Я  не  видел  уже  ниче¬
го  вокруг,  сердце  мое
бешено  колотилось,  и
существовал  только  бе¬
лый  шатер,  откуда  дол¬
жен  был  вернуться  бас¬
мач  и  объявить  нашу
судьбу.  Рука  моя  сама
потянулась  к  оружию...
 У.  Умарбеков
 Подобравшись,  парни
смотрели  на  приближав¬
шегося  к  ним  Глеба.  Их
было  трое.  Они  что-то
выкрикивали,  но  Глеб  их
не  слышал.  Он  знал,  что
ему  надо  делать...
 В  это  мгновение  из-за
угла  на  полном  ходу  по¬
явилась  патрульная  ми¬
лицейская  машина.
 И  Штемлер
 Гадоха  пришел  около
часа  ночи  —  так  пока¬
залось,  потому  что  в  две¬
надцать  гасили  фонари
снаружи  за  окнами.  Он
не  успел  даже  крикнуть,
как  на  него  спрыгнули
со  всех  восьми  коек.
Тут  же  связали,  сунули
грязную  Тряпку  в  рот  и
поволокли  к  первой  же
балке,  на  которую  кто-
то  забросил  веревочную
петлю.

БИБЛИОТЕКА
 МММ
 ПРИЛОЖЕНИЕ  Н  ЖУРНАЛУ
'СЕЛЬСКАЯ  МОЛОДЕЖЬ'
 ©  «Сельская  молодежь»,  1981  г.

ГВАРДИЯ"
 МОСКВА  1981

11Ж«1
 ШНУРА
 ПОВЕСТЬ

I
 Когда  мне  бывает  трудно,  ког¬
да  я  не  уверен  в  себе  и  не  знак),
какое  принять  решение,  я  вспо¬
минаю  его.  Я  задаю  ему  вопросы,
а  он,  живой  в  моей  памяти,  отве¬
чает  мне.  Или  вдруг  улыбнется
краешком  губ  и  бросит:  «Поэт!»
Да,  в  то  время  я  писал  статьи,  под¬
ражал  Хамзе,  и  как-то  даже  раз
мои  стихи  были  напечатаны  в  га¬
зете.  Еще  я  сочинил  однажды  лю¬
бовное  послание  в  стихах  —  адре¬
совано  оно  было  молоденькой  учи¬
тельнице,  а  подписано  именем  мо¬
его  друга,  влюбленного  в  нее,  но
очень  застенчивого.
 И  вот  сколько  уж  лет  прошло!
Поэт  из  меня  не  получился.  Мо¬
жет,  он  знал  еще  тогда  об  этом  и
оттого  так  часто  говорил  с  улыб¬
кой  —  «поэт».  Я  не  обижался,  улы¬
бался  тоже.  Потом  я  перенял  эту
его  привычку,  и  теперь,  когда  у  ко¬
го-нибудь  из  моих  молодых  со¬
трудников  дело  не  ладится,  я  бро¬
саю  ему  с  усмешкой:  «Эх  ты,
поэт».  Они  не  понимают  и  удивля¬
ются.  Пока  не  понимают...
Я  знаю:  придет  время,  и  они
тоже  с  улыбкой  скажут  это  опло¬
шавшему  новичку...  Я  хочу,  чтобы
было  Так,  хотя  никому  не  расска¬
зываю  о  том,  кто  первый  назвал
меня  «поэтом»...  Это  моя  малень¬
кая  тайна,  моя  память  о  близком
человеке,  память  молодых  и  горя¬
чих  лет...  Самого  человека  давно
уже  нет,  а  вот  словечко  живет,
осталось.  Живет  и  дело,  которому
он  учил  меня...
 В  те  годы  многие  из  нас  хоте¬
ли  работать  в  ГПУ,  и  особенно,  ко¬
нечно,  мои  сверстники.  Работник
6

ГПУ  —  значит,  почет,  уважение  и  в  городе  и  в  кишлаке,  ты  —
сила,  гроза  всяческой  контры,  ты  на  переднем  крае  борьбы  за
мирную,  спокойную  и  счастливую  жизнь  наших  городов  и  киш¬
лаков,  и  еще  —  кто  же  из  нас  не  видел  себя  во  сне  в  кожанке
и  с  револьвером  на  боку.
 Мы,  семнадцатилетние,  работавшие  в  губкоме  комсомола,  про¬
сто  мечтали  о  полной  опасностей  и  приключений  жизни  чекиста,
в  свободное  время  любили  рассказывать  друг  другу  удивитель¬
ные  истории,  где  героями  неизменно  бывали  чекисты,  но  глав¬
ное,  что  волновало  нас  и  делало  наши  мечты  осязаемо  близки¬
ми,  —  то,  что  за  последний  год  двенадцать  наших  товарищей
ушли  по  решению  комсомола  работать  в  ГПУ.  Значит,  мы  нуж¬
ны  —  так  понимали  мы,  —  нужны  наша  преданность  револю¬
ции  и  решимость,  паша  вера  в  собственные  силы,  наши  мечты,
крепкие  руки,  острые  глаза  и  отважные  сердца.
 Однажды  утром  второй  секретарь  губкома  вызвал  нас  к  себ<5>
сразу  восемь  человек.  Мы  все  догадывались,  о  чем  с  нами  будет
говорить  секретарь,  и  взволнованно  обсуждали  ожидавшиеся  пе¬
ремены  в  нашей  жизни.  Правда,  я,  хотя  и  мечтал,  как  все,
о  скрипучей  кожанке  и  тяжелом  маузере,  все  же  считал  себя
в  душе  не  военным,  а  поэтом  и  театралом  и  поэтому  был  немно¬
го  растерян.  В  те  дни  наша  театральная  труппа  имени  Карла
Маркса  готовила  постановку  «Ферганской  трагедии».  Роль  кур-
баши  в  ней  исполнял  сам  Хамза.  Я  отдавал  спектаклю  все  сво¬
бодное  время,  да  и  в  комитете  комсомола  занимался  культпро¬
светом;  еще  я  преподавал  в  школах  ликвидации  неграмотности
при  двух  клубах  и  депо  железнодорожников.
 В  кабинете  нашего  секретаря  Виталия  Колосова  находились,
кроме  него,  два  человека,  одетые  именно  в  те  кожанки,  что
волновали  наше  воображение.  Сам  же  Колосов  всегда  был  в  ко¬
жаной  куртке  и  при  оружии,  только  носил  он  предмет  нашей
зависти  не  сбоку,  а  на  животе.  Зависти  —  потому  что  из  всех
работников  губкома  у  него  одного  был  наган.
 Колосов  назвал  каждого  из  нас  по  имени  —  представил  си¬
дящим,  а  потом  поднялся,  уперся  кулаками  в  стол  и  начал:
 —  Почему  мы  вызвали  вас?..  Усилились  враждебные  дей¬
ствия  против  молодой  Республики  Советов!  —  Он  всегда  так
выражался  и  вообще  любил  поговорить  перед  народом  —  ни
один  митинг  без  него  не  обходился;  и  в  своем  кабинете  он
выступал  будто  с  трибуны.  —  В  Душанбе  тайно  состоялся
курултай  басмачей,  в  нем  участвовал  представитель  междуна¬
родного  империализма,  враг  революции  Энвер-паша!  Акулы  им¬
периализма  усиливают  снабжение  наших  внутренних  врагов  ору¬
жием,  деньгами  и  даже  продуктами!  Опять  встревожен  покой
трудового  народа!  Участились  нападения  басмаческих  банд  на
кишлаки  и  города,  особенно  в  Ферганской  долине!  В  ответ  на
это  мы  —  преданная  смена  партии  большевиков  —  должны  счи¬
тать  себя  мобилизованными?
 Колосов  налил  себе  воды  и  стал  пить,  а  один  из  чекистов
воспользовался  паузой:
 7

— 	Товарищ  Колосов  очень  хорошо  рассказал  о  последних  со¬
бытиях.  Мы  обращаемся  к  вам,  ребята:  в  ГПУ  нужны  такие
грамотные,  проверенные  люди,  как  вы,  комсомольцы.  Все  ли
согласны  участвовать  в  борьбе  с  басмачами?
 Мы  в  один  голос  ответили:  да,  все  готовы  защищать  завое¬
вания  трудового  народа.
 — 	Тогда  не  будем  медлить,  дело  не  ждет.  Начнем  распре¬
деление.
 Второй  чекист  взял  лист  бумаги.
 — 	Шукуров!
 Ну  надо  же,  начали  прямо  с  меня.  Я  и  рта  открыть  не  успел.
 — 	Вас  направим  в  Алмалык.  Возражений  нет?  —  Тон  во¬
проса  не  оставлял  возможности  для  возражений,  и  я  растерян¬
но  молчал.  —  Завтра  туда  следует  отряд  милиции.  Поедете
с  ними.  Вот  путевка.
 Он  протянул  мне  бумагу,  и  я  невольно  взял  ее.
 — 	Джумаев!  Вас  направим...
 Я  тихо  повернулся  и  пошел  к  двери.  Вот  уж  никак  не  ожи¬
дал,  что  участь  моя  решится  так  скоро.  Прямо  не  знаешь  —
то  ли  радоваться,  то  ли  огорчаться.  Работа  в  ГПУ,  конечно,  дело
почетное  и  важное,  и  сам  сколько  раз  мечтал  с  ребятами:  а  вот
когда  мы...  Но  не  готов  в  душе,  что  поделаешь.  И  все  мысли-то
в  последнее  время  были  про  театр  да  ликбез...
 У  двери  кабинета  меня  догнал  Колосов,  положил  руку  на
плечо:
 — 	Не  ждал?  Растерялся?
 Я  только  покачал  головой  и  неуверенно  улыбнулся.
 — 	Не  бойся,  привыкнешь!  Ты  не  хуже  других,  мы  за  тебя
поручились...  Ну  ни  пуха...  Будь  здоров!  —  Он  крепко  пожал
мне  руку  и  вдруг  добавил  тихо  и  печально:  —  Я,  брат,  тоже
еду...
 — 	Куда?
 — 	В  Нанай...  Убили  там  секретаря  ячейки...
 Это  был  третий  случай  за  последние  дни  —  басмачи  не  ща¬
дили  активистов.  Но  в  словах  Колосова  поразила  меня  особая,
неприкрытая  горечь.  Когда  я  вышел  из  кабинета,  мне  сказали,
что  секретарем  в  Нанае  работала  его  невеста...
 Да,  это  были  не  акулы  империализма  —  обыкновенные  бас¬
мачи.  Я  знал,  что  вытворяют  они  с  девушками  перед  тем  как
убить...
 И  сомнения  мои  остались  в  кабинете  нашего  секретаря.  Те¬
атр  и  ликбез  могут  обойтись  пока  без  меня,  сейчас  мое  место
там,  где  стреляют.  Алмалык  —  что  ж,  пусть  будет  Алмалык...
Работая  в  губкоме  комсомола,  я  не  привык  сидеть  на  месте.
Вот  только  что  скажут  родители?
 Я  ждал,  что  дома  будет  ужасный  скандал,  когда  родители
узнают  о  моей  новой  работе  и  о  завтрашнем  отъезде.  Особенно
мама...  Она  просто  могла  не  отпустить  меня,  пойти  с  жалобами
и  плачем  в  губком,  в  ГПУ  —  единственный  сын,  и  всего  семна¬
дцать  ему,  и...  и...  Что  было  бы  дальше,  я  боялся  подумать.
8

Погору  не  оберешься,  тут  уж  придется  скрываться  еще  где-ни¬
будь  подальше  Алмалыка.
 Но,  кажется,  гроза  не  собралась  —  хорошо,  что  дома  был
отец.  Женщины,  правда,  получили  уже  равные  права  с  мужчи¬
нами,  но  слово  отца  до  сих  пор  было  в  нашей  семье  законом,
не  подлежащим  обсуждению,  и  слава  богу!
 Итак,  отец  не  возражал  против  моего  отъезда,  хотя  и  не  об¬
радовался,  конечно.  В  его  согласии  я  видел  поддержку  муж¬
чины,  и  еще  была  одна  причина,  связанная  с  обстановкой  тех
первых  послереволюционных  лет.
 Отец  мой  вырос  в  интеллигентной  семье,  верил  в  силу  и  зна¬
чение  знания  и  часто  вспоминал  слова  мудрого  Фитрата:  «Раз¬
витие  каждой  нации  начинается  с  просвещения».  Еще  до  семна¬
дцатого  года  отец,  по  примеру  Аллаера  и  Фитрата,  собрав  с  по¬
мощью  зажиточной  родни  и  знакомых  нужную  сумму  денег,
снял  помещение  —  балахану  Дусимбая  из  Дамарыка  —  и  от¬
крыл  там  школу  для  бедных.
 Однако,  к  великому  его  огорчению,  через  три  года  после  Ок¬
тября  прославленных  ученых  и  мудрецов  Аллаера  и  Фитрата
обвинили  в  джадидизме,  рядом  с  их  именами  в  газетах  и  на
собраниях  стали  появляться  такие  слова,  как  «ярый  враг  рево¬
люции».
 Отец  боялся  за  свою  школу,  перестал  вспоминать  Фитрата  и
Аллаера  и  учил  теперь  по  книгам  Хамзы  «Легкая  литература»
и  «Книга  для  чтения».  Все  же,  когда  о  просвещении  народа  го¬
ворили  на  собраниях  или  выступала  на  эту  тему  газета,  отец
нервничал  и  волновался  —  со  школой  была  связана  вся  его
жизнь.
 Возможно,  поэтому  сейчас,  надеясь  в  будущем  найти  во  мне
заступника,  он  промолчал  и  не  стал  возражать  против  моего
отъезда.
 А  мама  чуть  не  плакала:
 — 	Что  за  комсомол  такой,  если  он  лишает  меня  сына!  Да
поразит  его  гнев  аллаха!
 — 	Замолчи,  не  смей  так  говорить  о  комсомоле!  —  прикрик¬
нул  отец.
 — 	Все  равно,  будь  он  проклят!
 — 	Хватит,  тебе  говорят!  —  Отец  повернулся  ко  мне  и  сказал
тоном  сообщника:  —  Не  понимает...  Ты  не  обращай  внимания.
Когда  надо  ехать?
 — 	Завтра.
 Я  чувствовал,  что  у  отца  на  сердце  кошки  скребут,  но  дер¬
жался  он  как  мужчина  —  иначе  бы  мать  совсем  разошлась  —
и  ничем  не  выказал  своих  сомнений  и  боязни.
 — 	Это  большое  доверие.  Будь  осторожен.
 Я  понял:  отца  тревожит  не  только  мое  будущее  участие  в  по¬
гонях  и  перестрелках,  где  жизнь  моя  будет  в  опасности,  но
самый  факт,  что  его  сыну,  мальчишке  еще,  предстоит  работать
в  ГПУ  и  он  может  сделать  какую-нибудь  глупость,  которая  по¬
кроет  позором  всю  родню.  Мол,  смотри  в  оба,  иначе  из-за  тебя
9

пострадает  вся  семья,  и  школу  тогда  могут  закрыть...  Такой  уж
он  был  человек,  мой  отец.
 Ночью  я  почти  не  спал,  а  когда  дремал,  мне  виделись  стычки
с  басмачами,  перестрелки  и  погоня...  Я  совсем  не  боялся,  но  вме¬
сте  с  тем  совсем  ничего  не  знал  о  настоящей  работе  чекиста...
Все  же,  раз  комсомол  решил  направить  меня  в  ГПУ,  колебаться
было  бы  по  меньшей  мере  ребячеством.  Отец  прав:  во  всех  отно¬
шениях  это  большое  доверие.  И  хотя  боевые  заслуги  мои  ограни¬
чивались  участием  в  недавнем  прошлом  в  уличных  потасовках,
рассеченной  губой  да  изорванной  одеждой,  я  знал  про  себя,  что
не  трус  и  не  подведу  в  трудную  минуту.  Но  ведь  не  только  сме¬
лость  нужна  чекисту.  А  что  еще?  И  есть  ли  это  нужное  во  мне?
Получится  ли  из  меня  настоящий  чекист?  С  чего  надо  начинать?
И  как  меня  встретят,  вообще  что  там  за  люди,  в  этом  Алма¬
лыке?
 Чего  не  встретишь  на  дороге  жизни!
 Сегодня  —  радость  и  веселье,
А  завтра  —  горе  и  печаль...
 Эти  вирши  я  сочинил,  кажется,  именно  той  ночью,  во  всяком
случае,  они  довольно  верно  передают  мое  тогдашнее  смятение.
 Мама  тоже  не  спала.  Она  всю  ночь  пекла  лепешки,  жарила
боорсаки1  мне  на  дорогу,  кого-то  осыпала  проклятиями,  тихо,
чтобы  не  разбудить  нас  с  отцом,  плакала.  Потом,  зайдя  в  ком¬
нату,  увидела,  что  я  не  сплю,  подсела  ко  мне  и  принялась  пе¬
рекраивать  старую  овчинную  шубу  отца.  В  шубу  можно  было
закатать  двоих  таких  молодцов,  как  я,  и  мама  перешивала  пу¬
говицы,  укорачивала  рукава  и,  не  переставая,  ругала  весь  зем¬
ной  шар  в  целом,  а  губком  комсомола  на  его  поверхности  в  осо¬
бенности.  Я  понял  из  ее  слов,  что  теперь  все  заботы  вселенной
пали  на  мою  несмышленую  голову  и  я  непременно  должен  буду
сгинуть  под  ними.  Чтобы  этого  не  случилось,  она  сняла  с  моей
старой  детской  колыбельки-бешик  бусинки  от  сглаза  и  пришила
их  под  воротником  шубы.
 Я  не  стал  возражать,  иначе  я  рисковал  оказаться  в  одной
компании  с  теми  недостойными,  покинутыми  аллахом,  которые
делают  все,  чтобы  сократить  ее  путь  на  этой  земле,  и  замыш¬
ляют  сотворить  ужасное  зло  ее  единственному,  горячо  любимо¬
му  сыну...
 Утром,  чтобы  не  огорчить  маму,  я  послушно  сел  завтракать.
Отец  и  мама,  казалось,  нарочно  медлили,  я  же  сидел  как  на
иголках.  Наконец  отец  благословил  меня  перед  дорогой.  Мама
заплакала  в  голос,  обняла  меня  и  не  хотела  отпускать.  Я  не
знал,  как  утешить  ее,  осторожно  освободился  и  молча  направил¬
ся  к  воротам.
 —  Устроишься,  сразу  напиши,  —  сказал  мне  вслед  отец.
Я  кивнул,  помахал  на  прощание  рукой  и  вышел  на  улицу.
 1  Боорсаки  —  шарики  из  теста,  обжаренные  в  жире;  мо¬
гут  долго  сохраняться  в  пути.
 10

— 	Стой,  стой!  —  закричала  мама.  —  Для  кого  ж  я  все  это
пекла?
 Она  догнала  меня,  отдала  узелок  с  лепешками  и  боорсаками,
снова  обняла  меня  и  заплакала.
 — 	Ну  не  надо,  мама...  Я  же  не  на  фронт  иду...
 — 	Да-да...  —  сказала  мама.  —  Уж  лучше  б  на  фронт,  толь¬
ко  рядом,  здесь...  Не  уезжал  бы  ты,  а,  сынок?
 П
 В  Алмалык  отправилось  десять  верховых,  все  милиционеры  —
в  помощь  тамошнему  ГПУ,  С  ними  ехал  и  я.
 Алмалык  был  тогда  скорее  не  городом  —  ни  заводов,  ни  фаб¬
рик,  как  теперь,  —  а  большим  кишлаком  в  предгорьях,  но  на¬
роду  на  улицах  нам  встретилось  много  и  базар  оказался  много¬
людным.  Я  знал  со  слов  отца,  что  Алмалык  стоит  на  пересече¬
нии  старых  торговых  путей  и  связан  с  Ташкентом  и  Туркеста¬
ном  с  одной  стороны,  с  Ошем,  Кашгаром  и  далее  Китаем  —
с  другой  и  с  Ура-Тюбе  и  Кабулом  —  с  третьей.  Когда  знамени¬
тый  правитель  Бабур  был  изгнан  из  Самарканда,  в  этих  местах
Эн  встретился  со  своими  дядями  и  собрал  силы  для  борьбы
•  Шайбани...  Конечно,  все  это  было  далекое  прошлое  —  сейчас
ничто  не  напоминало  в  Алмалыке  о  давних  походах  и  войнах.
А  о  сегодняшней  жизни  Алмалыка  я  узнал  сразу  же  по  при¬
езде:  в  городе  было  неспокойно.  За  окнами  домиков,  выстроен¬
ных  из  камня  и  глиняных  катышей,  рано  гасили  свет,  в  махал¬
лях  воцарялась  кладбищенская  тишина,  и  никому  не  ведомо
было,  что  там  происходило,  в  этих  домиках.  Не  было  известно  и
другое  —  какие  тревожные  вести  принесут  милиционеры  на¬
утро,  а  приносили  их  теперь  ежедневно.
 Нас,  приезжих,  встретил  начальник  ГПУ  Константин  Ивано¬
вич  Зубов,  плотный,  лет  под  пятьдесят,  в  военном,  с  буденнов¬
скими  усами,  с  решительными  жестами.
 — 	Очень  хорошо!  —  Он  поднял  глаза  от  сопроводительной
бумаги  и  еще  раз  оглядел  милиционеров.  —  Такие  джигиты  нам
сейчас  как  воздух,  ждали  вас!  А  вы,  молодой  человек?  —  Он
повернулся  ко  мне.  Я  подал  ему  путевку  губкома  комсомола.
Он  прочел  ее,  посмотрел  на  меня,  потом  еще  раз  заглянул  в  пу¬
тевку.  Да,  кажется,  возраст  мой  и  внешность  его  не  обрадовали.
Он  провел  пальцем  по  усам  и  сказал:  —  Ну  что  ж!  Значит,  так
тому  и  быть.  Посидите  пока  здесь,  подождите.  А  ну,  джигиты,
пошли!
 Зубов  увел  милиционеров,  я  остался  в  его  кабинете  один.
Осмотрелся.  Стол,  накрытый  газетами,  несколько  стульев.  В  углу,
на  стуле,  ведро,  кружка.  На  стене  два  портрета:  Ленин  и  Дзер¬
жинский.
 Ниже  портретов  лозунг,  написанный  большими  неровными
буквами:  «Советская  власть  —  это  власть  народа.  В.  И.  Ленин».
 «Надо  будет  мне  самому  этот  лозунг  написать»,  —  решил  я.
11

Мы  в  комитете  комсомола  писали  такие  лозунги  каждый  день,
и  у  меня  получалось  красиво...
 Так  я  сидел  один  в  комнате,  думал  о  том,  что  оставил  в  род¬
ном  Ташкенте  и  что  ждет  меня  здесь.  Вдруг  во  дворе  послы¬
шался  топот,  где-то  рядом  закричала  женщина.  Я  подошел
к  окну:  милиционеры,  приехавшие  со  мной,  верхом  выезжали
со  двора,  но  никакой  женщины  с  ними  не  было.  Я  вернулся  на
место  и  снова  услышал  женский  крик,  потом  плач.  Что  это?
Что  здесь  происходит?  И  что  я  должен  делать?  Отворил  дверь
из  кабинета  в  коридор  —  плач  слышался  из  соседней  комнаты.
Допрашивают?  Почему  она  плачет,  почему  кричала?  Что  они
здесь,  мучают  людей?  Разве  мы  басмачи?  У  них  же  портрет
Ленина  на  стене!
 Сжав  кулаки,  я  шагнул  к  двери,  за  которой  все  плакала  жен¬
щина,  и  тут  в  коридор  с  улицы  вошел  Зубов.
 — 	Что,  юноша,  заскучал?  Ничего,  долго  скучать  не  придет¬
ся.  —  Мы  вошли  в  его  кабинет.  —  Проклятые,  разорили  Тан-
гатапды.  Не  бывал  там?
 — 	Нет.
 — 	Жалкий  кишлак.  Но  и  его  не  оставляют  в  покое.
 — 	Басмачи?
 — 	Кто  ж  еще?  Как  собаки  плодятся!  Банда  курбаши  Худай-
берды.  Не  знаком?
 — 	Нет.
 — 	Еще  познакомишься.  Этот  нас  помучает  —  ловок,  хитер.
Молодой  совсем.  И  грамотный  —  в  Бухаре  учился.  Но  в  руки
ему  лучше  не  попадаться  —  отца  родного  не  пожалеет.  Гово¬
рят,  сам  допрашивает,  сволочь.
 За  стеной  снова  послышался  плач  женщины.
 — 	А  вы...  жалеете  людей?  —  спросил  я.
 — 	Это  ты  о  ком  —  «вы»?
 — 	Ну,  мы...  ГПУ...
 Взгляд  Зубова  сделался  жестким.
 — 	Разве  мы  пытаем  людей?  Где  ты  это  слышал?
 Я  кивнул  на  стену  —  вот,  мол,  непонятно  разве?
 Зубов  помолчал,  затем  улыбнулся  в  усы  и  постучал  кулаком
в  стену:
 — 	Саидов!  —  Потом  повернулся  ко  мне:  —  Сейчас  познако¬
мишься  с  этим  палачом!
 В  дверях  кабинета  появился  сухощавый  рослый  человек.
 — 	Слушай,  Джура,  кого  это  ты  там  пытаешь,  а?
 — 	Я?  Пытаю?  —  Саидов  приложил  ладонь  к  груди.  —  Меня,
меня  пытают!
 — 	Да  ну?  А  то  я  уж  и  не  знал,  что  говорить,  вот  молодой
человек  обвиняет  нас:  мол,  мы  мучаем  людей.  —  Саидов  гля¬
нул  на  меня,  понял  все  и  рассмеялся.  —  Кстати,  Джура,  позна¬
комься.  Как  вас  зовут,  юноша?
 — 	Сабир,  —  ответил  я,  покраснев.
 — 	Да-да,  Сабир  Шукуров,  направлен  к  нам  губкомом  комсо¬
мола.  Новый  работник.
 12

Джура  подал  мне  руку,  мы  поздоровались.
 — 	А  это,  —  продолжал  Зубов,  —  это  Джура  Саидов,  гроза
басмачей  и  вообще  всякой  контры.  Боятся  его,  хотя,  по-моему,
бывает  мягковат.
 Я  не  понял  последних  слов  Зубова  и  ждал,  что  он  скажет  еще.
Но  объяснять  он  ничего  не  стал,  а  положил  мне  руку  на  плечо
и  легонько  подтолкнул  к  Саидову:
 — 	Будете  работать  вместе.  Джура,  возьми  его  к  себе...
 Джура  кивнул.  Так  я  стал  сотрудником  ГПУ  Алмалыка.
 Разделавшись  со  мной,  Зубов  обратился  к  Джуре:
 — 	А  что  говорит  твоя  артистка?
 — 	Опять  Худайберды.  Отдал  их  своим,  всех  опозорили.  И  пе¬
вицу  Уктам  тоже.  А  плачет  ее  племянница.  Она  засватана  бы¬
ла  —  теперь,  говорит,  кому  я  нужна?
 — 	Что  будешь  делать?
 — 	А  что  сделаешь?  —  Джура  пожал  плечами.  —  Пообещал,
что  вернем  добро;  у  них  серьги,  браслеты,  в  общем,  все  ви¬
сюльки  отобрали.
 — 	Сволочи!  —  не  выдержал  Зубов.  —  Ну  вот  что.  Дай  сопро¬
вождающих  и  отправь  их.
 — 	Конечно,  отправлю,  только  вот  племянница  Уктам  говорит,
никуда  не  поедет.  Говорит,  кому  я  нужна?
 — 	А  ну  пошли.  И  ты,  Шукуров!
 — 	Сабир,  —  поправил  я.
 — 	Да,  Сабир,  и  ты.  Посмотришь,  как  ведем  допрос,  и  чтобы
больше  об  этом  разговоров  не  было.  А  еще  комсомол!
 — 	Идем,  Сабир,  —  сказал  Джура.  —  Правда,  лучше  самому
увидеть.
 Мы  перешли  в  соседнюю  комнату  —  там  уже  сидели  шесть
женщин,  все  молодые,  лишь  одна  была  постарше,  лет  сорока,
она  обняла  за  плечи  девушку  и  что-то  говорила  ей,  а  та  тихо
плакала.  «Видно,  это  и  есть  Уктам-певица,  —  подумал  я.  Слы¬
шал  о  ней  еще  в  детстве  —  прекрасная  певица,  отличная  тан¬
цовщица,  говорили.  —  А  та,  рядом,  —  ее  племянница...»
 — 	Что  будем  делать,  Уктамхон?  —  спросил  Зубов.
 Я  не  ошибся.  Женщина,  обнимавшая  свою  соседку,  вскочила
с  места:
 — 	Ах,  дорогой  начальник,  что  нам  делать,  придется  ехать
дальше...  Судьба...  Чтоб  ей  пропасть,  этой  культурной  револю¬
ции!..  Вот  Зумрад  моя  плачет  все...  Первый  раз  поехала  с  нами,
еле  упросила  я  ее  мать  отпустить  девочку  в  культпоход,  обе¬
щала  беречь...
 Девушка,  сидевшая  рядом  с  Уктам,  все  всхлипывала,  не  под¬
нимая  головы,  лицо  закрыла  ладонями.
 — 	Не  плачь,  сестрица,  что  ж  теперь...  —  сказал  ей  Зубов.  —
Хочешь,  оставайся  в  Ташкенте,  а?  Я  тебе  записку  дам,  будешь
жить  со  сверстницами,  забудешь  обо  всем...  Не  горюй,  ведь  вся
жизнь  впереди!
 — 	Конечно,  конечно,  —  согласилась  за  племянницу  певица
Уктам.  —  Правда,  Зумрадджан,  девочка  моя,  оставайся  в  Таш¬
13

кенте,  я  тоже  об  этом  думала!  Мать  я  сама  успокою.  А  же¬
них  —  шайтан  с  ним!  В  Ташкенте  еще  получше  найдешь?  Ведь
все  равно  не  любила  этого  толстяка!
 Зумрад,  услышав  такие  слова,  заплакала  в  голос  и  припала
к  теткиной  груди.
 — 	Ну  вот  и  правильно,  моя  девочка,  нечего  тебе  домой  воз¬
вращаться!  —  Уктам  обняла  девушку  и,  приговаривая  ласковые
слова,  целовала  ее  в  голову.  —  В  Ташкенте,  в  Ташкенте  будешь
жить,  доченька,  там  тебе  и  дорога  откроется,  голосок-то  у  тебя
соловьиный,  учиться  будешь,  станешь  певицей,  почет  тебе  везде
оказывать  станут,  а  жениха-то  себе  самого  лучшего,  по  душе
найдешь!  Ну  не  плачь,  ну  хватит,  родная,  не  мучь  себя,  хорошо,
мой  ягненочек?
 Девушка  что-то  сказала  сквозь  слезы.  Все  поняли  ее  так:  раз
говорит,  значит,  соглашается,  —  и  облегченно  вздохнули.
 — 	Да,  —  продолжал  Зубов,  —  что  у  вас  отобрали,  какие
вещи?
 — 	Разве  вернешь  их  теперь?  —  несмело  спросила  одна  из
женщин.
 — 	Вернем  обязательно,  —  отрезал  Зубов.  —  Все  разыщем...
Шукуров!
 — 	Сабир,  —  тихо  сказал  я.
 — 	Да-да,  Сабир...  Возьми  бумагу,  карандаш  —  пиши.  Гово¬
рите,  Уктамхон.
 Уктам  начала  перечислять  вещи,  отобранные  у  женщин  бас¬
мачами,  а  я  записывал.
 — 	Десять  браслетов...  Два  золотых,  остальные  серебряные.
Еще  жемчужные  бусы  в  четыре  нитки  —  пять  штук.  Золотые
сережки  с  яхонтовыми  глазками  —  лучше  б  я  умерла,  чем  на¬
дела  их!  От  покойной  матери  остались,  лежали  бы  сейчас  до¬
ма!..  Так,  еще  два  платья  из  парчи...  Айсара,  твое  платье  тоже
из  парчи  было?
 Одна  из  женщин  молча  кивнула.  Другая  не  выдержала:
 — 	Апа,  скажите  о  моем  пальто!
 — 	Обо  всем  скажу,  не  забуду.  Значит,  платьев  из  парчи  —
три.  Пальто  из  бекасама,  совсем  новое,  она  его  только  вытащила
из  сундука,  первый  раз  надела  —  сама  видела...  Четыре  по¬
душки  пуховые...  Проклятые,  даже  подушки  забрали!  Что  я  за¬
была  из  украшений,  а?  —  Она  повернулась  к  женщинам.
 — 	Мое  кольцо,  —  подсказали  ей.
 — 	Да,  кольцо  Айнисы  с  двумя  глазками...  Ну,  хватит...
Остальное  —  мелочь,  так,  тряпки.  Проклятые,  пусть  смерть  их
настигнет,  даже  тряпки  забрали;  всех  раздели,  дорогой  началь¬
ник.  И  меня,  старую...
 Отец  рассказывал  мне  об  искусстве  Уктам  —  никто  лучше
нее  не  исполнял  сложных  классических  песен,  никто  не  мог
сравниться  и  в  танцах.  И  вот,  оказывается,  она  к  тому  же  еще
и  очень  красива  —  тонкие  черты  лица,  множество  косичек,  как
черные  змеи,  опускаются  до  коленей,  большие,  очень  живые  чер¬
14

ные  глаза  играют.  Только  полнота  выдавала  ее  годы  —  моло¬
дость  Уктам  миновала.
 — 	Ничего,  не  огорчайтесь,  —  сказал  Зубов,  —  вернем  ваши
вещи.
 — 	О,  дай  аллах,  чтоб  сбылись  твои  слова,  дорогой  началь¬
ник!  —  Уктам  молитвенно  сложила  ладони  и  склонила  голо¬
ву.  —  Ну,  девочки  мои,  поехали.
 Мы  проводили  женщин  во  двор,  и  они  стали  устраиваться  на
повозке.
 — 	Хорошо,  хоть  лошадь  не  отобрали,  проклятые,  сразу  узна¬
ли,  что  не  наша,  а  торговца  чаем  Абдукадыра!
 Наконец  повозка  тронулась  в  путь,  ее  сопровождали  два  кон¬
ных  милиционера.  Вскоре  кавалькада  скрылась  за  клубами
пыли.
 — 	Слишком  много  наобещал  им,  —  упрекнул  Джура  Зубова,
 — 	Боишься,  не  поймаем  Худайберды?
 Джура  не  ответил.
 — 	Поймаем  обязательно!  —  заявил  Зубов,  как  мне  показа¬
лось,  очень  уж  уверенно.  Посмотрел  на  меня  и  добавил  с  легкой
насмешкой:  —  Раз  комсомол  помогает,  значит,  Худайберды
конец.  Поймаем  басмачей,  Шукуров?
 — 	Сабир,  —  поправил  я  спокойно.
 — 	Да,  Сабир.
 — 	Скоро  увидим.
 — 	Непременно  поймаем!  —  Зубов  покрутил  усы  и  напра¬
вился  к  себе  в  комнату.
 — 	Голодный?  —  спросил  меня  Джура.
 — 	Есть  лепешки  и  боорсаки.
 — 	Пока  не  трогай,  еще  пригодятся.  Сейчас  пойдем  на  базар.
Да  и  дело  там  есть.
 III
 Солнце  сияло  уже  с  полуденной  высоты,  а  народу  на  базаре,
кажется,  не  убавлялось.  Мы  шли  вдоль  пестрых  рядов,  где
взгляд  манили  щедрые  дары  нашей  земли;  и  где  предлагали
ярко-красные  сюзане,  вышитые  женщинами,  в  жизни  не  выхо¬
дившими  на  улицу,  вложившими  в  узор  всю  свою  душу  и  меч¬
ты;  и  где  торговали  меховыми  шапками,  модными  покрывала¬
ми  машинной  вышивки  и  граммофонами  с  огромными  растру¬
бами...  Базары  Востока  живут  сложной,  но  упорядоченной
жизнью  —  и  огромные  городские  базары,  и  скромные  кишлач¬
ные.  Какое  бы  изобилие  товаров  ни  выплеснул  базар  тебе  на¬
встречу,  ты  всегда  знаешь:  нужную  вещь  можно  найти  в  опре¬
деленном  месте,  и  ищущий  тюбетейку  не  зайдет  в  ряд,  где  про¬
дают  чапаны.
 Да,  кажется,  на  алмалыкском  базаре  можно  было  приобрести
все,  что  душе  угодно,  иметь  бы  деньги.  Но  денег  у  людей,  видно,
не  было,  поэтому  многие  не  покупали  вещь,  а  выменивали  ее
на  другую.  При  мне  за  пару  сапог  отдали  четырех  баранов...
 15

В  ряду,  которым  мы  шли,  продавали  тюбетейки.  Я  на  ходу
разглядывал  их  и  вдруг  заметил  на  руках  женщины,  скрывав¬
шей  лицо  за  белым  платком,  серебряные  браслеты.  Я  дотро¬
нулся  до  плеча  Джуры  и  кивком  указал  на  женщину.  Он  глянул
и  засмеялся:
 — 	Басмачей  за  дураков  считаешь?  Так  они  и  понесут  добычу
на  базар!  Нет,  брат,  те  браслеты  уже  пропали  —  ищи  или
в  Кабуле,  или  в  Стамбуле.
 — 	А  что  же  тогда  Зубов?..
 — 	Зубов  правильно  сказал.  Вот  поймаем  Худайберды...  Ну-ка,
заглянем  сюда.
 Мы  выбрались  из  тесноты  рядов,  пошли  к  чайхане,  что  на¬
ходилась  у  хауза,  но,  не  доходя  до  нее,  Джура  вдруг  остано¬
вился  подле  пышноусого  сапожника,  сидевшего  перед  колодкой
ни  низеньком  стульчике  у  забора.
 — 	А,  Натанбай,  опять  на  базар  вышел?
 — 	Ассалам  алейкум,  товарищ  начальник!  —  Сапожник  не¬
ожиданно  ловко  поднялся,  приложил  руки  к  груди.  —  Здоровы
ли?  Добро  пожаловать,  садитесь!  —  Он  вытер  кусочком  бархата
стул  и  пододвинул  его  к  Джуре.  —  Это  младший  брат?  —  Он
кивком  указал  на  меня.  —  Очень  похож  на  вас,  товарищ  на¬
чальник.
 Джура  не  сел,  продолжал  спрашивать:
 — 	Что  это  тебя  не  было  видно,  Натан?
 — 	Э-э-э,  товарищ  начальник,  —  сапожник  покачал  головой,  —
как  не  видно,  по  делам  ходим...  Революция  нам  счастье  дала:
еврей,  ты  тоже  человек,  сказала,  свободный  человек,  вот  и  хо¬
дим  за  хлебом  насущным...  Пятеро  детей  у  меня,  знаете,  това¬
рищ  начальник,  все  есть  просят  —  как  не  ходить  за  хлебом?
А  ваше  как  здоровье,  товарищ  начальник,  не  было  вас  несколько
дней,  не  заболели?
 — 	В  Тангатапды  ездил,  —  объяснил  Джура.  —  Работа,  по¬
нимаешь,  Натан...
 — 	Да-да-да-да,  у  вас  тоже  работа,  товарищ  начальник,  труд¬
ная  работа...  —  Сапожник  сочувственно  вздохнул.  —  Врагов
кругом  много,  сегодня  работаешь,  все  спокойно,  а  завтра  где
душа  твоя  будет  летать?
 — 	А  что  ты  там  делал,  Натан,  а?
 — 	Я?  В  Тангатапды?  —  Сапожник  высоко  поднял  брови,
округлил  глаза.
 — 	Видел  тебя.
 — 	Зачем  смеетесь,  товарищ  начальник?  Нехорошо,  я  ведь
тоже  человек.  Что  мне  делать  в  Тангатапды?  В  Ахангаране
был,  кожи  привез,  не  смейтесь  над  бедным  евреем.  Сам  болен,
жена  больна,  пятеро  детей  кушать  просят.  Революция  нам
счастье  дала...
 — 	Когда  видел  Ураза,  Натан?
 — 	Ай,  товарищ  начальник!  —  Натан  развел  руками  и  улыб¬
нулся.  —  Все  видите,  все  знаете!  Ровно  месяц  прошел,  как  ви-
 16

дел  его,  две  кожи  мне  принес,  я  купил  —  аллах  надо  мной!  —
деньги  отдал...
 — 	Не  лги,  Натан.
 — 	Товарищ  начальник,  ай-яй-яй,  я  тоже  человек,  почему  лгу?
 — 	Три  дня  назад  тебя  видели  с  У  разом.
 — 	Зачем  мучаете,  товарищ  начальник!  —  На  глаза  сапож¬
ника  навернулись  слезы.  —  Революция  нам  счастье  дала...  Дом
мой,  вы  знаете,  раньше  был  у  базара,  теперь  живу  напротив
ГПУ.  Пусть  аллах  простит  оговорившего  меня!
 —  Ну  ладно,  видно,  я  ошибся,  —  согласился  Джура  и  гля¬
нул  исподлобья:  —  Может,  это  был  другой  человек,  правда,
Натан?
 — 	Истина  говорит  вашими  устами,  товарищ  начальник!  —
Сапожник  заметно  оживился.  —  Человек  похож  на  человека,
все  мы  одинаковы,  все  сыны  Адама...  Конечно,  ошиблись,  то¬
варищ  начальник!
 — 	Сколько  взял  с  него  за  сапоги?
 Натан  побледнел.
 — 	Товарищ  начальник,  Джура-ака...  Я  еще...  не  брал  я...
 — 	Когда  Ураз  придет?
 — 	Завтра...  Завтра  ночью...  товарищ  начальник!  —  Сапожник
прижал  руки  к  груди,  склонился  к  Джуре  и  хотел  было  еще
что-то  сказать,  но  тот  не  дал:
 — 	Я  только  это  хотел  узнать...
 С  этими  словами  Джура  двинулся  дальше.
 Я  ничего  не  понял  из  услышанного  разговора.  Кто  такой
Ураз?  Какое  отношение  имеет  к  хитрому  сапожнику?  Хотел
было  спросить  Джуру,  но  он  уже  подошел  к  чайхане,  а  я  был
так  голоден,  что  отложил  ради  обеда  все  свои  вопросы.
 Обедали  мы  дыней,  хлебом  и  чаем  —  в  общем,  небогато.  По¬
том  вернулись  в  ГПУ.
 И  там  я  спросил:
 — 	Кто  такой  Ураз?
 — 	Старый  мой  знакомый...  Умен  и  смел,  но  сбился  с  пути,
пристал  к  басмачам...
 Вот  что  рассказал  мне  Джура.
 Раньше  Ураз  был  чабаном  —  смотрел  в  горах  за  отарой  таш¬
кентского  бая  Абдукадыра,  известного  богача,  торговца  чаем.
Когда  в  Туркестане  установилась  Советская  власть,  бай  собрал
свое  богатство  и  бежал  в  Кабул.  Пастухи  бая  гнали  отары  в  сто¬
рону  границы,  и  вот  тут,  у  границы,  Ураз  исчез,  но  не  один  —
прихватил  несколько  сот  баранов.  Богатым  стать  хотел...  И  сей¬
час  еще  хочет  —  сдать  баранов  государству  отказывается,  но  и
жить  в  открытую  не  может...  Вот  и  связался  с  басмачами  —
от  таких,  как  Натан,  везет  Худайберды  последние  новости,  от
самого  же  курбаши  доставляет  Натану  награбленные  вещи,  а
тот  сплавляет  еще  дальше...
 — 	Почему  же  мы  не  арестуем  Натана?  Раз  вы  столько
о  нем  знаете?
 — 	Нет  оснований.  Знаю,  но  не  видел.
 2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6 	17

— 	Так  вы  же  сказали  q  сапогах!
 Я  не  понимал!  Ведь  ГПУ  должно  бороться  со  всякой  конт¬
рой,  а  Джура  не  хочет  арестовать  врага,  которого  можно  взять
голыми  руками,  —  значит,  тот  и  дальше  будет  помогать  бас¬
мачам?  А  может,  натворит  еще  чего  похуже?  Как  объяснить
Джуре?  А  может...  может,  он  с  ними  заодно?  —  подумал  я  и
сам  испугался  своих  мыслей.
 — 	Верно  спрашиваешь,  говорил  я  о  сапогах.  Видел  Ураза
в  сапогах.  Натан  сшил,  Ураз  носит.  А  может,  украл  их  у  На¬
тана,  а?  Докажи,  что  нет.  Натан  так  бы  и  сказал,  и  нам  нече¬
го  ему  ответить...  Натан  дал  важные  сведения,  ценные.  Если
поймаем  Ураза,  многое  узнаем...  Тогда  и  о  Натане  подумать
можно.  Как  говорю,  верно?
 Я  пожал  плечами:  трудно  сказать...
 — 	Подумай  еще...  За  что  арестовывать  сейчас  Натана?
За  связь  с  басмачами?  Тогда  мы  должны  арестовать  в  кишлаке
всех,  к  кому  заходили  басмачи...  И  певиц  тех  не  должны  были
отпускать  —  вдруг  тоже  на  басмачей  работают?  Нельзя  таким
подозрительным  быть.  Натан  —  трус,  значит,  ты  понимать  дол¬
жен:  мы  ему  скажем  —  сделает,  басмачи  скажут  —  тоже  сде¬
лает.  Все  сделает,  сам  слышал  —  пять  человек  детей,  шестая
жена,  все  кушать  просят...  —  Джура  улыбнулся,  положил  мне
руку  на  плечо:  —  С  ними  жить  надо  вместе,  Сабир...  Натана
сажать  не  надо,  пусть  помогает  нам  —  вот  что  надо.  Со  време¬
нем  может  стать  нашим  человеком.  А  посадил  —  ему  плохо,
жене,  детишкам  плохо,  и  нам  нехорошо  —  кто  об  Уразе  скажет?
 В  комнату  вошел  Зубов.
 — 	Составь  протокол  по  тангатапдинскому  делу,  прокурор
просит.
 — 	Составим...  Слушай,  Костя,  кажется,  Ураз  попался...
 — 	Да  ну?
 — 	Натан  сказал.  Завтра  Ураз  к  нему  собирается.
 — 	Ай  да  сапожник  твой,  хорош!
 — 	Хорош-то  хорош,  да  трусит  больно,  дрожит  как  овечий
хвост.  Будешь  возле  базара,  похвали,  подбодри  его,  ладно?
 — 	Это  можно...  —  Зубов  пошел  было,  но  задержался  в  две¬
рях:  —  Кого  возьмешь?
 Джура  кивнул  на  меня.
 — 	Шукуров...  —  Зубов  задумчиво  теребил  ус.
 Я  не  привык,  чтобы  ко  мне  обращались  по  фамилии,  и  снова
напомнил:
 — 	Сабир.
 — 	Да,  Сабир,  —  подтвердил  Зубов.  —  Сабир  Шукуров...  Хо¬
рошо.  Только  будь  осторожен  —  в  первый  раз  идет.
 — 	Постараюсь,  —  сказал  Джура.
 Зубов  вышел.
 Я  был  ужасно  рад  —  вот  она,  начинается  настоятцая,  пол¬
ная  приключений  жизнь!  —  но  старался  казаться  невозмути¬
мым  и  сдержанным:  еще  подумают,  что  мальчишка.
 18

IV
 В  этот  первый  день  мы  работали  до  полуночи:  составили,  как
обещали  Зубову,  протокол  тангатапдинского  дела.  Джура  дикто¬
вал,  я  писал.  Так  у  нас  и  повелось,  правда,  иногда  он  и  сам
писал  протоколы,  но,  видно,  находил,  что  мой  почерк  лучше,  й
оформление  документов  легло  на  мои  плечи.
 Вот  что  случилось  в  Тангатапды.
 Басмачи  налетели  под  вечер,  согнали  всех  —  мужчин,  жен¬
щин,  стариков,  старух,  детей  —  на  площадь.  А  чтобы  не  сказали
о  них  люди  —  мол,  совсем  озверели,  проклятые  аллахом,  —  вы¬
несли  из  домов  и  колыбели-бешик  с  грудными  детьми,  отдали
детей  матерям  —  пусть  кормят,  если  нужно...  Потом  снова  по¬
шли  по  домам,  брали  лучшие  вещи  и  грузили  на  коней...  И  угна¬
ли  весь  скот;  корову,  что  не  могла  ходить,  тут  же  и  зарезали,
взяли  с  собой  тушу...  Увели  с  собой  двух  девушек  и  восемь
молодых  джигитов...
 В  Алмалык  весть  о  нападении  пришла  утром  на  следующий
день.  Джура  с  группой  милиционеров  тут  же  отправился  в  путь,
и  в  полдень  они  въехали  в  кишлак.  Люди  все  сидели  на  пло¬
щади.  Увидели  милиционеров  —  и  заплакали  женщины,  закри¬
чали  дети  и  еще  раз  прокляли  бандитов  мужчины...  Покидая
кишлак,  басмачи  стрельнули  для  острастки  в  воздух  и  прика¬
зали  :  всем  сидеть,  не  двигаться  с  места  до  их  возвращения
или  —  еще  лучше  —  подождать,  пока  милиция  глаза  про¬
трет...  Посмеялись  и  уехали  —  увезли  добро,  угнали  скот,  увели
людей...
 Выяснилось  —  наведались  джигиты  курбаши  Худайберды.
 — 	Из  всех  басмачей  они  самые  жестокие.  Любят  издевать¬
ся  —  просто  так,  без  смысла,  для  развлечения.  Не  щадят  никого.
Говорят,  Худайберды  мстит  каждому  встречному  и  поперечно¬
му,  всем,  кто  не  с  ним,  кто  признает  власть,  мстит  за  утрачен¬
ное  богатство  и  за  отца  —  никого  не  жалеет.
 — 	А  отец  что,  жив?
 — 	Будто  бы  недавно  умер  он,  Махкамбай,  старый  хищник...
А  правда  или  нет  —  не  знаю.  Может,  прячется...
 И  вот  вечером  того  дня  Джура  видел  в  Тангатапды  Ураза,
но  издали.  А  рядом  с  ним  человека,  обликом  напоминавшего
Натана.  Зачем  приходил  Ураз,  выяснить  не  удалось.  Следил,  не
будет  ли  за  басмачами  погони,  наверное...
 — 	Вороной  Ураза,  знаешь,  он  как  аэроплан,  если  Ураз  на  во¬
роном  —  все,  не  поймаешь  его,  уйдет  от  любой  погони.  В  тот
день  под  ним  был  вороной,  я  и  виду  не  подал,  что  заметил  его...
Но  теперь  не  убежит,  —  зачем-то  понизив  голос,  уверенно  за¬
кончил  Джура.  —  Завтра  поедем  к  нему  в  гости...
 В  этот  первый  свой  день  в  Алмалыке  я  остался  ночевать
у  Джуры.  Большой  дом  с  террасой  и  обширным  двором,  кон¬
фискованный  у  богатого  торговца  хлопком,  был  передан  местной
милиции,  и  в  одной  из  комнат  этого  дома  жил  Джура.  Комната
была  пустая:  железная  кровать  в  углу  —  и  больше  ничего.
2*
 19

Джура  постелил  себе  на  полу,  мне  показал  на  кровать:  ложись
здесь.  Я  запротестовал  было,  но  Джура  и  слушать  не  стал.
 — 	Ложись,  ложись.  Здесь  жить,  здесь  спать  будешь.  Завтра
еще  одну  кровать  принесем.
 Мы  улеглись.  Джура,  кажется,  сразу  же  заснул,  а  я  ворочался,
ворочался,  потом  поднялся,  подошел  к  окну,  открыл.  В  темной
осенней  ночи  перемигивались  высоко  в  небе  редкие  звезды,  тихо
и  безлюдно  было,  городок  спал  мертвым  сном.
 Я  обернулся,  посмотрел  на  Джуру  —  лицо  его  было  спокой¬
ным,  как  вся  эта  тихая  осенняя  ночь;  я  разглядел,  казалось,
даже  сетку  морщинок  —  след  прожитых  лет,  но  потом  понял,
что  глаза  обманывают  меня  и  дорисовывают  по  памяти  днев¬
ных  впечатлений  черты  лица,  к  которому  успел  привыкнуть.
Тишина,  спокойствие  ночи  передались  и  мне,  новый  город,  непо¬
нятная  еще  работа  не  пугали  больше.  И  хотя  будущее  мое
было  пока  неясно  и  черты  его  таяли  в  наступающем  времени,
как  образы  дня  в  ночи,  как  морщины  на  лице  Джуры  в  темноте
комнаты,  все  же  душа  моя  была  спокойна.  Все,  что  делается  и
сделано,  все  правильно,  и  я  на  месте.
 Так  началась  моя  новая,  самостоятельная  и  вовсе  не  спокой¬
ная  жизнь.  А  оборваться  ’  она  могла  на  следующий  же  день.
 Проснулся  я  оттого,  что  кто-то  тронул  меня  за  плечо.  Я  от¬
крыл  глаза,  но  не  сразу  сообразил,  где  я  и  что  со  мной.  На¬
конец  узнал  Джуру  и  окончательно  стряхнул  остатки  сна.
 — 	Пора,  пора,  время  не  ждет.  Подымайся.
 Я  вскочил,  быстро  оделся,  вышел  во  двор  ополоснуть  лицо.
Солнце  уже  показалось,  но  воздух  хранил  еще  прохладу  ночи.
 — 	Позавтракаем  в  дороге,  а  сейчас  едем.  Возьмешь  эту  ло¬
шадь.
 Я  увидел  заслуженную  клячу,  привязанную  посреди  двора
к  стволу  груши,  она  казалась  такой  же  сонной,  как  и  я,  и  мне
захотелось  спросить  Джуру,  не  упадет  ли  она,  если  отвязать
ее  от  дерева.
 Джура  глянул  на  меня,  на  клячу  и  улыбнулся:  наверное,
мысли  мои  были  написаны  у  меня  на  лице.
 — 	Старая,  да,  бегать  не  может.  Но  если  сегодня  будет  нам
удача,  получишь  хорошего  коня.  Все,  поехали...  Не  забудь  свои
боорсаки.
 Я  сбегал  за  узелком  с  домашними  припасами,  что  дала  в  до¬
рогу  мама,  и  мы  выехали  со  двора.
 Да,  Джура  сказал  правду:  лошадь  подо  мной  не  была  при¬
зовым  скакуном  и  вдобавок  ко  всему  прихрамывала  —  кажется,
одной  подковы  не  было...
 Когда  я  очень  уж  отставал  от  Джуры,  я  подбадривал  свою
клячу  прутиком,  она  кое-как  нагоняла  жеребца  Джуры,  но  по¬
том  опять  отставала.
 — 	Вы  что  же,  всех  новичков  так  испытываете?  —  не  выдер¬
жал  я  наконец.
 20

Джура  засмеялся,  подождал  меня.
 — 	И  за  эту  кобылу  спасибо  скажи,  еле  нашел,  а  то  пешком
пришлось  бы  тебе  идти!  —  И  снова  пустил  жеребца  вперед,  а
я  снова  отставал  и  нагонял,  отставал  и  нагонял.
 К  полудню  мы  добрались  до  заброшенного  кишлака.  Печаль¬
ное  это  было  зрелище!  Крыши  домов  провалились,  дувалы  раз¬
ворочены,  земля  усеяна  камнями...  А  кругом  тихая  степь.  Ни  лю¬
дей,  ни  животных.
 Джура  остановил  жеребца,  спешился.
 — 	Что  за  кишлак,  почему  он  брошен,  Джура-ака?  —  спро¬
сил  я,  слезая  с  лошади.
 — 	Это  место  люди  называют  Селкельди  —  значит  «сель  про¬
шел».  Каждый  год  беда  приходит  —  ну  прямо  басмачи,  даже
хуже.  Все  губит  сель  —  и  людей,  кто  не  успеет  спастись,  и
скот,  и  дома,  и  добро...  Так  год  назад  государство  дало  людям
землю  под  Алмалыком,  и  все  туда  переехали,  всем  кишлаком...
 — 	А  разве  нельзя  было  здесь  построить  плотину,  защититься
от  селя?
 — 	Э-э,  брат,  хорошо  ты  говоришь,  да  силы  где  взять  плотину
строить?  Сейчас  людям  легче  переехать,  чем  бороться  с  селем...
Да,  земли  свободной  у  нас  много,  а  сил  пока  что  мало.  Но  вот
увидишь:  будем  живы  —  такие  кишлаки  здесь  построим,  такие
сады  будут  цвести  на  этом  месте!  И  люди  возвратятся  сюда,
к  могилам  предков...  А  пока  что...  пока  что  посмотри-ка,  не  най¬
дется  ли  чего  в  твоем  узелке?
 Я  развязал  узелок:  от  собранных  мамой  мне  в  дорогу  припа¬
сов  оставалось  немного  —  пол-лепешки  да  с  десяток  боорсаков.
 Мы  устроились  прямо  на  земле  и  начали  завтракать.
 — 	Смотри-ка,  мать,  оказывается,  очень  любит  тебя!  —  шут¬
ливо  заметил  Джура,  отламывая  себе  кусок  лепешки.
 — 	Как  вы  это  узнали?  —  засмеялся  я.
 — 	Лепешка-то  на  сметане...  Давно  не  пробовал  таких  вкус¬
ных.  А  ты  говоришь  —  как  узнал...
 Я  пододвинул  куски  лепешки  поближе  к  Джуре,  а  сам  при¬
нялся  за  боорсаки.
 — 	Так  ты,  значит,  из  Ташкента?
 — 	Да,  а  мой  отец  —  учитель,  школу  открыл.  Может,  вы
слышали,  если  бывали  в  Ташкенте,  его  зовут  Миршукур-до-
мулла.
 — 	Нет,  не  пришлось  услышать  о  нем...  А  я  сам  из  Тойтюбе.
Потом  жил  в  Шагози,  тут  недалеко,  —  Джура  показал  кив¬
ком,  —  прямо  под  той  горой.  Не  проезжал?
 — 	Нет,  я  впервые  в  этих  местах.
 — 	Прогоним  Худайберды  —  побываешь  и  там.  А  сейчас
опасно,  гнездо  басмачей  недалеко,  часто  наведываются...  Ну
как,  отдохнул?
 — 	Поехали.
 Мы  снова  тронулись  в  путь,  постепенно  поднимаясь  все  выше
и  выше.  Налетевший  ветерок  заставил  меня  зябко  поежиться.
 — 	Во-он  впереди  возвышенность  Бештерак,  —  показал  Джу-
pa.  —  Поднимемся  туда,  спустимся,  а  там  и  кишлак  рядом.
Кишлак  Ураза.
 — 	А  не  обманул  нас  Натан,  а?
 — 	Зачем  же  ему  врать,  Натану,  —  завтра  вернемся,  увидим
его.  Бежать  ему  некуда,  семья  у  него,  сам  слышал.  А  вот  Ураз
может  и  не  заехать  домой,  правда,  но  тут  Натан  не  виноват,
он  думает,  мы  Ураза  в  Алмалыке  ждать  будем.
 — 	Но  разве  можно  доверять  такому?  Надо  было  взять  его
с  собой...
 — 	Зачем?  Чтоб  видел,  как  мы  ловим  Ураза?  И  потом  рас¬
сказывал  кому  надо  и  не  надо?
 — 	Наверно,  не  повредило  бы,  —  заметил  я.
 — 	Как  раз  бы  повредило,  —  спокойно  объяснил  Джура.  —
Ты  же  слышал,  г  что  говорил  Натан  —  он  тоже  человек,  ему
жить  надо,  кормить  семью.  А  возьмем  мы  его  о  собой,  Ураз
скажет:  Натан  —  предатель...
 — 	Так  мы  же  все  равно  посадим  Ураза!  Пусть  думает  и
говорит  что  хочет.
 — 	Это  не  так  просто.  Ураз  ведь  был  простым  пастухом,  с  бас¬
мачами  недавно  и  держится  сам  по  себе.  Стоит  ли  сразу  сажать?
Подумать  надо...
 Я  не  верил  своим  ушам.  Как  ни  старался,  не  мог  понять
слов  Джуры.  Натана  сажать  нельзя.  И  Ураза,  оказывается,  то¬
же.  Зачем  же  мы  отправились  ловить  его?  Чтобы  тут  же  и
отпустить?  Я  не  понимал,  удивлялся,  но  не  решался  расспра¬
шивать  дальше.
 Да,  я  знал,  как  и  все  мои  товарищи,  много  удивительных
историй  о  чекистах  и  по-своему  представлял  их  работу  как  по¬
стоянную  схватку  с  контрой  не  на  жизнь,  а  на  смерть,  как  веч¬
ную  опасность.  Но  то,  что  говорил  и  собирался  сделать  Джура,
было  уж  совсем  ни  на  что  не  похоже.  Я  не  знал,  что  и  думать.
 Пока  мы  добрались  до  кишлака  Ураза,  сгустились  сумерки.
Кишлак  назывался,  как  и  возвышенность,  Бештерак,  то  есть
*  пять  тополей»,  но  в  темноте  я  не  различал  ни  одного  тополя;
за  низкими  дувалами  чернели  какие-то  деревья,  не  то  урючины,
не  то  орешины  —  не  разобрать  было,  но  тополей  я  так  и  не
увидел,  и  это  странно  занимало  мои  мысли  —  устал,  что  ли,
думать  об  Уразе  и  басмачах?
 Мы  въехали  в  темный  кишлак,  проехали  еще  немного  по
узенькой  улочке,  и  Джура  остановился  у  дувала  возле  коканд-
ской  арбы,  стоявшей  с  поднятыми  оглоблями,  спешился,  при¬
вязал  коня  к  колесу  арбы;  я  сделал  то  же  самое.
 Кругом  было  темно  и  тихо,  даже  собак  не  слыхать.
 Джура  тронул  меня  за  плечо:
 — 	Пошли.
 Мы  перебрались  по  доске  через  небольшой  арык,  вошли  в  чей-
то  двор  —  во  тьме  я  различал  только  деревья  да  кусты;  Джура
обернулся  ко  мне,  я  увидел  рядом  блеск  его  глаз  и  спросил:
 — 	Здесь?
 — 	Тихо...  —  шепнул  Джура.  —  Тихо,  его  дом  близко^
 22

Мы  прошли  в  соседний  двор,  в  темноте  и  тишине  кишлак
казался  неживым.  «Селкельди,  —  вспомнил  я.  —  Сель  про¬
шел*.  И  тут  прямо  передо  мной  коротко  заржала  лошадь,  фырк¬
нула,  и  снова  все  замерло.
 — 	Хорошо,  вовремя  пришли,  —  шепнул  мне  на  ухо  Джу¬
ра.  —  Намаз  совершает.
 Кто  совершает  намаз,  где  совершает  и  почему  это  хорошо  —
ничего  не  вижу,  не  понимаю.
 Джура  взял  меня  за  плечо,  повернул,  и  мы  двинулись  вдоль
низкого  дувала.  Темнота  и  тишь  обострили  мое  зрение  и  слух,
я  ожидал  появления  кого-то  притаившегося,  ожидал  нападения
из  темноты,  и  вдруг  будто  что-то  толкнуло  меня  —  слева  я  за¬
метил  движение  на  земле,  будто  ползет  кто-то.  Замерев,  я  при¬
гляделся  внимательно  и  понял  —  это  была  тень  человека.
И  я  увидел,  откуда  падает  на  землю  эта  тень.
 Перед  нами  была  калитка.  Джура  без  скрипа  отворил  ее,  мы
вошли  во  двор,  приблизились  к  дому.  В  окошке  помаргивал  ого¬
нек;  человек  на  молельном  коврике  не  мог  увидеть  нас  —  он
сидел  спиной  к  нам  и  разговаривал  с  богом.
 Джура  кивком  указал  мне  на  человека,  и  мы  на  цыпочках
двинулись  к  двери.
 Сердце  мое  бешено  колотилось,  из-за  его  стука  я  не  слышал
наших  осторожных  шагов.  Не  услышал  их  и  Ураз  —  ни  когда
мы  тихонько  вошли  в  комнату,  ни  когда  Джура  словно  тень
скользнул  ближе  к  молельному  коврику  и  поднял  с  пола  мау¬
зер.  После  этого  Джура  вернулся  к  двери  и  сел,  скрестив  но¬
ги,  —  не  стал  мешать  Уразу  закончить  намаз.  Я  остался
стоять  —  боялся  шелохнуться.  Время  остановилось,  и  единствен¬
ное,  что  напоминало  о  жизни,  было  помаргивание  фитиля  в  коп¬
тилке.  Тогда  оживала  тень  Ураза.
 Наконец  Ураз  дочитал  молитву,  поворотился  налево,  выдох¬
нул:  «Суф*  —  и  замер:  увидел  нас.  И  что  маузера  нет  под  ру¬
кой,  тоже  увидел.  Он  не  пошевелился  и  не  сказал  ничего,  мол¬
чали  и  мы  с  Джурой.  Только  расширились  глаза  и  как-то  по¬
мертвело,  пустым  стало  обросшее,  с  густыми  усами  и  бородой
лицо,  словно  жизнь  ушла  с  него,  сжалась  где-то  внутри  Уразо¬
ва  тела...  Потом  я  увидел,  что  губы  Ураза  шевельнулись:  он
что-то  шептал.  И  будто  мы  для  него  исчезли,  сдуло  нас  слово,
обращенное  к  аллаху,  —  обернулся  направо  и  еще  раз  выдох¬
нул:  «Суф»  —  и,  завершая  намаз,  провел  по  лицу  ладонями.
 И  еще  какое-то  время  Ураз  сидел  неподвижно,  а  потом  вы¬
давил  зло:
 — 	Съел-таки  меня,  милиция!
 — 	Нет,  —  возразил  Джура.  —  Не  я,  ты  сам  съел  свою
жизнь.
 — 	Сейчас  уведешь?
 — 	Больше  некого  ждать.
 — 	Верно,  знаешь,  —  согласился  Ураз.  —  Тогда  мне  надо  по¬
прощаться  с  семьей.
 — 	Как  хочешь,  —  сказал  Джура,  —  только  ни  слова  о  том,
23

кто  мы.  Они  не  должны  знать,  что  ты  арестован.  Приехали  по
делу,  понятно?  Бежать  не  советую  —  ты  знаешь,  как  я  стреляю.
 — 	Что  ж  в  Тангатапды  —  промахнуться  боялся?
 — 	Коня  твоего  пожалел.
 — 	Да,  за  коня  сам  Худайберды  сто  баранов  давал  —  шут¬
ник!
 В  комнату  неслышно  вошла  женщина  —  одной  рукой  при¬
жимала  к  груди  ребенка,  другой  держала  блюдо  с  пловом.  Уви¬
дела  нас,  замерла,  испуганно  посмотрела  на  Ураза,  —  взгля¬
дом  спросила,  какие  распоряжения  будут.
 — 	Плов  в  чашку  положи,  я  еду,  —  сказал  Ураз  жене  и  гля¬
нул  на  Джуру,  тот  кивнул.  —  Да  поживее!
 Женщина  исчезла  неслышно,  как  и  появилась.
 Джура  кивком  показал  Уразу  на  дверь  —  пошли,  мол.  Мы
вышли  во  двор  —  Джура,  Ураз  и  за  ним  я.
 Женщина  уже  протягивала  мужу  мисочку  с  пловом,  завер¬
нутую  в»  румол  —  поясной  платок.  Склонив  голову,  она  спросила
еле  слышно:
 — 	Когда  ждать  вас?
 — 	Про  то  один  аллах  ведает,  —  сумрачно  бросил  Ураз  и  до¬
бавил  еще,  но  уже  мягче:  —  Береги  сына.
 Мы  вышли  из  кишлака;  я  вел  в  поводу  свою  клячу  и  жереб¬
ца  Ураза.
 На  дороге  Джура  подал  поводья  моей  лошади  Уразу:
 — 	Садись...  На  этой  далеко  не  уйдешь.
 Ураз  выругался,  но  поводья  принял.
 Потом  Джура  похвалил  меня:
 — 	Везучий  ты,  парень,  смотри,  какого  коня  получаешь...  —
Вороной  Ураза  нетерпеливо  бил  копытом.  —  Однако  садиться
погоди,  пока  Ураза  провожаем,  я  сам  на  его  жеребце  поеду...
 Джура  с  Уразом  неторопливо  двинулись  к  Алмалыку,  я  дер¬
жался  чуть  позади  и  слушал  их  разговоры.  Напряжение  охоты
еще  не  оставило  меня,  наверное,  оттого,  что  не  было  ему  нор¬
мального  выхода  —  погони  и  борьбы.  Честно  говоря,  я  никогда
не  думал,  что  поймать  басмача  так  просто,  —  ведь  мы  взяли
Ураза  без  труда,  без  выстрела,  можно  сказать,  голыми  руками.
Что  это  —  везение,  случайность?  Тогда  я  еще  не  знал  ответа...
 — 	Не  надо  было  мне  приезжать  сегодня,  —  как  бы  отвечая
на  мои  немые  вопросы,  пожаловался  Джуре  Ураз.  —  И  не  хо¬
тел  ведь  —  плохой  сон  видел,  будто  сын  мой  маленький  умер.
 — 	Значит,  долгая  жизнь  ему  суждена,  так  поверье  обещает.
 — 	Что  прячешься  за  поверье,  милиция,  говори  уж  прямо:
отсчитает  ему  аллах  от  моей  жизни!  —  Ураз  хохотнул  коротко
и  зло,  и  я  подумал:  все  же  надеется  убежать  —  и  потрогал
маузер  у  себя  на  боку...  —  А  ты,  однако,  ловкий,  милиция,  как
узнал  о  том,  что  приеду,  скажи,  а?  Молчишь...  Слыхал,  слыхал
о  тебе...
 — 	Ничего,  ты  не  хуже...  Три  раза  удирал,  я  не  мог  догнать...
 — 	Спасибо.  И  сегодня  ушел  бы,  да  задержался  дома...  Как
думаешь,  вас  дожидался,  а?  —  Ураз  снова  хохотнул  и  переме¬
24

нил  тон  на  угрожающий:  —  Но  помни,  милиция,  услышит  обо
мне  Худайберды  —  за  меня  одного  вас  тысячи  голов  по¬
ложат!
 — 	Неужто  так  страшен  он,  твой  хозяин?
 — 	Ты  не  знаешь  его,  милиция,  —  настоящий  дракон,  кого
хочешь  проглотит!  Ни  тебя,  ни  меня  не  пожалеет,  если  понадо¬
бится  ему...  Да...  Только  не  называй  его,  милиция,  хозяином
моим.  Сам  знаешь,  я  другой.  Я  сам  себе  хозяин.  На  коня  моего
можешь  сесть  —  на  меня  узду  не  накинешь!
 — 	Узда  тебе  не  нужна.  У  нас  каждый  себе  хозяин.
 — 	У  кого  это  —  у  вас?
 — 	У  тех,  кто  признает  власть  большевиков.
 — 	Ах  вот  ты  о  чем?  Не  пустословь,  зря  стараешься,  ми¬
лиция.
 — 	Никогда  не  пустословлю  —  сам  убедишься.  А  вот  басмач
как  может  быть  хозяином  над  собой?  Человек  может  быть
хозяин.  Басмач  разве  человек,  если  может  убивать,  грабить,  а,
Ураз?
 — 	Аллах  накажет  за  такие  слова,  милиция!  —  сердито  от¬
вечал  Ураз.  —  Басмачи  не  один  к  одному,  разные  бывают.
Худайберды  —  бай,  а  мои  и  отец  и  дед  пасли  стада,  я  и  сам
за  отарой  ходил!
 — 	Если  ты  чабан,  почему  с  баем  против  нас,  почему  кишла¬
ки  грабишь?
 — 	Это  вы  опоганили  наши  кишлаки,  растоптали  религию.  Ва¬
ми  правят  гяуры,  аллах  отступился  от  вас,  проклял...
 — 	Не  свои  слова  говоришь,  чабан.  Вот  это  пустословие...
Большевики  не  признают  имамов,  но  ты  слышал,  чтобы  мы
помешали  мусульманину  совершать  намаз?  Тебе  ведь  не  поме¬
шали,  Ураз,  подождали,  пока  кончишь.  Разве  не  так?  Ходи
себе  в  мечеть,  молись  на  здоровье,  но  чужого  не  трогай,  вот
наш  закон.  Чтобы  ни  богатых,  ни  бедных,  все  равны  —  вот  чего
мы  хотим.  Знаю,  ты  боишься  —  в  горах  спрятал  краденых  овец.
Все  равно  отберем,  Ураз,  если  сам  не  отдашь.  Отберем  и  отда¬
дим  в  кишлаки,  что  вы  ограбили,  в  Тангатапды  отда¬
дим,  беднякам,  чабанам,  каким  ты  был  раньше.  Вот  так,  Ураз.
А  насчет  веры  —  не  свои  слова  говоришь.  Очень  тебе  хочется,
чтобы  Туркестан  назвали  Мусульманабадом,  да?  —  Джура  по¬
смеялся  своим  словам  и  будто  невзначай  добавил:  —  Это  твой
курбаши  тебя  учит,  да?
 — 	Курбаши  делом  занят,  —  уже  спокойно  ответил  Ураз.  —
Так  говорит  Махкамбай.
 — 	Ого!  Жив,  значит,  Махкамбай,  отец  Худайберды?  А  я  слы¬
шал,  будто  умер  он...
 — 	Какая  плохая  разведка  твоя,  милиция!  И  как  узнал,  что
домой  заеду,  до  сих  пор  не  пойму!  Не-ет!  Махкамбай  жив...
И  почему  ты  говоришь,  милиция,  что  он  отец  Худайберды?  Кур¬
баши  не  сын,  приемыш  Махкамбая.  Болтают,  будто  Худайбер¬
ды  —  сын  Аппанбая.
 — 	Какого  Аппанбая?  Ты  не  ошибаешься,  Ураз?  —  торопли¬
25

во  переспросил  Джура,  и  я  услышал  тревогу  в  его  голосе  и
невольно  оглянулся.  Но  никого  и  ничего  не  было  видно  в  ночи,
и  только  цокот  копыт  по  дороге  нарушал  тишину.  За  разгово¬
рами  мы  перевалили  Бештерак  и  теперь  спускались  к  развали¬
нам  Селкельди;  по-прежнему  Джура  держался  рядом  с  Уразом,
а  я  чуть  поотстав.
 — 	Откуда  же  можно  знать  точно,  кто  чей  сын?  Эх,  мили¬
ция...  Был  такой  Аппанбай,  жил  в  Тойтюбе.  Давно,  лет  два¬
дцать  уже  минуло,  ушел  Аппанбай  в  Мекку  и  не  вернулся...
Говорят,  умер  по  пути  к  святым  местам.  И  будто  бы  Худайбер-
ды  —  его  сын,  только  родился  уже  после  отъезда  отца,  вскоре.
А  когда  еще  ребенком  был  несмышленым,  года  через  два  или
три,  Намаз-вор  разграбил  земли  Аппанбая,  сжег  там  все,  а  са¬
мого  Худайберды  и  мать  его  забрал  с  собой,  увез  в  Шагози.
Может,  мстил  за  что-то  Аппанбаю,  а  может,  выкупа  ждал.  И  до¬
ждался:  Махкамбай,  он  глава  соседнего  рода,  дал  большой
выкуп  и  забрал  к  себе  наследника  земель  Аппанбая  и  воспитал
его.  Может,  он  родственник  Аппанбаю  или  друг,  точно  не
скажу...
 — 	Нет,  не  может  того  быть,  ошибаешься  ты,  —  возразил
Джура.  —  Я  знаю  точно:  Аппанбай  ушел  в  хадж  через  год
после  смерти  жены.
 — 	Ну,  может,  младшая  жена  была  или  просто  женщина,  как
теперь  узнать?  Все  же  кто-то  родил  Худайберды  —  правда,
милиция?  Уж  это  я  знаю  точно,  ты  не  спорь...  —  засмеялся
Ураз.  —  Слушай,  а  почему  интересуешься?  Может,  и  ты  из  рода
Аппанбая?  Лицом  на  Худайберды  похож,  правда!  И  земли  бы¬
ли  бы  твои,  а,  милиция?  И  стада,  деньги!
 — 	Замолчи!  —  сердито  оборвал  его  Джура.  —  Не  говори
пустое.  Вспомни  лучше  —  от  кого  слышал  эту  историю?
 — 	Откуда  помнить?  Уши  есть,  вот  и  слышат,  что  кругом
болтают.  Но  такое  говорил  и  сам  Махкамбай!
 — 	А  кто  может  знать  точно?
 — 	Время  прошло,  милиция...  Намаз-вор  сжег  тогда  весь  киш¬
лак,  кто  уцелел  —  поразбежались,  не  осталось  никого  из  людей
Аппанбая,  пусть  земля  ему  будет  пухом...  Что  за  месть  была
у  Намаза,  не  знаю...
 — 	А  мать  Худайберды,  она  жива?
 — 	Ой,  милиция,  как  торопишься  допрашивать!  Боишься,
сбегу  по  дороге,  да?  Не  знаю  я  о  матери  его,  откуда  мне  знать...
Одни  говорили,  что  умерла,  другие  —  будто  Намаз-вор  убил  ее...
Не  знаю...
 Я  слушал  разговор  Джуры  с  басмачом,  мирный  и  почти  дру¬
жеский,  и  удивлялся:  зачем  Джуре-ака  история  мертвого  бая,
чем  интересно  прошлое  курбаши?..  Может,  и  его,  проклятого
Худайберды,  не  надо  будет  сажать,  когда  поймаем,  а?  Я  видел,
что  Джура-ака  почему-то  сильно  встревожен  и  взволнован,  что
забыл  он  и  о  дороге,  и  обо  мне,  а  главное,  о  том,  что  Ураз  мо¬
жет  попытаться  бежать.  Вдруг  нападет  на  нас?  Я  ощущал  непри¬
вычную  тяжесть  маузера  на  боку  и  прикидывал,  как  быть  и
26

что  делать,  если  Ураз  бросится  на  Джуру.  Уж  очень  близко
держался  к  нему!  Выбьет  из  седла,  и  вот  на  своем  коне,  и  по¬
минай  как  звали!
 Но  Ураз  вел  себя  мирно.  Если  и  не  был  увлечен  разговором,
как  Джура,  то  все  же  говорил  с  ним  не  как  с  врагом,  скорее
как  со  старым  знакомым  —  давно  не  виделись,  а  теперь  вот
встретились.
 — 	Откуда  знаешь  Аппанбая,  милиция?
 — 	Батрачил  у  него...  Он  и  в  хадж  брал  меня  с  собой.
 — 	Да  ну,  ты  и  хадж  совершил,  оказывается?  Где  же  твоя
зеленая  чалма?
 — 	Нету  ее...  Не  дошел  я  до  Мекки,  вернулся  с  полдороги.
 — 	Слушай,  может,  это  ты  убил  Аппанбая?
 — 	Ты  в  своем  уме,  а,  Ураз?  Да  я  в  то  время  бая  отцом  на¬
зывал,  благодетелем  считал.  Нет,  напали  курды,  я  один  остал¬
ся  в  живых,  случайно.  Но  Аппанбай  выехал  в  хадж  после  го¬
довщины  смерти  жены,  я  точно  помню.  Худайберды  ему
не  сын.
 — 	Не  знаю,  милиция.  Рассказал  тебе,  что  слышал.  Может,
кто  другой  знает  больше.  Будешь  в  Шагози,  найди  аксакала
Саксанбая,  он  самый  старый  в  кишлаке.  Спроси  у  него.
 Разговор  прервался.  И  снова  только  цокот  копыт  по  дороге  и
напряженная  тишина  вокруг.
 Мы  одолели  уже  больше  половины  пути  —  впереди  показа¬
лись  развалины  Селкельди.
 — 	Так  хочешь  узнать,  кто  мать  Худайберды?  —  будто  что-то
вспомнив,  спросил  вдруг  Ураз.
 — 	Ну?  —  Джура  быстро  повернулся  к  нему.
 — 	А  ты  у  него  самого,  у  Худайберды,  спроси!
 Джура  засмеялся  облегченно.
 — 	А  что  ж...  Когда  поймаем,  обязательно  спрошу!
 — 	Нет,  милиция,  не  поймаешь  его.  Или  сбежит,  или  тебе
ребра  своим  кинжалом  пощекочет...  Лучше  сейчас  спроси,  не
откладывая.
 — 	Поиздеваться  хочешь  надо  мной,  Ураз,  да?
 — 	Нет,  зачем,  слово  даю,  можешь  спросить.  Через  неделю
свадьба  его,  женится  Худайберды.  Пойди  на  свадьбу  и  спроси.
Хочешь,  поведу  тебя?
 Джура  не  ответил,  повернулся  к  Уразу,  пристально  посмотрел
на  него  —  и  все.  Тогда  Ураз  сказал:
 — 	Зря  обижаешься,  милиция.  Я  не  сбегу.  Хотел  бы  уйти  —
зачем  тогда  вернулся  от  границы?  Я  ведь  не  дурак,  знаю,  что
только  Натан  мог  сказать  обо  мне.  Басмачи  недолго  продержат¬
ся,  я  понимаю.  Уходить  не  хочу.  Что  скажешь  на  это?
 — 	Подумаю,  —  ответил  Джура.
 Дальше  ехали  молча.  В  Селкельди  остановились,  втроем
съели  плов,  что  завернула  и  дала  с  собой  Уразу  жена,  и  снова
в  путь.
 С  восходом  солнца  мы  въехали  в  Алмалык.
 27

V
 Дверь  комнаты  отворилась,  вошел  быстрым  шагом  Зубов,  по¬
здоровался  с  нами  за  руку,  кивком  указал  на  Ураза  —  тот  си¬
дел  на  стуле  у  стены,  опустив  голову,  —  только  блеснул  вдруг
настороженный  взгляд  и  опять  пропал,
 — 	Это  и  есть  Ураз?  С  виду  точно,  басмач.  Намучились
с  ним?
 — 	Нет,  —  ответил  Джура.
 Зубов  обратился  ко  мне:
 — 	Шукуров!..
 — 	Сабир,  —  вставил  я.
 — 	Да,  Сабир.  Что  скажешь?
 — 	То  же  самое,  товарищ  Зубов.  Не  сопротивлялся.  Мы  при¬
шли  —  он  намаз  совершал.
 — 	Ну  вот,  а  говорят,  религия  —  опиум.  Все  же  иногда  по¬
могает.  Только  кому  —  большевикам!  —  Зубов  сел,  повернулся
к  Уразу:  —  А  ты,  друг  ситный,  рассказывают,  обещал  меня
повесить,  а?  Что  же  теперь  делать  будем?
 Ураз  не  поднял  головы,  молчал.
 — 	Глупый  ты,  парень!  Чабан,  а  связался  с  басмачами!  Что
они  тебе  —  жизнь  сытую,  вольную  дали,  в  доме  и  семье  мир
и  достаток?  Или  таких  же,  как  ты,  чабанов  грабить  нравится?
А  может,  хочешь  добиться  возвращения  бая  Абдукадыра,  для
него  овец  в  горах  сохраняешь,  а,  Ураз?  Да,  наградил  тебя  ал¬
лах  хорошим  ростом,  но  пожалел  наградить  хорошим  умом...
Османов!
 В  комнату  вошел  солдат-конвойный.
 — 	Уведи,  —  Зубов  показал  на  Ураза  и  добавил,  когда  тот
поднялся:  —  Подумай  до  завтра,  завтра  еще  поговорим.
 Мы  все  глядели  на  Ураза:  он  сник,  плечи  опустились,  лицо
посерело.  Я  так  и  не  видел  в  нем  врага  и  остро  пожалел  его:
была  б  моя  воля,  сейчас  же  и  отпустил  бы.
 У  двери  Ураз  задержался  и,  не  оборачиваясь,  буркнул:
 — 	Милиция,  миску  жене  верни,  в  хозяйстве  нужна.
 — 	Верну,  не  беспокойся,  —  сказал  Джура.
 Ураз  вышел,  за  ним  конвойный.
 — 	Ия  пойду,  —  Зубов  поднялся.  —  В  Тангатапды  хлеб  от¬
правляем,  люди  там  голодают.  Весь  скот  увели,  сволочи...  Обоз
с  охраной  пойдет...  А  вы  отдыхайте.  Шукуров!
 Я  не  ответил.
 — 	Да,  Сабир,  —  поправил  себя  Зубов.
 — 	Слушаю!  —  Я  поднялся.
 — 	Как  гнедой  Ураза  —  нравится?
 — 	Здорово!  —  обрадовался  я.
 — 	За  удачное  выполнение  задания  получай  награду  —  коня
Ураза  передаем  тебе!
 — 	Спасибо,  товарищ  Зубов!
 — 	Только  смотри  —  Уразова  жеребца  знает  вся  округа,  и
наши  и  не  наши.  Заметен  станешь.  Не  испугаешься?
 28

— 	Нет.
 — 	Молодец.  Правильно,  —  одобрил  Зубов  и  вышел.
 — 	Ну  что,  пойдем  соснем  немного,  Сабир,  —  предложил  Джу¬
ра.  —  Ты  иди  ложись,  а  я  задам  корм  лошадям  и  тоже  на
боковую.  Да,  миску  вот  захвати,  надо  будет  вернуть  жене  его...
 Радужное  настроение  мое  тут  же  исчезло,  а  осталась  жалость
и  как  бы  недоумение:  ведь  утром  сегодня  по  дороге  втроем  ели
из  этой  миски  плов,  а  сейчас  хозяин  ее  уже  в  тюрьме,  и  что
ждет  его?  Я  вспомнил  молчаливую  покорную  женщину  с  ре¬
бенком  на  руках,  ее  тихое:  «Когда  ждать  вас?»  —  и  мне  еще
больше  стало  жаль  Ураза.  Я  и  не  задумался  о  том,  что  пода¬
рок  командира,  доставивший  мне  столько  радости,  —  гнедой
жеребец  Ураза  —  был  для  него  куда  дороже  глиняной  миски.
Жалость  заставила  меня  спросить:
 — 	Джура-ака,  что  будет  с  Уразом?
 Джура  ответил  не  сразу.  Помолчав,  сказал,  будто  размышлял
вслух:
 — 	Что  будет  с  Уразом,  решит  он  сам,  все  от  него  зависит.
 И  опять  я  не  понял  Джуру.  Но  почувствовал,  что  он  тоже
думает  об  Уразе  и,  значит,  все  должно  быть  по  справед¬
ливости,  и  это  успокоило  меня.
 Конечно,  мне,  комсомольцу  и  чекисту,  вряд  ли  стоило  жалеть
басмача.  Попадись  мы  с  Джурой  бандитам  Худайберды,  нас
бы  не  пощадили,  и,  может  быть,  именно  Ураз  расстрелял  бы
нас.  Ведь  он,  оказывается,  обещал  повесить  Зубова.  И  почему
повесить  —  пули,  что  ли,  пожалел  для  большевика?  Но  все
же,  несмотря  ни  на  что,  —  может,  оттого,  что  мы  так  легко  за¬
хватили  Ураза  и  он  не  сопротивлялся,  может,  оттого,  что  он  не
держался  врагом  и  рассказывал  Джуре  все,  что  тот  хотел  услы¬
шать,  —  во  мне  не  было  ненависти  к  Уразу,  а  была  только  жа¬
лость,  и  я  видел,  что  и  Джура,  похоже,  думает  так  же,  как  я...
 Когда  я  вошел  в  комнату  Джуры,  а  теперь  и  мою,  я  уви¬
дел,  что  для  меня  поставили  уже  кровать  у  окна.  Я  снял  са¬
поги,  растянулся  поверх  одеяла,  но  сон  не  шел  —  перед  глаза¬
ми  сменялись  картины  нашей  ночной  поездки.  Ураз,  его  жена
с  ребенком  и  ее  умоляющее  и  робкое  лицо,  развалины  Селкель-
ди,  разговор  Джуры  с  Уразом...  Кто  такой  Аппанбай?  А  Мах-
камбай?  Зачем  Джуре  прошлое  курбаши  Худайберды,  имя  его
матери?
 Пришел  Джура,  увидел,  что  лежу  с  закрытыми  глазами,  и  сам
тихонько  лег  —  я  услышал,  скрипнула  кровать.
 ...Да,  конечно,  Худайберды  долго  не  продержится  —  если  не
убьют  в  перестрелке,  так  скоро  поймают...  Наше  дело  —  защи¬
тить  кишлаки  от  басмачей,  дать  людям  возможность  жить
в  мире  и  спокойствии.  Зачем  тогда  Джуре  мать  курбаши?
 Конечно,  нелепо  думать,  что  Джура  не  наш  в  душе,  враг.
Если  бы  так  —  разве  захватил  бы  Ураза?  Или,  на  худой  ко¬
нец,  мог  ведь  дать  ему  бежать,  возможностей  сколько  хочешь
по  дороге  было.  Но  нет.  И  Ураз  все-таки  говорил  с  ним  не  как
со  своим...  А  ведь  что-то  переменилось  в  Джуре,  когда  поймали
29

Ураза,  что-то  с  ним  произошло,  задумчивый  стал  —  я  же  вижу.
И  сейчас  вот  не  спит  —  ворочается  с  боку  на  бок.  А  вот  и  сел,
нашарил  спички,  закурил.  Едкий  дым  махорки  поплыл  по  ком¬
нате,  и  я  закашлялся.
 — 	Разбудил  тебя?  Прости,  не  спится  мне  что-то.
 — 	Да  я  и  не  спал,  дремал  только...
 — 	Закурить  хочешь?
 — 	Нет.
 — 	И  правильно,  рано  тебе...  А  я  прежде  закладывал  нас1
под  язык,  да  Зубов  отругал.  Тогда  курить  стал,  но  редко,  только
если  устал  очень.  А  чего  не  спишь?
 — 	Да  так  просто...  А  вы?
 — 	Хочу  полежать,  не  думать  ни  о  чем,  а  не  получается,  все
мысль  за  мысль  цепляется,  уводит  далеко...  Тебе  сколько  лет?
 — 	Семнадцать.
 — 	Э-э,  ребенок  еще  совсем.  Какие  у  тебя  заботы,  какие  ду¬
мы  —  ты  спать  должен  спокойно.  —  Джура  вздохнул,  помол¬
чал.  —  А  мне  вот  сорок  шестой.  И  нет  покоя.  И  не  было...
Лежу,  ворошу  в  памяти  прошлое...  Мысли  —  такая  штука,  брат:
дашь  им  власть  над  собой  —  высохнешь,  живой  жизни  видеть
не  будешь.  Да,  а  в  твои  годы  я  женат  уже  был...  Мог  бы  и  де¬
тей  иметь  —  старше  тебя  мог  сын  у  меня  быть...  Да  не  судил
бог...
 — 	А  жена  ваша...  она  умерла?
 — 	Не  знаю,  брат,  ничего  не  знаю  о  ней...  —  Джура  снова
чиркнул  спичкой,  затянулся.  —  Может,  умерла,  а  может,  и  не
умерла  и  живет  где-то...
 Я  не  спрашивал  больше  ничего,  чувствовал  —  Джура  не  до¬
говорил,  но  хочет  рассказать  еще  что-то...  Он  молча  курил,
думал  —  где-то  далеко  был  в  мыслях  своих,  потом  стал  про¬
должать:
 — 	Я  тебе  говорил  в^ера  —  сам  я  из  Тойтюбе,  там  и  родился
и  вырос  там.  Но  родителей  своих  не  помню...
 Да,  в  тот  день  я  услышал  от  Джуры  много  удивительного,
его  рассказ  растревожил  меня,  заставил  задуматься  над  тем,
что  казалось  простым  и  ясным,  и  еще  над  тем,  о  чем  раньше
не  думал  вовсе...  Наверное,  именно  в  тот  день  что-то  переме¬
нилось  во  мне,  и  я  стал  понимать  понемногу  ход  мыслей  и  по¬
ступки  человека,  ставшего  для  меня  старшим  братом.
 Я  слушал  историю  его  скитаний,  уносился  вместе  с  ним  в  да¬
лекие  сказочные  города  и  одновременно  вглядывался  в  его  ску¬
ластое  смуглое  лицо,  покрытое  сеткой  морщин,  подобно  трес¬
нувшей  от  безводья  земле,  ловил  взгляд  печальных  глаз  и  вби¬
рал  —  что-то  щемяще  откликалось  во  мне,  —  слушал  его  голос,
задумчивый  и  грустный,  напомнивший  мне  звуки  двухструнного
тамбура,  вытесанного  из  грубого  дерева.  И  если  не  умом  еще
мальчишеским,  то  сердцем  я  был  уже  с  этим  человеком...
 1  Н  а  с  —  род  табака.
 30

А  на  шее  у  него,  справа,  я  заметил  рубец  —  след  пули.  Ошиб¬
лась  она  всего  на  палец...
 — 	Мать,  рассказывали,  умерла  после  того,  как  родила  ме¬
ня,  —  продолжал  Джура-ака,  —  а  что  с  отцом  сделалось,  так
и  не  узнал  я:  одни  говорили,  будто  настигли  его  в  степи  и  ра¬
зорвали  волки,  другие  —  что  бай,  обнаружив  пропажу  овец,
в  хозяйском  гневе  забил  отца  насмерть  —  в  тот  год  рано  при¬
шли  холода  и  стада  в  горах  гибли...  Как  было  на  самом  деле  —
кто  расскажет?  И  первое,  что  помню  о  детстве,  не  родители,
а  то,  как  прислуживал  Аппанбаю,  на  побегушках  был,  его  за
отца  и  владыку  моей  жизни  почитал.  Голодать  мне  не  при¬
шлось  —  в  байском  большом  доме  жили  сытно,  оставалось  мно¬
го  и  мне,  и  другим  слугам,  и  собакам.  Служба  такая  —  ни
днем  ни  ночью  покоя  не  знал,  все  бежать  куда-то  приходилось,
и  каждый  надо  мной  был  хозяин,  имел  власть  позвать  и  при¬
казать.  А  я  был  быстрым  и  ловким,  даже  среди  ночи  легко
просыпался  от  малейшего  шума,  бежал  на  зов  как  послушный
пес,  поэтому  меня  оставили  в  услуженье  при  доме,  когда  сверст¬
ники  мои  отправились  со  стадами  в  горы.
 Почему  я  говорил  Уразу,  что  умерла  жена  Аппанбая,  —  по¬
мню  ее  и  помню,  как  умерла,  с  неделю  всего  и  похворала.
А  я  уже  с  тебя  вырос,  семнадцать  минуло.  Да,  так  она  была
даже  грамотной,  хотя  и  злая  очень...  Своих  детей  учила  сама,
а  я  слушал  и  тоже  понемногу  ума  набирался.  Так  научился  чи¬
тать  и  писать.
 Когда  она  умерла,  бай  не  взял  новую  жену,  а  эта  жена  на
моей  памяти  была  у  него  единственной,  не  как  у  других  бога¬
тых  людей.  Стар  он  был  уже  —  семь  десятков  минуло.  А  мо¬
жет,  имущество  не  хотел  делить,  все  детям  оставлял...  Кто  его
знает...  Помню  еще  —  ходил  он,  покривившись  на  левый  бок:
до  смерти  любил  бай  козлодрание,  и  сам  раньше  участвовал,  я
где-то  в  Туркестане  упал  с  лошади,  сломал  себе  несколько  ре¬
бер...  Так  и  остался  он  жить  один,  мой  старый  скособоченный
бай:  новой  жены  не  взял,  а  после  годовщины  смерти  старой
выдал  дочь  замуж  в  Фергану,  сына  женил  и  отправил  в  Таш¬
кент,  слуги  постепенно  разбрелись  кто  куда,  и  остались  в  боль¬
шом  байском  доме  мы  с  ним  вдвоем:  я  прислуживал  ему,  а  он
не  выходил  на  люди  и  все  книжки  читал...  Хозяйство  свое  боль¬
шое  передал  сыну.
 Однажды  утром  бай  позвал  меня  и  сказал  ласковые  слова:
 — 	Джурабай,  сынок.  Отец  твой  хорошо  служил  мне,  мать
тоже.  Да  будет  земля  им  пухом!  И  тобой  я  тоже  доволен.  —
Я  испугался,  понял  так:  прогонит  сейчас  меня  бай,  а  у  меня
ни  дома,  ни  близких,  ни  денег,  и  не  выезжал  я  никуда,  кроме
как  сопровождая  своего  бая  в  недалеких  поездках...  Куда  пой¬
ду,  что  есть  буду,  где  голову  приклонить  смогу?..  Но  оказалось,
ошибся  я:  речь  бай  повел  о  другом.  —  Вырос  ты  уже...  Сколь¬
ко  ж  тебе  лет?
 31

— 	Семнадцать,  бай-ата.
 — 	Смотри,  какой  молодец!  —  обрадовался  бай:  чем-то  я  ему
угодил.  —  Молодец,  сынок!  В  семнадцать  я  уже  был  отцом.
Теперь  и  тебя  хочу  женить.  Что  скажешь  на  это?
 Что  я  мог  сказать,  привыкший  не  прекословить  баю?  Опустил
в  смущении  голову  и  молчал.
 — 	Я  так  и  знал,  что  ты  согласен!  —  засмеялся  бай.  —  Ну,
теперь  иди  занимайся  своим  делом,  а  я,  когда  надо  будет,  рас¬
поряжусь.
 Через  неделю  мулла  совершил  свадебный  обряд;  лицо  жены
моей  было  скрыто  под  волосяной  сеткой  —  чачваном,  и  я  так
и  не  видел  ее,  пока  мы  не  остались  одни  в  комнате,  выделенной
нам  баем  в  своем  доме;  если  бы  жена  моя  вышла  из  комнаты,
я  не  смог  бы  отыскать  ее  среди  других  женщин.
 И  вот  мы  —  моя  жена  и  я  —  сидим  в  разных  углах  и  не
знаем,  о  чем  говорить.
 Я  сказал  «жена»,  но  на  самом  деле  это  был  живой  дрожащий
комок  под  цветастым  платком  —  ни  лица,  ни  фигуры  не  раз¬
глядеть.  Наконец  я  спросил,  от  смущения  голос  мой  звучал
сердито:
 — 	Как  тебя  зовут?
 Жена  что-то  прошептала,  я  не  расслышал  и  переспросил,
подойдя  к  ней  ближе.
 »  —  Ортикбуш...  —  голосок  ее  звучал  нежно,  и  я  порадовался
этому  —  нежно  со  мной  еще  никто  никогда  не  говорил,  но  тут
же,  сообразив,  что  именно  означает  ее  имя  (а  «ортик»  значило
«лишнее»),  спросил  обеспокоенно:
 — 	Почему  так  назвали?  Что  на  тебе,  нарост  какой-нибудь?
 Жена  задрожала  в  испуге,  склонила  голову,  будто  кивнула.
 — 	Покажи,  —  сказал  я  и  легонько  толкнул  ее  в  плечо.
 Жена  выпростала  из-под  платка  руку,  и  я  стал  ее  разгля¬
дывать:  смуглая,  на  запястье  тонкий  серебряный  браслет,  а
у  мизинца  я  увидел  маленький  бугорок  —  нарост  величиной
с  фасоль.  Я  успокоился.
 — 	Это,  да?
 Жена  закивала  головой.
 — 	А  я  уж  подумал,  что  у  тебя  два  носа!  —  засмеялся  я  об¬
легченно  и  несильно  потянул  за  платок:  —  Сними,  посмотрю
на  тебя.
 — 	Нет,  нет!  —  быстро  и  испуганно  прошептала  Ортик  и  еще
туже  завернулась  в  платок  и  руку  убрала.
 — 	Что  ж  ты  делаешь?  —  удивился  я.  —  Боишься?  Бояться
чужих  надо,  а  я  ведь  муж  твой,  Джура  меня  зовут.
 — 	Я...  я  знаю...  Только...  вы  бросите  меня,  —  жалобно  ответи¬
ла  Ортик  и  всхлипнула.
 — 	Ты  что,  сумасшедшая,  да?  Почему  так  думаешь?  И  я  же
не  байский  сын,  чтоб  иметь  четырех  жен...
 — 	Вы  не  знаете  обо  мне...  Бай-ата  не  сказал  вам...  Он  в  хадж
собирается  и  вас  с  собой  берет...
 Новость  ошеломила  меня.  В  хадж,  значит,  в  Мекку?  Бай-ата
32

собрался  поклониться  святым  местам?  Такая  поездка  могла  рас¬
тянуться  на  годы,  это  я  понимал.  И  почему  бай  ничего  не  сказал
мне,  а  Ортик  знает?  Но  задумываться  над  этим  я  не  стал,  а
решив,  что  особенного  худа  от  такого  путешествия  произойти
не  может,  наоборот,  это  счастье  выпало  мне  —  посетить  святые
места,  носить  потом  зеленую  чалму  и  пользоваться  уважением
и  почетом  среди  людей,  —  начал  успокаивать  жену:
 — 	Ну  и  что  ж  такого?  Отправлюсь  в  хадж  с  баем-ата,  с  ним
и  вернусь,  не  пропаду.  Ты  что,  боишься,  что  не  дождешься
меня?
 — 	Нет...  Сколько  скажете  —  буду  ждать...
 — 	Так  чего  же  плачешь? 	у
 — 	Привезете  из  хаджа  еще  жену...
 Я  рассмеялся  от  души:
 — 	Вот  это  сказала,  ну,  ты  действительно  сумасшедшая!  Как
же  возьму  вторую,  зачем  мне,  если  и  тебя  не  знаю,  как  про¬
кормить!
 От  этих  слов  Ортик  успокоилась,  перестала  всхлипывать  и
сама  подняла  платок,  открыла  лицо.  Я  ахнул  —  такой  она  по¬
казалась  мне  красивой.  Много  ли  я  видел  женских  лиц,  не  за¬
крытых  чачваном?  Сколько  времени  прошло  с  тех  пор  —  счи¬
тай  сам,  идет  мне  сорок  шестой...  Многое  забыл,  лица  ее  ясно
не  помню...  Но  голос  и  глаза  —  будто  сейчас  она  рядом...  Зна¬
ешь,  как  у  газели,  —  круглые,  добрые,  доверчивые,  только  за¬
плаканные...
 Джура-ака  вздохнул  и  принялся  сворачивать  самокрутку;  по¬
том  закурил  и  долго  молчал;  а  я  с  жадностью  ждал,  когда  он
начнет  рассказывать,  что  было  дальше.
 — 	Всего  два  дня  пробыли  мы  вместе,  два  дня  и  две  ночи.
А  на  третий  собрала  моя  жена  Ортикбуш  свои  узелки  и  отправи¬
лась  на  арбе  в  кишлак  Шагози  —  там  выделил  нам  Аппанбай
участок  земли  с  домом.  А  сам  бай  в  тот  же  день  выехал  в  Са¬
марканд,  и  я  сопровождал  его.
 Если  бы  аллах  дал  людям  возможность  знать  наперед,  если
бы  я  хоть  на  секунду  мог  заглянуть  в  будущее,  я  забрал  бы
жену  и  бежал  с  ней  куда  глаза  глядят.  Но  знать,  что  случится
завтра,  человеку  не  дано,  да  я  и  не  беспокоился  о  том,  что
ждет  меня  и  мою  жену,  а  просто  радовался  путешествию.  Кто
же  не  хочет  посмотреть  дальние  страны,  а  слова:  Мекка,  Ме¬
дина,  Каир,  Багдад—звучали  для  меня  сладкой  музыкой.  Бай  ска¬
зал  мне,  что  поездка  займет  года  полтора.  Ну  что  ж!  А  вер¬
нусь,  и  меня  будет  ждать  свой  надел  земли  и  свой  дом,  хоть
и  жалкий,  но  свой,  и  будет  ждать  жена.  Я  был  весел,  а  Ортик
плакала.  Чувствовала  она,  что  не  увидимся  мы  больше,  или  про¬
сто  жаль  было  провожать  мужа  и  оставаться  одной  —  не  знаю,
только  ревела  она  всю  последнюю  ночь.  Я  успокаивал  ее  —  не
помогло,  уговаривал  —  не  вышло,  тогда  я  рассердился:
 — 	Что  я,  на  казнь  собираюсь?  Вернусь  же,  никуда  не  денусь!
Глупай,  ты  радоваться  должна  —  муж  хаджой  сделается!
 — 	Не  нужен  мне  хаджа,  мне  вы  нужны!
 3  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6
 33

—  Хорошо,  хорошо,  не  плачь.  Землю  и  дом  тебе  оставляю,
и  все,  что  бай-ата  к  свадьбе  подарил,  —  благодари  аллаха!
 Ортикбуш  видела  мою  злость  и  не  плакала,  и  не  просила  боль¬
ше.  Утром  тихо  собралась  и  уехала,  а  я  не  сказал  ей  на  про¬
щанье  ласкового  слова.  До  сих  пор  об  этом  жалею.  Да,  семна¬
дцать  мне  было...  Не  понимал  ничего...
 Пробыли  мы  с  баем  в  Самарканде  неделю,  потом  отправились
в  Термез.  Там  мы  встретились  с  друзьями  Аппанбая  и  их  слу¬
гами:  друзья  бая  были  богаты,  как  и  он,  и  так  же  стары  и
остаток  жизни  решили  посвятить  угодным  богу  делам.  Всего  нас
отправилось  в  дорогу  десять  человек.
 С  такими  набитыми  карманами,  как  у  этих  баев-паломников,
путешествовать  было  легко  и  приятно;  приходилось  нам  ехать
и  на  лошади,  и  на  верблюде,  а  то  и  пешком  шли,  но  не  муча¬
лись,  а  в  селениях  богатых  паломников  всегда  ожидали  и  еда,
и  ночлег,  и  лошади.
 Аппанбай  прочитал  за  свою  жизнь  много  разных  книг,  счи¬
тался  человеком  знающим  и  вел  себя,  как  подобало  баю  ученому.
Поэтому  мы  то  и  дело  задерживались  в  пути  —  поклонялись
могилам  святых,  осматривали  славные  своей  историей  города.
В  Кабуле,  у  могилы  Бабура,  Аппанбай  сам  читал  Коран,  а  по¬
том  устроил  жертвоприношение  в  пользу  бедных  и  сирых  мира
сего.  В  Герате  то  же  повторилось  у  могилы  шейха  Убайдуллы...
И  вот,  двигаясь  так  неторопливо,  выехав  из  Самарканда  осенью,
мы  только  весной  достигли  Каира.
 Этот  город  даже  после  Дамаска  и  Багдада  казался  великим
и  святым  —  всюду  мечети,  святые  места,  паломники,  тонкие
минареты  наперегонки  тянутся  к  небу...  Среди  арабов  в  белых
тюрбанах  мы  казались  в  своей  привычной  одежде  пришельца¬
ми  с  другой  стороны  земли...
 Недолго  оставались  мы  в  Каире  —  совершили  намаз  в  мече¬
ти  Хазрата  Амира,  у  могилы  Кандбея  прикладывались  лицами
к  камням  лилового  и  розового  цвета,  куда  ступала  нога  пророка
Мухаммеда,  и  плакали,  ощущая  себя  причастными  святости  ме¬
ста  и  очищаясь  душой...  И  все  остальные  дни  тоже  прошли
в  молитвах  и  паломничествах  к  святым  местам.  Правда,  мо¬
литвами  больше  занимались  наши  хозяева,  баи,  а  мы,  слуги,
старались  угодить  им  и,  чуть  бай  кашлянет,  уже  были  на
ногах.  Отдыхать  нам  было  некогда  что  на  родине,  что  в  Каире,
но  глаза  и  уши  были  при  нас,  и,  пока  хозяева  отдыхали  от
молитв,  мы  выходили  на  улицы  города  и  слушали  и  смотрели
на  чужую  жизнь.  И  знаешь,  что  я  тебе  скажу,  брат,  —  везде
она,  жизнь,  одинакова  —  что  у  нас  была,  что  за  морем.  И  там,
в  святых  местах,  бай  остается  баем,  бедняк  —  бедняком.  Видел
я  дома  в  золотых  узорах,  видел  богатые  мечети  —  минареты  их
держат  купол  неба,  —  но  бедняка  там  не  встретишь,  не  по¬
смеет  он  молиться  аллаху  в  такой  мечети.  Товары  на  базарах
роскошные  и  тоже  байские  —  продавцы  зазывают  тех,  что  по¬
богаче.
 А  бедняк  сидит  под  жарким  солнцем  у  ворот  базара  или  на
34

узкой  улочке  —  проедет  извозчик,  его  пылью  обдаст,  или  на
кладбище  сидит  —  знаешь,  в  Каире  много  кладбищ,  считай,
за  каждой  мечетью...
 И  вот,  побывав  в  Багдаде  и  Дамаске,  Аппанбай  и  его  спут¬
ники  двинулись  наконец  к  Медине.  Два  дня  караван  наш  шел
через  пески  —  ни  единого  деревца  кругом,  ни  тени...  Намучи¬
лись  мы...  К  вечеру  второго  дня  приблизились  мы  к  селению,
заброшенному  и  бедному;  видел  Селкельди?  —  очень  похоже.
Арабы-проводники  советовали  остановиться  здесь  на  ночь,  вид¬
но  было,  чего-то  опасались.  Аппанбай  решил  заночевать.  Хо¬
зяева  устроились  в  доме  с  исправной  крышей,  а  мы,  слуги,
улеглись  кто  где  в  каком-то  дворе.
 И  вот  тут,  в  заброшенном  селении  в  песках,  и  настигла  нас
беда,  и  с  ночи  той  жизнь  моя  круто  переменилась.
 Только  я  задремал,  слышу  —  выстрелы,  и  близко.  Я  вско¬
чил,  выбежал  на  улицу  —  какие-то  всадники  летят,  стреляют  на
ходу.  Араб,  вожатый  каравана  нашего,  бежит  от  них,  и  успел
я  услышать,  как  кричал  он:  «Курды,  курды...»  Тут  меня  уда¬
рило  под  ухом  —  и  больше  ничего  не  помню.
 Очнулся  —  вижу,  светает  уже.  Лицо,  шея,  рубаха  на  мне  —
все  в  крови.  Стал  кричать,  звать  попутчиков  своих  —  тишина,
никто  не  отзывается.  Бросили  меня?  Одного  в  пустыне?
 Поднялся  я  кое-как,  на  шее  рана  болит,  голова  раскалывает¬
ся...  Доплелся  до  того  дома,  где  остановились  хозяева,  баи
наши,  вошел  —  ив  глазах  у  меня  помутилось,  повалился  я
снова  на  землю.
 Когда  в  себя  пришел,  заплакал  я  —  от  страха,  от  бессилия,
от  жалости  к  себе  заплакал.  А  хозяин  мой  Аппанбай  и  спут¬
ники  его  лежали  в  крови:  тут  же,  в  доме,  и  прикончили  их
бандиты...  «Бай-ата!»  —  звал  я  и  плакал,  но  никто  не  отозвался
мне.  Тогда  я  понял  наконец,  что  один-единственный  остался
в  живых  в  пустом  селении  среди  пустыни...  А  где-то  за  песками,
за  горами,  за  морями  ожидал  меня  клочок  земли  в  кишлаке
Шагози  и  домик  на  нем,  а  в  домике  —  жена  моя  Ортикбуш...
 Страх  гнал  меня  от  мертвецов,  но  что  делать,  куда  идти,  я  не
знал.  Солнце  начало  припекать,  рана  болела,  я  шатался  от  сла¬
бости...  Наконец  —  будь  что  будет  —  я  решил  возвращаться
назад,  к  селению,  где  остановились  мы  прошлой  ночью,  до  него
был  день  пути  по  караванной  дороге.
 Как  я  добрался  до  того  селения,  не  помню,  в  голове  звон
стоял,  на  глазах  пелена...  Но  вид  мой,  рана  и  окровавленная
рубашка  не  удивили  там  никого,  и  никто  мне  не  посочувствовал.
Видно,  привыкли  уже  к  такому.  Но  все  же  дали  мне  умыться,
накормили,  напоили...  Пуля,  оказывается,  прошла  под  ухом  и
только  задела  шею.  Я  упал,  и  это  меня  спасло...
 Назавтра  на  двух  верблюдах  я  и  еще  двое  мужчин  отправи¬
лись  к  злосчастным  развалинам.  Похоронили  моего  бая,  его  по¬
путчиков,  и  слуг,  и  проводников...  Прочитали  заупокойную  мо¬
литву.  И  вернулись  обратно...
 Бандиты  взяли  все,  ограбили  нас  до  нитки.  У  меня  не  было
3*
 35

