Дирк КРЕЧМДР]
'" А IА С^%
Политика и
Брежневе, Ц Андропове и й& Черненко
о
ГГ
□
Серия
«Перваяруйпикация в России»


АССОЦИАЦИЯ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА XX ВЕКА
ИНСТИТУТ РУССКОЙ И СОВЕТСКОЙ КУЛЬТУРЫ им. ЛОТМАНА ПРИ РУРСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ В БОХУМЕ
СЕРИЯ "ПЕРВАЯ ПУБЛИКАЦИЯ В РОССИИ


ДИРК КРЕЧМАР
Политика и культура при
Брежневе, Андропове и Черненко 1970-1985 гг.
Предисловие проф. Карла Аймермахера
Перевод с немецкого М. Г. Ратгауза
МОСКВА
«АИРО-ХХ»
1997


УДК [947+957] Книга издана благодаря содействию
ББК 63.3(2)47 Ministerium für Wissenschaft und Forschung
(Düsseldorf).
Международный совет издательских программ АИРО-ХХ
Г. А. Бордюгов
главный редактор
А. И. Ушаков
исполнительный директор
Д. А. Аманжолова
“Исторический архив"
Д. Байрау
Тюбингенский университет
Б. Бонвеч
Рурский университет
В. П. Булдаков
Институт российской истории РАН
Р. Бургер
Инсбрукский университет
X. В ада
Токийский университет
А. Ю. Ватлин
Институт демократии и прав человека
Л. С. Гатагова
Институт российской истории РАН
П. Гобл
Фонд Потомак
Г. Горцка
Кассельский университет
А. Грациози
Университет Неаполя
Р. У. Дэвис
Бирмингемский университет
Е. Ю. Зубкова
Институт российской истории РАН
Ст. Коэн
Принстонский университет
Дж. Д. Морисон
Лидский университет
Н. Неймарк
Стэнфордский университет
Д. Рейли
Университет Северной Каролины
на Чапел Хилл
О. В. Хлевнюк
“Свободная мысль”
Я. Хоулетт
Кембриджский университет
Кречмар Д.
Политика и культура при Брежневе, Андропове и Черненко. 1970- 1985 гг. (Серия “Первая публикация в России”) — М.: «АИРО-ХХ», 1997.-320 с.
ISBN 5-88735-035-0
В книге немецкого историка анализируется культурная политика так называемой фазы стагнации (“застоя”), отношения власти и интеллигенции, культурно-политические условия, подготовившие будущие реформы.
Книга рассчитана на преподавателей, научных сотрудников и аспирантов.
Текст печатается по изданию:
Dirk Kretzschmar. Die Sowjetische Kulturpolitik 1970-1985. Von der werwalteten zur selbstverwalteten Kultur. Analyse und Dokumentation.
Universitätsverlag Dr. N. Brockmeyer, Bochum 1994.
0503020000-003 K 4621(03)97
ISBN 5-88735-035-0
Без объявл.
ББК 63.3(2)47
© Кречмар Д., 1997. © «АИРО-ХХ», 1997.


Содержание
Предисловие 7
К российскому читателю 9
Введение 11
Глава 1. Между контролируемым конформизмом и плюрализмом. Культурно-политические механизмы управления и советская культура
70-х — 80-х годов 15
Глава 2. Стабильность или нивелирование. 1970-1974 годы 34
1. Репрессии против журналов “Новый мир”,
“Октябрь” и “Молодая гвардия” 37
2. Литературная критика как инструмент
политико-идеологической корректировки 47
3. Изгнание и преследование.
Исключение из Союза писателей 58
5


Глава 3. Между репрессиями и компромиссами.
Конец 1974 — 1980 год 71
1. Борьба за свободное пространство.
“Бульдозерная выставка” и ее последствия 71
2. Литературная политика 85
3. Разрыв с конформизмом.
Литературные альманахи “Метрополь” (1979),
“Каталог” (1981) и последствия их издания 103
Глава 4. От распада идеологии к
возобновлению догматической дисциплины. 1980 — начало 1984 года 127
1. Русский национализм как выход из кризиса? 128
2. Культурная политика Андропова 152
3. Защита марксизма-ленинизма.
Отпор русско-националистической критике 158
4. Театральная политика Андропова 169
5. Рок-музыка и молодежная культура
при Андропове 177
Глава 5. Реидеологизация или реформа?
Февраль 1984 — май 1985 года 183
Глава 6. Литературная ситуация
во время правления Черненко 198
Заключение 212
Примечания 217
Указатель имен 306
Указатель документов 311
6


Предисловие
На нынешней фазе перелома и поступательного движения, когда наблюдается формирование культурной атмосферы, структурированной по-новому, прошлое играет особенно большую роль как один из параметров настоящего. Оно является одновременно корректирующим и стимулирующим началом, но, кроме того, и своего рода ферментом во взаимодействии процесса самоорганизации свободно развивающейся культурной активности с унаследованными от прошлого руководящими органами. Исторические исследования, посвященные комплексам проблем совсем недавнего прошлого, являются, тем самым, обязательной предпосылкой дифференцированного понимания ситуации данного момента, когда, несмотря на бремя исторического наследия, предпринимаются усилия по созданию более благоприятных предпосылок лучшего будущего.
Предлагаемый том — одна из пяти публикаций, посвященных литературной и культурной политике в СССР в 1917-1991 годы.* Каждый том представляет собой законченное исследование, но и все вместе они образуют определенное единство, охватывая процесс становления и распада советской культурной системы, отмеченной воздействием тоталитаризма. Временными границами являются Октябрьская
* Bd. 1. Karl Eimermacher. Die Literaturpolitik 1917-1932. Von der Vielfalt zur Boisehewisierung der Literatur [см. неполное издание на русском языке “В тисках идеологии. 1917-1927”. М., 1992]; Bd. 2.: 1932-1953 [еще не опубликован]; Bd. 3. Wolfgang Eggeling. Die sowjetische Literaturpolitik zwischen 1953 und 1970. Zwischen Entdogmatisierung und Kontinuität; Bd. 4. — предложенный здесь том; Bd. 5. К.Eimermacher, D.Kretzschmar, K.Waschik. Die Kultur der Perestrojka. Zwischen Krise und Neuanfang. 1985-1991.
7


революция и путч против Горбачева в августе 1991 года. В томах представлены анализ того или иного периода и, как правило, труднодоступные документы соответствующих лет. Отдельные тома дают широкое представление об отдельных фазах развития культурной политики, характеризовавшейся различным соотношением политических сил. В центре всех исследований находится воссоздание взаимоотношений между искусством и властью в менявшихся условиях литературно-художественной жизни и повседневной общественно- политической борьбы.4 Все личности и институты, ответственные за создание и функционирование этой системы, пытались на протяжении рассматриваемого периода с различным успехом и более или менее продолжительно воздействовать на переплетение взаимоотношений, которым система и являлась. Так, до 1953 года партия и государство пытались с помощью разнообразных методов контролировать деятелей литературы и искусства и их произведения и ставить их на службу своим политическим целям. Период после смерти Сталина характеризуется специфическими взаимоотношениями, в рамках которых писатели и художники, используя инструменты центра власти, хотели сохранить дирижистскую систему сталинской культурной политики или преобразовать ее в интересах независимого выражения художественных стремлений, поставить ее под вопрос или полностью пере- стру ктурировать.
Предметом предлагаемого анализа является в основном политическая инструментализация писателей, художников и режиссеров, а также средства и пути, которыми они пытались освободиться от этой прямой зависимости. Поэтому будет логично говорить о литературной, художественной политике и по аналогии с этим о культурнополитической атмосфере. Исследования таких сфер, как изобразительное искусство, кино, театр, музыка или библиотечное и издательское дело, показывают, что ввиду существования централизованно управлявшейся структуры господства на протяжении почти всех рассматриваемых периодов литература имела функцию идеологического ориентира для остальных областей культуры. Поэтому каждая фаза развития литературной политики представляет собой пример, иллюстрирующий общие культурно-политические тенденции своего времени.
Карл Аймермахер
Бохум, август 1996 года.
8


К российскому читателю
Русская культура, в особенности литература и писатель, традиционно считались общественным, моральным и политическим фактором. Как при царизме, так и в годы господства Советов нонконформистская культура и ее носители играли роль критической общественности, “поправки” к отфильтрованной информации, распространявшейся официальной пропагандой. При этом они, часто жертвуя благополучием, свободой, а то и жизнью, бросали вьщов режиму. Вот почему для нас, западных ученых, всегда имело большое значение наблюдение за социокультурными процессами в бывшем СССР, позволявшее получать прежде всего на примере отношений между интеллигенцией и системой информацию о том, что происходило за кулисами общественной сцены, что стояло за фактами, приукрашивавшимися официальной прессой.
С этой точки зрения период так называемого застоя в 1970-1985 годы особенно важен. Ведь именно тогда в сложном процессе пробы сил между системой и интеллигенцией начали шататься устои политического режима и серьезно возросло значение интеллигенции для выработки политических альтернатив.
Я отдаю себе отчет в том, что у многих российских читателей годы, о которых идет речь, еще свежи в памяти и рассказ о соответ- стствующих событиях вызовет живой отклик, что они помнят о многих лицах, оказавшихся как палачами, так и жертвами в культурнополитических событиях. Многие тем или иным образом участвовали в событиях 70-80-х годов, рассматриваемых в книге, или были их свидетелями.
9


Результатом исследования того же периода, будь оно предпринято в России, стала бы книга иного характера — менее отстраненная, более эмоциональная и пристрастная. Задачей же исследователя, наблюдающего извне, является именно научная отстраненность, трезвое изложение фактов.
Я рад, что моя попытка осмысления советской культурной политики в 1970-1985 годы может быть доступна теперь и российскому читателю.
Дирк Кречмар
Бохум, октябрь 1996 года


Введение
Уничтожение неприятных печатных органов не может иметь тех последствий, которых желает власть...
Максим Горький (1917/18) (1).
Когда Михаил Горбачев, избранный 12 марта 1985 года генеральным секретарем ЦК КПСС, провозгласил новый курс реформы советской системы (“перестройка”), с установкой на открытость и свободу информации (“гласность”), который прежде всего должен был вывести страну из глубокого экономического кризиса, некоторые круги творческой интеллигенции, не имевшие ранее влияния на направление советской политики, распространили ставшую теперь возможной критику системы и на прежнюю культурную политику. Тем самым культура стала той областью перестройки, в которой кадровые и организационные реформы не только требовались, но и сравнительно быстро и последовательно воплощались на деле.
На съездах творческих союзов в 1986 году система вначале заменила “геронтократов” в догматических, окостенелых руководящих органах новыми силами, в которых она видела представителей современной культуры, не скомпрометированных и не подкупленных сотрудничеством с властью.
11


Начавшаяся в ответ на эти личные и организационные перемены с 1986 года в советских средствах информации первая фаза идейного расчета с последствиями культурной политики 70-х и 80-х годов, явила облик современной советской культуры, искаженный потерями и “белыми пятнами”. Поэтому, — собственно говоря, еще до начала глубоких изменений в культурной жизни, — волна публикаций авторов, художников и режиссеров, которые в 70-е годы эмигрировали или подверглись цензуре, открыла историческую реконструкцию целиком утраченного пласта собственной культуры (2). В сравнении с этим отвергнутым интеллектуальным потенциалом так называемая официальная культура 70-х годов была лишь посредственной псевдокультурой, которая не только не могла компенсировать общественный кризис перед лицом полного краха значимых ценностей, но более того — лишь усугубляла этот кризис.
Специфика культурного и культурно-политического перелома в годы Горбачева требует тем не менее дифференцированного анализа развития культуры.
После краха навязанной свыше дисциплины разгоревшаяся с небывалой остротой борьба в среде интеллигенции за полноценные перспективы будущей культуры после 1985 года внезапно вызвали к жизни множество альтернативных моделей культуры, которые, таким образом, задним числом стало возможно описать как итоги процессов эволюции внутри самой культуры в 70-е годы.
Культурная политика так называемой фазы стагнации (“застоя”), как именовал Горбачев время с 1970 по 1985 год, невзирая на свою репрессивность, имела последствием внешне незаметный генезис личностного и программного реформаторского потенциала, который в изменившейся ситуации сразу же оказался способным руководить развитием по пути от управляемой к самоуправляющейся культуре. По крайней мере, исторический перелом 1985 года ясно обнаружил, что та периодизация советской культурной политики, которая считает движущими причинами нового развития только (партийно-) политические перемены, игнорирует заложенные в самой системе механизмы внутренней регуляции, делающие возможным даже при полной, казалось бы, унификации возникновение альтернативного потенциала.
Этот факт предполагает новый взгляд на “культуру” и “политику” как объекты исследования. Если и для тоталитарной системы принять за основу определение культуры “как системы перманентного обмена информацией, которая при одновременном существовании “конвенционализированных правил взаимопонимания” и разнообразных (индивидуальных, групповых, исторически принятых и т. д.) кон¬
12


венций обладает латентной открытостью и противоречивостью, оставляя достаточно простора для актуализации и динамики сознания и тем самым для новаторства во всех областях культуры” (3), то и культурно-политическое вмешательство бюрократического аппарата может с точки зрения результатов и последствий усугублять или препятствовать подобным новаторским процессам и их возможной свободе. Из этого следует, как будет показано в предлагаемой работе, что советская культурная политика 70-х и 80-х годов играла роль лишь одного из компонентов культуры и уже не представляла собой решающей величины, определяющей весь процесс развития культуры.
Эта гипотеза влечет за собой следующие методические последствия:
С точки зрения генезиса реформаторского потенциала при анализе советской культурной политики с 1970 по 1985 год необходимо исследовать процессы культурной эволюции не только как итог нормативно-репрессивных действий, но прежде всего в культурно-политической ситуации, поощряющей диалог и новаторство.
Далее при полном описании механизмов функционирования советской культурной политики невозможно отказаться не только от расширения материала, охватив кроме литературы, еще и изобразительное искусство, кино и музыку, но и совершенно обязательное сочетание структурно-политического с культурно-имманентным анализом, учитывающим культурную реальность. Таким образом, будет изучаться не только нормативная деятельность руководящих культурно-политических инстанций, но и само воплощение норм на практике, и тем самым — культурный процесс как система не вполне управляемая.
Основной вопрос — каковы были те культурно-политические условия, которые подготовили реформы после 1985 года, — обусловил также и выбор документов и источников. Цель состоит в том, чтобы также и на этом материале выяснить диалогический характер культурно-политического процесса и культурно-политической атмосферы с 1970 по 1985 год. В основу этой части, разумеется, положены официальные манифесты партийного руководства и культурной бюрократии, а также важнейшие литературные и художественные дискуссии в специальных журналах. Эти документы дополнены фрагментами из протоколов заседаний секретариата Союза писателей СССР (СП). Эти “неотфильтрованные” подлинные цитаты, истолкования партийных директив бюрократии “от культуры” во многих случаях демонстрируют первые сбои в выполнении данных свыше норм. Сверх того, они дают возможность интересных открытий в области моделей мышления, психопатического склада виднейших бюрократов от культуры, а также
13


точно определяют принадлежность отдельных функционеров к тем ил г иным фракциям внутри внешне монолитного руководства Союза писателей.
Прилагемый к монографии указатель использованных документов включает целый ряд статей, появившихся во время кампаний в печати против отдельных писателей и художников. Это — тексты специфического сорта, в которых характерно проявляется культурно-политический климат 70-х годов. С другой стороны, они являются выражением раскола современной советской культуры на культуру санкционированную и отвергнутую, объявленную чужеродным телом, представителей которой по одному и тому же, почти не меняющемуся с годами образцу методом диффамации и оскорблений объявляют нежелательными.
В своей совокупности официальные партийные документы 70-х и 80-х годов ярче всего демонстрируют процесс изменения культурнополитических прений со времен революции. Теоретические или программные дискуссии, доминировавшие в 20-е и 30-е годы, и возобновившиеся в период теоретических размышлений после 1953 года, после первой “оттепели”, в 70-е и 80-е годы являются исключением. Культурно-политические инстанции были заинтересованы лишь в сохранении status quo. Анализ системы, даже вопросы, касающиеся признанных норм, в рамках самой системы уже считались подрывным политическим начинанием.
Тем не менее, те, кому были адресованы нормативные указания, вступили в диалог с теми, от кого зависели решения в области культурной политики. Это происходило либо благодаря постепенному отступлению от норм тех, кто оставался в сфере культурного процесса, либо благодаря культурной оппозиции в сфере “самиздата". Представленные в книге размышления критикующих систему интеллигентов, которые, каждый по-своему, обвиняя, возмущаясь, отчаиваясь, или же в боевых тонах и в конструктивном духе высказывались о культурном процессе, были обращены не только к “единомышленникам”, но и непосредственно к культурно-политическим инстанциям. В это время уже нельзя было ожидать, что подобные обращения изменят позицию руководства, но в исторической перспективе они нередко выделяются такой впечатляющей политической прозорливостью, которая фактически делает их первыми манифестами перестройки.
14


Глава 1. Между контролируемым конформизмом и плюрализмом. Культурно-политические механизмы управления и советская культура 70-х — 80-х годов.
Приступая к хронологическому анализу, необходимо сперва сделать общий обзор, чтобы получить представление о специфике руководящих культурно-политических инстанций 70-х и 80-х годов, а также об их влиянии на культурный процесс.
В большинстве попыток ретроспективной оценки советской культурной политики с 1970 по 1985 год по всей справедливости, преобладают указания на догматизм, произвол цензуры, утрату интеллектуальной субстанции, а также на пренебрежительное отношение к творческому таланту со стороны культурной бюрократии (4)У|росле того, как при Хрущеве культура выступала в роли катализатора социально-политических реформ, новая волна идеологизации и эстетического консерватизма в культурной политике брежневской эры должна была активизировать роль культуры как стабилизатора системы, а таю же на долгое время путем всестороннего партийного контроля, идейно-] политической селекции при замещении руководящих должностей^ надзор КГБ, а также гарантия материальных привилегий как награда зар ‘‘доброе поведение” побудить интеллигенцию придерживаться удобно! го для системы курса. Поэтому аксиоматическое определение совета ской культуры как культуры, управляемой репрессивным^ контрольными структурами, сохраняет свою действенность и в 70-е и в 80-е годы. Одновременно именно в этот период ускорилась эрозия всей системы контроля, так что развитие плюрализма в области куль¬
15


туры благодаря стабильным организационным формам альтернативной культурной продукции и публикаций в самиздате и тамиздате могло быть лишь задержано, но не остановлено (5).
Этот процесс эрозии был обусловлен специфическими изменениями в процессе принятия культурно-политических решений, которые и будут анализироваться в дальнейшем.
В отличие от 60-х годов изменения в руководящих культурнополитических органах имели, в основном, качественный характер, т. е. внутри стабильных организационных структур вырабатывались определенные схемы поведения, аналогичные административной структуре системы в целом (6).
/ На всем протяжении 70-х годов конкретные культурно-политические вопросы уже не решались в Политбюро. Типичные для Хрущева “театральные” выступления по вопросам культурной политики перед общественностью при его преемниках уже не повторялись, так что точное определение принципиального влияния на культурную политику генерального секретаря или отдельных партийных руководителей — по крайней мере, в брежневскую эру — было невозможным. Несмотря на это субъективные суждения высших партийных функционеров — которые, как правило, не занимались в первую очередь вопросами культурной политики,— суждения об отдельных книгах, фильмах или произведениях живописи, с которыми они, как правило, знакомились случайно, имели, как правило, прямые последствия, хотя это и трудно проследить документально (7). Также и вмешательство влиятельных функционеров от культуры придает культурной политике 70-х и 80-х годов произвольный характер, обусловленный негативнымиличными эмоциями.
* ] Основными культурно-политическими декларациями партии оставались в 70-е и в 80-е годы постановления ЦК, которые, в отличие отТ)(^угодов, давали лишь главные направляюща дрнцц—а-ад-конкретное воплощение их отрриа "ц'^шицинрнныр. инитяниий.? Задним числом многие советские литераторы и художники оценивают постановления 70-х и 80-х годов как пустой ритуал, с помощью которого, если прибегнуть к парадоксальной формуле, культурная бюрократия из ЦК время от времени доказывала свое право на существование.
На это следует возразить, что, хотя действие указов на литературную и художественную практику и в самом деле трудно определить, нельзя не обращать внимания на анализ их содержания и время принятия этих решений.
16


Конструктивные постановления, например, о поощрении молодых писателей и художников (1976, см. Главу 3) или о “самодеятельном художественном творчестве” (1978) (9) ставили своей целью устранение организационных недостатков, но в силу различных, свойственных всей системе бюрократических препятствий или экономических трудностей системы, не могли вызвать какие-либо перемены к лучшему. ___________
Прочие постановления ЦК 70-х и 80-х годов имели без исключения запретительный характер; их целью было идеологически мотивированное осуждение тех или иных явлений культуры и тем самым, при| всем обилии стандартных речевых формул и многословия, никоим образом не были простым ритуалом. —
Аналогично социально-политическому развитию советской системы в 70-е годы и в культурной политике среднее звено^бюрократии приобрело самое существенное значение в принятии решений Лтд повседневной т1рактикипйсателей,_художнщшв^ирежиссеровэто_ означало изнурительные дискуссии по всем вопросам с чрезмерно ревностными или н^^111ител^нымц фунющонерамих которые часто бы- ли в порядке наказания переброшены в область культурной бюрократии за_их низкую квалификацию или другие проступки; их нередко субъективные, гпучайныр или ирраципня гу^дрния реДКО были
продиктованы пониманием-дела. Но в сомнительных случаях для таких бюрократов от культуры бескомпромиссная позиция означала меньшую степень личного риска.
Другим последствием перехода инициативы в культурном политике к среднему звену управления стала анонимность и неразбериха. Общественные культурно-политические совещания, например, сврзды твЦэческих союзов все более и более становились формой одобрения уже ранее принятых вХРУг°Й месте решений и поэтому в 7()-е и 80-е годы уже едва ли могут оЦть показательными для определения.тенденций культурной политики.
Зато важнейшим повседневным средством передачи культурно- политическюг директнв-стала т^J^faзьreаемая~телефонная Тюшгптка, т. е. анонимное управление деятельностьш,^творнеских союзов, издательств, театров или киностудий через местные партийные инстанции НбТелефону. Стандартная формула “это не рекомендуется” при этом была синонимом запрета выставки, концерта или театрального пред- стаашшл- - ™ .. V-.«*
Наиболее мощными,культурно-политическими кщтролирующи- МИ инстанциями 70-х И 80.-х ГОТ101* г.тянппятгя г/чгрртяриа^ГЫ тНЛрчсг.КИУ союзов, благодаря которым_маленькая группа влиятельных функцио¬
17


неров-управляла большинством членов союзов, а для подкрепления существующих запретов внушала ЦК партии свои догматические представления о культуре. Некоторые из наиболее существенных деформации культурного процесса в 70-е и 80-е годы, в частности, творческий застой в литературе, стали следствием репрессивной политики Союза писателей по отношению к молодым авторам при публикации и приеме в Союз. Хотя еще в 1971 году секретарь ССП Виль Липатов пессимистически оценивал ситуацию и указал на то, что ССП непременно “должен быть омоложен”, но что это, однако, явно неосуществимо (11), на протяжении 70-х годов в Союз все реже принимались молодые авторы (12).
Селекция,обусловливалась обычно мнимой “идейной незрелостью”. молодых -авторов. Так, О. Шестинский утверждал, что молодой человек без достаточного жизненного опыта и с тягой к внешнему блеску и пестрой рекламе, свидетельствующей о слабости характера, в наибольшей степени подвержены влиянию “чуждой” идеологии. Именно он и есть в первую очередь “бездуховный человек” (13).
Секретари правления ССП, такие, как Чингиз Айтматов, которые перед лицом явного отсутствия молодых писателей призывали к недогматическому осмыслению ситуации, оказывались в меньшинстве. В 1980 г. Айтматов указывал на та, что подрастающее писательское поколение оказалось слабым и неинтересным. В нем не видно выдающихся прозаиков, поэтов или драматургов и не видно смены, например, Распутину, которого уже нельзя назвать молодым писателем. Айтматов призывал подробно обсудить эту проблему на предстоящем VII съезде СП СССР. Он говорил о необходимости поддержать в молодых писателях стремление к риску и с терпением относиться к тому, что первые результаты этой политики могут по какой-либо причине показаться неудовлетворительными. Но и Айтматов не смог преодолеть абстрактных идеологических требований руководства (14).
Ужесточающая процедура приема зачастую еще более усугублялась по инициативе отдельных консервативных функционеров от культуры. В письме к первому секретарю Правления Московского отделения (МО) СП РСФСР Наровчатову и руководителю партийной организации МО Васильеву от 8 сентября 1971 года секретарь МО и председатель комиссии по работе с молодыми авторами А. Рекемчук жаловался, например, на тактику заместителя председателя приемной комиссии В. С. Василевского, подключавшего к рецензированию приемных материалов все новые промежуточные инстанции, что сильно затягивало процедуру (15).
18


В отношении политики творческих союзов вопрос о механизме принятия культурно-политических решений следует рассматривать в двух аспектах. Наряду с бюрократическим ограшаениш свободы
)литическ;
Жмммм
TTTi Il4 i IИI Г/1' ■ :*«« >т
‘“g^артГалагь в обесг^еч^и ib играли и почти не затронутые переменами,
власти элиты, важную р(
происходивцщдшчгюслё'! У^Ддрда, понятия о культур<мц£щцущщ1в^ ньда^эртетическце нормы этой элиты^ изолированной от реального куJÍCTypTOT^npoi^ccsL Ее глубокое недоверие и непонимдщщ хаорчестг ва молодой интеллигенции, его отнюдь не политически “подрывного” характера, во многом придавало культурной политике 70-х годов свойства конфликта между поколениями и между разными понятиями о культуре (16). Характерной для брежневской эры “геронтократии” в партийном руководстве соответствовал^^ру!со1Ю^^ ческих союзов. Эту политику, ориентированную на возможно более долговременную стабильность кадров, лично санкционировал член Политбюро и секретарь ЦК по идеологическим вопросам Михаил Суслов^ Например,/он дал на VII съезде Союза писателей СССР такое указа- тфруко водству.Сй10за: так как ЦК считает необходимым “сохранить” структуру, которая имеется в данное время в Соцэзе'’писателей СССР”, не следует “прибегать к каким-либо новациям”, но совмещать “стабильность с не^^жным добавлением новых сил” (17). Символом ровогсГ застоя стал секретарь Союза композиторов (СК) Тихон ренников, принимавший руководящее участие еще в кампаниях против Шостаковича, Хачатуряна и Прокофьева в конце 40-х годов, который руководил Союзом композиторов с 1948 по 1986 год (18).
Далее, союзы утратили почти всякое значение в области творче^ ства и его поощрения и превратились в политико-идеологические инстанции, осуществлявшие санкции и контроль (19). Даже в случаях договорно-правовых конфликтов с издательствами или редакциями большинству авторов руководствЬ Союза, как правило, отказывало в поддержке (20).
Репрессивный характер советской культурной политики в 70-е, и 80-е годы проявляется "в массовых исключениях из союзов и, как правило, следующей за этим эмиграцией выдающихся писателей, художников, режиссеров, музыканто& и танцоров.
Следующее высказывание секретаря правления СП РСФСР Сергея Михалкова перед лицом фактов может быть названо лишь циничной попыткой преуменьшить их значение.
В 1972 году Михалков пытался преуменьшить значение этих событий. На пресс-конференции для советских и иностранных журналистов Михалков утверждал, что исключение из Союза писателей
ре
19


является редкой и чрезвычайной мерой, применяемой лишь в том случае, если мировоззрение писателя полностью противоречит мировоззрению, целям и идеалам большинства членов общества. Именно такова была ситуация с Солженицыным, который впоследствии не обратился с ходатайством о восстановлении в Союзе.
Михалков пояснял, что если исключенный писатель сожалеет о случившемся, если он считает, что с ним неправильно поступили, он имеет право подать повторное заявление о приеме в Союз. Солженицын не только не сделал этого, более того, он написал руководству Союза письмо, из которого следует, что он не хочет быть членом писательской организации.
В качестве других причин для исключения Михалков называл пьянство, грубое нарушение общественного порядка и аморальное поведение. В этом случае писателями исключаются, как правило, на один-два года, и если затем они исправляются, приходят в Союз и говорят, например, что перестали пить и что написали за это время новые произведения, их снова принимают в Союз. В целом, главной причиной для исключения становятся нарушения Устава СП, который должен быть знаком его членам. Поскольку Союз писателей является добровольной организацией и никто не заставляет вступать в него, то и к людям, неоднократно нарушающим Устав, должны быть применены соответствующие меры.
К другой группе исключенных Михалков относил писателей еврейской национальности, которые выбирают своим постоянным местом жительства Израиль и которые поэтому хотят вступить в израильский Союз писателей. В этом пожелании им никто не препятствует.
В заключение Михалков еще раз подчеркивал, что исключения составляют очень незначительный процент, но в некоторые годы из Союза исключается до четырех человек (22).
""В отличие от эмигрантских волн “после 1917” и “после
1945” годов, “третья эмиграция”, семидесятых сознательно, исподьзова- лась Советским Союзом как культурно-политический инструмент. Ус- тановленная Запалом зянигимогть лолцтцки разря/паГот положения с правами человека вынудила СССР учитывать реакцию Запада на ужесточение в. области культуры.. По этой причине в 70-е годы стремились избегать публичных мероприятий против несогласных писателей и ху- дожшптовттаких, как судебные процессы и т. д. Вместо этого обычно следовала эмиграция или высылка, связанная с лишением советского гражданства; случай Солженицына (1974, см. Главу 2) стал испытан¬
но


-цтгмоделкю поведения; так-как общественное мнение Запада-раецени- йппп АМЦГрЪци1П яяийгтущ к-лк прпяЬпрпир миролюбия )СовеТОВ. а Не как репрессию.
Другой аспект политики творческих соювов^касастся экоцрмидег ских законов советской культурной жизни. Дегенерация творческих союзов происходила, как и в других областях советского общества, благодаря непомерному обилию Материальных привилегий, превращавших их в сферу коррупции, в кормушку для конформистов и ведущих функционеров. Следствием этого стала принудительная система взаимных обязательств. Повседневной практикой стала сделка, обеспечивавшая за положительную рецензию на Последнее сочТшшшс влиятельного писателя-фуикционсра облегченный доступ к материальным благам. Главную роль в обеспечении материальных привилегий играли опрс~ делившиеся Государственным комитетом по делам издательств (Госкомиздат) тиражи сочинений ведущих писатслей-функционеров. Повторявшиеся при каждой возможности победные реляции о миллионных тиражах современной художественной литературы относились почти исключительно к этой небольшой грурпе авторов, сочинения которых — в силу предпочтений Госкомиздат^ — затопили “рынок” и к тому же, благодаря премиям и панегирическим рецензиям выглядели как памятные вехи в истории советской культуры (24). Высокие прибыли от этих громадных изданий выплачивались большей частью через органы социального обеспечения ССП (Литфонд), который по этой причине не мог выполнять свою основную задачу по социалыюму обеспечению всех членов Союза. В своем исследовании о “гражданской войне н литературе” Владимир Вигилянский писал о том, что, обладая монополией на издание книг и их продажу, Госкомиздат мог абсолютно свободно, бесконтрольно и безнаказанно манипулировать книжной политикой: одних писателей печатать, других не печатать, создавать дефициты, м'ми.нпать цены и т. д. \
С годами в руI.<!>■ Госкомиздата сосредоточилась\вся власть над писателями и читателями. Здесь были разработаны точрые критерии разделения писателей но рангам. Один мог издать свои,“Избранные произведения”, другой - трехтомник, третий — пятитомное собрание сочинений. Некоторые писатели издавались ограниченными тиражами; другие — миллионными.
Госкомиздат почти полностью присвоил себе права издательств, вмешиваясь в их кадровые вопросы, навязывая им “свою” литературу и вычеркивая из тематических планов нежелательных авторов. В статье 1')88 года Вигилянский указывал, что до самого последнего времс-
21


ии это “литературное министерство” составляло списки для “служебного пользования”, в которые были занесены писатели, чьи произведения не рекомендовалось издавать (25).
Подобное неравенство влияло, с одной стороны, на литературные журналы, которые должны были вести постоянные дискуссии из- "за каждого незначительного увеличения тиража. С другой же, наряду со сверхвысокими цифрами тиражей книг, не пользовавшихся спросом, существовал<гак называемый “книжный голод”, приводивший к расцвету торговли}дефицитными книгами, в которой нередко были заме- шаньцруководяп^едеятели издательств и типографий((27Т^
^ Позиция творчеЗДих союзов как монопольных организаций в области культуры до 1985 ^да оставалась незыблемой, и поэтому художественная деятельность вне области их контроля не признавалась таковой, и 4е, кто ею занимался, были вынуждены приобретать гражданскую профессию, чтобы избежать ареста по “закону о тунеядцах”. Хотя После процесса над Иосифом^родским в 1964 году и нс было больше судебных приговоров за “паразитический образ жизни”, КГБ по-прежнему угрожало этим законом, оказывая психологическое давление на писателей и художников, исключенных из союзов (28).
В этом проявляется дальнейшая эволюция советской культурной
политики в 70-е годы — ^се возрастающее влияцио^СГБучЩскоЛьку стираются границы между догматически ориентированной КУЛЬТУ^- »ЙОЙ Политикой ^направленной на разп^ом-диееидентекогалвижения внутренней политикой (29).-Юфициальный партийный тезис о борьбе двухтисГем Й'мнимая “защита советской интеллигенции от акций вражеских спецслужб” служила КГБ оправданием для репрессий против “несогласных” писателей и художников как политических преступников, и лишь немногие могли выдержать их, не эмигрируя (30).
Наряду с политикой творческих союзов и преследованиями со стороны КГБ репрессивный характер советской культурной политики в 70-е и 80-е годы определяла цензура. Единогласно констатируемое писателями усиление цензуры в 70-е годы проявлялось, прежде всего, в атмосфере бессильной зависимости от анонимных инстанций в виду уже отмеченной нами ихчйолной непроницаемости. У авторов уже больше не было прямых контактов с цензором и его возражения они узнавали, как правило, от журнальных и издательских редакторов, которые при этом не имели права ссылаться на цензуру, но все изменения обязаны были выдавать за свои собственные пожелания (32). Именно об этом говорил в 1971 году Федор Абрамов, называя вопрос о цензуре “довольно деликатным”, потому что с ним приходится сталкиваться постоянно, но чаще всего так и не зная, кто же, собственно,
22


цензор. Абрамов указывал, что он еще ни разу лично не разговаривал с цензорами, хотя в издательстве ему говорили, что против того или иного места в тексте возражает цензура. Иногда, продолжал Абрамов, разводишь руками от удивления. Почему не пропущено именно это место? Ведь цензор и писатель — советские люди, перед которыми стоят одинаковые задачи. И все же, видимо, они не могут прийти к соглашению (33).
Поэтому усиление цензуры в 70-е годы было связано не столько с расширением круга запретных тем и имен, сколько с безмерным увеличением числа цензурных инстанций без строгого регламентирования их компетенции, а также с кадровой надстройкой в виду занятого цензурой редакторского аппарата в издательствах и журналах, которые фактически превращали каждую опубликованную работу в некий коллективный продукт (34). Головской поэтому в 70-е годы справедливо различает “цензуру” Главлита, не позволявшую касаться запретных тем, и гораздо более основательную, затрагивавшую также эстетические и идеологические вопросы “редактуру” в издательствах и журналах (35). ' 1 ’ 1‘V У1-
Точнее, чем в области литературы, можно проследить воздействие системы контроля ."суммарно именуемой цензурой, на визуальные искусства — кино и театр, которые вследствие преувеличенно бдительного стрё1^деттеяТШЬТС^тьмн¥мь1й "подтекст” невербальных ассоциаций, проявлялись гордздо-р£Зне (36).
^ "Так как киносценарии предъявлялись Главлиту лишь после цензурных вмешательств различных инстанций в самой киностудии, в ходе которых текст, как правило, переписывался шесть и пи семь раз, отклонение их госуларгтпеннпй дензурой было редким иск пючрнцрм (37). Тем самым, как и для литературы, для кино главную проблему представляла не собственно цензура, а редактирование в ходе съемки фильма и искажение готовых фильмов (38). На любой стадии производства работа над начатым фильмом могла быть прекращена одной из бесчисленных контролирующих инстанций, — от руководства студии,, художественного совета, парткома студии до отдела культуры ЦК партии (39). Готовые фильмы по всей стране перед показом или тиражированием вновь проверялись "отделом Контроля за кинорепертуаром” Госкино и в отдельных случаях не допускалисысобращению. Веледст- вие такой структуры в 70-е годы наиболее Частым явлением при цензуре фильмов был не немедленный запрет сценария, а запрещение к показу готовых, т. е. уже прошедших все цензурные инстанции фильмов (40). При этом чаще всего.запрещалось не тиражирование фильмов, но их разр^шалосьдоказыпать лишь в определенных городах или
23


на протяжении короткого времени(41). Многие выдающиеся “открытия” советского кидалосле 1985 года — это так называемые “доложенные наТюлку” фильмы 70-х годов (42).
В области театра подобная же система контроля на каждой стадии работы над спектаклем, еще более усиленная препятствиями со стороны сверхбюрократического руководства театров, подчиненного всем требованиям системы, вела к явно запретительной репертуарной политике. Главный режиссер, который совместно с ансамблем и художественным советом своего театра должен был определять концепцию репертуара, был связан системой контроля, которая делала почти невозможной индивидуальное профилирование театральной программы. Эта программа должна была соблюдать известное соотношение между зарубежной, русской и советской классикой, между современной советской драматургией и заранее предписанной квотой пьес, созданных по заказу Министерства культуры к торжественным годовщинам и т. д. и не вызывавших никакого интереса у зрителей (45). Партийные съезды, важнейшие пленумы ЦК или юбилеи сопровождал'исьГновым пересмотром репертуара московских театров и спорные пьесы на время этих “великих событий” изымались из плана представлений. Проект репертуара театров на заключительной стадии одобрялся местным управлением культуры совместно с Главреперткомом или - в большинстве случаев ^„корректировался. ЯаурмЧМ ицмгтр|->г-епп ц-у яктурм имело право, не запрашивая ооответствующииутеатр, вставлять в план конформистские, написанные по заказу произведения, вместо рацее принятых пьес. Установленный таким образом рш^ртуарпъ1ичолан был обязательным^ так-что о дослсдуюших измененияхЛнапример. из-за 6о- лезни а|щ:ров, н.ербходимо было письменно извещать министерство.
Другой важной проблемой советского театра/обу словлен ной контролем театральной цензуры, был глубокий кризис современной советской драматургии из-за недостатка значительных пьес, который по мере возможности компенсировался на практике инсценировкам и со- врсменной прозы или, по аналогии, с.фильмом, гдед 70-с годы обозна- чился явный взлет этого жанра, инсценировкам и русских классиков (46). Большинствоже советских театров вг.дедг.тние этой системы контроля предпочитало ставить политически “надежные” пьесы, что вызвало, особенно к концу 70-х годов, резкий отлив зрителей (47).
Этот кризис, несмотря на постоянные жалобы, нельзя было преодолеть в рамках жесткой системы контроля за новыми пьесами. Театральная пьеса, прежде чем уже названные инстанции решали вопрос о ее пригодности для репертуара, проходила, как и любое печатное произведение, все уже упомянутые цензурные литературные инстанции. К
24


этому добавлялось обыкновение заказывать отзыв на каждую пьесу у специалистов в соответствующей области и тем самым создавать новые цензурные инстанции, компетенция которых не была определена цензурными документами.
Необычайно откровенные выступления авторов на заседаниях Совета ССП по драматургии в конце 60-х и в начале 70-х годов являют доказательства суровости обюрократившегося театрального руководства и цензуры, а также догматической окостенелости присутствовавших гам представителей Министерства культуры, которые, невзирая на угрожающие, драматические, а подчас иронические обращения авторов, не были готовы ни на какие уступки (48) (Д. 1)*.
В области концертной жизни и музыкального театра к подобному же репертуарному контролю Министерства культуры, повторявшего уже известную нам ситуацию, добавлялась еще и цензура текстов вокальных произведений, концертных программ (49) и прежде всего унизительная регламентация выступлений и турне всемирно известных солистов со стороны государственного концертного агентства (Госкон- церта), которая решающим образом повлияла на эмиграцию известных музыкантов в 70-е и 80-е годы. Не возвратившийся после гастрольной поездки в Нидерланды в 1978 г. дирижер Кирилл Кондрашин оставил личные воспоминания о своих конфликтах с контролирующим аппаратом Министерства культуры и с Госконцертом (50). _
После этого краткого изображения репрессивной деятельности по видимости всемогущего и монолитного контролирующего аппарата встает вопрос о противоположных факторах, заключенных в самой системе, которые в 70-е и 80-<^годы дали возможность проявиться им- 11ульсамжультурной плюрализации^ .... / ~ ~
С одной стороны некоторое аспекты культурно-политической либерализации хрущевской эры й^силу набранного ускорения продолжал развиваться и дальше, например, освоение альтернативных эстетических и культурных моделей благодаря публикациям наследия эмигрантов 20-х годов или сталински^ жертв и# среды художественной интеллигенции (51). \ /
Далее культурная политика как^идей'логически значимая часть советской внутренней политики формально, как и Другие области централизованной системы, подчинялась тем же механизмам управления, и потому такие консервативные явления^ореЦсневской эры как бюрократизация и установка на стабильности кадров определяли политику в области культуры (52). Вместе с тем именно'рти факторы обусловили
Здесь и далее так обозначаются ссылки на Указатель'использованных документов и источников.
25


возникновение местных культурно-политических центров притяжения и тем самым неясность в распределении компетенций, которая была на пользу новаторам, а также децентрализацию в механизме культурнополитических решений. Отдаленность от центров власти, хотя бы вследствие недостаточной координации между Министерством культуры СССР и отдельных республик, было решающим фактором, провинциальные журналы или, издательства, как правило, чаще печатали “нежелательную” литературу или альтернативные по своей методике литературоведческие'исследования, чем московские или ленинградские издательства и журналы (53).^Гочно также в 70-е годы возросло значение киностудий в некоторых союзных республиках, которые в ходе стремления к политической независимости от Москвы обрели новые творческие возможности (54).
Также и чрезмерно раздутый бюрократический аппарат 70-х годов имел не только негативные последствия, но и позволял удачно использовать субъективные решения тех или иных инстанций. Главные редакторы литературных журналов выжидали, не представляя спорные рукописи, пока работал тот или иной известный им своей непримиримостью цензор. Ведущие писатели-функционеры сетовали на влияние субъективного фактора или волокиты, ослабляющих общую систему контроля. Так, Михалков жаловался в 1981 году на падение уровня “профессиональной строгости” редакторов. Он рассказывал, что недавно на заседании Госкомиздата выступал против издательства “Детская литература”, которое выпускает совершенно неотредактиро- ванные книги, способные только принести вред детскому читателю. Михалков пришел в ужас и был вынужден выступить перед коллегией Госкомиздата с резкой критикой. Но более всего Михалков был возмущен тем, что писатели и редакторы тем не менее остались при своем мнении.
В заключении Михалков указывал на то, что семинары, на которых выступают секретари Союза, в этой ситуации мало эффективны, поскольку книги читают не секретари, а готовящие их к выпуску в свет редакторы (55).
В 1979 году о пассивности редакций говорилось на заседании секретариата президиума СП СССР:
“ТЕЛЬПУГОВ. Деятельность наших редакционных коллегий не всегда ведется на одинаковом накале, не во всех журналах одинаково работают и коллегии. [...] “Литературная Россия”, членом коллегии которой я являюсь, тоже страдает этим недостатком. Там редакционная коллегия собирается в лучшем случае один раз в год, когда нужно обсуждать план.
26


Г. М. МАРКОВ. Маловато!
ТЕЛЬПУГОВ. Да, маловато, но есть похожая картина и в других редакционных коллегиях. Надо взбодрить деятельность редколлегий и пополнить, может быть, их более ОСТРЫМИ, деловыми людьми" (56).
В области литературы известное значение имел также профиль того или иного издания в глазах функционеров партии или творческих союзов. Журналы научного характера, с ограниченным тиражом, так как “Вопросы литературы” подвергались менее строгому надзору, чем так называемые “массовые издания”.
Другим полезным фактором для советских деятелей культуры в 70-е годы стала^йезросшая перед лицом оборхрлвшихся репрессий солидарность между ин^вдлигент^мй, которая позволяла гонимым писателям и художникам нетм^ко с успехом использовать .различные, возможности влияншриа партМшях функционеров или культурно-политические инстшщйи. Можно указать на такие примеры, как протежи- рование Алркбея Германа писателем4 Константином Симоновым и Андрея Тарковского — композитором Дмитрием Шостаковичем (57).
Некоторые интеллигенты и сами имели возможность в обход чи- |1опникда1^ку-^туфьГН^~р7|ГгГ'цся в~ЦК',"¿"Политбюро или даже к генеральному секретарю ЦК,^нередко ничего не знавшему о своевольных деИстиимх бюрократшГоткультуры. Это могло, например, даже обезвредить меры, принятые министром культуры Фурцевои против режиссера Юрия Любимова. Любимов позже Ъспбмйнал, что он неоднократно отправлял письма Брежневу и всегда получал на них ответ. После запрета одной из постановок Любимов написал Брежневу, что все его встречи с людьми, которым генеральный секретарь доверил управление культурой, производили на него угнетающее впечатление. Письмо завершалось фразой, в которой Любимов просил, если это возможно, позволить ему продолжить-работу в основанном им театре.
При каждой встрече с Любимовым Фурцева пыталась узнать, каким образом было передано письмо Брежневу, на что режиссер отвечал, что передал его “очень просто, как и все трудящиеся”.
^ Письмо дошло до Брежнева, и Любимову позвонили. Ему было сказано, чтобы он спокойно продолжал работать и не тратил нервов и что письмо было прочитано. Выяснилось, что по телефону ему были .переданы точные слова Брежнева.
На следующее утро Любимов пришел на заседание в Министерство культуры, где все сторонились его как “зачумленного”, считая его, по-видимому, конченным человеком. Во время перекура Любимов сообщил собравшимся, что он будет продолжать работу и рассказал о
27


телефонном звонке. Еще во время этого телефонного разговора Любимов поинтересовался, может ли он использовать слова Брежнева, на что ему было дано согласие. Когда Любимов выразил сомнение, что ему поверят, режиссера заверили, чтобы он не беспокоился по этому поводу (58).
"V-« Пр£жде_асеганашримере, .театра На Таганке, с 1964 года руководимого Юрием Любщ^орым- который в -70-е годы невзирая на все препятствия со стороны бюрократии, смог стать важнейшим авангардным театром и Центром критически настроенной московской интеллигенции, благодаря своей новаторской сценическо^ эстетике, а также тесному сотрудничеству с современными композиторами — Альфредом Шнитке и Эдисоном Денисовым, можно^раскрытвоазличные возможности борьбы с системой контроля. ^ \
Особое значение без сомнения имела личность Любимова, его стойкое сопротивление бюрократии. После тяжелых конфликтов конца 60-х и начала 70-х годов Любимов затем добился во второй половине 70-х годов значительных успехов, инсценируя нашумевшие произведения прозы. Хотя Любимов за границей постоянно критиковал советскую культурную политику (61), его инсценировки романа Михаила Булгакова “Мастер и Маргарита" (июнь 1978 года) после семилетней предварительной работы и разногласий с Министерством культуры, как и антисталинского романа Юрия Трифонова “Дом на набережной”, стали главными событиями московской театральной жизни (62Х
Эти спектакли стали возможными, с одной стороны, благодаря высокой известности театра за границей, а также опыту, накопленному Любимовым в обращении с бюрократией. С другой стороны, бюрократия переживала некую усталость, и перед лицом постоянных новых конфликтов не могла мобилизовать всю свою мощь для всеобъемлющего контроля над одним единственным театром. Таким образом в конце 70-х годов выработался некий молчаливый компромисс между чиновниками из ведомства культуры и театром на Таганке. Министерство культуры запрещало спорные спектакли, такие как “Мастер и Маргарита”, лишь на время зарубежных турне, (например, во время гастролей во Франции в 1977 году), или, как в случае с “Домом на набережной”, при чрезвычайных обстоятельствах (таких, как Московская Олимпиада 1980 года). Пресса или замалчивала театр полностью (как во второй половине 70-х годов), что, впрочем, никак не сказывалось на громадном наплыве зрителей, или изредка атаковала его в критических статьях, после которых, однако, подвергнутые критике пьесы
28


не снимались с репертуара, так как основной принцип брежневской эры — “Сохранить статус-кво любой ценой" — удерживал противников театра от более жестоких нападок (62).
Другая возможность для невербального “альтернативного искусства” частично избежать в 70-е годы регламентации со стороны официальных органов культуры состояла в отступлении на “крайние” позиции. Наряду с созданием секции для неофициальной1кйв6пйси~1Г Московской графической мастерской (см. Главу 2), в области театра или музыкального театра это были экспериментальные сцены, которые в качестве филиалов крупных театров или путем самофинансирования создавали возможность новаторской работы режиссеров и актеров, которая на больших сценах была в то время едва ли возможна (64).
Важнойдфичшюй-плюрализЩШГтБетской литературы 70-х годов было все возрастающее, падение^адторитетов-литературной крити- ки как нг^^тпрн^(еп111тпнпн1фу1пп1гй) инстанции. Независимо от тех функций критики, которые будут представлены в дальнейшем изложении на примере конкретных дискуссий, можно сформулировать следующие общие положения:
Еще постановление ЦК 1972 года о литературной критике (см. Главу 2) было тщетной попыткой противопоставить теперь уже гетерогенной культуре нормативную литературно-художественную критику, подчиненную, кстати сказать, тем же механизмом контроля, что и сама литература. В реальности же полифоническое развитие литературной критики в 70-е и 80-е годы точно отражало состояние литературы. Официальная партийная литературная критика в передовых статьях “Правды” или “Литературной газеты” вместо превентивного нормирования лишь занималась запоздалым и, как правило, неэффективным “возмещением ущерба” после появления спорного произведения. Адресаты литературной критики — наряду с авторами, прежде всего редакции журналов — разработали определенные методы сведения его эффекта к минимуму. Так, например, возможные упреки литературной критики после напечатания спорного произведения, которые в самом тяжелом случае могли повлечь за собой критику со стороны партийных инстанций, часто были нейтрализованы редакцией журнала заранее предпосылавшей указание на молодость и неопытность автора или на то, что его мнение не совпадает с мнением редакции.
К этому добавлялось все возрастающее отчуждение между официальной партийной литературной критикой и авторами, которые все более рассматривали критику как некомпетентную идеологическую инстанцию опеки, заранее не склонную непредвзято анализировать эстетическую ценность их произведений.
29


Задание, поставленное партией, — воспитывать читателя идеологически и эстетически, — официальная критика в 70-е годы уже не могла выполнять. Негативные отзывы лишь увеличивали популярность критикуемого произведения: читатели исходили из того, что чем резче критика, тес интереснее должно быть само произведение.
Так, напримёр, в 1981 году П. Мустафин выражал свое удивление по поводу того, как различаются вкусы критиков и вкусы так называемой “широкой публики”. Далее он приводил в пример с его точки зрения совершенно справедливо раскритикованный роман В. Пикуля “У последней черты", который тем не менее стал читательским бестселлером номер один. То Же самое происходит и с романом Штем- лера “Таксопарк”, за которым в библиотеках стоят очереди (66).
ТЕостоянно повторявшиеся в ходе, разных кампаний призывы литературной критики окончательно стали в 70-е годы рустой словесной шелухой. Попытки создатьттгабйльное и\независи><^е от той или иной политической линии определение социалистического реализма потерпело окончательный крах, и практика искусстна/опережала теорию. Ганс Гюнтер поэтому определяет отношение нормы\ культурной практики в 70-е годы как “постканоническое состояние” ^ясно различаемыми тенденциями идеологического и литературного плюрализма”, когда “ориентация на социалистический ^реализм уже не обязательна” (67).
Выступление В. Тельпугова на заседании правления СП СССР в мае 1979 года демонстрировало беспомощность функционеров в этой ситуации:
“Я был недавно на одном спектакле в одном “модном” московском театре. [...] После спектакля зашел за кулисы. Мне захотелось познакомиться с этим автором. Он мне говорит:
— Ну, что скажете?
— Что я скажу? Во-первых, скажу, что вы — талантливый человек, что вы написали интересную пьесу, острую пьесу; театр ее интересно и остро поставил [...]. А еще скажу, что не хватает мне в этом царстве мрака солнечного лучика, хотя бы маленького, хотя бы узенького; не хватает положительного героя.
Знаете, очень странно посмотрели на меня товарищи, которые принимали участие в этом разговоре, как на глухого провинциала, как на безнадежно отставшего, несовременного человека. И я ушел от них вроде бы как побежденный, а они остались как бы вроде победителями. [...]
Мне кажется, что просто наша критика не втолковала нашей молодежи каких-то очень важных и очень существенных вещей” (68).
30


В 1984 году еще более недвусмысленно ..констатировалось раз* мывание нормы: ~~
“Если мы вспомним, что было в последнее время написано о нашем методе, о нашем социалистическом реализме, опыте его развития в нашей литературоведческой и критической печати и тут нельзя не обратить внимание на то, что как раз политический характер как-то отошли на второй план, они не ставятся в центре внимания нашего эстетического и литературоведческого мира. Мы говорим, много спорим об открытой и закрытой системе, форме, мы занимаемся той самой позировкой плюс минус с дозировкой тех или иных качеств, норм и нормативов. [...]
Нам нужно понять политическое существо нашего творческого метода в новых условиях, в условиях развитого социализма, в условиях сегодня обострившихся противоречий мира социализма и мира капитализма” (69).
Другой причиной дискредитации литературной критики в глазах серьезных писателей стала так называемая унекритикабельность” или “комплиментарность”, т. е. неписаный закон, по которому весь литературный процесс по идеологическйхдропатандистским соображениям можно было оценивать в принципе только положительно и избегать преобладания негативных оценок. Эту генд^цию в условиях иерархичности культурно-политических структур невозможно было откор- ректироватъх тем более со стороны функционеров, которые хотя именно этого и требовали, сами пользовались всеми преимуществами именно этой системы. Приведем несколько свидетельств, расположенных в хронологическом порядке, которые красноречиво демонстрируют, как разговоры на эту тему превращались в привычный набор слов.
И. Полозкова выражала в 1971 году свою готовность вслух зач: вить о замалчиваемом явдении. Речь идет о большой группе писателей, которые привыкли толькочк хвалебным рецензиям. Никакой критики, а лишь беспрерывные хвалебные гимны (70). * —
В 1974 году А. Турковчвыражал надежду, что не блеск юбилеев и большие литературные пость! авторов превращают критиков в подобие подсолнечников, которые поворачиваются всегда лицом к источнику света (71). \
В 1975 году В. Озеров указьфал, что в восьми номерах “Нового мира” было опубликовано 66 рецензий, и все они были восторженными, не было ни одной критической. “Знамя” напечатало 88 рецензий — и вновь, только лишь на “шедевры”; ни одна книга не была раскритикована. В “Октябре” было напечатано 39 рецензий, и среди них лишь одна критическая (72).
31


С. Михалков в 1981 году отмечал как особо негативные явления тенденцию к взаимному амнистированию, боязнь испортить отношения, понижение требовательности, которое ведет к групповым предпочтениям, а также “самообслуживание”, т. е. организацию критических откликов на свои произведения. Дело доходит даже до того, что писателю предлагают — видимо, чтобы “освободить” критика от самостоятельного мышления, — самому написать рецензию на свое произведение (73).
Тот же В. Озеров в 1982 году вновь оценивал ситуацию с литературными произведениями как критическую. Многие достойные книги остаются незамеченными. Больше того, нельзя не признаться в горькой правде, что рецензирование считается вещью не важной. Но дело не только в большом количестве “забытых произведений”. Еще хуже, что квалифицированные рецензии появляются очень редко, обычно дело ограничивается поверхностными “суждениями” и стандартными замечаниями. Речь идет о неискоренимой и уже хорошо известной “комплиментарности” (74).
Но и кампания в пользу внедрения объективных критериев в литературной критике в иерархической системе литературной бюрократии тоже приводили к искажениям.
Так, в 1971 году А. Елкин указывал на то, что за последние два года в печати появилось лишь незначительное количество негативных рецензий. Однако он предлагал обратить внимание на две проблемы. Во-первых, “некоторые товарищи” осуществляют на практике борьбу с “комплиментарностью” как своего рода кампанию. Было время, когда позитивные рецензии проходили без всяких проблем. Теперь же “комплиментарности” объявлена война, и поэтому в любую рецензию просто добавляют критических замечаний. Елкин не назвал конкретных примеров, но заявил, что слышал о таких фактах.
В качестве примера такого развития он рассказал далее, что ему была заказана журнальная рецензия на хороший роман. Роман ему, действительно, понравился, и он написал соответствующую статью. После этого к нему обратился сотрудник редакции, который сказал, что возникли новые обстоятельства, и что в рецензию нужно ¡шести больше критических замечаний. От это^о предложения Елкин отказался (75). Г
Далее при публикации или постановке спор«*« произведений играли роль и экономические соображения. Именно в области кюго в процессе принятия решений коммерческая точканрения часто преобла- дайаттад ндсоло! ¡гЧсскими критериями. Так, например, запрещенные в
собственной стране или демонстрировавшиеся с ограничениями филь-
32


мы, такие, как фильмы Тарковского или “Агония” Климова без колебаний продавались Советским^Союзом за"валюту за границу, причем режйссерьГ не участвовали в прибыли или имели от нее лишь весьма скромную долю (76). Немалое влияние имели и обязательства по выполнению плана. Так, напримерТ'цри'разрешеНшГк производству спорных филТьмов, таких как-“Прощание с Матерой” Климова или “Двадцать дней без войны” Германа обязательства по отчету киносту-* дии перед Госкино о выполнении планов сыграли важнейшую роль.
Наконец, кроме точно учитываемых факторов, влияние на принятие культурно-политических решений, подтверждаемых документами, необходимо указать также на многие решения субъективного и иррационального характера^ рричины которых трудно проанализировать (78). £ у ‘
Подводя итоги, характеризуя в целом противоречия между процессом культурной плюрализации 70-х и 80-х годов и влиянием культурно-политических инстанций, йадо отметить, что в крайне бюрократизированном культурно-политическом аппарате, как и в других плановых инстанциях системы, появились значительные бреши. Аппарат контроля, извне представляющийся монолитным, все менее оказывался в состоянии контролировать все более эмансипирующуся культуру.
Этот процесс теперь будет прослежен более детально путем хронологического анализа культурной политики с 1970 по 1985 год.
33


Глава 2. Стабильность или нивелирование. 1970 — 1974 годы
В противоположность тому, о чем говорилось выше, 1970 год не отмечен какой-либо культурно-политической цензурой, обусловленной революционным переломом или сменой генерального секретаря ЦК КПСС (79). Период с 1970 по 1974 год, напротив, знаменует кульминацию тех культурно-политических процессов после свержения Хрущева (1964), которые будут еще раз кратко обозначены в дальнейшем.
Вгробтттии^у ггьтурн<?-ттп питич(*С4шй -япздрят к сталинизму, которого опасалась либеральная интеллигенция, после 1964 года не наступил, но процесс против. Иосифа-Бродеквго (февраль 1964) и лишение гражданства Валерия Тарсиса (февраль 1966) были явнымисигналами более репрессивного курса нового руководства по отношению к “нет конформистской” культуре и интеллектуальной оцпозиции (80). Если нашом пути ^епресси^: КН> нр<*тив отдельных интеллигентов затормозили культуркощолит4«еокую динамику реформ хрущевской эры, то однпвременно\тпг беспрепятственно продоЛжаться~ейщ никоим образом не решенный спор “либералов^-и “неосталинистов” вокруг-журна^ лов “Новый мир” и “Октябрь.
НачатаяХрущевым, затем развивавшаяся уже по собственным законам культурная плюрализация все более и более представлялась новому партийному руководству во главе с Брежневым угрозой для его собственных порядков и для желанной политики консолидации, которая должна была сменить осужденные за “субъективизм” политические эксперименты Хрущева.
34


Курс на внутриполитическую и культурно-политическую стабилизацию с 1966 по 1968 год, который уже заложил основу для культурной политики партийной олигархии 70-х годов, озабоченной своей стабильностью, и благодаря трем конфликтным ситуациям — частичной реабилитации Сталина после 1965 года, процессу против писателей Андрея Синявского и Юрия Даниэля в феврале 1966 года (вследствие публикации их ЩИШЗцедёнинГпбдТтсёНдонимами на Западе) и разгрома реформаторского социализма в Праге в августе 1963? года — положил конец компромиссу" между партией й интёллигенЦйёи, который и без того из-за культурной политики Хрущева, зависевшей от Нрагматиче- ских соображений внутренней политики, сделался чрезвычайно шатким. Затем именно в этот период произошел окончательный раскол советской культуры на официальную, подчиненную аппарату контроля, и неофициальную, уклонявшуюся от такого контроля или “иную культуру” самиздата (81). -
Страх партийного руководства перед опасностью возможной после 1968 года~и в Советском Союзе “контрреволюции* на базе интеллектуальной оппозиции определял культурную политику начала 70-х годов с ее резким отторжением любой неконформистской культуры как подрывной в политическом смысле и “антисоветской” и тем самым, собственно говоря, обозначил конец культурно-политической “оттепели” (82).
Важным форумом, где утвердилась эта культурно-политическая шцшя нового идеологического ригоризма, стала конференция председателей творческих союзов.в декабре 1969 годаГВ основном докладе секретарь ЦК по вопросам идеологийТГ. ТГТДемичев недвусмысленно заявил, что обозначившийся процесс разрядки в отношениях с Западом не’должен вести к стиранию идеологической демаркационной линии между двумя системами, и возложил на советскую культуру, которая теперь должна была пропагандировать советскую систему не лояльно и критически, как при Хрущеве, а в духе наступательной партийности, главную долю ответственности за это. Продолжая мысль Де- мичева, председатели союзов кинемятографигурв, композиторов и художников СССР, а также Всероссийского театрального общества — Кулиджанов, Хренников, Пономарев и Царев в своих выступлениях поставили знак равенства между эстетическими отклонениями от нормы, объединяемыми со^5ифатефным понятием “модернизма” и стремлением к художественной индивидуальности — и политической оппозицией, и подрывом боевой готовнбсТИ СОЦиализма в борьбе против идеологической диверсии Запада. Так, Кулиджанов потребовал не допускать того, чтобы снимались фильмы, “отравленные и искажен¬
35


ные” воздействием буржуазных идей. В современных условиях необходимо преодолеть “неопределенность и расплывчатость” в искусстве. Правда, партийность не должна приводить к “школьной” дидактике и схематизму, но идеологические принципы и познавательные задачи искусства социалистического реализма не должны быть забыты (83). Хренников подчеркивал, что хотя идейная основа советской музыки, “ее неразрывная связь с народом и жизнью советской страны” исключает возможность таких кризисов музыкального создания, которые столь характерны для “буржуазного Запада”, но и в Советском Союзе нельзя игнорировать “нездоровые тенденции” в товариществе некоторых молодых композиторов как, например, “отрыв от жизненных вопросов современности” и преувеличенный интерес к техническим экспериментам (84). Пономарев критиковал проявление в некоторых публикациях по истории искусства “субъективных групповых интересов”. В советской истории искусства, “к сожалению, имелись нерешенные проблемы, создававшие почву для путаницы и произвольных истолкований, например, истории искусства 20-х годов”. Последовательная борьба против крайних проявлений модернизма, таких, как абстрактное искусство, оказалась необходимой и надо и в дальнейшем “убедительно разоблачать всю пустоту” таких тенденций буржуазного искусства, как поп-арт, “выдающих себя” за проявление художественного прогресса (85). Наконец, Царев пожаловался на “угрожающие сигналы” из советских школ и высших учебных заведений, так как ученики и студенты в последнее время лучше разбираются в проблемах абсурдного театра, романа без героя, как и во всевозможных “буржуазных реакционных течениях” западной литературы и искусства, чем в классическом и современном искусстве своей родины. Обладая шатким “идейно-эстетическим фундаментом”, молодые люди питаются информацией из различных “мутных источников” и пытаются отыскать истину в разных путаных эстетических и модернистских “-из- мах”, которые привели искусство и литературу буржуазного общества “к расколу и гибели”. Современное западное “бизнес-искусство”, — заключил Царев, — неизбежно ведет к “порнографии и стриптизу” (86).
Генеральный секретарь Леонид Брежнев выразился еще более резко, говоря на XXIV съезде КПСС в марте 1971 года уже не об “обострившейся идеологической БОРЬБЕ”, как говорилось еще в апреле 1968 года, но, подхватывая формулировку первого секретаря СП РСФСР Леонида Соболева на III съезде писателей РСФСР (март 1970 года) об “идеологической ВОЙНЕ” (87). Эта отчетливая милитаризация культурно-политического словаря в начале 70-х годов нашла
36


отражение в армейской печати, ставившей знак равенства между “ либеральной и^кщернистскби культурой^и ослаблением боевой готовности Советоз^(88).
Призывы дать отпор размыванию идеологии как неизбежному следствию либеральной культурной политики определяли также работу Второго съезда кинематографистов и пленума правления Союза композиторов в мае 1971 года, так что почти не оставалось возможности для откровенных дискуссий по конкретным творческим или организационным вопросам (89). (7 ' ^
Культурная политика начала М--х ходов, таким образом., протекала под знаком резкого размежевания го всеми -‘'либерадьными^-кон- цепциями и новой идеологизации, посредством которой надеялись добиться стабилизации политической системы в целом.
После анализа программных документов этого курса, в дальнейшем мы обратимся, опираясь на важнейшие явления в области литературной политики, к конкретным адресатам этой политики.
1. 	Репрессии против журналов “Новый мир”, “Октябрь” и “Молодая гвардия”
На объединенном пленуме правлений творческих союзов СССР в декабре 1969 года первый секретарь СП СССР Георгий Марков выразил свое убеждение, что ответ на насущные вопросы современного литературного процесса следует искать не в реставрации прошлого, не в кокетничанья с “патриархальщиной” и не в абстрактных предположениях и фантазиях, а в живом ходе истории, опыте народа, который строит коммунизм, а также в творческом применении и развитии ленинских принципов в ежедневной практике жизни и искусства (90).
Такой директивой он обозначил в согласии с внутриполитическим и идеологическим курсом партии на консолидацию, задачу стабилизации литературного процесса путем нивелирования крайних позиций и тем самым прекращения общественно-политических дискуссий 60-х годов как главную литературно-политическую цель начинающихся 70-х годов.
С 1970 по 1972 год меры, координировавшиеся отделом пропаганды ЦК и культурной бюрократией, преследовали цель преодолеть угрожавший стабильности идеологический раскол советской литера¬
37


туры. Этот раскол из дилеммы между либерально-социалистическим или ортодоксально-марксистским спектром в “Новом мире” и неосталинистским .спектром в “Октябре” благодаря дискуссии о значении национальных и религиозных ценностей в генезисе истории русской культуры на страницах комсомольского журнала “Молодая гвардия” к концу 60-х годов расширился до “силового треугольника” (91).
В центре всех исследований.А советской культурной политике оказаласьТШЙТрализация “Нового мира” как важнейшего форума антисталинской и отрицающей социалистический реализм литературы 60-х годов — вынужденная отставка главного редактора Александра Твардовского и увольнение ведущих деятелей редколлегии в феврале 1970 года. Однако за этим в ноябре того же года последовал удар по пропагандируемому “Молодой гвардией” русскому национализму и в середине 1971 года — поражение неосталинистского и антиинтеллектуали- стского литературного курса, пропагандировавшегося “Октябрем”. Тем самым главным литературно-политическим событием начала 60-х годов становится не просто разгром “Нового мира”: только анализ всей политики по отношению к крайним позициям обнажает причинную сущность общей культурно-политической концепции, вновь ориентированной на нивелирование крайностей.
С учетом обнаружившегося лишь начиная с 1986 — 1987 года в полном объеме потенциала шовинизма и антисемитизма среди русской интеллигенции вопрос о генезисе этого течения и культурно-политических условиях существования националистической русской идеологии в 70-х и 80-х годах обретает особое значение. С этой целью необходим краткий экскурс в отношении националистического спектра идей в русской культуре конца 60-х годов.
Наряду с ориентировавшейся на Федора Достоевского и Аполлона Григорьева идеологией “нового почвенничества” — так называемой “деревенской прозы” — в конце 60-х годов в пределах определенных историко-культурных представлений в некоторых общественных организациях и в “самиздате” пропагандировался пробуждающийся русский национальный пафос (92). В качестве инвариантов различных националистических подсистем могут выступать вопросы о “русской судьбе” и русском национальном характере, о национальных ценностях в марксистской интернациональной классовой идеологии многонационального советского государства, о вовлечении религии в альтернативные проекты устройства общества или в исторические дискуссии о национальной самобытности, а также об идеолизации крестьянской аграрной России — не как историко-социологической формации, а как воплощения определенной ценностной системы. Эта
38


дискуссия обретала, разумеется, особую политическую остроту на фоне исторического опыта той политики, в которой видели выкорчевывание и уничтожение национальных ценностей и кульминацией которой была сталинская принудительная коллективизация.
С 1967 года “Молодая гвардия” разрабатывала свою программу замены марксистских аксиом классового анализа истории и общества и пролетарского интернационализма моделью общества и культуры Д русском национальном духе. Сущность ее была изложена в..схатьях литературнь1х критиков Михаила Лобанова, Вщстрщ_Чалмаева и Сер- гея Семанова, и — иа;за смешения, “диссидентских”, культурно-исто- рических проблем с уютными системе намеками на актуальный политический контекст — могла быть интерпретирована самым различным образом (93).
С точкиузрения культурно-исторического содержания они £>ыли частью разрешенной дискусотш о духовно-историческом наследий сла- вянофилоу в журналах /Новый'~мйр”, “Вопросы литературы”, “Вопросы/философии” ил‘Наш современников конце 60-х годов. Явно не случайное временное совпадение появления статей Лобанова и Чалмаева с процессом нре 1 пц^члиЛв^ подпольной напиональнр-^рнгер- ватйвной организащшГВД Союз Христианского
Освобождения Народов), чья антимарксистски иртепппетярия руг- ской истории как “единого потока”, в котором ни однц, рпр^я цс долж- на была завершаться^£4зевсццрционной отменой; -войкосъьщ совпадала с авторами “Молодой гвардии”.^придавала этим статьям пг> мкпгпм характер диссидентских манифестов (95). В то же время статьи Лобанова и Чалмаева, обвинявшие интеллигенцию в измене не только рабочему классу, но и русским Иаццональньш традициям, можно было истолковать как легитимацик^тюлитики партии после 1968 года, направленной против интеллигенции (96). Й прежде всегоЛобанов, угрожая опасностью духовной “американизации”, исходящей от массы утратившей национальность советской “к^смополитически-мелкобур- жуазной” интеллигенции, которую можно преодолетЬ на путях не марксистского пролетарского интернационализма, а только русской национальной целостности, — переводил актуальный спор о роли рабочего класса и интеллигенции и антагонизма двух систем — Запада и Востока в метафизическую сферу духовной конфронтации. Наконец,
ЛрбаНОВ И ЧаЛМаеВ. Занимая пртп/тпктя гтьную ппзмтгмщ и гтрг>тми
“модернистов” 1 таких как Аксенов. Окуджава, Вознесенский и Евтушенко^ участвовали в литературных_спорах конца 60-х годов. Та^ Чал- маёв~в статье “Неизбежность’’ противопоставлял “эрзац-мастерство”
39


