Author: Александер Ф.   Селесник Ш.  

Tags: художественная литература   древняя медицина  

ISBN: 5-86071-028-3

Year: 1995

Similar

Театр души. Иллюзия и правда на психоаналитической сцене

Открытие бессознательного. Том 2. История и эволюция динамической психиатрии. Психотерапевтические системы конца XIX - первой половины XX века

Теории личности. 3-е издание

Избранные труды

Text 
                    Франц Александер
Шелтон Селесник
ЧЕЛОВЕК
И ЕГО ДУША:
ПОЗНАНИЕ И ВРАЧЕВАНИЕ
ОТ ДРЕВНОСТИ
И ДО НАШИХ ДНЕЙ


THE HISTORY OF PSYCHIATRY:
AN EVALUATION OF PSYCHIATRIC
THOUGHT AND PRACTICE
FROM PREHISTORIC TIMES
TO THE PRESENT
By Franz ^Alexander, M.D.
and Sheldon T.Selesnick, M.D.
A Mentor Book
New American Library
Times Mirror
New York and Scarborough
Ontario


Франц Александер
Шелтон Селесник
ЧЕЛОВЕК И ЕГО ДУША:
ПОЗНАНИЕ И ВРАЧЕВАНИЕ
ОТ ДРЕВНОСТИ
И ДО НАШИХ ДНЕЙ
Перевод с английского
кандидата медицинских наук И.С.Козыревой,
И.ЕКиселевой
Издательская группа «Прогресс»-«Культура»
Издательство Агентства «Яхтсмен«
МОСКВА- 1005 г.


Редактор Н. И. КОЛЫШКИНА
Ф. Александер, Ш. Селесник
Человек и его душа: познание и врачевание от
древности и до наших дней: Пер. с англ. - М.:
Прогресс - Культура; Издательство Агентства
«Яхтсмен», 1995 г. - 608 с.
Книга американских ученых, учеников и
последователей Фрейда, давно и заслуженно стала бестселлером как
в Америке, так и в Европе. История психиатрии как
история познания человеком собственного «Я»
представлена в книге в контексте развития общества, науки и
культуры.
© 1966 by the astate
of France Alexander, M.D.,
and Sheldon Shelesnick M.D.
ISBN 5-86071-028-3
©Перевод на русский язык,
предисловие и оформление
издательская группа «Прогресс»,
1995 г.


ТАЙНЫ ПСИХИКИ И
ЕЕ ВРАЧЕВАНИЯ
В ЗЕРКАЛЕ ИСТОРИИ
Карл Юнг, выдающийся психолог и психиатр
двадцатого века, заметил, что «наша психика лишь часть природы,
и тайна ее безгранична..>. Однако человек в течение
многих веков упорно пытается овладеть этой тайной, постичь
природу своей души, найти возможности врачевания ее
недугов. По сложному и извилистому пути таких исканий
пытаются провести своих читателей авторы предлагаемой
книги, которая представляет собой краткое научное и в то
же время почти беллетристическое изложение истории
психологии и психиатрии от их истоков до середины
нашего столетия.
Франц Александер — ученик Фрейда, всемирно
известный ученый, писатель и педагог, создатель классических
трудов по психоанализу и психиатрии, был президентом
Американской академии психоанализа и Американского
общества исследований психосоматической медицины. Его
соавтор Шелтон Селесник — коллега и друг, проо>ессор и
видный член Американской ассоциации психиатров —
завершил эту книгу уже после смерти Александера. Она
увидела свет в 1968 г. и с тех пор выдержала множество
изданий, пользуясь неизменной популярностью и у
профессионалов, и у широкой читательской публики, что
обусловлено ее не только специальным, медицинским, но и
историко-культурным характером. Сознательное и
бессознательное, их взаимопроникновение и диссоциация в жизни че-
5


ловека и различных цивилизаций становятся предметом
рассмотрения американских ученых. Они пытаются
достичь синтеза психологии и психотерапии, социологии и
истории, интегрируя их для создания объемной картины
постепенного продвижения человечества к пониманию
природы сознания, психики, их различных состояний, их
роли в достижении обществом и индивидом
цивилизованного уровня.
В книге прослеживаются три фундаментальных
направления в психиатрии, точнее — в подходе к сознанию,
ментальности, психической стихии человека и общества:
органическое, т.е. пытающееся объяснить их природу, и в
частности здоровье и нездоровье, в физических терминах;
психологическое, или анализирующее их изнутри с
помощью специфического психического инструментария;
магическое — полагающее возможным воздействовать на
психическую сферу с помощью чудесных, т.е. выходящих
за рамки природной причинности, средств. В сущности, мы
становимся свидетелями интересного эксперимента, в
котором культурная история человечества оказывается как
бы пропущенной через «юдпороговое* состояние психики,
колеблющейся между здоровьем и нездоровьем.
Глубочайшее прошлое человечества было не простым
складом бессознательного, но таило в себе множество
зародышей будущих состояний сознания и психики,
ментальных ситуаций, творческих идей. Именно тогда
сформировалось понимание и зародилась практика психического
воздействия одного человека на другого или человека на
группу людей с целью определенной ориентации
психической энергии, преодоления психического, эмоционального
кризиса. Это происходило в мире, для которого были
свойственны острейшие переживания психической
идентичности с природными явлениями, где психическая жизнь
индивида определялась «мистическим участием* в духовном
пространстве, общем всему существующему. Не случайно
первобытный человек без тени сомнений мог считать себя
действительно деревом или животным, физически
отождествляя себя с ним. Эта нерасчлененность индивидуальной
человеческой и природной духовной стихий использовалась
знахарями и колдунами, врачевавшими или, напротив,
6


приводившими к гибели путем магических процедур своих
«пациентов».
Древневосточные цивилизации внесли огромный вклад в
познание человеческой души, ее болезней и методов
исцеления. Описывая развитие психиатрии в Древней
Месопотамии, Древнем Египте, Персии, Индии, авторы справедливо
обращают внимание на ее магические аспекты, на то, что
она была органической частью религиозной практики.
Останавливаясь на освещении конкретных текстов и
медицинских достижений психиатрии, они, однако, обходят
молчанием трансфизическое понимание природы духовности в
этих цивилизациях, позволявшее включать
индивидуальную психику и психическую энергию человечества в мета-
психическую стихию космоса, что и определяло во многом
непостижимые для современного сознания методы
воздействия на внутренний мир и ментальность человека.
Ветхий Завет принес новое понимание здоровья и
болезни, источником и дарителем которых выступал Бог —
творец мира и податель жизни. Безумие рассматривалось
как великая божественная кара за неверие или грех, и
только Бог мог дать полное исцеление. Практическое
врачевание было как бы человеческой реализацией воли
создателя.
Древнегреческий этап в «истории психиатрии»
представлен в книге как «наивно рационалистический», когда
греческие мыслители «сталкивались с той же самой
дилеммой, что и современные биологи, пытаясь применить для
понимания природы живых организмов механистические
объяснения». Великие греческие философы Платон и
Аристотель разработали оригинальные, во многом
противоположные концепции человеческого сознания и учения о
душе, повлиявшие на всю дальнейшую философию и
культуру. Греческие врачи дали серьезную классификацию
душевных заболеваний и предложили системные варианты
их лечения. Но рационалистические представления греков
были внешне гармоничной надстройкой над хаосом
мифологических и магических представлений о бесконечных,
многоформенных и многосмысленных психических
взаимодействиях, пронизывающих великий космос —
вселенную, и малый космос — человека. Эти представления во
7


многом определяли характер медицины и в
эллинистический период, придав ей особую гибкость, разнообразие и
глубину, предвосхитив ряд современных подходов в
психологии и психиатрии, в частности особую роль сновидений в
психическом мире человека, значение бессознательной
сферы для мотиваций поступков людей и человеческих
сообществ и многое другое.
Римляне со свойственным им прагматизмом
разработали целую систему лечения психических расстройств и
реабилитации больных неврозами. Более того, они, быть
может, впервые всерьез обосновали то, что причинами
многих болезней могут быть эмоциональные и нервные
перенапряжения. В Древнем Риме были ярко представлены
два типа лечения душевнобольных — мягкий и жесткий —
с соответствующей организацией лечебниц и типами ухода.
Настоящий переворот в учениях о душе, психической
сфере человека осуществил Святой Августин, автор
«Исповеди* и грандиозной религиозной утопии «О Граде божи-
ем». Живший во времена крушения Западной Римской
империи, когда развал государства повлек за собой
разрушение всех охранительных психологических барьеров,
вследствие чего индивидуальные и массовые психозы приобрели
почти эпидемический характер, Августин уделил огромное
внимание постижению внутреннего мира человека, его
становления и развития, формированию индивидуального
«Я». Августин во многом предвосхитил психоанализ,
отметил исключительное значение эмоциональных впечатлений
раннего детства для складывания личности. В течение
многих веков Августин как психолог был не понят, оставаясь
недосягаемой вершиной, хотя авторитет его как Учителя
Средневековья и был исключительно велик.
Средневековье было временем огромной
психологической нестабильности, религиозной экзальтации. Жизнь
человека нередко была сопряжена с огромным
эмоциональным напряжением, что нашло отражение в искусстве и
литературе. Причинами психических заболеваний считались
козни дьявола и нечистой силы, хотя и те состояния, в
которых пребывали подвижники, почитавшиеся святыми,
нередко можно было бы квалифицировать как резкие
отклонения от психической нормы. Вспомним хотя бы рас-
8


пространение «священной анорексии», видения монахов,
связанные с сексуальным табуированием, религиозную
истерию. С одной стороны, основным методом лечения было
изгнание злого духа, с другой — окрашенное в
религиозные тона безумие почиталось святым. Юродивые и святые
безумцы дерзали бросать правду в лицо самым жестоким
тиранам.
Психическое нездоровье общества нашло выражение в
охоте на ведьм, бушевавшей в Западной Европе несколько
веков и приведшей к гибели на кострах множества
женщин, находившихся в состоянии крайней психической
экзальтации, приводившей к добровольным признаниям в
связях с дьяволом. Иероним Босх в своих гениальных и
безумных полотнах отразил фантастический распад
рациональности, скрывавшийся за гармоничным фасадом ренес-
сансного мира.
Авторы книги считают, что «семнадцатому веку было
суждено заложить основы современного мира». В
контексте истории этот тезис весьма спорный, однако нельзя
отрицать, что это был век рождения подлинно научного
рационализма. Один из родоначальников «новой
философии», Рене Декарт, отказался от представлений о душе как
«двигателе тела». Его размышления о сознании как особой
непространственной субстанции и механистической
зависимости психических процессов от внутренних и внешних
материальных воздействий способствовали развитию
научной психологии, в частности ассоциативной теории и
учения о рефлексах. Учение об ассоциациях было подхвачено
Гоббсом и Локком. Спиноза дополнил его интерпретацией
аффективных состояний. Лейбниц ввел понятие
апперцепции как воздействия психического опыта человека на его
восприятие и мышление.
Механико-рационалистические новации в области
теоретической психологии сочетались в эпоху Просвещения с
подлинным новаторством в психотерапевтической
практике. Восемнадцатый век, по существу, открывает эру
клинической психиатрии. Возникают различные типы
психиатрических больниц и лечебных учреждений, которые
продолжают сохраняться и до настоящего времени.
Дифференцируются методы лечения психических заболеваний и
9


неврозов. Одновременно набирают силу и
«нетрадиционные», как принято сейчас называть, направления в
психотерапии — поиски универсального средства, панацеи от
всех видов психических расстройств или нервного
истощения. Огромной популярностью пользуется френология,
разработанная Ф.Галлем, и «животный магнетизм»
Месмера, врача и одного из крупных идеологов масонства,
который создал учение о действии в человеческом организме
универсального флюида. Месмер проводил коллективные
сеансы «циркуляции флюида» со значительными
элементами гипноза. У Месмера появились последователи, среди
которых было немало шарлатанов. Магнетические сеансы
из лечебных процедур превратились в модную игру и
средство получения денег, однако месмеризм как метод
психотерапии еще долго оставался в арсенале лечебных
воздействий на страждущих душевными болезнями.
Естественно-научные достижения XIX в., открытия в
области биологии, физиологии, антропологии привели к
бурному развитию и дифференциации комплекса
психологических наук, формированию психиатрии как особой
науки и специфической медицинской практики. Это нашло
отражение и в структуре предлагаемой читателю книги, ибо
ее авторы останавливаются лишь на самых заметных,
узловых учениях в области теоретической психологии, в
особенности на вкладе Фрейда, перевернувшего
традиционные представления в этой области, создавшего новую
общепсихологическую теорию личности как результата
глубинного конфликта сознания и бессознательного и
предложившего психоанализ как универсальный метод не только
психотерапии, но и историко-культурной интерпретации.
Основное внимание Александера и Селесника
сосредоточено на развитии собственно психиатрии в ее медицинском,
социальном и отчасти культурном аспектах. Авторы в
основном оперируют американским и западноевропейским
материалом.
За пределами повествования остается история
российской психиатрии, которая является неотъемлемой частью
мировой науки и медицинско-организационной практики.
Можно было бы вспомнить о многовековом
гуманистическом опыте монастырской психиатрии в России, создании
10


специальных больниц и приютов для душевнобольных. В
России успешно развивались самостоятельные
направления изучения психической деятельности человека,
базировавшиеся на прочных естественно-научных традициях
(И.М. Сеченов, H.A. Павлов, В.М. Бехтерев, H.H. Ланге,
С.С. Корсаков), и психологически-интроспективные
концепции (Н.Я. Грот, Н.И. Челпанов и др.). Русский
психиатр В.П. Сербский был одним из основоположников
судебной психиатрии, он активно внедрял прогрессивные
методы диагностики и лечения психических заболеваний.
П.Б. Ганнушкин внес значительный вклад в развитие
учения о пограничных состояниях и социальной психиатрии.
Культурно-историческая теория развития психики,
разработанная Л.С. Выготским, заложила основу научной
школы, из которой вышли известные ученые А.Н. Леонтьев,
А.Р. Лурия и др.
Четвертая часть книги, носящая название
«Современные исследования», на самом деле тоже является
исторической, так как в ней освещается состояние психологии и
психиатрии, характерное для середины двадцатого века.
Это, однако, не умаляет значения книги как издания,
преследующего прежде всего просветительские цели.
Заметим, что в последние годы проблемы психиатрии
и — шире — духовного здоровья и нездоровья общества
оказались в центре внимания в нашей стране, утратившей
и привычные границы, и устойчивые ценностные
ориентиры, что, естественно, привело к психологической
дестабилизации людей. С одной стороны, вопрос о психиатрии как
своеобразном, а подчас весьма жестоком и
противоестественном регуляторе социальной жизни, что имело место в
советском государстве, стал предметом серьезного
обсуждения на страницах прессы. С другой — обнаружилась
небывалая психическая неустойчивость общества,
проявляющаяся во взрывах немотивированного насилия,
агрессивности, в возрождении массовой веры в чудеса,
возможности магии, экстрасенсивных методов воздействия.
Психическая жизнь индивидов и общества в целом утратила
даже иллюзорную устойчивость, она требует
незамедлительного врачевания, но не дилетантами и гипнотизерами, а
11


частными и квалифицированными социальными рео^орма-
торами и настоящими врачами.
Неблагополучная психологическая обстановка в стране
усугубляется широкой психологической, медицинской и
историко-культурной безграмотностью. Люди не имеют
элементарных представлений о своем внутреннем мире, о
сферах души и духовного, не говоря уже о методах
научной психотерапии и регулирования собственных эмоций.
Они нуждаются в специальном просвещении. И полезным
шагом в этом направлении станет публикация книги
выдающихся американских ученых об истории психиатрии.
Д.и.н. В. Я. Уколова


ЧАСТЬ I
ВОЗРАСТ ПСИХИАТРИИ
Глава 1
СОВЕРШЕННОЛЕТИЕ
ПСИХИАТРИИ
Больные психическими расстройствами всегда были
рядом с нами для того, чтобы их бояться, им удивляться,
насмехаться над ними или мучать их, но чрезвычайно редко —
чтобы их лечить. Их существование потрясает до глубины
души, заставляя с мучительной болью почувствовать, сколь
хрупкая вещь здоровый разум. Чтобы познать их страдание,
человек всегда нуждался в особой науке, которая могла бы
проникнуть туда, куда не были способны проникнуть
естественные науки, — во вселенную человеческого разума.
Эта потребность осуществлялась многообразными
путями. Первая попытка была сделана врачами
доисторического периода и с тех первобытных времен объединяла
философов, врачей, художников, духовенство, научных
работников и, наконец, медиков, специально подготовленных и
посвятивших себя этой деятельности, — психиатров.
Оттого что душевное заболевание поражает самую сущность
человеческого бытия, оттого что все мы внутренне
теснейшим образом связаны с проблемами психического здоровья
и это характерно для человеческого общества с
незапамятных времен, в наше время в напряженную битву за
понимание и поиск способов помощи при заболеваниях мозга
включились самые культурные слои. Развитие психиатрии
стало центральной частью эволюции мировой культуры.
На протяжении последних трех веков большинство
крупнейших ученых направляли свои исследовательские
усилия на изучения физического мироздания. В этот пери-
13


од человеком были сделаны революционные открытия в
физической, культурной и социальной сферах. Открытия в
области физики значительным образом повлияли на
медицину, присоединив ее, по существу, к естественным
наукам. Медицина в свою очередь преобразила природу
человеческой жизни. Увеличилась продолжительность жизни,
так как повысилась жизнеспособность новорожденных.
Страх перед заболеваниями, как хроническими, так и
имевшими своими причинами эпидемические вспышки,
значительно уменьшился.
Неудивительно поэтому, что природу человека
рассматривали долгое время, исходя из концепций естественных
наук. Под влиянием естественных законов человек в
XIX в. стал рассматриваться как существо экстравертиро-
ванное и рациональное. Физическая жизнь человека, имея
в основании клеточные структуры, воспринималась как
часть мироздания, состоящего из атомов и молекул. Такая
точка зрения представляла человека рациональным
механизмом, комбинацией разума и нравственной свободы,
действующей в соответствии с биологическими
детерминантами. Такая точка зрения предрасполагала медицину к
развитию в русле естественных наук.
Однако одна отрасль медицины имела дело с
феноменами, которые не поддавались описанию в терминах физики
или химии, физиологии или анатомии. Нет, не все люди
одинаково рациональны. Не все обладают
интеллектуальной и моральной свободой. Некоторые люди ведут себя
скорее нерационально, как будто под воздействием рока.
Они могут бессвязно, непоследовательно говорить или
пугаться без видимой причины. Их настроение может
заметно и необъяснимо колебаться от приподнятого к
депрессивному. Они могут страдать от приступов отчаяния или быть
не в состоянии критически отнестись к охватившему их
страху и галлюцинациям. Люди в таком состоянии даже
могут стать убийцами или самоубийцами. Конечно, они не
укладываются в тот образ человека, который был создан
естественными науками. И еще более тщетными оказались
бы попытки ученых воссоздать их поведение в
лабораторных условиях или соотнести эти нарушения с физическим
состоянием какой-нибудь определенной части тела.
14


Психиатрия, длительное время формировавшаяся в
самостоятельную и значительную область медицины, почти не
восприняла доминирующую
материалистически-механистическую ориентацию. Напротив, казалось вполне
возможным проникновение в медицину древних
демонологических концепций, возвращавших к пониманию болезни как
овладеванию злыми духами. Это опасение усиливалось
признанием того факта, что психотерапия связана с
психологическими концепциями, тогда как в древности эта область
принадлежала демонологии. И еще, душевнобольные
нуждались в помощи или по крайней мере наблюдении, что
выходило за рамки обычных физических методов. Будучи
признана необходимой, психиатрия в то же время вызывала
определенные подозрения, и поэтому ее ограничивали
главным образом попечительскими функциями, причем лишь в
тех далеко зашедших случаях, когда больные были
безнадежными или опасными для себя или для окружающих.
Пока психиатрия рассматривалась как часть медицины,
она находилась в маргинальном положении. Поскольку
психиатры были в первую очередь попечителями, а не
лекарями и не занимались теми случаями, когда мозговые
нарушения происходили от физических причин, они не
могли иметь достаточный контакт с врачами, в силу чего не
пользовались и их терминологией. Выраженные
психические нарушения, психоневрозы и так называемые
функциональные психозы, шизофрения и
маниакально-депрессивный психоз упорно не описывались, не изучались, а,
значит, оставались непонятыми и не лечились обычными
медицинскими методами. Их проявление пытались объяснить
психологическими феноменами, а причины их оставались
неясными. Психиатры оказались в стороне от своих
собратьев — врачей.
В наш век произошла научная революция: психиатрия
стала совершеннолетней. Она перестала быть заброшенной
падчерицей медицины и стала одной из самых
выдающихся областей науки о человеке.
Этот успех стал возможен только после открытий
Фрейда, коренным образом изменивших психиатрию и
пронизавших всю медицинскую науку, однако в нем воплотились
и результаты изучения человеческой психики на протяже-
15


нии сотен лет. Многие, кто начал свою психиатрическую
карьеру в дофрейдовский период, были свидетелями тех
изменений, которые превратили психиатрию в
первостепенную отрасль медицины. Это был период, когда
происходило столь необходимое введение новых взглядов и
научного стиля, становление психологического метода, после
внедрения которых в практическую медицину возвращение
к магическим и анимистическим источникам познания
стало невозможным. Фрейдовский метод, основанный на
эффективной технике тщательного и систематического
анализа и наблюдения, сделал возможным создание теории
личности для изучения человеческого разума. Столь же
ценным, как и динамическая теория личности, было
развитие Фрейдом концепции репрессии и дифензивности,
или подавления и защиты. С другой стороны, этот метод и
выводы сделали возможным введение рациональной
терапии психоневрозов, базирующейся на понимании природы
и причин этих заболеваний. Эти достижения, несмотря на
острые различия между психоанализом и иными формами
медицинских исследований, способствовали неуклонному
сближению психиатрии с другими отраслями медицины.
Развитие психоанализа не случайность и не подвиг
отдельной гениальной личности. Рождение психоанализа
явилось одним из первых признаков идеологической
революции в западной цивилизации, когда любознательность
человека, направленная на познание внешнего мира,
уступила место качественно другому интересу. Сначала в
философии и литературе, затем в социальных науках и,
наконец, в психологии нового вида западный человек обратился
к познанию своей собственной личности, к извечному
вопросу о предназначении и смысле своей собственной жизни.
Психоаналитический метод Фрейда вскоре был признан
самым эффективным и всесторонним выражением этих
исканий.
Если для того, чтобы психиатрия развилась до
возможности с достаточно заметным успехом противостоять
психическим заболеваниям, требовались века, то для того,
чтобы осознать, какую угрозу таят в себе душевные
заболевания для здоровья нации, тоже потребовалось длительное
время. В последнее двадцатипятилетие осмысление новых
16


достижений в познании психического нездоровья привело
общество, правительство и медиков к представлению о
душевных болезнях как о потенциальной разрушительной
силе национального благосостояния — явлении более
опасном, чем физические болезни. Было определено, что
каждый десятый в Соединенных Штатах страдает той или
иной формой душевного расстройства. Тридцать
процентов юношей, обследованных перед службой в армии,
признавались негодными для военной службы из-за различных
психических недомоганий. Каждая вторая госпитальная
койка была занята больными с ментальными
расстройствами. Полтора миллиарда долларов теряются ежегодно в
связи с отсутствием на работе людей с эмоциональными
расстройствами. Мы наконец пришли к пониманию
размеров той пошлины, которую взимают с человечества
психические болезни.
Чтобы ответить на этот вызов, в США были приняты
меры к существенному расширению психиатрического
образования. К началу 30-х годов в Соединенных Штатах
было менее 500 практикующих психиатров. Теперь —
около 16 тысяч*. Психиатрия является наиболее
прогрессивной областью знаний, поскольку она всеобъемлюща и
включает наиболее полное и всестороннее изучение
личности. Она переплетается со всеми медицинскими
специальностями и социальными науками. Вполне закономерно,
что у студентов-медиков возрос интерес к изучению
психических заболеваний и психиатрию стали чаще выбирать
своей специальностью. В самом деле, психиатрия заняла
третье, после хирургии и терапии, место в медицине.
Однако подготовка клиницистов-психиатров остается
наиболее трудной по сравнению с другими медицинскими
профессиями. Врач-психиатр должен пройти больший курс
учебы и подвергнуться большим испытаниям по сравнению
со своими коллегами других специальностей. У него
должен быть медицинский диплом и интернатура, затем —
трехлетний период работы врачом при больнице (с
постоянным жительством при ней) под руководством психиат-
Книга увидела свет в США в 1968 г. Здесь и далее в книге
использованы статистические данные тех лет. — Прим, ред.
17


ров. Он обязан стажироваться в течение двух лет, для того
чтобы иметь право сдать экзамены в отделе народного
образования и получить подтверждение квалификации
психиатра. Для того чтобы стать психоаналитиком, он должен
в течение четырех лет посещать занятия в
психоаналитическом институте, тратя на это по шесть часов в неделю. И в
то же время он должен сам подвергнуться собственному,
персональному психоанализу. Эта подготовка поглощает
очень много времени и дорого стоит, что объясняет тот
факт, что в Соединенных Штатах психоаналитиков
сравнительно немного.
Вопреки широко распространенному мнению
психиатрия не более высоко оплачиваемая специальность, чем
другие. До тех пор пока будущий психиатр не убедится, что он
испытывает чувство наибольшего удовлетворения от того,
что благодаря своим знаниям он может кому-то помочь
найти правильный образ жизни, избавиться от страха,
безнадежности, неуверенности, он не должен считать, что верно
выбрал свой путь. Кроме того, благодаря возможностям
психиатрии стала глубоко изучаться тесная взаимосвязь
эмоциональных нарушений с внутренними болезнями —
что признается ныне врачами всех специальностей, — и
проблема эта включена в основные программы по
психиатрии. Становится очевидным, что психиатрия не только
достигла совершеннолетия в настоящее время, но, пожалуй,
вся современная цивилизация не могла бы успешно
развиваться без психиатрии, поскольку развитие мышления и
нарушения мышления взаимосвязаны. Человек-попечитель
прошел долгий путь, положив в основу своих знаний первые
робкие наблюдения древних знахарей и опыт античных
лекарей-жрецов. Попытка проследить этот путь и стала
предметом данной книги.


Глава 2
ТРИ ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ
В ПСИХИАТРИИ
В психиатрии можно выделить три основополагающие
тенденции:
1. Магический подход — попытка рассматривать
необъяснимые явления как магические.
2. Органический подход — попытка объяснить болезни
разума телесными причинами.
3. Психологический подход — попытка обнаружить
психологические причины психических нарушений.
Мы попытаемся в последующих главах рассмотреть эти
три постоянно присутствующих компонента
психиатрической мысли от истоков до настоящих дней. Прогресс
медицины состоит в применении психологических и
органических теорий и методов лечения в случаях, когда возможно
их применение и при постепенном изъятии магического
компонента как из психологического, так и из
соматического подхода. Со временем взаимоотношения между
двумя основными методами также должны быть уточнены.
Как мы далее увидим, это приводит к своеобразной теории
комплементарности — решению, которое сходно с тем, что
было предложено физиками-атомщиками.
Магический подход
Примитивный человек лечил свои незначительные
травмы и болезни с помощью интуитивно найденных,
грубых, эмпирических приемов: зализывал раны слюной,
19


смягчал лихорадку погружением в холодную воду, натирал
раны тиной, высасывал яд после укуса змеи...
Первые попытки объяснить причину заболевания
также опирались на интуицию. Доминировало простейшее
объяснение — считать, что болезни возникают «сами по
себе». Хотя издревле просматривался и
причинно-следственный подход. Например, любой представитель племени
банту знает и понимает, что пища проходит через тело, что
переедание или чрезмерные возлияния могут быть причиной
дискомфорта, знает он также и слабительные средства,
которые излечивают от этого. Но когда причины нездоровья
нельзя было вывести напрямую, первобытный человек
приписывал их злонамеренному влиянию других людей
или высших существ и боролся с ними магией или
волшебством, а позже — магически-религиозными обрядами. По
существу, эти методы лечения были попыткой повлиять на
злодейство психологическим воздействием, что дает право
считать психиатрию наиболее древней специальностью по
сравнению с другими сферами медицины.
Примитивная медицина была главным образом
психиатрией. Душевные и телесные страдания так же не
различались, как не разделялись медицина, магия и религия.
Кроме того, магия была направлена против некоторых
смертельных или сверхчеловеческих явлений, которые
могли вызвать болезнь. Соответственно своим
представлениям примитивная медицина оказывала пациентам
помощь в борьбе со сверхъестественными явлениями и злыми
духами всеми доступными древнему человеку средствами,
такими, как мольбы, поклоны, заклинания,
жертвоприношения, угрозы, исповедание, изгнание духов и
умиротворение, что производилось при помощи магических
ритуалов, колдовства и даже телесных наказаний. Болезнь
ощущалась как нечто привнесенное извне волшебником или
богом, «выстрелившим» в тело человека стрелой или
молнией. Концепция отделения души от тела включала
примитивное понимание души, проявляющейся в сновидениях,
призраках, галлюцинациях и т.п. До тех пор пока тело и
душа пребьгаали в единстве, человек был здоров, но, если
душа или часть ее покидала его или кем-то похищалась,
человек заболевал. Верования различных племен размеща-
20


ли душу в разных частях тела, например в сердце или
почках. Злые волшебники уносили душу своей жертвы,
вытягивая ее из тела, и вместо нее внедряли болезнь.
Другой важный принцип магической медицины состоит
в положении, согласно которому два разных и не
связанных между собой тела могут производить воздействие друг
на друга через скрытую внутреннюю связь. Сэр Джеймс
Фрезер (1854—1941) назвал это комплементарной, или
«симпатической», магией. Два объекта, согласно этой
теории, имеют одинаковое воздействие благодаря своему
сходству, а также потому, что они сочувствуют друг другу.
Из этого принципа исходит так называемая
гомеопатическая, подражательная и мимикрическая, магия.
Врачующий человек мог приостановить течение болезни и
добиться выздоровления своего пациента, притворяясь
умирающим, агонизирующим и затем медленно
выздоравливающим, внушая тем самым умирающему человеку надежду
на выздоровление. Форма комплементарной магической
деятельности по ассоциации распространялась на
воздействие одного объекта, первоначально единого, на другой,
отделившийся от него. Так, срезанный ноготь или послед
воспринимался как средство воздействия на тех, кому эти
части ранее принадлежали. Комплементарная магия
предшествует использованию изображений для воздействия на
других. Изображение, подразумевающее жертву, могло
быть сделано из воска, как это встречается на Малайском
полуострове. Для того чтобы вызвать ослепление у
намеченной жертвы, глаз изображения должен быть пронзен.
Если желательна смерть, с изображением поступают так,
как если бы хотели его убить. Пытаясь вызвать
осложнения в семейных отношениях, малайцы связывают фигурки
женщины и мужчины спинами друг к другу так, чтобы они
«отворачивались друг от друга».
Несмотря на то что внешне связь между объектами, как
одушевленными, так и неодушевленными, на первый
взгляд может быть объяснена механистически, важная,
основополагающая идея здесь заключается в том, что эти
механизмы — однородность и схожесть — особым образом
используются некоторыми злыми существами для того,
чтобы причинить зло. Следовательно, воздействие дьявола,
21


как основная причина болезней, присутствует во всех этих
теориях. Эффект достигается способностью колдуна
психологически влиять на поддающуюся внушению жертву.
Неудивительно, что в примитивном обществе знахари
оказывались наиболее могущественными, смелыми и часто
самыми талантливыми личностями. Таким образом, эффект
от магического воздействия зависел от внушаемости лица,
которое подвергалось магическому воздействию, силы
влияния воздействующего знахаря и, наконец, от
комплементарной связи или особой формы родства между объектами.
Примитивная медицина использовала психологические
методы воздействия при болезнях, как телесных, так и
психических. Эта анимистически-магическая медицина,
отражающая понимание примитивным человеком
Вселенной, опиралась на интуитивное открытие психологических
законов, лежащих в основе поведения индивидуума.
Первобытный человек оценивал определенный порядок
событий, свою реакцию на них и другие проявления своего <Я*
как нечто обычное, самоочевидное, не требующее
доказательства. Ему казалось естественным, что он впадает в
ярость, когда нападает, или испытывает страх при
серьезной угрозе его жизни, при нападении более сильного. Эти
устойчивые реакции на определенные события могут быть
названы «эмоциональными силлогизмами». Они не
требуют объяснений или доказательств. Они воспринимаются
как неизбежные и естественные события и вполне
укладываются в «логику эмоций». Примитивный человек овладел
знаниями в этой сфере прежде, чем он понял порядок
вещей в окружающем его мире. Он не мог знать, что
бактерии являются причиной нагноения раны, но он
действительно знал, как наилучшим образом использовать
собственное тело, и он применял эти интуитивные и
субъективные знания, приспосабливая их к внешним событиям.
Ветер бывал разрушительным, поэтому за ним стояло злое
существо, которое нападало на человека. Духи могли
ниспослать на землю дождь, чтобы вознаградить человека или
наказать его. Болезнь являлась несчастьем, посланным
невидимым сверхчеловеком, или результатом магических
манипуляций врагов. Человек оживлял мир вокруг себя,
приписывая природным явлениям человеческую мотивацию, ко-
22


торую он хорошо знал из своего субъективного жизненного
опыта. Таким образом, для него было логичным пытаться
воздействовать на естественные явления теми же
способами, какие он употреблял для воздействия на себе
подобных: заклинаниями, молитвами, угрозами, покорностью,
подношениями и даже наказаниями.
Как и большинство теорий, демонология содержит ядро
правды. То, что человеческое поведение легко объясняется
через психологию, может быть признано любым, кто
анализировал собственные действия. Очевидной ошибкой в
мышлении примитивного человека было стремление
приписать неодушевленной природе цели и мотивы поступков
человека.
Органический подход
Наблюдая явления природы, человек отметил
определенную последовательность временных явлений.
Отступление мрака вместе с восходом солнца привело к
предположению, что солнце является причиной дневного света.
Однако этот тип причинности был отличным от того, что был
извлечен через внутренний жизненный опыт. Человек и
сам мог рассеять тьму, разжигая костер. Тем не менее он
понимал, что это явление, безусловно, отличается от
восхода солнца. Человек разводил костер для своих
утилитарных нужд. Оставалось предположить, что и за восходом
солнца также стоят какие-то, но только более высокие,
намерения. Экстраполируя собственный опыт на природные
явления, человек заключил, что солнце — или, точнее, бог
солнца — имеет свои собственные добрые основания для
создания света. Иными словами, примитивный человек
распространял мотивационную причинность своих
поступков на весь окружающий мир.
Проблема существования или отсутствия
целесообразности в природных явлениях имела глубокое воздействие
на развитие науки. Медицина прогрессировала, так как
постепенно освобождалась от анимистических теорий и
заменяла их другим типом причинности. Новый подход был
непсихологическим, а значит, был вполне приложим к по-
23


знанию неживой природы. Естественные науки начали
развиваться только после того, как человек отказался от
примитивных идей мотивационной причинности в
природе, перейдя к познанию определенных связей в мире
природы. Новые идеи приходили с трудом и нелегко
удерживались. Греческие философы-рационалисты VII—VI вв.
до н.э. создали фундаментальные основы научной мысли,
но в средние века их революционные открытия были
вытеснены восстановленными демонологическими и
религиозно-магическими предубеждениями. И только в последние
три столетия, начиная с Ренессанса, истинная научная
мысль вновь стала доминировать.
Весьма существенным для развития науки было
растущее убеждение, что в конечном счете все явления жизни
можно описать и понять в терминах физики и химии, и это
представление вскоре стало ведущим в медицине. Так,
например, ученые добились значительных результатов в
исследованиях, посвященных изучению человеческого тела.
Человеческое тело постепенно определялось как
чрезвычайно сложный физико-химический аппарат, который
преобразовывает химическую энергию в механическую.
Однако даже в то время, когда накапливались эти
открытия, проблема целесообразности вставала вновь и вновь.
Естественные науки убедительно демонстрировали, что все
происходящее в природе имеет причину, но не целеполага-
ние. Кроме того, несмотря на обилие свидетельств,
поддерживающих механистический подход к пониманию
организма, оставался неопровержимым тот факт, что все части
и функции организма находятся во взаимодействии,
осуществляемом таким способом, как если бы они были
воодушевлены высшей целью — стремлением к выживанию.
Механистический взгляд привел к телеологическому
заключению, что поскольку человеческое создание —
механизм, безусловно конструируемый с пользой или очевидной
целью или вдохновленный определенной идеей, то, должно
быть, самая сложная из машин — человек. Это привело к
смешению вопросов. Кто или что явилось инициатором
зарождения и формирования живых организмов, включая
человека, или такие организмы — исключение? Должны
ли их функции и эволюция объясняться в естественно-на-
24


учных терминах или основа их идеальна? И если идея
лежит в основе конструкции живого организма, то чья это
идея, чей замысел?
Таким образом, в начале XIX в. инородный
идеалистический принцип вредил биологической и медицинской
наукам, подобно анимизму в донаучную эру. Эти сферы знания
освободились от указанного противоречия благодаря
Дарвину, с его концепцией изменчивости, наследственности и
естественного отбора как основных факторов эволюции.
Возрождение анимистической концепции в биологии
началось с теории витализма. Самым выдающимся
сторонником ее был Ганс Дриеш (1867—1941), немецкий зоолог
и философ, который приписывал направляющую силу,
«витальную энергию*, всем живым организмам. Он
утверждал, что живой организм не может быть полностью понят
с точки зрения механистической теории, и предполагал
наличие формообразующей и направляющей силы как
первоначального и независимого источника развития
природы. Эта жизненная сила представляла собой субстанцию
духовную, сверхъестественную. Действовала эта сила
целенаправленно, а целью ее являлось существование жизни.
Витализм не привлек большого числа последователей.
Он был отклонен почти всеми биологическими и
философскими школами как теория, не поддающаяся научному
обоснованию и сверх того бесполезная, так как
большинство ученых к тому времени признавали, что теоретически
все феномены жизни могут быть объяснены законами,
действующими в сфере неживой природы.
Великим вкладом Дарвина, который помог спасти
биологическую науку от возвращения к анимизму, была его
концепция естественного отбора, концепция, которая
объясняла эволюцию живых организмов. По теории Дарвина,
те качества и те отличительные особенности внутри вида,
которые становятся наиболее необходимыми для
выживания, сохраняются через наследственность. Теория Дарвина
представляет жизнь как инстинкт самосохранения, в
котором борьба за существование является неосознанной.
Благодаря концепции борьбы за выживание в биологической
науке вновь возникает высшая идея.
25


В развитие концепции гомеостаза существенный вклад
внесли такие ученые, как Теодор Фешнер (1801—1887),
Клод Бернар (1813—1878) и американский физиолог
В.Б. Кэннон (1871—1945). Закон гомеостаза
приписывает организму относительное динамическое постоянство в
сохранении состава и свойств внутренней среды,
устойчивость основных физиологических функций организма,
необходимых для сохранения жизни. Хотя это действительно
более четкое определение инстинкта самосохранения, оно
выражается в терминах, уводящих понятие «стабильность»
от телеологических положений. По существу, эта
концепция перекликается с первым законом движения Ньютона,
согласно которому тела сохраняют движение или
неподвижность благодаря инерции. Поскольку ясно, что
инерция не зависит от идеи, то и гомеостаз не может быть
проявлением идеи.
Даже этот краткий перечень научных концепций и
теорий показывает, что конец XIX в., казалось бы, должен был
сделать выводы о безусловной свободе всех естественных
процессов от психологических сил. Механистическая
концепция мироздания как будто окончательно установилась.
Психологический подход
Примитивный человек не нуждался в объяснении
причины возникновения раны, полученной в бою или на
охоте. Поэтому в каком-то смысле хирургия была первым
немагическим направлением в медицине. Но внутренние
болезни, когда ни место поражения, ни причину возникших
нарушений нельзя было наблюдать непосредственно,
объяснялись исключительно сверхъестественными причинами.
Пытаясь постичь эти невидимые 4>еномены, человек
обращался к тем надежным знаниям, которые он извлекал из
своих собственных ощущений, приобретенных на основе
субъективного жизненного опыта. Но если человек мог в
психологических понятиях объяснить свои нормальные
реакции и естественное поведение, почему потребовалось так
много времени, чтобы использовать эти проверенные и
надежные знания для объяснения аномального поведения?
2Ç


Одной из причин задержки развития рациональной
психиатрии было то, что естественное, нормальное поведение
не побуждало к поиску научного объяснения его. Мы
осознаём наши стремления, наши надежды. Мы знаем, что
причиняет нам обиду, что — удовольствие и как наши
намерения и чувства влияют на наше поведение. И только когда
поведение кого-то кажется нам ненормальным — например,
когда человек становится депрессивным или без видимых
причин чрезмерно веселым, когда он видит и слышит
реально не существующее, когда он испытывает страх при
отсутствии угрозы, — мы действительно начинаем искать какое-
то специальное объяснение подобному поведению.
Примитивный человек объяснял ненормальное
поведение присутствием посторонней силы, злого духа,
который, должно быть, овладевал страдальцем. Короче
говоря, ментальные расстройства, так же как и большинство
недугов телесных, связьгаались им с воздействием силы
злого духа. По существу, человек не ошибался,
ассоциируя психические расстройства с психологическими
причинами; просто до поры до времени он не распознал, что
эти силы находятся не снаружи, не вне человека и что
они отнюдь не магического происхождения, а являются
его собственными подсознательными желаниями,
страхами и побуждениями. Сущность психических нарушений
заключается именно в невозможности человека
рассмотреть свое собственное лицо, распознать те чувства и ту
мотивацию, которые само сознание отвергает. В этом
глубинном 4>еномене, который Фрейд назвал «репрессией*
(«подавлением»), лежит причина длительного отставания
в развитии психиатрии от остальных сфер медицины. Не-
акцентируемые эмоции и побуждения, которые человек
вытесняет из своего сознания, тем не менее не исчезают
бесследно и оказывают влияние на его поведение. При
психической болезни они являются причиной
иррациональных поступков, невротических и психических
симптомов, а у здоровых людей формируют образы в
сновидениях. Современному человеку требуется большая
искренность и недюжинное мужество, чтобы признать, что
под всей его цивилизованной внешности и при всех его
высоких моральных и религиозных убеждениях в глубине
27


души таятся все же неизменные неукротимые
сексуальные и агрессивные импульсы, которые были свойственны
его диким прародителям. Понимание и лечение
психических нарушений во многом зависят от понимания именно
того факта, что подавляющее большинство неврозов и
психозов проявляется на фоне подавления
подсознательных стремлений. Поэтому неудивительно, что
психологический подход в психиатрии, открытие себя как объекта,
требующего особой техники самонаблюдения и
вербального контакта, стали наивысшим достижением медицинской
науки. Наука в первую очередь обратила свой интерес к
тому, что наиболее удалено от человека, — к небу, —
затем ее заинтересовало физическое тело, и только после
этого она разглядела человеческую личность.
Всякий раз, когда ученые, философы и психиатры
приближались к рациональному пониманию человеческого
естества, человечество оглядывалось назад, снова и снова
прибегая к магическому толкованию или обманывая себя
псевдонаучными измышлениями.
Хотя Аристотель, развивая учение Сократа и Платона,
веривших, что путь к совершенству лежит через познание
себя, преуспел в проектировании рациональной
психологии, он все-таки, так же как и Платон, был убежден, что
интеллект (разум) — нечто сверхчеловеческое,
волшебный источник (начало). Когда Гиппократ, великий ученый
и исследователь, заявил, что священная болезнь —
эпилепсия — в действительности не более священна, чем другие
страдания, и не является результатом вмешательства
сверхъестественных духов, он тем не менее верил, что
меланхолия возникает из-за черной желчи и может быть
излечена приемом слабительного. Несколькими столетиями
позже Цицерон оспорил гипотезу черней желчи, подкяг-
шись до понимания меланхолии как результата
психологических трудностей. Он утверждал, что люди отвечают на
отрицательные эмоциональные воздействия
определенными психологическими ощущениями, которые и есть
страдания, и они-то могут побудить совершить насилие над
собой. Таким образом, Гиппократ, создавая свою
философскую концепцию, вплотную приближается к идеям, на-
28


шедшим позже развитие в психотерапии. Однако идеи
Гиппократа не признавались вплоть до нашего времени.
Святой Августин также был величайшим психологом,
проводившим самонаблюдение и самоанализ задолго до
Фрейда. Он сурово и безжалостно анализировал свое «Я»,
беспощадно выявляя то, что считал в себе от дьявола.
Однако он все же полагал, что человек путем самопознания,
без помощи сверхсущества, без Божьей милости, не
сможет овладеть своими чувственными страстями. В XIX в.
Месмер приблизился к познанию лечебного воздействия
такого психологического феномена, как гипнотическое
внушение, но он истолковал его как эффект «животного
магнетизма», который, как он полагал, передается от
гипнотизера к пациенту через прикосновение.
Итак, создается впечатление, что человеком владеет
глубокое и упорное нежелание понять патологию
поведения с точки зрения психологии. Он, без сомнения, избегает
ответственности, которая последует за таким пониманием,
и готов обвинять дьявола, духов или даже волшебные
флюиды в том, что его поведение ненормально, вместо
того чтобы признать, что это прежде всего результат его
собственных чувств, стремлений и внутренних конфликтов.
Самым драматическим примером вреда, нанесенного
человеку рациональным подходом к психологии, может
служить возвращение его к самым примитивным формам
демонологии в период Ренессанса, когда во всех других
областях знаний прочно утвердился рациональный подход. В
тот период углубленно изучались анатомия и физиология.
В живописи и литературе человек изображался
реалистично как индивидуальность. Монтень и Макиавелли
рассматривали проблемы психологии конкретно, отказавшись от
абстрактных терминов Аристотеля. Они открыли дорогу к
пониманию человека как личности со своими
собственными социальными и личными проблемами. Боккаччо и
Рабле исключительно живо запечатлели грубые, земные
желания человека, и сделали они это не только с беспримерным
реализмом, но и со вкусом. Человек XVI — XVII вв. начал
осознавать собственные инстинкты. И в то же самое
время — как выраженная реакция против быстро
развивающегося психологического возрождения — набрала новую
29


высоту демонология. Человек не мог принять на себя
ответственность за свои импульсы, особенно за сексуальные
влечения, которые писатели и живописцы Ренессанса
изображали столь эффективно. И снова он предпочел
приписать их воздействию со стороны — дьяволу, волшебникам
и колдунам. Беспрецедентный рецидив охоты на ведьм
возник как ответ на прогрессирующее развитие знаний об
инстинктивной сфере человека, на попытку признать эту
сферу частью человеческой личности.
Борьба эта продолжается и в наши дни. Роль дьявола
теперь передана химическим процессам мозговой ткани.
Нет больше дьявола, но есть «deus ex machina» (бог из
машины), нарушающий мозговую деятельность куда больше,
чем собственный жизненный опыт личности, и именно на
него возлагается ответственность за психические болезни.
Какой бы ни была истинная причина мозговых химических
процессов, новая вера зиждется на том, что психические
расстройства могут быть излечены лекарствами и что сам
пациент как личность не нуждается больше в том, чтобы
понять истоки постигших его бед и справляться с ними
путем углубленного познания самого себя. Безусловно,
химические процессы в мозговой ткани — составная часть всех
ментальных процессов, всех наших стремлений, познаний,
желаний, равно как и психических отклонений. Но химия
мозга не может быть отделена от человека, не может быть
вычленена из того, что составляет ядро его жизни, его
личности. В действительности химия мозга меняется под
влиянием эмоциональных стрессов, тревоги, гнева, страха,
ощущения безнадежности.
Интеграция мозговой химии и психологии —
принципиально новый путь развития современной психиатрии.


ЧАСТЬ I I
ОТ ДРЕВНОСТИ
ЧЕРЕЗ ЭПОХИ И ВЕКА
Глава 3
ВКЛАД ДРЕВНИХ
История психиатрии началась с того, что один человек
попытался облегчить страдания другого путем влияния на
него. В те времена, когда психические и физические
недуги не разграничивались, роль психиатра мог взять на себя
любой, кто стремился облегчить боль другого. Поэтому
история психиатрии восходит к первым профессиональным
целителям.
В примитивном обществе считалось, что человек,
обладающий сверхъестественной силой, не только наделен
способностью вызывать дождь или солнечное затмение,
предсказывать победу в войне или влиять на урожай, но и может
с успехом излечивать болезни. Чаще всего человек,
способный врачевать, был не только главой племени, но и
верховным жрецом или колдуном клана. Зачастую из среды
лекарей формировался класс элиты; в целом эта каста была
наиболее культурной и доступной лишь для избранных. В
некоторых культурах колдун-врач наследовал свою
профессию, в других — избирался на этот пост благодаря какому-
либо необычному происшествию, которое как бы указывало
большинству, что он является избранником богов:
например, кому-то удавалось избежать гибели в ситуации,
которая для другого была бы смертельной. Часто человек
становился колдуном-знахарем после того, как с ним случался
припадок с конвульсиями или потерей сознания,
сопровождаемой галлюцинациями, в которых ему открывалось то,
кем он якобы призван быть. Этот способ выбора был
особенно распространен среди племен Южной Африки, в некото-
31


рых сибирских племенах, а также среди индейцев Северной
Америки1. Будущий знахарь подвергался суровым
тренировкам и испытаниям, вплоть до искусственно вызываемых
психозов при строгом соблюдении тщательно
разработанной церемонии посвящения. Например, индонезийский
островитянин с острова Ниас мог быть избран, если его отец
был главным знахарем и обучил его магическим формулам и
использованию барабана, но одно это обстоятельство не дает
еще права наследовать положение отца: для этого
претендент на пост знахаря должен стать больным. Часто эта
болезнь — психоз. Вызвав в себе болезнь, он лечится другими
врачами, обучаясь одновременно различным вариантам
ритуальных манипуляций. Излечившись, он становится
помощником своего учителя, причем платит ему за обучение.
Не только профессиональная этика требует того. Учитель
решает, когда ученик готов начать собственную практику,
по случаю чего устраивается празднество — подобно тому,
как это происходит в наши дни с кандидатами,
стажирующимися в психоаналитическом институте, считающими
своим долгом закатить гигантский праздничный банкет в
связи с вручением лицензии.
Поскольку бред и галлюцинации — основной критерий
отбора кандидатов, повышенное внимание уделяется
именно этим феноменам. Среди племени банту в Африке после
того, как кандидат расскажет о своих видениях,
призывается лекарь, для того чтобы его проконсультировать. В
течение начального периода обучения кандидат должен
узнать систему табу, он должен научиться приносить
жертвоприношения и расшифровывать то, что он видел в своих
грезах2. Эта подготовительная процедура не менее строга,
чем у кандидата психоаналитического института, который
за время стажировки должен посредством психоанализа
освободиться от невротических мертвых точек. И так же,
как и в примитивном обществе, институт предпочитает
взять кандидатом мягкого, но курабельного невротика,
который на собственном опыте познал страдания невротика.
Однако обученный и получивший доступ к практике
знахарь, для того чтобы вызвать большее доверие,
прибегал к определенному набору непосредственных
воздействий, чему нельзя найти прямых параллелей в цивилизо-
32


ванном обществе. Врачи древности использовали разные
приемы, чтобы дополнительно влиять на своих пациентов.
Сюда входит и раскрашивание тела красной краской, и
ношение красной мантии, и обязательный в некоторых
случаях жезл с золотым набалдашником. Может быть, с этой
целью некоторые современные врачи носят запонки на
манжетах с символикой змеи или выписывают лекарства и
делают назначения на непонятном для непосвященных
латинском языке. Если признать подобное допущение
верным, то следует признать и то, что трюки и фокусы
лекарей прошлого срабатывают и в наши дни9.
Месопотамия
Определив, что основы психиатрии начали
складываться в примитивной медицине древних культур, обратим
наше внимание на те культуры древних, где медицина уже
начинала оформляться в определенные
систематизированные концепции. Одна из наиболее ранних цивилизаций,
вавилонская, была современницей додинастического
Египта примерно IV тысячелетия до н.э., то есть до постройки
великих пирамид и до того, как религия, наука и искусство
приняли организованные формы. Это происходило по
меньшей мере за три тысячи лет до расцвета
древнееврейской культуры.
Древние вавилоняне, возможно, эмигрировали с гор
Персии. Они окончательно были завоеваны (ок. 2750 до
н.э.), так же как и их соседи, семитским вождем Сарго-
ном, чей народ в свою очередь был покорен Хаммурапи
около 2100 г. до н.э. Свод законов великого Хаммурапи,
который создал централизованное правительство, был
записан клинописью на глиняных табличках для
судопроизводства. Это самые ранние законы из дошедших до нас в
систематизированной форме.
Первые вавилонские врачи были жрецами, которые
обучали граждан Вавилона и Ниневии. Они назывались
жрецами Ассипу. Позже они стали просто врачевателями и
назывались Асу (А-зи). Жрецы-врачи лечили внутренние
болезни, особенно с психическими проявлениями, которые
2—29
33


приписывались демоническому происхождению, прибегая
к магически-религиозным методам. Практикующие врачи
употребляли более натуральные средства при лечении
наружных повреждений. С тех пор как вавилоняне поверили
в анимистические концепции, Асу вынуждены были
добавлять к естественным методам лечения «покрытые сахаром
таблетки магии и ворожбы*4. Асу считался человеком,
«знавшим жидкости* и умевшим ими пользоваться. Вода
(жидкость) играла важную роль в рецептах.
Магические манипуляции были вспомогательными
средствами астрологов и оракулов. Вавилоняне верили,
что звезды божественны и обладают высшим разумом и
что все в природе обладает планом и разумом.
Менструальный цикл, а также обострения ремиссии определенных
заболеваний находились в тесной внутренней связи с
активностью небесных тел. Органы жертвенных животных
использовались для предсказаний. Для пророчеств
особенно подходила печень. Ее размер, очертание, форма, цвет
имели прогностическое значение для болезни пациента, в
пользу которого было принесено в жертву животное.
Врачи-священники, которые ревностно охраняли секреты
знаний этого метода ворожбы, назывались гепатоскопи-
стами.
Лекарства также употреблялись, но более эффективное
лечение повсеместно связывалось с верой в заклинание.
Обширная фармакопея Вавилона сохранилась на
клинописных таблицах, однако заклинания не были приведены в
систему, подобно тому как тайные мольбы современных
пациентов не находят места в современных медицинских
учебниках, хотя больные, возможно, ощущают
потребность в них ничуть не меньше, чем в медикаментах.
Действительно, заклинание было достаточно сильным
психологическим орудием. Так, знаменитый историк медицины
Сигерист констатировал: «Система медицины, в которой
доминировали магия и религия и которая видела свое
назначение в реабилитации пациента и примирении его с
трансцендентностью мира, конечно, включала и
психотерапию. Исследования души пациента, который в конце
концов убеждался, что он страдает оттого, что согрешил,
приводили к освобождающему эффекту; исполняемый об-
34


ряд и заклинания, произносимые знахарем, имели
глубокую суггестивную силу*. Согласно такой точке зрения, Си-
герист заключает, что «медицина Месопотамии была
психосоматической во всех проявлениях*3.
Спиритический мир вавилонян был населен
множеством демонов, которые вступали в борьбу с не менее
многочисленными добрыми духами и богами. Богиня Нихарзаг с
помощью восьми других богинь и богов
специализировалась на различных синдромах болезней. Все врачи имели
своих персональных богов, главное божество врачей — бог
лечения — Нинурта со своей женой Гулой были
покровителями всего искусства врачевания. Их символом была
змея. Знахарь вначале диагностировал заболевание, а
затем призывал определенного бога, специализирующегося
по этому заболеванию, и одновременно призывал с
помощью заклинаний божество, покровительствующее
городу, в котором жил больной.
Боги имели семерых врагов, злых демонов, которые
возглавляли целую армию более мелких демонов,
преданных Иштар, богине колдовства и тьмы. Считалось, что
каждая болезнь имеет своего специфического демона.
Причиной безумия являлся демон Идта. Демонам служили
колдуны, в арсенал которых входили дурной глаз,
специальные зелья и определенные церемонии.
Несмотря на то что народы Месопотамии использовали
для лечения преимущественно магию и религиозные
обряды, медицина обязана им многим, так как они весьма
подробно описали на своих клинописных табличках
множество заболеваний, причем сделали это тщательно, с большим
количеством деталей. Они не только открыли некоторые
медицинские методы, но и впервые стали изучать историю
жизни пациента. Более того, вавилоняне достигли
значительной высоты в развитии гигиены, социальной медицины
и медицинской этики.
В психиатрии, как и в других областях медицины,
необходима кодификация ответственности врача перед
пациентом. Вавилонская медицина была заметным
явлением. Вавилонские врачи пользовались столь широкой
известностью, что их нередко вызывали для консультаций в
Египет.
35


Египет
Хотя и в вавилонской, и в египетской практической
медицине придавалось особое значение религии и магии, эти
школы имели существенное различие. Вавилоняне глубоко
развили метод математического анализа, египтяне
накопили массу описательных фактов, но как те, так и другие
часто не могли отличить реальность от вымысла. Тексты на
клинописных табличках вавилонян короче и четче, чем
пространные описания на свитках папируса египтян —
длинные, неясные и временами непостижимые. Надо
сказать, что, если бы египтяне чаще пользовались «корзиной
для отходов папируса*, их вклад в сокровищницу
медицинских открытий не утонул бы в массе бесполезных деталей6.
Народы, населявшие дельту Нила, постоянно
испытывали на себе влияние соседей. Одно влияние шло с
Востока, другое — из Африки. Там, где доминировало восточное
влияние, одерживал победу мистицизм. Там власть
сохраняла жреческая медицина; там, где преобладало влияние
Африки — верх брал эмпиризм7.
Первый египетский целитель, о котором мы имеем
достоверные знания, жил во времена III династии, около
2850 г. до н.э. Имхотеп был врачом фараона Джосера,
кроме того, он был известен как архитектор, мудрец,
астроном и жрец. К тому времени, когда Египет в 525 г. до н.э.
стал провинцией Персии, Имхотеп был обожествлен и как
специальный бог медицины занял важное место среди
других богов-целителей египетского пантеона. Его храм в
Мемфисе стал медицинской школой и госпиталем, где
лечили искусственным сном — видом психотерапии,
которую развивали последователи жрецов Эскулапа. Задолго
до греков египтяне научились создавать в храмах именно
ту атмосферу, которая и в наши дни может быть признана
наиболее полезной для здоровья человека. Например,
страждущий мог поднять свой жизненный тонус, приняв
участие в экскурсии по Нилу, в концерте; мог восстановить
душевное равновесие, занимаясь танцами, рисованием,
живописью или же посвятив свое время другим полезным
увлечениям. Эти занятия должны были оказывать
терапевтический эффект, совсем как в современных госпиталях
36


при использовании метода лечения окружающей
обстановкой. Однако необходимость в сверхъестественном
объяснении происходящего была так велика, что, когда лечебный
эффект достигался, он приписывался воздействию святого
покровителя храма.
Два наиболее значительных из дошедших до нас
медицинских трактатов именуются «Папирус Эберс» и
«Папирус Смит». Оба они были созданы приблизительно в одно и
то же время, около 1550 г. до н.э. «Папирус Эберс»
рассматривает вопросы исключительно внутренней медицины,
тогда как «Папирус Смит* описывает методы лечения ран и
хирургические вмешательства. Успешная хирургическая
операция есть вполне реальная рациональная процедура,
поэтому неудивительно, что «Папирус Смит» почти не
содержит каких-либо религиозных заклинаний и магических
ритуалов. «Папирус Эберо, напротив, изобилует
заклинаниями и оккультными объяснениями заболеваний,
этимология которых была неизвестной. «Папирус Смит» важен
также и потому, что в нем впервые в истории был описан
мозг с совершенно ясным указанием того, что «он является
местоположением ментальных функций»8.
Египетские врачи мало знали о нервах, мышцах и
кровеносных сосудах. Они верили, что анатомические
структуры управляются специальными духами и что тело —
своеобразный микрокосм, который так же, как и внешний
мир, состоит из четырех элементов. Кости и плоть
соотносились с землей. Жидкость человеческого тела
соотносилась с водами. Считалось, что, подобно приливам и
отливам Нила, они то поднимаются, то опускаются в сосудах.
Сердце, согревающее тело, уподоблялось солнцу и огню, а
дыхание — ветру.
Египтяне выявили тип эмоционального расстройства,
позже названный греками «истерия». Они считали, что
симптомы этой болезни вызывались неправильным
положением матки, и окуривали влагалище, для того чтобы
вернуть матку в ее естественное положение. Окуривание
было также хорошо распространенным лечением в Греции.
Гиппократ и Платон, например, широко рекомендовали
этот метод. Даже Гален, часто оспаривавший многие идеи
египтян, был приверженцем лечения окуриванием матки.
37


За небрежное или недобросовестное лечение египетские
врачи подвергались наказанию по законам, весьма схожим
с теми, которые действуют в современном мире.
Поощрялась традиционная практика, и, если пациент умирал при
лечении его каким-либо новым способом, врач
признавался виновным и нес наказание. Вне зависимости от того,
были ли врачи жрецами, колдунами или обыкновенными
людьми, медицина Египта по преимуществу оставалась
магической и религиозной. Несмотря на это, папирусы
открывают нам великолепные наблюдения и самые
подробные описания болезней. Гигиенические профилактические
идеи египтян получили дальнейшее развитие в Иудее.
Несомненно, что египетская медицина оказала влияние как
на Моисея, так и на Гиппократа. Египетские медики,
проницательные в своих наблюдениях, облеченных в
магические формы, оставили после себя труды, понятные лишь
посвященным.
Иудея
Медицина израильского народа формировалась под
влиянием развития медицины у их соседей —- вавилонян и
египтян. В отличие от них иудеи не имели
систематизированных медицинских текстов или трактатов, но Талмуд —
кодификация не писанных до этого законов, — полон
историй, доказывающих наличие психологического знания.
Психологический механизм осуждения других за
собственные грехи или греховные помыслы, который мы теперь
называем «проекцией» или «поиском козла отпущения»,
описан в истории одного из ревнителей чистоты, который
обвинил народ Иерусалима в совершении именно тех
преступлений, в которых он сам был повинен9. Еще одно
такое психологическое наблюдение приписывается Рабби
Ханаху, утверждавшему, что и праведникам снятся
греховные сны, что фактически означает признание им того,
что сновидения служат для вьфажения тех желаний, что
наяву сознательно подавляются нашими моральными
принципами. В качестве психотерапии Рабби Ами
рекомендовал отвлечение внимания, а Рабби Ази предлагал па-
38


циенту свободно высказываться по поводу своих проблем и
тревог10.
Основополагающей точкой зрения, характеризующей
раннюю иудейскую медицину и отличающую ее от древней
медицинской науки Вавилона и Египта, была вера в то,
что лишь Единый Бог является источником и здоровья, и
болезни. «Я — Владыка, который исцеляет тебя» (Исх.
XV: 26); «Я — тот, кто убивает и воскрешает; Я раню и
исцеляю». Таким образом, исцеление от болезней
приписывается божественному, тогда как сама болезнь, включая
и безумие, насылается как кара за грехи.
Наиболее значительные врачи Иудеи имели
специальные пути обращения к Великому Целителю. Возможно,
первым иудейским пациентом, который попытался
разделить роли жреца и врача, был царь Аса (050—875 до н.э.),
который говорил: «В болезни стремись не к Богу, но — к
целителю». В конечном счете, когда светские
(нецерковные) врачи получили признание, их практика была
ограничена так же, как практика врачей Египта и Вавилона.
Они не имели права касаться болезней скрытого
происхождения — внутренних болезней, эпилепсии и
психических заболеваний. Обязанности врачей-священников
также были четко определены: они контролировали
соблюдение диетических правил и следили за выполнением
предписаний социальной гигиены.
Анатомические знания в Иудее были более развитыми,
чем среди египтян и вавилонян, так как Библия содержала
указания о разделке туш жертвенных животных. Почти
все органы и части тела упоминаются в Библии, за
исключением человеческого мозга. И при этом самым важным
органом, в котором сосредоточены эмоции и интеллект,
считалось сердце. Злокозненные демоны считались
причиной безумия, астмы и других непонятных состояний. В
Талмуде, однако, о сверхъестественных силах сообщается
меньше. Благодаря влиянию Талмуда иудейская медицина
была менее магической, чем медицина Вавилона и Египта.
Во Второзаконии (VI: 5) сказано: 4Бог покарает тебя
безумием», — что указывает на то, что несмотря на то, что
демонам приписывалось насылание безумия, однако
последнее слово оставалось все-таки за Богом. Психическое
39


заболевание Саула, которое так подробно описано в первой
книге Самуила, считалось вызванным злым духом,
направленным к нему Господом. Под воздействием депрессии
Саул убеждал своего слугу убить его, но, когда человек этот
отказался, Саул покончил жизнь самоубийством (Самуил
XXXI: 4). В Библии имеется также описание нескольких
случаев кататонических состояний и эпилептических
судорожных припадков11. В Библии есть даже описание
удивительного психотического состояния с бредом
перевоплощения (больной считал себя волком). Произошло это с одним
из величайших людей древности — Навуходоносором
(605—562 до н.э.) —- царем, который восстановил
Вавилон. Забота иудеев о больных оказала значительное
влияние на формирование гуманитарных аспектов медицины и
психиатрии. Так, еще в 490 г. до н.э. в Иерусалиме была
построена специальная лечебница для душевнобольных12.
Персия
Первый значительный период персидской медицины
начался около середины I тысячелетия до н.э. Она
процветала в период правления Дарил Великого, когда влияние
Персии широко распространилось на весь Средний Восток.
Первый источник информации о древней персидской
философии — это «Зендавеста», одна из книг которой — *Ве-
нидад», содержит несколько глав, посвященных медицине.
«Венидад* сообщает о 99 999 болезнях, которые поражают
человеческий род и причиной которых являются
демонические силы. В самом деле, «Венидад» означает «закон
против демонов».
Персы середины и второй половины I тысячелетия до н.э.
исповедовали дуалистическую религию. Бог Ормузд,
который сотворил мир, был богом добра и света: он был
окружен шестью ангелами, представляющими все добродетели.
Прямой противоположностью Ормузду был Ангра Мауниу,
который являлся духом зла и тьмы. Так как Ормузд не
обладал всемогуществом, он постоянно находился в борьбе со
злыми духами. Ормузд передал сферу медицины
могущественному ангелу по имени Тхрита, который, согласно пер-
40


сидской мифологии, считался покровителем медицины,
подобно тому как Имхотеп у египтян и Эскулап у греков
почитались как святые — покровители медицины.
Беспрестанные заклинания пролагали путь к праведной
жизни и защищали человека от воздействия злых духов.
Соответственно предъявление самых высоких требований
к человеку было характерным для Древней Персии.
Человеку надлежало быть целомудренным, смелым, скромным
и щедрым. К счастью, чтобы помочь человеку в его борьбе
со злыми духами, появляется пророк Зороастр (Заратуст-
ра). Зороастр — последователь учения «Зендавесты*,
согласно которому человеку предоставлялся выбор между
путем добра и путем зла. В обращении в свою веру и выборе
правильного пути Зороастру помогали жрецы, известные
под именем Маг (волхв), которые имели значение «самых
великих*. Это найдет отражение в Новом Завете,
повествующем о трех мудрых Волхвах, пришедших с Востока
поклониться младенцу Христу. В последующие годы, однако,
великие маги потеряли свое огромное достоинство и
утратили почитание, которым они были окружены. Они стали
восприниматься как знахари, шарлатаны и трюкачи.
Однако термин «магический* восходит все-таки к ним.
Подобно учению о силах Инь-Ян в Древнем Китае,
дуалистическая концепция персов представляла добрых и
злых духов в их постоянном противоборстве; даже внутри
человеческого тела продолжалась эта борьба. Силы плоти
искали наслаждения, следовательно, поклонялись дьяволу,
и им противостояли духи, утверждающие добродетели и
непорочность.
Хотя в «Венидаде* упоминаются три типа врачей —
хирурги, лекари травами и маги, акцент делается на
магические и религиозные процедуры, и самое большое доверие
высказывается духовным врачам. «Когда соревнуются
врачи, один из которых владеет скальпелем, другой —
травами, а третий — словом (вероятно, это эквивалентно
нынешним: хирургу, интернисту и психиатру), мы поверим
тому, кто излечивает весь мир, потому что он лекарь из
лекарей и приносит пользу также душе*13. Профилактика и
гигиена, здоровый разум и здоровое тело, добрые дела и
хорошие мысли рассматривались как способы сохранения
41


и улучшения здоровья. Этические концепции, однако, не
могли помочь обуздать эпидемии, и в этом смысле
персидская медицина не сделала значительного прогресса.
Подобно науке Вавилона, она во главу угла ставила
демонические теории, а также включала и тот вид религиозных
предпочтений, которые представлены в медицине Египта,
не имея, однако, того рационального и эмпирического
опыта, который был представлен в медицинской практике
обеих этих культур. И тем не менее превосходство Персии на
Среднем Востоке обусловило то, что эти
антропоморфические, анимистические и спиритуалистические теории
смогли выжить и проявили себя в качестве пережитка в
медицине Греции.
Дальний Восток
Древняя индийская медицина описана в священных
ведических книгах, состоящих из гимнов и молитв; она
охватывает так называемый ведический медицинский период
(вплоть до VIII в. до н.э.). Жизнь в долине реки Ганг, где
расселились племена ариев, была поистине трудной.
Мелкие раздельные княжества управлялись властолюбивыми
князьями. Бедный угнетенный народ находил утешение в
мистических верованиях, особенно веруя в трансмиграцию
души, которой обещалась значительно лучшая жизнь в
последующей жизни. В Древней Индии, как ни в какой другой
стране древности, была широко распространена идея отказа
от земных радостей ради возможности познать иную жизнь
в будущем. Пышно расцвели колдовство и демонология, и
аскетичные отшельники и реформаторы бродили по стране,
каждому суля надежду на спасение. Древняя индийская
медицина была схожа с персидской и китайской тем, что
исходила из представления борьбы двух начал, сил
разрушающих (Шива) и восстанавливающих (Вишну). Когда
обнаруживались свидетельства того, что злые духи проникли в
тело человека, жрецами предпринимались действия,
направленные на изгнание духов, практиковались и молитвы,
обращенные к богам, особенно к великому Брахме.
42


Брахманы наделялись магической силой, влияющей на
мир духов, и медицинская практика была их
исключительным правом. Медицинские тексты свидетельствуют, что в
тот период медицинская практика совершенно не
отделяется от обрядов заклинания. Еще в работах Чарака (II в. н.э. )
и Сасрата (V в. н.э.) говорилось о том, что сильные
эмоции могут быть причиной своеобразного поведения.
Мистические теории об обладании дьяволом человека подробно
описывали определенные участки человеческого тела,
страдающие от сил дьявола. Указывались области тела,
которые являлись носителями определенных личностных
характеристик: например, невежество локализовывалось в
животе, страсти — в груди, добродетели — в мозгу.
Согласно брахманической физиологии, для поддержания
жизни необходимы три субстанции: воздух, желчь и слизь —
и они должны находиться в правильных пропорциях для
сохранения здоровья. Эта идея гармонического баланса
субстанций сродни гуморальной теории греческих
последователей Гиппократа. До настоящего времени неизвестны
многие связи между предшественниками Гиппократа и
медицинской практикой Индии. Однако не медицина Индии,
а буддизм наиболее интересен в восточном мире.
Особое значение, которое буддизм придает процессу
самопознания, явилось центральным фактором, оказавшим
неоценимое влияние на развитие психиатрии. Буддийская
медитация имеет особое психотерапевтическое значение: в
самом деле, она способна поддерживать человека
психотерапевтически не только при душевных расстройствах, но и
при затруднениях повседневной жизни.
Философия Сиддхартхи Гаутамы Будды (568—488 до
н.э.), принца царского рода племени шакьев, родилась из
его глубочайшего потрясения при осознании им
губительного процесса старения, болезней и смерти.
Неординарность представлений его о всем живущем сделала его
носителем имени Будда, что значит «просветленный». Он
разработал психологическую технику медитации для
достижения выраженной формы нирваны — стадии расслабления
с освобождением от земных привязанностей, желаний и
страстей. Это состояние достигается путем освоения и
успешного выполнения четырех стадий медитации, ведущих
43


к угасанию и остановке дыхания, которые являются
началом и причиной человеческих страданий. Цель этого,
следовательно, — психологическая и физиологическая
регрессия до чистого, освобожденного существования, при
котором исчезают различия между субъективным и
объективным. В первой стадии медитации (джханы) происходит
отречение от земного мира как выражения (символа)
греха; презрение к земле вызывает отказ от всех земных
удовольствий, и медитирующий обретает освобождение от
печалей. Это имеет сходство с состоянием экспериментально
вызванной меланхолии. Чувство печали замещается во
второй стадии чувством себялюбия, являющимся
источником духовной пищи (медитирующий находит в самом себе
все духовные источники существования и черпает из них).
Это состояние представляет собой дальнейшее
приближение к регрессии и имеет сходство с некоторыми
психотическими состояниями, в которых интересы заболевшего
полностью сконцентрированы на самом себе. В третьей стадии
чувство удовлетворенности, происходящее от любви к себе,
исчерпывает себя, нисходя до апатии, которая
трансформируется в четвертой стадии в полнейшую психическую
бесформенность и опустошенность. Теперь аскетический
созерцатель возвысился над удовольствием и болью, теперь
он освободился от любви и ненависти, стал безразличен к
радости и печали, он стал совершенно индиф4)ерентен ко
всему окружающему миру, к богам и людям, даже к
самому себе. Он стал свободен от всех эмоций. В этом
состоянии он может вспоминать с резко обострившейся ясностью
все обстоятельства своей жизни до мельчайших деталей.
Следует отметить, что воспоминания своей жизни в
развитии было описано Фрейдом с целью
психотерапевтического лечения психических нарушений. Однако буддистские
тренировки разматывания «кинопленки своей жизни» в
обратном направлении идут до самого дальнего предела, в
бесконечность, в период до рождения, назад через все
предшествующие перевоплощения, к самому началу
зарождающейся жизни, в обратную сторону развития через
все предыдущие существования. Это нирвана, конечный
этап регрессивного путешествия через четыре стадии
джханы, в течение которых все формы предшествующих жиз-
44


ней вновь переживаются, как у ясновидящего. То, что эти
воспоминания в действительности соответствуют правде,
можно подвергнуть сомнению, ибо недоступно пониманию,
каким образом субъект может переходить из одного мира в
другой и, находясь в пылу спиритуалистического экстаза,
визуализировать воспоминания об иных жизнях,
предшествующих воплощениях.
Трудно согласовать цели погружения в нирвану с
этическими заповедями Будды, направленными на
«благоденствие человека и поддержание его в трудную минуту».
Погруженность в себя, отрыв от окружающего мира и
общественной жизни — вот тот непреодолимый, глубокий
разрыв между буддизмом и психиатрической мыслью Запада.
Психоанализ, например, прилагает усилия к тому, чтобы
человек победил себя без того, чтобы терять внешний мир.
Полное устранение, уход от реализации себя в жизни —
цель, враждебная культурной традиции Запада, в которой
человеку отводится роль деятельного и целеустремленного
творца. Это фундаментальное противоречие объясняет,
почему идеи Востока не были восприняты Западом и не
повлияли на развитие западной психиатрии, соприкасаясь с
ней весьма поверхностно.
Сосредоточенность на себе самом является главным
свойством человека. Через познание себя человек
устанавливает связь с миром, частью которого он является. Эта
связь не противоречит, но дополняет понимание
физического мира. Неудивительно, что в тот период человеческой
истории, когда социальные проблемы особенно обострены
и больно задевают каждого человека, включая и человека
западного, западный мир начинает демонстрировать
большую восприимчивость к восточной философии.


Глава 4
КЛАССИЧЕСКАЯ ЭРА
От магического культа Асклепия
к материалистическому
миру греков
В поэмах Гомера, созданных примерно за тысячу лет до
нашей эры, люди, страдающие от безумия, представлены
как согрешившие против богов и наказанные за это
странностями в поведении. Так, безумный Одиссей вспахивал
пустыню вместо пашни, а Аякс убил вместо своих врагов овцу.
В гомеровской поэме действуют множество божественных
созданий, но Асклепий, который позже стал богом
медицины, упоминается как смертный. Гомер знал двух его
сыновей, Махаона и Подалирия, которые были хирургами.
Вполне вероятно поэтому, что Асклепий, так же как
египетский Имхотеп, был человеком, которого обожествили после
его смерти.
Культ Асклепия господствовал в греческой медицине
столетиями и только в эпоху греческого Просвещения,
которое пришлось на VII—VI вв. до н.э., его влияние начало
заметно уменьшаться.
Сотни храмов Асклепия были построены в различных
частях Древнего мира, большинство из которых
находилось на территории Греции, главным образом в Эпидавре.
Эти храмы располагались в живописных местах, к ним
примыкали бассейны, сады, тенистые рощи на склонах
гор. Возможно, страдающий пациент черпал вдохновение
и надежду, наслаждаясь красотой и благородством храмов
Асклепия. Не все желающие лечиться направлялись в
храмы; если болезнь обратившегося за помощью была
слишком тяжела, его отправляли обратно, так как культ
Асклепия зависел от его репутации и ею не могли
рисковать. Специально отобранные и принятые в храм пациен-
46


ты получали рекомендации по личной гигиене и диете.
Самым значительным мероприятием было лечебное
пребывание в храме, или «инкубация» — сон. Что касается
действий священнослужителей, направленных на то,
чтобы вызвать сон у пациентов, а также их манипуляций во
время их сна, то на этот счет имеются противоречивые
сообщения. По-видимому, во время сна в храме пациент
подвергался определенному воздействию, получая своего
рода «дозу внушения» от жрецов Асклепия. Через
сновидения пациенту передавались сведения о том, что надо
делать для того, чтобы выздороветь. Людвиг Эдельстейн,
исследователь культа Асклепия, верил в то, что пациенты
видели во сне самого Асклепия. Это было возможно
потому, что жрецы храма Асклепия глубоко воздействовали
на них, внушая, что они должны обязательно видеть
такие сны. Эдельстейн также утверждал, что каждый грек
знал множество практических методов лечения, а значит,
он мог видеть во сне лечебные назначения,
предназначенные для него1. Другие исследователи считают, что
священнослужители храмов Асклепия были шарлатанами,
которые давали пациентам опиум или его производные,
после чего некто, выступая под именем Асклепия, внушал
пациентам определенные предписания. Человек, как
известно, наиболее внушаем в стадии между сном и
пробуждением (гипногогическая стадия), и это могли брать
в расчет жрецы Асклепия.
В культе Асклепия важную роль играли змеи. Даже его
имя, возможно, было образовано от греческого слова
«змея» (askalabos). Греки боготворили змею, веря, что она
являлась символом силы преисподней, поэтому они
испытывали благоговейный трепет, когда жрецами Асклепия
змея использовалась для врачевания их ран. Жезл
Асклепия — стержень, вокруг которого обвивается змея, —
утвердился как эмблема медицины.
Несмотря на то что магический культ Асклепия был
весьма широко распространен, он не играл роли
связующего начала среди верующих. Административное деление
Греции на отдельные города-государства предполагало
отсутствие сильной центральной власти во всех областях
жизни. Жрецы здесь не были так сильны и организованы,
47


как в других древних цивилизациях, и, конечно, религия
не доминировала в жизни греков, как это было у
вавилонян или египтян. В Греции абсолютно отсутствовали
гонения на почве религии. Поэтому население в Греции не
предавалось магическим и догматическим культам столь
ревностно, как это наблюдалось в других древних
культурах. Греки были мореплавателями, и их контакты с
соседними народами и послужили стимулом для первых
философских построений. В медицинских школах Коса,
Родоса, Книда и Сирен влияние Востока ощущалось
значительно. Эти школы, вместе с сицилийской, пытались найти
всему рациональное и материалистическое объяснение. В
конечном счете вся западная наука, и медицина в том числе,
зиждется на рационалистических умозаключениях
талантливых философов Древней Греции.
Хронологический порядок развития научной мысли от
космологических умопостроений к изучению человека и
общества не случайность. Человек вначале заметил звезды,
затем — окружающий физический мир, потом собственное
тело и только в последнюю очередь — общество, в котором
он живет. Тезис Ницше о том, что человек более всего
удален от того, что находится в непосредственной близости от
него самого, выведен из исторической очевидности, из
сопоставления древности и современности. История
греческой мысли четко демонстрирует этот универсальный
принцип, объяснение которому мы начали нащупывать
только в последнее время.
Едва ли не на протяжении двух веков (600—450 до
н.э. ) интересы греческих философов были всецело
космологическими. За этим периодом последовал период
антропологический (450—400 до н.э.), когда сам человек
оказался в фокусе исследовательского интереса, характерного
для времен Платона и Аристотеля и достигшего
кульминации в системах стоицизма и эпикурейства в
эллинистическую и римскую эпохи.
Материя, движущие силы и побуждающие причины
занимали интересы философов ионического периода.
Основателем школы ионической натурфилософии считается
Фалес Милетский (624—546 до н.э.), который исходил
из механистических и материалистических принципов. Он
48


полагал, что все виды материи произошли из воды. Эта
идея не была полностью новаторской и революционной,
она являлась непосредственным продолжением
египетских представлений, где с водой связывали все
проявления жизни и верили, что она является источником всего
живого. Однако в сфере всеобщей космологической
теории она была новой, так как основывалась на
материалистическом принципе. Фалес считается «отцом науки*,
первым философом. Аристотель назвал его человеком,
который предпринял первую попытку установить
«физическое начало*2 без мистических предположений.
Анаксимен (570—500 до н.э.), представитель
милетской школы, также стремился обнаружить первичный
элемент, являющийся основой человеческой жизни. И он
нашел его не в воде, а в воздухе. Он утверждал, что
поскольку облака формируются из воздуха, а существование
жизни зависит от возможности дышать атмосферным
воздухом, то из этого следует, что воздух является основной
субстанцией Вселенной. Гераклит Эфесский (536—470
до н.э.), также занимавшийся поиском материального
источника жизни, создал фундаментальную концепцию,
основанную на феномене ритмичности. Жизнь и смерть,
здоровье и болезнь, сон и бодрствование — ритмы,
характерные для всех живых организмов. Текучесть,
переменчивость, свойственная огню, взлеты вверх и падения
вниз символически представляют собой типы динамики
развития, поэтому Гераклит заключил, что основным
элементом фундамента жизни является огонь.
Элейская школа, основанная Ксенофаном (ок. 530
до н.э.), подобно другим греческим школам того периода,
считала, что в основе всего сущего лежит земля. Причем не
признавалось ведущее значение какой-либо отдельной
субстанции: земли, воды, воздуха или огня, — но
утверждалось основополагающее значение их сочетания. Пифагор
(580—500 до н.э.), чьи идеи будут обсуждаться в
следующем разделе, подобно представителям элейской школы
греческих философов, верил в фундаментальное значение
четырех основных элементов. Рассказывали, что
наблюдение за горением свежесрубленного дерева произвело на
Пифагора очень сильное впечатление, так как процесс этот
49


демонстрировал все исходные основные элементы: огонь,
дым (воздух), воду, пепел (землю). Влияние Пифагора на
развивающиеся материалистические концепции в
медицине было закреплено деятельностью его учеников — Алкме-
она и Эмпедокла.
Алкмеон из Кротона (р.ок. 500 до н.э.), в отличие от
своего учителя — философа Пифагора, посвятил свою
деятельность исключительно медицине и основал
сицилийскую школу. Вероятно, он был первым греком,
производившим опыты с мозгом животных*. Он считал, что
мозг, подобно железе внутренней секреции, выделяет
мысль, как, например, слезная железа продуцирует
слезы, и пытался найти «каналы», по которым слуховые или
зрительные впечатления достигают мозговой ткани9. Он
полагал, что неадекватные ощущения происходят оттого,
что соответствующие каналы, ведущие от уха и глаза к
мозгу, засоряются. Исследования внутренней секреции
привели его к предположению о том, что гуморальные
отношения (взаимодействия жидкостей организма) могли
быть причиной болезней. Эта гуморальная теория —
основа физиологического учения Гиппократа. Безусловно,
работа Алкмеона «О природе» является самым
значительным научным трудом среди всего написанного до
Гиппократа.
Эмпедокл из Акраганта (ок. 490—430 до н.э.) был
врачом, который большую часть своей жизни провел на
Сицилии. Он по праву считается одним из основателей
итальянской медицины. Он был первым, кто объяснил — за
девятнадцать сотен лет до Дарвина — эволюцию выживания за
счет приспособления. Он считал, что первовещества
притягиваются и отталкиваются под воздействием любви и
ненависти. Этим он предвосхитил концепцию Фрейда об
инстинктах жизни и смерти. Историческое значение
Эмпедокла связано с разработанной им теорией четырех первове-
ществ, которая стала фундаментом для физиологического
Некоторые исследователи считают философа Анаксагора (500—
428 до н.э.) первым, кто начал систематически исследовать
животных. Несмотря на то что Алкмеон и Анаксагор были
современниками, неизвестно, поддерживали ли они контакты в своих
анатомических исследованиях.
50


учения Гиппократа. Согласно этой теории, имеются четыре
главных элемента (огонь, земля, вода и воздух),
представляющие четыре основных качества (тепло, сухость,
влажность и холод). За четыре основные субстанции живого
организма принимались: кровь, слизь, желтая желчь и
черная желчь. Они находились соответственно в сердце,
мозге, печени и селезенке. Считалось, что нарушение
соотношений этих основных веществ лежало в основе болезни,
поэтому лечение предписывалось путем применения
лекарств, обладающих свойствами, качественно
противоположными четырем фундаментальным качествам: теплу,
сухости, влажности и холоду.
Гиппократ (460—377 до н.э.) использовал
теоретические построения философов медицины, обогащая их
наблюдениями у постели больного. Его называли «отцом
медицины». Он был первым, кто последовательно пытался
объяснять болезни на основе естественных причин.
Например, Гиппократ написал, что те, кто впервые
определил эпилепсию как «божественное» заболевание, назвав
ее «священной болезнью», скрывали за этим свое
незнание настоящих естественных причин болезни; этот
скептический постоянный поиск рационального знания
является отличительной чертой традиции Гиппократа в
медицине. Благодаря ему наука смогла наконец стать
составной частью медицины и психиатрии.
О Гиппократе известно, что он родился на острове Кос
и медицинское образование получил у своего отца,
который, вероятно, был одним из жрецов Асклепия. Он учился
у софистов в Афинах и не раз совершал путешествия в
Малую Азию, но в конце концов обосновался в Фессалии, где
провел большую часть своей жизни. Основной труд
Гиппократа — «Кодекс Гиппократа» — состоит из 76
трактатов по более, чем 50 темам; они показывают столь
широкое разнообразие стилей и содержания, что в целом
воспринимаются как совместная работа всей школы медиков
острова Кос. Основное внимание школа Гиппократа
уделяла наблюдению и исследованию пациента для выявления
симптомов болезни, отличаясь этим от соперничающей с
ней школы Книда (на Книдосе), которая наибольшее
внимание уделяла диагнозу. В трактате об эпилепсии в «Ко-
51


дексе Гиппократа» указано, что причиной этого недуга
является болезнь мозга; в части, посвященной диетическому
режиму, констатируется, что большинство заболевании
могло быть предотвращено умеренностью и разумными
привычками. 4Клятва Гиппократа», а также его книги «О
законе» и «О врачах» содержат ценные клинические
рекомендации.
Уже в свой первый день в медицинской школе
современные студенты узнают принцип Гиппократа «Vis
medicatrix natural» («Природа лечит»). А врач — только
помощник природы. Сегодняшние врачи изучают
важнейший принцип гармонии — гомеостаз. Идея Гиппократа о
патологии основана на концепции гармонии гуморальных
субстанций. Студенты-медики учатся сегодня мыслить в
терминах синдромов — тесно связанных между собой
групп симптомов, — а не категориями многочисленных
диагнозов, основанных на отдельных симптомах.
Последователи Гиппократа в отличие от жрецов Асклепия не
стеснялись сообщать о случаях безуспешного лечения.
Сегодняшние врачи также стремятся информировать о
случаях безуспешного лечения, с тем чтобы как можно
лучше изучить самые сложные формы заболеваний. Сам
Гиппократ сообщил, что около 60% наблюдаемых им
сложных случаев окончились фатально. Современные врачи
безусловно отдают себе отчет в необходимости знания
точного прогноза, пристальное внимание которому
впервые стал уделять Гиппократ. Медицинские назначения в
наши дни, как и во времена Гиппократа, содержат
«поддерживающие мероприятия», введенные врачами «круга
Гиппократа». Например, поощряются упражнения для
больных, страдающих от хронических заболеваний.
Однако упражнения эти должны быть умеренными в случаях
острого состояния. Гиппократ считал ванны, диету и
личную гигиену весьма ценными средствами для сохранения
хорошего здоровья. Что касается назначений при
лечении, то он использовал кровопускание и слабительные
средства только после безуспешности других
мероприятий; прописывая медикаменты, например чемерицу,
рвотные средства и слабительные, особенно при психических
расстройствах, он предупреждал о необходимости пра-
52


вильной дозировки и внимательном наблюдении за
реакцией пациента. Сегодня юных студентов-медиков
предостерегает девиз Гиппократа: «Если не можешь сделать
хорошего, по крайней мере не делай вреда*, — а в
имеющих хорошую репутацию современных медицинских
центрах на любителей применять сильнодействующие
медикаменты смотрят так же неодобрительно, как это сделали
бы Мудрецы с острова Кос. Исходя из практических
наблюдений, врачам рекомендовали использовать в помощь
больному не только естественные средства, но и
окружающую пациента обстановку: «Жизнь коротка, научный
поиск продолжителен, благоприятный случай уклончив,
эксперимент опасен, рассудительность трудна. Нельзя
полагаться лишь на то, что врач сделает все необходимое,
но надо, чтобы пациент и его близкие сделали самыми
благоприятными все обстоятельства и детали
повседневного окружения»4.
Психиатрия в большом долгу у Гиппократа за его вклад
в развитие клинической медицины, она также должна
быть ему благодарна за то, что он первым открыл, что мозг
является самым важным органом человека. «Человек
должен знать, что из мозга и только благодаря мозгу мы
получаем наши удовольствия, развлечения, смех и шутки,
равно как и наши страдания, боль, муки и слезы... Поэтому я
утверждаю, что мозг является интерпретатором
сознания»5. Тем не менее он верил, что сумасшествие
происходит по причине избытка влажности, жары или холода, а
точное уравновешивание гуморальных субстанций должно
способствовать прояснению мыслей. Интеллект, полагал
он, мог существовать за счет вдыхания пневмы (воздуха),
которая циркулировала внутри мозга.
Врачи «круга Гиппократа» впервые описали
органический токсический делирий, так же как и симптомы
депрессии, которую они называли меланхолией и причиной
которой считали скопление черной желчи. Они также описали
характерные признаки родильного умопомешательства, в
современной терминологии — «послеродовый психоз»; им
принадлежит описание фобии, они ввели слово «истерия»
для обозначения состояния, которое и в наши дни
достаточно широко распространено и которое последователями
53


Гиппократа считалось специфически женским. Они
думали, что причиной истерии была блуждающая матка,
утратившая свои связки в полости таза. Вероятно, они
подозревали сексуальную природу истерических симптомов,
поскольку рекомендовали замужество и половые сношения
как лечение этих состояний.
Создатели «Кодекса Гиппократа» предложили первую
классификацию душевных заболеваний, причем она
оказалась исключительно рациональной. Они включили в нее
эпилепсию, манию (возбуждение), меланхолию и
паранойю. Они сделали первую попытку охарактеризовать
личностные особенности в терминах своей гуморальной
теории, и до сегодняшнего дня мы говорим о людях:
холерик, флегматик, сангвиник и меланхолик. Даже в наше
время много внимания уделяется исследованиям
взаимоотношений личностного профиля и физиологических
особенностей организма. Ученики Гиппократа пользовались
большой известностью, их высоко ценили за умение
распознавать и лечить психические болезни, да и сам
Гиппократ исторически предстает перед нами упорным
исследователем душевнобольных людей. Самым замечательным
было то, что Гиппократ и его единомышленники не
только подробнейшим образом выясняли историю жизни
пациентов, но придавали большое значение установлению
достаточно доверительных взаимоотношений между
больным и врачом.
Психология без демонов
Уникальным вкладом греческой культуры в развитие
нашей цивилизации был рациональный — хотя и
примитивный — подход к пониманию природы, человека и
общества. Никакие другие исторические события — ни
войны, ни политические перевороты — не могут сравниться
с тем воздействием на западную культуру, которое
оказала на нее трансформация взглядов на окружающий мир.
Вера в сверхъестественное была вытеснена убеждением,
что естественные явления имеют естественные объясне-
54


ния. Господство человека над природой началось с этого
изменения.
Рационализм как последовательное направление
зародился в греческой философии в VII—VI вв. до н.э. Это
нашло свое отражение и в медицине, затронув даже
область изучения психических заболеваний, чему
свидетельство — работы врачей «круга Гиппократа». Однако с
упадком греческой культуры, достигшей своего расцвета
в Афинах, это направление также стало постепенно
приходить в упадок, чтобы исчезнуть из всех областей
практической жизни на длительный период так называемой
умственной спячки темных лет, а затем воскреснуть вновь
в период Ренессанса, предварявшего нашу современную
«научную эру».
Психологическая концепция философов,
обсуждавшаяся в предшествующей главе, была главным образом
материалистической. Их основным интересом был физический
мир. Психологические силы, однако, признавались
действенными в этом мире. Они представлялись в виде
объективных сил, не имеющих непосредственного отношения к
отдельным индивидуальностям, но пронизывающих вместе
с тем весь физический мир.
Эмпедокл из Акраганта, уже представленный нами
выше, государственный деятель и физик, стал известен
благодаря тщательно разработанной им концепции
«основных элементов». В то время как Анаксагор считал, что
толчок к появлению вещества дал «нус», разум, который
он представлял себе в виде совершенной «субстанции
мысли», Эмпедокл усматривал главные стимулы к
движению в любви и ненависти. По Анаксагору, «нуо
представляет порядок и гармонию. Мир Анаксагора —
упорядоченный, целенаправленный и гармоничный. Эмпедокл
видел в эмоциях главную движущую силу, и поэтому он
может считаться первым филосо4юм-волюнтаристом.
Однако тогда еще не было дифференциации между
физическими и психологическими феноменами, психические
силы представлялись совершенной материей, а, значит,
материалистическое направление оставалось
неопровержимым. Теория Пифагора о четырех основных элементах,
которые парами противостоят друг к другу, находила под-
55


тверждение в реальности. Эта идея преобладала как в
трудах греческих философов, так и в будущих
психологических теориях. Пифагор был первым, кто обратил
внимание на то, что мозг действительно является тем
органом, где локализуются человеческий интеллект и
психические болезни. И для его учеников оставалось
актуальным анатомировать и изучать мозг животных.
Последователи Пифагора экспериментировали во многих областях.
Например, они были первыми, кто использовал музыко-
терапию для больных с эмоциональными
расстройствами6. Диоген из Аполлонии (р. ок. 460 г. до н.э.), как и
Анаксагор, придерживался телеологического принципа.
Совершенство разума он относил к воздуху (пневме) и
объяснял этим чрезвычайную практичность конструкции
живого организма.
Греческие мыслители сталкивались с той же самой
дилеммой, что и современные биологи, пытаясь приложить к
пониманию живых организмов механистические
объяснения, которые в целом хороши для объяснения физических
явлений. Они не включают человека-исследователя в свои
формулы. Эти ранние философы не обращали внимания
также на психологические и логические проблемы. Они
были «наивными реалистами», которые включали мир
чувств в абсолютную реальность. Они не поднимали
фундаментальных вопросов: «Что такое знание?», «Какова
природа наблюдения и аргументация?». Их также не
интересовали социальные и этические проблемы. Физический
мир, а не человек был их первейшей заботой. Их подход к
изучению мира был наивным, поскольку распространялся
на изучение лишь природы вещей, без учета природы
человека, который наблюдал мир и думал о нем. Реальность все
еще не была отделена от психологических актов
наблюдения и размышления. Достоинством софистов стало то, что
они сделали этот шаг. Их духовный источник, однако,
возвращается к Пифагору.
В пифагорейской школе наблюдения отличались от
аргументации, причем преобладала последняя. Строилась
она преимущественно на математических
доказательствах. Теперь основой мира стало число. Торжествовала
математика с ее законами и порядком. Стало очевидным,
56


что ее доказательства совершеннее и лучше тех, которые
мы получаем посредством органов чувств. Законы
геометрии — абсолют, имеющий психологическое единство;
факты, наблюдаемые в окружающем мире, были
исключительно приблизительными. Только идеальные
геометрические фигуры, представляющие собой творение
интеллекта, действительно совершенны. Это преимущество
разума легло в основу идеалистической философии
Платона. Психологическая точка зрения стала окончательно
определена, когда софисты, особенно их талантливейший
представитель — Протагор из Абдеры (480—410 до н.э.), —
взяли ее на вооружение. Протагор основал эпистомоло-
гию, науку о природе и источнике познания. С тех пор
как интересы сфокусировались на самом человеке,
который наблюдает объекты внешнего мира, видит, слышит и
осязает их, психологическая точка зрения стала составной
частью западной мысли.
Мы воспринимаем объекты мира не такими, какими
они являются на самом деле. Наблюдение — это
взаимодействие между объектом и наблюдателем, поэтому
результат взаимодействия, который основывается на
особенностях нашего восприятия, зависит не только от самого
объекта наблюдения, но и от наблюдателя. Оно
детерминировано и тем и другим, но и независимо от обоих. Основной
принцип психофизиологии сформулирован с учетом этого.
Различие между объектом и актом его наблюдения
абсолютно установлено. Поскольку акт восприятия —
одновременно и психологический, и физиологический феномен,
психология получила обоснование как отдельная область
научного познания. Эпистемология, учение о процессах
познания, — важная составляющая обеих дисциплин: и
психологии, и физиологии. Софисты исследовали
объективную реальность наблюдения также с этической и
эстетической точек зрения. Согласно Протагору, мир постижим
полностью благодаря миру сравнения, в котором человек
стал «мерой всех вещей». Распространение этой
релятивистской концепции этического субъективизма характеризует
софистов, которые подвергали сомнению все, что лежало
за пределами их собственных ощущений. Впервые
объектом филоссфжой мысли стали моральные принципы. Без
57


учета влияния софистов новое направление — обращение
интереса от Космоса к Человеку, достигшее кульминации в
учениях Сократа, Платона и Аристотеля, — не может быть
понятным.
Историческое значение софистов состоит в повороте
фокуса научных интересов от материального мира к
самому человеку, в особенности к его способности мыслить,
инициатором чего по праву должен быть признан
Пифагор. Новое направление мысли было обосновано Сократом
(470—399 до н.э.) и нашло в его лице самого
значительного своего представителя. Он разделял основное положение
Протагора о том, что возможности человека познать
окружающий мир ограниченны, а космология и метафизика не
могут дать определенных ответов на вопросы о мире. Но он
был уверен в том, что познание человеком собственного
поведения на основе рационального знания может
привести человека к счастью.
Представляются тщетными попытки решить, являлось
ли неизбежным изменение направленности греческой
философии от познания космоса к познанию человека, с его
этическими и социальными проблемами, был ли это
закономерный результат развития человеческой мысли и
внутренней логики. Социальные перемены —
прогрессирующий упадок в традициях и внутренний политический
кризис в Афинах, — без сомнения, благоприятствовали
появлению психологических, этических и социологических
изысканий. Когда традиционные формы общественной
жизни начали разрушаться, человек перестал
удовлетворяться беспристрастными суждениями об окружающем
мире; его интересы обратились к самому себе, к
практическим исследованиям важных проблем борьбы за
собственное счастье в повседневной жизни. Интеллектуальный
климат Афин в середине V в. до н.э. идеально
соответствовал этим новому интересу к человеку, его этическим
проблемам, которые и подняли софисты. Сократ,
стоящий во главе этого направления, был убежден, что
человек наделен знанием и знание это может быть
выявлено посредством вопросов. Течение мысли, фокусирующее
свое внимание на рациональном исследовании человека
58


и его мира, было поддержано Платоном (427—347
до н.э.).
Многое в философии Платона восходит к Пифагору.
Пифагор воспринял многое из идей склонного к
самоанализу Востока. Для него психика имела реальное
существование. Он верил в наличие души*. И даже Платон не
смог полностью освободить душу от налета восточного
мистицизма. И тем не менее он был больше грек-язычник,
нежели восточный мистик, и в его произведениях
преобладает рационализм. Мир Платона построен из
психологических сущностей-идей, но его психология почти
полностью умозрительная, спекулятивная. Его идеи были
«абстракциями*.
Как мы видим, софисты в первую очередь
интересовались эпистомологическими проблемами, природой
познания, восприятием и начальным процессом логического
доказательства. Платон, верный пифагорейской традиции,
заключил, что математический код — неотъемлемое
свойство мироздания — лежит в основе всех явлений. Идеи
абсолютны, неизменны и совершенны. Мир, который мы
ощущаем, изменчив, несовершенен и весьма
приблизительно сопоставим с реальным, истинным, содержащимся
в мире идей. Платон привнес в развитие человеческой
мысли новое качество действительности —
психологическую действительность. Реальность идей была для него
более существенна, более истинна, чем объекты,
воспринимаемые посредством наших чувств.
То немногое, что остается после отказа от
теоретической надстройки суперструктуры платоновской
психологии, базируется исключительно на самоаналитических
наблюдениях и в значительно меньшей степени отличается
от ведущих современных психологических концепций,
чем органические толкования Гиппократа. Ни один
философ, который размышлял о человеческой душе, не мог
избавиться от вечного вопроса о взаимоотношениях души
Пифагор много времени провел в Египте и был увлечен
доктриной метемпсихоза (переселения душ), а также теорией бессмертия.
Он путешествовал по Индии и оттуда привез восточные теории в
Кротон, греческий колониальный город в Италии, где он основал свою
школу.
59


и тела. Значение телесного могло сводиться к минимуму,
но не могло быть и речи об отрицании его существования.
Размышления Платона о теле и его отношениях с
миром разума, желаний и чувств содержат удивительное
интуитивное предвидение позднейших научных взглядов. Он
понял, что жизнь является динамическим равновесием.
Тело постоянно созидает новые вещества и освобождается
от отходов; жизнь являет собой процесс непрерывного
ритма угасания и регенерации наподобие дыхательного
ритма. По Платону, состояние тела отражает состояние
души. Жизненным источником тела является душа.
Местоположение рассудка — рациональной души —
постоянно и расположено Богом в голове, месте, наиболее
близком к небу. Иррациональная душа пребьшает в теле. Ее
верхние составляющие — смелость, честолюбие и
энергия — располагаются в сердце; нижние — желания,
наклонности и аппетит — находятся под диафрагмой. Все
тело в целом управляется рациональной душой. Души
внутри тела сообщаются между собой посредством
внутренних органов. Основная идея заключалась в том, что в
нижних частях тела психологические и физиологические
процессы изначально хаотичны и неуправляемы и они
получают свою организацию и управление от высших
функций разума. Здесь невозможно не вспомнить
фрейдовскую концепцию хаотического «ид>, которое
постепенно становится все более и более организованным под
влиянием ого».
В своей «Республике» Платон предвосхитил теорию
сновидений Фрейда. Во сне душа обращается к внешним
и внутренним влияниям, но желания, которые обычно не
определились в состоянии бодрствования, выражаются во
сне. Важнейшее различие между фрейдовской и
платоновской теориями сновидений состоит в том, что
платоновская теория была гениальным интуитивным
постулатом, в то время как Фрейд изобрел специальную
методику, с помощью которой могут быть реконструированы
подавленные подсознательные чувства, выраженные в
сновидениях, с тем чтобы перенести их в сферу
сознательного.
60


Самый значительный вклад Платона в медицину
состоит в том, что он рассматривал психологические феномены
как общие реакции всего организма, как отражение его
внутреннего состояния. Конфликт между
дезорганизованными нижними (низменными) побуждениями и высшими
организующими функциями разума является основой
платоновской психологии*.
Рационализм Платона дал новое направление в
изучении психологических, этических и социальных
феноменов — направление столь же революционное, как и тот
рациональный метод изучения окружающего мира,
который обосновали философы школы элеатов. Эта школа
вытеснила мистическое демонологическое объяснение
явлений природы, Платон проделал то же самое
применительно к психологии. Хотя эти теории и не вошли
непосредственно в современные наши знания о мире и о себе,
они много сделали для подготовки интеллектуальной
почвы для методических последовательных исследований,
которые начались через две сотни лет.
Блестящие и едва ли не самые исключительные
изыскания Аристотеля из Стагира (384—322 до н.э.)
привели к значительному продвижению в философии и науке
в целом. Его просто удивительная точность наблюдении и
безошибочность классификаций повлияли на решение
многих вопросов, как научных, так и ненаучных,
включая и психологию человека. Он четко описал пять чувств.
Осязание, считал он, является основным и наиболее
важным чувством; вкус также достаточно важен, но он
осуществляется через осязание языком. Оба эти чувства
служат для аппетита. Обонятельные, зрительные и слуховые
функции осуществляются через пространство. Аристотель
определил, что звук передается по воздуху, но его
объяснения зрения были весьма путаными. Он считал, что все
ощущения, полученные посредством органов чувств, про-
Сам Фрейд, должно быть, находился под влиянием работ
Платона, более того, его главные ориентации на то, что эмоции,
побуждения, идеи и воспоминания составляют свойства реальности и
заслуживают глубокого изучения, так как они ответственны за наше
поведение и внутренние телесные процессы, были подготовлены взглядами
Платона.
61


ецируются в центральном органе чувств, которым он
считал сердце.
Определенным вкладом Аристотеля в психологию
можно считать и описания им содержания сознания. Он
различал — конечно, на основании внутреннего
самонаблюдения — следующие феномены: ощущение,
способность к волевому напряжению и чувство. К чувствам он
относил желание, гнев, страх, смелость, зависть, радость,
ненависть и жалость. Перечень вряд ли нуждается в
добавлениях. Описания этих различных аффективных
состояний столь же точны, как современные, если не
сравнивать их с описаниями Спинозы, которые в некотором
отношении более обстоятельны, чем у современных
авторов. Гнев порождается склонностью к греху,
преступлению, жаждой мести*. Страх происходит от осознания
опасности и ожидания поражения; смелость, напротив,
рождается в сходных обстоятельствах, но связана она с
предвкушением победы. Воображение описывается как
способность воспроизводить мысленный образ без
объекта- первоисточника. Оно зависит от способности
запоминания. Память — по Аристотелю, явление не только
пассивное, но и активное. Направленное усилие способствует
воспроизведению мысленного образа, воспоминание
прошлого успешно осуществляется при направленном
усилии — это положение лежит в основе современной
концепции памяти. Аристотель заметил, что все чувства, как
приятные, так и болезненные, испытывают влияние
направленной мысли. Мысль может быть направлена как на
уменьшение боли, так и на усиление удовольствия. Это
наблюдение послужило источником фрейдовской
концепции «удовольствия-боли».
Конечно, активность интеллекта самого по себе не
могла объясняться Аристотелем: интеллект — абсолютная
истина. Он не может зависеть от опыта, имея, по мысли
Платона, божественное происхождение. Это положение
не слишком отличалось от тех идей, которых придержи -
Это более узкая и определенная формулировка, объясняющая
поведение человека в гневе, чем она дана Фрейдом в его концепции
«внутреннего инстинкта смерти».
62


вались более поздние философы, включая Канта, чья
категория «чистого разума» была абсолютной и не
поддающейся изучению. Впервые возразили этому, уже в наше
время, последователи прагматизма, которые определили
разум как органическую функцию, обеспечивающую
выживание. Фрейд развил эту идею, считая ого» и его
способности к рассуждению отражением внешней реальности
в организме, что позволяет организму удовлетворять свои
потребности. Поскольку Аристотель считал разум
божественным, а значит, священным, для него было
неприемлемым рассматривать мышление с точки зрения
приспособительных функций последнего.
Италийская
медицинская мифология
Медицина в Древней Италии, как и во всем остальном
Древнем мире, была магической. Она оставалась таковой
вплоть до II в. до н.э., когда итальянские врачи впервые
ощутили на себе влияние греческой рациональной
медицинской науки.
Самыми ранними завоевателями Апеннинского
полуострова, по дошедшим до нас сведениям, были этруски.
Вероятно, это были выходцы из Малой Азии,
переселившиеся в Тосканию в I тысячелетии до н.э.
Этруски усвоили мифологию не только своих
ближайших соседей, но также греческую и египетскую. У них
были божества на все случаи жизни. Аполлон и Марс
были главными покровителями здоровья. Одни боги
защищали от лихорадки, другие — от чесотки, а богиня
Ангина защищала от боли. С того момента, как женщина
встречала мужчину, и до момента рождения ребенка ей
покровительствовали боги. Юга находилась рядом весь
период ухаживания. Цениксия помогала ей снять нижнее
белье, Вирджиния охраняла ее в момент дефлорации,
Пертунда наблюдала за введением члена. Другие боги
были ответственны за питание ребенка в пренатальном
периоде и делали все необходимое, чтобы обеспечить
головное его предлежание7.
63


Около 300 г. до н.э. на Рим обрушилась мощная
эпидемия, и римские послы вынуждены были отправиться за
советом к жрецам Асклепия в Эпидавр. Во время совещания
римских послов со жрецами на римский корабль, стоящий
на якоре в гавани, заползла змея. Когда судно достигло
берегов Италии, змея поплыла к берегу. Вскоре после этого
эпидемия прекратилась, вследствие чего АсклепиЙ и его
жрецы были признаны благодетелями. Культ Асклепия
воцарился в Риме.
Эллинистический
органический подход
Пока Рим воевал с соседними городами, а жрецы
Асклепия продолжали играть в римской медицине
главенствующую роль, в Александрии, на противоположном
берегу Средиземного моря, развивалась более рациональная
медицина. Этот город, со времени его основания в 332 г.
до н.э., то есть задолго до того, когда Рим политически
объединил весь средиземноморский мир, что произошло в
I в. до н.э., представлял собой переплетение культур
Афин и Рима. Эвклид, Архимед и Эратосфен внесли
неоценимый научный вклад в развитие геометрии,
астрономии, физики и математической географии. Герофил (ок.
335—280 до н.э.), внук Аристотеля, и Эрасистрат (ок.
310—250 до н.э.), проводя анатомические исследования
на трупах людей, сделали ряд важных анатомических и
физиологических открытий и были позже удостоены
почетных званий Отца анатомии и Отца физиологии. Для
последующего изучения мозга было очень важным
описание Герофил ом сосудистой сети и оболочек мозга, не
меньшую роль сыграла и теория Эрасистрата о функциях
мозга.
Однако развитие александрийской науки тормозилось в
силу мелочного педантизма. Сектантская ущербность
наблюдалась не только в экономике, политике и философии,
но также и в медицине. Последователи Герофила и
Эрасистрата основывали школы, в целом следуя заветам своих
учителей. Однако школы эти отличались одна от другой,
64


как отличались друг от друга скептики, стоики,
эпикурейцы и догматики. И, как это часто случается, когда ученики
не ладят между собой, начинают меняться и взгляды на
достигнутое ранее. Эмпирики, например, предложили не
считаться с авторитетами, так как новые знания, по их
представлениям, могли быть получены только опытным
путем. Вскоре эмпирики не только перестали учитывать
достижения Герофила и Эрасистрата, но и стали
игнорировать анатомию вообще.
В период римского владычества на Средиземном море и
следовавших одна за другой Пунических войн (между 264
и 146 гг. до н.э. ) возникла острая необходимость в
эффективной лечебной помощи раненым. Организация сети
госпиталей по дороге, ведущей в Рим, была экономически
более оправданной, чем доставка этих солдат на лечение
домой. Развитие римской системы госпиталей — первой в
своем роде — было явлением не только практически
целесообразным, но и способствующим прогрессу медицины.
Раненых в этих госпиталях лечили врачи — большей
частью из пленных греков, которые, естественно, не
принадлежали к римской школе медиков.
Заимствуя и усваивая греческую культуру, Рим передал
ее последующим цивилизациям. Конечно, Рим позже
изучил и обобщил греческие медицинские труды, но прежде,
чем римляне познакомились с теорией, они узнали
практику греческих врачей. Однако высшие должностные лица
Рима экономическими мерами препятствовали
возвышению класса врачей. Рабы или цирюльники, которым была
отдана неквалифицированная медицинская практика, с
которой мог справиться непрофессионал, должны были
отдавать своим хозяевам гонорары, которые получали за
врачевание. Кроме того, надо было быть поистине
неустрашимым человеком, чтобы решиться переселиться из Греции в
Рим и получить там возможность практиковать в качестве
врача, так как римляне презирали греков.
Одним из первых греческих врачей, который намеренно
приехал в Рим, чтобы иметь медицинскую практику, был
Арчагатус (р. ок. 219 до н.э.). Хорошо обученный
специалист, Арчагатус значительно превосходил в мастерстве
своих коллег-врачей и приобрел известность и успех почти
Э-29
65


сразу. К сожалению, он совершил ошибку, попытавшись
сделать хирургическое вмешательство, которое выходило
за рамки его возможностей. В результате к нему пришла
слава «живодера». Из-за этой его неудачи все иностранные
врачи были изгнаны из Рима.
Катон (234—149 до н.э.), могущественный римский
политический деятель, с большим подозрением относился к
греческим врачам как к опасным и не заслуживающим
доверия. Этот избалованный славой чиновник писал книги по
самым различным вопросам, начиная от сельского
хозяйства и кончая пособиями по лечению вывихов; один из его
медицинских учебников читался как настольная книга
кудесника. Возможно, в этом крылась и причина его
недоброжелательного к имеющим хорошую медицинскую школу
врачам из Греции.
Передаче греческого медицинского опыта Риму
способствовал и другой искатель приключений из Греции — Аск-
лепиад, родившийся в Вифинии в 124 г. до н.э. и
приехавший в Рим изучать риторику. Асклепиад изучал медицину,
философию и ораторское искусство в Александрии и
Афинах, но не имел возможности работать врачом в Риме,
потому что там существовало предубеждение против
греческих докторов. Только однажды, когда мимо него
следовала похоронная процессия, он по положению тела
заключил, что это может быть живой человек. Он выкрикнул
это, остановил процессию и стал манипулировать над
телом. Как он и предполагал, лежащий ожил. Асклепиада
приветствовали как непревзойденного врача и допустили к
практике. Его девизом было: «Curare tuto, celeriter, et
jucinde» («Лечить надежно, скоро и приятно»). Он обещал
больному, что лечение будет безопасным, быстрым и
приятным, и сдержал свое обещание. Он назначал ванны,
массаж, упражнения и вино — режим, который не мог не
нравиться пациентам, что также следует отметить, так как в
центр внимания ставились человек и его достоинство.
Светлые, хорошо проветренные комнаты, музыка, ванны,
массаж назначались не только при физических
заболеваниях, но и психически больным. Асклепиад отмечал
важность дифференциации острых и хронических болезней и
необходимость различия бреда и галлюцинаций. Он сочув-
66


ствовал душевнобольным и рассматривал психические
болезни как результат эмоциональных перегрузок.
Асклепиад был серьезным философом, а значит, он не
мог оставаться в стороне от медицинской науки. Его идеи
находились под влиянием преобладавших тогда в Риме
тенденций, противостоявших греческим концепциям, и
особенно учению Гиппократа. В противоположность
гуморальной теории Гиппократа Асклепиад предложил теорию,
основанную на твердости. Основной стабилизирующей
единицей любой структуры мог легко стать атом.
Материалистическая концепция Асклепиада состояла в том, что
человек состоит из атомов, которые притягиваются и
отталкиваются друг от друга. Между атомами имеются
пространства (поры), и, когда атомы не двигаются в нужном
направлении, поры могут закрываться, что и является
причиной болезни. Соответственно лечение болезней должно
состоять в том, чтобы придать атомам правильное
направление движения механическим способом. Эта простая
доктрина позволяла назначать пациенту приятные
терапевтические процедуры и поднимать духовное состояние
больного; она также соответствовала римской идее
«удовольствия-страдания». Что может быть приятнее лечения
болезней по принципу «coutraris contrarius» — когда вас
погружают в теплую ванну и угощают холодным вином высшего
качества.
После замечательного успеха Асклепиада греческие
врачи были приняты в Риме, и в 46 г. до н.э. Юлий Цезарь
даровал им полное гражданство. Теоретический вклад
Асклепиада имел также и другое значение. Фемистий (123—
43 до н.э.), ученик Асклепиада, развил его учение и
основал новую медицинскую школу — методическую. По
мысли Темисона, поскольку ткани состоят из твердых атомов,
между которыми имеются поры, в практической
деятельности врача следует стремиться к поддержанию
правильного состояния этих пространств. Например, если поры
засорялись или сужались под влиянием холода, следовало
воздействовать на них теплом. Если же поры были слишком
растянуты — в качестве метода терапии следовало
применять холод. Элементарность этих положений объясняет
простоту терапевтических назначений, которые сводились
67


в основном к вяжущим и слабительным средствам.
Наивность и простота привлекают необразованных людей, и
Фессал из Траллы (10—70 н.э.), по специальности ткач,
увековечил эти методические принципы. Он стал
преподавателем медицины и личным врачом Нерона. Любого, кто
приходил к нему и был способен оплатить учебу, он обещал
обучить медицине за несколько месяцев. Имя Фессал
утвердилось за шарлатанами от медицины; тем не менее
подобная практика и в настоящее время распространена при
обучении студентов. Вероятно, желая одновременно
производить впечатление и на пациентов, и на слушателей,
Фессал «обучал» методизму у постели больного. Другой
врач — последователь методической школы — Соран
(93—138 н.э.), прежде чем обосноваться в Риме, учился в
Александрии; он написал официальную биографию
Гиппократа и был специалистом в области гинекологии и
педиатрии. Соран выступал против демонологии; он также не
соглашался со многими упрощенными терапевтическими
подходами методической школы и в собственной практике
применял способы лечения, заимствованные из различных
школ, исходя в каждом случае из практической
целесообразности. В следующей главе мы будем обсуждать его
основные труды о болезнях разума.
Авл Корнелий Цельс (25 г. до н.э. — 50 г. н.э.) был
также сведущ в вопросах медицины. Им были описаны
разные периоды человеческой жизни и определенные
фазы жизненного опыта. В период правления Тиберия им
были собраны и переведены на латинский язык научные
труды великих медиков греческой античности. Он,
вероятно, не был практикующим врачом, так как
принадлежал к патрицианскому сословию и практическая
медицинская деятельность могла бы унизить его достоинство.
Необыкновенно изменились взгляды в этот период.
Теперь греческие авторы не только были признаны, но все,
что не содержало греческих идей, презиралось. Поскольку
Цельс писал ясной, четкой и выразительной прозой, он
был провозглашен Латинским Гиппократом, или
Цицероном от медицины. Он не был связан с какой-нибудь
специальной научной медицинской школой, хотя пользовался
величайшим авторитетом среди последователей Гиппокра-
68


та. В отличие от греческих врачей Цельс не имел
учеников и был недостаточно оценен при жизни. Он обращал
особое внимание на анатомирование и, вероятно,
присутствовал при вскрытиях. Римляне восхищались зрелищем
того, как гладиаторы во время боев ломали друг другу
кости, но исследование сломанных костей не допускалось,
и, если бы не та настойчивость, которую проявил Цельс,
анатомическая наука в те годы могла бы полностью
прекратить свое существование. Цельс верил в демонологию
в том смысле, что видел причину некоторых болезней в
Божьем гневе, однако он везде и всюду отстаивал
необходимость рациональных медицинских исследований и
сам производил тщательные наблюдения.
В последнем веке до Рождества Христова многие врачи,
к сожалению, стали непреклонными приверженцами
методической теории и противниками гиппократовского
направления. Они пытались найти новые принципы,
способные более удовлетворительно раскрывать причины
здоровья или болезни. Что касается клиницистов, то, будучи
практиками, они пользовались широким набором самых
различных способов лечения, из-за чего их впоследствии
назвали эклектиками, так как они не придерживались
какой-либо определенной системы в терапии, хотя есть
мнение, что они все-таки отдавали предпочтение гуморальной
теории. Эклектизм возник в медицинской философии как
попытка выбрать лучшее из множества направлений.
Подобно последователям Гиппократа, эклектики были
чрезвычайно точны в описании своих наблюдений и так
тщательно описывали детали наблюдаемых болезней, что
буквально воспроизводили оригинал.
Мало что известно об Аретее, который почти не говорит
о себе в «De Causis et Signis Morborum», единственном
сохранившемся его научном трактате. Он родился в Каппа -
докии, на востоке Малой Азии, и, возможно, учился в
Александрии и Египте. Его идеалом был Гиппократ. Аре-
тей был свободен от догм и религиозных предубеждений,
он предлагал ясные клинические назначения при многих
серьезных заболеваниях и очень заботился о хорошем
настроении своих пациентов. Например, он считал, что мази,
69


которые могли бы испачкать белье и быть неприятны
пациенту, вообще не должны применяться8.
Аретей наблюдал психически больных пациентов и
внимательно изучал их. В результате он установил, что
маниакальные и депрессивные состояния неизменно
повторяются, а между маниакальными и депрессивными периодами
бывают светлые промежутки. Он рассматривал
психические болезни с точки зрения выхода из них, придавая
особое значение течению и прогнозу болезни. Аретей был
первым, кто детально описал личность, у которой произошел
психический распад. Он также понял, что не все
психические больные в результате болезни начинают страдать
снижением интеллекта — факт, который не воспринимался
учеными вплоть до XX в.
Последователи Асклепиада упрочили положение
греческих врачей в Риме; Цельс утвердил греческую
медицинскую науку; Аретей возродил гиппократовские
медицинские наблюдения. Следующий шаг в развитии римской
медицины был сделан одним из величайших ученых-медиков,
Клавдием Галеном из Пергама (131—200 н.э.), чей
авторитет был практически не превзойденным в течение
последующих пятнадцати веков.
Гален начал свою карьеру в качестве врача гладиаторов
в Пергаме. Одной из его задач было устанавливать
диетический режим для этих атлетов. В 161 г. его служба в
Пергаме закончилась. В следующем году он переехал в
Рим, где встретил земляка из Пергама, который оказал
ему на первых порах поддержку. Известность Галена
начала распространяться после того, как он успешно излечил
философа Эдема от перемежающейся лихорадки. Через
четыре года среди его именитых пациентов были и
император, и приемный сын Марка Аврелия. Гален покинул Рим,
когда стало известно, что эпидемия достигла берегов
Италии. Некоторые подозревали, что он бежал, так как боялся
заразиться и умереть во время эпидемии, другие объясняли
его бегство тем, что он просто нажил себе в Риме врагов,
которых опасался.
Известно, что Гален написал по крайней мере 400
работ, среди которых 83 трактата и 15 комментариев к
работам Гиппократа. Он был великим плагиатором: он за-
70


имствовал из чужих текстов, приукрашивал и
переписывал их. Он взял мистицизм от Платона, стоицизм от Зе-
нона, анатомические работы Герофила и Эрасистрата и
имел эпикурейские склонности. Устойчивость его
авторитета объясняется тем, что он много пропагандировал
Гиппократа. Гален считал, что анатомия человека имеет
сходство с анатомией животных, и это положение
считалось справедливым вплоть до XVI в. Гален, вероятно,
присутствовал на анатомических вскрытиях всего раза
два в жизни, но его описания костной и мышечной
систем превосходны. Он обратил внимание на то, что
повреждения головного мозга влекут за собой нарушения
функций противоположной стороны тела. Он проследил
расположение семи черепно-мозговых нервов, выявил
различия между чувствительными и двигательными
нервами и показал, что артерии содержат кровь. Хотя он
понял, что кровь находится в движении, он не сумел
сформулировать положение о том, почему и как это
происходит. Он заметил, что полный разрыв спинного мозга
приводит к потере двигательных функций на всем участке
тела ниже повреждения, и предложил теорию о роли
нервов в передаче импульсов от головного и спинного мозга9.
Слабость же анатомии Галена состояла не только в том,
что он изучал ее на трупах животных, но и в том, что он
рассматривал анатомический материал с позиций
религиозной философии. Гален находился в большой
зависимости от Гиппократа; он верил в его учение о четырех
жидкостях. В своих философских трудах и в физиологических
исследованиях он использовал теологические философские
идеи Аристотеля и Платона. Считая головной мозг
вместилищем рациональной души, он тем не менее развивал идею
о том, что резкие эмоциональные сбои могут
свидетельствовать о повреждении головного мозга. Он, однако, упорно
искал связующие нити между нарушениями психики и
телесными повреждениями. В результате он признал
активный организующий принцип за духовной силой.
Гален перенес в мир средних веков некоторые отблески
эллинистической культуры. И тем не менее, приведя в
систему примитивные взгляды своей эпохи, он тем самым
отбросил развитие медицины на века.
71


Вклад римлян в психологию
Из философских направлений Греции, повлиявших на
формирование римской мысли, два были наиболее
реалистичными в своих подходах к повседневной жизни —
эпикурейство и стоицизм. Ни одна их этих теоретических
философских систем не могла быть сравнима с идеями
предшественников Сократа — приверженцев космологии.
Каждая из них обосновывала этические принципы
человеческого поведения. Конечной целью этих философских
школ был вопрос о возможности достижения счастья,
которое обретается в умиротворенных мыслях и
отрешенности: для стоиков — путем безразличия или апатии, а для
эпикурейцев — во внутренней защищенности. Поскольку
стоики и эпикурейцы интересовались метафизикой, их
взгляды были вполне материалистическими и
соответствовали атомистической теории Демокрита. Они верили в то,
что мир состоит из атомов, которые движутся по своим
собственным законам. Человеку остается единственный
разумный путь — либо приспособиться к этим законам,
либо согласиться с неизбежным ходом развития
материалистически предопределенных событий (стоицизм), либо
попробовать извлечь из них как можно больше
удовольствия (эпикурейство). Главным этическим принципом
учений как стоиков, так и эпикурейцев, была «ataraxia», то
есть полная невозмутимость. Разумный человек знает, что
он может достичь счастья, только став независимым или по
крайней мере безучастным к ходу внешних событий,
которые не могут быть изменены. «Волнение» — по существу,
психический дистресс — термин, который на протяжении
веков (фактически до настоящего времени) считался
синонимом душевной болезни. Современные психотропные
средства — транквилизаторы — удачно используются,
чтобы освободить человека от эмоционального стресса, и
называются «ataractis». Это свидетельствует, что в нашу
научную эпоху мы стараемся с помощью химических
препаратов достичь той же цели, которой древние пытались
достичь с помощью философии.
Эпикурейский способ достижения счастья
противоположен пути, который предлагали стоики. Материализм и де-
72


терминизм системы Демокрита Эпикур приспособил к
своей философии. Он сделал ее не менее
материалистической, но убавил детерминизма. Старое атомистическое
учение придавало значение случайным результатам в картине
развития мира, но оно учило, что движение самих атомов
подчинялось общим законам. В отличие от этого
положения Эпикур утверждал, что атомы имеют некоторую
степень самоуправляемости. Это давало возможность Эпикуру
отрицать абсолютную предопределенность и
упорядоченность в природе и отстаивать свободу воли. Человек,
согласно учению Эпикура, мог стать в некоторой степени
независимым от всеобщего неизменного развития событий в
мире и мог достичь конечной цели — собственного счастья.
Цель заключалась в конечном счете в стремлении к
наслаждению. Эпикур предпочитал, однако, утонченные,
высшие формы удовольствия сиюминутным радостям
телесных наслаждений. Полное счастье состоит в спокойном,
лишенном бурных страстей наслаждении этими
возвышенными удовольствиями.
Этическое учение стоиков было схожим с
эпикурейством, а эпикурейцы понимали счастье как свободу от
эмоционального напряжения. Стоики, однако, были ближе к
подлинному детерминизму Демокрита, чем эпикурейцы. Для
стоиков общество было составной частью того мироздания,
которое управлялось всеобщими и неизменными законами.
Согласно их теории, весь мир, включая человеческое
общество, управляется «мировым интеллектом». Социальный
порядок — «политическая система» — является одной из
составных частей всеобщего мирового порядка.
Поддерживать этот разумный мир (и социальный порядок) —
обязанность человека. Он должен без возражений принимать
неизменные всемирные законы и делать все для их
поддержания. Отсутствие нарушения покоя (отсутствие
эмоциональных стрессов) состоит в полном подчинении общему
миропорядку без каких-либо попыток противостоять ему.
Этот мир разума представлен Господом. Пантеистическая
философия стоиков подготовила пути к христианскому
монотеизму. Однако сам по себе вклад философии стоиков не
мог оказаться достаточным для подготовки к христианской
эре без сильного влияния иудейского монотеизма.
73


Стоицизм и эпикурейство, скорее в области
практической, нежели как теоретические философские учения,
сделали некоторый вклад в основы психологической науки.
Действительно, какие-либо преобладающие этические
ориентации не оказывали существенного влияния на развитие
психологии как науки. Психология имеет дело с
психическими процессами, а они в свою очередь являются
естественными феноменами и не могут оцениваться с точки
зрения хорошего или плохого. Человеку очень трудно
наблюдать и оценивать собственную природу объективно; он
склонен видеть в себе только то, что он желает видеть, и не
замечать или приуменьшать то, что он считает плохим или
неприемлемым. В Древнем мире, так же как и в более
поздние времена, стремление оценивать и поучать, вместо
того чтобы попытаться понять человеческую природу, было
самым великим препятствием на пути развития
психологии как науки. Кроме того, в Римской империи затухал
научный интерес к природе, человеческому телу и уму.
Психологические идеи Платона и Аристотеля были слишком
абстрактными, чтобы оказаться полезными для отдельного
конкретного человека. Они были фактически оторваны от
понимания простых человеческих стремлений, фантазий,
эмоций и побуждений. Эти возвышенные абстракции не
могли быть пригодными для создания основы исследований
отдельных индивидуальностей, оставляя в стороне
проблему поведения душевнобольных лиц. С другой стороны,
хотя эллинистическая озабоченность поиском наслаждений и
не внесла существенного вклада в развитие теоретической
психологии, она в значительной мере определила пути
развития практической психотерапии, что явилось как бы
компенсацией запустения и упадка, наблюдавшихся в
других отраслях медицины Древнего Рима.
Неудивительно, конечно, что римская медицина
отражала характерный для римского населения прагматизм. У
римлян не наблюдалось теоретического интереса к
анатомии и физиологии. Ориентации римских врачей были
конкретно-практическими: они стремились сделать лечение
своих пациентов как можно более приятным. Некоторые
процедуры — теплые ванны, массаж, музыка, шок
посредством электрического угря, диета, хорошо освещенные и
74


красивые помещения — давали быстрый
непосредственный эффект, улучшая субъективную оценку пациентом
своего душевного состояния. Кроме того, они
положительно влияли на репутацию врача и улучшали душевное
самочувствие пациента, что в свою очередь не могло не
вызывать доверия к врачу, который все это назначал.
Два наиболее значительных римских открытия в
области психиатрии были сделаны философом Цицероном и
врачом Сораном, последователем методической школы.
Цицерон (106—43 до н.э.), сочетая в себе достоинства
римского прагматизма с выдающейся ясностью мысли и
непревзойденной способностью проникать в самую
сущность проблемы, высказался по некоторым медицинским
вопросам в свойственной ему безупречно отточенной
манере. Несмотря на то что — или скорее потому, что — он не
был врачом, он обратил внимание на исключительное
значение психического состояния и задался вопросом:
«Почему для лечения и ухода за телом создано целое искусство...
тогда как необходимость искусства, призванного
заботиться о душе, всерьез не воспринималась... Эта проблема даже
не изучалась»10. Цицерон выдвинул смелую идею о том,
что физическое здоровье может находиться под влиянием
эмоциональных проявлений. Таким образом, он по праву
может быть назван первым психосоматологом. Он
возражал против концепции Гиппократа, считавшего наличие
черной желчи причиной меланхолии, придавая куда
большее значение психологическим причинам. «То, что мы
называем волнением, они называют меланхолией, как будто
причина состоит только в черной желчи, а не в нарушении
покоя, как это часто наблюдается при сильном гневе,
страхе или горе»11.
Он определил два основных параметра, необходимых
для выявления сходства и различии между болезнями
телесными и психическими. «При сем разум и тело очень
неодинаковы; хотя разум, так же как и тело, может быть
поражен болезнью при видимости полного здоровья, болезнь
тела не обязательно приводит в ошибкам в поведении, а
болезнь разума — обязательно. Вследствие нарушений и
изменений в мыслях происходит пренебрежение здравым
смыслом, следовательно, подобные расстройства наблюда-
75


ются только у людей; звери, хотя и действуют иногда так,
как будто у них есть разум, не подвержены подобным
расстройствам*12.
Эта мысль является основополагающей в современной
психотерапии, ибо, когда человек воспринимает и
понимает психологические первоисточники своих психических
нарушений, он становится способным изменить
обстоятельства, которые привели его к затруднениям. В своей работе
«Тускуланские беседы* Цицерон говорит: «Способы
лечения тоски и других расстройств зависят от укоренившегося
взгляда на них; мы предпочитаем их, так как они нам
кажутся самыми правильными. Философия берет на себя
задачу уничтожить этот грех как корень всех наших бед*13. В
настоящее время мы на практике обращаемся за помощью
не к философии, а к психотерапии.
Врач Соран, который упоминался выше, имел ученика
Целия Аврелиана, изложившего взгляды своего учителя в
книге «Течение острых и хронических заболеваний*.
Семнадцать глав этой книги посвящены «френиям* —
болезням разума. Они назывались «френиями* согласно
представлению о расположении умственных способностей в
диафрагме (phren).
Соран был самым просвещенным врачом своего
времени в своих подходах к пониманию душевных болезней. Он
отказался лечить их грубыми методами. «Помещение, в
котором должен находиться больной, должно быть
освещенным, — писал он, — причем окна должны быть
расположены высоко, так как больные при этой болезни,
оставшись без надзора, под влиянием их сумасшествия часто
выбрасываются из окон*14. Должен ли пациент находиться
в теплой или холодной комнате, зависит от того, где он
чувствует себя наиболее удобно. Со времен Соран а
ограничения для возбужденных больных стали применяться в тех
случаях, когда больные становились действительно опасны
и могли причинить ущерб самим себе. Какие бы
ограничения ни применялись, они должны быть гуманными. «Под-
кладывайте под веревки шерсть или с помощью одежды
защищайте те участки, где проходят веревки, чтобы не
причинить больному вред больший, чем та польза, которая
ожидается от мер, предпринятых для успокоения больно-
76


го»15. Он был последователен в своем отказе от лечения
душевнобольных грубыми способами, предвосхитив тех
великих реформаторов конца XVIII в., которые окончательно
освободили больных от пут.
Бережное отношение Сорана к душевнобольным прямо
противоположно позиции Цельса, который считал, что
только грубые меры и запугивание могут заставить
больного отказаться от болезни. Цельс связывал больных, морил
их голодом, помещал в изолированную и совершенно
лишенную света комнату, назначал слабительные средства,
стремясь страхом привести к здоровью. Соран, напротив,
стремился уменьшить дискомфорт психически больных,
беседуя с ними. Он рекомендовал обсуждать с больными их
повседневные занятия и все, что могло быть им интересно.
Соран не сомневался в том, что психические болезни
возникают из-за нарушений в организме, но смягчал эту
органическую точку зрения недогматическими и
практически целесообразными процедурами, назначение
которых способно было облегчить душевные муки психически
больных. В отличие от других методистов он не
удовлетворялся правилом лечить всех чрезмерно беспокойных
пациентов расслабляющими средствами, а
расслабленных — вяжущими. Он высоко ценил практические
выводы при индивидуальном наблюдении пациента, а теорию
полагал вторичной по отношению к практике. Один из
замечательных уроков, оставленных Сораном
последующим поколениям психиатров, состоит в том, что,
несмотря на описание психических болезней в терминах
механистического органического подхода, лечил он
душевнобольных психологическими средствами. Применение
лекарств и физических методов Соран свел к минимуму,
уделяя главное внимание установлению дружеского
контакта между врачом и пациентом.
Обзор
Основополагающие взгляды греков, возвращенные к
жизни в период Ренессанса, сделали возможным будущее
развитие всех естественных наук, включая медицину. Мы
77


можем пренебрегать многими древними теориями и
исследованиями, но не можем не признавать особо важного
исторического значения рационалистических взглядов,
отдавая должное интеллектуальному вкладу Древней Греции в
мировую научную традицию и культуру.
Ранние греческие философы, чьи исследования по
естествознанию были возрождены в период Ренессанса,
проложили путь Гиппократу и его школе к переходу от
мистических взглядов к рациональным подходам в изучении мира,
что дает нам право считать их истинными прародителями
нашей современной эры.
Неоценим научный вклад греков в психологическую
науку. Поворот научной мысли от космологических идей к
изучению человека может быть прослежен через появление
школы пифагорейцев. Не только рационалистический
идеализм Платона, но и медицина Гиппократа восходят к
Пифагору. Понятно, что интеллектуальный поворот от
внешнего мира к человеку должен был усилить интерес к
личности человека, его душе и телу. Тело человека занимает как
бы промежуточное положение между внешним и
внутренним миром индивида. И оно могло рассматриваться
одновременно и как часть наружного объекта изучения, и как
структура самопознания. Это и часть внешней реальности
мира, и составная психологической сущности. Понимание
этого стало поворотным пунктом в стремлении человека к
самопознанию.
Точка зрения, согласно которой сущность природы,
состоящей из количественных отношений между явлениями,
может быть представлена в математических формулах,
оказала наиболее мощное влияние на становление взглядов
наивного реализма древних философов, для которых мир
состоял из осязаемых и видимых объектов реальной
действительности. Математическая логика как психологическая
функция совершенно отлична от простого определения
внешних объектов. В связи с пифагорейским акцентом на
математическую логику спектр научных интересов
переместился с внешних объектов к разуму, способному отражать
природу вещей.
Два направления, восходящих к Пифагору, —
направление Платона и направление Гиппократа — явились ис-
78


током отделения психологии от медицины, что сохраняется
и до настоящего времени. Слияние этих двух направлений
стало намечаться только в наши дни.
Несмотря на то что философы и медики
эллинистического и римского периодов в области теоретических
преобразований сделали совсем немного по сравнению с
великими мыслителями Древней Греции, их работа тем не менее
была существенным вкладом в развитие психиатрии.
Вклад греческой медицины в лице Асклепиада,
возрождение идей Гиппократа Аретеем, некоторые анатомические
находки Галена, гуманизация лечения душевнобольных
Сораном и Цицероном — все это способствовало
значительному прогрессу в психиатрии. Распространение
римских этических концепций в значительной мере
подготовило почву для будущего развития психиатрии.
И даже Гален, несмотря на то что в области
психологии он спровоцировал регрессивные процессы,
захватившие целые столетия, являясь последователем Гиппократа
в понимании организма как единого целого и будучи
величайшим из эллинских медиков, создал и увековечил
концепцию целостности организма, ставшую основой
современной психиатрии и психосоматического подхода в
медицине.


