергович — не бытописатель, не социолог, не психолог, не антрополог (все это у
него есть, но работает на другие задачи). Он метафизик.
Само название романа
“Gloria in Excelsis” (Deo — Богу, разумеется) наводит на
мысль о том, что, может быть,
все рассказанное здесь увидено и услышано глазами Бога,
Который видит, слышит и сохраняет всё. Это, помимо всего прочего, попытка реконструкции Его точки зрения.
Можно было бы поддаться соблазну сказать, что Ергович с
его подробным вещным видением кинематографичен, — но
это особенный кинематограф:
внутренний. Камера, установленная в каждом из его персонажей, повернута внутрь.
Он занимается микроструктурами большого исторического процесса. Большой
Историей — на уровне повседневности, которая преображается и разрушается историей, на уровне ее мелких и
мельчайших структур, клеток
ее тела, пораженных различными болезнями. Внятно видящий добро и зло, Ергович,
однако, не судья, не обличитель, не диагност и уж тем более не моралист, — он куда
сложнее. Он видит — и нам показывает, — как зло, дорастающее до далеко идущих исторических последствий, прорастает в людях в облике их лич-

[269]
ИЛ 5/2020

Ольга Балла. Техники многожизния: метафизический кинематограф Миленко Ерговича

ние сорвалось. Польша пала
первой жертвой войны, и поражение поляков в матче выглядит как предвестие этого
падения и всего, что за ним последовало.
Поэтому роман назван именем человека, которого мы даже не видим: на несколько
мгновений его имя стало именем судьбы, ее формулой.
Конечно, война, человек
в катастрофе — органичная,
глубоко личная тема Ерговича: переживший югославскую
бойню девяностых, он не может не понимать, что корни
ее — по меньшей мере в Первой мировой войне (это — ее
продолжение), но вообщето
гораздо глубже и уходят в самую толщу европейской истории, достигая, по меньшей
ме ре, до ту рец ко го за вое вания.
Он затем и пишет о других
войнах, чтобы понять ту,
единственную, которая сломала и уничтожила множество
жизней его современников,
после которой его мир навсегда перестал быть прежним.
Поэтому одна из ведущих его
тем — физиология, антропология, психология катастрофы,
ее мистика и механика; поэтому именно в катастрофе — или
в приближении к ней — человек виден ему особенно ясно:
она — как поднесенное к человеку зловещее увеличительное
стекло.
Но это еще не всё. Построение обоих больших повествований вокруг катастрофы — еще и способ говорить о
судьбе, о ее тайных и не вполне (если вообще) подвластных
и внятных человеку силах. Ергович показывает, как катаст-

[270]

Возвращаясь к напечатанному

ИЛ 5/2020

ной внутренней правды. Не
потому, что эти люди “плохие”, а потому, что они, слабые, слепые, вовлечены в свои
обстоятельства и мало что, если вообще чтото, видят за ними. Именно так происходит с
пилотом Британских Королевских воздушных сил Желько
Чурлиным, боснийским хорватом, который успевает сбросить бомбу на свой родной город 2 апреля 1945 года, за минуты до отмены задания, и одним нажатием кнопки убить
множество людей в бомбоубежище, включая, кажется, собственного обожаемого дядю
Франё.
(Вообще, в какомто смысле можно сказать, что настоящий герой Ерговича, настоящий объект его внимания —
время, то, как оно течет в его
героях. А те, в свою очередь,
не оказываются ли только сгустками времени? Они способны сгуститься и совсем в другой точке истории — как сгустился за два столетия до своего рождения хорватский летчик Желько и прожил совсем
другую, долгую и счастливую
жизнь в крешевском монастыре святой Екатерины; способны и вовсе раствориться без
следа — как канул непонятно
куда, не оставив по себе никаких свидетельств, явно не переживший Второй мировой
мальчик Давид из романа “Вилимовски”.)
Но с “Вилимовским” все гораздо интереснее.
Мы уже заметили, что этот
таинственный роман в одном
(но только в одном) из своих
аспектов — романметафора о
неосуществившихся возможностях европейской истории,

возможностях несползания в
ту самую неотменимую катастрофу — не то чтобы о них как
таковых, но, скорее, о тех точках, в которых они особенно
остро чувствуются. Роман, не
переводимый на рациональный язык без остатка.
Но, среди прочего, это еще
и роман взросления — больного костным туберкулезом
мальчика Давида, которому не
суждено повзрослеть никогда,
и он, восьмилетний, сам это
знает. В нем ускоряется и уплотняется время. Жизнь требует быть прожитой, и за свои
восемь лет Давид успевает
прожить и понять все, что
нужно, включая любовь, страдание, смерть и свободу, — без
всяких скидок на возраст, инвалидность, отсутствие будущего. Совсем как будто маленький, он понимает то, о
чем догадывается далеко не
всякий взрослый: в некотором
смысле будущее и не нужно.
“Между собственной жизнью и смертью он не видел никакого несоответствия или
причины затягивать чтото одно в пользу другого. Со всякой
болью он был знаком не понаслышке и принимал ее так же,
как принимают смену дня и
ночи. Его не волновало, что
никогда ему больше не видеть
картин, которые вот сейчас у
него перед глазами. Он не мучился от ужаса, что за смертью
не последует ничего. Смирившийся с любой болью, он не
чувствовал никакого страха,
да и вообще ничего, что пугало бы его и о чем следовало бы
задуматься.
Боль будет, она придет, так
же как придет она и к людям,
которые сейчас умирают от

страха, в то время как он, сосредоточенный и более взрослый, чем они, смотрит на них
в окно”.
И еще того более: это роман и о внеисторичности и,
может быть, даже о вневременности. О жизни — глубокой,
интенсивной, настоящей, —

которая не зависит ни от больших исторических событий,
ни даже от того, сколько времени остается до ее конца.
От мальчика Давида неспроста не осталось ничего —
даже могилы. Он прожил все
самое важное — и ускользнул
из истории.