этих писателей историческим романам Дмитрия Балашова, прославлявшим царей и патриархов, а также произведениям Василия Белова как эталону русской национальной литературной школы.
Ддя_противостояния идеологии “Молодой гвардии” создалась на какое-то время коалиция, хотя и с различными намерениями, между ортодоксально-марксистскими партийными идеологами под руководством Суслова, неосталинской фракцией интеллигенции, близкой к журналу “Октябрь”, и либеральными лидерами “Нового мира” и “ Юносхи^/Реминис^в^ми Чалмаева из таю^хдысл^г^ей, как Розанов и Леонтьев, а так)£^ипертрофированн^ируссКкрт шовинизм, вы- разившийся во всеЗГ*статьях^— все это осуждалось в равной мере этими тремя фракциями. Тю для либеральной интеллигенции, помимо этого, русский национализм, опиравшийся ца поддержку рцррдел^енньтх rpjnm в армии и сталинской фракции в партии и в государстве, мог бы стать потенциальной оснивий кульТЗфШЙ'политики, означающей новую тоталитарность и враждебность к интелЛиГёйхЩй, — представлял собой экзистенцйальную-угрозу (97). Поэтому литературный критик Дементьев в “Новом мире” занял в целом отчужденно-ироническую позицию в дисйуеяЙГо национаЖНЛ^<^0сгазН11!Йдч^ркнул, отмечая, в отличие от Лобанова, нерушимую идеологическую твердость Советского Союза, что “безусловно, имеющаяся опасность чуждых идеологических влияний и «америкайизма» ” не должна преувеличиваться (98). чОднако эта аргументация црЬ^авила “Н^вщщяир^ в оппозицию к партийной линии, ориентиробаннойчНа общую идеологическую готовность к отпору и потому вызвала обвинЬшя не только националистов, нб и догматически-маркбистских партийных идеологов и литературных критиков в “нигилистическом ггшппгрннн к надщдщд|Д|В^трп гтттттичгт” и в “ недобценке onáüH<5u И буржуазных влияний” (99). Коалиция писате- лей-н’еОстаЛйнистов и неославянофилов в так называемом “Письме одиннадцати^ конце 1969 года осудила “Новыймир” за недостаток патриотизматем самым вызвала окончательную отставку Твардовского и разгром-либерального, реформистского направления в этом журнале (100).
Этот триумф ортодоксального лагеря, однако, вскоре оказался пирровой победой. Задуманная объединенными силами националистической, консервативной фракции провокация против либеральной интеллигенции, выходившая за границы кампании против “Нового мира”, противоречила культурно-политическому курсу партийного руководства на стабилизацию и равновесие. Поэтому в том же 1970 году, в связи с кампанией к столетию со дня рождения Ленина, начались нападки официальных партийных идеологов на религиозные аспекты
40


русской националистической системы ценностей. Журнал “Наука и религия” напомнил об осуждении Лениным религиозно-спиритуалистической интерпретации революции (101) и в первом номере за 1970 год критиковал идеи журнала “Молодая гвардия” (102).
По сравнению с предшествующими атаками на “Новый мир”, сопровождавшимися жесткими санкциями, подобные статьи, однако, казались малозначительными повторениями азбучных истин, и потому не побудили редакцию “Молодой гвардии” проявлять больше умеренности. В августе 1970 года Сергей Семанов на страницах журнала продолжал апологетику царской великодержавной политики, православной церкви, консервативных русских философов, а также патриархального уклада дореволюционной России. Одновременно он откликнулся на предшествующие упреки в адрес “Молодой гвардии” со стороны неосталинистской и ортодоксально-марксистской литературной критики и свою специфическую интерпретацию Октябрьской революции как великой русской революции и “драгоценного национального наследства” сочетал с неосталинистскими акцентами, оправдывая разгром Сталиным исторической школы Покровского и борьбу против “разрушате- лей и нигилистов” в середине тридцатых годов. "Много клеветнических выпадов”, по словам Семанова, “с тех пор обрушилось на этот исторический период”. Защитники “золотого века”, якобы царившего в салонах двадцатых годов, которые не желают видеть в советской культуре ничего, кроме этих салонов, не поняли, что именно после принятия конституции 1930 года, закрепившей громадные перемены в стране и в советском обществе, было осуществлено равенство всех советских граждан перед законом (103).
Статья Семанова стала решающим поводом для административных мер против “Молодой гвардии”. Руководитель отдела пропаганды Александр Яковлев по указанию Суслова и якобы при содействии заместителя руководителя отдела культуры ЦК Альберта Беляева добился того, что в ноябре 1970 года прошло заседание Политбюро, на котором после критики Брежневым религиозной пропаганды во многих средствах массовой информации, было решено заменить главного редактора “Молодой гвардии” АнатолияЛЗиконов^ функционером из ЦК Феликсом ОвчареШсо (104)’ ~~ \
Необходимо, однако, подчеркнуть, что эта мера была обусловлена лишь установкой на литературно-политическое равновесие и не означала, как в самиздатовских откликах на статью Семанова, принципиального осуждения уже обозначившегося неосталинистского и национально-большевистского направления “Молодой гвардии” (105). Это было ясно из появившейся в ноябре 1970 года в теоретическом
41


органе партии “Коммунист” статьи, которая еще раз идеологически обосновывала меры против “Нового мира” и подчеркивала равную необходимость этих мер в борьбе с установками на “ультрамодернизм” или “патриархальность” (106). Руководство СП СССР еще яснее указывало на то, что принятые против этих журналов меры должны были внести умиротворение в литературную среду. Руководство Союза, говорилось в заявлении, рассматривает “обновление “Нового мира” и омоложение “Молодой гвардии” как большое облегчение для писателей, так как эти журналы больше не будут вести взаимной полемики. Наконец, будет покончено со “странной конъюктурой” не печатать авторов “Нового мира” в других журналах (107). Заместитель главного редактора “Москвы” Елкин уверял даже, что теперь, когда нет прежней редакции “Нового мира”, будут возможны новые “дружественные шаги” (108).
Однако на самом деле равновесие не наступило. Кадровые перемены в “Молодой гвардии” состояли лишь в перемещении наказанных на столь же ответственные должности. Никонов стал главным редактором журнала “Вокруг света”, выходившего в том же издательстве “Молодая гвардия”. После смерти Овчаренко в 1972 году бывший заместитель Никонова Анатолий Иванов был в качестве гаранта преемственности назначен главным редактором “Молодой гвардии”. Чалмаев и Лобанов покинули редколлегию журнала, но на всем протяжении 70- х годов по-прежнему тем печатались.
Для сравнительной оценки мероприятий против “Нового мира” и “Молодой гвардии” показательно заседание секретариата правления СП СССР, посвященное журналу “Новый мир” через год отставки Твардовского. Выступления литературных функционеров свидетельствуют о больших организационных трудностях редакции после изменений в ее составе, а также, на примере оценки спорных статей, что “Новый мир” из либерального и плюралистического издания превращался в заурядный журнал, ориентиром для которого в будущем должны были стать официальные нормы литературной политики.
/Д.5/.
v Если меры против либеральных и русских националистических концепций осуществлялись путем административного, хотя и далеко не одинакового, вмешательства в деятельность журналов, то нейтрализация неосталинистской и антиинтеллектуальной пропагандистской Литературы ограничивалась вначале областью литературной критики). Ее отрицательные отзывы на романы тогдашнего главного редактора “Октября” Всеволода Кочетова “Чего ты хочешь?” (110) и Ивана Шевцова “Любовь и ненависть” и “Во имя отца и сына” (111), содер-'
42


жавшие доносы на либеральных советских интеллигентов как на агентов империалистической инфильтрации, изолированных от рабочего класса, — показали, что, невзирая на принципиально антилиберальный культурно-политический курс, слишком откровенные, вызывающие открытое сопротивление призывы к дисциплинарным мерам против интеллигенции были неуместны. Романы Шевцова поэтому за “искаженную картину” идеологической, политической и культурной жизни страны подверглись критике как “идеологически ошибочные” (112). Роман Кочетова, хотя и ориентированный на политику равновесия и критиковавший не только либеральную реформаторскую интеллигенцию, но и националистов-неославянофилов, вследствие гипертрофированного изображения политической ненадежности почти всей художественной интеллигенции вызвал не только множество критических откликов в самиздате, но привел даже к осложнениям внешних культурно-политических связей Советского Союза (113). По этой причине, в отличие от произведений Шевцова, не было широкого общественного обсуждения романов Кочетова и появилась лишь одна принципиально критическая статья в “Литературной газете” (114).
Как и “Молодая гвардия” в свое время, “Октябрь” не откликнулся на это предупреждение литературной критики, но еще более усилил свою неосталинистскую и антиинтеллектуальную направленность, напечатав статью, якобы напиеанную строителем до-фамнлииТеренть- ев, которая, благодаря призыву редакции к читателям, принять участие в дискуссии, приобрела характер зачина новой кампании. Статья, напоминавшая нападки на “буржуазны?специалистов” накануне Шах- тинского процесса 1928 года, устанавливала принципиальное^ежду рабочим классом и технической интеллигенцией и обвиняла эту последнюю в том, что она своей (умышленной) некомпетентностью полностью повинна в экономическом кризисе страны и стремится таким путем разрушить всю систему (115). Заместитель главного редактора “Октября” Строков в “Литературной газете” от 13 октября 1971 года к тому я$е охарактеризовал статью Терентьева как Образец для будущей публшщстики журнала. Секретариат СП РСФСР 8 ноября осудил это выступление за целый ряд“ложнБГХ^:путаНББ1У*^бщест- венношблитичёских утверждений ц тготрёбо'вал кадровых изменении в руководстве-“ Октября” (116)г Мервг.ттатфавлШНБШ'протйв "Октяб- ря”,'знаменовали некое завершенжГлйберальнои политики конца 60-х — начала 70-х годов, направленно»-на-нивелйрование и ликвидацию идеологических уклонов трех важнейших журналов.
43


Меры по идеологическому отторжению и нивелированию взглядов в начале 70-х годов касались не только идейного содержания литературы, но и литературной теории. В рамках -обтЯирнои кампании осуждалась так называемая “литературно-критическая дезинформация” Запада, т. е. продолжавшаяся с конца 60-х годов дискуссия о влиянии “ревизионистских” литературах теорий, критически оценивавших социалистический реализм, к#к, например, концепции Роже Га- роди,. ограничение принципа партийности у Георга Лукача, который указал, что высказывания Ленина в 1905ходу, собственно говоря, относились к партийной печати^ но также и структурализм в советском литературоведении (117).
Как и ранее в спорах о русском национализме, и в этом случае столетие со дня рождения Ленина было использовано в литературнополитических целях. На Московском симпозиуме, где говорилось о “возрастающем значении марксизма-ленинизма в современную эпоху и критике антикоммунизма”, в январе 1970 года клеймили наиболее важные в то время социологические и культурно-теоретические концепции Запада, в частности, теорию конвергенции, оценку интеллигенции как национальной элиты, занятой глобальными проблемами и возвышающейся над антагонизмом двух систем, культурно-исторические и общественно-политические тезисы Эрнста Фишера, но также и восхваление Кафки в Чехословакии до 1968 года, и взгляды таких русско-американских литературоведов как Глеб Струве и Марк Слоним,— и все это в ожесточенно полемическом тоне и (по аналогии с Д. 6) как идеологическое предвестье “контрреволюции” (118). Но и по этим выступлениям стало очевидно, что перед лицом “наступления” оппонентов по вопросам теории одной полемики недостаточно.
Чтобы обосновать крайне необходимое в условиях культурного процесса, все более отклоняющегося от нормы уже с 60-х годов, углубление собственной эстетической теории не только “ex-negativo”, — одновременно подчеркивалась актуальность современного теоретического обоснования социалистического реализма.
Последующие декларации начала 70-х годов по этим вопросам выявили важнейшую цель ортодоксального лагеря литературной критики — воспрепятствовать тому, чтобы теоретический вакуум был заполнен идеями структурно-семиотического направления, ограничивавшими область общественно-политической функционализации и интерпретации литературы. Конкретные проявления этой линии стали очевидны уже в откликах на серию статей о перспективах развития советского литературоведения, печатавшуюся в “Новом мире” начиная с ноября 1970 года. Особенно значительной была открывавшая дис¬
44


куссию статья Михаила Бахтина, критиковавшего монизм в методологии, абсолютизировавший социально-экономическую детерминированность культуры и невежество официальной науки в отношении формализма и структурно семиотических исследований (119). Эта дискуссия была завершена в июне 1971 года догматическим манифестом главного редактора “Вопросов литературы” Виталия Озерова, подкрепленным ссылками на XXIV съезд КПСС. Он отвергал — перед лицом единства “противников социализма”, отрицающих значение ленинской эстетики — идеологические, эстетические и формалистические методы и требовал “идеологической мобилизации” советского литературоведения в современной идеологической борьбе. Кризисная ситуация в ЧССР, продолжал Озеров, подтверждает, что писатель, который забывает о своих профессиональных обязанностях “ради пропаганды вредных и ошибочных взглядов”, начинает играть роль мессии в жизни общества и притязать на личное руководство в политических процессах, что приводит без соответствующего опыта и идеологической основы к “фатальным последствиям”. Но писатель, который заботится о политических ориентирах и социальном значении своего творчества, должен считать себя не мессией, а “частью руководимого партией оркестра” (120).
Год спустя критик Григорий Бровман предупреждал еще яснее, что вопрос о борьбе со структурализмом встал на повестку дня. На эту проблему нельзя закрывать глаза, поскольку структурализм привлекателен для молодежи, и она видит в нем спасение советского литературоведения от произвольных оценок и суждений. Бровман подчеркивал, что это очень сложный вопрос и не замечать его просто невозможно.
Бровман ссылался при этом на статью Юрия Барабаша в журнале “Знамя”, где он доказал “беспочвенность” теорий ОПОЯЗа, к которым хотят вернуться некоторые представители соответствующих структуралистских методов (121).
Отмежевание от семиотической и структуралистской методологии вызвало новую идеологизацию в области истории литературы. Это, в частности, выявилось в спорах вокруг “Краткой литературной энциклопедии” (далее сокращенно “КЛЭ”). Литературный критик Кедрина на заседании СП СССР указала, что Госкомиздат привел “весьма печальные примеры” своевременно не замеченных “серьезных ошибок и недостатков” в КЛЭ, которые перешли в другие справочники, в том числе и в один из томов “Большой Советской энциклопедии” и выступала против той точки зрения, что единственным методом сохранить актуальность справочника является отказ от какой бы то ни было оценки писателя или литературной группы, и надо ограничиться
45


сухими факторами и полной библиографией по теме. “В период обостренной идеологической борьбы", — продолжала Кедрина, — неразумно оставлять без внимания такое “оружие идейно-художественного воспитания”, как литературные энциклопедии, воспитательное воздействие которых распространяется не только на читателей, но и на художественную интеллигенцию и на литературоведов. Энциклопедии должны руководствоваться строго марксистскими оценками, и в этом заключается важнейший секрет идейно-эстетической долговечности такого издания. После сурового осуждения многих статей по приказу Госкомиздата был принят целый ряд мер, чтобы в издании КЛЭ реализовать “справедливые критические замечания”, прозвучавшие в печати после выхода пятого тома. Для этого требуется, чтобы и сами авторы статей критически оценили свою работу. Озеров добавил к этому, что, с одной стороны, необходим “большой такт”, чтобы во всем, что касается, прежде всего, имен, направлений и т. д., достичь максимальной объективности. Однако, в конце концов, речь, по мнению Озерова, идет о литературной политике и о том, как сочетание имен, терминов или число слов в отдельных статьях энциклопедии освещают то или другое литературное направление. Необходимо сохранить “истинные ценности”, в необходимых “переоценках” не следует ориентироваться на новомодные веяния (122).
Наиболее существенную концепцию обновленного теоретического обоснования социалистического реализма в 70-е годы представляют собой тезисы директора Института славяноведения Академии наук СССР Дмитрия Маркова, который с целью деполитизации дискредитированного социалистического реализма сталинской эры подчеркивал эстетический характер этой теории и определял социалистический реализм как “открытую эстетическую систему”. Однако в реальности это определение было лишь запоздалой санкцией и теоретическим оправданием уже свершившейся и без того эмансипации литературы от застывших политико-идеологических догм социалистического реализма.
Переходя далее к другому аспекту, к тем требованиям, которые в этих литературно-политических и теоретических спорах предъявлялись к литературной критике, мы еще раз укажем на примере V съезда писателей СССР (29 июня — 2 июля 1971 года ) на незначительность подобных культурно-политических форумов. На съезде уже отразилась нарочитая атмосфера бесконфликтности, связанная с политикой уравновешивания и консолидации. Выступления на нем лишь подтверждают уже известные нам противоречия в определении места литературы — от требований возможно большего выражения индивидуальности с одной стороны до сведения ее к политико-идеологическому
46


воспитанию с другой. Однако острая полемика, как правило, отсутствует, писателей, исключенных из Союза после 1967 года, обходят молчанием, о прежних спорах вспоминают лишь бегло (124).
2. 	Литературная критика как инструмент политико- идеологической корректировки
В то время, как на совещании председателей творческих союзов в декабре 1969 года еще призывали к собственнчй ответственности и инициативе советской культуры в борьбе двух идеологий, а литературной или художественной критике не придавалось особого значения в деле надзора за этой ответственностью, Брежнев на XXIV съезде КПСС в марте 1971 года, говоря о культурной политике, еще раз осудив либеральные и национальные концепции, сетовал на все еще незначительное влияние художественной и литературной критики как нормативной контролирующей инстанции в культурном процессе и неэффективность ее в деле долгосрочной политики уравновешивания (125). /Д. 10/.
В правлении ССП речь Брежнева вызвала принципиальную дискуссию о сложившемся положении в литературной критике (126). Заместитель главного редактора “Москвы” Елкин рассказал о повседневной практике в редакциях журналов, в трудных случаях уменьшающих площадь для рецензий и критических статей, чтобы выиграть место для литературных произведений (127). Озеров также констатировал, что литературная критика и литературоведение в Союзе писателей долгое время находилась “на обочине”, и никто ими всерьез не занимался и потребовал — явно в ожидании партийного постановления — “ясной директивы” по созданию в правлении ССП “небольшого, но действенного аппарата по литературной критике” (128).
О том, что руководство Союза ожидало благотворных организационных перемен от партийного постановления, усиливающего нормативные и стабилизирующие функции литературной критики, свидетельствовало явно обдуманное заранее предложение Озерова создать новый журнал “Литературное обозрение”, чтобы сосредоточить литературно-критические статьи в одном печатном органе (129).
Кроме того, функционеры в первую очередь были заинтересованы в расширении области своего контроля. Так, Александр Чаковский потребовал, чтобы секретариат ССП в будущем занимался не только
47


“календарными кампаниями или всесоюзными праздниками”, но “превратился в организацию, уделяющую гораздо больше внимания вопросам творчества”. Необходимо проводить регулярные обсуждения журналов и совещания по “коренным вопросам литературного процесса”. Секретариат должен стать “творческой, политической организацией” , которая под руководством ЦК занимается “серьезными вопросами литературной политики” и решает, что достойно публикации, а что — нет (130). Озеров добавил, что необходимо “ежемесячно” знать, что у нас выходит в области критики, публицистики и теории (131). Его заключительное требование — “усилить роль критики как рычага воздействия на литературный процесс” путем “партийного влияния в творческих организациях” — недвусмысленно преследовало цель добиться большей компетенции для ведущих литературных критиков, которые в то же время были членами руководящих органов Союза (132).
Поставленная цель — стабилизация литературного процесса с помощью нормативной литературной критики требовала кроме того придать долгосрочный авторитет критериям партии и бюрократического руководства Союза. Дискуссия о будущей роли литературной критики не должна была восприниматься писателями и авторами как недолгая кампания, которая вновь позволила бы различным группам инсценировать видимость живых споров. Марков поэтому предупреждал против “истерии и шума”. На основе важных партийных инструкций, продолжал первый секретарь правления ССП, должны быть обдуманы “очень ответственные и серьезные меры”, которые “поднимают литературную критику до уровня партийных решений “ (133).
В целом эти дискуссии 1971 года о будущей нормативной роли литературной критики подтверждают, что в неизбежном конфликте между желательной собственной ответственностью редакторов журналов и критиков, которая требовала бы известной свободы мнений, и административным контролем сверху, через руководство ССП, уже заключалась причина утраты авторитета литературной критики в 70-е годы. Чтобы преодолеть идейный раскол в литературе, критика должна была утратить тот политический и личный характер, какой она имела в 60-е годы. Она должна была, как утверждалось, быть “всегда готовой и бдительной”, но также “уметь убеждать”. Многое “осуждалось бездоказательно” или “сплеча причиняли беспричинные обиды” (134). Прозвучало требование “дискуссий нового типа”, когда “не будет столкновений, провоцирующих друг друга личностей”, а лишь обмен идей и мнений, основанный на общности политических позиций, которая определяет, что спорно и что бесспорно. Марков даже особо выде¬
48


лил разнообразие журналов как одно из важнейших явлений советской литературы и видел цель будущих литературно-критических дискуссий в том, чтобы “углублять эту оригинальность, творчески развивать ее” и в соответствии с культурной политикой партии найти новые методы для развития этой “оригинальности” (135). По словам Гусарова, нужно преодолеть “ложное отношение к критике” в сознании писателей. Автор не должны воспринимать указания на недостатки как “покушение на его доброе литературное имя”. Но этой цели нельзя будет добиться, если у авторов останется страх перед критическими замечаниями, что бывает нередко из-за укоренившегося представления, что критика неизбежно связана с санкциями (136). По словам Озерова, авторы часто жаловались, что в одних редакциях их хвалят, в других наоборот, ругают, а затем издательства отклоняют их книги. С этими “пережитками прошлого” надо теперь покончить (137).
Этим сдержанным высказываниям противостояли требования создать “боевую критику” (138). Начались атаки на “странные и наивные представления” писателей, которые сами хотели “определять задачи критики”. Например, о Евгении Евтушенко говорилось, что он существует “в состоянии бесконтрольности”, и это подхлестывает его многословие. Но партийная литературная критика не должна со своими позитивными отзывами угождать “этому человеку, который совершил такие ошибки”, но “воспитать у него идейную ответственность”, достойную знаменитого писателя, на которого ориентируется известная часть литературной молодежи. У всех писателей в будущем в равной мере должно быть “воспитано естественное чувство уважения к критике и желание размышлять над ней” (139).
Фракции в ССП использовали, помимо прочего, ожидаемое партийное постановление о литературной критике для новых четких указаний на те тенденции, которые необходимо осудить. Детально критикуя статьи Чалмаева и О. Михайлова в журнале “Наш современник”, который за два года, прошедшие со времени изменений в “Молодой гвардии”, успел стать важнейшим органом русского национализма, критик Валентин Оскоцкий, уже известный как убежденный противник националистов, подчеркивал в конце января 1972 года, что в постановлении надо вновь недвусмысленно осудить национальное направление (140). В том же духе высказался Марков, который хотя и назвал деревенских писателей “друзьями и товарищами”, отметил, что их творчество критики после партийного съезда должны “особенно внимательно” анализировать (141).
49


В январе 1972 года появившееся в конце концов постановление ЦК “О литературно-художественной критике” — стало заключительным, последовательным санкционированием предшествующей культурной политики уравнения, и в то же время обнаружило свою противоречивость: призывы к осторожности в отношении писателей сочетались с требованием бескомпромиссного осуждения нежелательных явлений. /Д. И/.
Сразу же после публикации постановления на трехдневном пленуме правления СП СССР в присутствии секретаря ЦК Демичева и руководителя отдела культуры Шауро были уточнены конкретные це- ^Яйдаекодько расплывчатого в этом отношении партийного документа. "Виталий ОзеровТгосновном докладе еще раз подробно говорил о либеральных и консервативных уклонах 60-х и начала 70-х годов, которые были осуждены и на долгое время нейтрализованы постановлением. Особенно подробно он рассматривал на примере “верных действительности”, т. е. недостаточно героичных военных романов Василия Быкова отход от идеологической воспитательной функции литературы. Озеров напоминал, что уже было установлено, какой “вред” нанесли художественному развитию теории дегероизации и “абстрактного гуманизма” , поскольку они противоречат сути советского жизнеустройства и природе “социалистического гуманизма". Тот, кто придерживается этих теорий, создает искаженное представление о “нашем современнике”, который является человеком с общественными устремлениями (142). Вслед за этим последовало осуждение консервативно-националистических концепций. Озеров отметил, что в последние годы возникла новая “крайность”, которая связана с предвзятым отношением к народному характеру. На место поэтизации прогресса пришла поэтизация расхожих традиционных, “якобы вечных и неизменных” качеств. Сторонники таких воззрений не обращают должного внимания на новое “социалистическое сознание” советского человека и вместо этого рассуждают о важности народного характера. Эти критики строят анализ литературных произведений таким образом, чтобы “втиснуть” героя книги в удобную им схему. Положительные качества героя выдаются за абстрактные добродетели, а не за те качества, которые образуются в процессе “социалистического общежития”. Озеров утверждал далее, что социалистическая цивилизация в отличие от капиталистического порядка приводит не к “обеднению”, а к “всестороннему развитию” личности. Ее цель — не опустошить планету, а сделать ее еще прекрасней и плодороднее. Выводы, к которым приходят авторы некоторых статей и произведений, не только не поддерживают это положение, но и часто прямо ему противоречат. Авторам статей о
50


"неизменных ценностях” народного быта не достает как раз осознания идеологического и нравственного значения социально-экономических преобразований. Результатом этого становится восхваление патриархального образа жизни. В качестве примеров Озеров вспомнил в этой связи об уже довольно давно напечатанной статье П. Глинкина с “красноречивым” названием “Земля и асфальт”, а также об опубликованной в конце 1971 года в альманахе “Кубань” статье Анатолия Ланщикова “Земля и прогресс”, в которых содержались “более, чем спорные” призывы к сохранению патриархального образа жизни и противопоставлялись друг другу город и деревня (143).
В этой связи Озеров недвусмысленно заявил, что критика насильственной коллективизации 30-х годов является недопустимой; этот спор в 70-е годы еще более обострился. По словам Озерова, колхозное строительство создало предпосылки “для расцвета живой инициативы масс”.
Касаясь консервативных идеологем, Озеров заявил, что хотя Христос “довольно сомнительный свидетель”, некоторые критики не могут обойтись без ссылок на него (114).
Вечные, не зависящие от развития общества ценности внеклассовой морали прямо противоречат лозунгам марксизма-ленинизма, получившим дальнейшее развитие в постановлении ЦК КПСС о литературно-художественной критике. Озеров подчеркнул, что от некоторых авторов журнала «Молодая гвардия» “мы еще не услышали”, какие необходимые выводы они сделали из критики их ошибок. Теперь же, по Озерову, настало время “извлечь и осознать уроки”.
Далее Озеров указал на то, что результатом прошедших дискуссий стало “решительное” подтверждение марксистско-ленинского понимания национального и интернационального, связи с народом и народного характера. Большинство советских критиков и писателей полностью отвергли “внеклассовую” и “антиисторическую” идеализацию патриархального образа жизни. Одновременно они отвергли и ироническую позицию по отношению к проблеме народности и произведениям “деревенщиков”. Озеров подчеркнул, что народный характер не есть нечто “застывшее”, неизменное, напротив он формируется и развивается на основе диалектической связи лучших, исторически наиболее долговечных черт прошлого с новыми сторонами жизни, возникшими в результате революционно-патриотической борьбы и развития общества.
51


Озеров особенно подчеркнул свой тезис о “диалектической связи”. Тот, кто отрицает представление о “вечности” каких-либо свойств, но в то же время впадает в другую крайность и позволяет себе презирать “такие священные категории”, как историческая память народа, совершает большую ошибку (145).
Следующую часть своей речи Озеров посвятил уже упомянутым спорам о западных идеологических и литературно-теоретических концепциях и в этой связи прежде всего отмежевался от “идеализации” советской литературы 20-х годов. Многое в этой сфере должно “улучшиться”, когда работа литературоведов и критиков будет скоординирована с научными институтами и литературно-критическими журналами (например, с журналом “Вопросы литературы”), которые, по мнению Озерова, гораздо больше должны делать для разработки теории социалистического реализма и методологии критики.
Борьба против “чуждых” идеологических и эстетических концепций должна быть тем более продолжена и усилена, что “противники” все чаще переводят ее в теоретические сферы. Теперь они изменили тактику и решили отказаться от своего прежнего отрицания ленинизма. Теперь они пользуются еще более откровенными фальсификациями и, опираясь на теорию конвергенции, пытаются доказать, что больше не существует монолитной марксистско-ленинской идеологии, и спасение якобы заключено в сочетании коммунизма с капитализмом.
Далее Озеров иронически утверждал, что, с точки зрения этих теорий, коммунистам нужно приложить массу усилий, чтобы с помощью буржуазной концепции творческой свободы и “коммунизма с человеческим лицом” “усовершенствовать” свою культуру и литературу. “Противники” стараются поставить в один ряд кризис, к которому пришла современная буржуазная культура, и так называемую "эрозию” социалистической литературы ("модный сейчас в этих кругах термин”). Они считают, что и социалистическая и буржуазная культуры бессильны при решении актуальных проблем человечества. Социализм и капитализм якобы одинаково неспособны повлиять на развитие цивилизации и технического прогресса.
Затем Озеров счел необходимым затронуть тему методологической общности критики и науки в вопросах исследования истории литературы и духовной культуры как советского, так и дореволюционного времени. Озеров отмечал, что современная критика не всегда “верно” освещает связанные с этим проблемы и ссылался на сравнительно недавние панегирические статьи о таких фигурах прошлого, как генерал Скобелев и Константин Леонтьев.
52


Одновременно Озеров осудил попытки преуменьшить значение революционно-демократических традиций и социалистического общественного мышления прошлого. К сожалению Озерова, литературоведение также не всегда могло “вооружить” критику ясным методологическим подходом к явлениям искусства и точным научным аналитическим инструментарием. Это касается прежде всего отношения к творчеству так называемых “сложных художников” и, прежде всего, писателей 20-х годов. Озеров упомянул о появлении книг и статей, в которых “замалчивались противоречия” и “апологетически восхвалялся” идейно-творческий путь таких писателей, как Марина Цветаева и Андрей Белый (146).
Борьбе “против чуждых концепций” посвятилЧАлександр Лым~ шиц большую часть своей речи, выдержанной в характерном для него воинственно-полемическом ключе. Он утверждал, что борьба, которую ведут против демократии, социализма и коммунизма “наши политические враги” “беспощадна, коварна, и имеет много обличий”. В этой борьбе писатели не имеют морального права занимать только лишь оборонительные позиции. “Мы обязаны нападать, и мы нападаем. Мы должны постоянно улучшать стратегию и тактику идеологической борьбы!” Дымшиц призывал “нанести удар” по буржуазной идеологии, “идеологии неофашизма, антикоммунизма, антисоветизма, разным шовинистическим “концепциям”, по белому и желтому расизму, а также по провокационным теориям и действиям господ сионистов”. Следует помнить, что козырем буржуазной пропаганды остается надежда на “изоляцию народов” и “развязывание вражды между ними”. Советский Союз, как “страна Ленина и ленинизма”, всегда “срывал” эти планы, “как в вооруженной борьбе, так и в идеологических сражениях”.
В сфере эстетики, литературы и критики главным оружием “буржуазной идеологической реакции, всех этих господ Бжезинского, Аарона, Маркузе и других” становится “усердная помощь” “ренегатов марксизма всех сортов, правых и левых оппортунистов и ревизионистов”. Советская критика победила в борьбе с “ренегатами-ревизио- нистами” Фишером и Гароди, и борьба против искажений марксистско-ленинской эстетики и критики должна быть продолжена “последовательно и без колебаний”. Попытка “синтеза” реализма и “декадентства” “по рецептам Фишера и Гароди”, а также вариации троцкистской концепции перманентного конфликта между художником и государственной властью должны быть решительно “развенчаны”. Советская критика должна показать, что буржуазные и ревизионистские теории враждебны самой природе искусства и его интересам.
53


Далее Дымшиц утверждал, что кроме “клеветы в адрес нашей советской литературы” “враги” пытаются создать “искаженный” образ литературного развития в дореволюционную эпоху. “В нашей борьбе” критики не должны довольствоваться сознанием того, что советская литература “растет, крепнет и расцветает год от года”. “Во имя правды” критики обязаны “разоблачать лживые утверждения клеветников” и бороться против теорий “Фишера, Маркузе и им подобных”, которые утверждают, что советская литература носит исключительно апологетический характер.
Затем Дымшиц призвал к “объективному” освещению наследия “трудных” авторов, таких как Андрей Белый, Ахматова, Хлебников, Мандельштам, Пастернак, Зощенко и других. “Антисоветские клеветники” должны “убрать свои грязные руки” от творчества писателей, путь которых был нелегок, но изучение которых по праву принадлежит советской критике, а не “господам Глебу и Никите Струве, Борису Филиппову и другим деятелям “советологической лженауки” (147).
К немногим голосам, призывавшим к умеренности, следует прежде всего отнести голос критика(Владимира Якименко, который, уже предвосхищая события 70-х годовТ призьшатгуважать “достоинство критика”. Если критику предлагают написать статью, то уже заранее известно, что он хочет высказать и защищать свою собственную точку зрения. Далее Якименко выступил против нерешительности многих журналов из страха перед санкциями опасавшихся открыто отмежеваться от догматических оценок либеральной литературы 60-х годов и прежде всего против злоупотребления критикой, превращавшейся в карательную инстанцию. Якименко указывал на то, что трудности возникали не только в связи с тем, что критики не хотели или не могли высказать собственного мнения, но и с тем, что многие органы прессы не хотели выступать с постановкой принципиальных и важных вопросов, которые вызвали бы широкий резонанс.
С точки зрения Якименко, советская литература сделала в последнее время решительный шаг вперед. Тем не менее в ряде критических статей положительный опыт советской литературы не принимается во внимание. Многим явлениям зачастую просто дается негативная оценка без всякого анализа тех глубоких процессов, которые произошли в отечественной литературе. Следует учитывать, что целый ряд произведений обращен, прежде всего, к моральной сфере человека. Поэтому литературная критика должна быть в состоянии извлечь из нравственного опыта отечественной литературы опыт общественный. Однако до сих пор не была дана глубокая и объективная
54


оценка повестей Трифонова или повести В. Астафьева “Пастух и пастушка”. Эти произведения заслуживают профессионального и доказательного анализа.
Якименко сетовал на то, что часто мнения критиков о писателях превращаются в бесспорные и конечные истины. Если критик обнаружил в творчестве писателя какие-либо недостатки, это может иметь самые “дурные” последствия для последнего. Якименко напоминал о критике в адрес романа В. Быкова “Сотников”. Тем не менее все те, кто был на войне, знают, что эта книга укрепляет “самое высокое и самое нравственное в человеке”. “Литературная Россия” и “Литературная газета” хотя и опубликовали положительные рецензии, тем не менее создавалось впечатление, что они кого-то “опасаются”. В этой связи Якименко упоминал о новом романе Быкова “Обелиск”, который по своему драматизму слабее, чем “Сотников”, но все же хорошее произведение, и призывал поддержать писателя и сказать о нем доброе слово.
В качестве другого примера Якименко ссылался на судьбу Бориса Можаева. Он напомнил, что “интересный и свидетельствующий о таланте” роман Можаева “Живой” вызвал большие споры, и после этого в печати не появлялось других его произведений, хотя Можаев безусловно написал что-то новое.
В заключение Якименко задавался вопросом, почему критика так “нечувствительна” по отношению к талантливым писателям и почему она так “расточительно” с ними обходится (148).
Конкретные последствия постановления ЦК, которое комментировалось во множестве последующих публикаций (149), яснее всего проявились в организационной области. С 1973 года начал выходить, как и было запланировано, журнал “Литературное обозрение” (главный редактор — Юрий Суровцев) (150).
Продолжающаяся полемика вокруг оценки литературы 20-х годов между “Октябрем” и “Юностью” (151), как и вновь вспыхнувшие острые споры о патриархально-национальном манифесте одного из литературных критиков, показали, однако, сразу же по выходе постановления, что задуманная главная цель — долговременная нивелировка всех журналов — была неосуществима. В рецензии на роман Василия Белова “Кануны”, направленный против коллективизации, критик Емельянов в ноябре 1972 года выступал против официальной оценки коллективизации как исторически неизбежного этапа классовой борьбы и присоединился к критике Белова, обличавшего некомпетентность функционеров, форсировавших коллективизацию, и их “произвольную”, не соответствовавшую реальным обстоятельствам, концепцию
55


боевого классового антагонизма между крестьянами и так называемыми кулаками (152). На заседании Совета по литературной критике СП СССР 28 января 1973 года Новиченко, который до этого уже обрушился на Емельянова в “Литературной газете” за “отклонение от исторической истины и марксистско-ленинского понимания социально- экономических процессов в канун коллективизации” (153), сурово заявил, что ему совершенно непонятно, как редакция журнала могла в год постановления ЦК напечатать эту рецензию (154).
Когда этот случай вновь подтвердил, что прежде всего националистическое крыло литературный критики не поддается длительному воздействию даже постановления ЦК, ортодоксально-марксистская фракция в ЦК в ходе кампании по пропаганде многонациональной советской культуры накануне 50-летия образования СССР предприняла новое решительное наступление на позиции националистов. В “Литературной газете” от 15 ноября 1972 года появилась обширная статья доктора исторических наук, руководителя отдела пропаганды ЦК Александра Яковлева, который нарисовал тревожную картину проникновения почти во все идеологически важные области науки и культуры антимарксистских и антиленинских, и прежде всего, патриархально- ’’сельских” концепций. /Д. 12/.
Националисты придавали этой статье, которая, по всей видимости, была сочинена влиятельными критиками-функционерами из ССП, значение "партийной директивы” (155). Ввиду непогрешимости Яковлева, “Молодая гвардия” и “Наш современник” не могли ответить на статью открытыми возражениями (156). Тем поразительнее было назначение Яковлева советским послом в Канаде в марте 1973 года (157). Это событие до сих пор единодушно оценивалось исследователями как новое поражение ортодоксально-’’ленинской” критики русского национализма и тем самым доказательство усиливающегося влияния русского национализма в определенных кругах партийного руководства. Так, Янов видит в трудном положении Яковлева, который в своей статье засвидетельствовал свои же промахи в бытность секретарем ЦК по вопросам идеологии, важнейший уязвимый пункт, позволивший сторонникам национализма, в том числе, руководителю отдела культуры Шауро, выступить против Яковлева (159).
Невзирая на отставку Яковлева, после его статьи открытая дискуссия о русских национальных концепциях на высшем партийном уровне не возобновилась. В Союзе писателей однако споры продолжались с прежней остротой. Уже в 1973 году Марков, подробно анализируя журналы “Наш современник” и “Молодая гвардия”, хотя и констатировал “с удовлетворением перемены”, но большую часть сво¬
56


ей речи уделил “рецидивам старых болезней” в обоих журналах. В качестве примера Марков назвал “внесоциальное и внеисторическое истолкование произведений”, а также “спорные определения” народного характера и призвал редакции “Молодой гвардии” и “Нашего современника” к большей ясности и последовательности (160). Кроме того, Марков отметил “тревожные тенденции” в журнале “Волга”, редакция которого не только не устраняет своих “погрешностей”, но и вновь допускает публикацию “ложных утверждений” (161). За попытки,— сказал в заключение Марков,— “искусственно оживить опровергнутые жизнью тенденции”, полную ответственность несет “литературная печать, которая не извлекла из опыта жизни необходимых уроков”. Подобные предупреждения не могли, однако, скрыть того факта, что польза, которую извлекала партия из националистических русских течений, и тем самым — более благоприятные условия для их деятельности в 70-е и 80-е годы, невзцрая на все меры, принимавшиеся для борьбы с их консервативными идеями, — состояла в том, что их эстетический консерватизм и антизападнические убеждения можно было использовать во вновь и вновь инсценируемой партией идеологической борьбе между двумя системами.
Благодаря партийному постановлению о критике в январе, постановлению ЦК о политике в области кино в августе, где вновь пропагандировалось традиционное со времени революции представление о кинофильме как главной идеологически-воспитательной роли искусства /Д. 13/, а также статье Яковлева в ноябре того же года, 1972 год ознаменовал в области идейных и культурно-политических споров первую культурно-политическую грань, которая предварительно завершила, по крайней мере, в формально-административном смысле, дискуссии конца 60-х и начала 70-х годов.
Параллельно с этим культурная политика этого периода характеризовалась и другим процессом: все возрастающей энергией репрессий КГБ и Союза писателей против интеллектуальной оппозиции.
57


3. 	Изгнание и преследование. Исключение из Союза писателей
Причиной этого явления стала, во-первых, укрепившаяся благодаря совместному сопротивлению против ужесточения культурной политики солидарность интеллигентов и их готовность в случае новых репрессий протестовать без колебаний (162).
Во-вторых, возросшая активность движения за права человека оказывала большое влияние на оппозиционных художников, и зачастую требования их совпадали (163).
В-третьих, начавшаяся в 70-е годы волна выездов советских евреев в Израиль захватила и художников, и писателей еврейской национальности (164). Ходатайство о выезде в Израиль обычно влекло за собой репрессии КГБ и санкции со стороны творческих союзов, которые часто сопровождались антисемитскими выпадами. / Д. 14, Д. 15/.
Наконец, оказавшееся сильнее всех мировоззренческих противоречий в среде интеллигенции всеобщее возмущение гонениями против Александра Солженицына после его исключения из ССП в ноябре 1969 года сыгралв-исключительно важную роль в возникновении интеллектуальной оппозиции в первой половине 70-х годов (165).
Меры, принятые против Солженицына, начиная с 1970 года вплоть до его изгнания и лишения гражданства в феврале 1974 года, уже подробно проанализированы исследователями (166), так что я здесь в дальнейшем ограничусь лишь важнейшими событиями, чтобы включить дело Солженицына в более широкий культурно-политический контекст этого периода.
Уже письмо Солженицына от 15 июня 1970 года в защиту оппозиционера Жореса Медведева, который подвергался с начала 1970 года принудительному психиатрическому лечению, стало поводом для секретарей ССП Маркова и Воронкова требовать от Верховного Совета высылки Солженицына (167). Биограф Солженицына Майкл Скэм- мелл видит причинную связь между враждебностью Сергея Михалкова к Солженицыну и его назначением первым секретарем СП РСФСР в марте 1970 года, которое ясно указывало, что никаких компромиссов с Солженицыным не будет.
На присуждение Солженицыну Нобелевской премии по литературе в октябре 1970 года, которое по соображениям общественного резонанса, замедлило принятие решительных мер против писателя, как и на письмо Солженицына Михаилу Суслову, в котором он требовал
58


рпубликонатьего запрещенные произведения с целью облегчить, вручение премии, государственная власть вначале ответила кампанией вле- чати, напоминающей нападки на Пастернака в 1958 году /Д. 16, Д. 17, Д. 18/ (168).
Чтобы избежать лишения гражданства, Солженицын не поехал в Стокгольм на п рису ждёнйепремйй, Тсотороё, кстати сказать, £ыло бойкотировано Советским Союзом и другими странами восточного блока, однако, по его указанию, там была зачитана его Нобелевская речь, в которой он безжалостно клеймил нарушения прав человека в Советском Союзе.
Из всех проявлений солидарности с Солженицыным в Советском Союзе упомянем лишь акции виолончелиста Мстислава Еостропо- вича, который, когда писателю не разрешили пребывание в Рязани и отказали в праве на жительство в Москве, дал ему приют на своей даче. Взволнованный призыв Ростроповича в защиту Солженицына вызвал суровые санкции против виртуоза, которые вынудили его в конце концов эмигрировать в мае 1974 года. / Д.19/ (169)
После того как советские издательсгва-охклощ«нь-нубли1еацию его романа “ АвТуст7 четырнадцатого^’, Сюлженицьш тгтноне-497Ггода авторизовал публикацию во Франции (170). Не только публикация на Западе, но и явная антиреволюционная^и антибольшевистская тенденция романа послужила оправданием для новой, кампании- в печати и усилившихся акций КГБ против Солженицына до конца этого года (171). После того, как в начале 1972 года продолжались нападки в печати, не содержавшие ничего существенно нового (172) и после первого интервью Солженицына западной газете (173), в апреле 1973 года не удался замысел передать Солженицыну Нобелевскую премию в его квартире, так как советские власти отказались разрешить въезд представителю Шв'еДСКби Акалемии л-ру Гирову. Именно к этому периоду Солженицын приурочивает окончательное решение советского руководства арестовать его или выслать при первой же возможности.
Дальнейшее поведение властей по отношению к Солженицыну должно рассматриваться в более широком контексте внутриполитического развития. В 1972 году КГБ, проведя домашние обыски и аресты сотрудников самЙздаТ0Век~бй"“Хрбники текуТци/^обь1тийт/„гдавнь!м образом, в Ленияградё/Киеве и Москве, предприняло первый масштабный опыт разгрома"дйссидентского движения (174). После того, какттредседатель КГБ Юрий Андропов стал полноправным членом По- литбюро, внутриполитический курс еще более ужесточи лея. Солженицын получал в феврале 1973 года анонимные угрожающее письмаи
59


Андрей^Сахаров подвергся массивным угрозам 21 октября 1973 со стороны мнимых членов арабской террористической организации “Черный сентябрь”, на деле инсценированным КГБ.
По мере того, как обозначались контуры политики разрядки и укреплялись международные культурные связи, Советский Союз с удвоенной энергией вел кампанию по обострению идеологического конфликта Востока и Запада в области науки и культуры (176). Уже в конце 1972 года в связи с этим были приняты меры по пресечению все "более частых “тамиздатовских” публикаций советских авторов. В “Литературной газете” 29 ноября 1972 появилась статья о мнимо тенденциозном подходе западных издательств, эмигрантских журналов и литературоведов к современной советской литературе. “Советологи, специализировавшиеся на вопросах литературы, объемистые тома “научных” исследований, находчивые журнальные и газетные статейки и истерический визг различных радиостанций”, — как говорилось в статье,— “опирались неизменно на одни и те же “методологические принципы”, — “тенденциозное препарирование литературных текстов и безжалостное одностороннее изложение фактов”. “Советологи”, как например американский литературовед Макс Хэйуорд, не останавливаются ни перед чем, чтобы в полном соответствии с известными канони- заторами антикоммунизма искажать историю всей нашей литературы, а также и творчество того или иного современного писателя. “Господа издатели из многих зарубежных буржуазных издательств”, — пишет “Литературная газета”, — принимают "позу “благодетелей” по отношению к советским авторам” и обещают им “мировую известность и признание”. На самом же деле их книги “редактируются” с целью спровоцировать “антисоветский шум” и снабжаются “тенденциозными” предисловиями и комментариями. "Презрение советских писателей к этим грязным политическим акциям" уже было выражено в письме протеста писателя Варлама Шаламова. И другие советские писатели, говорилось далее в комментарии “Литературной газеты”, не могут оставаться равнодушными, когда “темные силы пытаются злоупотреблять их книгами в целях антисоветской пропаганды” (177). Назначение этой статьи состояло в том, чтобы предварять напечатанные в том же номере письма протеста писателей Анатолия Гладилина (от 20 ноября 1972) и Булата Окуджавы (от 8 ноября 1972) по поводу неавторизованных, “антисоветских” и якобы фальсифицированных публикаций их произведений на Западе (178). В “Литературной газете” от 13 декабря 1972 года последовало подобное же письмо фантастов Аркадия и Бориса Стругацких (от 8 декабря), в котором они
60


протестовали против “политически провокационной” перепечатки их рассказа “Гадкие лебеди” в издательстве “Посев” как “литературного гангстерства” и “политического вымогательства” (179).
Однако подобные заявления, полученные за кулисами Союза писателей путем массивного давления, не могли длительное время противостоять не подчинявшемуся законам самиздату, который создавал для западных издательств возможность неавторизованных публикаций современной советской литературы (180). Поэтому Верховный Совет СССР принял решение 21 февраля 1973 о присоединении Советского Союза (с 27 мая 1973) в качестве 64-го государства к Женевской всемирной конвенции по авторским правам 1958 года (181). Затем последовало постановление от 19 июля 1973 года, которое узаконивало вытекавшие из конвенции изменения в советском авторском праве и тем самым присоединение к международным правовым нормам (182).
С другой стороны, создание состоявшего из представителей творческих союзов, госкомитетов по науке, радио и телевидения и по печати, Академии наук, а также Министерств культуры и внешней торговли “Всесоюзного агентства по охране авторских нрав” (ВААП) в сентябре 1973 года как единственного законного посредника между писателями и зарубежными издательствами означало распространение государственной монополии внешней торговли и на “продукты” культуры, и при действиях в обход его возникало нарушение закона, формально позволявшее Советскому Союзу злоупотреблять Конвенцией по авторским правам как инструментом цензуры (183). ВААП был в сущности ненужным учреждением, так как авторы в любой стране, участвовавшие в конвенции, невзирая на единое авторское право, могли свободно вести переговоры с издательствами в своей стране и за рубежом по своему выбору. Поэтому движение за права человека расценило присоединение к конвенции по авторским правам и основание ВААП исключительно как попытку распространить цензуру и на “тамиздат”/Д. 22, Д. 23/(184).
Летом 1973 гдц^ИДостигли^своего апогея и репрессии против Солженицына и Сахарова (185). После того, как Сахаров в связи с процессом против Петра Якира и Виктора Красина вновь 27 августа 1978 (186) поставил в связь политику разрядки с соблюдениемдрав человека (187), вновь была развязана, с участием ведущих представителей художественной интеллигенции, обширная кампания в^ печати против Сахарова и Солженицына, которая, однако, внезапно оборва- лась после негативной реакции на Западе в сентябре 1973 года.
61


Уже в августе 1973 года КГБ после пятидневного допроса сотрудницы Солженицына Е. Д. Воронянской, которая в конце концов покончила с собой, обнаружило место укрытия рукописи “Архипелаг Гулаг”, в которой Солженицын дал итоговое изображение сталинской лагерной системы и советского тоталитаризма, — на даче под Ленинградом — и конфисковало ее копию. Автор поэтому был вынужден немедленно, ранее, чем было сначала запланировано, опубликовать свое произведение на Западе (189). На это Советский Союз отозвался в начале 1974 года новой широко задуманной кампанией в печати. 19 января 1974 года в “Правде” появилась передовая статья с нападками на Солженицына, которая была перепечатана всеми центральными и местными газетами и сопровождалась потоком яростных “читательских писем” /Д. 24/ (190).
Два дня спустя Сергей Михалков заявил, что нет никого, “кто пожелал бы удерживать Солженицына, если он ищет своего места в том обществе, где он и его работа будут служить борьбе против социализма и коммунизма” (191). После того, как Солженицын 8 и 11 февраля 1974 года игнорировал два вызова в Генеральную прокуратуру, 12 февраля он был арестован в своей квартире и вечером того же дня в следственной тюрьме КГБ “Лефортово” был обвинен в измене родине (параграф^И*-Уголовного кодекса РСФСР), лишен советского гражданства и 13 февраля был доставлен в ФРГ (192).
Явную угнетенность и растерянность интеллигенции после высылки Солженицына КГБ попыталось использовать, чтобы ослабить все оппозиционное движение интеллигенции.
С февраля по апрель 1974 года органы госбезопасности в Ленинграде под условным шифром “Дело 15” расправились с интеллигентами, которые были связаны.с Солженицыным и эмигрировавшим еще в мае 1972 года Иосифом Бродским (193).
~ 2 февраля 1974 писатель Владимир Марамзин после обыска
днем раньше, во время которого, кроме его собственных рукописей и материалов “самиздата”, было конфисковано составленное им пятитомное издание Бродского, был арестован /Д. 25/.
Подобным же образом 1 апреля 1974 года КГБ провело домашний обыск у писателя" Й'петорика Михаила Руфимовича Хейфеца и конфисковало его предисловие к изданию Марамзина под названием “Иосиф Бродский и наше поколение” (194). 22 апреля 1974 г. Хейфец был арест6нан‘и обвинен в том, что он составил это издание.
Всего три дня спустя литературовед Ефим Эткинд, написавший рецензию на марамзинское издание Бродского, был уволен из Ленинградского педагогического института имени Герцена и исключен из ле¬
62


нинградского отделения СП РСФСР на основании досье КГБ о его контактах с Солженицыным и в октябре 1974 года вынужден был эмигрировать /Д. 26/ (195).
После того, как Марамзин в мае протестовал против ареста Хейфеца и признался в том, что издание Бродского подготовлено им, он был арестован 24 июля 1974. / Д. 27/.
13 сентября 1974 после четырехдневного процесса в Ленинграде Хейфец был приговорен “за антисоветскую агитацию и пропаганду” (статья £0Д£головного кодекса РСФСР) к четырех лет нему лагерному сроку строгого режима с последующей двухлетней ссылкой. Тем самым суд снизил срок, требуемый прокуратурой - пятилетнее заключение с двухлетней ссылкой. /Д. 28/.
До начала процесса против Марамзина в феврале 1975 года советское Министерство иностранных дел откликнулось на большую по сравнению с Хейфецом известность Марамзина на Западе и переслало французской газете “Монд” покаянное письмо, якобы написанное Ма- рамзиным, в котором он осуждал свое “антисоветское поведение”. /Д.29/. Тем не менее, его приговорили 21 февраля 1975 по той же статье 70 к пяти летнему заключению (196).
В Москве с января до сентября 1974 года ядро писательской оппозиции 60-х и начала 70-х годов в лице Александра Галича, Владимира Максимова, Виктора Некрасова, Лидии Чуковской и Владимира Войновича было целиком исключено из ССП или вынуждено эмигрировать. После коллективных протестов 60-х годов против реабилитации Сталина и процесса Синявского и Даниэля именно эти писатели чаще всех остальных выступали с оппозиционными заявлениями и в начале 70-х годов (197). Кроме того, публикации их произведений, ранее курсировавших в самиздате, в западных эмигрантских издательствах, с начала 70-х годов вызвали конфликт этих авторов с руководством Союза писателей.
Александр Галич был еще 29 декабря 1971 года на заседании, руководаШкГсёкрет^рШ^ОЖо^еКби^рганизации (МО) СП РСФСР Виктором Ильиным, исключен, хотя и не единогласно, за свою деятельность в правозащитном движении пщу6лнкаци1о~Г:войХ’критических текстов в эмигрантских издательствах -из Союза, .писателей и вскоре за этим из Литфонда и из Союза кинематографистов. /Д. 30/. Это означШШ'нилНбе’Прекращение егсГдб&одовК 198)."ТГЬстоянно участвуя в правозащитном движении как член Комитета Сахарова с января 1971 года (199), Галич, много раз получавший отказы в выезде за рубеж, в последний.раз — в апреле 1974 года (200), был в мае поставлен перед альтернативой: либо уехать из Советского Союза с израиль¬
63


ской визой — хотя приглашения Галичу пришли из других стран — либо получить приговор за антисоветскую деятельность. Поданное после этого ходатайство Галича о выезде было удовлетворено 17 июня 1974 года, и 25 июня 1974 года он вместе со своей женой покинул СССР. Галич с сентября 1974 года работал комментатором радио “Свободная Европа”. Он погиб 15 декабря 1977 года в своей парижской квартире в результате короткого замыкания. Официальное расследование подтвердило эту версию. Смерть Галича, однако, была желанным поводом для КГБ опубликовать очередную клеветническую статью. /Д. 31/.
Владимир Максимов в январе 1972 года отказался подписать по требованию секретаря МО СП РСФСР Виктора Ильина официальное отречение от зарубежной публикации своего романа “Семь дней творенья” (201) и за это в течение двух месяцев подвергался принудительному психиатрическому лечению (202). В сентябре 1972 года писателю, продолжавшему участвовать в манифестациях протестов, не было разрешено выехать на Франкфуртскую книжную ярмарку (203). В следующем году его романы “Карантин” и “Прощание из ниоткуда”, отклоненные издательствами “Советский писатель” и “Советская Россия” и курсировавшие в самиздате, появился во Франкфуртском издательстве “Посев” (204).
Союз писателей СССР 25 мая 1973 вновь отклонил публикацию “Семи дней творенья” из-за “пессимистической концепции” романа (205). /Д.32/. Затем книги Максимова были удалены из библиотек, и 27 июня 1973 года Московское отделение СП СССР вынесло решение о его исключении, которое 19 июля 1973 года было подтверждено секретариатом СП РСФСР (206). Нападая на Генриха Белля за его критику духовной несвободы в СССР, “Литературная газета” попыталась оправдать исключение Максимова. /Д. 33/. В ноябре 1973 года Максимов получил приглашение от французского ПЕН-клуба, ассоциированным членом которого он состоял с 1973 года. Советские власти, однако, отказали ему 1 февраля 1974 года в разрешении на выезд, мотивируя это тем, что он после исключения из ССП не может считаться писателем. 13 февраля 1974 года, в день высылки Солженицына, Максимову и его жене неожиданно разрешили годичное пребывание во Франции на основании вызова живущего во Франции советского журналиста Владислава Златского (207), который был квалифицирован властями как частное приглашение; 15 марта 1974 года чета Максимовых покинула Советский Союз. Незадолго до истечения
64


годичного срока Верховный Совет СССР аннулировал возможность его возвращения в Советский Союз, лишив его 30 января 1975 года советского гражданства (208).
Лидия Чуковская была 9 января 1974 года, прежде всего из-^а ее протестов против нападок на Сахарова летом 1973 года (209), исключена из Союза писателей секретариатом МО СП РСФСР под председательством Сергея Наровчатова в закрытом заседании (210).' Писателям, которые хотели выступить в ее защиту, как Лев Копелев и" Сара Бабенышева, доступ туда был запрещен. Секретариат МО тем самым подтвердил принятое ранее единодушно решение бюро секции детской литературы от 14 декабря 1973 года об исключении Лидии Чуковской, о котором писательница была извещена еще 28 декабря 1973 года (211). Стрехнин прочел в начале заседания 9 января список “преступлений”, поставленных в вину Чуковской. Она сама передала американской прессе свой напечатанный в “белогвардейской’’/газете призыв о помощи Сахарову. Далее Стрихнин перечислил все составленные или подписанные Чуковской протесты в самиздате и поставил ей на вид публикацию на Западе ее романов “Опустелый дом” и “Спуск под воду”. Наконец, было зачитано письмо Чуковской (видимо, сфальсифицированное КГБ) к эмигрировавшему в Великобританию правозащитнику Жоресу Медведеву, в котором она подтверждала, что при его посредничестве получала валютные гонорары за свои публикации на Западе (212). То, что Лидия Чуковская также временно давала приют Солженицыну, странным образом было оставлено без внимания (213). В ответ на решение секретариата об ее исключении Лидия Чуковская зачитала заранее подготовленное заявление. /Д. 34/. Против ее исключения протестовали Андрей Сахаров и писатели Владимир Максимов, Лев Копелев, Владимир Корнилов и Александр Солженицын в письмах в правление СП СССР (214). Хотя секретариат правления СП РСФСР обещал дать “подробное сообщение в печати” о деле Чуковской (215), отчет об этом заседании, опубликованный в “Литературной России” 12 января 1974 года, умалчивал об ее исключении. Однако в тот же день в органе КП РСФСР, “Советская Россия”, появилась статья, которая, также ничего не упоминая об исключении Чуковской, обвиняла английского переводчика и литературоведа Майкла Скэммелла в том, что он контрабандой вывозил рукописи Лидии Чуковской из Советского союза, и кроме того, предпринимала далеко идущую попытку запугивания критически мыслящей интеллигенции, нападала на “неофициального” художника Вадима Си- дура и на Льва Копелева / Д. 35/ (216). Лишь в марте 1974 года в служебном информационном бюллетене ССП СССР появилась корот¬
65


кая заметка о том, что секретариат правления Московской писательской организации обсудил “дело Л. К. Чуковской”. Во время обсуждения выяснилось, что она, “публикуя на протяжении многих лет статьи в антисоветских органах печати, грубо нарушала уставы Союза писателей СССР”, вследствие чего на основании устава было принято” единодушное решение исключить Чуковскую из Союза писателей СССР” (217).
В отличие от уже названных авторов, Виктор Некрасов, — известный, прежде всего, благодаря своему роману “В окопах Сталинграда” (Сталинская премия, 1947), который, благодаря правдивому изображению войны, стал предвестником так называемой “окопной прозы” позднейших военных писателей,— занимал прочное место в официальной советской литературе (218). В 1972 году в ходе акции КГБ против украинского диссидентского движения (219) был сделан обыск и на киевской квартире Некрасова, затем его сочинения были изъяты из продажи и из библиотек и запрещена публикация уже подготовленного двухтомного собрания сочинений. Затем 28 февраля 1973 года последовало исключение Некрасова из КПСС, где он состоял 29 лет. 17 и 18 января 1974 года КГБ вновь, на этот раз вследствие контактов Некрасова с уже исключенными писателями, провел двухдневный обыск на его квартире. /Д. 36/. В последовавших за этим допросах писателю в обмен на публичное признание им своей вины была обещана немедленная публикация всех его ранее отклоненных произведений (220). После отказа Некрасова 24 мая 1974 года без предупреждения последовало исключение из Союза кинематографистов СССР и сразу за этим — из Союза писателей (221). После просьбы Некрасова к Брежневу разрешить ему длительное пребывание за границей (222), он получил в начале сентября 1974 года визу на двухлетнее пребывание за границей и 12 сентября выехал в Париж, где он немедленно попросил политического убежища. Этот шаг побудил советские власти до марта 1976 года не разрешать выезда жене и сыну Некрасова (223). Эмиграция Некрасова полностью замалчивалась советской печатью; его имя без всяких разъяснений было вычеркнуто из “Большой Советской Энциклопедии” и лишь в 1978 году оно вновь возникло в весьма подозрительном покаянном заявлении некоего украинского писателя и правозащитника (224). Некрасов также 1979 года был лишен советского гражданства (225). *\у
Судьба Владимира Войновича может служить просто образцовым примером для биографии удачливого в^РеТбДьГлитературного дебютанта, который из-за своих протестов против внутриполитических и культурных ограничений, неотделимых от его позиции не признаю¬
24
66


щего никаких авторитетов сатирика, неизбежно должен был вступить в конфликт с литературной бюрократией и с КГБ (226). В конце 1969 года, когда Войновичу было разрешено постепенно возвращаться в литературную жизнь, — начались переговоры о новых изданиях его книг в издательстве "Советский писатель” и его пьесы вновь появились в репертуарах театров, — эмигрантский журнал “Грани”, хотя и без разрешения Войновича, напечатал первую часть его написанного в 1963 — 1967 годах и курсировавшего в самиздате романа “Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина” (227) ЛТо распоряжению отдела культуры Моссовета специально созданная комиссия в составе Михаила Болдырева, Сергея Брагина, Виктора Тельпугова, Александра Рекемчука и Феликса Кузнецова, а также функционеров ЦК Альберта Беляева и Юрия Кузьменко потребовала от Войновича признать публично, что его роман является “антисоветским, клеветни- ческим, антинародным и написан паприказу американской дайной службы ФБР” (228). На двух заседаниях МО СП РСФСР под руко- водствЪмИ льина Войновичу без обиняков пригрозила санкциями КГБ как автору враждебного системе романа (229). Сергей Брагин, член секретариата, полковник вооруженных сил, кроме того атаковал Войновича за оскорбление “своей любимой армии”, “за ложь о положении дел в армии”. Резолюция этого заседания секретариата отмечала, что Войновичу указали на его “недостойное поведение, которое привело его во враждебный лагерь”, однако он вел себя “провокационно и дерзко” н отрицал “идеологически разлагающий характер своего так называемого произведения” (230).
Перед лицом таких массивных атак и грозящего исключения из Союза писателей Войнович опубликовал в “Литературной газете” от 14 октября~Т972 гола (232) на удивление краткую ноту протеста — по его собственным словам, она была дополнительно “заострена” Ильиным^ против зарубежных публикаций “Чонкина”. Несмотря на проявленную при этом готовность^ компромиссу, секретариат МО СП РСФСР вынес Войновичу на своем заседании от 2 декабря 1970 года второй выговор и “ последнее предупреждение”. В протоколе заседания говорилось, что после обсуждения рукописи “товарища В. М. Войновича” и после того, как были выслушаны объяснения “товарища Войновича”, секретариат принял единогласно следующее решение.
Рукопись Войновича, ее направленность и содержание носят “однозначно антинародный характер”. Войнович высмеивает в ней “ в грубой и исключительно циничной форме” советскую армию и “колхозное крестьянство”. Такое “произведение”, полное “издевательств” над народом, “народом рабочих и победителей”, который одержал
67


“историческую победу” в Великой Отечественной Войне, “недостойно пера советского писателя” и свидетельствует, что член Союза писателей В. М. Войнович, написавший роман в 1963 году, по меньшей мере доказал таким образом свою “идеологическую и политическую незрелость”. “Хотел этого Войнович или нет”, это “произведение” является по сути “клеветническим пасквилем”. Этим и объясняется тот факт, что рукопись, отклоненная советскими органами печати, появилась на страницах “враждебного, антисоветского журнала и органа НТС “Грани”.
Секретариат правления подтвердил “верность и обоснованность” предыдущего решения заседания секретариата от 15 июля 1970 года, на котором была дана подробная оценка как рукописи, так и поведения автора во время обсуждения этого вопроса.
Секретариат правления “к сожалению, был вынужден отметить”, что на “вышеназванном заседании” Войнович не смог или не захотел дать “верную политическую оценку” своей рукописи, которую он сам считает “далеко еще не законченной”. Одновременно секретариат правления “с удовлетворением принял к сведению”, что прошедшее обсуждение рукописи Войновича на секретариате, а также последовавшие за этим беседы с ним по этому поводу привели к тому, что “товарищ Войнович”, очевидно, понял, что он, как советский писатель, должен отреагировать на факт появления его рукописи на страницах “враждебного нашей стране” журнала “Грани”. В “Литературной газете” Войнович опубликовал “резкий протест” по поводу неавторизованной публикации принадлежащей ему рукописи и охарактеризовал действия этого журнала и агентства НТС “как гангстерскую акцию, преследовавшую грязные, провокационные цели”. Секретариат правления рассматривал факт публикации этого протеста как “намерение товарища Войновича” в его дальнейшей литературной деятельности “решительно устранить тот моральный и политический вред”, который он нанес советскому обществу и всему литературному процессу. “Учитывая все это”, секретариат счел возможным “вынести товарищу Войновичу строгий выговор с занесением в личное дело”. Секретариат правления счел необходимым предупредить Войновича, что если он не сделает соответствующих выводов из этой “открытой и товарищеской критики”, которой он был подвергнут во время обсуждения его рукописи, он может в будущем “оказаться за пределами СП”. В этой связи секретариат напоминал, что творческое объединение писателей включает в себя только тех профессиональных авторов, которые являются “единомышленниками”. В заключение секретариат выражал надежду,
68


что Войнович сможет правильно оценить это решение секретариата и ответить на него произведениями, “верно отражающими” жизнь и “священные ценности" советского народа (233).
До 1972 года Войнович не мог печатать новых произведений, его уже напечатанные произведения были удалены из библиотек. Лишь в конце 1972 года в серии “Пламенные революционеры” вышел его роман “Степень доверия” (о судьбе русской революционерки Веры Фигнер) и в издательстве “Советский писатель" — небольшой сборник рассказов (234). И все же Войнович не был готов к благополучию конформиста. В 1973 году “Грани”, на этот раз с разрешения Войновича, напечатали его отвергнутую советскими издательствами повесть “Путем взаимной переписки” (235).
Подлинной причиной исключения Войновича из ССП, однако, стало его письмо председателю ВААП Борису Панкину в октябре 1973 года, в котором он в сатирически заостренной форме повторил уже известные возражения литературной оппозиции против этого учреждения /Д. 37/ (236). После этого в конце января было созвано заседание секции прозы СП РСФСР, на котором Войновичу были поставлены в вину его прежние политические выступления, его публикации на Западе, а также его письмо Панкину. Роман “Жизнь и необычайные приключения Ивана Чонкина” был назван “литературным вандализмом”, написанным по заказу эмигрантской организации НТС (237). Когда Войнович в своем письме протестовал против этого и отказался присутствовать на последующем решающем заседании секретариата СП РСФСР /Д. 38/, он был заочно 20 февраля 1974 года исключен из Союза.
Дальнейшее поведение Союза писателей в деле Войновича ясно показывает, что исключение уже стало обычным административным актом, который — невзирая на отклики в стране и за ее пределами на это новое ущемление прав критически мыслящего писателя (239) — больше никого не побуждал к взволнованным оправданиям. Об исключении Войновича не упоминалось в печати; информационный бюллетень ССП в своем отчете о соответствующем заседании секретариата СП РСФСР упомянул только о “решении организационных вопросов” (240). Даже сам Войнович не был должным образом осведомлен о своем исключении, от него не потребовали вернуть членский билет. Так же случайно он узнал о своем позднейшем исключении из Литфонда.
Два последующих мероприятия литературной бюрократии недвусмысленно давали понять, что с изоляцией этих авторов, воплощавших потенциал протеста, был достигнут перелом, который являлся дальней¬
69


шей предпосылкой для желаемой консолидации литературной жизни. На пленарном заседании правления МО СП РСФСР в марте 1974 года резкие нападки на Евгения Евтушенко, последнего представителя критически мыслящего писательского поколения “оттепели”, стали явным для всех писателей сигналом с целью побудить их отказаться от дальнейших оппозиционных манифестаций или протестов против репрессий (242).
Постановлением Главлита, главного цензурного управления, в октябре 1974 года всем библиотекам страны было окончательно предписано изъять из своих фондов все книги исключенных писателей.