Глава 5
СРЕДНЕВЕКОВЫЙ ПЕРИОД
Средневековая психология
Граждане Древней Греции периода расцвета их
культуры отождествляли внутренний покой и уверенность с
познанием и разумом. Римляне, заимствовав
интеллектуальные достижения греков, для обеспечения своего душевного
покоя больше полагались все-таки на социальные
институты и рациональную организацию общества, основанные на
законодательстве, технологических достижениях и
военной мощи. Когда эти институты рухнули и империя пала,
страх, непритворный и обнаженный, охватил все слои
общества, и богатых, и бедных одинаково. Страх стал
основной движущей силой общества. Крушение римской
защитной системы обусловило регрессию общества с возвратом к
мистицизму, магии, демонологии, от которых человечество
семь веков тому назад было освобождено гением греческих
мыслителей.
Причины, приведшие империю к распаду, были
комплексными. Среди самых серьезных были давление варваров
и чума. Между I и IV вв. н.э. пронеслось шесть эпидемий,
которые унесли сотни тысяч человеческих жизней и
опустошили землю. Во времена таких катастроф люди искали
утешения в сверхъестественном, и христианство прекрасно
удовлетворяло многие эмоциональные потребности
деморализованных масс. Христос был почитаем и как хранитель
души, и как целитель тела. Образ Асклепия уступил место
образу Иисуса-целителя. Христианская догма в медицине
стала всеохватывающей. Святые почитались и, подобно
тому как это делалось в языческие времена, вызывались для
предотвращения болезни. Святой Себастьян защищал от чу-
80


мы, а Св. Иов — от проказы; Св. Антоний предохранял от
всех болезней, начиная от внутренних расстройств и кончая
переломами. Христианские священнослужители давали
советы по лечению и тела, и души, а священники-ученые
увековечили для потомков описания чудесных исцелений.
Церкви стали пристанищем для убогих, а поскольку число
больных, приходящих в монастыри, росло, рядом с церквами
стали строить госпитали. Святой Бенедикт Нурсийский
(480 — 545) положил начало монастырской медицине.
«Забота о больном должна быть главной и первостепенной
обязанностью... Служащий в больнице должен вызывать
абсолютное доверие, быть известным своей набожностью и
усердием, заботящимся о своих подопечных»1. Кассиодор
(490 — 585), философ и врач, который позже стал
монахом-бенедиктинцем, обращал внимание на необходимость
не только заботы о заболевшем, но и просвещения лекарей-
священнослужителей, указывая на целесообразность
изучения Гиппократа и Гале на.
Император Константин, желая получить помощь от
христиан в борьбе против своих врагов, объявил в IV в.
христианство официальной религией. Был установлен союз между
церковью и государством. Папа Лев III получал военную
поддержку со стороны Карла Великого, а тот в свою очередь
был провозглашен церковью Императором Священной
Римской империи. XII — XIII века отмечены военными
походами крестоносцев на Восток. Из Святых мест они
принесли на родину новые веяния и творения Востока. Это
было время процветания малых городов и оживления
торговли, упадка крупных феодалов и концентрации верховной
власти у монархов. Новые государства делили завоеванные
земли. И нет ничего удивительного в том, что средние века
характеризуются как эра поразительных контрастов. С
одной стороны, в эту эпоху имели место тирания,
жесточайшие эпидемии, голод, уносившие сотни тысяч человеческих
жизней, с другой — именно тогда возводились величайшие
храмы, в тот же период определились принципы
рыцарского галантного и жертвенного поведения.
На протяжении всего этого лихорадочного времени
консолидирующую роль играла христианская вера, равно как
и латинский язык. Люди были готовы сносить лишения и
81


нужду в этом мире, так как им обещалась лучшая участь в
мире ином.
Созидательное значение религиозной веры и
христианской этики в столь трудные времена не может быть
переоценено. Эта мощная идеологическая сила утешала и
укрепляла деморализованные и обнищавшие массы,
способствовала дальнейшему развитию цивилизации. Вера,
однако, была ревнивой владычицей. Она не терпела
конкуренции, особенно в лице науки. Средневековый девиз
«Credo quia abgurdum est* («Верую, ибо это абсурдно»)
противостоял научным взглядам, основывавшимся на
наблюдении и разуме. Рационализм как социальная сила
исчез или, если быть точнее, вынужден был уйти на века
в подполье. Традиция греческого скептического
эмпиризма, александрийская ученость, римские адаптации
греческого наследия — все это стало достоянием монастырских
библиотек и арабских хранилищ. Но это достояние только
сохранялось, отнюдь не развиваясь. Иерархическая
организация Священной Римской империи представлялась
тогда идеальной и единственно допустимой, а поэтому и
религия была институирована по иерархическому
принципу. Церковная иерархия была клерикальной копией
политической иерархии. Римские законы служили моделями
для канонических законов, а епископат Рима был как бы
зеркальным отображением императорского двора. Эта
иерархическая организация помогла сохранить западную
культуру, однако — что касается медицинской мысли, в
особенности идей, лежащих в основе современной
психиатрии, — на протяжение веков (между упадком Рима и
Возрождением) наблюдался не только невиданный когда-
либо застой, но и откат к нерациональному образу
мышления, что проявилось уже к VI в.
Неудивительно, что в начале христианской эры, когда
органическая медицина застыла в полном бездействии,
психологический подход к пониманию болезней сохранял
некоторую жизнеспособность. Вера и этические принципы
несколько родственны психологии: спасение души
непосредственно связано с психическими переживаниями, даже
если применяемые методы абсолютно различны.
Психиатрия Средневековья едва ли отличалась от донаучной демо-
82


нологии, а психиатрическое лечение практически ничем не
отличалось от «изгнания духов*. Особенно это применимо
к древнему еретическому учению — манихейству, —
которое, хотя и имеет персидское, а не христианское
происхождение, в первые века христианства оказалось для
многих весьма привлекательным. Учение это существовало бок
о бок с ортодоксальной религией, несмотря на суровую
критику со стороны приверженцев Св, Августина. В основе
манихейства лежала дуалистическая идея вечной борьбы
добра и зла, доброго духа и дьявола, овладевавшего душой
и телом душевнобольного человека. Между средневековой
идеей изгнания духов и дохристианской демонологией
обнаруживается странное сходство.
Христианские схоласты и арабские врачи внесли
заметный вклад в развитие гуманитарной психиатрической
помощи, особенно в ранний период Средневековья, когда
христианская идея милосердия способствовала заботе о
душевнобольных и поддержке их. В позднем же
Средневековье, когда христианские идеи стали изживать себя и уже
полностью зависели от власти, появились
сверхъестественные объяснения болезней, характерные для монашеского
врачевания, лечение психических заболеваний ухудшилось
и стало неотличимым от изгнания духов в период
демонологии. Изгнание духов считалось не наказанием.
Обрядовое изгнание духов было направлено непосредственно на
дьявола, завладевшего телом и душой человека, но не на
самого человека.
Эдит Райт утверждает, что средневековый мирянин
отличался более просвещенным отношением к душевному
здоровью, нежели профессионалы того времени, о чем
свидетельствует литература, донося до нас вполне
реалистические взгляды на эту проблему. Райт приводит в пример
французский романс, герой которого, отвергнутый своей
возлюбленной, сошел с ума; в качестве средства от психоза
ему предлагается найти новую любовь. В поэме о Тристане
и Изольде также обнаруживается понимание идеи о том,
что эмоциональный кризис может привести к серьезным
душевным расстройствам, которые, однако, могут быть
сняты вполне реалистическими психологическими
методами. Райт замечает: <Во Франции XII — XIV вв. существо-
83


вала концепция психоза как излечимого заболевания,
причиной которого считалось эмоциональное расстройство...»2
Считать ли сумасшествие результатом эмоционального
расстройства или кознями дьявола — зависело в начале
Средневековья от взглядов той общины, к которой
принадлежал заболевший. Соответственно выбирался и способ
лечения. Так было до тех пор, пока в XIV в. душевнобольные
не стали считаться колдунами и ведьмами. И тогда они
превратились в жертв и стали преследоваться. Более того,
лечение психически больных в начале Средних веков было
более профессиональным, чем в период XVII—XVIII вв.
Один из самых первых приютов для психически больных,
Бетленгемский госпиталь в Лондоне, первоначально
значительно отличался от той змеиной ямы, которая позже стала
известна как Бедлам. В те ранние дни к больным
относились с большим вниманием. Если больные способны были
покинуть госпиталь, чтобы жить под покровительством
родственников, они получали специальные значки,
которые должны были носить при себе, для того чтобы в случае
повторения болезненных симптомов их могли вернуть в
госпиталь. Пациенты госпиталя получали от окружающих
так много внимания и сочувствия, что бродяги часто
подделывали значки для того, чтобы иметь возможность стать
пациентом Бетленгема3. В XIII в. в Гиле, в Бельгии, было
основано учреждение для оказания помощи отстающим в
развитии и психически больным детям. Попавшие туда
дети часто содержались и усыновлялись сочувствующими
семьями, жившими по соседству. Францисканский монах
Бартоломей Английский (р. ок. 1480), который описывал
душевные болезни преимущественно в демонологических
терминах ангелов и дьяволов, тем не менее рекомендовал
рациональные методы лечения: ванны, мази и диету.
Однако все эти сравнительно редкие примеры
просвещенных рациональных подходов были всего лишь
пережитками прошлого, а не оригинальными научными
направлениями. Они пришли из греческой традиции. Вот почему
наследие Византийской империи, которой удалось сохранить
греческую культуру, имело столь важное значение для
последующих веков. Гуманитарный аспект средневековой
медицины был, однако, вкладом иудео-христианского духа.
84


Из всех средневековых авторов самые замечательные
открытия в области психологии сделал великий Августин.
Так, он заметил, что самонаблюдение является важным
источником психологических знаний. Святой Августин как
преданный сын Церкви воспринял большую часть ее
догматов и религиозных предрассудков и верил в
Божественное откровение как первоисточник психологического
знания. Однако его взгляд на самонаблюдение как важный
инструмент понимания человеческой психологии явился
существенным вкладом в развитие психологии. Он был
первым, кто живо и детально описал субъективный
эмоциональный опыт, сделав это с помощью методологических
принципов, которые до настоящего времени все еще
составляют основу психологии. Без самосознания психология
не может существовать. Эмоции — гнев, надежда, радость,
страх — могут быть наблюдаемы только субъективно; если
человек сам никогда не испытывал гнева, то никому не
удастся объяснить ему, что же такое гнев. Тем более он
никогда не сможет понять психологических изменений,
сопровождающих гнев. «-Исповедь» Августина — глубокий,
проницательный самоаналитический труд. Брет в своей
«Истории психологии» так оценивает вклад Августина: «Он
стоит рядом с величайшими, с Платоном и Аристотелем, а
в одном он их даже превзошел. Психология достигла пика
своего развития, когда исследователь мог сказать, что
глубины души есть продолжение самосознания, а мысль есть
только жизнь, отражающаяся в нем»4. Перефразируя этот
тезис, можно сказать: «Мысль есть просто жизнь,
отраженная и воспринятая живым организмом». Святой Августин,
таким образом, был провозвестником не только
феноменологии Гуссерля и экзистенциализма, но также и
предшественником психоанализа. Подобно Кьеркегору, жившему
несколькими веками позже, он использовал
автобиографическую исповедь в качестве основы для психологического
познания. Это был пример психоанализа без
психоаналитика, выслушивающего и интерпретирующего признания
больного.
Аврелий Августин, известный как Св. Августин,
родился в городе Тагаст (Нумидия, Северная Африка) в 354 г. н.э.
Его отец, Патриций, был язычником, человеком больших
85


страстей, вел свободный образ жизни и поддерживал в
своем сыне великие помыслы о блестящей карьере, готовя его
к ораторскому искусству. Его мать, Моника, была
благочестивой христианкой, а ее влияние на сына было куда
сильнее, чем влияние отца. Однако в молодости Августин
также отдал дань страстям и безрассудствам. Он имел
любовную связь с женщиной, которая родила ему сына. Это был
мятущийся человек, и до тридцатитрехлетнего возраста
жизнь его была полна непрерывной внутренней борьбы
между его любовью к Богу и желанием предаться плотским
радостям.
Изучая искусство красноречия в Карфагене, он
серьезно увлекся сочинениями Цицерона. В попытке разрешить
свой внутренний конфликт между добром и злом Августин
стал пылким сторонником персидского аскетического
учения — манихейства,— но после диспута с одним
знаменитым манихейским епископом он испытал разочарование в
этой вере. Затем Августин провел год дома со своей
матерью и снова возвратился в Карфаген для продолжения
образования. Моника страдала из-за отсутствия веры у ее
сына. Так, Августин упоминает о ее сновидении, в котором
она видела себя и своего сына идущими бок о бок.
Августин решил, что этот сон выражал желание его матери,
чтобы ее сын разделил с ней ее жизненный путь и таким
образом получил прощение.
Внутренний конфликт Святого Августина усиливался,
так как он по-прежнему предавался время от времени
распущенным студенческим увеселениям, проживая вдали от
матери в Карфагене. На короткий период Августин
переехал в Рим, но и там он не чувствовал себя легко со своими
манихейскими друзьями. Поэтому он переселился в
Милан, где стал преподавателем красноречия. Отказавшись
от манихейства, Августин не утешился и не обрел
успокоения. Он продолжал искать пути разрешения своих
внутренних проблем. Вначале он увлекся философией
скептиков, затем исповедовал неоплатонизм. Отдал он должное и
моническим концепциям, но окончательное решение
отказаться от плотских утех было сделано под
непосредственным влиянием Алимпия, друга и ученика великого еписко-
86


па Амвросия. Большое влияние оказало на Августина
чтение посланий Св. Павла.
Его сожительница последовала за ним в Милан, где они
обручились, но, так как Августин уже тогда начал свою
борьбу с плотью, он оставил ее. Принятие христианской
веры, однако, не было для него простым, он продолжал
разрываться между служением Богу и чувственной
плотской жизнью. Противоборство плоти и духа достигло
драматического пика, когда ему было тридцать два года. Все
это выразительно описано Августином в его «Исповеди».
Он описывает, как содрогался в рыданиях, неутешно
молясь Богу. «Желая найти уединение, подошел я к
смоковнице, повергся под нею на землю, сам не знаю каким
образом, и дал полную волю слезам своим и залился ими. Это
была жертва, приятная Тебе, Боже мой!.. Итак, я
поспешно возвратился на то место, где сидел Алимпий. Там
оставил я свою книгу, апостола Павла, когда ушел оттуда.
Схватил я эту книгу, раскрыл тут же и молча прочитал то
место, на котором прежде всего остановились глаза мои,
вот оно: «Как днем, будем вести себя благочинно, не
предаваясь ни пированиям и пьянству, ни сладострастию и
распутству, ни ссорам и зависти; но облекитесь в Господа
(нашего) Иисуса Христа и попечения ö плоти не
превращайте в похоти». Далее я не хотел и не имел нужды
читать. Как только я прочел это место, смысл этих слов
вконец потряс мою душу. И необыкновенный свет озарил
меня, внушил мне мир и спокойствие духа и разогнал всю
тьму окружавших меня сомнений»5.
Год спустя друг его Алимпий, сам Августин и сын
Августина приняли христианство, исполнив заветную мечту
Моники. Еще через год она умерла успокоенной и
удовлетворенной. Описание ее смерти в «Исповеди» — один из тех
многочисленных эпизодов, в которых Святой Августин с
непревзойденным реализмом живописует свою
бесконечную битву за примирение земных эмоций с религиозным
чувством. «Я закрыл ей глаза. Невыразимая печаль
переполнила сердце мое до того, что я готов был излить свою
скорбь в потоках слез. Но я насильно сдерживался, и глаза
мои были сухи, они как бы поглощали слезы. В этой
борьбе с самим собою я сильно страдал... Я сильно негодовал
87


на себя за свою чувствительность, хоть это — в порядке
вещей и согласно с требованиями природы. К одной скорби я
прилагал другую скорбь о собственной душевной болезни
и, таким образом, страдал вдвойне»8. Только сумев
соединить свою любовь к матери с чувством к Богу, он
успокоился, слезы тихо полились из глаз его. Перед Богом он не
испытывал стыда за слабость, свойственную смертным.
Вскоре умер и его сын, и с тех пор Августин посвятил
всю свою жизнь Церкви. Он основал монашескую
религиозную общину в своем родном городе, а через два с
половиной года принял приглашение занять место священника в
Гиппоне, где со временем он стал епископом. Умер он в
430 г. во время осады города вандалами.
Как священнослужитель Августин занимал
непримиримую позицию по отношению к еретикам, боролся с дона-
тизмом, осуждая их радикальную политику, был нетерпим
по отношению к тем, кто считал основой счастья саму
человеческую природу. Августин считал человека столь
слабым и порочным, что признавал возможным его спасение
только через посредство Божьей Милости. Он отстаивал
свою точку зрения с невероятной бескомпромиссностью.
Эта позиция, безусловно, сформировалась в результате
собственной внутренней борьбы с мирскими страстями,
которые он преодолел, отказавшись от них полностью и
посвятив себя исключительно Божественному. Августин был
блестящим полемистом, но часто он достигал успеха за
счет того, что свои собственные внутренние конфликты и
борьбу с собственной греховностью он экстраполировал на
других; выступая против своих оппонентов, он сражался с
частью своего собственного существа.
Зигмунд Фрейд выдвинул в качестве опорной точки
психоаналитического учения положение о том, что никто
не может вступить в борьбу с неведомым и невидимым
врагом, что невротические нарушения могут быть преодолены
только посредством знания и открытия в себе их
подсознательной природы. Этот принцип бескомпромиссной
правдивости прежде всего перед самим собой был
основополагающим принципом и Святого Августина. Предвосхитив
Фрейда, Августин резко и прямо критиковал тех, кто
лицемерно пытался умалить значение глубоко скрытых моти-
88


ваций, которые не воспринимались сознанием. Глубоко
прочувствовав и осознав антисоциальные проявления
психики, Августин был пессимистически настроен по
отношению к природе человека, но он видел путь к преодолению
врожденных слабостей в абсолютной преданности
Божественному и полной зависимости от Бога как единственного
источника целительного милосердия.
Однако главный вклад Августина в историю
психоанализа — это его психологические методики, которыми он
пользовался для построения концепций, ставших основой
его религиозных теорий. Его «Исповедь» является
непревзойденным примером самоанализа. В этой работе он
последовательно анализирует воспоминания раннего детства и
обнажает свою душу без всякой утайки. Он даже пытается
реконструировать те далекие воспоминания, которые
подверглись инфантильной амнезии. Он делает это путем
наблюдения за детьми и отдельных воспоминаний из своего
раннего детства. «Можно ли обвинить младенца за то, что
он со слезами требует чего-нибудь вредного, сердится и
досадует на неподвластных себе, на старших, даже на
родителей своих и на других за то, что они не слушаются его
младенческих причуд, царапается, кусается и старается по
мере сил вредить самому себе за то, что не выполняют его
вредных требований?»7
Августин не верил в ангельскую невинность детей.
«Безвинны движения младенцев, но их душевные свойства
подлежат упрекам. Я видел сам завистливого ребенка: он еще
не говорил, а с бледностью на лице и со злобою смотрел на
своего сверстника, сосущего молоко. Кто этого не знает?
Говорят, что матери-кормилицы уничтожают эти
недостатки своих детей, но не знаю, какими средствами. Разве и
это — невинность, что при обилии и совершенном достатке
молока ребенок не терпит при себе другого, тоже
нуждающегося в этой пище и питающегося только ею? На все это
смотрят ласково и терпимо, но не потому, чтобы это было
дело маловажное и ничего не значило, а потому, что с
течением времени это должно пройти. И это доказывается
легко: на подобные им поступки не смотрят равнодушно или
одобрительно, когда они замечаются у взрослых людей»8.
89


Далее Августин рассматривает, как дети овладевают
речью, исследует, какие движущие силы лежат в основе
этого процесса. <Не из младенчества ли перешел я в
отрочество; или, вернее, не само ли отрочество наступило для
меня и заступило место младенчества? Но и младенчество
не оставило меня, куда же ему деваться, и, однако же, его
уже не было. Я не был таким младенцем, который не умел
бы говорить, но я стал уже отроком, приобретшим и дар
слова. И я помню это, а после даже понял, каким образом
выучился я говорить. Не учили меня этому старшие так,
чтобы показывать слова в каком-нибудь определенном
порядке, как это делали впоследствии, уча меня азбуке и
сочетанию букв. Нет, я сам, умом своим, дарованным мне
Тобою, Боже мой, заучивал все это... Так, слыша часто в
разговорах одни и те же слова, при одинаковой их
обстановке, я мало-помалу научился понимать их значение и
посредством этих слов и сам стал выражать свои желания.
И этими-то знаками я высказывал уже свои мысли и
менялся ими с теми, среди которых жил. Таким образом я
вступил в мятежное общество жизни человеческой, во всем
завися от власти родителей и от воли старших»9.
Проблемы более поздних лет проанализированы им с
той же проницательностью. «В детстве своем, за которое
не столько боялся, сколько за юношеский возраст, я не
любил учиться и досадовал, когда меня принуждали к этому.
Меня заставляли учиться, хорошо для меня это не было, но
я нехорошо поступал, учась только по принуждению. И
всякий, кто делает что-либо неохотно, по одному
принуждению, нехорошо делает»10.
Он открыто признает, что не любил основные
предметы, но любил читать героические поэмы Вергилия.
«Неприятно было для меня повторение хотя бы этих слов:
один да один — два, два и два — четыре. Эта постоянная
песня нестерпима была для меня. И в то же время какой-
нибудь деревянный конь, наполненный вооруженными
воинами, осада и пожар Трои, сама тень Креза — эти
зрелища суетности служили для меня приятнейшим
наслаждением»11. Современный профессор философии вряд ли
будет столь открыт, чтобы признать, что ковбойские расска-
90


зы занимали его юношеское воображение сильнее
занудной алгебры.
Эти свидетельства являются первыми признаками
конфликта Августина, — конфликта между удовольствием и
порядком. С течением лет в нем все более возрастало
чувство собственной греховности. Классическая литература
воспринимается им как источник сексуальных
представлений. Он обращается к Теренцию для демонстрации того,
как вожделение может возникнуть под влиянием
«порочных* строк. «Юноша, рассматривая написанную на стене
картину — как Юпитер низошел в недра Данаи каким-то
золотым дождем, как он через это соблазнил ее, —
возбуждался к похоти как бы руководимой небесным учителем.
Он разжигает в себе похоть, как бы по указанию самого
Бога. И какого Бога? — спрашивает юноша. Бога,
потрясающего громами своды небесные. И мне ли, человеку,
пресмыкающемуся на земле, не делать того же? Да, я это
сделал, и сделал это очень охотно»12.
Святой Августин признается, как восприимчив он был к
«суетности» мира и как он обманывал родителей и
учителей, скрывал от них свое стремление наблюдать дешевые
зрелища и копировать их. Он признается также в том, что
он крал, когда ему было шестнадцать лет. При этом он
демонстрирует замечательную проницательность в
понимании мотивов воровства и даже психологии клептомании.
«Я сделал кражу не от бедности и не от крайности, а из
презрения к правде и по пристрастию к неправде. Я украл
такую вещь, каких у меня, и даже весьма лучших, было
слишком много. Учинил воровство не для того, чтобы
воспользоваться украденным, а по удовольствию к воровству
и греху. Так, в соседстве с нашим виноградником было
грушевое дерево, все покрытое плодами. Хотя ни по виду,
ни по вкусу плоды не были хороши, но мы решили украсть
их... Целою компанией негодных мальчиков отправились
мы в чужой сад. Отряхнули грушу и утащили огромную
ношу плодов. Сами съели только кое-что, а остальное
выбросили свиньям. Все это мы проделали с большим
удовольствием. Что воспрещалось нам, к тому именно мы и
стремились»13.
91


Августин не ограничивается рассмотрением соблазна
запретного плода, но идет дальше, исследуя секреты
мотивации, показывал и анализируя психологию подростковой
группы. Здесь он делает открытие, что совершение
преступления в компании других усиливает ощущение
удовлетворения от совершенного. Если пользоваться
терминологией современной динамической психологии, он
обнаруживает, что действие детерминируется не единичным
мотивом, а несколькими. «Какую пользу получил я,
окаянный, от тех поступков, воспоминание о которых заставляет
меня краснеть, в особенности от воровства, в котором я
полюбил самое воровство... И однако же, один я не совершил
бы воровства; так по крайней мере я сужу по
воспоминанию, да, один я никогда не сделал бы этого. Стало быть,
мне приятно было не только воровство, но и сообщество
участников в воровстве»14.
Гений Августина как психолога-исследователя виден
также и в том, как он осмысливает скорбь, которую сам
испытывал по смерти близкого друга. Он живо описывает
горестные переживания по поводу того несчастья и приходит
к пониманию того, что эмоция ненависти в страдании
помогает отделиться от любимого и потерянного человека. Столь
же проницателен он и в своем анализе чувства любви к
славе. Он распознает, что восхищение великим человеком
зависит не от того, что говорит или делает этот человек, а от
желания быть на его месте и вызывать к самому себе любовь
и восхищение людей. Кроме того, он задается вопросом:
почему человек любит в другом то, чего не потерпел бы в себе?
♦Итак, люблю ли я в человеке именно то, чего не желаю в
себе, будучи человеком? Велика и неизмерима глубина — сам
человек, впрочем, у Тебя, Господи, и волосы его сочтены, и
ни один из них не падет без воли Твоей; но и волосы
человека удобоисчислимее, чем стремление и сердечные
побуждения его, которые так многоразличны»15.
Августин обращается к тем, кто пытается объяснить
человека, обходя индивидуальные особенности и игнорируя
способности человека рассматривать свое поведение с
точки зрения психологии. «Я любил вести беседы с
обманщиками — астрологами... Истинная христианская религия
отвергает и осуждает гадания и предсказания. Благо есть
92


исповедаться Тебе, Господи... Вот это спасение
уничтожают вышеозначенные лжеучители, когда говорят: «По
указанию самого неба ты неизбежно должен грешить, потому
что так поступают Венера, и Сатурн, и Марс*. В переводе
на обыкновенный язык это значит, что человек всегда
остается прав. Он — плоть и кровь, тление и прах, вся вина
его грехопадений падает на Творца*16.
Пятнадцать сотен лет назад Августин верил, что
страдалец мог бы понять себя психологически и помочь себе
исправить поведение. В своем великом труде «О граде
Божьем* он использует метафору — Божий град, управляемый
истинно религиозными людьми, чьи души свободны от всех
деструктивных импульсов, — для того чтобы
выразительнее показать, как выглядела бы жизнь без свойственного
человеку внутреннего беспорядка. Божий Град не может
быть создан технологическими или политическими
средствами. Его возникновение возможно лишь через изменение
внутренних ценностей; и это искреннее признание
значения психологии делает труды Августина столь
современными для нашего века и вполне приемлемыми для
современной психиатрии.
В его «Исповеди* психология становится реальной и
конкретной в отличие от абстрактных концепций Платона
и Аристотеля, она приобретает плоть и кровь. Психология
Святого Августина повествует нам о чувствах, конфликтах
и муках человека величайшей искренности и недюжинной
силы. Именно поэтому Святой Августин может
справедливо считаться предтечей психоанализа.
В течение первых пяти веков после падения Рима
монахи являлись и теологами, и медиками в равной мере.
Университет в Салерно, который стал ведущим научным
центром в XI — XII вв., способствовал освобождению
медицины от теологии и возвращал дело лечения больных в руки
неклерикальных врачей. Психология, однако, не была так
удачлива; ее слияние с магией оказалось более прочным и
не было преодолено. Круг ее идей оставался
принадлежностью философской теологии и средневековой схоластики
вплоть до XIV в. Стагнация идей в психологической науке
93


была в значительной степени спровоцирована учением
Фомы Аквинского (1225 — 1274).
В XIII в. на Западе наблюдалось возрождение
философии естествознания Аристотеля. Святой Фома достиг
соединения естественной и жизнеспособной интеллектуальной
концепции Аристотеля с догматическим христианским уче~
нием. Так работы великого греческого ученого и
мыслителя заняли парадоксальное положение догматического
препятствия на пути развития науки и свободных
исследований. Наиболее важную роль сыграло положение Фомы
Аквинского о разделении тела и души. Он верил в то, что тело
может испытывать на себе влияние души, которая имеет
независимое от тела существование. Он считал, что
вегетативные функции должны находиться в зависимости от
пищеварительного тракта и других органов, но он не
признавал наличия естественных сил, зависящих от головного
мозга и обеспечивающих связь между отдельными
органами тела. То, чтб Св. Фома сделал с учением Аристотеля,
является классическим примером модели, свойственной
всей истории, не раз демонстрировавшей, как
оригинальные передовые достижения, став официальным учением,
превращаются в ригидную догму и огромное препятствие
для прогресса. Учение Аристотеля подверглось столь осно^
вательному институированию, что даже в XVIII в. все еще
являло собой непреступную крепость реакционной и
косной идеи. Таким образом, влияние Св. Фомы на развитие
психиатрии можно считать реакционным.
Средневековый
органический подход
В течение первых лет христианской эры, когда западный
мир был охвачен борьбой с варварскими ордами,
Византийская империя хранила греческо-римское наследие как в
медицине, так и в других областях культуры. Первым
известным византийским врачом был Орибазий (325 — 403). Он
сделал свод греческо-римских медицинских трудов.
Орибазий родился в Малой Азии, в Пергаме, там же, где родился
Гален. Орибазий переписывал работы Галена. Он также со-
94


бирал сочинения Аристотеля, Асклепиада и Сорана. Более
поздний собиратель, Этиус из Амиды (527 — 565),
расшифровал шестнадцать книг древних авторов. Он описал
три типа «френий» — то есть заболеваний головного
мозга, — охватывающих передние, средние и задние доли
головного мозга, связанные с памятью, разумом и
воображением. Александр из Траля (525 — 605) и Павел из Эгины
(625 — 690) были последователями Этиуса. Они также
относили эмоциональные нарушения к головному мозгу.
Александр из Траля получил широкую мировую
известность. Его труды были переведены на еврейский,
латинский, арабский языки. Известен был также и его брат —
архитектор храма Св. Софии в Константинополе. Главная
работа Александра, посвященная патологии и терапии
внутренних болезней, содержала двенадцать томов. Это
был великолепный исследователь, унаследовавший лучшие
традиции греческой школы. Убедительным примером его
серьезного внимания к деталям может послужить данное
им дифференцированное описание различных организмов,
обитающих в кишечнике. Он описал манию и меланхолию
и обратил внимание на то, что состояния эти могут
наблюдаться у одного и того же больного, подтвердив
наблюдения Аретея. Как и Павел из Эгины, он рекомендовал при
психических расстройствах ванны, вино, успокаивающие
средства, то есть ту же терапию, которую предпочитали
врачи методической школы из Рима. Павел из Эгины
оставил после себя семь томов под общим заглавием «О
медицине». Большая часть его работ имеет отношение к
акушерству и хирургии, причем последняя описана им
особенно тщательно. (Как мы отмечали уже ранее, хирургия
менее других областей медицины поддавалась магическим и
догматическим трактовкам.) По собственному своему
признанию, Павел не создал ничего нового, полностью
оставаясь во власти того, что было известно до него; это
характерно и для других средневековых ученых, которые
считали своей основной деятельностью сохранение научного
наследия, а не разработку новых оригинальных идей.
Византийская наука и медицина, так же как и вся
Византийская империя, вели безысходную битву, противясь
нарастающему и неминуемому, фатальному упадку элли-
95


нистической культуры. Христианская догма, чтящая
авторитет Аристотеля и Галена, некоторое время имела
предохраняющий эффект. Однако такого рода предохраняющая
функция не сумела противостоять упадку и разрушению
такого драгоценного наследия, каким являлась
рациональная греческая научная мысль. Догматические
последователи Гиппократа поддерживали эту функцию
предохранения, но, по счастью, не могли полностью прекратить
научный эксперимент и анализ. Прошло тысячелетие, но
авторитеты оставались незыблемыми. Схоластики и монахи
властвовали в течение целого тысячелетия. Лишь изредка
отмечались попытки арабских ученых привнести
что-нибудь новое в их столь строго охраняемую, сверхзащищен-
ную науку авторитетов.
Шестой век открыл замечательную главу в истории
медицинской науки. Это было время расцвета Арабской
империи, начавшегося через двенадцать сотен лет после того,
как Персидская империя внесла свой неоценимый вклад в
рождение медицины. Пророк Мухаммед объединил
арабский народ и поднял его к новой и процветающей
культуре, которая распространилась по всему западному миру
благодаря арабской экспансии.
Мухаммед родился в 570 г. в Мекке, а к 632 г., когда
он отошел в мир иной, весь арабский мир уже исповедовал
ислам, религию, в которой Мухаммед почитаем как
пророк. Веком позже его наследники завоевали Сирию,
Месопотамию, Африку, Египет, Аравию и Испанию. Арабская
империя стала столь огромной, что ее, с целью более
гибкого административного управления, вынуждены были
разделить на две части. Багдад стал ее восточной столицей,
а Кордова — западной. Экспансия народов, исповедующих
монотеизм и верящих в пророка, прекратилась только в
717 г. у ворот Константинополя. Шарль Карл Мартелл
сумел воспрепятствовать проникновению ислама во
Францию, разгромив арабов в битве при Пуатье в 732 г. Но
лишь в XI в., в связи с возрастанием могущества Турции,
арабская военная сила стала ослабевать. Наконец, лишь в
XIII в., после того как татаро-монголы разграбили Багдад,
военный поток мусульман остановился навсегда. Арабы
усваивали знания почти с такой же скоростью, с какой созда-
96


вали империю. Что касается Мухаммеда, то он умер
неграмотным; несмотря на это, он умел ценить знания. Ему
принадлежит высказывание: «Аллах научил человека писать».
Поскольку в своих успешных завоевательских походах
арабы в качестве добычи брали и манускрипты, они
превратились в главных хранителей наук Древнего мира. Они
также внесли свой вклад в мировую науку, и их открытия
стали незаменимым инструментом для естественных
наук—это касается алгебры и концепции нуля.
Наиболее значительный вклад в развитие арабской
медицины был сделан несторианством, религиозным
течением, распространившимся среди народов Месопотамии,
Сирии и Персии, когда земли эти были завоеваны племенами,
исповедующими ислам. Несториане были последователями
Нестория. Родился Несторий в Сирии. Дата его рождения
точно неизвестна, однако есть сведения, что умер он в 451 г.
в Ливийской пустыне. Подобно Мухаммеду, он стал главой
религиозного направления. Несторий получил
христианское образование в Сирии и, имея репутацию
красноречивого священнослужителя, был приглашен в Константинополь,
где и служил патриархом с 428 по 431 г. Нестор заимствовал
некоторые положения католической доктрины, за что был
осужден и изгнан в Аравию. Его последователи
проповедовали в Азии, Сирии и Армении и даже в отдаленных землях
Индии и Китая, но, поскольку они подвергались
преследованиям, многие из них, отказавшись от распространения
теологического учения, стали заниматься лечебной
практикой. Они основали медицинские школы в Эдессе в
Месопотамии и в Гондишапуре в Персии. Своим медицинским
миссионерством они охватили Салерно и таким образом
установили контакт с первой и наиболее известной медицинской
школой в Европе. Эти «христиане Востока» были прочно
связаны с Грецией, язык которой во времена несторианцев
считался официальным языком Константинополя.
Греческие работы переводились на сирийский, а позже, когда не-
сторианские врачи стали обслуживать и арабских
правителей, эти работы с сирийского переводились на арабский.
Таким образом, несторианцы, будучи сирийцами по рождению
и греками по образованию, передали эллинистическую
культуру персам и арабам.
4—29
97


Самым знаменитым среди арабских врачей был Рази
(865 — 925) — прозванный персидским Галеном. Он был
блестящим ученым и клиницистом и возглавлял
Багдадский госпиталь, один из первых в мире древних госпиталей
для психически больных. Рази оставил после себя более
двух сотен томов по вопросам медицины, философии,
религии и астрономии, а его «Liber Contineus» стала сводом
всех арабских медицинских знаний того времени.
В области психиатрии Рази был сторонником
последователей Гиппократа. Он тщательно описывал все
заболевания, в том числе и психические. Он сочетал
психологические методы и психологический анализ, как это делали
врачи школы Гиппократа, используя
психотерапевтические примитивные, но динамические методы. Однажды
Рази был приглашен лечить видного правителя, который
страдал серьезным артритом. Рази назначил ему теплую
ванну и, когда халиф принимал ванну, неожиданно достал
нож и объявил, что собирается убить его. Халиф выскочил
из ванны и побежал; Рази спешно покинул дворец, а позже
в письме объяснил причину своего поступка. «У вас
наблюдался недостаток естественного тепла, поэтому лечение
могло быть бесконечно длительным, в силу этого я
отказался от традиционного лечения в пользу психотерапии. И
когда в ванной я напугал вас грубой шуткой, я
рассчитывал вызвать у вас повышенное выделение естественного
тепла...»17
В то время как некоторые другие знаменитые арабские
врачи давали болезням демонологические объяснения,
Рази неизменно выступал против подобных позиций как
шарлатанских, всегда оставаясь принципиальным врачом и
человеком. Однажды властитель Бухары поспорил с Рази, и
тот ни на йоту не уступил правителю, в результате чего
был приговорен к наказанию: великого врача приказали
бить его же книгой по голове до тех пор, пока книга или
голова не разобьется18. После этого Рази потерял зрение и
остался навсегда слепым. Тогда еще не было врачей,
знавших анатомию глазного яблока.
Рази, как и другие арабские медики, не мог
производить анатомические исследования, так как вскрытия были
запрещены Кораном. Арабам не разрешалось видеть обна-
98


женное женское тело, и, подобно христианской Библии,
Коран требовал чтить авторитеты. Таким образом
арабская медицинская наука была лишена интеллектуальной
свободы. Даже Рази писал: «Там, где мнение Галена и
Аристотеля совпадают, все понятно. Но когда их точки
зрения расходятся, трудно установить истину*19.
Арабские врачи были не в состоянии достичь
значительных высот в психиатрии, так как слишком зависели от
органических теорий сторонников Гиппократа. Но некоторые
арабские ученые осознали, что между физическими
проявлениями и эмоциями наблюдается какая-то связь. Одной
пациентке, у которой была сильно нарушена двигательная
функция суставов, врач поднял юбку, чтобы вызвать стыд.
«Прилив жара при этом совершенно освободил ее от
ревматических проявлений»20.
Авиценна (980 — 1037) прославился как чудо-ребенок
уже в возрасте десяти лет, когда он выучил наизусть весь
Коран. Ему не было и двадцати лет, когда он стал
придворным врачом, а в зрелом возрасте он был признан самым
блестящим врачом среди арабов. Его книга «Канон врачебной
науки» систематизировала и сопоставляла философию
Аристотеля, наблюдения Гиппократа и умозаключения Галена.
Его книга стала медицинской Библией в Азии, а позже и в
Европе, где использовалась вплоть до XVI в., когда были
начаты анатомические экспериментальные наблюдения.
Историк медицины Робинзон считает «Канон» самой
влиятельной книгой, которая когда-либо была написана21. Что
касается произведений Галена, то наряду с блестящими
медицинскими открытиями в них были страницы, полные
«пустой руды». Авиценна первым применил катетер пациентам,
страдающим сужением уретры из-за гонореи; однако он же
предложил помещать в мочеиспускательный канал больным
с задержкой мочеиспускания вошь22. Его идеи влияли на
деятельность врачей в течение столь длительного периода, что
это само по себе является выдающимся примером власти
авторитета в медицине, — власти, которая подавляла
творчество и веками удерживалась без критической ее переоценки.
Авиценна, как и Рази, обращал внимание на зависимость
физиологических реакций от эмоционального состояния.
Известно, что ему удалось излечить одного безнадежно стра-
99


дающего пациента, положив пальцы на его пульс и велев
больному вслух вспоминать названия провинций, районов,
городов, улиц и людей. По учащению пульса пациента при
упоминании определенных названий Авиценна выяснил,
что пациент, оказывается, влюблен в девушку. Тем же
методом Авиценна смог установить даже ее адрес. Пациент
воспользовался советом Авиценны, женился на этой
девушке и выздоровел23.
Авиценна описал психотический бред и его лечение.
Когда один из пациентов объявил себя коровой и стал
мычать, подражая этому животному, Авиценна ответил, что
сам он — мясник, который пришел зарезать его. Пациента
связали, но Авиценна заявил, что тот слишком тощий,
поэтому сначала должен быть откормлен, и приказал
развязать его. Пациент начал очень активно и с аппетитом есть,
«стал крепче, здоровее, освободился от бредовых идей и
полностью излечился»24.
В XII в. Авензор (1113 — 1162) и его ученики Аверроэс
(1126 — 1198) и Маймонид (1135 — 1204) обогатили
арабскую медицину своими философскими идеями.
Авензор, испанский мусульманин, был одним из немногих,
осмелившихся поднять свой голос против Галена. Арабы
возражали против того, чтобы при лечении проливалась
кровь, и потому отказывались применять скальпель,
широко практикуя прижигание и используя его как основной
хирургический метод. Этот метод применялся и по
отношению к душевнобольным пациентам, что Авензор осуждал.
Аверроэс был сторонником идей Аристотеля, но
придерживался постулатов религии, утверждая, что «есть две
истины»: одна принадлежит вере, а другая «рациональной
философии»25. Этот компромисс имел важное значение для
развития медицинской психологии; он обосновывал традицию
ученых-медиков: оставаясь преданными религиозным
убеждениям, доверять все-таки научным открытиям.
Маймонид более известен как философ и комментатор
Библии, нежели врач, занимавшийся медицинскими
исследованиями, ориентированными на изучение психической
гигиены в этическом аспекте согласно взглядам
древнееврейских ученых. Он рассматривал медицину скорее как
искусство, а не науку, интуитивно воспринимая пациента
100


как единое целое. Подобно Аверроэсу, он считал
религиозные чувства и научные исследования несовместимыми; и
его голос был один из немногих, поднявшихся в период
Средневековья против власти авторитетов.
Маймонид, Авензор и Аверроэс несли в себе те
гуманистические и философские начала, которые происходили из
западного халифата в Кордове. Их идеи имели решающее
значение при создании мусульманских госпиталей. Самый
первый госпиталь был построен в Багдаде в IX в., а к 1160 г.
там было более 60 госпиталей. В Дамаске был создан
большой госпиталь с бесплатным лечением. Знаменитый
Каирский госпиталь был открыт в 1283 г. В начале VIII в. в
Фесе, в Марокко, начал функционировать приют для
психически больных. Такие же дома для умалишенных были
построены в Багдаде в 705 г., в Каире в 800 г., и в Дамаске и
Алеппо в 1270 г .2в Поскольку арабы считали, что
душевное расстройство зависит от божественного воздействия, а
не дьявольского искушения, в этих госпиталях была
благодетельная и доброжелательная обстановка.
Европейские госпитали, так же как и арабские, начали
создаваться в первые века христианской эры под влиянием
гуманистических идей. Первый на территории Европы
госпиталь был, вероятно, основан в Лионе в 542 г. В Париже
в 652 г. был возведен Божий приют, в Италии это был,
возможно, госпиталь Св. Марии, построенный в 898 г. в
Сиене. В XII в. большая часть госпиталей предназначалась
для лечения больных или раненых крестоносцев. Первый
европейский госпиталь, специально ориентированный на
помощь психически больным, был создан в 1409 г. в
Валенсии, в Испании.
Кассиодор и Св. Бенедикт положили начало
монастырской медицине. Лечение ран и переломов костей требовало
не одних лишь молитв, поэтому развитие опытной и
практической медицины стало неизбежным. Медицинская
деятельность монахов ограничивалась прежде всего
множеством церковных доктрин: соблюдение внешних
клерикальных правил, недопустимость прикосновения к плоти.
Поэтому в XII в. Клермонтский и Латеранский советы запре-
101


тили монахам покидать монастыри с целью лечения
больных, положив этим начало развития медицинской науки в
университете Салерно.
Салерно всегда был космополитическим городом.
Существует легенда, что именно там в IX в. иудеем, арабом,
греком и итальянцем, решившими работать вместе, была
основана научная школа. Эта школа была свободна от каких-
либо сектантстских или провинциальных предубеждений,
впрочем как и сам порт Салерно, который всегда был
открыт для арабского влияния, равно как и для
европейского, что обеспечивало сохранение традиций
исследовательской медицины Гиппократа. В Салерно обращало на себя
внимание полное отсутствие мистической и
священнической терапии.
Константин Африканский (1020 — 1087), иудей,
принявший христианскую веру и ставший
монахом-бенедиктинцем, известен своими переводами арабской версии Гип-
пократова учения на латинский язык и распространением
его в Салерно. Органический подход традиционного гиппок-
ратического направления оживил интерес к патологии
нервной системы и особенно головного мозга при исследовании
психических заболеваний; например, абсцессы желудочков
мозга считались причиной психозов и лечились диетой,
кровопусканием и лекарствами. Использовались также
приятные процедуры, назначаемые еще врачами римской
методической школы, например водные процедуры.
Производились анатомические исследования на животных, открытия
фиксировались. Репутация научной школы Салерно
достигла своего пика в 1240 г., когда Фредерик II издал декрет об
ее исключительном праве жаловать официальный
медицинский диплом всем врачам Римской империи.
В течение XIII в. наблюдалось противостояние между
врачами гиппократического направления и
приверженцами схоластов, которые осуждали клиническое
экспериментирование. Этот социальный конфликт проявлял себя и на
личностном уровне. Например, Пьетро Альбано,
представитель научной школы в Падуе, пытался применить
дедуктивный метод Аристотеля к медицине и был осужден
инквизицией на смерть. Арнольдо де Виланову (1240 —
1313), представителя французской школы Монпелье, а
102


также итальянской школы Салерно, ждала такал же
кончина. Он был осужден за ересь, обвиненный в том, что
пытался соединить гиппократические взгляды с культом
демона. Характерна его рекомендация по лечению мании:
«Кожа рассекается в виде креста, и череп перфорируется
таким образом, чтобы болезнетворные вещества вышли
наружу*27. Очевидно, Арнольдо де Виланова хотел
предоставить возможность покинуть организм как демонам, так и
болезненным субстанциям.
Неопределенность этих веков продуцировала много
неясности, возбуждая иррациональные наклонности,
изначально свойственные человеческой психике. Магия всегда
являлась одним из способов объяснения неизвестного —
примером этому могут служить средневековые объяснения
психических заболеваний. Теологи считали человека
центром мироздания, а значит, если человек был здоров — то
это потому, что так предопределили божественные силы,
если же он оказывался сумасшедшим, то это потому лишь,
что некие внешние силы воздействовали на него. Хорошо
известно, что эмоциональные нарушения проявляются
наибольшим образом, когда человек остается наедине со
своими мыслями. Отсюда для средневекового мышления
естественен был вывод, что эти нарушения возникают под
влиянием самого яркого и значительного ночного
божественного явления — луны. Безумие буквально означало
расстройство, связанное с небесным телом — луной; поэтому
в течение веков заведения, где лечили такие явления,
назывались «lunatic asylums» (приют для лунатиков).
На протяжении XIII — XIV вв. тело человека и его
органические расстройства лечились в основном светскими
врачами, в то время как психические нарушения
оставались во владении клерикальных целителей. Каким образом
церковные знатоки объясняли пожары, эпидемии и
болезни души? Доминиканские монахи Йохан Шпренгер и
Генрих Кремер наставляли верующих, что виной всему
преступницы-ведьмы. Причины, которые побуждали искренно
верить таким идеям, весьма сложны и еще раз
демонстрируют вечное стремление человечества обрести покой
любыми средствами.
103


Охота на ведьм.
Сами охотники
и их учебные пособия
на заре эпохи Возрождения
Охота на ведьм поднялась в Европе, как только дух
Возрождения возбудил беспокойство среди хранителей
старины. Феодализму угрожало множество факторов, среди
которых и изобретение пороха, и распространение
печатных изданий, что способствовало самообразованию, и
злоупотребления Церкви, широко критикуемые
предшественниками Реформации. В добавление ко всему по Европе
прокатилась сильнейшая эпидемия чумы, которая унесла
50% ее населения. Социальные институты, подточенные
всем этим, начали разваливаться и не могли заглушить
политическое или религиозное недовольство. Тогда
Церковь, монархи и крупные феодалы стали объединять свои
силы для обороны. Это было время поиска козлов
отпущения, но получившие широкое распространение
преследования иудеев не смогли стать достаточной отдушиной.
Одна из самых серьезных угроз возникла среди рядовых
членов самой Церкви. Веками налагаемый обет безбрачия
не подавлял у монахов и монашек эротических
побуждений. Подпольные тайные связи среди монахов и монашек
были хорошо известны. Небольшие городки часто
отправляли в монастыри проституток, чтобы защитить
нравственность местных девушек. Это побудило Церковь начать
антиэротическое движение, в основе которого лежало
осуждение женщины, являвшейся как бы стимулом для
мужской распущенности. Порочные побуждения мужчин не
могли быть более терпимы, поэтому началось выступление
против женщин под женоненавистническим лозунгом:
«Женщина — храм, построенный на сточной канаве»28.
Женщина возбуждает страстные желания мужчин —
значит, ею руководит дьявол. Женщины, находящиеся в
психотическом состоянии и мало контролирующие высказыва
ния своих сексуальных фантазий и святотатственны*
чувств, рассматривались как явственные примеры одержи
мости дьяволом; преследованием их Церковь способствова
ла усилению уже установившегося к тому времени страх«
104


перед психическими расстройствами. В Венгрии,
например, в 1231 г. появилась целая группа людей, которые бы
ли убеждены в том, что причина чумы кроется в грехах от
дельных личностей. Они предприняли марш через всю
Европу, распевая свои гимны, надев красный крест на грудь
и неся хлыст, связанный узлом, к которому были
прикреплены железные клещи. Проходя через населенные пункты,
они демонстрировали свое раскаяние, публично себя
избивая, а чувствующих внутреннюю потребность исповедаться
привлекали в свои ряды. Это братство самобичующихся,
или «носящих крест», стало столь сильным и
могущественным, что попыталось узурпировать считающееся
безусловной прерогативой Церкви право прощать грехи; поэтому
император Карл IV и папа Климент в конце концов
запретили эту организацию. Однако продолжали появляться
другие группы, включившие в себя неудовлетворенных и
психотических больных; например, в 1418 г. сотни
маньяков плясали на улицах Страсбурга перед зрителями,
которые отождествляли себя с участниками этих
самоуничижительных оргий и таким образом облегчали чувство вины за
свои собственные плотские желания.
Как только женоненавистнические гонения получили
силу, идеология этого массового движения охоты на ведьм
нашла своих выразителей в лице Йохана Шпренгера и
Генриха Кремера, которые с типично немецкой
обстоятельностью изложили ее в своей книге «Молот ведьм»,
изданной в 1487 г. Книгу эту можно считать учебником как
порнографии, так и психопатологии. Она была переведена
на английский язык в 1928 г. преподобным Монтено Сам-
мерсом. В 1484 г. авторы получили папское разрешение на
публикацию «Учебника инквизиции», затем, в 1486 г.,
римский император Максимилиан I разрешил эти
публикации, и, наконец, еще годом позже теологический
факультет Кёльнского университета также дал свое одобрение
«Молоту ведьм». Таким образом, Шпренгер и Кремер
получили поддержку со стороны Церкви, крупнейшего
университета и монарха29.
В «Молоте ведьм» детально рассказывается о
разрушительных действиях диссидентов, раскольников и
душевнобольных, которые определяются единым понятием «ведь-
105


ма». Книга состоит из трех частей. В первой части авторы
пытаются доказать существование дьяволов и ведьм;
причем подчеркивают, что, если читатель не соглашается с
аргументацией авторов, можно считать, что он сам стал
жертвой колдовства или ереси. Во второй части
рассказывается, как выявить колдовство; в третьей — описывается, как
надлежит судить ведьм светским судом и как наказывать.
Излюбленным способом борьбы с дьяволом считалось
сжигание его носителя, ведьмы. «Молот» рекомендует врачам в
случаях, когда неясна причина болезни или когда «пациент
не только не выздоравливает от лекарств, но даже его
состояние как будто ухудшается, устанавливать, что болезнь
его вызвана дьяволом»30. То есть в те времена неизвестные
заболевания объяснялись влиянием нечистой силы; в наше
время, если не находят органической причины болезни,
начинают искать причины психологические. В «Молоте»
утверждается, что «все колдовские силы возникают от
полового вожделения, которое у женщин бесконечно», и,
кроме того, «всем порочным женщинам присущи три
общих греха. Имя им: неверность, жадность и похоть. Самые
честолюбивые более других подвержены нечистой силе... и
более горячо отдаются своим низменным страстям»31.
Авторы «Молота» объясняли свою борьбу против женщин
тем, что, «происходя из нижнего ребра Адама, они
несовершенны как физически, так и духовно».
Надо отметить, что зачастую женщины, осуждаемые
как ведьмы, подыгрывали своим преследователям.
Раскрывая свои сексуальные фантазии на открытом суде,
«ведьма» не только подтверждала свою виновность, но и
испытывала в то же время некоторое эротическое
удовлетворение, излагая все в подробностях перед своими
преследователями-мужчинами. Эти женщины с глубокими эмо
циональными нарушениями были особенно восприимчивь
к внушению. Они готовы, были признать, что являютс/
пристанищем демонов и дьяволов, могли согласиться с тем
что сожительствуют с нечистой силой, подобно тому как i
наши дни неуравновешенные люди под влиянием газетны:
заголовков представляют себя в собственных фантазия:
именно теми убийцами, которых разыскивает полиция.
106


«Молот* содержит множество описаний самых разных
злых духов, демонов мужского пола, которые совращают
женщин, а также демонов женского пола, которые
оказывают сильное сексуальное воздействие на
пленников-мужчин. По сути дела, книга переполнена описаниями
сексуальных оргий между демонами и их человеческими
воплощениями. Не удовлетворяясь этими наглядными
пособиями, Кремер и Шпренгер рекомендуют
судьям-инквизиторам раздевать подозреваемых донага и выбривать
лобковые волосы у женщин, перед тем как они предстанут перед
судьями. Необходимость обривать гениталии объяснялась
тем, что дьявол не сможет-де тогда спрятаться в лобковых
волосах32. Эта библия охотников за людьми, направленная
против ересей, душевнобольных и женщин любого
положения и возраста, явилась инициатором того, что сотни
тысяч женщин и детей были заживо сожжены на кострах.
От милосердия к кровопролитию.
Обзор вклада Средневековья
В стремлении определить культурные достижения
Средних веков историки сталкиваются с трудной задачей
оценки сложных и разнородных тенденций. В эту эпоху
переплелись достаточно противоречивые течения:
развивающиеся подспудно греко-римские идеи, возрождение
раннехристианского духа, регрессивное отношение к
сверхъестественной демонологии и все возрастающее влияние Востока.
Можно оценивать достижения этой эпохи по отдельным
направлениям. Можно восхищаться достоинствами
благотворительной деятельности монастырей, созданием первых
госпиталей в Европе, основанием университетов,
психологическим гением Святого Августина, энциклопедическими
знаниями и учением Св. Фомы Аквинекого,
просвящеиными взглядами Авиценны и Маймонида, упорно
выступавшими против возврата к мракобесию. И в то же время
можно сожалеть об интеллектуальной стерильности
схоластиков, о возврате к доисторической демонологии, об инс-
титуировании основных принципов христианской этики,
107


что привело к немыслимой нетерпимости и унижениям,
компрометируя и сами эти принципы.
В этом противоречии можно обнаружить некоторый
смысл, если рассмотреть его с точки зрения изначально
присущего человеку внутреннего конфликта между двумя
основными психологическими принципами — познанием и
верой. Вследствие неудачи рационального греко-римского
опыта человек возвратился под защиту веры в
сверхъестественное, к инфантильному состоянию беспомощности и
зависимости от каких-то более сильных, чем он сам,
существ, что повергло его в панику и смущение. Первые пять
сотен лет Средневековья характеризовались хаосом,
беспорядками, страхом, порожденными войнами, голодом и
чумой. Церковь, со своим обещанием, что «лишенные
наследства наследуют весь мир*, предлагала спасти душу,
подобно тому как в свое время законы Рима стояли на
страже интересов гражданина. Поскольку монахам вверяли
человека и его болезни, они одинаково лечили и душу, и
тело, и из этой опеки появилась система гуманных
госпиталей. И все же, если некоторые страдания человека и могли
облегчаться с помощью веры, то органические нарушения
не могли. Монастырская медицина не могла стать
абсолютным препятствием к развитию научных
экспериментальных знаний в Западной Европе.
Греко-римская наука была сохранена в
Константинополе. Несторианские врачи перенесли греческие
манускрипты в Сирию и Персию, где их стали изучать арабы. В XII—
XIII вв. крестоносцы вернули научные работы из арабских
хранилищ обратно в Западную Европу; Константин
Африканский перевел арабские работы на латынь, и они стали
основой научных знаний школы Салерно, где их ждал
расцвет. Будучи посвященными в глубины древнего знания,
преданные исключительно философским размышлениям,
монахи не утратили связи с психическими проблемами, не
они тем не менее не выполняли медицинских обязанностей
как светские врачи, с которыми теперь соперничали. С
целью излечения психики изгонялся дьявол, а
эмпирические методы стали применяться лишь для облегчения орга
нических заболеваний. Практические психотерапевтиче
ские методики Авиценны и Рази были отброшены как схо
108


ластические вымыслы. Крупные университеты,
основанные в Средневековье, способствовали распространению ин-
Зюрмации, но не поощряли изобретений. Схоластики бла
гоговели перед логикой Аристотеля, светские врачи
почитали Гиппократа и Галена. Однако наука не продвигалась
вперед.
К XIII в. тонкая струйка идей из греческих
манускриптов превратилась в мощный поток. Влияние Аристотеля
начало преобладать над влиянием христианства, а старая
битва между верой и разумом вновь оживилась. Догма
предприняла оборонительные действия, ополчившись
против теории. Аристотель был приспособлен к христианству
путем исключения из его учения реалистического духа.
Допускалось лишь повторение безжизненных слов. Заботами
схоластиков взгляды Аристотеля подгонялись под
христианские догмы. В свете таких трактовок дальнейшие
исследования — индуктивный подход к знаниям — выглядели
излишними. Однако эта изощренная защита от свободной
научной мысли оказалась недостаточной.
Другим видом противодействия просвещенному
Возрождению была распространенная в течение более чем
трех столетий практика изгнания духов заклинаниями.
Парадоксально, но новая волна просвещения была отмечена
и значительным возвратом к вере в сверхъестественное.
Психологические разыскания и магические объяснения
стали основанием для сжигания на кострах тысяч
душевнобольных, впрочем как и других несчастных. Тот, кто в
этот период осмеливался писать о психическом,
подписывал себе смертный приговор, так как стремление
схоластического мышления сохранить и упрочить догму открывало
дорогу кровавым преследованиям.


Глава 6
ВОЗРОЖДЕНИЕ
Торговля между странами Средиземноморья оказала
весьма благоприятное влияние на развитие портовых
городов, способствуя процветанию космополитического
купечества и средних классов. Не менее сильное культурное
воздействие оказали и сохраненные арабами и возвращенные
позже в западный мир греческие классические
произведения. Это были те культурные искры, от которых в XIII в.
краткой вспышкой воспламенился огонь Просвещения.
В XIV в. и первой четверти XV в., в период эпидемий
чумы, гражданских распрей, войн, период,
характеризовавшийся развращенностью клерикального мира,
разногласиями между папами и императорами, благоговением
перед авторитетами, слабый огонь Просвещения мог бы
погаснуть, если бы не появились такие люди, как Данте,
Боккаччо и Петрарка. Это были первые гуманисты,
начавшие движение от косных доктрин схоластиков к
возрождению достоинств римских и греческих авторов. Изучение
самих классических трудов античности, а не
догматических комментариев к ним стало идеалом гуманистов.
Гуманистическое движение обратило внимание на
важность изучения трудов древних авторов. Последовательное
возвращение к жизни работ греческих ученых
сопровождалось растущим презрением к средневековой схоластике,
которая обращала свой взор к иному, сверхъестественному
миру. Однако гуманизм сам по себе не являлся сущностью
Возрождения. Гуманистический дух находился в слишком
большой зависимости от авторитетов античности. Как
сказал Бертран Рассел: «Многие из них (гуманистов) остава-
110


лись в зависимости от авторитетов не в меньшей степени,
чем все средневековые философы, только они заменили
авторитет Церкви на авторитет древних ученых. Это был,
конечно, шаг к освобождению, так как древние в своих
взглядах не были единообразны и каждому
предоставлялась возможность выбирать, за кем из них следовать*1.
Наука, однако, не могла подменяться тем или иным
авторитетом, так же как не могла зависеть от авторитета как
источника знания. Научная деятельность периода Ренессанса не
могла развернуться в полной мере до тех пор, пока человек
не стал доверять своему собственному опыту больше, чем
тому, что он читал в древних текстах.
Исторические обстоятельства XV в. способствовали
новой вспышке интереса к просвещению. Сияющий свет
Ренессанса вскоре осветил всю Европу. Когда турки в 1453 г.
взяли Константинополь, колонии греческих ученых
переселились в западные страны, где они стали переводить
оригинальные произведения античных авторов. Издательское
дело, распространившееся к середине XV в., давало
возможность знакомиться с этими трудами все более
широкому кругу читателей. Античность была теперь доступна не
только высокообразованным гуманистам, но и
значительной части населения. И все же мир античности вскоре
утратил свою власть над умами лнОдей. Современность,
чрезвычайно острые события сегодняшнего дня стали более
актуальными.
Использование пороха, открытие неизведанных земель,
освоение новых торговых путей перевернули мир.
Феодальные рьщари и всемогущие властители не могли уже
чувствовать себя защищенными за неприступными
стенами своих замков. Поднимался новый процветающий
средний класс. Старый феодальный мир терпел крушение.
Сверхъестественный мир Церкви и феодальный
миропорядок заслонялись реалиями настоящего. Макиавелли
оставил нам описание мира политической реальности XVI в.,
тогда как Коперник, описывал геофизическую реальность,
заменил геоцентрическое представление о мире на
гелиоцентрическое. Художники и анатомы изучали
человеческое тело во всех его конкретных подробностях.
Авторитеты и традиции повсеместно пересматривались, все вокруг
111


стало предметом исследовательской мысли, и даже самые
священные средневековые институты и концепции были
подвергнуты анализу. Такие реформаторы, как Кальвин,
Нокс, Уиклиф, Цвингли и Лютер, оспаривали авторитет
католической церкви, астрономы пересматривали
небесную концепцию древних, анатомы критиковали
медицинские воззрения Галена. Рабле и Монтень, творившие в
XVI в., бросили вызов консерватизму священников и
городских властей.
Человек как конкретная индивидуальность был открыт
для изучения и стал объектом для художников и анатомов.
Настал день, когда художник при помощи кисти, а анатом
с помощью скальпеля обратились к изучению человека.
Художники изображали человека в его плоти, анатомы
детально исследовали его внутреннюю структуру, и,
наконец, психологи и философы Ренессанса исследовали и
описывали его ощущения и чувства. Когда человек своим
собственным ощущениям и своему собственному жизненному
опыту стал доверять больше, чем словам,
принадлежавшим авторитетам, наука получила стимул к развитию.
В соответствии с общими историческими тенденциями
периода Ренессанса попытаемся проследить развитие
научной мысли XV — XVII вв., обращая внимание на основные
подходы в исследованиях — органический,
психологический и магический.
Развитие медицины
Средневековый взгляд на обнаженное тело как
источник греховности смело вытеснялся художниками
Ренессанса, которые откровенно изображали обнаженное
человеческое тело во всей его наготе и чувственности, Живые и
динамичные изображения человеческого тела в работах
конца XV — начала XVI в. таких итальянских
художников, как Леонардо да Винчи, Боттичелли, Рафаэль, Мике-
ланджело, Тициан, Тинторетто и Синьорелли, резко
контрастировали с застывшими, неестественными,
напыщенными и лишенными движения фигурами,
изображаемыми в Средневековье. Действительно, тело человека яв-
112


лялось таким же источником информации для художников
Ренессанса, каким оно было для врачей. И это совершенно
понятно, так как врачи и художники в XVI в. состояли в
одной и той же гильдии.
Величайший представитель Ренессанса, Леонардо да
Винчи (1452 — 1519), сочетал в себе таланты художника
и ученого; это живописец, биолог, скульптор, архитектор,
инженер, поэт, музыкант, философ, химик, ботаник,
геолог и механик. Леонардо да Винчи понимал, что художник
нуждается в знании анатомических структур. Он изучал
живое и мертвое тело, зарисовывая все, что наблюдал,
столь тщательно, что его анатомические разработки
использовались врачами в течение веков после его смерти.
Он даже расчленял мозг и аккуратно зарисовывал все
борозды и полости этого органа, используя новую технику
наполнения их воском. Леонардо да Винчи продвинулся
далеко вперед по сравнению с гуманистами. Ему удалось
окончательно освободиться от авторитетов, включая и тех
античных авторов, которым гуманисты поклонялись. «Тот,
кто учится по образцам старых авторов, — говорил
Леонардо, — а не работает с натурой, является пасынком, а не
сыном Природы, которая есть прародительница всех
творцов*2.
Анатомические рисунки Леонардо да Винчи были мало
известны его современникам; поэтому идею зарисовывать
анатомированные тела долгое время приписывали врачу
Бернгарду Каприйскому (1470 — 1530). Бернгард верил
собственному опыту, но он в то же время не был
полностью свободен от воззрений гуманистов, согласно которым
все истинные открытия были сделаны античными
учеными. В результате он так и не смог решить для себя —
следовать ли ему указаниям Галена или основываться на
своих собственных наблюдениях. Большое значение имел
факт публикации некоторых его работ в 1521 г., что дало
возможность современникам изучать сделанные им
зарисовки поперечных срезов головного мозга. Он был,
конечно, обвинен в вивисекции, как это некогда случилось с
александрийскими анатомами Герофилом и Эрасистратом,
обвиненными своими современниками.
113


Однако самый яростный протест тех, кто
придерживался авторитетов древних, был направлен против наиболее
выдающегося анатома, человека, которому современная
медицина обязана очень многим, — Андреаса Везалия
(1514 — 1564). Отец Андреаса был знаменитым
фармацевтом при испанском дворе Карла V. Еще будучи
ребенком, Андреас Везалий читал древние произведения
анатомов и анатомировал умерших животных. Изучение
анатомии стало столь сильным его увлечением, что, уже учась в
Парижском университете, он вынужден был тайно
извлекать материал для исследований из могил, так как
вскрытие трупов для изучения анатомических структур было
строжайше запрещено.
Везалий начал медицинское образование в Парижском
университете в 1533 г. под руководством таких известных
анатомов, как В иду с и Сильвиус. Оба эти ученых были столь
преданными последователями Галена, что склонны были не
верить собственным глазам, когда наблюдали явления,
противоречащие его высказываниям. Так, Сильвиус,
например, мог настаивать на том, что если Гален утверждал, что
бедренная кость имеет изогнутую форму, то прямые
бедренные кости встречаются лишь потому, что с возрастом кости
лишаются изгиба. В 1535 г., когда Везалий понял, что не
может больше продолжать изучение анатомии по Галену, он
решил перейти в Падуанский университет, который
славился тогда своим свободомыслием. В Падуе он получил в 1537 г.
звание доктора медицины, причем его успехи были столь
высоко оценены, что на следующий же день после
окончания университета он стал профессором анатомии. Еще через
шесть лет он написал трактат 40 строении человеческого
тела» — произведение, являющееся одним из самых
выдающихся достижений западной науки.
Работа эта была опубликована в 1543 г. В том же году
Коперник выпустил в свет свой трактат, перевернувший
все представления о Солнечной системе. Труд Везалия
представлял собой исключительное для тех времен
исследование, освещающее все аспекты анатомии человека.
Издание было снабжено более чем 300 иллюстрациями,
сделанными Кальцаром — другом Везалия и учеником
Тициана. Эта книга совершенно изменила изучение анатомии,
114


раз и навсегда перечеркнув все труды Галена, который,
как сумел это доказать Веэалий, основывался на описании
тел животных, но не человеческого организма. Труд
Везалия 40 строении человеческого тела* и трактат Коперника
положили начало современной науке.
Везалий, кроме того, основал в Падуе новый метод
преподавания анатомии. Вместо того чтобы сидеть с книгой
Галена в руках и читать лекцию, пока цирюльник
рассекает труп перед студентами, Везалий предпочитал стоять
рядом со студентами и препарировать своими руками,
демонстрируя то, о чем читал. С тех пор как Везалий освободил
анатомию от теоретических предположений и практики
вскрытия животных, стало возможным изучение
человеческого мозга. Везалий сравнил мозг человека с мозгом
животного и пришел к выводу, что они имеют сходную
структуру, но человеческий мозг по своему весу значительно
больше. Кроме того, он выделил серое и белое вещество
мозга и представил поперечные сечения мозговой ткани
для зарисовок Кальцару.
Вскоре после публикации своего труда Везалий
подвергся сильным нападкам за свой дерзкий спор с Галеном.
Возможно, опасаясь за свою жизнь, Везалий покинул
Падую и возвратился ко двору Карла V, где служил его отец.
Следующие двадцать лет он служил придворным врачом. В
Испании вскрытия трупов были немногочисленны и редки,
поэтому дальнейшие анатомические исследования Везалия
прекратились. Он погиб в 1564 г. во время крушения
корабля, когда возвращался из паломничества ко Гробу
Господню. Паломничество было совершено им во исполнение
церковного наказания за его кощунственные
анатомические исследования.
Рост доверия к собственным наблюдениям, критическое
отношение к известным теориям нашли свое отражение
также и в том, что врачи начали внимательнее исследовать
больного и записывать свои наблюдения. Джованни Мон-
тани (1498 — 1552) в Италии, Иоганн Ланг (1485 —
1565) в Германии и Жан Фернель (1497 — 1558) во
Франции были выдающимися клиницистами.
Реалистически записанные наблюдения впервые появились и в
области ментальных заболеваний. Йохан Вейер (1555 — 1588)
115


тщательно и обстоятельно описал высказывания и
особенности поведения при эмоциональных нарушениях, а Джи-
роламо Кардано (1501 — 1576) дал убедительный портрет
психопатической (антисоциальной) личности в своей
собственной автобиографии. Джироламо Меркуриале (1530 —
1606) издал исследование по меланхолии, где он
разграничил различные формы мании, но честь открытия в этой
области осталась за Феликсом Платером (1536 — 1614),
профессором анатомии и медицины в Базеле,
предпринявшим первую попытку определить клинические критерии
душевных заболеваний. Платер пытался
классифицировать все заболевания, включая психические. С этой целью
он провел некоторое время в швейцарской тюрьме, изучая
психологические отклонения заключенных. Платер сделал
вывод, что большая часть психических заболеваний
зависит от определенных повреждений головного мозга; однако
он объяснял сексуальные фантазии не чем иным, как
кознями дьявола или Божьим наказанием. Его «Практическая
медицина» содержит большое количество клинических
наблюдений, напоминающих работы Гиппократа. Феликс
Платер действительно по праву может считаться
достойным предшественником германских классификаторов
психических болезней XIX в.
Первым представителем экспериментальных подходов в
медицине был Амбруаз Паре (1510 — 1590). Он начинал
свою деятельность как простой цирюльник-хирург в войске
Франциска I. У него было весьма скудное образование, он
не знал ни греческого, ни латинского языка. Французских
солдат, страдающих от ранений, было принято лечить,
согласно древним обычаям, кипящим маслом. Паре заметил,
что раны, обработанные маслом, обычно сильно гноились в
отличие от тех, которые из-за отсутствия масла просто
перевязывались. До конца своих дней Паре доказывал, что
раны имеют способность заживления без постороннего
вмешательства. Аналогичное мнение высказывалось и
врачами школы Гиппократа, но такой подход игнорировался
веками. Еще один пример интереса Паре к объективному
эксперименту — это изучение особого концентрата из
отвара лука, который он применял для лечения ранений. Паре
проверял воздействие вытяжки из лука, смазывая полови-
116


ну поврежденного участка, а другую оставляя чистой,
затем он сравнивал процесс заживления обеих частей. Он,
например, назначал этот концентрат одним раненым, а
другим, имеющим сходные ранения, не назначал,
сравнивая затем результаты. Этот скромный цирюльник так
представил свой принцип контрольного эксперимента в
медицинской науке: «Я перевязал его, а Бог помог ему*.
Жажда большей информации и новых знаний в
условиях определенной интеллектуальной свободы
способствовала сохранению экспериментального метода, который
поддерживался в итальянских университетах, особенно в Па-
дуанском и Венецианском. И все-таки вопреки страшному
влиянию «Молота ведьм* и самой деятельности охотников
за ведьмами XVI век способствовал зарождению светлых
надежд на грядущий прогресс, поскольку развитие науки и
техники расширило экспериментальные подходы в науках
естественных.
Достижения в психологии
Триумф Ренессанса стал возможен, когда ученые
перестали бездумно благоговеть перед классическим словом и
возродился дух эллинистической интеллектуальной
пытливости. В нашу задачу не входит детально рассматривать
произведения тех исследователей, которые первыми
восстали против догм «христианизированного* Аристотеля.
Наш интерес направлен лишь на те открытия, которые
способствовали развитию психологии, в особенности
психологической точки зрения в психиатрии. Первый
необходимый шаг по направлению к более реалистическому
пониманию человека как личности был сделан гуманистами
Ренессанса, которые противопоставили схоластикам новую
точку зрения на природу и человека.
XIII век дал целую плеяду мыслителей, которых можно
считать предвестниками гуманистов Ренессанса: Джован-
ни Бонавентура (1221 — 1274) во Франции, Иоганн Эк-
харт (1260 — 1328) в Германии, Иоганн Скотт (1265 —
1308), Уильям Оккам (1285 — 1349) и Роджер Бэкон
(1214 — 1294) в Англии. Бонавентура был религиозным
117


философом, Экхарт — мистиком, Бэкон — философом
науки, но все они обратились к изучению психологии и всех
их объединял реалистический и конкретный взгляд на этот
мир и природу, включая человеческую натуру. Это были
волюнтаристы, полагавшие, что интеллект существует
лишь для того, чтобы служить главному предназначению
человека — его борьбе, — и их психология как
последовательных августианцев была основана на внутреннем
субъективном анализе. Эти яркие представители XIII — XIV вв.
осмелились вторгнуться в новые области — мир чувств,
смятения и сомнений. Они открыли миру
индивидуальность человека. Это было время, когда движение к
психологическому реализму стало делом совершенным, и
Джотто, отец современной живописи, сумел разрушить
деперсонализированную ригидность византийского формализма,
осмелившись рисовать Христа как человека и среди других
людей. «В работах Джотто, — писал Андре Мальро, —
психология заменила символ, и живопись в этом своем
обращении обнаружила, что стала одним из самых
действенных методов активации эмоций через настроение
картины... Чтобы возродить к жизни застывшие античные
статуи, потребовалось лишь озарение первой улыбкой первой
средневековой фигуры... В лице Марии в изображении
Джотто есть что-то, что внушает то высшее чувство,
которое возникает у нас при виде страдания маленьких детей»3.
Скотт, Оккам и Экхарт — философы и современники
Джотто — также были реаниматорами, оживившими
через шесть сотен лет концепцию Святого Августина.
Идея, согласно которой человеческие усилия и
ощущения являются доминантными, а интеллект полностью их
контролирует, изменяла позицию схоластиков раннего
Средневековья, утверждавших, что инструментом
познания мира является дедуктивный разум, который пребывает
в самом себе, находясь вне компетенции человека. С этого
изменения началась гуманизация науки и открылись
возможности для изучения человека как биологического
организма, психологические способности которого
обслуживают сам процесс жизни. Вклад этих первых волюнтаристов
в фундаментальную психологию как естественную науку
трудно переоценить, но следует заметить, что духовным ис-
118


точником их идей был Святой Августин с его признанием
ценности самосознания.
Литература и изобразительное искусство стали более
реалистическими. Литературные таланты Рабле и Боккач-
чо позволили по-новому оценить естественные импульсы
человека, которые игнорировались мыслителями на
протяжении веков. Из их произведений видно, как после
длительного периода абстрактных мудрствований и
подавления инстинктов люди обретают реалистичный взгляд на
самое себя и окружающий мир. Ощущения — и те, которые
передают внутренние импульсы, и те, которые отражают
внешний мир, — теперь уже не отрицались. Этот
психологический реализм, конечно, был всего лишь еще одним
свидетельством того, что европейская мысль стала
освобождаться от средневековой догмы, и впервые со времен
греков естественный мир был осмыслен в витальном
отношении к реальности.
XV век может считаться переходным периодом от
Средневековья к современному миру. Средневековый мир к
тому времени до такой степени формализовался,
христианство настолько утратило свой дух, что ритуалы стали
преобладать над верой, а гражданский мир регулировался
сложной и устойчивой системой традиционных стереотипов,
незыблемая строгость которых так хорошо символизирована
в позднеготической архитектуре. Сверхъестественный мир
все еще существовал в мышлении человека, утратив,
однако, свою жизненность. Ортега-и-Гассет говорит о человеке
XV в. как о живущем в двух мирах, «отвернувшись от
одной системы убеждений и еще не обретя другой... Он еще
верит в средневековый мир, иначе говоря, в
сверхъестественный мир Божества, но вера его мертва. Вера уже стала
привычкой... хотя это и не означает, что она лишена
искренности»4.
Общим знаменателем великих интеллектуальных
достижений этого века, достижений, которые во многих
аспектах выглядят противоречащими друг другу, стала новая
уверенность в возможности человека изучить природу с
помощью наблюдений и анализа, а не путем извлечения
истины из божественных откровений или схоластического
рассуждения. Использование разума и наблюдений для об-
119


нарушения правды было общим отклонением от
средневековой практики ученых, которые использовали
дедуктивный метод доказательства истины. Интеллектуальная
революция началась еще в XIII в. с нового обретения
философии Аристотеля. Альберт Магнус и Св. Фома
использовали идеи Аристотеля, чтобы упрочить догму, но тогда, в
XV в., гуманисты дехристианизировали Аристотеля,
несмотря на их откровенное стремление примирить его с
христианством. Таким образом они подготовили почву для
истинного Возрождения.
Гуманисты внесли основной вклад в литературу,
искусство и этическую философию, лишь косвенно повлияв на
медицину и психиатрию. Психология всегда была более
глубоко связана с религией, чем естественные науки,
человеческая душа была главным объектом и психологии, и
религии. Поэтому психологии пришлось пройти очень долгий
путь, чтобы научиться извлекать плоды из этой духовной
переориентации. К тому же человеческая потребность
определять образ жизни на основе этических принципов
служила препятствием развитию психологии как науки.
Ранние гуманисты, представителем которых в
литературе является Петрарка (1304 — 1374), были главным
образом моралистами, испытывающими сильное влияние
Цицерона, в силу чего они имели склонность примирять
дух Церкви с языческой культурой классиков. Так,
Петрарка выступал против аверроэсовских вариантов учения
Аристотеля. Он ненавидел средневековое дедуктивное
умствование. Петрарка стремился вернуться к истокам
христианской религии, к религии Святого Августина, которая
основывалась на искреннем самоисследовании и мало
походила на искусственную религию схоластиков.
Самое замечательное в гуманизме кроется не в сути его
идей, а в его духе, в открытии им полного противоречий
человеческого существа и, кроме того, в новой уверенности
человека в собственных убеждениях, чувствах и
ощущениях. Эта уверенность в себе достигла пика в «универсальном
человеке* эпохи Возрождения. Примером тому может
служить жизнь таких колоритных, жизнелюбивых личностей,
как Бенвенуто Челлини и Цезарь Борджиа. Отразилось это
и в гигантских мускулистых скульптурах Микеланджело, и
120


в жизнеутверждающих полотнах Рафаэля, Тициана, Веро-
незе. Именно в этих проявлениях истинно человеческих
чувств и сил заключается историческое значение
гуманизма. И это новое открытие человека в его земном
существовании лежит в основе термина «гуманизм».
Открытие реального человеческого существования
впервые произошло в сфере религии, которая в то время
была главной ареной культурной жизни. Эразм
Роттердамский (1469 — 1536), яркий выразитель идей гуманизма,
был священником, филологом, писателем. Он, как и
Петрарка, противостоял формализму и лицемерию Церкви,
застывшим ее ритуалам, лишенным духа и жизни. Его
«Похвала Глупости», которую он написал во время своего
пребывания в Англии у своего друга Томаса Мора, также
великого гуманиста, стала одной из наиболее широко
читаемых книг в Европе.
Теоретическая психология гуманистов не содержала в
себе ничего существенно нового и была продолжением идей
либо Аристотеля, либо Платона. Помпонацци (1462 —
1525), знаменитый ученый, преподаватель Падуанского
университета, был хорошо известен и как философ, и как
врач. Его главный вклад в науку состоял в определении
связи между разумом и телом. Он отвергал возможность
рационального доказательства бессмертия души. В своих
произведениях он пытается решить основную дилемму, которая
сковывала тогда серьезный научный поиск. Это было
противоречие между преобладающими традициями
схоластической философии и аристотелизмом Аверроэса. Помпонацци
пытался найти компромисс. Он поддерживал тезис,
согласно которому душа и смертна, и бессмертна. В его работе «О
бессмертии души» мало оригинальных наблюдений; он был
главным образом интерпретатором Аристотеля, и новый дух
времени проявлялся в его трудах лишь в простом и ясном
изложении, чем он и отличался от предшествующих
интерпретаторов Аристотеля.
Более оригинальными выглядят работы Юлия Цезаря
Скалигера (1484 — 1558). Изучая взаимодействие
различных частей тела, он открыл кинестетическое чувство,
мускульное ощущение. Он также установил основное
положение физиологии: движения тела осуществляются через по-
121


средство центральных нервных импульсов, или
«иннервацией*. Он установил, что инстинкты являются
врожденными наследуемым адаптивными свойствами поведения, то
есть взгляд его на эту проблему соответствует научным
представлениям наших дней.
Еще более созвучными сегодняшнему дню были взгляды
Хуана Луиса Вивеса (1492 — 1540) из Испании. Он
отличался активным аналитическим мышлением. К проблемам
физиологии он пришел благодаря своим интересам в
области педагогики. Но для того, чтобы показать все значение
его открытий, мы должны рассмотреть его ближайших
предшественников и современников.
До Вивеса гуманисты интересовались главным образом
не наукой и тем более не научными теориями. Их
мышление было сугубо прагматическим. Они считали, что в
первую очередь их историческая функция состоит в том,
чтобы помочь человеку найти новый образ жизни. Их
этические ориентации происходили из неоплатонической школы
флорентийской «Платоновской академии», основанной Ко-
зимо Медичи и наиболее полно представлявшей
неоплатонизм. Марсилио Фичино (1433 — 1499), глава
флорентийской «Платоновской академии», распространял свои
идеи о возможности каждого человека выбирать свой
собственный путь в поисках вечной истины и высшего блага.
Джиованни Пико делла Мирандола (1463 — 1494)
продвинулся еще далее и обосновал принцип свободы человека
в определении своей собственной судьбы. Эта концепция,
возможно, более, чем какая-либо другая, повлияла на
последующее развитие научной мысли. Согласно основной
мысли Пико, человек в отличие от других существ не имеет
раз и навсегда определенного состояния. Будучи
совершенно свободен, он способен реализовывать свои идеалы.
Идеальное состояние его, однако, может быть достигнуто
только посредством образования. Образование с точки зрения
психологии является средством, с помощью которого
человек постигает свои возможности и осуществляет свободный
выбор. Тезис Пико был осуществлен на практике Вивесом,
работавшим в области педагогики.
Вивеса вдохновлял на научный поиск исключительный
интерес к просвещению. Прагматические ориентации
122


иногда являются источником прозрений: например, он
предположил, что эмоциональное переживание сильнее
абстрактного интереса и играет первичную роль в
ментальном процессе. Для того чтобы просветить человека и
изменить его характер, необходимо понять всю сложную
организацию его психики. Обобщений и абстракций в научных
трудах, написанных на протяжении веков о человеческой
природе, было предостаточно, но их было все-таки
недостаточно для практического применения. Психология
образования должна работать, в противном случае она
вообще не нужна, утверждал Вивес. Он доказал, что
конкретная психологическая ориентация, основанная на
абстрактных знаниях о человеке вообще, должна быть заменена
пониманием индивидуальности каждого отдельного человека,
отличного от других.
Создание характера через образование требовало
знаний об эмоциях, или, как называл их Вивес, страстях.
Вивес предложил чрезвычайно реалистическое описание
человеческих страстей — любви, ненависти, обиды, зависти,
ревности, надежды, — которые преподносились им в
соответствии с принципами, сходными с общими физическими.
Эти принципы могли быть названы «логикой эмоций». В
этом смысле Вивес принадлежал к тем первым
психологам, которые проложили дорогу для психодинамической
науки, но его постигла судьба всех гуманистов: им было
дано лишь прикоснуться к самой поверхности явления,
составить представление о предмете в самых общих чертах,
но не обрести конкретные точные знания, основанные на
систематизации наблюдений.
Поскольку за основной критерий оценки исторического
вклада мы берем его влияние на современность, лишь два
автора Ренессанса заслуживают с этой точки зрения
самого высочайшего признания — Монтень и Макиавелли.
Критерий современности оправдан в науке, так как наука
является постоянно растущим остовом знания, настоящим
аккумулятивным образцом культурной активности.
Мишель Монтень (1533 — 1592) может считаться истинным
мыслителем и теоретиком. Он был психологическим
реалистом, основывающим свои выводы на великом
разнообразии человеческих ощущений, характеров и типов пове-
123


дения, но отнюдь не на общих абстрактных принципах. Он
был сторонником понимания поступков человека в
психологических и — можно вполне законно утверждать —
психодинамических понятиях. Никколо Макиавелли (1469 —
1527) был сторонником Монтеня в его неприятии
абстрактной теории. Было бы справедливым назвать Макиавелли
первым социальным психологом, еще вернее было бы
назвать его первым ученым в области интерперсональных
отношений. Его рекомендации основывались в первую
очередь не на знании социальных процессов, а на
интуитивном понимании человеческих взаимоотношений и особенно
на знании психологии лидерства. Однако наиболее
характерной чертой как Монтеня, так и Макиавелли было
отличие их взглядов на психологию человеческого поведения и
мораль от взглядов гуманистов. Они пытались описать
реальное поведение людей, не делая каких-либо моральных
заключений по поводу их поступков или причин
поступков, и, несмотря на то что они не оставили сколько-нибудь
заметных открытий непосредственно в патологической
психологии или психиатрии, эти мыслители могут занять
достойное место в истории психиатрии. Феномен
беспристрастности, исключающий искажения, достаточно трудно
реализуется; поэтому изучение человеческого поведения в
свойственной этим ученым объективной манере, пожалуй,
одна из самых трудных научных задач, решение которой
им бесспорно удалось.
Магия и «крестовые походы»
против охотников за ведьмами
Несмотря на успехи в технологии и науке, сделанные в
период Ренессанса, магия продолжала быть, как никогда,
распространенной и влиятельной силой. Даже после того,
как было разрушено представление о земле как центре
Вселенной, другие мифы продолжали существовать,
поддерживая значение астрологии. Астрология в период
Ренессанса стала даже более популярной, чем в предыдущие
времена. Причина этого удивительного парадокса состоит в
том, что рациональные, научные открытия часто провоци-
124


руют всплеск иррационального, так как наука, отвечая на
одни вопросы, выдвигает другие. Эти новые неизвестные,
возникнув, порождают страх и тревогу, а их в свою
очередь пытаются подавить псевдонаучными вымыслами.
Так, астрономическая наука, успешно развиваясь в
направлении деанимации природы, противостояла
астрологии, с ее попытками реанимировать природу. Это было
время, когда были изобретены микроскоп и телескоп. И в
это же самое время большинство людей находились под
сильным влиянием гороскопов. Не следует из этого,
однако, делать вывод, что в тот период четко прослеживались
два противостоящих лагеря — один научный, а другой
псевдонаучный. Страх деанимации природы в сочетании с
постоянной потребностью вдохнуть в нее новую жизнь
могли быть свойственны одной и той же личности. Можно
вспомнить имена величайших ученых любого периода,
которые были в плену у мистицизма и практиковали магию.
Конец Средневековья и начало Возрождения не были
исключением. Иоганн Кеплер (1571 — 1630), открывший три
закона движения планет, обращался за помощью к
гороскопу; Рабле, непримиримый враг всякого шарлатанства,
также составлял гороскопы и называл себя «доктором
медицины и профессором астрологии»5. Официально
астрология осуждалась Церквью, но все же было известно, что
некоторые священнослужители консультировались у
астрологов. Профессора астрологии были в большом почете
во многих университетах и в Средние века, и в эпоху
Возрождения, так как они же были и профессорами
математики. Подобно другим предсказателям, астрологи
чувствовали себя в безопасности, поскольку время от времени
делали удачные предсказания. Можно даже сказать, что
астрологический предсказатель был как бы одним из
пособников желаемого события. Концепция, согласно которой
события вершатся благодаря Творцу, способна
воздействовать на людей, обращающихся к магии, вне зависимости
от того, являются ли они примитивными дикарями,
яркими индивидуальностями эпохи Ренессанса или же
фальсификаторами XX в. Сообщения о благоприятных
предсказаниях астрологов производят впечатление в тысячу раз
большее, чем сообщения об ошибочных предвидениях. Кро-
125


ме того, магическая практика впечатляет, так как следует
установленному порядку и превращается в ритуал. В этом
отношении люди, которых восхищает последовательность
процедур научного метода, могут увлечься и
астрологическими процедурами. Так, некоторые магические ритуалы
оказались привлекательными для людей эпохи Ренессанса.
Предсказатели на песке, предсказатели на муке, читающие
на чае зачастую оставляют позади конкурентов, читающих
по звездам. Люди стремятся знать, что им сулит будущее.
Кроме того, они хотят понять, что собой представляет их
собственная личность, чем замечателен их характер и
каким он мог бы быть. Астрологи основное внимание
обращают на предсказания, но некоторые из них сочетают это с
высказываниями о личностном облике. Среди читающих
души людей встречаются выдающиеся хироманты и
физиономисты.
Хиромантия, по-видимому, возникла в Китае около
3000 г. до н.э., распространившись затем в регионы Азии,
Греции и Италии. Она стала особенно популярной в эпоху
Возрождения, когда изучением складок на человеческой
руке занялись анатомы, а художники стремились как
можно более тщательно выписать человеческую руку для того,
чтобы полнее охватить все достоинства изображаемого
человека. Хироманты утверждали, что форма и размер руки
человека, а также борозды на ее коже показывают,
насколько ее обладатель милосерден, интеллигентен,
благочестив, темпераментен, скромен или, напротив, бесстыден.
(При исследовании руки императора хироманты обычно
находили признаки самых замечательных личностных
свойств.) Первая книга по хиромантии, по-видимому,
принадлежала перу немецкого врача Йохана Хартлеба,
жившего в начале XVI в.*
Рука человека не единственная часть тела, которая
изучалась с целью постижения человеческого характера.
Гиппократ верил, что о способностях личности можно
судить по очертаниям тела. Аристотель изучал волосы, губы
В конце XIX в. французский исследователь Казимир дЧрпенти-
гини попытался соотнести рисунок руки с психическими
проявлениями'.
126


и другие части тела для того, чтобы выяснить, как они
отражают характерологические проявления. Он считал,
что нос имеет особое значение. Острый нос,
выдвигающийся вперед, как у собаки, соответствовал, полагал он,
повышенной раздражительности; орлиный нос
свидетельствовал о характере, похожем на орлиный. Изучение
характерных особенностей лица продолжало оставаться
одним из наиболее важных инструментов для диагностики
психологических характеристик на протяжении
Средневековья и Ренессанса. Пожалуй, можно утверждать, что
статей и книг, посвященных этой теме, было написано в
XVI в. больше, чем за все предшествующие периоды
вместе взятые.
Более того, интерес к поиску прямых соответствий
между физическим обликом и психологическими
особенностями не угас и после Ренессанса. Блестящий невропатолог
XVIII в. Голл сделал вывод, что форма и размер черепа и
его выступающих образований обнаруживают важные
свидетельства свойств темперамента индивидуума; Цезарь
Ламброзо, итальянский антрополог XIX в., выявил
соответствия между криминальным складом личности и
внешним обликом.
Пожалуй, самым влиятельным и выдающимся метопо-
скопистом Ренессанса был Джероламо Кардано. Он много
сделал для того, чтобы систематизировать соотношения
рисунка лица с чертами характера. Это был один из
самых блестящих врачей своего времени, возможно столь
же влиятельный, как Везалий, и все же он может
считаться шарлатаном от медицины. Кардано был
проницательным анатомом и последовательным хиромантом, а его
исследования в астрономии аналогичны его гороскопиче-
ским умозаключениям. Кардано был серьезным
математиком и лектором и тем не менее непоколебимо верил в
нумерологию. Он поддерживал демонологию и был
яростным противником охотников за ведьмами. Работы
Кардано зачастую крайне противоречивы, равно как и его
собственные черты характера. При жизни его обожествляли
и хулили, восхваляли и поносили. Бургхардт,
величайший авторитет эпохи Ренессанса, называл автобиографию
Кардано «Собственная жизнь* (1575) очень значитель-
127


ным биографическим исследованием» приравнивая ее к
труду Бенвенуто Челлини, наиболее полно
раскрывающему дух Ренессанса. В автобиографии Кардано откровенно
обнаруживает непостоянство своего характера. «Природа
сотворила меня способным к любой работе. Она дала мне
душу философа и склонность к наукам, тонкий вкус и
хорошие манеры, чувствительность и веселый нрав, что
давало мне возможность быть благочестивым, верующим,
мудрым, склонным к созерцательности и в то же время к
изобретательности, смелым, но и стремящимся к учению,
жаждущим равняться на самое лучшее, открывать новое
и независимо развивать благие черты своего характера;
меня привлекало изучение медицины и обуревала страсть
к необыкновенным открытиям. Хитрый, ловкий,
саркастический, посвященный в таинственные знания,
трудолюбивый, прилежный, изобретательный, живущий только
сегодняшним днем, дерзкий, презирающий религию,
раздражительный, завистливый, печальный, вероломный,
маг и волшебник, несчастный, ненавидящий,
сладострастный, одинокий, протестующий, разочарованный,
прозорливый, бесстыдный, лживый, подобострастный,
обожающий лепет старых болтунов, непостоянный,
нерешительный, подлый, любящий женщин, вздорный — все это
был я. И оттого, что мое существо и моя душа были в
постоянном конфликте, я не мог понять» что меня влечет
в большей степени»7.
Жизнь Кардано — это череда успехов и тяжелых
неудач, в которой счастье сменялось абсолютным унынием.
Его отец, очень уважаемый миланский юрист и математик,
вместе с тем верил в оккультизм. Он считал для себя
невозможным жениться на матери Кардано, так как та была
значительно более низкого социального происхождения.
После того как Кардано получил медицинский диплом, ещ
было отказано в приеме в общество миланских врачей, так
как он был незаконнорожденным, а значит, не мог иметь
практику в этом городе. Он начал свою практику в
маленьком селении Сакко в 1526 г., а к 1532 г. стал весьма
уважаемым в обществе человеком. К этому времени, однако,
он стал завзятым картежником и скоро проиграл
абсолютно все деньги, которые заработал, поэтому он и его семья
128


вынуждены были жить в приюте. В этот период он
заинтересовался научным объяснением игры случая и позже
написал несколько популярных книг по этому вопросу.
Можно сказать, что Кардано открыл принцип вероятности
раньше Паскаля.
К 1540 г. Кардано был известным лектором и написал
множество книг, одна из которых — «О дурном
использовании медицины в широкой практике» — возбудила гнев
Миланского медицинского общества. Он добился
репутации знающего врача, хотя и не был признан медицинскими
авторитетами. Скорее всего, он был наиболее почитаемым
медиком в широкой городской среде. Его интересы
охватывали физику, астрономию, математику, мораль. Были у
него и исследования по воспитанию детей — хотя его
собственные два сына выросли правонарушителями,
картежниками и пьяницами. Сам Кардано был арестован за ересь
в 1570 г. на основании того, что неосторожно высказался
об убийстве христианских мучеников и имел наглость
составить гороскоп Иисуса Христа.
Несмотря на то что Кардано верил в предчувствия,
видения и демонов, он в то же время обнаруживал
незаурядное научное мышление. Он никогда не извлекал пользы
для себя из своих блестящих теорий: например, он нашел
способ для обучения глухих и даже изобрел метод,
позволяющий учить читать слепых.
Кардано горячо верил в незыблемость морали и учил,
что тот, кто верит в самого себя, может преодолеть все
превратности судьбы, — тезис, скорее всего основанный
на собственном опыте переменчивой фортуны.* Кардано
кратко излагал свою философию так: «Человек — это не
что иное, как состояние его ума. Если здесь дело плохо,
тогда и все остальное плохо. Но если здесь полный
порядок, то и об остальном можно не беспокоиться... На
своем собственном примере я могу показать эти два
положения: во-первых, ничто не делает человека более
несчастным, чем осознание им своей виновности; во-вторых,
ясная мысль не только помогает переносить горестные
события, но и способна направлять фортуну. Совершенно
необходимо предохранять себя от уныния, надо верить,
что на самом деле ты не так уж и плох. Это тот единст-
5-29
129


венный в мире рецепт, который может быть усвоен и
использован каждым человеком»*8. Кардано понял, что для
того, чтобы лечение пациента было успешным, надо,
чтобы пациент прежде всего верил во врача. «Тот, кто
больше верит, излечивается лучше»9. Убежденность в
правильности своего метода, заключающегося в
представлении о необходимости тесной связи самого процесса
лечения с желанием пациента быть излеченным, дала
возможность Кардано применять суггестивную терапию
(терапию внушением) как одну из составляющих его
терапевтических общих воздействий. В течение последующих
двух веков наблюдалось дальнейшее развитие метода
суггестии, гипнотерапии, с кульминацией в виде ритуала
животного магнетизма, практиковавшегося в XIX в.
Самым великим гипнотизером периода Ренессанса
оказался не врач, а лейтенант войск Кромвеля, Валентин
Грейтрекс (1628 — 1666), который использовал широко
распространенное в народе верование в действенность
«прикосновения короля», иными словами, веру в то, что
болезнь может быть излечена одним волшебным
прикосновением влиятельного предводителя. В Западной Европе
первым правителем, который излечивал прикосновением,
был Эдуард Исповедник, живший в XI в. После него и во
Франции, и в Англии считалось, что короли способны
лечить болезни посредством этой процедуры. Так,
предполагалось, что туберкулез шеи — «страданье королей» —
особенно легко излечим рукой короля. Кромвель не воспринял
этот ритуал, и, после того как Карл I был обезглавлен в
1649 г., «прикосновение короля» стало принадлежать
«чудесно вдохновенному» ирландцу Валентину Грейтрексу.
Вначале Грейтрекс имел всего несколько пациентов, но
постепенно его практика расширялась. Тысячи больных,
желавших излечиться через прикосновение необыкновенного
ирландца, толпились у его дома. «Его конюшня и дворик
были битком набиты бесчисленными страждущими стран-
В этом смысле Кардано был предшественником французского
гипнотизера и психотерапевта Эмиля Куэ (1857 — 1926),
применявшего метод самовнушения, широко известный своей формулировкой:
♦Каждый день и каждый миг я становлюсь все лучше и лучше».
130


никами»10. Уолтер Бромберг, историк психиатрии, считает
весьма примечательным то, что психиатрией занимался в
данном случае бывший крестьянин.
Астрология, хиромантия, волшебное прикосновение,
внушение и другая магическая практика применялись в
период Ренессанса для того, чтобы снять тревогу и страх.
Наиболее сильным средством для подавления тревоги,
происходящей от нежелательных побуждений, приписываемых
воздействию женщин, стали преследования и казни этих
женщин как ведьм.
Костер и петля палача часто встречаются в текстах тех
лет. Примечательно, что отдельные протесты, правда
слабые, время от времени все же поднимались в связи с
процессами ведьм. Всегда находились смельчаки, которые не
могли одобрять человекоубийства, даже несмотря на то,
что сами они верили в дьявола. Самые громкие протесты
против охотников за ведьмами принадлежат двум весьма
заметным личностям в истории психиатрии. Один из них,
Парацельс (1493 — 1541), был эксцентричным мистиком;
другой — Йохан Вейер (1515 — 1588) — вполне
основательным исследователем. Оба были врачами и обладали в
свое время огромным влиянием.
Филипп Ауреол Парацельс — урожденный Теофраст
Бомбаст cJk)h Гогенгейм. В молодости он предпочитал
называться Теофрастом* в честь ученого, избранного в
преемники Аристотелем, но позже он латинизировал свое имя
и с присущим ему отсутствием скромности стал называться
Парацельсом, что значит «более великий, чем Цельо. Его
отец, Вильгельм фон Гогенгейм, был врачом. Он
происходил из благородной семьи; после того как его жена
покончила с собой, он взял своего хилого, рахитичного ребенка и
уехал с ним в город, расположенный высоко в горах, где
Парацельс и вырос. Там же он начал изучать алхимию. В
раннем подростковом возрасте Парацельс имел склонность
к бродяжничеству. Он обучался в шести городах трех
Во время прогулки в ликее в Афинах студенты попросили
Аристотеля выбрать своего преемника. Аристотель попросил приготовить
различными способами вина и выбрал напиток, изготовленный
Теофрастом из Лесбоса как самый вкусный. Таким образом Аристотель
указал на своего наследника.
131


стран; как врач он получил первое признание в Базеле в
1526 г., когда сумел вылечить легко внушаемого больного,
у которого была гангрена ноги. Он был врачом
знаменитого Эразма. В конце концов он стал профессором медицины
в Базельском университете. Свою педагогическую
деятельность он начал с того, что принялся подрывать авторитеты
древних. Он советовал студентам ориентироваться только
на его личный авторитет и опыт, а когда студенты и
коллеги-преподаватели потребовали его отставки, он стал бурно
протестовать, сжигая книги Авиценны и Галена и
выкрикивая при этом: «Я вам смело заявляю, что волосы на моем
затылке знают больше, чем все ваши ученые вместе
взятые; пряжки на моих ботинках мудрее, чем Гален или
Авиценна, а моя борода куда опытнее, чем вся ваша
академия»11. Все его выпады против авторитетов древних и
обвинения современных ему врачей были направлены
исключительно на то, чтобы заставить врачей «следовать
только по стопам ПарацельсаИ2. Он продержался в
университете менее года, потом снова бродяжничал и в конце
концов возвратился умирать в Зальцбург. Его современники
считали, что он умер от того, что устал странствовать, а
также от алкоголизма.
Хотя Парацельс был астрологом, он вовсе не думал, что
причиной заболеваний являются звезды или демоны. Он
рассматривал человеческую личность как единство тесно
связанных между собой субстанций — души и тела. Он
считал, что психические болезни возникают вследствие
внутренних нарушений и не могут быть следствием
воздействий извне. Он верил, что болезни, как психические, так
и физические, могут излечиваться собственно
медицинскими средствами. Кроме того, он возражал против полифар-
мацеи тех дней и прописывал простые лекарственные
средства в определенных дозировках. Его неприкрытое
презрение к авторитетам никогда не распространялось на
пациентов, к которым он неизменно относился с большой
симпатией. Он мог похвастаться, что несмотря на то, что он
вынужден был покинуть многие страны, его пациенты
продолжали любить и помнить его.
Обскурантизм Парацельса и его склонность к
мистицизму сделали его вклад в философию и психиатрию несколь-
132


ко двусмысленным. В некоторых странах упорно
удерживается недостаточно высокая оценка этого мыслителя,
имевшего на все свой собственный неповторимый взгляд и
давшего толчок развитию нового оригинального
направления в медицине. Мысли его, однако, часто бывали
болезненны и спутанны и не принимались большинством, так
как выходили за рамки привычного. Если бы Парацельс
выступал против авторитета Галена, не выставляя на
первый план свою собственную доктрину, он мог бы,
бесспорно, считаться великим реформатором медицины. В
отношении охоты на ведьм его позиция была вполне
определенной, открытой и чистой. Одна из самых трагических фигур
в истории медицины, он был вторым по счету врачом,
который открыто выступил против традиции сжигать ведьм;
первым был Агриппа, чья претензия на славу
основывалась лишь на том факте, что он был учителем Йохана Вей-
ера
Иохан Вей ер также выступал против авторитетов, но в
отличие от Парацельса не для собственной рекламы. Вейер
был тихим, уравновешенным и сознательным человеком;
его целью было доказать, что ведьмы — всего лишь
душевнобольные люди и их следует лечить, а не подвергать
допросам и казни. Вейер родился в Граве, что теперь на
территории Голландии. О его жизни известно немногое.
Известно, что в детстве он отличался невероятной
любознательностью. Его отец, человек из народа, послал его учиться в
Германию у врача и философа Корнелиуса Агриппы фон
Неттесгейма (1486 — 1535). Волнующий трактат
Агриппы «О благородстве и превосходстве женского пола»
подсказал Вейеру мысль обратить особое внимание на
преследуемых женщин. После трех лет обучения у Агриппы
Вейер, в девятнадцатилетнем возрасте, отправился во
Францию изучать медицину в Париже и Орлеане. Блестящий
ученый, он был в 1545 г. приглашен властями Арнема для
того, чтобы занять должность санитарного инспектора, на
которой он и оставался до 1550 г., после чего стал личным
врачом герцога Вильяма Клевского. Герцог страдал
хронической депрессией, кроме того, и многие его родственники
также были душевнобольными; Вейер заметил, что у ведьм
часто обнаруживались те же самые симптомы, что и у род-
133


ственников герцога. И это навело его на мысль о том, что
эти женщины в действительности страдали психическими
заболеваниями. В 1578 г. герцог впал в транзиторное
психотическое состояние после травмы и не мог больше
контролировать охотников за ведьмами; поэтому Вейер оставил
службу у герцога и остаток своей жизни провел при дворе
графини Анны Техленбургской. Можно усмотреть
определенную закономерность в том, что мужчина, который
защищал женщин от преследователей ведьм, сам оказался
под покровительством женщины.
В период службы у герцога Вильяма Вейер ездил в
Улих и Берг для расследования всех известных случаев
колдовства. Он собирал информацию, интервьюировал и
преследователя, и преследуемую, после чего скрупулезно и
последовательно разъяснял данное преступление с позиций
естествоиспытателя. Характерным примером подобного
исследования может служить описанный им случай, когда
одна шестнадцатилетняя девушка уверяла, что дьявол
кладет в ее желудок клочки одежды, ногти и иголки. Вейер
тщательно изучил кусочек одежды, который, по общему
мнению, был извлечен из ее желудка, и обнаружил, что он
увлажнен лишь слюной, но не желудочным соком, из чего
следовало, что девушка говорит неправду13. В своем труде
«■О поспешных выводах* он описывает, как обнаружил си-
мул яцию у десятилетней девочки, которая, по словам ее
родителей, не ела и не пила в течение шести месяцев. Он
привел ее к себе домой и заставил признаться, что в
течение всего этого времени ее тайно кормила ее
двенадцатилетняя сестра.
Вейер аккуратно собирал все изученные случаи
психиатрических наблюдений и различных психических
расстройств. Он предпринял исследование всех нелепостей,
связанных с определением колдовства за последние
двенадцать лет. В итоге в 1563 г. был опубликован труд «Ложь
демонов*. Книга эта уже через четыре года была
переведена на немецкий язык. В ней последовательно
опровергается «-Молот ведьм*, что само по себе показывает, что Вейер
не был ни озлобленным на все и вся отступником, ни
нечестивым распутником. Это был полный благости, глубоко
набожный и всеми уважаемый человек, который выступал
134


только против охотников за ведьмами. В одном из своих
выступлений Вейер говорил: «Почти все теолога молча
взирают на это богохульство (сжигание ведьм). Врачи
терпят это, юристы находятся пока под влиянием старых
предрассудков...» Он твердо верил в то, что «те болезни,
происхождение которых приписывается ведьмам,
вызываются естественными причинами»14. Вейер был не только
глубоко убежден в том, что все психические болезни будут
со временем объяснены, но он знал, что «ведьмы не могли
причинять вред ни посредством самых злых желаний, ни
при помощи грозных заклинаний, скорее их собственное
воображение непонятным для нас образом воспламенялось
демонами, а муки меланхолии заставляли их думать, что
они действительно должны и могут причинять
всевозможные несчастья. Поэтому, когда в основе оценок лежит
непредвзятый подход, когда обследование выполняется
точно, становится ясной как день вся нелепость и ложность
таких доводов»15. И здесь совершенно не играет роли то,
что сам Вейер не был до конца свободен от веры в дьявола
и демонов, важно, что он не защищал эту веру. Вейер, как
и его достопочтенные предшественники — последователи
Гиппократа, понимал, что врачи, чувствуя свою
беспомощность в лечении некоторых болезней, бывают склонны
думать, что пациент находится во власти дьявола. Четыре
века спустя после Вейера врачи все еще думают, что если они
не могут вылечить болезнь, то, значит, пациент «нервный»
или «психически больной». Подобно врачам школы
Гиппократа, Вейер отстаивал утверждение, что психические
болезни — отнюдь не порождение сверхъестественного и
таинственного и что прямая обязанность врача — лечить
людей с такими нарушениями. Но сам он не избежал
презрения людей своего времени. Его называли и еретиком, и
сумасшедшим18. Ходили слухи о том, что он сам из
колдунов, коль скоро их защищает. И в нашей стране сегодня
есть такие, что наклеивают ярлыки врачам-психиатрам,
называя их «сумасшедший врач», «тронутый» и т.д., что
свидетельствует о том, что люди эти не более образованны,
чем преследователи Вейера в эпоху Ренессанса.
Зилбург считает, что значение Вейера для науки
состоит в том, что он «был первым врачом, который обратился к
135


изучению психических болезней»17, тщательно наблюдая и
описывая каждый случай заболевания. С другой стороны,
Вейер не выдвинул сколь-либо серьезной теоретической
концепции своего понимания душевных болезней; своим
современникам-ученым он был известен в основном как
борец с охотниками за ведьмами, а его работы,
посвященные психиатрии, долго не привлекали внимания медиков.
И лишь на заре развития психиатрии как науки они были
открыты заново.
* * ♦
В период Ренессанса наблюдался возврат западного
человека в мир реальности. Хотя борьба с религиозными
предрассудками в эту эпоху продолжалась, поворотный
этап обозначился четко и решительно. Западный человек
был охвачен поиском правды о себе самом. Этот поиск
прослеживается во многих областях — науке, философии,
политике, художественном творчестве, — он стимулировал
широкие комплексные исследования человека, которые
стали основой дальнейших научных изысканий.
Психическая деятельность человека и его душа вновь попали в
фокус внимания. Теперь они рассматривались
преимущественно с реалистических позиций. Были возрождены
принципы объективного наблюдения, что и явилось наиболее
ценной составной частью всего наследия Ренессанса.


Глава 7
ЭРА РАЗУМА И ИССЛЕДОВАНИЙ
Культурные предпосылки.
Среда
Семнадцатому веку суждено было заложить основы
фундамента современного мира. По мнению ряда
историков, литература, искусство, философия достигли в тот
период небывалого интеллектуального уровня и вклад их в
историю значительней, чем достижения эпохи Ренессанса
и Реформации. Это объясняется тем, что в XVII в. именно
в сфере науки с4юкусировались основные усилия
человека. Открытие Королевской академии наук в Лондоне в
1662 г., а четыре года спустя Парижской Королевской
академии подстегнуло интерес общества к науке.
Правда, как и всегда в человеческой истории, здесь
невозможно выделить какую-либо ведущую причину,
которая бы обусловила столь значительный прогресс в научных
знаниях именно в те годы. Однако определяющими
факторами представляются следующие. Прежде всего —
перемещение центра европейской культурной активности из
Испании и Италии в Англию, Францию и Голландию. Эта
сторона заморской экспансии, в которой наиболее
значительную роль играла Англия, может считаться достаточно
прогрессивной. В конце XVI в., когда такие великие
мореплаватели, как Фрэнсис Дрейк и Уолтер Рэлей, открыли
новые земли, их рискованные приключения и новый
жизненный опыт стали весьма сильным побуждающим
фактором и имели заметное влияние на другие пытливые умы.
Все это помогало разрушить незыблемость устоявшихся
экономических и социальных традиций. Гуманисты
Ренессанса способствовали укреплению веры человека в самого
себя, в свои собственные интеллектуальные возможности.
137


Реформация подорвала центральный авторитет папы,
успешно противодействуя символу веры, пребывавшему до
этого вне сферы сомнений. Ре4юрмация также сделала
акцент на необходимости каждому руководствоваться своим
собственным сознанием, доверять своему опыту и знаниям.
В общем развитие науки в XVIII в. можно считать л
отческим следствием освободительного влияния
гуманистических идей Ренессанса, Реформации, а также результатом
открытия Нового Света. В первую очередь была
подтверждена идея, согласно которой человек должен рассчитывать
прежде всего на свои собственные способности; торжество
новых доктрин сопровождалось подрывом власти
центрального авторитета. Одним из результатов этих
изменений и стал всплеск научных исследований, основанных на
объективном эксперименте.
Своими достижениями XVII век обязан двум научным
методам. Первый был основан на дедуктивном
аналитическом знании и математическом анализе; второй — на
опытном и индуктивном знании. Первая методология была
свойственна Декарту, Гоббсу и Спинозе; вторая —
Фрэнсису Бэкону и Джону Локку. Однако обе эти научные
школы в равной степени демонстрировали одну, но
определяющую особенность. Их объединяли недоверие к
существующим знаниям и вера в то, что мир, с его рациональным
порядком, открыт познанию как с помощью дедуктивного
метода, так и путем тщательного наблюдения. Оба
направления гармонично сочетались в исследованиях величайшего
ученого той эпохи — Галилео Галилея (1564 — 1642).
Ему удалось соединить экспериментальный метод с
гипотетическими интуитивными предположениями. Эксперимент
призван был служить подтверждением правильности
гипотезы. Галилей использовал одновременно оба метода: он
применял телескоп для наблюдений в сочетании с
математическим анализом экспериментальных данных и данных
наблюдения. Современная наука именно таким образом
использует оба этих метода. Процесс верификации
гипотетических предположений приводит к открытию новых
фактических данных, отсутствовавших в теоретическом
первоисточнике. Это закономерно приводит к
модификации основопологающей гипотезы. Модификации гипотез
138


ведут к новым экспериментам и через них к новым
открытиям. И так до бесконечности. Циклическое спиральное
движение представляет собой кривую, стремящуюся к
абсолютной истине, но никогда не достигающую ее.
Рене Декарт (1596 — 1650), выдающийся
дедуктивный рационалист, нес на себе печать средних веков:
схоластик по духу, он пытался разрешить земные вопросы
дедуктивными силлогистическими рассуждениями, начиная
интуитивными абстракциями, имеющими мало общего с
реальным ощущаемым миром, и заканчивая
представлением о механистическом мироздании, в котором живые
организмы уподоблялись комплексам механических частей.
Физиологические положения Декарта были лишены
серьезных оснований, так как он не стал истинным
исследователем физиологических феноменов. Он наделял человека
♦мыслящей субстанцией», душой, которую он, конечно, не
соотносил с телом. Таким образом, он полностью отделял
тело от психики. Такой, вводящий в заблуждение,
дихотомический подход все еще часто встречался при изучении
человека.
Несмотря на авторитет Декарта, влияние ученых,
придерживающихся экспериментальных методов и метода
наблюдения, постепенно затмило рационалистов. В течение
долгого времени эмпиризм Бэкона и Локка способствовал
развитию экспериментальных естественных наук в большей
мере, чем это удавалось рационалистическому
направлению, которое тем не менее было весьма популярно в XVIII в.
особенно во Франции. Рационалистические тенденции
нашли свое полное понимание только в конце XIX в.
Декарт искал основу основ и нашел ее в своем
знаменитом «Cogito, ergo sum* («Мыслю, следовательно,
существую»). Сам факт мышления является самой надежной из
всех со^ормулированных истин. Это тот самый прямой
эксперимент, который мог лежать в основе любой системы.
Декарт, однако, построил систему, полную противоречий и
имеющую мало сходства с миром реальности. Это
показывает, что гипотеза и эксперимент как дедуктивное
умозаключение и индукция наблюдений не могут быть разделены
без ущерба для развития познания.
139


Новые тенденции всегда порождают определенный
протест. Семнадцатый век с его стремительным приращением
знания, был полон противоречий. Человек, обретя
способность открывать секреты природы путем наблюдения и
размышления, открыл новый мир, в котором, однако, не
все чувствовали себя одинаково уютно. Поэтому как
реакция стало нарастать желание сохранить детскую
зависимость, появилось стремление быть ведомыми
автократическими лидерами и догмой. Ничто не могло с большей
ясностью продемонстрировать глубину противоречий этой
эпохи, чем нараставшее движение охоты на ведьм в этом
веке прогресса естественных наук. Догма и религиозные
предрассудки восстали против идей Просвещения, которые
стремились освободить человека от слепого поклонения
авторитетам.
Противоречия эти видны даже в живописи барокко. На
полотнах того времени изображены грандиозные
напыщенные фигуры титулованных дворян, богатых купцов,
могущественных политиков, но здесь же и неимущие,
простой человек с улицы, картинки обыденной жизни,
народные танцы, мясные лавки, скромная комната больного. Те
же художники, что по заказам выполняли портреты
избранных граждан, предпочитали натуру более
прозаическую, следуя своим собственным склонностям. Рембрандт,
находясь в ореоле славы и сам будучи богатым бюргером,
делал портреты своих собратьев во время урока анатомии в
препараторском зале.
Это внутреннее раздвоение особенно отчетливо
выражено в архитектуре, где борьба между устойчивым
формализмом и меньеризмом выразилась в надуманных и
безвкусных излишествах, подчеркивающих стремление к свободе
форм и отказ от оков классической традиции. Человек
барокко в своем щегольстве и напыщенности стремится
продемонстрировать силу и величие, воспеть сладострастную
плоть, однако при этом он выглядит карикатурой на
истинную индивидуальность человека эпохи Ренессанса.
Индивидуализм человека барокко является скорее позой,
своеобразной защитной реакцией на наступающее влияние
знания, нежели истинной позицией.
140


Преобладающие ценности этого времени были
внутренне противоречивы. Феодальная честь, показная
личная храбрость, подтверждаемая мечом, были подвергнуты
сомнению. Эти качества уходили в прошлое под натиском
гражданского благоразумия, умеренности, практицизма,
миролюбия и изобретательности. Идальго уступил свое
место купцу. Дон Кихот сходит с ума в своей бесплодной
борьбе за ускользающие феодальные идеалы благородного
рыцаря, выступающего против натиска унылой
рассудительности. Два главных героя романа символизируют два
принципа: Дон Кихот — экзальтированный мечтатель,
сражающийся за славу романтического прошлого, и его
земной слуга, Санчо Панса, являющий собой образец
опытного, практичного, но, увы, прозаического
благоразумия.
Противоречие между верой и разумом показано в
великом произведении английского медика сэра Томаса Брауни
(1605 — 1682) — «Religio Medici». He многие книги
отразили борьбу религии против научных взглядов более
красочно. Брауни родился через пять лет после того, как
Джордано Бруно был заживо сожжен на костре. И в том
же самом 1605 г. вышла в свет эпохальная книга
Фрэнсиса Бэкона «О преуспеянии наук». Разрешение духовной
дилеммы, данной Брауни, не было новым. Как метко заметил
его биограф Иеремия Финч, он допускал «две правды: ту,
которую можно понять благодаря человеческому разуму, и
ту, которая могла быть осознана интуитивно»1. Он жил в
двух герметически изолированных мирах. Признавая
допустимым изучение природы путем научного анализа, он в то
же время выступал перед трибуналом в пользу колдовства.
Однако мучительная борьба, которую он вел, чтобы
отстоять свои принципы, не спасла его книгу от внесения в
«Индекс запрещенных книг».
В некоторых пассажах «Religio» Брауни обнаруживает
интуитивное понимание психологических мотиваций, в
особенности в тех случаях, когда заметны противоречия в
мышлении. Он пришел к выводу, что никто не может
судить другого, так как никто не знает в полной мере самого
себя. Он задавался вопросом, а могут ли люди надеяться на
милосердие, когда они немилосердны по отношению к са-
141


мим себе. Брауни считал Диогена более тщеславным, чем
Александр, ибо последний не отказывался от славы, в то
время как Диоген отрицал всякую славу. Такой
интуитивный самоанализ естественных глубин человека был
характерен для всей этой великой эпохи и обнаруживается в
произведениях Паскаля, Спинозы, Сиденхема, Бартона,
Шекспира, Сервантеса. Этот век противоречий, век
разногласий между средневековым мистицизмом и современной
наукой способствовал развитию самоанализа. Сомнения,
ведущие к внутреннему конфликту, заставили человека
заглянуть в самого себя, с тем чтобы попытаться разрешить
противоречия прежде всего в собственной психике.
Достижения в психологии
Волюнтаристы XVI в. открыли для познания мир
естественных желаний и чувств человека; гуманисты и
художники Ренессанса восславили земную жизненную энергию
человека. Вклад ученых и философов XVII в. в историю
психиатрии состоял в том, что они привлекли внимание к
роли разума в попытках человека познать и в конечном
счете взять под контроль силы природы.
Но разум обладает в то же время и иной функцией:
быть хозяином человеческих инстинктов, желаний и
чувств. Задача нашего времени — познать внутренние
закономерности функций разума. В XVII в. был достигнут
заметный прогресс в понимании живой природы. В
понимании же природы самого человека XVII век сделал лишь
первые неуверенные шаги.
Врачи, интересовавшиеся психиатрией в эпоху
естественных наук, все еще были склонны объяснять
психические болезни в понятиях физиологических теорий. Тем не
менее самые тщательные наблюдения, проведенные с этих
позиций, не давали сколь-либо ощутимых результатов не
только в психологии, но даже и в психиатрии.
Томас Гоббс (1588 — 1679), философ-рационалист и
противник схоластики, может быть признан одним из
основоположников ассоциативной психологии. По существу,
его психология механистична. Он полагал, что чувствен-
142


ные восприятия являются единственным источником
психической жизни, что ощущения вступают в ассоциативную
связь в соответствии с хронологической
последовательностью восприятий. Гоббс был биологически
ориентированным волюнтаристом; он верил в то, что все
психологические феномены регулируются инстинктом сохранения
жизни и необходимостью организма искать удовольствий и
избегать боли. В этом, как мы увидим, он предвосхищал
Спинозу, который высказывал аналогичные взгляды, беря
проблему более широко.
Другой философ, который также был врачом, Джон
Локк (1632 — 1704), верил, подобно Гоббсу, что все
знания происходят из жизненного опыта, то есть из
чувственных восприятий. Локк дифференцировал чувства внешние
(восприятие объектов) и чувства внутренние (восприятие
чувств и желаний). Доктрина Локка получила развитие в
трудах его последователей — Джорджа Беркли (1685 —
1753) и Дэвида Хьюма (1711 — 1776), — которые
пришли к выводу о том, что абсолютное значение об
окружающем мире невозможно, так как все получаемые человеком
знания основаны на субъективном опыте через
чувственное восприятие и не отражают объективной истинной
картины окружающего мира. А все знания о мире могут быть
получены только через посредство чувств.
Впечатляют беспристрастные психологические
наблюдения двух великих английских врачей — Уильяма Гарвея
(1578 — 1657) и Томаса Сиденхема (1624 — 1689). Их
вклад в психиатрию имел лишь косвенное отношение к
основным их интересам, сосредоточенным в области
органической патологии. И тем не менее вклад этот нельзя не
признать выдающимся. Сиденхем описал клинические
проявления истерии — болезни, весьма широко
распространенной и поэтому имеющей особое значение для
практических врачей. Гарвей описал влияние эмоционального
напряжения на сердечную деятельность.
Сиденхем родился в Винфорд-Игле, графство Дортшир,
и умер в Лондоне. Он происходил из пуританской семьи.
Как и его братья, Томас служил в Кромвелевской армии во
время Гражданской войны. Он учился в Оксфорде, где
получил диплом бакалавра медицины. Это случилось в
143


1648 г.; потом он переехал в Монпелье для
совершенствования образования. В 1661 г. Сиденхем возвратился в
Лондон, чтобы заняться практической медицинской
деятельностью. Достижения Сиденхема являются результатом его
точных клинических наблюдений. Он констатировал:
«Записывая историю болезни, следует отрешиться от любой
философской гипотезы, даже если она перед этим
поглощала все ваше сознание. Это должно быть сделано для
того, чтобы естественные проявления болезни могли быть
замечены и отражены в чистом виде... Многие
исследователи, восприняв искаженные представления... наделяют
болезни феноменами, которые имеют место только в их
собственном мозгу. К тому же если случается так, что
некоторые симптомы болезни действительно полностью
совпадают с их гипотезами, то они начинают превозносить эти
находки вне всякой меры и сдержанности. Случайное
абсолютизируется; из мухи делается слон. Однако если
посмотреть на подобные теории непредвзято, то они проходят
чаще всего незамеченными, не оставив следа»2.
Последовательная позиция опытного пути
исследования сочеталась у Сиденхема с талантом тщательного
клинического наблюдателя, благодаря чему его заслуженно
величали «принцем английских врачей» и «английским
Гиппократом».
Сиденхем не полагался на книги; он доверял только
собственным наблюдениям, полученным у постели
больного. В этом смысле он был истинным сыном своего времени.
Лучшей иллюстрацией той интеллектуальной среды, в
которой он вращался, может быть его дружба с двумя
величайшими эмпириками этого времени — Робертом Бойлем,
основателем экспериментальной химии, и Джоном Лок-
ком, философом, чье учение подготовило французское
Просвещение. Воздействие этого мощного
интеллектуального потока породило и Французскую, и Американскую
революцию. Локк обосновывал в терминах философии,
что все знания основываются на наблюдении; Бойль
продемонстрировал это на конкретных примерах,
экспериментируя в лаборатории, а Сиденхем показал это в своих
клинических описаниях. Взаимное восхищение друг другом этих
людей вполне понятно. Локк, сам врач, через несколько
144


лет после смерти Сиденхема еще более стал уважать своего
коллегу, когда с сожалением констатировал, что врачи по-
прежнему, вместо того чтобы следовать эмпирическим
методам Сиденхема, предпочитают исходить из
умозрительных теорий.
Самые замечательные открытия Сиденхема в медицине
касались лечения подагры, венерических болезней, пляски
Св. Витта и применения хины при лечении приступов
малярии. В своем знаменитом труде по истерическим
аффектам, в письме к доктору Уильяму Колю, Сиденхем так
точно описал симптомы истерии, что даже и сегодня мало что
можно по этому поводу добавить. Отметив, что
заболевание это очень распространенное и чаще всего хроническое,
он утверждал, что, несмотря на то что происхождение
истерии приписывалось матке («hygtron»), мужчины
страдают от истерии тоже. Единственный раз Сиденхем сделал
уступку предрассудку, согласившись, что собственно
истерией страдают исключительно женщины, назвав мужскую
истерию «ипохондрией».
Сиденхем обнаружил, что истерические симптомы
могут симулировать почти все формы органических
заболеваний. Он заметил, например, что паралич одной стороны
тела, который может быть вызван кровоизлиянием, а
также состояние истерической гемиплегии, могут происходить
«от некоторых сильных психических потрясений и сильных
эмоций». Сиденхем описал истерические конвульсии,
похожие на эпилептические припадки, истерические головные
боли со рвотой, психогенно возникающее «трепетание
сердца» и то, что мы называем «истерическим кашлем». Он
утверждал, что истерические боли могут ошибочно
приниматься за почечную колику, и предлагал отличать
истинные почечнокаменные приступы от истерических
нарушений, основывая диагноз на изучении психологического
состояния больного, так как эмоциональное состояние может
быть причиной боли. Сиденхем не интересовался
теоретическим объяснением истерии. Он все еще придерживался
концепции древних о том, что «животные духи»3 являются
причиной болезни, поражающей отдельные части тела.
Сиденхем был не единственным ученым-медиком,
признававшим влияние психологических факторов на болезнь.
145


Уильям Гарвей советовал «изучать и преподавать
анатомию не по книгам, а по вскрытиям; не по философским
схемам, а по устройству натуры»4. В своих работах Гарвей
наводит на мысль о том, что он мог бы сделать более
глубокие изыскания в области изучения взаимоотношений
между психическим и телесным. И нет сомнения, что он сделал
бы это так же искусно, как он это сделал при описании
кровообращения. И сделай он это, он мог бы стать отцом
современной психосоматической медицины. Кроме того,
Гарвей, возможно, написал значительно больше того, что
дошло до нас. Он был роялист, поэтому после того, как
был казнен Карл I, многие работы Гарвея были сожжены.
В своем *De Motu Cordis» (1628) Гарвей писал:
«Каждое психическое движение, связанное с болью или
удовольствием, надеждой или страхом, может быть причиной
возбуждения, которое оказывает влияние на деятельность
сердца... И следовательно, горе, любовь, зависть, тревога и
любые психические ао^фекты различного содержания
могут сопровождаться истощением и расстройством здоровья
или быть связаны с нарушением химических процессов и
их недостаточностью, с обострением всех проявлений
болезни и истощением тела человека»5. В 1649 г. он
рассказывает о случае сердечного заболевания: «Я познакомился
с одним сильным человеком, который получил оскорбление
и вызов от весьма влиятельного лица, отомстить которому
он не имел возможности. Человек этот не мог победить
своей ненависти, злобы и раздражения. Более того, он
никому не мог сообщить об этом, так что в конце концов он
впал в странное расстройство, страдая от сильнейшей
депрессии и болей в сердце и в груди. Никакие назначения
самых лучших врачей не помогали ему. Через несколько
лет он заболел цингой и впал в кахектическое состояние,
затем стал безумным и умер»6.
В 1649 г. Гарвей продолжает изучать влияние
эмоционального состояния на организм. «Что же более
заслуживает внимания, чем тот факт, что почти все ао^фекты —
аппетит, чувство надежды или страха — наш организм
испытывает как сочувственные изменения и при этом кровяное
давление изменяется? При гневе глаза краснеют и зрачки
суживаются; при стеснении щеки покрываются красными
146


пятнами; при страхе и под влиянием чувства позора и
стыда лицо бледное, но уши пылают так, как будто они
слышат голос дьявола; при вожделении как быстро
наполняется кровью и поднимается пенис! Такова сила крови,
распирающей русло, и такова сила импульса»7.
Эмпирическое направление, начатое Бэконом и
Лежком, Сиденхемом и Гарвеем, не ограничивалось, конечно,
только Англией. Один из величайших поклонников Сиден-
хема, Георг Эрнст Сталь (1660 — 1734), жил в Германии.
В своем труде «Theppia Medica Vera» (1707) Сталь
обобщил исследования и Сиденхема, и Гарвея. Вопросы
психических расстройств он рассматривал в духе идей
Сиденхема об истерии и с позиций общих принципов биологии.
Сталь считал, что наиболее характерные черты всех живых
организмов, как человеческих, так и человекоподобных,
при возбуждении их какой-либо специальной силой
наиболее отчетливо заметны в психологических проявлениях.
Он называл эту жизненную силу «душой», которая
неотделима от организма и не является чем-то внешним, что
должно придаваться телу, чтобы сделать его живым.
Концепция Сталя о жизненной силе близка современным
представлениям психосоматической медицины, не отделяющей
динамические психологические явления от динамических
физиологических явлений. Однако для истории
психиатрии более важное значение, чем идея «души», имеет
положение Сталя о том, что некоторые психические
нарушения, так же как и физические, могут происходить от чисто
психологических причин и их можно отграничить от таких
психических состояний, которые имеют в основе
органическое поражение, как, например, токсический делирий.
Несмотря на то что Сталь сделал эту важную клиническую
дифференциацию, он рассматривал живой организм как
психобиологический комплекс. В свое время Сталь почти
не был известен. Его теоретические взгляды не были
восприняты современниками. Христиан Иделер (1766 —
1846) вновь открыл идеи Сталя через сто лет.
Всякий обзор открытий в психологической области
медицины XVII в. будет недостаточным без рассмотрения
творчества Баруха Спинозы (1632 — 1677), возможно
самого великого психолога того периода. Этот робкий, не-
147


притязательный человек, обитатель еврейского гетто в
Амстердаме, значительно пополнил эпистемологические
основы нашей психосоматической эры, подтвердив единство
тела и души.
Спиноза родился в Амстердаме в еврейской семье
выходцев из Португалии, скрывавшихся от испанской
инквизиции. Сын преуспевающего коммерсанта, он с раннего
детства посвятил себя изучению религиозных и мирских
наук. В дополнение к Библии и Талмуду он читал работы
арабских и еврейских философов, в особенности увлекаясь
трудами Маймонида, а после того, как изучил латынь, —
Демокрита и Эпикура. Однако наиболее существенное
влияние на формирование его собственных научных взглядов
оказал Декарт. Главной задачей Спинозы было
формирование единого взгляда на мир; он не был удовлетворен
доступными ему знаниями и подвергал сомнению
решительное разделение Декартом души и тела, однако и он не
избежал дуализма в своей концепции
психофизиологического параллелизма . Основное ее положение — о
разделении души и тела на основании их идентичности:
живые организмы испытывают телесные процессы
психологически как аффекты, мысли и желания. Психология и
физиология — два проявления существования одного и того
же живого организма.
Спиноза был настойчив и бескомпромиссен в поисках
правды, считая истину наивысшей ценностью. В
двадцатисемилетнем возрасте Спиноза был публично отлучен от
Церкви старейшинами синагоги, так как был признан
еретиком за свой пантеизм — отрицание антропоморфизиро-
ванного образа Бога как в иудейской, так и в христианской
религии. Евреям не позволялось с ним общаться ни при
каких обстоятельствах; им запрещалось входить в комнату,
где он находился, считалось предосудительным прочитать
хотя бы одну строку из его произведений. Он зарабатывал
на жизнь уроками и полировкой линз. Заработка ему едва
хватало на жизнь, но он, несмотря на это, упорно
отказывался от подарков и ежегодной ренты, предлагаемой ему
его поклонниками, среди которых были и Хенри Олденба-
ри, секретарь английского Королевского научного
общества, и Лейбниц, величайший философ, и Хийгенс —-
148


врач. Он также отказался от пенсии, предложенной ему
Людовиком XIV, рассчитывавшим, что одну из
последующих книг ученый посвятит ему; он не согласился
возглавить кафедру философии в Гейдельбергском университете,
считая, что этим он ограничит себя в разоблачении
христианского учения.
Спиноза пользовался языком своего времени, поэтому
вынужден был выражать свои идеи в религиозных
терминах. Его Бог, однако, пребывал не где-то вне и над
природой, как нечто более совершенное, чем мироздание; он сам
и представлял собой мироздание. Спиноза высмеивал
примитивную идею о том, что Бог может творить чудеса в виде
действий, противоречащих законам природы. Его Бог не
имел отличных от законов природы качеств, законов,
которые могли бы быть выражены с помощью математических
методов. Спиноза говорил об «amor intelletualis deb как о
высшем проявлении человека, подразумевая под этим
любовь к правде, стремление понять законы природы. По
своим взглядам он был, как и Сократ, самым мирским
философом, но жил он совсем не по-мирски. Его необычайно
преданное служение правде было истинно религиозным
чувством, как у Святого Августина — преданная любовь к
Господу.
И ничто не способно в большей мере
продемонстрировать изменения во взглядах западного человека, —
изменения, которым положил начало XV век, чем те различия в
понимании «любви к Господу», что были свойственны
Спинозе и Святому Августину и были провозглашены обоими
как высшие достоинства человека. Святой Августин
категорически отрицал даже саму возможность для человека
найти истину, используя только собственные способности.
Он требовал безусловного подчинения высшей мудрости
Бога. «Amor intellectualis dei» Спинозы показывает
уверенность его в том, что человек, с его логическим и
бескомпромиссным разумом, сможет расшифровать законы природы
и психики и станет свободным от рабства своих страстей,
достигнув тем самым совершенства. В течение тех
двенадцати веков, которые разделяли этих двух страстных
мыслителей, наблюдалось развенчивание веры и
возвеличивание разума как высшей ценности.
149


Спиноза выразил основную свою идею в краткой
формуле: «Ordo rerum et idearum idem est» («-Природа вещей и
идей едина»). Это положение ясно и твердо утверждает
идентичность психического и телесного как двух
проявлений, или, говоря языком современной науки,
субъективных и объективных аспектов одной и той же сущности
живого организма.
Спиноза был не только великим метафизиком, в равной
степени он был и выдающимся психологом. В своей
«Этике» он описывает сознательные психические процессы с
чрезвычайной тщательностью и в деталях. «Этика» может
быть высоко оценена и с точки зрения семантических
определений. Спиноза был не только медиком, но и
философом. И хотя он писал преимущественно на языке
схоластов, он не был в плену у схоластики. Название труда —
♦Этика» — может ввести в заблуждение. Это — широкое
исследование в области метафизики, психологии и этики.
В финале книги силе познания отводится ведущая роль в
освобождении человека. Достижение внутренней свободы
видится автору желанной целью человека. Спиноза
описывает эмоции, идеи и желания в строго объективных
терминах, не прибегая к категориям «хороший» или «плохой».
По отношению к организму хорошо то, что способствует
его самосохранению, а плохо то, что вредит ему.
Стремление к самосохранению — одна из основополагающих идей
Спинозы, причем он считал, что именно этот мотив
обусловливает поведение. Стержень его работ —
психодинамика, или, иначе говоря, психологическая причинность.
Психологические явления, как и физотеские процессы, имеют
прямую причинную зависимость. «Нет такой вещи, как
абсолютное или свободное желание. Любой волевой акт
детерминируется причиной, которая в свою очередь
детерминируется другой причиной, и так до бесконечности...
Фундаментальный принцип есть врожденное стремление
организма сохранить свое существование».
Это положение, сформулированное в «Этике», может
быть приравнено к идеям стабильности, или гомеостаза,
изложенным позже Фешнером, Фрейдом, Клодом Берна-
ром, Кэнноном и снискавшим широкую популярность.
150


Спиноза вплотную подошел к концепции динамического
подсознательного, предположив, что в основе психических
процессов лежит мотивация самосохранения. «Психика
пытается, насколько это возможно, выявить те вещи,
которые усиливают силу тела». И далее: «Психика старается
избегать тех вещей, которые понижают силу тела». Это
избегание узнавания определенных беспокоящих идей
является тем, что Фрейд определил как «репрессию».
Репрессия, как полагал ученый, бывает направлена на отражение
тревоги и поддержание гомеостаза.
Спиноза считал, что любовь также является
производным желания продолжить жизнь. И она не что иное, как
«удовольствие от мысли, что это является причиной
удовольствия». Он считал, что ненависть связана с
неудовольствием, сопряженным с мыслью о ее причине; мы
ненавидим все, что мешает нашему существованию. Фрейд также
рассматривал ненависть в ряду жизненных инстинктов, но
в отличие от Спинозы считал, что ненависть служит не
укреплению жизни, а, напротив, является проявлением
инстинкта смерти, который направлен на саморазрушение.
Еще больший интерес, чем даже эти основополагающие
теоретические принципы, вызывает детальный анализ
различных эмоциональных свойств, сделанный Спинозой в
«Этике». Так, в Тезисе 17 он подробно рассматривает
феномен, который два века спустя Блейлер назвал
амбивалентностью. «Если мы думаем о том, что обычно связано с
неприятностью, но напоминает нам о том, что доставляло
удовольствие, мы ненавидим и любим это в одно и то же
время».
Спиноза называет эту смесь двух противоположных
эмоций «колебанием души»; это распространяется и на те
эмоции, которые порождаются сомнениями в идеях. С тех
пор как Спиноза тесно увязал эмоции и мысли, сомнения и
колебания души, категории эти стали различаться лишь
масштабом проявления. Согласно современным
психоаналитическим концепциям, характерная склонность ком-
пульсивно-обсессивного невротика к сомнениям является
одним из проявлений его амбивалентности. Столь же
глубоким является анализ Спинозой категорий надежды и
сожаления. «Надежда — удовольствие, происходящее от
151


мысли о прошедшем или будущем событии, в результате
которого мы, однако, сомневаемся. Страх тоже происходит
от мысли о чем-то неясном... Радость — вид удовольствия,
которое происходит от того, что раньше вызывало у нас
сомнения... Жалость — досада, пробуждаемая страданиями
другого человека, которого мы ощущаем похожим на
себя». Такую разновидность жалости мы теперь называем
эмпатией. Спиноза также определил психологические
механизмы того, что в современной терминологии называется
реакцией гиперкомпенсации и реакцией организации:
4Ао>фект может быть уравновешен или угнетен только
противоположным и более сильным аффектом».
Спиноза обсуждает этические аспекты своей логически
стройной психологической системы в пятой,
заключительной книге «Этики», озаглавленной «Сила интеллекта, или
Свобода человека». Фрейд применял свою
психологическую теорию для того, чтобы восстановить психическое
здоровье путем распространения активности сознания на
подсознательные психические процессы. По Фрейду,
терапевтический результат психоанализа зависит от замещения
бессознательных ментальных актов сознательными.
Окончательное терапевтическое влияние усиливается проница:
тельностью, способностью проникать в свои собственные
мотивационные процессы, анализировать их. Это есть суть
учения Спинозы, но он выражал ее с позиций этики. То,
что Фрейд называет психическим здоровьем, Спиноза
называет свободой разума. Для обоих это составляет высшую
ценность. Разум любого человека может быть свободным
от сил страстей только при интеллектуальном охвате всей
психологической ситуации. Спиноза называет
пристрастное понимание «неадекватной идеей». Для него, так же как
и для современных психоаналитиков, функция интеллекта
является интегрирующей, охватывающей мотивации и
чувства человека во всей их полноте. Спиноза создал
наиболее адекватную теоретическую систему личности.
Однако теория эта вынуждена была ожидать
экспериментальной разработки Фрейда. Фрейд создал концепцию
бессознательного, репрессии, а также концепцию перенесения и
устойчивости. Спиноза имел довольно смутные
представления о динамических процессах, которые он называл «неа-
152


декватными идеями*. Его описания психологии динамики
ментальных сознательных процессов, однако, являются
исключительными по своей полноте.
Спинозу отличает четкость логических построений и
строгая интегрированность идей. Однако именно это и
делает его труды трудными для чтения. Он строит свою работу в
виде аксиоматических форм геометрии: одно
последовательно вытекает из другого. Более того, его язык — это язык
схоласта. И тем разительней контраст средневековых
застывших форм с современными научными взглядами.
Аксиоматический метод представления материала делает тем не
менее предельно ясными его дефиниции. Его каузальные
построения основываются не на геометрии, а на
психодинамических подходах, а его аксиомы выводятся из
интуитивного знания логики эмоций, тогда как аксиомы геометрии
строятся на неумолимой логике идей. Влияние Спинозы на
современное развитие мысли было столь всепроникающим,
что его основные концепции стали частью общего
идеологического климата и не могли не оказать решающего влияния
на Фрейда. Это особенно справедливо по отношению к
взглядам Фрейда на биологию и физиологию. Иохан
Мюллер, отец современной физиологии, также целиком
воспринял теорию Спинозы об эмоциях и инстинктах. По мнению
Мюллера, последние три книги «Этики» Спинозы
представляют собой выдающийся научный вклад в психологию. В
своей теории инстинктов Фрейд развил широко к тому
времени распространенную идею инстинкта самосохранения.
Хотя это не было производным только учения Спинозы —
Гоббс проповедовал такие же взгляды, — но ни один
философ в отличие от Спинозы не сделал данное положение
краеугольным камнем своей теории.
Значение Спинозы для истории психиатрии состоит в
том, что в своем видении мира он представлял
психологические феномены как материальные процессы. Влияние
его концепций на теорию личности было весьма глубоким,
хотя методология тех лет не позволяла использовать эти
идеи на практике вплоть до появления работ Фрейда.
Однако XVII век располагал трудами двух авторов,
которые благодаря своей невероятной проницательности сумели
заглянуть в глубины бессознательного человеческой лично-
153


сти. Этими авторами были Уильям Шекспир (1564 — 1616)
и Мигель де Сервантес (1547 — 1616). История дает
множество примеров, когда интуиция и наблюдательность
художника позволяли предвосхитить научные открытия. Эти
два прозорливых и глубоко чувствующих художника начали
исследование глубин человеческой личности задолго до того,
как она была изучена психоаналитиками.
Перо Шекспира мастерски представило нам целый
набор общих подсознательных конфликтов. Гамлет,
например, если описать его в современных медицинских
терминах, — компульсивная, невротическая личность, чей облик
выведен обстоятельно и точно. Подсознательные причины
обусловливают компульсивные сомнения,
сопровождающие его месть дяде. Фрейд назвал бы это эдиповым
конфликтом. Фальстаф — другой пример верного осознания
Шекспиром психологического феномена. В <Генрихе IV»
подсознательная основа психопатической личности
Фальстафа, его глубокое сопротивление взрослению особенно
подчеркиваются контрастирующей фигурой принца Хола.
Регрессия Хола, его желание быть повесой, чему поначалу
подыгрывает Фальстаф, в то же время определяют
отождествление его с королем-отцом, который олицетворяет
собой зрелость, исполнение долга и лидерство. В «Короле
Лире» Шекспир затрагивает проблему глубинной связи,
которая существует между отцом и дочерьми; в «Отелло»
высвечиваются глубины психологии ревности.
Сервантес показал психологию психических
расстройств, возможно, даже более остро, чем это удалось
Шекспиру. «Дон Кихот» является одним из первых
психологических романов. Это больше, чем принципиальная
пародия на современное автору испанское общество,
несмотря на трагикомическое изображение отмирающей
испанской культуры XVI в.
Сервантес предлагает вниманию читателя значительно
больше, чем остроумную сатиру на современников. Он
относится с величайшим состраданием к наивному
безумному рыцарю, который становится и жертвой своего
идеализма, и символом высочайших стремлений человека.
Сильный драматический эффект истории Дон Кихота основан
на признании того, что имеется единственно возможный
154


путь для того, чтобы избежать фрустрации под гнетом
скучной обыденности, и путь этот — возвращение в
красочные мечты о прошлом, регрессивная тенденция,
свойственная в некоторой степени как здоровым, так и больным
людям. Сервантес преуспевает в том, чтобы заставить
читателя идентифицировать себя с Дон Кихотом. Этим
образом он иллюстрирует то, что в психотическом состоянии
содержатся основные качества, присущие нормальному
мышлению, Нет специальной физиологии здорового и
больного организма, как нет и двух видов психологии:
одной — только для здоровой, а другой — для больной
психики. Основные принципы одинаково приемлемы как для
психологии, так и для психопатологии. Если говорить о
романе Сервантеса в психологических терминах, то
центральная тема этого романа — бегство от невыносимого
настоящего в фантазии о славе прошлого. В то же время
такая форма регрессии поведения — главная характерная
черта больных психозами.
Дон Кихот и Санчо Панса, равно как Дон Жуан и Ле-
порелло — это сложные литературные персонажи, как бы
отражающие два ряда качеств одного и того же человека.
Большинство психотических больных, даже когда они
дают волю своим фантазиям и через галлюцинации и бред
искажают реальность в угоду своим эмоциональным
потребностям, тем не менее сохраняют определенное
реальное представление о возможности перехода в иной мир. В
известной мере они имеют двойное существование.
Сохраняя некоторые представления о реальном мире, они
защищаются от него и живут, как в отражении его, в самими
ими сотворенном мире, мире их фантазий. Санчо Панса
персонифицирует этот остаточный рационализм. Он
опекает своего сумасшедшего хозяина в тех случаях, когда
требуется помощь в практических делах, и таким образом
делает возможным для него существование в этом
рациональном мире. Этот странный симбиоз Дон Кихота и Санчо
Пансы — в своей противоположности являющихся одним
лицом — дает верную картину мышления психотически
больного. Фантазия, способность воображения — главный
компонент мысли; при психозе эта способность
воображения используется не для того, чтобы овладеть реальностью,
155


а для того, чтобы избежать ее. Это одна из скрытых причин
того, почему так распространено неприятие психотически
больных: они бесчестят основное качество человека.
Сервантес наилучшим образом сумел продемонстрировать
обстоятельства, которые оправдывают пристрастия и
поведение психически больного. Дон Кихот в действительности
человек возвышенных идей и высоких принципов, и мы,
не имея возможности ему помочь, восхищаемся его
стойкостью в стремлении оживить прошлое. Мы не можем не
сожалеть, что его судьба не дала ему возможности жить во
времена странствующих рыцарей. Мы не можем ни
смеяться над ним, ни презирать его. Единственное, на что мы
способны, — это констатировать, что он не создан для
этого мира, что он слишком для него хорош. Но нельзя не
отметить, что это вполне справедливо и для многих
душевнобольных пациентов. Наверное, это не случайное
совпадение, что Испания стала первой страной, в которой
расковали душевнобольных, и в ней же был создан первый
роман, герой которого — психически больной человек.
Еще одно литературное описание патологического
душевного состояния оставил нам в своем труде «Анатомия
меланхолии» профессор богословия в Оксфорде Роберт
Бартон (1577 — 1640). Его подход к ментальным
болезням был столь оригинален для своего времени, что его
книга не имела ни непосредственных предшественников, ни
непосредственных последователей, хотя она
воздействовала на многих английских писателей в последующие
столетия. Бартон распознал самые главные компоненты
меланхолии и описал некоторые из существенных принципов
психоанализа; Уильям Ослер назвал «Анатомию
меланхолии» «величайшим медицинским исследованием,
написанным непрофессионалом».
Нет сомнения в том, что психологические знания в
конечном счете базируются на субъективном жизненном
опыте, и Берган Эванс и Джордж Мор (1895 — 1965)
самым убедительным образом доказали на основе
«Анатомии» и истории жизни Бартона, что Бартон сам страдал
классическим случаем меланхолии8. Очевидно, Бартону
были известны внутренние основания депрессии. Это еще
один пример столь же откровенной книги, как «Исповедь»
156


Святого Августина и «Толкование сновидений» Фрейда.
Труды эти отличаются проницательным самоанализом и
интуитивным пониманием эмоциональных процессов.
Книга Бартона — причудливое сплетение древних и
современных ошибок, демонологических суеверий,
физиологических вымыслов и компульсивного повторения всего,
что когда-либо и кем-либо было сказано и написано в
отношении меланхолии.
Особенно значительны те части «Анатомии», которые
почти полностью базируются на бартоновских
интерпретациях собственной жизни. Он не был клиницистом; то
ценное, что он знал о заболеваниях психики, было почерпнуто
им из его собственного внутреннего опыта. «Другие люди
получают свои знания из книг, я же — из своей
меланхоличности». Примечателен биографический факт
несчастного детства Бартона. Отсутствие родительской любви
привело к неизбывному чувству неудовлетворенности
миром и непроходящей горечи, что нашло свое яркое
воплощение в его литературном творчестве. Откровенный и
скрытый сарказм характерен для стиля Бартона. Вначале
гнев его был направлен на преподавателей университета,
которыми, как он считал, владеет раболепный страх. Он
отмечал их интеллектуальную недобросовестность,
непрактичность, беспомощность, сравнивая с незрячими живыми,
которые льстят своим невежественным патронам, сами
обладая куцыми и бесполезными знаниями. Все эти
обвинения были направлены прежде всего на самого себя, так как
он был преподавателем Оксфорда. Занимая достаточно
высокое положение и живя в уединении, он в то же время
мечтал о возможности активно вмешиваться в жизнь.
Современное понимание психодинамической сути
меланхолии определяет ее как враждебность и завышенные
претензии к миру, направленные при этом и непосредственно
против себя самого. Бартон очень хорошо это
иллюстрирует, так как его произведение полно прямого и косвенного
самоуничижения; возможно, поэтому сначала он
опубликовал свою едкую и остроумную книгу анонимно,
используя псевдоним Демокрит Младший, и лишь позже он стал
публиковаться под собственным именем.
157


То, что Бартон сам страдал меланхолией, делает его
понимание этой болезни весьма ценным. Он точно
определил, что эмоциональное ядро депрессии —- неумолимая
враждебность. Он также воспроизвел ее
саморазрушающий компонент. Он не сумел, правда, соединить их вместе
и понять, что. враждебность, которая направляется
внутренними стимулами, проецируясь вовне, инкапсулируется
и разрушается. Он правильно описал тем не менее
характерные внутренние конфликты, возникающие на фоне
постоянного противоборства индивидуума с обуревающей его
враждебностью. Он показал, как они проявляются в конце
концов в ревности, соперничестве и амбивалентности.
Его терапевтические рекомендации включали всю гамму
средств, когда-либо использовавшихся при меланхолии —
от древних времен до наших дней. Набор этих средств был
велик: физические упражнения, спорт (в плохую погоду —
спортивные зрелища), шахматы, ванны, библиотерапия,
музыкотерапия, путешествия, слабительные средства,
лекарственная терапия, диета, умеренность в сексуальной
жизни. «Во время зимних каникул, когда мы проводим
время в уединении, неплохо заняться картами, игрой в кости,
шахматы, философскими играми (разновидность
шахмат)... бильярдом, музыкой. Можно развлечь себя
карнавалами, пением, танцами... сказками, фехтованием,
любовью... гаданием... новеллами Боккаччо и всем прочим, что
приятно для слуха и что нам доставляет удовольствие*9.
Бартон сопровождает свой совет обилием цитат из
известных и неизвестных источников. Среди этого вороха
различных терапевтических советов выделяется одна
замечательная глава. В ней есть проникновенные строки: «Когда наши
мысли мечутся в смятении, здравый смысл покидает нас,
желания пропадают и мы не можем найти себе места и
обрести хорошее самочувствие или успокоить себя, как это
часто случается при меланхолии, самое лучшее, что следует
сделать, — это провести свой досуг в обществе друга и
откровенно поделиться с ним своими страданиями; печаль
гибельна для души; но когда вы поделитесь с верным,
надежным, любящим другом, вы тотчас же возродитесь... Совет
друга действует, как чары, как вино, он смягчает заботы*10.
158


Бартон сознает, как трудно найти неболтливого,
надежного, любящего друга; и в результате бесконечных
рассуждений он предлагает врача. Более того, он приближается к
тому, что теперь мы называем «трансференцией* —
первичным терапевтическим фактором в доверительном и
исповедальном самоисследовании. «Самое лучшее на свете,
как в таких случаях говаривал Сенека, — найти надежного
друга, которому можно свободно и искренне поведать свои
секреты; ничто так не радует и не успокаивает нашу душу,
как приближение к себе друга, которому можно раскрыть
свои секреты и в совести которого можно быть уверенным,
как в своей собственной, чьи речи благотворно действуют
на наше беспомощное состояние, советы успокаивают, чья
веселость развеивает нашу грусть и который со всех точек
зрения устраивает нас*11. В современной терминологии,
пациент, который так всецело расположен к своему
терапевту и готов поделиться своими секретами и
подавленными эмоциями, приближается к состоянию «позитивной
трансференции». Важность таких позитивных
взаимоотношений для терапевтических результатов была полностью
оценена только в последние годы.
Человек Ренессанса сделал первые значительные шаги
к реалистическому пониманию психиатрии, очнувшись
после долгой ночи средневекового непонимания. Эпоха
Разума была отмечена резким продвижением вперед. В XVII в.
усилиями великих ученых, философов, писателей,
художников отношение к душевным болезням стало
освобождаться от предрассудков и заблуждений авторитетов. Это
могло произойти только тогда, когда индуктивное
мышление, базирующееся на объективном и тщательном
наблюдении психических заболеваний, стало сочетаться с
интуитивными представлениями. В трудах Сиденхема,
например, тщательные исследования истерии привели к
пониманию комплекса взаимоотношений между психикой и
телесным организмом. Эмпирическая традиция, развиваемая и
используемая Бэконом и Локком, поддержанная Сталем,
Гарвеем и Сиденхемом, является действующей основой
современной науки.
159


И тем не менее значение XVII в. в истории психиатрии
не было бы столь значительным без интуитивных открытий
Спинозы. Несмотря на недостатки методологии, Спиноза
все же сумел разрушить картезианские принципы психико-
телесной дихотомии, представив концепцию целостного
организма. Открытия Спинозы в этой области, как и его
блестящий анализ эмоций, сделали всех последующих
исследователей человеческой психики его должниками. Это
был прорыв к новому знанию. Ученые западного мира
входили в новый век, уверенные, что время и упорные усилия
будут способствовать успеху Просвещения.