с  собой  ни  гроша.  Я  понимал,  что  надо  выбираться  из  пустыни,
добраться  до  города,  но  как,  с  кем?  Что  будет  со  мной,  как  вер¬
нусь  на  родину?  Ведь  без  денег  никуда,  путешествовать  за  три-
девять  земель  могли  только  баи...
 Прожил  я  так  неделю,  не  зная,  куда  идти,  и  тут,  на  мое  сча¬
стье,  остановился  в  селении  караван,  направлявшийся  из  Медины
в  Багдад.  Жители  упросили  караванбаши,  и  тот  согласился  взять
меня  с  собой,  поставив  условием,  что  я  пойду  пешком  и  буду  по¬
гонять  верблюдов.  За  это  караванбаши  обещал  кормить  меня.  Но
и  такому  случаю  я  был  рад.
 И  вот,  слабый,  отощавший  и  с  побитыми  ногами,  пришел
я  в  Багдад.  И  понял  тут,  что  никому  не  нужная  я  букашка
в  огромном  этом  муравейнике,  что  никто  не  спросит  меня,  кто
я  и  откуда,  что  у  всех  своп  заботы,  и  если  я  помру  с  голоду,  то
туда  мне  и  дорога.
 Я  дошел  с  караваном  до  базара,  и  здесь  караванбаши  отпу¬
стил  меня.  Я  поклонился  ему,  поблагодарил  —  он  сделал  для
меня  что  мог.
 Так  я  оказался  на  багдадском  базаре.  Тут  мог  насытиться  лю¬
бой  глаз  и  истощиться  даже  бездонный  карман,  душу  челове¬
ческую  и  то  можно  было  б  найти  —  только  заплати.
 Что  такое  деньги,  какое  это  проклятие  рода  человеческого,
только  на  багдадском  базаре  понял  я.  Аппанбай  ведь  не  платил
мне  деньгами,  только  кормил  да  одевал  кое-как.  А  тут  узнал  я,
что  деньги  —  это  мать  и  отец,  есть  деньги  —  весь  мир  твой,  нет
денег...  Видел  я  на  базаре  купцов,  что,  потеряв  богатство,  кон¬
чали  с  собой,  не  могли  пережить.  Видел  и  таких,  что  богатством
были  равны  шаху.  А  на  меня,  нищего,  безъязыкого,  и  не  смотрел
здесь  никто  —  кому  я  был  нужен!  Торговые  люди  искали  одного:
удачи,  денег,  богатства.  Деньги  —  вот  был  их  пророк,  базар  —
их  Мекка.  И  в  этой  Мекке  я  должен  был  найти  себе  кров  и  еду,
если  хотел  выжить.
 ...Я  шел  за  стариком  или  старухой  и,  когда  они  нагружались
покупками,  предлагал  донести  корзины  до  дому.  Одни  соглаша¬
лись,  другие  с  руганью  гнали  меня  и,  кряхтя,  тащили  корзины
сами,  а  я  не  обижался,  понимал,  что  у  этих,  значит,  каждая  ме¬
дяшка  на  счету.
 Я  пропадал  на  базаре,  хватался  за  любую  работу  —  базар  был
для  меня  и  домом,  и  полем...  Так  прошел  год.
 Днем  я  успевал  думать  только  о  куске  хлеба.  А  ночами  я  вспо¬
минал  родные  места,  жену  и  верил,  что  удастся  мне,  что  подвер¬
нется  счастливый  случай  и  приведет  меня  домой.
 Дождется  ли  меня  Ортик?  А  вдруг  уже  потеряла  надежду?..
Всего  два  дня  пробыли  мы  мужем  и  женой,  и  я  уже  с  трудом
вспоминал  ее  лицо.  Может  быть,  и  она  забыла  меня?  А  кто  из
бедняков  откажется  от  молодой  красивой  женщины  с  землей  и
кровом?  Я  думал  об  этом,  и  сердце  мое  сжималось.
 Если  бы  хоть  нашелся  человек,  который  понял  бы,  которому
я  мог  бы  рассказать  о  наболевшем.  Только  где  его  найти?..  Та¬
кого  не  было  даже  на  багдадском  базаре...
 36

Однажды  я  стоял  на  своем  обычном  месте  среди  базарной  тол¬
чеи,  опоясанный  веревкой,  и  ждал,  не  подвернется  ли  какая  ра¬
бота.  Вдруг  я  услышал  турецкую  речь.  Сердце  мое  встрепенулось,
я  ожил  и  стал  проталкиваться,  отыскивать  в  толпе  говорившего
на  понятном  мне  языке.  Оказалось,  по-турецки  разговаривали
двое,  богато  одетые,  в  европейских  костюмах  —  молодой  и  пожи¬
лой.  Они  выбрались  из  базарной  мешанины  и  направились  к  ожи¬
давшему  их  фаэтону.  Я  бросился  следом,  и,  когда  пожилой  со¬
брался  подняться  в  фаэтон,  я  подскочил  и  помог  ему.
 — 	Спасибо!  —  поблагодарил  он,  опустившись  на  сиденье,  по¬
смотрел  на  меня  и  начал  рыться  в  кармане.
 — 	Her,  нет,  ага,  мне  не  нужны  деньги...  Умоляю  вас,  увезите
меня,  ага...
 — 	Увезти  тебя?  Куда?  —  поразился  молодой.
 — 	Все  равно  куда...  Я  погибаю  здесь,  случай  занес  меня  сю¬
да...  Родина  моя  далеко,  я  нищий  здесь  и  чужой...
 Молодой  посмеялся  моим  словам,  а  пожилой  заметил  поуча¬
юще:
 — 	В  этом  мире  все  случайно,  и  все  мы  чужие...  И  все  погиб¬
нем...  А  родина  моя  тоже  далеко...  Подумай,  на  что  жалуешься,
незнакомец!  Но  скажи,  странный  человек,  кто  же  ты,  почему
знаешь  мой  язык?  Ты  турок?
 Я  сбивчиво  и  торопливо  стал  рассказывать,  как  совершали  мы
с  господином  хадж,  как  напали  на  нас  разбойники  и  я  один  во¬
лей  аллаха  остался  в  живых.
 Турки  переглянулись.
 Что-то,  наверное,  было  в  моих  словах  такое,  от  чего  молодой
не  улыбался  больше,  а  пожилой  качал  головой  и  вздыхал  сочув¬
ственно.  Я  понял,  что  мне  поверили.
 — 	Ага,  пусть  буду  рабом  вашим  —  только  спасите,  увезите
меня  отсюда!  —  молил  я,  схватив  руку  старшего  турка.  Он  что-
то  тихо  сказал  спутнику,  видно  было  —  распорядился,  и  тот
склонил  перед  ним  голову.  Потом  старший  обратился  ко  мне:
 — 	Твои  слова  коснулись  моего  сердца,  человек.  Утром  прихо¬
ди  в  порт,  найди  контору  Искандербея,  —  он  посмотрел  на  моло¬
дого,  и  тот  снова  склонил  голову.
 В  счастливом  тумане  я  смотрел  вслед  коляске,  увозившей  бо¬
гатых  турок,  а  может  быть,  это  не  туман,  а  слезы  радости  засти¬
лали  мне  глаза.
 Назавтра  я  отыскал  в  порту  нужную  мне  контору;  пожилой
турок  оказался  богатым  коммерсантом,  свои  товары  он  отправ¬
лял  на  пароходах  в  дальние  страны.  Меня  посадили  на  корабль,
и  так  началась  вторая  полоса  моих  скитаний.  Через  день  мы
благополучно  прибыли  в  Стамбул.  И  там,  в  Стамбуле,  я  прожил
двадцать  один  год.
 Какими  только  работами  я  не  занимался,  чего  не  насмот¬
релся...  Наверное,  единственное,  чего  я  не  видел  в  Стамбуле,  так
это  денег,  с  которыми  можно  было  бы  пуститься  в  дальнюю  до¬
рогу  к  родному  кишлаку,  зная,  что  не  помрешь  в  пути  с  голоду
37

или  не  застрянешь  в  самом  начале  в  поисках  заработка  и  куска
лепешки...
 Я  снял  угол  за  Кок-мечетью,  жил  там,  у  меня  появились  дру¬
зья  —  такие  же  бедняки,  как  и  я:  арбакеш,  разносчик  писем,
продавец  газет...  С  ними  я  отдыхал  душой,  мы  делились  друг
с  другом  куском  хлеба,  и  от  них  же,  от  товарищей  моих  по  ни¬
щете,  я  узнавал,  что  творится  в  городе  и  в  мире...  Когда  Али-
бей,  торговавший  газетами,  видел  в  них  известия  из  России,
а  тем  более  из  Туркестана,  он  спешил  ко  мне  и  читал  мне  вслух.
Тоска  по  родине  иссушала  меня,  я  с  волнением  ловил  любую
новость  оттуда  —  хорошую  ли,  плохую.  Когда  вернусь  в  мой
кишлак,  мечтал  я,  возьму  горсть  теплой  и  желтой,  как  золото,
родной  земли  и  прижмусь  к  ней  лицом,  а  потом  и  умереть  не
страшно...  Но  придет  ли  он,  этот  счастливый  день?
 И  вот...  Помню,  в  то  время  я  был  извозчиком  —  хозяин  от¬
давал  мне  четвертую  часть  выручки,  этого  едва  хватало  на  хлеб
и  горячее...  Так  вот,  рано  утром  я  ожидал  нанявшего  меня  чело¬
века  у  мечети  Айя-София,  а  мимо  пробежали  мальчишки  —  про¬
давцы  газет,  они  кричали,  перебивая  друг  друга:
 — 	Революция  в  России!
 — 	Царь  Николай  отрекся  от  престола!
 — 	Образовалась  временная  власть!
 Я  еще  не  понимал  всего  смысла  услышанного,  но  почувство¬
вал:  раз  нет  царя  —  это  хорошо!  Впервые  в  жизни  я  купил  га¬
зету  и  сам  прочитал  ее:  о  том,  что  свергнут  царь  и  у  власти  Вре¬
менное  правительство,  заголовки  газеты  кричали  еще  голосистее,
чем  мальчишки-продавцы.
 Вечером  ко  мне  пришли  друзья,  и  мы  до  полуночи  говорили
о  новостях  из  Петрограда.  Все  были  радостны,  поздравляли  меня,
и  мы  даже  выпили  немножко,  потому  что  друзья  мои  надеялись;
жизнь  моя  изменится  теперь  к  лучшему.
 — 	Джура-ака,  понимаешь  ли  ты,  что  несет  России  револю¬
ция?  —  спрашивал  у  меня  Алибей,  самый  образованный  из
нас.  —  Ведь  это  равенство,  это  справедливость,  это  конец  голод¬
ной  жизни!
 В  этот  вечер  я  сказал  друзьям,  что  решил  во  что  бы  то  ни  ста¬
ло  вернуться  домой.
 — 	Конечно,  тебе  надо  ехать,  как  можно  в  такое  время  стоять
в  стороне!  —  поддержал  меня  Алибей.  —  Мы  подумаем  об  этом...
 Что  означали  его  последние  слова,  я  понял  лишь  впоследствии:
оказывается,  мои  друзья  ходили  по  знакомым  и  собирали  для  ме¬
ня  деньги  на  дорогу  в  революционную  Россию.  Они  хотели  хоть
как-то  прикоснуться  к  революции  и,  думаю,  верили,  что,  помогая
мне,  помогают  и  ей.
 Увидев  деньги  и  поняв,  что  могу  ехать  домой,  я  заплакал...
Никогда  не  забуду  этих  людей,  думаю  о  них  как  о  братьях.
 В  день  моего  отъезда  друзья  пришли  в  порт  проводить  меня,
я  видел  —  они  завидуют  мне,  словно  там,  на  родине,  ожидали
меня  великие  и  славные  дела.
 Маленький  грузовой  пароходик,  зайдя  по  пути  в  несколько
38

портов,  на  пятый  день  пришел  в  Одессу.  Оттуда  через  Тифлис,
Баку  и  Ашхабад  я  добрался  наконец  до  Ташкента.
 Уйдя  в  хадж  на  год,  я  вернулся  на  родную  землю  через  два¬
дцать  три  года.
 На  улицах  Ташкента,  как  и  в  Баку,  и  в  Тифлисе,  часто  встре¬
чались  люди  с  красной  повязкой  на  рукаве,  проходили  отряды
солдат,  все  двигалось  и  стремилось  куда-то,  прежнее  медленное
течение  жизни  сменилось  бурным  водоворотом.  Я  остановил  мо¬
лодого  парня  с  красной  повязкой  —  он  погонял  ишака,  тащив¬
шего  арбу  с  сеном.
 — 	Слушай,  брат,  что  творится  в  этом  городе,  куда  бегут  люди?
 — 	Вы  с  неба,  что  ли,  упали,  ака?  —  изумился  парень.  —  Как
не  знаете  —  Куропатка  в  клетке  сидит,  свобода  пришла!  Сейчас
вот  отвезу  сено  домой  и  тоже  побегу...
 Я  слушал  разинув  рот.  Куда  он  побежит?  Вслед  за  остальны¬
ми?  А  те  куда?  И  если  куропатка  сидит  в  клетке,  почему  это
означает  свободу?  Но  расспросить  парня  подробнее  я  не  успел:
еще  не  приспособился  к  быстроте  новой  жизни.  Пока  я  закрыл
рот,  он  уже  исчез  за  углом.  И  только  позднее  я  узнал,  что  ку¬
ропатка  в  клетке  была  важной  птицей:  парень  говорил  о  гене¬
рале  Куропаткине,  царском  военном  начальнике  края.
 На  следующий  день  я  добрался  до  Тойтюбе  и  увидел  то  же,
что  и  в  Ташкенте:  все  спешат,  кто  бегом,  кто  на  коне,  —  сплош¬
ная  суматоха.  Во  дворе  Аппанбая  полно  народу,  но  никто  из  со¬
бравшихся  не  был  мне  знаком.  И.  двор  и  дом  сильно  постаре¬
ли:  дом  чуть  покосился,  а  дувал  местами  развален.
 Я  назвал  себя  собравшимся,  и  нашлись  старики,  что  помнили
обо  мне.
 — 	Говорили,  бай  взял  с  собой  в  хадж  слугу,  —  сказал  один  из
стариков,  —  так  это,  значит,  ты?
 — 	Мы  думали,  ты  давно  умер,  —  добавил  другой.  —  Сын  Ап¬
панбая  лет  двадцать  назад  устраивал  поминки  по  отцу.  Так  я
говорю?
 — 	Да,  так,  —  подтвердили  и  остальные  аксакалы,  —  лет  два¬
дцать  уже  прошло.
 — 	У  бая  был  конюх,  Аваз-курносый,  может,  он  жив?  —  спро¬
сил  я.
 Когда-то  мы  дружили  с  Авазом.
 — 	Нет,  он  тоже  умер...  —  отвечал  первый  старец.  —  Что  же,
родственником  тебе  приходился?
 — 	Нет,  хотел  у  него  о  жене  своей  узнать.
 — 	Кто  твоя  жена?
 — 	Ортикбуш,  дочь  Каплана-ата.  Жила  в  Шагози.
 Старик  задумался.
 — 	Нет,  не  знаю,  —  ответил  он  наконец.  —  Намаз-вор  спалил
кишлак  Шагози,  говорят,  никто  не  спасся.
 — 	А  давно  спалил?
 — 	Да  как  бай  уехал,  так  скоро  и  спалил.  Тоже,  считай,  лет
двадцать  минуло...  Давние  все  это  дела,  сынок,  кого  найдешь
fenepb?
 89

Душа  моя,  теплая  и  живая,  сжалась  от  горя,  и  в  груди  стало
пусто  и  холодно.  Один  я  на  этом  свете,  не  дождалась  меня  Ор¬
тик...  Куда  пойду  теперь?..
 — 	Не  печалься,  сынок,  —  успокаивали  меня  старики,  —  бла¬
годари  аллаха,  что  жизнь  тебе  сохранил,  ведь  сколько  бед  над
головой  прошло.  Да  и  кто  знает  —  может,  и  жива  еще  твоя  же¬
на,  может,  найдется  где-нибудь.
 Я  ответил,  что  пойду  искать  ее  в  Шагози.
 — 	Если  не  найдешь  жену,  возвращайся,  сынок,  будешь  жить
в  этом  доме.  Земли  бая  теперь  наши  и  дом  тоже...  А  сын  бая
давно  умер,  сестра  его  неизвестно  где.
 Но  я  не  думал  о  жилье,  искорка  надежды,  подогретой  словами
доброго  старика,  гнала  меня  в  Шагози.  Прошел  я  с  версту  по  до¬
роге  —  слышу  сзади  топот,  и  нагоняет  меня  верховой,  а  с  собой
ведет  еще  коня.
 — 	Ата  велел  отдать  коня  вам,  —  сказал  верховой,  —  вернете
на  обратном  пути.  —  И  протянул  мне  поводья.
 Да,  брат,  много  на  свете  хороших  людей.  Не  будь  их,  не  си¬
дел  бы  сейчас  с  тобой...
 Приехал  я  в  Шагози  —  вижу,  тридцать-сорок  дворов  всего,
бедный  очень  кишлак,  и  ни  жены  моей,  ни  знакомого  лица.  Из
прежних  жителей,  людей  Аппанбая,  не  осталось  никого.  Часть
Намаз  перебил,  часть  разбежалась...
 — 	Сказывали,  будто  увез  Намаз-вор  с  собой  женщину  одну,  и
будто  имя  ей  было  —  Ортик,  а  с  ней  ребенок  малый...  —  вспомни¬
ла  седая  старуха,  и  больше  никто  ничего  не  знал.  Моя  ли  это
Ортик?  Мой  ли  ребенок?  —  гадал  я,  но  точно  узнать  не  мог,  и
следа  никакого  не  оставалось.  Искать  больше  было  негде.
 Я  заехал  в  Тойтюбе,  вернул  аксакалу  лошадь,  поклонился  ста¬
рикам  и  отправился  в  Ташкент.
 Ну  вот,  а  там  уже  познакомился  с  Костей  Зубовым  —  он  в  ми¬
лиции  работал  и  меня  к  себе  взял:  подружились  мы.  Потом  вме¬
сте  гонялись  в  Фергане  за  Мадаминбеком  и  Холходжой,  изве¬
стные  басмачи  были,  слыхал,  наверное?  А  в  прошлом  году  нас
снова  направили  в  милицию,  уже  сюда.  Я  стал  большевиком,  Ко¬
стя  меня  и  рекомендовал.  И  вот  год  минул,  как  работаю  в  Ал¬
малыке.  Но  если  слышу  что-то  об  Аппанбае  или  людях  его,  вол¬
нуюсь  и  думаю  о  пропавшей  жене  моей,  Ортик.  Жива  ли?  Если
умерла,  то  где  могила?  О  ней  ли  говорила  старуха  в  Шагози?
И  если  так,  то  что  с  ребенком,  с  моим  ребенком?
 VI
 В  дверь  постучали.  Я  поднялся  с  кровати  и,  еще  под  впечатле¬
нием  рассказа  Джуры-ака,  пошел  открывать.  Теперь-то  я  пони¬
мал,  почему  он  так  долго  расспрашивал  Ураза!
 На  пороге  стоял  Натан,  бледный  и  насмерть  перепуганный.
Я  впустил  его  в  комнату,  он  молча  подошел  к  Джуре,  опустился
на  колени  и  низко  склонился:
 — 	Товарищ  начальник,  простите  меня,  бедного.  Я  приезжий
40

человек,  родина  моя  Бухара,  в  поисках  хлеба  насущного  при¬
шел  в  этот  город...
 — 	Встань,  Натан,  —  спокойно  попросил  Джура  и  сам  стал  по¬
могать  сапожнику  подняться.  —  Ну  что  опять  стряслось?
 — 	Ничего,  товарищ  начальник,  ровно  ничего...  —  Натан  под¬
нялся  с  коленей  и  сел  на  стул.  —  Вы,  оказывается,  схватили  это¬
го  нечестивца  Ураза.  Большое  дело  сделали,  товарищ  началь¬
ник!  —  Он  приложил  руки  к  груди.  —  Я  рад!  До  каких  пор  эти
басмачи  будут  нас  мучить?
 — 	Разве  тебя  тоже  мучили,  а,  Натан?
 — 	А  как  же!  Просят  деньги,  золото.  Откуда  возьму?  Беден  я,
пятеро  детей  у  меня,  с  женой  вместе  —  шесть,  все  кушать  про¬
сят.  Революция  нам  счастье  дала...
 — 	Зачем  пришел,  Натан?  —  прервал  его  Джура.
 — 	Товарищ  начальник!  Не  говорите  обо  мне  разбойнику,  за¬
режет  ведь,  зарежет,  а  я  тоже  человек!
 — 	В  тюрьме  он  —  как  зарежет?
 — 	Не  знаете  его,  товарищ  начальник.  Сущий  шайтан.  Убежит.
 — 	Это  от  меня-то,  Натан?  —  удивился  Джура.
 — 	Простите,  товарищ  начальник,  вы  великий  человек!..  Сбе¬
жит,  да.  От  вас.
 — 	Ураз  сам  сдался,  мы  не  ловили,  —  сказал  я.
 — 	Ураз  —  сам?  Басмач  сам  сдался?  —  не  поверил  Натан.  —
Не  смейтесь  надо  мной,  товарищ  начальник.
 — 	Правда,  Натан,  —  подтвердил  Джура.  —  Не  веришь,  спроси
у  него  самого.
 Щеки  Натана  порозовели.
 — 	Ах,  товарищ  начальник!  Вы  великий  человек,  я  маленький
человек,  Ураз  тоже  человек,  наверное,  кушать  хочет.  Разрешите,
обед  принесу,  товарищ  начальник,  Ураз  хворый,  он  плов  любит.
 Джура  рассмеялся:
 — 	Ладно,  неси.
 Натан  поклонился  и,  пятясь,  вышел  из  комнаты.
 — 	И  ты  предлагал  его  арестовать,  а?  —  насмешливо  упрек¬
нул  меня  Джура.  —  Таких,  как  он,  много,  надо  привлечь  их,  по¬
степенно  перетянуть  к  нам,  на  нашу  сторону.  Тогда  тоже,  как
Ураз,  плов  есть  будешь,  поэт...
 Вошел  солдат-конвоир:
 — 	Товарищ  Саидов,  тот  вас  спрашивает...
 — 	Кто  —  тот?
 — 	Да  этот...  Басмач.  Я  говорю,  спит,  нельзя  будить,  ночь  не
спал,  тебя,  головореза,  ловил,  а  он  все  свое  талдычит  и  ругается
еще:  мол,  важное  сообщить  хочу,  зови  скорее...
 Джура  вышел  с  конвойным,  скоро  вернулся,  бросил  мне  с  по¬
рога:
 — 	Вставай,  браток,  найди  Зубова  скорее,  а  я  еще  с  У  разом  по¬
беседую...
 Начальника  милиции  я  нашел  у  амбара  —  провожал  в  Тан-
гатапды  последнюю  арбу  с  пшеницей.  Джура  уже  ждал  нас  в  ка¬
бинете  Зубова.
 41

— 	Басмачи  готовят  нападение  на  продотряд,  идущий  в  Ча-
дак,  —  встретил  он  нас  новостью.
 — 	Откуда  сведения?
 — 	Ураз  сказал.  В  пятницу  обоз  должен  выйти  из  Коканда.
 У  Чадака  засада  Худайберды.
 — 	Османов!  —  позвал  Зубов.
 Вошел  конвоир.
 — 	Приведи  Ураза...  А  не  врет  он,  Джура?
 — 	Верю  ему.
 — 	Уж  очень  многим  ты  веришь...  Как  бы  не  вышло  нам  боком!
 — 	Послушай  лучше,  что  он  предлагает.  Отпустите  меня,  гово¬
рит,  и  приведу  вам  тех,  что  в  засаде.  Старший  —  уйгур,  Абдул¬
лой  зовут.  Не  ладит  с  Худайберды.
 Конвоир  ввел  Ураза.  Теперь  он  не  прятал,  как  утром,  взгляд,
держался  смелее.  «Решился»,  —  подумал  я.
 — 	Не  обманываешь,  Ураз?  —  встретил  его  Зубов.
 — 	Не  люблю  обманывать.
 — 	Сколько  ж  их  будет  в  засаде?
 — 	У  Абдуллы  двадцать  человек.  Пойдет  он,  пойдут  все.
 — 	Как  узнал,  что  продотряд  выйдет  в  пятницу?
 — 	Худайберды  сказал.  В  Коканде  его  человек  есть.  Большой
человек.  Я  раз  видел,  угощал  его  Худайберды.  Но  имени  и  кто
такой,  не  знаю.
 — 	Бежать  хочешь,  а,  Ураз?
 — 	Жить  хочу!  —  глухо  молвил  Ураз  и  опустил  голову.  По¬
том  добавил:  —  Отпустите  —  всех  их  приведу  сюда.  Только
есть  условие.
 — 	Какое?
 — 	Не  сажайте  их.  Ведь  вышел  такой  приказ,  слыхал  я.
 — 	Османов!  —  распорядился  Зубов.  —  Уведи.
 Конвойный  вывел  Ураза.
 — 	Ну,  Джура,  что  делать  будем?
 — 	Разреши,  Костя.
 — 	Сбежит,  нам  волосы  по  одному  рвать  будут,  знаешь?
 — 	И  все-таки  разреши.  Я  с  группой  пойду  в  Чадак;  если  Ураз
не  приведет  людей  Абдуллы,  тронемся  в  Коканд,  навстречу  прод¬
отряду.
 — 	Хорошо,  —  подумав,  согласился  наконец  Зубов.  —  Только
с  Кокандом  связаться  надо  будет,  пусть  отряд  укрепят.
 Конвоир  привел  Ураза.
 — 	Отпускаем  тебя,  —  сказал  Зубов.  —  Но  если  обманешь,
найду  и  пристрелю,  помни.
 Ураз  улыбнулся,  оскалил  зубы.
 Когда  он  в  конюшне  седлал  мою  хромоногую  клячу,  мне  стало
жаль  его.  Отпускаем  на  волю,  а  коня  —  что  ж,  отобрали?  Я  кив¬
ком  показал  Уразу:  можешь  взять  своего  вороного...  Ураз  обра¬
довался  :
 — 	Брат,  если  будет  все  хорошо,  сам  найду  для  тебя  коня.
42

А  этого  жеребца  я  и  Худайберды  не  уступил.  Тоскует  он  без  ме¬
ня...  —  И,  выехав  уже  на  улицу,  обернулся  и  крикнул  еще:  —
Эй,  милиция!  Большое  дело  сделал!  Не  забуду  твою  доброту.  Ураз
еще  покажет  себя,  да!
 И  погнал  коня.
 Но  не  получилось  так,  как  хотел  Ураз,  как  хотел  Джура.  То,
что  произошло  в  Чадаке,  свинцовой  тяжестью  легло  на  мою  душу.
 Когда  мы  с  Джурой  и  с  нами  отряд  милиционеров  вошли
в  Чадак,  мы  увидели  у  крайних  домов  двадцать  один  труп...  Два¬
дцать  басмачей,  посланных  в  засаду,  и  с  ними  Ураз.
 Случилось  это  так.  Узнав  от  Зубова  о  предполагавшейся  заса¬
де,  член  Кокандского  ревкома  Саидхан  Мухтаров  лично  возгла¬
вил  продотряд.  Когда  они  подошли  к  Чадаку,  навстречу  вышел
Ураз.  «Двадцать  джигитов  Худайберды  готовы  сдаться  красным.
Зубов  знает.  А  Джура-милиция  уже  выехал  сюда  с  отрядом  —
принять  пленных»,  —  сказал  Ураз  Мухтарову.  Мухтаров  распо¬
рядился,  чтобы  басмачи  вышли  и  сдали  ему  оружие  и  коней.
Басмачи  согласились.  Как  Ураз  уговорил  их  сдаться,  никто  уже
не  расскажет...  Когда  басмачи  остались  без  оружия,  Мухтаров
приказал  связать  их,  связали  и  Ураза.
 — 	Что  ты  делаешь?  —  возмутился  Ураз.  —  Мы  же  добро¬
вольно  перешли  к  вам...
 В  ответ  Мухтаров  хлестнул  его  нагайкой  по  лицу.
 И  тут  только  узнал  в  нем  Ураз  человека,  которого  угощал
Худайберды.  Но  было  поздно...
 Обо  всем  этом  услышал  я  шесть  лет  спустя,  когда  Мухтарова
разоблачили  и  арестовали.
 А  мы  —  мы  опоздали  на  час.  Мухтаров  расстрелял  всех
пленных.
 Это  была  настоящая  беда.  И  те  басмачи,  что  колебались,  могли
бы  уйти  от  Худайберды,  теперь  становились  нашими  заклятыми
врагами.
 — 	Ты  предатель!  —  кричал  Джура  в  лицо  Мухтарову.  —  Су¬
дить  тебя  будут,  я  добьюсь!
 — 	Попробуй!  —  равнодушно  отвечал  Мухтаров.  —  Попробуй,
но  что  это  даст?  Правильно  я  сделал!  Они  хитростью  хотели
взять  нас,  но  мы  опередили  их.  А  кто  поверит  тебе,  полумул¬
ле,  —  двадцать  лет  жил  где-то  в  чужой  земле,  неизвестно  чем  за¬
нимался,  а  потом  втерся  в  ряды  большевиков!
 Джура  побелел  от  гнева.
 — 	Возвращайтесь  и  передайте  Зубову,  что  Кокандский  ревком
выражает  вам  благодарность  за  своевременную  помощь...  —  рас¬
порядился  Мухтаров.
 Жители  кишлака  помогли  нам  похоронить  убитых.  Потом  мы
молча  двинулись  к  Алмалыку,  но,  едва  отъехали,  Джура  заста¬
вил  меня  вернуться.
 — 	Стой,  надо  забрать  у  них  коня  Ураза!  Догони  их!
 Мухтаров  не  стал  спорить,  отдал  вороного.
 Когда  я  вернулся  к  своим,  Джура  глянул  на  осиротевшего  же¬
ребца,  сказал  только:
 43

— 	Хороший  человек  был  Ураз.  Те  джигиты  тоже  стали  бы  хо¬
рошими  людьми...  —  И  больше  до  самого  Алмалыка  не  проро¬
нил  ни  слова.
 На  следующий  день  я  увидел  —  Джура  собирается  в  дорогу.
Еще  прежде  Зубов  составил  и  отослал  в  Ташкент  рапорт,  где  об¬
винял  Мухтарова  в  убийстве  басмачей,  согласных  сдаться  вла¬
стям.
 Пришел  Натан.  В  лице,  в  глазах  печаль.
 — 	Товарищ  начальник,  возьмите,  Ураз  оставил  у  меня...  —  и
протянул  Джуре  маленький  мешочек.  По  щекам  Натана  скати¬
лись  две  слезинки.  —  Как  умер,  а?  Пусть  земля  ему  будет  пухом!
 В  мешочке  было  несколько  серебряных  колечек,  серьги,  два  зо¬
лотых  браслета.
 — 	Это  все...  —  горько  вздохнул  Натан.  —  Все,  что  осталось
от  него.  Я  не  успел  продать...
 Джура  передал  мешочек  мне,  сам  оседлал  коня.  Натан  все  это
время  тихо  стоял  рядом  с  опущенной  головой.  Потом  не  выдер¬
жал:
 — 	Товарищ  начальник,  что  со  мной  будет?
 Джура  не  понял  вопроса,  пожал  плечами.
 — 	Всей  душой  умоляю,  товарищ  начальник,  не  отправляйте
в  Сибирь!  У  меня  даже  ватника  нет  дома,  был,  да  жена  ребя¬
тишкам  безрукавки  сшила!
 — 	Какая  Сибирь,  Натан,  что  за  ватник?
 Я  тоже  ничего  не  понимал.
 — 	А  разве  вы  меня  не  посадите?
 — 	А  за  что,  Натан?
 — 	Ну  все  же...  Продавал  ворованные  вещи...  Помогал  внутрен¬
нему  врагу...  Вы  же  понимаете,  товарищ  начальник,  жить-то
надо?
 — 	Иди  работай  спокойно.  Никто  не  собирается  сажать  тебя,  —
ответил  Джура.
 — 	Ах,  долгой  жизни  я  вам  желаю,  товарищ  начальник,  очень
долгой...  —  Натан  снова  заплакал.  —  Если  не  от  меня,  то  от  ал¬
лаха...  —  он  запнулся,  —  хочу  сказать,  от  государства  воздастся
вам  за  благодеяние.
 — 	Сабир,  —  сказал  Джура,  —  составь  опись,  и  пусть  Натан
распишется.
 — 	Спасибо,  спасибо,  ах,  товарищ  начальник...  Не  успел  про¬
дать...
 Я  повел  Натана  к  себе,  составил  акт  о  передаче  в  милицию  на¬
грабленных  вещей.  Золотые  браслеты  были  из  тех,  о  которых
говорила  певица  Уктам.  Прав  оказался  Зубов:  вернули-таки  зо¬
лото...
 Джуры  не  было  три  дня.  Зубов  сказал  мне,  что  он  отправился
в  Бештерак.  На  четвертый  день  я  ехал  с  милиционерами  на
стрельбище  и  увидел  далеко  на  дороге  двух  конных.  Одного  сра¬
зу  узнал  по  посадке:  Джура.  А  когда  приблизились,  узнал  и  вто¬
рого:  это  была  жена  Ураза.  Ребенка  Джура  держал  на  руках.
 44

VII
 В  конце  октября  в  кишлаках  стало  особенно  беспокойно  —  дур¬
ные  вести  приходили  каждый  день.  Басмачи  не  нападали  теперь
целой  бандой,  а  разбивались  на  группы  в  несколько  человек  и
кусали  исподтишка,  но  часто  и  в  разных  местах  одновременно.
Трудно  было  понять  —  то  ли  мало  осталось  у  них  людей,  то  ли
берегут  силы,  готовятся  к  решительному  нападению.  В  Чадаке
убили  молодого  парня,  учителя,  приехавшего,  как  и  я,  по  пу¬
тевке  губкома  комсомола.  Только  день  и  успел  поработать.
В  Тангатапды  басмачи  напали  на  обоз,  отвозивший  в  город  на
продажу  урожай  фруктов.  Еще  в  одном  кишлаке  растерзали  кор¬
респондента  ташкентской  газеты  и  тело  сбросили  с  обрыва.
 В  кишлаках  портились  собранные  овощи,  виноград,  яблоки,
дыни,  амбары  были  переполнены,  а  тут  еще  зачастили  дожди,
на  дорогах  слякоть...  Арбакеши  отказывались  пускаться  в  путь
без  охраны,  каждый  небольшой  обоз  сопровождали  несколько
милиционеров...  Нам  тоже  приходилось  охранять  обозы,  свободно¬
го  времени  почти  не  было,  но  по  настоянию  Зубова  наши  работ¬
ники  и  милиционеры  еще  и  занимались  ежедневно  —  трениро¬
вались  в  стрельбе,  ездили  верхом,  а  я  учил  грамоте  тех,  кто  не
знал  ее...  Неграмотных  было  много,  не  все  хотели  учиться,  неко¬
торые  увиливали,  и  тогда  Зубов  распорядился  повесить  в  кори¬
доре  милиции  лозунг:  «Кто  не  учится  —  тот  внутренний  враг!»
 Лозунг  показался  мне  очень  страшным,  и  я  было  попросил
Зубова  заменить  его  другим,  помягче,  но  начальник  не  согла¬
сился.  Потом  грозный  плакат  примелькался,  и,  как  обычно  бы¬
вает,  люди  перестали  замечать  его.
 Я  привык  к  новому  месту,  новым  товарищам,  а  работа  моя
даже  стала  мне  нравиться,  хотя  стихи  писать  я  не  бросил  и,  слу¬
чалось,  показывал  их  Джуре,  а  он  подшучивал  надо  мной:  «по¬
эт»,  объясняя  этим  и  неумелость  мою,  и  незнание  людей,  и  увле¬
чение  крайностями...  Меж  тем  я  научился  прилично  стрелять,
владеть  саблей,  только  вот  замучил  меня  жеребец  Ураза.  С  неде¬
лю  после  смерти  хозяина  вороной  ничего  не  ел,  глаза  сдела¬
лись  тусклыми,  стоял,  опустив  голову,  не  шевелился.  Если  я  вхо¬
дил  в  конюшню,  перебирал  ногами,  оглядывался  на  меня  и  сно¬
ва  замирал.  Только  через  неделю  начал  пить,  потянулся  к  кор¬
мушке.  До  того  никого  не  подпускал  к  себе,  лишь  жену  Ураза,
а  теперь  давал  мне  подойти  и  погладить  себя...  Еще  через  неде¬
лю  я  сел  на  жеребца  верхом  и  несколько  раз  объехал  двор.  И  на¬
конец  я  приучил  вороного  к  себе.  Товарищи  завидовали  мне,  про¬
сили  разрешения  прокатиться  на  таком  знатном  скакуне,  но  во¬
роной  никого  из  них  не  подпускал  —  кусал  или  лягал,  если  под¬
ходили  сзади.  Признавал  только  меня  да  жену  Ураза,  Зебо.
 Зубов  устроил  ее  было  на  хлопковый  завод,  но  она  осталась
жить  в  нашем  общежитии.  Убирала,  смотрела  за  лошадьми  —
в  одной  руке  ребенок,  в  другой  метелка  или  тряпка.
 Все  мы  звали  Зебо  «апа»,  что  означало  «старшая  сестра»,  хо¬
тя  была  она  совсем  молоденькая,  всего  лет  семнадцати.  Ходила,
 45

как  жеребец  Ураза,  с  опущенной  головой,  с  нами  почти  не  раз-
юваривала  —  не  спрашивала,  не  отвечала  на  вопросы,  только
с  Зубовым  держалась  свободнее.  Быстро  справлялась  со  всеми
своими  делами  и  тихо  сидела  на  крылечке,  молчаливая,  уста¬
вившись  в  одну  точку  невидящим  взглядом.
 Горе  ее  было  известно  всем,  но  как  помочь  ей,  как  вернуть
к  жизни,  мы  не  знали.  Завидев  ее  сидящей  в  печали  на  крыль¬
це,  Зубов  начинал  ворчать:
 — 	Доченька,  сколько  можно  убиваться  так,  ведь  бела  света
не  видишь!  Твой  муж  был  хороший  человек,  да,  и  все-таки  бас¬
мач...  Что  уж  теперь  поделаешь?  Терпеть  надо.  Ты  молодая  еще
совсем,  все  у  тебя  будет,  сам  найду  для  тебя  настоящего  джиги¬
та...  Ну  хватит,  хватит,  вставай!..
 Зебо  молча  вставала,  не  прекословила,  молча  же  делала  что-
нибудь  по  хозяйству  и  опять  возвращалась  на  свое  место  на  кры¬
лечке.  Можно  было  подумать,  ждет  кого-то...
 — 	Ну.  что  ты  за  человек!  —  сердился  Зубов.  —  Ведь  погиб¬
нешь  так?  Хоть  о  ребенке  подумай,  на  кого  оставишь!
 В  базарный  день  Джура  принес,  положил  у  колыбельки  ее  сы¬
на  кусок  шелка.  Зебо  отодвинула  подарок.  Вмешался  Зубов:
 — 	Зачем  обижаешь  человека?  Он  по-большевистски  дарит,  по¬
мочь  хочет,  а  ты  отказываешься.  Бери!
 Зебо  заплакала.
 — 	Ну  что  поделаешь  с  ней,  сумасшедшая,  да  и  только!  —
огорчился  Зубов.
 Думая  о  Зебо  и  ее  погибшем  муже,  я  вспомнил  рассказ  Ураза
о  предстоящей  свадьбе  Худайберды  и  как-то  спросил  Джуру:
 — 	Что,  женился  уже  курбаши?
 — 	На  свадьбе  захотелось  погулять,  да?
 — 	А  что  ж!  Интересно,  какая  свадьба  бывает  у  басмачей?
Посмотреть  бы...
 — 	Я  тоже  об  этом  думал...  Нет,  не  женился  еще  курбаши,  от¬
ложил  свадьбу.  Оплакивает  джигитов  Абдуллы.
 — 	Так,  может,  еще  попадем  к  нему  на  свадьбу,  а?
 Джура  не  ответил.
 Кроме  участия  в  операциях  и  учебы,  мне  еще  приходилось
возиться  с  бумагами.  Зубов  поручил  мне  навести  порядок  в  до¬
кументах  управления  и  в  том  числе  заново  составить  протокол
о  расстреле  сдавшихся  в  плен  басмачей  в  Чадаке.
 Оказывается,  Зубов  после  того  трагического  случая  послал
в  Ташкент  жалобу  на  Саидхана  Мухтарова,  но  ответ  получил
такой:  «В  нашем  деле  эксперименты  недопустимы.  Отвечаете
своим  партбилетом».  Джура  хотел  было  сразу  же  ехать  в  Таш¬
кент,  но  Зубов  уговорил  его  подождать  до  зимы:  через  два  ме¬
сяца,  в  январе,  в  Ташкенте  будет  общее  собрание  народной  ми¬
лиции  республики,  тогда  и  нужно  обратиться  либо  в  спецотдел,
либо  к  самому  комиссару  лично...  А  пока  следовало  подробнее
составить  протокол,  полнее  привести  допрос  Ураза.
 Пока  я  занимался  документами,  Зубов  и  Джура  думали  о  том,
как  разделаться  с  курбаши  Худайберды.  Я  ничего  не  знал  об  их
46

планах,  но  в  один  прекрасный  день  Джура  оторвал  меня  от  бу¬
маг  вопросом:
 — 	Слушай,  Сабир,  ты  ведь  хотел  видеть,  как  женится  басмач?
 — 	Конечно,  а  что?
 — 	Тогда  собирайся.  Завтра  свадьба  Худайберды.
 Сборы  мои  были  недолгими  —  оседлать  вороного,  взять  ору¬
жие.  Мы  тут  же  пустились  в  путь  и  на  рассвете  были  в  Шаго-
зи  —  маленьком  кишлаке  у  подножия  гор.  Я  помнил  этот  киш¬
лак  по  рассказам  Джуры,  сюда  уехала  его  Ортикбуш,  и  теперь
с  интересом  разглядывал  его:  домов  немного,  сорок  или  пятьде¬
сят,  но  видно,  что  кишлак  сравнительно  зажиточный.  Я  знал,
что  басмачи  не  тревожили  Шагози,  и  ходили  слухи,  будто  до¬
ставляли  они  сюда  награбленное  в  других  кишлаках.
 Остановились  мы  в  доме  единственного  здесь  милиционера,
Шадмана-охотника.  Это  был  пожилой  и  многодетный  чабан.  Ко¬
гда-то  в  молодости  он,  охраняя  байское  стадо,  застрелил  двух
волков  и  тем  заработал  себе  славное  прозвище  «охотник».  И  пос¬
ле,  когда  спрашивали  его  об  имени,  всегда  уже  называл  себя
Шадман-охотник.
 Кишлак  Шагози  прикорнул  у  подножия  гор,  совсем  близко
к  басмачам  —  приходи  да  грабь,  а  уйдешь  потом  в  горы  —-
ищи-свищи  тебя...
 Но  старый  Шадман  держался  спокойно,  помощи  от  нас  не  тре¬
бовал,  да  я  и  не  помнил  случая,  чтобы  он  столкнулся  с  басмача¬
ми...  Была  здесь  какая-то  тайна,  но  такого,  чтобы  он  явно  навре¬
дил  нам,  тоже  известно  не  было.  Так  или  иначе,  когда  нам  нуж¬
но  было  что-нибудь  в  Шагози  или  заезжали  сюда,  мы  всегда  об¬
ращались  к  Шадману,  и  он  не  отказывал  в  помощи.  Тут  вроде
все  было  ясно.  А  вот  то,  что  он  не  обращался  за  поддержкой  и
с  просьбами  к  милиции,  было  гораздо  интереснее.  Я  подозревал,
что  старый  Шадман  одинаково  хорошо  ладит  и  с  милицией,  и
с  басмачами:  ты,  мол,  не  брал  —  я  не  видал.  И  такое  случалось
в  те  дни.
 Сегодня  он  встретил  Джуру  словами:
 — 	Ничего  не  мог  узнать  для  тебя,  братец.  Видно,  потерял  ты
след...
 Я  понял  —  Джура  просил  Шадмана  узнать  что-нибудь  о  своей
пропавшей  жене.
 — 	Говорят,  есть  в  округе  два-три  старика,  которые  жили  здесь
раньше,  да  как  найдешь?  Времена  неспокойные,  сам  видишь.
Но  постараюсь,  постараюсь...  Вы  по  этому  делу  сюда  или  как?
 — 	На  свадьбу  хотим  попасть,  —  ответил  Джура.
 — 	Да...  —  Шадман-охотник  покачал  головой.  —  Думаешь,  пе¬
рейдет?
 — 	Поговорим,  тогда  и  увидим.
 — 	Нет,  этот  не  перейдет,  не  жди.  И  помощь  ему  поступает
из  Оша,  силы  у  него  большие...  Да  вообще-то,  конечно,  кто  знает,
кто  знает...
 Шадман  налил  нам  чаю,  мы  выпили  по  пиалушке  и  поднялись.
 — 	Место  все  то  же?  —  спросил  Джура.
 47

— 	Да,  только  будь  осторожен,  очень  осторожен.  Не  драз¬
ни  его...
 Тон,  каким  сказал  эти  слова  Шадман-охотник,  не  сулил  нам
ничего  доброго.  И  правда  —  куда  нас  несет?  Разве  басмачи  вы¬
пустят  живыми?
 Джура  заметил  мое  волнение,  но  ничего  не  сказал  мне,  а  от¬
ветил  Шадману:
 — 	Послов  не  убивают.
 Мы  выехали  из  Шагози,  и  сразу  начался  подъем.  Мелкий  хо¬
лодный  дождь  и  ветер  пронизывали  насквозь,  вершины  гор  бе¬
лые  от  снега  —  такой  запомнил  я  дорогу  на  перевал.
 Наконец  тропинка  повела  вниз.  И  тут  навстречу  нам  выехал
всадник,  при  сабле,  за  плечом  винтовка.
 — 	Кто  такие?
 — 	Люди  Аппанбая,  —  ответил  Джура.
 Басмач  не  понял:
 — 	Не  знаю  никакого  Аппанбая,  но  лошадь  под  твоим  товари¬
щем  Ураза.
 — 	Саидхан  дал.  Проводи  к  Худайберды.
 Басмач,  видно,  не  знал,  на  что  решиться.  Джура  заметил  его
колебания,  распорядился  властно:
 — 	К  земле  прирос,  да?  Чего  медлишь?  Веди!
 Басмач  был  явно  растерян  —  что  с  нами  делать?  Буркнул
себе  под  нос  что-то  ругательное,  но  все  же  повернул  лошадь,  по¬
вел  нас  вниз.  В  ущелье  дорогу  нам  преградили  еще  четверо  вер¬
ховых.
 — 	От  Саидхана,  —  сказал  им  басмач,  и  они  повели  нас  даль¬
ше,  в  горы.
 Я  не  понимал,  почему  Джура  назвался  человеком  Аппанбая,
почему  объявил,  что  мы  от  Саидхана.  Что  еще  за  Саидхан?  Да¬
же  обиделся  немного...
 Потом  уже  Джура  сказал  мне,  что  сердцем  чуял  —  связан
Саидхан  Мухтаров  с  басмачами.  Он  рисковал,  конечно,  называя
это  имя,  но  не  ошибся.  Единственного,  кто  мог  бы  рассказать
нам  правду  —  Ураза,  —  Мухтаров  убил.  Но  если  не  был  он  вра¬
гом,  почему  расстрелял  людей,  сдавшихся  в  плен,  почему  не  по¬
дождал  нас?..
 Когда  мы  поднялись  на  второй  перевал,  ветер  разогнал  тучи,
и  видно  было,  что  солнце  уже  клонится  к  закату.
 Вдали,  на  равнине,  поднимались  в  разных  местах  струйки  бе¬
лого  дыма.  Мы  начали  спуск,  и  скоро  порыв  ветра  донес  до  на¬
ших  ушей  звуки  бубна.  Тех  четырех  конных,  что  сопровождали
нас,  сменили  уже  другие  четверо  —  постарше,  возрастом  рав¬
ные  Джуре,  и  снаряжены  были  побогаче:  хромовые  сапоги,  ча-
паны  из  бекасама,  у  всех  английские  пятизарядные  винтовки.
 Проехали  еще  километра  два,  впереди  забелели  шатры,  по¬
слышались  громкие  голоса,  смех,  долетел  запах  только  что  за¬
крытого  для  упарки  плова.
 Поблизости  шатров  стояло  с  десяток,  а  сколько  за  ними,  я
не  мог  сосчитать.  Два  шатра  в  центре  были  украшены  особо:
 48

на  одном  ярко-красное  полотнище  и  поверх  наброшено  семь-во¬
семь  бархатных  паранджей;  второй  шатер,  белого  войлока,  по¬
крыт  с  одной  стороны  красным  ковром.  А  вокруг,  на  траве,  еще
ковры,  войлочные  паласы.  Дальше,  за  шатрами,  у  ручья  разве¬
ден  костер,  собрались  люди.  Видны  большие  и  маленькие  кот¬
лы,  и  доносятся  оттуда  дразнящие  запахи,  —  значит,  угощение
скоро  поспеет.  Вокруг  котлов,  напевая,  расхаживают  повара,
полы  узорчатых  халатов  заткнуты  за  пояс,  а  на  поясе  у  кого
нож,  у  кого  и  сабля.  Мы  среди  праздничных  приготовлений,  вид¬
но,  не  привлекали  внимания,  лишь  один  из  поваров  приглядел¬
ся  и  крикнул:
 — 	Смотрите,  Ураз!  Эй,  давай  сюда!
 — 	Твой  Ураз  давно  в  могиле.  Это  конь  его,  —  ответил  кто-то.
 — 	Стой!  —  распорядился  один  из  провожавших  нас  басма¬
чей.  Мы  остановились,  с  нами  остались  трое  конных,  четвертый
подъехал  к  белому  шатру,  спешился  и,  подняв  полог,  шагнул
внутрь.
 Я  не  видел  уже  ничего  вокруг,  сердце  мое  бешено  колотилось,
и  существовал  только  белый  шатер,  откуда  должен  был  вер¬
нуться  басмач  и  объявить  нашу  судьбу.  Рука  моя  сама  потяну¬
лась  к  оружию,  машинально  я  расстегнул  кобуру  и,  поймав
себя  на  этом  движении,  глянул  на  Джуру.  Он  тоже  напряженно
смотрел  на  белый  шатер,  но  почувствовал  мой  взгляд,  обернул¬
ся  и,  поняв,  видно,  мое  волнение,  успокаивающе  прикрыл  глаза.
Не  бойся,  мол,  все  будет  в  порядке.
 В  это  время  четвертый  басмач  вышел  из-за  полога  шатра  и
не  спеша  пошел  к  нам.
 — 	Оружие  сними,  —  приказал  он  Джуре.  Тот  спокойно  отдал
басмачу  саблю  и  маузер.
 — 	Ты  тоже,  —  обернулся  басмач  ко  мне.  Я  глянул  на  Джу¬
ру.  —  Не  бойся,  не  пропадет,  —  успокоил  басмач.
 Я  спешился,  отдал  револьвер  и  саблю.
 — 	Да,  парень,  когда  б  вы  пришли  не  от  Саидхана,  распро¬
щался  б  ты  с  этим  конем?  —  осклабился  басмач,  взяв  у  меня
узду.  Потом  обернулся  к  Джуре:  —  Идите.
 Я  все  еще  не  знал,  кто  такой  Саидхан,  почему  это  имя  охра¬
няет  нас  и  открывает  дорогу.  А  спросить  у  Джуры  нельзя  бы¬
ло  —  басмачи  провожали  нас  до  самого  шатра.
 Мы  шагнули  за  полог.
 На  алом  ковре,  опираясь  на  бархатные  подушки,  расположи¬
лись  трое:  по  краям  два  почти  уже  старика,  а  между  ними,
в  центре,  молодой,  богато  одетый  —  на  плечи  накинут  халат,  ши¬
тый  золотом.  Это  и  был,  видно,  курбаши  Худайберды.  В  первое
мгновение,  увидев  эти  густые  брови  вразлет  и  темные  присталь¬
ные  глаза,  я  опешил:  почудилось,  что  сидит  на  почетном  месте
Джура.  Но  нет,  вот  он,  рядом,  мой  товарищ.  А  правда,  похож
на  него  курбаши.  Недаром  спрашивал,  значит,  Ураз  тогда,  на  до¬
роге,  не  байского  ли  рода  Джура-милиционер.
 Джура  поздоровался,  курбаши  еле  ответил,  указал  рукой,  где
 4  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  б
 49

нам  сесть.  Один  из  приближенных  его  советников  прочел  молит¬
ву,  другой  передал  Джуре  пиалу  с  чаем...
 — 	Что  шлет  нам  Саидхан?  —  спросил  курбаши.
 Джура  достал  из  кармана  гимнастерки  удостоверение  ГПУ  и
протянул  Худайберды,  тот  взял  и  долго  рассматривал.
 — 	Так  это  ты  и  есть  Джура-милиция?
 — 	Да.
 — 	Знаю  тебя.  Много  хлопот  нам  доставил.
 — 	Работа  такая,  —  улыбнулся  Джура.
 — 	Я  не  слыхал,  что  ты  наш...  Этот  тоже?  —  Худайберды
кивком  указал  на  меня.
 — 	Да.
 — 	Ты  говорил  моим  джигитам,  что  вы  люди  Аппанбая.  Кем
доводишься  ему?
 — 	Я  был  его  слугой.  Он  брал  меня  в  хадж...
 Джура  коротко  рассказал  о  хадже,  о  страшной  гибели  в  пу¬
стыне  Аппанбая  и  всех  его  спутников.  Курбаши  внимательно
слушал,  а  когда  гость  кончил,  долго  молчал;  его  советники,
видно,  ждали  слова  предводителя.
 Наконец  заговорил  один  из  стариков.
 — 	Стоит  ли  много  переживать,  бек?  —  начал  он  медлен¬
но.  —  Вашего  покойного  отца,  Аппанбая,  аллах  принял  в  свои
владения,  он  в  раю  вместе  со  святыми.  Ваш  покойный  ныне
брат  —  мир  праху  его!  —  устраивал  в  свое  время  поминки
по  отцу,  и  была  прочитана  заупокойная  молитва,  и  народу  было
не  перечесть.  Слава  аллаху,  все  было  как  надо  —  достаточно  и
почестей  и  уважения.  И  еще  скажу,  бек:  не  та  мать,  что  родила,
а  та,  которая  воспитала.  Махкамбек  вырастил  и  воспитал
вас,  волей  аллаха  вы  стали  большим  человеком.  Да,  ваш  отец
великого  рода,  и  это  тоже  по  воле  аллаха.  Не  горюйте,  мой
бек!
 — 	Ты  причинил  нам  боль,  —  сказал  Худайберды,  глядя  ис¬
подлобья  на  Джуру.  —  Мы  слыхали  о  том,  что  отец  погиб  в  пу¬
стыне,  но  твой  рассказ  сжал  нам  сердце.  Домулла,  прочитайте
молитву  в  память  моего  отца,  мир  праху  его!
 Старик,  что  возносил  молитву  вначале,  прокашлялся  и  напев¬
но  стал  читать  суру  Корана.  Когда  он  закончил,  Джура,  я  ви¬
дел,  хотел  было  что-то  спросить  у  курбаши,  но  тот  остановил  его,
а  советникам  сказал:
 — 	Одарите  их  одеждой,  они  дорогие  гости  на  нашей  свадьбе.
Аминь!
 Мы  поднялись,  направились  к  выходу,  и  тут  курбаши  спросил
вслед:
 — 	Как,  говоришь,  звали  жену  твою,  милиция?
 — 	Ортик,  Ортикбуш...
 — 	Да,  Ортикбуш...  Ты  нашел  ее?
 — 	Нет.  След  теряется  в  Шагози.
 — 	Будет  на  то  воля  аллаха  —  найдешь  ее,  милиционер.
 Мы  вышли  наружу.  Вечерело.  У  шатров  зажжены  были  уже
несколько  костров,  летели  искры,  вокруг  плясали,  что-то  пели,
50

но  из-за  пьяных  выкриков  я  не  мог  разобрать  слов.  В  общем,
каждый  на  этой  свадьбе  веселился  как  мог.
 Повинуясь  слову  Худайберды,  нас  усадили  на  огненно-красный
ковер,  расстелили  перед  нами  дастархан,  принесли  горячие  ле¬
пешки,  сушеные  фрукты,  блюдо  с  мясом.
 Джура  сидел  рядом  со  мной,  был  печален  и  даже  не  смотрел
на  дастархан.  Я  не  понимал  его  и  не  мог  тогда  понять:  мы  си¬
дим  среди  басмачей  как  почетные  гости  —  вряд  ли  Джура  мог
предполагать,  что  нас  ожидает  такая  удача,  так  чего  ж  тут  пе¬
чалиться?  Кушать  надо!  Нечасто  мы  с  ним  видели  перед  собой
такое  богатое  угощение.
 Если  б  я  тогда  мог  догадаться,  что  мучает  Джуру,  я  хоть
как-то  поддержал  бы  его  и  не  вел  себя  как  мальчишка:  про¬
должал  уплетать  за  обе  щеки,  даже  бузы  выпил.  Не  знай  я  на¬
верное,  что  гостим  мы  на  свадьбе  Худайберды,  подумал  бы,  что
сидим  мы  с  Джурой  среди  бродячих  артистов.  Вокруг  весели¬
лись,  кричали,  немного  поодаль  человек  семь-восемь  сидели
кружком,  а  один  в  середине  —  мне  показалось,  уйгур  —  за¬
душевно  пел.  Я  пригляделся  —  совсем  молоденький  парнишка,
прижал  к  груди  дутар,  глаза  закрыл,  весь  в  игре  и  песне...
 Но  удивили  и  привлекли  меня  не  мастерская  игра  и  пение,
а  слова  песни,  смысл  ее.  Кругом  кипело  свадебное  веселье,
а  в  песне  басмача  не  было  ни  игривости,  ни  радости,  ни  мечты,
разливала  она  обиду  и  боль  человека,  потерявшего  надежду  на
счастье,  горькая  была  песня.
 Когда  веселье  чуть  поутихло,  начали  раздавать  плов,  и  нам
с  Джурой  принесли  слова  Худайберды:  курбаши  звал  нас  уго¬
щаться  в  кругу  приближенных.
 Плов  был  приготовлен  искусно.  Мы  брали  его  горстью,  при¬
минали,  чтоб  взятое  не  рассыпалось,  и  несли  ко  рту...
 — 	Говори,  милиционер,  что  могу  сделать  для  тебя?  —  сказал
Худайберды,  вытирая  после  плова  руки.
 Джура  попытался  изобразить  улыбку.
 — 	Ничего  мне  не  нужно...  Прожил  двадцать  лет  на  чужбине,
стосковался  по  родной  земле,  по  узбекской  свадьбе  —  вот  и
захотел  посмотреть.  Этот,  молодой,  тоже  напросился.  —  Джура
глянул  на  меня:  —  Ну  что,  нравится  здесь  тебе?
 — 	Лучше  не  бывает!  —  выпалил  я.
 — 	Э-э,  малый,  не  видел  ты  настоящей  свадьбы,  —  покачал
головой  курбаши  и  тут  же  похвастался:  —  Вот  прогоним  гяу¬
ров,  той  закачу  на  всю  землю  святую,  весь  мусульманский  род
удивлю!  Приезжайте  тогда,  гостями  будете...
 — 	А  вы  уверены,  бек,  что  прогоните?  —  спросил  Джура,  и
я  напрягся  весь,  ожидая  ответа  курбаши.
 — 	А  ты  сам  что  скажешь,  милиция?
 — 	Я?  —  Джура  будто  бы  задумался.  —  Я?..  Вот  если  б  нам
еще  пять-шесть  таких  смелых  и  мудрых,  как  вы,  бек...
 — 	Правильно  говоришь.  —  согласно  кивнул  Худайберды.  —
Таких,  как  я,  мало,  да  и  те,  что  были,  погибли  уже...  Эх,  да  что
уж,  —  он  решительно  махнул  рукой,  как  бы  отсекая  ненужный
4*
 51

ему  кусок  беседы...  —  Не  будем  нынче  об  этом...  Моя  свадьба  се¬
годня,  девушка  красивая  ждет  меня...  В  горах  тоже  жена  нуж¬
на...  Как  ты  говоришь,  милиция,  твою  жену  звали?  Ортик-
буш,  да?
 — 	Так,  —  подтвердил  Джура.
 Худайберды  задумался.
 — 	Мою  мать  тоже  звали  Ортикбуш.  Почти  не  помню  ее,  но
знаю:  когда  было  мне  два  года,  Намаз  выкрал  нас,  а  Махкамбай
выкупил  и  женился  на  моей  матери.  Но  она  умерла  в  том  же
году...
 — 	У  нее  на  руке,  на  левом  мизинце  нарост  был,  с  фасольку
всего...  —  продолжал  Джура,  будто  и  не  слышал  слов  курбаши.
 — 	А  ты  откуда  знаешь?  —  быстро  спросил  Худайберды,  и  я
почувствовал  его  тревогу.  В  глазах  у  него  больше  не  было  тума¬
на,  смотрел  напряженно.
 — 	Я  рассказываю  вам,  бек,  о  своей  жене,  —  глядя  ему  в  ли¬
цо,  говорил  Джура.  —  У  Аппанбая  не  было  жены  по  имени  Ор¬
тик...
 Глаза  Худайберды  горели,  как  у  волка,  сам  побледнел,  но  не
шевелился.  Странно  смотрел  он  на  Джуру.  Потом  отвел  взгляд
и  улыбнулся  одними  губами:
 — 	Думаю,  отец  не  отчйтывался  перед  тобой...  —  Поднялся,
распорядился  властно:  —  Домулла,  пора,  приступайте  к  обряду!
 Толпа  джигитов  проводила  курбаши  к  красному  шатру  под  па¬
ранджами,  где  ждала  его  невеста.
 — 	Едем,  —  шепнул  мне  Джура.
 Увидев,  что  мы  собрались  в  путь,  нам  принесли  наше  оружие.
Опять  четыре  басмача  проводили  нас  до  перевала  и  там  переда¬
ли  другим.
 — 	Сердце  мое  чуть  не  разорвалось,  боялся  за  вас  —  так  встре¬
тил  нас  в  Шагози  Шадман-охотник.  —  Ну  что,  согласился?
 — 	Поживем  —  увидим,  —  ответил  Джура.
 Мы  двинулись  дальше,  и  до  самого  Алмалыка  Джура  мол¬
чал,  ехал,  казалось,  не  видя  дороги,  уронив  руки  на  луку  сед¬
ла.  Я  знал,  что  мучило  его,  но  помочь  или  хотя  бы  посоветовать
что-то  путное  казалось  мне  невозможным.
 В  управлении  нас  встретил  Зубов,  выбежал  во  двор:
 — 	Ну?
 — 	Костя...  —  сказал  ему  Джура,  —  Худайберды...  Худайбер¬
ды  —  мой  сын!
 vm
 Я  сидел  в  управлении  за  бумагами  и  не  мог  работать  —  все
думал  о  Джуре.  Что  будем  делать  теперь,  что  Джура  будет  де¬
лать,  каково  ему  сейчас?..
 Пришла  Зебо  с  ребенком  на  руках,  хотела  убрать  комнату.
И  впервые  заговорила  со  мной:
 — 	Боялась  я...  Ураз  рассказывал  —  у  курбаши  злое  сердце,
не  любил  его.
 52

— 	Ну,  не  такой  уж  он  и  злой,  этот  курбаши.  Мы  с  ним  из  од¬
ного  блюда  плов  ели!
 Зебо  не  поверила,  подняв  край  платка,  внимательно  посмотре¬
ла  на  меня  маленькими  —  киргизскими,  подумал  я,  —  глаз¬
ками.
 — 	Правда,  —  добавил  я.  —  Были  на  свадьбе  его,  из  одного
блюда  с  ним  ели  и  бузы  выпили...
 — 	Что  ж  тогда  Джура...  Джура-ака  печальный  такой?
 Я  хотел  было  сказать  Зебо,  потом  раздумал.  Захочет  Джура  —
сам  объяснит  ей.  Но  что-то  надо  было  ей  ответить,  и  я  вспомнил
о  Саидхане.  После  нашего  возвращения  от  Худайберды  Зубов  со¬
общил  в  Ташкент,  что  Саидхан  связан  с  басмачами.  Никто  не
сомневался  теперь,  что  Мухтаров  и  есть  тот  самый  Саидхан,  имя
которого  открыло  нам  дорогу  к  Худайберды.  Но  Мухтаров  успел
бежать:  пока  из  Ташкента  пришел  в  Коканд  приказ  о  его  аре¬
сте,  Мухтаров  исчез.  Только  через  шесть  лет  он  был  пойман  тад¬
жикскими  чекистами  в  Хороге,  все  шесть  лет,  работая  в  сельсо¬
вете,  вредил  как  мог...  Из  Хорога  его  переправили  к  нам,  и  я  до¬
прашивал  убийцу  Ураза...  Потом  его  осудили.
 Но  сейчас  я  только  мог  сказать  Зебо:
 — 	Среди  нас  был  враг,  он  предал  Ураза.
 — 	Поймали?
 — 	Нет  еще...
 — 	Ураз  хорошо  говорил  о  Джуре-ака.
 — 	Джура  хороший  человек.
 — 	Почему  живет  один?
 — 	Нет  никого  родных,  —  ответил  я  и  тогда  впервые  вдруг
подумал:  «А  что,  если  поженятся  они,  Зебо  и  Джура-ака?  Ведь
здорово  было  бы!..  Сейчас  оба  несчастны,  а  соединятся  —  за¬
живут  счастливо».  Я  решил  было  поделиться  своим  открытием
с  Зубовым,  но  не  успел  —  отвлекли  срочные  дела.  Опять  при¬
шлось  собираться  в  Шагози.
 Приближалась  зима,  и  все  труднее  становилось  поддерживать
связь  с  кишлаками.  Дороги  раскисли,  подвод  мало...  Басмачи
почувствовали  себя  свободнее,  нападали  все  чаще...
 Больше  нельзя  было  медлить.  Если  захватим  Худайберды  и
его  отряд,  мелкие  группки,  действующие  вокруг  Ахангарана,
станут  бессильны,  справиться  с  ними  будет  проще.
 Зубов  вызвал  подкрепление  из  Ташкента,  а  до  его  прибытия
мы  тоже  не  сидели  сложа  руки.  Джура  сам  хотел  ехать
к  Худайберды,  но  начальник  не  разрешил.
 — 	Он  ведь  не  признал  тебя  за  отца,  —  сказал  Зубов.  —  Вы¬
рос  у  бая,  им  воспитан.  Разве  такой  человек  назовет  отцом  бедня¬
ка?  Думаю,  он  не  обрадуется,  может  и  пристрелить  тебя,  рука
не  дрогнет.  Лучше  сделаем  так:  Шадман-охотник  отнесет  ему
письмо  от  нас.  Дадим  неделю  срока.  Придет  сам,  сохраним  ему
жизнь.  Нет  —  пусть  знает,  мало  осталось  гулять  на  свободе...
Возьмем  его  с  боем.
 Через  шесть  дней  мы  получили  ответ,  его  принес  младший  сын
Шадмана-охотника.  Худайберды  спустился  со  своим  отрядом
53

в  Шагози  и  повесил  всю  семью  Шадмана.  Младший  сын,  на  сча¬
стье,  был  в  тот  день  в  степи  и  так  спасся.  И  еще  важно  было,
что  басмачи  об  этом  спасшемся  сыне,  кажется,  не  знали.
 Ночью  мы  подошли  к  Шагози,  окружили  кишлак  с  трех  сто¬
рон,  оставив  один  путь  —  в  горы.  А  там  басмачей  ждала  засада.
 На  рассвете  командир  эскадрона  послал  к  Худайберды  че¬
ловека  —  в  последний  раз  курбаши  предлагали  сдаться,  и  он
опять  отказался.
 Начался  бой.  С  выстрелами,  с  дробью  пулемета  мешались  кри¬
ки  женщин  и  детей.  Только  к  полудню  мы  выгнали  басмачей  из
кишлака.  Они  подались  в  горы,  но  сверху  их  осыпали  огнем
ожидавшие  в  засаде  бойцы.  Басмачи  метались,  как  волки,  попав¬
шие  в  капкан,  но  бежать  им  было  некуда.
 И  тут  на  склоне  горы,  над  обрывом,  показалась  группа  всад¬
ников  —  там,  видно,  была  тропа,  о  которой  мы  не  знали.
 — 	Это  Худайберды!  —  крикнул  мне  Джура  и  бросился  к  ло¬
шади.  Я  пустился  за  ним,  и  вот  тут-то  убедился  я,  что  конь
Ураза  не  знает  себе  равных.  Мы  настигали  басмачей,  и  я  вы¬
рвался  далеко  вперед.  Басмачи  сначала,  видно,  уверены  были,
что  сумеют  уйти,  и  не  стреляли,  но,  когда  я  приблизился,  над
моим  ухом  свистнула  пуля.
 — 	Стой!  Сабир,  стой!  —  кричал  мне  Джура.  Я  не  понимал,
чего  он  хочет,  но  задержался,  подождал  его.  Обогнав  меня,  Джу¬
ра  приказал:  —  Держись  за  мной!
 Мы  поскакали  рядом  —  конь  Ураза  не  желал  идти  позади.
И  тут  я  еще  раз  увидел,  как  стреляет  Джура.  Два  выстрела  —
два  басмача  свалились  с  лошадей.
 Третья  лошадь  несла  двоих.
 — 	Не  стреляй!  —  крикнул  мне  Джура.  —  Там  женщина...
В  парандже...
 Я  разглядел  —  синяя  бархатная  паранджа  была  на  женщине,
в  день  свадьбы  курбаши  она  висела  на  шатре  невесты...
 Мы  догоняли  Худайберды.
 Вдруг  женщина  покачнулась,  наклонилась  вбок  и  упала  с  ло¬
шади  на  тропу.
 — 	Посмотри!  —  бросил  мне  на  ходу  Джура  и  помчался  впе¬
ред.  Я  с  трудом  остановил  коня,  спешился,  подбежал  к  женщи¬
не.  Она  тихо  стонала.  «Жива!»  —  обрадованно  подумал  я  и  тут
заметил  рукоять  ножа:  Худайберды  ударил  ее  в  бок...  Я  скорей
вытащил  нож  из  раны,  женщина  потеряла  сознание...
 Подоспели  бойцы  эскадрона.  Я  поручил  им  жену  Худайбер¬
ды,  а  сам  пустился  вдогонку  за  Джурой  —  он  спустился  по  скло¬
ну  куда-то  ниже.  Обогнув  скалу,  я  увидел  впереди  двух  басмачей;
Худайберды  скакал  вторым,  а  позади,  шагах  в  пятидесяти,  по¬
спевал  за  беглецами  Джура.  Я  пустил  своего  вороного  вдогонку,
нагнал  Джуру  и  крикнул:
 — 	Почему  не  стреляешь?  Патроны  кончились?..
 Я  поднял  винтовку,  взял  на  мушку  Худайберды  —  и  два  од¬
новременных  крика  остановили  меня.
 — 	Не  стреляй!  —  крикнул  мне  Джура.
 64

— 	Не  стреляйте,  отец!  —  донесся  голос  Худайберды.
 «А,  теперь,  значит,  признал  отца!»  —  злорадно  подумал  я,  но
хлопнул  выстрел,  конь  мой  споткнулся,  я  вылетел  из  седла.  Уда¬
рил  еще  выстрел.  «А-а-а!»  —  раздался  страшный  крик,  и  я  успел
понять,  что  это  ранен  Худайберды.
 Когда  я  через  какое-то  время  очнулся  и  поднял  голову,  пер¬
вое,  что  увидел,  —  недалеко  от  меня  Джура  сидит  на  корточках
возле  Худайберды.  Второго  басмача  не  видать  —  ушел,  на¬
верное.
 Хромая,  опираясь  на  винтовку,  как  на  палку,  я  подошел
к  Джуре.  Глаза  Худайберды  были  закрыты,  но  он  был  еще  жив.
 — 	У  тебя  есть  вода?  —  спросил  Джура.
 Я  протянул  флягу.  Джура  отвинтил  колпачок,  приложил  гор¬
лышко  ко  рту  Худайберды.  Тот  глотнул  раз,  другой,  открыл  гла¬
за.  До  сих  пор  помню  его  лицо:  как  у  ребенка,  что  очнулся  от
страшного  сна.  В  глазах  его  я  увидел  слезы.
 — 	Похороните...  рядом  с  матерью...  —  еле  слышно  проговорил
он.  —  В  Чуете...
 Джура  не  ответил,  поднял  голову  сына,  снова  дал  ему  пить.
Но  пить  Худайберды  уже  не  стал,  побелевшие  губы  его  дрогну¬
ли,  он  захрипел,  будто  хотел  что-то  сказать,  рука  сползла  с  гру¬
ди,  тяжело  упала  на  траву.
 Тут  бабахнуло  откуда-то  сверху.  Я  быстро  обернулся.  Увидел
на  скале  над  нами  фигуру  с  винтовкой.  Быстро  выстрелил  в  от¬
вет  —  не  знаю,  попал  ли...  Басмач  исчез.  Я  взглянул  на  Джуру...
Он  лежал  рядом  с  Худайберды.
 IX
 Джуру  перевезли  в  Шагози,  здесь  и  похоронили.  Я  попросил
было  отвезти  его  в  Чует,  похоронить  рядом  с  женой,  но  Зубов
не  согласился:
 — 	Нет,  Сабир,  Джура  должен  лежать  здесь.  Тут  он  служил,
на  этой  земле  пролил  кровь.  Придет  время,  Шагози  назовут  киш¬
лаком  Джуры  Саидова...
 И  вот  сколько  уж  лет  прошло.  Когда  мне  бывает  трудно,  когда
я  не  уверен  в  себе  или  не  знаю,  какое  принять  решение,  я  вспо¬
минаю  его.  Я  спрашиваю  его,  а  он,  живой  в  моей  памяти,  отве¬
чает  мне.  Джура-ака,  мой  старший  брат.
 Алмалык  теперь  большой  город,  и  кишлак  Шагози  тоже  раз¬
росся,  здесь  много  народу,  поднялись  кирпичные  дома,  проложе¬
ны  хорошие  дороги.  Только  никто  не  помнит  теперь  старого  на¬
звания  «Шагози»  —  называют  это  селение  просто  Джура-киш-
лак.
 Когда  я  приезжаю  сюда,  встречаюсь  с  Зебо,  она  здесь  предсе¬
датель  сельсовета.  А  сын  ее,  Бохадур,  стал  известным  ученым.
 Иногда  мы  собираемся  все  вместе,  едем  к  могиле  Джуры,
вспоминаем  его,  вспоминаем  прошлое.  Вот  и  сегодня  я  вспомнил
тоже...
 55

I  n  й  ®
СЛОЖИ  TAH  .

1
 Уже  давно  ночь.  Кругом  тихо.
Жена,  должно  быть,  тоже  давно
спит  в  своем  санатории  в  Пицунде,
а  я  сижу,  не  раздеваясь,  у  пись¬
менного  стола  и  думаю,  думаю,
думаю.  Думать  мне  никто  не  ме¬
шает.  Впрочем,  ни  о  чем  особенном
я  не  думаю,  а  только  мысленно
смотрю  на  воинский  билет,  пас¬
порт  и  затрепанный  роман  Агаты
Кристи  на  английском  языке
«Убийство  Роджера  Экройда».
Книжка,  как  выяснилось,  скрывает
ключ  к  зашифровке  секретной  пе¬
реписки,  прочесть  которую,  кроме
адресата,  никому  не  дано.  Но,  че¬
стно  говоря,  книжка  эта,  несмот¬
ря  на  всю  свою  для  нас  важность,
только  маячит  перед  глазами,  а
вижу  я  паспорт  с  именем  и  отче¬
ством  моего  Ягодкина  и  фотокар¬
точкой  человека,  на  него  совсем
непохожего.
 Звонок  телефона  —  этакий  чуть-
чуть  журчащий  зуммер,  —  я  тер¬
петь  не  мог  пронзительных  теле¬
фонных  звонков  ни  дома,  ни  на
работе,  они  оглушали  только  в
приемной  и  тотчас  же  гасли,  пере¬
веденные  на  мой  аппарат,  преоб¬
ражаясь  в  такое  же,  как  и  сейчас,
зуммерное  журчание.
 —  Полковник  Соболев  слу¬
шает,  —  говорю  я.
 —  Майор  Жирмундский  привет¬
ствует,  —  галантно,  но  чуть  на¬
смешливо  отзывается  голос  в  труб¬
ке  и  тут  же  уже  без  всякой  офи¬
циальности  продолжает:  —  Не  раз¬
будил?
 —  Нет,  не  сплю.  Думаю.
 —  Жену  вчера  проводил  на  юг
и  скучаешь?  Не  рановато  ли?
 —  Не  совсем  точно.  Скучаю,  ко
нечно,  но  не  думаю  о  ней.
 —  Железная  коробочка  спат!
не  дает?
 58

— 	Допустим.  Есть  новости?
 — 	Кое-что.  Экспертиза  номер  один:  на  двух  страницах  у
Агаты  Кристи  ключ  для  шифровки  текстов  на  английском  язы¬
ке.  К  сожалению,  мы  можем  только  шифровать,  а  не  расшиф¬
ровывать.  Текстов  для  расшифровки  пока  еще  нет.
 — 	Пока?
 — 	Я  и  не  рассчитываю  найти  их  сейчас  —  там  уже  два
бульдозера  котлован  для  нового  дома  роют.  А  вдруг  появятся?
Мало  ли  как  бывает.  Ведь  остались  же  люди  —  кто,  пока  неиз¬
вестно,  —  но  подходили  же  они  иногда  к  его  киоску  с  газетами.
Кому-то  из  них  предназначались  доллары  из  той  пачки,  что
была  в  коробке.  Кому  и  за  что?  И  от  кого  он  сам  получил  эти
доллары  и  тоже  за  что?
 — 	Нам  же  искать  ответ.
 — 	Сизифов  труд.
 — 	А  может  быть,  он  и  не  работал  сейчас,  а  только  состоял  в
резерве?  —  размышляю  я  вслух.  —  За  это  тоже  иногда  платят.
Отпечатки  пальцев  выявили?
 — 	На  Агате  Кристи  их  как  горохом  рассыпано.  А  на  пачке
долларов  все  пять  пальцев  те  же,  что  и  на  коробочке  с  мелочью
в  его  газетном  киоске,  —  пальцы  Ягодкина.  Муровский  опера¬
тивник,  что  нашел  труп,  снял  у  него  отпечатки  пальцев.  Все
сходится.
 — 	Ты  сказал  «пальцы  Ягодкина»?  —  уточняю  я.  —  Но  это
не  его  имя.  Не  того,  на  чье  имя  выписаны  военный  билет  и  пас¬
порт.
 Жирмундский  смеется.  Он  очень  доволен.
 — 	Между  прочим,  как  показала  экспертиза  номер  два,  в  до¬
кументах  все  подлинное  —  не  подкопаешься.  Ты  скажешь,  что
выдавал  их  Новорузский  военкомат  в  сорок  восьмом  году  и
девятнадцатое  отделение  московской  милиции  в  пятьдесят  пя¬
том?  Верно.  Вполне  допустимо,  что  есть  или  был  другой,  изве¬
стный  тебе  Ягодкин,  а  документами  его  воспользовался  профес¬
сиональный  разведчик,  шифрующий  свои  донесения  не  по-немец¬
ки,  а  по-английски.  Мы,  Николай  Петрович,  тоже  не  сидим  сло¬
жа  руки.  Пока  ты  жену  провожал,  мы  кое-какую  военно-архив¬
ную  пыль  встряхнули.  И  выяснили,  что  сгоревший  в  состоянии
полного  опьянения  во  время  пожара  в  однокомнатной  дворниц¬
кой  сторожке  киоскер-пенсионер  Ягодкин  был  Ягодкиным  еще  в
1946  году  после  возвращения  из  плена.  Тогда  же  была  запро¬
шена  указанная  им  воинская  часть,  в  составе  которой  он  якобы
участвовал  в  военных  действиях,  и  получен  ответ,  что  Михаил
Федорович  Ягодкин  действительно  числился  в  списках  личного
состава  указанной  им  части  до  марта  1944  года,  когда  он  про¬
пал  без  вести.  Совпали  и  названные  им  имена  и  фамилии  коман¬
диров  роты,  батальона  и  полка,  из  которых  к  моменту  провер¬
ки  оказался  *  в  живых  только  комполка,  да  и  тот  лица  его  не
помнил:  мало  ли  было  солдат  у  него  —  всех  не  запомнишь.
Проверили  по  спискам  —  сходится.  Что  в  плену  делал?  На  заво¬
де  работал  —  вот  свидетельства.  А  почему  это  вдруг  у  немцев
59

такая  снисходительность  к  военнопленному?  Тоже  объяснил:  на
заводах  в  Германии  к  этому  времени  уже  рабочих  рук  не
хватало,  вот  и  подбирали  из  военнопленных  —  тех,  кто  поздо¬
ровее  да  посильнее.  У  многих  никаких  документов  нет,  а  у  это¬
го  все  чистенько.  Ну  и  пропустили  сволочь  затаившуюся.  Вот
только  с  военным  билетом  у  него  нескладуха.  Выдан  он  ему
почему-то  под  Москвой,  в  Новой  Рузе,  и  в  графе  прохождения
военной  службы  упомянута  только  воинская  часть,  в  которой  он
служил  до  сорок  четвертого  года,  а  дальше  все  волшебно  пре¬
ображается.  Уже  он  не  пропал  без  вести,  а  тяжело  ранен  и  ре¬
шением  медицинской  комиссии  от  военной  службы  освобожден.
Липа  явная...  С  этой  липой  он  и  московский  военкомат  про¬
шел,  поселился  в  опустевшей  после  эвакуации  дворницкой  сто¬
рожке  в  Марьиной  роще  и  подрабатывал  к  пенсии  по  инвалид¬
ности  торговлишкой  в  газетном  киоске.  Может,  он  и  не  работал
на  заславшую  его  разведку,  но  кто-то  нашел  его  недавно  —
доллары-то  новенькие.  Ну  и  запил  Ягодкин  со  страху,  спьяну  и
сгорел,  а  может,  и  нарочно  себя  поджег.  Трудно  все-таки  за  дол¬
лары  Родину  продавать,  бывает,  что  и  сдадут  нервы.  По-моему,
логичная  версия?
 Я  терпеливо  дослушиваю  «логичную  версию»  Жирмундского  и
говорю:
 — 	У  Гадохи  не  сдали  бы.  Его  «вышка»  пугала.  А  высшая
мера  ему  давно  была  уготовлена.
 — 	Ты  о  ком?  —  недоумевает  Жирмундский.
 — 	О  нашем  милсм  покойнике.  Это  Гадоха  Сергей  Тимофеевич,
бывший  сержант  той  же  роты,  в  которой  служил  и  Ягодкин.
 Трубка  долго  молчит,  прежде  чем  взорваться  вопросом:
 — 	Откуда  сие  известно?
 — 	Я  лично  знал  Ягодкина.  Мы  однолетки  с  Мишей,  оба  си¬
роты,  из  одного  детдома,  оба  «фабзайцы»,  даже  жили  в  одном
общежитии.  А  в  сорок  первом  году  оба  семнадцатилетними  пар¬
нишками  еще  до  призыва  пошли  в  ближайший  московский  воен¬
комат  и  попросились  на  фронт.  Просьбу  нашу  уважили  и  от¬
правили  в  одну  часть,  в  которую  потом  перевели  и  Гадоху.
Откуда,  не  помню.  Кажется,  из  штрафной  роты.  Вот  так  и
бывает,  друг  мой  Саша,  жил  и  работал  я  в  одном  городе,  можно
сказать,  бок  о  бок  с  подлейшим  предателем  и  убийцей.  И  ни
разу  не  встретился,  хотя,  быть  может,  и  не  узнал  бы  его:  он
усы  и  бороду  отпустил.
 — 	А  ты  не  мог  ошибиться?  Ведь  борода  и  усы  резко  меняют
облик.
 — 	Только  фотокарточка  на  паспорте  могла  вызвать  сомне¬
ния,  а  на  военном  билете  он  бритый  и  молодой.  Ошибка  ис¬
ключена.  Есть  и  еще  одна  примета:  на  левой  руке  у  Гадохи
татуировка:  большой  синий  якорь  у  кисти  и  женское  имя  —
Нина.
 — 	Что  за  Нина?
 Вопрос  явно  из  мгновенно  пришедших  в  голову.
 60

— 	Понятия  не  имею.  Тогда,  в  войну,  не  поинтересовался,  а
теперь  поздно.
 — 	Но  ты  же  не  видел  трупа.
 — 	Его  осматривал  Маликов  из  уголовного  розыска.  Он  же
снял  и  отпечатки  пальцев.  Вчера  вечером  я  созвонился  с  ним
с  аэродрома  и  заехал  к  нему  на  Петровку.  Словом,  друг  мой
Саша,  ошибка  здесь,  повторяю,  исключена...
 ...Маликов  принял  меня  внимательно,  но  без  особого  интере¬
са:  дело,  мол,  не  мое,  а  ваше.  На  пожарище  он  поехал,  потому
что  кто-то  из  соседнего  дома  в  МУР  позвонил,  когда  пожарные
в  полусгоревшей  сторожке  труп  нашли.  Он,  Маликов,  труп
осмотрел,  даже  оттиски  пальцев  взял  и  все  гадал:  убийство  или
самоубийство?  А  вероятнее  всего,  несчастный  случай.  «Втихаря
он  жил,  —  сказал  участковый,  —  ни  с  кем  компанию  не  водил,
а  пил  один,  у  Катьки-добренькой  самогон  бидонами  покупал  —
она  уже  два  раза  по  таким  делам  привлекалась,  а  с  поличным
поймать  пока  не  могли:  где-то  под  Москвой  варила  и  полные
бидоны  по  заказчикам  развозила».  Не  будет  же  Катька  дом
поджигать...  И  погиб-то  старик  по  своей  вине  мертвецки  пья¬
ный:  у  него  на  вскрытии  литр  самогона  в  желудке  нашли.  На¬
верно,  тлеющий  окурок  или  недогоревшую  спичку  в  стенку
швырнул  и  не  заметил,  как  оторвавшиеся  обои  загорелись.  Где
уж  тут  заметить,  если  в  беспамятстве  был.  А  огонь  по  ватной
дверной  обивке  полез,  трухлявая  дверь  запылала  —  и  пошло.
Когда  Маликов  приехал,  пожар  уже  потушили,  только  две  об¬
горевшие  стенки  от  сторожки  остались  да  обожженное  челове¬
ческое  тело.  А  тут  пожарные  инспектору  медную  шкатулку  по¬
дают:  в  стенном  тайнике  нашли  под  обоями.  Что  было  в  шка¬
тулке,  полковник  Соболев  знает,  и  начальник  отдела  ему  лично
объяснил,  почему  в  уголовном  розыске  решили  переслать  ее  ор¬
ганам  госбезопасности.
 — 	Когда  вы  осматривали  труп,  —  спросил  я  инспектора,  —
вы  не  заметили  татуировки  на  левой  руке  выше  кисти?
 — 	Большущий  якорь  и  «Нина»  почти  до  локтя.
 — 	Спасибо  за  информацию,  —  сказал  я,  —  и  за  то,  что
переслали  шкатулку  нам.  А  у  меня  к  вам  еще  просьба.  Не  мог¬
ли  бы  вы  заглянуть  в  архивы  довоенных  лет  и  посмотреть,
не  проходил  ли  у  вас  по  какому-нибудь  уголовному  делу  некий
Гадоха  Сергей  Тимофеевич.  Если  проходил  и  у  вас  имеются  его
отпечатки  пальцев,  то  вы  бы  могли  сравнить  их  с  теми,  кото¬
рые  сняли  с  трупа.  Вы  сделаете  это  сами  или  мне  следует  об¬
ратиться  к  начальнику  отдела?
 Последнюю  реплику  я  добавил  только  из  вежливости,  потому
что  был  уверен  в  ответе.
 — 	Зачем?  —  улыбнулся  он,  мгновенно  сообразив,  что  я
знаю  о  сгоревшем  Ягодкине  гораздо  больше  его.  —  Яс  удо¬
вольствием  сделаю  это  и  сам  и,  если  отпечатки  сойдутся,  не¬
медленно  же  поставлю  вас  в  известность.  Может  быть,  в  этом
случае  придется  подключиться  и  нам:  есть  еще  не  закрытые
дела.
 61

— 	Лично  я  думаю,  —  сказал  я,  —  что  прежнее  ремесло  он
оставил  и  прежние  связи  не  возобновил,  хотя  наличие  крупной
суммы  долларов  в  шкатулке,  может  быть,  и  не  исключает  ва¬
лютных  операций.  Словом,  там  видно  будет.  Возможен  и  такой
вариант:  мы  закрываем  дело,  а  вы  открываете  его  снова.  Ведь
нам  и  вам  интересен  не  сам  погибший,  а  его  сообщники  и  пре¬
емники...
 Разговор  этот  был  позавчера,  а  сейчас,  плохо  доспав  ночь,  я
сижу  у  себя  в  управлении  и  вызываю  Жирмундского.
 — 	Я  уже  на  месте,  Саша.  Заходи.
 Когда  разговор  у  нас  неофициальный,  мы  всегда  с  ним  на
«ты»  и  зову  я  его  Сашей.  Он  сын  моего  боевого  товарища,  с
которым  мы  вместе  дошли  до  Берлина  и  который  очень  много
для  меня  сделал  в  труднейшей  обстановке,  осложнившей  мою
военную  жизнь  в  сорок  четвертом  году.  Мы  были  рядышком  и
после  войны  в  нашей  военной  комендатуре  в  немецком  городе
Хаммельне,  и  в  дни  мира,  когда  подрастал  Саша,  после  при¬
шедший  по  стопам  покойного  отца  в  органы  безопасности.
Здесь  он  обнаружил  незаурядный  талант  чекиста,  а  приобретен¬
ный  опыт  работы  позволил  ему  в  конце  концов  почти  догнать
меня:  теперь  он  майор  и  мой  ближайший  помощник.  В  этой
роли  он  был  просто  неоценим,  особенно  в  тех  случаях,  когда  в
круг  нашей  расследовательской  деятельности  попадали  молодые
люди,  которых  он,  естественно,  знал  лучше,  легче  понимал,  точ¬
нее  улавливал  их  настроения  и  мысли.  Мы  даже  подружились  с
ним,  как  говорится,  «на  равных»,  несмотря  на  разницу  в  воз¬
расте,  —  уж  очень  многое  нас  сближало.
 Сейчас  мы  одни,  и  Саша,  даже  не  поздоровавшись,  словно  мы
только  что  виделись,  молча  садится  против  меня  и  выкладывает
на  стол  потускневшую  медную  шкатулку,  пересланную  нам  из
уголовного  розыска.  Она  уже  прошла  через  экспертизу,  и  все  в
ней  разложено,  как  и  было  при  получении:  затрепанный  томик
Агаты  Кристи  в  лондонском  издании  Макмиллана,  пухлая  пачка
новеньких  десятидолларовых  купюр  и  военный  билет  с  паспор¬
том  на  имя  Ягодкина,  все  данные  которых  я  уже  помню  на¬
изусть  и  точно  знаю,  кого  они  прикрывали.
 — 	Ничего  интересного,  кроме  шифра,  —  говорит  Жирмунд-
ский,  кивнув  на  шкатулку.
 — 	А  чем  интересен  шифр?
 — 	Можно  хоть  предположить  страну,  для  которой  он  предна¬
значен.
 — 	На  английском  языке  можно  шифровать  для  любой
страны.
 — 	Лжеягодкин  пришел  к  нам  из  оккупированной  Германии.
Его  могли  завербовать  либо  Гелен,  либо  американцы.
 — 	Не  торопись.  Его  наверняка  завербовали  еще  гитлеровцы.
 — 	А  перевербовали  преемники.  И  пожалуй,  если  Гелен,  то
язык  был  бы  немецким.
 Зря  Сашка  упирает  на  шифр.  Он  бесполезен,  когда  нечего
 62

расшифровывать.  Ну,  узнал  я  Гадоху,  а  дальше?  Что  он  делал
у  нас  в  стране  после  войны?
 — 	Работал  киоскером,  получал  за  что-то  новехонькую  валю¬
ту,  —  задумчиво  говорит  Жирмундский.  —  Получал  или  полу¬
чил?  Может,  это  были  первые  полученные  им  доллары.  А  для
чего?  Для  себя  лично  или  для  расплаты  с  агентами?  Профес¬
сия  киоскера  таит  неограниченные  возможности  якобы  случай¬
ных,  но  всегда  обусловленных  связей.
 — 	Я  жду  звонка  из  угрозыска,  —  говорю  я.
 — 	А  что  он  нам  даст?
 — 	Я  просил  Маликова  выяснить,  не  проходил  ли  у  них  Га-
доха  по  каким-нибудь  уголовным  делам  в  довоенные  годы.  То¬
гда  сохранились  и  отпечатки  пальцев,  и  можно  сравнить  их  со
снятыми  у  Лжеягодкина.  А  установив  тождественность  его  и
Га  дохи,  потрясти  старые  связи.  Вдруг  жив  кто-нибудь  из  преж¬
них  дружков,  отбывающих  новые  сроки  или  «завязавших».  Мо¬
жет,  и  подскажут  они,  с  кем  встречался  Гадоха  после  войны,
что  замышлял.  В  разговоре  с  Маликовым  я  усомнился  в  том,
что  бывший  налетчик  и  «вор  в  законе»  уже  в  новой  роли  вспо¬
мнит  о  своих  старых  знакомствах.  Ни  одна  иностранная  раз¬
ведка  не  позволит  своему  агенту  рисковать  уголовным  промыс¬
лом.  Но,  может  быть,  я  и  ошибся,  и  связи  он  все-таки  сохранил.
Подождем  звонка  Маликова.
 Маликов  позвонил  к  концу  дня.
 — 	Вы  угадали,  товарищ  полковник,  отпечатки  нашлись  и
совпали.  Настоящее  имя  и  фамилия  сгоревшего  в  дворницкой
действительно  Сергей  Гадоха.  Он  проходил  у  нас  по  делу  о  на¬
падении  на  кассиров  сберкассы  в  Хамовниках  в  сороковом  году
и  через  два  года  из  тюрьмы  был  отправлен  на  фронт.  Нашелся
и  один  из  его  сообщников,  некий  Круглов  по  кличке  Длинный.
Он  тоже  воевал,  но  вернулся  уже  со  снятой  судимостью  и  с
боевыми  наградами.  С  Гадохой  после  войны  он  не  встречался  и
о  судьбе  его  ничего  не  знает...
 Найденный  кончик  ниточки  обрывается.  Я  иду  к  генералу  и
докладываю  ему  все,  что  мне  известно  по  делу  о  присланной
из  угрозыска  медной  шкатулке  с  английским  шифром  и  амери¬
канскими  долларами.  Сходимся  на  временной  отсрочке  расследо¬
вания.  Гадоха  умер,  не  оставив  никаких  следов,  к  кому-то  веду¬
щих,  а  следить  за  новым  киоскером  бессмысленно:  о  Ягодкине
он  даже  не  слыхал,  а  своих  покупателей  не  запоминает.
 — 	Ав  каких  отношениях  ты  был  с  Гадохой  на  фронте?  —
спросил  Жирмундский.
 Пришлось  рассказать.
 2
 Помню  теплую  сентябрьскую  осень  в  Москве  сорок  первого.
Желтеют  листья  на  деревьях,  витрины  магазинов  завалены  меш¬
ками  с  песком,  окна  домов  перечерчены  белыми  бумажными
крестами,  якобы  защищающими  стекла  от  воздушной  волны,
63

если  упадет  бомба  по  соседству;  комендантские  патрули  на  ули¬
цах,  на  бульварах  приземленные  сигары  аэростатов  —  ночных
стражей  города.
 Мы  с  Мишкой  Ягодкиным  ехали  от  окраины  к  центру  в  полу¬
пустом  вагоне  метро  —  занятия  в  школе  еще  не  начались  из-за
нехватки  ушедших  в  ополчение  преподавателей,  а  на  заводе  нас
еще  не  оформили,  так  что  свободного  времени  было  много.  Ря¬
дом  ребята,  на  вид  —  наши  однолетки,  но  уже  одетые  по-воен¬
ному  в  гимнастерки  и  ватники,  пели  нестройным  хором:  «...ухо¬
дили  комсомольцы  на  гражданскую  войну».  Женщина  рядом
плакала,  а  наши  с  Мишкой  сердца  сгорали  от  зависти.
 Где-то  на  полпути,  кажется  на  Комсомольской,  поезд  был  за¬
держан  —  по  радио  уже  ревели  сирены  воздушной  тревоги.
Из  метро  не  выпускали,  и  мы  минут  сорок  толкались  среди
пассажиров.  Молчание  окружало  нас,  тревожное,  суровое  мол¬
чание.
 — 	Дальше  не  поедем,  —  сказал  Мишка.
 — 	А  куда  поедем?
 — 	Назад.
 — 	Почему?  —  удивился  я.
 Мишка  не  сразу  ответил,  он  что-то  думал,  что-то  решал.
 — 	Хватит!  —  сказал  он.  —  Сачковать  надоело.  Такие  же,
как  мы,  парни  в  армию  идут,  а  мы?  Прямо  из  метро  в  воен¬
комат!  Вот  так.
 — 	Но  мы  же  допризывники.  Таких  не  берут.
 — 	Возьмут.  Попросим,  и  возьмут.
 И  нас  действительно  взяли.
 Вот  так  и  очутились  мы  с  Мишкой  Ягодкиным  в  одной  роте
пехотного  полка  энской,  как  говорится,  дивизии.  Вместе  учи¬
лись  обороняться  и  наступать,  вместе  с  боями  и  до  Вислы  до¬
шли.  Об  этом  долгом  и  тяжком  пути  я  Жирмундскому  не  рас¬
сказывал.  О  войне  он  узнал  много  и  без  меня,  да  и  не  моя
воинская  судьба  интересовала  его  сейчас,  а  лишь  тот  поворот
ее,  причиной  которого  был  ефрейтор  Гадоха  Сергей  Тимофеевич.
 Появился  он  у  нас  уже  в  сорок  третьем  или,  кажется,  в  на¬
чале  сорок  четвертого  года,  переведенный  из  штрафной  роты
бывший  уголовник,  но  отличившийся  в  боях  и  даже  получив¬
ший  звание  ефрейтора.  И  у  нас  он  выделялся  отменной  наход¬
чивостью  и  отвагой,  ходил  в  разведку,  возвращался  с  удачей,  и
его  за  эту  удачу  командование  отличало.  Был  он  сметливым  и
расторопным,  умел  дружить  и  очень  нравился  полковым  краса¬
вицам  в  военных  гимнастерках  и  санитарных  халатах.  Да  и  со
мной,  хотя  я  и  был  уже  старлеем,  держался  соответственно
уставу,  но  не  без  желания  понравиться  и  заслужить  похвалу,  а
выговоры  и  замечания  выслушивал  почтительно  и  согласно.
 Именно  потому  командир  разведвзвода  Толя  Корнев,  наш  друг
и  ровесник,  с  которым  мы  познакомились  в  том  же  московском
военкомате,  и  взял  с  собой  в  разведку  Гадоху  и  Ягодкина,  пер¬
вого  —  по  способностям,  второго  —  по  рвению:  Мишка  был  не
 64

очень  умелый  солдат,  но  старательный  и  упрямый.  Да  и  отва¬
гой  его  бог  не  обидел.
 Случилось  это  в  местечке  Пасковцы  на  правом  берегу  Вислы.
Река  уже  была  близко,  но  крупные  фашистские  соединения,  со¬
средоточенные  на  побережье,  все  еще  мешали  нам  ее  форсиро¬
вать.  Потому  и  выходил  их  маленький  отряд  на  береговые  тро¬
пы,  чтобы  разведать  у  польских  рыбаков,  где  фронт  более  рас¬
тянут  и,  следовательно,  облегчит  нам  возможность  прорыва.
 Здесь  их  и  ждал  провал,  как  выяснилось  впоследствии,  зара¬
нее  запланированный.  В  старом  ольшанике  на  заболоченной  тро¬
пе  они  обнаружили  крестьянскую  хату,  запущенную  и,  каза¬
лось,  необитаемую.  Никого  кругом  не  было,  хотя  прибрежный
лес  мог  скрывать  и  хорошо  замаскированные  передовые  немец¬
кие  посты.  Разведать  хижину  Гадоха  вызвался  первым.
 — 	Порядок,  товарищ  старший  лейтенант!  —  крикнул  он.  —
Идите  за  мной.  —  И  вошел  в  хату.
 Они  побежали,  рванули  дверь  и  удивиться  даже  не  успели,
как  их  схватили  и  обезоружили.  Большая  горница  была  полным-
полна  фашистских  солдат.  Сумел  ли  Гадоха  заранее  как-нибудь
предупредить  их  или  сделал  свое  черное  дело,  заранее  не  сго¬
вариваясь,  никто  не  знал,  конечно,  но  предательство  было  оче¬
видным  и  умышленным.
 — 	Зольдатен?  —  спросил  Гадоху  высокий  подтянутый  офицер.
 — 	Старший  лейтенант  Корнев  и  рядовой  Ягодкин,  —  в  стру¬
ну  вытянулся  Гадоха.  —  Больше  русских  здесь  нет.  Нас  толь¬
ко  трое  в  разведке.
 — 	Сука!  Я  всегда  знал,  что  ты  когда-нибудь  продашь,  вор  в
законе,  —  сказал  Ягодкин.
 Их  тут  «же,  не  допрашивая,  избили  и  связанных  увезли  в
штаб.  Там  уже  допросили.  Какого  полка?  Какой  дивизии?  Где
расположена?  Сколько  пушек?  Они  молчали.  Снова  избили.
Допрашивали  и  били.  Допрашивали  и  били.  Корнев  захлебывал¬
ся  кровью,  но  молчал.  Молчал  и  Мишка.  Почему-то  их  не  рас¬
стреляли  тут  же,  а  почти  в  бессознательном  состоянии  перепра¬
вили  через  Вислу  в  штаб  дивизии.  Может  быть,  рассчитывали,
что  они  все-таки  заговорят,  когда  очнутся.
 Они  и  заговорили.  Только  между  собой.
 — 	Опять  будут  бить,  —  сказал  Корнев.
 — 	Будут,  —  прошамкал  Мишка.  У  него  уже  не  было  зубов.
 — 	Сдохнем,  наверно.
 — 	Если  пристрелят,  —  согласился  Мишка.  —  А  может,  и
выживем.  Лишь  бы  кости  не  перебили.
 Выжили.  А  затем  тяжкий  путь  военнопленного,  длинные  до¬
роги,  вагоны  даже  без  подстилки  для  скота,  переезды  и  переот¬
правки,  вагон  отцепляли  и  прицепляли  к  другим  составам,  их  —
более  или  менее  здоровых  —  почти  не  кормили  и  не  поили,  а
умирающих  и  больных  просто  пристреливали  и  выбрасывали  из
вагонов  под  откосы  железнодорожной  насыпи.  А  в  конце  пу¬
ти  —  лагерь  на  лесистых  склонах  Словакии.  Лагерь  номерной,
без  названия  и  даже  без  печей  для  сжигания  трупов.  Время  от
 5 	Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6
 65

времени  окончательно  выдохшихся  людей  партиями  отправляли
в  другие  лагеря  с  более  совершенным  аппаратом  уничтожения.
 Комендантом  лагеря  был  эсэсовец  Пфердман,  садист  и  убий¬
ца,  такой  же,  как  и  его  «коллеги»  в  Освенциме  и  Майданеке,
Треблинке  и  Дахау.  Но  самым  страшным  был  даже  не  он,  а
капо  барака,  старый  знакомый  —  Гадоха.  Как  он  попал  сюда,
ни  Корнев,  ни  Мишка  не  знали,  возможно,  чисто  случайно,  да  и
встретил  он  их  с  нескрываемым  удивлением,  впрочем  тут  же
обернувшимся  почти  ликующим  торжеством.
 — 	Старший  лейтенант  Корнев!  Какая  приятная  встреча!
Не  ожидал,  но  доволен.  Житуха  райская  у  нас.
 И  сшиб  его  с  ног  одним  ударом  под  ложечку.
 — 	Вот  такие  пироги,  старший  лейтенант,  —  ухмыльнулся
Гадоха  и  обернулся  к  Ягодкину.  —  А  тебе,  хмырь  болотный,  я
оставлю  памятку  на  всю  жизнь.  Если  выживешь,  конечно.
 И,  отстегнув  от  пояса  длинную  резиновую,  почти  не  гнущую¬
ся  дубинку,  он  ткнул  ее  в  левый  глаз  Ягодкина.  Тот  даже  не
вскрикнул,  лишь  закрыл  выбитый  глаз  рукой.
 — 	Твоя  власть,  Гадоха,  —  сказал  он.  —  Только  ведь  за  все
рассчитаться  придется.
 — 	Я  и  рассчитаюсь,  —  не  промедлил  с  ответом  Гадоха,  —
я  еще  много  раз  о  себе  напомню.  Ну  а  теперь  марш  в  барак!
Второй  ряд  от  двери,  койки  третья  и  четвертая.
 Он  каждый  раз  напоминал  о  себе.  Присядешь  на  минуту  у
глыбы  песчаника  —  удар  дубинкой:  встать!  Оступишься  —  под¬
сечка.  Пройдешь  мимо  и  не  поклонишься  —  карцер.  А  кар¬
цер  —  это  каменный  мешок,  из  которого  сам  и  не  вылезешь:
жди,  когда  тебя  вытащат  по  приказанию  Гадохи.  Но  в  карцере
он  не  держал  более  суток:  Пфердману  требовалась  здоровая
рабочая  сила.
 А  иногда  Гадоха  милостиво  отзывал  Корнева  из  каменоломни:
ему  хотелось  поговорить.
 — 	Рассчитываемся,  старший  лейтенант?  —  похохатывал  он.
 — 	За  нас  рассчитаются,  Гадоха.
 — 	Кто?
 — 	Твои  бывшие  однополчане,  Гадоха.
 — 	Не  дойдут  сюда  ваши,  —  проговорил  он,  не  отрывая  глаз
от  своих  порыжевших  сапог.
 Теперь  уже  Корнев  усмехнулся:
 — 	Непременно  дойдут.  Вот  тогда  и  рассчитаемся,  Сергей  свет
Тимофеевич.
 В  ответ  не  последовало  ни  пинка,  ни  удара.  Молча  встал  Га¬
доха  и,  не  оборачиваясь,  пошел  по  каменному  карнизу  камено¬
ломни.  Он  чуял  опасность:  советские  войска  тогда  освобождали
Польшу.  С  этой  минуты  он  еще  более  ожесточился,  страх  уже
прорастал  в  нем.
 И  конец  наступил,  пожалуй,  даже  раньше,  чем  он  рассчиты¬
вал.  Заговор  задумал  Миша  Ягодкин,  сговорившись  с  соседями
по  койкам.  Однажды  поздним  вечером,  когда  Гадоха  еще  не
вернулся  с  очередной  пьянки,  он  сказал  Корневу:
 66

— 	Сегодня  ночью  накроем  Гадоху.
 — 	Как  это?  —  не  понял  тот.
 — 	Ночью,  когда  пьяный  войдет,  мы  на  него  и  прыгнем.  Всей
восьмеркой.  Командует  Арсеньев.  Он  старше  нас  и  по  годам  и
по  званию.  Свяжем,  кляп  в  рот,  а  потом  и  повесим  здесь  же,  на
потолочной  балке.
 — 	Так  ведь  расстреляют  наверняка.
 — 	Всех  не  расстреляют.  Ну  а  мне  все  равно.  Я  и  так  уже
кровью  харкаю.
 — 	Допустим,  нас  восьмерых.  А  если  и  других  с  нами?  Им
тоже  все  равно?
 — 	А  ты  у  других  спрашивал?  Я  интересовался.  Возражений
нет.  За  этим  гадом  давно  кровавый  след  тянется.  А  говорит
еще,  что  он  весь  барак  в  ближайшие  дни  на  уничтожение  от¬
правит.  Только  самых  сильных  оставит.  А  есть  у  нас  такие?
 Корнев  внимательно  оглядел  барак,  насколько  позволял
свет  двух  тусклых  лампочек,  подвешенных  на  железных  балках
под  крышей.  Никто  не  спал.  Все  ждали.
 Гадоха  пришел  около  часа  ночи  —  так  показалось,  потому
что  в  двенадцать  гасили  фонари  снаружи  за  окнами.  Он  не  успел
даже  крикнуть,  как  на  него  спрыгнули  со  всех  восьми  коек.  Тут
же  связали,  сунули  грязную  тряпку  в  рот  и  поволокли  к  первой
же  балке,  на  которую  кто-то  забросил  веревочную  петлю.  Все
делали  молча,  без  суеты,  но  поспешно.  А  через  две-три  минуты
связанный  Гадоха  уже  болтался  в  петле.
 В  ту  же  секунду  автоматная  очередь  срезала  веревку  под
балкой.  Гадоха  грузно  шлепнулся  на  бетонный  пол  и  застыл.
 Никто  не  заметил,  как  в  бараке  появился  помощник  Пферд-
мана,  власовец  Амосов.  Сопровождали  его  —  должно  быть,  для
ночной  проверки  —  двое  охранников.
 — 	Развязать!  —  приказал  Амосов.
 Нашлись  такие,  что  повиновались  и  развязали.  Гадоха  был
еще  жив.  Он  дышал  прерывисто,  странно  булькая.  Но  не  дви¬
гался.
 — 	Транспортирен  зи  герр  Гадоха  нах  доктор  Крангель,  —
сказал  Амосов  охранникам.  Сказал,  с  трудом  подбирая  слова:
немецкий  он  знал  плохо.  А  когда  унесли  Гадоху,  обернулся  к
пленным:  —  Стоять!  —  скомандовал  он.  —  Построиться  в  две
шеренги  и  ждать  моего  возвращения.
 И  вышел.
 — 	Будут  расстреливать.  Вероятно,  каждого  пятого,  —  сказал
Арсеньев,  бывший  майор  Советской  Армии.  —  Вот  спички.
Я  отсчитываю  двадцать  восемь...
 — 	Почему  двадцать  восемь?  Нас  тридцать,  —  перебил  кто-то.
 — 	Корнев  и  Ягодкин  исключаются.  Гадоха  их  предал.  Из-за
него  они  и  попали  в  плен.  Так  не  погибать  же  им  за  Иуду.
 Никто  не  возражал,  кроме  них  двоих.  Но  Арсеньев  тотчас  же
оборвал  протест.
 — 	Слушать  мою  команду!  Мы  хотя  и  пленная,  но  часть
Советской  Армии,  а  я  старший  по  званию.  Так  вот:  я  отби¬
5* 	67

раю  из  двадцати  восьми  спичек  шесть  и  отламываю  половину  у
каждой.  Это  будут  пятое,  десятое,  пятнадцатое,  двадцатое,  два¬
дцать  пятое  и  тридцатое  место  в  очереди.  Корнев  и  Ягодкин  бу¬
дут  вторым  и  третьим.  Начинаем!
 Все  разобрали  спички.  Уже  не  помню,  кому  достались  поло¬
манные,  но  кому-то  достались.  Арсеньев  стал  первым.
 — 	Может,  с  первого  и  начнут,  —  шепнул  он.
 — 	Тогда  весь  порядок  изменится,  —  сказал  Корнев.
 — 	Значит,  не  судьба.
 Расстреляли  каждого  пятого.
 3
 Гадоха  не  умер.  От  кого-то  из  заключенных  Корнев  узнал,  что
он  лежал  в  немецком  госпитале  где-то  под  Братиславой  с  по¬
вреждением  шейных  позвонков  и  горловых  связок.
 — 	Говорить  уже  может,  —  предположил  Арсеньев,  —  ив
первую  очередь  выдаст  вас.  Больше  он  никого  не  запомнил:  в
стельку  был  пьян.  А  вы  у  него  как  занозы  в  памяти.
 — 	Может,  уже  выдал,  —  вздохнул  Ягодкин.
 Разговор  был  после  лагерного  ужина.
 — 	Бежать  вам  надо,  —  сказал  Арсеньев.
 — 	Отсюда  не  убежишь.  Проволока  под  током,  пулеметы  на
вышках.
 — 	А  из  каменоломни?
 — 	Там  же  охранники  с  автоматами.
 — 	Есть  шанс,  —  улыбнулся  Арсеньев.  —  Один-единственнын.
Если  до  завтра  вас  не  возьмут,  я  утречком  покажу  вам  кое-что
в  каменоломне.  Надо  только  найти  возможность  остаться  там  на
ночь.  А  такой  способ  есть.
 Под  утро,  слезая  с  койки,  Арсеньев  сказал:
 — 	Пристраивайтесь  на  работе  со  мной  рядышком.  Новый
капо  мест  не  знает,  мешать  не  будет.  Он  даже  лиц  наших  не
помнит.
 Они  так  и  сделали.  Арсеньев  подвел  их  к  выступу  скалы,  по¬
висшему  над  каменной  тропкой  на  высоте  человеческого  роста.
Даже  пройти  под  ним  было  страшно:  вот-вот  обрушится.
 — 	Мы  подрубили  его  снизу  и  сверху,  думали  —  упадет.  То¬
гда  и  разбивать  его  будет  легче.  Ан  нет:  он  все  висит.  Теперь
мы  с  Афоней  и  Хлыновым  полезем  наверх  и  добьем  его  кувал¬
дой  и  ломом.  Он  и  рухнет.
 — 	А  нам  что  делать?  —  не  понял  Мишка.
 — 	Стать  под  ним  и  прижаться  к  стене.  Конечно,  когда  капо
отойдет  подальше.  А  охранники  на  карнизе  не  увидят.
 Они  еще  раз  оглядели  нависшую  глыбу.
 — 	Нас  же  в  лепешку  раздавит.  Костей  не  соберем.
 — 	Может  быть,  и  раздавит,  —  согласился  Арсеньев.  —  Но  по
элементарным  техническим  расчетам  глыба  упадет  не  плотно  к
стене,  а  с  просветом  не  менее  полуметра.  Это  я  вам  как  бывший
инженер  говорю.  А  просвет,  где  вы  стоите,  завалит  осыпь.  Ко¬
нечно,  риск  есть,  но  в  лагере  вы  и  двух  дней  не  выживете.  Ну
68