Глава 3. Между репрессиями и компромиссами.
Конец 1974 — 1980 год
Вслед за фазой консолидации и стабилизации, завершенной партийными постановлениями, контролировавшими идейно и эстетически весь культурный процесс, а также изоляцией ведущих представителей культурной оппозиции 60-х годов, с 1974 года определялась культурная политика именно “застойного” периода, главная черта которой заклю- чгСлаеь в параллельном развертывании двух процессов. Неутихающие репрессии с целью всеобъемлющего контроля над культурным процессом сочетались с культурно-политическими компромиссами, которые позволяли культуре, заклейменной как "неофициальная”, частично оформиться в полуофициальных объединениях, так что общий культурный спектр, с точки зрения престижности, даже расширялся. --
1. 	Борьба за свободное пространство. “Бульдозерная выставка” и ее последствия
В своем интервью газете “Русская мысль” в 1982 году художник Олег Целков говорил о том, что для художника важно не только то, как он рисует, но и то, как он осуществляется. Для писателя, например, важно не только написать роман, но и опубликовать его. То же можно сказать и об актере. Репетиция это еще не представление; только лишь когда спектакль будет сыгран перед публикой и не менее десяти раз,
71


начнется, собственно, представление. Что касается художников, то им необходимы выставки: Картина, которую художник у себя дома десять раз показал друзьям, — это еще не картина. Она должна быть вынесена из дома и повешена среди других картин, и только там и тогда она начинает жить (244).
Этому высказыванию Целкова противостоит мнение одного из художников, высказанное им в конце 60-х годов в рамках затеянной по инициативе Оскара Рабина дискуссии по поводу самостоятельно организованных выставок под открытым небом: “Вы пока даете мне возможность работать, как я хочу, и оставляете меня в покое; спасибо, с меня довольна!” (245)
Обе цитаты дают понятие о главных проблемах неофициальных советских художников начала 70-х годов: определение своей позиции, а также путей создания легальных структур показа и комму никации существующего вне Эстетического и организационного контроля союза художников экспрессионистского, кинетического, концептуалистского, постконструктивистского, сюрреалистского и абстрактного современного советского, искусства (246).
В политике по отношению к независимому изобразительному искусству углубились тенденции 50-х и 60-х годов, которые в дальнейшем для более четкого понимания контекста будут обозначены лишь выборочно.
Важным начальным импульсом для развития независимого советского послевоенного искусства единодушно считается Международная Художественная выставка во время Московского Всемирного фестиваля молодежи в 1957 году, на которой советские художники после сталинистской изоляции вновь могли завязать контакты с современным западным искусством. Тем не менее ведущие представители независимого современного искусства, как Оскар Рабин, Владимир Не му хин, Дмитрий Павлинский или Лидия Мастеркова были вынужде- ны“» далеегвести подпольное существование. Их выставки в конце 50- х годов могли проходить только на квартирах друзей-интеллигентов, таких, как композитор Андрей Волконский, пианист Святослав Рихтер, историк Илья^Цирлин, или в клубах и временных пристанищах, в научно-исследовательских институтах и так далее.
Спровоцированное догматическим руководством Академии художеств и консервативными партийными функционерами под руководством тогдашнего секретаря ЦК по идеологии Ильичева выступление генсека Хрущева, в котором тот по случаю выставки к тридцатилетию Московского отделения Союза художников (МОСХа) 1 декабряД962 года в Манеже резко осудил все современные художественные тече¬
72


ния, а также начатая вслед за этим кампания против “формалистического” искусства означала новое поражение в борьбе независимых художников за беспрепятственный доступ к общественности. И все же в начале 60-х годов возникает спектр различных, нередко эстетически разнородных художественных групп, начиная с умеренной фракции Московского отделения Союза художников (Левый МОСХ) до подпольных групп, таких, как Лианозовская, которых объединяет общее требование неограниченных возможностей работать и, прежде всего, выставляться (248).
В дальнейшем на протяжении 60-х годов независимые советские художники привлекли внимание и на Западе и тем самым усилили недоброжелательство бюрократов от культуры. Выставки некоторых произведений Анатолия Зверева в Париже в 1964 году и Оскара Рабина в Лондоне в 1965 году были сурово осуждены в июне 1966 года в “Советской культуре”.
Кампания по “обострению идеологической борьбы” свел^ во второй половине 60-х годов выставки современного западного искусства к минимуму. Даже беспрепятственно проходившие до этого импровизированные выставки советских независимых художников теперь ликвидировались КГБ. Например, 24 января 1967 года организованная писателем и собирателем картин Александром Глезером выставка в Московском “Доме дружбы” с участием О. Рабина, В. Нему хина, Е. Кропивницкого, Д. Плавинского, А. Зверева, Л. Мастерко- вой, Б. Штейнберга, Н. Вечтомова и других была закрыта всего через два дня. На сообщения западной печати об этой акции орган Московского отделения Союза художников “Московский художник” ответил резкими нападками, подчеркивая прежде всего “идеологически вредный” характер независимого современного искусства. “Так называемое творчество” этих художников”, говорилось в статье, “идеологически чуждо и неприемлемо для советского общества и изобразительного искусства”. Их “безыдейные” произведения “искажают” советскую действительность и “не нацеливают советских людей на выполнение тех задач, которые поставлены перед советским народом партией и правительством”; напротив, они противоречат задачам изобразительного искусства в области “идеологической пропаганды”. Кроме того, художников упрекали в их подпольном существовании, которое было однако следствием системы культурно-политического контроля. “Московский художник” писал далее, что особое “беспокойство” вызывает деятельность “некоего Глезера”, который официально состоит на службе в рабочем клубе в должности организатора выставок и при этом собрал вокруг себя кружок “непризнанных гениев” наподобие
73


О. 	Рабина, покупает абстрактную живопись и устраивает подпольные выставки, которые “в прямом смысле слова” можно обозначить как “политический и идеологический саботаж” (250).
Точно так же в мае 1967 года выставка из собрания Глезера в Тбилиси в залах Союза художников Грузии была закрыта четыре дня спустя местными органами КГБ. 10 марта (1969 года выставка Рабина, Немухина, Плавинского и Льва Кропивницкого в Московском Институте мировой экономики и международных отношений была закрыта всего через 45 минут. В это время, по словам Глезера, было принято оставшееся неопубликованным постановление Московского комитета партии, который возлагал ответственность за все будущие выставки в столице на Московское отделение Союза художников. Это постановление имело важные последствия в том смысле, что МОСХ до сих пор уклонялся от единоличной ответственности за выставки, которые могли бы вызвать официальную критику, а нынешняя вынужденная ответственность должна была неизбежно привести к ужесточению критериев отбора, так что возможность легальных выставок независимых художников под эгидой МОСХа еще более сузилась.
В конце 1969 года и до этого весьма острая проблема “нелегальных” выставок современного советского искусства за границей оказалась в самом центре внимания бюрократии из Союза художников. В декабре этого года председатель Союза художников СССР Пономарев высказался на эту тему на совместном пленуме правления творческих союзов. Он заявил, что по-прежнему обнаруживаются люди, которые “сами себя называют художниками” и которые пытаются завоевать расположение “просвещенного мещанства” на Западе (характерно, что Пономарев использует в этом случае формулировку из статьи Лобанова в “Молодой гвардии” в 1968 году. “В угоду” этому “мещанству” создаются произведения, которые просто “копируют модернизм”. Контрабандным путем эти люди организуют выставки за границей. Так, совсем недавно в Париже была открыта выставка-распродажа работ “некоего Белютина”, который не является членом Союза художников. Ни общественные, ни государственные организации не отправляли его картин за границу. “Он не представляет советское искусство и не может его представлять”. Организация этой выставки, заключал Пономарев, нарушает “все нормы советской художественной жизни” (251).
Наконец, в 1971 году выставка Олега Целкова в Московском Доме архитектора была закрыта КГБ через 15 минут после открытия.
Из этого исторического экскурса уже ясно, что проводимая культурной бюрократией граница между официальным, т. е. создаваемым членами Союза, и неофициальным современным искусством, с
74


одной стороны, крайне ущемляла это последнее ввиду отсутствия материальной поддержки (материалов для живописи, мастерской, выставочных площадей). С другой же стороны, отрицалась всякая художественная ценность произведений независимых художников, поскольку они отклонялись от эстетической "нормы”.
Мысль о самостоятельной выставке под открытым небом, как последней возможности привлечь общественность и разорвать круг репрессий, который, как уже говорилось, еще в конце 60-х годов коснулся художников из группы Оскара Рабина, среди уже "признанного” в то время поколения независимых художников вначале натолкнулась на сопротивление из-за опасности, что такая демонстративная акция может на долгое время вызвать тяжкие последствия. Но после краха всех попыток устройства выставок в конце 60-х годов и в начале 70-х годов, а также в ответ на действия КГБ против ленинградских и московских художников после высылки Солженицына, в конце лета 1974 года представители молодого поколения художников, такие, как Евгений Рухин, Юрий Жарких, Эдуард Зеленин, Надежда Ельская, Виталий Комар, Александр Меламид и Александр Рабин все же отстояли идею выставки на открытом воздухе (252).
С целью ясно обрисовать как тактику художников, так и механизм принятия решений в Московском управлении культуры, мы решили в дальнейшем детально проследить хронологию событий в сентябре 1974 года.
Участвовавшие в подготовке выставки, намеченной на 15 сентября, художники информировали 2 сентября 1974 года Моссовет и Союз художников СССР о своем намерении. Необычайно быстрая реакция Моссовета, назначившего на 5 сентября 1974 года беседу с А. и О. Рабиными, Ю. Жарких и Н. Ельской, уже указывала на известную нервозность-функционеров в связи с этим необычным замыслом. Когда художники при этой первой встрече не поверили туманным обещаниям представителя отдела культуры К. А. Сухинича предоставить им выставочные помещения, тот был до крайности обескуражен, видимо, из-за отсутствия “руководящих указаний” в подобной беспримерной ситуации. Сухинич, хотя и не запретил выставку категорически, дал "твердый совет” “воздержаться от выставки под открытым небом”, которая "кончится плохо” (253).
Чтобы выиграть время и снять с себя ответственность, городской совет передал это дело в Московскую секцию Союза художников, где 10 сентября 1974 года состоялась экспертиза картин, отобранных для выставки, но их оценивали не сами художники, как было сперва условлено, так как они точно так же опасались принимать
75


решения и выступать в роли цензора, а секретарь партбюро МОСХа и его заместители. Комиссия сочла, что картины не имеют художественной ценности, но не увидела в них ничего “антисоветского”, дала туманный намек на возможность выставляться в МОСХе и тоже предупредила о “неприятных последствиях провокационных действий” (254).
При второй встрече, И сентября 1974 года, Сухинич перед лицом непреклонной решимости художников высказался в том смысле, что он не может запретить выставку, но и “не рекомендует” ее (255).
Вовсе не запуганные этой смутной угрозой, художники разосла- пжчтп-щщг гппт ггг *ттм и журналистам приглашения на “первую осеннюю выставку картин под открытым небом” с участием О. Рабина, £. Ру хина, В. Немухина, Л. Мастерковой, Н. Ельской, Ю. Жарких, А. Рабина^£орух-Штейн6ерга, А. Меламида, В. Комара, В. Ситникова, В. Воробьева и И. Холина “15 сентября 1974 года с 12 до 14 часов, в конце Профсоюзной улицы, до пересечения ее с улицей Островитянова” (256).
15 сентября милиция и сотрудники КГБ в милицейской форме, Применяя бульдозеры и уличные поливальные машины, ликвидировали выставку в московском районе “Черемушки”. Свидетельство очевидца дает представление о том, как протекала эта акция:
Когда примерно в 11.30 утра первые подъехавшие художники начали под проливным дождем и на мокрой глинистой земле распаковывать свои картины, подъехали два грузовика, бульдозер и трактор с 1КОВШОМ^Кэтому-моменту публика состояла примерно из пятидесяти молодых.людей, сочувствующих художникам, а также из западных корреспондентов и дипломатов. В общей сложности собралось 150 — 200 человек. На стороне “противника” были поначалу двое милиционеров в форме и группа молодых людей, которые были или просто комсомольцами или сотрудниками КГБ или и тем и другим вместе. “Товарищи, расчистите место, у нас здесь воскресник!”, — сказал руководитель группы в штатском, который, видимо, действовал согласно указанию инсценировать происходящее, по возможности, действительно; как воскресник. Его призыв взять лопаты и начать “работу” также остался невыполненным ввиду отсутствия инструментов, как и его непрестанные уговоры очистить территорию. Обоим милиционерам, которые поначалу пытались вести себя “по-дружески”, также ничего не удалось добиться.
Первые-стычки началась, когда некоторые из пришедших на “воскресник”, стали вырывать у художников их картины и кидать их на,грузовик. Теперь тактика ужесточилась. Грузовики, трактор и буль¬
76


дозер, умело и быстро маневрируя, стали оттеснять художников и зрителей в направлении края города. Первым был арестован Оскар Рабин, который забрался на ковш приближающегося бульдозера. Еще несколько человек было арестовано после попытки достать с одного из грузовиков лежащие так картины, а также после отказа очистить место для надвигающейся техники. Три молодых женщины были насильно затащены в легковой автомобиль и увезены.
Тем временем происходящее волнение на поле привлекло внимание людей, проходивших по Профсоюзной улице, оживленной в это воскресное утро. Число зрителей увеличилось до 400 — 500 человек, и еще множество любопытных наблюдали из окон и с балконов близлежащих новостроек. Когда события переместились собственно^ черту города, где на асфальтированных улицах и тротуарах бульдозер и трактора не могли маневрировать, внезапно подъехало большое число поливальных машин, которые, проезжая мимо, направили струи воды, преодолевавшие расстояние в 15 — 20 метров, на разбегающихся демонстрантов и зрителей. Первыми, кто уехал с поля, были западные дипломаты и журналисты, автомобили которых, припаркованные у тротуара, постепенно попадали в радиус действия поливальных машин. Наблюдавшая толпа проявляла любопытство, была несколько удивлена, но реагировала в целом скорее нейтрально (257).
После этой акции, во время которой, между прочим, были повреждены картины Комара, Меламида, Рухина и Жарких (258), были арестованы Оскар и Александр Рабин, Ельская, Ру хин, член Союза художников Алексей Тяпушкин, который только наблюдал за происходящим, математик Виктор Тупицын, друг Рабина, помогавший в устройстве выставки, и фотограф Владимир Сычев. Тяпушкин был сразу же отпущен, а Ельской, А. Рабину и Сычеву 16 сентября был вынесен приговор о задержании на 15 суток за “хулиганство”, который, однако, уже на следующий день был отменен. Тогда же, 16 сентября , Ру- хин и О. Рабин, несмотря на их отказ выплатить денежный штраф в 20 рублей, тоже были освобождены (259). Несмотря на такие мягкие приговоры, эта суровая политическая акция на виду у иностранной печати вначале вылилась в обширный политический скандал (260).
Многие попытки выяснить причины этого события или назвать тех, кто ответственен за разгром выставки, не вышли за пределы иррациональных спекуляций (261). Твердо установлено, что можно было не допустить выставки и такого шума, поэтому нет сомнения, что здесь сыграли роль далеко идущие политические соображения. Не слишком реально полагать, что городские органы партии и госбезопасности в таком щекотливом деле имели полную свободу действий. Поэтому ве¬
77


роятно, что решение о насильственном закрытии выставки было принято руководителем отдела культуры МК партии Владимиром Ягодки- ным, функционером ЦК, совместно с КГБ, чтобы — после протестов против высылки Солженицына и исключений писателей из ССП, после возобновления “Хроники текущих событий” в мае 1974 года — вновь запугать критически мыслящую интеллигенцию демонстрацией государственной мощи. Кроме того, за этим могло последовать охлаждение климата международных отношений после ожидаемых протестов Запада против этой полицейской акции, соответствовавшее интересам противников разрядки в партийном руководстве. Однако проявившееся после 15 сентября стремление как-то загладить случившееся говорит о том, что слишком шумный ход этой акции накануне Женевского совещания по правам человека не устраивал высшие партийные инстанции, и потому они решились на компромиссы.
Обнадеженный откликами зарубежной печати, Глезер 16 сентября — еще до освобождения арестованных художников — созвал в своей квартире, за которой наблюдало КГБ, международную пресс-конференцию, на которой присутствовавшие там художники зачитали письмо советскому правительству с протестом против полицейского вмешательства, требовали освобождения арестованных, а также извещали, что 29 сентября состоится вторая выставка в том же месте. /Д. 39/. Это необычно уверенное в себе поведение побудило 17 сентября некоего офицера КГБ в присутствии Глезера и Рабина возложить ответственность за разгром выставки на руководство милиции, а также на первого секретаря Черемушкинского РК партии Бориса Чаплина, объявить, что их скоро освободят, и если художники воздержатся от новой публичной акции, появится возможность официально разрешенной выставки (262).
Одновременно с этими компромиссными предложениями в печати появилась партийная версия событий 15 сентября. 18 сентября английская редакция советского информационного агентства ТАСС распространило комментарий, в котором выставка именовалась “дешевой антисоветской провокацией, жаждой сенсации со стороны неизвестных художников” (263). В тот же день Сухинич по телефону сообщил художникам, что 20 сентября состоятся переговоры с представителем первого секретаря Моссовета, В. Сычева, о новых выставках. Что “бульдозерная выставка”'начала переломный процесс, в конце которого независимое советское современное искусство частично получило доступ к общественности, выяснилось очень скоро, несмотря на пропагандистское контрнаступление.
78


Письмо х^дожйиков'в Совет министров СССР от 17 сентября, в котором они требовали наказания виновников эксцессов, а также возмещения убытков за поврежденные или конфискованные во время “бульдозерной акции” картины, вновь поставило власти перед необходимостью действий. Вначале художникам сообщили, что конфискованные картины были сожжены. Однако после упомянутого письма Глезеру анонимно сообщили частный адрес, по которому он мог получить картины. Там две жен'щйны вручили ему частью уже поврежденные и испачканные картины Ельской, Рухина, А. Рабина, Комара, Меламида и Жарких, объясняя", .Что они их нашли. Дальнейших объяснений, например, откуда женщины узнали, что им надо обратиться к Глезеру, не последовало.
В “Советской культуре” 20. сентября появилось читательское письмо, якобы от добровольных участников “воскресника”, тон которого, а также и то обстоятельство," что “рабочие” едва знали имена арестованных художников и их биографии, ясно выдавало авторство КГБ /Д. 40/ (265). Тем не менее в тот же день начались обещанные переговоры между делегацией художников и московским управлением культуры. Оно пыталось вначале навязывать художникам новые и новые условия. Например, оно требовалй, чтобы выставка открылась не в воскресенье, 29 сентября, а в субботу, 28 сентября, т. е. в обычный рабочий день в Московском Измайловском парке. Далее художники из других городов — конкретно: ленинградцы Жарких и Рухин — в дальнейшем не могли принимать участия в Московских выставках. Оба требования, однако, были отклонены художниками. Наконец, власти согласились с предложенной датой, а художники — на небольшой участок в Измайловском парке, который ставил естественные границы для количества возможных участников выставки. Далее, художники обязались не выставлять картин — по выражению чиновников — “антисоветского”, “порнографического” и “религиозного” содержания и согласились с предложенной В. М. Ащеуловым, председателем горкома художников-графиков, членами которого состояли Рабин и Нему хин,— его привлек к переговорам заместитель руководителя управления культуры Моссовета Михаил Шкодин,— предварительной цензурой произведений молодых участников выставки — комиссией художников и горкома (266). 24 сентября Шкодин, позвонив Рабину по телефону, — письменное указание так и не было дано — разрешил провести выставку 29 сентября с 12 до 16 часов (267). В этот день 70 художников “разного возраста, разной эстетической ориентации и стилистических пристрастий” выставили в Измайловском парке более 200
79


картин. Хотя никаких официальных извещений о выставке не было, за четыре часа перед картинами столпились более 20000 посетителей (268).
После этого единственного в своем роде успеха, установившего первые контакты между отдельными группами художников и широкой публики, московское управление культуры продолжало свою политику компромиссов, в то время как КГБ приняло меры против отдельных, по преимуществу, неизвестных участников выставки. Помимо репрессий, документированных в письме художников министру внутренних дел Щелокову /Д. 41/, молодые художники получили повестки на военную службу; В. Пятницкий, Р. Пеннонен и А. Паустовский подверглись принудительному психиатрическому лечению. От А. Калугина КГБ потребовало даже подписать заявление, что в будущем он не будет писать “абстрактных картин" (269). Наконец, две статьи в газете “Вечерняя Москва” (от 18 октября и 23 октября 1974 года) стали кульминацией нападок на участников Измайловской выставки. /Д. 42, Д. 43/.
Главной целью КГБ однако оставалось вывести из игры Александра Глезера как организатора новых выставок и объединителя споривших между собой течений независимых художников. Он был допрошен КГБ 12 ноября и на основании неопубликованного указа Верховного Совета от 25 декабря 1972 года, уполномочившего органы госбезопасности пресекать антисоветские действия под угрозой судебных последствий, ему предъявили требование прекратить “организацию провокационных выставок”, как и “передачу клеветнической информации западных корреспондентам”. Далее Глезер обвинялся в давлении на органы юстиции, в провоцировании “аь общественных ситуаций с целью дать возможность иностранным журналистам клеветать на Советский Союз”, а также в пропаганде песен Галича в 1965 (!) году в Тбилиси (270). После пресс-конференции, на которой Глезер информировал о допросе и об акциях КГБ против Жарких, Плавин- ского и Ельской, его осыпали антисемитской бранью и избили прямо на улице (271). На это ближайшие друзья Глезера ответили 14 ноября новым резким протестом на имя руководителя КГБ Андропова, /д. 44/.
Всего два дня спустя,— возможно, в связи с этими письмами протеста, — сотрудница Союза художников сообщила Оскару Рабину, что в декабре 1974 года, на этот раз в подходящем помещении, может состояться новая выставка (272). Однако из-за протеста против преследований Глезера московские художники 4 декабря отклонили это предложение. Такая реакция на этот раз мало обеспокоила КГБ. После
80


многочасового домашнего обыска 12 декабря и нападок в “Вечерней Москве” в этот же день, перекликавшихся в подобной же статьей 1970 года, Глезер с 15 по 17 декабря вновь был допрошен КГБ и поставлен перед альтернативой: “немедленно эмигрировать или быть осужденным за антисоветскую деятельность”. /Д. 45, Д. 46/. Далее КГБ потребовало от Глезера письменного обещания не организовывать на Западе “антисоветских выставок”, взять обратно свое требование о возмещении ущерба и не печатать “Белой книги” о “бульдозерной выставке”. Глезер требовал, чтобы он мог вывезти свою коллекцию картин, но ему отказали, разъясняя, что современное советское искусство будто бы используется на Западе в антисоветских целях (275).
В отличие от своих московских друзей, ленинградские независимые художники приняли предложение своего отдела культуры об устройстве официальной выставки, так что там 20 декабря 1974 года в “Доме культуры имени Гааза” смогла открыться четырехдневная, не сопровождавшаяся нападками в печати, выставка почти пятидесяти независимых художников, которая также привлекла многотысячных зри-\ телей (276). Глезер во время посещения выставки 22 декабря, после того как он отказался прекратить по требованию милиции разговоры с посетителями, был арестован и за “хулиганство” приговорен к десятидневному аресту (277). Однако после досрочного освобождения от Глезера ультимативно потребовали эмигрировать. Одновременно Моссовет разрешил другую выставку, только для московских художников в феврале 1975 года в павильоне ВДНХ.
Политика колебания между репрессиями и компромиссов с сентября по декабрь 1974 года была следствием самостоятельных действий КГБ, которое, невзирая на позицию управления культуры, хотело репрессиями против отдельных художников ослабить движение в целом. Далее с середины 1974 года в руководстве Министерства культуры СССР благодаря возрастающему упадку влияния министра культуры Екатерины Фурцевой возник вакуум власти, который вначале блокировал единую политику министерства (278). После внезапной смерти Екатерины Фурцевой 24 октября 1974 года министром культуры был назначен Петр Николаевич Демичев. То обстоятельство, что этот переход с поста влиятельного партийного секретаря ЦК на правительственную должность был равнозначен понижению, могло быть симптомом того, что позиции Демичева в секретариате ЦК были ослаблены, возможно, из-за его поддержки художников во время Измайловской выставки, вызвавшей сопротивление ортодоксальных сил (279). По крайней мере, бросалось в глаза отсутствие Демичева на торжествах по случаю 150-летнего юбилея Московского “Малого театра”, на
81


которых председатель Совета министров Подгорный произнес догматическую речь, которая относилась не только к театру, но и могла быть истолкована как критика, направленная против политики примирения. Подгорный подчеркнул, что в условиях “обострения идеологической борьбы между социализмом и капитализмом”, искусство “призвано” к постоянному повышению “нашей идеологической боевой готовности, к непримиримости по отношению к чуждым воззрениям” и к усилению связи между “укреплением советского образа жизни” и осуждением “аполитичности и потребительской идеологии”.
Не только в идеологии, но и во всех сферах и областях искусства “недопустимо” любое отклонение "от наших принципов”. Истинное искусство всегда кончается там, где его “высокие духовные, культурные и нравственные основы” замещаются “безыдейностью, мещанством и пошлостью”. Подгорный заявил, что “оригинальность и ясность творчества, настоящее мужество и новаторство” возможны только на основе “высокого гражданского сознания” и “партийной зрелости” (280).
Невзирая на это, после 1975 года возникла более гибкая политика “divide et impera” (“разделяй и властвуй”), поощряемая тем, что либеральная политика по отношению к независимому изобразительному искусству не привела к подобным же мятежам в литературе, музыке и театре. Включив художников, готовых к компромиссу, в полуофициальные структуры, а также разрешив выставляться в Москве и Ленинграде только художникам из той же метрополии, власти вызвали процесс гибкого раскола среди независимых художников. На организованной Владимиром Немухиным и Дмитрием Плавинским выставке на ВДНХ в павильоне “Пчеловодство” с 19 по 27 февраля 1975 года уже были показаны лишь картины членов Московского горкома (281). Глезер еще 16 февраля 1975 года со своей семьей выехал во Францию, официально — по израильской визе. За четыре дня до начала выставки инициативная группа, представлявшая 99 художников из Москвы, Ленинграда, Тбилиси, Владимира и Пскова в письме к Де- мичеву потребовала для будущих выставок свободного участия, независимо от места жительства, отмены предварительной цензуры и свободы доступа посетителей (283). Официально Министерство культуры не выразило своей позиции, но статья в “Вечерней Москве” от 10 марта 1975 года о выставке на ВДНХ, которая не только резко нападала на художников, но и оповещала о том, что подобные выставки от времени до времени будут разрешены, была оценена как одобренный высшими инстанциями минимальный, но долгосрочный компромисс. /Д. 47/.
82


В сентябре 1975 года в Ленинграде (с 10 по 21 сентября) и в Москве (с 21 по 30 сентября) состоялись новые большие выставки, на которых могли выставляться только художники, прописанные в этом городе (284). Выставка в “Невском дворце культуры” в Ленинграде, представлявшая 500 произведений 87 художников, о которой было впервые объявлено По радио и на немногих плакатах, произошла без больших осложнений (285). Московская жё выставка, на этот раз во дворце культуры ВДНХ, где были представлены 144 художника и 800 экспонатов, — эта широкая стилевая палитра абстрактного искусства, сюрреализма, символизма, экспрессионизма, кинетического и концептуального искусства, самая большая до тех пор выставка независимого искусства в СССР, — началась со скандала. В ночь перед открытием выставки незаметно была удалена А\ .картина 22 художников, в том числе О. Рабина, А. Тяпушкина, И. Киблицкого и В. Сысоева, которые уже при осмотре выставки Московским управлением культуры вызывали упреки из-за “сионистских”, “антисоветских”, “порнографических” и “патологических” тенденций. Когда после этого другие участники выставки из солидарности начали снимать свои картины со стены на глазах у первых зрителей, милиция заняла все входы и стала вытеснять зрителей из выставочного зала. После многочасовых переговоров с отделом культуры Моссовета был достигнут компромисс насчет многих спорных картин (286). Несмотря на уже характерные для того времени помехи со стороны милиции — предпочтительный допуск на выставку организованных профсоюзных и комсомольских групп, требования к посетителям в очереди уйти из-за скопления народа и т. д. — выставку посетили около 150000 человек.
Частичная легализация независимого искусства путем объединения в подконтрольные (выставочные) структуры сопровождалась суровыми, но практически неэффективными атаками в печати, когда вновь и вновь повторялись одни и те же стереотипные аргументы, об одних и тех же картинах говорилось в снисходительно-отчужденной манере, и все отличия состояли в ничтожных нюансах патетических или советско-патриотических интонаций. Лишь для того, чтобы продемонстрировать ограниченность их аргументации, эти статьи подробно даются в хронологическом порядке в документальном разделе /Д. 48, Д..49, Д. 50/ (287).
Последний шаг к расколу ознаменовался после актов вмешательства в ходе выставок, имевших случайный характер, процессом объединения готовых к компромиссу художников в подконтрольные структуры, подобные союзам. В рамках принимавшего с 1974 года участие в выставках горкома графиков была создана с этой целью весной
83


1976 года, когда Союз художников в принципе отказался нести ответственность за посторонних, особая секция живописи под руководством Владимира Ащеулова, как форум для независимых художников (288). С 1975 года в помещениях горкома (Малая Грузинская, 28) в среднем от трех до пяти раз в год устраивались персональные и групповые выставки, которые в синхронной презентации разных стилевых направлений и эстетических программ впервые представили общественности почти весь спектр независимого советского современного искусства. С другой стороны, создание объединений независимого искусства под влиянием всей культурно-политической системы и у художников из горкома неизбежно порождало бюрократически-репрессивные структуры. Так, ходатайства о выезде, например, Комара и Меламида в Израиль в 1977 году, вызвали их немедленное исключение из секции (289). Далее постоянно возникали конфликты между художниками и Московским управлением культуры или руководством горкома, когда не разрешалось выставлять тематически нежелательные экспонаты, по преимуществу, религиозного содержания (290). К этому добавлялась ограниченная выставочная площадь в тесных помещениях, недостаточная информация в прессе, которая, впрочем, не могла препятствовать большому успеху выставок у публики, но не могла полностью избавить независимое искусство от социального вакуума, как и необходимость участвовать в официальных культурно-политических кампаниях (291). Другой важный конфликт был связан с низким правовым статусом секции. В отличие от Союза художников, горком как чисто профсоюзное объединение не обладал статусом творческой организации, так что членство в нем хотя и избавляло от постоянной угрозы обвинения в “тунеядстве”, однако не давало социальной защиты в отличие от творческих союзов, прав на мастерскую или на покупку картин Министерством культуры. Попытки членов секции живописи найти минимальную правовую защиту от зачастую произвольных решений руководства во главе с Ащеуловым, не смогло одолеть сопротивления Московского управления культуры (292). Невзирая на все конфликты и ограничения большинство художников рассматривали создание этой секции как акт нормализации советской художественной жизни и разрядки чреватой конфликтами атмосферы, сложившейся с начала 70-х годов (293).
Однако Московское управление культуры и КГБ с самого начала рассматривали готовность к вступлению в секцию как критерий селекции между художниками, готовыми к компромиссу и бескомпромиссными. Прежде всего, по мнению Оскара Рабина, который после эмиграции Глезера явно рассматривался властями как последняя сим¬
84


волическая фигура “мятежей” начала 70-х годов и из-за возражений Ащеулова и партийной организации горкома не был принят в секцию живописи, секция закрепила отказ от первоначальной совместной боевой цели — полностью свободного искусства (294). Устраивавшиеся с 1975 — 1976 годах частные выставки, которые были задуманы как манифестации независимости по отношению к официальным выставкам, ставшим по выражению Меламида, “пропагандистским трюком” и превратившими неофициальное искусство в “валютный салон” (295), рассматривались органами госбезопасности как конспиративные сборища, им препятствовали или их ликвидировали (296).
Невзирая на все проявления конфронтации, компромиссная политика по отношению к независимому изобразительному искусству надолго нейтрализовала потенциальные конфликты и тем самым создала новые нормы в культурной политике. Однако они почти не оказали влияния на литературную политику второй половины 70-х годов, где почти с прежней силой продолжалась репрессивная политика начала 70-х годов.
2. 	Литературная политика
Кроме отношений солидарности между писателями и правозащитным движением, которые в начале 70-х годов были еще главной причиной исключения из ССП, литературно-политические репрессии после 1974 года все явственнее определялись консолидацией негативных тенденций в развитии самой культуры и все усиливавшимися запретами на те или иные темы и публикации.
Наряду с Владимиром Войновичем, Лев Копелев, Владимир Корнилов и Георгий Владимов, как главные представители культурной оппозиции, оказались в центре внимания союзной бюрократии и органов безопасности. В отличие от типичных ситуаций начала 70-х годов, их больше не вынуждали к внезапной эмиграции, но они стали целью все усиливающихся нападок самовластного КГБ.
После появления полного издания его романа “Чонкин” во Франции (298) Войнович 11 мая 1975 года на допросе в КГБ подвергся сильнейшим угрозам. Однако писатель не ослабил своего участия в движении за права человека (299). После публикации его других сатирических и критических произведений на Западе (300) Войнович и его семья с 1976 года находились под неослабным наблюдением КГБ.
85


Исключение Корнилова из ССП 18 марта 1977 года последовало из-за его поддержки движения за права человека и его публикаций на Западе (302).
Льва Копелева, помимо его неутомимого участия в движении за права человека (303), вовлекли в непримиримый конфликт с ССП и с КГБ (304), его появившиеся на Западе автобиографические романы “Сотворил себе кумира”, “Утоли мои печали” и “Хранить вечно”, в которых он обратился к белым пятнам в официальной советской историографии — послереволюционному и сталинскому террору, как и к преступлениям Красной Армии при ее вступлении в Восточную Пруссию в 1945 году. За постоянным наблюдением КГБ, звонками с угрозами убийства и прочими преследованиями последовало исключение Копелева 23 июня 1977 года из СП. Копелев сам в письме протеста в МО СП РСФСР отказался появиться на решающем заседании /Д. 52/ (305).
Судьба Георгия Владимова будет в дальнейшем прослежена подробнее, так как политика по отношению к нему и его художественному кредо позволяет с образцовой ясностью проследить следующие этапы пути целого поколения писателей — от растущей изоляции до эмиграции: успешные публикации в 60-е годы, заступничество за Солженицына и Синявского и Даниэля, все более жестокие идеологические атаки литературной критики и, наконец, публикации в Тамиздате (306).
В 1975 году Владимов авторизовал публикацию в эмигрантском журнале “Грани” своего, написанного в конце 50-х годов, романа “Верный Руслан”, который, обращаясь к теме “исправительных лагерей”, в отчуждающе-аллегорической и в то же время реалистической перспективе, напоминающей Шаламова, разрабатывал проблематику преодоления сталинских властных структур (307). Подписав в том же году манифест в защиту прав человека, Владимов оказался перед возрастающей опасностью взысканий со стороны Союза писателей и преследований КГБ. Тем не менее, реакция Союза была чрезвычайно умеренной. От Владимова не потребовали публичного отказа от спорного романа, и с разрешения ВААП его когда-то столь яростно раскритикованный роман “Три минуты молчания” появился во Франции, причем гонорарные условия были изменены в более выгодную для Владимова сторону (309).
В качестве ответного жеста руководитель МО СП РСФСР, С. С. Смирнов, настоял на публикации в “Литературной газете” беседы Владимова с литературным критиком Феликсом Кузнецовым, в котором Владимов “в какой-то форме” должен был дать понять, что он не намерен эмигрировать. Вскоре появившийся “Диалог о прозе” со¬
86


держал пассаж, который следовало понимать как сдержанное покаяние Владимова и как зашифрованный акт компромисса со стороны ССП. Кузнецов выразил свое понимание того, что Владимов, как и другие писатели их поколения, внутренне стремится к “философской” прозе, которая требует от писателя наличия большого духовного опыта и внутренней зрелости. В этой связи Кузнецов ставил вопрос о судьбе этого поколения, детство и юность которого пришлись на время Великой Отечественной войны и которое следует за военным поколением.
Жизнь “взвалила” груз ответственности за судьбу советской литературы именно на эти два поколения. Кузнецов задавался вопросом, готово ли поколение Владимова к этому, соответствует ли уровень его политической, гражданской и литературной зрелости тем задачам, которые ставит перед ним время. Кузнецов подчеркивал, что задает этот вопрос еще и потому, что “противники” за границей пытаются использовать “недостаточную зрелость” некоторых советских писателей в собственных целях, часто враждебных интересам Советского Союза. При этом они пользуются “тщеславием, обидчивостью, человеческими слабостями” писателей или же разнообразными издательскими неполадками.
Владимов отвечал на это, что уважающий себя писатель, которому известны “цена и значение” его ответственности перед обществом, никогда не позволит себе написать хотя бы строчку в ущерб своей стране и будет категорически отклонять все попытки использовать его произведения “подобным образом”.
Владимов подчеркнул свою убежденность в том, что “большой, настоящий художник” может существовать только на “родной земле, служа своей стране и своему народу”. Однако это не означает, что талант должен быть просто предоставлен судьбе. Талант — это “национальное достояние”, за которое следует бороться и которому нужно доверять. Полностью в руках общества — “проявить чуткость, загладить обиды, вовремя вмешаться и устранить издательские неполадки”, поддержать книгу, в которой поднимаются острые и важные для советских людей проблемы.
Кузнецов выразил свое согласие и напомнил, что два этих принципа — “ответственность художника перед социалистическим обществом и ответственность общества перед художником” — образуют “диалектическое единство” и отражают существо ленинского понимания искусства. Это особенно важно, если иметь в виду “воспитание подрастающего литературного поколения”, но не менее важно и для поколения Владимова и Кузнецова (310).
87


Эта примирительная тактика ССП объясняется прежде всего значением Владимова, как одного из немногих авторов, который идеологически желательную тему мира и труда мог решать, хотя и не в духе социалистического реализма, но достоверно и тем самым успешно. Потеря Владимова означала бы новую заметную утрату для официальной современной литературы. Кроме того, участие Владимова в движении за права человека, в отличие от Копелева и Войновича, было не столь однозначным, и можно было надеяться путем осторожных компромиссов вернуть его “на правильный путь”.
Помимо этих прагматических соображений, целиком относящихся к личности Владимова, эта политика была итогом проявившейся уже и в уступках независимому изобразительному искусству, обозначившейся примерно в 1976 году общей политики смятения культурнополитической напряженности.
Перед лицом возрастающей неэффективности всех ограничений печати благодаря неконтролируемым механизмам “тамиздата” и самиздата и процесса принявших массовый характер исключений из Союза и эмиграции, ССП попытался добиться в решающих партийных инстанциях коррективов литературной политики, до сих пор направленной на конфронтацию. Первый секретарь МО СП РСФСР Смирнов заявил Владимову, что он потребует от ЦК полномочий для проведения “разумного курса” и вскоре появятся не менее “десяти неопубликованных книг Аксенова, Гладилина и других молодых (?) авторов”. Даже известный как бескомпромиссный догматик Александр Чаковский говорил о “разрыве с прошлым”, о сотрудничестве с интеллигенцией, о возвращении многих писателей в литературу и о “новой открытости”, которую будто бы провозгласит официально Брежнев на XXV съезде партии (311). Заведующий отделом культуры ЦК А. Беляев, по словам Владимова, один из самых суровых противников его романа “Три минуты молчания”, неожиданно оказал давление на директора издательства “Современник” с целью срочно опубликовать эту книгу (312). Литературно-политическая разрядка 1976 года далее проявилась и в том, что ортодоксальные критики, обычно известные как сторонники нормативности, по преимуществу, положительно оценивали литературное развитие (313), а также в имевших большой резонанс публикациях литературно-критических исследований о Данииле Хармсе и о загадочной творческой истории романа Булгакова “Мастер и Маргарита” (314). В области беллетристики сенсацией 1976 года стало появление антисталинского романа Трифонова “Дом на набережной” (315).
т


Наконец, ЦК в октябре того же. года принял, видимо, внушенное либеральшш^^р^цидми^гворческих союзов « художественных академии Деловое постановление, где,^крвдр.коистатируя: недостатки не только в адеологическом, но и в профессиональном образовании молодых писателей и художников,, “трудности на их пути^обратился к одной из важнейших культурно-политических проблем. /Д. 53/.
В правлении ССП постановление вызвало, наряду со стереотипными призывами к более эффективному идеологическому воспитанию молодых авторов, и необычно откровенные дебаты. Если “талантливо? му писателю своевременно не окажут помощь и внимание”, сказал секретарь правления Шестинский, он будет развиваться “медленно и вяло”, и его развитие не будет соответствовать его таланту. Если будет упущен верный момент для того, чтобы “поощрить” молодого автора, может быть разрушена "писательская жизнь”. Автор, который ничего не может опубликовать, чувствует себя “несправедливо изолированным” от литературы, и это ломает судьбы (316). Во всех областях культуры, сказал Сергей Баруздин, не хватает молодых, которых — “и это насущная задача" — надо найти и помогать им. То, что стало обычным в области спорта, должно стать и в литературе, и в искусстве “государственной задачей”. Далее Баруздин поделился своими впечатлениями о выставке Союза советских художников “Молодые художники России”, которая оставила в нем “горькое чувство”. Баруздин говорил об “ужасной монотонности дарований”, если это вообще можно назвать “дарованием”. Несмотря на то, что в выставке приняли участие и хорошие художники, в целом, там царило "ужасно одностороннее отражение действительности”- Хотя все профессионально рисуют “героев-ударников, героев села” и тщательно “вырисовывают ордена, медали и звезды”, тем не менее “искусства не видно”. Баруздин спросил организаторов выставки, “неужели нет талантливых художников”. На это ему ответили, что талантливые художники есть, но “все они модернисты” (317).
Невзирая на это необычное для середины 70-х годов осознание кризиса в некоторых кругах ССП, и это постановление, как и решение 1972 года о литературной критике, натолкнувшись на стабильный аппарат подавления со стороны литературной бюрократии, не привело к долговременному изменению обстановки (318).
^ Эйфория либерализации 1976 года была быстро развязана двумя прямо противоположными событиями. Во-первых, ожидавшаяся с таким нетерпением оценка развития культуры в отчетном докладе Брежнева на XXV съезде КПСС по сравнению с 1971 годом была более расплывчата и менее критична в отношении идеологических укло¬
89


нов, но вовсе не содержала признкков коренной перемены в культурной политике. /Д. 54/. Другим показателем нового отступления стали обширные панегирики пресловутому сталинскому культурфункционеру Андрею Жданову в связи с 80-летней годовщиной его рождения.
VI съезд писателей СССР в июне 1976 года (21 июня —28 июня) благодаря распоряжению руководства провести до 1978 года обмен членских билетов также не обнаружил признаков интеграции. Марков, который мотивировал этот обмен “неприглядностью” старых членских билетов, не вызывавших “необходимого уважения как документ принадлежности к великой и могучей многонациональной советской литературе”, и решительно отклонил понятие “чистки”, в то же время доказал, что эта акция имеет “не только формальный характер”, но является “большим общественным и воспитательным мероприятием по повышению (Общественной и творческой активности Союза писателей” (320).
В ходе съезда, за исключением речи Федора Абрамова, выяснился его чисто показной характер. Критические высказывания, например, оценки литературного развития писателем Марком Поповским, всеми средствами замалчивались. /Д. 55/. Заметными внешне переменами стали явственный культ Брежнева и участившиеся жалобы на утрату влияния литературной критики. Впервые развитие литературы осуждалось не только на пленуме, но и в комиссиях по жанрам, с участием партийных функционеров. Это с одной стороны, сделало возможным более интенсивные дискуссии, с другой — обсуждение спорных вопросов и критику "колючих” писателей в узком кругу влиятельных функционеров (321). Одновременно крайне резкие, но без конкретных выводов, нападки Маркова и Озерова на Трифонова показали, что ССП желал предотвратить изоляцию еще одного знаменитого писателя (322).
1976 год в целом был отмечен противоречиями в культурной политике благодаря борьбе между либерально ориентированными прагматиками и догматическими силами, причем ортодоксы вновь смогли одержать победу.
Это было ясно уже потому, что после 1976 года вновь усилились репрессии против Владимова, Войновича и Копелева. Когда руководство ССП в октябре 1974 года отказало Владимову в выезде на Франкфуртскую книжную ярмарку, он заявил 10 октября 1977 года о своем выходе из Союза и тем опередил свое исключение. /Д. 56/. После того, как Владимов в конце октября принял руководство основанной в сентябре 1974 года московской секцией “Amnesty International”, деятельность которой потерпела чувствительный ущерб после
90


ареста и позднейшей эмиграции ее руководителей Андрея Твердохлебо- ва и Валентина Турчина, путь к массивным репрессиям КГБ против Владимова был открыт. В январе 1978 года КГБ предупредила Копелева, Войновича и Владимова, тем временем ставших членами-коррес- пондентами международного ПЕН-клуба о недопустимости передачи “клеветнических сведений” на Запад, иначе им предъявят обвинение по закону о “тунеядстве” (323).
Процесс изоляции этих писателей не должен, однако, восприниматься лишь как звено в цепи юридически мотивированных дисциплинарных мер против отдельных оппозиционеров, но и как попытка вместе с ними изъять из обращения либеральную, интегративно-”кос- мополитическую” модель культуры. Репрессивный характер литературной политики после 1974 года должен поэтому изучаться интегрировано, в более широкой связи с параллельно развивавшимся аспектом культурного процесса, который имел решающее значение для дальнейшего развития; с окончательной консолидацией культурных моделей русского национализма и ценностного консерватизма.
Как было показано в предыдущей главе, неп осд е д о вате л ьная литературная политика начала 70-х годов лишь количественно ограничила проявления ценностно-консервативного аспекта в области литературно-критической публицистики. Партийно-идеологическая аксиома — синтез марксистского интернационализма, советского патриотизма и антизападнической позиции, как и исторически незавершенный духовный спор “западников” и славянофилов позволял на протяжении 70-х годов интеллигентам-неославянофилам, при постепенном ослаблении “советского” компонента развивать внутри официальной культуры свою избирательную модель культуры. Напротив, интегративные модели культуры интеллигенции, воспитанной на либерализме 60-х годов, воспринимались не как реформаторские, т, е. принципиально согласные с системой и укрепляющие ее предложения, но, как было показано выше, рассматривались как преступления, изолировались в публицистическом подполье, а их представителей вынуждали эмигрировать. Национальный русский спектр после поражений начала 70-х годов благодаря новым успешным прорывам расширил возможности компромисса официального государственного марксизма и не был заинтересован в том, чтобы препятствовать гоненьям культурной бюрократии и госбезопасности на либеральных авторов или хотя бы явно осудить литературно-политические репрессии, которые столь же быстро могли обернуться против него самого.
91


Еще не окончательно определившаяся в конце 60-х и в начале 70-х годов разграничительная линия между консервативными идеоло- гемами стала яснее в 70-е годы в ходе эволюции нескольких журналов. “Молодая гвардия” при главном редакторе Анатолии Иванове, пропагандируя имперский воинственный патриотизм без русофильства и реминисценции из дореволюционной истории, стала органом безрелиги- озного национал-коммунизма, все более антисемитским и великорусским. Напротив, “Наш современник”, с 1978 года именовавшийся не только “литературно-художественным”, но и “общественно-политическим” журналом, под руководством Сергея Викулова стал центром неославянофил ьской публицистики и “деревенской прозы”, в которой, благодаря изображению русской деревни как микрокосмоса всего общественного развития, в 70-е годы совершилась смена перспективы: от социально-экономического очерка к философской исповедальной литературе. Мы здесь не можем подробно говорить обо всех особенностях “деревенской прозы”. С точки зрения культурной политики важен лишь тот аспект, что ее центральные идеологемы — русский национализм, антиимперский изоляционизм, контраст между “охраняющей ценности” сельской и “разлагающей” их городской культурой, отрицание прямолинейного процесса, экологический пафос, а также пропаганда вневременных религиозно-этических принципов — были отрицанием ценностей так называемого “развитого социалистического общества” и тем самым “импортированного” марксизма и его экономических моделей объяснения всех человеческих поступков (325).
В ходе исследования деревни, анализируя исторические переломы, прежде всего сталинскую принудительную коллективизацию, деревенская проза постепенно пришла к ревизии официальной историографии. Наконец, важнейшее значение имел социологический аспект деревенской прозы, так как она изображала все более явно воспринимаемые признаки общественной деградации, объясняя их как последствия утраты духовных ценностей. Дискуссии о деревенской прозе были в центре литературной критики 70-х годов (326). И в правлении СП СССР сторонники догматически-марксистской литературной критики были вынуждены вести яростные атаки на деревенскую прозу (327). Невзирая на всю эту критику, деревенская проза в течение 70-х годов укрепила свои позиции и стала преобладающей силой в культурно-политическом пространстве. Ее важнейшие представители, такие как Валентин Распутин или Виктор Астафьев, получали высшие литературные премии, а Федор Абрамов мог даже открыто пропагандировать на VI съезде писателей СССР нравственно-философское кредо деревенской прозы (328). Следующие причины способствовали этому:
92


с одной стороны, деревенская проза была по сравнению с массой “серой” пропагандистской литературы значительно выше по своему качеству. С другой стороны, с русской национальной идеологией могла отождествить себя та часть партийного аппарата, которая также отвергала концепцию модернизации военно-индустриального комплекса, как утрату русской идентичности, усугубляемую демографическими процессами в многонациональном государстве.
Как уже отмечалось, синтез русских национальных идеологем и консервативных эстетических норм ускорил дискредитацию и вытеснение либеральных концепций. Это можно ясно проследить на многих примерах.
С 1977 года представители русского националистического спектра под лозунгом “защиты русской классики” усилили свои нападки на авангардистские эксперименты в музыкальном театре. В рамках дискуссии “Классика и мы” 21 декабря 1977 года в Московском доме литераторов бескомпромиссно столкнулись, тогда еще в диалоге, различные модели культуры. Приказ Министерства культуры 1979 года об инсценировках русских классиков свидетельствует о полном совпадении аргументации культурной бюрократии и русской националистической интеллигенции, которая на практике исключала любое драматургическое новаторство.
Использование русских националистических идеологем сыграло главную роль и в кампании против Юрия Любимова в 1978 году. Любимов, его художник сцены Давид Боровский и дирижер Геннадий Рождественский в феврале 1977 года получили разрешение Министерства культуры СССР воспользоваться приглашением интенданта Парижской оперы Либермана и инсценировать оперу Чайковского “Пиковая дама” (331). Режиссерский план Любимова предусматривал приближенное либретто к оригинальному тексту путем незначительных сокращений, а также ввод в третьем акте интермедии, написанной Альфредом Шнитке. Однако 16 декабря 1978 года заместитель министра культуры Попов в телеграмме Либерману внезапно сообщил о возражениях специалистов против инсценировки Любимова. Затем в начале марта отказ в выездных визах Любимову и Боровскому сорвал начало репетиций в Париже (332). За три месяца до намеченной премьеры, 11 марта 1978 года дирижер Большого театра Альгис Жюрай- тис в пафосной националистической статье в “Правде” обрушился на эту инсценировку как на “фальсификацию” произведения русской классики. Статья была снабжена заметкой от редакции “Правды”, которая называла имена участников не названные самим Жюрайтисом. /Д. 57/. После напрасной попытки Любимова, Рождественского,
93


Шнитке и Боровского разъяснить свою концепцию заместителям Де- мичева — Барабашу, Попову и Кухарскому, Министерство культуры СССР 21 марта 1978 года окончательно запретило постановку из-за затрагивающих “национальное культурное наследие” “значительных изменений в тексте”. “Выдающиеся специалисты из Союза композиторов”, говорилось в решении Министерства, отклонили сценическую и музыкальную концепцию постановки (333).
В совместном ответе в редакцию “Правды” Любимов, Рождественский, Боровский и Шнитке указали, что Жюрайтис, недостаточно зная оригинал, мог иметь лишь самые поверхностные представления о сценической и музыкальной концепции их постановки. Там нет никаких “изменений в оркестровке”, только некоторые сокращения в целях большей сценичности, которые к тому же опираются на высказывания Чайковского в его письмах. Жюрайтис “проявляет элементарное незнание эстетических постулатов”, так как он рассматривает музыку и театр, нуждающиеся в “живой интерпретации", как “архитектурные памятники”, которые прежде всего надо “законсервировать”. Его письмо, заключают авторы, “проникнуто нетерпимостью и злобой” и полностью противоречит "нормам нашей общественной жизни и этике отношений между товарищами по профессии” (334).
Это не было спором двух эстетических концепций, что и доказал ответ Любимову главного редактора “Правды” Юрия Афанасьева, в котором, он отклонил публикацию ответного письма на том основании, что “горячность” театральных новшеств Любимова вредит государству и партии, членом которой, в конце концов, является Любимов. “Правда" получила, продолжает Афанасьев, сотни откликов на письмо Жюрайтиса, из которых “к сожалению, ни один” не поддержал Любимова. Напротив, авторы писем высказали мнение, что “никому не позволено”,/даже “великому новатору и реформатору” Любимову, “искажать то, что дорого народу” (335).
Наконец, в этой истории, которая привела к временному прекращению культурных связей Парижской оперы с СССР, сфокусированы различные культурно-политические тенденции. Так, нельзя исключить личных мотивов со стороны Жюрайтиса. Его постановка “Ромео и Джульетты” Прокофьева в хореографии балетмейстера Большого театра ¡Ория* Григоровича в Парижской опере в марте 1978 года из-за своей,,банальности не понравилась французской прессе. Его атака на Лдрбимова (или готовность подписать такую статью), по крайней мере, обеспечила Жюрайтису его прежнюю неуязвимую позицию.
94


Явным подтверждением этого тезиса является чрезвычайно положительная оценка новой инсценировки “Ромео и Джульетты” Григоровичем в Большом театре в оркестровке Жюрайтиса в “Правде”, которая цинично расхваливала именно новаторское обращение с текстом Григоровича и Жюрайтиса (336). Поэтому первые месяцы 1978 года прошли в специальной печати под знаком дискуссии о музыкальном театре, так что Жюрайтис смог использовать актуальность этой темы для своих нападок (337). Наконец, письмо Жюрайтиса, которое будто бы должно было получить поддержку в целом ряде читательских писем (338), было последним звеном в цепи нападок печати на Любимова, начиная с осени 1977 года, которые должны были подорвать его позиции (339).
Тем не менее дальнейшее развитие событий показало, что статья Жюрайтиса, как выразился Боровский, означала “собирание сил некоего механизма” (340), т. е. первую из ряда подобных статей, прежде всего, в “Нашем современнике”, авторы которых пытались в конце 70- х годов, нападая на либеральную и реформаторскую интеллигенцию, повлиять на культурно-политическое развитие в желаемом смысле. В 1979 году, например, там появилась, в контексте обширной дискуссии о традициях и новаторстве советского балета (341) большая статья С. Викулова из театра имени Кирова, который, ссылаясь на Жюрайтиса, осуждал современные постановки классических балетов (342).
Помимо скандала вокруг инсценировки Любимова, эта кампания националистического лагеря вначале не имела дальнейших последствий. Но она заложила основу той эволюции, которая резко обострилась с начала 80-х годов.
В 1979 году обозначенные нами линии культурно-политического развития достигло своей кульминации. Эта фаза внутри периода с 1974 по 1980 год означает некий внутренний водораздел, поэтому необходимо в решающих вопросах не ограничиваться только литературной политикой.
Вызванный цензурой и политикой отторжения, проводимой писательской бюрократией, качественный упадок советской литературы стал почти символически ясен, когда 17 апреля 1979 года Ленинская премия, высшее отличие за литературные достижения, была присуждена Генеральному секретарю КПСС, Леониду Брежневу, за его появившуюся в 1978 году тиражом 12,3 миллиона экземпляров трилогию воспоминаний (343). Премирование Брежнева в силу сопровождавших его обстоятельств — он не был членом Союза писателей, всем была известна “открытая тайна” о его соавторах, и для него даже, не поднимая шума, нарушили действующий регламент присуждения премий, —
95


было воспринято многими литераторами как предел дискредитации самой премии и сознательная бесцеремонность (344). Награжденье Брежнева было, с одной стороны, неизбежным последствием все более нараставшего с середины 70-х годов культа личности генерального секретаря, превратившегося уже в затверженный ритуал речей литературных функционеров. Выражения вроде “титаническая работа коммунистической партии и ее ленинского ЦК под руководством товарища Леонида Ильича Брежнева” — стали стандартными. Кроме того, мемуары Брежнева, которые, по словам ведущих литературных функционеров, являются “высоким примером партийного, философского” и оказали “мощное влияние на духовную жизнь всего советского общества”, немедленно были провозглашены нормой для литературы, желательной в будущем.
Г. Марков говорил, что на страницах этих “выдающихся произведений” идет речь о задачах литературы и искусства, а также “творческой интеллигенции” как о “деле всего народа”. Брежнев “призывает” художников к тому, чтобы изобразить “подвиги народа на главных полях сражений за коммунизм” (347).
Наконец, награжденный Союзом писателей генеральный секретарь повышал собственный авторитет Союза. С этой точки зрения понятно деятельное участие руководства ССП во всей этой кампании. Так, Марков провозгласил под длительные аплодисменты секретарей правления, что “Леонид Ильич Брежнев опубликовал свои воспоминания в одном из наших журналов, в журнале Союза писателей СССР, в “Новом мире”.
Совершенно очевидно, подчеркнул Марков, что генеральный секретарь ЦК партии мог предоставить свои воспоминания и другим “печатным органам”, которые “с удовольствием” видели бы их напечатанными на своих страницах. То, что его “выбор пал на наш журнал”, подчеркивает уважение, которое испытывает партия к литературной прессе, и повышает значение последней “в глазах общества и народа”. В заключение Марков поздравил Брежнева от имени собрания с присуждением ему Ленинской премии, пожелал ему “хорошего здоровья и успехов в его многосторонней и гигантской работе” (348).
Вышедшее в апреле 1979 года постановление ЦК об усилении действенности идеологической партийной работы вызвало заметное ужесточение культурно-политической атмосферы. С одной стороны, ведущие функционеры Союза сочетали критику тяжких, по их мнению, ошибок с указаниями на персональную ответственность. Например, Сергей Михалков заявил, что, конечно не следует думать, что на пути к решению тех задач, которые ставит постановление, не будет
%


больше никаких сложностей. Проблема, скорее, заключается в “бездеятельности и умственной лености многих товарищей”, для которых, как подчеркивает постановление, характерны “механические повторения” и которые отказываются искать новые, “легко понимаемые формы” для своего “перегруженного превдонаучностью языка”. “Общие фразы” по-прежнему замещают “убедительность аргументации”.
Об этом следует подумать не только тем, кто связан с литературной деятельностью, но и тем, кто решает судьбу фильмов или театральных пьес, тем, для кого “характерны заболевания”, упомянутые в постановлении. Многим придется “перестраиваться”, а тем, кому это не удастся, “придется искать другую работу”. Для некоторых писателей, а также “работников идеологического фронта” изменения связаны с большими сложностями. Поэтому нужно находить “новых людей”, которые уже с самого начала “думают так же, как наша партия” (350).
Тихон Хренников на VI съезде композиторов СССР дальше всех остальных отклонился от прежних норм поведения и критики на культурно-политических совещаниях, которая состояла из общих мест, и в своих уже ставших ритуалом нападках на авангардистские тенденции осудил поименно семь наиболее знаменитых современных советских композиторов, чьи сочинения без участия Союза композиторов были исполнены на музыкальном фестивале в Кельне в марте 1979 года.
Хренников указывал на то, что, хотя “успехи” молодых композиторов находят свое признание со стороны Союза композиторов, однако, дела в этой сфере обстоят не слишком благополучно. Причем проблема не только в том, что рядом с “блестящими” произведениями соседствуют “слабые, мало экспрессивные и зачастую абсолютно бесцельные композиции”. Часто, когда слушаешь музыку молодых композиторов, непроизвольно задаешься таким вопросом: “Да, безусловно, они что-то знают и умеют. Но всегда ли они ставят перед собой осмысленные художественные задачи?” Часто приходится слышать композиции, единственная цель которых в создании необычных комбинаций и эксцентричных эффектов, так что, если в произведении вообще существует музыкальная идея, то она “безнадежно пропадает” в потоке “безумного шума, резких выкриков или невразумительного бормотанья”. Это уже выходит за рамки вопроса об индивидуальности или национальном музыкальном колорите. Кроме того, все это выдается за художественное новаторство.
97


На последних музыкальных фестивалях, например, на “Музыкальной весне” на Кавказе или на “Московской осени”, можно было услышать много произведений, в которых изобретались “звуки ради звуков”. Бесконечные струнные глиссандо, скучные соло ударных инструментов и отсутствие какого бы то ни было музыкального развития. Все это производило на слушателей удручающее впечатление.
Далее Хренников сетовал на то, что советская критика не замечает этих “нездоровых тенденций” или рассматривает их как единичные случаи. “Подобный либерализм” только “вредит” и этим композиторам и всему развитию советской музыки.
Хренников подчеркнул, что он уделяет этим тенденциям особое внимание, поскольку именно они, “искажающие истинное лицо советской музыки”, восхваляются “нашими идеологическим противниками”. Организаторы всевозможных авангардистских фестивалей всеми средствами добывают у этих, “жадных до сенсаций” композиторов их новые партитуры, “мгновенно” включают их в программу и затем представляют как “последние достижения советской музыки”. Хренников указывал на то, что эти композиторы являются членами Союза композиторов и что их музыка исполняется в стране чаще, “чем она того заслуживает”. Тем не менее они выдаются за “притесняемых, неофициальных композиторов”. Далее Хренников привел в пример весенний фестиваль в Кельне, само название которого — “Встреча с Советским Союзом” — он расценил как “самонадеянное”, поскольку в его программу “по непонятным причинам” были включены произведения эмигрировавшего еще в 1920 году Артура Лурье, а также недавних эмигрантов Йозефа Шиллингера и Андрея Волконского, которые не могут представлять “советскую страну и советскую музыку”. К этой “печальной компании” организаторы присоединили еще несколько молодых композиторов, а музыка Прокофьева, Мясковского, Хачатуряна, Караева, Щедрина, Эшпая, Бориса Чайковского и Канчели на фестивале не исполнялась. Программа фестиваля была главным образом составлена из произведений тех композиторов, которых организаторы сочли “достойными” носить титул представителей советского авангардизма: Е. Фирсова, Д. Смирнова, А. Кнайфеля, В. Суслина, В. Артемова, С. Губайдулиной и Э. Денисова. Хренников подчеркивал “односторонность” выбора и ссылался на последнее Биеннале в Венеции, которое предлагало схожую картину.
В заключение Хренников заявил, что Союз всегда поощрял исполнение советской музыки во всех частях света и будет делать это дальше, не исключая и творчество молодых композиторов. Тем не
98


менее он будет стремиться к тому, чтобы зарубежная публика знакомилась только с лучшими достижениями советской музыки во всем их разнообразии (351).
Упоминание именно этих композиторов, среди которых Денисов и Губайдулина были к тому времени наиболее известны на Западе, носило, видимо, произвольный характер, поскольку в Кельне были исполнены также произведения Сергея Слонимского, Альфреда Шнитке, Арво Пярта и Валентина Сильвестрова (352). Реагируя на значительное падение авторитета руководимого им Союза, Хренников, скорее всего, хотел представить “состояние дел” таким образом, чтобы дать повод для вмешательства вышестоящих инстанций и, прежде всего, КГБ. Должно было создаться впечатление, что семь композиторов образуют единую политическую "подрывную” группу (355). Тем не менее, Хренников не достиг своей цели, и его атака не имела никаких последствий для упомянутых в докладе композиторов.
Если членство в Союзе еще могло стать для современных композиторов определенной защитой, то организационные формы независимого искусства ничего не могли противопоставить начавшемуся с 1979 года культурно-политическому ужесточению. После резкой атаки в июне 1979 года на экспозиционную деятельность секции художников Горкома /Д. 58/ только к июлю 1979 года из секции были исключены 15 художников (354). Кроме того, к репрессиям против независимого искусства вновь активно подключился КГБ. Наибольшим ударом стал арест 21 февраля 1979 года ленинградского коллекционера Георгия Михайлова, одного из ведущих организаторов альтернативных художественных выставок. 18 сентября 1979 года против него было выдвинуто обвинение в незаконной торговле произведениями искусства, а также в производстве и распространении в коммерческих целях диапозитивов современной живописи (355). В приговоре по делу Михайлова говорилось, что Михайлов использовал помещение своей двухкомнатной квартиры для выставок и открытой продажи произведений искусства, созданных лицами, которые, хотя и занимаются живописью и графикой, однако не являются членами творческих союзов. Обычно по воскресным вечерам он организовывал осмотры своей квартиры для “граждан”, которые хотели познакомиться с работами и приобрести их. С другой стороны, Михайлов обязывал художников приходить к нему в это же время для переговоров о продаже работ.
Бывало, что Михайлов сам продавал картины и передавал выручку художникам. В качестве вознаграждения Михайлов получал от художников в свою собственность некоторые работы.
Таким образом он “обогатился” на сумму в 1 600 рублей.
99


Затем в приговоре говорилось, что “обвиняемый не признал своей вины”. Он заявил, что действительно дал возможность целому ряду художников показать свои работы в его квартире своим друзьям и знакомым. Однако он не преследовал при этом никаких корыстных целей и не был материально заинтересован в этом. Михайлов признавал, что некоторые художники продали свои работы, но что он сам не принимал в этом никакого участия.
Согласно заключению судебного психиатра, Михайлов был признан психически здоровым и таким образом полностью отвечающим перед законом за свои действия, к которым суд применил абзац 2 статьи 153 Уголовного кодекса РСФСР о коммерческой посреднической деятельности частного лица в целях обогащения, а также абзац 2 статьи 162 Уголовного кодекса РСФСР, поскольку “подсудимый” занимался изготовлением и распространением большого количества фотопродукции и таким образом нарушил пункт 3 “Установления о надомной ремесленной деятельности граждан”.
Георгий Николаевич Михайлов был признан виновным в совершении противозаконных действий, предусмотренных в абзаце 2 статьи 153 и в абзаце 2 статьи 162 Уголовного кодекса РСФСР. Согласно законодательству, за это были предусмотрены следующие меры наказания. При нарушении абзаца 2 статьи 153 Уголовного кодекса РСФСР — три года лишения свободы и конфискация имущества; за нарушение абзаца 2 статьи 162 Уголовного кодекса РСФСР — четыре года лишения свободы и конфискация имущества.
На основании статьи 40 Уголовного кодекса РСФСР Михайлов был приговорен к лишению свободы на четыре года в исправительной колонии общего режима; его имущество было конфисковано.
Изготовленные Михайловым фотокопии, согласно приговору, должны были быть уничтожены, а произведения из коллекции Михайлова проданы с передачей выручки государству. В случае, если продажа картин оказалась бы невозможной, приговор предусматривал их уничтожение (356).
Главное внешнеполитическое событие конца 70-х годов — ввод в декабре 1979 года советских войск в Афганистан — косвенно повлияло и на культурную политику. С усилившейся в ходе подготовки к войне пропагандой советского патриотизма и ведущей роли Красной Армии в “международной освободительной борьбе” все более нетерпимым становилось отношение к неославянофильским концепциям с их ностальгией по дореволюционному времени. Особенно это проявилось в реакции на напечатанный в “Нашем современнике” роман рижского писателя Валентина Пикуля “У последней черты”, который с позиций
100


русского национализма резко атаковал официальную советскую историографию, представив Григория Распутина “агентом международного еврейского масонства”, который один нес ответственность за распад русской империи и гибель монархии (357). Эта публикация вызвала громкий скандал, нанесший существенный удар по позициям “Нашего современника”. По свидетельству главного редактора “ Нашего современника” Сергея Викулова, первоначально роман был предложен редакции под заглавием “Нечистая сила”. Слишком очевидные антисемитские и монархические пассажи романа были сокращены редакцией по указанию Викулова и его заместителя Фролова и, чтобы ослабить будущие критические нападки, название романа было изменено на цитату из Ленина. Первые два номера журнала из четырех, в которых, по расчетам редакции, должен был появиться роман, вышли без всяких осложнений. Однако, по воспоминаниям Викулова, перед появлением в свет третьей части он был совершенно неожиданно прямо из отпуска вызван в ЦК, где комиссия из трех человек под руководством руководителя отдела пропаганды ЦК Зимянина потребовала сообщить, кто читал роман до его публикации. Викулов отвечал, что роман был прочитан им самим и его заместителем, но что окончательное решение о публикации принимал он единолично. После утвердительного ответа Викулова на вопрос Зимянина, внесла ли редакция все потребованные цензурой поправки, из соседней комнаты был вызван цензор романа, на которого Зимянин прикрикнул, что с ним еще предстоит отдельный разговор. Далее Зимянин заявил, что роман нельзя было публиковать, поскольку антисемитизм Пикуля подрывает международную репутацию Советского Союза. Тем не менее было принято решение не прерывать публикации, чтобы тем самым не вызвать ажиотажа. Ответственность за дальнейшие шаги Зимянин возложил на руководителя отдела культуры ЦК Альберта Беляева, который в своем кабинете и в присутствии Викулова — ему было отказано в праве на дальнейшие возражения — еще раз цензуровал роман на предмет его антисемитских тенденций (358). Наконец, был аннулирован договор с издательством “Лен- издат” о выпуске романа “У последней черты” в книжном варианте (359). Напротив, в официальной реакции литературной критики и правления СП на роман упреки в антисемитизме не сыграли никакой роли. Здесь Пикуль обвинялся, прежде всего, в “искаженной интерпретации исторической эпохи”, поскольку он свел до минимума роль большевиков и общественно-политического кризиса в царской России перед падением монархии (360). В секретариате СП СССР Вадим Кожевников осуждал общее заметное увеличение числа исторических романов. Но тот факт, продолжал Кожевников, что теперь даже
101


Распутин представлен историческим героем, следует расценивать как “преступление против молодого поколения”. В романе Пикуля не просто отсутствует “классовое сознание”, он “элементарно бесчестен”, поскольку полностью игнорирует преступления царизма (361). Были конкретизированы и упреки в адрес редакции “Нашего современника”. Так, Юрий Верченко, ссылаясь на постановление ЦК об идеологическом воспитании /см. выше/, указывал на то, что ЦК поставил перед всеми советскими людьми задачу “усовершенствования идеологического и политического марксистско-ленинского воспитания” и “невероятно”, что редколлегия “Нашего современника” может быть солидарна с изображением в романе Пикуля тех лет, когда “партия мобилизиро- вала свои силы и предприняла решающий штурм самодержавия”. На промежуточный вопрос руководителя отдела культуры ЦК Шауро, что нужно в будущем делать для предотвращения таких инцидентов, Верченко ответил, что ответственность лежит, в первую очередь, на руководителях редакционных коллективов, которые занимают должности секретарей СП СССР и РСФСР и таким образом являются “ответственными людьми с партийными взглядами”. Теперь, продолжал Верченко, именно СП РСФСР призван исправить ситуацию и активно поддержать те произведения, в которых представлена "наша сегодняшняя жизнь и участники прогрессивного строительства” (363). Марков подтвердил, что вся ответственность за публикацию лежит на Викулове и редколлегии журнала (363). По указанию Верченко, секретариат правления СП РСФСР еще раз выступил с критикой “фундаментальных идеологических и художественных недостатков” романа Пикуля, которая была подкреплена многочисленными письмами читателей в “Литературную газету” и “Литературную Россию” (364).
Однако 1979 год маркировал переломный момент не только для подобных экстремистских русско-националистических выступлений, но и для беспрепятственного до сих пор расцвета деревенской литературы с ее умеренным ценностным консерватизмом. В октябре 1979 года анонимная передовица в теоретическом органе партии “Коммунист” атаковала в духе схожих нападок начала 70-х годов литературные манифестации русского национализма, “патриархальщину”, а также “отход от классовых принципов под прикрытием расплывчатого понятия “народности” (361). В 1979 — 1980 году “Литературная газета” провела обширную дискуссию о деревенской литературе, в рамках которой ее упрекали за отклонения от партийно-пропагандистских норм “масштабности”, “многонациональности”, а также за отсутствие в ней образа “положительного героя”. Эта критическая кампания, видимо,
102


оказала определенное воздействие на самосознание ведущих “деревенских прозаиков”. После 1979 года ни одно из произведений “деревенской прозы” не достигло уровня ее успехов 70-х годов (366). ч
Эти тенденции свидетельствуют о том, что культурная политика брежневской эры, которая, идя на компромиссы, всеми средствами пыталась сохранить фасад единой культуры, на рубеже 80-х годов подходила к концу. Поскольку направление дальнейшего развития оставалось неопределенным, интеллигенция взяла инициативу в свои руки. Самую значительную акцию предприняли писатели, которые в условиях ставшей очевидной бездейственности ограничительных эстетических норм сделали попытку нарушить формально-организационную контрольную монополию СП и цензуры.
3. 	Разрыв с конформизмом.
Литературные альманахи “Метрополь” (1979), “Каталог” (1981) и последствия их ИЗДАНИЯ
В январе 1979 года двадцать три советских писателя — среди них десять членов СП — вынесли на суд общественности 700-страничный, иллюстрированный рисунками А. Брусиловского литературный альманах “Метрополь”, в который вошла часть их до сих пор неопубликованных, курсировавших в самиздате произведений 60-х и 70-х годов
(367) 	. Составлен альманах был Василием Аксеновым, Андреем Битовым, Виктором Ерофеевым, Фазилем Искандером и Евгением Поповым. Кроме того, в альманахе были представлены: прозаическими текстами — Белла Ахмадулина, Петр Кожевников, Фридрих Горен- иггейн, Борис Вахтин и Аркадий Арканов, поэзией — Юз Алешковский, Владимир Высоцкий, Евгений Рейн, Инна Лиснянская, Семен Липкин, Андрей Вознесенский, Генрих Сапгир, Юрий Карабчиевский и Юрий Кублановский, литературно-критическими статьями и эссе — Марк Розовский, Василий Ракитин, Виктор Тростников и Леонид Баткин, и, наконец, в сборник было включено произведение американского романиста Джона Апдайка в переводе Аксенова, чтобы подчеркнуть традиционную связь русской и западной литературы
(368) 	. Эта одновременная презентация разных течений и авторов внезапно обрисовала картину целых эстетических систем и культурных моделей, полузадавленных репрессивной политикой 70-х годов. Все
103


тексты альманаха носили аполитичный характер и не были в свое время опубликованы из-за отклонений от реалистического стиля (Сапгир, Ахмадулина, Вахтин, Аксенов), из-за табуированной тематики — сексуальности (Искандер, Ерофеев), лагерных воспоминаний (Алешковский), религиозности (Лиснянская), или из-за обсуждения в них альтернативных эстетических и культурно-политических идей (Розовский, Ракитин, Баткин) (369).
Участников и издателей альманаха можно разделить на три группы по их положению в литературе и их личной ситуации в конце 70-х годов.
^ Аксенов, Искандер, Битов, Вознесенский и Ахмадулина относились к тем представителям так называемого “четвертого поколения” — либеральной интеллигенции 60-х годов, — которые, с одной стороны, еще не эмигрировали и, с другой, не были обречены на полное молчание. Это были “признанные” современные советские писатели, которые, несмотря на беспрестанные критические дискуссии вокруг их произведений и вопреки постоянному сужающемуся в брежневскую эпоху кругу возможностей, пытались сохранить верность своим литературным и культурным принципам.
Тем не менее, к мысли об эмиграции ближе других был в конце 70-х годов Василий Аксенов (370), который в своей прозе использовал стилистические приемы экспериментальной литературы и таким образом продолжал традиции отечественного авангардизма. Он не хотел ни пропагандировать советский идеал “нового человека”, ни разжигать изоляционистские и русофильские эмоции; в центре его произведений стоял человек, сложившийся под влиянием современной европейской цивилизации. Все это приводило к конфликтам с догматическими сторонниками стерильного литературного реализма в СП. Постепенная изоляция и “существование в три четверти упорно работающего, но игнорируемого писателя” (по выражению самого Аксенова) (371), а также попытки подчинить его со стороны СП усиливали оппозиционное положение Аксенова (372). В марте 1975 года Аксенов был приглашен выступить в Лос-Анжелеском университете (373). Его американские впечатления, опубликованные в следующем году “Новым миром”, были встречены нападками ведущих функционеров Союза (374). После того, как в 1977 году во время своей поездки во Францию Аксенов случайно узнал, что его уже принятый к публикации в “Новом мире” роман “Поиски жанра” был отклонен якобы “из- за обычных редакционных разногласий”, писатель выступил с интервью по “Голосу Америки” и письменно потребовал от правления СП немедленной публикации романа. Поскольку конфликт начинал
104