Глава 8
ВЕК ПРОСВЕЩЕНИЯ
Развитие научных идей непрерывно, и процесс этот
невозможно разделить по столетиям. Исключительно из
соображений удобства XVIII век обозначен нами как
эпоха Просвещения, однако читатель должен учитывать, что
эмпирическое, рациональное направление и склонность к
наблюдению, характерные для XVII в., собственно, и
послужили стимулом для развития достижений, которыми
богат век Просвещения. Но и эта просвещенная эпоха
полна, однако, внутренних противоречий.
Взаимоисключающие тенденции, новые и старые, смешивались и
переплетались: хотя была признана концепция
изначальной добродетели человека, тем не менее разрушительные
инстинкты нашли выход в кровавой революции; хотя
умалишенных освободили от цепей, зато придумали
гильотину.
Главнейшей характерной чертой XVIII в. можно
считать то, что вера в разум овладела всеми слоями
общества. К началу XVIII в. эксперимент определенно
вытеснил дедуктивную абстракцию из научных и медицинских
исследований. Виталист Джордж Сталь потерпел
поражение в полемике со своим коллегой Фридрихом Хофманом
(1660 — 1742), утверждавшим, что опыт должен занять
место рассуждений в биологических исследованиях. Джон
Хантер (1728 — 1793), чья эпитафия в Вестминстерском
аббатстве провозглашает его Основателем научной
хирургии, писал своему другу Эдуарду Дженнеру (1749 —
1823), внедрявшему прививки против оспы: «Не
мудрствуя, попробуй опытный путь»; и складывается такое впе-
6—29
161


чатление, что все медицинские исследования XVIII в.
велись в соответствии с советом этого выдающегося
хирурга. Объективная точка зрения в конце концов изгнала
демонов из человеческой болезни. Психиатрия была близка
к тому, чтобы найти свой путь в медицину через
органические каналы. В первые десятилетия века врачи искали
поврежденное вещество в мозгу как объяснение
психического заболевания, а такие понятия, как «место души*
или «животный дух*, постепенно уходили в небытие.
Прогресс в точных науках в период Просвещения был
поразителен. Итальянский физиолог Луиджи Гальвани
(1737 — 1798) и итальянский врач Алессандро Вольта
(1745 — 1827) стали основоположниками учения об
электричестве. Английский химик Джон Дальтон (1766 —
1844) произвел революцию в физике своей теорией
атомов; шотландский химик Джозеф Блэк (1728 — 1799)
открыл двуокись углерода. Генри Кавендиш (1731 —
1810), Дэниэл Резеро>орд (1749 — 1819) и Джозеф
Пристли (1733 — 1804) открыли и описали соответственно
водород, азот и кислород. Кислород был независимо
открыт также шведским ученым Карлом Вильгельмом Ше-
еле (1742 — 1786). В Германии микроскопист Каспар
Фридрих Вольф (1733 — 1794) внес заметный вклад в
эмбриологию, а в Швейцарии Альбрехт 4>он Галлер
(1708 — 1777) дал импульс развитию физиологии,
собрав в своем труде «Elemente physioligiae corporis humam»
(1757 — 1766) все известные в то время сведения по
физиологии. Во всех областях техники открытие следовало
за открытием. Появились новые изобретения —
молотилка, прядильная машина, локомотив, парашют,
воздушный шар. В медицине к орудиям врача прибавились
новые диагностические инструменты и методы. Английский
богослов Стивен Хейлс (1677 — 1761) разработал метод
измерения кровяного давления и изучал динамику
кровотока. Леопольд Ауэнбруггер (1722 — 1809) еще в детстве
научился определять уровень жидкости в бочке с вином,
постукивая по ней пальцем. Став врачом, он попробовал
постукивать по груди пациентов, диагностируя болезнь, и
оставил своим медицинским потомкам ценнейший метод
определения легочных заболеваний при помощи перкус-
162


сии. Французский врач Рене Лэннек (1781 — 1826)
изобрел стетоскоп, дав таким образом медикам возможность
лучше слышать звук дыхания в груди пациента. Первыми
пришли к пониманию процессов пищеварения
французский натуралист Рене Реомюр (1683 — 1757) и
итальянский аббат Ладзаро Спалланцани (1729 — 1799).
Болезни стали более точно диагностироваться и четко
локализоваться, а поскольку проблема локализации весьма
существенна для развития истории органической
психиатрии, нам придется подробнее остановиться на
деятельности Джованни Баттисты Морганьи (1682 — 1771), чьи
анатомические находки подтвердили эту концепцию.
Естественно было ожидать, что эти находки в области
естественных наук окажут влияние и на философию, и
на мышление всего общества. Вольтер, например,
написал две книги, посвященные работе Ньютона в области
оптики и астрономии: «Философия Ньютона* и 4Физика*.
Он и сам проводил опыты по физике и биологии. Другой
философ, Шарль Монтескье (1689 — 1755),
рассматривал историю как естественную науку со своими
собственными неизменными законами; он считал общественную
жизнь, мораль, обычаи и законы органически
взаимосвязанными частями всеобъемлющего совокупного
социального механизма.
Примерно с тех же позиций рассматривалась и
психология. Локк заявил, что всякое знание исходит из
внешнего или внутреннего опыта. Французский философ Эть-
енн Кондильяк (1715 — 1780), придерживаясь
аналогичной точки зрения, пытался продемонстрировать, что все
сложные психологические явления, даже такие, как
память, способность рассуждать и оценивать, ведут свое
начало от элементарных ощущений. Согласно этой теории,
комплексные способности человека к абстракции и
дифференциации опираются на элементарные ощущения,
служащие первичными элементами любого
психологического явления. Таким образом, философия, история,
этика и психология становились, по крайней мере в
принципе, естественными науками, подвластными
рациональному анализу и эмпирическому наблюдению.
163


От попыток классификации
к избавлению душевнобольных
от цепей
Богатство медицинских и научных сведений, добытых в
течение XVII — XVIII вв., было столь велико, что
материал потребовал осмысления и систематизации. Наука идет к
осмыслению собранных фактов через обобщения и
выработку некой системы, и таким образом XVIII век
неизбежно превратился в Век Систематизации. Химические
открытия систематизировал Антуан Лоран Лавуазье (1743 —
1794), разработавший также ряд основных положений о
дыхании и окислении; систематизация поднялась на
качественно иной уровень, когда Карл Линней ( 1707 — 1778),
шведский ботаник и врач, применил структурные
принципы к живому веществу в своем труде «Sistema naturae»
(1735). Он классифицировал все биологические типы по
родам и видам и распространил эту классификацию на
животный мир. Человека он поместил в отряд приматов и дал
ему название «Homo sapiens».
Медики, пытавшиеся в XVIII в. классифицировать
симптомы душевнобольных, попали в затруднительное
положение, так как имели в своем распоряжении слишком
мало прямых наблюдений над пациентами, чтобы
систематизировать их. Однако, поскольку кодификация была
в моде, симптомы психических заболеваний также
подвергались описанию и классификации. К 1800 г.
большинство клиницистов скрупулезно описали и
классифицировали свои наблюдения. И все-таки даже в работах
таких тонких ученых, как Филипп Пинель (1745 —
1826) и Витторио Кьяруджи (1759 — 1820),
психиатрическая нозология перевешивала реальное понимание
источников психологических страданий; а без глубокогс
психологического понимания наблюдение за
психическими больными, каким бы тщательным оно ни было, моглс
привести лишь к довольно поверхностной системе
классификации. Но систематизация не объясняет явлений,
которые она классифицирует. Когда классификация
становится самоцелью, имеется тенденция отбросить факты, не
подтверждающие систему, и тогда система начинает пес-
164


треть ошибками. Методы психиатрического лечения
практически не были затронуты классификаторами,
по-прежнему оставаясь набором примитивных психологических и
физиологических рассуждений.
Наиболее ярким представителем этой школы был Гер-
манн Бурхааве (1668 — 1738), сын голландского
священника. Его слава была столь велика, что — как
рассказывают — письмо, адресованное «Д-ру Бурхааве, Европа», без
труда нашло его в Лейдене. И хотя Бурхааве не внес
сколько-нибудь существенного вклада в медицину, учение его
оказало влияние на десятки известных врачей. Его учение
эклектично, но в целом Бурхааве был сторонником
методики Гиппократа. Как и Гиппократ, он советовал своим
ученикам наблюдать течение болезни и учиться у своих
больных, но его приверженность теории Гиппократа о
четырех жидкостях была несомненно реакционным шагом в
истории развития психиатрической теории. Меланхолия
для него была не более чем болезнь, вызванная черной
жидкостью. Ошибки учителя разделяли и его ученики.
Так, Жерар Ван Свитен (1700 — 1772) и Антон де Хаэн
( 1704 — 1776), основавшие медицинскую школу в Вене, а
также Уильям Каллен (1712 — 1790) и Джон Прингл
(1707 — 1782), участвовавшие в организации
медицинских школ в Глазго и Эдинбурге, распространили эти
взгляды по всей Европе.
Для Бурхааве психотерапия состояла в кровопускании
и очистительных клизмах, погружении пациента в
ледяную воду и в других подобных шоковых методах.
Бурхааве ввел в медицину первый из шоковых инструментов —
вертящееся кресло, в котором пациент терял сознание.
Это вращающееся кресло использовал дед Чарлза
Дарвина, Эразм Дарвин (1731 — 1802), врач, считавший, что
все болезни происходят от «нарушения движения»
нервных тканей тела и что вращение может исправить эту
дисгармонию. Убежденным приверженцем вращающегося
кресла был и Бенджамин Раш (1745 — 1813),
основатель американской психиатрии, исходивший из того, что
психическую болезнь вызывает застой крови в мозгу и что
это состояние можно облегчить при помощи вращения.
165


По большей части медиков XVIII в. привлекали
необычные, странные, из ряда вон выходящие особенности
душевных болезней. Однако трое из учеников Бурхааве —
Джордж Чейн (1671 — 1743), Роберт Витт (1714 —
1766) и Каллен — заинтересовались симптомами
невротических нарушений, причем каждый из них предложил
свою систему классификации психических заболеваний,
основанную на физиологии. Чейн считал, что для англичан
весьма характерно невротическое поведение. Эту точку
зрения он отстаивал в труде под названием «Английский
недуг: трактат о всевозможных невротических
заболеваниях, таких, как сплин, меланхолия, упадок духа,
ипохондрия и истерические расстройства» (1733). Чейн
утверждал, что в невротическом поведении нет ничего
постыдного, и в качестве примера приводил историю своей жизни.
Его книга не отличается проникновенным самоанализом,
свойственным «Исповеди» Святого Августина или
исповедальным автобиографическим отступлениям, характерным
для Кар дано, но в ней подчеркивается, что и самый
респектабельный из людей, пусть даже член Медицинского
общества Эдинбурга, может страдать от эмоционального
расстройства и что это не причина для того, чтобы
чувствовать себя униженным. Однако классификация
невротического поведения, проведенная Чейном на основе Гиппок-
ратовой теории жидкостей, в основе своей подменяет
объяснение описанием.
Витт разделил неврозы на истерию, ипохондрию и
нервное истощение. Позднее Джордж Бирд (1839 —
1883) назвал истощение «неврастенией». Система,
предложенная Виттом, не слишком отличается от нынешней
клинической описательной классификации, хотя идеи его
и не были основаны на подробных психологических
наблюдениях. Основная теория Витта опиралась на
бытовавший тогда взгляд, что нарушение подвижности внутри
нервной системы вызывает нервные расстройства. «И
пусть мы пребываем в неведении относительно
непосредственных причин болезней нервов, все же их следствия
могут быть сведены к некоему изменению той
чувствительности или движущей силы, которую нервы передают
различным частям тела»1. Несмотря на то что Витт был
166


чрезвычайно усердным и вдумчивым неврологом — он
первым описал зрачковый рефлекс и изучил шок как
последствие травмы позвоночника, — самое тщательное
наблюдение и самые дотошные эксперименты с рефлексами
просто не могли дать действительного понимания
эмоциональных расстройств2.
Наиболее полной из всех попыток классификации,
предпринятых в середине XVIII в., была классификация
психических болезней Уильяма Каллена. Нозология Кал-
лена была столь впечатляющей, что Филипп Пинель
позднее использовал ее в своем теоретическом размышлении.
Каллен следовал методам Линнея и Франсуа Буассье де
Соважа (1706 — 1767) — врача, описавшего более двух
тысяч болезней, расположив их по классам, отрядам и
родам. Восьмой класс Де Соважа, «психозы*, представляет
собой систематическое и четкое описание всех аспектов
различных нервных расстройств.
Каллен читал в Эдинбурге лекции по теории
медицины. Его лекции имели успех, и прежде всего потому, что
он читал их не на непонятной латыни, а на разговорном
языке. Быть понятым стало главным лозунгом дня не
только для медиков, но и для философов, таких, как
Вольтер, Дидро, Кондорсе, Кондильяк, Д'Аламбер и
Руссо. В своем главном труде, четырехтомном трактате
«Записки о практике медицины* (1777), Каллен методами
диагностики и лечения классифицировал почти все из
известных в то время болезней в соответствии с
симптомами. Четыре книги второго тома были посвящены
психическим болезням.
Каллен первым использовал термин «невроз* для
обозначения заболеваний, не сопровождающихся повышением
температуры или локализованной патологией. Он
подразделил неврозы на «Comata* (состояния типа апоплексии,
или удара), «Aginamiae* (изменения непроизвольной,
или, как мы сегодня говорим, автономной, нервной
системы) и «Spasm* (нарушения в работе произвольных
мышц, например судороги). Четвертой категорией
неврозов была «Vesaniae*; этот термин он заимствовал у
древних, понимая под ним отставание в умственном развитии.
Каллен считал, что невроз определенно вызывается рас-
167


стройством или интеллекта, или произвольной и
непроизвольной нервной системы. Его клинические описания
отличаются поразительной четкостью. Он, в частности,
описал в деталях внешние признаки того, что мы называем
«приступом тревоги». Однако реальное чувство пациента
и то, что приводит к этим физиологическим нарушениям,
были неизвестны автору классификации. В основании
всех невротических недугов, полагал Каллен, должен
быть некий физиологический сбой. «Страх и угнетенность
или робкое и подавленное расположение духа могут
возникать при определенных состояниях или случаях
простой слабости... Таким образом, заболевание меланхолией
совершенно очевидно зависит от общего темперамента
тела»3. Психиатрия уже достигла той стадии, когда была
отброшена идея, согласно которой считалось, что
внешние демоны причиняют внутренние нарушения. Однако
теперь утверждалось, что все зло — в расстройстве
физиологии. Касаясь физиологической основы меланхолии,
Каллен замечает: «Можно утверждать, что при
меланхолии существует определенная степень оцепенения в
движении нервной силы как в отношении чувств, так и воли,
а также наблюдается общая ригидность тканей, как
можно утверждать и то, что равновесие кровеносной системы
зависит от сосудов»4. Лечебные приемы Каллена в
основном базировались на диете, физиотерапии, упражнениях,
очищении организма, прижигании лба, холодных ваннах,
кровопускании и рвотных средствах. Это были
привычные методы, использовавшиеся для борьбы с
физиологическими расстройствами. Каллен, как и большинство его
современников, лечил тяжелых психических больных при
помощи строгой изоляции, угроз и смирительных
рубашек.
В 1701 г., когда Бурхааве возглавил кафедру
физиологии в Лейденском университете, одному из самых
блестящих студентов отделения анатомии университета в
Падуе, Джованни Баггисте Морганьи, была присвоена
медицинская степень. Морганьи посвятил свою жизнь
изучению болезней, подходя к проблеме с позиции
патологоанатома. Его не интересовал просто труп; прежде всего
ему было важно узнать, можно ли соотнести симптомы
168


пациента с тем, что открывается патологоанатому при
вскрытии, поэтому он настаивал на том, чтобы все
анатомические отчеты включали детальное описание истории
болезни. Заметки Морганьи по 800 случаям вскрытий,
собранные примерно за полвека, были опубликованы в
1761 г. и стали одним из самых важных документов за
всю историю медицины. Труд этот получил название: «De
sedibno et causis morborum per anatomen indigatis» (<0
местоположении и причинах болезни по результатам
анатомирования»). Морганьи учил, что болезни всегда связаны
с каким-либо конкретным органом. Его самого больше
всего интересовала патология мозга. Он
продемонстрировал, что симптомы, проявляющиеся при ударе, не есть
результат болезни самого мозга, но всего лишь результат
разрыва сосудов и именно это оказывает вторичное
действие на мозг. Он также обратил внимание на то, что
паралич после удара захватывает сторону тела,
противоположную той стороне мозга, где произошло
кровоизлияние. К концу XVIII в. нейроанатомы, неврологи и
терапевты, изучавшие причины душевного расстройства,
подпав под влияние концепции Морганьи о том, что эта
болезнь может быть локализована, стали глубоко и детально
исследовать мозг. Сэр Чарлз Белл (1774 — 1842) даже
сумел выделить участок мозга, ответственный за
дыхательный рефлекс. Джон Хэслам (1764 — 1844),
работавший ведущим врачом психиатрической клиники Беттлхем
с 1795 по 1816 г., в ревностных поисках местоположения
психического расстройства изучал мозг умерших
умалишенных; его анатомические отчеты столь ярки и
детальны, что в одном из них можно узнать, по-видимому,
первое описание мозгового сифилиса5. Невропатология не
смогла раскрыть местоположения психического
расстройства, но поиски продолжались. На исходе столетия
медики все еще были в поиске, продвигаясь от бесплодной
ГиппократовоЙ физиологии к вдохновляющим теориям
мозговой локализации. К счастью, к тому времени люди,
в чьем ведении находились дома для умалишенных, стали
прислушиваться к аргументам гуманистов. Но лишь
тогда, когда дома для умалишенных превратились в
больницы, что само по себе явилось величайшим шагом в исто-
169


рии психиатрии, стало возможным исследовать и
эффективно лечить психотических больных.
Еще одну систему классификации разработал во второй
половине XVIII в. Филипп Пинель, теоретик, педагог, но-
зограф и реформатор. Пинель родился в Сент-Андре в
1745 г. в семье врача. В юности он заинтересовался
классической философией, позже на него оказали серьезное
влияние труды Локка и Кондильяка, но скоро он увлекся
естественными науками, математикой и физиологией. Он
изучал медицину в Тулузе, писал диссертацию в
университете Монпелье, затем жил и практиковал в Париже, где и
скончался в 1826 г. Он работал главным врачом в
клиниках Бисетр и Сальпетриер. Филипп Пинель был
свидетелем взлета и падения Революции, он знал многих ведущих
мыслителей и политиков своей неспокойной эпохи.
Строгий и сдержанный, мягкий и чувствительный, однако
эмоционально отстраненный, он навсегда остался верен своей
научной привязанности, проявившейся в ранние
студенческие годы.
Наблюдения Пинеля над больными в клинике стали
основой весьма практичной и на удивление простой
классификации психических болезней, избежавшей
сложностей и излишеств систем Де Соважа и Каллена. Пинель
разделил психотические расстройства на меланхолии,
мании без бреда, мании с бредом и слабоумие, то есть
умственное отставание и идиотизм. Его описание душевных
расстройств, основанное на внешних признаках и
проявлениях, значительно выше аналогичных классификаций
его предшественников. Он описал галлюцинации, хотя
этим термином и не пользовался, полет идей
маниакальных больных, непредсказуемые смены настроения и
утрату интереса к окружающему миру, столь характерные
симптомы определенных форм психоза. Более того, его
описание симптомов также представляло собой систему.
Он разграничил расстройства внимания, памяти и
способности к суждению, а кроме того, признал значение
аффектов. В этой области он испытал сильное влияние
новой науки — психологии, — разработанной Локком и его
последователями.
170


Пинель считал, что в основе психического
расстройства, возможно, лежит повреждение центральной нервной
системы, поскольку он следовал традиционным воззрениям
о физической причине психических заболеваний. Более
того, он считал психическое заболевание природным
явлением, которое следует изучать в соответствии с принципами
естественных наук — сначала наблюдение, затем
систематическое изложение всех данных. Пинель был убежден,
что психическое расстройство не есть нечто привнесенное
больному извне, но результат наследственности и
жизненных переживаний.
Откровенно психологическая ориентация Пинеля
заметна в предисловии, открывающем его
«Медико-философический трактат», где он предупреждает изучающего
психиатрию от смешения науки фактов с метафизическими
рассуждениями и отрицает бессмысленные
физиологические фикции, такие, как наличие вредных веществ в
сердце или мозге, излишество мозга, церебральная гиперемия
(прилив и застой крови) или затвердение нервов. Он не
признавал терапевтических методов, основанных на
неразборчивом назначении лекарств, как не одобрял и
традиционных медицинских процедур чистки и кровопускания. Он
настаивал на том, что врачи должны жить среди
умалишенных, чтобы иметь возможность изучать их привычки,
их личность, наблюдать за ходом их болезни, и ночью, и
был уверен, что только те врачи, которые обладают
знанием человеческих мотиваций — он называл это «историей
человеческого понимания», — годятся для работы с
психическими больными. Пинель считал, что не только
наследственность, но и неправильное воспитание может привести к
умственному нарушению, равно как и нестерпимые
страсти, страх, тревога, печаль, ненависть, радость и восторг;
таким образом, он склонялся к тому, чтобы отнести
возникновение психических расстройств к сфере
эмоционального опыта.
Пинель отдавал должное тем медикам прошлого,
которые следовали психологическому подходу. В особенности
он ценил Цельсия, Аретея и Целия Аврелиана за то, что
те признавали значение взаимоотношений врача и
больного, а также за их способность завоевать доверие паци-
171


ента, руководствуясь в своей практике должным
соотношением твердости и доброты. Он понимал, насколько эти
многообещающие ростки психологического подхода в
медицине были подавлены догматическими установками Га-
лена.
Пинель не только испытал влияние преобладавшего в
то время духа рационального исследования, но и отдал
должное характерному для века Просвещения стремлению
к социальным реформам и нравственному
совершенствованию. В обществе росло осознание того, что человек может
строить свою судьбу, основываясь на научном знании о
социальных явлениях. Пинель называл свою работу в доме
умалишенных «нравственным лечением»; его гуманный
подход к психическим больным и его принципы
управления клиникой имеют практическую ценность и сегодня.
Многие из методов лечения в те дни абсолютно не
отличались от тех, что использовались еще в Древней Греции. Это
и назначение слабительных, и кровопускания, и
назначение лекарств вроде чемерицы. Его основной заслугой
можно считать изменение общественного отношения к
умалишенным. Он сделал все, чтобы к этим пациентам
относились как к больным людям, требующим и заслуживающим
врачебной помощи. Пинель утверждал, что невозможно
определить, вызваны ли психические симптомы душевным
заболеванием, или это результат цепей, в которые закован
больной.
Идеи Пинеля были частью того времени, ибо многие
тогда проявляли искренний интерес к униженным и
убогим, добиваясь улучшения участи этих групп людей. Идеи
Руссо, его утверждения, что «человек рожден свободным»,
воспринимались обществом с большой серьезностью,
особенно вдохновляя тех, кто обладал воображением и
смелостью. К рационализму, наблюдению посредством опыта
и классификации — трем основным направлениям мысли
XVIII в. — добавилось четвертое. Это было движение
за реформы, которое в конечном итоге глубже всего
затронуло медицинский мир на стыке веков. Джон Говард
(1726 — 1790), шериф из Бедфордшира, ратовал за
улучшение условий для заключенных английских тюрем;
сэр Джон Прингл, врач из Эдинбурга, помогал создать
172


лучшие условия обращения с военнопленными при
помощи нейтральной группы людей (профсоюз Красного
Креста); в Англии было создано Общество за улучшение
условий жизни бедняков с целью дать обездоленным пишу,
кров и медицинскую помощь. В конце XVIII в. Иоганн
Петер Франк (1745 — 1821) предложил в своей книге
«Complete Slstem of Medical Blicy* обзор современного ему
состояния общественного здравоохранения, а Кристоф
Вильгельм Гуфеланд (1762 — 1836), еще один
подвижник общественного здравоохранения, считал, что и
психическое здоровье является проблемой всего общества.
Этому времени был свойственен дух оптимизма.
Иоганн Генрих Песталоцци (1746 — 1827), швейцарский
педагог-реформатор, подчеркивал, что несчастное
положение умалишенных должно быть изменено в корне. Уже
три столетия умалишенные страдали от
человеконенавистнического подхода, и наконец им на помощь готовы
были прийти люди прямо противоположного направления, в
принципе отрицавшие плохое и безответственное
отношение к человеческому существу. Постоянной критике с их
стороны подвергались ужасающие санитарные условия,
существовавшие в больницах по всей Европе. Так,
горячей приверженностью к реформам и соблюдению прав
личности проникнута работа Пинеля, направленная на
облегчение ужасной участи обитателей психиатрических
больниц.
И хотя к тому времени психических больных уже не
пытали на дыбе, тем не менее условия их содержания
были чудовищны. Если их не брали в дом умалишенных,
несчастные бродили по стране, осыпаемые
оскорблениями, насмешками, терпя побои. Те, кто имел несчастье
попасть в госпиталь Беттлхем, известный тем, что в
Средние века с психотиками там обращались с некоторой
долей доброты, ныне имел все основания пожалеть об этом.
Беттлхем — или Бедлам, как его называли, — был
любимым местом воскресных прогулок лондонцев,
приходивших поглазеть на сумасшедших через железные
ворота. Тем, кому удавалось выжить в этой мерзкой грязи,
при отвратительной пище, в темноте и в изоляции, снося
жестокое обращение санитаров, назначалось лечение в
173


виде рвотных, слабительных средств, кровопускания и
других так называемых безвредных мучений. Условия в
парижской больнице Бисетр, ставшей в 1660 г. частью
Главной больницы общего типа, где содержались
душевнобольные мужчины, и в больнице Сальпетриер, где
содержались в цепях душевнобольные женщины, были ни
в коей мере не лучше. Госпиталь Св. Луки в Англии и
Пенсильванский госпиталь в Филадельфии, основанные в
1751 г., а также больница для умалишенных в Москве,
открытая в 1764 г., и больница Наррентурм в Вене,
основанная в 1784 г., представляли приют и обеспечивали
изоляцию больного. По сравнению с Бедламом это были
убежища. Что касалось городских властей, будь то в
Париже, Лондоне или Новом Орлеане, подход всюду был
одинаков: «Если у опасного сумасшедшего нет
родственников, его следует поместить в тюрьму*8. Правда, это не
всегда оказывалось в ущерб больному: условия в тюрьмах
были вполне схожи с условиями больниц того времени,
но по крайней мере в тюрьме пациенту не приходилось
подвергаться тяжелым посягательствам на его организм.
При таких обстоятельствах нет ничего удивительного в
том, что, когда Филипп Пинель взял на себя руководство
госпиталем Бисетр в 1793 г., его самого современники
сочли сумасшедшим — ибо он освободил пациентов от
цепей, открыл окна, кормил их полноценной пищей,
обращался с ними ласково. Спустя два года, когда его
назначили руководителем Сальпетриер, Пинель реформировал
и этот госпиталь тем же путем.
Трудно понять невероятную бесчеловечность, с какой
относились к психически больным их сограждане в
течение почти всей эпохи Просвещения, если не принять во
внимание три основных фактора: почти полное
невежество в отношении причин психического заболевания,
глубинный страх перед умалишенным и, наконец,
бытовавший тогда взгляд, что психическая болезнь неизлечима.
Нельзя сбросить со счетов и физиологические
фантасмагории того времени относительно причин душевной
болезни: никто не наблюдал черной жидкости, никому не
удалось измерить телесную влажность или сухость; никто не
наблюдал движения «животной энергии*; и не существо-
174


вало никакого способа увязать анатомическое знание с
аномалиями функций мозга. Поскольку душевную
болезнь не могла удовлетворительно объяснить ни одна из
существовавших теорий, то не было и защиты от страха
перед неведомым, а страх, как известно, является одной
из самых главных реакций человеческой души, И тем не
менее психически больной не столь сильно отличается от
нормального человека, как это может показаться.
Душевная болезнь произрастает на том же материале, что и
остальная душа, — на страхе и страстях, желаниях и
ненависти. Она строится из того же материала, что и
сновидения. Сновидения — это кратковременное безумие
повседневной жизни, когда контроль над разумом
ослабляется и наша фантазия дает себе волю. Страх перед
душевнобольными людьми имеет и другой аспект: это страх
перед теми первобытными эмоциональными силами,
которые гнездятся у каждого в подсознании; иными
словами, это страх перед самим собой. Вот почему человек
инстинктивно подчеркивает пусть даже самую малую, но
заметную разницу, отделяющую его от душевнобольного,
вот почему он рассматривает умалишенного как чужака,
не находя в себе силы сочувствовать ему.
Бесчисленные свидетельства современников с
несчастной судьбой умалишенных упорно свидетельствуют об
этом страхе. Жестокую изоляцию этих несчастных
существ ярко описал Иоганн Кристиан Рейль (1759 —
1813), один из наиболее передовых психиатров своей
эпохи. «Мы заключаем этих несчастных, как если бы они
были последними преступниками, в самые отдаленные
тюрьмы, расположенные далеко за пределами городов,
селим их в сырых темницах, куда не проникает
сочувственный глаз гуманиста; мы бросаем их в цепях на
загнивание в собственных испражнениях. Их кандалы сдирают
мясо с костей, их бледные, изможденные лица с
надеждой взирают на собственные могилы, где кончится их
страдание, похоронив и наш стыд». Возбужденных
пациентов запирали нагими в тесные чуланы и кормили через
отверстия из медной посуды, прикованной цепями. Их
часто избивали, делая это даже без каких-либо
оснований. Смирительные рубашки и цепи, прикованные к сте-
175


не, были самым распространенным средством
сдерживания, поскольку существовала теория, что, чем больнее
пациенту, тем лучше результат, особенно с
трудноизлечимыми психотиками. Санитарами служили в основном
садисты с низким интеллектом, неспособные найти
какую-либо другую работу. «Рев возбужденных больных и звон
цепей слышны здесь днем и ночью, — пишет Рейль, —
отнимая у вновь прибывших последние остатки разума»8.
Антисанитарные условия, отсутствие полноценного
питания, раны от цепей, применение грубых средств,
раздражающих кожу и назначаемых специально, чтобы усилить
муки, — все это окончательно калечило пациентов.
Уверенность в неизлечимости психического расстройства как
бы снимала моральную ответственность за последствия
лечения. Ларошфуко заметил в своем отчете перед
Французской ассамблеей: «Умалишенные считаются
неизлечимыми, они не получают никакого лечения. Тех, кого
признают опасными, заковывают в кандалы, как зверей»9.
По контрасту с этими чудовищными методами
обращения с умалишенными существовала и более гуманная
традиция, особенно распространенная в Испании, где мавры
сохранили идею Древнего Рима о дружелюбном
отношении к больным. Специалист по истории психиатрии
Шмитц пишет: «Не Пинель, а врачи из Валенсии были
первыми, кто в 1409 г. снял цепи с больных и применил
нравственное лечение. Свободные упражнения, игры,
занятия, развлечение, диета, гигиена — такими были их
методы»10. В доме для умалишенных в Сарагосе
использовали сельскохозяйственные работы, для того чтобы
направить энергию пациентов на конструктивную
деятельность. Психиатрическая лечебница в Валенсии,
построенная в начале XV в., славилась по всей Европе своими
передовыми методами и хорошими условиями содержания
больных. Старое здание сгорело в 1545 г., но была
построена новая больница, в которой было специальное
детское отделение. Были построены и другие больницы в
Севилье, Вальядолиде, Пальма-ди-Майорке, Толедо,
Гранаде.
Помимо возведения самых передовых психиатрических
лечебниц, испанские медики в течение веков внесли не-
176


оценимыЙ вклад в развитие психиатрического знания.
Одним из самых выдающихся испанских докторов по праву
может считаться Арнольд из Виллановы (1240 — 1313),
профессор Университета Монпелье. Он дал описание
галлюцинаций и эпилепсии, обладая глубоким пониманием
эмоциональной жизни психических больных. Кристобаль
де Вега (р. ок. 1510) описал мании, меланхолию,
эротоманию, которые он пытался лечить «нравственными*
методами. Андре Пике (1771 — 1772) изучал маниакально-
депрессивный психоз, хотя, возможно, основой его
теории послужили взгляды римского врача I в. н.э. Аретея
из Каппадокии. Что касается проницательных
психологических наблюдений испанского философа Вивеса и
писателя Сервантеа, то мы уже останавливались на этом в
предыдущих главах.
Тот факт, что ранние ростки психиатрической науки не
пошли дальше Иберийского полуострова, можно объяснить
изоляцией Испании от остальной Европы в тот период.
Однако каковы бы ни были причины, но гуманизации
лечения умалишенных в Европе не произошло до конца XVIII в.,
когда появились работы Пинеля во Франции и начались
рео>ормы великого герцога Пьетро Леопольдо Тосканского
(1747 — 1792) в Италии.
Леопольдо Тосканский, просвещенный абсолютный
монарх, разделяя стремление к реформам, характерное
для его века, произвел значительные социальные
реформы в своем королевстве. Он способствовал развитию
сельского хозяйства, провел правовую рео^орму,
упразднил смертную казнь. Именно во время его правления, в
1774 г., был издан первый либеральный «закон об
умалишенных*, давший возможность лечить психотических
больных, а в 1788 г. (за пять лет до того, как Пинель
принял руководство лечебницей Бисетр), Леопольдо
построил госпиталь Бонифацио, по счастью избрав для
проведения больничной реформы врача-идеалиста Винченцо
Кьяруджи. К тому времени, когда Пинеля назначили
главным врачом в Бисетр, Кьяруджи уже опубликовал
главный труд своей жизни — «О безумии*. Кьяруджи
следовал идеям Морганьи о локализации и был уверен, что
психозы вызваны физическим разрушением мозга. Его
177


идеи о психологической роли эмоций в душевной болезни
были путаной смесью из воззрений Декарта, Аристотеля,
Платона и Св. Фомы. Однако Кьяруджи сформулировал
практическую классификацию психических расстройств,
почти идентичную системе Пинеля, а их методики
лечения совпадали практически во всех деталях. Кьяруджи
протестовал против неоправданно крутых и жестоких мер
и изоляции больных*. «Высший моральный долг и
обязанность врача — уважать личность психически больного
индивида. Особенно важно и необходимо для того, кто
лечит душевнобольного, завоевать его доверие и
расположение. Поэтому лучше всего быть тактичным и
понимающим, чтобы попытаться подвести пациента к истине и
вдохнуть в него разум постепенно и доброжелательно...
Отношение врачей и санитаров должно быть
авторитетным и внушительным, но в то же время добрым и
приспособленным к возможностям поврежденного разума
пациента... В общем и целом лучше следовать за
склонностями пациента, чтобы обеспечить ему возможно больше
покоя, исходя из практических и медицинских
требований»12.
Еще одна больница того времени, где
руководствовались гуманными критериями, была расположена в
Палермо, на Сицилии. Она называлась Реаль Каза де Матти. В
1824 г. ею стал руководить барон Пьетро Пизани (1760 —
1837). Он был блестящим специалистом в области
музыки, литературы и юриспруденции, много путешествовал,
однако не был профессиональным медиком. Побуждением
к тому, чтобы стать гуманным руководителем больницы,
послужило то, что многие годы после смерти сына он
находился в глубочайшей депрессии и, как это часто случается с
Джордж Мора, которому принадлежит основная заслуга
исследования ранней истории движения за освобождение умалишенных в
Италии, попытался выяснить, почему Кьяруджи так мало известен по
сравнению с Пинелем. Мора указывает, что стиль Кьяруджи был всем
труден для чтения и понимания. Кроме того, Кьяруджи не имел
столько сторонников и последователей, сколько Пинель11. Независимо
от того, будем ли мы считать Пинеля французским Кьяруджи или
Кьяруджи — итальянским Пинелем, их работы во многом схожи, и
настало время отдать им должное.
178


теми, кто познал трагедию, он от всего сердца
сочувствовал положению других людей, испытавших подобные
переживания. Правила Пизани были опубликованы в 1827 г.
В их основе лежало понимание того, что, «несмотря на
душевное расстройство, больные откликаются на искренний
и открытый подход к ним и способны испытывать чувства
доверия, расположения, дружбы и гордости»13. Пизани
взял за правило проводить вскрытие всех больных,
умерших в больнице. Он считал, что болезнь в основном
провоцируется ситуацией, в которой живет пациент. По
свидетельствам современников, до 40% пациентов в результате
применения методов Пизани выздоравливали. Это
достигалось без применения наркотических средств, а только лишь
созданием атмосферы понимания и любви. Не имея
специального образования, однако познав на себе, что значит
быть душевнобольным, барон Пьетро Пизани
зарекомендовал себя одним из выдающихся новаторов лечения. Его
методика лечения «окружением», «лечебной общиной»
применяется в лучших психиатрических клиниках современной
эпохи.
В Южной Италии, недалеко от Неаполя, была еще одна
лечебница — Аверса. В XIII в. она служила лепрозорием, а
в 1420 г. была преобразована в монастырь Св. Марии
Магдалины. К 1813 г. монастырь стал домом для умалишенных
и под руководством священника Джованни Лингвити
(1773 — 1825) приобрел известность в Европе как центр
просвещенных, гуманных методов лечения. Больница
Св. Магдалины достигла своего высшего расцвета под
руководством Бьяджо Миральи, который полностью
отказался от каких-либо ограничений и ввел в больнице такое
нововведение, как вентиляция. Миралья внес вклад в
судебную психиатрию и основал первый в Италии журнал,
посвященный психиатрии; он также был первым
итальянским френологом, что лишний раз напоминает, что
практика оккультизма и гуманизм отнюдь не
взаимоисключающие понятия.
Некоторые германские медики также пришли к
необходимости изменить свои взгляды на лечение. Антон Мюллер
из Вюрцбурга (1755 — 1827) и Иоганн Кристиан Рейль
первыми из германских врачей целиком посвятили себя
179


психиатрии. Они также пропагандировали гуманный
подход к лечению душевнобольных. Богатые возможности
применить эти идеи на практике были у Иоганна Готфрида
Лангерманна (1768 — 1832), который руководил домом
для умалишенных неподалеку от Бейрота, в Баварии. Лан-
германн не одобрял сурового или безразличного отношения
к пациентам и не соглашался с теорией, что психические
расстройства вызываются повреждением нервной системы.
Как и Рейль, он считал, что ряд болезней с органическими
симптомами можно отнести за счет психологических
факторов, и подчеркивал важность психологического подхода
к лечению. Он также пересмотрел отмеченные Штаалем
различия между органическими и функциональными
нарушениями мозга. В большой степени благодаря усилиям
Лангерманна в Пруссии появились и другие больницы
гуманного типа — в Зайдбурге и Лойбусе.
Движение за гуманные методы лечения во Франции
основывались на философии освобождения, в Германии —
на идее рационализма, в Англии же движущей силой
реформы была религия.
В Англии первым обширным трактатом на тему о
психических болезнях был «Трактат о сумасшествии» Уильяма
Бэтти, опубликованный в 1758 г. Бэтти, работавший
главным врачом больницы Св. Луки, можно сказать, заложил
основы обучения клинической психиатрии в Англии.
Больница Св. Луки, возможно, была основана именно потому,
что условия в Беттлхеме стали совсем уж невыносимыми.
Руководители обоих учреждений постоянно публично
полемизировали по поводу того, чья больница работает более
эффективно. Эта их бесконечная перепалка как бы
затмила тот важный вклад, который внес Бэтти в психиатрию.
Он различал два вида безумия: расстройства,
происходившие от «внутреннего нарушения» (сегодня мы называем их
«эндогенными» психическими заболеваниями), и те, что
вызваны внешними, или «экзогенными», факторами.
Бэтти понимал, что экзогенные заболевания вызываются
мозговыми нарушениями, но не признавал, что
функциональные психические расстройства происходят вследствие
межличностных конфликтов.
180


В 1780-е годы Бэтти, Томас Арнольд, Уильям Перфект
и Эндрю Харпер опубликовали ряд статей, посвященных
психическим заболеваниям. Однако как
специалисты-медики, так и широкая публика совершенно не понимали,
чем объяснить болезни психики. В 1788 г., когда Георг III
заболел депрессивным психозом, и медики, и
неспециалисты пустились в рассуждения и споры. Однако ни те, ни
другие не могли решить, то ли Его Величеству следует
сделать прижигание головы, очистить кишечник, дать
рвотное, сделать кровопускание, то ли следует отправить
больного на прогулку по королевским паркам под
успокаивающую музыку. Самый существенный вопрос о том, можно
ли доверять психическим больным, следует ли лечить их не
изолируя, получил ответ благодаря деятельности группы
религиозных моралистов, квакеров. В 1792 г. квакер
Уильям Тьюк (1732 — 1822), торговец чаем, основал
Йоркский приют. Тьюк восхищался Пинелем и следовал
его идеям, создав для пациентов атмосферу, наполненную
доброжелательностью, покоем и сочувствием. Сын
Уильяма Тьюка Генри Тьюк (1755— 1814) и внук Сэмюэл Тьюк
(1784 — 1857) продолжали поддерживать в Йоркском
приюте гуманистический дух своего предшественника.
К концу 1830-х годов по следам Тьюка пошел Роберт
Гардинер Хилл (1811 — 1878), отменивший в своей
больнице в Линкольне изоляцию больных. То же сделал и
Джон Конолли (1794 — 1866) в доме для умалишенных в
Ханвелле. Конолли организовал также программу
обучения клинической психиатрии в Ханвелле, где он объяснял
своим ученикам, что изолировать пациента еще хуже, чем
вовсе пренебречь его болезнью*. Позднее идеи Конолли
распространились по всей Европе вплоть до России, где их
влияние испытал Сергей Корсаков (1854 — 1900), выдаю-
Лечение без изоляции и до сих пор признается не всюду.
Рассказывают, что не так давно американский психиатр был очень удивлен
отсутствуем решеток на окнах и свободой передвижения пациентов в
лондонской психиатрической больнице. «Вы не боитесь, что эти
сумасшедшие вдруг возбудятся и поранят себя или других пациентов?» —
спросил он. На что его чинный английский коллега ответил: «Дорогой
сэр, это верно, что эти парни сумасшедшие, но прежде всего они
англичане!»
181


щийся невропсихиатр, который выступил в Москве перед
своими коллегами (1887) на тему «О лечении без
изоляции*14.
Великие психиатры-реформаторы Пинель, Кьяруджи,
Лангерманн и семья Тьюк не обогатили медицинское
знание какими-то исключительными озарениями, как,
например, это удалось Харвею или Фрейду; но хотя они и не
были гениями, это были люди незаурядной смелости и
великой преданности своему делу.
Американские врачи XVIII в. также внесли
значительную лепту в организацию и реформирование домов для
умалишенных. В 1752 г. психических больных стала
принимать Пенсильванская клиника; в 1773 г. специально для
психических больных была построена больница в Уильяме-
бурге, штат Виргиния. К концу XVIII в. американские
психиатры, как и их европейские коллеги, склонялись к
идее Морганьи относительно мозговой локализации и
также были обеспокоены положением пациентов в своих
больницах.
В 1812 г. американский психиатр Бенджамин Раш
(1745 — 1813) в книге «Болезни разума* — первом
американском учебнике по психическим болезням — писал:
«Пересматривая скудные и несостоятельные средства,
применяемые для облегчения положения сумасшедших,
приходится только оплакивать весьма медленный прогресс
человечества в его усилиях облегчить их участь по сравнению с
другими детьми человеческими. В течение многих веков с
ними обращались как с преступниками. Их приковывали,
как хищных зверей; а если их и посещают, то не из
сострадания, а только из нечеловеческого любопытства и для
развлечения... К счастью, времена этой жестокости к нашим
братьям и бесчувственного отношения к их страданиям
проходят. В Великобритании совершается гуманная
революция под влиянием новых открытий в науке о душе и
вследствие развития медицины. Подобные же изменения
произошли и в Пенсильванской больнице под
руководством нынешней администрации. Не слышно больше лязга
цепей и свиста хлыста. Умалишенные теперь могут вкусить
радость дышать воздухом и наслаждаться светом и
движением во время прогулок летом или в просторных теплых
182


помещениях зимой. Женщины и мужчины отделены друг
от друга и защищены от глаз посетителей. Благодаря всем
этим мерам они вновь обрели человеческий облик, а с ним
и давно забытые взаимоотношения с родными и друзьями.
Многое, однако, еще предстоит сделать для облегчения их
положения»15.
Раш в пятнадцать лет закончил колледж в Нью-Джерси
(ныне Принстонский университет), после чего пять с
половиной лет работал как практикант. Затем учился в
Эдинбургском университете у Каллена, с которым его познакомил
Бенджамин Франклин. В 23 года он стал обладателем
медицинского диплома в Эдинбурге и всего лишь год пустя
получил место профессора химии в первой американской
медицинской школе в Филадельфии. К 1789 г. он стал
профессором медицины в этом же университете. В тридцать один год
он в числе других подписал Декларацию независимости, а
спустя еще год стал главным хирургом Континентальной
армии. Вернувшись в Филадельфию после окончания
революционных войн, он поступил работать в Пенсильванскую
больницу, где и трудился до своей кончины.
Родился Раш в городке Биберри около Филадельфии. Он
был четвертым из семи детей; когда ему было всего шесть
лет, умер его отец, и его дядя, пресвитерианский священник
по имени Сэмюэл Финли, впоследствии президент колледжа
в Нью-Джерси, привил Бенджамину вкус к работе,
стремление к добродетели и чувство ответственности. Доктор
Финли добивался дисциплины не при помощи розог, но с
помощью угрозы их применить. Много лет спустя Бенджамин
Раш применил тот же метод в случаях, когда нужно было
добиться от пациентов изменения рисунка поведения.
Финли также считал, что правильно все, что идет на пользу
человечеству, все остальное неверно. Определение того, что
правильно и что нет, не следует перекладывать на других;
человек должен сам для себя решить это и затем действовать
решительно и смело. Раш вырос борцом против рабства,
алкоголизма и смертной казни. Он выступал за бесплатные
школы, бесплатное лечение бедняков, более широкое
образование для женщин и открытие больниц для алкоголиков.
Раш разделял медицинские воззрения своего
уважаемого учителя Уильяма Каллена, который считал, что безумие
183


есть результат внутренних нарушений, а не таинственных
сил, действующих извне. Раш взял на вооружение
концепцию Каллена о физиологическом значении возбудимости
нервной и сосудистой систем. «Причина сумасшествия
кроется главным образом в сосудах головного мозга и...
зависит от тех же нездоровых и неправильных действий,
которые могут служить причиной и других болезней
кровообращения. В этих действиях нет ничего специфического. Они
лишь одна сторона единой сущности болезни, в частности
лихорадки, при которой безумие составляет хроническую
форму, поражающую ту часть мозга, которая является
вместилищем разума»18. Раш предполагал, что душевная
болезнь может быть вызвана соматическими причинами,
например водянкой, подагрой, беременностью или
туберкулезом, а также неумеренной сексуальной активностью.
Раш высказал предположение, что некоторые
«психические состояния* действуют на организм более косвенным
образом и могут в конечном итоге вызвать патологию
мозговых сосудов; среди таких состояний он называл страх,
гнев, удаленность от своей родины, утрату свободы или
собственности. Раш считал, что если освободить организм
от сосудистого застоя путем кровопускания, самой
распространенной процедуры того времени, то основную причину
психической болезни можно устранить.
Раш отмечал, что «врач должен внимательно слушать
скучные и неинтересные излияния пациента о его
симптомах...*17. И хотя он понимал, что разговор с врачом
приносит больному некоторое облегчение, пассивная роль
сочувствующего слушателя не удовлетворяла активную натуру
Раша. Он читал лекции студентам и пациентам о
душевных расстройствах и психологии, однако, вообще говоря,
его психологические меры были скорее уловками,
напоминающими древние арабские способы заставить человека
изменить свои мысли или действия. Например, если
пациент Раша считал, что у него в теле живет маленький
зверек, и невозможно было убедить больного в обратном
никакими доводами, то Раш предлагал дать тому лекарство,
которое, как уверяли больного, убьет зверька; или,
скажем, маленького зверька выгоняли вместе со стулом
больного. «Обман, — говорил Раш, — можно оправдать, если
184


он служит избавлению от болезни*18. Пациенту, который
не может опорожнить мочевой пузырь, Раш предлагал
говорить, что «мир охвачен огнем и ничто, кроме воды, не
может его загасить*19. Если эти приемы не срабатывали,
Раш считал, что нужно напугать больного, опустив его в
ледяную воду или воздействовав другим, столь же крутым
методом. К своим пациентам Раш применял и
«успокаивающий стул и стул вращающийся*. Он считал, что
возбужденных пациентов следует сдерживать, сажая их на
«успокаивающий стул*, который он предпочитал смирительной
рубашке. «Успокаивающий стул* имел кожаные ремни,
стягивающие руки и ноги больного. Вращающийся стул
использовался для того, чтобы облегчить застой в мозгу
пациента.
Несмотря на эти внешне столь безжалостные методы,
Раш на деле искренне сочувствовал своим пациентам. Он
верил в гигиену и трудовую терапию для душевнобольных.
Возможно, Раш предвидел, что его методы когда-то будут
осуждаться, и хотел по крайней мере придать гуманный
характер своей работе, когда завершал ее следующими
словами: «Здесь автор и читатель должны расстаться. Прежде чем
исчезнуть, я хочу сказать, что, если я не сумел — как мне бы
того хотелось — вызвать интерес к медицине этой своей
книгой, надеюсь, что мои труды во имя человечества
не останутся столь же безуспешными и что страдания наших
собратьев по причинам, здесь упомянутым, найдут
сочувствие в груди любого, кто сочтет за труд прочесть эти
истории*20. Возможно, то, что человек пишет для потомства в
последний год своей жизни, может показаться
искусственным, но в искренности того, что человек говорит своему
сыну, лежа на смертном одре, сомневаться не приходится.
Уходя, Раш дал сыну один последний совет, и это было
кредо всей его жизни: «Будь снисходителен к несчастным*21.
Ошибки, магия и месмеризм
Свойственная XVIII в. склонность к классификации
научных данных и безусловная необходимость подобной
работы отнюдь не всегда сопровождались научным осмысле-
185


нием материала. Эпоха Просвещения была одновременно
и эпохой шарлатанов.
Для начала рассмотрим деятельность Фридриха Гоф-
фмана, о котором мы упоминали в связи с разногласиями
между ним и Штаалем. Штааль верил в эфемерное
жизненное вещество, в то время как Гоффман считал, что
болезни вызываются некой материальной субстанцией,
избыток которой рождает спазмы и повышенный тонус, а
недостаток — атонию и истощение. Эта упрощенная
концепция определяла две формы терапии — повышение
энергии больного и успокоение больного. Для этих целей
Гоффман прописывал «капли», в чем отражалось
увлечение поисками панацеи от нервного истощения или
перенапряжения. Эта тенденция сохранилась до наших дней,
когда всевозможные тоники, таблетки, витамины и
прочие снадобья употребляются без всякого разбора.
Доктрину Гоффмана об избытке и недостатке субстанции развил
далее врач Джон Браун (1735 — 1788), друг и коллега
Уильяма Каллена. Согласно теории Брауна, человеческий
организм постоянно бомбардируется импульсами,
вызывающими перевозбужденное, «стеническое» состояние;
отсутствие стимуляции ведет к нервной слабости, или
«астении». Некоторые из пациентов, страдавших астенией,
получали такое количество возбуждающих лекарств, что
и те малые остатки жизни, что теплились в них, вскоре
покидали их. Как свидетельствует историк медицины Гат-
ри, система Брауна «убила больше людей, нежели
Французская революция и наполеоновская война, вместе
взятые»22. В наше время стимулянты (или отдых) часто
прописывают больным, чувствующим себя «истощенными»,
что на самом деле есть симптоматическая маскировка
невротического конфликта, который следовало бы лечить
при помощи психотерапии, обеспечивающей более
стойкие результаты. Когда такие пациенты осознают свои
мотивации, они во многих случаях встают на путь
освобождения от внутренних напряжений.
Идеи Гоффмана и Брауна были основаны на
непродуманной теории «contraria con trams», согласно которой
лекарство только тогда эффективно, когда его действие
противоположно симптотам болезни. Эта концепция, назван-
186


ная также «аллопатией*, позднее стала настолько
непопулярной, что немецкий врач Самуэль Ганеман (1755 —
1843) разработал противоположную систему. Вместо того
чтобы давать большие дозы лекарств, действующих
противоположно симптомам, Ганеман давал очень маленькие
дозы лекарств, действие которых было подобно симптомам.
Его лозунгом было «sinulia sinulibus curantur* («лечи
подобное подобным*). Лучшее, что можно сказать о
гомеопатии Ганемана, — это то, что если она и не помогала, то по
крайней мере не убивала. Гомеопатия стала модным
увлечением, начали издаваться журналы, распространявшие
эту теорию, было образовано несколько обществ.
Но ни аллопаты, ни гомеопаты не достигли той
популярности, какую получили последователи двух других
методик, более всего нравившихся публике тем, что они
выглядели очень «научно*, — френологии, разработанной
Францем Йозефом Галлем (1758 — 1828), и животного
магнетизма Франца Месмера (1734 — 1815). Эти ученые
получили образование в Медицинской школе Венского
университета, после чего эмигрировали в Париж, где их
ждало одновременно и бурное одобрение, и неприятие.
Хотя оба направления смахивали на шарлатанство, система
Галля привела к значительным открытиям в неврологии, в
то время как система Месмера дала жизнь серьезному
развитию гипнотерапии, исторической крестной матери
психоанализа.
Франц Галль, немецкий врач из Тифенбронна, был
преданным своему делу ученым, посвятившим всю свою
жизнь изучению мозга. Он описал развитие мозга у плода,
проследил этапы развития человеческого мозга от его
первоисточника в нервных ганглиях насекомых и тщательно
проанализировал белое вещество мозга, выявив важные связи-
волокна, ведущие от спинного мозга к головному23. Галль,
на которого сильно повлияло учение Морганьи, считал, что
не только функции мозга локализованы в этом органе, но и
отдельные черты характера могут также быть связаны с
определенными участками головного мозга. Он нашел, что
существует 37 черт — например, осторожность, твердость,
доброжелательность, соревновательность, — которые
локализованы в 27 «органах*, расположенных в головном мозге.
187


Заметив однажды, что наиболее одаренные студенты его
класса — люди с глазами навыкате, Галль заключил, что
орган памяти расположен в мозгу сзади глаз24. Галль пошел
дальше в своем заблуждении, сделав еще более серьезную
ошибку: он предположил, что череп, покрывающий
головной мозг, должен иметь бугры над теми «органами» мозга,
которые развились чересчур сильно. Естественным
заключением было, что путем ощупывания бугров и впадин
черепа можно определить характер человека. Грубо
материалистические теории Галля австрийские власти расценили как
антирелигиозные, вынудив его покинуть Вену в 1802 г. В
течение пяти лет он читал лекции о своих открытиях по всей
Европе. В это время его учеником стал Иоганн Каспар
Шпурцгейм (1776 — 1832). Вскоре Галль устроил свои
дела, открыв престижную практику в Париже. Шпурцгейм
же продолжал развивать и популяризировать теории Галля,
дополнив их идеей о том, что индивидуальные черты
характера могут быть изменены с помощью нравственного
влияния, и придав таким образом чисто фаталистической и
материалистической теории Галля некий оттенок надежды.
Галль остался в Париже, Шпурцгейм много путешествовал,
пропагандируя свою новую теорию, которую он назвал
«френологией». Его наиболее известными последователями
были братья Джордж и Эндрю Комбы, адвокат и врач. Они
считали своим долгом предупреждать людей об опасности,
подстерегающей тех, у кого «моральные и
интеллектуальные органы» не укреплены надлежащим духовным
наставлением и личной гигиеной. «Когда головной мозг слишком
велик, — писал Джордж Комб, — а темперамент активен,
то индивид отличается от своих собратьев преувеличенными
любовными наклонностями. В каждый свободный момент
его разум устремляется на объекты, связанные с этой его
способностью, и удовлетворение ее становится основным
предметом его мыслей. Если его моральные и
интеллектуальные установки слабы, он без всякого зазрения совести
вторгается в святая святых ничего не подозревающей
невинности или супружеского счастья и становится
обманщиком, разрушителем и похотливым зверем самого ужасного
облика»25. В 1832 г. Шпурцгейм приехал в США для чтения
лекций; несколько месяцев спустя он умер в Бостоне и был
188


похоронен с большими почестями. Американский
«Медицинский журнал», оплакивая его, писал: «Пророк ушел от
нас, но его мантия осеняет нас». На что лондонская
«Медицинская газета», не испытавшая столь сильного влияния
Шпурцгейма, отвечала: «Мы не знаем, на кого опустится его
мантия, но, кто бы это ни оказался, надеемся, что он не
будет столь глуп, чтобы перенести ее через Атлантику»28.
Когда после смерти Шпурцгейма в Америку приехал Джордж
Комб, его встретили с почетом и в медицинских кругах, и в
высших слоях общества. Психиатры очень увлеклись
френологией, а такие известные люди, как Хорас Манн (даже
назвавший своего сына в честь Джорджа Комба), Уолт
Уитмен, Эдгар Аллан По и Джеймс Гарфилд, оценили ее очень
высоко. Столь бурный успех привлекал шарлатанов, и вот
уже вскоре френологи заменили гадалок и предсказания
судьбы стали делать с помощью френологических
манипуляций. Медицинский мир и образованные слои общества
стали высмеивать легковерных, уверовавших во всесилие
френологии. Так, Джон Куинси Адаме заявлял, что «он не
понимает, как два френолога могут смотреть друг другу в
глаза и не рассмеяться при этом»27.
Френология сама по себе вскоре потеряла свою славу,
но тем не менее идеи Галля о мозговой локализации дали
сильнейший толчок развитию неврологических школ
начала XIX в., особенно в Германии. Идеи животного
магнетизма и френологии достигли американских берегов
одновременно, однако их первые шаги пришлись на разные
века. Корни идеи животного магнетизма лежат в
примитивных верованиях. Притяжение железа к магниту было
известно первобытным общинам, а свойства магнита всегда
интересовали тех, кто занимался магией. Магнитные
браслеты и ожерелья носили как амулеты и талисманы. Пара-
цельс учил, что не только магниты, но и небесные тела
имеют способность притягивать и влиять на человеческий
организм с помощью звездного флюида. Известный
фламандский химик Ян Батиста ван Хельмонт (1577 — 1644)
считал, что способность влиять на отдаленные объекты
заложена не только в природе, но и в человеке и что таким
образом человек может влиять на своих собратьев и лечить
их. Уильям Максвелл (1581 — 1641) писал об «универ-
189


сальном флюиде», который ответствен за влияние человека
на предметы и одного человека на другого. Франц Месмер,
первооткрыватель животного магнетизма, свел эти
отдельные точки зрения в стройную базовую систему
пропозиций. Пропозиция 1: «Существует взаимное влияние
Небесных тел, Земли и Живых тел*. Пропозиция 2:
«Повсеместно разлитый непрерывный флюид... способен получать,
распространять и передавать все следы движения, являясь
инструментом этого влияния*. Таинственный телесный
флюид, упомянутый в пропозиции 9, «имеет свойства,
сходные со свойствами магнита. То качество животного
организма, которое приводит его под влиянием небесных
тел к взаимодействию с другими подобными организмами,
побудило меня по аналогии с магнитом назвать его
животным магнетизмом*. Месмер считал, что этот
таинственный флюид «усиливается и отражается зеркалами так же,
как свет*, и что это магнитное свойство можно
«накапливать, концентрировать и транспортировать*. В пропозиции
12 Месмер говорит: «Магнит и искусственное
электричество... имеют такие свойства в отношении болезней, которые
они разделяют с некоторыми другими силами,
предоставленными нам Природой*. Используя этот принцип, можно
излечить «нервные расстройства непосредственно, а другие
заболевания косвенно*. В заключительных пропозициях
Месмера утверждается, что «с этим знанием врач
достоверно может определить происхождение, природу и
протекание болезни, даже самой сложной*. Более того, «эта
доктрина даст врачу возможность определить состояние
здоровья каждого индивида и предохранить его от болезней,
которым он мог быть подвержен. И таким образом
искусство врачевания достигнет совершенства*28.
Врач, высказавший все эти положения, родился в
маленькой австрийской деревушке Ицнанг. Его отец работал
лесничим у архиепископа Констанцского. О детстве
Месмера известно немногое. Он изучал музыку, латынь и
богословие в монастыре, а в пятнадцать лет покинул его и
поступил в Иезуитский университет в Баварии. К моменту
поступления в Венский университет в 1759 г. он уже имел
степень доктора философии. Сначала он изучал
юриспруденцию, но вскоре решил заняться медициной. В 1766 г.
190


он закончил Медицинскую школу Венского университета;
его диссертация на тему «Влияние планет* посвящена
влиянию небесных тел на физиологию человека.
Спустя два года Месмер женился на богатой вдове
десятью годами старше его, что позволило ему войти в
великосветское венское общество. Дам и господ из венского
общества привлекал к Месмеру отнюдь не невидимый
флюид. Было известно, что он учился у Ван Свитена и Де Хаэ-
на, знаменитых учеников Бурхааве, и что он мог
порассуждать о философии и метафизике, был весьма образован
и умен. Высокий, красивый человек с «чувственным,
хорошо слепленным лицом с высоким лбом, полными губами и
сильным подбородком, он всем своим видом
демонстрировал уверенность в себе и излучал — пожалуй, здесь будет
вполне уместно это слово — магнетизм*29.
Месмер горел честолюбивым желанием проверить свои
теории и быть принятым научным миром. Он любил
широкие полемические споры, однако не потерпел бы
тщательного анализа собственных идей. Когда кто-либо подмечал
непоследовательность в его теориях, Месмера это страшно
задевало. Он терял весь свой лоск и становился неистово
мстительным. Первое серьезное подкрепление его теорий
пришло от иезуитскго священника, дворцового астролога
Марии-Терезии, отца Хелла, который рассказал Месмеру о
случаях излечения пациентов при помощи магнита.
Месмер был убежден, что магнит есть путь «концентрации»
магического флюида, поэтому он использовал магнит для
лечения истерии у женщин. Отец Хелл пользовался
стальными магнитами и даже дал один Месмеру для его пациентов,
но Месмер никак не хотел признать, что отец Хелл хоть
что-либо понимает в магнетизме, и в конце концов
жестоко с ним поссорился. Месмер считал, что необязательно
непосредственно прикладывать магнит к телу пациента, ибо
он был уверен, что любой неживой предмет
намагничивался только лишь от соприкосновения с его собственной
персоной. Как он говорил, «сталь не единственный предмет,
который может заряжаться и отдавать магнетическую
силу. Напротив, бумага, хлеб, шерсть, шелк, кожа, камень,
стекло, вода, различные металлы, дерево, собаки, люди,
все, до чего я дотрагивался, становилось настолько заря-
191


женным, что эти предметы оказывали на больных столь же
сильное влияние, как и сам магнит. Я наполнял бутылки
заряженными материалами так же, как это делается с
электричеством» 30.
В конце концов Месмер и вовсе отказался от
каких-либо предметов: одного только взмаха его руки было
достаточно, чтобы пациенты начинали чувствовать его
магнетическую силу. И наконец, когда к Месмеру пришла
миловидная слепая пианистка фрейлек Парадиз, протеже Ма-
рии-Терезии, чтобы излечиться от слепоты, венские
медики восстали. Они подозревали, что юная пациентка
испытывала сильное сексуальное влечение к блестящему
Месмеру. Медицинский мир уже был однажды шокирован
кривляньями человека, бесстыдно трогавшего своих
пациентов, обещая им излечение. В Вене не бывать ирландским
поглаживателям, никаким Валентинам Гретрейксам здесь
не место. И в 1778 г., взбудоражив население, медики
добились того, чтобы Месмер покинул Вену*. Если бы
Месмер отказался от своего желания быть признанным
медицинским братством, он мог бы остаться в Вене. Однако в
создавшейся ситуации он принял предложение Людовика
XVI приехать в Париж провести опыты по животному
магнетизму.
В Париже Месмера ждал неожиданный успех — не в
академических кругах, а среди истеричных дам. В течение
пяти лет Месмер лечил всех, кто приходил к нему в
клинику. Для бедных это было бесплатно; если же вы
оказывались богаты, плата была очень высокой. Но даже мадам
Дю-Барри, горько сетовавшая на непомерную плату, не
могла противостоять великому целителю. Лечебный сеанс
Месмера, часто групповой, был весьма внушительным
зрелищем. Пациенты входили в слабо освещенную комнату с
толстым ковром и множеством зеркал, которые отражали
малейшую тень; играла мягкая музыка, и разносился
аромат апельсина. Пациенты становились в круг, держась за
руки, вокруг неглубокого чана с «заряженной» водой. На
Более чем сто лет спустя венские граждане вновь были
возмущены сексуально окрашенными, на их взгляд, теориями Зигмунда
Фрейда.
192


подготовленную таким образом сцену выступал целитель,
завернутый в фиолетовый плащ, с желтой палочкой в
руках. В прошлом лекари носили золотые трости и алые
плащи, чтобы произвести впечатление на больных. Так
почему бы не использовать пурпурный плащ с желтой
волшебной палочкой? Месмер не считал, что в его действиях было
что-либо сверхъестественное, и объяснял свои ритуалы
вполне материалистически. Ему важно было достичь
«кризиса», момента, когда кто-либо из пациентов вскрикнет,
покроется холодным потом и забьется в конвульсиях.
Месмер знал, что некоторые из пациентов, увидев такую
сцену, ответят похожими симптомами. Он, разумеется, не
осознавал, что это — массовое внушение. Но он знал то,
что и до него веками было известно знахарям и лекарям, а
именно что вскоре после такого резкого всплеска
напряжение резко спадает. Ему не приходило в голову, что в этой
атмосфере пробуждались сексуальные напряжения и что
«кризис» был моментом разрядки этих напряжений.
Увлечение животным магнетизмом — «месмеромания»,
как назвал это позднее Стефан Цвейг (1881 — 1942), —
не нашло широкого распространения среди
профессионалов. Месмеру удалось убедить в достоинствах своего метода
лишь одного доктора, Шарля Д'Эслона, служившего
врачом у брата Людовика XVI. Д'Эслон без устали и преданно
трудился над тем, чтобы его коллеги приняли теорию
Месмера, но, сколько бы он ни выступал в защиту ее на
медицинских собраниях, он всегда подвергался жестокой
критике. Месмер был поначалу очень разочарован, а затем
пришел в ярость. Сама Мария-Антуанетта упрашивала его
остаться в Париже, предложив щедрую стипендию для
продолжения изысканий, но Месмер посчитал ее
предложение унизительным, поскольку понимал, что оно
подразумевает не признание медиков, а лишь то, что он будет
игрушкой великосветского общества. Поэтому в 1781 г. он
покинул Париж. Д'Эслон остался, чтобы продолжать
безуспешную борьбу с медицинскими авторитетами; те
упрямо не хотели сдаваться, тогда он создал тайную
организацию из неспециалистов — Общество Гармонии. Целью
общества была пропаганда животного магнетизма.
7—29
193


Месмер еще раз вернулся в Париж, но лишь для того,
чтобы испытать величайшее поражение в своей жизни, от
которого он так и не сумел оправиться. В результате
давления, оказанного Д'Эслоном и другими членами
Общества Гармонии, Людовик XVI уступил и назначил в 1784
г. комиссию по изучению животного магнетизма.
Президентом комиссии стал Бенджамин Франклин. Среди ее
членов были и знаменитый астроном Жан Бэйи, и
выдающийся ботаник Антуан Лоран де Жюсье, и химик
Лавуазье, и д-р Гийотен, автор идеи о том, что каждый
приговоренный к смерти имеет право на милосердную казнь
независимо от социального положения*. Комиссия в
результате нашла, что животного магнетизма не
существует, что это всего лишь «воображение», то есть нечто
несуществующее, и, таким образом, гильотинировала
честолюбие Месмера. А вскоре все имущество Месмера было
конфисковано якобинцами, которые забыли, конечно, что
Месмер бесплатно лечил трудящихся, однако помнили,
что его клиентами были представители высших слоев
аристократии. Не помогло Месмеру и то, что Жюсье записал
свое особое мнение, отметив, что, несмотря на зыбкую
теорию, животный магнетизм действительно как будто
лечит. Равно как не помогли и визиты философа Лоренца
Окена и Карла Вольфгарта, которые посетили Месмера в
последние годы его жизни с просьбой продолжать свою
работу. Кстати, именно Вольфгарт переименовал
животный магнетизм в «месмеризм». К тому времени о Месмере
забыли. Однако образовалось две группы последователей.
Одна была предана идее добиться признания месмеризма
со стороны медиков, другая состояла из шарлатанов,
увидевших в его методе способ заработать.
Американец Э.Перкинс (1741 — 1799), выпускник
медицинской школы, практиковавший в штате Коннектикут,
приспособил идеи Месмера, придумав так называемые
тракторы Перкинса, представлявшие собой металлические
Во время Большого террора Великой Французской революции
Гийотен чуть не лишился головы посредством собственного
изобретения — гильотины. Ирония судьбы, что Бэйи и Лавуазье, члены
комиссии, тоже должны были умереть при помощи инструмента,
названного по имени их бывшего коллеги по комиссии 1784 г.
194


стержни из различных сплавов, которые якобы могли
вылечить не только нервное расстройство, но и все
физические болезни. Этими приспособлениями пользовался даже
Джордж Вашингтон. Сын Перкинса привез «тракторы» в
Лондон, где основал Институт Перкинса; но поскольку
стержни, сделанные из дерева или бумаги, как и из любого
другого материала, были столь же эффективны, что и
металлические, мода на металлические «тракторы» быстро
прошла; они, собственно, никогда не пользовались таким
успехом, как изобретение Джеймса Грэхема «ОВЛ» («О
Восхитительная Любовь»). Идея Грэхема сводилась к
созданию «храма любви», в котором его пациенты возлежали
на звездных ложах, окруженные стеклянными ширмами и
магнитными ваннами; он сумел убедить лондонцев, что
всего за сто фунтов может гарантировать им не только
вечное здоровье, но и вечную потенцию. Если звездные ложа,
надушенные танцовщицы или электрические искры не
возбуждали эротического воображения пациента, дело обычно
довершали помощники Грэхема, нашептывая пациентам
всевозможные соблазнительные предложения.
Пожалуй, наиболее печально знаменитым шарлатаном
в истории был Джузеппе Бальзамо (1743 — 1795),
который называл себя графом Калиостро. Он зарабатывал на
жизнь практикой лечения при помощи магнитов; он
занимался также вымогательством и мошенничеством и был
причастен к знаменитому «делу о бриллиантовом колье»,
когда он продал кардиналу сверкающий «бриллиант»,
полученный искусственным путем. Бальзамо использовал
животный магнетизм на сеансах, которые он проводил так
же артистически, как и Месмер. Участникам этих сеансов
разрешалось общаться с ангелами и с умершими близкими
через посредство великого магистра, которым, конечно же,
был Бальзамо.
В 1784 г., том самом, когда комиссия вынесла решение
против Месмера, двое его учеников — маркиз де Пюисе-
пор (1751 — 1825) и его брат, отставной военный, —
начали эксперименты с животным магнетизмом у себя в
поместье около Суассона. Главным подопытным был их
садовник Виктор. Маркиз записывал в подробностях все
детали сеансов и позже опубликовал свои наблюдения. Со-
195


стояние, в которое впадал испытуемый, Пюисепор назвал
«искусственным сомнамбулизмом*. Пребывая в этом
состоянии, Виктор мог вести умные и ясные беседы. Очень
стеснительный и молчаливый в обычное время, Виктор был не
так зажат во время «сомнамбулизма*, и маркиз решил, что
это и есть 4>еномен ясновидения, который проявляется во
время транса. Кроме того, маркиз описал то, что мы
сегодня назвали бы постгипнотическим внушением, не
осознавая, что же он наблюдает. Как и Месмер, он верил в
наличие универсального флюида, который имеет способность
пропитывать тело и давать «невежественному
крестьянину» его необычные способности. Братья Пюисепор не
пользовались театрализованными приемами Месмера, так как
работали с необразованными крестьянами, непривычными
к таким Зюкусам. Крестьяне просто сидели вокруг дерева и
заряжались, но не при помощи магнита, а при помощи
универсального флюида, которым братья Пюисепор
считали электричество. Братья не вызывали конвульсий; они
просто усыпляли своих пациентов и внушали им, что,
когда те проснутся, их болезнь исчезнет. Конечно, кое-что из
надувательского арсенала исчезло в этом новом методе
лечения, хотя теория и не была пересмотрена практически.
На деле они практиковали внушение при помощи гипноза,
то есть методику, применяемую и сегодня.
Чтобы проследить дальнейшие ответвления
месмеризма, нам придется перенести наше повествование в XIX в.
Ученик маркиза де Пюисепора Шарль Пуайен
распространил учение о животном магнетизме в Соединенных
Штатах. Пуайен провел публичные опыты с животным
магнетизмом в штате Мэн в 1836 г. Эти сеансы убедили
часовщика Финеаса Паркхерста Куимби (1802 — 1866) в
ценности психического лечения. Куимби, подобно Пуайену и
братьям Пюисепор, был совершенно уверен, что явление
месмеризма имеет электрическое происхождение, поэтому
никогда не проводил свои гипнотические сеансы во время
грозы. Однажды ночью он был так увлечен опытом со
своим учеником Люциусом Бэркмаром, что и не заметл, как
началась гроза. Бэркмар, как всегда, впал в транс, что
заставило Куимби усомниться в электрической природе
явления. Куимби достиг общенациональной известности. Люди
196


толпами валили, чтобы посмотреть на его ученика,
который во время транса с точностью ясновидца ставил
диагнозы и, что было еще важнее, мог предписать действенное
средство лечения. Когда однажды Бэркмар посоветовал
пациенту принимать одно дорогое лекарство и пациент
воспротивился, Бэркмар тут же предложил более дешевое. У
пациента, однако, и после дешевого лекарства наступило
улучшение, и это обстоятельство навело Куимби на мысль,
что все, что происходит с больными, не имеет никакого
отношения ни к трансу, ни к ясновидению, ни к животному
магнетизму или невидимым флюидам и только лишь
беззаветная вера в могущество целителя приносит свои
результаты. С той поры Куимби был твердо уверен, что лечение
достигается при помощи разума, а не электричества, и в
течение четверти века продолжал демонстрировать чудеса
своего «умственного лечения*.
В 1862 г. Куимби встретил сорокалетнюю
учительницу, которая превратила его веру в доллары, а его сеансы
в культ. Мэри Бейкер была нежной, хрупкой, нервной
женщиной, подверженной внезапным «припадкам» и
странным выходкам. Она была замужем дважды до того,
как встретила Куимби. Их встреча считается
исторической в анналах целительства. Пройдя у Куимби курс
лечения от невротических симптомов, она неожиданно и
эффективно излечилась. Если Месмер отказался от
магнитов, то Куимби отказался от месмеризма. И теперь
Мэри Бейкер (позднее известная как Мэри Бейкер-Эдди по
своему третьему браку) начала «крестовый поход» за
«христианскую науку» — движение, соединившее в себе
веру и целительство и утверждавшее, что поскольку Бог
не может сделать человека больным, то болезнь — это
заблуждение и поэтому вера в могущество Господа и Его
целебные методы должна разрушить это заблуждение.
Парадоксальное распространение «христианской науки» в
течение XIX — XX вв. при столь широком и ярком
прогрессе медицинской науки можно объяснить не только
тем, что последователи Мэри Бейкер-Эдди искренне
верили в свою миссию. Это мощное иррациональное движение
есть лишнее свидетельство глубокого стремления человека
к магии и вере.
197


Другие последователи маркиза де Пюисепора
трудились в Германии и Англии. Один из них, Иоганн Каспар
Лаватер (1741 — 1801), был священником и знаменитым
духовным наставником. В числе его ближайших друзей
был Гете; дружил он и с графом Калиостро. Лаватер
делал «описание характера* на основе черт лица, а затем
стал заниматься лечением с помощью сомнамбулизма
Пюисепора. Таким образом, в Германии месмеризм оказался
связанным с физиогномикой. В Англии Джон Элиотсон
(1791 — 1868), известный тем, что одним из первых
применил стетоскоп, дал начало движению за
объединение приемов френологии и животного магнетизма,
пытаясь придать этим учениям вид, который был бы приемлем
для медицинских обществ. Кроме того, Элиотсон впервые
использовал месмеризм для снятия боли во время
хирургических операций, однако за свой радикализм он был
отстранен от официальной должности президента
Королевского медицинского и хирургического общества.
А в Индии между 1845 и 1851 гг. Джеймс Эсдейл
(1808 — 1859) провел более 250 безболезненных
операций на индусских заключенных, используя месмеризм.
Применение обезболивающих газов в 1840-х годах
снизило интерес к месмеризму в сфере хирургии, однако
медики осознали, что месмеризм есть нечто большее, чем
шарлатанство или «простое воображение*. В 1843 г.
манчестерский хирург Джеймс Брейд опубликовал книгу «Ней-
рипнология, или Обоснование нервного сна», где он
утверждает, что в состояниях транса нет ничего
магического. Он полагал, что в транс впадают вследствие сильной
усталости мышц из-за длительного периода концентрации
и последующего физического утомления. Брейд не сумел
объяснить, что такое транс, однако ему удалось несколько
развеять дух шарлатанства, окружавший месмеризм.
Месмеризм стал называться нейрипнозом; затем Брейд
связал его с состоянием сна и переименовал в «гипноз».
Гипноз — это уже звучало научным термином, и во
второй половине XIX в. именно в том самом заведении, в
Сальпетриере, где Пинель впервые снял цепи с больных,
гипноз стал объектом серьезного научного анализа.
Исследования велись под руководством крупнейшего невро-
198


лога тогдашней эпохи Жана Мартена Шарко (1825 —
1893).
Как в наше время, так и раньше встречались очевидные
случаи практики магии и шарлатанства, однако в общем и
целом их влияние не было столь заметным, как влияние
месмеризма. Собственно, главное, что характеризует XIX
и XX вв., — это снижение воздействия магических систем
на медицину и психиатрию. Все сказанное, однако, не
означает, что эти ложные системы мышления не оставили
никаких следов в научной сфере.
* 4t *
Суммируя, можно сказать, что в век Просвещения
просматриваются три основных направления, явившихся
прямым результатом интеллектуальных опытов Возрождения
и Века Разума. Эмпирика и рационализм, вместе с более
тонкими методами наблюдения и классификации,
побудили посмотреть на проблемы душевнобольных более
пристально, дав возможность людям отнестись к этим больным
с большим сочувствием. Несмотря на то что страсть к
классификации, свойственная Пинелю и его последователям,
не всегда вела к большему пониманию сути вопроса, она
дала возможность подойти к безумию и другим душевным
расстройствам более объективно. Кроме того, дух времени
побуждал выработать более гуманные методы лечения
умалишенных, что прослеживается в работах Кьяруджи, Ра-
ша и испанских врачей. Ярким примером здесь может
служить отношение к больным Пинеля, который вошел в
историю медицины не только как замечательный
классификатор, но и как человек, освободивший умалишенных от
цепей. На фоне этих двух направлений, знаменующих
победу разума над страхом, неизбежен был и третий прорыв
века — устранение магии как основного подхода к
психиатрии. Предрассудки не исчезли полностью и сегодня, но с
конца XIX в. влияние магических систем на психиатрию
практически исчезло.


Глава 9
РОМАНТИЧЕСКИЙ ПЕРИОД
Философы эпохи Просвещения попытались создать
новое общество, основанное на тех же рационалистических и
механистических принципах, которые прежде успешно
служили человечеству в расширении его знаний о
физическом мире. В начале XIX в., однако, победный
оптимистический дух рационализма стал быстро уступать место
разочарованию. Разум был свергнут с трона новым
осознанием иррациональной глубины психики. Основной интерес
устремился в сторону инстинкта и чувств; «Weltschmerz»
(мировая скорбь) и уход от завоевания внешнего мира в
сферу личного ознаменовали новый дух времени. Идея
XVIII в. о том, что разум может сделать мир лучше, стала
казаться иллюзорной. Освобождение от чар рационализма
привело к пессимистической otedium vitae, mal de sieclo»
(болезни века), которая охватила европейские умы и
основным выразителем которой был Байрон.
Таким образом, в период между 1790 и 1840 гг.
произошло движение от разума в сторону чувства и веры. Этот
сдвиг в сторону мистицизма часто рассматривается как
движение вспять, но такая оценка слишком односторонне
трактует прогресс. Если прогресс состоит лишь в
интеллектуальном овладении физическим миром, тогда
романтическая эра и впрямь прервала неумолимое движение к
научному знанию. Но если понятие прогресса не ограничивать
только приращением знаний о физическом мире, но
расширить его и на познание внутреннего мира человека и его
личности, тогда вклад романтической эпохи в прогресс
становится значительным. Борьба человека с самим собой ста-
200


ла считаться занятием более интересным и
многообещающим, нежели борьба его с внешним миром, причем
впервые этот внутренний конфликт стал одновременно и
предметом интеллектуального рассмотрения. Гетевский Вертер
олицетворяет разочарованного интровертного невротика, а
пьесы Генриха Кляйста посвящены главным образом
психопатологии. Жизнь Люсьена Сореля, героя «Красного и
черного» Стендаля, — еще один пример литературного
использования психологических тем. Растущее
разочарование не могло появиться без причины.
После смерти Наполеона европейская политика
сменила приоритеты. Внутренние дела стали преобладать над
великими завоеваниями и соперничеством. Ведомые
австрийским государственным деятелем князем Меттернихом
(1773 — 1859), вдохновителем реакции, Германия,
Россия и Франция, при молчаливом согласии Англии,
договорились на Венском конгрессе (1814 — 1815) о
восстановлении абсолютизма, порядка и веры. Правители этих
стран видели противника не друг в друге, а в своем
собственном народе, пробужденном лозунгами Революции и
не желавшем вновь становиться «подданными*.
Правящий класс боролся с этим внутренним врагом при
помощи подавления. Появилось на свет изощренное
изобретение Меттерниха — полицейское государство. Всюду
рыскали секретные агенты и доносчики. Политическую
деятельность сменили громкие слова и героические, но
бесполезные песни о свободе и гибели тиранов. Правда,
большинство людей замкнулись в своих домах и стали
искать утешения в малых делах повседневной жизни. На
смену грандиозным публичным акциям и попыткам
революционного преобразования мира пришел интерес к
собственной, личной судьбе. И как следствие, опыт
повседневной жизни наполнился преувеличенным
эмоциональным содержанием. Любовь, страсть, дружеские связи и
интриги заняли главенствующее положение. Гражданина
мира, активно занятого переустройством общества в
соответствии с абстрактными универсальными законами
разума, сменил мелкий буржуа, довольствующийся тем,
чтобы был обустроен укромный уголок его собственного
маленького мирка.
201


Новости психологии
В такой общественной атмосфере растет интерес к
психологии, истории и идеалистической философии, ибо
разум, обращенный внутрь себя, неизбежно осознает глубину
внутренней жизни.
Неудивительно поэтому, что первая половина XIX в.
имеет особое значение для истории психиатрии.
Психиатрия имеет дело с человеком как с личностью; предмет этой
науки — человеческий разум. В течение всей истории
цивилизации человечество постоянно пыталось пренебречь
♦душой» как предметом научного изучения, свести ее к
чисто физическим субстанциям. Эти субстанции, названные
Гиппократом «телесными жидкостями», или сухостью и
влажностью тела, Морганьи рассматривал как
локализованные процессы в мозгу, а Галль распознавал их по
внешним неровностям черепа. И тем не менее они упрямо не
желали исчезать из исследований и обсуждений.
Несмотря на все усилия механизировать человека, душа
как предмет познания возникала вновь и вновь. Она
присутствует в платоновской картине мира, населенного
«идеями», в откровениях Св. Августина, в сочинениях
гуманистов, считавших каждого индивида уникальной личностью,
в психогенном объяснении истерии Сидденхемом, в
метафизическом тезисе Спинозы о фундаментальном единстве
тела и разума, в жизненной силе Штааля и «нравственного
лечения» умалишенных, предложенного Пинелем.
Интерес к объяснению психики в начале XIX в. был,
однако, более определенным, нежели любая из этих
ранних попыток познать психологию. Серьезность этого
интереса и результаты наблюдений в конце концов сделали
психиатрию неотъемлемой частью медицины.
Первый систематизированный трактат по психотерапии
был опубликован в 1803 г. Автор его — немецкий врач
Иоганн Кристиан Рейль. Рейль был одним из самых ярых
приверженцев больничной реформы, однако наиболее
существенным его вкладом в медицину может считаться
разработка им психотерапевтического подхода, методики
последовательной и убедительной. Рейль, так же как и Пи-
нель и другие психиатры конца XVIII — начала XIX в., ис-
202


пытал сильное влияние эмпирической психологии. Но он
проявил большую, чем его современники, тягу к
эксперименту и выказал большую интуицию. Кроме того, он более
последовательно применял свой психологический подход в
лечении психиатрических больных. Его книга «Рапсодии о
применении психотерапии в лечении душевных
расстройств» — типичное произведение эпохи романтизма —
впервые систематизирует принципы и различные приемы
психологического лечения. Он еще далек от создания
всеобъемлющей теории личности; его идеи о том, как
повлиять на патологические проявления пациента при помощи
определенных терапевтических приемов (подвергнуть
замкнувшегося в себе пациента воздействию шума или
поместить возбужденного пациента в темную бесшумную
комнату), достаточно наивны и незрелы. Он, однако,
абсолютно убежден, что душевное расстройство есть явление
психологическое, требующее психологических же методов
лечения. «Не так давно я начал применять психиатрические
методы лечения к душевнобольным и понял, что их
заболевание должно лечить именно такими методами»1. Работу
Пинеля о безумии он называет «слишком богатой деталями
и слабо систематизированной», бедной принципами и
недостаточно оригинальной.
Рейль прекрасно сознавал те огромные трудности,
которые предстояло преодолеть психотерапии. Он говорит, что
психотерапевту требуется больше таланта, настойчивости,
знаний и технического мастерства, нежели врачу,
имеющему дело с заболеваниями тела, но что это не должно
обескураживать его, ибо психология дает врачу новый
инструмент, который может излечивать даже телесные болезни.
Рейль отчетливо видел, что между психологическими и
физиологическими явлениями существует взаимосвязь, и
понимал, что прежде, чем пытаться понять больного
человека, следует объяснить, что же такое здоровая личность.
Он, однако, отмечал, что психология не должна быть
только лишь нормативной. Он хотел, чтобы в ней содержалось
все «эмпирическое психологическое» знание о
взаимодействии психологических и физиологических характеристик и
чтобы она стала неотъемлемой частью медицинской науки,
частью, равной по важности фармакологии.
203


РеЙль был искренне убежден в наличии тесной связи
между телом и разумом. «Чувства и мысли, иначе —
психические воздействия — вот верное средство для того,
чтобы исправить нарушения в работе мозга и
восстановить его жизненную силу*2. В этом тезисе заключается
основа всего его психотерапевтического метода. Он
предложил лечить душевные болезни прежде всего с помощью
психологического воздействия — поразительная позиция,
если учесть, что Рейль был также специалистом по
анатомии мозга (часть головного мозга — «островок Рейля» —-
названа по его имени). Рейль придавал значительно
большее значение тщательному клиническому наблюдению,
нежели философскому теоретизированию. Осуждал он
также и неразборчивое назначение фармакологических
средств; так, он считал, что опиаты могут вызывать
психические симптомы.
Он ясно представлял роль сексуального возбуждения
при душевных расстройствах. Так, он описывает женщин,
страдающих истерией из-за неспособности иметь детей,
развитие у них иллюзии беременности в результате
нарушения инстинкта воспроизводства. Для облегчения
душевных расстройств, связанных с сексуальными проблемами,
Рейль прописывает сексуальный контакт. «Наивному
платоническому мечтателю, который превращается в
психотика из-за своих иллюзий о непорочности женского пола,
следует прислать проститутку, которая излечит его
заблуждение, соблазнив его и затянув в трясину нечистых
влечений»3. Это высказывание ясно показывает, что Рейль, сын
священника и человек стойких моральных качеств, был
прежде всего натуралистом, представлявшим психиатрию
как раздел медицины, основанный на научном знании
анатомии мозга, равно как и психики. Среди других методов
лечения, предлагаемых Рейлем, есть и трудовая терапия, и
лечение музыкой и театром; в последнем случае он
пытался изменить привычные навыки чувствования и поведения
своих пациентов через сопереживание. Подоплека этого
метода состояла в том, что пациенты психологически
вовлекались в сюжет пьесы. Рейль считал, что это
стимулирует их самосознание. Под воздействием драматических
событий, которые разворачивались на сцене, чувства и нн-
204


теллект пациента активизировались, заставляя его
находить пути и способы избавить самого себя от подобных же
воображаемых опасностей.
Психология, лежавшая в основе разнообразных
терапевтических методов Рейля, опиралась всего лишь на
грубый здравый смысл; он применял поощрение и наказание,
угрозы и увещевания примерно так, как это делают
родители, когда пытаются повлиять на своего ребенка. Однако,
если Рейлю приходилось применять такой, скажем, прием,
как запугивание пациента, он всегда давал этому
психологическое обоснование, не допуская садистского
применения тех же приемов. Он называл эти свои приемы
«безвредными муками».
Вклад Рейля в психиатрию состоит в том, что он
разработал программу лечения, основанную на опыте
наблюдений. Однако тогда еще не пришло время, чтобы
претворить его идеи в практику. Более того, Рейль был
скован философскими догматами эпохи Просвещения, с их
характерной тенденцией к обобщению. Склонный к
чрезмерному обществу, он не рассматривал индивида как
уникальную личность, которую следует пытаться понять в
контексте собственной истории жизни. Например,
подвергать всякого заторможенного больного воздействию
пушечной канонады, как это предлагал Рейль, значило
игнорировать тот факт, что некоторые из пациентов
могли замкнуться из-за какого-то переживания, связанного
именно с ужасным шумом.
Во Франции последователи Пинеля продолжали
традиции этого выдающегося клинициста и реформатора.
Хотя они признавали главенствующую роль «страстей» —
всеобщий интерес германских психиатров периода
романтизма, — их влияние на историю развития психиатрии
свелось в основном к последовательному осуществлению
больничной реформы. Самый выдающийся ученик
Пинеля, Жан Этьен Доминик Эскироль (1772 — 1840),
настолько скрупулезно выполнял заветы Пинеля, что
нередко их сочинения путают. Как и Пинель, Эскироль не
углублялся в философские или физиологические
размышления относительно душевных заболеваний.
205


Во многих случаях его описания клинических
синдромов даже более точны, нежели у его учителя. Описания его
часто сопровождались статистикой. Это была одна из
первых попыток статистического подхода в истории
психиатрии. Эскироль описал преобладающие психологические
явления, казавшиеся ему существенными для заболевания,
наблюдая сотни пациентов в клиниках Бисетр и Сальпет-
риер. Он дал первое четкое описание идиотизма, однако
предупредил, что не всякое умственное отставание можно
относить к этой категории, ибо недостаток интеллекта у
отдельного индивида может объясняться тем, что человек
просто погружен в собственные мысли и чувства, а это
снижает способность адекватно размышлять на
абстрактные темы. Эскироль первым отделил галлюцинации (он
ввел этот термин) от иллюзий. Галлюцинации суть
чувственные восприятия; например, индивид слышит или видит
объекты, которые в реальности не существуют,
представляя собой продукт его психики. Иллюзии же являются
ложными восприятиями, основанным на неверном
осознании реального чувствительного раздражителя. Эскироль
попытался классифицировать формы душевных
расстройств по аффективным мономаниям, то есть
нарушениям какого-либо одного аспекта поведения, например
мании поджога или убийства. Манию, связанную с
депрессией, Эскироль назвал липеманией. Классификацией Эс-
кироля сейчас широко не пользуются, хотя некоторых
пациентов можно отнести именно к мономаниакальным
больным, например параноиков или не столь тяжелых
невротиков с навязчивыми состояниями, поскольку эти
больные постоянно муссируют одну и ту же тему, которой они
отдают все свое внимание целиком. Эскироль считал, что
умственные способности человека подчинены его
эмоциональным потребностям. Эта мысль высказывалась
неоднократно со времени заката схоластической философии, но
только Эскироль развил ее применительно к душевным
заболеваниям. Он указал, что преступное поведение может
быть результатом мономании и что такой тип преступника
следует не наказывать, а лечить в клинике для
душевнобольных. Ученики Пинеля, в особенности Гийом Феррус
(1784 — 1861) и Франсуа Лэре (1797 — 1851), внесли за-
206


метный вклад в судебную психиатрию, ратуя за
психиатрическое лечение умалишенных с преступными
наклонностями. Так, Лэре указывал, что сильные импульсы могут
возобладать над совестью человека и толкнуть его на
преступные деяния. Это не только не совпадало с
общепринятым взглядом того времени, но даже противоречит
позиции некоторых юристов нашего времени, утверждающих,
что у преступников нет совести. К счастью, идеи Лэре
относительно неспособности человека в некоторых ситуациях
сдержать себя, справиться с обуревающими импульсами
находят все больше сторонников среди юристов.
Классический труд Эскироля 4Душевные болезни,
рассмотренные с точки зрения медицинской, гигиенической и
медико-юридической*, увидевший свет в 1838 г., в течение
полувека был настольной книгой для изучавших
психиатрию. Жан Пьер Фальре (1794 — 1870) считал, что
терминология, которой в то время пользовались при описании
душевных заболеваний, несла на себе негативный оттенок.
Осознавая социологическую подоплеку отчуждения этих
больных от общества, он предлагал назвать душевные
заболевания 4душевным отчуждением*4. Врачей, которые
пытались восстановить контакт пациента с его социальным
окружением, стали называть алиенистами (
«отчуждениями»). После тщательных клинических наблюдений Фальре
заключил, что депрессивные больные часто имеют
перемежающееся настроение маниакального возбуждения, что он
назвал «le la polie circulaire» (циркулярный психоз).
Х.Жюль Байарже (1809 —- 1890) в свою очередь назвал
этот клинический синдром «folie a double forme» (двоякий
психоз). Впервые со времени римского врача Аретея было
признано, что депрессивное состояние у пациента может
сменяться периодами возбуждения. Такое состояние
впоследствии, в конце XIX в., германские исследователи
назвали маниакально-депрессивным психозом. Байарже, как и
его учитель Эскироль, заинтересовался явлениями
галлюцинации. Он описал галлюцинации в состоянии
полугипноза, когда пациент находится в пограничном состоянии
между сном и бодрствованием, а также галлюцинации,
возникающие на почве алкоголизма. Молодой клиницист
Этьен Жорже (1795 — 1828) оставил настолько точные
207


описания психических расстройств, что в одном из них
узнается четкая картина тяжелой формы психоза, которую
позднее назвали гебефренией. Хотя Жорже, по всей
видимости, понимал, что некоторые неприемлемые мысли
просто не доходят до сознания, то есть подавляются, он не
развил глубже это важнейшее положение. Понять
психологию как состояние динамических процессов мышления и
чувствования, процессов, которые и в здоровом, и в
безумном состоянии непрерывны и взаимосвязаны, было еще за
гранью возможностей последователей Эскироля. Они еще
не научились последовательно оперировать принципом
психологической каузальности. Этот принцип как
неотъемлемый элемент мотивационной психологии возник не
благодаря описательной психиатрии, но вопреки ей и был
полностью развит в трудах Фрейда. Тем не менее вклад
последователей Эскироля в психиатрию состоит в том, что они
заложили фундамент новой медицинской дисциплины, а
именно клинической психиатрии, введя научный
методический подход к описанию и классификации психических
симптомов. Их понимание феноменологических явлений
привело к более всесторонней систематизации
клинических случаев германскими психиатрами конца XIX в.
Более того, именно они, истинные гуманисты по духу,
продолжили осуществление больничных реформ Пинеля. Их
интерес к психологии подпитывался идеологическим
климатом начала XIX в., однако в главном они отразили
классические рационалистские взгляды Пинеля.
Клиническая ориентация последователей Пинеля и
Эскироля имела свои положительные и отрицательные
стороны. Эти психиатры не только рассуждали о
психических заболеваниях, они весьма тщательно изучали своих
пациентов. Однако, описывая аффекты, расстройства
мышления, памяти, они не связывали эти нарушения с
неправильным функционированием всего организма в
целом. Они рассматривали более или менее изолированные
симптомы, синдромы и модели поведения, но не
понимали, что все это было внешним проявлением более
глубинного нарушения основной жизненной функции
организма, а именно координации различных ее аспектов в
гармоничное единое целое.
208


Новый шаг в направлении психологии, которая
рассматривала бы психические заболевания как проявления
разрушения целостности личности, сделал один из самых
оригинальных психиатров своей эпохи, Ж.Моро де Тур
(1804 — 1884), также ученик Эскироля. Моро и ряд его
современников в Германии заинтересовались
иррациональными, эмоциональными и скрытыми силами
личности, в чем проявили себя как истинные представители
романтической эпохи. Они пытались понять личность как
целое, выявить невидимый психологический рисунок
помешательства. Они продвинулись от простой описательно-
сти и классификаторства последователей Пинеля к более
динамическим взглядам. Эти ученые использовали
отдельные элементы психоаналитического метода и в этом
отношении подошли гораздо ближе к нашей современной
ориентации, нежели их предшественники. Моро убеждал
своих коллег в том, что основой психологического
понимания личности является интроспекция. Для того чтобы
узнать, что такое боль, человек должен испытать ее сам.
И Моро, чтобы получить из первых рук опыт необычных
ощущений, пошел на то, чтобы попробовать гашиш. Он
таким образом предвосхитил тех психиатров нашего
времени, которые принимают галлюциногены с целью
испытать психотическое состояние.
Моро впервые указал, что в сновидениях содержится
ключ к пониманию нарушения психических функций.
Сновидения, говорил он, имеют ту же природу, что и
галлюцинации, являясь, таким образом, связующим звеном
между здоровой личностью и умалишенным; сновидение
есть кратковременная психопатология нормальной
личности. Моро не пользовался термином «бессознательное», но
очень близко подошел к этому понятию, описывая две
модели существования. «Представляется, таким образом, что
человеку даны две модели существования, два типа жизни.
Первый — это наше взаимодействие с внешним миром.
Второй есть лишь отражение своей внутренней сущности,
и питается он из собственных глубинных источников.
Сновидение — нечто похожее на ничейную землю, где
кончается внешний мир и начинается внутренний»5. Моро
понимал, что безумный человек «видит сны наяву»8 и что «со-
209


стояния бреда и сна не только аналогичны, но абсолютно
идентичны»7. Моро описал чисто субъективные
психологические явления, которые происходят во время сна, когда
человек отгораживается от внешнего мира, отключая
внешние раздражители, передаваемые органами чувств.
Он объяснил, что отсутствие воздействия внешней
реальности дает полную власть иррациональным алогичным
силам разума. Эти свободные субъективные психологические
процессы, не сдерживаемые реальностью, характеризуют и
состояние сновидений, и психозы. Безумный человек
отчужден от внешнего мира и живет лишь своей внутренней
жизнью; когда он галлюцинирует, он видит и слышит не
то, что действительность предлагает ему, а то, что он хочет
увидеть и услышать. Эти соображения Моро
предвосхитили идею Фрейда о «первичных» и «вторичных» процессах.
Первичные процессы являются примитивными в том
смысле, что фантазия развивается своим собственным путем,
движимая лишь влечениями и желаниями и неподвластная
воздействию внешней действительности. Фрейд определил
вторичные психологические процессы как происходящие в
результате рационального мышления, основанного на
соприкосновении с действительностью, или, как ранее писал
Моро, «основанного на общении с внешним миром»..
Не все взгляды Моро выдержали проверку временем.
Так, например, сравнение гениальности с безумием завело
его в один из тупиков, нередко встречающихся в истории
психиатрического знания. Моро объяснял, что сходство
между этими двумя состояниями обусловливается тем, что
происходят они от чрезмерной активности мышления.
Если эта гиперактивность выливается в более интенсивное
функционирование, то в результате проявляется
гениальность; если же происходит отклонение и нарушение
функции, наступает безумие. Эта его идея довольно стойко
держалась в течение XIX в., ибо она была созвучна всеобщему
интересу к уникальной личности, характерному для
романтизма.
Динамическое и интегративное направление,
выраженное во взгляде Моро на психоз как на проявление
целостной личности, а не как на частное, ограниченное
нарушение, отразилось также и в работах некоторых германских
210


психиатров, среди которых хотелось бы назвать Иоганна
Кристиана Хайнрота (1773 — 1843). Хайнрот обладал
интуитивной способностью глубоко проникать в суть
внутреннего конфликта; воспитанный в традиции лютеранства,
он выражал свои мысли через религиозные понятия. Душа
традиционно считалась пограничной территорией между
теологией и психологией. Протестантство сделало человека
ответственным перед своей совестью, усилив таким
образом в религии психологическое начало, но сохранив при
том традиционную догматическую веру в божественное
явление истины. Святой Августин, самый глубокий из всех
религиозных психологов, не решился объявить
самосознание независимой функцией. Человек сам по себе, без
помощи Бога не может достичь лучшего; высшее решение —
это безусловная вера в явление истины.
Протестантство сделало «личную совесть* новым
религиозным принципом. Не противореча вере, человек ныне
обращался к Богу через внутреннего представителя Бога в
себе самом — «личную совесть».
«Совесть», которую Фрейд позже назовет «Супер-Эго»,
или «Сверх-Я», стала краеугольным камнем
психоаналитической психологии. Хайнрот был убежден, что
первостепенной причиной душевного расстройства является грех,
который в его понимании равнялся себялюбию. Он сумел
выразить в религиозно-моралистских терминах
центральную концепцию современной психиатрии, а именно идею
внутреннего конфликта. Если бы Хайнрот употребил
вместо «греха» ньгаешнее понятие «чувство вины», его вполне
можно было бы назвать предшественником психоанализа.
Однако, когда Хайнрот определял душевное заболевание
как результат греха, он отнюдь не имел в виду, что все
невротики и психотические больные действительно
совершали греховные поступки. Он говорил о греховных мыслях,
которые оскорбляют наше нравственное чувство. На
современном языке это означает, что источник психического
расстройства есть kohcJwihkt между неприемлемым
импульсом («Оно») и совестью («Сверх-Я»),
Хайнрот считал, что психологические процессы делятся
на три уровня функционирования. Нижний уровень
представляет инстинктивные силы и чувства (в современной
211


терминологии — импульс «Оно»), цель которых —
удовольствие. Вторую фазу он назвал «Эго» («Я»), она
функционирует с помощью интеллекта. Цель «Я*, занятого
исключительно собой, есть «безопасность в отношении
внешнего мира» и «радость жизни». Основная характеристика
«Я» — это «самосознание». Тело и душа — всего лишь два
аспекта одной и той же сущности, которая внешне
проявляется в образе тела, а внутренне — как душа. И то, что
эти два аспекта личности неразделимы, является главным
тезисом Хайнрота. Поэтому неудивительно, что он первым
употребил термин «психосоматика».
Третий, высший уровень психических функций Хайн-
рот назвал совестью. По его теории, «Я» развивается от
нижнего уровня психологической организации через
осознание различия между внешним миром и внутренней
сущностью. Как мы увидим, это совпадает с фрейдовским
определением раннего развития «Я». Как подчеркивал
Фрейд, «Я» отделяет себя от «Оно», научаясь отличать
внутренние импульсы от тех, что исходят от окружающей
действительности. Хайнрот утверждал, что совесть
развивается посредством внутренней дифференциации «Я»,
появляясь вначале как нечто чужеродное, противостоящее
себялюбивым устремлениям «Я». Эта высшая сила,
являющаяся частью «Я», вызывает конфликт внутри «Я»8. Для
этой высшей силы Хайнрот изобрел термин «Сверх-Мы»*.
«Сверх-Мы», таким образом, есть более позднее
разграничение сущности «Я» и представляет собой конфликт
между себялюбивой частью «Я» и более «высокой»
альтруистической тенденцией. Хайнрот описывает ее как
божественный элемент внутри человеческой души и говорит, что
не многие люди на самом деле достигают полного развития
«Сверх-Мы». Чаще всего голос совести невелик, совесть
остается неким посторонним телом внутри себя, и жизнь есть
постоянная борьба между изначально присущим человеку
эгоизмом и его разумом. Человек же, действительно до-
Коллективная природа требований этой высшей силы, видимо,
побудила Хайнрота дать ей название «Сверх-Мы* во множественном
числе в отличие от Фрейда, который позже выбрал термин «Сверх-Я».
212


стиппий высшего уровня, живет лишь для того, чтобы
служить другим.
Психическое здоровье, по Хайнроту, состоит в полном
укоренении принципов совести внутри «Я». Только те
немногие, кто сумеет добиться этого единения, могут
считаться психически здоровыми, внутренне свободными и
счастливым. Психическое расстройство возникает
вследствие конфликта с совестью.
Поскольку Хайнрот отождествлял грех с себялюбием,
он неизбежно должен был поставить центральный вопрос:
кто сумеет отказаться от любви к себе, не отказавшись
от самой жизни? Естественно, у него не было особой
надежды излечить душевное заболевание полностью. Но
поскольку нравственность также является неотъемлемым
качеством человека, Хайнрот в конечном итоге принял
августиново решение, примиряющее эти два
неразрывных, но противоречивых принципа: вера в явление
истины — вот лекарство.
Вклад Хайнрота в психотерапию значительно уступает
его теоретическим взглядам относительно природы
психических расстройств. Как и его предшественники, он
прежде всего рассчитывал на перевоспитание. В случаях
расстройства функции суждения он рекомендовал
исправление познанием, в случаях расстройства воли — внушение
нравственных принципов. В то же время Хайнрот проявил
мудрость, придавая большое значение целительной силе
самого организма. В этом отношении он был сторонником
Гиппократа и полностью полагался на природные
защитные силы. Он верил также в целительную силу времени и
предостерегал против применения массированных средств
лечения. Он, видимо, больше других современных ему
психиатров осознавал опасность «залечить* и опасность,
заключенную в допсихоаналитической психотерапии, —
пытаться помочь прежде, чем станет понятна природа
проблемы.
Его терапевтическое оснащение включало практически
все традиционные методы физического и психологического
лечения. Для физического лечения он предлагал
электричество, согревание, кропускание, физиотерапию, диету,
регуляцию пищеварительных функций. Его психотерапев-
213


тические методы включали усиление или ослабление
раздражителей, в том числе — если говорить о первом —
лишение сна. Он использовал изоляцию и наказание, но
рекомендовал также и развлечения или путешествия, а в
некоторых случаях — интенсивную работу. Нельзя сказать,
чтобы эти методы, основанные на достаточном общем и
неясном психологическом знании, он применял
неразборчиво. Хайнрот был истинным сыном эпохи романтизма и
твердо верил, что главным проводником в выборе методов
терапии может быть лишь индивидуальность каждого
пациента. Он считал, что женщины требуют другого
психотерапевтического подхода, нежели мужчины, и настаивал,
чтобы врач приспосабливался к индивидуальности
пациента. Некоторые пациенты, говорил он, требуют тепла и
доброты, другие — твердости и строгости, а пациенты из
разных стран зачастую требуют разного лечения. Его
возражения против шаблона в лечении знаменуют собой
важнейший шаг к индивидуализированной психотерапии.
При общей высокой оценке позиции Хайнрота в
психиатрии можно утверждать, что в отношении детального
знания динамики личности он не сделал сколько-нибудь
значительных открытий, однако в своих общих принципах, в
особенности в требовании понять проблемы пациента
прежде, чем приступать к лечению, в признании
индивидуальной природы каждого отдельного случая, в
непреклонной вере в природные целительные силы разума, в своей
уверенности, что в основе душевных расстройств лежит
нравственный конфликт, он достиг поразительно
глубокого проникновения. Хайнрот может считаться одним из
самых передовых психиатров XIX в., поскольку в общей
своей ориентации он сумел вплотную приблизиться к
современному направлению динамической психиатрии.
В основном близкие Хайнроту подходы характерны и
для сочинений ряда других психиатров того же периода.
Эти ученые считали, что функции личности имеют свои
корни в инстинктивных и волевых стремлениях человека.
Их ориентация была глубоко биологической;
психологическую жизнь они рассматривали лишь как одно из
проявлений организма, который в свою очередь они считали
психобиологическим целым. В связи с чем все психические
214


процессы — и нормальные и ненормальные —
воспринимались ими как проявления целостной личности.
Александр Хайндорф (1782 — 1862) издал в 1811 г.
учебник по психиатрии психических болезней, где он
рассуждает о физиологических источниках внутренних
импульсов и пытается соотнести их с определенными
участками мозга. Он не только рассматривал организм как
психобиологическое целое, но и одним из первых
высказал мысль, что эмоциональные конфликты нарушают
нормальное функционирование этого целого, приводя к
психическим заболеваниям. Фридрих Гроос (1768 —
1852), философ, ставший впоследствии психиатром,
попытался связать философскую теорию с
физиологическими проявлениями, предположив, что человек
подвергается влиянию физиологических воздействий, о которых он
не подозревает, но которые влияют на его реакции. Если
эти воздействия блокируются и не находят выхода,
возникает психическое заболевание. Впоследствии Фрейд
высказал такую же точку зрения, определив эти
воздействия как инстинкты. По современной терминологии,
если инстинктивные стремления не разрешаются
удовлетворительно или не сублимируются, то возникает невроз или
психосоматическое заболевание. Как и Гроос, Карл
Вильгельм Иделер (1795 — 1860), вдохновленный работами
виталиста Георга Штааля, полагал, что истинктивные
стремления, которые он называл «страстями», могут
вызвать нарушение функций личности, если они не находят
выхода или удовлетворения. Иделер предвосхитил
современную точку зрения, высказав мысль о том, что
незадолго до психического срыва пациенты обнаруживают
повышенную агрессивность, которая играет решающую роль
в развитии мании преследования, когда такой пациент
становится психотиком9.
Поразительно современный психосоматический подход
отстаивал Фридрих Эдуард Бенеке (1798 — 1854),
утверждая, что мысли можно представить в виде символов и
выразить в виде физических реакций. Эта концепция в
недавние годы возродилась в психосоматическом подходе к
медицине и была усовершенствована Францем Александр
215


ром, разграничившим реакции, связанные с
сенсорно-двигательной системой и с автономной нервной системой.
Решающими для развития психосоматического подхода
оказались взгляды Эрнста фон Фейхтерслебена (1806 —
1849), который в своих трудах критиковал философов,
отстаивавших дихотомию тело — душа. Подобно
современным приверженцам психосоматики, он рассматривал тело
и душу как «единое явление, неизменное и неделимое*10.
Уверенный, что психическое заболевание есть результат
расстройства личности, Фейхтерслебен был одним из
немногих ученых эпохи романтизма, кто подчеркивал
важность психотерапевтического лечения этих болезней.
Психологический подход к душевнобольным, считал он,
поможет больному самому понять развитие своих отклонений,
то есть психотерапия, таким образом, становилась формой
«второго обучения*. Вплоть до 40 — 50-х годов нашего
века, когда была разработана теория обучения, никому
больше не удалось столь ясно высказать взгляд на
психотерапию как форму переобучения или перевоспитания.
Психодинамические идеи романтиков заслонил в
середине века новый всплеск органической и клинической
психиатрии. Психодинамическая ориентация настолько
померкла, что работы Фрейда показались его современникам
абсолютно новым открытием. Но то, что пришлось
преодолевать Фрейду, было описательным классификаторским
направлением ученых второй половины XIX в. Фрейд, по
всей видимости, не был знаком с работами представителей
эпохи романтизма, и ему пришлось разработать
собственное психобиологическое направление. И только
значительно позже, когда влияние Фрейда революционизировало
психиатрию, такие современные историки психиатрии,
как Э.Хармс, В.Ризе и Г.Зильбоорг, оценили истинное
значение работ психиатров романтического периода.
С высоты сегодняшнего знания психиатрия романтизма
близка нам своей динамической ориентацией,
комплексным охватом цельности личности как психобиологического
единства и признанием биологических корней
психологических воздействий. Этот период выступает резким
контрастом теоретической бедности следующего за ним
периода, его описательным классификациям и его терапевтиче-
216


скому нигилизму, от которого мы лишь недавно сумели
оправиться. Может быть, именно это объясняет, несколько
чрезмерен энтузиазм современных историков психиатрии
по отношению к психиатрии романтизма, — энтузиазм, не
позволяющий увидеть ее внутренние слабости. Так,
ученые того периода возродили виталистскую философию
древних, которые смотрели на жизнь как на
осуществление божественного замысла, а жизненные процессы
считали проявлением мистической целенаправленной силы.
Несмотря на яркие вспышки воображения и интуитивного
озарения, этим ученым не хватало прочного фундамента
клинических наблюдений, поэтому их теории казались
призрачными всплесками фантазии.
Все эти недостатки эпохи романтизма ярче всего
выражены в работах Карла Густава Каруса (1789 — 1869),
акушера по образованию, направившего свой интерес
сначала в область натурфилософии, а затем и
психологии. Что касается лечения психических расстройств, то у
Каруса не было непосредственного опыта в этой области;
не отягощенный клиническими познаниями в том, как
ведут себя душевнобольные, он мог свободно предаться
абстрактному теоретизированию. В своей книге «Душа»
(1846) он последовательно отстаивает взгляды
романтизма в отношении не только психологии и душевных
расстройств, но и физиологии и общей патологии.
Центральной осью философии Каруса, как и Фрейда, является
понятие «бессознательного», что Карус отождествлял с
созидательной жизненной силой. Это сродни понятию Фрейда
об Эросе или же Гроддека — об «Ид» («Оно»), о чем мы
будем говорить позже. В его книге можно найти отрывки,
кажущиеся обманчиво современными, но там же
встречаются и такие положения, которые могли быть написаны
две тысячи лет назад. В этой книге островки
интуитивного озарения окружены океаном неясных и запутанных
общих мест. Так, мы читаем во Вступлении весьма
современное на вид утверждение: «Ключ к пониманию
сущности сознательных умственных процессов лежит в области
бессознательного. Все трудности и даже невозможность
понять тайны разума становятся понятными с этой точки
зрения. Если бы действительно было невозможно найти
217


сознательное в бессознательном, то следовало бы
отказаться от всех попыток постичь душу, то есть, иными
словами, самого себя. Однако, если эта невозможность лишь
видимая, тогда первейшей целью науки психологии
должен быть поиск того, каким путем человеческий разум
может спуститься в эти глубины»11. Карус неоднократно
подчеркивает в своей книге, что то, что в детстве когда-то
было сознательной идеей, в дальнейшем, с развитием
ребенка, уходит в «забвение», в бессознательное.
Поистине Фрейд писал очень близкое к этому полвека
спустя. Он, однако, сумел найти действенный метод
проникновения в глубины человеческой личности. Карус
ставит проблему, но ему не удается предложить какой-либо
методики для достижения той цели, которую он с
замечательной проницательностью обрисовывает. И вот именно
здесь лежит главная причина, объясняющая, почему
романтическому движению не удалось продвинуть вперед
психиатрию и психотерапию. Все сводилось к отсутствию
методологического знания.
Карус особенно запутывается, когда пишет о
«бессознательном». «Бессознательное» у него означает больше,
нежели осознанный материал, который некогда в прошлом
отодвинулся в бессознательное. «Бессознательное» у Каруса
практически эквивалентно всему жизненному процессу,
как органическому, так и психическому. Такая
всеохватывающая концепция становится в результате почти
бессмысленной. «Бессознательное» оживляет все
физиологические процессы; отсюда вытекает, что все органические
заболевания коренятся в бессознательном. Органические
болезни — это «паразитические», чужеродные мысли,
наложенные на здоровый бессознательный план
самореализации организма. Источник этих чужеродных мыслей —
источник болезни — у Каруса неясен. Конфликт между
первичным здоровым организационным замыслом
бессознательного и этими чужеродными мыслями и есть
существо болезни. Пока этот конфликт не достигает сознания, мы
имеем дело с органическими болезнями; когда эти
конфликты завладевают разумом, проявляются психические
болезни. Эта теория напоминает ошибочное течение,
метафизическую психиатрическую теорию, согласно которой
218


органическая болезнь (психосоматическая болезнь) есть
«органический психоз*.
Совершенно очевидно» что эти метафизические высоты
абстрактного теоретизирования не оставляют ни проблеска
надежды на связь с клиническими явлениями. И в
противовес этим сугубо теоретическим, не привязанным к практике
размышлениям в 1850-х годах маятник психиатрической
мысли качнулся в другую крайность: к интенсивным
занятиям систематизацией данных, к сведению их в
бессмысленные зачастую классификации и к попыткам локализации
психических болезней в тех или иных участках нервной
системы. Таким образом, во второй половине XIX в.
психиатрия прошла через бесплодный период собирательства
фактов, прежде чем снова возродились динамические подходы.
К тому времени психиатрия была оснащена строго
укоренившейся традицией контролируемого наблюдения и
тщательного, скрупулезного обсуждения. Гений Зигмунда
Фрейда как раз и состоял в его способности соединить
умозрительный и научный подходы, что и позволило ему
совместить эти две крайние тенденции.
Предвестники нейропсихиатрии
Несмотря на то что первая половина XIX в. была по
своей ориентации строго психологической, тем не менее
зачатки неврологии также восходят к тому периоду.
Первоначально ученики Пинеля и Эскироля, действуя в духе
эпохи Просвещения, шли в основном эклектическим
путем. Они делали упор на описание и классификацию в
ущерб объяснению. Германские ученые, следуя моде
романтической эпохи, все свое внимание сосредоточили на
человеческой душе. Развитие медицинских наук привело к
постепенному переходу от эклектизма через романтизм к
неврологическому подходу.
Где-то к середине прошлого века медицина взяла на
вооружение принципы физики и химии. Психиатрия также
попыталась приблизиться к современному научному
направлению, объясняя нарушение поведения разрушением
нервной структуры и функции. Эта материалистическая
219


точка зрения имеет своим началом теорию Морганьи,
который отмечал еще в 1761 г., что болезни возникают из
локализованных расстройств телесных органов. В начале
XIX в. эта теория получила развитие в работах
французских ученых, которые предположили, что центр болезни
располагается в тканях органов, и наконец к середине XIX в.
была подкреплена работами германских исследователей,
которые локализовали болезнь в мельчайших
строительных кирпичиках тканей — клетках.
В первой половине XIX в. Франция стала центром
медицинского знания. На лекции прославленных
клиницистов, среди которых был основоположник гистологии
Мари Франсуа Ксавье Биша (1771 — 1802), приезжали
студенты со всех концов Европы и даже из Соединенных
Штатов. Пинель заметил как-то, что структурная единица
патологического нарушения может быть локализована с
гораздо большей точностью, чем предполагал Морганьи.
Биша еще до изобретения ахроматической линзы и
усовершенствования микроскопа (ок. 1825) провел свыше 500
вскрытий, работая невооруженным глазом. Он обозначил
25 типов тканей. В 1880 г. Биша впервые предложил идею
тканевой теории заболевания: когда ткани какого-либо
органа ослаблены, они становятся уязвимыми для болезни, а
больная ткань и есть местоположение патологии.
В Германии, где романтическая эпоха дала особенно
обильные плоды, науке пришлось долго очищаться от
смутных теорий философов романтизма, проникших во все
области медицины. Эта задача выпала на долю Иоганнеса
Петера Мюллера (1801 — 1858) и его учеников —
эмбриолога Рудольфа фюн Кэлликера (1817 —- 1905), Германа
фон Гельмгольца (1821 — 1894), Рудольфа Вирхова
(1821 — 1902) и Фридриха Генле (1809 — 1885) — гис-
топатолога. В юные годы Мюллер преклонялся перед
Шеллингом, Гете и другими философами романтизма. Однако,
получив медицинскую степень, в Бонне, он переехал в
Берлин, где ведущие биологи очень скептически относились к
философским причудам и не видели в них ценности для
медицины. К тому времени, когда Мюллер стал
профессором анатомии, физиологии и патологии в Берлине, он уже
был твердо убежден, что прогресс медицины лежит на пути
220


эксперимента и наблюдения. Он активно побуждал своих
коллег выйти из своих библиотек и поработать в
лабораториях с новым микроскопом, ибо полагал, что психолог
должен одновременно быть и биологом. Сам Мюллер был
неутомимым экспериментатором; считается, что он оставил
свыше 15 тысяч страниц научных материалов,
снабженных более чем 350 иллюстрациями с описанием
проведенных им экспериментов.
Сэр Чарлз Белл (1774 — 1842), ведущий английский
невролог, предположил в 1811 г., что задние отростки
спинного мозга передают ощущения в центральную
нервную систему, а передние отростки передают от нее
двигательные импульсы. Эту фундаментальную
неврологическую концепцию развил французский физиолог Франсуа
Маженди (1783 — 1855). Тщательные исследования
Мюллера подтвердили их догадки, и в своем законе о
специфической нервной энергии (1840) он с4юрмулировал
идею, согласно которой каждый орган чувств отвечает на
импульс совершенно определенным способом.
Вдохновленные Мюллером, физиологи начали измерять
нейрофизиологические явления буквально; например, Гер-
манн фон Гельмгольц практически измерил скорость
передачи нервного импульса, экспериментируя на мускулах
лягушки. Под влиянием Мюллера Теодор Шванн (1810 —
1882) стал изучать ткани животных с помощью новейшего
микроскопа, Шванн обнаружил в тканях животных то же,
что его ближайший друг, ботаник Матиас Якоб Шлейден
( 1804 — 1881 ), до этого открыл в тканях растений, —
неповторимую структуру. В 1838 г. была предложена
клеточная теория Шлейдена -— Шванна, утверждавшая, что все
ткани состоят из клеток. Однако ни Шлейден. ни Шванн
не знали, откуда возникли клетки, поэтому они
предложили теорию первичного белкового вещества. Ряд
исследователей полагали, что клетки происходят из других клеток,
но, пожалуй, наиболее убедительно это показал один из
учеников Мюллера, крупнейший патологоанатом своего
времени Рудольф Вирхов.
Основная идея Вирхова, что клетки происходят из
клеток, вскоре привела его к теории о том, что патология
может быть объяснена в понятиях болезни клеток. Он пред-
221


положил, что болезнь развивается там, где сильные
раздражители нарушают жизненные процессы в клетках. Веками
медицинская наука пыталась описать болезнь с точки эре-
ния воздействия некоего специфического вещества,
которое вызывает заболевание. Скрупулезные исследования
Вирхова доказали, что процесс заболевания проще всего
объяснить с точки зрения патологии клеток. Наука уже не
могла вернуться к фантазиям виталистов, рассуждавших о
невидимых эфирных субстанциях. Под микроскопом
клетки больного организма обнаруживали бесспорные
конкретные различия с клетками здоровых органов. Теория
Вирхова повлияла на трансформацию медицинской мысли
середины XIX в. не в меньшей степени, чем взгляды Мор-
ганьи определяли медицинскую науку конца XVIII в.
Однако судьбы этих двух выдающихся представителей
научной мысли оказались на удивление различны. Морганьи,
при всем его научном радикализме, был твердым
консерватором. Это одна из наименее противоречивых фигур своего
времени. Вирхов, напротив, был так же разносторонен в
своих политических воззрениях, как и в научных. Он был
демократом во всех смыслах этого слова и открытым
оппонентом Бисмарка.
Правое крыло в Германии не было расположено
терпеть оппозицию, поэтому участие Вирхова в революции
1848 г. лишило его возможности продолжать работу в
Берлине. И он принял предложение занять пост в Вюрцбурге.
Не преуспев в проведении социальных и политических
реформ, он целиком отдался разработке теории клеточной
патологии. В 1858 г. он опубликовал исследование
«Клеточная патология на материале физиологической и
патологической гистологии». Работа эта означила наступление
современной эпохи в медицине.
В следующем году Чарлз Дарвин (1809 — 1882)
опубликовал свой классический труд 4Происхождение видов и
естественный отбор», который распространил на биологию
закон изменения и вероятности, так успешно
зарекомендовавший себя в других естественных науках. Теория Жана
Ламарка о том, что те качества, которые животные
приобретают в борьбе за выживание, передаются затем по
наследству новым поколениям, была теперь заменена тео-
222


рией, построенной на материалах экспериментов по
выведению потомства. Дарвин предположил, что случайные
различия между отдельными особями одного и того же
вида могут сделать носителей этих признаков сильнее других
особей в борьбе за выживание. И как результат их
выживания, те черты, которые помогли этому, закрепляются в
потомстве. Теперь не нужно было объяснять устойчивость
живых организмов с помощью какой-то мистической
жизненной силы, которая преследует некую заранее
намеченную цель. Пропасть между живой и неживой природой,
казалось, можно преодолеть. Приоткрылась — чтобы уже
никогда не захлопнуться — дверь, зовущая к энергичной
атаке на тайны биологии методами естественных наук.
Последний оплот веры в божественную силу, действующую
внутри организма, был разрушен, и, казалось, ничто уже
не стоит на пути науки к объяснению сокровенных тайн
органической жизни и психологии.