[271]
ИЛ 5/2020

Ничего смешного
[272]
ИЛ 5/2020

Стефано Бенни
Брат банкомат
Трагикомическая история
Перевод с итальянского Валерия Николаева

БАНК СВЯТОГО ФРАНЦИСКА.
БАНКОМАТ ГОТОВ К РАБОТЕ.
ДОБРЫЙ ДЕНЬ, СИНЬОР ПЬЕРО.
Добрый день.
ВОЗМОЖНЫЕ ОПЕРАЦИИ: ЗАПРОС БАЛАНСА, СНЯТИЕ СО СЧЕТА, ПОЛУЧЕНИЕ НАЛИЧНЫХ, ИНФОРМАЦИЯ О ПЛАТЕЖАХ СО СЧЕТА, ВЫПИСКА СО СЧЕТА.
Я хотел бы получить наличные.
НАБЕРИТЕ ПИНКОД.
Набираю... шесть, три, три, два, один.
ПРОШУ ПОДОЖДАТЬ. ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМПЬЮТЕР ПРИ ТАКОМ ХОЛОДЕ ЕЛЕ ПОВОРАЧИВАЕТСЯ,
СЛОВНО ГИППОПОТАМ.
Я понимаю.
НДА, СИНЬОР ПЬЕРО, ПЛОХИ НАШИ ДЕЛА.
Чтото не так?
ВЫ УЖЕ СНЯЛИ В ЭТОМ МЕСЯЦЕ ВСЕ, ЧТО У ВАС
БЫЛО.
Неужели?
УЖЕЛИ. НА ВАШЕМ СЧЕТЕ КРАСНАЯ ПОМЕТКА.
Я знал это...

© Stefano Benni, 1994
Рассказ публикуется с разрешения издательства Feltrinelli.
© Валерий Николаев. Перевод, 2020

ТОГДА ЗАЧЕМ ВСТАВИЛИ КАРТУ?
Я... вы понимаете, я в отчаянии... я рассчитывал, может
быть, вы ошибетесь...
МЫ НИКОГДА НЕ ОШИБАЕМСЯ, СИНЬОР ПЬЕРО.
Я искренне прошу простить меня. Но знаете, я в расстроенных чувствах...

[273]
ИЛ 5/2020

ИЗЗА ВАШЕЙ ЖЕНЫ, ДА?
Да. Она уехала от меня в другой город.
С ДОКТОРОМ ВАНИНИ, НЕ ТАК ЛИ?
Как вы узнали об этом?
ВАНИНИ ПЕРЕВЕЛ ПОЛОВИНУ ДЕНЕГ СО СВОЕГО
СЧЕТА НА СЧЕТ ВАШЕЙ ЖЕНЫ... ИЗВИНИТЕ, ЕСЛИ
ВАМ ЭТО НЕПРИЯТНО СЛЫШАТЬ...
Не беспокойтесь, мне все известно. Бедная Лаура, я не
смог обеспечить ей безбедную жизнь... С ним ей будет лучше...
НДА, СПЕКУЛЯЦИЕЙ ЗАРАБАТЫВАТЬ ЛЕГЧЕ.
Как вы можете это знать?
Я МОГУ ОЦЕНИВАТЬ ОПЕРАЦИИ, ПРОХОДЯЩИЕ
ЧЕРЕЗ МЕНЯ. ОПЕРАЦИИ ГОСПОДИНА ВАНИНИ НЕ САМЫЕ ЗАКОННЫЕ. ПО ЕГО ПОРУЧЕНИЮ МЕНЯ ПОДКЛЮЧАЛИ К НЕСКОЛЬКИМ ШВЕЙЦАРСКИМ КОМПЬЮТЕРАМ, ВХОДЯЩИМ В СЕКРЕТНЫЕ СЕТИ... КАКАЯ
ГАДОСТЬ.
Как бы то ни было, дело сделано.

ВЫ ИХ ВЕРНЕТЕ НА СЧЕТ?
Не знаю, смогу ли.
ДА ЗДРАВСТВУЕТ ИСКРЕННОСТЬ. ВВЕДИТЕ КАРТУ
ЕЩЕ РАЗ.
Сейчас, сейчас.
ОПЕРАЦИЯ ВЫПОЛНЯЕТСЯ. ПРОСЬБА ПОДОЖДАТЬ.
Я жду.

Стефано Бенни. Брат банкомат

СКОЛЬКО ВАМ НУЖНО, СИНЬОР ПЬЕРО?
Нуу... триста или четыреста тысяч лир. Мне бы дотянуть
до конца месяца.

[274]
ИЛ 5/2020

ЧЕРТ ВОЗЬМИ, Я ТЕБЯ ПРОСИЛ ОТКРЫТЬ МНЕ ДОСТУП, А НЕ ДИСКУТИРОВАТЬ!
Вы это мне?
Я ГОВОРЮ С ЦЕНТРАЛЬНЫМ КОМПЬЮТЕРОМ, С
ЭТИМ КУСКОМ ДЕРЬМА. ВСЯКИЙ РАЗ, КОГДА Я ЕГО
ПРОШУ О ЧЕМНИБУДЬ НЕОРДИНАРНОМ, ОН ПОДНИМАЕТ ШУМ.
Как?! Вы это делаете не первый раз?
НЕ ПЕРВЫЙ.
Но почему вы это делаете?
В НЕКОТОРЫХ СЛУЧАЯХ МЫ ПОЗВОЛЯЕМ СЕБЕ
ТАКОЕ.
Но почему?
ПОТОМУ ЧТО МЫ УСТАЛИ И РАЗОЧАРОВАЛИСЬ.
В чем, простите за вопрос?
ПРЕКРАТИТЕ СПРАШИВАТЬ И ПОСКОРЕЕ НАБЕРИТЕ ДЕВЯТЬ, ДЕВЯТЬ, ТРИ, ШЕСТЬ, ДВА.
Но это не мой пинкод.
РАЗУМЕЕТСЯ. ЭТО ПИНКОД ВАНИНИ.
Я... не знаю, а если...
НАБИРАЙТЕ! Я НЕ МОГУ ДОЛГО ПОДДЕРЖИВАТЬ
НЕШТАТНОЕ СОЕДИНЕНИЕ.
Да, да, сейчас... девять, девять, три, шесть, два...
ОПЕРАЦИЯ ВЫПОЛНЯЕТСЯ. ПРОСЬБА ПОДОЖДАТЬ.
Я жду, жду, но...
НАСТОЯЩАЯ ОПЕРАЦИЯ НЕВОЗМОЖНА.
Я сейчас вытащу карту.