а  камешки,  которыми  вас  засыплет,  не  крупные,  обычная
осыпь  —  выдержите.  И  дышать  сможете  —  осыпь  неплотно  ля¬
жет.  А  им  доложим,  что  вас  скалой  раздавило  —  все  и  сойдет:
здесь  не  спасают.
 Капо  шел  мимо.  Они  заработали  молча,  застучав  ломом  по
соседней  стене.  Капо  равнодушно  прошел,  не  оглядываясь.
 — 	Важно  продержаться  до  ночи,  —  продолжал  Арсеньев,  —
а  ночью,  когда  стемнеет,  вы  пробьетесь  сквозь  осыпь,  завалите
дырку  —  и  ау!
 — 	А  куда  —  ау?  —  спросил  Ягодкин.
 — 	В  горы.  Словацкие  Татры,  слышали?  Здесь,  говорят,  пар¬
тизаны  орудуют.
 — 	Может,  и  ты  с  нами,  майор?  —  сказал  Корнев.
 — 	Скала  троих  не  прикроет.  А  я  и  в  лагере  продержусь  —
силен  еще,  не  выдохся.  Может  быть,  и  наших  дождусь.
 Капо  вот-вот  должен  был  повернуть  обратно.
 — 	Начинаем,  ребятки,  —  шепнул  Арсеньев.
 Они  втроем  полезли  на  верх  уступа,  а  Корнев  и  Михаил  при¬
сели  под  ним,  плотно  прижавшись  к  стенке.  Наверху  застучали
кувалдой  и  ломом.  Трудно  сказать,  сколько  минут  прошло,  как
вдруг  треск  и  удар  каменной  массы  о  камень  оглушили  Корне¬
ва.  Сразу  навалилась  и  осыпь.  Он  прикрыл  голову  руками,  но
острые  камни  били  по  ним,  сдирая  кожу.  Досталось  и  плечам
и  коленям,  но  между  ними  и  рухнувшей  каменной  глыбой
действительно  оставалось  еще  добрых  полметра.  Бывший  инже¬
нер  не  ошибся.
 — 	Жив,  Мишка?  —  спросил  Корнев  почему-то  шепотом,  хотя
даже  крик  сквозь  настил  каменной  осыпи  был  бы  не  слышен.
 — 	Ушибло  здорово,  —  отозвался  Мишка,  —  и  лоб  порезало.
 — 	Сильно?
 — 	Заживет.  Крови,  видать,  немного.  Только  давит  крепко.
Тяжко  будет  стоять.
 Действительно,  на  плечи  и  голову  сильно  давил  не  очень
толстый,  но  плотный  слой  щебенки,  осыпавшейся  сверху.  Мел¬
кие  острые  камешки  сыпались  на  них  при  каждой  попытке  по¬
двинуться  или  встать.  Тогда  они  сели,  благо  щебенки  под  ними
не  было.  Что  происходило  снаружи,  они  не  слышали:  никто  не
стучал  по  камню  и  не  тревожил  осыпи.  Вероятно,  те,  кто  рабо¬
тал  поблизости,  подойти  не  рискнули,  а  для  капо,  которому
уже,  наверное,  доложили  о  случившемся,  их  гибель  была  бес¬
спорной.
 Вот  так  они  и  просидели  до  ночи,  боясь  пошевелиться  и
почти  не  разговаривая.  Камень  поглощал  звук,  но  говорить  они
все-таки  не  смели  —  вдруг  услышат.  И  ночь  не  увидели,  а  по¬
чувствовали  —  нагретый  за  день  камень  стал  холодеть  и  даже
сквозь  слой  щебенки  явно  запахло  сыростью.  Наконец  Корнев
решил:  пора!  И  рванулся  вбок,  закрывая  лицо  руками.  Осыпь
подалась  легко,  и  под  градом  мелких  осколков  дробленого  кам¬
ня  он  выбрался  наружу.  Ягодкин,  не  увидев,  а  услышав  его
маневр,  рванулся  в  другую  сторону  и  тоже  выбрался.
 69

Было  совсем  темно  и  тихо:  на  ночь  в  каменоломне  не  остав¬
ляли  охраны.  А  лагерь  вдали  доживал  вечер.  Горели  прожекто¬
ры  на  вышках,  шел  по  проволочной  ограде  смертельный  ток,
несли  вахту  охранники.  Никто  и  не  думал,  что  отсюда  можно
бежать.
 А  они  бежали,  Через  двое  суток  их  нашел  хозяин  ближай¬
шей  охотничьей  хижины  бесчувственными  от  голода  и  уста¬
лости.  Он  сразу  все  понял:  они  были  в  изорванных  полосатых
лагерных  рубахах.  Он  помог  добраться  до  сеновала,  накормил  и,
ни  о  чем  не  спрашивая,  положил  спать,  прикрыв  хорошенько
сеном:  по  ночам  здесь  было  холодно,  как  зимой.  Наутро  он  при¬
вел  еще  двоих  в  крестьянских  теплых  куртках  с  немецкими
«шмайсерами»  за  плечами.  Разговаривали  с  трудом,  но  кое-что
поняли:  при  всей  несхожести  славянских  языков  в  них  всегда
есть  много  похожих  слов,  иначе  звучащих,  а  все  же  знакомых
по  смыслу.  Тут  же  спасенных  переодели  и  переобули  и  повели
еще  выше,  в  расположение  не  очень  многочисленного  и  разно-
бойно  вооруженного  партизанского  отряда.
 Что  можно  рассказать  о  жизни  в  отряде?  Она  была  недолгой,
но  дружной,  научились  понимать  друг  друга,  вместе  ходили  в
разведку,  вместе  нападали  на  малочисленные  немецкие  транс¬
порты  и  отстреливались,  уходя  от  карателей,  иногда  осмелив¬
шихся  забираться  и  в  эти  заоблачные  выси.  У  гитлеровских  ок¬
купантов  здесь  не  было  крупных  военных  соединений,  а  мест¬
ные  квислинговцы  сами  боялись  партизан  как  чумы.
 И  все  же  наконец  их  накрыли.
 Резервная  немецкая  мотопехотная  дивизия  отходила  на  север
из  Братиславы  на  укрепление  отступающих  от  Дуная  гитлеров¬
ских  армий.  Ее  фланговые  соединения  и  напоролись  на  леси¬
стых  склонах  на  маленький  словацкий  партизанский  отряд,  не
успевший  отойти  в  горы.  Бой  был  неравный.  Партизаны  потеря¬
ли  больше  половины  бойцов,  остальным  удалось  прорваться  на
скалистые  горные  тропы,  труднодоступные  для  мотопехоты.
Корнев  с  Ягодкиным  прикрывали  отступление,  и  почти  в  безна¬
дежном  положении  им  все  же  удалось  обмануть  противника,
укрывшись  в  одной  из  скальных  трещин.
 И  тут  свершилось  самое  страшное,  что  Корнев  мог  ожидать.
Мишу  Ягодкина  ранило  в  живот.  Пуля  застряла  где-то  в  тазо¬
бедренной  части,  и  внутреннее  кровоизлияние  буквально  убивало
его  у  Корнева  на  глазах.
 — 	Прощай,  Толя,  —  прохрипел  Миша,  когда  Корнев  нагнул¬
ся,  чтобы  положить  его  поудобнее.  —  Не  трогай.  Кончается
Мишка  Ягодкин.
 — 	Погоди,  Миша,  —  бессмысленно  лепетал  Корнев,  с  трудом
сдерживаясь,  чтобы  не  завыть  от  отчаяния.  —  Вот  дотащу
тебя  до  деревни  —  она  совсем  рядом.  Там  и  врача  найдем,  и
тебя  выходим.
 — 	Не  успеешь,  —  сказал  он,  переходя  на  шепот,  —  ты  даже
не  знаешь,  где  эта  деревня...  Посиди  рядышком,  пока  я  доживу
положенное  мне...  И  не  хорони  меня...  Завали  камнями  потя¬
70

желее,  чтобы  зверье  ке  добралось:  земля  здесь  каменистая,
глубоко  не  вскопаешь...
 Так  и  остался  Корнев  один,  двадцатилетний  парень,  почув¬
ствовавший  себя  в  одно  мгновение  постаревшим  на  четверть
века.  Два  дня  пробыл  в  пещере,  пока  не  кончились  партизанские
сухари,  захваченные  в  поход;  завалил  тело  покойного  друга
камнями.  А  дальше  был  уже  путь  к  своим,  к  наступавшим  с
юго-востока  советским  армиям.  В  словацких  деревнях,  где  он
проходил,  их  тоже  ждали,  гитлеровских  карателей  и  полицаев
как  метлой  вымело,  а  его,  да  еще  в  партизанской  овечьей  без¬
рукавке,  всюду  встречали  как  родного:  оставайся,  мол,  и  живи,
вместе  дождемся.  Но  он  шел  и  шел,  пока  не  встретил  наконец  в
одном  из  поселков  советскую  пехоту  на  марше.
 Корнев  был  счастлив,  его  приняли  тепло  и  участливо,  но  он
уже  был  готов  к  ожидавшим  его  неприятностям.  И  они  не  за¬
медлили  последовать:  им  заинтересовался  дивизионный  СМЕРШ
в  лице  майора  Осипова.  Он  не  осуждал  его:  кем  для  него  мог
быть  человек,  говорящий  по-русски,  но  оказавшийся  на  враже¬
ской  территории  в  чужой  крестьянской  одежде,  да  еще  с  не¬
мецким  «шмайсером»?  Соотечественником?  Возможно.  Но  и
среди  соотечественников  были  предатели  и  немецко-фашистские
агенты.  Да  и  подтверждающих  его  рассказ  документов  у  Кор¬
нева  не  было:  настоящие  остались  в  воинской  части,  из  которой
он  уходил  с  Ягодкиным  и  Гадохой  в  разведку,  а  ни  в  концла¬
гере,  ни  в  партизанском  отряде  документов  не  выдавали.  Прав¬
да,  приютившие  его  крестьяне  засвидетельствовали  его  участие
в  партизанском  отряде,  а  выжженное  клеймо  на  руке  подтверж¬
дало  и  лагерь.  Но  Осипова  это  не  удовлетворяло,  он  настаивал
на  направлении  в  тыл  для  специальной  проверки.  И  тут  Корне¬
ву  опять  повезло.  Командиром  полка,  в  расположении  которого
он  очутился,  был...  я.  Да,  да,  я,  тогда  уже  майор,  очень  обрадо¬
вавшийся  «воскрешению»  старого  друга.  Я  тотчас  же  подтвердил
Осипову,  что  Корнев  действительно  Корнев,  бывший  старший
лейтенант,  и,  договорившись  с  дивизионным  начальством,  под
свою  ответственность  оставил  его  в  полку  рядовым.
 Начав  войну  рядовым,  он  и  продолжал  ее  рядовым,  только
опыта,  находчивости  и  умения  ориентироваться  в  любых  об¬
стоятельствах  у  него  было  много  больше,  чем  раньше.  Для  сол¬
дат  он  был  своим  парнем,  ему  верили  и  не  чурались  как  раз¬
жалованного,  командиры  хвалили,  а  я  сам  частенько  в  затишье
навещал  старого  друга,  подтверждая,  что  скоро  придут  из  нашей
прежней  роты  запрошенные  мною  документы  и  все  восстановит¬
ся  —  и  его  имя,  и  солдатская  честь.  И  этак  через  месяц  уже
на  труднейшем  пути  к  Берлину  документы  наконец  пришли.
 — 	Старший  лейтенант  Корнев,  —  отчеканил  вызвавший  его
Осипов,  —  возвращаю  вам  ордена,  партийный  и  военный  биле¬
ты.  Ваше  счастье,  что  в  ротной  канцелярии  у  вас  они  уцелели.
 — 	Спасибо,  товарищ  майор,  —  радостно  вздохнул  Толя.  —
Значит,  все-таки  поверили  и  в  мое  пребывание  в  концлагере,  и  у
словацких  партизан.
 71

— 	Лагерь,  упомянутый  вами,  уже  освобожден,  —  невозмути¬
мо  ответил  Осипов,  его  ничуть  не  задел  скрытый  упрек.  —
К  сожалению,  фашистские  хозяева  лагеря,  удрав  на  запад,  за¬
хватили  с  собой  и  всю  его  документацию.  Но  кое-кто  из  бывших
его  заключенных  вспомнил  вас  и  ваш  сенсационный  побег.
 Легко  представить,  как  приятно  мне  тогда  было  сказать  Толе:
 — 	Принимай  роту,  командуй...
 А  спустя  месяц  или  больше  он  —  уже  в  звании  капитана  —
командовал  батальоном  на  Зееловских  высотах,  а  в  Берлине
майором  закончил  войну.  Я  не  рассказывал  сейчас  об  этом
Саше  —  он  слышал  все  и  от  меня,  и  от  самого  Корнева,  кото¬
рый  до  самой  своей  смерти  шесть  лет  назад  —  инфаркт,  подо¬
рвал  все  же  сердце  в  лагере,  —  дружил  и  со  мной,  и  со  стар¬
шим  Жирмундским.
 4
 Итак,  дело  Лжеягодкина  было  закрыто.  Ни  мы,  ни  уголовный
розыск  не  могли  раскрыть  его  связей.  Тайна  тысячи  долларов  и
английского  шифра  в  медной  шкатулке  так  и  осталась  нераз¬
гаданной.
 Я  был  убежден,  что,  проникнув  в  Советский  Союз  с  докумен¬
тами  на  имя  Михаила  Федоровича  Ягодкина,  Сергей  Гадоха  не
вернулся  к  своему  уголовному  прошлому.  Расследование  уго¬
ловного  розыска  подтвердило,  что  ни  одно  из  крупных  пре¬
ступлений  за  послевоенные  годы  —  ни  вооруженные  ограбле¬
ния  сберегательных  касс,  ни  угон  и  перепродажа  автомашин,
ни  хищения  —  не  было  связано  с  именами  Гадохи  или  Ягод¬
кина.
 В  деле  Гадохи  для  меня  все  было  ясно,  кроме  одного:  чем  он
занимался  в  Москве  в  своем  газетном  киоске,  кроме  продажи
периодики,  значков  и  открыток?  Но  и  на  этот  вопрос  вскоре
был  добыт  ответ.  Мы  получили  любопытное,  загадочное  и  не¬
ожиданное  письмо.  Принес  его  сам  автор,  адресовалось  оно  «сле¬
дователю  по  делам  иностранных  разведок».  А  неожиданным  и
загадочным  было  даже  не  содержание  письма,  а  имя,  отчество
и  фамилия  его  автора:  Ягодкин  Михаил  Федорович.
 Новый  Ягодкин.  И  опять  Михаил  Федорович.  И  снова  совпа¬
дение  —  не  мой.
 Я  читаю  и  перечитываю  письмо  в  присутствии  лукаво  улы¬
бающегося  Жирмундского.  Он  уже  прочел  его  и  уже  наверняка
сделал  свои  выводы  из  прочитанного.
 А  я  снова  читаю:
 «Уважаемые  товарищи!  Пишет  вам  М.  Ф.  Ягодкин,  зубной
врач-протезист,  работающий  в  стоматологической  поликлинике
Киевского  района.  Я  участник  Великой  Отечественной  войны,
имею  боевые  награды,  в  плену  не  был  и  на  оккупированной  вра¬
гом  территории  не  проживал.  Родственники  за  границей  у  меня
есть,  но  связи  с  ними  не  поддерживаю,  хотя  и  получаю  иногда
от  них  переводы.  За  границу  после  войны  ни  разу  не  выезжал,
даже  в  социалистические  страны  по  профсоюзным  туристским
72

путевкам.  В  Москве  до  прошлого  года  я  жил  на  Шереметьевской
в  Марьиной  роще,  а  потом  переехал  в  отдельную  квартиру  в
кооперативном  доме  на  улице  Дунаевского.  Сообщаю  вам  об
этом  так  подробно,  потому  что  это  имеет  непосредственное  от¬
ношение  к  вчерашнему  происшествию  в  поликлинике.  На  прием
ко  мне  явился  без  записи  сравнительно  молодой  человек  в  до¬
рогом  импортном  костюме  и  рубашке  в  красную  клеточку.  Ока¬
залось,  что  иностранец.  По-русски  он  говорил  хорошо,  но  очень
уж  тщательно  выговаривал  все  буквы,  как  это  делают  иност¬
ранцы,  так  и  не  сумевшие  освоить  нашу  русскую,  а  в  особен¬
ности  московскую  разговорную  речь.  Я  сказал  ему:  «Ваша  фа¬
милия?  По-моему,  вашей  лечебной  карточки  у  меня  нет».  А  он
в  ответ:  «Это  неважно.  Я  к  вам  от  дяди  Феди.  Он  ждет  посыл¬
ку».  —  «Какого  еще  дяди  Феди?  —  недоумеваю  я.  —  Нет  у
меня  такого».  А  он  спрашивает:  «Ваша  фамилия  Ягодкин?»  —
«Ягодкин»,  —  подтверждаю  я.  «Михаил  Федорович?»  —  «Точ¬
но».  —  «Вы  переехали  сюда  из  Марьиной  рощи?»  —  «И  это
верно».  —  «Так  почему  же  вы  не  отвечаете  как  положено?»
Тут  уже  я  рассердился  и  говорю:  «Вы  меня  с  кем-то  путаете.
Приходите  без  записи,  а  у  меня  прием».  Он  помолчал  немного,
должно  быть  сознавая  свою  ошибку,  извинился  и  вышел.  А  ве¬
чером,  размышляя  об  этом  непонятном  визите,  я  вспомнил  две
фразы  посетителя,  первую:  «Я  к  вам  от  дяди  Феди.  Он  ждет
посылку»  и  вторую:  «Так  почему  же  вы  не  отвечаете  как
положено?»  А  вдруг  это  пароль?  Значит,  был  другой  Ягодкин,
который  знал  дядю  Федю  и  мог  ответить  как  положено.  Про¬
исшествие  это  меня  очень  встревожило,  и  я  решил,  что  нужно
обо  всем  рассказать  вам.  А  вы  уж  разберетесь,  что  надо  де¬
лать».
 К  письму  приложена  визитная  карточка  автора  с  адресами  и
телефонами  его  поликлиники  и  квартиры.
 Я  долго  молчу,  пока  не  вмешивается  Жирмундский:
 — 	Ну  что  скажешь,  дядя  Коля?
 — 	Раздумываю.
 — 	О  чем?  Пожалуй,  все  ясно...  Иностранец  шел  к  сгоревше¬
му  Ягодкину,  но  дворницкая  и  соседний  дом  уже  снесены,  сосе¬
ди  разъехались  —  спросить  не  у  кого.  Ну  и  узнал  адрес  Ягод-
кина  в  ближайшем  окошечке  Мосгорсправки.
 — 	Мосгорсправка  дает  адрес  дома,  а  не  места  работы.
 — 	А  может  быть,  он  заходил  и  домой,  узнал  у  соседей,  где
работает  Ягодкин?
 — 	Почему  у  соседей?
 — 	Может  быть,  дома  никого  не  застал.
 — 	А  почему  он  не  пошел  к  Ягодкину  в  киоск?  Для  связного
это  было  бы  разумнее.
 — 	Возможно,  ему  дали  явку  в  дворницкую.
 — 	Опять  «может  быть»  и  «возможно».  Вот  ты  и  проясни.
Побывай  у  Ягодкина  или  позвони  ему,  пригласи  к  себе.  Для  не¬
го  это  даже  лучше:  сплетен  не  будет.  Да  и  я  смогу  зайти  на
разговор.
 73

— 	Значит,  мне  допрашивать?  —  удивился  Жирмундский.
 — 	Не  допрашивать,  а  расспросить.  И  не  только  о  происше¬
ствии,  а  и  о  жизни  вообще.
 Жирмундский  удивлен  еще  более,  недоумевающий  взгляд,  пол¬
ное  непонимание  моей  пристрастности.
 — 	Неужели  ты  его  в  чем-то  подозреваешь?  —  почти  расте¬
рянно  спрашивает  он.
 — 	Нет,  конечно,  —  разъясняю  я.  —  Просто  хочется  знать
побольше  об  авторе  письма.
 Больше  всего  терзало  меня  сомнение  или  совпадение,  если
хотите,  —  еще  один  двойник  Ягодкина!  Случайно?  Вероятнее
всего,  именно  так.  Наверно,  Соболевых  в  Москве  десятки,  и  на¬
верняка  есть  среди  них  и  Николай  Петрович.  Так  стоит  ли
удивляться,  что  к  нам  в  поле  зрения  попал  еще  один  Ягодкин?..
 На  другой  день  Жирмундский  уведомил  меня  по  телефону,
что  автор  письма  уже  получил  пропуск  и  направляется  к  нему
в  кабинет.
 Подождав  чуток,  захожу  туда  и  я.  Вхожу  без  стука,  и
Ягодкин  тотчас  же  оборачивается.  Ничего  знакомого  в  нем  —
никогда  его  не  видел.  Высок,  худ,  недлинные  волосы  с  про¬
седью,  подстриженные  усы  и  черноморский  загар:  видно,  недав¬
но  приехал  с  юга.
 Я  в  штатском,  звания  моего  он  не  знает,  и  потому  я  вежливо,
но  деловито  обращаюсь  к  Жирмундскому:
 — 	Разрешите  поприсутствовать,  товарищ  майор.
 И  в  ответ  на  согласный  Сашин  кивок  сажусь  позади  Ягод¬
кина.
 — 	Вы  можете  поподробнее  описать  этого  иностранца?  —
спрашивает  Жирмундский.
 Ягодкин  отвечает  не  сразу,  подумав,  словно  вспоминая,  и  в
голосе  его  не  слышно  ни  настороженности,  ни  волнения.
 — 	Отчего  же,  конечно,  могу.  Помню  довольно  ясно  —  хоро¬
шо  рассмотрел.
 — 	А  вы  не  можете  указать  тех,  кто  еще  видел  его  в  полик¬
линике?
 — 	Мои  пациенты,  ожидавшие  приема.  Фамилии  и  адреса  мо¬
жете  записать  по  лечебным  карточкам.  Я  скажу,  чтобы  вам
дали  их  в  регистратуре.
 Жирмундский  вежлив  и  дружелюбен.  Расспрашивает,  по-дело¬
вому  интересуется.
 — 	А  как  он  узнал,  где  вы  работаете?
 — 	Понятия  не  имею.  Он  знал  даже,  что  я  переехал  сюда  из
Марьиной  рощи.
 — 	Может  быть,  он  заходил  к  вам  домой?
 — 	Не  знаю.  Дома  никого  не  было.  Я  сейчас  не  женат.
 — 	Холост?
 — 	Нет,  разведен.  Пока  живу  один.
 — 	Может  быть,  он  заходил  к  вашим  соседям?
 — 	Где?  В  Марьиной  роще?  Так  дом  снесен,  и  все  разъехались
кто  куда.  А  с  новыми  соседями  я  почти  незнаком.  Где  работаю,
74

знают  только  в  правлении  ЖЭКа.  А  там  никто  обо  мне  не  спра¬
шивал.
 — 	Тогда  расскажите  просто  о  себе,  —  улыбается  Жирмунд-
ский.  —  Вы  были  женаты,  развелись.  А  где  сейчас  ваша  жена,
под  какой  фамилией  живет  и  где  работает?
 — 	А  какое  отношение  это  имеет  к  происшествию  в  поликли¬
нике?
 — 	Возможно,  прямое.  Он  мог  получить  адрес  поликлиники  и
у  вашей  бывшей  жены.
 — 	Я  не  поддерживаю  отношений  с  моей  бывшей  женой.  —
Ягодкин  сух  и  холоден.  —  Линькова  Елена  Ивановна.  Живет  в
Москве.  Получила  однокомнатную  квартиру.  Где  именно,  не
знаю.
 Я  считаю,  что  пора  мне  вмешаться.
 — 	В  письме  к  нам  вы  называете  себя  участником  Великой
Отечественной  войны.  Где  вы  воевали,  на  каком  фронте,  в  ка¬
кой  части  и  в  каком  звании?
 — 	А  почему  я  должен  отвечать  на  этот  вопрос?  —  совсем
раздраженно  откликается  Ягодкин.  —  И  почеглу  вам?  Вы  это
можете  выяснить  сами,  если  хотите.
 — 	Хотим,  —  говорю  я.  —  Но  сначала  спросим  у  вас.  Ваше
письмо  интересно,  и  уже  потому  многое  в  нем  требует  провер¬
ки.  Поймите:  не  зная,  как  и,  главное,  почему  этот  иностранец
нашел  именно  вас,  мы  вообще  ничего  не  сможем  объяснить.  Ни
себе,  ни  вам.
 Я  понимаю  раздражение  Ягодкина.  Так  и  должен  вести  себя
любой  сохраняющий  свое  достоинство  человек,  непричастный  к
описанной  в  письме  ситуации.  Не  он  создал  ее  в  поликлинике,
не  он  виноват  в  ней,  так  почему  же  интересуются  его  про¬
шлым,  явно  не  имеющим  к  ней  отношения?  Но  мой  тон  и  на¬
стойчивость  все  же  побуждают  его  отвечать.
 — 	На  Юго-Западном  фронте  с  начала  войны.  Призван  в
Минске,  —  он  называет  военкомат,  часть,  куда  был  направлен,
имена  командиров  полка  и  роты.  —  Начал  войну  рядовым,  кон¬
чил  служить  старшим  лейтенантом.  Имею  два  ордена.  Снят  с
учета  в  сорок  третьем  году  по  свидетельству  медицинской  ко¬
миссии  о  негодности  к  военной  службе.  После  ранения  два  года
не  мог  ходить:  так  было  повреждено  колено.  Передвигался  на
костылях,  потом  с  палочкой,  да  и  теперь  хромаю.  А  как  воевал,
спросите  у  моего  ротного.  Сейчас  он  под  Москвой,  директор
дома  отдыха  в  Старой  Рузе.
 — 	А  после  войны  где  работали?  —  спрашивает  Жирмунд-
ский.
 — 	Сначала  учился.
 — 	В  Минске?
 — 	В  Минске  уже  никого  у  меня  не  было.  Отец  и  мать  погиб¬
ли  в  эвакуации.  Товарищи  помогли  устроиться  в  Москве,  посту¬
пил  в  Московский  стоматологический.  По  стопам  отца  —  он  то¬
же  был  протезистом.  На  этом,  я  думаю,  моя  биография  исчер¬
75

пана,  —  иронически  заключает  Ягодкин.  —  Думал  помочь  опо¬
знать  врага,  а  вышло,  что  сам  на  допрос  попал.
 — 	Неужели  вы  не  понимаете  разницы  между  допросом  и  то¬
варищеской  беседой?  —  говорю  я.  —  Вы  действительно  помогли
нам,  и  не  только  тем,  что  написали  о  происшествии  в  поликли¬
нике.  До  этого  разговора  вы  были  в  наших  глазах  лишь  авто¬
ром  заинтересовавшего  нас  письма,  теперь  же  мы  узнали  чело¬
века,  которому  не  стыдно  рассказать  о  прожитых  годах.  Вот
так,  товарищ  Ягодкин.  Ну  а  сейчас  мы  займемся  фотороботом.
У  вас  есть  еще  время?  В  лаборатории  мы  отнимем  у  вас  не  более
получаса.
 А  затем  мы  сообща  создавали  портрет  искомого  иностранца.
На  экране  в  темном  зале  плыли  перед  нами  высокие  лбы,  при¬
чески  с  короткой  стрижкой,  щеки  с  различной  степенью  пух¬
лости,  носы  .  с  горбинкой.  Ягодкин  отбирал,  отвергая  и  под¬
тверждая.
 Наконец  портрет  составлен.
 — 	Похож?  —  спрашиваем  мы  у  Ягодкина.
 — 	Никогда  не  думал,  что  могу  описать  его  так  наглядно.
 На  этом  и  заканчивается  наша  встреча.
 5
 Поручив  Жирмундскому  проверить  в  архивах  военную  биогра¬
фию  Ягодкина,  я  решил  сам  съездить  к  его  ротному  командиру,
ныне  директору  подмосковного  дома  отдыха.  Обмелевшая  Моск-
ва-река,  лиственно-хвойный  лес  по  краям  шоссе  и  в  зеленой  лес¬
ной  глуби  его  белый  каменный  корпус  современной  постройки:
профсоюзный  дом  отдыха  «Лебедь».  Директор  Жмыхов  Андрей
Фомич.
 В  кабинете  директора  чисто,  как  в  больничной  палате.  Пись¬
менный  стол  с  креслом,  два  стула,  диванчик;  на  стенах  ни
плакатов,  ни  лозунгов.
 Директор  встает  за  столом,  пожимает  руку,  спрашивает:
 — 	Только  что  приехали?
 — 	Только  что,  —  отвечаю  я  и  показываю  ему  служебное
удостоверение.
 — 	Ого,  —  говорит  он  с  уважением.  —  Простите,  товарищ
полковник.  Что  же  вас  интересует  в  моей  служебной  деятель¬
ности?
 — 	Не  в  вашей  служебной  деятельности,  Андрей  Фомич,  а  в
вашем  военном  прошлом.  Не  помните  ли  вы  своего  однополча¬
нина,  старшего  лейтенанта  вашей  роты  Ягодкина  Михаила  Фе¬
доровича?
 Жмыхов  наклоняется  ко  мне,  в  глазах  удивление.
 — 	Конечно,  помню.  Я  встречался  с  ним  и  после  войны.  Он
даже  отдыхал  у  нас,  товарищ  полковник.  А  что  случилось?
 — 	Меня  зовут  Николай  Петрович.  Ягодкин  проходит  у  нас
как  свидетель  по  одному  делу.  И  меня  интересуют  не  его  пос¬
левоенные,  а  именно  военные  годы.  Как  воевал,  не  был  ли  в
окружении,  ездил  в  командировки  в  другие  части?
 76

— 	Отлично  воевал,  два  раза  представляли  его  к  награде.
В  окружении  не  был,  как  и  вся  наша  часть.  В  командировки  не
ездил.  Ничего  подозрительного.
 — 	Я  и  не  ищу  подозрительного,  Андрей  Фомич.  Просто  инте¬
ресуюсь  человеком  как  личностью.
 — 	Но  интересуетесь-то  вы  не  мной,  а  моим  подчиненным.
А  я  знаю,  где  вы  работаете.  Все  понятно:  СМЕРШ?
 — 	Сейчас  другая  терминология,  Андрей  Фомич.
 Расспрашивать  дальше  было  бессмысленно.  Все  совпадало  с
рассказом  Ягодкина.  Другая  биография,  другой  Ягодкин.  У  него
никто  не  крал  биографии,  как  украли  ее  у  моего.  И  люди,  что
это  сделали,  даже  не  подозревали,  что  в  нескольких  кварталах
от  местожительства,  отведенного  Лжеягодкину,  преспокойно  жил
еще  один  Ягодкин  с  теми  же  паспортными  данными.  Отсюда  и
ошибка  связного,  не  нашедшего  на  месте  человека,  с  которым
он  шел  на  связь.  Надо  искать  связного.
 Нашли  его  быстро.  Опознали  его  в  таможне  Шереметьевского
аэропорта.  Им  оказался  некий  Франц  Дроссельмайер,  предста¬
витель  одной  швейцарской  часовой  фирмы.  Был  в  СССР  недолго,
ознакомился  с  нашим  часовым  производством  и  выяснял  воз¬
можности  коммерческих  связей.  Но  опознали  его  по  фотороботу
все-таки  слишком  поздно:  накануне  он  уже  улетел  на  родину.
В  Москве  был,  оказывается,  впервые.  Ничем,  кроме  производства
часовых  механизмов,  не  интересовался,  в  театрах  не  бывал  и
встречался  только  с  корреспондентом  одной  швейцарской  газе¬
ты.  Ничего  особо  интересного  я  не  узнал,  кроме  одного  поразив¬
шего  меня  обстоятельства.  Дроссельмайер  не  говорил  по-русски,
он  всюду  объяснялся  через  переводчика.  Мы  нашли  и  этого  пе¬
реводчика,  все  подтвердившего:  по-русски  Дроссельмайер  мог
произнести  только  два  слова:  «спасибо»  и  «хорошо».
 Так  он  или  не  он  заходил  к  Ягодкину?
 Я  решаю  выяснить  это  сам.  Надо  ехать  к  Ягодкину.  Заехать
ненароком,  без  приглашения,  как  бы  проезжая  мимо:  больно
уж  он  обидчив.  Возвращался,  мол,  домой  и  решил  заглянуть  и
поблагодарить  его  за  помощь,  да  и  показать  не  составленный
нами  совместно  фоторобот,  а  подлинную  фотокарточку  Дрос-
сельмайера.  Но  тянуло  меня  к  однофамильцу  Миши  и  другое.
Что-то  мне  не  понравилось  в  его  письме  и  в  личной  беседе.
 Не  могу  объяснить  что...  Вероятно,  разговор  с  ним  на  разные
темы,  о  житейском  обиходе  и  домашнем  уюте  —  ведь  мы  с
ним,  можно  сказать,  сейчас  холостяки  поневоле  —  поможет  мне
заглянуть  в  душу  и  понять  недопонятое.
 На  небольшом  асфальтовом  плацу  возле  его  подъезда,  где  я
оставляю  машину,  стоит  еще  одна  «Волга»  —  голубая  и  совсем
новая  или  ухоженная  настолько,  что  ее  можно  принять  за  но¬
вую.  Спрашиваю  у  старичка  в  подъезде:  чья?  «Ягодкина,  —
говорит.  —  Кому  же  еще  такие  машины  покупать  —  деньжищ
тьма.  А  вы  к  кому?»  —  «Да  к  нему  же»,  —  говорю.  «Зубки,
значит,  сменить  хотите,  —  ухмыляется  старичок,  видно  до
сплетен  охочий.  —  Третий  этаж.  Квартира  с  медной  дощечкой».
 77

Подымаюсь  без  лифта  —  невысоко.  Звоню.  Колокольчик  за
дверью  откликается  музыкально  и  весело.
 Дверь  открывает  сам  Ягодкин.  Он  в  пижаме  и  теплых  туф¬
лях.  Глаза  блестят  —  или  поспорил  жарко,  или  выпил.  Послед¬
нее  подтверждает  легкий  винно-водочный  ветерок,  дохнувший  из
комнаты.
 Блеск  в  глазах  сменяется  недоумением,  даже  растерянностью,
впрочем  тотчас  же  скрытой.
 — 	Господи  боже  мой!  —  уже  умиляется  он.  —  Сам  полков¬
ник  Соболев  удостаивает  меня  вниманием.  Проходите,  полков¬
ник,  у  меня  несколько  не  прибрано:  только  что  поужинал  в
теплой  компании.  Да  вы  не  беспокойтесь,  мы  одни.  А  пиджак
снимите:  у  меня  жарко.
 Делаю  первый  вывод:  уже  постарался  узнать  мою  фамилию,
должность  и  звание.  Зачем?  Естественное  любопытство  при  вос¬
поминании  о  человеке  в  штатском,  так  строго  говорившем  с
ним  в  кабинете  майора?  Может  быть.  Но  от  кого  он  мог  это
узнать?
 Остатки  ужина  убраны.  На  столе  никакой  еды.  Только  шам¬
панское,  коньяк,  лимонные  дольки  в  сахаре  да  еще  джин  и  пеп¬
си-кола  вместо  тоника.  Гостей,  видимо,  было  много,  судя  по
количеству  бутылок  и  рюмок.  Широко  живет  протезист  с  новень¬
кой  «Волгой»  и  таким  интерьером:  старинная  мебель,  дубовые
стулья,  заказные  полки  с  книгами  и  вольтеровское  кресло
у  телевизора.
 — 	Может  быть,  коньячку  выпьем?  —  предлагает  Ягодкин,
убирая  посуду.  —  Я  сейчас  рюмки  переменю.
 — 	Не  беспокойтесь,  Михаил  Федорович,  —  останавливаю  я
его.  —  У  меня  не  тот  возраст,  и  сердце  надо  беречь.  А  о  звании
моем  забудьте:  вы  не  у  меня  на  службе.  И,  как  и  у  вас,  у  меня
есть  тоже  имя  и  отчество.  Николай  Петрович,  к  вашим  услугам.
 — 	Тогда  чем  обязан?  —  спрашивает  он.  В  голосе  уже  су¬
хость,  которую  следует  размочить.  Учту.
 — 	Хочу  поблагодарить  вас,  Михаил  Федорович,  —  говорю
я.  —  За  ваше  письмо  и  бдительность.  Кажется,  вашего  посетите¬
ля  мы  нашли.  Вот  он,  поглядите.  —  Ия  кладу  на  стол  фото¬
карточку  Дроссельмайера.
 — 	Он!  —  обрадованно  узнает  Ягодкин.
 — 	Вы  уверены?  —  вновь  спрашиваю  я,  положив  фотографию
обратно  в  бумажник.
 — 	Несомненно,  —  уточняет  Ягодкин.  —  Именно  он.
 — 	И  говорил  с  вами  по-русски...  без  акцента?
 — 	Без  малейшего.
 — 	Больше  он  вас  беспокоить  не  будет.  Кстати,  от  кого  вы
узнали  о  моей  должности  и  фамилии?
 Ягодкин  не  смущается.
 — 	У  одного  из  ваших  работников.  Проходил  по  коридору,  ис¬
кал  кабинет  майора  и  обратил  на  себя  внимание  кого-то  из  про¬
ходящих  мимо.  «Вы  к  полковнику  Соболеву?»  —  спросил  тот.
Я  взглянул  на  повестку  и  сказал,  что  к  майору  Жирмундскому.
78

Ну  а  когда  вы  зашли  в  кабинет  и  заговорили  при  майоре  таким
начальническим  тоном,  я  уже  понял,  с  кем  имею  дело.
 Признаю,  что  Ягодкину  нельзя  отказать  в  сметливости,  а  мне
в  недостаточной  осторожности.  Подвели  меня  не  вопросы,  а  тон,
каким  они  были  заданы.  Не  рассчитал  чутья  и  догадливости
собеседника.
 И  все-таки  он  меня  вроде  бы  побаивается,  чувствую.  Почему?
 — 	А  ведь  уютно  у  вас,  —  говорю  я  будто  бы  невзначай.  —
Уходить  не  хочется.  Плесните-ка  мне  коньячку  чуток,  как  го¬
ворится,  посошок  на  дорогу.  А  я  пока  на  ваши  книги  взгляну.
 Подхожу  к  стендам.  Подписные  издания,  классики,  перепле¬
тенные  тома  дореволюционных  журналов,  вроде  «Исторического
вестника»,  полный  Дюма  в  издании  Сойкина  и  другие,  явно
букинистические  приобретения.  А  Ягодкин  тем  временем  уже
поставил  на  стол  два  чешских  широких  бокала.
 — 	Присаживайтесь,  —  приглашает  он.  —  Армянский  коньяк
десятилетней  выдержки.  Лучше  «Мартеля».  Редкость  по  ны¬
нешним  временам.
 — 	И  на  книжных  полках  у  вас  немало  редкостей,  —  заме¬
чаю  я  не  без  зависти,  но  и  не  без  умысла:  пусть  знает,  что  я
тоже  библиофил,  скорее  разговоримся.
 Проходя  к  столу  мимо  открытой  двери  в  соседнюю  комнату,
мельком  вижу  журнальный  столик  с  кляссером  большого  фор¬
мата.
 — 	Хорошую  библиотеку  собрали,  —  говорю  я.  —  И  давно  это
у  вас?
 — 	Подбираю  мало-помалу.  Всю  жизнь,  в  общем,  с  тех  пор,
как  начал  работать.  Спросите,  на  какие  денежки?  Догадываетесь
небось,  сколько  все  эти  редкости  стоят?  Охотно  отвечу.  Выгод¬
ная  у  меня  специальность,  Николай  Петрович.  Много  зарабо¬
тать  можно  и  без  хищения  государственных  средств.
 Во-от  что  его  волнует!..  Ну,  милый  Михаил  Федорович,  это
уж  не  моя  компетенция.  Тут  вами  другое  ведомство  заинтере¬
суется,  если  надо  будет...
 — 	А  как  насчет  государственного  времени?
 — 	Время  проверить  трудно.  Оно  растяжимо.  И  служебное  вре¬
мя  можно  объединить  со  своим.  Никакой  фининспектор  не  учтет
приватных  заказов.
 — 	А  я  не  фининспектор.  Мне  интересны  ваши  книги,  а  не  их
стоимость.  Кстати,  вы  и  марки  собираете?  Я  мельком  заметил
ваш  кляссер  в  соседней  комнате.
 — 	Старое  хобби,  —  улыбается  Ягодкин,  —  еще  мальчишеское
увлечение,  потом  надолго  забросил,  а  за  последние  годы  вдруг
начался  рецидив.  Собрал  довольно  крупную  коллекцию  марок.
Тематика  —  полярная  почта.  Все  связанное  с  Арктикой  и  Ан¬
тарктикой,  все  экспедиции  и  открытия.
 — 	Гашеные  или  негашеные?  —  спрашиваю  я,  не  проявляя
большого  интереса  к  ответу:  в  филателии  я  не  шибко  разби¬
раюсь.
 — 	И  те  и  другие.  Мои  коллеги-филателисты  часто  предпо¬
79

читают  только  гашеные,  но  я  не  фанатик.  У  меня,  как  у  Ноя,
каждой  твари  по  паре.  Хотите  взглянуть?
 — 	Нет,  спасибо.  Я  не  филателист.
 Коньяк  выпит,  засиживаться  неудобно.  Узнал  я  немного,  но
какие-то  черты  личности  проявились:  приобретатель.  Совре¬
менная  разновидность  мещанства...  Извиняюсь,  что  отнял  время
у  любезного  хозяина,  встаю  и  еще  раз  благодарю  его  за  про¬
явленную  бдительность.
 — 	Может  быть,  еще  встретимся,  —  говорю  я.
 — 	Упаси  бог!  —  с  картинным  испугом  откликается  он.  —
Беда,  когда  вы  балуете  вниманием  нас,  грешных.  Вот  тогда  и
чувствуешь,  что  выглядишь  грешником.  Скажете:  негостеприим¬
но?  Согласен.  Но  с  госбезопасностью  лучше  не  сталкиваться.
Я  за  нейтралитет.
 Вечером  я  у  Саши  Жирмундского.  Теперь  он  хозяин.  Уже  не
шахматы,  а  телевизор.  Футбольный  матч  между  киевским  и  мос¬
ковским  «Динамо».  Болеем,  конечно,  за  москвичей.
 О  Ягодкине  молчу,  сказать-то  ведь,  в  сущности,  нечего.  Но
Жирмундского  не  обманешь.  В  перерыве  между  таймами  он
спрашивает  с  ухмылкой:
 — 	Ну,  посмотрел  все-таки,  как  он  живет?
 — 	Хороший  ты  чекист,  Саша,  —  говорю  я.  —  Догадливый.
 — 	А  я  и  не  догадывался.  Просто  спросил  у  твоего  водителя,
куда  ты  ездил  после  работы.
 — 	Богато  живет,  —  говорю.  —  Голубая  «Волга»,  антиквар¬
ная  мебель,  бар  с  армянским  коньяком  десятилетней  давности
и  прочими  десертными  винами,  а  библиотека  —  позавидуешь!
Даже  «Молодость  Генриха  Четвертого»  Понсон  дю  Террайля  на
полках  стоит.  Все  три  тома.
 — 	Да-а,  —  тянет  Саша.  —  Я  в  Доме  книги  на  Калининском
один  видел.  Семьдесят  пять  рублей  цена!  Вот  тебе  и  зубной
технарь.
 — 	Только  интересного  для  нас,  Сашенька,  в  нем  ничего  нет.
А  приватная  деятельность  на  ниве  зубных  коронок  и  пластмас¬
совых  челюстей  —  это  для  фининспектора  забота.  Да  он  и  сам
это  знает  и,  видимо,  не  очень  нас  боится.  Попивает  коньячок
редкой  крепости  в  соответствующей  компании  и  смакует  свой
кляссер  с  коллекцией  марок.
 6
 После  моего  доклада  генералу  дело  о  сигнале  Ягодкина  от¬
кладывается  в  резерв,  вплоть  до  возможного  вторичного  приезда
Дроссельмайера  в  Москву.  Пока  сведений  о  его  деятельности  на
поприще  иностранных  разведок  к  нам  не  поступало.  Просто
трудился  в  своей  часовой  фирме,  той  самой,  от  которой  приез¬
жал  в  Москву  ее  представителем.  Зарубежные  разведчики,  прав¬
да,  часто  пользуются  крышей  какой-либо  из  торговых  или  про¬
мышленных  фирм,  но  в  данном  случае  могло  быть  иначе.  Или
он  был  строжайше  засекречен  даже  от  хозяев  фирмы,  или  во¬
обще  не  был  разведчиком.
 80

А  если  так,  то  возникает  некая  сумма  противоречий.  Кто
лжет,  Дроссельмайер  или  Ягодкин?  Или  Дроссельмайер  дей¬
ствительно  хороший  разведчик,  или  Ягодкин  выдумал  всю  эту
историю  с  гостем  из-за  границы?  Но  как  жз  он  сумел  соста¬
вить  тогда  почти  точную  фотокопию  гостя?  Может  быть,  он  где-
то  видел  его  и  запомнил?  И  тут  уже  вполне  закономерен  вопрос:
для  чего  понадобилась  ему  эта  игра  в  бдительность?  Или  эта  иг¬
ра  только  следствие  психической  ненормальности?  Шутка  скры¬
того  шизофреника,  вообразившего  себя  Джеймсом  Бондом  из
Марьиной  рощи.  А  вдруг  здесь  что-то  другое,  куда  более  серь¬
езное  и  опасное?
 — 	Может  быть,  Ягодкина  все-таки  еще  раз  «прощупать»?  —
докладываю  я  генералу  о  своих  размышлениях.
 — 	А  зачем?  —  недоумевает  он.  —  Дело  приостановлено.
Швейцарский  немец  удрал.  Агент  его,  хотя  вы  и  не  доказали,
что  он  именно  его  агент,  благополучно  «сыграл  в  ящик»  и  раз¬
облачен  посмертно,  а  настоящий  Ягодкин  отнюдь  не  его  заме¬
на.  Так  можно  любого  прохожего  заклеймить.  Как  при  Анне
Иоанновне:  кричи  «Слово  и  дело»  и  хватай  за  шиворот.  Ведь
ты  у  него  был  и  ничего  интересного  не  нашел.
 — 	Можно  и  с  его  друзьями  потолковать.
 — 	Ведь  у  тебя  не  только  обвинений,  а  и  подозрений  нет.
Нет  даже  основания  для  таких  подозрений.  Вот  так,  братец,
жми,  да  не  пережимай.
 Получив  «указание»  начальства,  призадумываюсь.  Все-таки
что-то  меня  беспокоит  в  Ягодкине,  что-то  недосказанное.
 — 	Ведь  перешла  же  к  кому-то  агентура  Гадохи,  —  размыш¬
ляет  Жирмундский.
 — 	Нет,  конечно.  Но  все  же  кому-то  предназначались  новень¬
кие  доллары  из  шкатулки  Гадохи.
 — 	Судя  по  сумме,  обнаруженной  в  этой  шкатулке,  покой¬
ный  был  довольно  прижимист.  Может  быть,  шкатулка  подкарм¬
ливала  его  самого?  Но  в  советские  рубли  доллары  в  кармане
не  превращаются.  Их  кто-то  должен  был  продавать  или  обме¬
нивать.
 — 	Придется  проверить,  нет  ли  «валютчиков»  в  окружении
Ягодкина.
 С  проверкой,  однако,  решили  не  торопиться:  времени  у  нас
много,  а  подозрений  —  кот  наплакал.
 — 	Побываем  сначала  у  его  бывшей  жены,  —  предлагаю  я.  —
Попробуем  и  поликлинику.
 — 	С  поликлиникой  подождем,  —  не  соглашается  Жирмуд-
ский.  —  Что  могут  подсказать  там,  кроме  сплетен  о  его  част¬
ной  практике?  А  для  дирекции  он  чист  и  прозрачен,  как  про¬
мытое  стеклышко,  —  лучший  протезист,  мастер  своего  дела.
Да  так  оно  и  есть:  жулика  бы  здесь  не  держали.  Лучше  нач¬
нем  с  его  бывшей  жены.  Ее  отношения  с  ним,  судя  по  его  реп¬
лике,  вероятно,  на  грани  «холодной  войны».
 — 	Наговоры  брошенной  и  обиженной?
 6 	Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6
 81

— 	Не  исключено.  А  вдруг  не  наговоры?  Вдруг  обиженной,  но
объективной?  Адрес  ее  известен:  живет  в  новом  доме  у  стан¬
ции  метро  «Варшавская».  Телефона  у  нее  нет.  Ну  и  рискнем
без  звонка.
 — 	А  если  она  сообщит  Ягодкину  о  нашем  визите?
 — 	Вряд  ли.  Да  если  и  так,  что  с  того?  Он  понял,  что  инте¬
ресен  нам.
 — 	Скорее  ОБХСС...  —  смеется  Жирмундский.
 Линькова  Елена  Ивановна  действительно  дома.  И  одна.  Тугой
узел  волос  на  затылке  и  морщинки  у  глаз  ее  старят.  Следы
былой  миловидности  еще  заметны,  но  лишь  следы.  И  одета
скромно.  В  строгом  костюме,  и  никаких  украшений  —  ни  колец,
ни  серег.  Явно  не  вписывалась  она  в  изысканный  интерьер
Ягодкина.
 Мы  представляемся  и  получаем  приглашение  зайти  в  комна¬
ту,  по-видимому  служащую  и  гостиной  и  спальней.  Завтрака¬
ет  и  ужинает  хозяйка  на  кухне,  откуда  и  приносит  на  стол
уже  заваренный  крепкий  чай,  должно  быть  только  что  при¬
готовленный.
 — 	Мы  к  вам,  очевидно,  не  вовремя,  —  говорю  я.  —  Вы  со¬
бирались  чай  пить,  а  мы  нагрянули.
 — 	Будем  пить  вместе.  Чай-то  я  умею  приготовить,  с  моло¬
ком,  по-английски,  —  отвечает  она  и  ставит  на  стол  молочник
и  весьма  аппетитные  булочки.  —  То  немногое,  что  умею...
 — 	Вы  были  в  Англии?  —  мгновенно  реагирует  Жирмунд¬
ский,  и,  по-моему,  слишком  заинтересованно.
 Но  она  откликается  просто  и  доверчиво:
 — 	Да,  в  Лондоне.  Месяца  три  назад.  На  симпозиуме  по  во¬
просам  судебной  медицины.  Я  ведь  в  специальном  институте
работаю,  имею  некоторую  причастность  к  человековедению.
А  что  вас  привело  ко  мне?
 — 	Ваш  бывший  муж,  —  говорю  я.
 Лицо  ее  каменеет.
 — 	Нас  с  ним  уже  ничто  не  связывает,  и,  вероятно,  я  не  смо¬
гу  быть  вам  полезной.
 — 	Именно  вы  и  можете,  —  вмешивается  Жирмундский.  —
Вы  же  его  знаете  лучше,  чем  мы.
 Она  все  еще  очень  сдержанна.  Видимо,  ей  совсем  не  нравится
тема  уже  начатого  разговора.  Но  тон  Жирмундского  настойчив,
я  бы  сказал,  даже  повелительно  настойчив.
 — 	Я  действительно  его  знаю,  —  неприязненно  говорит  она,  —
но...
 — 	А  зачем  «но»?  —  смеется  Жирмундский.  —  Мы  тоже
убеждены,  что  вы  знаете.
 Улыбается  и  она.
 — 	Чем  же  он  мог  заинтересовать  ваше  высокое  ведомство?
 Я  отвечаю  примерно  так  же,  как  и  в  беседе  со  Жмыховым.
 — 	Он  проходит  у  нас  свидетелем  по  одному  важному  делу.
Какого  именно,  говорить  не  будем.  Где  он  работает,  мы  знаем,
и  характер  работы  нам  известен.  Нас  интересует  другое.  Его
82

личная  жизнь,  быт,  привычки,  склонности,  увлечения,  знаком¬
ства.  Вы  уже  сказали,  что  имеете  некую  причастность  к  чело¬
вековедению.  Такую  причастность  имеем  и  мы.  Вот  вы  и  рас¬
скажите  нам  о  нем  все,  что  знаете.
 — 	А  что  ж  это  вы  ко  мне,  а  не  я  к  вам?  Гора  к  Магомету?
 — 	Были  рядом,  вот  и  рискнули,  —  улыбается  Саша.  —
А  Магомета  к  горе  —  так  дело-то  неспешное,  зачем  пророка
беспокоить.
 — 	Я  и  пророк,  —  смеется  она  и  снимает  улыбку  вдруг,  сра¬
зу:  —  Задавайте  вопросы.  Так  будет  легче.
 — 	Давно  ли  вы  разошлись?
 — 	Год  назад.  Сегодня  ровно  год.  Самый  счастливый  из  по¬
следних  трех  лет  моей  жизни.
 — 	Почему?
 — 	Год  без  Ягодкина.
 — 	А  долго  ли  вы  прожили  вместе?
 — 	Почти  два  года,  а  вернее,  всего  только  год,  когда  я  жила
как  в  тумане,  сознавая  всю  трагическую  для  меня  нелепость
этого  брака,  все  изо  дня  в  день  растущее  отвращение  к  этому
человеку.  Ну  а  второй  год  был  попросту  годом  сосуществования
на  одной  территории  с  правом  невмешательства  в  личные  дела
каждого.  Мы  только  старались  поменьше  встречаться,  а  встреча¬
ясь,  молча  терпели  друг  друга,  откладывая  формальный  развод
до  разъезда.  Вас,  наверное,  интересует,  как  и  почему  возник
этот  союз  совсем  несхожих  натур,  да,  если  хотите,  полярных,
антагонистических  духовно.  Только  боюсь,  что  мое  свидетель¬
ство  будет  необъективным,  не  в  пользу  Ягодкина.
 Мы  с  Жирмундским  молчим,  не  скрывая  своего  интереса  к
рассказу.  Тогда  она,  глотнув  уже  остывшего  чая,  продолжает:
 — 	Вышла  я  замуж  тридцати  семи  лет  —  возраст,  как  гово¬
рится,  не  свадебный.  Случилось  это  пять  лет  спустя  после  смер¬
ти  моего  первого  мужа.  Он  тоже  был  врачом,  как  и  я,  и  погиб,
можно  сказать,  на  боевом  посту  во  время  холерной  эпидемии
в  Северной  Африке.  И  показалось  мне  это  пятилетнее  одиноче¬
ство  холодным  и  неуютным.  Бывает,  знаете,  так  у  не  совсем
еще  старых  баб.  Вот  тут  я  и  познакомилась  с  Ягодкиным  —
в  Ялте,  в  гостинице,  где  он,  как  и  я,  жил  без  санаторной  пу¬
тевки.  Оба  соседи  по  коридору,  оба  одиноки  и  свободны  —  он
тоже  похоронил  свою  первую  жену  и  еще  не  обзавелся  новой.
Неглупый,  интеллигентный,  не  лишенный  мужского  обаяния,  но
в  свои  пятьдесят  два  года  казался  моложе  лет  на  десять  и,
надо  отдать  ему  справедливость,  умел  развлечь  скучающую  ку¬
рортницу.  Тут  и  началась  у  нас  этакая  ресторанно-музыкальная
круговерть  с  транзисторами  и  магнитофонами,  с  винными  под¬
вальчиками  и  барами,  с  пляжами  и  пикниками,  с  гонками  на
яхтах  и  мотолодках.  Я  никогда  не  жила  такой  жизнью  и,  как
легкомысленная  девчонка,  поддалась  ее  сомнительным  соблаз¬
нам.  Я  сознавала  их  временность,  знала,  что  вернусь  в  Москву
к  обычной  для  меня  обстановке  —  долгим  часам  работы  в  ин¬
ституте,  нечастым  вечерним  встречам  с  друзьями-сослуживцами
6*
 83

и  одиночеству  дома  за  книжкой  или  за  подготовкой  диссерта¬
ции,  которую  так  и  не  смогла  тогда  защитить.  Но  когда  при¬
шло  время  уезжать,  Ягодкин  вдруг  предложил  мне  стать  его
женой.  Я  сама  не  понимаю,  почему  согласилась  так  сразу  и
так  легко  —  должно  быть,  все-таки  боялась  ждавшего  меня
одиночества.  Полюбить  друг  друга  мы  еще  не  успели,  ну  про¬
сто  потянуло  двух  одиноких  к  какой-то  человеческой  близости,
и  не  следовало  бы,  конечно,  торопиться  с  женитьбой,  но  уж
очень  хотелось  мне  домашнего  уюта  и  мужской  заботливости.
 Она  задумывается,  и  губы  ее  кривятся  не  радостью,  а  го¬
речью  недобрых  воспоминаний.
 — 	Так  и  была  я  наказана  за  то,  что  непростительно  даже
девчонке:  месяц  курортной  канители  —  и  нате,  пожалуйста,
законный  брак.  Михаил  Федорович  Ягодкин  и  Елена  Ивановна
Линькова  —  хорошо,  что  фамилию  свою  сохранила,  не  при¬
шлось  после  развода  паспорт  менять,  —  обитают  в  двухкомнат¬
ной  квартире  в  маленьком  каменном  особнячке  в  Марьиной  ро¬
ще.  Соседей  своих  он  мгновенно  переселил  в  мою  прежнюю
комнату,  а  я  очутилась  под  крылышком  мужа,  который  посте¬
пенно  стал  раскрываться.  И  открылось  моим  глазам  нутро  че¬
ловека-приобретателя,  мещанское  до  самых  бездонных  глубин
нутро.  Два  холодильника  у  нас  доверху  были  забиты  продо¬
вольственным  дефицитом.  Мало,  скажете?  Так  прибавьте  еще  и
библиотеку  с  уникальными  книгами,  которые  никогда  и  не  рас¬
крывали,  только  ласково  поглаживали  их  древние  корешки.  Ме¬
бель  в  квартире  за  два  года  три  раза  менялась.  То  югославский
или  финский  модерн,  то  старинная  антикварная  краснодеревщи¬
ка,  а  на  стенах  —  либо  старая  грузинская  чеканка,  либо  иконы
подревнее,  купленные  у  какого-нибудь  церковного  старосты.
Сначала  мне  казалось,  что  он  просто  болен  «вещизмом»,  дума¬
ла  его,  как  говорится,  перевоспитать,  ну,  вылечить,  что  ли.
Но  через  полгода  уже  поняла:  не  я  его  вылечила,  а  он  меня
опоганил.  Мне  все  чаще  и  чаще  виделось,  что  именно  с  таких,
как  он,  Маяковский  «Клопа»  писал,  и  Ягодкин,  как  и  Присып-
кин,  тяготился  уничижительностью  своей  фамилии.  Уж  как
ему  хотелось  быть  не  Ягодкиным,  а,  скажем,  Малиновским  или
Вишневским.  Так  не  могу,  говорит,  дело  не  позволяет.  И  все
развлечения,  кроме  телевизора,  отменил  сразу,  всех  моих  дру¬
зей  разогнал,  а  своих  принимал  только  днем,  когда  меня  дома
не  было.
 Мы  настораживаемся.  Уже  появились  друзья.  Когда,  кто,
откуда?
 — 	После  замужества,  когда  мы  еще  раз  на  курорте  побыва¬
ли  и  уже  заперлись  у  себя  в  Марьиной  роще,  как  в  скиту,  по¬
явились  двое.  Первый  пришел,  когда  мужа  не  было,  днем,  а  я
дома  оставалась,  приболела  немножко.  Вошел  затрепанный
какой-то,  в  сальном  пиджаке  и  нестираной  рубахе,  без  галсту¬
ка.  Опухший,  отекший,  небритый.  «Муж,  —  спрашивает,  —
дома?»  Я  говорю:  «Скоро  придет».  —  «Ну  а  я  подожду,  доро¬
гуша,  сколько  хошь  подожду,  потому  что,  кроме  него,  мне  идти
84

некуда.  Однополчанин  он  мой,  дружок-фронтовичок.  А  ты,  —
говорит,  —  водочки  мне  сообрази,  закуски  не  надо.  А  без  во¬
дочки  не  могу,  с  утра  во  рту  капли  не  было».  Посетитель  меня
не  удивил,  мало  ли  какие  однополчане  у  него  были,  но  повел
себя  муж  при  виде  его  странновато.  Сначала  даже  не  узнал  как
будто.  А  бродяга  ему:  хи-хи  да  ха-ха,  вспомни,  милок,  дружка
старого.  И  тогда  муж  сыграл  спектакль  —  и  улыбку,  и  объя¬
тия,  и  прочие  излияния  дружелюбия.  «А  ты,  Леночка,  —  гово¬
рит,  —  оставь  нас  вдвоем,  мы  тут  посидим,  прошлое  вспомним».
Долго  они  сидели,  а  потом  дружок-фронтовичок  исчез,  со  мной
не  попрощавшись,  я  на  кухне  была.  «Что  это  за  личность?»  —
спрашиваю  у  мужа.  «Так,  —  говорит,  —  человек  из  прошлого.
Даже  фамилию  забыл,  только  кличку  и  помню:  Хлюст.  Из
штрафной  роты  он  к  нам  попал,  вместе  из-под  Минска  драпали,
ну  а  теперь  вроде  в  беде:  жалко.  С  блатными  опять  связался,
милиция  по  пятам  идет.  Вот  я  и  решил  посодействовать.  Денег
дал  на  дорогу,  записку  написал  знакомому  директору  завода  из
Тюмени:  пусть  поможет  бывшему  фронтовику  устроиться  по-
человечески.  А  там,  глядишь,  и  судимость  снимут  за  давностью».
Вот  и  вся  история  с  дружком.  Ну  а  потом,  этак  через  год  с
лишним,  когда  мы  фактически  уже  разошлись  и  вот-вот  должны
были  разъехаться,  к  Ягодкину  пожаловал  гость.  Уже  не  фрон-
товичок  в  грязной  рубахе,  а  джентльмен  в  клетчатом  пиджаке,
блондин  лет  тридцати  пяти,  с  длинной  по-модному  шевелюрой.
Познакомил  нас  Ягодкин,  представил  мне  его  как  профессора
стоматологии  из  Риги.  Помнится,  Лимманисом  его  назвал.
Я  так  подробно  об  этом  рассказываю  лишь  потому,  что  Ягодки-
на  после  его  визита  словно  подменили.  Появились  какие-то
пьяные  девки,  не  то  манекенщицы,  не  то  продавщицы  из  ка¬
ких-нибудь  торгов  —  одна  даже,  помнится  мне,  торговала  у
нас  в  молочном  киоске  напротив.  Да  и  привечал-то  он  их  не
для  себя,  а  для  новых  дружков  своих,  из  которых  одни  возни¬
кали  и  пропадали,  другие  задерживались  дольше,  бражничая
по  вторникам  и  четвергам,  в  его  выходные  дни  в  поликлини¬
ке.  Были  среди  них  и  люди  интеллигентные  на  вид,  и  просто
подонки,  которые  у  винных  прилавков  на  троих  соображают.
А  неизменно  присутствовали  в  компании  двое,  их-то  я  и  запом¬
нила.  Один  из  них,  грузин  московского  розлива  —  без  малей¬
шего  акцента  говорил,  —  по  имени  Жора,  а  фамилию  не  знаю.
Был  он  молод,  этак  лет  тридцать,  в  сыновья  Ягодкину  годился,
а  хозяйничал  за  столом  как  первый  министр  в  его  правитель¬
стве.  Второй  тоже  ходил  под  Ягодкиным,  но  больше  помалкивал
да  поглядывал,  кто  это  мимо  открытой  двери  на  кухню  идет.
Збэли  его  —  тоже  без  фамилии  —  Филей.  Впрочем,  Ягодкин
как-то  проболтался  о  нем,  сказав  кому-то  по  телефону:  свя¬
жись,  мол,  с  нашим  механиком  Филькой  Родионовым,  он  тебе
машину  в  любой  цвет  перекрасит.  Я  сказала  как-то  Ягодки¬
ну,  вскользь  сказала,  между  прочим:  зачем,  мол,  тебе  этот
подонок?  А  Ягодкин  засмеялся  и  говорит:  «Это  для  тебя  он
подонок,  моя  бывшая  женушка,  а  на  станции  техобслуживания
85

он  бог  Саваоф,  поневоле  поклонишься,  если  моя  «Волга»  уже
на  ладан  дышит».  Кстати,  тут  он  солгал:  «Волга»  у  него  была
нестарая,  в  прекрасном  состоянии.  Может,  в  том  была  как  раз
Филькина  заслуга.  Не  вмешивалась  я  и  в  его  страсть  к  мар¬
кам:  все  его  закулисные  знакомства  как  раз  и  связаны  с  мар¬
ками.  Он  часами  торчал  в  обществе  филателистов  на  улице
Горького  или  в  марочном  магазине  на  Ленинском  проспекте,
с  кем-то  перезванивался,  и  все  о  марках.  Скрывал  он  от  меня
и  свою  любовницу.  Ну  а  вы  сами  понимаете,  как  я  к  этому  от¬
носилась  :  пусть  хоть  десяток  заводит,  мне-то  ведь  все  равно.
Вот  так  и  прошла  моя  жизнь  с  Ягодкиным.  Больше  и  рассказы¬
вать  нечего.
 Возвращаемся  домой.  Жирмундский  за  рулем  что-то  насви¬
стывает,  улыбается.  А  я  молчу.  Столько  узнал,  что  не  разло¬
жишь  в  мыслях,  как  пасьянс  на  столе.  А  вдруг  сойдется?
 — 	А  ведь  я  знаю,  о  чем  думаешь,  товарищ  полковник,  —  за¬
мечает  многозначительно  Жирмундский.
 — 	О  том  же,  что  и  ты.
 — 	Я  свое  уже  додумал.  Я  моложе,  и  у  меня  быстрее  реак¬
ция.  А  ты  сейчас  комплектуешь  вопросы,  вытекающие  из  рас¬
сказа  Линьковой.
 — 	Кстати,  зла  она  на  Ягодкина,  по-бабьи  зла,  хотя  и  при¬
творяется  равнодушной.
 — 	Ее  понять  нетрудно:  наш  Ягодкин  —  личность  явно  не¬
светлая.  Но  рассказ-то  ее,  если  из  него  личные  обиды  вычесть,
любопытен.  И  без  вопросов  не  обойдешься.  Почему  солгал
Ягодкин?  Сказал,  что  не  знает  адреса  своей  бывшей  жены.  Бо¬
ится  он  ее,  что  ли?  Кто  был  этот  латыш  и  почему  он  исчез,
оставив  Ягодкина  с  непростым  решением  «начать  жизнь  по-но¬
вому»?
 Он  ненавидел  свою  фамилию,  но  изменить  ее  не  решался:  де¬
ло  якобы  мешало.  О  каком  деле  говорил  он?  О  своей  специаль¬
ности?  Но  не  все  ли  равно,  какую  фамилию  носит  дантист,  да¬
же  весьма  в  Москве  популярный?  Кто  был  дружок-фронтови-
чок,  угнанный  им  за  тысячи  верст  от  Москвы?  И  где  сейчас
этот  дружок-фронтовичок?  С  кем  был  связан  Ягодкин  в  своем
марочном  промысле?  И  какую  роль  в  его  окружении  играли
пресловутые  Жора  и  Филя?
 — 	А  ведь  из  этих  вопросов  может  сложиться  версия,  —  за¬
ключает  Жирмундский.  —  Только  для  кого?  Для  нас  или  для
уголовного  розыска?
 7
 И  версия  действительно  складывается,  правда  на  одних  пред¬
положениях  основанная,  ни  одним  фактом  не  подтвержденная.
 Все  же  на  ее  основании  я  подаю  рапорт  генералу  о  продол¬
жении  расследования  личности  Ягодкина.
 И  вот  я  на  очередном  приеме  у  начальства,  готовый  к  за¬
щите  своей  версии  (или,  вернее  говоря,  права  на  эту  версию).
 85

— 	Упрям,  —  улыбается  генерал,  он  сегодня  в  отличном  на¬
строении,  и  это  повышает  тонус  моей  уверенности  в  победе.  —
Раскручивай  свою  гипотезу.  Начинай  с  азов.
 И  я  еще  раз  излагаю  весь  ход  собственных  мыслей,  так  крас¬
норечиво  сформулированных  Жирмундским  в  своем  вопроснике.
 — 	Версия  складывается  не  из  вопросов,  а  из  фактов,  или,
точнее,  из  доказательств,  найденных  в  процессе  расследования.
 — 	Разумное  предположение  тоже  может  быть  источником
версии,  а  я  как  раз  и  прошу  расследования  в  поисках  ее  до¬
казательств.
 — 	Ладно,  выкладывай  свое  разумное  предположение,  —  со¬
глашается  генерал.  —  С  чего  начнешь?
 — 	С  военных  лет.  Допустим,  что  уже  в  те  годы  в  распоря¬
жении  гитлеровской  разведки  оказывается  необходимая  доку¬
ментация  на  двух  советских  людей  с  некоторой  возрастной  раз¬
ницей,  но  с  одинаковым  именем,  отчеством  и  фамилией.  Какая
идея  может  возникнуть  у  хозяев  этой  разведки  или  у  их  пре¬
емников  сразу  же  после  войны?  Ведь  ставка  на  «двойников»  не
есть  нечто  новое  в  разведывательной  практике.
 — 	Допустим,  —  опять  соглашается  генерал.
 — 	Тогда  допустим  и  другое.  Поскольку  один  из  «двойников»
считается  уже  не  существующим,  то  его  анкетные  и  биографи¬
ческие  данные,  составленные  с  помощью  предателя,  этому  же
предателю  и  присваиваются.  С  поддельными  документами  и  на¬
дежной  биографией  он  возвращается  из  плена,  проходит  провер¬
ку,  приезжает  в  Москву  и  легко  находит  себе  жилье  в  Марьи¬
ной  роще.
 — 	Почему  именно  в  Марьиной  роще?  Случайно?  —  задает
вопрос  генерал.
 — 	Нет,  не  случайно.  При  ставке  на  «двойников»  местожи¬
тельство  их  в  одном  районе  обязательно.  Вы  это  поймете  из
дальнейшего  изложения  моей  гипотезы.  Так  вот,  этот  «двойник»,
именуемый  по  паспорту  Ягодкиным,  а  на  самом  деле  Гадохой,
поступает  на  работу  киоскером,  живет  замкнуто,  с  преступным
миром  не  связан,  пьет  в  одиночку,  не  заводя  дружков-алкашей,
и  в  конце  концов  погибает  пьяный.  Случайно,  как  предположи¬
ли  в  угрозыске?  Может  быть,  и  случайно...  Работал  плохо  или
вообще  не  работал,  пил  без  просыпа.  За  какие-то  дела  он  по¬
лучал  или  получил  свою  пачку  долларов  —  лично  я  думаю,
что  она  была  единственной.  А  вручили  ему  ее  на  подготовку
агентуры  для  «двойника».  Необязательно  той,  что  необходима
для  разведывательной  деятельности,  а  той,  что  может  быть  по¬
лезной,  скажем,  крупному  мошеннику-дельцу  или  аферисту-
хищнику.  Вероятно,  и  здесь  Гадоха  не  преуспел:  помешал  страх
перед  разоблачением.  Ягодкину,  возможно,  и  передали  кое-кого
из  купленной  Гадохой  шпаны,  но  едва  ли  это  была  хорошо  ор¬
ганизованная  и  законспирированная  агентура  разведчика.  Про¬
сто  порученцы  для  разных  дел.
 — 	А  зачем  они  Ягодкину?
 — 	Пока  еще  не  могу  ответить,  товарищ  генерал.  Темно  еще
87

все  здесь  очень,  не  скоро  высветлишь.  Но  вы  помните  одно  ме¬
стечко  из  рассказа  Линьковой,  где  Ягодкин,  тяготясь  уничижи¬
тельностью  своей  фамилии,  говорит,  что  ему  бы  хотелось  быть
Вишневским  или  Малиновским.  Хотелось  бы,  да  дело  не  по¬
зволяет.  А  дело,  оказывается,  могло  быть:  ждать.  Ждать  под
крышей  Ягодкина,  потому  что,  когда  придет  время,  хозяева
будут  искать  Ягодкина,  а  не  Вишневского.  И  нашли  его  нако¬
нец.  Линькова  о  латыше  говорит,  но  латыш  ли?  Гадать  не  бу¬
дем,  но  дело  пошло.
 А  генерал,  улыбаясь,  слушает  внимательно,  не  перебивает.
Хотя  мог  бы  давно  это  сделать,  а  не  перебивает:  ждет.  И  я
знаю,  чего  ждет:  у  него  два  козыря.  Во-первых,  Ягодкин,  мол,
сам  в  управление  пришел,  и  заявление  его  почти  неопровергае-
мо:  был  ведь  иностранец  в  поликлинике  и  мог  ошибиться  адре¬
сом,  к  другому  Ягодкину  шел  и  тоже,  представьте  себе,  совпа¬
дение,  из  Марьиной  рощи.  А  во-вторых,  военная  биография
Ягодкина  чистым-чиста:  отступал,  наступал,  на  оккупированной
противником  территории  не  был.  Где  ж  завербовать  его  могли?
Неувязочка  у  вас,  полковник  Соболев.  Выстрелил,  да  промазал.
 Ну,  тут  я  уж  делаю  предупреждающий  выпад,  «парэ»,  как
говорят  на  фехтовальной  дорожке.
 — 	То,  что  Ягодкин  к  нам  пришел,  было  его  первой  ошиб¬
кой.  Возможно,  испугался  он  смерти  киоскера,  проверки  испу¬
гался:  вдруг  да  заинтересуемся  мы  соседом-однофамильцем?
А  тут  —  честный  гражданин  с  чистой  биографией  —  прове¬
ряйте,  товарищи,  я  сам  к  вам  пришел.  Нет  пока  у  меня  ника¬
ких  доказательств,  только  штришки  из  рассказа  Линьковой,  но
не  верю  я  ему,  слишком  уж  все  гладко  у  него.  Какой-то  пере¬
бор  в  правдоподобии,  какой-то  пережим.  И  военная  биография
его,  по  чести  говоря,  меня  не  убеждает.  Отступали  они  из  Мин¬
ска  с  боями,  врассыпную  или  десять  дней  по  болотам,  по  оль¬
шанику  под  бомбежкой  шли,  да  немцы  то  и  дело  десанты  вы¬
брасывали.  Ну  обходили  их  помаленьку,  отстреливаясь,  отбива¬
ясь,  пушки  в  болоте  вязли,  из  полка  меньше  двух  рот  на  соеди¬
нение  с  дивизией  вышли.  Больше  трети  личного  состава  поте¬
ряли,  ну  и  Ягодкин  уцелел.  Ротный  это  подтверждает  точно.
А  вот  как  шел  он,  когда  друг  друга  в  лесу  то  и  дело  теряли,
когда  и  сообразить  было  некогда,  кто  рядом  идет,  а  кто  позади
застрял,  это  еще  вопрос.  Мало  ли  что  могло  с  солдатом  слу¬
читься.  Ну,  попал  в  расположение  вражеского  десанта,  при¬
кончить  не  прикончили,  а  завербовать  могли,  если  трус  и  под¬
лец.
 — 	Опять  предположения,  —  вздыхает  начальство.
 Но  вздыхает  оно  сочувственно,  понимает,  как  трудно  здесь
выделить  микроложь  из  в  общем-то  правдивой  картины,  понима¬
ет,  что  сомнения  возможны,  но  для  дела-то  нашего  важны  не
сомнения,  а  доказательства.
 — 	А  доказательства  добудем,  товарищ  генерал.  Есть  такая
вероятность.  Жмет  меня  рассказ  Линьковой  о  ягодкинском
дружке-фронтовичке,  который,  как  он  сам  сказал,  вместе  с  ним
88

из-под  Минска  драпал.  Почему  это  Ягодкин  его  в  сибирские  да¬
ли  загнал,  ведь,  если  милиция  по  следам  идет,  его  и  в  Тюмени
накроют  как  миленького.  Что-то  не  нравится  мне  эта  придуман¬
ная  Ягодкиным  ссылка  «в  сибирскую  глушь».  Либо  это  неправ¬
да,  либо  глупость.  Ну  а  в  глупости  его  не  обвинишь.  Вот  и  на¬
до  сейчас  этого  дружка-фронтовичка  найти.  В  этом,  думаю,  нам
угрозыск  поможет.  Из  штрафной  роты  —  во  время  войны,  блат¬
ной  —  после  войны,  мимо  угрозыска  наверняка  не  прошел.
А  когда  найдем,  удача  здесь  —  всему  чаю  заварка.
 — 	А  если  неудача?
 — 	Допустим.  Но  предположение  все-таки  остается,  пусть  пока
и  недоказанное.  С  другой  стороны  подойдем.
 — 	Гадания!
 — 	Согласен.  Но  у  него,  несомненно,  что-то  связано  с  марка¬
ми.  Должно  быть  связано.  Иначе  трудно  понять  эту  внезапную
необъяснимую  страсть.  Учтите,  что  я  только  перечисляю  век¬
торы,  по  которым  должно  направляться  расследование.  Марки  —
один  из  таких  векторов.  Я  думаю  связаться  с  Обществом  фи¬
лателистов  и,  если  позволите,  послать  туда  нашего  человека.
Ведь  есть  же  у  нас  кто-нибудь,  собирающий  марки  или  зна¬
комый  с  техникой  и  тактикой  собирательства.
 Генерал  впервые  за  время  нашего  разговора  решительно  и  да¬
же  с  удовольствием  соглашается.
 — 	Это  ты  хорошо  придумал,  Соболев.  Найдем  мы  у  нас  та¬
кого  человека.  А  с  обществом  сам  сговорись.  Коллекционеры
там  настоящие,  с  редчайшими  собраниями  марок,  участники  не
только  наших,  но  и  зарубежных  выставок.  Там  тебя  и  с  нуж¬
ными  людьми  сведут,  и  Ягодкина  твоего  оценят  как  собирате¬
ля:  что  у  него  от  липы,  что  от  сердца.  И  нашему  пареньку  там
будет  легко,  кому  нужно  —  откроемся,  кто  сможет  —  поможет.
В  общем,  добро,  Соболев.  Действуй.
 8
 Возвращаюсь  от  генерала.  А  меня  в  кабинете  уже  Саша  до¬
жидается.
 — 	А  у  меня  новости.
 Я  настораживаюсь.
 — 	Какие?
 — 	Нашли  дружка  ягодкинского  —  Филю.
 — 	Что  за  личность?
 — 	Гигант  мысли,  —  смеется  Жирмундский.  —  Работает  сей
Филя  по  фамилии  Родионов  на  станции  технического  обслужи¬
вания  автомобилей.  Царь-механик,  как  о  нем  говорят.  Все  уме¬
ет.  А  живет  в  Косине.  У  него  там  собственный  дом  с  участоч¬
ком  за  забором.  Высо-о-окий  забор  —  доска  к  доске.  Соседи
говорят,  от  автомобилей  там  покоя  нет.
 — 	Молодец,  —  хвалю  помощника.  —  Полковником  будешь.
Смеется,  нахал  редкостный.
 — 	А  мне,  дядя  Коля,  полковника  мало.  Я  в  генералы  мечу.
Я  решительно  меняю  тон.
 89

— 	Прежде  всего  запомни:  впредь  никакой  несогласованной
личной  инициативы.  А  теперь  слушай.  В  Косино  пошлешь  на¬
ших  людей,  пусть  разузнают  побольше  о  Родионове.  Во-вторых,
найди  любовницу  Ягодкина:  она  нам  понадобится.  Жору  пока
не  трогай  —  повременим.  И  наконец,  подыщи  у  нас  какого-ни¬
будь  парня,  понимающего  в  филателии.  Я  сам  поговорю  с  ним.
При  тебе  поговорю,  чтобы  ты  был  в  курсе.  А  сейчас  ты  мне
больше  не  нужен.  У  меня  свои  дела  на  Огарева,  шесть.
 — 	Секрет?
 — 	Почему  секрет?  Дело  общее.  Следы  Хлюста  найти  нужно.
Помнишь  дружка-фронтовичка,  которого  Ягодкин  почему-то  в
Тюмень  загнал?  Только  думаю  я,  что  не  в  Тюмень.  Зачем?  Раз¬
ве  не  мог  он  спрятать  его,  скажем,  у  Фильки  Родионова  за  вы¬
соким  забором?  Ведь  милиция  за  Хлюстом  по  пятам  шла,  так
именно  Линькова  и  выразилась.  А  где  же,  по-твоему,  безопас¬
нее  —  у  Фили  или  у  какого-то  директора  в  Тюмени?
 Почему  я  решил  искать  эти  следы  не  на  Петровке,  38,  а  на
Огарева,  6,  тоже  было  продумано.  Ведь  если  бы  он  в  Москве
орудовал,  то  давно  бы  связался  с  Ягодкиным.  И  неспроста  он
так  нахально  явился  к  тому  за  помощью,  а  потому,  что  в  этой
помощи  Ягодкин  не  мог  ему  отказать.  Что-то  связывало  их  —
тесное  и  недоброе.  И  не  в  Москве  гастролировал  Хлюст,  а  на
периферии.  Так  и  следы  его  надо  было  искать  в  других  горо¬
дах  и  весях,  иначе  говоря,  в  Минвнуделе,  где  следственными
делами  ведал  мой  товарищ,  тоже  полковник,  Женька  Вершинин,
коллега  по  юридическому.  И  помочь  ему  мне  было,  как  гово¬
рят,  легче  легкого.
 Так  и  вышло.  Встретились  мы  с  Вершининым  как  давние
друзья,  и  суть  дела  он  понял  сразу.  «Есть,  —  говорит,  —  у  меня
необыкновенной  памяти  человек,  Афанасий  Иванович.  Непре¬
менно  вспомнит  сразу  же,  только  кличку  скажи,  и  дело  припом¬
нит,  и  в  архиве  найдет».
 Пригласили  мы  его.  Я  ему  и  объяснил,  в  чем  дело.
 — 	Хлюст?  —  говорит.  —  Был  такой,  лет  двенадцать  по  суду
получил,  да  война  вызволила,  срока  не  отбыл,  сразу  в  штраф¬
ную  роту  попал,  а  потом  в  Ростове  уже  дезертировал.  Ну,  во
время  войны  не  до  него  было,  выпал,  как  говорится,  из  поля
зрения.  А  после  войны  опять  попался  на  спекуляции  трофейны¬
ми  автомашинами.  Новый  срок  дали.  Сбежал.  И  начал  он  угнан¬
ные  машины  из  Москвы  на  юг  перегонять.  Сначала  «Победы»,
потом  «Волги».  Долго  мы  за  ним  гонялись,  перекупщики  попада¬
лись,  а  он  нет.  Года  два  назад  взяли.  По  анонимке  взяли:  кто-то
донес.  Анонимкой  для  ареста  мы  не  воспользовались,  конечно,
ну  а  по  следам  указанным  прошли.  В  Сызрань  он  машины
перегонял,  заводской  номер  сбивал,  городской  номер  менял,  ку¬
зов  в  другой  цвет  перекрашивал.  А  с  новым  номером  бывшая
серая,  а  теперь  зеленая  «Волга»  в  Тбилиси  к  некоему  Кецховели
шла,  там  и  перепродавалась.  И  документы  подделывали,  а  кон¬
цов  мы  так  бы  и  не  нашли,  если  б  до  Кецховели  не  добрались.
 — 	Я  помню  это  дело,  —  говорит  Вершинин,  —  там  человек
90

шесть  орудовало,  и  среди  них  Клюев  Никита  Юрьевич.  Он  и
есть  Хлюст.  По  кличке  я  бы  не  вспомнил,  но  у  Афанасия  Ива¬
новича  память  как  магнитофонная  запись.  Теперь  этот  Клюев
в  колонии  строгого  режима  сидит.
 — 	Устрой  мне  с  ним  встречу,  Вершинин,  —  говорю  я  после
ухода  майора.  —  В  колонию  я  сам  съезжу.  И  анонимное  пись¬
мо  это  дай  мне  для  поездки.  Серьезное  у  меня  дело,  и  враг
наш  пострашнее  твоего  Хлюста  будет.
 9
 Принимает  меня  сам  начальник  колонии.  Объяснил,  что  Клю¬
ева  нуже'н  мне  не  по  его  делу,  а  по  моей  работе  в  Комитета
государственной  безопасности.  Нужен  как  свидетель,  и  очень
важный  свидетель.
 В  кабинет,  который  начальник  колонии  специально  отвел  мне,
вводят  Клюева.  Лет  ему  немало,  этак  годков  на  пять  больше,  чем
мне,  но  выглядит  он  отлично.  Аккуратный  весь,  гладкий,  будто
и  не  в  колонии.  Только  глаза  колючие:  смотрят  недобро  и  не¬
доверчиво.
 — 	Похоже,  не  из  уголовки  вы,  а  повыше,  —  замечает  он,
потому  что  я  молчу,  пока  ни  о  чем  не  спрашивая.
 — 	Что  значит  повыше?  —  начинаю  я  разговор.  —  Такой
же  полковник,  как  и  Вершинин.  Только  из  другого  ведомства.
 — 	Ну,  ваше  ведомство  мне  ни  к  чему,  касательства  не  имею.
А  полковника  Вершинина  всю  жизнь  помнить  буду.  Без  него
ни  Кецховели  бы  не  нашли,  ни  меня.
 — 	Кецховели  же  нашли.  До  тебя  взяли.
 — 	Он  не  выдал.  Другая  сволочь  стукнула.
 Об  анонимке  я  пока  молчу.  Напечатана  она  на  пишущей  ма¬
шинке,  без  подписи.  Ну,  машинку-то  мы,  конечно,  найдем,  толь¬
ко  не  она  сейчас  мне  важна,  а  реакция  Клюева.  Ведь  об  ано¬
нимке  этой  он  ничего  не  знает,  ему  ее  не  показывали,  просто
к  делу  подшили,  и  сейчас,  в  начале  разговора,  о  ней  упоминать
рано.  Ягодкина  он  так  просто  не  выдаст,  хотя  и  почти  точно
уверен,  что  отправил  его  Ягодкин  не  в  Тюмень,  а  в  эту  коло¬
нию.  Но  к  анонимке  мы  еще  подойдем,  время  есть.  Нужен  пред¬
варительный  разговор  —  для  знакомства.
 — 	А  почему  это  я  вам  понадобился?  —  интересуется  он.
 — 	Ищем  мы  одного  человека,  а  ты,  друг  любезный,  его  хо¬
рошо  знаешь.
 — 	Ошибочка,  гражданин  начальник.  С  чекистскими  подслед¬
ственными  мы  дел  не  имеем.  Да  и  дела  наши  не  угрожают  го¬
сударственной  безопасности.
 — 	Но  иногда  они  на  руку  именно  тем,  кого  мы  ищем.
 Хлюст  молчит,  что-то  соображая.  Может  быть,  и  вспомнил  он
Ягодкина,  а  может,  и  нет.  Только  он  говорит,  на  этот  раз  не
кривляясь:
 — 	И  все-таки  ошибочка  вышла,  гражданин  начальник.  Не  по
адресу  вы  ко  мне  приехали.
 91

— 	А  может,  и  по  адресу,  штрафник  Клюев.
 — 	Почему  штрафник?  —  обижается  он.  —  Честно  работаю,
у  старшого  спросите.
 — 	Я  не  о  здешней  твоей  работе  говорю.  Вспомни  войну,  со¬
рок  первый  год,  минские  болота  в  ольшанике.  Ты  в  рядовой
штрафной  роте  был,  Клюев.  Вспомни,  как  ваш  полк  из-под
Минска  отходил,  все  смешалось.  Не  повзводно  шли,  а  по  двое,
по  трое.  Так  кто  с  тобой  рядом  шел?
 — 	Многие  шли.  Разве  всех  вспомнишь?
 — 	Но  одного-то  ты  запомнил,  Клюев,  и  кого  запомнил,
мы  знаем.
 Что-то  вдруг  потухло  в  глазах  у  Клюева.  Запретная  зона  па¬
мяти.  Отключил,  и  все  тут.
 — 	А  если  знаете,  то  чего  же  спрашиваете?
 — 	С  Ягодкиным  ты  шел,  —  говорю  я.  —  Михайлой  вы  его
звали.  Я  могу  даже  отчество  подсказать:  Федорович.
 — 	Не  помню  такого.  Плохо  у  меня  с  памятью,  гражданин
начальник.
 — 	А  ведь  ты  у  него  перед  арестом  дома  был  и  с  женой  его
разговаривал,  водки  просил.
 — 	Ну,  был  я  у  Ягодкина  перед  арестом.  Дал  мне  он  денег
на  дорогу?  Дал.  А  что  плохого  в  том,  что  тебе  бывший  одно¬
полчанин  помог?  К  моему  делу  отношения  он  не  имеет.
 — 	И  это  мы  знаем,  Клюев.  Только  не  этим  интересуемся.
У  тебя  с  ним  свои  счеты  были.  Вот  о  них-то  и  расскажи.
 Клюев  отводит  глаза.  Губы  сжаты.  Сомкнутые  беззубые  десны
придают  лицу  что-то  собачье,  как  у  бульдога,  готового  укусить.
Нет,  не  продаст  он  дружка,  пока  не  узнает,  кто  его,  Клюева,
выдал.
 — 	А  ведь  ты  прижать  его  мог.  В  кулаке,  можно  сказать,
зажал.  Самую  сокровенную  его  тайну  знаешь.
 — 	Что  знато,  то  позабыто.  Амба.
 — 	Новый  срок  получить  хочешь?
 — 	За  что?
 — 	За  пособничество  государственному  преступнику.  Это  по¬
серьезнее  будет,  чем  угон  и  перепродажа  автомашин.
 Клюев  смеется,  и,  представьте  себе,  искренне  смеется,  не  на¬
тужно  —  от  души.
 — 	Так  вы  и  докажите,  что  он  государственный  преступник.
Ну  а  я  при  чем?  Вместе  воевали,  вместе  от  Минска  по  болотам
топали.  Только  из  Ростова  я  дезертировал,  а  он  нет.  Спросите
у  ротного  —  скажет,  если  жив  еще  ротный.  А  то,  что  два  года
назад  к  старому  дружку-корешку  зашел  деньжат  на  дорогу  по¬
просить,  на  это  в  Уголовном  кодексе  даже  параграфа  нет.  По¬
просил  помочь,  он  и  помог.
 Я  понимаю,  что  рискую.  Тайны  Ягодкина  Клюев  может  и  не
выдать,  если  Ягодкин  сам  в  ней  не  признается.  А  вот  донести
Ягодкину  о  моем  допросе  он  может  —  через  какого-нибудь
«дружка-корешка».  Мало  ли  людей  из  колонии  на  свободу  вы¬
92

ходит...  Но  я  почти  уверен,  что  до  этого  не  дойдет.  Даже  не
почти,  а  просто  уверен,  и  никаких  сомнений  у  меня  нет.
 — 	Значит,  говоришь,  помог?
 — 	Конечно,  помог.  И  денег  дал,  и  записку  в  Тюмень  к  ди¬
ректору  автобазы.
 — 	А  на  допросе  об  этом  скрыл.
 — 	Так  меня  спросили,  куда  и  зачем  я  еду.  Я  сказал.  В  Тю¬
мень  потому,  что  далеко,  а  шоферня  везде  нужна.  А  записку
Михайлы  я  еще  в  вагоне  выбросил,  когда  меня  взяли.  Ну  за¬
чем  хорошего  человека  топить,  который  касательства  к  делу
нашему  не  имеет?  Да  и  не  вспоминается  что-то  вся  эта  муть
болотная.
 — 	А  кто,  кроме  Кецховели,  про  Сызрань  знал,  про  Шмитько
и  Тишкова?
 — 	Ни  одна  живая  душа.  Да  и  Кецховели  только  Шмитько
знал,  а  Тишкова  один  я  и  мог  выдать.  Но  не  выдал.  Думаю,
что  сам  он  засыпался.  Местная  уголовка  замела.
 — 	Так  вот  слушай,  что  я  скажу  тебе,  Клюев.  В  тот  самый
день,  когда  ты  собрался  в  Тюмень  ехать,  в  следственный  отдел
Министерства  внутренних  дел  принесли  анонимное  письмо...
 Лицо  Клюева  багровеет.  Кулаки  на  столе  не  сжаты  —  стис¬
нуты:  даже  костяшки  побелели,  чуть  ли  не  прозрачными  ста¬
ли.  На  темном  от  загара  лбу  мелкие  бисеринки  пота.
 — 	С  тобой  письмо,  гражданин  начальник?
 — 	Со  мной.
 — 	Покажь.
 Я  молча  протягиваю  ему  листок,  полученный  от  Вершинина.
 Он  читает  письмо  вслух,  не  знаю  почему,  но  голос  его  креп¬
нет  с  каждой  прочитанной  строчкой,  пополняется  назревающей
яростью.
 — 	«В  Министерство  внутренних  дел.  Пишет  вам  доброжела¬
тель,  к  преступлению  отношения  не  имеющий,  но  о  преступле¬
нии  узнавший  от  самого  преступника,  случайно  узнавший,  мож¬
но  сказать.  И-от  государства  скрывать  это  я  не  хочу,  потому  что
сам  не  нарушаю  и  другим  не  советую.  А  было,  значит,  так.
Встретились  мы,  друг  друга  не  зная,  возле  продовольственно¬
го  на  Студенческой.  Хотели  было  на  троих  сообразить,  да  на
троих  не  вышло,  а  на  двоих  получилось.  Ну  одну  бутылку  взя¬
ли  и  у  рынка  выпили,  потом  вторую  открыли  и  красненького
добавили.  Тут  его  и  развезло.  Раскрыл  он  мне  душу  свою,  как
на  духу  исповедался,  что  не  рабочий  человек  он,  а  рецидивист-
блатняга,  вор  в  законе,  как  у  них  называется.  И  что  зовут  его
Клюев  Никита,  не  помню  отчества,  а  едет  он  в  город  Тюмень
по  фальшивому  паспорту  на  имя  автомеханика  Туликова.  И  о
своих  делах  грабительских  мне  поведал.  Угонял,  говорит,  я  авто¬
машины  из  тех,  что  по  дворам  да  у  подъездов  стоят.  И  набор
ключей  мне  показал,  знатный  такой  набор,  качественный.  Так
все  и  происходило:  со  двора  прямо  в  Сызрань  гнал  к  дружкам
своим  Шмитько  да  Тишкову.  В  автобазе  они  работают,  да  у
каждого  еще  гаражи  свои.  Там,  конечно,  номера  другие  сраба¬
93

тывали,  документы  на  машину  подделывали,  а  саму  ее,  голу¬
бушку,  из  белой  в  синюю  перекрашивали.  Ну  а  потом  куда?
В  Тбилиси,  конечно,  к  директору  одному  автомобильному,  Кец-
ховели  по  имени.  Я  имена  все  помню,  потому  что  хотя  и  вы-
пимши  был,  но  записал  все  сразу  же  после  нашего  разговора.
Он  так  и  остался  в  канаве,  я  его  не  будил,  думаю,  проспится,
опохмелится  и  на  вокзал  —  в  Тюмень  свою.  И  билет  я  у  него
видел,  на  какой  поезд,  не  знаю,  только  поезд  этот  сегодня  ухо¬
дит.  Уж  вы  сами  постарайтесь,  ловите  ворюгу.  А  пишу  я  не  на
Петровку,  38,  а  вам,  потому  что  в  МУРе  московских  жуликов
ищут,  а  у  вас  по  всему  Союзу.  А  жулики-то  в  Сызрани  да  в
Тбилиси  орудуют  —  вам  до  этого  и  докука.  И  еще  объясняю,  что
на  пишущей  машинке  пишу  оттого,  что  почерк  у  меня  нераз-
бористый,  а  машинка  так  себе  без  дела  в  домоуправлении  стоит.
Вот  и  отстукал  одним  пальцем,  думаю,  без  ошибок  —  грамот¬
ный.  А  что  не  подписался,  уж  извините,  кому  охота  в  свиде¬
телях  по  воровским  делам  таскаться».
 Клюев  дочитывает  письмо  уже  тихо,  чуть  ли  не  шепотом.
 — 	Вот  уж  не  думал,  что  он  сзади  ударит,  никак  не  думал.
Верил  ему.
 — 	Почему?
 — 	Вы  правду  сказали,  начальник,  старые  счеты  у  нас.
Не  мне  его,  а  меня  ему  надо  было  бояться.  Сволочей  не  жалею.
Спрашивайте,  начальник.
 — 	Когда  отходили  с  боями  из  Минска,  ваша  рота  на  левом
фланге  дивизии  шла.  Что  произошло  тогда,  Клюев?
 — 	Что  тогда  происходило?  Бомбили  нас  «юнкерсы».  Несколь¬
ко  дней  под  бомбежкой  шли.  Да  и  «мессеры»  донимали,  брею¬
щим  полетом  болотные  тропы  простреливали.  Ну,  рассыпались
роты,  где  какая  —  не  разберешь  и  кто  где  —  спутаешь.  Лес
хлипкий,  гнилой  ольшаник,  но  кучный  —  спрятаться  можно.
Меж  кочками  так  и  втискивались  всем  телом  в  торфяную  жи¬
жицу.
 — 	Ягодкин  с  тобой  рядом  был?
 — 	Видел  его  первое  время.  То  впереди,  то  сзади.  А  порой  и
совсем  пропадал.
 — 	Надолго?
 — 	Да  нет,  когда  «мессеры»  уходили,  мы  даже  рядком  при¬
страивались.  Покурить  или  пожевать  что.  А  если  немецкие
патрули  клиньями  вперед  прорывались,  то  мы  и  бой  принима¬
ли,  с  успехом  даже.  На  болоте-то  немцам  тоже  нелегко  было:
на  машинах  не  пройдешь.  Танки  и  те  вязли.  А  болото  длин¬
нющее,  день  за  днем  все  тот  же  ольшаник  да  рыжие  бочажки.
Тут  нас  ротный  и  задержал.  «Фрицы,  —  говорит,  —  справа  де¬
сант  выбросили,  отрежут  нас  от  дивизии  —  тогда  конец.  Поэ¬
тому  будем  в  обход  пробиваться».  Вот  тут  Ягодкин  и  пропал.
Дня  три  или  четыре  мы  еще  по  болоту  блукали  —  не  вижу
Ягодкина.  Ну,  думаю,  все,  гниет  где-то  в  грязи  болотной.  Ан
нет,  когда  мы  этак  к  концу  пятого  дня  все  же  вышли  на  соеди¬
нение  с  дивизией,  где  повзводно,  где  поодиночке,  смотрю  —
 94

Ягодкин  впереди  меж  кочек  лежит,  от  «мессеров»  прячется.
Только  странно  очень:  мы  насквозь  мокрые,  а  он  сухой,  чуток
лишь  в  торфяной  грязи  плащ-палатку  с  передка  да  с  плечей  и
штаны  на  коленях  вымазал.  Ну  а  когда  «мессеры»  ушли,  я  и
подполз  к  Михайле,  сел  рядышком.  Смотрю  вблизи  —  а  глаз
у  меня  стреляный,  примечающий  —  он  и  совсем  сухой,  словно
где-то  в  палатке  у  печки  обсыхал.  «Откуда,  —  говорю,  —  ты
взялся,  пять  дней  по  этой  мокрятине  топаем,  а  тебя  нет  да
нет?»  —  «А  я  не  уходил  никуда,  —  говорит,  —  я  тут  все  вре¬
мя  с  вами  бок  о  бок  иду.  Поотстал  немного,  правда,  ну  а  по¬
том  нагнал.  Ведь  десант-то  мы  все-таки  обошли».  А  я  ему
в  ответ,  не  по  фене,  конечно,  по  фене  он  не  понимает,  мол,
брось  мне  врать,  мы  все  до  нитки  промокли,  а  ты  сухонький  да
чистенький.  В  плену  ты  был,  милок,  может,  взяли  тебя,  а  мо¬
жет,  и  сам  пришел,  только  сейчас  тебя  обратно  подбросили.
И  для  чего,  тоже  понятно.  Наш  политрук  сразу  тебя  раскусит,
да  и  шлепнет  здесь  же  за  милую  душу.  Взвизгнул  Михайла,
именно  взвизгнул,  а  не  крикнул  и  за  автомат.  Только  вырвал
я  у  него  автомат,  да  и  прикладом  ему  два  зуба  выбил.  «Вот  я
тебя  и  без  политрука  шлепну»,  —  говорю.  А  он  в  слезы:  как
дите  ревет.  «Ну,  взяли,  —  говорит,  —  с  меня  подписку,  Клюев,
силком  взяли.  Попал  я  им  в  лапы,  струсил,  честно  говорю,
струсил,  г  А  им-то  всего  и  надо:  бумажку  подмахнуть.  Так  что
мне  —  подписи,  что  ли,  жалко?  Я  ведь  не  обязан  им  служить.
Я  лучше  Родине  послужу».  —  «Твое  дело,  —  говорю,  —  лично
мне  эта  военная  муть  уже  надоела.  В  город  приду,  сбегу.  На  во¬
ле  у  меня  свои  дела  есть,  и  ты  мне  пригодиться  можешь.  Так
что  доносить  на  тебя  не  буду  и  убивать  не  буду,  только  авто¬
матик  твой  разряжу.  А  сейчас  катись  от  меня  подальше,  слиз¬
няк,  а  то  передумаю».  Вот  и  все,  гражданин  начальник.  Ушел
он  в  свою  роту,  а  я  в  свою.  Повоевал  я  еще  с  годик,  должно
быть,  а  в  Ростове  сбежал.
 С  показаниями  Клюева  я  возвращаюсь  в  Москву.  На  руках
у  меня  свидетельство  о  том,  что  еще  в  первый  год  войны  Ми¬
хаил  Федорович  Ягодкин  был  завербован  немецко-фашистской
разведкой.  Для  меня  это  свидетельство  совершенно  бесспорно,
и  вместе  с  тем  я  сознаю,  что  бесспорность  его  для  объективного
следственного  процесса  вызывает  сомнения.  Во-первых,  даже
завербованный  иностранной  разведкой  Ягодкин  мог  на  нее  и
не  работать,  и  вина  его  ничем,  кроме  рассказа  Клюева,  не  до¬
казана.  А  во-вторых,  на  первом  же  допросе  Ягодкин  мог  вооб¬
ще  опровергнуть  этот  рассказ  как  злобное  измышление  клевет¬
ника,  мстящего  за  анонимку.  Да  и  ротный  командир  Ягодкина,
вероятно,  тоже  не  подтвердил  бы  клюевского  рассказа.  Я  уже
предугадываю  то,  что  может  сказать  генерал,  когда  я  положу
ему  на  стол  этот  рассказ.  Вызывает  ли  доверие  сама  личность
автора  как  бывшего  дезертира  и  вора-рецидивиста,  отбывающего
длительный  срок  заключения  за  серьезное  преступление,  и  спо¬
собствуют  ли  доверию  его  обвинения?  Что  я  отвечу?  Не  вызы¬
вает,  не  способствуют,  и  ротный  не  подтвердит,  и  Ягодкин  опро¬
95

вергнет.  Но  для  меня  эти  обвинения  были  и  весомы  и  убеди¬
тельны.  Я  не  подсказывал  своей  версии  Клюеву,  он  рассказал
именно  то,  что  происходило  в  действительности.  И  пусть  его
рассказ  был  местью  за  анонимку,  я  не  интересовался  психологи¬
ческими  мотивами  этой  мести,  но  я  нашел  наконец  тот  кончик
ниточки,  которую  нужно  было  тянуть  и  тянуть,  разматывая
весь  клубок.
 10
 Утром  прихожу  в  управление,  а  Жирмундский  уже  ждет
меня.
 — 	Что-нибудь  случилось,  Саша?
 — 	Увы,  ничего.  Наблюдение  за  Родионовым  пока  безрезуль¬
татно.  Ни  в  дирекции,  ни  в  парткоме  на  него  не  жалуются:
механик,  мол,  опытный,  работает  старательно.  С  кем  общается,
говорят,  не  знаем,  в  личную  жизнь  не  вмешиваемся.  Правда,  его
сосед  по  рабочему  месту,  тоже  автомеханик,  Мельников  по  фа¬
милии,  чуть  больше  сказал:  «С  кем  дружит  он,  товарищ  майор,
я  тоже  не  ведаю:  домами  не  общаемся.  Правда,  «соображали»
вместе  не  раз,  после  работы,  конечно,  но  друзей  тут  у  Фильки
нет.  Да  и  о  своих  делах  у  него  всегда  рот  на  замке.  Пить,  мол,
с  вами  пью,  а  в  душу  не  лезьте.  Вот  так,—говорит,  —  това¬
рищ  майор,  о  нашей  с  вами  беседе  я,  конечно,  трепаться  не  бу¬
ду,  знаю,  что  не  положено,  но  сказать  вам  ничего  более  суще¬
ственного  не  могу».  Да,  пожалуй,  и  я,  Николай  Петрович,  ниче¬
го  более  существенного  к  рассказу  его  не  добавлю.  В  круг  Фи¬
линых  связей  еще  не*  проникли,  характер  его  работы  на  Ягод¬
кина  пока  неясен.
 — 	Пока,  Саша,  пока,  —  повторяю  я  Жирмундского.  —  Ро¬
дионова  на  зубок  взяли?  Взяли.  Вот  что-нибудь  да  и  выяснится.
Кстати,  генерал  у  себя?
 — 	В  ближайшие  дни  его  не  будет.
 Внутренне,  думаю,  я  даже  доволен.  Не  будет  скептического
разговора  о  ценности  привезенного  мною  документа.  Во  всяком
случае,  этот  разговор  откладывался.
 — 	Пожалуй,  так  даже  лучше.  Через  два-три  дня  доклад  бу¬
дет  полнее.  А  пока  подытожим,  что  уже  найдено.
 И  я  передаю  Жирмундскому  письменное  признание  Клюева.
Майор  читает  его,  перечитывает,  потом  долго  глядит  на  меня
без  улыбки.
 — 	Любопытный  документ,  —  говорит  он  наконец.  —  Только
вряд  ли  он  обрадует  генерала.  Хочешь,  я  подскажу  тебе  его  сло¬
ва?  —  Жирмундский  наклоняется  над  столом,  как  это  делает
генерал,  и  довольно  похожим  голосом  начинает:  —  Ну,  допу¬
стим,  завербовали  тогда  немцы  вашего  Ягодкина,  а  что  даль¬
ше?  Туман,  гипотезы,  пока  не  схватили  за  лапу  Ягодкина.  И  что
вообще  делает  когда-то  завербованный  Ягодкин,  кроме  протезов,
в  своей  поликлинике?  —  Тут  Жирмундский,  сыграв  генерала,
продолжает  уже  своим  голосом:  —  Я  даже  знаю,  что  ты  ему
 96

скажешь  на  это.  Что  у  нас  есть  теперь  право  на  подозрение  и
несомненный  вывод  для  следствия.
 — 	Вот  мы  и  поведем  с  тобой  это  следствие,  —  говорю  я.  —
С  чего  начнем?  Непосредственно  с  Ягодкина.  И  проникнем  на¬
конец  в  загадочную  для  нас  область  филателии.
 — 	Я  уже  нашел  для  этого  подходящего  парня,  —  подводит
итог  Жирмундский.  —  Старший  лейтенант  Чачин  из  отдела
полковника  Маркова.  И  с  тем  и  с  другим  уже  согласовано.
 — 	Где  же  он,  твой  Чачин?
 Жирмундский  смотрит  на  часы.
 — 	Думаю,  что  сейчас  уже  в  приемной.
 — 	Зови.
 В  кабинет  входит  спортивного  вида  парень  лет  тридцати,  ру¬
соволосый  и  миловидный,  похожий  на  любого  из  наших  моло¬
дежных  экранных  героев,  когда  их  показывают  на  лесах  строй¬
ки  или  в  поле  на  тракторе.  Некогда  коротко  стриженные  воло¬
сы  успели  уже  отрасти  до  современного  уровня  парикмахер¬
ской  моды,  на  верхней  губе  пушились  недлинные  блондинистые
усы,  на  щеках  у  висков  обозначились  бачки,  и  очевидная  не¬
бритость  была  явно  не  к  лицу  нашему  ведомству.
 — 	Разрешите  объяснить,  товарищ  полковник,  —  рапортует
он  не  без  смущения.  —  Я  только  что  с  самолета.  Вернулся  из
командировки  и  даже  побриться  не  успел.  Товарищ  майор  не
разрешил,  приказал  явиться  таким,  как  есть.
 Я  понимаю  ход  Жирмундского.  Парень  нужен  нам  именно
таким,  как  есть,  именно  в  том  же  мятом  замшевом  пиджаке  и
цветастой  рубашке  без  галстука.  Но  я  все-таки  спрашиваю:
 — 	Таким  и  разгуливали  в  своей  командировке?
 — 	Для  маскировки,  товарищ  полковник.
 — 	Разрешаю  побриться.  Но  усов  и  бачек  не  трогайте.  И  не
стригитесь.  Так  вот,  с  этой  минуты  вы  поступаете  в  наше  рас¬
поряжение.  В  свой  отдел  пока  не  возвращайтесь.
 — 	Есть,  товарищ  полковник.
 — 	Называть  меня  можете  Николай  Петрович.  И  садитесь,
пожалуйста.  Говорят,  вы  марки  собираете?
 По  глазам  его  вижу,  что  он  ничего  не  понимает.  И  очень  уж
хочется  ему  узнать,  в  чем  дело.
 — 	Со  школьных  лет  еще,  Николай  Петрович.  Только  в  уни¬
верситете  всю  коллекцию  обновил  и  скорректировал.
 — 	Что  значит  «скорректировал»?
 — 	Тематически.  Собираю  только  русские  марки,  дореволюци¬
онные.  А  советские  —  только  об  авиации.
 — 	Хорошую  коллекцию  собрали?
 — 	Говорят,  хорошую.
 — 	Кто  говорит?
 — 	Собиратели.
 — 	Вот  мы  и  хотим  ввести  вас  в  этот  круг,  а  конкретнее  —
в  Общество  филателистов.
 — 	А  я  давно  уже  член  общества.  Даже  на  выставку  марок
в  Ленинской  библиотеке  кое-что  из  моей  коллекции  взяли.
 7 	Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6
 97

Я  развожу  руками.
 — 	Засвечен  твой  кандидат,  майор.  Со  старта  засвечен.
 Сообразительный  Чачин  сразу  же  понял  меня  и  опережает
с  ответом  Жирмундского.
 — 	В  обществе  не  знают,  где  я  работаю.
 — 	Это  точно?
 — 	Я  никому  о  работе  не  говорил,  да  там  и  не  интересуются,
где  кто  работает.  Только  и  речь  что  о  марках  да  выставках.
 — 	Так  в  анкете  же  есть  все  данные.
 — 	А  я  вступал  в  общество,  когда  еще  в  университете  учился.
 — 	На  юридическом,  —  говорю  я  Жирмундскому.  —  Нам  это
может  и  помешать.  Куда  идут  с  юридического,  сам  понимаешь.
Могут  и  к  нам.
 — 	Нет,  —  радостно  улыбается  Чачин:  он  уже  понял  смысл
моей  реплики,  —  я  тогда  на  филологическом  был.  На  юридиче¬
ский  перешел  после  первого  курса.
 — 	Часто  бываете  в  обществе?
 — 	Больше  в  марочных  магазинах  и  на  почте  —  там  у  меня
есть  девушка,  которая  подбирает  для  меня  марки,  только  что
выпущенные.  А  в  обществе  не  был  с  того  дня,  когда  мою  кол¬
лекцию  на  выставку  отобрали.  Она  и  сейчас  там  висит.
 — 	Теперь  будьте  в  своем  собирательстве  несколько  пошумнее.
И  общайтесь  с  марочниками.  У  вас  свободные  деньги  на  марки
есть?
 — 	Для  только  что  выпущенных  много  не  нужно,  а  на  редкие
я  все  сбережения  ухлопал.  Уже  мать  жалуется.
 — 	Вы  женаты?
 — 	Холост.
 — 	Отлично.  Нам  удобнее.  Если  в  связи  с  заданием  возник¬
нет  необходимость  в  женской  компании,  не  уклоняйтесь.  Вас
как  зовут?
 — 	Сергей  Филиппович.  Чаще  Сережей.
 — 	Значит,  Сережа  Чачин.  Это  и  будут  ваши  позывные  для
связи.  Никаких  званий!  В  комитете  больше  не  появляйтесь.  Бу¬
дем  встречаться  у  майора  —  он  тоже  холостяк.  А  поскольку
мы  вас  отправляем  в  командировку...
 — 	Куда,  Николай  Петрович?
 — 	В  Москву.  В  общество  собирателей  марок,  где  бы  они  ни
собирались.  Говорите  всем,  что  в  отпуск  не  поехали,  а  отпуск¬
ные  пустили  на  пополнение  коллекции.  А  если  спросят,  где  вы
работаете,  скажете,  что  у  одного  профессора.  У  вас  есть  прияте¬
ли  среди  собирателей?  Ну  и  отлично.  Похвастайте,  что  в  скором
времени  поедете  туристом  в  какую-нибудь  капстрану  —  поохо¬
титься  за  марками.  Редкие  марки  вам,  мол,  для  обмена  при¬
годятся.  А  задание  ваше  состоит  в  том,  чтобы  этот  намек  до¬
шел  до  сведения  некоего  Ягодкина.
 — 	Знаю  его.
 — 	Знакомы?
 — 	Нет.  Только  видел  его  недавно  на  выставке  марок  в  Ле¬
нинской  библиотеке.  Потом  ребята  говорили  о  его  выставочной
98