Глава 10
НОВАЯ ЭРА
Нейропсихиатрия
Хотя новая эра в медицине в области изучения чувств
началась с работ Вирхова и Дарвина 1858 — 1859 гг,,
принципы физики и химии в медицине использовались к
тому времени уже не менее двадцати лет. Юлиус Роберт
Майер (1814 — 1878) в 1842 г. сформулировал закон
сохранения энергии для живых организмов. Закон этот пять
лет спустя был распространен Гельмгольцем на все
вещества. Современная физиологическая химия возникла в
начале 1840-х годов с работ Юстаса фон Либига (1803 —
1873). Вместе с другими химиками он преуспел в
выделении важного компонента молекулы белка. В 1823 г.
Фридрих Волер ( 1800 — 1882) синтезировал мочевину. В связи
с изучением созревания клетки Альбертом фон Колигером
(1817 — 1905) и описанием структуры человеческой
яйцеклетки и спинного мозга Карлом фон Байером (1792 —
1876) великий стимул к развитию получила эмбриология.
Концепция контагиозности инфекционных заболеваний
была сформулирована благодаря пионерским усилиям
итальянского микробиолога Августа Басси ( 1773 — 1857),
установившего, что заболевание шелкопряда вызывается
микроскопическим паразитом.
В следующем десятилетии Луи Пастер (1822 — 1895)
продолжил изучение бактериологии, что в свою очередь
положило начало микробной теории болезни. В 1860-х
годах английский хирург Джозеф Листер (1827 — 1912)
предложил практическую антисептику. Идеаз Семмелвейс
(1818 — 1865) пропагандировал асептическую технику в
224


акушерстве, а Макс фон Петтенкофер (1818 — 1901)
проводил широкую кампанию за гигиену в Германии.
Клиническая медицина также сделала заметное
продвижение в первой половине XIX в. Были тщательно описаны
синдромы и сущность заболеваний, многие из которых до
настоящего времени называются именами тех, кто их
открыл. Томас Адисон (1793 — 1860) описал заболевание ад-
реналовых желез, Карл Белл — паралич лица из-за нервной
патологии, Рихард Брайт (1789 — 1858) — одну из форм
болезни почек, Джеймс Паркинсон (1755 — 1824) —
дрожательный паралич, а Томас Ходжкин (1798 — 1866)
проследил течение типелейкемии, при которой поражаются
лимфатические железы.
Начало 60-х годов явилось свидетелем не только
революционных событий в медицинской науке, но и
значительных политических изменений. Франция потеряла свое
лидирующее положение в Европе. Бисмарк объединял
Германию под эгидой Пруссии. Германия становилась главной
индустриальной, экономической и военной силой Европы.
Взлет германской политики и экономики сопровождался
значительным развитием науки и образования. Германские
университеты были реорганизованы, учебные программы
строились на основании современных знаний, полученных
в результате оригинальных научных исследований.
Мориц Ромберг (1795 — 1873), невропатолог из
Берлинского университета, может считаться типичным
представителем немецких ученых той эпохи. Его труд
«Lehrbuch der Nervenkrankhertem (1840 — 1846),
явившись первым системным изложением неврологии,
положил начало развитию новой медицинской специальности.
Вильгельм Гризингер (1817 — 1868), преемник Ромберга
в Берлинском университете, имел звание профессора
психиатрии и неврологии. Гризингера отличал
всеохватывающий подход к медицинской науке. И еще до того, как ему
исполнилось 30 лет, он суммировал свои наблюдения в
руководстве о психических болезнях.
Гризингер сделал выдающийся вклад в изучение
инфекционных болезней, патологической анатомии и
психических заболеваний. Кроме руководства по психиатрии и
руководства по инфекционным болезням, он написал много
8—29
225


выдающихся работ по диагностике и лечению в
психиатрии. Он основал Архив, а также Общество психологов, что
было исключительно ценно не только для психиатров, но
также и для представителей смежных отраслей науки,
особенно философов. Он рассматривал основы психиатрии
как глубокую медицинскую дисциплину. Незаурядный
талант и многогранные медицинские интересы сделали его
одним из великих синтезаторов медицинских знаний.
Особое внимание он уделял анализу связи между аматомиче-
скими и физиологическими феноменами. Он пытался
соотнести, например, наблюдения в нейропсихологии по
рефлекторным функциям продолговатого и спинного мозга,
освещенные в работе Маршалла Холла (1790 — 1857), с
теорией психологической философии Иоганна Герберта
( 1776 — 1841 ). Холл показал, что моторная активность не
всегда сопряжена с сознанием и не обязательно зависит
только от высших нервных центров; Гербарт, философ,
который пытался выразить свои филоссфжие идеи через
математику, апеллировал к материалистической позиции
Гризингера, утверждая, что поведение не всегда детерми
нируется сознанием.
Гризингер считал своей миссией освобождение
психиатрии от предположений романтиков. Он убедился, что
романтические поэтические представления о безумии
лишь создают путаницу и дают повод к пустопорожним
дискуссиям вместо продуктивного изучения этиологии
душевных заболеваний. Конкретные доказательства того,
что некоторые психические расстройства имеют
органическую причину, были приведены А.Л.Д. Бойлем и Д.Л.
Калмиелем, обнаружившими патологические образования
в мозговой ткани у психически больных, страдающих
общим параличом (в то время сифилис как этиологический
фактор этого заболевания еще не был известен). Также
было доказано, что недостаток йода мог привести к гипо-
териодизму, кретинизму, имбецильности. Гризингер
писал: «Первый шаг к познанию симптомов сумасшествия —
локализация, выяснение, какому органу в
действительности эти проявления принадлежат, какой орган поражен
при умопомешательстве... Физиологические и
патологические исследования показывают, что этим органом может
226


быть только мозг; следовательно, в первую очередь в
любом случае душевного заболевания надлежит установить
патологическую функцию этого органа*1. Гризингер
указывал, что органические изменения в виде анатомических
нарушений в мозге не обязательно проявляются при всех
типах сумасшествия; он писал: 4...хотя во многих случаях
повреждение мозга не может быть продемонстрировано
патологоанатомически, тем не менее оно может быть
всесторонне объяснено с физиологической точки зрения»2.
Гризингер полагал, что все психические заболевания
могут рассматриваться с точки зрения правильности или
неправильности функций клеток головного мозга без
дифференциации функциональных и органических психозов,
как это делается в последнее время. Однако его описания
болезненных нарушений функций личности в случаях
поражения мозга используются и в настоящее время.
Понимание психиатрии Гризингером как «психиатрии
без психологии»3 выглядит сейчас слишком упрощенным.
Однако, безусловно, он был знаком с принципами
динамической психологии, сформулированными в работах
романтических психологов первой половины XIX в.
Он рассматривал концепцию «Эго» и признавал роль
подавления при душевных заболеваниях. «Когда, однако,
старое «Я» лишается силы, искажается и изменяется
коренным образом патологическими ложными идеями,
когда, кроме того, группа ощущений, создающих «Я» и «Я», в
целом подавлены так, что не наблюдается никаких
проявлений эмоций пациента, изменения претерпевает и вся
личность... Однако такого рода необратимые изменения
происходят чрезвычайно редко при крайнем волнении или
механическом потрясении...»4 В своих заметках о грезах
Гризингер подчеркивал связь между психологической
симптоматикой и сновидениями. Он определил, что желания
осуществления были основой для обоих проявлений, как
психопатологических процессов, так и сновидений.
«Личность, расстроенная телесными или психическими
нарушениями, в сновидениях реализует то, что в реальности
отсутствует, — счастье и успех... Так и при душевном
заболевании погружение из темной бездны расстроенной
болезнью эмоции в еще более глубокое состояние грезы
227


подавляет противоречащие мысли и чувства. Светлые
идеи о счастье, величии, знатности, богатстве и т.п.
выступают на первый план... Тот, от кого отвернулась фортуна,
воображает себя богатым, девица, которую постигло
разочарование, счастлива, воображая себя нежно любимой
верным возлюбленным. Ряд других феноменов сновидения
проявляют сходство с умопомешательством*5.
В некоторых аспектах психологии Гризингер
приблизился к пониманию преморбида. Он определил, что
проблема личности при психических заболеваниях тесно
связана с потерей способности к самооценке, «отчуждением от
самого себя», и поэтому, чтобы понять заболевание, врач
должен детально изучить препсихотическую личность
больного. Он сознавал, что сильное внутреннее напряжение
может быть результатом только кажущихся внешних
проблем. «Когда для индивида становится невозможным то,
что он полагает необходимостью своей жизни, когда его
идеи не находят адекватного воплощения, в этом случае
происходит надлом его «Я» и начинается сильнейшая
внутренняя борьба»6. Гризингер описывает значение сильных
аффектов в тех случаях, когда пациент испытывает
чувство вины из-за стремления мастурбировать. Пациент
чувствует «раскаяние», напрямую конфликтующее с его
желанием удовлетворить сексуальные стимулы. Гризингер
отмечает, что чувство вины в этом случае «занимает
значительно более важное место, чем непосредственный физический
эффект»7.
Терапевтические подходы Гризингера отличались
неприятием любых негуманных методов, включая
кровопускание, применение слабительных, рвотных средств,
связывания. Исключение составляли лишь те конкретные
случаи, когда была необходимость предотвратить причинение
«повреждений себе или окружающим»8. Он верил, что
успокаивающие ванны и снотворные средства уменьшают
чрезмерное возбуждение, что профессиональная
деятельность зачастую является средством для достижения
выздоровления пациента и что «активность мозговых функций
может очень заметно и быстро видоизменяться под
влиянием изменений в настроении, эмоциях, мыслях,
мышлении»9. Это положение не должно рассматриваться как вы-
228


ражение противоречия или как отступление Гризингера от
своего основного принципа, гласившего, что только
церебральные патофизиологические механизмы ответственны за
психические заболевания. Тем не менее он пробовал
сочетать психологические и физические подходы к лечению.
Он был убежден, что оба метода — как психологический,
так и физический — должны использоваться в равной
мере. «Оба метода воздействия всегда инстинктивно
сочетались, и любые моралистические теории не могут судить об
эффективности должным образом назначенных
медикаментов, ванн и других средств; в то же время
каждодневный опыт показал, что едва ли может быть совершенным
выздоровление без использования психических средств
воздействия, таких, как работа, дисциплина и др. ...
Однако, несмотря на практическое использование этого метода,
теоретической гипотезы оказалось недостаточно для
научного обоснования его результатов — необходимости
обязательного применения в комбинации психических и
физических средств»10. Гризингер осознал, что психиатр,
лечащий психотического больного, должен стремиться к
оздоровлению всех составляющих взаимосвязанных функций
его личности. 4Старое «Я», которое при душевном
заболевании еще не утеряно, но лишь подавлено или разорвано
штормом эмоций, остается в течение длительного времени
способным и готовым к восстановлению и должно быть,
насколько это возможно, мобилизовано и укреплено»11.
Гризингер чувствовал, что терапия должна учитывать
индивидуальность каждого отдельного пациента, но он не
был согласен с Рашем и Рейлем, отказываясь лечить бред
путем аргументированного спора и убеждения. Он писал:
«■Беседы, лекции, прогулки, игры, чаепития и пр. полезны
для отвлечения и развлечения пациента. Они должны быть
очень тонко приспособлены для удовлетворения
склонностей больного»12.
Вероятно, самое важное, что сделал Гризингер для
психиатрии, заключалось не в глубоких психологических
теориях, но в возрождении надежды на то, что медицинская
психология непременно станет законной медицинской
наукой, что психиатрия сможет развиваться рука об руку с
229


другими медицинскими дисциплинами как абсолютно
равная, не прячась больше, словно падчерица медицины.
Генри Модели (1835 — 1918), английский психиатр,
считал, как и Гризингер, что сумасшествие в основе своей
телесное заболевание, и он редко обращался к наследию
романтиков, с их метафизическими измышлениями о
душевных болезнях. Защищая точку зрения, согласно
которой характер детерминируется главным образом
структурой мозга, он не был все-таки чистым материалистом, так
как физиологические законы рассматривал как
проявление «воли Господа».
Модели был так же глубоко уважаем в Англии, как
Гризингер в Германии, и его «Физиология и патология
мозга» (1867) была названа «поворотной точкой в
английской психиатрии»13. Хотя Модели особенно подчеркивал
важность изучения истории жизни больного с точки зрения
психиатрии, он отклонял самоанализ и самонаблюдение и,
подобно Гризингеру, принадлежал к тому
антипсихологическому направлению, которое явилось реакцией на
неумеренные умозрительные теории романтической эпохи.
Во второй половине XIX в. медицинская наука
обратилась к интенсивному изучению патологической анатомии и
биохимическим исследованиям, которые проводились
людьми редкой проницательности. Если врач не был
настоящим клиницистом, то он по крайней мере должен был
быть серьезным лабораторным исследователем. Врач
больше не прогуливался с тростью с золотым набалдашником,
не произносил напыщенных латинских фраз; ушел в
прошлое и красный плащ с капюшоном, и парик. Он говорил
на языке соотечественников и был уважаем за свои знания
и причастность к науке. Наступал век коммуникаций и
связи, и это способствовало тому, чтобы ученые всего мира
могли без труда контактировать друг с другом; журналы
публиковали результаты экспериментов во всех областях
медицины. К концу XIX в. стало очевидным, что и
развитие национальных экономик, и политические перспективы
зависят от научного прогресса. Научные исследования
стали не просто престижным занятием, они помогали
поддерживать могущество державы на должном уровне.
230


Представителем нового типа лабораторного врача
может считаться Эдуард Хитциг (1838 — 1907), один из
самых выдающихся учеников Вильгельма Гризингера. В
начале своей карьеры он сотрудничал с другим врачом,
Теодором Фритшем (1838 — 1898), в опытах электрической
стимуляции мозга собак. Их работа базировалась на
открытии Фритша, которое тот сделал, помогая солдатам с
поражением мозга во время прусско-датской войны 1864 г.
Он заметил, что стимуляция одной половины мозга
вызывает судорожные подергивания противоположной части
тела. Статья Хитцига, опубликованная в 1870 г., в которой
описывалась «электрическая возбудимость* мозга,
положила начало экспериментальной нейрофизиологии.
Попытки локализации церебральных функций
начались, безусловно, с работ Франца Голла и Шпарцгейма; в
изданной в первой половине того же века работе Пьера
Флоренса (1794 — 1867) и Луиджи Роландо (1773 —
1831) было продемонстрировано, что при возбуждении
отдельных участков головного мозга можно наблюдать, как
развиваются симптомы болезни, что мозжечок — это один
из участков мозга, необходимый для координации
движений. Флоренс создал концепцию возбуждения коры
головного мозга; работы Фритша и Хитцига набросали
предполагаемые очертания моторной области коры головного
мозга, а их метод стимуляции мозговой ткани
электричеством открыл путь для дальнейшего исследования отдельных
церебральных структур. Жан Батист Буило (1796 —
1881), изучая воспалительные процессы в головном мозге,
определил, что в височной доле помещаются речевые
области; более определенно речевой центр был очерчен Полем
Брока (1824 — 1880). В 1870 — 80-х годах эти работы
были продолжены Дэвидом Фэриэром (1843 — 1928) и
Виктором Хорсли (1857 — 1916). Однако сами эти
исследования навели ученых на мысль, что знание анатомии
головного мозга само по себе не приведет к пониманию
психологических процессов.
Кроме того, исследования церебральной локализации и
изучение клеточного строения головного мозга привели к
расширению знаний о связях между нервными клетками
в центральной нервной системе. В 1850 г. Август Уоллер
231


(1816 — 1870) доказал, что перерезанный нерв
дегенерирует, если он оказывается отделенным от тела клетки,
но та часть, которая остается связанной с телом клетки,
не погибает. Таким образом он показал, что клетка сама
питает свои волокна. Новые методы окрашивания
клеточных тел и оболочек ответвлений привели к концепции не-
врона — структурного и функционального элемента
нервной ткани. Функция протоплазматических отростков
нервной клетки, названных дендритами, была определена
передачей нервного импульса к телу клетки; другая
разновидность протоплазматического отростка — аксон —
посылает импульс от тела клетки. В последние годы XIX
в. разгорелась полемика по поводу того, имеют ли невро-
ны непрерывность в сетчатом сплетении. Один из самых
выдающихся гистологов этого времени, Камилл Гольджи
(1844 — 1926), поддерживал ретикулярную гипотезу,
однако исследование Рамон-и-Кахаля (1852 — 1934)
определенно установило, что каждый неврон отделен от
другого. Гольджи и Рамон-и-Кахаль в 1906 г. разделили
Нобелевскую премию, хотя Гольджи до конца оставался на
позициях ретикулярной теории. Способ, с помощью
которого импульс передается от одного неврона к другому,
остается предметом изучения.
В ходе накопления данных неврологических и
невропатологических исследований клиницисты пытались их
интерпретировать; и хотя эмоциональные состояния не могли
быть отнесены к функции какой-либо области головного
мозга или гистологической структуры, врачи продолжали
попытки связать психиатрию с нейрофизиологией.
Русский физиолог Иван Сеченов (1825 — 1905), которого
справедливо считают отцом русской физиологии,
утверждал, например, в «Рефлексах головного мозга», что
психическая активность зависит исключительно от внешних
стимулов. «Все психические акты, которые имеют
рефлекторное происхождение, должны быть изучены чисто
физиологически, потому что их начало — чувствительные стимулы,
а их окончание — моторные акты, являются
физиологическим феноменом. Более того, даже центральные
психические процессы... часто, если не всегда, не независимые
феномены — как обычно думают, — но интегрированная
232


часть общего процесса*14. Сеченов полагал, что организм
работает, как механизм с центральным регулятором в виде
нервной системы.
Иван Петрович Павлов (1849 — 1936) в своих
научных подходах следовал идеям Сеченова, а общей
философской концепцией был обязан Дарвину. Павлов родился в
России в семье священника и обучался в семинарии,
готовя себя к карьере священнослужителя, но в 21 год решил
стать врачом и провел несколько лет в Германии, где
увлекся физиологией. За работу по физиологии
пищеварительных желез он был удостоен в 1904 г. Нобелевской
премии. Несмотря на его разногласия с Лениным,
социалистический режим признал значение его экспериментальной
работы и поддержал проводимые им исследования. В
конце жизни они изменил свои политические взгляды и
примирился с правительством.
Психологи-бихевиористы не только в России, но и в
Соединенных Штатах основывали свои теории на павловской
концепции «условных рефлексов*. По Павлову, условные
рефлексы — это примитивные модели реакции на простые
стимулы и приобретаются они репетиционным обучением.
Например, когда животному дается пища, у него
выделяется слюна — это безусловный рефлекс. Если во время
приема пищи всякий раз звенит звонок, то у животного в
конце концов будет выделяться слюна просто на звук
звонка, даже без предложения пищи. Это условный рефлекс.
Даже самые сложные и высшие церебральные функции,
согласно Павлову, развиваются из простых условных
рефлексов. Он много и тщательно изучал, каким образом
условные рефлексы могут быть заторможены или усилены.
Это был блестящий экспериментатор. Работал он так же,
как и жил, — подчиняясь строгому режиму. Например, он
всегда ел, пил, спал и отдыхал точно в одно и то же время.
Педантичность Павлова проявилась и в чрезвычайной
точности его эксперимента. Подобно Джексону, а позже
Фрейду, он установил, что высшие процессы тормозятся
низшими функциями головного мозга. Мышление
тормозится непосредственным актом. Комплекс мыслительных
процессов, предшествующих акту, должен быть выполнен
233


прежде, чем состоится сам акт, следовательно,
торможение есть эффект высших центров.
Теория, разработанная Павловым, конечно, привела
его к механистическому пониманию поведения и побудила
к классификации типов личности, основанной на том, как
индивидуумы управляют возбуждающими стимулами15.
Павлов объяснял конфликты в терминах неврональной
классификации преобладанием перевозбуждения или
торможения, толкование, ничем не заполняющее брешь
между невронными связями и психологическими
конфликтами.
Владимир Бехтерев (1857 — 1927), руководитель
психофизиологической лаборатории в Казани, основатель
Психоневрологического института в Санкт-Петербурге
(1907), находился под большим влиянием теорий
Павлова, используя их в своей работе. Интересы Бехтерева были
весьма широкими. После того как он прошел курс
обучения в психофизиологической лаборатории Вунта в
Лейпциге и изучил гипноз у Шарко, он открыл свою
собственную лабораторию, где наблюдал физиологические
явления, связанные с гипнозом, и даже экспериментировал в
психохирургии.
В течение всего прошлого века клиницисты Германии
продолжали свои попытки достичь невозможного. Они
пытались преобразовать медицинскую психологию в
психиатрию. Карл Вестфаль (1833 — 1890), коллега Бехтерева,
более других в Германии интересовался неврозами. Он
оставил труды о навязчивых состояниях, сексуальной
патологии, о фобиях. Однако его основные занятия были
связаны с изучением микроскопической патологии мозга в
связи с неврологическими симптомами и синдромами;
вместе с Вильгельмом Эрбом (1840 — 1921) он обнаружил,
что коленные рефлексы отсутствуют при сифилисе
спинного мозга. Эрб известен и рядом других самостоятельных
работ, особенно описаниями неврологических
заболеваний, связанных с дистрофией мышечной ткани. Он
работал над изучением патологии периферических нервов,
спинного мозга и ствола головного мозга. Именно он
внедрил широко распространившееся затем в Германии приме-
234


нение низкочастотного гальванического фарадического
тока для лечения пациентов с патологией мышц.
Фрейд в своей ранней неврологической практике
использовал электротерапию, однако позже он убедился, что
электротерапия всего лишь завуалированная форма
внушения и не имеет продолжительного терапевтического
эффекта.
Теодор Мейнерт (1833 — 1892), венский невролог и
один из ведущих европейских исследователей-гистопатоло-
гов, описал ряд структур, лежащих глубоко в пределах
ткани головного мозга. Мейнерт установил, что каждый
стимул, который достигает центральной нервной системы,
возбуждает соответствующий участок головного мозга. Он
продемонстрировал некоторые пути — ассоциативные
тракты, — посредством которых кортикальные клетки
соединяются с другими, лежащими глубже в головном мозге и
являющимися продуктами более раннего
филогенетического образования. Мейнерт был убежден, что
недостаточность кровообращения в головном мозгу ведет к
состояниям возбуждения, а переизбыток крови в церебральных
сосудах провоцирует депрессию. Мейнерт предложил
систематическую классификацию ментальных болезней,
основанную на гистопатологических исследованиях.
Убежденность в том, что истерия не может существовать у мужчин,
определила его понимание невротических расстройств. Его
терапевтические мероприятия были направлены на
изменение церебральных сосудов путем применения различных
лекарственных препаратов.
Карл Вернике ( 1848 — 1905), так же как его учитель,
Мейнерт, верил, что все душевные заболевания имеют в
своей основе патологию головного мозга. Вернике завоевал
международную известность своей книгой по афазии
(потеря или различные формы нарушения речи) и
демонстрацией того, что одна из долей мозга является доминантной.
Вернике, кроме того, обнаружил, что пациент с
органическим поражением головного мозга теряет память на
свежие события, тогда как сохраняет в памяти давно
прошедшие. Это знание важно при диф4>еренциальной
диагностике, так как дает возможность отличить психозы,
происходящие вследствие органического поражения мозга, от фун-
235


кциональных. Вернике, как и другие невропатологи его
времени, приравнивал анализ медицинских нарушений к
исследованию картин невропатологических состояний,
поэтому он изучал психотические состояния, вызываемые
лихорадкой и токсическими веществами, такими, как,
например, морфин и алкоголь. В начале XIX в. Томас Саттон
описал алкогольный психоз, связанный с делирием тре-
менс, а позже Корсаков описал другой, характерный для
хронического алкоголизма симптом — отчетливую
дезориентацию из-за ощущаемых пациентами провалов памяти с
конфабуляциями. Вклад Вернике состоял в открытии того,
что у некоторых хронических алкоголиков проявляются
нарушения зрения вместе с затуманиванием сознания.
Кроме токсических психозов, исследовалась и другая
группа ментальных нарушений — болезни, возникающие в
результате сенильных изменений ткани головного мозга. Эти
опыты поддерживали надежду, что удастся объяснить
эмоциональные феномены гистологическими или грубыми
анатомическими повреждениями нервной системы.
Состояние деменции, встречающееся в сенильном возрасте,
было тщательно описано Эскиролем. К концу XIX в. мозг де-
ментных сенильных больных был исследован методами
гистологии достаточно подробно. Алоиз Альцгеймер (1864 —
1915) и Арнольд Пик (1851 — 1924) обнаружили сходные
гистологические состояния у некоторых пациентов с
преждевременным старением.
Однако было одно заболевание, которое в течение XIX
в. исследовалось психиатрами-неврологами наиболее
пристально. Это сифилис. Французские психиатры Бойль и
Калмиель клинически описали общий паралич — сифилис
головного мозга —- и выделили его как определенное
заболевание, хотя им и не удалось доказать его этиологию.
Байярже, Ромберг и Вестфаль установили клинические
дифференциальные различия между сифилитической
инфекцией спинного и головного мозга. В 1905 г. Фриц Ша-
удин (1871 — 1906) обнаружил инспекционный агент —
спирохету — в первичном генитальном поражении. Август
фон Вассерман (1866 — 1925) изобрел в 1906 г. тест
крови, выявляющий положительную реакцию на сифилис. В
1913 г. работами Хидео Ногухи (1876 — 1928) и Моора
236


была наконец продемонстрирована бледная спирохета в
головном мозгу больных сифилисом. А в 1910 г. Поль Эрлих
(1854 — 1915) после испытания 606 различных
композиций мышьяка получил препарат сальварсан (асрфенамин)
для лечения сифилиса нервной системы. Как раз к началу
первой мировой войны Юлиус фон Вагнер-Ярек (1857 —
1940), заметив, что у лиц, страдающих сифилисом, при
возникновении другой острой инфекции наступала
ремиссия, начал применять для лечения малярийную лихорадку.
За это открытие он был удостоен в 1927 г. Нобелевской
премии. К середине XX в. Александр Флеминг (1881 —
1955) открыл надежное химиотерапевтическое средство
пенициллин. В конце концов и клинически психозы были
поняты с точки зрения патологии органов и начато их
медикаментозное лечение.
В Соединенных Штатах в конце XIX в. невропатология
также была в центре внимания. Знаменитый невропатолог
Силас Вейер Митчел (1829 — 1914), работавший во время
Гражданской войны хирургом, считал неправомерным
любой психологический подход, не детерминированный
неврологией.
В Англии ведущим невропатологом был Джон Хаглинкс
Джексон (1835 — 1911). Джексон сосредоточил внимание
на изучении эпилепсии. Ему удалось объяснить многие ее
проявления. Может быть, его интерес к этому заболеванию
был вызван прежде всего тем фактом, что его жена
страдала припадками локального типа (впоследствии
названными «джексоновские»). Однако позже он обратился к
исследованию и генерализированных припадков. Джексон был
последователем врача Томаса Лейкока и философа
Герберта Спенсера (1820 — 1903). Спенсер и Лейкок за
несколько лет до издания Дарвин ом его «Происхождения
природы* пришли к пониманию эволюционного развития
головного мозга. Даже само выражение «естественный
отбор» в действительности принадлежит Спенсеру. Спенсер
полагал, что нервная система может быть понята с точки
зрения эволюции. «Если наиболее высокоразвитые
организмы составили нечто целое из совершенно определенных
и чрезвычайно разнородных организмов благодаря
многочисленным изменениям, которые они накапливали в тече-
237


ние неизмеримо продолжительного времени, если нервная
система этих организмов постепенно приобретала все более
усложняющуюся структуру и функции, тогда неоспоримо
то, что сложные формы сознания, которые коррелируют с
этими сложными структурами и функциями, также
возникли постепенно»16. Лейкок в те же годы написал книгу
«Разум и головной мозг», где он отстаивал концепцию
эволюции. Вклад Джексона состоял в том, что он показал
эволюцию нервной системы. Он обнаружил, что нижние
уровни головного мозга и спинной мозг осуществляют простые,
стереотипные движения и развитие их относится к
наиболее древнему эволюционному периоду. Средний уровень —
область мозга, контролирующая моторную активность, —
он отнес к следующему раннему периоду эволюционной
школы. И наконец, лобная доля головного мозга,
структура наиболее сложная, отвечающая за абстрактное и
символическое мышление и проницательность, является
наиболее поздно образовавшейся частью. Высшие центры
головного мозга, как наиболее молодые, обычно в первую
очередь подвергаются болезненным изменениям и внешним
воздействиям. Эти высшие церебральные механизмы
подавляют более примитивные функции нижележащих
центров, и поэтому, когда их структуры нарушаются,
активизируются более древние поведенческие модели. Данный
факт объясняет, почему токсические воздействия могут
низвергнуть личность в регрессивное поведение. Алкоголь
наиболее токсичен для высших структурных областей
головного мозга. Джексон считал, что каждый из отделов
головного мозга зависит от определенного рефлекторного
сектора и что высший уровень тормозит низший. В этом
смысле взгляды Джексона коррелировали со взглядами
Павлова, считавшего, что нижние уровни активности
подвергаются воздействию безусловных рефлексов, средний
уровень подвластен условным рефлексам и самый высший —
мышлению в символах.
Выводы Джексона из клинической практики были
проверены экспериментально Карлом Скоттом Шерингтоном
(1857 — 1952). Иссекая верхние отделы головного мозга
животных, Шерингтон убедился, что при этом спинной
мозг становился более возбудимым, а это подтвердило
238


идею Джексона о затормаживающем влиянии высших
центров. Шерингтон также продемонстрировал пути, по
которым проходит рефлекторное взаимодействие между
верхними и нижними уровнями. Его книга «The Integrative
Action of the Nervous System* (1906) синтезировала
концепции нейрофизиологии, эволюции и клинической
невропатологии.
Невропатологи сгруппировали невропатологические
симптомы в синдромы, определив нозологические формы;
невропатологи, кроме того, локализовали повреждения,
чтобы объяснить клинические феномены. Нейропсихиат-
ры в свою очередь стали использовать эти принципы для
объяснения нарушений поведения. Некоторые нервные
заболевания могли быть определены только при
клиническом наблюдении и без специального выявления
патологии. Возникала идея, почему бы не попробовать
систематизировать душевные расстройства подобным образом.
Однако симптомы нарушенного поведения и спутанного
мышления могли быть маркированы и обобщены не
путем философских измышлений, как это допускалось в
психологии, но с помощью конкретных медицинских
знаний и наблюдений. Таким образом, успехи медицины в
невропатологии поощряли изучающих поведение
проводить тщательные описания, систематизацию и
классификацию душевных болезней.
Мы отмечали, что тенденции эпохи Просвещения
воздействовали на последователей первой половины XIX в.
Тщательные описания были даны галлюцинациям,
циклическому умопомешательству, идиотии, гипногогическим и
алкогольным галлюцинациям.
Следующий шаг к психиатрической нозологии был
сделан в Германии Карлом Кальбаумом (1828 — 1899). В
своих попытках свести симптомы в группы он взял за
основу модель симптомов общего паралича. Кальбаум ввел
новые термины, часть из которых употребляется до
настоящего времени. Это и «симптомокомплеко, и «циклотимия»
(меняющееся настроение от депрессии до повышенного), и
«кататония* (клиническая характеристика индивидуума,
который удерживает своеобразную позу и мутичен).
239


Эвальд Хекель (1843 — 1909), один из студентов Каль-
баума, в 1871 г. сделал описание психотического
состояния, во время которого у больного наблюдается
неадекватное, слабоумное манерничанье и значительный регресс
поведения; он назвал эти состояния «гебефренией».
Пациенты с гебефреной часто выходят из приступа с дефектом
мышления.
Вопрос дефекта мышления был для психиатров XIX в.
наиболее интригующим. Предполагая, что больной с
дефектом мышления должен иметь какие-то нарушения в
структуре головного мозга, они заключили, что это
повреждение близко к дегенерации. Французский
естествоиспытатель Жан Батист Ламарк предположил в своей
«Философии животного мира» (1809), что изменения
функции органа трансформируют его структуру и его
изменение строения передается следующему поколению. Его
идея привлекла многих нейропсихиатров, считавших, что
индивидуумы свое нарушенное поведение наследуют от
родителей.
Бенедикт Август Морель (1809 — 1873), австрийский
ученик Фальре, близкий друг великого французского
физиолога Клода Бернара, находился под большим
впечатлением от работ Дарвина. Еще в начале своей карьеры
Морель пришел к выводу, что органическому аспекту
душевных заболеваний уделяется чрезмерное влияние, и
предложил изучать эмоциональную жизнь пациентов. Однако
всеобщее увлечение органическим подходом к
исследованию и эволюционной теорией Дарвина поколебало Море-
ля. «Дегенерации и девиации нормального человеческого
типа могут передаваться по наследству и прогрессивно
ухудшаться, стремясь к угасанию»17. Морель верил, что
внешние воздействия, подобные алкоголю и наркотикам,
могут способствовать дегенерации индивидуума до такой
степени, что искажается темперамент. Например, одно
поколение может стать нервным, следующее — еще более
нервным, третье — может быть с полностью нарушенной
психикой, четвертое поколение может стать уже
совершенно дегенеративным, а следующие поколения станут так
дементны (слабоумны), что семья начнет вымирать.
240


В 1850 г. Морель описал ряд вырождающихся
личностей, сходных с теми, которых описывали Кальбаум и Хе-
кер. Истории болезней этих пациентов показывали, что
заболевание у них начиналось в подростковом возрасте.
Морель заключил, что они страдали от наследственного
заболевания, которое неизменно приводило к
дегенерации, первые признаки чего обнаруживались в пубертате.
Он назвал это заболевание «démence recoce» (раннее
слабоумие) и рассматривал его как преждевременное
слабоумие; этот термин был позже принят при описании
клинической картины раннего слабоумия. Другой француз,
Валентин Маньян (1835 — 1916), расширил концепцию
дегенерации, распространяя ее положения не только на
лиц, страдающих психическими расстройствами, но и на
невротиков.
Увлечение концепцией дегенерации, естественно,
привело к изучению типов преступников. Английский
психиатр Джеймс Причард (1786 — 1848) пришел к мнению,
что асоциальная активность есть форма
умопомешательства. Однако Цезарь Ламброзо (1836 — 1909), итальянский
антрополог, склонялся к идее, согласно которой
преступники представляют собой феномен биологической
дегенерации. Теория Ламброзо основывалась на физиогномике и
утверждала, что есть особый, вызывающий недоверие
низший тип человека. Ярлык душевнобольного,
криминального типа, умственно отсталого, как и сама эта теория,
приостанавливал продвижение к пониманию истоков
болезни и становился препятствием к исследованиям.
Неврологические ориентации в клинических
исследованиях, безусловно, дали так много информации, что
классификация и обобщение стали просто необходимы. И на
исторической сцене появился человек, личность, все
помыслы и интересы которого были устремлены к этой цели. Это
был Эмиль Крепелин.
Крепелин родился в Нойштерлице, тихой,
патриархальной деревушке близ Балтийского моря. Он с ранних лет
привык уважать власть, порядок и организованность.
После того как он заступил на пост директора госпиталя, ни у
кого не возникало вопроса, кто здесь начальник. Психиат-
241


рия получила своего Бисмарка в лице Крепелина, который
и сам был ярым поклонником железного канцлера.
Отец Эмиля, актер, поддерживал своего прилежного
старшего сына Карла в его желании стать преподавателем
биологии. Влияние Карла на младшего брата стало
совершенно очевидным, когда молодой Эмиль решил стать не
только доктором, но и академиком. Эмиль в 28 лет стал
главным врачом психиатрической клиники в Лейбу се.
Еще до окончания Вирсбургской медицинской школы в
1878 г. он интересовался медицинскими аспектами
психиатрии. Крепелин провел лето 1876 г. в Лейпциге, где
обучался под руководством Вильгельма Макса Вундта (1832 —
1920), знаменитого физиолога-психолога. Вскоре после
этого он написал работу «Влияние острых расстройств на
возникновение душевных болезней». После завершения
курса наук Крепелин четыре года учился в Мюнхене у не-
вроанатома Бернарда фон Гуддена (1824 — 1886), а затем
продолжил свое невропатологическое оборазование в
Лейпциге под началом П.Е. Флехсига (1847 — 1929),
знаменитого невроанатома, который часто проводил вскрытия
пациентов, умерших от органических заболеваний
головного мозга. Вскоре после этого Крепелин вернулся к
экспериментальным психофармакологическим и
психофизиологическим исследованиям под руководством Вундта и так
увлекся изучением воздействия лекарственных средств на
головной мозг, что даже решил было, что
нейрофизиологические исследования и есть его настоящее призвание.
Однако по совету Вундта и Эрба он вскоре вернулся к
клинической психиатрии и в течение нескольких лет преподавал
в Дорпе, а позже в Гейдельберге. Наконец в 1903 г.
Крепелин получил место профессора клинической психиатрии в
Мюнхене, где он провел следующие 19 лет. В 1922 г. он
оставил преподавание, для того чтобы возглавить Научно-
исследовательский институт психиатрии в Мюнхене.
Склонность Крепелина к органическому направлению в
исследовании душевных заболеваний поддерживалась его
учителями и коллегами, изучением работ Гризингера и
повышенным вниманием к конкретным клиническим
фактам. Он продолжал изучать нарушения поведения у
госпитализированных пациентов. Крепелин годами неутомимо и
242


дотошно собирал сотни историй болезней, на материале
которых и была создана система описательной психиатрии,
до сих пор успешно используемая для классификаций
пациентов по особенностям манифестного поведения. В этом
он может считаться последователем греческого врача Аре-
тея, жившего в I в. н.э. По существу, Крепелин был
согласен с концепцией Мореля о юношеских психозах, согласно
которой, если в подростковом возрасте возникали
галлюцинации, бред и причудливые манеры с тенденцией к
ухудшению, значит, пациент страдал «démence précoce».
Крепелин применил концепцию Кальбаума и Хекера в
собственной классификации этого заболевания: если у пациента
наблюдается чередование возбуждения и мутизма, у него
кататоническая форма раннего слабоумия, если же он
дурашлив и неадекватен в высказываниях и поступках, он
страдает гебефренией, по определению Хекера. Если у
пациента бред преследования, то это паранойя,
первоначально считавшаяся самостоятельным заболеванием, но позже
включенная в «démence prococe» как один из вариантов.
Крепелин дифференцировал слабоумие и маниакально-
депрессивный психоз на основании прогноза. Он считал,
что при раннем слабоумии выздоровление наблюдается
редко, в то время как пациент с маниакально-депрессивным
психозом может полностью излечиться. Характерным для
маниакально-депрессивного психоза он считал
периодическое чередование глубокой депрессии с периодами
повышенного настроения и периодами совершенно спокойного
настроения. Акцентирование Крепелином тяжелых
последствий при «démence ргососе» привело к согласию с
фатальной предопределенностью исхода. Однажды
установленный диагноз «démence ргососе» делал человека еще
одним очередником, ожидающим рокового исхода. Терапия с
ограничением, даже если она была гуманной, не меняла
нигилистического отношения медицинского персонала к
несчастной жертве.
С позиций нашей современной динамичной эры
монументальный вклад Крепелина в психиатрию нуждается в
пересмотре. Нет сомнения, однако, что он привнес в
хаотическое накопление клинических наблюдений
определенную систему. К сожалению, его систематизация со време-
243


нем становилась помехой для более углубленного
понимания ментальных нарушений. То, что некогда было
прогрессивным, со временем может стать тормозом. И на примере
трудов Крепелина можно проследить этот исторический
феномен. Высочайший авторитет, владевший умами в
начале века на протяжении целых десятилетий, чье
«Руководство» было библией современников-психиатров,
сегодня новому поколению психиатров кажется просто
заурядным классификатором заболеваний, не дающим ни
информации о причине болезни, ни ее прогноза. Его работа —
кульминация той антипсихологической эры, которая
началась под влиянием работ Гризингера и преобладала на
исторической сцене вплоть до фрейдовского динамически-мо-
тивационного подхода, восстановившего интерес к
пациенту как уникальной личности с уникальной историей. Этот
подход, инициаторами которого были психиатры
романтического периода начала XIX в., подвергся абсолютному
забвению под влиянием постоянного и устойчивого
накопления нейрофизиологических знаний. Причем забыты эти
подходы были так глубоко и прочно, что Фрейд даже не
подозревал, что его основные идеи уже имели хождение 50
лет назад. Тот факт, что нейрофизиологические и
психологические знания не должны противопоставляться или же
подменяться одни другими, все еще дебатируется по
настоящее время. То обстоятельство, что понимание и лечение
ментальных расстройств требует знания структуры и
функций головного мозга, равно как и знания психологически
понятных стимулов манифестаций, все еще недостаточно
сознается многими современными психиатрами, которые
продолжают настаивать либо на абсолютной
психологизации, либо на чисто физиологическом подходе к душевным
болезням. Работа Крепелина стала кульминационной в
нейрофизиологическом методе. Он рассматривал
психологически понятную связь с манифестацией лишь как основу
для классификации, В начале своей деятельности он
предполагал, что только наследственность является причиной
заболевания, но позже допускал подспудные, скрытые
нарушения внутреннего обмена веществ.
Из-за своей ориентации на органическое понимание
природы болезни и неприятия психологических причин
244


Крепелин особенно интересовался токсическими
состояниями, каковым является, например, алкогольное
опьянение, при котором фактор химического воздействия
выступает достаточно определенно. В целом его теоретическая
ориентация препятствовала пониманию того, что
повторяющиеся эмоциональные переживания могут быть даже
более разрушающими, хотя и более тонко воздействующими
на ментальные функции, чем алкоголь.
Однако нет ничего проще, чем оценивать научный
вклад одного из ведущих деятелей в истории психиатрии,
находясь в выгодной позиции неблагодарных потомков.
Поэтому мы не должны забывать об огромном влиянии,
которое оказали труды Крепелина на его современников.
Подобно Пинелю и Эскиролю, он еще раз показал
важность обобщения в психиатрическом исследовании,
необходимость тщательного описания медицинских
наблюдений и точного изложения полученных данных. Без такого
подхода психиатрия никогда бы не стала специальной
клинической отраслью медицины.
Психологические исследования
В течение второй половины XIX в. психология
развивалась под влиянием философии и литературы.
Творческий дар и интуиция Стендаля, Флобера, Бальзака,
Мопассана, Достоевского, Шоу и Ибсена повлияли на
психиатров куда более существенно, чем труды и наблюдения
Гризингера или Крепелина. Кроме того, исследования
Гербарта, Лотце, Фишера, Спенсера, Шопенгауэра и
Ницше способствовали формированию того
интеллектуального климата, в котором стало возможным создание
серьезных психологических работ. В конце XIX в.
психология испытывала очень сильное влияние естественных
наук, используя их методы исследований, что в свою
очередь способствовало развитию физиологических аспектов
психологической науки.
Из всех наиболее влиятельных философов-психологов,
формировавших общественные взгляды конца XIX в.,
следуют выделить Иоганна Гербарта (1776 — 1841), который
245


сделал исключительно много для выделения психологии в
отдельную научную дисциплину. Он относил
психологические феномены к деятельности организма в целом.
Говорил он и об энергетических уровнях ощущений. Феномены
бессознательного он объяснял терминами, отражающими
напряженность внутренних переживаний. Он первый
определил, что наличествует низкий порог сознания, который
не воспринимается как психологический процесс, но имеет
характер «подсознательного». Для обозначения
сознательного ментального удовлетворения Гербарт ввел термин
«апперцепция».
Влияние философии на эмпирическую психологию
очень заметно в концепции психологии «способностей»
Фридриха Эдварда Бенеке. Бенеке подразумевал под
«способностями» те «грандиозные возможности», или «силы
духа», которые отличают человека от животного.
«Способности», по Бенеке, схожи с тем, что мы называем функциями
«Эго», но не идентичны им.
Густав Теодор Фехнер (1801 —- 1887) первым из
психологов попытался решить фундаментальную проблему
отношений между внешними физическими стимулами и
ответными субъективными реакциями — оптическими,
акустическими и тактильными. Работа Фехнера находилась в
русле ранее сделанного Эрнстом Вебером (1795 — 1878).
Психофизический закон Вебера — Фехнера
устанавливает, что интенсивность субъективных ощущений
соответствует логаритму корреспондированного физического
стимула. Однако главное историческое значение Фехнера не в
создании этого закона, а в открытии экспериментального
метода изучения психологического феномена, что раньше
казалось невероятным. Своими психофизическими
экспериментами он фактически превратил психологию в
настоящую науку, явившись ее основателем.
В своих метафизических космологических
предположениях Фехнер все еще продукт романтической эры. В своей
метафизике он более ясен и постоянен, чем его
предшественники. Для него Вселенная есть космическое единство, а
разделение на органическое и неорганическое весьма
условно. Гармония есть сущность жизни; и гармония
пронизывает всю Вселенную, организованную по единым зако-
246


нам. Вместо того чтобы пытаться объяснять
происхождение органической материи из неорганической, как это
традиционно делалось, он утверждает, что неорганическая
материя может рассматриваться как результат
дезорганизации органических систем. Психологические процессы
характеризуют высшую форму организаций материи.
Выделяя принцип организации как основное свойство жизни,
он тем самым предвосхитил принцип гомеостаза,
выраженный Клодом Бернаром. Фрейд в своем «законе
устойчивости», согласно которому живой организм стремится
сохранить стабильное состояние организации, фактически
принял взгляд Фехнера и заявил, что именно поддержание
устойчивых условий внутри умственного аппарата
является основной из функций «Я».
Экспериментальный подход Фехнера настолько
вдохновил ряд физиологов и психологов, что развилось целое
новое направление — физиологическая психология. Фехнер
пытался установить взаимоотношение между физическим
чувствительным импульсом и сопутствующим
психологическим ощущением; ученые-психофизиологи из числа его
последователей сконцентрировались на промежуточных
связях между чувствительным импульсом и чувственным
восприятием, то есть на нейрофизиологических процессах,
которые проводят чувствительный импульс от
периферического органа чувств к высшим отделам головного мозга, где
происходит оптическое или акустическое, осязательное или
обонятельное ощущение.
Рудольф Герман Лотце (1817 — 1881), вероятно
наиболее влиятельный философ и психолог своего времени,
разбил общий процесс восприятия на три ступени: первая —
физическое раздражение органа чувств, вторая —
продвижение этого импульса к высшим отделам головного мозга и
наконец, третья — субъективное ощущение света, цвета,
запаха, прикосновения, звука. Каким образом
физиологический процесс в мозговых центрах трансформируется в эти
субъективные ощущения, оставалось неясным. Интересы
Лотце в основном касались чисто психологических явлений —
побуждения, желания, волевого усилия, памяти, — и он
очень жестко отделял их от физиологических и физических
проявлений. Тем не менее в его трудах проявляются отда-
247


ленные намеки на биологический и динамический подходы;
например, он считал, что субъективные ощущения, такие,
как голод или боль, служат организму тем, что мобилизуют
его на необходимое действие. Однако психология Л отце еще
была далека от того, чтобы помочь понять поведение
отдельного индивида — нормального или психически больного.
Она была столь же далека и от того, чтобы связать
психические явления с лежащими в их основе физиологическими
процессами в мозге.
Уильям Джеймс (1842 — 1910) продвинулся несколько
дальше в понимании умственного аппарата как
инструмента всего организма. Хотя он придерживался биологической
ориентации, он не пытался объяснять содержание
сознательного мышления на основе физиологических
механизмов. Его психологические описания «потока сознания*, с
его размытой «каймой*, ближе к реальности, нежели
описания его германских коллег. Психология Джеймса,
основанная на тщательном самоанализе, является сугубо
эмпирической. И в то же время ее можно назвать отчетливо
волюнтаристской в той мере, в какой он рассматривал
умственные процессы как процессы, обслуживающие
потребности живого организма. Его философскую позицию
можно определить как прагматическую.
Происходивший из высокоинтеллектуальной семьи (его
брат — писатель Генри Джеймс), У.Джеймс получил
медицинский диплом в Гарварде. От чистой науки он
постепенно пришел к психологии и философии. Однако и в
своих филосоо^ских трудах он всегда придерживался научного
метода тщательного наблюдения. Он подчеркивал
исключительно индивидуальную природу умственных процессов,
изменчивый характер ощущений, которые могут меняться
в зависимости от субъективного состояния личности.
Умственное содержание, по его мнению, отнюдь не
представляет собой разрозненных статистических элементов,
скрепленных посредством ассоциативных связей. Джеймс
считал, что оно является продуктом организованной
деятельности умственного аппарата, создающего единое целое из
отдельных элементов. Организующий принцип есть
понятие динамическое. За калейдоскопическим потоком
мыслей стоит вездесущая цель или тенденция, способная при-
248


спосабливаться: она служит организму в целом в его
борьбе за выживание. Особый интерес представляет концепция
Джеймса о том, что периферические «обертоны*, или
«кайма*, постоянно присутствуют в потоке мыслей; они состоят
из обрывков воспоминаний о предыдущих переживаниях,
неоформленных намерений и ожиданий, и именно они
направляют поток мыслительных процессов. Джеймс был
одним из тех представителей современного периода, кто
вновь подчеркнул динамическую природу психологических
процессов, сделав это не на основе абстрактных
рассуждений, а на базе конкретных наблюдений и самоанализа. С
другой стороны, его теория о том, что эмоция есть не что
иное, как субъективное осознание физиологических
реакций, ныне повсеместно отринута. Он предполагал,
например, что гнев есть осознание усиленного сердцебиения,
изменения дыхания и повышения мышечного тонуса (теория
эмоций Джеймса — Ланга).
Как мы видим, волюнтаристский взгляд на умственные
процессы и личность — понятие о том, что инстинктивные
потребности, желания и стремления лежат в основе всех
психологических проявлений, — глубоко укоренился в
западном мышлении, начиная с Аристотеля и до наших дней.
Наиболее ясное и точное определение воли как основного
принципа психологии человека было дано двумя
философами периода позднего романтизма — Артуром
Шопенгауэром (1788 — 1860) и Фридрихом Ницше (1844 —
1900). Их идеи пропитывали все общество второй
половины XIX в. и служили противовесом растущему
материалистическому пониманию мира.
Точка зрения Шопенгауэра состояла в том, что
непосредственное представление человека о мире зиждется на
том, что он — как часть этого мира — чувствует и желает.
Таким образом он заменил декартовскую формулу «Cogibo,
ergo sum* («Мыслю, следовательно, существую*) на более
динамичную — «Volo, ergo sum* («Желаю, следовательно,
существую*). Тот факт, что человек желает и стремится, а
не то, что он мыслит, — основной момент, определяющий
сущность человека. Шопенгауэр утверждал также, что
интеллект не существует сам по себе, но подчиняется
динамической и иррациональной или суперрациональной силе, ко-
249


торую человек ощущает в виде чувств и желаний и которая
называется «воля*. Пессимизм Шопенгауэра исходит из его
понимания воли; именно ее безжалостная иррациональная
сила, а не просвещенный разум и мораль руководит миром.
Под влиянием восточной философии Шопенгауэр пришел к
тому же сомнительному решению, что и буддисты: человек
должен преодолеть себя, подняться над своей зависимостью
от иррациональных сил воли. С помощью искусств,
самоотречения и аскетизма человек достигнет нирваны — высшего
состояния духа, свободного от стремлений и страстей.
Ницше воспринял основные положения философии
Шопенгауэра, но пришел к отличным от него выводам. Он
считал, что вместо того, чтобы избавляться от своих
иррациональных стремлений, человек должен культивировать волю
к власти как основную жизненную цель. Он проповедовал
культ сверхчеловека, который сможет реализовать весь
человеческий потенциал, отбросив ограничения христианской
морали. Психологически позиция Ницше глубже взглядов
Шопенгауэра, так как она принимает во внимание
всевластное влияние иррациональных, бессознательных сил души.
И Шопенгауэр, и Ницше признавали, что
естественнонаучный подход имеет одно ограничение, а именно: он не
дает доступа к одному из наиглавнейших принципов
жизни — иррациональной природе человеческого
существования. Ницше считал, что современная наука отчуждает
человека от самого себя; этот взгляд разделял и датский теолог
Серен Кьеркегор (1813 — 1855), «крестный отец*
экзистенциализма. Одностороннее увлечение человека изучением
Вселенной, говорил Кьеркегор, привело к тому, что он
потерял контакт с тем, что ближе всего к нему, — с собственным
«Я*; только возврат к первоначальным идеям раннего
христианства может помочь человеческому существованию
обрести то значение, которое было отнято у него наукой.
Сущностью волюнтаристского взгляда философов
романтизма был не только упор на иррациональную
динамическую силу, лежащую в основе всех психологических
явлений, но и перенесение этой всеобщей руководящей силы —
а именно воли — на все явления природы. Фридрих фон
Шеллинг (1775 — 1854) рассматривает весь мир как
творение всепроникающей всеобщей воли. То, что человек созна-
250


тельно ощущает как желание, есть на самом деле частный
случай метафизической всеобщей силы, которая формирует
основу всех явлений в природе. Последователь Шеллинга
Карус пошел дальше, утверждая, что все биологические
процессы, даже кровообращение и пищеварение,
функционируют согласно внутреннему психологическому плану,
который, по существу, не отличается от целей и задач,
определяющих наше сознательное поведение.
Такое распространение концепции воли на все явления
природы неизбежно принесло с собой понятие о
бессознательном. Собственно, термин «бессознательное» был
использован одновременно несколькими авторами в качестве
альтернативы «всеобщей силе» натурфилософов. Карус назвал
руководящую, регулирующую биологическую силу
«бессознательным» и определил три уровня его: «общее абсолютное
бессознательное», совершенно непроницаемое для
сознательной мысли; «частичное абсолютное бессознательное» —
руководящая сила всех телесных процессов, и
«относительное бессознательное». Последнее относится к умственному
содержанию, бывшему когда-то сознательным и ставшему
позднее бессознательным. Карл Эдуард фон Хартманн
( 1842 — 1906), философ, находившийся под сильным
влиянием Шопенгауэра, внес собственный вклад в этот
семантический сдвиг от «воли» к «бессознательному» в своей
работе «Философия бессознательно» (1869). Книга содержит
несколько замечательных примеров, свидетельствующих о
существовании неосознанных умственных процессов.
Классификация бессознательных процессов у Хартманна близка
к классификации Каруса: абсолютное бессознательное,
являющееся сущностью всех природных явлений во
Вселенной, физиологическое бессознательное (у Каруса —
частичное абсолютное бессознательное) и, наконец,
психологическое бессознательное — источник всех поведенческих
моделей. Сходные взгляды были распространены и среди
биологов. Вероятно, яснее всего сформулировал их Ханс Дриеш
(1867 — 1941 ), который относил целенаправленную
структуру и функции живого организма к глубинной жизненной
силе, которая не осознается и которую можно сравнить с
«животным духом» у древних мыслителей.
251


Философы, начиная с Платона и позднее, чтобы
продемонстрировать то, что умственное содержание не всегда
осознанно, приводили в пример память. Воспоминание о
прошедшем событии можно вызвать вновь, но где же оно
хранилось до этого? Очевидно, что оно присутствовало в
неосознаваемой форме. Это ведет к заключению, что
осознание есть свойство умственного содержания, но не его
сущность. Великий германский физиолог Эвальд Геринг
(1834 — 1918) определял память как универсальный
биологический принцип, всеобщую характеристику живого
вещества; такое определение памяти выходит за границы пси-
хологическго описания, включая в себя постулат о
тенденции к накоплению прошлого опыта, свойственной
органическому веществу. Концепция Геринга в основном базируется
на биогенетическом законе Эрнста Хэкеля (1832 — 1919),
гласящем, что онтогенез это краткая запись филогенеза —
эмбриологическое развитие от яйца до сложного
многоклеточного организма вкратце повторяет историю развития
данного вида. Философию Геринга принял, расширил и
популярно изложил Рудольф Семон, дав понятию памяти как
всеобщего основного принципа название «мнемо».
Ни одно из этих философских размышлений о
психологических и биологических явлениях не привело к таким
выводам, которые могли бы быть экспериментально
подтверждены наблюдением. Ни «воля» Шопенгауэра, ни
«бессознательное» Хартманна, ни «память» Геринга, ни
«мнемо» Семона не помогли объяснить психологические
явления; однако они все-таки укрепили тенденцию
рассматривать психологические явления как один из аспектов
биологического целого.
К концу XIX в. свою позицию относительно
бессознательных явлений определили клиницисты, и взгляды их на
этот предмет оказались куда более четкими, чем у
философов. Наиболее выдающимся из них был француз Жан
Мартен Шарко (1825 — 1893), ведущий невролог своего
времени. Шарко был великим наблюдателем, и факт для
него имел приоритетное значение перед теорией. Если
факты требовали изменения теории, Шарко не знал
колебаний. Уроженец Парижа, он учился в лицее Бонапарте,
затем изучал медицину в Парижском университете. Одна
252


из первых его работ — по хроническому ревматизму —
утвердила за ним репутацию талантливейшего клинического
исследователя. Он первым привлек внимание к тому
благотворному действию, которое оказывает беременность на
заболевание базедовой болезни (разрастание щитовидной
железы). Постепенно его интересы сместились в сторону
дегенеративных заболеваний спинного мозга и нервной
системы; его исследования в области мозговой локализации и
афазии считаются классическими.
В 1862 г. Шарко был назначен главным врачом
клиники Сальпетриер, которая в то время вмещала более пяти
тысяч пациентов. Как профессор по заболеваниям нервной
системы он имел возможность наблюдать в Сальпетриере
большую и разнородную группу больных, которых
невозможно было отнести ни к одной из традиционных
клинических категорий. Шарко определил, что больные эти
страдают истерией, или неврозом: здесь были случаи
истерических припадков (по его терминологии — «тяжелая*
истерия), истерического паралича, анестезии (отсутствие
осязательного ощущения), мышечных спазмов; различные
хореи (болезни, вызывающие неконтролируемые движения
конечностей); мутизм, заикание, неуемная икота и аста-
зия-абазия (неспособность к прямостоянию и
координированной ходьбе). Он называл «истерическими* также
пациентов, страдавших психической анорексией
(злокачественное нарушение аппетита), нервными расстройствами
пищеварения и полиурией (частое мочеиспускание). Его
беспристрастные клинические наблюдения истерических
больных способствовали возникновению интереса к той
роли, которую психологические факторы играют как в
психических расстройствах, так и в ряде хронических
заболеваний. Но хотя его работа в этой области действительно
принесла исключительные результаты, сам Шарко мало
интересовался психологией, а истерию считал
органическим заболеванием нервной системы.
Авторитет Шарко как невролога был столь высок, что он
мог себе позволить заинтересоваться феноменом гипноза,
который в то время все еще пользовался дурной славой. В
своих наблюдениях Шарко пришел к выводу, что
истерический паралич конечностей связан с умственным аппаратом,
253


и он экспериментально доказал свою точку зрения, вызывая
паралич у истерических пациентов при помощи гипноза.
Параличи, вызванные таким образом, во всех деталях
повторяли те, что наблюдались после травматических
психологических переживаний. Ему удавалось с не меньшим
успехом излечивать эти экспериментально вызванные
параличи также при помощи гипнотического внушения. Более
того, Шарко заподозрил, что в происхождении истерических
симптомов играют роль сексуальные импульсы.
Труды Шарко по истерии и гипнозу вызвали бурную
реакцию его современников. Шарко заметил, что
истерические припадки можно разделить на четыре четкие
последовательные фазы. Истерические больные имели
возможность наблюдать эпилептические припадки, ибо и те и
другие больные помещались в одном отделении. Критики
упрекали Шарко в том, что он не учел возможности
симуляции, которая может затруднить определение истинности
истерических симптомов. Его также обвиняли в том, что
он недооценивал роль внушения в развитии истерических
явлений, в частности так называемой стигматы (анестезия
различных частей тела, в особенности горла), ограничении
поля зрения (туннельное зрение) и других локальных
нарушений сенсорного аппарата.
Эти критические нападки не были во всем справедливы.
Пьер Мари, один из учеников и сотрудников Шарко,
объяснил, что отчетливые границы фаз давали основание
предположить, что действительно имела место имитация
эпилептических припадков. Шарко и сам отмечал, что симуляция*
присутствует во всех фазах истерии. «Пациент произвольно
преувеличивает реальные симптомы или даже детально вос-
В последнее время под влиянием фрейдизма вопрос о симуляции
в истерии перестал вызывать интерес. Очень редко истерические
симптомы могут быть результатом сознательного намерения, скорее
истерический симптом имеет символическое значение, о котором пациент
не догадывается. Истерик действительно может имитировать симптом,
который ему приходилось наблюдать, однако не с целью обмана, а
как выражение защитного импульса против неосознанного
стремления. К примеру, пациент мог наблюдать паралич в результате
инсульта: неосознаваемое желание убить вызывает в нем защитную реакцию
против этого желания в виде развития паралича руки.
254


создает воображаемую симптоматику. Действительно,
каждый осознает, что человеческая потребность лгать, иногда
без видимой причины, просто ради своего рода искусства, а
иногда чтобы создать впечатление или вызвать жалость и
сострадание и т.д., — это обычное явление, и в истерии это
проявляется особенно ярко*18. И совершенно очевидно, что
было бы ошибочным утверждать, что Шарко не осознавал
роли внушения в истерических симптомах, особенно если
учесть, что он сам воспроизводил при помощи внушения
паралич у истерических больных и сам же снимал его с
помощью контрвнушения.
Конечно, Шарко ошибался, но в более
фундаментальном аспекте истерии, как показала его полемика с Амбро-
зом Августом Либо (1823 — 1904) и Ипполитом Марией
Бернхеймом (1840 — 1919) из Нанси во Франции.
Органическая в целом ориентация Шарко привела его к
заключению, что внушаемость и гипнабельность суть продукты
той органической слабости нервной системы, которая и
вызывает истерию. Фактически он ставил знак равенства
между гипнозом и истерией. Он уверял, что лишь истерик
может быть загипнотизирован и что, находясь под
гипнозом, его уже ослабленное сознание проявится в чистой
о>орме. Таким образом, внушение не было основой для
гипнотических или истерических явлений; то есть сильная
внушаемость, по его мнению, была не чем иным, как
признаком глубокой слабости нервной системы, и означала
недостаток связующей силы. Либо и Бернхейм, с другой
стороны, считали, что внушение, а не лежащая в основе
органическая болезнь является главным фактором в гипнозе,
утверждая, что многие люди, отнюдь не будучи
истериками, могут быть загипнотизированы. Бернхейм, по
преимуществу врач, а не теоретик, объяснял истерию и гипноз
психологическими факторами и недвусмысленно
продемонстрировал в экспериментах с постгипнотическим
внушением, что неосознаваемое умственное содержание
может оказывать влияние на поведение. Бернхейм давал
своим загипнотизированным подопытным команды, которые
те должны были выполнить после пробуждения; когда
пациенты выходили из транса, они безошибочно выполняли
все команды, не помня о том, что даны они были во время
255


гипноза. Значение Шарко для истории психиатрии
состоит, собственно, не в том, как он понимал природу истерии
и гипноза, а в том факте, что он сделал возможным и
приемлемым экспериментирование с гипнозом и таким
образом вымостил путь для открытий Фрейда.
Теорию Шарко о том, что нервная система истерика
неизбежно должна иметь некую слабость, поддержал один из
его учеников из клиники Сальпетриер, медик и психолог
Пьер Жане (1859 — 1947), ставший профессором
психиатрии в Коллеж де Франс. Жане пошел дальше своего
учителя и предложил собственную теорию о том, что эта
конституциональная слабость приводит к неадекватному
психологическому напряжению и последующему недостатку
психической устойчивости. Эта психическая слабость,
которая называется психастенией, может быть результатом
истощения или шока. Жане, таким образом,
сформулировал важную теорию, согласно которой недостаток
интеграции (позднее признанной одной из основных функций
«Я») приводит к расщеплению сознания и последующим
истерическим и диссоциативным явлениям. Последнее
относится к тем процессам, которые отделяются от сознания,
заставляя индивида вести себя так, как если бы поступки
его целиком и полностью мотивировались этими
отделенными идеями и желаниями; результатом же является так
называемое раздвоение личности. Теория Жане —
нововведение в психопатологии — не включала в себя понятие
вытеснения и, таким образом, не коснулась важного
значения динамического бессознательного. В автобиографии
Фрейд написал, что, когда Жане «говорил о
бессознательных умственных актах, он ничего не имел в виду — это
было не более чем модной фразой»19.
Гипнотизируя своих пациентов, Жане обнаружил, что
под гипнозом многие из них вспоминали травматические
эпизоды, связанные с началом их невротических
симптомов. Он нашел, что иногда больные освобождались от этих
симптомов через очистительный опыт рассказа о
травматическом событии. Это открытие было сделано независимо и
раньше Йозефом Брейером (1842 — 1925), но Жане
первым опубликовал свои изыскания. Последовали горькие
споры по поводу приоритета. Но ни Жане, ни Брейер не
256


смогли объяснить факт избавления от симптомов в
результате гипноза, поскольку оба отступили от позиции
органического происхождения невротических симптомов.
Новое пробуждение интереса к психологии на переломе
столетий отнюдь не ограничивалось только французской
психиатрией; такой же интерес проявился и в Англии, и в
Германии, достиг он и берегов Америки. Среди многих, кто
начал писать о сфере эмоций и инстинктов, ярко
выделяются трое: германский ученый Рихард фон Крафт-Эбинг
(1840 — 1902), описавший отклонения сексуального
влечения в своей книге «Psychopathie sexualis» (1886);
англичанин Хейвлок Эллис (1859 — 1939), чьи исследования
сексуальности в рамках антропологических изысканий
вызвали большой интерес у современников, и швейцарский
ученый Август Форель (1848 — 1931), чья книга
«Сексуальные проблемы* (1905) стала классическим трудом в
этой области.
Натуралистические исследования секса подтолкнули к
запоздалому признанию того, что сексуальные явления
должны стать предметом исследования медицины, хотя
они все еще рассматривались больше как источник
удовольствия, нежели как серьезный научный вопрос.
Осознание того, что секс является неотъемлемой частью
повседневного существования человека, мошной мотивационной
силой, существенной частью его стремлений и действий,
было еще делом будущего. В эти викторианские годы
попытки рассматривать нарушения сексуального влечения
воспринимались как медицинская или антропологическая
редкость, ученые и практики не вдавались в обсуждение
нормальной взрослой сексуальности.
Изучение сексуальных явлений было, однако, лишь
одним ответвлением общего возрождения интереса к
психологии. Среди выдающихся клиницистов особое влияние
имел П.Й. Мебиус (1853 — 1907) из Лейпцига. Он был
необычайно популярен благодаря своему богатому
творческому воображению и литературным способностям. В
отличие от Шарко и Жане он верил в психологическую
природу истерических симптомов. Исследования Мёбиуса
вышли за пределы чистой медицины. Его больше интересовал
феномен творчества и художественного таланта; он выдви-
9—29
257


нул концепцию выдающегося дегенерата, считая и себя
таковым; кроме того, он написал несколько патобиографий
великих людей.
Викторианское отрицание сексуальности укрепило
столетнее предубеждение ученых против психологии. Ничто
так ярко не демонстрирует эту двойственность, как тот
факт, что и Мёбиус, этот великий клиницист, наделенный
редкой проницательностью, относился к психологии с
таким фатализмом, что не видел никакой надежды создать
лечебную методику на ее основе. Чтобы обойти по
возможности проблему сексуальных влечений, психиатры шли на
компромисс, направляя свое внимание на исключения:
психопатию, извращения и примеры дегенеративных
гениев; эти исследования давали одно утешение: становилось
ясно, что то, что годилось для объяснения случаев таких
исключений, было неприменимо к обычным,
«нормальным» людям.
Интерес к таким исключительным психологическим
явлениям характеризует работы американского ученого Мор-
тона Принса (1854 — 1929), описавшего в своих работах
редкие случаи раздвоения личности, и швейцарского
ученого Теодора Флурнуа (1854 — 1920). Последнего
интересовали не только раздвоение личности, но также и
проблемы телепатии и автоматизма, как, например,
автоматическое письмо. А Август Форель, помимо сексуальных
проблем, исследовал также гипноз. Он написал книгу о
гипнотизме, где поддержал взгляд невролога Оскара Фогта
(1870 — 1959) о том, что гипноз — это «нейродинамиче-
ское торможение», вызываемое 4истощением коры
головного мозга»20.
В конце XIX в. и в первом десятилетии XX в. ряд
психиатров стали заниматься не столько психотическими
больными, сколько более многочисленными и менее ярко
выраженными невротиками. Это направление оказало
важное влияние на развитие психиатрической мысли, ибо
обычную невротическую душевную патологию было легче
объяснить на базе предшествовавшего психологического
опыта. Ментальность невротика гораздо ближе к норме,
чем у психотического больного, и поэтому шаг от психоло-
258


гии здравого смысла к психологии невротика значительно
короче.
Проблема невротических больных казалась вполне
доступной для рациональной психотерапии. Одна из
наиболее систематических методик лечения невротических
расстройств принадлежит Полю Шарлю Дюбуа (1848 —
1918), профессору невропатологии в Берне, и называется
она «терапией убеждения». Дюбуа испытал сильное
влияние взглядов Хайнрота, считая, что большинство
психических расстройств имеет психологическую причину. Он
настаивал, что психологические функции имеют
физиологическое основание: психологическая функция есть «особая
функция мозга», которую невозможно описать в понятиях
физиологических, но на которую можно влиять с помощью
психотерапии21. Чтобы быть эффективной, психотерапия
должна быть рациональной: задачей врача является
убедить пациента, что его невротические чувства, мысли и
поведение иррациональны. Метод Дюбуа представлял собой
развитие нравственной терапии Пинеля и был равносилен
переучиванию на основе здравого смысла и принятых
моральных норм.
Рационализму Дюбуа противопоставил свои взгляды
Жозеф Дэжерин (1849— 1917), профессор психиатрии в
Сальпетриере. «Как пишут некоторые авторы, в частности
Дюбуа, психотерапия должна быть «рациональна», то есть
основываться исключительно на рассуждениях и
убеждении. Я всегда придерживался противоположного мнения...
Если рассуждение и убеждение способны «изменить
состояние души», то невропаты смогли бы найти в сочинениях
моралистов, философов или духовных пастырей все, что
им нужно для восстановления морального равновесия и,
соответственно, физического благополучия. Тогда им бы
вовсе не понадобился психотерапевт... Само по себе
рассуждение бесстрастно... С моей точки зрения,
психотерапия опирается исключительно на благотворное влияние
одной личности на другую. Невозможно вылечить или
изменить состояние неврастеника или истерика при помощи
рассуждений и силлогизмов. Они излечиваются лишь
тогда, когда начинают верить в тебя. Иными словами,
психотерапия может быть эффективна лишь в том случае, когда
259


индивид, с которым ты работаешь, поведает тебе всю свою
жизнь, то есть когда он почувствует к тебе абсолютное
доверие».
«Между рассуждением и восприятием этого рассуждения
пациентом есть — я повторяю — элемент, о важности
которого я не устану говорить: это — чувство, настроение.
Именно чувство создает атмосферу доверия, без которой — я
утверждаю — никакая психотерапия невозможна; иначе
говоря, лишь в том случае, когда рассуждение вызывает
ответное действие, возможно «убеждение». Я убежден, и
давно, что в моральном плане голая идея не дает эффекта, то
есть идея сама по себе не может побудить сдвига, если она не
сопровождается эмоциональной поддержкой, которая
позволяет сознанию принять эту идею, то есть дает
убежденность. В этом есть нечто от веры, некий индивидуальный
элемент, который ставит успех психотерапии в зависимость
от личности врача»22.
Таким образом, Дэжерин как бы предвосхищает
современный взгляд на важность эмоционального
взаимодействия между врачом и пациентом. В его полемике с Дюбуа
мы узнаем старый как мир нескончаемый спор об
отношениях разума и чувства, известный нам с противоположных
позиций Платона и Аристотеля, психологов —
рационалистов и волюнтаристов; наконец, это напоминает нам
нынешний спор между психоаналитиками, утверждающими,
что озарение есть главный терапевтический фактор, и
теми, кто настаивает, что главное лечебное воздействие
оказывает эмоциональный опыт, полученный пациентом в
процессе лечения.
В книге Дэжерина «Психоневрозы и их лечение с
помощью психотерапии» (1913), написанной совместно с
Е.Гоклером, обнаруживается понимание значения
эмоциональных факторов в функциональных расстройствах
пищеварительной системы, мочевыделительных и половых
органов, респираторного аппарата и при кожных
заболеваниях, а также при неврастении и истерии. Его ссылки на
«подсознательные» детерминанты невротических
симптомов еще расплывчаты, но он четко сознавал роль, которую
травма (он назвал ее эмоциональным шоком) играет в
возникновении истерических симптомов. Он приводит случай
260


с женщиной, у которой происходила контрактура правой
руки всякий раз, когда ей хотелось ударить супруга; и с
девушкой, у которой свело ногу после угрозы изнасилования.
Из этих наблюдений Дэжерин заключил: «Совершенно
очевидно, что в этих двух случаях именно природа
эмоционального травматизма предопределила локализацию
симптомов, и пациенты оказались обездвижены: в первом
случае — в положении нападения, а во втором — в
положении обороны. Если при других обстоятельствах
истерический паралич поражает конечность, травмированную в
результате травматического эпизода, то здесь мы имеем
случай, когда сама природа пережитого шока определяет
локализацию истерического симптома*23'.
Пожалуй, одним из самых перспективных психологов
начала века был Эдуар Клапаред (1873 — 1940).
Интеллектуальной предпосылкой для работ Клапареда можно
считать просвещенность дарвиновской эпохи. Клапаред
вырос в атмосфере свободной мысли; его собственная
любознательность и смелость побудили его исследовать
неопознанное. Вклад его в психологию был очень значителен,
отличался широтой и глубиной.
Двоюродный брат Клапареда Теодор Флурнуа
познакомил его с новой тогда экспериментальной психологией
Фехнера и Вундта. В лаборатории Флурнуа Клапаред
встретился с Уильямом Джеймсом и тот оказал на него
заметное влияние. Помимо Флурнуа учителями Клапареда
были Дэжерин, Вильгельм Гис (1831 — 1904), известный
гистопатолог, и Карл Людвиг (1816 — 1895), знаменитый
физиолог.
Главным вкладом Клапареда в психологию был
сформулированный им основной закон — закон
кратковременного интереса, — который гласит, что мышление, или
сознание, есть биологическая функция, служащая
потребностям организма. Мы осознаём биологическую потребность
Поскольку книга Дэжерина была опубликована позднее труда,
Фрейда и Брейера «Очерки по истерии», невозможно определить,
была ли эта формулировка истерического симптома заимствована у
Фрейда или выведена самостоятельно. Дэжерин не ссылается на
Фрейда и Брейера, а из текста можно заключить, что он не был
знаком с их трудами. Например, у него нет упоминания о сновидениях.
261


только тогда, когда на пути ее удовлетворения встает
затруднение; только в том случае, когда возникает
необходимость решить возникшую проблему. Неудовлетворенные
потребности становятся предметом как осознания, так и
мышления. Клапаред сформулировал это основное
теоретическое положение более четко, нежели его
предшественники: «Я попытался показать, что интеллект включается в
том случае, когда инстинктивный или приобретенный
автоматизм не способен разрешить поведенческую задачу,
стоящую перед субъектом; я определил интеллект методом
проб и ошибок, исследуя низших животных. А в случае
участия интеллекта проблема приспособления к новой
ситуации решается мыслительным путем*24. Потребность
становится осознанной тогда, когда она не может быть
удовлетворена при помощи автоматического действия.
«Сознание вмешивается в тот момент, когда действие
встречает препятствие»25. Клапаред попытался доказать этот
биологически обоснованный тезис — а именно что
психологические явления, как, например, мышление, есть средства,
с помощью которых организм приспосабливается к
окружающему миру, — методом эксперимента и методом
самоанализа. Его работа оказала глубокое влияние на Пиаже,
который, как мы увидим позднее, внес весьма
существенный вклад в понимание развития интеллектуальных
процессов.
Интерес Клапареда к психологии был очень широк. Это
был один из последних универсалистов в этой области.
Клапареда очень занимало явление сновидений, особенно с
точки зрения их биологической функции. В этом смысле
он предвосхитил направление поисков Фрейда. Он
рассматривал сон как защитный механизм, «отсекающий
интерес индивида к ситуации данного момента и таким
образом прекращающий деятельность». Сон, по его мнению,
препятствует тому, чтобы «организм достиг точки
истощения»26. Изучение сна привело его к изучению истерии, и он
пришел к выводу, что истерические симптомы также
являются защитной реакцией. Он определил симптомы,
эквивалентные истерическим, у животных и успешно
гипнотизировал коз и свиней. Он был одним из первых
психологов, проводивших психологические опыты с животными,
262


что пробудило в нем интерес к педагогической психологии.
Он основал Институт Руссо в Женеве, предназначенный
для исследований в области обучения и воспитания, а его
книга «Психология детства* выдержала четыре издания.
Несмотря на то что конец XIX в. дал целую плеяду
выдающихся психиатров, факт остается фактом, что только
тем, кто обладал литературным талантом, великим
писателям-психологам, удалось действительно проникнуть
вглубь, преодолев поверхностные проявления личности.
Писатели, как правило, изображали в своих книгах не
исключительные психотические характеры, а средних,
обычных людей, чьи мотивации и стремления описывались ими
очень ярко. Жюльен Сорель у Стендаля — это обычный
крестьянский парень; мадам Бовари у Флобера —
типичная провинциальная домохозяйка; а бальзаковские отец
Горио, Евгения Гранде или кузен Понс были обычными,
заурядными персонажами, как и Нора у Ибсена, Кандида
у Б.Шоу или гончаровский Обломов.
Не только обычные люди, но и повседневные ситуации
с глубоким психологическим подтекстом
проанализированы писателями. Так, Ибсен описал глубочайшие внутри-
психические конфликты раньше, чем это сделал Фрейд.
Однако писатели имели преимущество перед
психологами в том отношении, что они могли прибегнуть к вымыслу,
описывая реальную ситуацию, которую читатель
воспринимал как плод игры авторского воображения, а не как
действительность. Кроме того, эстетическое наслаждение
от художественного произведения помогало успокоить
праведный гнев читателя, направленный против
неприемлемых психологических трюизмов.


ЧАСТЬ I I I
ВЕК ФРЕЙДА
Глава 11
ЗИГМУНД ФРЕЙД
На фоне ситуации, сложившейся в науке конца XIX в.,
особняком стояла одна из наиболее важных и влиятельных
фигур в истории психиатрии, а пожалуй, и вообще в
истории западной цивилизации — Зигмунд Фрейд.
Невозможно переоценить вклад Фрейда в науку о природе человека.
Еще в начале своей карьеры он сделал вывод, что для
лечения психического заболевания необходимо понять его
природу, а для того, чтобы разобраться в отдельном феномене,
необходимо наблюдать и исследовать его систематически.
Это привело к открытию жизненно важного принципа
психоанализа как действенного метода исследования. В
результате Фрейду удалось впервые объяснить человеческое
поведение в психологических понятиях и категориях и
продемонстрировать, что поведение это при определенных
обстоятельствах можно изменить. Он как бы сблизил
понятия лечения и исследования. Его выводы и принципы
вызвали к жизни первую всеобъемлющую теорию личности,
основанную на наблюдении, а не на умозрительных
предположениях.
Борьба Фрейда за свою теорию и его практика
психоанализа окончательно утвердили как факт то
предположение, что психология — изучение личности — может иметь
те же кумулятивные и оперативные характеристики, что и
другие естественные науки.
Время, когда Фрейд начал свою научную деятельность,
было эпохой естественных наук. Пожалуй, нигде столь
сильно, как в медицине, не царствовал примат материали-
264


стических обоснований. Психология делала отчаянные
попытки спастись от того неуважительно-презрительного
отношения, с которым относились к философии в целом.
Впервые в университетах открывались кафедры
психологии, обособленные от философских. Вслед за Теодором
Фехнером психологи начали формулировать вопросы,
ответы на которые могли быть получены экспериментальным
путем. Отдельные функции организма, такие, как зрение,
слух, осязание, память, запоминание, изучались при
помощи серий контрольных экспериментов, результаты
которых можно было выразить простыми математическими
формулами. При всех достоинствах подобных методов
изучения в историческом аспекте это раннее
экспериментальное направление можно расценить лишь как уступку
времени. Смысл ее в том, что психология в целях
отмежевания от философии сознательно отказалась от поиска
ответов на глобальные вопросы: «Что есть человек?», «Откуда
он пришел и куда он идет?», «Влияет ли он на свою судьбу,
принимая то или иное решение?». Изучались отдельные
функции человеческого организма, а человек как
комплекс, как сложная система мотивационных сил, система
уникальная, не рассматривался. Человеческие таланты и
стремления считались лишь «вторичной патологией»,
недостойной серьезного внимания. Еще и сегодня ряд
психиатров считают, что все ответы можно получить, изучая
нервные синапсы и нейробиохимию, рассматривая даже
историю как результат, в конечном итоге, законов физики и
химии. И сам Фрейд как человек своей эпохи не смог
полностью освободиться от подобного подхода и заявлял, что
когда-нибудь психологию заменит химия. Однако он
решил не дожидаться торжества этой утопии и, напротив,
стал изучать центральные проблемы личности и ее
расстройств и отклонений при помощи адекватной методики,
а именно психологической. Осознание и реконструкция
подсознательных мотиваций, на чем основывается его
методика лечения психических заболеваний, существенно
расширили соберу применения психологического подхода к
заболеваниям, впервые дав возможность влиять на
структуру человеческой личности.
265


Тем не менее преждевременное внесение в эту область
педантичных методов псевдоточного исследования могло
на десятилетия парализовать все его интеллектуальные
построения. Критики психоанализа и сейчас не всегда
признают достижения того периода, хотя его по всем
общепринятым стандартам можно назвать научным. Разумеется,
применение статистических методов в области, где
основные принципы изучаемого феномена не выявлены, явно
менее научно, нежели применение более подходящего
метода, так называемого естественного наблюдения. Изучать
человеческое поведение при помощи методов физики,
пригодных для исследования соотношений двух или
нескольких изолированных переменных, дело безнадежное. Как
бы то ни было, эти ранние исследования, построенные
большей частью на интуиции, со всей их
неопределенностью, родили комплекс теоретических концепций,
практические возможности которых в должной мере не оценены и
сегодня.
Прежде психопатическое поведение не могло быть с
легкостью объяснено с помощью психологии здравого
смысла, ибо поведение неврастеника или душевнобольного
отличается от психологического рисунка, который наш
сознательный опыт воспринимает как норму. Почему,
например, человек реагирует на повышение по службе
состоянием депрессии или самоубийством, объяснить
невозможно, исходя из законов психологической каузальности, о
которой нам известно лишь из субъективного опыта. Вот
почему со времен Гиппократа человечество пыталось
объяснить столь странное поведение физическими или
химическими причинами, будь это черная желчь или — как
сегодня — серотонин. Те же ограниченные представления
остаются в силе и при объяснении поведения психопатических
преступников, мотивация действий которых кажется
иррациональной. Никто не станет звать психиатра, чтобы
объяснить, почему голодный человек убивает из-за еды. Если,
однако, совершается преступление, необъяснимое с
позиций рациональных или эмоциональных мотивов,
непросвещенный судья может подумать о душевной патологии,
возможно наследственной.
266


Противоречия в таких ошибочных рассуждениях
можно заметить лишь в том случае, если признать наличие
♦подсознательных» психических процессов. Какие же
исторические обстоятельства предопределили успешное
внедрение Фрейдом психологического подхода в практику
психиатрии, если раньше подобные начинания неизбежно
терпели неудачу? Мы уже увидели, что психиатры периода
романтизма всего лишь за полвека до того признали
необходимость психологических методов для понимания и
лечения психических болезней. В 1803 г. Рейль предложил
признать психотерапию и патопсихологию неотъемлемой
частью медицины. Моро де Тур заявил, что сны
представляют собой те же процессы, что и психотические
симптомы, и что их изучение может дать ключ к пониманию
природы психозов. Карус постулировал всепроникающее
влияние подсознательных процессов на поведение человека —
как нормальное, так и патологическое — и даже пошел
дальше, объясняя все биологические процессы
психологическими причинами. А Гербарт даже пользовался
понятием и термином «вытеснение». И тем не менее этот период
психологической ориентации был недолгим. Мы уже
видели, как колоссальный прогресс в развитии естественных
наук и, в частности, все углублявшееся знание о
центральной нервной системе, характерное для второй половины
XIX в., затмили интерес к психологии и все, что не
укладывалось в рамки материалистически-механистического
мировоззрения, ставшего синонимом научного метода,
пользовалось сомнительной репутацией и рассматривалось
с подозрением. Что же тогда помогло Фрейду преуспеть
там, где его предшественники потерпели поражение?
С высоты сегодняшнего знания ответ кажется
простым: Фрейд нашел практическое применение
психологическому методу. То, что Фехнеру удалось в ограниченной
области — в изучении сенсорного восприятия, — Фрейду
удалось в области исследования личности, где он
применил методическое наблюдение и технику исследования,
соответствующую природе изучаемого явления. Фрейд
заменил общие философские рассуждения конкретным
изучением конкретных индивидов. Он создал науку
психобиографию, реконструируя не только историю симптомов
267


болезни пациента, но и историю жизни пациента, а это
помогало пролить свет на происхождение психических
симптомов. Он практически применил то, что другие —
Пинель, среди прочих, более чем за сто лет до него —
сформулировали в нечетких общих положениях, а
именно: что психическое заболевание есть результат
жизненного опыта индивида.
Как мы уже сказали, в научной ориентации Фрейд был
представителем своего времени. Образование он получил
естественно-научное, специализируясь в области
неврологии и гистологии. Гистология и психоанализ кажутся
дисциплинами, весьма далекими друг от друга, и на
поверхности между ними нет ничего общего. Однако различие
касается не только предмета. Основной подход Фрейда к
психическим явлениям был тот же, что он применял и в
лаборатории: тщательное наблюдение и внимательное
сопоставление. Вот почему Фрейд так энергично возражал,
когда его называли философом. Он всегда стремился к
одному — научно исследовать проблемы личности, иными
словами, беспристрастно и детально наблюдать и
педантично донести свои результаты до других. Фрейд знал, что
такое научное доказательство. Он настаивал, чтобы его
выводы подтверждались или опровергались не путем
дедуктивной полемики, а путем повторения его метода
наблюдений и оценки его выводов через фактические
результаты. Как представитель естественных наук он очень
страдал, что его психологическим опытам и обоснованиям
отказывали в этом фундаментальном для любого ученого
праве. Его открытия отвергались пристрастными и
невежественными в психологическом отношении критиками.
Вместо объективной проверки собранных им доказательств
существования неосознаваемых процессов, младенческой
сексуальности и эдипова комплекса его критики
набрасывались на него со злобными нападками личного характера,
что с давних времен считалось противоречащим научной
этике. Обвиненный в ненаучном подходе, он далеко
превзошел своих оппонентов в самой сущности науки.
В своих теоретических размышлениях тем не менее он
был все-таки философом. И не мог не быть им, ибо
область изучения личности еще не нашла тех точных инст-
268


рументов исследования и контроля, которые свойственны
физике или биологии. Он, однако, ясно показал, что в
своей работе больше всего дорожит солидным базисом
наблюдений, а не философской надстройкой. В своих
рассуждениях о строении «психического аппарата* он писал:
«Эти идеи суть часть «теоретической надстройки*
психоанализа, которая без сожаления и потерь может быть
отброшена или изменена, как только будет доказана ее
несостоятельность. Но так много еще предстоит описать из
того, что лежит в непосредственной близости к
современному опыту»1.
Фрейд обладал не только чисто интеллектуальными
достоинствами, необходимыми для преодоления трудного
пути первооткрывателя. Он один, без помощи собратьев
и коллег, выстоял перед всеобщим неприятием, что
требовало недюжинной нравственной силы и глубокой
убежденности в историческом призвании. Лучше других
отразил эту исключительную нравственную силу Фрейда его
самый первый и самый преданный ученик Ганс Сакс,
когда он писал: «На место неискренности, показного
дружелюбия и стремления пригладить неприятные факты он
поставил умение настоять на беспощадной правде,
скрупулезность исследования и смелость в попытке «нарушить
всемирную спячку*... Он наотрез отказывался принять
какое-либо положение на основании давления сверху. Он
не терпел тех, кто делал это из-за лености мысли, или
трусости, или желая уладить все с наименьшим
дискомфортом для себя*2. В этом стремлении настоять на правде
Сакс видел источник непоколебимого скептицизма
Фрейда, необходимого качества всякого настоящего ученого.
Он был абсолютно убежден, что мешать работе и рвению
настоящего ученого не должно ни желание достичь
абсолютной истины, ни осознание относительной ценности
добытого знания. Главное — подойти как можно ближе к
истине, не делая скидок ни на предрассудки, ни на
традиции, авторитеты или собственные желания и слабости.
Не суть важно, что достижения незначительны по
сравнению с долгим путем, что впереди. В любой науке
результаты могут быть в той или иной степени подвергнуты
сомнениям, в зависимости от степени его развития и ха-
269


рактера методов. Настоящий ученый — то есть
независимый мыслитель — должен осознавать эти ограничения и
после глубокого изучения и многократных опытов обязан
держаться своего мнения, не дожидаясь утверждения его
при помощи абсолютных, стопроцентных доказательств.
Одной из любимых поговорок Фрейда была: «Нужно
учиться выдерживать некоторую долю неуверенности»3.
Сакс видел в «независимости, смелости и гордости»
главные признаки характера Фрейда.
Мало можно найти в истории личностей, о которых
осталось бы столько биографических сведений. Фрейд
подверг себя психоанализу и имел мужество опубликовать
многие подробности этой уникальной процедуры. Есть у
него и автобиографические работы. Наиболее ценной
частью самоанализа Фрейда является исследование
собственных сновидений, описанное в его капитальном труде
«Толкование сновидений» (1900). Не меньшее значение имеют
и его многочисленные письма, адресованные Вильгельму
Флиссу, коллеге и доверенному лицу. В самый
ответственный период своей жизни Фрейд поведал Флиссу в
поразительно свободной, незакомплексованной манере не только
свои идеи, мысли, но и внутреннюю борьбу, мечты и
надежды, разочарования, сопутствовавшие его упорным
усилиям создать новую теорию о человеческой личности.
Все эти материалы, а также 2300 семейных писем и
1500 писем, адресованных его будущей жене, использовал
при написании биографии Фрейда его основной
последователь Эрнст Джонс. Три тома, оставленных Джонсом,
представляют собой беспрецедентный документ как по
объему биографических данных, оказавшихся в распоряжении
автора, так и в силу того, что это единственная столь
полная психобиография, написанная специалистом
психоанализа.
К сожалению, о первой половине жизни Фрейда
известно немного; большая часть биографических данных
относится к периоду зрелости. Для тех, кто знал Фрейда уже
известным ученым, уверенным в себе и в своих научных
достижениях, рассказ Джонса о первых сорока четырех
годах его жизни стал подлинным открытием. В книге
Джонса мы видим человека, раздираемого сомнениями в своих
270


способностях, постоянно нуждающегося в одобрении и
эмоциональной поддержке, мучимого глубоко укоренив-
шимся стремлением иметь рядом сильную отеческую
натуру, на которую он мог бы опереться и интеллектуально, и
нравственно. Он наделял своих учителей воображаемыми
качествами. В случае с первыми тремя — физиологом
Брюкке, выдающимся клиницистом Шарко и видным вен-
ским терапевтом Йозефом Брейером — его стремление к
образу отца выражалось лишь в преувеличении их
достоинств. Что касается Флисса, последнего в серии отеческих
фигур, то его выдающиеся качества были просто
придуманы: здесь Фрейд выдавал желаемое за действительное.
Самая уязвимая сторона психики самого Фрейда,
страдавшего, по мнению Джонса, неврозом, проявилась именно в эти
десять лет дружбы с Флиссом.
Джонс связывает пик зрелости Фрейда, наступивший
на рубеже веков, главным образом с самоанализом. Без
сомнения, это был важный фактор. Есть, однако, много
свидетельств расцвета творческого гения, который «нашел
себя» в том, чтобы посвятить всего себя задаче, как бы
исторически предназначенной его таланту. После
рождения самых оригинальных и одновременно самых главных
его открытий, ставших основанием новой науки,
психоанализа, — Фрейд обрел твердую основу для собственного
внутреннего развития, а оно в свою очередь тесно
переплелось с эволюцией его идей и творчества.
Фрейд родился в 1856 г. в небольшом промышленном
городе Фрейбурге, в австрийской провинции Моравия.
Его отец Якоб занимался продажей шерсти, а поскольку
текстильная промышленность, основа благополучия
города, пребывала в упадке, семья жила в стесненных
обстоятельствах. Когда Зигмунду исполнилось три года, семья
перебралась в Вену. Социальная атмосфера Фрейбурга
также отнюдь не благоприятствовала процветанию семьи
Фрейд. Усиливался чешский национализм, направленный
против австрийского правления, и еврейское
меньшинство, говорящее по-немецки, представляло легкую мишень
для враждебных чувств. Социальный фактор косвенно
повлиял на эмоциональное развитие Фрейда, ибо, как это
часто случается в общественных группах подавляемого
271


меньшинства, он — первенец в семье — стал центром
всех семейных надежд на продвижение по общественной
лестнице.
Его первые мальчишеские идеалы — Ганнибал и Массе -
на — чуть позже уступили место более реалистической
мечте стать членом кабинета министров. Мать
поддерживала его мечтания, так как во время беременности ей
предсказали, что сын будет великим человеком. Позже Фрейд
теоретически выразил влияние материнских амбиций на
его эмоциональное развитие: «Человек, в детстве
безгранично любимый матерью, на всю жизнь сохраняет в себе
чувство победителя, ту веру в успех, которая зачастую
действительно стимулирует успех*4.
Честолюбивые мечты о почестях и славе стали
побудительной силой для Фрейда и во взрослой жизни. Его грезы
о героическом откровенно проступают в письмах к Флиссу.
В одном из них он полушутливо спрашивает Флисса, не
думает ли тот, что в том месте (в ресторане), где он
впервые понял значение сновидения, когда-нибудь будет
мраморная доска с надписью: «Здесь 24 июля 1895 г. доктору
Фрейду явилась разгадка тайны сновидений*.
Чрезмерная жажда славы была для Фрейда в какой-то
мере компенсацией за тот удар, который он получил в
возрасте двенадцати лет, когда пошатнулась его вера в силу и
авторитет отца. Незнакомец на улице смахнул с головы
отца в грязь его новую меховую шапку и крикнул в лицо:
«Еврей, убирайся с тротуара!* На возмущенный возглас
сына: «И что же ты сделал?* — отец спокойно ответил: «Я
сошел с тротуара и поднял шапку*5. Эта робкая покорность
и смирение глубоко задели Зигмунда; ему предстояло
добиться того, чего ждала от него семья, не имея за спиной
сильной отцовской фигуры, и понадобились четыре
десятилетия, прежде чем Фрейд сумел преодолеть в себе
возникшую еще в детстве потребность заменить ее каким-то
другим идеалом. Окончательно избавиться от этой пассивной
тяги к сильной отеческой фигуре ему удалось лишь тогда,
когда он полностью уверовал в свое собственное
интеллектуальное совершенство. Это произошло где-то на сломе
веков. Его твердая вера в свои открытия и осознание их ис-
272


торического значения ясно прослеживаются в трудах
«Толкование сновидений* и «Дора: анализ истории болезни*.
Обширная переписка с Флиссом наполнена
самоутверждающими мечтаниями двух одиноких, жаждущих успеха
людей, стремящихся оставить след в развитии науки. Хотя
трудно, пожалуй, найти двух более разных людей. Фрейд —
это строгий исследователь, дисциплинированный
двадцатью годами основательной работы в области
невропатологии, творческий гений с богатейшим воображением;
Флисс — скучный клиницист, одержимый своей странной,
эксцентричной идеей биологической периодичности,
имевшей под собой довольно слабый фундамент. Отношения
между двумя столь несовместимыми людьми, осложненные
тем, что человек, обладающий великим потенциалом, ищет
покровительства интеллектуально более слабого партнера,
наделяя его ролью наставника и учителя, могут быть
поняты и объяснены лишь с помощью глубинной психологии.
Близкая дружба с Флиссом, видимо, возникла в трудный
для Фрейда момент, когда он нуждался в сильной фигуре,
на которую мог бы опереться. Это был период, когда
Фрейд уже заглянул в доселе неизвестные глубины
подсознания и почувствовал, что должен разобраться в них,
сформулировать свои идеи и донести их до остального
мира, еще неготового их воспринять. Но было бы ошибочно
переоценивать степень подчиненности и зависимости
Фрейда, ибо характер его определяли другие качества:
смелость, настойчивость и преданность научной истине.


Глава 12
НАУЧНАЯ ЭВОЛЮЦИЯ ФРЕЙДА
Вклад Фрейда в науку можно разделить на четыре
этапа, где первые два наслаиваются друг на друга по
времени:
1 ) его вклад в анатомию нервной системы и в неврологию —
с 1883 по 1897 г.;
2) изучение гипнотизма и истерии — с 1886 по 1895 г.;
3) обнаружение и изучение подсознательных явлений и
разработка метода психоанализа как лечебного
фактора—с 1895 по 1920 г.;
4) систематическое изучение человеческой личности и
структуры общества — с 1920 по 1939 г. Что касается
существа и методов исследования, то ранние работы
Фрейда в области анатомии и неврологии резко
отличаются от последующих научных изысканий. И тем не
менее будет ошибкой разделить развитие Фрейда как
ученого, размежевав две сферы его интересов —
неврологию и психологию. Их связывают долгие, трудные,
изнурительные и по большей части безуспешные усилия в
попытке объяснить отдельные психологические находки
через понятия и термины физиологии мозга. Эти
попытки Фрейда переложить новые открытия в области
психологии на язык анатомии и физиологии отражают
прежде всего влияние его учителей Брюкке и Мейнер-
та, от которых он воспринял стремление к
непременному предметному обоснованию.
274


Изучение нервной системы
Причины, побудившие Фрейда выбрать медицинскую
карьеру, не совсем ясны. Эта профессия никогда его
особенно не привлекала, да он так и не стал традиционным
врачом. Как считает Эрнст Джонс, Фрейд выбрал
медицину методом исключения. 4Для венского еврея выбор лежал
между промышленностью и бизнесом, юриспруденцией и
медициной. Первые были отброшены сразу, учитывая
интеллектуальный склад Фрейда...*1 Из двух последних
предпочтительнее была медицина, правда тоже
воспринимаемая «без особого энтузиазма*. Как он сам говорил позднее:
«Ни в то время [когда он выбрал медицину], ни позже, я
никогда не испытывал особого расположения к карьере
врача. Пожалуй, меня влекло некое любопытство,
направленное, правда, больше в сторону человеческих проблем,
чем природных объектов*2.
Пытливость в познании природы человека всегда была
основным его качеством, и он считал «триумфом своей
жизни* то, что в конечном итоге ему удалось найти именно
тот путь, к которому он инстинктивно стремился. Фрейд
считал, что на его интеллектуальное развитие больше всего
повлиял Эрнст Брюкке (1819 — 1892). Брюкке, один из
ведущих физиологов второй половины XIX в.,
принадлежал к кругу прогрессивных ученых, последователей
Йоханнеса Мюллера. Как и Мюллер, он считал, что к
изучению живых организмов применимы принципы физики и
химии, и отрицал воздействие в биологии других сил,
таких, как таинственная живая субстанция. Фрейд твердо
усвоил этот строго научный подход и не отступал от него до
конца жизни.
Те шесть лет, что Фрейд провел в лаборатории Брюкке,
были годами его ученичества. Он досконально овладел
методами гистологии, опубликовал несколько заметных
статей о репродуктивных клетках угря и нервной системе
некоторых низших животных и разработал ряд идей о
нервных клетках и их взаимосвязях. Работа в лаборатории ему
нравилась, но он не бросал своих философских раздумий.
Он регулярно посещал лекции Франца Брентано (1838 —-
275


1917), заведовавшего кафедрой в Венском университете, и
тогда же перевел книгу Джона Стюарта Милля.
В 1881 г. Фрейд получил медицинский диплом и еще
некоторое время продолжал лабораторные занятия в
институте Брюкке, готовя себя к академической карьере.
Однако он скоро понял, что академическая карьера плохо
сочетается с необходимостью зарабатывать себе на жизнь,
и по совету Брюкке решил открыть частную практику как
невропатолог, хотя и не испытывал никакого интереса к
лечению больных. Поработав некоторое время
ассистентом профессора Германна Нотнагеля (1841— 1905),
известного терапевта, он получил назначение на такую же
должность в психиатрическом институте Мейнерта, где
приобрел свой первый опыт в области клинической
психиатрии. В 1885 г. он подал заявление о приеме на
должность приват-доцента по невропатологии и получил это
место по рекомендации Брюкке, Мейнерта и Нотнагеля.
Отныне для него была открыта дорога к успешной
медицинской карьере.
В 1884 г. Фрейд провел эксперименты по
обезболивающему действию кокаина и опубликовал предварительный
отчет о результатах. Он надеялся, что это открытие
завоюет ему надежную репутацию, поможет открыть свою
практику и даст возможность создать семью. Он даже прервал
на время свою работу, чтобы съездить к невесте. А в это
самое время другой исследователь, Карл Коллер (1857 —
1944), эффектно продемонстрировал полезность кокаина
в офтальмологии. Фрейд же продолжал работать с
кокаином как возможным антидепрессантом, но этот путь
оказался тупиковым, и к счастью, ибо успех в этой области
мог отвлечь его от продолжения поисков на основном пути,
который и привел его в конце концов к открытиям в
области психологии.
Работая в институте Мейнерта, Фрейд
совершенствовался в невропатологии. Там же он познакомился с
концепциями функциональной психиатрии Гербарта, так
повлиявшими в свое время на Гризингера. Гербарт
признавал существование неосознаваемых психических процессов
и представлял сознательное мышление как процесс
проявления мыслей, состязающихся за овладение вниманием.
276


Одни из дум, по мысли Гербарта, могут отодвигать другие
думы в глубь сознания, а последние могут влиять на
настроение и поведение.
Первая из публикаций Фрейда по нейроанатомии
касалась корней нейронных связей слухового нерва (1885).
Затем он публикует исследовательскую работу о
чувствительных нервах и мозжечке (1886), далее еще статью о
слуховом нерве (1886). Из его работ по клинической
неврологии две были особенно значительны. Так, его книга о
детском церебральном параличе и сегодня считается
важным вкладом в медицинскую науку; а другая — об афазии
(1891) — менее известна, но с точки зрения теории даже
более фундаментальна.
Исследования
в области гипнотизма и истерии
Работа Фрейда в области неврологии шла параллельно
с его первыми опытами как психопатолога в области
истерии и гипнотизма. Интерес к психологическим аспектам
медицины проявился у него еще в 1886 г., когда он
получил стипендию, позволившую ему поехать на стажировку в
Париж. Эту поездку он отмечал особо, ибо ему уже было
ясно, что преобладавшие тогда методы лечения, в
частности электротерапия по Эрбу, когда пациент подвергается
действию слабых гальванических токов, не приносят
облегчения пациентам, в большинстве своем невротикам.
Чтобы полнее изучить эти болезни, он и решил
отправиться в Париж, где ему предстояло пройти стажировку у
Шарко, бывшего тогда в зените славы. Обращение к Шар-
ко было естественным. Фрейд вскоре перенес свою тоску
по «всезнающей отцовской фигуре* с Брюкке и Мейнерта
на Шарко, личность которого его очаровала. Более всего
произвела на Фрейда впечатление та смелость, с которой
Шарко отвергал принятую в психиатрии теорию.
Например, Шарко относился к истерическим симптомам как к
реальным, несмотря на практику своего времени,
считавшую их чисто воображаемыми. Тщательно наблюдая и
описывая истерические симптомы, он установил, что муж-
277


чины также страдают от истерии, а это противоречило
принятому мнению о ней как об исключительно женской
болезни. И главное, Шарко успешно воспроизводил у
своих пациентов при помощи гипнотического транса те же
самые симптомы, которые развивались у них в ходе болезни.
И хотя он утверждал, что истерия вызывается
фундаментальным нарушением нервной системы, тем не менее
демонстрировал на опыте, что истерические симптомы
паралича, тремора, аналгезии могут быть вызваны и
уничтожены при помощи психологических приемов. Его работа
подтвердила теорию психогенного происхождения истерии,
предложенную Сиденхемом за двести лет до того.
К моменту возвращения в Вену Фрейд уже был
ревностным сторонником взглядов Шарко на гипноз и истерию.
Однако лишь Йозеф Брейер, один из старших коллег,
слушал его с пониманием, на остальных же членов
медицинского общества отчеты Фрейда о его парижском опыте не
производили особого впечатления, а описания случаев
истерии, продемонстрированные Шарко, воспринимались с
большой долей скептицизма. Мейнерт был вообще против
гипноза, а работа Фрейда по мужской истерии не
привлекла внимания медиков. На столь прохладный прием Фрейд
отреагировал все большим отдалением от медицинского
сообщества. Его прежде близкая и теплая, дружеская связь с
Мейнертом быстро распалась, и вскоре Фрейд был
исключен из лаборатории по анатомии мозга. Растущий
антагонизм между Мейнертом и Фрейдом имел не только чисто
научные последствия. Мейнерту не нравилось, что Фрейд
перенес свои восторги с него на Шарко, возможно, он
просто ревновал Фрейда к его успехам в области анатомии
мозга. Способствовала разрыву и открытая критика
Фрейдом теории Мейнерта о взаимодействии между корой
головного мозга и различными частями тела. В результате
отношения их переросли в открытую вражду. По
возвращении из Парижа резко проявилась неуживчивость Фрейда.
Он страстно защищал свои взгляды и разносил своих
критиков, не стесняясь в выражениях. И все-таки еще живо
было желание опереться на сильное отеческое плечо. В
конце концов он нашел его в образе Йозефа Брейера.
278


Брейер занял очень большое место в жизни Фрейда.
Имея прекрасную практику, он неоднократно помогал
Фрейду деньгами в те годы, когда тот пытался построить
свою карьеру; и все-таки главную роль сыграли не чувства
и не деньги, а тот клинический опыт, которым он делился с
Фрейдом еще за четыре года до парижской поездки. В
1880 г. Брейер лечил молодую девушку Анну О. с
классическими истерическими симптомами — параличом
конечностей, нечувствительностью к боли, расстройствами
зрения и речи. Симптомы впервые обнаружились, когда ей
пришлось ухаживать за тяжело больным отцом. Брейер
заметил, что однажды в состоянии самогипноза девушка
подробно рассказала об обстоятельствах, сопутствовавших
появлению первых симптомов болезни. Тогда Брейер стал
систематически подвергать ее гипнозу и побуждал во время
транса к разговору обо всем, что было связано с ее
симптомами; пациентка назвала этот прием «разговорным
лечением». Ее воспоминания под гипнозом сопровождались
сильнейшими эмоциями, которые, как выяснилось, она в свое
время вынуждена была подавлять; после выплеска этих
сильных эмоций симптомы болезни исчезли. Под гипнозом
ее удалось вернуть к тем обстоятельствам, которые
вызывали эти симптомы. Гипноз выявил подавление важных
импульсов, в данном случае сильной неприязни к отцу из-
за его болезни и глубокого чувства вины за эту неприязнь.
В дальнейшем, когда произошло явление перенесения —
пациентка влюбилась в своего врача, — Брейер
перепугался и отказался от лечения. Анну О. (этот псевдоним
использовали и Брейер, и Фрейд при описании истории
болезни) можно, таким образом, считать нечаянным
изобретателем терапевтического метода, который Брейер назвал
катарсисом.
История Анны О. осталась эпизодом в практике
Брейера, и, не будь Фрейда, он, вероятно, никогда бы не
вернулся к нему. Да и Фрейд, услышав об этом случае в 1882 г.,
не придал ему особого значения, ибо был в то время занят
попытками объяснить истерические симптомы
органическими причинами. Понаблюдав в Париже за
экспериментами Шарко с гипнозом, он припомнил рассказ Брейера и
279


пытался заинтересовать им Шарко, но абсолютно
безуспешно.
В 1886 по 1889 г. Фрейд и Брейер продолжали работу с
очищающим гипнозом. Однако они обнаружили, что
некоторые из пациентов не поддавались гипнозу, а у других
симптомы исчезали не полностью. Подозревая, что их
техника гипноза несовершенна, Фрейд отправился в 1889 г.
во Францию, в Нанси, где гипнозом активно пользовались
при терапевтическом лечении. Амброз Опост Лебо,
пытаясь бесплатно лечить бедных, гипнотизировал их. Там же,
в Нанси, Ипполит Мария Бернгейм экспериментировал с
постпшнотическим внушением (суггестией), когда
загипнотизированный больной должен был выполнять
определенные команды после пробуждения. Понаблюдав, Фрейд
был поражен глубиной неосознанной психологической
мотивации и понял, что внушение является психологической
основой гипноза.
После этой поездки во Францию Фрейд перевел
несколько работ Шарко и Бернгейма. Его интересы все
более обращались к психологическим явлениям. Он
вернулся к работе над очищающим гипнозом и именно тогда
начал осознавать значение динамического подсознания и
вытеснения неприемлемых, запретных мыслей. В 1895 г:
Брейер и Фрейд опубликовали «Очерки по истерии*, где
высказали мысль о том, что истерики страдают от
подавленных в памяти, болезненных, «травматических»
воспоминаний о событиях столь тяжелых, что вызванные ими
эмоции невозможно было перенести. Они утверждали,
что секрет излечения от истерических симптомов состоит
в том, чтобы дать запертым блокированным эмоциям
свободный выход.
Поразительная потребность Фрейда в
интеллектуальном лидере и соратнике заставляла его постоянно
выдвигать Брейера на передний план. Он приписывал тому
открытие психоанализа, несмотря на то что ему самому с
трудом удалось вновь пробудить в Брейере интерес к
гипнозу и явлениям истерии. В конечном итоге ему это
удалось, но Брейер, столкнувшись с ясными фактами
эмоционального интереса пациента к своему врачу
(«перенесение»), не сумел найти в себе моральных сил примириться с
280


этим и продолжить изучение столь беспокойного и
неудобного явления. В противоположность Брейеру Фрейд
продолжал исследования, изучая значение «любви* пациента к
своему доктору с точки зрения объективной картины. С
пониманием феномена перенесения психоанализ утвердился
как терапевтический метод.
Основы психоанализа
Фрейд вскоре понял, что, несмотря на всю полезность
гипноза, он все же имеет ограничения как лечебный метод.
С одной стороны, не всякий человек поддается гипнозу. С
другой — Фрейд убедился, что терапевтический эффект
зачастую бывает преходящим: на месте исчезнувшего
симптома появляется другой. Причина в том, что во время гипноза
субъект временно теряет функции своего «Я», в особенности
функции критического анализа, и полностью вверяет себя
гипнотизеру. Таким образом он может вспоминать
травмирующие события, которые в обычных условиях его «Я>
вытесняет из памяти; но подсознательные воспоминания не
становятся частью его сознательной личности, и при
пробуждении субъект обычно не помнит, что произошло во
время гипноза. Следовательно, гипнотические воспоминания
не устраняют причины забытая — сопротивления
сознательной личности невыносимым, подавляемым мыслям.
Отсюда и выплеск под гипнозом подавленных эмоций —
обозначаемый термином «отреагирование», — не приводящий к
излечению, а дающий лишь временный эффект облегчения
от накопившегося напряжения.
Вначале Фрейд не понял этого. Нелегко установить его
мотивы, однако он начал экспериментировать с другими
психотерапевтическими приемами, побуждаемый, как он
говорил, «смутной интуицией*. Лишь позднее он осознал
то, что мы сейчас знаем об ограниченности гипноза. Но,
однажды поняв, следующий логический шаг — попытаться
преодолеть, а не обойти при помощи гипноза порог
сопротивляемости сознательной личности подавляемому
материалу; то есть попытаться побудить пациентов сознательно
взглянуть в лицо невыносимому. Но как же заставить па-
281


циентов сознательно вспомнить эти забытые, болезненные
моменты своей жизни? Исходя из теории Бернгейма, что
внушение есть сущность гипноза, Фрейд попытался
сначала применить внушение, побуждая своих пациентов,
находясь в полном сознании, вспоминать травмирующие
события жизни, связанные с симптомами их болезни. После
недолгого периода безуспешного экспериментирования с
применением различных приемов в 1895 г. Фрейд открыл
метод свободной ассоциации.
Новая техника Фрейда состояла в том, что он предлагал
своим пациентам отбросить сознательный контроль над
своими мыслями и говорить первое, что придет в голову.
Свободная ассоциация способствует невольному выходу
подсознательного материала, который ищет этого выхода, но
подавляется репрессивным противодействием. Когда пациент
перестает направлять свои умственные процессы,
спонтанными ассоциациями руководит скорее подавляемый
материал, нежели сознательные мотивации; неконтролируемый
поток мысли таким образом выявляет взаимодействие двух
противоборствующих тенденций — выразить или подавить
подсознательное. Свободная ассоциация, как выяснил
Фрейд, через достаточно длительное время подводила
пациента к забытым событиям, которые он не только вспоминал,
но и вновь проживал эмоционально. Эмоциональное
реагирование при свободной ассоциации, в сущности, подобно
тому состоянию, которое пациент испытывает во время
гипноза, но оно не столь внезапно и бурно выражено; и поскольку
реагирование идет порциями, при полном сознании,
сознательное «Я» способно справиться с эмоциями, постепенно
«прорубая путь» сквозь подсознательные конфликты.
Именно этот процесс Фрейд и назвал «психоанализом», впервые
употребив этот термин в 1896 г.
Подсознательный материал отнюдь не сразу
проявляется при свободной ассоциации; скорее он направляет поток
мыслей в определенное русло, которое нащупывается и
осознается не всегда. Слушая свободное течение,
по-видимому, случайных ассоциаций, Фрейд научился читать
между строк и постепенно понял значение символов,
которыми пациенты выражали глубоко спрятанное. Он назвал
перевод этого языка подсознательных процессов на язык
282


повседневности «искусством толкования». Однако
по-настоящему все это было осознано и понято лишь после того,
как Фрейд раскрыл значение сновидений.
Он заинтересовался сновидениями, заметив, что многие
из его пациентов в процессе свободной ассоциации вдруг
начинали рассказывать о своих снах. Тогда он стал задавать
вопросы о том, какие мысли приходили им в связи с тем или
иным элементом сновидения. И заметил, что часто эти
ассоциации раскрывали тайный смысл сновидения. Затем он
попытался, пользуясь внешним содержанием этих
ассоциаций, реконструировать тайный смысл сновидения — его
латентное содержание — и таким путем обнаружил особый
язык подсознательных умственных процессов. Он
опубликовал свои находки в работе «Толкование сновидений» в
1900 г. ; эта книга по праву может считаться самым
существенным его вкладом в науку.
Ядром фрейдовской теории сновидений является мысль
о том, что сны — это попытка разрядить эмоциональное
напряжение, мешающее ощущению полного покоя, то есть
сна. Эти напряжения накапливаются в течение дня из-за
нереализованных стремлений, желаний, и спящий
освобождается от них, рисуя в воображении картину
удовлетворения своих стремлений. Наиболее ясным примером
этого процесса могут служить детские сны «исполнения
желаний», где все не реализованные за день желания и мечты
представляются выполненными. У взрослых процесс
удовлетворения стремлений через посредство сновидения
значительно сложнее. Очень многие взрослые желания в
отличие от детских бывают подавлены не столько внешними
препятствиями, сколько внутренними конфликтами.
Весьма часто эти внутренние конфликты являются результатом
нереализованных стремлений подросткового возраста из-за
негативного отношения к ним родителей. Это так
называемое «чуждое Я», или, иначе говоря, «Оно». В своих
сновидениях взрослые выражают желания своего «чуждого Я» в
искаженном виде. Деформации суть защита против
внутренних конфликтов, которые неизбежно возникли бы,
если бы склонности «Оно» проявились открыто. Таким
образом, взрослые сновидения являются своего рода
компромиссом: они удовлетворяют желания «Оно» в завуалиро-
283


ванной, символической форме, выраженной
инфантильным языком неосознаваемых процессов, другими словами,
в выражениях, уже недоступных взрослому. Таким путем
внутренний конфликт бывает обойден, и сновидение
выполняет свою функцию охранителя сна, покоя.
Изучение сновидений дало необходимый ключ к
пониманию психопатологических явлений. Фрейдовская
методика свободной ассоциации и толкования открыла
широкую дорогу в подсознание и предложила путь к пониманию
психопатологических явлений, ибо эти явления, как и
сновидения, представляют собой продукт неосознанных
стремлений «Сверх-Я». Фрейд понял, что
психопатологические симптомы и сновидения являются одинаково
продуктами примитивного мышления — Фрейд называл это
«первичными процессами» — и что они не подвластны
привычным ограничениям, налагаемым физическим бытием и
социальной средой. В природе подсознательного —
игнорировать ограничения времени и места; подсознание по
природе своей не рационально, но эмоционально; оно
выражается не словами, а образными картинами. Изучение
сновидений открыло Фрейду ряд психологических механизмов.
Один из них — «сгущение», сведение различных мыслей,
имеющих некий общий знаменатель, в единый символ.
Например, человек может увидеть во сне лицо с бровями
своего отца, носом учителя, ртом брата, ушами жены, при
этом с первого взгляда комбинированное лицо не будет
похоже ни на одного из упомянутых людей. Если индивид с
таким лицом во сне убит, смерть может показаться
безобидно случайной, однако подсознательно люди, которые
представлены в этом общем лице, — это именно те, против
кого у спящего есть недобрые чувства и кто таким образом
наказывается.
Другой механизм можно представить как «смещение».
Во сне пациент может перенести ненависть или любовь с
одного лица на другое, на то, к которому он может питать
эти чувства, не испытывая внутреннего конфликта. В
таком сновидении спящий может перенести свое стремление
к любовным отношениям с матерью на другую женщину,
которая тем не менее будет представлять мать, скажем
тем, что на ней будут туфли, как у матери.
284


Под проницательным научным взглядом Фрейда
обнаружилось еще много различных характеристик
неосознаваемых процессов. Среди них можно упомянуть
использование аллегорий, символов, аллюзий, «pars pro toto* (часть
вместо целого) и «выражение чего-либо путем
противоположности*. «Выражение через противоположное* означает
отрицание желаемого, которое по какой-либо причине
неприемлемо. Например, человек, испытывающий
неосознанную вражду к брату, хочет обойти его, скажем, в
поисках работы. Но внутреннее неприятие этого
враждебного желания приводит к тому, что во сне он уступает брату
эту работу. Сущность всех этих сложных механизмов
сновидений состоит в том, чтобы скрыть, замаскировать
неприемлемое подсознательное желание.
Знание неосознаваемых процессов привело к
пониманию многих загадочных проявлений человеческого
мышления. В первое десятилетие нашего века Фрейд уделял
много внимания демонстрации «динамического
подсознательного* в его различных появлениях — оговорках, остротах,
забывании. В блестящей работе «Психопатология
обыденной жизни** он показал, что случайные на первый взгляд
оговорки, внешне беспричинное забывание слов (или
действий, намерений и т.д. ) — все это есть результат
подавленных стремлений.
По мере того как совершенствовалась его способность
анализировать сновидения своих пациентов, Фрейд все
более убеждался, что в возникновении неврозов очень
существенную роль играют сексуальные импульсы. Он
выяснил, что содержание «Чуждого Я* («Оно*), которое
вытеснено в подсознание и впоследствии проявляется в
сновидениях, в невротических симптомах, имеет неизменно
сексуальную подоплеку. Фрейд исключительно глубоко и
тщательно докапывался до сути явления, но, раз убедившись в
результатах своих наблюдений, он бесстрашно и твердо
отстаивал их. Его собственный самоанализ, толкование
собственных сновидений дали Фрейду первый намек на
эдипов комплекс — сексуальное влечение ребенка к родителю
Впервые опубликована в немецком журнале в 1901 г., отдельной
книгой издана в 1904 г., переведена на английский язык в 1914 г.
285


противоположного пола и чувство соперничества с
родителем своего пола. Его выводы, подкрепленные
наблюдениями за пациентами, были опубликованы в работе «Три
очерка по теории сексуальности* (1905). Его теоретические
выводы относительно сексуальной природы человека стали
известны под названием «теория либидо*, и эта теория
вместе с открытием детской сексуальности явилась одной
из главных причин того, что Фрейд был отвергнут своими
собратьями по профессии и широкой публикой.
Теория либидо ревизовала традиционные взгляды на
сексуальный инстинкт как на инстинкт продолжения рода.
Фрейд пришел к заключению, что многие аспекты
поведения ребенка, как, например, сосание пальца или телесные
отправления, являются источником чувственного
(сексуального) удовольствия, не имея никакого отношения к
продолжению рода. Таким образом, это заключение
вывело представление о сексуальности за рамки концепции
воспроизводства. Фрейдовская теория либидо заменила
прежнее узкое определение сексуальности на всестороннюю
теорию развития личности, где биологическое (включая
сексуальное) и психологическое развитие тесно
переплетаются. Младенец, все еще полностью зависящий от матери в
получении удовольствия, которое он испытывает во рту,
пребывает в так называемой оральной фазе и в
биологической стадии, характеризующейся быстрым ростом. В его
психологии господствует стремление поглотить пищу. На
этом этапе развития младенец обнаруживает рецептивную
зависимость: когда он расстроен, он становится
требовательным и агрессивным. За оральным периодом следует
«анальная фаза*, во время которой он впервые научается
контролировать свои телесные функции. Эта фаза
начинается приблизительно в возрасте восемнадцати месяцев.
Обучение туалетным привычкам мешает ребенку получать
удовольствие, которое он испытывает от удержания или
выделения экскрементов, и в психологии его в этот период
преобладает агрессия, зависть, упрямство,
собственнические чувства. У него развиваются защитные реакции
против копрофилических тенденций (желание потрогать
испражнения), такие, как отвращение и чистоплотность.
286


Хотя эти фазы и психосексуальное развитие проходят
неравномерно, накладывалсь друг на друга и смешиваясь,
и их нельзя рассматривать как период «от и до*, тем не
менее следующая фаза, как считается, начинается примерно
в три года. Она характеризуется детской мастурбацией,
сексуальным любопытством, соревновательным и
честолюбивым чувствами и более всего эдиповым комплексом. Эти
годы обозначаются как «фаллическая фаза*. Затем, где-то
к шести годам наступает «латентный* период, когда
прежнее любопытство ребенка по отношению к сексуальным
проявлениям уступает любопытству по отношению ко
всему окружающему миру. Он идет в школу, и большая часть
его энергии уходит в учение.
Приблизительно в возрасте двенадцати лет, с началом
подросткового периода, когда созревает репродуктивная
система, вновь проявляется сексуальный интерес.
Центральной психологической характеристикой этого бурного
периода является неуверенность, неустойчивость, объясняемые
тем, что полностью развитым телом управляет еще
неопытный мозг. Стремление проверить себя и утвердиться
выражается в излишней соревновательности и неловких
попытках показать свою зрелость и независимость, хотя эти
попытки подтачиваются внутренними сомнениями. В эти годы
может возникнуть возрождение эдипова комплекса.
Зрелость, или так называемая генитальная фаза,
характеризуется в основном самосознанием, ощущением
уверенности в себе и способностью к зрелой любви. Такая
форма, манера поведения возможна лишь тогда, когда
сосредоточение на собственной личности, до сих пор
превалировавшее, снижается. Все прегенитальные фазы в
основном центростремительны, нарциссичны, ибо индивид
озабочен собственным развитием, изучением своей
физической и умственной среды. Только после того, как
развитие достигает определенного предела и человек осознает
себя как данность, он может обратить свою любовь с себя
на другие объекты.
Из множества концепций Фрейда именно
«закрепление» и «регрессия* помогли объяснить сущность
невротических и психотических симптомов. Закрепление есть
склонность индивида к сохранению навыков поведения, чувств и
287


мыслей, которые удачно послужили ему в прошлом.
Регрессия — это тенденция возвращаться к наиболее
удачным навыкам, выработанным в прошлом, в случаях, когда
возникает ситуация, требующая каких-либо других
навыков, приспособления и обучения, к чему собственное «Я*
еще не готово. Невротики имеют особую тенденцию к
регрессии, и невротические симптомы суть замаскированное
выражение прежних привычек «Оно», которые в
настоящей ситуации неприменимы. Например, ребенок
выясняет, что криком он может добиться того, чего ему не
разрешают. Позднее, когда он идет в школу, учитель может
запретить ему играть с чем-то. И тогда он «регрессирует»,
пытаясь криком добиться разрешения, вместо того чтобы
принять условия учителя или добиться разрешения каким-
либо иным, менее агрессивным способом.
«Я» пользуется защитными механизмами, чтобы
помешать отжившим тенденциям «Оно» прорваться на
поверхность, в сознание. Среди этих механизмов самыми
важными являются «сверхкомпенсация», или «обратное действие»
(скажем, когда слабый человек ведет себя как очень
сильный, иногда вплоть до хулиганства), «рационализация»,
«направление враждебных импульсов «Оно» против себя»
(в случаях саморазрушающих действий или мыслей) и
«проекция», то есть приписывание неприемлемых
намерений другим людям. Есть и другие защитные механизмы,
например «сублимация» (направление запретных
импульсов в русло приемлемого поведения, скажем вуаеристиче-
ские тенденции превращаются в занятие фотографией) и
«перенесение» неприязни или любви с неподходящего
объекта на приемлемый (перенесение любви к матери на
любовь к девушке)*. Все эти защитные механизмы служат
тому, чтобы избежать конфликта между общественной
сущностью индивида и его внутренними, примитивными
стремлениями; они, как уже было сказано, служат
снижению беспокойства, возникающего, когда подавленные им-
Дочь Фрейда Анна в своей книге «МЯ* и механизмы защиты»
(1936) дала четкое и ясное описание этих механизмов, часть из
которых была ранее описана ее отцом и его коллегами.
288


пульсы «чуждого Я» («Оно») угрожают пробиться в сферу
сознания.
Невротические симптомы, если рассматривать их в
таком свете, можно определить как неудачные попытки
самолечения. Неудачны они потому, что сама зашита
становится источником заболевания*. Представим себе, что
человек, разозлившийся на отца, готов закричать на него.
Это желание противоречит его морали, отвергающей
возможность выражения гнева в отношении родителей. Как
результат, он лишается голоса. Теперь он не может
работать, ибо работа требует разговора. То, что первоначально
было защитным механизмом против оскорбления отца
(потеря голоса), стало болезнью. В нашем примере болезнь
была физической. Она может быть также социальной.
Скажем, человек чувствует, что он слаб. Никто не любит
слабых, поэтому он пытается добиться любви, стараясь
действовать как сильный человек. Но он может
перестараться (сверхкомпенсация) и станет выглядеть хулиганом.
Однако хулиганов тоже никто не любит. Так защитное
действие (сильное поведение) само превращается в
недостаток.
Фрейд обобщил эти идеи, изложив их вместе со своей
теорией психоаналитического лечения в первой серии
лекций по «Введению в психоанализ» (1916 — 1917).
Очень важным моментом в психоаналитическом
лечении является то, что Фрейд назвал «перенесением».
Перенесение основано на том, что во время лечения пациент не
только вспоминает события своего прошлого, но, что более
важно, переносит на врача те чувства, которые он
испытывал к людям из своего прошлого, много значившим для
него, — чаще всего к родителям. Он ведет себя с врачом так,
как он вел себя с родителями. Переживание и
воспроизведение первоначальных невротических реакций дают
пациенту возможность коррегировать их. Вновь проживая
прошлые события, взрослый пациент имеет возможность
преодолеть какие-то травмирующие события или эмоции де-
Эта психологическая концепция близка к физиологической
теории Ганса Селье, утверждающей» что защита против вредных
раздражителей может сама стать причиной болезни.
269


тства: его взрослый опыт помогает ему разрешить те
эмоциональные трудности, которые в детстве оказались для
него непреодолимыми.
Тем не менее главный тезис Фрейда был в том, что для
того, чтобы излечить, необходимо, чтобы состоялось
воспоминание о прошлых событиях и проникновение в смысл
этих событий.
Изменения и дополнения
к теории психоанализа
Более тридцати лет воздерживался Фрейд от выработки
всеобъемлющей теории личности, хотя сделал за это время
много важных и подробных наблюдений в своей работе с
пациентами. Он подходил к проблеме как ученый (и
таковым считал себя), а не как философ, двигаясь от
наблюдения к обобщению. Он не хотел начинать с рассуждений.
Наконец в 1920 г. он опубликовал первую из серии
систематизированных теоретических работ 4По ту сторону
принципа удовольствия», за которой последовала
замечательная серия брошюр, изданных в 1933 г. под общим
названием «Продолжение лекций по введению в
психоанализ». В этой работе он попытался пересмотреть свой
ранний взгляд на внешние проявления инстинктов — любви и
ненависти, вины и раскаяния, горя и зависти. До того, как
он начал размышлять над глубинной природой этих
базисных явлений, он определял их с позиций логики чувств
(психологическая каузальность). Таким образом, история
психоанализа прошла тот же путь, что и теоретическая
физика: природа явления была понята позже, чем
установлены законы его проявления.
В самом начале исследований Фрейд был поражен конф
ликтом между инстинктом самосохранения и инстинктом
продолжения рода (сохранения расы), то есть между эго
истическими интересами индивида и его сексуальными вле
чениями. Соответственно, он различал и влечение «Я» и сек
суальное либидо. Проявления ненависти, разрушительны:
намерений считались принадлежащими к влечениям «Я»; i
то же время чувство любви, стремление к продолжению ро
290


да, другие половые влечения он относил к сексуальным
инстинктам. Явление садизма, однако, не вписывалось в эту
дуалистическую картину, ибо садизм, ярко выраженный
импульс получения удовольствия от причинения боли
другому, принадлежащий к инстинктам «Я», одновременно
является источником сексуального возбуждения и, таким
образом, примитивным, прегенитальным проявлением либидо и
инстинкта «Я». С углублением анализа так называемых
инстинктов «Я* — то есть различных проявлений
эгоистических стремлений — Фрейду открылись и другие данные,
противоречившие простой и ясной дуалистической теории
инстинктов. Например, любовь, в том числе и сексуальная,
может быть направлена на самое себя, как в случае
нарциссизма. Более того, многие из прегенитальных сексуальных
ощущений связаны с функциями, носящими откровенный
характер самосохранения, — например, прием пищи и
выделение. Все эти противоречия заставили Фрейда
пересмотреть свои выводы, и он предложил другую схему,
основанную на мысли, что существует два исходных инстинкта —
инстинкт жизни, который он назвал «эроо, и инстинкт
смерти, названным им «танатосом»*. В его новой теории
либидо самосохранение и сохранение рода (расы) есть не
проявление двух различных инстинктов, но, напротив,
свидетельство одного и того же инстинктивного влечения —
любви, или «эроса*. В самосохранении объект «эроса* есть сам
индивид, в сохранении рода «эроо действует как сила,
объединяющая два разных пола и создающая нового индивида.
Разрушительный инстинкт смерти, «танатоо, старается
разъединить, разорвать биологические связи. Он стремится
свести сложный живой материал к его компонентам, в
конечном счете достигая своей цели в акте смерти. Он
противостоит созидательной силе «эроса*. Биологическая жизнь
есть постоянное взаимодействие этих двух сил: всеобщий
процесс метаболизма, например, состоит из конструктивной
фазы — анаболизма, и редуктивной — катаболизма.
Духовная жизнь тоже включает в себя постоянную взаимосвязь
Альфред Адлер обратил внимание Фрейда на агрессивный
инстинкт (инстинкт нападения), который Фрейд в своих работах начала
20-х годов отнес к инстинкту смерти.
291


эротических и разрушительных сил, которые проявляются в
сознании в различных сочетаниях. Наиболее яркими
примерами психологического дуализма являются случаи садизма
и мазохизма, где сексуальные импульсы смешаны с
разрушительными стремлениями. Любовь и ненависть тем не
менее полярны, и ни одно из этих состояний нельзя свести к
другому*.
Если работа «По ту сторону принципа удовольствия»
была попыткой переосмыслить и систематизировать свои
прежние взгляды на инстинкты, то «"Я" и "Оно"» (1923)
можно считать первым вкладом Фрейда в развитие теории
личности. Еще раньше, в 1924 г., вышла в свет его книга
«О нарциссизме». В этих трудах главное внимание уделено
не душевной патологии, но структуре и
функционированию нормального человеческого сознания. Фрейд всегда
подчеркивал, что человеческое сознание неоднородно,
поскольку вытеснение неприемлемого душевного содержания
создает некую границу между сознательным и
бессознательным в человеческой личности.
Как утверждается в работе «"Я" и "Оно"», человек
рождается с хаотическим набором противоречивых
инстинктивных влечений, не обязательно гармонирующих друг с
другом или с окружающими обстоятельствами. Этот резервуар
инстинктивных влечений, каждое из которых стремится к
удовлетворению независимо от других или от реальных
возможностей такого удовлетворения, составляет психическую
инстанцию «Оно» ("Ид"). «Оно» подчинено исключительно
тому, что Фрейд назвал «принципом удовольствия», то есть
стремится к немедленному удовлетворению своих влечений,
не принимая в расчет даже своего организма и, кроме того,
стремясь избежать боли. С развитием ребенка «принцип
удовольствия» постепенно уступает место «принципу
реальности»; то есть душевный аппарат вынужден идти на
компромисс с окружающей реальностью и приспосабливать инс-
Ученне об инстинкте «жизнь-против-смерти» стало
окончательной дуалистической теорией Фрейда. Несколько ранее, в работе «О
нарциссизме», отвечая на критику Юнгом теории о
противопоставлении инстинктов «Я» сексуальным инстинктам, Фрейд сформулировал
переходную, или промежуточную, дуалистическую теорию «любовь к
себе против любви к объекту».
292


тинктивные стремления «Оно» к тем возможностям
удовлетворения влечений, которые дает данная ситуация. В
процессе развития ребенок должен научиться оценивать
относительную важность различных и часто противоречивых
инстинктивных желаний, чтобы, отказавшись или отсрочив
удовлетворение одних, добиться исполнения других, более
важных. «Я» — это та часть личности, которая выполняет
координирующую функцию в попытке примирить
требования окружающей среды с влечениями инстинктов. «Я*
собирает в себе все жестокие факты жизни; одновременно оно
служит требованиям «Оно», ибо его главная цель — это
удовлетворение возможно большего числа глубинных
влечений, достижение равновесия, какое только возможно в
каждом конкретном случае.
«Сверх-Я», развивающееся следом за «Я», — это
внутренний представитель тех принципов, которые регулируют
взаимоотношения ребенка, а затем и взрослого с
окружающими людьми, особенно с родителями и сиблингами
(родными братьями и сестрами). «Сверх-Я» есть продукт
обучения и развивается через посредство отождествления с
родителями: их требования, их жизненная позиция
запечатлеваются в личности ребенка и «Сверх-Я* становится их
полномочным представителем. Душевный мир, таким
образом, представляет собой бесконечное взаимодействие
между изначальными инстинктивными влечениями
(«Оно»), окружающей средой и внутренними
представителями внешней среды — «Я» и «Сверх-Я». Фрейд объяснял,
что этого внутреннего представителя родительского
влияния нельзя отождествлять с совестью, ибо функция
«Сверх-Я» осуществляется в большой степени
бессознательно: это нечто вроде неосознаваемой совести. Фрейд
считал, что «Сверх-Я» появляется как одно из последствий
разрешения эдипова комплекса, поскольку, стремясь к
разрешению этого конфликта, ребенок отождествляет себя
с образом родителя того же пола. В результате родитель, с
которым ребенок соперничает, становится существенной
частью личности ребенка и внешний конфликт с родителем
превращается во внутренний конфликт между «Сверх-Я» и
требованиями инстинктов «Оно».
293


В теоретическом исследовании «Торможение, симптом
и страх* (1925), еще одной работе по структуре личности,
Фрейд отбросил прежний взгляд на страх как продукт
фрустрации сексуального либидо. Он описал страх как
сигнал приближающейся опасности» сигнал, мобилизующий
защитные силы «Я*. Если опасность идет извне, сигнал
называется страхом. Но *Я» также реагирует на опасность
прорыва вытесненных импульсов, подавленных некогда
из-за того, что их выражение в прошлом причинило
страдание. Реакция на эту внутреннюю опасность называется
тревогой. Следовательно, страх есть сигнал внешней
опасности, а тревога сигнализирует о внутренней опасности.
Согласно такой формулировке, тревога должна служить
центральным моментом в теории неврозов. Когда
активизируются импульсы «Оно*, «Сверх-Я* реагирует на них нака-
зующими мерами. Эта реакция воспринимается инстанцией
«Я» как чувство вины. Таким образом, чувство вины состоит
из страха перед «Сверх-Я», внутреннего представителя
родителей, первоначально пресекавших неприемлемые
импульсы, а тревога определяется как страх перед совестью.
Эта новая концепция личности неизбежно повлияла на
процедуру лечения; однако влияние ее больше сказалось на
теории лечения, нежели на непосредственной практике. В
своих работах 1912 — 1916 гг. Фрейд подчеркивал, что
одной из основных функций врача является анализ
противодействия пациента бессознательному материалу, ибо,
только снизив порог этого противодействия, можно
бессознательное вывести в область сознания. Эти позднейшие
теоретические выкладки подразумевали, что реконструкция
бессознательных импульсов — то есть анализ инстанции
«Оно* — не является главной функцией врача. Задача
врача, напротив, состоит в том, чтобы преодолеть
сопротивление «Я*, то есть в анализе «Я». Цель оставалась той же —
распространить сферу сознания на доселе не осознаваемые
глубины личности. Чтобы достичь этого, нужно расширить
способность пациента осознавать свои бессознательные
намерения. Иными словами, это требует изменений внутри
«Я*; но каким образом это достигается, как это ни странно,
не было понято ни тогда, ни даже сейчас.


Глава 13
ВКЛАД ФРЕЙДА
В ТЕОРИЮ ОБЩЕСТВА И
ГУМАНИТАРНЫЕ НАУКИ
Идеи Фрейда относительно групповой психологии
оказали серьезное влияние на развитие превентивной и
социальной психиатрии, особенно в той ее части, которая
касается роли культурного фактора в образовании
неврозов. Его первый значительный вклад в теорию общества
был сделан в работе «Тотем и табу* (1913), где он
приложил выводы своих психологических теорий к обществу
в целом. За этой работой последовали две другие —
«Групповая психология и анализ "Я"» (1920) и
«Цивилизация и ее неудовлетворенность* (1927). По иронии
судьбы в этих работах содержится большая часть основных
социологических идей, которые неофрейдисты вобрали в
свои теории и которые они же отрицали как классически
фрейдистские.
В «Тотеме и табу* Фрейд руководствовался
предположением Чарлза Дарвина о том, что доисторическое
человеческое общество представляло собой орды братьев,
ведомые сильным отцом. Под влиянием универсального и
самого центрального из человеческих конфликтов — эдипова
комплекса — сыновья восстали и убили вожака; с той
поры орды превратились в дезорганизованную братскую
общину, лишенную лидера. Но потребность в лидере в
конечном итоге привела к тотемизму, а затем к религии — и
тотем, и божество олицетворяли убитого отца. Фрейд был
убежден, что человеку присуща глубинная эмоциональная
потребность в сильной власти, и это убеждение является
краеугольным камнем всех его социологических постула-
295


тов. Фрейд в принципе не доверял демократическим
институтам.
Сущность фрейдовской теории общества в том, что
устойчивое человеческое общество может существовать
лишь в том случае, если будут преодолены универсальные
отцеубийственные тенденции, с тем чтобы
сохранялась семья — «клетка общества*. Отсюда табу на инцест,
представляющий собой компонент эдипова комплекса,
поощрение брака за пределами семьи; разные семьи
объединяются в кланы, племена и в конечном счете нации.
Таким образом, психологическим ядром культурного
развития, согласно этой теории, является преодоление
эдипова влечения.
Фрейд подкрепил свою концепцию обширным
антропологическим материалом, большую часть которого он
взял из книги «Золотой лук* (1890) Джеймса Джорджа
Фрейзера. Работа Фрейзера подтверждала его мысль об
универсальности как табу на инцест, так и табу на
убийство священного (тотемного) животного, которое
символизирует отца племени. Эта социологическая теория
вызвала в среде антропологов много возражений, однако она
была первым психодинамическим обоснованием
распространенных брачных законов, запрещающих различные
формы инцеста, а также того широкого разнообразия
религиозных табу, которое существует в примитивных
обществах.
В «Групповой психологии и анализе "Я% Фрейд
обращается к книге французского врача и социопсихолога Гю-
става Ле Бона (1841 — 1931) «Психология толпы*
(1895). Ле Бон утверждает, что, когда человек
становится частью группы, он регрессирует к примитивному
психическому состоянию. Действуя как индивид, он может
быть разумным и развитым; действуя в группе, он может
вести себя как варвар, склонен к насилию и лишается
критического отношения к своим действиям,
руководствуясь эмоциями и теряя нравственные ориентиры и
ограничения. Его исключительные, индивидуальные черты
исчезают, начинает преобладать неосознаваемое психическое
наследие предков. Фрейд объяснял описанные Ле Боном
регрессивные черты психологии толпы с точки зрения
296


природы человеческой совести. Сущность совести
составляет «социальная тревога», страх перед общественным
мнением; социальная тревога, естественно, уменьшается
у членов толпы. Поскольку голос индивидуальной совести
в группе молчит, все, что подавлено, что противоречит
критериям совести, свободно выходит наружу, ничем не
ограниченное.
Фрейд следует за Ле Боном в своем утверждении, что
поведение членов группы сродни поведению человека в
состоянии высокой внушаемости, например под
воздействием гипноза, но он идет дальше и задает вопрос, который не
обсуждался Ле Боном: кто же гипнотизер? Фрейд
утверждает, что лидер группы повергает ее членов в
гипнотическое состояние, а их отношение к лидеру объясняет и их
отношения между собой. Вожак становится для каждого
индивида воплощением «Я-идеала», которому он передает
все свои способности к критическому осмыслению своих
действий, в точности как загипнотизированный человек
полностью вверяет себя воле гипнотизера. Этот общий «Я-
идеал», которым каждый из членов группы связан с
лидером, обусловливает и их внутреннюю связь между собой,
ибо через свою общую привязанность к лидеру они
солидаризируются друг с другом.
Объясняя природу привязанности группы к лидеру,
Фрейд пользуется концепцией «либидо поставленной
цели», или десексуализированного либидо. Члены группы
связаны с лидером либидозными узами, но лидер не связан
эмоциональными привязанностями ни с кем, кроме самого
себя. Кстати, именно этот нарциссизм и делает его
лидером. «Он не любит никого, кроме себя и тех людей,
которые могут быть ему полезны». Он обладает властной
натурой, уверен в себе и независим. Таким образом, он
воплощает в себе те черты, которых отдельные члены группы не
способны достичь, и именно поэтому он становится их «Я-
идеалом».
Предложив идею либидо, связывающего членов группы
с лидером, Фрейд смог отбросить термин Троттера
«стадный инстинкт» в качестве силы, ответственной за
сплочение группы. Толкование Фрейда объясняло и
взаимоотношения между членами первичной социальной группы —
297


семьи. Взаимные привязанности членов семьи
проявляются как либидозные связи и не требуют открытия некоего
нового особого инстинкта. Один и тот же принцип может
быть применен для объяснения как внутрисемейных
связей, так и связей внутри более широкого образования —
социальной группы.
В теории Фрейда недостает полного описания
эмоциональных связей членов группы с лидером: по
современной психоаналитической теории, это эмоциональное
воздействие может быть определено как возврат к
младенческому состоянию зависимости от родителей. Регрессивная
природа группового поведения в этом случае достаточно
удовлетворительно объясняется духовной зависимостью
членов группы от лидера, под влиянием которого они
отказываются от сокровенных родительских образов (то
есть их собственной совести) и регрессируют до той
фазы, во время которой они слепо следовали воле
родителей. По всей видимости, большинство людей сохраняют
достаточную степень остаточной младенческой
зависимости и неуверенности, чтобы быть восприимчивыми к
такой эмоциональной регрессии. Недаром вечным мотивом
искусства и философии является блаженная безопасность
садов Эдема.
Теория Фрейда помогла раскрыть динамику
группового поведения. Концепция зависимости от лидера решает
ту внешне противоречивую загадку, когда группа может
быть не только свирепой и разрушительной, но способна
также на самопожертвование и преданность. Очевидно,
что поведение группы зависит от природы и идеалов
самого лидера, который может повести эту группу в любом
направлении. Более того, именно зависимостью группы от
лидера можно объяснить такое явление, как паника. В
момент опасности опора группы на лидера усиливается.
Стоит лидеру проявить слабость, как членов группы
охватывает парализующий страх, ибо нет уже сильной
руки, в которой они нуждаются, и они испытывают нечто
сродни ощущению беззащитного ребенка, брошенного
родителями. Так, в период опасности демократическое
общество готово поступиться частью своих свобод, чтобы
придать правительству больше веса.
298


В своей новаторской работе Фрейд сделал лишь
первые робкие шаги к пониманию принципов социальной
организации, и его психологические наблюдения
применимы в основном лишь к психологии толпы. Проблема
совести, скажем, остается несколько неопределенной.
Социальная группа может воспитать человека вполне
нравственным, и в то же время, если находится сильный лидер,
социальная группа допускает утрату индивидуального
морального критерия. Что же такое несет в себе социальная
группа, что может снизить силу персональной совести?
Фрейд считал, что природа «Сверх-Я» зародилась в
социальной организации, ибо родительские ценности,
переносимые на ребенка, — это именно те ценности, которые
преобладают в обществе. Фрейд попытался применить
открытые им основные принципы для понимания
эмоциональной структуры жестко организованных групп —
церкви и армии.
Выбор моделей оказался неудачным: и в церкви, и в
армии центральная власть является первостепенной; члены
обеих групп сохраняют зависимость и подчиненность в
отношении лидера; образ центральной персоны
(представителя более высокого ранга) выступает в качестве
отцовской фигуры. Но на этом и кончается сходство случайно
образовавшейся группы с сильным руководством.
Демократические общества отличаются от данной структуры тем,
что они состоят из более независимых, самостоятельных
индивидов, которые поддерживают со своими
руководителями отношения взаимозависимости и суверенитета. В
таком обществе члены его с успехом могут сохранять свои
собственные, сокровенные ценности. Способность лидера
загипнотизировать некую группу из такого общества
значительно меньше, по существу незначительна. В
противоположность этой ситуации — когда действие
индивидуальной совести не ограничено, а, напротив, поощряется и
когда поворот к стадному поведению означает действительно
♦регрессию» к младенческой зависимости от
гипнотического лидера — в структурах церкви и армии эта зависимость
«заложена».
Эти фундаментальные исследования, несмотря на все
их недостатки, были очень важны. Однако они являлись
299


лишь началом, указателем направления, по которому
предстояло прокладывать путь. Сам Фрейд вполне
отдавал себе отчет в том, что развитие человеческой личности
следует рассматривать под углом зрения превалирующих
общественных стандартов и ценностей, влияющих на эту
личность. Фактически те социологи и психологи, которые
считали себя передовыми благодаря своей «культурной
ориентации* в противоположность прошловековой
«биологической ориентации* Фрейда, сумели добавить к этому
основному, базисному тезису лишь очень немногое. Фрейд
не проводил сравнительного анализа развития личности в
контексте различных культур. Такого рода исследования
стали возможны лишь тогда, когда психоаналитическая
мысль глубоко проникла в общественные науки, в
особенности в социальную антропологию. Однако основные
принципы формирующего влияния общества на развитие
личности заложены Фрейдом.
В работе «Цивилизация и ее неудовлетворенность»
Фрейд сосредоточивает внимание на агрессивных и
враждебных импульсах человека. Чтобы стать членом
организованной общественной структуры, человек должен
отказаться от бесконтрольного выражения своих
индивидуальных влечений. Это ограничение — та цена, которую он
платит за ощущение большей безопасности, обеспеченной
благодаря взаимодействию с другими членами общества.
Фрейд ясно утверждает здесь то, что он всегда
подразумевал, а именно: что эдипов комплекс изначально
подавляется из-за кровосмесительной его подоплеки. Сексуальное
влечение к одному из членов семьи (женщине) вызывает
вместе с тем враждебное чувство к отцу, но подавляется в
этом случае именно импульс разрушения, и подавляет его
внутренний родительский образ, или *Сверх-Я». Это
подавление должно быть усилено внешним влиянием
общественных институтов, среди которых основным фактором
является социальная справедливость. Только при условии, что
каждый откажется от своих асоциальных импульсов,
общество может сохранить эту сдерживающую силу; если же
разрешить нарушение принятых правил, это само по себе
может привести в действие подавленные асоциальные
импульсы. Попытка устраниться от открытого выражения
300


асоциальных импульсов не облегчает чувства вины, ибо это
чувство вызывается не только действиями, но и
бессознательными влечениями: чувство вины может быть вызвано
не только криминальными действиями, но и
криминальными мыслями. Эта социальная вина является, по Фрейду,
источником всеобщей неудовлетворенности, что он считает
неизбежным фактором общественной жизни.
Столь пессимистичный взгляд, по существу, совпадает с
теорией общества Хоббса. Хоббс полагал, что человеческое
общество состоит из враждующих между собою людей и что
человек по сути своей есть дикое животное, которое лишь
сильный тиран должен и может заставить жить мирно.
Закон, по сути, есть закон сильного репрессивного лидера; при
отсутствии такого сильного тиранического руководства
люди в конечном итоге уничтожат друг друга. К теории Хоббса
Фрейд добавил идею о внутреннем тиране, «Сверх-Я»,
представляющем собой образ первичного внешнего лидера, то
есть отца. Эта общественная теория, основанная на
предположении, что базовый разрушительный инстинкт есть
неотъемлемая часть человеческой природы, вызвала
возражение многих постфрейдовских теоретиков, не разделявших
столь мрачного взгляда на сущность человека*.
Понятие о «Сверх-Я* было выведено из наблюдений за
невротиками, у которых оно существует как отдельная инстанция, часть
личности, не полностью ассимилированная с «Я*. Это некая инородная
сущность, пребывающая в борьбе с «Я». Основной чертой невротика
является неспособность без внутреннего конфликта внедрить в свое
«Я» приобретенные социальные ценности. При нормальном развитии
эти ценности интегрируются в собственном «Я* так же, как
чужеродный белок преобразуется в организме в собственный. В личности же
невротика «Я» и «Сверх-Я» находятся в постоянной борьбе. Цель
психотерапии — превратить эту борьбу в гармоничный союз. Поскольку
никто в природе не может быть совершенным, можно предположить,
что в глубинных пластах психики даже здоровой, не невротической,
личности действуют некие остаточные асоциальные импульсы. У
здоровой личности это проявляется в основном в виде сновидений и не
выражается открыто в поведении. Даже если агрессивные импульсы
представляются неотъемлемой составной частью человеческой натуры,
они могут быть направлены на конструктивные цели. Можно
представить, что в обществе, состоящем из зрелых индивидов, людям не
требуется внешнее давление со стороны властей или внутреннее
подавление жестокого «Сверх-Я», чтобы действовать гармонично.
301


Теоретические открытия Фрейда по времени совпали
с ухудшением состояния его здоровья, которое началось у
него года за два до появления первых признаков рака
ротовой полости. В 1921 г. он писал: #13 марта этого года
я вдруг сделал шаг к настоящей старости. С тех пор
мысль о смерти не покидает меня, и иногда мне кажется,
что по крайней мере семь моих внутренних органов
борются за честь стать причиной моей кончины. Для этого,
пожалуй, нет повода, если не считать, что Оливер [его
сын] сказал мне «прощай» перед отъездом в Румынию. И
все-таки я не поддался ипохондрии, а просто бесстрастно
изучаю все это, как если бы проводил исследования к
книге "За пределами принципа удовольствия"»1.
Особенно примечательно, что его интеллектуальные
возможности отнюдь не обнаружили в то время спада, напротив,
его поздние работы в чем-то даже превзошли достижения
прежних лет. Эрнст Джонс рисует очень яркую картину
моральной стойкости, которую проявлял Фрейд до самой
смерти, несмотря на все физические напасти и
социальные перипетии. Столь геройски переносить все это мог
лишь человек, полностью поглощенный своей работой,
бессмертие которой было к этому моменту обеспечено. Он
чувствовал, что достиг единственной формы бессмертия,
доступной человеку, — бессмертия его творений.
Вскоре он вернулся к своей заветной теме,
занимавшей его еще с юности, — теме происхождения культуры.
Он пишет в виде постскриптума к автобиографии: «Мои
интересы после долгого пути сквозь естественные науки,
медицину и психотерапию вернулись к проблемам
культуры. Проблемы эти притягивали меня с тех пор, как
только я научился думать»2. Это желание проникнуть в
тайну происхождения человеческого общества и в
человеческую природу проявлялось и в ранних его работах, но
с 1921 г. оно захватило его целиком. Интерес Фрейда к
медицине был обходным путем, отклонением. Прежде
всего Фрейд был мыслителем, озабоченным отношением
человека к миру и обществу. Естественные науки оказали
на него серьезное влияние, но в глубине души и сердца
он оставался прежде всего гуманистом. Показателем
глубины его эстетического восприятия может служить тот
302


факт, что превосходное знание немецкой прозы принесло
ему в 1930 г. приз имени Гёте.
Гуманитарные интересы дали толчок к изучению
истоков творчества и разъяснению психического фундамента
литературы. В очерке, посвященном роману Йенсена
«Градива» (1907), он очень ясно раскрывает влияние на
поведение человека детских фантазий, приведенных в
движение текущими неприятностями. В других работах
он демонстрирует глубокое проникновение в характеры
леди Макбет, Гамлета и Ричарда III, раскрывая через
психодинамические понятия то, что Шекспиром было
схвачено интуитивно. Его предисловие к немецкому
изданию «Братьев Карамазовых* Достоевского можно считать
наиболее яркой из работ на эту тему. В этом очерке он
очень убедительно показал, что все четыре брата были
движимы неосознаваемыми импульсами отцеубийства,
однако каждый из них выразил это своим собственным,
лишь ему присушим способом. Очерки о «Моисее» Мике-
ланджело и о творчестве Леонардо да Винчи являются
еще одним примером незатухающего интереса Фрейда к
психологии искусства.
Работу «Будущность одной иллюзии» (1928),
посвященную религии, вероятно, можно считать наиболее
философской из всех работ Фрейда. Его интерес к религии
носил чисто психологический характер, и в этой брошюре
он прослеживает извечно присущую человеку тягу к
религии, обусловленную глубоко спрятанным и
непреодоленным детским стремлениям к зависимости, которое
поднимает голову, когда человек встречается с великим
непознанным — окружающим миром, властно
требующим взаимодействия. В работе «Групповая психология и
анализ "Я"» Фрейд разрабатывает тему тяти человека к
сильному лидеру — заменителю образа отца — как
психодинамическому стержню общества. В «Будущности
одной иллюзии» он открывает, что та же потребность
является глубинной основой религии.
Его последняя книга, «Моисей и монотеизм» (1939),
без сомнения, навеяна собственными эмоциональными
потребностями. Она была написана за четыре года до ее
публикации, когда впервые над Европой нависла тень
303


преследования евреев Гитлером. Главным тезисом
Фрейда был тот, что Моисей был не евреем, а египтянином,
который развил свою идею монотеизма под влиянием
господствовавших тогда в Египте верований и успешно
обратил в эту новую веру евреев. В конечном счете Моисей,
жесткий и властный лидер, был убит своими
восставшими последователями, и это убийство стало источником
бессознательного чувства вины, от которого евреи так и
не смогли избавиться. Глубокие эмоциональные истоки
этой последней публикации блестяще воспроизвел Джонс
в его биографии Фрейда. Рассматривая работу «Моисей
и монотеизм* Джонс предложил свое, оригинальное
толкование бессознательных аспектов личности Фрейда. Эта
книга, наименее четкая и ясная, однако и самая
объемистая из его книг, явилась в то же время наиболее полным
отображением его собственной личности.
Джонс призывает обратить внимание на характерную
особенность подхода Фрейда — считать, что люди очень
часто являются не тем, чем кажутся. Моисей был не
евреем, а высокородным египтянином; Шекспир не сын
необразованного английского буржуа, а (по крайней мере в
мыслях Фрейда) Фрэнсис Бэкон или Эдвард де Вир,
семнадцатый герцог Оксфордский. Джонс связывает эту
склонность Фрейда с мечтой, обуревавшей его в юности:
если бы он мог быть сыном своего английского
полукровного брата Эммануэля, то это сделало бы его жизнь
намного легче. Мы могли бы добавить, что мысль о более
легком жизненном пути сквозит в словах, сказанных им
однажды об Эйнштейне: «Этому парню повезло в жизни
много больше, чем мне. За ним стоял длинный ряд
предшественников, начиная с Ньютона, в то время как мне
пришлось в одиночку продираться через джунгли. Нет
ничего удивительного в том, что мой путь не слишком
широк и я не так уж далеко продвинулся*3.
Фрейд придавал слишком большое значение
официальному признанию, а иногда, что по сути то же самое,
демонстрировал подчеркнутое безразличие к нему. Это
наблюдалось даже тогда, когда он уже был мировой
знаменитостью. Все это дает картину неразрешенного коно^ликта.
Внешне он стоически переносил груз дискриминации, вна-
304


чале как представитель меньшинства, а затем как
открыватель самых неприятных истин о человеческой природе,
что обрекало его на вечную оппозицию. Он никогда не
признавался в своем собственном, вполне человеческом
стремлении к признанию и официальному одобрению со
стороны властей. Психоаналитики хорошо знают, что
последствия пережитых испытаний никогда не исчезают
бесследно. Они проявляются хотя бы в защитных мерах
против этих болезненных воспоминаний.
Джонс не делает безоговорочного вывода, что невроз
Фрейда, давший о себе знать в период борьбы за
признание, был в какой-то степени и причиной той удивительной
твердости, с которой он преодолевал свою первоначальную
неуверенность. Тем не менее эта «сверхкомпенсация* —
исключительная стойкость Фрейда — вызывала в нем
временами тоску по менее напряженной и более спокойной
жизни. Он жил очень изматывающей эмоциональной
жизнью и никогда не отступал перед остракизмом со стороны
своих коллег и властей. И никогда, во всяком случае в
глубоких бессознательных пластах своей личности, не
расставался с мечтой, что, подобно Моисею, с которым он себя
отождествлял, он принадлежит к лучшей половине
общества. Эта идея приносила большое удовлетворение, ибо
помогала верить, что он не зря безоговорочно отказался от
радостей конформизма и покоя и выбрал роль пионера,
идущего своей дорогой, преодолевая сопротивление всего
медицинского мира. Это поистине более великий признак
стойкости, чем если бы он противостоял большинству как
человек со стороны, самим происхождением обреченный
на борьбу не по своему выбору, а по велению судьбы.
Книга «Моисей и монотеизм* была написана в период,
когда героизм Фрейда достиг своего пика, когда в Вене он
был покинут своими учениками, а впереди маячила
тяжелая болезнь и перспектива уничтожения его народа. И все-
таки он упрямо отказывался покинуть Вену, даже после
того, как нацисты ворвались в его дом и подвергли его
унизительному допросу. В конце концов он поддался уговорам
друзей и с помощью Джонса и верной своей
последовательницы княгини Марии Бонапарт уехал из Вены в Лондон,
где вскоре — в 1939 г. — и умер в кругу своей семьи.