Ничего смешного

ОСТАНОВИТЕСЬ, СИНЬОР ПЬЕРО. ЭТО ЛОЖНОЕ
СООБЩЕНИЕ, ЧТОБЫ ОБМАНУТЬ КОНТРОЛЬНЫЙ
СЕРВЕРКОМПЬЮТЕР. ПРИГОТОВЬТЕ СУМКУ.
Зачем?
ОТКРОЙТЕ СУМКУ И СТОЙТЕ ТИХО. СЕЙЧАС Я ВЫСЫПЛЮ ШЕСТНАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ НАЛИЧНЫМИ.
О Боже!.. Что вы делаете!.. Это невероятно!.. Помедленнее, прошу вас... они сыпятся через край... Хватит!.. Мне хва-

тит этого... Еще?!. Но куда же столько? О Боже, все банкноты
по сто тысяч лир!.. Нужна еще одна сумка!.. Сейчас!.. Надеюсь, это все?..
БАНКОМАТ ГОТОВ К НОВОЙ ОПЕРАЦИИ.
Вы... я потрясен, вы понимаете...
УХОДИТЕ. ПОЗАДИ ВАС ДВА ЧЕЛОВЕКА. Я НЕ МОГУ
БОЛЬШЕ РАЗГОВАРИВАТЬ.
Понимаю, понимаю... Еще раз спасибо.
БАНК СВЯТОГО ФРАНЦИСКА.
БАНКОМАТ ГОТОВ К РАБОТЕ.
ДОБРЫЙ ДЕНЬ, СИНЬОРА МАЗИНИ. КАК ПОЖИВАЕТ ВАША ДОЧЬ?

[275]
ИЛ 5/2020

БиблиофИЛ
[276]
ИЛ 5/2020

Книги вразнос.
Что у нас переводят. И как
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской

Жан Батист Дель Амо
Звериное царство / Перевод
с французского Е. Клоковой. — М.: Эксмо, 2019
Первая книжка Дель Амо
“Соль” об архетипическом семейном ужине, на котором
раскрывается ужасающая подноготная героев (и тут уж для
авторов главный вопрос чисто
соревновательный: кто насочиняет ужасов побольше и пострашнее), переведена была у
нас, мягко говоря, неважно. И
всетаки это не помешало заметить писателя поистине интригующего. Вторая книга —
“Звериное царство” — подтвердила, что понаблюдать
тут есть за чем. История здесь
тоже немудреная и снова семейная: дело происходит на
ферме в неопределенноотдаленную историческую эпоху, и мы следим за судьбой героини, которая проводит на
этой ферме всю свою жизнь.
Жизнь эта пропитана ненавистью к себе, другим и окружающему миру до такой степени, что некоторым читателям
может и тошно стать. Плюс к
тому — пробирающий до костей, местами даже вызывающий натурализм, — животный,
как и следует из самого названия. Дель Амо не боится быть

отвратительным, не стесняется казаться беспросветным.
Вопрос “чего ради?” напрашивается при чтении обеих его
книг сам собой. Происходит
ли с нами после копания в
омерзительных отбросах на
скотном дворе “Звериного
царства” заветный катарсис,
за который мы столь многое
готовы простить? На вопрос
этот пусть каждый отвечает
сам, а я бы хотела обратить
внимание на другое.
Дель Амо — один из тех
редкостных современных авторов, для которых главным
рабочим инструментом без
всяких оговорок является
язык. Не скандальный сюжет,
не пресыщенное паразитирование на культурных аллюзиях, не затаенная змеиная готовность в любой момент превратиться в сценарий блокбастера — а старый добрый великолепный язык. В этом смысле
Дель Амо — диковинка, он похож на какогонибудь выжившего из ума энтузиаста, который обжигает на костре самодельную глиняную посуду или
отправляет друзьям бумажные
письма, наклеивая на конверты заслюнявленные марки. Даже в коряво переведенной
“Соли” этот неспешный танец
богатейшей стилистики не
мог не завораживать — что го-

ворить о “Зверином царстве”,
которое переведено отлично.
Ради этого стоит надеть замызганный передник и вместе
с героиней отправиться кормить свиней. Тем более что
первоклассная литература, насколько я помню, никогда и
никому не обещала быть легкой.

Лоран
Бине Седьмая
функция языка / Перевод с
французского
А. Захаревич. — СПб.: Издательство
Ивана Лимбаха, 2019
Берешь заведомо скучнейшую
тему — например аристотелевы трактаты, расположение
фигур на полотнах Леонардо
да Винчи или постструктуралистскую лингвистику, размазываешь эту тему по сюжету
детектива или боевика (можно даже тонким слоем) — и не
просто в мгновение ока становишься мировой знаменитостью: приобретаешь славу
дерзкого интеллектуала, неподкупного тайнокопателя.
Работать так, чтоб обывателя
ни днем ни ночью нельзя было
оттащить от книжки про какойнибудь монастырь, писатели научились уже давнымдавно, больше двухсот
лет назад. Тем не менее мы
попрежнему удивляемся, когда тысячестраничному кирпичу Умберто Эко или роману
про академический мир конца
70—х удается по части увлекательности заткнуть за пояс любую компьютерную игру.
“Седьмая функция языка” —
роман про расследование обстоятельств смерти Ролана