коллекции.  Редчайшее  собрание  марок,  связанных  с  историей
полярных  исследований.
 — 	А  можно,  скажем,  такую  коллекцию  за  год  собрать?
 — 	Сомнительно.
 — 	Вот  и  узнайте  все,  что  сможете,  об  этом  собирателе.  До¬
бейтесь  личного  знакомства  и  сделайте  так,  чтобы  эта  возмож¬
ность  была  случайной.  В  общем  все.
 11
 В  субботу  мы  едем  в  стоматологическую  поликлинику.  Она
закрыта  по  воскресеньям,  а  суббота  —  неприемный  день,  когда
из  медицинского  персонала  дежурит  только  одна  медсестра  на
случай  экстренного  вызова  стоматолога  на  дом.  И  суббота  —
единственный  день,  когда  мы  без  помехи  можем  проверить  кли¬
ентуру  Ягодкина.
 Предварительно  договориваемся  с  директором,  просим  назна¬
чить  дежурной  опытного,  давно  работающего  здесь  человека,
способного  обеспечить  нам  секретность  нашей  проверки.  Дирек¬
тор  сразу  же  объясняет  нам,  что  дежурит  в  субботу  именно
такой  человек  —  старшая  медицинская  сестра  Корнакова,  и
робко  спрашивает,  нужно  ли  ему  тоже  быть  в  поликлинике.
Мы  поясняем,  что  в  этом  нет  необходимости,  пусть  он  предуп¬
редит  сестру  о  нашем  визите.
 — 	У  тебя  есть  план  проверки?  —  интересуется  Жирмундский.
 — 	Какой  еще  план?  Просмотрим  регистрационные  карточки
пациентов  Ягодкина  за  последние  два  года  и  отложим  наиболее
существенные.
 — 	А  принцип  отбора?
 — 	Элементарно  прост.  Во-первых,  отберем  карточки  тех,  кто
работает  в  учреждениях  военного  ведомства,  или  в  так  назы¬
ваемых  «почтовых  ящиках».  Во-вторых,  тех,  кто  был  у  него  за
эти  два  года  всего  однажды  или  два-три  раза,  но  с  большим
многомесячным  промежутком,  да  и  то  лишь  на  одном  приеме.
Ведь  за  полчаса  или  час  на  одном  приеме  не  поставишь  даже
коронки.  Вот  мы  и  сопоставим  один  прием  стоматолога  с  его
диагнозом  в  медицинской  карточке.  И,  в-третьих,  отберем  всех,
кто  живет  не  в  Киевском  районе,  потому  что  для  их  обслужива¬
ния  требуется  специальное  разрешение  директора  или  ходатай¬
ство  лечащего  врача.
 — 	Для  такой  проверки  двух  человек  мало.  Там  прорва  ре¬
гистрационных  карточек.
 — 	Почему  двух?  Мы  прихватим  с  собой  еще  двух-трех  опе¬
ративных  работников  помоложе.  А  сами  просмотрим  уже  от¬
ложенные  карточки  —  и  бесспорные  и  сомнительные.  А  потом
отцедим  наиболее  интересные.
 — 	А  если  самых  интересных  Ягодкин  принимает  без  реги¬
страции?
 — 	Не  думаю.  Ягодкин  не  работает  дома.  Следовательно,  лю¬
бой  «левый»  заказ  может  быть  выполнен  только  из  материа¬
лов  поликлиники  и  силами  ее  зубных  техников,  а  оплачивать
99

их  работу  должен  сам  Ягодкин  из  своего  «левого»  гонорара.
Это  затруднительно  и  невыгодно.  Проще  зарегистрировать  паци¬
ента  и  официально  оформить  его  заказ.  Дополнительный  же  го¬
норар  стоматолог  получает,  как  говорится,  с  глазу  на  глаз  без
хлопот  и  дележки.  Значит,  и  такие  заказы  не  минуют  реги¬
стратуру.
 В  поликлинике  нас  встречает  директор  —  не  удержался  все-
таки,  приехал  полюбопытствовать  —  и  дежурная  медсестра
Корнакова,  похожая  на  строгую  учительницу  старших  классов.
 Здесь  непривычная  для  поликлиники  пустота.  Нет  обычной
суеты  в  коридорах.  Тихо.  Не  звонят  телефоны.  Не  мелькают  бе¬
лые  халаты  врачей.
 Нас  четверо  —  меня  и  Жирмундского  сопровождают  старшие
лейтенанты  Строгов  и  Ковалев.  Все  в  штатском,  что,  по-моему,
даже  озадачивает  директора.
 — 	Целая  делегация,  —  недоумевает  он.  —  Чем  обязан?
 — 	Ничем,  —  говорю  я.  —  Ваше  разрешение  ознакомиться  с
картотекой  пациентов  поликлиники  мы  уже  получили  по  теле¬
фону.  А  сейчас,  собственно,  и  начинается  наша  работа.
 — 	Поднять  всю  регистратуру?  —  восклицает  он.  —  Это  же
бездна  работы.  А  могу  я  спросить  зачем?
 — 	Спросить  можете.  Нам  необходимо  установить  по  регистра¬
ционным  карточкам  некоторые  данные  некоторых  пациентов.  Не
всех,  конечно.  Подымать  всю  регистратуру  не  будем.  Нас,  в
частности,  интересуют  лишь  некоторые  пациенты  доктора  Ягод-
кина.
 Глаза  у  директора  круглеют,  он  даже  руками  всплеснуть
готов.
 — 	Михаила  Федоровича!  Так  ведь  он  лучший  протезист  поли¬
клиники.  Самый  честный  и  добросовестный.  Только  зарплата  и
никаких  «левых»  заработков.
 — 	Нас  не  интересуют  ни  левые,  ни  правые  заработки  ваших
врачей  вообще  и  Ягодкина  в  частности.  Мы  ни  в  чем  его  не
обвиняем.  Нам  нужен  не  он,  повторяю,  а  кое-кто  из  его  паци¬
ентов.  Вот  мы  и  настаиваем  на  соблюдении  строжайшей  секрет¬
ности  нашей  проверки.  Никто,  кроме  вас  и  товарища  Корнако¬
вой,  не  должен  знать  о  ней,  и  тем  более  Ягодкин.  Незачем  бро¬
сать  даже  малейшую  тень  на  врача,  репутация  которого  вне
подозрений.
 — 	Но  карточки  у  нас  лежат  не  по  фамилиям  врачей,  а  по
алфавиту,  —  директор  явно  растерян,  —  да  и  только  за  этот
год.  Все  прошлогодние  записи  сданы  в  архив.
 — 	У  нас  есть  списки  пациентов  каждого  стоматолога,  —
вмешивается  медсестра,  —  а  прошлогодних  пациентов,  которые
вновь  обращаются  к  нам,  мы  регистрируем  заново.  —  Она  про¬
тягивает  мне  список  посетителей  Ягодкина.  —  Не  так  уж  много
работы,  товарищ.
 — 	Один  вопрос,  —  останавливаю  я  уже  уходящего  директо¬
ра,  —  а  бывают  у  вас  случаи  приема  без  регистрации?
 — 	Нет,  конечно.  «Леваков»  мы  не  держим.  Наши  протези¬
100

сты,  особенно  Ягодкин,  работают  на  износ.  Усердно  и  доброка¬
чественно.  Никаких  претензий  к  ним  не  имею.
 А  Строгов  и  Ковалев  уже  разбирают  карточки,  взятые  с  по¬
лок.  Жирмундский  присоединяется  к  ним.  Я  же  тихо  беседую
с  Корнаковой.
 — 	Это  все  из-за  того  иностранца?  —  спрашивает  она.
 — 	Отчасти,  —  говорю  я.
 — 	Так  он  как  раз  и  не  был  зарегистрирован.
 — 	Увы,  это  ему  не  помогло.
 — 	А  все  остальные  у  Ягодкина  только  наши,  советские.
 — 	И  среди  них  могут  быть  люди  с  нечистой  совестью.
 — 	Николай  Петрович,  —  зовет  меня  Жирмундский,  —  взгля¬
ни-ка  на  эту  карточку.
 Карточка  выписана  на  имя  Немцовой  Раисы  Яковлевны,
1944  года  рождения.  Протез  верхней  челюсти:  мост  и  две  ко¬
ронки.
 — 	Обратите  внимание  на  место  работы.
 Я  читаю:
 — 	«Научно-исследовательский  институт  имени  Жол  ио-Кюри».
 — 	Ядерные  дела,  —  усмехается  Жирмундский.  —  Я  знаю
этот  институт.  —  Он  щелкает  по  картонному  переплету  мед-
карточки.  —  Кстати,  и  другая  любопытная  деталь:  живет  эта
дамочка  в  Сокольническом,  а  не  в  Киевском  районе.  Записать?
 — 	Пиши.
 Мы  отбираем  еще  четырех  человек.  Жирмундский,  подсев  ко
мне,  читает  вслух:
 — 	«Ермаков  Иван  Сергеевич.  Сорок  пять  лет.  Научный  ра¬
ботник  НИИ  твердых  сплавов.  Диагноз:  протезы  верхней  и  ниж¬
ней  челюстей».
 — 	А  живет,  посмотрите-ка,  где?  На  Ленинском?  Где  имение,
а  где  наводнение.
 — 	Дальше?
 — 	«Шелест  Яков  Ильич,  —  читает  Жирмундский,  —  два¬
дцать  девять  лет.  Переводчик  советского  комитета  Международ¬
ного  совета  музеев»,  —  перелистывает  карточку.  —  Был  в  ян¬
варе  и  феврале  с  диагнозом:  две  коронки  и  мост  верхней  че¬
люсти.  Тоже  в  другом  районе  живет.  «Лаврова  Ольга  Андреев¬
на.  Двадцать  три  года.  Модельер  Дома  моделей».  Живет  в  Ки¬
евском  районе,  но  была  только  один  раз,  в  феврале  этого  года.
Диагноза  нет...  Вот  еще  один:  «Челидзе  Георгий  Юстинович.
Тридцать  два  года.  Работает  по  договорам,  как  член  Союза
художников».  Смотри-ка:  в  поликлинике  бывает  даже  чаще,
чем  этого  требует  диагноз.  И  тоже  не  из  Киевского...
 Я  возвращаю  карточку  Лавровой  сестре.
 — 	Почему  не  записан  диагноз?
 — 	Бывает,  —  отвечает  та.  —  Может,  забыл  Михаил  Федо¬
рович,  или,  что  всего  вероятнее,  больной  просто  не  потребова¬
лась  помощь  протезиста.
 — 	Так  почему  же  она  записана  к  Ягодкину?  В  карточке  нет
ни  одной  записи  лечащих  врачей.
 101

Корнакова  недоуменно  пожимает  плечами.
 — 	А  почему  зарегистрированы  у  вас  эти  четверо?  —
Я  предъявляю  ей  карточки  Немцовой,  Ермакова,  Шелеста  и
Челидзе.  —  Ведь  ни  один  из  них  не  проживает  в  вашем  районе.
 — 	Мы  делаем  это  в  особых  случаях  с  разрешения  директора.
 — 	Так  почему  же  он  разрешает?
 — 	Он  не  всегда  разрешает.  Смотря  какой  врач  просит.  А  Ми¬
хаилу  Федоровичу  никогда  не  отказывает.
 — 	Значит,  все  они  записаны  по  просьбе  Ягодкина?
 — 	Да.
 С  выписками  из  лечебных  карточек  поликлиники  мы  уезжаем.
Улов  невелик,  но  существен.  Все  пятеро  выбраны  Ягодкиным
или  по  материальным  соображениям,  или  с  какой-то  другой,  по¬
ка  еще  неизвестной  целью.  Ее-то  и  необходимо  выяснить.  Как?
Об  этом  мы  размышляем  уже  на  работе.
 — 	Немцову,  думаю,  пока  не  беспокоить.  Сначала  выясним
кое-какие  детали  ее  биографии  за  последний  год,  —  предлагает
Жирмундский,  —  ее  поведение  на  работе,  область  ее  работы,
близость  к  руководству  или  к  секретным  материалам  институ¬
та  и,  главное,  что  ее  связывает  с  Ягодкиным.  Роман  или  дело¬
вое  сотрудничество?
 — 	Резонно,  —  соглашаюсь  я,  —  а  Лаврову  вызовем?
 — 	Девчонка,  фифочка.  Может  и  проболтаться,  —  сомневает¬
ся  Саша.
 — 	Опять  резонно.  Вопрос  о  Лавровой  пока  отложим.
 — 	А  трое  мужчин  —  Челидзе,  Шелест  и  Ермаков?  Может
быть,  поискать  их  среди  аристократов  филателии?  Передадим-
ка  розыски  Чачину.
 Мне  не  хочется  засвечивать  Чачина.  Ведь  любая,  даже  неофи¬
циальная  справка  его  в  канцелярии  Общества  филателистов  мо¬
жет  вызвать  ненужное  любопытство  и  разговоры.  А  задача  у
Чачина  другая:  незаметно  вживаться  в  круг  собирателей,  стать
в  нем  своим,  примелькавшимся  парнем,  нащупать  подходы  к
Ягодкину  и  вдруг  да  и  найти  что-то  постороннее,  не  имеющее
отношения  к  страсти  коллекционера  в  его  практике  собира¬
тельства.
 — 	Нет,  —  говорю  я,  —  Чачина  трогать  не  будем.  Справим¬
ся  об  этих  троих  сами  в  канцелярии  общества.
 Нахожу  телефон.  Звоню.  Отвечает  женский  голос.  Прошу  пе¬
редать  трубку  кому-нибудь  из  руководителей  общества.
 — 	А  никого  нет.  Я  тут  одна  за  всех  и  две  девочки  из  типо¬
графии.  Просматриваем  эскизы  новых  марок,  —  отвечает  тот
же  вежливый  голос.  —  Что  вы  хотите?
 — 	У  вас  есть  под  рукой  список  всех  московских  членов  об¬
щества?
 — 	Он  у  меня  в  столе.
 — 	Запишите  три  фамилии,  только  не  повторяйте  их  вслух,  —
диктую  я,  —  и  посмотрите,  нет  ли  их  в  вашем  списке.  Я  по¬
дожду  у  телефона.
 Из  положенной  секретарем  трубки  доносится  чуть  приглушен¬
102

ный  расстоянием  другой  женский  голос:  «Кто  это  говорит  и
чего  ты  мечешься?»  И  тут  же  первый  голос:  «Отстань,  не
твое  дело».  Минуту  спустя  тот  же  голос  адресуется  уже  ко  мне.
 — 	Есть  все  три  ваши  фамилии.  А  вы  откуда  говорите?  —
наконец-то  интересуется  девушка.
 — 	Из  газеты,  —  говорю  я.  —  Есть  задача:  рассказать  на¬
шему  многомиллионному  читателю  о  филателистах.  Очень  он
исстрадался  без  этого,  многомиллионный  читатель.
 — 	Действительно,  важная  задача,  —  смеется  девушка.
 Задача  и  вправду  важная  —  наша  задача,  —  но  до  ее  ре¬
шения  пока  далеко.  Еще  только  формируются  ее  условия.  Что
дано  и  что  надо  найти.  Мы  знаем  или,  вернее,  предполагаем,  что
надо  найти,  но  дано  нам  для  этого  еще  очень  мало.  Наблюде¬
нием  за  Ягодкиным  установлено,  что  в  пятницу  он  ездил  на
станцию  технического  обслуживания,  где  встречался  с  механи¬
ком  Родионовым,  потом  толкался  среди  собирателей  марок  в
магазине  на  Ленинском  проспекте  и  заехал  так  часам  к  пяти
в  кафе  «Националь»  пообедать.  Обедал  он  не  один,  а  с  моло¬
дым  грузином  или  армянином,  чем-то  похожим  на  майора  То¬
мина  из  телевизионных  «Знатоков».  За  столом  они  ничего  друг
другу  не  передавали,  просто  обедали,  равнодушно,  пожалуй,
даже  лениво  переговариваясь.  А  в  ночь  с  пятницы  на  субботу
Ягодкин  ночевал  в  доме  номер  один  на  улице  Короленко.
 Именно  в  этом  доме,  как  выяснилось  сегодня,  живет  Немцова
Раиса  Яковлевна.
 12
 Чачин  вышел  из  дому,  уже  чувствуя  себя  в  новой  роли,  но
все  же  с  волнующим  и  чуточку  пугающим  ощущением  ее  но¬
визны.
 Московское  летнее  утро  всегда  чудесно.  Улицы  чисты  —  толь¬
ко  что  прошли  поливные  машины,  и  асфальт,  впитавший  влагу,
чуть  потемнел,  лакированные  корпуса  автомобилей  сверкали  на
солнце  всеми  цветами  спектра,  прохожие  не  спешили  —  работа
уже  началась,  и  толкотня  мешала  только  на  перекрестках,  и
даже  цветастые  летние  платья  женщин  казались  Чачину  почему-
то  ярче  обычного,  а  запах  цветущей  липы  вопреки  законам
природы  будто  отметал  все  запахи  улицы.
 Чачину  недавно  позвонил  полковник  Соболев  и  уточнил  за¬
дание.  Есть  три  человека  —  он  назвал  их,  указав  имена  и  воз¬
раст:  Иван  Сергеевич  Ермаков,  сорока  пяти  лет,  Шелест  Яков
Ильич,  двадцати  девяти,  и  Челидзе  Георгий  Юстинович,  кото¬
рому  уже  перевалило  за  тридцать.  Все  трое  —  члены  Общества
филателистов,  и  все  как-то  связаны  с  Ягодкиным.  Задача,  как
сформулировал  ее  Соболев,  установить  характер  этих  связей.
Лучше  всего  для  этого  личное  общение,  но  в  крайнем  случае
пригодится  информация  и  от  других  лиц,  если  таковые  найдут¬
ся.  Основная  цель  остается  прежней:  искать  подходы  к  Ягод-
кину,  возможность  знакомства  с  ним  и,  если  удастся,  проник-
103

путь  в  окружающую  его  компанию.  Если  будут  интересоваться,
где  Чачин  работает,  следует  отвечать,  не  вдаваясь  в  подробно¬
сти,  что  служит,  мол,  секретарем  у  одного  профессора  из  ♦поч¬
тового  ящика».  На  придирчивые  вопросы  можно  назвать  и  про¬
фессора.  Это  Никонов  Иван  Константинович,  он  депутат  Вер¬
ховного  Совета  СССР.  К  его  работе  в  научно-исследовательском
институте  не  имею  никакого  отношения,  даже  названия  инсти¬
тута  не  знаю,  но  охотно  использовал  возможность  стать  его  се¬
кретарем  в  делах,  связанных  с  депутатской  деятельностью.
Академик  уже  предупрежден,  и  на  любой  проверяющий  звонок
в  его  депутатскую  канцелярию  ответят,  что  такой-то  Чачин
действительно  работает  депутатским  секретарем  академика  и
сейчас  находится  в  очередном  отпуске.  Вот  тут  и  есть  смысл
прихвастнуть,  что  после  отпуска  шеф  якобы  обещал  ему  устро¬
ить  туристскую  поездку  за  границу.
 Что  увлекало  Чачина  в  этом  задании?  Оперативная  само¬
стоятельность,  возможность  импровизации  и  поиска  собствен¬
ного  решения  в  любой  непредвиденной  ситуации  и  —  не  ис¬
ключено,  —  риск,  риск,  риск.
 Чачин  знал,  куда  идти.  По  Калининскому  проспекту  через
Арбатскую  площадь  к  колоннам  Ленинской  библиотеки,  где  на
втором  этаже  в  двух  больших  залах  была  развернута  выставка
лучших  советских  коллекций  марок.  Там  нашлось  место  и  для
чачинского  картона  с  полной  серией,  посвященной  спасению  че¬
люскинцев,  с  портретами  первых  Героев  Советского  Союза,  с
марками,  выпущенными  в  честь  перелетов  Чкалова  и  Громова
из  Москвы  через  полюс  в  Соединенные  Штаты.  А  начинали  кар¬
тон  несколько  дореволюционных  земских  марок,  считающихся
особенно  ценными  у  филателистов-любителей.  Чачин  не  стремил¬
ся  лицезреть  коллекцию,  он  видал  и  перевидал  ее  за  время
многократных  посещений  выставки  и  очень  жалел,  что  задание
полковника  Соболева  было  получено  почти  накануне  ее  закры¬
тия,  а  не  перед  вернисажем,  где  он  сразу  же  встретил  бы  всех
московских  любителей  почтовой  марки  и,  вероятно,  даже  самого
Ягодкина.
 Ягодкин  собирал  все  связанное  с  полярной  темой,  начиная  с
первых  исследований  Арктики  и  Антарктики,  с  экспедиций  Пи-
ри  и  Нансена,  Амундсена  и  Нобиле.  Собирал  он  и  почтовые
штемпеля  русского  Севера,  и  образцы  полярной  авиапочты.
Имелся  у  него  и  знаменитый  папанинский  блок,  посвященный
советской  дрейфующей  станции  ♦Северный  полюс».  Блока  этого
у  Чачина  не  было,  и  он  с  удовольствием  выменял  бы  его  у
Ягодкина:  у  такого  коллекционера  наверняка  имелись  и  дубли¬
каты.  ♦Вот  и  подходящий  случай  для  знакомства,  —  думал  Ча¬
чин,  —  а  если  повезет,  то  и  для  дальнейшего  общения,  даже
если  обмена  не  будет».
 Посетителей  на  выставке  было  мало,  знакомых  среди  них
Чачин  не  нашел,  но  внизу  в  курилке  сразу  же  встретил  двоих
с  кляссерами  —  Верховенского  и  Находкина.
 104

Особого  восторга  коллеги  не  проявили,  но  поздоровались  по-
дружески.
 — 	Тыщу  лет!  Где  пропадал?
 — 	В  Москве.  Где  ж  еще.
 — 	И  пустой  пришел.  Ничего  нет  для  обмена?
 — 	Он  на  свою  коллекцию  полюбоваться  пришел.
 — 	Моя  коллекция  висела  и  висит.  Я  на  другие  любуюсь.
Мне  папанинский  блок  покоя  не  дает.  У  вас  нет  случайно?
 — 	Чего  нет,  того  нет.
 — 	У  Ягодкина  под  стеклом  красуется,  —  вздохнул  Чачин.  —
Может,  и  дубликат  есть.  Сменять  бы!
 — 	Нашел,  у  кого.  Корифеи  с  нашим  братом  не  меняются.
Он  свои  марочки  по  заграницам  ищет.  Привозят  ему.
 — 	Пижоны,  —  сказал  Чачин.  —  Какой  любитель,  если  он
настоящий,  а  не  пижон,  будет  для  чужого  стараться?  Я  через
месяц-другой  поеду,  так  прежде  всего  для  себя  поищу.
 — 	Куда  поедешь?
 — 	В  Стокгольм  или  в  Западную  Германию.
 — 	Лихо!  В  командировку?
 — 	Профессор  путевку  обещал.
 Удивление  в  глазах  обоих  собеседников.
 — 	Какой  профессор?
 — 	Я  его  секретарем  работаю.
 — 	Только  тебе-то  за  границу  зачем?  Ты  же  русские  марки
собираешь.
 — 	А  для  обмена.
 — 	Тебя  надо  с  Яшкой  Шелестом  познакомить.  У  него  для
обмена  михельсоновский  кляссер.
 — 	Какой  кляссер?  —  не  понял  Чачин.
 — 	Есть  такой  здоровенный  том:  Михельсон.  «Русская  мысль
и  речь».  Такой  же  толстенный  кляссер  у  Шелеста.  По  всей
Европе  марок  набрал.
 — 	Только  Шелест  сейчас  в  Одесском  порту  сидит.  Ему  со
всего  Средиземноморья  марки  везут,  —  сказал  Находкин.
 Чачин  умышленно  не  проявил  интереса  к  Шелесту.
 — 	Если  найду  что-нибудь  стоящее  в  поездке,  сам  подыщу,  с
кем  махнуться.
 — 	Его  бы  с  Жоркой  свести,  —  предложил  Верховенский.  —
У  него  нюх  на  туристов  в  капстраны.  Знаешь  Жорку  Челидзе?
 — 	Не  знаю,  —  сказал  Чачин,  насторожившись:  в  первый  же
день  повезло.
 — 	Да  ты  его,  наверно,  сто  раз  видел.  Этакий  Томин  из  «Зна¬
токов».  Его  даже  гаишники  не  штрафуют  —  так  похож.
 — 	А  где  ж  я  его  найду?
 — 	Угостишь  пивом  в  цепекио  —  сведем.  Он  днем  всегда
там  торчит.
 В  пивном  баре  Центрального  парка  культуры  и  отдыха  было,
как  всегда,  людно.  Но  свободный  столик  нашелся.  Именно  там
и  сидел  похожий  на  артиста  Каневского  невысокий  плотный
грузин.
 105

— 	Знакомьтесь,  —  сказал  Находкин.  —  Жора  Челидзе  —
Сережка  Чачин.  Коллеги-марочники.
 — 	Гоги,  —  поправил  его  Челидзе,  —  хотя  меня  все  здесь
почему-то  Жорой  зовут.  Я  уже  привык.
 Говорил  он  по-русски  чисто,  без  акцента,  как  коренной  мос¬
квич.
 — 	Я  видел  вашу  коллекцию  на  выставке,  —  сказал  он,  прон¬
зив  Чачина  чуть-чуть  прищуренными  глазами.  —  Ценные  у  вас
эти  земские  марочки.  Дорого  платили,  не  секрет?
 — 	Он  по  году  на  марку  наскребал,  —  хохотнул  Находкин.  —
Ты  лучше  скажи  ему,  где  в  Западной  Германии  марки  покупать.
 — 	Почему  в  Западной  Германии?  —  поинтересовался  Челид¬
зе.  Особого  удивления  он  при  этом  не  проявил.
 — 	Так  он  как  раз  туда  собирается.
 Ничего,  кроме  вежливого  интереса,  Чачин  не  заметил.
 — 	В  командировку?
 — 	Нет,  простым  туристом.
 — 	А  когда?
 Чачин  ответил,  как  и  час  назад  Находкину:
 — 	Через  месяц-другой.  Когда  группа  оформится.
 Челидзе  вежливо  улыбался,  не  проявляя,  впрочем,  особого
любопытства  к  беседе.  Но  ответить  на  вопрос  Находкина  он
все  же  счел  нужным:
 — 	Марки  в  Западной  Германии  можно  покупать  где  угодно.
Почтовые  в  любом  газетном  киоске,  а  коллекционные  в  спе¬
циализированных  магазинах.  В  каждом  городе  найдется  мага¬
зинчик,  рассчитанный  на  филателистов.  Ну  а  более  точные
адреса  найдем,  когда  выяснится  ваш  маршрут.  Они  есть  и  в  ка¬
талогах,  и  в  специальных  журналах.  Время  терпит.
 — 	Почему  это  оно  терпит?  Или  у  вас  его  слишком  много?  —
послышался  позади  грудной  женский  голос.
 К  столу  подходила  девушка  с  оттенком  явно  нерусской,  ско¬
рее  цыганской  прелести  в  худощавом  лице,  с  коротко  подстри¬
женными  волосами  и  большими  гранатовыми  серьгами  в  ушах.
 — 	Что-то  вас  слишком  много,  мальчики,  —  сказала  она,  про¬
тискиваясь  между  стульями.
 Челидзе  встал.
 — 	Самое  главное,  я  здесь,  Лялечка.  И  давно  жду.
 Чачин  тоже  встал,  пропуская  девушку  на  место  рядом  с  Че¬
лидзе.  На  своих  очень  высоких  каблуках  она  была  ниже  его
всего  на  несколько  сантиметров,  а  он  измерялся  ста  восьмью¬
десятью  с  гаком.
 — 	Познакомьтесь,  —  сказал  Челидзе,  —  Лялечка.  Она  же
Оля.  Фамилия  несущественна,  место  работы  тоже  несущественно,
а  существенны  только  ее  внешность  и  острый  язык,  с  которым
вы  сейчас  познакомитесь.
 — 	А  что  у  вас  существенно?  —  отпарировала  она.  —  Жор¬
ку  я  знаю:  он  немногого  стоит.  А  вы  кто?  Верховенский.
Что-то  из  Достоевского?
 106

— 	Я  только  однофамилец  его  героя,  синьора.  Скромный  одно¬
фамилец.
 — 	Инженер,  наверно?
 — 	Угадали.
 — 	А  я  маляр,  —  сказал  Находкин.  Он  был  художником-пла¬
катистом  в  одном  из  больших  московских  кинотеатров.
 — 	Ну,  это  уже  интереснее.  Когда-нибудь  я  приглашу  вас
побелить  потолок  у  меня  на  кухне.  А  вы  что  молчите?  —
обернулась  она  к  Чачину.
 — 	Вы  не  спрашиваете.
 — 	А  если  спрошу?
 — 	Разве  это  существенно,  Лялечка?  Кто  есть  кто.  Здесь
собрались  рыцари  одной  страсти,  поклонники  одной  богини,  ко¬
торой  на  Олимпе  не  было.
 — 	Это  почтовой  марки,  что  ли?  Тоже  мне  богиня!  Неужели
нет  на  свете  ничего  интереснее?
 — 	Многое  есть,  Лялечка.  Например,  девушки.  Утренние  рас¬
светы  на  университетской  набережной,  когда  любимая  рядом.
Томление  чувств.  Трепет  желаний.  Хочется,  хочется  голубых
лугов.  Хочется,  хочется  стать  быстрей  постарше.  Рано  или  позд¬
но  приходит  к  нам  любовь,  но  лучше  все-таки,  если  бы  по¬
раньше.
 — 	Пошловато.  Ваше?
 — 	Нет,  это  я  позаимствовал  из  популярной  песни.
 — 	А  поп-музыку  любите?
 — 	Не  очень.  Я  любитель  старомодной  классики.
 — 	Тогда  мы  вас  перевоспитаем,  —  оживилась  Лялечка.  —
Правда,  Жора,  его  стоит  перевоспитать?
 — 	Отчего  же  нет?  Попробуем.
 — 	Ну  а  теперь  начнем  треп,  мальчики,  —  резюмировала
Ляля,  явно  считая  молчание  Челидзе  знаком  согласия  с  чачин-
ским  перевоспитанием.  —  Просто  треп.  За  жизнь.  Начали.
 И  все  начали.  За  жизнь  так  за  жизнь.  Ни  о  марках,  ни  о
«закрытых  компашках»,  ни  о  музыкальной  старомодности  Ча-
чина.  Никто  его  ни  о  чем  не  спрашивал,  и  он  никого  ни  о  чем
не  спрашивал.  Просто  смеялся,  острил,  читал  Евтушенко  и
Ахмадулину,  с  удовольствием  внимал  комплиментам  Ляли  по
адресу  его  голубых  джинсов  со  звездно-полосатой  нашлепкой  на
кармане,  хохотал  над  анекдотами  Находкина  и  даже  с  Жорой
в  общении  был  уже  на  «ты».
 А  в  душе  его  пела  сказочная  жар-птица  удачи.  Голоса  ее  за
столом  в  пивном  баре  никто  не  слышал,  но  он  непременно  до¬
стигнет  полковника  Соболева,  потому  что  удачу  эту  полковник
предвидел  и  запрограммировал,  выбрав  именно  Чачина  для  та¬
кого  задания.  В  том,  что  есть  все-таки  великий  бог  телепатии,
старший  лейтенант  уже  не  сомневался.
 13
 Великий  бог  телепатии,  однако,  на  этот  раз  промолчал.
Об  удаче  Чачина  я  узнал  от  него  самого  вечером  на  квартире
107

у  Саши  Жирмундского.  Мы  слушали  внимательно,  не  переби¬
вая,  а  старший  лейтенант  все  рассказывал  и  рассказывал  —
оживленно,  несбивчиво,  даже  с  какой-то  подчеркнутой  красоч¬
ностью.  Я  замечаю  иногда,  как  Жирмундский  настораживается:
видимо,  о  чем-то  хочет  переспросить,  но  сдерживается.
 — 	Ты  в  университетской  самодеятельности  никогда  не  уча¬
ствовал?  —  спрашивает  Жирмундский.
 — 	Нет,  а  что?  —  удивляется  Чачин.
 — 	Занятно  рассказываешь.  Профессионально.  Вылитый  Ирак¬
лий  Андроников.
 — 	Смеетесь,  Александр  Михайлович,  —  смущается  Чачин.  —
Рассказал,  как  рассказалось.  А  вы  почему  улыбаетесь,  Николай
Петрович?
 — 	Твоей  удаче,  Сережа,  —  говорю  я.  —  Твоему  умению  ее
использовать,  ну  и  твоей  способности  так  картинно  о  ней  рас¬
сказать.  Теперь  все  видно,  что  ясно  и  что  неясно.
 — 	Прежде  всего  ясно,  что  Ягодкин  за  границу  не  ездит,  —
уточняет  Жирмундский.  —  За  границей  обменивают  марки  его
контрагенты.  Что  стоит  провезти  в  бумажнике  десяток  новень¬
ких  или  гашеных  марок?  Невинная  вещь.  Как  значки  —  ника¬
кая  таможня  не  придерется.  Но  в  таком  случае  марки  могут
играть  и  другую  роль.  Это  может  быть  и  обмен  информацией,
специально  закодированной,  конечно.  Во-вторых,  за  границей
у  них  есть  и  адресат  для  обмена.  Так?
 Чачин  подтверждает:
 — 	Так.  Челидзе  обещал  сообщить  мне  адрес,  как  только  по¬
ездка  будет  оформлена.
 — 	Значит,  Ягодкин  может  клюнуть  на  байку  о  поездке.  Тут
даже  не  возможность,  а  вероятность.
 — 	По-моему,  Челидзе  уже  клюнул.  Он  словно  подсчитывал,
стоит  ли  использовать  меня  в  этой  поездке  или  не  стоит.  Отто¬
го  он  сразу  и  не  сообщил  «обменного»  адреса.  Ждет  визы
Ягодкина.
 — 	Во-первых,  интерес  твоего  Жоры  мог  тебе  и  почудиться.
А  во-вторых,  если  ты  прав,  Ягодкин  может  и  не  завизировать,  —
размышляет  Жирмундский.  —  Зачем  приобщать  к  игре  новичка,
когда  есть  игроки  проверенные?
 Я  тут  же  подключаюсь  к  разговору:
 — 	А  почему  бы  и  не  приобщить,  если  новичок  полезен?  Ча-
чина  они,  конечно,  проверят,  но  проверка  нам  не  страшна:  он
надежно  прикрыт.  Обрати  внимание  на  то,  что  Чачина  уже
«перевоспитывают».  Лялечке  он  понравился.
 — 	Джинсы  мои  ей  понравились.  Спецпошив  к  двухсотлетию
Америки.  Приятель  в  подарок  привез.  Так  и  сказала:  они  ей
импонируют.
 — 	Ты  ей  импонируешь,  мужичок.  Не  скромничай.  Симпатич¬
ных  молодых  людей  в  этой  компании,  полагаю,  не  так  уж  мно¬
го.  С  одним  Челидзе  не  развернешься.  Может  быть,  Шелест  еще?
Все  равно  мало!  А  Лялечка  молодая.  Ей  «умные»  разговоры  в
застолье  скучны.
 108

— 	Так  Шелест  в  Одессе  сейчас.
 — 	Откуда  знаешь?
 — 	Верховенский  или  Находкин,  словом,  кто-то  из  них  сказал,
что  Шелест  сейчас  в  Одесском  порту  со  всего  Средиземноморья
обещанных  марок  ждет.
 — 	Значит,  это  надо  понимать  так:  Шелест,  мол,  ждет  воз¬
вращения  из  средиземноморского  рейса  советского  судна,  на
котором  кто-то  из  команды  или  пассажиров  привезет  ему  какие-
нибудь  марки.  И  может  статься,  что  не  для  себя  он  ждет  этих
марок.  Не  только  для  себя.  Особой  уверенности  в  этом  у  меня,
конечно,  нет,  но  возможность  такая  не  исключается.  Вполне
допустимо,  что  в  Черноморском  пароходстве  найдется  один-
другой  филателист,  который  не  сочтет  для  себя  трудным  де¬
лом  оказать  столь  пустяковую  услугу  Ягодкину.  Ну,  отвез  но¬
вые  советские  марки,  обменял  их  в  каком-нибудь  филателисти¬
ческом  магазинчике  на  марки  Замбии  или  Гвинеи  —  плевое
дело.  Одолжение  за  одолжение.  Ягодкин  ведь  не  останется  в
долгу.  Ну  а  у  Ягодкина,  как  и  положено,  количество  переходит
в  качество:  чем  больше  контрагентов  и  чем  чаще  их  сменяют,
тем  меньше  опасность  провала.
 — 	Кстати,  как  фамилия  Лялечки?  —  интересуется  Жирмунд¬
ский.  —  Не  Лаврова  ли?
 — 	Ее  зовут  Ольга,  но  фамилии  я  не  знаю,  хотя  и  обменялся
с  ней  телефонами.
 Когда  Жирмундский,  проводив  Чачина,  возвращается  в  ком¬
нату,  я  говорю:
 — 	Лаврову  пока  проверять  сами  не  будем.  Лучше  всего  по¬
ручить  это  Чачину.  Особенно  если  зовут  ее  Ольга  Андреевна.
С  Чачиным  она  будет  откровеннее.  Пусть  Чачин  к  ней  присмот¬
рится.  А  начнем  с  Ермакова.
 — 	Может  оказаться  и  так,  что  его  отношения  с  Ягодкиным
исчерпываются  всего  парой  пластмассовых  челюстей.
 — 	Может.  Тем  лучше  и  для  него  и  для  нас.  А  заводил  при¬
бережем  напоследок.
 — 	Челидзе  и  Немцову?
 — 	Немцова  может  быть  ключевым  свидетелем:  больно  уж
ее  институт  заманчив  для  любой  иностранной  разведки.  Шелест,
пожалуй,  только  комиссионер  в  марочном  «бизнесе».  А  Челидзе
и  Родионов  —  это  явные  приближенные  Ягодкина.  Его  фавори¬
ты.  Я  лично  думаю,  что  к  деятельности  обоих  примешивается
уголовщина.
 14
 Ермаков  прибывает  ровно  к  одиннадцати  утра.  Пунктуальный
человек.  Время  он  выбрал  сам  как  наиболее  для  него  удобное.
Но,  судя  по  его  внешнему  виду,  ему  сейчас  не  до  удобств.
Графически  его  внешность  можно  было  бы  выразить  как  один
большой  вопросительный  знак.
 109

— 	Садитесь,  Иван  Сергеевич,  —  говорю  я,  указывая  ему  на
кресло.  —  Меня  зовут  Николай  Петрович.  Будем  знакомы.
 — 	Не  вижу  повода  для  знакомства,  —  ершисто  начинает  он.
 — 	Повод  есть,  Иван  Сергеевич.  Живой  повод.  Есть  среди
ваших  знакомых  человек  по  имени  Ягодкин  Михаил  Федорович?
 Ермаков,  недоуменно  моргая,  вспоминает.  Я  вижу,  что  он  не
притворяется,  действительно  вспоминает.
 — 	Был,  —  наконец  говорит  он.
 — 	Почему  же  в  прошедшем  времени?
 — 	Потому  что  знакомство  прекращено  и  более  не  поддер¬
живается.
 — 	Вот  и  расскажите  нам  всю  историю  вашего  знакомства,  как
оно  началось  и  закончилось.
 Ермаков,  с  тем  же  недоумением  пожав  плечами,  начинает
рассказ:
 — 	Познакомились  мы  с  ними  в  ресторане  Внуковского  аэро¬
порта,  когда  оба  одним  рейсом  летели  в  Одессу.  Было  это  око¬
ло  года  назад.  Пообедали,  разговорились.  Я,  каюсь,  похвастался
предстоявшей  мне  в  этом  же  месяце  служебной  командировкой
в  Западную  Германию,  он  скромно  сказал,  что  в  заграничные
командировки  не  ездит,  служба,  мол,  не  связана  с  этим:  работа¬
ет  стоматологом-протезистом  в  зубной  поликлинике  Киевского
района.  Я,  честно  говоря,  обрадовался:  давно  ищу  хорошего
протезиста.  А  он  сразу  же  пообещал  мне,  что  сделает  все,  что
нужно,  по  возвращении  из  Одессы.  За  три  дня  сделает  так,  что
я  с  новыми  зубами  за  границу  поеду.  И  действительно  сделал.
До  сих  пор  ношу  как  влитые.  —  Ермаков  улыбается,  обнажая
жемчужно-белый  оскал  зубов.
 — 	А  сколько  он  взял  с  вас?  —  интересуюсь  я.
 — 	Представьте  себе,  ничего  лишнего.  По  государственным  нор¬
мам  взял,  счет  в  регистратуре  выписали.  Только  об  одном  одол¬
жении  попросил:  услуга,  говорит,  за  услугу.  Признался,  что
филателист  он,  давно  уже  собирает  марки,  преимущественно
связанные  с  полярной  тематикой.  А  в  ФРГ,  в  Кёльне,  у  него
есть  коллега-коллекционер,  который  советские  марки  собирает  и
которому  он  с  оказией  посылает  новые,  только  что  выпущенные.
Почему  с  оказией,  удивился  я,  не  проще  ли  переслать  заказным
письмом  по  нужному  адресу?  Оказывается,  что  не  проще.  Были
случаи,  когда  марки  пропадали  и  к  адресату  приходили  пустые
конверты.  Я  сослался  на  то,  что  в  Кёльне  не  буду,  но  его  это
не  смутило.  Он  предложил  мне  послать  марки  по  кёльнскому
адресу  из  любого  города  ФРГ  по  тамошней  внутренней  почте.
Он  мне  и  марки  дал  вместе  с  адресом,  новые  советские  марки  с
портретами  космонавтов,  чистые,  без  единой  отметины:  я  их
внимательно  осмотрел.  Марки  как  марки,  ничего  подозритель¬
ного.
 — 	Адрес  вы  помните?  —  спрашиваю  я.
 — 	Забыл  и  дом  и  улицу.  Помню  только  адресата.  Филатели¬
стический  магазин  Кьюдоса.
 110

Кьюдос,  Кьюдос...  Что-то  знакомое  в  этом  имени.  Стоит  по¬
рыться  в  делах.
 А  он  молчит.  Только  недоумение  в  нем  сменилось  растерян¬
ностью:  видимо,  он  осознал  смысл  беседы.
 — 	Я  понимаю,  конечно...  но  вы,  надеюсь,  не  обвините  меня
в  том...
 — 	Мы  вас  ни  в  чем  не  обвиняем,  Иван  Сергеевич,  —  пере¬
биваю  я  его.  —  Мы  уже  выяснили,  что  нужно.  Можете  спо¬
койно  возвращаться  на  работу.  Давайте  ваш  пропуск.
 Он  протягивает  мне  пропуск.
 — 	И  не  волнуйтесь,  Иван  Сергеевич,  —  добавляю  я,  подпи¬
сав  пропуск.  —  Не  из-за  чего  вам  волноваться.  Полагаю,  вы
никому  не  сказали  о  вызове  к  нам?
 — 	Никому.  Жена  и  дети  на  даче.  Я  один.
 Он  уходит  нетвердой  походкой,  словно  чего-то  недосказал,
недопонял,  не  предугадал.  Что  я  скажу  о  нем?  Человек  совер¬
шил  ошибку,  не  вдумываясь  в  ее  скрытый  смысл.  Доверился
преступнику...  Стоп!  Мы  еще  не  доказали,  что  Ягодкин  пре¬
ступник.  Любое  дознание  —  это  логический  процесс,  в  котором
из  верных  посылок  делается  единственный  непреложный  вывод.
У  нас  же  спорные  посылки  и  спорные  выводы.  Чтобы  сделать
их  бесспорными,  мы  как  бы  опрокидываем  дознание  вверх  тор¬
машками  и  начинаем  с  несомненности  и  непреложности  оконча¬
тельного  вывода.  Для  этого  надо  найти  лишь  такие  же  верные
и  бесспорные  посылки.
 15
 Чачин  знал,  что  найдет.  Именно  то,  что  было  нужно  полков¬
нику  Соболеву,  —  изнанку  страсти  Ягодкина-филателиста.
 Накануне  вечером  Чачину  позвонила  Лялечка  и  пригласила
в  гости  к  Ягодкину.  При  этом  пояснила,  что  собираются  все  к
восьми  часам,  а  Чачин  должен  прийти  на  полчаса  раньше  по¬
тому,  что  Михаил  Федорович  хочет  познакомиться  с  ним  не  при
людях,  а  наедине.  Но  пусть  Чачин  не  беспокоится.  А  войти  в
ягодкинский  кружок  стоит:  там  интересно  и  весело.
 Чачин  и  не  беспокоился.  Он  заранее  настроил  себя  как  сту¬
дент-отличник,  приглашенный  на  беседу  к  профессору.  И,  зна¬
комясь  с  Ягодкиным  в  передней  —  тот  сам  открыл  ему  дверь,  —
Чачин  не  суетился,  скромно  и  почтительно  назвал  себя:  «Ча¬
чин  Сережа.  Очень  благодарен  вам  за  приглашение,  Михаил
Федорович».  И  сказал  это,  не  теряя  самоуважения,  с  расчетом,
что  Ягодкин  это  поймет  и  оценит,  как  почтительный  интерес
неофита  филателии  к  ее  корифею,  однако  неофита,  не  оставляю¬
щего  надежды  этим  корифеем  стать.
 И  Ягодкин,  должно  быть,  именно  так  и  понял  его,  когда,
улыбнувшись,  сказал:
 —  Спасибо,  Сережа.  Проходите  прямо  в  кабинет.
 Кабинет  выглядел  скромно,  без  деревянных  резных,  костя¬
ных  или  керамических  украшений,  без  бронзы  и  свечей  в  дико¬
111

винных  подсвечниках  —  только  стенды  с  книгами,  письменный
стол  и  вертящаяся  этажерка  с  энциклопедическими  словарями:
общим  трехтомным,  медицинским,  географическим,  литератур¬
ным  и  даже  дипломатическим,  который  Чачин  до  сих  пор  и  в
глаза  не  видывал.
 — 	Интересуетесь,  где  же  коллекция?  —  усмехнулся  Ягодкин,
когда  Чачин,  неравнодушный  к  полкам  с  книгами,  вниматель¬
но  разглядывал  переплеты.  —  Она  вон  на  тех  двух  полках  за
столом,  видите  кляссеры  в  желтых  кожаных  переплетах?  Но
знакомиться  с  ней  будете  потом,  а  сейчас  давайте  знакомиться
сами.  Знаете,  как  филателисты  говорят:  «Познай  самого  себя,
познай  друга,  а  потом  уже  раскрывай  перед  ним  свои  сокрови¬
ща».  Впрочем,  не  только  филателисты.  Это  я  к  нашей  страсти
восточную  мудрость  приложил.
 — 	Я  часть  вашей  коллекции  уже  видел,  ‘  —  сказал  Чачин.  —
У  вас  есть  и  то,  чего  мне  не  хватает,  хотя  серийность  у  меня
другая.
 — 	А  именно?  —  поинтересовался  Ягодкин.
 — 	В  серии  Героев  Советского  Союза  у  меня  не  хватает  кое-
каких  полярников.  Может  быть,  у  вас  есть  дубли?
 — 	Дубли  есть,  —  усмехнулся  Ягодкин,  —  только  давайте  не
о  дублях.  И  вообще  не  о  марках  —  давайте  о  вас.  Где  учи¬
лись,  что  кончили?
 — 	Филологический.
 — 	А  как  с  работой?
 Чачин  засмеялся.
 — 	Сейчас  будете  удивляться:  филолог  и  вдруг  на  админи¬
стративной  работе.  Именно  так.  Секретарь-референт  у  одного
профессора.
 — 	И  за  границу,  значит,  не  по  делам  едете?
 — 	Не  по  делам.  Скорее  как  отдохновение  от  дел.  Это  мне  на¬
чальство  прогулку  устраивает.  К  западным  немцам.
 Ягодкин  вдруг  задумался:  оказать  или  не  сказать?  Именно
так  и  понял  его  задумчивость  Чачин.  Потом,  видимо,  решил,  что
сказать  пора.  Пожевал  губами  и  заметил  как  бы  вскользь:
 — 	Будете  в  Кёльне,  я  вам  один  адресок  дам.  Как  филате¬
лист  филателисту.  Крохотный  магазинчик  —  с  виду  и  не  при¬
метишь.  А  внутри  —  марочная  Голконда.  Найдете  какое-нибудь
полярное  сокровище  —  берите.  Сменяемся  с  вами  на  любой  ин¬
тересующий  вас  дубль.
 Раздался  звонок.  Ягодкин  побежал  оъкрывать.  В  передней  по¬
слышались  голоса,  смех,  что-то  тяжелое  поставили  на  пол.
«Должно  быть,  продукты  и  вино»,  —  подумал  Чачин.  А  в  ка¬
бинет  заглянула  волоокая  Ляля.
 — 	Наш  интеллектуал  уже  здесь.  Сюда,  ребятки.
 Среди  гостей,  кроме  Жоры  и  Лялечки,  было  двое,  Чачину  не¬
знакомых.  Одного  из  них  все  называли  Филей.  Он  был  мясист,
жирен,  нос  так  и  лоснился  от  подкожного  сала,  а  стриженная
под  бокс  голова  была  посажена  на  квадратные  плечи  без  вся¬
ких  признаков  шеи.  Про  таких  обычно  говорят:  «Речами  тих,
 112

зато  очами  лих».  И,  обведя  очами  накрытый  стол,  он  только
крякнул:  «Ну  и  житуха  у  вас,  кореши!»  Это  было  единствен¬
ное,  что  он  сказал  или,  вернее,  повторил  несколько  раз  за  весь
вечер.  Другой  представился  Чачину  как  Яша  Шелест,  именно
Яша,  а  не  Яков.
 А  застолье  было  обильным  и  блистательным  по  своему  гео¬
графическому  разнообразию.  Московские  жареные  пирожки  из
кафе  «Валдай»  на  Калининском,  еще  теплые,  высились  горкой
возле  наструганной  сибирской  рыбы,  астраханская  осетровая
икра  соседствовала  с  владивостокской  кетовой,  сардины  из  Ма¬
рокко  теснились  рядом  с  исландской  сельдью  в  винном  соусе,  а
швейцарский  сыр  подпирал  сбоку  финскую  колбасу.  И  бутылки
с  вином  разбегались  по  столу  как  знаки  по  географической  кар¬
те.  Шампанское  из  Абрау-Дюрсо  и  коньяк  из  Армении,  массанд¬
ровский  портвейн  и  рижский  бальзам  и  даже  пиво  в  круглых
жестянках  из  магазина  «Березка».  Чачин  зажмурился  —  не
застолье,  а  банкет  у  Репетилова,  где,  как  принято,  «шумим,
братец,  шумим!».
 Он  так  и  сказал  об  этом  вслух,  как  в  шутку,  конечно,  чтобы
никого  не  обидеть.  Но  никто  и  не  обиделся:  «Горе  от  ума»
здесь  не  помнили,  а  может  быть,  и  не  видели,  за  столом  кру¬
тилась,  как  магнитофонная  лента,  бессмыслица  восклицаний  и
тостов,  плоских  острот  и  анекдотов,  иногда  даже  с  матом  —
втихаря  на  ухо,  отчего  Лялечка  взвизгивала  и  била  рассказчика
по  рукам  (чаще  всего  Жору)  так,  что  он  зачастую  ронял  нож
или  вилку.  Действительно,  «шумели,  братец,  шумели».  Только
Ягодкин  молчал  по-фамусовски,  по-хозяйски:  зачем  же  барину
шуметь,  пусть  дворня  радуется.  Иногда  Чачин  ловил  на  себе
его  взгляд,  внимательный  и  пытливый,  будто  он  что-то  оцени¬
вал  или  прикидывал.  Чачин  не  вдумывался:  пусть  смотрит.
Он  лишь  старался  не  захмелеть,  дабы  наслушаться  и  запомнить
побольше.  Лялечка  дарила  его  вниманием  с  избытком,  и  это,
по-видимому,  заметил  и  Ягодкин,  когда  она,  осмелев,  поцеловала
Чачина  в  щеку,  что  вызвало  общий  смех  и  театральное  рыча¬
ние  Жоры  Челидзе.  Нельзя  сказать,  чтобы  это  не  порадовало
Чачина:  Лялечка  была  в  этот  вечер  очень  эффектна,  с  модной
прической  —  только  что  от  парикмахера!  —  и  большими  брил¬
лиантовыми  серьгами  в  ушах.
 — 	Нравится  девочка,  а?  —  усмехнулся  Ягодкин.
 — 	Не  менее,  чем  ее  серьги,  —  сказал  Чачин.
 — 	Серьги  действительно  ей  очень  идут.  У  Жоры  хороший
вкус,  —  добавил  Ягодкин,  добавил  как  бы  мимоходом,  мельком,
но  явно  с  тем,  чтобы  Чачин  понял,  «кто  есть  кто»,  и  Чачин  это
и  подтвердил:
 — 	Жаль,  что  у  нас  сейчас  только  одна  дама,  и,  увы,  не  моя.
 — 	Я  не  ревнив,  —  сказал  Жора.
 Чачин  не  принял  вызова  и  промолчал.  А  Лялечка  тотчас  же
спросила  у  Ягодкина:
 — 	Кстати,  действительно,  по  какой  причине  я  одна  вас  раз¬
влекаю?  А  почему  Раечки  нет?
 8 	Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6
 113

— 	У  нее  совещание  вечером,  —  сказал  Ягодкин.
 Не  подумав,  Чачин  не  замедлил  откликнуться:
 — 	Бедняжка!  Мы  тут  шампанское  пьем,  а  она  где-то  создает
материальные  ценности  на  благо  Отечества.
 — 	Не  затрагивайте  больше  этой  темы,  —  шепнула  ему  в  ухо
Лялечка.  —  Слышите?
 Ягодкин  тотчас  же  насторожился.
 — 	Шептунов  на  мороз,  —  сказал  он,  даже  не  скрывая  пове¬
лительной  формы  обращения.  —  О  чем  это  ты  изволила  шеп¬
таться  с  соседом?
 Лялечка  не  растерялась:
 — 	Я  изволила  сказать  ему,  что  Рая  гораздо  красивее  меня  и
что  ему  особенно  стоит  пожалеть  о  ее  отсутствии.
 — 	Это  можно  было  сказать  и  вслух.
 Ягодкин  улыбнулся  при  этом,  но  даже  улыбка  не  смогла
вновь  пустить  в  ход  остановившуюся  пластинку  застольной  бес¬
смыслицы.  Возникла  пауза.  И  сейчас  же  ворвался  в  нее  хрип¬
ловатый  говорок  Шелеста,  казалось,  только  и  ждавшего  случая
рассказать  всем  то,  что  он  не  успел  досказать  сидевшему  ря¬
дом  Жоре.
 — 	Значит,  так...  И  вам,  Михаил  Федорович,  будет  интересно
послушать.  О  моей  встрече  с  Кириллом  в  Одессе  вы  знаете:
я  вам  марки  от  него  привез.  А  сказал  вам  не  все  —  не  успел.
Слесарь-водопроводчик  помешал:  в  туалете  у  вас  бачок  про¬
текал,  ну  а  мне  на  работу  надо  было  спешить.  Срок  команди¬
ровки  уже  позавчера  кончился...
 — 	Не  тяни,  —  оборвал  его  Ягодкин.
 Но  Шелеста  это  не  смутило.  Язык  у  него  уже  заплетался,  он
захмелел  и,  приговаривая,  все  время  тыкал  вилкой  куда-то  ми¬
мо  тарелки.  Ягодкин,  как  показалось  Чачину,  смотрел  на  все
это  с  плохо  скрытой  тревогой,  видимо  не  решив,  остановить
болтуна  или  подождать,  что  он  еще  скажет.  А  Шелест,  глотнув
коньяка  из  недопитого  бокала,  продолжал  за  притихшим  уже
столом:
 — 	О  чем  я?  О  марках  этих  самых...  Все  восемь  новеньких  с
белыми  медведями  теперь  у  вас.  А  я  еще  не  сказал  вам  о  меха¬
нике.  Да.  С  механиком  Кирилл  и  ходил  за  ними.  Кирилл  обме¬
нивал,  тот  покупал.  Одиннадцать  штук  из  свободной  Африки.
Из  Киншасы  такая...  пальчики  будут  лизать  от  зависти.  И  все
оттуда...  от  Кьюдоса.
 Ягодкин  оборвал  его  с  непонятной  злостью:
 — 	Не  говори  глупостей.  В  Марселе  марками  торгуют  Женэ
и  Реньяк!
 — 	Все  они  одна  шайка-лейка,  —  отмахнулся  Шелест.  —
А  я  с  Кириллом  к  этому  механику  пошел  и  перекупил  их  все
за  полсотни.  О  них  мы  с  вами  не  договаривались,  Михаил
Федорович.
 — 	Ты  обязан  был  передать  мне  все.  Твои  я  тебе  бы  вернул.
Но  посмотреть  их  я  должен  был  все  до  единой.  Надеюсь,  они
еще  у  тебя?
 114

— 	Только  девять  штук,  Михаил  Федорович,  —  проговорил
трезвеющий  Шелест.  —  Две  я  уже  сменял.
 — 	У  кого?
 — 	Вы  его  не  знаете.  Дружок  один  факультетский.
 — 	Как  найти  его,  знаешь?
 — 	Спрашиваете!
 — 	Тогда  пройдем-ка  в  кабинет.
 Шелест  нетвердой  походкой  пошел  за  ним.  Филя  на  цыпоч¬
ках  подкрался  к  приоткрытой  двери  и  заглянул  в  щель.  За  сто¬
лом  все  молчали.
 — 	Требует  все  марки  вернуть.  Чтоб  завтра  же  были  у  не¬
го,  —  объявил  Филя  по  мере  подслушивания.  —  Говорит  ти¬
хо,  но  строго.  Хи!  Матом  врезал.  И  это  наш-то  тихоня,  Миха¬
ил  Федорыч...
 — 	Отойди  от  двери,  —  сказал  Жора.  —  Сейчас  же.  Слы¬
шишь?
 — 	Не  глухой,  —  пробурчал  Филя,  но  от  двери  отошел.
 А  вслед  за  ним  вышли  и  хозяин  с  Шелестом.  Шелест  шел
покорно,  опустив  голову,  и  ни  на  кого  не  смотрел.
 — 	Извините,  други  мои,  —  сказал  Ягодкин.  —  Произошло
небольшое  недоразумение.  Сейчас  наш  общий  друг  будет  вы¬
нужден  покинуть  нас.  Он  уже  нагрузился,  и  с  него  хватит.
Кроме  того,  у  него  есть  неотложное  дело.
 Но  вечер  был  уже  испорчен,  и  первой  осознала  это  Ляля.
Посмотрев  на  часы,  она  решительно  встала  из-за  стола.
 — 	Боюсь,  что  и  нам  пора,  Михаил  Федорович.  Час  поздний.
Вы  с  нами,  Сережа,  или...
 — 	Или,  —  резюмировал  Ягодкин.  —  Сережу  я  отвезу  сам.
Мне  тоже  надо  проветриться.  Фильку  дома  оставляю:  в  Косино
ему  далеко,  да  он  и  не  доберется.  А  вы,  Ольга  Андреевна  и
Георгий  Юстинович,  отчаливайте  по  домам  на  своем  «Жигу¬
ленке».
 — 	Понравилась  девочка?  —  спросил  он  у  Чачина  уже  в
машине,  когда  она  сворачивала  с  улицы  Дунаевского  на  Куту¬
зовский  проспект.
 Чачин  неопределенно  усмехнулся:  то  ли  понравилась,  то  ли
нет.  И  ответил  неопределенно:
 — 	Я  не  собираюсь  конкурировать  с  Челидзе.  А  почему  она
из  Лялечки  превратилась  в  Ольгу  Андреевну?
 — 	Потому  что  так  она  именуется  в  паспорте.  Лаврова  Ольга
Андреевна.  А  Лялечка  —  это  уже  ее  собственное  изобретение.
Нечто  вроде  фирменной  этикетки.  Ну  а  что  скажете  о  нашей
компашке?
 Чачин  ожидал  этого  вопроса  и  уже  заранее  продумал,  как
именно  должен  был  ответить  на  него  «джинсово-кожаный»  ин¬
теллектуал.
 — 	Честно  говоря,  я  разочарован,  Михаил  Федорович.  Я  ведь
не  для  пирушки  к  вам  приходил,  а  познакомиться  с  вашей
коллекцией.  К  сожалению,  знакомство  не  состоялось.  А  ком¬
пания,  что  ж...  компания  нормальная.  Марочники,  скажем,  как
8*
 115

и  врачи  или  писатели,  люди  разные.  И,  честно  говоря,  я  лично
не  осуждаю  вашего  Шелеста.  Какие-то  марки  привез  вам,  ка¬
кие-то  купил  для  себя.  Что  ж  в  этом  дурного?
 — 	Есть  свой  этикет  у  нас,  филателистов:  не  обменивай  марок
с  кем  попало,  а  если  обмениваешь,  предварительно  покажи  дру¬
гу  —  вдруг  он  заинтересуется  ими.  Шелест  приобрел  марки  не
для  себя  —  для  обмена  и  не  показал  их  мне.  Вот  что  плохо.
 — 	А  вы,  оказывается,  ревностный  блюститель  этикета,  —  за¬
смеялся  Чачин.
 — 	Хорошей  коллекции  не  соберешь  без  хороших  друзей.  Они
и  подскажут  вам,  где  у  кого  что  найти,  обменять  или  купить,  и
даже  сами  купят,  если  у  вас  не  хватает  наличных.  Таким  дру¬
гом  я  и  считал  Шелеста.  К  сожалению,  ошибся.
 — 	Он  исправится,  —  сказал  Чачин.
 — 	Надеюсь,  —  отрезал  Ягодкин  и  переменил  тему:  —  А  ко¬
гда  вы  рассчитываете  оформляться?
 — 	Я  уже  оформился.  На  днях  паспорт  дадут.  Все  произо¬
шло  гораздо  быстрее,  чем  я  думал.
 — 	Куда  именно?
 — 	Сначала  во  Франкфурт-на-Майне,  ну  а  затем  по  стране.
Бонн,  Кёльн,  Гамбург.  Может  быть,  порядок  следования  будет
и  другой.  Перед  отъездом  выяснится.
 Ягодкин  долго  молчал.  Казалось,  он  раздумывал,  приобщать
ли  Чачина  к  своим  делам  или  отпустить  его  с  миром.  Но  и  чем
рисковал  уважаемый  Михаил  Федорович?  Ничем  не  рисковал.
Обычный  неглупый  мальчик  едет  в  обычную  туристскую  поезд¬
ку,  каких  у  нас  сотни.  А  Михаил  Федорович  ему  доброе  дело
делает:  филателистический  адресок  дает,  где  с  хорошей  реко¬
мендацией  скидку  обеспечат.
 — 	Кёльн  —  это  меня  устраивает,  —  наконец  сказал  Ягод¬
кин,  —  да  и  вас  тоже.  В  связи  с  этим  у  меня  просьба.  Будете
в  Кёльне,  зайдите  в  редакцию  радиостанции  «Немецкая  волна».
 — 	Вы  что?!  —  вскинулся  Чачин.
 — 	Шучу,  шучу,  —  улыбнулся  Ягодкин,  не  отрывая  глаз  от
виляющей  впереди  автомашины.  —  Я  имею  в  виду  марочный
магазин  Кете  Кьюдоса.  Адресок  я  вам  скажу  по  телефону.  Сей¬
час  не  помню.  Склероз.
 Что  бы  спросил  тут  чистый  коллекционер  Чачин?  Вероят¬
но,  то,  что  ждет  от  него  Ягодкин.  А  Ягодкин  ждал  вопроса  о
том,  что  нужно  ему  от  Чачина.  Именно  об  этом  тот  и  спросил.
 — 	Кьюдос  —  коллега  многих  собирателей,  —  пояснил  Ягод¬
кин.  —  Никогда  мы  друг  друга  не  видели,  а  знаем  все,  что  по¬
ложено  знать  коллекционеру  о  коллекционере.  Меня  интересует
полярная  почта,  а  Кьюдос  собирает,  как  и  вы,  советские  марки.
Я  дам  вам  несколько  таких  марок,  ну,  скажем,  блок  «Союз»  —
«Аполлон»  и  еще  кое-что.  А  вы  обменяете  их  у  Кьюдоса  на
мою  тематику.  Скотт,  Пири,  Нансен,  Амундсен,  арктическая  и
антарктическая  Америка.  Словом,  подберете  сами  из  того,  что
вам  предложат.  И  учтите,  что  Кьюдос  не  жулик  и  рыночные
цены  марок  знает  как  азбуку.
 116

— 	Так  я  и  свои  могу  взять,  —  сказал  Чачин.  —  У  меня  ва¬
гон  дублей.
 — 	Берите,  у  Кьюдоса  неплохая  коллекция.  Подыщите  для
обмена  что-нибудь  раннее,  давно  вышедшее  из  употребления.
Такие  марки  выше  котируются  на  мировом  филателистическом
рынке.  А  себе  возьмете  что  приглянется.  Советую  новую  Афри¬
ку,  у  нас  на  нее  все  марочники  клюют.  А  папанинский  дубль
я  вам  так  отдам.  Ни-ни,  не  капризничайте.  Мы,  рыцари  одной
страсти,  от  дружеских  услуг  не  отказываемся.  Надеюсь,  и  я  мо¬
гу  рассчитывать  на  вашу  дружбу.  Так?
 — 	Безусловно,  —  подтвердил  Чачин.
 Угрызений  совести  он  не  испытывал.
 16
 Вот  он  сидит  опять  предо  мной  и  Жирмундским  и  расска¬
зывает  о  том,  что  произошло  на  вечеринке  у  Ягодкина.
 Ничего  нового  для  нас  в  этом  рассказе  нет,  зато  многое  из
наших  предположений  подтвердилось.  Да,  Лялечка  оказалась
Лавровой  Ольгой  Андреевной,  модельершей  из  ателье  мод.  Да,
Раечка,  то  есть  Немцова  Раиса  Яковлевна,  действительно  участ¬
вует  в  той  же  «компашке».  Да,  Шелест  ездил  в  Одессу  для
связи  с  кем-то  из  команды  пассажирского  теплохода,  курсиру¬
ющего  между  портами  Средиземного  моря.  Этот  «кто-то»  ока¬
зался  барменом,  который  и  обменивал  ягодкинские  марки  где-
то  в  Марселе.  Да,  марки  эти,  видимо,  средство  связи  Ягодкина
со  своими  хозяевами  за  рубежом.  Они  были  не  кодом,  а  всего
лишь  способом  передачи  зашифрованных  сообщений.  Именно
потому  Ягодкин  и  хотел  видеть  все  марки,  привезенные  Ше¬
лестом.  Я  специально  узнавал  у  экспертов,  можно  ли  незамет¬
но  для  глаза  нанести  на  марку  зашифрованный  текст.  Сказали,
что  трудно,  нужен,  мол,  специальный  клей,  но,  вообще-то  го¬
воря,  такая  возможность  не  исключается.  Видимо,  Шелест  не
знал  о  такой  возможности  и  рассматривал  привезенные  из  Мар¬
селя  марки  лишь  в  зависимости  от  их  ценности  для  коллекци¬
онера.  Не  подозревал  это  и  Ермаков,  посылая  ягодкинские  мар¬
ки  в  Кёльн  по  внутригерманской  почте.  Словом,  выбранный
курьером  икс,  игрек  или  зет  не  знает  секрета  новеньких  совет¬
ских  марок,  которые  приходят  таким  способом  из  Москвы
в  Кёльн.
 —  Интересно,  сколько  было  таких  курьеров?  —  размышляю
я  вслух.
 — 	Двух  мы  знаем  наверняка,  третий  наклевывается,  —
ухмыляется  Жирмундский.  —  Интересно,  сколько  у  него  было
таких  курьеров?
 — 	Не  так  уж  много,  как  тебе  кажется.  Давно  ли  работает
Ягодкин  для  своей  разведслужбы?  Год  с  лишним?  Срок  для  про¬
фессионала  разведчика  немалый,  но  Ягодкин-то  профессионал
липовый.  И  едва  ли  уж  так  велика  отдача  его  как  разведчика
своим  зарубежным  хозяевам.  Да  они  ее  и  не  ждут  так  скоро.
117

Подумай  получше,  для  чего  мог  быть  расконсервирован  человек
с  такой  необходимой,  конечно,  но  не  столь  уж  популярной
профессией,  как  Ягодкин?  Не  крупный  государственный  или
общественный  работник,  не  специалист-ученый  в  какой-нибудь
интересующей  вражескую  разведку  области,  даже  не  рядовой
сотрудник,  близкий  к  любой  секретной  информации,  —  словом,
не  личность,  разведке  нужная  в  первую  очередь.  К  тому  же
азам  разведывательной  службы  он  не  обучен,  опыта  разведчика
у  него  нет,  он  не  шифровальщик  и  не  радист  и,  вероятно,  даже
азбуки  Морзе  не  знает...  Так  зачем  же  он  понадобился  Кьюдо-
су,  Лимманису  и  компании?  Полагаю,  для  очень  простой  зада¬
чи:  подбирать  нужный  для  его  боссов  человеческий  материал.
Людей,  на  которых  мог  бы  опереться  разведчик-профессионал.
Такого  разведчика  пока  посылать  еще  рано,  потому  что  Ягод¬
кин  еще  ничего  путного  для  своих  хозяев  не  сделал.  Мошенники
и  аферисты  годны  только  для  связи  или  для  крыши,  а  скрытые
антисоветчики  —  к  нескрытым  Ягодкин  даже  приблизиться  не
посмеет  —  только  для  того,  чтобы  распространять  и  хранить
подпольную  эмигрантскую  писанину.  Но  и  таких  он  должен  ра¬
зыскивать,  прощупывать  и  сообщать  о  своих  удачах  хозяевам,
когда  такие  удачи  реальны.  А  много  ли  было  у  него  этих  удач?
Не  знаю,  но  убежден,  что  немного.  Настроения  и  планы  Ля¬
лечки  прощупывает  Чачин,  но  не  думаю,  что  она  годится  на  что-
либо,  кроме  приманки  для  «дичи»,  если  такая  «дичь»  подвер¬
нется.  Что  сделал  Ермаков,  мы  уже  знаем.  На  том  же  поприще
подвизается  и  Шелест,  если  мы  не  узнаем  о  нем  побольше.
А  Немцова,  видимо,  совсем  не  тот  человек,  который  бы  с  успе¬
хом  мог  поработать  на  хозяев  Ягодкина.  Им  нужны  люди  с  дру¬
гим  интеллектуальным  уровнем.  Я  не  утверждаю,  конечно,  толь¬
ко  предполагаю.
 —  На  каком  же  основании?
 —  А  ты  что-нибудь  узнал  о  Немцовой?  —  отвечаю  я  на  во¬
прос  вопросом.
 —  Ничего  предосудительного.  Работоспособна,  аккуратна  и
не  болтлива.  Идеальный  секретарь  для  приемной  директора...
И  никаких  романов  в  институте:  Мелик-Хаспабов  этого  не  лю¬
бит.  Работой  с  секретными  материалами  занимаются  там  спе¬
циальные  отделы  и  специалисты  с  другим  уровнем  знаний  и
опыта.
 —  Потому  я  и  не  подозреваю  Немцову,  —  говорю  я.  —  Воз¬
никла  она  в  жизни  Ягодкина  еще  до  появления  Лимманиса,  и
марочной  консультации  не  требовалось,  чтобы  получить  согла¬
сие  на  ее  вербовку.  Впрочем,  Раечку  я  не  отвергаю,  и  присмот¬
реться  к  ней  нужно.  Меня  же  больше  интересует  Челидзе,  он
ближе  всех  к  Ягодкину,  и  обязанности  у  него  совсем  другие,
чем  у  Шелеста  и  Лавровой.
 Чачин  смотрит  уныло,  я  его  понимаю:  не  узнал  ничего  но¬
вого,  не  сделал  никаких  открытий,  к  Раечке  даже  подхода  у  него
нет,  оберегает  ее  Ягодкин  от  излишних  знакомств.  Единствен¬
ная  надежда  на  то,  что  не  откажется  он  от  оказии  в  Кёльн.  Вот
118

и  Жирмундский  о  том  же  думает,  скосил  глаза,  словно  смущен
или  разочарован,  как  человек,  пришедший  в  театр  на  премьеру
и  вдруг  увидевший  вместо  нее  рядовой  заигранный  спектакль,
случайно  уцелевший  в  репертуаре.  Вероятно,  и  майор  счи¬
тает,  что  мы  по-прежнему  далеко  не  продвинулись  и  в  случае
провала  Чачина  проиграем  если  не  партию,  то  хотя  бы  де¬
бют.
 Я  спрашиваю  себя,  что  ответить  этим  «прагматикам»,  не  ве¬
дающим  слова  «предвидение»?
 И  отвечаю:
 — 	У  вас  нет  воображения,  друзья  мои.  Не  цените  мелочей,
которые  подтверждают  следствие,  а  ведь  из  мелочей  слагается
целое.  Есть  такая  игра  «джиг-co».  Придумали  ее  в  Америке
в  дни  Великого  экономического  кризиса  тридцатых  годов,  когда
безработным  учителям,  кассирам  прогоревших  банков,  продав¬
цам  закрывшихся  магазинов  и  уволенным  университетским
профессорам  нужно  было  как-то  коротать  время  в  очередях  на
бирже  труда.  Делалось  это  так.  Брали  литографию  с  копии
какой-нибудь  классической  итальянской  или  голландской  кар¬
тины  вроде  «Тайной  встречи»  или  «Ночного  дозора»,  наклеива¬
ли  ее  на  фанеру  и  разрезали  на  множество  кусочков  различной
формы  —  треугольников,  квадратов,  параллелограммов,  кружков
и  прочих  порождений  Евклидовой  геометрии,  а  потом  сваливали
в  коробку,  как  шашки.  Из  этой  кучи  деревяшек  надо  было  со¬
брать  означенную  картину.  Большого  терпения  требовала  эта
работа,  большой  точности,  и  потому  именно  ее  и  назвали  «джиг-
со».  По-русски  это  можно  перевести  как  «составная  картина-
загадка»  или,  чуточку  изменив  английское  написание,  еще  ко¬
роче:  «сложи  так».  Вот  и  мы,  ребятки,  занимаемся  таким  же
сложением.  Сложили  многое?  Сложили.  Так  чего  ж  унывать?
Оснований  для  этого  нет.
 — 	Лаврову  и  Шелеста  мы  сложим,  а  вот  Челидзе  и  Раечка
пока  не  укладываются,  —  виновато  замечает  Жирмундский.
 Я  улыбаюсь:  дошло  все-таки  мое  напутствие.
 — 	К  Ягодкину  пока  не  ходи,  —  говорю  я  Чачину.  —  Жди
звонка,  а  позвонит  он  наверняка.  Дома  у  тебя  кто?
 — 	Отец  и  мать  —  куда  надежнее,  —  смеется  Чачин.  —
Отец  —  генерал  в  отставке.  Мать  на  пенсии.  Оба  знают:  нико¬
му  ни  слова  о  моей  работе.
 Меня  немножко  беспокоит  самоуверенность  Чачина.  Не  риск¬
нет  так  просто  открыться  Ягодкин  первому  встречному.  Говорю
об  этом.
 Чачин  тотчас  же  откликается:
 — 	Уже  проверяли.  Вчера  днем,  когда  меня  не  было  дома.
К  телефону  подошел  отец.  Его  спросили,  молодой  мужской  го¬
лос  с  хрипотцой,  можно  ли  зайти  ко  мне  на  работу  и  где
именно  я  работаю.  Говорит,  мол,  мой  старый  школьный  това¬
рищ,  находится  проездом  в  Москве  и  очень  хотел  бы  повидать¬
ся.  А  отец  в  ответ:  «Сережка  в  отпуску,  проводит  свой  отпуск
в  Москве,  и  вы  можете  зайти  к  нему  вечером».  И  при  этом
119

спросил:  а  какой  именно  товарищ  мною  интересуется?  Ответа
не  последовало,  положили  трубку.
 — 	Значит,  порядок,  Сережа,  —  говорю  я.  —  Начинай  «ро¬
ман»  с  Лялечкой.
 — 	Так  она  с  Жоркой...  —  мямлит  Чачин.
 — 	А  ты  отбей.  Или  не  умеешь?  Интеллектуально  ты  инте¬
ресней  Челидзе.  Так,  по  крайней  мере,  мне  бы  хотелось  ду¬
мать,  —  подпускаю  я  шпильку.  —  Телефон  сама  дала.  Вот  и
позвони.  Пригласи  в  ресторан  получше.  С  джазом  каким-нибудь
залихватским.
 Чачин  согласился,  но  с  кислым  видом.  В  своей  привлекатель¬
ности  для  Лялечки  он  был  совсем  не  уверен.  А  хотелось,  вид¬
но,  что  хотелось...
 17
 Но  Лялечка  согласилась  сразу.  Даже  ресторан  выбрала:
«Метрополь».  Там,  мол,  и  обслуживают  лучше,  чем  в  «Праге»
или  «Арбате»,  и  зал  большой,  и  танцевать  удобно  вокруг  фон¬
тана.  Словом,  первый  редут  был  взят  Чачиным  сразу.
 Второй  оказался  укрепленнее.  Разговор  сначала  не  шел:  вы¬
бирали  меню,  болтали  о  пустяках,  Лялечка  почему-то  загово¬
рила  об  осенних  модах,  вспомнила  зачем-то  Находкина  и  Верхо¬
венского.  Имя  Челидзе  даже  не  было  названо.  Но  Чачин  не  на¬
стаивал.  Ужин  предстоял  долгий.
 — 	Вы  женаты?  —  вдруг  спросила  Лялечка.
 — 	Нет,  а  вы?
 — 	Ну,  меня  надо  спрашивать:  замужем  ли  я,  товарищ  ин¬
теллектуал.  Нет,  к  вашему  счастью,  не  замужем.  Можете  де¬
лать  предложение.  Руки  и  сердца,  как  говорили  в  древности.
 — 	У  друзей  я  девушек  не  отбиваю,  —  отпарировал  Чачин.
 — 	Это  у  какого  же  друга?
 — 	У  Челидзе,  например.
 — 	Во-первых,  Жорка  вам  не  друг,  друзей  у  него  вообще  нет,
а  во-вторых,  я  не  собственность.  Да  и  замуж  выходить  пока  не
собираюсь.  Живу  у  родителей.  Они  у  меня  сейчас  в  Иране.  Отец
представитель  «Экспортфильма»,  мать  дает  уроки  музыки  в  со¬
ветской  колонии.  Вот  и  живу  одна  свободно  и  весело.  Относи¬
тельно  весело,  конечно,  никому  отчета  не  нужно  давать.
А  в  квартире  все  должно  блестеть,  ни  пылинки:  отец  иногда
налетает  из  Тегерана,  не  предупредив  телеграммой,  и  очень  сер¬
дится,  если  заметит  следы  вечеринок.  Так  что  в  гости  ко  мне
не  напрашивайтесь  —  это  надо  еще  заслужить.
 — 	Постараюсь,  —  ответил  Чачин,  —  а  то  у  Ягодкина  мне
что-то  не  очень  понравилось.
 — 	Почему?  Обычно  у  него  очень  весело.  Вино,  закуски,  сла¬
дости,  застольная  болтовня  о  том  о  сем  —  ни  о  чем.  Анекдоты,
сплетни,  магнитофон.  Это  вам  не  повезло:  два  марочника  друг
с  другом  поцапались  неизвестно  из-за  чего.  Я  эти  марки  тер¬
петь  не  могу.  Хотя  забыла:  вы  тоже  из  оных.
 120

— 	И  Челидзе  марочник.
 — 	К  сожалению.
 — 	А  где  он  работает?
 — 	Нигде.  Он  свободный  художник,  как  обычно  себя  именует.
Еще,  говорят,  церкви  реставрирует.  Но  работ  его  я  не  видела:
в  мастерскую  к  себе  он  не  зовет.
 — 	У  наших  «свободных  художников»  обычно  с  деньгами  не¬
густо,  а  у  Челидзе  собственная  машина,  —  с  показной  завистью
сказал  Чачин.
 — 	И  притом  «Волга»,  —  подтвердила  Лялечка.  —  Он  купил
ее  у  кого-то  по  случаю.  Потом  отремонтировал  ее  на  станции
технического  обслуживания.  А  сейчас  она  блестит  как  новень¬
кая  и  дает  на  трассе,  когда  гаишников  нет,  по  сто  шестьдесят.
Вообще,  удачливый  человек  Жорка.  Вы  с  ним  дружите  —  не
прогадаете.  А  поссоритесь  —  остерегайтесь.  Я  и  сама  его  бо¬
юсь  иногда,  если  он  не  в  духе.  А  человек  полезный,  уйму  де¬
нег  зарабатывает,  и  не  только  советских.
 — 	Валюта?  —  насторожился  Чачин  и  тотчас  же  пожалел
об  этом.  Но  Лялечка  не  заметила  промаха:
 — 	Бывает.
 — 	Откуда  же  у  него  валюта?
 — 	Откуда?  —  не  без  злорадства  ухмыльнулась  Ляля.  —  Не
от  верблюда,  конечно,  а  от  богатых  родственников  из  Америки.
И  не  у  него,  а  у  Ягодкина.
 — 	За  что  же  такая  милость?
 — 	За  услуги.
 — 	Какие  же  услуги  требуются  врачу-протезисту?
 Ляля  даже  не  думала,  что  это  открытый  допрос.  Она  рас¬
сказывала  охотно,  с  вызовом:  девчонка,  а  вот,  пожалуйста,  —
могу  многое  рассказать.
 — 	Михаил  Федорович  не  только  протезист,  он  еще  и  видный
коллекционер-филателист.  Сие  вам  известно,  конечно.  А  Жора
Челидзе  помогает  ему  пополнять  коллекцию.  Находит  ему  кли¬
ентуру,  то  есть  людей,  уезжающих  за  границу.  Хороший  зубной
техник  всем  нужен  —  и  таким,  как  вы,  и  помоложе  вас,  если
зуб  выбит.  И  тут,  как  говорится,  услуга  за  услугу.  Он  —  золо¬
тую  коронку  или  мостик,  а  ему—  почтовые  марки  из  наиболее
редкостных.  Он  вам  и  адрес  назовет,  где  марку  достать,  и  саму
марку  опишет.  А  у  него  валюты  навалом.
 Чачин  внимательно  слушал,  но  интереса  своего  не  показы¬
вал.  Дожевывал  цыпленка  табака,  лениво  поглядывая  на  свою
собеседницу.  А  Лялечка,  отставив  цыпленка,  уже  не  умолкала.
 — 	С  ним  Жора  меня  и  познакомил,  когда  наш  Дом  моделей
уезжал  на  парижскую  выставку.  «Нужный  человек,  —  сказал
мне  Жора,  —  он  тебе  будет  полезен».  Помню,  я  спросила:
«А  сколько  лет  этому  человеку?»  Жора  сказал.  Я  засмеялась  и
ответила,  что  моим  зубам  без  единой  червоточинки  зубной  тех¬
ник  едва  ли  понадобится.  «Но  у  него  есть  валюта,  —  сказал
Жора,  —  смотри  не  прогадай».  Так  я  и  попала  в  поликлинику
к  Ягодкину.  Он  оказался  не  стариком,  а  просто  пожилым  чело¬
121

веком,  вполне  терпимым,  —  не  для  романов,  конечно,  хотя  пас¬
сия  у  него  красивее  меня  в  десять  раз,  но  для  застольных  встреч
за  ужином  вполне  на  уровне.  Тут-то  он  и  попросил  меня  ока¬
зать  ему  небольшую  услугу.  Он,  мол,  коллекционер  марок  и  об¬
менивается  ими  со  своими  коллегами  за  рубежом.  А  посылать
их  почтой  рискованно:  письма  из  Советского  Союза  в  капита¬
листических  странах  вскрываются,  и  конверт  может  прийти
к  адресату  пустым.  Поэтому  он  и  просит  провезти  с  собой  одну
из  новых  советских  марок,  скажем,  в  кошелечке,  куда  не  будут
заглядывать  никакие  таможенники,  и  послать  ее  письмом  по  та¬
кому-то  адресу.  Кажется,  в  Марсель  какому-то  Жэнэ  или  Жан-
нэ,  не  помню.  За  это  он,  мол,  дает  мне  сто  долларов,  пятьдесят
лично  мне,  а  пятьдесят  на  покупку  для  его  пассии  всякого
бабского  барахла.  Каюсь,  я  согрешила.  И  доллары  провезла,  и
марку  переслала.  Обыкновенная,  кстати,  советская  марочка,  вы¬
пущенная  ко  Дню  космонавтики.  Чистенькая,  новенькая,  без
единой  пометки,  ну  и  переслала  я  ее  по  указанному  адресу.
Пустяк  для  меня,  а  он  полтинник  отвалил.
 Джаз  заиграл  старое  аргентинское  танго,  и  Чачин  без  смуще¬
ния  пригласил  девушку.  Танцевать  он  умел.  Все  шло  чин  чи¬
ном:  Лялечка  раскрылась,  и  можно  было,  перебросившись  сло¬
вами-пустышками,  задать  ей  уже  колючий  вопрос.
 — 	А  почему  вы  все-таки  Лялечка,  а  не  Оля?  —  спросил  Ча¬
чин  мимоходом  для  начала.
 — 	С  детства  прозвали.  Вот  и  осталось.  А  вам  что,  не  нра¬
вится?
 — 	Нет,  почему?  К  вам  идет.  Не  нравится  мне  одно:  и  стодол¬
ларовая  бумажка  Ягодкина,  и  ваши  отношения  с  Челидзе.  Да  и
связь  его  с  Ягодкиным,  честно  говоря,  непонятна.
 — 	Не  думайте,  что  я  продажная,  —  обиделась  Лялечка.  —
Доллары  я  взяла,  почему  не  взять,  если  дают.  Подумаешь,  мар¬
ку  переслала  по  какому-то  адресу  —  тоже  мне  преступление.
А  Жорка  обыкновенный  хахаль,  нежадный  и  неревнивый.
И  что  его  связывает  с  Ягодкиным,  меня  не  интересует.  Ездил
куда-то  недавно,  говорит,  на  какую-то  электростанцию  под
Москвой,  и  помчался  Ягодкину  докладывать.  А  мы  с  Раей  Нем¬
цовой  —  это  пассия  Михаила  Федоровича  —  как  раз  у  него  и
были  в  гостях,  пили  кофе  с  ликером.  Позавчера,  что  ли?  Ну  да,
позавчера.  Жорка  ворвался  небритый,  темный,  как  ночь.  «Ты
бы  хоть  побрился,  Жорка,  —  говорит  ему  Ягодкин,  —  неудобно
ведь  перед  дамами».  А  тот  еще  более  взъерошился  и  бряк:  не
до  бритья,  мол,  теперь,  Михаил  Федорович,  сорвалось  дело  —  не
вышло.  «А  ты  у  него  был?»  —  спрашивает  Ягодкин.  «Конечно,
был.  Он  отказался.  Все,  —  говорит,  —  отрезано!»  Мы  в  недо¬
умении,  сами  понимаете,  молчим,  слушаем.  А  Жора  Ягодкину:
«Убрали  бы  вы  этих  баб,  Михаил  Федорович,  не  до  гостей  нам
сейчас».  Ягодкин  сжал  губы,  посмотрел  на  нас,  подумал,  а  по¬
том  вежливенько  так  сказал:  «Вы  бы  и  вправду  прошли  в  со¬
седнюю  комнату,  магнитофон  включили,  а  нам  с  этим  юным
хамом  надо  поговорить  как  следует».  Ну  мы  и  ушли.  А  потом
122

Ягодкин  объяснил,  что  речь  шла  о  продаже  крупной  суммы
в  долларах  и  что  покупатель  в  последнюю  минуту  отказался.
А  паникует  Жора  напрасно:  ничего  ему  не  грозит,  никаких  дол¬
ларов  нет  и  не  было.  Потом  ко  мне  Жорка  пришел  злющий-пре-
злющий  и  говорит,  что  из-за  Михаила  Федоровича  он  в  такое
болото  залез  —  не  вылезешь.  Ведь  это  он  какому-то  Еремину
валюту  возил,  а  не  Ягодкин.  «Тот,  —  говорит,  —  чист-чисте-
хонек,  от  всего  откажется,  а  мне,  дураку,  отвечать».  —  «За  что
ж  тебе  отвечать,  —  спрашиваю,  —  если  твой  Еремин  долларов
не  взял?»  —  «Так  ведь  это  я  ему  предлагал,  —  кричит,  —  я!
Если  он  заявит  куда  следует,  Ягодкин  вывернется,  а  мне  сидеть
в  лучшем  случае  за  спекуляцию  иностранной  валютой.  Ну,  не
найдут  у  меня  никаких  долларов,  а  пятнышко  на  репутации
останется.  И  вообще,  —  говорит,  —  я  у  нашего  Ягодкина  в  та¬
ком  капкане  сижу,  что  в  пору  хоть  без  ноги,  да  уйти».  —  «Ку¬
да  ж  ты  уйдешь?»  —  спрашиваю.  «А  у  меня  брат,  —  гово¬
рит,  —  в  Тбилиси.  Мигом  в  горную  Сванетию  переправит.  Захо¬
лустье  отчаянное,  но  прожить  можно,  пока  шухер  с  валютой
не  уляжется.  И  самое  страшное,  —  говорит,  —  не  валюта,  а  то,
что  я  ее  Еремину  предлагал».  Я,  честно  говоря,  ничего  не  по¬
няла,  только  Жорку  с  тех  пор  не  видела.  Может,  и  в  самом  деле
на  Кавказ  сбежал.
 Лялечка  залпом  выпила  рюмку  ликера,  отхлебнула  кофе,  и
по  тому,  как  зазвенела  чашка  о  блюдце,  можно  было  судить
о  взволнованности  девушки.  Даже  щеки  у  нее  запали.  Выложи¬
лась,  как  говорится,  до  последних  глубин  души  своей.
 — 	Знаете  что,  Сережа,  —  вдруг  сказала  она,  стирая  потеки
под  глазами,  —  расклеилась  я  что-то.  Пойдемте  отсюда.  Непод¬
ходящее  у  меня  сейчас  настроение.
 Чачин  молча  встал.  Он  понял,  что  узнал  все,  что  можно  было
узнать  от  Лялечки.  Сорвалась  с  обрыва  девочка  и  захлебывает¬
ся.  А  девушка  неплохая.  Видимо,  поняла,  что  связь  с  Челидзе
была  не  просто  временным  увлечением,  а  чем-то  более  серьез¬
ным  и  страшным.
 — 	Только  вы  никому  не  говорите,  Сережа,  о  том,  что  я  вам
сейчас  рассказала.  Не  сдержалась,  крашеная  дура.  —  И,  резко
повернувшись,  пошла  к  выходу.
 Когда  Чачин,  расплатившись  с  официантом,  нашел  ее  в  раз¬
девалке,  он  вспомнил,  что  не  ответил  на  ее  просьбу.  И  даже  об¬
радовался.  Никаких  обещаний  он  ей  не  давал  и  сегодня  же  до¬
ложит  обо  всем  Жирмундскому.
 18
 Итак,  появилась  новая  фигура  —  Еремин.  Надо  его  найти,
и  как  можно  скорее.  А  тут  еще  неожиданный  звонок  Линь-
ковой.
 — 	Рад  вас  слышать,  Елена  Ивановна.  Что-то  случилось?
 — 	Случилось.  Только  что  видела  латыша,  о  котором  вам  то¬
гда  рассказывала.  Он  отпустил  бородку,  но  я  его  все-таки  узнала.
123

Это  тот  самый  Лимас,  или  Лимманис,  как  его  назвал  Ягодкин.
Они  оба  стояли  вместе  у  подъезда  гостиницы  «Националь»  и  вме¬
сте  же  вошли  в  холл,  когда  я  подошла  поближе.  Меня  они  не
видели  —  это  точно.
 — 	Сложи  так,  —  говорю  я  Жирмундскому,  передав  ему  суть
услышанного  от  Линьковой,  —  и  срочный  розыск  Еремина,  и
круглосуточное  наблюдение  за  Ягодкиным.  Нам  теперь  важно
знать  и  учитывать  каждый  его  ход  в  игре.  И  немедленно  пошли
кого-нибудь  в  «Националь».  Пусть  разузнает,  какие  иностранцы
поселились  за  последние  дни  в  этой  гостинице  и  не  было  ли  сре¬
ди  них  худощавого  человека  с  бородкой.  Я  не  очень-то  верю,
что  его  зовут  Лимманисом,  но  выяснить  имя  совершенно  необ¬
ходимо.  Кстати,  учти,  что  генерал  через  пару  дней  возвращается
и  мы  должны  быть  во  всеоружии.  Ведь  речь  идет  уже  не  о  ги¬
потетической  версии,  а  о  цепочке  достоверных  уличающих
фактов.
 — 	Бу  еде,  —  говорит  Жирмундский.
 В  кабинете  его  уже  нет.  А  в  приемной  у  меня  ждет  Шелест.
Проходя  к  себе,  я  уже  заметил  его:  растерянный,  щуплый  юно¬
ша  с  длинными  прямыми  волосами,  в  темном,  видимо  парад¬
ном,  костюме  и  даже  при  галстуке,  что  совсем  излишне  при  та¬
кой  свирепой  жаре.
 Но  прежде  чем  принять  Шелеста,  я  вызываю  по  телефону  Ча¬
чина.
 — 	Сережа,  —  говорю  я  без  предисловий,  —  слушайте  и  за¬
поминайте.  Пора  уже  сообщить  Ягодкину,  что  вы  выезжаете  за
границу,  скажем,  послезавтра  и  что  паспорт  и  виза  у  вас  уже
на  руках.  Поэтому  пусть  он  передаст  вам  то,  что  хотел,  завтра
или  в  крайнем  случае  послезавтра  утром.  Затем  встретитесь
с  ним,  когда  ему  будет  удобно,  лучше  на  улице,  на  остановке
троллейбуса  или  автобуса.  От  приглашения  на  дом  уклонитесь:
времени  у  вас,  мол,  в  обрез.  Если  на  свидании  он  попросит  вас,
допустим,  из  любопытства,  что  ли,  показать  ему  ваш  загранич¬
ный  паспорт,  скажите,  что  при  себе  у  вас  его  нет,  оставили  до¬
ма.  Возможно  или  даже  вероятно,  он  предложит  вас  подвезти,
не  отказывайтесь,  но  только  до  аэропорта.  А  у  начальника
аэропорта,  куда  вы  пройдете  через  служебный  вход,  найдете
Жирмундского.  Ясно?
 Остается  Шелест.
 Он  входит  решительно  и  спокойно  —  видимо,  здравый  смысл
преодолел  его  растерянность,  подсказав  ему,  что  ничего  больше
свидетельских  показаний  в  этих  стенах  от  него  не  потребуют  и,
следовательно,  тревожиться  не  о  чем.  Входит  он  молча,  без  при¬
глашения  садится  в  кресло  у  стола  против  меня  и  ждет.
 Мне  это  нравится.  Можно  быть  официальным  без  излишних
любезностей.
 — 	Шелест  Яков  Ильич?  —  начинаю  я,
 — 	Точно.
 — 	Женаты?
 — 	Холост,
 121

— 	Живете  с  родителями?
 — 	Нет;  Они  мне  выстроили  однокомнатную  квартиру  на  ули¬
це  Руставели.
 — 	Где  работаете?
 — 	По  окончании  Московского  автодорожного  института  остав¬
лен  на  кафедре.
 — 	Год  рождения?
 — 	Тысяча  девятьсот  пятьдесят  второй.
 — 	Есть  личная  автомашина?
 — 	Пока  только  о  ней  мечтаю.  Средства  не  позволяют.  На  став¬
ку  младшего  научного  сотрудника  автомашины  не  приобретешь.
 — 	Можно  приработать.
 — 	Я  и  пытаюсь.  Готов  к  любому  поручению,  не  предусмотрен¬
ному  Уголовным  кодексом.  Не  гожусь  также  для  холуйства,
подхалимажа,  клеветы  и  доносов.
 Мальчик  мне  нравился  все  больше.  Импонировала  лаконич¬
ность  и  четкость  его  ответов,  его  непоказная  самоуверенность  и
убежденность  в  своей  правоте.  Такой  паренек,  подумал  я,  ни
увиливать,  ни  лгать  не  будет.
 — 	Вы  член  Общества  филателистов?  —  спрашиваю  я  опять.
 — 	Давно.
 — 	Нас  интересуют  ваши  отношения  с  одним  из  членов  того  же
общества.  Я  имею  в  виду  Ягодкина  Михаила  Федоровича.
 Шелест  отвечает  сразу  же,  не  обдумывая  ответ:
 — 	Отношения  несложные.  Работодатель  и  работник.  Поруча¬
ющий  и  порученец.  В  общем,  помогаю  ему  пополнять  его  отлич¬
ную,  кстати,  коллекцию.
 — 	Каким  образом?
 — 	Во-первых,  я  сотрудничаю  в  журнале  «Филателия  СССР»  и
все  сведения  о  новых  почтовых  марках  получаю,  так  сказать,
из  первых  рук.  Знаком  я  и  с  рыночной  стоимостью  любой  ред¬
костной  марки.  Кроме  того,  я  одессит,  и  в  Одессе  у  меня  в  Чер¬
номорском  пароходстве  уйма  знакомых.  Есть  среди  них  и  мои
коллеги  по  страсти  к  почтовой  марке.  Вот  я  и  связал  Ягодкина
с  одним  таким  собирателем,  а  именно  с  барменом  теплохода
«Колхида»  Тихвинским,  которого  все  называют  просто  Кир.
У  Ягодкина  связи  с  некоторыми  специализированными  магази¬
нами  за  границей.  Он  хотел  послать  несколько  новых  советских
марок,  в  частности  блок  «Союз»  —  «Аполлон»,  и  обменять  их
в  Марселе  на  марки,  посвященные  Антарктической  Америке  и
дрейфующим  полярным  станциям  США.  Кир  это  сделал,  и  мар¬
ки  я  Михаилу  Федоровичу  привез,  не  бесплатно,  конечно.
 — 	И  без  инцидентов?
 — 	Вы  проницательны,  —  смеется  Шелест.  —  Инцидент  был.
Правда,  не  при  передаче,  а  два  дня  спустя  у  него  дома  на  вече¬
ринке.  Я  захмелел  и  разболтал  по  дурости  о  том,  что  Кир  ходил
в  Марселе  в  марочный  магазин  вместе  с  механиком  теплохода,
и  о  том,  что  он  в  этом  же  магазине  купил  для  себя  кучу  разных
экзотических  марок.  Узнав  об  этом  от  Кира,  я  нашел  механика
и  перекупил  у  него  десяток  марок  из  Нигерии,  Конго,  Камеруна
125

и  Коморских  островов.  Две  из  них  я  уже  здесь,  в  Москве,  сменял
на  чудесную  датскую  марку,  выпущенную  к  двухсотлетию  аме¬
риканской  Декларации  независимости,  номинальная  стоимость
семьдесят  плюс  двадцать  рэ,  ну  и  я  отвалил  за  нее  какую-то  то¬
лику.  Так  вот,  когда  я  рассказал  об  этом,  Ягодкин  буквально
рассвирепел.  Оказывается,  я  обязан  был  показать  ему  все  куп¬
ленные  и  обмененные  в  Марселе  марки,  он  не  претендовал  на
них,  но  обязательно  хотел  их  лицезреть.  Ну,  я  привез  их  ему  на
другой  же  день,  кроме  тех  двух,  обмененных  уже  здесь,
в  Москве.
 — 	Марки  со  штемпелем  или  без?
 — 	Нет,  все  новехонькие.
 — 	Ну  что  ж,  —  говорю  я,  —  будем  считать,  что  о  Ягодкине
пока  достаточно.  А  что  вы  скажете  о  Челидзе?  Он  ваш  друг,  ка¬
жется?
 — 	Друг?  Вы  хотите  сказать:  знакомый.  Другом  Челидзе  мо¬
жет  быть  такой  же  подонок,  как  и  он  сам.
 — 	Интересно.  А  почему?
 — 	Прежде  всего  потому,  что  он  человек  неинтеллигентный  и
нечистый.  Едва  ли  шибко  грамотный.  Когда-то  застрял  в  шестом
классе  десятилетки,  на  том  и  остановился.  Диктанта  ему  не  да¬
вайте:  стыдно  будет  читать.  К  географии  он  относится  как
мадам  Простакова,  только  вместо  извозчиков  гоняет  на  соб¬
ственной  автомашине.  Якобы  коллекционирует  марки,  но  отли¬
чить  Конго  от  Камеруна  не  сумеет.  А  почему  нечистый?  Пото¬
му  что  духовно  нечистоплотный,  готовый  на  любую  подлость,
на  любое  преступление,  если  оно  покажется  ему  безнаказанным.
 — 	Где  же  он  работает?
 — 	Говорит,  что  свободный  художник,  что-то  лепит,  что-то  ма¬
люет.  Церковники  его  иногда  приглашают  —  платят  здорово.
В  мастерской  у  него,  по-моему,  никто  никогда  не  был,  да  и  су¬
ществует  ли  таковая,  мне  неведомо.  А  зарабатывает  он  не  мень¬
ше,  чем  какой-нибудь  завмаг.  Мастер  утилизировать  потребно¬
сти  и  чаяния  современного  мещанина.  Может  достать  любой
импорт:  от  французских  духов  до  американских  джинсов.
И  притом  не  только  шмотки.  Одному  моему  приятелю  он  до¬
стал,  например,  японский  транзисторный  телевизор  «Шарп»,
а  я,  например,  купил  через  него  пишущую  машинку  «Оли¬
ветти».
 — 	А  валютой  не  балуется?
 — 	Не  знаю.  Сертификатами  он,  правда,  расплачивался  как-то.
Но  сертификаты  были  не  его,  а  ягодкинские.  А  вот  тайна  их
союза  для  меня  сокрыта.
 — 	Значит,  союз  все-таки  есть?
 — 	Несомненно.  Откуда,  например,  возникла  Раечка  —  любов¬
ная  страсть  почтенного  Михаила  Федоровича?  Ее  где-то  разыскал
и  подготовил  для  этой  роли  Жора.  Откуда  появилась  Лялеч¬
ка?  Из  того  же  источника.  Оттуда  же  «Волга»,  и  мебельный  ан¬
тиквариат,  и  редкие  марочки.
 — 	А  откуда  валюта  у  Ягодкина?
 126

— 	Врать  не  хочу.  Не  знаю.  Но  слыхал,  что  где-то  за  рубежом
у  него  есть  родня,  которая  ему  иногда  что-то  подбрасывает.  Вот
и  нужен  Челидзе,  чтобы  денежки  где-то  пристраивать.  Стран¬
ный  он  человек,  товарищ  полковник,  порой  даже  и  не  поймешь,
что  и  зачем  ему  нужно.  На  днях  приходит  ко  мне  и  просит:
напиши  мне  сценку  какой-нибудь  научной  конференции  при  ис¬
пытании,  скажем,  какого-то  прибора.  Нужно,  мол,  для  одного
розыгрыша.  Он  знает,  что  я  научную  фантастику  люблю  и  фи¬
зику  знаю:  все-таки  специальный  институт  окончил.  Напиши
сценку  как  бы  для  радиопередачи:  ничего  не  видно,  а  все  слыш¬
но.  А  я,  мол,  на  магнитную  пленку  перепишу.  Подробности  объ¬
яснения  за  мной,  а  гонорар  полсотни.  Ну  какой  же  дурак  от¬
кажется?  Я  и  написал.  Кратенький  диалог  на  испытании  при¬
бора  для  определения  состояния  вещества  в  магнитном  поле.
Прочитал.  Жора  сказал:  «Блеск»,  выложил  полета  и  умчался.
Ну  зачем  ему  понадобилась  эта  псевдонаучная  размазня?  Голо¬
ву  сломаешь  —  не  разгадать.
 — 	А  это,  —  говорю  я,  —  мы  у  самого  Челидзе  спросим.
 И  в  этот  же  момент  в  кабинет  буквально  врывается  Жирмунд¬
ский.  Увидев  Шелеста,  замедляет  шаги  и  рапортует:
 — 	Есть  важное  сообщение,  товарищ  полковник.  Может  быть,
отложите  пока  ваш  разговор?
 — 	А  мы  уже  кончили.  Давайте  ваш  пропуск,  Яков  Ильич.
Только  знаете...
 — 	Все  знаю,  товарищ  полковник,  —  говорит  Шелест.
 И  когда  он  уходит,  Жирмундский,  не  садясь,  продолжает:
 — 	Я  разыскал  Еремина.
 — 	Где  он?
 — 	Убит.  Сбит  машиной.  Вот  рапорт  инспектора  ГАИ.  Читай.
 И  я  прочел.
 — 	«Я,  инспектор  Кунцевского  ГАИ,  старший  лейтенант  Горе¬
лов  И.  М.,  20  августа  в  12  часов  35  минут  находился  на  съезде
Минского  шоссе  у  гостиницы  «Мотель».  В  12  часов  40  минут
автомобиль  ГАЗ-24  «Волга»  с  забрызганным  грязью  номером
сбил  пешехода,  стоявшего  у  обочины  на  проезжей  части.  Убе¬
дившись,  что  к  пострадавшему  уже  сбежались  люди  и  первая
помощь  будет  ему  оказана,  я  начал  преследование  автомашины,
которая,  сбив  человека,  не  остановилась.  Включив  сирену,
я  преследовал  ее,  шедшую  со  скоростью  160  км  в  час,  до
21-го  км,  где  у  поворота  от  населенного  пункта  Переделкино
водитель  ее,  не  успев  затормозить,  врезался  в  самосвал
МАЗ-205  с  гос.  номером  ЮБА  32-17.  При  столкновении  наруши¬
теля  отбросило  в  сторону.  Машина  его  загорелась,  и  водитель
погиб.  При  осмотре  тела  были  обнаружены  документы  —  пас¬
порт  серия  ХСА  №  522423,  выданный  75-м  о/м  г.  Москвы
30  марта  1968  г.,  и  водительские  права  серия  ААА  №  324672
на  имя  Родионова  Филиппа  Никитича,  механика  станции  техни¬
ческого  обслуживания  производственного  объединения  Мосавто-
техобслуживание  №  12  на  Хорошевском  шоссе».
 — 	Что  скажешь,  Николай  Петрович?  —  спрашивает  Жир-
127

мундский.  —  Конечно,  жаль  человека,  но  еще  более  жаль  сви¬
детеля,  показаний  которого  было  бы  достаточно,  чтобы  сразу  же
посадить  Ягодкина  на  скамью  подсудимых.  А  в  угрозыске  мне
сказали,  что  у  Родионова,  кроме  документов,  нашли  еще  пять¬
сот  рублей  сотенными  купюрами.  Цена  убийства,  так,  что  ли?
 Я  молчу.  Сказать,  что  я  удивлен,  не  могу.  Я  потрясен.  Выбит
из  седла,  как  жокей  на  финише.  Два  возможных  свидетеля  вы¬
пали  из  следственного  процесса.
 — 	Послезавтра  возвращается  генерал,  —  мельком  вспоми¬
нает  Жирмундский,  —  ас  чем  мы  к  нему  придем?  С  Лялечкой
и  Шелестом?  Маловато.  Правда,  отыскался  латыш.  Он  действи¬
тельно  живет  в  «Национале».  Только  он  не  латыш  и  не  Лимма-
нис,  а  Отто  Бауэр  из  Вены.  Представитель  торговой  фирмы  «Те¬
лекс».  Судя  по  внешности,  в  точности  соответствует  описанию
Линьковой.  Но  вполне  вероятно,  что  будет  отрицать  знакомство
с  Ягодкиным.  Тем  более  что  Ягодкин  за  эти  дни  в  «Национале»
не  появлялся.
 — 	У  нас  есть  еще  Немцова  и  Чачин,  —  говорю  я.
 19
 Чачин  звонит  мне  домой  в  половине  десятого:
 — 	Я  уже  звонил  вам,  Николай  Петрович,  но  телефон  не  от¬
вечал.  В  управлении  вас  тоже  не  было.  Рейс  во  Франкфурт-на-
Майне  в  десять  сорок.  Как  вы  и  предполагали,  Ягодкин  напро¬
сился  меня  отвезти  в  аэропорт.  О  паспорте  не  спрашивал.  Про¬
водит  он  меня  только  до  Шереметьевского  аэропорта.  Я  настоял,
даже  сказал  вспыльчиво:  я,  мол,  не  маленький,  меня  даже  роди¬
тели  не  провожают,  а  если  он  мне  в  чем-то  не  доверяет,  то  мо¬
жет  свои  марки  забрать:  они  у  меня  в  бумажнике.  Он  пожурил
меня  за  мальчишескую  вспыльчивость  и,  по-моему,  очень  не¬
охотно  согласился.  Поэтому  полагаю,  что  он  будет  незаметно
за  мной  наблюдать  во  время  посадки.  А  я,  как  мы  условились,
постараюсь  скрыться  в  толпе  и  служебным  входом  пройти  в  ка¬
бинет  начальника  аэропорта.  Я  уже  договорился  с  товарищем
майором,  что  он  будет  меня  ждать  за  десять  минут  до  посадки.
Там  же  я  и  передам  ему  марки.  Товарищ  майор  сказал,  что  от¬
везет  меня  домой  прямо  от  служебного  входа,  а  завтра  я  могу
уже  возвращаться  в  свой  отдел.
 — 	Вношу  поправку,  Сережа,  —  говорю  я.  —  Завтра  вы  це¬
лый  день  посидите  дома.  Никуда  не  выходите,  двери  не  откры¬
вайте,  к  телефону  не  подходите.  А  на  все  справки  о  вас  лично
и  по  телефону  пусть  ваши  родители  отвечают,  что  вы  уехали
за  границу.  Вот  так.  Ну  а  завтра  доложите  своему  начальству,
что  выполнили  наше  задание  и  откомандированы  к  себе  в  отдел.
 Жду  Жирмундского.  По  моим  расчетам,  если  отправка  само¬
лета  не  задержится,  он  будет  у  меня  в  первом  часу.  Жду,  поку¬
риваю,  читать  не  хочется,  и  я  мысленно  подвожу  итоги  сде¬
ланного.  Если  добытая  таким  образом  марка  окажется  шифров¬
кой,  это  можно  будет  установить  только  завтра  в  экспертизе,  и
 128