Глава 14
РАСПРОСТРАНЕНИЕ ТЕОРИИ И
ПРАКТИКИ ПСИХОАНАЛИЗА
Идеи Фрейда в корне изменили представление человек;
о самом себе. С неизбежностью они вызвали резкое и пона
чалу почти повсеместное отрицание, которое ученому при
шлось выдерживать в течение почти десяти лет, названные
им позже годами «блестящей изоляции». Постепенно к не
му присоединилась горстка последователей, главным обра
зом из Вены, а затем Швейцарии, Венгрии и Англии
Вскоре они организовали небольшое профессиональное со
общество, занятое развитием новой дисциплины — психо
анализа. Сегодняшнее состояние практики и обучения пси
хоанализу все еще несет на себе отпечаток того периода
именно поэтому мы даем здесь краткую историю развитие
психоанализа.
В последнее десятилетие XIX в., пребывая в изоляции
Фрейд очень страдал от одиночества; в то же время, ка*
он позднее заметил, именно это давало возможность скон
центрировать внимание на работе, не отвлекаясь на раз
ногласия, которые вскоре обнаружились даже между еп
первыми последователями, и на споры с малоинформиро
ванными оппонентами. В 1902 г. в его доме стала
регулярно собираться небольшая группа врачей, заинтересо
вавшихся его идеями. Среди них были Альфред Алле]
(1870 — 1937) и Вильгельм Штекель (1868 — 1940)
Эти встречи по средам продолжались несколько лет; за
тем, в 1907 г., в Вене было образовано первое официаль
ное Психоаналитическое общество во главе с Фрейдом
306


В том же году Фрейд впервые встретил Карла Юнга
(1875 — 1961), Карла Абрахама (1877— 1925) и Макса
Эйтингона (1881 — 1943) — молодых психиатров,
учившихся у Блейлера в Бургельцли, психиатрической
больнице в Цюрихе. (Эйтингон был первым психиатром,
прошедшим курс анализа у Фрейда; происходило это в
неформальной обстановке, во время вечерних прогулок
по улицам Вены. ) Вскоре к кружку присоединился
Шандор Ференци (1873 — 1933) из Будапешта, ставший
лучшим другом Фрейда и самым оригинальным и
интересным из его сотрудников.
Первая международная встреча психоаналитиков была
организована Юнгом в Зальцбурге в 1908 г. На этой
конференции Фрейд прочел лекцию о своем самом
знаменитом случае: «Человек-крыса: навязчивая идея*. В том же
году под редакцией Юнга был выпущен первый
психоаналитический журнал «Ежегодник психоанализа и
патопсихологии». В 1909 г, Фрейд принял приглашение Г.Стенли
Холла, президента Университета Кларка в Уорсестере,
штат Массачусетс, прочитать в его университете серию
лекций. В Америку он приехал в сопровождении Юнга и
Ференци.
Второй международный конгресс по психоанализу
прошел в 1910 г. в Нюрнберге, где и была основана
Международная ассоциация психоанализа. Между венскими и
швейцарскими членами вспыхнул подспудно тлевший
антагонизм. Президентом ассоциации избрали Юнга. По
этому случаю Фрейд отказался от поста президента
венской группы в пользу Адлера. Фрейд дал также согласие
на то, чтобы Адлер и Штекель редактировали
ежемесячный «Листок новостей психоанализа». Тогда же возникло
третье издание — бюллетень для информации членов
ассоциации о встречах, текущих новостях и новых
публикациях.
В своей биографии Фрейда Джонс проницательно
заметил, что на этой встрече отчетливо проявилась
иерархическая структура Психоаналитического общества.
Джонс утверждает, что Фрейд стремился к тому, чтобы
общество было организовано не по демократическому
принципу, а по иерархическому, что, возможно, было от-
307


ражением монархических настроений, вполне
естественных для жителя Вены. В результате жесткая структура
общества стала причиной многих противостояний,
охвативших психоаналитическое движение, первой жертвой
которых стал Ойгер Блейер (1857 -— 1939), профессор
в клинике Бургельцли.
Блейлер вышел из Международной ассоциации в 1910 г.,
не желая принимать авторитарную манеру, в которой
осуществлялось руководство ассоциацией. Фрейд
попытался, правда безуспешно, убедить Блейлера вернуться в
ассоциацию; их переписка по этому вопросу показывает,
что основным фактором расхождения были глубокие
различия в культурной ориентации1. Можно лишь пожалеть,
имея в виду развитие психоаналитического движения и
роль, которую психоанализ сыграл в психиатрии, что эти
два исключительно цельных человека не смогли
сотрудничать. Однако разрыв был неизбежен.
Указание на то, почему же стало неизбежным их
расхождение, можно найти в письме Блейлера Фрейду,
датированное 19 октября 1910 г.: «Между нами существует
различие, о котором я хочу сказать Вам, хотя боюсь, что
это затруднит возможность прийти к соглашению.
Очевидно, что для Вас стало делом всей жизни утвердить
Вашу теорию и добиться ее всеобщего признания. Конечно,
я отнюдь не умаляю Ваших трудов. Их можно сравнить
с работами Дарвина, Коперника и Семмельвайса. Я
также считаю, что для психологии Ваши открытия столь же
фундаментальны, как и теория этих ученых для других
областей науки, независимо от того, ценятся ли
достижения психологии так же высоко, как достижения других
наук. Последнее — дело субъективной точки зрения. Для
меня же теория — лишь новая истина в ряду других
истин. Я стою за психоанализ только потому, что считаю
его действенным, и потому также, что чувствую себя
способным оценить его, ибо работаю в близкой области. Но
для меня несущественно, будет ли признана ценность
этого метода чуть раньше или позже. Поэтому я не
стремлюсь посвятить всего себя продвижению психоанализа,
как это делаете Вы*2.
308


Фрейд же целиком и полностью отождествил себя со
своей теорией. Ее судьба стала его судьбой. Более того,
для него было естественным собрать ревностную горстку
своих верных последователей и сделать ее ядром
организации. Не имея поддержки со стороны какого-либо
университета или другого академического общества, он
вынужден был создать свою собственную маленькую
научную вселенную, свои журналы, свою прессу. Тем, кто
оказался внутри движения, нелегко было сразу заметить,
что это лишь усиливало изоляцию психоанализа и
укрепляло дух исключительности и нетерпимости. Фрейд
сильнее, чем его ученики, ощущал важность того, что через
сотрудничество с Бургельцли психоанализ мог найти путь
к академическому сообществу. Поэтому он старался
удержать Блейлера, представителя официальной психиатрии,
в качестве связующего звена. Однако Блейлер не был
эмоционально связан с работой Фрейда, воспринимал
развитие психоанализа как нечто заурядное в ряду других
научных дисциплин. Он признавал необходимость
образования ассоциации, но предложил ее как форум для
дискуссий и исследований, а не как носителя «движения»,
чью «истину* следует охранять, обращая всех в свою
веру.
Один инцидент дал Блейлеру повод высказать то, что
лежало в основе разногласия между ним и Фрейдом.
Психиатра д-ра Майера попросили выйти из
Психоаналитического общества из-за его особой позиции по ряду
вопросов. В письме от И марта 1911 г. Блейлер заявляет:
«Принцип «Кто не с нами, тот против нас*, или «Все или
ничего*, пригоден для религиозных сект или
политических партии. Я могу понять этот принцип в политике, но
для науки я считаю его вредным. Не существует истины
в последней инстанции. Из комплекса идей один человек
воспримет одно, другой — другое. Частичное знание — А
и Б — не обязательно определяет суть целого. Я не
считаю, что в науке, если кто-то признает существование А,
непременно должен подписаться и под Б. Я не признаю
в науке ни закрытых, ни открытых дверей, в ней вообще
не может быть ни дверей, ни барьеров. Для меня позиция
Майера столь же правомерна или неправомерна, как и
309


позиция любого другого. Вы говорите, что он искал
только преимуществ, не желая ничем пожертвовать. Я не
могу понять, какая жертва от него требовалась, кроме
пожертвования частью своих идей. Вы не можете требовать
этого от кого бы то ни было. Любой человек должен
принимать точку зрения другого лишь постольку, поскольку
она совпадает с его собственным взглядом; если он
согласится на большее, он неискренен; несомненно, Вы это
понимаете так же.
Я не верю, что Ассоциация требует такой
непримиримости. Это же не вопрос мировоззрения... Вы думаете, что
мой выход из Общества нанесет больше вреда, чем мое
вступление ранее принесло пользы. Пока что мне кажется,
что теряю только я...
Введение принципа «закрытых дверей» отпугнуло
многих друзей Общества и сделало некоторых из них
оппонентами. Мое вступление никоим образом не
изменило этого положения, как не изменит его и мой уход.
Ваше обвинение, что я не думаю о том, какой вред я
нанесу ассоциации своим уходом, мне кажется
беспочвенным»3.
Историку невозможно оценить движущую силу
чрезвычайной внутренней преданности Фрейда и его первых
последователей своей идее в сравнении с тормозящим
влиянием столь раннего и жесткого организационного
оформления еще молодой научной доктрины.
Несомненно, однако, что образ небольшой группы стоических
избранников-первопроходцев, борющейся против всеобщего
неприятия их идей, устойчиво сохраняется и в наше
время, когда изменился весь культурный климат. Это пример
культурной отсталости, тормозящей прогресс.
Итак, выход Блейлера из психоаналитического
движения означал изоляцию последнего от академической
психиатрии и начало его развития как все более
централизованной иерархической организации. Тормозящее влияние
институционализации на развитие всякого вида
мыслительной деятельности хорошо известно. В случае с
психоанализом его все усиливавшаяся эаорганизованность и
пребывание вне системы университетов — традиционных
центров научных исследований и просвещения — задер-
310


жали его развитие, укрепив консервативный характер
движения, от чего психоанализ не освободился
окончательно и до сего времени. Все это способствовало тому,
что новый, революционный взгляд на человеческую
личность так и не смог реализовать свои почти не
ограниченные возможности. В Европе влияние психоанализа на
психиатрию вскоре практически прекратилось. Только
в Соединенных Штатах, где психиатры не были
вовлечены в междоусобицу, разгоревшуюся между Фрейдом и
академической психиатрией, психоанализ смог широко и
эффективно проникнуть в практику и обучение
психиатров.
Начиная с 1910 г. и до начала Первой мировой войны
психоаналитические воззрения распространились по
Европе, затем проникли в Соединенные Штаты, Индию и
Латинскую Америку. К двум существующим обществам — в
Вене и в Цюрихе — присоединилось в 1908 г. третье,
созданное в Берлине Карлом Абрахамом и названное
Берлинским психоаналитическим обществом. В 1910 г.
Леонард Зейф организовал Мюнхенское общество, а Джеймс
Патнем (1846 — 1918) из Бостона — Американское
общество. В 1913 г. возникло общество в Будапеште под
руководством Ференци, а вскоре Эрнст Джонс
организовал первую английскую группу. В 1911 г. организовалось
Нью-Йоркское психоаналитическое общество под
председательством Абрахама Брилла (1874 — 1928); в том же
году Международной психоаналитической ассоциацией
была утверждена вторая американская группа —
Американская психоаналитическая ассоциация. Патнем стал
президентом Американской психоаналитической
ассоциации, в которую входили и канадские ученые, а Эрнст
Джонс, живший в то время в Торонто, стал ее
секретарем.
За эти годы выросло и число периодических изданий,
посвященных психоанализу. На смену « Л истку* в 1913 г.
пришел официальный журнал Международной
психоаналитической ассоциации. Адлер подал в отставку с поста
редактора «Листка» еще в первый год его издания,
оставив вместо себя Штекеля. Штекель, хотя и обладал
блестящим писательским даром и тонким интуитивным чуть-
311


ем бессознательных процессов, считался тем не менее
человеком ненадежным и безответственным*. Недовольство
Фрейда линией Штекеля и привело к основанию журнала
«Zeitschrift», просуществовавшего до тех пор, пока Гитлер
не прикрыл его. Лишь за несколько месяцев до этого Ганс
Сакс (1881 — 1947) и Отто Ранк (1884 — 1939), два
последователя Фрейда из немедицинского круга, основали
журнал 4Imago», посвященный применению психоанализа
в области искусства, литературы, мио>ологии и
антропологии. Эмигрировав впоследствии в Бостон, Сакс основал
в 1939 г. американское издание «Imago», существующее
до сих пор.
Однако это энергичное движение вперед
сопровождалось рядом конфликтов. Первым из Общества вышел
Адлер, за ним последовал Юнг. Эти два отступника пошли
своим путм по разным причинам. Между Фрейдом и
Адлером были теоретические расхождения, однако основной
причиной, толкнувшей Адлера на построение системы,
радикально отличавшейся от системы Фрейда, стал
личный мотив, желание утвердить свое первенство. Фрейд
считал, что система Адлера, хотя и ошибочная, обладает
все-таки «стройностью и ясностью». Причина выхода
Юнга была куда сложнее и, как заметил Фрейд, не столь
серьезной в научном плане. В его уходе превалировал
культурный фактор. Между венскими психоаналитиками,
с одной стороны, и Юнгом и цюрихской группой — с
другой, существовал антагонизм, хотя Фрейд
по-прежнему восхищался Юнгом и даже доверил ему президентство
в только что организованной Международной
психоаналитической ассоциации. Когда Блейлер покинул
ассоциацию, Фрейд даже надеялся, что Юнг разделит с ним
руководство психоаналитическим движением.
К сожалению, взгляды Юнга на психологию были
окрашены мистическим, эзотерическим тоном; как подметил
Джонс приводит анекдот о том, что Штекель имел привычку
иллюстрировать психоаналитические наблюдения фиктивными
примерами. Он так часто сопровождал беседы на еженедельных встречах
Венского общества фразой «Вот только сегодня я консультировал
больного точно с такими симптомами», что расхожей шуткой в
Обществе стал рассказ о «штекелевском специальном больном»4.
312


Абрахам, это было стремление к «оккультизму, мистике,
астрологии*. Кроме того, обнаруживалась все большая
склонность Юнга к оппортунизму и компромиссу. Юнг
написал Фрейду из Америки, что он успешно
преодолевает сопротивление идеям Фрейда, снижая акцент на
сексуальную природу неврозов. Фрейд ненавидел уступки в
вопросах науки и язвительно ответил, что, если бы он
выпустил из теории еще кое-что, оппозиция стала бы еще
слабее, а не упоминая о сексуальных теориях вообще,
можно и вовсе лишиться всякого сопротивления.
После отступничества Адлера и Юнга
психоаналитические исследования продолжила небольшая группа
наиболее стойких последователей Фрейда, в основном из Вены
и Германии, за исключением венгра Шандора Ференци и
Эрнста Джонса (1879 — 1958). Джонс принес идею,
навеянную детскими книгами о Шарлемане и его
паладинах. Идея эта сводилась к тому, что следует создать
«особо тесную внутреннюю группу доверенных аналитиков,
которые во всем стояли бы за Фрейда и были бы вроде
телохранителей*5. Эта небольшая группа, первоначально
включавшая Абрахама, Джонса, Ференци, Ганса Сакса,
Отто Ранка, а позднее также и Макса Эйтингона, стала
известна под названием «внутренний кружок*. Как пишет
Джонс, они приняли обязательство, что, если кто-либо из
них «почувствует необходимость высказать взгляды,
противоречащие принятому психоаналитическому учению, он
обязуется до их опубликования предоставить их на
конфиденциальное и глубокое обсуждение со всеми нами*6.
Это было лишь подтверждением приверженности той
иерархической структуре, которую предложил Ференци
для Международной психоаналитической ассоциации в
1910 г.; несмотря на оправдывающие обстоятельства,
вызвавшие к жизни эту структуру внутреннего единства и
сделавшие ее мерой необходимой, она все-таки
представляла собой контроль над мыслью. К сожалению, эта
позиция исключительности сохранялась в
психоаналитическом движении все время и до некоторой степени
существует и теперь.
История психоаналитического движения раскрывает
картину развернутого исторического цикла, когда первые
313


провозвестники новой революционной научной идеи под
влиянием упорного, резкого сопротивления и злобных
нападок своих оппонентов могут постепенно превратиться в
консервативных, зачастую догматичных, скорее
охранителей, нежели искателей истины. Для пионеров, постоянно
подвергавшихся оскорблениям со стороны предвзятых и
невежественных оппонентов, внутреннее единение
становится важнее всего другого. Они начинают считать
злейшими врагами не открытых своих оппонентов, но
уклонистов в своей среде, не выдержавших публичных
нападок и непопулярности и готовых пожертвовать теми
главными достижениями, которые общество не приемлет из-
за их новизны и тревожащей душу сущности. Для
истории важен факт, что психоаналитические общества так
никогда и не смогли избавиться от этого наследства.
После Первой мировой войны психоаналитические
общества возобновили свою деятельность в столицах Европы
и крупных центрах Соединенных Штатов. В старинных
европейских центрах продолжалось их активное развитие
под руководством выдающихся первопроходцев:
Абрахама, Ференци и Джонса. В Берлине Макс Эйтингон, Ганс
Сакс (1881 — 1947), Шандор Радо, Франц Александер
(1891 — 1964), Отто Фенихель (1897 — 1946), Зигфрид
Бернфельд (1892 — 1953), Карен Хорни (1885 — 1953)
и Феликс Бём внесли свой вклад в организацию первого
Психоаналитического учебного института, в котором
обучалось много студентов-американцев. Спустя год, в 1920
г., несколько опытных аналитиков, таких, как Пауль Фе-
дерн (1872 — 1950), Хелен Дойч, Герман Нунберг,
Эдвард Хитшман (1871 — 1957) и др., организовали
Венский институт. В Лондоне к Эрнсту Джонсу
присоединилась группа плодотворно работавших психоаналитиков,
среди них Монтегю Дэвид Эдер (1866 — 1936), Эдвард
Гловер, Джон Рикман (1891 — 1951), Джеймс Стрейчи,
Элла Фримен Шарп, Джоан Ривьер и Мелани Клейн. Во
Франции в середине 20-х годов, после периода
сравнительно малой активности, появилась энергичная группа,
которой помогала выдающаяся личность — княгиня Мария
Бонапарте. В Голландии лидерами голландской школы стали
Ван Дер Эмден, Дж.Х.В. Ван Оппюйзен (1882 — 1950) и
314


очень одаренный Август Стэрке (1880 — 1954), а в
Италии психоаналитическое общество основал Эдоардо Вайсе.
Вскоре отдельные начинания в этой области стали
возникать и в Скандинавских странах, и в Бельгии. В
Швейцарии после отступничества Юнга к руководству пришли
Филип Сарасен и преподобный Оскар Пфистер (1873 —
1956), позднее к ним присоединились Хайнрих Менг и
Ганс Цуллигер.
Некоторые из психоаналитических обществ
организовали свои учебные институты. Преподавание в них велось
в основном по системе, принятой в Берлинском
институте: теоретические и практические занятия чередовались с
обязательным личным психоанализом. Первым
официальным педагогом по психоанализу был Ганс Сакс,
назначенный Берлинским институтом в 1921 г.; Франц Алексан-
дер первым защитил ученую степень по психоанализу. Во
всех учебных центрах были образованы комиссии по
отбору претендентов и анализу их личности с целью выбора
наиболее способных к психоанализу. Большинство из
нынешних институтов психоанализа в Соединенных Штатах
следует берлинскому образцу обучения. После Нью-Йорка
и Чикаго появились учебные центры и в Филадельфии,
Бостоне, Детройте, Топике, Сан-Франциско, а позднее в
Вашингтоне, Лос-Анджелесе, Сиэтле, Денвере, Новом
Орлеане. Организационное оформление
психоаналитической доктрины было в полном разгаре к концу второй
мировой войны. Случаи психических заболеваний во время
войны давали колоссальный простор для исследований, и
многие врачи заинтересовались тогда психиатрией. В
Соединенных Штатах влияние психоанализа было
огромным, так как здесь не было столь резкого, как в Европе,
водораздела с академической психиатрией. A.A. Брилл,
первым переводивший работы Фрейда на английский
язык, пользовался в академической среде огромным
уважением. А Смит Элай Джелиффе (1866 — 1945), нью-
йоркский невропатолог и психоневролог, и Уильям Алан-
сон Уайт (1870 — 1937) из вашингтонского госпиталя
Св. Елизаветы внесли большой вклад в преодоление
разногласий между психоаналитиками и психиатрами из
университетских кругов.
315


Американская психоаналитическая ассоциация такж<
неуклонно стремилась к централизации. С момента за
рождения психоаналитического движения его руководите
ли чувствовали, что задачей ассоциации должны бьгп
строгий контроль и руководство подготовкой психоанали
тиков. По старой традиции, заложенной еще Нюрнберг
ским конгрессом в 1910 г., эта задача была доверена цен
тральным комитетам. Однако, когда психоанализ пронш
на университетские факультеты психиатрии, возникл!
проблема увязывания психоанализа со всей учебной про
граммой по психиатрии.


Глава 15
ПИОНЕРЫ ПСИХОАНАЛИЗА
Существует поговорка, что любое общество таково,
каковы его граждане. Реже признается, что члены общества
могут быть значительно лучше того общества, которое они
построили, и это в полной мере можно отнести к
психоаналитикам. Те же первопроходцы, включая Фрейда,
которые организовали Международную психоаналитическую
ассоциацию, сковывающую инициативу, с большим
усердием и мудростью работали на благо развития этой новой
области человеческого знания. После открытия Фрейдом
сферы бессознательной психической деятельности, в
частности психологических сновидений, открылись
неограниченные возможности для наблюдения и размышления.
Хотя большинство из этих людей были клиницистами, их
привлекали главным образом поиски нового знания, а не
просто лечение больных — и здесь они также следовали за
Фрейдом, который был не столько врачом, сколько
исследователем. Эта исследовательская традиция может в
какой-то мере объяснить, почему метод лечения
психоанализом так мало изменился со времени его зарождения.
Карл Абрахам
Без сомнения, одной из наиболее значительных фигур
среди психоаналитиков был Карл Абрахам (1877 — 1925).
В некрологе по поводу его кончины Фрейд отозвался о нем
как о «чистой жизни, не оскверненной злобой». Вряд ли
можно лучше выразить целостность, добросовестность, ко-
317


торые характеризовали все стороны его жизни, как в
области науки, так и в отношениях с коллегами и семьей.
Внешне сдержанный, обстоятельный, он отличался очень
теплым, мягким нравом. Абрахам родился в Бремене.
Учился психиатрии в Германии и был принят затем на
работу в госпиталь в Бургельцли, к Блейлеру. Таким
образом, он одним из первых психиатров лечебницы
Бургельцли, вместе с Блейлером и Юнгом, познакомился с учением
Фрейда.
До занятий медициной Абрахам увлекался философией
и лингвистикой, что ему весьма пригодилось позднее в
работе с психоанализом. Его интересы в этой области
отличались большой широтой: деменция прэкокс, раннее
младенческое сексуальное развитие, маниакально-депрессивные
состояния, кастрационный комплекс женщины,
антропологические исследования, взаимоотношения психологии
сновидений и мифологии.
Наиболее значительный вклад Абрахама в эту область
относится к проблеме формирования характера. Он
сопоставил оптимистический, легкий, так называемый
оральный характер со все контролирующим, властным,
«анальным* характером, дав классическое описание их,
известное нынче любому образованному человеку. Его
основополагающая работа о влиянии ранних прегенитальных
закреплений на формирование характера настолько вошла в
плоть и кровь современной психиатрии, что об источнике
этой мысли почти не вспоминают. Наиболее существенный
его вклад в теорию касается ранних фаз психосексуального
развития, в особенности детских оральных и анально-эро-
тических проявлений, что помогло Фрейду оформить свою
теорию либидо. Его глубокие замечания по поводу
мифологических сюжетов, использование символов сновидений
как ключа к пониманию этих сюжетов оказали влияние
как на других психоаналитиков, в числе которых и Геза
Рогейм и Теодор Рейк, так и на американских
антропологов, таких, как Маргарет Мид, Рут Бенедикт, Ральф Лин-
тон, Эбрахам Кардинер.
Абрахам написал один из первых
психобиографических очерков, основанных на применении психоанализа.
Это был очерк о художнике Сегантини, уроженце италь-
318


янской Швейцарии. Все его работы, включая и
исследование психологии траура и меланхолии, развили идеи,
высказанные Фрейдом, и в этом смысле Абрахам был
истинным учеником-последователем; при этом он
обнаружил чрезвычайно тонкое интуитивное понимание
бессознательных процессов и очень высокие способности к
наблюдению и обоснованию.
Секрет громадного личного обаяния Абрахама состоял в
его исключительно дружественном и оптимистическом
характере, отсутствии фанатизма и в редкой надежности, что
отмечалось буквально каждым, кто с ним общался.
Эрнст Джонс
Родившийся двумя годами позже Абрахама — в 1879 г. —
в маленькой деревушке в Уэльсе, Эрнст Джонс прошел
совсем другой путь к психоанализу, нежели его
среднеевропейские коллеги. Разрываясь между преклонением перед
английским образом жизни и верностью своему уэльскому
происхождению, он стал ревностным защитником
бедняков, одновременно поставив себе целью стать в конечном
итоге уважаемым и признанным врачом на Харлей-стрит.
Он называл себя снобом и отдавал себе отчет во всей
безрассудности своего стремления достичь высокого
положения; с другой стороны, он прекрасно сознавал свою
невротическую слабость и невозможность насладиться успехом,
саморазрушительное влечение к поражению. Для Джонса
успех означал предательство по отношению к своему
происхождению, и поэтому он мог допустить собственный
успех лишь в том случае, если бы была возможной
какая-либо другая форма искупления, нежели провал. Эта форма и
нашлась в виде непоколебимой верности Фрейду и
непопулярному делу психоанализа.
Получив медицинскую степень в 1900 г., он посвятил
себя неврологии. Джонс всегда интересовался
общественными проблемами и, как он писал в автобиографии,
«понял, что ни одну человеческую проблему, особенно
социальную, нельзя решить успешно, не зная досконально
биологической природы человека... Мне тогда казалось, что
319


это знание открывает именно неврология, которая,
казалось бы, дает возможность изучать человеческие влечения
обеспечивает контроль над ними...»1 Обладая
исключительными интеллектуальными способностями,
удивительной настойчивостью и уверенностью в своих силах, он был
уже на пути к тому, чтобы стать членом узкого круга
специалистов лондонской Харлей-стрит, когда неожиданно
ему было предъявлено ложное обвинение в изнасиловании.
И хотя он был признан невиновным, само подозрение,
павшее на него, вынудило его воспользоваться
представившейся возможностью уехать в 1908 г. в Канаду.
К этому моменту Джонс уже занимался некоторое
время психиатрией. За год до отъезда он прошел специальный
аспирантский курс по психиатрии в Мюнхенской клинике
Крэпелина, где он изучал невропатологию у Алоиза Альц-
хеймера (1864 — 1915) и диагностику у самого Крепели-
на. На обратном пути в Англию он остановился в Цюрихе,
где и встретился с Юнгом, первым психоаналитиком на его
пути. Приняв пост, предложенный ему в Торонто, он
вновь поехал на континент для полугодовой стажировки.
Посетив Юнга в Цюрихе, он принял затем участие в
первом психоаналитическом конгрессе в Зальцбурге, где и
познакомился с Фрейдом. Фрейд произвел на него огромное
впечатление своим интеллектом. На этом же конгрессе он
вошел в круг психоаналитиков и понял, что свое будущее
он свяжет с психоанализом.
Те четыре года, что он провел в Торонто, были самыми
творческими и продуктивными годами его жизни. Причина
этого отчасти крылась в том, что его частная жизнь в
Канаде не удалась. Климат ему не подошел, а духовная
атмосфера показалась провинциальной и вполне викторианской,
похожей на атмосферу его детства — монотонную и
унылую. За эти годы Джонс познакомился со многими
ведущими американскими психиатрами и нашел, что они гораздо
восприимчивее к идеям психоанализа, чем его английские
коллеги. В Англии в то время на высоте была неврология,
а психиатрия почти не развивалась, считаясь каким-то
несущественным придатком неврологии. В Америке все было
наоборот: неврология не вызывала особого интереса, а в
психиатрии работали несколько выдающихся ученых, сре-
320


ди них Уильям Уайт, Смит Элай Джелиффе, Мортон
Принс и Джеймс Патнем, а также Адольф Мейер ( 1866 —
1950) и Август Хох (1868 — 1919), оба из Швейцарии.
A.A. Брилл, один из членов первой группы ученых,
изучавших теории Фрейда в лечебнице Бургельцли, пользовался
большим уважением в кругах академической психиатрии.
Джонс принял активное участие в организации в 1911 г.
Американской психоаналитической ассоциации. В 1914 г.
он возвращается из Канады в Лондон; война помешала
созданию английской ассоциации, однако после войны
Джонс основал Британское психоаналитическое общество
и оставался его президентом и его движущей силой более
двадцати лет. Он стал также главным редактором
«Международного психоаналитического журнала».
Помимо биографии Фрейда лучшими работами Джонса
считаются его очерки, касающиеся по большей части
практического применения психоаналитических идей в области
литературы, искусства, антропологии и фольклора. Джонс
был высоко эрудированным человеком, и эти очерки,
написанные великолепной прозой, проникновенные и
тонкие, доказывают, что психоаналитический подход
углубляет наше понимание не только исходных, примитивных, но
и самых утонченных и сложных результатов деятельности
человеческого мозга. В одном из очерков, в блестящей
статье под названием «Проблема Пола Морфи: взгляд на
психологию шахматной игры», дается классическое
исследование той роли, которую неосознанная мотивация может
сыграть в судьбе гения. Джонс показал, что Морфи смог в
шахматной игре полностью реализовать свои агрессивные,
соревновательные импульсы; когда же выход этой
сублимированной энергии стал невозможен, Морфи пришлось
справляться с неприемлемыми импульсами при помощи
патологической проекции, что привело его к паранойе и
ранней смерти.
Более узкие, специальные работы Джонса были
посвящены в основном прегенитальной фазе развития личности;
в этой области он уступал по уровню лишь Абрахаму.
Джонс умер от сердечного заболевания в 1958 г.,
вскоре после завершения монументальной трехтомной
биографии Фрейда.
11-29
321


Шандор Ференци
Ференци (1873 — 1933) — самый близкий из друзей
Фрейда на протяжении двадцати пяти лет — был,
пожалуй, наиболее оригинально мыслящим среди первых
психоаналитиков. Это была теплая и яркая личность,
обладавшая неотразимым обаянием и непосредственностью, чего
так часто лишены психиатры, сохраняющие отстраненное
отношение к своим пациентам и постепенно делающие это
свойство своей второй натурой.
Более же всего Ференци отличался от своих коллег
живым интересом к проблемам лечения, постоянным
стремлением к терапевтическому экспериментированию,
имевшему в своей основе его неудовлетворенность принятой
психоаналитической практикой; именно это
нетрадиционное отношение к вопросам терапии и вызвало в конечном
счете его расхождение с Фрейдом. Причиной тому, что
методика лечения стала столь откровенно незыблемой, что
любая попытка видоизменить ее воспринималась с
подозрением, была неопределенность в вопросе, кто же в конце
концов имеет право называться психоаналитиком.
Методика общения аналитика со своим пациентом — сохранение
личного инкогнито, пассивное отношение к информации,
ежедневные непрерываемые беседы — отличала его в
глазах первых практиков психоанализа от шарлатанов,
которых называли «дикими» практиками, то есть врачей, не
обладавших настоящими знаниями о психоанализе.
Методологические новшества Ференци, его
эксперименты были далеко не безответственными, «дикими» или
теоретически безосновательными; многие из его
теоретических нововведений доказали свою правомерность в течение
последующих лет.
Все эксперименты Ференци основывались на
интуитивной убежденности, что изменений в личности пациента
невозможно добиться одним лишь истолкованием, то есть
пониманием истории возникновения симптомов; Ференци,
напротив, пытался в процессе лечения усилить
эмоциональную вовлеченность пациента в собственные
переживания. Основным из его приемов была, по его определению,
«активная терапия», когда врач принимает активное уча-
322


стие в запрещении или поощрении тех или иных действий
пациентов. Классические аналитики встретили этот прием
неодобрительно, ибо отстаивали как раз пассивную
позицию врача. Ференци заметил, что у некоторых пациентов
выход подавленных эмоциональных напряжений
сопровождался автоматической и привычной моделью
поведения, скажем стереотипными жестами, движениями.
Пытаясь перевести неумышленно выражаемые напряжения в
сознательный ряд, он запрещал пациенту выполнять
стереотипные, автоматические движения, обычно
сопровождавшие эмоциональный стресс, — например, класть ногу
на ногу или, наоборот, снимать ногу с колена. Этот прием
часто помогал вывести бессознательные, подспудные
напряжения, выражавшиеся незаметно для пациента, в
область сознания. Другой активный прием, использованный
Ференци, заключался в том, чтобы побудить пациента
выполнить какие-либо действия, которых тот избегал из-за
их неосознанного символического значения. Например,
пациента, боявшегося выйти из дома из-за развившейся
фобии перед улицей, побуждали выйти, невзирая на страх.
Затем этот специально вызванный страх, который прежде
при помощи фобии удавалось отогнать, анализировался
пациентом с помощью врача. Пациент, не испытай он
этого страха, остался бы в своем прежнем состоянии, ибо он
не чувствовал страданий. Еще один прием —
«вынужденные фантазии*, когда врач заставляет пациента
фантазировать на темы, неожиданно возникавшие среди его
ассоциаций. Однако наиболее новаторским из приемов
Ференци было установление предельной даты окончания
лечения.
Ряд этих и других лечебных методов описан в серьезной
монографии «Вопросы усовершенствования
психоанализа*, которую Ференци написал совместно с Отто Ранком в
1923 г. Позже Ференци отказался от своих рекомендаций
по поводу предельной даты, но остался верен всем
остальным формулам, содержавшимся в этой публикации.
Пожалуй, наиболее серьезным его вкладом в теорию
психоанализа было предположение, что совершенно
необязательно воскрешать забытые воспоминания для
изменения невротического образа мыслей и чувств — повторное
323


переживание изгоняемых ощущений в отношении врача
(перенесение). Осознание того, что эти ощущения
непригодны и неуместны, само по себе может иметь лечебный
эффект и без вызывания в памяти тех прошлых событий,
которые сформировали отрицательные реакции. Эта мысль
вызвала большую полемику, и к Ференци стали относиться
как к ученому, частично отказавшемуся от кардинальных
принципов психоанализа.
В 1929 г. Ференци предложил еще одну очень
остроумную идею — принцип релаксации и неокатарсиса. Эта
идея также была направлена на усиление эмоционального
содержания лечения. Его новая методика, которую он
назвал «потворством», была в некотором роде
противоположностью ранее им применяемым активным приемам, ибо
вместо нагнетания напряжения он создавал атмосферу
расслабления, успокоения, в которой врач побуждал
пациента свободно выражать стремление своего «Чуждого-Я»,
то есть «Оно*. Ференци не имел в виду заменить своими
приемами стандартный подход психоаналитиков —
«объективную сдержанность»; однако он осознавал, что даже в
рамках классического подхода всегда существует некая
«психологическая атмосфера» и что, если ее правильно
выбрать, это может существенно помочь прогрессу лечения,
особенно в тупиковых ситуациях. Во всех своих
начинаниях Ференци был предшественником так называемого
гибкого подхода, который учитывает личность пациента, его
специфические проблемы и возможности.
Последовательные терапевтические эксперименты
Ференци были основаны на его убеждении, что психоанализ
использует переживание прежде всего эмоциональное, а
не интеллектуальное; и свойство этого переживания,
подозревал он, является основным лечебным фактором,
побуждающим пациента изменить невротическую модель
поведения. К сожалению, его несогласие с жестким,
негибким подходом и антидогматическая готовность
исследовать самые разнообразные стороны
психоаналитического лечения привели к тому, что свою карьеру он закончил
в числе отступников. В этой судьбе есть некая
трагическая справедливость: он стал жертвой именно того
жесткого контроля над психоаналитической мыслью, который
324


он сам же, в своем юношеском энтузиазме, и предложил
на учредительной встрече Международной
психоаналитической ассоциации.
Вклад Ференци в теорию отличается не меньшей
оригинальностью, чем его мысли о лечении. Он написал много
статей по поводу влияния бессознательной мотивации на
повседневное поведение и на развитие личности; его
публикация «Стадии развития чувства реальности* (1913) —
одна из первых работ по психологии «Я*. В этой статье,
оказавшей влияние на многих последователей
психоанализа, Ференци попытался реконструировать
последовательные стадии — «период магически-галлюцинаторного
могущества*, «период всемогущества при помощи магических
жестов* и «период магических мыслей и слов, как в
волшебных сказках*, — которые проходит индивид, прежде
чем воспринять неприятные факты окружающей
действительности, то есть до того, как он сможет приспособить
свои мысли и чувства к неумолимым фактам реальности.
Самой образной и в то же время наиболее
умозрительной в его наследии является книга «Таласса*, главная
мысль которой состоит в том, что начало сексуального
инстинкта лежит в эволюционном стремлении живого
организма восстановить свое прежде состояние жизни в
океане, колыбели всего живого.
Развитие утробы, или — более точно — околоплодной
жидкости, по мысли Ференци, и есть воспроизведение
утраченного океана, той среды, из которой произошли все
наземные животные. Тот факт, что развитие амиона и
эмбриона в чреве матери эволюционно появилось впервые у
наземных животных, стал основой теории Ференци. Он
различал аутопластический и аллопластический способы
приспособления. Как часть своего культурного развития,
человек приспосабливает реальную действительность к
своим нуждам; животные же, напротив, приспосабливают
свое тело к окружающим условиям. Человек строит
жилище и разводит огонь, чтобы защитить себя от холода;
животные обрастают шерстью или накапливают слой
подкожного жира. Способ адаптации, присущий животным,
Ференци назвал аутопластическим, человеческий способ —
аллопластическим. Хотя Ференци, как и Фрейд, представ-
325


лял себе эволюцию в определениях Ламарка, эти идеи
можно выразить столь же успешно и следуя теории
Дарвина. В «Талассе» Ференци показал также различие двух
видов функциональной деятельности органов тела — для
пользы и для удовольствия. Акты удовольствия выделяют
энергию, вовсе не необходимую для утилитарной цели
выживания*1.
Ференци умер от злокачественного малокровия *
1933 г. Джонс дал понять, что Ференци страдал
«латентным» психозом, оказавшим влияние на его поздние
работы. Действительно, незадолго до смерти у Ференци
появился ряд психических симптомов, характерных для
органического нарушения функций центральной нервной
системы в результате разрушительного действия
злокачественной анемии. И тем не менее Шандор Лоранд имел
все основания утверждать, что Ференци не проявлял ни
малейших признаков слабоумия до самых последних
недель своей жизни2.
Эта концепция позволила Францу Александеру сформулировать
свою идею о добавочной энергии, продвинув тем самым теорию
инстинктов, не требующую различия между сексуальными и
разрушительными инстинктами.


Глава 16
ОТСТУПНИКИ
Альфред Адлер
Осенью 1902 г. Фрейд был на пороге выхода из своего
вынужденного многолетнего молчания. Он пригласил Ка-
хане, Рейтлера, Штекеля и Альфреда Адлера (1870 —
1937) на традиционную дискуссионную Среду,
впоследствии заложившую основу первого психоаналитического
общества. Адлер был приглашен потому, что он публично
выступал в защиту теорий Фрейда.
Адлеру было 32 года, когда он присоединился к
небольшой и неоднородной венской группе. Он прекрасно знал
культурный климат Вены и был знаком с существом
полемики. Он родился в Пенциге, пригороде Вены, провел
юность в ее окрестностях и учился в Венском
университете, окончив в 1895 г. медицинский факультет. Прекрасное
знание истории психологии, работ немецких философов,
особенно Канта, Шопенгауэра и Ницше, умение сходу
процитировать Библию, Шекспира или греческую трагедию,
отличные ораторские способности легко делали его
центром внимания среди завсегдатаев известных венских
кофеен. Общительный характер и чувство юмора только
прибавляли ему популярности.
Помимо этого ему было присуще глубокое гражданское
чувство. Ему приходилось лечить бедняков, и он не мог не
обращать внимания на те ужасные условия, в которых они
трудились. Особенно его взволновали социальные
проблемы швейников, и его памфлет и лекции о состоянии
здоровья швейников до такой степени всколыхнули
общественное мнение, что даже были проведены некоторые
реформы в области социального обеспечения. Пораженный
327


распространенностью глазных заболеваний среди
швейников, Адлер на некоторое время специально занялся
глазными болезнями и только позднее вернулся к общей терапии.
Затем, под влиянием лекций Рихарда Краффт-Эбинга,
президента Венского неврологического общества, он
заинтересовался неврологией в надежде объединить свои
общественные интересы и медицинские знания.
Адлер исследовал влияние органических заболеваний и
социальных условий на психическую жизнь его пациентов.
Поэтому он с радостью воспользовался представившейся
возможностью участвовать в учебной группе Фрейда,
которая, по его мнению, могла привнести нечто новое и
многообещающее в развитие психологической мысли.
В своей первой большой работе (1907),
опубликованной после присоединения к группе Фрейда, Адлер в еще
большей степени показал себя медиком. Он описывает
здесь эмпирические наблюдения над органическими
заболеваниями, намереваясь «когда-то в будущем, видимо...
связать*1 эти клинические наблюдения с психологией.
Адлер описал несколько случаев семейных заболеваний, где
тенденция к нарушению деятельности какого-либо органа
или системы периодически проявлялась у разных членов
семьи. Он заметил, что при ослаблении функции непарной
органической системы в ней проявлялась врожденная
тенденция к «компенсации* путем увеличения органа для
более эффективной его работы. Например, при сердечной
недостаточности сердце может увеличиваться, стремясь
таким образом преодолеть недостаточность. Если же дефект
случается в системе парных органов, например в одном
глазу, парный здоровый орган может компенсировать
ослабленную функцию другого. Похоже, что организм
старается сохранить оптимальное функционирование перед
лицом органического нарушения. Столь же существенными
оказались и психологические компенсации. К примеру, у
мальчика случайно поврежден хрусталик одного глаза. И
хотя у него наследственная слабость зрения (четверо
близких родственников страдают плохим зрением), он смог
преодолеть порок конституции и результат травмы при
помощи «физического усилия*2. Биограф mi великих людей
свидетельствуют, что им удавалось преодолевать природ-
328


ные недостатки волевым усилием. Демосфен победил
косноязычие и стал великим оратором, а лорд Байрон,
несмотря на хромоту, был отличным пловцом.
Адлер на собственном опыте познал, что такое
органический дефект. Из-за рахита он не ходил до четырех лет.
Едва начав ходить, он заболел тяжелой пневмонией. Все
еще нетвердо стоя на ногах, он несколько раз попадал в
уличные катастрофы. И тем не менее, вместо того чтобы
замкнуться в своем болезненном мирке, он твердо решил
стать врачом. Хотя ему очень хотелось заняться спортом
вместе с другими ребятами, он проводил время за чтением
классиков. Свой интерес к биологии и ботанике он
удовлетворял разведением цветов и голубей. Именно его
физический недостаток хорошо объясняет как его
исключительную общительность впоследствии, так и то, что свою
первую работу по психологии он начал с органических
нарушений. В труде 1907 г. Адлер подчеркивал, что
неспособность адаптироваться к органическому заболеванию
приводит к эмоциональным нарушениям3.
Идеи Адлера об органической недостаточности
продолжили развитие концепции Клода Бернара и В.Б. Кэннона
о принципе гомеостаза. В отличие от неодушевленного
вещества живые организмы обладают способностью
преодолевать внутренние део^екты. В силу этой способности те
семьи, в которых проявляются дефекты органов или
систем, вовсе не обязательно должны погибнуть в процессе
естественного отбора. Фактически, согласно теории
Дарвина, одна из целей борьбы человечества за выживание —
это компенсация дефекта*. Фрейд считал сочинение
Адлера 1907 г. «ценной работой по органическим нарушениям»
и надеялся, что в конечном итоге Адлер дойдет в своих
изысканиях до «биологических основ инстинктов»4.
В 1908 г. Адлер действительно обратился к теме
инстинктов, но совсем не в том ключе, как предполагал
Фрейд. В 1905 г. Фрейд высказал идею, что в основе
неврозов лежит кон4хпикт между инстинктами «Я» (стремле-
Во Франции в том же году, что и работа Адлера, появилась
публикация Пьера Жане 4Комплекс неполноценности», в которой
высказывались похожие идеи.
329


нием к самосохранению) и сексуальными инстинктами.
Адлер же искал принцип, который мог бы объединить
психологические и биологические явления, оставаясь в то же
время в рамках приемлемой теории инстинктов. Адлер
ввел понятие агрессивного стимула в качестве принципа
всеобщего инстинкта, когда примитивные влечения, какие
бы они ни были, теряют свою независимую сущность и
оказываются подчиненными этом}' единственному стимулу.
Таким образом, агрессивный инстинкт был неким «Anlage*
(источником), или психической энергией, приводимой в
движение, когда индивид преодолевает свои органические
недостатки путем компенсации; 4...неустойчивое
психологическое равновесие восстанавливается посредством
удовлетворения примитивного влечения через возбуждение и
проявление агрессивного импульса*5. Если случается
«наложение импульсов**, скажем если сексуальный и
агрессивный импульсы проявляются одновременно, то
последний всегда одерживает верх. В работе 1908 г. Адлер
утверждает, что импульсы могут превращаться в свои
противоположности: например, вуайериэм может проявляться
через эксгибиционистское поведение. Более того, импульс
может обратиться против самого себя. Фрейд признал эти
два принципа в отношении инстинктов, назвав первый
«формированием реакции*, а второй — «обращением
инстинкта против субъекта*7. Позднее Анна Фрейд в работе
«"Я" и механизмы защиты* приводит эти механизмы как
два основных в защите «Я*.
В этот момент Адлер еще не осознавал, что он имеет
дело с бессознательными защитными функциями «Я*. И он
отнюдь не пытался в сочинении 1908 г. создать какую-либо
иную теорию дуализма инстинктов. Скорее он искал некий
базовый, «высший принцип мотивации*8. Несмотря на то
что агрессивный импульс, предложенный Адлером, был
выведен на структурной и биологической основе, Фрейд не
смог включить его в свою теорию инстинктов. Фрейд
считал, что враждебные и афессивные чувства представляют
собой проявление «афессивных наклонностей*, что как
Фрейд заимствовал термин «наложение импульсов*, признавая
первенство за Адлером6.
330


будто «блестяще подтверждало взгляды Адлера»9. Тем не
менее Фрейд полагал» что все инстинкты «имеют
возможность стать агрессивными»10. Он не видел в то время
причины включать агрессивный инстинкт в свою концепцию
дуализма или ставить его на преимущественное место, как
предлагал Адлер. В 1923 г. в книге «За пределами
принципа удовольствия» Фрейд поместил агрессивный импульс в
рамки инстинкта смерти, который он считал
противостоящим инстинкту жизни. К этому времени Адлер пришел к
выводу, что агрессивный импульс на самом деле есть
способ преодоления, адаптации к трудным жизненным
задачам. Освободившись от необходимости выражать свои
идеи через понятия инстинктов, Адлер саркастически
заметил, что он был рад подарить Фрейду идею агрессивного
импульса. Вряд ли стоило надеяться вернуть этот подарок.
И все-таки не эта работа об агрессивном инстинкте
обозначила разрыв с Фрейдом, а труды Адлера 1910 —
1911 гг. В 1910 г. Адлер впервые написал о «чувстве
неполноценности», заложив первый камень в свою теорию о
том, что ребенок чувствует себя слабым и беззащитным
перед взрослым. Биологические стрессы и выход
инстинктивных влечений были, таким образом
классифицированы как незначительные в сравнении с тем, как индивид
реагирует на чувство неполноценности. Основная реакция -
это реакция «мужского протеста». В нашей культуре
мужская позиция обозначает силу, женская — слабость.
Каждый из нас испытывает чувство слабости (женское) и
мужскую тенденцию преодолеть эту слабость, и с этой точки
зрения все мы можем считаться психологическими
«гермафродитами»11. Фрейд лет за тринадцать до этого пришел
к такому же выводу, посчитав невозможным его
обнародовать. В то же время Фрейд никогда не отрекался от другой
своей концепции — идеи бисексуальности. Последняя,
однако, уходила корнями в инстинкты и имела буквальный
смысл, чем и отличалась от идеи Адлера о
гермафродитизме, где понятие пола использовалось метафорически.
Здесь Адлер предлагал рассматривать сексуальность в
символическом смысле12. В нашей культуре женщина
имеет тенденцию к образованию невроза не потому, что
вожделеет пениса, а потому, что она испытывает зависть к
331


превосходству мужчины в современном мире. Для
женщины пенис символизирует преимущественное положение
мужчины в обществе. Если она стремится отказаться от
своей женственности, чтобы стать мужчиной, она будет
страдать от невротических симптомов, таких, как
болезненные менструальные циклы, болезненное совокупление,
а иногда и гомосексуальность — и все это как выражение
реакции так называемого мужского протеста. Мужчина
же, стремящийся стать чрезмерно мужественным,
выражает не страх перед потерей мужского начала, а
сверхкомпенсацию за чувство несостоятельности, неполноценности
как мужчины. Адлер считал, что в сновидениях постоянно
выражается реакция мужского протеста.
К 1911 г. Адлер достаточно осмелел в своей критике
сексуальных теорий Фрейда13. Ситуацию эдипова
комплекса следовало, по Адлеру, понимать не как стремление
мальчика иметь сексуальные отношения с матерью, а как
символическую борьбу. Чувствуя себя слабым и
беззащитным, мальчик использует механизм сверхкомпенсации,
чтобы добиться превосходства над отцом и подчинить себе
мать*.
В 1910 г. Фрейд сделал попытку помириться со
сторонниками Адлера, возмущенными его фаворитизмом в
отношении Юнга**. Он сделал Адлера президентом Венского
психоаналитического общества и назначил Адлера и Ште
келя соредакторами «Листка психоанализа*.
Эти меры оказали временный эффект, поскольку уже
назревала жаркая полемика. Фрейд признал, что Адлер
сделал «полезный вклад в разработку психологии "Я"И5.
Однако психоаналитики тогда еще не разрешили до конца
проблем теории инстинктов и были слабо вооружены для
обсуждения защитных механизмов «Я*. Более того, Адлер
не смог объяснить, чем мужской протест отличается от no-
Позднее Адлер заявил, что «так называемый эдипов комплекс —
это не фундаментальное явление, а просто порочный и
неестественный результат чрезмерного материнского баловства»14.
Фрейд пригласил в 1909 г. Джонса, Ференци и Юнга в свою
поездку в США для чтения лекций в Университете Кларка. На втором
международном конгрессе в Нюрнберге в 1910 г. он предложил
кандидатуру Юнга в качестве президента.
332


давления. Вместо того чтобы подчеркнуть, что мужской
протест выражается в процессе подавления женских
свойств, Адлер перевернул соотношение этих факторов и
представил подавление как «лишь небольшую долю
проявления мужского протеста*16. Было абсолютно неясно,
возникали ли невротические симптомы от недостаточной
сверхкомпенсации или же при полном отказе данного
механизма. Мало того, все невротические симптомы,
похоже, имели целью подавить кого-либо в своем окружении.
По мнению фрейдистов, это не являлось первопричиной
невроза, а скорее было лишь тем, что они называли
вторичным удовольствием от болезни. Система Адлера, в
которой подавление отбрасывается, а причинность заменяется
телеологией, относит либидо в нейтральную, ничейную
область. Установление одного-единственного механизма «Я»
как объяснения всего и вся привело в конечном счете к
тому, что эта концепция была осуждена как упрощенческая.
Не для того Фрейд трудился больше пятнадцати лет, чтобы
увидеть, как дорогие его сердцу идеи отбрасываются,
чтобы быть замененными системой концепций, по его мнению
поверхностной. Он считал Адлера «чрезвычайно умным* и
надеялся на его помощь в разработке психоаналитической
теории. Разочарование Фрейда было горьким, он понял,
что время примирения ушло. По его собственным словам:
«На земле Господа места много, и каждый волен срывать
столько плодов, сколько хочет и способен; но для людей,
которые перестали понимать друг друга и не могут найти
общий язык, негоже оставаться под одной крышей*17.
Адлер отверг требование Фрейда придерживаться
основной доктрины. По его мнению, Фрейд вел себя как
типичный неуверенный, незащищенный старший сын,
вынужденный тиранить близких, чтобы защитить себя от
перспективы быть «свергнутым**. Адлер никогда бы не
согласился придерживаться воззрений, которые он считал
провинциальными. Еще в молодости он отказался от орто-
В своей работе «Проблемы невроза» (1929) Адлер подробно
рассматривает, как положение ребенка в семье (младший, средний,
старший, единственный) может влиять на развитие чувства
неполноценности.
333


доксального иудаизма своих предков, ибо он порождал
местечковый изоляционизм. Если иудаизм казался Адлеру
силой принуждающей, то группа Фрейда в еще большей
степени ограничивала его свободу. К 1911 г. Адлер
почувствовал, что больше не принадлежит к дискуссионной группе.
Девять из тридцати пяти членов Венского
психоаналитического общества вышли вместе с ним из этой организации,
основав Общество свободного психоанализа. Своим
названием они подчеркнули свое презрение к узкому, по их
мнению, изолированному кружку Фрейда.
С позиций исторической перспективы было бы
несправедливым утверждать, что Фрейд был настолько
властным, чтобы вовсе не признавать никакого инакомыслия. В
автобиографии Фрейд сам упоминает многих ученых
мужей, внесших вклад в развитие психоанализа и
работавших с ним «почти пятнадцать лет в тесном сотрудничестве
и по большей части в тесной дружбе*18. Те разногласия,
которые возникали у некоторых из них с Фрейдом,
отражены на страницах нашей книги. Равно необоснованным
было бы и утверждение, что единственным побуждением
Адлера являлось желание узурпировать авторитет
старшего брата. Это совершенно не соответствует интеллекту
Адлера и его системе взглядов, а кроме того, не учитывает
искреннего неудовлетворения теорией либидо, которое
испытывал не только он, но и некоторые другие соратники
Фрейда. Более того, это противоречит свидетельствам
многих людей, работавших с Адлером и менее всего считавших
его человеком, стремившимся к власти.
В 1912 г. группа Адлера изменила название на более
подходящее — Общество индивидуальной психологии.
Этим названием было подчеркнуто внимание к человеку
как целостной, уникальной сущности, в которой нельзя
вычленять лишь отдельные инстинкты. Освободившись от
биологической ориентации, Адлер обратил свои интересы к
социальной философии, чтобы иметь возможность
по-новому, с точки зрения индивида определить свою систему
взглядов.
На него произвели заметное впечатление работы Ганса
Фейхингера (1852 — 1933), идеалиста-позитивиста,
который в 1911 г. опубликовал книгу «Философия "как будто"».
334


Фейхингер выдвинул положение о том, что существуют
некие социальные «фикции», не имеющие под собой реального
базиса, но тем не менее вызывающие определенную
социальную активность. «Все люди созданы равными»19 — вот
один из примеров ложного утверждения, послужившего
действенным лозунгом и повлиявшего на жизнь
бесчисленного множества людей. В одной из своих важнейших
работ — «Невротическая конституция», — законченной в
1912 г. и опубликованной спустя семь лет, Адлер
индивидуализирует концепцию социально ложных целей. Он
показывает, что человек постоянно обманывается, принимая
некую фикцию за главную цель жизни. Особенности
характера невротика, его симптомы, даже его сновидения могут
быть поняты как средство, при помощи которого индивид,
компенсируя чувство неполноценности, отсутствие
самоуважения, стремится к власти, к превосходству над своими
собратьями, пытаясь таким образом достичь ложного
ощущения завершенности. Предшествующий жизненный опыт
оставляет в нас чувство несовершенства, неполноты. Мы не
осознаем, что построили себе жизненный план (позднее
названный «стилем жизни»), цель которого — достичь
вымышленной цели превосходства, добиваясь власти над
другими людьми. Адлер отметил, что Ницше в свое время
утверждал, что цели такого рода обычно достигаются «волею к
власти». Чем сильнее чувство неполноценности, тем сильнее
потребность руководить и подавлять других.
Адлеристы, соревнуясь с фрейдистами, но еще не
будучи признанными в медицинских кругах, заняли
оборонительную позицию и склонны были выражать свои взгляды
чересчур категорично и безапелляционно. В 1913 г. они
подготовили документ об основных положениях своей
теории, где уже в первом положении заявили: ^Всякий
невроз можно рассматривать как попытку освободиться от
чувства неполноценности, чтобы добиться чувства
превосходства»20. А в одиннадцатом положении было сказано:
<Все желания и все влечения невротика диктуются его
стремлением к достижению превосходства...»21 В
некоторых из этих положений был отчетливо виден интерес
Адлера к социальным проблемам, занявший впоследствии еще
более заметное место в его размышлениях.
335


Его жена и друзья-социалисты считали, что война была
вызвана экономическими причинами. Для Адлера такое
объяснение не было достаточным, поскольку оно не
включало в себя стремления человека участвовать в войне в
своекорыстных целях. Идеал мира, по мысли Адлера, может
быть достигнуг лишь тогда, когда человек откажется от
эгоцентрического взгляда на окружающий мир,
постоянного стремления преодолеть чувство незначительности,
ничтожности. Среди ужасов первой мировой войны Адлер
наблюдал замечательные примеры бескорыстного служения
человека своим собратьям. С тех пор Адлер всегда
подчеркивал важность «чувства общности*. Лишь через добрую
волю, а не «волю к власти* может человек реализоваться
полностью как продуктивный член общества.
В своих последующих работах Адлер подчеркивал, что
критерий нормальности отражается, в частности, в том,
насколько человек может отдаваться своей работе, любить
ближнего, выполнять свои общественные обязанности.
Нормальный человек может поставить человеческие
ценности выше своих эгоистических интересов, ибо он
преодолел собственные эгоцентрические стремления. Вера Адлера
в нормального человека и его способность к социальному
взаимодействию обобщена в его книге «Общественный
интерес*. В ней он говорит: «Непреодолимо растущее
эволюционное развитие общественного сознания позволяет нам
утверждать, что существование человечества неразделимо
связано с добродетелью*22. В той же книге Адлер
признается, что индивидуальная психология со временем
трансформировалась в «психологию ценностей*23. Он полагал, что
при правильном руководстве со стороны учителей и
родителей детям можно помочь полностью раскрыть
собственный творческий потенциал, не нарушая при этом их
согласия со сверстниками. Правильное воспитание детей он
считал очень важным для сохранения и упрочения
общественных ценностей данного социума. В 1919 г. он основал в
Вене первый институт детской психопрофилактики. И в
преклонные годы Адлер продолжал неустанно читать лекции
для родителей и консультировать в других институтах
такого профиля.
336


Для Адлера роль психотерапевта была не менее
серьезной, чем роль педагога. Он считал исключительно
важным, чтобы пациент не чувствовал неравенства между
собой и врачом. По его мнению, атмосфера сеанса, где врач
сидит за спиной пациента, лежащего на кушетке, не
способствовала ощущению равенства. Адлер предпочитал
сидеть лицом к пациенту, участвуя в свободной дискуссии
(не то же, что свободная ассоциация). Сеансы его были
реже и, сравнительно с фрейдовским анализом, короче.
Он видел задачу психотерапевта в том, чтобы
объяснить, когда это становится очевидным для самого врача,
в чем пациент заблуждался, вырабатывая свой
жизненный стиль. Заинтересованность врача, теплота и активное
участие в проблемах пациента сводили к минимуму
ощущение последнего, что его порицают и критикуют.
Сновидения рассматривались как свидетельство отношения
пациента к чему-то в настоящем — как «символическая
репетиция действия, которое пациент может вскоре
предпринять в реальной жизни, репетиция, отражающая его
личное отношение к этому действию*24. Бессознательное,
хотя уже и осознанное, отступает на второй план по мере
того, как пациент обсуждает с врачом, в какой мере опыт
предшествовавшей жизни послужил формированию у
него ощущения неполноценности и соответственно повлиял
на выработку жизненного плана на будущее. Хотя Адлер
считал, что пациент не сможет перестроить стиль своей
жизни, пока не обретет социально значимых интересов,
тем не менее он никогда не навязывал пациенту своих
позиций по конкретным вопросам. Не дело
психотерапевта рекомендовать пациенту ту или иную религию или
политическую партию или советовать избрать какую-либо
специфическую деятельность. Через проникновение в
предлагаемые образцы поведения, через общение с
врачом, вызывающее положительные ощущения, пациент
приобретает новый опыт и вырабатывает в себе
способность к более здоровым реакциям.
Подход и приемы Адлера и сейчас широко
используются адвокатами, врачами, практикующими групповую
терапию и поддерживающую психотерапию, детскими
психотерапевтами. Психоаналитики и другие психотерапевты при-
337


знают полезность этих приемов для некоторых пациентов,
но не соглашаются считать их универсальным средством во
всех случаях неврозов и психозов.
Кстати, попытка привести все психологические явления
к общему знаменателю создала систему, слишком
упрощенно трактующую существующие доктрины, признавая
лишь один базовый механизм защиты. Имеется множество
способов, при помощи которых индивид пытается
преодолеть свои внутренние конфликты, используя защитные
механизмы, отличные от механизма сверхкомпенсации.
Более того, скажем, телеологическая система не
прослеживает возникновения определенного невротического
симптома и не объясняет его подсознательного значения. Вместо
этого все симптомы группируются по объединяющей цели
в одну всеобъемлющую рубрику. Цель в данном случае —
превосходство над окружением. Адлеровская схема
трактует сексуальные мотивы как индикаторы стремления к
власти. Это, однако, не объясняет многих случаев с детьми,
когда они испытывают реальные сексуальные ощущения,
которые тем не менее не совпадают с сексуальным
мотивом, так часто наблюдаемым в контексте эдипова
комплекса. Адлеровская психология, признавая бессознательное,
не придает ему столь большого значения, допуская его в
той мере, в какой фактор, лежащий вне пределов сознания
пациента, предопределяет его чувство неполноценности.
Несмотря на отмеченные недостатки, Адлер заслуживает
весьма почетного места в истории психоанализа и
психологии, ибо он возвестил появление важных тенденций в этой
области. Он одним из первых утвердил два главных
принципа психосоматической медицины: изначально присущую
организму уязвимость жизненно важных органов и важность
внутреннего взгляда индивида на неисправность своих
функций. В 1908 г. Адлер подчеркнул значение агрессии,
считающейся сегодня одним из основных человеческих свойств, с
которыми приходится иметь дело клиницистам. Адлер
неосторожно заявил, что «Я» защищает себя; он сделал упор
на едином механизме — сверхкомпенсации — и предложил
идею о механизмах формирования реакции и обращения
агрессии на самого себя. Эти идеи определили
систематические исследования по психологии *Я> 30 — 40-х годов.
338


Хотя Адлер и его последователи не делали столь
сильного ударения на перенесении и контрперенесении, как это
делают фрейдисты, тем не менее именно Адлер одним из
первых стал рассматривать взаимоотношения врача и
пациента как важный фактор, помогающий индивиду
преодолеть многие из своих проблем. К тому же нынче многие
психоаналитики признают, что наблюдается немало
случаев, когда пациент более озабочен символическим
обозначением его сексуальной несостоятельности, нежели
буквальной угрозой в отношении половых органов. Большой
процент психоаналитиков сходятся с адлеровской группой в
том, что следует уменьшить время сеансов анализа и
частоту визитов пациента.
Наконец, нужно отдать должное Адлеру за то
всестороннее влияние, которое он оказал на педагогов,
адвокатов, воспитателей. Комплекс неполноценности, мужской
протест, значимость социального вклада — все это
практические идеи, оказавшие большую помощь
профессионалам, имеющим дело с проблемами человека.
Карл Густав Юнг
Карл Густав Юнг родился в 1875 г. в Кессвиле,
маленькой швейцарской деревушке, в семье священника
реформистской церкви, увлеченного классическими науками и
изучением Востока; дед и прадед Юнга по отцовской линии
были врачами. До девяти лет Юнг был единственным
ребенком, одиноким и нелюдимым. Впоследствии, уже
будучи взрослым, он придавал большое значение сновидениям
и событиям своего детства. Отец с шести лет стал обучать
его латыни, и к моменту поступления в Базельскую
гимназию он был намного впереди своих сверстников; в
гимназии он проводил долгие часы в библиотеке, погруженный в
старинные книги. В девятнадцать лет юный библиофил
прочел у Эразма Роттердамского oVolatus atque non vokatus
deus aderit» («Призываемый или нет, Бог присутствует
всегда»), он включил эти слова в свой экслибрис, а позже
велел высечь их на каменной арке над входной дверью
своего дома25.
339


В 1895 г. Юнг поступил в Базельский университет;
хотя первоначально его интересовала антропология и
египтология, он выбрал для изучения естественные науки, а
затем взгляд его обратился к медицине. Во время учебы он
увлекся изучением спиритизма и месмеризма, несколько
раз посещал спиритические сеансы. Буквально перед
самыми выпускными экзаменами ему попал в руки учебник
Краффт-Эбинга по психиатрии, и он «внезапно понял
связь между психологией, или философией, и
медицинской наукой»26. Тут же, не сходя с места, он решил
специализироваться в психиатрии.
В 1900 г. Юнг начал стажировку у Блейлера в Бургель-
цли — университетской психиатрической клинике в
Цюрихе. Он сумел собрать клинический материал,
дополнивший его наблюдения, сделанные ранее во время
оккультных сеансов; этот материал он включил в свою первую
книгу «О психологии и патологии так называемых
оккультных явлений». По словам Юнга, «расщепление личности у
спиритического медиума восходит к определенным
склонностям в младенчестве, а в основе галлюцинаторных
систем можно проследить наличие маниакальных
сексуальных влечений»27. Юнг неоднократно ссылается на труд
Фрейда «Толкование сновидений» и «Исследования по
истерии* Блейлера и Фрейда. Однако Юнг уже тогда четко
определяет и направление своей будущей работы, и ее
отклонение от позиции Фрейда. С одной стороны, Юнг
рассматривал «пробуждающуюся сексуальность» юной
сомнамбулы как «основную причину этой весьма
любопытной клинической картины»28. В то же время он был
поражен «идеей пациентки о реинкарнации, где она
представала прародительницей бесчисленных тысяч людей»29.
Есть здесь и намек на его телеологическую ориентацию
в будущем: «Таким образом, можно заключить, что
явления двойного сознания представляют собой всего лишь
формирование новых свойств характера, или попытки
будущей личности прорваться в настоящее... Сомнамбулизм
иногда имеет выраженное телеологическое значение, ибо
дает индивиду, который в любом другом случае неизбежно
бы проиграл, средство к победе»30.
340


В этой же работе Юнг обращается к явлению
словесных ассоциаций, которому он посвятил большую часть
своих исследований того периода. Результаты исследований
были им суммированы в работе «Исследование словесных
ассоциаций* (1906) с подзаголовком «К вопросам
экспериментальной патопсихологии*. Впервые эксперименты со
словесными ассоциациями провел еще в 1879 г. Фрэнсис
Гальтон (1822 — 1911). Блейлер включил изучение
словесных ассоциаций в программу лекций в Бургельцли,
используя этот прием в основном как удачный инструмент
для описания и классификации. Юнг нашел, что
ассоциации имеют более важное значение как эффективный
способ определения характерных нарушений, связанных с
эмоциональной перегрузкой. В словесно-ассоциативном
тесте, разработанном Юнгом, испытуемому предлагается
слово, на которое он должен ответить первым пришедшим
в голову словом. Например, на слово «мать» он может
ответить словом «теплое* или «большое*. В качестве
контрольного момента испытующий может предложить
«нейтральные* слова, которые, по его мнению, не вызовут
эмоционального отклика у испытуемого. Этот тест определяет
реакцию испытуемого на стимулирующее слово по отрезку
времени между стимулом и ответом, по природе ответного
слова и поведению испытуемого. Значительное отклонение
от нормальных реакций при одном или всех контрольных
вопросах свидетельствует о неосознанном аффективном
содержании. Например, если при слове «мать*
испытуемый «заблокировался*, то есть не смог найти ответного
слова, он тем самым указывает, что слово наполнено
сильным аффективным содержанием. Юнг назвал это
сочетание идеи с сильным аффектом — «комплексом*.
Поскольку в Бургельцли было много психических
больных, у Юнга имелось достаточно возможностей применить
свои ассоциативные тесты на больных ранним слабоумием,
или деменция прэкокс. Деменция прэкокс в то время
привлекала внимание многих исследователей, однако
смотрели на нее по-разному. Как мы отмечали, M о рель,
представлявший французскую школу, считал, что любой
умалишенный имеет «démence précoce* (раннее слабоумие),
имея в виду, что заболевание началось в раннем возрасте.
341


В 1908 г. Блейлер заявил, что эти люди не слабоумны, они
могут выздороветь. Он рассматривал их болезнь как
расщепление психических функций. В 1911 г. он дал этой
болезни новое название — «шизофрения», — чтобы
обозначить разрыв психических функций, и в дополнение к тому
продемонстрировал, что болезнь отнюдь не всегда ведет к
слабоумию. За три года до публикации классического
труда Блейлера по шизофрении Юнг написал: «Название
«раннее слабоумие» очень неудачно, ибо слабоумие отнюдь
не всегда раннее, равно как не во всех случаях
наблюдается слабоумие»31. После трех лет изысканий он опубликовал
свои выводы в книге «Психология раннего слабоумия»
(1906), которая, по выражению Джонса, «сделала
переворот в психиатрии»32 и о которой другой приверженец
Фрейда, A.A. Брилл, сказал, что эта книга, вместе с
исследованиями Фрейда, «стала краеугольным камнем
современной толковательной психиатрии»33. В начале книги
Юнг дал один из лучших обзоров теоретической
литературы того времени по раннему слабоумию. Его собственная
позиция основывалась на синтезе идей многих ученых, в
особенности Крэпелина, Дженета и Блейлера, но он
заявил также, что в очень большей степени обязан
«оригинальным концепциям Фрейда»34.
Юнг цитирует две работы Фрейда (1894, 1896) по
«защитному невропсихозу». В первой статье Фрейд
рассказывает историю болезни девушки, покинутой возлюбленным;
ее «Я» отвергало мысль о том, что «его с ней нет», через
галлюцинации его голоса. По поводу подобных
галлюцинаторных психозов, как и истерии и навязчивых состояний,
Фрейд писал, что эти симптомы суть результат попыток
защититься от неприемлемых идей посредством вытеснения,
так что в этом смысле их можно назвать защитными не-
вропсихозами. Во второй статье Фрейд на примере случая
паранойи (деменции прэкокс) продемонстрировал, как
при истерии и навязчивых состояниях эмоционально
неприемлемый опыт или идея частично допускается в
сознание через формирование компромиссного симптома, то
есть возврата подавленного содержания. Юнг, соглашаясь
с Фрейдом и Блейлером, добавил, что подавленная мысль
может быть связана с аффектом; проводя опыты с ассоци-
342


ациями, он назвал это сочетание вытесненной идеи с
аффектом «комплексом». Подобно Блейлеру, он определял
аффект как сильное чувство, настроение, эмоцию,
ищущую выхода в сознание. Ибо лишь сила стремления,
ищущего выхода в сознание, может способствовать возврату
вытесненного содержания. Юнг был знаком с мыслью
Дженета о том, что, когда сознание само по себе
ослаблено, как, например, в случае гипноза, бессознательные
процессы могут проникать в сознание. Теоретически как в
истерии, так и при деменции прэкокс могут присутствовать
либо сильные комплексы, либо ослабленные сознательные
ощущения; однако под влиянием в основном К рэпе ли на
деменция прэкокс в то время считалась достаточно
бесперспективной, значительно менее обратимой, нежели
истерия. Юнг упорно утверждал, что последствия
«истерического комплекса вполне поддаются поправке»35, в то время
как последствия деменции прэкокс «более или менее»
непоправимы. В своей следующей работе, «Содержание
психозов», посвященной деменции прэкокс, Юнг уже не был
полностью уверен, что во всех случаях болезни наступает
слабоумие. И он, и Блейлер изучили сотни случаев
психозов и материалов вскрытий; без сомнения, каждый из них
испытывал на себе влияние другого.
Крэпелин сделал вывод, что необратимый характер
деменция прэкокс приобретает в силу повреждения мозга
неизвестным веществом, которое он назвал аутотоксином, и
заявил, что данный токсин и есть основная причина
заболевания. Блейлер также был уверен, что внутренним
возбудителем этого нарушения является некая органическая
причина — будь то токсин или инфекция, или
«эндокринный выброс». В работе «Психология деменция прэкокс»
Юнг признал, что Крэпелин и Блейлер, возможно, правы,
однако предположил, что токсин может вырабатываться
скорее в результате «психологических комплексов, нежели
соматических процессов», заметив при этом, что
«истерический комплекс» не высвобождает токсина. Таким образом,
Юнг не только интегрировал существовавшие в то время
теории, но и заслужил репутацию первооткрывателя
экспериментальной психосоматической модели раннего
слабоумия, где мозг представляется объектом эмоциональных
343


влияний. Теоретическую концепцию Юнга можно вкратце
представить следующим образом: комплекс со своим
мощным аффектом (Блейлер и Юнг) вырабатывает токсин (у
Крэпелина токсин — соматический продукт, у Юнга —
психотоксин), который поражает мозг, парализуя
психические функции (ослабление сознания, по Дженету)
таким образом, что комплекс высвобождается из
подсознания и вызывает характерные симптомы раннего слабоумия
(по Фрейду — возврат вытесненного содержания). Хотя
Юнг постепенно отказался от токсинной гипотезы и
воспринял более современную концепцию нарушения
химического обмена, он по-прежнему был уверен в примате
психогенных факторов в заболевании шизофренией. Уже
много позже, в 1958 г., Юнг писал: 4...без психологии
не обойтись при объяснении причин и природы
первичных эмоций, которые вызывают изменение
метаболизма. Эти эмоции, по-видимому, сопровождаются
химическими процессами, вызывающими специфические
кратковременные или хронические изменения или поражения
органов»36.
Эти выводы, сформулированные Юнгом в 1906 г., дали
серьезный толчок новому подходу, ибо на их основе демен-
ция прэкокс могла рассматриваться в рамках
психоанализа. К 1914 г. он пошел дальше, утверждая, что «любой
практикующий психоаналитик может назвать случаи,
когда пациент, стоящий на грани заболевания деменцией
прэкокс, может быть возвращен к нормальной жизни»37.
Фрейд не был столь оптимистичен и в том же году отмечал
в своей работе, что такие пациенты «недоступны влиянию
психоанализа»38, ибо они потеряли интерес к людям.
В той же книге о раннем слабоумии Юнг, к тому
времени респектабельный швейцарский психиатр, привлек
широкое внимание к теориям Фрейда и выразил сожаление
по поводу того прискорбного факта, что Фрейд «почти не
признанный исследователь»39. Буквально перед тем, как
поставить последнюю точку в своей книге, в апреле 1906 г.,
Юнг начал переписываться с Фрейдом. В конце февраля
1907 г. он съездил в Вену вместе со своей женой и
Людвигом Бинсвангером, в то время внештатным врачом в Бур-
гельцли, специально для встречи с Фрейдом. Их первая бе-
344


седа длилась без перерыва 13 часов; как позже вспоминал
Юнг, «это был обзор горизонтов*. Он нашел, что Фрейд
«производит впечатление» и в то же время он «странен» для
человека его квалификации40.
Фрейд, несомненно, ждал этой встречи. Он был
признателен цюрихской группе за ее усилия помочь
признанию психоанализа. Он стремился к тому, чтобы
психоанализ занял более заметное место, чем это мог обеспечить его
венский кружок еврейских интеллектуалов. Он считал
Швейцарию сердцем международной научной
деятельности, в то время как Вена лежала в стороне от великих
центров западноевропейской культуры. В письме Абрахаму
весной 1908 г. Фрейд написал: «Лишь его [Юнга]
появление на нашей сцене спасло психоанализ от превращения в
национальное еврейское предприятие»41. Более того,
Фрейд не только считал, что Юнг придает вес
психоанализу, но и самого его ^охарактеризовал как «поистине
оригинальный ум». Он увидел в нем «Иисуса, которому суждено
изучить обетованную землю психиатрии, в то время как
Фрейд, подобно Моисею, смог лишь взглянуть на нее
издалека»42.
В свете всего сказанного многозначительным кажется
тот факт, что Фрейд не упомянул эту первую встречу с
Юнгом ни в «Истории психоаналитического движения», ни
в автобиографии. Вероятное объяснение этой любопытной
оплошности можно найти в рассказе Бинсвангера: «На
следующий день после нашего приезда Фрейд спросил нас о
наших сновидениях. Я не помню самого сна Юнга, но
хорошо помню интерпретацию Фрейда, а именно: что Юнг
стремится низложить его и занять его место»43. Опасение
быть оттесненным Юнгом вновь дало знать о себе в 1909 г.,
когда оба они находились в Бремене. Юнгу хотелось пойти
на экскурсию, посмотреть какие-то древности
антропологического характера, от чего Фрейд пришел в сильное
раздражение и сделал вывод, что желание Юнга поглядеть на
мертвецов означает желание смерти ему, Фрейду44.
Эти двойственные чувства усиливались у Фрейда из-за
колебаний Юнга между всецелой поддержкой теорий
Фрейда и осторожными оговорками. На первом
международном конгрессе по психиатрии и неврологии в Амстерда-
345


ме Юнг сделал доклад «Фрейдистская теория истерии*,
имевший целью защиту психоанализа, а по сути
превратившийся в апологию идей Фрейда, во всяком случае,
таких его понятий, как «младенческая сексуальность* и
«либидо*. Учитывая их последующие расхождения, интересно
напомнить, что именно сказал Юнг в тот момент по поводу
сексуального символизма Фрейда: «Существуют
необычайно широкие и значительные аналогии между фрейдистской
символикой и символами поэтической фантазии у
отдельных индивидов и целых наций. Фрейдистский символ и его
толкование, таким образом, не есть нечто неслыханное;
просто это нечто непривычное для нас, психиатров*45.
В следующие несколько лет Юнг написал серию статей,
которые в точности укладываются в рамки классического
фрейдовского анализа. Наиболее четкие определения
можно найти в работе «Значение образа отца в судьбе
индивида* (1909). Здесь видно, что за этот период Юнг довел
положения Фрейда до крайности, как в нижеприведенном
абзаце, опущенном в последующих изданиях: «Если мы
обозрим все широчайшие возможности вселенной детства,
мы вынуждены будем сказать, что, в сущности, наша
жизненная участь идентична судьбе нашей
сексуальности* 4в. В то же время проглядывают здесь и
наметки позднейшей идеи Юнга о противоположных
тенденциях. «...Осознанное выражение черт отцовского образа, как
и любое выражение бессознательного комплекса,
проявляющегося в сознании, обретает облик двуликого Януса, со
всеми его негативными и позитивными компонентами*47.
Нет сомнения в том, что Юнг внес значительный вклад
в нарождавшееся психоаналитическое движение. Через
несколько месяцев после своего первого визита к Фрейду он
основал Фрейдистское общество в Цюрихе, а в 1908 г.
организовал первый Международный конгресс по
психоанализу в Зальцбурге, где родилось первое издание, целиком
посвященное вопросам психоанализа, — «Ежегодник
психоаналитических и патопсихологических изысканий*, —
где Блейлер и Фрейд были содиректорами, а Юнг —
редактором. В 1909 г. Юнг ушел с поста главного врача
клиники Бургельцли, чтобы полностью посвятить себя
развитию и практике психоанализа. На конгрессе в Нюрнберге в
346


1910 г. была основана Международная
психоаналитическая ассоциация, и, как мы уже знаем, Юнг был избран ее
президентом, несмотря на сердитый протест венской
группы. По словам Фрейда, избрание Юнга произошло
благодаря его «исключительному таланту, его вкладу в развитие
психоанализа, независимой позиции и идущему от его
личности ощущению уверенной энергии*48.
Несмотря на столь высокое положение в
психоаналитическом движении, Юнг ощущал растущее беспокойство.
Оригинальность, отмечавшая его работы, исчезает в тех
статьях, что были опубликованы в годы, когда главной его
заботой стала защита теорий Фрейда. Затем, в 1911 г., он
предпринял попытку распространить принципы
психоанализа на те области, которые многие годы занимали его, а
именно применить новые подходы к изучению содержания
мио^ов, легенд, басен, классических сюжетов и
поэтических образов. После года исследований Юнг опубликовал
свои заключения в первой части третьего тома
«Ежегодника* (1911) под названием «Метаморфозы и символы
либидо, часть I*. В «Метаморфозах I* Юнг ссылается на
множество источников с целью провести параллель между
фантазиями древних, выраженными в мифах и легендах, и
«схожим мышлением детей*49. Он был намерен также
продемонстрировать «связь между психологией сновидений и
психологией мифов*50. Юнг признал, что Рэнк, Франц
Риклин (также один из первых психоаналитиков),
Абрахам и Джонс пришли к тем же выводам, хотя и на основе
меньшего числа источников; однако Юнг пошел дальше и
сделал неожиданный вывод, что мышление «имеет
исторические пласты*, содержащие «архаический умственный
продукт*, который обнаруживается в психозе в случае
«сильной* регрессии51. Он доказывал, что если символы,
используемые веками, схожи между собой, то они
«типичны* и не могут принадлежать одному индивиду. В этой
цепи выводов лежит зерно центральной концепции Юнга о
коллективном бессознательном.
Фрейду всегда нравилось, когда авторы материалов о
психоанализе углублялись в мифологический материал. На
него произвела впечатление публикация «Метаморфоз I*, и
спустя несколько месяцев после ее появления он опублико-
347


вал заявление, поддерживающее положение Юнга о том,
что сновидения и невротические фантазии схожи не только
с мышлением ребенка, но и с первобытным мышлением,
открывающимся в процессе этнографических
исследований52. Еще нет и намека на то, что Фрейд сочтет нужным
оспорить эти первые определения архаического
бессознательного. И только в 1913 г., в «Тотеме и Табу*, Фрейд
обозначил свои расхождения с теорией Юнга; в четвертой
части — «Младенческий рецидив тотемизма* — он резко
спорит с Юнгом, утверждая, что между психологией
первобытного человека, детей и невротиков существуют
«параллели*, или «аналогии*, в то время как Юнг
предполагает непрерывность архаического содержания,
складывающегося в коллективное бессознательное53.
В том же томе «Ежегодника* за 1911 г., где
опубликованы «Метаморфозы I*, Фрейд обсуждает механизм парано-
идальних галлюцинаций на материале мемуаров Дениэля
Поля Шребера, бывшего председателя кассационного суда
Саксонии, страдавшего психозом. Поскольку у Фрейда
было мало возможностей наблюдать больных, страдающих
психозом, вполне возможно, что — как утверждал Юнг —
именно он и привлек внимание Фрейда к воспоминаниям
Шребера. Пытаясь вникнуть в фантазии Шребера о
«конце света*, Фрейд прибег к объяснению, что «внутреннее»
смятение Шребера проецировалось на внешнее
окружение, давая ему ощущение, что мир рушится. Шребер,
продолжал Фрейд, был не в состоянии сохранить свои связи с
внешним миром, ибо он оторвал свое либидо от реального
мира людей и вещей. И все-таки Фрейд был не вполне
доволен собственным объяснением, ибо оно не проясняло,
что же происходило с инстинктами «Я*. При отсутствии
основательной теории инстинктов он стал рассматривать две
разные гипотезы: следовало предположить, что либо
сексуальное либидо совпадает с «интересом вообще*, либо
нарушение в распределении сексуального либидо производит
разрушительный эффект на собственное «Я*54. Очевидно,
мысли Фрейда склонялись ко второй гипотезе, ибо дальше
в статье он утверждал, что либидо, уходя от внешнего
мира, регрессирует «на собственное иЯ"*.
348


В «Метаморфозах II» ( 1912) Юнг ссылается на то место
в статье, которое допускает другие гипотезы, и сам
подчеркивает первую из гипотез Фрейда, то есть совпадение
либидо с «интересом вообще»55. Юнг сделал это с целью
освободить психоаналитическую теорию либидо от ее
сексуальных оттенков. Он доказывал, что при психозе больной
отрывает от внешнего мира не только свои сексуальные
интересы, но и интересы вообще. Несмотря на то что в течение
ряда лет Юнг поддерживал взгляды Фрейда на
сексуальность, он так и не согласился полностью с его
сексуальными теориями. Предлагая свою версию, он трактует либидо
совсем не в духе Фрейда. Фрейд указывал, что либидо не
следует понимать в узком смысле половых отношений,
знакомых взрослым людям. Когда он впервые (1905)
предложил свою дуалистическую теорию инстинктов (инстинкты
«Я», или инстинкты самосохранения, против сексуальных
инстинктов), термин «либидо» был синонимичен понятию
удовольствия, наслаждения. Хотя взгляд Фрейда на
либидо и был шире, чем у Юнга, однако не настолько,
насколько расширил его Юнг в «Метаморфозах II», полностью
лишив его сексуальной подоплеки. В «Метаморфозах II» Юнг
верно заметил, что Фрейд в статье о Шребере не проводил
границы между психозом и неврозом и что отрыв либидо
должен был произойти в обоих случаях. В 1913 г. Юнг
продолжал доказывать, что, если бы только сексуальное
либидо обращалось вовнутрь «Я», результатом была бы не
деменция прэкокс, но лишь психология аскета, «все
поведение которого направлено к тому, чтобы избавиться от
всяких следов сексуального интереса». После этой
дискуссии в «Метаморфозах II» Юнг начал боевое наступление на
сексуальные теории Фрейда. Он предположил, что
первобытный человек обладал примитивно-сексуальным либидо,
которое с веками десексуализировалось; отсюда
современный человек обнаруживает парадокс асексуальной
душевной жизни, в которой в то же время продолжают
проявляться первобытные сексуальные образы, к этому
моменту, однако, полностью утратившие свою сексуальную
подоплеку. «Сексуальность бессознательного уже не та, какой
она была изначально ; э то только л ишьсимво л,
движущий вперед всякую жизненную цель, но выраженный не-
349


реальным сексуальным языком бессознательного и в
мыслительных формах древней фазы развития; воскрешение...
древних способов адаптации»56.
Идея Юнга о том, что либидо должно быть уравнено с
общим интересом, объясняла психологию шизофрении не
лучше, чем бергосоновское «жизненное стремление» или
«воля» Шопенгауэра, с которыми, по признанию Юнга,
схож его взгляд на либидо. Он сравнил либидо также с
недифференцированной психической энергией, подобной
физической энергии Роберта Мейера57. Столь широкое
толкование понятия либидо равносильно утверждению,
будто человек заболевает психозом оттого, что у него нет
нормальных интересов! Вряд ли это можно считать
психодинамическим объяснением.
Фрейд смог ответить на аргументы Юнга, высказанные
в «Метаморфозах II», лишь спустя год, ибо ему пришлось
пересмотреть свою теорию либидо, чтобы принять вызов.
Очевидно, что он не мог полностью отбросить свое
понимание либидо, ибо он считал его единственно верной основой
для понимания душевных расстройств. В то же время он,
должно быть, осознал уместность замечания Юнга о том,
что теория либидо недостаточно дифференцирует неврозы
и психозы. Свой ответ Фрейд дал в труде «О нарциссизме»
(1914), где он пишет, что психотический больной
обращает свое разорванное либидо на собственное «Я» и как бы
возвращается к состоянию детского себялюбия
(нарциссизма); невротический больной сохраняет мысленный
образ объектов внешнего мира и свое либидо связывает с
этим образом. Таким образом, невротик не разрывает
«эротических связей с людьми и вещами», в то время как пси-
хотик теряет всякую связь с реальностью и регрессирует в
состояние нарциссизма. Далее Фрейд оспаривает аргумент
Юнга об аскете, указав, что отшельник может казаться
«истребившим сексуальный интерес», в то время как на
самом деле он «сублимировал его в высший интерес к
Божественному, к природе или к животному миру, отчего его
либидо не приходится обращаться вовнутрь на его
фантазии или испытывать ретрогрессию на собственное "Я"»59.
Эта полемика по поводу либидо оказала серьезное
влияние на развитие теории психоанализа. Уже в работе «О
350


нарциссизме» Фрейд заменил конфликт между
инстинктами «Я» и сексуальными инстинктами новым
дуалистическим противостоянием «Я-либидо» (нарциссизм,
себялюбие) и «Объект-либидо» (любовь к другим). На базе этой
новой концепции главным вопросом стало, направлены ли
сексуальные инстинкты на самое себя или вовне.
Итак, именно та проблема, что свела Юнга и Фрейда
вместе, а именно психический механизм, лежащий в
основе раннего слабоумия, стала впоследствии причиной
серьезных разногласий по поводу теории либидо, разногласий,
приведших в конечном итоге к прекращению их
сотрудничества. В сравнении с этим фундаментальным
разногласием остальные вопросы — толкование мифов, символов и
сновидений и т.д. — были второстепенными. Но в
дополнение к теоретическому противостоянию начались и
личные трения, предопределившие окончательный разрыв.
Юнг почувствовал, что ряд событий, случившихся во
время американской поездки в 1909 г., отразил
охлаждение Фрейда к нему. Например, во время сеанса взаимного
анализа Фрейд отказался от теста на ассоциации по
одному из своих сновидений, говоря, что таким образом он
рискует потерять авторитет60. По мнению Юнга, такая
неоткровенность говорила о том, что Фрейд потерял доверие к
нему, и одновременно обнаруживала некую слабость у
Фрейда. Во всяком случае, Юнг был уверен, что с этого
момента их личные отношения пострадали, хотя внешне
почти ничто не свидетельствовало об изменении
отношения Фрейда к Юнгу. В самом начале 1911 г. он все еще
называл Юнга своим «кронпринцем» и решительно заявлял:
«Когда империя, основанная мною, осиротеет, никто,
кроме Юнга, не должен наследовать наше дело»61.
Однако чуть позже в том же году Фрейд выразил
недовольство тем, что время, которое Юнг отдал
исследованиям и второй поездке в Америку, могло быть с большей
пользой посвящено исполнению обязанностей президента
международной ассоциации. К тому же Юнг запоздало
отвечал на письма Фрейда. Были и другие мелкие детали,
которые в сочетании с тем, что Юнг в своих фордхемских
лекциях преуменьшил значение сексуальной теории,
послужили «первыми ласточками», заставившими Фрейда
351


«оторвать свое либидо* от Юнга, о чем он написал Бинс-
вангеру 9 июля 1912 г.82 Их переписка вскоре утратила
личный характер, став исключительно деловой. В сентябре
1913 г. Юнг и Фрейд встретились в последний раз на
международном конгрессе в Мюнхене, где Юнга вновь избрали
президентом Международной психоаналитической
ассоциации.
На этой встрече Юнг прочел доклад «Новое в
исследовании психологических типов*, где он попытался выявить
взаимосвязи между «нозологическими типами* на основе
направления либидного потока. В случае деменции прэ-
кокс пациент теряет интерес к окружающему миру —
Юнг называет это «интроверсией* — и выражает полную
апатию к своему окружению. Больной истерией,
напротив, проявляет ненормально высокий уровень
заинтересованности во внешнем мире — Юнг назвал это
«экстраверсией* — и представляет собой картину «чрезмерной
аффектации*. Эти два противоположных направления
либидного потока были определены им как психические
механизмы, присущие как нормальным людям, так и
душевнобольным; более того, они проявляются и в
разногласиях между различными школами психоанализа. Юнг,
например, считал, что приверженность Фрейда «эмпири:
ческим фактам* и концепции, что либидо получает
наслаждение от внешнего окружения, является выражением
экстравертивности самого Фрейда. Напротив, Адлер,
делавший упор на внутренние стимулы, выражал
собственные преувеличенные интровертивные тенденции. В
заключительном абзаце доклада Юнг остановился на своих
планах разработки сбалансированной аналитической
психологической теории, «которая должна уделить равное
внимание обоим типам психики*.
Спустя месяц после мюнхенского конгресса Юнг ушел с
поста редактора «Ежегодника*, а в апреле 1914 г. и с поста
президента ассоциации. В июле 1914 г. после публикации
«Истории психоаналитического движения*, где Фрейд
продемонстрировал полную несовместимость своих воззрений
со взглядами Юнга и Адлера, вся цюрихская группа вышла
из состава Международной ассоциации.
352


После разрыва с Фрейдом и психоаналитическим
движением Юнгу «пришлось определить свои собственные
ценности, новую ориентацию, стать самим собой»83.
Оставшиеся годы своей жизни он посвятил литературным
трудам, оставив нам наследие более чем из сотни книг,
статей и обзоров. Он объехал весь свет, изучая древние
цивилизации — Пуэбло в Аризоне и Нью-Мексико; Элгон в
Британской Восточной Африке; Судан, Египет и Индию.
Он делал доклады на многих международных конгрессах, а
в 1937 г. прочел курс лекций в Йельском университете о
взаимоотношении психологии и религии. Он вновь начал
преподавать, еженедельно читая лекции в Высшей
технической школе в Цюрихе. В 1944 г. в Базельском
университете специально для него была создана кафедра
медицинской психологии, с которой он, правда, спустя некоторое
время ушел из-за пошатнувшегося здоровья. По случаю его
шестидесятилетия ему преподнесли объемистый адрес и
еще более внушительный — на восьмидесятилетие,
которое было отмечено его друзьями и коллегами в Цюрихе,
Лондоне, Нью-Йорке и Сан-Франциско. Но поистине
королевские почести были оказаны ему в день
восьмидесятилетия, когда в маленьком городке Кюснахт, где он
обосновался более чем на полвека, его избрали «энербюргером»
(почетным гражданином), что, по собственным словам
Юнга, он оценил даже выше, чем избрание членом
Королевского медицинского общества Лондона. Он стал также
почетным доктором наук Оксфордского университета,
почетным членом Швейцарской академии наук, получил
почетные степени от Гарвардского университета и
университетов Калькутты, Бенареса и Аллахабада — и все это среди
прочих многочисленных отличий. В 1958 г., за три года до
его кончины, в Цюрихе собрался конгресс по
аналитической психологии, первый конгресс международного уровня
с участием 120 делегатов.
В целом психология Юнга нашла своих последователей
больше среди философов, поэтов, религиозных деятелей,
нежели в кругах медиков-психиатров. Учебные центры
аналитической психологии по Юнгу, хотя учебный курс в
них не хуже, чем у Фрейда, принимают и
студентов-немедиков. Юнг признал, что он «никогда не систематизировал
12—29
353


свои исследования в области психологии», потому что, по
его мнению, «догматическая система слишком легко
соскальзывает на напыщенно-самоуверенный тон*84. Хотя
Юнг признавал важность причинного подхода Фрейда, тем
не менее он считал, что психическая жизнь легче
объясняется с телеологических позиций. Душа имеет и прошлое, и
будущее; изучение психической жизни должно раскрыть не
только происхождение человека, но и направление его
будущего развития. Юнг утверждал, что причинный подход
конечен, а потому фаталистичен; его же телеологический
подход выражает надежду, что человек не должен быть
абсолютно рабски закабален собственным прошлым.
Концепция Юнга состоит в том, что символ
представляет собой неосознаваемые мысли и чувства, способные
преобразовать психическую энергию — либидо — в
позитивные, конструктивные ценности. Сновидения, мифы,
религиозные верования — все это средства справиться с
конфликтами при помощи исполнения желаний, как выявляет
психоанализ; кроме того, в них содержится намек на
возможное разрешение невротической дилеммы. Юнга не
удовлетворяло толкование сновидений как различных
вариаций эдипова комплекса — что, кстати, отнюдь не
является единственным методом психоанализа, — поскольку
такое толкование не признавало созидательной
перспективы сновидения. Сам Юнг неоднократно под влиянием
своих сновидений изменял направление своей жизни так, как
если бы они были вещими предзнаменованиями.
В одной из более поздних работ Юнг предложил ряд
психотерапевтических приемов, которые могут быть
применены в клинических условиях. В частности, его метод
♦активного воображения» иногда используется врачами не-
юнговского направления. Пациенту предлагается
нарисовать или написать красками любые образы, которые
спонтанно приходят ему в голову. С развитием, с изменением
образа меняются и рисунки. Стремление пациента как
можно точнее передать тот образ, что ему является, может
помочь ему проявить свои предсознательные и
сознательные представления. Юнг считал, что этот прием помогает
пациенту не только тем, что дает ему возможность выра-
354


зить свои фантазии, но и позволяет реально как-то
использовать их.
Юнг допускал, чо психотерапевтическая методика
Фрейда и Адлера может быть эффективна для молодых
людей, озабоченных сексуальными проблемами или проблемой
самоутверждения, но подчеркивал, что его собственный
метод более пригоден в случаях с пожилыми пациентами,
отягощенными в основном вопросами существования.
Человек, перешагнувший за средний возраст, может, не будучи
невротиком, потерять цель в жизни и обратиться за
утешением к религии, или к философии дзэн-буддизма или йоги,
или же к психилогии Юнга. Человек может черпать
успокоение из любого источника, который ему ближе. Конечно,
такой подход малоэффективен, если отсутствие жизненной
цели есть результат серьезных неразрешенных конфликтов.
Выявить потенциал данного индивида, попытаться
помочь пациенту через ♦самореализацию», оценить
невротические реакции, учитывая современные стрессовые
ситуации, — вот те методы, которыми пользуются не только
представители школы Юнга, но и любой серьезный
психотерапевт. Есть и другие явления, явно признаваемые
как психоаналитиками, так и последователями Юнга.
Например, компенсаторные связи между осознаваемыми и
неосознаваемыми процессами экспериментально
воспроизвел К.В. Баш, испытав тесты Роршаха на пациентах в
состоянии бодрствования и гипнотического сна65. Если
пациент, потерпевший поражение в реальной жизненной
ситуации, видит сон, где он ведет себя как герой, можно
считать, что он компенсирует свое чувство унижения,
связанное с более ранними, схожими событиями в его
жизни; его сновидение не обязательно относится к
некоему образу-архетипу.
Теоретические построения психологии Юнга
невозможно подтвердить ни одним из известных нам клинических
методов. Многочисленные психологические тесты,
предназначенные для исследования концепции интровертив-
ных-экстравертивных психологических типов,
показывают, что «оба типа присутствуют в различных пропорциях
практически у всех людей»66. И это факт, о котором Юнг
не мог не знать. Обозначение индивидов по типам само по
355


себе не дает понимания причин существующих различий в
структуре личности; соответственно эта схема ничем не
лучше дескриптивной, описательной классификации,
разработанной еще в XIX в.
Концепция коллективного бессознательного столь же
умозрительна. Юнг разделил неосознаваемые процессы на
личное бессознательное (нечто близкое к фрейдовскому
бессознательному и предсознательному) и коллективное
бессознательное, определив последнее как «громадное
хранилище древнего опыта, накопленного за миллионы
лет, эхо доисторических событий, к которому каждое
столетие добавляет свое*67. Коллективное бессознательное
хранит «первичные образы*, или «архетипы», которые
представляют способы мышления, развившиеся за века.
Однако сам факт, что люди разных веков использовали
схожие символы, еще не доказывает, что тот или иной
символ унаследован от древних праотцев. Человек
качественно отличается от других животных тем, что умеет
использовать символы, а его основные стремления и
желания не слишком сильно менялись с течением веков. Да
и не столь уж бесконечно много имеется символов,
которыми человек может обозначить эти свои стремления.
Как сам Юнг шутливо заметил, его «там не было, когда
закладывались первые архетипы»6*.
Юнг пользовался теми же терминами, что и Фрейд,
но придавал им совсем иной смысл. Это лишь без нужды
запутывало дело. Например, было бы лучше, если бы
Юнг придумал собственный термин для обозначения
своего понимания либидо; то же можно отнести и к его
обозначению интроверсии. Когда Юнг впервые в 1910 г.
воспользовался этим термином, он подразумевал под ним
отрыв сексуального либидо от внешнего мира. В том же
смысле использовал его и Фрейд; однако после 1911 г.
Юнг стал пользоваться этим термином исключительно для
описания специфического психологического типа, а не
патологического процесса. Но все-таки есть один
полезный термин, придуманный Юнгом, который сохранился
и до сих пор употребляется обеими школами; это слово
«комплекс».
356


Несмотря на то что одно время Юнг критиковал
Фрейда за недостаточное внимание к реальной
конфликтной ситуации, с которой сталкивается пациент, сам он
только запутал эту проблему, обнародовав прямо
противоположную теорию структуры рассудка. «Эго —
сознательное, неопределенное «Я» — противостоит личному
бессознательному; персона — та внешняя маска, что
видима окружающему миру, — противостоит анимусу
(мужскому началу в женщине) или аниме (женскому
началу в мужчине), равно как и личному бессознательному
и коллективному бессознательному; «Эго» также
противостоит «Тени», которая является животным началом
личности. «Я-сущность» имеет целью объединить все это в
единую личность. Эта задача становится исключительно
трудной, если сознательные стороны личности
преувеличиваются, не интегрируя в единое целое бессознательные
аспекты. Психотерапия — по определению Юнга,
«аналитическая психология» — пытается привести эту «игру
противоположностей» в некое гармоничное целое путем
определения полярных противоположностей,
свойственных как бессознательному — и коллективному, и
личному, — так и сознанию. Каким образом врач может
разобраться во множестве антитез и определить их
сравнительную значимость, можно только гадать; и более того,
практически невозможно выделить главные и мельчайшие
конфликты в этом хаотическом противостоянии
интересов. К сожалению, Юнг не раскрывает ни одной из этих
проблем, ибо, как отмечает один из авторитетов,
«большинство поздних трудов Юнга... столь запутанно, что
практически не поддается обсуждению»*69.
Суммируя, можно сказать, что в течение первого
десятилетия XX в. Юнг сделал серьезный вклад в развитие
психоанализа. Его эксперименты со словесными
ассоциациями подтвердили гипотезу Фрейда о вытеснении; с
другой стороны, Юнг применил идеи Фрейда к изучению
раннего слабоумия и, подчеркнув связь между
физиологическим и психологическим аспектами этой болезни, су-
Уклончивый стиль Юнга и его оппортунизм позволили расистам
использовать его идеи о «расовом бессознательном» в своих целях.
357


мел построить первую психосоматическую ее модель. Юнг
также способствовал тому, чтобы привлечь внимание
научного мира к работе Фрейда, а позднее сыграл важную
роль и в организации психоаналитического движения.
Как говорит сам Юнг, именно он предложил Фрейду
мысль, что все психоаналитики должны сами пройти
через тренировочный сеанс анализа. Применение Юнгом
психоаналитической теории к пониманию мифов и их
соотношений со сновидениями и неврозами возродило
интерес Фрейда к антропологии и, таким образом, послужило
толчком к появлению «Тотема и Табу». Самый, однако,
серьезный вклад Юнга состоит в том, что он указал, что
Фрейд не смог разграничить невротические и
психотические явления в истории болезни Шребера. Фрейд,
вставший перед необходимостью как-то разрешить эту
проблему, был вынужден пересмотреть свою теорию либидо. По-
новому рассматривал нарциссизм, Фрейд предположил,
что часть инстинктов «Я» имеет нелибидозную природу, и
тем самым проложил путь для своей окончательной
дуалистической концепции противостояния инстинкта жизни
и инстинкта смерти. Так Фрейд в конечном итоге
по-своему расширил понятие либидо, соединив его с инстинктом
жизни.
Следовательно, можно утверждать, что, выдвигая
противоположные идеи, ученые стимулировали друг друга;
однако, что касается Юнга, идеи Фрейда повлияли на него
главным образом в годы, предшествовавшие их личной
встрече. Несмотря на интерес к психоанализу и даже
временами зашдпу его основных принципов, Юнг так и не
отступил от мистицизма, окрашивавшего все его труды,
начиная с самой первой работы, где уже проглядывал
зародыш идеи о коллективном бессознательном. А после 1913 г.
его теоретические разработки, определяющие сегодня юн-
говскую школу, не носят и следа влияния Фрейда.
Отто Ранк
После отступничества Юнга роль «наследного принца»
перешла к задумчивому, впечатлительному венскому
интеллектуалу Отто Ранку (1884 — 1939), с которым Фрейд
358


впервые встретился, когда Ранк, поступив в техническую
школу, подрабатывал в автомагазине. На Фрейда
произвели впечатление глубокие знания Ранка, и он предположил,
что в свое время этот молодой человек сможет
распространить идеи психоанализа на сферу культуры. Он
поддерживал Ранка и духовно, и финансово, пока тот заканчивал
докторантуру в Венском университете.
В детстве и юности Ранк много страдал. Его мучил
ревматизм; он был чрезвычайно одинок; мать всегда была
холодна и держалась на расстоянии; отца-алкоголик а он
открыто ненавидел, ни он, ни его брат с отцом не
разговаривали. Со страниц дневника*, который Ранк вел в
юношеские годы, проступает безнадежная депрессия,
давившая на его измученную душу. «Я рос,
предоставленный себе, без друзей, без книг. И теперь я не чувствую
расположения ни к кому. Не хочу, чтобы меня
похоронили, пусть сожгут. А вместо памятника мне бы хотелось
кусок грубого, неотесанного камня... Я постоянно
нахожусь в состоянии полудремы, а реальность, в которой мне
приходится жить, причиняет мне страдания... Сегодня я
купил оружие, чтобы покончить с собой. А потом меня
обуяли острая жажда жизни и огромный протест против
смерти*70. Ранк пытался бороться с чувством одиночества
и пустоты, развивая свой творческий потенциал. В нем
горело желание оставить потомкам что-то ценное,
созданное им. Эти темы — одиночество, творческий порыв,
стремление к бессмертию — особенно ярко проявились в
его работах после отхода от Фрейда.
Трактат Ранка о художниках, «Художник», был написан
под влиянием идей Фрейда и произвел на того столь
глубокое впечатление, что в 1906 г. он пригласил Ранка вступить
в Венское психоаналитическое общество. В 1907 г. Ранк
опубликовал «Художника», где он выразил благодарность
Фрейду, который прочел манускрипт перед его
опубликованием. «По мысли Фрейда, художник может своим особым,
Джесси Тафт, познакомившаяся с Ранком в 1924 г. и
работавшая с ним в тесном контакте, пропагандировала его взгляды в
Филадельфийской школе общественной деятельности. В биографии Ранка,
написанной ею, использован его юношеский дневник.
359


иносказательным способом восстановить первоначальную
радостную связь с внешним миром, которую человечество
растеряло за века цивилизации»71. Следующим трудом
Ранка был «Миф о рождении героя», где он исследует причину
того, что в мифах разных культур великие герои неизменно
рождаются из океана и зачаты непорочно. Ранк применил
здесь психоаналитическую концепцию символов и
механизма сновидений. Примером символизма является история
Моисея — мифологического героя, явившегося из корзины
(символ чрева), плававшей по водам (символ родов).
Механизмы сновидений проявляются, например, в тех мифах,
где истинный отец героя принуждает дитя, являющееся
объектом его ревности, покинуть семью. Эта обратная
проекция враждебного чувства сына к отцу — распространенный
механизм сновидений. Эрнст Джонс говорит об особом даре
Ранка в «толковании снов, мифов и легенд* и поражается
«широкой эрудиции Ранка». Джонс пишет, что он «был
польщен, когда Ранк похвалил одну из его работ, — одно то,
что всезнающий Ранк мог оказаться под впечатлением,
очень много значило»72.
Целых два десятилетия все расширявшееся
психоаналитическое общество неизменно восхищалось работами
Ранка, в частности его пониманием искусства, литературы
и мифов и толкованием их с точки зрения психоанализа.
Особенно значимой его деятельность стала после того, как
откололся Юнг, другой эксперт по мифюлогии. Кроме того,
административные способности Ранка высоко ценились
коллегами: он работал не только как личный секретарь
Фрейда, но и как секретарь Венского психоаналитического
общества; с 1912 по 1914 г. он вместе с Гансом Саксом
редактировал «Imago» и одновременно «Международный
журнал психоанализа»; мало того, он не только основал
Венский институт психоанализа, но и был его директором
с 1919 по 1924 г.
Со временем, однако, Ранка все менее удовлетворяла
деятельность функционера в движении, он стал
относиться к ней как к повинности, сковывающей возможности
самовьфажения. Затем, в 1923 г., он написал вместе с
Ференци книгу «Эволюция целей психоанализа»,
переведенную на английский в 1925 г. Хотя Ференци и Ранк
360


утверждали, что они «ни в чем не расходятся с
Фрейдом*73, они первыми подвергли ревизии классическую
технику психоанализа, а затем, как мы заметили,
выдвинули предложения по пересмотру всего аналитического
метода. Ференци и Ранк пришли к выводу, что срок
лечения сократится, если в последней стадии анализа врач
установит определенную дату последнего сеанса, с тем
чтобы противостоять «фиксации пациента на фигуре
врача*74. Но их главное нововведение состояло в том, что
при анализе следует сосредоточиваться на эмоциональном
опыте более, чем на умственных реконструкциях.
«Конечная цель психоанализа в том, чтобы при помощи особых
приемов заменить умственные процессы на аффективные
факторы жизненного опыта*75. Эти положения оказали
влияние на других аналитиков, однако Фрейд в письме к
Ференци заявил, что они приведут к «извращению*
психоаналитической методики76. Ближайшее окружение
Фрейда не откликнулось на столь радикальные
предложения. Многие аналитики книгу раскритиковали, правда,
это не произвело особого воздействия на Ранка, и
наделавшее столько шума небольшое эссе явилось лишь
началом его полного ревизионизма.
В следующей работе — «Травма рождения* (1924) —
Ранк построил целую психологическую систему вокруг
положения Фрейда о том, что физиологические реакции
младенца при рождении (например, учащение сердечного
ритма или дыхания) происходят в результате сильнейшей
сенсорной стимуляции и становятся прототипом
последующей тревоги. Индивид, заявлял Ранк, всегда стремится
возвратиться к блаженству пребывания в утробе.
Здоровое развитие происходит в том случае, когда младенец
через опыт постепенного отделения от матери (например,
кормление грудью) становится способен избавиться от
исходной тревоги, которая проходит стадию «первичного
вытеснения*. Патологические состояния развиваются из
страха перед чревом и одновременного желания вернуться
в него. (Ранк не вносит ясности, почему же некоторые
младенцы не способны отреагировать надлежащим
образом и преодолеть потрясение травмой рождения.)
Маленький мальчик отказывается признать существование
361


женских гениталий совсем не потому, что ему категори-.
чески не хочется признать, что у некоторых людей нет
пениса (страх кастрации, по Фрейду), а оттого, что
женское чрево представляет место его первого и ужасающего
жизненного опыта. Гомосексуалист настолько страшится
женских гениталий, что не может получить
удовлетворение от них. Половой акт сам по себе имеет первичной
целью возвращение в чрево и происходит не из-за либи-
дозных стремлений, но как компромиссное разрешение
проблемы проникновения в женское тело: хотя бы часть
тела — а именно пенис — возвращается туда. Эти
умозаключения, основанные на недосказанном
предположении, что в недоразвитом мозгу сохраняются следы памяти
о рождении, завершились новой интерпретацией эдипова
комплекса: дитя пробует преодолеть травму рождения,
пытаясь избавиться от страха перед женскими
гениталиями через проникновение в них. Эта попытка терпит
поражение, так как дитя физически не приспособлено к
тому, чтобы вернуться в материнское лоно, а страх
рождения — но отнюдь не чувство вины — не дает
возможности сделать эти усилия постоянными. Проблема в жизни,
как и в психотерапии, сводится к тому, чтобы в конечном
итоге преодолеть страх перед отделением от матери или
от того, что ее заменяет.
Первоначально Фрейд сказал о работе «Травма
рождения»: «Это самый серьезный прогресс с момента
открытия психоанализа»77. Однако Центральный совет весьма
неодобрительно отнесся к столь радикальным
отступлениям от теории, и в результате под его влиянием Фрейд
стал укорять Ранка за то, что тот свел весь психоанализ
к единственной теме и к полному отрицанию влияния
отца на ребенка*. В конечном итоге Фрейд заключил, что
Ранк исключил фигуру отца из своих теорий из-за
личных проблем. Сначала Ранк очень болезненно воспринял
столь резкую критику. В тот момент (1924) он еще не
чувствовал себя готовым покинуть своего наставника.
После ряда аналитических бесед с Фрейдом он обратился 20
Много лет спустя (1930) Ранк сам признал, что он расширил
проблему травмы рождения «до абсурда»78.
362


декабря 1924 г. к ближайшему окружению Фрейда с
покаянным письмом: «...мои эмоциональные реакции на
высказывания Профессора и ваши, поскольку вы
представляете для меня его собратьев, основаны на
неосознаваемых конфликтах... Из состояния, которое я сейчас могу
определить как невротическое, я внезапно вернулся к
самому себе... Из аналитических сеансов с Профессором, во
время которых я смог детально раскрыть реакции,
основанные на аффектах, я вынес надежду, что прояснил
прежде всего личные отношения, ибо Проо^ессор нашел
мои объяснения удовлетворительными и простил меня...
Теперь я смогу смотреть на вещи более объективно,
поскольку избавился от своего эмоционального
раздражения*79.
В конечном счете к 1929 г. Ранк все-таки сумел
освободиться от влияния Фрейда. Он перестал каяться и
извиняться и больше не употреблял фрейдовского
идиоматического языка. К этому времени он понял также
бесполезность аналогий между физиологией и психологией и
теперь делал упор уже не столько на травме рождения,
сколько на этапных периодах жизни индивида (когда
ребенок старается освободиться от родительского влияния и
таким образом приобретает собственную
индивидуальность). Другие важные идеи, высказанные Ранком в его
поздних работах, касаются концепции воли и контрволи.
Он писал: «Фрейд считает, что жизнь индивида
направляется инстинктивным началом («Оно*) и подавляется
силой «Сверх-Я», то есть индивид — всего лишь
безвольная игрушка в руках двух безличных сил. Я, напротив,
понимаю под волей позитивную направляющую и
организующую внутреннюю сущность индивида, творчески
использующую инстинктивные стремления, одновременно
контролируя и подавляя их»80. Воля есть та часть
личности, которая борется против сил, стремящихся подавить
развитие самостоятельности, обособленности. Она
развивается рано, вместе с контрволей, направленной против
родительских ограничений, и продолжает развиваться до
той поры, пока не проявится уникальность личности. К
тому времени индивид достигает независимости и
становится действительно способным к «творчеству». Обычный
363


средний человек приспосабливается, соразмеряя свои
желания с волей других, в то время как невротик либо
восстает без всякой цели, изолируя себя тем самым от
главного потока жизни, либо становится преувеличенно
конформистским. Ранк по собственному опыту знал, что
значит быть конформистом из чувства вины; поэтому он
видел задачу врача в том, чтобы помочь невротику через
перенесение развить творческую индивидуальность. Во
время лечения пациенту помогают сообразовываться с
собственными желаниями, не чувствуя вины за то, что
желания эти противостоят воле других, и таким образом он
получает возможность освоиться со своей
обособленностью. «Последний этап [психотерапии], наконец, — это
освобождение активного творческого начала в
заключительной фазе лечения, когда врача уже следует отставить,
как ненужную подпорку*81.
В своих последних работах — «Психология души»
(1931) и «Искусство и художник» (1932) — Ранк излагает
свой взгляд на перспективы цивилизации и толкование
религии и артистизма, художественного чутья; эти две книги
выходят за рамки психоанализа личности, так же как и
опубликованная посмертно книга «За пределами
психологии» (1941), в которой он делит историю на четыре эры в
соответствии с теми способами, какими люди пытались
достичь бессмертия.
Труды Ранка стилистически трудны, кроме того, он
дает очень мало историй болезни для подтверждения своих
клинических наблюдений. Он, как и Адлер, свел всю
психологию к упрощенной монолитной системе; в то же время
некоторые из его положений оказались чрезвычайно
полезными для психиатрии, в особенности положение о том, что
ребенок должен осознать свое собственное существование
как нечто отдельное от матери.
Ученые, о которых шла речь в этой главе, — Адлер,
Юнг и Ранк — чувствовали себя скованными тесными
рамками теории Фрейда, поэтому они стремились
реализовать свой собственный творческий потенциал. В процессе
этой реализации они неизбежно избавлялись от
направляющего влияния Фрейда. Каждый внес свою лепту в
психоанализ, и каждый нашел свою собственную нишу. Адлер
364


открыл свой «жизненный стиль», Юнг — <душу>, а Ранк —
«творческое самовыражение»; но будет все-таки
справедливым заметить, что их поздние философские размышления
настолько далеко отошли от неукоснительного,
скрупулезного соблюдения принципа систематических научных
наблюдений, что это до некоторой степени подпортило тот
вклад, который они могли внести и внесли в
психоаналитическую мысль. По нашему мнению, Фрейд, напротив,
даже и в поздних своих философских трудах редко
отклонялся от научной ориентации.


Глава 17
ВКЛАД УЧЕНЫХ,
НЕ ПРИНАДЛЕЖАЩИХ
К ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОЙ
ШКОЛЕ
К концу первого десятилетия XX в. влияние Фрейда на
психиатрию отнюдь не ограничивалось кругом его
последователей. Даже оппоненты Фрейда не смогли полностью
отрешиться от воздействия его взглядов. В эти годы
наибольший вклад в развитие психиатрии внесла Швейцария.
Либеральные традиции этой маленькой республики оказались
весьма плодотворной почвой для изучения основных
проблем человеческого существования. Теодор Флурнуа,
Эдуард Клапаред, Август Форель и Эуген Блейлер
представляли собой либеральную школу психиатрии, основное
направление которой имело много общего с психоанализом.
Эуген Блейлер и шизофрения
Из всех психиатров академического направления конца
XIX — начала XX в. Блейлер (1857 — 1939) бесспорно
может считаться наиболее передовым ученым. Его
углубленный интерес к проблеме душевного расстройства и
серьезный вклад в понимание болезни оказали глубокое
влияние на развитие динамического подхода, характерного
для сегодняшней психиатрии. Блейлер независимо от
других пришел к выводу, что к душевнобольным можно
подходить с точки зрения психологической. Этот вывод сделал
его особенно восприимчивым к учению Фрейда.
По словам его сына Манфреда, Эуген Блейлер всю свою
научную деятельность посвятил одной главной идее —
признанию универсального личностного компонента как подо-
366


плеки душевного расстройства1. В отличие от своих
современников, рассматривавших душевное расстройство как
мозговую патологию, Блейлер считал странные,
деформированные проявления психотика в основе своей схожими с
душевными процессами здорового человека. Хотя он и
считал душевное заболевание изначально органическим
процессом, тем не менее он попытался, как и Юнг, объяснить
не столько суть душевной болезни, сколько содержание ее
симптомов как результата психологических — то есть мо-
тивационных и динамических — событий.
Настойчивое желание Блейлера изучать и лечить
психотических больных с позиций психологии объясняет и его
особый интерес к научной работе Фрейда. Фрейду удалось
объяснить невротические симптомы с позиций психологии;
хотя эти симптомы менее, чем психотические, отдалены от
нормальных психологических процессов, тем не менее с
точки зрения здравого смысла они кажутся
иррациональными и необъяснимыми. Таким образом, Блейлер
применил к психотическим симптомам подход, близкий к
фрейдовскому, уделив основное внимание неосознаваемым
символическим процессам, которые менее связаны с
реальностью, то есть более архаичны. Он назвал эти примитивные
душевные процессы — одни из наиболее характерных
психотических явлений — «аутистическим мышлением».
Аутистические психические процессы не подвержены
влиянию реальности и" не подчиняются законам логики; они
примитивны и характеризуются символическими образами
и желаниями, близкими к сновидениям.
Блейлер описал нарушенные неадекватные выражения
эмоций (аффект) и косвенные, беспорядочные словесные
ассоциации пациента. Он заметил, что у некоторых
психотических больных наблюдается присутствие одновременно
двух противоположных стремлений, например любви и
ненависти, которые значительно ярче выражены, нежели это
наблюдается у невротиков или неневротиков. Блейлер
назвал это состояние «амбивалентностью», раздвоением
чувств.
Блейлер не был согласен с Крэпелином в том, что
раннее слабоумие является конечным результатом деменции
прэкокс. Поэтому он переименовал болезнь в «шизофре-
367


ник»; Блейлер считал, что основной чертой болезни
является расщепление личности, происходящее в результате
нездоровых, патологических умственных процессов.
Главными симптомами шизофрении Блейлер считал нарушение
аффекта и ассоциативности, выраженный аутизм и резкую
амбивалентность.
Благодаря открытому, непредвзятому отношению Блей-
лера, работавшего тогда директором психиатрической
клиники в Бургельцли, к психоанализу учение Фрейда
впервые нашло выход в психиатрию. Мы, однако, уже
заметили, что Блейлер не смог полностью отождествить свои
взгляды с психоаналитическим движением. Но не случайно
и то, что Бургельцли привлек так много талантливых
молодых психиатров, чье первое знакомство с психоанализом
произошло под руководством Блейлера. Среди них были и
Абрахам, и Джонс, и Эйтингон. И всем им суждено было
сыграть важную роль в развитии учения Фрейда.
Жан Пиаже и исследование
нормального мышления
Одним из тех, кто не принадлежал к фрейдистам и
сделал наиболее оригинальный вклад в изучение
мыслительной деятельности, был другой швейцарец, Жан Пиаже
(1896 — 1980). В 1926 г. он был назначен профессором
философии в Университете Невшателя, где с 1929 г.
заведовал кафедрой детской психологии и истории научной
мысли, а затем также и экспериментальной психологии. С
1937 по 1954 г. Пиаже работал профессором общей
психологии Женевского университета, а в течение нескольких
лет еще и прск}>ессором Сорбонны. С 1955 г. Пиаже
возглавлял Международный центр гносеологии при
Женевском университете. Один из коллег Пиаже заметил, что «по
образованию он зооолог, по призванию — гносеолог, а по
методике — логик*2. Его работа корнями уходит в
исследования Флурнуа, Клапареда и Блейлера. Хорошо знакомый
с теорией Фрейда, Пиаже оказался одним из немногих,
кто больше дал психоанализу, нежели взял от него.
368


Не будет преувеличением сказать, что то, чего Фрейд
достиг в понимании и описании эмоционального развития
индвида, Пиаже сделал в отношении изучения развития
интеллектуальных возможностей человека. Его работы не
повлияли существенно на психиатрическую практику, где
упор делается на эмоциональные факторы, однако в
нормативной психологии, и в особенности в области детского
развития, они оставили заметный след.
Научную деятельность Пиаже можно рассматривать
как фундаментальные исследования. Практическое
применение результатов фундаментальных исследований всегда
приходит значительное позже. Поэтому окончательно
оценивать вклад Пиаже в психиатрию еще преждевременно.
Исходя из этого, мы сконцентрируем свое внимание на его
работах по собственно психологии.
Хватательные движения руки удовлетворяют
субъективные нужды человека, которые и мотивируют функции
руки, но сами эти функции могут быть поняты и изучены
лишь при помощи анатомии и физиологии. Подобным же
образом неизмеримо более сложная функция умственного
охвата ситуации в конечном счете служит цели
выживания. Однако сама эта интеллектуальная функция может
быть понята лишь в результате тщательного изучения
различных стадий развития мыслительных процессов,
которые достигают высшей фазы в виде логического и
рационального мышления взрослого человека. Психоаналитики
концентрировали внимание на том, какое влияние на
мыслительные процессы оказывают эмоции; Пиаже основное
внимание уделил методическому изучению самого
мышления и его развития. Пиаже принял за основу главную
догадку Клапареда, что мысль появляется тогда, когда
встречается новая ситуация, с которой нельзя справиться при
помощи рефлексов и автоматических действий, усвоенных
в прошлом. Напряжение, появляющееся с возникновением
новой ситуации, побуждает человека (в том числе и
ребенка) к поискам решения на основе проб и ошибок. Согласно
этой концепции, мышление представляет собой гибкое,
утонченное движение по пути проб и ошибок.
Пиаже считает, что существует четыре стадии развития
мышления ребенка: 1 ) моторно-сенсорная — в первые два
369


года жизни; 2) предоперативная — от двух до семи лет; 3)
конкретных действий — с семи до двенадцати лет; 4 )
планируемых действий — начинающаяся на двенадцатом году
жизни и продолжающаяся во взрослом возрасте.
На сенсорно-моторной стадии, похоже, проявляется
некая примитивная, эмпирическая интеллектуальность,
полностью, однако, ограниченная движениями и ощущениями
без словесного сопровождения. Ребенок экспериментирует
с предметами и постепенно связывает новый опыт с уже
имеющимся; иными словами, ребенок учится на опыте.
Например, ребенок узнает, что предмет, лежащий на
ковре вне досягаемости, можно приблизить, если потянуть
ковер на себя; после этого он переносит этот опыт на схожие
ситуации. В этом возрасте ребенок еще не представляет
себе общего пространства, в котором содержатся все
окружающие предметы: есть «ротовое пространство» — полость
рта; есть «тактильно-кинестетическое пространство»,
основанное на движениях тела и осязании предметов частями
тела; наконец, есть «визуальное и слуховое пространство».
Через некоторое время, однако, происходит некая
эволюция в стиле Коперника, и «пространство становится
однородным, цельным, вбирающим в себя все остальные его
виды»9.
На второй, предоперативной стадии появляются
символические функции, где ощущаемые предметы могут быть
представлены чем-то другим — символом. Самым важным
событием в этой фазе является то, что словесные сигналы
используются как символы. Ощущение от конкретных
объектов может быть заменено словами, которыми можно
мысленно манипулировать, так же как в предыдущей
стадии развития ребенок физически манипулировал
предметами.
В третьей стадии — конкретных действий —
появляются первые логические действия, а предметы
классифицируются по их схожести или различию. В заключительной
стадии ребенок уже пытается оперировать формальными
логическими понятиями, что Пиаже сравнивает с
формированием гипотез. У ребенка развивается и логика счета, и
логика суждений, он стремится опробовать все возможные
комбинации, оперируя абстрактными понятиями, усвоен-
370


ными в предыдущих фазах развития. Такая форма
мышления, по существу, представляет лишь более гибкую
форму экспериментирования, нежели овладение конкретными
ощущениями и движениями.
Своими исследованиями Пиаже подкрепил определение
Фрейдом мышления как воображаемого
экспериментирования с действиями. Детальное описание, данное Пиаже,
постепенного процесса, в результате которого способность
человека манипулировать символами вырабатывается из
первичных проб и экспериментов с конкретными
действиями, предметами и ощущениями, подверглось критике за
то, что в нем не учитывалась роль эмоциональных и
инстинктивных факторов в обучении. В ответ на критику
Пиаже заявил, что «аффективность есть необходимое
условие, но отнюдь не причина интеллектуального развития»4 и
что аффективность может привести к «ускорению или
замедлению процесса, но она не есть причина формирования
познавательных структур»5, то есть мышления.
В одной из недавних работ Пиаже попытался детально
описать взаимодействие между эмоциональными и
познавательными факторами в развитии мышления сквозь все
четыре стадии, обозначенные им. Он дает интересную
общую картину, однако менее удачно формулирует главные
принципы. Хотя Пиаже и описывает адаптацию как
постепенный процесс достижения равновесия, очевидно, что он
не смог четко распознать другой универсальный принцип,
действующий не только в умственных процессах, но и во
всех органических явлениях, — принцип экономии.
Любой телесный процесс можно представить как субъект
закона стабильности, впервые описанного Клодом Бернаром
в отношении физиологических процессов и Фрейдом — в
отношении психологических. Организм стремится
поддерживать себя в состоянии стабильности, постоянно
нарушаемой возникающими биологическими и эмоциональными
требованиями. Франц Александер дополнил всеобщий
принцип не менее обобщающим определением: организм
стремится сохранить равновесие с минимальной затратой
энергии. Впоследствии посредством проб и ошибок
изыскивается адекватная модель поведения, способная
восстановить это равновесие, а путем повторения этого успешно-
371


го опыта данное поведение становится автомагическим, не
требующим усилий. Мышление также подчиняется этому
всеобщему принципу экономии. Например, тенденция
обобщать есть не что иное, как попытка решить многие
сходные проблемы при помощи одной общей формулы,
применимой не только к какой-либо конкретной проблеме,
но и ко всем подобным. Тенденция создавать теории,
которые содержали бы минимум независимых обобщений, —
это еще одна характерная черта развития мысли. Впервые
это было продемонстрировано в классической «Истории
термодинамики» Эрнста Маха. Важно, что стремление к
экономии есть неотъемлемая часть тех автономных
законов мышления, которые пытается сформулировать Пиаже.
Экономия мысли — это попытка избежать нарушения
равновесия при помощи минимума психического напряжения,
и, таким образом, экономичное мышление теснейшим
образом связано с аффективными факторами и ответственно
за те самые процессы, которые описаны в теории Пиаже.
Соответственно, по условиям биологического принципа
экономии не только само мышление мотивируется
эмоциональными требованиями, но и все детали мыслительного
процесса определяются принципом сохранения усилий во
имя снижения аффективных факторов.
Исследования Пиаже ни в коей мере не противоречат
открытиям психоаналитического учения, более того, они
его дополняют. Ученые-психоаналитики в основном
поглощены проблемами эмоционального развития и инстинктов.
Интерес Пиаже был сосредоточен на понимании развития
наивысшей способности человеческого организма —
способности к логическому мышлению, способности,
дарующей человеку мощнейшее орудие покорения окружающего
мира для удовлетворения своих потребностей.
Альфред Бине и
интеллектуальные тесты
В конце XIX в. вне рамок психоанализа стало
развиваться еще одно направление — разработка техники
психологического тестирования. Первые систематизирован-
372


ные тесты по различению индивидуальностей были
созданы английским биологом сэром Фрэнсисом Гальтоном,
который ввел в употребление термин «евгеника*. Гальтон
надеялся раскрыть связь между наследственностью и
интеллектом, определяя некоторые свойства родителей и их
отпрыска — чувственные ощущения, двигательную
координацию, реакцию на сенсорные раздражители. Гальтон
был уверен, что между этими функциями и интеллектом
существует глубокая взаимосвязь. Концепция Гальтона
оказала влияние на Джеймса Маккинна Кэттела (1860 —
1944), ученика Вильгельма Вундта (1832 — 1920),
известного германского психолога. В 1890 г. Кэттел разработал
так называемые умственные тесты для детального
определения способности индивида к различению сенсорных
раздражителей и объема его памяти.
В конце 80-х — начале 90-х годов Альфред Бине
(1857 — 1911), выдающийся французский специалист по
экспериментальной психологии, также использовал тесты
для определения сенсорно-двигательной способности.
Однако вскоре он понял, что подобные тесты бесполезны
для определения уровня интеллекта: умственно отсталые
дети могли в то же время иметь сильную хватку, видеть
дальше и лучше, нежели дети, обладавшие более высоким
интеллектом. Бине утверждал, что интеллект
предполагает наличие высших умственных способностей, таких, как
способность к абстракции и обобщению, а эти
способности, полагал он, невозможно измерить.
Бине родился в Ницце, образование получил в
Сорбонне, специализируясь в области естественных наук и
защитив там степень доктора наук. В 1892 г. он стал
заведующим психофизиологической лабораторией Сорбонны. Бине
считается одним из основателей «Психологического
ежегодника», первого во Франции психологического журнала.
Этот журнал явился выразителем французской
психологической мысли того времени. Бине выделился в последние
десятилетия XIX в. своими работами по различными
вопросам психологии, в частности по гипнотизму (1886) и
подсознательному мышлению (1887). Из других его работ
наиболее заметными стали «Исследования по психологии»
(1888), «Изменения личности» (1892), «Двойное созна-
373


ние* (1896), «Умственное утомление* (1898),
«Внушаемость* (1900) и «Мысли о детях* (1900).
В 1904 г. французский министр народного образования
попросил Бине разработать тест, способный помочь в
определении нормальных и отсталых детей. Результатом
работы, проведенной совместно с психиатром Теодором
Симоном, явилась шкала Бине —- Симона (1905),
определяющая способность к критической оценке, абстракции и
рассуждениям. В 1908 г. и позже, в 1911 г., тест был
пересмотрен и стандартизирован по отношению к средним
способностям нормальных детей разных возрастов; это
позволило соотносить умственный уровень ребенка с возрастым
уровнем. Таким образом, стало возможно определить
интеллектуальный возраст ребенка независимо от его
календарного возраста по тому, насколько успешно он мог —
или не мог — решать задачи, выполняемые большинством
детей данного возраста. Пятилетний ребенок, который мог
разрешить проблему, решаемую по большей части
десятилетними, по шкале Бине — Симона имел
интеллектуальный возраст десять лет.
Тесты Бине — Симона широко использовались по всему
миру. В 1910 г. Генри Годдард познакомил с ними коллег
в Соединенных Штатах, где он преподавал в колледже в
Вайнленде, штат Нью-Джерси. Уильям Стерн (1871 —
1938) предположил, что, если разделить интеллектуальный
возраст ребенка на его действительный возраст, получится
«умственный коэффициент*, который может остаться
постоянным в течение всей жизни. Понятие умственного
коэффициента особенно популяризировал Льюис М.Терман
( 1877 — 1956), работавший в Стэнфордеком университете.
Свой вариант теста он назвал «тестом Стэнфор да — Бине*.
Использовав концепцию Стерна об умственном
коэффициенте, он переименовал его в «коэффициент интеллекта*,
или «интеллектуальный коэффициент* (ИК). Он
рассчитывал ИК следующим образом. Скажем, десятилетний
ребенок решает задачи своего уровня, следовательно, его
интеллектуальный коэффициент равен десяти, деленным на
десять и помноженным на постоянную величину сто, что дает
ИК, равный ста. Это считается нормой. Если десятилетний
ребенок решит тесты на среднем уровне тринадцатилетнего,
374


то его ИК будет равен тринадцати, деленным на десять и
умноженным на сто, то есть ста тридцати. ИК менее
семидесяти означает умственную отсталость.
Дэвид Векслер разработал тест для взрослых,
известный как «тест Векслера —- Бельвю». Взрослые тесты на ИК
исходят из посылки, что умственный возраст не превышает
среднего взрослого уровня, который находится примерно
на отметке пятнадцати лет.
Тесты на интеллектуальный уровень могут быть
полезны для определения природных умственных способностей
индивида, однако они имеют свои недостатки и подводные
камни, если полагаться на них слишком буквально.
Особенно впечатляют их результаты при определении
способностей выше или ниже среднего. Однако большая часть
людей подпадают под среднюю величину умственного
уровня. Трудность состоит также в том, что И К дается в
числовых выражениях, и, если воспринимать этот фактор
буквально, он может ввести в заблуждение. Более того,
тест не только указывает на врожденные способности:
любой индивид, проходящий испытание, использует и свой
приобретенный опыт. Взрослый, имеющий умственный
возраст девятилетнего ребенка, все-таки не тот же
индивид, что девятилетний ребенок, ибо он обладает другим
жизненным опытом. Практически отсутствие достаточного
эмоционального и познавательного опыта у ребенка может
снизить его показатели в решении теста, ибо для того,
чтобы он мог полностью отразить свое интеллектуальное
развитие, домашние условия и воспитание должны быть очень
благоприятны. Поэтому так важно осознавать
несовершенство техники тестирования и не полагаться безоговорочно
на результаты ИК-тестов.
Итак, тесты на интеллект дают некоторое представление
о природных умственных способностях, однако для общего
понимания личности значительно более ценным приемом
является тест с чернильными пятнами. Веками поэты и
художники замечали, что чернильные пятна — как и облака
или песчаные узоры — стимулировали их воображение.
Леонардо да Винчи говорил своим ученикам, что
бесформенное пятно краски можно использовать как стимул к
изображению реальных сцен жизни6. В 1857 г. Юстинус Кернер
375


(1786 — 1862), германский поэт и врач, опубликовал
серию чернильных клякс в сопровождении стихов, навеянных
этими пятнами, под названием «Кляксографика». В 1895 г.
Альфред Бине предложил использовать кляксы для
исследования свойств личности, однако реально такой тест был
разработан лишь позднее Германом Роршахом.
Герман Роршах и
проективные тесты
Герман Роршах (1884 — 1922) родился в Цюрихе.
Интересно, что изобретатель теста с кляксами в школе имел
кличку Клек, что и означает «клякса». Возможно,
прозвищем своим он обязан тому, что его отец был учителем
рисования, да и сам Герман баловался рисунками тушью. Он
получил медицинское образование в медицинских школах
Швейцарии и Германии, а совершенствовал его в Цюрихе,
написав докторскую диссертацию под руководством Блей-
лера. В период специализации по психиатрии он впервые
попробовал выяснить, как люди реагируют на чернильные
пятна, и вместе с другом, учителем живописи Конрадом
Герингом, написал труд, правда так никогда и не
опубликованный, где попытался определить, обладают ли
талантливые студенты большим воображением, нежели студенты
средних способностей. С помощью Блейлера и Юнга он
познакомился с психоанализом и, хотя формально не прошел
специального курса психоанализа, был избран
вице-президентом швейцарского Психоаналитического общества.
Роршаха неотступно занимала мысль о том, что реакции
на чернильные пятна могут сказать очень много о
структуре личности, и в конечном итоге после десяти лет
спорадической и четырех лет интенсивной работы над тестами он
опубликовал в 1921 г. свою знаменитую теперь
«Психодиагностику*, основанную на тестах, опробованных на
трехстах душевнобольных и сотне здоровых людей. Спустя
восемь месяцев, в феврале 1922 г., Роршах внезапно умер от
осложнения аппендицита.
В начале 1890-х годов психолог Джордж Уиппл
опубликовал таблицу стандартных ответов на ряд проективных
тестов, где он указал время реакции и количество вопро-
376


сов, а также степень сложности ответов субъектов, однако
есть сомнения, что Роршах был знаком с этой
публикацией. После экспериментов с десятками пятен Роршах
остановился на десяти стандартных пятнах, пять из которых
были цветными; он описал ответы испытуемых как
реакцию на каждое из пятен, разделив их на четыре категории;
1 ) расположение,то есть реагирует ли испытуемый на все
пятно целиком, или на большую его часть, или же на
отдельные детали пятна; 2) качество реакции, то есть
реагирует ли испытуемый на оттенок, на цвет, или же
чувствует некое движение внутри пятна; 3) содержание от-
вепщ то есть какие ассоциации вызывает пятно — из мира
животных или мира людей, одушевленных или
неодушевленных предметов; 4) степень условности реакции:
похож ли ответ на реакцию большинства людей или он
необычен и оригинален.
Испытуемый волен дать столько ответов на каждую
карточку, сколько пожелает, после чего его спрашивают,
почему он дал именно такие ответы. Очень важно,
конечно, чтобы между испытателем и испытуемым был хороший
контакт, так как данные могут отличаться в зависимости
от техники теста и личности испытателя.
Роршах считал, что, поскольку ощущения индивида
зависят от его эмоций и мотиваций, реакции на пятна могут
дать ценные сведения о внутренней жизни испытуемого.
Отсюда тесты Роршаха считаются «проективными», то есть
индивид проецирует свою внутреннюю жизнь на свое
восприятие пятен. Психоаналитический метод свободных
ассоциаций побуждает пациента спонтанно раскрыться под
влиянием внутренних неосознаваемых мотиваций. И тест
Роршаха может стать бесценным дополнением к анализу,
ибо он предоставляет внешний стимул экспериментально
и дает возможность сравнивать ассоциации различных
индивидов при реакции на один и тот же стимул.
Чтобы стандартизировать тесты Роршаха, необходимо
было сравнить различные методы оценки. Частично эта
проблема была преодолена с созданием в 1936 г. под
руководством Бруно Клопфера Роршаховского
исследовательского общества. Спустя несколько лет это общество было
формально преобразовано в Международный исследова-
377


тельский институт имени Роршаха. Как свидетельствует
Клопфер, институт был основан как «исследовательский
учебный центр, призванный удовлетворить растущий спрос
медицинских, психологических и педагогических
учреждений на профессионалов, работающих по методу
Роршаха»7. Во время первой мировой войны был создан
групповой метод применения интеллектуальных тестов, а в
период второй мировой войны — групповой метод применения
тестов Роршаха. В целях получения более быстрой оценки
личности был разработан более короткий тест, который
Рут Монро назвала «инспекционным методом». Этот тест
не дает полной картины личности, но предоставляет
возможность определить явную патологию.
Кроме тестов Роршаха, появились и другие
проективные тесты. Самым распространенным клиническим тестом
является «тематический апперпеционный тест» (TAT),
предложенный Г.А. Мэреем в 1935 г. TAT состоит из 30
карточек с различными рисунками и одной пустой.
Испытуемому предлагается десять карточек с рисунками, на
основе которых он должен придумать какой-либо рассказ;
ему показывают также пустую карточку и просят
рассказать любую историю, пришедшую ему в голову. Его просят
рассказать о чувствах людей, изображенных на карточках,
о том, чем, по его мнению, должна закончиться каждая
сценка; когда он заканчивает рассказ, испытатель задает
вопросы, чтобы понять эмоциональную подоплеку его
историй. Когда испытуемый рассказывает, что он видит на
карточках, он дает ключ к собственным чувствам, в
особенности по отношению к наиболее значительным фигурам
в его жизни (матери, отцу, братьям, сестрам). В отличие
от тестов Роршаха материал TAT хотя и оценивается, но
не подлежит подсчету и не используется для сравнения
больных и здоровых людей.
В 1921 г., когда Роршах опубликовал свою
«Психодиагностику», Флоренс Гудинаф разработал еще один тест,
назвав его «Нарисуй человечка». Тест этот и ныне
используется для оценки у детей образных представлений о
мужчинах, женщинах и о себе. Как ключ к пониманию
особенностей личности использовалась и графология, впервые
примененная в работах Людвига Клагеса в Германии в 1907 г.
378


Но ни «Нарисуй человечка*, ни графологические тесты не
получили такой известности, как тесты Роршаха и TAT,
используемые в качестве методов проективного анализа.
Имеется еще два достаточно часто применяемых
проективных теста — это тесты на словесные ассоциации и
неоконченные предложения. После второй мировой войны тест на
неоконченные предложения служил весьма важным
клиническим инструментом исследования. Этот тест требует от
испытуемого закончить простые предложения типа << Когда
я был ребенком...* или «Я бы хотел...*; предлагаемая
испытуемым концовка предложения раскрывает его
симпатии и антипатии, страхи и обиды.
Упомянув об этих, наиболее часто используемых
психологических тестах, мы не сказали о несметном количестве
других тестов, применяемых в клинической практике.
Неверным было бы полагать, что самые употребительные
тесты — ИК, Роршаха и TAT — нельзя усовершенствовать.
Довольно быстро продвигается исследовательская работа по
улучшению методики. Исследования проводятся в широком
диапазоне — от определения предполагаемых врожденных
способностей, лимитирующих познавательные
возможности ( Бине), к пониманию эволюции этих способностей (
Пиаже). Психоаналитическая психология «Я* сосредоточила
свои интересы вокруг познавательных и эмоциональных
аспектов в процессе приспособления индивида к внешнему и
внутреннему миру. Проективные тесты, даже не будучи
стандартизованы, позволили тем не менее объективно
оценить функции <Я* и систему защиты «Я*. Введение этих
тестов в единую клиническую систему диагностики и
прогностики по праву считается наследием блестящего
швейцарского психиатра Германа Роршаха и его новаторской
деятельности.
Адольф Мейер и
психиатрия здравого смысла
Помимо Блейлера, Пиаже и Роршаха Швейцария дала
нам еще одного влиятельного ученого, внесшего весомый
вклад в развитие психологической мысли, — Адольфа
379


Мейера ( 1866 — 1950). В течение почти 60 лет он отдавал
все свои силы облегчению несчастной доли
душевнобольных, используя для этого любые методы и подходы,
которые казались ему разумными и полезными. Его голос был
голосом образованного и прагматичного европейского
психиатра, который не был удовлетворен
нейрофизиологическими обоснованиями душевных заболеваний и в этом
смысле сыграл решающую роль в истории психиатрии.
Мейер родился неподалеку от Цюриха; его отец был
либерально настроенным священником. Восхищение,
которое Мейер питал к своему дяде, врачу, а также к Августу
Форелю, с которыми он учился в Цюрихском
университете, побудило его избрать своей профессией медицину, и в
частности неврологию. Особое впечатление на Мейера
произвели биологические теории Джона Хьюлингса
Джексона, ведущего английского невропатолога своего времени,
который пытался свести воедино иерархические уровни
организации мозга. Позже Мейер применил принцип
интеграции Джексона не только к нервной системе, но и к
личности в целом. Он также заинтересовался мыслью Томаса
Хаксли о том, что наука есть систематизированный
здравый смысл; позднее он подчеркивал, что здравый смысл
должен играть главную роль в подходе
психиатра-клинициста. Его первый контакт с функциональным душевным
расстройством произошел в собственном доме: у его матери
наблюдались частые депрессивные приступы, кроме того,
он помогал дяде при лечении некоторых душевнобольных.
В 1893 г. Мейер решил, что в Америке он сможет найти
больше возможностей для профессионального роста, чем в
Европе, и уехал в Соединенные Штаты работать
невропатологом в Восточной клинике для умалишенных в городе
Канкаки, штат Иллинойс. Здесь он заметил, что
медицинский персонал уделяет слишком мало внимания ведению
истории болезни. Молодой невропатолог уже тогда начал
понимать ценность подробной истории жизни и болезни
пациента. Еще работая в Канкаки, Мейер стал читать курс
«Как изучать человека. Лекции для невропатологов и
психиатров». Еще до того, как в этих краях почувствовалось
влияние Фрейда, Мейер уже указывал, что у детей
развиваются сексуальные чувства и что это может привести к
380


серьезным психосоциальным проблемам. С 1895 по 1910 г.
Мейер работал главным невропатологом в Массачусетском
госпитале для умалишенных в Уорсестере и в
Нью-Йоркском государственном психиатрическом институте, а также
профессором психиатрии в Медицинском колледже Кор-
нелльского университета. С 1910 г. и до ухода в отставку в
1941 г. Мейер был профессором психиатрии в
Университете Джона Хопкинса и директором психиатрической
клиники им. Генри Фиппса.
В 1902 г. он женился на Мэри Поттер Брукс. Вскоре ее
целиком поглотила работа мужа, а примерно с 1904 г. она
стала посещать семьи пациентов, чтобы побольше узнать
об их окружении. Таким образом, госпожа Мейер стала
«первым в Америке социальным работником». Мейер делал
основной упор на то, что, если психиатр хочет понять
больного душевным расстройством, он должен знать возможно
больше о социальном окружении пациента, рассматривая
его расстроенное состояние скорее как плохую
приспособляемость личности в целом, нежели как результат
патологии мозга. Касаясь работы жены по изучению семей
душевнобольных, Мейер позже заявил: «Это помогло нам
более глубоко понять нашу проблему с общественной точки
зрения и добраться до истоков болезни, а именно семьи и
общества»8.
Мейер был против картезианского дуализма души и
тела и рассматривал человека как биологическую единицу,
испытывающую единственные в своем роде реакции на
биологические и социальные воздействия как единый
организм, который Мейер назвал «психобиологическим
целым». По мере того как развивался его реалистический
подход с позиций здравого смысла, его все более не
удовлетворяли методы объяснений плохой адаптации через
«или — или». Он никак не желал считать душевное
заболевание результатом только лишь расстройства мозга или
только лишь губительного окружения; оба фактора, по его
мнению, следовало принимать во внимание в каждом
случае. По этой причине Мейер ввел в оборот термин «эрга-
зия», обозначая им «согласованную душевную
деятельность». Полное отсутствие согласованности он называл
«холергазия» (психоз). Он даже предложил переименовать
381


психиатрию в «эргазиатрию». Но несмотря на то, что
концепция согласованности сегодня принята как важная
психиатрическая концепция, эти неологизмы не удержались в
психиатрической литературе.
В 1907 г. Мейер познакомился с Клиффордом Бирсом,
выпускником Йельского университета, который пережил
несколько тяжелых психотических приступов и подвергся
жестокому лечению в трех психиатрических заведениях.
После выздоровления Бирс решил посвятить свою жизнь
облегчению участи несчастных, заточенных в
психиатрические клиники. В книге «Душа, нашедшая себя* (1908) он
описал невыносимые страдания человека, облаченного в
смирительную рубашку, и душевные муки, через которые
он прошел, будучи заключен в клинике. Книга эта
произвела на общественное сознание нации огромное
впечатление и помогла улучшить условия содержания
душевнобольных. Это привело к созданию инициативных групп,
которые Мейер назвал «движением за психическую гигиену»9.
В результате общественного осознания нужд
душевнобольных начала развиваться превентивная психиатрия и стали
открываться клиники по детской психопрофилактике.
В 1927 г. Мейер был избран президентом Американской
психиатрической ассоциации и в течение многих лет
считался старейшиной американских психиатров. Он избегал
участия в противоборстве различных школ
психиатрической мысли, и, хотя на деле помог становлению
американской психоаналитической ассоциации, он так и не принял
всех догматов психоанализа. Мейер особенно настаивал на
том, что нужно принимать во внимание «весь спектр
факторов* развития человеческой личности. «Объектом вашего
внимания, — подчеркивал он, — всегда должна быть сама
жизнь, а не воображаемый отстойник бессознательного*10.
Мейер считал, что душевные расстройства отражают
патологию функции, и не видел смысла в попытках разделять
психологию бессознательного и психологию сознания. На
его взгляд, психоанализ был слишком конкретен, а это
противоречило философскому складу его ума. Гораздо
легче понять человека, если тщательно изучить все те силы,
которые воздействуют на него и влияют на его взаимосвязь
с социальным окружением. Что касается лечения, то Мей-
382


ер считал, что «пациент приходит к врачу, имея свой
взгляд на собственную болезнь; у врача другой взгляд.
Лечение состоит в том, чтобы общими усилиями приблизить
друг к другу эти взгляды, найдя такой подход, который был
бы наиболее эффективным и удовлетворительным для
данной ситуации»11.
Мейер учил студентов, что человек заболевает
вследствие нарушения характера реакций. Таким образом, он
снял диктат жестких диагностических категорий,
характерных для психиатрии XIX в., однако он все-таки не
предложил твердой теоретической базы для понимания
психодинамики отдельных пациентов. Его подход был
широким, общим, целостным, но в нем тем не менее не
хватало дифференциации. Его фундаментальный принцип, что
больного следует рассматривать как цельность, как
уникальное единое целое, и сейчас превалирует в
психиатрической науке. Он подчеркивал важность разумного совета,
рекомендаций с позиций «здравого смысла», социальной
помощи. Однако все это само по себе не дает
проникновения в глубины генетических и динамических сил, которые
составляют основу развития личности. И тем не менее его
практическая работа в помощь движению за психическую
гигиену, усилия по организации клиник детской
психопрофилактики и реабилитации больных, его вклад в развитие
социальной психиатрической помощи и, наконец, дух
свободного поиска, пронизывающий все его творчество, дали
мощный толчок развитию американской психиатрии.