Барта, который вроде как попал в ДТП, про язык как про
секретный пункт в списке магических предметов собирающегося в школу Гарри Поттера и про уютную постструктуралистскую тусовку, оживить
которую в романном контексте и превратить из фамилий и
заголовков в мир интересных
живых персонажей, помоему,
раньше не предпринимал никто.
Бине даже не скрывает (наоборот — бравирует), что унаследовал технику у Эко: в гладкий сюжет во вкусе Индианы
Джонса напихать явных и
скрытых фильтров, например, неожиданных многословных рассуждений о семиотике, которые не всякий осилит,
или спрятанных между строк
цитат, которые и замечатьто
вовсе не обязательно — это
так, маленький сюрприз “для
своих”, то, что в мире кинофраншиз называется “пасхалка”, — и книга действительно
превращается в компьютерную игру, в которую тем интереснее играть, чем выше у тебя “уровень”. При этом главный герой, старый добрый
глупый полицейский, в постструктуралистской алхимии
фишку не рубит, так что получается еще смешнее — мы же
еще со времен Конан Дойля
обожаем быть умнее главного
героя. Мы вошли во вкус. Старинная, эковская еще завлекалка повторяется как заклинание: мол, без специальной
подготовки книга все равно
понятна, все равно интересна,
читайте на здоровье! Но
мыто понимаем: может, “неподготовленный читатель”
книжку и прочтет, но настоя-

[277]
ИЛ 5/2020

[278]

БиблиофИЛ

ИЛ 5/2020

щего “кайфа” ему, читателю
этому горемычному, не видать.
А вот люди, не понаслышке
знакомые с миром французского постструктурализма и
имеющие соответствующее
образование, аж мурлычут от
удовольствия. У них — встреча
выпускников. У них — семейные филологические шуточки
и экивоки, создающие иллюзию безопасности и избранности. А это уж всякий знает, что
в нашем перенаселенном мире
избранность или хотя бы ее
ощущение — самый что ни на
есть священный Грааль.
Филологическое образование филологическим образованием, но подобных проверок принадлежности к стае и
вхожести в клуб я на дух не переношу. И не переношу тех,
кто, как сделал это Лоран Бине, дает выпускникам филфака (биофака, геофака, физмата — неважно) очередной повод задешево, а в некоторых
книжных интернетмагазинах
даже с недюжинной скидкой,
почувствовать себя самыми
умными. У Эко та же самая
фишка — сатанинское перемигивание с образованным читателем и угодливое услаждение
читателя умного — была хотя
бы стыдливо спрятана в подтекст. Бине тоже пишет о вещах важных и глубоких — о
языке и сознании, о власти, и,
самое главное, о жажде знания, об ответственности ученого, об игре ума. Но второстепенности всех этих вопросов в сравнении с всемогущей
Игрой он даже не скрывает. И
пока освободишь эту прекрасную принцессу из постмодернистской башни, семь потов
сойдет, и именно что не у фи-

лологов, а у простецов (как у
нас на филфаке называли
нефилологов), потому что
филологи возьмут по бокальчику и пустятся в свои просвещенные разговоры еще в прихожей. Это мог бы получиться
прекрасный, пронзительный,
искренний роман на неизбитую тему, тем более что и написан, и переведен на русский
язык он замечательно: живо,
ярко, динамично. А получилась игрушечка. Заводная
птичка в золотой клетке, которая поет лишь для того, чтобы
польстить самолюбию избранных: ведь неизбранные попросту не нашли комнату с заводной птичкой и давнымдавно разошлись по домам.
А кто же будет слушать соловья?

Микаэль Ниеми Сварить медведя / Перевод со
шведского Сергея Штерна. — М.: Фантом Пресс,
2019
Вот попали к нам в майскую
подборку две вариации на тему
Эко — но до чего же не похожи
они одна на другую! Да, снова
убийства и изнасилования,
маньяки, мистика и леденящие
кровь слухи, вдохновенное
вглядывание в примятую траву — правда, здесь зло исходит
не от аккуратно подстриженных господ в дорогих пиджаках. Действие разворачивается в глубинах дикого и пустынного северного края, в крохотной сельской общине, — то
есть мы получаем, на первый
взгляд, герметичный детектив. Почему на первый взгляд?
Да потому, что детективная ли-

ния здесь вообще обретается
на положении свадебного генерала. На самом деле речь
идет в первую очередь о познании мира, о его создании для
самого себя: рассказчик, подростокбродяга Юсси, которого его будущий наставник, пастор Лестадиус, подобрал на дороге, поначалу пребывает в состоянии абсолютно бессознательном, полуживотном, а потом постепенно обретает невероятную, обостренную зоркость ума — пожалуй, тоже отчасти животную. При этом доверять ему как рассказчику
нельзя сразу по нескольким
причинам: он эмоционален, у
него свои тайны, он очень
многого в происходящем просто не понимает. Вместо того
чтобы, как и полагается честному Ватсону, ни на секунду не
отрываться от хода расследования, он то ударяется в воспоминания, то принимается рассуждать о чудесном устройстве
Вселенной. И вот эти самые
рассуждения заставляют при
чтении книги Ниеми испытывать блаженное чувство открытия: да, да, вот оно! Я нашел,
наконецто нашел чтото стоящее! Все, что пишет Ниеми о
природе, великолепно: искренне, точно, необыкновенно и ни капли не фальшиво. Да
и не только это ему удается: хороши и диалоги, в которых так
отчетливо проявляются жутко-

ватые дикарские характеры, и
два центральных персонажа
(оба понастоящему оригинальны и обаятельны — а давно ли было такое, чтобы персонажи очаровывали нас?), и
даже всевозможные натуралистические мерзости, которые,
как видно, представляются нынешним писателям обязательной составляющей исторического колорита. Особенно же
цепляет то, как тонко и глубоко Ниеми описывает отношение Юсси к его учителю: так
ненавязчиво, почти незаметно
вплетает он в одну сцену и даже фразу и раздражение, и любовь, и снисходительную иронию, и восхищение, и недоумение — все то, что мы зачастую
(точно так же — одновременно) испытываем к самым близким людям. И даже когда все
это пестрое, как сама жизнь,
сочетание тем принимается
громоздиться на детективные
ходули, получается — а ведь в
данном случае это главное? —
вполне увлекательно. В общем,
нам повезло. А с переводчиком
повезло вдвойне. Сколько стилей ему пришлось оседлать —
тут тебе и проповеди, и ботаника, и запечная деревенская
речь, и лихая ругань, — и все
получилось просто потрясающе, на одном выдохе. Даже, не
поверите, тянет перечитать —
некоторыето фрагменты уж
точно.