принимать нежелательный общественный характер, роман все же был напечатан, однако такое поведение Аксенова, понятое в СП как обычный шантаж, означало окончательный разрыв с бюрократическим аппаратом Союза и тем самым перекрытие любых легальных печатных возможностей (376). Эту ситуацию усугубляли конфликты с КГБ, поскольку Аксенов открыто демонстрировал свое оппозиционное отношение к нормам литературного процесса. Так, в 1977 году после официального пребывания в Берлине Аксенов сам организовал свою поездку во Францию для переговоров с издательствами о публикации его запрещенных в Советском Союзе произведений, игнорируя требование посетить перед вылетом в Париж советского посла в Восточном Берлине. В ответ на это Андропов лично возложил ответственность за “самодеятельность” и частые путешествия Аксенова, Евтушенко и Ахмадулиной, которые, по выражению Андропова, ничем не лучше “обычных советских граждан”, на офицера КГБ, наблюдавшего за московскими писателями, и призвал его к большой бдительности (377). Появление в следующем году нескольких произведений Аксенова за границей и его критические высказывания о советской литературной политике во французской газете “Монд” (378) повлекли за собой дальнейшее обострение конфронтации.
Сложности с цензурой испытывали также в 70-е годы Андрей Битов и Фазиль Искандер. Написанный в 1964 — 1970 гг. экспериментальный роман Битова “Пушкинский дом", который был отклонен издательством “Советский писатель” и затем лишь частично напечатан в периодических изданиях, был впервые полностью издан в США в 1978 году (379). Роман Искандера “Сандро из Чегема” после публикации в Советском Союзе примерно одной его трети был полностью издан также в США (380).
Конфликтные ситуации вокруг Беллы Ахмадулиной и Андрея Вознесенского ограничивались в 70-е годы преимущественно сферой литературной критики (381). В ноябре 1978 года, т. е. когда “Метрополь” был уже практически собран, Вознесенский был награжден Государственной премией за цикл стихов “Витражных дел мастер” (382).
Ко второй группе авторов “Метрополя” можно отнести Ерофеева, Попова, Кублановского, Карабчиевского, Алешковского, Лиснян- скую и Рейна, которые занимали промежуточное положение между “андерграундом” и спорадическими публикациями в официальной печати. Им альманах давал единственную возможность хотя бы частично представить свое творчество читателю и, как сказал об этом Попов, суметь сделать что-то на родине, но без того, чтобы сразу после этого покинуть ее пределы (383).
105


Наконец, Владимир Высоцкий как автор известных оппозиционных песен и стихов и актер театра на Таганке был тем участником альманаха, который в наибольшей степени идентифицировался со “второй культурой” (384).
'О конкретных обстоятельствах, при которых возник альманах, вспоминал Евгений Попов.
Идея альманаха пришла в голову Василию Аксенову и Виктору Ерофееву весной 1978 года, когда они оба сидели в приемной стоматологической поликлиники (этим объясняется странная фраза в предисловии к “Метрополю”).
В это время Попов еще не был знаком с Аксеновым, но поскольку он уже немного знал Ерофеева, он оказался третьим человеком, которого они привлекли для реализации их проекта. Попов рассказывает что он случайно познакомился с Ерофеевым на каком-то собрании молодых писателей, где они оба были возмущены руководством Союза писателей, которое никому не давало жить, не теряя “чувства собственного достоинства”.
Позже к проекту были привлечены Фазиль Искандер и Андрей Битов, и работа началась. Попов вспоминает, что не было ничего похожего на конспиративность или подпольную деятельность. Редакторы сами приглашали авторов; редакции в обычном смысле, куда можно было бы присылать рукописи, не существовало. Некоторые довольно известные авторы отказались участвовать в альманахе; некоторые тексты были отклонены редакторами. Принципом отбора оставался только литературный уровень материала, и в этом смысле альманах был действительно плюралистическим изданием.
К лету 1978 года был определен круг авторов и собраны все материалы. Вся техническая работа велась в квартире покойной матери Аксенова Е. С. Гинзбург, в которой Попов жил в это время. Авторы и добровольные помощники вычитали двенадцать машинописных экземпляров. В конце года работа была практически завершена, и об альманахе стало известно уже многим писателям (385).
Однако по-настоящему революционным в “Метрополе” было не то, что стихийная, но эффективная работа по его созданию осуществлялась без всяких помех, но точные указания издателей на случай регулярной публикации альманаха. (386)
Свои намерения и мотивы издатели изложили далее в специальном вступлении, в котором они со своей точки зрения удачно охарактеризовали состояние советской литературы в конце 70-х годов. (387)
106


Итак, главная цель издателей альманаха — добиться творческой свободы и неограниченного доступа их произведений читателю — напоминает о попытках независимых художников в 1974 — 1976 году. В отличие от последних, авторы “Метрополя” имели уже опыт обращения с неписаными законами культурного процесса и механизмами культурно-политических санкций 70-х годов. Так, издатели “Метрополя” последовательно избегали любых поступков, которые могли бы сблизить их с диссидентским движением и тем самым придать политическое значение их начинанию. Они сознательно уклонялись от контактов с такими писателями, как Владимов и Войнович, которые уже сожгли за собой все мосты (388). Каждому участнику было известно, что предполагается легальное издание “Метрополя”, и поэтому будут приниматься только тексты, которые авторы первоначально хотели опубликовать в официальной печати. Наконец, как уже упоминалось, вся подготовка велась как можно более открыто; отметались любые внешние признаки конспирации или объединения в группы, например, издание манифестов, использование псевдонимов и т. д. Издатели даже проконсультировались у знакомого юриста, который подтвердил, что “публикация машинописного, не прошедшего цензуру собрания аполитичных текстов” эксплицитно не нарушает советского законодательства, а права на таким образом опубликованные тексты остаются у авторов, так что формально-юридически нет никакой основы для применения к ним правовых мер (389). Чтобы избежать опасности бесконтрольного распространения “Метрополя” в самиздате, составители оповестили о существовании альманаха ВААП, Госкомиздат, а также издательство “Советский писатель” и потребовали издания альманаха без всяких цензурных поправок тиражом в. 1000 экземпляров (390). Это принципиальное требование исключения цензуры из процесса публикации отличалось от поведения независимых художников, которые после создания секции художников при Горкоме сознательно пошли на компромиссы с цензурой. __
Однако реакция руководящих инстанций — сейчас трудно сказать, развивалась ли она по точному плану или сравнительно случайно — вынуждала издателей альманаха шаг за шагом отступить от принятых мер предосторожности и переступить границу, четко проведенную ими между альманахом и “подпольной” литературой.
После того, как государственные издательские органы не отреагировали на их требование, издатели “Метрополя” передали в январе 1979 года один экземпляр альманаха руководителю МО СП СССР Феликсу Кузнецову (391). После раздачи оставшихся экземпляров в кругу московской интеллигенции возникла все же опасность бескон¬
107


трольного распространения “Метрополя” в самиздате. Когда СП также не откликнулся на альманах, его издатели приняли решение представить его московской публике 21 января на вернисаже в одном из московских кафе. В этих целях — и тут сходство с событиями сентября 1974 года бросаются в глаза — были разосланы 300 приглашений представителям художественной и научной интеллигенции, в том числе, писателям В. Каверину, Б. Окуджаве, театральным режиссерам А. Эфросу, О. Ефремову, Ю. Любимову, О. Табакову и М. Козакову, а также — в лице Г. Владимова и В. Корнилова — тем представителям интеллигенции, которые в глазах властей окончательно были причислены к “диссидентам”.
Только лишь возникшая в связи с этой акцией опасность публикации альманаха на Западе подвигла СП на первые реакции. 12 января ^ секретариате МО СП РСФСР Кузнецов и секретарь по организационным вопросам Кобенко потребовали от самых молодых участников “Метрополя” Виктора Ерофеева и Евгения Попова отмены запланированной акции. После того, как оба писателя отвергли это требование, в качестве следующего шага СП обещал трем остальным издателям “Метрополя” частичную публикацию альманаха при условии, что акция не состоится, и таким образом пытался склонить их на уступки. Хотя и эта попытка не удалась, руководство МО по-прежнему придерживалось тактики раскола внутреннего единства группы, в наибольшей степени обещавшей успех. Так, Кузнецов обвинил Аксенова, который уже рассматривался как потенциальный эмигрант, в том, что он несет главную ответственность за происшедшее. Тем самым Кузнецов, видимо, хотел дать другим издателям возможность заявить, что они просто были “введены в заблуждение” Аксеновым. Битову и Искандеру было рекомендовано отмежеваться от альманаха, поскольку им, как “знаменитым писателям”, “такое не нужно”. Ерофеева и Попова, напротив, пытались убедить в том, что они были лишь использованы “продажными признанными писателями”, у которых и без того на Западе достаточно денег и которые лишь по эгоистическим мотивам — отсутствие литературных идей у Битова, проблемы с алкоголизмом у Ахмадулиной, месть за репрессированных в сталинское время родителей у Искандера и Аксенова — приняли участие в “Метрополе” (392).
Ввиду безуспешности их стараний и приближающегося вернисажа быстро ужесточилась и тактика действий. 20 января 1979 года, т. е. за день до акции, все издатели альманаха были вызваны на расширенное заседание секретариата и партбюро секретариата МО СП РСФСР под руководством Феликса Кузнецова, на котором присутствовали почти пятьдесят человек. В “истерической атмосфере” (393) альманах
108


был назван “частной акцией”, которая не получила одобрения соответствующих инстанций. Писатели-участники “Метрополя” идеологически ненадежны, их тексты искажают советскую действительность или носят чисто порнографический характер. Запланированный вернисаж был назван даже политической провокацией, подрывающей политику разоружения, поскольку после возможных ответных мер органов государственной безопасности американский конгресс может отказаться от ратификации договора ОСВ-П; поэтому вернисаж должен быть непременно отменен (394). Несмотря на принятое под этим давлением решение писателей уступить в этом пункте, на следующий день предполагаемое кафе было закрыто будто бы представителями “санитарной инспекции”, видимо, по инициативе связанных с КГБ членов секретариата МО (395). --—^^
При таком ходе событий издатели “Метрополя” решили автори- зировать его публикацию на Западе. Этот шаг, первоначально задуманный как средство нажима на руководство Союза с целью подчеркнуть бесполезность цензурного вмешательства .^означал крах тех устремлю ний к реформам, которые отличали авторов “Метрополя", и окончательно придавал альманаху политический характер. Одновременно руководство Союза стояло перед неприятной дилеммой. С одной стороны, оно недвусмысленно предостерегало: если альманах появится на Западе, авторам “не поможет никакое раскаяние” (396). Продолжать игнорировать поведение писателей означало бы полную потерю авторитета. С другой стороны, исключение из Союза и другие крупномасштабные меры привели бы к неизбежному падению престижа.
Выход из этой дилеммы виделся первоначально в политике дальнейшего запугивания. 9 февраля 1979 года Кузнецов резко атаковал альманах в малолитражной газете МО СП РСФСР “Московский литератор”. Выбор этого органа печати демонстрировал намерение решить конфликт по возможности внутри Союза, избегая публичного скандала. В статье ничего не говорилось о возможных санкциях против участников “Метрополя” и было повторено предложение частичной публикации, однако, в соответствии с действующими установлениями, т. е. при условии цензурного контроля. Между строк это означало новую попытку расколоть группу, поскольку по крайней мере “признанные” писатели, возможно, уже сожалели о своем участии в альманахе и могли принять это предложение. /Д. 59/.
Кроме того, 9 февраля в органе СП РСФСР “Литературная Россия” была опубликована речь Кузнецова, произнесенная им перед функционерами Московского городского комитета партии в конце января. В рамках подобного форума он избежал прямого упоминания о
109


“Метрополе”, но его воинственные высказывания очевидно были адресованы “непослушным” авторам альманаха. Косвенно связывая “Метрополь” с “идеологической диверсией” Запада, Кузнецов хотел убедить московское партийное руководство, что правление МО осознает опасность и настроено на решительный действия. Пользуясь обычной фразеологией, Кузнецов говорил о том, что литература “вырастает из жизни” и затем снова возвращается в жизнь; там ее “корни” и ее “жизненные силы”. Именно поэтому для московских писателей-ком- мунистов столь большое значение имеет “всесторонняя связь с партией, с народом, с социалистической действительностью”, а также “искреннее участие в борьбе за построение коммунизма”.
Кузнецов подчеркивал, что “идеологическая борьба и диверсии идеологического противника” — это отнюдь не абстрактные понятия для МО и ее партийной организации. Здесь находится совершенно реальная и “опасная передовая той битвы, которая бушует ежедневно и ежечасно”. Это “очень тяжелая борьба”, которая требует от коммунистов “идеологической выдержки, ума, решимости, способности работать с людьми, внимания, терпения и такта в обращении с заблудшими и абсолютной бескомпромиссности в отношении идеологических уклонов”.
Кузнецов описывал тактику “идеологического противника”, который “не дает успокоиться” и ищет все время новые формы борьбы, применяя “самые грязные, низменные и недостойные методы". Особенно страдает при этом молодежь, а также “колеблющиеся, незрелые, морально и идеологически невыдержанные лица”. Эти условия требуют, прежде всего, от “коммунистов в творческих союзах” “максимума бдительности, принципиальной твердости и значительного повышения уровня всей идеологической работы”.
В заключении Кузнецов твердо заверил, что “советская творческая интеллигенция, советские писатели и писатели Москвы едины как никогда”. “Они тесно связаны с Коммунистической партией, ощущают себя частью советского народа и всеми помыслами связаны с партией, народом и великим и гуманным делом построения коммунистического общества” (397).
Чтобы подчеркнуть свою решимость, руководство МО избрало более обширный форум и 20 февраля выступило с подробной критикой альманаха “Метрополь” за его эстетические недостатки и идеологическую вредность на общем собрании секретариата правления МО СП РСФСР. /Д. 60/.
110


После того, как в марте конфликт более не обострился, однако не было найдено и никакого его решения, ц дело впервые открыто включился КГБ. 8 апреля 1979 года на допрос был вызван Юрий Куб- лановский, который не был членом СП и публиковался, в основном, в самиздате, т. е. был одним из “слабых звеньев в цепи”. Ему угрожали обвинением в “антисоветской агитации и пропаганде” (параграф 70 Уголовного кодекса РСФСР) за публикацию нескольких его стихотворений в эмигрантском журнале “Континент” (398).
Апрельское постановление ЦК по идеологии /см. выше/ заставило руководство МО еще раз обратиться к проблеме “Метрополя” на более высоком уровне. Впервые альманах был недвусмысленно упомянут “Литературной газетой”, (т. е. всесоюзным печатным органом), где была опубликована речь Кузнецова, произнесенная им в присутствии Гришина 7 мая перед парторганизацией МО. В ней Кузнецов утверждал, что любая попытка отделить “художников слова” от “основополагающих гуманистических традиций русской и советской литературы” неизбежно кончается фиаско и “позором”. Так произошло и с организаторами альманаха “Метрополь”, которые под видом “заботы” о советской литературе хотели добиться публикации не только “антихудожественных”, но и “идеологически невыдержанных” произведений. В противном случае они угрожали, продолжал Кузнецов, развязать кампанию в “услужливых буржуазных органах массовой информации” о “мнимой” “несвободе слова” в Советском Союзе”.
Кузнецов охарактеризовал содержание альманаха как “литературно безвкусное, беспомощное, слабое и ничтожное” и заявил, что он был единодушно осужден ведущими советскими литераторами и критиками, которые “по заслугам” расценили его как “порнографию духа” (Кузнецов ссылался на опубликованный 23 февраля 1979 года в газете “Московский литератор” “точный отчет” об этой дискуссии). Теперь уже всем очевидно, продолжал Кузнецов, что “западная пропаганда”, которая уже начала прославлять этих “новоиспеченных” творцов “нового литературного слова”, опять “просчиталась”.
Кузнецов говорил о том, что теперь некоторые из авторов альманаха чувствуют себя “неуютно”. “Это неприятное чувство легко можно понять”, и, может быть, оно “заставит их подумать о многом”.
“Партия требует сегодня решительного улучшения всей идеологической и политико-воспитательной работы со стороны писателей” и “идеологического воспитания читателей посредством литературы”. Кузнецов благодарно отозвался об усилиях партии, которая “не щадит
///


сил” для постоянной, внимательной помощи писателям и всей творческой интеллигенции. “Нам, действительно, дается все, кроме права писать плохо” (399).
За этими, скорее пропагандистскими, мерами, теперь последовали и конкретные скрытые репрессии культурной бюрократии против участников альманаха. Их киносценарии, рукописи или рецензии на их ^произведения задерживались издательствами и журналами; уже набранные произведения были рассыпаны; библиотеки не выдавали книг, были отменены их публичные выступления и поездки, а также проводимые ими занятия в литературных семинарах (400). Явное исключение составлял Андрей Вознесенский, государственный лауреат предыдущего года, тем более, что его произведения, включенные в альманах, уже были ранее официально опубликованы. 22 апреля 1979 года он неожиданно получил разрешение на публичные выступления в США, в которых ему еще 10 апреля было отказано в МО по настоянию Верченко (401).
Здесь уместно проанализировать принятые к этому времени меры. По сведениям Попова, руководство МО действовало с ведома Гришина, Зимянина и Беляева (402) и было однозначно настроено на разрешение конфликта в рамках Союза и до апреля избегало шумных публичных акций, кроме уже упомянутых нападок в прессе (403). То, что литературные функционеры пытались предотвратить скандал, доказывает и тот факт, что в правлении СП СССР “Метрополь” упоминался лишь в самом тесном кругу руководства. Например, на заседании правления СП СССР от 29 мая 1979 года П. Загребельный жаловался, что, хотя он и слышал о “Метрополе”, но никто точно не знает, “что это вообще такое” (404). Габит Мусрепов, представитель казахской писательской организации, также указывал на то, что он чувствует себя изолированным от решений центра по этому вопросу. Мусрепов сетовал, что, хотя Грибачев и упомянул о “Метрополе”, вся информация все же остается на уровне слухов. “Неприятно" не иметь возможности дать ответ, не принимать участия в разговорах, которые ведут все, но уклоняться от вопросов по этому поводу. Он обратился к Маркову восполнить дефицит информации (405).
Сергей Баруздин выступил диалектически, с одной стороны, осудив альманах в обычных выражениях, с другой же, упомянув о независимой акции “Дружбы народов”, которая могла быть задумана и как пропаганда альманаха или, во всяком случае, имела ее своим последствием.
112


Баруздин сказал, что его “беспокоит” такое явление, как “Метрополь”, которое свидетельствует не только о “недостаточной идейновоспитательной работе”, но и о недостатке у писателей — членов Союза “гражданского сознания и политической ответственности”.
Далее Баруздин рассказал, что он по собственной инициативе провел в редакции своего журнала дискуссию о “Метрополе”, во время которой он “из первых рук” рассказал собравшимся об этом издании, чтобы они имели дело не только со слухами и пересказами. При этом “всерьез” обсуждалась проблема повышения ответственности всех писателей (406).
Тем не менее требование более подробной информации было отклонено Марковым в его заключительном слове на том основании, что это может вызвать негативную пропагандистскую реакцию на Западе.
Он призвал подойти к вопросу о распространении информации “диалектически”, отметив что это “очень ответственное дело”. Он заявил, что не обо всяком явлении следует делиться информацией и что часто это может иметь “противоположные последствия” и быть на руку “идеологическому противнику”.
“Давайте будем коммунистами”, — продолжал Марков, — и решать некоторые проблемы в узком кругу, широко их не дискутируя. В этом смысле он расценил действия Московской писательской организации как “абсолютно верные”.
Марков пообещал, что необходимые ответы для “писательских коллективов” будут опубликованы в республиканском бюллетене. Он еще раз сослался на идеологического противника и подчеркнул, что более подробная информация о “Метрополе” была бы “величайшей ошибкой” (407).
Несмотря на демонстративную уверенность, все эти меры СП не принесли никаких видимых результатов /например, осуждение альманаха одним из его авторов /, и поэтому переход к более жестким дисциплинарным мерам был неизбежен. 24 мая 1979 года “Московский литератор” неожиданно сообщил, что секретариат правления СП РСФСР отказался от своего предложения рекомендовать Евгения Попова и Виктора Ерофеева в СП СССР на основании “единодушного осуждения их произведений московскими писателями” (408). Это решение практически означало первую фазу исключения, хотя и не предусмотренную Уставом Союза, и создавало ложное впечатление, что оба писателя до сих пор не были полноценными членами СП. Тем не менее, писатели Галина Дробот, Николай Евдокимов и Георгий Семенов, которые рекомендовали Попова в СП в 1978 году, не захотели взять назад свои рекомендации. Участнику “Метрополя” Андрею Би¬
113


тову, который в 1978 году также поддержал Попова при вступлении в Союз, даже не было предложено официально отказаться от своей рекомендации (409). Одновременно Попову и Ерофееву было обещано, что они снова будут приняты в Союз, если в будущем их произведения улучшатся в смысле содержания и идеологии; таким образом, от писателей требовали, чтобы они вновь, согласно Уставу СП, подали заявление о приеме и при этом, возможно, осудили альманах (410).
То, что наиболее жесткая санкция СП была применена именно к этим двум авторам “Метрополя” объясняется, прежде всего, трезвым расчетом функционеров, что незначительная известность этих писателей в стране и за рубежом меньше всего скажется на престиже СП в случае их изоляции в литературном подполье. Кроме того, такая акция должна была предостеречь других молодых авторов от подобных попыток публикации своих произведений (411).
Однако именно в этот момент в полной мере проявилась воля к сопротивлению других участников альманаха и одновременно низкий авторитет руководства Союза. 2 июня 1979 года Аксенов, Битов, Искандер, Лиснянская, Липкин и Ахмадулина пригрозили в своем открытом письме в правление СП СССР выйти из Союза, если Попов и Ерофеев не будут восстановлены. Аксенов и Липкин подтвердили свое требование в отдельных письмах. Аксенов, в частности, писал:
“Вы только что исключили из СП двух молодых и талантливых писателей нового поколения — Виктора Ерофеева и Евгения Попова.
Между строк статьи в “Московском литераторе” можно недвусмысленно прочесть, что это цена, которую они должны заплатить за их участие в “Метрополе”, их литературную инициативу и независимость. Уже в течение многих месяцев вы с помощью “экономических санкций” затыкаете рот авторам “Метрополя”.
Вы не колеблетесь, грабя государственный бюджет на те миллионы рублей, которые могли бы принести некоторые из наших произведений, и все это с единственной целью не выплатить нам причитающиеся копейки.
Сегодня, когда вы выкинули Попова и Ерофеева, вы сделались еще опаснее. Нет никакого сомнения, что все эти акции исходят от некомпетентных карьеристов, которые возглавляют в настоящий момент'Московское отделение СП под началом Феликса Кузнецова.
Я уже 18 лет член Союза писателей и к тому чувству, которое я испытываю по отношению к этой единственной в своем роде организации, примешивается что-то вроде ностальгии. Я видел здесь всевозможные вещи и среди бесконечных унижений пережил и светлые
114


дни. [...] И тем не менее я не останусь в Союзе ни днем дольше, если вступит в силу решение об исключении Ерофеева и Попова. Вместе с ними мы делали “Метрополь”, и мы горды нашей работой. [...]
Мой выход из Союза будет единственной формой протеста, к которой я могу прибегнуть в борьбе с произволом карьеристов, которые не уважают даже устав той организации, именем которой они прикрывают свои беззаконные действия” (412).
Семен Липкин, один из членов СП СССР с момента его основания, откликнулся подробным письмом, в котором он, кратко проанализировав каждый из литературных текстов альманаха, опроверг бездоказательные упреки в низком их качестве. Это письмо было одновременно ответом на агрессивные нападки Михалкова, который атаковал Липкина на февральском заседании секретариата МО (413).
Вознесенский не принимал участия в этой демонстрации солидарности, но и не предпринял никаких мер, которые могли бы быть поняты как отмежевание от “Метрополя”.
Вслед за исключением Ерофеева и Попова и солидарностью с ними их именитых коллег не замедлила последовать та самая реакция Запада, которой функционеры опасались с самого начала. После телеграммы протеста от Канадского объединения писателей от 6 июня (414), в августе 1979 года американские драматурги Эдвард Олби и Артур Миллер,и прозаики Уильям Стайрон, Джон Апдайк и Курт Воннегут обратились с посланием к Феликсу Кузнецову и потребовали немедленного восстановления Ерофеева и Попова в СП (415). Этот мощный протест, очевидно, поверг руководство СП в такое волнение (416), что Кузнецов счел своим долгом выступить в “Литературной газете” с подробным опровержением. /Д. 61 /.
Хотя в этой статье руководство Союза и стремилось продемонстрировать твердость своей позиции, оно было явно растеряно после такой резкой критики предпринятых им мер. В июле 1979 года МО СП РСФСР неожиданно возобновил переговоры с Поповым и Ерофеевым (417), а в сентябре Кузнецов сообщил им, что они временно вновь приняты в Московское отделение. Чтобы облегчить их восстановление в Союзе писателей РСФСР, тем не менее было необходимо заявление — первый секретарь СП РСФСР Михалков говорил о “небольшом знаке политической лояльности”, который будет одновременно “информацией для товарищей н провинции”, — с целью отмежеваться если не от всего “Метрополя” в целом, то по крайней мере от “пропагандистского злоупотребления альманахом на Западе” (418). В день решающего заседания секретариата СП РСФСР, 19 декабря 1979 года, Верченко заверил Попова и Ерофеева, что “все скоординиро¬
115


вано”, заседание будет носить рутинный характер, и им следует явиться туда только “для проформы” (419). Однако оба писателя отказались выполнить требование некоторых секретарей и “однозначно признать свою вину и раскаяться” в присутствии сорока пяти членов секретариата. В ответ на это ходатайство об их восстановлении в СП было отклонено. Попов вспоминает, как 19 декабря 1979 года они были вызваны в секретариат СП РСФСР и поодиночке в течение часа были “допрошены” в унизительном для них тоне секретарями СП РСФСР под руководством Н. Шундика, Ю. Бондарева и Сергея Михалкова, который в отличие от остальных был не так “кровожаден” и, очевидно, стремился достигнуть согласия. В конце обоих писателей отвели в бюро секретариата, где им сообщили, что они “ничего не поняли, не проявили никакого раскаяния и вели себя так же нагло, как и прежде”. Поэтому секретариат единодушно проголосовал против их восстановления в Союзе (420).
Ерофеев вспоминает, что за председательским столом сидели Михалков и Бондарев, причем последний не говорил, “но выражал все своей мимикой”. Главным оратором был Шундик; Распутин вскоре ушел на другое заседание. Михалков занимал центристскую позицию. Когда все закричали: “Хватит их слушать!”, он возразил: “Нет, товарищи, мы должны все знать точно”.
Ерофеев приводит также по памяти вопросы, которые им задавались на заседании: “Как вам могло придти в голову такое отвратительное начинание?”; “Понимаете ли вы, какой вред вы принесли стране?”; “Как вы смотрите на то, что ваши имена используются в реакционных кругах на Западе?”; “Кто вас втянул в это дело?”. Ерофеев рассказывает, что участники заседания хотели “спихнуть” вину на Аксенова (421).
Из этих воспоминаний явствует, что Михалков не сумел отстоять готовность к компромиссу в борьбе со своими заместителями и, прежде всего, с Юрием Бондаревым и что ортодоксальная фракция секретариата стремилась к прямому обвинению Попова и Ерофеева в “антисоветской агитации и пропаганде”, что, безусловно, повлекло бы за собой немедленное вмешательство КГБ.
Неудачная попытка восстановить членство обоих писателей в СП стала предварительным итогом дела “Метрополя” (422).
С позиции западного наблюдателя, несомненно, трудно решить, насколько иллюзорной или ложной была оценка авторами “ Метрополя” реальной культурно-политической ситуации. Стремление опубликовать произведения литературы, которые, не критикуя прямо систему, выходили бы, однако, за тесные рамки официальных формально-тема-
116


тических материалов, означало попытку опереться на действующие, а не на “неписаные” законы цензуры и бюрократически централизованного издательского дела и при этом остаться (или стать) участниками официального литературного процесса. Успех этой попытки означал бы официальное признание культурной бюрократией глубокого раскола советской культуры. Был бы разрушен официальный образ единой советской культуры или же строгого ее разделения на культуру официальную и “криминальную” подпольную культуру. Одновременно был бы создан прецедент для личной безнаказанной инициативы авторов, в случае отклонения их произведений, что привело бы к окончательному крушению и без того уже подточенной существованием “самиздата” и “тамиздата”, подчиненной Союзу государственной монополии на цензуру. Масштаб этих последствий заранее предполагал жестокое сопротивление культурной бюрократии, а^ следовательно, и весь эксперимент,с самшю^ачада^Ыл обретен, на провал . ' Г Т.
Видимо, немаловажную роль для консервативных функционеров сыграла и необычайная тематическая свобода и раскованность некоторых текстов из “Метрополя”. Следующим фактором следует считать уже упомянутую выше конфронтацию интегративной и консервативно- реструктивной культурных моделей. Так, писателями националистической ориентации в тот момент, когда их сильное влияние, казалось, ослабевало, “Метрополь” был, безусловно, воспринят как враждебная программная манифестация, разгром которой они в душе приветствовали (423).
Неудача компромиссного решения в деле Ерофеева и Попова была, кроме того, обусловлена актуальной политической ситуацией и, прежде всего, напряженной атмосферой непосредственно перед вводом советских войск в Афганистан, которая затрудняла возможности либеральной ориентации (424).
Наконец, нельзя исключать и той возможности, что бескомпромиссность некоторых секретарей Союза объясняется их стремлением “отличиться” перед руководящими инстанциями (425). —
В целом, авторы альманаха не сумели достичь своей цели, т. е. отказа от нормативной структуры советской литературы и либерализации издательского процесса за счет предложенной изнутри альтернативы. Несмотря на это, история “Метрополя” ясно очертила границы репрессивной культурной политики конца 70-х годов. Солидарность знаменитых писателей и страх перед негативной реакцией Запада в период внешнеполитического напряжения с очевидностью обозначили вполне достижимую возможность компромисса.
т


Кроме того, была значительно ослаблена_позидия -МО- СП РСФСР. Так, выступая на правлении секретариата СП СССР Кузне- 'цов'назвал 1980 год одним из самых “ответственных и сложных периодов в истории Московской организации”. В июне 1980 года Московский комитет партии во главе с Гришиным обсудил отчетный доклад парткома МО об идеологическом воспитании писателей и принял “подробное и обдуманное решение”. Далее Кузнецов сказал, что в целом работа организации получила положительную оценку. Особо было выделено создание и усиление “рабочей и творческой атмосферы” внутри организации, которая продемонстрировала свою “политическую зрелость” и “верность принципам” в идеологических вопросах.
С другой стороны, Кузнецов упомянул и о прозвучавших “серьезных” критических замечаниях и требованиях в адрес организации. Главной критике были подвергнуты недостатки в сфере политического обучения, а также в организационных вопросах и проблемах практического руководства органами печати Союза (426).
Состоявшаяся затем беседа в Московском комитете партии о работе парторганизации правления МО по подготовке к XXVI съезду КПСС прошла, по словам Кузнецова, “в серьезной атмосфере”. После совещания с Марковым и городским комитетом партии было решено, несмотря на “значительность события", не проводить юбилейных торжеств к 25-летию возникновения МО. Вместо этого следует поговорить об “определенных выводах, методологических недостатках, сложностях и ошибках” последних пяти лет (427).
Негативным последствием этой критики в адрес МО стало дальнейшее ужесточение контроля внутри Союза, начавшееся на основе якобы “успешного” отражения идеологической диверсии авторов "Метрополя”. В сентябре 1980 года на заседании секретариата правления СП СССР Кузнецов подчеркнул, что последние пять лет доказали “выросшее идеологическое и творческое единство” Московской писательской организации. Решение проблемы “Метрополя” и реакция на “идеологическую диверсию врагов” вновь подтвердили “идеологическую прочность” организации.
- ^ Кузнецов заявил, что проблема сегодняшней писательской молодежи заключается не столько в отсутствии у нее писательских способностей, сколько в том, что “иногда” ослаблен ее “гражданский подход к жизни", а “социальное и философское мышление” не достаточно развито. Он приходил к выводу, что в связи с этим особое значение приобретает “мировоззренческое, идеологическое и философское воспитание писателей”, называя это одной из важнейших проблем, которые стоят перед всей советской литературой (428).
118


Уже в 1981 году на заседании секретариата правления СП СССР, посвященном XXVI съезду партии, Марков призывал к классовой “бдительности” и “непримиримости” по отношению к “буржуазной идеологии”. “В последнее время”,— продолжал он,— “мы были недостаточно строги”. Хотя жизненная практика постоянно учит тому, что “наши классовые враги не дремлют”, руководство Союза не всегда реагировало, по мнению Маркова, “с необходимой жестокостью” на то или иное нежелательное явление.
Он также ссылался на “удачно разрешенную” Московской писательской организацией “проблему “Метрополя” и призывал рассматривать ее как “урок”, который должен остаться в памяти и из которого следует сделать соответствующие выводы (429).
Хотя Ерофеев и Попов после неудачи с их восстановлением обратились к Аксенову и другим авторам альманаха с просьбой не приводить в исполнение их угрозы выхода из Союза (430), 20 декабря 1979 года Союз писателей покинули И. Лиснянская, В. Аксенов и С. Лип- кин (431). За этим последовало исключение В. Аксенова из Союза кинематографистов и — вместе с Липкиным и Лиснянской — из Литфонда (432). В начале 1980 года Аксенов дал американскому издательству “Ардис” разрешение на публикацию находившейся в распоряжении издательства рукописи его романа “Ожог”, автобиографической ретроспективы культурного развития Советского Союза после 1956 года, колеблющейся между реализмом и фантастическим сюрреализмом (433).
Когда после протестов Андрея Сахарова против советского вторжения в Афганистан ему были инкриминированы “выдача тайн иностранным дипломатам и журналистам” и “клевета на Советский Союз” (434), й он без решения суда был сослан в закрытый город Горький, Аксенов вместе с писателями Сарой Бабенышевой, Инной Варламовой, Георгием Владимовым, Владимиром Войновичем, Львом Копелевым, Владимиром Корниловым, Раисой Орловой, Раисой Лерт, Алексеем Семеновым, Феликсом Световым, Лидией Чуковской, художниками Борисом Биргером, бывшим дипломатом Евгением Гнединым, философом Григорием Померанцем и священником Сергеем Желудковым принял участие в (крупнейшем со времен выдворения Солженицына в 1974 году протесте'интеллигенции (435). Раиса Орлова, Феликс Светов и Сара Бабенышева, поставившие свои подписи под письмом в защиту Сахарова, было соответственно 15 февраля, 20 февраля и в конце марта 1980 года исключены из Союза писателей (436).
119


Активность Копелева, Войновича и Аксенова в деле Сахарова предоставляла КГБ окончательный повод вынудить их к эмиграции и, по возможности, до начала Олимпийских игр в Москве. Подобно тому, как в 1974 году почти все защитники Солженицына за несколько недель были исключены из СП, так и теперь эти трое писателей эмигрировали в 1980 году друг за другом в течение нескольких месяцев.
3 февраля “Советская Россия” опубликовала исключительную даже для внутриполитической атмосферы начала 80-х годов клеветническую и антисемитскую статью против Копелева. /Д. 62/.
Через три недели после этого, 24 февраля 1980 года Владимир Войнович, который как автор сатиры на армию, видимо, стал совершенно неприемлем для армии и КГБ после ввода советских войск в Афганистан, был предупрежден двумя служащими КГБ, явившимися к нему на квартиру под предлогом его неучастия в районных выборах, что писание дальнейшей “бессмыслицы” могло бы сделать его “без того сложное положение невыносимым”, но что для желания Войновича выехать не предвидится “никаких препятствий” (437).
На следующий день Копелеву пришла повестка к прокурору на 27 февраля, где он был допрошен по поводу публикации некоторых его текстов в “самиздатском” журнале “Поиски” (438). Копелев отказался давать показания и в марте выступил с обращением за улучшение условий тюремного заключения арестованного в 1967 году писателя Игоря Огурцова и тем самым вновь продемонстрировал, что и в дальнейшем намерен делать достоянием общественности нарушения прав человека в Советском Союзе (439).
Несмотря на это всем трем писателям было ясно, что они не смогут долго противостоять акциям КГБ, и с начала апреля 1980 года они начали подготовку к предстоящей эмиграции.
8 апреля 1980 года Аксенов подал прошение о выезде на основании приглашения университета в Лос-Анжелесе, и оно было немедленно удовлетворено. Войнович, у которого было приглашение от Баварской академии искусств, 14 апреля подал просьбу о предоставлении ему и его семье визы на 6 сентября текущего года. На это ему было сообщено из отдела виз, что он должен покинуть Советский Союз не позднее лета — еще одно подтверждение связи начала Олимпий- ских игр с мерами по высылке из страны оппозиционных писателей. 20 апреля прошение о выезде подал Лев Копелев.
Первым предоставлявшемся ему поводом покинуть Советский Союз было присуждение ему премии Фридриха Гундольфа Немецкой академией языка и словесности, которое должно было состояться 10
120


мая 1980 года. Однако советские власти хотели, по-видимому, избежать этого сочетания эмиграции с официальным чествованием и не дали Копелеву разрешения на выезд.
Аксенов, напротив, смог беспрепятственно выехать 15 июля
1980 года вместе с семьей в США с официальной визой сроком на два года (440).
Лишь после того, как было отклонено и следующее прошение Копелева о выезде от 12 сентября, 9 октября 1980 года власти наконец выдали ему официальное разрешение на выезд в Федеративную Республику Германию сроком на один год по личному приглашению Генриха Белля и соиздательницы западногерманской газеты “Цайт” графини Марион Денхоф. 12 ноября 1980 года Копелев и его жена Раиса Орлова покинули Советский Союз.
В случае Войновича власти также еще раз пустили в ход свой арсенал репрессивных методов. Писатель и его семья смогли выехать в ФРГ только 12 декабря 1980 года после многочисленных задержек, которые описаны Войновичем в открытом письме. / Д. 63/ Выданная им официальная виза была ограничена также одним годом пребывания за рубежом (441).
20 ноября 1980 года декретом Верховного совета, опубликованным лишь 14 января 1981 года, Аксенов был лишен советского гражданства. Вслед за Аксеновым та же мера была применена 12 января
1981 года к Льву Копелеву и Раисе Орловой, а 16 июня 1981 года — к Войновичу. И таким образом их возвращение на родину, предусмотренное ограниченным сроком из виз, сделалось невозможным (442).
Ни разгром “Метрополя”, ни эмиграция крупнейших борцов за культурно-политическую либерализацию не смогли запугать или парализовать активность писателей, исключенных из легального литературного процесса. Это свидетельствовало о том, что новое поколение интеллектуалов уже с начала 80-х годов понимало, что даже репрессии не смогут остановить распада культурно-политической системы и что аппарат будет вынужден пойти на компромиссы. _
В конце 1980 года была предпринята новая попытка, опирающаяся на опыт авторов “Метрополя”, создать независимое от цензуры и СП литературное объединение как “нишу для 6еспокойныхх в сущности, аполитичных писателей с индивидуальньгм мировоззрением и эстетикой” (443). Евгений Попов, а также Филипп Берман, Владимир Кормер, Дмитрий Пригов, Евгений Козловский, Николай Климонто- вич и Евгений Харитонов, до сих пор публиковавшиеся в основном в самиздате и тамиздате (444), подали 18 ноября 1980 года в отделы культуры и пропаганды ЦК, в МО СП РСФСР и в отдел культуры
121


Моссовета заявку на создание независимого аполитичного писательского объединения под названием “Клуб беллетристов”. Они называли себя писателями, чьи произведения не печатаются из-за их “отклонений от шаблонов официальной литературы" и их экспериментальной направленности и требовали полной публикации составленного ими альманаха “Каталог”, а также предоставления помещения для публичных выступлений (445). Редакционное предисловие к “Каталогу” выглядит почти как продолжение соответствующего текста в “Метро- поле”. (446)
Тем не менее, по сравнению с “Метрополем” тактика действий была во многом изменена. На этот раз издатели альманаха наряду с СП обратились к партийным инстанциям в надежде получить от них возможную поддержку. Однако и эта тактика не принесла желаемых результатов. Всего через несколько часов после отсылки письма Козловский, Берман и Климонтович были арестованы КГБ в тот момент, когда они шли на встречу со знакомым, который должен был из соображений надежности переправить один из экземпляров альманаха на Запад. Поводом для ареста стало предъявленное Берману обвинение во взломе квартиры, а рукопись “Каталога” была конфискована (447). Это немедленное вмешательство органов безопасности еще до ознакомления адресатов письма с требованиями авторов указывает на длительное наблюдение за ними. Это предположение подтверждается следующей информацией Попова. Он рассказывает, что ему еще после разгрома “Метрополя” через “знакомого поэта” было передано предостережение КГБ о том, что другим писателям не рекомендуется повторить опыт “Метрополя”. Если "первым номером” занимался еще Союз писателей, то “вторым” займется исключительно КГБ (448).
Дальнейший ход собьггий'все же пройзводит впечатление полностью нескоординированных друг с другом действий различных инстанций, преследующих разные цели.
Несмотря на превентивные меры аппарата госбезопасности 19 ноября 1980 года состоялась беседа Кормера, Климонтовича и Попова с руководителем отдела культуры Моссовета Ануровым, его заместителем Шкодиным, председателем Московского профсоюзного комитета по делам культуры Моисеевым, а также еще одним функционером Московского комитета партии Алифановым, целью которой было, вероятно, достижение компромисса по образцу секции художников Горкома. Независимо от этого в тот же день по указанию начальника московской прокуратуры Бурцева, который возглавлял следствие против самиздатского журнала “Поиски”, был произведен обыск в квартирах Кормера, Климонтовича и Попова и были конфискованы все
122


рукописи писателей, их печатные машинки, список предполагаемых членов “Клуба беллетристов” и их произведений, а также письма Попова Аксенову и Копелеву с просьбой опубликовать “Каталог” на Западе в случае неудачи предприятия (449). Писатели вновь письменно обратились в ЦК и Московский комитет партии с просьбой о “конструктивной дискуссии”. В ответ на это действительно состоялась новая встреча с Моисеевым и Алифановым в помещении Московского профсоюза работников культуры, на которой Алифанов однако бескомпромиссно заявил, что Московский комитет партии отвергает требования авторов как “очевидную идейно-пропагандистскую и враждебную диверсию”. Далее Алифанов сказал, что “Голос Америки” уже сообщал об альманахе, что “Каталог” возник лишь с целью напечатать его на Западе — это подтверждается письмом Попова к Аксенову и Копелеву, — и, наконец, что писатели должны еще “быть рады, что несмотря на это с ними обошлись так мягко” (450). В отличие от “Метрополя” здесь функции исполнительного органа КГБ взял на себя не СП, а Мо- сковский комитет партии и Московский профсоюз работников культу- рьГ, которые обычными способами и в течение'короткого времени обезвредили “очаг напряженности”. В начале 1981 года московская прокуратура сообщила Климонтовичу, Кормеру и Попову, что ввиду возможности дальнейших “правонарушений” КГБ официально устанавливает за ними наблюдение. В этом документе Попову инкриминировались постоянные контакты с Аксеновым в целях “обсуждения совместных антисоветских планов”, передача “клеветнической информации” западным корреспондентам, а также создание “целого ряда идеологически вредных, клеветнических и порнографических произведений” (451). Филиппа Бермана, чьи неоднократные просьбы о выезде до сих пор игнорировались, КГБ вынудил к немедленной эмиграции в начале 1981 года. Евгений Козловский был арестован 7 декабря 1981 года после домашнего обыска, вызванного его контактами с западно- германским эмигрантским журналом “Континент”, по обвинению в “антисоветской пропаганде” (452). После публикации 2 июля 1982 года в “Московской правде” открытого письма Козловского, в котором он раскаивался в своих “антинародных действиях”, он был отпущен на свободу (453). "
В то время, как московский КГБ бескомпромиссно боролся со всеми независимыми культурными объединениями за рамками творческих союзов, ленинградские органы безопасности искали более прагма= тичных решений. Очевидно, определенная часть аппарата КГБ пришла к выводу, что подконтрольная ему интеграция и объединение представителей критически настроенной интеллигенции будет продуктивней,
123


чем их расщепление и затем связанное со значительными сложностями преследование каждого по отдельности. В конце 1980 года в Ленинграде был образован так называемый ‘Независимый авторский профсоюз^ который состоял из сотрудников важнейших самиздатских журналов города. В своем манифесте от 7 декабря 1980 года Виктор Кривулин, Сурен Тахтаджан (члены редакции самиздатского журнала “37”) и Борис Кудряков подчеркивали, что “вторая культура” Ленинграда занята “плодотворной творческой деятельностью” в форме поэтических вечеров, альманахов и создания “высокохудожественных произведений”. Тем не менее их деятельность развивается независимо от профессиональных и творческих объединений. Никто не защищает интересы “независимых писателей”, так что “любой представитель их движения может стать объектом произвола со стороны всевозможных чиновников”. Далее в манифесте говорилось, что назрела необходимость в организации “независимого профессионального союза”, который бы защищал интересы и права его членов и действовал в рамках советского и международного права.
Авторы манифеста подчеркивали, что их объединяют не формально-организационные принципы, а их общая деятельность и “органическая принадлежность” к неофициальной культуре. При этом “Цех поэтов” независимых литераторов — это не политическая организация, и он рассчитывает на поддержку международных профессиональных и творческих объединений и, прежде всего, ПЕН-клуба (454).
Первоначально ленинградские власти и СП заняли выжидающую позицию, но затем 30 ноября 1981 года, согласовав свое решение с ленинградским КГБ, дали согласие на возникновение по инициативе издателей и сотрудников разных самиздатских журналов В. Б. Останина, А. Т. Драгомощенко, Б. Иванова, И. Адамацкого и Ю. Новикова литературного объединения “Клуб-81”, предоставив ему помещение в музее Достоевского. Таким образом был легализован независимый профсоюз ленинградских писателей (455). Поскольку к началу 80-х годов КГБ и без того основательно разгромил обширные круги ленинградского самиздатагзто объединение было лучшей гарантией против возникновения новых подпольных изданий и обеспечивало контроль за ух^етГзвестньми по публикациям в сам- и тамиздате авторами (456). Бывший ленинградский генерал КГБ Калугин описывал эту стратегию КГБ как лучший способ “избежать социальных конфликтов и нарушения общественного порядка”; именно это “категорически” потребовал городской комитет партии в виду акций, предпринятых писателями. Кроме того, теперь осведомители КГБ могли легче проникнуть в круг писателей (457). Благодаря механизмам внутреннего контроля — пред¬
124


седатель клуба был членом СП (458), а в устав объединения входил пункт о запрете на зарубежные публикации — возникло полуофициальное творческое объединение представителей независимой культуры, сравнимое с секцией художников Горкома. Вышедшая в 1985 году первая антология “Клуба-81” — “Круг” полностью находилась под цензурным контролем КГБ.
Один из сотрудников КГБ так описывал ситуацию: после того, как писатели пожаловались, что до сих пор ничего не смогли опубликовать, КГБ вступил в переговоры с районным комитетом партии и пришел к соглашению об издании “сборничка“чтобы дети порадовались и не шумели”. (459)
Превращение бывшей “подпольной культуры” в подконтрольную организацию было однако “палкой о двух концах”, и “Клуб-81” продемонстрировал это особенно ярко. С одной стороны, он предоставлял писателям возможности частичного осуществления их творческих замыслов, гарантируя им некоторую безопасность. С другой стороны, нормы официальной культуры повлияли на самосознание культуры, считавшей себя альтернативной. Этот процесс иллюстрирует письмо первого секретаря ленинградской писательской организации А. Н. Чепурова и руководителя “Клуба-81” Ю. А. Андреева к Георгию Маркову и Ю. Н. Верченко от 10 мая 1984 года. Они сообщали, что решением Ленинградской писательской организации в конце 1981 года было создано творческое объединение “ Клуб-81 ”, которое объединяет лиц, профессионально занимающихся литературой, но при этом работающих в сферах производства, науки и образования.
Авторы письма отчитывались в том, что за последние два с половиной года члены “Клуба-81” провели множество дискуссий о прозе, поэзии и переводах, а также организовывали публичные выступления. “Клуб-81” подготовил объемный сборник, в который включены произведения двенадцати поэтов, двенадцати прозаиков и трех критиков. Как результат этой работы авторы письма отмечали “новые и позитивные явления в жизни и творчестве членов клуба”.
В заключение Чепуров и Андреев сообщали, что актив “Клуба" “вдохновлен идеей поездки на стройки и промышленные предприятия Тюменской области. Такое путешествие позволило бы литераторам- участникам “Клуба-81” стать свидетелями тех “грандиозных достижений”, которые “возводятся” в Западной Сибири, и стало бы “эффективным средством "перековки” человека” (460).
К началу 80-х годов культурно-политическое развитие уже находилось в переходной стадии. Новое десятилетие началось с реформаторских попыток писателей, которые расширили границы
125


литературного канона и ослабили аппарат власти, боровшийся за свое сохранение, и таким образом стремились заново определить основы культуры 80-х годов. Их поражение могло показаться тотальным лишь на первый взгляд, поскольку их атака вынудила систему пойти на компромиссы.
Речь кинорежиссера Эльдара Рязанова на пленуме Союза кинематографистов СССР 2 декабря 1980 года документирует результат культурной политики 70-х годов. С конкретностью, прежде невозможной даже внутри творческих союзов, он поставил под сомнение официальные эстетические нормы и культурно-политические механизмы. /Д- 64/.


Глава 4. От распада идеологии к возобновлению догматической дисциплины. 1980 — начало 1984 года
Детерминируемые общим политическим развитием, культурно-политические условия начала 80-х годов обнаруживают значительную идентичность с ситуацией поздних 60-х и ранних 70-х. Как и после вторжения в 1968 году стран Варшавского договора в ЧССР, такие внешнеполитические дестабилизирующие процессы, как осложнение отношений между Востоком и Западом после ввода советских войск в Афганистан в декабре 1979 года и оппозиционное движение в Польше, повлияли на советскую идеологию, на внутреннюю, а значит, и на культурную политику (461).
Негибкая система поздней брежневской эры была неспособна на другие методы анализа кризиса и его преодоления кроме поиска его причин исключительно в “идеологической диверсии” и “политике дестабилизации” “империалистических тайных служб” под руководством США. Как видно уже из майского постановления ЦК 1979 года, этой “диверсии” противопоставлялись административно упорядоченный идеологический ригоризм и антизападнический изоляционизм, во многом осуществляемый под влиянием КГБ (462). Воздействие этой атмосферы на советскую культурную политику выражалось, во-первых, в растущем вмешательстве КГБ, который ставил своей целью тематически направить литературу и кино на усиление готовности к идеологическому противоборству (463). Во-вторых, СССР ужесточил ограничения в сфере культурного обмена. После того, как уже на Московской книжной ярмарке 1979 года был усилен
127


цензурный контроль, и издательству “Ардис” из-за публикации “Метрополя” было отказано в участии (464), книжная ярмарка 1981 года сопровождалась жесткими антисемитскими нападками на Роберта Бернштейна, руководителя издательства “Рэндом Хаус", который опубликовал целый ряд эмигрантских произведений. / Д. 65/.
Если подобные меры по тематическому нивелированию литературы и искусства и урезанию международных контактов по-прежнему были осуществимы благодаря контролю со стороны силового аппарата службы безопасности, то, напротив, общее внутрикультурное развитие все более обретало собственную неуправляемую динамику вследствие литературно-критических дискуссий, которые ставили под сомнение сами основы системы.
1. 	Русский национализм как выход из кризиса?
Литературная политика стабильности, предотвращения или минимали- зации конфликтов, которую с большим трудом удавалось поддерживать в 70-е годы, в начале 80-х была сведена на нет открытыми столкновениями. Это объясняется очевидными модификациями в самоопределении и в ролевом сознании той литературы, которая не ориентировалась на партийные установки, перед лицом специфических социально-экономических изменений. Разрыв между идеализирующей пропагандой и реальным экономическим, технологическим и общественным кризисом системы вел не только к упадку официальных партийно-идеологических ценностей, но и к связанной с ним общественной деморализации, выразившейся в общем цинизме, коррупции, падении рабочей морали, растущей преступности и алкоголизме, бегстве в частную жизнь или в область спиритуалистических учений об избавлении и т. д. (465).
В этой ситуации вакуума идей и отсутствия новаторских политических сил влиятельным стал весь круг идей русского национализма. Йёсмотря на временный кризис в начале десятилетия, он окончательно оформился и утвердился к этому времени, и вследствие пресечения либерально-демократических реформаторских попыток культурной оппозиции 70-х годов взял на себя функцию идеологического потенциала, альтернативного по отношению к дискредитировавшей себя позитивистской и материалистической системе ценностей. Несмотря на значительный разрыв между экономическими и технологическими успехами
128


Запада и уже упомянутыми признаками общественной дегенерации, или благодаря этому разрыву, неославянофильский лагерь форсировал пропаганду сложной политической и духовной миссии России, в то время, как национал-болыпевистские прагматики более или менее открыто требовали для преодоления кризиса возврата к сталинистским тоталитарным структурам. Оба направления, еще явно различимые в 70-е годы, теперь на недолгий строк сблизились друг с другом на почве идеологических инвариантов. Их объединяли желание преодолеть кризисные явления и общий образ врага, которым стали представители интеллигенции, повально обвиняемые в союзе с идеологически дестабилизирующей “массовой культурой” Запада.
Через десять лет после споров о теориях русского национализма, в начале 80-х годов не только аргументационно-содержательная, но и личностная длительность конфронтации доказала, что литературная политика 70-х годов гарантировала лишь поверхностную стабильность.
В период с 1980 по 1982 годы “Наш современник” наиболее активно пропагандировал консервативно-националистическую систему идеологем, противопоставленную официальной советской иерархии ценностей. Здесь были продолжены, с одной стороны, центральные идеи 70-х годов: сознание экологической ответственности, пришедшие на смену технократической идее бесперебойного прироста, обращение к вневременным этическим ценностям, воплощенным в традициях крестьянской Руси, как к альтернативе партийно-политической реидеологизации и основе преодоления общественного кризиса, а также усиление личной ответственности крестьянства путем изменения экономических основ сельского хозяйства (466).
Кроме того, с 1980 года консервативно-националистический лагерь все более ставил под сомнение аксиомы официальной историографии и литературной доктрины и таким образом на фоне идеологической клятвы на верность системе предпринял наступление по всему фронту на непрочные принципы господствовавшего государственного марксизма и на линию партии, которая хотя и опиралась по-прежнему на антизападнический русский патриотизм, тем не менее придерживалась принципов исторического материализма и пролетарского интернационализма. Советской выборочной канонизации “западников” и “революционных демократов” XIX века русские националисты противопоставили свою, исторически не менее упрощенную интерпретацию славянофилов как единственных хранителей национальных и, прежде всего, актуальных для современности ценностей. В отношении литературной доктрины основная атака ценностно-консервативного лагеря была направлена против постулата партийности социалистического реа¬
09


лизма и против канонизации рабочего класса как центрального протагониста литературы и искусства. В партийности приверженцы консервативного национализма видели инструмент искажения исторической правды, а в классовом подходе — разрушение национально ориентированного понятия культурных ценностей.
В дальнейшем в хронологическом порядке будет проанализирована вся сложная сфера взаимоотношений между программными выступлениями соответствующих русско-националистических журналов и часто заметно запаздывавшей реакцией на них литературной критики и руководства Союза писателей.
В феврале 1980 года “Москва” опубликовала эссе Владимира Солоухина “Время собирать камни”. Описание материального упадка монастыря “Оптина пустынь” и почти незамеченного официальной историографией и историей культуры влияния его духовных отцов — ’’старцев” на Гоголя, Достоевского, Толстого и ведущих славянофилов, например, Киреевского, прямо отсылало к тематическому и мировоззренческому кругу идей Солоухина 60-х годов. После дискуссий и литературно-политических мер конца 60-х — начала 70-х писатель скорее с осторожностью пропагандировал свои консервативные убеждения. Теперь он вновь выступил, интерпретируя упадок древнерусских архитектурных памятников и культурного достояния как символ неуважения марксистского государства к духовным центрам русской национальной и христианско-православной идентичности (467).
Только в марте 1980 года заведующий кафедрой русской литературы Московского университета В. Кулешов осудил вышедшую в
1979 году в серии “Жизнь замечательных людей” (под редакцией Сергея Семанова) книгу Михаила Лобанова о жизни Островского. Кулешов назвал ее “вопиющим искажением исторической правды” и выражением общего литературоведческого заблуждения, ложной тенденции упрощать сложные и противоречивые аспекты русской истории литературы, пренебрегая “историко-социальным подходом”, и “тенденциозно их интерпретировать” (468).
С апреля по июнь 1980 года журнал “Наука и жизнь” отверг в целой серии статей солоухинскую апологию монастырей и старцев (469).
Совершенно незамеченной критикой осталась вышедшая в июне
1980 года в “Вопросах литературы” рецензия на издание славянофильского теоретика Ивана Васильевича Киреевского, в которой рецензент без всяких комментариев описывал его русско-националистическую ли¬
130


тературно-эстетическую систему ценностей и цитировал его утверждение, что “немецкая философия не подходит России” (470), которое могло быть распространено и на марксизм.
Пропаганде партийного секуляризованного патриотизма, выз- ванной празднествами 600-летия победы русских войск над монголами 2 Куликовской битве (471), литературные критики и историки русско- националистического толка противопоставили свой подход к интерпретации этого события. Продолжая теорию Семанова и Кожинова 60-х годов о “едином потоке”, национал-большевистский лагерь выдвигал идею исторической преемственности от Куликовской битвы до Октябрьской революции как разных этапов борьбы за национальную самостоятельность России. Крупнейшим представителем этого направления был Юрий Селезнев, с февраля 1980 года один из заместителей главного редактррач“Нашего современника”. В марте 1980 года в программной стат^Селезнев придал сформулированной Кожиным в 60-е годы теории о трехкратном спасении мира Россией (472) расистскую окраску. Победами над “паразитической, денационализированной ^ космополитической расовой смесью монголов”, а позже над “буржуаз* но-космополитической агрессией” “международной армии наемных солдат” Наполеона и, наконец, над фашизмом, “самой агрессивной формой паразитарности и космополитического империализма” Россия у, спасла Советский Союз, Европу и мир. Все три битвы, по Селезневу, были столкновениями между русской национальной идеей и “буржуазными, космополитическими и паразитическими агрессиями”. Чтобы установить мнимую зависимость от актуального курса партии, Селезнев заканчивал призывом к идеологической бдительности “морально сильного Советского Союза”. Однако, по Селезневу, она должна быть направлена не против антимарксистских идей, а против западнического космополитизма”. Посредством “скептического и нигилистического подхода к русским национальным ценностям”, который, согласно Селезневу, “рафинированно-иезуитски, духовно проникая”, должен повлиять на Советский Союз, “международный империализм” пропагандирует “якобы неизбежное исчезновение национальных государств и провозглашение капиталистического мирового государства”. Так же, как русские легенды, хроники и народные песни XII века усилили патриотизм народа, так и современная советская литература должна теперь стать “патриотически вдохновляющим” и “мощным идеологическим оружием”, как пишет Селезнев в заключение (473).
В июне 1980 года за этим последовала статья историка Вадима Каргалова, который, сравнивая Куликовскую битву с победой над Наполеоном, хотя и ограничивал, в отличие от Селезнева, историче¬
131


ские параллели предреволюционной эпохи, но при этом однозначно выступал против марксистской интерпретации исторических личностей той эпохи и, прежде всего, оценки Ивана III как “феодального воинствующего князя” (474). В августе 1980 года в рамках дискуссии в органе национал-большевизма “Огоньке” о роли исторического сознания в современной культуре Каргалов говорил о неразрывной связи “интереса к прошлому” и патриотизма как “существенного свойства русского национального характера” и, оставляя без внимания осуждение именно таких тенденций, приводил в пример “Андрея Рублева” Тарковского как фильм, пробуждающий русские патриотические чувства (ср. Глава I). (475)
В сентябре 1980 года в “Новом мире” появилась большая статья о Куликовской битве, с явной религиозной ориентацией, которая исторически более объективно, чем вышеназванные статьи “Нашего современника” , на основании исторических параллелей между религиозным мышлением и политической деятельностью в европейском средневековье указывала на роль православия как “идеологического провозвестника народного освободительного движения” (476) против монголов.
С середины 1980 года этот исторический национал-консерватив- ный дискурс был дополнен новой массивной пропагандой деревенской литературы как собственно культурного и эстетического осуществле- нйярусских национальных традиций.
В июле Федор Абрамов опубликовал в “Нашем современнике” свои идейно-философские размышления о деревенской прозе. Изображая русский “национальный характер” и скептически оценивая социологически ориентированные модели объяснения человеческого поведения, эта проза воплощает традиции “исконно русской” литературы. Далее в своих наблюдениях Абрамов писал о взаимоотношениях между материальным и духовным развитием общества, следуя в этом тезисам Солженицына и Лобанова конца 60-х — начала 70-х годов о “просвещенном мещанстве” (ср. Глава 2). Абрамов также проводил разграничение между ориентирующейся на средства массовой информации и удовлетворение своих материальных потребностей “полуобразованной интеллигенцией”, с одной стороны, и “истинным образованием”, основанном на “издревле присущим народу нравственным принципам” простого русского человека, с другой. По Абрамову, система этических ценностей крестьянской Руси, которая вместе с уничтожением традиционных форм жизни была разрушена научно-технической революцией, несправедливо была осуждена как “патриархальщина”. Поэтому литература, заключает Абрамов, “обязана
132


позаботиться о том, чтобы этические, культурные и языковые национальные ценности не пропали, а вошли “органически и равноправно” в духовный мир сегодняшнего и будущих поколений” (477).
В октябре 1980 года критик Владимир Васильев в своем докладе о подготовке к V Съезду писателей РСФСР поддержал позицию Абрамова своей эстетизирующей апологией “деревенской прозы” как действительно талантливой литературы, противопоставленной дилетантизму и схематизму пропагандистской партийной литературы, впрочем столь эксплицитно не обозначенной Васильевым (478).
Если статья лауреата Государственной премии Абрамова была игнорирована литературной критикой, то тезисы Васильева, полностью отрицающие официальные эстетические нормы, были резко осуждены статьей в “Литературной газете” (479). Васильев отреагировал на это чрезвычайно уверенно (еще одно свидетельство серьезной потери авторитета ортодоксальной литературной критикой) ив 1981 году, не поясняя заново своей концепции и не релятивируя ее, отверг предъявленные ему обвинения в идеализме как дискредитирующие его литературно-исторические познания и оскорбляющие его лично (480).
В этой ситуации скорее замедленной и бездейственной реакции литературной критики на русско-националистические манифестации генеральный секретарь Брежнев в своем Отчетном докладе на XXVI съезде партии в феврале 1981 года, среди прочего, выступил с критикой “отхода от ясных классовых оценок определенных исторических событий и личностей”, не называя конкретных имен авторов или журналов. /Д. 66/.
Проявляя вызывающее неуважение к этой критике, “Наш современник” опубликовал в своем мартовском номере за 1981 год философско-эстетические заметки Солоухина “Камешки на ладони”, в которых он подчеркивал бесспорное для него существование метафизического разумного принципа, только что эксплицитно не обозначенного словом “Бог” (481).
Несмотря на заметное по поведению “Нашего современника” бездействие критики, выступление Брежнева против русско-националистического консерватизма пробудило ортодоксально-марксистскую фракцию руководства СП СССР от прежней летаргии. Нападки на национально-религиозный лагерь стали особенно очевидны на пленуме Совета по литературной критике по подготовке к VII Съезду писателей (июнь 1981 года), где недвусмысленно предостерегали от политических импликаций этого дискурса, ограниченного, в первую очередь, сферой литературы и литературной критики. Так, Гусейнов критиковал упомянутую статью Каргалова как попытку выходящей за пределы
133


литературных вопросов “ревизии твердых марксистских концепций”. Мнение Каргалова, что Россия на протяжении всей истории вела только справедливые войны, абсолютно “бесцельно” (482). В заключение Гусейнов указывал, что неупотребление литературными критиками “Нашего современника” термина “социалистический реализм” — не случайное, а намеренное явление, поскольку лишь так возможно теоретически согласовать “непримиримые тенденции истории русской литературы и общества XIX и XX века” (483).
Речь Озерова, которая хотя и была посвящена критике всех “отклонений” и не ставила во главу угла русско-националистический консерватизм, обнаруживает обеспокоенность ортодоксально-марксистской критики углубляющейся эрозией партийных оценочных критериев. Призывая к консолидации всех аспектов критической деятельности, Озеров говорил о том, что критики и в будущем не должны допускать “отклонений от ясных классовых оценок” и “антиисторического, асоциального подхода к явлениям прошлого и настоящего”. Тем временем были предприняты попытки объединить все в единую традицию и, таким образом, игнорировалось “учение Ленина о двух культурах в любой национальной культуре и об основных этапах освободительного движения в России”.
С другой стороны, Озеров констатировал, что в последнее время приходилось сталкиваться и с “переоценкой идейно-художественных направлений советской эпохи”. Его “беспокоило”, что все меньше начинают писать о Горьком и даже говорят о том, что Горький стал неактуален.
Наряду с этим некоторые критики пытаются выдвинуть в первый ряд вместе с Маяковским и “другие фигуры”. “Конечно”, — продолжал Озеров, — “никто не имеет ничего против поэтов 20-х годов”. Они, безусловно, достойны упоминания, но все же не в такой степени, чтобы “без перерыва повторять их имена” и при этом забывать традицию, связанную с Маяковским (484).
Далее Озеров сожалел об эрозии всего нормирующего влияния литературной критики. Он говорил о том, что часто писателя критикуют, делаются попытки “поправить его”. При этом “никто не хочет его преследовать, ему хотят только помочь”, но он “упрямо” продолжает повторять свои ошибки. Есть “очень умные люди”, которые сначала дают читать свои рукописи оппонентам, чтобы затем учесть и их мнение. И все же почти через год появляются эти работы, и “в них не изменено ни слова”.
134


“ Мы собираем наши силы в острой идеологической борьбе для отражения наших противников”, — говорил далее Озеров, — “и должны доказывать нашу бдительность". Озеров вспоминал при этом о “провокационном спектакле” организаторов “Метрополя”, который “благодаря принципам позиции московских писателей” закончился их “полным поражением”. Вопрос “бдительности" никогда не теряет своей актуальности, а наоборот — встает “в новых условиях” снова и снова (485).
В заключении Озеров с редкой до сих пор ясностью выступил с критикой эстетического плюрализма современной советской литературы. “Одни утверждают, что самое важное — это роман”, другие защищают “бессюжетные произведения, фольклорные легенды, притчевую прозу Быкова, народническо-философские размышления Залыгина, фантастику Орлова, мифологию Айтматова, аналитический рационализм Гранина или интеллектуальный психологизм Трифонова”. Хотя возможность “творческого поиска” и не исключена, однако Озеров призывал “отдавать себе отчет” в том, что “бескрылый натурализм, намеренная условность”, а также “волна” мифологической и притче- вой литературы не представляют “социалистического реализма во всем его богатстве” (486).
В противоположность этим оценкам, столь отчетливо сформулированным внутри самого Союза, VII Съезд Союза писателей СССР прошел в привычно стерильной рутинной атмосфере, создававшей для внешнего мира гармоничный образ единой советской литературы. Если на секретариате роман Айтматова “И дольше века длится день” как отклонение от нормы был заклеймен Озеровым за критику цивилизации и, прежде всего, за синтез реализма, утопически-фантастических элементов и мотивов народной мифологии, то попытка Маркова представить его на съезде как образцовый пример литературы социалистического реализма явственно обозначила достигнутый к этому моменту кульминационный пункт в распаде нормативной роли канона (487). /
Однако наибольшие преимущества от искусственного сглажива^ ния конфликтов на съезде получил русско-националистический лагерь^ Как бы резко ни были осуждены внутри Союза идеологические импли-', кации деревенской прозы, именно она одновременно создавала наибо- лее устойчивое реноме советской литературы для внешнего мира. В начале своего отчетного доклада, ещё дсГперечисления произведений на рабочую тематику, Марков без всяких оговорок выступил с похвалой продолжения “Пряслиных” Абрамова и романа Астафьева “Царь- рыба”.
т


Тем не менее после съезда интенсивность журнальных сокрове- ний вновь возросла. В своей программной статье в сентябре 1981 года Юрий Суровцев подверг подробной критике литературное развитие и пассивную реакцию на него литературной критики. В центре статьи стояли нападки на национально-консервативный лагерь “Нашего современника” и, прежде всего, на Солоухина и на Васильева. Суровцев саркастически указывал на то, что литературная критика не должна равнодушно проходить мимо “объективно неправильных, вредных и комичных тенденций, и расценивал продолжение в марте 1981 года без всяких комментариев “Камешков на ладони” Солоухина как особую тактику редакции “Нашего современника”, которая стремится придать подобным идеологическим отклонениям безобидный характер “небрежности выражения”, “описки” или “баловства таланта”. Со всей ясностью Суровцев отвергал далее религиозные размышления Солоухина как идеалистическое и “идеологически отнюдь не безобидное философствование”. Это была — приблизительно через полгода после публикации — первая критическая реакция на “религиозную пропаганду” Солоухина. Молчание литературной критики, которую, по Суровцеву, “профессиональная совесть обязывает быть внимательной”, Суровцев объяснял тем, что свыше всякое меры подчеркивается “право писателя на своеобразие мысли и форм выражения”. Постоянные “крики” критики, требующей соблюдения права автора на своеобразие, привели уже тем временем к тому, что стало “немодно и неловко” задаваться вопросом, “всякое ли своеобразие хорошо для данного писателя, литературы и читателя”. Ссылаясь на индивидуальность автора, литературная критика все более и более опасается называть “всякую неправильность и вздорность” своими именами. В ответ на произведение Солоухина каждый “критик-марксист” обязан оспорить данную “идейно-эстетическую позицию”. Васильева, на вторую статью которого литературная критика также до сих пор не отреагировала, Суровцев обвинил в “абстрактно-этической и морализаторской” методологии; он стал жертвой "наваждения”. Очевидно, Васильеву ничего не известно о “революционной пролетарской и осознанно социалистической литературе”. Концепции Солоухина и Васильева, пишет Суровцев в заключение, представляют собой “идеологически вредную путаницу” (488).
Несмотря на эту новую и ясную попытку дисциплинарного характера два месяца спустя состоялась самая крупная с начала 80-х годов манифестация ценностно-консервативной литературы и публицистики, когда в ноябрьском номере “Нашего современника” за 1981 год (с сентября первым заместителем Викулова стал Юрий Селезнев) вместе были опубликованы произведения главных представителей нео¬
136


славянофильского национал-большевистского национализма — рассказ “Сороковой день’1 Владимира Кру пина, культурно-исторические статьи Вадима Кожинова и Анатолия Ланщикова к 160-летнему юбилею со дня рождения Достоевского (под рубрикой “Наше национальное достояние”), а также рецензия Сергея Семанова (489).
Этот номер “Нашего современника” стал предметом дискуссии на особом заседании президиума секретариата СП РСФСР (единственная до сих пор мера такого масштаба), и редакция была сурово осуждена за “падение уровня требований и строгости при отборе материала для публикации, а также за недостаточную редакционную работу с авторами”, т. е. за недостаточное цензурное вмешательство. Рассказ Кру пина, как говорится в решении СП, из-за его “поспешности, стилистической небрежности, поверхностных характеристик, преувеличенного нытья и недостаточно активной авторской позиции художественно не удался”. Статья Кожинова отличается “псевдонаучным литературно-историческим подходом”. В статье Ланщикова на первом плане стоят “нехарактерные детали и противопоставления”. Рецензия Семанова была просто раскритикована без анализа содержания статьи за “определенное презрение к этическим нормам литературной полемики”. В результате заседания секретариата, как говорилось в резолюции, главный редактор “Нашего современника” Сергей Викулов признал критику в адрес своей редакции “справедливой”, “поблагодарил за своевременную, благожелательную и принципиальную дискуссию” и заверил, что редакционный коллектив учтет замечания и пожелания секретариата и в будущем будет “подходить к материалам для публикации с большим вниманием и чувством ответственности”. В заключение секретариат СП РСФСР порекомендовал “для более продуктивной деятельности сократить штат редакции” (490).
Однако воспоминания Викулова совсем по-другому описывают подоплеку и ход заседания. Согласно Викулову, Альберт Беляев, по чьему указанию было собрано заседание секретариата, использовал уже подорванную скандалом вокруг Пикуля позицию Викулова, чтобы теперь, взяв на вооружение этот скандальный номер, свергнуть его с поста главного редактора “Нашего современника”, и отдал Михалкову однозначный приказ после этого заседания освободить Викулова от должности. Тем не менее некоторые члены секретариата и, прежде всего, Петр Проскурин не последовали заданной линии и защищали не только Викулова, но и общее направление “Нашего современника”, так что Беляев должен был взять назад свои требования и просто посоветовал Викулову в будущем быть осторожнее (491). Аутентичность этой версии не безусловна. Однако за нее говорит тот факт, что “Наш
137