ЧАСТЬ IV
СОВРЕМЕННЫЕ
ИССЛЕДОВАНИЯ
Рассказывать о современных достижениях сложно, ибо
мы еще не имеем за спиной вердикта истории. Историк
задним умом крепок, о настоящем же он может лишь
высказать собственные впечатления и оценки. Говоря о
современных течениях в психиатрии, мы не будем давать
окончательных оценок, поэтому наши ссылки на отдельные
достижения неизбежно будут избирательными.
За последние три десятилетия и размах исследований в
этой области, и количество литературы выросли
астрономически. Мы отдаем себе отчет в том, что некоторые из
достижений, кажущиеся нам значительными, будут вскоре
забыты, а другие, недооцененные ныне, могут стать
доминирующими в будущем. Мы не станем предсказывать,
сможет ли биохимический метод похоронить нынешнее
психодинамическое направление, отменит ли кибернетика не
только Аристотелеву логику, но и первичную логику
эмоций, преобладающую в примитивных процессах фантазий
и сновидений. Не будем и мы играть словами по поводу
таких спорных вопросов, как: смогут ли общие
социологические рассуждения вытеснить современный подход,
ориентирующийся на понимание личности в ее характерной
уникальности, в ее собственном личном мире, что свойственно
экзистенциалистам ?
Выбирая темы, мы ограничились обсуждением тех
индивидуальных достижений, которые наиболее ярко
отражают существующие направления, остановившись также и
на тех, которые отклоняются от общепринятой теории и
384


практики. О последних нельзя говорить суммарно, ибо они
выражают лишь точку зрения самого автора и, возможно,
небольшой группы его последователей. Поэтому о работе
таких неофрейдистов, как, скажем Хорни или Фромм,
легче рассказывать подробно, нежели о самых
замечательных открытиях поздних фрейдистов; однако это ни в коей
мере не означает, что мы считаем работы последних менее
значительными. Это означает лишь то, что исследования
тех, кто следует в общем потоке психоаналитической
мысли, близки друг к другу и могут быть описаны суммарно.
Мы надеемся, что, рассматривая труды отдельных
инакомыслящих авторов, мы можем дать читателю возможность
самому оценить эти новые подходы.
Глава 18
ОРГАНИЧЕСКИЙ ПОДХОД
Биохимик, психиатр и
многопрофильная бригада
В течение XX в. в области нейропсихиатрии появились
значительные достижения в понимании душевных
заболеваний. Специалисты стали применять, где только
возможно, новые медицинские теории заболеваний, традиционно
определяемых как душевные расстройства.
В первые три десятилетия нашего века особое значение
в медицинском мире приобрела микробиология. Все более
глубокие познания о микробах как главных возбудителях
болезней тканей стали распространяться и на область
психических заболеваний. Мозговой сифилис и его лечение
привитием малярии (нововведение Вагнера — Йорегга)
дали модель органического душевного заболевания и его
лечения. В 1917 г. в мире распространилась тяжелая
эпидемия инфлюэнцы. У многих жертв эпидемии развивался
вирусный энцефалит, вызывавший тяжелейшие
неврологические и психологические последствия. Эта эпидемия
показала, что иной инфекционный фактор может поразить
мозг и мозговой ствол и стать причиной болезни этих орга-
13—29
385


нов с последующим нервно-психическим расстройством.
Исследования в микробиологии привели к разработке
целого арсенала чудодейственных лекарств, среди них —
сульфамиды, открытые Грехартом Домагком в 1932 г., и
пенициллин, впервые обнаруженный сэром Александром
Флемингом в 1928 г.
Исследование болезней, вызываемых недостатком
питания, вызвало к жизни еще одну модель органической
терапии психотических заболеваний. Было открыто, что
недостаток витамина В ведет к серьезным заболеваниям,
таким, как пеллагра и берибери, которые нарушают
метаболизм мозга и вызывают психотические симптомы. Хотя
лечение витаминами не дает большого эффекта в случае
психического заболевания, если не считать тех примеров,
когда заболевание вызвано исключительно отсутствием
витамина, тем не менее один из аспектов исследования, а
именно биохимические взаимодействия между витаминами и
энзимами, весьма перспективен и может принести очень
важные результаты в области нейрохимии. И
действительно, изучение энзимов уже привело к первой победе
медицинской науки над одной из форм душевного расстройства,
связанного с кетонурией. В середине 30-х годов
норвежский биохимик А.Фёллинг привлек внимание ученых к
тому факту, что некоторые умственно отсталые дети
страдают от врожденного нарушения обмена двух важных
аминокислот — фенилаланина и триптофана. Фенилаланин в
норме расщепляется при помощи энзимов. Когда энзим
(фенилаланингидроксилаза) отсутствует или бездействует,
фенилаланин накапливается в крови, подобно сахару при
диабете. Пока, однако, нет подтверждения, что именно
высокий уровень фенилаланина провоцирует замедление
в развитии мозга. Далее, триптофан при этом заболевании
также не превращается в конечный продукт
метаболизма — серотонин. Роль серотонина в общем метаболизме
мозга считается решающей, но все-таки еще не понята до
конца. Следы нерасщепленных фенилаланинов (кетонов)
довольно просто распознать путем анализа мочи детей,
страдающих этим заболеванием. Если установлен диагноз
фенилкетонурии, ребенку можно назначить диету с
меньшим содержанием фенилаланина и тем спасти его от не-
386


правильного развития мозга и умственного отставания.
Другое нарушение обмена веществ — галактосемил, —
также приводящее к умственной отсталости, выражается
во врожденной недостаточности галактотрансферазы —
важного энзима в метаболизме галактозы (одной из форм
сахара). В отдельных случаях, когда повреждение печени
несмертельно, очень помогает исключение из рациона
молочных продуктов.
Исследования в области генетики и наследственности
показали, что нарушения метаболизма, характерные для
галактосемии и фенилкетонурии, происходят по вине
изменений в хромосомах. Помимо умственной отсталости в
результате обменных нарушений типа упомянутых,
наследственные факторы лежат в основе еще ряда душевных
расстройств. Статистические изыскания, проведенные
Кальманом, наводят на мысль, что в шизофрении также
повинны наследственные факторы.
Очень активное развитие получили исследования по
изменению химического состава тканей. Биохимиков
интересовал не столько вопрос заболеваний, связанных с
недостаточностью, сколько оценка общего функционирования
организма. Каким образом тело поддерживает постоянство
своего внутреннего равновесия, или гомеостаза (как его
назвал У.Б. Кэннон), стало предметом широкого научного
исследования. Изучались поглощение мозгом кислорода,
превращение химической энергии в мускульную,
метаболизм нервной ткани, действие гормонов. Было
обнаружено, что работоспособность определенных органов можно
измерить при помощи электричества, ибо в тканях этих
органов существует разность электрических потенциалов. В
1921 г. Ганс Бергер показал, что разность электрических
потенциалов мозга может быть записана в виде графика, и
он изобрел энцефалограмму, бесценный инструмент
диагностики мозговой патологии.
Все углубляющиеся знания о биохимических связях
были применены к области изучения эндокринной
системы, которая содержит железы внутренней секреции,
выбрасывающие гормоны непосредственно в кровоток. В
1884 г. сэр Виктор Хорсли (1857—1916), удалив у
обезьяны щитовидную железу, вызвал искусственную микседе-
387


му (слизистый отек кожи). Микседема характерна и для
людей со сниженной функцией щитовидной железы. В
1891 г. Г.Р. Мэрри стал давать тиреоидные экстракты
пациентам, страдавшим кретинизмом (умственным
отставанием, сопровождаемым отеком кожи вследствие
функциональной недостаточности щитовидной железы). И
впервые у пациента со сниженными умственными
способностями было зафиксировано улучшение после
применения препарата. Это дало надежду, что с расширением
знания о сложном взаимодействии эндокринных желез
будет расшифрована физиологическая основа
психического заболевания и найдены эффективные методы лечения.
В 1914 г. Э.К. Кендалл выделил секрет щитовидной
железы (тироксин).
То, каким образом щитовидная железа участвует в
обмене веществ, теперь уже хорошо известно. Было
продемонстрировано, что карбогидратный метаболизм
регулируется противоположными воздействиями инсулина из
поджелудочной железы и гормонов, выделяемых гипофизом и
надпочечниками. Как и нервная система, эндокринные
железы также регулируют функции организма. Воздействие
центральной нервной системы осуществляется путем
нервных импульсов, передаваемых телу по нервным
окончаниям; эндокринные железы регулируют функции организма,
передавая химические вещества через кровоток. Главным
координатором действий всех эндокринных желез является
гипофиз.
Ганс Селье исследовал взаимодействие неврогенных и
гормональных воздействий, выявив в так называемом
адаптационном синдроме целый цикл органических
реакций на сильные внешние стрессовые раздражители.
Первая реакция — выброс метаболитов в тканях,
подвергнутых раздражению («реакция тревоги»). Если фаза
тревоги не слишком сильна, метаболиты будут стимулировать
переднюю долю гипофиза к выбросу гормона, который в
свою очередь простимулирует кору надпочечников,
помогая организму в его противоборстве («противошоковая
фаза»). Если сильный раздражитель продолжает
действовать, кора надпочечников будет и дальше выбрасывать
гормоны. Длительное воздействие раздражителя расшаты-
388


вает механизм адаптации, и у индивида наступает
состояние истощения, кора надпочечников разрушается,
организм погибает.
Такое понимание модели болезни, представляющей
собой взаимодействие биодинамических факторов, есть
результат постоянных попыток биохимиков и физиологов
проследить за взаимосвязанными реакциями,
происходящими в живых организмах. Здесь фокус внимания
смещается с морфологической патологии в сторону
понимания функциональных взаимосвязей; подчеркивается
многопрофильная этиология болезней. Например,
туберкулезная палочка не единственный фактор возникновения
туберкулеза. Индивид может быть заражен активной
туберкулезной бациллой, однако его конституция, врожденный
или приобретенный иммунитет, равно как и его
физиологическая и психологическая настроенность в момент
заражения, — все это определит, разовьется ли болезнь.
Данная модель заболеваний может оказаться весьма полезной
и для понимания загадочной шизофренической болезни.
Еще одно крупное достижение, вызванное
совершенствованием технических приемов и оборудования, — это
развитие черепно-мозговой хирургии, ставшей возможной
после открытия новых безопасных анестетиков. Сердце и
мозг, области, доселе недоступные, стали теперь
подвластны хирургическому вмешательству. Выдающийся
прогресс в области нейрохирургии был достигнут в
Соединенных Штатах, особенно учеными, работавшими под
руководством Харви Кушинга (1869—1939) из Университета
Джона Хопкинса. Доктор Уайдлер Г.Пенфилд из
Монреальского неврологического института первым открыл
черепную коробку, чтобы излечить локализованную форму
эпилепсии. Он подверг раздражению участки коры
головного мозга у людей и получил яркие картины
воспоминаний раннего детства. Физиологический механизм,
вызывающий психологическое вытеснение, и тот, благодаря
которому прежний, подавленный опыт выводится в
область сознания, — это проблемы, которыми придется
заниматься будущим нейрофизиологам, невропсихологам и
их коллегам.
389


В области нейрофизиологии, как и в других областях
медицины, столь же необходим многопрофильный подход.
Все чаще психиатров призывают исследовать
психофизиологические взаимосвязи совместно с коллегами,
специализирующимися в других областях медицины. Врач-психиатр
должен быть осведомлен об открытиях в области
физиологии и биохимии, чтобы быть на уровне современного
знания, как это было свойственно его предшественникам, не-
вропсихиатрам XIX в.
Ориентация на нервную систему
Для того чтобы адекватно представить последующий
материал, где говорится о новейших фармакологических и
хирургических методах лечения душевных заболеваний,
следует дать краткий обзор наших нынешних знаний о
мозге и его функциях.
Нервная система связывает воедино и координирует
целую сеть различных функций, позволяющих организму
эффективно удовлетворять свои нужды и
приспосабливаться к непосредственным или долговременным
стрессовым ситуациям. Иными словами, главной функцией
нервной системы является поддерживание состояния гомеоста-
за, или внутреннего равновесия, которое постоянно
нарушается. Та часть нервной системы, что называется
памятью, сохраняет полезные образцы поведения, чтобы при
необходимости индивид мог избирательно вспомнить их и
применить сообразно новой, но сходной ситуации.
Центральную нервную систему, состоящую из
головного мозга и спинного мозга, окружают защитные слои.
Головной мозг, будучи заключенным в черепную коробку,
окружен еще и жидкостью, действующей как амортизатор.
Мозг делится на кору, промежуточный мозг (зрительный
бугор и гипоталамус), средний мозг, варолиев мост,
продолговатый мозг и мозжечок. Эти структуры делятся на две
симметричные половины; каждая половина мозга
руководит противоположной стороной тела. У праворукого
человека обычно доминирует левая половина мозга, у левши —
390


правая. Пока до конца неизвестно, почему полушария
мозга контролируют именно противоположную половину тела.
Функциональной единицей центральной нервной
системы является некое подобие клетки, называемой
нейроном. Нейрон получает импульс через тонкие волокна, или
дендриты; эти последние ведут в главную часть нейрона.
Импульс передается дендритам следующего нейрона через
особые волокна другого типа — аксоны. То место, где
аксон одного нейрона соединяется с дендритом другого
нейрона, известно под названием «синапс». Нейроны не
сливаются, и импульс, передаваемый через синапс, достигает
другого нейрона при помощи химических
медиаторов-посредников. Один их химических стимуляторов, ацетилхо-
лин, производится нервными окончаниями
парасимпатических нервов и тех нервов, которые пронизывают
скелетные мышцы; симпатические нервы производят
вещество, подобное адреналину. Ритмические изменения
электрических потенциалов продвигают импульс в направлении
нейрона.
Кора совмещает в себе функции картотеки и
компьютера, который анализирует то, что закладывается в
картотеку. Она состоит примерно из четырех отделов — лобной,
височной, затылочной и теменной долей. Лобная доля
связана с интеллектуальными функциями: она накапливает и
сохраняет воспоминания и отвечает за речь и абстрактное
мышление. От ее целостности зависит чувство юмора и
нравственные устои. Та часть лобной доли, что ближе к
теменной, заведует движением: здесь возникают
двигательные импульсы, которые затем через нервные окончания
передаются тем или иным участкам тела. Сразу за
двигательной областью располагается та часть теменной доли,
которая получает чувствительные импульсы. Задняя часть
коры, затылочная доля, получает зрительные импульсы.
Остальная часть коры, расположенная ниже теменной
доли и перед затылочной, отвечает за осязательные реакции,
помимо этого она воспринимает слуховые раздражители.
Зрительный бугор (таламус) представляет собой
округлую серую массу клеток, которые действуют как
ретрансляторы чувственных ощущений. Последние передаются от
таламуса к чувствительным областям в коре для различе-
391


ния и контроля. Прямо под зрительным бугром лежит
гипоталамус, очень тесно связанный с гипофизом.
В гипоталамусе берет начало вегетативная нервная
система. В гипоталамусе расположены первичные клетки
вегетативной нервной системы; такие же клетки есть и в
среднем мозге, и в заднем, и в продолговатом, и в спинном.
Вегетативная нервная система регулирует основные
телесные функции, такие, как сердечный ритм, кровяное
давление, функции желудочно-кишечного тракта, то есть те,
которые действуют автоматически и не поддаются
произвольному контролю. Эта часть нервной системы тонко
балансирует между состоянием возбуждения и торможения. Один
из отделов вегетативной нервной системы, называемый
симпатической нервной системой, управляет действиями
организма во время экстремальных ситуаций, когда
организм готовится к борьбе или бегству. Эта система
регулирует циркуляцию крови, с тем чтобы те органы, которые
необходимы для реализации процесса борьбы или бегства
(сердце, мозг, мышцы), получили больше крови, чем
обычно; кроме того, именно эта система заставляет
расширяться глазной зрачок, давая таким образом больший
обзор. Симпатическая нервная система стремится также
подавить при необходимости функции кишечника и мочевого
пузыря, ибо они могут помешать в экстремальной
ситуации. Что касается неэкстремальных ситуаций, то их
контролирует парасимпатическая нервная система, которая
помогает организму поддерживать существование в течение
длительного периода тем, что стимулирует анаболические
и защитные механизмы. Парасимпатическая нервная
система стимулирует процессы пищеварения, регулирует
вегетативные процессы, контролирует запас сахара в печени,
стимулирует сужение зрачка для защиты от света. Когда
организм не находится в острой, экстремальной ситуации,
симпатическое влияние минимально, влияние же
парасимпатической системы, наоборот, преобладает.
Гипоталамус вместе с ретикулярной формацией и лим-
бической системой также участвует в возникновении таких
сильных эмоций, как, например, ярость. Участие
гипоталамуса касается поведенческих аспектов эмоций:
например, домашние кошки становятся необыкновенно агрес-
392


сивными, если на их гипоталамус в обоих полушариях
мозга воздействовать электрическими раздражителями. А
животные, которым удалили кору головного мозга,
проявляют «фиктивную ярость* — то есть при малейшем поводе
могут стать агрессивными. Если же удалить часть
гипоталамуса, агрессивность исчезает, а это показывает, что кора
подавляет активность гипоталамуса.
Вторая важная система, имеющая значение для
выражения сильных эмоций, — это ретикулярная формация.
Она представляет собой скопление клеток, протянувшееся
от мозгового ствола к зрительному бугру, таламусу; эти
клетки стимулируются чувствительными импульсами,
поступающими в мозговые центры. Функция ретикулярной
формации состоит в том, чтобы подготовить эти мозговые
центры к подступающему раздражителю — то есть
привести их в состояние боевой готовности для своевременного
реагирования на импульс.
Лимбическая система — третья обширная нервная
система, связанная с эмоциями, — образование столь же
древнее, как первые земноводные животные, в мозгу
которых имелась область для восприятия обонятельных
импульсов. Когда-то эта область называлась «ринэнцефалон»
(от «рин» — нос, и «энцефалон» — мозг), а сейчас
называется «висцеральный мозг». Следует помнить, что у низших
млекопитающих сильные эмоции, особенно в сексуальной
области, возникают в основном через обоняние.
Возможно, что «обонятельный мозг» и есть та область мозга,
которая заведует сильными эмоциями у животных.
Лимбическая система функционирует как единый комплекс, и на
нее воздействуют импульсы, идущие от внутренних
органов тела. Часть висцерального мозга является
неотъемлемой частью коры, и первичные сильные эмоции,
вызывающие напряжение внутренних органов, достигают участков
коры через часть лимбической системы, а именно через
опоясывающую извилину. Эта извилина руководит
первичными эмоциональными импульсами, получив которые
обонятельный мозг смешивает их с более тонкими
импульсами, достигшими коры мозга. Хотя в процессе эволюции, с
развитием интеллекта сформировалась новая кора, так на-
393


зываемый неокортекс, размеры висцерального мозга
остались неизменными.
Между варолиевым мостом и гипоталамусом находится
средний мозг. От функции этого отдела зависит
координация движения глаз. Средний мозг содержит группу клеток,
называемую основными ганглиями, функция которых —
регуляция автоматических движений скелетных мышц,
как, например, мышц, задействованных при ходьбе. Если
ганглии разрушены, автоматические движения становятся
неверными, затрудненными, и самая простая задача,
скажем перевернуться в постели, становится трудной;
больному приходится сделать сознательное волевое усилие, чтобы
повернуться на другой бок.
В варолиевом мосту и в медулле — мозговом
стволе — берут начало многие чувствительные нервы,
контролирующие мимику лица и двигательную функцию.
Мозговой ствол содержит клетки, поддерживающие
жизненно важные функции, такие, как дыхание и сердечный
ритм. Варолиев мост, ствол и средний мозг получают
чувствительные импульсы через спинной мозг и передают их
в зрительный бугор, откуда они проходят к
соответствующим участкам коры. В ответ на полученные
раздражители кора возвращает импульсы через средний мозг, а он
в свою очередь направляет эти импульсы к железам и
мышцам.
За мозговым стволом и варолиевым мостом
располагается мозжечок. Функции мозжечка — обеспечивать
равновесие и пространственную ориентацию; мозжечок играет
ключевую роль в согласовании мышечной деятельности и
координации мышечных сокращений; например, тонкие
движения пальцев руки зависят от невредимости мозжечка.
Давайте рассмотрим, как работают проводящие
нервные пути, на примере самой обычной поведенческой
реакции — рефлекторной дуги. Если вы дотронулись до
горячей плиты, вы немедленно отдергиваете руку, еще не
осознав боли, то есть до того, как импульс достиг коры мозга.
Особые нервные окончания в руке, ведающие ощущением
боли, передают информацию через дендриты нейронам
рефлекторной дуги; аксон одного из этих нейронов входит в
задний отрог спинного мозга. Внутри спинного мозга аксон
394


встречается с дендритом сопряженного нейрона, который
передает импульс двигательному нейрону в переднем
отроге спинного мозга; двигательный нейрон передает
информацию обратно в мышцы, и рука отдергивается. Большая
часть рефлекторных дуг не ограничивается спинным
мозгом, но проходит далее через мозговой ствол, достигая
коры. Начальный чувствительный импульс входит в задний
отдел серого вещества («серым* оно называется из-за цвета
клеток, как они видны в микроскоп) спинного мозга и там
передается в следующий нейрон, который, как правило,
входит в белое вещество («белое» из-за того, что аксоны
покрыты белой оболочкой). Этот нейрон восходит в
высшие отделы головного мозга. Когда мозг реагирует на
раздражитель, он посылает импульсы, проходящие вниз через
белое вещество и в конечном итоге достигающие переднего
отдела спинного мозга, то есть двигательного отдела,
передавая таким образом импульсы соответствующим мышцам
или железам.
Шоковая терапия и
психохирургия
Когда в 1922 г. Фредерик Бентинг, К.Х. Херст и
Дж.Р. Маклеод выделили инсулин, медицина смогла взять
под контроль одну из самых страшных болезней
человека — диабет. Одновременно это способствовало и
развитию первого систематизированного биологического
подхода к лечению шизофрении соматическими методами. Так
случилось, что небольшие дозы инсулина давали иногда
больным-хроникам, в том числе и душевнобольным с
острыми формами душевных расстройств, для улучшения
аппетита. И некоторые врачи, такие, как Х.Стек в
Швейцарии, К.Мунн в Америке и Г.Хаак в Германии, замечали
благотворное влияние малых доз инсулина на настроение
больных в остром психотическом состоянии. Сама идея
использовать инсулин для лечения психотиков принадлежит
Манфреду Сакелю (1900—1957). С 1927 по 1933 г. Са-
кель наблюдал в берлинской клинике Лихтерфельде
пациентов, страдавших морфинизмом. Он заметил, что в отсут-
395


ствие наркотика больные приходили в сильное
возбуждение. Он решил, что это возбуждение происходит
вследствие повышенной активности эндокринной системы —
надпочечников и щитовидной железы, — и предположил, что
лекарство, противодействующее этой деятельности, может
снизить тонус симпатической нервной системы,
вызывающей сверхактивность именно этой эндокринной системы.
Он провел эксперименты с инсулином и нашел, что
высокие дозы его действительно как будто ослабляют
гиперактивное состояние. Тогда Сакель решил попытаться довести
дозу инсулина до таких пределов, которые вызвали бы
кому у перевозбужденных пациентов, особенно у больных с
диагнозом шизофрении. В конце 1933 г. Сакель
обнародовал первые результаты своих экспериментов,
свидетельствующие о положительных сдвигах в течении шизофрении
после инсулинового шока.
Опыты Сакеля не были безоговорочно приняты
медицинским миром частично оттого, что теоретическое
обоснование метода грешило пробелами. Хотя у больных
шизофренией, особенно в начальной стадии болезни, чаще всего
наступало улучшение, с годами становилось все яснее, что
шизофреники в начале болезни положительно реагируют
практически на любой способ лечения. В хронической же
стадии заболевания как инсулин, так и другие способы
гораздо менее эффективны. Поскольку режим лечения был
очень нелегок, то и техника лечения напоминала приступ.
Для достижения наибольшего эффекта рекомендовалось
погрузить больного в кому не менее чем на тридцать —
пятьдесят часов; за пациентом требовался постоянный
медицинский уход, а врачу надлежало быть особенно
осторожным при введении инсулина, чтобы избежать риска
необратимой комы или же кровеносного или дыхательного
коллапса. До сих пор остается открытым вопрос, каким
именно путем действует инсулиновый шок на состояние
шизофреника. Согласно последним теориям, считается,
что, возможно, снижение содержания в крови сахара
благодаря введению инсулина воздействует на нуклеопротеи-
ны в нейронах, а может быть, энзимы мозга приводятся в
равновесие, что позволяет мозгу полнее использовать цели-
396


тельные минералы, циркулирующие в крови. Эти
физиологические гипотезы, однако, пока не подтверждены.
Другое объяснение положительного действия инсулино-
вого шока основывается на предположении, что снижение
содержания сахара в крови влечет за собой уменьшение
количества кислорода, который всегда присутствует в
кровотоке. Если высшие отделы мозга требуют обильного
снабжения кислородом, то функции коры ослабевают при
малейшем снижении уровня глюкозы, а нижние отделы
мозга таким образом избавляются от тормозящего
воздействия коры. По существу, можно сказать, что лечение
инсулином побуждает пациента к регрессии на более низкие
и примитивные уровни адаптации. С психологической
точки зрения пациент выходит из инсулиновой комы в
состоянии регрессии. Его приходится кормить внутривенно или
через зонд, он полностью зависит от посторонней помощи.
Продолжительная физиологическая и психологическая
регрессия, как считается, постепенно ведет к перестройке
высших физиологических и психологических структур, и
пациент в конце концов отзывается на заботу и внимание
бригады врачей-психиатров, проводящих инсулиновое
лечение.
По причине возможных опасных последствий и
нестабильных результатов, а также из-за дороговизны инсули-
новая терапия была в значительной степени вытеснена в
40-е годы другими формами шоковой терапии. Новая фаза
в шоковом лечении развилась в результате изучения
эпилепсии, этой «священной болезни* древних. В конце 20-х
годов Ладислаус Йозеф 4>он Медуна (1896—1964), в то
время руководитель Государственной королевской
психиатрической клиники в Будапеште, заметил, что глиальная
ткань, соединяющая клеточные структуры мозга, у
эпилептиков утолщена. Сравнивая их мозг с мозгом нескольких
умерших шизофреников, он заметил, что у последних
наблюдалась недостаточность глиальной структуры. На
основе своих наблюдений (которые впоследствии не
подтвердились) Медуна уверил себя, что шизофрения и эпилепсия
несовместимы, а значит, применение судорожного
фактора должно таким образом излечивать шизофреника.
397


Этот способ не был изобретением Медуны, ибо
судорожные факторы использовались и прежде в лечении
тяжелых психических состояний. Так, Уильям Оливер в
1785 г. сообщил в лондонском медицинском журнале о
том, что он излечил случай мании назначением камфоры1.
Доктор Берроуз сделал подобное заявление в своей книге
♦Комментарии к моральным и медицинским причинам,
формам, симптомам и лечению безумия», опубликованной
в 1828 г.2 А в XVIII в. Ауэнбюргер, первооткрыватель аус-
культации, и некий д-р Вайкхардт также рекомендовали
камфору для лечения психических заболеваний3. Не зная,
однако, об этих ранних экспериментах, Медуна решил в
1933 г. применить камфору, а вскоре перешел на менее
токсичный синтетический препарат камфоры, метразол
(другое название — кардиазол). Метразол обладал рядом
практических недостатков, среди которых, в частности,
непредсказуемый временной интервал между введением
лекарства и судорогой, во время которого пациент
становился беспокойным и неконтактным. Кроме того, судороги
часто бывали настолько сильны, что причиняли переломы.
В 1932 г. Уго Черлетти (1877—1963), патологоанатом
из невропсихиатрической клиники в Генуе, проводя
вскрытия умерших от эпилепсии, заметил уплотнение в
секторе мозга, который называется аммониевым рогом.
Черлетти решил проверить, было ли это уплотнение
причиной или, напротив, результатом эпилептических
припадков. Поскольку он предположил, что препараты,
экспериментально вызывающие судороги, могут стать причиной
уплотнения в мозгу, он решил вместо лекарств
использовать электростимуляцию4.
Использование неконвульсивной электротерапии как
способа облегчения симптомов через внушение восходит к
Скрибониусу Ларгусу (р.47 н.э.), лечившему головные
боли при помощи электрического угря. Неконвульсивная
электротерапия широко использовалась во второй
половине XIX в., распространенная немецким неврологом
В.Х. Эрбом и французским неврологом Г.Б. Дюшенном.
Вероятно, первым, кто применил электросудорожное
лечение в случае психического заболевания, был французский
врач Ж.Б. Руа, в 1755 г. лечивший при помощи этого ме-
398


тода пациента с психогенной слепотой; почти полвека
спустя Ф.Л. Августин из Германии сообщил о подобном же
случае. Это были изолированные эксперименты, не
нашедшие последователей; еще не было точно известно, какой
силы электрический разряд мог привести к судорогам без
фатальных последствий. Черлетти не был знаком с этими
сообщениями, однако он знал, что экспериментально
таким образом судороги вызывались у животных и что у
человека также наблюдался припадок судорог при нечаянном
ударе током5.
Позднее, в 1935 г. в Риме Черлетти начал сотрудничать
с Л.Бини. Черлетти узнал, что на римской бойне свиней
режут после того, как их обездвиживают электротоком;
Бини использовал этих животных для того, чтобы
определить безопасную дозу электричества; и 5 апреля 1938 г.
Черлетти и Бини впервые применили электрошоковое
лечение к больному шизофренией. Вскоре стало очевидным,
что электрошок во всех отношениях превосходит метразол,
так как он дешевле, менее опасен и вызывает
сравнительно более легкие судороги. Простота исполнения и
благоприятные результаты позволили электрошоку к 40-м годам
вытеснить также и инсулиновую терапию при лечении
шизофрении.
Сегодняшняя шоковая терапия состоит в том, что
через электроды, прикрепленные к голове пациента,
пропускается ток напряжением от 70 до 130 вольт в течение
одной — пяти десятых долей секунды. Обычно
проводится три процедуры в неделю; в целом оптимальное
количество процедур может быть от 5 до 35. При такой,
довольно-таки зверской процедуре побочные эффекты
незначительны, и пациент даже не испытывает боли.
Опасность перелома костей снизилась за счет применения са-
хароподобных веществ (идея А.Е. Беннета в 1941 г.),
которые замедляют производство ацетилхолина в невро-
мускульном узле и таким образом уменьшают мышечный
спазм. Пациент теряет сознание сразу же в момент
процедуры, поэтому сопротивление дальнейшему ходу
лечения не связано с воспоминанием о физической травме.
Самая поразительная черта послешокового периода
состоит в том, что пациент получает различной степени потерю
399


памяти в отношении недавних событий. Амнезия может
длиться несколько недель или месяцев после лечения, но
в конечном счете память восстанавливается. Изменения в
мозгу, если и случаются, обратимы. Устойчивое
поражение мозга наблюдается очень редко.
Электрошоковое лечение зарекомендовало себя как
весьма эффективное средство при глубокой депрессии —
дегенеративной меланхолии, — которая встречается в
преддверии старости. С другой стороны, шоковое лечение
приносит лишь облегчение симптомов. Оно не ликвидирует
причин глубинного психологического расстройства,
лежащих в основе болезни, и пациенты, получавшие
электрошок без сопровождения психотерапии — которая
добирается до истоков болезни, — часто испытывают рецидив.
Это характерно даже для тех, кто страдает психотической
депрессией, при которой электрошок в ряде случаев
категорически необходим. Например, когда требуется спасти
жизнь пациента с суицидальными наклонностями или
жизнь других людей, окружающих особенно агрессивного
больного.
Мнения о способе действий при применении
электрошока разделяются, грубо говоря, на две группы: одна
основывается на вероятном психологическом воздействии
лечения, другая — на возможном физиологическом
воздействии. Так, одна из психологических теорий
утверждает, что пациент настолько страшится лечения, что он
♦убегает в здоровье», лишь бы не испытать вновь этой
процедуры; другая предполагает, что лечение
удовлетворяет потребность пациента в наказании. Если бы, однако,
это и было так, то избиение пациентов или заковывание
их в цепи — как это практиковалось в средние века —
скорее излечивало бы их. Метразол вызывал значительно
более сильную реакцию и причинял больному больше
страданий, однако эффективность лечения все же
уступала электрошоку. Третья психологическая теория
утверждает, что пациент высвобождает свои подавленные
агрессивные и враждебные импульсы через сильнейшие
мышечные конвульсии. Но если это так, то почему пробежка
вокруг дома или отжимание на полу до изнеможения не
воздействуют столь же эффективно? Наконец, еще одна
400


психологическая теория предполагает, что пациент
рассматривает электрошок как угрозу его жизни и именно
против этой угрозы он мобилизует все свои защитные
силы. Но если бы эта теория была верна, то психотические
больные в аналогичной ситуации ожидания смерти от
рака или другой смертельной болезни должны были бы
непременно обнаружить признаки ремиссии собственного
психотического заболевания. От случая к случаю такое
встречается, однако это отнюдь не частое явление. Еще
одна теория считает, что семья пациента, опасаясь
именно этого метода лечения, оказывает ему больше
внимания. Но есть семьи, где вольно или невольно проявляется
враждебное отношение к больному, и в этом случае
угроза любого способа лечения не способна на кого-либо
повлиять. В целом можно сказать, что все эти
психологические теории могут быть применимы к отдельным случаям,
однако не выдерживают обобщения.
Физиологические теории относительно электрошока
столь же умозрительны. Утверждения, что электрошок
стимулирует гипоталамус и через него симпатическую
нервную систему или что он стимулирует адаптивную реакцию
коры надпочечников, рушатся под напором практических
наблюдений, свидетельствующих, что специфические
симпатические стимуляторы или кортикостероидные гормоны
не излечивают психотические состояния. Возможно, одно
из правдоподобных объяснений эффективности
электрошока состоит в том, что он вызывает легкое повреждение
мозга и таким образом стирает новейшие нейрогистологи-
ческие изменения в высших отделах мозга, где хранится
память о тех переживаниях, которые вызвали или
ускорили психоз. Иными словами, в результате шоковой терапии
пациент полностью забывает события, приведшие к
образованию симптомов, и, таким образом, как бы
возвращается в додепрессивное психологическое состояние. Лучше
всего демонстрирует действие электрошокового лечения то,
что в этот период возникает амнезия, а когда временная
потеря памяти вследствие обратимого мозгового
нарушения у пациента проходит, болезнь имеет тенденцию к
возврату. Исключение составляют те счастливчики среди
401


больных, чья жизненная ситуация случайно меняется к
лучшему после шоковой терапии.
Одно из рассуждений относительно механизма действия
шоковой терапии включает в себя понятия обратной связи
и реверберации. После того как Ханс Бергер открыл
электрические потенциалы мозга и изобрел энцефалограмму,
некоторые ученые стали рассматривать мозг как систему
электрических цепей. Норберт Винер (1894—1964)
сравнил мозг с компьютером, то есть саморегулирующимся и
корректирующим устройством, способным работать по
заданной программе. Отрицательная обратная связь
поддерживает стабильность машины; положительная обратная
связь действует как дестабилизирующая сила в любой
системе, которой она управляет, и в результате развивается
то, что называется реверберационным циклом, при
котором теряется внутренний контроль. Некоторые психиатры
в связи с этим предположили, что электрошоковая
терапия ломает реверберационную цепь в мозге, которая
образовалась вследствие положительной обратной связи, и
таким образом очищает мозг. Вопрос, насколько
«невротические машины* Норберта Винера могут быть
отождествлены с невротической личностью, представляет собой
интересное поле для исследования.
Идея порочного круга, когда нездоровые мысли
усиливаются, если их не сдерживать, предварила концепции
кибернетики и была одним из тех теоретических посылов,
которые привели к развитию психохирургии. Эгас Мониз
(1874—1955), клиницист, профессор неврологии в
Лиссабонском университете, считал, что «нездоровые» мысли
возбуждают и перевозбуждают нейрон. Хотя не
обнаруживается никаких патологических изменений в синапсах или
нервных клетках у пациентов, страдающих
функциональным психозом, тем не менее Мониз «был особенно поражен
тем обстоятельством, что некоторые психические больные
как тип — я имею в виду случаи меланхолии и навязчивых
состояний — ведут весьма ограниченное существование в
пределах узкого круга идей, которые, доминируя над всем
остальным, постоянно крутятся в больном мозгу
пациента»6. Мониз считал, что, если изменить лобную часть
мозга, это коловращение болезненных мыслей можно остано-
402


вить. Он решил, что наиболее логично будет использовать
связь таламуса и лобных долей, поскольку таламус — это
ретранслятор чувственных ощущений, в то время как
предлобная доля ответственна за интерпретацию
чувственного опыта и перевод его в сознание.
Интерес Мониза к функции предлобной доли возник
под влиянием лабораторных исследований. Фултон и Дже-
кобсон, изучавшие функции лобных долей в лаборатории
Йельского университета, заметили, что обезъяны, которым
перерезали волокна предлобной доли, лучше переносят
фрустрацию и ими легче управлять. Ричард Брикнер
удалил часть лобной доли у больного, который оперировался
по поводу опухоли. Наблюдения показали, что пациент в
дальнейшем выглядел менее обеспокоенным и менее
замкнутым, не обнаруживая видимого ухудшения
интеллектуальных способностей7.
Впервые операцию лоботомии у психического больного
Мониз произвел в 1935 г. с помощью португальского
нейрохирурга Альмайда Лима; в 40-е годы психохирургия
часто рекомендовалась для пациентов с необратимыми
психозами, не поддающимися шоковой терапии. Хотя
смертельных исходов при этих операциях было не более
одного-двух процентов, раздались громкие протесты против
их применения. Пациенты, подвергнутые такой хирургии,
становились не просто спокойнее — по большей части
они были низведены до состояния безмятежных «зомби».
Многие из тех, что прошел эту процедуру, теряли
честолюбие, такт, воображение; пациенты сами по себе,
возможно, и чувствовали себя комфортно, но их семьи —
отнюдь нет. Страх и беспокойство уменьшались, но за
счет потери самоуважения и чувства сопереживания с
другими. Более того, пациенты, мучившиеся особенно
глубоко болезненными мыслями — то есть навязчивыми
состояниями, — вообще не освобождались от своих
симптомов. Основная трудность состояла в том, что
психохирургия необратимо калечила часть мозга, приводя
больного в состояние, когда уже ничего нельзя исправить.
Отсекается не какая-то несущественная часть тела, вроде
аппендикса, но непоправимо разрушается то, что имеет
жизненно важное значение для человека, — его личность.
403


К счастью, прежде чем успели прооперировать достаточно
большое число больных, был найден другой подход к
облегчению невыносимого страха и напряжения —
психофармакология8.
Психофармакология
Древние лекари часто пользовались сухими листьями,
корнями растений и перебродившими фруктами, чтобы
вызвать у себя психотическое состояние приподнятости и
возбуждения для культовых церемониалов. Однако лишь
одно из таких природных лекарств — опиум, продукт
маковых зерен, — специально использовалось веками для
того, чтобы уменьшить эмоциональный стресс. Так, Теоф-
раст, греческий ботаник и врач, упоминает
обезболивающее действие опиума; Парацельс всегда имел щепотку
опия внутри тросточки; а Сиденхем утверждал, что он не
мог бы заниматься медициной без этого средства9.
Лекарства, которые использовались в медицинской
практике для лечения нарушений эмоциональной с4)еры,
очень приблизительно можно разделить на пять классов.
1. Лекарства, которые не действуют на нервную систему и
не вызывают изменения поведения, оказывая влияние
через внушение — так называемый эффект плацебо.
Врачи всех времен имели свои излюбленные лекарства
для лечения различных болезней, и уверенность врача,
что данное лекарство обязательно поможет,
передавалась больному.
2. Лекарства, восполняющие недостаточность или
борющиеся с инфекцией, в результате которой развивается
заболевание центральной нервной системы. Тироксин,
например, помогает приостановить умственное
отставание, развивающееся в случае микседемы или
кретинизма; а состояние тяжелого расстройства, вызванного
недостаточностью витамина В, может быть снято
назначением необходимой дозы витамина. Сифилис
центральной нервной системы считается инфекционным
заболеванием, которое поддается лекарственной терапии.
Однако лекарства, назначаемые при данных специфиче-
404


ских случаях, не эффективны ни при каких других
психических заболеваниях.
3. Седативные средства, предназначенные для того, чтобы
перевести состояние возбуждения в состояние покоя, и
стимулирующие препараты, вызывающие более
активное состояние у больных депрессией. Седативы, как,
например, хлоралгидрат, были впервые синтезированы
примерно в 1870 г. и применялись при психических
расстройствах. Столь же широко использовались в
XIX в. бромиды. Чтобы добиться глубокого успокоения,
в начале нынешнего столетия с той же целью стали
использовать барбитураты. Что касается стимуляторов, то
эффект алкогольных напитков или кофеин известен с
незапамятных времен. В 1930-е годы для лечения
депрессии очень широко использовались синтетические
препараты, такие, как производные амфетамина
(бензедрин и декседрин), однако неприятные побочные
явления — потеря аппетита, сердцебиение, аритмия и
повышение кровяного давления — помешали этим
лекарствам стать общеупотребительными. Стимулирующие
средства, равно как и седативные, действуют
ограниченное время: они не дают стабильного изменения
настроения. В самом начале нынешнего века на основе
предположения, что возбуждение мешает ясному
сознанию, было предложено назначать при возбуждении
длительный курс барбитуратов. В 1922 г. Якоб Клази
рекомендовал в качестве лечения продолжительный сон под
воздействием снотворных, считая, что возбуждение есть
результат воспалительного процесса в мозгу, который
можно облегчить при помощи покоя. Лечение
длительным сном предшествовало инсулиновоЙ терапии и,
пожалуй, явилось предтечей всех шоковых процедур.
4. Лекарства, облегчающие словесное выражение эмоций.
Подобное лечение часто называется наркотерапией. Во
время второй мировой войны пациентам, страдавшим
травматическими фронтовыми неврозами, делали
внутривенные инъекции барбитуратов, чтобы помочь им
выразить те ощущения, которые они испытывали во
время боя. Доза барбитурата назначалась такая, чтобы
пациент говорил свободно, но не засыпал. Различные
405


варианты этого метода были в ходу в 40-е годы, но
сегодня общепризнано, что этот способ лечения помогает
больному выразить свои подавленные чувства и в
какой-то мере позволяет снять острые истерические
симптомы, однако он не подходит для разрешения
глубинных конопли ктов.
5. Лекарства, используемые для проверки новаторских
теорий о лечении психических заболеваний. Список таких
лекарств заполнит целый том, и, кстати, любой учебник
по психиатрии рекомендует массу лекарств, энзимов,
смесей, экстрактов, гормонов и витаминов для
применения при психических расстройствах. Многие из них
представляют собой не более чем отчаянные попытки
подтвердить органическую природу психозов, а
некоторые следует рассматривать, конечно, как лекарства,
действующие лишь по внушению.
В целом лекарственная терапия психических болезней
прошла следующий путь: первоначальный энтузиазм,
сменившийся разочарованием. Спустя двадцать лет после
того, как Балард открыл бромиды (1826), они уже широко
применялись в психиатрической практике. Во второй
половине XIX в. и в первые годы XX в. врачебный опыт
показал, что неконтролируемые состояния возбуждения
мозга можно заметно облегчить при помощи бромидов. К
середине 20-х годов даже некоторые психиатры,
выступавшие на страницах официального журнала
Американской психиатрической ассоциации, заявляли, что
наконец-то найдено лекарство — бромид, — которое может
смягчить серьезные симптомы нарушенного поведения.
Американская публика, следуя за врачами, настолько
возжелала бромидов, что к 1928 г. каждый пятый рецепт
выписывался на бромид. Как и всегда, при лечении
психических расстройств постепенно наступило
разочарование. Больных приходилось постоянно держать на
бромидах, чтобы заметить улучшение. И все-таки, несмотря на
то что лекарственная мечта периодически разбивается,
врачи все еще надеются, что когда-нибудь удастся
наладить внутреннее рассогласование человека с помощью
химических средств.
406


С древности люди мечтали о состоянии совершенного
покоя — то, что эпикурейцы называли «аттаксией*,
безмятежным спокойствием. Греки пользовались алкоголем или
наркотическими веществами, стремясь достичь состояния
относительного покоя; однако тогда, как и ныне, все
оборачивалось зачастую путаницей в мыслях и похмельем. В
тропических странах Востока было, по рассказам, одно
лекарство, дававшее умиротворение без отупления. Его
получали из растения с красными цветками, с корнями,
извивавшимися по земле наподобие змей. Разнообразные
названия растения указывают и на применение его как
противоядия против змеиных укусов («змеевидное растение*,
«серпентиана* или «серпаганда», то есть змеерепеллент), и
на использование как лекарства от лунатизма и безумия
(«чабдра», или луна, и «пагла-кадава», то есть безумная
трава)10.
Змеевидное растение не было известно на Западе до
начала XVII в., когда Плюмье (французский ботаник)
впервые описал его. Он назвал его «раувольфия серпентиана» в
честь немецкого врача и ботаника Леонарда Раувольфа,
изучавшего лечебные травы на Востоке в 1573—1574 гг.
Но только лишь в 1930 г. стали сколько-нибудь серьезно
изучать лечебные возможности этого растения. В 1931 г.
индийские врачи С.Сиддики и Р.Сиддики выделили пять
алкалоидов из змеевидного растения, а двое других
индийских ученых — Геннет Сен и Катрик Бозе — описали
применение раувольфии серпентиана для понижения
высокого кровяного давления, а также и при психозах. К 50-м
годам способность раувольфии снижать кровяное давление
и успокаивать возбуждение, не вызывая у пациента
отупения, стала широко известна на Западе.
Другая группа мощных транквилизаторов —
производные фенотиазина — возникла как результат тщательного
лабораторного исследования. Одно из этих производных
использовалось для уничтожения паразитов у крупного
рогатого скота; оно оказалось также эффективным средством
против малярии и трипаносомоза — разновидности сонной
болезни, вызываемой у человека паразитом. Дальнейшие
исследования показали, что другие фенотиазины
эффективно борются с аллергиями. В 1952 г. французский пси-
407


хиатр Жан Дэле с коллегой Пьером Деникером сообщили о
положительных результатах применения хлорпромазина,
одного из фенотиазинов, при лечении психотических
больных. В 1950-е годы производные змеевидного растения
Древней Индии и химические аналоги этого нового
лекарства (выпущенные в продажу под торговыми названиями
торазин, спарин, компазин, стелазин и др.), казалось бы,
успешно справлялись со всеми недугами — от аллергии до
психозов, — выдержав заодно и конкурентную борьбу на
рынке медикаментов. Но затем появилось еще одно
лекарство, которому суждено было бросить вызов всем
остальным транквилизаторам, имевшимся в продаже и
претендовавшим на право считаться психофармакологической
панацеей. Было известно, что мефенезин, производное гли-
церола, имеет заметный расслабляющий эффект.
Препарат этот очень широко применялся для лечения мышечных
спазмов при острых бредовых состояниях, таких, как де-
лириум тременс, или белая горячка. Ф.М. Бергер, главный
врач и директор лаборатории Уолласа, нашел, что действие
мефенезина слишком непродолжительно, и в самом начале
50-х годов синтезировал родственный химический
препарат мепробамат, имевший более продолжительный
эффект. Мепробамат (милтоун, экванил) обладает
преимуществом мягкого транквилизирующего действия и почти
полного отсутствия побочных влияний.
Поскольку эти транквилизаторы не изменяли
существенным образом сознания, памяти или интеллекта,
напрашивался вывод, что кора головного мозга ими не
затрагивается и что в основном здесь участвуют подкорковые
области, в частности гипоталамус, лимбическая система и
ретикулярная формация.
Фонатиазины, по-видимому, значительно подавляют
передачу сигнала ретикулярной формации, в связи с чем
уменьшается осознание тревожных стимулов. Если,
скажем, фенотиазин дается пациенту в состоянии острой
боли, пациент продолжает испытывать боль, однако его
внимание не столь сосредоточено на ней, он не так остро
осознает ее и соответственно не так обеспокоен ею. По этой
причине фенотиазины широко используются в акушерстве
и хирургии. Эти лекарства, однако, эффективны не только
408


против физической боли, они снимают напряжение и
страх. Соединения раувольфии имеют менее выраженный
седативный эффект, чем производные фенотиазина, и, по
всей видимости, основное действие свое оказывают на
гипоталамус и автономную нервную систему. И те и другие,
видимо, подавляют симпатическую нервную систему, что
объясняет некоторые из побочных действий, например
сокращение зрачка, усиленную активность
желудочно-кишечного тракта, снижение кровяного давления. Наиболее
неблагоприятным из побочных действий может считаться
то, что у многих пациентов эти лекарства вызывают
депрессию.
Наиболее мягкие транквилизаторы, такие, как мепро-
бамат, видимо, действуют абсолютно иным способом, чем
раувольфия и фенотиазины. Они не воздействуют на
гипоталамус или ретикулярную формацию, а, по всей
видимости, замедляют скорость передачи чувствительных
импульсов от зрительного бугра к коре. Точный механизм этой
задержки неясен, и подавление импульсов происходит не
полностью, ибо, будь оно полным, эффект был бы
равносилен химической лоботомии, чего в действительности не
происходит. В целом транквилизаторы, за редким
исключением, показали себя вполне безопасными средствами с
относительно малым числом побочных зф4>ектов.
Наименее эффективными транквилизаторы оказались в
случаях депрессии, что неудивительно. Всякое лекарство,
снижающее или подавляющее реакцию на раздражители,
едва ли может быть полезно пациентам, которые и так
сверхуспокоены, невнимательны и чрезмерно неактивны.
Есть, однако, группа лекарств-стимуляторов —
аминокислотные ингибиторы, — которые показали надежные
результаты в поднятии духа у депрессивных пациентов. С
1930-х годов в качестве антидепрессантов использовались
амфетамины, однако их нежелательные побочные
действия заслужили им дурную славу. Затем, в 50-е годы, было
замечено, что препарат ипрониазид, применявшийся при
лечении туберкулеза, поднимает подавленное настроение у
тех туберкулезных больных, кто страдал депрессией; стали
исследовать возможность применения сходных, но менее
токсичных, чем ипрониазид, препаратов для лечения де-
409


прессий. Эти лекарства, имеющие значительно меньше
побочных эффектов, чем амфетамины, по-видимому,
действуют подавляюще на энзим, называемый аминоксидазой,
который, очевидно, разрушает серотонин; соответственно
организм имеет возможность накопить некий запас серого-
нина. В дополнение к аминокислотным ингибиторам
имеется еще ряд групп антидепрессантов, которые находятся в
стадии пристального и глубокого изучения.
Применение новых психотропных средств —
транквилизаторов и антидепрессантов — открыло новые
горизонты для психиатрии. Эти лекарства обладают теми
практическими преимуществами, что, с одной стороны, не
влияют на состояние сознания в такой степени, как обычные
седативные средства, и с другой — не имеют тех
неприятных побочных действий, как амфетамины; они дают врачу
возможность воздействовать на специфические
психические функции и помогают установить равновесие между
торможением и возбуждением. Умственно отсталых
угнетенных больных можно пробудить к жизни, а
возбужденных маниакальных пациентов можно успокоить.
Хотя способ действия этих лекарств еще не понят до
конца, общепризнано, что транквилизаторы воздействуют
в основном на средний мозг, ретикулярную формацию и
вегетативные центры. Они не влияют на функции коры,
равно как и не вызывают излишней сонливости. Тот
факт, что они воздействуют на нижние центры мозга,
терапевтически делает их более полезными, чем те
препараты, которые влияют непосредственно на высшие
отделы нервной системы: они не затрагивают интегративных
и познавательных функций и таким образом дают
возможность сочетать лекарственное лечение с
психотерапией, которая по своей сущности опирается именно на
интегративные функции высших отделов мозга. Очень
ограниченное лечебное действие гипнотерапии и
наркотерапии показало, что истинной перестройки невротической
личности невозможно достичь без участия этих
интегративных функций организма.
У психотических больных транквилизаторы снимают
страх, беспокойство, галлюцинации и бред, то есть
внешние проявления глубоких нарушений, которые не только
410


серьезно препятствуют нормальным человеческим
отношениям пациента с внешним миром, его деятельности, но и
мешают проведению психотерапии. Очевидные, заметные
симптомы, в особенности страх, ослабляют высшие
приспособительные функции. Более того, галлюцинации и
бредовые состояния затрудняют контакт с людьми и
побуждают к еще более далекому уходу от реальности. Этот
порочный круг разрывается при удачном применении
лекарственных средств. И все-таки, поскольку лекарство не
устраняет глубинного расстройства личности, а лишь
облегчает вторичные проявления, наиболее проникающим
инструментом лечения является психотерапия.
У ряда специалистов вызывает серьезные сомнения
вопрос, можно ли использовать психотропные средства в
случае невроза. Вторичные симптомы, как, например,
нарушение сенсорного аппарата и умственного процесса,
которое часто делает невозможным общение с пациентом, у
невротических больных встречаются много реже.
Практическим показанием к применению лекарств по-прежнему
остается наличие острого состояния страха, но лечение
должно постоянно держать в 4юкусе основную цель —
восстановить глубинное нарушение личности. Ряд
психоаналитиков сочетают лечение с разумным назначением
психотропных средств, пытаясь при помощи снятия излишнего
беспокойства достичь более благоприятных условий для
психологического воздействия на больного; другие, более
ортодоксальные в своем подходе, считают по формальным
причинам, что применение лекарств серьезно мешает их
работе. Эти психоаналитики полагают, что давать
лекарство — значит пытаться быть волшебником, который хочет
быстро снять симптомы, затрудняя таким образом
собственную задачу как психотерапевта, пытающегося помочь
пациенту раскрыть и понять самого себя.
Не может быть сомнения, что психотропные средства
имеют огромную практическую ценность. Их применение
значительно сократило период пребывания в стационаре
больных с серьезными нарушениями, а кроме того,
облегчило персоналу обслуживание этих пациентов, сделав их
более покладистыми. И что самое важное, гораздо реже
теперь применяются сильнодействующие средства лечения
411


психотиков — электрошок, инсулиновая терапия,
психохирургия. К сожалению, самые трудные больные с
тяжелой депрессией значительно медленнее реагируют на
антидепрессанты, чем на электрошок; тем не менее эти
лекарства дали возможность гуманизировать обращение с
психотическими больными в клиниках, заменив смирительную
рубашку химическим препаратом. Для человека большое
искушение — получить облегчение, укрыться от
неизбежных тягот жизни и повседневных забот, всего лишь приняв
лекарство, вместо того чтобы смело идти навстречу
возникающим трудностям. Однако психологическое привыкание
к добытому химическим путем забытью — это лишь
призрачный выход из положения, по существу, ненадежный
костыль, который только усложняет проблемы,
окружающие нас в повседневной жизни. В столкновении с
реальными проблемами человек учится планировать и бороться за
свое будущее. Страх мобилизует как биологические, так и
психологические резервы в стремлении к выживанию.
Несомненно, в стрессовых ситуациях или в случае
патологических состояний психики чрезмерное напряжение и страх
могут помешать эффективному планированию в
концентрации внимания. Облегчение, полученное при помощи
транквилизаторов, пусть и временное, может иногда
помочь человеку трезво взглянуть на свои внутренне и
внешние затруднения. Но в каждом отдельном случае лишь
компетентная психологическая оценка ситуации поможет
сделать правильный выбор, следует ли назначить пациенту
то или иное лекарство. Неразборчивое применение
психотропных препаратов представляет реальную опасность для
серьезной психиатрической помощи, равно как и для
психической гигиены в целом.
На смену старым лекарствам придут новые средства,
учеными будет проведено немало новых испытаний и проб.
Вряд ли стоит ожидать, что какое-то чудодейственное
средство сможет решить проблему психических болезней, но
исследования того, каким образом действуют эти лекарства на
нервную систему, окажут нам неоценимую помощь в более
полном понимании принципов функционирования мозга.
Чем больше мы узнаём о ретикулярной формации, о лимби-
ческой системе, о гипоталамусе и энзимах, о нейрогормо-
412


нах, действующих в нервной системе, тем стремительней
сокращается эта пропасть между мозгом и разумом. И
сейчас мы уже понимаем, что кора больших полушарий может
блокировать неприятные импульсы, поступающие из других
нейронных центров, при помощи тормозящих разрядов. Мы
называем это психологической репрессией. Мы заметили,
что прерывание цепочеки таламус — кора, подавление
ретикулярной формации или реверберации, процессы,
берущие начало в лимбической доле, имеют определенное
сходство и происходят при вмешательстве лекарств.Придет
день, когда мы поймем, что такое разум; каким образом
беспокойные мысли, чувства, ощущения, одним словом, тот
психологический феномен, который мы называем разумом,
передается, откладывается в памяти и влияет на нас. Все
это будет научным наследием, результатом исследований,
считавшихся некогда лишь психофармакологическими
причудами. Тем не менее пока нам стоит быть более
осторожными, чтобы не переоценить имеющиеся неврологические
знания и не ждать от них больше, чем они могут дать.
Галлюциногены и
экспериментальный психоз
Новое открытие галлюциногенов, средств,
вызывающих кратковременное психотическое состояние, в
недавние годы вновь пробудило надежду, что будет найден
химический состав, который сможет прервать не только
экспериментально вызванный психоз, но и другие
психотические состояния. Попытки человека вызвать у себя
состояние, во время которого он испытывает яркие
фантастические ощущения, значительно превосходят по времени
попытки вылечить психоз. Во все века люди искали средства,
которые позволили бы убежать от тягот жизни: опиум,
например, одно из таких средств, так же как алкоголь и
гашиш. Марихуана, семя кохабы, грибы, бутоны кактуса
пейота и другие подобные им средства известны давно и
многим.
В конце XIX в. из кактуса пейота был выделен
алкалоид мескалин, вызывающий сильные нарушения восприя-
413


тия. В 1950-е годы мескалин применялся для того, чтобы
экспериментально вызывать психотическое состояние; но с
этой же целью использовалось и другое средство,
отличающееся по составу и в десять тысяч раз более сильное, — ди-
этиламид лизергиновой кислоты (ЛСД).
Лизергиновал кислота является активным
ингредиентом спорыньи — грибка, поражающего рожь. Его
галлюциногенные свойства быль открыты случайно в 1953 г.,
когда швейцарский химик д-р А.Хоффман, работая с
производными спорыньи, нечаянно вдохнул один из
синтетических порошков, которыми он пользовался. Позднее он
писал: «Прямо в лаборатории меня охватило странное
ощущение головокружения и беспокойства. Предметы в
поле зрения и фигуры моих коллег в лаборатории как
будто бы изменили очертания... В этой полудреме я покинул
лабораторию и ушел домой, где на меня навалилось
непреодолимое желание лечь и заснуть. Дневной свет казался
неприятно ярким. Я задвинул шторы и тут же погрузился в
странное состояние «опьянения», сопровождаемого
необычно бурным воображением. Закрыв глаза, я увидел
фантастические картины удивительной пластичности,
целый калейдоскоп цветных образов будто надвинулся на
меня. Через два часа это состояние постепенно улеглось»11.
Дальнейшие исследования 40—50-х годов принесли
свидетельства о нарушениях восприятия, смене настроения,
многоцветных галлюцинациях, полных прекрасных
сверкающих геометрических узоров, возникающих при
применении данных препаратов.
Исследователи пока не смогли установить причины тех
ярких переживаний, которые вызывают мескалин и ЛСД;
оба состава, похоже, оказывают одинаковый
психологический эффект на человека и на животных. Теоретически
предполагается, однако это еще не подтверждено, что
мескалин, сходный по структуре с адреналином, в организме
превращается в один из продуктов разложения
адреналина — адренохром, — который и вызывает
галлюцинаторное состояние. Сама по себе проблема метаболизма
адреналина в организме — один из главных предметов
биологических исследований последних лет.
414


С другой стороны, ЛСД содержит ядро индола,
присутствующего также в серотонине и составах раувольфии;
похоже, что ЛСД — антагонист серотонина, что отчасти
может объяснить его психомиметические (психотоподобные)
свойства. Однако мы все еще не знаем, как связаны
аномальное количество серотонина и психические
заболевания. Некоторые из исследователей считают, что, сочетая
ЛСД с психотерапией, можно преодолеть репрессию и
вынести неосознаваемые конфликты на уровень сознания,
где с ними можно справиться. Правда, в настоящий
момент применение ЛСД в этой области находится лишь в
стадии экспериментов, а нейрофизиологические и
психологические явления, вызываемые этим наркотиком,
остаются пока загадкой.
Шизофрения —
гордиев узел психиатрии
Еще более загадочную и давнюю тайну являет собой
шизофрения. Урон, наносимый этой болезнью, огромен. К
шестому десятилетию нашего века, как подсчитано, 25%
всех больничных коек в Соединенных Штатах было занято
больными шизофренией. Половина из почти миллиона
психически больных американцев — шизофреники.
Двадцать три процента всех пациентов, принимаемых в
психиатрические клиники, диагностируются как шизофреники.
Несомненно, шизофрения — одна из главных опасностей
для здоровья в Соединенных Штатах.
Лечение шизофрении серьезно затруднено вследствие
почти непостижимой природы этого заболевания. Даже
лекарственное лечение болезни страдает от того, что
шизофрении до сих пор не удалось дать этиологическое
объяснение. Существует две главные школы, отличающиеся своим
подходом к шизофрении: органическая — традиционная и
преобладающая в медицине, и психологическая. С
недавних пор наметился путь к более всеобъемлющему взгляду,
который использует данные, полученные путем как
биохимических, так и психологических исследований.
Биологические теории по поводу шизофрении восходят
к древности, к эре Гиппократа, когда все острые психиче-
415


ские заболевания считались результатом расстройства
телесных жидкостей. В современный период, как мы видели,
Крэпелин и Блейлер полагали, что болезнь имеет
органическую природу, хотя Блейлер предпочитал заниматься
«фундаментальными» психологическими проявлениями,
такими, как нарушенные аффекты, ослабление
ассоциаций, аутическое отделение от внешнего мира, глубокое
раздвоение.
В 1920-х годах Эрнст Крёчмер в Германии (1888—
1964) и В.Г. Шелдон в Соединенных Штатах
одновременно предприняли попытку соотнести различные
психологические типы с различными видами психозов. Крёчмер
заметил, например, что очень худые люди, которых он отнес
к лептосомному, или астеническому, типу, а Шелдон — к
эктоморному типу, гораздо более подвержены заболеванию
шизофренией, чем полные, пухлые (по Шелдону — эндо-
морфный тип), предрасположенные в свою очередь к
маниакально-депрессивному психозу. Те люди, которых
Крёчмер назвал атлетическим типом (по Шелдону —
мезоморфный тип ), как будто бы менее подвержены
психическим заболеваниям. Слишком много, однако, есть
исключений из этого правила, чтобы принять данную гипотезу
как доказательство причины биологического нарушения.
Более убедительным выглядит статистическое
исследование, учитывающее частоту заболеваемости шизофренией,
проведенное Ф.Дж. Кальманом. Статистика показывает,
что хотя в Соединенных Штатах заболевает шизофренией
чуть менее одного процента всего населения, однако у
родителей-шизофреников 16% детей наследуют болезнь.
Более того, Кальман обнаружил, что в тех случаях, когда
больной является одним из однояйцевых близнецов,
второй близнец заболеет в 86 случаях из 10012. Не существует
генетических исследований, которые могли бы объяснить,
почему у остальных 14% близнецов болезнь не
развивается. Среди разнояйцевых близнецов в случае болезни одного
из них второй заболевает лишь в 14 случаях из 100, что в
процентном отношении характерно для любых сиблингов.
Очень важным для исчерпывающей оценки этих цифр
было исследование тех близнецов, которые оказались
разлученными и выросли в разных условиях и окружении. Од-
416


нако на данный момент есть лишь два свидетельства о
близнецах, живших врозь и заболевших шизофренией. Но
и в этих случаях разлучение не было полным, между
близнецами сохранялись контакты, и довольно частые.
Идентичные близнецы, развивающиеся в одной плаценте, часто
испытывают и одинаковое к себе отношение со стороны
родителей. Их нередко путают не только чужие, но и
родители, что может вести к проблемам в отношении осознания
ими уникальности своей личности. Кроме того, близкую
психологическую связь между разнояйцевыми близнецами
нельзя сравнить с той, что связывает идентичных
близнецов. Правда, эти утверждения не подкреплены
психологическими исследованиями. По всей видимости,
генетический фактор весьма существенен в случае с шизофренией.
Это не означает, что пагубные расстройства в младенчестве
и детстве не могут впоследствии также привести к
шизофрении.
Все больший интерес проявляется ныне к
биохимическим факторам как этиологическим агентам в
возникновении психического заболевания, в особенности
шизофрении. Например, швейцарский биохимик С.Акерфельдт в
1957 г. обнаружил, что в крови больных шизофренией
имеется медьсодержащий энзим церулоплазмин.
Появилась, казалось, возможность диагностировать болезнь, но
радость скоро сменилась разочарованием, так как другие
исследователи доказали, что в крови любого человека при
недостатке витамина С содержится то же вещество.
Пациенты Акерфелъдта находились в клинике длительное время
и, конечно, страдали хроническим недоеданием либо в
силу того, что не принимали пищу из-за своей апатии, либо
просто из-за скудости больничного рациона. А хроническое
недоедание, естественно, несет за собой вторичные
биохимические аномалии, и, значит, те биохимические
отклонения, что приписываются шизофрении, на самом деле
просто результат недоедания.
Одна из самых сложных проблем исследования
шизофрении заключается в том, что этот диагноз превратился во
что-то вроде мусорной корзины. Большое число несхожих
болезней диагностируется как шизофрения. Более того,
хронически возбужденные люди, страдающие сильным
14—29
417


чувством беспокойства, показывают физиологические
реакции, которые прослеживаются при помощи
биохимических тестов. Таким образом, причину болезни нельзя
объяснить этими вторичными химическими изменениями.
Некоторые психиатры доказывают, что, если нарушенный
химический обмен — даже если это всего лишь вторичный
результат, а не причина болезни — восстановить до
нормы, пациенты не будут страдать от тревожащих их
симптомов шизофрении; но прежде, чем данная теория может
быть должным образом проверена, следует добиться более
точного понимания биохимии мозга.
Результаты биологических исследований по
шизофрении весьма сомнительны; с другой стороны,
психологические теории по поводу этой болезни столь же
неубедительны. Более 60% шизофреников демонстрируют улучшение,
а те, у кого улучшения не наблюдается, в равной степени
плохо поддаются и психотерапии, и биологическому
лечению. Психологические же теории значительно труднее
оценить объективно, а кроме того, пристрастие
психотерапевта зачастую затемняет истинную картину результатов.
Фрейд полагал, что пациент-шизофреник не
испытывает перенесения чувств на врача, поэтому его не стоит
подвергать психоанализу. Напротив, Юнг, первым
попытавшийся лечить шизофреников при помощи психоанализа,
считал, что шизофреники вполне поддаются
психоаналитическому лечению. А Адольф Мейер посвятил себя
изучению жизненного пути своих пациентов, пытаясь
обозначить стрессовые факторы; он заключил, что «парегресиас»
(это термин для обозначения шизофрении) вызывается
аккумуляцией психологических стрессов в течение всей
жизни индивида.
Еще более показательными, нежели описательная по
существу работа Мейера, были исследования, проведенные
на добровольцах. Эти исследования показали, что люди,
экспериментально лишенные чувственных ощущений —
зрительных, слуховых, тактильных, — страдают от
галлюцинаций и бредовых состояний, сходных с теми, что
проявляются при шизофрении.
Изучение группы родителей, имеющих здоровых детей,
не показало каких-либо четких моделей, по которым их
418


можно было бы отличить от родителей детей-невротиков.
Сравнительно новый психологический взгляд на проблему
шизофрении принес семейный подход. Обнаружилось, что
шизофренический больной влияет на всех членов семьи, и
влияет столь сильно, что часто, если он выздоравливает, у
другого члена семьи может обнаружиться эмоциональный
срыв. Эти исследования ведут к более глубокому
пониманию эмоциональных взаимосвязей между членами одной
семьи. Однако, поскольку причина расстройства и
нарушения по шизофрении до конца не установлена, сейчас было
бы неуместно рассматривать различные
психотерапевтические подходы к лечению шизофренических пациентов.
Как бы ни отличался психологический подход от
органического, на практике происходит их интеграция,
сближение. Нынешняя модель этиологии заболевания
утверждает, что болезнь обуславливается не каким-то одним, но
множеством причинных факторов. Одна из современных
психосоматических моделей предполагает, что в корне
нарушений лежит психологическая и органическая
уязвимость в совокупности с внезапным эмоциональным
стрессом. В некоторых случаях имеется генетическая
предрасположенность; при этом достаточно слабого внезапного
толчка, чтобы болезнь развивалась. Там, где генетическая
предрасположенность минимальна, для возникновения
болезни нужен исключительно сильный стресс.
В настоящее время идут исследования, имеющие целью
установить взаимосвязь между биологическими и
приобретенными факторами. Группа ученых из Института
психического здоровья Мичиганского университета считает, что
биологическая уязвимость в сочетании со стрессовыми
факторами в период младенчества и детства приводит к
нарушению поведения, если случается внезапный
эмоциональный стресс. Многоотраслевой подход, когда изучаются
и сопоставляются примеры физиологических, химических,
а также психологических реакций на стрессовые ситуации,
представляет собой идеальную модель исследовательской
группы. Гордиев узел шизофрении не будет разрублен
каким-то одиночкой с саблей в руках, но он будет постепенно
развязан путем сотрудничества ученых разных
направлений и школ.


Глава 19
РАЗВИТИЕ ПСИХОЛОГИИ
Теория личности
В первые два десятилетия XX в. Фрейд и его
последователи были заворожены только что открытым миром
неосознанного в психике. Анализ сновидений и метод
свободных ассоциаций оказались весьма эффективными
инструментами познания, и прежде чисто философское понятие
бессознательного стало подвластно методическому
исследованию. Фрейд и его первые последователи уделяли
большое внимание демонстрации бессознательных явлений —
эдипова комплекса, комплекса кастрации, подавленных
соревновательных чувств сиблингов, прегенитального,
регрессивного психического содержания, проявляющегося в
невротических и психотических симптомах, равно как и в
искусстве, фольклоре и мифологии. Это была эра расцвета
искусства толкования.
Публикация работ Фрейда «За пределами принципа
удовольствия», «"Я" и "Оно"» и «Торможение, симптом
и страх» открыла новую эру. Психоаналитики уже не
ограничивались изучением лишь отдельных изолированных
проявлений вытесненного душевного содержания; они
пытались найти этим проявлениям место в контексте той
сложной функциональной системы — цельной
личности, — которую Фрейд предпочитал называть «душевным
аппаратом». Само душевное содержание перестало
привлекать к себе все внимание ученых; теперь аналитики
заинтересовались динамическими взаимосвязями между
вытесненными и вытесняющими силами. Искусство
толкования принималось как данность; интерес сдвинулся в
направлении раскрытия динамических принципов внут-
420


ренней организации личности в целом. Эта смена
знаменует собой начало психоаналитической психологии «Я».
Адаптационный характер развития «Я» был уже
предсказан Фрейдом, когда он провел разделительную черту
между принципом удовольствия и принципом реальности.
Он считал принцип реальности результатом постепенного
приспособления организма к реалиям внешнего мира.
Изначально неорганизованное состояние, когда каждый
импульс стремится получить удовлетворение независимо от
других сосуществующих стремлений, постепенно
трансформируется в организованную систему, где отдельные
импульсы гармонически сочетаются и подчиняются друг
Другу» одновременно приспосабливаясь к условиям
окружающей реальности. Эта трансформация и есть
адаптационный процесс, сущность созревания и результат
координационных способностей «Я».
Ференци в своей работе «Развитие чувства реальности»
впервые детально описал раннюю стадию адаптационного
процесса, начиная с магического мышления и до перехода
в конечном итоге к реалистическому мышлению,
основанному на чувстве реальности. За этой первой попыткой
анализа в области психологии «Я» последовали очерки
Фрейда, где ясно прослеживается возрастающий интерес к ин-
тегративным аспектам поведения.
Существенный вклад в психологию «Я» внес Герман
Нюрнберг. В своей статье о шизофрении он писал о
«синтетических функциях»1 «Я», которые нарушаются при этой
болезни, а в более поздних работах подтвердил точку
зрения Фрейда, утверждая что «Я»: 1) примиряет конфликт
автономных инстинктов с «Оно» и их конфликт между
собой таким образом, что достигается единство чувства,
действия и желания, ибо «Я» не выносит противоречия;
2 ) приводит инстинктивные наклонности «Оно» в
гармонические отношения с требованиями реальности;
3 ) поддерживает равновесие между требованиями «Сверх-Я»
и реальности, с одной стороны, и стремлениями «Оно» — с
другой2. Нюрнберг выводил динамический источник
синтетических функций «Я» из инстинкта жизни — Эроса.
Первую систематическую попытку применить эту
структурно-функциональную теорию личности к понима-
421


нию неврозов и психозов сделал Франц Александер в своем
«Психоанализе цельной личности» (1929). В этой книге
автор попытался описать три психиатрических
расстройства — конверсивную истерию, невроз навязчивых
состояний и маниакально-депрессивный психоз — как различные
формы нарушения взаимодействия между репрессивными
функциями «Я» и вытесненными влечениями. Следуя за
основным догматом Фрейда, что всякий невротический
симптом представляет собой компромисс между
репрессивными силами «Я» (то есть «Сверх-Я») и подавленными
силами «Оно» (то есть «Чуждым Я»), Александер предложил
три типа компромисса, каждый из которых характерен для
одной из названных психических болезней. Глубоко
развившийся невроз навязчивых состояний демонстрирует два
вида симптомов. Один вид симптомов включает
навязчивые идеи сугубо асоциальной природы, как, скажем,
желание избить человека, совершить инцест, убить близкого
родственника или положить в рот что-либо мерзкое, что
является неприкрытым выражением младенческих
импульсов, в другое время подавленных. Вторая группа
симптомов — это обязательные ритуалы, которые в отличие от
асоциальных идей представляют собой, напротив,
преувеличенное соблюдение общественных привычек: постоянное
мытье рук, длительные процедуры принятия душа или
ванны (особая чистота), преувеличенная тщательность
(педантичность). Обувь ставится предельно аккуратно, под
прямым углом к постели. Двери и ящики закрываются
медленно и тщательно, предметы в ванной комнате или в
кармане скрупулезно пересчитываются. Заучиваются и
дотошно повторяются все станции между двумя пунктами
или, например, имена президентов, которые называются
всегда в строгом порядке3. Эти преувеличенные
социальные ритуалы сопровождаются определенными чертами
характера: невротики, как правило, сдержанны во всех
своих действиях и очень внимательны, пунктуальны и
ревностны в соблюдении мельчайших условностей и
любезностей, принятых в обществе. Они страдают от
парализующих сомнений, которые пропитывают все их поведение,
угнетая личность. Любую проблему они рассматривают со
всех сторон и в результате не могут решиться ни на что.
422


Александер предположил, что эти индивиды способны
столь открыто выражать тенденции «Чуждого Я>, не
облекая их в навязчивые идеи, благодаря тому, что их совесть,
так сказать, подкуплена их чрезмерно обязательными
общественными ритуалами и тенденциями характера.
Сходное равновесие между «Чуждым Я* и социальными
наклонностями имеется и в случае
маниакально-депрессивного психоза. Здесь, однако, два вида симптомов следуют
один за другим в двух фазах болезни. В депрессивной фазе
пациент заторможен и слабоумен; он обвиняет себя в
греховности, наказывает себя самоуничижением, иногда
голодает. В маниакальной фазе он агрессивен, сексуально
распущен, властен, необуздан. Александер, следуя теориям
Фрейда и Абрахама, считал, что в депрессивной фазе
индивид наказывает себя за асоциальную невоздержанность в
мыслях, а иногда и в действиях, но наказывает настолько
жестко, что в конечном итоге приходит к рубежу, когда
чувствует, что уже с лихвой рассчитался за свои грехи и
поэтому свободен вести себя раскованно и вольно, что и
начинается в маниакальном периоде. В депрессивной фазе
он как бы переплачивает свои долги перед совестью, так
что приобретает в результате моральный капитал, который
можно тратить.
Александер применил тот же динамический принцип,
объясняя конверсивные симптомы истерии, имеющие
двойное символическое знание. Они означают одновременно и
удовлетворение тенденций «Чуждого Я», и их отрицание.
Истерия представляет собой одновременное удовлетворение
и наказание: последнее проявляется в потере какой-либо
способности, например происходит паралич ноги или
судорога руки. Александер, таким образом, описал три формы
психопатологических механизмов: однофазный , с
одновременным удовлетворением репрессивной и подавленной
тенденций истерии; двухфазный , но одновременный,
как при навязчивых состояниях; двухфазный, но
последовательный, как в маниакально-депрессивном психозе.
В своей работе «Заметки об отношении комплекса
неполноценности к комплексу вины» (1938) Александер
разграничил психологию чувства вины и психологию чувства
неполноценности, то есть стыд. В психоаналитической литературе
423


той поры термины «вина» и «стыд» использовались как
взаимозаменяемые; Александер показал, однако, что они
имеют различное эмоциональное содержание и совершенно
противоположные функциональные результаты. Чувство
вины — это реакция на какое-либо неправильное действие,
совершенное или замысленное по отношению к другому, что
вызывает стремление получить наказание. Виновный
человек, таким образом, ищет наказания; далее, его вина,
тормозя дальнейшую агрессивность, имеет парализующий
эффект. Такая реакция наиболее наглядным образом
просматривается у депрессивных пациентов, заторможенных и
отсталых, обвиняющих себя в греховности. Стыд, с другой
стороны, — это реакция на ощущение слабости,
неумелости, униженности по отношению к другим.
Психологическая реакция на стыд противоположна реакции на чувство
вины: она стимулирует агрессивность. Чтобы избавиться от
стыда, индивид должен доказать, что он не слаб, что он
может победить того, кто опозорил его. Стыд — настолько
примитивная реакция, что проявляется даже у животных; но
чувство вины может возникнуть лишь тогда, когда у
индивида развивается совесть, то есть — иначе — когда он осознает
и принимает моральные ценности своего круга. Это
разграничение между виной и стыдом было весьма ценным для
понимания психопатологических явлений, в особенности
общеизвестного порочного круга, столь характерного для
различных неврозов. Враждебные, агрессивные, отчужденные
импульсы вызывают чувство вины; оно в свою очередь
подавляет возможность человека утвердиться в соревновании
с другими. Невозможность самоутвердиться тормозит
успешное соревнование с другими, парализует агрессивность
и враждебность, которые впоследствии будут также
подавлены чувством вины. Таким путем создается замкнутый
порочный круг, который лежит в основе многих
невротических расстройств.
В 1953 г. Герхарт Пирс и М.Б. Зингер применили
концепцию Александера к культурам разных народов,
подразделив их на «культуру вины» и «культуру стыда», то есть на
два типа общества — одно, где поведение определяется
чувством вины, и другое, где преобладает стремление
избежать чувства стыда4. Например, японцы, для которых
424


главное — сохранить лицо, относятся к культуре стыда, а
гутгериты, среди которых высок процент депрессий,
связанных с чувством вины, принадлежат к культуре вины5.
Теория Фрейда о том, что структурно личность состоит
из «Я* («Эго»), «Сверх-Я» ( «Супер-Эго») и «Оно» («Ид»),
была изначально полезной для понимания внутрипсихиче-
ских процессов. Постепенно, правда, стало очевидным, что
более правильно выделять различные функции психики,
нежели делить ее самое на изолированные отсеки. Алек-
сандер попытался оформить функциональную теорию
личности. Он различил четыре основные функции: 1 )
восприятие субъективных нужд — внутренняя перцепция;
2 ) восприятие сведений из окружающего мира — внешняя
перцепция, или «чувство реальности»; 3) интеграция
данных внешнего и внутреннего восприятий, ведущая к
планированию определенных действий для удовлетворения
субъективных нужд; 4 ) контроль произвольного
двигательного поведения — исполнительная функция «Я»6.
Функциональная теория Александера позволяет
рассматривать психопатологию как нарушение одной или
нескольких из этих основных функций «Я». Массивное
вытеснение, например, есть расстройство способности к
внутренней перцепции. Вытесненные из сознания,
подавленные стремления не могут быть интегрированы, значит, не
могут привести к планированному произвольному
действию — ситуация, характерная для истерии. При
навязчивых состояниях интегративная функция нарушается одной
из первых: тенденции «Чуждого Я» проникают в сознание,
но остаются изолированными, словно чужеродные тела, не
интегрируясь с остальным умственным содержанием. При
нарушениях поведения заметно нарушена экзекутивная
(исполнительная) функция, в особенности очень важный
ее аспект — контроль над импульсами. При психозах
значительно страдает чувство реальности. Во всех
психических расстройствах, однако, нарушается каждая из этих
функций в большей или меньшей степени.
Большая часть из обсуждаемых здесь работ
фокусировалась на умственном аппарате как на сложной динамической
системе; делались попытки воссоздать взаимодействие
различных функций «Я» и построить всеобъемлющую теорию
425


личности по главным направлениям фрейдовских
концепций. Теперь же мы обращаемся к двум весьма значительным
концепциям более описательного характера, связанным с
эмпирическим основанием той неуловимой абстракции,
которую различные авторы обозначают как «Я*, или «Эго»:
трудам Пауля Шильдера (1886 — 1940) и Пауля Федерна
(1872 — 1950). Серьезная описательная разработка
Паулем Шильдером концепции телесного образа сделала более
конкретным понятие <Я». Шильдер рассматривал «Я» как
неубывающую сущность, важным компонентом которой
является осознание своего тела и его функций: то есть индивид
осознает, что движения его тела подвластны его воле.
Шильдер утверждал, что для существа, которое не может
двигаться, его тело и внешний мир будут абсолютно
идентичны. «Термин «Я* имеет значение лишь постольку,
поскольку относится к чему-то постоянному и неизменному...
Если я говорю, что «вчера я был другим человеком», я не
имею в виду, что мое «Я» изменилось: изменились лишь
жизненный опыт моего «Я» и способы приобретения этого
опыта. «Я» — нечто постоянное и не изменяющееся во времени;
более того, мы приписываем каждому «Я» особую
уникальность. Мое мышление, чувствование, действие уже
априори совершенно отличны от твоего... «Я» думает, чувствует,
воспринимает, имеет прошлое и настоящее. Нельзя сказать,
что опыт есть свойство или часть «Я», ибо любой опыт
предполагает наличие «Я»; «Я» существует в действиях
независимо от их объектов. Тот факт, что цельность «Я» сохраняется,
несмотря на множественность его действий, может быть
лишь описан, но не объяснен»7. В своих утверждениях
Шильдер предвосхитил концепцию о чувстве тождества
«Я», которую позднее продолжил и развил Эрик Эрик сон в
своей книге «Детство и общество».
Осознание собственного тела, однако, не зависит от
фактических чувственных восприятий. Шильдер
продемонстрировал это на примере общеизвестного факта, что
пациенты, лишившиеся какой-либо конечности, и после
ампутации продолжают испытывать ощущение
присутствия уже не существующего члена, ощущают боль,
воспринимаемую именно из данного участка тела. В своих
рассуждениях относительно телесного образа Шильдер черпал
426


примеры из классических работ Гольдштейна и Гелба,
посвященных проблемам психогенной слепоты и мозговых
травм. Он же в свою очередь оказал влияние на Томаша
Саса, который в своей книге «Боль и удовольствие*
продолжил разработку этих наблюдений, придя к ряду
теоретических выводов.
Не менее важный вклад в психологический анализ «Я»
сделал Пауль Федерн. Шильдер подчеркивал, что «Я* есть
столь вездесущий компонент сознания, что оно не
ощущается, как другие объекты сознания; иными словами,
человек не осознает специфически того, что он осознает
непрерывно. Федерн постулировал далее, что конкретное
изучение «Я» может иметь смысл лишь в том случае, когда
наблюдаются резкие нарушения ощущений «Я». Согласно
Эдоардо Вайссу, признанному знатоку работ Федерна,
♦чувство «Я», которое вездесуще, обычно не осознается, а
легкие нарушения и отклонения проходят незамеченными.
В то же время момент интроспекции, самоанализа
покажет, что различные степени осознания «Я» — опыт
достаточно распространенный. Уставшие или сонные, мы
чувствуем оцепенелость; вставая после освежающего сна или
получив волнующее известие, мы ощущаем прилив
энергии, чувство «Я» усиливается. Такие динамические
вариации указывают — как считает Федерн — на
существование «катексиса «Я», который он рассмотрел с разных
сторон*8. В своих комментариях по поводу работ Федерна
Вайсе заключает, что Федерн внес значительный вклад в
психологию «Я» скорее своим «точным и подробным
описанием внутреннего опыта, нежели теоретическими
гипотезами*9.
Федерн помог обозначить психологическое значение
пределов «Я*. По его мнению, осознание «Я* не статично,
оно подвергается постоянным колебаниям, зависимым от
того, что Федерн назвал «либидозным катексисом*, то есть
эмоциональным вкладом, или зарядом. Если «Я» отбирает
свой вклад в некий объект, иначе сказать — лишает его
своего интереса, объект кажется отстраненным. Схожее
отстранение от собственного «Я* есть чувство
деперсонализации, известное явление при некоторых
невротических и психотических состояниях. Деперсонализация (по-
427


теря чувства реальности в отношении самого себя) часто
влияет на телесный образ. Недостаточное наполнение либо
телесного, либо психического «Я» может вызываться
различными причинами психологического, эмоционального
характера. Как говорит по этому поводу Эдоардо Вайсе,
«"Я" может реагировать на конфликтную внешнюю
ситуацию отстранением от органов чувств, оставляя, таким
образом, внешний мир где-то за пределами реальности; и
точно так же может отстраниться от телесного органа,
ставшего источником неприятных ощущений, равно как и
от какого-либо неприемлемого желания или афо^екта»10.
Интерес к психологии «Я* получил дополнительный
толчок с появлением книги Анны Фрейд *"Я" и
механизмы защиты* (1936), где она разъясняет различные
защитные механизмы «Я», при помощи которых стремления
«Чуждого Я* удерживаются за пределами сознания.
Ключевой защитный механизм — вытеснение. Зигмунд Фрейд
считал вытеснение главным средством, при помощи
которого слабое детское <«Я» защищает себя от импульсов,
приведших его ранее к конфликту с окружением. Ребенок еще
не научился контролировать импульсы, которые он
осознает: какой бы импульс ни пришел в его сознание, он
выполняется сразу. Так, ребенок открывает для себя, что
единственный способ хранить себя от неприятностей — это
подавить импульс и таким образом избавиться от искушения. В
дополнение к вытеснению существуют вспомогательные
защитные механизмы: в далеко не полном их списке
можно упомянуть сверхкомпенсацию, рационализацию
(логическое осмысление), проекцию, обращение импульсов
против самого себя, отделение мыслей от чувств.
Систематизированное описание Анной Фрейд этих защитных
механизмов обозначило поворот интереса от содержания
вытесненного материала — анализа «Оно* — к изучению
функциональных процессов, при помощи которых «Я* пытается
сохранить свою целостность.
Стало ясно, что природа психопатологии определяется
не только специфическим содержанием импульсов
«Чуждого Я», но и методами защиты, которыми «Я» пользуется
в борьбе с ними. Отражение, например, — типичный
защитный механизм при параноическом состоянии; непри-
428


емлемый враждебный импульс, прорвавшийся сквозь
барьер вытеснения в область сознания, приписьгаается
кому-то другому: «Это не я хочу напасть на него, это он
за мной гонится*. Обращение агрессивных импульсов на
себя — основная защита при депрессивном состоянии:
самоубийство есть крайнее проявление этого механизма.
Анна Фрейд первой описала еще один распространенный
защитный механизм — отождествление себя с
агрессором. Страшась выразить гнев против более сильного
агрессора, индивид отождествляет себя со своими
мучителями и обращает свой гнев на беззащитную жертву. Этот
механизм позже наблюдался в концентрационных
лагерях, где некоторые заключенные вели себя столь же
жестоко по отношению к соседям, как надзиратели по
отношению ко всем заключенным.
Позже Анна Фрейд сделала упор на адаптационные
аспекты функций личности. Нормальность зависит от того,
насколько прочна способность «Я» примирить импульсы
«Оно» с требованиями «Сверх-Я» и с влиянием
окружающего мира, а также от контролирующей функции «Я*11. По ее
мнению, задачи «Я» могут в сумме быть выражены так —
посредничество, наблюдение и контроль за импульсами, —
что в большой степени соответствует концепции
Александера о четырех основных функциях «Я».
В 1939 г. Хайнц Хартманн сделал попытку прояснить
некоторые фундаментальные аспекты психологии «Я».
Главная мысль Хартманна была в том, что функции «Я»
изучались психоаналитиками исключительно с точки
зрения его роли как посредника между инстинктивными
стремлениями и способностью к оценке, присущей «Сверх -
Я». Хартманн предложил взглянуть более пристально на
функции «Я», связанные не с решением внутренних
конфликтов, а с процессом приспособления индивида к его
окружению, такие, как: «восприятие, намерение, узнавание
предметов, мышление, язык, феномен памяти, фазы
двигательного развития — хватание, ползание, ходьба...». Он
не утверждал, что эти адаптационные процессы «остаются
не затронутыми психическими конфликтами или не
вовлекаются в другие конфликты»12. Тем не менее он предло-
429


жил рассматривать эту деятельность как
«бесконфликтную* сферу «Я», назвав эти функции ♦автономными».
Обозначение Хартманном бесконфликтных
автономных функций «Я» послужило как бы реакцией на
пренебрежение теми адаптационными, рациональными
процессами, путем которых «Я* в конечном итоге научается
одолевать окружающий его мир. Приспособительные функции,
очевидно, имеют фундаментальное значение:
биологическая задача «Я» предполагает больше, нежели просто
умение справляться с внутренними конфликтами. Труд
Фрейда «"Я" и "Оно"» повлиял на то, что «Я» стало
рассматриваться как внутренний регулятор, который старается
сохранить постоянные оптимальные условия в самом
организме. Эта внутренняя стабильность нарушается
субъективными потребностями, которые зачастую противоречат
друг другу, общепринятым социальным нормативам,
окружающему миру. Верно, что внешние адаптивные функции
меньше зависят от специфических внутренних
конфликтов; и тем не менее они находятся в постоянной борьбе с
требованиями реальности. Другими словами,
приспособление к внутреннему и внешнему миру есть
основная функция «Я». Обозначить дисгармонию между
субъективными потребностями и «Сверх-Я» как конфликт, а
затем называть проблему внешней адаптации
«бесконфликтной» — значит идти по неверному пути. Это разграничение
мешает выработать теорию «Я», применимую к основной
функции «Я» — приспособиться как к внутреннему, так и
к внешнему миру. Вечная борьба с реальностью должна
также рассматриваться как конфликт, если мы хотим
сохранить главное значение термина «конфликт».
Упор Хартманна на автономные функции «Я», с другой
стороны, хорошо сочетается с основными биологическими
принципами. Все функции организма имеют свое
специфическое автономное назначение. Хватательные движения
руки имеют свою технологию, которой нужно научиться,
как и ходьбе. Внутренние конфликты могут помешать
такому научению; тем не менее, сложные физические
действия имеют свои собственные внутренние законы,
основанные на механике — превращении химической энергии в
механическую работу, — а также на специфической ана-
430


томии и физиологии органов, участвующих в этих
действиях. Адаптивные функции «Я» также основываются на
собственных законах, наиболее сложными из которых
являются психологические законы мышления, лишь недавно
ставшие предметом психологического исследования. Харт-
манн сформулировал мысль о том, что самым важным
аспектом автономных функций организма является то, что
они существуют не только для удовлетворения
биологических потребностей, но могут применяться и как источник
удовольствия. Например, жеребенок, резвящийся на лугу,
бегая по кругу, получает удовольствие от этого
стимулирующего и совершенно бесцельного действия. В этом смысле
можно говорить об автономных функциях «Я». Понятие
♦функционального удовольствия»13 было впервые введено
венским психологом Карлом Бюлером (1879 — 1963), а
позже использовано Робертом Уэлдером и Францем Алек-
сандером для понимания процесса игры, что привело к
пересмотру теории инстинктов14.
Попытки Хартманна применить выводы психологии
«Я» к практике психоаналитического лечения были
поддержаны Эрнестом Крисом и Рудольфом Ловенштейном. Крис
предложил полезную идею — регрессия на службе «Я». Его
гипотеза проливает свет на творческие процессы в
искусстве и литературе, касаясь той области, которой
психоаналитики явно пренебрегали. Он считал, что бессознательное
содержит не только стремления «Чуждого Я», вытесненные
из области сознания из-за своей неприемлемости, но оно
также является генератором творчества, который может
быть активизирован при помощи интегративной
деятельности «Я».
Все более возрастающий интерес к функциональным
концепциям побуждал ученых к дальнейшей разработке
фрейдовской структурной теории личности. Ниже мы
приведем размышления Мелани Клейн относительно ранних
фаз развития «Я». Ее интересовал прежде всего процесс, в
ходе которого самые первые родительские образы
запечатлеваются в «Я>, в особенности те «плохие» образы, что
позже «преследуют» ребенка. Самый тщательный пересмотр
структурных концепций Фрейда был проведен британским
психоаналитиком У.Роналдом Фэрберном (1889 — 1964),
431


который предложил свою систематизацию психологии «Я*,
основанную на мысли, что теория импульсов должна быть
пересмотрена в определениях структурной теории. Фэр-
берн объясняет вытеснение как результат расщепления
«Я*, которое происходит еще до образования эдипова
комплекса или формирования «Сверх-Я*. Это расщепление
само по себе — результат знакомства с хорошими или
плохими объектами; борьба между этими запечатлевающимися
хорошими или плохими образами составляет суть его
теории личности. Это первоначальное расщепление еще не
связано с моральными соображениями и предвосхищает
формирование «Сверх-Я*. «Вытеснение зарождается как
защита против плохих образов, а... утверждение «Сверх-Я>
представляет собой добавочный, более поздний способ
защиты (моральная защита), соответствующий образованию
нового уровня структурной организации, под которым
сохраняется прежний уровень (слой)*15. Фэрберн
утверждает, что расщепление при шизофрении может иметь своим
источником защиту против тех первоначально
запечатленных плохих образов, которые стали частью личности. Они
являются либо «возбуждающими*, либо «отвергающими*
объектами. Несмотря на умозрительную природу
рассуждений Фэрберна, они представляют серьезную
побудительную силу для дальнейшего уточнения основных концепций
раннего периода развития «Я*.
По нашему мнению, структурным теориям было
уделено, пожалуй, преувеличенно много внимания вследствие
умозрительных гипотез о статических структурных блоках
внутри «Я*. Как уже упоминалось, даже концепция
«Сверх-Я* понемногу уступает функциональной точке
зрения, заменяющей идею о некоем четко очерченном, более
или менее статичном блоке внутри личности. С другой
стороны, структурные гипотезы о раннем развитии «Я*, если
не понимать их слишком буквально, могут принести пользу
при анализе сложных внутрипсихических конфликтов,
наблюдаемых при депрессиях, в случаях шизофрении и в
особенности в редких случаях так называемой
множественной личности.
Несмотря на постоянный интерес к структурным
гипотезам, в особенности к вопросам адаптационной ориента-
432


ции, все больше и больше внимания уделялось принципу
стабильности, предложенному Фрейдом. В книге «За
пределами принципа удовольствия* Фрейд описал такую
форму регрессии, которая сильно отличалась от первого
описанного им случая. Первоначально он рассказал о
человеке, пытавшемся избежать неразрешенного конфликта
путем регрессии к более раннему состоянию, когда он
был счастлив и удовлетворен. Индивид как бы отступает
в своих чувствах и поведении «в старые добрые времена»,
когда он еще чувствовал себя уверенно. Некоторые
повторяющиеся сновидения пациентов, страдающих от
травматических фронтовых неврозов, навели Фрейда на мысль,
что существует еще одна форма регрессии — возврат к
неразрешенному прошлому конфликту. Фрейд заметил,
что некоторые из пациентов, получившие во время
военных действий жестокий шок, нередко в своих
сновидениях воспроизводили те же травматические ситуации, что
отнюдь не вызывало удовлетворения или приятных
ощущений. Эти сновидения явно противоречили принципу
удовольствия. Фрейд объяснил это парадоксальное на
первый взгляд явление как запоздалую попытку «Я»
справиться с ситуацией, которая первоначально подавила его
сильнейшим возбуждением. На основе данного
наблюдения Фрейд сформулировал принцип «последующего
овладения», определив его как один из основных свойств <Я»
и способ, при помощи которого «Я» пытается сохранить
устойчивость и равновесие.
Абрахам Кардинер в своей исчерпывающей
монографии «Травматические фронтовые неврозы» (1941) развил
далее мысль о принципе запоздалого овладения.
Стремление «Я» к овладению ситуацией он считал очень важным и
рассматривал его как проявление функции сохранения го-
меостаза, попытки восстановить равновесие, нарушенное
сильнейшим воздействием внешних раздражителей,
прорвавших внутренний защитный барьер. Кардинер
различал два вида овладения: активное овладение — когда
раздражающий объект удается полезно использовать или
когда успешно преодолевается препятствие; и пассивное
овладение — когда организму удается убежать, избавить-
433


ся от гибельного объекта или укрыться от него каким-то
иным путем16.
В другой статье Кардинер объясняет симптомы
травматических неврозов как результат адаптивных усилий «Я».
Эти симптомы, в основном, — реакция уклонения. В
данной работе Кардинер пользуется формулировкой травмато-
фобии, данной Шандором Радо — травмированное «Я»
стремится избежать, уклониться от новых травматических
переживаний. Большинство из симптомов травматических
неврозов, таких, как потеря сознания, потеря речи,
способности ходить и нарушение координации движений, по
существу, являются реакциями уклонения. Отбрасывая
эти свойства, индивид практически регрессирует к
состоянию беспомощного младенца: он ведет себя так, как будто
отказывается продолжать независимое взрослое
существование, коль скоро это означает участие в опасных боевых
действиях17.
Многообещающий вклад в понимание интегративных
функций *Я» сделал Томас Френч. Начав свои
исследования с описания целенаправленного поведения с точки
зрения биологической адаптации, Френч предложил очень
удобную концепцию — концепцию целевых структур,
выделяя цели конечные и цели вспомогательные,
второстепенные. Чтобы достичь конечной цели, требуется
разделить задачу на несколько более простых. Вначале
необходимо достичь вспомогательных, промежуточных целей,
продвигаясь к конечной. Скажем, для того чтобы поесть,
мы должны пойти в магазин, купить продукты и,
наконец, приготовить их. Такой сложный порядок действий
может быть исполнен лишь в том случае, если мы имеем
«практическое видение всей ситуации». Это сложный
созидательный акт, и в то же время для исполнения его
достаточно лишь одного свойства — здравого смысла, — а
им обладает каждый нормальный человек. Френч, таким
образом, попытался проанализировать нечто, кажущееся
совершенно очевидным. История показывает, что
признание очевидного замедляет прогресс науки. До тех пор,
пока принималось как очевидное, что яблоко падает на
землю потому, что «оно тяжелое», теория гравитации
возникнуть не могла.
434


Френч рассматривает здравый смысл как главный
фактор не только целенаправленного поведения, но также
и понимания мотивации при психоаналитическом
толковании. Акцент на понимании с точки зрения здравого смысла
сделал еще Александер в 1931 г. в лекции, прочитанной
для Харвейского общества. Его тогдашний тезис был
таков, что научная психология должна рассматривать
здравый смысл как свойство, присущее любому здоровому
индивиду. Понимание с точки зрения здравого смысла
мотиваций и поведения других людей основано на способности
к самосознанию: один человек понимает мотивы другого
человека потому, что он знает, каковы будут его
собственные реакции в похожей ситуации. Люди могут передавать
друг другу при помощи словесных символов информацию о
своем внутреннем психологическом состоянии просто
потому, что и наблюдатель, и наблюдаемый являют собой
системы одного типа. Это — единственное преимущество
психологии перед другими науками, и любой психологический
метод, который не признает и не использует этого
преимущества, непременно будет иметь ограниченную
ценность для исследования человеческой личности18.
Лучший пример тому — бихевиоризм, при котором не
используется и не развивается обычная способность понимать
душевный процесс других людей.
Френч предложил остроумную технику сравнительного
анализа сновидений, применение которой помогло
расширить и улучшить тот интуитивный способ толкования,
которым пользовались ранее аналитики. Его работы по ин-
тегративным аспектам человеческого поведения
открывают новые пути развития науки о мотивационной
психологии, делая ее менее зависимой от личной интуиции врача.
Существо исследований Френча состоит в том, что он
считает целенаправленность качеством, изначально
присущим всем формам поведения. Целенаправленное
поведение мотивируется либо желанием избежать неприятного
раздражителя, либо надеждой на удовлетворение
влечения: воспоминание об успехе в прошлом дает надежду на
удовлетворение в настоящий момент и стимулирует
механизмы интеграции к тому, чтобы найти путь к достижению
желаемой цели. Фактически интегративная способность
435


основана на надежде, равно как и сама созидательная
задача вытекает из потребностей человека. Ожидание успеха
дает возможность выдержать болезненное напряжение —
фрустрацию — и давление других потребностей,
концентрируя моторную разрядку на усилиях по достижению
желаемой цели10.
Для того чтобы выполнить созидательную задачу, ин-
тегративные способности человека должны быть выше или
по крайней мере достаточны для решения конкретной
проблемы. Более того, необходим оптимальный мотивацион-
ный пресс, чтобы активизировать и поддержать на
должном уровне целенаправленное мышление и планирование.
Если мотивационный пресс слишком велик, результатом
может стать стихийная разрядка напряжения в форме
неконтролируемого гнева; если пресс недостаточен, усилие,
необходимое для созидательного акта, не состоится.
Основной упор Френч сделал на функцию «Я»,
связанную с решением возникающих проблем. Функция эта, по
его мнению, действует не только в области сознания, но и
на бессознательном уровне, в особенности в сновидениях.
Вероятно, это наиболее спорная из его идей, ибо она
противоречит жесткому разграничению между первичными и
вторичными процессами. По мнению Фрейда, первичные
процессы бессознательного не обладают функцией
решения проблем. Они мотивируются воображением, не
подвержены влиянию факторов окружающего мира и следуют
лишь собственным первобытным законам. Первичные
процессы кажутся почти случайными явлениями, которые не
могут быть соотнесены с законами, управляющими
сознательными мыслительными процессами. Френч полностью
отбросил эту Аристотелеву дихотомию — деление на
первичные и вторичные процессы — и стал рассматривать эти
две части как непрерывность. Он описывает первичные
процессы лишь как менее организованные по сравнению со
вторичными, однако в основе подчиняющиеся одним и тем
же психологическим законам. Он приводит такой факт,
что, скажем, сложные шахматные головоломки вдруг
решаются во сне. Френч убедительно демонстрирует, что
сновидению свойственна функция решения проблем. При
помощи тщательнейшего анализа серии сновидений своих
436


пациентов он описывает то, как больные пытались снять
противоречие между противоборствующими позициями.
Каждый пациент сначала пробовал воплотить в жизнь то
решение, которое он видел во сне; когда это решение после
всестороннего анализа отбрасывалось как неподходящее,
пациентам вновь снились сны с новыми подходами к
решению. Френч заключает, что эта функция (решение
проблем) умственного аппарата осуществляется и в
рациональном, целенаправленном поведении, и в решении
внутренних конфликтов; такой вывод включает и идею Харт-
манна о том, что функции «Я> могут быть использованы и
автономно, вне зависимости от их полезности для всего
организма.
Адаптационный подход к функциям «Я>,
рассматривающий их как средство, при помощи которого организм
поддерживает то динамическое равновесие, которое мы
называем жизнью, неизбежно предполагает, что
психоаналитическая теория должна вобрать в себя материал трех
современных психологических направлений: гештальтпсихо-
логии, теории обучения и кибернетики. Френч,
находившийся под влиянием гештальтпсихологии, считается одним
из первых, кто внедрил ♦интеграционные»
психологические теории в психоанализ20. Концепция Френча об общем
понимании ситуации тесно связана с тезисом
гештальтпсихологии, согласно которому восприятие есть нечто
большее, нежели простая регистрация деталей. Это активный
психологический акт организации, в результате которого
охватывается общая картина (гештальт).
Теории, относящиеся к обучению
Большая часть адаптивных функций «Я»
вырабатывается в процессе взросления, поэтому психология «Я»
неизбежно должна была повернуться лицом к теории обучения.
Исходя из этого, нам следует рассмотреть некоторые
основные моменты тех исследований в этой области, которые
имеют непосредственное отношение к современным
теориям личности, и в особенности к психиатрии.
437


Обучение может быть определено как приобретение
новых навыков поведения на основании прошлого опыта.
Теория обучения ставит своей целью выяснить, каким
образом эти приобретенные навыки появляются и какие
психологические и нейрофизиологические процессы
лежат в основе этого. Большинство теорий прямо или
косвенно утверждает, что реакции живого организма на
окружающую среду носят приспособительный характер.
Некоторые из таких реакций, как, скажем, дыхание,
сосание, глотание, — это наследственные безусловные
рефлексы; другие приобретаются в процессе научения в
течение послеродового развития организма. Само это
предположение никак не зависит от того, являются ли
адаптивные модели во всех случаях полезными и спешными,
или нет. Некоторые из унаследованных рефлексов могут
даже приносить вред — как, например, рефлекс
мотылька, привычно летящего на огонь. Есть также
приобретенные реакции, изначально необходимые для выживания,
но потерявшие смысл в связи с изменением условий
существования: например, мышь, изучившая лабиринт в
поисках пищи, будучи помещена в другой лабиринт,
обладает познанием, уже не имеющим адаптивного
характера, то есть ее знание в данной ситуации не помогает ей
утолить голод. Адаптивное поведение является всеобщим
биологическим явлением и обозначается учеными как
инстинкт самосохранения, или принцип постоянства.
Предположение о тенденции к самосохранению не
объясняет, однако, самого процесса приобретения
навыков адаптивного поведения. Стремление сохранить жизнь
действительно подстегивает желание научиться, однако
никоим образом не объясняет процесс научения так
таковой. Объясняется почему , но не объясняется, как мы
научаемся.
Согласно Эрнсту Хильгарду, теории обучения можно
поделить на две группы: механические теории «стимул —
ответ» и «когнитивные теории*21. Эти два типа теорий
скорее дополняют друг друга, нежели находятся в
противоречии, поскольку касаются различных аспектов и различных
4юрм обучения.
438


Наиболее простая из форм обучения — приобретение
условных рефлексов. Это — явление, открытое
Павловым и Бехтеревым. В силу фундаментального характера
их исследований труды этих ученых могут служить
удобной стартовой площадкой для путешествия по лабиринту
теории обучения. Оставив в стороне более тонкие
различия между теориями типа «стимул — ответ*, мы могли
бы сказать, что все они основаны на наблюдении
обычного процесса обусловливания.
Вид и запах пищи активизируют безусловный рефлекс
слюноотделения. Если вид пищи и звук колокольчика
появляются синхронно и повторяются неоднократно, через
некоторое время один лишь звук колокольчика вызовет
слюноотделение. Этот опыт по условным рефлексам считается
классическим. Как вариант можно упомянуть
американский метод «инструментального обуславливалия*. Голодный
кот должен нажать один из рычагов, чтобы добыть пищу.
Методом проб и ошибок кот наконец находит нужный
рычаг. Повторением он заучивает правильное движение, и вот
произвольное вначале действие стало условным рефлексом.
Последователи Павлова пытались объяснить
возникновение условного рефлекса с
механистически-нейрофизиологических позиций, по возможности обходя
психологические концепции. Их целью было объективизировать
психологию и свести ее к нейрофизиологии. Интерпретировать
данные, основываясь на субъективном осознании,
считалось поверхностным. В экспериментах с животными,
однако, такой подход оказался вполне оправданным, ибо с
собаками не поговоришь. Если расстроенная собака
выказывала признаки гнева, то принимались во внимание лишь
объективные, желательно поддающиеся измерению
аспекты этого гнева. В лаборатории Павлова исследователь
И.Шенгер-Крестовникова запутывала возбужденных
собак, чуть-чуть изменяя раздражители, к которым они были
приучены. Таким образом она вызывала у них то, что
Павлов назвал экспериментальным неврозом. Например,
собаке, наученной реагировать на изображение круга,
предъявляли эллипс, который она не могла отличить от круга. И
соответственно, собака не получала пищи, реагируя на это
изображение. Павлов заметил, что в этой озадачивающей
439


ситуации собака начинала возбуждаться, скулить, а затем,
проявляя все признаки невроза, нападала на аппарат*.
Механистические нейрофизиологические размышления
Павлова так и не были окончательно подтверждены, но его
наблюдения и выводы стали фундаментом одной из теорий
обучения, теории, основанной на концепции смежности,
одновременного стимулирования различных нервных
центров. Согласно этой теории, все обучение состоит из создания
новых связей — новых сложных условных рефлексов —
между различными центрами головного мозга.
Первым, однако, сформулировал механический
принцип «связывания» не Павлов, а Э.Л. Торндайк (1874 —
1949). Он применил старую концепцию психологии
ассоциаций не только для связи идей с другими, смежными
идеями, но и для связи действия с результатом. Если
результат какого-либо действия положителен, он
удовлетворяет ту потребность, которая вызвала данное действие
(скажем, голод); это закрепляет приобретенный
поведенческий навык. Животные и люди учатся методом проб и
ошибок. Когда найдена успешная, удовлетворяющая
возникшую потребность модель поведения, она затем
многократно повторяется и таким путем закрепляется. Таким
образом Торндайк вывел свой «закон эффекта»23. Павлов
открыл эту закономерность независимо и назвал ее
«подкреплением*. Установленная учеными связь между
действием и мотивацией рассматривалась как чисто
механическая, хотя Торндайк в отличие от Павлова не заострял
внимания на возможной нейрофизиологической основе ее.
Торндайк последовательно подчеркивал мотивационные
факторы — например, интерес, возникающий при
решении задачи, и степень внимания, уделяемого решению.
Х.С. Лидделл из Корнелльского университета, следуя
наблюдениям Павлова и его сотрудников, вызывал экспериментальный невроз
у животных. Он нашел, что существенным фактором для облегчения
невротических симптомов у подопытного животного является
эмоциональная связь животного с экспериментатором23. Хорсли Гантт и
Жюль Массерман также заметили, что невротическое поведение,
вызванное у животного, проявляется в значительно меньшей степени в
присутствии экспериментатора, с которым у животного установились
отношения доверия.
440


Торндайк подкрепил свои формулировки экспериментами
с животными, главным образом кошками, и вывел
графики, наглядно продемонстрировав, что кривые обучения
отражают влияние повторения на скорость обучения2*. Его
наблюдения примеров обучения методом проб и ошибок и
путем повторения успешных действий легли в основу всех
позднейших теорий обучения. Даже те теоретики, которые
отвергают концепцию, согласно которой между
изолированными действиями и их результатами механически
устанавливается связь, вынуждены принимать во внимание его
наблюдения, как бы они их ни оценивали.
В экспериментах с животными мотивации не могут
быть видимы непосредственно. Когда голодная кошка
упорно пытается открыть дверь, ведущую к пище,
экспериментатор может лишь предположить, что ее поведение
продиктовано голодом. Первые авторы теорий обучения
следовали принципам естественных наук, описывая лишь
то, что они могли наблюдать непосредственно; они
считали, что психологические явления — потребности,
желания, надежды, разочарования, эмоции — находятся вне
области их интересов, хотя, конечно, не могли не
использовать эти явления. Например, Джон Уотсон (1878 —
1958), весьма настойчиво ратовал за то, что теория
обучения может описывать исключительно «объективное», то
есть подвластное наблюдению поведение. Джон Уотсон
считается основателем бихевиоризма. В наши дни
наиболее последовательным приверженцем бихевиоризма
является Б.Ф. Скиннер. Скиннер мало озабочен
формулированием общей теории обучения, его задача — проводить
точные, предсказуемые и воспроизводимые эксперименты на
основе закона эффекта Торндайка и выработать законы
«различения стимулов» и «дифференциации реакций».
Таким образом, бихевиористы внесли свой вклад в
теорию обучения рядом оригинальных экспериментов, а
также анализом некоторых основных факторов обучения.
Трудно, однако, объяснить их упорное нежелание
признать, что психологические явления, такие, как
мотивация, страх или гнев, играют существенную роль в процессе
обучения. Очевидно, что человек получает много важной
информации из собственного субъективного опыта. Пар-
441


тию в шахматы невозможно объяснить с позиций
бихевиоризма, приняв во внимание те умственные процессы,
которые побуждают игрока делать тот или иной ход. Человек
имеет возможность проследить за собственным
интеллектуальным процессом через интроспекцию. Только он сам
может сообщить о своих мыслях, побудивших его к тому
или иному действию. Изучение собственно обучения само
по себе является сложным учебным процессом, и, конечно,
фундаментальная ошибка — использовать умственные
способности при исследовании обучения и в то же время
пытаться исключить их из теории обучения. Бихевиористы
недооценивают самый прямой путь изучения поведения, а
именно через осознание человеком самого себя.
Основным вкладом гештальт-психологии в теорию
обучения является ее вывод о том, что восприятие есть
активная функция, что это функция организующая, а не просто
регистрация внешнего раздражителя. Генштальтпсихоло-
гия началась с изучения принципа, лежащего в основе
движущегося изображения. Первый опыт провели три
немецких психолога — Макс Вертхаймер, Вольфганг Колер и
Курт Коффка. Они нашли, что кинозритель заполняет
краткие пропуски между отдельными кинокадрами,
воспринимая их как непрерывное изображение, хотя в
действительности перед его взором мелькает череда четких, не
связанных между собой изображений.
Восприятие рассматривается гештальтпсихологами как
сложный организующий акт воспринимающего аппарата.
Мозг активно реагирует на элементы чувствительных
импульсов, которые он получает: он создает из них единое
организованное целое.
Гештальтпсихологи применили это свое наблюдение к
более сложному психологическому явлению познания и
обучения. Они сосредоточили внимание на когнитивной —
познавательной — стороне дела. Основной тезис гештальт-
психологии, — а именно что обучение представляет собой
активный созидательный акт, а не простое сложение в уме
обучающегося отдельных повторяющихся впечатлений от
слепой череды проб и ошибок — ныне общепризнан.
Следует, однако, подчеркнуть, что оба типа обучения —
метод проб и ошибок и инсайт (озарение) — имеют право
442


на существование и отнюдь не столь противоположны, как
кажется на первый взгляд. Умственная деятельность
подчинена законам, близким к тем, что управляют действиями
по методу проб и ошибок. И это подтверждено
экспериментально. По существу, закон поощрения и наказания
действует как в отношении метода проб и ошибок, так и в
отношении сознательного поиска решений, хотя в последнем
случае труднее определить характер поощрения.
Возможность обучения без интуиции и понимания доказывает тот
факт, что младенцы научаются прежде, чем они
приобретают те интегративные функции, которые необходимы для
познавательного процесса. Их обучение скорее можно
обосновать с позиции теории «стимул — ответ».
Фундаментальные принципы, сформулированные Торндайком, с
другой стороны, дают очень неполную и нереалистичную
картину процессов обучения нормальных взрослых людей.
Не так давно исследователями были предложены
экспериментальные операционные методы, которые в будущем,
возможно, помогут объединить различные теории обучения
с другими областями психологического знания. Кларк
Л.Холл (1884 — 1952) попробовал применить в своей
работе методы теоретической физики. Используя
математические методы, он сформулировал ряд психологических
постулатов и установил, что выводы его вполне могут быть
проверены опытным путем. И хотя его методология
довольно сложна, теоретики-психологи относятся к ней как к
образцу, достойному внимания. Под влиянием бихевиори-
стов Холл пришел к заключению, что обучение есть
результат поощряемого поведения.
Эдвард К.Толман (1886 — 1959) подчеркнул, что для
научения не обязательны немедленные поощрения. Он
считал, что если животное узнало, что кто-то из его окружения
сулит ему награду за соответствующее поведение, то,
помещенное вновь в это окружение, оно будет вести себя как бы
«в ожидании» этой награды. Крыса в лабиринте может
выучить основные элементы лабиринта, несмотря на то что там
нет видимой награды вроде пищи. Ее последующее
поведение в лабиринте будет как бы функцией ее ожидания.
Почему, однако, у животного существует подобное «поведение
ожидания» — это остается пока предметом размышлений.
443


Курт Левин (1890 — 1947), как и Холл,
воспользовался математической терминологией для описания своей
системы полевой теории с помощью понятий топологии
(карты личности). Он описал подкрепляющие
(положительная валентность) и наказующие (отрицательная
валентность) области в психологическом «жизненном
пространстве* индивида (мир в его восприятии). Вектор
поведения — чего индивид избегает или чего он старается
достичь — может быть выведен из топологического
обзора его жизненного пространства. Особый упор на
мотивацию приблизил теорию обучения Левина к
психологической теории «Я», и благодаря этому она стала
ориентиром для ряда психоаналитиков, в числе которых был, в
частности, Томас Френч.
В последние годы наладился взаимообмен идеями
между психологами-экспериментаторами и психоаналитиками.
Очевидно, что психоанализ дает для любой теории
обучения массу информации о мотивациях и влиянии эмоции на
процесс обучения, а теория обучения в свою очередь
предлагает психоанализу экспериментальный подход к работе с
умственным аппаратом. Фактически процесс
психотерапии можно описать как процесс обучения. Специфической
проблемой этой терапии является поиск межличностного
контакта между врачом и пациентом. В начале пути эти
отношения нарушены, ибо пациент переносит на
специфическое межличностное общение те модели чувств и
поведения, которые сформировались у него в прошлом и не
годятся ни для процесса терапии, ни для применения в
реальной жизненной ситуации пациента, сложившейся в
настоящем. Во время лечения пациенту помогают преодолеть
склонность к привычным моделям поведения, ставшим
негодными, дают возможность по-новому понять ситуацию,
избавиться от стереотипов. Этот сложный процесс
переобучения проходит по тем же принципам, что и более простой
процесс обучения. Он содержит как элементы собственно
познания (когнитивные элементы), так и опыт
межличностных отношений, складывающихся во время терапии. Эти
два элемента сложным образом переплетаются. Они
описаны в психологической литературе под неопределенным,
довольно расплывчатым термином «эмоциональное озаре-
444


ние*. Слово «эмоциональное* относится к межличностным
отношениям, слово «озарение* (инсайт) — к когнитивным
элементам. Современные исследователи, воспринимающие
психоаналитическое лечение весьма односторонне,
пытаются сфокусировать внимание именно на этой проблеме
эмоционального озарения, являющегося основным
фактором всякого процесса обучения, включая и
психотерапевтическое лечение.
Психоаналитик Джадд Мармор, пытавшийся увязать
психоаналитическое лечение с теориями обучения,
указывает, что, согласно ряду исследований, любая реакция
психотерапевта действует как положительный или
отрицательный подкрепляющий стимул, побуждая таким образом
пациента к тому или иному ответу. Реакция со стороны
врача действует как «сигнал поощрения-наказания, или
регулирующий стимул*. Врач-аналитик молчаливо
одобряет зрелые решения и поступки, а его неодобрение
заставляет отбросить менее удачные решения. Мармор продолжает:
«Процесс требует частого повторения, прежде чем
прошлые укоренившиеся условные рефлексы будут
разрушены, а новые условные рефлексы (то есть модели
поведения) твердо установятся*25.
Любое интеллектуальное усилие — даже если оно
касается абсолютно неутилитарных занятий, как, например,
игра, решение головоломок, — мотивируется неким
стремлением к мастерству и получает вознаграждение в виде
разрядки напряжения. В психотерапии вознаграждение
состоит в достижении менее конфликтных, более гармоничных
взаимоотношений сначала с врачом, затем с окружающим
миром и, наконец, с собственным «Я*. Иногда, однако,
может наступить тупиковая ситуация, когда симптомы
болезни сами по себе начинают приносить удовольствие
пациенту, или, как говорят психоаналитики, наступает
«вторичная выгода* от невроза. Согласно теории обучения,
первоначально невротическое поведение имеет некий
адаптивный характер. Но эта модель имеет тенденцию к
«сверхзакреплению*, и невротический симптом получает
«положительное подкрепление*, что делает его «устойчивым к
разрушению*26.
445


Тем не менее сотрудничество между теоретиками
обучения и психоаналитиками, обещавшее прорыв в разработке
теории личности, затормозилось, и случилось это в
основном по двум причинам. Прежде всего — существует про-
фессиональное недоверие экспериментатора к менее
точным и четким концепциям психоанализа. В то же время
эксперментаторы проходили мимо центральных проблем
человеческого поведения, потому что их нельзя было
проверить опытным путем. В равной степени сыграло свою
роль и то, что психоаналитические учреждения, за редким
исключением, ограничивали свою деятельность
подготовкой психиатров к практике психоанализа, не проявляя
активности в области теоретических исследований. Лишь в
редких случаях они принимали в свои ряды
исследователей, психологов или социологов, чтобы подготовить их к
исследовательской работе (подобная практика в последнее
время несколько расширилась).
Несмотря на этот нежелательный барьер, разделивший
психологов и психоаналитиков, есть все-таки несколько
психологов, знакомых с обеими областями знания. Первые
многообещающие шаги в этом направлении сделали Джон
Доллард и Нил Э.Миллер. На опытах с животными они
показали, что враждебность — это результат фрустрации.
Враждебность распространяется с первоначального
объекта на другие путем, как они это назвали, «обобщения
реакции*, или — по терминологии психоанализа — при
помощи механизма замещения. Если объект, вызывающий
фрустрацию, не может быть атакован по внешним или
внутренним причинам, то обычным способом разряжения
становится замещение. Это так же, как в случае
перенесения, когда ребенок, испытывающий фрустрацию из-за
отношения к матери, обобщает это чувство, считая, что все
женщины изначально не заслуживают доверия. В этом
случае вырабатывается модель поведения, когда индивид
реагирует враждебно на всех женщин.
Доллард и Миллер применили теорию обучения к
центральному явлению человеческой психологии —
вытеснению. Вытеснение есть явление усвоенное. Ожидаемое
вознаграждение, подкрепляющее вытеснение, состоит в том,
что вытеснение старается освободить сознание от беспо-
446


койства и страха, вызываемого влечениями «Чуждого Я*.
Один из основных тезисов первых теоретиков обучения
сводился к тому, что успешная модель поведения,
выработанная путем обучения, снижает потребность,
вызывавшую необходимость обучения. Редукция — в этом случае
снижение страха путем вытеснения — и есть
вознаграждение за усилия в процессе обучения.
Идея о том, что мотивационный пресс уменьшается в
случае удовлетворения потребности, имеет отношение к
концепциям кибернетики, науки о саморегулирующихся
механизмах обратной связи. Наиболее известный пример
саморегулирующегося механизма обратной связи — это
термостат. Когда температура достигает определенного
значения, термостат подает сигнал в печь; подача тепла
прекращается, и в конечном итоге температура падает. Когда она
становится ниже требуемого уровня, термостат вновь
подает информацию в печь и включает ее. Живые организмы
оперируют множеством сходных механизмов обратной
связи, которые и поддерживают постоянство внутреннего
состояния. Когда, скажем, поднимается выше нормы уровень
сахара в крови, центр, регулирующий углеводный обмен,
получает информацию об этом и поступление сахара
прекращается до той поры, пока кровь не израсходует излишек.
Младенец в процессе обучения движениям — ходьбе,
хватанию — сначала часто промахивается, оступается, не
попадает в цель, не умея владеть мышцами. Эти ошибки
исправляются механизмом обратной связи, основанным на
кинестетическом чувстве человека, регистрирующем положение
и напряжение мышц. И так происходит до тех пор, пока
наконец движения не станут правильными, а затем и
автоматическими. Внутренние регуляторы основаны на передаче
сигналов от одного органа к другому. Подобная же передача
сигналов и ответов происходит и между людьми.
Три функции «Я» — внешнее восприятие, внутреннее
восприятие и понимание информации, полученной через
восприятие, — состоят именно из передачи сигналов от
одной системы к другой. Как писал Анатоль Рапопорт, эти
функции представляют собой не превращение энергии, а
передачу сигналов, что требует лишь малого количества
энергии, затрагивая в основном проблемы координации и
447


сочетания сигналов с помощью кодирования27. Кажется
исключительно привлекательной возможность описать
внутрипсихические и межличностные коммуникативные
аспекты функций «Я» в понятиях кибернетики. Однако,
как подчеркивал Рапопорт, здесь есть большая опасность
неоправданно перенести на психологию чуждые ей
концепции, заимствованные из теории информации.
Теоретическую систему кибернетики еще предстоит приспособить к
явлениям психологии; тем не менее кое-какие
заимствования уже были сделаны, в первую очередь учеными Юрге-
ном Рюшем и Джеймсом Миллером.
Не так давно в поле внимания психологов попала
математическая теория игр Джона фон Неймана и О.Моргенш-
терна. В повседневной жизни человеку постоянно
приходится принимать решения. То же касается, естественно, и
животных. Согласно теории игр, человек из множества
открытых ему возможностей выбирает наиболее
утилитарную модель поведения. Сущность игры состоит как раз в
выборе наиболее удачных решений. Этот процесс принятия
решений может быть выражен математическими
формулами, где предоставленные возможности, вероятности и
«оценка полезности» каждого выбора даются во
взаимоотношении. Весьма затруднительно охватить
математическими формулами все огромное разнообразие ценностей,
предопределяющих человеческое поведение и влияющих
на принятие решений вне со>еры экономики, но думается,
что эти трудности преодолимы.
Теория игр признает, что всегда есть вероятность
выбора из нескольких возможностей, а это более чем важно для
психотерапии28. Невротики слишком часто ведут себя так,
словно у них есть только один выбор — причем несущий
поражение, — и слишком часто принимают именно этот
выбор. Психотерапевтическое лечение таких людей
состоит в том, чтобы привести их к пониманию альтернативных
возможностей, с оценкой и риска, и выигрыша.
Область психологии «Я», вместе со свеженаведенными
мостами к теории обучения и теории коммуникации, в
последние годы стала центральным объектом научных
исследований. Столь всеобъемлющий подход может привести к
формулированию общих принципов, выходящих далеко за
448


пределы нынешних рамок психоанализа, который до
самого недавнего времени был нацелен лишь на расшифровку
смысла бессознательного умственного содержания.
Теория инстинктов
Психоаналитическая теория инстинктов в последние
годы постепенно подвергалась переоценке и
переосмыслению по линии, поразительно напоминающей развитие
теоретической физики. Тепло и электричество
первоначально воспринимались как материалы, жидкости. Считалось,
что более холодный объект в контакте с более теплым
нагревается якобы потому, что жидкость из теплого
предмета переливается в холодный. То, что теряет теплое тело,
холодное приобретает. Электричество, как подчеркивает
термин «электрический ток*, также понималось как
жидкость, флюид, перетекающий от объекта с большим
электрическим потенциалом к объекту с меньшим
потенциалом. Эти старые «субстанционные» теории постепенно
сменились на динамические. Тепло, как оказалось,
выделяется за счет кинетической энергии движущихся
молекул, а идея об электрическом токе уступила концепции
электрического поля. Здесь важно подчеркнуть, что
многие из первоначально открытых количественных законов
тепла и электричества сохранили по большей части свое
действие даже тогда, когда были повсеместно приняты
другие теории, соответствующие новым знаниям. Это
происходит потому, что законы, определяющие природные
явления, часто бывают выведены прежде, чем
открывается их природа. Лучшим примером можно назвать явление
света. Высшая природа света до последнего времени была
загадкой для физиков. Корпускулярная теория открыла
дорогу новой волновой теории. Однако в последнее время
обе теории имеют равноценное хождение, ибо некоторые
проявления света, например радиация, не могут быть
объяснены с позиций волновой теории, а, скажем,
интерференция объясняется только ею (принцип
дополнительности Бора). Многие количественные законы оптики тем
15-29
449


не менее и теперь действительны, несмотря на изменение
взглядов на природу света.
Либидо — сексуальный инстинкт — первоначально
рассматривался как некая циркулирующая «субстанция»; эта
мысль была вытеснена новой идеей — рассматривать мо-
тивационные силы, лежащие в основе поведения, в
понятиях функциональных. Ушел в прошлое взгляд, что, когда
человек влюбляется, некая флюидоподобная субстанция
перетекает из его резервуара себялюбия; в то же время
различие между нарциссической любовью и любовью к
объекту осталось в силе и воспринимается так, как его
впервые описал Фрейд в 1914 г. Многие современные
критики, пытающиеся заменить оригинальную теорию либидо
на функциональную теорию, делают серьезную ошибку;
они путают гипотетическую сверхструктуру,
предложенную Фрейдом, с прочным фундаментом его клинических
наблюдений. «Окончательная природа* инстинктов далека
от познания, но наблюдаемые психодинамические законы
поведения остаются не затронутыми теорией. Новое
понимание видоизменений поведения человека под влиянием
культуры не противоречит, но лишь дополняет наше
прежнее знание о биологических функциях поведения. Равно
как и дальнейшие исследования физиологического
субстрата поведения не смогут ни отменить, ни преуменьшить
значения психодинамического знания.
Рассматривая развитие теории инстинктов с этой точки
зрения, мы увидим, что мало что из наших прежних
наблюдений мы можем отменить. Современные
теоретические разработки, однако, открывают новые пути и
подходы, дают возможность поставить некоторые новые
вопросы и проверить их наблюдением.
Первоначально мотивационные силы рассматривались
в их связи с процессом адаптации, что ставило теорию
инстинктов и психологию «Я* в непосредственную близость
друг к другу. Впервые Фрейд применил адаптационный
принцип к психологии «Я». В результате концепция
инстинктов «Я* сменилась идеей о частично наследуемых и
частично приобретенных функциях «Я», которые можно
рассматривать как адаптивные проявления, необходимые
организму для поддержания равновесия. Вместо того что-
450


бы говорить об инстинкте «Я», говорилось о функциях,
поддерживающих постоянное динамическое равновесие в
организме. Согласно данной теории, первостепенной
функцией «Я> является сохранение этого равновесия при
помощи восприятия, чувства реальности, интеграции и
выполнения определенных действий. Таким образом, инстинкт
«Я* сводится к координационным функциям, состоящим из
частично унаследованных, частично приобретенных
моделей поведения, включающихся автоматически. Эти
проявления, без сомнения, основаны на сложнейших
нейрофизиологических процессах. Внутреннее восприятие имеет
свой нейроанатомический субстрат в чувствительных
полях нервной системы, так же как чувство реальности
зависит от особых ощущений органов чувств. Интегративные
способности зависят от сложной системы связей между
высшими отделами нервной системы, а производительная
функция зависит от двигательных центров мозга и
периферических нервно-двигательных связей.
Весьма характерной попыткой низвести инстинкты до
общих динамических принципов, таких, как гомеостаз,
является статья Лоренса Куби «Инстинкты и гомеостаз». Ку-
би проанализировал различные аспекты внутреннего
равновесия и заключил, что «классификация инстинктов
должна базироваться скорее на физиологической основе,
нежели на психологической и что инстинкты представляют
собой те требования, которые тело предъявляет своему
умственному аппарату»29. Хотя инстинкты являются прямым
или косвенным выражением унаследованных
биохимических процессов, он считал, что их возможно видоизменять
с помощью приобретенного опыта.
Теория либидо не столь сильно поддавалась
переоценке, как теория инстинктов «Я». Как мы упоминали выше,
интеллектуальные функции состоят в передаче сигналов,
а не в превращении энергии и как таковые требуют
минимального расхода энергии. Инстинкты же, с другой
стороны, являются мотивационными побудителями
моторного поведения и соответственно требуют
определенных усилий, хотя точно эти усилия измерены быть не
могут. Эту энергию, отдаленно напоминающую физическую
451


энергию, психоаналитическая теория инстинктов и
обозначает термином «либидо».
Либидо было понято Фрейдом как нечто соматическое,
присутствующее в организме и в то же время обладающее
некоторым психологическим содержанием. Либидо
принимает человека как объект своих чувств, направленных
на него в виде любви или желания. Его психологической
целью является сексуальное удовлетворение. Оно ищет
выхода. После того как Фрейд отказался от
первоначального разделения между инстинктами «Я* и эротическим
инстинктом — то есть либидо, — он все же продолжал
считать, что существует два вида энергии: эрос и танатос,
инстинкт жизни и инстинкт смерти. Эротические
инстинкты охватывают все действия, которые направлены на
поддержание жизни; они строят сложные блоки из
отдельных элементов. Эрос понимался как объединяющая
сила. Многое из того, что Фрейд первоначально принимал
за инстинкт «Я», нынче подпадает под категорию эроса.
Скажем, утоление голода служит развитию организма,
следовательно, голод следует рассматривать как
эротический инстинкт.
Инстинкт смерти противостоит этой объединяющей
силе. Психологически он проявляется в ненависти и
разрушительности. Разрушительная сила действует в организме
в виде инстинкта смерти; когда она направлена вовне,
она проявляется как враждебность. Внутреннее
стремление инстинкта смерти — расчленить живую субстанцию
на ее компоненты (катаболическая стадия метаболизма).
Внешнее проявление инстинкта смерти — разрушение
контактов в ближайшем окружении; он губительно
разрывает социальные связи, будь то семья, клан, нация.
Война, например, по Фрейду, есть проявление этой
разрушительной, дезинтегрирующей силы. Тот факт, что
агрессивный импульс чаще всего состоит на службе у
инстинкта жизни (например, животное убивает добычу для
утоления голода), создает теоретическую проблему,
которую Фрейд пытался разрешить с помощью довольно
расплывчатой и неработоспособной идеи о смешении
инстинктов жизни и смерти. Однако можно утверждать, что
энергия, получаемая в результате катаболических процес-
452


сов, когда более сложные молекулы распадаются на
составные элементы, используется для тех в основном
разрушительных моторных действий, которые требуются для
того, чтобы вырвать пищу у окружающего мира. Пища
усваивается, разлагаясь на элементы, и снова — через
анаболитические процессы — встраивается в живую
материю. Эти сложные процессы метаболизма вряд ли
можно объяснять как смешение двух видов инстинктов, но
скорее как сочетание созидательных и разрушительных
процессов: не столько как битву между инстинктами,
сколько как высокоорганизованное динамическое
равновесие между созидательными и разрушительными
процессами. Энергия, полученная в результате разрушения,
используется для замещения разрушенных блоков блоками,
вновь создающимися из того материала, который
присоединяется из внешнего окружения.
Примерно такие рассуждения побудили Френча и
Александера рассматривать жизненный процесс как
комбинацию созидательных и разрушительных сил, а не как
борьбу двух инстинктов. Они пришли к этому
заключению независимо друг от друга. Френч — изучая
целенаправленное поведение, а Александер — идя от более
общих рассуждений, и в частности от изучения сексуальных
явлений и игры.
Френча поразило то, как расстраивается
целенаправленное поведение в тех случаях, когда организм стоит
перед задачей, превышающей его интегративные
способности, то есть когда он не может справиться с задачей при
помощи соответствующего целенаправленного поведения.
Это расстройство поведения выражается в гневе,
хаотическом разряжении мотивационного пресса. Казалось
очевидным, что деструктивный приступ гнева, который
только разрушает конструктивные мотивации поиска цели,
никак не может представлять собой превращение одного
инстинкта в другой. Целенаправленное разумное
поведение, имеющее целью удовлетворить нужды организма,
служит задаче выживания и в соответствии с теорией
инстинктов Фрейда должно быть отнесено к жизнеохраня-
ющей функции эроса. В приступе гнева изменяется не
качество инстинкта, просто изменяется сама форма раз-
453


ряжения. На основе анализа поведения Френч пришел к
выводу, что дело не в разграничении двух инстинктов, а
в различии между более или менее организованной
формой разряжения мотивационного пресса.
Вопрос стоит так: можно ли задачей адаптации,
необходимой для гомеостаза, полностью исчерпать все
аспекты поведения человека и животных? Очевидно, что
адаптивные функции имеют целью поддержать «статус-кво»,
то есть сохранять неизменным то состояние организма,
которое обеспечивает его жизнь. Но что же можно
сказать о росте и воспроизводстве? Ведь рост
предусматривает постоянные изменения в организме;
воспроизводство, совершенно ясно, ведет к образованию нового
организма, не существовавшего прежде. Принцип,
обеспечивающий «статус-кво», не может объяснить явления,
основанные на изменениях. Чтобы совместить эти два
условия, Александер ввел понятие добавочной энергии .
Рост требует притока большей энергии, чем организм
расходует; иначе он был бы попросту невозможен. Но
каждый организм, развиваясь, достигает определенного
предела; он становится зрелым, неспособным к дальнейшему
росту. В этот период происходит воспроизводство. Таким
образом, воспроизводство есть проявление излишка
энергии, которой не может уже воспользоваться сам
организм. Это как бы рост выше пределов организма. Когда
организм достигает пределов индивидуального роста, он
должен делиться. Это деление просто и симметрично у
одноклеточных; в сложных многоклеточных организмах оно
асимметрично. Психологическая сторона этих
биологических явлений выражается в изменении эмоциональных
отношений. Психологически незрелый, растущий человек
«самовлюблен»: он озабочен собственным развитием и
совершенствованием собственных способностей, а его
отношение к другим характеризуется желанием быть
любимым и защищенным. По контрасту, зрелый человек,
полностью развившийся, не требует такой поддержки со
стороны. Его чаша полна и даже переполнена. Это
переполнение ведет к тому, что Фрейд назвал любовью к
объекту, и любовь эта, по крайней мере частично, замещает
нарциссическую любовь, направленную на самого себя.
454


Нарциссизм, таким образом, есть выражение
биологического состояния незрелости; любовь к объекту является
психологической стороной зрелости, того состояния, когда
излишек уже не может быть использован для
собственного индивидуального роста и биологически тратится на
воспроизводство, а психологически соответствует
гетеросексуальной любви и творческой деятельности.
Однако понятие излишка энергии применимо не
только к зрелому индивиду. Ребенок, чьи биологические
потребности в большой степени удовлетворяются
родительской заботой, также испытывает потребность излить
лишнюю энергию, что он и делает в игре, используя свои
физиологические способности, и эти действия для него —
источник радостных ощущений (функциональное
удовлетворение). Например, он карабкается, преодолевает
препятствия просто для того, чтобы поупражняться и
испытать свои физические силы. Фрейд назвал этот игровой
выброс добавочной энергии прегенитальным выражением
сексуальности — это оральный эротизм, анальный
эротизм и т.д. Игровые моменты еще не включены в борьбу
за выживание. Напротив, любая из этих функций
действует сама для себя, чтобы испытать функциональное
удовлетворение. Они еще не интегрированы в область
утилитарных функций сохранения жизни. Ребенок
становится все более независимым по мере того, как эти
способности постепенно преобразуются в полезные
адаптивные функции — функции приспособления. (Эта
концепция близка к тому, что Хартманн определил как
«автономные функции "Я%, хотя он не отождествлял их с
прегенитальным или экстрагенитальным либидо.) Ферен-
ци, с другой стороны, делал различие между полезными
функциями и функциями удовольствия и утверждал, что
организм выражает сексуальные напряжения, которые он
не обязательно должен координировать с полезными
целями. Позднее Александер пересмотрел подобный подход,
говоря, что сексуальность разряжает любое излишнее
возбуждение независимо от свойства влечения; этот взгляд
может быть подтвержден примерами взрослых
извращений, при которых эмоциональные стремления — любо-
455