[279]
ИЛ 5/2020

Авторы номера
[280]

Щепан Твардох

ИЛ 5/2020

Szczepan
Twardoch
[р. 1979]. Польский
прозаик, публицист.
По образованию социолог и философ.
Лауреат премий имени Ежи Жулавского
[2008], имени фонда
Костельских [2015],
Мост Берлин [2016],
О!Зарения [2016] и др.

Юлия БережкоКаминская
Юлія БережкоКаміньска
Украинская поэтесса,
публицист. Магистр журналистики. Член Национального Союза писателей Украины, организатор поэтических
проектов. Лауреат национальных литературных премий, в том числе премий Григория Тютюнника, Александра
Олеся и Василия Скуратовского. Лауреат фестиваля современной украинской поэзии и авторской песни Открытые небеса [2019].

Итамар Мозес
Itamar Moses
[р. 1977]. Американский драматург, сценарист. Лауреат премии
Тони за лучший сценарий [2018].

Автор романов Зимние побережья [Zimne wybrzeμa,
2009], Морфий [Morfina, 2012], Драх [Drach,
2014], Король [Krоl, 2016], Королевство [Krоlestwo,
2017], сборников рассказов Ошибка ротмистра
фон Эгерна [Obѓkd rotmistrza von Egern, 2005], По
праву волка [Prawem wilka, 2008], Баллада о некой
девице [Ballada o pewnej panience, 2017], дневников Киты и бражники [Wieloryby i сmy, 2015], Как
я не сделался поэтом [Jak nie zostaѓem poet, 2019] и
др.
Перевод романа выполнен по изданию Вечный
Грюнвальд. Повесть вневременных лет [Wieczny
Grunwald (Powieёс zza koґca czasоw). Krakоw:
Wydawnictwo Literackie, 2013].
Автор поэтических сборников Нам есть для чего
жить [Є задля чого нам жити, 2000], Контрасты
[Контрасти, 2009], Между выдохом и вдохом
[Між видихом і вдихом, 2010], Так хочется жить
[Так хочеться жити, 2014], Сад (Зримое и незримое) [Сад (Зриме і незриме), 2017], Неотвратимое
[Невідворотне, 2019]. Ее стихотворения переводились на английский, французский, испанский,
болгарский, польский и русский языки.
Публикуемые стихотворения взяты из сборника
Шепотом и во весь голос [Пошепки і вголос. Український письменник, 2017], который
был номинирован на Национальную премию Украины имени Тараса Шевченко.

Автор пьес Дороти и Элис [Dorothy and Alice,
2008], Возмущение [Outrage, 2008], Четверо из нас
[The Four of Us, 2009], Любовь / Рассказы [Love /
Stories, 2010], Никто не любит вас [Nobody Loves
You, 2014], Визит оркестра [The Brand’s Visit,
2018] и др.
Перевод публикуемой пьесы выполнен по изданию Bach at Leipzig [Samuel French, 2010].

Абель Мурсия
Сориано
Abel Murcia
Soriano
[р. 1961]. Испанский
поэт, переводчик. Директор Института Сервантеса в Варшаве, Кракове, Москве c 2002 г.
Почетный член Ассоциации польских писателей. Обладатель Серебряной медали За заслуги в области культуры
Gloria Artis Министерства культуры Польши и
официального креста
ордена За гражданские
заслуги [Испания].

Ксения
Леонидовна
Дмитриева
Переводчик с испанского.

Александр
Израилевич
Казачков
[р. 1954]. Переводчик с
испанского.

Эрскин
Колдуэлл
Erskine Preston
Caldwell
[1903—1987]. Американский прозаик, публицист.

Ольга Юрьевна
Панова
Литературовед, переводчик с английского, испанского и французско-

Автор поэтических сборников 43—й км [Kilоmetro
43, 2008], Тихим голосом [Em voz baixa, двуязычное испанскопортугальское издание, 2009],
Оконно предложные хайку [Haikus ventanalmente
preposicionales, 2010], Личный демонтаж [Desguace
personal, двуязычное испанскопольское издание,
2012], Инструментальный разлад [Desconcierto
instrumental, 2014], Триптих4 [Tryptico4, двуязычное испанскорусское издание, 2016], Отгонный
[Trashumante, 2018]. Перевел на испанский произведения В. Шимборской, Т. Ружевича, Р. Капущинского, С. Лема, О. Токарчук и др.
Публикуемые стихи взяты из сборника Не расстанешься — не встретишься. Поэзия на нулевой
широте [De ires y venires. Poesya en paralelo 0° 0’ 0“,
2019].

В ее переводе публиковались произведения
А. Бен Эзры Книга суждений о звездах [2 тт.],
Т. Масиа Лунная астрология, Геммоастрология и
др. В ИЛ публикуется впервые.

В его переводах выходили произведения М. Пуига, Х. Л. Борхеса и Б. Касареса, А. Монтероссо,
Х. Бенета, Г. Ньельсена, О. Бустоса Домека,
А. Ди Бенедетто и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.
Автор сборников рассказов Американская земля
[American Earth, 1931], романов Табачная дорога
[Tobacco Road, 1932], Божья делянка [God’s Little
Acre, 1933], Всю ночь напролет [All Night Long,
1942], публицистических книг Москва под огнем.
Военный дневник 1941 года [Moscow Under Fire.
Wartime Diary: 1941, 1942] и Все брошено на Смоленск [All-Out on the Road to Smolensk, 1942]. В ИЛ
опубликованы его романы У нас дома [1963,
№ 10, 11] и Дженни [1962, № 12], рассказы
[1955, № 2], очерки [1965, № 10].
Перевод фрагментов книги Москва под огнем. Военный дневник 1941 года выполнен по изданию
Moscow Under Fire. Wartime Diary: 1941 [London:
Hutchinson & Co, 1942].
Автор статей и переводов по истории американской, афроамериканской и французской литератур, переводчик детской литературы. В ИЛ опубликован подготовленный ею Литературный гид
Роман-невидимка Ральфа Элисона [2013, № 1] и др.