с  докладом  генералу  все  будет  в  порядке.  В  нем  остается  толь¬
ко  один  пробел  —  Немцова.  Но  и  его  мы  завтра  заполним.
 В  десять  минут  первого  прибывает  Жирмундский.  Никаких
объяснений  не  требуется:  они  у  него  на  лице,  как  некий  вид
лучезарности.  Молча  он  протягивает  мне  марки.  Их  две:  «Апол¬
лон»  —  «Союз»,  новехонькие,  с  бесцветной  клеевой  поверхностью
на  обороте.  Так  же  ни  о  чем  не  спрашивая,  возвращаю  марки
майору,  добавляя  только:
 — 	Утром  сразу  же  отдай  Красовской.  Пусть  снимет  клей.
И  если  это  шифровка,  тотчас  же  шифровальщикам.  Пусть  пото¬
ропятся.  Не  думаю,  чтобы  шифр  оказался  таким  уж  сложным.
Расшифруют  и  без  источника.
 У  Красовской  уже  все  готово.  Клей  смыт,  и  в  лупу  на  обо¬
ротной  стороне  каждой  марки  отчетливо  видны  миниатюрные
цифры  —  почти  прилегающие  друг  к  другу  пятизначные  число¬
вые  ряды.  Как  я  и  предполагал:  шифровка.  Немедленно  пере¬
даю  ее  шифровальщикам.
 Генерал  будет  после  трех  часов  дня,  а  до  этого  мы  успеем
побывать  у  Немцовой.  На  работе  ее  сегодня  нет:  Жирмундский
узнает  об  этом  по  телефону.  Решаем  не  вызывать  ее  в  комитет,
а  нагрянуть  к  ней  на  квартиру.  •  Утром  она  наверняка  дома.
 Так  мы  и  делаем.
 И  тут  нас  встречает  полнейшая  неожиданность.
 Мы  только  успеваем  представиться,  как  Немцова  говорит:
 — 	Проходите,  товарищи,  или  граждане,  как  мне,  наверное,
нужно  вас  называть.  Я  вас  давно  уже  поджидаю.  И  то,  за  чем
вы  приехали,  вас  тоже  ждет  —  вон  там,  на  столе;
 На  круглом  полированном  столике  посреди  комнаты  лежит
плоская  миниатюрная  кассета  с  магнитной  пленкой.
 Я  еще  недоумеваю,  но  Жирмундский  сразу  находится:
 — 	А  давайте-ка  мы  присядем  к  столу,  если  позволите.  И  сами
садитесь.  И  рассказывайте  обо  всем  с  самого  начала.
 — 	Со  знакомства  с  Ягодкиным?
 — 	Зачем?  Сначала  о  себе,  о  своей  работе.
 Я  гляжу  на  Немцову  и  не  вижу  никаких  следов  беспокойства
на  ее  строгом,  красивом,  не  приукрашенном  косметикой  лице.
 — 	Зовут  меня  Немцова  Раиса  Григорьевна.  Мне  двадцать
шесть  лет.  Работаю  в  институте  секретарем  директора.  Никаких
секретных  материалов  у  меня  на  работе  нет,  или,  вернее,  они
через  меня  не  проходят.  Для  этого  есть  другие  люди  и  другие
виды  хранения.
 — 	И  Ягодкина  это  устраивало?  —  спрашиваю  я,  словно  упо¬
минание  Ягодкина  в  нашем  разговоре  само  собой  разумеется.
 И  Немцова  не  удивляется,  сразу  отвечает:
 — 	Нет,  конечно.  Он  очень  настаивал,  чтобы  меня  допустили
в  круг  этих  людей.
 — 	Перед  кем  настаивал?
 — 	Передо  мной,  ясно.  Ни  с  кем  в  институте  он  не  был  связан.
 — 	И  что  же  вы  ему  ответили?
 — 	То,  что  я  не  физик,  а  у  нас  все  сотрудники  или  доктора,
 9 	Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6
 129

или  кандидаты  наук.  У  директора  даже  стенографистки  со
специальным  образованием.  А  у  меня  и  высшего  нет:  с  третьего
курса  пединститута  ушла  —  замуж  вышла.  Когда  же  муж
умер  —  он  тоже  в  этом  институте  работал,  —  меня  Анастас
Павлович  взял  к  себе  личным  секретарем.  И  никакой  соучаст¬
ницей  Ягодкина  я  не  стала  вот  до  этой  штуки.  —  Она  небреж¬
ным  жестом  указывает  на  катушку  с  магнитной  пленкой.
 И  опять  мы  не  спрашиваем,  что  это  такое,  ждем,  что  расска¬
жет  сама,  а  она  говорит,  говорит,  говорит,  словно  хочет  сразу
выложить  все,  что  скопилось  в  душе,  о  чем  она  думала  и  пе¬
редумала.
 — 	Меня  привлекла  в  Ягодкине  не  только  его  трогательная
заботливость  и  даже  не  чисто  мужской  интерес  ко  мне  как
к  женщине,  хотя  в  доме  у  него  я  чувствовала  себя  неуютно  ря¬
дом  с  ухоженной  и  красивой,  но  почему-то  завидующей  мне  Ля¬
лечкой.  Привлекло  меня  в  Ягодкине  его  внимание  к  моей  ра¬
боте,  даже  к  самым  скучным  в  ней  мелочам.  Ну  какой  мужчи¬
на  будет  интересоваться  тем,  как  проходит  мой  служебный  день
в  институте,  кто  заходит  к  директору,  кто  даже  просто  прохо¬
дит  мимо  меня.  И  я  рассказывала  и  радовалась,  что  есть
у  близкого  мне  человека  не  только  интерес  к  моей  внешности
или  к  одежде,  хотя  одевалась  я  всегда  очень  скромно,  а  инте¬
рес  к  мелочам  моей  жизни,  о  которой-то  и  рассказывать  было
некому.  А  Ягодкин  все  расспрашивал,  и  всем  интересовался,  и
очень  хотел,  чтобы  на  работе  меня  оценили  и  допустили  в  свой
ученый  круг.  Он  даже  книгу  мне  подарил  —  вон  лежит  так  и
не  раскрытая.  «Физика  высоких  энергий».  Я  в  ней  ни  строчки
понять  не  могу.  Да  Ягодкин  и  сам  не  стал  читать,  не  моя,  гово¬
рит,  специальность.  Вот,  мол,  прочтешь  и  будешь  с  ними  на  рав¬
ной  ноге.  «Ну  хоть  по  страничке  в  день  читай,  что  совсем  не¬
понятно,  пропустишь,  но  картина-то  всей  вашей  работы  тебе  бу¬
дет  яснее,  и  с  людьми  легче  сходиться  будешь».  Что  и  говорить,
приятно  было  мне  такое  внимание,  такое  участие  в  моей  личной
жизни,  только  книжка  эта  не  для  меня  писана.  Но  вот  однажды
случился  у  нас  такой  разговор...
 Она  задумывается,  приглаживая  рукой  свои  светлые,  чуть
вьющиеся  волосы,  и  я  смотрю  на  ее  тонкие  и  длинные  пальцы
и  думаю:  этим  бы  пальцам  с  тончайшими  механизмами  рабо¬
тать,  а  не  пропуска  подписывать  и  телефонную  трубку  подни¬
мать,  соединяя  директора  с  городом.  А  ведь  Ягодкин  знал  фон
той  среды,  в  которую  стремился  проникнуть,  знал,  кто  есть  кто
в  этой  среде,  и  мечтал  только  о  том,  чтобы  покорная  ему  Раеч¬
ка  сумела  бы  стать  необходимым  каналом  связи.
 — 	Любопытный  разговор,  —  продолжает  она  задумчиво.  —
Спросил  он  меня  как-то,  хорошо  ли  работают  наши  телефоны,
не  вызываем  ли  мы  иногда  телефонных  мастеров  для  починки?
Я  ответила,  что  подобных  случаев  не  помню.  «А  пропустили  бы
к  вам  такого  мастера,  если  бы  это  понадобилось?»  —  «Конеч¬
но,  пропустили  бы».  А  он  как-то,  не  смотря  мне  в  глаза,  гово¬
рит:  не  могла  бы  я  устроить  такой  пропуск  Челидзе  под  видом
130

телефонного  мастера?  «А  зачем?  —  опрашиваю.  —  Ведь  обман
это,  и  Челидзе  не  к  чему  глазеть  на  то,  что  его  не  касается».  —
«Ну  какой  же  это  обман,  —  говорит  он.  —  Пустяк,  придет  че¬
ловек  и  уйдет».  Кстати,  в  телефонах  Жорка  разбирается  не  хуже
профессионала.  Отвернет  гайку,  заглянет  внутрь  аппарата  и
уйдет.  «Не  спорь,  девочка,  слушай  старших  и  запоминай.  Че¬
лидзе  должен  сам  взглянуть  на  окружающую  тебя  обстановку.
Он  и  придет  к  тебе  завтра  в  половине  третьего,  а  ты  ему  про¬
пуск  закажешь.  Ничего  плохого  не  будет,  это  я  тебе  обещаю».
Ну,  я  и  уступила,  и  Анастаса  Павловича  обманула,  и  пропуск
Челидзе  заказала,  и  его  в  кабинет  пустила.  Только  он  что-то  бы¬
стро  оттуда  вышел,  даже  не  бледный,  а  серый  какой-то,  и,  ухо¬
дя,  шепнул:  «Будь  завтра  вечером  дома,  приду.  И  Ягодкину  ни
полслова».
 Мы  с  Жирмундским  слушаем  не  перебивая.  Картина  выписы¬
вается  действительно  интересная.  Что  Челидзе  собирался  сде¬
лать  с  телефоном  в  кабинете  директора,  нам  понятно,  но  мы
ждем  подробностей  и  не  сомневаемся,  что  они  будут  не  просто
интересны  —  сенсационны!
 А  она  продолжает  так  же  спокойно:  видимо,  уже  все  проду¬
мала  и  решила:
 —  Челидзе  действительно  пришел  через  день  вечером  и  при¬
нес  эту  кассету  с  пленкой.  И  то,  что  он  сказал  при  том,  было
страшно.  Оказывается,  он  должен  был  вмонтировать  в  телефон¬
ный  аппарат  Анастаса  Павловича  какое-то  записывающее  устрой¬
ство,  включалось  оно,  когда  я  поднимала  трубку  у  себя  на
столе.  Ягодкин  предупредил  меня  об  этом:  сними,  мол,  трубку,
как  только  все  соберутся  в  кабинете,  подержи  минуту,  не  боль¬
ше,  и  клади  на  рычаг.  Вот  и  все.  Но  Челидзе  сказал,  что  ничего
он  не  вмонтировал,  не  сумел  при  посторонних:  кто-то  стоял  под¬
ле  него  и  смотрел,  что  он  делает.  Ну  и  струсил,  говорит,  открыл
аппарат  и  закрыл,  объяснил,  что  все,  мол,  в  порядке,  и  ушел.
«А  тебе  говорю,  что  с  меня  хватит!  А  не  то  десятку  заработаешь
в  колонии  с  усиленным  режимом.  Вот  тебе  кассета,  я  ее  сам
сработал  на  совесть:  такой  физик,  как  Ягодкин,  охмуреет.
А  ты,  —  говорит,  —  скажешь  Ягодкину,  что  из  аппарата  я  ее
вынул,  когда  ты  меня  на  другой  день  снова  вызвала  и  в  кабинет
пустила».  И  об  этом  вторичном  визите  Челидзе  в  институт
у  нас  с  Ягодкиным  тоже  было  условлено.  Да  еще  Жорка  скри¬
вился  и  добавил:  «Отдашь  кассету  Ягодкину  —  тебе  хоть  пере¬
дышка  будет,  пока  совсем  не  завербовал.  Могу,  —  говорит,  —
и  другой  совет  дать:  если  жизнь  дорога,  сразу  с  кассетой  к  че¬
кистам  иди,  срок  меньший  дадут,  а  то  ведь  у  Ягодкина  и  до
вышки  прямая  дорога.  Ведь  он  сам  подневольный,  а  хозяева  его
за  границей  в  какой-нибудь  «Свободной  Европе».  Оттуда  и  при¬
казы  шлют,  а  он  нас  завербовывает.  Я-то  лично  смываюсь,  в  ко¬
лонию  неохота,  а  жить  можно  везде,  если  умеешь.  Здесь  же  ха¬
на  всем,  помяни  мое  слово.  И  за  Ягодкиным  следят,  он  уже  сам
это  чует  —  только  смыться  ему  некуда,  и  возьмут  всех  нас,  го¬
лубчиков,  за  шиворот,  если  дураками  будем.  А  я  не  дурак  и
9*
 131

в  такую  дыру  залезу,  что  никому  даже  присниться  не  может».
С  этими  словами  он  и  ушел.  Вот  и  жду,  кто  придет  раньше  —
вы  или  Ягодкин.  Слава  богу,  что  пришли  вы.  Ну  и  забирайте,
а  вот  и  кассета.  В  общем,  все.
 — 	Нет,  не  все,  Раиса  Григорьевна,  —  подытоживает  Жир¬
мундский.  —  О  сроках  пока  говорить  не  будем  —  все  у  нас  впе¬
реди.  И  забирать  вас  не  будем,  а  кассету  возьмем.  Только  где  же
записывающее  устройство?
 — 	А  он  его  в  Москву-реку  выбросил.  Крохотный  такой  аппа¬
ратик,  заграничный.  Я-то  его  не  видела,  Челидзе  рассказал.
«Не  хочу,  —  говорит,  —  чтобы  эта  гадость  мне  жизнь  сократи¬
ла,  а  то  Ягодкин  сам  ее  сократит  с  помощью  своего  Фильки».
Ну  а  мне  что  Ягодкину  сказать?  Я  ведь  не  актриса,  сыграть  не
сумею.
 — 	Небольшую  рольку  все-таки  придется  сыграть,  Раиса  Гри¬
горьевна,  —  говорю  я,  постукивая  пальцами  по  миниатюрной
кассете.  —  Скажитесь  больной,  расстроенной,  допустим,  выгово¬
ром  начальства  за  то,  что  пускаете  в  кабинет  посторонних.  Сло¬
вом,  придумайте,  это  не  так  уж  трудно.  А  на  вопрос  о  кассете
удивитесь,  скажите,  что  Челидзе  не  заходил,  в  институте  вторич¬
но  не  был  и  никакой  кассеты  с  пленкой  вам  не  передавал.  Пусть
Ягодкин  поволнуется  и  сам  поедет  Челидзе  разыскивать.
 — 	А  если  найдет?
 — 	Тогда  и  мы  его  у  вас  найдем.  Ведь  от  Челидзе  он  опять
к  вам  приедет.  В  общем,  мы  вам  позвоним  сегодня  же.
 20
 В  комитете  секретарь  сообщает  нам,  что  генерал  уже  вернул¬
ся,  находится  у  себя  и  ждет  нас  с  докладом.  Его  перебивает  те¬
лефонный  звонок.
 — 	Александров  звонит,  Николай  Петрович.  Передаю  трубку.
 Я  слышу  в  трубке  какое-то  неясное  бормотание.
 — 	Что  с  вами,  товарищ  лейтенант?  Вы  больны?
 Александров  —  это  сотрудник,  которому  поручено  наблюде¬
ние  за  Челидзе.  Он  явно  чем-то  напуган.
 — 	Неувязочка  вышла,  товарищ  полковник.  Виноват.  Исчез
Челидзе.
 — 	Как  исчез?
 — 	Он  прибыл  домой  в  двадцать  два  сорок  пять.  Я  засек  вре¬
мя.  Прибыл  на  своей  «Волге».  Машину  оставил  во  дворе.  Вошел
в  подъезд.  Это  с  улицы.  Живет  он  в  однокомнатной  квартире  на
четвертом  этаже.  Сразу  же  осветились  оба  окна  —  и  на  кухне  и
в  комнате.  Примерно  через  час  —  время  я  не  засек  —  та  же
«Волга»  выехала  со  двора  и  с  большой  скоростью  помчалась
по  улице.  Из  подъезда  никто  не  выходил,  и  свет  в  окнах  квар¬
тиры  Челидзе  продолжал  гореть.  Думаю,  если  машину  угнали,
рискну  подняться  и  позвонить.  Никто  не  открыл  дверь.  Позво¬
нил  еще  раз.  Тогда  я  толкнул  дверь,  а  она  открыта.
 И  квартира  пуста.  Платяной  шкаф  настежь,  ящик  с  рубашка¬
ми  выдвинут,  часть  носильных  вещей  отсутствует,  ящики  пись¬
132

менного  стола  тоже  открыты  —  при  поверхностном  осмотре  ни
документов,  ни  денег  не  обнаружено.
 — 	Как  же  он  мог  бежать  с  четвертого  этажа,  если  он,  как
вы  утверждаете,  не  выходил  из  подъезда?
 — 	Окна  комнаты  были  закрыты,  но  открыто  окно  на  лест¬
ничной  клетке.  А  рядом  по  стене  дома  проходит  пожарная  лест¬
ница.  Правда,  она  обрезана  на  высоте  трех  метров  от  земли,  но
спрыгнуть  оттуда  нетрудно.
 — 	Вы  будете  строго  наказаны,  Александров,  за  то,  что  упу¬
стили  Челидзе,  —  с  трудом  сдерживаюсь,  чтобы  не  накричать
на  незадачливого  сотрудника.
 Жирмундский  криво  улыбается.  Он  все  уже  понял.
 — 	Перехитрил  нас  Георгий  Юстинович.
 — 	Немедленно  объявите  розыск  Челидзе.
 — 	Он  мог  удрать  и  с  фальшивым  паспортом.
 — 	У  нас  есть  его  фотокарточка.  Размножьте  и  разошлите.
Мы  не  имеем  права  его  упустить.  Даже  стыдно  к  генералу  идти.
 К  генералу  действительно  идти  стыдно.  Мы  много  сделали,  но
и  многое  проглядели.  А  генерал  все  помнит.  И  то,  что  кажется
нам  бесспорным,  может  вызвать  не  один  и  не  два  коварных
вопроса.
 — 	Да  еще  шифровальщики  копаются,  —  вздыхаю  я.
 — 	Текст  уже  расшифрован,  —  подсказывает  Жирмундский.
 По-видимому,  цифровые  комбинации  не  вызвали  у  них  боль¬
ших  затруднений.  Опыт  шифровки,  отличное  знание  лексики  и
семантики  языка,  привычный  подбор  наиболее  часто  встречаю¬
щихся  в  языке  букв,  умение  подбирать  концы  слов  к  их  началам,
а  начала  к  концам  создали  в  результате  почти  телеграфный,
без  предлогов  и  знаков  препинания,  но,  думаю,  точный  опус.
 «ИНЖЕНЕР  ОТКАЗАЛСЯ  ПРИШЛОСЬ  УСТРАНИТЬ  ИНСТИ¬
ТУТЕ  УЖЕ  ЕСТЬ  СВЯЗНОЙ  ПОДГОТОВЛЯЕТСЯ  ЗАПИСЬ  ИС¬
ПЫТАНИЯ  ПРИБОРА  СОСТОЯНИЯ  ВЕЩЕСТВА  МАГНИТНОМ
ПОЛЕ  ПЛЕНКУ  ПЕРЕДАМ  ОТТО  НЕОЖИДАННО  ОБНАРУЖИЛ
МНОГОКРАТНУЮ  СЛЕЖКУ  ЕСЛИ  ПРОВАЛ  ОТТО  СОГЛАСЕН
ВАРИАНТ  ЗЕТ  ХАРОН»
 — 	Все  понятно,  —  говорю  я.  —  Кроме  одного.
 — 	Вариант  зет.
 — 	Именно.
 — 	А  может  быть,  вариант  Челидзе?
 — 	Теоретически  возможно,  тем  более  что  Отто  согласен.  Но¬
вый  паспорт,  новая  личность.  Какая-нибудь  глухомань.  Зубные
техники  везде  нужны.  Только  практически  трудно  осуществимо.
Не  так  оборотист,  как  Челидзе,  и  не  так  прыток.
 — 	Все  равно  у  нас  козырь  для  генерала.  Даже  не  просто  ко¬
зырь,  а  козырной  туз.  —  Жирмундского  всегда  заносит  на  пово¬
ротах.
 Меня  тоже  заносит.
 — 	Два  туза.  Шифровка  и  пленка.
 По  предложению  генерала  я  опускаю  хорошо  ему  известную
133

предысторию  дела  и  начинаю  с  того,  что  уже  было  с  ним  об¬
условлено,  —  с  поисков  «дружка-фронтовичка»,  загнанного
Ягодкиным  в  исправительную  колонию.  Рассказываю  о  том,  как
нашел  его  с  помощью  МВД,  и  о  трехдневном  пребывании  Ягод¬
кина  в  плену  у  гитлеровцев,  откуда,  как  известно,  доброволь¬
но  не  отпускали.  Кладу  на  стол  и  заявление  Клюева,  собствен¬
норучно  им  написанное,  Генерал  читает.  Долго,  внимательно.
 — 	Любопытный  документ,  хотя  и  скомпрометированный.
Ягодкин  отвергнет  его  как  месть  за  донос.
 — 	Донос  как  анонимка  в  суде  не  рассматривался.  Клюев
признался  сам,  считая,  что  в  уголовном  розыске  до  всего  доко¬
пались.  О  Ягодкине  отзывался  с  уважением  и  благодарностью,
до  последних  минут  нашего  разговора  не  раскрывался.
 — 	Но  ты  же  сказал  ему  о  доносе.
 — 	Я  показал  ему  анонимку,  и  он  все  понял.
 Я  говорю  решительно,  убежденно,  не  взвинчиваясь.  Я  был
следователем  на  допросе  Клюева.  А  следователь  всегда  знает,
когда  человек  лжет.  Следователь  —  это  психолог,  хирург,  вскры¬
вающий  скальпелем  мысли  тайное  тайных  —  душу  человече¬
скую.  Я  знал,  что  Клюев  говорил  правду.
 — 	Вы  забыли  о  человеческой  совести,  товарищ  генерал.  Даже
разбойничья  совесть  не  молчит,  когда  ее  оскорбляют.  Клюев  не
мстил,  говорила  оскорбленная  совесть.
 Генерал  улыбается.  Он  меня  понял.
 — 	Обычно  победителей  не  судят,  Соболев.  Ты  прав.  Про¬
должай.
 И  я  продолжаю.  О  поликлинике,  о  филателистах,  о  том,  поче¬
му  мы  не  допрашивали  Челидзе  и  Родионова,  о  самых  обыкно¬
венных  советских  марках,  путешествующих  в  складках  чужих
бумажников,  об  удаче  Сережи  Чачина.
 Чачинский  маскарад  веселит  генерала.
 — 	В  замшевой  куртке,  говоришь?  И  в  голубых  штанах?
И  волосы  до  плеч?
 — 	Ну,  не  до  плеч,  конечно.  Но  стричься  я  ему  запретил  и  усы
заставил  отращивать.  Стиляга  по  всем  статьям.
 — 	Хотел  бы  я  посмотреть  на  этого  красавчика.
 — 	Могу  предъявить  его  в  наличии.  Он  в  отделе  у  Маркова.
 — 	Его  не  предъявлять,  а  награждать  нужно.  Награж-дать!
Ясно?  И  не  ждите  для  этого  торжественных  дней.
 — 	Будет  сделано,  товарищ  генерал.
 Так  мы  доходим  до  зашифрованной  марки.  Генерал  читает  и
перечитывает  полученный  от  шифровальщиков  текст.
 — 	Что  значит  «пришлось  устранить»?  —  спрашивает  он.  Го¬
лос  его  заморожен  до  предела.
 Скрепя  сердце  собираюсь  ответить,  но  меня  перебивает  Жир¬
мундский:
 — 	Разрешите  доложить,  товарищ  генерал.
 И  рассказывает  все  о  Еремине  и  о  его  гибели  на  Минском
шоссе.
 — 	Потеряли  свидетеля?  —  кричит  генерал.  —  Человека  вы
134

потеряли,  майор.  А  человеческая  жизнь  дороже  любых  свиде¬
тельских  показаний.  И  ведь  это  ваш  промах,  полковник.  И  не
промах,  а  вина.  Ви-на!
 — 	Мы  его  не  сразу  нашли.  Исходные  данные  невелики...
 — 	Исходные  данные...  О  человеке  разговор,  а  вы:  исходные
данные...  Прозевали  маневр  врага.  Надо  было  искать  Еремина,
а  за  остальными  поглядывать.
 Генерал  прав.  Чекист  на  операции  должен  предвидеть  все.
Ведь  мы  имеем  дело  не  с  трусливым  человечком,  испугавшимся
в  плену  пытки  и  со  страху  предавшим  Родину,  а  с  коварным  и
злобным  хищником,  готовым  продать  Родину  трижды,  если  ему
трижды  заплатят.  Сейчас  он  загнанный  на  охоте  волк,  не  пожа¬
левший  ни  одной  человеческой  жизни,  если  можно  спасти  свою
драгоценную.  Хозяева  его  щедры  и  беспринципны,  так  он  и  сде¬
лает  все,  что  от  него  потребуют.  Мне  даже  думается,  что  он  не
жалеет  о  содеянном  там,  на  фронте,  во  время  отступления  из
Минска.  Чем  он  лучше  Фильки  Родионова?  Тот  убивает  за  пять¬
сот  рублей,  этому  платят  тысячи.  Перспективный  агент,  ухитрив¬
шийся  прожить  безнаказанно  более  тридцати  лет  в  шкуре  без¬
обидного  врача-протезиста.  Ты  выследил  волка,  Соболев,  и  ты
его  поймаешь,  но  ты  не  имеешь  права  на  ошибку  и  заслужива¬
ешь  бесспорного  за  нее  наказания.
 — 	О  наказаниях  будем  говорить  потом,  —  словно  откликается
на  мою  мысль  генерал.  —  И  не  здесь.  Продолжайте  доклад,  пол¬
ковник.  Что  значит  «вариант  зет»?
 — 	Мы  еще  этого  не  выяснили,  товарищ  генерал.
 — 	А  «связной  в  институте»  и  «магнитная  запись  испытания
прибора»?
 —  Разрешите  воспользоваться  вашим  магнитофоном.  Это  та
самая  запись,  которую  Челидзе  привез  Немцовой.
 Генерал  согласно  кивает.  Я  вкладываю  в  магнитофон  катушку
с  магнитной  пленкой  и  включаю  запись.  Слышен  шум  голосов,
кто-то  заканчивает  фразу,  ему  отвечает  другой,  тут  же  присо¬
единяется  третий.  Сколько  человек  беседуют,  сказать  трудно.  Го¬
лоса  повторяются,  иногда  с  промежутками,  иногда  сразу,  один
за  другим:
 «...обычная  вакуумная  камера,  стекло  и  металл.
 ...смысл  эксперимента  в  том,  что  с  помощью  направленного
взрыва  сжимается  пространство,  в  котором  локализовано  маг¬
нитное  поле.
 ...ясно,  конечно:  взрыв  сжимает  контур  связанного  с  ним  поля.
 ...значит,  импульсный  разгон?
 ...в  общ  ем-то,  испытание  в  производственных  условиях  произ¬
водится  при  более  высоких  температурах.
 ...а  что  получится?
 ...выход  в  интервал  больших  полей  может  дать  качественный
скачок  в  состоянии  вещества.
 ...сколько  эрстед?
 ...подождите,  когда  магнитное  поле  достигнет  расчетного  зна¬
чения.
 135

...а  в  результате?
 ...полупроводники  становятся  металлами,  а  металлы  —  полу-
пров  одниками  ».
 Голоса  потише,  почти  шепот:
 ♦ 	...в  общем-то,  малоубедительно.
 ...а  ты  чем  занят?
 ..предполагаю  следующий  ход  Карпова  в  его  телевизионном
матче».
 Кто-то  кричит:
 ♦ 	...не  мешайте,  товарищи!
 ...считаю:  пять,  четыре,  три,  два,  один...  ноль!
 ...посмотрел  бы  на  шкалу  показателей.
 ...в  сущности,  та  же  вакуумная  камера,  магнитное  кольцо  и
та  же  оверхдистиллированная  вода».
 Смешок:
 ♦ 	...святая  вода!
 ...поле  как  бы  ряд  параллельных  ладоней,  поставленных  то
по  вертикали,  то  по  горизонтали.
 ...а  уровень  радиации?
 ...прошу  не  мешать!»
 Молчание.  Пленка  идет  без  слов,  кто-то  кашляет.  Потом  сно¬
ва  включается  голос:
 ♦ 	...в  лабораторных  условиях  температура  средней  кинетиче¬
ской  энергии  молекул  достигнет  десяти,  может  быть,  даже  две¬
надцати  тысяч.
 ...подсчеты  потом.
 ...давление  такого  поля  —  это  миллионы  атмосфер.
 ...а  изменение  внешней  среды?
 ...глупый  вопрос.  Какой?  Ведь  испытывается  давление  в  маг¬
нитном  поле».
 Повторяется  шепот:
 ♦ 	...поехал.
 ...а  ты  нашел  ход  Карпова?»
 Пленка  обрывается.  Ведь  катушка  миниатюрна  и  вместе  с  за¬
писывающим  устройством  предназначена  для  вмонтирования  в
обыкновенный  телефонный  аппарат.
 Все  мы  недоуменно  молчим.  Переглядываемся.  Общее  психо¬
логическое  состояние,  в  каком  мы  находимся,  я  бы  точно  на¬
звал  растерянностью.
 — 	Может,  еще  раз  пропустим?  —  осторожно  предлагает  ге¬
нерал.
 — 	Зачем?  —  пожимает  плечами  Жирмундский.  —  Все  мы
знаем,  что  это  липа.
 — 	Я  не  физик,  —  говорю  я.  —  Физику  забыл  со  школьных
лет,  да  тогда  нас  такой  и  не  учили.  Все  мы  знаем  о  физике
только  то,  что  читаем  в  газетах,  названия  да  имена.  Эйнштейн,
Дирак,  атом,  вакуум,  протон,  нейтрон,  позитрон.  И  если  не  от¬
талкиваться  от  липы,  то  кто  из  нас,  прочитав  этот  диалог  в  ка¬
кой-нибудь  книге,  усомнился  бы  в  его  правдоподобии?
 Жирмундский  пытается  возразить:
 136

— 	Я  бы  рискнул.  Почему  испытания  проходят  в  кабинете,  а
не  в  лаборатории?
 — 	А  если  кабинет,  скажем,  соединен  с  лабораторией?  Бывают
же  такие  совмещения,  —  предполагает  генерал  и  продолжа¬
ет:  —  А  что,  если  эту  дезу  вернуть  Ягодкину?  Ведь  он  знает
о  физике  не  больше  нас.
 — 	Он  передаст  ее  Отто  Бауэру.  В  точности  как  в  шифров¬
ке,  —  отвечает  майор.
 — 	Вы  думаете,  Бауэр  знает  физику  лучше?  А  экспертов
здесь  под  рукой  у  них  нет.  Есть  смысл,  майор,  выпустить  дезу
с  Бауэром,  определенно  есть.  Пошлите  ее  Немцовой  с  нароч¬
ным,  сговоритесь  по  телефону,  подскажите  ей,  как  вести  себя  с
Ягодкиным.  Ну  а  мы  посмотрим,  как  развернутся  события.
 Жирмундский,  забрав  пленку,  уходит.  Мы  остаемся  вдвоем
с  генералом.  Один  на  один.  И  я  предвижу  все,  что  он  мне  сей¬
час  скажет.
 И  он  говорит  именно  то:
 — 	У  тебя  две  ошибки,  Соболев.  И  серьезные.  Еремин  и  Ро¬
дионов.  Убийцу,  конечно,  не  жалко,  но  живой  он  был  бы  нуж¬
нее  нам,  чем  мертвый.
 — 	У  меня  три  ошибки,  Иван  Кузьмич.  —  Я  обращаюсь  к
нему  так,  потому  что  мы  вдвоем  и  разговор  неофициальный.  —
Третья  —  Челидзе.  Мои  сотрудники  упустили  его.
 — 	Сбежал?
 — 	Вчера  ночью.  Или  заметил  слежку,  или  испугался  встречи
с  Ягодкиным.  А  может,  и  то  и  другое.  Не  выходя  из  подъезда,
через  окно  в  лестничной  клетке  спустился  по  прилегающей
к  стене  пожарной  лестнице  и  удрал  на  своей  машине.
 — 	Объявлен  розыск?
 — 	Да.  Уже  размножена  и  разослана  его  фотокарточка.
 — 	Найдем.  —  Генерал  неожиданно  снисходителен.  —  Глав¬
ное  сделано:  то,  что  ты  предвидел,  ты  и  доказал.  Количество
фактов  перешло  в  качество.  Косвенные  улики  легли  по  прямой...
Если  Бауэр  клюнет  на  приманку,  мы  охотно  пожелаем  ему  успе¬
ха  в  доставке  дезы  по  адресу.  Воображаю  рожи  его  хозяев,  когда
их  эксперты  обнаружат  липу.  Когда  возьмешь  Ягодкина?
 — 	Сегодня  Немцова  отдаст  ему  катушку  с  пленкой.  Завтра
он  передаст  ее  Баэру.  Тогда  и  возьмем.
 — 	Слушай...  а  если  не  брать?  Если  поиграть  с  ним  и  с  его
хозяевами?
 Я  думаю  об  этом.
 — 	Бессмысленно,  товарищ  генерал.  Ягодкин  сам  себя  проиг¬
рал.  Кто  ему  станет  верить  после  этой  пленки?
 — 	Ты  прав.  Стало  быть,  действуй...
 21
 В  кабинете  меня  поджидает  Жирмундский.
 — 	Как  генерал?  Все  еще  рассержен?
 — 	Нет,  доволен.  Даже  очень  доволен.  Правда,  с  оговорками.
137

Еремина  он  нам  не  простит.  Да  мы  и  сами  себе  не  простим...
Жирмундский  согласно  кивает.  Что  ж  поделаешь:  наша  вина.
 — 	Отослал  Немцовой  катушку?
 — 	Тотчас  же.  И  с  ней  поговорил.
 — 	Не  подведет?
 — 	Нет.  Сделает,  что  требуется.  Жду  ее  звонка.
 Я  молчу  с  чувством  охотника,  выследившего  добычу.  Нервы
как  струны.  Даже  в  голове  отзвук.  Звенит,
 — 	А  как  с  Челидзе?
 — 	Послал  Булата  в  Тбилиси.  Он  там  всю  Грузию  подымет.
Тем  более  что  у  Челидзе  брат  в  Тбилиси.
 Зачем-то  перебираю  на  столе  какие-то  папки.  Заглядываю  в
блокнот,  хотя  и  знаю,  что  ничего  в  нем  не  записывал.  Время
течет  медленно-медленно,  как  жидкий  мед.  Десять  минут,  два¬
дцать,  час...  Говорить  не  хочется.  Наконец-то  долгожданный
звонок.
 — 	Соболев  слушает.  Здравствуйте,  Раиса  Григорьевна...  Был,
говорите,  сейчас  же  ушел?  И  катушку  взял?  Хорошо.  Спешил?
Ясно  зачем.  Немедленно  звоните,  как  только  опять  появится.
Очень  важно,  каким  он  появится.  Вы  поняли,  Раиса  Григорьев¬
на?  Прекрасно.  Жду.
 Жирмундский  ни  о  чем  не  спрашивает.  Он  все  понял.
 — 	Я  думаю,  он  в  «Националь»  поехал.
 — 	Я  тоже.  Будут  вместе  прослушивать.  Хорошо  бы,  Алек¬
сандров  додумался  позвонить.  Нам  очень  важно  знать,  с  каким
настроением  он  вышел  от  Бауэра.
 Александров  звонит  через  час:
 — 	Я  из  «Националя».  Ягодкин  вышел  красный,  потный  и,  по-
моему,  очень  довольный.  И  сейчас  же  в  бар.  Пьет  коньяк  пря¬
мо  у  стойки.
 — 	Кто  в  машине?  Вы  и  Зайцев?  Не  упустите.  Он  может  по¬
ехать  к  Немцовой.  Если  он  задержится  у  нее,  там  и  берите.
Уйдет  рано,  проследите  куда.  Если  за  город,  предупредите  по
линии,  чтобы  задержали  машину.  Все.
 Трудно  ждать,  ничего  не  делая.  Но  мы  ждем.  Проходит  ми¬
нут  сорок,  а  звонка  от  Немцовой  нет.  Куда  же  поехал  Ягод¬
кин?  Где  он  сейчас?
 Узнал  я  об  этом  не  сразу.  Может  быть,  час-два  прошло...
Но  долгожданный  звонок  Немцовой  сразу  насторожил.  Говорит
она  хрипло,  с  одышкой,  с  трудом  подбирая  слова:
 — 	Только  что  ушел  Ягодкин.  Пробыл  около  часу,  не  больше.
Но  какой  же  мразью  он  оказался!  Говорю  непонятно,  потому
что  нижняя  губа  у  меня  разбита:  уходя,  он  ударил  меня  кула¬
ком  в  лицо...
 — 	Как  это  случилось?  —  Я  почти  кричу.
 — 	Даже  говорить  не  хочется...  Пришел,  насквозь  коньяком
пропахший,  швырнул  пиджак  на  диван,  да  так  швырнул,  что
бумажник  вылетел,  и  сказал,  что  идет  в  ванную:  ему  надо,
мол,  принять  душ,  побриться  и  привести  себя  в  порядок.  Пока
он  мылся,  я  подняла  бумажник,  открыла  его  и  увидела  немец¬
138

кий  паспорт  на  имя  какого-то  Отто  Бауэра,  чужие,  несоветские
деньги  и  билет  на  самолет  до  Вены  на  сегодня  в  восемь  три¬
дцать  вечера.  Когда  он  вышел  из  ванной,  я  подаю  ему  бумаж¬
ник  и  спрашиваю:  «Почему  у  тебя  немецкий  паспорт  с  твоей
карточкой  на  чужое  имя  и  чужой  билет  на  авиарейс  до  Ве¬
ны?»  Так  он  даже  позеленел  от  злости.  Ткнул  бумажник  в  кар¬
ман  и  схватил  меня  за  горло.  «Я  тебя  задушу,  —  говорит,  —
сволочь,  научу,  как  в  чужих  карманах  шарить».  А  потом  ку¬
лаком  в  лицо  ткнул  и  ушел.  Я  тут  же  вам  и  звоню.
 — 	Вот  что,  Раиса  Григорьевна,  —  говорю  я,  —  никуда  не
улетит  ваш  Ягодкин  с  чужим  паспортом.  Мы  им  займемся.  А  вы
закройте  дверь  на  все  замки  и  никому  не  открывайте,  кто  бы
ни  позвонил.  Я  вам  сам  позвоню  утром,  а  до  моего  звонка  ни¬
куда  не  выходите.  Мало  ли  что  может  случиться.
 — 	Что  там  произошло?  —  волнуется  Жирмундский.
 — 	Сегодня  в  двадцать  тридцать  Ягодкин  вылетает  в  Вену  с
паспортом  Отто  Бауэра.
 — 	А  фото?
 — 	В  паспорт  вклеена  фотография  Ягодкина.  Видимо,  это  и
есть  «вариант  зет».  Если  агенту  угрожает  опасность  разоблаче¬
ния,  загнать  его  куда-нибудь  в  глубинку  с  паспортом  на  дру¬
гое  имя.  А  вышло,  что  не  в  глубинку,  а  на  Запад,  в  царство
«инакомыслия».  И  каким  образом  это  вышло?  Зачем  хозяевам
Ягодкин  за  границей  —  без  знания  языков,  без  опыта  развед¬
чика?  Марками  в  киоске  торговать?  Чепуха!  Не  мог  Бауэр  по¬
дарить  ему  свой  паспорт  с  авиабилетами  в  придачу,  если  сам
сегодня  собирается  в  Вену.  Тут  что-то  другое.  Почему  мол¬
чишь?
 — 	Есть  мыслишка,  Николай  Петрович.  Может  быть,  Ягодкин
просто  украл  у  Бауэра  его  билет  и  паспорт.  А  дома  свою  кар¬
точку  вклеил.  Могло  так  случиться?  Могло.  А  где  это  было,
неважно.  В  баре  ли,  где  вместе  выпивали  и  Бауэр,  расплачи¬
ваясь,  оставил  на  стойке  бумажник,  а  Ягодкин  его  подобрал,
или  дома,  где  Бауэр,  скажем,  повесил  пиджак  на  спинку  стула.
Всегда  можно  украсть  документ,  если  знаешь,  где  он  лежит.
 — 	Но  ведь  Ягодкин  знал,  что  Бауэр  перед  поездкой  в  аэро¬
порт,  не  найдя  бумажника  с  деньгами  и  документами,  обяза¬
тельно  позвонит  портье,  а  тот  дежурному  ближайшего  отделе¬
ния  милиции,  —  недоумеваю  я.  —  Ведь  это  же  неминуемый
провал  и  арест  в  аэропорту.  На  что  же  рассчитывал  Ягодкин?
 — 	Бауэра  он  знает  лучше  нас,  Николай  Петрович.  И  не  по¬
звонит  тот  ни  портье,  ни  в  милицию.  Незачем.  И  новый  пас¬
порт,  и  билет  на  самолет  ему  все  равно  выдадут  в  посольстве  с
отсрочкой  на  день.  Спросишь,  для  чего  ему  спасать  провалив¬
шегося  агента?  Так  ведь  как  агент  Ягодкин  с  украденным
паспортом  для  него  все  равно  потерян.  В  глубинку  теперь  его
уже  не  загонишь,  а  его  арест  в  Москве  может  быть  источником
непредвиденных  неприятностей  для  самого  Бауэра,  Так  пусть
уж  занимается  им  венская  полиция.
 Я  соглашаюсь.  Возможно,  Жирмундский  и  прав.  До  завтрашне¬
139

го  утра  Бауэр  не  будет  беспокоить  ни  милицию,  ни  посольство.
А  если  мы  ошибаемся,  Ягодкин  все  равно  будет  задержан  или
нами,  или  угрозыском.
 Бауэр  знает,  что  Ягодкин  «засвечен».  Не  сегодня-завтра  его
арестуют.  Что  он  будет  говорить  на  допросах?  Кого  назовет?
Многих,  многих  —  Ягодкин  не  из  молчунов.  И  о  Бауэре  поведа¬
ет,  о  скромном  иностранце.  И  вот  результат:  Отто  Бауэр  —
персона  нон  грата.  Черта  с  два  он  получит  когда-нибудь  въезд¬
ную  визу  в  СССР.  А  значит,  прощай  карьера  связника...  Нет,
Бауэр  предпочтет  поиграть  в  растеряху-иностранца  в  надежде,
что  Ягодкину  удастся  улететь  в  Вену.  А  уж  там  им  займутся
как  следует.  Там  Бауэр  в  самых  ярких  красках  опишет  ковар¬
ство  бывшего  разведчика,  докатившегося  до  воровства.
 —  Есть  еще  и  третий  вариант,  —  размышляет  Жирмунд¬
ский.  —  Бауэр  сам  прибудет  в  аэропорт.
 — 	Исключено,  —  говорю  я.  —  Возможность  нашего  вмеша¬
тельства  может  быть  им  предугадана.  А  тогда  зачем  ему  риско¬
вать?  Вероятно,  он  все-таки  надеется,  что  Ягодкин  улетит.
 — 	А  не  упустим?
 — 	За  его  машиной  следуют  Зайцев  и  Александров.  Надеюсь,
они  уже  догадались,  куда  он  направляется.  До  вылета  еще  пол¬
тора  часа.  Тут  и  моя  «Волга»  успеет.
 Жирмундский  явно  недоволен,  что  мы  едем  не  вместе.
 — 	А  нельзя  ли  воссоединиться?
 — 	Нельзя.  Нас  там  и  без  тебя  трое.  А  ты  нужен  здесь.  И  не
отходи  от  стола.  Через  какие-нибудь  четверть  часа  Александров
или  Зайцев  тебе  просигнализируют.  Скажи  им,  что,  если  я  по¬
чему-либо  опоздаю  к  авиарейсу  на  Вену,  пусть  берут  его  без
меня.  Прямо  у  трапа.  Но,  вероятнее  всего,  я  успею.  У  меня  в
запасе  час  с  лишним.
 Я  даже  не  беру  оружия.  Ни  стрелять,  ни  сопротивляться
Ягодкин  не  будет.  Поймет,  что  игра  проиграна,  и  будет  рассчи¬
тывать  на  свою  изворотливость  или  на  недостаточность  наших
улик.  Ведь  загадки  Чачина  он  не  разгадал  и  о  расшифрован¬
ном  тексте  его  сообщения  на  марке  не  знает.
 Август  сейчас  как  июль  —  сухой  и  жаркий.  В  городе  два¬
дцать  восемь  градусов.  Но  от  ветра,  врывающегося  в  полуоткры¬
тое  окно  машины,  мне  хорошо  и  прохладно.  Навстречу  бегут
желтые  огни  фар,  путевые  знаки,  высокие  фонари  над  дорогой,
чернеющая  в  сумерках  придорожная  трава  и  неизменный  кусок
шоссе  впереди,  где-то  всегда  обрезанный  темнотой.
 Что  ж,  Ягодкин  не  улетит,  он  даже  не  подымется  по  трапу,
я  тут  же  попрошу  его  отойти  в  сторону  —  и  наконец  делу
венец.  Только  надо  успеть  вовремя.
 А  вот  и  аэропорт.  Я  проделываю  все  необходимые  формально¬
сти,  ставлю  машину,  где  ей  положено  ждать,  и  прохожу  через
служебный  вход  в  помещение  аэровокзала.
 Я  не  люблю  вокзальной  обстановки,  разношерстной  пассажир¬
ской  толчеи,  суетни  у  касс  и  окошек  для  справок,  у  буфетных
киосков  с  теплым  лимонадом  и  зачерствевшими  бутербродами.
140

Кресла  для  пассажиров  всегда  заняты,  присесть  негде,  а  у  меня
еще  полчаса  свободного  времени.  Встречи  с  Ягодкиным  я  не
боюсь:  меня  трудно  узнать  в  роговых  очках  с  дымчатыми  стек¬
лами,  в  модной  шляпе  с  широкими  полями  и  в  светлом  плаще,
купленном  в  Бухаресте  прошлым  летом.  Впрочем,  для  маски¬
ровки  я  еще  покупаю  у  входа  букет  с  гладиолусами.  Люди  ча¬
ще  глядят  на  цветы,  а  не  на  человека  с  букетом.  Он  их  вни¬
мания  не  привлекает,  ну  встречает  кого  или  провожает,  не  все
ли  равно.  Так  я  прохожу  мимо  сидящих,  что-то  читающих,  что-
то  жующих,  о  чем-то  болтающих  или  скучно  молчащих  людей.
Сразу  же  нахожу  Александрова.  Он  сидит  на  диване  с  «Огонь¬
ком»  в  руках,  открытом  на  странице  с  кроссвордом.  Вероятно,
Ягодкин  где-то  близко.  Александров  меня  не  узнает,  косит  гла¬
зом  на  гладиолусы  и  возвращается  к  своему  кроссворду.  «Сто¬
лица  Венесуэлы,  столица  Венесуэлы...»  —  бормочет  он  еле
слышно.
 — 	Каракас,  —  подсказываю  я,  также  не  повышая  голоса.
 Он  оборачивается  ко  мне,  узнает  и  уже  готов  вскочить  с  офи¬
циальным  приветствием.
 — 	Сидеть!  —  тихо  говорю  я.  —  Ягодкин  близко?
 — 	Через  три  ряда,  напротив.  Сидит  вполоборота  к  нам.  За¬
крылся  газетой.
 — 	А  где  Зайцев?
 — 	Он  ведет  наблюдение  с  другой  стороны.
 Я  смотрю  на  часы.  Минут  через  десять  объявят  посадку.
Я  почти  шепотом  говорю  о  том  Александрову.
 — 	Мы  еще  не  знаем,  на  какой  рейс  у  него  билет,  —  отвечает
он.  —  Александр  Михайлович  приказал  ждать  вас.
 — 	Все  правильно.  На  посадке  в  толпе  пассажиров  возьмите
его  в  клещи.  Один  впереди,  другой  сзади.  Не  рядом,  конечно.
Он  вас  еще  не  приметил?
 — 	Думаю,  нет.  Все  время  читает  газету.  А  вы  где  будете?
 — 	Я  встречу  его  у  трапа.  Вы  подойдете  туда  же.
 Лавируя  между  ожидающими,  прохожу  на  летное  поле.  Поче¬
му  я  намеревался  задержать  Ягодкина  лишь  в  последние  ми¬
нуты  перед  посадкой?  Проще  было  бы  арестовать  его  тут  же,  в
пассажирском  холле.  Но  я  хотел  взять  его,  как  говорится,  с  по¬
личным,  официально  зафиксировав  его  попытку  бежать  за  гра¬
ницу.  Ведь  само  по  себе  его  пребывание  в  аэровокзале  еще  не
свидетельствовало  об  этом.  Ведь  он  мог  признаться,  что  дей¬
ствительно  украл  бумажник  у  Бауэра  и  действительно  вклеил
в  его  паспорт  свою  фотокарточку,  но  бежать  раздумал,  соби¬
рался  уже  уехать  домой,  заменить  в  паспорте  свою  карточку
бауэровской  и  вернуть  этот  паспорт  его  законному  владельцу
вместе  с  просроченным  билетом  на  самолет.  Все-таки  одним
преступлением  будет  меньше,  а  другие,  мол,  надо  еще  доказать.
Нет,  я  рассчитал  все  точно:  арест  при  посадке  на  самолет  был
хорошим  ходом.  Король  заматован.  Все!
 Только  не  король  он,  не  король,  не  годится  тут  шахматная
терминология.
 141

Я  стою  у  трапа  рядом  со  стюардессой  —  очень  картинной  и
обаятельной,  как  в  любом  киноэпизоде,  где  такие  вот  стюардес¬
сы  встречают  пассажиров  у  самолета.  Она  смотрит  на  меня  поч¬
ти  с  восхищенным  любопытством:  мое  служебное  удостоверение
свою  роль  сыграло.
 — 	Вы  не  полетите  с  нами,  товарищ  полковник?  —  спраши¬
вает  она.
 — 	Нет,  не  полечу.  Мне  тут  одного  пассажира  требуется  встре¬
тить.
 — 	С  цветами?
 — 	Цветы  —  это  для  вас,  Лидочка.  Я  только  ждал  этого  во¬
проса,  чтобы  вручить  вам  букет.
 — 	Спасибо.  Только,  между  прочим,  я  не  Лидочка,  а  Валя.
 — 	Простите,  Валечка.  Тут  я  с  одной  стюардессой  летал,  на
вас  похожей.  Так  ее  звали  Лидочкой.  Ну  и  сболтнул  по-стари¬
ковски.
 — 	Какой  же  вы  старик?  Полковник  он  и  есть  полковник.
Да  и  совсем  молодых  полковников  не  бывает.
 — 	А  космонавты?  —  улыбаюсь  я.
 — 	Так  то  космонавты,  а  не  просто  военные...  —  Она  ищет
слова,  которые  могли  бы,  не  обидев  меня,  объяснить  в  ее  пони¬
мании  разницу  между  просто  полковником  и  полковником-кос¬
монавтом.  —  Да  и  работа  у  них  не  просто  воздушная,  как  у  на¬
ших  пилотов,  а  специальная,  особая  и  очень-очень  трудная.
 — 	У  нас,  Валя,  тоже  специальная  и  нелегкая,  хотя  мы  и  не
летаем  в  космос,  —  вздыхаю  я.
 — 	А  кто  этот  ваш  пассажир,  не  секрет?
 — 	Секрет,  Валя.  А  увидеть  его  вы,  конечно,  увидите.
 К  самолету  уже  подходят  первые  пассажиры.  Много  наших,
советских,  но  в  основном  иностранцы.
 Ягодкин  подходит  к  трапу  вслед  за  платиноволосой  Гретхен  в
белых  расклешенных  брюках.  В  руках  у  него  мягкий  клетчатый
чемодан,  весь  оклеенный  иностранными  этикетками.  Глаза,  как  и
у  меня,  прикрыты  дымчатыми  очками.  В  сущности,  такой  же
примитивный  маскарад,  как  и  мой.
 На  Гретхен  я  не  смотрю,  но  перед  Ягодкиным  протягиваю  ру¬
ку,  преграждая  ему  путь  на  лестницу.
 — 	Варум?  —  спрашивает  он  по-немецки,  явно  не  узнавая
меня.
 — 	Отойдем  в  сторонку,  Михаил  Федорович,  —  говорю  я  не¬
громко,  но  непреклонно.
 Он  еще  не  понял  или  делает  вид,  что  не  понял.
 — 	Их  бин  Отто  Бауэр.  Я  есть  иностранный  турист,  —-  на¬
стаивает  он,  ломая  русский  язык.
 — 	Не  будем  мешать  пассажирам,  Михаил  Федорович.  И  не
надо  шуметь.  Ведь  мы  с  вами  давно  знакомы.
 Я  беру  его  под  руку,  сбоку  вырастает  лейтенант  Александров,
а  чуть  позади  Зайцев.  Ягодкин  уже  узнал  меня  и  как-то  осе¬
дает.  Он  не  сопротивляется,  только  еле-еле  идет,  ни  о  чем  не
142

спрашивая.  Да  и  не  о  чем  говорить,  когда  все  уже  ясно.
 Так  мы  доходим  до  ожидающей  нас  машины.
 — 	Сегодня  допрашивать  вас  не  буду,  Михаил  Федорович,  —
поясняю  я  арестованному,  —  у  вас  есть  еще  время  подумать  до
завтра.  Только  учтите,  что  нам  уже  все  известно.  Абсолютно
все.  А  вы,  товарищи,  —  обращаюсь  я  уже  к  своим  лейтенан¬
там,  —  доставьте  его  прямо  в  камеру,  майор  Жирмундский  все
оформит.  Ну  а  я  доберусь  на  вашей  машине.
 — 	Она  на  стоянке,  —  рапортует  лейтенант.
 Из  аэропорта  звоню  Жирмундскому:
 — 	Все  сыграно  как  по  нотам,  Саша.  Взяли  прямо  у  самоле*
та,  в  очереди  на  посадку.  Сейчас  его  увезли  Зайцев  и  Алек¬
сандров.  Оформи  все,  что  нужно,  и  езжай  домой.
 — 	Не  нравится  мне  твой  тон,  Николай  Петрович.  Голоса
победителя  не  слышу.
 Тон  у  меня  действительно  минорный,  но  я  просто  устал  на
следственном  марафоне.  И  не  дошел  до  финиша,  осталось  еще
несколько  метров.  Ведь  Еремин  убит,  а  Челидзе  еще  не  найден.
И  сопротивляться  Ягодкин  будет  отчаянно.
 — 	А  мы  еще  не  победили,  товарищ  майор.  И  завтра  самое
трудное  —  первый  допрос.
 22
 Утро  следующего  дня  начинается  у  меня  с  телефонных  звон¬
ков.  Сначала  звоню  Немцовой.
 — 	Раиса  Григорьевна?  Соболев  вас  приветствует.  Ни  вчера
вечером,  ни  ночью  вас  никто  не  потревожил,  нет?  Отлично.  Те¬
перь  можете  спокойно  входить  и  выходить  когда  вам  вздумает¬
ся.  Никаких  неожиданностей  не  будет:  Ягодкин  арестован.  Че¬
лидзе  струсил,  и  это  вас  спасло.  Ну  а  если  бы  он  не  струсил?
Вы  бы  наверняка  могли  стать  соучастницей  Ягодкина.  Сначала
невольной,  а  потом  завербованной.
 В  ответ  я  слышу  всхлипывания  и  бессвязный  лепет,  из  кото¬
рого  можно  понять,  что  Челидзе  или  арестован  нами,  или
сбежал.
 — 	А  откуда  это  вам  известно?  —  спрашиваю  я.
 — 	Ни  вчера  вечером,  ни  сегодня  утром  его  телефон  не  отве¬
чает.
 — 	Незачем  вам  тревожиться  о  Челидзе,  —  говорю  я.  —
Пройдет  время,  и  он  сядет  на  скамью  подсудимых  рядом  с
Ягодкиным.
 Вызываю  по  внутреннему  телефону  Жирмундского.
 Я  знаю,  о  чем  спросить  Жирмундского,  и  он  знает,  о  чем  я
спрошу.  Поэтому  сразу  же,  как  ЭВМ,  выдает  готовый  ответ:
 — 	В  милицию  я  уже  звонил.  Заявление  Бауэра  получено.
И  тут  же  передано  в  МУР  одновременно  с  просьбой  посоль¬
ства.
 — 	Соедини  меня  с  угрозыском,  —  говорю  я.
 Трубку  поднимает  старший  инспектор  Маликов,  с  которым  я
143

уже  встречался  в  связи  с  делом  Гадохи.  Оказывается,  он  меня
помнит  и  потому  позволяет  себе  пошутить:
 — 	Третье  дело  вам  сдаем,  товарищ  полковник.  Отрадно.  Могу
еще  парочку  подбросить.
 — 	Не  помню  второго,  —  говорю  я.
 — 	А  дело  об  убийстве  на  Минском  шоссе.  Его  у  нас  забрал
ваш  помощник.  Кстати,  и  первое  и  второе  мы  бы  закрыли:  там
нет  даже  подозреваемых.  Один  сгорел,  второй,  угробив  машину,
сам  же  разбился.  Только  в  третьем  деле  надо  вора  искать.
Посольство  требует,  да  поскорее.
 — 	Уже  нашли,  —  усмехаюсь  я.
 — 	Кто?
 — 	Мы  же  и  нашли.  Так  что  передавайте  дело.  Облегчаем  ва¬
шу  работу.
 Обмен  любезностями  завершает  переговоры.  А  дело  закрыть
нельзя.  Ни  первое,  ни  второе,  ни  третье:  они  все  опечатаны
одной  сургучной  печатью.  И  одного  из  ее  хозяев  мы  уж  знаем.
 Отто  Бауэр.  Коммерсант.  Представитель  мюнхенской  фирмы
«Телекс»  с  ее  филиалом  в  Вене.  И  Бауэр  не  подставное  лицо,  у
него  есть  действительно  торговые  дела  в  Москве:  справка  Внеш¬
торга  подтверждает  безупречность  его  коммерческой  репутации.
Он  действительно  покупает  и  продает  то,  что  нужно  его  хозяе¬
вам.  Но  то,  что  у  него  есть  и  другие  хозяева,  знаем  пока  только
мы.  Знаем,  но  доказать  не  можем.  И  привлечь  к  ответственно¬
сти  не  можем.  Правда,  катушку  с  магнитофонной  записью  мы
у  него,  может  быть,  и  найдем,  но  запись  подтвердит  только  ро¬
зыгрыш  Челидзе  и  Шелеста.  А  Бауэру  мы  даже  экспертизы  фи¬
зиков  предъявить  не  сможем.  Он  посмеется  и  скажет:  нашел
где-то  на  улице,  прослушал  дома  и  оставил  у  себя,  как  любо¬
пытную  диковинку.  В  чем  же  его  обвинишь?  В  шифрованной
переписке  на  почтовых  марках  он  не  участвовал,  с  Ягодкиным,
скажем,  незнаком,  а  имя  Отто  так  же  популярно  в  Германии,
как  у  нас  Владимир  или  Олег.  Даже  если  признается  Ягодкин,
Бауэр  может  хладнокровно  все  отрицать.  Никаких  очевидцев  их
знакомства  ни  у  нас,  ни  у  Ягодкина  нет.  Свидетельство  Линь-
ковой  неубедительно.  В  первый  раз  она  видела  его  только  мель¬
ком  накануне  превращения  Ягодкина  в  филателиста.  На  про¬
шлой  неделе  также  мельком  заметила  его  в  подъезде  гостини¬
цы  «Националь»  на  улице  Горького.  На  официальном  допросе
она  может  сказать  только  то,  что  Бауэр  чем-то  напоминает
Лимманиса,  как  его  называл  тогда  Ягодкин,  но  категорически
утверждать,  что  это  одно  и  то  же  лицо,  она,  конечно,  не  будет.
Случайная  встреча  со  случайным  человеком.  Показания  Ягод¬
кина?  Врет,  врет,  какие  сомнения!..  Так  что  никаких  основа¬
ний  для  того,  чтобы  задержать  Отто  Бауэра  накануне  его  воз¬
вращения  в  Вену,  у  нас  не  имеется.  Да  и  пусть  улетает  он  со
своей  липовой  записью.  Второй  или  третий  раз  уже  не  приедет,
когда  узнает,  кто  и  где  нашел  его  документы,  —  это  он  знает,
и,  пожалуй,  этого  он  боится.  Но  сие  уже  не  наша  компетенция.
 — 	Значит,  ни  документов,  ни  билета  на  самолет  ему  не  воз-
 144

вращаем?  —  спрашивает  Жирмундский,  когда  я  излагаю  ему
свои  соображения  о  Бауэре.
 — 	А  зачем?  Они  пойдут  в  дело  Ягодкина  вместе  с  запад¬
ногерманской  валютой,  а  новый  паспорт  и  билет  он  получит  в
посольстве.
 — 	Следующего  приезда  не  будет,  —  резюмирует  Жирмунд¬
ский.  —  Особенно  после  того,  как  их  экспертиза  проверит
запись.
 — 	Запись  ему  простят,  —  говорю  я,  —  не  всегда  разведчик
знает  современную  физику.  А  вот  за  то,  что  крупно  ставил  на
Ягодкина,  накажут.  Но  выбросить  не  выбросят:  хорошо,  подо¬
нок,  знает  русский  язык.
 Я  смотрю  на  часы.  Уже  полдень.  Пора  начинать  генераль¬
ную  репетицию.  Жирмундский  просит  разрешения  присутство¬
вать  на  допросе.  Разрешаю,  конечно.  Ведь  он  прошел  со  мной
весь  долгий  путь  от  Гадохи  до  Ягодкина,  знает  все  мелочи  дела
и  всегда  может  подсказать  нужный  вопрос.
 Звоню  по  внутреннему  телефону:
 — 	Ягодкина  на  допрос.
 Ягодкин  появляется,  садится  на  стул  напротив  меня.
 23
 — 	Можно  закурить,  гражданин  следователь?
 Я  протягиваю  ему  сигареты.  Он  закуривает  с  наслаждением
давно  не  курившего  человека.  Глаза  еще  спокойные,  и  не  дро¬
жат  руки.  Значит,  допрос  будет  трудный.
 — 	Я  вас  предупреждал,  что  все  знаем  о  вас?
 — 	Предупреждали.  Только  ваше  «все»  —  это  мое  «ничего».
Меня  могли  бы  уличить  только  факты.  А  у  вас  всего  один:
чужой  паспорт  и  попытка  к  бегству.  Не  могу  не  признать:
бы-ло!
 Ягодкин  хорошо  знает  Уголовный  кодекс.  Статья  о  попытке
к  бегству  за  границу  —  это  одно,  а  статья  об  антисоветской
деятельности  в  интересах  иностранной  разведки  —  нечто  совсем
другое.  И  наказания  разные.  Мне  уже  ясно,  что  Ягодкин  будет
признавать  только  то,  что  будет  неопровержимо  доказано.  Но  от
любого  преступления,  как  от  камня,  брошенного  в  воду,  расхо¬
дятся  круги...
 — 	Как  очутились  у  вас  документы  Бауэра?  —  спрашиваю  я.
 — 	Нашел  в  вагоне  метро  на  скамейке  рядом.  Соседей  не
помню.  Близ  какой  станции,  тоже  не  помню.
 — 	Зачем  же  вы  вклеили  свою  карточку  в  чужой  паспорт?
 — 	Затем,  чтобы  воспользоваться  им  как  своим.
 — 	И  авиабилетом  до  Вены?
 — 	Неумный  вопрос.  Все  затем,  чтобы  удрать  за  границу.
 — 	Разве  у  нас  вам  так  плохо  жилось?
 — 	Всегда  ищешь  лучших  возможностей  в  жизни.  У  нас  две
личные  автомашины  —  это  уже  предлог  для  вмешательства
ОБХСС,  а  за  границей  —  только  признак  зажиточности.
 10 	Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6
 145

— 	А  Бауэр  не  способствовал  вашему  побегу?
 — 	Только  косвенно,  как  владелец  паспорта.
 — 	Может  быть,  вы  все-таки  с  ним  знакомы?
 — 	Ни  разу  не  видел.
 — 	Неправда.  Бы  связаны  с  Бауэром,  и  ваша  попытка  к  бег¬
ству  —  это  в  его  кодовой  системе  переосмысленный  вами  «ва¬
риант  зет»!
 Хороший  удар.  У  Ягодкина  в  глазах  искорки  ужаса.  Но  злая
воля  берет  верх,  искорки  гаснут.  Лицо  снова  маска  невозму¬
тимости.
 — 	Что  значит  «переосмысленный»?  —  медлит  он,  подавив  не¬
высказанное.
 — 	То,  что  вам  надлежало  скрыться  где-нибудь  на  периферии,
а  вы  предпочли  бежать  за  границу  с  паспортом  Бауэра.
 — 	А  при  чем  здесь  «вариант  зет»?  Я  вас  не  понимаю.
 — 	Откуда  же,  вы  думаете,  мы  взяли  эти  два  слова?
 — 	Не  интересуюсь.
 — 	Ладно,  к  вопросу  о  «варианте  зет»  мы  еще  вернемся,  а
пока  ответьте  на  вопрос  из  вашей  военной  биографии.
 — 	Она  чиста,  как  стеклышко,  протертое  замшей.  Сначала
отступали,  потом  наступали,  два  раза  был  ранен,  отлеживался
в  госпиталях,  потом  догонял  свою  часть.  В  плену  не  был,  без
вести  не  пропадал.  Можете  проверить.  Да  уж  проверяли,  на¬
верно...
 — 	Мы  проверили:  все  совпадает.  Но  интересует  нас  лишь
один  эпизод  вашей  фронтовой  биографии.  Ваше  отступление  из
Минска.
 — 	А  что  тут  интересного?  Хаос,  сумятица,  смятение  чувств.
Отступали  мы  по  болоту,  обходя  прорвавшуюся  по  шоссе  тан¬
ковую  колонну  противника.  Под  ногами  кочки,  торфяные  озер¬
ца,  осока,  грязь,  в  которой  не  только  человек,  танк  утонет.
А  кругом  мгла,  туман,  ольшаник,  простреливаемый  и  с  воздуха
и  с  шоссе.  Гибли  люди  без  счета.  Ну  а  мне  повезло:  уцелел.
Только  одной  контузией  и  отделался.
 — 	А  кто  с  вами  рядом  был,  не  упомните?
 — 	Разве  теперь  вспомнишь.  Натыкались  друг  на  друга  в  по¬
исках  ушедших  частей,  бывало,  что  и  шли  вместе,  а  потом  те¬
ряли  друг  друга,  особенно  во  время  бомбежек.  С  одним,  мож¬
но  сказать,  два  дня  до  смерти  шли:  так  на  руках  у  меня  и  бо¬
гу  душу  отдал.  Старая  рана  открылась,  шов  лопнул.  А  я  даже
как  звать  его  позабыл.
 — 	А  Клюева  не  помните?  Бывшего  штрафника  из  вашей
роты?
 И  опять  в  глазах  его  вспыхивают  искорки  страха.  И  тут  же
гаснут:  сильной  воли  человек.
 — 	Не  припоминаю.
 — 	Нет,  Ягодкин,  помните.  И  он  вас  четверть  века  помнил.
И  в  Москве  вас  нашел,  чтобы  посчитаться  за  старые  дела-де-
лишки.  Ведь  мы  знаем  об  этом  визите  и  о  его  последствиях
тоже.
 146

— 	Жив  еще  старый  ворюга.  Такого  вспоминать  —  только
себя  компрометировать.
 — 	А  он  о  вас  помнит,
 — 	Басни.
 — 	Вот  и  прочтите  одну  из  них.  —  Я  передаю  ему  копию  за¬
явления  Клюева.
 Ягодкин  читает,  не  поднимая  глаз,  только  руки  дрожат  —
вот-вот  разорвет  он  этот  листок  бумаги,  только  сознание  подска¬
зывает,  что  не  надо  на  него  так  реагировать.  Читает  он  долго,
я  думаю,  перечитывает  каждую  строку  по  нескольку  раз,  раз¬
мышляя,  как  обесценить  этот  документ.  Наконец  наши  взгляды
встречаются  —  мой  уверенный  и  его  озлобленный.
 — 	Не  так  все  было,  гражданин  следователь.  Оклеветал  он  ме¬
ня  так,  что  и  сказать  нечего.  Оболгал  начисто.
 — 	Почему  же?
 — 	Со  злобы.  От  зависти.  Я  на  свободе,  а  он  лес  в  колонии
рубит.
 Я  не  говорю  Ягодкину  об  анонимке:  в  деле  она  не  рассмат¬
ривалась,  Клюев  и  так  все  признал.  Но  об  анонимке  вспомнил
сам  Ягодкин.
 — 	Я  знаю,  что  здесь  только  вы  задаете  вопросы,  гражданин
следователь.  Вы  спрашиваете,  я  отвечаю.  Но  разрешите  и  мне
задать  вам  вопрос.
 — 	Спрашивайте.
 — 	Вы  знакомились  с  делом  Клюева?
 — 	Конечно.
 — 	Не  было  ли  в  этом  деле  указующего  письма  без  подписи
обо  всех  его  преступлениях  перед  законом?
 — 	Анонимное  письмо  в  суде  не  рассматривалось.
 — 	Это  я  написал  его.  Перечислил  все  им  содеянное.
 Я  вижу  ход  Ягодкина  и  куда  он  ведет.  Ягодкин  мог  бы  отве¬
сти  обвинение  Клюева  как  месть  за  его  заявление  в  угрозыск.
 — 	Возможно,  следствие  не  придало  ему  большого  значе¬
ния,  —  говорю  я.  —  И  кем  бы  ни  был  Клюев,  срок  его  за¬
ключения  рано  или  поздно  закончится.  А  свидетельство  его  о
вашем  пребывании  в  плену  у  немцев  и  о  вашем  согласии  ра¬
ботать  на  их  разведку  все  равно  остается  таким  же  уличаю¬
щим  вас  свидетельством,  даже  если.  бы  он  был  соучастником
вашего  преступления.
 Он  опять  меняется  у  меня  на  глазах.  Не  суетится,  не  ерни¬
чает,  не  пытается  ничего  опровергнуть.  Только  говорит  снова
медленно-медленно,  как  будто  все  уже  решил.
 — 	О  чем  плакать?  —  вздыхает  он.  —  Было.  И  плен,  и  вер¬
бовка.  Взяли  подписку  и  отпустили  через  несколько  дней  на
том  же  участке  фронта.  Но  ведь  не  работал  же  я  на  гитлеров¬
скую  разведку.  Всю  войну  прошел  с  боями,  наградами  и  чистой
совестью.  Никого  не  продал,  не  предал.  О  Клюеве  не  говорю:
дезертир  он  и  ворюга,  и  жалеть  его  не  за  что.  А  то,  что  он
сказал  обо  мне,  —  правда.  Но  ей  уже  больше  тридцати  лет,
можно  было  бы  и  простить.
 10*
 147

— 	Простить  можно,  если  бы  не  напомнили.  Ведь  есть  когда-
то  подписанное  обязательство.  В  угаре  наступления,  в  огне  пер¬
вых  боев  о  вас  просто  забыли,  а  вот  через  три  десятка  лет  все-
таки  вспомнили.  Нашлась  где-то  в  архивах  гитлеровских  пре¬
емников  ваша  подписочка.  И  не  тронули  бы  вас  из-за  нее:
только  мужество  надо  было  иметь,  мужество  признания,  а  вы
шантажа  испугались.  Все  у  вас  было:  работа,  в  которой  вы
были  мастером,  семья,  которую  могли  бы  и  не  разрушать,  пер¬
спектива  честной,  незапятнанной  жизни.  Но  вот  приезжает  из
Мюнхена  или  Кёльна  некий  господин  Бауэр,  представитель
уже  не  гитлеровской  разведки.  И  честная  жизнь  гражданина
Ягодкина  кончается.  Появляются  доллары,  кляссеры  с  редкими
марками,  да  и  расплата  не  слишком  трудная:  всего-навсего
сколотить  вокруг  себя  группу  своих  людей,  которым  весело  хо¬
чется  жить,  не  утруждая  себя  хождением  на  работу,  и  на  кото¬
рых  мог  бы  опереться  уже  более  опытный,  чем  вы,  другой,  спе¬
циально  засланный  вашей  разведслужбой  агент.  Тут  пригоди¬
лись  бы  и  бывшие  уголовники,  и  просто  жадные  до  денег  люди,
и  злобные  антисоветчики,  готовые  на  все,  чтобы  порадовать  хо¬
зяев.  К  счастью  для  нас,  времени  у  вас  было  мало,  не  успели
вы  расширить  «компашку»,  да  и  довериться  вы  могли  только
двум,  полученным  в  наследство  от  вашего  однофамильца  из
Марьиной  Рощи.  Один  просто  ловкий  мошенник,  валютчик  и
спекулянт,  другой  нераскрывшийся  бандит,  способный  на  любое
преступление  за  пару  сотенных.  Наследство  небогатое,  хотя
трюк  с  однофамильцами  как  прикрытие  роль  свою  сыграл.
Только  надо  было  так  случиться,  что  первый  Ягодкин  был  со¬
всем  не  Ягодкин,  а  Гадоха,  один  из  моих  старых  знакомых.  Вот
отсюда-то  и  начался  новый  ваш  след  как  изменника  Родины,
подлеца  и  убийцы.  Да,  да,  убийцы,  потому  что  на  ваших  руках
кровь  убитого  по  вашей  указке  советского  человека.  А  начнем
мы  с  вашего  развода,  с  ваших  первых  знакомств,  с  поисков
связных,  которые  могли  бы  перевезти  за  границу  на  вид  совсем
новенькие  советские  марки,  а  на  самом  деле  марки  с  зашифро¬
ванным  на  обороте  текстом  и  затем  покрытые  непрозрачным
бесцветным  клеем.
 — 	Это  только  ваша  гипотеза,  гражданин  следователь,  —  сно¬
ва  очень  спокойно  возражает  Ягодкин.  —  Я  действительно  по¬
сылаю  своим  зарубежным  друзьям  новые  советские  марки,  но
никаких  манипуляций  с  ними  не  происходит.  Марки  так  и
остаются  марками,  а  не  способом  секретной  связи  с  заграницей,
в  чем  вы  меня  обвиняете.
 — 	Почему  же  вы,  посылая  марки,  не  пользуетесь  обычной
почтовой  связью?  —  вмешивается  в  допрос  Жирмундский.
 — 	Потому  что  не  хочу  рисковать.  Письма  из  СССР,  рассуж¬
даю  я,  могут  подвергаться  перлюстрации  на  любом  европейском
почтамте  —  я  не  говорю,  конечно,  о  социалистических  стра¬
нах,  —  и,  если  их  вскрывает  тоже  филателист  и  коллекционер,
любая  вложенная  в  эти  письма  советская  марка  может  легко
исчезнуть.  Тут  уж  никакие  заявления  в  полицию  не  помогут.
 148

Мы  переглядываемся  с  Жирмундским,  и  я  понимаю  его  пред¬
остерегающий  взгляд:  пока  не  говорить  о  Чачине  и  о  расшиф¬
рованном  нами  тексте  на  обороте  переданной  ему  почтовой  мар¬
ки,  приберечь  главное  наше  доказательство.  Что  ж,  прибере¬
жем.  Тем  более  что  деятельность  Ягодкина  на  поприще  совет¬
ской  филателии  далеко  не  исчерпана.
 — 	Значит,  вы  признаетесь  в  том,  что  ваш  интерес  к  филате¬
лии  и  связанным  с  нею  обменным  операциям  с  зарубежными
коллекционерами  возник  у  вас  с  приездом  в  Москву  и  визитом
к  вам  господина  Бауэра?  —  суммирует  свой  вопрос  Жир-
мундский.
 — 	Нет,  не  признаюсь.
 — 	Но  у  нас  есть  свидетельство  вашей  бывшей  жены.
 — 	Она  может  свидетельствовать  только  о  том,  что  было  в
действительности.  Действительно,  я  купил  у  богатого  иностран¬
ца  его  редкую  коллекцию  марок.  Естественно,  я  не  собирал  ее,
но  у  филателистов  не  спрашивают,  приобретал  ли  он  свою  кол¬
лекцию  оптом  или  поштучно.  Значение  имеют  сами  марки,  а  не
их  бывшие  собственники.  Кстати,  бывшего  собственника  куплен¬
ных  мною  марок  звали  не  Бауэром.
 — 	Ну,  Лимманисом,  как  вы  назвали  его  вашей  жене.  У  га¬
стролеров  из  иностранных  разведок  обычно  десяток  разных  фа¬
милий.
 — 	О  своей  профессии  он  мне  не  рассказывал.  Речь  шла  толь¬
ко  о  марках.
 — 	Странно  не  это.  Странно  то,  что  пополняли  вы  свою  кол¬
лекцию  главным  образом  из  зарубежных  источников.
 — 	Европейский  марочный  рынок  богаче  нашего.
 — 	А  связных  для  гастролей  на  этом  рынке  подыскивал  вам
Челидзе?
 — 	Об  этом  спросите  его  самого.  Вы  хотите  спросить,  почему
сертификатами  расплачивался  Челидзе?
 — 	Допустим.
 — 	Потому  что  мне  так  было  удобнее.  Он  избавлял  меня  от
лишних  хлопот.
 — 	Это  он  для  вас  пытался  завербовать  инженера  Еремина?
 — 	Завербовать?  Для  меня?  Не  пугайте,  гражданин  следова¬
тель.  В  первый  раз  слышу  эту  фамилию.
 — 	Не  лгите,  Ягодкин.  Челидзе  с  ним  вел  переговоры  от  ва¬
шего  имени.  Ведь  Еремин  шел  к  нам,  чтобы  рассказать  об  этом.
Вот  тогда  он  и  был  сбит,  а  точнее,  убит  вашим  автомехаником.
 — 	Почему  моим?  Родионов  обслуживал  на  станции  десятки
автомашин.  И  кстати,  как  мне  рассказали,  сбил  случайно,  пы¬
тался  удрать  от  погони  и  в  результате  погиб  сам  в  автомобиль¬
ной  аварии.
 — 	Но  он  ехал  в  машине  с  поддельным  городским  номером,  а
кроме  того,  в  его  бумажнике  нашли  несколько  новеньких  со¬
тенных  купюр,  которыми  кто-то  мог  заплатить  за  убийство  Ере¬
мина.
 — 	И  этот  «кто-то»  я?
 149

— 	Это  выяснится  на  допросе  Челидзе.  Связь  с  Родионовым
вы  поддерживали  через  него.
 Ягодкин  брезгливо  морщится.  Ведь  он,  по-видимому,  уже  осве¬
домлен  о  побеге  Челидзе.
 — 	Вот  и  копайте  эту  грязь  без  меня.  С  таких  подонков  она
ко  мне  не  пристанет.
 Исчезновение  Челидзе  позволяет  Ягодкину  вилять.  Вероятно,
он  и  далее  будет  пользоваться  этим  исчезновением,  ускользая  от
самых  «опасных  поворотов»  допроса.
 Что  ж,  попробуем  все-таки  остановить  его  на  таком  повороте.
 — 	С  Немцовой  вас  познакомил  Челидзе?
 — 	Возможно.
 — 	Отсюда  и  ваша  близость  к  ней?
 — 	Нельзя  игнорировать  женщину  с  таким  обаянием.  Ни  один
холостяк  не  прошел  бы  мимо.
 — 	А  почему  вы  так  интересовались  ее  работой  в  области,
мягко  говоря,  весьма  далекой  от  ваших  профессиональных
забот?
 — 	Откуда  вам  это  известно?
 — 	От  самой  Немцовой.  Зачем,  например,  вы  послали  в  ее  ин¬
ститут  под  видом  телефонного  мастера  того  же  Челидзе?
 — 	Она  что-то  путает.  Вероятно,  это  была  его  инициатива.
 — 	Для  чего?
 — 	Спросите  у  Челидзе.  Я  не  смешивал  своих  и  его  интересов.
 Жирмундский  снова  подмигивает  мне:  пора,  мол,  переходить
к  Чачину.  Я  предоставляю  ему  инициативу.  Жирмундский  тут
же  переходит  к  допросу.
 — 	Как  вам  удалось  спровоцировать  Чачина?
 — 	При  чем  здесь  провокация?  От  Челидзе  я  узнал,  что  Ча¬
чин  едет  в  Западную  Германию.  Пригласил  познакомиться,  по¬
чему-то  был  уверен,  что  у  нас  обоих  имеются  обменные  марки.
Так  и  оказалось,  даже  уговаривать  не  пришлось.  Коллекционер
всегда  поймет  коллекционера.  И  хотя  Чачин  сам  собирает  со¬
ветские  марки,  кто  же  откажется  от  зарубежных  новинок  —
для  обмена  хотя  бы.  Лично  я  послал  Кьюдосу  две  новехонькие
советские  марки  «Союз»  —  «Аполлон»,  ну  а  Чачин  из  своих
мог  обменивать  любые  дубли.
 — 	Взамен  вы  ничего  не  получите,  —  говорит  Жирмунд¬
ский.  —  Обе  ваши  марки  у  нас.
 И  кладет  перед  Ягодкиным  фотоснимок  обеих  марок  с  циф¬
ровой  записью  и  листок  бумаги  с  расшифрованным  текстом.
Ягодкин,  не  нагибаясь  к  столу,  читает.  Руки  опять  дрожат,  а
лицо,  как  в  кино,  крупным  планом  отражает  все  охватываю¬
щие  его  эмоции.  Сначала  только  испуг,  сознание  того,  что  мы
все  о  нем  уже  знаем,  потом  вдруг  появляется  отчаянно  сопро¬
тивляющаяся  мысль:  не  все,  мол,  еще  потеряно,  он  еще  может
подняться.
 — 	Для  меня  это  такая  же  новость,  как  и  для  вас.  Марки  для
обмена  доставил  Челидзе.  Я  только  передал  их  Чачину.  А  за¬
150

шифрованный  и  замаскированный  клеем  текст  не  на  моей  сове¬
сти.  Предъявляйте  обвинение  Челидзе.
 Ягодкин  знал,  что  его  шаг  отчаянный,  надеялся,  что  Челидзе
мы  не  нашли,  что  скрылся  он  глубоко  и  надолго.
 — 	Здесь  сказано:  инженер  от  вербовки  отказался,  пришлось
устранить.  А  ведь  вербовал  его  не  я,  а  Челидзе.  Я  его  и  в  гла¬
за  не  видал.  И  устранил  его  Родионов  не  по  моему  приказа¬
нию,  а  по  директиве  Челидзе...  Да  и  связной  в  институте  —  я
даже  не  знаю,  о  каком  институте  идет  речь,  —  не  мой  агент,
а  Немцова  была  связана  с  Челидзе  теснее,  чем  со  мной.
 Неужели  же  все-таки  ускользнет  от  нас  Ягодкин,  скрывшись
за  спиной  «альтер  эго»?  Ведь  доказать  мы  можем  только  два
его  преступления:  попытку  с  чужим  паспортом  бежать  за  гра¬
ницу  и  тайную  вербовку  его  гитлеровской  разведкой  в  первые
дни  войны.  Но  доказать,  что  побег  был  запланирован  и  подго¬
товлен  самим  Бауэром,  мы  не  можем,  а  на  гитлеровскую  раз¬
ведку  он  не  работал  ни  в  первые,  ни  в  последние  дни  войны.
Все  остальное  он  отрицает,  подставляя  под  удар  исчезнувшего
Челидзе.
 «Допрос  Челидзе!  А  где  мы  найдем  сейчас  его  точку  на  кар¬
те?  Прочесать  всю  горную  Сванетию?  Сколько  времени  это  по¬
требует?  Месяц,  год,  полтора,  два?  А  если  он  не  в  горной  Сва-
нетии?  Какие  у  нас  данные,  кроме  разосланной  фотокарточки?»
 Телефонный  звонок  прерывает  мои  раздумья.  Странный  те¬
лефонный  звонок  в  минуты  молчания,  когда  решается  судьба
человека.  Я  апатичен,  Жирмундский  морщится,  Ягодкин  вздра¬
гивает:  а  вдруг  это  тот  самый  звонок,  который  ставит  точку
в  его  последнем  слове  защиты?
 Прав  Ягодкин:  это  именно  тот  звонок!
 Я  машинально  поднимаю  трубку.  Звонит  Булат  из  Тбилиси.
 — 	Только  что  взяли  Челидзе  на  даче  его  брата  за  городом.
Не  успели  они  сплавить  его  в  Сванетию.
 — 	В  Москву,  —  выдавливаю  я  с  трудом  застревающие  в  гор¬
ле  слова,  —  сейчас  же  в  Москву.  Предусмотрите  все:  охрану,
доставку,  передвижение  по  городу.
 И,  не  глядя  на  Ягодкина,  нажимаю  кнопку  звонка  на  столе.
Входит  дежурный.
 — 	Уведите  обвиняемого.
 На  Ягодкина  я  уже  не  смотрю.  Мне  все  равно  теперь,  каь
он  выглядит,  как  реагирует  на  звонок,  о  чем  размышляет.
 Жирмундский  наклоняется  над  столом:
 — 	Откуда?  Кто?
 — 	В  Тбилиси  арестован  Челидзе.  Теперь  все!  Конец.  Точка.
 «Джиг-co».  Составная  картинка-загадка,  представлявшая  ко¬
гда-то  груду  распиленных  мелких  кусочков,  уже  собрана  до  кон¬
ца.  «Сложи  так»  —  говорит  нам  ее  название,  если  заменить  в
нем  не  очень  мешающие  фонетике  буквы.  По  крайней  мере,  для
иностранца.

пиит  w
 ПРИЗНАНИЕ  .

Основные  персонажи  повести:
 МАРИНА  КУТАЙСбВА.  Двадца¬
ти  пяти  лет.  Волосы  светло-жел¬
тые,  заметно  темнеющие  у  основа¬
ния.  Глаза  зеленоватые,  Марина
их  чуть-чуть  подводит.  На  правой
щеке,  ближе  к  уху,  едва  примет¬
ный  рубец.  Фигура  стройная.  Обо¬
жает  брюки  и  обтягивающие  сви¬
теры.  Окончила  педагогический  ин¬
ститут,  работает  в  детском  саду
воспитательницей.  В  детском  саду
для  нее  выделили  комнату  (шесть
квадратных  метров.  Обои:  желтые
цветы  на  сером  фоне.  Кровать.
Тумбочка).  Вещи  свои  она  держит
в  основном  у  отца,  в  двухкомнат¬
ной  квартире  у  Центрального  рын¬
ка.  Отец  Марины,  отставной  майор
Кутайсов,  после  смерти  жены  вдов¬
ствовал  недолго.  Вторая  его  жена
с  двумя  детьми  перебралась  в
квартиру  Кутайсовых,  поэтому  ва¬
риант  с  детским  садом  Марину
устраивал.
 НИКИТА  БОРОДИН  (Кит).  Два¬
дцати  шести  лет.  Полноват,  кажет¬
ся  старше  своего  возраста.  Высо¬
колобый,  с  залысинами.  Тонкие  гу¬
бы  как  бы  служат  подставкой  для
большого  носа.  Пытался  заводить
усы,  но  усы  «не  смотрелись».
У  Никиты  добрый,  уживчивый  ха¬
рактер.  Легко  обижается,  но  обиды
забывает  быстро.  Друзей  у  него
много.  С  Мариной  Кутайсовой  дру¬
жат  еще  с  детского  сада,  хотя  ви¬
дятся  редко.
 Работает  Никита  инженером  на
заводе.  Работает  с  энтузиазмом,
добросовестно.  Считается  челове¬
ком,  на  которого  можно  положить¬
ся.  Был  женат,  но  разошелся.  Жи¬
вет  с  родителями.  Каждый  месяц
отдает  пятьдесят  рублей  в  «общий
котел».  Денег  с  него  родители  не
требуют,  но  такой  уж  он  человек.
 АЛЕНА  ПАВЛИДИ.  Лучшая
154

подруга  Марины.  Темноволосая,  смуглая.  Далекий  предок  ее,  по
отцу,  был  грек.  Окончила  физмат.  Работает  НИИ,  в  отделе
упругих  сред.  Пишет  диссертацию.  Увлечена  своим  делом  и,  го¬
ворят,  подает  надежды.  Одевается  по  моде.  В  компаниях,  как
правило,  поначалу  проигрывает  рядом  с  Мариной,  но  потом,  ко¬
гда  знакомство  оседает,  Алена  вырывается  вперед.  Она  об  этом
знает  и  никогда  не  торопит  события.  А  Марина  слишком  любит
подругу,  чтобы  обращать  на  это  внимание.  Года  три  назад  Але¬
на  могла  выйти  замуж  за  своего  коллегу-физика,  но  раздумала.
Вызвала  коллегу  в  коридор  института  и  сказала,  что  выходить
замуж  передумала,  потому  как  она  его  не  любит.  А  кольцо
обручальное  потеряла,  где  —  неизвестно.  Но  может  вернуть
деньгами.  Коллега  деньги  взял.  И  вскоре  женился  на  другой.
 ГЛЕБ  КАЗАРЦЕВ.  Двадцати  шести  лет.  У  него  энергичная
походка  (считают,  что  это  визитная  карточка  характера).  В  дви¬
жении  откидывает  голову  назад,  от  этого  кажется  высокомер¬
ным.  Красивые  серые  глаза,  русые  волосы.  Привычка  чуть  рас¬
тягивать  слова  делает  речь  его  значительной  и  наводит  на
мысль,  что  Глеб  на  каждое  жизненное  обстоятельство  имеет
свою  твердую  точку  зрения.  Учится  на  последнем  курсе  заочно¬
го  политехнического  института,  работает  в  КБ  инженером.  Хо¬
лост.  Живет  с  матерью  в  трехкомнатной  квартире.  Имеет  мно¬
гочисленных  друзей,  но  сам  весьма  замкнут.  Не  от  скрытности
характера,  а  скорее  от  природной  печали.
 В  этой  повести  есть  и  еще  один  «персонаж»,  который  никак
нельзя  отнести  к  категории  второстепенных,  —  детский  сад.
 В  детском  саду  впервые  много  лет  назад  познакомились  на¬
ши  молодые  люди.  Сдружились.  Пронесли,  хоть  и  в  разной  сте¬
пени,  но,  несомненно,  добрые  отношения  друг  к  другу  через
свои  неполные  тридцать  лет...  Детский  сад  размещался  в  спе¬
циально  выстроенном  для  этой  цели  двухэтажном  коттедже.
На  фронтоне  добросовестной  кирпичной  кладки  изображены  ка¬
кие-то  фантастические  фигуры.  Но  дети  раз  и  навсегда  решили
для  себя,  что  геометрическая  фигура  с  трубой  на  конце  —
слон,  а  круг  с  двумя  выпуклостями  —  верблюд.  Решили  и
успокоились...
 Вечерами  дом  погружается  во  мрак.  Лишь  под  ветром  пят¬
но  от  фонаря  лимонным  языком  касается  груды  кирпичей,  по¬
чему-то  сваленных  у  входа.  Тускнеет  дежурное  освещение  в
правом  крыле  коттеджа.  И  светится  окно,  завешенное  голубой
шторой,  в  комнате  Марины.
 ♦  ♦  «
 Из  показаний  свидетелей  по  делу  №  30/74.
 Свидетель  Н.  Бородин:
 «...В  тот  вечер  мы  собрались  отметить  день  рождения  Мари-
155

нй.  Мы  давно  не  виделись,  Марина  позвонила.  Пригласила.  И  я
пришел...»
 Свидетельница  А.  Павлиди:
 «...Мы  встретились  в  семь  часов,  после  работы.  У  кинотеат¬
ра.  Зашли  в  гастроном.  Марина  сказала,  что  она  ничего  особен¬
ного  не  устраивает.  Так,  посидим,  потанцуем.  Давно  не  виде¬
лись».
 Свидетельница  М.  Кутайсова:
 «...В  этот  день  мне  исполнилось  двадцать  пять  лет».
 Лестничные  ступени  то  проваливались  в  темноту,  то  неожи¬
данно  подставляли  себя  под  подошвы.  Лампочка  перегорела
еще  позавчера.  Завхоз  собирался  вкрутить  новую,  да  забыл.
Кому  нужна  лампочка,  если  детей  разбирают  засветло,  а  дет¬
ский  сад  запирается.
 — 	Ну  и  запах!  —  Никита  замыкал  шествие.  Он  держал
портфель  так,  чтобы  не  стукнуть:  в  портфеле  был  магнитофон.
 — 	Запах  как  запах.  —  Марина  шла  впереди.
 — 	А  во  мне  запахи  пробуждают  воспоминания.  —  Голос
Алены  звучал  мягко,  точно  каждое  слово  обволакивалось  ти¬
шиной,  как  ватой.  —  Яс  трех  лет  ходила  в  этот  сад.
 Марина  поднялась  на  площадку  и  принялась  шарить  в  кар¬
манах,  отыскивая  ключи.
 — 	Сейчас,  сейчас,  миленькие  мои,  родненькие!
 Наконец  замок  щелкнул.  Марина  шагнула  в  комнату,  нащу¬
пала  выключатель.  Бледно-сиреневый  свет  пал  на  кафельные
стены,  пригас  и  в  следующую  секунду  наполнил  комнату  равно¬
душным  прохладным  сиянием,  жужжащим  в  длинном  матовом
баллоне,  точно  осенняя  муха.
 — 	Ой!  Какое  все  тут  маленькое!  —  засмеялась  Алена.  —
Чур,  у  меня  цапля!
 Никита  распахнул  дверцу  шкафчика,  на  которой  изображен
пулемет.  Он  попытался  втиснуть  портфель,  но  портфель  в  шкаф¬
чик  не  вмещался.
 — 	Не  устраивайте  беспорядок!  —  прикрикнула  Марина.  —
А  то  завтра  мне  влетит  от  няньки.  В  зал  проходите,  в  зал.
Парами.
 Никита  подхватил  Алену  под  руку  и  потянул  за  собой.
 *  *  *
 Из  протокола  допроса  Г.  С.  Казарцева,  обвиняемого  по  ст.  211,
часть  2,  УК  РСФСР  и  ст.  127,  часть  2,  УК  РСФСР.
 «...Обычно  я  заканчиваю  работу  в  17.30,  но  в  тот  день  неожи¬
данно  нагрянул  представитель  заказчика  из  Новосибирска.  Ме¬
ня  попросили  задержаться  с  тем,  чтобы  ввести  его  в  курс  дела.
Разговор  наш  затянулся  и  закончился  в  шесть.  Домой  я  вер¬
нулся  в  семь.  Не  могу  сказать,  что  я  очень  устал  в  тот  день,
как  обычно.  Правда,  представитель  заказчика  меня  загонял  —
его  не  устраивали  некоторые  характеристики...»
 156

Глеб  достал  из  шкафа  брюки,  бросил  их  на  кровать.  Галстук
он  решил  не  надевать  —  жарко.  А  может,  остаться  дома?  Устал
он  с  этим  заказчиком  из  Новосибирска.  Почему-то  всегда,  когда
приезжают  представители  заказчика,  заведующий  лабораторией
прикрывается  им,  Глебом.  Нашли  «мальчика  для  битья».  Прав¬
да,  это  льстило  Глебу,  и  недовольство  свое  он  проявлял  только
внешне.
 Выдвинув  ящик  стола,  он  пошарил  под  газетой.  Двенадцать
рублей.  А  до  получки  еще  неделя.  Придется  одолжить  у  мате¬
ри,  он  и  так  уже  должен  ей  сорок  рублей.  Отдаст.  На  три  ве¬
чера,  не  больше...  А  пока  вот  двенадцать  рублей  да  в  кошель¬
ке  копеек  сорок.  Купить  бутылку  коньяка  и  букет  цветов.  Ма¬
рина  сама  виновата  —  поздно  сообщила  о  своем  дне  рож¬
дения...
 Скрипнула  дверь,  показалось  лицо  матери.
 — 	Есть  будешь?  Я  оладьи  пожарила.
 — 	Не  хочется.  Что,  мне  никто  не  звонил?
 — 	Михаил  Степанович.  Сказала,  что  ты  спишь.
 Мать  вошла  в  комнату.  Огляделась,  точно  что-то  искала.  Та¬
кая  у  нее  привычка.
 — 	На  трещотке  своей  поедешь?
 — 	Зачем  же  я  его  купил?
 Мать  садится  в  кресло.  Ей  нравится  наблюдать,  как  Глеб
одевается.  И  Глеб  поглядывает  на  мать.  В  зеркальном  отраже¬
нии  лицо  матери  светлеет.  Тонкие,  строго  подобранные  губы.
Резкие  складки  у  носа.  И  морщинки  вроде  становятся  неза¬
метнее.
 — 	Как  там  твой  Панкратов?  Бушует?
 Панкратов  —  начальник  цеха  в  типографии,  где  мать  рабо¬
тает  линотиписткой.  И  мать  обычно  рассказывает  о  нем  всякие
истории.  То  Панкратов  с  женой  расходится,  то  Панкратова  пес
цапнул,  то  Панкратов  волосы  хной  выкрасил  сдуру...
 — 	Не  люблю,  когда  ночью  ты  на  мотоцикле  гоняешь,  —  про¬
износит  мать.  —  Людям  покоя  нет,  да  и  мне  тоже.
 — 	Молодость,  мама,  раз  дается!  —  Глеб  подмигивает  в  зер¬
кало.
 Мать  вздыхает  и  продевает  ладони  под  колени.
 — 	На  отца  ты  становишься  похож.  Все  больше...  И  волосы.
Только  вот  прическа  непонятная.
 — 	На  кого  же  мне  быть  похожим?  На  Панкратова,  что  ли?  —
улыбается  Глеб.  Он  чувствует,  что  не  то  сказал,  не  подумал.  —
Волосы  я  хной  не  крашу,  —  Глеб  окончательно  запутался,
смутился.  —  Извини,  мама.  Я  сейчас  думаю  о  другом,  пони¬
маешь?
 — 	Раз  в  неделю  видимся  и  толком  поговорить  не  можем,
совсем  ты  отвыкаешь  от  меня.
 Мать  встала  и  вышла  из  комнаты.  Отец  Глеба  погиб  в  сорок
девятом  году.  Прошел  всю  войну,  а  погиб  в  мирное  время,  при
разминировании,  Глебу  тогда  и  трех  лет  не  было.  Мать  все
тоскует.  Могла  бы  и  устроить  свою  жизнь,  нет,  не  хочет...
 157

Глеб  поморщился  —  напрасно  он  Панкратова  вспомнил,  с
языка  сорвалось,  ради  красного  словца.
 Водительские  права  были  на  месте,  в  правом  кармане.  Еще
он  подумал,  хватит  ли  бензина.  Должно  хватить,  вчера  пол¬
ный  бак  залил.  Глеб  одергивает  на  кровати  покрывало  и  вы¬
ходит,  прихватив  с  тумбочки  длинные  кожаные  рукавицы.
Шлем  он  обычно  оставляет  в  прихожей.
 •  ♦  ♦
 Из  показаний  свидетелей  по  делу  №  30/74.
 Свидетель  П.  А.  Марков,  пенсионер:
 «...Возвращался  я  из  бани,  часу,  думается,  в  девятом.  Еще
хотел  к  свояку  зайти,  он  живет  у  почты.  Вышел  на  Менделеев¬
скую,  а  там  темнота,  фонари  не  работают.  Вдруг  спотыкаюсь.
Пригляделся  —  человек  лежит.  Ну,  думаю,  сукин  сын  ты,  люди
с  бани  идут,  а  ты  пьяный  валяешься!  Хотел  обойти,  но  засо¬
мневался.  Вглядываюсь,  вроде  женщина  лежит...»
 Елизавета  Прокофьевна  покидала  зал  кинотеатра  одной  из  по¬
следних.  Откинутые  сиденья  стульев  напоминали  разинутые  рты.
Спешить  Елизавете  Прокофьевне  было  некуда.  Витьку,  как
обычно  в  пятницу,  забрали  домой.  Поэтому  она  любила  пятни¬
цу.  Она  любила  и  воскресенье,  когда  Витьку  вновь  приводили
к  ней...  Своих  детей  у  нее  не  было,  и  к  Витьке  она  очень  при¬
вязалась.  К  тому  же  родители  Вити  платили  ей  шестьдесят  руб¬
лей  в  месяц  плюс  деньги  на  продукты  для  ребенка.  Витька  был
здоровый,  веселый  мальчуган,  имевший  лишь  одну  слабость  —
развязывать  шнурки  на  ботинках.  Поэтому  Елизавета  Про¬
кофьевна  за  день  приседала  раз  тридцать.  Вместо  лечебной  гим¬
настики.  В  остальном  они  ладили...
 Блеклые  фонари  слабо  светили  сквозь  влажный  воздух  вечер¬
ней  улицы.  Ближайший  гастроном  на  Менделеевской  работал  до
девяти,  так  что  еще  полчаса,  можно  не  торопиться.  Елизавета
Прокофьевна  остановилась  у  освещенной  витрины,  достала  ко¬
шелек.  Денег  с  собой  было  три  рубля  с  копейками.  Хватит.
С  тех  пор  как  она  ушла  на  пенсию,  денег  стало  вроде  больше.
Конечно,  на  работе  все  по  казенке  ешь  —  по  столовкам  да  бу¬
фетам.  А  тут  сама  готовишь,  еще  и  от  Витьки  остается.  Нет,
мальчонку  она  не  объедала,  упаси  бог,  но  не  выбрасывать  же,
верно?  Выгодное  это  дело  —  пенсия,  только  скучно,  особенно
если  всю  жизнь  работала  на  фабрике.
 Елизавета  Прокофьевна  прошла  квартал,  свернула  направо.
Если  идти  боковыми  улицами,  то  до  гастронома  вообще  ходу
минут  пять.  Она  плотнее  запахнула  на  груди  плащ,  поправила
платок.  Прохладный  воздух  ее  бодрил  после  духоты  кинозала.
Да  и  фильм  был  тяжелый,  со  стрельбой,  погоней.  Она  так  и  не
поняла,  в  чем  там  дело.
 Размытая  тень  от  ее  фигуры  медленно  поглаживала  сырые
 158

стены,  проваливаясь  в  подворотни  дворов  и  вновь  упрямо  вы¬
ползая.  Точно  фонари  передавали  ее  друг  другу,  не  желая  вы¬
пускать  из-под  своего  попечения.  И  Елизавете  Прокофьевне
нравилась  эта  забота.  Даже  улицу  переходить  не  хотелось  —
на  той  стороне  фонарей  не  было...
 Она  остановилась  на  краю  тротуара  и  осторожно  опустила  но¬
сок  туфли  на  мостовую,  как  пробуют  воду  нерешительные  ку¬
пальщики.  Обретя  достаточную  устойчивость,  она  сошла  с  тро¬
туара  и,  прижав  к  бокам  локти,  торопливо  засеменила  на  про¬
тивоположную  сторону  улицы.
 Оставалось  пять-шесть  шагов,  не  больше...
 Еще  она  успела  осознать,  что  нестерпимо  ярким  светом  реза¬
нуло  в  глаза.
 Еще  успела  произнести  фразу:  «Куда  же  ты!»  Но  слов  этих
она  и  сама  не  расслышала.
 Еще  вспомнила  в  какое-то  мгновение,  как  давно-давно  на  нее
валился  шкаф.  Огромный,  как  лавина.  Его  поставили  боком,
чтобы  пронести  в  комнату,  а  он  стал  валиться.  Прямо  на  нее.
Она  едва  отскочила.  С  тех  пор  она  обходила  этот  шкаф...
 ♦  *  *
 Из  показаний  свидетелей  по  делу  №  30/74.
 Свидетель  Н.  Бородин:
 «...Он  был  человеком  удачливым.  Баловень  судьбы.  В  чем  это
выражалось?  Глеб  редко  делал  то,  что  ему  делать  не  хотелось.
Это  большое  счастье.  Он  занимался  делом,  если  испытывал  к
нему  потребность.  Он  и  учиться  в  институте  начал,  уже  буду¬
чи  серьезным  специалистом  в  своем  деле...  Завидовал  ли  я  ему?
Вероятно,  да.  Завидовал  и  не  любил...»
 Свидетельница  А.  Павлиди:
 «...У  меня  сложное  отношение  к  нему.  Глеб  мне  и  нравился  и
не  нравился.  Чем  нравился?  Мужеством  современного  мужчи¬
ны.  Могу  пояснить...  Мне  кажется,  мужчины  перестают  быть
мужественными.  Не  знаю,  в  чем  причина,  но  это  так.  Присмот¬
ритесь,  к  чему  стремится  мужская  мода?  Брелоки,  побрякуш¬
ки,  цепочки,  прическа...  А  на  работе?  Когда  надо  принять  кон¬
кретное  решение  —  мекают,  бекают.  Стараются  переждать,  не
высказаться.  Перекладывают  на  других...  Извините,  я  отвлек¬
лась.  Теперь  —  чем  Глеб  не  нравился?  Слишком  у  него  было
много  достоинств.  Это  подозрительно.  И  потом  это  скучно  —
все  знаешь  наперед».
 Свидетельница  М.  Кутайсова:
 «...Мне  трудно  быть  объективной.  Я  его  люблю».
 Никита  возмущался.  Он  не  знал,  куда  сесть.  Разве  на  под¬
оконник?  Но  подоконники  были  заставлены  колючими  какту¬
сами.
 —  Садись  на  пол!  Древние  греки,  например,  даже  пили  лежа.
 159

Алену  обстановка  детского  сада  умиляла.  Она  расставляла  на
сдвинутых  маленьких  столиках  маленькие  тарелки,  раскладыва¬
ла  маленькие  вилки.
 — 	Древние  греки  ложились  на  пол,  когда  напивались.  Я  то¬
же  через  пару  часов  буду  древним  греком...  Кстати,  откуда  те¬
бе  известны  подробности  жизни  древних  греков?
 — 	Семейные  предания.  —  Алена  протянула  Никите  консерв¬
ный  нож.  —  Открой  банку  сардин.  Нужна  мужская  сила.
 Никита  продолжал  ворчать  о  том,  что  день  рождения  можно
было  отметить  в  кафе  или  у  него  дома.  Нет,  это  ж  надо,  такая
блажь  —  в  детском  саду!
 — 	Открывай,  открывай  сардины,  старый  ворчун.  Ты  забыл
свое  детство,  мне  жаль  тебя,  —  смеялась  Алена.
 Банка  не  поддавалась,  увертывалась  от  ножа,  скользила.  Раз
даже  упала  на  пол.  Никита  все  больше  свирепел.  Девушки  на¬
смешливо  молчали.  Наконец  банка  поддалась,  плеснув  напосле¬
док  масляные  слезинки.
 — 	Какой  же  ты  растяпа,  Кит!  —  не  выдержала  Марина.  —
Полчаса  над  несчастной  банкой!
 — 	Просто  ему  не  везет.  —  Алена  откинула  со  лба  волосы.
 — 	Не  повезло  мне,  что  я  с  вами  познакомился!  —  Никита
бросил  нож  и  отошел.
 — 	Ты?  С  нами?  Ха!  Это  мы  с  тобой  познакомились.  Мы  с
Мариной  пришли  в  этот  сад  раньше  тебя.
 — 	Ну  и  что?  —  серьезно  ответил  Никита.  —  Меня  бабушка
не  пускала.
 — 	Ой,  умру!  —  Марина  оглядела  неуклюжую  фигуру  Ники¬
ты.  —  У  тебя  и  бабушка  была,  Кит?  Ой  не  могу!  У  него  ба¬
бушка  была.
 — 	И  была!  Доктор  наук,  между  прочим,  —  обиженно  произ¬
нес  Никита.  —  Физиолог.
 — 	Доктор  наук.  А  ты  в  кого  пошел,  Кит?  —  продолжала
Марина.  —  В  меня,  да?  Или  в  Аленку?
 — 	Аленку  вы  не  трогайте,  плебеи!  Аленка  диссертацию  че¬
рез  год  защитит.  —  Алена  обтирала  полотенцем  бутылки.  —
Еще  придете  ко  мне  денег  одалживать...  Ты,  Кит,  сколько  сей¬
час  стоишь?
 — 	Сто  тридцать  он  стоит,  —  ответила  Марина.
 — 	Сто  сорок!  —  поправил  Никита.
 — 	Это  когда  ж  тебе  накинули?  Или  постеснялся  обмыть  при¬
бавку?
 — 	Постеснялся.  Еще  приказ  не  подписан.  Скрипкин  только
вчера  из  отпуска  вернулся,  —  вздохнул  Никита  и  рассмеялся.
Чего  это  он  стал  о  чем-то  спорить?  И  всерьез!  Расстроился  из-
за  каких-то  масляных  пятнышек  на  старых  брюках...
 Никита  смеялся.  Когда  он  смеялся,  лицо  покрывалось  весе¬
лыми  лучиками.  Они  тянулись  к  уголкам  губ,  к  уголкам  глаз.
Склонив  голову  набок,  он  смеялся  в  полное  свое  удовольствие.».
 И  Марина  смеялась.  Когда  она  смеялась,  носик,  короткий,
вздернутый,  жадно  втягивал  воздух...
 160

И  Алена  смеялась.  Она  смеялась,  обхватив  руками  затылок  и
откинув  голову...
 Они  поглядывали  друг  на  друга  сквозь  зыбкую  вязь  смеха
и  уже  не  помнили  причины,  вызвавшей  смех.  Да  и  была  ли
причина?  Просто  им  приятно  смеяться.  Их  ничего  не  стесня¬
ло.  Они  прекрасно  знали  друг  друга  много  лет.  Всю  жизнь.
Хотя  и  виделись  не  так  уж  часто...
 — 	Кит,  Кит...  Помнишь,  как  ты  подрался  из-за  меня  с  Гле¬
бом,  помнишь?  В  школе,  —  проговорила  сквозь  смех  Алена.
 — 	Дурак  был,  —  хохотал  Никита.
 — 	Ты  рыцарь  был,  глупый.  Я  тебе  нравилась,  ты  и  подрал¬
ся...  А  сейчас?  Какой-то  Скрипкин,  господи!  —  Алена  уко¬
ризненно  качала  головой.
 Никита  шагнул  к  стене,  снял  с  крючка  автомат  и  спрятался
за  шкаф.  Он  выставил  автомат  и  нажал  гашетку.  На  кончике
дула  замерцала  лампочка,  изображающая  выстрелы.
 — 	Я  тебя  убил!  Падай!  —  закричал  Никита.
 Девушки  оглянулись:  в  дверях  стоял  Глеб.
 ♦  ♦  ♦
 Из  бесед  со  свидетелями  по  делу  №  30/74.
 Свидетель  Н.  Бородин:
 «...Почему  я  его  не  любил?  Трудно  ответить.  Человек  соб¬
ственных  недостатков  не  замечает.  Но  в  его  присутствии  я  за¬
мечал  свои  недостатки,  как  это  происходило,  не  знаю...  Все  на¬
чалось  с  одного  случая,  давно,  в  детстве.  Случай  наивный.  Дет¬
ские  обиды.  Драка  из-за  девчонки...»
 Свидетельница  А.  Павлиди:
 «...Есть  ли  у  меня  недостатки,  о  которых  я  знаю?  Человек
прощает  себе  любые  недостатки  и  ошибки,  если  о  них  никто,
кроме  него,  не  знает...  Почему  это  вас  интересует?  Разве  это
относится  к  делу?..  В  тот  вечер  Глеб  не  был  пьян.  Я  в  этом
уверена.  Вообще  я  пьяных  ненавижу.  Но  состояние  легкого
опьянения  мне  нравится.  Люди  как-то  четче  проявляются.  Рель¬
ефней.  И  глупость  и  ум...»
 Свидетельница  М.  Кутайсова:
 (запись  в  деле)  «...Вообще  я  никогда  его  пьяным  не  видела.
Никогда.  К  тому  же  мы  сели  за  стол  после  прихода  Глеба,
так  что  никто  из  нас  к  тому  времени  вина  не  пробовал...»
 — 	Послушай,  Марина,  нельзя  ли  нам  привалить  к  нормаль¬
ному  столу,  сесть  на  обычные  стулья?  —  Никита  изнывал,  сидя
на  детском  табурете.  Казалось,  он  опустился  на  корточки.
 — 	Нельзя.  Хочу,  чтобы  вы  запомнили  мой  день  рождения.
 — 	И  Глеб  скис.  Ноги  затекли,  да,  Глебыч?  —  Никита  выпря¬
мил  колени.
 — 	Глеб,  а  Глеб.  Нам  было  весело.  Мы  встретили  тебя  с  ра¬
достью,  а  посмотри,  какая  у  тебя  физиономия!  —  не  выдержала
Алена.
 Н  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6
 161