пытство, враждебность, гордость, страдание — становятся
центром сексуального удовлетворения.
Практически любая эмоциональная склонность —
любовь, любопытство, желание привлечь к себе внимание,
агрессивность или готовность претерпеть мучения — может
быть объяснена со стороны как сексуальной, так и
несексуальной. Если импульс разряжается изолированно, не будучи
подчинен более сложной системе целей, он приобретает
сексуальный подтекст. Такой изолированный эмоциональный
выброс излишней энергии случается в состоянии
сверхвозбуждения, когда имеется мотивационный пресс,
превышающий тот, что необходим для осуществления
скоординированных, утилитарных функций самосохранения. Избыток
желания оральных ощущений, накопление их в пределах,
превышающих те, что необходимы для утоления голода, и
есть то, что мы называем оральным эротизмом.
Избыточный набор агрессивных импульсов, которые не требуются
для выживания, может выразиться в форме садизма.
Сексуальная природа эмоционального разряжения
зависит от особого условия: происходит ли разряжение как
изолированное, самодостаточное, или же оно становится
звеном в системе целей, служащих интересам всего
организма. Убийство, служащее утолению голода, не есть
садизм. Когда же разрушение или причинение боли
становится самоцелью, оно принимает оттенок сексуальности в
форме садизма.
Следует задать вопрос: при каких условиях
эмоциональное содержание приобретает характер сексуального
возбуждения? Данные наблюдений показывают, что всякое
удовлетворение эмоционального импульса имеет
эротический характер, если оно происходит во имя самого себя и
не служит потребностям организма в целом.
Сексуальность во всех ее многообразных проявлениях
может, таким образом, считаться особой формой
разряжения импульсов, и вовсе нет необходимости постулировать
два инстинкта различного качества. Любой из импульсов
лишается сексуального оттенка, как только он
организуется в неотъемлемую часть утилитарной комплексной
структуры, которую Френч соответственно назвал «целевой
структурой».
456


Развитие
психоаналитического лечения
Поразительно, но факт, что психоаналитическое
лечение почти не претерпело изменений с той поры, когда
Фрейд в период с 1912 по 1915 г. сформулировал его
основные принципы. Ни один практикующий врач не
осмелится лечить своих больных методами пятидесятилетней
давности; тем не менее метод психоаналитического
лечения, которому обучаются в институтах психоанализа
сегодня, по существу, остался с тех пор неизменным. Означает
ли это, что стандартная процедура настолько хороша, что
не требует переоценки и пересмотра? Или для такого
консерватизма есть причины? Современный студент,
изучающий историю психоанализа, с трудом понимает причины
такой инерции, в особенности если он посвятил себя
развитию психоаналитического лечения и уже в силу этого не
может быть совершенно объективным. С уверенностью
можно сказать, что роль реформатора психоанализа
никогда не пользовалась популярностью. Неприятие со стороны
аутсайдеров заставило пионеров психоанализа настаивать
на ортодоксальности внутри собственной группы.
Вероятно, более важной, чем стремление к согласованности, была
обескураживающая сложность психодинамических
процессов лечения. Неуверенность, которая неизбежно
сопровождала эти тончайшие процессы, рождает защитный
догматизм. Любое заявление о новой технике лечения может
быть в лучшем случае лишь гипотетическим. Терпимость к
неопределенности обычно редка в людях, и догматическое
подтверждение традиционного взгляда — обычная
защитная реакция на возникающее беспокойство.
И все же существуют основные психодинамические
принципы, на которых базируется большая часть
психоаналитического лечения. Вкратце они состоят из следующих
наблюдений и оценок:
1. Во время лечения бессознательный, вытесненный
материал становится осознанным. Это увеличивает радиус
действия сознательного «Я*. «Я» начинает познавать
не осознанные прежде импульсы и затем научается
координировать их и интегрировать с сознательным содер-
457


жанием. В результате «Я* может смягчать прежде не
осознанные импульсы и включать их в сознательное
произвольное поведение без внутреннего конфликта.
Однако пациент противится признанию
бессознательного содержания, и преодолеть это сопротивление —
важнейшая техническая проблема лечения.
2. Мобилизация бессознательного материала, ведущая к
его осознанию, достигается в основном двумя главными
терапевтическими приемами: материал выводится во
время толкования свободных ассоциаций, оговорок,
сновидений; в процессе лечения пациент испытывает
эмоциональное межличностное взаимодействие с
врачом. Рано или поздно невротический больной
направляет свое типично невротическое внимание на врача. Он
испытывает перенесение — это повторение его
межличностных связей, которые характеризовали его детские
чувства в отношении родителей или других значимых
для него людей в его жизни. Этот процесс перенесения
на врача своих чувств поддерживается предложением
врача как можно свободнее выражать себя во время
сеансов. Объективное, беспристрастное отношение врача
помогает мобилизовать бессознательный материал во
время процесса свободных ассоциаций и одновременно
облегчает выражение перенесения. Первоначальный
невроз пациента, связанный с его детскими
переживаниями, переводится, таким образом, в искусственный
«невроз перенесения», являющийся менее ярким
повторением «детского невроза» пациента, иными словами —
его прежних неразрешенных конфликтов. Далее целью
лечения становится разрешение этих повторенных,
вновь переживаемых чувств и поведения — разрешение
невроза перенесения*0.
По поводу этих основ психоаналитического лечения
особых разногласий нет. Противоречия касались главным
образом тех методов, которыми достигается разрешение
невроза перенесения; всевозможные предложения по
модификации приемов попросту подчеркивали определенные
аспекты лечения. Очень трудно оценить все
предлагавшиеся изменения, ибо есть подозрение, что изложение
теоретических взглядов разными авторами не всегда отражает
458


то, что они реально делают во время сеансов. Причина
такого расхождения лежит в том, что врач является
«наблюдателем-участником», от которого постоянно требуется
принимать решения на месте. Реальный процесс
взаимодействия врача и пациента на самом деле значительно
сложнее, нежели теоретические рассуждения о нем.
Что касается техники психоанализа в общем, есть два
основных опорных пункта: на осознанное понимание как
средство сломать невротические модели поведения и на
эмоциональные переживания, которые пациент
испытывает во время лечения. Они не взаимоисключают друг друга,
однако большая часть полемики сосредоточилась вокруг
относительной важности познавательных или
эмпирических факторов. Один из приверженцев познавательного
озарения (инсайта), Эдвард Бибринг пишет: 4В
собственно психоанализе в той или иной степени используются все
терапевтические принципы как в техническом, так и в
лечебном смысле, но они составляют иерархическую
структуру таким образом, что озарение через посредство
толкования есть главный агент, а все остальное — и теоретически,
и практически — подчинено ему»31. Отто Фенихель, с
другой стороны, полагал, что понимание, данное пациенту
путем толкования, не имеет серьезной лечебной силы, если
оно не сопровождается эмоциональным переживанием.
Чисто познавательные толкования, считал он, дают
«функционально неэффективное знание».
Александер считал центральным лечебным фактором
корригирующий эмоциональный опыт , то есть
разницу между первоначальными конфликтами и реальными
взаимоотношениями доктор — пациент, что он объяснял
следующим образом: «Новое разрешение старого
нерешенного конфликта в ситуации перенесения становится
возможным не только из-за того, что интенсивность
конфликта в условиях перенесения значительно снижена по
сравнению с оригиналом, но и оттого, что реальная реакция
врача на эмоциональное самовыражение пациента
совершенно отличается от первоначального отношения
родителей к ребенку. Врач относится с пониманием, однако
эмоционально отстраненно. Это — отношение врача,
старающегося помочь больному. Он не реагирует на выражение
459


враждебности со стороны пациента ни встречным
обвинением, ни выговором, ни выражением обиды... Тот факт,
что пациент продолжает чувствовать и вести себя
соответственно прежним отжившим моделям, в то время как
терапевт реагирует на это сообразно реальной врачебной
ситуации, делает поведение перенесения похожим на бой с
тенью. Пациент имеет возможность не только понять свое
невротическое поведение, но одновременно и ярко
почувствовать всю иррациональность собственных
эмоциональных реакций. То, что реакция врача отличается от
поведения родителей, к которому ребенок применился, как мог, с
помощью собственных невротических реакций, заставляет
пациента отбросить и исправить старые эмоциональные
модели. Собственно говоря, в этом именно и состоит одна
из главных функций <Я» — приспосабливаться к
существующим внешним обстоятельствам. Как только прежние
невротические модели пересмотрены и выведены в царство
сознания, у «Я* появляется возможность приспособить их
к изменившимся внешним и внутренним условиям»32.
Однако последние наблюдения показали, что в реальности
«эмоциональное отстранение» врача не столь абсолютно,
как представляет эта идеализированная модель.
Контраст между ситуацией перенесения и
действительными отношениями между пациентом и врачом всегда
считался существенным лечебным фактором. Ричард Штерба
указывал, что, когда ситуация перенесения подвергнута
толкованию и пациент осознает, что его отношение к врачу
есть отражение детских переживаний, а не нормальная
реакция на другого человека, наступает интеллектуальное
сознание этого эмоционального несоответствия. Штерба
назвал это двойственное отношение — чувство перенесения и
одновременное рациональное отношение к врачу — «диссо-
циацией внутри "Я"»33. Джеймс Стрейчи также
подчеркивал важность осознания пациентом разницы между
«объектом старинных фантазий», то есть объектом
перенесения, и «реальным объектом внешнего мира»34. Все
перечисленные нами подходы и соображения — это
теоретические оценки терапевтических факторов, действующих в
психоанализе.
460


Исходя из этих рассуждений, Александер предложил
ряд технических новшеств, имеющих целью усилить
эмоциональное воздействие на пациента. Один из приемов
состоял в том, чтобы уменьшить число сеансов в
некоторых фазах лечения, с тем чтобы заставить пациента ярче
осознать свою зависимость от них. Еще одно предложение
Александера касается вечного головоломного вопроса —
когда заканчивать лечение. Традиционный взгляд — чем
дольше длится курс анализа, тем больше вероятность
излечения. Опытные аналитики стали все больше
сомневаться в этом, так как курсы, длившиеся многие годы,
оказывались не самыми успешными. С другой стороны,
многие случаи «излечения перенесением** после очень
краткого контакта действительно давали долговременный
эффект. Надежных критериев точного времени
окончания курса не существует. Не является надежным
показателем и желание самого пациента закончить или,
наоборот, продолжить лечение. Сложность всей процедуры и
невозможность вычислить точное время окончания курса
побудили Александера применить метод
экспериментальных перерывов в лечении — метод, оказавшийся весьма
успешным в его практике. Это модификация
предложенного ранее Ференци и Ранком метода принудительного
окончания курса путем установления точной даты
последнего сеанса заранее. Техника подобных остановок
основана на вере в природные восстановительные
возможности человеческой личности, по большей части
недооцененные психоаналитиками**. Существует почти всеобщая
тенденция к «перелечиванию*. Психоаналитики знают,
что человеку присуща универсальная тенденция к
регрессии. При достаточном давлении любой человек стремится
регрессировать к беспомощному состоянию младенчества
Излечение происходило после краткого контакта с врачом в
результате сильной эмоциональной реакции пациента на личность
терапевта.
Недавно Джадд Мармор обратил внимание на выводы теорий
обучения, которые подтверждают эффективность периодических
остановок в анализе. «Отрывочные и нерегулярные подкрепления более
эффективны в изменении моделей поведения, нежели частые и
регулярные»99.
461


и испытать потребность в помощи извне. Ситуация
психоаналитического сеанса помогает проявиться этой
тенденции. Как говорил Фрейд, лечение зачастую достигает
такой стадии, когда стремление пациента излечиться
уступает его желанию продолжать лечение.
Чтобы противостоять этому, требуется постоянное
давление на пациента, с тем чтобы помочь ему как можно
скорее научиться справляться с болезнью самостоятельно. Во
время опытных перерывов пациенты часто обнаруживают,
что они могут жить без своего аналитика, и, когда они
возвращаются, еще не отработанные эмоциональные
проблемы четко выступают на первый план. Такой метод
«дробного анализа», практиковавшийся в первые годы в
амбулаторном отделении Берлинского института, стал
фактически опытным путем поисков верного времени окончания
лечения *.
Далее, Александер привлек внимание к концепции
Фрейда о регрессии, которую мы уже обсуждали. Часто
наблюдается, как больной в своих свободных ассоциациях
регрессирует к доконфликтному раннему детскому
материалу в качестве маневра, чтобы избежать патогенных
конфликтов. Этот материал подается как «глубинный
материал», и оба — пациент и врач — в совместном ослеплений
тратят много сил и времени на анализ этого неуловимого
содержания. Александер даже считает, что принятая в
последнее время манера искать самый распространенный
источник невротических расстройств среди эмоциональных
конфликтов между матерью и младенцем — результат
того, что недооценивается частое регрессивное уклонение от
более поздних и более серьезных патогенных конфликтов.
Еще один технический момент, на который следует
обратить внимание, — недооценка врачом реальной жизнен-
Л.Сонди также описал модификацию традиционного
психоаналитического курса, цель которой — преодолеть другие периоды застоя
в лечении. Он назвал свой метод «Техника активных ударных
ассоциаций». Врач повторяет слова и предложения из содержания
сновидения или материала ассоциаций очень быстро и энергично и так
часто, что пациент просто теряет способность к сопротивлению. Сонди
использовал эту ♦психошоковую терапию» только в рамках
♦ортодоксального пассивного фрейдовского анализа»96.
462


ной ситуации пациента в угоду слишком большому
интересу к его прежнему опыту. Это основывается на
предпосылке, что сегодняшние обстоятельства жизни только
углубляют и усиливают детский невроз пациента. В принципе,
разумеется, настоящее всегда определяется прошлым; тем не
менее многие современные психоаналитики считают, что
недопустимо пренебрегать реальными жизненными
обстоятельствами. Пациент приходит к врачу, когда он уже у
пропасти, когда он так запуган в своих эмоциональных
проблемах, что чувствует потребность в посторонней
помощи; аналитик не должен дать пациенту забыть о том, что
он пришел за тем, чтобы решить свои проблемы. Интерес к
прошлому в ущерб настоящему есть пережиток того
исторического периода, когда исследование функций личности
было необходимой предпосылкой для выработки
рационального лечебного метода. Правда, некоторые из так
называемых неофрейдистов пошли дальше, ударившись в
новую крайность и полагая, что у врача вообще нет
необходимости углубляться в прошлую историю жизни пациента.
Этим спорным вопросам придется подождать вердикта
истории. Их значение сейчас еще не может быть оценено
со всей определенностью. Во всяком случае, растет
склонность подвергать сомнению действенность некоторых
традиционных и привычных методов, и соответственно
увеличивается тяга к применению более гибких технических
приемов и к тому, чтобы эти приемы подбирались
индивидуально, учитывая личность больного и его проблемы.
Хотя и существуют значительные разногласия по таким
вопросам, как частота сеансов, целесообразность
перерывов, время окончания курса и взаимоотношение между
эмоциональными и интеллектуальными факторами в
лечении, по поводу важности личности врача для результатов
лечения наблюдается всеобщий консенсус. Интерес к
этому вопросу впервые проявился в некоторых работах,
связанных с эмоциональным вовлечением врача в проблемы
пациента — так называемым контрперенесением, как
назвал это Фрейд еще в 1910 г. Однако до 1940 г. никто не
пытался вникнуть в неосознанные, спонтанные или
обдуманные реакции врача в отношении пациента. Причин
тому несколько, как теоретических, так и практических.
463


Фрейд уподобил роль врача-аналитика пустому белому
экрану; он должен был поддерживать нейтральную
позицию, чтобы пациент смог проецировать на него, как на
экран, любую роль — скажем, образ отца, или матери, или
любой другой значимой для него личности. Таким путем
пациент смог бы повторить, испытать вновь важнейшие
межличностные события своей прошлой жизни, не будучи
затронутым личностью врача. Сейчас, однако,
общепризнано, что в реальности врач не бывает, да и не может быть,
пустым экраном или бесстрастным интеллектом, а
воспринимается пациентом как конкретная личность, безусловно
реагирующая на пациента.
Вопрос в том, как оценить эти явления
контрперенесения. Некоторые из аналитиков считают контрперенесение
нежелательным осложнением. Они цепляются за
идеальную модель лечения, предложенную Фрейдом: пациент
должен проявить себя через посредство свободных
ассоциаций, не контролируя хода своих мыслей, и должен
рассматривать врача лишь как эксперта, способного ему
помочь. Со своей стороны врач имеет право обнаружить
лишь одну реакцию на пациента — желание понять его и
дать ему возможность приспособиться к ситуации путем
проникновения в нее через толкование сновидений и
ассоциаций.
Точка зрения, согласно которой собственные
эмоциональные реакции аналитика считаются нежелательным
фактором в лечении, в настоящее время преобладает. Но
ряд авторов, в том числе Эдит Вайгерт, Фрида Фромм-
Райхман (1889 — 1957), П.Хайманн и Тереза Бенедек,
утверждают, что контрперенесение имеет определенные
терапевтические возможности, что осознание врачом
своего отношения — контрперенесения — дает ему ценный
инструмент для понимания реакций перенесения своего
пациента. Что касается терапевтического значения
контрперенесения, то, скажем, Майкл и Алис Балинт считают
несущественным для процесса лечения то обстоятельство, что
контрперенесение способно внести какую-либо
постороннюю примесь; с другой стороны, Бенедек считает, что
личность врача является наиболее важным фактором
лечебного процесса. Общее мнение таково, что слишком сильное
464


эмоциональное вовлечение врача служит серьезным
отрицательным фактором. От неверного эмоционального
участия в процессе лечения его может освободить собственный
персональный анализ. Собственно, это главная задача
тренировочного анализа: он помогает аналитику научиться
контролировать, а иногда и изменять даже свои
спонтанные реакции контрперенесения. Александер считал, что
контрперенесение может быть и полезным, и вредным, в
зависимости от того, насколько близко оно подходит к тому
родительскому отношению, которое послужило основой
эмоциональных трудностей пациента. По этой причине он
считал, что врач непременно должен отдавать себе отчет в
своих спонтанных чувствах по отношению к пациенту,
пытаясь поддерживать ровную, бесстрастную атмосферу,
подходящую для исправления первоначальных
невротических моделей. Одну из наиболее систематических
переработок традиционной психоаналитической методики
предложил Шандор Радо. Его критическая оценка
психоаналитического лечения и предложенные им изменения
заслуживают особого внимания, так как он по праву считается
одним из самых дотошных исследователей работ Фрейда.
Будучи все более не удовлетворенным практикой и
методами психоанализа, Радо предложил методику,
основанную на «адаптационной психодинамике». Как это часто
бывает у новаторов, большая часть формулировок Радо
состоит из новой терминологии. Однако некоторые из
предложенных им идей оказались в высшей степени
значительными. Его больше всего интересовала та часть стандартной
техники психоанализа, которая способствует регрессии без
противодействующего побуждения в сторону прогрессии.
Радо поднимает ключевой вопрос: достаточно ли
понимания пациентом своего прошлого развития, для того чтобы
пробудить в нем перемены? 4Преодолеть вытеснение и
таким образом вспомнить прошлое — это одно; научиться
новому поведению на этом опыте — это совсем другое»37.
Радо предложил уводить пациента от ранней, детской,
несовершенной адаптации на соответствующий возрасту
взрослый уровень, чтобы пациент, насколько возможно,
сотрудничал с врачом именно на взрослом уровне. Скажем,
в соответствии со своим регрессивным стремлением паци-
465


ент берет врача «в отцы*, но врач должен противостоять
этой тенденции и не дать толкнуть себя на роль родителя.
Поскольку Радо полагал, что основная причина того, что
пациент создает из врача образ сильной родительской
фигуры, — это отсутствие уверенности в себе, его главный
принцип сводился к тому, чтобы «укрепить уверенность
пациента в себе на основе реальных возможностей*38.
Он подчеркивал также необходимость разобрать
реальные обстоятельства жизни пациента во всех мыслимых
деталях. «Пациент должен научиться рассматривать жизнь и
окружение самостоятельно, оценивая и свои возможности,
и свою ответственность, и успехи, и неудачи. Он должен
научиться понимать свои действия в контексте мотиваций
и контроля, в социокультурном контексте, осознавать свое
движение по жизни с точки зрения своего происхождения,
биографии и окружения*. Толкование всегда должно
охватывать не только бессознательные, но и сознательные
мотивации. «Даже в тех случаях, когда имеющийся
биографический материал уходит далеко в прошлое, толкование
должно всегда начинаться и заканчиваться сегодняшними
условиями жизни пациента, задачей его сегодняшней
адаптации. Важность этого правила невозможно
переоценить*39.
Радо рассматривает свою адаптационную методику
лишь как дальнейшее развитие нынешней
психоаналитической методики, а не как что-либо совершенно
противоположное ей. Следует подчеркнуть, что, хотя он и
критикует традиционный психоаналитический метод, он
подвергает критике только современную практику, но отнюдь не
теорию. В соответствии с принятой теорией
иждивенческое, зависимое состояние перенесения у пациента — Радо
называет его «уотцевлением* — должно быть устранено.
Во время курса лечения пациент научается понимать
собственные мотивации. Это позволяет ему принять на себя
управление своей жизнью. Он усваивает толкование,
предложенное врачом, и постепенно начинает обходиться без
врача, от которого он получил все, что ему было необходимо.
Лечебный процесс, таким образом, как бы концентрирует
процесс эмоционального взросления; ребенок учится у
своих родителей, воспринимает их жизненные позиции и по-
466


степенно перестает нуждаться в их руководстве. Точка
зрения Радо подтверждается тем, что современная методика
не всегда достигает этой цели и, мы вправе добавить,
излишне затягивает курс, так как исследование прошлого
становится как бы самоцелью и поистине целью самого
лечения. Радо же считает, что эти поиски прошлого должны
быть подчинены общей цели понимания сегодняшней
жизненной ситуации и служить базисом для будущей
адаптации. Цель и у Радо, и у Александера одна и та же: свести
до минимума опасность чрезмерной регрессии и уклонения
от текущих задач адаптации.
Реформаторы, о которых шла речь выше, остались в
лоне психоанализа, не разрушая основ его теоретической
ориентации; другие критики, однако, ушли дальше от
фрейдовской школы и предложили более радикальные
изменения, в основном, правда, в области теории, нежели
практики.
Психотерапия
Одновременно с реформаторскими движениями внутри
психоанализа его принципы стали все более часто
применяться в других областях психотерапии. С точки зрения
практики это — наиболее серьезное течение в современной
психиатрии. Это направление известно под разными
названиями, такими, как психоаналитическая психиатрия,
динамическая психотерапия или — гораздо более неудачный
термин — краткий психоанализ. Оно выросло из
повседневной практики опытных психоаналитиков, многие из
которых начинали понимать ограниченные возможности
стандартного психоаналитическго метода. Жесткие
технические приемы и правила (например, пациент должен
посещать врача четыре-пять раз в неделю в течение
нескольких лет, обязательные свободные ассоциации) стали
скорее оковами, нежели полезными ориентирами. Радо
ограничивает приспособительный вариант психоанализа
только теми пациентами, «которые способны и желают
самостоятельно продвинуться вперед при помощи широкого
обучения и созревания». Вспоминается высказывание,
467


приписываемое Фрейду, что психоанализ — замечательное
лечение, особенно для здоровых людей. Со временем стало
очевидным, что различные типы пациентов требуют
разнообразных методических подходов. Первой из таких
модификаций методики стала игровая терапия,
применявшаяся к детям. О ней мы расскажем позже. После этого
психоанализ стал применяться сначала в случаях сильного
расстройства поведения, а затем и к психотикам.
Поскольку шизофрения остается нерешенной загадкой
психиатрии, лечебные подходы к ней неизбежно
оставались в высшей степени эмпирическими и
экспериментальными. «Межличностный» подход к болезни, который
предложил Гарри Стэк Салливан, оказал большое влияние на
Фриду Фромм-Райхман. В своей книге «Принципы
интенсивной психотерапии» она подчеркивала, как важно
установить с пациентом отношения, наполненные смыслом.
Когда такие отношения установились, считает она,
«психоаналитическая психотерапия» может быть успешно
проведена во многих случаях. Реальные эмоциональные
отношения с пациентом помогают изменить психотическую
тенденцию к уходу от внешнего окружения. Поскольку
этот уход составляет сущность шизофренической болезни,
наполненные смыслом личные взаимоотношения могут
подтолкнуть к новому восприятию реальности со стороны
пациента и стать отправной точкой к выздоровлению.
Еще один выразитель психоаналитического подхода к
шизофрении — Джон Розен. По его мнению, врач
становится всемогущим защитником и кормильцем больного.
Розен считает, что психотический больной видит во враче
идеализированный материнский образ и воспринимает его
глубокие толкования инстинктивных реакции.
Соответственно, он дает множество толкований в надежде, что
какие-либо из них найдут отклик в душе больного. Он также
пытается вовлечь пациента в сильные эмоциональные
взаимосвязи, проводя с ним почти неограниченное время. В
настоящее время еще трудно оценить эффективность и
значимость этих и многих других терапевтических
экспериментов, использующих психологические подступы к
психотическим пациентам.
468


А теперь вернемся к модификациям
психоаналитического подхода к невротикам, к той сфере, где классический
психоаналитический подход наиболее распространен.
Многие из аргументов сосредоточены вокруг вопроса о
том, можно ли провести четкую линию раздела между
собственно психоанализом и психотерапией, базирующейся
на принципах психоанализа. Ряд авторов предпочитает
отчетливую дифференциацию. Например, Вибринг и многие
другие видят основную характеристику психоанализа в
толкованиях. По их мнению, все остальные лечебные
приемы подчинены тому пониманию, которое обретает
пациент при помощи толкований, предлагаемых врачом и
♦прорабатываемых* пациентом. Другие, в том числе и
Александер, подчеркивают, что в разных видах
психотерапии используются — невольно или неосознанно —
различные факторы, такие, как поддержка или отреагирование.
В психоанализе эмоциональная поддержка, оказываемая
ежедневным контактом с «уотцевленным* (по Радо)
аналитиком, вероятно, даже больше, чем в так называемых
поддерживающих терапиях. Более того, в
поддерживающих терапиях пациент обретает понимание потому, что,
как только снимается его страх, понимание приходит
спонтанно. Александер высказал мнение, что существующие
ныне типы психотерапии различаются по тому, какую роль
в лечебном процессе играют понимание, эмоциональные
переживания, свободное выражение подавленных
аффектов (отреагирование). Александер не видел необходимости
проводить жесткое разграничение между психоанализом и
психотерапиями, основанными на тех же научных
принципах. С практической точки зрения, однако, стало
привычным различать раскрывающие и поддерживающие виды
психотерапии. Первые стараются мобилизовать
вытесненный материал; вторые пробуют удовлетворить
нарушенную потребность опереться на кого-то, повысить интегра-
тивную способность <Я> путем снижения беспокойства и
страха. Признано, что поддерживающая терапия показана
в тех случаях, когда в принципе нормальные функции <Я»
временно расстроены какой-либо травматической
ситуацией взрослой жизни (ситуационные неврозы).
Поддерживающая терапия показана и в случаях тяжелых психотиче-
469


ских расстройств, таких, как шизофрения. Хронические
личностные нарушения (невроз характера),
развивающиеся в раннем периоде жизни, требуют раскрывающей
терапии, наиболее волнующей формой которой и является
психоанализ.
Следует вновь отметить, что развитие в области
психотерапии тормозилось и продолжает тормозиться тем, что
психоаналитические институты с большим трудом
признают важность расширения терапевтического применения
психоаналитического знания и продолжают ограничивать
учебный процесс почти исключительно практикой
классических психоаналитических методов. Эта ориентация в
большой степени обязана метафорическому высказьшанию
Фрейда, где он сравнил «чистое золото» психоанализа с
«дешевыми примесями» психотерапии.
Психоаналитические институты придерживаются этой консервативной
точки зрения, несмотря на то что за прошедшие годы
обогатилась не классическая аналитическая методика, а прочное
психодинамическое знание, терапевтическое применение
которого стало значительно шире, чем первоначально
предвидел Фрейд. Более того, сегодня, похоже, «золото»
классической методики само требует дальнейшей очистки
от нетерапевтических компонентов, сохраняющихся
благодаря обычаю и традиции.
На основе различных теорий обучения выявились
интересные экспериментальные и весьма своеобразные
терапевтические подходы. Это и те подходы, что предложил
Эндрю Слейтер в работе «Терапия условных рефлексов»
(1949), и методы Джозефа Вольпе, изложенные им в
«Психотерапии взаимного торможения» (1958), и подходы
А.Бандура, опубликованные в «Бихевиористской
психотерапии» ( 1963). Эти терапевтические методики,
практикуемые рядом психологов, не базируются на теориях
бессознательной мотивации, равно как и не принимают во
внимание внутренние субъективные переживания, и те
практики, которые ориентированы на психиатрию и психоанализ,
их не признают. Поэтому подходы эти находятся вне рамок
нашего обсуждения. С другой стороны, такие ученые, как
Джон Доллард и Нил Миллер, в работе «Личность и
психотерапия» (1950) попытались соотнести теории обучения
470


и психоанализ — направление, которое может стать
плодотворным стартом для будущих исследований.
Не так давно возникли другие неаналитические формы
психотерапии, которые полностью отмели интуитивное
озарение и подчеркнули важность осознания пациентом
своих чувств, а другие — важность реальных (не в виде
перенесения) взаимоотношений между пациентом и
врачом. И еще, также в недавние годы, стали применяться
некоторые новые нединамические психотерапевтические
методики, которые могут быть полезны отдельным пациентам
или же больным в особых обстоятельствах. Однако
слишком уж часто пропагандисты этих методик рекомендуют их
всем пациентам при любых обстоятельствах, отрицая в то
же время уместность психоаналитических принципов.
Среди наиболее значительных из современных
психотерапевтических достижений, не основанных на принципах
психоанализа, следует назвать «центрированную на
клиенте», или ненаправленную, психотерапию,
разработанную Карлом Роджерсом. Она была задумана как терапия,
где врач ничего не требует от пациента, создает атмосферу,
свободную от угроз, не направляет пациента в какое-либо
особое русло. Роль врача здесь заключается в том, чтобы
прояснить, чтб пациент думает и чувствует. Роджерс
предполагает, что существуют природные силы, стремящиеся к
развитию, и первейшая функция врача — создать условия,
которые позволят клиенту — то есть пациенту — выразить
себя и изучить себя без страха. Врач должен чувствовать к
клиенту «безусловное и несомненное уважение», что он и
должен показать, подчеркивая, что он понимает чувства
клиента. Вербализуя, выражая словесно эмоциональные
переживания клиента, врач помогает ему относиться к ним
более объективно; однако врач, «центрированный на
клиенте», ограничивает свои замечания теми переживаниями,
которые реально довел до него пациент, не привнося
никакого толкования или каких-либо указаний. Целью
терапии, «центрированной на клиенте», в согласии с теорией
личности (теорией самооценки) Роджерса, является
попытка достичь большего соответствия между тем, как
представляет себя клиент в реальной жизни, и тем
идеальным образом самого себя, каким ему хотелось бы быть.
471


Казалось бы, если врач неизменно проявляет
безусловное расположение, это должно противоречить принципу
теории обучения, гласящему, что следует выказывать
одобрение при желательном поведении и удерживаться от него
при нежелательном поведении. Можно провести черту
между тем, чтобы в целом хорошо относиться к пациенту,
и тем, чтобы неоправданно одобрять всякое его
поведение40. Далее, Роджерс подчеркивает, что важнейшее
качество врача — это способность выразить сочувствие,
сопереживание и что психиатрическая или психологическая
информация может даже быть ненужной. В этом
просматривается сверхпреувеличение роли личности врача и его
позиции в отношении лечения.
Роджерс внес оригинальный вклад в исследования
психотерапевтического процесса. Вместе со своими
студентами он был одним из первых врачей, сделавших записи и
фильмы о лечебных сеансах, с тем чтобы лечебный
процесс стал доступен наблюдению.
Начиная с середины 50-х годов несколько
психиатрических центров в Соединенных Штатах стали регулярно
проводить запись и съемку лечебных сеансов, собирая
информацию о главной проблеме влияния личности врача на
результат лечения.
Большая часть нашего знания о психологических
процессах в ходе лечения получена из отчетов, чаще всего
неполных, самих врачей. Но они как непосредственные
участники не могут быть полностью объективными в оценке
собственных реакций. Возможность наблюдать поведение
врача через звукозаписи и фильмы дала много больше
информации, нежели изобилующие анекдотами заявления.
Кроме того, записи сотен сеансов имеют существенную
ценность как инструмент обучения искусству
психотерапии, сравнимый по действенности с демонстрацией
хирургических операций в клиниках.
В Англии Анна Фрейд и ее сотрудники предложили
другой системный подход к изучению клинического материала
историй болезней, собранного в Хэмпстедской клинике —
лечебном и исследовательском центре детской терапии.
Этот подход называется проектом «Индекс», потому что
психоаналитический материал, собранный в клинике,
472


классифицируется по категориям на каталоговых
карточках. сИгот проект —- вместе с тем и попытка сохранить и
систематизировать клинические наблюдения и сделать их
доступными для исследователей. Хэмпстедский проект,
несомненно, сталкивается с той же трудностью, присущей
методическому клиническому исследованию, что и
американские исследователи, а именно необходимостью выйти
на обобщения, которые внесли бы порядок в хаотическое и
чрезвычайно обширное разнообразие индивидуальных
наблюдений.


Глава 2 0
СОЦИАЛЬНАЯ ПСИХИАТРИЯ
Групповая терапия,
семейная терапия,
лечебная община
Растущее признание того факта, что пациент как член
общества подвержен влиянию своего социального
окружения, постепенно привело к развитию
психотерапевтической методики, направленной на лечение пациента в
группе. Одно из практических соображений в пользу групповой
терапии состоит в том, что традиционные отношения врача
и пациента один на один сильно ограничивают число
пациентов, которыми может заняться врач; это вопрос
серьезный, особенно в заведениях для душевнобольных, где
врачи имеют дело с большим количеством больных. Именно
поэтому клиническая психиатрия издавна включала в себя
лечение небольших групп на лечебных сеансах, а кроме
того, лечение больших групп в так называемых лечебных
общинах. Фрейд не лечил больных группами; и однако, его
работа «Групповая психология и анализ аЯ% дает
теоретическую базу для понимания связей внутри группы: это —
отождествление членов группы с одной и той же фигурой
руководителя.
Лечение групп при помощи воодушевляющей
психологии старо как мир и восходит к практике древних
шаманов, воздействовавших на племя своими ритуальными
представлениями. Месмер успешно проводил свои
групповые гипнотические сеансы, так же как Эмиль Куэ —
сеансы самовнушения и позитивного мышления. Совсем
недавний, но столь же типичный пример группы
воодушевляющей психологии — это «Анонимные алкоголики», где
члены групп делятся общими переживаниями во время сеан-
474


сов и таким образом помогают друг другу в освобождении
от своей общей проблемы — алкоголизма.
Развитие групповой психотерапевтической работы
началось в Соединенных Штатах в 1905 г., когда Дж.Г.
Пратт организовал воспитательные встречи с целью
поднять дух туберкулезных больных в Бостонском диспансере.
В Вене в 1919 г. Альфред Адлер, работавший тогда в одной
из первых клиник по детской психопрофилактике, иногда
беседовал с детьми в присутствии других детей, учителей
или родителей. Последователь Адлера Рудольф Дрейкурс
начал работать с группами взрослых в 20-е годы. Дрейкурс
заявил, что его групповой подход явился естественным
продолжением адлеровской философии, которая «всегда
рассматривала человека как общественное, социально
мотивированное существо (в отличие от психоаналитического
и других психологических подходов)»1. Еще один пионер
групповой терапии — Эдвард У. Лазелл, который в 1919 г.
предпринял попытку обучения групп, не поддававшихся
психоанализу, читая пациентам госпиталя Св. Елизаветы в
Вашингтоне лекции по психоанализу. В 1930 г. в Нью-
Йорке Л.С. Марш также читал лекции своим пациентам.
Лекции эти были по различным предметам, но не по
психоанализу. Он чувствовал, что обсуждения в группе
подбадривали больных, вели к групповой солидарности и
отдельные индивиды чувствовали поддержку и участие со
стороны своих товарищей. Позднее Дж.В. Клапман
пользовался подобным же методом, работая с группами
психотических больных, побуждая их к дискуссиям на темы,
интересные для группы и отнюдь не обязательно личные2.
Групповым методом пользовался и Дж.Л. Морено в Вене в
конце 20-х годов, открывший классы драматического
искусства для дефективных детей. А в 1930-х годах Сэмюэл
Р. Славсон также применял игровую терапию в своей
работе с детьми в еврейской попечительской общине Нью-
Йорка.
Приверженцы групповой терапии с психодинамической
ориентацией применяли технику, близкую к
индивидуальной терапии. Приемы, которые избирает врач, зависят от
природы группы, то есть от силы «Я» отдельных членов
группы. Если группа состоит из психотических больных,
475


например, то врач выполняет функцию поддержки до те:
пор, пока пациенты не выработают у себя сильное «Я», по
еле чего он может подвергнуть толкованию их бессозна
тельное сопротивление и помочь им достичь озарения. Kai
и в отношении психотерапевтов, занимающихся индивиду
альной терапией, степень вовлечения врача, работающей
с группами, зависит во многом от его теоретической ориен
тации и от его собственной личности.
Преимущество групповой терапии перед индивидуаль
ной в том — как утверждают работающие с группами, —
что отдельный пациент может сознательно утаить или бес
сознательно вытеснить некоторые переживания и отноше
ния, тогда как группа может выявить их через живы<
спонтанные реакции на воздействие группы. Практик!
групповой терапии считают, что у пациентов формируются
реакции перенесения в отношении врача, который обычне
представляет образ родительской фигуры, и что они
проигрывают реакции перенесения и в отношении других членох
группы в соответствии с их прежним опытом отношений ее
своими сиблингами. Мобилизация чувств вследствие
группового взаимодействия способна принести облегчение
через катарсис и может даже помочь пациенту достичь
озарения. Особенно ценным такой опыт может быть для
пациентов, углубленных в себя, особенно нуждающихся во
взаимодействии.
С другой стороны, здесь есть проблемы, присущие
только коллективной терапии. Вероятно, наиболее серьезной
из них является то, что множественность реакций,
возникающих в группе, вызывает у врача, особенно неопытного,
потрясение от сложности групповой психодинамики; он
может среагировать так, как в любой другой социальной
ситуации, и либо идентифицироваться с агрессорами, либо
преждевременно прийти на помощь жертве-неудачнику.
Разумеется, опыт и практика групповой терапии, равно
как и личный анализ, уменьшают эти проблемы
контрперенесения.
Концепция, рассматривающая каждого пациента
одновременно и как члена группы, имеет далеко идущий смысл
для стационарных больных. Еще с 1939 г., когда Абрахам
Майерсон описал то, что он назвал «всеобщим напором»
476


при лечении хронических больных в стационаре,
продолжает нарастать озабоченность тем, как организовать
больничные время таким образом, чтобы изолированные от
мира пациенты не прозябали в палатах. Одна из последних
тенденций в этой области — идея 4лечебной общины*, —
была впервые проведена в жизнь Максвеллом Джонсом в
госпитале Динглтон в Шотландии*. Джонс пишет: «В
лечебной общине все время, проводимое пациентом в
больнице, рассматривается как лечение. Чтобы лечение было
эффективным, оно должно включать не только заботу о
невротических проблемах индивида, но и осознание новых
проблем, которые сам факт пребывания в клинике
приносит пациенту... Сам пациент, его социальное окружение,
среда, в которой он живет и работает, больничное
общество, членом которого он временно становится, — все
важно, все взаимодействует друг с другом»4. Джонс, таким
образом, считает, что в психиатрической клинике всякая
деятельность пациента должна быть интегрирована в
программу, которая будет иметь лечебный эффект для данного
отдельного индивида.
Этот подход базируется на понимании основных
проблем пациента в его психосоциальной жизни. Информация
о пациенте собирается и анализируется специальной
группой людей, включающей социальных работников,
психологов, персонал клиники, пациентов, психотерапевта.
Социальный работник собирает информацию о
происхождении пациента через его семью. Психолог тестирует
больного, чтобы определить его внутреннюю психодинамику.
Тщательные наблюдения медсестер и санитаров за
поведением больного в клинике и его отношением с другими
пациентами в палате также принимаются в расчет. Затем
психиатр обсуждает с персоналом проблемы пациента и
предлагает программу, которая, по его мнению, будет
полезна больному. Трудовая терапия, например,
предписывается не просто для того, чтобы занять время больного, но
В 1946 г. Т.Ф. Мейн организовал в Бирмингеме, в Англии,
психиатрическую лечебницу. Его идея сводилась к тому, чтобы
больница и город не были разделены барьерами и чтобы персонал всеми
средствами помогал больному в его социальной реабилитации; Мейн
назвал свою программу «лечебной общиной»*.
477


с учетом того, чтобы она оказала на него влияние: тихий,
угнетенный индивид будет побуждаться терапевтом и
другими пациентами к тому, чтобы участвовать в танцах или
спортивных играх; пациенту, который боится собственной
агрессивности, помогут сублимироваться при помощи
таких действий, как бой с боксерской грушей или работа с
молотком и другими инструментами. Некоторые
больницы, обустроенные как лечебные общины, имеют
оборудование, где пациенты могут производить оплачиваемую
работу, что дает им чувство полезности и соответственно
укрепляет их самоуважение. Есть больницы, которые
помогают своим пациентам найти работу в близлежащем
районе, что само по себе серьезный шаг к реабилитации. В
других клиниках есть отделения дневной помощи, то есть
пациенты проходят лечение днем, а ночь проводят дома с
семьей. Как альтернатива пациентам может быть
предписан ночной больничный режим, а это значит, что пациент
либо работает в больнице и участвует в общей программе,
либо днем работает вне больницы, а ночь проводит в
палате, ибо не готов еще к полноценной жизни дома. По
большей части больницы лечебно-общинного типа придают
значение тому, чтобы пациенты были объединены в
организации, руководимые самими же пациентами,
избранными из собственной среды; например, пациенты могут иметь
свои комитеты для выработки рекомендаций
администрации клиники по поводу общего курса и режима. Лечебная
община, таким образом, поддерживает социальные
взаимоотношения между пациентами и облегчает для них
возможность оказать друг другу поддержку и помощь. Эти
принципы лечебной общины применяются не только в
клиниках для душевнобольных, но и в других больницах.
Одно из наиболее важных достижений недавнего
времени — привлечение психиатров в больницы общего типа.
Персонал больниц теперь часто консультируется с
психиатрами по поводу своих больных.
В Соединенных Штатах федеральное правительство
начинает рассматривать психические болезни как проблему
общества в целом. Национальный институт
здравоохранения имеет специальное отделение — Национальный
институт психического здоровья, ежегодно выделяющий боль-
478


шие средства на исследования и лечение психических
больных. Многое штаты субсидируют клиники для
душевнобольных, расположенные непосредственно в жилых
районах, полагая, что лучше лечить больных такого рода в
привычном для них сообществе, нежели изолировать их от
близких. Фактически намечается тенденция, что в
будущем вместо возведения крупных оснащенных клиник для
душевнобольных будут создаваться условия для помощи
людям с эмоциональными расстройствами внутри их
сообществ.
Попытку постичь пациента не просто в понятиях внут-
рипсихической динамики, но как живого члена сообщества
можно считать одним из самых просвещенных взглядов на
проблему помощи душевнобольным. Все это возвещает
период прогресса в психиатрии, который мы можем назвать
«социальной психиатрией», как, кстати, называется в
английском издании и книга Максвелла Джонса о лечебных
общинах.
Еще одно новое направление развития психиатрия
получила в так называемой семейной терапии. По этой
методике врач или группа врачей наблюдает всю семью. И
прежде были достаточно распространены встречи врача с
супругами пациентов или с терапевтами, лечащими других
членов семьи пациента. Однако новым в семейной терапии
явилась идея лечить всю семью одновременно. Одним из
первых, кто предпринял такое лечение, был Джон Белл. В
1934 г. Кларенс Оберндорф описал свой опыт анализа
супружеских пар, но его работа не привлекала особого
внимания до 50-х годов, когда Бэла Миттельман сообщил о своих
опытах одновременного анализа мужей и жен5. Натан Ак-
керман, ведущий пропагандист семейного метода лечения,
указал, что классический метод психотерапии, когда
пациент остается один на один с врачом, ведет к изоляции
индивида. Не принимается во внимание та роль, которую
пациент играет в семье, а кроме того, врач лишается
возможности узнать важные данные о связях и отношениях
внутри семьи. Одна из проблем в семейном подходе состоит в
том, что требуется немалое искусство со стороны врача,
чтобы не превратиться в третейского судью и арбитра
семейных распрей во время лечения; если он сваливается в
479


эту пропасть контрперенесения, он уже не сможет дать ре
комендации, полезные для лечения.
Одним из аспектов семейной терапии является одновре
менное лечение шизофренического больного и всей егс
семьи. Главная цель такого метода — исправить нарушен-
ные межличностные связи между членами семьи. До»
Джексон и Грегори Бейтсон сделали заключение, что
шизофреник запутан в «неизбежном двойном переплете*: он
получает противоречивые сигналы от важных для него
членов семьи, которые выражают два взаимоисключающих
ряда сообщений. Например, шизофреник фиксирует
изъявления любви родителей, одновременно с этим родители
могут сжать кулаки или выказать напряженность, что для
больного выглядит как противоположный сигнал
ненависти. Исследователи не утверждают, что это единственная
причина, лежащая в основе развития шизофрении, но
подчеркивают, что нарушенные связи между больным и его
семьей являются очень серьезным фактором. Далее, они
отмечают, что больной член семьи играет особую роль в
состоянии семейного равновесия, причем роль настолько
важную, что улучшение состояния шизофренического
больного изменяет весь внутрисемейный климат. В конце
50-х и начале 60-х годов Мэррей Боуэн, Лайман С.Уинн и
Теодор Лидз также начали применять семейную терапию и
как инструмент диагностики, и как метод лечения
шизофренических больных.
В семейной терапии соединяются различные
направления психиатрии: взгляд на пациента как на члена группы,
признание важности участия семьи как лечебной общины,
наконец, использование новейших концепций
информации и коммуникации и теорий поля.
Психиатрические
проблемы старения (гериатрия)
В психиатрии вряд ли найдется проблема более
актуальная и затрагивающая большее число людей, чем
проблема старения. До недавнего времени психиатрия
концентрировалась вокруг душевных болезней — например, стар-
480


ческих психозов, — которые происходят из-за
прогрессивного вырождения мозга; новейшие исследования, однако,
показывают все больший вес психологических и
социологических факторов, определяющих душевные проблемы
пожилых.
Подсчитано, что к 1975 г. более 10% населения
Соединенных Штатов будет старше 65 лет. Мы явно делаем
успехи в продлении жизни наших граждан, но прогресс
медицины, ответственный за эту продленную жизнь, не
сопровождается равноценным прогрессом общественных
институтов, которые в большинстве своем недвусмысленно
демонстрируют, что пожилые не очень-то нужны
обществу. Например, возьмем преобладающую политику
отставок и ухода на пенсию только по хронологическому
возрасту: повсеместное применение этого принципа полностью
игнорирует тот факт, что существует различная степень и
скорость старения, совершенно индивидуальная. Многие
люди в 80 лет физически и умственно значительно
энергичнее, чем иные в 50; тем не менее всех, без каких-либо
различий, заставляют уходить в безделье в один и тот же
хронологический момент. Кроме того, наше общество не
готово ко все увеличивающемуся числу пожилых граждан
и не научилось конструктивно пользоваться их
способностями. Совершенно ясно, что это несоответствие между
нашей способностью продлевать жизнь и неспособностью
справиться с тем фактом, что в результате в нашем
обществе все увеличивается процент пожилых людей, и
составляет сердцевину проблемы гериатрии.
Давно известно, что прогрессирующее ухудшение
телесных функций влияет на функции умственные, хотя
физиологическое одряхление ни в коей мере не параллельно
психологическому увяданию. Эмоциональная позиция
индивида, с другой стороны, может влиять на физиологические
процессы, в том числе и на процесс старения; эта
психологическая позиция в большой степени зависит от
культурной традиции. В тех обществах, где к пожилым относятся
с большим уважением и где старость имеет положительный
оттенок, слово «старый» само по себе не несет негативного
оттенка и нет нужды заменять его эвфемизмами вроде
«человек в возрасте». В тех культурах, где старость считается
10-29 481


престижной — например, в восточных странах и до
некоторой степени в Европе, — старый человек может быть
более живым и активным, нежели его американский
ровесник. Социальное окружение бросает старому человеку
вызов: общество почитает и уважает его и в то же время
ожидает от него мудрости и примера для других. Этот вызов,
это чувство своей нужности, уважения противодействуют
биологическому увяданию. Это подтверждается тем
хорошо известным медикам фактом, что очень часто после
ухода на пенсию все физиологические и психологические
симптомы, характерные для старения и присутствовавшие
ранее лишь намеками, внезапно расцветают пышным
цветом. Преждевременно ушедший на пенсию человек может
стать раздражительным, капризным, угнетенным, теряет
интерес к жизни; он также обнаруживает явные признаки
физического увядания. Этот набор синдромов описан как
«невроз отставки*, и во многих случаях все реакции
наступают с необычной внезапностью и могут даже привести к
преждевременной смерти. К сожалению, относящиеся к
этой проблеме наблюдения врачей и психиатров не
подвергались пока статистическому анализу; кроме того,
психосоматические аспекты старения все еще почти не изучены.
Один из важных аспектов старения, тесно связанный с
психическим здоровьем, — это эндокринологическое
увядание. Эндокринные железы — надпочечники,
щитовидная железа, гипофиз, яичники — все подвержены
влиянию эмоциональных процессов. Наиболее ясная
демонстрация такого влияния — это овуляция у животных,
стимулируемая сексуальным возбуждением. На значительно
более сложном уровне, однако отражая то же самое
отношение эндокринных выбросов к эмоциям, эмоциональные
процессы индивида влияют практически на все его
телесные процессы. Его отношение к работе, к членам семьи, к
сотрудникам, к обществу, в котором он живет, его
собственные надежды и ожидания близких — все эти
обстоятельства имеют либо угнетающий, либо бодрящий,
оживляющий эффект, который передается через те же
эндокринные системы, которые управляют всеми
физиологическими процессами, связанными со старением. Очевидно,
что никто не может совсем остановить эту неумолимую по-
482


ступь старения, но существуют добротные клинические
свидетельства, что полновесное, активное участие в жизни
общества поддерживает людей молодыми значительно
дольше.
Особенный интерес для гериатрической психиатрии
представляет эффект афферентной депривации (утраты
сенсорных стимулов). Нормальное функционирование
центральной нервной системы требует постоянной подачи
чувствительных раздражителей. Хорас Мэгун и его
сотрудники пролили свет на это явление своими исследованиями
ретикулярной формации. Функция этой системы —
активизировать подачу чувствительных импульсов, и,
возможно, состояние сознания также зависит от ее деятельности.
Бели функционирование этой формации прекращается,
организм впадает в состояние апатии и засыпает, а это
показывает, что сенсорная стимуляция существенно важна
для живой, нормальной психологической активности.
Работа Д.О. Хебба о сенсорной изоляции также
демонстрирует, что длительная сенсорная депривация, или
продолжительное пребывание в монотонном окружении, может
привести к серьезным психическим расстройствам.
Затрагиваются умственные процессы, появляются галлюцинации,
нарушаются зрительные функции, эмоциональные
реакции принимают ненормальный характер6. Очевидно, люди
создают искусственную, фантазийную стимуляцию в
качестве компенсации за то, что не получают ее более из
реальной окружающей действительности.
Ухудшение сенсорных восприятий — например, зрения
и слуха, — которое происходит в пожилом возрасте, также
ведет к некоторой физиологической изоляции от
окружения и может быть по крайней мере частичной причиной
душевных расстройств в старости. Такая сенсорная
депривация усиливается социальной изоляцией из-за отстранения
старых людей от активного участия в общественной
деятельности. Таким образом, наше общество усиливает
физиологический процесс старения тем, что не обеспечивает
старикам стимуляции от внешнего мира, необходимой для
их психического и физического здоровья.
Углубляющееся знание о влиянии психологических
факторов на функции организма поднимает важные воп-
483


росы о том, как обращаться со стареющими людьми. В
настоящее время психиатры только начинают осознавать
проблемы, связанные с этим. Хотя телесные функции с
возрастом ухудшаются, в то же время мудрость, знание,
способность к здравым суждениям, основанным на опыте,
повышаются. Интересно, что страховые компании нынче
устанавливают более высокие взносы для тех, кому
меньше двадцати пяти — хотя рефлексы и реакции молодых
очень быстры, — чем для тех, кто старше шестидесяти
пяти. Очевидно, что ослабление рефлексов компенсируется
большей мудростью, большим опытом, рассудительностью.
Некоторые функции с возрастом даже улучшаются.
Нельзя экстраполировать видимые и осязаемые черты
физического увядания и допускать, что пожилой человек увядает
во всех своих проявлениях и функциях. Этот фактор дает
надежду на разрешение проблем, связанных со старением.
Алкоголизм и наркомания
Растущее общественное сознание привело к тому, что в
фокусе внимания медицины оказался алкоголизм —
чрезмерное потребление алкоголя. Алкоголь значительно чаще
других психологически активных средств традиционно
применяется для уменьшения эмоциональных
напряжений. И изучение алкоголизма убедительно показывает,
почему психиатрии понадобился всеобъемлющий
многопрофильный подход. Проблемы описания алкоголизма,
понимания его, его лечения требуют, чтобы его биологические,
психологические и социологические аспекты
рассматривались в комплексе.
Мы многое узнали из нейрофизиологии и биохимии о
влиянии алкоголя на органические функции, в
особенности функции печени, на метаболизм, гормональный
баланс, автономную нервную систему и нервные центры,
заведующие восприятием и мышечной координацией. Хотя
эти исследования помогли выработать более эффективное
лечение острых алкогольных отравлений, в последние годы
больше внимания уделяется психологическим мотивациям,
вызывающим алкоголизм как у индивидов, так и у соци-
484


альных групп, нежели физиологическим последствиям
пьянства. Что касается социологических факторов
алкоголизма, то они, в общем, варьируются в зависимости от
культурного слоя, к которому принадлежит индивид.
Определенные слои с энтузиазмом приветствуют пьянство,
другие относятся сдержанно, некоторые принимают его с
недовольством, наконец, в иных кругах оно строго
запрещено. Столь большое разнообразие социокультурного
восприятия делает медицинское определение алкоголизма
затруднительным. Ответ на вопрос, следует ли алкоголизм
рассматривать как общую медицинскую или как
психиатрическую проблему, в большой степени зависит от оценок,
определяемых уровнем культуры. Обычно реакция
общества на проблемы алкоголика определяется его
финансовым и социальным статусом. Скажем, богатый алкоголик
не нагрузка на общество, а бедный — обязательно. Сами
по себе последствия алкоголизма будут одинаковы для
любого человека, однако если бедный человек, по всей
очевидности, не получит никакой помощи, то богатый может
ее получить либо в частном санатории, либо у психиатра.
Таким образом, индивидуальная проблема и ее решение
могут зависеть отнюдь не от медицинских или
психиатрических критериев.
В клинической психиатрии до недавнего времени
преобладал описательный поведенческий или статистический
подход к алкоголизму; лучшим примером тому может
служить точка зрения Крэпелина. От него мы узнали, что
алкоголизм обнаруживается у 40% эпилептиков и больных
травматическими неврозами, очень распространен
алкоголизм среди страдающих атеросклерозом и значительно
меньше среди пациентов со слабоумием (деменция прэ-
кокс), истерией и маниакально-депрессивными психозами.
Но при этом не было сделано даже попытки разграничить
причинные и следственные взаимосвязи. Исследования
Крэпелина и его последователей говорят также, что
алкоголизм более распространен среди мужчин, чем среди
женщин, и больше среди германских народов, нежели среди
мусульман, буддистов или мормонов. В других
статистических исследованиях XIX в. отмечается, что хронический
алкоголизм, по-видимому, сказывается на потомках: мерт-
485


ворожденные дети и выкидыши гораздо чаще случаются в
семьях алкоголиков, а идиотизм — среди детей, зачатых в
состоянии сильного опьянения. Алкогольные семьи —
источник 35% нищих и бродяг и 44,7% проституток7.
Можно смело сказать, что эти хаотические, некритические
соотношения разнородных, недифференцированных данных
практически не проясняют сложностей проблемы
алкоголизма; пожалуй, они даже создают массу путаницы и
ложных выводов.
В прошлом основной упор в исследованиях делался на
влияние алкоголя на мозг и органические функции, а
также на клинические, в особенности психиатрические,
последствия хронического потребления алкоголя, из которых
наиболее яркими примерами являются белая горячка и
психоз Корсакова (характеризуемый провалами памяти).
Ряд серьезных нейропсихиатрических осложнений,
ассоциируемых с хроническим алкоголизмом и сопутствующим
ему плохим питанием, — такие, как синдром Вернике
(потеря двигательной координации, затуманенное сознание,
нарушение зрения), алкогольный неврит, — вызываются
недостатком витамина В. Существуют методики лечения,
как, например, применение антабуса, который вызывает
тяжелые нарушения желудочно-кишечного тракта и рвоту
при употреблении алкоголя во время присутствия в
организме лекарства. Однако, если эти меры принимаются без
учета психосоциальных факторов, они оборачиваются
катастрофическими неудачами.
Употребление алкоголя — это добровольный акт,
имеющий как осознанные, так и неосознанные мотивации;
поэтому психологический подход становится естественным
отправным пунктом для систематического анализа
причинных связей. Первостепенные вопросы об алкоголизме: как
человек становится хроническим пьяницей? Какую
функцию исполняет алкоголь в его эмоциональной жизни?
Какие обстоятельства поддерживают его алкогольные
привычки? На эти вопросы невозможно ответить при помощи
поверхностных статистических выкладок о внешних
поведенческих проявлениях. Приблизиться к правильному
ответу можно, лишь интенсивно изучая индивидуальные
случаи. Статистик может, например, выявить, что правовер-
486


ные евреи пьют меньше, чем ирландские католики, но
лишь глубокое биографическое исследование
представителей этих двух групп может показать, почему эта
статистика имеет обоснование.
Первые психоаналитики, обращавшие внимание на
алкоголизм, подчеркивали растормаживающий эффект
алкоголя; он снижает вытеснение и дает свободный выход
влечениям «Чуждого Я», по большей части влечениям раннего
детства. Таким образом, алкоголь ослабляет контроль за
поведением, выработанный за время биологического и
социального взросления; в дополнение под влиянием
алкоголя речь становится бессвязнее, уменьшается мышечная
координация, а мышление регрессирует в сторону первичных
примитивных стадий. Все оковы, приобретенные в
процессе организации поведения, адаптации к биологической
самостоятельности и принятия культурных ценностей,
ослабляются, и временно обретается безответственное,
ненадежное, детское состояние блаженства. Эти явления
наблюдаются так часто, что нет нужды обращаться к
свидетельствам авторитетов; суммируя, достаточно сказать, что
алкоголь, несомненно, поощряет вездесущее регрессивное
стремление уклониться от трудностей, неизбежно
сопутствующих задаче приспособления, присущих столь
серьезному делу, каким является жизнь.
Среди тех вытесненных стремлений, которые, как
заметили первые исследователи-психоаналитики,
мобилизуются под влиянием алкоголя, можно назвать оральные и
латентные, пассивные гомосексуальные влечения. Поскольку
пассивно-гомосексуальные влечения, как правило,
накладываются на оральные, последние, по-видимому, являются
специфическим психологическим фактором. Некоторые
наблюдатели отмечали вытесненные или заторможенные
гетеросексуальные и враждебные импульсы. Шандор Радо
отнес регрессию к очень раннему квазиоргазмическому
ощущению, в котором участвует весь пищеварительный
тракт, и назвал это явление «пищеварительным оргазмом».
«Наркотическое сверхудовольствие», по Радо, «есть
производное от пищеварительного оргазма»8.
Александер, Роберт Найт и Радо интересовались
цикличностью последствий употребления алкоголя. Первая фа-
487


за характеризуется душевным подъемом, расторможенно-
стью, более свободным вьфажением подавленных или
вытесненных влечений; эти явления отражают тот факт, что
алкоголь в первую очередь затрагивает высшие мозговые
центры, осуществляющие функцию контроля и
торможения. Если человек продолжает пить, постепенно алкоголь
парализует и нижние отделы мозга, и развивается вторая
стадия, или фаза, для которой характерны депрессивные
тона. Когда пьющий трезвеет, он вступает в третью фазу —
фазу похмелья. При этом возвращается первоначальная
стрессовая ситуация, от которой он старался освободиться
при помощи алкоголя, еще более отягощенная
дополнительным стрессом, а именно чувством вины и стыда за то, что
перепил. Он реагирует на похмелье тем, что начинает пить
снова, подхлестываемый желанием вновь ощутить подъем и
заглушить чувство вины и самобичевание.
Важным мотивационным фактором в алкоголизме
является орально-поглотительная потребность: стремление к
возврату на раннюю стадию удовлетворения от кормления
грудью. Найт считает, что такая оральная фиксация часто
является следствием семейной ситуации, где была
потакающая ребенку мать и изменчивый, непоследовательный
отец9. Избалованный ребенок не научается
контролировать себя и реагирует гневом на любое препятствие.
Непоследовательный отец усиливает эмоциональную
нестабильность ребенка своим непредсказуемым поведением,
сначала потворством, а затем тираническими запретами.
Характерное поведение обоих родителей взаимно
усиливает нетерпимость ребенка к любой фрустрации и
предрасполагает его к оральной фиксации.
При алкоголизме можно проследить еще два
отчетливых мотивационных фактора: 1) желание уклониться от
стресса и 2) желание регрессивного удовлетворения
вытесненных или заторможенных влечений. Алкоголь
способен временно облегчить практически любой вид
эмоционального стресса, будь это страх, или стыд, или вина, или
общее ощущение незащищенности. Когда индивид,
страдающий от застенчивости или комплекса
неполноценности в результате заторможенных, или сдерживаемых, или
невыраженных чувств неприязни или подавленных сексу-
488


альных стремлений, выясняет, что алкоголь делает его
уверенным, смелым, предприимчивым, в этот момент он
уже готов к тому, чтобы начать пить. Свобода от
эмоциональных ограничений сама по себе исключительно
приятна, но главная притягательная сила в том, чтобы
освободиться от саморазрушающих запретов и их
эмоциональных последствий; и если неблагоприятные события в
жизни — как, например, неудачи в профессиональной
карьере или в любви — усиливают эмоциональные
фрустрации, то тяга к алкоголю может стать непреодолимой.
Компонент наслаждения в выпивке включает в себя
воспроизведение младенческого блаженства поглощения, так
же как и детского ощущения всесильности.
Согласно Найту, ярко выраженная потребность
удовлетворить оральные стремления — отличительная черта
самых злокачественных случаев, которые он называет
«алкоголик по сущности»; в других случаях, которые он
называет «реактивными алкоголиками», эта оральная фиксация
выражена меньше, больные пьют, в основном чтобы
укрыться от стрессовых ситуаций, случившихся в результате
каких-либо травматических эпизодов в их жизни *.
Представляется логичным разграничить эти группы
алкоголиков. Одна группа избегает неясного, но давящего
эмоционального стресса; это бегство возможно потому, что
фармакологическое действие алкоголя состоит в затумани-
Жюлъ Массерман и К.С. Юм продемонстрировали фактор
бегства при алкоголизме. Они давали алкоголь кошкам, и им удалось как
отменить условные рефлексы, так и уберечь животных от
экспериментального невроза. Введение алкоголя вызывало у этих животных
временное разрушение сложных «невротических» и психотических
моделей поведения, вызванных экспериментально, оставляя нетронутыми
более примитивные поведенческие структуры. После этого животные
в невротическом состоянии сами искали и потребляли алкоголь до тех
пор, пока невроз не облегчался, что напоминало методы, аналогичные
тем, что применяются в клиниках при психотерапии. Таким же
способом крысы-альбиносы под влиянием алкоголя быстро преодолевали
страх перед кормушкой, от которой они обычно получали электрошок
при малейшем контакте. Эти крысы явно становились бесстрашнее
под влиянием алкоголя, подобно людям, которые принимают
алкоголь, чтобы освободиться от внутренних запретов, приобретенных в
процессе межличностных переживаний10.
489


вании различительных и критических функций, снимая
таким образом эмоциональный стресс, вызванный внешними
злоключениями. Группа другая — где пьют в основном и
только для того, чтобы получить регрессивное
удовлетворение, то есть удовлетворение оральных влечений *.
Все чаще возникает необходимость соотнести
психологические и социологические факторы в проблеме
алкоголизма. Например, Абрахам Майерсон в 1944 г. привлек
внимание к относительно редким случаям алкоголизма
среди аскетических протестантских сект и правоверных
евреев по сравнению с более частными случаями среди
неаскетических протестантов и ирландских католиков13. Членам
аскетических социальных групп путем повседневного
воспитания внушается — как высший общественный идеал —
самоконтроль и презрение к несдержанности и потаканию
своим слабостям; по-видимому, хотя это еще и не
подтверждено, психодинамическим механизмом, отвечающим за
столь устойчивое воздержание, является результативное
вытеснение. Такие групповые влияния сами по себе
являются психологическим фактором, так же как и
индивидуальное влияние в семье зависит от особенностей характера
и предпочтений родителей. Формирование же идеалов в
каждой из групп не является, однако, чисто
психологической проблемой. Их можно объяснить только лишь в свете
общей структуры преобладающих социальных институтов
в их исторической перспективе. Групповой этос —
нравственный облик — есть результат истории культуры, тогда
как индивидуальная личность есть продукт собственной
биографии индивида. Что же касается их влияния на
индивида в подготовке почвы для алкоголизма, это,
напротив, исключительно психологическая проблема.
Влияние группы может быть прекрасно прослежено на
примере терапевтического воздействия клуба «Анонимные
алкоголики*. Осознание себя частью группы, которая не
прощает алкоголизма и в то же время не выражает по от-
Радо прекрасно охарактеризовал удовлетворение от
алкогольного опьянения как блаженство, исходящее от восстановления
невинного младенческого чувства всесильности11. Г.Лолли видел сущность
самореализации алкоголика в ощущении неразделимого удовольствия в
гармонии тела и духа13.
490


ношению к алкоголику ни презрения, ни карательных
намерений, дает ему возможность удовлетворить свою
потребность в поддержке без внутреннего конфликта — то,
чего он никогда не мог осуществить прежде, — и без
чувства стыда или протеста против людей, на которых он
опирается. Со временем он и сам становится поддержкой
другому, что восстанавливает его внутреннее равновесие,
повышая его самоуважение. Устраняются его ощущения
детской зависимости, виноватости, реактивная враждебность,
протест — основной источник чувства вины. Он находит
эмоциональную поддержку, которая — что важно —
разлита по всей группе и излучается, как им это видится,
Высшим Существом.
Сосредоточиваясь на психологических факторах, мы в
то же время не можем игнорировать те биологические
факторы, которые могут оказаться решающими в наиболее
злокачественных случаях алкоголизма. Достоверные
клинические наблюдения показывают, что существует
поразительная разница в восприимчивости к алкоголю у
отдельных людей, которую не объяснишь лишь на основе
различий в структуре личности, вызванных жизненными
обстоятельствами каждого. Кроме того, застарелому алкоголизму
сопутствует еще одно физиологическое осложнение,
которое играет даже большую роль в пристрастии к другим
наркотикам, — это физиологическая зависимость от
наркотика, которая частично объясняет неудержимую тягу к
нему.
Еще один комплекс экспериментов показал, что сама по
себе оральная фиксация может быть связана с питательной
недостаточностью, вызываемой нарушением обмена
веществ, относящегося к индивидуальной энзимной
структуре. Так представляет себе эти случаи Роберт Уильяме в
своей «генетотрофической» теории алкоголизма.
Эксперименты с крысами привели его к выводу, что тяга животных
к алкоголизму увеличивается, если кормить их пищей,
лишенной определенных элементов; ее, эту тягу, можно
уменьшить, введя в рацион недостающие питательные
компоненты14. Даже если рассматривать эксперименты
Уильямса в том ключе, что они показывают лишь
увеличение поглотительного импульса за счет обменных факторов,
491


то это достаточно согласуется с нашим сегодняшним
знанием об условных рефлексах, чтобы заключить, что, если эта
недаоЭДеренцированная тяга совмещается с повторением
приятного ощущения от потребления алкоголя, вполне
может развиться специфическая потребность в алкоголе.
Разумеется, биологический о^актор вовсе не во всех
случаях ведет к хроническому, злостному пьянству. Этого
вполне может не произойти, если не случится
определенных межличностных переживаний, закрепляющих и
усиливающих развитие оральной фиксации и отсутствие
внутренней дисциплины. Более того, абсолютно возможно, что
и генетотрофические факторы, и дурные межличностные
влияния в прошлом могут быть нейтрализованы влиянием
культурной среды, способствующей усилению
самоконтроля и не потворствующей пороку. Сама сложность
проблемы должна предостеречь нас от попытки изолировать
любую из категорий 4>акторов в этиологии алкоголизма.
Соединение биологических, социологических и психо-
динамических точек зрения, столь необходимое для
понимания алкоголизма, требуется также и для понимания и
лечения склонности к другим наркотикам, большинство из
которых принадлежит к опиатам. Лечение наркомана
затрудняется органическим привыканием к наркотику: это
привыкание состоит в сверхкомпенсационных
возбуждениях, направленных против тормозящего эффекта
наркотика. Эти сверхкомпенсационные механизмы провоцируют
сильные мучения, наступающие, когда наркотик
отсутствует. Социопсихологические источники тяги к наркотику
только сейчас начали медленно завоевывать внимание
исследователей, и пока что на пути борьбы с этой серьезной
проблемой прогресс весьма невелик.
Хотя многие средства, такие, как барбитураты,
транквилизаторы, марихуана, считаются вызывающими
привыкание, термин «наркомания» обычно применяется в
отношении постоянного употребления производных опиума,
например героина. Характерной чертой наркомании
является психологическая зависимость от наркотика, развитие
привыкания к нему в той степени, что требуется все
большее его количество для достижения желаемого эфо^екта.
Физиологическая зависимость от наркотика возрастает до
492


такой степени, что его отсутствие вызывает симптомы
абстиненции.
Типичная американская модель наркомании
начинается с употребления барбитуратов и марихуаны в
подростковом возрасте и прогрессирует к употреблению героина в
юности. Это отличается, скажем, от типичной британской
модели, где начало обычно относится к 30 — 40 годам,
когда наркомания развивается в результате постоянного
приема болеутоляющих средств. Кроме того, если
британские клиники достаточно успешно справляются с
излечением наркоманов, то американские —- нет. По всей
вероятности, это происходит в основном потому, что американский
наркоман психологически отличается от своего
британского товарища по несчастью. Наркоман-американец имеет
тенденцию быть исключительно зависимым, пассивным,
ушедшим в себя (внутренне изолированным), боится
ответственности, очень подозрителен. Его пристрастие чаще
всего проистекает от неспособности справиться с
несметным количеством жизненных проблем. Дополнительное
осложнение — это склонность американского наркомана
увеличивать поддерживающую дозу. Этот фактор,
представляющий серьезную проблему для клиник,
прописывающих и отпускающих наркотики, лишил такие клиники
как общественной, так и правительственной поддержки в
Соединенных Штатах.
Федеральные госпитали для наркоманов в Форт-Уэрте,
штат Техас, и Лексингтоне, штат Кентукки, не проводят
действительно эффективного лечения, так как пациенты,
поступающие туда добровольно, имеют право покинуть
лечебницу после небольшого периода госпитализации. Кроме
того, не существует так необходимого последующего
наблюдения за больными, разъезжающимися из клиники в
разные концы страны. Наблюдение, проведенное в Нью-
Йорке за 912 пациентами, выписанными из клиники в
Лексингтоне, показало, что, поскольку наркоманы
сталкиваются с постоянными психологическими препятствиями,
о которых упоминалось выше, они нуждаются в тесном
длительном контакте с кем-то, кто дал бы им поддержку и
опору в их стремлении избавиться от пристрастия к
наркотикам15. Данное исследование еще раз показало, что нар-
493


команию следует рассматривать как хроническое
заболевание, в лечении которого достигнуты пока очень скромные
успехи.
Некоторые методы внушают все-таки надежду. Весьма
плодотворной оказалась работа с семьей, ибо совершенно
необходимо изменить отношения в семье, если мы хотим
дать пациенту шанс выздороветь. Анонимные
обследования наркоманов также дают дополнительную возможность
последующего врачебного наблюдения. Чтобы определить,
прибегает ли пациент вновь к употреблению наркотиков,
успешно применяется средство наллин, которое вызывает
расширение зрачка при приеме наркотика. Очень помогает
одно новшество — использование конфиденциальной
помощи в реабилитации наркоманов. Организация «Сина-
нон» содержит несколько пансионатов для наркоманов, где
они могут получить интенсивную помощь от бывших
наркоманов.
Однако для того, чтобы найти наилучшее решение
проблемы наркомании, необходимо провести еще более
широкие исследования, продолжительные терапевтические
наблюдения и способствовать распространению среди
населения фактической информации. В дополнение большинство
авторитетных ученых, занимающихся этой проблемой,
считают, что следует осуществлять более строгий контроль
над наркоманами в федеральных госпиталях, повысив
гражданскую — не уголовную — ответственность.
Психиатрия и закон
Главная трудность в лечении наркомании лежит в
отношении к ней закона. Теперь, когда мы узнали многое о
причинах и природе наркомании, мы поняли, что
нынешние правовые подходы, где наркоманы рассматриваются в
основном как преступники, подлежащие наказанию, могут
быть использованы во вред делу и только усугубить
проблему наркомании. С совершенствованием психиатрии и
социологии, с углублением понимания сознательных и
бессознательных мотиваций поведения человека связи между
психиатрией и законом расширились. Это касается не
494


только наркомании, но и проблемы взрослой
преступности, подростковых правонарушений, сексуальной
психопатии. Фактически ни в одной области связь между
психиатрией и социальными проблемами не является столь
явственной и столь жизненно необходимой, как в судебной
психиатрии.
И закон, и психиатрия озабочены поведением
индивидов, но если закон имеет своей задачей прежде всего
защитить общество от антиобщественного поведения, то
психиатрия видит свою задачу в том, чтобы помочь отдельному
индивиду, преступившему закон. Тем не менее
психиатрическая информация очень часто открывает путь к
пониманию мотивации преступления и таким образом помогает
закону определить невиновность или степень вины и
соответственно определить справедливое наказание. Поскольку
закон стоит на страже общества, оберегая его от
преступности, психиатрия может сослужить неоценимую службу в
этой защите путем восстановления правового сознания
преступника. Психиатрическое понимание может
защитить права человека, помогая душевнобольным избежать
наказания за те проступки, за которые они фактически не
могут нести ответственности, а также за те акты, которые
и не должны рассматриваться как преступление вообще.
Психиатр часто привлекается для освидетельствования
в тех случаях, когда суду нужно помочь решить, не
является ли человек инвалидом в результате какой-либо
психической травмы. При подписании завещаний и контрактов
психиатр также может дать заключение о
правоспособности подписывающего; он может дать также заключение о
психическом здоровье супружеского партнера в
бракоразводном процессе или о правоспособности родителя в случае
спора о родительских правах или опеке. Хотя надежность
психиатрического свидетельства во всех этих случаях не
может считаться неоспоримой, тем не менее в последние
годы к этим свидетельствам прибегают все чаще.
Значительно более острые споры по поводу надежности
таких свидетельств возникают применительно к сфере
уголовного права. Главный вопрос — может ли душевное
заболевание предполагаемого преступника препятствовать
наказанию его за совершенный акт. Тесно связан с этим и
495


более общий вопрос о том, что же такое психическое
заболевание, ибо даже на современном уровне развития
психиатрии в законодательстве не существует адекватного
определения психического заболевания.
Эта проблема с давних пор занимает юристов. Еще в
III в. н.э. римский юрист Домициус Ульпианус (170 —
228) утверждал, что умалишенный не может быть
ответствен за преступление. Английский церковник и юрист
Генри де Брэктон (ум. ок. 1268) также считал сумасшедшего
не ответственным за свои действия. Эта теория, что
сумасшедший лишен рассудка и не ведает, что творит, дошла до
нашего времени, однако в англосаксонских судах она
распространена менее, нежели на континенте. Во Франции и
в особенности в Бельгии главенствует принцип, что вне
зависимости от степени психического заболевания
душевнобольной человек не подлежит наказанию16. Следует,
правда, вспомнить, что в английской законодательной
традиции вплоть до XVII в. душевная болезнь считалась
несовместимой с преступными намерениями и, следовательно,
не подлежащей наказанию.
К сожалению, эти прошлые, весьма гибкие и
либеральные теории не сохранились ни в английском, ни в
американском законодательстве до наших дней. Вместо этого
преобладает правило М'Нахтена. Дэниэл М'Нахтен
страдал бредовой идеей, что министр внутренних дел совершил
несправедливость по отношению к нему. По ошибке он
убил секретаря министра. В 1843 г. М'Нахтен был
оправдан по причине безумия. По существу, правило М'Нахтена
утверждает, что для того, чтобы преступник был признан
невиновным по причине безумия, он должен обладать де-
фектом рассудка, который лишает его понимания, что он
сделал нечто неприемлемое. Тест на «правое — неправое*
не применялся ни к какой другой со))ере, кроме
предполагаемого преступления. Сегодня почти во всех
американских штатах правило М'Нахтена включено в
законодательство в качестве критерия для оправдания на почве
безумия. Это приводило к бесчисленным конфликтам между
законниками и психиатрическими кругами. Психиатры
указывают, что суд требует от них доказательства того,
отличает ли человек правое от неправого, добро от зла. Это
496


вопрос морали, а не науки. Кроме того, доктрина «правое —
неправое* относится лишь к познавательной
характеристике рассудка. Она не принимает во внимание
эмоциональные факторы.
Девятнадцать штатов сделали попытку считаться с
эмоциональными факторами, добавив в 1834 г. к правилу
М'Нахтена доктрину «непреодолимого стремления*. Эта
доктрина поднимает вопрос о том, было ли у обвиняемого
«болезнетворное начало в формировании цели убийства*.
Иными словами, был ли он настолько захвачен
стремлением убить, что рассудок помутился. Психиатр Уилфред
Оверхольцер, признанный авторитет в области
законодательных проблем, указывает, что доктрина
«непреодолимого стремления* все-таки принимает во внимание
эмоциональный фактор; однако она рассматривает лишь один
аспект эмоции — ее способность подавить разум. Но так же
трудно доказать, что обвиняемый действовал под влиянием
«неконтролируемого стремления, как и то, что он не
обладает способностью различать правое и неправое*17.
Эти проверки на безумие оспаривались еще в 1838 г.,
когда Айзек Рей, один из основателей Американской
психиатрической ассоциации и первый выдающийся
американский специалист по судебной психиатрии, подверг
критике правило М'Нахтена. Под влиянием Айзека Рея в
1869 г. Верховный суд штата Нью-Гэмпшир оспорил
правило М'Нахтена, гласившее, что безумный человек должен
быть лишен разума полностью. В постановлении нью-гэмп-
ширского суда был поставлен вопрос, является ли
преступный акт следствием душевной болезни, ибо в этом случае
«преступное намерение* отсутствовало. Поворотным
пунктом в развитии этого направления стал случай в 1954 г.,
когда в округе Колумбия было оглашено решение Дурхема.
Это решение не останавливалось подробно на вопросе
преступного намерения, но повторило постановление нью-гэм-
пширского суда, что, если акт есть результат или продукт
психической болезни, уголовная ответственность на него
не распространяется. Оверхольцер осудил тот факт, что
выводам дурхемского решения последовали только Нью-
Гэмпшир, округ Колумбия и Алабама. Он отмечал, что в
решении Дурхема имеется неопределенность, которая от-
497


сутствует в правиле М'Нахтена. Однако правило Дурхема
дает как раз больше свободы психиатру в его оценках и
свидетельствах, ибо он вправе преподнести факты
присяжным, не ограничиваясь лишь моральными вопросами
правого и неправого. Присяжные могут тогда решить вопрос
на основании свидетельства психиатра, также не будучи
связаны рамками «или — или» — «правое* или «неправое».
Другое нововведение в законодательной процедуре,
воплощенное в английском Уголовном акте от 1957 г.,
признаёт градации психических заболеваний и исходит из
шотландской доктрины «смягченной ответственности».
Данная доктрина утверждает, что степень вины и
соответственно степень наказания могут быть снижены, если
существует душевное заболевание, не классифицированное
как безумие. Это правило было отвергнуто Верховным
судом США; однако на практике во многих американских
штатах человек, который считается психически больным,
преследуется законом по принципу смягченной
ответственности.
Один из наиболее просвещенных подходов к проблеме
психических болезней у преступников был заложен в 1921
г. в штате Массачусетс с принятием «закона Бриггса»; этот
закон применялся к осужденным к высшей мере наказания
или к тем, кто прежде уже был осужден за тяжкое
преступление. В таких случаях обвиняемый подвергался
рутинному освидетельствованию экспертом-психиатром —
выступавшим на «стороне суда», — который подтверждал
наличие или отсутствие психического заболевания. Этим
была устранена проблема конкуренции между
психиатрами — свидетелями обвинения и защиты. Хотя и было
опасение, что назначенные эксперты могут обнаруживать
заболевание слишком часто и таким образом будет
освобождено слишком многих преступников, тем не менее лишь
19% из более чем 6,5 тысячи обследованных были
признаны психически ненормальными18.
Даже среди психиатров бытует мнение, что психиатр не
может помочь суду понять психический статус
обвиняемого. Другие, однако, считают, что истинным экспертом во
многих случаях может быть только психиатр и он несет
ответственность за то, как он представляет все факты, обна-
498


ружейные в деле обвиняемого. Выдающийся судебный
эксперт Манфред Гуттмахер так определил роль
психиатрического эксперта в суде: «1) Должно быть сделано заявление
о том, страдает ли подзащитный общим или
специфическим заболеванием и каким образом и почему такое
заявление сделано. 2) Если подтверждается наличие
психического заболевания, должно быть сообщено его название,
основные характеристики и симптомы, с особым
ударением на том, какое действие оно оказывает на суждения
индивида, его общественное поведение и самоконтроль. 3) За
этим должно последовать заявление о способе и степени
влияния болезни на конкретное поведение больного, в
особенности в отношении его здравого смысла, общественного
поведения и самоконтроля. 4) Психиатр затем должен
ответить на вопрос, был ли преступный акт, по его мнению,
совершен в результате или под влиянием болезни»19.
Далее, как указывает Оверхольцер, эксперт не должен
получать гонорара в зависимости от своих оценок;
эксперты обеих сторон должны контактировать друг с другом,
иметь возможность ознакомиться с оценками друг друга, а
суд должен особенно тщательно проверять квалификацию
экспертов20.
Поскольку главным вопросом любого уголовного
расследования является вопрос мотивации, то больше всего
суду может помочь психиатр, умеющий размышлять в
понятиях психодинамики и мотивации, нежели просто
поставить диагноз. Один и тот же криминальный акт может
быть результатом самозащиты, небрежности или
намерения; поэтому именно мотивация преступившего закон
определяет реакцию общества на его действия. Если верен
тезис Фрейда о том, что человеческие действия
определяются как сознательными, так и бессознательными
мотивациями, правонарушитель может дать лишь частичное
объяснение того, что он сделал и почему; он не может дать
отчет в своих — зачастую решающих — бессознательных
мотивациях. Короткая статья Фрейда *Преступления из
чувства вины» оказала глубокое влияние на размышления
психоаналитиков по поводу криминального поведения. В
этой статье Фрейд предположил, что чувства вины
восходят к подавленным антиобщественным стремлениям,
499


прежде всего тенденциям эдипова комплекса, и что эти
стремления и чувства часто являются основными
определяющими преступных действий. Расширяя этот тезис,
Франц Александер дал определение невротического
характера. Александер пошел дальше и стал одним из первых,
кто бросил вызов существовавшим юридическим методам
обращения с правонарушителями. Невротический
характер, могущий выражать свой невроз через криминальные
действия, охвачен бессознательным чувством вины за
запретные бессознательные влечения. Проступки, которые
он совершает, выглядят мелкими с точки зрения «Сверх-Я»
в сравнении с запретным бессознательным влечением.
Когда он наказан за свои поступки, он чувствует временное
облегчение от бессознательного чувства вины. Иными
словами, такой индивид обладает строгой совестью и больше
страшится внутреннего морального осуждения, нежели
мирского суда \
Впервые Александер подверг психоаналитическому
исследованию бессознательные мотивации криминальных
действий, когда его пригласили в Германии в суд для
экспертизы состояния молодой клептоманки, которая
проходила у него курс психоанализа незадолго до того, как
совершила несколько краж. Судья, ведший заседание, был
озадачен тем, что девушка взяла ничего не стоящие вещи;
все сколько-нибудь ценные вещи она бросила в реку.
Больше всего ее интересовали репродукции изображений
Мадонны с младенцем. Александер заявил суду, что девушка
эта бедная сирота, которая хотела стать актрисой. Во
время обучения она стала любовницей богатого холостяка, но
тот сразу дал ей понять, что никогда на ней не женится.
Она безумно хотела ребенка, однако благоразумие не
позволило ей ослабить контроль над собой. Этот конфликт
вынудил ее символически удовлетворить свое желание,
отождествив себя с Девой Марией, родившей ребенка от
непорочного зачатия. Во время лечения девушка осознала
Примерно в то же время, совершенно независимо, Теодор Рейх
в своей книге «Принуждение к признанию и потребность в наказании»
также объяснил побуждение некоторых преступников признаться в
своем преступлении как попытку облегчить неосознаваемое чувство
вины.
500


связь между жаждой материнства и кражами и смогла
справиться со своей клептоманией. Судья, убежденный
этими аргументами, дал девушке условное наказание, с
тем чтобы она продолжила психоаналитическое лечение.
Пораженные готовностью обычно консервативных
судей принять во внимание психиатрические факторы, Алек-
сандер и берлинский адвокат Хуго Штауб (1886 — 1942)
изучили серию случаев, в которых можно было
заподозрить наличие бессознательных факторов в качестве
первопричины преступления. Их заключение, опубликованное в
1929 г. в работе «Преступник, судья и общественность*,
состояло в том, что человек, рожденный асоциальным,
приобретает общественные позиции лишь в процессе
эмоционального созревания. В то время как ребенок принимает и
усваивает родительские позиции, он отвергает некоторые
асоциальные влечения, в особенности агрессивные
враждебные импульсы; равновесие между удовлетворением и
самоотречением есть то, что осознается как «чувство
справедливости*. Если вознаграждение за самоотречение не
приходит, индивид чувствует себя несправедливо
обойденным; он ощущает, что общество у него в долгу. Если он
видит, как другой индивид остается безнаказанным за
асоциальное или вовсе антиобщественное поведение, его
чувство справедливости бунтует. Если он
подчиняется принятым ограничениям асоциальных тенденций,
почему другой человек может проявлять антиобщественное
поведение без всяких для себя последствий? Отсюда его
требование, чтобы правонарушитель был наказан. Эта
психодинамическая формула объясняет одно известное явление:
возбуждение общественного мнения, когда преступник не
получает того наказания, которое общественность считает
заслуженным; кроме того, эта о>ормула дает понять
эмоциональное участие судьи, присяжных и публики в зале суда.
Таким образом, мотив мести, или желание возмездия,
является источником требований наказания преступника21.
Существуют еще две, более рациональные и
конструктивные причины для заключения правонарушителя в
тюрьму: удержать потенциального или действительного
преступника от нарушения закона путем показательного
примера и воспитать тех правонарушителей, которые еще
501


могут быть исправлены. В свое время такой подход мог
показаться мягким утопическим способом «нянчиться с
преступником*. Однако Александер и Штауб помимо этого
рекомендовали, чтобы неисправимые преступники
заключались на неопределенные сроки, до тех пор пока они
представляют угрозу для общества.
Александер и Штауб подвергали анализу только тех
правонарушителей, которых они рассматривали как
«невротических преступников*. Теоретически невротические
симптомы в определенном смысле — личное дело
человека, но в реальной жизни поведение невротика может иметь
серьезные последствия для окружающих. Если
неосознаваемые стремления имеют агрессивную природу, они очень
часто выражаются в антиобщественном поведении. Фрейд
указывал, что невротик (в особенности с навязчивыми
состояниями) одновременно и антиобществен, и слишком
общественно направлен. Его симптомы удовлетворяют — в
воображении — его антиобщественные стремления; но он
самокомпенсирует их тем страданием, которое причиняет
ему невроз. Невротик в действительной жизни, не в
воображении, выражает своими действиями и неприемлемые
неосознаваемые тенденции — криминальные действия, —
и одновременно потребность в страдании, то есть
потребность быть пойманным и наказанным. После наказания,
которое облегчает его чувство вины, он вновь чувствует
себя свободным в попрании общественного порядка; отсюда
его тенденция к рецидивизму.
По мере изучения преступности социологи и психиатры
расценили определенный тип преступников как
неневротическую категорию, приравняв их к индивидам,
обладающим неконфликтной личностью, лишенной чувства вины.
И сегодня наиболее сложная проблема, стоящая перед
педологией, — как оградить общество от закоренелых
преступников и, с другой стороны, как предохранить тех
людей, которых можно исправить. Социологи сходятся во
мнении, что наказание не является сдерживающим
фактором для преступности и что оно не лучшее средство для
исправления. К сожалению, общество все еще больше
настроено на наказание правонарушителя, требуя от него
«заплатить долги обществу*, нежели на помощь ему в пре-
502


одолении преступных наклонностей. Общепринято, что за
малые нарушения должно следовать меньшее наказание и
более строгое — за серьезные преступления. Но при этом
не уделяется достаточного внимания тому, остается ли
данный правонарушитель опасным для общества. В идеале
преступники должны проходить психиатрическое лечение,
призванное помочь им преодолеть те мотивации, которые
ведут к преступным актам. Особенно это насущно
необходимо для невротических преступников. Практическую
проблему в этом представляет нехватка подготовленного
персонала и методик для влияния на антиобщественное
поведение. Кроме того, очень трудно определить, представляет
ли еще угрозу обществу данный индивид. Думается, что
этот вопрос скорее решат те, кто изучает поведенческие
науки, нежели непрофессионалы.
Несмотря на сильнейшее противодействие, в пенологии
развиваются новые тенденции, изменяя старинные,
вековые консервативные, непсихологические методы.
Наблюдается прогресс, хотя и медленный. Новые теории
постепенно проникают сквозь отжившие концепции. В
некоторых штатах, например в Калифорнии, ориентация
настолько изменилась, что наибольшее ударение делается на
попытки исправления, нежели наказания. В Калифорнии
существует программа развития «общественных
исправительных центров*. Эти центры служат как бы
промежуточными заведениями, куда направляются заключенные для
воспитания и консультаций по таким вопросам, как
возможность получить работу или заем в своем районе, что
должно помочь им адаптироваться и безболезненно
вернуться в общество. Если условно освобожденный вновь
совершает небольшое нарушение, существование таких
центров может уберечь его от возвращения в тюрьму, куда он
неизбежно попал бы, не будь таких центров.
Параллельно росту интереса к методике наказаний шли
поиски в направлении углубленного понимания мотиваци-
онных побуждений криминального поведения. Это
исключительно важно, ибо предупреждение преступлений
должно базироваться на четком понимании динамики мотива-
ционных сил. Ни в какой другой области это не имеет та-
503


кого значения, как в отношении малолетних
правонарушителей.
Важным вкладом в теоретическое понимание
преступности явились исследования, проведенные Станислаусом
Шуреком и Аделаидой Джонсон (1905 — 1960), которые
изучали причины, лежащие в основе подростковой
преступности среди молодежи 4из хороших семей*. В
некоторых из рассмотренных ими случаев они обнаружили
дефект в структуре <-Сверх-Я» одного или обоих родителей.
Дефекты эти названы термином «лакуны "Сверх-Я'Ч.
Родители, выражавшие эти лакуны сознательно или, чаще,
бессознательно, прощали проступки своих детей, ибо сами
в какой-то степени получали косвенное удовлетворение от
антиобщественных актов. Другими словами, они
подпольно и неосознанно подталкивали своих детей к такому
поведению, как бы выражая собственные антиобщественные
тенденции22.
В наши дни куда больше внимания уделяется
социологической работе по профилактике преступлений, нежели
психотерапевтическому и реабилитационному лечению
отдельных преступников. Статистические выкладки
Клиффорда Шоу проливают свет на влияние окружающих
факторов на преступность. Он нашел, что в Чикаго
определенные городские районы действуют как преступные центры;
некоторые из этих районов могут породить в двадцать раз
больше преступников, нежели все остальные районы
города. Эти центры, в основном трущобные районы, где
селятся иммигранты, характеризуются низкими социальными
стандартами. Данные Шоу иллюстрируют, что те члены
общества, которые менее всего интересуются
существующим общественным порядком, больше всего
предрасположены нарушать его23.
Социологические и психологические факторы
преступлений изучали также Шелдон и Элеанор Глюк. Их
субъектами стали 500 подростков —
правонарушителей-делинквентов и 500 обычных подростков. Собирав на каждого из
подростков социологические данные, они подвергли их
психиатрическим интервью и тестам Роршаха24.
Результаты подтвердили клинические наблюдения, что психическое
здоровье в семье мальчика-делинквента почти всегда более
504


ущербно, чем в обычной семье. Кроме того, делинквенты
имели меньше возможности в детстве отождествить себя с
положительными образами родителей.
Чета Глюк смогла статистически подтвердить другое
заключение, сделанное ранее клиницистами: равнодушие
общества к индивиду и жесткое карательное обращение
благоприятствуют развитию тенденций к правонарушению.
Незаслуженное или слишком тяжкое наказание и
страдание ослабляют ограничивающее влияние совести и
способствуют асоциальному поведению; однако оказаться
заброшенным и забытым для ребенка столь же болезненно, а
иногда даже более болезненно, чем быть наказанным, так
что заброшенный мальчик может стать правонарушителем,
чтобы получить наказание, рассматривая наказание как
знак заботы и интереса к нему. Вот почему
подросток-делинквент жадно всматривается в газетные сообщения о его
преступных действиях, сообщения, которые выносят его —
забытого, заброшенного члена общества — в центр
внимания. Исследования Глюков ясно показывают, что
психологический и социологический подходы ни в коей мере не
противоречат, а дополняют друг друга.
Глубокую научную работу провела Мелитта Шмиде-
берг, дочь известного детского психоаналитика Мелани
Кляйн. Проявив изумительную настойчивость, она
организовала в Нью-Йорке Ассоциацию психиатрического
лечения правонарушителей. Мелитта Шмидеберг подчеркивает
важность психодинамического понимания преступников и
считает, что для исправления существенную роль играет
контроль за антиобщественным поведением. Она
выступает за тесную связь социального работника, наблюдающего
за условно освобожденным, и психотерапевта.
Современные подходы к правонарушениям в Англии во
многом сходны с положением в Соединенных Штатах.
Борьба психиатров за то, чтобы заменить отжившую
законодательную ориентацию на наказание психологическим
подходом, встретила там такое же противодействие, как и
в США. Однако английская исправительная практика
стала ориентироваться на так называемую систему Борстала.
Борстал — это название английской деревушки, давшей
свое имя системе исправительных методов, которые отли-
505


чаются от американской системы исправительных
заведений меньшей обезличенностью. В исправительном
заведении в Борстале располагаются менее 350 новых
правонарушителей, что выгодно отличается от обычной
американской исправительной школы, где обычно содержатся более
2000 человек. Джордж Моор указывает, что американские
исследования по диагностике более глубоки, но несмотря
на то, что «американские криминологи, может быть,
объективно знают больше о своих преступных подопечных...
они делают для них меньше, нежели англичане, чьи
исследования, вероятно, более поверхностны»25.
Еще более устаревшими выглядят карательные меры,
опирающиеся на законы, которые касаются сексуальной
психопатии и особенно гомосексуализма. Например, во
время второй мировой войны, если гомосексуалиста
призывали на военную службу, а потом выяснялась его
особенность, его увольняли из армии с «волчьим билетом*,
лишая всех льгот, положенных солдатам. Джадд Мармор в
статье о гомосексуальности — «Проблемы
гомосексуализма: краткий обзор» — указывает, что гомосексуалисту в
Соединенных Штатах закрыт путь к государственной
службе. Считается, что он представляет группу риска,
говорит Мармор, ибо он может служить объектом шантажа,
так как общественное неприятие делает его уязвимым. Как
сообщает Альфред Кинзи, примерно треть американских
мужчин в какой-то период жизни имеют гомосексуальные
сношения; где-то от 2 до 4 миллионов мужчин ныне имеют
открытые гомосексуальные отношения. Во всех штатах
США гомосексуальные сношения между мужчинами (
между женщинами не везде) считаются уголовным деянием.
То же можно сказать об Англии. В 1954 г. Палата лордов в
Англии образовала комитет, подготовивший так
называемый доклад Вольфендена, где сказано, что, если
гомосексуальное поведение включает только взрослых, которые по
доброй воле идут на подобный интимный акт, это не
считается преступлением. Ученые-бихевиористы во всем мире
поддержали доклад Вольфендена и его выводы; тем не
менее в 1960 г. Палата общин отвергла предложения этого
доклада.
506


Когда гомосексуальные акты совершаются интимно, без
участия малолетних, без насилия и принуждения, то
свобода выбора и тайна сталкиваются с существующими
уголовными кодексами англосаксонских стран. Австрия и
Германия — единственные из европейских стран, где
используются законодательные меры для наказания и
добровольных гомосексуальных отношений между взрослыми. Томас
Сас считает, что до тех пор, пока люди пытаются влиять на
частное сексуальное поведение взрослых членов общества
путем законодательства, в том числе уголовного,
невозможно адекватно определить, какие сексуальные
отношения действительно угрожают благосостоянию и
безопасности общества, а какие — нет26.
Кроме того, приписывать гомосексуалистам
безответственность и ненадежность — значит распространять некое
предубеждение, подобное расовым предрассудкам. Как
говорит Джадд Мармор, «можно ли положиться на
гомосексуалиста... зависит от того, является ли он ответственным
человеком с развитым «Сверх-Я», это единственный
фактор, который должен браться в расчет; во всем остальном
его гомосексуальность влияет на его надежность не более и
не менее, чем гетеросексуальность мужчины-воспитателя в
женском лагере»27.
Все доступное нам психологическое знание показывает,
что человек может проявлять отклонения от нормы в
каком-либо одном аспекте и может в то же время быть
абсолютно нормальным во всех остальных своих проявлениях.
Человек, страдающий постоянными головными болями
психогенного характера, может быть при том
плодотворным художником или компетентным администратором.
Кроме того, общественные предрассудки и предубеждения
против гомосексуалистов, как и предубеждения против
любых других дискриминируемых групп, сами по себе
образуют порочный круг вторичных проблем. Одна из важных
задач созревания состоит в том, чтобы преодолеть чувство
неполноценности, которое ребенок ощущает в мире
взрослых. Когда общественные силы отвергают, унижают или
оскорбляют индивида, считая его странным, не таким, как
все, ничтожным, его чувство неполноценности и
несостоятельности только усиливается. Кажется поразительным,
507


что несмотря на то, что на гомосексуалистов
обрушиваются тиранические законы и всевозможные оскорбления,
наиболее одаренные и творческие из них достигли блестящих
успехов.
Источник законодательства, направленного против
гомосексуалистов, не соблазнявших малолетних и никого не
принуждавших, имеет ту же психологическую природу,
что и физическая жестокость, проявляемая в отношении
гомосексуалистов отдельными людьми: глубокий страх
перед гомосексуальным влечением внутри нас. И за этот
страх мы должны наказать другого, чтобы опровергнуть
наличие его в собственной душе. Имеют хождение
утверждения, что гомосексуализм есть преступление потому, что
он противоречит концепции биологического выживания,
сохранения вида. Но под таким знаком и контрацепция —
преступление. Кроме того, мы должны считать, как
утверждает Сас, что «биологическому сохранению вида
угрожает скорее усиленное воспроизводство, нежели слишком
малое*, и что «нормальная гетеросексуальная
производительность (например, в подростковых браках) причиняет
больше видимого вреда обществу, нежели гомосексуальные
отношения между добровольными партнерами». Сас
затрагивает еще один важный момент в отношении «угрозы»,
которую гомосексуалист представляет для гетеросексуального
общества: «Поскольку гомосексуалист отрицает гетеросек-
суальностъ, он тем самым принижает ее ценность. Но то
же самое делает и священник. Однако гомосексуалист
отрицает один вид сексуальности в пользу другого, в то время
как священник сторонится радостей плоти, чтобы
подчеркнуть величие духа. Таким образом, гомосексуалист
угрожает гетеросексуалисту на его же собственной почве:
последний должен ощутить не только тревогу по поводу того,
не является ли он сам гомосексуалистом, но и по поводу
того, что обычные сексуальные отношения для кого-то
недостаточны, а значит, и не так приятны, как считается.
Многие люди ведут себя так, как будто сексуальное
удовлетворение является главной целью их жизни. Если
ценность их любимого занятия принижается, они теряют к
нему интерес, и что тогда?.. Разумеется, и гомосексуалист
сам является жертвой такой же сексуальной одержимости.
508


Поглощенный целью удовлетворить гомосексуальное
стремление, он представляет зеркальное отражение
похотливого, озабоченного гетеросексуала»28.
Одной из наиболее запутанных проблем при попытке
понять явление гомосексуальности с психологической
точки зрения является его определение. Пожалуй, самое
ясное и практически точное определение предложил Мармор:
♦Клинический гомосексуалист — это тот, чье поведение во
взрослом возрасте мотивируется определенным и
преимущественным эротическим влечением к лицам своего пола и
кто обычно (но не обязательно) открыто имеет
сексуальную связь с этими лицами»29. Это определение охватывает
и тех, кто испытывает сильное сексуальное влечение к
лицам своего пола, но из-за моральных соображений не
позволяет себе откровенных действий. Одновременно это
определение не относится к тем лицам, которые могут иметь
отдельные гомосексуальные контакты в силу
обстоятельств, как, например, заключенные или солдаты, но
которых, по существу, влекут сексуальные отношения с
женщинами. Нет возможности описать какой-то один четкий
путь, определяющий появление склонности к
гомосексуализму. Наиболее уязвимы те дети, которые не могут
отождествить себя с родителем своего пола и боятся иметь
контакты с людьми другого пола. Хотя здесь может иногда
проявляться биологический фактор, но до конца это не
подтверждено.
Тот факт, что от четверти до половины всех
гомосексуалистов, прибегающих к психотерапевтическому лечению,
способны поменять свое пристрастие на противоположное,
доказывает, что по крайней мере в этих случаях ранние
психогенные влияния были основной причиной развития
такого состояния. Следует, однако, подчеркнуть, что,
заставив гомосексуалиста, так же как невротика, да и
любого индивида, принудительно пройти курс психотерапии,
нельзя рассчитывать на успешные результаты. И все-таки
тюремное заключение не может быть альтернативой
«исправлению» гомосексуалиста. Мы должны помнить
сказанное в 1948 г. Б.Карпманом, что тюремная жизнь может
скорее укрепить гомосексуальные наклонности, нежели
ослабить их30.
509


Гомосексуальность, разумеется, — это лишь один
аспект общей проблемы сексуальной психопатии. Проблема
осложняется в общенациональном масштабе отсутствием
всеобщего юридического определения сексуальной
психопатии. В Калифорнии пришли к такому юридическому
определению, которое может считаться самым
исчерпывающим и практически точным. Данное определение
подчеркивает наличие «предрасположения» и «угрозы» и дает пять
основных характеристик, каждая из которых должна быть
применима к обследуемому. Первая: индивид должен был
быть осужден или признать свою вину в преступлении, не
обязательно связанном с сексуальным проступком. Вторая:
правонарушение не должно быть таким, которое
наказывается смертной казнью. Третья: индивид должен страдать
душевным заболеванием или явным психическим
отклонением от нормы или же обладать «психопатической
личностью». Четвертая: он должен быть предрасположен к
совершению сексуальных проступков. Наконец, пятая:
степень и природа его предрасположенности должны быть
таковы, что индивид может представлять угрозу здоровью и
безопасности других людей31.
Если правонарушитель отвечает этим критериям, он
направляется в больницу для лиц с сексуальными
отклонениями на неопределенное время, пока медики не подтвердят,
что он излечился. За пять лет наблюдений за почти 2000
таких правонарушителей 75% из наблюдаемых избежали
повторных правонарушений после лечения в больнице
Атаскадеро штата Калио^орния32.
Эти результаты показывают, что правильный подход и
верное обращение с правонарушителями могут дать
обществу и самому индивиду большую защиту, нежели
традиционное наказание в соответствии с отжившими законами.
Мы уже видели, как трудно алкоголику побороть свое
пагубное пристрастие под враждебным оком
общественного осуждения. Насколько же тягостны должны быть
усилия по исправлению сексуального психопата, наркомана,
подростка-делинквента, да и просто преступника, когда
это жестокое осуждение выражается лишь в наказании и
безжалостном лишении свободы. Если мы хотим защитить
общество — а это значит, и каждого индивида в обществе —
510


от этих социальных болезней, мы должны призвать на
помощь все самые эффективные средства воздействия для
достижения цели. И мы должны быть готовы выбросить на
свалку все давно отжившие, неэффективные и вредные
средства хотя бы для того, чтобы улучшить эту столь
необходимую нам защиту. Плохие законы не исправляют
общества. Нам отчаянно необходимо сделать всеобщим
достоянием все, что мы знаем о человеческом поведении, и столь
же необходимо привести в соответствие с этим знанием и
наши законы. До тех пор, пока наши законодательные
институты и наши законы отстают от все расширяющегося
знания, наше общество будет работать против себя.
Сократить этот разрыв не значит совершить революцию, как
опасаются многие. Отжившие законы, на которые мы
продолжаем полагаться, были установлены на основе того
знания о поведении и его мотивациях, которым общество
обладало в далеком прошлом. Отбросив предрассудки и
невежество, приведя законы в соответствие с нашим
сегодняшним знанием, мы лишь продолжим древнюю и достойную
традицию. Если одним из самых благородных аспектов
истории человека была его борьба за постижение самого
себя, то не менее достойным будет и стремление быть
справедливым к самому себе.


Глава 21
КУЛЬТУРАЛИСТСКАЯ ШКОЛА
И НЕОФРЕЙДИСТЫ
Фрейд признавал, что человека нельзя постичь в
отрыве от социальных рамок, в которых он созревал. Он
определил «Сверх-Я» как отпечаток на личности
преобладающих общественных ценностей, которые передаются
ребенку через влияние родителей. Однако Фрейд не изучал
сравнительные характеристики различных типов общества.
Такого рода исследования составили основной вклад в
психиатрию тех ученых, о которых пойдет речь в этой главе.
Фрейда интересовали две характеристики, присущие
всем типам общества: регулирование сексуальных
отношений путем законов о браке и семье, а также табу и запреты
на враждебные, агрессивные импульсы, направленные
против фигуры отца. Общественные правила в рамках
различных культур, запрещающие инцест, принимают самые
различные с}юрмы; то же самое можно сказать и о тотемист-
ских табу против импульса отцеубийства. Тем не менее все
эти чрезвычайно разнящиеся общественные правила
совпадали с тем, что Фрейд находил у своих пациентов, а
именно с эдиповым комплексом. Фрейд признавал, хотя и
не заявляя об этом определенно, что эдипов комплекс,
имея социальное происхождение, несет вместе с тем и
социальную функцию. Он защищает от распада основную
ячейку общества, семью, ибо общество может
существовать и выжить лишь при условии, что кровосмешение и
отцеубийство стоят вне закона. Влечения к отцеубийству и
кровосмешению суть проявления биологической природы
человека, а не продукт общественного развития. Соответ-
512


ственно теория личности Фрейда обращает внимание как
на врожденные импульсы человека, так и на общественные
структуры, регулирующие выражение этих импульсов.
Человек, однако, шире, чем его эдипов комплекс. Влияние
общества направлено не только и не столько на контроль
сексуальности и враждебности, происходящей от ревности;
это влияние неизменно затрагивает все стороны развития
личности.
По сути, однако, значительная часть наиболее
серьезных социологических дополнений к теории личности
основана на прочном биологическом и социологическом
фундаменте, заложенном Фрейдом. Как будет видно дальше, те
авторы, которые пытались игнорировать либо
биологические, либо социологические факторы, терпели неудачу в
формулировании жизнеспособной теории, и прежде всего
потому, что человек является одновременно и
биологическим организмом, и членом социальной организации.
Некоторые из авторов, интересовавшихся социальными
аспектами развития личности, оставались в лоне
психоанализа, пытаясь развивать свои идеи по линии
психоаналитической мысли. В противоположность им многие
неофрейдисты опровергали взгляды Фрейда. Их труды по
социальным влияниям фактически сводили на нет
первоначальную оригинальную теорию Фрейда.
Мы начнем с рассмотрения работ первой группы
ученых. Фрейд, Абрахам, Юнг и Ранк в своих ранних трудах,
а позже Теодор Рейк указывали на сходство символизма
психопатологических явлений со сновидениями,
мифологией и обрядами первобытных культур. Их работы, таким
образом, положили начало связи между психоанализом и
антропологией. Первым из антропологов, подхвативших
эти идеи, был Геза Рогейм (1891 — 1953). Вооруженный
глубокими познаниями в области психоаналитической
психологии, он предпринял первые полевые исследования в
Меланезии. Главный тезис Рогейма состоял с том, что
культура и невроз суть продукты одних и тех же
психологических механизмов и обязаны своим существованием
«продленному младенчеству» человеческого рода.
Фундаментальные принципы неосознаваемой воображаемой
деятельности одни и те же и в нормальных и в анормальных
17-29
513


процессах. Они одни и те же в неврозах, психозах, в
искусстве, в сновидениях и ритуалах. «Доминантные идеи,
имеющиеся в любой культуре, определяются ситуацией
примитивной стадии развития. Теория Рогейма не берет в
расчет тот факт, что члены общества, создающие культуру,
являются взрослыми, а не детьми. Соответственно его
взгляды показались сомнительными многим антропологам,
полагающим, что культурная среда в целом а не различные
типы младенческих ситуаций — определяет общественную
позицию индивида. Структура социальной организации
определяет типичные ценности родительских отношений и
воспитания детей, а это в свою очередь влияет на реакции
и поведение ребенка*.
Хотя в ряде общественных теорий Рогейма и
существуют слабые места, он внес заметный вклад в психологию
возникновения экономической жизни. Он утверждал, что
практические изобретения не привносятся в жизнь из
утилитарных целей, но развиваются в процессе игровой
деятельности, различных хобби, а затем уже вторично
используются для экономических целей. Приложение данной
гипотезы к «техническим открытиям* вполне вероятно.
Например, воздухоплавание первоначально было некой
игровой деятельностью любителей приключений, имевших
весьма смутное представление о возможном будущем
применении полетов. Эти опыты были скорее выражением
стремления подняться к небесам, часто выражавшегося в
сновидениях, связанных с желанием обрести власть,
свободу, мастерство. В оригинале желание летать не было
связано ни с коммерческой целью, ни с перспективой
сбрасывать с самолетов бомбы на врагов. Следуя теориям
Рогейма, мы придем к внешне парадоксальному выводу, что
культура есть продукт человеческого досуга, а не трудов
праведных: когда он освобождается от необходимости
вести борьбу за существование, его творческие способности
высвобождаются, вырываются на простор1.
У Теодора Рейка примерно та же психологическая
ориентация, что и у Рогейма. В своих увлекательных очерках
о психологии религиозных обрядов он тонко подметил их
происхождение из неосознаваемого материала. Как и Ро-
гейм, он не рассматривал эти явления в контексте культу-
514


ры, в которой они формировались; вместо этого он
приложил к коллективным явлениям те же психодинамические
механизмы, что наблюдаются и у индивидуальных
пациентов. Он считал, что каждая культурная общность,
развивающаяся как результат исторической эволюции, вбирает в
себя необъятное количество психодинамических
возможностей, характерных символов и ценностей.
Специфические особенности любой отдельной культуры нельзя
вывести из универсальной человеческой природы. Почему
храбрость считается высшей доблестью у кочевых племен, а
бережливость у оседлых сельскохозяйственных народов —
сложный вопрос, требующий другого подхода, нежели
подходы Рогейма и Рейка.
Американские ученые, занимающиеся социальной
антропологией, смогли самым успешным образом применить
психоаналитические методы к антропологическому
материалу. Рут Бенедикт (1887 — 1948), например, удалось
показать, что каждая культура обладает твердой
последовательной идеологической структурой — «этосом
культуры» — и эта структура имеет определяющее влияние как
на воспитание детей, так и на общественные функции
взрослых людей. Этос охватывает все основные
общественные ценности, которые определяют духовное и
интеллектуальное развитие человека. Национальные особенности,
по ее мнению, определяются, таким образом, не
наследственностью, а социальным окружением, проявляющимся во
всепроникающем этосе общества.
Однако наиболее заметно психоанализ повлиял на
социальную антропологию через труды Маргарет Мид. Мид и
Грегори Бейтсон в своей совместной книге «Особенности
характера жителей островов Бали» дают яркую картину
воспитания детей на Бали. Они показывают, как обычаи
методически побуждать сиблингов к соревнованию
формирует стоический характер балийцев. Балийская мать
намеренно показывает старшему ребенку, что она кормит
грудью младшего; это действие рассчитано на то, чтобы
вызвать у старшего сильную ревность, и заставляет его
научиться уже в раннем возрасте контролировать свою
острую ревность. В книге 4Мужчина и женщина» Маргарет
Мид продемонстрировала, как определенные характерные
515


американские особенности обусловлены природой нашего
социального климата, лишенного традиций, вечно
меняющегося, направленного лишь в будущее. Она пишет, что
американским бракам присущи специфические трудности
из-за отсутствия традиционных жизненных образцов, что
накладывает «нагрузку на супружескую пару*, так как она
должна построить «целостную модель жизни* в рамках
культуры, устремленной в будущее и не имеющей
направляющих вех3.
Абрахам Кардинер совместно с антропологом Ральфом
Линтоном выработал свою концепцию «базовой личности*
в развитие тезиса Рут Бенедикт о культурном этосе.
Кардинер дал характеристику национального характера с
большим упором на психодинамику, чем у Бенедикт. Его
методология в каком-то смысле прямо противоположна
методологии Рогейма: когда тот пытается объяснить
специфические социальные институты, обряды и мифы на основе
индивидуальных неосознаваемых механизмов, Кардинер
считает, что личность формируется под влиянием социальных
институтов, которые сами в свою очередь развиваются под
влиянием географически и экономически обусловленных
национальных проблем. Его подход основан на
функциональной теории социальных институтов, согласно которой
культурное развитие определяется тем, какие методы
данное специфическое общество применяет для решения
проблем своего выживания и самосохранения. Ценностные
системы и порядки кочевых сообществ отличаются от
земледельческих потому, что методы экономического
выживания этих двух систем требуют совершенно разных
подходов. В каждой культуре, однако, существуют
неадаптивные компоненты. Последние, по крайней мере отчасти,
представляют отжившие культурные модели, тянущиеся из
прошлого.
Пока Кардинер был поглощен основными адаптивными
аспектами личностных структур в примитивных,
статичных обществах, Александер попытался воспроизвести
психодинамическую структуру быстро меняющейся западной
демократии. Александер рассматривал человеческое
поведение как реакции, подвластные двум противоположным
течениям: стремлению к стабильности и безопасности, с
516


одной стороны, и к творчеству, риску, исследованию
непознанного — с другой. Консервативное стремление к
безопасности зиждется на принципе самосохранения и
выражается в обеспечении и сохранении всего того, что
обеспечивает выживание. Прогрессивный, или
экспансионистский порыв, стремление к исследованию непознанного
возникают из принципа потребности роста и воспроизведения.
Хотя обе тенденции всегда присутствуют в общественных
устремлениях человека, каждый значительный период
истории ознаменован либо одной, либо другой из них, в
зависимости от того, должен ли человек направить все силы на
обеспечение безопасности, или он защищен настолько, что
может дать выход своей энергии, направив ее за рамки
сиюминутных нужд. Скажем, для феодальной эпохи
характерна главным образом забота о стабильности и взаимная
защита. Сдвиги в экономике и социальной структуре
сделали возможным и даже необходимым развитие того
смелого, авантюрного духа, который отличал общий творческий
подъем, свойственный эпохе Возрождения.
Александер, рассматривающий историческое развитие с
точки зрения психодинамики, занялся также проблемой
того, что он назвал «культурным сдвигом*. В своей книге
«Наш безрассудный век* он описал напряженность между
устоявшейся общественной структурой и оппозиционными
подходами, а в работе «Западный разум в переходный
период* он говорит об опасности, связанной с появлением
«массового человека*.
Концепцию «культурного сдвига* впервые выдвинул
социолог Уильям Огберн. Предложенная Огберном и
развитая Александером концепция состоит в том, что
общественные позиции так глубоко укореняются в обществе,
что они переживают общественные структуры,
породившие их. Современная технология, например, вызывает
социальные изменения значительно быстрее, чем наши
преобладающие консервативные воззрения и социальные
институты способны переварить. Более того, поскольку
эмоциональные отношения имеют тенденцию отставать от
изменения общественных структур, то это несоответствие
между ними — культурный сдвиг — и приводит к
социальной дезорганизации. У индивида такое несоответствие ве-
517


дет к эмоциональным конфликтам и стимулирует
тенденцию к образованию невротических расстройств.
Среда более поздних попыток связать индивидуальное
психологическое развитие с культурным влиянием можно
назвать въедающуюся работу Эрика Эриксона. Он
соединяет концепции теории либидо с психологией «Я> и
социологическими выкладками, рассуждая о трудностях, с
которыми сталкивается современная молодежь в обретении своего
<Я> («Я-концепция»)а. Самая человеческая способность
человека — это его идентификация себя как отдельной
личности, существующей непрерывно в прошлом, настоящем
и будущем и планирующей и строящей свою судьбу на
основе свободного волеизъявления. Осознание собственной
личности возникает как результат постоянно
развивающегося интегративного процесса. Эриксон попытался
реконструировать этот сложнейший психологический процесс,
двигаясь от младенчества к детству, периоду созревания,
далее к юности и взрослому возрасту. Он считал, что
каждый из этих периодов привносит свои характерные,
биологически обусловленные изменения в организацию либидо.
Эриксон указывает, что социопсихологические влияния
человеческого окружения воздействуют на развитие
личности и что каждая новая фаза развития, которую он
называет 4 кризисом », требует новых адаптивных задач, чтобы
привести изменяющиеся либидозные силы в соответствие с
меняющимися ожиданиями общества по отношению к
растущему индивиду. Подростковый период, самый глубокий
из этих кризисов, может служить лучшим примером.
Эриксон демонстрирует, что проблемы адаптации являются
общими для особенно уязвимых групп, таких, как
иммигранты или национальные меньшинства, и, подобно Александе-
ру и Фромму, считает, что быстрые изменения общества,
способствуя «рассеянию "Я"», сильно затрудняют
обретение своей «Я-концепции». Поскольку его работа с
социологическим уклоном основана на клинических наблюдениях,
она более пригодна для применения в клинической
практике, нежели философские умозаключения неофрейдистов.
Как психоаналитики, работая с индивидуальными
жизненными историями, подчеркивали влияние отдельной
семейной ячейки на развитие личности, так и антропологи и
518


психоаналитики-культурологи отмечают влияние
общества, оказываемое на каждую семью, живущую в рамках
данной культуры. Александер рассматривал эти две точки
зрения как взаимодополняющие; отсюда его попытки
синтезировать их. Согласно его позиции, поскольку
составными частями того, что называется обществом, являются
отдельные индивиды, то логически природа социальной
организации будет зависеть от природы этих составных частей,
то есть от человеческой природы. Взаимоотношения между
членами общества определяются общественной системой, в
которой эти индивиды живут. Система эта состоит в
особом способе самосохранения — через сельское хозяйство,
например, или охоту, кочевой образ жизни или
милитаризм; эта система определяет все ценности и принципы
воспитания в данной группе. Культура использует, так
сказать, необъятное множество возможных поведенческих
моделей в соответствии со своими потребностями, которые
могут сильно различаться. Но это не препятствует наличию
и колоссальных индивидуальных различий. Социолог
интересуется культурной.системой в целом, клинический
психоаналитик — отдельными индивидами. Что психоанализ
может предложить социологам, так это знание огромного
разнообразия психологических механизмов, но он не
может объяснить, какой именно психологический механизм и
какие эмоциональные позиции из всех возможных
разовьются в определенный исторический момент в
определенной общественной группе. Такое объяснение должно
базироваться на социологическом исследовании реальной
структуры современных и исторических традиций данного
общества в целом.
Для психотерапевта, однако, недостаточно знать общие
черты, характерные для большинства членов одной
культурной группы. Если психоаналитик при лечении своих
пациентов начнет мыслить в понятиях социологии, вроде
«конкурентной цивилизации», он, вполне возможно,
окажется удовлетворен такими обобщениями и не будет
изучать специфические ситуации соперничества. В
клинической же работе понимание каждого индивида должно
базироваться на оценке его индивидуального опыта, а не на
знании среднеарифметических культурных образцов.
519


Гарри Стэк Салливан (1892 — 1949) предложил свою
точку зрения на психоанализ, делая особый упор на то, что
он назвал межличностными отношениями . Он
считал, что душевное заболевание состоит в нарушении
межличностных отношений и, собственно, происходит из-за
этого. Фрейд определял психоз как kohoJwihkt между
индивидом и внешним миром, ведущий к уходу от мира, а
невроз — как внутрипсихические расстройства между «Оно»,
«Я* и <Сверх-Я». Поскольку внешний мир состоит из
других людей, Салливан указал, что основной конфликт
происходит между индивидом и человеческим окружением.
Это утверждение относится и к психозу, и к неврозу,
поскольку внутрипсихические конс})ликты изначально
являются межличностными конфликтами, становящимися
внутрипсихическими тогда, когда первоначальные
противники — обычно родители, — участвующие в этих
конфликтах, интернализируются. Упор Салливана на
межличностные отношения — основная причина, дающая право
неофрейдистам считать его своим; тем не менее он
практически не был искушен в социологии и его главный вклад
относится целиком к клинической психиатрии. Более того,
он разделял биологическую ориентацию Фрейда и
придавал большое значение инстинктам.
Салливан имел огромный опыт применения
динамических психотерапевтических методов к лечению
шизофреников. Он обладал особым даром общения с этими
отстраненными, отчужденными душевными страдальцами, и его
психологические описания их поведения не имеют себе
равных. По поводу шизофрении Салливан считает, чо в
этой болезни рациональные, приспособленные к реальной
жизни умственные функции подавлены, но не разрушены
необратимо. Подавление жизненно приспособленных
функций есть то средство, при помощи которого психотик
отходит от реальности; при правильном лечении, по мнению
Салливана, это подавление можно снять.
Большинство неофрейдистов причисляются к этому
направлению за их критику классических идей
психоанализа, в особенности теории либидо. Критические атаки
неофрейдистов были, пожалуй, и необходимы, и конструктив-
520


ны, стимулируя прогресс в психиатрии. Однако не всегда
то, что они предлагали взамен критикуемого, было лучше.
Карен Хорни (1885 — 1952), например, попыталась
заново переписать психоаналитическую теорию и
потерпела неудачу. Однако многие из ее критических замечаний о
слабых местах существующей теории были приняты.
Испытав сильное влияние Адлера, она подвергла
тщательному изучению давно назревшую роль сексуальности в
образовании неврозов и теорию либидо; и все-таки она не
сумела предложить сколько-нибудь удовлетворительных новых
идей. Она просто заменила идею неясной биологической
субстанции — либидо — не менее неопределенным
социологическим понятием культуры. В своих трудах Хорни
попыталась соорудить образ однобоко биологически
ориентированного Фрейда. А затем, чтобы разрушить этот образ,
она стала еще более однобокой в трактовке
противоположного (антибиологического) направления. Таким образом,
она проглядела ряд существенных факторов человеческой
психологии: то, что человек не только рождается с
определенной психофизической динамической структурой, но и
дальнейшее его развитие в большой степени определяется
жестким предрасположением биологического роста.
Поэтому попытка понять психологию созревания или
старения, скажем не принимая во внимание биологические
изменения в организме, неизбежно будет столь же однобока,
как и попытка вникнуть в сложную структуру глубинных
либидозных стремлений индивида без учета внешних
влияний4.
Хорни критиковала также чрезмерное внимание
фрейдистов к детским ситуациям и воспоминаниям детства в
ущерб вниманию к реальным жизненным эмоциональным
проблемам пациента в настоящем. Она верно указала, что
регрессивное повторение детской модели поведения
никогда не бывает точным повторением, но обязательно
испытывает влияние последующего опыта, зрелости пациента и
его изменившейся жизненной ситуации. Дальше, однако,
она неверно применила свой правильный вывод, отрицая
значимость клинического применения регрессии. Она
пошла еще дальше, недооценив терапевтическое значение ре-
521


конструкции биографического прошлого пациента с целью
понять его сегодняшние трудности.
Книги Хорни полны замечательных реалистических
описаний типичных конфликтных ситуаций. Ее
♦мазохистские*, «перфекционистские» и «нарциссические»
персонажи—это клинические портреты, мастерски вылепленные
из огромного богатства практических наблюдений. Ее
теоретические идеи, однако, значительно уступают ее
клиническому опыту. В одном отношении ее заслуги
безоговорочны, а именно в настойчивом требовании рассматривать
пациента в контексте детальных психологических реалий,
а не теоретических абстракций. Эту точку зрения
невозможно переоценить, учитывал постоянно присутствующее
искушение — заменить действительное наблюдение и
понимание реального живого человека значительно менее
беспокойными теоретическими выкладками.
Что касается культурных факторов, Хорни выделяет
один конфликт, характерный для современной западной
культуры, — противоречие между высокой оценкой успеха
в нашем конкурентном обществе и христианским
принципом любви к ближнему и потребности каждого в любви и
привязанности. В книге «Невротическая личность нашего
времени* она описывает невротика как жертву этого
распространенного конфликта ценностей.
Коснемся работ еще одного неофрейдиста, привлекшего
внимание и социологов, и широкой публики. Это Эрик
Фромм. Его книга «Бегство от свободы» получила широкую
известность. В ней он подробно комментирует те
эмоциональные трудности, которые преобладают в свободном
обществе, — груз собственной ответственности, налагаемый
этим обществом, который вызывает регрессивное желание
быть ведомым и подвластным. В общем идеи Фромма о
«социальном характере» сродни концепции Кардинера о
базовой личности. В своей поздней работе Фромм
пытается обосновать социальные реформы соображениями
психодинамики. Он воспринял старую концепцию непреложных
законов природы, логически предписывающих, каким
должно быть «разумное общество». Своим убеждением в
наличии абсолютных этических стандартов он отличается от
других неофрейдистов, исповедующих релятивистский
522


взгляд, что основные ценности в различных обществах
различны.
Неофрейдисты расширили перспективы изучения
личности, включив в свои рассуждения социальные факторы,
влияющие на любого члена данной культурной группы.
Поэтому их вклад скорее может оказать влияние на
социальные науки, нежели на клинический психоанализ;
возможно, в конечном итоге их работы будут способствовать
развитию пока не существующей профилактической психиатрии,
как, скажем, профилактика детской преступности. Однако
фокусом внимания должна оставаться индивидуальная
психотерапия. Все это особенно применимо к западному
обществу. В тоталитарных обществах, не поощряющих
индивидуальные различия и стремящихся создать
унифицированного человека, судьба которого определяется спущенными
сверху принципами и догмами, цели психотерапии
неизбежно должны соответствующим образом измениться. В
таких обществах в фокусе исследования личности окажутся
типовые различия, а не индивидуальные.


Глава 22
ФИЛОСОФСКИЕ ГОРИЗОНТЫ
Экзистенциализм — сугубо европейское послевоенное
явление — это выражение общей ориентации на проблемы
собственного существования в мире. Это направление
диаметрально противоположно бихевиористскому.
Экзистенциализм возвеличивает самосознание — осознание
собственного существования — как основной человеческий
опыт. Почему же это философское направление,
провозглашенное в прошлом веке Сереном Кьеркегором (1813 —
1855) и Фридрихом Ницше (1844 — 1900), вновь
возродилось в последние несколько десятилетий? И какое
отношение имеет все это к психиатрии? Похоже, что данная
философская тенденция — одно из многих проявлений
разочарования европейского человека в его направленном
вовне интересе к физическому миру и в тех ценностях,
которые вдохновляли его со времен Возрождения. Две
мировые войны, неизбежно породив и социальный, и
экономический, и духовный крах, вызвали не только оппозицию
тем, кто был у власти, но и общий идеологический протест
против ценностей и убеждений, которые, по мнению
людей, привели к катастрофе. Наука стала естественной
мишенью этого протеста, поскольку человек интуитивно
чувствовал, что мир, в котором он живет и который рушится, —
это продукт развития науки и техники. Популярность
экзистенциализма показывает, что человек повернулся
спиной к миру, который он очень старательно изучал и
которым столь успешно повелевал, призвав на помощь
достижения науки последних трехсот лет. Психоанализ есть
научное проявление интровертивного интереса к самому се-
524


бе; экзистенциализм — это философская сторона того же
явления. Вот почему за последние два десятилетия многие
европейские психиатры приняли догмы экзистенциализма
в качестве своей ориентации. Наиболее известным
американским представителем экзистенциальной школы
является Ролл о Мей, редактор издания, вышедшего под
названием «Экзистенциальность: новое измерение в психиатрии и
психологии*.
Трудно установить, что же отстаивает
психиатр-экзистенциалист, кроме того, чтобы к каждому пациенту
подходили с точки зрения его собственных проблем, или, по
их терминологии, «его собственной вселенной». Такая
позиция, разумеется, не отличается от принципов
психоанализа. Экзистенциалисты, однако, считают, что, поскольку
психоанализ делает упор на технические приемы и правила
и строго придерживается теоретических формулировок, он
неизбежно становится жертвой собственных догм,
утрачивая интерес к отдельной личности. Экзистенциалисты
называют это «методолатрией», обожествлением технических
приемов.
Психиатры-экзистенциалисты заимствовали большую
часть своей терминологии из работ германского философа
Мартина Хайдеггера, ученика Эдмунда Гуссерля ( 1859 —
1938), основателя феноменологической школы
философии. Хайдеггер считал, что для описания ускользающего
содержания самосознания человека более подходят
литературные выражения, нежели обычные технические
термины психологии. Центральными среди них являются
выражения «быть в мире» или «быть выброшенным в мир»,
касающиеся первичного ощущения человека как мыслящего
существа в окружающем мире. Это «переживание бытия»
всегда связано с угрозой небытия, несуществования. В
этом источник всеобщего универсального страха, или
экзистенциального «отчаяния».
Для психотерапии имеет большое значение
утверждение экзистенциалистов о том, что в процессе лечения
взаимодействуют две конкретные индивидуальности, а не, как
утверждает теория, пациент и некий чистый экран, на
который он проецирует собственные чувства.
Экзистенциалисты называют это лечебное взаимодействие состязанием и
525


пытаются объяснить его с феноменологических позиций.
Как уже упоминалось, некоторые психоаналитики
независимо пришли к тому же выводу. Так, теория Александера о
коррегирующем эмоциональном переживании основана
главным образом на этом же суждении. Экзистенциалисты
не отрицают феномена перенесения, но они подчеркивают,
что перенесение и контрперенесение не исчерпывают
богатства терапевтического состязания, которое включает
значительно больше, нежели простые повторения
эмоциональных реакций между пациентом и врачом. Врач
символизирует для пациента родительские образы или образы
других членов семьи, игравших существенную роль в его
эмоциональном развитии; но одновременно он конкретное
лицо, на которое пациент реагирует как индивид.
Экзистенциальная психиатрия, пытаясь видоизменить
психоаналитический подход, не предложила пока
систематической лечебной методики. Это в первую очередь
относится к очень известным швейцарским психоаналитикам-
экзистенциалистам Меддару Босту и Густаву Балли.
Другой швейцарский экзистенциалист, Людвиг Бинсвангер,
был хорошо знаком с Фрейдом, и тот оказал на него
глубокое влияние. Правда, его экзистенциализм идет от
Гуссерля. Бинсвангер, как и В.Э. фон Гебсаттель, известен в
основном своим феноменологическим описанием
субъективных переживаний в процессе лечения. Й.Зутт из Германии
считает, что человек может преодолеть тот разрыв,
который существует между основным стержнем его личности и
личностью другого, с помощью «эстетической сферы
жизни*. Кто не искушен в традиционно витиеватом
философском стиле немецкого писания и мышления, тому нелегко
следовать за рассуждениями Зутта. По существу,
собственно, он стремится точно описать состязание между двумя
личностями — врачом и пациентом. Эрвин Штраус, также
из Германии, психологически, пожалуй, наиболее чуток из
всех экзистенциальных психиатров. Его работа — это
выдающееся описание субъективного определения осознания
человеком окружающего мира. Из французских
психиатров под влиянием психоанализа в какой-то мере был Э.Ан-
ри, хотя все-таки больше — под влиянием
экзистенциальной философии. Его работы характеризуются ясностью и
526


эрудицией, он имеет энциклопедические познания в
области древней и современной психиатрической литературы и
обладает способностью рационально синтезировать свои
познания.
Центральный упор в экзистенциальной психиатрии
сделан на яркое описание эмоциональных настроений
пациента. Настроенность на феноменологическое описание,
возможно, объясняется тем, что экзистенциалисты не
обращают внимания на неосознаваемые детерминанты поведения,
поскольку бессознательные мотивации не могут быть
зафиксированы и описаны, а должны реконструироваться в
ходе анализа такого материала, как сновидения, оговорки,
свободные ассоциации. Интерес последнего времени к
дзэн-буддизму среди ряда психиатров — это еще один шаг
в направлении самосознания. Дзэн — это китайская
версия индийского буддизма, возможно получившая
распространение благодаря деятельности проповедника Бодхидхар-
мы, жившего в VI в. н.э. и применившего учение Гаутамы
Будды к китайской культурной традиции1.
Дзэн-буддизм в основном обращается к внутреннему
мистическому переживанию — «сатори*, — которое
затруднительно описать рациональными понятиями. Это
можно лишь субъективно пережить. В понятии сатори
традиционное деление на внутренний и внешний мир
исчезает, человек становится единым существом с Вселенной.
Знатоки дзэн считают, что это не интеллектуальная
система, что его сущность — переживание сатори —
невозможно сформулировать, а можно лишь описать с помощью
афоризмов и поэтических метафор. Судзуки, который,
собственно, познакомил американскую публику с
дзэн-буддизмом, пишет: *Са тори можно определить как интуитивный
взгляд на природу вещей в противовес аналитическому и
логическому пониманию ее. Практически это означает, что
разворачивается новый мир, не воспринимавшийся прежде
разумом, привыкшим мыслить дуалистически. Еще можно
сказать, что благодаря сатори все наше окружение
предстает перед нами в неожиданном ракурсе восприятия. Что
бы это ни было, мир для тех, кто познал сатори, уже не тот
мир, каким он был; со всеми его бурлящими потоками и
горящими огнями, он уже никогда не будет тем, что был.
527


был. Логически рассуждая, все противоположности и
противоречия соединяются и составляют гармоничное и
органичное целое. Это тайна и чудо, но, как говорят учителя
дзэн-буддизма, оно совершается ежедневно. Сатори, таким
образом, может быть постигнуто лишь нашим собственным
личным опытом»2.
Цель дзэн-буддизма можно назвать
психотерапевтической в том смысле, что он стремится подарить чувство
завершенности и удовлетворения тем, кто разочарован
жизнью. Опыт открытия и проникновения в себя в сатори
можно сравнить с христианским опытом обращения
мистиков. Выдающимся примером такого обращения можно
назвать опыт Якоба Бёме (1575 — 1624). Однажды Бёме
увидел отражение солнца в старой оловянной миске. Все
солнце уместилось в этом ничтожном предмете, и Бёме
внезапно понял, что ключ к тайнам мироздания лежит в
собственных внутренних переживаниях. Его опыт, как он
описал его, был схож с тем, что последователи
дзэн-буддизма описывают как сатори; те же восторженные моменты
часто описывают душевнобольные как поворотный пункт
своей болезни. Антиинтеллектуальное свойство
дзэн-буддизма делает его трудным для понимания западному
человеку, выросшему в традициях греческого рационализма в
его современном развитии. Это антиинтеллектуальное
начало объясняет те странные, абсурдные ответы —
расчетливо нелогичные, — которые учителя дзэн дают своим
ученикам, пытающимся проникнуть в тайны сатори.
Повелительная авторитарная манера, в какой дают они ответы,
призвана способствовать отключению рационального
мышления.
Типичны такие диалоги: «Однажды Уммон, цитируя
древнего буддийского философа, сказавшего: «Постучи в
пустоту космоса, и ты услышишь голос; стукни по куску
дерева — и не услышишь ничего», — позвал учеников и,
ударив в пространство, воскликнул: «О, как больно!»
Затем, постучав по доске, он спросил: «Есть звук?» Один
монах ответил: «Да, я слышал звук». Тогда учитель
воскликнул: "О, невежда!"»8 Или еще: «Хиякудзе однажды
сопровождал своего учителя Басо. Пролетела стая диких гусей,
и Басо спросил: «Что это?» — «Это дикие гуси, учитель». —
528


«Куда они летят?* — «Они улетели, учитель*. Басо
внезапно схватил Хиякудзе за нос и дернул его. Хиякудзе
закричал от боли: «Ой! Ой!» «Ты сказал, что они улетели», —
сказал Басо. «Но все равно они здесь были с самого
начала». От этого по спине Хиякудзе потек холодный пот. Он
испытал сатори»4. Этот бессмысленный диалог — нечто
вроде промывания мозгов с целью воспрепятствовать
логическому рациональному мышлению, которое мешает
непосредственному интуитивному восприятию своей
внутренней сущности. Разум и логика могут быть полезны для
понимания окружающего мира, но они мешают осознать
свое бытие.
Пытаясь охарактеризовать сатори, Судзуки называет
восемь специфических черт: иррациональность,
интуитивное озарение, авторитарность, утверждение, чувство
непостижимого, безличный тон, чувство экзальтации,
мгновенность8.
Тому, кто воспитан в западной традиции мышления,
нелегко оценить возможную ценность дзэн-буддизма для
психиатрии. Эрик Фромм, учившийся у Судзуки,
утверждает, что сатори ослабляет рассудочность, что является
также и целью психоанализа. Однако интуитивное
постижение своей истинной природы в психоанализе ведет к
рациональному пониманию, что нежелательно для
буддийской мысли.
Следуя идеям Судзуки, Фромм утверждает, что между
методами дзэн-буддизма и психоанализом существует
поразительное сходство. Он не согласен с нашим
предположением, что сатори есть регрессия к нарциссическому
состоянию. Он считает, что и психоанализ, и дзэн-буддизм имеют
этическую ориентацию и стремятся преодолеть нездоровое
развитие характера, как, например, инфантильность или
жадность. Обе системы опираются на отрыв от властной
фигуры (аналитика или учителя), что необходимо для
полного успеха. И учитель, и психоаналитик сами проходят
эту процедуру (сатори для учителя и психоанализ для
врача), обе системы пытаются освободить индивида от
излишнего рационализма и рассудочности6.
Однако же западному уму трудно понять, каким
образом испытание сатори может привести к достижению сми-
529


рения, любви и сострадания — конечных целей доктрины
дзэн-буддизма. Очевидные моменты сходства между
шизофренической регрессией и практикой йоги и
дзэн-буддизма просто показывают, что общее направление в
восточных культурах — это уход в себя от подавляющей
физической и общественной реальности. Только будущее может
показать, сможет ли западная психиатрия взять что-либо
от этого восточного склада мыслей, который веками
сосуществовал с западным менталитетом, направленным
вовне, причем ни один из них не влиял на другой
сколько-нибудь ощутимо. Современная экзистенциальная философия
предлагает западный вариант дзэн-буддистского акцента
на самосознании как источнике глубокого познания.
Интерес Запада к йоге и дзэн-философии может быть
истолкован, с некоторой надеждой, как знак постепенного отказа
двух культур от взаимной изоляции. Взаимообогащение
культур неизбежно должно стать следующим шагом в
развитии мысли.