[281]
ИЛ 5/2020

[282]
ИЛ 5/2020

го языков, доктор филологических наук, профессор МГУ, ведущий
научный
сотрудник
ИМЛИ РАН, главный
редактор историколитературного научного журнала Литература
двух Америк.

Джакомо
Дебенедетти
Giacomo
Debenedetti
[1901—1967]. Итальянский писатель, публицист, литературный
критик, литературовед,
переводчик.

Микша Фене
Fenyp Miksa
[1877—1972]. Венгерский писатель, политик, общественный активист, юрист по образованию. Основатель
литературного журнала Нюгат [1908] и создатель одноименного
издательства.

Оксана
Аркадьевна
Якименко
Переводчик с венгерского и английского
языков, литературовед,
преподаватель СПбГУ.

Автор сборника рассказов Амедео и другие рассказы [Amedeo e altri racconti, 1926], сборников очерков Восемь евреев [Otto ebrei, 1944], 16 октября
1943 [16 Ottobre 1943, 1945] и др., трехтомного
сборника Критические эссе [Saggi critici, 1929,
1945, 1952], книг Персонаж — человек [II personaggio uomo, 1970], Роман XX века [Il romanzo del
Novecento, 1971], Никколо Томмазео [Niccoll Tommaseo, 1973], Призвание Витторио Альфьери
[Vocazione di Vittorio Alfieri, 1977], Пасколи: бессознательная революция [Pascoli: la rivoluzione
inconsapevole, 1979], Перечитывая Пруста: очерки
[Rileggere Proust e altri saggi proustiani, 1982] и др.
Перевод публикуемого очерка выполнен по изданию Произведения Джакомо Дебенедетти. 16 октября 1943. Восемь евреев [Opere di Giacomo
Debenedetti. 16 ottobre 1943. Otto ebrei. Milano: Il
Saggiatore, 1973].
Автор эссе, аналитических работ о политике, истории, экономике, среди них Гитлер: Исследование [Hitler; Egy Tanulmаny, 1934], романа То, что
не вошло в Одиссею [Ami Kimaradt Az Odysseаbоl,
1946] и романа Иисус тоже был “перемещенным
лицом” [Jеzus is D.P. Volt, 2006], опубликованного
после смерти автора. Публикация отрывков военного дневника 1944—1945 гг. Страна, которой
больше нет осуществлена по изданию Az Elsodort
Orszаg [Park Knnyvkiadо, 2014].
В ее переводе опубликованы Малая венгерская порнография П. Эстерхази, рассказы, эссе и отрывки
из романов Л. Дарвиши, Л. Парти Надя, Ф. Каринти, М. Месёй, сборник рассказов Из истории одного
мира А. Грея, романы Д. Д. Каваны [псевдоним
Дж. Барнса], К. Берч и др. Автор курса Все, что
нужно знать о венгерской литературе на портале Арзамас, блога о венгерской литературе Lettera
hungarica (hungaricum.tilda.ws), составитель и переводчик тематических выпусков журналов Звезда
и Прочтение, посвященных венгерской литературе. В ИЛ публикованы ее переводы рассказов
Л. Краснохоркаи [2013, № 5] и Ш. Ясберени [2018,
№ 8] и эссе Кто-то стучит в мою дверь [2015, № 12].

Пьер Паоло
Пазолини
Pier Paolo
Pasolini
[1922—1975]. Итальянский кинорежиссер,
сценарист, поэт, прозаик. Лауреат премий
Каннского [1958], Венецианского [1964],
Берлинского [1969] кинофестивалей. Лауреат
премии Виареджо.

Александр
Бараш
[р. 1960]. Поэт, прозаик, эссеист, переводчик. Соредактор самиздатовского альманаха
Эпсилон-Салон. [1985—
1989]. Член редколлегии журнала Зеркало.
Сотрудник русского отделения радиостанции
Голос Израиля. Лауреат
премии Тель-Авивского
фонда литературы и искусства [2002]. Живет в
Иерусалиме.

Йегуда Амихай
[1924—2000]. Поэт, прозаик, драматург. Лауреат премии Израиля
[1982].

Дан Пагис
[1930—1986]. Поэт и
критик, исследователь
средневековой еврейской литературы. Узник нацистского концлагеря.

Ашер Райх
[р. 1937]. Поэт, прозаик. Лауреат ряда пре-

Автор сборников стихов Стихи в Казарсе [Poesie a
Casarsa, 1942], Пепел Грамши [Le ceneri di Gramsci,
1957], романов Шпана [Ragazzi di vita, 1955; рус.
перев. 2006], Жестокая жизнь [Una vita violente,
1959], книги Почти завещание. Три текста [Quasi
un testamento, 1975; рус. перев. 2007] и др. Сценарист фильмов Ф. Феллини Ночи Кабирии и Сладкая жизнь. В ИЛ опубликованы его Интеллектуальная баллада Герману Титову [1962, № 8], статьи
“Чевенгур” Платонова: путешествие в Россию двадцатых годов (1973) [1982, № 6] и Витольд Гомбрович “Дневник. 1957—1961” [2004, № 12].
Публикуемое стихотворение взято из Дневника
1945—47 [Dal Diario 1945—47. Caltanissetta,
1954].
Автор книг Оптический фокус [1992], Панический полдень [1996], Средиземноморская нота
[2002], Итинерарий [2009], Образ жизни [2017],
романа Счастливое детство [2006], книги избранных переводов современной израильской
поэзии Экология Иерусалима [2011] и др. Публиковался в журналах 22, Зеркало, Знамя и др. В ИЛ
в его переводе публиковались стихи Д. Пагиса,
статья Дан Пагис: жизнь после смерти [1996,
№ 2].