— 	Он  печален  оттого,  что  я  старею,  —  мягко  проговорила  Ма¬
рина.
 — 	Кстати,  сколько  тебе  сегодня  исполнилось-то?
 Пожалуй,  это  была  первая  фраза,  произнесенная  Глебом  после
появления.
 Марина  вскинула  на  Глеба  зеленоватые  с  прищуром  глаза.
 — 	Двадцать  пять.  Четверть  века.  Кажется,  я  заслужила  буке¬
тик  цветов.  Хотя  бы  стажем...
 — 	Извини.  Я  слишком  торопился.
 — 	Кстати,  ты  прикатил  на  «чезете»?  —  спросил  Никита.  —
Мы  даже  не  слышали  треска...
 — 	Вы  очень  громко  смеялись!
 Глеб  выбрал  поджаристый  пирожок,  надломил,  но  есть  не
стал,  положил  обратно  в  тарелку.  Помолчал,  к  чему-то  напря¬
женно  прислушиваясь,  спохватился  и  улыбнулся.
 — 	Жаль,  что  ты  на  мотоцикле.  —.  Алена  налила  Глебу
лимонад.
 А  Марина  вдруг  вспомнила  о  свечах.  Она  купила  две  таллин¬
ских  свечи:  толстые,  квадратные,  зеленые,  с  подставкой  из  чер¬
неного  металла...  Колеблющийся  свет  отодвинул  в  глубину  полки
с  игрушками.  Пуговичные  глаза  кукол  замерцали  живым,  осмыс¬
ленным  блеском.
 Никита  встал.
 — 	Нам  нужен  тамада!  Предлагаю  свою  кандидатуру.  Нет  воз¬
ражений?
 — 	Нет!  —  ответила  за  всех  Марина.  —  Только  короче!  Пора
уже  и  выпить.
 — 	А  куда  нам  спешить?  —  Алена  достала  сигарету,  потяну¬
лась  к  свече  и  прикурила.  —  Говори,  Кит!  И  помни:  есть  чело¬
век,  который  выслушает  тебя  до  конца,  даже  если  ты  охрип¬
нешь.  Только  не  забудь  —  десятый  час.
 Никита  поклонился.
 — 	Недавно  мне  довелось  быть  в  Грузии,  в  командировке.  Там
мне  сказали:  «Твоя  речь,  Никита,  напоминает  горный  ручей  —
не  может  ни  на  чем  задержаться...»  Но  я  все-таки  задержусь.
Я  не  стану  говорить  о  достоинствах  нашей  именинницы.  Их
все  знают,  видят.  Я  для  начала  хочу  поговорить  о  другом...  Со¬
брались  близкие  люди.  Родные  люди,  я  не  боюсь  этого  слова.
Мы  знаем  друг  друга  всю  жизнь.  Хоть  мы  и  прожили  неполных
тридцать  лет,  но  все  равно  это  тридцать  лет..«
 — 	Ну  тебя  к  черту,  Кит!  —•  Марина  протянула  рюмку  и
чокнулась  с  Аленой.  —  За  мое  здоровье!  Чтобы  я  была  бога¬
той  и  счастливой.  Чтобы  мои  враги  сейчас,  в  эту  минуту,  схва¬
тили  по  инфаркту,  а  друзья  выиграли  в  спортлото  по  «Москви¬
чу».  Ура!
 Никита  выпил,  поставил  рюмку  на  стол  и  включил  магни¬
тофон...
 Они  танцевали  медленный  танец.  Глеб  смотрел  поверх  головы
Марины,  в  его  зрачках  отражались  огоньки  свеч.
 162

— 	Странный  ты  какой-то,  —  Марине  надоело  ловить  его
взгляд.
 — 	Налили  мне  лимонад.  И  еще..,  —-  Глеб  оставил  Марину,
плеснул  в  фужер  водки.  —  Кит!  —  крикнул  он.  —  Почему  ты
разошелся  с  женой?  Мы  давно  не  виделись.  Расскажи,  Кит,
старым  друзьям.  Поделись!
 Никита  в  недоумении  взглянул  на  Глеба.  С  чего  это  он?
 — 	Расскажи,  Кит!  Развесели,  —  не  отступал  Глеб.  Он  взял
бутерброд  и  встал  позади  Никиты  и  Алены,  повторяя  их  дви¬
жения.
 — 	Отстань!  Ты  много  о  чем  рассказываешь?  —  Никита  мед¬
ленно  покачивался  в  такт  музыке.
 Марина  взяла  Глеба  за  руку,  потянула  в  сторону:
 — 	Перестань!  Не  все  можно  вышучивать.
 — 	Все!  —  выкрикнул  Глеб.  —  Все!  Убежден.
 Никита  обернулся.  Его  и  без  того  тонкие  губы  были  сжаты
и,  казалось,  провалились,  затягивая  нос  и  подбородок.
 — 	Что  ж,  слушай!  Притчу  о  легкомысленном  юноше.  Слу¬
шай  и  учись.  Поначалу  все  было  нормально.  А  потом  оказалось,
что  мы  не  любим  друг  друга.  Меня  раздражало  в  ней  все  —
походка,  голос,  манера  смеяться.  Все-все...  К  концу  рабочего
дня  у  меня  портилось  настроение  —  надо  было  идти  домой.
У  нее  были  жесткие  волосы.  Когда  она  причесывалась,  от  рас¬
чески  отлетали  искры...
 — 	Может,  ты  женился  на  Бабе  Яге?  —  не  выдержала  Алена.
 Никита  достал  записную  книжку,  извлек  маленькое  паспорт¬
ное  фото  и  протянул  Глебу.  Миловидное  девичье  лицо  улыбалось
доброй  улыбкой...
 — 	Ну  а  как  она  вблизи?  Ничего  была?  —  произнес  Глеб.
 Никита  с  изумлением  уставился  на  Глеба.
 — 	Так  ведь  ты  ее  не  любишь?  —  выкрикнул  Глеб.  —  И  фото
у  тебя  случайно  в  кармане  оказалось,  да?  Молчишь?
 — 	Не  твое  дело,  болван!  —  Никита  сел  на  табуреточку,  при¬
двинул  колени  к  подбородку  и  уставился  на  огонек  свечи.
 — 	А  ты  с  удовольствием  рассказал  бы  нам  все  о  ней,  верно?
Рассказал  бы!  —  Глеб  нажал  на  клавишу,  и  магнитофон
смолк.  —  Так  рассказал  бы?  —  Голос  Глеба  был  тих,  едва
уловимая  пауза  отделяла  каждое  слово.
 Алена  в  недоумении  взглянула  на  Марину:  что  это  с  Глебом?
И  выпил-то  всего  ничего.  Марина  молча  пожала  плечами.  Ото¬
шла  к  окну,  взяла  в  руки  плюшевого  одноглазого  зайца.  Он
нравился  ей  больше  всех  игрушек.
 — 	Я  хочу  знать:  боится  он  рассказать  об  этом  или  стыдится?
Я  хочу  знать,  —  так  же  негромко  продолжал  Глеб.  —  Может,
она  и  ушла  от  тебя,  Кит,  потому,  что  ты  оказался  не  тем,  кто
ей  нужен,  а?  И  ты  боишься  нам  рассказать.  Или  стыдишься?
Ведь  иногда  мы  не  так  боимся  рассказать  о  своих  поступках,
сколько  стыдимся...
 Глеб  умолк.  Лицо  его  заострилось.  Он  к  чему-то  прислуши¬
вался  там,  за  окном...
 11*
 163

Алена  шумно  прошлась  по  комнате.  Глеб,  не  скрывая  испуга,
взглянул  на  нее,  словно  умолял  не  шуметь,  оставаться  на  месте.
Алена  накинула  на  плечи  кофточку.
 — 	Слушай,  с  какой  стати  ты  суешь  нос  не  в  свои  дела?  Дру¬
гой  бы  давно  дал  тебе  в  морду!  И  вообще  ты  нам  портишь  ве¬
селье.  Марина  готовила,  старалась.  А  ты  все  портишь...
 Алена  взглянула  на  дверь.  Кто-то  осторожно  шел  по  лест¬
нице...
 Дверь  распахнулась.  На  пороге  стояла  дворничиха  в  полушуб¬
ке  и  платке.  Она  оглядела  зал.  Узнала  Марину.  Перевела  взгляд
на  Никиту,  затем  на  Алену.  Глеба  она  не  заметила.  Тот  стоял
в  дальнем  темном  углу.
 — 	Веселитесь.  Слышу  музыку,  вижу  свет.  Думала,  может,  кто
из  пацанов  залез,  схулиганить.
 — 	Свои,  тетя  Настя.  День  рождения  у  меня.  —  Марина  взяла
со  стола  рюмку,  налила  вина  и  прихватила  пирожок.  —  Уго¬
щайтесь.
 Дворничиха  кивнула,  подобрала  подол  фартука,  вытерла  руки.
 — 	Сколько  же  тебе,  Марина?
 — 	Да  все  мои,  тетя  Настя.  Двадцать  пять.  —  И  добавила  на
всякий  случай:  —  Заведующая  разрешила.
 — 	Мне-то  что?  Думала,  может,  пацаны  залезли.  Ладно,  за
твое  здоровье,  Марина!
 Дворничиха  выпила,  надкусила  пирожок.  Похвалила.  Поста¬
вила  пустую  рюмку  на  подоконник.
 — 	Да!  На  Менделеевской  бабку  какую-то  сбили  насмерть.
Кто  говорит  мотоциклом,  а  кто  —  машиной...  А  вчера  парни
разодрались.  И  все  на  том  же  месте.
 Дворничиха  ушла.  Стукнула  входная  дверь,  все  стихло.
 — 	Значит,  это  была  женщина?  —  произнес  Глеб  одними  гу¬
бами.
 — 	Где?  —  Марина  с  удивлением  услышала  свой  голос.
 Она  поняла.  Все  сразу.
 — 	Это  я  сбил  женщину,  я!  —  выкрикнул  Глеб.
 Кончик  фитиля  обуглился,  и  пламя  свечи,  ровное,  желто¬
розовое,  утончалось  в  коптящий  жгутик.
 Никита  тронул  кончик  фитиля  и  переломил  его.
 Они  молчали  уже  несколько  минут.  Под  порывом  ветра  скрип¬
нула  рама  окна.  Глеб  взглянул  на  темнеющие  прямоугольники
стекол.  Сейчас  ему  казалось,  что  все  случившееся  было  сном.
История,  рассказанная  кем-то  о  ком-то,  а  он  слушатель,  не
имеющий  к  этой  истории  никакого  отношения.  Когда  он  заго¬
ворил,  собственные  слова  долетали  до  его  слуха  со  стороны  и
не  затрагивали  сознания.
 — 	Решил  заехать  в  гастроном  купить  вина.  Свернул  на  Мен¬
делеевскую.  Скорость  была  небольшая,  да  и  как  она  могла  быть
большой  —  крутой  поворот.  И  улица  узкая.  Проспект  еще  осве¬
щался,  а  улица  нет.  Глаза  к  темноте  сразу  не  привыкли.  Вклю¬
164

чил  фару.  И  увидел  ее.  Перед  самым  носом.  Тормозить  —  за¬
несло  бы.  Я  скорость  прибавил,  думал  объехать  ее  сзади,  думал,
она  вперед  побежит,  тротуар-то  рядом.  А  она  отпрянула...  Баб¬
ка,  бабка...
 Глеб  смолк.  Он  закинул  назад  голову.  Белый  потолок  застыв¬
шей  волной  уходил  за  спину,  загибался,  окружая  Глеба  жест¬
ким  скафандром.
 — 	И  ничего  ты  не  мог  сделать?  —  выдавил  Никита.
 — 	Ничего...  Вероятно,  ничего...  Она  отпрянула  назад,  пони¬
маешь...
 — 	Столько  лет  водишь  мотоцикл...
 — 	Ты  что,  Кит...  сомневаешься?
 — 	Глупости!  —  воскликнула  Марина.  —  Неужели  в  ту  се¬
кунду  он  мог  думать  о  каком-то  мотоцикле?  Или  о  собствен¬
ных  ребрах?
 — 	Как  же  можно  осуждать  человека,  если  он  не  виноват!
Если  он  ничего  не  мог  сделать?  —  проговорила  Алена.
 Никита  потрогал  пальцами  нос,  точно  желая  убедиться,  что
нос  на  месте.
 — 	Как  сказала  дворничиха?  Неизвестно,  кто  сбил...  Неизвест¬
но,  кто  сбил,  значит...  Такая  странная  мысль  вдруг  возникла
в  моей  голове,  —  он  обвел  зал  медленным  взглядом  и  повто¬
рил:  —  Вот  какая  странная  мысль  возникла  у  меня...
 Глеб  выпрямился.
 — 	Кит!  Твоя  голова  не  отягощена  никакими  предрассудками.
Превосходно...
 Никита  пожал  плечами  и  отошел  к  окну.
 — 	Никаких  предрассудков,  да?  Кит!  —  Глеб  засмеялся  сухим
неприятным  смехом.
 — 	Так  зачем  ты  нам  все  это  рассказал?  Зачем?  —  выкрик¬
нула  Алена.  —  Разве  мы  можем  тебе  что-нибудь  посоветовать?
И  —  стыдишь  Никиту.  Ведь  он  хочет  помочь  тебе.  —  Она
смолкла,  точно  споткнулась.  —  Извини,  Глеб.  Я  не  могу  найти
верный  тон,  извини.  Нам  всем  надо  взять  себя  в  руки.  И  по¬
думать.  Трезво.  Спокойно...  Ты  сядь,  сядь...  Господи,  какие  не¬
лепые  табуретки.  Неужели  нет  нормального  стула?
 — 	Ты  в  детском  саду,  а  не  в  клубе.  —  Марина  вышла.
 — 	Почему  мы  здесь?  —  Алена  смотрела  на  захлопнувшуюся
за  Мариной  белую  дверь.  —  Какая-то  нелепость!
 Дверь  распахнулась,  показалась  Марина.  Она  принесла  четыре
складных  дачных  кресла.
 Никита  расправил  одно  кресло  и  сел.
 — 	Вот.  Теперь  будем  рассуждать  как  взрослые.
 — 	Ты  уже  пытался  рассуждать  как  взрослый.  —  Марина  рас¬
кинула  еще  два  кресла  и  придвинула  их  Алене  и  Глебу.  Сама
же  присела  на  детский  табурет,  подтянув  к  подбородку  колени.
 Никита  взял  бутылку  лимонада,  налил  полстакана.
 — 	Разве  в  таком  деле  советуют?
 — 	Советуют,  —  произнесла  Маринад
 — 	Что  же,  советуй,  а  я  послушаю.
 165

Но  Марина  молчала,  приглаживая  ладонями  волосы.
 — 	Советовать  нельзя,  —  Алена  зябко  пожала  плечами.  —
Можно  лишь  представить,  как  поступила  бы  сама.
 — 	И  как  бы  ты  поступила?  —  нетерпеливо  перебил  Никита.
 — 	Я  пошла  бы...  куда  надо.  И  сказала:  так-то  и  так.  Случи¬
лась  такая  беда.  Я  не  виновата,  но  раз  так  случилось  —  вот  я.
 С  потолка  свисали  насаженные  на  нитки  цветные  флажки  —
скоро  ноябрьские  праздники.  На  одном  флажке  был  нарисован
горнист  с  трубой,  на  другом  —  страус.  Так  они  и  чередовались:
горнист  —  страус.  Горнист  еще  понятно.  Но  почему  страус?
А  нитка  у  самой  двери  была  сплошь  составлена  из  страусов...
 — 	Почему  страус?  —  спросил  Глеб,  не  отводя  глаз  от  нитки.
 И  все  посмотрели  на  потолок  следом  за  ним.
 — 	Действительно,  почему  страус?  —  повторил  Никита.
 — 	Нам  прислали  только  со  страусом.  С  горнистом  у  нас  от
прошлого  праздника  остались.  —  Марина,  прикрыв  глаза,  мед¬
ленно  провела  пальцами  по  лбу.  —  Господи,  почему  нельзя
все  повернуть  обратно?  Ну  если  сейчас  было  бы...  вчера.
 — 	Хватит!  —  Никита  поднялся.  —  Никто  не  виноват  в  том,
что  произошло.  Никто!  Поэтому  хватит  себя  терзать.  Я  еще  раз
повторяю:  дворничиха  сказала,  что  неизвестно,  чем  сбили  ту
женщину  —  машиной  или  мотоциклом.  И  мы  этого  не  знаем!
Ясно  всем  вам?
 — 	Это  не  самый  удачный  выход,  —  заметила  Алена.
 — 	То  ты  говоришь  —  Глебу  необходимо  помочь,  то  осужда¬
ешь  меня.  Тебя  раздирают  сомнения,  понимаю.  Но  я  тебе  по¬
могу,  —  лицо  Никиты  покрылось  бурыми  пятнышками.  —  Де¬
лать  надо  так,  как  я  предлагаю.  С  одной  стороны  —  судьба  мо¬
лодого  перспективного  инженера  с  прекрасной  башкой  на  пле¬
чах.  С  другой  —  бабуля,  которая  не  сегодня-завтра  сама  бы
сыграла  в  ящик.  Так?  Так.  Бабушку  эту  не  вернуть,  тут  уж
ничего  не  поделаешь.  Зачем  же  ломать  судьбу  человека  только
из-за  нелепой,  пусть  трагической,  но  нелепой  случайности?
 — 	А  если  бы  там  оказалась  твоя  бабушка?  Профессор  и
доктор?  А?  —  воскликнула  Алена.
 — 	Запрещенный  прием,  —  произнес  Никита  спокойным  то¬
ном.  —  Я  рассуждаю  сейчас  как  рядовой  член  общества,  не
внук  своей  бабушки.  Разные  категории.
 Он  прошелся  по  комнате.  Остановился  у  шкафа  с  игрушками.
Щелкнул  пальцем  по  мягкому  носу  тигренка.  Тот  качнул  пух¬
лой  полосатой  башкой  и  повалился  на  бок.  Никита  поставил
тигренка  на  толстые  лапы.  Щелкнул  еще  раз  и  ждал:  свалится,
нет?  В  стеклянном  отражении  шкафа  он  видел  Глеба.  Смазан¬
ные,  расплывчатые  формы.  Словно  над  Глебом  застывшая  толща
тусклой  воды...
 — 	Все  рационально  в  этом  мире.  Придет  время,  когда  закон
будет  рассматривать  любой  поступок  человека  с  той  позиции,  ка¬
кую  пользу  приносит  человек  обществу,  а  не  сам  поступок  аб¬
страктно.  Запрограммируют  тесты  с  потенциальными  возможно¬
стями  члена  общества.  Пользу,  которую  он  может  дать.  А  с  дру¬
166

гой  стороны  —  его  проступки,  упущения.  Машина  и  выдаст...
Думаю,  в  этом  случае  Глеб  оказался  бы  в  выигрыше.  И  совесть
спокойна  —  машина  все  решает...  К  тому  же  идти  сейчас  с  по¬
винной  я  бы  Глебу  не  рекомендовал  по  одной  простой  причине:
он  хлебнул  водки.  И  ничем  не  сможет  доказать,  что  водку  эту
он  выпил  после  всего,  а  не  до.  Есть  такое  понятие  —  отягчаю¬
щие  обстоятельства.  Так  что  фактор  времени  «до»  или  «после»
тут  играет  не  последнюю  роль.
 — 	Нашел  время  шутить!  —  произнесла  Алена.
 — 	Я  не  шучу,  —  ответил  Никита.
 *  *  *
 Из  бесед  со  свидетелями  по  делу  №  30/74.
 Свидетель  Н.  Бородин:
 «...Пожалуй,  о  малых  этих  обидах  рассказывать  не  стоит.  Че¬
пуха.  Мелочь.  Мелкие  обиды  тем  и  мелки,  что  каждый  прав  по-
своему,  каждого  в  отдельности  понять  можно.  Вот  большие  оби¬
ды  совсем  другое  дело.  Это  когда  прав  кто-то  один  и  страдает,
доказать  свою  правоту  не  может...  Так  что  считайте,  что  у  меня
с  Глебом  были  отношения  дружеские,  я  ведь  тоже  не  ангел...
Хоть,  признаться,  существует  странная  дружба  —  люди  друг
друга  недолюбливают  и  в  то  же  время  жить  друг  без  друга  не
могут.  Вот  и  разберись...»  (запись  в  деле)  «...Мы  ушли  часов
в  одиннадцать.  Я  и  Алена.  Глеб  сказал,  что  еще  посидит.  Я  хо¬
тел  было  остаться,  но  мне  показалось  чем-то  тягостным  мое
дальнейшее  присутствие  для  Глеба  и  Марины...»
 Глеб  провел  ладонью  по  ее  щеке.
 Марина  повернула  голову,  подставляя  под  ладонь  Глеба  не¬
заметный  рубец  у  самого  уха.
 — 	Я  просила  тебя,  помнишь?  Просила.  Я  стояла  у  твоей  кро¬
вати  на  коленях,  я  видела  твои  глаза  между  бинтами  и  просила.
И  ты  обещал  мне,  клялся,  что  бросишь  свой  мотоцикл.  А  вышел
из  больницы  и  забыл  свое  обещание.
 Они  никогда  не  вспоминали  о  том  июньском  вечере,  год
назад.  Глеб  и  Марина  возвращались  с  залива.  Неожиданно  из-за
поворота  навстречу  им  выскочил  на  большой  скорости  самосвал.
Глеб  вывернул  руль  и  налетел  на  столб.  Два  месяца  он  проле¬
жал  в  больнице  с  переломом  ноги  и  травмой  головы.  Марине
повезло.  Только  шрам  на  правой  щеке...
 Глеб  притянул  к  себе  Марину,  усадил  рядом  на  жесткую  кро¬
вать  и  положил  голову  ей  на  колени.
 — 	Столько  лет  знаем  друг  друга,  а  оказывается,  ничего  друг
о  друге  не  знаем,  —  произнесла  Марина.  —  Всегда  считали  Ни¬
киту  неповоротливым,  добродушным  тюфяком.  И  вдруг  такой
категорический  тон.  Уверенность.  Настоящий  мужчина.
 — 	Чужую  судьбу  решать  легко.  —  В  просветленной  темноте
комнаты  Глеб  видел  подбородок  Марины  и  прядь  ее  волос.
 167

— 	Никита  искренен.  И  хотел  тебе  помочь,  я  верю.
 В  углу  комнаты,  за  тумбочкой,  раздалось  слабое  шуршанье,
точно  неосторожно  тронули  сухой  лист.
 — 	Появилась,  —  вздохнула  Марина.  —  Как  всегда,  когда  ты
в  этой  комнате.
 — 	Ты  хотела  вызвать  санитаров  эпидстанции,  —  сказал
Глеб.
 — 	У  них  все  телефон  занят...  Представляю  эту  мышь.  Малень¬
кая,  с  бусинками  глаз.  А  сколько  пользы  от  них.  На  ком  бы
медики  проводили  эксперименты?
 — 	На  ком?  —  Глеб  приподнялся.  —  На  мне!  На  преступнике!
Убийце!
 Он  вскочил  на  ноги,  схватил  с  тумбочки  книгу  и  швырнул
в  угол.  Повалившись  на  кровать,  он  ударился  головой  о  стену,
но  боли  не  почувствовал.  Заложил  руки  за  голову  и  уставился
в  потолок  немигающим  взглядом.  Неясные  тени  сновали  по  по¬
толку,  и,  казалось,  потолок  шевелится.
 — 	А  что?  Логическое  продолжение  мысли  Никиты.  Преступ¬
ники  такие  же  отходы  рационального  общества,  как  и  всякие
там  бабки.  И  для  блага  общества  можно  проводить  на  них  меди¬
цинские  эксперименты...
 — 	Перестань!  —  перебила  Марина.  —  Преступники...  Слово-то
какое.  Тоже  мне  преступник!  Ты  сейчас,  по  существу,  такой  же
несчастный,  как  та  женщина.
 — 	С  небольшой  разницей,  —  усмехнулся  Глеб.
 — 	Такой  же,  такой  же!  Ты  тоже  жертва!  —  горячо  восклик¬
нула  Марина  и  положила  голову  на  грудь  Глеба.  —  Как  все
нелепо,  глупо,  дико.  Не  думай  об  этом,  Глебушка.  Я  понимаю,
это  трудно.  Но  ведь  ты  сильный.  В  конце  концов,  тебе  выпало
в  жизни  страшное  испытание.  И  принимай  это  как  испытание.
 В  углу  вновь  раздалось  осторожное  копошение.
 — 	Вот  нахалка!  —  Глеб  провел  по  полу  ногами.
 Возня  в  углу  прекратилась.
 — 	А  если  меня...  найдут?
 — 	Если  найдут,  —  вздохнула  Марина.  —  Кит  подсказал  удач¬
ную  мысль.  Боялся,  вот  и  не  явился.  Выпил  водки  и  боялся
обвинений,  что  пьяным  сел  за  руль...
 Глеб  разглядел  контуры  бутылки  с  минеральной  водой.  За¬
прокинул  голову  и  сделал  несколько  глубоких  жадйых  глотков
из  горлышка.  Холодная  полоска  воды,  все  удлиняясь,  стекала  от
уголка  рта  на  шею,  точно  порез,  и  проникала  под  рубашку,  на
грудь.
 Он  поставил  бутылку  на  стол.
 — 	Кит  немного  пережал  —  его  рассуждения  были  слишком
гладкими...  Но  ты,  Мариша,  думаешь  иначе,  я  знаю.
 Глеб  шагнул  к  стулу,  стянул  со  спинки  куртку.
 — 	Я  сейчас  пойду.  Может,  мне  и  поверят?  Может,  поверят...
Вызовут  вас,  вы  подтвердите...  И  потом,  разве  в  этом  дело  —
выпил  я  или  нет...  Не  в  этом  дело,  Мариша...
 — 	Никуда  ты  не  пойдешь!
 168

Глеб  повернул  голову:  тон  Марины,  сухой,  раздраженный,  его
удивил.  Он  ждал.  Но  Марина  молчала.
 — 	Мариша...  а  ведь  я  мог,  понимаешь...  Мог  вывернуть  руль.
Но  растерялся,  испугался.  Понадеялся,  что  проскочу.  Вот  беда-
то  какая!
 — 	Не  мог  ты,  не  мог!  —  крикнула  Марина.
 — 	Мог!
 — 	Не  мог,  дурак!  Если  бы  мог,  ты  б  это  сделал!
 Глеб  надел  куртку,  вялыми  пальцами  нащупал  петельку  ниж¬
ней  пуговицы.  Присел  на  кровать  и  тронул  Марину  за  плечо:
 — 	Перестань,  перестань.  А  то  я  сам  зареву...  Ты  что?
 — 	А  то!  —  Марина  ладонью  вытерла  слезу.  —  А  то,  что
у  меня  будет  ребенок.  Я  не  хотела  тебе  говорить.  Но  ты  не
имеешь  права  теперь  думать  только  о  себе!
 *  *  *
 Из  показаний  свидетелей  по  делу  №  30/74.
 Свидетельница  А.  Павлиди:
 «...Никита  проводил  меня  до  остановки  троллейбуса.  Когда  по¬
дошел  мой  троллейбус,  мне  показалось,  что  Никита  облегченно
вздохнул.  Да  и  меня  чем-то  тяготило  наше  общение.  Я  про¬
ехала  остановку  и  слезла.  Вернулась  на  Менделеевскую.  Ули¬
ца  была  темной  и  пустой.  Вдали  светился  фонарь.  Я  прошла  ша¬
гов  двадцать  и  увидела  у  фонаря  мужскую  фигуру.  Это  был
Никита.  Впрочем,  я  не  убеждена,  так  мне  показалось.  Я  повер¬
нула  назад.  Почему?  Не  знаю.  Не  могу  объяснить.  Домой  я  вер¬
нулась  в  половине  двенадцатого».
 Сергей  Павлович  Павлиди  ремонтировал  холодильник.  Он
подложил  два  тома  Большой  энциклопедии,  повалил  холодиль¬
ник  набок  и  пытался  продеть  покрытую  пылью  пружину  в  та¬
кое  же  пыльное  колечко.  Сергей  Павлович  в  технике  ничего  не
понимал,  но  знал:  стоит  продеть  пружину,  и  холодильник  пере¬
станет  дребезжать  на  полгода.  Он  мог  давно  приобрести  новый
холодильник,  однако  привык  к  этому.  Привязанность  к  старым
вещам.  Иногда  ему  приходилось  выдерживать  довольно  бурные
скандалы  с  женой  по  этому  поводу.
 И  Сергей  Павлович  торопился.  Он  хотел  закончить  ремонт
до  прихода  жены.  Пружина  не  поддавалась.  К  тому  же  выпала
и  куда-то  запропастилась  шайба.
 — 	Что  ты  ищешь?  —  Алена  вошла  в  кухню.
 Сергей  Павлович  не  ответил,  продолжая  ощупывать  каждую
подозрительную  щель.
 — 	А  мамы  нет?  —  Алена  и  так  поняла  по  опрокинутому
холодильнику,  что  матери  дома  нет.  Встреча  с  матерью  сейчас
Алену  не  устраивала  —  мать  моментально  заметит,  что  с  Але¬
ной  происходит  что-то  неладное,  и  пристанет  —  не  отвязаться...
Интересно,  что  там  выискивает  на  полу  отец?
 169

— 	Ну  что  тебе  до  этого?  —  рассердился  Сергей  Павлович.  —
Шайбу!
 — 	Эта,  что  ли?  —  Алена  наклонилась  и  подняла  кружочек
с  дыркой  посредине.
 — 	Эта,  эта!  —  Сергей  Павлович  повеселел.
 Алена  села  к  столу  и  придвинула  бутылку  кефира.  Сейчас
выпить  стакан  и  пойти  спать.  Легкий  хмель,  от  которого  кло¬
нило  ко  сну  в  троллейбусе,  прошел,  уступая  место  тяжелой
безразличной  усталости.  Скорей  в  постель,  накрыться  с  головой
и  уснуть.  Завтра  предстоит  суматошный  день.  С  утра  надо
опередить  проныр  из  второй  лаборатории  и  выписать  жидкий
азот.  Это  первое.  Поймать  профессора  Монастырского  и  обгово¬
рить  с  ним  выступление  на  ученом  совете.
 — 	Ты  помоги  мне,  —  Сергей  Павлович  посмотрел  на  дочь.  —
С  боков  подстраховать  бы.
 Алена  отставила  стакан.  Отец  наклонился,  продел  руки  под
холодильник.  Лицо  его  покраснело,  а  на  шее  выступили  запу¬
танные  жилы.
 — 	Не  такой  он  и  тяжелый,  —  Алена  помогала  изо  всех
сил.  —  Старенький  ты  у  меня  становишься,  папка.
 — 	И  ты  не  молодеешь.  —  Сергей  Павлович  уперся  грудью,
придвигая  холодильник  к  стене.  —  Вот.  Кажется,  все  в  порядке,
осталось  подключить.
 Алена  откинула  дверцу  и  принялась  расставлять  на  полках
кастрюли,  банки.
 — 	А  что,  папа,  я  заметно  старею?
 — 	Ты?  Заметно.  Настоящая  бабушка,  —  Сергей  Павлович
поднял  сухой  смуглый  палец.  —  Женщинам  нашего  рода  не
уступают  место  в  транспорте  до  семидесяти  лет,  запомни.
 — 	Это  скорее  говорит  о  падении  нравов.
 Сергей  Павлович  не  ответил.  Он  разглядывал  какую-то  де¬
тальку,  что  валялась  у  плинтуса.  Очередной  ремонт  всякий  раз
оставлял  после  себя  какую-нибудь  вещицу,  что  повергало  Сергея
Павловича  в  страшное  беспокойство.
 — 	А  это  откуда?  —  вздохнул  он.  —  Нет,  сменю.  Пора.  Два¬
дцать  лет  служит.  Ты  еще  в  детский  сад  ходила.
 Алена  захлопнула  дверцу.
 — 	Замуж  мне  надо.  Внука  вам  родить.
 — 	Да  не  мешало  бы,  —  согласился  Сергей  Павлович.  —  Я  не
против.  Скоро  на  пенсию  выметаться.  Люди  мы  обеспеченные,
помогли  бы,  если  что...  Сколько  парней  толкается  в  твоем  ин¬
ституте.  Никто  не  нравится?
 — 	Почему  же?  Нравятся.  Видно,  я  не  нравлюсь.
 — 	Этого  не  может  быть,  —  горячо  возразил  Сергей  Павло¬
вич.  —  Ты  красивая,  это  я  точно  говорю...  Только  иногда,  пони¬
маешь,  молодого  человека  тоже  подбодрить  надо,  подтолкнуть,
что  ли.  Время  такое.  Все  спешат,  бегут,  заняты.  Едят  стоя...
А  у  тебя  вид  всегда  деловой,  недоступный.  Они  и  пугаются,  руки
опускают.  Бегут  к  тем,  кто  проще.  —  Сергей  Павлович  улыбнул¬
ся,  он,  пожалуй,  впервые  говорил  с  дочерью  на  эту  тему.  Хоть
170

и  неловко,  да  разговору  этому  был  рад,  упускать  не  хотел...  -—
Посмотри  на  себя,  —  продолжал  Сергей  Павлович.  ***  Какой
у  тебя  вид.  Понимаю,  поздний  час.  Ты  устала,  дела,  заботы.
Но  у  тебя  сейчас  такой  вид..,  А  молодой  человек  и  сам,  пони¬
маешь,  весь  день  как  белка  в  колесе!  Ему  и  на  себя  взглянуть
противно,  а  тут  еще  твоя  унылая  физиономия.
 — 	Чем  тебя  не  устраивает  мой  вид,  чем?!  —  Алена  при¬
крыла  глаза.  И  тотчас  ее  обступили  мелькающие  за  окном  трол¬
лейбуса  огни,  что  сливались  в  далекий  фонарь  на  улице  Мен¬
делеева.  И  каждый  прохожий  за  окном  напоминал  фигуру
Глеба...
 — 	Я  тебе  хочу  рассказать  одну  историю,  па.  Только  ты
слушай  внимательно.  Это  очень  важно,  па...  Один  мой  знако¬
мый  сбил  мотоциклом  женщину.  Он  в  этом  не  виноват,  так
получилось...
 Сергей  Павлович  никак  не  мог  решить,  куда  положить  два
тяжелых  тома  энциклопедии.
 — 	Кто  это?
 — 	Не  имеет  значения.  Да  положи  ты  их  на  стол!
 Сергей  Павлович  положил  книги  на  край  стола.
 — 	А  какое  это  имеет  отношение  к  тебе,  Алена?
 — 	Никакого.  Просто  я  посвящена  в  эту  историю.  И  все.
 — 	Женщина  погибла?
 — 	Не  знаю.  Вероятно,  да...
 И  Алена  принялась  рассказывать.
 Сергей  Павлович  слушал  внимательно.  Его  смуглые  пальцы
поглаживали  черный  переплет  энциклопедии.
 Тяжело  загудел  лифт.  Притих.  Через  секунду  глухо  стукнула
металлическая  дверь.
 Алена  замолчала.  Мама?  Так  некстати.  Ей  не  хотелось  втя¬
гивать  мать  в  этот  разговор.  Человек  эмоциональный,  вспыль¬
чивый,  мать  сгоряча  могла  бы  поступить  необдуманно...
 — 	Ладно!  Рассказывай  —  не  рассказывай...  Пойду  спать!  —•
Алена  подобрала  книги  и  ушла  в  свою  комнату...
 Тревога  оказалась  напрасной.  В  прихожей  было  тихо.  Но
возвращаться  к  разговору  не  хотелось.  Спать,  только  спать.
 Алена  вытащила  шпильки  и  встряхнула  головой.  Темные
волосы  упали  на  плечи  и  спину.  Змейка  на  кофточке  была
с  норовом  —  то  гладко  разойдется,  то  заклинит,  как  сейчас.
Алена  подошла  к  зеркалу  и  увидала  отца  —  Сергей  Павлович
стоял  в  дверях.  «И  не  слышала,  как  он  подошел!»  —  подумала
Алена.
 — 	Поговорить  надо,  —  Сергей  Павлович  приблизился  к  зерка¬
лу.  —  Это  намного  серьезней,  чем  ты  думаешь...  Она  не  так  и
проста,  твоя  история.
 — 	Поэтому  я  и  поделилась  с  тобой...
 — 	Положим,  не  только  поэтому.  А  еще  и  из  боязни,  —  пре¬
рвал  Сергей  Павлович.  —  Поделилась  и  как  бы  переложила  на
меня  часть  ответственности,
 171

Он  смотрел  в  глаза  дочери.  Зрачки  его  черных  глаз  были
сужены.
 — 	Но  ты  моя  дочь.  И  я  принимаю  эту  ответственность,  —  про¬
должал  Сергей  Павлович.  —  Надо  убедить  твоего  знакомого
признаться  в  содеянном.  Непременно!
 — 	Но,  папа,  —  вяло  проговорила  Алена.
 — 	Непременно!  Ваши  рассуждения  насчет  отсутствия  улик
наивны.  Я  не  касаюсь  вопроса  совести,  это,  как  говорится,  дело
твоего  знакомого.  Но  чисто  технически  для  современной  крими¬
налистики  найти  его  труда  не  составит.  Ты  просто  младенец,
Аленка...
 — 	В  конце  концов,  папа,  почему  я  должна  решать  этот
вопрос?  Или  кто-то  из  нас  троих?
 — 	А  потому,  что  теперь  любой  из  вас  троих...  любой  —  в  той
или  иной  степени  виновник  преступления.
 — 	Вот  еще!  При  чем  тут  мы?
 — 	Я  тебе  все  сказал,  Алена.  Подумай.  И  передай  своему  зна¬
комому.  В  красивую  историю  он  вас  втянул  своим  признанием...
Молчал  бы  уж...
 Сергей  Павлович  остановился  в  дверях.
 — 	И  вот  еще...  Если  уж  ты  переложила  на  меня  часть  ответ¬
ственности,  то  я  буду  вынужден  как-то  действовать...
 — 	Ты  не  имеешь  права!  —  Алена  обернулась  к  отцу.
 — 	Имею!  Твой  знакомый  находит  себе  моральное  оправдание,
и  я  имею  такое  же  оправдание  —  ты  моя  дочь!
 Сергей  Павлович  вышел  и  прикрыл  дверь.
 — 	Попробуй  только!  —  крикнула  Алена  в  глухую  дверь.  —
Я  уйду  из  дома!
 Отец  не  возвратился  и  ничего  не  ответил.  Алена  прислуша¬
лась.  Нет,  все  тихо.
 Телефонный  звонок  прозвучал  резко,  нетерпеливо.  Алена
взглянула  на  часы:  без  четверти  час.  Кто  это  мог  быть?  Конеч¬
но,  мама  —  не  может  вызвать  такси  и  остается  ночевать  у  тетки.
 Но  когда  Алена  подошла  к  телефону,  она  уже  точно  знала,
кто  это  звонит.
 Никита.  Это  я.
 Алена.  Знаю.  Был  на  Менделеевской?  Что  узнал?
 Никита.  Понимаешь,  кажется,  никаких  улик.  Все  замороже¬
но.  Час  там  проторчал.  Втравил  в  разговор  какого-то  дядечку,
тот  собаку  выгуливал...  Говорят,  старуху  какую-то  сбили  маши¬
ной.  Такси,  говорит.  Люди  видели,  что  такси...  Усекла?  Что  мол¬
чишь?  Жаль,  конечно,  бабушку...  Но  выбирать  не  приходится...
Да  не  молчи  ты!
 Алена.  Я  боюсь,  Кит.  Я  очень  чего-то  боюсь.
 Никита.  Ладно,  лет  через  десять  разберемся,  кто  прав.
Но  если  Глеб  не  получит  какую-нибудь  там  Нобелевскую  премию
за  потрясающее  открытие,  я  душу  из  него  вытрясу.  (Никита  рас¬
смеялся.)  Только  ты  вот  что...  Своим  ни  гугу!  Ни  отцу,  ни  мате¬
ри.  У  них  свои  принципы...  Пока!  Спокойной  ночи!
 172

Из  протокола  следствия  по  делу  №  30/74.
 «Вызванные  повесткой  свидетели  Бородин  и  Павлиди  в  след¬
ственный  отдел  ГУВД  не  явились.  Повторно  свидетели  вызыва¬
ются  на  25  декабря.
 Следователь  П.  А.  Сухов».
 Контуры  предметов  становились  рельефней,  как  на  фотобума¬
ге,  опущенной  в  проявитель.  Цветы  на  обоях  темнели,  все  боль¬
ше  принимая  свою  нормальную  дневную  раскраску.
 Марина  повернула  голову  к  стене,  и  Глеб  увидел  кончики  ее
ресниц.  Напряженных,  немигающих.
 Он  откинул  одеяло  и  поднялся.  Надо  торопиться:  чего  добро¬
го,  дежурная  няня  вздумает  прийти  пораньше.  Обычно,  когда
он  оставался  на  ночь,  Марина  его  выпроваживала  в  шесть  утра.
Но  сейчас  Марина  молчала,  хоть  и  не  сомкнула  всю  ночь  глаз.
 — 	В  каждой  печальной  ситуации  есть  своя  радостная  сторо¬
на.  Обычно  я  вскакиваю  и  со  сна  стукаюсь  об  угол  тумбы.
А  сегодня  все  спокойно...  Кстати,  и  ты  подымайся.  Надо  еще
порядок  навести,  —  Глеб  кивнул  в  сторону  зала.
 Марина  глубоко  вздохнула  и  села,  откинув  волосы  за  спину.
 — 	Что  же  мне  делать  со  всем  добром?  —  Она  свесила  ноги
с  кровати,  нащупала  комнатные  туфли.  —  Готовила,  готовила...
Так  ничего  мы  и  не  съели.
 — 	Раздай  детям.
 — 	Что  ты!  Такие  стали  привереды.  Я  как-то  спрашиваю:  ты,
Трубицын,  почему  картошку  не  ешь?  Вкусная  ведь.  А  в  ней,
отвечает,  физики  много.  А  кто-то  его  поправляет:  не  физики,  а
химии...  Что  ты  меня  разглядываешь?  Все  равно  пока  неза¬
метно.
 — 	Не  ошибаешься?  Бывает,  ошибаются.
 — 	Бывает.  Но  я  в  консультацию  ходила.
 Марина  накинула  халат.  Веки  ее  покраснели,  на  щеках  раз¬
мазанные  полоски  туши  —  следы  просохших  слез.
 — 	Когда  увидимся?
 — 	Не  знаю,  —  как  обычно,  проговорил  Глеб,  —  я  позвоню
тебе  днем.  Как  ты  работать-то  будешь?
 — 	Нянечка  придет,  посидит  с  ребятами.  Я  посплю  часа  два...
Если  вообще  усну.
 Больше  они  ни  о  чем  не  говорили.  Глеб  вышел  в  коридор.
Он  знал,  что  Марина  смотрит  ему  вслед.  И  когда  выводил  мо¬
тоцикл  из  сарая,  он  точно  знал,  что,  отступив  в  глубину  ком¬
наты,  Марина  следит  за  ним.
 Глеб  присел  на  корточки,  внимательно  осматривая  внешний
вид  мотоцикла  и  коляски.  Никаких  вмятин  вроде  не  видно.
С  загнутым  назад  рулем  и  потупленной  в  землю  фарой  у  «че-
зеты»  был  какой-то  виноватый  вид.  Глеб  не  выдержал  и  с  си¬
лой  пнул  ногой  переднее  колесо...
 Он  ехал  медленно,  у  самого  тротуара.  Его  обгоняли  одиноч¬
173

ные  утренние  машины,  кокетливо  подмигивая  поворотными  сиг¬
налами.  У  них  был  счастливый,  беззаботный  вид.  Умытый,  бе¬
ленький  «Жигуленок»  торопливо  поведал  какую-то  короткую
ночную  историю.  Голубой  «Москвичок»-почтовичок,  явно  не  вы¬
спавшись,  припадал  на  правый  бок.  А  замызганный  самосвал,
неизвестно  где  коротавший  ночь,  ругнул  «чезету»  пропитым  пив¬
ным  баском.  И  «чезета»,  пробуя  колесами  каждую  выбоину
асфальта,  недовольно  брюзжала,  словно  удивляясь  состоянию
хозяина.  Было  мгновение,  когда  руки  Глеба  ослабли  и  руль
свернуло  в  сторону,  колесо  ударило  о  тротуар.  Как  раз  на  улице
Менделеева,  у  столба  за  поворотом.
 Глеб  остановил  мотоцикл  и  слез.
 Как  и  ночью,  на  улице  никого  не  было.  Осиновый  лист  на
асфальте,  мятая  пачка  из-под  сигарет  «Аврора»,  клочок  газеты
у  бетонной  мусорной  тумбы.  Все  из-за  этой  урны!  Он  разглядел
урну  в  самое  последнее  мгновение.  Впрочем,  он  проскочил  бы,
если  бы  женщина  не  отпрянула  назад.
 Почему  она  отпрянула?  Испугалась?  Растерялась?
 Выходит,  теперь  он  виноват,  что  не  погиб  сам.  А  мог  бы  за¬
просто  разбиться  —  тумба-то  как  крепость.
 Да  не  приснилась  ли  ему  вся  эта  история?  Сон,  дурной  сон.
 Или  не  с  ним  все  это  произошло,  с  другим,  настолько  все
казалось  сейчас  неправдоподобным.
 Обычная  утренняя  улица,  каких  в  городе  сотни.  Умытые  ноч¬
ным  туманом  окна  домов  четким  пунктиром  уходили  вверх,  рас¬
тягивались  до  конца  квартала.  А  выше  было  небо.  Бледно-сире¬
невое.  С  параллельными  жгутиками  темных  облаков,  похожими
на  жалюзи...
 Эх  бабка,  бабка...  Куда  же  тебя  понесло  вчера?  А  его  самого?
Надо  же  было  Марине  родиться  именно  вчера!  Да  и  представи¬
тель  заказчика:  если  бы  Глеб  с  ним  не  задержался,  то  отпра¬
вился  бы  в  детский  сад  еще  засветло...  Обстоятельства  казались
сейчас  Глебу  случайным  роковым  совпадением,  а  не  просто  по¬
рядком  вещей,  не  замечаемых  при  нормальном  течении  вре¬
мени...
 Глеб  рывком  толкнул  стартер.  «Чезета»  взревела,  выплевы¬
вая  порции  дыма.
 Прошла  минута,  вторая...
 Глеб  стоял,  повесив  шлем  на  руль  и  оглядывая  окна  спящего
дома,  не  очень  понимая,  зачем  он  это  делает.
 Прибавил  газ.
 «Чезета»  захлебывалась.  Сухие  быстрые  хлопки  сотрясали
утреннюю  улицу,  прорываясь  вверх,  к  небу...
 В  окне  второго  этажа  появился  мужчина  в  майке,  с  всклоко¬
ченными  волосами.  Он  размахивал  руками.  Затем  торопливо
принялся  открывать  раму.
 Глеб  выключил  зажигание.  Даже  не  верилось,  что  может
быть  такая  тишина.
 —  Ты  что  хулиганишь?  В  такую  рань!  В  милиции  давно  не
был,  паразит?  —  крикнул  мужчина.
 174

Глеб  надвинул  шлем,  деловито  оглядел  притихшую  «чезету»
и,  включив  передачу,  мощно  рванул  вдоль  улицы,  наращивая
скорость.  Ветер  упруго  давил  на  лицо,  выжимая  слезу.  Сейчас
приехать  домой,  принять  душ.  Растереть  тело  жестким  поло¬
тенцем,  напиться  чаю...
 Мотоцикл  резво  обгонял  попутные  машины,  те  удивленно  ко¬
сили  фарами  вслед  закрученному  сизому  шарфу  дыма.
 *  *  *
 Из  материала  следствия  по  делу  №  30/74.
 Характеристика  на  инженера  лаборатории  бескорпусных  по¬
лупроводников  конструкторского  бюро  Казарцева  Глеба  Степа¬
новича  :
 «...Морально  устойчив.  Технически  грамотен.  Инициативен.
За  время  работы  в  КБ  проявил  себя  с  наилучшей  стороны...
Коллектив  лаборатории  готов  поручиться  за  Казарцева  Г.  С.  и
просит  следствие  учесть  мнение  коллектива...»
 Гоша  Ведерников  встретил  Глеба  на  площадке  второго  этажа.
 — 	Ты  человек  добрый,  я  знаю.  Одолжи  десятку»  Ну  семь
рублей.  Остальное  я  у  Цимберова  сорву.
 Глеб  достал  кошелек.  Двенадцать  рублей  лежали  свернутыми,
как  он  положил  вчера  перед  уходом  к  Марине.
 — 	А  может,  целиком  ссудишь  красненькой?  Чтобы  у  Цим¬
берова  не  домогаться...  А  я  тебе  один  секрет  открою  —  целовать
меня  будешь.
 — 	Понимаешь,  самому  нужны.  —  Глеб  всегда  страдал,  когда
приходилось  отказывать.  —  Лучше  ты  у  Цимберова  одолжи
трояк.  До  зарплаты,  понимаешь,  еще  неделя...
 — 	На  что  тебе  деньги?  На  что?  А  мне  позарез.  Если  сегодня
я  у  деда  не  выкуплю  одну  книженцию,  он  продаст  ее  какому-
нибудь  «будильнику».  Честно.  А  я  тебе  секрет  открою.
 — 	Пожалуй,  ничего  не  дам,  —  вздохнул  Глеб.  —  У  меня
план  на  вечер,  деньги  будут  нужны.
 — 	Ладно,  черт  с  тобой,  давай  семь  рублей,  —  примирился
Гоша,  долговязый  парень  с  университетским  значком  на  остро¬
конечном  лацкане  пиджака.  —  До  зарплаты.
 — 	Говорю,  не  дам,  —  и  Глеб  спрятал  кошелек.
 — 	Не-е-ет!  Обещал,  так  давай!  А  то  я  тебе  ничего  не  рас¬
скажу.
 Отодвинуть  Гошу  в  сторону  для  Глеба  большого  усилия  не
составляло.
 — 	Погоди!  —  Гоша  ухватил  Глеба  за  рукав.  —*  Хоть  два
рубля-то  дай.  Что  ж,  я  тебя  напрасно  тут  дожидался?
 Глеб  вновь  достал  кошелек,  извлек  два  рубля  и  протянул  Ве¬
дерникову.  Странный  тип  этот  Ведерников.  Весь  день  бегает
из  отдела  в  отдел,  о  чем-то  хлопочет.  А  вечерами,  когда  по¬
рядочные  люди  расходятся  по  домам,  Гоша  устремляется  в  за¬
175

хламленные  букинистические  лавки  и  копается  там  до  изне¬
можения.  Такая  страсть  у  человека...
 — 	Напрасно  ты  вчера  не  остался  после  совещания,  —  Гоша
спрятал  деньги  во  внутренний  карман.  —  Мы  еще  часика  пол¬
тора  бузили.  Заказчик  тебе  дифирамбы  пел.  Михаил  Степаныч
растрогался.  А  в  троллейбусе  сказал  мне:  «Предложу-ка  я  ра¬
боту  Глеба  на  конференцию,  в  Ленинград.  Пора  ему  заявляться.
Время».
 Глеб  искоса  оглядел  длинное  лицо  Ведерникова.
 — 	Не  веришь?  —  загорячился  Гоша.  —  Он  тебе  сам  скажет.
Ленинград  повидаешь,  себя  покажешь.  Меня  бы  послали,  я  б
там  букинистические  лавки  потряс!  Специально  в  отпуск  хочу
отправиться.
 В  лаборатории  было  тесно  от  столов.  Несколько  молодых  лю¬
дей,  собравшись  у  стеллажа  завлаба  Михаила  Степановича  Ку¬
рочкина,  обсуждали  какую-то  проблему.  Сам  Михаил  Степа¬
нович,  вытянув  короткие  ноги  в  клетчатых  брюках,  с  удоволь¬
ствием  смотрел  на  своих  расходившихся  сотрудников.
 — 	А  мне  как-то  все  равно!  —  говорил  толстый  Цимберов.  —
Озолоти,  чтобы  я  защитил  диссертацию.
 — 	Ну  вот  еще,  —  добродушно  подначивал  Михаил  Степа¬
нович.
 — 	А  ты-то  сам?!  —  встрепенулся  маленький  Доронин,  зырк¬
нув  на  Цимберова.  —  Тоже  шустришь  ведь.
 Тут  Цимберов  заметил  Глеба.
 — 	Вот  Казарцев,  к  примеру.  Ты,  Глеб,  будешь  диссертацию
писать?  Или  так  проживешь?
 Глеб  молча  прошел  к  своему  столу.
 — 	Дай  человеку  вначале  институт  закончить,  —  вступился
Ведерников.  —  Потом  он  сразу  докторскую  кинет.
 — 	Опять  же!  Почему  Казарцев  не  торопится  институт  закан¬
чивать?  А  потому  что  ему  институт  не  нужен.  Он  самородок.
У  него  интуиция  развита.  Талант,  —  Цимберов  похлопал  Глеба
по  плечу.  —  Обложили  его  со  всех  сторон:  «Диплом,  диплом»,  —
он  и  подался  в  институт...  Конечно,  обидно  получать  меньше
чернокнижника  Гоши.  Но  захочет  кандидатом  стать,  так  он  дис¬
сертацию  одной  левой  настрочит,  в  рабочем  порядке...
 Михаил  Степанович  поднялся.  Его  клетчатые  брюки,  перепач¬
канные  канифолью,  скрылись  за  опавшим  подолом  длиннющего
халата.  Треп  ему  надоел.  Нащупав  в  кармане  халата  флакончик
с  белыми  гомеопатическими  горошинами,  Михаил  Степанович
отсыпал  на  ладонь  несколько  штук  и  отправил  их  в  рот.  После
контузии  его  иногда  мучили  головные  боли...
 Лаборатория  уже  стряхнула  с  себя  утреннюю  размеренность.
Ровный  гул  унформера.  Экраны  осциллографов  в  голубых  по¬
лосках  характеристик.  Терпкий  запах  жженого  олова.
 Глеб  Казарцев  сидел,  отвернувшись  к  окну.  Прозрачные  оди¬
нокие  облака  напоминали  медуз...  В  июне  он  был  в  Ялте  —  вна-
 176

чале  один,  потом  приехала  Марина.  У  нее  был  золотистый  ку¬
пальник,  Марине  он  очень  шел.  На  пляже  она  привлекала  вни¬
мание,  и  Глебу  это  было  приятно.  Неужели  она  и  вправду  ждет
ребенка?  Ну  и  новость...  В  конце  концов,  он  отец.  И  это  сейчас
ко  многому  обязывает.  Это  даже  как-то  и  меняет  все  дело.  Он
теперь  должен  думать  не  только  о  себе,  верно?
 Михаил  Степанович  придвинул  к  столу  Глеба  железный  тре¬
ножник  и  сел.  Калька  под  рукой  Глеба  вся  была  изрисована
женскими  головками.  В  профиль  и  анфас.
 — 	Талант  пропадает,  —  произнес  Михаил  Степанович.  —
Я  звонил  тебе  вчера.
 Глеб  оставил  фломастер  и  подпер  кулаками  лицо.
 — 	Да.  Мама  мне  передала.
 — 	Тебя  очень  огорчили  замечания  Алексеева?
 Глеб  сразу  и  не  вспомнил,  кого  имеет  в  виду  Михаил  Сте¬
панович.  Ах,  да...  Представитель  заказчика.  Высокий,  лысый,
с  рыхлыми,  точно  творог,  щеками...
 Глеб  усмехнулся.  Милый,  добрый  Михаил  Степанович,  мне
бы  сейчас  только  эти  неприятности.
 — 	Между  тем  он  очень  высоко  оценил  твою  работу,  —  про¬
должал  Михаил  Степанович.  —  Звонил  я  тебе  вот  по  какому
поводу:  хочу  рекомендовать  твою  работу  в  Ленинград,  на  кон¬
ференцию.
 — 	Я  слышал,  —  произнес  Глеб.
 Михаил  Степанович  обернулся  и  погрозил  Гоше  кулаком.
 — 	Так  ведь  собирался  ехать  Кравец,  —  проговорил  Глеб.
 — 	Ученый  совет  решил,  что  он  не  готов.
 — 	Но  ученый  совет  мою  работу  и  в  глаза  не  видел!
 — 	Это  я  беру  на  себя.  Достаточно  им  показать  последние
результаты.  Выходить  надо,  Казарцев,  заявляться.  А  конферен¬
ция,  сам  понимаешь,  —  сразу  на  виду.  Я  уже  прозондировал.
Начальство  —  за!  Сходи  в  первый  отдел,  возьми  разрешение
на  работу  в  ночные  часы.
 Михаил  Степанович  поднялся.
 Надо  было  поблагодарить,  сказать:  «Спасибо,  Михаил  Сте¬
панович»,  или  еще  что-то  в  этом  роде,  но  Глеб  молчал...
 Он  взял  фломастер  и  принялся  что-то  рисовать  на  кальке.
 Вообще  жизнь  Глеба  складывалась  без  особых  неприятностей.
 В  школе  он  считался  хорошим  учеником,  его  ставили  в  при¬
мер.  И  ему  нравилось  учиться.  Нравилось  вечернее  сидение  за
секретером.  В  квартире  в  это  время  было  тихо.
 Ощущение  восторженности  не  покидало  его.  Свойство  нату¬
ры  —  увлеченность,  дар  божий.  Чем  бы  ни  занимался.  После
десятого  класса  он  не  стал  поступать  в  институт,  а  устроился
в  КБ,  точно  зная,  что  ему  нужно.  В  кадрах  его  зачислили  под¬
собником-курьером  в  отдел  сбыта.  Выдали  автобусную  карточку.
Полгода  он  ездил  по  учреждениям,  развозил  в  специальном  че¬
моданчике-контейнере  хрупкие  интегральные  микросхемы.  Од¬
нажды  на  очередном  открытом  семинаре  в  лаборатории  Ми¬
хаила  Степановича  Курочкина  выступил  парень.  Он  ничего  не
 12 	Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6
 177

предлагал,  а  лишь  задавал  вопросы.  Наивные  и  ясные.  Ему  от¬
вечали  снисходительно,  принимая  за  сотрудника  одного  из  мно¬
гочисленных  отделов  конструкторского  бюро.  Спустя  несколько
дней  в  коридоре  КБ  Михаил  Степанович  вновь  встретил  этого
парня.  Разговорились.  Узнав,  что  Глеб  всего  лишь  курьер  от¬
дела  сбыта,  Курочкин  переманил  его  к  себе.  А  через  три  года
предложил  инженерную  должность.  Глебу  тогда  был  двадцать
один  год.
 Жизнь  шла  по  восходящей...  До  вчерашнего  дня!  Возможно,
и  наступит  время,  когда  он  забудет  вчерашний  день,  как  за¬
бывают  выздоровевшие  больные  темные  больничные  коридоры,
подоконники,  заставленные  фикусами,  марлевые  оконные  зана¬
вески...  Именно  так:  самое  разумное  —  положиться  на  есте¬
ственный  ход  вещей.  Обратно  не  повернуть,  значит,  все  предна¬
чертано,  все  предопределено.  И  не  надо  было  ни  о  чем  никому
рассказывать.  Впутывать  посторонних  людей.  Как  же  случилось,
что  он  рассказал?  От  страха  и  отчаяния?  А  может  быть,  и  ка¬
кой-то  неосознанный  расчет:  мол,  не  утаивал  он,  хоть  и  скрылся
с  места  происшествия.  Не  смолчал.  Рассказал  друзьям,  рискуя
тем,  что  история  эта  перестанет  быть  тайной,  что  может  и  вы¬
плеснуться  наружу.  Теперь  трудно  понять  —  рассказал,  и  ни¬
чего  уже  с  этим  не  поделать...
 Глеб  аккуратно  уложил  фломастер  в  прозрачный  футляр.
Стянул  сатиновые  нарукавники.  Первый  отдел  находился  эта¬
пом  ниже...
 — 	Да!  А  у  нас  опять  на  улице  ЧП!  —  воскликнул  Цимберов,
ни  к  кому  не  обращаясь.
 — 	Битва  у  гастронома?  —  спросил  Доронин.  —-  У  вас  ве¬
селый  райончик.
 — 	Вчера  на  Менделеевской  бабку  сбили.  На  том  же  месте,
где  неделю  назад  такси  в  дом  долбанулось.
 — 	Кто  же  наколол  бабусю?  —  Гоша  Ведерников  разминал
сигарету,  раздумывая,  выйти  покурить  или  еще  рано.
 — 	Там  место  такое  —  поворот  и  сразу  темень,  —  ответил
Цимберов.
 Не  решаясь  выйти  в  коридор,  чернокнижник  Гоша  все  еще
разминал  сигарету.
 — 	Естественная  убыль,  —  произнес  он  философски.  —  Жерт¬
вы  стремительного  века.  В  конце  концов,  общество  должно  сми¬
риться  с  тем,  что  рост  техники  влечет  за  собой  гибель  какой-то
части  членов  этого  общества.  Жертвы  прогресса.  Никто  тут  не
виноват.  Автомобили  —•  дело  рук  человеческих.  Мы  вот  тут
с  вами  сеем  разумное,  а  глядишь,  через  некоторое  время  —
бац  и  где-нибудь  хлопнут,  допустим  Женьку  Цимберова,  каким-
нибудь  электронным  лучом,  предназначенным  для  стирки  белья.
По  неосторожности.  И  не  надо  будет  мне  отдавать  Женьке
долг  —  семь  рублей...
 — 	Ну  в  случае  с  Женькой  —  это  одно:  он  сам  луч  этот  рас¬
тормошил,  —  вступил  Доронин.  —  А  старушка-то  при  чем?
Божий  одуванчик.  Она  тут  при  чем?
 178

— 	Единый  организм,  —  продолжал  вещать  Гоша.  —  Я  чи¬
тал,  что  существует  теория  единого  организма  у  муравьев.  От¬
делите  муравья  от  муравейника,  и  он  перестанет  существовать,
как  не  может  существовать  отдельно  часть  нашего  тела.  И  весь¬
ма  возможно,  что  люди  тоже  неотделимые  части  чего-то  об¬
щего,  связанные  какими-то  неизвестными  полями  единства.
Не  социальными,  а  биологическими.  А  раз  так,  то  достижения
и  просчеты  общества  касаются  не  отдельных  людей,  а  всего  че¬
ловечества.  И  бабуся  наша,  как  ни  жаль,  частица  этого  поля.
В  то  же  время  другая  бабуся,  где-нибудь  в  клинике,  поддержи¬
вает  свою  жизнь  с  помощью  сложной  аппаратуры  искусствен¬
ного  сердца,  которая  является  таким  же  продуктом  века,  как
и  автомобиль.  Так  на  так!
 — 	Глупости!  —  Доронин  крутнулся  на  своем  вертящемся  сту¬
ле.  —  Ерунда!  Вооружи  твоей  теорией  общество,  и  завтра  са¬
мым  безопасным  местом  будет  ящик  под  могильной  плитой.
 Книжник  Гоша  печально  покачал  головой:
 — 	Очень  жаль,  Доронин,  что  ты  в  таком  прикладном  смыс¬
ле  понял  мою  точку  зрения.  Тебе,  Доронин,  не  хватает  полета
фантазии,  воображения.  Ты  примитивист,  Доронин.  И  вульгар¬
ный  материалист.  А  может,  просто  еще  маленький.
 Доронин  разозлился.  Намек  на  его  маленький  рост  всегда
выводил  добряка  Доронина  из  себя:
 — 	Да!  А  того  гада,  который  наколол  старушку,  я  б  в  тюрь¬
му  упек.  И  не  дрогнул.  Паразит.  Пользуется  достижением  циви¬
лизации,  а  ездить,  как  человек,  не  умеет.  Или  накеросинился
в  стельку.  Его  хотя  бы  поймали?
 — 	Нет,  —  ответил  Цимберов.  —  Все  шито-крыто.  И  никаких
улик...
 — 	В  связи  с  этим  я  вижу  еще  два  любопытных  аспекта,  где
полностью  вина  ложится  на  все  общество,  а  не  на  отдельных
его  членов.  —  Ведерников  все  никак  не  мог  угомониться  в  сво¬
ем  полемическом  раже.  —  Во-первых,  прежде  чем  доверять  бра¬
тоубийственный  снаряд  какому-нибудь  паразиту,  как  выразился
маленький  Дороша,  надо  разработать  надежные  средства  для
раскрытия  преступления,  чтобы  паразит  был  убежден  в  неотвра¬
тимости  наказания.  А  главное  —  прежде  чем  наводнять  улицы
автомобилями,  надо  так  решить  дорожную  систему,  чтобы  божья
старушка  не  боялась  улицы.  Смешно  —  фонарь  не  могут  по¬
весить.
 Гоша  Ведерников  высказал  до  конца  все,  что  думал  по  по¬
воду  происшествия  на  Менделеевской  улице.  Он  был  категори¬
чен  в  суждениях  и  бескомпромиссен.  Хотя  в  жизни  Гоша  слыл
рассеянным  чудаком  и  человеком  незлым.
 — 	Кончать  надо  с  этой  эволюцией,  —  вздохнул  Цимберов.  —
А  то  из-за  кандидатов  наук  в  автобус  уже  не  влезть.  Ученый
сплошняком  идет,  нерестится,  как  семга.  Кончать!  Не  подго¬
товлен  дух  наш  к  тому,  что  мозг  и  руки  вытворяют.  И  бед
не  оберемся.
 А  Гоша  Ведерников  так  и  не  решил,  с  кем  выйти  на  площад¬
12*
 179

ку  покурить.  Одному  скучно.  Он  и  курил  в  общем-то  ради  трепа
на  лестничной  площадке.
 — 	Что,  дед,  покурим?  —  обратился  он  к  Глебу  Казарцеву.
 Глеб  не  ответил  и  вышел  из  лаборатории.
 *  ♦  ♦
 Из  бесед  со  свидетелями  по  делу  №  30/74.
 Свидетель  Н.  Бородин:
 ♦  ...Да.  Повестку  я  получил,  но  явиться  не  мог...  не  хотел,  так
точнее.  Почему?  Мне  надо  было  многое  обдумать.  Я  чувствовал,
что  мои  показания  вопреки  желанию  не  выставляют  Казарцева
в  лучшем  виде...  Ради  истины?  А  что  преследует  в  конечном
счете  поиск  истины?  Наказание  преступника!  А  преступник  ли
он?  Он  виновный,  но  не  преступник...  Понимаю,  это  дело  суда,
но  я  высказываю  свое  мнение...»
 Из  протокола  следствия  по  делу  №  30/74.
 «Вызванная  повесткой  свидетельница  А.  Павлиди  в  следствен¬
ный  отдел  ГУВД  не  явилась  ВТОРИЧНО.
 Ст.  следователь  П.  Сухов».
 Никита  Бородин  скатился  с  лестницы.  Заглянул  в  глазницы
почтового  ящика.  Пусто.  Для  убедительности  сунул  туда  палец,
повертел.  Он  и  так  знал,  что  пусто  —  газет  еще  не  разносили.
Рано.  У  радиатора,  как  обычно  по  утрам,  валялось  полно  окур¬
ков.  Почему-то  именно  их  подъезд  облюбовали  для  сходок  парни
и  девчонки  всей  улицы.  И  вчера,  когда  Никита  возвращался,  он
наткнулся  на  них,  нескладных,  тощих,  в  свитерах  с  растянуты¬
ми  воротами,  длинноволосых.  Поодаль  у  стены  лежала  гитара,
облепленная  картинками.  Парни  стояли  молча,  прижав  спины
к  радиатору  отопления,  и  вроде  дремали.  Трое.  Одного  Никита
запомнил  давно:  белые  завитые  волосы,  точно  парик,  и  шрам
на  упругой  розовой  щеке,  уродливый,  будто  сабельный  удар...
 Алену  он  увидел  сразу,  Она  стояла'у  павильона  «Соки  —  во¬
ды»,  подняв  воротник  и  зябко  пряча  в  него  лицо.
 «А  почему  мне  не  жениться  на  ней?»  —  подумал  Никита.
И  удивился.  Столько  лет  они  знакомы,  а  подумал  сейчас...
 Никита  лихо  подкинул  себя,  пытаясь  перенестись  через  лужу,
что  раскинулась  у  самой  будки.  Но  не  дотянул  и  шлепнулся
подошвами  по  воде,  разметая  брызги.
 Алена  отскочила  в  сторону.
 — 	Избыток  чувств,  —  Никита  стряхнул  капли  с  брюк.
 — 	Да.  Лужа  сразу  стала  сухой,  —  улыбнулась  Алена.
 Они  обогнули  будку  и  пошли  вдоль  проспекта  вниз,  к  порту.
От  полного  безветрия  деревья  казались  искусственными,  как  за
гигантской  витриной.  В  этот  утренний  час  было  много  воробьев.
Воробьи  торопились.  Надо  расхватать  все,  что  можно,  до  того
момента,  когда  на  асфальтовую  спину  улицы  выползут  их  вра¬
ги  —  троллейбусы  и  машины,  которые  отгонят  воробьев  подаль¬
180

ше,  в  каменные  утробы  дворов,  где  они  и  держали  оборону  из
последних  воробьиных  сил.
 Никита  хлопнул  в  ладоши.  Воробьи  не  реагировали.
 — 	Чувствуют,  что  ты  человек  добрый  и  не  причинишь  им
худа.  —  Алена  подхватила  Никиту  под  руку.
 — 	Добрый.  А  замуж  ты  за  меня  не  пошла  бы.
 — 	По  двум  причинам,  Кит.  Ты  не  в  моем  вкусе.  Но  к  этому
в  конце  концов  привыкают.  И  не  замечают.  Наоборот.  Со  вре¬
менем  может  оказаться,  что  вкус  изменился.  И  носик  твой  мне
покажется  эталоном...
 — 	А  вторая?
 — 	Серьезней.  Ты  слишком  рационален.  Это  не  плохо,  нет.
Может,  даже  это  и  хорошо.  На  работе.  Но  в  семейной  жизни
эта  черта  примет  иные  формы:  ты  станешь  скуп  и  вследствие
этого  глуп...  А  когда  человек  немного  легкомыслен,  он  многому
не  придает  значения...  И  еще.  Ты  слишком  уныло  выглядишь
сейчас  для  подобного  разговора.
 — 	Уныло?  Здрасьте!  Подняла  меня  в  такую  рань...
 Они  немного  помолчали.  Они  готовились  к  другим  словам,  ра¬
ди  которых  и  встретились  в  столь  ранний  час.  Можно  было
увидеться  и  позже,  но  Алена  не  выдержала.  Она  с  трудом  до¬
ждалась  утра  и  позвонила  Никите...
 А  теперь  говорили  о  чем-то  другом.  И  Никита  не  испытывал
желания  перевести  тему  разговора.  Возможно,  они  и  не  пола¬
гали,  что  возникший  вдруг  шутливый  треп  так  глубоко  их  заде¬
нет.  Каждый  из  них  был  по-своему  неудачник  и  скрывал  это
от  другого...
 В  конце  проспекта  между  домами  сверкнула  серая  кромка
залива.  Стал  виден  четкий  контур  какого-то  корабля.  С  широкой
короткой  трубой,  корабль  казался  подстриженным  под  бокс...
 Никита  и  Алена  задержались  на  углу,  пропуская  троллейбус.
А  тот,  не  торопясь,  вначале  высунул  на  проспект  широколо¬
бый  радиатор,  некоторое  время  принюхивался  к  свежему  мор¬
скому  воздуху  проспекта,  потом  лениво  заурчал,  точно  огром¬
ный  кот,  и,  поводя  усами-штангами,  выполз,  сверкая  свежевымы¬
тыми  окнами.  Водитель  кивнул  молодым  людям,  улыбнулся  и
что-то  прокричал.  Скучно  ему  было  с  одним-единственным  пас¬
сажиром,  что  дремал,  прижавшись  кепкой  к  стеклу.
 — 	Помнишь,  вчера  в  детском  саду  Глеб  привязался  ко  мне...
ну  насчет  моих  отношений  с  женой,  помнишь?
 — 	Все,  что  касается  вчерашнего  вечера,  я  отлично  помню.
Всю  ночь  перебирала,  —  ответила  Алена.  —  Он  готовил  себя.
Не  так-то  просто  рассказать  обо  всем,  что  произошло  на  Менде¬
леевской.  Он  оправдание  себе  искал,  понимаешь  —  оправдание.
Боязнь  свою  хотел  подавить.
 Никита  остановился  и  развел  руками.  От  этого  его  фигура  со
стороны  выглядела  смешной  и  неуклюжей.
 — 	А  вот  и  нет!  Не  боязнь  свою  он  хотел  подавить.  Другое!
Он  что  сказал?  Есть  люди,  он  сказал,  которые  не  боятся  в  чем-то
признаться,  а  стыдятся.  Понимаешь,  это  не  так  все  просто.  Он,
181

Глеб,  готов  отвечать  за  то,  что  случилось.  Он  сильный.  Но  не
может  справиться  со  стыдом  за  свой  поступок.  Я  его  именно
так  и  понял.  —  И,  помолчав,  Никита  добавил:  —  Хоть  он  и
единственный  виновник,  а  отвечать  придется  за  весь  мировой
прогресс  перед  маленькой  старушкой.
 В  магазине  у  самого  окна  в  огромном  аквариуме  было  не¬
сколько  цветных  рыбок.  Вяло  поводя  плавниками,  они  стояли
в  мутноватой  воде  и  подглядывали  за  всем,  что  происходило
на  улице.  Никита  постучал  пальцем  по  стеклу.  Рыбки  продол¬
жали  стоять  точно  приклеенные.
 — 	И  они  меня  не  боятся,  —  усмехнулся  Никита,  вытащил
сигарету  и,  отвернувшись,  прикурил.  —  Ты,  Аленка,  нервни¬
чаешь.  Не  в  себе.  И  это  свидание  спозаранку...  Чего  ты  боишься?
 — 	Ситуации!  —  резко  ответила  Алена.  —  Мы,  кажется,  по¬
пали  в  скверную  историю.  Я  все  время  думаю  об  этом.  Мне
неприятна  эта  мельтешня.  Низко,  низко!  Не  знаю,  как  вы  себя
чувствуете  на  самом  деле  —  ты  и  Марина.  А  я  терзаюсь,
Кит...
 — 	Ты  просто  трусишь.  Самый  примитивный  страх.
 Никита  повернулся  и  зашагал,  широко  откидывая  руку  с  за¬
жатой  между  пальцами  сигаретой.
 — 	Послушай!  —  крикнула  Алена.  —  Куда  ты  несешься?
 Никита  остановился  у  широкого  каменного  парапета.  Поста¬
вил  на  балюстраду  согнутую  ногу,  уперся  в  колено  локтями  и,
втянув  голову  в  плечи,  нахохлился.
 Плоский  буксирчик  с  распущенной  косой  черного  дыма  раз¬
резал  низким  носом  воду.  Вдоль  кормы  на  протянутых  верев¬
ках  сушилось  белье.  Казалось,  что  буксирчик  капитулировал  и
выбросил  белые  флаги.  Неловко,  по-утиному,  качнулась  на  под¬
нятой  волне  пирамидка  бакена.  Вскоре  буксирчик  скрылся  за
бетонным  молом,  и  лишь  предательский  дым  следил  за  ним
длинной  указкой...
 Никита  щелчком  выбросил  сигарету,  и  она,  описав  дугу,  упа¬
ла  в  воду.
 — 	У  него  на  карту  поставлена  вся  жизнь.  Ты  забудешь  это
происшествие,  а  ему  забыть  не  удастся  —  напомнят.  Проволокой
колючей.  Закон  слеп.  Он  карает.  Ему  некогда  заглядывать  в  бу¬
дущее.  Это  должен  сделать  наш  здравый  смысл.  Парадокс!  За¬
коны  —  воплощение  здравого  смысла...  Думаешь,  я  спал  сурком
этой  ночью?  Я  ждал  твоего  звонка,  ждал.  И,  если  бы  не  до¬
ждался,  сам  бы  позвонил.  Нам  необходим  этот  разговор.  Теперь,
когда  прошло  время,  можно  поговорить  обо  всем  спокойно,  от¬
странясь.  Мы  не  вправе  ему  советовать,  Аленка.  Слишком  у  нас
разное  положение.  Можно  лишь  высказать  свое  отношение...
 — 	Я  рассказала  кое-что  отцу.
 — 	Жаль.  Я  ведь  предупреждал  тебя!
 — 	После  того  как  я  успела  рассказать,  —  вздохнула  Але¬
на.  —  Так  случилось,  Кит.  Сама  жалею.
 Никита  присел  на  край  балюстрады  и  закинул  ногу  на  ногу.
 — 	Ну  и  что  сказал  твой  отец?
 182

— 	Сказал,  что  мы  с  тобой  теперь  как  бы  соучастники.  Так
как  знаем  и  молчим...  Теперь  и  он,  выходит,  соучастник...  Прав¬
да,  я  не  назвала  имя  Глеба.
 Никита  присвистнул:
 — 	Чепуха!  Если  твой  отец  заявит...
 Он  повернулся  лицом  к  морю.  Гранит  балюстрады  четко  от¬
секал  асфальт  набережной  и  уходил  в  спокойную  воду.  Два
одинаково  округлых  черных  камня  торчали  из  воды,  напоминая
глаза  отдыхающего  бегемота.  Сходство  было  поразительное.  И  эти
небольшие,  брошенные  в  сторону  голыши,  точно  ноздри  бегемота.
Алена  однажды  довольно  долго  простояла  в  зоопарке  у  бассей¬
на  в  ожидании  появления  бегемота.  С  чего  это  она  вспомнила?
Сколько  ни  жди,  тут  никто  не  появится,  пустой  номер.  Обыч¬
ные  камни...
 — 	Слушай,  а  ты  не  могла  бы  уехать  куда-нибудь  на  эти
дни?  —  произнес  Никита.  —  Допустим,  в  командировку.
 — 	Могу.  Давно  собираюсь  в  Харьков.  А  что?
 — 	Поезжай.  Сегодня.  Если  и  не  в  командировку,  то  куда
угодно.  За  город.  На  дачу.  Отпросись  на  несколько  дней.
 — 	Вот  еще.  Для  чего?
 — 	Есть  идейка.  У  тебя  найдется  ручка?  Или  карандаш?
 Никита  полез  во  внутренний  карман  плаща,  достал  записную
книжку,  вырвал  чистый  листок  и,  пристроившись,  принялся  пи¬
сать.
 — 	Вот.  Единственная  возможность  как-то  исправить  положе¬
ние.  —  Никита  протянул  листок.
 Корявые  вытянутые  буквы  брезгливо  касались  друг  друга,
составляя  слова.  Алена  пробежала  глазами  по  листку.
 <Алена,  поезжай  спокойно.  Все,  что  касается  истории  с  Гле¬
бом,  я  улажу  сам.  Обещаю.  Кит».
 — 	Так  вот,  —  Никита  поправил  выбившийся  шарф.  —
Я  обещаю  тебе  все  уладить:  заявить  в  милицию  или  уговорить
Глеба  повиниться.  Или...  Ну  не  знаю  что.  Главное,  я  тебе  это
обещал.  Письменно.  Записка  останется  у  тебя.  Понимаешь?
 — 	Не  понимаю.
 — 	Короче,  —  прервал  Никита,  —  поступай,  как  говорят.
Я  сам  все  улажу.  Но  при  одном  условии:  ты  должна  уехать.
Чтобы  не  наделать  больше  глупостей.  —  И  повторил  раздельно,
внушительно:  —  Чтобы  не  наделать  больше  глупостей...  И  еще!
Вернешься  домой,  покажи  записку  отцу.  Он  должен  все  понять.
 — 	Я  тоже  начинаю  кое-что  понимать.
 — 	Вот  и  отлично,  —  буркнул  Никита.
 — 	Только  нужны  ли  такие  жертвы?  —  Алена  в  нерешитель¬
ности  теребила  листок.
 — 	Нужны!  Кстати,  никакой  жертвы  нет.  Я  убежден,  что  мы
с  тобой  поступаем  во  имя  справедливости...
 Алена  натянуто  улыбнулась.  Такое  чувство,  что  она  украла
и  ее  поймали.  Ей  было  стыдно.  Она  сейчас  презирала  себя.
И  ненавидела  Никиту.  Она  не  могла  найти  в  себе  сил  растоптать
этот  листок,  швырнуть  его  в  воду...
 183

Медленным  движением  она  вложила  листок  в  сумку.
 — 	Кроме  нас  с  тобой,  существует  еще  и  Марина.
 — 	С  Мариной  проще.  —  Никита  плотнее  запахнул  плащ  и
поднял  воротник.  —  Марина  любит  его.  Этим  все  можно
оправдать.
 Они  шли  вдоль  набережной.  Усатый  дворник  сгребал  шурша¬
щие  зеленовато-желтые  листья.
 — 	Ты  подлец,  Кит...  И  я...  И  он...  Мы  подлецы!  Ненавижу,
ненавижу...  И  ничего  не  могу  поделать...
 Она  рванулась  и  побежала.
 Дворник  укоризненно  посмотрел  на  Никиту  и  покачал  головой.
 *  *  ♦
 К  уголовному  делу  №  30/74.
 Выписка  из  протокола:
 «Детский  сад  —  стандартное  двухэтажное  строение  из  кир¬
пича.  В  левой  части  игровой  площадки  каменный  сарай  для
хранения  хозяйственного  инвентаря.  Между  ящиком  с  цементом
и  стеной  обнаружен  на  полу  четкий  след  протектора,  принадле¬
жащий  мотоциклу  класса  «Иж-Юпитер»  с  коляской.  На  полу
у  ящика  с  цементом  обнаружены  листы  картона  и  фанеры.  Судя
по  четким  следам  вдоль  осевой  линии  протекторов  колес,  эти
листы  служили  для  укрытия  мотоцикла».
 Марина  дождалась,  когда  дети  вытрут  руки,  и  легонько  под¬
толкнула  их  к  выходу  из  умывальной  комнаты.
 — 	Ты,  Макаров,  всегда  задерживаешься.  И  Рюрикова  тоже.
Пара  пятак.
 — 	А  что  можно  купить  за  пару  пятак?  —  тут  же  заинтере¬
совался  мальчуган  в  красной  курточке.
 — 	Машину  «Жигули»,  —  ответила  девочка  Рюрикова.
 — 	Сказанула!  —  обрадовался  Макаров.  —  Знаешь,  сколько
стоит  «Жигуль»?  Сто  тысяч  рублей.  Целая  куча  денег.  До  по¬
толка.  Мой  дядя  Коля  купил  «Жигуля»,  чтобы  на  работу  ехать.
А  то  у  него  часто  пятачков  на  автобус  не  бывает.
 — 	Зато  у  моего  папы  пятачков  полно,  —  заявила  Рюри¬
кова.
 В  коридоре  у  кабинета  заведующей  сидела  женщина  в  корич¬
невом  кожаном  пальто.  Рядом,  пропустив  ручонки  между  коле¬
нями,  томился  мальчуган  лет  пяти.
 — 	Новенький?  —  остановился  подле  него  общительный  Ма¬
каров.  —  Просись  в  среднюю  группу.
 Мальчик  растерянно  молчал.
 — 	Не  знаете,  скоро  придет  заведующая?  —  произнесла  жен¬
щина,  поднимаясь.
 — 	Она  уехала  на  базу!  —  выкрикнула  Рюрикова.  —  За  сгу¬
щенкой.
 184

Марина  пожала  плечами,  она  не  знала,  когда  вернется  заве¬
дующая.  Подхватила  за  руки  малышей  и  ввела  в  спальню.
 — 	Опоздалыцики!  —  донесся  шепот  с  ближайшей  кроватки.
 Макаров  намерился  было  что-то  ответить,  но  под  строгим
взглядом  воспитательницы  передумал  и  сердито  засопел.
 Уложив  малышей,  Марина  села  к  столу,  вытащила  из  ящика
тетрадь  дежурств.  Обычно  она  заполняла  дневник  во  время
тихого  часа,  чтобы  не  оставаться  после  работы.  Она  любила
эти  спокойные  два  часа...
 Марина  аккуратно  пометила  число.  В  левом  столбце  «Про¬
исшествия  за  день»  написала:  «Миша  Кунин  развалил  кадку
с  лимонным  деревом».  В  среднем  столбце  «Причина»  написала:
«Бежал  как  оглашенный  за  Димой  Ступиным».  В  правом  столб¬
це  «Принятые  меры»:  «Дерево  вынесли  в  кладовку»...  «Саша
Корин  пил  воду  из  аквариума.  Изображал  рыбку.  Отведен
в  медпункт».  Что  еще?  Кончик  карандаша  застыл  над  бумагой.
Точно  размышляя  —  откуда  взялось  сероватое  расплывчатое
пятнышко.  И  еще  одно,  рядом,  но  поменьше.  Марина  обвела  их
карандашом,  а  другой  рукой  вытерла  мокрую  щеку.  Она  не  чув¬
ствовала  слез,  просто  лист  бумаги  вдруг  начинал  расплываться,
точно  уходил  в  воду...  Хватит,  твердила  она  себе,  надо  собраться,
собраться.  Хорошо  бы  сегодня  после  работы  сходить  к  отцу,  про¬
ведать,  как  они  там?  Заодно  и  проверить:  в  шкафу  ли  голубое
платье  со  стоячим  воротником.  На  глаза  давно  не  попадалось...
 К  отцу  она  была  не  очень  привязана,  а  после  женитьбы  его
на  медсестре  и  совсем  охладела.  Не  видела  неделями,  и  не  тяну¬
ло.  С  самой  медсестрой  отношения  были  хорошие.  И  мальчики
ей  нравились,  дети  медсестры.  А  вот  с  отцом  разладилось.
И  понимала,  что  верно  отец  поступил,  не  оставаться  же  одному,
да  и  мать  перед  операцией  наказывала  отцу  жениться,  если  что
с  ней  произойдет.  Но  слишком  быстро  он  сделал  это,  слишком
быстро...
 Зайду  сегодня,  решила  Марина,  переживает  он.  Позвоню  по
телефону,  предупрежу.  Приняла  решение  и  немного  успокои¬
лась...
 — 	Марина  Николаевна,  а  Макаров  воздух  испортил,  —  то¬
ненько  произнесла  ябеда  Рюрикова.
 — 	Кто?  Я?!  —  Макаров  сел,  уничтожая  Рюрикову  взгля¬
дом.  —  Ничего  я  не  портил.
 — 	А  кто  же  еще?  —  торжественно  воскликнула  Рюрикова.  —
Опять  кровать  скрипит  твоя.
 Марина  постучала  карандашом  по  столу  и  подняла  голову.
Макаров,  недовольно  ворча,  улегся.  Кое-кто  из  малышей  спал,
но  большинство  притворялись.
 Марина  отодвинула  дневник  и,  мягко  ступая,  вышла  в  при¬
хожую.  Тотчас  за  прикрытой  дверью  раздался  скрип  кровати  и
шлепанье  босых  ног.
 — 	Получай!  —  крикнул  Макаров.  —  Ябеда!
 — 	И  про  это  воспитательнице  скажу!  —  радостно  объявила
Рюрикова.  —  Тебе  влетит!
 185

— 	Говори!  Зато  получила  по  заслугам.
 Босые  ноги  прошлепали  в  обратном  направлении.  В  спальне
поднялся  галдеж.
 — 	Что  еще  за  шум?  не  показываясь,  прикрикнула  Ма¬
рина.
 Дети  притихли.
 Марина  осторожно  отошла  от  двери.
 Женщина  в  кожаном  пальто  все  сидела  у  кабинета  заведую¬
щей.  Мальчик  наклонился  и  теребил  от  скуки  шнурки  на  бо¬
тинках.
 — 	Заждались?  —  произнесла  Марина.  —  А  мальчику  скуч¬
но.  Отпустили  бы  его  в  игротеку.
 — 	Не  пойдет,  —  ответила  женщина,  —  дикий.
 — 	Пойдешь  играть?  —  Марина  присела  на  корточки  перед
малышом.  —  Как  тебя  зовут?
 Мальчик  застеснялся  и  отвел  глаза.
 — 	Витей  его  звать,  —  проговорила  женщина.
 — 	Ничего,  привыкнет.  Хотите  его  к  нам  определить?  Поздно¬
вато.  Обычно  к  сентябрю  набираем.
 — 	Ничего  не  поделаешь,  —  вздохнула  женщина.  —  Так  по¬
лучилось,  —  она  окинула  мальчика  беглым  взглядом.  —  Няня
его  заболела.
 Марине  показалось,  будто  ее  что-то  сковывает.
 В  коридор  вышел  Макаров  в  длинной  ночной  рубашонке.  За¬
метив  Марину,  он  поджал  ногу  в  болтающейся  тапке.
 — 	Я  в  туалет.
 Марина  кивнула.  Макаров  заспешил  дальше.
 — 	Ия  хочу,  —  вдруг  произнес  Витя.
 Макаров  остановился,  смерил  его  взглядом.
 — 	Пошли!  Чего  стоишь?
 Мальчик  проворно  сполз  со  скамейки  и  побежал  к  Макарову.
 — 	Привыкает,  —  женщина  обернулась  к  Марине.  —  Няньку
его  сбили  машиной.  Вчера.  Насмерть.
 Марина  откинула  со  лба  волосы  и  поднялась.
 —-  На...  Менделеевской?
 — 	И  вам  известно?  Хорошая  была  старушка.  И  Витьку  лю¬
била.  Завтра  похороны.
 — 	Когда?  —  непроизвольно  произнесла  Марина.
 — 	В  пять.  Из  больницы...  Родственников  у  нее  нет.  Вот  и
придется  мне  с  мужем...
 Стукнула  входная  дверь,  и  послышался  голос  заведующей.
 Марина  пошла  обратно  в  свою  группу,  пытаясь  вспомнить,
зачем  же  она  выходила  в  коридор.  Ах  да!  Позвонить  отцу...
 Алену  она  увидела  из  окна.
 На  кирпичной  дорожке,  ведущей  от  калитки.  Красный  мохе¬
ровый  шарф  Алены  был  закинут  на  спину.
 Алена,  заметив  Марину,  помахала  ей  рукой  и  чуть  было  не
споткнулась  о  брошенную  посредине  дорожки  деревянную  ло¬
шадь.  Алена  подняла  игрушку  и  оттащила  ее  в  сторону.
 Она  отпросилась  с  работы,  чтобы  взять  билет  на  самолет.  Ее
186

давно  хотели  послать  в  командировку,  все  откладывала.  А  сего¬
дня  явилась  к  заведующему  сектором  и  потребовала  выписать
командировку.  Всю  дорогу  до  детского  сада  вспоминала  удивлен¬
ные  глаза  завсека.  Еще  она  вспоминала  утреннюю  встречу
с  отцом.  После  свидания  с  Никитой  она  вернулась  домой.  Отец
собирался  на  работу.  Стоя  перед  зеркалом,  он  завязывал  галстук.
 — 	В  командировку  еду.  Сегодня.  В  Харьков,  —  сообщила
с  порога  Алена.
 — 	Далеко  не  уедешь,  —  после  долгой  паузы  ответил  отец.  —
Полагаю,  ночи  вполне  было  достаточно  для  решения...  Не  ис¬
ключено,  что  твой  приятель  уже,  как  говорится,  под  колпаком.
 Алена  вытащила  записку  Никиты  и  протянула  отцу.
 Приблизившись  к  окну,  Сергей  Павлович  внимательно  про¬
чел  записку.
 — 	В  каких  ты  отношениях  с  ним?  —  смуглые  пальцы  отца
теребили  записку.  —  Ему  можно  доверять?  Этому  Киту.
 — 	Он  мой  старый  товарищ,  друг.
 — 	Ладно.  Спрячь  понадежней,  —  вздохнул  Сергей  Павлович,
возвращая  листочек.  —  Этот  Кит,  видно,  благородный  человек.
И  весьма  сообразительный...
 Алена  все-таки  вернулась  и  подхватила  деревянную  лошадь.
Довольно  тяжелая  штука,  как  это  дети  с  ней  справляются,  по¬
думала  она.
 — 	Да  оставь  ты  ее!  —  крикнула  Марина  в  приоткрытую  фор¬
точку.  —  Сейчас  спущусь,  подожди.
 В  дальнем  углу  двора  висела  на  цепях  скамейка-качалка.  Ржа¬
вая,  скрипучая,  с  облупившейся  розовой  краской.  Марина  лю¬
била  это  местечко,  скрытое  от  глаз  заведующей,  и  пробиралась
сюда  покурить...
 Огонек  газовой  зажигалки  уходил  в  сторону  от  кончика  сига¬
реты.  И  надо  было  упереться  ногами  в  дерево,  чтобы  успокоить
расходившуюся  скамейку.
 — 	У  тебя  какие?  —  спросила  Алена,  подсаживаясь.
 — 	«Шипка».  Будешь?  —  Марина  спрятала  зажигалку  в  кар¬
ман  накинутого  на  плечи  плаща.
 — 	Без  фильтра  не  люблю,  —  Алена  запрокинула  голову.  —
А  хорошо  здесь.
 Симметричные  верхушки  сосен  кололи  небо,  подчиняясь  ритму
качалки.
 — 	Как  Глеб?  —  спросила  Алена.
 — 	Уходил  вроде  немного  успокоенный,  —  ответила  Марина.
 — 	А  ты?  Тоже  успокоилась?
 — 	Ты  пришла,  чтобы  спросить  меня  об  этом?
 — 	Скажи:  у  тебя  с  Глебом  роман?
 — 	Роман!  Повесть...  У  меня  будет  ребенок,
 Алена  растерянно  провела  ладонью  по  лбу.
 — 	Тогда...  зачем  ты  куришь?
 — 	Поэтому  и  курю,  —  усмехнулась  Марина.
 187

Но  Алена  уже  забыла  свой  растерянный  вопрос,  она  уперлась
виском  в  плечо  подруги  и  тихонечко  засмеялась.  Потом  повер¬
нула  голову,  как-то  снизу  посмотрела  в  зеленоватые  глаза.  Ка¬
залось,  она  подглядывала  сквозь  чудесные  стеклышки  за  сос¬
нами,  стоящими  в  отдалении.  Всего  мгновение  назад  она  хотела
что-то  посоветовать  Марине,  от  чего-то  уберечь,  предупредить.
А  теперь  одна  фраза  все  переиграла.  Алене  стало  легче  на  душе.
Значит,  Никита  не  ошибся,  хотя  он  и  не  предполагал,  что  дело
зашло  так  далеко...
 — 	Что  же  ты  намерена  предпринять?
 — 	Рожать,  —  резко  ответила  Марина.  Ей  был  неприятен
разговор.
 — 	А  что  думает  Глеб?
 — 	Не  знаю.
 — 	То  есть  как?
 — 	Слушай,  Аленка,  я  не  хочу  рассуждать  на  эту  тему.  Нет
настроения.  И  некогда:  скоро  малышей  поднимать.  Ты  пришла
ко  мне  зачем?
 Алена  сильно  оттолкнулась  ногами  от  сосны.  Заверещали
кольца  цепей,  удерживая  скамейку.  Сухие  ветви  жимолости  ца¬
рапали  днище.
 — 	Мне  хотелось  поговорить  с  тобой  о...  вчерашней  истории.
Но  теперь  и  сама  не  знаю,  —  вздохнула  Алена.
 Марина  боком  соскользнула  со  скамьи.
 — 	При  чем  тут  ребенок?  Я  ведь  люблю  Глеба,  как  ты  не  по¬
нимаешь?  Никого  у  меня  нет,  кроме  него.  И  ребенок  будет,  по¬
тому  что  он  есть,  Глеб,  как  ты  не  понимаешь?  Ты  пришла  об¬
судить  со  мной  эту  историю.  Но  я  не  хочу,  разве  ты  не  видишь?
Как  Глеб  решит,  так  и  будет.
 — 	Но  это  касается  не  только  его.  —  Алена  умолкла.  Бес¬
смысленно  объяснять  Марине  все  возникшие  сложности.  Мозг
Марины  представлялся  ей  фильтром,  без  задержки  пропускаю¬
щим  сквозь  себя  все,  что  могло  причинить  неприятности  Глебу.
 — 	Что  ты  примолкла?  —  Марина  подозрительно  глядела  на
подругу.  —  Кого  ж  еще  это  касается?  Тебя,  Никиту?  Кого?
 — 	Ну...  допустим,  вашего  будущего  малыша,  —  скомкала
Алена,  кляня  себя  за  нерешительность  и  трусость.
 —  Не  нашего,  а  моего.  Моего  малыша!  И  мы  с  ним  как-ни¬
будь  сами  разберемся.
 Марина  прижала  сигарету  к  стволу  дерева.  На  сухую  черную
кору  посыпались  легкие  искорки.  Швырнув  окурок  на  землю,
Марина  направилась  туда,  где  виднелась  за  деревьями  крыша
детского  сада.
 На  Алену  она  так  и  не  оглянулась.
 *  ♦  ♦
 Крыша  была  видна  от  самой  автобусной  остановки.  Накат  се¬
рого  рубероида  с  плоской  трубой.  По  мере  того  как  Глеб  при¬
ближался,  крыша  детского  сада  пряталась  за  антенны  инсти¬
188

тута  физики,  потом  ее  прикрыла  башня  планетария.  Но  крыша
упрямо  появлялась.  Вот  когда  достроят  Вычислительный  центр,
тогда  наверняка  не  увидишь  издали  детский  сад...
 Глеб  поставил  портфель  на  сваленные  у  подъезда  кирпичи.
 Время  разводить  детей  по  домам  —  то  и  дело  в  дверях  подъ¬
езда  показывались  родители  с  малышами.
 — 	Глеб!  Ну  что  ты  стоишь?  Заходи,  —  Марина  стояла  на
пороге,  зябко  приподняв  плечи.  —  Хочешь,  чтобы  я  простуди¬
лась?  Жду,  жду  его.  А  он  стоит  себе...
 Глеб  вглядывался  в  ее  лицо.  Зеленоватые  немигающие  глаза
Марины  сияли  как  обычно,  а  брови  были  сведены  в  одну  лука¬
вую  линию...
 — 	Что  ты  так  смотришь  на  меня?  —  Марина  потянула  Глеба
в  подъезд.  —  За  одним  малышом  пока  не  пришли.  Новенький.
Родители  запаздывают...
 Они  поднялись  на  второй  этаж.
 Витька  сидел  на  скамейке  и  держал  на  коленях  курточку.
Только  что  увели  домой  его  дружка  Макарова,  и  поэтому  Вить¬
ке  было  особенно  тоскливо.  Он  даже  всплакнул,  пока  воспита¬
тельница  бегала  куда-то.  И  слезы  еще  не  успели  высохнуть.
 — 	Новость!  Ты  что  ревешь?  —  громко  удивилась  Марина.
 — 	Домой  хочу,  —  признался  Витька,  —  или  к  бабе  Лизе
на  худой  конец.
 — 	На  худой  конец!  —  передразнила  Марина.  —  Придет  твоя
мама,  не  волнуйся.
 Витька  швырнул  на  пол  курточку  и  пихнул  ее  ногой  в  угол.
 — 	Это  что  за  фокусы?!  —  неумело  прикрикнул  Глеб.  —  Фут¬
болист  выискался.  А  ну  подними?
 Малыш  покорно  встал  и  поплелся  в  угол.
 Глеб  улыбнулся,  глядя  на  обиженного  мальчугана  с  пухлыми,
чуть  отвисающими  щеками.
 — 	Ишь  ты,  «на  худой  конец»...  Небось  баба  Лиза  тебя  так
откормила.
 Мальчик,  елозя,  уселся  на  старое  место  и  уложил  курточку
на  колени.
 — 	Баба  Лиза  умерла.
 — 	И  ничего  не  умерла!  —  крикнула  Марина.  Громко  и  не¬
ожиданно:  —  Заболела  она.  Твоя  мама  сказала.
 — 	А  мама  врет!  —  Витька  пристукнул  ладошками  по  скамье.
 Марина  пыталась  ойладеть  собой.
 — 	И  тебе  не  стыдно?  Так  говорить  о  маме,  бессовестный
мальчик.
 Витька  не  смирился.  Он  был  возбужден  и  обижен  недоверием.
И  несправедливым  обвинением.
 — 	Я  сам  слышал.  Они  думали,  я  сплю,  а  я  не  спал,  когда  при¬
шла  сваха.  Бабу  Лизу  машиной  сбили.  Она  умерла.  А  они  все
врут  —  заболела,  заболела.  Не  хотят,  чтобы  я  к  ней  ходил.
Потому  что  папа  ругал  маму  за  то,  что  баба  Лиза  со  мной  не
гуляет,  а  таскает  меня  по  мультфильмам.  А  в  кино  душно,  и
189

я  дышу  плохим  воздухом.  И  мама  сказала,  что  на  худой  конец
пусть  будет  так.  Что  сейчас  с  няньками  плохо.  Вот!
 Витька  выговаривал  фразы  торопливо,  боясь,  что  его  не  до¬
слушают,  прервут.  Но  никто  его  не  прерывал.
 Они  заняли  столик  возле  портьеры,  у  стены.
 На  небольшой  эстраде  два  парня  настраивали  электрогитару:
один  возился  с  динамиком,  второй  ковырялся  в  сверкающей
утробе  инструмента.  Посреди  зала  висел  большой  шар,  состав¬
ленный  из  мозаики  зеркальных  осколков.
 Посетителей  было  мало.  Несколько  официантов  коротали  вре¬
мя  у  буфета,  занятые  какой-то  игрой:  по  очереди  лазили  в  мя¬
тый  поварской  колпак,  извлекали  свернутые  бумажки,  разво¬
рачивали,  читали  и  отдавали  счастливчику  по  гривеннику.  Од¬
ному,  белобрысому,  видно,  крепко  везло.  Он  улыбался,  выпуская
из-под  толстой  губы  золотой  нахальный  зуб.
 Марина  помахала  рукой,  стараясь  обратить  внимание  офици¬
антов.  Но  безуспешно.
 — 	Модерновый  кабак,  —  произнесла  она.
 Глеб  молчал.  Он  и  в  саду  молчал.  Он  прошел  в  зал,  дожи¬
даясь,  когда  Марина  освободится.  Он  стоял  у  окна  и  видел,  как
двор  пересекла  женщина  в  кожаном  пальто.  Женщина  тянула
за  руку  мальчика  в  курточке.  Витьку...
 Один  из  официантов  наконец  отделился  от  своих  азартных
коллег  и,  поправляя  по  дороге  салфетки  и  приборы  на  пустую¬
щих  столах,  подошел  к  портьере.  Остановился.  Белобрысый,
с  пухлыми  синеватыми  губами  и  золотым  зубом.  Заказ  он  не
записывал.  И  так  запомнит:  две  чашки  кофе,  триста  граммов
сухого  вина  и  несколько  конфет  «Чародейка».  С  такими  запро¬
сами  могли  бы  зайти  в  кафе-автомат...
 Марина  чувствовала  неловкость  и  раздражение.
 — 	Чем  это  вы  перепачкались?  —  произнесла  она.
 Официант  оглядел  свой  живот,  переломился  в  талии  и  оглядел
брюки.  Бурое  пятно,  величиной  с  ладонь,  точно  след  от  шлепка.
 — 	Каша  какая-то,  —  вяло  проговорил  официант  и,  подобрав
со  стола  салфетку,  попытался  стереть  пятно.  Но  больше  раз¬
мазал.
 — 	А  вы  неряха,  —  не  меняя  тона,  произнесла  Марина.
 Официант  с  изумлением  оглядел  клиентку.  Перевел  взгляд
на  Глеба.
 — 	Не  нравится,  займите  другой  столик...
 — 	Не  нравится!  —  Марина  бросила  сумку  на  свободный  стул,
показывая,  что  никуда  отсюда  не  уйдет.
 Она  и  сама  не  понимала,  что  с  ней  происходит.  Отвернулась
в  сторону  и  молчала.  Еще  немного,  и  она  заплачет,  не  сдержать¬
ся  ей...
 — 	Знаешь...  Я,  кажется,  поеду  на  конференцию  в  Ленинград.
И,  если  появится  возможность,  выступлю  с  сообщением.
 Марина  продолжала  смотреть  в  сторону.
 190

Пронзительно  и  недовольно  мяукнула  электрогитара,  точно  ги¬
гантский  кот.
 Марина  вздрогнула  и  прошептала:
 — 	Паразиты!  —  И  рассмеялась,  обернувшись  к  Глебу.  —  Это
же  здорово,  Глебушка!  Такой  огромный  институт,  сплошные
ученые  и  вдруг  —  твое  сообщение...
 Она  погладила  рукой  скатерть.
 Глеб  накрыл  ладонью  ее  пальцы.  Холодные,  с  перламутровыми
ногтями.  Он  знал,  о  чем  сейчас  думает  Марина.  Хорошо,  что
он  уедет,  сменит  обстановку...
 При  чем  тут  конференция?
 Подумаешь,  конференция.
 Сколько  их  будет  у  Глеба?
 Но  такой  не  будет,  и,  дай  бог,  чтобы  никогда,  никогда  боль¬
ше  не  было!
 — 	Это  хорошо,  что  ты  уедешь  в  Ленинград.
 — 	Да.  Но  потом  я  вернусь.
 — 	Но  это  уже  будет...  потом.  Потом!
 Марина  спрятала  руки  под  стол.
 — 	Я  не  ждала  тебя  сегодня.
 — 	Решила,  что  я  скроюсь  где-нибудь  в  лесу?
 — 	Нет.  Я  так  не  думала...  Просто  я  не  ждала  тебя  сегодня.
Обычно  предчувствие  меня  не  подводит.
 — 	На  этот  раз  предчувствие  тебя  подвело...  Я  пришел,  чтобы
сказать  тебе...
 — 	Что  ты  собрался  в  Ленинград  на  конференцию,  ’—  переби¬
ла  Марина.  Торопливо.  Точно  испугавшись  того,  что  Глеб  сей¬
час  скажет.  Но  ведь  она  так  ждала  этой  минуты.  Почти  целый
год  ждала...  Но  почему  он  не  хотел  сказать  ей  это  раньше?
И  сказал  ли  бы  вообще,  если  бы  не  эти,  последние,  усталые
сутки?
 В  зале  погас  свет.
 Большой  шар,  висящий  под  потолком,  медленно  закружился,
разбрасывая  во  все  стороны  яркие  зайчики.  Негромко  вздохну¬
ла  электрогитара,  разбуженная  треском  барабанных  палочек.
Оказывается,  у  гитары  приятный  и  глубокий  звук.  Мальчики  на
маленькой  эстраде  в  малиновых  своих  пиджаках  напоминали
Марине  сказочных  гномиков.  Особенно  тот,  с  краю.  В  руках  у
него  хрустальная  палочка-флейта.  Он  так  смешно  раздувал  пух¬
лые  щеки  и  так  старался!  Досадно  только,  что  Марина  его  не
слышала  —  все  заглушала  электрогитара...
 Неожиданно  малиновый  флейтист  пропал,  его  заслонила  фигу¬
ра  официанта.  Он  шагнул  к  столику.  Ловким  движением  офи¬
циант  опустил  на  край  стола  поднос,  перемахнул  салфетку  че¬
рез  плечо  и  принялся  расставлять  приборы.
 Марина  придвинула  к  себе  маленькую  кофейную  чашечку.
 — 	Это  они  прислали?  —  кивнула  она  в  сторону  малиновых
гномиков.
 — 	Кто?  —  не  понял  официант.  —  Заказ  доставил.
 191

— 	Знаете,  а  вы  вообще-то  парень  неплохой.  И  пятно  почисти¬
ли?  Или  в  темноте  не  видно?
 — 	Почистил,  —  согласился  официант.  Будет  он  спорить.  Нуж¬
но  очень.  Какая-то  странная  клиентка.  Чокнутая,  что  ли?
 — 	Послушайте,  в  какую  вы  там  играли  игру?  У  буфета?
 — 	А...  в  «номерки».
 — 	Интересно?
 — 	Кому  как,  —  уклончиво  ответил  официант.  —  Когда  вы¬
игрываешь,  интересно.  —  И  он  отошел,  выпуская  стайку  зер¬
кальных  зайчиков.  Хищных  и  нетерпеливых.  Они  били  по  гла¬
зам.  Глеб  отодвинулся.  Но  зайчики  его  и  там  нащупали  и  би¬
ли,  били.  Точно  трассирующие  пули.  По  рукам,  по  груди.  Спол¬
зали  с  потолка,  стекали  со  стены.  Прыгали  с  пола...
 — 	Эти  огоньки,  —  пробормотал  Глеб,  —  сигналы  милицейской
машины...
 — 	Налей  мне  вина!
 — 	Уйдем  отсюда!  —  Глеб  наклонился  и  опустил  лицо  в  вытя¬
нутые  ладони.  Темные  волосы  сливались  с  воротником  пиджа¬
ка.  Марина  чувствовала  запах  их,  такой  знакомый,  сухой.
 Она,  обхватила  его  голову  руками.
 — 	Успокойся,  успокойся...
 Она  целовала  его  волосы,  висок,  лоб,  пальцы.
 — 	Успокойся,  успокойся...
 Глеб  поднял  лицо.  Казалось,  зайчики  только  и  ждали  этого
мгновения.  Скользнули  вниз  белыми  сухими  слезами.  Растеклись
по  столу,  ударили  в  портфель...
 Глеб  поднялся  и,  пригибаясь,  торопливо  пошел  к  выходу.
 И  зайчики  целились  ему  в  затылок  холодными  точными  вы¬
стрелами.  И  в  спину.  Все  подгоняя  и  подгоняя.  У  двери  он  не
выдержал  и  побежал...
 Марина  подхватила  сумку,  подобрала  с  пола  его  портфель
и  бросилась  следом.  У  эстрады  она  придержала  шаг.  Маленький
флейтист  прикрыл  в  экстазе  глаза.  Оказывается,  он  был  в  за¬
мызганных  туфлях  и  без  одной  пуговицы  на  мятом  малиновом
пиджаке.  Прыщи  густо  засеяли  его  пухлые  щеки.
 А  у  задней  стойки  буфета  все  резались  в  «номерки».
 Марина  сунула  в  руки  белобрысому  официанту  три  рубля-
 Глеба  нигде  не  было  видно.
 Марина  сбежала  с  лестницы  и  свернула  к  двери,  ведущей  на  ра¬
бочий  двор.  Единственная  лампочка  тускнела  в  глубине  двора
над  свалкой  пустых  ящиков.
 — 	Глеб!  —  негромко  крикнула  Марина.  Переждала  немно¬
го:  —  Я  знаю,  ты  здесь,  Глеб,  —  она  решительно  вошла  во
двор,  зацепилась  ногой  за  проволоку.  —  У  черт!  Послушай,  не
дури.  Я  тут  шею  сломаю.
 — 	Ну  что  ты  там?  —  Глеб  вышел  из  темноты.
 — 	Убежал!  А  портфель  оставил.  Ты  в  нем  кирпичи  таскаешь?
 192

Пальцы  онемели.  Возьми  его  наконец!  Шкаф,  а  не  портфель.
Они  вышли  на  улицу.
 Сырой  воздух  охватил  лицо  и  руки  влажным  компрессом.
 — 	С  таким  портфелем  не  то  что  в  Ленинград,  на  международ¬
ные  конгрессы  можно  ехать.
 — 	Что  я  и  сделаю,  —  ответил  Глеб.  —  Со  временем.  Если
ничего  не  изменится.
 Марина  взяла  его  под  руку.
 — 	Что  изменится,  что?  Если  бы  что  изменилось,  то  давно  бы
уже  изменилось.  Давно!  —  И,  отделяя  предыдущую  фразу  не¬
уловимой  паузой,  произнесла:  —  Ты  ведь  хотел  мне  предложе¬
ние  сделать,  так?
 Глеб  усмехнулся,  но  промолчал,  прижимая  к  себе  руку  Ма¬
рины.
 — 	Так,  —  ответила  Марина  сама  себе.  —  Я  знаю  —  так.
Я  люблю  тебя.  Очень  люблю.  И  ты  меня  любишь.  Так?
 — 	Да.
 — 	Любишь.  Я  знаю,  —  Марина  остановилась,  откинула  назад
голову  и  посмотрела  на  Глеба  долгим  печальным  взглядом.  —
И  никого  у  меня  в  жизни  нет  ближе  тебя,  —  проговорила  она.  —
Отец?  Это  совсем  иначе.  И  вообще  мы  с  ним  не  очень  ладим...
Я  знаю,  я  уверена  —  ты  сейчас  хотел  сделать  мне  предложение
не  из-за  того,  что...  должен  родиться.  Потому,  что  ты  любишь
меня...  Так  вот,  Глеб,  подожди  немного,  милый.  Ладно?  Я  не  хо¬
чу  тебя  связывать  сейчас  ничем.  Подожди  немного...  Ты  меня
слышишь?  Мне  почему-то  кажется,  что  ты  меня  не  слушаешь.
 — 	Марина...  Я  вот  о  чем  думаю.  Я  не  боюсь  суда,  тюрьмы.
Честно!  Не  боюсь...  В  кафе  этом  как-то  помимо  воли  моей  про¬
рвалось,  а  так  —  не  боюсь.  Стыжусь,  да!  Но  не  боюсь...  Глав¬
ное,  Марина,  —  совесть,  клянусь  тебе.  Это  как  боль.  Ноющая.
Постоянная.  Не  отпускает  ни  днем  ни  ночью.  Чем  бы  ни  зани¬
мался.  Нет,  не  в  суде  дело.  Это  вам  так  кажется,  что  дело  в  су¬
де,  в  наказании.  И  в  тюрьме  можно  делом  заняться  —  думать,
например...  А  вот  что  с  совестью?  Она  ведь  не  только  срок  от¬
сидит  со  мной,  но  и  выйдет  оттуда...  Когда-то  существовали
папские  индульгенции.  Папа  не  дурак  был,  понимал,  что  почем...
 — 	Кстати,  —  перебила  Марина.  —  Никита-то  наш  и  предло¬
жил  тебе  ту  самую  индульгенцию...  Какую  пользу  может  при¬
нести  обществу  в  целом  тот  или  иной  человек.  Разве  это  не  ин¬
дульгенция?
 Глеб  усмехнулся  и  закинул  портфель  за  спину.
 *  *  *
 Из  показаний  свидетелей  по  делу  №  30/74.
 Свидетельница  М.  Кутайсова:
 «...Возможно,  мое  поведение  можно  истолковать  как  эгоизм.
Так  это  и  было.  Да.  Я  боялась  его  потерять.  Я  люблю  его.  И  хо¬
тела  видеть  рядом  с  собой.  Не  просто  видеть,  а  видеть  спокой¬
ным,  улыбающимся,  понимаете?  И  я  решила.  Вероятно,  это
 13 	Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6
 193