современник” уверенно продолжил свою линию без требуемых от него изменений в личном составе редакции. Так, в декабрьском номере за
1981 год появилась статья, которая вновь соединила в себе все компоненты русско-националистической ценностной парадигмы: актуализацию этических и, прежде всего, религиозно-философских воззрений Достоевского, неприятие марксистской абсолютизации общественных компонентов человеческого существования, призывы к сохранению русских материальных и идейных культурных ценностей, а также апологию деревенской прозы (492).
В январе 1982 года Феликс Кузнецов использовал десятилетие постановления ЦК о литературной критике 1972 года для нового подробного осуждения отклонений от “научной методологии” и потребовал, “перед лицом акций идеологического противника”, дальнейшего развития “великих традиций революционно-демократической и марксистской критики” (493).
С началом 1982 года анализ культурной политики должен быть снова более подробно вписан в контекст общего внутриполитического развития. Поскольку экономические, общественные и идеологические кризисные явления системы не были прагматически_цроанализированы Брежневым и_его сторонниками (не говоря уже об их преодолении), инициативу внутри партийного руководства все ^более перенимала фракция, представляемая шефЬм КГБ Юрием Андроповым/' которая уже в общем признала необходимость изменения советской политики. Однако основной вопрос, а именно выбор одной из двух политических альтернатив еще не был однозначно решен: оптимизация и эффектиза- ция существующей системы по пути административного дисциплиниро- вания или же интенсивная реформа самих основ системы.
Политический перелом И-Лачало.конца брежневской эры был обозначен развернутой по инициативе Андропова и его приверженцев таШШнии по~пбДрътеу’авторитета Брежнева. В декабре 1981 года, когда праздновался 75-летний юбилей Брежнева, на 75-й странице литературного журнала “Аврора” появилась ироническая заметка, в которой содержались однозначные намеки в адрес генерального секретаря (494) (ленинградский партийный шеф Романов считал себя также одним из возможных преемников Брежнева). Кроме того, в начале
1982 года широкая волна расследований КГБ против коррупции в высших и средних сферах аппарата власти коснулась и дочери Брежнева, Галины, чья процветающая незаконная торговля бриллиантами и другими предметами роскоши была в Москве секретом Полишинеля, а также ее супруга, заместителя министра внутренних дел Юрия Чурбанова (495).
138


После последовавшей 25 января 1982 года смерти Михаила Суслова, личность которого была одним из наиболее мощных препятствий для изменения политического статус-кво, разразилась открытая борьба за лучшие позиции в скором уже вопросе о преемнике Брежнева между его протеже Константином Черненко и Юрием Андроповым.
Быстро обозначившееся укреплёнйе поЗйЩ™^Андропова и в то же время его политической концепции “реформ”, направленной на оптимизацию советской системы путем широкой дисциплинарной кампании, имело непосредственные последствия для литературной политики. Решение Андропова повысить (Эффективность существующей системьТ вместо кардинальных реформ, которые были предприняты только после 1985 года Горбачевым, имплицировало восстановление неограни- ченного авторитета марксист<жо-ленинс£р1Гд5гш>1- Соответственно атака на идеологические отклонения и, прежде всега/щ^усский национализм и консерватизм^_вместе слепленным преследованием националистических диссидентских кругов (496) была продолжена вслед за литературной прессой партийными органами.
-*В~ январе 1982 года теоретический орган партии “Коммунист” опубликовал отрывки из писем читателей, которые осуждали “религиозно-мистические воззрения Солоухина в его опубликованных к тому времени уже год назад “Камешках на ладони” (497). /Д. 67/.
1 января 1982 года, т. е. через три месяца после публикации, “Правда” осудила ноябрьский номер “Нашего современника”. Партийная газета не вышла, впрочем, за пределы обычной критики националистов и писала только об “отклонениях от марксистско-ленинской эстетики”. Тем не менее статья очевидно дала решающий толчок руководству СП СССР, чтобы со своей стороны разобраться с “Нашим современником”, во всяком случае, со статьей Кожинова (498). Так, Л. Лавлинский назвал статью Кожинова “субъективизмом, претендующим на концепцию” и “особенно печальным случаем”. Кожинов использовал юбилей Достоевского только как “повод для изложения собственных литературно-исторических и общественно-политических воззрений”. “Смятение все время путающегося в противоречиях автора”, пишет Лавлинский далее, происходит от его попытки “механически скомбинировать социальные критерии с абстрактными, например, противопоставлением “Востока” и “Запада” (499). П. А. Николаев также выразил мнение, что Кожинов занят сознательным разрушением, но “он сам не верит в то, что он пишет”. “Мы должны понять”,— пишет Николаев далее, — “что мы имеем дело с запланированной литературной игрой, что критик играет в своих собственных целях”. Кожинов и другие “еще не разоблаченные дилетанты” предпринимают
139


сознательную попытку “недифференцированно рассматривать крупные личности прошлого века” и вновь ввести в моду такие враждебные концепции, как “религия, христианство, идеализм, национализм и патриархальность” (500). Наконец, Виталий Озеров, со значением ссылаясь на статью в “Правде”, наиболее недвусмысленным образом и с явно угрожающей интонацией заклеймил концепции националистов как политическую и идеологическую подрывную акцию, враждебную системе. Он говорил о том, что “Правда” “решительно” указала на “серьезную агрессию”, которая состоит в том, что литературная критика часто “произвольно” обходится с марксистскими положениями. Работы Кожинова и других критиков подверглись в газете “доказательной” критике за их “произвольное обхождение с фактами, отрицание таких основополагающих свойств русской классики, как ее социально-критический и гражданский пафос” и “замену их славянофильскими и подобными им идеями”. “Ошибочность такого подхода” была убедительно проанализирована в “Правде”.
Озеров замечал, что нужно быть “благодарным” партийной прессе за то, что она — и, “кстати, не в первый раз” — оказывает “руководящую и направляющую помощь” литературной критике. Тем не менее нельзя скрыть своего “изумления”, видя, что соответствующие органы и писатели, которые уже не впервые подвергаются критике, до сих пор не учли прежних критических замечаний в их адрес. Настало время сказать им о том, что пора на них непременно обратить внимание.
Это необходимо, потому что “колебания в нашей идеологической работе приносят вред”, — продолжал Озеров, — “и могут завести в тупик даже талантливых людей, если они продолжают настаивать на своих ошибках”. Необходимо учитывать критику, поскольку идеологическая борьба, “бушующая в мире", обязывает к “единству и сплоченности”. “Мы живем не в безвоздушном пространстве”. “Враги” хотят “скомпрометировать” социализм, заменить ленинизм “еврокоммунизмом” и "современным идеологическим плюрализмом”, “популярным на Западе, к сожалению, не только в буржуазных кругах”. “У нас нет права отступить ни на йоту от нашей идеологической и организационной сплоченности”.
Затем Озеров наметил внешнеполитический контекст дискуссии, напомнив о “врагах мира и разоружения”, которые выступают с “новыми провокациями”, “угрожая человечеству гонкой вооружений и клеветнически обвиняя Советский Союз в разжигании военной угрозы”. Администрация Рейгана разворачивает повсюду “кровавый террор”. После того, как попытка “разложить социалистический
140


лагерь изнутри” потерпела крушение, американская администрация начала громкую антипольскую пропагандистскую кампанию и “стала угрожать нам “санкциями”. Это "шоу” также провалилось, потому что “их санкции никого не испугали”. Теперь, как утверждал далее Озеров, “трубадуры холодной войны” не сдались и возлагают величайшие надежды на “идеологическую диверсию”, которую они осуществляют с помощью разных методов и идей: “прямых злобных выпадов против социалистической культуры”, “бойкота”, а также попыток “при поддержке диссидентов” “выпускать отравленные стрелы национализма, сионизма, религиозно-мистических настроений и плюрализма”.
“Наступательная готовность” критики должна быть не “пустой декларацией”, а действительной готовностью, пользуясь точным знанием ситуации, “задавать реально существующие вопросы”, “интерпретировать их с марксистской точки зрения” и “разоблачать вражеские методологии и интерпретации”. В этом и заключается, по Озерову, “способность осуществлять своевременную, убедительную и разнообразную политическую работу”. Озеров призвал к “беспощадной борьбе с врагами", “Убедительному, товарищескому спору с ищущими” и “привлечению на свою сторону союзников” и заявил, что “растет число критиков, которые укрепляют позиции марксизма-ленинизма и уничтожают его врагов” (501).
Затем Озеров связал свою критику с новыми призывами восстановить разрушающуюся функцию СП как руководящего и контролирующего органа. Он открыто констатировал, что радикальные изменения наступят только тогда, когда журналы изменят свою позицию, а Союз писателей будет оказывать на них более жесткое воздействие в целях выполнения собственных решений. Вопрос о руководстве литературной печатью приобретает приоритетный характер, и “критики должны при этом активно помочь секретариату”. Озеров подчеркнул необходимость “помогать” писательским организациям в их “творческих вопросах” и при работе с рукописями и “отзывами отдельных писателей” (502).
Тем не менее это не произвело впечатления на редакцию “Нашего современника”, которая демонстративно опубликовала в мартовском номере продолжение солоухинских “Камешков на ладони”, которые вновь содержали в себе тезис о существовании метафизического разумного принципа (503). В апрельском номере за этим последовала еще одна весьма примечательная статья, в которой критик Аполлон Кузьмин назвал центральные соцреалистические и марксистские критерии интерпретации трудно определяемыми терминами. Речь шла об исследованиях одного из известнейших противников русских
141


националистов, литературного критика Валентина Оскоцкого, посвященных советскому историческому роману. Иронически копируя стиль статей ортодоксально-марксистских литературных критиков, выступавших против национально-консервативного лагеря, Кузьмин в свою очередь отверг критику Оскоцким романов, идеализирующих Киевскую Русь, за неясные методологические основания и назвал ее сомнительной с научной точки зрения. Далее Кузьмин обвинил Оскоцкого в “русофобии”, поскольку тот в своих работах идеализировал монгольское господство и византийское христианство, предпочитая его собственно русской православной церкви. Далее Кузьмин писал, что критика Брежневым ложных оценок исторических эпох на съезде в 1981 году не была направлена, как утверждал Оскоцкий, против неославянофильства. Именно славянофильская идеология, как пишет далее Кузьмин, приобрела новое значение в современной идеологической борьбе с Западом, и поэтому ее критика в том виде, в каком ее пропагандирует Оскоцкий, сопоставима с поддержкой западных русофобских и антисоветских сил. Антисоветизм и “русофобия” в актуальных условиях идеологической борьбы практически идентичны (504). Обвиняя прямым текстом представителя ортодоксально-марксистской фракции СП СССР в том, что своей антинационалистической позицией он поддерживает антисоветизм, “Наш современник” перегнул палку. По указанию ЦК, заместители главного редактора Юрий Селезнев и В. А. Устинов были смещены. Но редакция быстро нейтрализовала эти первые конкретные санкции с начала пропагандистской кампании журнала в 1980 году. Во-первых, именно Кузьмин был введен в редакционную коллегию и тем самым практически награжден за свою статью. Затем в мае 1982 года “Наш современник” опубликовал подробную рецензию Бориса Можаева на роман Ивана Акулова “Касьян Остудный” о состоянии русской деревни непосредственно перед коллективизацией и в ее заключительный период, который, как и предыдущие произведения этого писателя, почти полностью был игнорирован литературной критикой. Рецензия представляла собой новую манифестацию русско- националистических исторических концепций. Можаев называл Акулова одним из немногих русских писателей, который справедливо представил коллективизацию не как “пропагандистский плакат” героического прорыва просвещенных масс в новое будущее, а обнищание русской деревни после второй мировой войны не только как последствие стихийных бедствий. Далее Можаев практически взял на себя роль историка и кратко перечислил замалчиваемые в официальных исследованиях катастрофические последствия продналога на зерно, указав при этом, что все меньше проводилось разграничение между “кулаками” и
142


бедным крестьянством и что многие меры коллективизации привели к эксцессам “борьбы на уничтожение”. Далее Можаев пишет, что Акулов по праву отказался от официального образа русского крестьянина до коллективизации как “грубого животного”. Крестьяне были по-своему более просвещены “усвоением тысячелетних моральных принципов”. Рядом с произведением Акулова роман Василия Белова “Кануны” стал вторым центральным объектом размышлений Можае- ва, который через десять лет после выхода статьи Емельянова о “Канунах” взял на вооружение его аргументы (ср. в Главе 2) и назвал роман “эхом голоса русского народа” (505).
В апреле и мае 1982 года последовали следующие значительные кадровые перемены в составе руководства идеологически и культурнополитически релевантных инстанций. После того, как Андропов 24 апреля 1982 года передал руководство КГБ своему заместителю, бывшему шефу КГБ на Украине Виталию Федорчуку, майский пленум ЦК выбрал Андропова на место Суслова в секретариат ЦК (506). Именно с мая 1982 года после децентрализации последних лет снова резко возросло культурно-политическое влияние силового центра партии. Особенно ясно это можно продемонстрировать на примере литературной политики, которая испытала существенную динамизацию в связи с догматическим марксистско-ленинским курсом Андропова в идеологической политике. В течение одного месяца на разных иерархических уровнях были предприняты литературно-политические меры против прошедших русско-националистических манифестаций.
На первом заседании правления СП СССР после майского пленума ЦК оценка коллективизации в литературе и литературной критике внезапно стала центральной темой. Ввиду многих “поверхностных суждений о коллективизации”, Марков призвал к тому, чтобы защитить ее от “непродуманных нападок”, потому что она “спасла Советский Союз в Великой Отечественной войне”. Коллективизация не была процессом, “кем-то выдуманным в кабинете”, а явлением, которое возникло “из форм жизни русского крестьянства”. Как заключил Марков, коллективизация “не могла бы быть осуществлена, если бы в самих крестьянах уже не созрела мысль о коллективном труде” (507). Главный редактор “Москвы” Михаил Алексеев говорил об “исторической неизбежности коллективизации”, поскольку она “предохранила большую часть крестьянства от упадка” (508).
В майском номере “Коммуниста”, т. е. через четыре месяца после первых нападок в январском номере /см. Д. 67/, главный редактор “Нашего современника” Викулов и секретарь парторганизации Союза писателей РСФСР Ситиков выступили с самокритикой по
143


поводу публикации “Камешков на ладони” Солоухина; секретарь партийного комитета МО СП РСФСР В. Кочетков сообщал, что Солоухин раскаивается и заверяет в своей идеологической надежности.
/Д. 68/.
В конце мая начался новый тур критики рассказа Крупина “Сороковой день”; к тому времени прошло уже полгода после его публикации и первого осуждения секретариатом СП РСФСР. В ответ на дискуссию критиков о его предыдущих произведениях Крупин выступил с самокритикой, которая, впрочем, может быть прочитана и как выраженное эзоповым языком осуждение литературно-политических механизмов контроля.
Крупин заявил, что высказанные в дискуссии замечания оправданы и не явились для него неожиданностью. Со времени публикации “Сорокового дня” прошло уже несколько месяцев, в течение которых Крупин уже познакомился со многими критическими реакциями читателей. Он ссылался и на разговоры со своими “старшими товарищами", писателями, мнение которых он уважает и которые “беспристрастно” дали оценку его рассказу. Таким образом Крупин писал, что у него было время еще раз со всей строгостью перечитать собственное произведение и что только теперь он понимает, что он “легкомысленно нарушил одно из важнейших для писателя правил”: не следует никогда спешить с публикацией. Законченное произведение должно некоторое время пролежать в письменном столе. Рассказ “Сороковой день” возник в спешке, а проза должна, напротив, пройти через “период брожения”.
Затем Крупин сообщал, что он подготовил текст для издательства, многое изменив и сократив в нем. Это стало полезным как для рассказа, так и для него самого, потому что “критика всегда полезна”, особенно если она исходит от “доброжелательных людей”. В заключение он выражал надежду, что сможет в дальнейшей работе “выполнить” все сформулированные во время дискуссии пожелания (509).
Наконец, приговор, вынесенный 18 мая 1982 года писателю Леониду Бородину, одному из важнейших представителей национальнорелигиозной “самиздатской” литературы, которым он приговаривался к максимальному десятилетнему сроку заключения и ссылке на пять лет за “антисоветскую агитацию и пропаганду”^должен был на долгое время запугать всю русско-националистическую интеллигенцию (^10).
144


Ввиду этого массивного наступления, консервативно-националистическое направление “Нашего современника”, начиная с мая 1982 года значительно ослабло. Тем не менее опубликованные в июле рассказы Валентина Распутина и Георгия Семенова вновь затрагивали темы религии и критики цивилизации (511).
Концентрация изложения на событиях вокруг консервативно-националистических концепций объясняется их политической примечательностью, что, однако, ни в коей мере не подразумевает их исключительность в общем спектре внутрикультурных антинорматив- ных процессов начала 80-х годов. В 1981 — 1982 годах представители ориентированной на реформы литературной критики успешно развивали идею деконанизации социалистического реализма, которая в литературной практике к тому времени уже была осуществлена. Центральное значение имела при этом дискуссия об образе героя в современной советской литературе, публиковавшаяся между февралем и маем 1982 года, в которой ряд литературных критиков ратовал за более сложное, приближенное к реальности изображение героя, а также, используя понятия “новой объективности” и “контрапунктического мышления”, за ослабление дидактической функции авторской перспективы (512).
Если до сих пор литературно-политические меры против разнообразных отклонений от нормы ограничивались литературной критикой и мало действенным административным вмешательством бюрократии СП в работу журнальных редакций, то вышедшее в августе 1982 года постановление ЦК “О связи литературно-художественных журналов с практикой коммунистического строительства” знаменовало кульминационный пункт полемики. В ходе дискуссии 1980—1982 гг. ни в протоколах заседаний секретариата СП, ни в литературно-политических передовицах не было никаких указаний на предстоящее постановление ЦК (в отличие от полемики 1970 — 1972 годов), и поэтому момент его принятия казался довольно произвольным. Однако постановление преследовало несколько целей, которые бесспорно указывали на решающее участие Андропова. Во-первых, оно являло собой демонстрацию политической власти, поскольку должно было предостеречь всю интеллигенцию, чтобы период борьбы за власть и за наследование Брежневу не был использован как охранная грамота для разного рода экспериментов. Кроме того, постановление еще и потому означало дальнейшее развитие и укрепление позиции Андропова, что недвусмысленно показывало, что реформаторские побуждения Андропова будут ограничены лишь экономической сферой и не подразумевают культурно-политической либерализации. Что касается адресатов постановления, то оно осуждало, не называя отдельных
145


авторов или журналы, как либерально-реформаторские, так и ценностно-консервативные концепции в литературе и литературной критике. Тем не менее предшествовавшие меры и враждебное отношение Андропова к русскому национализму позволяли видеть в “Нашем современнике” главного адресата постановления, которое после прежних бездейственных мер должно было заставить редакцию существенно изменить свою политику. Характерные, своей интонацией напоминающие культурно-политические декларации 40-х годов, призывы к изображению “положительного героя”, интенция -подавления идеологических или эстетических отклонений от нормы и замены их новым партийным культурным конструктом без оглядки на реальность плюралистического культурного ландшафта, разделенного на фракции, — все это делало постановление попыткой оживления ортодоксального социалистического реализма. /Д. 69/.
Лишь в октябре 1982 года Георгий Марков огласил на секретариате СП СССР детали совещаний по подготовке постановления, которые говорили о решающем влиянии руководства Союза на его содержание. 20 июля 1982 года секретари ЦК Андропов, Горбачев, Пономаренко, Зимянин, Ушаков и руководитель отдела культуры ЦК Шауро обсуждали постановление с приглашенными писателями — Марков упоминал Вадима Кожевникова, Михаила Алексеева, Анатолия Ананьева и Владимира Карпова — и утвердили окончательную версию документа. Далее Марков упомянул конкретные произведения, которые должно было осудить постановление. “В точных формулировках партийного документа” отражены, как заявил Марков, и “наши мысли о настоящем и будущем литературы”; в нем поддержано все, что “радует” и раскритиковано все, что “приносит огорчения”. “Сила этого документа” заключается в том, что он опирается на опыт реального литературного развития и ориентирован на то, чтобы сделать более интенсивными “позитивные процессы художественного творчества”.
Марков подчеркивал, что писатели должны испытывать “чувство большой благодарности” по отношению к “нашей Коммунистической партии”, поскольку нет другой такой политической партии или другого государства, которые бы так “мужественно и непоколебимо” “доверяли” писателям, “окружали бы их творчество такой заботой и предоставляли в их распоряжение такие возможности”.
Переходя к более конкретным замечаниям, Марков отметил, что секретариат правления Союза писателей постоянно уделяет журнальной деятельности “безраздельное внимание”. При этом литературное развитие часто “тормозится” “поспешной публикацией незрелых, еще
146


не отшлифованных в сознании писателя произведений”, которые не проходят в журналах должной редактуры. Чаще всего к неудачам приводит “ослабление коллективной ответственности” редакционных коллегий. Марков сожалел, что по-прежнему появляются еще “ошибочные произведения”, которые не соотносятся с “масштабом исторического опыта народа” или же “бросают односторонний взгляд на единичные явления советской жизни”. В качестве примеров Марков называл “У последней черты” В. Пикуля и опубликованный в “Дружбе народов” рассказ Бориса Можаева “Полтора квадратных метра”.
Иногда “легкомысленное отношение” ведет к серьезным проблемам, “художественным и идейным недостаткам”, которые вызывают затем “справедливые упреки общественности”. Марков призвал редакции журналов к более тщательной работе при подготовке рукописей к публикации. Он ссылался на то, что многие “хорошие произведения как классической, так и современной литературы” возникали в процессе совместной работы редакции и автора. “Господствующее в некоторых редакциях мнение, что каждая строчка писателя неприкасаема, потому что она выстрадана им”, ведет к серьезным “упущениям”. Марков оговорился, что речь идет, конечно, не о произволе по отношению к концепции писателя или “грубом вмешательстве”, а о том, чтобы добиться от писателя “максимальной мобилизации его таланта и мастерства” при работе над произведением, предназначенным для печати. Когда произведение не созрело “художественно и идейно", указания на “стилистические особенности, формальные “новшества” или особую перспективу изображения” не перевесят справедливых упреков со стороны критиков и читателей (513).
Неожиданно Марков полностью обошел литературно-критическую публицистику “Нашего современника”, хотя, главным образом, именно она вызвала дискуссии. Вместо этого непосредственно в центр дискуссии были выдвинуты до сих пор незамеченный критикой рассказ Можаева “Полтора квадратных метра”, — язвительная критика коррупции чиновников, их некомпетентности и злоупотребления властью по отношению к жильцам коммунальной квартиры, — а вместе с ним и журнал “Дружба народов”, до сих пор не принимавший участия в полемике (514). По сведениям Можаева, на упомянутой встрече в ЦК вместе с его рассказом был осужден опубликованный также в “Дружбе народов” роман Юрия Трифонова “Старик” (515). Можаев рассказывает, что Вадим Кожевников в ярости требовал ответа, где же были коммунисты “Дружбы народов”, когда главный редактор Баруздин одобрял публикацию Трифонова и Можаева. Сам Баруздин вспоминает о фразе Зимянина, что в Советском Союзе благодаря пар¬
147


тии строятся миллионы квартир, однако ему, Баруздину, нужно было напечатать “антисоветский рассказ” Можаева о плохих жилищных условиях (516). По информации Можаева, Марков и руководители отделов пропаганды и культуры ЦК Зимянин и Шауро требовали даже поименного осуждения Трифонова и Можаева в партийном постановлении и хотели получить на этр согласие Андропова. Это означало бы первое поименное осуждение писателей в партийном документе после 40-х годов. Однако Андропов не дал на это своего согласия, в том числе, из-за давнего срока публикации указанных произведений и обвинил СП в несостоятельности, поскольку он вообще допустил появление их в печати (517). В опубликованной версии постановления ЦК, как уже сказано, не было конкретных имен, однако для журналов “Дружба народов” и “Наш современник” оно имело конкретные последствия. 5 августа 1982 года редколлегия “Дружбы народов” вынесла резолюцию, в которой постановление было названо “руководством к практическому действию”, было объявлено об изменении издательских планов с учетом всеохватывающего “изображения завоеваний общества развитого социализма и преимущества советского образа жизни”, а публикация рассказа Можаева названа "принципиальной ошибкой” (518). В дальнейшем тиражи “Нашего современника” и “Дружбы народов” были резко сокращены (519).
В конце августа 1982 года передовая статья “Литературной газеты” резюмировала основные требования постановления ЦК к националистическому лагерю. Художественное творчество неотделимо от “задач всего народа в его борьбе за построение коммунизма”. При рассмотрении исторических фактов, как и при “исследовании феноменов нашей современности” необходима “верность социальным критериям оценки”. “Субъективные пристрастия критиков” напротив вели к “шатким дискуссиям и искажению значения исследуемых феноменов”. Наконец, согласно передовице, отдельные направления художественного творчества, как, например, “деревенская проза”, не должны абсолютизироваться как единственная альтернатива и “быть категорически возвышены над прочей литературой” (520). В августовском номере “Нашего современника” руководство редакции избежало консервативно-националистических заявлений и вместо этого явно поддержало партийную линию статьей первого секретаря Хабаровского обкома партии, прославлявшего заслуги партии при переходе от “патриархально-общинного к социалистическому образу жизни”, а также индустриальное развитие своего региона (521).
148


Однако уже в октябре 1982 года конформизм националистов вновь был побежден их демонстративным самосознанием, которое упорно подтачивало авторитет постановления. Так, в октябрьском номере “Нашего современника” было только опубликовано майское письмо главного редактора и секретаря парторганизации журнала в редакцию “Коммуниста” и лишь кратко упомянуто появившееся там же письмо партсекретаря МО СП РСФСР, в котором речь шла собственно о раскаянии Солоухина /ср. Д. 68/ (522).
С наибольшей ясностью вызов постановлению и предшествовавшей ему антинационалистической литературной политике был выражен, одна1сат-в__двух литературно-критических статьях Михаила Лобанова, напечатанных в том же октябре 1982 года. На примере двух романов, которые совершенно различным образом описывали коллективизацию, Лобанов вновь бескомпромиссно стал на точку зрения русско-националистического лагеря интеллигенции, утверждая, что насильственное насаждение колхозного хозяйства означало сознательное уничтожение русского крестьянства и вместе с ним национальной идентичности России. В журнале “Октябрь” он вновь, как Емельянов в 1972 году и Можаев в 1982 году, взял за основу своих размышлений роман Василия Белова “Кануны” (523).
Однако более примечательна была пространная рецензия Лобанова в журнале “Волга” на вышедший еще в 1981 году в “Нашем современнике” роман главного редактора журнала “Москва” Михаила Алексеева “Драчуны”. В нем Алексеев в автобиографической перспективе рассказывает историю одного села в 20-е и 30-е годы, причем опустошающий голод 1933 года впервые представлен не как стихийное бедствие, а как следствие неверной работы местных партийных и колхозных функционеров. Несмотря на это, Алексеев не выражал в романе ни малейшего сомнения в принципиальной верности линии партии и в нерушимой преданности народа руководству. В той же мере он не давал читателю повода для размышлений на основе изображенных событий об общей проблематике сталинского террора (524).
Напротив, рецензия Лобанова представляла собой настоящий манифест оппозиции, сопровожденный заметкой от редакции “Волги”, что она согласна не со всеми утверждениями и выводами автора и рассматривает статью только как основу для дискуссии (525). Детально и не прикрываясь эзоповскими иносказаниями, Лобанов предъявляет счет не только литературной политике начала 80-х годов, но и основным идейно-эстетическим нормам всей официальной советской литературы.
149


Во-первых, Лобанов использовал растяжимость формулировок в литературно-политических партийных документах и, подобно Кузьмину, наскоро переинтерпретировал речь Брежнева 1981 года (см. выше) и августовское постановление ЦК как подтверждающее программу русских националистов. Согласно Лобанову, у русской литературы (курсив мой — Д. К.) только тогда будет будущее, когда она сделает вопрос о судьбе крестьянства своим тематически центром и когда она сумеет утвердить свои традиционные ценности — “ответственность перед обществом, нравственность и народность” — в борьбе с “прагматической, деляческой и духовно-разрушительной” литературой. Причем последняя, под которой Лобанов имеет в виду официальную пропагандистскую литературу, настолько взяла верх, что упреки постановления ЦК в “мировоззренческой путанице” совершенно справедливо направлены именно против нее.
Если партийное постановление еще могло быть осмыслено как подтверждение собственной позиции, то гораздо однозначней выглядели суждения Лобанова о конкретных литературно-политических мерах против русско-националистических авторов, переосмыслить которые было бы затруднительно. Так, самокритику Владимира Крупина, т. е. до сих пор наиболее очевидный успех антинационалистической литературной политики, он назвал “блестящим примером вышедшей на авансцену беспринципности”. Поскольку Крупину, видимо, было недостаточно негативных отзывов критики на его творчество, он оболгал себя в “акте публичного самобичевания” и тем самым дискредитировал себя и свои остальные произведения (526).
Следующим крупным тематическим блоком в статье Лобанова стало изображение крестьян и коллективизации в советской литературе. На примере “Поднятой целины" Шолохова (1932; 1959), одного из нормативных и неприкасаемых произведений литературы социалистического реализма, Лобанов осудил “пропагандистское и надменное возвеличивание на самом деле кровавой драмы”.
Лобанов писал о том, что в связи с “единственным в своем роде социальным опытом крестьянства” обычно обозначается как “новаторство советской литературы”. Он называл “необычайным” “знаменитое сравнение коллективизации и Октябрьской революции”, имея в виду радикальность этих социальных переворотов.
“Многовековой традиционный образ жизни русских крестьян” был подвергнут радикальным революционным преобразованиям. Лобанов задавался далее вопросом, как отразился этот процесс в литературе, и приходил к выводу, что “господствующей нотой” была преимущественно “патетика”, “пафос перестройки и строительства”.
150


Лобанов утверждал, что если гражданская война изображена в “Тихом Доне” с “глубоким драматизмом”, то “равноценные этой войне” события коллективизации предстают в “Поднятой целине” гораздо более безоблачными. Лобанов обращал внимание на существенное различие между обеими книгами одного и того же автора. Петербургский рабочий, который прибывает на Дон, чтобы обучить крестьян новым методам сельского хозяйства, не просто принадлежит к “двадцатипятитысячной толпе героев”, но и становится для Шолохова “символом нового, чисто прагматического подхода к человеку”. О прежнем, “патриархальном почтении к крестьянству”, характерном для классиков и, прежде всего, для Толстого и Достоевского, “теперь здесь не может быть и речи”. Теперь “идейно вооруженный писатель” призывается, чтобы “научить у му-разу му идейно отсталого крестьянина” и просветить его. При этом “просвещение” приравнивается здесь, с точки зрения Лобанова, к “разоблачению крестьянской несознательности и отсталости”, начиная от бытового устройства жизни вплоть до политики и “всех возможных инстинктов”. И все это выдается в литературе за “абсолютно бесспорную прописную истину” (527).
И сегодня, как пишет далее Лобанов, есть писатели и критики, которые распространяют эти ложные воззрения. До сих пор им оказывали достойное сопротивление “деревенщики”. Здесь Лобанов называл, прежде всего, Солоухина, т. е. недавно раскритикованного партийным органом автора, чье творчество воплощает “традиционную русскую прозу” (528).
Затем Лобанов поставил под сомнение воспитательную функцию литературы, т. е. один из центральных постулатов всей советской литературной политики. По словам Лобанова, существенно, каким образом оценивает свою роль писатель, который решается писать о “событиях в жизни народа”. Лобанов вспоминал о недавнем некрологе одному писателю, в котором было сказано, что тот активно принял участие в “формировании народной души”. С точки зрения Лобанова, “на плечи этого писателя” был таким образом “взвален слишком тяжелый груз”. Он иронически задавался вопросом, неужели “бедная душа народа” не может обойтись без “опекунства” или “отцовства” со стороны писателей.
Лобанов упрекал литераторов в том, что они превозносят свою собственную “миссию” и при этом забывают, что они не “опекуны” и не “отцы”, а “по меньшей мере” “дети”, часто к тому же “беспризорные”, для которых пришло время подумать о “формировании” собственных “душ” прежде чем “приступить к “формированию народной” (529).
151


Еще один любопытный аспект заключается в том, какую роль отводил Лобанов Алексееву и его роману внутри критикуемого им литературного лагеря. Так, Лобанов интерпретирует все творчество Алексеева как последовательное приближение к “жизненной правде”, т. е. отхождение от соцреалистической догмы, которое в романе “Драчуны”, попытке “выставить все лживое”, достигает своей кульминации. Согласно Лобанову, Алексеев наконец отмежевался от тех “высокомерных писателей”, которые остаются “слепы и глухи к действительным потребностям жизни, чувствам и страданиям народа в истории”. Этими рассуждениями, как уже было отмечено, весьма приблизительными ввиду партийной направленности романа, Лобанов делает из Михаила Алексеева, одного из влиятельнейших функционеров СП, почти оппозиционного неославянофила. Этот факт тем более любопытен, что по случаю 50-летнего юбилея публикации “Поднятой целины” в сентябре 1982 года Алексеев еще раз безоговорочно оправдал коллективизацию и осудил ее критику деревенскими писателями как исторически неправомочную — в точном соответствии с линией августовского постановления партии.
Манифест Лобанова, который из всех процитированных литературно-критических материалов в наибольшей степени воплощает результаты литературной политики брежневской эры — распад официальной догматики и усиление националистическо-консервативного лагеря в качестве идеологической альтернативы — и совпадает с концом этой эпохи. 10 ноября 1982 года умер Леонид Брежнев. Двумя днями позже, как и ожидалось, его преемником стал Юрий Андропов, который уже и прежде во многих значительных сферах определял -советскую политику.
2. 	Культурная политика Андропова
Хотя Андропов на протяжении 1982 года, т. е. в период консолидации его власти, не дал ни малейшего намека на культурно-политическую либерализацию, значительная часть интеллигенции связывала с избранием Андропова на пост генерального секретаря большие надежды, которые однако оказались не более, чем иллюзиями. Исторический опыт показывал, что до сих пор каждый новый руководитель партии более или менее радикально менял политический курс своих предшественников. Кроме того, именно андроповская активность и его готов¬
152


ность по меньшей мере открыто констатировать недостатки сумели внушить оптимизм и пробудить интеллигенцию от летаргии поздне-брежневской эпохи.
Помимо этого курсировали разнообразные слухи о высоком культурном уровне нового генерального секретаря. Говорили, что он предпочитает западное искусство и джаз и по обстоятельствам семейной жизни — его дочь была музыковедом, его зять — актером — всегда поддерживал тесный-контакт с интеллигенцией (531). Даже Юрий Любимов говорил^о возможном конце бюрократической опеки над искусством при Андропове (532). По сведениям Георгия Арбатова, одного из ближайших его советников, Андропов обещал установить принципиально новые отношения доверия между партией и интеллигенцией (533). Что конкретно Андропов понимал под этим, остается все же неясным, потому что по воспоминаниям Арбатова он предстает, в общем, в высшей степени догматичным культурным политиком, который, например, решительно одобрял театрально-политические решения Московского управления культуры. В записке, составленной в конце 1982 года, вскоре после вступления Андропова в должность, Арбатов, по собственному свидетельству, указывал на начинающееся отрезвление творческой интеллигенции вследствие кадровой политики Андропова в аппарате культуры ЦК, в издательствах и редакциях журналов, а также вследствие запрещения уже разрешенных к постановке пьес в театре Сатиры, театре Маяковского и в театре на Таганке, и советовал Андропову “притормозить активность некоторых товарищей” (в культурно-политических инстанциях — Д. К.), пока их влияние еще не вышло из-под контроля (534). На это, как вспоминает Арбатов, генеральный секретарь отчитал его за “бесцеремонный, субъективный и поучающий тон” и заметил, что именно после критики Арбатовым театральной политики он вступил в контакт с Московским управлением культуры. При этом он обнаружил, что в случае театра Сатиры под руководством Валентина Плучека речь идет о запрете пьесы Николая Эрдмана “Самоубийца”, которая еще в 1932 году была запрещена как “антисоветская" и содержание которой вряд ли изменилось к сегодняшнему дню. Поэтому московский комитет партии разумно использовал свои полномочия и запретил пьесу (535). И хотя он, продолжал Андропов, “в принципе благожелательно настроен по отношению к товарищу Любимову”, он не будет поддерживать каждую из его постановок. Инсценировка “Бориса Годунова” Пушкина, о которой шла речь, кстати, не запрещена, а “находится в периоде подготовки”. Наконец, пьеса “Смотрите, кто пришел” в театре Маяковского также не снята с репертуара, как утверждал Арбатов, а лишь “рекомендована к перера¬
153


ботке", с чем руководитель театра Гончаров полностью согласен. В заключение Андропов “с необычайной отчужденностью” назвал поведение Арбатова “не конструктивным, ложным по существу и нервозным”, поскольку оно “не ведет к верным и практическим выводам”. Арбатов объясняет эту реакцию Андропова влиянием секретаря ЦК Зимянина и членов Политбюро Устинова и Черненко, которые хотели изолировать генерального секретаря, здоровье которого уже было подорвано, от либеральных функционеров. Так, сын Зимянина по различным поводам удовлетворенно рассказывал, что Андропов “устроил разборку” Арбатову за его вмешательство в вопросы культуры (536).
Если уже в этих решениях стала очевидна бескомпромиссная позиция Андропова, еще менее следовало ожидать, что переход власти к бывшему шефу КГБ повлечет за собой либерализацию политики в от- ношении^иссидентского движения или культурной оппозиции. Уже вскоре после занятия Андроповым поста более динамичными стали меры против внутренней оппозиции, проводимые КГБ, который по-прежнему оставался наиболее мощной силовой базой генерального секретаря Андропова. Это касалось, прежде всего,(Георгия Владимова^ который уже с конца 1980 года подвергался постоянным репрессиям как последний, еще не эмигрировавший представитель литературной оппозиции 70-х годов и активный участник московского отделения “Эмнести Интернейшнел” (537). При очередном обыске 28 декабря 1982 года в связи с публикацией на Западе его автобиографического рассказа “Не обращайте вниманья, маэстро” были дополнительно конфискованы все письма и печатные машинки Владимова (538). 4 и 5 января 1983 года в тюрьме для подследственных арестантов Лефортово Владимов был впервые обвинен в совершении противозаконных политических действий. Следователь утверждал, что, по всей видимости, Вдадимоа вместе с Леонидом Бородиным (см. выше) и правозащитник цей Зоей Крахмальниковой поддерживал связь с эмигрантской организацией НТС (539). Под угрозой завести на него дело КГБ потребовал от Владимова, чтобы он до 20 января 1983 года письменно признался во всех своих контактах с диссидентами и в “антисоветской деятельно-^ сти” (540). В ответ на это Владимов, описав в своем письме к Андропову от 13 января все репрессии против него, просил разрешения на выезд. /Д. 70/. Уже 5 февраля ОВИР сообщил Владимову, что если он подаст заявление на выезд, то ответ на него будет положительным. Еще через три дня Владимов обратился с просьбой о выезде в Федеративную Республику Германию сроком на один год на основании приглашения Кельнского университета. 19 апреля писателю был разрешен выезд с условием, что он покинет страну до 1 июня. За выездом 26
154


мая 1983 года Владимрв.а. и его_женыпоследовало утвержденное 1 июля лишение его советского гражданства, что сделало невозможным возвращение Владимова, который непосредственно перед этим выражал надежду, что при Андропове эта мера, возможно, больше не будет применяться (541).
Следующей мишенью репрессий КГБ в первые месяцы 1983 года стал целый ряд концептуалистских художественных группировок) т. е. лагерь независимой культуры, который по специфике своей художественной деятельности — “хеппенингов” и самостоятельной документации своих работ, например в “Московском архиве нового искусства” (МАНИ) — по возможности избегал всякого контакта с контролирующими структурами и поэтому в глазах КГВ^обладаА всеми признаками чисто “конспиративных кружков” (542). Кроме того, КГБ с величайшим недоверием рассматривал отчеты об этих группах в художественном журнале “А-Я”, выходившем в Париже. Таким образом деятельность КГБ в отношении представителей концептуализма была в первую очередь направлена на подавление не эстетического феномена, а самих форм организации художественной деятельности и быта, которые рассматривались КГБ как подрывные и криминальные (в отличие от политики по отношению к независимому искусству 70-х годов, кампания в прессе против этих художественных концепций не была развернута). В результате целенаправленных мер КГБ в феврале 1983 года была прекращена серия квартирных выставок и акций разных представителей этого художественного направления, в том числе Свена Гундлаха, Константина Звездочетова и других, проводимая под названием “Апт-арт” с октября 1982 года и организованная, в частности, Никитой Алексеевым, одним из руководителей концептуалистской группировки “Коллщешвные действия”. 15 февраля милиция закрыла выставку группы гСЗу, названной по именам ее основателей Виктора Скерциса и Александра Захарова, и конфисковала выставленные произведения. В тот же день последовал обыск на квартире Михаила Рошаля, у которого кроме его собственных работ были конфискованы каталоги и произведения группы “Мухоморы”, объединявшейся вокруг Владимира и Сергея Мирошниченко, Константина Звездочетова и Свена Гундлаха. Наконец, посредством предварительных арестов и повесток КГБ предотвратил 24 марта 1983 года собрание художников из групп “Коллективные действия” (Никита Алексеев, Георгий Кизеваль- тер, Андрей Монастырский, Николай Панитков) и “Гнездо" (Геннадий Донской, Михаил Рошаль, Виктор Скерцис) на квартире Алексея Каменского по поводу пятилетнего юбилея группы “ Мухоморы”. Как сообщил сотрудник КГБ одному из художников, эти меры были
155


частью большой акции, направленной на то, чтобы “очистить Москву от вредных паразитических элементов, уголовников и левых живописцев” . Он потребовал от художников прекратить дальнейшие встречи и препятствовать публикациям о них в “А - Я” (543).
Укрепившаяся с конца 70-х годов тактика КГБ осуждать художников не за эстетические отклонения от нормы, а за конкретные “уголовные” преступления сказалась и в деле карикатуриста Вячесла- ваТЗысоев^) С 1975 года Сысоев входил в объединение художников вокруг Оскара Рабина и уже однажды потерял работу после участия в квартирных выставках в 1975 году (ср. Глава 3). Хотя на следующий год он был принят в секцию художников Горкома, уже в ноябре 1978 года после обыска его квартиры и конфискации рабочих материалов и рисунков КГБ пытался доказать виновность Сысоева в довершении уголовных преступлений, например^ запрещенной торговле предметами искусства. В 1979 году посл'ё повторного участия в квартирных выставках Сысоев, опасаясь дальнейших репрессий, “ушел в подполье” (544). Через год он был исключен из секции художников Горкома после выдвинутого ему прокуратурой обвинения в "распространении порнографии”, но далее не преследовался (545). Теперь после прихода к власти Андропова это дело также должно было быть окончательно завершено. 8 февраля 1983 года сотрудники КГБ арестовал и,Сысоева/на даче за пределами Москвы и после закрытого процесса он был 12 мая 1983 года приговорен к двухлетнему заключению в лагерях за распространение порнографии (параграф 228 Уголовного кодекса РСФСР). Как значилось в обвинении, у него были обнаружены порнографические диапозитивы, которые он получил от западных дипломатов и журналистов. На неожиданно широкий отклик, который репрессии против Сысоева вызвали в западных средствах массовой информации — его карикатуры, главным образом, разоблачающие нарушения прав человека в Советском Союзе, появлялись уже прежде в западных газетах (546) — советская пресса отреагировала длительной кампанией, порочащей Сысоева / Д. 71/ (547).
Уже по этой последовательной и бескомпромиссной борьбе органов госбезопасности с культурной оппозицией было заметно, что политика Андропова направлена на восстановление дисциплины и авторитета ^государства. Соответственно первая после прихода к власти Андропова культурно-политическая передовица “Правды” перечисляла три сферы, в которых, с точки зрения нового руководства, “халатность” брежневской эпохи привела к самым существенным денормализующим провесам. Во-первых, как утверждал партийный орган, велась недостаточная пропаганда интернационализма советской куль¬
156


туры, которая должна быть “социалистической по содержанию, различной по национальным формам, но интернационалистической по духу и характеру”. В обстановке острой идеологической борьбы следует “дать отпор” всем проявлениям “идеологически невыдержанного поведения”, идеологически незрелым выводам, а также всем “отклонениям от классовых критериев в оценке событий и феноменов прошлого и настоящего”.
Кроме того, писала дальше газета, заметно был ослаблен идеологический контроль над театром и молодежной культурой. Театры часто заняты “невыразительными темами” и увлекаются “пустым развлечением”. Поэтому их репертуар должен быть расширен за счет “крупных произведений на актуальные темы”. Наконец, “идеологическое и эстетическое воспитание подрастающего поколения” должно быть в основе своей улучшено и сделано более эффективным. “Некоторые представители молодого поколения”,— пишет “Правда”,— “ориентируются отнюдь не на лучшие образцы отечественной и международной музыки и индустрии развлечений” (548).
В январе 1983 года в “Правде” и “Известиях” появились еще три культурно-политические передовицы, которые поясняют культурно-политическую модель действий андроповской администрации. Задачи повышения экономической эффективности системы и меры по достижению этой цели — повышение рабочей дисциплины и личной ответственности каждого — просто переносятся в сферу культурной политики. Культура таким образом как бы рассматривается как часть общественной системы, администрируемой с точки зрения экономических показателей, в которой “эффективность”, а значит в этом случае “производство” действенной, т. е. качественно и прежде всего идеологически выдержанной культуры в рамках догмы социалистического реализма (снова утвержденной как единственная эстетическая норма), зависит от административного вмешательства и прежде всего от контроля за его осуществлением. /Д. 72, Д. 73, Д. 74/
Помимо этих документов, ту же модель абсолютно недвусмысленно пропагандировал министр культуры Демичев: “В связи с особенностями развития современного производства, его интенсификацией возрастает и роль культуры как фактора восстановления физических и духовных сил человека, роста творческого потенциала личности. Недостатки в удовлетворении духовных запросов порождают снижение трудовой активности, распространение антикультуры. В дальнейшем совершенствовании культурно-массовой работы заключены большие резервы в борьбе с разного рода негативными проявлениями в поведении, привычках, образе жизни людей. Она призвана активно содейст¬
157


вовать укреплению общественной дисциплины, формированию добросовестного отношения к труду, уважения к советским законам и правилам социалистического общежития, нормам коммунистической нравственности” (549).
В дальнейшем культурная политика, осуществляемая в 1983 году в трех этих сферах — подавление русского национализма, реидеологизация театра и молодежной культуры,— будет подробнее проанализирована на наиболее существенных примерах.
3. 	Защита марксизма-ленинизма. Отпор русско- националистической критике
Ща рубеже 1982-1983 годов уже появились первые признаки антина- цйбналистического поворота культурной политики. Так, в декабрьском ^Гомере “Нашего современника” за 1982 год отсутствовала годами уже публикуемая на обратной стороне переплета русско-националистическая фотосерия “ Россия — родина моя”. В том же декабре руководитель отдела пропаганды ЦК Евгений Тяжельников, который считался защитником русских националистов, был замещен председателем Госкомиздата Борисом Стукал иным.
С начала 1983 года последствия антинационалистической ортодоксально-ленинской культурной политики Андропова приобрели ясные очертания (550).
Главной мишенью для нападок стала, конечно, статья Лобанова от октября 1982 года. Одной из первых акций Бориса Стукалина в новой должности стала отправленная им в секретариат ЦК резолюция, осуждающая статью. Затем Лобанов был осужден в особом неопубликованном решении ЦК, а секретариат правления СП РСФСР распорядился уволить главного редактора "Волги” Николая Егоровича Палькина (551). Саратовский обком партии (журнал издавался в Саратове) также осудил статью в отдельном постановлении (552). 5 января и 25 января 1983 года в “Литературной газете” и “Литературной России” появились первые печатные нападки на Лобанова (553).
Помимо конкретного случая Лобанова, постановление ЦК о журналах, направленное против русско-националистического консерватизма, должно было быть проведено в жизнь на характерном примере, чтобы придать выполнению постановления должный авторитет. С этой целью 12 января 1983 года, сразу после утверждения постановления, в
158


секретариате правления СП СССР принципиальной критике была подвергнута работа редакции журнала “Север”, органа Вологодской секции СП. Хотя Марков и подчеркнул в начале заседания, что оно не носит “исключительного характера” (554), выбор именно этого журнала, тесно связанного с историей деревенской прозы и сделавшего центральной темой своей публицистики патриархальную культуру быта русского Севера, доказывал, что целью этого заседания были действенные дисциплинарные меры в отношении русско-националистического литературного лагеря. В своем сообщении о заседании “Литературная газета” перечисляла следующие основные пункты критики л_адрес редакционной политики “Севера”: переизбыток дореволюционных исторических тем, “ограниченный этнографизм”, а также невнимание к “крупным произведениям”, которые бы на примере “впе-'< чатляющих образов активных героев живо изображали настоящее нашего народа и новые процессы в колхозной деревне” (555). Далее, журналу были предъявлены упреки в недостатке “социальных обобше- ний и анализа современных жизнрщцзд ропросор” (556) в целой серии литературно-критических статей “Севера”, тематически примыкавших к проанализированным в начале главы программным манифестациям русско-националистического лагеря. В заключение “Литературная газета” обращалась ко всем журналам с призывом соблюдать принципы “партийности и народности”, которые являются “базисом советского искусства”. Именно эти принципы помогают своевременно обнаружить в окружающей действительности “новое и прогрессивное” и “всесторонне поддержать его средствами литературы”.
В передовице утверждалось далее, что именно теперь читатель ждет появления “образа жизнеутверждающего, полнокровного положительного героя”, справедливого, “способного дать человеку веру в самого себя”.
И такой герой может быть создан только писателем, обладающем “активной гражданской позицией, острым политическим мышлением и, конечно, большими художественными способностями” (557).
Однако стенограмма заседания президиума СП СССР позволяет существенно уточнить созданный “Литературной газетой” официальный образ удавшейся проработки журнала. Несмотря на успокоительные высказывания Маркова, главный редактор “Севера” Гусаров очевидно увидел цель заседания в том, чтобы на примере его журнала осудить определенные литературные и литературно-критические тенденции. В своей ответной речи Гусаров заявил, что “теперь очередь дошла и до нас”. То, что “из 86 издающихся в нашей стране литературных журналов секретариат выбрал именно наш маленький и скромный
159


журнал”, — это “большая честь и ответственность” (558). Это эзоповское иносказание Гусарова может быть понято как критика того, что секретариат СП СССР, очевидно, не осмелился осудить — например, в общей резолюции с секретариатом правления СП РСФСР, — столпы русского национализма и, в первую очередь, “Наш современник” и поэтому должен был подвергнуть проработке “козла отпущения”, менее влиятельный печатный орган. Несмотря на это, Гусаров вел себя очень уверенно. Сначала он выступил с защитой основных тематических направлений “Севера” и свел затем критику к этнографически ограниченной перспективе опубликованных в журнале произведений. Ссылаясь на редакционную почту, Гусаров говорил, что сельская тема, как и весь северный край, находится в настоящий момент в сложном “переломном периоде”. О “традиционной, погибающей с годами деревне” было сказано в советской и, в частности, в северной прозе так много “сильного и хорошего”, что молодые писатели “непроизвольно” чувствуют на себе всю власть “идейно-образной притягательной силы Белова и Абрамова”. Пытаясь “найти собственные слова и заговорить своим голосом”, они, возможно, “теряются иногда”, — продолжал Гусаров, — “в этнографизме и мелочном описании деталей”.
Гусаров говорил о том, что главной опасностью для литературно-критических отделов провинциальных журналов он считает стагнацию на уровне “местной и региональной оценки литературных явлений” и вынужденного ограничения “местными, относительными критериями” при интерпретации художественных произведений. Он признавался, что возможно, и его журналу не удалось избежать в отдельных случаях этой “болезни”, хотя редакция всегда “ясно чувствовала эту опасность” и “всеми силами пыталась избежать ее" (559).
В заключение Гусаров даже предостерег от бескомпромиссного проведения в жизнь августовского постановления ЦК 1982 года. Он напомнил, что “Север” — это первый журнал, которому была посвящена дискуссия после выхода постановления и что именно он должен теперь претворить в жизнь сформулированные там требования. Однако это конкретное претворение в жизнь может протекать по-разному. Гусаров ссылался при этом на “недавно появившуюся в “Советской России” очень острую, если не сказать уничтожающую, оценку работы журнала “Урал” — другого журнала с националистической направленностью.
Так может выглядеть путь к выполнению постановления — через крайнее “ужесточение” требований. Но Гусаров указывал и на другой путь: попытаться “исследовать возможности журнала и помочь ему практическими советами” (560).
160


В обсуждении, последовавшем за отчетным докладом Гусарова, члены секретариата конкретно говорили о публикациях “Севера”. Под главным критическим ударом оказались литературные произведения и литературно-критическая публицистика, посвященные дореволюционным темам и мотивам, которые наиболее отчетливо позволяли увидеть в них националистические исторические теории. Так, В. М. Литвинов осудил “социально-философские и политическо-идеологические предпосылки” опубликованного в “Севере” под рубрикой “Монархи России” романа Дмитрия Балашова об Иване Калите “Бремя власти”, в котором постоянно идет речь о существовании “вечных, определяющих судьбы людей законов”, что было расценено Литвиновым как “антиматериалистическая метафизика”. С интонацией, напоминающей нападки на Пикуля в 1979 году, Литвинов далее упрекал Балашова в преувеличении роли личности в истории, прославлении князей церкви, а также православия как “идеальной силы мощной России”. В заключение Литвинов сказал, что тот факт, что война между Россией и Литвой в первой трети XIV века изображена не как классовая борьба, а как борьба за веру между православием и католицизмом, наполнил его “ужасом” (561). Озеров сожалел, что литературно-критические статьи в “Севере” переполнены “бессмысленными и абстрактными” оценочными категориями, например, “крестьянская Россия” или “крестьянская душа Севера” (562). Марков сосредоточился напротив на фигуре Бондаренко. Он, несомненно, молодой талантливый критик, “темпераментные статьи которого иногда спорны”, но что касается эссе “Сокровенное слово Севера”, то тут всякая дискуссия излишня. “Когда у молодого критика”, — продолжал Марков, “неожиданно появляются имена Савинкова и Бердяева, на это нельзя смотреть сквозь пальцы”. В литературной критике, предостерегающе говорил первый секретарь правления СП СССР, укоренилась “определенная смелость” в оценке некоторых исторических имен, а “политический ракурс" потерян (563).
Заседание секретариата правления СП СССР по оценке редакционной работы журнала “Север” было значимым еще по одной причине. В своем заключительном слове Марков неожиданно сообщил о своем разговоре с генеральным секретарем Юрием Андроповым. Один уже тот факт, что Марков использовал именно эту возможность, чтобы немедленно перевести высказывания Андропова в форму прямых директив, еще раз подтверждает принципиальное значение дискуссии о журнале “Север”, адресованной всему русско-националистическому лагерю. Кроме того, это однозначно доказывает, что отпор русскому национализму, равно как и наведение идеологического порядка во всей
161


советской культуре с помощью ортодоксальных партийно-пропагандистских норм были важнейшими культурно-политическими целями Андропова. Наконец, становится ясным — а это немаловажный аспект,— что советская культура в ее центральных сферах вновь ориентируется в этот период на директивы генерального секретаря.
Марков охарактеризовал свою встречу с Андроповым как “чрезвычайно важное событие” и сообщил собравшимся, что она продлилась “один час и восемнадцать минут”; причем в это время никто не отвлекал генерального секретаря, так что “у них были неограниченные возможности для обмена мнениями”. Андропов поделился с ним своими суждениями, и Марков использовал предоставленную ему возможность проинформировать Андропова о событиях в литературной жизни.
Марков рассказал, что он заметил на столе генерального секретаря пачку литературных журналов; возможно, что среди них был и номер журнала “Север”. На самом верху лежал свежий номер “Нового мирз”. Отклонившись от контекста разговора, Андропов сообщил ему в этой связи, что ЦК партии подготовил постановление о работе журналов.
Марков решил сначала, что журналы были специально принесены Андропову, но в течение беседы выяснилось, что он их просматривает, многие из них читает и, в общем, следит за искусством.
Далее Андропов поинтересовался, ходит ли Марков в кино, и сообщил ему, что сам он смотрит некоторые фильмы “для удовольствия, некоторые по долгу службы и некоторые для отдыха”. Марков отметил, что вся беседа проходила под знаком “большого уважения” к литературе и к искусству вообще.
В ответ на вопрос Андропова, каково мнение Маркова о “правильности” изданного постановления, последний заверил, что все писатели “приветствуют” постановление и передал “много теплых слов” по этому поводу. Тут же Марков заметил однако, что все “продвигается очень медленно”. “Еще печальней” то, что литературная критика не только ведет себя так, как будто ничего не случилось, но и вообще потеряла верный курс.
Андропов с сожалением вспомнил в этой связи о статье Лобанова, которая послужила поводом для издания постановления, и сказал, что партийный комитет Саратова “должен еще принять меры”. Эта статья “подымает руку на то, что для нас священно”; прежде всего, на коллективизацию и Шолохова. Кроме того, она предпринимает попытку “ревизии” мер партии в 30-е годы несмотря на то, что “жизнь полностью доказала их правоту”. Марков подчеркивал, что беседа
162


протекала неизменно “заинтересованно и дружелюбно”. Андропов обратил далее внимание Маркова на то, что “мы иногда хотя и замечаем проблемы, но выжидаем пока они не возрастут”, вместо того, чтобы идти им навстречу и преодолевать их еще тогда, когда они только возникают. При этом Андропов имел в виду, прежде всего, сложности литературного процесса и особенно недостатки в сфере “деревенской литературы”.
Марков заявил, что нельзя “грустить” о прошлом, тем более, если в этом прошлом не все обстояло благополучно. Он сам вырос в деревне, знает ее, и поэтому ему известно, что в деревне было много хороших обычаев. Если, например, у соседей случалось какое-нибудь несчастье, плакали все дедушки и бабушки, но затем все вместе принимались за работу, потому что “слезами делу не поможешь”. Такова и задача, которая стоит теперь перед литераторами: “взяться за работу”. Таков “настоятельный совет партии”.
“Очень интересно” говорил далее Андропов о положительном герое. После чтения журналов и книг, просмотра фильмов у него сложилось мнение, что все “тонет в бытовых описаниях”, писатели и режиссеры заняты “голым бытом”. При этом Андропов подчеркнул, что он не против быта и что, например, Шолохова невозможно представить без изображения этой стороны жизни. Однако у Шолохова быт всегда “вписан” в производственные и общественные мотивы. Андропов же задавался после чтения современных книг вопросами: “С кем мы привели все это в движение? С кем мы прорвались в космос? С кем подавляем мы сегодня в нашей мировой политике империализм? С нашими людьми”.
На этом месте Андропов “уместно” напомнил о литературе первой пятилетки, в которой звучали имена живых героев и участников гражданской войны. На них обращала внимание литература, которая их “возвышала” и делала из них “действительных героев, восхищавших других”.
Далее Марков обозначил в своей речи необходимые перспективы дальнейшей работы. Он упомянул, что на сегодняшнем заседании справедливо говорилось о том, что “один журнал не может со всем справиться”. Необходимо искать талантливых людей, которым “мы можем сообщить о нашем беспокойстве и нашей позиции по этим вопросам”. В этой связи Марков вспомнил о фразе Андропова: “В искусстве тоже нужна штучная работа! ”
“Таков приказ партии”, и критики “Должны, наконец, понять это”. Критики должны, прежде всего, “воспитывать сознание писателя”. Они должны расширять горизонт писателей и воспитывать в них
163


способность видеть и понимать “новую реальность нашей жизни”. Марков сказал, что он надеется на “активную работу” “Севера” в этом направлении, который станет в этом случае “важным журналом в нашей жизни” и сможет на многое оказать влияние.
Андропов также подчеркивал в беседе с Марковым, что “у нас есть силы” преодолеть проблемы и трудности, и "главной силой” является “советский человек”. “Дисциплина и общественный порядок”, а также “сознание рабочих” должны быть повернуты в это направление, и “борьба за дисциплину” ни в коем случае не противоречит этому. “Мы обладаем силами, которые способны справиться с решением важнейших задач”, но “мы не всегда видим и чувствуем эти силы”. В этом смысле следует помочь писателям, и эту задачу должны взять на себя периодические издания и журналы.
Марков пожелал успеха в решении этих задач, для этого в журналах должны постоянно появляться произведения, освещающие “сложные явления нашей жизни”, и “этим мы поможем решить стоящие перед нами задачи”. У нас много писателей, которые понимают “высоту литературных и политических требований, предъявляемых главными редакторами журналов”. В нашем распоряжении находится хорошо отлаженный и функционирующий аппарат редакций. Марков посоветовал занести все высказанные на заседании критические замечания в записную книжку, которую носить всегда с собой и как можно чаще в нее заглядывать. “Тогда будут довольны не только Кузнецов, Суровцев и другие товарищи, но прежде всего, народ и партия” (564).
Ввиду того, что сам генеральный секретарь выразил неудовольствие статьей Лобанова, СП РСФСР должен был также четко отреагировать на нее. 8 февраля 1983 года, т. е. уже через четыре месяца после публикации, секретариат правления СП РСФСР созвал специальное совещание для обсуждения статьи Лобанова, несмотря на то, что все секретари правления отдавали себе отчет в политическо-идео- логическом размахе лобановской статьи, их речи оставляли впечатление скорее беспомощности и неуверенности. Еще примечательней был тот факт, что Михаил Алексеев в гораздо большей степени критиковал не Лобанова, а статью Оскоцкого в “Литературной России”. Это доказывает, что и сам автор “Драчунов”, который, кстати, после 1985 года станет лидером националистической интеллигенции, вовсе не был солидарен с партийной линией в отношении Лобанова. Также и резолюция секретариата не вышла за пределы призывов к главным редакторам всех журналов повысить “идеологическую бдительность” /Д. 75/ (565).
164


Нападки на националистическо-консервативный лагерь появлялись тем не менее в партийной прессе с той же частотой до лета 1983 года. Так, через четыре дня после заседания секретариата СП СССР, посвященного “Северу”, новый поворот критике в адрес русских националистов придал Юрий Суровцев, когда в своей статье в “Правде” назвал статьи Бондаренко, Роднянской и Гальцевой, а также Лобанова манифестами “абстрактной национальной идеи” и тем самым намекнул, что разные представители национализма образуют уже группу или представляют политическую платформу (566). Издательство “Молодая гвардия” было резко атаковано журналом партии “Коммунист” за публикацию книги Ю. Н. Давыдова “Этика любви и метафизика своеволия” (Москва, 1982), в которой, как и в статье Роднянской-Гальцевой, произведения Толстого и Достоевского интерпретировались как практическое руководство к “истинной нравственности” (567). Наконец, статьями уже упоминавшихся двух соавторов Тазурициной и Новикова — журнал “Наука и религия” усиленно возобновил кампанию против пропаганды христианских идей в литературе и искусстве (568).
Изоляционистский компонент культурной политики, заявивший о себе уже в 1980 году, в первые месяцы 1983 года получил дальнейшее развитие. Чтобы подчеркнуть, что реформаторские устремления и призывы к личной ответственности и инициативе, которые вновь прозвучали в феврале 1983 года в статье Андропова в “Коммунисте” по поводу 100-летия со дня рождения К. Маркса, должны ограничиться только экономической сферой, возросло число призывов к идеологической бдительности. В "Правде” появилась программная статья Феликса Кузнецова, который в резкой форме сводил все кризисные явления советского общества к влиянию западной идеологической диверсии /Д. 76/.
14 и 15 июня 1983 года собрался пленум ЦК КПСС, чтобы обсудить исключительно идеологическо-политические вопросы. Если Андропов в краткой и необязательной форме упомянул о важной роли л^1тературы-»-шжу£ства в политическо-идеологическом воспитании, то Константин Черненко^р декабря 1982 года секретарь ЦК по идеологии (570), рёшительноостановился на всех идеологически важных сферах культуры и таким образом определил главные культурно-политические направления пленума. Несмотря на свое соперничество с Андроповым в качестве преемника Брежнева, Черненко не допустил ни малейшего отклонения от идеологического ригоризма генерального секретаря и, как и он, видел основную задачу тветской культуры в пропаганде актуальных политических задач партии. Черненко выступил с критикой как “очернителей советской современности”, т. е. в первую оче¬
165


редь книг и фильмов, которые обращались к сложным условиям советского быта, так и религиозно настроенного консерватизма и русского национализма деревенской литературы. Таким образом, июньский пленум еще раз дополнительно оснастил антинационалистические атаки литературной критики и правления СП высшим партийным авторитетом. Резкая критика Черненко пассивности отдела культуры ЦК по отношению к антимарксистским прокламациям в литературе и искусстве ясно указывала, где именно нужно было искать истинных покровителей русского национализма (571). /Д. 77/.
В комиссии по литературной критике и в правлении СП СССР после июньского пленума стремительно участились нападки на ставшее уже “в последние годы закономерностью” обращение к “вечным источникам тысячелетних корней народа и народной морали”. Так, например, Мустафин еще раз остановился на статье Бондаренко в “Севере”. Критик изучает тему Севера в русской литературе и “растроганный” “упивается близостью нетронутых источников” крестьянского быта и тысячелетних традиций, которые отражаются в произведениях северных писателей “издревле и до наших дней”. При этом критик “готов даже преднамеренно процитировать откровенно слабые и идеологически отнюдь не безупречные крестьянские стихи Н. Клюева”. Критик при этом прекрасно понимает, что все это “пахнет давно уже осужденной идеализацией патриархального крестьянского образа жизни”, но при этом настаивает на своей позиции, опираясь на “оригинальный” вывод, что если в русской литературе была возможна идеализация дворянских усадеб, почему же должна быть запрещена идеализация крестьянского быта? Мустафин указывал на то, что любая “идеализация” представляет собой отклонение от действительности и ее “искажение” (572).
Еще определенней высказался Л. Лавлинский, который выступил против “канонизации” Астафьева, Белова и Распутина. “Эстетическое значение их произведений и общественная ценность” их главного критерия — “исторической памяти”, конечно, бесспорны, однако эти авторы все более склоняются к тому, чтобы с помощью понятия “исторической памяти” критиковать или релятивировать “явления современной действительности” (573).
Главный редактор "Нового мира” Владимир Карпов заверял, что после июньского пленума его журнал “активно повернулся лицом к практике коммунистического строительства”, и поэтому все предоставленные редакции рукописи на дореволюционные темы пока не бу¬
166


дут опубликованы. “Тендряков”, — продолжал Карпов, — “предложил нам материал об актуальности библейской темы. Такое сегодня тоже необязательно” (574).
Эти выглядящие со стороны столь решительно реакции членов секретариата СП СССР не могут однако скрыть того обстоятельства, что культурно-политическая политика Андропова, направленная на повышение эффективности и укрепление дисциплины, не могла быть осуществлена в решающих ее пункта у ия-яд приорти и бр-чыиициятиинпгти бюрократического аппарата. Так, Марков хотя и предостерегал в отношении проведения в жизнь решений июньского пленума от “ненужной спешки, чтобы не наделать ошибок”, все же сказал далее, что, несмотря на “авторитетное решение партии”, писатели и критики часто ждут еще каких-то “дополнительных приказов”. После выхода “важного” постановления ЦК о журналах, “которое вооружило нас пониманием задач, стоящих перед советской литературой”, возникла "большая пауза”. В этой связи Марков вновь сослался на свой разговор с Андроповым, который поинтересовался, “чего же мы дожидаемся”.
Марков заявил, что, несмотря на то, что прошло немного времени, нужно начинать работать. “Ясно, чего требует от нас партия”. Он подчеркнул далее, что недостаточно “один раз прочесть партийные документы, чтобы распознать проблемы”. Они приобрели теперь сложный характер; “в жизни возникли новые явления” (575).
Из этой речи Маркова становится ясна дилемма, перед которой стояли культурно-политические руководящие инстанции в свете новых требований. Так, Марков, с одной стороны, пытался последовать рецепту Андропова, несколько отчетливей чем прежде указывая на недостатки. Однако, с другой стороны, оказывалось, что для их устранения не было никаких новых способов, а единственное лекарство от всех болезней, как и прежде, — ужесточение редакционного процесса и призывы к ориентирующей роли монолитной партийной критики, которая и без того уже более не существовала.
Марков первоначально “с удовлетворением констатировал”, что сразу после пленума “наши товарищи, собравшиеся здесь члены секретариата” совершенно верно поняли поставленные перед ними задачи и “выступили с содержательными докладами”.
Однако, сказал дальше Марков, “что-то мешает нам”. “Перед нами богатая, разносторонняя жизнь советского человека”, “у нас есть разработанные коллективным разумом партии перспективы”. Но, несмотря на “глубокие мысли”, высказанные на XXVI съезде партии, и
167


на “вдохновляющие решения ЦК КПСС по идеологии”, несмотря на статьи Андропова и собственный “обширный опыт и мощные кадры”, _работа не продвигается в должном масштабе.
Предложив критически рассмотреть эту проблему, Марков пришел к выводу о “недостаточной профессиональной строгости” как “ощутимом тормозе”. Не достает “профессиональной беспощадности” всех ее “идейных и художественных компонентах”. Таким образом Марков вновь вернулся к “насущной” проблеме литературной критики, заявив, что как критические работы, так и “литературное мышление” вообще не всегда последовательно придерживаются “марксистско-ленинских критериев оценки”.
Марков напомнил, что “марксистско-ленинское мировоззрение” “безусловно, едино и монолитно” и если “опереться на это учение”, можно придти к “верным результатам”. Часто встречающаяся поспешность при публикации “незрелых, незаконченных вещей” напротив причиняет вред.
Иногда случается так, что “Иванов дает одну оценку, Петров другую, автор пытается привести эти суждения в равновесие” и слишком рано публикует свое произведение. В журналах часто наблюдаются “ошибочные явления”. “Если писатели после чтения их произведения получают от двух —трех товарищей высокую оценку, их рукопиАь тут же идет в набор”. Затем при повторном коллективном чтении обнаруживаются недостатки, которые дают повод для упреков, и делаются попытки их "затушевать”. “Иногда это удается, и тогда выходит среднее произведение”. Иногда это совсем не удается, и “произведение выходит в свет незрелым, вызывает критику и большое раздражение”. В этой связи Марков поднял вопрос о повышении роли рецензирования “кактиетода работы с авторами”. “Старое поколение” рассматривало рецензирование как “честь” и не “из-за пяти рублей, которые платят за страницу”, а потому, что оно видело в этом “свой моральный долг”. Марков призвал к “серьезной ревизии рецензионной практики”, “воздвижению защитной стены против безликих произведений” и увеличению “профессионального мастерства”.
Марков сетовал далее на то, что в писательских организациях больше не обсуждаются рукописи. “Конечно”,— продолжал Марков,— “для этого ненужнггтгознвать парламент”, тем не менее “группа товарищей” должна чаще браться за работу над рукописями. Следует более внимательно относиться к писателям и избегать опасности того, что у них может создаться впечатление, будто в дискуссиях участвуют их противники. Для этого необходимо привлекать “квалифицированных людей”. В заключение Марков напомнил, что на
168