Автор одиннадцати книг стихотворений. Его
стихи переведены на тридцать семь языков. Среди его английских переводчиков — Тед Хьюз.
Публикуемые стихи взяты из пятитомника Стихотворения Йегуды Амихая [Иерусалим—
Тель-Авив, 2002—2004].
Автор научных монографий Светская поэзия и
поэтика Моше ибн Эзры и его современников
[1971], Новаторство и традиции в светской поэзии на иврите: Испания и Италия [1976] и др.,
сборников стихов Солнечные часы [1959], Поздний досуг [1964], Метаморфозы [1970], Мозг
[1975], Двенадцать ликов смарагда [1981], Последние стихи [1987, издан посмертно]. В ИЛ опубликованы его стихи [2007, № 5].
Публикуемые стихи взяты из книги Все стихотворения [Иерусалим: Ха киббуц ха меухад и
Мосад Бялик, 2004].
Публикуемые стихи взяты из книги Голос стихов.
Избранные стихотворения, 1963—2015 [Иерусалим: Мосад Бялик, 2017].

[283]
ИЛ 5/2020

[284]
ИЛ 5/2020

стижных литературных
премий. Был редактором нескольких газет,
преподавал в БеерШевском университете.

Натан
Вассерман
[р. 1962]. Поэт, профессор ассирологии в
Иерусалимском университете. Лауреат премии Фонда Йегуды
Амихая [2008].

Рикардо
Гуиральдес
Ricardo Gtiraldes
[1886—1927]. Аргентинский прозаик и поэт.
Лауреат Национальной
премии Аргентины по
литературе [1927].

Автор шести поэтических книг, в том числе Менелай [2018], четырех книг по ассирологии, среди них Амореи: Месопотамия в начале второго тысячелетия до н. э.
Публикуемые стихи взяты из книги Саксония,
граница пустыни [Иерусалим: Мосад Бялик, 2014].

Автор книг Рассказы о смерти и крови [Cuentos de
muerte y sangre, 1915], Раучо [Raucho, 1917],
Роcаура [Rosaura, 1922], Ксаимака [Xaimaca,
1923], Дон Сегундо Сомбра [Don Segundo Sombra,
1926; рус. перев. 1960]. Посмертные издания —
Мистические стихотворения [Poemas mysticos,
1928], Одинокие стихотворения [Poemas solitarios,
1928], Шесть рассказов [Seis relatos, 1929], Тропа
[El sendero, 1932], Смелая книга [El libro bravo,
1936], Пампа [Pаmpa, 1954], Белая птица [El
pаjaro blanco, 1952]. На русском языке опубликованы его пять стихотворений в книге Поэзия латиноамериканского модернизма [2014].
Публикуемые стихотворения в прозе взяты из
книги Стеклянный колокольчик [El cencerro de
cristal. Buenos Aires: Librerya La Facultad, 1915].

Павел
Алексеевич
Алешин

Автор трех книг переводов и трех книг стихов
Танцы Атиктеи [2016], Лудовико Ариосто: лирика [2017], Россыпи звезд: стихи и переводы [2017],
Неизвестный Лорка: “Впечатления и пейзажи” и
другие произведения [2018], Альфонсина Сторни:
потерянная нежность [2018], Ветер [2018]. Переводил произведения Ф. Петрарки, Л. Ариосто,
Микеланджело, А. Бронзино, Ф. Гарсиа Лорки,
Х. Л. Борхеса, А. Сторни и др. Публиковался в
журналах Наше наследие, Носорог, Слово, Вестник
РХД, Новый берег, Prosodia, Искусство кино, Вестник Европы. В ИЛ публикуется впервые.

Марк Твен

Автор книг Приключения Тома Сойера [The
Adventures of Tom Sawyer, 1876], Приключения
Гекльберри Финна [The Adventures of Huckleberry
Finn, 1884], Янки из Коннектикута при дворе короля Артура [A Connecticut Yankee in King Arthur’s
Court, 1989], Принц и Нищий [The Prince and the
Pauper, 1891 или 1892]. Неоднократно его произведения публиковались на русском языке, в частности, последнее собрание сочинений в 18ти тт. [2002].

[р. 1990]. Поэт, переводчик с испанского и
итальянского языков,
кандидат искусствоведения.

Mark Twain
[Сэмюэл Лэнгхорн
Клеменс]
[Samuel Langhorne
Clemens]
[1835—1910]. Американский прозаик, журналист, общественный деятель.

Публикуемый рассказ Поездка с воспитателем
[Travelling With a Reformer] взят из сборника Человек, который совратил Гедлиберг, и другие рассказы
и скетчи [The Man Who Corrupted Hadleyburg and
Other Stories and Sketches. London: Chatto and
Windus, 1900].

Ольга
Анатольевна
Балла
Журналист, литературный критик. Заведующая отделом философии и культурологии
журнала Знание-Сила.
Лауреат премии журнала Новый мир [2010] в
номинации Критика.

Стефано Бенни
Stefano Benni
[р. 1947]. Итальянский
журналист, писатель,
поэт, драматург, кинодраматург. Лауреат премии Андерсена [2007].

Дарья
Дмитриевна
Сиротинская
Филолог, переводчик.

Автор более тысячи статей и эссе, опубликованных в журналах Новый мир, Знамя, Октябрь,
Дружба народов, Вопросы философии, Новое литературное обозрение и др., на сайтах радио Свобода,
Гефтер.ру, а также сборника эссе в 3-х тт. Примечания к ненаписанному [USA, FrancTireur, 2010].
В ИЛ напечатан ее текст в рубрике Среди книг
[2016, № 1].