был  не  очень  обдуманный  поступок,  под  влиянием  минуты.
Но  я  пошла  на  это  —  я  сообщила  ему  о  дне  похорон.  Почему?
Я  решила  —  если  он  не  явится,  то  со  временем  забудет  все  это,
перешагнет.  Иначе  —  душу  его  успокоит  лишь  наказание.  Так  я
решила  для  себя.  И  для  него...»
 Этот  двор  после  смерти  матери  Марина  запомнила  на  всю
жизнь.  Тогда  была  весна,  и  черные  стволы  дубков  прятались  в
широких  неподвижных  листьях.  А  дорожка,  что  вела  от  глав¬
ной  проходной  до  прозекторской,  была  засыпана  мелким  гра¬
вием.  Теперь  же,  в  последний  осенний  месяц,  зеленовато-золотис¬
тые  листья  пооблетели,  прикрыв  собой  гравий,  и  черные  ство¬
лы  выглядели  обгорелыми.
 К  прозекторской  вела  еще  и  тропинка  от  дыры,  проделанной
в  заборе.  Ею  обычно  пользовались  те,  кто  хотел  проникнуть  на
территорию  больницы  без  пропуска.  Дыру  регулярно  заделывали,
но  с  той  же  регулярностью  она  появлялась  вновь...
 Марине  повезло.  Сегодня  дыра  зияла  во  всем  своем  гостепри¬
имстве.  Миновав  амбулаторию,  Марина  вышла  к  прозекторской
с  внутренней  стороны.  Двое  молодых  людей  в  накинутых  по¬
верх  полушубков  халатах  стояли,  прислонясь  к  перилам,  и  вместе
читали  толстую  книгу.  «Студенты»,  —  подумала  Марина  и,  обо¬
гнув  левое  крыло  одноэтажного  строения,  сбавила  шаг.  Теперь
надо  действовать  осмотрительней.  Где-то  здесь  должна  быть  щи¬
товая  деревянная  будка,  а  рядом  с  ней  беседка,  поросшая  вью¬
нами.
 Марина  остановилась  на  углу  и  выглянула.  У  дверей  прозек¬
торской  никого  не  было,  можно  незаметно  проникнуть  в  беседку.
Но  в  последний  момент  она  передумала  —  что,  если  у  Глеба
возникнет  мысль  укрыться  в  беседке?  Нет,  встретиться  с  ним
здесь  она  не  должна.  Ни  в  коем  случае!
 Марина  зашла  за  беседку  и  присела  на  какой-то  ящик  за  гус¬
той  изгородью  вьюнов.  Она  не  совсем  четко  представляла  смысл
своих  поступков...  А  что,  если  Глеб  вообще  не  явится  сюда?..
И  чего  ей  хочется  больше  —  чтобы  он  пришел  сюда  или  не  при¬
шел?  Временами  она  жалела  о  том,  что  затеяла  все  это...
 Похороны  назначены  на  пять  часов.  Сейчас  без  четверти.
Все  же  странно,  почему  никого  нет?  Или  все  уже  кончилось?
Нет,  нет,  она  прекрасно  помнила,  что  в  пять.  Да  и  Глебу  она
сказала,  что  в  пять.  Впрочем,  у  этой  бабы  Лизы  никого  и  не  бы¬
ло,  только  что  соседи  по  квартире.
 Низко  гудел  в  щитовой  трансформатор,  придавая  одноэтажно¬
му  желтому  дому  особенно  зловещий  вид  и  особую  серьезность
всему,  что  происходило  за  стеклами,  наглухо  окрашенными  бе¬
лой  краской.  А  там,  собственно,  ничего  и  не  происходило.  Это
было  самое  спокойное  место  в  городе  и  на  земле.  Одно  из  самых
спокойных...
 Из  глубины  двора,  пятясь,  к  прозекторской  причаливал  серый
автобус  с  черно-красной  полосой  вдоль  кузова.  Остановился.
194

Из  кабины  вылез  шофер.  Ткнул  носком  ботинка  покрышку  пра¬
вого  колеса,  сплюнул,  выругался.
 На  крыльцо  вышли  три  человека.  Женщину,  мать  Витьки,
Марина  сразу  узнала.  Мужчина  с  узким  болезненным  лицом,
чем-то  похожий  на  Витьку,  с  портфелем,  видимо,  его  отец.  Тре¬
тий  был  пожилой,  в  темном  служебном  халате  и  в  кепке,  лихо
сдвинутой  на  ухо.
 — 	Что,  Башлыков,  опять  тебя  пригнали?  —  произнес  он  на¬
встречу  шоферу.
 — 	К  отпуску  часы  прихватываю,  —  ответил  водитель.  —
Еще  транспорт  заказывали  или  как?  —  Он  достал  из  кармана
наряд  и  протянул  пожилому  на  подпись.
 — 	Хватит  и  твоей  кареты.  Почти  вся  процессия  тут.  —
Мужчина  кивнул  на  Витькиных  родителей  и,  приложив  листок
к  желтой  стене,  длинно  и  заковыристо  подписался.
 Шофер  откинул  заднюю  дверцу,  поправил  коврик.
 — 	Интересно,  так  и  будем  стоять?  Чего  ждать-то?
 — 	А  ты  не  понукай!  —  неожиданно  разозлился  мужчина  в
рабочем  халате.  —  Ишь  быстрый.  Носильщиков  ждем.  Смы¬
лись  куда-то.
 — 	Набрали  студентов!  —  Шофер  достал  оранжевый  платок  и
громко  высморкался.  —  Тяжело  будет?  —  кивнул  он  в  сторону
прозекторской.
 — 	Да  ну!  Еще  б  одного  мужика.  И  сами  б  справились.
 — 	Конечно,  конечно.  Я  помогу!  —  встрепенулся  отец  Витьки
и  протянул  жене  портфель.
 — 	Все  равно,  троих  мало,  —  засомневался  шофер.  —  Так-то
божий  одуванчик,  а  в  покойниках  вроде  тяжесть  появляется.
 Шофер  огляделся.
 — 	Послушайте!  Помогите,  а?  Гроб  внести  в  фургон,  —  попро¬
сил  он  кого-то  стоявшего  за  автобусом.
 К  кому  обратился  шофер,  Марина  не  видела,  но  она  уже  зна¬
ла,  кто  там  должен  быть...
 — 	Товарищ,  я  к  вам  обращаюсь,  —  повторил  шофер  и,  оче¬
видно,  получив  утвердительный  кивок,  произнес:  —  Вот  спа¬
сибо!
 Марина  увидела  Глеба.  На  нем  был  зеленый  плащ.  Шляпа.
Марина  не  помнила,  чтобы  Глеб  когда-нибудь  носил  шляпу.
Поднимаясь  вслед  за  шофером,  Глеб  повернулся  спиной  к  бе¬
седке.
 «Какая  у  него  печальная  спина,  —  вдруг  подумала  Мари¬
на.  —  Печальная  и  беспомощная.  Ну  зачем  он  сюда  пришел,
зачем?  А  все  я!  Это  я  ему  сказала  об  этом...»
 В  дверях  Глеб  задержался.  Рука  его  поползла  по  гладкому
матовому  стеклу.  Казалось,  он  сейчас  нащупает  какое-нибудь
препятствие  и  повернет  обратно,  уйдет.  Ни  на  чем  не  задержав¬
шись,  рука  его  опустилась,  вытянулась  вдоль  плаща.  Глеб  шаг¬
нул  через  порог.
 Марина  напряженно  вглядывалась  в  дверной  проем.  Постепен¬
но  внимание  ее  ослабло.  Она  поймала  себя  на  странных  мыс¬
13*
 195

лях  —  действительно,  нелепо,  диетическая  столовая  находилась
против  главного  входа  в  городской  крематорий.  Когда  хоронили
маму,  то  по  непонятной  причине  пришлось  довольно  долго  ждать
своей  очереди  на  кремацию  в  просторном  и  печальном  зале,  от¬
деланном  вишневым  мрамором.  В  ожидании  растворилось  горест¬
ное  чувство  утраты  и  появилось  тупое  равнодушие.  Так  бывает,
когда  большое  горе,  от  него  безумно  физически  устаешь.  Она  по*
кинула  зал  и  прошлась  по  колумбарию,  разглядывая  вделанные
в  стену  фотографии  и  надписи...  Неожиданно  сквозь  решетку  во¬
рот  через  дорогу  увидела  объявление  «Диетическая  столовая  №  2>>.
И  тут  она  почувствовала  дикий  голод,  до  головокружения.
Все  последние  дни  и  ночи,  сумбурные,  тяжелые,  проходили  в
суете.  И  вот  наступила  разрядка...  Марина  зашла  в  столовую,
набрала  полный  поднос  еды.  А  когда  села  за  столик,  то  с  тру¬
дом  съела  овощное  рагу,  и  то  чуть-чуть.  Страх  от  мысли,  что
вдруг  подошла  очередь  на  кремацию?  Нет,  она  помнила  —
распорядитель  предупреждал,  что  есть  еще  час  времени.  Просто
наступила  реакция  равнодушия...  Так,  вероятно,  и  сейчас.  Ту¬
пое  равнодушие...
 Дверь  прозекторской  распахнулась.  Бодрой  трусцой  выбежал
шофер,  придерживая  под  мышкой  свежеструганую  крышку  гро¬
ба.  Прислонив  ее  к  автобусу  широкой  частью  вниз,  он  на  мгно¬
вение  замешкался  и  перевернул  крышку  наоборот,  широкой  час¬
тью  вверх  —  чтобы  соблюсти  правила  церемонии.  Убедившись,
что  крышка  не  повалится,  он  так  же  бодро  возвратился  в  про¬
зекторскую  и  вскоре  появился  вновь,  теперь  уже  медленно,  спи¬
ной,  придерживая  ручку  в  изголовье  гроба.
 Но  Марина  его  уже  не  видела.  Она  не  видела  и  самого  гро¬
ба.  Ничего.  Кроме  фигуры  Глеба.  В  надвинутой  на  лоб  шляпе  и
в  плаще  с  поднятым  мятым  воротником.  Левая  рука  его  была
вытянута  и  напряжена,  правая  сунута  глубоко  в  карман.  Острые
и  резкие  полосы  шли  от  носа  к  уголкам  губ.  Раньше  Марина  их
никогда  не  замечала,  а  сейчас,  на  расстоянии,  они  так  броса¬
лись  в  глаза  своей  геометрической  четкостью...
 Марина  смотрела  в  лицо  Глеба,  и  с  каждой  секундой  лицо  это
теряло  знакомые  черты.  Все  больше  и  больше.  Как  становится
отчужденным  даже  собственное  имя  при  многократном  повто¬
рении  его  вслух.
 Еще  Марина  подумала,  почему  она  не  видит  глаз  этого  чело¬
века  в  мятом  плаще?  Она  никак  не  могла  сообразить,  что  он
прикрыл  глаза  и  веки  их  слились  с  белым  морозцем  щек  в  одно
плоское  пятно...
 Вдруг  резкий  крик  согнал  с  Марины  оцепенение.  Она  не  сразу
сообразила,  что  произошло.  Только  видела,  как  шофер  быстро
подсунул  руку  под  угол  гроба.
 —  Ты  что?  Ведь  опрокинешь,  дистрофик  несчастный!  —  орал
он  на  Глеба.
 Но  тот,  видимо,  ничего  не  слышал.  Он  торопливо  отходил  от
гроба.  Все  дальше,  дальше...  Вот  его  загородили  фигуры  откуда-
то.  взявшихся  старух.
 196

Марина  вдруг  осознала,  что  больше  не  прячется  за  беседкой,
а  стоит  рядом  с  гробом,  подставив  руки  под  его  прохладное  дни¬
ще.  Как  она  очутилась  здесь,  она  не  помнила...
 Она  думала  о  том,  что  Глеб  никогда  не  простит  себе  гибель
бабы  Лизы,  что  история  на  Менделеевской  улице  роковым
шлагбаумом  разделила  его  жизнь  на  две  части  и  через  этот
шлагбаум  ему  ни  при  каких  обстоятельствах  не  перешагнуть.
Он  не  найдет  в  себе  сил  подчинить  чувства.  И  это  уже  на  всю
жизнь...
 Сам  он  ни  на  что  уже  не  решится.  И  ей,  Марине,  жене  его,
надо  искать  вместе  с  ним  достойный  выход  из  этой  страшной
ситуации.
 ❖  *  *
 Из  допроса  Г.  Казарцева,  обвиняемого  по  ст.  211,  часть  2,
УК  РСФСР  и  ст.  127,  часть  2,  УК  РСФСР.
 «...После  больницы  я  долго  ходил  по  улицам.  Очутился  у  ка¬
кого-то  отделения  милиции.  Зашел.  Дежурный  спросил  меня,  в
чем  дело.  Я  что-то  ответил.  Да,  кажется,  сказал:  заблудился.
Дежурный,  вероятно,  решил,  что  у  меня  не  в  порядке  с  голо¬
вой.  Сказал  —  ищи  как  следует,  найдешь.  Я  вышел.  Очутившись
за  углом,  я  побежал...»
 Дождь  полил  неожиданно.  Сильные  заряды  лупили  в  стекло
трамвая  и,  точно  удивляясь  неожиданному  препятствию,  на  мгно¬
вение  замирали  и  стекали  вниз  кривым  узором.
 Глеб  подумал,  что,  кажется,  он  не  взял  билет.
 Трамвай  прогромыхал  на  стыках  и  остановился.  В  вагон  за¬
спешили  пассажиры,  подгоняемые  дождем.  Несколько  человек
одновременно.  Никто  из  них  не  мог  продраться  сквозь  эту  проб¬
ку.  Наконец  кому-то  удалось.  Следом,  подпихивая  друг  друга,
поднялись  и  остальные.  Дверь  захлопнулась,  поехали  дальше.
 На  ограде  городского  сада  сидели  чайки.  Как  голуби.  Инте¬
ресно,  какой  у  них  размах  крыльев,  подумал  Глеб,  до  метра  до¬
тянут?  Потом  взгляд  его  уперся  в  афиши  цирка  шапито.  Мед¬
ведь  в  балетной  пачке  с  изумлением  смотрел  на  усатого  укро¬
тителя  в  цилиндре.  Купол  цирка  сопкой  выглядывал  из-за  афиш.
По  грязной  парусине  прыгали  дождевые  капли.  А  дальше,  в  сгу¬
щающейся  к  вечеру  серости,  неоном  сияло  слово  «астроном».
Что  еще  там  за  астроном,  вяло  подумал  Глеб.  Наверно,  «гастро¬
ном».  Просто  молчит  первая  буква.  Забавно.  Одна  лишь  буква  —
и  два  таких  разных  понятия.  Одна  неосторожность  —  и  вся
жизнь  летит  к  чертям.  А  взгляд  его  все  полз  вдоль  улицы  со
скоростью  трамвая,  продираясь  сквозь  дрожащее  мокрое  стекло...
 Глеб  отвел  взгляд  от  стекла,  прошелся  по  рядам  сидящих  в
вагоне  пассажиров.  И  тотчас,  точно  ткнувшись  в  оголенный
электрический  провод,  взгляд  его  вернулся  назад,  подчиняясь
неожиданно  возникшей  мысли  —  в  вагоне  преимущественно  си¬
197

дели  старики  и  старухи.  Стояли  и  в  проходе  —  не  хватало  мест.
Он  скосил  глаза,  рядом  с  ним  сидела  старушка  с  накинутым  на
голову  платком.
 «Куда  же  их  всех  несет?»  —  кажется,  он  подумал  вслух.
 Старушка  настороженно  оглядела  Глеба  быстрым  взглядом
блеклых  глаз  и  опасливо  отодвинулась.
 — 	Куда  ж  вы  едете?  Куда?  Такая  погода.  Трамваи  перепол¬
нены.  Откуда  вас  несет?  Из  церкви,  что  ли?  —  Глеб  вслушивал¬
ся  в  свои  слова,  точно  их  произносил  кто-то  со  стороны.
 На  него  уже  поглядывали.
 — 	Кто  из  церкви,  а  кто  с  похмелья,  —  все  громче  и  громче
выговаривала  соседка,  стараясь  привлечь  внимание  пассажи¬
ров.  —  Шляпу  надел,  а  водкой  разит.  Старики  стоят,  а  он  рас¬
селся,  алкаш  несчастный!
 Теперь  весь  вагон  смотрел  на  бледного  молодого  человека,  что
сидел,  отвернувшись  лицом  к  окну.  Еще  две-три  фразы  попыта¬
лись  было  растолкать  густой  воздух  переполненного  вагона.
Но  настойчивый  стук  колес  разогнал  их,  разбил  на  отдельные
ленивые  слова  и  загасил  властным  металлическим  ритмом...
 Давно  Глеб  не  был  в  этом  районе  города.  Впрочем,  нет.  В  на¬
чале  лета  он  случайно  встретил  Никиту  в  яхт-клубе  и  отвез  до¬
мой  на  мотоцикле.  Тогда  Глеб  и  узнал,  что  Никита  собирается
расходиться  с  женой...
 Глеб  поморщился,  он  вспомнил  какие-то  свои  глупые  вопро¬
сы,  с  которыми  он  пристал  на  дне  рождения  Марины  к  своему
приятелю.  Ну  и  занесло  его  тогда!
 Летний  павильон  «Соки  —  воды»  был  заколочен.  А  подъезд
дома,  в  котором  проживал  Никита,  расположен  напротив  па¬
вильона.  Четвертый  этаж.  На  табличке  две  одинаковые  фамилии:
Бородин  А.  К.  и  Бородин  Н.  А.  Ясно.  Два  звонка.
 Дверь  открыла  женщина  с  мягким  добрым  лицом.
 — 	Простите,  —  смутился  Глеб,  —  а  Никиты  нет?
 — 	Дома.  Но  этому  лентяю  почему-то  кажется,  что  мне  при¬
ятно  встречать  его  гостей.
 Женщина  улыбнулась  и  указала  на  дверь,  едва  заметную  за
огромным  шкафом,  из  которого  выпирали  пачки  пожелтевших
газет.
 Никита  вручную  перематывал  магнитофонную  ленту.
 — 	Извини,  не  мог  открыть.
 Он  сидел  в  глубоком  старом  кресле,  закинув  ногу  на  ногу.
Лента  упругими  кругами  скатывалась  с  бобины,  насаженной  на
массивный  чернильный  прибор.
 — 	Садись  куда  хочешь...  Каким  тебя  ветром  занесло?
 — 	Решил  проведать  старого  друга.  Чем  ты  занимаешься?
 — 	Где-то  был  записан  поп-менуэт  номер  восемь  Дика  Джон¬
са.  Я  обещал  тут  одному.  А  лента  раскаталась.  Надо  вручную...
Кофе  будешь?
 — 	Угости.
 — 	Сам,  сам.  Все  на  подоконнике.  Вода  в  графине.  Там  же
кипятильник.
 198

Глеб  подошел  к  подоконнику.
 — 	Кажется,  первозданный  хаос  начинался  именно  отсюда.
 — 	Нет.  Здесь  он  закончился...  Ищи  по  запаху.  Помнишь,  как
пахнет  кофе?  Вот  и  ищи.
 Глеб  раздвинул  какие-то  коробки  и  обнаружил  красную  бан¬
ку  с  кофе.  Тут  же  валялся  и  кипятильник...  Он  налил  воду  в
кружку  и  опустил  кипятильник.
 — 	Знаешь,  меня  посылают  в  Ленинград,  на  конференцию.
 — 	Молодец.  Возьми  с  полки  пирожок.  Все  идет  как  надо...
А  мне  Скрипкин  все  приказ  не  подписывает.  Обещал  десятку
накинуть  с  первого,  а  все  тянет...  Слушай,  привези  мне  откры¬
ток  с  видом  Ленинграда,  я  Скрипкина  подмажу.  Он  ярый  со¬
биратель.
 Никита  подготовил  магнитофон  и  нажал  кнопку.  Бобина  плав¬
но  закружилась.  Комната  наполнилась  хрипом,  скрежетом,  за¬
тем  хрипы  оборвались  и  раздались  синкопы  трубы.  Никита  смяг¬
чил  тембр.
 — 	Приятная  штука?  Поп-менуэт.
 Он  подошел  к  окну.  Вода  уже  закипала.  Никита  достал  с  пол¬
ки  две  чашки.  Блюдце  было  ,одно.  Вот  рюмок  у  него  было  мно¬
го.  Извлек  початую  бутылку  коньяка,  мармелад,  сушки,  сдви¬
нул  бумаги  на  письменном  столе...
 — 	Так  откуда  тебя  ко  мне  занесло?
 — 	Из  морга,  —  быстро  ответил  Глеб.
 Никита  выгреб  из-под  бумаг  пачку  сигарет.
 — 	Ну,  брат,  с  тобой  не  соскучишься.  Впереди  —  конферен¬
ция,  позади  —  морг.  Расторопный  ты  человек.
 — 	В  самом  деле,  Кит.
 Внезапно  Глеб  подумал,  что  действительно  все  прозвучало  до
странного  легко  и  забавно.  Даже  смешно.  Он  слабо  улыбнулся
и  подвинул  рюмку  к  Никите.
 Светло-коричневый,  почти  янтарный  коньяк  заполнил  рюмку.
 — 	Что  же  ты  там  забыл,  в  морге?
 — 	Я  видел  ту  женщину.
 — 	Вот  как?  Смело.  Это  что,  цинизм?  Или  проверка  нервов?
 Теперь  Никита  наливал  себе.  Аккуратно  и  точно.  Ровно  до
золотистого  колечка.
 — 	Марина  узнала,  что  ту  женщину  отправили  в  больницу.
И  сказала  мне.
 — 	Для  чего?
 — 	Для  чего?  —  переспросил  Глеб.  И  замялся.  В  самом  деле,
для  чего  Марина  сказала  ему  о  похоронах?  Он  как-то  не  думал
об  этом...  —  Ну,  сказала...  Проговорилась,  —  переждав,  прого¬
ворил  Глеб.
 — 	Вот  как?  Проговорилась.  Ну-ну...  Пей!  Давай  опрокинем  за
благополучную  твою  поездку.  Завидую  тебе,  сил  нет!  Почему  те¬
бе  так  везет,  а?  Женщины  тебя  любят.  На  работе  все  в  порядке.
Красавец.  Рост.  Вес.  Масть.  Все,  что  надо.  А  я,  понимаешь...
Толст.  Невезуч.  Полгода  со  Скрипкиным  воюю.
 Глеб  не  мог  понять,  иронизирует  Никита  или  говорит  всерьез.
199

Он  быстрым  взглядом  коснулся  круглого  лица  приятеля  и  вновь
уставился  в  рюмку.
 — 	Итак,  за  твою  поездку  и  возвращение!  —  Никита  выпил
и  закусил  мармеладом.  —  Тебе  вредно  таскаться  по  моргам.
Ты  сейчас  выглядишь  не  лучшим  образом.
 Глеб  молчал,  разглядывая  янтарную  поверхность  коньяка.
 — 	Тебе  было  там  очень  скверно?
 Глеб  отпил  глоток,  поставил  рюмку  на  стол:
 — 	Я,  кажется,  все-таки  пойду...  туда,  Кит.  И  все  расскажу.
 Никита  приподнял  газету,  извлек  из-под  нее  надорванную
пачку  сахара,  выудил  два  квадратика  и  бросил  их  в  чашку  с
кофе.
 — 	Моя  бабушка  говорила:  дураками  не  рождаются,  дурака¬
ми  умирают...  Что  ж,  придется  нам  с  тобой  выпить  за  твое  воз¬
вращение  из  мест  весьма  отдаленных.  После  многолетнего  от¬
сутствия!  —  Никита  поднял  свою  пустую  рюмку.  —  Прозит!
 Соло  трубы  окончилось.  Теперь  за  работу  принялся  саксофон.
Те  же  пронзительные  синкопы,  разделенные  долгими  паузами.
 Никита  встал,  подошел  к  магнитофону.
 — 	Такой  менуэт  испоганили,  мерзавцы,  —  он  нажал  кнопку.
Саксофон  споткнулся  на  высокой  ноте.  Бобины  прекратили  свое
кружение.
 Никита  вернулся  к  столу,  вытащил  из  ящика  тоненькую  кни¬
жицу  с  тремя  яркими  полосами  поперек  обложки:  зеленой,  жел¬
той  и  красной.
 — 	Тебе  знаком  этот  труд?  Чрезвычайно  мудрая  книга.  Так  вот,
параграф  номер  пятнадцать.  —  Никита  нашел  нужную  страни¬
цу,  сел  и  вытянул  ноги.  —  «При  дорожно-транспортном  проис¬
шествии  водители,  причастные  к  нему,  обязаны:  а)  Без  промед¬
ления  остановиться  и  не  трогать  с  места  транспортное  сред¬
ство,  а  также  другие  предметы,  имеющие  отношение  к  проис¬
шествию.  б)  В  случае  необходимости  вызвать  скорую  медицин¬
скую  помощь,  а  если  это  невозможно,  отправить  пострадавших
на  попутном  или  на  своем  транспортном  средстве  в  ближайшее
медицинское  учреждение  и  сообщить  там  свою  фамилию,  номер¬
ной  знак  транспортного  средства...»  И  так  далее...  «в)  Сообщить
о  случившемся  в  милицию...»
 Глеб  смотрел  на  отвисший  старый  шлепанец  Никиты,  на  дыр¬
ку  в  носке,  сквозь  которую  темнела  пятка.  Он  устал  за  эти  дни
и  хотел  спать.
 Никита  захлопнул  книжицу,  метнул  ее  на  диван.
 — 	Ни  одного  из  четырех  пунктов,  предусмотренных  правила¬
ми  дорожного  движения,  ты  не  выполнил.  Более  того!  Ты  по¬
ступил  наоборот...
 — 	Знаешь,  мне  очень  хочется  спать.
 — 	Это  тебе  и  надо  было  сделать,  чем  мотаться  по  моргам.
Ну  какого  дьявола  тебя  туда  понесло?  Самоанализ?  Глупо!  То¬
бой  сейчас  больше  владеют  эмоции,  чем  логика...
 — 	Обыкновенный  страх,  —  прервал  Глеб.  —  Это  верней.
 — 	Да.  Ты  прав.  Но  подожди,  не  спеши.  Страх  исчезнет  с  уве¬
200

ренностью,  что  все  кончилось,  все  шито-крыто...  Ты  зачем  ко
мне  пришел?  Чтобы  я  лишний  раз  тебя  в  этом  убедил?  Тебе
ужасно  хочется,  чтобы  тебя  уговаривали!  Вот  я  и  поступаю  так.
Но  не  потому,  что  я  тебя  очень  люблю...  Учти,  по  твоей  милости
я,  Алена  и  Марина  стали  твоими  соучастниками.  Так  уж  будь
теперь  добр,  не  подкладывай  нам  свинью.  Молчишь,  так  молчи
до  конца.
 — 	Я  как-то  не  подумал  об  этом,  —  растерялся  Глеб  и  вытер
ладонью  лоб.
 — 	А  учесть  и  эту  ситуацию  не  мешает.  Кстати,  это  гаран¬
тия,  что  и  мы  будем  хранить  тайну.  Пусть  это  поддержит  твой
слабый  дух.  Аминь!
 Никита  размешивал  кофе,  наблюдая,  как  поверхность  мор¬
щат  белесые  жгутики  отвара.
 Глеб  подобрал  рюмку  и  грел  ее  в  тесно  сжатых  ладонях.
 В  коридоре  послышался  скрип  паркета.  Дверь  комнаты  при¬
открылась,  показалась  женщина  с  мягким  милым  лицом.
 — 	Молодые  люди,  пирога  с  брусникой  не  желаете?
 — 	Мама,  ты,  как  всегда,  молодец!  —  Никита  вскочил  на¬
встречу  матери  и  перехватил  тарелку.  —  Кстати,  мама,  вгля¬
дись  в  этого  субъекта.  Тебе  ни  о  чем  не  напоминают  эти  чис¬
тые  глаза  и  высокий  лоб  Сократа?
 Женщина  добросовестно  оглядела  Глеба  и  с  сомнением  пока¬
чала  головой.
 — 	Это  Глеб  Казарцев.  Я  с  ним  вместе  ходил  в  детский  сад,
в  старшую  группу.
 — 	Что  ты  говоришь!  —  улыбнулась  женщина.  —  Он  действи¬
тельно  изменился.
 — 	Да,  ничто  так  не  старит,  как  время!  —  подхватил  Никита
шутливым  тоном.
 — 	Чем  вы  занимаетесь,  Глеб?  —  спросила  женщина.
 — 	Он  будущий  великий  ученый,  мама,  —  продолжал  Ники¬
та  с  серьезным  выражением  лица.  —  Он  тот,  кто  за  столом  у
нас  не  лишний.  К  тому  же  он  рожден,  чтобы  сказку  сделать
былью.
 Глеб  стоял  и  натянуто  улыбался.
 — 	Ешьте,  ешьте.  Кажется,  пирог  удался.  —  Женщина  огляде¬
ла  захламленную  комнату,  вздохнула  и  вышла.
 Глеб  переломил  пирог  и  подставил  ладонь  под  стекающую
густой  патокой  темно-бурую  бруснику.  Пирог  был  и  вправду
нежный  и  вкусный.
 — 	Что  это  ты  меня  идиотом  выставляешь?  —  произнес  Глеб
с  набитым  ртом.
 — 	Извини.  Я  устал  от  напряженных  переговоров.  И  кроме
того,  зол  на  тебя  за  историю,  в  которую  меня  втравили.  Так  не¬
ужели  я  не  могу  хоть  немного  отыграться?  Причем  весьма  без¬
обидно.  Привыкший  к  аплодисментам  не  терпит  топота  копыт?
 — 	Кто  это  сказал?
 — 	Я  сейчас  придумал.
 — 	Сам?  Афористичный  ум  у  тебя,  добрый  друг  мой,  Кит!
 201

Глеб  выудил  из  кармана  платок,  чтобы  не  капнуть  вареньем
на  брюки.
 — 	Ты  прав,  Глеб,  я  добрый  друг.  Меня  с  детства  приучали  к
доброте.  Да  и  не  только  меня,  но  и  тебя...  С  раннего  детства  нам
вдалбливали  понятие  добра.  Правдивости.  Добрый  братец  Ива¬
нушка.  Зайчата.  Беззубые,  добрые  медведи.  Львы-вегетарианцы.
«Не  рвите,  детки,  травку...»  Мы  выросли!  И  жизнь  внесла  свои
коррективы.  В  тебе  сейчас  борются  два  начала.  Одно  —  твое  вос¬
питание,  второе  —  инстинкт  самосохранения,  инстинкт  силь¬
ного  человека,  которому  такое  воспитание  —  обуза,  тяжелые
вериги.  Идея  добра  привлекательна,  не  спорю,  но  она  вредна,
она  ведет  к  торжеству  посредственностей,  что  прячутся  за  об¬
щую,  «добрую»  спину...  К  тому  же  идея  добра  противоречива.
В  основе  любой  религии  лежит  добро,  но  как  эти  религии  насаж¬
дались?  Злом!  Игнаша  Лайола,  говорят,  был  добрейший  человек,
а  основал  орден  иезуитов...
 Никита  взял  остывшую  чашку  кофе  и  осушил  ее  большими
глотками,  как  пьют  воду.
 Глеб  положил  остаток  пирога  на  тарелку  и  взглянул  на  часы.
Половина  восьмого.  Отсюда  до  дома  полчаса  езды.  Но  уходить
ему  не  хотелось.  То,  что  говорил  Никита,  его  успокаивало,  точ¬
но  наркотик.  Но  он  знал,  он  был  уверен,  что  лекарство  это  вре¬
менное,  что  срок  анестезии  пройдет.  И  странно,  ему  хотелось
сделать  себе  больнее,  чтобы  потом  стало  легче  —  так  же,  как
порой  нажимаешь  на  ноющий  зуб  с  тем,  чтобы  унять  боль.
 — 	Допустим,  ты  прав,  —  проговорил  Глеб.  —  Но  возьми  Гер¬
манию  —  ту,  старую.  Проповедь  силы.  И  только  силы.  А  чем
закончилось?
 — 	Они  закусили  удила  с  чисто  немецкой  добросовестностью.
Им  изменило  чувство  меры.  Фашизм  —  это  крайность.  И,  как
всякая  крайность,  он  обречен  на  самоуничтожение.
 Глеб  чувствовал,  что  его  начинает  всерьез  злить  Никита.  То¬
же,  доморощенный  философ!
 — 	Самоуничтожение!  —  повторил  он  раздраженно.  —  Это  толь¬
ко  кажется,  что  зло  —  сила.  На  самом  деле,  наоборот:  зло  —
признак  бессилья.
 — 	Докажи!  —  выкрикнул  Никита.
 — 	Если  бы  зло  лежало  в  основе  эволюции  общества,  то  циви¬
лизация  не  только  давно  бы  погибла,  но  и  вообще  бы  не  роди¬
лась.  Люди  бы  съели  друг  друга,  много  было  подходящих  мо¬
ментов  за  историю  человечества.  Значит,  в  основе,  несмотря  на
всякие  большие  и  малые  неприятности  и  бомбы,  лежит  добро.
 Никита  неестественно  захохотал:
 — 	Тогда  какого  черта  ты  не  идешь  в  милицию?  Не  заявишь
о  том,  что  случилось  на  Менделеевской?  А?  Иди  же!  Болтун!
Баба!  Размазня!
 Никита  смолк  так  же  неожиданно,  как  и  захохотал.
 Глеб  встал.  Подошел  к  двери,  остановился.
 — 	Знаешь,  почему  я  туда  не  пойду?  Мое  понятие  добра  еще
не  переросло  мой  страх.  Понимаешь?  Дух  мой  оказался  мель¬
202

че  моего  личного,  моего  эгоистического  начала,  понимаешь?  —
усмехнулся  Глеб.  —  И  вот  я  тебе  что  хочу  сказать,  добрый  Кит.
Возможно,  ты  и  не  поймешь.  Слишком  ты  уверовал  в  слово
«страх».
 — 	Ладно.  Напрягусь,  пойму,  —  раздраженно  перебил  Никита.
 — 	Пожалуй,  то,  то  я  тебе  хочу  сказать,  Кит,  самое  важное.
Или  почти  самое  важное...
 — 	Выкладывай,  не  тяни!  —  У  Никиты  был  вид  гончей:  он
уже  учуял  след,  но  не  было  команды,  и  он  мучился.
 — 	Ведь  страха-то  никакого  у  меня  нет,  Китыч!  Стыд  есть,
стыд  и...  другое.  Там  вот,  понимаешь,  внутри,  где  вмонтирован
в  нас  природой  удивительно  простой  по  механике  агрегат,  —
Глеб  ткнул  пальцем  в  грудь,  —  он  всегда  отчаянно  стучит,  когда
я  вспоминаю  ту  ночь.  Но  не  от  страха,  от  другого  —  совести,
что  ли,  не  знаю...  И  никакой  суд  не  избавит  меня  от  этой
муки...
 — 	Врешь  ты  все,  врешь!  —  Никита  точно  прыгнул  навстречу
Глебу.  —  Врешь!  Ты  так  подобострастно  улыбался,  разговаривая
со  мной.  Ты!  Такой  гордый,  самоуверенный...  Слишком  ты  боял¬
ся,  что  попал  в  зависимость  от  меня,  от  Алены,  от  Марины...
Страх  тебя  заставляет  так  держать  себя,  страх!
 Глеб  покачал  головой  и  проговорил  печально  и  тихо:
 — 	Возможно,  так  и  было.  Поначалу.  А  в  дальнейшем...
 И  Глеб  подумал:  почему  Никита  не  вспоминает  вопросы,  с
которыми  пристал  к  нему  Глеб  тогда,  в  детском  саду?  О  жене
Никиты,  об  их  разводе.  Вряд  ли  вопросы  эти  можно  определить
как  подобострастные.  Или  Кит  о  них  забыл?  Нет!  Он  их  не  за¬
будет  никогда.  Просто  ему  так  хочется  хотя  бы  маленькой
победы  над  Глебом...
 — 	Что,  Кит,  тебе  хочется,  чтобы  я  зависел  от  тебя?  Алены,
Марины,  да?  —  усмехнулся  Глеб.
 — 	Мадам,  не  берите  в  голову  всяких  глупостей,  как  говорят
в  Одессе,  —  буркнул  Никита.  Он  чувствовал,  что  краснеет,  и
отвернулся.
 Глеб  окинул  взглядом  комнату.
 — 	Послушай,  Кит.  Может  быть,  твоя  жена  и  не  ушла  от
тебя?  Может  быть,  она  просто  тут  затерялась,  в  этом  хаосе?
 — 	На  досуге  поищу,  —  не  оборачиваясь,  сухо  ответил  Никита.
 *  ♦  ♦
 Из  показаний  свидетелей  по  делу  №  30/74.
 Свидетельница  М.  Кутайсова:
 «...Меня  угнетало  чувство  страшного  одиночества.  Я  была
посвящена  в  тайну  близкого  человека.  Он  доверился  мне,  на¬
деясь  в  душе,  что  я  чем-то  могу  помочь.  Его  беда  стала  моей
бедой...  Но  я  чувствовала  себя,  как  мне  казалось,  гораздо  безыс-
ходней  его  —  мне-то  довериться  было  некому.  И  мне  нужен
был  союзник,  советчик,  который  так  же  любил  Глеба,  как  и  я...
Я  не  знала,  как  отнесется  Глеб  к  тому,  что  я  задумала,  но  это
203

была  единственная  возможность  уйти  от  одиночества,  Я  была
уверена,  что  в  итоге  Глеб  это  поймет  и  простит».
 Марина  принялась  листать  альбом  сначала.  Фотографии  на
толстом  картонном  основании.  С  вензелями...  Бабушка  Глеба.
Рядом  таращил  глаза  над  черными  усами  молодой  человек  в
цилиндре  —  дед  Глеба...  Рядом  с  нарзанным  орлом  какие-то  тет¬
ки  с  ватными  плечами  старомодных  платьев,  мужчины  в  белых
рубашках  с  длинными  рукавами  и  в  широких  плоских  кепи.
«Привет  из  Железноводска».
 Марина  украдкой  взглянула  на  Зою  Алексеевну.  Та  продолжа¬
ла  месить  тесто.
 — 	А  это  кто?  —  Марина  протянула  чью-то  фотографию.
 Зоя  Алексеевна  мельком  взглянула.
 — 	Не  помню.  Все  не  соберусь  альбом  привести  в  порядок.
 Голос  ее  звучал  ровно,  бесцветно.  Так  же,  как  и  в  момент,  ког¬
да  Марина  представилась  и  сообщила,  что  ей  надо  дождаться
Глеба.  Временами  у  Марины  возникала  мысль,  что  надо  бы  рас¬
положить  Зою  Алексеевну.  Но  ей  хватало  сейчас  забот  и  без
этого.  Глеб  может  явиться  с  минуты  на  минуту,  хотя  Марина  и
не  знала,  куда  он  исчез.  На  сколько  она  задержалась  в  сумато¬
хе  у  морга?  Минуты  на  две-три,  не  больше.  Потом  она  броси¬
лась  к  больничной  проходной,  затем  к  остановке  трамвая.  Но  Гле¬
ба  нигде  не  было...
 И  дома  его  не  оказалось.  Зоя  Алексеевна  пропустила  Марину
в  квартиру.  В  огромном  зеркале,  в  коридоре,  Марина  видела  на¬
стороженные  и  любопытные  глаза  матери  Глеба.  Зоя  Алексеевна
ей  не  понравилась.
 — 	Знаете,  я  вас  представляла  немного  иначе,  —  произнесла
Марина,  присаживаясь  на  диван.
 — 	Добрее,  —  Зоя  Алексеевна  разгадала  ее  мысли.
 Марина  растерялась  и  улыбнулась.
 Зоя  Алексеевна  неопределенно  покачала  головой  и  вдруг  рез¬
ко  засмеялась.  Достала  из  шкафа  толстый  фотоальбом,  положила
перед  Мариной  и  ушла  на  кухню.  Вскоре  вернулась,  держа  глу¬
бокую  миску  с  мукой,  откинула  край  скатерти  и  молча  приня¬
лась  замешивать  тесто.
 «Странная,  —  думала  Марина.  —  Наверняка  перебралась  сю¬
да  из  кухни,  чтобы  занимать  меня.  И  молчит».
 — 	Не  помню,  положила  соду  или  нет?  —  Зоя  Алексеевна
взглянула  на  коричневый  пакетик.
 — 	Положили.  Я  видела,  —  ответила  Марина.  —  Я  даже  поду¬
мала,  что  многовато.
 — 	Значит,  положила.  —  И  она  продолжала  месить.
 Белое  тесто  сыто  выдавливалось  между  пальцами.  Лениво  пу¬
зырилось  и  лопалось,  выстреливая  сухой  мукой.
 — 	А  вот  и  я!  —  Марина  встряхнула  старой  фотографией.  —
И  Аленка.  А  это  Кит!  Глебка-то,  Глебка!  Уши  как  веер!
 Старая  детсадовская  фотография.  Пожелтевшая  от  плохой  об¬
работки,  от  времени.  С  оборванными  углами.
 204

— 	Так  вы  что,  давно  знаете  Глеба?  —  Зоя  Алексеевна  под¬
сыпала  в  тесто  еще  немного  муки.
 — 	Что  вы!  С  пяти  лет.
 — 	Вот  как?  Что-то  я  вас  не  помню.
 — 	Ну...  просто  мы  с  вами  не  встречались.  Моя  мама  работа¬
ла  заведующей  в  этом  детском  саду.
 Зоя  Алексеевна  вскинула  голову,  пытаясь  отбросить  упавшие
на  глаза  волосы,  руки  были  в  тесте.  Но  не  удалось,  наоборот,
прядь  еще  плотнее  прикрыла  глаз.  Марина  подобрала  жесткий,
едва  начинающий  седеть  локон  и  завела  его  к  виску.  Пальцы
ощутили  прохладу  влажного  лба.  Зоя  Алексеевна  улыбнулась.
И  стала  чем-то  неуловимо  похожа  на  Глеба.
 — 	Мариночка,  если  нетрудно,  достаньте,  пожалуйста,  кори¬
цу.  С  верхней  полки.
 Она  кивнула  в  сторону  черной  глянцевой  груды  ящичков,  тум¬
бочек  и  отделений,  составляющих  вместе  старый  буфет.
 — 	Значит,  это  и  есть  знаменитый  Булль?  —  Марина  похло¬
пала  ладонью  по  буфету.  —  Дедушкино  наследство?
 — 	Вы  и  это  знаете?  —  улыбнулась  вновь  Зоя  Алексеевна.
 — 	О,  я  много  чего  знаю.  —  Марина  нашла  банку  с  корицей,
отломила  кусочек  на  свой  вкус,  растерла  и  добавила  в  тесто.  —
Вообще-то,  все  в  этой  комнате  мне  знакомо.  Хоть  ни  разу  тут  и
не  была...  А  там  вот  комната  Глеба,  да?  Только  вот  вас  я  пред¬
ставляла  иначе.  Думала,  что  вы  ростом  выше.  Я  почему-то  ре¬
шила,  что  Глеб  должен  ростом  на  вас  походить.
 — 	Нет.  Он  в  отца,  —  Зое  Алексеевне  все  больше  нравилась
девушка.
 И  Марина  это  чувствовала.
 — 	А  вот  улыбка  у  него  ваша.
 — 	Это  точно,  —  с  готовностью  подтвердила  Зоя  Алексеев¬
на.  —  Я  в  типографии  работаю.  Народу  там  много  толкается,
особенно  в  пересменку.  Так  Глебку  по  улыбке  признавали  моим
сыном.  Тогда  он  еще  в  школе  учился.  И  приходил  за  мной  от
нечего  делать...
 Она  взглянула  на  высокие  напольные  часы.  Латунный  маят¬
ник  покачивался  за  толстым  узорным  стеклом.
 — 	Где  он  вечно  задерживается?  Еще  хорошо  —  не  на  мото¬
цикле,  шлем  дома  оставил.  Изнервничаюсь  вся,  пока  его  до¬
ждусь.  Бывает,  и  вовсе  ночевать  не  является.  Звонит  только,
предупреждает.
 — 	А  он  со  мной  почти  все  время,  —  сказала  Марина.
 — 	Я  догадывалась...  Дружите?
 — 	Как  вам  сказать?  Я  его  жена.
 Марина  повернула  голову  и  посмотрела  на  Зою  Алексеевну
долгим  зеленоватым  взглядом.  Для  себя  она  уже  понимала,  что
это  не  очень  ловкое  откровение  и  явится  наконец  началом  труд¬
ного  разговора.  Чем  он  закончится,  неизвестно.  И  куда  приве¬
дет?  Но  иного  выхода  Марина  не  видела,  ей  нужен  был  союз¬
ник,  близкий  Глебу  так  же,  как  и  она...
 205

Зоя  Алексеевна  приподняла  плечи,  скривила  губы.  Но  тут
же  овладела  собой,  расслабилась  и  покачала  головой.
 — 	Вот  как?  Быстро.
 — 	Быстро?
 Марина  чувствовала,  что  ей  все  труднее  казаться  бодрой  и
счастливой.
 — 	Видите  ли...  Все  это  сложно,  Зоя  Алексеевна...  Допустим,
еще  вчера  я  знала,  что  буду  матерью.  А  буду  ли  женой,  нет.
 — 	Матерью?
 Марина  пропустила  этот  возглас  мимо  ушей.  Точно  она  была
в  комнате  одна  и  разговаривала  сама  с  собой.
 — 	Все  очень  запутанно.  Возможно,  час  назад  я  и  решила
стать  его  женой...  Хотя  Глеб  и  просил  меня  об  этом  значительно
раньше...  Я  несвязно  говорю,  да?  Извините.  Все  сумбурно...
Мы  довольно  давно  близки.  А  приводить  сюда  Глеб  почему-то
меня  не  хотел.  Стеснялся?  Не  знаю.  Он  иногда  становился  очень
странным.  И  я  часто  его  не  понимала...  Господи,  откуда  у  вас
так  дует?
 Зоя  Алексеевна  растерянно  обвела  комнату  взглядом,  хотя
отлично  знала,  что  неоткуда  тут  появиться  сквознякам.  Но  тре¬
вога,  еще  неосознанная,  уже  овладела  ею...
 — 	Но  сейчас  я  пришла  не  с  тем,  чтобы  представиться,  —
Марина  смотрела  на  тесто  под  руками  Зои  Алексеевны.  —
Глеб  сбил  женщину...  Мотоциклом.  Позавчера.
 Полоски  губ  Зои  Алексеевны  сместились  и  вновь  замерли.
 — 	Да.  Насмерть,  —  произнесла  Марина  в  ответ  на  застыв¬
шие  в  немом  вопросе  губы.
 Бесформенный  белый  ком  теста  утекал  в  стороны  двумя  ши¬
рокими  белыми  лентами.  Вот  одна  лента  отделилась  от  липкой
массы  теста.  Затем  отделилась  и  вторая...
 «Это  же  ее  руки»,  —  подумала  Марина.
 Растопыренными  пальцами  Зоя  Алексеевна  закрыла  лицо.
 — 	Я  напрасно  сказала?  Напрасно?  Ведь  никто  не  знает.  Ни¬
кто  не  видел!  Никто!
 Отвернув  в  сторону  лицо,  Марина  заплакала.  Слезы  стекали
по  щекам,  она  их  слизывала  кончиком  языка.
 — 	И  теперь  он  должен  ломать  себе  жизнь.  И  мне.  И  ребен¬
ку...  И  все  из-за  какой-то  неповоротливой  бабки,  которой  уже
сто  лет!
 Зоя  Алексеевна  встала  и  вышла  из  столовой.
 Марина  извлекла  зеркальце,  сложила  уголком  край  платка,
пытаясь  снять  кусочек  туши  с  века.
 За  стеной  что-то  тяжело  упало  и  покатилось.
 Марина  подбежала  к  комнате  Глеба,  распахнула  дверь.
 На  полу  валялись  мотоциклетный  шлем,  гаечные  ключи,  яр¬
кая  банка  из-под  лака,  мотоциклетные  очки.  Зоя  Алексеевна,
забившись  в  угол  дивана,  стискивала  коленями  худые  руки.
 — 	Что  ж  получается,  а?  —  Она  остановила  взгляд  на  Марине.
Вобрала  голову  в  плечи.  —  Всю  жизнь  я  работаю,  работаю...
Мужа  потеряла.  Одна  сына  тянула.  Чтобы  не  хуже,  чем  у  лю¬
206

дей.  Только  б  он  учился...  Все  для  него...  Как  же  мне  теперь-
то?  Как  же  ему  теперь?  Нет,  нет...  Если  чего,  я  пойду  туда  и
скажу.  Как  же  нам  теперь?  Они  должны  понять.  Сын  мой  не
преступник,  не  жулик.  Его  не  надо  исправлять...  К  тому  же  у
него  будет  ребенок,  верно?
 Марина  кивнула.
 Зоя  Алексеевна  пристально  посмотрела  на  Марину.
 — 	Как  ты  сказала?  Никто  не  видел?
 — 	Да.  Так  получилось.  Никаких  свидетелей.
 Марина  присела  рядом  с  Зоей  Алексеевной.
 — 	Но...  сегодня  я  видела  Глеба...  Он  должен  пойти  и  зая¬
вить...  Я  это  поняла.  Он  должен...
 Зоя  Алексеевна  отодвинулась,  насколько  позволял  узкий
диван.
 — 	Что  ты  болтаешь?  Что  ты  там  поняла?
 — 	Он  должен  повиниться,  Зоя  Алексеевна.  И  мы  с  вами,  ра¬
ди  него..  Мы  обязаны  помочь  ему.  Я  и  вы.
 Взгляд  Зои  Алексеевны  скользнул  поверх  головы  Марины  и
замер.
 Марина  обернулась.
 В  дверях  стоял  Глеб.  На  зеленом  мятом  плаще  стыли  капли
дождевой  воды.
 — 	Никому  ничего  я  не  должен!
 Он  поднял  с  пола  шлем,  положил  в  него  очки  и  спокойно  по¬
вторил  своим  слегка  рокочущим  голосом,  растягивая  на  глас¬
ных  слова:
 — 	Никому.  Ничего.
 *  *  *
 Из  допроса  Г.  Казарцева,  обвиняемого  по  ст.  211,  часть  2,
УК  РСФСР  и  ст.  127,  часть  2,  УК  РСФСР.
 «...Мне  казалось,  что  поездка  в  Ленинград  —•  это  судьба.
Для  сообщения  надо  было  закончить  цикл  стендовых  испыта¬
ний.  Я  почти  не  покидал  лабораторию.  Я  знал:  мое  сообщение
если  и  будет  заслушано,  то  где-нибудь  на  секциях,  в  рабочем
порядке,  так  как  доклад  официально  не  выдвигался  —  работа
внеплановая.  Но  главное  —  застолбить  достигнутые  результаты,
обнародовать.
 И  кроме  того...  Не  знаю,  понятна  ли  моя  мысль?  Проблема,
которой  я  занимаюсь,  касается  отрицательных  воздействий
магнитных  сил.  Они  разрушают  структуру  материала.  Разру¬
шают!  Но  всякое  разрушение  —  обратная  сторона  созидания.
Разрушать  во  имя  созидания...  Понимаю,  я  сейчас  не  на  конфе¬
ренции,  а  в  кабинете  следователя...  Но  если  вдуматься,  я  сейчас
говорю  сугубо  по  существу  следствия...  Я  старался  найти  самые
далекие  ассоциации.  Убеждал  себя  в  том,  что  сама  судьба  ис¬
подволь  готовила  мое  сознание  еще  задолго  до  того,  что  произо¬
шло  на  Менделеевской  улице.
 К  тому  же  в  глубине  души  я  надеялся  на  то,  что  в  Ленингра¬
207

де  произойдет  какая-то  важная  для  меня  встреча.  И  она  должна
повлиять  на  мою  судьбу.  Предчувствие,  что  ли.  И  это  предчув¬
ствие  меня  не  обмануло:  я  встретил  такого  человека...»
 Глеб  включил  ночник.
 Бледно-желтый  лучик  робким  клинышком  вдавился  в  темно¬
ту,  ткнувшись  на  пути  в  исписанный  лист  блокнота  и  кончик
ремешка  от  часов.  Такое  впечатление,  что  часы  скакнули  в  сто¬
рону,  притаились  и  дышали  торопливо,  с  легким  звонцем,  а  вот
хвостик-ремешок  так  и  не  успели  убрать.
 Глеб  ухватил  этот  предательский  хвостик  и  вытянул  часы  на
освещенную  полоску.  Часы  сопротивлялись,  зацокали  сильнее...
Десять  часов!  А  Глеб  был  убежден,  что  уже  глубокая  ночь.
 Он  включил  верхний  свет.
 Мягкий,  серебристый,  он  осветил  скромную  меблировку  номе¬
ра.  Шелковая  накидка  второй  кровати  была  без  единой  морщин¬
ки.  Интересно,  и  на  эту  ночь  Глеб  останется  один  в  двухместном
номере?  Повезло.  Хотя  люди  сидят  в  вестибюле  гостиницы  в
ожидании  номера,  а  здесь,  пожалуйста,  вторые  сутки  он  живет
один...
 В  овальном  настенном  зеркале  отразилось  худое  его  лицо  с
покрасневшими  веками.  Может,  пойти  погулять  немного?  Три
дня  он  в  Ленинграде,  а  города  еще  не  видел.  Кстати,  не  меша¬
ло  бы  и  перекусить.
 Пиджак  висел  на  спинке  стула,  касаясь  рукавами  пола.
 Глеб  сдернул  его,  едва  не  опрокинув  стул.
 Он  вышел  из  гостиницы.
 Бронзовый  кораблик  взлетел  на  постамент,  как  на  гребень
волны,  перед  стеклянными  дверьми  подъезда.  Кораблик  возвы¬
шался  над  стойбищами  дремавших  интуристовских  автобусов  и
автомашин.  У  тротуара  стояло  такси.  В  уголке  покатого  стекла
кошачьим  глазом  мерцал  зеленый  огонек.
 — 	На  Невский  возьмете?  —  Глеб  наклонился  к  шоферу.
 Тот  кивнул.
 В  машине  было  тепло  и  уютно.  И  слабо  пахло  кожей.
 — 	Приезжий?  —  поинтересовался  шофер.
 — 	Да.  —  Глебу  не  хотелось  разговаривать.
 Шофер  это  почувствовал,  притих.  Но  когда  сворачивали  с  пло¬
щади  Революции  на  Кировский  мост,  не  выдержал  и  произнес:
 — 	Петропавловка!
 Бурая  линия  крепостной  стены  отсекалась  от  черного  неба
огнями  иллюминаций.  Такая  громадная,  Петропавловская  кре¬
пость  отсюда,  с  моста,  казалась  невысокой.  Классическое  про¬
странственное  решение.  И  шпиль.  Как  восклицательный  знак.
После  него  уже  ничего  не  убавить,  не  прибавить.
 Шофер  попался  не  из  молчунов.
 — 	Был  я  там  как-то.  На  экскурсии.  Рекомендую.  Стены  тол-
 208

щиной  с  эту  «Волгу».  А  окна  в  ладонь...  Годами  сидели.  И  ка¬
кие  люди?!  Не  то  что  мы  с  тобой  —  выпить-закусить,  понял?
Крепкий  был  народ.  Один  даже  идею  реактивного  двигателя
толкнул,  пока  отсиживался.
 — 	Был  такой.  Кибальчич,  —  проговорил  Глеб.
 — 	Верно,  Кибальчич,  —  согласился  шофер.  —  Потом  его
казнили...  А  тут  тебе  университеты  да  институты  всякие,  а  все
думаешь,  куда  бы  на  сторону...  Скажем,  в  нашем  парке.  Знаешь,
сколько  бегает  народу  с  корочкой  в  кармане,  с  дипломами  эти¬
ми.  Инженера  есть,  учителя.  А  работают  в  такси.  Живую  копейку
шинкуют.  Человек  всегда  старается  собственную  выгоду  блюсти.
Словно  ему  одному  надо,  остальные  так,  побоку...  А  ведь  были
же  люди,  а?
 Шофер  что-то  еще  вещал.  Но  Глеб  не  слушал.  Обернувшись,
он  провожал  взглядом  излом  крепостной  стены.  Точно  замерз¬
ший  росчерк  молнии.  И  золотой  шпиль.  Казалось,  шпиль  проко¬
лол  небо:  темные  ночные  облака  над  ним  расступились,  чтобы
и  звезды  поглядели  на  этот  город...
 Машина  чуть  притормозила  перед  светофором.  Прогромыхала
через  трамвайные  рельсы.  Поворот.
 — 	Памятник  Суворову,  —  кивнул  шофер.  —  Да,  были  люди.
 — 	Да  бросьте...  Люди  как  люди.  Разные.
 — 	И  то  верно,  —  немедленно  согласился  таксист.  —  Вот  гля¬
ди.  Слева  Инженерный  замок  начинается...  В  нем  Павел-царь
прятался.  Все  равно  нашли  и  придушили.  Свои  люди,  придвор¬
ные.  Не  на  кого  было  положиться.  Правда,  что  люди  разные
бывают...
 Шофер  повернул  голову  и  посмотрел  на  пассажира.  Его  глаза
весело  блестели,  отражая  свет  фонарей.
 — 	Или  вот  еще.  Обхохочешься!  Утром  бабку  я  взял  на  Пуш¬
карской.  Говорит:  вези  меня  в  Заячью  Рощу.  Я  спрашиваю:
где  же,  бабуля,  такая  Заячья  Роща?  А  она  —  ты  что,  не  пи¬
терский,  не  знаешь?  Гони  в  центр,  а  там  подскажу...  И  куда,
думаешь,  мы  приехали?  На  улицу  Зодчего  Росси.  Вот  тебе  и
Заячья  Роща.  Поработай  так.  Разные  люди,  разные...
 Срезалась  гладь  асфальта,  и  машина  покатила  по  диабазо¬
вым  плитам.
 — 	Скоро  Невский.  Дальше  куда?
 — 	Обратно.  В  гостиницу,  —  произнес  Глеб.
 Таксист,  нисколько  не  удивившись,  произнес:
 — 	Хозяин  —  барин.  Будет  сделано.
 Через  несколько  минут  такси  остановилось  у  постамента  с
бронзовым  корабликом.
 — 	А  насчет  Заячьей  Рощи,  я  где-то  уже  читал  эту  байку.  —
Глеб  расплатился  и  вылез  из  машины.
 Полочка,  на  которой  хранился  ключ  от  номера,  была  пуста.
 — 	К  вам  подселили,  —  оповестила  дежурная.  —  Тоже  участ¬
ник  вашей  конференции.
 14 	Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6
 209

Скрывая  досаду,  Глеб  направился  к  лифту.
 Все  три  кабины  томились  в  гостеприимном  ожидании.
 Сонная  лифтерша  вопросительно  посмотрела  на  Глеба  —  куда?
 Поднявшись  на  этаж,  Глеб  приблизился  к  своему  номеру  и
постучал.
 — 	Да,  да!  —  воскликнули  за  дверью.
 Глеб  вошел  и  поздоровался.
 На  кровати  сидел  рыхлый  мужчина  в  майке.  Правое  плечо
его  стягивал  уродливый  застарелый  рубец.  А  круглое  лицо  дру¬
жески  улыбалось,  редкие  крупные  зубы  сжимали  обкуренный
мундштук.
 Мужчина  вынул  мундштук  и  положил  его  в  пепельницу.
 — 	Добрый  вечер.  Меня  зовут  Петр  Петрович  Олсуфьев.
 ♦  *  *
 Из  показаний  свидетелей  по  делу  №  30/74.
 Свидетель  С.  Н.  Павлиди  —  отец  свидетельницы  А.  Павлиди:
 «...Я  —  честный  человек.  И  дочь  свою,  Алену,  воспитывал  та¬
кой  же.  Сюда  я  пришел  по  ее  повестке  —  Алена  уехала  в
командировку,  в  Харьков.  Я  хочу  сказать  по  существу  дела.
Дочь  моя  была  очень  обеспокоена  случившимся  с  Глебом  Казар-
цевым.  И  со  всей  принципиальностью  и  прямотой  отнеслась  к
своему  гражданскому  долгу.  Но  эта  поездка  в  Харьков...  Ее  при¬
ятель  Никита  Бородин  дал  ей  слово,  что  сам  все  уладит,  чест¬
но  обо  всем  расскажет,  пусть  Алена  не  беспокоится  и  отправ¬
ляется  в  командировку.  Никита  передал  ей  записку.  Вот  эта
записка.  «Алена,  поезжай  спокойно.  Все,  что  касается  истории
с  Глебом,  я  улажу  сам.  Обещаю.  Кит»...  Такое  у  него  прозвище,
Кит.  Прошу  эту  записку  приобщить  к  делу».
 После  обеда  Никита  обычно  уходил  к  себе.  Он  садился  в  ста¬
рое  кресло,  закуривал  и  размышлял.  Например,  по  каким  зако¬
нам  жизни  именно  этот  тип,  Скрипкин,  стал  его  начальником.
А  никто  другой  из  уважаемых  Никитой  людей.
 Правда,  последнее  время  все  упорней  циркулировали  слухи,
что  Скрипкина  от  них  уберут.  И  поставят  другого.  Поговаривали,
что  это  будет  человек  из  своих,  а  не  варяг.  Но  кто?  Кандидату¬
ра  Никиты  была  самой  подходящей.  А  сто  девяносто  в  месяц  —
это  не  баран  чихал,  такой  оклад  на  улице  не  валяется.  Так  что
повод  для  размышлений  у  Никиты  был,  и  довольно  приятный.
 Да!  Жизнь  —  великий  селекционер:  каждый  в  итоге  занима¬
ет  то  место,  которого  он  достоин.  Рано  или  поздно...
 Только  вот  сигареты,  к  сожалению,  были  сырые.  С  трудом  рас¬
куривались.  Можно  было  у  матери  одолжить,  да  лень  вставать.
Вообще,  из  этого  кресла  он  поднимался  тогда,  когда  совсем
припирало...
 Он  протянул  руку  и  положил  несколько  сигарет  на  теплый
колпак  настольной  лампы,  пусть  подсохнут.  Теперь  он  думал  о
том,  что  жаль,  Алена  в  отъезде.  Неплохо  бы  с  ней  поделиться
210

о  возможных  перемещениях  в  иерархической  лестнице  отдела.
Только  у  нее  глаз  черный,  греческий,  еще  сглазит...
 В  передней  раздался  звонок.  Никита  досадливо  поморщился.
Опять  гости  к  матери!
 Грохнули  тяжелые  банковские  засовы,  наследство  бабушки-
профессора.  Обычно  после  этого  доносились  взрывы  смеха,  по¬
целуи.  В  этот  раз  было  тихо.
 Никита  вытянул  шею,  прислушался.
 — 	Мама!  —  крикнул  он.  —  Кто  там?
 Дверь  отворилась,  на  пороге  стояла  Вика.
 Длинное  пальто,  рыжая  пушистая  шапочка,  два  огромных  се¬
рых  глаза...
 — 	Господи!  —  засмеялась  она.  —  Кит,  ты  все  в  том  же  крес¬
ле,  в  той  же  позе!  Ведь  прошел  почти  год.
 Вика  сорвала  с  головы  шапку,  выстрелив  в  сторону  коридора
брызгами  воды.  Потом  запрыгала  на  месте,  сбрасывая  пальто.
 — 	Помоги,  еще  муж  называется!
 Никита  справился  с  замешательством  и  демонстративно  мед¬
ленно  выбрался  из  кресла.
 — 	Не  ждал?
 — 	Признаться,  довольно  неожиданно.
 — 	Я  по  делу,  ненадолго.  —  Вика  оглядела  комнату.  —  Все
тот  же  кавардак!  —  и  перевела  глаза  на  Никиту.
 Взгляд  ее  неторопливо  сполз  с  широкого  его  лица  вниз,  по
махровому  халату  к  стоптанным  домашним  туфлям  с  дырой  у
большого  пальца.
 — 	Ты  все  такой  же.  Только  потолстел...  А  как  ты  находишь
меня?
 Вика  крутанулась,  разметав  жесткие  черные  волосы,  прошлась
по  комнате  легкой  походкой.  Ей  очень  шло  это  простенькое  тем¬
ное  платье.
 — 	Все  такая  же.  Как  игла,  —  скучно  произнес  Никита  и
плюхнулся  в  кресло.  —  У  тебя  есть  курить?
 — 	Найдется.
 Вика  извлекла  из  сумки  сигареты,  бросила  их  Никите.
 — 	Мои  что-то  отсырели.
 — 	Немудрено,  —  Вика  бросила  и  зажигалку.
 Подошла  к  стулу  и  наклонила  его.  Груда  газет  и  журналов
сползла  на  пол,  обнажая  красную  обивку  сиденья.  Села,  вытя¬
нув  длинные  стройные  ноги  в  коричневых  сапогах.
 — 	Так  вот,  Кит.  Я  замуж  выхожу.
 — 	Поздравляю,  —  Никита  почувствовал  легкий  укол  в  сердце.
 — 	Мне  нужен  официальный  развод.
 — 	За  чем  же  дело  стало?
 — 	За  тобой.
 — 	Пожалуйста!  —  с  наигранной  веселостью  воскликнул  Ни¬
кита.  —  Сколько  угодно.
 — 	Я  и  не  сомневалась  в  этом,  Кит...  Только  надо  сделать
как  можно  скорее.
 Никита  наконец  прикурил.
 14*
 211

— 	А  что,  жених  сбежит?
 — 	Не  исключено,  —  засмеялась  Вика.  —  Договорились?  Завт¬
ра  же...  Там  надо  заплатить  какие-то  деньги,  я  не  знаю  сколько.
Но  если  у  тебя  нет,  я  дам.
 — 	Разбогатела?
 Вика  помолчала  и  произнесла  упрямо:
 — 	Я  дам.
 Никита  выпустил  колечко  дыма,  второе,  третье...  Кольца  раз¬
бухали,  поднимаясь  к  потолку,  догоняя  друг  друга.
 — 	Лучше  бы  сапоги  починила.  Подошва  отваливается.
 Вика  подтянула  ноги,  точно  ее  ударило  током.
 — 	На-блюда-а-тельный,  —  в  голосе  ее,  деловом  и  решитель¬
ном,  прорвались  детские  ноты.
 В  коридоре  слышались  шаги  матери.  Но  войти  она  так  и  не
решилась.
 — 	Послушай,  почему  ты  ушла  от  меня?
 — 	Разлюбила.
 Никита  кашлянул.  Он  вспомнил,  как  ждал  ее  возвращения.
У  Вики  в  городе  не  было  никого,  ей  негде  было  ночевать.
И  Никита  был  уверен,  что  она  вернется...  А  прошло  больше
года.
 — 	Куда  ты  тогда  ушла?
 — 	В  общежитие,  к  девочкам.
 — 	Думал,  ты  уехала  к  себе,  в  поселок.
 Помолчали.
 — 	Почему  же  ты  меня  разлюбила?
 — 	Надоел.
 — 	Вот  как,  —  усмехнулся  Никита.  —  Интересно,  чем?
 — 	Всем,  —  Вика  встала.  —  Извини  меня,  Кит,  но  зачем  тем¬
нить,  верно?  Возможно,  это  пойдет  тебе  на  пользу.  Я  так  была
бы  рада!
 Она  шагнула  к  дивану,  на  котором  валялось  ее  пальто.
 — 	Не  уходи,  —  тихо  произнес  Никита.  —  Посиди.
 Вика  тут  же  вернулась  на  свое  место,  словно  ждала  этой
просьбы.  И  Никита  был  рад,  что  Вика  осталась:  помня  ее  ха¬
рактер,  он  на  это  не  надеялся.  Опершись  руками  о  подлокотни¬
ки,  он  извлек  себя  из  кресла  и,  разминаясь,  сделал  несколько
шагов  по  комнате.  Он  чувствовал  на  себе  взгляд  Викиных  глаз...
 — 	Кофе  будешь?
 — 	На  подоконнике,  как  прежде?
 Никита  шутливо  погрозил  ей  пальцем  и  вышел.
 Вика  достала  зеркальце.  Большие  круглые  глаза  глядели  за¬
думчиво  и  тихо.  Она  провела  платочком  по  лбу,  щекам,  попра¬
вила  волосы  и  спрятала  зеркальце.
 Никита  вернулся.  Он  снял  халат.  В  глухом  голубом  свитере
с  круглой  своей  стриженой  головой  он  напоминал  водолаза  в
скафандре.  Только  шлепанцы  он  так  и  не  сменил,  не  хватило
воли.  На  широком  деревянном  подносе  стояли  две  чашки,  кофей¬
ник,  сахарница  и  пачка  вафель.
 — 	Чем  же  ты  сейчас  занимаешься?
 212

— 	Учусь,  Кит.  В  финансово-экономическом.
 — 	Выходит,  послушала  меня?
 Вика  надкусила  сахар  и  сделала  маленький  глоток.
 — 	Нет,  не  послушала.  Ты  хотел,  чтобы  я  пошла  в  зубовра¬
чебную  школу.
 — 	И  правильно.  Хорошая  специальность.
 — 	Весь  день  смотреть  в  чужие  рты?  Бр-р-р...
 — 	Привыкла  бы.
 Помолчали.
 Они  познакомились  в  летний  субботний  день.  Вика  приехала
поступать  в  финансово-экономический,  но  не  прошла  по  конкур¬
су  и  работала  на  стройке  учетчицей,  жила  в  общежитии.  Через
неделю  они  зарегистрировались,  через  год  —  разошлись.  То  есть,
вернувшись  с  работы,  Никита  увидел  записку  с  коротким  сло¬
вом:  «Надоело...»
 Никита  поставил  чашку  с  остывшим  кофе  на  поднос.
 — 	А  не  остаться  ли  тебе  здесь?  —  произнес  он  в  сторону
черного  ночного  окна.
 Вика  изумленно  посмотрела  на  Никиту.
 — 	Чудак-человек...  Я  ведь  замуж  выхожу!
 — 	Чепуха.  Вызовем  такси,  привезем  твой  чемодан.  Лады?
 Вика  захохотала.  И  кофе  стал  плескаться  из  чашки  в  блюд¬
це.  Она  поставила  чашку  на  поднос  и  захохотала  еще  громче.
 Никита  терпеливо  ждал,  уставившись  в  окно.
 — 	Нет,  Кит,  ты  неисправим.  А  кто  говорил  мне,  что  я  без
тебя  пропаду,  кто?  Да-а-а...  Самое  удивительное,  Кит,  что,  вер¬
нись  я  сюда,  ты  продолжал  бы  жить  так,  словно  и  не  было  этого
года.  Господи,  какая  я  молодец,  что  сбежала  от  тебя!  И  как  мне
это  было  трудно  сделать.  Одна.  Без  денег.  Спасибо  девчонкам,
помогли...
 Она  встала  и  походила  по  комнате.  Никита  следил  за  ней  чуть
прикрытыми  глазами.
 — 	У  нас  в  школе  был  ученик.  Все  он  знал  обо  всем.  Слу¬
шать  его  было  удовольствие!  Даже  учителя  любили  с  ним  бол¬
тать.  Но  двоечник  он  был  первейший...  Недавно  встретила  его.
Мебель  развозит  по  домам.  Эрудит!  И  он  мне  говорит:  «Я,  Ви¬
ка,  нашел  свое  место».  А  я  подумала:  умница,  понимает.  По¬
этому  жизнь  не  портит  ни  себе,  ни  другим...
 — 	Ну  и  что?  —  снисходительно  спросил  Никита.
 Вика  закинула  руки  за  голову,  замком  сцепив  пальцы  на
затылке.
 — 	Кит,  все-то  ты  знаешь,  всем  советы  даешь...  Почему  же  сам
такой  несчастный?
 — 	Я  —  несчастный?  —  Никита  возмущенно  потер  ладонью
свой  большой  нос.  —  Дура  ты,  Вика!
 — 	Я  не  дура,  Кит.  Тебе  так  хотелось  обезволить  меня,  подчи¬
нить.  А  я  вырвалась,  все  поняла.  Ты  ведь  сам-то  не  живешь  по
рецептам,  которые  раздаешь...  Один  мой  знакомый...
 — 	Грузчик-двоечник?
 — 	Нет,  другой.  У  меня  много  знакомых...  Он  советовал  всем
213

лечиться  только  у  хирургов,  а  сам  плакал  из-за  чепуховой
грыжи.
 Никита  хлопнул  ладонями:
 — 	Вспомнил!  Я  тогда  проект  должен  был  защищать!
 — 	У  тебя  на  все  есть  причины,  Кит.  Заяц  ты  и  размазня!
 — 	Заяц?  —  задохнулся  от  обиды  Никита.  —  А  кто  спасал
тебя  на  водной  станции,  кто?!  Извини,  я  не  хотел  об  этом.
Ты  заставила  вспомнить.
 — 	Во-первых,  не  вспомнил,  а  помнил.  Разница!
 Вика  внезапно  замолкла,  резко  обернулась  и  шагнула  к  Ники¬
те.  Взяла  его  большую,  мягкую,  белую  ладонь.
 — 	Извини  меня...  Извини  меня,  добрый  Кит.  Я  очень  люблю
того  человека,  за  которого  выхожу  замуж.  И  люблю  давно.
Еще  до  знакомства  с  тобой.  Прости  меня,  мой  несчастный  Кит.
Но  что  я  могу  с  собой  поделать?
 Никита  сжал  веки,  пытаясь  подавить  предательские  слезы.
Резко  повел  головой  в  сторону.
 — 	Наговорила,  наговорила,  —  тихо  вымолвил  он.
 — 	В  том  много  правды,  Кит.  Извини.
 Она  бросилась  из  комнаты,  волоча  по  полу  длинное  пальто.
 В  полутьме  коридора  мелькнула  тень,  хлопнула  дверь  в  ком¬
нату  матери.
 Вика  натянула  пальто.
 — 	Передай  привет  маме.  Я  очень  рада  была  ее  повидать.
И  тебя  тоже.
 Никита  кивнул.  Верхняя  губа  его  совсем  спряталась  под  на¬
висший  нос.
 — 	Ты  вот  что,  Вика...  С  разводом  этим...  Я  сделаю.  Позвони
только,  скажи,  когда...
 Вика  коснулась  губами  мягкой  щеки  Никиты  и  бросилась  по
лестнице  вниз.  Перестук  ее  сапог  становился  все  глуше  и  глуше.
 Хлопнула  входная  дверь  подъезда.
 Никита  постоял,  глядя  в  лестничный  проем,  затем  накинул
железный  крюк  и  ушел  к  себе.
 *  *  *
 Из  допроса  Г.  Казарцева,  обвиняемого  по  ст.  211,  часть  2,
УК  РСФСР  и  ст.  127,  часть  2,  УК  РСФСР.
 «...Его  звали  Олсуфьев,  Петр  Петрович.  Доцент.  Физик.  Олсуфь¬
ев  записался  на  выступление  в  прениях  одним  из  первых.
Но  уступил  мне  свою  очередь  и  согласовал  это  с  председателем.
Я  это  расценивал  как  большую  удачу,  как  знак  судьбы...  Вооб¬
ще,  встреча  с  Олсуфьевым  оказала  на  меня...  не  знаю,  он  до
сих  пор  стоит  у  меня  перед  глазами...»
 Они  свернули  на  Фонтанку.  По  зеленовато-серой  воде  неслись
две  моторки.  Одна  из  них  настолько  вылезла  носом  из  воды,
что  казалось,  вот-вот  взлетит.
 214

Через  мгновение  лодки  скрылись  за  поворотом.  Волны  дотан¬
цовывали  у  гранитных  боков  набережной.
 — 	Не  понимаю,  проходим  уже  которое  питейное  заведение,  —
ворчал  Глеб.  —  Вы  не  заблудились?
 — 	Потерпите.  Я  приведу  вас  куда  надо.  Эти  места  мне  зна¬
комы,  поверьте,  —  отбивался  Олсуфьев.
 Тяжелый  портфель  оттягивал  его  руку.  Глеб  пытался  предло¬
жить  свои  услуги,  но  Олсуфьев  отказывался.
 — 	Вы  сегодня  именинник,  Глеб.  Шагайте  налегке.
 Глеб  и  впрямь  чувствовал  себя  необыкновенно  хорошо  —  его
доклад  произвел  впечатление.  Он  чувствовал  по  той  тишине  в
зале,  по  вопросам,  которые  ему  задавали,  по  уважительным
взглядам...
 Олсуфьев  остановился  у  перил,  поставил  портфель  на  плиту
парапета.
 — 	Вам  нравятся  эти  два  дома?  —  спросил  он.
 — 	Продаете?
 Глеб  оглядел  дома.  Один  —  четырехэтажный.  Эффектные  три
оси,  обрамленные  пилястрами,  выделяли  фасад.  Над  пилястра¬
ми,  в  овальных  каменных  венчиках,  какие-то  символы,  вероят¬
но,  герб  бывших  владельцев.  Высокая  мансарда  в  стиле  барок¬
ко.  Дом  примыкал  ко  второму,  тоже  четырехэтажному,  но  со¬
всем  иной,  более  современной  архитектуры.
 Из-под  арки  вышла  девочка  в  школьном  фартуке.
 — 	Девочка!  —  окликнул  Петр  Петрович.  —  Что  это  за  дом?
 — 	Фонтанка,  14,  —  с  готовностью  ответила  девочка.
 — 	А  раньше  как  он  назывался?
 — 	При  царе?  Дом  Олсуфьевых.
 — 	Ну  как?  —  спросил  Петр  Петрович,  улыбаясь.
 — 	Почтенно,  —  ответил  Глеб.
 — 	Теперь  вам  понятно,  откуда  эти  места  мне  знакомы?  Мой
двоюродный  дед  был  последним  владельцем  дома  Олсуфьевых.
Именно  из  мансарды  этого  дома  моя  милая  матушка  в  одна
тысяча  девятьсот  шестнадцатом  спустилась  с  годовалым  Петень¬
кой  на  руках,  чтобы  никогда  не  возвращаться  сюда.  И  посели¬
лась  на  Гороховой  в  ожидании,  когда  вернется  из  Нижнего  Та¬
гила  ее  муж,  ссыльный  политический  Петр  Егорович  Олсуфьев.
 — 	Понятно.  Значит,  вы  из  бывших?
 — 	Как  видите,  из  всяких.  Но  главное  —  коренной  петербур¬
жец,  а  не  какой-нибудь  там  командированный,  —  Олсуфьев  дру¬
жески  тронул  Глеба  за  плечо.
 — 	Вы  и  в  блокаду  здесь  были?  Или  воевали?
 — 	И  воевал.  И  в  блокаду  был.  Все  было...  А  в  Москве  я
живу  только  пять  лет.  И  никак  не  привыкну.
 Суровый  швейцар  вежливо  принял  их  вещи.
 Ресторан  был  полуподвальный,  небольшой,  столиков  на  два¬
дцать.  Глеб  и  Олсуфьев  сели  у  окна,  треть  которого  зарывалась
в  землю.  И  в  полный  рост,  на  улице,  видны  были  только  дети,  а
взрослые  лишь  до  пояса.  Впрочем,  улица  была  тихой,  и  пешехо¬
ды  внимания  не  привлекали.
 215

— 	Давайте  выпьем,  Глеб!  И  как  следует  поедим,  а?  Когда-то
здесь  была  отличная  кухня.
 Глеб  смущенно  подумал,  что  денег  у  него  осталось  всего  ни¬
чего.
 Олсуфьев  засмеялся.
 — 	Понимаю,  понимаю...  Угощаю.
 Глеб  возразил,  но  затем  пожал  плечами  и  умолк.
 Приняв  заказ,  официантка  отошла.
 Олсуфьев  бросил  на  стол  сигареты,  спички,  мундштук,  налил
из  сифона  шипучей  воды.
 — 	Люблю  красивую  жизнь.  Потом  мы  отправимся  в  театр.
Или  в  кино.  Я  сведу  вас  в  старый  синематограф  «Пикадилли»
на  Невском.  Сейчас  он  называется  кинотеатр  «Аврора».  Там,  за
углом,  на  Малой  Садовой,  жил  мой  приятель,  отличный  физик
Аржанов.  Он  умер  в  блокаду.  Замерз  на  улице,  на  пороге  свое¬
го  дома...
 За  соседний  столик  сели  девушка  и  молодой  человек.  В  ру¬
ках  девушки  были  прекрасные  белые  гладиолусы.  Лепестки,  ши¬
рокие  снизу,  ступеньками  сужались  кверху,  по  длинному  стеб¬
лю.  Девушка  задумчиво  перебирала  пальцами  лепестки,  точно
взбиралась  по  лесенке.
 Официантка  поставила  бутылку  коньяка,  салат,  селедку  и
еще  что-то  запеченное  в  тесто.
 — 	Обязательно  масло,  —  вспомнил  Олсуфьев.  —  Не  могу
пить  без  масла.
 Официантка  достала  из  холодильника  розетку  с  красивыми
кружочками  масла...
 — 	За  знакомство,  Глеб  Сергеевич!
 — 	С  удовольствием,  Петр  Петрович.
 Олсуфьев  пил  коньяк  мелкими  глоточками.
 Глеб  нацелился  в  селедку,  очень  уж  аппетитно  она  выглядела.
 — 	А  я  в  той  «Авроре»  играл  на  рояле.  Теперь-то  из-за  руки
не  очень...
 Глеб  хотел  спросить,  что  с  рукой,  но  постеснялся.  На  фронте,
наверно,  известное  дело...
 — 	Меня  ранило  под  Тосно.  В  плечо.  И  привезли  в  Ленинград,
в  госпиталь.  Первая  блокадная  зима.
 Олсуфьев  придвинул  пачку,  достал  сигарету  и  принялся  за¬
правлять  ее  в  мундштук.
 Девушка  за  соседним  столом  чему-то  улыбалась.  А  парень
хмурился.
 Глеб  ел  мясо  и  думал,  что,  пожалуй,  Олсуфьеву  пить  много
не  следует.  Он  быстро  пьянеет.
 Сок  прорвался  в  вилочные  проколы  и  вытекал  четырьмя
веселыми  ниточками.  Вкусно  хрустели  завитки  жареного  лука,
золотистые  и  пряные.
 — 	Такой  лук  называется  «гриль»,  —  произнес  Олсуфьев.  —
Прекрасная  штука  жареный  лук...  В  блокаду  специальные  аги¬
таторы  разъясняли  людям,  как  надо  съедать  свой  паек  хлеба.
Сто  двадцать  пять  граммов  в  сутки.
 216

Раздался  стук  упавшего  стула.
 Девушка  бежала  по  проходу,  а  молодой  человек  смотрел  пе¬
ред  собой,  в  пространство,  оставаясь  сидеть  на  своем  месте.
Длинные  голубые  его  штанины  торчали  из-под  стола.
 Олсуфьев  укоризненно  покачал  головой.
 — 	Поспешите,  молодой  человек.  Догоните  ее.  Извинитесь.
 Парень  строго  свел  светлые  брови:
 — 	Стимула  нет.  Ясно,  дед?
 Олсуфьев  изумленно  оглядел  его.
 — 	Ясно,  —  вымолвил  он.  —  Кстати,  стимул  —  это  остроко¬
нечная  палка,  чтобы  погонять  скот.  У  древних  греков.  Ясно?
 — 	Не  ясно,  —  дерзко  ответил  парень  и  не  торопясь  напра¬
вился  к  выходу.
 Через  некоторое  время  за  окном  промелькнули  голубые  его
штаны.
 Глеб  и  Олсуфьев  засмеялись.
 Подошла  официантка.
 — 	Вам  посчитать?
 — 	Нет!  —  воскликнул  Олсуфьев.  —  Мы  еще  посидим.
 — 	Петр  Петрович...
 — 	Посидим!  Еще  бутылку  коньяку.
 Глеб  незаметно  качнул  головой:  не  надо.  Официантка  сделала
знак,  что  все  поняла,  положила  счет  на  край  стола  и  отошла.
 — 	Вот  сейчас  еще  хлопнем  и  пойдем.  В  гостиницу.  Спать.
Завтра  мне  выступать  на  семинаре  по  магнетикам...  Ну  вы  сего¬
дня  и  выдали!  Я  слушал  и  млел.  Голова!  Далеко  пойдёте,  по¬
верьте  моему  нюху.  У  вас  есть,  знаете,  что?
 — 	Что?  —  как  бы  равнодушно  проговорил  Глеб.
 — 	Не  притворяйтесь.  Вам  это  интересно.  И  льстит.
 — 	Я  не  притворяюсь.
 — 	Вкус.  Я  сразу  понял.  С  какой  корректностью  вы  обраща¬
лись  с  законом  Кюри!  Ровно  столько,  сколько  надо.  Это  говорит
о  хорошем  экспериментальном  вкусе.  Хотите,  я  повторю  вашу
формулу?
 Олсуфьев  выхватил  из  бокового  кармана  ручку,  порыскал
взглядом  по  столу,  заметил  счет,  перевернул  его,  пытаясь  что-то
начертить.
 Глеб  потянул  счет  к  себе.  Бумага  зацепилась  за  острие  пера  и
разорвалась.
 — 	Ну  вот...  Придется  ей  снова  выписывать,  —  огорченно  про¬
изнес  Глеб.
 Олсуфьев  швырнул  ручку  на  стол  и  сцепил  замком  бледные
болезненные  пальцы.
 Глеб  соединил  обе  половинки  счета.  Кажется,  у  него  хватит
денег.  Он  полез  в  карман.  Олсуфьев  быстрым  движением  опере¬
дил  Глеба:  выложил  на  стол  коричневое  портмоне.
 — 	Глеб,  Глеб...  Вы  —  гость!  К  тому  же  пока  я  получаю  не¬
сколько  больше  вас.
 Он  подозвал  официантку.
 — 	Получите.  И  еще,  ну  граммов  двести.  И  все!
 217

— 	Упрямый  вы  человек,  Петр  Петрович,  —  вздохнул  Глеб.
 — 	Ерунда,  мой  милый.  Коньяк  —  божественный  нектар.  Ан¬
гельское  изобретение,  услада  души...  Спешите,  девушка!  Вас
ждут  жаждущие.
 Официантка  пожала  плечами  и  отошла.
 Олсуфьев  поднял  пустую  бутылку  и  потряс.  Из  перевернутой
бутылки  выпало  несколько  капель.
 — 	И  когда  это  мы  успели?  —  удивился  Олсуфьев.
 Глеб  засмеялся.
 — 	Вы  запивали  почти  каждый  кусок.
 — 	Да.  Не  заметил...  Так  вот,  после  госпиталя  меня  комиссо¬
вали.  Из-за  руки.  Я  жил  на  Гороховой.  Перебивался,  как  все.
Ходил  в  университет,  в  мастерские,  там  изготовляли  зажига¬
тельные  бутылки.  Словом,  забот  хватало.  А  больше,  конечно,
лежал  в  морозной  комнате.  Мама  умерла  от  голода.  Вообще  в
нашем  доме  все  перемерли.  Или  куда-то  исчезли.  Кроме  меня  и
соседа  напротив.
 Официантка  вернулась  с  графинчиком  на  подносе.  Янтарный
коньяк  плескался,  точно  ликовал,  что  его  вынесли  в  этот  свет¬
лый  зал.  Официантка  виновато  улыбнулась  Глебу,  что  поде¬
лать  —  работа...
 Но  Олсуфьев  ее  и  не  замечал,  он  всем  телом  повернулся  к
Глебу,  его  захватили  воспоминания.
 — 	Я  не  знал,  чем  занимается  этот  сосед,  но  на  фронт  его
не  взяли...  Мы  жили  вдвоем,  в  общей  квартире,  на  первом
этаже  пустого  и  холодного  дома.  Два  дистрофика.  Однажды,  в
начале  января,  я  пришел  домой.  Обычно  я  хранил  хлебную
карточку  во  внутреннем  кармане  пиджака.  Так  и  спал  —  в
шубе,  в  пиджаке.  И  вдруг  я  обнаружил,  что  карточки  в  кармане
нет.  Новой  карточки.  Хлебной.  Не  знаю,  поймете  ли  вы,  но
потеря  карточки  —  это  смерть.  Единственное,  что  нас  еще  свя¬
зывало  с  жизнью,  это  кусок  бумаги  с  квадратиками  чисел.
На  сто  двадцать  пять  граммов  муки  вперемешку  с  отрубями.
В  сутки!  Без  них  нельзя  было  выжить.  Карточку  не  восстанав¬
ливали...  И  тут  меня  осенило.  Я  ведь  мог  выронить  ее  в  кори¬
доре.  Полез  в  карман  и  выронил.  Обессиленный  волнениями,  я
едва  вышел  в  коридор.  И  увидел,  как  со  скрипом  прикрылась
дверь  его  комнаты...
 Карточки  нигде  не  было  видно.
 Я  подошел  к  его  двери,  толкнул.  Мы  тогда  уже  не  стучались
друг  к  другу.  Не  было  необходимости,  да  и  сил...
 Олсуфьев  вдруг  вспомнил  о  коньяке.  Он  плеснул  немного  в
рюмку,  поднес  к  губам,  сделал  маленький  глоток  и  вернул  рюм¬
ку  на  стол.
 — 	Удивительно,  с  какой  четкостью  я  помню  все  те  обстоя¬
тельства.  А  прошло  столько  лет...  Сосед  стоял,  привалившись  к
буфету.  Огромному  грязному  буфету  с  выломленными  на  топку
дверцами  и  боковиной.  В  черных  валенках,  в  длинном  тулупе.
Голова  его  была  обмотана  женским  платком.
 218

«Скажите,  вы  не  находили  мою  карточку?  —  спросил  я  его.  —
Обронил  где-то».
 По  тусклому  блеску  в  его  глазах,  по  долгому  молчанию,  по
судорожно  сжатой  руке  я  понял:  карточка  у  него.
 «Какая  еще  карточка?»  —  наконец  вымолвил  он.
 «Хлебная.  Январская.  Я  обронил  ее  в  коридоре».
 Он  молчал.  Он  боролся  с  собой.  Он  понимал,  на  что  обрекает
меня,  и  ничего  не  мог  с  собой  поделать.  Из  его  глаз  ползли
желтые  ледяные  слезы.  Я  видел  их.  Но  он,  вероятно,  их  не
чувствовал...  Так  мы  простояли  довольно  долго.  Он,  видимо,
испугавшись,  что  я  стану  его  обыскивать,  прижался  к  стене  и
смотрел  на  меня  блестящими  глазами.  Знаете,  у  голодного  чело¬
века  глаза  блестят  по-особенному.
 «Уходите,  —  наконец  произнес  он.  —  Все  равно  вы  умрете.
Мы  все  умрем.  Но  вы  раньше,  вы  ранены,  я  знаю».
 Потом  в  его  затуманенном  голодом  мозгу  что-то  проявилось,  и
он  пробормотал:
 «Простите  меня...  Я  ничего  не  могу  с  собой  поделать».
 Это  было  последнее,  что  я  расслышал.  Я  потерял  сознание.
Когда  я  очнулся,  комната  была  пуста.  Я  поплелся  к  себе.  Взо¬
брался  на  кровать.  Теперь  мне  вообще  некуда  было  идти.  Сколь¬
ко  я  пролежал,  не  знаю.  Меня  нашла  бригада  спасателей.
 По  мере  того,  как  Олсуфьев  рассказывал  свою  историю,  лицо
его  становилось  печальным  и  задумчивым.
 — 	И  вдруг  в  прошлом  году  я  встретил  его.  Нос  к  носу.
На  Пискаревке.  Представляете?
 — 	Может  быть,  вы  ошиблись?  Прошло  столько  лет.
 — 	Ошибся?  Не-е-ет...  Его  глаза  врезались  в  мою  память  на¬
вечно.  И  у  него  примечательная  форма  головы,  я  ни  у  кого
больше  не  встречал  такой:  сдавленная  как-то  по-особенному  в
висках  и  вытянутая  вверх.
 Глеб  взял  графин  и  придвинул  свою  рюмку.  Коричневая  струй¬
ка  плеснулась  мимо.  Пятно  расползлось  по  столу...
 — 	Знаете,  Глеб,  что  меня  поразило  больше  всего?  Ситуация!
Пискаревское  кладбище,  святая  святых  для  каждого  ленинград¬
ца.  Особенно  блокадника,  сами  понимаете.  И  вдруг  —  он!
 Глеб  поставил  графин,  так  и  не  наполнив  рюмку.
 — 	Ну...  если  он  человек  не  совестливый,  —  усмехнулся
Глеб,  —  визит  его  на  Пискаревку  лишь  прогулка  на  свежем
воздухе.  А  возможно,  он  просто  циник  и  подонок.
 — 	Нет,  нет!  —  Олсуфьев  замахал  руками.  —  Вы  ошибаетесь.
Я  видел  его  глаза...  Грех  жжет  его  душу!  Чувство  страшной
вины.  Что  может  быть  страшнее  терзания  души  совестливого
человека?  От  этого  никуда  не  деться,  не  скрыться.  Не  дай  бог
вам  испытать  подобное?
 — 	Ну  и  что?  —  громко  перебил  его  Глеб.
 Олсуфьев  в  недоумении  взглянул  на  него.
 — 	Чем  же  вас  поразила  эта  встреча?  —  так  же  громко  по¬
вторил  Глеб.
 — 	Я  так  был  ошарашен  встречей,  что  с  трудом  пришел  в
219

себя...  Поначалу  я,  глупая  голова,  хотел  обратиться  к  адми¬
нистрации,  чтобы  его  прогнали  с  Пискаревки...  Арестовали...
Черт  знает,  какие  дурацкие  мысли  мною  овладели!  Хотел  его
догнать,  отвесить  оплеуху...
 Олсуфьев  отхлебнул  коньяк,  точно  воду.
 — 	А  потом...  Что  моя  месть  в  сравнении  с  теми  муками,  ко¬
торые  терзают  его  все  эти  годы!  Ведь  он  не  преступник.  Он  сла¬
бовольный  человек,  сознание  которого  затмил  голод.  И  един¬
ственно,  кто  мог  ему  помочь,  —  это  я.  Великодушие  —  это
удивительная  радость,  отпущенная  человеку,  Глеб.  Великодушие
во  сто  крат  сильнее  мести.  Вот  я  и  хотел  признаться  ему,  что,
дескать,  жив  я,  не  умер  тогда.  Нельзя  же  так  мучить  человека
за  то,  в  чем,  по  существу,  он  не  виноват.  Ибо  содеянное  им  было
помимо  воли  его,  я  убежден...  Конечно,  были  и  другие  люди  —
Алеша  Аржанов,  например...  Но  что  делать,  он  был  таким...  Это
сложный  вопрос,  Глеб.  Но  уверен  в  одном:  крест  свой  ему  нес¬
ти  всю  жизнь...  если,  как  вы  заметили,  он  не  подонок  и  не
циник.
 Глеб  взглянул  на  круглое  доброе  лицо  Олсуфьева.  Бывают  же
такие  лица  с  мягкой  складкой  у  пухлого  рта...
 Олсуфьев  был  совершенно  трезв.  И  печален.
 — 	Надо  мне  его  разыскать,  надо,  —  ответил  Олсуфьев  на
взгляд  Глеба.  —  Имени  его,  как  на  грех,  не  помню.  И  в  доме
нашем  никого  из  старых  жильцов  не  осталось...  Надо  его  най¬
ти.  Ведь  находят,  я  знаю.  Через  газету  или  еще  как-то...  Лад¬
но!  Ну  его  к  бесу,  кинотеатр.  Отправимся  лучше  в  гостиницу.
 Казалось,  здания  пытаются  зарыться  в  темный  ночной  туман,
и  лишь  огни  окон  и  фонарей  удерживают  их,  точно  кнопками,
не  дают  спрятаться...
 Весь  долгий  путь  до  гостиницы  они  молчали.
 У  самого  подъезда  Олсуфьев  задержался.
 — 	А  может,  я  не  прав,  а?  Может,  и  верно  говорят:  око  за
око?  Почему  я  должен  мучиться  за  него?  Мало  мне  своего
пережитого?  Как  вы  думаете,  Глеб?  Может,  не  искать  его,
черт  с  ним?  Пусть  тащит  свой  крест,  раз  ему  так  суждено?
 Глеб  молчал.
 Олсуфьев  тяжко  вздохнул  и  пробормотал:
 — 	Вот  несчастье-то  свалилось,  так  несчастье.
 *  *  *
 Из  допроса  Г.  Казарцева,  обвиняемого  по  ст.  211,  часть  2,
УК  РСФСР  и  ст.  127,  часть  2,  УК  РСФСР.
 «...Я  часто  ловил  себя  на  том,  что  мысли  мои  занимал  Ол¬
суфьев.  Непостижимо!  И  какое  мне  дело  до  его  жизни,  до
проблем,  которыми  он  отягощен!  Я  старался  забыть  Олсуфьева,
но  нет  более  лучшего  способа  запомнить,  чем  стараться  забыть...
К  тому  же  судьба  распорядилась  так,  что  наши  отношения  с
 220

Олсуфьевым  продолжались.  Мое  сообщение  на  конференции  вы¬
звало  интерес.  Японские  специалисты  —  гости  конференции  —
пригласили  группу  наших  товарищей  посетить  Токийский  тех¬
нологический  институт.  В  группу  включили  и  меня  с  Ол¬
суфьевым.
 Заботы,  связанные  с  оформлением  загранкомандировки,  как-то
отвлекли  меня.  Я  радовался  командировке,  как  ребенок  поездке
за  город.  Читал  книги  о  Японии,  интересовался  бытом,  исто¬
рией,  искусством,  научными  достижениями  в  интересующей
меня  области.  Предстоящая  поездка  поглотила  меня  целиком.
И  все,  что  ожидало  меня  после  этой  поездки,  представлялось
еще  более  расплывчатым  и  далеким...  Да  существовала  ли  во¬
обще  эта  Менделеевская  улица?!»
 После  ярко  освещенной  электрички  уличная  темнота  казалась
неестественной  и  шершавой.  Даже  когда  глаза  привыкли,  Глеб
с  трудом  мог  угадать  контуры  спины  идущей  впереди  перевод¬
чицы  Митико  Канда.  Воздух,  настоянный  какими-то  растениями,
густой  и  пряный,  обволакивал  лицо,  слабым  ветерком  ласково
поглаживал  волосы.  И  тишина,  деревенская,  пронзительная.
 Митико  уходила  вперед.  Потом  останавливалась  и,  посмеи¬
ваясь,  поджидала.
 — 	Она  тут  ориентируется  по  запаху,  —  ворчал  Олсуфьев.  —
Лично  я,  кроме  твоей  белой  рубахи,  ничего  не  вижу.  Пред¬
ставить  только  себе,  что  мы  в  Токио,  рассказать  —  не  поверят.
И  это  после  Гинзы.
 Митико  уловила  знакомое  звучание  и  затараторила,  обрадо¬
ванная  тем,  что  может  поддержать  беседу.
 — 	Нет,  нет.  Не  Гинза.  Это  Сугинами-ку.  Тут  живут  студенты,
учителя.
 — 	Понятно.  Те,  кто  сеет  разум  и  свет.
 Митико  сразу  не  поняла,  но  тем  не  менее  вновь  засмеялась  и
сообщила,  что  идти  уже  недалеко.
 Центр  пересечения  улиц  обозначался  фонариком,  торчащим
прямо  из  асфальта  тревожным  красным  грибком.  Как  ни  стран¬
но,  именно  в  контрасте  между  отсветом  фонарика  и  темнотой
Глеб  стал  яснее  различать  контуры  небольших  коттеджей,  вы¬
глядывающих  из  кроны  деревьев.  Тротуаров  не  было,  и  сирот¬
ливые  автомобили  вплотную  прижимались  к  каменным  оградам.
 Митико  толкнула  калитку,  и  они  прошли  тесным  коридорчи¬
ком  к  дверному  проему,  мимо  окон,  забранных  вместо  стекол
полупрозрачной  бумагой.
 Глеб  и  Олсуфьев  скинули  туфли  и  надели  легкие  деревянные
сандалии.
 Хозяин  дома  —  отец  Митико,  длинный  худой  японец  в  сером
кимоно,  почтительно  поклонился  гостям  и  вежливо  пропустил
их  вперед  в  маленькую  гостиную,  устланную  циновками.  Посре¬
ди  гостиной  на  низком  столике  рядом  с  подсвечником  лежала
толстая  книга.  Стены  были  тоже  почти  целиком  заставлены
221

полками  с  книгами.  Лишь  в  углу  размещался  маленький  домаш¬
ний  храм  —  в  глубокой  нише  позади  миниатюрного  гонга  туск¬
нел  зеленоватой  патиной  бронзовый  Будда.
 — 	Очень,  очень  я  рад  гостям,  —  произнес  Сюити  Канда  впол¬
не  сносно  по-русски,  что  было  приятной  неожиданностью.  —
Наша  семья  вся  немного  говорит  по-русски.  Я  был  в  плену,  во
Владивостоке,  —  и  добавил,  улыбаясь,  —  такие  пироги,  елки-
палки.
 Они  прошли  в  другое  помещение.  Нечто  среднее  между  сто¬
ловой  и  кухней.
 Вдоль  стены,  рядом  с  газовой  плитой,  простирались  полки  с
кухонной  утварью.  Тут  же  примостился  телевизор.  Столик,  едва
возвышающийся  над  полом,  уже  был  заставлен  всевозможными
яствами.
 Глеб  и  Олсуфьев  смущенно  улыбались.  Улыбался  и  Сюити-
сан,  улыбалась  и  его  жена  —  женщина,  которой  одновременно
можно  было  дать  и  шестьдесят  лет,  и  двадцать.  Она  повела
руками,  приглашая  гостей  сесть  на  жесткие  продавленные  по¬
душки.
 За  несколько  дней  пребывания  в  Японии  Глеб  еще  не  успел
разобраться  в  назначении  многочисленных  тарелочек,  которые
подавались  к  столу.  Поэтому  старался  обходиться  одной,  так
было  надежней.  Да  и  на  палочки  он  поглядывал  без  особого
воодушевления...
 — 	Митико  сказала,  что  вам  хочется  попробовать  настоящей
японской  пищи.  Кушайте,  пожалуйста,  —  ободрял  хозяин,  из¬
влекая  из  буфета  трехлитровую  бутыль.
 ГлрА  ужо  знал,  что  в  такой  посудине  японцы  держат  рисо¬
вую  водку,  терпкую  и  невкусную.  К  тому  же  и  не  пьянящую.
 — 	О.  русские  понимают  толк  в  водке,  —  Сюити  Канда  сдви¬
нул  металлическую  прищепку,  вытащил  пробку  и  разлил  сакэ
по  стаканам.  —  Когда  я  был  в  плену,  мы  иногда  пили  рус¬
скую  водку.  И  еще  мы  пили...  э...  чифир.  Пачка  чая  на  стакан
воды.
 — 	Вы  неплохо  жили  в  плену,  я  вижу,  —  Олсуфьев  друже¬
ски  кивнул  хозяину.  —  В  те  годы  разрешить  себе  пачку  чая
на  один  стакан  не  каждый  мог  себе  позволить.
 — 	Да.  Это  было  запутанное  время,  —  согласился  хозяин  и
что-то  быстро  проговорил  по-японски.
 Женщины  подобрали  тарелки  гостей  и  принялись  наполнять
их  едой.  Поначалу  они  обложили  края  тарелки  сушеными  тем¬
но-зелеными  водорослями.  Кусочек  белой  рыбы,  кусочек  золо¬
тисто-розовой.  При  этом  они  говорили  название.  Глеб  запомнил
лишь  одно  —  тэмпура  —  креветки,  запеченные  в  тесте.
 Митико  придвинула  Глебу  блюдечко  со  светлым  соусом,  па¬
лочкой  поддела  тэмпуру,  макнула  в  соус  и  положила  себе  в
рот,  тем  самым  показывая,  как  едят  тэмпуру.  Глеб  смело  после¬
довал  ее  примеру,  правда,  поначалу  креветки  соскакивали  с
палочки,  и  Глеб  решил  пользоваться  вилкой.  Он  оставил  в  по¬
кое  тэмпуру  и  ткнул  вилкой  в  белый  ломтик.  Язык  брезгливо
 222

спрятался  от  сырого  и  пресного  кусочка  рыбы,  зажатого  в  зу¬
бах.  Точно  попробовал  болотной  воды.  «Ну  и  гадость,  —  поду¬
мал  Глеб,  растянув  губы  в  вежливой  улыбке  и  в  то  же  время
решая:  оставлять  рыбу  во  рту  или  сразу  проглотить,  как  лекар¬
ство.  —  Проглочу,  пожалуй,  а  то  неудобно.  Как  они  могут  есть
подобную  дрянь?!»  —  Глеб  искоса  взглянул  на  Олсуфьева.  Тот,
хитрец,  прикрыл  глаза,  словно  наслаждался  вкусом  рыбы.
 — 	Европейцы  не  сразу  привыкают  к  нашей  кухне.  Но  когда
привыкнут...  —  и  хозяин  громко  и  как-то  не  по-японски  рас¬
смеялся.  —  Пейте  сакэ.  Тэмпура  лучшая  закуска  к  сакэ.  Как
вобла  к  пиву.  Японцы  едят  полусырую  рыбу,  так  как  не  успе¬
вают  ее  как  следует  прожарить  —  то  наводнения,  то  земле¬
трясения.
 — 	Наоборот.  Известно,  что  именно  японцы  склонны  к  нето¬
ропливому  размышлению,  —  подхватил  Олсуфьев,  справившись,
наконец,  с  рыбой  и  приходя  в  чувство.  —  Я  даже  видел  книгу,
в  которой  среди  текста  встречаются  чистые  страницы.  Специаль¬
но  для  размышлений.
 — 	Это  уловка.  Писатели  заискивают  перед  читателями.  Де¬
лают  вид,  что  доверяют,  что  не  хотят  навязывать  свои  мысли
до  конца.  И  читателю  приятно.  Люди  истосковались  по  дове¬
рию,  —  хозяин  лукаво  прищурился.  Его  иссеченное  морщинами
лицо  излучало  покой  и  уважение  к  гостям.  —  Вообще  мы  ста¬
раемся  делать  то,  что  приятно  людям.  Делать  приятное  выгод¬
нее,  чем  делать  зло.  Надеюсь,  вы  заметили  на  Гинзе,  рядом  с
универмагом  Мицукоси,  электронное  табло.  Оно  показывает  уро¬
вень  шума  в  центре  Токио.  Оттого  что  светится  табло,  уровень
шума  не  уменьшается.  А  людям  приятно,  вроде  забота  о  них.
И  перестают  обращать  внимание  на  шум..
 — 	Не  совсем  точно,  —  возразил  Олсуфьев.  —  Им  кажется,
что  они  уже  все  знают  о  шуме.  Поэтому  и  не  обращают  вни¬
мания...
 Глеб  не  вникал  в  беседу.  В  его  сознании  все  перемешалось
пестрым  клубком.  Фразы,  запахи,  уличная  толпа  на  Гинзе,
десять  часов  полета,  деревенский  воздух  и  темень  Сугинами-ку,
скоростной  монорельс  из  аэропорта  Ханэда  до  городского  вок¬
зала,  неосознанная  тревога  ожидания  неотвратимого,  растворен¬
ная  в  предотъездовской  суете,  но  уже  пробуждающаяся  в  его
душе...  Если  бы  он  тогда  не  удрал,  если  бы  остановил  свой
мотоцикл!  Возможно,  он  и  помог  бы  ей  чем-нибудь.  Что  же  ему
помешало?  Страх?  Нет,  он  точно  знал,  что  страха  не  было.
Стыд!  Стыд  парализовал  его  волю.  Каким  же  надо  быть  эгои¬
стом,  чтобы  только  из-за  стыда...  А  что  такое  стыд?  Призна¬
ние  собственного  бессилия...
 Глеб  уловил  смысл  разговора,  который  вели  между  собой
Олсуфьев  и  хозяин  дома.  Как  возник  этот  разговор,  Глеб  не
понял.  Видимо,  все  началось  с  американской  сигареты,  кото¬
рую  хозяин  предложил  гостю.  Длинная,  с  золотым  ободком,  она
приятно  курилась  ароматным  и  легким  дымком,  наращивая
серый  стойкий  столбик  пепла.
 223

— 	Я  потерял  в  Хиросиме  двух  братьев,  —  мягко  улыбался
Сюити-сан.
 Эта  улыбка,  видимо,  смутила  Олсуфьева,  он  не  знал,  как
реагировать.  Потом  вспомнил,  что  японцы  самую  большую  беду
вспоминают  с  улыбкой,  дабы  не  огорчить  своим  настроением
собеседника.  Олсуфьев  улыбнулся,  перенимая  эстафету.
 — 	Да.  Это  большое  горе  для  многих  японцев.
 — 	Для  многих  японцев.  —  подхватил  Сюити-сан  и,  помол¬
чав,  добавил:  —  Но  не  для  Японии.
 Олсуфьев  удивленно  поднял  брови.
 — 	Да,  да.  Для  Японии  Хиросима  обернулась  неожиданной
стороной.  Тот  взрыв  подхлестнул  Японию.  Она  рванулась  вперед
с  резвостью  суперэкспресса  Хикари.  Вот  чем  обернулось  для
нас  зло  Хиросимы.  Технический  прогресс!  Бомба  —  серьезный
стимул.
 — 	Стимул...  Древние  греки  так  называли  палку  для  погонки
скота,  извините,  —  Олсуфьев  раздраженно  вытирал  пальцы  ро¬
зовой  салфеткой,  —  вы  прощаете  Хиросиму  ради  науки,  что
вам  преподали?
 Сюити-сан  развел  руками  и  улыбнулся.  На  сей  раз  улыбка
была  не  печальная,  а  удивленная.  Он  удивлялся  наивности  свое¬
го  гостя,  но  опять  же  деликатно,  чтобы  не  обидеть.
 — 	Без  жертв  не  бывает  войн,  если  человечество  настолько
безрассудно,  что  допускает  войны.  Исправить  человечество,  ви¬
димо,  нельзя.  Во  всяком  случае,  этим  пока  никто  не  может
похвастаться...  А  если  так,  то  разумней  извлечь  урок  из  опыта
Хиросимы.  И  судя  по  моей  Японии,  миру  полезны  Хиросимы.
Время  от  времени.  Прочищают  мозги,  возбуждают  здоровые  ин¬
стинкты...
 — 	При  условии,  что  в  этот  котел  не  попадете  вы  сами,  лич¬
но,  —  сухо  проговорил  Олсуфьев.
 — 	Почему  же?  —  все  улыбался  Сюити-сан.  —  Японцы  при¬
выкли  к  самопожертвованию.  Летчики-камикадзе,  тоже  япон¬
цы,  такие  же,  как  и  я...
 Митико,  смущенная  оборотом,  который  приняла  вдруг  беседа,
пригласила  гостей  осмотреть  дом.  Раздвинув  двери,  она  пред¬
ложила  взглянуть  на  сад.  Правда,  выходить  в  сад  было  рис¬
кованно,  слишком  тесно,  точно  декорация  кукольного  спек¬
такля.
 Чувство  нереальности  происходящего  овладело  Глебом.  Поче¬
му  Япония?  Значит,  на  самом  деле  в  мире  существует  Япония  и
он,  Глеб  Казарцев,  сейчас  находится  в  этой  самой  Японии,  за
тысячи  километров  от  дома.  Все  это  казалось  кинофильмом.
И  садик,  и  ужин,  и  шуршащие  сухой  прессованной  травой  ци¬
новки  —  татами,  и  господин  Канда  с  его  рассуждениями  о  Хиро¬
симе.
 Сейчас  окончится  сеанс.  Зажгут  свет.  И  Глеб  выйдет  из
кинотеатра,  сядет  в  автобус,  и  тот,  разглаживая  широкими  коле¬
сами  асфальт,  разыщет  среди  лабиринта  темных  улип  одну-
224
единственную,  названную  почему-то  именем  великого  русского
химика...
 За  спиной  тоненько  прозвенел  колокольчик.  Глеб  обернулся.
Сюити  Канда  стоял  в  углу  комнаты,  смиренно  прижав  к  под¬
бородку  сложенные  ладони.  Немигающий  взгляд  его  был  устрем¬
лен  в  глубину  ниши,  где  тускнел  патиной  бронзовый  Будда.
 — 	Отец  просит  прощения  у  духов  своих  братьев,  погибших  в
Хиросиме,  —  пояснила  шепотом  Митико.
 Олсуфьев  лишь  пожал  плечами.
 С  площадки  последнего  вагона  сквозь  распахнутые  двери
тамбуров  изгибалось  на  поворотах  сверкающее  светом  тело  по¬
езда  метрополитена.
 Глеб  считал  остановки.  Им  надо  выходить  на  девятой.
 Следующая  как  раз  и  будет  девятая  —  Гинза,  центральный
квартал  Токио.
 Глеб  отпустил  свисающую  с  потолка  ручку,  и  та  мгновенно
отпружинила  в  сторону,  чтобы  не  мешать  проходящим  людям.
 Следом  за  Глебом  вышел  Олсуфьев.
 Отель  был  в  двух  шагах  от  метро.
 Спать  не  хотелось,  несмотря  на  усталость  и  поздний  час.
Они  решили  погулять.  Фейерверк  реклам  был  уже  усмирен,  мно¬
гие  огни  были  погашены,  и  каркасы  рекламных  стендов  каза¬
лись  обгорелыми.  Лишь  на  куполе  многоэтажного  универмага
Мицукоси  устало  вращался  оранжево-голубой  шар.  Стеклянный
параллелепипед  банка  венчал  аспидно-красный  трилистник  Ми¬
цубиси.  И  еще  держалась  дюжина  других  реклам,  точно  фина¬
листы  изнурительного  марафона  на  заключительной  дистанции.
 Глеб  и  Олсуфьев  свернули  на  какую-то  боковую  улочку.  В  нос
ударил  горьковатый  запах  жареного  сала.  Блеклые  афиши  ноч¬
ных  кабаре.  Вереницы  дремлющих  автомобилей.  Распахнутые
двери  заведений  с  игорными  автоматами.  Все  эти  боковые  улоч¬
ки  были  похожи  друг  на  друга,  словно  елочные  бусы...
 — 	Черт  возьми,  я  даже  растерялся,  —  произнес  Олсуфьев.  —
И  в  то  же  время  просит  прощения  у  погибших  братьев.  Порази¬
тельно!  А  с  виду  такой  приятный  мужичок,  гостеприимный,  —
Олсуфьев  все  больше  распалялся.  —  Он  думал  сразить  меня
логикой...  Жаль,  что  я  ему  не  ответил.  Постеснялся.  В  гостях
вроде...
 — 	И  что  бы  вы  ему  ответили?
 — 	Как  что,  как  что?!  —  Олсуфьев  остановился  и  посмотрел
на  Глеба.
 Из  подъезда  вынырнул  японец  в  строгом  вечернем  костюме  и,
призывно  улыбаясь,  указал  на  дверь,  отделанную  под  дуб.
Следом  появились  две  девушки  в  кимоно.  Маленькие,  изящные.
Черные  брови  и  красные  губы  на  белой,  точно  накрахмаленной
коже  лица.
 Олсуфьев,  конфузливо  улыбаясь,  произнес  по-английски  не¬
сколько  фраз,  дескать,  он  с  приятелем  не  расположен.
 Но  японец  его  не  дослушал.
 15 	Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6
 225