пленуме ЦК говорилось о наличии “некомпетентных кадров” не только в литературе, но и в других сферах. “Писатель, художник или кинематографист ожидают конкретной критики и ясных оценок своих произведений”. Марков осудил “некоторых товарищей”, которые “неспособны к этому” и спасаются “общими рассуждениями” (576).
После столь пессимистических оценок, которые доказывают, что даже руководство СП СССР сомневалось в исполнимости партийных директив, возникают сомнения в созданной для внешнего мира картине последовательной и прежде всего долгосрочной нейтрализации националистического лагеря. Литературная политика 1983 года на короткий срок вынудила отступить неославянофильских и русско-националистических критиков. Однако в длительной перспективе это ничуть не ослабило их.
4. 	Театральная политика Андропова
В отличие от литературной политики попытка Андропова реставрировать общий идеологический контроль над театром имела веские последствия. Здесь культурно-бюрократические меры оказали конкретное воздействие на отдельные театры, на режиссеров и их постановки. ^
Для Юрия Любимова, который связывал с личностью Андропова такие большие надежды, 1983 год стал испытанием на прочность, устроенным ему чиновниками от культуры, и началом конца его деятельности в качестве руководителя театра на Таганке. Отношения между Любимовым и ведущими функционерами московской культурной администрации резко ухудшились уже с начала 80гхТо^ов7“В1981 году серьёзмя конфликтная ситуация возникла вокруг пьесы памяти умершего 25 июля 1980 года Владимира^Вьггопкого. которую труппа дополнительно включила в текущий репертуар, не испросив на то предварительного разрешения у Московского управления культуры (577). За неделю до премьеры, назначенной на день первой годовщины со дня смерти Высоцкого, представление было запрещено руководителем главного управления культуры Московского исполнительного комитета партии В. Ануровым, впрочем, со ссылкой на то, что Любимов может провести этот спектакль в собственной квартире.
Негативная позиция чиновников объяснялась в этом случае, конечно, не только тем, что Любимов нарушил правила допуска к постановке новых пьес, но и тем, что сам “предмет” пьесы был прово¬
169


кационным. Еще при жизни Владимир Высоцкий представлял опасность для культурных функционеров не столько, как член труппы театра на Таганке, сколько как создатель и неподражаемый исполнитель социально-критических песен, имевший огромную популярность. Хотя на неожиданную смерть народного идола пресса отреагировала только двумя короткими информационными сообщениями (578), а власти замалчивали дату его погребения, опасаясь массовой демонстрации в дни Олимпиады, в похоронной процессии от театра на Таганке к московскому Ваганьковскому кладбищу шло около тридцати тысяч человек (579).
Запрещая вечер памяти Высоцкого. Московское управление культуры — хотя Любимов считает, что инициатива исходила от министра культуры Демичева, — боялось и хотело предотвратить новый наплыв масс. Когда Любимов несмотря на однозначный запрет провел премьеру в день первой годовщины, милиция молниеносно оцепила выход из метро и улицы, прилежащие к театру (580). Другой причиной конфликта вокруг этой пьесы было утверждение Советом министров РСФСР в мае 1981 года указа “О состоянии сценического искусства в РСФСР и мерах по его дальнейшему развитию”. Там, в частности, говорилось, что внимание театральных коллективов должно быть направлено, во-первых, “на создание художественных произведений, которые ярко и правдиво изображают социалистическую действительность и разоблачают наших идеологических противников”, и, во-вторых, на “классическое наследие”, которое должно быть полностью использовано для “морального и эстетического воспитания зрителей” (581). Поскольку указ обращался с призывом, прежде всего, к местным органам власти усилить контроль над работой театров в подотчетных районах, “чтобы утвердить роль сценического искусства в идейно-политическом, моральном и эстетическом воспитании советского человека”, московские культурные функционеры должны были особенно бескомпромиссно выступить против преклонения труппы театра на Таганке перед фигурой, символизирующей оппозицию системе. На чрезвычайно конфликтном собрании в октябре 1981 года художественный совет театра на Таганке напрасно пытался защитить пьесу от нападок функционеров из Московского управления культуры. Протокол заседания документирует непреодолимую конфронтацию функционеров и очень уверенно выступавших членов труппы и представителей московской интеллигенции. /Д. 78/.
После того, как 30 октября 1981 года Любимов провел очередную репетицию, а на следующий день показал спектакль в рамках репертуара, 2 ноября 1981 года он получил “строгий выговор”. Ему
ПО


было указано на то, что постановкой запрещенной пьесы он грубо нарушил решение исполнительного комитета Моссовета “Об утверждении порядка составления репертуара и принятия к постановке новых пьес” от 24 марта 1970 года. В случае дальнейшего пренебрежения этим документом Московское управление культуры угрожало персональными последствиями (582). Однако, согласно обычной практике, в телефонном разговоре с Андроповым, в то время еще шефом КГБ, Любимов добился от него, несмотря на сопротивление Суслова и Демичева, разрешения показывать пьесу в честь Высоцкого в дни годовщин его рождения и смерти (25 января и 25 июля). Любимову удалось убедить Андропова, что не следует раздражать миллионы поклонников Высоцкого и что запрет инсценировки повредит репутации Советского Союза на Западе (583). Эта полу победа над московскими бюрократами от культуры — ходатайства Любимова о включении пьесы в текущий репертуар театра и далее отклонялись Московским управлением театров — окончательно вызвала личную вражду ведущих московских культурных функционеров к Любимову. Это обстоятельство оказалось решающим для его судьбы.
Если сложности Любимова с пьесой о жизни Высоцкого еще были отчасти объяснимы рискованными политическими импликациями, то следующий скандал вокруг театра на Таганке сопровождался довольно иррациональными обстоятельствами. Непосредственно после прихода Андропова к власти делегация Министерства культуры и Московского управления культуры запретила после сдачи спектакля постановку Любимова “Бориса_Годунова’’Л1ушкина, репетиции которой шли с ранней осени 19§!Ггода. Кроме костюмов, сознательно пробуждающих ассоциации с советской историей XX века (например, стражники царя были одеты в кожаные пальто, напоминавшие об униформе органов безопасности в 30-е годы), главный конфликт возник вокруг следующей финальной сцены. Исполнитель Лжедмитрия, узурпатор царского престола, после того, как он провозгласил себя монархом, обращался, одетый в обыкновенную одежду, с вопросом к публике: “Что ж вы молчите? Кричите: да здравствует царь Дмитрий Иванович!” (585) Как следует из протокола сдачи спектакля, культурные функционеры увидели в этом скрытый намек на тотальный характер русской и советской истории. Кроме того, драма Пушкина о борьбе за власть и интригах в Кремле слишком явно проецировалась на актуальную смену власти — от Брежнева к Андропову. Протокол дискуссии о разрешении или запрете постановки между труппой Таганки и представителями московской интеллигенции, с одной стороны, и культурными функционерами, с другой, представляет собой “безвременный” документ
171


отчуждения между носителями культуры и ее “управляющими”. Кроме того, протокол демонстрирует, какой интенсивности достигла в стране критика советской культурной политики за три года до перехода власти к Горбачеву. /Д. 79/.
Вышедшая 5 февраля 1983 года первая передовица, посвященная театральной политике эпохи Андропова, очертила ее основные контуры. Театры, экономически и идеологически успешно управляемые функционерами, которые сознательно и дисциплинированно исполняют свой долг, должны выводить на сцену современные темы и “положительных героев”, согласно нормативным образцам 30-х — 40-х годов, тем самым стать центрами политического и идеологического воспитания в духе актуальных политических требований партии. /Д. 80/ (586).
За статьей в “Советской культуре” от 12 февраля 1983 года об эффективизации идеологического воспитания подрастающего поколения режиссеров (583) последовала кульминация театральной политики 1983 года — утвержденное 22 февраля 1983 года постановление ЦК “О работе партийной организации Белорусского театра имени Янки Купалы”. Странным образом в указе были взяты под прицел недостатки партийной организации довольно незначительного театра одной из союзных республик, чтобы обозначить общие нормы театральной политики, за которыми ясно чувствовалась рука Андропова. Эффективность политическо-идеолргичегкой восдитательной-функции театра должна была быть обеспечена дисциплинированным претворением в жизнь центральных документов, осуществляемым партийными организациями “на местах”. /Д. 81/. В принципе, постановление не налагало на театральные парторганизации новых обязательств, а лишь призывало к их последовательному исполнению. Кроме того, оно однозначно принимало в расчет новые процессы, проявившиеся в конфликтных ситуациях вокруг Любимова и его спектаклей. Партийные организации все меньше были в состоянии отстоять свой авторитет в борьбе с сопротивлением сознательных режиссеров и художественных советов, состоявших из интеллектуалов высшей пробы.
То, что театр имени Янки Купалы был только поводом и что постановление было адресовано всем театрам в стране, доказывает поток последовавших за ним публикаций и комментариев. Передовица в “Советской культуре” называла постановление “конкретными задачами советского театра”. Далее в статье утверждалось: “Следует решительно изживать формализм, никого и ни к чему не обязывающую болтовню, строже организовывать контроль и проверку исполнения принимаемых решений [...]” (588). Передовица “Правды” добавляла к
172


этому элементы антизападнического изоляционизма. Ссылаясь на речь Черненко на июньском пленуме ЦК, партийный орган выступил с резкой критикой обилия “безвкусных” зарубежных пьес на советской сцене. “Ленинская партия, ставящая во главу своей деятельности воспитание нового человека, всегда придавала большое значение идейной направленности театрального искусства, правильному формированию его репертуара. Не случайно столь серьезное внимание было уделено этой стороне дела на июньском (1983 года) Пленуме ЦК КПСС, остро поставившем вопрос об ответственности художника, о необходимости разработки в искусстве социально значимых тем, о партийном подходе в постижении ведущих тенденций современности. [...]
И тем не менее нынешнее состояние театрального дела, текущего репертуара сценических коллективов отнюдь не дает повода для самоуспокоенности и благодушия. “Правда” уже писала о том, что далеко не все театры, в том числе столичные, работают в полную силу, выполняют свои репертуарные планы, добиваясь высокого качества новых постановок. [...]
Зритель вправе ожидать от мастеров сцены, драматургов, в том числе, молодых, более глубокого, художественно полнокровного отражения того главного, позитивного, что определяет поступательное движение нашего общества, свидетельствует о преимуществах социалистического образа жизни, о силе нашей коллективной морали. Между тем во многих произведениях на первый план выступают всякого рода жизненные неурядицы, на зрительское внимание претендуют персонажи духовно убогие, развинченные, ноющие, не находящие своего места в жизни.
Благородная миссия искусства сцены — формировать, возвышать духовные потребности человека, активно влиять на идейно-политический и нравственный облик личности. Отсюда насущная необходимость создания образа положительного, социально активного героя, способного увлечь зрителя силой своего жизненного примера. [...]
Ежегодно осуществляется перевод значительного числа новых произведений иностранных авторов, в том числе, из капиталистических стран. К сожалению, сценическую жизнь, широкий “прокат” получают нередко такие пьесы, которые этого не заслуживают. Не случайно с трибуны июньского Пленума прозвучало требование — более тщательно подходить к отбору зарубежной духовной продукции, закрыть дорогу на наши театральные подмостки, на нашу эстраду произведениям, для которых характерны безыдейность, пошлость, художественная несостоятельность. [...] В условиях предельно обострившейся идеологической борьбы забывать об этом никак нельзя.
173


Жизнь свидетельствует, что, как правило, дела идут хорошо в тех театрах, где тон во всем задают коммунисты, где репертуарные вопросы, деятельность художественного совета обсуждаются на партийных собраниях и заседаниях партбюро. [...] Необходимо каждому коллективу сделать практические выводы из постановления ЦК КПСС “О работе партийной организации Белорусского государственного академического театра имени Янки Купалы” (589).
И далее в течение 1983 года Министерство культуры СССР утвердило ряд театрально-политических документов, которые должны были способствовать проведению в жизнь решений июньского пленума и постановления о театре имени Янки Купалы. /Д. 82, Д. 83/.
В июле 1983 года советское Министерство культуры неожиданно разрешило Юрию Любимову осуществить постановку “Преступления и наказания” на сцене лондонского театра “Хаммерсмит”. То обстоятельство, что этот проект после пятилетних переговоров был одобрен именно в период исключительного культурно-политического ужесточения, а разрешение на выезд было предоставлено также семье Любимова, ясно говорит о том, что этим, на первый взгляд, великодушным решением Министерство культуры скорее хотело косвенным образом дать понять непокорному режиссеру, что ему следует использовать свое пребывание в Лондоне для эмиграции (590). Любимов, которому это было, видимо, совершенно ясно, вновь воспользовался своими связями с Андроповым и перед своим отъездом письменно потребовал от генерального секретаря или снять запрет с “Бориса Годунова” и ограничение в показе “Поэта Владимира Высоцкого” или официально его уволить. Поскольку это письмо осталось без ответа, Любимов еще раз из Лондона обратился к Андропову и повторил свои требования. По сведениям Любимова, на это письмо также не последовало официального ответа, однако члены труппы театра сообщили ему по телефону, что руководящие органы хотят, чтобы он вернулся и “спокойно работал”. Одновременно до Любимова дошли слухи, что Министерство культуры, хоть и безрезультатно, уже предлагало его место режиссерам А. Эфросу, М. Захарову и члену труппы Губенко. Однако при встрече с делегацией актеров Таганки министр культуры Демичев упорно отрицал это. По свидетельству очевидцев, Демичев ответил, что хотя он и не знает, как Любимов собирается управлять своим театром из Лондона, но о его увольнении речи не было (591).
Ввиду этих противоречивых новостей из Москвы 5 сентября 1983 года, за день до премьеры “Преступления и наказания” Любимов дал интервью лондонской “Таймс” с самой резкой критикой в адрес советской культурной политики, с какой он когда-либо выступал.
174


“Мне сейчас 65 лет, и у меня просто нет больше времени дожидаться, когда, наконец, правительственные функционеры начнут понимать культуру, которая достойна моей родины. После 20 лет я устал анализировать их решения, и я чувствую все более отчетливо, что они вредят культурному престижу моей страны.
Бывают периоды, когда они просто должны меня выпустить, иначе они будут выглядеть абсолютными консерваторами. Но большинство предложений театру работать за границей отклоняются. Всякий раз, когда я хочу выехать за рубеж, возникает сложная, напряженная и унизительная ситуация. [... ]
Я закончил ряд работ, которые я считаю необыкновенно важными как для меня, так и для театра; они означают для меня в моральном и эстетическом смысле новые ступени моего творчества. Эти работы запрещены. С этим я не могу быть согласен. [...]
23 	апреля следующего года театр будет отмечать свое двадцатилетие. Таким образом у функционеров было достаточно времени, чтобы определить свое отношение к нам. Созданные ими сегодня условия делают мою работу невозможной; об этом я сказал им. Я предложил мою отставку. От Андропова не последовало никакой реакции. Он не принял и не отклонил моего предложения; таким образом, я продолжаю работать. [...]
В Советском Союзе еще живут некоторые морально чистые и очень честные писатели. Как и в любом обществе, здесь есть и другие люди — карьеристы, которые спекулируют на искусстве. [...] Тем не менее русская культура не исчезла, а живет в лучших представителях нации. [...]
Я могу понять, что все, что я здесь сказал, не слишком понравится чиновникам, но я старый человек и думаю, что они должны вести со мной нормальный диалог. Я не верю, что они изменятся. Те, кого я имею в виду, контролируют театр. Большинство из них нужно просто заменить более гуманными и образованными людьми. Они не компетентны решать вопросы искусства. [...]
Меня приговаривали ко всем возможным наказаниям, никогда не вели со мной серьезного разговора, но всегда читали мне нотации. Может быть, они подобны Сократу, и я просто еще не сумел проникнуть в глубину их мудрости. Может быть, с моей стороны это большое заблуждение. Я буду бороться за то, чтобы понять эту мудрость” (592).
Этими критическими высказываниями, однозначно направленными только против политики культурных функционеров, Любимов очевидно пытался вступить в косвенный диалог с Андроповым, чтобы
175


убедить его в некомпетентности нижестоящих культурно-политйческих органов и может быть побудить его к компромиссам по отношению к театру на Таганке.
На следующий день после появления интервью, во время банкета по случаю премьеры “Преступления и наказания”, кстати, восторженно принятой английской прессой (593), произошла неординарная встреча Любимова с Павлом Филатовым, сотрудником советского посольства в Лондоне, который заявил, что высказывания Любимова в его “отвратительном интервью”, конечно же, нельзя принимать всерьез. Любимов однако настаивал на своей позиции и объявил, что он хочет пройти медицинское обследование на Западе и пока не будет возвращаться в Советский Союз. Филатов предложил Любимову обсудить это с советским послом в Лондоне. Однако на встречу Любимов должен придти не с провожатыми, как он того хотел, а один. После того как Любимов отклонил это предложение, опасаясь насильственного возвращения в СССР, Филатов сказал, намекая на название премьерного спектакля: “Любимов совершил преступление, и наказание последует. Ему от нас не уйти” (594). Непосредственно после этого Любимов обратился в британское министерство внутренних дел с просьбой о продлении его визы сроком на один месяц. Эта просьба была удовлетворена, и таким образом Любимов как советский гражданин находился под защитой британских правительственных служб. В этой исключительно неприятной для Советского Союза ситуации Филатов попросил Любимова еще об одной беседе, которая состоялась 13 сентября в помещении театра “Хаммерсмит”. В этой встрече, кроме сотрудника советского посольства Юрия Мазура, принял участие и Борис Можаев, член художественного совета театра на Таганке. Очевидно, Можаев взял на себя роль посредника между чиновниками и Любимовым. В ответ на заверение Любимова, что он не хочет просить политического убежища и что продление его визы британским министерством просто дает советским властям “время на раздумье”, Мазур обещал скорое письменное известие из Москвы (595). Однако не дожидаясь его, Любимов самовольно отправился из Лондона в Болонью для репетиций “Тристана и Изольды” Вагнера.
В то же время он и далее полагался на мнимую неуязвимость своей позиции и с демонстративной уверенностью пытался добиться от Андропова, чтобы тот отстоял против воли московской культурной бюрократии спорные инсценировки и возвращение Любимова в Москву. Награда, присужденная 24 января 1984 года лондонской газетой "Стандард” любимовскому спектаклю по Достоевскому, побудила советскую сторону к новому наступлению. Пользуясь вручением премии
176


в помещении Общества советско-британской дружбы, первый секретарь по культуре советского посольства в Лондоне Анатолий Маско потребовал от Любимова возвращения в Москву, в противном случае ему грозит увольнение. На это Любимов еще раз подтвердил, что вернется в Москву только в случае исполнения всех его требований.
Чтобы вынудить советскую сторону на решительные действия, через два дня после этого он заявил в интервью газете “Стандард” о своем страхе быть похищенным КГБ и, ссылаясь на предыдущие случаи, назвал органы безопасности “способными на убийство”. Слухи о своем возвращении или эмиграции Любимов настойчиво опровергал, при этом резко критиковал Демичева и прямо требовал его отставки: “Я должен подождать, пока мне не будут предоставлены условия, при которых я могу работать. Там есть министр культуры Демичев. Я жду того, что он получит отставку, а он ждет того, что я умру; ну что ж, посмотрим”. Наконец, Любимов сообщил о том, что раньше он получал поддержку от Андропова в его функции шефа КГБ, но что теперь руководитель государства, видимо, бессилен, и это “ситуация, достойная Кафки” (596).
Ведя себя таким образом, Любимов, конечно, сильно рисковал, поскольку он все более терял связь с Москвой и не был уже достаточно информирован о реальных переменах в верхушке партии. С начала 1984 года из-за своего заболевания, которое надолго приковывало его к диализному аппарату, Андропов был практически не способен к каким бы то ни было действиям. Поэтому руководящие силы ЦК и московской бюрократии не чувствовали поначалу необходимости принимать в отношении Любимова поспешных мер.
5. 	Рок-музыка и молодежная культура при Андропове
Для советских культурных функционеров всякая развлекательная музыка, будь то рок или диско, была сама по себе чем-то “западным” или “декадентским” /Д. 84/. Прежде всего, рок-музыка идентифицировав лась для них с идеологическим разложением, антиобщественным поведением и молодежным протестом. Инциденты, подобные мощной демонстрации молодежи после отмены уже объявленного рок-концерта в июле 1978 года в Ленинграде, казалось, подтверждали это мнение (597).


Однако, следуя проверенной практике контроля над нежелательными феноменами путем объединения их в союзоподобные структуры, множество самодеятельных рок-групп были превращены в зарегистрированные "вокально-инструментальные ансамбли” (в дальнейшем — “ВИАу— Д. К.), которые были материально сравнительно хорошо ос- наЩейы и прикреплены к официальным концертным организациям. Таким образом можно было существенно сократить число самодеятельных групп, концерты которых часто проходили спонтанно и бесконтрольно в молодежных клубах и сходных учреждениях. Большую часть репертуара ВИА, утвержденного под наблюдением Министерства культуры, должны были составлять произведения членов песенной секции Союза композиторов. К этому прибавлялось невысокое в процентном отношении число западных композиций и собственных песен групп. Многие ансамбли пытались, разумеется, избежать этого установления, что часто приводило к конфликтам с цензурой (598). Несмотря на эту систему контроля, которая также строго лимитировала концерты и турне рок-групп, такие ансамбли, как “Машина времени”, “Автограф” и “Аквариум” Бориса Гребенщикова сумели в 70-е годы завоевать большую популярность у советской молодежи (599).
В Ленинграде еще сильней, чем в Москве, КГБ взял рок-музыку под свой контроль, как это уже было в свое время с экспериментальной лирикой (ср. Глава 3). Понимание того, что долгосрочное наблюдение за множеством находящихся в вынужденном подполье самодеятельных групп будет сложнее осуществимо, чем их подконтрольное включение в состав организованных структур, привело весной 1981 года к возникновению при активном участии КГБ “Ленинградского рок-клуба” (600).
Независимо от таких локальных компромиссов, общее внутриполитическое ужесточение вкупе с вводом советских войск в Афганистан положили конец разрядке по отношению к рок-музыке (601). На уже упомянутом съезде композиторов СССР в ноябре 1979 года (ср. Глава 3) Хренников впервые посвятил длинный пассаж своего отчетного доклада осуждению развлекательной музыки. /Д. 85/.
Кроме того, опосредованное влияние на положение советской рок-музыки имела коалиция антизападнической партийной идеологии и консервативных эстетических концепций русско-националистического лагеря. Так, в писъм^ подписанном в том числе Виктором Астафьевым, группа ''“фашина времени^ была обвинена в неуважении к “национальным руссйттраднЦиям”. /Д. 86/ (602).
178


Меры против рок-групп превратились в настоящую кампанию после июньского пленума 1983 года, на котором Черненко, возможно реагируя на появившиеся в начале года в молодежной прессе плюралистические отзывы о развитии советской рок-музыки, посвятил большую часть своей речи идеологически вредному влиянию западной музыкальной “массовой культуры” на советскую молодежь. Статья в “Советской культуре” против одного из рок-концертов и письма читателей, сетовавших на идеологически “подрывную” деятельность музы1 кальных групп, которые недостаточно контролируются и участники которых не имеют обычного музыкального образования, были использованы Министерствами культуры СССР и РСФСР для конкретных репрессий против большого числа рок-ансамблей. Кроме мнимого морального возмущения меры министерства имели и твердую материальную подоплеку. Основой министерских решений, имевших, как пишет Брайт, катастрофические последствия для концертной деятельности многих групп, было предписание, согласно которому в будущем 80 процентов репертуара каждой профессиональной рок-группы должны составлять произведения членов песенной секции Союза композиторов. /Д. 87/. Таким образом Министерство культуры помогало пополнять казну Союза композиторов. Объединенные там официальные песенники, среди которых практически не было молодежи, и их музыкальное развитие поэтому безнадежно отставало, очевидно все больше опасались не только привлекательности для публики самостоятельного репертуара групп, но и сокращения тантьемной прибыли, поскольку им не удавалось продавать свои песни ансамблям (604).
22 июля 1983 года последовало новое постановление Министерства культуры СССР об идеологическом контроле над развлекательной музыкой. /Д. 88/. Дальнейшие административные меры, которые распространялись на выпуск музыкальной продукции и на концертную деятельность, должны были окончательно парализовать бесконтрольное распространение западной и советской рок- и поп-музыки. В январе 1984 года общим постановлением Министерства труда и занятости, Министерства культуры РСФСР, а также русского федеративного отделения советского Министерства промышленных стандартов был установлен “постоянный контроле” над звукозаписывающими предприятиями. В студиях звукозаписи, которые находились в ведении Министерства труда и занятости, а также на дискотеках и в подобных им местах, могли быть использованы только музыкальные произведения, разрешенные к исполнению соответствующими комиссиями при радио и телевидении или включенные в каталог центральной звукозаписывающей фирмы “Мелодия”. Для записи иностранной музыки необхо¬
179


димо было общее разрешение “Мелодии” и ВААП. Наконец, постановление предусматривало провести в течение 1984 года инвентаризацию технического оснащения тон-студий и изъятие лишнего оборудования, которое могло быть использовано для записи неразрешенных групп, а также проверку звукоинженеров и в случае необходимости замены их “квалифицированными, технически и эстетически компетентными специалистами” (605).
Если не брать в расчет эти постановления министерской бюрократии, речи Андропова и Черненко на июньском пленуме ЦК стали последними официальными культурно-политическими декларациями партии в 1983 году. Как уже было упомянуто, с осени 1983 года из-за своей тяжелой болезни Андропов был не в состоянии сам определять директивные стратегические направления, так что бюрократический аппарат захватывал все больше полномочий, осуществляя собственную политику. Это проявилось уже в выше описанном “захвате” дела Любимова культурной бюрократией, равно как и в схожем поведении руководящих инстанций по отношению к Андрею Тарковскому. В 1982 году режиссеру также неожиданно было разрешено пребывание за границей для реализации его кинопроектов. После истечения срока его визы в то время, как ему было предложено принять участие в нескольких проектах на Западе, Тарковский просил Андропова в письме, убежденно апеллирующим к патриотическим чувствам, о продлении визы и разрешении на выезд для его семьи. Однако бюрократический аппарат ЦК и Госкино не довел просьбы Тарковского до сведения Андропова, а пытался решить проблему по собственному усмотрению. Как и в случае с Любимовым, Тарковского следовало сначала всеми средствами заставить вернуться в Москву. /Д. 89/.
На саму культурно-политическую программу прогрессирующее неучастие Андропова в управлении не оказывало пока никакого влияния. В особенности те элементы его культурной политики, которые были направлены на реидеологизацию, развивались без всяких помех. В сентябре 1983 года Тихон Хренников осудил программу фестиваля новой музыки “Московская осень”, организованного Московской консерваторией и Союзом композиторов, за тенденцию к “музыкальным абстракциям и отрыв от жизни” и призвал к усиленному идеологическому контролю над концертными программами (606). В декабре 1983 года анонимная передовица в партийном органе “Коммунист” еще раз резюмировала решения июньского пленума и призывала к их выполнению, в особенности, за счет эффективной работы литературной критики (607).
180


Видимые результаты андроповской антикоррупционной политики стали очевидны в конце года и в сфере культуры. После того, как профсоюзная газета “Труд” 13 октября 1983 года разоблачила незаконные действия, организационные ошибки и “частно-предпринимательскую деятельность” внутри русского концертного агентства “Росконцерт”, на основании указа министра культуры РСФСР в начале декабря ряд ведущих функционеров организации были отданы под суд и уволены (608).
С другой стороны, появились признаки ослабления влияния силового центра на определение культурной политики. Так, с конца 1983 года вновь участились программные выступления враждебных внутри- культурных фракций и их органов печати. С одной стороны, неосталинистский лагерь во главе с главным редактором “Огонька” Анатолием Софроновым начал кампанию против “идеологически ненадежных” молодых писателей и режиссеров (609). Противоположную позицию занял в ноябре 1983 года литературный критик Евгений Сидоров, который по случаю 50-летнего юбилея Литературного института имени Горького и Всесоюзной конференции молодых писателей, открыто критиковал ортодоксальную, враждебную всякому новаторству политику журналов и издательств по отношению к молодым авторам, которая разрушает “индивидуальность и оригинальность художественного мышления”. “Неписаные законы шаблонной литературы”, продолжал Сидоров, нанесли советской культуре “значительный ущерб”. С ними следует бороться тем же образом, что и с “экономическими потерями”. Важнейший метод этой борьбы — “публикация спорных и свежих произведений талантливых авторов” (610).
Особенности культурно-политической атмосферы в начале 1984 года незадолго до смерти Андропова отражены также в докладах секретарей правления СП СССР на заседании, посвященном подготовке к празднованию в сентябре 1984 года 50-летия СП СССР. Так, Юрий Суровцев хотя и подчеркнул обращенный в будущее, принципиальный в литературно-политическом смысле характер этого события, которое “не должно стать только поводом для ретроспекции”, однако в атмосфере общей летаргии и выжидания дальнейших изменений внутри правящей верхушки партии его призыв к тому, чтобы юбилей дал “стимул развитию литературы и тех ее качеств, в которых мы заинтересованы”, остался не более, чем расплывчатым требованием (611). Марков объявил необходимой программу-минимум, чтобы “СП сумел выпустить по меньшей мере пять —семь выдающихся романов”. “Тогда”, — продолжал Марков, — “нас все поблагодарят и скажут, что мы работаем в духе традиций Первого съезда советских писателей”.
181


Далее Марков погрузился в сферу ностальгических реминисценций, в основном, по-прежнему, посвященных идеологическому размежеванию, а также дал обще-оптимистическую оценку работе СП, которая производила, впрочем, такое впечатление, что ему следовало бы прежде убедить в ней себя и своих коллег по секретариату. Марков предложил вспомнить о тех “идеологических проблемах”, которые были совместно решены. “Мы уничтожили Солженицына и доказали всему миру его глубокую враждебность”; это испытание было выдержано. Затем Марков упомянул о борьбе с “разными другими атлетами и нашу защиту русских революционных демократов”.
“Наша жизнь”, — продолжал Марков, — “состояла не только из солнечных дней, это была сложная идеологическая борьба”. Но при этом нельзя замалчивать и “теперешние слабости”. Не все писатели одинаково одарены и не все окончательно понимают свои “ответственные творческие задачи”. Тем не менее Марков говорил о “выдающемся характере” пройденного СП пути, что подтверждается не только “чувствами народа” по отношению к литературе”, но и самой литературой: если бы работа писателей не вызывала такой интерес и не имела такого широкого отклика, то люди не тратили бы столько денег на книги (612).
9 февраля 1984 года умер Юрий Андропов. Короткое время его правления должно быть в общем оценено амбивалентно. Понимание им того, что неизменность прежней советской политики в долгосрочном аспекте повлечет за собой крушение системы, привело к важным перспективным переменам. Кроме того, Андропов привлек в аппарат власти и протежировал тем функционерам, в том числе и Горбачеву, которые после 1985 года возглавят реформаторскую политику.
Готовность Андропова обнажить экономические недостатки системы привела интеллигенцию к ложному выводу, что критика системы распространится и на сферу культурной политики, что стало возможным только после 1985 года. В период правления Андропова это было неосуществимо по следующим причинам. Поскольку конечной целью Андропова было утверждение во всех сферах общества, т. е. в том числе и в культуре, своей модели управления, освоенной им во время работы в КГБ и опирающейся на дисциплину и давление, его культурная политика не могла привести к либерализации. Культурно-политические деформации были для Андропова лишь следствием ложного администрирования, но не ошибок самой идеологической системы.
Новое поколение политиков, которые руководствовались в своем мышлении и деятельности пониманием истинного хода вещей, пока еще не могло придти к власти.
182


Глава 5. Реидеологизация или реформа? Февраль 1984 — май 1985 года
Избрание 13 февраля 1984 года Генеральным секретарем КПСС 72- летнего Константина Черненко было, несмотря на его возраст и являемый им образ косного функционера-партаппаратчика, неизбежным исходом сложения политических сил после 1982 года. Как было показано в предыдущей главе, экономическое и идеологическое положение после смерти Брежнева привело к победе прагматической, ориентированной на реформы фракции в секретариате ЦК и Политбюро, которая фавориту Брежнева Черненко предпочла Андропова, его авторитет и умение выходить из кризисных ситуаций. Черненко, который уже во время болезни Андропова возглавлял заседания Политбюро, не мог быть вновь обойден после смерти Андропова. Помимо этих причин, коренящихся в иерархической структуре власти советской системы, избрание Черненко было еще и сознательным программным решением. Большинство в ^шпарате власти таким образом выступало против поколения ру^водителей, протежируемых Андроповым (его главным представителем уже постепенно становился Михаил Горбачев), и за новый период политической стабильности и замедления начатого Андроповым анализа системы сверху. Понимание ортодоксально настроенными членами Политбюро и функционерами ЦК, что с развитием реформ связан также вопрос о стабильности системы и, в конце концов, собственной легитимности, заставил их вновь поставить на гаранта “стабильности кадров” в лице Черненко. Поэтому период правления Черненко можно интерпретировать как “брежневизм без Брежнева”,
183


что характеризовалось частичной реставрацией определенных структур власти, например, возросшим культом личности генерального секретаря (613).
С другой стороны, приведенную Андроповым в ход переоценку систем уже невозможно было остановить, так что, прежде всего, в экономической сфере реформаторские устремления были продолжены, развиваясь в русле собственной динамики. Тем не менее в релевантных узлах власти не могло возникать никакого сомнения, что Черненко — не более, чем фигура переходного времени. То, что генеральным секретарем столь очевидно стал кандидат лишь одной фракции в Политбюро, доказывало, что и в высших эшелонах партии не было коренного согласия в отношении директивных направлений будущей советской политики. Поскольку регулирующая единая партийная линии, еще ясно различимая при Андропове, теперь была трудно выполнима, целью разнообразных групп в государстве и обществе стало вновь подробно заявить о своих основных убеждениях, ¿охранить или укрепить свои позиции, чтобы повлиять на сложение политических сил в обозримый уже период после Черненко, когда политический курс страны на долгий срок будет определять или более молодой кандидат реформаторской фракции или же представитель ортодоксального лагеря.
Это также неограниченно распространялось и на релевантные фракции внутри творческой интеллигенции, которые все больше претендовали на право определять стратегические линии и демонстрировали это право. Советский культурный ландшафт с 1984 по 1985 год складывался, таким образом, большей частью из культурно-политических моделей трех центральных групп интересов, которые были соответственно связаны с характерными тематическими сферами, а именно неосталинского националистическо-коммунистического лагеря, представителей неославянофильского ценностного консерватизма, а также либеральной, ориентированной на реформы интеллигенции. Конечно, это не означает, что от партии не исходило больше никаких культурно-политических директив. Но они в большей степени, чем раньше, находились в отношениях взаимозависимости с определенными культурными фракциями. Таким образом, за год до прихода к власти Горбачева культурно-политическая система управления окончательно переменилась. Теперь не культурно-политический аппарат беспрекословно детерминировал культурную практику, а последняя сама пыталась завоевать как можно большее влияние на культурную политику.
Тем не менее в одной сфере диктат партии остался неизменным. Все более ужесточились репрессии.против молодежной музыкальной культуры, которая без разбора идентифицировалась с образом врага в
184


лице “идеологически разлагающейся” западной “массовой культуры”. На основании указов Министерств культуры СССР и РСФСР от июля 1983 года все профессиональные зарегистрированные рок-группы должны были в первые месяцы 1984 года пройти через проверку их репертуара комиссиями министерств культуры. В отличие от прежних, в этих проверках приняли участие Союз композиторов, музыкальная пресса и организаторы концертов; министерские функционеры предъявили особенно строгие требования и целому ряду групп было запрещено выступать (614). Кроме того, с началом 1984 года все материалы в прессе о рок-музыке подвергались строгой цензуре (615).
В начале июля 1984 года ЦК КПСС выпустил подробное предписание об улучшении идеологического воспитания молодежи комсомолом, в котором, в частности, говорилось, что ЦК комсомола должен уделить максимальное внимание организации досуга молодежи. Важно, чтобы молодые люди “не предавались в часы досуга пустому развлечению”. Их досуг должен быть организован таким образом, чтобы мог служить их “идейному обогащению и физическому развитию”, “поощрению высоких культурных интересов и развитию эстетического вкуса", а также знакомству с “лучшими культурными достижениями страны”.
“Нельзя допускать”, чтобы под защитой “самодеятельных объединений” в окружение молодых людей проникали “политическое безразличие, аморальность и слепое подражание западным модам”. Поэтому комсомол должен выступать в роли “прямого организатора досуга молодых людей”, и комсорги должны принимать “личное участие в коллективных формах отдыха молодежи”.
Министерство культуры, культурные организации и творческие союзы должны с особым вниманием следить за художественными и телевизионными фильмами, музыкальными и литературными произведениями для детей и юношества. Необходимо “перекрыть все каналы” для проникновения в литературу и искусство “идеологической беспринципности и пошлости”; особенно “надежный барьер” должен быть создан для влияния “буржуазной массовой культуры” (616). Поскольку подобные предписания были направлены, главным образом, против развлекательной музыки, участились дальнейшие административные вмешательства культурной бюрократии. После патетичных призывов ортодоксальных молодежных функционеров бороться с “низким музыкальным вкусом молодежи” и усилить пропаганду “русской и советской музыки”, 12 июля 1984 года Министерство культуры СССР утвердило указ об “организации деятельности вокально-инструментальных ансамблей и улучшении идейно-художественного уровня их репер¬
185


туара”. Обвинение в уклонении от “общественно полезного труда", предъявленное многим музыкальным группам, впервые имплицировало возможность применения юридических мер против рок-музыкантов. /Д. 90/.
1 октября 1984 года все дискотеки и студии звукозаписи получили составленный в Министерстве культуры список, в котором без видимых критериев отбора были перечислены 68 западных и 38 советских рок-групп и поп-исполнителей, чьи записи были запрещены к воспроизведению или распространению (618) /Д. 91/.
На этой, “оккупированной” партией культурно-политической территории немедленно обосновались и представители неосталинской интеллигенции, чтобы пропагандировать в качестве выхода из ситуации частичную реставрацию сталинских культурно-политических ценностей и силовых структур. Те, кто призывал к “сильной руке”, хотели, обесценивая “чуждые” культурные влияния, любой ценой предотвратить либерализацию или реформу системы. В июле 1984 года Станислав Куняев опубликовал в “Нашем современнике” объемный памфлет против “идеологии массовой культуры” (619). В начале статьи он выступил с пропагандой обычной ценностной дифференциации между “массовой культурой”, которую распространяют средства массовой информации и которая представляет собой не более, чем “бытовую комфортную вещь”, с одной стороны, и “праздничностью высокого искусства”, с другой. К последнему без всяких ограничений причислялось, разумеется, и русское народное искусство. После приведения ряда примеров “примитивных, банальных культурных фальсификаций” — так, например, “ленинградский балетный ансамбль под руководством Бориса Эйфмана” рискнул “поставить на музыку Шестой симфонии Чайковского сокращенную версию “Идиота” — Куняев обращался к непосредственным адресатам своих нападок — “пропагандистам” западной развлекательной музыки в Советском Союзе. По словам Кунаева, регулярно публикуемые органом комсомола “Московским комсомольцем” хит-парады являются “беззастенчивой” и коммерчески ориентированной “рекламой музыкальных ансамблей и шлягеров безо всякой попытки [...] разобраться в их качестве”. Однако Кунаева волновали не музыкальные стандарты, и это доказывает его описание мнимого воздействия столь пропагандируемой западной развлекательной музыки на идеологическую систему ценностей молодежи: “А может, рукой на все это махнуть и повторить обычное: “о вкусах не спорят”? Так-то оно так, но вот что тревожно. Когда “Комсомольская правда” опубликовала статью “Где начинается коммерция” — размышления о широкой демонстрации нашим кинопрокатом филь¬
186


ма “АББА", то в редакцию хлынул поток писем, среди которых было немало и таких: “В фильме “АББА” нам показали людей преуспевающих, довольных жизнью. Людей, способных дирижировать многотысячной толпой. Они разъезжают в шикарных автомобилях, живут в дорогих отелях. Как они достигли этого — их дело. Но я бы не отказался от такого успеха — любой ценой!”, “А вы не хотели бы иметь дворец, быть богатыми ...” [...]
Во многих таких письмах (авторы их — ярые поклонники “АББА”, которые вроде как за любимых музыкантов обиделись) идет речь не о музыке, о четком денежном выражении некоторых псевдодуховных ценностей, о слишком ярко выраженной вещности: шикарный автомобиль, дорогой отель, а то и вовсе дворец! И тут не собственные идеалы, а заемные. Не в мучительных спорах с самим собой рожденные, а взятые напрокат из заморского фильма, из модного эстрадного шлягера...” (620). Куняев описывает далее рок-концерт в его родном городе Калуге и (как когда-то Боровик в своей статье 1978 года об американских дискотеках) выражает свой “ужас” при виде “экстаза”, “механического растворения в ритме”, “полугипноза” и “разложения личности” у “нескольких сотен модно одетых молодых людей” под рев усилителей и безумные ритмы. В качестве сильного заключительного аккорда Куняев выступил с неизбежным предостережением от “агрессивных анархических инстинктов” масс молодежи, которые на Западе во время рок-концертов постоянно устраивают погромы.
На этом содержательном уровне статья Куняева не заслуживала бы упоминания по сравнению с уже приведенными высказываниями по этому поводу. Однако в своих нападках на многие советские музыкальные группы Куняев еще раз внятно отсылал к письму Астафьева и других против группы “Машина времени^ от апреля 1982 года / Д. 86/, а также к своим собственным атакам, датированным июлем того же года, па идеологически подрывной культ Владамира Высоцко1- го (ср. Глава 4). Несмотря на справедливую критику Астафьева, писал Куняев, раскритикованная им тогда песня “Синяя птица” по-прежнему занимает первые места в хит-парадах. Реакцией на его собственную статью против Высоцкого, продолжал Куняев, стало множество полученных им писем, в которых его беспощадно обругивали за критику Высоцкого. Так, его упрекали в том, что он не замечает, как сам народ по-прежнему почитает покойного певца и актера. После этого Куняев имел возможность понаблюдать за культом, которым окружена могила Высоцкого, и мог только с негодованием отреагировать на недостойное поведение “масс небритых и неухоженных” молодых людей на кладби¬
187


ще. Находящееся недалеко от могилы Высоцкого погребение майора Красной Армии, погибшего в 1940 году, было даже затоптано во время этих сборищ в честь Высоцкого.
В общем, Куняев однозначно хотел подчеркнуть, что он и его соратники давно уже предупреждали об опасностях ослабевающего идеологического контроля и что теперь, ввиду таких эксцессов, пора обратить внимание на их обеспокоенность и “вместе с партией” усилить интенсивность кампании против “массовой культуры”, расширить ее по возможности на другие сферы культуры и предпринять конкретные шаги.
В самом деле, статья Куняева и указ ЦК о работе комсомола побудили представителей неосталинистского лагеря в правлении СП СССР обнародовать свои гипертрофированные фантазии политических опасностей, грозящих деидеологизированной молодежи и объявить, что политичеекое^^едо их собственных печатных органов является единственным выходом из ситуации. Так, главный редактор “Молодой гвардии” Анатолий Иванов заявлял, что “так называемая массовая культура” отдаляет молодежь от "истинно духовных ценностей” и препятствует формированию “глубоких нравственных качеств в душах молодых людей”. Иванов сказал далее, что вплоть до последнего времени он не встречал в газетах и журналах серьезных статей, которые бы пытались проанализировать эти явления; в качестве исключения он упоминал статью Куняева в “Нашем современнике".
Иванов сообщил, что его возмутили приведенные Куняевым факты. Из статьи он узнал, что органы массовой информации не только не борются с этим “отвратительным явлением нашей культурной жизни”, но даже и поощряют его. С особой критикой он выступил в адрес “Московского комсомольца”, который “способствует пропаганде и укреплению массовой культуры”. В качестве примера он ссылался на те же хит-парады, первые места в которых занимают обычно произведения не только с “антигражданским, но с аполитичным и антисоветским содержанием”.
Иванов задавался вопросом, “как допускает все это комсомол”? “Где его руководящая сила? Неужели он потерял контроль над всеми этими подозрительными ансамблями, дискотеками и молодежными собраниями?”
Далее он подчеркнул роль воспитания молодежи и “подрастающего поколения” (“никто не снимет с нас ответственности за это”). Хотя в этом направлении и делаются “определенные усилия”, все же
188


некоторые явления с самого начала должны быть поставлены “на верные рельсы”, чтобы впоследствии не пришлось “тушить огонь, который уже разгорелся”.
Иванов апеллировал к другому примеру из статьи Куняева, с возмущением отозвавшись о “паломниках” к могиле Высоцкого, которые “топчут могилы заслуженных людей”. На это из зала раздалась реплика: “А при ближайшей возможности они растопчут и живых!”
В заключение Иванов заявил о том, что он осознает ответственность, лежащую на журнале “Наш современник”, и что редакция старается отбирать и публиковать только самые “достойные произведения”, в которых "любовь к родной земле” сочетается с “национальным чувством” (621).
Феликс Кузнецов сосредоточился в своей речи на “безыдейности” в кино и современной драматургии. Он напомнил, что “идейное содержание” является главным вопросом “нашего искусства и литературы”, и тут есть “повод к беспокойству”.
Кузнецов рассказал, что недавно в Коктебеле он ежедневно смотрел новые советские фильмы, и у него создалось “ужасное” впечатление. После каждого фильма у него “чесались руки”, чтобы написать критическую статью. В качестве примера он упомянул снятую на киностудии “Ленфильм” картину “Похищение века”, в которой речь шла о коммерческих и сексуальных приключениях двух молодых людей — технических снабженцев в Грузии; при этом Кузнецова возмутило, что они были изображены как “положительные герои”. Хотя в Советском Союзе и не существует “массовой культуры” в “западном смысле слова”, но она “на подходе”, и это серьезная проблема.
“Другой негативной тенденцией" Кузнецов назвал стремление “играть с деградацией наших моральных критериев”. Он сослался на “новую волну” в драматургии и, в частности, пьесы Арро и Петрушев- ской, “своеобразные и беспокоящие”. Они стремятся к размыванию понятий и “границ между добром и злом”, что в конечном итоге доказывает “влияние чисто утилитарного сознания”. В заключение Кузнецов указывал, что с этим явлением до сих пор не велось “серьезной борьбы” (622).
Призывы к борьбе с “массовой культурой” вкупе с упреками Западу, что он злоупотребляет официальным культурным обменом с Советским Союзом в целях идеологической дестабилизации, оставались на протяжении 1984 года постоянными мотивами культурно-политических речей и статей ведущих партийных функционеров (623).
189


Как можно понять из выше приведенных высказываний Кузнецова, помимо кампании против “массовой культуры” была еще одна сфера, где неосталинистский лагерь надеялся на свое нормативное культурно-политическое вмешательство, — .театральная политика, т. е. та самая область, в которой еще при Андропове должна была быть наведена основательная дисциплина. В феврале 1984 года “Молодая гвардия” вновь заявила о себе как об авторитетном культурно-политическом форуме, опубликовав статью Б. Петрова, которую можно расценивать как театрально-политический манифест (624). Автор статьи, во-первых, выступал против постановки зарубежных драматургов, что было подкреплено подробными цитатами из соответствующих писем читателей. Кроме того, в продолжение дискуссии “Классика и мы”, Петров осудил так называемые “искажения отечественной классики” современными постановщиками — в этой связи центральной мишенью для критики вновь стал Анатолий Эфрос,— а также использование пьес “сомнительных” советских авторов и драматургических “ископаемых”. Подобные характеристики относились к писателям 20-х годов, например, к Даниилу Хармсу. В отличие от театрально-политических деклараций времен Андропова, статья Петрова занимала особенно непримиримую позицию по отношению к “изолированной” от народа интеллигенции. Так, Петров пишет: “Вот, скажем, письмо из Краснодара от Татьяны Юдиной в адрес известного режиссера, беседа с которым на страницах газеты ее глубоко взволновала”:
“Такой интеллектуальной замкнутостью от него повеяло!.. Угнетенность от бездуховности — удел некоторой части интеллигенции. Народу же ощущение бездуховности не свойственно, и в этом источник его здоровья и нравственной силы... В наш город приехал известный, зрелый кинорежиссер. Вышел на сцену, оглядел зрительный зал и заявил буквально следующее: “Ну, думаю, здесь меня никто не поймет”. Естественно, что это вызвало возмущение зала. Но не перечеркнул ли режиссер этим признанием свою работу, воздвигнув крепкую стену непонимания между собой и зрителем? Что, кроме сожаления, может вызвать художник, чье творчество доступно лишь узкому кругу “ценителей”? Художник, не стремящийся разорвать оковы интеллектуализма и стать близким и родным самым широким народным массам... Сейчас модно считать, что тому или иному спектаклю или фильму нужен свой зритель. Разве само по себе это не печально?”
В этом письме очень верно подмечены симптомы другой крайности, которой подчас бывают подвержены и режиссеры и актеры, надевая на себя тогу “непонятых”, чрезмерно увлекаясь решением сугубо
190


узких профессиональных задач. [...] И поэтому становится объяснима столь бурная реакция зрителя, когда до него доходят такого рода эксперименты” (625).
В каком направлении ввиду этих опасных эксцессов следовало, по мнению Петрова и его сторонников развиваться советской театральной политике, Петров ясно и недвусмысленно описал в конце статьи: “Когда театр обращается к несметным богатствам русского искусства, его жемчужинам, он тем самым обогащает современную духовную жизнь молодого человека. [... ]
“Чего же ты хочешь, человече?” (626) — пришло время задать этот вопрос и попытаться на него ответить. [...]
Зритель настойчиво требует охраны классики [...], и в этом проявляется его забота о национальном богатстве, этим он хочет оградить себя от различных поделок и псевдозрелищ. [... ]
Театр — это мир прекрасного! Прекрасного сопереживания, потрясения и открытий. Ради этого мы переступаем порог, разделяющий улицу и подмостки, жизнь и искусство” (627).
Очевидно театрально-политическая пропаганда неосталинистов достигла своей цели. 7 июля 1984 года Министерство культуры СССР в специальном предписании, подписанном заместителем министра культуры Ивановым, требовало проверки выполнения указа от 28 сентября 1983 года “О письмах трудящихся по некоторым вопросам развития театрального искусства в свете решений июньского пленума 1983 года” /Д. 82/. В предписании говорилось, что “некоторые театры слишком медленно” перестраивают свою работу в связи с решениями июньского пленума, не предпринимают “решительных мер для устранения очевидных недостатков” и по-прежнему демонстрируют свою “беспринципность” при отборе произведений, составлении репертуара, а также при оценке “идейно-художественного качества” пьес. В своих письмах в Министерство культуры трудящиеся жаловались на постоянные “искажения классических произведений” в ряде театров. В заключении в предписании констатировалось, что “многим руководителям театров не достает личной ответственности за порученные им задания” и что, прежде всего, резко уменьшилось “влияние общественных организаций на составление репертуара и контроль за идейно-художественным качеством пьес”. С резкостью, напоминающей декларации андроповского времени, критике подвергалась недостаточная исполнительность ответственных организаций. Здесь впрямую заявлялось, что министерства культуры союзных республик, музыкальные и театральные учреждения не выполнили указ Министерства культуры от 28 сентября 1983 года и что они недостаточно “последовательно и однозначно реагиру¬
191


ют на письма трудящихся”; далее они недостаточно контролируют положение на местах и не добиваются никаких видимых результатов “при улучшении работы театральных коллективов” (628).
И в дальнейшем в течение 1984 года театр оставался в центре внимания культурно-политических передовиц и рецензий партийных критиков, причем на переднем плане стояли нападки на мнимый переизбыток иностранной драматургии, а также на фигуры “отрицательных героев” во многих современных советских пьесах (629).
Наконец, третьей сферой, которая должна была быть реидеоло- гизирована в соответствии с культурно-политическими нормами сталинской эпохи, было кино, т. е. та область искусства, которой с пореволюционного времени отводилась центральная политическо-идео- логическая воспитательная функция. В начале мая 1984 года ЦК КПСС утвердил постановление “О мерах по дальнейшему повышению материально-технической базы кинематографа”, единственный культурно-политический указ, выпущенный при Черненко.
Ностальгически облагораживая сталинские эстетические нормы и пытаясь приспособить их к современным политическим потребностям — прежде всего, к созданию военно-патриотических фильмов в свете ухудшающихся отношений с Западом, — этот указ в наибольшей степени документирует центральные культурно-политические стратегические направления периода Черненко. В отличие от “кинопостановления” ЦК 1972 года /Д. 13/ в указе существенное место было отведено финансовым и материальным льготам при производстве одобренных фильмов — немаловажный стимул ввиду трудностей со снабжением в киноиндустрии. /Д. 92/. 18 мая 1984 года член Политбюро Гейдар Алиев конкретизировал требования указа в своей речи перед функционерами Госкино и режиссерами. При этом он бескомпромиссно настаивал на пропагандистской функции советского кино и в этой связи настойчиво выдвигал в качестве по-прежнему актуального канона фильмы 30-х — 40-х годов. Однако тот факт, что часть аудитории встретила упоминание одного из самых значительных пропагандистских фильмов “Чапаев” смешками (630), отчетливо свидетельствует, какой стадии уже достигло падение авторитета культурно-политических директив ведущих партийных функционеров и, с другой стороны, указывает на ограниченные возможности осуществления в полном объеме массивной культурно-политической реидеологизации. /Д. 93/.
Тем не менее указ ЦК и речь Алиева оказали реальное воздействие на кинопроизводство. Так, Николай Сизов, руководитель студии “Мосфильм”, говорил в конце 1984 года, что в свете партийных предписаний тематические планы студии сконцентрировались на “важных


проблемах социального развития общества”, “воспитании нового человека” и “борьбе советского народа против военной угрозы” (631). Героев, которые в будущем должны появиться на киноэкране, Сизов описывал следующим образом: “Председатель крайисполкома, неожиданно для него самого выдвинутый на этот пост с должности руководителя крупного дальневосточного порта; молодой директор завода, увлеченный идеями научно-технической революции; колхозный бригадир, понимающий требования времени и умеющий организовать труд по-новому; начинающий, талантливый ученый, выдвигающий новаторски смелые идеи и добивающийся их претворения в жизнь; дипломат, выполняющий высокую миссию посланника великой мирной страны Ленина на международных переговорах по ядерному вооружению; командир и члены экипажа нашего военного сторожевого корабля, охраняющего государственную границу, — вот лишь некоторые из главных героев будущих фильмов” (632). После того, как Сизов перечислил ряд кинопроектов, посвященных “торжественному празднику сорокалетия Победы советского народа в Великой Отечественной войне”, а также запланированные фильмы об “острой борьбе между фашиствующими сторонниками ракетного вооружения и теми, кто понимает всю опасность ядерного ажиотажа и оголтелого антисоветизма”, он также ясно показал на конкретных примерах, какие тенденции в советском кино напротив впредь будут нежелательны. Так, фильм Ролана Быкова “Чучело”, рисующий удручающую картину душевных страданий ребенка в бесчеловечной среде школьников, он назвал “чрезмерно полемичным”. Евгению Евтушенко также следовало бы “идейно” лучше продумать свой фильм “Детский сад”, основанный на его детских воспоминаниях о Второй мировой войне (633). То, что Сизов упомянул именно эти два фильма, имеет конкретную подоплеку. Разрешивший съемку обоих картин партком “Мосфильма” был осужден приказом, подписанным московским шефом партии Гришиным, за недостаточную идеологическую партийную работу” (634).
Идеологическое ужесточение в сферах театра и кино в первое полугодие правления Черненко не могло не сказаться на дальнейшей судьбе Юрия Любимова и Андрея Тарковского, которые с конца 1983 года жили “в подвешенном состоянии” между надеждой на уступки московских чиновников и окончательным решением эмигрировать.
Видимо, противники Любимова в Министерстве культуры и в Московском управлении культуры уже с конца 1983 года втайне готовили его падение, хотя в этот момент они еще поддерживали с ним контакт через советское посольство в Лондоне. После прихода к власти Черненко они не видели больше необходимости в перегрворах с
193


Любимовым и не хотели прислушиваться к возможным защитникам Любимова в верхушке партии. Несмотря на все противоположные заверения со стороны Министерства культуры,^марта 1984 года председатель отдела культуры Московского городского совета Владимир Шадрин совершенно неожиданно объявил труппе Таганки обувольне- нии Любимовалз-за “невыполнения своих обязательств без прйвйдё- ния важных причин” и представил Анатолия Эфроса, руководителя театра на Малой Бронной, как преемника Любимова (635). Сопротивление труппы, моментально вырвавшееся в возбужденном протесте, в первую очередь, актеров Валерия Золотухина, Николая Губенко и Вениамина Смехова, представители управления культуры пытались подавить, обвиняя Любимова на основании его долгого пребывания за границей в “предательстве Советского Союза” и угрожали дальнейшими санкциями, если Эфрос будет принят негативно. В том же случае, если труппа пойдет навстречу и гарантирует спокойный переход к новому руководству, это будет поощрено материальными пособиями и гастролями за границей (636). То, что культурная администрация была, несмотря на протесты труппы, решительно настроена на свержение Любимова, доказывает его исключение из партии, осуществленное партийной ячейкой театра на Таганке 16 марта 1984 года. Официально эта мера была обоснована тем, что Любимов уже по л года не платил членских взносов.
Никаких публичных реакций на увольнение Любимова со стороны московской интеллигенции не последовало. Упоминания заслуживает лишь статья Андрея Вознесенского, одного из ближайших друзей Любимова, в “Литературной газете” от 7 марта 1984 года. Хотя нельзя с уверенностью утверждать, что Вознесенский был в состоянии так быстро отреагировать на события в театре на Таганке, тем не менее читатель мог обнаружить непосредственные отсылки к культурно-политическим событиям в стране в размышлениях Вознесенского о значении “прорабов духа” для русской культуры и в его описании интеллигенции как “надстройки общества”, которую поэтому — Вознесенский приводил в пример Пабло Неруду — ненавидят “Пиночеты всех времен и народов” (637).
Не подвергая сомнению тот факт, что предпринятое путем интриг и отвлекательных маневров крушение и увольнение Любимова было одной из самых богатых последствиями репрессий 80-х годов, назначение .Эфроса преемником Любимова нельзя оценивать так однозначно, как это делают многолетние близкие соратники Любимова. Нельзя, безусловно, отрицать, что если бы Эфрос отказался сменить Любимова, он доказал бы свою солидарность с ним и таким образом
194


смог бы выразить протест против его смещения, столь очевидно продиктованного личным ожесточением Московского управления культуры (638). Тем не менее до сегодняшнего дня неизвестно, под какое сильное давление был поставлен Анатолий Эфрос со стороны культурных ведомств (639). С другой стороны, следует принять во внимание, что отношения между Любимовым и другими ведущими московскими режиссерами были в этот период, осторожно выражаясь, противоречивыми. С одной стороны, его профессиональная репутация и значение театра на Таганке как твердыни несгибаемой и живой культуры в столь противоречащих этому обстоятельствах были бесспорны. С другой стороны, своим поведением Любимов оказывал решающее влияние на театрально-политическую атмосферу, так что возможные ужесточения в следствие его бескомпромиссного и с его точки зрения безусловна оправданного поведения могли серьезно отразиться и на других московских режиссерах. Поэтому стремление режиссеров — коллег Любимова — к стабильности и надежности было одной из причин слабого протеста против его увольнения. с—
Кроме того, выбор культурными властями Эфроса, который не был сторонником конформистского, безконфликтного театра и еще в 70-е годы как приглашенный режиссер работал в театре на Таганке (640), следует оценивать не только как искусный ход, чтобы избежать чрезмерного сопротивления со стороны труппы, но и как знак определенной готовности к компромиссам. Тем не менее у актеров театра на Таганке победило негативное отношение к Эфросу, который балансировал между попытками исполнить желание властей и одновременно доказать солидарность с труппой Любимова и тем самым чем дальше, тем больше становился трагической фигурой. Несмотря на заверения Эфроса во время его официального представления труппе в присутствии представителей Московского управления культуры 20 марта 1984 года, что он хочет позаботиться о дальнейшем сохранении общей линии театра, актеры предъявили ему обвинение в предательстве Любимова. Смехов описывает реакцию на это Эфроса как “мягкую, грустную и однотонную”. Он все снова и снова заверял, что понимает ожесточение актеров, но что это лучшее решение для дальнейшего существования театра (641).
Для властей было важно представить переход театра на Таганке в ведение Эфроса как позитивное явление, и это доказывает проводимая ими политика в прессе. Центральные газеты, которые до сих пор не хотели замечать существование театра, теперь интенсивно обратились к его работе. Первая постановка Эфроса (“На дне” Горького) была немедленно встречена исключительно положительными рецензия¬
195


ми (642). То, что Эфрос позволил втянуть себя в эту кампанию — хотя, конечно, у него не было особенных альтернатив — еще больше дискредитировало его в глазах многих представителей интеллигенции. В марте 1984 года “Литературная газета” дала Эфросу возможность в подробной статье изложить свою концепцию. Его высказывания колебались между явно выраженной прогрессивностью и умеренной, но обращающей на себя внимание критикой театральной эстетики Любимова. Так, Эфрос хотя и защищал необходимые новации, но при этом одновременно подчеркивал возникающую при постоянных обновлениях или их абсолютизации опасность монотонности или застоя. В целом, писал Эфрос, скорее стабильность, а не “слепое следование течениям” времени есть его центральный театрально-эстетический принцип (643). В начале 1985 года в эмигрантском журнале “Континент” Эфрос вновь изложил свои мотивы. Прежде всего, он подчеркнул здесь, что его согласие взять на себя руководство спасло дальнейшее существование театра, которое не связано неразрывно с личностью Любимова. Обосновывая этот аргумент, Эфрос выразился еще яснее. Существовала конкретная опасность тотального разгрома театра и занятия руководящих позиций “совсем новыми людьми, которые [...] не знакомы с прежними устремлениями” театра. В конце концов, абсолютное большинство актеров просто хотело работать дальше. Опасения некоторых учеников Любимова, что он разрушит традицию Таганки и будет игнорировать индивидуальность театра и актеров, не подтвердились, писал дальше Эфрос. Наконец, сообщения западной прессы о том, что Московское управление культуры специальным постановлением запретило другим театрам брать в штат актеров театра на Таганке, чтобы таким образом предотвратить их уход, Эфрос назвал слухами (644). Этой версии противоречат, однако, воспоминания Вениамина Смехова. Ему, а также актерам Алле Демидовой и Валерию Золотухину, официально просивших об их увольнении, было в нем отказано. Их увольнение было предотвращено также инструкцией Московского управления культуры всем руководителям театров не принимать в состав труппы актеров театра на Таганке. Кроме того, Смехов называет и другие санкции против театра на Таганке после увольнения Любимова, предпринятые, прежде всего, по указанию московского руководителя партии Гришина. Так, один из старейших членов труппы Юрий Медведев был уволен 21 апреля 1984 года после его неоднократных и решительных выражений своей солидарности с Любимовым. Далее Московский комитет партии дал указания соответствующим инстанциям предотвращать выступления артистов Таганки за рамками регулярных спектаклей и отклонять просьбы о заграничных гастролях (645).
196


Несмотря на все репрессии, исход “дела Любимова” показывал, что культурная бюрократия опасалась оппозиционного духа театра на Таганке и тесно связанной с ним интеллигенции и была вынуждена идти на уступки. Так, постановки Любимова первоначально остались при Эфросе в неприкосновенности и пользовались еще большим успехом. Это касалось прежде всего инсценировки “Мастера и Маргариты”, во время представления которой места, где прославлялся “Мастер” воспринимались публикой как намек на Любимова и встречались аплодисментами.
В случае Тарковского, у которого, в отличие от Любимова, не было никакого “лобби”, власти не считали себя вынужденными идти ни на какие компромиссы. Непосредственно после прихода к власти Черненко, 22 февраля 1984 года режиссер вновь обратился с эмоциональным призывом к генеральному секретарю с просьбой о продлении своей заграничной визы, разрешения на выезд для его семьи, а также адресовал тяжелые упреки руководству Госкино. /Д. 94/ После того, как Тарковский не получил никакого официального ответа на этот запрос, на своей пресс-конференции в Милане 10 июля 1984 года он заявил о своем решении не возвращаться в Советский Союз. В конференции приняли также участие Юрий Любимов, Мстислав Ростропович и Владимир Максимов. Они объявили о своей солидарности с Тарковским и напомнили общественности о собственной судьбе — представителей советской культуры, которых вынудили эмигрировать как политических правонарушителей. Таким образом пресс-конференция превратилась в трибунал советской культурной политики последних лет (646). Выступление Любимова, не отличавшееся, конечно, примирительными интонациями — он говорил об абсолютной неспособности культурных функционеров понять культурный и художественный талант и о “низком культурном уровне советских руководителей” — было использовано в Москве как повод для окончательного разрыва. Всего лишь через день после пресс-конференции Верховный совет лишил Любимова советского гражданства (647).