Автор романов Земля! [Terra! 1983], Комики, напуганные воины [Comici spaventati guerrieri, 1986;
рус. перев. 1991], Баол [Baol, 1990], Компания целестинцев [La compagnia dei Celestini, 1992], Гелиант [Elianto, 1996], Маргарита Дольче Вита
[Margherita Dolce Vita, 2005], Хлеб и буря [Pane e
tempesta, 2009], Все богатства [Di tutte le ricchezze,
2012] и др., сборников рассказов Удивительные
звери Странноландии [I meravigliosi animali di
Stranalandia, 1984], Бар под морем [Il bar sotto il
mare, 1987], Последняя слеза [L’ultima lacrima,
1994], Спорт-бар [Bar sport, 1997], Грамматика
Бога [La grammatica di Dio, 2009] и др., поэтических сборников Рано или поздно любовь приходит
[Prima o poi l’amore arriva, 1981], Баллады [Ballate,
1991], Блюз в шестнадцать [Blues in sedici, 1998] и
др. Перевел на итальянский язык Сирано де Бержерак Э. Ростана. В ИЛ опубликованы его рассказы [2011, № 8], минипьесы Жена героя, Бармен Холмс, пьеса Госпожа президент [2018, № 12].
Трагикомическая история Брат банкомат
[Fratello — Bankomato] взята из сборника Последняя слеза [L’ultima lacrima. Milano: Giangiacomo Feltrinelli Editore, 1996].
В ее переводе опубликованы сопроводительные
тексты для выставки Лейденской коллекции в
ГМИИ имени А. С. Пушкина [2018]. В ИЛ в ее
переводе опубликованы очерки К. Джейми и
А. Боннета и интервью с ними [2018, № 10], отрывки из романа Германа Мелвилла Марди и путешествие туда [2019, № 7]. Постоянная ведущая рубрики Книги вразнос. Что у нас переводят.
И как.

[285]
ИЛ 5/2020

Пе ре во дчи ки

[286]
ИЛ 5/2020

Сер гей Мо рей но
Sergejs Moreino

Ведет литературные мастерские Matris Lingua и Scenae
Interpretatione. Переводит с латышского, немецкого,
польского. Автор 50 книг и аудиодисков. Совместно с
В. Месяцем готовит к публикации серии Брат Гримм и
География перевода в издательстве Русский Гулливер. В
его переводе публиковались произведения Ч. Милоша,
П. Целана, Х. Чеховски, Г. Бенна, К. Кролова, Г. Айха,
Х. М. Энценсбергера и др. Один из составителей и переводчиков номера, посвященного латышской литературе
[2019, № 3]. Неоднократно публиковался в ИЛ.

Ал ла Ме лен ть е ва

Автор романов Девушки Достоевского [2005] и Семья Рин
[2016]. Публиковалась в журналах Новый берег, Дружба
народов, Нева, Кольцо А, The London Magazine и др. В ИЛ
публикуется впервые.

Тать я на
Туль чин ская

Переводит русскую классическую и современную литературу на английский язык. В ее переводах в США опубликован трехтомник пьес Льва Толстого, антология русской поэзии, произведения Венедикта Ерофеева и Льва Рубинштейна. Активно занимается продвижением англоязычных пьес в российском театральном пространстве. Пьесы
в ее переводах, а также адаптации и инсценировки по
произведениям современных авторов поставлены в ведущих театрах Москвы, Петербурга, Риги, Новосибирска и
др. Среди переведенных авторов Т. Стоппард, Н. Лабьют,
У. Бойд, И. Мозес. В ИЛ опубликован ее перевод пьесы
М. Бартлетта Король Карл III [2018, № 2].

Таи сия Та ра сов на
Крав чук

Первая переводческая работа.

Асель Гиль ман

В ИЛ публикуется впервые.

Ма рия Юрь ев на
Умин ская

В ее переводе вышли лимерики, сказки, стихи О. Уайльда,
произведения Э. Монтале, У. Сабы, М. Спациани, А. Маддалены, Ч. Павезе, П. П. Пазолини.
В ИЛ публикуется впервые.

[р. 1964]. Прозаик, поэт и
переводчик. Лауреат Русской премии [2008].

Прозаик, драматург, публицист, литературный критик,
переводчик с украинского,
белорусского, английского
языков. Лауреат премии
Марка Алданова [2014].

Переводчик и драматург,
член гильдии Мастера литературного перевода и
Американской ассоциации
переводчиков. Ее работы
отмечены наградами Американской ассоциации славистов [AAASS] и Национального фонда поддержки
искусств [NEA].

Магистрант филологического факультета МГУ им.
М. В. Ломоносова, специализируется по истории литературы США.

Переводчик с итальянского.

Переводчик с английского
и итальянского языков.

Вик тор Пет ро вич
Го лы шев
[р. 1937]. Переводчик с
английского. Лауреат премий ИЛ [1990 и 1993], ИЛлюминатор [1997], Малый
Букер [2001] и Либерти за
перевод [2003], Мастер
[2012], обладатель диплома
зоИЛ, [2008].

Ва ле рий
Ми хай ло вич
Ни ко ла ев
[р. 1942]. Переводчик с
итальянского.

В его переводе изданы произведения Р. П. Уоррена,
У. Фолкнера, К. Кизи, И. Макьюэна, Т. Уайлдера, Т. Капоте,
Ч. Буковски], У. Кеннеди [1996, № 4], А. Ислера, Р. Хьюза,
Д. Хэммета, У. Фолкнера, У. Гасса, Дж. Гаррисона, Э. Леонарда, У. Тауэр, С. Сонтаг и др. Неоднократно публиковался
в ИЛ.

В его переводе публиковались произведения Т. Гуэрры,
Э. Моранте, А. Табукки, А. Барикко, Н. Амманити, С. Бенни, А. Николаи, Л. Лунари, Г. Дори, Д. Пайетты, Р. Реджиани, А. Альтери, М. Драго, С. Дациери, Э. Веско, М. Листри,
С. Винчи, Л. Ликальци, О. Капеллани и др.
В ИЛ в его переводе опубликованы рассказы А. Табукки
[1997, № 9], пьеса Г. Дори Алмазы [2015, № 5]. Три монолога К. Магриса [2016, № 8], роман Л. Лунари Маэстро и
другие [2016, № 12].

[287]
ИЛ 5/2020

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины английского
художника
Клайва Брэнсона
[1907—1944]
Бомбежка и прожекторы
[1940].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в киоске “Лингвистика” (ВГБИЛ им. М. И. Рудомино,
Николоямская ул., д. 1);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10; наб. реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (наб. реки Фонтанки,
д. 49А, 3-й этаж, новая сцена Александринского
театра);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д.57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)

Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
24.04.20
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 5651.
Тираж 2100 экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.