— 	Только  для  японцев,  —  проговорил  он  по-английски  и  от¬
вернулся.
 — 	Странная  штука,  —  проговорил  Олсуфьев,  когда  они  ото¬
шли,  —  я  обратил  внимание,  что  в  некоторых  подобных  заве¬
дениях  обслуживают  только  японцев.  Или  людей,  владеющих
японским  языком.  Не  заметили?
 — 	Как-то  не  успел,  —  усмехнулся  Глеб.  Он  был  тоже  удив¬
лен  поведением  японца.  —  Может,  они  приняли  нас  за  англи¬
чан?  А  у  хозяина  заведения  личные  с  ними  счеты?
 — 	Копай  глубже.  Деньги-то  не  пахнут,  англичанин  ты  или
швед.  Послушай,  остановимся  для  чистоты  эксперимента  у  этого
заведения.
 Они  остановились  рядом  с  другим  подъездом.
 Японец-зазывала  с  радостной  улыбкой  предложил  им  зайти.
И  вновь  Олсуфьев  пробормотал  что-то  по-английски.  На  этот
раз  реакция  была  обратная.  Японец  стал  действовать  настойчи¬
вей.  Он  даже  ухватил  Олсуфьева  за  рукав  и  легонечко  потянул
к  дверям.  Олсуфьев  отбился,  отошел...
 — 	Какие  выводы,  Петр  Петрович?  —  ехидно  произнес
Глеб.  —  Можете  выдать  обобщенную  теорию?  Или  вернемся  к
диалогу  с  господином  Сюити  Кандой?
 Олсуфьев  угрюмо  молчал.  Потом  обернулся  и  посмотрел  на
коротконосое  лицо  своего  молодого  спутника.
 — 	Факты  существуют  для  обобщений,  любезный  мой  друг.
И  если  обобщать,  то  между  рассуждениями  любезного  Сюити
Канда  и  поведением  сноба-зазывалы  из  того  борделя,  куда  нас
не  пригласили,  есть  много  общего.  И  то  и  другое  направлено  на
культивирование  самурайского  духа.  Только  одни  приносят  в
жертву  несколько  сотен  монет  на  каждом  упущенном  клиенте,
блюдя  чистоту  расы,  а  вторые  готовы  принести  в  жертву  память
сотен  тысяч  людей...  Найти  резон  в  Хиросиме,  это  ж  надо!  Лад¬
но,  пора  возвращаться  в  отель.  Завтра  рано  вставать.
 Олсуфьев  резко  повернулся  назад.  Сделал  несколько  шагов.
Остановился.  Обернулся,  с  удивлением  наблюдая,  как  Глеб
продолжает  идти  в  прежнем  направлении,  точно  сомнамбула...
 Олсуфьев  собрался  было  окликнуть  Глеба,  но  тот  и  сам  спо¬
хватился  и  широким  шагом  догнал  Олсуфьева.
 Мягкое  ворсистое  кресло  уютно  обхватывало  тело.  Сквозь
раздвинутые  створки  окна  глухо  и  ровно  дышал  ночной  город.
Лишь  пулеметные  очереди  перфораторов  нет-нет  да  вспарывали
этот  фон  —  на  мосту  через  речку  Сумидо  велись  ремонтные
работы.
 Глеб  подошел  к  транзисторному  телевизору.  Включил.  Экран
осветился  мгновенно,  точно  поджидал  подходящего  случая.
Глеб  бездумно  переключил  цветные  картинки  программ,  пока
не  наткнулся  на  трансляцию  матча  по  боксу.  Он  видел  знакомое
по  фотографиям  лицо  знаменитого  негра  Мухаммеда  Али.  Пот¬
ное,  ожесточенное,  с  темным  шрамом  над  бровью.  Его  против¬
226

ник  —  тоже  негр.  В  голубой  майке.  На  спине  фамилия  —
Фрезер...  Камера  отодвинулась,  отсекая  ринг  от  ревущего  зала.
В  углу  экрана  бесновались  цифры  —  до  конца  раунда  остава¬
лась  минута.
 На  мгновение  Глеб  загадал:  если  этот  раунд  выиграет  Мухам¬
мед  Али,  то  все  в  порядке.  Все,  все  будет  в  порядке,  если  вы¬
играет  Кассиус  Клей,  прозвавший  себя  Мухаммедом  Али.  Экс¬
чемпион  мира.  Все  обернется  благополучно.  Ведь  прошло  уже
три  месяца.  Нет,  нет  —  три  месяца  и  три  дня.  И  все  тихо,  все
спокойно.  Как  будто  ничего  и  не  случилось...
 Потом  он  подумал,  что  надо  подыскивать  Маринке  зонтик.
И  маме  зонтик.  А  то  все  откладываю,  откладываю.  А  осталась-
то  неделя  —  ровно  половина  срока  командировки.  Вообще-то
складной  зонтик  —  неплохой  подарок...  Хотя  многие  уже
сориентировались  и  полагают,  что  за  те  же  деньги  можно  ку¬
пить  колечко  с  жемчугом.  В  Японии  сравнительно  дешевые
изделия  из  натурального  жемчуга.  С  тех  пор  как  разнесчастный
рыбак  Микимото  открыл  способ  выращивания  жемчуга.  О  чем  и
напоминает  сложными  световыми  манипуляциями  гигантская
жемчужная  раковина  —  реклама  корпорации  Кокиси  Мики¬
мото...
 До  конца  раунда  оставалось  полминуты.
 Мухаммед  Али  ловким  нырком  ушел  от  сокрушительного
хука  левой  Джо  Фрезера  и  мгновенно  выбросил  вперед  руку.
Фрезер  чуть  отстранил  голову,  и  удар  Али  прошелся  по  воз¬
духу.
 До  конца  раунда  оставалось  пятнадцать  секунд...
 Вообще-то  колечко  с  жемчугом  как  нельзя  кстати.  Но  не
прогадать  бы  вновь  —  купил  Марине  обручальное  кольцо,  а  оно
оказалось  великоватым  и  соскальзывало  с  пальца.  Марина  его
сняла,  чтобы  не  потерять...
 Глеб  уже  не  смотрел  на  боксеров...  Он  не  мигая  следил  за
световым  табло.  Конечно,  он  явно  смалодушничал,  поставил  на
непобедимого  Али.  Логичней  было  поставить  на  Джо  Фрезера.
Тому,  кажется,  чаще  не  везло  в  боксе...  Но  кто  знает?!  Все  же
после  происшествия  на  Менделеевской  прошло  три  месяца  и
три  дня...
 Световое  табло  остановило  свой  сумасшедший  бег.
 Гонг!
 Глеб  резко  увеличил  звук,  и  комната  наполнилась  ревом  зри¬
телей  в  далеком  нью-йоркском  зале  «Медисон  сквер  гарден».
 Боксеры  сидели  в  противоположных  углах  ринга,  жадно  за¬
глатывали  воздух  и  свирепо  грозили  друг  другу  кулаками.
 Хрипло  прозвучал  голос  комментатора,  в  котором  явно  выде¬
лилась  фамилия  Джо  Фрезера.  Этот  раунд  по  очкам  выиграл
Джо  Фрезер.  Бой  продолжается...
 Глеб  огорченно  выключил  телевизор.
 —  Глупость!  —  бормотал  он  вслух.  —  Сплошная  ерунда!
К  тому  же  этот  Али  работал  не  хуже  Фрезера.  Сплошная  ерун¬
да...  Спать,  спать...
 15*
 227

Он  лежал  на  кровати  в  номере  отеля  «Гинза  Токю».  Рядом  на
тумбочке  фосфорически  мерцал  циферблат  электронного  будиль¬
ника.  Едва  слышно  гудел  кондиционер.  Над  изголовьем  кровати
в  специальном  пазу  торчал  фонарик,  который  автоматически
включался,  когда  его  брали  в  руки.  Глеб  знал,  что  фонарик
дается  для  использования  в  экстренных  случаях  —  землетрясе¬
ние,  пожар,  ураган.  При  нарушении  общей  электрической  сети...
А  возможно,  и  при  бомбовой  атаке.  Нет,  пожалуй,  теперь  не
бомбовой,  а  ракетной.  Атомной  ракетной  атаке.  Японцы  все
предусматривают.  Уроки  Хиросимы  не  прошли  бесследно.  Глеб
не  знал  имен  летчиков,  сбросивших  бомбу.  А  вот  некоторые
имена  он  знал  отлично.  В  технической  библиотеке  КБ  имелись
капитальные  труды...  Ферми,  Оппенгеймер...  Кто  еще?  Артур
Комтон,  Эрнест  Лоуренс...  Интересно,  они  тоже  загадывали  бы,
кто  выиграет  раунд:  Кассиус  Клей  или  Джо  Фрезер?  Тогда,
после  августа  сорок  пятого  года...
 Утром,  как  обычно  —  «шведский  стол».  Девочка-официантка
мило  выговаривала  по-русски  слово  «спасибьо»  и  вежливо  кла¬
нялась,  принимая  талоны  на  завтрак.
 Глаза  пощипывало  от  недосыпания.  Глеб  хмуро  осматривал
стойку,  выбирая,  чем  наполнить  поднос.  Соки.  Жареный  бекон.
Рыба.  Салаты.  Что-то  наподобие  сосисок.  Масло.  Сыр.  Фрукты,
фрукты,  фрукты.
 — 	Как  спалось?  —  послышался  за  спиной  голос  Петра  Пет¬
ровича.
 — 	Неважно,  —  Глеб  обернулся,  поздоровался.
 — 	Я  тоже  что-то  неважнецки.  Пора  домой,  пора.
 Глеб  не  ответил  и  отошел  к  столикам.  Конечно,  сказывалась
утомительная  и  напряженная  программа  командировки.  Еже¬
дневное  посещение  крупных  предприятий  и  институтов,  многие
из  которых  были  разбросаны  по  стране.  К  примеру,  позавчера
пришлось  лететь  в  Осаку,  вернуться  в  Токио  и  тут  же  отправ¬
ляться  на  автобусе  в  Иокогаму.  Любезные  организаторы  коман¬
дировки  пытались  втиснуть  программу  двух  недель  дней  в  де¬
сять,  чтобы  в  оставшиеся  четыре  дня  показать  другую  Японию:
храмы,  музеи.  Обещали  свезти  в  Хиросиму...
 Глеб  медленно  жевал  свой  завтрак  и  видел,  как  в  огромный,
клепаный,  точно  самолет,  автобус  уже  рассаживались  члены
делегации.  По  утрам  никакого  аппетита.  Он  встал  из-за  стола,
предварительно  сунув  в  сумку  грушу  и  банан...
 Мощно  урча,  автобус  отчалил  от  тротуара  отеля,  сделал  ле¬
вый  поворот  и,  плавно  набирая  скорость,  помчался  утренней
Гинзой,  переводящей  дух  от  только  схлынувшего  сонма  людей,
которые  уже  забились  в  несметные  учреждения,  распиханные
по  всему  району...
 Путь  предстоял  долгий,  почти  через  весь  город.
 Автобус  то  несся  по  бетонным  эстакадам,  то  едва  не  касался
кузовом  стен  противоположных  домов,  то  пыхтел,  одолевая
228

крутой  подъем  среди  зарослей  аралий,  точно  внезапно  оказался
в  лесу,  то  надолго  нырял  в  тоннель,  включая  полный  набор  ноч¬
ного  освещения,  то  шел  берегом,  где  на  радужной  от  нефтяных
пятен  воде  залива  дремали  океанские  корабли...
 Все  это  был  Токио...
 И  где-то  среди  скопища  домов  затерялся  всемирно  известный
радиотехнический  концерн  СОНИ.
 *  *  *
 Глеб  сидел  в  кабинете  Ситао  Хасигавы,  ведущего  специалиста
по  изысканиям  в  области  магнитострикционного  эффекта.
 На  черном  пластике  стола  лежал  набор  фломастеров,  вдоль
которых  было  написано  слово  СОНИ,  рядом  блокнот  и  тоже
СОНИ.  Глебу  даже  померещилось,  что  и  лимонные  лучи  солн¬
ца  составляют  на  синтетическом  ковре  пола  четыре  латинские
буквы.
 — 	О,  это  слово  преследует  нас  всюду,  —  засмеялся  хозяин
кабинета,  выслушав  перевод  Митико-сан.  —  И  мы  гордимся  этим
словом.
 — 	Хотя  оно  и  английское,  —  вставил  Глеб.  —  А  как  произ¬
носится  по-японски  слово  «звук»?
 — 	Ото!  —  проговорила  Митико  и  улыбнулась,  как  всегда.
 Господин  Ситао  Хасигава  согласно  кивнул.  Он  с  интересом
поглядывал  на  гостя.  Весь  его  облик  говорил  о  том,  что  он  сча¬
стлив  видеть  Глеба.  Что  он  давно  ждал  этой  встречи.  И  ника¬
ких  у  него  нет  более  важных  дел,  как  провести  время  с  гостем.
 — 	Что  угодно  Глебу-сан?  Кофе  или  зеленый  чай?  —  пере¬
вела  Митико.
 — 	Зеленый  чай,  пожалуй,  —  ответил  Глеб.  Ему  не  нравился
этот  напиток,  напоминающий  плохо  растворенный  в  горячей
воде  порошок  из  водорослей.  Но  это  был  национальный  напи¬
ток,  и  Глебу  хотелось  потрафить  хозяину.
 Тотчас  дверь  бесшумно  раздвинулась,  и  в  кабинет  проникла
девушка  в  кимоно.
 Девушка  с  поклоном  поставила  перед  Глебом  чашку  зеленого
чая,  а  перед  хозяином  кабинета  —  кофе.  «И  не  перепутала,  ти¬
хоня,  —  подумал.  —  Конечно,  кругом  понапихано  электро¬
ники».
 Несколько  минут  они  вежливо  молчали.  Глебу  пришелся  по
душе  господин  Хасигава  —  среднего  роста,  с  крепкими  спортив¬
ными  плечами,  обтянутыми  все  той  же  синей  спецовкой.  Черные
волосы  гладко  зачесаны  назад.  Квадратные  роговые  очки.
 Видимо,  и  Глеб  понравился  хозяину  кабинета.
 — 	Мне  двадцать  девять  лет,  —  произнес  Ситао  Хасигава.  —
Я  знаю,  что  иностранцы  теряются  в  догадках,  когда  хотят  опре¬
делить  возраст  японца.  Я  окончил  Токийский  университет.  Ста¬
жировался  в  Массачусетском  технологическом  институте,  в
Штатах.  И  два  года  руковожу  лабораторией  блоков  памяти
электронно-вычислительных  машин.
 229

Необычное  для  японцев  вступление  к  беседе  Глебу  понрави¬
лось.
 — 	А  мне  двадцать  шесть  лет.  Я  заканчиваю  университет.
Но  шесть  лет  работаю  в  конструкторском  бюро.  Из  них  три
года  непосредственно  занимаюсь  магнитострикционным  эф¬
фектом.
 — 	О’кэй!  —  воскликнул  Ситао-сан  и  отхлебнул  кофе.  —  Си¬
гареты?
 Они  с  удовольствием  закурили.
 — 	Я  могу  вам  рассказать  немного  о  том,  над  чем  мы  ра¬
ботаем.  Точнее,  о  том,  что  мы  готовим  к  открытой  печати.
 — 	Естественно,  —  рассмеялся  Глеб.
 — 	Всему  миру  известно,  что  японцы  не  раскрывают  своих
научных  секретов.  И  в  то  же  время  весь  мир  полагает,  что
японцы  ничего  своего  не  придумывают,  а  пользуются  уже  при¬
думанным  в  других  странах,  —  иронически  проговорил  Ситао-
сан  и  примолк,  дожидаясь  окончания  перевода.  —  Не  находите,
что  в  этом  нет  логики?  Скрываем  то,  что  занимаем  у  других!
Да?  Смешно?  —  и  его  глаза,  спрятанные  за  толстыми  стеклами
очков,  улыбнулись.  —  Но  уверяю  вас,  это  наивное  заблуждение.
О  Японии  часто  и  много  пишут.  И  все  повторяют  одну  и  ту  же
неточность...
 Ситао-сан  взглянул  на  Митико,  чтобы  убедиться,  поспевает
ли  она  за  его  мыслью.  Митико  кивнула,  все  в  порядке.
 — 	Да.  Мы  часто  используем  лицензии.  Не  изобретаем  уже
изобретенное.  Но  главное  не  в  этом.  Мы  созидаем!  Свое!  Япон¬
ское.  Созидаем  качественно  новый  тип.  Причем  на  таком  уров¬
не,  что  необходимо  и  засекретить.  И  на  долгие  годы...  Ведь  ни¬
кто  не  упрекает  американцев  в  том,  что  в  основе,  допустим,
межпланетной  станции  «Скайлэб»  используются  работы  и  ва¬
шего  Циолковского?  Тот,  кто  смотрит  вперед,  уже  оригиналь¬
ный  изобретатель...
 Ситао-сан  замолчал.  То  ли  он  вспомнил,  что  вторгается  в
область  будущих  работ.  То  ли  решил,  что  пора  приступать  к
делу.  Он  встал,  подошел  к  встроенному  шкафу,  достал  несколь¬
ко  пронумерованных  сборников  наподобие  реферативных  жур¬
налов,  выпускаемых  в  КБ.
 — 	Вот.  Я  вам  подарю.  Тут  есть  и  мои  статьи.  Очень  хорошие
и  нужные  статьи.  В  них  решается  ряд  коренных  вопросов,
связанных  с...
 Митико  запнулась  и  досадливо  пощелкала  пальцами,  подби¬
рая  нужное  слово.  Но  термин  был  чисто  технический.  Митико
виновато  и  растерянно  смотрела  на  выжидательно  улыбающегося
хозяина  кабинета.
 Глеб  попросил  найти  страницы,  где  печатались  статьи.  Ситао-
сан  с  достоинством  перелистал  журнал.  Глеб  внимательно  про¬
смотрел  схему,  достал  русско-японский  технический  словарик,
нашел  нужное  определение  и  показал  переводчице.
 — 	Эмиттерный  повторитель,  —  прочла  Митико.
 — 	О’кэй!  —  радостно  воскликнул  Ситао-сан,  сличая  в  слова¬
230

рике  русское  слово  с  иероглифами.  —  Вы  определили  по  одному
внешнему  виду  схемы?  Это  нелегко.  Вы  хороший  специалист.
 — 	Я  люблю  свою  работу,  —  Глеб  был  чрезвычайно  доволен
этой  историей.
 — 	Нет-нет.  Вы  хороший  специалист,  —  настаивал  Ситао-
сан.  —  Излишняя  скромность  —  это  очень  вредно  для  дела.
Вы  должны  твердо  знать,  какой  вы  специалист.  И  трезво  рас¬
считывать  свои  возможности.  Это  залог  успеха.  И  ценить  себя.
И  беречь.  Вы  должны  себя  беречь,  Глеб-сан.  От  этого  польза
не  только  вам,  но  и  обществу,  в  котором  вы  живете.  Такие,  как
мы,  очень  нужные  люди.  Не  только  для  Японии  или  для  Рос¬
сии.  Для  человечества!  Вообще!  Вы  меня  поняли?
 Глеб  сдержанно  кивнул.  Он  поднял  чашку.  В  нос  ударил
сырой  запах  лекарств...
 Глеб  задал  несколько  специальных  вопросов.  Ситао-сан  отве¬
тил.  И  сам  задал  вопрос.  Глеб  ответил.
 Господин  Хасигава  достал  фломастер  и  начертал  в  каждой
книжице  по  нескольку  красных  иероглифов.  Вежливо  придвинул
Глебу  свой  подарок.
 — 	Спасибо!  —  Глеб  действительно  был  очень  доволен  подар¬
ком.  Он  опустил  книги  в  сумку  и  заметил  прихваченные  с  завт¬
рака  фрукты.  —  Хотите?!  —  Он  достал  грушу  и  протянул  хо¬
зяину  кабинета.
 Господин  Хасигава  какое-то  мгновение  с  удивлением  взирал
на  великолепную  желтую  грушу.  Казалось,  он  растерялся.  Его
глаза  за  толстыми  роговыми  очками  куда-то  уплыли,  раство¬
рились...
 — 	Берите,  берите!  У  меня  еще  есть,  —  радушно  настаивал
Глеб.  Он  достал  и  банан.  Протянул  его  Митико.  Та  с  благодар¬
ностью  приняла  банан  и  положила  на  стол.
 «Чего  это  он  вдруг  сгруппировался?  —  подумал  Глеб.  —
Может,  что-то  не  так,  не  по  этикету?»
 Но  в  следующую  секунду  Ситао-сан  громко  рассмеялся.
 — 	Груша!  Спасибо!  Вы  знаете,  это  мой  самый  любимый
фрукт.  С  детства.  И  особенно  этот  сорт.
 Глаза  его  вновь  блестели  из-под  очков.  Он  свирепо  впился
зубами  в  грушу.
 — 	А  вы  почему  не  едите  грушу?  О,  это  была  ваша  последняя
груша?  —  Ситао-сан  взял  со  стола  тонкий  костяной  нож  и
точным  движением  разрезал  грушу  пополам.
 Они  ели  молча,  подставляя  ладони  под  стекающий  сок.
 Митико  мягко  напомнила,  что  их,  вероятно,  уже  ждут  в
заводском  музее,  где  назначен  общий  сбор.
 Заводской  музей  размещался  в  двух  смежных  залах,  соеди¬
ненных  узким  коридором.  По  замыслу  это  символизировало  две
эпохи  —  ламповую  и  полупроводниковую.
 Первый  зал  небольшой.  На  стендах  под  прозрачными  колпа¬
ками  покоились  мастодонты  —  детекторные  и  ламповые  аппа¬
раты.  Макет  сарая,  в  котором  зарождался  всемирно  известный
231

концерн.  Развалины  того  же  сарая  после  очередного  налета
американской  авиации.  В  углу  —  искусно  подсвеченная  фото¬
графия  летчика  в  лихо  сдвинутой  набок  пилотке  с  двумя  бук¬
вами:  «US».  Из  подписи  было  ясно,  что  это  Клод  Изерли.
Летчик,  принимавший  участие  в  бомбежке  Хиросимы.  Кто-то
спросил,  за  что  же,  собственно,  он  удостоен  такой  чести  —
отдельной  рамки  и  специального  освещения?
 — 	Он  единственный,  кто  покаялся  в  том,  что  сделал,  —  от¬
ветил  гид.  —  О’кэй?  Пройдем  в  следующий  зал.
 — 	Тебе  хочется  попасть  в  Хиросиму?
 — 	Как  вам  сказать?  Если  будет  продолжаться  в  таком  духе,
я  предпочел  бы  Нару  или  Киото,  —  Глеб  размешивал  соломин¬
кой  коктейль  в  высоком  бокале.  —  Искусство.  Храмы.  Дворцы
императоров.  В  общем-то  мы  почти  и  не  видели  пока  Японии.
 — 	Ну-ну!  Видели,  и  много.  К  тому  же  мы  приехали  не
туристами,  —  Петр  Петрович  в  который  раз  уже  оборачивался,
с  надеждой  глядя  на  электронный  информатор  службы  движе¬
ния.
 — 	Глухой  номер,  —  Глебу  оборачиваться  надоело.  —  Видимо,
в  Хиросиме  опять  что-то  произошло.  Наводнение  или  земле¬
трясение.
 Они  сидели  в  баре  второго  этажа  токийского  аэропорта  в  ожи¬
дании  рейса  на  Хиросиму.  А  рейс  все  откладывался  по  метео¬
условиям.  Сейчас  они  допьют  свой  коктейль  и  спустятся  вниз.
Досадно.  Шесть  часов  проторчать  в  аэропорту,  да  еще  днем...
 За  соседним  столиком  расположилась  компания,  очевидно,
молодожены  —  девушки  в  белых  длинных  платьях,  молодые
люди  в  строгих  черных  костюмах.  Глеб  давно  обратил  на  них
внимание.  Тогда  они  вели  веселый  разговор,  хохотали.  А  теперь
приуныли,  видно,  их  рейс  тоже  задерживался...
 И  Глеб  вспомнил,  что  уговаривался  с  Мариной  съездить  после
свадьбы  в  Прибалтику.  Они  никогда  не  были  в  Таллине.  Только
вот  свадьбы-то  и  не  было.  Так,  какая-то  торопливая,  испуганная
запись  в  районном  загсе...
 Вдруг  за  соседним  столом  дружно  закричали:  «Банзай!»  По¬
том  один  из  японцев,  пожилой  мужчина,  что-то  громко  прогово¬
рил.  Все  вновь  закричали:  «Банзай!»  Молодые  люди  вышли  из-
за  стола,  низко-низко  поклонились  всей  компании,  затем  резко
снялись  с  места  и  побежали,  ловко  лавируя  между  столиками.
Вслед  им  что-то  весело  кричали  посторонние  люди,  мимо  столи¬
ков  которых  они  пробегали.
 — 	Послушай,  может,  это  и  наш  рейс,  а?  —  спохватился  Ол¬
суфьев  и  обернулся  к  экрану  информатора.  —  Нет,  —  вздохнул
он  разочарованно.  —  На  Саппоро...  Видно,  и  впрямь  накроется
Хиросима.
 — 	Далась  вам  Хиросима!  —  воскликнул  Глеб.
 — 	Позволь...  Но,  память,  —  удивленно  проговорил  Олсуфьев.
 232

— 	А  те  молодожены  отправились  в  Саппоро!  На  лыжах  ка¬
таться,  а  не  в  Хиросиму.
 Они  расплатились,  вышли  из  кафе  и  спустились  по  эскалатору
вниз,  на  первый  этаж.
 Несмотря  на  дневное  время,  весь  аэровокзал  был  залит  элект¬
рическим  светом.  Многочисленные  магазинчики  торговали  суве¬
нирами,  фруктами,  сладостями,  журналами,  одеждой.
 Глеб  остановился  у  киосками  купил  яркую  игрушку.  Он  давно
собирался  ее  купить.  Удивительная  игрушка.  Обычный  мешочек.
Но  стоило  его  помять,  как  в  мешочке  что-то  начинало  дико  и
заразительно  хохотать.  Громко  и  долго.  И  ничем  не  остановить.
 — 	Вот  и  вся  память,  —  усмехнулся  Глеб,  глядя  на  Олсуфье¬
ва.  Он  был  ростом  выше  многих.  И  обращал  на  себя  внимание.
И  это  ему  нравилось.  Да,  это  ему  нравилось  —  идти,  обращая
всеобщее  внимание...  А  память?  Что  такое  память?  Хранилище
многочисленных  формул  и  схем.  А  совесть?  Есть  еще  слово  —
добросовестность!  Честное  использование  этих  формул  и  схем.
Как  самовыражение  личности.  И  через  это  —  общее  благо...
 Глеб  резко  обернулся  к  идущему  следом  Олсуфьеву.
 — 	Послушайте,  Петр  Петрович...  Допустим,  та  бомба  убила
бы  всего  лишь  одного  человека,  какого-нибудь  древнего  старца.
Ну  не  разорвалась  бомба,  бракованная,  гнали  в  конце  месяца,
забыли  вложить  начинку...  И  в  то  же  время  она  послужила
началом  невиданного  прогресса  человечества.  Понимаете?  С  од¬
ной  стороны,  вся  цивилизация,  а  с  другой  —  одна-единственная
жертва.  Допускаете?  Вы  бы  тогда  оправдали  эту  бомбу?
 Олсуфьев  вплотную  приблизился  к  Глебу.  Со  стороны  каза¬
лось,  они  обсуждают  проблемы,  связанные  с  задержкой  рейса.
И  лица  у  них  были  разгоряченные.
 — 	Не  вижу  принципиальной  разницы  между  убийством  ва¬
шего  старца  и  сотни  тысяч  жертв  Хиросимы.  Если  общество
может  принести  в  жертву  жизнь  невиновного  человека,  то  обще¬
ство  стоит  на  грани  катастрофы.
 — 	Вздор!  —  Глеб  заложил  ладонь  за  ремень  своей  сумки  и
стал  похож  на  солдата.  —  Катастрофа!  Новая  эра  в  развитии
человечества.
 Он  повернулся  и  направился  к  месту,  где  разместилась  деле¬
гация,  томящаяся  в  ожидании  полета  в  Хиросиму.  Сел  в  глу¬
бокое  мягкое  кресло  и  вытянул  ноги.  На  экране  телевизора  го¬
рело  какое-то  здание.  Шел  репортаж  прямо  с  места  пожара.
Здание  горело  скучно,  вяло.  Скорее  оно  тлело  ленивыми  редки¬
ми  жгутами  дыма,  словно  шевелило  усами.  Люди  проходили
мимо  телевизора  равнодушно.
 Олсуфьев  присел  в  соседнее  кресло  и  что-то  произнес.  Глеб
не  расслышал  и  переспросил.
 — 	Всякое  убийство  аморально,  —  повторил  Олсуфьев.  —  Оно
несет  в  себе  самоубийство  общества.
 — 	А  если  бы  тот  старик...  утонул,  допустим.  Замерз  в  сне¬
гу,  —  тон  Глеба  был  снисходительно-ироническим.  Как  у  чело¬
века,  который  все  решил  для  себя.  И  твердо.
 233

— 	У  природы  нет  нравственных  критериев.  Да!  Природа
бывает  несправедлива.  Но  не  аморальна,  —  ответил  всерьез
Олсуфьев.  —  И  то  древние  наказывали  море  палками,  когда
гибли  люди.
 — 	И  в  то  же  время  разбивали  друг  другу  черепа.  Теми  же
палками...  Лучше  взгляните,  какой  пожар  показывают  по  теле¬
визору.
 Олсуфьев  поднял  взгляд  к  экрану.
 — 	Вы  случайно  вчера  не  смотрели  матч  по  боксу?  Мухам¬
мед  Али  против  Джо  Фрезера?  —  спросил  Олсуфьев.  —  Транс¬
ляция  из  Штатов.
 — 	Не  до  конца.  И  кто  же  победил?
 — 	Мухаммед  Али.
 Глеб  сжал  подлокотник  кресла  и  обернулся.
 — 	Вы  в  этом  уверены,  Петр  Петрович?
 — 	Здрасьте.  Победил  Мухаммед  Али.  Правда,  с  небольшим
преимуществом.
 Глеб  засмеялся.  Неестественно.  Сухим  рваным  смехом.  Достал
пачку  сигарет,  выбил  одну  и  щелкнул  зажигалкой.  Стройное
газовое  пламя  обхватило  кончик  сигареты.
 — 	Значит,  я  выиграл  пари,  —  он  выбросил  сильную  струю
дыма.  —  Я  заключил  пари  сам  с  собой  и  выиграл.
 В  Хиросиму  они  так  и  не  вылетели.  Все  порты  юга  Японии
были  закрыты  по  метеоусловиям.
 К  тому  же  Глеб  где-то  потерял  купленный  сувенир  «Мешок
смеха».  Вероятно,  забыл  в  электричке...
 Из  допроса  Г.  Казарцева,  обвиняемого  по  ст.  211,  часть  2,
УК  РСФСР  и  ст.  127,  часть  2,  УК  РСФСР.
 «...После  возвращения  из  Японии  меня  назначили  руководите¬
лем  группы.  Выделили  помещение,  оборудование.  По  утрам  пе¬
ред  работой  я  бегал  вокруг  дома  в  тренировочном  костюме.  При¬
нимал  душ,  ел  и  отправлялся  в  институт,  как  на  праздник.  Все
шло  так  успешно  и  гладко,  что  казалось  неправдоподобным.
В  довершение  этой  «серии  удач»  я  получил  оттиск  статьи  изве¬
стного  специалиста  в  области  магнитометрии,  где  он  помянул
«эффект  Казарцева».  Директор  института  теперь  здоровался  со
мной  за  руку  и  называл  по  имени-отчеству.  А  в  институте  около
двух  тысяч  сотрудников...»
 Стены  уплывали  вверх  зыбкими  волнами.  Глеб  понимал,  что
проснулся,  но  ночные  стены  казались  ему  продолжением  сна.
 Отчего  он  проснулся?
 Глеб  повернул  голову  и  увидел  устремленный  на  него  взгляд
Марины.
 — 	Ты  чего?  —  со  сна  голос  его  звучал  хрипло.
 234

— 	Слышишь?  Она  ходит.  И  так  каждую  ночь.
 Глеб  прислушался.
 За  стеной  раздавалось  едва  различимое  поскрипывание  пар¬
кета.
 — 	Когда  она  спит?  А  ведь  весь  день  на  работе.  В  ее-то  годы...
 Глеб  сомкнул  глаза,  но  сон  не  приходил  —  наоборот,  мысли
становились  все  ясней,  конкретней...  С  утра  надо  будет  наклеи¬
вать  кристаллы,  у  Гоши  Ведерникова  не  получается:  он  кладет
слишком  много  компаунда.  Работа  нудная  —  пинцетом,  пинце¬
том.  Надо  перетащить  шкаф  из  старой  лаборатории,  некуда  скла¬
дывать  образцы...
 — 	Как  ты  можешь  спать,  когда  она  так  ходит?  —  прошепта¬
ла  Марина.
 — 	Я  не  сплю.
 Глеб  полежал  еще  несколько  минут,  затем  приподнялся  и
сел,  подтянув  колени  к  груди.
 Казалось,  скрип  паркета  пунктиром  прошивал  тишину  ком¬
наты,  то  усиливаясь,  то  затихая.
 Глеб  опустил  ноги  на  холодный  пол.  Попытался  нащупать
тапки,  но,  видно,  слишком  загнал  их  под  кровать.  Ноги  все
тыкались  в  старые  босоножки,  их  Марина  носила  вместо  домаш¬
них  туфель.  «Ладно,  пойду  в  них»,  —  подумал  Глеб...
 Зоя  Алексеевна  стояла  у  буфета,  привалившись  плечом  к
толстой  резной  балясине.  Из-под  халата  виднелась  ночная  ру¬
башка.  Притихшая  маленькая  фигура  матери  выражала  такую
тоску,  что  у  Глеба  перехватило  дыхание.
 Зоя  Алексеевна  обернулась.  Казалось,  она  не  поняла  —  кто
это  появился  в  гостиной?  Даже  прищурила  глаза.
 — 	Ты  чего  это?  —  с  неестественной  веселостью  в  голосе  про¬
изнесла  она.  —  Ив  босоножках.  Комик.
 — 	Чего  ты  не  спишь?
 — 	Сердце  что-то  ноет.  А  хожу  —  перестает,  —  Зоя  Алексеев¬
на  не  сводила  с  сына  сухих  глаз.
 — 	Показалась  бы  врачу.  Кардиограмму  снять,  —  Глеб  отвел
взгляд  в  сторону  окна.  —  Или  на  работе  что  не  так?  Как  там
Панкратов,  все  бушует?
 Зоя  Алексеевна  сделала  несколько  шагов  по  комнате.  Паркет
заскрипел,  точно  живой.
 — 	На  пенсию  ушел  Панкратов.  Пойду  прилягу.
 Почему-то  ей  не  понравилось,  как  стоит  пепельница.  Пере¬
двинула  к  самому  краю  стола.
 — 	Все  мне  завидуют.  Говорят,  ну  и  сын  у  тебя,  Алексеевна.
Далеко  пойдет.  Такое  большое  дело,  когда  дети  удачные,  такое
большое.  Ни  с  чем  в  жизни  сравнивать  нельзя.  Это  можно  по¬
нять,  когда  свои  дети  появляются...
 Мать  еще  что-то  говорила,  торопливо,  горячо,  точно  защи¬
щалась.
 Глеб  подошел  вплотную  к  окну.  Ночь  прилипла  к  стеклам  гус¬
той  темной  пленкой.  И  было  непонятно,  где  кончается  крыша
противоположного  дома  и  начинается  небо.  Черный  глянец  сте-
 236

кол  отражал  лишь  его  фигуру.  В  углу  этого  зеркала  виднелось
лицо  матери.  Точно  они  впрессованы  в  это  темное  стекло  —  он
и  мать...
 «О  чем  же  она  говорит?»  —  думал  Глеб.
 Казалось,  что  слова  матери  пчелиным  роем  разлетаются  по
комнате,  садясь  то  на  подоконник,  то  на  диван,  то  на  буфет,  то
на  люстру,  сталкиваясь  в  воздухе  и  рассыпаясь  вновь...
 При  чем  здесь  все  это?  Привычки  Глеба.  Его  школьные  отмет¬
ки.  Его  характер.  Удачливость  на  работе...
 — 	Послушай,  мама...
 В  глазах  Зои  Алексеевны  застыла  мольба:  только  не  об  этом!
Что  она  может  посоветовать,  что?
 — 	Что  же  мне  делать,  мама?
 Зоя  Алексеевна  погладила  тугую  крахмальную  дорожку  на
спинке  дивана.  Растопыренные  пальцы  ее  руки,  казалось,  схва¬
чены  перепонками  —  темные,  морщинистые,  точно  утиные
лапки.
 Сколько  же  ей  лет?  Ведь  ей  уже  около  шестидесяти...
 — 	Ладно.  Спать,  мама,  спать...  А  то  паркет  жутко  скрипит.
 Глеб  повернулся  и  нелепо,  точно  канатоходец,  раскинув  руки,
направился  к  себе.  Деревянными  молотками  застучали  каблу¬
ки.  Он  спешил.  Он  готов  был  совсем  сбросить  дурацкие  босо¬
ножки  и  побежать...
 Но  голос  матери  настиг  его  на  самом  пороге.
 — 	Погоди,  Глеб.  Никуда  нам  не  деться  от  этого  разговора...
 Глеб  остановился,  обернулся.
 — 	Я  так  жалею,  что  Марина  тебе  все  рассказала...
 — 	Она  правильно  поступила...  Клянусь  твоей  жизнью,
Глеб,  —  если  бы  я  могла  поменяться  с  той  женщиной!  Я  бы  не
задумалась.  Но  ничего  не  поделаешь.  И  я  теперь  об  одном
молю  судьбу,  чтобы  никто  никогда  не  узнал.  И  нельзя  меня
осуждать  за  это.
 Голос  Зои  Алексеевны  дрогнул,  она  попыталась  справиться
с  собой  и  вдруг  неожиданно  закричала:
 — 	Ради  меня!  Слышишь?  Все  на  себя  беру,  весь  грех!
 Она  качнулась,  уперлась  вытянутыми  руками  в  диван.
 Глеб  шагнул  ей  навстречу.
 Проклятая  босоножка  соскочила  с  ноги  и  больно  сдавила
ступню.
 Зоя  Алексеевна  подняла  руку,  удерживая  Глеба  на  месте.
 — 	Ты  скажи  своей  жене.  Я  говорить  не  буду,  а  ты  скажи...
Пусть  не  сбивает  тебя  с  толку.  Если  ей  муж  не  дорог,  то
пусть  подумает  об  отце  своего  ребенка...
 Глеб  вернулся  в  комнату.  Нащупал  край  кровати,  осторожно
сел.
 — 	Я  не  сплю,  —  произнесла  Марина.
 — 	А!  Слышала,  значит?
 — 	Не  глухая.  Только  напрасно  она  так  думает.
 Глеб  нашарил  сигареты,  спички.  Огонек,  точно  маленький
236

желто-оранжевый  флажок,  трепетал,  пригибался  и  выпрямлялся
вновь.
 Марина  тоже  потянулась  к  коробке  и  вытащила  сигарету.
 — 	Тебе  нельзя.
 — 	Одну  ничего.
 Она  прикурила  и  попыталась  загасить  спичку.
 Огонек  сопротивлялся.  Он  уклонялся,  словно  искал  лазейку,
чтобы  скрыться,  чтобы  выжить.  Глеб  резко  взмахнул  рукой.
Упрямый  флажок  превратился  в  белесый  жгутик  дыма...
 — 	Вчера  мне  мой  Макаров  говорит:  «Вы,  Марина  Николаев¬
на,  много  порций  обеда  едите,  что  у  вас  живот  надулся,  да?»
А  Рюрикова  ему  отвечает:  «Дурак  ты,  Макаров!  Марина  Нико¬
лаевна  беременная!»...  Потом  они  надували  животы  и  весь  день
играли  в  беременных.
 — 	Действительно,  дурак  этот  Макаров,  —  усмехнулся  Глеб.
 — 	Уже  неудобно  ходить  на  работу.
 — 	Дома  сиди.  Как  положено.
 — 	Положено  после  семи  месяцев.
 — 	А  за  свой  счет?  Поговори  с  заведующей...  Возможно,  я  уже
забыл,  но  мы  в  свое  время  стеснялись  в  детском  саду  говорить
об  этом.  Интуитивно,  что  ли...
 — 	Время  больших  скоростей.  Никита  бы  все  объяснил.  —
Марина  взбила  подушку  и  прилегла  боком,  спрятав  ладонь  под
щеку.
 Полоска  света,  бордюром  подбившая  дверь,  исчезла  —  мать
выключила  свет  и  пошла  спать.
 Глеб  вдруг  почувствовал,  что  так  и  не  снял  эти  босоножки.
Он  дрыгнул  ногами,  разметывая  их  в  разные  стороны...
 — 	После  возвращения  из  Японии  я  могу  вспомнить  все  фра¬
зы,  которыми  мы  с  тобой  обменялись,  Мариша.  Их  было  не  бо¬
лее  двадцати.  Молчишь  все,  молчишь.
 Марина  протянула  руку  и  тронула  Глеба  за  плечо.
 — 	Я  люблю  тебя.  Я  так  люблю  тебя,  что  мне  страшно.
 — 	Ия  тебя  люблю.
 — 	Нет,  не  любишь...  Ты  не  можешь  меня  сейчас  любить.  Не  о
том  твои  мысли,  Глеб...  Ты,  конечно,  ходишь  на  работу,  что-то
делаешь...  Не  знаю...
 — 	Чушь,  чушь!  —  Глеб  вскочил  и  прошелся  по  комнате,
шлепая  босыми  ногами.  —  Выбрось  это  из  головы!  Я  люблю
тебя!  И  вообще,  на  следующей  неделе  соберемся  все.  Мы  с  то¬
бой,  Кит,  Аленка.  Дикость  какая-то!  Женился,  и  никто  об  этом
не  знает.  Конечно,  это  будет  не  свадьба,  а  так...  Посидим.  От¬
метим...
 С  каждой  фразой  Глеб  воодушевлялся.
 Марина  приподнялась.  Пепельницы  поблизости  не  было,  она
опустила  сигарету  в  стакан  с  водой.
 — 	Только  не  надо  приглашать  Кита  и  Алену,  —  проговорила
237

Марина.  —  Не  задавай  мне  вопросов.  Я  не  смогу  ответить...  Но
только  без  них!
 *  *  *
 Раз  в  месяц  Никита  приводил  свою  комнату  в  порядок.
 Он  сбрасывал  с  подоконников,  со  стола  и  стульев  газеты,
журналы,  куски  магнитофонных  лент  в  глубокий  картонный
ящик.  Такие  дни,  как  ни  странно,  Никита  любил.  Он  всегда
при  этом  находил  интересное  и  нужное,  что  когда-то  тщатель¬
но  и  безуспешно  разыскивалось...  Уборку  он  проводил  не  торо¬
пясь,  со  вкусом.  Просматривал  заново  весь  хлам.  И  начинал  ее
в  субботу,  с  тем  чтобы  и  на  воскресенье  продлить  удовольствие.
 Сегодня  как  раз  и  была  суббота.  Комната  созрела  для  уборки,
это  он  понял  накануне,  когда  два  часа  разыскивал  свой  пас¬
порт.  Предстоял  визит  в  загс  для  оформления  развода...
 Паспорт  он  так  и  не  нашел.  Но  надежды  не  терял,  ибо  точно
помнил,  что  в  прошлую  уборку  он  паспорт  где-то  видел.  Сколько
раз  давал  себе  слово  складывать  документы  отдельно!
 Приход  Глеба  застал  его  в  разгар  работы.
 Глеб  прошелся  по  комнате,  высоко  поднимая  ноги  —  как-то
неловко  было  ходить  по  раскиданным  на  полу  газетам  и  жур¬
налам.
 — 	Готовишься  к  побелке?
 — 	Паспорт  ищу.  Накопилось  тут  всякого.
 Никита  подобрал  какую-то  бумагу,  просмотрел  и  швырнул  в
ящик.
 Глеб  сел  на  диван.  Впечатление  было  такое,  будто  они  расста¬
лись  только  вчера.
 — 	Что-то  давно  тебя  не  слышно,  не  видно,  —  произнес  Ни¬
кита.
 — 	Суета  все.  Потом  в  Ленинграде  был,  на  конференции.  —
О  Японии  Глеб  умолчал,  чтобы  не  травить  душу  старому  прия¬
телю.
 — 	А...  Припоминаю,  припоминаю.
 Помолчали.
 — 	Ну  как  дела?  —  спросил  Глеб.
 — 	Что  это  ты  интересуешься  моими  делами?  —  Никита  под¬
нял  с  пола  пустую  банку  из-под  кофе  и  бросил  в  ящик.
 — 	Друзья  детства,  Кит.
 — 	Много  лет  назад,  когда  мы  были  ближе  к  детству,  ты  ин¬
тересовался  меньше  моими  делами.
 — 	Время,  Кит,  время.  С  годами  становишься  сентименталь¬
ным.
 — 	В  загс  вот  собрался.  Развод  оформлять  с  Викой...
 — 	Ну?  —  удивился  Глеб.  —  Я  думал...
 — 	Да.  Официально  я  не  был  разведен...  Мерзко  на  душе  у
меня,  друг  детства...  Что-то  все  не  туда.  Суечусь,  шумлю.  А  все
не  туда,  все  мимо.  А  почему,  не  знаю.
 288

Глеб  вытащил  из  свалки  какую-то  книжку  в  яркой  обложке.
 — 	Ну...  а  как  поживает  Алена?
 — 	Понятия  не  имею,  —  быстро  ответил  Никита.  —  Вне  сферы
текущих  интересов.
 Он  сказал  неправду.  Алена  была  в  «сфере  его  текущих  инте¬
ресов».  Тот  разговор  на  бульваре  оставил  след  в  его  душе.  Ни¬
кита  ждал,  когда  Алена  позвонит,  поинтересуется,  как  развора¬
чиваются  события.  Но  Алена  не  звонила.  Он  не  выдержал  и  по¬
звонил  сам.  Мужской  голос,  видимо  отец,  попросил  его  пере¬
звонить  минут  через  пять,  попутно  поинтересовавшись,  с  кем
имеет  честь.  Никита  назвался,  через  пять  минут  позвонил  вновь.
Тот  же  мужской  голос  предложил  ему  больше  не  звонить.  «Так
это  я,  Никита  Бородин»,  —  растерялся  Никита.  «Я  прекрасно
вас  понял,  Никита.  Но  Алена  просила  передать,  чтобы  вы  боль¬
ше  ей  не  звонили...»
 Никита  стал  успокаивать  себя  мыслью,  что  это  козни  отца.
К  сожалению,  он  не  знал,  где  работает  Алена.  Пришлось  вновь
пользоваться  услугами  телефона.  Раза  два  он  нарывался  на  от¬
ца  и  вешал  трубку.  И  дома  и  на  работе  все  валилось  из  рук,  а
мысли  работали  в  одном  направлении...
 Наконец  однажды  подошла  Алена.  Она  долго  молчала  в  от¬
вет  на  сбивчивые  фразы  Никиты.  Потом  произнесла  тихо  и
твердо:  «Я  не  могу  никого  из  вас  видеть.  Никого!  И  не  хочу!»
 Может,  рассказать  Глебу  об  этой  истории?  А  что?  Почему  бы
и  нет?  Все  ведь  из-за  него  одного,  только  из-за  него...
 Глеб  просматривал  какую-то  статью  в  подобранной  с  пола
книге.
 Нет,  решил  Никита,  не  стоит  рассказывать.  Ни  к  чему.
 — 	Ну...  а  как  Марина?
 — 	Марина?  —  Глеб  не  поднял  головы.  —  Мы,  понимаешь,
женимся  с  ней...  Точнее,  уже  поженились.
 Никита  присвистнул.  Но  работу  не  оставил.
 — 	Правда,  свадьбы  не  было.  Да  и  не  будет.  Просто  распи¬
сались,  и  все.  Поначалу  я  думал  вас  оповестить  —  тебя,  Ален¬
ку.  Собраться,  понимаешь...  А  потом  решили,  что  не  надо.  Так
все  и  растеклось...  Слушай-ка,  что  пишут:  «Человек  может  но¬
сить  в  себе  инфекцию  туберкулеза,  оставаясь  практически  здо¬
ровым»!
 Глеб  швырнул  журнал  в  картонный  ящик.
 — 	Начитаешься  таких  статеек...
 — 	Ты  так  бережешь  свое  здоровье?  —  усмехнулся  Никита.
 — 	Следую  твоему  совету.  Для  пользы  общества.
 — 	Ошибаешься,  Глеб.  Я  не  советовал  тебе.  Я  лишь  вслух
произносил  твои  собственные  мысли.  Верно?  Я  тоже  ведь  кое-что
понимаю.
 Никита  сел  в  кресло.
 Они  сидели  друг  против  друга.  Элегантный  Глеб  в  темном
спортивном  костюме,  в  глухом  свитере,  и  Никита,  толстый,  не¬
уклюжий.  Кит,  облаченный  в  серую  больничную  пижаму,  в  шле¬
панцах,  с  дыркой  у  большого  пальца  на  левой  ноге.
 239

— 	И  вот  еще  что  я  понимаю,  Глеб...  Знать,  где  правда,  —
одно.  А  вот  жить  по  правде  —  другое.  Совершаем  вещи,  зара¬
нее  зная,  что  они  безнравственные.  И  все  ради  своих  интересов...
А  какой  душевный  покой  у  людей,  умеющих  постоять  за  свои
убеждения...  Когда-то,  в  детском  саду,  мы  верили  в  разную
чепуху.  В  волка  и  козлят.  И  мы  были  счастливы.  Мы  открыто,
смело  защищали  свои  убеждения.  Пусть  наивные,  но  тогда  они
казались  нам  глобальными...  Куда  же  все  это  девалось,  Глеб?!
 Глеб  подошел  к  столу,  оперся  на  него  руками.
 — 	Помнится,  ты  очень  жалел,  что  в  детстве  тебя  «приручали»
к  доброте...
 Он  не  закончил  свою  мысль  —  отодвинул  лист  бумаги,  из¬
влек  темно-красную  книжицу  паспорта.
 — 	Ну  и  ну!  —  удивленно  воскликнул  Никита.  —  Представ¬
ляешь,  перерыл  весь  дом.  Хорошо,  ты  пришел.  Маленькая
польза.
 — 	Так  знаешь,  зачем  я  к  тебе  ввалился?
 Никита  взглянул  на  Глеба  отсутствующим  взглядом.
 — 	Ты  просил,  помнишь?  Для  Скрипкина  своего.  —  Глеб  вы¬
тащил  из  кармана  пакет.  —  Открытки  с  видами  Ленинграда.
Блок.  Цветные.
 — 	Только  открыток  мне  тут  не  хватает,  —  пробормотал  Ни¬
кита,  принимая  пакет.  —  Скрипкина  перевели  в  другой  отдел.
Теперь  у  меня  в  начальниках  Привалов.  А  что  он  собирает,  не
знаю.  Наверно,  монеты.  А  монеты  мне  и  самому  нужны.
 — 	Черт.  Действительно  досадно,  —  проговорил  Глеб.  —  Да
ладно!  Отдай  ты  эти  открытки  Скрипкину.  Пусть  почувствует,
какой  он  был  мерзавец  в  отношении  тебя.
 — 	Хорошо.  Отдам.  Пусть  почувствует,  —  согласился  Никита.
 — 	Так  я  пойду,  —  произнес  Глеб  и  вздохнул.
 И  такое  вдруг  облегчение  прорвалось  в  этом  вздохе.
 Никита  проводил  Глеба  до  двери.
 — 	Знаешь,  Глеб...  Ты  больше,  пожалуй,  не  заходи  ко  мне.
Не  стоит.  Я  и  так  буду  соблюдать  правила  игры,  будь  в  этом
уверен.  Ведь  ты  меня  ненавидишь.  И  с  каждым  днем  будешь
ненавидеть  сильнее.  Я  знаю.
 Глеб  нажал  кнопку  лифта,  но  не  стал  ждать  и  пошел  вниз.
 Лишь  внизу  он  наконец  услышал,  как  хлопнула  дверь  Ники¬
тиной  квартиры.
 *  *  *
 Не  так-то  просто  было  разыскать  ее  дом.
 Где-то  у  главного  входа  в  городской  парк,  Глеб  это  помнил.
И  был-то  он  там  раза  два,  в  школьные  годы...
 Дом  он  узнал  сразу:  узкий  и  высокий,  он  чем-то  сразу  бро¬
сался  в  глаза.  На  белой  доске  номера  квартир  и  фамилии  съем¬
щиков,  среди  которых  Глеб  разыскал  и  фамилию  Павлиди.
 240

Алена  шла  быстро  и  гасила  за  собой  свет.  Это  было  не  совсем
вежливо  —  Глеб  едва  успевал  за  ней  в  длинном  извилистом
коридоре.
 — 	Послушай,  я  могу  потеряться!  —  пошутил  он.
 Алена  не  ответила.
 Остановившись  на  пороге  своей  комнаты,  она  пропустила  Гле¬
ба  вперед  и  захлопнула  дверь.  Возможно,  она  не  хотела,  чтобы
их  видел  кто-нибудь  из  ее  домашних.
 — 	Извини,  я  как  снег  на  голову.  Честно  говоря,  не  думал
тебя  застать.  Проходил  мимо,  решил,  дай  зайду,  проведаю.
 Алена  все  молчала.
 Глеб  сел  в  кресло.  Зачем  он  врет?  Ведь  специально  пришел!
 Комната  была  аккуратной,  чистой.  Старинный  письменный
стол  на  коротких  резных  ножках,  лампа  под  фарфоровым  аба¬
журом,  книги  в  золоченых  толстых  переплетах.  Бронзовые  под¬
свечники.  Старинная  работа...
 Он  мельком  взглянул  на  Алену.  Темные  ее  волосы  перехва¬
тывала  широкая  красная  лента.  Расклешенные  джинсовые  брю¬
ки  и  пестрая  кофточка  эффектно  выглядели  на  фоне  всей  этой
старины.
 — 	В  такой  комнате  надо  носить  халат  с  кистями!  —  Глеб
сердился  на  себя,  он  не  мог  найти  верного  тона.
 Что-то  за  стеной  упало,  покатилось.  И  опять  тишина.
 Алена  поставила  стул  спинкой  вперед  и  села  верхом.  На  ее
смуглом  пальце  тускнел  граненый  крупный  камень  в  хитро
сплетенном  узоре  кольца.
 И  Глеб  почувствовал  нелепость  своего  прихода.  Зачем?  Он  и
к  Никите  не  хотел  идти,  а  пошел.  Теперь  вот  к  Алене...  Надо
встать  и  уйти.  Самое  благоразумное.
 — 	До  какого  класса  мы  учились  вместе,  не  помнишь?
 — 	До  седьмого,  —  ответила  Алена.  —  После  седьмого  я  пе¬
решла  в  другую  школу.
 — 	Но  ведь  я  старше  тебя  на  год,  а  учились  вместе.
 — 	Значит,  ты  был  второгодник.
 — 	Я?  Ничего  подобного!  —  растерялся  Глеб.
 — 	С  чего  ты  взял,  что  ты  старше?  Мы  однолетки.  Это  Ма¬
рина  младше  меня  на  год,  вот  ты  и  решил.
 Алена  положила  подбородок  на  спинку  стула  и  пристально,
не  мигая,  рассматривала  Глеба.
 — 	Кстати,  о  школе,  —  сказала  она.  —  В  школе  ты  дал  мне
прозвище  Ушастик.  Помнишь?  Ты  основательно  тогда  мне  пор¬
тил  настроение.
 Глеб  бросил  взгляд  на  ее  гладко  зачесанные  волосы.
 — 	Что  ж,  ты  нашла  свою  прическу.  Она  прячет  дефект  и
выставляет  достоинства.  Ты,  вероятно,  самая  красивая  в  своем
институте.
 — 	Да,  ты  мне  много  попортил  крови.  У  тебя  легкая  рука,  по¬
чти  вся  школа  меня  дразнила  Ушастиком.  И  когда  я  почувство¬
вала  себя  взрослой,  жизнь  моя  стала  невыносимой  из-за  твоего
 1G  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6
241

дурацкого  прозвища.  Тогда  я  перешла  в  другую  школу.  Все
из-за  тебя.
 — 	Какая  чепуха.  Науськала  бы  своего  папу.  Он  человек  горя¬
чий,  с  древнегреческой  кровью.  Дал  бы  мне  по  шее,  и  дело
с  концом.  Признайся,  это  не  очень  серьезно  звучит.
 Глеб  улыбнулся.
 Алена  продолжала  смотреть  в  сторону.  Брови  ее  расширились.
 — 	Несерьезно  звучит?  Конечно,  серьезно  лишь  то,  что  ка¬
сается  тебя  лично,  —  голос  Алены  дрогнул.
 — 	Послушай,  —  изумился  Глеб.  —  Неужели  ты  держишь
в  голове  какие-то  детские  проказы?  Столько  лет!
 — 	Конечно,  ведь  тебе  все  прощается.  Избранник  божий!
 — 	Почему  ты  так  со  мной  разговариваешь?  —  тихо  прого¬
ворил  Глеб.
 — 	Потому  что  я  ненавижу  тебя!
 Алена  теперь  смотрела  в  упор  на  Глеба.
 — 	Ты  сделал  нас  подлецами  —  меня,  Марину,  Никиту.  Я  не¬
навижу  себя,  их.  Мы  безвольные  слюнтяи,  которые  мучаются
твоей  виной.  А  ты?  Ты  прекрасно  выглядишь.  В  почете.  Само¬
уверен  и  красив.  Единственно,  что  тебя  беспокоит,  это  чтобы
мы  молчали.  Ты  бродишь  по  нашим  квартирам,  заглядываешь
в  наши  глаза,  как  пес...  Отсюда  ты  отправишься  к  Никите,
если  уже  не  побывал  у  него...  Мой  тебе  совет  —  уезжай  из  это¬
го  города.  Чтобы  никто-никто  не  знал,  где  ты,  чем  занимаешься.
Пропади,  сгинь!  Может  быть,  и  мы  тебя  забудем.
 *  *  *
 Небо  оставалось  чистым,  прозрачным,  покрытым  меленькими
веснушками  звезд.  И  было  непонятно,  откуда  брался  этот  снег.
Густой,  мокрый,  он  валил  точно  из  огромной  прорехи...
 Глеб  запрокинул  голову  и  слизывал  с  губ  снежинки.  Теперь
он  понял:  снегом  исходила  туча,  край  которой  зацепился  за
телевизионную  башню.
 Трое  парней  расположились  с  гитарой  на  соседней  скамейке.
Глеб  узнал  этих  парней  —  они  ошивались  в  Аленкином  подъ¬
езде,  когда  Глеб  туда  входил  полчаса  назад.
 Без  четверти  одиннадцать,  пора  и  домой.  Марина  сегодня
осталась  ночевать  в  детском  саду.  Ей  трудно  стало  приезжать
к  Глебу  каждый  день,  в  автобусе  ее  тошнило.  И  с  матерью
у  нее  в  последнее  время  что-то  не  очень  ладно  складывались
отношения.  Не  то  чтобы  они  ругались,  нет.  Наоборот.  Просто
молчат.  Или  разговаривают  подчеркнуто  вежливо,  что  хуже
любого  скандала...  Может  быть,  и  верно  —  лучше  уехать  ему,
как  сказала  Алена?  Какие  страшные  были  у  нее  глаза,  нена¬
видящие.  Вспомнила  вдруг  далекую  глупую  историю.  «Ушас¬
тик»!  Выходит,  помнила,  не  забыла  за  столько  лет!  Мало  ли  как
кого  в  детстве  называли,  смешно  даже...  Кажется,  именно  из-за
этого  прозвища  он  тогда  даже  подрался  с  Никитой.  Никита  был
влюблен  в  Алену  и  ревновал  ее  к  Глебу.  Они  подрались  в  разде¬
242

валке,  после  волейбола.  Глеб  оттолкнул  Никиту,  ему  драться  не
хотелось,  они  считались  друзьями.  Но  тот  ударил  Глеба  своим
мягким  девчоночьим  кулаком.  Ну  и  пошло-поехало...
 Глеб  сидел  на  скамье,  курил  и  удивлялся.  Сколько  воспоми¬
наний  пробудил  этот  визит  к  Алене!  А  прошло  много  лет...  Мо¬
жет,  действительно  уехать?  Работу  он  всегда  себе  найдет,  да  и
Марина  успокоится...
 Ладно.  Пора  идти.
 Из-за  угла  показалась  фигура  в  шляпе,  с  поднятым  воротни¬
ком  и  каким-то  предметом  под  мышкой.  Человек  спешил  и
вскоре  поравнялся  с  Глебом.  Под  мышкой  он  нес  скрипичный
футляр.
 И  тут  Глеб  услышал  голос:
 — 	Послушайте,  Паганини!  Не  проходите  мимо!
 Глеб  оглянулся.  Трое  парней  преградили  дорогу  скрипачу.
 — 	Что,  собственно,  вам  надо?  —  проговорил  скрипач.
 — 	Полонез  Огинского!  Исполни!  —  проговорил  один  из  пар¬
ней.  —  Хочется  серьезной  музыки.  Опохмелиться.
 Скрипач  оглянулся.  Стекла  его  очков  тускло  отразили  дале¬
кий  фонарь.  Очевидно,  приняв  и  Глеба  за  одного  из  хулиганов,
он  сник.
 — 	Прошу  вас!  Я  тороплюсь...  Я  могу  дать  денег.
 Он  суетливо  сунул  руку  в  карман.  Не  нашел.  Прижимая
скрипку,  он  принялся  шарить  во  втором  кармане.
 — 	За  кого  ты  нас  принимаешь,  Паганини?!  —  тот,  с  гитарой,
ухватил  скрипача  за  руку.  —  Мы  любители  чистого  искусства.
Сыграй  —  отпустим!
 — 	Но...  я  не  знаю  полонеза  Огинского.
 — 	Тогда  дай  я  сыграю.
 — 	Сыграй,  Тиша!  —  воодушевился  коренастый.  —  Попро¬
буй!
 Скрипач  крепче  прижал  футляр.
 — 	Нельзя.  Снег  идет.  Сыро.
 — 	Сыро?  —  и  коренастый  сбил  с  головы  скрипача  шляпу.
 — 	Вы  что?  Хулиганы!  —  вдруг  выкрикнул  скрипач.  Возму¬
щение  на  мгновенье  перевесило  страх,  и  он  толкнул  коренастого
в  грудь,  наклонился  и  поднял  шляпу.
 — 	Ах,  ты  драться?  —  выкрикнул  коренастый  и  ударил  скри¬
пача.
 Глеб  сидел  не  шевелясь.  Мгновениями  он  готов  был  сорваться
с  места,  расшвырять  этих  молодчиков.  С  каким  бы  упоением
он  это  сделал!  Его  тренированные,  сильные  мышцы  были  воз¬
буждены.  Они  были  готовы  к  этому,  они  требовали,  ныли  от
нетерпения,  от  жажды  борьбы...  Но  ему  нельзя  ввязываться  ни
в  какие  истории.  Всю  жизнь  теперь  он  будет  прятаться,  ибо
сам  страшной  виной  виновен.  И  всю  жизнь  теперь  он  будет
ждать,  что  придут  однажды  и  скажут  —  пошли.
 Скрипач  стоял  длинный,  нескладный,  без  шляпы.  И  плакал.
 — 	Ладно,  ладно,  —  произнес  один  из  парней.  —  Ничего
16*
 243

с  твоей  скрипкой  не  сделается.  —  И  еще  раз  ударил  музы¬
канта.
 Глеб  поднялся  со  скамьи,  швырнул  сигарету  в  снег.
 Он  ощутил  сладость  свободы.
 Он  не  мог  больше  таиться,  как  не  может  пловец,  что  вы¬
нырнул  на  поверхность  из  глубины,  не  схватить  свежий  глоток
воздуха.  Никакая  сила  не  заставит  его  отказаться  от  этого.  Ведь
жажда  справедливости  сильнее  всех  инстинктов,  любого  благо¬
разумия.  Глеб  понял,  что  иначе  ему  не  жить.  С  каким  наслаж¬
дением  он  сейчас  раскидает  этих  подонков!  Его  сильное  тело
рвалось,  требовало  столкновения.  Скованное  долгими  днями  стра¬
ха  и  тоски,  оно  сейчас  было  словно  стальная  сжатая  пружина.
Он  был  сейчас  невменяем,  буен,  дик.  Нет  такой  силы,  что  могла
его  удержать.
 Подобравшись,  парни  смотрели  на  приближающегося  к  ним
Глеба.  Их  было  трое.  Они  что-то  выкрикивали,  но  Глеб  их  не
слышал.  Он  знал,  что  ему  надо  делать...
 В  это  мгновение  из-за  угла  на  полном  ходу  появилась  пат¬
рульная  милицейская  машина.  Из  машины  выскочил  милицио¬
нер  и  бросился  к  Глебу.  Машина  остановилась  рядом  с  пар¬
нями...
 Дежурный  раздал  всем  по  анкете.
 — 	Надеюсь,  все  грамотные.  Заполнять  разборчиво.  Иначе  бу¬
дете  переписывать  заново.
 Глеб  написал  свою  фамилию,  имя,  отчество.
 Коренастый  повернулся  к  скрипачу:
 — 	Сам  меня  первым  ударил,  а  теперь...
 — 	Я  вас  не  трогал.  Я  шел  с  концерта,  —  вяло  произнес
скрипач.
 — 	Ну  скажи,  скажи.  Ты  не  первым  его  ударил?  —  вступил
гитарист.  —  Честно!
 — 	Тихо!  —  прикрикнул  дежурный.  —  Разберемся!
 Он  собрал  анкеты  и  разложил  их  на  столе,  точно  игральные
карты.
 — 	Так,  так...  Один,  значит,  студент  политехнического,  второй
слесарь-механик  в  институте,  третий...  Ты  чем  занимаешься?
 Дежурный  посмотрел  на  коренастого.
 — 	Я  в  настоящее  время...  болею.  С  легкими  не  в  порядке.
 — 	Болеет  он!  —  возмутился  скрипач.  —  Чуть  руку  мне  не
сломал,  подлец!
 — 	А  вы  не  оскорбляйте!  —  поправил  коренастый  и  взглянул
на  дежурного.  —  В  официальном  учреждении,  не  в  пивной.
 Скрипач  сконфуженно  умолк.
 Лейтенант  постучал  карандашом  по  столу.
 — 	Так-так...  Хулиганите,  значит?  Избиваете  граждан?
 — 	Так  он  первым  полез!  —  воскликнул  коренастый.
 Скрипач  от  изумления  лишь  покачал  головой.
 Дежурный  переводил  взгляд  с  одного  на  другого.
 — 	Конечно!  —  загалдели  парни.  —  Он  первый  полез!  И  то¬
244

варищ  вот  подтвердит.  Он  сидел  на  скамейке,  отдыхал.  Мы  же
к  нему  не  приставали,  верно?
 Глеб  уперся  локтями  в  колени,  положил  подбородок  на  сжа¬
тые  кулаки.  Он  молча,  в  упор  разглядывал  молодых  людей.
Обыкновенные  ребята.  Один  студент-политехник,  почти  коллега.
Второй  механик  в  НИИ.  Глеб-то  знал,  что  это  значит.  Экспери¬
ментальная  работа.  Тонкая,  требующая  хороших  рук...
 — 	Как  же  вы  могли?  —  тихо  проговорил  Глеб.
 В  голосе  его,  негромком,  слегка  растягивающем  слова,  звуча¬
ло  такое  отчаяние,  что  молодые  люди  притихли,  искоса  погля¬
дывая  на  Глеба.
 — 	Я  все  видел,  лейтенант,  и  все  расскажу.
 Через  полчаса  опрос  закончился.
 Дежурный  предложил  каждому  расписаться  в  протоколе.  За¬
тем  распорядился,  чтобы  парней  задержали  до  утра.  Скрипача
и  Глеба  он  приказал  отвезти  домой  на  милицейской  машине.
А  пока  скрипач  вышел  в  коридор,  чтобы  привести  себя  в  над¬
лежащий  вид.
 Лейтенант  что-то  записывал  в  толстую  книгу,  макая  ручку
в  ученическую  круглую  чернильницу.  В  тихой  дежурке  тикал
белый  жестяной  будильник.  Из-под  стола  вышел  сонный  тя¬
желый  кот,  вытянул  лапы  и  сладко  потянулся.
 — 	Скажите,  лейтенант,  вы  помните  —  на  Менделеевской  жен¬
щина  погибла?  —  проговорил  Глеб.
 — 	На  Менделеевской?  —  лейтенант  не  поднимал  головы.  —
Что-то  припоминаю.  Давно  было.
 — 	Не  так  уж...  Три  месяца  и,  скажем,  двадцать  дней.
 — 	А  что,  вы  и  там  проходили  свидетелем?  —  усмехнулся
лейтенант.  —  Вам  везет.  Спать  надо  по  ночам,  спать.
 Он  поднял  голову  и  пристально  посмотрел  на  Глеба.
 — 	Ас  чего  вы  вдруг  спросили?
 — 	Нет,  ничего.  Просто  вспомнил,  —  спокойно  проговорил
Глеб.  —  Сотрудник  мой  живет  на  Менделеевской.  Рассказывал.
 — 	Пока  ничего  не  слышно.  Глухо.
 Глеб  встал.
 — 	Спокойной  ночи,  лейтенант.
 — 	Бывайте!
 *  *  *
 Во  втором  этаже  детского  сада  светилось  окно,  задернутое
голубой  занавеской.
 У  самого  крыльца,  в  канаве,  покачивался  белый  игрушечный
кораблик.
 Глеб  притопил  его  носком  ботинка.  Кораблик  исчез,  но  че¬
рез  мгновение  вынырнул  вновь  и  поплыл.  Теперь  до  него  не
дотянуться.
 За  дверью  раздался  радостный  голос  Марины:
 — 	Глебушка!
 Дверь  распахнулась.
 На  лестнице  пахло  чем-то  съестным.  И  еще  лекарствами.
 245

Забытая  кукла  валялась  на  ступеньке,  свесив  в  проем  капро¬
новые  волосы.  Глеб  подобрал  куклу  и  подбросил.  Кукла  лениво
перевернулась  в  воздухе  и  плюхнулась  мягко,  как  подушка.
 — 	Эй!  —  крикнул  он.  —  Не  стойте  слишком  близко!  Я  тиг¬
ренок,  а  не  киска!
 Глеб  подхватил  куклу  и  закинул  ее  на  подоконник.  Там  что-
то  загремело,  покатилось.
 — 	Глеб!  Ты  что,  с  ума  сошел?
 Марина  побежала  наверх.  Широкий  халат,  скрывавший  ее  рас¬
полневшую  фигуру,  распахнулся.
 Глеб  захохотал,  повиснув  телом  на  перилах.
 Марина  остановилась  на  площадке  второго  Этажа.
 — 	Дурень!
 — 	Ну  вот,  —  не  успокаивался  Глеб.  —  Сразу  и  дурень!
 — 	Что  с  тобой?  Ты  пьян?  —  Марина  старалась  сдержать
раздражение.
 — 	Я?  Как  стеклышко.  Ни  в  одном  глазу.
 Марина  зашла  в  свою  комнату.  Громко  хлопнула  белая  боль¬
ничная  дверь.
 — 	Эй!  Почему  у  вас  пахнет  лекарствами?  —  крикнул  Глеб.
 Марина  высунула  голову.
 — 	Послушай,  если  ты  намерен  орать...  отправляйся  лучше
домой.  И  дай  мне  спать.  Мне  в  семь  детей  принимать.
 Глеб  опустился  на  ступеньку,  положил  подбородок  на  колени.
Марина  присела  рядом.
 — 	Простудишься,  —  проговорил  Глеб  усталым  голосом.  —
Тут  дует.
 — 	Не  простужусь.
 Помолчали.
 — 	Извини.  Я  тут  раскричался,  —  проговорил  Глеб.
 — 	Чепуха.  Сад  пустой.
 — 	Измучилась  ты  со  мной,  —  пробормотал  Глеб.
 Марина  вытащила  из  кармана  розовый  лоскут,  разложила  на
коленях.  Лоскут  принял  форму  распашонки.
 — 	Нравится?
 Глеб  взглянул  на  распашонку.
 — 	А  почему  розовая?
 — 	Розовая?  Потому  что  у  нас  будет  девочка.  Хочу  девочку!
Глеб  усмехнулся:
 — 	Чтобы  не  пришлось...  покупать  ему  мотоцикл?
 — 	Да!  —  подхватила  она  четко  и  раздельно.  —  Чтобы  не
пришлось  покупать  ему  мотоцикл!
 Глеб  помолчал.  Вздохнул.
 — 	В  таком  случае,  надо  ее  приучить  правильно  переходить
улицу.  Еще  неизвестно  —  мальчик  лучше  или  девочка.
 — 	Девочка,  —  прошептала  Марина.
 Как  они  давно  не  говорили  об  этом.  Казалось,  прошла  веч¬
ность.  Казалось,  что  все-все  забыто...
 Лампочка  под  матовым  круглым  шаром  мигнула  и  потуск¬
нела  —  изменилось  напряжение  в  сети.
 246

— 	Между  прочим...  кажется,  дело  о  происшествии  на  Менде¬
леевской  сдали  в  архив.
 Глеб  вслушивался.
 — 	Что  ты  молчишь?  Говорю,  дело,  кажется,  сдали  в  архив...
Да  ответь  же  что-нибудь!
 — 	Что  ответить?  Мы  с  тобой  часто  мыслим  одинаково,  Глеб.
 — 	Ты  хочешь  сказать:  именно  так  я  буду  через  много  лет
объяснять  ему?  Или  ей?  —  Глеб  скомкал  распашонку  и  сунул
в  оттопыренный  карман  Марининого  халата.
 — 	Нам  надо  расстаться,  Глеб.
 В  расстегнутом  вороте  ее  халата  виднелась  рубашка  с  чуть
надорванной  мережкой.
 — 	То  есть...  как?  Ведь  я  люблю  тебя.
 — 	Я  тоже  люблю  тебя....  Никогда  никого  так  не  любила.  Ты
знаешь.
 — 	Так  в  чем  же  дело,  Мариша?  Сейчас,  когда...
 — 	Неужели  ты  не  понимаешь?  —  Марина  прикрыла  глаза.  —
Тебя  успокаивает  этот  далекий  архив?  Что  ж,  я  тоже  не  стану
тебе  напоминать  ни  о  чем..,  даже  своим  присутствием.  Я  уеду
из  этого  города.  Завтра  же.
 — 	Ультиматум?
 — 	Как  ты  можешь,  Глеб?  Это  жестоко...
 Глеб  достал  сигареты.
 — 	Закуришь?
 Марина  отрицательно  покачала  головой,  но  рука  потянулась
к  пачке.
 — 	Совсем  ты  ошалела...  С  этим  садом,  с  этими  детьми.  Фа¬
натик!
 — 	Не  обманывайся,  Глеб.  От  себя  не  уйдешь.  Еще  помуча¬
ешься  месяц-другой...  От  себя  не  уйдешь.
 Две  сизые  струйки  папиросного  дыма  переплелись  между  со¬
бой  и  потянулись  к  потолку.
 — 	Значит...  расстаться?  И  надолго?
 — 	От  тебя  это  уже  не  зависит,  Глеб...  Я  всегда  буду  рядом.
 Глеб  щелчком  отбросил  сигарету  в  угол  и  поднялся.
 Пошел  вниз  по  лестнице.
 — 	Может,  поешь?  Я  приготовила,  —  тихо  проговорила  Ма¬
рина.
 — 	Нет  аппетита.  —  Глеб  не  оборачивался.
 — 	Глеб...  что  сказать  маме?
 Глеб  остановился.  Застегнул  плащ.
 — 	Вернусь,  сам  расскажу.
 — 	Это  будет  не  скоро,  Глеб.
 — 	Не  скоро,  Марина.
 Белый  кораблик  уткнулся  в  крыльцо.  Глеб  хотел  оттолкнуть
его  носком,  но  передумал.
 Слабый  свет  за  голубой  занавеской  погас,  и  вскоре  скрипнула
дверь  подъезда,  обозначив  в  светлом  проеме  фигуру  Марины
в  накинутом  на  плечи  пальто.
 247

S  ИИ
 Найти  себя
 Ульмас  Умарбеков  —  человек  редкого  обаяния,  обладает  за¬
видным  даром  сразу  и  полностью  захватить,  заинтересовать  и
увлечь  аудиторию,  мне  приходилось  видеть  его  выступающим  пе¬
ред  читателем.  Слушая  его,  наблюдая  его  умение  установить  кон¬
такт  с  людьми,  собравшимися  на  встречу  с  писателем,  я  понял,
почему  Ульмас  Умарбеков  —  один  из  наиболее  любимых  писа¬
телей  в  республике,  особенно  среди  молодежи.  Умение  ненавяз¬
чиво,  но  очень  определенно  сказать  о  нравственности,  об  этике,
«развязать»  с  этих  позиций  сложнейший  психологический  узел,
сделать  это  в  пластической,  художественной  форме,  заинтересо¬
вав  читателя  судьбой  героя  и  подкрепив  этот  интерес  увлекатель¬
ным  сюжетом,  —  это  умение,  мне  кажется,  и  обеспечивает  в  зна¬
чительной  мере  постоянную,  проверенную  временем  популяр¬
ность  книг  Ульмаса  Умарбекова.
 Писать  Ульмас  начал  еще  в  институте  —  первый  же  его  рас¬
сказ  «Жду  письма»,  опубликованный  в  республиканской  газете
«Совет  Узбекистоны»  в  1955  году,  получил  республиканскую  пре¬
мию  как  лучший  рассказ  года.  Под  этим  же  названием  —  «Жду
письма»  —  вышла  в  1958  году  в  Ташкенте  и  первая  книга  про¬
зы  молодого  писателя.
 Работает  Ульмас  увлеченно  и  много  —  появление  талантливого
прозаика,  сразу  было  замечено  и  читателями,  и  издательствами,
и  прессой.  Ряд  его  рассказов  публикуется  в  газете  «Правда»,
в  «Сельской  жизни»,  в  сборниках  на  родном  узбекском  язы¬
ке;  его  книги  начинают  переводиться  на  русский  язык,  выхо¬
дят  в  Белоруссии,  в  Латвии,  в  Киргизии,  Таджикистане,  Азер¬
байджане,  на  Украине.  А  сейчас  уже  можно  упомянуть  и  об  из¬
даниях  произведений  Ульмаса  Умарбекова  в  Болгарии,  в  Венг¬
рии,  в  Чехословакии,  в  Монголии.  Тесная  дружба  связывает  уз¬
бекского  писателя  с  литераторами  Болгарии.  Ульмас  Умарбеков
часто  бывает  у  своих  болгарских  друзей;  прошлому  и  настоя¬
щему  Болгарии,  героизму  болгарских  партизан,  боровшихся  с  фа¬
шизмом,  посвящены  несколько  произведений  Умарбекова.  В  их
числе  повести  «Анна-Мария»  и  «Два  солдата».
 Особое  место  в  творчестве  Ульмаса  Умарбекова  занимает  те¬
ма  молодежи,  комсомола,  тема  любви,  нравственного  созрева¬
ния  человека,  способного  отстоять  свои  позиции  в  самой  сложной
248

драматической  ситуации.  Во  всяком  случае,  почти  во  всех  кни¬
гах  Ульмаса  Умарбекова  есть  комплекс  проблем,  связанных
со  становлением  молодого  человека,  с  воспитанием  личности;
мне  кажется,  что,  работая  над  своими  книгами,  Ульмас  все  вре¬
мя  обращается  именно  к  молодому  читателю,  и,  видимо,  не  слу¬
чаен  живой  отклик  на  книги  Умарбекова  именно  молодого  чи¬
тателя.  Так,  в  Узбекистане  широкое  читательское  признание  по¬
лучил  его  роман  «Человеком  быть  трудно»,  рассказывающий
о  современной  трагически  окончившейся  истории  любви  двух  мо¬
лодых  людей.  В  1969  году  роман  был  удостоен  литературной
премии  комсомола  Узбекистана,  а  через  два  года  вышел  в  рус¬
ском  переводе  в  издательстве  «Молодая  гвардия»  под  названием
«Зеленая  звезда».
 Тема  любви  в  естественном  переплетении  с  темой  становления
личности,  поисков  себя  и  своего  места  в  жизни  присутствует
во  многих  повестях  и  рассказах  Ульмаса  Умарбекова  —  можно,
кроме  «Зеленой  звезды»,  назвать  еще  повести  «Пустыня»,  «Исто¬
рия  одной  любви»,  «Анна-Мария»,  «У  кого  нет  забот».
 Хотелось  бы  также  выделить  в  творчестве  Ульмаса  Умарбеко¬
ва  тему,  которую  условно  можно  назвать  «приключенческой».
Условно  потому,  что  при  напряженном,  захватывающем  сюжете
главным  для  автора  (и  для  читателя)  все  же  остаются  проблемы
идейные,  нравственные,  этические.  Здесь  можно  упомянуть  та¬
кие  повести,  как  «Пустыня»,  о  трагической  судьбе  группы  пер¬
вых  узбекских  комсомольцев,  отправляющихся  на  учебу  в  Моск¬
ву  и  подвергшихся  нападению  басмачей;  или  «Летний  дождь»
о  растлевающем  и  губительном  влиянии  стяжательства,  тяге
к  накопительству,  не  совместимой  с  нашим  социалистическим  об¬
ществом.  И  наконец,  нужно  назвать  включенную  в  настоящий
сборник  «Подвига»  повесть  «Джура»  о  юноше-узбеке,  пришедшем
по  призыву  комсомола  в  ЧК  бороться  с  бандами  басмачей.
 В  коротких  заметках  невозможно  рассказать  обо  всех  аспек¬
тах  творчества  Ульмаса  Умарбекова.  Упомянем  лишь,  что  в  рес¬
публике  широко  известны  его  пьесы  «Остановись,  солнце»,  «Пер¬
вый  день  осени»,  «По  собственному  желанию»,  «Встреча»,  «Не¬
оплатный  долг»  (эта  пьеса  опубликована  в  переводе  на  русский
в  журнале  «Театр»).  За  киносценарий  «Повесть  о  двух  солдатах»
в  1978  году  Ульмас  Умарбеков  удостоен  Государственной  премии
Узбекской  ССР  имени  Хамзы.  По  повести  «Джура»  в  республике
поставлен  трехсерийный  телевизионный  фильм.
 В  заключение  следует  отметить,  что  перед  нами  проза,  напи¬
санная  на  узбекском  языке  писателем-узбеком.  В  этой  прозе
мы  отметим  детали,  связанные  с  некоторыми  чертами  характе¬
ра  узбекского  народа.  Герои,  которым  симпатизирует  автор  и  мы
вместе  с  ним,  подчеркнуто  уважительны  к  старшему  по  возрасту
и  по-братски,  часто  даже  ласково  заботятся  о  равном  себе  и
младшем.  Они  очень  гуманны,  очень  добры,  герои  Умарбекова,  и
это  следует  рассматривать  как  оборотную  сторону  гуманности  —
они  тверды  в  борьбе  с  врагами  нашего  общества,  будь  то  басмач
20-х  годов  или  современный  хапуга-спекулянт.  Ульмас  Умарбе¬
ков  не  просто  узбекский,  а  узбекский  советский  писатель:  имен¬
но  потому  его  герои,  защищающие  нашу  общую  Советскую  Ро¬
дину,  нашу  идеологию,  наш  советский  образ  жизни,  близки  и  по¬
нятны  читателям  в  самых  разных  уголках  нашей  страны.
 С.  ШЕВЕЛЕВ
 249

С  мыслью  о  завтрашнем  дне
 Так  кого  же  все-таки  считать  молодыми  писателями?
 Тех,  кому  двадцать?  Тридцать?  Сорок?..  А  ныне  покойный
ленинградский  фантаст  Илья  Варшавский  начал  писать  после
пятидесяти.  Легко  начал.  Интересно.  Молодо.  И  молодые  чита¬
тели,  расхватывая  его  книги,  не  спрашивали  о  возрасте  автора.
Он  был  их  ровесником  в  своих  ироничных  и  тонких  новеллах.
 Но  Сергей  Абрамов,  о  творчестве  которого  я  поведу  речь,  и
вправду  достаточно  молод.  А  печататься  он  начал,  когда  сам
был  студентом,  и  сегодня  в  его  творческом  багаже  —  несколько
романов,  повести,  рассказы,  опубликованные  в  периодике,  вышед¬
шие  отдельными  книгами.  Начав  свой  путь  с  фантастики,  Сергей
Абрамов  сегодня  вроде  бы  отошел  от  этого  наипопулярнейшего
среди  молодежи  жанра.  Последние  его  работы  —  почти  реали¬
стичны.  Но  это  зыбкое  «почти»  все  же  позволяет  мне  сказать,
что  автор  остается  верен  однажды  избранному  направлению
в  литературе.  Его  тонкие  лиричные  повести  «Рыжий,  красный,
человек  опасный»,  «Выше  Радуги»,  «Двое  под  одним  зонтом»,
«Мелодия  раннего  утра»  написаны  о  наших  современниках  и  об
их  делах,  но  написаны  в  чуть  сказочном,  условном  ключе  —
с  тем  самым  «фантастическим  допуском»,  который  позволяет
особенно  ярко  высветлить  характеры  героев,  поставить  их  в  си¬
туации  вроде  бы  невозможные  и  в  то  же  время  вполне  законо¬
мерные.  Пусть  это  прозвучит  парадоксально,  но  в  повестях
Абрамова  сказочное  выглядит  вполне  реалистическим,  и  пара¬
докс  ,сей  только  доказывает  высокое  мастерство  писателя.
 Но  сегодня  читателям  представлена  совсем  иная  вещь  Сергея
Абрамова.  Иная  не  по  духу  —  по  форме,  ибо  и  в  явно  детектив¬
ной  этой  повести  теме  нравственного  поиска  и  героической  те¬
ме  —  двум  темам,  которые  проходят  через  все  его  творчество,
в  каком  бы  жанре  он  ни  работал,  отведена  основная  роль.  (На¬
помню:  Сергей  Абрамов  —  председатель  Совета  по  научно-фанта¬
стической,  приключенческой  и  детективной  литературе  Союза  пи¬
сателей  РСФСР.)
 Все  поколения  мальчишек  играли  «в  войну».  Играли  в  нее
и  мальчишка  Саша  Матросов,  и  мальчишка  Олег  Кошевой,  и
мальчишка  Коля  Гастелло,  а  потом  война  начиналась  всерьез,
и  вчерашние  любители  игр  брали  в  руки  настоящее  оружие,  пото¬
му  что  «защита  социалистического  Отечества  есть  священный
долг  каждого...».  Так  сегодня  записано  в  Конституции.  Так  было
всегда.  К  новым  поколениям  наших  героических  мальчишек  об¬
ращены  многие  книги  Сергея  Абрамова.
 Современный  подросток  остро  нуждается  в  литературном  ге¬
рое  —  именно  герое,  которому  нужно  и  хочется  подражать.
И,  быть  может,  студенты  Сергея  Абрамова  чуть  находчивей  мно¬
гих  своих  сверстников,  чуть  их  мудрее,  чуть  опытнее.  Но  это
зыбкое  «чуть»  вовсе  не  делает  их  образы  менее  достоверными,
оно  лишь  придает  чертам  характеров  вполне  современных  сту¬
дентов  особую  яркость  и  зримость.
 Итак.  Сергей  Абрамов  настойчиво  и  плодотворно  ведет  по¬
иски  героя  —  не  идеального  супермена,  но  сильного  и  смелого
человека,  нашего  современника  —  чаще  всего  молодого,  всту¬
пающего  в  жизнь  или  сделавшего  в  ней  первые,  но  отнюдь  не
робкие  шаги.  А  вот  полковнику  Гридневу  из  повести  «Опознай
260

живого»  —  уже  за  пятьдесят.  Он  сам  прошел  жестокие  сраже¬
ния,  участвовал  в  героической  борьбе  подпольщиков  оккупиро¬
ванной  врагом  Одессы.  Для  него  война  —  еще  не  зажившая  рана
в  сердце.  Чуткая  память  уносит  его  в  далекие  военные  годы,
стоит  только  прикрыть  глаза.  Гриднев  ведет  трудный,  поначалу
даже,  кажется,  безнадежный  поединок  с  хитрым  и  опытным  вра¬
гом,  предателем,  ушедшим  от  возмездия  подпольщиков.  В  рома¬
не  нет  ни  лихих  погонь,  ни  леденящих  душу  перестрелок,  ни
драк  с  приемами  самбо  и  каратэ.  Почти  все  действие  ограниче¬
но  палубой  или  каютой  теплохода,  совершающего  туристский
вояж  по  Черному  морю,  и  лишь  изредка  оно  уходит  на  тридцать
с  лишним  лет  в  прошлое,  в  войну,  в  Одесское  подполье.  Есть
в  Гридневе  внешняя  медлительность,  склонность  к  глубокому,  ло¬
гическому  анализу  ситуаций.  Но  есть  и  взрывная  сила  интеллек¬
та,  ума,  нравственное  превосходство  над  противником!
 Гриднев,  юноша-подпольщик,  ведущий  полную  опасностей
жизнь,  ежедневно  ею  рискующий,  владеющий  приемами  конспи¬
рации,  один  из  главных  законов  которой  —  умение  рисковать
продуманно,  —  он  чем-то  сродни  юным  героям  Великой  Отече¬
ственной:  краснодонским  молодогвардейцам,  белорусским  парти¬
занам.  Он  плоть  от  плоти  партизанского  политрука  Старкова  из
повести  С.  Абрамова  «В  лесу  прифронтовом».
 Полковник  госбезопасности  Соболев  из  повести  «Сложи  так»
тоже  вынужден  вернуться  памятью  в  далекие  годы  Великой
Отечественной,  ибо  преступление,  которое  расследует  его  груп¬
па,  корнями  уходит  в  военное  прошлое  —  туда,  четыре  десяти¬
летия  назад...  Именно  из  тех  лет  возникли  в  нашем  сегодня
оборотни,  принявшие  облик  обыкновенных  советских  людей,
прикрывшиеся,  как  щитом,  чужими  биографиями.  Но  биогра¬
фия  —  это  всего  лишь  красивое  прикрытие,  под  которым
подлость,  стяжательство,  корыстолюбие,  неразборчивость  в  сред¬
ствах:  все  то,  что  в  итоге  приводит  к  предательству.  И  разобла¬
чить  врагов  можно,  лишь  вернувшись  в  прошлое,  когда  полков¬
ник  Соболев  был  таким  же  юным,  как  и  Гриднев,  как  и  Стар¬
ков,  но  так  же,  как  и  они,  ненавидел  фашизм,  боролся  с  ним  —
до  Победы...
 В  одном  из  журнальных  интервью  Василия  Левашова,  быв¬
шего  члена  штаба  краснодонской  подпольной  организации  «Мо¬
лодая  гвардия»,  спросили:  что  было,  на  его  взгляд,  главным
в  характерах  молодогвардейцев?  Он  назвал  несколько  таких
черт,  и  одной  из  первых  —  бесстрашную  осторожность.  Если
можно  победить  без  боя,  без  крови,  без  смерти  —  сделай  так!
 Герои-молодогвардейцы  навсегда  остались  в  благодарной  па¬
мяти  народа  мальчишками  и  девчонками.  Полковникам  Соболе¬
ву  и  Гридневу,  как  и  политруку  Старкову,  повезло:  они  вы¬
жили,  прошли  через  войну  и  сегодня  отстаивают  мир  —  каждый
на  своем  месте.  В  конце  концов  Атос  был  много  старше  юного
Д’Артаньяна,  но  его  мудрость  ничуть  не  менее  привлекательна
для  подростков,  чем  безоглядная  отвага  гасконца...
 Сергей  Абрамов  хорошо  понимает,  что  его  читатели  очень
быстро  вырастают  из  детских  игр,  он  постоянно  думает  о  том,
какими  они  придут  в  день  завтрашний,  какими  они  станут,
должны  стать.  Его  книги  помогают  им  в  этой  дороге  в  завтраш¬
ний  день.
 Сергей  МИХАЛКОВ
 251

Инета  пути  нет
 Штемлер.
 Илья  Петрович.
 Родился  в  1933  году  в  Баку.
 Там  же  окончил  индустриальный  институт,  получив  спе¬
циальность  инженера-геофизика.
 Работал  в  геологических  экспедициях,  а  затем,  переехав  в  Ле¬
нинград,  —  на  заводе  «Геологоразведка».
 Первый  его  рассказ  был  отмечен  премией  литературного  кон¬
курса  в  1959  году.
 В  1967  году  стал  членом  Союза  писателей  СССР...
 В  анкетах,  которые  теперь  длинно  и  неудобно  называют  лич¬
ными  листками  по  учету  кадров,  да  и  в  авторских  карточках
издательств  и  киностудий  вопрос  о  профессии  нередко,  мне  по¬
мнится,  разделяют  надвое.  На  два  подвопроса:  «профессия  по
образованию»  и  «по  опыту  работы».  Вспомнил  я  это,  сев  пи¬
сать  об  Илье  Щтемлере,  потому  что  подумал,  как,  должно
быть,  непросто  ему  отвечать  на  второй  подвопрос.
 С  первым  все  ясно.  По  образованию  он  инженер-геофизик.
 А  по  опыту?
 Геофизик,  конечно.  Ведь  двенадцать  лет  работы  после  окон¬
чания  института  из  жизни  не  выкинешь.  И  все  же  прежде  все¬
го  он  писатель.  Уже  первый  его  роман,  «Гроссмейстерский  балл»,
написанный  на  материале  жизненных  коллизий,  пережитых
в  годы  работы  на  заводе,  принес  Штемлеру  прочную  писатель¬
скую  известность.  После  опубликования  в  журнале  «Юность»
и  выхода  отдельной,  книгой  он  обрел  вторую  жизнь  на  театраль¬
ной  сцене.
 Затем  публикуется  и  ставится  в  театрах  «Уйти,  чтобы  остать¬
ся».  Вышедший  в  1973  году  роман  «Обычный  месяц»  был  экра¬
низирован  в  многосерийной  ленте  для  телевидения.
 Казалось  бы,  какой  вопрос?  Писатель  Штемлер  по  опыту  ра¬
боты.  Профессиональный  писатель,  навсегда  оставивший  ради
литературы,  как  и  многие  другие  братья  по  перу,  то  дело,
которому  учился  в  молодости.  Но  если  те,  другие,  став  писа¬
телями,  оставались  и  остаются  ими  постоянно  до  конца  жизни,
то  Штемлер  —  с  перерывами.  И  весьма  значительными.
В  1976  году,  на  удивление  родственникам  и  знакомым,  он  вдруг
оставил  творческую  работу  и  стал  профессиональным  шофером,
поступив  в  один  из  таксопарков  Ленинграда.
 Не  на  день,  не  на  неделю,  как  это  «для  изучения  жизни»  де¬
лают  подчас  иные  журналисты,  а  надолго,  без  указания  срока..
Работал  год,  выкладываясь,  как  говорят,  «на  всю  железку»
и  днем  и  ночью,  во  всем  и  со  всеми  равный.  Так,  что  никто
в  таксопарке  не  знал  о  том,  что  он  писатель.  И  он  действительно
им  не  был.  Работая  в  такси,  не  писал  ни  строчки.  Ни  дневни¬
ков  не  вел,  ни  даже  отрывочных  записей.
 Через  год  уволился,  плотно  сел  за  стдл  и  написал  роман
«Таксопарк».
 В  1978  году  поступил  инструктором  орготдела  в  универмаг.
Там  же,  в  Ленинграде.  Всерьез  почти  год  проработал  в  торговле.
И  так  же,  как  в  таксопарке,  никто  из  новых  коллег  по  работе
не  знал,  что  рядом  с  ними  работает  писатель.
 Результатом  этой  —  по  привычке  подмывает  сказать  «твор¬
ческой  командировки»  —  был  роман  «Универмаг»,  Шоферский
252

и  торговый  опыт  Ильи  Штемлера  дал  ему  материал  и  еще  од¬
ного,  «промежуточного»,  так  сказать,  романа  —  «Южное  шоссе».
 Ныне  писатель  задумал  новую  книгу,  для  подготовки  кото¬
рой  собирается  снова  надолго  сменить  профессию.
 Метод  подобных  писательских  превращений,  в  общем-то,  не
нов  (вспомним  хотя  бы  Хейли  и  его  «Аэропорт»),  хотя  и  до¬
вольно  редок.  О  тех  писателях,  которые  совершают  подобные
профессиональные  зигзаги,  в  литературной  среде  говорят  раз¬
ное.  Одни  восхищаются  ими,  чуть  ли  не  как  подвижниками.
Другие  скептически  морщатся:  не  знают,  мол,  жизни,  вот  и
стараются  как-то  восполнить  пробелы.  Но  что  бы  там  ни  было,
бесспорно  то,  что  после  того,  как  он  пожил  жизнью  героев  сле¬
дующей  книги,  писатель  по-настоящему  знает,  о  чем  пишет.
 «Материал  моей  будущей  книги,  —  говорил  в  дни  работы
над  «Таксопарком»  Илья  Штемлер,  —  входил  в  меня  органично,
как  воздух  при  дыхании,  и  мне  не  приходилось  выдумывать  ни
действующих  лиц  романа,  ни  его  сюжеты,  ни  диалоги».
 Штемлер  принципиально  не  терпит  «вторых  рук»,  предпо¬
читая  первоисточник.  Когда,  готовясь  к  написанию  этих  заме¬
ток,  я  попросил  его  рекомендовать  мне  что-то  из  критической
литературы  о  его  творчестве,  он  сказал:  «Читайте  мои  книги.
Критические  статьи  читать  нам,  писателям,  чтобы  делать  выво¬
ды  и  ориентироваться  в  океане  творчества.  Читатель  же  пусть
читает  наши  повести  и  романы,  пусть  выводы  и  оценки  при¬
ходят  к  нему  самостоятельно».
 Мне  довелось  прочесть  и  то  и  другое.  И  произведения  Ильи
Штемлера,  и  критику.  Последняя  неединодушна  в  оценках  его
работ  как  в  прозе,  так  и  в  драматургии.  Но  все  критики  схо¬
дятся  на  том,  что  автор  не  только  по-настоящему,  изнутри,
знает  то,  о  чем  пишет,  но  и  не  боится  трогать  «болевые  точки»
жизни.  Причем  делает  это  не  ради  сенсационной  броскости  не¬
ожиданных  откровений,  а  с  болью  для  себя,  ради  нашего  об¬
щего  блага.  Будь  то  вроде  бы  сугубо  индивидуальная,  а  на
самом  деле  вечная  общечеловеческая  проблема  ответственности
каждого  перед  своею  совестью.  Или  такие,  уже  не  точки,  а
болевые  узлы  нашей  жизни,  как  сфера  обслуживания  и  тор¬
говля.
 В  работах  о  таксопарке  и  универмаге  велико  было  искуше¬
ние,  воспользовавшись  доверием,  публично  «раздеть»  лихоимцев
и  жуликов.  Это  всегда  читается.  Но  в  романах  Штемлера  чи¬
тается  другое.  Да,  есть  нечестные  люди  в  такси  и  в  торговле,
как  есть  они,  к  сожалению,  и  среди  представителей  других  про¬
фессий.  Но  очень  много  там,  так  же  как  и  повсюду,  людей  чест¬
ных,  принципиальных,  болеющих  за  чистоту  и  правду  нашей
жизни,  страдающих  и  сражающихся  за  эту  правду.
 Проблема  нравственного  выбора,  встающая  перед  человеком
на  разных  этапах  его  жизненного  пути,  была  заявлена  Штемле-
ром  уже  в  ранних  его  произведениях.  И  в  «Гроссмейстерском
балле»,  и  в  «Уйти,  чтобы  остаться».  Герой  последнего  —  моло¬
дой  талантливый  ученый  Вадим  Родионов  разрабатывает  прин¬
ципиально  новый  для  современной  радиоастрономии  метод  ис¬
следования  ионосферы  Венеры.  Этот  метод  блестяще  подтверж¬
дает  гипотезу,  которая  отвергает  и  практически  зачеркивает
всю  предшествовавшую  работу  в  этой  области  известного  уче¬
ного  Киреева.
 А  Киреев  —  непосредственный  начальник  Родионова.  От  не¬
253

го  зависит  и  научная  карьера,  и  жизненный  успех  молодого
ученого.  И  вот  перед  Вадимом  дилемма:  защищая  науку,
рисковать  собой,  или,  пожертвовав  истиной,  защищать  себя
в  науке.
 Он  выЬирает  последнее.  Отказывается  от  продолжения  важ¬
нейших  перспективных  исследований,  меняет  тему  и  берет  со¬
вершенно  другую,  второстепенную  для  развития  науки  работу.
Делает  это  в  угоду  Кирееву.  Тот  же  вместо  благодарности,  над¬
ломив  Вадима  раз,  продолжает  гнуть  и  ломать  его  дальше.
 Своеобразным  фоном  основного  повествования  в  романе  про¬
ходит  рассказ  о  судьбах  двух  других  ученых.  Первый  —  Са¬
вицкий,  сломленный  тем  же  Киреевым  так,  что  не  в  силах  от¬
стаивать  свои  научные  и  нравственные  принципы,  он  уходит  из
жизни.  Другой  —  Устинович,  человек  бесстрашный  и  беском¬
промиссный,  честный  и  принципиальный  до  конца,  при  любых
обстоятельствах,  в  любых  жизненных  ситуациях.
 В  развязке  романа  мы  видим  распрямление  Вадима  Родио¬
нова.  Видим,  как  он  делает  единственно  правильный  в  жизни
принципиальный  выбор  в  пользу  науки,  против  Киреева  и  ки-
реевщины.
 При  всей  оригинальности  сюжетных  и  языковых  особенно¬
стей  романа  главный  конфликт  его,  в  общем-то,  вторичен.  Было
подобное  в  нашей  литературе.  И  не  раз.  Чего  не  скажешь  о  не¬
большой  по  объему  повести  Штемлера  «Признание»,  впервые
опубликованной  в  журнале  «Молодая  гвардия».  Это,  как  гово¬
рят  журналисты,  «гвоздевой»,  «взрывной»  материал.
 Повесть  начинается,  как  пьеса,  с  перечисления  действующих
лиц.  Затем  из  нарочито  расслабленного  шага  вступления  пове¬
ствование  вдруг  срывается  в  галоп  детективной  интриги.  Тут  и
труп  старой  женщины  на  пустынной  улице,  и  сухие  строки  про¬
токола  следствия  с  опросом  свидетелей  по  уголовному  де¬
лу  №  30/74.
 С  первых  же  страниц  ясно,  что  инженер  КБ  Глеб  Казарцев,
«молодой  человек  двадцати  шести  лет  от  роду,  с  красивыми
серыми  глазами,  русыми  волосами  и  энергичной  походкой»,
убил  человека.
 Нечаянно.  Ударил  старушку  своим  мотоциклом  на  резком  по¬
вороте  на  неосвещенную  улицу  и,  толком  не  поняв,  что  про¬
изошло,  промчался  дальше  на  вечеринку  к  двум  ближайшим
друзьям  и  любимой  женщине.
 Лишь  там  из  случайного  рассказа  дворничихи  он  узнает,  что
убил,  и  тут  же  признается  в  этом.
 Детектив  кончился.  Началась  психологическая  драма  необхо¬
димости  сделать  тяжелейший  нравственный  выбор.  Для  Глеба,
для  его  друзей  и  их  родных.
 Да,  Глеб  убил  человека.  Но  по  нелепой  случайности.  Веро¬
ятно,  по  неосторожности.  Но  нечаянно!  Пойти  же  в  милицию
и  сознаться  в  этом  нужно  трезво,  обдуманно,  заранее  зная,  что
идешь  в  тюрьму  и  сам  зачеркиваешь  все  светлое,  что  только-
только  открывалось  на  пороге  молодой  самостоятельной  жизни.
 Пойти  или  не  пойти?  Сознаться  или  нет?
 Первый  инстинктивный,  продиктованный  совестью  шаг  Глеб
уже  сделал:  друзьям  признался  сразу,  поставив  тем  самым  пе¬
ред  необходимостью  нравственного  выбора  еще  трех  человек.  Но
затем  тот  же  инстинкт,  только  на  этот  раз  уже  инстинкт  са¬
мосохранения,  подсказал  ему:  стой!  Ведь  о  том,  что  ты  убил,
не  знает  никто,  кроме  ближайших  друзей.  Они  не  выдадут.
 254

Тоже  инстинкт.  Тем  более  если  очень  хочется  во  что-то  пове¬
рить,  не  так  уж  трудно  найти  аргументы.
 «Ты  талантливый  инженер,  —  говорит  Глебу,  а  на  самом-то
деле  глушит  свою  совесть  его  друг  Никита.  —  А  бабуля  не  се¬
годня-завтра  сама  бы  сыграла  в  ящик.  Зачем  ломать  судьбу
человека  только  из-за  нелепой,  пусть  трагической,  но  нелепой
случайности?  Придет  время,  когда  закон  будет  рассматривать
любой  поступок  человека  с  той  позиции,  какую  пользу  прино¬
сит  человек  обществу,  а  не  сам  поступок  абстрактно.  Запрограм¬
мируют  тесты  с  потенциальными  возможностями  члена  обще¬
ства.  Пользу,  которую  он  может  дать  —  с  одной  стороны.
А  с  другой  —  его  проступки,  упущения.  Машина  и  выдаст...
Думаю,  в  этом  случае  Глеб  оказался  бы  в  выигрыше.  И  совесть
спокойна  —  машина  все  решает...»
 Но  нет  такой  машины.  И  не  дай  бог,  если  кто-нибудь  по¬
пытается  ее  создать.  А  вот  совесть  есть.  Беспокойная  совесть.
Та,  которая  заставляет  в  конце  концов  людей  совершить  подвиг
нравственного  выбора  преодоления  самого  себя.  Она-то  и  застав¬
ляет  Алену  крикнуть  Глебу:  «Ты  сделал  нас  подлецами!  Мы
безвольные  слюнтяи,  которые  мучаются  твоей  виной!»
 Совесть  ломает  священный  инстинкт  материнства.
 «От  себя  не  уйдешь»,  —  говорит  Марина,  провожая  на  муку
своего  любимого,  отца  своего  будущего  ребенка...
 Итак,  о  чем  эта  повесть?
 Зная,  как  часто  писатели  бывают  недовольны  тем,  что  кри¬
тики  неточно  толкуют  замысел  их  произведений,  я  попросил
ответить  на  этот  вопрос  самого  Илью  Штемлера.
 «Это  проблемная  повесть,  обращенная  прежде  всего  к  моло¬
дежи,  —  сказал  он.  —  Преступление  пока  остается  нераскры¬
тым.  Формально  оно  остается  безнаказанным.  Но  самое  страш¬
ное  наказание  герой  повести  носит  в  себе  самом.  Я  поместил
Глеба  Казарцева  в  особую  ситуацию  нераскрытого  преступления,
доверяя  ему  решение  вопросов,  которые  издревле  ставились  ли¬
тературой  перед  многими  поколениями  людей,  —  проблему
нравственного  выбора,  проблему  ответственности  человека  прежде
всего  перед  своею  совестью.
 Любой  проступок  является  нравственно-этическим  испыта¬
нием,  при  котором  спокойствие  души  и  достоинство  человека
обретается  лишь  честью  и  правдой.  Иных  путей  нет».
 Вот  что  хотел  сказать  своей  повестью  автор.  Как  это  у  него
получилось,  судить  нам,  читателям.
 Борис  ГУРНОВ
 255

СОДЕРЖАНИЕ
 У.  Умарбеков.  ДЖУРА 	 4
 С.  Абрамов.  СЛОЖИ  ТАК 	 56
 И.  Штемлер.  ПРИЗНАНИЕ  		152
 Об  авторах 	248
 Под  редакцией
 О.  ПОПЦОВА,  Б.  ГУРНОВА
 У.  Умарбеков.  ДЖУРА.  Действие  повести  Ульмаса  Умарбеко¬
ва  разворачивается  в  годы  становления  Советской  власти
в  Узбекистане.  Ее  герои  —  молодые  люди,  пришедшие  по  призы¬
ву  комсомола  в  органы  ГПУ.  В  мирное,  казалось  бы,  время  они
взялись  за  оружие,  чтобы  помочь  молодой  республике  в  борьбе
с  остатками  банд  басмачей.
 С.  Абрамов.  СЛОЖИ  ТАК.  Повесть  Сергея  Абрамова  рассказы¬
вает  о  работе  органов  государственной  безопасности.  Ее  сюжет
уводит  в  военное  прошлое,  раскрывает  механизм  появления  лю-
дей-оборотней,  которые,  прикрывшись  чужими  биографиями,  пы¬
таются  скрыть  свое  истинное,  преступное  лицо.
 И.  Штемлер.  ПРИЗНАНИЕ.  Повесть  ленинградского  писателя
Ильи  Штемлера  обращена  прежде  всего  к  молодежи.  Преступле¬
ние,  совершенное  Глебом  Казарцевым,  пока  остается  нераскры¬
тым.  Но  самое  страшное  наказание  он  носит  в  себе  самом.
И  будет  носить  до  тех  пор,  пока  не  решит  главную  в  жизни  проб¬
лему  нравственного  выбора,  проблему  ответственности  человека
прежде  всего  перед  своею  совестью.
 Редактор  Б.  Гурнов
 Главный  художник  Н.  Михайлов
 Обложка  К.  Фадина
 Рисунки  К.  Фадина,  А.  Евдокимова  и  И.  Данилевич
Оформление  А.  Шипова
 Художественный  редактор  А.  Ким
 Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  20.01.82.  Подписано  к  печати  8.04.82.  А03270.
Формат  84Х108,/з2.  Бумага  типографская  №  2.  Гарнитура
«Школьная».  Печать  высокая.  Усл.  печ.  д.  13,44.  Уч.-изд.  л.  18,4.
Тираж  303  000  экз.  1  руб.  Зак.  2229.
 Типография  ордена  Трудового  Красного  Знамени  издательства
ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Адрес  издательства  и  типогра¬
фии:  103030,  Москва,  К-30,  Сущевская,  21.

ЧИТАЙТЕ
 В  СЛЕДУЮЩЕМ  ТОМЕ
ПРИЛОЖЕНИЯ
"ПОДВИГ"
за  1982  год
произведения  советских
писателей:
 Ю.  Бондарев.  Горячий  снег
 А.  Соболев.  Тихий  пост