Глава 6. Литературная ситуация во время правления Черненко
Если культурно-политическая стратегия в сферах молодежной культуры, театра и кино при смене от Андропова к Черненко отличалась последовательностью и даже еще более идеологически ужесточилась в декларациях неосталинистского лагеря интеллигенции, то центральные области литературной политики развивались с февраля 1984 года в направлении обратном андроповскому периоду.
Неославянофильский литературный лагерь, позиции которого, как было показано в предыдущей главе, были сильно подорваны литературной политикой Андропова, неограниченно поддержанной и Черненко в качестве секретаря ЦК на июньском пленуме 1983 года, теперь откровенно связывал с генеральным секретарем Черненко надежды на изменение антинационалистической литературной политики или был намерен достичь этого путем широкой программной кампании в своей прессе. В февральских номерах "Москвы”, “Сибирских огней” и “Звезды” появились литературно-критические статьи, которые, содержательно примыкая к статьям в “Нашем современнике” периода 1980-1982 годов, объявляли эстетические принципы и ценностной консерватизм деревенской литературы единственной жизнеспособной литературной нормой (648).
Особое значение имела статья Литвинова, в которой он сделал предметом своей эйфорической апологии деревенской прозы тот самый журнал “Север”, который после указа ЦК августа 1982 года стоял в центре критики СП СССР, направленной против русских националистов. В отличие от официальной версии, Литвинов открыто подчеркнул запланированную и нормативную в литературно-политическом
198


аспекте функцию дискуссии о “Севере” в секретариате правления СП СССР в январе 1983 года (649). В другом месте Литвинов еще более откровенно критиковал заседание секретариата. Хотя в нем приняло участие больше писателей, чем критиков, однако дискуссия была посвящена, главным образом, осуждению и “назиданию” в адрес именно литературной критики “Севера”, которая якобы преувеличивала значение “этнографических” и “моралистических критериев”. Теперь Литвинов резко отвергал эти обвинения. Превращение “Севера” из провинциального в межрегиональный орган повлекло за собой, как уверенно писал Литвинов, расширение кругозора литературной критики “Севера”, необходимое для участия в “столичных дискуссиях”. Литвинов недвусмысленно заявлял о требовании ценностно-консервативного лагеря дефинировать в ходе дискуссии по определенным вопросам оценочные и нормативные критерии. Литературная критика “Севера” по праву “претендует на роль [...] хранительницы духовных ценностей” и поэтому может “ревниво следить, что где пишут по вопросам народности, крестьянства, “истоков” и “почвы” (650).
Хотя далее в своей статье Литвинов указывал на межрегиональный состав авторов “Севера”, тем не менее своими формулировками, которые в 1983 году несомненно вызвали бы самое резкое противодействие со стороны ортодоксально-марксистской фракции СП, он однозначно выделял писателей националистическо-консервативного лагеря. Публикацию романа “Привычное дело” “великого русского писателя” Василия Белова он называл, например, “звездным часом” “Севера” и началом деревенской литературы (651).
Статья Курбатова защищала на примере Астафьева и Распутина экологический этос деревенской прозы и ее критику цивилизации. Согласно Курбатову, миф о тотальной покоряемости мира ставится сегодня под сомнение не в последнюю очередь благодаря осознанию экологических проблем деревенской литературой (652). Астафьев в своем романе справедливо релятивировал обычное в официальной литературе оптимистическое изображение решения экологических проблем через обращение к “высоким инстанциям, энтузиазму конструкторов и инициативе рабочих”. Преодоление экологического кризиса следует искать скорее в “классическо-русском повороте темы”, т. е. возвращении к естественным органическим отношениям между человеком и окружающей средой и преодолении отчуждения человека от земли. В произведениях Астафьева и Распутина, заключает Курбатов, “простая и живая традиция” оказывает сопротивление “умозрительной безответственности” и “ложно понятому самовластию над природой” (653). По сравнению с “сильными, уверенными и легко экранизируе¬
199


мыми производственными романами” “честные и глубокие” произведения деревенской литературы сильнее укрепляются в сознании читате- лей.
' Панков опровергал главный предъявляемый деревенской литературе упрек в “ностальгии”. Она пропагандирует не ностальгические чувства, а доказывает, напоминая о “необходимости народно-исторической памяти”, свою “тревогу о настоящем”. Далее на материале творчества Василия Белова Шцпссщ защищал мистическое мировоззрение деревенской прозы. Крестьянская система ценностей, наиболее полно проявившая себя в “общине”, создавала всеобъемлющую гармонию между людьми, а также между людьми и природой или почвой как воплощением родины (654). Указывая на то, что гармония достижима только через сохранение традиций, на которые поэтому невозможны посягательства извне, Панков выступил таким образом с более смелой, чем в уже упомянутых статьях, критикой революции и коллективизации (655).
В целом, в этих статьях были примечательны не столько их известные идеологические позиции, сколько два фактора, которые сделали их литературно-политическим событием. Во-первых, их очевидное временное совпадение с переходом власти от Андропова к Черненко, который был воспринят неославянофильским лагерем как удобный момент для столь активной пропаганды патриархально-консервативной идеологии. Во-вторых, они документируют программное размежевание неославянофильского лагеря с национал-коммунистическим и неосталинистским. Так, Литвинов однозначно дистанцировался от военно-имперской идеологии романов Александра Чаковского “Блокада” и Александра Проханова “Дерево в центре Кабула” (656). Курбатов также атаковал персонально Проханова и его возвеличивание “никелированной цивилизации”.
Хотя ни одна из статей не была подвергнута нападкам со стороны литературной критики “противника”, дальнейшие попытки реабилитации патриархально-националистических тенденций провалились из-за сопротивления ортодоксально-марксистской фракции критиков. Так, несмотря на с размахом подготовленную кампанию позитивных рецензий в ведущих органах прессы, Союзу писателей РСФСР не удалось добиться присуждения роману Алексеева “Драчуны” Ленинской премии (657). Есть основания полагать, что этот ответный удар был связан с пространной статьей о культурно-теоретических работах Ленина, которая появилась в журнале “Знамя” в апреле, т. е. в месяц присуждения Ленинской премии, и в которой, в качестве примеров современных отклонений от ленинских норм, приводились цитаты из работ
200


Михаила Лобанова, т. е. того критика, который своей рецензией на “Драчунов” вызвал в 1982-1983 годах ожесточенную литературно-политическую дискуссию. Тем самым был дискредитирован вновь и сам роман (658).
В мае 1984 года снова заявил о себе Валентин Оскоцкий, который опубликовал в “Правде” статью против русско-националистических исторических теорий, назвав ее “В борьбе с антиисторизмом” (659) (отсылка к статье Яковлева 1972 года была более чем очевидна).
Хотя неославянофильскому лагерю не удалась полная реставрация своего неприкасаемого авторитета, и он не был готов сформировать общий фронт с неославянофильскими теоретиками, тем не менее, в общем, его представители сумели использовать ортодоксально-анти- либеральные тенденции культурной политики при Черненко. Это особенно проявилось в журнальной политике СП СССР после февраля 1984 года. Теперь под обстрел попали “Юность” и “Новый мир”, т. е. те журналы, которые из-за концентрации литературной политики Андропова на идеологической диверсии провинциальных журналов русско- националистического направления, подобных “Северу” и “Волге”, в значительно меньшей степени подвергались критике. Участившиеся нападки на “Новый мир” и “Юность” должны были дать отпор, прежде всего, той литературе, которая, ободренная кампаниями Андропова против коррупции и халатности в экономике, описывала в неприкрашенном виде проблемы советского быта и рабочей жизни. Новое замедление политики реформ при Черненко так же, как и пробуждение к жизни старого лозунга — вместо беспощадного вскрытия недостатков изображение идеала как образца для подражания — привели к изменению обстановки и создали предпосылки для того, чтобы заклеймить подобные произведения как пессимистическое искажение действительности.
18 февраля, т. е. всего через четыре дня после вступления Черненко на должность, “Правда” выступила с критикой издательской политики “Юности” и, прежде всего, романа “Новый год в октябре” молодого прозаика Андрея Молчанова (660). Это произведение, которое ярко описывало быт научно-исследовательского института, отсутствие трудового рвения, некомпетентность и интриги сотрудников, было еще в сентябре 1982 года энтузиастически охарактеризовано главным редактором “Юности” Дементьевым на заседании секретариата СП СССР как “убедительная, серьезная, научно обоснованная и психологически реалистическая” литература, для создания которой необходимы “не только литературный талант и знание материала, но и
201


гражданское мужество, жизненный опыт и понимание человеческой психологии”. Молчанов, продолжал Дементьев, это “духовно богатый, думающий и высокообразованный человек”, который черпает из своего собственного многолетнего опыта ученого (661). Разоблачение недостатков, которое непосредственно перед приходом к власти Андропова, еще могло быть обозначено как “гражданское мужество”, теперь было охарактеризовано “Правдой” как преувеличенное односторонне негативное и поверхностное повествование “без положительных героев и без высоких идейно-творческих целей”. Литература об избранной Молчановым среде должна скорее, как утверждал партийный орган, изображать “реальную личность того ученого, который движет советскую науку, завоевывает ей всемирный авторитет”. Несмотря на эту негативную критику, профессиональный юридический журнал “Человек и закон” предоставил Молчанову еще одну альтернативную возможность и опубликовал в апреле и мае 1984 года его роман “Перекресток для троих” (662). Этот факт доказывает, что несмотря на требования литературных функционеров создания идеализирующих образцов, в решающих областях общественной и политической практики уже созрела готовность использовать литературу как инструмент открытой тематизации недостатков и реформаторских попыток. Напротив в литературной критике и это произведение Молчанова вызвало жесткие возражения (663).
В апреле “Литературная газета” поддержала критику “Юности”, на этот раз, за переизбыток в публикациях журнала “принципиальных скептиков” и “неудовлетворенных, разочарованных героев” (664). В том же месяце и, что характерно, в помещении журнала “Юность”, состоялась конференция издательских коллективов московских литературных журналов “о проблеме молодого героя в современной литературе” (665).
Редакционная работа “Нового мира” стала предметом обсуждения в секретариате президиума СП СССР 5 июня 1984 года. Как следует из сообщения “Литературной газеты”, и здесь критике был подвергнут недостаток “художественно глубоких и крупных произведений” и “впечатляющих положительных героев современности”. Многие из опубликованных в “Новом мире” произведений больше основаны, как писала “Литературная газета”, на “чистом описательстве” “незначительных, ограниченных бытовых ситуаций” или “негативных общественных явлений”. В этой связи конкретно упоминался роман ленинградского писателя Ильи Штемлера “Универмаг”. Как и в случае с оценкой Молчанова, позиция литературной критики по отношению к Штемлеру изменилась после прихода к власти Черненко. До 1984 года
202


его произведения, которые на примере работы таксистов ("Таксопарк"), розничной торговли ("Универмаг”), а также преступной теневой экономики ("Утреннее шоссе”) критически анализировали состояние советской сферы услуг и торговли, дефинировались критиками вполне позитивно как так называемая “деловая проза” (667). Теперь консервативные критики предъявляли автору прежде всего обвинения в преувеличенном изображении злого начала, напротив, позитивно изображенные герои появлялись в его произведениях как жертвы или пассивные страдальцы вместо того, чтобы, как это необходимо, быть успешными борцами против несправедливости (668).
Устные нападки секретарей правления СП СССР на редакцию “Нового мира” и Штемлера носили еще более принципиальный и идеологический характер. Так, Тельпугов называл вышеупомянутые произведения “идеологически и художественными недостаточными”. Хотя, продолжал Тельпугов, “давно известно, что можно и должно писать обо всем и что для литературы нет запретных тем или материалов”, но то, что у Штемлера “повседневные ссоры и неудачи изображены так подробно, как будто они и составляют содержание жизни”, является “снижением высоких идеологических критериев” (669). Синельников видел в “Универмаге” Штемлера только “небольшие и несущественные наблюдения”, лишенные всякого “глубокого смысла”. Он иронически отозвался о том, что некоторые критики называют Штемлера “нашим Хейли”, поскольку он еще молод, сам работал как таксист и стоял за прилавком.
Синельников призывал повнимательнее присмотреться к наблюдениям Штемлера. Он утверждал, что “Универмаг” плох не потому, что в романе говорится об “интригах за кулисами торговли”, а потому, “как об этом говорится”. Суть в том, что Штемлеру не достает “гражданского пафоса”.
Оценивая в целом прозаический отдел “Нового мира”, Синельников делал вывод, что редакция не всегда с “должной требовательностью” относится к литературному качеству произведений и допускает понижение критериев отбора. Прозе журнала, утверждал он далее, не хватает “больших современных героев”, “изображения людей с активной гражданской позицией”. И хотя последний упрек Синельников адресовал всей современной прозе, он подчеркнул, что это “не может служить извинением нашему самому популярному журналу с наибольшим авторитетом, который занимает ведущее положение внутри нашей литературной прессы” (670).
203


Александр Чаковский обвинял даже “Новый мир” в том, что своими “низкими идеологическими требованиями” к литературе он ослабляет советскую оборонную готовность.
Он призывал не забывать о том, что современная ситуация “во многом схожа с ситуацией предвоенной”. Что касается “необходимости для нашей Родины укреплять свою мощь”, то в этом Чаковский видел “прямые параллели” с той эпохой, когда “нам угрожала опасность”.
Чаковский говорил, что именно в сегодняшний период “мы должны чувствовать и в наших журналах и газетах [... ] весь жар нашей любви, нашего волнения и нашей ненависти”. Это совершенно необходимо в такое “беспокойное время”. Чаковский сетовал на то, что советская литература не достигла того уровня, которого требует “общественно политический и международный климат”. “Когда мы садимся за стол и берем в руки перо, мы должны прежде всего подумать, на какие темы мы должны писать, и в какое время мы живем”. В “Новом мире”, заключал Чаковский, “этого не чувствуется” (671).
Заключительная резолюция руководства Союза называла сосредоточенность на изображении основных вопросов советской внешней и внутренней политики и “главных направлений социально-экономического и культурного развития советского современного общества” “важнейшей задачей редакции “Нового мира”. В дальнейшем ей следует “направить творческие усилия писателей на создание положительного героя во всех жанрах и изображение правдивого, многостороннего образа современности” (672).
Анализ дальнейшего культурно-политического развития в 1984 году невозможен без понимания изменений внутри правящей верхушки КПСС. Уже с середины 1984 года все говорило о том, что центральные позиции постепенно переходят к реформаторской фракции. В апреле 1984 года Михаил Горбачев возглавил релевантный в идеологическо-политическом смысле отдел ЦК пр_международным сношениям. Когда с лета 1984 года из-за своей болезни Черненко постепенно все меньше принимал участие в руководстве, Горбачев начал полностью замещать его.
Это пограничное состояние между приверженностью к ортодоксальным нормам, с одной стороны, отчетливо проявилось в последнем культурно-политическом выступлении Черненко. 25 сентября 1984 года в Кремлевском Дворце съездов генеральный секретарь зачитал основной доклад по поводу 50-летия СП СССР в присутствии Политбюро и при полном собрании руководства Союза. В целом, речь Черненко представляла собою скорее конгломерат из программ разнообразных фракций культурной бюрократии, чем манифестацию единой
204


партийной линии. По сравнению с речью Черненко как секретаря ЦК по идеологии на июньском пленуме 1983 года теперь акценты в оценке внутрилитературных фракций явственно сместились, что соответствовало современному соотношению сил. Критика Черненко преувеличения в современной литературе негативных общественных явлений, его призывы к оживлению ортодоксального социалистического реализма и тотальному рекрутированию культуры для пропаганды утвержденных партией внешне- и внутриполитических целей были совершенно идентичны с программой национал-коммунистов и неосталинистов. Представители национал-коммунистической идеологии сильной власти внутри интеллигенции в дальнейшем сумели укрепить свои позиции за счет того, что Черненко специально подчеркнул значение военно-политической литературы.
Критические замечания в адрес неославянофильского лагеря, которые в 1983 году были главной темой речи Черненко, на этот раз полностью отсутствовали. Это доказывало, что ведущие круги партии считали патриархальный, но в конечном свете стабилизирующий систему ценностный консерватизм меньшим злом, чем либеральное “очернительство”.
Одновременно в лексике некоторых пассажей из речи Черненко чувствовалось уже и влияние представителей реформаторской фракции. Так, с одной стороны, Черненко затвержено повторял (как это делали и его предшественники Брежнев и Андропов) ничего не значащую фразу о “глубоком уважении партии к художественному творчеству”. Однако при этом он подчеркивал с обращающей на себя внимание периодичностью “нежелание вмешиваться” в принципиальные дискуссии и назвал “муштрой” сегодняшнее положение дел, призывая к его изменению. /Д. 95/.
Награждение в сентябре 1984 года Верховным советом 28 членов СП орденами и почетными званиями, приуроченное к юбилею Союза, вновь отразило это соотношение сил. Естественно, во главе списка награжденных стоял Георгий Марков, первый секретарь правления СП СССР и “Герой социалистического труда”, которому были вручены орден Ленина и вторая золотая медаль “Серп и молот”, а также запланировано установление его бюста в родном городе. В целом, высшие награды получили представители консервативного лагеря, т. е. как неосталинистского, национал-коммунистического, так и русско-националистического, ценностно-консервативного блоков. Главные редакторы “Молодой гвардии” и “Октября” Анатолий Иванов и Анатолий Ананьев были награждены званиями “Герой социалистического труда”, орденом Ленина, а также золотой медалью “Серп и мо¬
205


лот”; ведущие авторы деревенской литературы, такие, как Василий Белов, Евгений Носов, Петр Проскурин и Валентин Распутин получили орден Ленина. Он был присужден также некоторым либеральным авторам реформистского направления, например, Даниилу Гранину, Вениамину Каверину и Роберту Рождественскому.
Хорошо узнаваема была и тенденция, напоминающая характерную тактику брежневской эры, награждать более низкими орденами тех представителей консервативного лагеря, которые слишком агрессивно пропагандировали свои позиции или чьи имена ассоциировались с публичными скандалами. Так, главные редакторы “Москвы” и “Нашего современника” Михаил Алексеев и Сергей Викулов, так же, как и писатели Владимир Крупин и Валентин Пикуль получили только орден “Дружбы народов”. Напротив “Орден Октябрьской революции”, которым были награждены, среди прочих, главные редакторы “Дружбы народов”, “Юности” и “Нового мира” Сергей Баруздин, Андрей Дементьев и Владимир Карпов, иерархически стоял категорией выше (673).
Начиная с осени 1984 года, представители трех культурных моделей, существенно определявших ход дискуссии после перехода власти к Горбачеву, — либерально-реформистской, неосталинистско- национал-коммунистической и ценностно-консервативной, неославянофил ьской — заняли ясную, резко очерченную позицию по отношению друг к другу. Соответствующие журналы окончательно определили в конце 1984 — начале 1985 года свою издательскую политику на ближайшие годы. Черненко публично больше не появлялся, и, по воспоминаниям Гейдара Алиева, с конца 1984 года даже Политбюро не имело с ним контакта (674). Напротив, росло политическое влияние Горбачева, который в октябре 1984 года даже был назван главным редактором “Правды” Юрием Афанасьевым “вторым генеральным секретарем” (675).
Как было показано, неосталинистский, национал-коммунистиче- ский лагерь имел наибольшие преимущества от антилиберальных культурно-политических тенденций периода Черненко и внес свой существенный вклад в их формирование. Массовой публикацией “оборонной литературы”, в главные представители которой уже выдвинулся Александр Проханов, журналы “Октябрь”, “Москва” и “Молодая гвардия” форсировали эту линию, усиленную значительным ухудшением отношений между Востоком и Западом в рамках дебатов о вооружении, а также в связи с официальной пропагандой в преддверии 40-летия победы Советского Союза во Второй мировой войне. “Литературная газета” превозносила даже произведения Проханова как
206


“фронтовую литературу”, которая, как и требовал от писателей ее главный редактор Александр Чаковский, продолжала традиции советской литературы непосредственно предвоенного времени (676). Главный редактор журнала “Детская литература” и автор бесчисленных военно-патриотических детских книг Сергей Алексеев получил одну из Государственных премий по литературе 1984 года (677). Публикация рассказа с хвалебными гимнами в честь Сталина в “Москве” (678), положительная рецензия на уже посмертно вышедший роман Всеволода Кочетова “Молнии бьют по вершинам”, в которой рецензент расценивал политические воззрения Кочетова и, прежде всего, оправдание им расправы над внутрипартийными противниками Сталина как вновь в высшей степени современные (679), или пропаганда шовинистических и антизападнических идей в некрологах умершего 21 января 1984 года Михаила Шолохова (680), были характерными публикациями сторонников неосталинистского лагеря в 1984 — начале 1985 года. Кроме того, многие из этих статей превращались в объемные обвинительные манифесты в адрес их оппонентов.
В этом смысле наибольшую активность развил Станислав Кунаев. Например, в декабрьском номере “Нашего современника” за 1984 год появилась большая подборка читательских откликов на июльскую статью Кунаева (см. выше), которые в большинстве своем его оправдывали и требовали строгих мер для исправления вскрытых им недостатков. Немногие критические письма, которые, в первую очередь, отвергали нападки Кунаева на Высоцкого, сопровождались саркастическим комментарием “Нашего современника”. Их авторы просто не поняли глубоких, общих мыслей Куняева; их единственная цель — защитить своего “божка Высоцкого” (681). В февральском номере “Нашего современника” за 1985 год Куняев непосредственно занялся статьей литературного критика Сергея Чупринина, вышедшей в мае 1983 года (!), в которой тот, в соответствии с культурно-политической тенденцией андроповского времени, критиковал русско-шовинистические стихи Юрия Кузнецова и Куняева за их “провинциализм” и изоляционизм и противопоставлял им поэзию Евтушенко и Вознесенского (682). Теперь Куняев обвинял именно этих двух важных представителей реформистской фракции СП не только в отходе от народных традиций русской поэзий, но и в про-западной, а в случае Вознесенского, и про-американской настроенности, а также в “политической ненадежности”, сомнительной гражданской позиции и ослаблении советской военной оборонной готовности (683). В феврале 1985
207


года авторы-фантасты Аркадий и Борис Стругацкие были подвергнуты критике в “Молодой гвардии” как “безродные интеллектуалы” (684).
Национал-коммунистическому лагерю противостояли, — разумеется, по разным причинам, — неославянофильская, ценностно-консервативная фракция и представители реформистской интеллигенции.
Неославянофилы по-прежнему противопоставляли идее имперского величия советской власти пропаганду русского национального самосознания. Кроме того, они выступали со статьями, которые открыто осуждали экономические и моральные последствия колхозной системы, и требовали радикальной перемены организационной основы русского сельского хозяйства (685).
В реформистском лагере особенно активно проявил себя непосредственно перед приходом к власти Горбачева журнал “Дружба народов”. В январе 1985 года Алесь Адамович выступил со статьей против глобальных последствий атомных вооружений, оппозиционной по отношению к милитаристской линии журналов консервативного блока (686). В марте журнал уделил много места воспоминаниям об умершем в 1981 году Юрии Трифонове, писателе, который в 70-е годы выступил с самой жесткой критикой сталинизма и беспощадно бередил общественные и исторические раны советской системы (687).
Реформистская фракция также прибегла к средствам массовой диффамации главных представителей националистов, хотя и более осторожно. Так, “Юность” противопоставила энтузиастической оценке картин Ильи Глазунова в январском номере “Москвы” за 1985 год сатирический рассказ в своем февральском номере, главный герой которого был едкой пародией на Глазунова (689).
Наряду с этими интересными столкновениями в литературных журналах все же важнейшим индикатором переворота в культурно-политической атмосфере стала издательская политика партийной прессы, которая к концу 1984 года постепенно становилась форумом реформистского лагеря. В декабре 1984 года — в этом месяце Горбачев своим визитом в Англию репрезентировал себя как центральную фигуру будущей советской политики — Владимир Воронов выступил в “Правде” со статьей за радикальные изменения существующих литературных норм. Теперь требуются естественность и близость к реальности вместо презентации готовых решений и однозначно-партийной авторской позиции. Сегодняшнее художественное творчество, писал Воронов, должно изображать изменяющуюся жизнь, перед литературой стоит задача “исследовать общество” и вскрыть проблемы, которые до сих пор ложным образом считались решенными (691).
208


Смерть Константина Черненко 10 марта 1985 года лишь внешне маркировала конец той политики, которая лавировала между непоследовательным “брежневизмом” и столь же непоследовательным продолжением “политики реформ сверху” и тем самым в самой своей сердцевине была глубоко противоречива. Ни одна из неотложных проблем СССР даже не приблизилась в период правления Черненко к своему разрешению. Согласно обычной практике, “единственным выходом” снова оказалось значительное усиление идеологизации общественно-политического дискурса. В остальном же, разные фракции в государстве и обществе воспользовались слабостью силового центра, который был не в состоянии связать друг с другом противоположные интересы, и действовали более или менее автономно.
Официальная культурная политика 1984 — 1985 годов сделала своим главным “театром военных действий” отпор “западным влияниям”, какой бы смысл не вкладывался в это словосочетание. Культура, выстроенная по законам социалистического реализма (идеализация вместо осознания очагов конфликтов и ложных путей развития), а также, прежде всего, военно-патриотическая литература должны были быть подняты до уровня единственной санкционированной нормы. Этими постулатами культурная политика Советского Союза в 1984 — 1985 годы больше, чем когда-либо изолировала себя от культурной реальности. Средства для достижения этих целей теперь окончательно потеряли свою силу.
Две культурно-политических передовицы, опубликованные непосредственно после смерти Черненко ясно очертили альтернативы возможного развития. 10 марта Марк Захаров, главный режиссер театра Ленинского комсомола, выступил в “Правде” с активной пропагандой отхода от норм пропагандистской драмы. Для оценки литературного героя решающими теперь должны стать его достоверность и степень готовности зрителя к идентификации с ним. Захаров писал, что, по его наблюдениям, убедительно выглядит не тот характер, который декларирует свои добрые и социально полезные побуждения и прославляет свой верный образ мыслей, а тот, кто действует о осознает свои поступки на сцене таким образом, что вызывает в зрителях желание сравнить детали его сложной жизни с их собственными проблемами. Этими требованиями к жизнеспособному в будущем театру Захаров наметил не только программу театральной “перестройки”, но и общее кредо реформистской интеллигенции в отношении дееспособной советской культуры. Он утверждал, что “живой театр” обязан “искать новое”, “идти на риск” и решаться на трудные дискуссии со зрителем о самых насущных проблемах современности. Еще Ленин
209


предсказывал, что последующие поколения могут по-иному понимать социализм, чем революционеры первого призыва. Это же относится, считал Захаров, и к искусству и к смене поколений художественной интеллигенции (692).
Однако и консервативный аппарат не сдавался. 14 марта 1985 года, через два дня после избрания Горбачева генеральным секретарем, передовица “Литературной газеты”, вышедшая под заголовком “Именем народа”, подтвердила актуальность прежней нормативной культурной политики и ее тактики. В большом историческом обзоре — от статьи Ленина 1905 года о партийности до указа о журналах августа 1982 года культурные декларации партии были названы “единственно действенными и непреходящими ориентирами” и доказательством “единого, мудрого руководства партии”. Не может быть никакой альтернативы бескомпромиссному продолжению этого курса, продолжала “Литературная газета”. Затем газета еще раз подробно цитировала основные положения из культурно-политических выступлений Черненко и эмфатически прославляла “положительного героя” литературы первой пятилетки, 30-х годов и Великой Отечественной войны (693).
Эта статья стала фактически некрологом предшествовавшей культурной политики Советского Союза. Михаил Горбачев окончательно разорвал, наконец, с идеологическими канонами советской системы и освободил культуру из удушающих тисков партии. Конечно, нельзя было ожидать, что совершающийся с 1985 по 1991 год переход от управляемой государственной культуры к самоуправляемой свободной культуре будет проходить бесконфликтно и беспрепятственно. Советская культурная политика после 1970 года глубоко расколола интеллигенцию. Поэтому запоздавшие организационные реформы культурной системы сопровождались идеологической “гражданской войной” между борющимися группами интеллигенции. Вместо совместного осознания себя жертвами аппарата подавления, воздействие которого, безусловно, не было одинаково болезненным и чреватым последствиями для всех представителей художественной интеллигенции, начались часто гипертрофированные и иррациональные взаимные обвинения. Разные группы отказывали друг другу в праве на существование часто бескомпромиссней, чем любая культурная политика партии. Представители культурного лагеря, неосталинисты и неославянофилы, наконец, вновь сблизились друг с другом и теперь единогласно обвиняли демократическую и реформаторскую интеллигенцию в тотальной потере ценностей после крушения авторитарного режима или же в навязывании русскому народу и его традициям совер¬
210


шенно чуждой смены системы ценностей. Сторонники реформ, со своей стороны, во всех без исключения представителях ценностно-консервативных течений видели пособников старой власти.
С распадом Советского Союза и в свете гигантской задачи преодоления катастрофических социально-экономических последствий, которые оставила в наследство более чем 70-летняя диктатура коммунистической партии, культура, кажется, отступила на задний план. Во всяком случае, она должна будет дефинировать свое самосознание и свою позицию в новом формирующемся демократическом обществе. Многие русские писатели и художники увидят задачу своего ближайшего будущего в том, чтобы со своей точки зрения и своими средствами осмыслить советскую историю и таким образом в новых условиях вновь выполнить традиционную в истории русской духовности функцию культуры как моральной и общественно-политической инстанции. С успешной, будем надеяться, демократизацией общества народов бывшего Советского Союза культура также окончательно станет лишь одним из слагаемых общественного мнения в плюралистическом дискурсе и во многом перестанет быть общественно-политическим институтом. Эта гипотеза ни в коем случае не должна быть понята негативно, поскольку представление о том, что искусство на службе у идеологии должно воспитывать и "усовершенствовать” людей, уже слишком было искажено в русской и советской истории.


Заключение
Культурное развитие в Советском Союзе ь период с 1970 по 1985 год может быть описано как переходный процесс от культуры управляемой, стабилизирующей систему, во многом берущей художественную интеллигенцию под опеку, к культуре диалогической, самоуправляемой, которая все более освобождалась от культурно-политического администрирования .
Исходя из картины плюралистического, поделенного на фракции культурного ландшафта после 1985 года и центрального значения культуры в начатых Михаилом Горбачевым в 1985— 1991 годы реформах, настоящая работа ставила перед собой целью проанализировать и документировать причины, предпосылки и этапы этого процесса культурной плюрализации.
Исследование вопроса, какие факторы сделали возможным развитие от управляемой к самоуправляемой культуре, показало, что толкование идеологической аксиоматики советской культурной политики, как то сочинений Ленина по вопросам культуры, постулатов социалистического реализма, а также официальной функции культуры в советской системе осуществлять политико-идеологическое воспитание реципиентов при постепенном нивелировании эстетических различий, не подвергалось с 1970 по 1985 год никаким изменениям. Следовательно, официально-программный уровень культурной политики не мог быть в 70-е годы источником реформаторских и плюралистических импульсов. Та культура, которая не стояла на службе у системы в качестве используемого в актуальных политических целях дидактического инструмента, стала опытом потенциальной политической оппозиции. Поскольку КУЛЬТУРА казалась системе покоряемой только путем
212


ограничительного контроля, то и важнейшей целью советской культурной политики в 70-е годы стало создание и сохранение по возможности беспрепятственно администрируемой, идеологически гомогенной культуры.
Советскую культурную политику 70-х и 80-х годов можно описать как бюрократическую систему, которая для внешнего мира выступает как монолитная и действенная, однако в жизненно важных точках обнаруживает свои принципиальные изъяны. Функциональная модель советской политики, т. е. диктуемая сверху культурно-политическая линия партии, которая бесперебойно осуществляется на всех ступенях иерархии, была в 70-е и в 80-е годы окончательно неосуществима. Наиболее существенными изъянами культурно-политического аппарата могут быть названы стремление к децентрализации, неуверенность в собственной компетентности, множественность инстанций и субъективный поиск решений в следствие гипербюрократизации. Раздутый культурно-политический аппарат в условиях обостряющегося к концу 70-х годов общего кризиса системы постепенно терял свой авторитет, так что разрыв между официальными нормами, которые должны были осуществляться с помощью все менее действенных административных мер, и культурной практикой стал окончательно непреодолимым.
Кроме того, возрастающий кризис государственной идеологии и неспособность правящей партии найти адекватные ответы на неотложные вопросы ускорили поиск альтернативных культурно-политических, экономических и этических систем ценностей не только лишь в сфере культурной практики. Та же идеологическая плюрализация проникла и в культурно-политические контрольные инстанции, в первую очередь, в творческие союзы. В них действовали группы интересов с противоположными воззрениями и целями, так что и на этом уровне единая культурная политика была более не осуществима.
Со своей стороны, советские интеллектуалы 70-х и 80-х годов ставили своей целью снова и снова испытывать способность системы к диалогу, нарушать или подвергать испытанию нормы, чтобы выяснить, насколько вообще еще была дееспособной система. В то время, как в 60-е годы царил своего рода принципиальный консенсус между интеллигенцией и системой, то в 70-е годы оппозиционные советские писатели и художники видели в культурно-политическом аппарате только циничного, заинтересованного лишь в сохранении своей власти молоха, который не мог уже быть реформирован, но лишь полностью заменен абсолютно новыми структурами. По этой причине целый ряд культур¬
213


но-политических дискуссий 70-х годов приобрел значение вопроса о власти, от решения которого зависело будущее всей политической системы.
Политическая система 70-х и 80-х годов и, прежде всего, взятие Советским Союзом ряда международных обязательств, повлияла на то, что сложнее были осуществимы массовые репрессии против внутренней оппозиции и что культурная оппозиция располагала определенными возможностями для сопротивления. Соблюдение неписаных законов — отказ от открытого политического участия в диссидентском движении, от публикаций в “самиздате” и “тамиздате”, от спекулятивных публичных выступлений в одиночку или тем более группой, а также не слишком резкие отклонения от нормативного реалистического кодекса — обеспечивало советским интеллектуалам 70-х и 80-х годов вполне эффективное свободное пространство. Те литераторы и художники, которые хотя и вступали во внутренние конфликты с культурной бюрократией, но все же оставались “в системе”, могли поэтому постепенно становиться движущей силой реформ советской культурно-политической системы.
Принцип правления Брежнева и его преемников — не допустить ни массового террора сталинской, ни нестабильности хрущевской эры и по возможности локализовывать и связывать друг с другом противоположные течения и группы интересов внутри советского общества — был перенесен и на культурную политику.
Настоящими жертвами культурной политики 70-х и 80-х годов стало литературное и художественное молодое поколение, у которого не было шансов конкурировать с культурным истеблишментом.
Советскую культурную политику с 1970 по 1985 г. можно разделить на четыре фазы со следующими основными тенденциями.
1970—1974. После потрясений в коммунистическом блоке в конце 60-х годов, которые в значительной степени были вызваны интеллектуальной критикой системы, советская культурная и партийная бюрократия сделали в начале 70-х годов попытку нейтрализовать экстремальные тенденции культурного и политического дискурса 60-х годов указами в сферах литературной критики и истории, эстетики и теории культуры и, подавляя культурную оппозицию, утвердить культурную политику, направленную на стабильность и сохранение равновесия между противоположными полюсами. Однако это не удалось, так что конфликты продолжились и в 70-е годы под поверхностью мнимой непротиворечивости культурного процесса.
214


Центральным, определяющим все 70-е годы конфликтом становится противостояние между интегративной, либерально-демократической и русско-националистической, изоляционистской культурными моделями. При этом советское руководство видело в либеральном, “космополитически” настроенном и воспитанном в атмосфере “оттепели” поколении интеллектуалов большую политическую опасность и поэтому систематически ограничивало его артикуляционные возможности и вынуждало его ведущих представителей к эмиграции.
Советская культура окончательно раскололась в первой половине 70-х годов на санкционированную, однако все больше приходящую в состояние застоя и непопулярную псевдокультуру и на “вторую культуру”, ограниченную в ее общественной функции или вовсе ее лишенную.
1975 — 1980. В этот период усилия культурной бюрократии были сосредоточены на том, чтобы сохранить фасад единой культуры. “Ренегаты”, которые нарушали установленные правила, попадали в ведение КГБ и далее систематически вытеснялись из культуры. В то же время часть нонконформистской культуры была интегрирована в разрешенную экспериментальную область с ограниченной и контролируемой публичностью.
Попытки нарушить культурную монополию культурно-политического аппарата хотя и потерпели крушение, но все же система была значительно и на долгий срок ослаблена этими атаками культурной оппозиции.
1980 — 1983. Начало 80-х годов стояло под знаком все более ощущаемого пессимизма в отношении будущего и в то же время дальнейшего распада официальной идеологии, которая в значительной мере не могла уже не мобилизовывать и не стабилизировать систему. Традиционные объяснения и бесконечные призывы к энтузиазму и самоотверженности не находили уже никакого отклика у советских граждан.
Самое позднее в 1982 году стало окончательно ясно, что несмотря на все усилия идеология потерпела поражение и в сфере культуры. Отсутствие уже давно потерянного единого контроля над культурной жизнью стало теперь очевидным. Состояние застоя и неустойчивого равновесия между оппозиционными фракциями разрешилось в острых, вырвавшихся наружу конфликтах.
Эта фаза маркировала еще в конечный период правления Брежнева существенный переворот в культурной политике, которая с мая 1982 года, развивалась по указаниям Юрия Андропова.
215


После взятия руководства партией в свои руки в ноябре 1982 года Андропов перенес свою концепцию оздоровления советской системы против всех форм альтернативного художественного творчества, в наведение дисциплины в кадровом составе культурно-политических органов, эффективизацию идеологической воспитательной функции культуры — особенно театра и молодежной культуры, а также отпор националистическому направлению в литературе и литературной критике, которое все больше пропагандировало свои ценностно-консервативные идеологемы в качестве альтернативы истощенному государственному марксизму.
1984 — 1985. Культурную политику при Константине Черненко можно разделить на два этапа — до лета 1984 года и после, когда уже появились первые признаки возможного изменения курса в направлении коренных реформ.
Первая фаза характеризовалась, в основном, политикой, противоположной андроповскому периоду. Прежде всего, новый расцвет пережил националистический лагерь. Также и неосталинистски ориентированная интеллигенция, которая для избавления от всех бед призывала к политике “сильной руки” и более или менее открыто пропагандировала возвращение к тоталитарным структурам, захватила большую культурную территорию. Изоляционистская культурная политика, к которой подстрекали журналы “Наш современник” и “Молодая гвардия”, сконцентрировалась на кампании против так называемой “массовой культуры”. Этим термином обозначались к началу 1985 года все либерально-демократические силы.
Однако к тому времени реформистская фракция в верхушке партии приобрела такую силу, что ортодоксальные культурно-политические декларации не могли уже стать помехой на пути реформ.


Примечания
1. Цит. по: Сараскина Людмила. Страна для экспериментов.— “Октябрь", 1990, №3, с. 159-170, здесь с. 167.
2. Подробный анализ процесса реабилитации эмигрантов, часто осложненный конфликтами, см.: Clark, К., 1981; Brown, Deming, 1978; Hosking, G., 1980.
3. Eimermacher, Karl. Quo vadis?
4. Cp.: Медведев, Рой, Osteuropa 9/1987, с. 649-665
5. О литературном развитии в 70-е и 80-е годы в ее связи с культурной политикой см. прежде всего:
6. В начале 70-х годов последовали только некоторые периферийные формально-организационные изменения. Они касались, в частности, периодичности съездов творческих союзов, которая для сужения возможностей самостоятельных решений была скоординирована с пятилетней периодичностью съездов КПСС. Кроме того, на пленуме правления СП СССР 3 и 4 ноября 1970 г. было утверждено выделение из состава секретариата так называемого “бюро” как собственно силового центра. Бюро состояло из девяти, а с 1971 г. из тринадцати членов и представляло собой таким образом “политбюро” руководства Союза.
7. По одной из версий, член Политбюро Дмитрий Полянский, услышав на семейном празднике песни Александра Галича, в телефонном разговоре потребовал от секретаря ЦК по идеологии Петра Демичева исключения Галича из Союза писателей. Ленинградский секретарь партии Григорий Романов также активно вмешивался в культурно-политические вопросы. В середине 70-х годов на конференции ленинградского управления культуры он потребовал “исчезновения” “второй культуры” города. /Вознесенская И,— “Смена”, 1990, 14 октября, с. 2./ Кроме того, Романов регулярно следил за работой ленинградских киностудий. Точно известно, что после его вмешательства Глебу Панфилову, начиная с 1976 г., была запрещена любая дальнейшая деятельность в Ленинграде, а его фильм “Тема” также долгие годы оставался под запретом.
Первый секретарь Коммунистической партии Азербайджана Гейдар Алиев также активно влиял на кинопроизводство в республике и как можно чаще устраивал для себя кинопросмотры.
217


О значении личной раздражительности бывшего московского первого секретаря партии Виктора Гришина, секретаря ЦК и впоследствии министра культуры Петра Демичева, а также секретаря ЦК Михаила Зимянина для политики в отношении театра на Таганке см.: Смехов, 1988, с. 23; Губенко Н.— “Огонек”, 1980, №30, с. 16-18.
Кроме того, лично Гришин считается виновным в том, что фильм Эльдара Рязанова “Гараж" был разрешен к показу только в Москве. Воспоминания о культурно-политическом влиянии бывшего ведущего функционера отдела идеологии ЦК Владимира Николаевича Севрука см.: Севрук против Севрука. — “Собеседник", 1991, .№18, с. 5 и далее.
8. Иронически дистанцированные воспоминания бывшего главного редактора “Юности” Валентина Катаева о некой влиятельном литературном функционере 60-х гг. были приняты на свой счет главным редактором “Литературной газеты” Александром Чаковским, хотя Катаев и не называл никаких имен. /Катаев Валентин. Детство и отрочество “Юности”,— “Юность”, 1975, №6, с. 78-79./ По прямому указанию Чаковского (это было подтверждено мне членами редакции “Юности”), тогдашний заместитель главного редактора журнала В. И. Воронов в июне 1975 г. был отстранен от должности за то, что разрешил публикацию рукописи Катаева.
Кинорежиссер Андрей Тарковский считал причиной своих трудностей в первую очередь бескомпромиссное отношение к нему председателя Госкино Филиппа Ерма- ша (см. также ниже).
9. О мерах по дальнейшему развитию самодеятельного художественного творчества. — в кн.: КПСС в резолюциях и решениях, т. 13, с. 62-66.
10. Ср. исследование о происхождении и становлении ведущих культурных функционеров: Mickiewicz, Ellen, The Functions of Communication Officials in the USSR: A Biographical Study, в Slavic Review 4/1984, c. 641-656.
11. Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР от 12 апреля 1971Архив СП СССР, оп. 37, №444, с. 83.
fl 2. Нисатель Валерий Прохватилов так описывал путь тогдашнего “молодого писателя’: “[...] написать в 29 лет книгу, которая выходит в свет, когда ему 37, и в 42 стать членом СП, что многие еще считают успехом”. /Реплика из заднего ряда,— "Нева”, 1988, №12, с. 169-170./ Это подтверждается списком членов СП, который может считаться репрезантативным и для других творческих союзов.
13. Шестинский О,— Стенограмма Всесоюзной конференции руководителей писательских организаций страны и главных редакторов литературных органов от 2 февраля 1977 г.— Архив СССР, оп. 24, без номера, с. 26-27.
Тактика обращения с писателями как с бессловесными исполнителями приказов распространялась не только на молодых, неизвестных писателей. Так, на замечание секретаря правления Грибачева, что требование первого секретаря СП СССР Маркова “воспитывать писателей и сталкивать их с жизнью” не относится “видимо, к Евтушенко”, Марков возразил, что Евтушенко отправлен для сбора материала в рыболовный колхоз на побережье. Это хороший метод, чтобы “погрузить его в жизнь”. /Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР “Обсуждение деятельности и рабочих планов журнала “Новый мир” в свете подготовки к XXIV съезду КПСС” от 12 января 1971 года— Архив СП СССР, оп. 37, №432./
14. Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР “Утверждение плана мероприятий СП СССР по подготовке XXIV съезда коммунистической партии СССР” от 4 июля 1980 г.— Архив СССР, оп. 37, №915, с. 69-70.
15. Переписка СП СССР с Московским отделением СП РСФСР.— Архив СП СССР, on. 1, №1021.
218


(^16. ТДрежде всего, отклонения от реалистического стиля наталкивались на негативную реакцию функционеров. 18 марта 1974 г. писатель Эдуард Лимонов, эмигрировавший в том же году, отправил письмо главному редактору “Юности” Борису Полевому в связи с отклонением присланных им в редакцию еще в 1971 г. стихотворений. Лимонов писал, что он не может опубликовать своих произведений и что его стиль “автоматически” делает из него “литературного отщепенца”. Он призывал Полевого как “редактора” и “представителя большой литературы” ответить ему на вопрос, сколько времени ему еще придется ожидать публикации. Он “серьезно” работает как поэт уже десять лет и считает себя профессионалом; тем не менее его не печатают. В свои 30 лет он работал грузчиком, сварщиком, слесарем, торговал книгами, работал официантом в ресторане, “шил брюки", то есть делал “самые разные вещи”, но преимущественно писал”. Лимонов спрашивал Полевого, каким образом развилась “бесчеловечная издательская практика”, при которой “средние и серые стихи” печатаются без всяких проблем. Что, вообще, означает выражение “пробить стихи”, с которым он постоянно сталкивается? “Я стучусь в закрытую дверь литературы, но меня не впускают”.
Далее Лимонов ссылался на позитивные отзывы о его стихах Бориса Слуцкого, Вознесенского, Евтушенко и даже Наровчатова, который однажды присутствовал на одном из неофициальных выступлений Лимонова.
Отвечая Лимонову, заместитель главного редактора “Юности" Андрей Дементьев сообщал, что письма и стихотворения Лимонова переданы В. Н. Полевому, который находится в настоящий момент в командировке. Дементьев признавал “несомненную одаренность" Лимонова и писал, что рекомендация Слуцкого “говорит за себя”. Тем не менее, журнал “Юность” как массовое издание “вынужден” отклонить его стихотворения. Дементьев указывал, что стиль Лимонова продолжает традицию Хармса, Олейникова и раннего Заболоцкого, но “время доказало, что этот стиль плодотворен в первую очередь как эксперимент".— ЦГАЛИ, ф. 2924.
17. Марков Г.— Стенограмма заседания бюро секретариата правления СП СССР “О созыве VII пленума правления Союза писателей СССР” от 28.06.1981,— Архив СП СССР, оп. 37, без номера, с. 11.
18. О биографии и творчестве Хренникова см.: Schwarz, 1983, с. 545.
Характерно, что Союза композиторов реформы коснулись в последнюю очередь. После того, как речь Хренникова на съезде 1986 г. ничем не отличалась от его прежних выступлений, лишь вмешательство прессы способствовало его падению. “Известия" возлагали на Союз композиторов ответственность за поддержку “бесчисленного множества низкопробных произведений, которые никогда не исполнялись"; напротив, композиторы Шнитке, Денисов и Губайдулина, зачастую по личному указанию Хренникова, насильственно вытеснялись из официальной музыкальной жизни /Дашкевич В. Все тише, и тише, и тише.— "Известия”, 1987, 1 марта; ср. также: Горностаева Вера. Кому принадлежит искусство,— “Советская культура”, 1988, 12 мая/.
19. Наблюдение КГБ за СП осуществлялось в том числе за счет сотрудничества в КГБ ведущих функционеров, например, Виктора Ильина в МО или Юрия Верченко в секретариате СП СССР. /Войнович Владимир. Три вида цензуры.— в кн.: Резник (ред.), 1985, с. 137-143, здесь, с. 140/.
20. В письме от 23 августа 1972 г. А. Л. Штейн обращался к секретарю правления СП СССР С. В. Сартакову с просьбой помочь публикации его книги “А. Н. Островский — мастер драматической формы”. На основании предварительной устной договоренности Штейн предоставил эту книгу издательству “Советский писатель”. Была предусмотрена ее публикация, приуроченная к юбилею великого русского драматурга в апреле 1973 г. Через полгода после этого книга была возвра¬
219


щена автору на переработку вместе с двумя рецензиями и заключительной оценкой редакции, которые носили положительный характер, хотя и содержали ряд “справедливых” критических замечаний, на основании которых Штейн отредактировал рукопись и вновь предоставил ее издательству 1 сентября 1971 г. Несмотря на положительные рецензии двух редакторов издательства и хвалебный отзыв руководителя отдела критики издательства Конюховой, последняя неожиданно сообщила Штейну, что книга не соответствует “профилю издательства”. В разное время она обосновывала это ложным указанием на то, что издательство не выпускает книг о классиках; что если речь идет о драматургии, то книга должна быть передана в издательство "Искусство” и, наконец, что книга “слишком академична”.
Штейн указывал далее, что книга является результатом его двадцатилетней работы, и невозможность опубликовать ее означает для него “крушение всей писательской деятельности”.
В своем ответе Президиум СП отклонил требования Штейна с полностью противоречащим обычной практике обоснованием, что Союз не имеет никакого влияния на решения издательств. /Архив СП СССР, on. 1, №1060, переписка с издательством “Советский писатель”./
21. В рамках этой работы мы не можем со всей подробностью описать последствия так называемой “третьей эмиграции" для советской культуры. Заметим только, что в исследованиях, посвященных определению понятия “эмигрантская литература” произошла смена перспективы, и значение “места написания” отступило перед более стабильными факторами художественной индивидуальности, интеллектуальных особенностей эмигрировавшего писателя и единства литературного языка. Таким образом констатируется единство русской литературы, не зависящее от эмиграции. Вопрос о влиянии эмигрантской культуры на культурный процесс в Советском Союзе также уже подробно дискутировался, /ср.: Nivat, G., 1981; Matich, О.; Brown, Deming, 1990, p. 29-37; Brown, Edward J.: Russian Literature Beyond the Pale, in: Slavic and East European Journal, v. 30, No. 3(1986), p.380-389; Казак Вольфганг. Зарубежные публикации русской литературы,— “Вопросы литературы”, 1989, №3, с. 110-133.
Поэтому вне сферы рассмотрения останутся все социо-культурные аспекты, связанные с жизнью эмигрантов на Западе, например, продолжавшаяся там борьба группировок. /См. об этом: “Третья волна", 1978, №5, с. 89-93; 1979, №6, с. 146-192./
22. Пресс-конференция для советских и иностранных журналистов по вопросам многонациональной советской литературы 29 июля 1972 г,— Архив СП СССР, оп. 37, №537, с. 26-27. Высказыванию Михалкова противоречит следующий, не претендующий на полноту список писателей, эмигрировавших в 70-е и 80-е годы (если известен год эмиграции, он приводится в скобках): Василий Аксенов (1980), Юз Алешковский (1979), Андрей Амальрик (1976), Герман Андреев, Дмитрий Бобы- шев (1979), Николай Боков (1975), Филипп Берман, Василий Бетаки (1973), Алексей Цветков (1975), Сергей Довлатов (1978), Лев Друскин (1980), Иосиф Бродский (1972), Ефим Эткинд (1974), Александр Галич (1974), Лев Гальперин (1979), Анатолий Гладилин (1976), Наталья Горбаневская (1975), Фридрих Горенштейн (1980), Лев Халив, Михаил Хейфец, Лев Копелев (1980), Наум Коржавин (1974), Юрий Кублановский (1982), Константин Кузминский (1975), Анатолий Кузнецов (1969), Эдуард Лимонов (1974), Владимир Максимов (1974), Юрий Мамлеев (1975), Владимир Марамэин (1975), Вадим Нечаев (1975), Виктор Некрасов (1974), Раиса Орлова (1980), Марк Поповский (1976), Андрей Синявский (1973), Саша Соколов (1975), Александр Солженицын (1974), Влади¬
220


мир Войнович (1980), Сергей Юрьенен, Александр Зиновьев (1978), Георгий Вла- димов (1983).
23. Большая часть организованной переписки, собранной в архиве канцелярии СП СССР, посвящена урегулированию материальных претензий, выдаче водительских удостоверений, квартир, путевок и пр.
24. Ср. одну только количественную диспропорцию рецензий на произведения секретарей правления СП по сравнению с другими писателями в сборниках “Литература и современность” с 1970 по 1985 г.
25. Отметим следующие результаты исследований Вигилянского. По сравнению с функционерами СП тиражи других современных авторов были значительно меньше. Не читательский спрос, который у произведений с самыми высокими тиражами был наименьшим, определял величину тиража, а Госкомиздат устанавливал ее после обсуждения с СП и находящимися под его наблюдением издательствами. /Вигилян- ский Владимир. Гражданская война в литературе, или о том как помочь читателю Льва Николаевича,— “Огонек", 1988, №43, с. 6-8; Жукова Татьяна. Кому повем цифирь свою,— “Книжное обозрение”, 1988, 3 июня, с. 2./
Бывший ведущий функционер Госкомиздата Юрий Идашкин описывал иерархию писателей-функционеров, которые имели преимущество перед “нормальными” авторами. На первом месте стояли секретари СП СССР и республиканских союзов; затем главные редакторы журналов и директора издательств и, наконец, за ними руководители региональных писательских организаций и заместители главных редакторов. /Ср.: “Книжное обозрение”, 1987, №8./
В виду возникшего в этой связи хронического недостатка бумаги Госкомиздат уже в 1974 г. издал указ, по которому покупка беллетристической литературы была возможна только после сдачи определенного количества макулатуры /см.: "Социалистическая индустрия”, 1974, 14 сентября/, а также создал координационный орган для предотвращения повторных изданий. В переписке между Госкомиздатом и СП в 1983 г. указывалось, что в 1982 г. комитет партийного контроля при ЦК совместно с отделом пропаганды ЦК и Комитетом по народному контролю СССР провели проверку выполнения постановлений ЦК о рациональном использовании бумаги в организациях, типографиях и издательствах, находящихся в ведении Госкомиздата СССР. В результате проверки Госкомиздат вынес 12 марта 1982 г. решение “О мерах по предотвращению серьезных недостатков в работе, допущенных отдельными руководителями типографий, книготорговых организаций и издательств". /Госкомиздат СССР от 14 октября 1983 секретарю правления СП СССР С. В. Сартакову.— Архив СП СССР, оп. 1, №2517./
Однако реальные переиздания некоторых писателей-функционеров доказывают, что эти правила не имели для них никакого значения. Сумма гонорара писателю назначалась не на основе действительно проданных книг, а только по величине тиража. Например, роман Юрия Бондарева “Горячий снег” выходил по два раза в 1970, 1974, 1975, 1976, 1977, 1978, 1979, 1980, 1981, 1984, 1988 гг.; трижды в 1982, 1983, 1985 гг.; пять раз в 1986 г.; в общей сложности 38 изданий общим тиражом около 8 миллионов экземпляров. Его роман “Берег” выпускался дважды в 1975, 1977, 1979, 1982 гг.; трижды в 1985 и 1986 гг.; итого 18 изданий тиражом более 4 миллионов экземпляров.
К этим публикациям в центральных издательствах добавлялись неоднократно регулярные переиздания в республиках. Для дальнейшего увеличения тиражей Госкомиздат в десять раз увеличил число “серий” и “библиотек”, в которых книги, вышедшие в обычных издательствах, могли быть вновь переизданы.
26. Например, в своем письме в отдел пропаганды ЦК от 7 октября 1971 г. главный редактор “Юности" Борис Полевой ссылался на уже напечатанное в жур¬
221


нале согласие ЦК на то, что с 1972 г. подписка на “Юность" будет неограниченной. Однако, писал Полевой, со всей страны поступают жалобы, что часто подписка на журнал не принимается. Полевой потребовал от руководителя отдела ЦК Яковлева, чтобы Главное управление по распространению печати обеспечило через местные органы подписку на “Юность” без всяких ограничений.
В письме в отдел пропаганды ЦК от 15 октября 1973 г. Полевой вновь обращался с жалобой на то, что тираж “Юности”, составлявший в тот момент 2.100.000 экземпляров, не соответствует спросу на журнал и очевидно “искусственно принижается".
16 октября 1975 г. Полевой еще раз обратился в ЦК с жалобой на сокращение подписки. Как писал главный редактор, часто в библиотеках у тысяч читателей находится в распоряжение лишь один экземпляр “Юности"; даже членам редакции и авторам журнала московское отделение “Союзпечати” часто отказывает в подписке цз. “Юность” /ЦГАЛИ, корреспонденция журнала “Юность”/.
27. Часто бракованные экземпляры собирались, из них собственными усилиями составлялась полная книга, которая затем продавалась на черном рынке. Заместитель начальника отдела зарубежной литературы Главлита Андрей Соколов был приговорен к семи годам заключения в лагерях, после того, как была разоблачена организованная им торговля на черном рынке конфискованной западной литературой /ср.: John and Carol Garrard: Soviet Book Hunger, in Problems of Communism, September-October 1985, p. 72-81; Walter, Gregory, 1978; AC 3526: Книги для народа? — Osteuropa-Archiv 3’76, p. 150-155; Bush, Keith: Books in the Soviet Second Economy, RL 468/81, 23.11.1981.
28. О законодательстве по поводу необходимости “общественно полезного труда” см.: van der Berg, Ger: A New Explanation of the Soviet Law against Parasites: A Note, in: Review of Socialist Law 2/1985, p. 181-182.
29. В 1970 г. был создан “пятый отдел” КГБ для борьбы с диссидентским движением; на пленуме ЦК в апреле 1973 г. шеф КГБ Юрий Андропов стал полноценным членом Политбюро. /Ср.: von Borcke, Astrid: Die Rolle des Geheimdienstes in der sowjetischen Politik, in: Politische Studien 36(1985):238, S. 520-529.
30. В 70-е годы, в основном, применялись введенные в 1966 г. статьи 70 и 190-1 Уголовного кодекса РСФСР, которые предусматривали за “антисоветскую агитацию и пропаганду”, т. е. любую критику системы, и за распространение или хранение “клеветнических произведений", т. о. и “нонконформистской" литературы, до двенадцати лет тюрьмы и ссылки.
Кроме того, после 1975 г. значительно возросло применение физических репрессий со стороны КГБ против инакомыслящих. Помимо акций против писателя Владимира Войновича в 1975 и 1976 гг., о которых еще пойдет речь во второй главе, следует упомянуть, прежде всего, о смерти автора и переводчика Константина Богатырева, который в июне 1976 г. умер от ран, нанесенных ему неизвестным лицом перед его домом в Москве за два месяца до этого. Медлительные и безрезультатные расследования милиции только усилили подозрения, что это была акция КГБ. [Ср. Kasack, W., 1982]
Также и смерть независимого ленинградского художника Евгения Рухина во время пожара в его ателье 24 мая 1976 г. может быть отнесена на счет КГБ, тем более, что в том же году пожар уничтожил часть собрания современной русской живописи Г. Костаки. Еще до этого большая часть экспонатов была украдена. [Ср.: Hübner, in: Osteuropa 10/1977, S. 869]
Подробнее о механизме работы КГБ ср. воспоминания бывших сотрудников: Калугин О. Д. Перерождение.— "Вечерняя Москва”, 1990, 3 ноября, с. 3; Карпович Я. Стыдно молчать,— “Огонек”, 1989, №29, с. 7-9.
222


31. 06 организации и работе советской цензуры см.: Dewherst, Martin/Farrell, Robert, 1973; Kasack, Wolfgang: Die sowjetische literarische Zensur, in: Osteuropa 2/1985, S. 71-86; Hübner, Peter: Aspekte der sowjetische Zensur, in: Osteuropa 1/1972, S. 1-24; Головской Валерий. Существует ли цензура в Советском Союзе. О некоторых методологических проблемах изучения советской цензуры.— “Континент”, 1984, №42, с. 147-173; Суслов И. Эссе о цензуре,— “Время и мы", 1980, №56, с. 195-210; Гершкович А. Цензура и искусство,— в кн.: СССР. Внутренние противоречия, с. 37-88; Levchenko, Stanislav: The index of Soviet Secrets, in: Infra Red, Nr. 6/1983, Canterbury, England, p. 3-4; Smith, G.S.: Literature and the Arts, in: Davies, R.W. (ed.),1978, p. 152; Эткинд Ефим. Советские табу.— “Синтаксис”, 1981, №9, с. 3-20. О цензуре в науке и научных исследованиях см. отдельный выпуск, посвященный советской цензуре: Index of Censorship 4/1980. О цензурных вмешательствах в переводы см.: Betaki, Vasiliy: Poets Translators and the Soviet Censor, in: Soviet Analyst vol. 4, Nr. 18, 4.9.1975, p. 5; Больше демократии — меньше тайн; откровенный разговор с начальником Главлита СССР,— “Известия", 1988, 3 ноября. О структуре Главлита см.: Головской В.— “Континент”, 1984, №42, с. 153 и далее.
32. Бывшему редактору “Дружбы народов” Сергею Баруздину был сделан выговор в ЦК за многократное нарушение этих правил. /Разговор с Баруздиным в Москве 14 февраля 1991 г./
33. Стенограмма расширенного пленума Совета по литературной критике СП СССР от 15 апреля 1971 г.— Архив СП СССР, оп. 24, без номера, с. 112-114. О личном опыте Абрамова с цензурой см.: Крутикова-Абрамова Людмила. Федор Абрамов об Александре Твардовском,— “Автора", 1987, №2, с. 96-105; “Север”, 1987, №3, с. 83-109; Оклянский Ю. Мужество,— "Вопросы литературы", 1988, №4, с. 155-175.
34. В литературе цензурные функции выполняли главные редактора журналов, их заместители, директора издательств, Главлит, местный комитет партии, Госкомиздат, а также пропаганды и культуры ЦК.
Цензурные полномочия союзов формально не были нормированными. Например Союз писателей на регулярных заседаниях отдельных жанровых секций проводил дискуссии об отдельных произведениях, причем позитивная оценка — возможно, при внесении необходимых изменений — означала решающий шаг на пути к публикации.
Напротив, отклонение рукописи в центральном издательстве “Советский писатель”, как правило, преграждало автору доступ и в другие издательства. О цензурной и редакционной практике издательства “Молодая гвардия" см. воспоминания его бывшего сотрудника: Резник Семен. Цензура и самоцензура в СССР.— в кн.: Резник /изд./, 1985, с. 159-173.
Одновременно с их возрастающей функцией стабилизации системы расширились цензурные полномочия КГБ и армии /ср. требование тогдашнего заместителя министра внутренних дел Юрия Чурбанова в “Искусстве кино” (1982, №7, с. 19) установления сотрудничества между Госкино и Министерством внутренних дел по вопросам разрешения фильмов/. Военная цензура при генеральном штабе Министерства обороны, которая в 1966 г. отделилась от аппарата Главлита, осуществляла цензуру всех произведений на военную тему. Кроме того, сама армия оказывала прямое воздействие на работу СП. Например, Марков указывал на то, что начальник политического управления советского флота на Тихом океане письменно сообщил в СП, что е точки зрения военных в литературе уделяется недостаточное внимание освещению жизни советского флота. /Заседание бюро секретариата правления СП СССР “О задачах писательских организаций страны по выполнению указа-
225


ний и рекомендаций Генерального секретаря ЦК КПСС во время его поездки по Сибири и Дальнему Востоку, а также на XVIII съезде комсомола’’.— Архив СП СССР, оп. 3, №807, с. 22./ Кроме того, Главное политическое управление Министерства обороны СССР включало в себя коноотдел, которым руководили высокие военные чины и через который, например, заместитель председателя КГБ генерал Семен Цвигун мог активно влиять на экранизацию своих книг о контрразведке во время Второй мировой войны. /О примерах вмешательства КГБ и военных в текущее кинопроизводство см.: Головской, 1986, с. 33-36.
35. Головской, 1984, с. 166.
36. Ср.: Zaitsev, Mark: Soviet Theater Censorship, in: The Drama Review, vol. 19, No. 2, June 1975, p. 119-128; Tamarchenko, Anna: Theater Censorship, in: Index of Censorship, vol.9, No. 4, August 1980, p. 23-28. Интервью с одним из цензоров см.: Infrared, Nr. 6, July 1983, p. 3-4 О цензурных вмешательствах в его фильмы “Прощание с Матерой" и “Иди и смотри”, которые приводили к многомесячным остановкам в съемках, см.: Климов Э. А памятника не надо,— "Огонек”, 1988, №2, с. 20.
37. Golovskoi, in: Friedberg/Choldin, 1989, S. 127.
38. Климов, 1988, с. 20.
39. Примеры этого см.: Черток, 1983; Golovskoi, 1986, р. 29; Film Censorship Activities in the 1960s and 1970s, in: Choldin/Friedberg, 1989, S. 126-143; подробное описание процесса принятия киносценариев см.: Rosten, 1982.
40. Golovskoi, in: Choldin/Friedberg, 1989, S. 130; Liehm, A.J.: Thaws, booms and blacklists, in: Index on Censorship 4/1981, p. 9-12.
“Задним числом” фильм запрещался к выходу в прокат не только в силу идеологических и политических претензий к нему, но и в том случае, если кто-нибудь из его создателей, будь то сценарист или оператор, эмигрировали. Поскольку такие писатели, как Аксенов, Галич, Некрасов или Войнович, чтобы обойти литературные запреты или чтобы заработать на жизнь, часто писали сценарии, одновременно с репрессиями против них или после их эмиграции фильмы, возникшие или как раз возникающие по их книгам, запрещались.
41. Golovskoi, in: Choldin/Friedberg, 1989, S. 143; ср. список запрещенных или ограниченных в прокате фильмов 60-х годов: Вестник Русского Студенческого Христианского Движения, 1971, №100, с. 204-205; Chronicle of Current Events Nr. 19, 30.4.1971, p. 196-197; Vronskaja, Jeanne: 51 Suppressed Films, in: Index on Censorship 4/1981, S. 14-15; о процедуре запрета фильма после возражений со стороны Госкино см. выдержки из газеты киностудии “Ленфильм” “Кадр” за декабрь 1978 г. в кн.: Golovskoi, in: Choldin/Friedberg, 1989, S. 131.
42. Дадим здесь краткий очерк судьбы некоторых значительных “полочных фильмов”.
“Андрей Рублев” /1966/ Тарковского был продан за рубеж после того, как на Каннском фестивале 1969 г. его сокращенная цензурой версия получила приз международной критики. Тем не менее, в Советском Союзе, по личному указанию Суслова, фильм был допущен председателем Государственного комитета по кинематографии А. Романовым только к ограниченному прокату и также в сокращенном виде Chronicle of Current Events Nr. 19, 30.4.1971, p. 196-197; ср. одну из немногих рецензий на фильм: Огнев Гр. Андрей Рублев и “Андрей Рублев”.— “Комсомольская правда”, 1971, 25 декабря, с. 4.]
Из-за сопротивления Госкино, руководимого с 1972 г. Филиппом Тимофеевичем Ермашом, в течение 70-х годов Тарковскому до его эмиграции удалось снять только три фильма — “Солярис" /1972/, “Зеркало” /1974/ и “Сталкер" /1981/, причем разрешение на съемки фильмов было результатом предваритель-
224


ных обращений режиссера к президиумам XXIV и XXV съездов КПСС. Несмотря на большой успех за рубежом прокат этих фильмов был ограничен по причине их “модернистских элитарных тенденций”. Поскольку, как и в издательской практике, гонорар режиссеров и сценаристов устанавливался по количеству копий, это означало огромные финансовые потери для Тарковского. [Andrej Tarkovskij: “I am not guily", inteview with David Robinson, Times, 11.7.1984, p. 14]. О политике по отношению к Тарковскому с точки зрения Ермаша см.: Он был художник.— “Советская культура”, 1989, 9 сентября, с. 10; 12 сентября, с. 4; см. также оценку роли Ермаша: Терехова Маргарита. Неоднозначное отношение? — “Литературная газета”, 1989, 1 ноября./
Фильмы “Тема” /1980/ Глеба Панфилова и “Агония” Элема Климова, снятый в конце 70-х годов, были выпущены на экран только в 1985-1986 гг. После того, как создатели “Темы” отказались внести в картину изменения, которые потребовало от них Госкино, фильм был запрещен к прокату и не продан за границу. [Condee, in: Framework 1987, p. 65; Stone, Judy: A First Glimpse at Banned Soviet Movies, in: Datebook, 29.3.1987; Громов E. Тема с вариациями.— “Литературная газета", 1986, 1 октября.]
Замысел “Агонии" относится еще к концу 60-х годов, однако разрешение на съемку было получено лишь в середине 70-х, причем съемочные работы постоянно прерывались из-за вмешательства партийных инстанций и, прежде всего, лично Суслова, Гришина и Косыгина. См. об этом: Климов, 1988, с. 16-22.
С особенным усердием киноцензура преследовала тех режиссеров, которые обращались к исторической тематике и особенно к событиям Второй мировой войны. Так, Алексей Герман смог снять за двадцать лет только четыре фильма. Для выпуска на экран его снятого в 1971 г. и выпущенного в прокат только в 1986 г. фильма "Проверка на дорогах" (первоначальное название “Операция “С Новым годом!”) Госкино потребовало от Германа 200 изменений, касающихся в том числе недостаточно героического вида актеров и навевающей пессимизм плохой погоды [Липков Александр. Проверка... На Дорогах.— “Новый мир”, 1987, №2, с. 202-225, здесь, с. 208]. Когда Герман отказался внести поправки, Госкино запретило фильм за “искажение образа героического времени". Еще до окончания работы над фильмом съемки дважды прерывались, а Герман получил три строгих выговора “за полную творческую беспринципность”. После каждого из перерывов киностудия должна была выплачивать Госкино уже израсходованные средства [см. документы, приведенные в статье Липкова: Липков.— там же, с. 206].
Впервые выпущенный в прокат в 1987 г. фильм Германа “Мой друг Иван Лапшин", который снимался в течение десяти лет и неоднократно подвергался цензурным нападкам (сценарий был написан еще в 1969 г.), был запрещен в 1982 г. указом Госкино, который предусматривал “строго наказать всех принимавших участие в создании фильма” /Липков.— там же, с. 219-220/. По сведениям Германа, фильм первоначально был позитивно принят художественным советом “Ленфиль- ма”, но затем “где-то кому-то не понравился”, после чего “совершенно неожиданно” студийная газета “Кадр” атаковала “отвратительный фильм" /там же, с. 222/. См. также: Герман Алексей. Кино произрастает из поэзии,— “Вопросы литературы”, 1986, .№12, с. 124-156.
43. 	Финансирование театров, установленное Министерством культуры и поощряющее только чисто формальное выполнение плана, единые зарплаты и величина труппы — театры не могли внепланово принимать в свой штат актеров,— а также занятие ведущих позиций в труппе по “выслуге лет”, а не по художественным достоинствам артистов повлекли за собой художественную стагнацию и без того непомерно разросшихся ансамблей, только часть которых обычно была реально за¬
225


нята в постановках. /См. об этом: Dazu Franz, 1988; Монастырский П. Дом перемен.— “Литературная газета”, 1985, 2 октября, с. 18; Захаров Марк. Аплодисменты не делятся,— “Литературная газета”, 1985, 31 июля, с. 8; Алешин С. С колокольни драматурга,— “Литературная газета”, 1985, И сентября, с. 8; Что думают читатели...— “Литературная газета", 1985, 18 сентября, с. 8; Эфрос А. Было бы хорошо...— “Литературная газета", 1985, 20 ноября, с. 8; Даутартас Ю. Выслушайте периферию,— “Литературная газета”, 1985, 11 декабря, с. 8; Товстоногов Г. Размышления в день премьеры,— “Литературная газета”, 1986, 23 декабря, с. 8; За кулисами праздника. /Интервью с режиссерами И. Коганом и А. Левинским./ — “Литературная газета”, 1986, 12 февраля, с. 8; Трое в одной лодке. /Интервью с актерами Н. Гундаревой, А. Калягиным и М. Ульяновым./ — "Литературная газета", 1986, 28 мая, с. 8./
44. Репертуар подлежал контролю Главреперткома; о его структуре и работе см.: Головской, 1984, с. 150.
45. Обычное отношение режиссеров к подобной заказной работе иллюстрирует выступление А. Штейна, который пересказывал свой разговор с одним из режиссеров по поводу пьесы, написанной в связи с решениями съезда партии. На вопрос Штейна, пойдет ли смотреть эту пьесу публика, режиссер ответил отрицательно, но, добавил он, “мы будем показывать ее только раз в месяц". /Штейн А. П.— Стенограмма заседания Совета по драматургии правления СП СССР от 6 апреля 1981. — Архив СП СССР, без описи, без номера, с. 17./
46. О проблеме инсценировок прозаических произведений в связи с отсутствием высококачественной драматургии см.: Gelhard, 1984, S. 9.
47. Ср. соответствующие сообщения: “Литературная газета”, 1977, 7 декабря, с. 8; там же, 1977, 28 декабря, с. 7; помимо субсидирования с этими процессами пытались бороться часто гротескными мерами, например, указаниями не выдавать из гардероба одежду во время антракта. [Гершкович, в: Choldin/Friedberg, 1989, S. 10]
48. О театрально-политической компетенции Министерства культуры см.: Cultural Policy in the Soviet Union, in: Smith, Gordon B. (ed.), 1980.
49. Об органах цензуры в музыкальной сфере см.: Сингурель Г. — в кн.: Reznik, S. (ed.), 1985, р. 145-157.
Богатый материал дают и воспоминания эмигрировавшего участника квартета имени Бородина. Например, в одной из концертных программ соч. 51 Гайдна “Семь последних слов Христа на кресте” могло быть объявлено лишь как “Семь слов" или просто “Соч. 51”. Произведения представителей венской школы или современных советских композиторов регулярно вычеркивались из концертных программ как “модернистские". [Dubinskij, Rostislav, in: New York Times 7.6.1977]
50. См. также: Чернов Владимир. Талант на экспорт,— “Огонек”, 1989, N“43, с. 21-23; Romadinova, Dora: Kirill Kondrashin: Why he defected, in: High Fidelity/Musical America, October 1979, p. 26-27, 40; об особом положении Конд- рашина в музыкальной жизни СССР см.: Schwarz, 1983, S. 614; о задачах и структуре Госконцерта см.: Rice, Christopher: Soviet Music in the Era of Perestroika, in: Graffy/Hosking, 1989, p. 88-106, здесь стр.100. Приведем имена наиболее известных эмигрировавших представителей советской музыкальной жизни 70-х и 80-х годов, которые, как правило, просили политического убежища во время заграничных гастролей (в скобках указывается год эмиграции): Валерий Афанасьев (пианист, 1974), Рената Бабак (певица Большого театра, 1973), Рудольф Баршай (основатель и руководитель Московского камерного оркестра, 1977), Михаил Ферман (пианист, 1979), Юрий Егоров (пианист, 1976), Наум Фруман (скрипач), Андрей Гаврилов (пианист), Валерия Федичева (балерина Кировского театра, 1975),
226


Анна Колесник (певица, 1972), Владимир Колесник (дирижер, 1972), Наталья Колоскова (скрипачка, 1972), Гидон Кремер (скрипач, 1980), Елена Кремер (пианистка, 1980), Елизавета Леонская (пианистка, 1978), Всеволод Лезнев (виолончелист), Виктория Муллова (скрипачка, 1983), Екатерина Новицкая (пианистка, 1978), Владимир Попов (певец Большого театра, 1984), Мстислав Ростропович (виолончелист, 1975), Михаил Руд (пианист, 1976), Максим Шостакович (дирижер, 1981), Дмитрий Шостакович (пианист, 1981), Александр Торад- зе (пианист, 1983). Дополнительную информацию см.: Бывшие советские музыканты за рубежом,— “Русская мысль”, 1985, 23 августа, с. 13.
Причиной для эмиграции скрипача Гидона Кремера, который еще с 1978 г. мог осуществлять сравнительно регулярную концертную деятельность на Западе благодаря соглашению между ним и Министерством культуры и его особом статусе, был отказ властей предоставить ему второе место жительства на Западе. Другой причиной была циничная слежка за ним со стороны Госконцерта, представители которого, например, в присутствии Кремера отменяли по телефону его договоренности о концертах на Западе, ссылаясь на его мнимые болезни или автокатастрофы [cp.: Der Spiegel, 17.12.1979, S. 148-156, здесь стр. 149].
Максим Шостакович, с 1971 г. руководитель Московского оркестра радио и телевидения, и его сын, пианист Дмитрий Шостакович, бежали в 1981 г. во время гастролей в ФРГ. Запланированное еще в 1979 г. бегство Шостаковича было предотвращено внезапной отменой гастролей его оркестра по США после предшествовавшей этому волны эмиграции из труппы Большого театра [см. выше; ср. Rockwell, John, in: New York Times, 27.9.1979]. Причинами, вынудившими его к эмиграции, были ограничение свободы передвижения для него и других членов оркестра, которым отказывали в гастролях из-за “недостаточной идеологической надежности”, а также наблюдение за ним со стороны КГБ во время гастролей. Кроме этого, советские власти оказывали давление на Максима Шостаковича, вынуждая его выступить с опровержением опубликованных на Западе С. Волковым мемуаров его отца, который к тому времени уже был канонизирован как “государственный” композитор [ср. советские нападки на эту публикацию: “Литературная газета", 1979, 14 ноября, с. 6; см. также интервью с Максимом Шостаковичем: The Washington Star, 24.5.1981; Stern 13.5.1981; Washington Post 24.4.1981; Gojowy, Detlef: Aspekte der sowjetischen Musikpolitik nach Shdanow, in: Osteuropa 2/1982, S. 119-131].
Громкое имя Шостаковича было причиной того, что его бегство стало тяжелым ударом для советской культурной бюрократии, которая отреагировала на это пропагандистской контратакой. /Д. 3/.
Значительное число артистов балета эмигрировало не только из-за постоянной слежки КГБ за ними во время зарубежных гастролей, но из-за консервативной эстетики крупных советских балетных театров. Среди самых значительных танцоров-эмигрантов были:
Юрий Алешин [1984], Михаил Барышников [Кировский театр, 1974], Галина Чурсина [Большой театр, 1981], Валерия Федичева [Кировский], Анатолий Клейменов [Большой, 1973], Леонид Козлов [Большой, 1979], Валентина Козлова [Большой, 1979], Наталья Макарова [Кировский, 1970; о подробных обстоятельствах ее бегства во время гастролей в Лондоне см.: Балерина. Интервью с Натальей Макаровой.— “Континент", М?39, с. 425-433, особенно с. 332 и далее], Рудольф Нуриев [Кировский, 1961], Александр Годунов [бегство во время гастролей Большого театра в 1979 г. в Нью-Йорке; во время этого турне еще два члена труппы, Валентина и Леонид Козловы, попросили о политическом убежище], Суламифь Мессерер, балерина и педагог, и ее сын Михаил Мессерер остались в Японии во
227