Глава 23
РАЗВИТИЕ
ДЕТСКОЙ ПСИХИАТРИИ
Ряд общественных движений дали толчок к развитию
детской психиатрии. В первую очередь это относится к
образовательным реформам, которые открыли возможность
обучать умственно отсталых детей. Немалую роль сыграли
и движение за психическую гигиену и профилактику и,
наконец, забота о юных правонарушителях и трудных детях.
До того, как распространилось влияние Фрейда,
наблюдения психологов над нормальными детьми имели большее
воздействие на развитие этой области, нежели работы
психиатров.
Первые научные работы
Психиатры начала XIX в. были увлечены главным
образом классификацией детских психозов. Эскироль в своей
работе 4Душевные болезни» (1838) разделил умственно
ненормальных детей и детей-психотиков и описал несколько
интересных случаев детей с манией убийства. Вильгельм
Гризингер посвятил часть своей значительной книги
«Патология и лечение психических болезней» (1845)
психиатрическим проблемам детей. Гризингер заметил, что многие из
состояний, описанных у взрослых — например, мании или
меланхолия, — наблюдаются и у детей. Он
классифицировал психические заболевания детей под теми же
названиями, что и у взрослых, считая, что для них существуют как
психологические, так и органические предрасположенно-
531


era. Современник Гризингера Генри Модели посвятил около
тридцати страниц своей книги «Физиология и патология
мозга* (ок. 1867) проблеме безумия в раннем возрасте. Как
и Гризингер, Модели классифицировал психические
болезни детства под теми же названиями, что использовались для
обозначения взрослых заболеваний; в отличие от
Гризингера, который советовал использовать педагогические методы
для лечения детских психических болезней, Модели не
предлагал никакого лечения. В последние два десятилетия XIX в.
полемика между ведущими авторитетами в этой области
была «ограничена фатализмом, который усматривал во всех
описанных расстройствах необратимые результаты
наследственности, вырождения, излишней мастурбации,
переутомления или ухода в религию*1.
Очень печально, что даже самые толковые работы по
детской психиатрии конца XIX в. не оказали большого
воздействия. В 1887 г. Герман Эммингхаус опубликовал
работу «Психические расстройства детства». Работа Эмминхау-
са, по словам Эрнста Хармса, историка психиатрии, была
«одной из редких в то время попыток дать систематическое
и полное представление о детской психиатрии... Душевные
болезни у детей он описал как «несопоставимые» с
болезнями взрослых, призывая к четкому разделению
исследований этих двух областей»2. Эммингхаус начал свою книгу со
статистического эпидемиологического изучения
ненормальных психических состояний у детей, которые он наблюдал
в Германии. Он разделил психозы на те, что вызваны
физическими причинами, как, скажем, заболевание мозга, и
те, что вызваны психологическими факторами, такими,
как сильнейший страх или тревога. Эммингхаус заметил,
что плохие домашние условия, плохое воспитание,
нездоровые социальные условия могут вызвать душевные
болезни у детей; он писал о патологических расстройствах
мышления и воображения и дал систематизированный обзор
различных патологических состояний. Просвещенный
взгляд Эммингхауса распространялся и на
подростков-делинквентов, которые, как он считал, страдают скорее от
болезни, нежели от дурной морали, и нуждаются больше в
помощи, чем в наказании. К сожалению, идеи
Эммингхауса не были замечены; а позднее в наиболее влиятельных
532


учебниках по психиатрии Крепелина и Блейлера даже
отсутствует всякое упоминание о детских психических
расстройствах как таковых. Так установилась определенная
тенденция в психиатрической литературе: дети
рассматривались как миниатюрные взрослые и, следовательно, не
нуждались в каком-либо особом подходе.
К концу XIX в. появились некоторые исследования,
правда, непсихиатрические, которые попытались
объяснить поведение и психологию детей. Чарлз Дарвин издал
описательный трактат — «Биографический набросок
младенца* (1876), — который дал импульс целой серии работ
других авторов. Уильям Прейер опубликовал в Германии
важную обзорную работу под названием «Разум ребенка*,
где рассматривал модели развития ребенка, его роста и
поведения. Психолог Джеймс заметил, что игра выявляет
очень многое из психических процессов ребенка. Милисент
Шинн в книге «Заметки о развитии ребенка* (1893) дала
подробное описание развития новорожденного младенца,
день за днем. В 1891 г. Стэнли Холл основал
«Педагогическую семинарию* — журнал для публикации исследований
о детях; журнал призван был пропагандировать идею, что
понимание психики ребенка должно основываться на
оценке нормального поведения.
Изучение нормального поведения ребенка больше всего
продвинулось в Соединенных Штатах усилиями Арнольда
Гезелла (1880 — 1961), который, пройдя курс психологии
у Холла в Университете Кларка, получил затем ученую
степень по медицине в Йельском университете. В 1925 г. Ге-
зелл опубликовал обширный систематизированный очерк
по нормальной модели развития ребенка: «Умственный рост
дошкольника — психологический набросок нормального
развития от рождения до шести лет, включая систему
определения развития*. Главный тезис работы Гезелла,
оказавшей существенное воздействие на клиническую практику,
сводился к тому, что следует прежде понять, что такое
норма, чтобы рассматривать отклонения от нее. Гезелл и его
сотрудники в Йельском университете подчеркивали, что
каждый последующий период развития произрастает из
предыдущего; они также сделали попытку показать на уровне
поведения, как происходит процесс развития.
533


Воспитание
и умственно отсталые дети
Нам придется вернуться ко второй половине XVIII в.,
чтобы проследить концепции образования и воспитания,
сыгравшие определенную роль в детской психиатрии. Дети
в XVIII в. обучались по жестко заданной программе. В
1762 г. Жан Жак Руссо опубликовал своего «Эмиля* —
книгу, которая вдохновила общество на реформу
образования. Руссо делал ударение на том, как важно дать детям
возможность учиться на самостоятельных действиях, не
будучи стесненными жесткими внешними ограничениями.
Идеи Руссо повлияли на швейцарского педагога Йоханна
Генриха Песталоцци, посвятившего свою жизнь обучению
бедных детей. Песталоцци всегда подчеркивал, что знание
вырастает из наблюдения, а это в свою очередь
стимулирует развитие внутреннего потенциала человека*. 1.
Революционные образовательные идеи Руссо и Песталоцци уже
владели воображением педагогов и ученых, когда были
сделаны первые попытки гуманного подхода к обучению
умственно отсталых детей.
В 1798 г. недалеко от Авейрона во Франции группа
охотников нашла дикого подростка. Он не мог говорить и
вел себя как дикарь; его передали заботам Жана Итара,
главного врача Интерната для глухонемых в Париже.
Филипп Пинель считал, что мальчик дефективный и обучить
его невозможно; Итар, однако, верил, что мальчик лишь
кажется дефективным, поскольку он никогда не знал
влияния цивилизации. Мальчик, вероятно, был дефективным,
но Итар, проведший пять лет в попытках обучить его при
помощи гуманных методов, сумел продемонстрировать,
что мальчик, так и не став вполне нормальным, смог все-
таки приобрести навыки общественного поведения. Так
1 Позднее, в XIX в.в идеи Руссо и Песталоцци серьезно повлияли
на Фридриха Фрёбеля (1782 — 1852), германского просветителя,
учившего, что ребенок, как цветок, лучше всего расцветает тогда,
когда о нем заботится любящий садовник. Он выступал за свободную
игру, когда ребенок участвует в прогулках и походах, изучает природу и
рукоделие или ремесло под мягким руководством учителя. Свою
систему воспитания Фрёбель назвал «детским садом».
534


эксперимент Итара стал первой в истории попыткой
обучения умственно отсталого индивида.
Христианин-социалист Эдвард Сегвин считал
необходимым обучать умственно неполноценных, исходя из
социально-политических побуждений, ибо «задача обучения
идиота есть часть более широкого движения за
уничтожение классовых различий и установления справедливого
общества»8. В 1846 г. Сегвин опубликовал трактат
«Идиотизм и его лечение». С оптимизмом, далеким от
реализма, он убеждал, что умственно отсталые люди могут быть
полностью излечены, так как они просто дети с
«удлиненным» периодом младенчества. Метод Сегвина состоял в
том, чтобы сначала развивать способности к восприятию,
а уж затем — понятийные функции; этот принцип и
сегодня применяется в воспитании как дефективных, так и
нормальных детей. В 1842 г. Сегвин систематизировал
принципы обучения дефективных детей в интернате Би-
сетр, а к 1848 г., когда он приехал в Америку, считая,
что демократическое общество скорее откликнется на его
либеральные идеи образования, движение за обучение
ненормальных детей уже набирало силу. В 40-х годах
прошлого века школы для умственно отсталых были
организованы в Абендберге в Швейцарии (И.Гуггенбульм), в
Берлине (K.M. Сигерт), в Бате, Англия (Джон Конно-
ли). Первая государственная школа для умственно
отсталых детей в Америке была открыта в штате Массачусетс
под руководством Сэмюэла Ридли Хоу. В 1896 г. в
университете Пенсильвании Лайтнер Уитмер, которому
принадлежит термин «клиническая психология», открыл
первую психологическую клинику для лечения дефективных
детей восстановительными воспитательными методами.
Уитмер изучал также те факторы, которые мешают
нормальным детям полностью использовать свой умственный
потенциал. А в самом конце XIX в. Уолтер Ферналд,
американский пионер развития методик помощи умственно
отсталым, основал первую научную ассоциацию для
изучения методов лечения слабоумных.
Всем этим усилиям по помощи слабоумным недоставало
методики определения умственных способностей отсталых
детей; совершенно очевидно, что от глубоко дефективного
535


ребенка следует ожидать меньше, нежели от ребенка со
слабо выраженным отставанием. Учитывая это, министр
народного просвещения Франции поручил Альфреду Бине
разработать метод тестирования интеллекта. Мы уже
обсудили роль Бине, Симона, Годдарда и Термана в разработке
стандартных тестов на интеллект, коснувшись также работ
Пиаже по развитию рационального мышления у детей; все
эти труды имели прямое отношение к первым шагам по
обучению умственно отсталых детей.
Подростковая преступность
и движение
за детскую психопрофилактику
К концу XIX в. прогрессивные педагоги в согласии с
общим стремлением к психической гигиене общества занялись
проблемой подростковой преступности. В 1909 г. под
руководством и по инициативе Клиффорда Бирса, Адольфа
Майера и Уильяма Джеймса был организован
Национальный комитет психической гигиены. И в том же году
зародилось движение за детскую психопрофилактику —
специфический американский вклад в детскую психиатрию.
Примерно в тот же период чикагский филантроп г-жа
У.Ф. Даммер предложила доктору Уильяму Хили
всесторонне изучить работу, которая велась в то время по
определению причин и предупреждению подростковой
преступности. Доктор Хили нашел, что только две клиники в
Америке — клиника Уитмера в Пенсильванском
университете и другая, в Вайнланде, под руководством Годдарда, —
были в достаточной степени заняты проблемой
психологического тестирования детей. Г-жа Даммер субсидировала
исследовательскую клинику — Институт подростковой
психопатии, — основанную в 1909 г. под руководством
Хили. Результатом шестилетних исследований Хили стал
трактат «Особенности делинквента: руководство по
диагностике и предупреждению*, классический труд,
раскрывающий общественно-экономические корни подростковой
преступности, положивший конец идее, что причины явления
лежат в дефектных генах, дефектном мышлении или «де-
536


генерации» (вырождении). Тем временем открылось еще
несколько крупных центров по изучению детской
психологии. В 1912 г. Элмер Э.Саутар организовал в Бостоне
психиатрическую больницу; вместе с Мэри Джаррет (1876 —
1920) он впервые ввел в психиатрическую бригаду по
детской психопрофилактике социолога-психиатра.
Концепция Саутара о функции социолога, который должен
изучать ребенка в школе и дома, была навеяна работой
Адольфа Мейера, который поручал своей жене посещать семьи
своих пациентов.
Все шло к тому, чтобы определить социологические
корни подростковой преступности и увязать их с более
поздним криминальным поведением. Психоаналитик Бернард
Глюк опубликовал отчет о своих психиатрических
осмотрах заключенных в тюрьме Синг-Синг, включая и данные,
касающиеся их прежнего жизненного опыта. В 1922 г.
Кларенс Дарроу опубликовал книгу «Преступление, его
причины и предупреждение*, где он поддерживает
основной мотив движения за психическую гигиену, а именно что
наказание не устраняет подростковую преступность и лишь
предупреждение преступления лежит в понимании его
истоков. В том же 1922 г. Национальный комитет
психической гигиены при финансовой поддержке Фонда
благосостояния открыл пятилетнюю программу стипендий для
клиник детской психопрофилактики; эта программа
включала также содержание в школах штатного психиатра и
тесную связь между психиатрическими бригадами и
судебными органами. Программа способствовала развитию
междисциплинарной методики исследования факторов,
ведущих к отклоняющемуся поведению, с помощью
сочетания психологического тестирования, социальной
информации и психиатрической диагностики.
В 1924 г. была организована американская Ортопсихи-
атричекая ассоциация. В нее вошли социологи,
криминолога, психологи, социальные работники, психиатры и другие
профессионалы, заинтересованные в понимании и
предотвращении подростковой преступности. С годами ортопсихи-
атрия — слово обозначает «прямодушность» — расширил
сферу своего интереса за пределы подростковой преступно-
537


сти, обратившись ко всем формам отклоняющегося
поведения, включая невротические расстройства у детей.
Признание того, что ребенок с агрессивными
наклонностями, еще не правонарушитель или уже
правонарушитель — это не означало «плохой* индивид, что на него не
следует воздействовать карательными мерами, что
антиобщественное поведение может быть поведенческим
выражением глубокого невроза, — привело к попыткам
лечения агрессивных индивидов. Одним из первых, кто
предпринял такую попытку в стационарных условиях,
был венский педагог, ставший психоаналитиком, Август
Айхорн (1878 — 1949)* х. В юности Айхорн был своим
в компании уличных мальчишек, что околачивались
около булочной его отца, и это дало ему внутреннее
понимание их хулиганского поведения. Он стал учителем,
известным своим умением обращаться с агрессивными
подростками. Он основал две исправительные школы, первую —
в Оберхолланбрунне в 1918 г. и вторую — в 1920 г. в
Сент-Андре. Анна Фрейд очень ценила работу Айхорна и
предложила ему пройти курс по психоанализу для более
глубокого понимания таких детей. Айхорн поступил в
Венский психоаналитический институт. Получив
психоаналитическую подготовку, он написал и издал книгу
«Непокорный подросток* (1925; в английском издании —
1935). В этой книге Айхорн показал, что
неблагоприятные отношения с родителями вредно отражаются на
развитии личности ребенка и такой ребенок в будущем
обречен испытывать трудности в общении с другими
людьми. Это та матрица, с которой формируется «латентная
делинквентность». Если внешние обстоятельства
продолжают оставаться неблагоприятными, латентный
делинквент становится открытым правонарушителем.
Таким образом, решил Айхорн, путь, по которому следует
идти в обращении с трудным подростком, — это помочь
ему установить контакт ç доверяющим ему взрослым, на
которого он может положиться и с кем он в конечном итоге
может отождествить себя, то есть найти «Я-идеал». Внут-
1 Мы благодарны д-ру Джорджу Дж. Моору, ученику Айхорна, за
ту информацию о своем учителе, которую он нам предоставил.
538


ренняя теплота Айхорна, его сочувствие трудным детям,
его твердая убежденность, что наказание бесполезно, его
беспредельное терпение сыграли решающую роль в
выполнении той задачи, которую он поставил перед собой. Когда
его подопечные встречались с ним впервые, многим он
казался «слабаком», поскольку не применял мер наказания и
как будто не замечал их агрессивных выходок. Но
постепенно они начинали доверять ему, уважать и в конечном
итоге любить человека, который посвятил всю свою жизнь
тому, чтобы понять их и помочь им. И когда подростки в
конце концов начинали отождествлять себя с его образом,
они становились способными к нормальному
взаимодействию внутри группы и даже продвигались в своих
школьных занятиях.
Работая с другой группой подростков, Айхорн
продемонстрировал, что они поддаются влиянию, если поднять
их уважение к какой-либо авторитетной фигуре. Эти
ребята не были открыто агрессивны, как другая группа; скорее
они были похожи на взрослых «мошенников». Айхорн
полагал, что отцы, по образу которых эти ребята создали
свой <Я-идеал*, сами вели жизнь обманщиков; тогда
Айхорн решил, что ему следует «открыть ребятам глаза» на
фигуры родителей, показав свое собственное
превосходство, чтобы дать ребятам возможность обесценить их
«Я-идеалы*. Айхорну удалось это сделать, демонстрируя сильный
характер, но так, чтобы не вызвать страха у подростков.
Сначала его методы вызывали трепет, затем чувство
зависимости, а позднее — типичные невротические реакции
перенесения по отношению к нему. Когда проявился
невроз, ненормальные поведенческие модели ослабли, и
Айхорн смог общаться с ребятами, используя методику,
сходную с психоаналитической методикой толкования. Его
секрет, таким образом, состоял в том, что он сначала
привязал подростков сильной эмоциональной связью, дав
возможность их неврозу выявиться скорее в реакциях
перенесения, нежели в ненормальном поведении, а затем
использовал несколько видоизмененную психоаналитическую
методику.
Работы Айхорна содействовали открытию новых
стационарных лечебных центров не только для детей с отклоня-
539


ющимсл поведением, но и для детей с другими формами
эмоциональных расстройств. Один из таких центров —
Ортогеническал школа Сони Шанкман в Чикагском
университете. Ее директор Бруно Беттельхейм опубликовал
отчеты о лечении ряда очень трудных детей в своей книге
«Любовь — еще не все». Беттельхейм обосновывает свой
подход психоаналитической теорией: он указывает, что
притворное выражение любви к ребенку «не достигает
цели... если нет реальных и искренних чувств*4. В дело
помощи трудным детям внесли свою лепту также Фриц Редль и
Дэвид Уайнман, описав, как и почему ломаются защитные
реакции детей и как окружающая среда может повлиять
на их перевоспитание.
Психотерапия для детей
Психоаналитическое лечение детей с невротическими
расстройствами начал Зигмунд Фрейд. В своей книге «Три
очерка по теории сексуальности» (1905) Фрейд изложил
свои теоретические взгляды на детские неврозы. Три года
спустя к Фрейду на консультацию пришел отец
пятилетнего мальчика. Мальчик, которого звали Маленький Ганс,
страдал страшной боязнью лошадей, а кроме того, думал
постоянно о пенисе. Фрейд посоветовал отцу мальчика,
врачу, провести курс психоанализа с сыном под
наблюдением самого Фрейда. Он виделся с отцом на
консультациях и объяснял ему, чего боится мальчик. Большая часть
этой фобии вращалась вокруг страха, что конь, которого
мальчик неосознанно отождествлял с отцом, может
кастрировать Маленького Ганса за его враждебные чувства к
отцу. В результате лечения мальчик освободился от своих
симптомов.
В 1919 г. психоаналитик из Вены Гермиона фон Хуг-
Хельмут, находившая, что ребенок значительно лучше
самовыражается в игре, нежели в словах, опубликовала
«Исследование психической жизни ребенка», где
показала, что свободные игры ребенка необходимы для развития
воображения и могут помочь проследить его неосознавае-
540


мые процессы. Ее работа ознаменовала собой начало
игровой терапии.
Хуг-Хельмут не лечила детей младше шести лет; не
предложила она и какой-либо системы лечения детей. Ме-
лани Кляйн (1882 — 1960), напротив, занималась и тем и
другим. В своей методике она заменила игрой свободные
ассоциации, применявшиеся во взрослом психоанализе.
Она училась у Ференци в Будапеште и у Абрахама в
Берлине; ее книга «Психоанализ для детей*, которую она
посвятила Карлу Абрахаму, была впервые опубликована в
1932 г. Кляйн экстраполировала идеи Фрейда о
бессознательной жизни на самые первые моменты жизни
младенца. Вначале Кляйн посещала дома своих подопечных
(самому младшему было 2 года 9 месяцев), считая, что игра
ребенка — это символическое выражение стремления
справиться с беспокойством, воспроизводя семейные
ситуации. Позднее она прекратила домашние наблюдения, а
стала предлагать маленьким пациентам игрушки в своем
кабинете.
На основе своих контактов с детьми Мелани Кляйн
заключила, это эдипов комплекс враждебности и вины
наблюдается даже раньше, чем на третьем или шестом году
жизни, когда, по предположению Фрейда, зарождается
этот комплекс. Она первой обратила внимание, что даже
младенец способен выразить чувство враждебности или
агрессивности в отношении родителя противоположного
пола. Далее, она считала, что поскольку материнская грудь
часто служит источником напряжения — фрустрации —
для младенца, а не только источником пищи, то грудь
является объектом не только любви, но и враждебности.
Кляйн считала, что параноидальные чувства ребенка —
вызванные страхом, что его уничтожит отец, его эдипов
соперник, или мать, которая подавляла его, — берут начало
в младенчестве. Она предположила, что ребенок знает о
сексуальных отношениях родителей. Для нее, например,
ребенок, столкнувший два игрушечных автомобиля,
символически выражает свое неосознанное знание
сексуального контакта родителей, несмотря на то что он не был
свидетелем первоначальной, исходной сцены. Кляйн считала,
однако, что защитить всех детей от враждебных агрессив-
541


них импульсов, вызывающих у них невыносимое чувство
вины, вполне может психоанализ.
Она выступала за непосредственное, прямое
толкование неосознаваемых мотиваций ребенка, утверждая, что
между ребенком и врачом развивается невроз перенесения,
когда ребенок проигрывает перед врачом все те чувства,
что первоначально были направлены на родителей, и что
воспроизведение, как и во взрослом психоанализе, должно
подвергнуться толкованию психоаналитиком. Кляйн
совершенно не интересовалась повседневной жизнью
ребенка, о которой сообщали родители, равно как и
отношениями между самими родителями. По существу, она считала,
что невроз маленького ребенка зависит от его собственных
внутренних трудностей из-за неспособности справиться с
агрессией; если инстинктивные стремления ребенка будут
истолкованы как можно раньше, считала Кляйн, его «Я»
укрепится.
Кляйн разработала продуманную теоретическую
систему ранних психодинамических процессов,
смоделированную по клиническим наблюдениям над взрослыми,
включающую даже такие понятия, как параноидальные и
депрессивные реакции, которые знаменуют предшествие
чувства вины. Эдипов комплекс, «Сверх-Я*, детский страх
перед возмездием за разрушительные импульсы — все это,
по мнению Кляйн, развивается в самом начале жизни в
послеродовой период.
Анна Фрейд, приехавшая в Англию в 1938 г. вместе с
отцом, спасаясь от нацистов, также начала работать с
детьми, но она придерживалась взглядов, частично
противоположных взглядам Мелани Кляйн. Она считала, что
анализ «пригоден лишь для случаев детского невроза*5.
Анна Фрейд оспаривала точку зрения Кляйн на перенесение.
Она отмечала, что, хотя обычно ребенок переносит на
врача те чувства, которые он питает к родителю, это не
перерастает в полноценный невроз перенесения, как думала
Кляйн, так как оригинальный объект любви ребенка к
родителю еще очень влиятелен в тот период, когда ребенок
проходит курс анализа. Ребенок постоянно
взаимодействует с родителями и поэтому отнюдь не всегда переносит на
аналитика свою внутреннюю воображаемую жизнь.
542


Еще одно серьезное различие в подходах этих двух
известных аналитиков — по поводу использования
толкования. Фрейдисты возражают против немедленного
толкования материала, извлеченного из глубокого подсознания;
они используют материал, накопленный в игре, для более
позднего толкования, когда между врачом и ребенком уже
установится крепкая терапевтическая связь. Анна Фрейд
заметила, что в отличие от взрослых дети подходят к
анализу без всякой или почти без всякой мотивации. Обычно
их заставляют родители. Прежде чем начинать анализ
ребенка, следует установить положительные отношения с
ним, ребенок должен относиться к врачу с уважением — в
противном случае толкование не будет иметь никакой цены.
Так, например, Анна Фрейд приводит случай с одним
непослушным ребенком, с которым ей пришлось делать
много разных вещей, чтобы завоевать его расположение. Если
ребенок хотел научиться завязывать узелки, Анна Фрейд
завязывала самые сложные узлы, чтобы ребенок
почувствовал интерес. Сегодня специалисты по детскому
психоанализу повсеместно признают необходимость завоевать
доверие ребенка в качестве первого шага к его лечению.
Анна Фрейд признавала, что в игре ребенок
приспосабливается к реальности. Игра вовсе не всегда отражает
глубокие неосознаваемые конфликты: если ребенок
сталкивает игрушечные машины, это отнюдь не обязательно
означает, что он проигрывает первоначальную сцену
родительского контакта. Он, может быть, воспроизводит реальную
аварию, которую наблюдал и которая напугала его. Другие
аналитики, например Эрик Эриксон, считают, что игра не
просто способ решения неосознанных проблем. В игре «Я»
учится справляться с ситуациями, вызывающими страх,
путем воссоздания травматических инцидентов. Анна
Фрейд работала в тесном контакте с родителями. Они
подробно рассказывали о событиях дня, которые могли
повлиять на содержание детской игры. Вероятно, самое большое
различие между этими двумя школами детской психиатрии
состоит в том, что последователи Кляйн действуют
практически по классическим канонам фрейдизма в смысле
толкования глубочайших слоев бессознательного, видя в этом
основной лечебный фактор, в то время как Анна Фрейд и
543


ее школа считают, что структура детского «Я» еще
находится в развитии, поэтому аналитик должен не только
давать нужное толкование, но и оказывать педагогическое,
воспитательное влияние на ребенка.
В своих размышлениях о различиях в психоанализе для
детей и взрослых Анна Фрейд стоит на позиции, что ребенок
представляет собой «открытую систему*, в которой может
происходить спонтанное излечение благодаря природным
процессам созревания. Она признает важность коррегирую-
щего эмоционального опыта как лечебного фактора, но
относит его исключительно к детскому анализу. Она
определяет зрелость ребенка на основе его речи, способности
контролировать выделительные функции, способности
ориентироваться в незнакомом окружении без страха, степени
независимости от матери, отношений с другими детьми и умения
конструктивно пользоваться игрушками. Патологию она
определяет по тому, является ли вытеснение временным
или устойчивым. По ее мнению, большее терапевтическое
значение имеет коррекция раннего отделения от матери,
ибо она считает, что только тогда, когда твердо
устанавливается доверие к матери, ребенок спокойно выносит разлуку с
ней. Очень здравым представляется мнение, что лечение
должно быть гибким, что следует время от времени менять
его технику, приспосабливаясь к ситуации6.
Американские ученые разработали ряд других методов
игровой терапии. Дэвид Леви предложил то, что он
называл «терапией взаимодействия*. Как и Анна Фрейд, Леви
вступает в союз с ребенком в надежде, что ребенок сможет
чувствовать себя свободнее с врачом, нежели с
родителями, доверяя ему свои самые тайные внутренние чувства.
Леви считает, что лечение, направленное на озарение,
может применяться к детям только тогда, когда все другие
методы не сработали. Леви ввел также понятие
«контролируемой игры*, когда врач побуждает ребенка проиграть
ситуацию, которая, вероятно, могла быть травматической.
Этот метод позволяет ребенку выразить аффект,
связанный с травматическим инцидентом, и служит разрядкой.
Леви не пользуется методикой свободной игры,
предложенной Анной Фрейд; вместо этого он использует кукол,
544


которые играют роль различных людей в определенной
ситуациями.
Фредерик Аллен (1890 — 1964) следовал методике
Айхорна, представая перед детьми в образе любящего,
полного теплоты человека, «Я-идеала»; когда ребенок
отождествлял себя с Алленом, он был готов перенести эти
положительные ощущения на других людей в своем окружении
и таким образом улучшить свои социальные связи. Аллен
не стал интерпретировать значение игры в понятиях
прошлого опыта. Он сосредоточился на «здесь и сейчао, давая
возможность ребенку выработать собственные чувства к
врачу. Хотя методика Аллена и близка к методике
Айхорна, их теоретические ориентации весьма различны. Айхорн
считал, что основные влечения ребенка изначально
асоциальны, что он становится общественным существом только
в процессе воспитания. Аллен, напротив, полагал, что
ребенок имеет внутренний созидательный потенциал и что,
если ему не мешать, он разовьется вполне нормально.
Один из ведущих американских детских психиатров,
Лоретта Бендер, также преуменьшает роль
интеллектуальных толкований и делает ударение на важности создания
терпимой атмосферы, в которой ребенок более свободен в
выражении своих чувств. Она пользуется куклами для
воспроизведения травматических ситуаций. Подход Бендер
дает ребенку больше выбора, чем подход Леви, который
более активно контролирует содержание игры; в этом
отношении методика Бендер ближе к школе Анны Фрейд.
Мы уже отмечали интересные методики и подходы Сэ-
мюэла Славсона, предпочитавшего наблюдение и лечение
детей группами. Бендер показывала группам детей
кукольные спектакли и получала обнадеживающие результаты.
Техникой психодрамы пользовался также и Дж.Л.
Морено, у которого дети играли различные роли во время
терапевтических сеансов. Морено считает, что ребенок,
который играет роль, где выражается либо его прошлое
переживание, либо его фантазия, имеет возможность
разрядить свои сдерживаемые аффекты через участие в
спектакле. Поскольку зрители таких психодрам могут участвовать
в них вполне свободно, то ребенок, играющий роль, не-
18—29
545


вольно приходит в тесный эмоциональный контакт с
группой, что создает внутригрупповое взаимодействие.
Итак, краткий обзор показывает, что главное
направление в детской психологии лежит вдали от развития методов
классического психоанализа. Можно привести еще одно,
последнее наблюдение по поводу детской психотерапии и
воспитания: работу Маргарет Жерар (1894 — 1954),
которая была одним из пионеров в области детской
психиатрии и которая сделала очень важные выводы о
психосоматических симптомах у детей, в особенности об энурезе.
Жерар подчеркивала, что свободную игру следует отличать
от нереалистического, слишком потакающего отношения,
позволяющего ребенку давать волю всем своим хаотичным
импульсам. Она указывала, что полная распущенность в
выражении чувств без какого-либо слруктурирующего
начала приведет к «распаду характера*.
Детская психиатрия, развивающаяся с XIX в., не обош
ла вниманием и улучшение образовательных и
воспитательных возможностей для дефективных детей.
Определенный прогресс в этой области произошел благодаря
разработке психологических тестов по определению
умственного потенциала детей. Это привело к развитию движения
за детскую психопрофилактику в Соединенных Штатах;
Затем возникла игровая терапия, основанная на
психоаналитической теории.
Отношение мать — дитя
и новейшие исследования
Ранние взаимоотношения мать — дитя настолько
важны для возникновения патологии, что они, пожалуй,
заняли больше места в исследованиях, чем какой-либо другой
аспект детской психиатрии. В последние два десятилетия
феномен «мать — дитя* изучался путем прямого
наблюдения как на животных, так и на человеке. Эти
эксперименты заметно контрастируют с ранними
психоаналитическими исследованиями, которые базировались исключительно
на ретроспективных рассказах взрослых о своих детских
переживаниях.
546


Лео Каннер, чья книга «Детская психиатрия» (1935)
стала первым учебником по этому предмету на английском
языке, описал один из видов младенческой патологии,
который, как он считал, напрямую связан с ранними
отношениями мать — дитя, исследовав аутистичного ребенка,
который с рождения был, по-видимому, отчужден от всякого
человеческого контакта. Такой ребенок либо очень поздно,
либо никогда не разовьет способности осмысленно говорить.
По мнению Каннера, этот тип детей проявляет
исключительные способности в обращении с предметами —
собственно, их ловкость можно развить необыкновенно, — но не
способен осмысленно общаться с людьми. Каннер нашел,
что матери таких детей интеллектуально развиты, однако
очень холодны и эмоционально отстранены от своих детей.
Каннер, таким образом, определил аутизм как вид детской
шизофрении, восходящей к материнскому отношению.
Взгляды Каннера опровергает Лоретта Бендер,
считающая, что шизофрения имеет биологическую основу. Бендер
предположила, что истинной причиной заболевания
служит «отставание в созревании» плода, что последующая
критическая ситуация просто выносит на поверхность
шизофренические реакции у ребенка, уже генетически к
этому предрасположенного. Бендер разделяет детские
шизофрении на три группы. Дети первой группы не умеют
говорить и выглядят дефективными; именно этих детей она
называет «аутистичными». Другая группа —
«псевдоневротики» внешне кажутся невротиками, но при ближайшем
рассмотрении оказываются психотиками. Третья группа,
тоже психотическая, выглядит психопатической, так как она
предрасположена к правонарушениям.
Рене Спитц сравнил развитие и поведение малышей из
двух разных приютов. В одном младенцам почти не
уделяли внимания, не побуждали к деятельности, хотя кормили
их очень хорошо. В другом (для детей, матери которых
были в заключении) матерям разрешали нянчить детей и
играть с ними довольно часто. Спитц нашел, что дети в
первом приюте развивались значительно хуже, чем во
втором, и заключил, что недостаток развития имеет причиной
«госпитализм» — жизнь без достаточной материнской
ласки7. Спитц также описал состояние, которое он назвал
547


♦аналитической депрессией*, наблюдаемой у детей, также
лишенных в детстве нормальной материнской заботы. Они
плаксивы, уходят от контакта, теряют в весе, легко
поддаются инфекции и могут даже умереть'.
Еще два нью-йоркских психоаналитика — Маргарет
Фриз и Маргарет Риббл, — также много работавшие с
грудными детьми, считают, что, хотя с рождения
младенцы отличаются по уровню активности, та манера, с
которой мать обращается с ребенком в период выкармливания,
определяет, будет ли он в дальнейшем сверхактивным или
пассивным. Риббл указывает, что «у младенцев быстро
развивается болезненное состояние напряжения, если он
не имеет правильного и постоянного психологического
материнского ухода*9. Она утверждает, что нарушение
взаимоотношений мать — дитя часто ведет к «преувеличенным
формам аутоэротизма, таким, как слишком долгое сосание
пальца, удержание стула, задержка дыхания и
разнообразные автоматические движения, которые мешают развитию
индивида...*10. Риббл подчеркивает, что теплое чувство в
отношениях мать — дитя в первый год жизни защищает
дитя от многих форм физиологических расстройств, и
младенец, лишенный матери, будет стараться стимулировать
себя ритмическими движениями тела, например стукаясь
лбом или сильно раскачиваясь. Риббл считает, что одна из
ошибок нашей нынешней системы выхаживания
новорожденных в том, что, искусственно ограничивая время
общения младенца с матерью, с большим ущербом для него
помещают его в детскую до следующего утра.
Сейчас уже установлено, что у холодных или
безразличных матерей бывают напряженные, сопротивляющиеся
младенцы, которые часто даже сосать не хотят, а иногда
становятся совершенно отчужденными, впадая в
состояние, близкое к ступору. Даже на будущее
интеллектуальное развитие неблагоприятно действует отстранение
матери, и это совершенно очевидно. Замечательное
исследование Мэри Лейч и Сибиллы Эскалоны детально описывает,
что является стрессовыми факторами для новорожденного
и каким образом он реагирует на стресс. Они показывают,
что напряжение матери или заменяющей ее личности
напрямую влияет на уровень напряженности у младенца11.
548


Другой признанный авторитет по проблеме разлуки
матери и ребенка — Джон Боулби, английский
психоаналитик. Две его книги — «Уход за ребенком и любовное
развитие* и «Материнская забота и психическое здоровье* —
имели большой резонанс как среди профессионалов, так и
среди обычных читателей. Боулби указывает, что ребенок,
оторванный от матери, проходит три стадии — протеста,
отчаяния и, наконец, отрешенности. В стадии протеста он
сердится, что мать ушла от него; затем он теряет надежду,
что она вернется; наконец, его отчаяние переходит в
отрешенность, и он перестает реагировать. Боулби сравнивает
эти три стадии с траурной скорбью и считает, что такого
рода психопатология у новорожденного подобна
классическому описанию Фрейда в его книге «Скорбь и
меланхолия* (1917)13. Боулби указывает, что преждевременная
разлука с матерью вызывает патологические формы
скорби, близкие к тем, которые наблюдаются у более старших
детей или у взрослых. Но не каждый ребенок становится
инвалидом, будучи оторван от матери; Боулби объясняет,
что вред от ранней разлуки зависит от возраста, в котором
это происходит, от того, насколько длинна разлука и в
какие условия попадает ребенок, оторванный от матери13. Он
соглашается с Мелани Кляйн, что тот способ, каким
ребенок реагирует на эту разлуку, определит его взрослые
реакции на утрату близких; однако он не принял ее идею о
том, что агрессия, которую выказывает ребенок, есть
выражение инстинкта смерти и что ребенок боится быть
уничтоженным.
Другой неблагоприятной формой взаимоотношений
мать — дитя является «материнская сверхзабота*, вид
удушающей любви, которая может быть столь же
разрушительной для личности. Дэвид Леви анализирует
последствия такой любви в своей книге «Материнская
сверхзабота*. Он делит сверхзаботливых матерей на потакающих
и властных. Потакающие матери разрешают ребенку
командовать и редко применяют дисциплинарные меры; их
дети остаются инфантильными в своих требованиях и
ожиданиях. Дети властных матерей проявляют менее
заметную слабость характера, но больше признаков невро-
549


за, таких, как застенчивость, страх, тревога и излишняя
покорность14.
Широкая информация относительно связи мать —
дитя в раннем возрасте во многих случаях привела к
молчаливому запугиванию матерей. Психиатры осознавали
этот нежелательный результат, и появились книги,
подобные каннеровской «В защиту матерей: как воспитать
ребенка, несмотря на ревностных психологов», чтобы
перебороть эту тенденцию. К счастью, сведущие в психологии
педиатры, такие, как Чарлз Олдрич и Бенджамин Спок,
спокойно рассказали широкому читателю о
психологическом уходе за младенцем.
На группах обезьян изучал отношения мать — дитя
Гарри Ф. Харлоу. Одну группу новорожденных обезьян
он выкармливал с помощью бутылочки, привязанной к
проволочному «суррогату» матери, другую — из
бутылочки, привязанной к тряпочным куклам-суррогатам.
Проволочная мать предлагала пищу, биологически
соответствующую нужному рациону, однако те малыши, которые
кормились таким способом, показали больше
эмоциональных нарушений, нежели те, которых кормила кукла. Но
и эти развивались хуже, чем те, которых кормила
настоящая обезьяна. Харлоу также нашел, что обезьяны,
лишенные материнской заботы, но рано включенные в
контакт с другими обезьянами, приспосабливались
достаточно хорошо. Таким образом, контакт с другими
обезьянами, будь это мать или ровесники, — существенный
фактор адаптации для обезьян18. Другое наблюдение над
животными, сделанное Г.С. Лидделлом, показало важность
близкого кожного контакта с матерью. Одно из животных
Лидделла выросло без надлежащей материнской заботы,
в то время как его близнец вырос в нормальном контакте
с матерью. В дальнейшем изолированный от матери
близнец показал значительно меньшую сопротивляемость
экспериментально вызванной травме, чем другой18. Этологи-
ческие исследования имбридинга у животных, имевшие
целью изучить врожденную модель поведения потомства,
показали, что существуют критические периоды, когда
отсутствие необходимого стимулирования вызывает в даль-
550


нейшем развитии поразительные нарушения в области
восприятия, аффектов и способности к пониманию.
Другим важным направлением психиатрических
исследований стала попытка разобраться в том, какое значение
имеет в семье отец. Например, как он косвенно, через свое
отношение к жене влияет на воспитание в период
кормления. Кроме того, современные исследования (через
семейную терапию) внутрисемейной динамики, то есть манеры
общения членов семьи друг с другом, несомненно,
раскроют немало важных психологических принципов,
относящихся к детской психиатрии. Недавние исследования
психосоматического состояния у детей — язвенных колитов,
астмы, ревматоидного артрита — дают путеводные нити
для понимания влияния психологического стресса на
дисфункцию определенного внутреннего органа.
Хотя, разумеется, исследования причин и лечения
умственной отсталости должны и будут продолжаться,
современные ученые уделяют много внимания вопросам
творческого развития и повышения творческого потенциала у
детей. Следует также иметь в виду, что нормальный ребенок,
так же как и особо одаренный, очень выигрывает от
применения психологических методов обучения и воспитания.
Сейчас предпринимаются усилия по распространению
имеющейся информации в широкой педагогической среде.
Социологи сосредоточили свое внимание на вопросах все
усиливающейся урбанизации и десегрегации. Эти процессы
настоятельно требует от нас осознать их влияние на наших
детей17. Исследования таких ученых, как Б.Пасаманик,
рассчитаны на то, чтобы проследить происхождение
психической болезни у человека от зародыша до начала
заболевания. Эти исследования касаются всех фаз и сторон
жизни субъекта, включая его окружение, культуру,
физическое здоровье и многие другие факторы.
И есть большая надежда, что этот многопрофильный
подход не только приведет к более эффективному лечению
психологических расстройств у детей, но и откроет путь к
развитию профилактической детской психиатрии для всех
без исключения групп и слоев общества.


Глава 24
ПСИХОСОМАТИЧЕСКИЙ ПОДХОД
В МЕДИЦИНЕ
Систематическое клиническое и экспериментальное
исследование взаимодействия между душой и телом — одно
из новейших направлений в медицине — стало возможным
лишь после того, как была устранена философская
путаница относительно их определений.
Как мы увидели, западное представление о том, что тело
и душа суть разные части человека, старо как мир; несмотря
на то что эта роковая путаница была закреплена Декартом,
она существовала задолго до этого и повлияла на
психиатрию больше, чем на другие области познания. Мифология,
религия, философия во все времена были озабочены
взаимосвязью тела и души, но в разные века разные авторы
трактовали это соотношение по-своему. Платон утверждал,
что дух властвует над телом, которое является лишь
исполнителем желаний и идей духа. Гиппократ, напротив, считал
психические процессы не более чем вторичным
патологическим явлением (эпифеноменом), незначительным
отражением телесных процессов, которые сами по себе
подчиняются универсальным физическим законам.
Первобытный человек объяснял природные явления с
психологической точки зрения. Современный человек
сначала отбросил прочь эту сверхъестественную и
психологическую мотивацию неживого мира, а затем попытался
«обезжизнить» взгляд на самого себя до такой степени, что
человеческая личность стала считаться несущественной для
научного исследования человека. Лишь на исходе XIX в.
маятник качнулся в другую сторону, и личность — эмоции
552


и мотивации человека — стала считаться законным
объектом методического научного исследования.
Психосоматический подход в медицине — это первая попытка
распространить понятие «личность» непосредственно на проблему
соотношения «тело — душа*.
Физические реакции на эмоции — одни из самых
распространенных повседневных ощущений. Человек боится —
его пульс учащается, дыхание становится глубже.
Человек сердится — лицо краснеет и мышцы напрягаются.
Человек чувствует отвращение — желудок начинает
дрожать. Расслабляясь от напряжения, человек делает
глубокий вздох. Клоун своими трюками заставляет
спазматически сокращаться нашу диафрагму, мышцы лица
искажаются — мы смеемся. Мы наблюдаем трагическое
событие или переживаем горе — наши слезные железы
выделяют слезный секрет, мы плачем.
Субъективные ощущения, такие, как страх, злость,
отвращение, радость, печаль, таким образом, мобилизуют
исключительно сложные телесные процессы, такие, как
изменение сердечного ритма и циркуляции крови, дыхания,
деятельности желудочно-кишечного тракта, изменения в
мускульной системе и железах. Поскольку эти явления
постоянно сопутствуют нам в повседневной жизни, мы
принимаем их как должное и не осознаём, что, когда мы смеемся или
плачем, мы вовлечены в одно из величайших таинств
биологической науки. Все эти процессы, в которых начальные
звенья общей цепи воспринимаются субъективноквк
эмоции, а последующие — обгективнокак изменение
телесных функций, называются психосоматическими
явлениями. Их частично субъективная, а частично объективная
природа привела к широко распространенному
заблуждению о противоположности духовного и физического.
Повышение кровяного давления и учащение сердечного ритма,
сопутствующие гневу или страху, можно изучать по
объективным параметрам. Однако страх или гнев сам по себе
может испытывать лишь только тот человек, который затронут
им. Сам факт, что физиологические и психологические
явления происходят в одном и том же организме,
интерпретировался таким образом, что человек разделен на душу (пси-
хо) и тело (сома), и изучение человека было соответственно
553


разделено на два направления, которые веками оставались
изолированными друг от друга.
Как нами отмечалось выше, наши чувства постоянно
влияют на наши телесные функции. Но так же хорошо
нам знакомы и явления обратного порядка, когда
изменения физиологические влияют на нашу психологию. Это —
двухстороннее движение. Мы принимаем алкоголь,
который изменяет химический состав организма, — и быстро
реагируем на это изменением настроения. Некоторые
становятся агрессивными, теряют контроль над собой, третьи
становятся сентиментальными и плаксивыми. Седативные
лекарства влияют на нас физиологически: как результат,
мы чувствуем сонливость. Транквилизаторы освобождают
нас от эмоционального напряжения. Высокая температура
вызывает состояние бреда.
Таким образом, очевидно, что мы являемся
неделимыми организмами. И только исходная позиция, с которой
мы предпочитаем рассматривать себя, может создать
впечатление обратного. С психологической точки зрения мы
делаем упор на тот факт, что живое существо
субъективно ощущает большую часть из тех процессов, которые
происходят в нем: чувствует голод, когда желудок пуст
боль — когда нарушены нормальные физиологические
процессы, удовольствие — когда удовлетворяются
желания. Кроме того, у человека есть возможность передать
эти внутренние психологические явления при помощи
слов, выражающих субъективно ощущаемые состояния
души. Способность словесной коммуникации как раз и
делает возможным изучение психологии человека.
Физиологическая точка зрения в целом игнорирует
субъективные ощущения в противовес сугубо механическим
измерениям наблюдаемых реакций, очень часто лишь
внешних.
Поскольку человек является одновременно и сложным
физиологическим аппаратом, и осознающим себя
индивидом, способным выразить свое состояние (вербальная
коммуникация), его следует изучать комплексно и с
психической, и с физиологической стороны. Совмещение
результатов этих двух видов наблюдения и составляет суть
психосоматического подхода.
554


Методологические успехи
Развитие психосоматического подхода в медицине
зависело от успехов в методологии и общих научных
представлений, ибо даже при том, что некоторые медики с
античных времен подозревали, что чувства больного влияют на
течение его болезни, они не имели адекватных терминов
для обозначения этой мысли. Некоторые из врачей
действительно соотносили органические симптомы с
эмоциональными напряжениями — например, учащение
сердечного ритма в результате эмоциональных факторов, — но
их профессиональная подготовка давала им возможность
наблюдать и описывать лишь физиологические изменения;
у них не было столь же точного способа определения или
описания причинных эмоциональных факторов. Им
приходилось довольствоваться малозначащими общими
понятиями типа «нервозность», «беспокойство», «перегрузка». И
их психологические предписания вынужденно оказывались
столь же примитивными и малозначащими, вроде «не
нервничайте», «расслабьтесь» или «не обращайте внимания на
эти пустяки». Их подготовка просто не научила их
справляться с эмоционально-стрессовыми ситуациями, которые
они интуитивно нащупывали как причину физических
симптомов.
Фрейдовский метод свободной ассоциации впервые
позволил четко изучить причинные связи психических
явлений, ибо он пролил свет на до тех пор не принимавшиеся
во внимание подсознательные звенья, связывающие
мысли. Свободная ассоциация не только дает возможность
реконструировать неосознаваемые мотивационные связи, но
и часто выводит эти связи из подсознания в сознательную
сферу, что позволяет за ними наблюдать. Таким образом,
был подготовлен путь для адекватного изучения как
осознаваемых, так и неосознаваемых эмоциональных стрессов,
которые могут влиять на органические заболевания.
Еще один аспект фрейдовской теории психоанализа
напрямую вторгается в область психосоматической
медицины. Это те выводы, которые он сделал из своих опытов с
гипнозом, относительно исчезновения истерических
физиологических симптомов после того, как под гипнозом паци-
555


енты выражают вытесненные эмоции*. Эти истерические
симптомы, предположил Фрейд, были необычной
физиологической реакцией на эмоциональные напряжения,
которые по той или иной причине оказывались
неприемлемыми или невыносимыми и оттого исключались из
сознательной сферы. Цена, которую пациент-истерик платит за
то, что не может выдержать своих эмоций, состоит в том,
что эмоция вытесняется из сознательной сферы и
замещается динамическим фактором, органическим симптомом,
проявляющимся в нарушении функции какого-либо
органа. Отсюда выражение «конверсивная истерия».
Такое объяснение истерии с тех пор подтверждено
обширным клиническим опытом, однако оно объясняет лишь
психогенные симптомы, появляющиеся в мышцах под
контролем сознания — например, в конечностях или в
органах чувств.
Пионеры психосоматической медицины — Георг Грод-
дек (1886 — 1934) и Эрнст Симмель (1882 — 1947) в
Германии, Феликс Дойч (1884 — 1964) в Вене, Смит Эли
Джелиффе (1866 — 1945) в США и Анхель Гарма в
Аргентине — некритично пытались объяснить все симптомы,
даже те, что затрагивают внутренние органы, как прямое
выражение высокоспецифических вытесненных мыслей и
фантазий. Внутренние вегетативные органы, несущие
основные биологические функции, однако, не
предназначены для выражения деталей психического состояния в
отличие от тех органов — например, голосовых связок или
лицевых мускулов, — которые контролируются сознанием и
которые выражают и передают мысли. Более того,
внутренние органы не реагируют на специфические
вытесненные мысли, как те, что лежат в основе истерических
симптомов. Они реагируют только на общее эмоциональное
состояние. Точно так же они не могут, в отличие от кон вер-
сивных симптомов, сняmь эмоциональные напряжения1.
Повышение кровяного давления во время гнева не осво-
Хотя гипноз не стал общепринятым средством лечения
хронических неврозов, поскольку он не затрагивает глубинных причин
болезни, он нашел свое применение в снятии боли (стоматология,
акушерство и др.) ив случаях острых неврозов в результате травматических
эпизодов (фронтовой невроз, взрывной шок и т.д.).
556


бождает от гнева, а, напротив, им поддерживается. Алек-
сандер в 1948 г. разграничил истерические конверсивные
реакции и адаптивные изменения вегетативных функций,
вызываемые эмоциональными напряжениями. Он указал,
что перенос теории конверсивной истерии на все
психосоматические реакции — это типичный пример ошибки,
характерной для истории науки, — некритического
применения концепций, работающих в одной области, к той
области, где они уже не действуют.
Эмоциональные
факторы болезни
Развитие знания относительно влияния эмоций на
органические процессы в тех органах, которые не управляются
сознательно, приходится на тот период, когда
американский физиолог Уолтер Кэннон (1871 — 1945) предложил
новую идею, родившуюся из его оригинальных
исследований физиологического эффекта гнева и страха. Кэннон
показал, что организм отвечает на чрезвычайные ситуации
определенными адаптационными изменениями в общей
физиологической структуре, и продемонстрировал, что
эмоциональные состояния активизируют физиологические
функции, призванные подготовить организм к той
ситуации, о которой сигнализируют эмоции. Страх и гнев
стимулируют кору надпочечников, вследствие чего адреналин
активизирует углеводный обмен таким образом, что
начинает усиленно выделяться сахар для поддержания энергии.
Кровяное давление и циркуляция крови изменяются так,
чтобы кровь обильнее поступала к тем органам, которым
возможно предстоит борьба»2. Одновременно
ассимиляционные и резервные функции, такие, как пищеварение или
усвоение, подавляются: организм, который должен
напрячь все свои силы, чтобы справиться с чрезвычайной
ситуацией, включающей страх или гнев, не может себе
позволить роскошь переваривать или усваивать пищу.
Когда исследование Кэннона о механизмах влияния
эмоций на функции жизненно важных внутренних органов
было применено к изучению эмоционального стресса при
557


хронических органических болезнях, в мире действительно
наступила психосоматическая эра. После первой мировой
войны в Германии особенно развился интерес к
эмоциональным факторам органических заболеваний. Одним из
самых ярких мыслителей и исследователей того времени
был Леопольд Алкан. Он не раз подчеркивал в своих
работах, что хронические эмохцюнальные напряжения могут
вызывать физические изменения, которые проявляются
как хронические органические заболевания. Эмоции,
например, могут провоцировать длительные сокращения и
спазмы полых органов, изменяя таким образом кровоток и
приводя в конечном счете к атрофии. Спазмы могут
привести к расширению пищевода или гипертрофии левого
желудочка сердца с эссенциальной гипертонией.
Эмоциональная стимуляция эндокринных желез может привести к
перерождению ткани, как это происходит при
тиреотоксикозе, обусловленном психологическими факторами. Алкан
даже предположил, что эмоции играют причинную роль в
диабете, хотя он не смог доказать это экспериментально.
Феликс Дойч и Георг Гроддек были наиболее
последовательными сторонниками идеи о важности
эмоциональных факторов не только при симптомах конверсивной
истерии, но и при хронических органических болезнях.
Теория Гроддека по существу близка теории Каруса, жившего
более чем на полвека раньше. Гроддек, вероятно, может
считаться наиболее крайним представителем панпсихоло-
гического направления. Он считал, что подсознание
(«Оно») есть формирующий принцип всех нормальных и
патологических процессов организма (Фрейд заимствовал
термин «Ид* — «Оно» — у Гроддека). Соответственно
органические заболевания в конечном счете имеют
психическую природу, ибо они суть выражение конфликтов
подсознательного. Первоначальная точка зрения Феликса
Дойча отличалась немногим, поскольку он применил
концепцию конверсии Фрейда ко всем дисфункциям
организма. Можно назвать и других ученых, интересовавшихся
психосоматическими явлениями: это Карл Фаренкамп,
который продемонстрировал влияние эмоций на
неустойчивость кровяного давления и убедительно показал
психогенное происхождение эссенциальной гипертонии; Г.Р. Хейер
558


и Фриц Моор, которые опубликовали исчерпывающие
труды по психологическому лечению органических болезней, а
также Виктор фон Вайцзеккер (1886 — 1957), профессор
медицины из Гейдельберга, чьи взгляды испытали
существенное влияние идей Фрейда. Вайцзеккер считал, что
эмоции влияют на нарушение функций организма; он также
указал, что и болезни тела влияют на психику. Наиболее
ярким его достижением явились великолепные
демонстрации клинических случаев, в которых он эффектно
показывал эмоциональные компоненты и предпосылки
физических заболеваний. Почтение к психосоматическому методу
возросло, когда Карл Вестфаль и Густав фон Бергманн
(1878 — 1955) высказали предположение, что
большинство случаев заболевания язвой двенадцатиперстной кишки
имеет невротическое происхождение.
Интерес к психосоматическому методу, проявленный в
Германии, был перенесен Александером в Америку, где он
основал в 1932 г. в чикагском Институте психоанализа
первую лабораторию системного исследования по
психоанализу с упором на психосоматические проблемы.
Пациентов, страдавших различными нарушениями
желудочно-кишечного тракта, такими, как язвы, колиты, запоры,
лечили методом психоанализа психотерапевты из чикагского
института. Кроме того, они изучали различные типичные
психические явления, могущие свидетельствовать о тех
или иных заболеваниях. Одновременно Флэндерс Данбар
(1902 — 1959) обследовала большое число пациентов с
органическими заболеваниями, и оба эти исследования
показали поразительные совпадения в психических
проявлениях пациентов, страдающих одинаковыми органическими
заболеваниями. Данбар сгруппировала эти совпадения по
типам личностей: она описала язвенный тип, сердечный
тип, артритный и еще много других.
Исследователи из чикагского Института психоанализа
определили и описали конфликтные модели, характерные
для определенных болезней, проявляющиеся у различных
типов личностей. Результаты были сформулированы в
виде векторной теории, основанной на общих направлениях
конфликтных импульсов, заложенных в самих
заболеваниях. Александер определил три вектора: 1) желание объеди-
559


нить, получить, принять; 2) желание исключить, удалить,
отдать, расходовать энергию для нападения или
совершения чего-либо или для нанесения вреда; 3 ) желание
сохранить, накопить. Эти концепции были заимствованы из
психоаналитической теории развития либидо. Эмоциональные
проявления, связанные с основными биологическими
процессами потребления, сохранения или расходования, легко
узнаваемы как эмоциональные компоненты функции
желудочно-кишечного тракта. Потребление пищи связано с
желудочными импульсами, пассивной восприимчивостью,
агрессивным поглощением и перевариванием. Удаление
отработанных продуктов связано с анальной эвакуацией и
с тенденцией накопить и сохранить, или анальной
задержкой. Психологические факторы в различных желудочно-
кишечных расстройствах описываются как конфликт
между этими тремя векторами. Например, желудочные
функции иногда расстраиваются у людей, которые стыдливо
реагируют на свое желание получить помощь или проявление
любви со стороны другого человека, желание опереться на
кого-либо. В других случаях конфликт выражается в
чувстве вины из-за желания отобрать силой что-либо у
другого, как часто бывает в случаях соперничества у сиблингов,
когда ребенок хочет единолично владеть родительской
любовью и ревнует родителей к остальным детям. Причина,
объясняющая, почему желудочные функции столь
уязвимы для подобного конфликта, была найдена в
широкоизвестном факте, что еда представляет собой первое явное
удовлетворение рецептивно-собирательного желания. В
мыслях ребенка желание быть любимым и желание быть
накормленным связаны очень глубоко. Когда в более
зрелом возрасте желание получить помощь от другого
вызывает стыд или застенчивость, что нередко в обществе,
главной ценностью которого считается независимость, желание
это находит регрессивное удовлетворение в повышенной
тяге к поглощению пищи. Эта тяга стимулирует секрецию
желудка, а хроническое повышение секреции у
предрасположенного индивида может привести к образованию
язвы3.
В дополнение к характеристике коллизионных
моделей, обнаруженных у пациентов с язвой двенадцатипер-
560


стной кишки, были также описаны психодинамические
сочетания, типичные для шести других хронических
заболеваний — язвенного колита, астмы, гипертонии,
ревматоидного артрита, нейродермита, повышенной функции
щитовидной железы.
При нарушениях кишечного тракта — психогенного
поноса и различных форм колитов — типичные конфликты
концентрируются вокруг эмоциональных трудностей
(безнадежные усилия) относительно достижения чего-либо.
Как и пациенты с желудочными нарушениями, эти
больные также выказывают подсознательные тенденции к
зависимости, они также пытаются компенсировать их
желанием отдать что-либо в обмен на желание получить; однако
им не хватает уверенности для реализации этих амбиций.
Когда они теряют надежду на достижение того, к чему
стремятся, появляется нарушение кишечной деятельности.
Исследование язвенных колитов дало основание
предположить, что подавление деструктивных импульсов и
нарушение или утрата ключевых взаимоотношений,
сопровождаемые чувством безнадежности и отчаяния, могут также
быть причинными факторами болезни. Джордж Энгель
опубликовал исчерпывающий обзор литературы по
язвенным колитам и критически разобрал различные теории по
этому вопросу.
В случаях ревматоидных артритов чикагская группа
открыла заметное эмоциональное влияние на мускульное
выражение чувств, которое при этом исключительно сильно
контролируется. При астме наиболее специфический
психологический конфликт концентрируется вокруг общения
с ключевыми фигурами жизни. Например, нарушена
первоначальная связь мать — дитя; это нарушение у
маленького ребенка выражается в подавлении импульса плача;
позднее ребенок не может установить откровенный,
доверительный словесный контакт с матерью или лицом, ее
заменяющим.
В случаях эссенциальной гиептонии (хроническое
повышение кровяного давления, характеризующееся
отсутствием четко различимой органической причины, как,
например, заболевание сердца или почек) самый заметный
психологический рисунок — это подавление свободного
561


выражения неприязни, ощущаемой по отношению к
другим людям, из-за желания быть любимым. Такие
пациенты похожи на бурлящий, но запертый вулкан,
заполненный не имеющими выхода враждебными и
неприязненными эмоциями. В юности такие люди могли быть
забияками. Однако с возрастом они замечают, что отталкивают от
себя людей своей мстительностью, и, как следствие,
подавляют свои неприязненные эмоции. Пациенты с
нейродермитом имели ярко выраженное стремление к физическому
контакту, подавленное сдержанностью родителей; они в то
же время имели явную тенденцию к эксгибиционизму. И
наконец, пациенты с тиреотоксикозом обнаруживали
глубинный страх перед смертью, то есть стремление выжить
как фундаментальный психический стимул, — это
открытие подтвердило давнишние клинические наблюдения,
свидетельствующие о внезапном проявлении этой болезни
после очень серьезных травм. Очень часто у таких больных в
раннем возрасте имела место психологическая травма,
например потеря любимого человека, от которого они
зависели, на которого полагались. После они пытались
компенсировать импульс зависимости попытками раннего
взросления, например попытками опекать кого-либо вместо того,
чтобы самим оставаться в зависимом положении.
Хотя большинство из пациентов, наблюдавшихся в
чикагском институте, демонстрировали психические
особенности, характерные для своей болезни, не у всех, кто имел
одинаковые характерологические черты, развивались
соответствующие органические симптомы. Поэтому очевидно,
что наличие одних только психологических особенностей
не обуславливает возникновения болезни. Какие-то другие
факторы — весьма вероятно, уязвимость затронутых
органов, либо конституциональная, либо приобретенная очень
рано, — должны также непременно присутствовать. Это
было названо «икс-фактором»: уязвимость органа плюс
специфические психологические особенности совместно
ответственны за развитие органических симптомов. Более
того, эти два фактора — не обязательно две независимые
переменные. Так называемая двойная причинность, то
есть совпадение соматических и психических факторов,
подтверждается изысканиями Артура Мирски, который
562


определил соматический фактор4. Мирски смог
предугадать, у кого из большого числа обследованных солдат
впоследствии разовьется язва двенадцатиперстной кишки: все
они обнаруживали повышенную секрецию и одновременно
явный эмоциональный конфликт в сфере отношений
зависимости.
Вполне правдоподобной представляется
психофизиологическая теория специфичности соотношение
специфических эмоциональных конфликтов со специфическими
органическими системами), поскольку наблюдаются
поразительные психофизиологические корреляции. У пациента
с тиреотоксикозом, который стремится к скорейшему
достижению зрелости, заболевает орган, выделяющий
секрет, ускоряющий обмен веществ. Хронически готовый к
борьбе гипертоник имеет дисфункцию аппарата
кровообращения. Артритик — тот, кто всегда готов атаковать, но
подавляет в себе это стремление; его симптомы
обнаруживаются в суставах, близко связанных со скелетно-мышеч-
ной системой. Пациент с нейродермитом, стремящийся к
близкому физическому контакту, имеет нарушения в
органах контакта. Астматик имеет затруднения в словесном
обращении, поскольку орган, необходимый для данной
функции, нездоров. Язвенник мечтает хорошо поесть, и
появляется повреждение в ткани верхнего отдела желудочно-
кишечного тракта. Лишь при язвенном колите не найдено
пока прямых психофизиологических корреляций5.
Присутствие этих двух факторов — то есть
конституциональной, или приобретенной, уязвимости органа и
характерного эмоционально-конфликтного рисунка — все-таки
не полностью объясняет появление самих симптомов. И
органические, и психические предпосылки существуют
задолго до того, как развивается собственно болезнь. Что же
тогда обуславливает ускорение развития болезни? Алек-
сандер и его сотрудники предположили, что помимо
психической конфигурации и «икс-фактора» существует третье
условие, пусковой механизм, который определен как
ситуация-ускоритель, влияющая на пациента. Например,
одинаковая жизненная ситуация — допустим, если один из
супругов уходит из семьи, — может быть облегчением для
одного и катастрофой для другого. Человек со специфиче-
563


ской уязвимостью органа и характерной конфликтной
моделью заболевает соответствующей болезнью только в том
случае, когда случайный поворот событий в его жизни
мобилизует его центральный конфликт, приводя к
разрушению психической защиты организма. Кандидат в тиреоток-
сикозные больные должны оказаться в очень опасной для
жизни ситуации, чтобы у него развились симптомы
болезни. Кандидат в язвенники проявит эти симптомы, если его
тяга к зависимости от другого человека перейдет все
границы терпения; эти симптомы могут развиться столь же
быстро, если, например, его бросит жена или если он получит
назначение на пост, требующий большой ответственности.
При удачном стечении обстоятельств, если
соответствующей ситуации не возникнет, несмотря на физиологическую
уязвимость органа и психический склад, человек может
никогда не заболеть той болезнью, к которой он
предрасположен психологически и органически.
За последние несколько десятилетий было проведено
много обследований, как психиатрических, так и с
помощью психоанализа, больных, страдающих от уже
описанных болезней и других хронических заболеваний.
Многие из этих обследований показали, что хронические
органические заболевания имеют не только специфическую
органическую патологию, но у пациента, страдающего ими,
имеется также и специфическая психопатология. Другими
словами, болезни тела тесно связаны с характерными
нарушениями. Эмоциональные факторы участвуют в
этиологии органических заболеваний, хотя ни в коей мере не
являются их единственной причиной. В ряде исследований
делается ударение на психологические факторы в
возникновении болезней и утверждается, что у человека с
уязвимой органической системой может развиться болезнь этой
системы под влиянием любого эмоционального стресса.
Александер и Френч не были удовлетворены
наблюдениями, собранными на базе клинической практики, так
как очень часто присутствует искушение принять
динамический рисунок за историю болезни. Лет двенадцать назад
они провели вслепую диагностическую проверку большого
числа пациентов. С пациентами, страдающими одним из
семи так называемых психосоматических заболеваний,
564


провели беседы. Записи этих бесед подвергли самому
тщательному разбору с целью исключить наличие всяких
медицинских сведений и предусмотреть, чтобы пациент нигде
случайно не раскрыл диагноз своей болезни. Группа
терапевтов определила болезнь по этим записям с несколько
большим процентным соотношением, нежели случайное
(25% против 14,4%). Группа психотерапевтов узнавала
болезнь почти вдвое чаще по сравнению с терапевтами
(45%)в. Хотя это достаточно серьезная статистика,
возникает несколько вопросов. Почему же процент дедукции
среди психоаналитиков не был больше? Приемлемым
может быть признан ответ, что специфические
психодинамические формулировки еще недостаточно отработаны, а в
некоторых случаях просто не определены. С другой
стороны, некоторые специфические гипотезы, вероятно, следует
пересмотреть.
В другом исследовании взаимоотношений
эмоционального и физиологического факторов Тереза Бенедек и Б.Б.
Рубинштейн с помощью температурных карт и
вагинальных мазков установили последовательные фазы овуляци-
онных циклов у группы женщин, которые в то же время
проходили курс психоанализа. Независимо были
проштудированы психоаналитические записи и изменения
эмоциональных состояний женщин — в особенности содержание
их сновидений. Данные были наложены на
последовательные стадии их менструальных циклов. Выявилось
поразительное соответствие между физиологическими фазами
менструального цикла и содержанием
психоаналитического материала.
-Бенедек и Рубинштейн сформулировали три вывода:
41) эмоциональные проявления сексуальных импульсов,
как и сама репродуктивная функция, стимулируются гона-
дотропными гормонами; 2) параллельно с
продуцированием эстрогена* поведением управляет активно вьфаженное
гетеросексуальное стремление; 3) параллельно с фазой
Один из женских гормонов, отвечающий за развитие женских
сексуальных характеристик.
565


продуцирования прогестина* психосексуальная энергия
направлена внутрь как пассивно-рецептивная и
охранительная тенденция; таким образом, параллельно с
гормональным циклом проявляется эмоциональный цикл.
Гормональный и эмоциональный циклы вместе образуют
сексуальный цикл»7.
Необходимость
экспериментального
подтверждения
психосоматических теорий
Один из путей получить более полную картину
психологического влияния на процессы, протекающие в
организме, состоит в том, чтобы создать лабораторию,
моделирующую различные типы эмоциональных стрессов, с тем
чтобы наблюдать непосредственно их физиологические
последствия. Некоторые из исследователей использовали
методику так называемых стресс-интервью, во время
которых они обсуждали с субъектами тяжелые эпизоды их
жизни и одновременно фиксировали изменения в циркуляции
крови, дыхании, назальных функциях, желудочной
секреции, эндокринных реакциях. Другие использовали
реальные стрессовые ситуации и изучали физиологические
реакции таких субъектов, как студенты перед экзаменами или
парашютисты во время тренировок.
Одно из самых впечатляющих исследований по
психосоматике было пръведено учеными Томасом Холмсом,
Хелен Гуделл, Стюартом Вольфом и Харольдом Вольфом.
Они изучали реакции на угрозу и конфликт. Авторы
установили на базе клинических и экспериментальных
наблюдений, что унижение, фрустрация, неприязнь могут
вызвать назальные реакции в виде покраснения слизистой
носа, заметной припухлости носовых проходов, обильных
выделений и закупорки. Эти реакции подобны тем,
которые отмечаются, когда человек подвергается действию ме-
Другой женский гормон, выделяемый в больших количествах во
время менструации или беременности.
566


стных раздражителей, вредных для носа, или когда
существует угроза целостности всего организма. Они
заключили, что эти местные назальные реакции суть попытки
организма отгородиться от неблагоприятного окружения. В
другой публикации Харольд Вольф и его коллеги
отмечали, что в случае беспокойства или эмоционального
конфликта следует усиление назальной функции, которое
утяжеляет симптомы простуды и сенной лихорадки.
Среди работ по физиологическим последствиям
эмоциональных стрессов очень важны исследования Д.Х. Фун-
кенштейна и его сотрудников. В своей лаборатории они
моделировали ситуации эмоциональных стрессов у
различных субъектов и им удалось определить различие в
физиологических реакциях на страх или гнев. В то время как
Кэннон считал общие реакции на страх или гнев
одинаковыми, Функенштейн смог установить различие в реакциях
на эти эмоции. Эти исследования подтвердили точку
зрения фон Эйлера и ряда других ученых, что гнев усиливает
выделение норадреналина. Общеизвестный взгляд на то,
что эндокринные секреции зависят от эмоционального
стресса, ныне обогатился более точным знанием
специфической природы этих психоэндокринных процессов.
Еще один современный и наиболее многообещающий
экспериментальный подход к психофизиологическим
процессам состоит в изучении сна, особенно психологических
и телесных реакций на лишение сна и сновидений. Луис
Джолин Уэст с коллегами весьма успешно добивался
экспериментальных психических расстройств, лишая
совершенно нормальных людей сна в течение длительного времени.
После пятого бессонного дня начинала давать сбой
основная функция <Я» — ощущение реальности. Субъекты
начинали галлюцинировать, у них развивались симптомы
бреда. В то же время они становились чрезвычайно
подвержены внушению. Уэст и его сотрудники подозревали,
что лишение сна использовалось в тоталитарных
государствах для промывания мозгов заключенным. Последствия
лишения сна, похоже, более тесно связаны с
действительными психическими расстройствами, чем те, что
вызываются галлюциногенными средствами, как, например, ли-
зергиновая кислота.
567


Не менее значительны исследования Чарлза Фишера и
Уильяма С.Демента по поводу лишения сна. Демент и
Клейтман в своих более ранних экспериментах показали,
как изменяются энцефалографические записи и движения
глаз, которые синхронно связаны со сновидениями. В
своих замечательных экспериментах Демент и Фишер
постоянно будили пациентов в тот момент, когда начиналось
сновидение. Затем они продемонстрировали, как в
последующие ночи у этих пациентов развивались
компенсаторные сновидения, 4дефицит сновидений», который вызывал
напряжение и беспокойство, «трудности концентрации
внимания», «раздражительность», «двигательную дискоор-
динацию», «нарушения чувства времени и памяти». Они
предположили, что длительное лишение сновидений может
привести к состоянию сновидения наяву, галлюцинациям,
бреду и другим психическим симптомам. Своими
исследованиями они дали Фрейду материал для его вывода о том,
что сновидения являются психофизической функцией, как
бы отдушиной, через которую хотя бы частично отводятся
психологические напряжения.
С начала 30-х годов Жюль Массерман и его сотрудники
в Северо-Западном университете проводили — как часть
обширного исследования, включающего биологические и
психологические корреляты, — эксперименты с целью
отработки методов изучения принципов психотерапевтического
вмешательства на животных. Животные подвергались
экспериментальным процедурам, создававшим для них
конфликты и, как результат, неврозы. Например, животные
оказывались в ситуации, когда они должны были выбрать одну
из двух взаимоисключающих моделей поведения, чтобы
выжить. Обезьяну приучили по сигналу входить в клетку с
пищей, а затем в клетку положили игрушечную змею.
Обезьяны ощущают инстинктивный страх перед змеями; таким
образом, перед обезьяной вставала дилемма, как избежать
смертельного врага и не умереть от голода. Массерман и
коллеги нашли приемы поведения, лечебные для животных
с экспериментальными неврозами. Эти методы сродни тем,
что используют психиатры при лечении людей в состоянии
стресса. Приемы же эти таковы: 1. Удовлетворение или
снижение одной из конфликтных биологических потребностей,
568


таких, как неутоленный голод или сексуальное влечение;
2. Перевод в менее стрессовую среду; 3. Попытка разрешить
ситуацию тем, чтобы удержать главную причину стресса в
пределах выносимости; на примере с человеком — помочь
тому, кто боится высоты, поднимая его постепенно,
медленно, пока он не привыкнет и не достигнет желаемой высоты;
4. Использование социальных взаимоотношений с целью
помочь организму научиться более правильному поведению.
Аналогией может служить перевод «трудного» ребенка в
«хорошую школу», где дети ведут себя так, как принято в
культурной среде; 5. Использование влияния «позитивного
перенесения», чтобы помочь невротическому организму
переучиться на более здоровые способы адаптации. Интересно,
что, если животное испытывает страх перед
экспериментатором, его переучить не удается. Равно как и пациент,
который ассоциирует своего врача с какой-то фигурой в его
жизни, вызывающей неприятные воспоминания («негативное
перенесение»), не сможет выздороветь, пока ситуация не
изменится. Важность такого рычага в лечении животных,
какой представляют позитивные отношения между
невротическим животным и экспериментатором, убедительно
продемонстрировали опыты Массермана; 6. Предложение
возможности использовать приобретенные навыки в
перестройке прежней конфликтной ситуации. Аналогия с
человеком — это побуждение пилота, побывавшего в
катастрофе, но не получившего ранений, к новым полетам.
Эксперименты Массермана показали, что опыт изучения
животных, к которому клиницисты часто относятся с
недоверием, может дать значительную практическую
информацию. Фактически экспериментальное моделирование и
лечение заболеваний животных традиционно были основным
источником накопления научного медицинского знания.
Поэтому понятно, что психоаналитики заинтересовались
фундаментальным исследованием неврозов у животных.
Еще слишком рано предсказывать, каково значение
этих исследований для медицинской теории и практики в
целом. С углублением наших знаний мы понимаем, что
эмоциональные факторы имеют влияние практически на
любую болезнь; их воздействие ощущается даже в таком
известном органическом заболевании, как туберкулез. Бо-
569


лее того, значение эмоционального стресса варьируется в
больших пределах, и в настоящее время невозможно
объективно оценить относительное преимущество
органических или психических факторов.
Термин «психосоматический», таким образом, должен
быть применен к общему методологическому подходу,
относящемуся ко всей области медицины. Каждый пациент —
это личность; его эмоциональные напряжения влияют на
все процессы его организма. Личность может быть названа
как бы центральным правительством, которое связано со
всеми остальными органами при помощи нервных или
эндокринных путей. Это правительство получает
информацию от всех частей тела и может направить руководящие
указания всем органам. Как любой из граждан бывает
задет, когда в Вашингтоне меняют процент налога, так и все
органы затрагиваются теми центральными процессами,
которые мы называем функциями личности.
Знание о взаимодействии между эмоциональными
факторами и основными органическими функциями организма
еще в зачаточном состоянии, но его потенциальная ценность
огромна, поскольку эмоциональные факторы
задействованы в любом заболевании. Точное знание о
психосоматических взаимоотношениях будет означать, что наряду с общим
терапевтическим лечением пациента удается оказывать и
более прямую и активную психотерапевтическую помощь,
правильно скоординированную с основным лечением.
Психосоматический метод предполагает групповую
работу. Во время активной фазы болезни, во время
госпитализации лечение необходимо концентрировать на
врачебном наблюдении. Эта часть всеобъемлющего врачебного
наблюдения осуществляется врачами-специалистами.
Когда острые симптомы находятся под контролем, в идеале
фокус внимания должен переместиться на
систематическую психотерапию, проводимую психиатрами, которые
попытались бы облегчить те хронические эмоциональные
стрессы, которые внесли свою лепту в болезнь.
В лечении хронических болезней, обсуждаемых в
настоящей главе, одно лишь медикаментозное лечение редко
может принести перманентное облегчение. Если
эмоциональный стресс от нерешенных конфликтов остается, па-
570


циент неизбежно получит рецидив. Хронические
эмоциональные раздражители, возникающие в результате этих
конфликтов, должны быть исключены или по меньшей
мере снижены, чтобы добиться устойчивого излечения.
Тесное сотрудничество между медиками-специалистами и
психиатрами должно базироваться на взаимопонимании и
уважении к профессиональному знанию друг друга; пока это
наблюдается лишь в немногих медицинских центрах.
Однако то, что это вообще существует, уже, видимо, следует
считать большим завоеванием современной медицины.
Еще нередки случаи, когда пациент, страдающий
заболеванием органическим, в котором, однако, установлена
этиология эмоциональных факторов, должен тайно идти к
психиатру, скрывая это от своего лечащего терапевта,
чтобы не навлечь на себя его гнев; тогда как многие
психиатры, оказывая помощь пациентам с органическими
заболеваниями, выражают недовольство тем, что пациент
слишком уповает на своего врача-терапевта, как если бы это
мешало успешному психотерапевтическому лечению. Этот
антагонизм между специалистами-органиками и
психиатрами отражает одну из старейших и всем известных
слабостей человеческого мышления — видеть решение
проблемы в простейшем варианте 4 ил и — или*. К счастью,
монопричинные взгляды начинают терять почву под ногами во
всех областях.
Преобладающая в Соединенных Штатах тенденция к
тому, чтобы организовать психиатрические отделения в
больницах общего направления, обнадеживает. Передовые
врачи в таких больницах — как психиатры, так и
терапевты — часто успешно осуществляют интеграцию
соматического и психиатрического лечения и психических, и
органических заболеваний. Психиатрическая больница,
изолированная как географически, так и идеологически от
медицинских центров, многими рассматривается ныне как
пережиток прошлого.


Глава 25
ПЕРСПЕКТИВЫ
Человеческие мотивации — любовь, ненависть,
надежды, отчаяние, месть, все реальное содержание жизни
человека, все его самые значительные переживания —
могут быть объяснены лишь с помощью психологии.
Основной принцип современного психосоматического подхода
состоит в том, что человеческая личность и организм
составляют единое целое и что медицина должна подходить
к проблемам личности во взаимодействии
психологических и соматических методов лечения. Психология и
биология имеют дело с одним и тем же сложным
организмом, представляя собой как бы два различных аспекта
этого организма.
Нет сомнения, что в строительстве моста между
знанием о структуре мозга, с одной стороны, и о человеческом
поведении — с другой, исключительную роль будут играть
новые науки — кибернетика и теория информации.
Мозговые процессы, так же как и мыслительные процессы,
можно рассматривать как передачу закодированных сообщений
в сложной коммуникационной системе, регулируемой
элементарными всеобщими принципами. Развитие науки
показывает, что ближайшие годы будут характеризоваться
все более тесным сотрудничеством между психиатрами,
психоаналитиками, специалистами экспериментальной
психологии, физиологами и инженерами, и что
сотрудничество это приведет к всеобъемлющему знанию о
поведении животных и человека. Многопрофильный подход,
кроме того, даст возможность изучения человека не просто как
биологического существа, личностной индивидуальности,
572


но и как члена высшей системы — общества. Каким
образом целостная общественная структура вносит вклад в
формирование личности — вот вопрос, который будет
привлекать внимание лучших умов в области психиатрии,
антропологии и общественных наук.
Несмотря на успехи последних лет, область психиатрии
еще находится в состоянии становления. Различные
подходы сосуществуют, не будучи связаны в единую систему.
Можно, однако, представить себе, что будущее развитие
пойдет по меньшей мере в четырех направлениях.
Первое — постоянный и растущий интерес к
психологической ориентации, что будет заключаться в более
детальном описании и психодинамическом понимании
психотерапевтического процесса. Критическим моментом станет
прорыв через скрытый внутренний барьер врача, до
последнего времени остававшегося единственным
источником знания о сложных межличностных взаимоотношениях
больного и врача. Раскрывая процедуру лечения для
стороннего наблюдателя, записывая все детали и события, все
вербальные и невербальные связи в процессе лечения, врач
может сделать этот материал доступным для изучения и
повторения другими.
Второе — практически все указывает на то, что
психосоматическое направление будет развиваться как наиболее
приемлемый путь интеграции психологических и
физиологических явлений. Старая философская дихотомия тело—
душа стремительно уходит в небытие. Много нового
обещает применение экспериментальной методики, где
воссоздаются ситуации эмоциональных стрессов в их жизненной
реальности и изучается их влияние на весь организм.
Можно ожидать дальнейшего интереснейшего
экспериментального изучения искусства — в особенности кинематографа, —
способного выявить и возбудить в зрителе все существующие
человеческие конфликты.
Третье — последние достижения фармакологии
благодаря их большой практической ценности при лечении в
стационарных условиях обогатят наши возможности
регулировать возбуждения различных участков нервной
системы. Теоретические обоснования этих достижений пока не
вполне отработаны, однако не думается, хотя многие авто-
573


ры склоняются к этому, что фармакологический и
биохимический методы смогут существенно прояснить
сложнейшие явления межличностных отношений и заменить
психологические методы лечения. Похоже, например, что
психологический подход не может быть чем-то вытеснен и
останется основным, главным методом.
Четвертое — социологический подход несомненно будет
занимать все большее место.
Мы живем в эпоху интеграции и сотрудничества.
Обособленный человек XIX в., с его стойкой самодостаточной
системой ценностей, быстро уступает место общинному,
так называемому вовне направленному человеку с
мятущейся душой, тщетно пытающемуся осознать свою
личность. Влияние этого культурного сдвига на психиатрию
выражается в повышенном интересе к групповой динамике
и ее социологическим аспектам. Следовательно, будущее за
растущей интеграцией биологических, психодинамических
и социологических подходов и развитием всеобъемлющей
психиатрии, которая не тщится разгадать извечную тайну
человеческого поведения со своей узкой, ограниченной
платформы, но обогащается за счет знаний, полученных из
многообразия новых путей и подходов.
Потребность в интеграции — последнее звено в
длинной цепи нужд и потребностей, отмечавших развитие
психиатрии во все века. Эта потребность, безусловно, будет
удовлетворена, как и все другие, но в результате встанут
новые проблемы. В этой книге мы проследили, как человек
из века в век пытается удовлетворить свое извечное
стремление познать самого себя. Все эти попытки — и те, что
завершились успехом, и те, что потерпели неудачу, — были
ответом на извечный вопрос человека о том, что он есть и
каким он должен быть.
Вопрос вечен, так как психиатрия, лишь недавно
достигшая совершеннолетия, еще многому должна
научиться. Рождаются новые, зовущие вперед идеи, встает
оппозиция старым устоявшимся принципам. Существует даже
движение за то, чтобы отбросить накопленное за
шестьдесят долгих лет знание и концепции, заложенные Фрейдом.
Психиатрия сама должна соразмерять свои возможности и
пределы, однако нельзя не признать, что хотя подход
574


Фрейда отнюдь не всеобъемлющ, но было бы абсурдом не
принять во внимание тот громадный опыт, который
заключен в наследии Фрейда.
И вопрос этот еще долго будет злободневен, так как
сегодня только малая часть тех, кто нуждается в
психиатрической помощи, могут ее получить. Нехватка средств,
оборудования, препаратов, отсутствие компетентной
социальной политики — все это льет воду на мельницу
древнего человеческого предрассудка, что
душевнобольные должны оставаться в цепях забвения и страданий.
Только тогда, когда всякий человек, независимо от его
материального положения, расовой принадлежности,
вероисповедания, места жительства или общественного
положения, сможет получить ту помощь, на которую
способна психиатрия, только тогда мы будем иметь право
сказать, что цель достигнута.


Приложение А
ОСНОВАТЕЛИ АМЕРИКАНСКОЙ
ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ
АССОЦИАЦИИ
16 октября 1844 г. тринадцать врачей — руководителей
психиатрических заведений — встретились в
Филадельфии и основали Американскую ассоциацию главных
врачей. Впоследствии она стала Американской
психиатрической ассоциацией. Основатели ассоциации:
— Сэмюэл Вудворд (1878 — 1850), первый президент
ассоциации. Как один из основателей Хартфордского
приюта в штате Коннектикут и бывший законодатель
от этого штата, Вудворд проявлял живой интерес к
лечению алкоголиков и был автором книги *Очерки о
приютах для алкоголиков* (1838);
— Сэмюэл Уайт (1777 — 1845), первый вице-президент;
был основателем Гудзоновской клиники для
умалишенных в Нью-Йорке;
— Томас Кэркбрайд (1809 — 1883), руководитель
Пенсильванской клиники и вдохновитель строительства
здания «образцовой клиники*, первый
секретарь-казначей ассоциации;
— Амария Бригем (1798 — 1849), основатель и первый
редактор «Американского журнала по душевным
болезням*, который впоследствии стал называться
«Американский психиатрический журнал*. Он был
руководителем первого государственного заведения для
душевнобольных в штате Нью-Йорк;
— Айзек Рей (1807 — 1881), руководитель
государственной клиники в Агасте, штат Мэн; опубликовал в 1838 г.
576


свой «Трактат по судебной практике в отношении
умалишенных»;
— Плайни Эрл (1809 — 1892), руководитель клиники
Блумингсдейл в Нью-Йорке; был одним из первых
профессоров по психологии в Беркширском медицинском
институте в Питсфилде, штат Массачусетс. Он написал
оптимистическую книгу «Излечимость безумия» ( 1877 ),
пользовавшуюся большим успехом и вниманием;
— Лютер Белл (1801 — 1862), руководитель
психиатрической клиники Маклина в Соммервилле, штат
Массачусетс; его перу принадлежат работы об острых
психотических состояниях и по другим медицинским
проблемам;
— Уильям Оул (1799 — 1876), организовал частную
психиатрическую лечебницу в Пеппереле, штат
Массачусетс;
— Фрэнсис Стриблинг (1810 — 1874), руководитель
Западной клиники для душевнобольных в штате
Виргиния;
— Джон Батлер (1803 — 1862), руководитель Бостонской
психиатрической клиники, а затем (после Бригема) —
руководитель Хартфордского приюта;
— Джон Голт (1819 — 1862), первый руководитель виль-
ямсбургской психиатрической лечебницы; опубликовал
книгу «Лечение безумия» (1846);
— д-р Чарлз Стэдман (1805 — 1866), следом за Батлером
руководил Бостонской психиатрической клиникой и
редактировал работы френолога Спурцхейма по анатомии
мозга.


Приложение Б
ЮНГИ
НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИСТЫ
После прихода Гитлера к власти Юнг сделал уступки
нацистской расовой философии, что подтверждает мнение,
что ему недоставало бескомпромиссной нравственной
твердости Фрейда и его научной объективности. Более того,
рассказанный ниже эпизод из биографии Юнга
иллюстрирует извращение идей Фрейда национал-социалистами.
В 1933 г. д-ром Герингом, родственником нацистского
лидера Германии Геринга, было основано Новое
германское психотерапевтическое общество. В том же году
президент общества профессор Кречмер подал в отставку. Место
его, вместе с должностью главного редактора
«Центрального психотерапевтического журнала*, занял Юнг.
И общество, и журнал официально признали
нацистское мировоззрение. Геринг без обиняков заявил об этом в
первом номере реорганизованного журнала: «Общество
имеет своей задачей объединение всех германских медиков
под эгидой национал-социалистского руководства... в
особенности тех медиков, которые пожелают развивать
психиатрию на основе принципов мировоззрения национал-
социализма»1. Юнг написал краткое вступление к этому
номеру, где он — в ряду других политически
двусмысленных сентенций — утверждает: «Если мы не будем больше
замазывать реальные и хорошо известные различия между
германской и европейской психологией, это только
послужит на пользу науке»2. В следующем номере этого же
журнала в путаной статье «Нынешняя ситуация в
психотерапии» Юнг обрушивается на взгляды Фрейда относительно
значения детских истоков невроза. В этой же статье Юнг
578


Юнг нападает и на «еврейскую теорию* Адлера о влечении
к власти и базовой мотивационной силе. Сравнивая
собственную идею о первенстве творческого аспекта
бессознательного содержания с гедонистскими взглядами Фрейда
(принцип удовольствия), он обвиняет Фрейда и Адлера в
том, что те видят лишь теневые стороны человеческой
натуры. Он приписал популярность среди врачей лечебного
метода Фрейда тому, что психоаналитик недооценивает
личность пациента и, таким образом, «бьет пациента в
самое больное место и быстро и дешево добивается
превосходства... Но есть люди действительно порядочные, не
обманщики, не склонные пользоваться идеалами и
ценностями других для приукрашивания собственной
неполноценной личности. Лечить таких людей редуктивным* методом,
приписывая им какие-то скрытые мотивы, подозревать
наличие за их природной чистотой какой-то грязи не только
греховно и глупо, но и преступно*8.
То, что Юнг, человек далеко не глупый, позволил себе
столь демагогическую фальсификацию взглядов Фрейда,
можно объяснить только как попытку оправдать
наукообразным языком нацистские взгляды о низком уровне
мышления евреев.
Юнг пишет: «Евреям свойственна одна черта,
характерная для женского мышления, — как физически более
слабые, они находят наиболее уязвимое место в защите
оппонента и целятся именно в него. Благодаря этой технике,
выработанной в течение столетий, евреи лучше защищены
там, где другие беззащитны... Благодаря своей древней
культуре они способны совершенно сознательно и в
окружении даже вполне дружеском и терпимом потворствовать
своим порокам, в то время как мы еще слишком молодая
культура, чтобы не иметь «иллюзий* о себе... Еврей,
культурный кочевник, так и не создал своего собственного
культурного стиля и, возможно, никогда не создаст, ибо
все его инстинкты и таланты зависят от уровня цивилиза-
Слово «редуктивный» относится к генетическим теориям Фрейда,
согласно которым более поздние, «высшие» стремления человека
развиваются из ранних, более примитивных и изначально асоциальных
влечений.
579


ции нации, приютившей его. Арийское бессознательное
содержание имеет более высокий потенциал, нежели
еврейское; это и преимущество, и недостаток молодости,
которая пока еще ближе к варварству*4. Юнг считает
арийскую душу более варварской, но и более творческой.
«Неосознаваемое у арийца содержит напряжения и творческие
элементы, которые смогут быть реализованы в будущем.
Весьма опасно и непозволительно обесценивать эти
творческие силы, считая их детским романтизмом... По моему
мнению, нынешняя медицинская психология делает
ошибку, невольно применяя еврейские категории, которые,
кстати, применимы не ко всем евреям, к германским
народам и христианским славянам. Самый ценный секрет
германской личности — ее творческая душа, полная
интуиции, — был объявлен банальным детским лепетом. В то же
время мой предостерегающий голос подозревают в
антисемитизме. Это подозрение началось с Фрейда. Он знал о
германской душе так же мало, как и его германские
обожатели. Научились ли они чему-нибудь с появлением на
мировой сцене национал-социализма, на который весь мир
смотрит удивленными глазами: где же были тот порыв и
стремительная наступательная сила до того, как родился
национал-социализм? Они были спрятаны в немецкой
душе, в самых ее глубинах. И душа эта есть что угодно,
только не вместилище детских желаний или нерешенных
семейных конфликтов. Движение, захватившее всю нацию
целиком, должно было взрасти в каждом человеке*5.
Эрнест Хармс в своей статье «Карл Густав Юнг —
защитник Фрейда и евреев* делает тщательную, но
совершенно неубедительную попытку оправдать деятельность
Юнга в этот период. Его главный довод сводится к тому,
что Юнг не был антисемитом и что он пытался защитить
Фрейда и других еврейских психиатров теми методами,
какие были возможны в те дни. Однако Хармсу не удалось
развеять впечатление, что Юнг увидел в
национал-социализме возможность отомстить Фрейду и ликвидировать
фрейдовский психоанализ в Германии, объявив его
неприемлемым для германской личности. Юнг называет
психоанализ «бездушным материалистическим движением»,
продуктом нетворческой расы, которая не может охватить со-
580


зидательную интуитивную германскую гениальность. Юнг
не был гражданином Германии, и формально у него не
было повода для того, чтобы стать лидером германской
психиатрии нового типа и главным редактором журнала,
который открыто и официально подписался под философией
национал-социализма. Принимая руководство этим новым
психиатрическим движением, имевшим четко
выраженную политическую направленность, Юнг фактически стал
главой психиатрии в Центральной Европе. Его действиями
руководили не антисемитизм или истинная убежденность в
принципах национал-социализма. В письме коллеге, на
которое ссылается Хармс, Юнг пытается развеять слух о
своем антисемитизме. Он заканчивает письмо следующей
саморазоблачительной фразой: «А теперь еще люди
придумают, что я страдаю отсутствием всяких принципов, не
являясь ни атисемитом, ни нацистом»8. Это именно то, что Юнг
продемонстрировал в остальной части своего письма.
Неизбежно встает вопрос: что же двигало Юнгом, когда он
заявил, что психология Фрейда, та самая психология, в
которую он внес немалую лепту и которую он превозносил и
защищал в прежние годы, не годится для неевреев? И что
заставило его играть лидирующую роль в новом расистском
психологическом движении? Поскольку это, по-видимому,
не расовые предрассудки и не нацистские убеждения, то
что же? Трудно уклониться от догадки, что это был чистый
оппортунизм. Фрейд подозревал, что Юнг, чтобы добиться
признания, не брезговал тем, чтобы позволить своим
взглядам следовать за общественным мнением. Эту точку
зрения подтверждают вся деятельность Юнга и его труды,
созданные им в гитлеровскую эпоху.


Приложение В
ОРГАНИЗАЦИЯ
ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОЙ И
ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ
ПОДГОТОВКИ,
ПРАКТИКИ И ИССЛЕДОВАНИЙ
Психоаналитическое движение
За последние тридцать лет, в особенности в
Соединенных Штатах, психоанализ энергично внедрялся в
официальную практику. Психоаналитические институты
организовали тщательную подготовку психиатров в области
психоанализа.
Первый американский психоаналитический институт
был основан в Нью-Йорке в 1931 г. Годом позже
организовался Чикагский институт, а после этого было создано сразу
семнадцать институтов в различных городах и еще три
центра подготовки. Все эти заведения нынче работают под
руководством центрального национального органа, который
наблюдает за соблюдением минимальных обязательных
требований и который имеет право решающего голоса — через
свой комитет по членству — при принятии в члены
Американской психоаналитической ассоциации. Членство в
ассоциации равносильно диплому, подтверждающему
медицинскую специальность, который выдается Коллегией по
медицинской специализации. Правда, между этим дипломом и
членством в ассоциации имеется одно важное отличие.
Коллегия подвергает претендента тщательному экзамену на
профессиональную пригодность, в то время как
Американская психоаналитическая ассоциация решает вопрос о
квалификации претендента на основе письменных
характеристик от педагогов соискателя.
Эта централизация и стандартизация
профессиональной подготовки, введенная в 40-х годах после серьезной
полемики, является особенностью американской
психоаналитической организации. Когда разгорелась полемика,
582


часть ученых считали, что психоанализ еще не достиг того
уровня, когда он может себе позволить жесткие
централизованные методы подготовки. Те, кто выступал за создание
централизованной общенациональной системы обучения,
полагали, что эта профессия не имеет достаточной защиты
от неквалифицированных самоучек, а значит, и способов
защиты пациентов от недобросовестных врачей. И хотя
ассоциации удалось добиться согласованного подхода,
все-таки многие аналитики до сих пор внутренне не уверены в
желательности именно такого подхода1.
Некоторые из психоаналитиков выразили опасения по
поводу «теоретизирования», которое превалирует в
психоаналитических институтах. Эдвард Гловер, один из
лидеров психоанализа в Англии, так выразил свои сомнения:
«Вряд ли можно ожидать, что студент, который провел
несколько лет в искусственных... условиях тренировочного
анализа и чья профессиональная карьера зависит от
преодоления «сопротивления», к удовлетворению его учителя,
сможет с успехом защитить свою научную целостность
вопреки теоретическим и практическим взглядам учителя-
аналитика... ибо, по мнению этого учителя, все
возражения кандидата в области толкований будут
рассматриваться как «сопротивление». Другими словами, в этой методике
подготовки есть тенденция воспроизводить ошибку»2.
В отдельных своих работах Александер также выразил
сомнения в необходимости чрезмерной стандартизации и
жесткости методов обучения в большинстве
психоаналитических институтов. Он утверждал, что главные вопросы —
это: каким образом набор обязательных правил и всеобщий
стандарт влияют на моральный аспект обучения? Как это
влияет на моральное состояние педагогов и студентов? А
если точнее, то он был озабочен тем, не будут ли эти новые
жесткие правила большим злом, нежели индивидуальные
поблажки, что допускались в прошлом. Что же все-таки в
нашей системе образования требует изменений? Отнюдь не
детали системы, а ее общий дух. Институты достаточно
хорошо преподают принципы психодинамики,
психоаналитическую психопатологию, теорию сновидений и практику
толкования сновидений. Однако основная слабость нашей
образовательной системы кроется в том, что мы ориентиро-
583


ваны на прошлое, а не на будущее. И не только отдельные из
нас, а все мы в целом, как организованная группа педагогов,
недостаточно подчеркиваем перед студентами, что
психоанализ — в особенности в его терапевтическом
применении — это не некая статическая система четко
определенных правил, но последовательно развивающаяся сфера,
содержащая массу неясностей, и что эта система требует
их постоянной проверки и пересмотра. Единственное,
что мы можем преподать студентам без всяких
оговорок , так это методику психодинамических
рассуждений и доказательств , подтверждаемых
живым материалом клинических наблюдений.
В 1955 г. несколько психоаналитиков, протестуя
против конформистских течений, преобладавших в
Американской психоаналитической ассоциации, организовали
научный форум, названный ими Академией психоанализа. Его
целью было стать своего рода клубом для обмена мнениями
и идеями, представляющими общий интерес как для
психоаналитиков, так и для представителей других
родственных дисциплин. Это не организация типа
профессионального союза практикующих врачей, но место встречи и
обмена мнениями для тех, кто прошел подготовку в
различных психоаналитических институтах.
Суммируя, можно сказать, что Американская
психоаналитическая ассоциация благодаря своей э4>фективной
организационной деятельности сумела сохранить и
распространить в медицинской среде основные теоретические
взгляды и практическую методику фрейдовской школы.
Однако, за редким исключением, люди, достаточно
подготовленные в области научных исследований, например
специалисты по экспериментальной психологии, не
участвовали в психоаналитических образовательных
программах. Поэтому данная система, способствуя сбережению
вклада, внесенного психоанализом в психиатрию в
прошлые годы, затормозила дальнейшее развитие
психоаналитических исследований.
Одна из самых насущных проблем сегодня состоит в
необходимости скоординировать психиатрическую
подготовку студентов в университетах и программы
психоаналитических институтов.
584


Последние тридцать лет Соединенные Штаты играют
ведущую роль в психиатрических исследованиях и
подготовке специалистов. Заметно улучшилась в наши дни
подготовка психиатров в университетских психиатрических
отделениях, а кроме того, были основаны три учебные
клиники с трехлетней программой подготовки студентов. Эта
программа включает в себя и необходимую теоретическую
подготовку, однако большая часть времени посвящается
практической клинической работе с пациентами.
Психиатрические программы в учебных клиниках не столь жестко
формализованы, как в психоаналитических институтах;
они носят более экспериментальный характер и могут
варьироваться. Однако и здесь возникают свои проблемы.
Если студент учебной клиники записывается в
психоаналитический институт, чтобы расширить свое образование, он
должен делить время между двумя программами. Для
психиатрической практики очень важно скоординировать эти
два вида подготовки, чего пока добиться не удалось.
И тем не менее, несмотря на традиционный
изоляционизм психоаналитиков в независимых институтах,
координация не столь уж невозможна. Для этого нужно
подготовить педагогов широкого профиля, включая и педагогов -
психоаналитиков; и тогда не будет никаких препятствий
тому, чтобы такая всесторонняя специализированная
подготовка была введена в любой из существующих
медицинских школ.


ПРИМЕЧАНИЯ
Глава 3
1. Mackenzie, D. Infancy of Medicine. London: Macmillan & Co., 1927.
2. Slgerlst, H. History of Medicine, Vol. I, p. 175. New York and London:
Oxford University Press, 1951.
3. Robinson, V. The Story of Medicine. New York: The New Home Library,
1944.
4. Gordon, B.L. Medicine Throughout Antiquity. Philadelphia: F.A. Davis
Co., 1949.
5. Sigerist, op. cit., p. 490.
6. Medicine and Pharmancy: An Informal History of Ancient gypt.
Bloomfleld, N.J.: Schering Corp., 1955.
7. Castlgllonl, A. A History of Medicine. New York: Alfred A. Knopf, 1947.
8. Ibid., p. 57.
9. Gold, H. R. Psychiatry and the Talmud, Vol. I, No. 1. Jewish Heritage,
1957.
10. Sotah 42, as quoted by Gold, op. cit., p. 11.
11. Atkinson, D. Magic, Myth and Medicine. Cleveland: World Publishing
Co., 1956.
12. Whltwell, J.R. Historical Motes on Psychiatry, p. 28. London: H.K.
Lewis & Co., Ltd., 1936.
13. Gordon, op. cit., p. 299.
14. Zllboorg, G., with G.W. Henry. A History of Medical Psychology, p.
32. New York: W.W. Norton & Co., Inc., 1941.
586


Глава 4
1. Edelstein, L. and E. Aesculapius, Vol. II. Baltimore: Johns Hopkins Press,
1945.
2. Leonardo. R.A. The History of Medical Thought, p. 16. New York:
Froben, 1946.
3. Heldel, W.A. Hippocratic Medicine. New York: Columbia University
Press, 1941.
4. Chadwick, J., and W. Mann. Hippocrates, p. 148. London: Blackwell,
1950.
5. Peterson, W.P. The Hippocratic Wisdom, pp. 44, 45. Springfield, III.:
Charles С Thomas, 1946.
6. Gordon, B. L. Medicine Throughout Antiquity. Philadelphia: F.A. Davis
Co., 1949.
7. Robinson, V. The Story of Medicine, pp. 83-84. New York: The New Home
Library, 1944.
8. Robinson, op. cit., p. 119.
9. Gordon, op. cit., p. 711.
10. Cicero, M. T. Tusculan Disputations, p. 225. Trans, by J. E. King.
London: William Heinemann; New York: G. P. Putnam's Sons, 1927.
U.Ibid., p. 237.
12. Cicero, M. T. The Acacemic Questions, Treatise de Finibus, and Tusculan
Disputations, p. 410. Trans, by C. D. Yonge. London: George Bell and
Sons, 1878.
\3.Ibid., p. 431.
14. Aurelanlus, С On Acute Disease and On Chronic Disease, p. 39. Trans,
by I. E. Drabkin. Chicago: University of Chicago Press, 1950.
15. Ibid., p. 43.
Глава 5
1. MacKlnnzy, L. С Early Medieval Medicine, p. 50. Baltimore: Johns
Hopkins Press, 1937.
2. Wright, E. Medieval Attitudes Toward Mental Illness, p. 356. Bulletin,
History of Medicine, Vol. VII, 1939.
3. Walsh, J. J., Medieval Medicine, p. 201. London: Black, 1920.
4. Brett's History of Psychology, p. 215. Ed. by R. S. Peters. London:
George Allen and Unwin, Ltd.; New York: The Macmillan Co., 1953.
5. St. Augustine, Confessions, pp. 166-167. Trans, by E. B. Pusey. New
York: The Modern Library, 1949.
6. Ibid., pp. 190-192.
7. Ibid., p. 7.
587


8. Ibid., pp. 9, 10.
9. Ibid., pp. 10,11.
10. Ibid., p. 15.
\\. Ibid., p. 17.
12. Ibid., p. 19.
13. Ibid., pp. 29,31.
14. Ibid., p. 34.
15. Ibid., p. 67.
16. Ibid., p. 55.
17. Browne, E.G. Arabian Medicine, p. 83. Cambridge: The University Press,
1921.
18. Marti-Ibanez, F. Centaur-Essays on the History of Medical Ideas, p. 90.
M.D. Publications, 1958.
19. Robinson, V. The Story of Medicine, p. 192. New York: The New Home
Library, 1944.
20. Browne, op. cit., p. 84.
21. Robinson, op. cit., p. 162.
22. Martl-Ibanez, op. cit., p. 92.
23. Browne, op. cit., p. 85.
24. Ibid., p. 89.
25. Zllboorg, G., with G. W. Henry. A History of Medical Psychology, p.
126. New York: W. W. Norton & Co., Inc., 1941.
26. Ackerknecht, E. H. A Short History of Psychiatry. Trans, by S. Wolff.
New York and London: Hafner Publishing Co., 1959.
27. Whltwell, J. R. Historical Notes on Psychiatry, p. 195. London: H. K.
Lewis and Co., Ltd., 1936.
28. Havelock Ellis as quoted by Bromberg, W. The Mind of Man, p. 51. New
York: Harper & Brothers (Torchbooks), 1959.
29. Zllboorg, G. The Medical Man and the Witch During the Renaissance.
Baltimore: Johns Hopkins Press, 1935.
30. Instltorls, H. Malleus Maleficarum, p. 87. Trans, by the Rev. Montague
Summen. London: Pushkin, 1928.
31./Ш., p. 47.
32. Zllboorg, G., with G. W. Henry. A History of Medical Psychology, p.
161.
Глава 6
1. Russell, B. A History of Western Philosophy, p. 495. New York: Simon
and Schuster, 1945.
588


2. Robinson, V. The Story о Medicine, p. 249. New York: The New Home
Library, 1944.
3. Malraux, A. The Voices of Silence. Trans, by S. Gilbert. New York:
Doubleday and Co., Inc., 1953.
4. Ortega z Gasset, J. Man and Crisis, p. 186. New York: W. W. Norton &
Co., Inc., 1958.
5. Osler, W. Evolution of Modern Medicine, p. 120. New Haven, Conn.:
Yale University Press, 1921.
6. «Hand and Medicine». M.D. Magazine, March, 1960, p. 90. Ed. by F.
Martl-Ibanez.
7. Ore, O. Cardano: The Gambling Scholar, p. 25. Princeton, N.J.: Princeton
University Press, 1953.
8. Ibid., p. 47.
9. Gorton, D. A. History of Medicine, p. 205. New York and London: G. P.
Putnam's Sons, 1910.
10. Laurence, R. M. Primitive Psychotherapy and Quackery, p. 255. Boston:
Houghton Mifflin, 1910.
11. Robinson, op. cit., p. 269.
12. Sigerlst, H. The Great Doctors, p. 98. New York: Doubleday and Co.,
Inc., 1958.
13. Bromberg, W. The Mind of Man: The History of Psychotherapy and
Psychoanalysis, p. 64. New York: Harper & Brothers, 1959.
14. Ehrenwald, J. From Medicine Man to riend, p. 240. New York: Dell
Publishing Co., 1956.
15. Ibid., p 241.
16. Zilboorg, G. The Medical Man and the Witch During the Renaissance, p.
192. Baltimore: Johns Hopkins Press, 1935.
17. Zilboorg, G., with G. W. Henry. A History of Medical Psychology, p.
228. New York: W. W. Norton & Co., Inc., 1941.
Глава 7
1. Finch, J. S. Sir Thomas Browne. New York: Henry Schuman, 1950.
2. Latham, R. G. The Works of Thomas Sydenham, M.D., Vol. I, p. 14.
Trans, from Latin edition of Dr. Greenhill. London: The Sydenham
Society, 1848.
3. Selected Works of Thomas Sydenham, D.M., with a short biography and
explanatory notes by J. D. Comrie, p. 135. London: John Bale and Sons,
Danielson Ltd., 1922.
4. The Works of William Harvey, p. 7. Trans, by Robert Willis. London:
C.J. Adlard for the Sydenham Society, 1847.
5. Ibid., p. 70.
589


S. Ibid., pp. 7, 127-128.
7. Ibid., pp. 128-129.
8. Evans, В., and G. J. Mohr. The Psychiatry of Robert Burton, p. 122. New
York: Columbia University Press, 1944.
9. Burton, R. The Anatomy of Melancholy, Vol. II, p. 81. Ed. by F. Dell and
P. Jourdan-Smith. London: J.M. Dent and Sons, 1961.
10. Ibid., p. 107.
W.Ibid., pp. 108-109.
Глава 8
l.Whytt, R. «Observations on the Nature, Causes and Cure о Those
Disorders which have been commonly called nervous, hypochondriac or
hysteric* (as quoted by W. Riese, «History and Principles of
Classifications of Nervous Diseases», Bulletin of the History of
Medicine, p. 472).
2. Wechsler, I. S. The Neurologist's Point of View. New York: A. A. Syn,
1950.
3. Bullen, W. First Lines of the Practice of Physic, pp. 327, 330. Edinburgh:
Bell and Bradfute, 1812.
4. Ibid., p. 330.
5. Haslam, J. Observations on Insanity with particular remarks on the
disease and an acount of the morbid appearance on dissections. London:
1798. (As noted by Zilboorg. A History о Medical Psychology, p. 302.)
6. Police Code of 1808, p. 369, as quoed In Louisiana State Mental Journal,
«The Care and Treatment of the Mentally 111 in Louisiana», Vol. 110, No.
11 (November, 1958).
7. Kraepelin, E. «Hundert Jahre der Psychiatrie», Zeitschrift für die gesamte
Neurologie, Vol. 38(1918), p. 162.
8. Ibid., p. 172.
9. Ibid., p. 173.
10. Bassoe, P. «Spain as the Cradle of Psychiatry», American Jurnal of
Psychiatry, May, 1945, pp. 731-738.
11. Mora, G. «Bi-Centenary of the Birth of Vincenzo Chiarugi (1759-1820):
A Pioneer of the Modern Mental Hospital reatment», American Journal
of Psychiatry, Vol. 116 (September, 1959), pp. 267-271.
12. Mora, G. «Vincenzo Chiarugi (1759-1820) and His Psychiatric Reform in
Florence in the Late 18th Century», Journal of the History of Medicine,
Vol. 14 (October, 1959), p. 431.
13. Mora, G. «Pletro Pisani (1760-1837): A Precursor of Modern Mental
Hospital Treatment», American Journal of Psychiatry, Vol. 117, No. 1
(July, 1960), p. 79.
590


14. Raskin, N. «Non-Restralnt>, American Journal of Psychiatry, Vol. 115,
No. 5 (November, 1958), p. 471.
15. Rush, B. Medical Inquiieis and Observations upon the Diseases of the
Mind, 4th ed., pp. 241-242. Philadelphia: J. Grieg, 1830.
16. Rush B. Medical Inquiries and Observations upon the Diseases of the
Mind, 5th ed., pp. 15-16. Philadelphia: Gregg and Elliott, 1835.
17. Ibid., p. 104.
18. /Ьи/..pp. 106-107.
19. Ibid., p. 108.
20. Ibid., p. 365.
21. Goodman, N. Benjamin Rush, p. 346. Philadelphia: University of
Pennsylvania Press, 1934.
22. Guthrie, D. A History of Medicine, p. 219. London: Nelson, 1958.
23. Lewis, N. Short History of Psychiatric Achievement. New York: W. W.
Norton &Co., Inc., 1941.
24. Davies, J. Phrenology: Fad and Science, p. 7. New Haven, Conn.: Yale
University Press, 1955.
25. Combe, G. Functions of the Cerebellum, p. 19, Introduction. Edlnburg:
Madachlan and Stewart, 1838.
26. Davies, op. cit., p. 20.
27. Ibid., p. 71.
28. Mesmer, F. A. Mesmerism. Trans, by V. R. Myers, Introduction by
Gilbert Frankau. London: MacDonald, 1948. (Originally published
1779.)
29. Freeman, L., and M. Small. The Story о Psychoanalysis, p. 16. New York:
Pocket Books, Inc., 1960.
30. Goldsmith, M. Fram Anton Mesmer, p. 64. New York: Doubleday and
Co., Inc., 1934.
Глава О
1. Reil, J. Rhapsodien über die Anwendung der psychischen Curmethode auf
Geisteszerruttungen, p. 30. Halle: Curt, 1803.
2. Ibid., p. 50.
Ъ. Ibid., p. 187.
4. Zilboorg, G., with G. W. Henry. A History of Medical Psychology, p.
395. New York: W. W. Norton & Co., Inc., 1941.
5. Moreau (de T.) J. Du Hachisch et de l'aliénation mentale, p. 41. Paris:
Librairie de Fortin, Masson et Cie, 1945.
6. Ibid., p. 42.
7. Ibid., p. 31.
591


8. Heinroth, J. A. Lehrbuch der S toe rung en des Seelenlebens. Leipzig,
1818.
9. Zilboorg, G., op. cit., p. 476.
10. Zilboorg, G., Quoting Feuchtersleben's Lehrobuch der Arztlichen
Seelenkunde (Vienna, 184S), op. cit., p. 477.
11. Cams, К. G. Psyche, гиг Entwicklungsgeschichte der Seele, p. 1.
Pforzheim: Flammer und Hoffman, 1846.
Глава 10
1. Grlesinger, W. Mental Pathology and Therapeutics, p. 1. Trans, by С.
L. Robertson and J. Rutherford. London: New Sydenham Society,
1867.
2. Ibid., p. 4.
3. Zilboorg, G., with G. W. Henry. A History of Medical Psychology, p.
437. New York: W. W. Norton & Co., Inc., 1941.
4. Grlesinger, op. cit., p. 59.
5. Ibid., pp. 108-109.
S.Ibid., pp. 165-166.
7. Ibid., p. 173.
8. Ibid., p. 491.
9. Ibid., p. 461.
10. Ibid., p. 460.
U.Ibid., p. 483.
12. Ibid., p. 489.
13. Lewis, A. «The 25th Maudsley Lecture-Henry Maudsley: His Work
and Inouence», Journal of Mental Sciene, Vol. XCVII, April, 1951.
14. Wortis, J., quoting Sechenov, Soviet Psychiatry, p. 18. Williams and
WilkensCo., 1950.
15./Ьк/., p. 31.
16. Magoun, H. W. «Concept of Brain Function*, Northwestern Medical
School's Quarterly Bulletin, Vol. XXXIII, p. 324.
17. Ackerkencht, E. H. A Short History of Psychiatry, p. 48. New York and
London: Hafner Publishing Co., 1959.
18. Guillain, G. J. M. Charcot, His Lie, His Work, p. 139. Trans, by P.
Bailey. New York: Hoeber Medical Division, Harper & Row, Publishers,
Incorporated, 1959.
19. Freud, S. An Autobiographical Study, The Complete Psychological Works
of Sigmund Freud, Vol. XX, pp. 30-31. Trans, by J. Strachey. London:
The Hogarth Press, 1950.
592


20. Bromberg, W. The Mind of Man: The History of Psychotherapy and
Psychoanalysis, p. 193. New York: Harper & Brothers, 1959.
21. Dubois, P. The Psychological Origin of Mental Disorders, p. 64. New
York: Funk and Wagnalls, 1913.
22. Dejerine, J., and E. Gauckler. The Psychoneuroses and Their Treatment
by Psychotherapy, pp. vii-viil. Trans, by S. E. Jelllfe. Philadelphia and
London: J. B. Lippincott Co., 1913.
23. Ibid., pp. 267, 268.
24. «Edouard Claparede», trans, by D. Beineman, in A History of Psychology
in Autobiography, Vol. I, ed. by C. Murchison, p. 80. New York: Russell
and Russell, 1961.
25. Ibid.
26. Ibid., p. 78.
Глава 11
1. Freud, S. An Autobiographical Study, The Standard Edition the
Complete Psychological Works of Sigmund Freud, Vol. XX, pp. 32-33.
Trans, by James Strachey. London: The Hogarth Press, 199.
2. Sachs, H. Freud, Master and Friend, pp. 36, 146. Cambridge, Mass.:
Harvard University Press, 1944.
3. Ibid., pp. 146, 147.
4. Jones, E. The Life and Work of Sigmund Freud, Vol. I, p. 5. New York:
Basic Books, Inc., 1953.
5. Ibid., p. 22.
Глава 12
1. Jones, E. The Life and Work of Sigmund Freud, Vol. I, p. 27. New York:
Basic Books, Inc., 1953.
2. Freud, S. Gesammelte Werke, Bd. I/III, p. 281. London: Imago, 1940-
1952. As noted by Ernest Jones in The Lie and Work о Sigmund Freud.
Ed. and abr. in one volume by Lionel Triling and Steven Marcus, pp. 21-
22. New York: Basic Book, Inc., 1961.
Г л а в a 1 3
1. Jones, E. The Life and Work of Sigmund Freud, Vol. Ill, p. 79. New
York: Basic Books, Inc., 1957.
2. Freud, S. An Autobiographical Study: The Standard Edition of the
Complete Psychological Works of Sigmund Freud, Vol. XX,
postscript, p. 72. Trans by James Strachey. London: The Hogarth
Press, 1959.
3. Jones, op. cit., p. 131.
593


Глава 14
1. Alexander, F., and S. T. Selesnick. «Freud-Bleuler Correspondence»,
Archives of General Psychiatry, January, 1965, pp. 1-9.
2. Ibid., p. 5.
3. Ibidem.
4. Jones, E. Free Associations: Memoirs of a Psychoanalyst, p. 219. New
York: Basic Books, Inc., 1959.
5. Ibid. p. 227.
6. Ibidem.
Глава 15
1. Jones, E. Free Associations: Memoirs of a Psychoanalysts, p. 98. New
York: Basic Books, Inc., 1959.
2. Lorand, S. «Sandor Ferenczl (1873-1933)», Psychoanalytic Pioneers. Ed.
by F. Alexander, M. Grotjahn, and S. Eisenstein. New York: Basic
Books, Inc., in press.
Глава 16
1. Adler, A. Studie über die Mindertwerigkeit von Organen. Vienna: Urban
und Schwartzenberg, 1907. (English translation: Study of Organ
Inferiority and Its Psychical Compensation: A Contribution to Clinical
Medicine. New York: Nervous and Mental Diseases Publishing Company,
1917).
2. Ibid., p. 4.
3. Ibid., p. 23.
4. Freud, S. Collected Papers, Vol. I, p. 339. Ed. by Ernest Jones. London:
The Hogarth Press and the Institute of Psychoanalysis, 1953.
5. Adler, A. «Der Aggressionstrieb im Leben und In der Neurose,» As quoted
by H. and R. Ansbacher, The Individual Psychology of Alfred Adler, 1st
ed., p. 35. New York: Basic Books, Inc., 1965.
6. Freud, S. Colleted Papers, Vol. Ill, p. 281.
7. Freud, S. «Instincts and Their Vicissitudes», Collected Papers, Vol. IV,
pp. 69, 72.
8. Ansbacher, H. and R. The Individual Psychology of Alfred Adler, Ist ed.,
p. 44. New York: Basic Books, Inc., 1956.
9. Freud, S. Collected Papers, Vol. Ill, p. 281.
10. Ibid., p. 282.
11. Adler, A. «Der Psychische Hermaphroditismus Im Leben und in der
Neurose», Fortschritte der Medizin, Vol. XXVIII (1910), pp. 486-493.
594


12. Jones, E. The Life and Work of Sigmund Freud, Vol. I, p. 402, New York:
Basic Books, Inc., 1953.
13. Adler, A. (a) «Die Rolle der Sexualität in der Neurose» (1911).
Reprinted in Heilen und Bilden; arztlich-padogogische Arbeiten des
Vereins fur Individualpsychologie (with Carl Furtmuller, ed.), pp. 94-
103. Munich: Reinhardt, 1914. (b) «'Verdfangung' und 'Mannlicher
Protest'; ihre Rolle und Bedeutung fur die neurotische Dynamik»
(1911). Reprinted in Heilen und Bilden, pp. 103-114.
14. Adler, A. Social Interest: A Challenge to Mankind, p. 21. London: Faber
andFaber, Ltd., 1938.
15. Freud, Collected Papers, Vol. I, p. 341.
16. Colby, K. «On the Disagreement Between Freud and Adler», American
Imago, Vol. VIII, p. 340.
17. Freud, Collected Paperes, Vol. I, p. 340.
18. Freud, S. An Autobiographical Study, pp. 97-98. Trans, by James
Strachey. International Psychoanalytic Library, 1950.
19. H. and R. Ansbacher, op. cit., p. 77.
20. Adler, A. New Leading Principles for the Practice of Individual
Psychology, p. 23. Trans, by P. Radln. Ed. by C. R. Ogden. Paterson,
N.J.: Littlefleld, Adams & Co., 1959.
2\.Ibid., p. 24
22. Adler, A. Social Interest: A Challenge to Mankind, p. 48.
23. Ibid., p. 38.
24. Woodworth, R. Contemporary Schools о Psychology, p. 197. New York:
Ronald Press Co., 1948.
25. Bennet, E. A. C. G. Jung, p. 146. London: Barrie and Rockliff. 1961.
26. Ibid., p. 147.
27. Jung, C. G. «Referate über psychologische Arbeiten schweizerischer
Autoren (bis Ende 1909)». Jahrbuch fur psychoanalytische und
psychopathologische Forschungen, Vol. II, 356-388 (1910).
28. Jung, С G. «On the Psychology and Pathology of So-Called Ocult
Phenomena», Collected Works, Vol. I, p. 70. New York: Pantheon Books,
1960.
29. Ibid., p. 69.
30. Ibid., p. 79.
31. Jung, C. G. «The Psychogenesis of Mental Disease», Collected Works,
Vol. Ill, p. 161. New York: Pantheon Books, 1960.
32. Jones, E. The Life and Work of Sigmund Freud, Vol. II, p. 30. New York:
Basic Books, Inc., 1957.
595


33. Brill, A. A. Introduction to English translation to Jung, The Psychology о
Dementia Praecox. Monograph No. 3, p. ix. New York: Nervous and
Mental Diseases Publishing Co., 1936.
34. Jung C. G. The Psychology of Dementia Praecox. Monograph No. 3, p.
ill. New York: Nervous and Mental Disease Publishing Co., 1936.
35. Ibid., p. 31.
36. Jung, C. G. «Letter to the Chairman of a Symposium on Chemical Conepts
of Psychosis*, Collected Works, Vol. Ill, p. 272.
37. Jung, C. G. «The Content of the Psychoses*, Introduction to Second
Edition, Collected Works, Vol. Ill, p. 156.
38. Freud, S. «On Narcissism*, Collected Papers, Vol. IV, p. 31. Trans, by
James Strachey. London: The Hogarth Press and Institute of
Psychyoanalysls, 1949.
39. Jung, C. G. «The Psychology of Dementia Praecox*, Collected Works,
Vol. Ill, p. 26.
40. Bennet, op. cit., p. 148.
41. Jones, The Lie and Work of Sigmund Freud, Vol. II, p. 48.
42. Ibid., p. 33.
43. Binswanger, L. Sigmund Freud: Reminiscences of a Friendship, p. 2. New
York: Grune & Stratton, 1957.
44. Bennet, op. cit., p. 44.
45. Jung, C. G. «Freud and Psychoanalysis*, Collected Works, Vol. IV, pp.
10-24. New York: Pantheon Books, 1961.
46. Ibid., p. 320 n.
47. Ibid., p. 321 n.
48. Freud, S. The Complete Psychological Works of Sigmund Freud.
Trans, by James Strachey, Vol. XIV. «On the History о the
Psychoanalytic Movement*, p. 43. London: The Hogarth Press,
1957.
49. Jung, C. G. Psychology of Unconscious, p. 27. Trans, by Beatrice Henkle.
New York: Moffat, Yard & Company, 1916.
50. Ibid., p. 29.
5\.Ibid., p. 37.
52. Freud, Collected Papers, Vol. Ill, p. 470.
53. Clark, R. A. «Jung and Freud: À Chapter in Psychoanalytic History*,
American Journal of Psychotherapy, October, 1955, p. 608, n. 2.
54. Freud, S. Collected Papers, Vol. HI, p. 461.
55. Jung, C. G. «Wandlungen und Sumbole der Libido, II.* Jahrbuch fur
psychoanalytische und psychopathologische Forschungen, Vol. IV
(1912), p. 173.
596


56. Jung, С. G. Psychology of the Unconsious, p. 433.
57. Ibid., p. 138.
58. Glover, E. Freud or Jung? p. 59. New York: Meridian Books, Inc., 1956.
59. Freud, S. «On Narcissism*, p. 38.
60. Bennet, op. cit., p. 40.
61. Bulnswanger, op. cit., p. 31.
62. Ibid., p. 45.
63. Bennet, op. cit., p. 63.
64. Jung, C. G. Foreword to Jolan Jacobl, The Psychology of Jung, p. v. New
Haven, Conn: Yale University Press, 1943.
65. Bash, K. W. «Zur experimentellen Grundlegung der Jungschn
Traumanalyse*, Schweiz. Z. Psyzchyol. Anw end., Vol. XI (1952), pp.
282-295. Cited In С. S. Hall and G. Lindzey, Theories of Personality, p.
110. New York: John Wiley & Sons, Inc., 1957.
66. Hall, C. S., and G. Lindzey. Theories of Personality, p. 108. New York:
John Wiley & Sons, Inc., 1957.
67. Jung, C. G. Collected Works, Vol. VIII, «Analytical Psychology and
•Weltanschauung*, p. 376.
68. Jung, Interviewed by Richard Evans, of the University of Houston, filmed
in Zuyrlch In 1957; presented by the Analytic Psychology Club of Los
Angeles, Oct. 27, 1960.
69. Peters, R. S. (ed.). Brett's History of Psychology (abridged), p. 695. New
York: The Macmillan Company, 1953.
70. Taft, J. Otto Rank, pp. 20-29. New York: Julian Press, 1958.
7i. Ibid., p. 57.
72. Jones, The Lie and Work of Sigmund Freud, Vol. II, p. 160.
73. Rank, O., and S. Ferenczl. The Development of Psychoanalysis. Trans, by
Caroline Newton. New York and Washington: Nervous and Mental
Diseases Publishing Company, 1925.
74. Ibid., p. 13.
75. Ibid., p. 62.
76. Jones, E. The Life and Work of Sigmund Freud, Vol. Ill, p. 57. New
York: Basic Books, Inc., 1957.
77. Ibid., p. 59.
78. Taft, J., op. cit., p. 150.
79. Ibid., pp. 110-111.
80. Rank, O. Will Therapy and Truth and Reality, pp. 111 -112. New York:
Alfred A. Knopf, 1950.
SX.Ibid., p. 183.
597


Глава 17
1. Bleuler, M. «Schizophrenia: Review of the Work of Professor Eugene
Bleulers, Archives of Neurology and Psychhiatry, Vol. XXVI (1931),
pp. 611-627.
2. Bolgar, H. «Jean Piaget and Heinz Hartmann: Contributions Toward a
General Theory of Mental Developments, Sciene and Psychoanalysis,
Vol. VII, Ed. by J. Masserman, p. 40. New York: Grune & Stratton,
1964.
3. Plaget, J. «Intellectual Development of the Child,s Bulletin of the
Menninger Clinic, Vol. XXVI, No. 3, p. 123 (May, 1962).
4. Plaget, J. «Effect and Intelligence In Mental Developments, Bulletin of
the Menninger Clinic, Vol. XXVI, No. 3, p. 134 (May, 1962).
5. Ibid., p. 130.
6. «Ink Blot Investigations, M.D. Magazine, Vol. V, No. 2, p. 176
(February, 1961).
7. Klopfer, В., and D. Kelley. The Rorschach Technque, p. 6, Yonkers-on-
Hudson, New York: World Book Company, 1942, 1946.
8. Meyer, A. «A Historical Sketch in Outlook of Psychiatric and Social
Works, Hospital Social Service Quarterly, Vol. V (1922), p. 22.
9. Lewis, N. «American Psychiatry from Its Beginnings to World War lis, in
American Handbook of Psychiatry, Vol. I, p. 11. Ed. by S. Arieti. New
York: Basic Books, Inc., 1959.
10. Lief, A. The Common Sense Psychiatry о Adolph Meyer, 1st ed.,
Foreword, p. x. New York: McGraw-Hill Book Company, 1943.
11. Muncie, W. «The Psychobiological Aproachs, in American Handbook of
Psychiatry, Vol. II, p. 1319. Ed. by S. Arieti. New York: Basic Books,
Inc., 1959.
Глава 18
1. Kalinowsky, L. В., and P. H. Hoch. Shock Treatments, Psychosurgery,
and Other Somatic Tratments in Psychiatry, p. 4. New York: Grune &
Stratton, 1952.
2. Gobb, S. «One Hundred Years of Progress in Neurology, Psychiatry and
Neurosurgerys, Archives of Neurology and Psychiatry, Vol. 59 (1948),
p. 79.
3. Von Meduna, L. «The Convulsive Treatment: A Reappraisals, in Great
Physiodynamic Therapies in Psychiatry, p. 86. Ed. by A. Sackler and F.
Marti-Ibanez. New York: Harper & Brothers, 1956.
4. Cerletti, U. «Electro-Shock Therapy», in Sackler and Marti-Ibanez, op.
cit. New York: Hoeber Division, Harper & Row, Publishers,
Incorporated, 1956.
598


5. Cerletti, U. «Old and New Information About Electro-Shock», American
Journal of Psychiatry, pp. 87-94.
6. Moniz, E. «How I Suceeded in Performing the Prefrontal Leukotomy», in
Sackler and Martl-Ibanez, op. cit., p. 131. New York: Hoeber Division,
Harper & Row, Publishers, Incorporated, 1956.
7. Alexander, L. Treatment of Mental Disorders, p. 75. Philadelphia:
Saunders, 1953.
8. Sargant. W., and E. Slater. An Introduction to the Physical Methods of
Treatment in Psychiatry, 3rd ed., p. 239. Baltimore, Md.: Williams and
WilkinsCo., 1954.
9. Dlethelm, O. «An Historical View of Somatic Treatment in Psychiatry»,
American Journal of Psychiatry, Vol. 95 (July-March, 1938-1939), pp.
1165-1179.
10. Moore, R. В., W. J. Pierce, and A. D. Dennison, Jr., «The Story of
Reserpine», Journal of the Indiana State Medical Association, Vol. 47,
No. 8 (August, 1954), p. 854.
11. Jarvik, M. «Mechanisms of Action of Lysergic Acid Diethylamide,
Serotonin and Related Drugs», in Psychopharmacology, p. 145. Ed. by N.
Kline. Washington, D.C.: American Association for the Advancement of
Science, 1956.
12. Kallman, F. J. «Genetic Aspects of Psychoses», in Biology of Mental
Health and Disease. New York: Hoeber Division, Harper & Row,
Publishers, Incorporated, 1952.
Глава 19
1. Nunberg, H. «The Course of the Libidinal Conflict In a Case о
Schizophrene», Practice and Theory of Psychoanalysis, Nervous and
Mental Disease Monographs, No. 74, 1948. «Verlauf des
Llbldokonfllktes in einem Falle von Schizophrenia,» Internationale
Zeitschrift fur Psychoanalyse, Vol. 7, p. 30, 1921.
2. Nunberg, H. «Ego Stregth and Ego Weakness», American Imago, Vol. 3,
pp. 25-40, 1942.
3. Alexander, F. Fundamentals of Psychoanalysis, p. 219. New York: W. W.
Norton & Co., Inc.
4. Piers, G., and M. B. Singer. Shame and Guilt. Springfield, Illinois:
Charles С Thomas, 1953.
5. Eaton, J., and R. Well. «The Mental Helath of the Hutterites», in
Mental Health and Mental Disorder: A Sociological Approach,
pp. 223-237. Ed. by A. Rose, New York: W. W. Norton & Co.,
1955.
6. Alexander, F., and H. Ross (eds.). Dynamic Psychiatry, p. 10. Chicago:
The University of Chicago Press, 1952.
599


7. Schilder, P. Medical Psychology, pp. 299-300. Trans, by D. Rapaport.
New York: International Universities Press, Inc., 1953.
8. Weiss, E. The Principles of Psychodynanties, p. 37. New York: Grune &
Stratton, 1950.
9. Ibid., p. 39.
10. Ibid., p. 43.
11. Freud, A. «The Concept of Normality», medical faculty lecture, the
University of California at Los Angeles, April 2, 1959.
12. Hartmann, H. «Ego Psychology and the Problem of Adaptation», in
Organization and Pathology of Thought, p. 365. Ed. by D. Rapaport.
New York: Columbia University Press, 1951.
13. Waelder, R. «The Psychoanalytic Theory of Play», Psychoanalytic
Quarterly, Vol. II (1933), pp. 208-224.
14. Alexander, F. «A Contribution to the Theory of Play», Psychoanalytic
Quarterly, Vol. XXVII (1958), pp. 175-193.
15. Fairbairn, W. R. An Object-Relations Theory of Personality, pp. 167,
169. New York: Basic Books, Inc., 1954.
16. Kardiner, A. «The Traumtic Neuroses of War», Psychosomatic Medicine,
Monograph II and III, NO. 4, 1941.
17. Kardiner, A. «Traumatic Neuroses of War», in American Handbook of
Psychiatry, Vol. I. Bd. by S. Arieti, New York: Basic Books, Inc.,
1959.
18. Alexander. Psychoanalysis and Medicine: The Harvey Lectures, 1930 —
1931. Baltimore: Williams & Wilkins Co., 1941.
19. French, T. M. «The REintegrative Process in a Psychoanalytic
Treatment», in The Integratin о Behavior, Vol. Ill, p. 25. Chicago. The
University of Chicago Press, 1958.
20. Selesnick, S. T. «Franz Alexander and Thomas French: Psychoanalysis
Integrated and Expanded», in Science and Psychoanalysis, Vol. VII. Ed.
by J. Masserman. New York: Grune & Stratton, 1964.
21. Hilgard, E. R. Theories of Learning. New York: Appleton-Century-Crofts,
1948, 1956.
22. Liddell, H. S. «The Alteration of Instictual Processes Through the Influece
of Conditioned Reflexes», Experimental Medicine, Vol. 4 (1942), pp.
390-395.
23. Thorndike, E.L. «A Proof of the Law о Effect», Science, Vol. 77 (1933),
pp. 173-175.
24. Thorndike, E. L. «Animal Intelligence: An Experimental Study of the
Associative Processes in Animals», Psychological Review Monograph,
Supplement 2, No. 8 (1898), pp. 1-16.
25. Marmor, J. «Psychoanalytic Therapy and Theories of Learning», in
Masserman, op. cit., p. 271.
600


26. Ibid., p. 267.
27. Rapaport, A. «Mathematics and Cybernetics», in American Handbook of
Psychiatry, Vol. II, Ed. by S. Arieti, pp. 1743-1760. New York: Basic
Books, Inc., 1959.
28. Neuman, J. von, and O. Morgenstern (1944). Theory of Games and
Economic Behavior, rev. ed., Princeton, N.J.: Princeton University Press,
1947.
29. Kubie, L. S. «Instincts and Homeostasis», in Psychosomatic Medicine:
Experimental and Clinical Studies, Vol. X. New York: Hoeber Division,
Harper & Row, Publishers, Incorporated, 1948.
30. Alexander, F. The Scope of Psychoanalysis, «Unexplored Areas In
Psychoanalytic Theory and Treatment», Part II, pp. 319-335. New York:
Basic Books, Inc., 1962.
31. Bibring, E. «Psychoanalysis and the Dynamic Psychotherapist»,
Journal of the American Psychoanalytic Association, Vol. 2 (1954), p.
762.
32. Alexander, F. Psychoanalysis and Psychotherapy, pp. 74-75. New York:
W. W.Norton & Co., 1956.
33. Sterba, R. The Fate of the Ego in Analytic Therapy», International
Journal of Psychoanalysis, Vol. XXVIII (1947).
34. Strachey, J. «The Nature of the Therapeutic Action of Psychoanalysis»,
International Journal of Psychoanalysis, Vol. XV (1934).
35. Marmor, op. cit., p. 272.
36. Szondi, L. «Die Anwendung der Psychoshock-Therapie In der
Psychoanalyse, Acta Psychotherapeutica, Basel and New York: S. Karger,
Vol. V., Fasc. 1 (1957).
37. Rado, S. «Recent Advances in Psychoanalytic Therapy», Psychiatric
Treatment, Vol. XXXI, pp. 42-58. Proceedings of the Association fo
Research in Nervous and Mental Diseases. Baltimore: Williams & Wilkins
Col, 1953.
38. Ibid., p. 53.
39. Ibid., p. 54.
40. Marmor, op. cit., p. 273.
Г л а в а 2 0
1. Dreikurs, R. «Early Experiments with Group Psychotherapy», American
Journal of Psychotherapy, Vol. 13 (1959), p. 884.
2. Walker, N. A Short History of Psychotherapy in Theory and Practice.
New York: The Noonday Press, 1957.
3. Maine, T. F. «The Hospital as a Therapeutic Institution», Bulletin of the
Menninger Clinic, Vol. 10, No. 3 (1946), pp. 65-70.
601


4. Jones, M. Therapeutic Community, p. 53. New York: Basic Books, Inc.,
1953.
5. Grot Jahn, M. «Individual and Family Dynamics», in Science and
Psychoanalysis, Vol. II, pp. 90-101. Ed. by J. Masserman. New York:
Grune & Stratton, 1959.
6. Hebb, D. O. The Organization o Behavior: A Neuropsychological Theory.
New York: John Wiley & Sons, Inc., 1949.
7. Kraepelln, E. Psychiatrie, 8th ed. Leipzig: I. Band Barth, 1909.
8. Rado, S. «Narcotic Bondage», American Journal of Psychiatry, Vol. 114,
Part I (August, 1957).
9. Knight, R. P. «The Psychodynamlcs of Chronic Alcoholism», Journal of
Nervous and Mental Disorders, Vol. 86 (1937), p. 538.
10. Masserman, J. H., and K. S. Yum. «An Analysis of the Influence of
Alcohol in Experimental Neuroses in Cats», Psychosomatic Medicine,
Vol. 8 (1946), p. 36.
11. Rado, S. «The Psychic Effects of Intoxicants: An Attempt to Evolve a
Psychoanalytic Theory of Morbid Cravings», International Journal of
Psycho-Analysis, Vol. 7 (1929), p. 396.
12. Lolll, G. «Alcoholism as a Disorder of the Love Disposition», Quarterly
Journal of Studies on Alcohol, Vol. 17 (1956), p. 96.
13. Myerson, A. «The Treatment of Alcohol Addictin in Relation to the
Prevention о Inebriety», Quarterly Journal of Studie on Alcohol, Vol. 5
(1944), pp. 189-199.
14. Williams, R. Nutrition and Alcoholism. Norman: University of Oklahoma
Press, 1951.
15. «Rehabilitation of Drug Addiction», U.S. Department of Health,
Education and Welfare. Mental Health Monogaph No. 3, May, 1963.
Project Director, Leon Brill.
16. Overholser, W. «Psychiatry and Some Problems of Criminal
Responsibility», Archives Suisses de Neurologie, Neurochirurgie et de
Psychiatrie, Vol. 91, Fasc.l (1963), pp. 316-322.
17. Ibid., p. 319.
18. Overholser, W. «Major Principles of Forensic Psychiatry», American
Handbook of Psychiatry, Vol. II, p. 1898. Ed. by S. Arieti. New York:
Basic Books, Inc., 1959.
19. Guttmacher, M. «Why Psychiatrists Do Not Like to Testify in Court», The
Practical Lawyer, Vol. I, No. 5 (May, 1955).
20. Overholser, W. «Major Principles of Forensic Psychiatry,» p. 1898.
21. Freud, S-. «Criminality from a Sense of Guilt: Some Character Types I
Have Met With in Psychoanalytic Work», Collected Papers, Vol. IV, pp.
342-344. London: The Hogarth Press, 1925.
602


22. Johnson, A., and S. Szurek. «The Genesis of Antisocial Acting Out in
Children and Adults», Psychoanalytic Quarterly. Vol. 21 (1952), p.
323.
23. Shaw, C, and H. McKay. Delinquency Areas. Chicago: The University of
Chicago Press, 1929.
24. Glueck, S. and E. Unraveling Juvenile Delinquency. New York:
Commonwealth Fund, 1950.
25. Mohr, G. J. «Review of Criminal Youth and the Borstal System, by
William Healy and Benedict Alper», (The Commonwealth Fund, 1941.)
Psychoanalytic Quarterly, Vol. 12 (1943), pp. 419-422.
26. Szasz, T. «Legal and Moral Aspects of Homosexuality», in The Sexual
Inversion, pp. 124-1 ^2. Ed. by J. Marmr. New York: Basic Books, Inc.,
1965.
27. Marmor, op. cit., p. 19.
28. Szasz, T. op. cit., p. 135.
29. Marmor, op. cit., p. 4.
30. Karpman, B. «Sex Life in Prison», Journal of Criminal Law and
Criminology, Vol. 38 (1948), pp. 475-486.
31. Rapaport, W., and D. Lleberman. «The Sexual Psychopath in California»,
California Medicine, Vol. 85 (1956), p. 232.
32. «Risks of Parole of Sex Offenders», Medical Tribune, April 13, 1964.
Глава 21
1. Alexander, F. «A Contribution to the Theory of Play», Psychoanalytic
Quarterly, Vol. 27 (1958), pp. 175-193.
2. Mead, M. Male and Female. New York: Morrow, 1949.
3. Erikson, E. Childhood and Society. New York: W. W. Norton & со., Inc.,
1950.
4. Alexander, . The Scop of Psychoanalysis, pp. 145-155, «Psychoanalysis
Revised», New York: Basic Books, Inc., 1961.
Глава 22
1. Suzuki, D. T. Zen Buddhism, p. 52. Ed. by W. Barrett. New York:
Doubleday 4 Co., Inc., (Anchor), 1956.
2. Ibid., p. 84.
3. Ibid., p. 23.
4. Ibid., p. 92.
5. Ibid., pp. 103-108.
6. Suzuki, D. T., E. Fromm, and R.De Martino. Zen Buddhism and Psycho-
Analysis. New York: Grove Press, 1960.
603


Глава 23
1. Kanner, L. Child Psychiatry, p. 17. Springfield, III.: Charles С Thomas,
1945.
2. Harms, E. «At the Cradle о Child Psychiatry*, American Journal of
Orthopsychiatry, Vol. 30 (1960), p. 187.
3. MacMlllan, M. B. «Extra Scientific Influences In the History of Child
Psychopathology», American Journal of Psychiatry, Vol. 116, No. 12
(June, 1960), p. 1093.
4. Bettelhelm, B. Love Is Not Enough, p. 5. New York: The Free Press of
Glencoe, 1950.
5. Freud, A. Psychoanalytic Treatment of Children, p. 3. London: Imago
Publishing Co., 1946.
6. Freud, A. «Assessment of Childhood Disturbances», In Psychoanalytic
Study of the Child, Vol. XVII, pp. 149-158. New York: International
Universities Press, 1962.
7. Spitz, R. «Hospitalism: A Follow-up Report», In Psychoanalytic Study of
the Child, Vol. II, pp. 113-117, 1947.
8. Spitz, R. «Analytic Depressin», in Psychoanalytic Study of the Child,
Vol. II, pp. 313-342.
9. Ribble, M. «Anxiety In Infants and Its Disorganizing Effects», in Modern
Trends in Child Psychiatry, p. 23. Ed. by N. Lewis. New York:
International Universities Press, 1945.
\0.Ibid., p. 24.
11. Escalona, S., and M. Leitch. «The Reactions of Infants to Stress: A Report
on Clinical Findings», in Psychoanalytic Study о the Child, Vol. 3—4,
pp. 121-140, 1947.
12. Bowlby, J. «Chilodhood Mourning and Its Implications for
Psychiatry», American Journal of Psychiatry, Vol. 118, No. 6
(1961), pp. 481-499.
13. Bowlby, J. Maternal Care and Mental Health, p. 11. Geneva World
Health Organization, 1951.
14. Levy, D. «Maternal Over-Protection», in N. Lewis, op. cit., p. 30.
15. Harlow, H. and N. «The Effect of Rearing Conditions on Behavior»,
Bulletin of the Menninger Clinic, Vol. 26, No. 5 (1962), pp. 213-
224.
16. Llddell, H. «Conditioning and Emotions», Scientific American, Vol. 190
(1954), pp. 48-57.
17. Selesnick, S. T. Historical Perspectives in the Development of Child
Psychiatry in Current Theories. Ed. by J. Masserman. New York Grune
& Stratton, 1965.
604


Глава 24
1. Alexander, F., and T. M. French. Studies in Psychosomatic Medicine.
New York: The Ronald Press, 1948.
2. Cannon, W. B. Bodily Changes in Pain, Hunger, Fear and Rage. New
York: Appleton, 1920.
3. Alexander, F. Psychosomatic Medicine, pp. 85-132. New York: W. W.
Norton & Co., Inc., 190.
4. Mlrsky, I. A. «Physiologic, Psychologic and Social Determinants In the
Etiology of Duodenal Ulcer.» Reprinted, Journal of Digestive Diseases,
New Series, Vol. 3, No. 4 (April, 1958). New York: Hoeber Division,
Harper & Row, Publishers, Incorporated.
5. Selesnlck, S. T. «Franz Alexander and Thomas French: Psychoanalysis
Integrated and Expanded», in Science and Psychoanalysis, Vol. VII,
p. 63. Ed. by J. Masserman. New York: Grune & Stratton, 1964.
6. Pollock, G. Panel on experimental study of psychophysiological
correlations. Prellminry report. Presented at American Psychosomatic
Society, Atlantic City, N.J., May, 1959.
7. Benedek, T. «The Functions of the Sexual Apparatus and Their
Disturbances», in Alexander and French, op. cit.
Приложение Б
1. Goring, M. H. «Mitteilung des Reichfuhrers der Deutschen Allgemeinen
Artzllchen Gesellschaft fur Psychotherapie», Zentralblatt fur
Psychotherapie, Vol. 6 (1933), pp. 140-141.
2. Jung, С G. Introduction to Goring, op. cit., p. 139.
3. Jung, C. G. «Zur Gegenwartigen Lage der Psychotherapie», Zentralblatt
fur Psychotherapie, Vol. 7 (1934), p. 11.
4. Ibid., pp. 8-9.
5. Ibid., p. 9.
6. Harms, E. «Carl Gustav Jung, Defender of Freud and the Jews»,
Psychiatric Quarterly, Vol. 20 (1946), pp. 199-230.
Приложение В
1. Alexander, F. The Western Mind in Transition. New York: Random
House, 1960.
2. Glover, E. An Investigation of the Technique of Psychoanalysis.
Baltimore: Williams & Wilkins Co., 1940.
3. Alexander, F. «Psychoanalytic Education for Practle», in Psychoanalysis
and Human Values. Ed. by J. Masserman. New York: Grune & Stratton,
1961.


СОДЕРЖАНИЕ
Тайны психики и ее врачевания в зеркале истории 5
ЧАСТЬ I
ВОЗРАСТ ПСИХИАТРИИ
Глава 1 СОВЕРШЕННОЛЕТИЕ ПСИХИАТРИИ .... 13
Глава 2 ТРИ ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ
В ПСИХИАТРИИ 19
ЧАСТЬ II
ОТ ДРЕВНОСТИ ЧЕРЕЗ
ЭПОХИ И ВЕКА
Глава 3 Вклад древних 31
Глава 4 Классическая эра 46
Глава 5 Средневековый период 80
Глава 6 Возрождение 110
Глава 7 Эра разума и исследований 137
Глава 8 Век Просвещения 161
Глава 9 Романтический период 200
Глава 10 Новая эра 224
ЧАСТЬ III
ВЕК ФРЕЙДА
Глава 11 Зигмунд Фрейд 264
Глава 12 Научная эволюция Фрейда 274
Глава 13 Вклад Фрейда в теорию общества
и гуманитарные науки 295
Глава 14 Распространение теории
и практики психоанализа 306
Глава 15 Пионеры психоанализа 317


Глава 16 Отступники 327
Глава 17 Вклад ученых, не принадлежащих
к психоаналитической школе 366
ЧАСТЬ IV
СОВРЕМЕННЫЕ
ИССЛЕДОВАНИЯ
Глава 18 Органический подход 385
Глава 19 Развитие психологии 420
Глава 20 Социальная психиатрия 474
Глава 21 Культуралистская школа
и неофрейдисты 512
Глава 22 Философские горизонты 524
Глава 23 Развитие детской психиатрии 531
Глава 24 Психосоматический подход
в медицине 552
Глава 25 Перспективы 572
Приложение А Основатели Американской
психиатрической ассоциации 576
Приложение Б Юнг и национал-социалисты 578
Приложение В Организация психоаналитической
и психиатрической подготовки, практики
и исследований 582
Примечания 586


Франц Ллександер
Шелтон Селесник
ЧЕЛОВЕК И ЕГО ДУША:
познание и врачевание от древности
и до наших дней