время гастролей Большого театра в 1982 г. Наблюдение за ансамблем перед этой поездкой было, видимо, особенно пристальным и поэтому незадолго до отъезда в ней было отказано Владимиру Васильеву, Екатерине Максимовой и некоторым другим участникам труппы. [Villis, David К., in: Christian Science Monitor, 7.2.1980]
Возвращение танцовщика Юрия Степанова, который в январе 1980 г. остался в Италии во время гастролей его труппы и позже переехал в США, побудило “Известия” к подробному пропагандистскому комментарию с целью запугать потенциальных эмигрантов. /Д. 4/.
51. Новые издания в 70-е годы произведений Ахматовой, Мандельштама, Цветаевой, Булгакова, Пастернака, Пильняка и др. подвергались строгой цензуре и выпускались самым ограниченным тиражом. Кроме того, у таких публикаций часто была чисто прагматическая пропагандистская подоплека. Например, статья секретаря правления СП СССР Александра Дымшица о Мандельштаме “Я в мир вхожу...” /’’Вопросы литературы”, 1972, №3, с. 67-93/ предстает в ином свете при сопоставлении с его признанием на заседании в Союзе писателей, что публикации подобных статей служит лишь введению Запада в заблуждение. Дымшиц утверждал, что в последние годы “мы одержали победу в борьбе с нашими идеологическими врагами”. Издав произведения Ахматовой, Мандельштама, Булгакова, Зощенко и Цветаевой, советские издательства таким образом “отняли у советологов возможность спекулировать на этих именах” и лишили Запад “почвы для его демагогии”. /Стенограмма Совета по литературной критике СП СССР от 28 января 1974 г.— Архив СП СССР, оп. 24, с. 53./
52. Cp.: Löwehardt, John, 1981; Blackwell, Robert E. Jr.: Cadres Policy in the Brezhnev Era, in: Problems of Communism, march/april 1979, p. 29-42; Hough, Jerry F.: The Generation Gap and the Brezhnev Succession, in: Problems of Communism, july/august 1979, p. 1-16.
53. Например, литературный критик Аркадий Белинков опубликовал в журнале “Байкал” перед своей эмиграцией в 1968 г. две главы из книги Юрия Олеша [cp.: von Grote, N., 1971, S. 19; более подробно см.: Белинкова-Яблокова Наталья. Славное море, священный “Байкал”.— "Двадцать два”, 1983, .№33, с. 168-186].
54. Cp.: Golovskoi/Rimberg, 1986, S. 93-94.
55. Михалков Сергей.— Стенограмма заседания Совета по литературной критике СП СССР от 12 марта и 13 марта 1981 г.— Архив СП СССР, оп. 24, с. 74-76.
56. Стенограмма расширенного заседания секретариата СП СССР “О задачах по выполнению указа ЦК КПСС “О дальнейшем улучшении идеологической и политико-воспитательной работы” от 29 мая 1979 г.— Архив СП СССР, оп. 37, №859, с. 99.
57. Симонов добился у Госкино разрешения съемок фильмов Германа “Двадцать дней без войны” и “Мой друг Иван Лапшин” /Липков. Ук. соч., с. 137, 207-208; см. также свидетельство Германа: После затмения.— “Смена”, 1988, 25 декабря/; о культурно-политическом влиянии Шостаковича см. выдержки из переписки Тарковского: “Я часто думаю о Вас...” Из переписки Тарковского с Козинцевым.— “Искусство кино”, 1987, №6, с. 93-105.
58. “Страна и мир”, 1984, №1/2, с. 137.
59. О биографии Любимова ср.: Шершкович, 1986, с. 43-60; о его режиссерской концепции см.: Gelhard, 1984, S. 21.
По сообщению члена труппы Вениамина Смехова, с 1964 по 1984 г. театр показал 31 постановку, их которых только две были приняты без всяких изменений. Четыре постановки были целиком запрещены. /Смехов Вениамин. Таганка. Маленькие и большие трагедии.— "Огонек”, 1989, №23, с 17-19./
228


60. В феврале 1970 г. после снятия с репертуара только после четырех представлений пьесы Вознесенского “Берегите ваши лица” возникла опасность закрытия театра /ср.: Любимов Ю. Простые истины искусства,— “Театр”, 1988, №7, с. 143-148, здесь с. 143/.
В ноябре 1970 г. на идеологической конференции Московского комитета партии Гришин выступил с конкретной критикой в адрес театра на Таганке за "идеологически незрелые, художественно слабые произведения” и его попытки "исказить идеологически-художественное содержание классических произведений” [Могучее средство воспитания,— “Правда”, 1970, 13 ноября, с. 2].
61. В интервью по поводу белградского театрального фестиваля 1976 г., на котором театр на Таганке после пятилетних переговоров с советским Министерством культуры смог выступить с двумя “безопасными” спектаклями “Гамлет” и "Десять дней, которые потрясли мир” по революционному роману Джона Рида, Любимов открыто говорил о предписаниях Министерства культуры в связи с репертуаром для поездки и о “консерваторах [...], которые хотя и несут ответственность за искусство", тем не менее “относятся к художнику с подозрением” [Croyden, Margaret: A Soviet Director Talks about Coercion in the Theater, in: New York Times 30.10.1976, section 2, pp. 1,5,13].
62. Инсценировка романа Булгакова “Мастер и Маргарита” была главной сенсацией. Проект режиссера Климова конца 70-х годов экранизировать роман не смог быть осуществлен из-за сопротивления председателя Госкино Филиппа Ермаша. В разговоре с Климовым он назвал экранизацию “ненужной” и в качестве ближайшего возможного ее срока назвал “конец столетия” /ср.: Фильм, который снять невозможно.— “Московские новости”, 1989, 10 сентября, с. 11/.
О театральной версии Любимова, в которой из-за недостаточной финансовой поддержки должны были быть использованы декорации из других постановок, с помощью чего достигались особые драматургические эффекты, ср.: Janecek, Gerald J.: Woland Returns to Moscow, in: Slavic and East European Journal, vol. 26, Nr. 3(1982), p.349; Гершкович, 1986, c. 31 и далее; его же — “Континент", №3, с. 310-318; Любимов Ю., 1985, с. 10-11.
Инсценировка “Дома на набережной” /’’Дружба народов", 1976, №1/ стала образцовым примером драматургического использования цензурного вмешательства и таким образом его обнажения. Вычеркнутые цензурой имена Сталина и Ежова так отчетливо выделялись на представлениях паузами в речи, что зрители без труда могли восстановить недостающие слова [ср. Gelhard, 1984, S. 95; Ljubimov Play Cheered After it Passes Censors, in: New York Times, 13.5.1983; Гершкович — “Континент”, №38, с. 291-303; его же, 1986, с. 16-25; о самом романе см.: McLaughlin, Sigrid: Jurij Trifonov's House on the Embankment: Narration and Meaning, in: Slavic and East European Journal, vol. 26, Nr. 4 (1982), pp. 419-433].
Первая, подробно анализирующая режиссерскую концепцию рецензия на спектакль появилась только в связи со смертью Трифонова в марте 1981 г. /Демидов А. Минувшее.— "Театр", 1981, №7, с. 97-107/.
63. Негативная рецензия на “Мастера и Маргариту”, которая критиковала, в первую очередь, содержавшиеся в постановке сатирические отсылки к современности, появилась лишь через полтора месяца после премьеры 6 апреля 1977 г. в “Правде". Автор статьи Потапов указывал на то, что, хотя в программке спектакля говорится, что речь идет о “людях 20-х годов", театр очевидно не стремится к “конкретизации исторического периода”. Более того, для режиссера, видимо, важно, чтобы временная дистанция между Москвой на сцене о современной Москвой вообще не ощущалась.
229


В качестве примера такого обращения с материалом Потапов приводил сцену разговора Берлиоза, Бездомного и Воланда на Патриарших прудах, в которой участники спора постоянно апеллируют к зрителям, а ирония Булгакова начинает звучать как ирония по отношению к явлениям и категориям, “существенным для нашего общества”.
Потапов замечал, что “произвольная проекция атмосферы и коллизий прошлых эпох на современность” стало распространенным явлением в театральной практике, которое неизбежно ведет к “искажению исторической перспективы” и которому следует противодействовать "самым решительным образом”. [Потапов Н. А. Сеанс черной магии,— “Правда”, 1977, 29 мая.]
Спектакль по мотивам Гоголя “Ревизская сказка”, в котором Любимов выступил с критикой бюрократии, был через восемь месяцев после премьеры отмечен негативной рецензией в “Правде”, что, впрочем не повлияло на дальнейшую судьбу спектакля. [Кожухова Галина. А Гоголь молчит.— “Правда", 1979, 29 января, с. 3; о режиссерской концепции этой постановки см.: ...]
Даже из театроведческих исследований часто вычеркивались упоминания театра на Таганке и Любимова [ср.: Гершкович,— “Континент”, >¿38, с. 285]. В рубрике “Правды” “Сегодня в театрах” театр на Таганке тоже часто игнорировался [ср.: интервью с Любимовым: Newsweek, 23.4.1984].
64. В Ленинграде только в 1980 г. было открыто три экспериментальных театра “Эксперимент", “Молодежный театр" и “Время” [ср.: Смирнов-Несвицкий Ю. Театры рождаются живыми,— “Театр", 1980, >¿8, с. 43-48; Pomar, Mark G.: A Note on the Leningrad “Molodezhnyj Teatr", in: Slavic and East European Journal, vol.26, Nr. 3 (1982), pp. 347-348; Война Владимир. Поезд Вячеслава Спесивцева,— “Юность”, 1979, >¿2, с. 88-91; Смелков Юрий.— “Юность", 1979, >¿5, с. 84-90; “Театр”, 1980, >¿8, с. 43-48; Theater Letters from Moscow, in: Encounter, June 1979, pp. 46-48. Список всех театров, открывшихся в Ленинграде с 1979 по 1989 гг. см.: Сколько новых театров в Ленинграде? — “Театр”, 1990, >¿4, с. 92-99.
18 января 1972 г. оперный режиссер Борис Покровский вместе со своими студентами основал Московский камерный музыкальный театр как альтернативу Большому, где консервативная репертуарная политика Министерства культуры блокировала любые новшества. По воспоминаниям Покровского, его многочисленные попытки поставить в Большом театре оперу Шостаковича “Нос” или “Войцека” Берга кончались угрозами его увольнением. В Министерстве культуры ему было сообщено, что “современная музыка это не музыка и что никто не захочет слушать Берга, Прокофьева, Стравинского и некоторые произведения Шостаковича”. Демичев сказал Покровскому, что “подобное еще можно было бы поставить в других театрах, но Большой — театр особенный, и в нем это невозможно” /Покровский Борис. Боюсь невежества,— “Наше наследие”, 1988, >¿6, с. 1-4/.
Труппа Покровского состояла, в основном, из выпускников театральных и музыкальных учебных заведений. Аскетическая в виду скудности финансов сценография вынуждала к импровизации, которая, как и в любимовском театре на Таганке, вела к экспериментальной театральной работе. Робинсон называет поэтому театр Покровского “оперным театром на Таганке” [ср.: Shulman, 1985, S. 140].
Музыка современного советского авангарда исполнялась также в домах культуры, клубах и т. д. перед небольшой избранной публикой [ср.: Schwarz, 1983, S. 628].
65. Еще в 1976 г. Андрей Битов поставил под сомнение партийную и идеологическую нормативную функцию литературной критики и отверг официальную интерпретацию критика как “ментора и учителя писателя”. /Для чего пишет критик,— “Вопросы литературы", 1976, >¿3, с. 76-83./
230


66. Мустафин П.— Стенограмма заседания Совета по литературной критике СП СССР от 12 марта 1981 г.— Архив СП СССР, оп. 24, с. 222; о названных произведениях см. Главу 3 или Главу 5.
67. Günther, Hans: Die Lebensphasen eines Kanons — am Beispiel des sozialistischen Realismus, in: Aleida und Jan ASsmann (Hg.), 1987, S. 138-148, здесь стрю 145 и 147. Новый вариант устава СП СССР 1971 года упоминал социалистический реализм только в конце преамбулы [cp.: Garrard, 1990, р. 84] /.
68. Тельпугов В,— Стенограмма расширенного заседания секретариата СП СССР “О задачах по выполнению указа ЦК КПСС “О дальнейшем улучшении идеологической и политико-воспитательной работы” от 29 мая 1979 г.— Архив СП СССР, оп. 37, №859, с. 99.
69. Суровцев Юрий,— Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР “О работе писательских организаций по выполнению указаний в речи Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя президиума Верховного совета СССР товарища К. У. Черненко по поводу юбилейного пленума СП СССР” от 10 октября 1984 г.- Архив СП СССР, оп. 37, №1113, с. 38.
70. Полозкова И. А.— Стенограмма заседания Совета по литературной критике СП СССР от 11 ноября 1971 г,— Архив СП СССР, оп. 24, №553, с. 97.
71. Турков Андрей. Передовая есть передовая,— “Юность”, 1974, №4, с. 60-64, здесь с. 61.
72. Озеров В.— Стенограмма Всесоюзного собрания редакторов литературных журналов и газет от 21 октября 1975 г,— Архив СП СССР, оп. 24, №553, с. 97.
73. Михалков С. — Стенограмма пленарного собрания Совета по литературной критике СП СССР от 12 и 13 марта 1981 г.— Архив СП СССР, оп. 24, без номера, с. 74-76.
74. Озеров В,— Стенограмма заседания Совета по литературной критике СП СССР от 2 февраля 1982 г.— Архив СП СССР, оп. 24, без номера, с. 16-17.
75. Елкин А. С,— Стенограмма заседания Совета по литературной критике СП СССР от 11 ноября 1971 г,— Архив СП СССР, оп. 24, №553, с. 31.
76. Golovskoi, in: Friedberg/Choldin, 1989, S. 132.
77. Липков, 1988, с. 209-211; Климов, 1988,, с. 16-22.
78. В октябре 1970 г. Тарковский сообщал о скором окончании подготовительного периода к своему фильму “Солярис". Сценарий уже принят руководством "Мосфильма” и Госкино. Благодаря экономии были значительно сокращены и расходы на производство. [Письмо Тарковского И. С. Чернучану в отдел ЦК по культуре от 20 октября 1970 г,— Письма прошлых лет,— “Известия ЦК КПСС", 1990, №5, с. 144-147, здесь с. 144.]
20 января 1972 г. Тарковский писал другу о завершении фильма, но там же говорил о “скандале в духе “Рублева”, только серьезнее”. В следующем письме от 1 февраля 1972 г. он сообщал, что не может в точности описать ситуацию с “Соля- рисом", но чиновники “цепляются" снова за некоторые детали.
В другом письме от 2 апреля 1972 г. Тарковский сообщал, что 30 марта тогдашний председатель Госкино Романов подписал заключение, что он принимает фильм без всяких поправок. Тарковский писал, что не понимает этого и что, видимо, дело здесь зависело от “игры в высших сферах”, которая ему неизвестна. Далее он упоминал о том, что премьера “Соляриса” состоится в апреле в Доме кино. [”Я часто думаю о вас...” Из переписки Тарковского с Козинцевым,— “Искусство кино”, 1987, №6, с. 93-105, здесь с. 104.]
Чтобы добиться разрешения фильма, Тарковский прибег к методу, обычно приносившему успех. Часто было достаточно объяснить культурным функционерам на их собственном языке идеологических стереотипов, что данное произведение ставит
231


своей целью “разоблачение буржуазии”, чтобы получить на него разрешение [ср. Golovskoi, in: Friedberg/Choldin, 1989, S. 102].
Так, Тарковский в борьбе с Госкино пытался заручиться поддержкой отдела культуры ЦК. Он сообщал, что, снимая фильм в жанре научной фантастики, его создатели имеют в виду и необычайно выросшую в последние годы популярность этой литературы, которую вряд ли можно объяснить только лишь “потребностью в развлечении”. В условиях быстро развивающегося социального и научно-технического прогресса человечества этот жанр превратился в такую сферу, которая дает широкие возможности переосмыслить “актуальные вопросы человеческого бытия, которые связаны с предсказанием и планированием будущего”.
Тарковский писал, что, экранизируя роман Станислава Лема “Солярис”, создатели фильма подчиняют его материал и его сюжетные мотивы своей “идейно-художественной концепции” и своему пониманию затронутых писателем проблем. Речь идет о будущем: о жизни людей “без войны, без социального угнетения, без национального неравенства, без насильственного подавления человеческих способностей”. “Речь идет о будущем, которое мы называем коммунистическим". Тарковский отмечал, что авторов фильма ни в коей мере не удовлетворяет “примитивноплакатное и неубедительное изображение “людей будущего”, которое встречается в некоторых литературных и кинематографических произведениях. Одновременно фильм полемизирует со множеством вышедших “в буржуазном мире” книг и фильмов, в которых будущее изображено “в апокалиптическом или технократическом духе" и где на переднем плане стоит “сомнение в силах и возможностях человека”.
Важной темой фильма должен стать “моральный подвиг”. Речь в нем идет о человеке, который достиг нового “уровня сознания по отношению к миру и к самому себе”. [А. Тарковский в Отдел культуры ЦК КПСС, 20 октября 1970 г,— "Известия ЦК КПСС”, 1990, №5, с. 144-147, здесь с. 145.]
79. 	О проблеме периодизации см.: Kazack, Wolfgang: VerÄnderungen in der sowjetischen Kulturpolitik seit 1970?, in: Osteuropa 3/1976, S. 155-161. Казак считает 1970 г., т. е. год вынужденного ухода Александра Твардовского с поста главного редактора “Нового мира”, культурно-политическим рубежом, хотя и не повлекшим за собой таких масштабных переворотов, как 1929, 1932, 1953 и 1964 годы.
Кроме изменений в составе редакций центральных литературных журналов, которые еще будут далее подробно прокомментированы, пограничное значение 1970 г. доказывают и другие существенные кадрово-политические перемены. За критикой эффективности пропагандистской работы, появившейся в журнале “Коммунист” [Шишков А. Партия и средства массовой информации.— “Коммунист", 1970, №4, с. 69-75], последовали кадровые перестановки в культурно-политически релевантных сферах пропагандистского аппарата. Председатель Государственного комитета по телевидению и радиовещанию Н. Н. Месяцев, председатель Государственного комитета по средствам массовой пропаганды Н. А. Михайлов и руководитель отдела пропаганды ЦК В. И. Степаков были освобождены ог должности [см.: Бурелом в аппарате пропаганды.— “Посев”, 1971, №4, с. 13; “Посев”, 1970, №5, с. 9; О перемещениях в аппарате.— АС 1011, Политический дневник, том 20, с. 3-4].
В 1970 г. был учрежден “пятый отдел” КГБ для борьбы с диссидентами. В том же 1970 г. первый секретарь правления МО СП РСФСР и лауреат Ленинской премии года Сергей Михалков сменил Л. С. Соболева на его посту первого секретаря СП РСФСР [’’Правда”, 1970, 28 марта, с. 2; о позитивной оценке Михалковым роли КГБ в связи с процессом против Синявского и Даниэля ср.: Гладилин А., 1979, с. 131].
232


80. О процессе Бродского см., прежде всего: Бродский И. Стихи. Послесловие А. Кушнера,- “Нева", 1988, №3, с. 106-111; Rothberg, А., 1972, S. 127-133; Encounter, September 1964, pp. 84-91.
О Тарсисе см.: В. Я. Тарсис,— “Посев", 1983, №4, с. 61 и далее; “Русская мысль”, 1983, 31 марта, с. 13. В “Правде” от 20 февраля 1976 г. и в “Литературной газете” от 4 и 11 февраля 1976 г. писатель клеветнически был назван душевнобольным.
81. Скорее позитивный образ Сталина, характерный для конца 60-х годов, стал нормой для стабильной официальной оценки диктатора в 70-е и 80-е годы. Не предпринимая официальной ревизии решений XX и XXII съездов КПСС, был взят курс на подавление десталинизации. Коллективизация и индустриализация, как и победа Советского Союза во Второй мировой войне изображались в военных романах Ивана Стаднюка “Война" ["Молодая гвардия”, 1974, №5] и в награжденном Ленинской премией романе Александра Маковского “Блокада” [’’Знамя”, 1974, №№11-12; 1975, №№1-5] как личные заслуги Сталина. Также и в своем следующем романе о Потсдамской конференции “Победа” [’’Знамя", 1978, №№10-12] Маковский изображал Сталина как дальновидного государственного деятеля.
Ср. об эволюции образа Сталина в военной литературе второй половины 60-х годов: [Hübner, Peter: Zur Lage der nonkonformen literarischen Intelligenz in der UdSSR, in: Osteuropa 10/1971, S. 751-772; Shneidman, N. N.: Soviet Prose in the 1970s. Evolution or Stagnation, in: Canadian Slavonic Papers, 20/1978, pp. 63-77]; о роли оценки Сталина у Стаднюка см.: [Zaslavsky, 1982, S. 5]. Частичная реабилитация Сталина сделала возможной не только реставрацию авторитета партии в следствие сопряжения имени Сталина с понятиями “Победа” и “Родина”, но и применение сталинских аргументативных структур в отношениях с либеральной интеллигенцией. Протест ученых и писателей в начале 1965 г. против релятивизации оценки сталинского террора был первой коллективной манифестацией оппозиционной интеллигенции после падения Хрущева.
Андрей Вознесенский описал брежневский режим как “крушение иллюзий”, которое достигло своей кульминации уже в процессе против Синявского и Даниэля в феврале 1966 г. [’’Огонек", 1987, №2]; о процессе см.: [Turner, John Е., in: Becker, Theodore (ed.), 1971, pp. 107-133; The Trial, in: Lourie, R., 1975, S. 38-50]. Приговор писателям впервые вызвал сильное движение солидарности, выразившееся в обращении в защиту приговоренных [АС 220, Письмо 62 писателей в президиум XXIII съезда КПСС и в президиум Верховных советов СССР и РСФСР по делу Синявского и Даниэля] и в демонстрации протеста 5 декабря 1965 г. в Москве на Красной площади. См. о дальнейшей судьбе участников демонстрации в 70-е годы: Kirk, Irina (1975). Следующие "подписанты” “письма 62-х" в 70-е годы эмигрировали или были подвергнуты репрессиям: Б. А. Ахмадулина, С. Е. Бабенышева, К. П. Богатырев, 3. Б. Богуславская, В. Н. Войнович, Ю. О. Домбровский, Л. 3. Копелев, В. А. Корнилов, О. Н. Михайлов, В. Ш. Окуджава, Р. Д. Орлова, В. Г. Светов, Л. К. Чуковская, М. Ф. Шатров; см. также: Гладилин, 1979, с. 130-131.
Новой кульминации оппозиционные манифестации интеллигенции достигли в 1967 г. с требованием писателя Александра Бека ослабить цензуру, письмом 167 представителей интеллигенции в Верховный совет и письмом Солженицына IV съезду писателей СССР [ср.: Бек А.— “Журналист”, 1967, №2, с. 14; Dewherst, М./Farrell, R., 1973, S. 6; Roth, Р.: Die Petition der 167 Intellektuellen, in: Die politische Meinung Nr. 150/1973, S. 1-15; Labedz, L., 1970, S. 117].
В январе 1968 г. осуждение авторов Белой книги о процессе над Синявским и Данизлем Александра Гинзбурга и Юрия Галанскова вызвало новую волну протестов. [См.: Процесс цепной реакции. Сборник документов по делу Ю. Т. Галанско-
233


ва, А. И. Гинзбурга, А. А. Добровольского, В. И. Ласковой, Frankfurt, 1971, с. 262-265; Hayward, М., 1966; Reddaway, Р., 1972; AS 87, 134, 239]. Юрий Галан- сков, издатель антологии самиздатской поэзии “Феникс-66”, умер в 1972 г. в возрасте 33 лет в лагере в результате недостаточной медицинской помощи. [См.: АС 1494: Павленков В. К., Гаврилов Г. В. Заявление генеральному прокурору СССР Р. Д. Руденко о бесчеловечном режиме в исправительно-трудовой колонии, который привел к смерти Юрия Галанскова, ИТК 389/35, 20 ноября 1972 г.]
Вторжение войск стран Варшавского договора в ЧССР в августе 1968 г. стало причиной окончательного разрыва между преемниками Хрущева и реформистской интеллигенцией, которая выступала с письменными протестами и демонстрациями. Павел Литвинов, Наталья Богораз, Вадим Делоне, Владимир Дремлюга, Константин Бабицкий, Виктор Файнберг и поэтесса Наталья Горбаневская были арестованы 25 августа 1968 г. на Красной площади во время демонстрации против ввода войск в Чехословакию. [См.: Горбаневская Н., 1973; она же, 1970; Problems of Commmunism XVII, July-August 1968, pp. 59-65].
За свое сотрудничество в подпольном журнале “Хроника текущих событий” и за участие в организованной в мае 1969 г. группе по защите прав человека Горбаневская была вновь арестована в декабре 1963 г. и после осуждения по статье 190- 1 Уголовного кодекса РСФСР содержалась до февраля 1972 г. в психиатрических лечебницах из-за мнимой “шизофрении” [см.: Chronicle of Current Events, Nr. 11, Arrest of Natalya Gorbanevskaja, p. 34; Nr. 15, pp. 2-17; Nr. 38, p. 77; Weissbort, Daniel: The Ordeal of Natalya Gorbanevskaja, in: Index on Censorship, spring 1972, vol. 1, Nr. 1, pp. 117-123].
Здесь же следует упомянуть о спекулятивном бегстве писателя Анатолия Кузнецова во время его официального пребывания в Лондоне. С конца мая 1969 г. Кузнецов был членом редколлегии журнала “Юность". Под предлогом сбора материала для рассказа к юбилею Ленина, в котором Ленин “как можно более реалистично” должен быть изображен в период подготовки к Лондонскому съезду партии и в дни съезда, “полный оптимистической устремленности и революционной страсти”, Кузнецов подал просьбу о поездке в Лондон.
На заседании бюро секретариата правления СП СССР 31 июля 1969 г. было решено исключить Кузнецова из СП СССР и редколлегии “Юности” за его “предательство советской Родины и переход в лагерь врагов социализма", "вычеркнуть имя Кузнецова из списка советских писателей и изъять его книги из библиотек [Архив СП СССР, оп. 37, материал и протокол к вышеназванному заседанию, №327]. На собрании Рязанского отделения СП РСФСР 4 ноября 1969 г. вместе с исключением Солженицына было принято решение осудить бегство Кузнецова [ср.: Солженицын, 1978, с. 251; Кузев Евгений. Честный русский писатель.— “Посев”, 1979, №8, с. 60-62].
О развитии самиздата ср.: Мальцев Ю., 1976; Woll, J., 1983. Подробное сравнительное исследование “Госиздата” и самиздата 60-х и 70-х годов см.: Lewallen- Nichols, М., 1986.
О гитарной лирике “магнитиздата” см.: АС 1469, Лев Венцов. Поэзия Александра Галича; Песни русских бардов. Тексты. Серия 1-3, 1977, YMCA Press; Gene Sosin: Magnitizdat: Uncensored Songs of Dissent, in: Midstream 4/1974, pp. 29-37; “Юность", 1988, №№6-7; G. S. Smith: Songs to Seven Strings;G. S. Smith: Modern Russian Underground Song. An Introductory Survey, in: Journal of Russian Studies 28/1974, pp. 3-12; Песня, жизнь, борьба.— “Посев", 1974, август, с. 12-17; Наймов Владимир. Тот самый Галич, который поет песенки,— “Русская мысль, 1972, 16 ноября; Sosin, Gene: And then came Galich’s Turn, in: New York Times, 12.2.1972; Фрумкин Владимир. He только слово. Вслушиваясь в Галича,— “Обозрение", №9,
234


апрель 1984 г., с. 15-22; Донатов Л. Поэт Галич, поёт Галич.— "Посев”, 1969, №11, с. 52-54; Lamont Rosette С.: Horace’s Heirs: Beyond Censorship in the Soviet Songs of the Magnitizdat, in: World Literature Today 53 (1979), pp. 220-227.
82. Выступления функционеров иллюстрируют центральное значение событий в ЧССР для оправдания репрессивной культурной политики. Так, А. Салынский заявил, что империализм предпринял в Чехословакии "открытое зондирование социалистического фронта”. В этом ему способствовала “неприкрытая и тайная” деятельность “агентов империализма”, которая привела в сфере литературы и искусства к “расколу идеологических основ” в Чехословакии.
Салынский призвал как можно скорее подумать о “позитивной основе литературы и театра" и “понять необходимость положительного героя”, который со сцены произнесет слова, укрепляющие социализм “в его духовной основе и практическом существовании”. [Салынский А. Д.— Стенограмма расширенного заседания Совета по театральной, кинематографической и телевизионной драматургии СП СССР от 3 июня 1969 г.— Архив СП СССР, без номера, с. 4-5.]
М. И. Царев, председатель правления Всероссийского театрального общества, говорил в 1969 г. о том, что события в Чехословакии доказали необходимость еще яснее распознавать “мнимо безобидные призывы”, которые имеют далеко не безобидный смысл”.
Царев прямо заявил о том, что излишняя “терпимость" по отношению к сомнительным элементам вредит "общему делу” и что пока “бесконечно долго” предпринимаются попытки убедить “кого-то стать умнее, понять и увидеть вещи в их истинном свете”, “за нашей спиной” “кто-то другой” добивается от того же лица подписи под “безответственными и провокационными документами”. Царев упоминал, что за границу посылаются “открытые письма" и что "идеологически незрелые товарищи" “переманиваются” в лагерь тех, кого ни в коем случае нельзя назвать “союзниками". “Здесь нет места для сентиментального и всепрощающего либерализма". [Стенограмма объединенного пленума правлений творческих союзов СССР “Об осуществлении ленинских принципов партийности и народности советской литературы и искусства” от 10 декабря 1969 г.— Архив СП СССР, оп. 37, №352, с. 23.]
83. Кулиджанов Л. А.— там же, с. 37-38.
84. Там же, с. 55.
85. Там же, с. 70, 72.
86. Там же, с. 23.
87. Л. Соболев говорил о том, что “ленинский принцип партийности" приобрел в обстановке “обостренной идеологической борьбы” “особое, боевое значение”. В преддверии столетия со дня рождения Ленина “силы международной империалистической реакции” начали “стремительное наступление". Весь арсенал средств брошен теперь на этот “невидимый фронт”: труды разнообразных "советологов” и “кремло- логов" из разных университетов и институтов, “гальванизация разлагающегося трупа троцкизма", “жалкие белогвардистские листки и издательства”, “втирающиеся в доверие радиостанции и лакейское восхваление неосторожных произведений политически неразвитых авторов, прямая провокация и мастерский шантаж”.
“Теперь настало время громко заявить",— продолжал Соболев, — что “писатели Российской федерации являются приверженцами Ленина” и готовы своим “оружием” — “литературно-художественным умением” — "бороться за идеи Ленина”. Соболев говорил о том, что “счастливы” должны быть те писатели, которые своим творчеством приближали или приближают эту победу. Напротив, "горькая судьба” ожидает тех, кто не понял свою “историческую миссию быть певцами лагеря ленинских бойцов". Потомки не будут помнить о них, кто в годы “ожесточенной борьбы в конце века” повел себя далеко не “по-рыцарски” и чьи произведения, вызывав¬
235


шие поначалу сенсацию, будут забыты еще при жизни их авторов. [Соболев Л. С.— Третий съезд писателей РСФСР. Стенографический отчет., Москва, 1972, с. 14.J
88. Кроме [Д. 6], см.: Синельников М.— “Красная звезда", 1970, 26 декабря, с. 2-3; там же, 1970, 27 декабря, с. 1.
89. Ср.: О состоянии и задачах советского киноискусства в свете решений XXIV съезда КПСС. Доклад Л. А. Кулиджанова на II Всесоюзном съезде кинематографистов СССР.— “Литературная газета", 1971, 12 мая, с. 1, 7-8; “Советская культура", 1971, 13 мая, с. 2-4.
90. Марков Г,— Стенограмма объединенного пленума правлений творческих союзов СССР “Об осуществлении ленинских принципов партийности и народности советской литературы и искусства” от 10 декабря 1969 г.— Архив СП СССР, оп. 37, №352, с. 24.
91. Позиции журналов отражали поляризацию в реакциях нонконформистской интеллигенции на внутриполитическое ужесточение. Возникшее после 1963 г., в основном, вокруг Андрея Сахарова, либерально-социалистически настроенное правозащитное движение, которое требовало реформы советской власти путем соблюдения гражданских прав по образцу западного идеала демократии, противостояло русско-националистической системе оппозиционных взглядов, которая гораздо яснее отрицала марксизм и ленинизм и его философские основы атеизма и позитивизма и репрезентировала антиплюралистическое, авторитарное государственное сознание.
Ср. о развитии диссидентского движения: Chalidze, Valery, 1984; Pospielovsky, D.: Zwanzig Jahre Dissens in der UdSSR, in: Osteuropa 6/1975, S. 407-419; Feldbruge, F. J. M., 1975; письмо Солженицына руководству Советского Союза от сентября 1973 г. (АС 1600); Eggeling, Wolfram: Die sowjetische Literaturpolitik von 1953 bis 1970, Bochum.
92. Из разнообразных аспектов этого процесса кратко опишем здесь лишь самые значительные.
В неославянофильском варианте идей русского национального возрождения на христианско-православной основе эти националистические тенденции отсылали к славянофилам XIX века и религиозной философии авторов “Вех”; в национал-боль- шевистском варианте — к утвержденному Сталиным понятию “советского патриотизма” с упором на русскую ментальность [ср.: Agursky, М., 1989].
Начиная с 1964-1965 гг., возникали националистические объединения, например, “Клуб “Родина" московского студенчества, созданный при участии комсомола, или находившееся в ведении Министерства культуры СССР “Всероссийское общество охраны памятников старины”, имевшее статус добровольческой организации. Основная деятельность этого общества, которое насчитывало в 1982 г. 14,7 миллионов, а в 1986 г. уже 18 миллионов человек [ср.: “Посев", 1987, №5, с. 45], состояла в сборе средств на реставрацию русских церквей. В 1980 г. вышел первый номер журнала общества “Памятники отечества” при активном участии Д. Лихачева, Л. Леонова. Двумя главными инициаторами создания этой организации, которая объединяла “официальных" националистов и подпольные националистические группировки, были писатель Владимир Солоухин и художник Илья Глазунов. [Ср.: Осипов. Русский художник Илья Глазунов.— "Вече", 1973, №8, АС 1665, с. 160-177; Geyer, Géorgie Ann: A New Quest for the Old Russia, in: Saturday Review 2/1971, 25.12.1971, p. 14; Pospielovsky, D.: Nationalism as a Factor of Dissent in the Contemporary Soviet Union, in: Canadian Review of Studies in Nationalism, vol. II, no. 1, 1974, pp. 91-116, здесь стр. 91].
Солоухин был одним из главных литературных представителей религиозно настроенного русского национализма, который в своих произведениях осуждал разрешение монастырей и церквей как эстетических и духовных символов русского на¬


ционального самосознания [ср.: Солоухин Владимир. Письма из русского музея.— “Молодая гвардия", 1966, №9, с. 263-278; 1966, №10, с. 245-287; Его же. Черные доски.— “Москва”, 1969, №1, с. 129-187; о цензурных вмешательствах при издании книги “Письма из русского музея” (Москва, 1966) см.: Hammer, Darrell P.: Vladimir Osipov and the Veche Group (1971-1974): A Page from the History of Political Dissent, in: The Russian Review, vol. 43, 1984, pp. 355-375.
В музыке поиск национальных истоков выразился в фольклористическом, архаизирующем стиле композиции и в возросшем интересе к духовной музыке [ср.: Volkov, Solomon: The “New Folkloristic Wave” in Contemporary Soviet Music as a Sociological Phenomenon, in: International Musicological Society, Report of the 12th Congress, Berkeley 1977, Kassel 1981]. В ноябре 1972 г. в связи с 50-летним юбилеем основания Советского Союза первый секретарь Союза композиторов СССР Хренников выступил с критикой “поверхностной этнографической позиции” некоторых современных музыкальных произведений ["Правда”, 1972, 28 ноября, с. 3] и с пропагандой “многонациональной советской музыки” [ср.: “Советская музыка”, 1972, №12].
Националистическое движение было, помимо прочего, реакцией на идеологические установки советской национальной политики, заявленные Брежневым на XXIV съезде партии. Избегая употребления ленинского термина “слияние народов”, Брежнев выступил с пропагандой “советского народа” как качественно более высокой по отношению к отдельным нациям формации, [ср.: Meissner, Boris: Innenpolitische Entwicklung und sozialer Wandel in der Sowjetunion, in: Meissner, B. (Hg.), 1976]
93. Лобанов M. Просвещенное мещанство.— “Молодая гвардия”, 1968, №4; Чалмаев В. Великие искания.— “Молодая гвардия”, 1968, №3, с. 270-295; его же. Неизбежность,— “Молодая гвардия”, 1969, №9, с. 259-289; Семанов С. О ценностях относительных и вечных.— “Молодая гвардия”, 1970, №8, с. 30-320; Szporluk, Roman: History and Russian Ethnocentrism, in: Allworth, 1980, pp. 41-54; Bird, Thomas E.: New Interest in Old Russian Things: Literary Ferment, Religious Perspectives, and National Self Assertion, in: Slavic Review 1/1973, pp. 17-28.
94. Ср., прежде всего, дискуссию о славянофилах в “Вопросах литературы" (1969, №5, с. 91-136; 1969, №7, с. 116-152; 1969, №10, с. 103-114; 1969, №12, с. 73-140). После осторожных приближений к славянофильству (впрочем, такие однозначно религиозно настроенные мыслители, как Хомяков, обходились молчанием), эта дискуссия впервые в Советском Союзе актуализировала не только эстетическое, но и социальное, политическое и, прежде всего, религиозное наследие славянофилов. При этом выяснилось, что больше не существует единой аксиоматической советской интерпретации славянофильства. Например, Янов подчеркивал оппозиционный характер славянофильского движения (который официально обычно отрицался), поскольку оно противопоставляло непреходящие понятия “Россия” и “народ” авторитету государства.
Славянофильская идея “народности" и их антизападническая позиция оставались, по утверждению Кожинова и Иванова, актуальными и для советского государства. Ортодоксальную марксистско-ленинскую интерпретацию славянофильства как исключительно реакционного явления представляли Покровский, Дементьев и Кулешов. [Ср.: Chapman, Malcolm С.: The 1969 Soviet Symposium on the Slavophiles, in: Studies in Soviet Thought 20 (1979), pp. 23-42; Павлов В. H. Споры о славянофильстве и русском патриотизме в советской научной литературе. 1967-1970.- “Грани”, 1973, т. 82, с. 183-211; Kagarlitsky, 1988, р. 222]
95. В 1967-1968 гг. 21 участник ВШСОН были приговорены к длительным срокам заключения [о программе и организации этого объединения см.: Pospie-
231


lovsky, in: Osteuropa 6/1975, S. 417-418; “Посев", Специальный выпуск, 1969, Mbl, с. 12-13; Gerstenmeier, С., in: Brahm, Heinz (Hg.), 1972, S. 35-51].
96. В рамках дискуссии середины 60-х годов о роли интеллигенции в научно- технической революции советские философы и теоретики общественной жизни выдвинули идею, что в условиях новых требований и на основе адекватной квалификационной структуры техническая интеллигенция становится гегемоном рабочего класса, причем ее структура и значение будут меняться вместе с дальнейшим техническим прогрессом. [Ср.: Lewytzkyj, Boris: Die Intelligencija in der sozialistischen Gesellschaft, in: Österreichische Osthefte 4/1975, S. 370-380]. Эти тенденции упорно подавлялись с конца 60-х годов кампанией по пропаганде ведущей роли рабочего класса. В литературной политике эта кампания отразилась в 1971 г. призывами к активному изображению рабочего класса в литературе. [Ср.: Рабочий класс и литература,— “Вопросы литературы”, 1971, Mbl; Литература и современность. 1971, с. 502.]
97. Несмотря на то, что “Молодая гвардия” игнорировала марксистскую теорию революции и подменяла классовый подход как центральный метод марксистского общественного анализа противопоставлением понятий “Россия” и “американизм", части партаппарата, руководства армии и комсомола поддерживали русский национализм как функционирующую идеологическую основу советского патриотизма, пришедшую на смену теряющему свою силу убеждения марксизму [ср. призыв маршала Конева к усилению патриотического воспитания в “Молодой гвардии" в 1967 г.]. В кругах руководства комсомола в 1965 г. циркулировало сочинение функционера комсомольской организации Валерия Скурлатова, в котором русско- националистическая расовая идеология пропагандировалась на основе идеи о “превосходстве русской крови”. [Медведев Рой. Книга о социалистической демократии, Herzen Foundation from Samizdat, Amsterdam, 1973, c. 105; Scammell, M.: Soviet Intellectuals Soldier On, in: Survey 1/1971, pp. 100-106; представителями националистов в руководстве партии считались секретари ЦК Михаил Соломенцов и Иван Капитонов.
98. Дементьев А. О традициях и народности.— “Новый мир”, 1969, МЬ4, с. 215-235, здесь с. 225-226; о дальнейшей аргументации Дементьева ср.: [Dunlop, J., 1983, S. 218-223].
99. Ср. речь главного редактора русско-националистического журнала “Наш современник” на третьем съезде писателей РСФСР [Третий съезд писателей РСФСР. Стенографический отчет, Москва, 1972, с. 270-276]; о других выступлениях против Дементьева см.: Литература о современность. 1970. Литературная хроника, с. 465.
100. См.: Против чего выступает “Новый мир”. Письмо в редакцию.— “Огонек”, 1969, №30, с. 26-27; статью подписали Михаил Алексеев, Сергей Викулов, Сергей Воронин, Виталий Закруткин, Анатолий Иванов, Сергей Малашнин, Александр Прокофьев, Петр Проскурин, Сергей Смирнов, Владимир Чивилихин и Николай Шундик.
Уход Твардовского и изменения в составе редакции были последствием не только дискуссий с “Молодой гвардией", но и завершали целый ряд мер против либеральных писателей, начатых в 1969 г. В мае 1969 г. Аксенов, Вознесенский, Евтушенко были исключены из редколлегии "Юности” за “неудовлетворительное исполнение обязанностей". Аксенов считает, что это исключение связано с реакцией в высших партийных сферах на бегство Анатолия Кузнецова [Аксенов В. Юность бальзаковского возраста,— “Стрелец”, 1985, Mb 10, с. 28-35, здесь с. 33]. В ноябре 1969 г. Лев Копелев, Лидия Чуковская и Булат Окуджава получили предупреждение от МО СП после их выступления в защиту Солженицына [ср. АС 276].
238


Вынужденный уход Твардовского был расценен как переломный момент в советской культуре, победа посредственных функционеров и “литературных суррогатов над талантом" и таким образом как исходный пункт искажений литературного процесса в 70-е годы [Абрамов Ф. А люди ждут, ждут перемен.— “Известия”, 1990, 4 февраля, с. 3]. О том же свидетельствуют полные горечи письма читателей в редакцию “Нового мира”, разочарованных неожиданной отставкой Твардовского и концом журнала, который идентифицировался с либеральными реформами. /Д.7/.
О значении Твардовского и его журнала как символов либеральной и антисталинской литературы 50-х и 60-х годов см.: Frankel, Edith R., 1981; Крутикова- Абрамова Л. В. Федор Абрамов об Александре Твардовском. По материалам личного архива Ф. Абрамова.— в кн.: Выходцева/Грозновой (сост.), 1989, с. 204-282; её же: Федор Абрамов об Александре Твардовском,— “Аврора”, 1987, №2; "Север", 1987, №3; Трифонов Юрий. Воспоминания о Твардовском.— “Огонек”, 1986, №44.
Твардовский пережил свою вынужденную отставку только на два года, в течение которых он был исключен из литературной жизни. После протеста генерального секретаря Европейского сообщества писателей Вигорелли против исключения Солженицына из СП Советский Союз вышел из состава сообщества, и Твардовский соответственно покинул пост его вице-президента. [В бюро советской секции ЕСП,— “Литературная газета", 1970, 18 февраля, с. 15; Medvedev, Schores (1974)].
В июне 1971 г. в средствах массовой информации обстоятельно отмечалось 60- летие Твардовского, причем его произведения упоминались лишь выборочно, а деятельность в “Новом мире” в лучшем случае мельком [ср.: Исаковский М. Красота слова поэтического.— “Правда”, 1970, 21 июня; А. Т. Твардовскому 60 лет.— "Литературная газета", 1970, 17 июня, с. 4; собрание всех юбилейных статей см.: Литература и современность. Хроника. 1970, с. 479-480]. Интервью с Твардовским были запрещены, и прессе было дано указание не писать о кровоизлиянии в мозг у Твардовского, чтобы его болезнь не могла ассоциироваться у читателей с уходом из журнала. [Scammell, 1984, р. 701]
В июле 1971 г., в отсутствие Твардовского, который был болен, он был избран в президиум V съезда писателей и в правление СП. [Всегда с партией, всегда с народом,— “Литературная газета", 1971, 7 июля; Правление СП СССР,— Там же, с. 2], а в ноябре он получил Государственную премию за сборник стихов "Из лирики этих лет”. Другим лауреатом стал Вадим Кожевников, один из самых ожесточенных противников “Нового мира".
Некрологи Твардовского после его смерти 18 декабря 1971 г. лишь выборочно описывали его деятельность и подчеркивали, главным образом, его значение как поэта [ср.: Александр Трифонович Твардовский,— “Правда", 1971, 20 декабря, с. 2; “Известия", 21 декабря; “Литературная газета”, 1971, 22 декабря, с. 3].
В течение 70-х годов была продолжена частичная канонизация Твардовского. Статья В. Лакшина, одного из ближайших сотрудников Твардовского, о роли, которую он сыграл как издатель, оставалась исключением из правила [Лакшин В. Александр Твардовский о литературе.— “Юность”, 1972, №10, с. 74-75]. То, что Твардовский и после своего ухода представлялся властям фигурой идеологически сомнительной, демонстрирует анонимное письмо, присланное в редакцию “Литературной газеты”, которое в июле 1971 г. было переправлено редакцией секретарю правления СП СССР Юрию Верченко. В нем шла речь о том, что Министерство народного образования РСФСР решило удалить из программы по литературе для десятого класса лирику Твардовского. Автор письма писал, что ему неизвестна мо¬
239


тивация этого решения, но она ни в коем случае не представляется ему убедительной. Он напоминал о том, что в недавнем интервью М. Исаковского “Литературной газете” Твардовский был назван одним из крупнейших русских поэтов, а на V съезде писателей СССР Д. Марков упомянул образ Теркина в ряду важнейших типических характеров, которые были созданы советскими писателями.
Автор упрекал сотрудников Министерства образования в том, что они, по- видимому, не придерживаются этого мнения и считают присутствие Твардовского в школьной программе нежелательным. Если таким образом они хотели “осудить” деятельность поэта на посту редактора “Нового мира”, то они выбрали “ложный метод”. Эта деятельность “не имеет никакого отношения к Василию Теркину и лирике Твардовского", которые представляют собой “выдающийся воспитательный материал для школы”. "Кстати”,— спрашивал автор письма в заключении,— “чем хочет Министерство заменить ее?” [Архив СП СССР, оп. 1, №1020, корреспонденция “Литературной газеты”.]
Юбилейный номер “Нового мира”, посвященный 50-летию журнала (1975, №1), представлял собой еще один пример селективной истории литературы. В нем отсутствуют ссылки на значение журнала в 60-е годы при Твардовском, а в хронике публикаций журнала не упоминаются эмигрировавшие к тому времени Александр Солженицын, Андрей Синявский и Валерий Тарсис.
О попытках СП в связи с празднованием 70-летия Твардовского избежать упоминаний о его деятельности в “Новом мире” см.: Адамович Алесь. Пристрастные заметки. Как они нами руководили,— “Литературная газета”, 1990, 2 мая, с. 12.
После перехода руководства журнала в руки В. А. Косолапова, который должен был превратить его в конформистский орган, “Новый мир” окончательно потерял свое значение вестника реформистского авангарда, хотя политику Косолапова нельзя назвать реакционной, и в “Новом мире" по-прежнему сотрудничали такие значительные писатели, как Некрасов, Быков, Семин, Евтушенко и др. В 1971 г. журналу еще удалось в серии статей затронуть острые темы, в частности, состояние советского литературоведения и отношения между интеллигенцией и политической реакцией, о которых в 11 номере за 1971 г. писал Гранин на примере конфликта между Булгариным и Пушкиным.
Также и после перехода журнала в 1974 г. в руки Сергея Наровчатова в нем появлялись произведения значительных авторов, таких, как Айтматов, Гранин, Тендряков, Катаев и др. По воспоминаниям сотрудников, Наровчатов предстает как либеральный и мужественный главный редактор, который стремился сохранить высокую репутацию журнала [ср. о редакционных сложностях и проблемах с цензурой при публикации произведений Абрамова, Трифонова, Аксенова, Крона и др.: Теве- келян Д. “Мы были королями...” — “Вопросы литературы”, 1989, №9, с. 201-219].
101. Ср. в т. ч.: Семенкин Н. От анафемы к признанию.— “Наука и религия”,
1969, №8, с. 33-36.
102. О национальной гордости и православных святцах,— “Наука и религия”,
1970, №1, с. 28-34. Редакционное вступление указывало на ряд читательских писем, протестующих против “ошибочных положений” Солоухина и Чалмаева в оценке русской истории. “Образы колоколов", которые “обильно уснащают" статьи некоторых авторов журнала “Молодая гвардия" — это "не просто литературная манера или индивидуальная особенность их художественного стиля”. Религиозные темы, церковная история и “деятельность некоторых русских проповедников” появляются в журнале скорее как "важная составная часть русской национальной культуры и одно из ее всемирно-исторических завоеваний”. Таким образом позиция вышена¬
240


званных авторов ведет к “реабилитации реакционной и религиозной идеологии" [там же, с. 28-29].
103. Семанов. Ук. соч., с. 319,
104. О заседании Политбюро ср.: Yanov, А., 1987 и 1978; Medvedev, R., 1983,
р. 61-82; Осуждение линии журнала “Молодая гвардия”,— Политический дневник 1965-1970, Амстердам, 1975, с. 702; “Вече”, №1, АС 1013, с. 140; Лобанов Михаил. Послесловие. Из воспоминаний.— “Наш современник", 1988, №4, с. 154-159.
Существуют свидетельства, что за несколько дней до заседания директор издательства “Молодая гвардия” и будущий министр культуры РСФСР Юрий Меленть- ев под прикрытием руководителя отдела культуры ЦК Василия Шауро просил Брежнева о поддержке программы “правого альянса” между “Огоньком” и “Молодой гвардией". При этом Мелентьев ссылался на недостаточную идеологическую надежность молодежи, с обеспокоенностью отмеченную комсомолом и армией, и предлагал совершенно новую идеологическую программу, которая предусматривала изоляционистскую политику по отношению к Западу, борьбу с “космополитизмом” и пропаганду “русского национального сознания". Янов связывает позднейшее исключение Мелентьева из состава ЦК с негативной позицией Брежнева. [Yanov, А., 1987, р. 126 и примечание на стр. 51]
105. Ср., прежде всего: Лерт Раиса Б. Трактат о прелестях кнута, в кн. Cohen, St. F. (ed.), 1982, pp. 189-200.
“Вече", напротив, выступило с критикой мер против “Молодой гвардии” [ср.: Критика и библиография. Суд скорый и неправый,— “Вече", №6, АС 1599,
с. 123-128]. По этой статье становится ясно, что между самиздатским органом и официальным литературным журналом часто царило полное согласие.
106. Ср. также: Яковлев А. XXIV съезд КПСС. Проблемы идейно-воспитательной работы.— “Коммунист", 1971, №10, с. 40-56.
107. Наровчатов Сергей.— Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР от 12 апреля 1971 г,— Архив СП СССР, оп. 37, №444, с. 73.
108. Стенограмма заседания Совета по литературной критике СП СССР от 11 ноября 1971 г,— Архив СП СССР, оп. 24, №553, с. 32-33.
109. Ср.: Лобанов М. Ценности народного характера. Литературные заметки,— “Огонек", 1971, №30, с. 12-13; Сила благодатная.— “Молодая гвардия”, 1972, №6, с. 290-296; Слово и образ,— “Молодая гвардия”, 1972, №8, с. 305-320.
Литературно-критические статьи Чалмаева 70-х годов носили более умеренный характер [ср.: Nepomnyashchy, CAtharine S.: Chalmaev, in: Modem Encyclopedia of Russian and Soviet Literature, vol. 4, Gulf Breeze, pp. 5-8], так что уже в 1971 г. в СП было отмечено влияние литературно-политических мер на Чалмаева. И. Гринберг упомянул о том, что он не обнаружил в недавних статьях Чалмаева тех тенденций, “которые обычно связывают с этим критиком”. “Это удивительно, потому что показывает, как люди могут расти и освобождаться от своих иллюзий, если их поддерживают”. [Гринберг И. А.— Стенограмма заседания Совета по литературной критике СП СССР от 11 ноября 1971 г.— Архив СП СССР, оп. 24, №553, с. 90].
110. “Октябрь”, 1969, №№9-11.
111. "Октябрь”, 1969, №1; Москва, “Воениздат”, 1970.
112. Потапов Н.— “Правда", 1970, 12 июля, с. 3; эта статья в партийном органе осуждала, в частности, позицию газеты “Советская Россия”, которая выступила с позитивной рецензией на “Во имя отца и сына”; “Комсомольская правда", напротив, резко критиковала роман. [Синельников Н.— “Комсомольская правда”, 1970, 9 апреля, с. 4; Кобцев И.— “Советская Россия", 1970, 25 апреля, с. 3; выводы Кобцева были дополнительно подкреплены соответствующими письмами читате- лей-рабочих.]
241


113. Ср. следующие пародии на роман Кочетова: Донатов Л. “Считаю нужным сигнализировать",— “Посев”, 1970, январь, с. 55-58; Samizdat: Troubles of Recent Times or the Amazing Adventures of Vanya Chmotanov, in: Survey 2/1971, pp. 21-59; Редлих Роман. Свидетельство врага,— “Посев”, 1970, январь, с. 59-62. Писатель Дмитрий Паперный после напрасной попытки опубликовать пародию на роман Кочетова в “Новом мире” — Твардовский отклонил публикацию из-за тяжелого положения журнала — был осужден на партсобрании в Институте мировой литературы им. Горького и, по инициативе Гришина, исключен из КПСС за “издевательство” над советским общественным порядком [Паперный Д. Это было недавно? История одной пародии,— “Крокодил”, 1988, октябрь, с. 7-12].
О протестах в самиздате против Кочетова см.: Медведев Р., 1972, с. 216-218; Политический дневник. Январь 1970, с. 626-530.
114. Критики указывали на то, что изображенная Кочетовым картина подпавшей под влияние "западной деморализации”, идеологически надежной, карьеристски настроенной интеллигенции частично верна. Тем не менее его “упрощенное изображение методов борьбы идеологических противников без указания на успешные оборонительные меры” со стороны Советского Союза скорее “ослабляют бдительность, чем ее усиляют”. В целом же, роман Кочетова искажает действительность [Андреев Ю.— “Литературная газета”, 1970, 11 февраля, с. 2; см. также: Lily Daetz: Kochetov’s latest növeli and the Soviet critic’s reaction, in: Bulletin of the Institute for the Study of the USSR, München, 17.4.1970, pp. 31-34]. В своей речи на III съезде писателей РСФСР Михаил Алексеев вновь подробно говорил о романе и подтвердил эту критическую линию. [Алексеев М. Н. Некоторые проблемы современной прозы.— Третий съезд писателей РСФСР. Стенографический отчет, Москва, 1972, с. 19-56.]
115. Терентьев А. Ноль целых шесть десятых,— “Октябрь”, 1971, №7, с. 155-169.
116. В резолюции СП говорилось, что секретариат уже многократно указывал на “неблагополучное положение” в редакции “Октября”, которая допускает “ошибки в публикациях”, что препятствует “созданию нормальной атмосферы в литературных кругах”.
Редакция, тем не менее, заявила "о своем несогласии с мнением секретариата и настаивала на своих ошибочных позициях". Поэтому ответственные работники редакции Идашкин и Строков получили партийные выговоры. Теперешний состав редакции не способствует “высокому идейно-художественному уровню журнала”, так что от Кочетова потребовали кадровых перестановок. [Архив СП СССР, on. 1, №1021. Переписка с МО СП РСФСР: указ секретариата СП РСФСР от 1 ноября 1971 г.]
117. См.: Siehe Peters, Jochen Ulrich: Realisme sans rivage? Zur Diskussion über den sozialistischen Realismus in der Sowjetunion seit 1956, in: Zeitschrift für slavische Philologie, Band XXXVII, Heft 2, S. 291-324.
118. Cp.: Против антикоммунизма в литературоведении и эстетике,— “Вопросы литературы", 1970, №5, с. 3-34; об основной критике западных литературоведов см.: Егоров А. Эстетика — важная сфера борьбы за ленинизм.— "Коммунист”, 1970, №3; на заседании Совета по литературной критике СП СССР от 17 сентября 1971 г. Александр Дымшиц выступил по этому поводу, потребовав вынести тему “борьбы против советологии в эстетике и литературной критике” на повестку дня и обозначив это как “в высшей степени необходимое дело”. Он сетовал на то, что ответные акции советских критиков носят “партизанский характер” и за ними нет системы, в то время, как советская критика должна вести “систематическую и целенаправленную борьбу против наших противников”. Дымшиц приводил в пример
242


шестой том Большой Литературной Энциклопедии, в котором Марк Слоним был просто назван “русским литературоведом". Дымшиц назвал Слонима “накипью” и заявил, что тот пишет “на всех мыслимых языках, но всегда против нас". [Архив СП СССР, оп. 24, №552, с. 17-18.]
119. Бахтин М. Смелее пользоваться возможностями,— “Новый мир”, 1970, №11, с. 237-240; ср. Д. 9 в связи с реакцией Александра Дымшица на дискуссию в “Новом мире” и особенно на выступление Бахтина.
120. Озеров В. Мера уважения: высота требований,— “Новый мир”, 1971, №6, с. 234-245, здесь с. 236, 238-239.
С начала 70-х годов нападки на “эстетизирующие теории" ужесточились не только в литературе, но и в изобразительном искусстве. [Ср. критику журнала “Художник”: Павлюченков А. Художник, Время, Критика,— “Правда”, 1970, 10 ноября, с. 3.]
121. Бровман,— Стенограмма пленума правления СП СССР от 26 января 1972 г.— Архив СП СССР, оп. 37, №539, с. 38-39; Барабаш Ю. Алгебра и гармония,— “Знамя", 1971, №№4-5; о дискуссиях по поводу структурализма в конце 60-х годов см.: Seyffert, Р., 1985, S. 265-295.
122. Стенограмма заседания Совета по литературной критике СП СССР от 1 ноября 1972 г.— Архив СП СССР, оп. 24, без номера, с. 10-11, 13, 19, 20; Озеров В. — там же, с. 111.
Ср. с цензурными вмешательствами ЦК в статью об истории литературы РСФСР в 22-м томе Большой советской энциклопедии, основанной на статье из вышедшего в 1972 г. шестом томе КЛЭ; см. об этом: Chronicle of Currnt Events, Nr. 40, pp. 109-110; подробный анализ конфликтов вокруг отдельных томов энциклопедии и определенных статей (например, о формализме и литературе 20-х годов) см.: Glad, John: The Soviet Concise Literary Encyclopedia: A Review Article, in: Slavic and East European Journal, vol. 25, Nr. 2 (1981), pp. 80-90; Lewis, Barry/Ulman, Michael: The Soviet Concise Literary Encyclopedia: It’s Evolution and Achievment, in: Slavic Review (39) 1980, pp. 104-110.
123. Марков Д. О формах художественного обобщения в социалистическом реализме. К спорам об эстетической сущности нового творческого метода,— "Вопросы литературы", 1972, №1, с. 71-88. В 1983 г. в свете новой реидеологизации литературно-теоретической дискуссии Марков был вынужден ослабить эстетические акценты своего определения социалистического реализма как “исторически открытой системы художественных форм" за счет более сильного педалирования содержательно-идеологических компонентов [Марков Д. Системное единство социалистического реализма. Проблемы поэтики,— “Вопросы литературы”, 1983, №1, с. 4-32; его же,— "Литературная газета", 1983, 13 июля]. Тем самым Марков пошел на уступки догматичным литературным теоретикам, которые понимали социалистический реализм не столько как эстетическую систему литературных форм, сколько как “художественный метод", т. е. как определенный, детерминированный политическими и идеологическими догмами способ восприятия действительности, и поэтому заклеймили тезисы Маркова как “субъективистские и ревизионистские”, а также содействующие проникновению в советскую культуру модернизма. [Ср.: Андреев Юрий. Для чего литература,— "Вопросы литературы”, 1983, №9, с. 28-52; Башкевич И. Творческий метод или “система" социалистического реализма,— “Вопросы литературы”, 1983, №4, с. 3-18.] Однако, в целом, эта дискуссия распространилась лишь на узкий круг теоретиков литературы и не повлияла на литературно-критическую практику, в которой ссылки на социалистический реализм не играли больше никакой существенной роли.
243


124. Секретарь СП Сергей Сартаков сообщил лишь об изменениях в уставе Союза, которые отражали ужесточение культурно-политической линии конца 60-х. К термину “идеологическая борьба" был прибавлен эпитет “наступательная”, с тем обоснованием, что “советские писатели должны быть на передовой идеологического фронта”. Далее пункт 9 устава, который гласил, что за “проступки, порочащие честь и достоинство литературной организации и за нарушение устава" члены СП подлежат “общественному порицанию или им выносится приговор”, был изменен, и теперь речь шла о проступках, “порочащих личную честь и достоинство советского литератора, а тем самым честь и достоинство писательской организации”. ["Литературная газета”, 1971, 30 июня, с. 7.]
Это, на первый взгляд, незначительное изменение имплицировало фактически узаконенную “неприкасаемость” ведущих литературных функционеров перед лицом любой критики.
Далее Сартаков просил съезд утвердить и без того уже созданное бюро секретариата правления, заместителем председателя которого он был с ноября 1970 г.
125. Носившее общий характер осуждение в речи Брежнева либеральных и ценностно-консервативных тенденций конца 60-х и начала 70-х годов было уточнено в журнале “Коммунист”, где были названы конкретные литературные произведения. Автор статьи М. Иовчук указывал на то, что партийная пресса и литературное общественное мнение осудили “односторонний и ошибочный подход к историческим эпохам”, например “ошибки” журнала “Новый мир”, который уделил “слишком много внимания” лагерной теме. Под лозунгом “дегероизации” были предприняты попытки “оклеветать героизм советского солдата". Конкретно были упомянуты “Матренин двор” Солженицына и “Из жизни Федора Кузькина” Бориса Можае- ва, в которых “колхозная деревня была изображена исключительно в мрачных красках".
Далее Иовчук упоминал о том, что на XXIV съезде были осуждены попытки “оправдать некоторые явления прошлого”. Речь шла, например, о “небезызвестных романах И. Шевцова”, которые демонстрировали “недостаточное доверие” по отношению к советской интеллигенции и молодежи и “определенную ностальгию” по тем явлениям прошлого, которые связаны с временем политического “произвола”. [Иовчук М. Современные проблемы идеологической борьбы, развития социалистической идеологии и культуры,— “Коммунист", 1971, №15, с. 92-112.]
126. См. обзор состояния дел в сфере музыкальной критики, в котором руководство Союза композиторов указывало, прежде всего, на недостаток образования у критиков, подчиненную роль музыковедов в структуре Союза, а также на отсутствие музыкально-критического журнала: “Советская музыка”, 1972, №№3-9; см. также Schwarz, 1983, S. 523.
127. Стенограмма заседания Совета по литературной критике СП СССР от 11 ноября 1971 г,— Архив СП СССР, оп. 24, №553, с. 35.
128. Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР от 20 июля 1971 г,— Архив СП ССР, оп. 37, №457, с. 48.
129. Константин Симонов немедленно подхватил это предложение. Если не будет решена проблема создания собственно литературно-критического органа, “весь разговор об улучшении работы критики лишается смысла”. Однако из экономических соображений он выступал лишь за создание “выходящего на газетной бумаге приложения к “Литературной газете” или “очень скромного журнала с тиражом 100.000 экземпляров", начиная с 1972 г. [Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР от 20 июля 1971 г.— Архив СП СССР, оп. 37, №457, с. 74-75.]
244


130. Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР от 20 июля 1971 г,- Архив СП СССР, №457, с. 52, 53, 57.
131. Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР от 20 июля 1971 г. - Архив СП СССР, оп. 37, №457, с. 44-45.
132. Стенограмма расширенного заседания секретариата правления СП СССР от 12 апреля 1971 г. “Об итогах XXIV съезда КПСС и задачах советских писателей по пропаганде и осуществлению его решений".— Архив СП СССР, оп. 37, №444, с. 88.
133. Марков Г. — Стенограмма расширенного пленума Совета по литературной критике СП СССР от 15 апреля 1971 г,— Архив СП СССР, оп. 24, с. 5-6, 8-9.
134. Марков Г.— там же, с. 22.
135. Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР от 12 ноября 1971 г,— Архив СП СССР, оп. 37, с. 91-92.
136. Гусаров Д. Я,— Стенограмма заседания Совета по литературной критике СП СССР от 11 ноября 1971 г,— Архив СП СССР, оп. 24, №553, с. 64.
137. Стенограмма заседания Совета по литературной критике СП СССР и редакторов журналов СП РСФСР от 12 ноября 1971 г,— Архив СП СССР, оп. 24, №554, с. 81; он же,— Стенограмма заседания Совета по литературной критике СП СССР и редакторов журналов СП РСФСР от 10 декабря 1971 г,— там же, оп. 24, №559, с. 126-127.
138. Елкин А.— Стенограмма заседания Совета по литературной критике СП СССР от 11 ноября 1971 г,— Архив СП СССР, оп. 24, №553, с. 16-17; появившиеся в его журнале “Москва” догматично-консервативные статьи Альберта Беляева “Глеб Струве — апостол антикоммунизма" ("Москва”, 1971, №5) и Александра Дымшица “Против разрушения искусства” ("Москва", 1971, №8) Елкин охарактеризовал как образцовые.
139. Панков В. В,— Стенограмма заседания Совета по литературной критике СП СССР от 11 ноября 1971 г.— Архив СП СССР, оп. 24, №553, с. 102-104; Панков отсылал здесь к будто бы имевшим место жалобам Евтушенко на недостаточное внимание критики к его произведениям.
140. Оскоцкий В. Контрасты критической мысли.— “Литературная газета”, 1972, 26 января, с. 6. Критика Оскоцкого была направлена против статьи О. Михайлова “Тихий свет. О творчестве Виктора Лихоносова” ["Наш современник", 1971, №9], которая была награждена редакцией как одна из лучших публикаций года, и против статей Чалмаева о творчестве Евгения Носова ["Доверие к жизни” — “Наш современник”, 1971, №10] и о творчестве Григория Коновалова [’’Бурлацкий заквас" — “Наш современник”, 1970, №11].
Статья Михайлова была уже резко атакована В. Озеровым. [См.: Литературнохудожественная критика и современность.— в кн.: Литература и современность. 1971, с. 9-54].
Оскоцкий выступил против “немарксистской интерпретации" “народности” как “вечного национального явления, стоящего над социальным и историческим" и осудил предпринятый Михайловым “раскол” советских писателей на "интеллектуальных дилетантов” с так называемым городским образованием и “обладающих широким знанием жизни” “деревенских авторов”. В статьях Чалмаева Оскоцкий критиковал, прежде всего, тенденцию классифицировать современную советскую литературу по “географическим координатам" и “школам”. Например, Чалмаев выделял “вологодскую" школу (В. Астафьев, В. Белов), “сибирскую” (В. Распутин, В. Потанин) и “средне-русскую" (Г. Троепольский, Е. Носов). Времена “феодального раскола России” давно уже позади, писал Оскоцкий, и это не дело литературной критики “вновь оживлять их".
245


141. Стенограмма расширенного заседания секретариата правления СП СССР от 12 апреля 1971 г. "Об итогах работы XXIV съезда КПСС и задачах советских писателей по пропаганде и выполнению его решений",— Архив СП СССР, оп. 37, №444, с. 5-6.
142. Стенограмма пленума правления СП СССР от 26 января 1972 г.— Архив СП СССР, оп. 37, №539, с. 24-41.
143. Там же.
144. Это относится к статье Чалмаева в “Молодой гвардии” — 1968, №9 (см. выше).
145. Стенограмма пленума правления СП СССР от 26 января 1972 г,— Архив СП СССР, оп. 37, №539, с. 24-41; здесь Озеров вновь называл направленные против “Молодой гвардии" статьи Александра Дементьева “О традициях и народности” ["Новый мир”, 1969, №9] и Владимира Воронова “Заклинания духов” ["Юность”, 1968, №2].
146. Стенограмма пленума правления СП СССР от 26 января 1972 г,— Архив СП СССР, оп. 37, №539, с. 24-41.
147. Там же; ср. также его призыв к отражению “троцкистских концепций": “Литературная газета”, 1972, №31; “Коммунист”, 1972, №11; см. также: Овчарен- ко А. Апологеты отчаяния и безнадежности,— “Коммунист”, 1971, №12, с. 105-114.
148. Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР от 27 января 1972 г.— Архив СП СССР, оп. 37, №539, с. 114-125; Быков Василь. Обелиск,— “Новый мир”, 1972, №1, с. 3-44; его же. Сотников,— “Новый мир”, 1970, №5, с. 65-101.
149. Ср.: Озеров В. Литературно-художественная критика и современность.— “Вопросы литературы", 1972, №4, с. 3-39.
150. О создании журнала было уже объявлено на пленуме правления СП 26 января 1972 г. 1 июля 1972 г. председатель Главлита П. Романов разрешил издание первого номера [Архив СП СССР, оп. 1, №1047].
Редакционное предисловие отчетливо очертило слабые места советской критики — от “склонности к преувеличенным похвалам” до “ворчливого недовольства”. Редакция указывала, что она не призывает критику к “беззубости" и “псевдо-олим- пийскому спокойствию", поскольку в современной литературе существуют такие явления, о которых следует писать остро и “непримиримо”. Речь шла о “серых, скучных и до того схематичных книгах ”, что они по праву вызывают сомнения в их серьезности и творческом характере намерений их авторов. При этом редакция призывала отделять подобные произведения от книг, неудавшихся “в каком-то одном пункте”, но свидетельствующих об истинном творческом стремлении.
Далее в редакционном предисловии говорилось, что редакция считает возможность разной оценки художественных произведений не только “допустимой", но и “совершенно естественной", оговариваясь, что этот принцип не распространяется на “идеологически ошибочные произведения” и “откровенно слабые книги”. [Ср. также: “Правда”, 1972, 28 августа, с. 2; Каким будет журнал “Литературное обозрение”? — “Литературная Россия", 1972, 1 сентября, с. 11].
Руководствуясь умеренной программой, “Литературное обозрение" стало интересным журналом со своим лицом и минимальным использованием идеологических стереотипов. Поэтому в конце 70-х годов наряду с дежурными обвинениями в “схематизме" и “комплиментарности” руководство Союза упрекало журнал в “академичности” его позиции, противоречащей массовому характеру издания. [Ср.: “Литературная газета”, 1979, 31 января, с. 2.]
246


151. Ср.: Друзин В,— “Октябрь”, 1972, №4, с. 205-214; Григорьев Сергей,— “Юность”, 1972, №7, с. 61 и далее.
152. Белов Василий. Кануны,— “Север", 1972, №№4-5; Емельянов Л. Разрушение тишины.— “Звезда", 1972, №11, с. 217-221.
153. Новиченко Л. Критерии. Методология. Мастерство.— “Литературная газета”, 1974, б февраля.
154. Стенограмма заседания Совета по литературной критике СП СССР от 28 января 1973 г,— Архив СП СССР, оп. 24, без номера, с. 22; еще на заседании бюро секретариата правления СП СССР от б ноября 1973 г. Юрий Суровцев критиковал Емельянова за то, что он изображает, приукрашивая, Русский Север как нечто, находящееся вне общих социальных закономерностей. Вопрос Емельянова об истоках и подоплеке изменений в деревне “странен”, потому что коллективизация была “внутренней необходимостью”. То, что такой “прославленный” журнал, как “Звезда” опубликовал эту статью, “трудно объяснимо”, заключал Суровцев. [Архив СП СССР, оп. 24, №546, с. 35-37]. Вадим Кожевников назвал коллективизацию "борьбой за социалистическое преобразование общества", а релятивирующие этот факт исторические концепции “не только методологически, но и идеологически ложными и устаревшими эмоциями” [там же, с. 54-55]. После постановления секретариата правления СП СССР, в котором статья Емельянова была обвинена в "антисоциальном подходе” к “отдельным этапам развития советского общества” в рамках “в общем, верной методологической линии литературно-критического отдела журнала “Звезда", Емельянов был уволен из редакции. [Ср.: Белая Галина. Кризис?! Кризис! — в кн.: Латынина/Лесневский (Изд.), 1988, с. 52-79, здесь с. 60.]
155. Ср.: Лобанов М. В сердцевине русской мысли.— "Молодая гвардия”, 1990, №10, с. 275-285. Семанов в разговоре со мной выразил свое убеждение, что авторами статьи были Феликс Кузнецов, Юрий Суровцев и Валентин Оскоцкий и в качестве доказательства приводил в пример статью Кузнецова "Советская литература и духовные ценности” [’’Наука и религия”, 1972, №11, с. 54-62], которая — без отсылки к статье Яковлева — содержит идентичные с ней пассажи.
Напротив, Яковлев утверждает, что был единственным автором статьи и сообщает только, что перед публикацией статьи он вместе с “разумными историками” составил записку в ЦК против “Молодой гвардии”. Последняя не вызвала никакой официальной реакции, но вновь привлекла внимание Суслова к проблеме русского национализма. [Ср.: Калугин Виктор. Под темными знаменами,— “Московский литератор", 1991, 15 февраля, с. 1-2].
156. По сведениям Лобанова, в редакции журнала “Кубань” находилось опровержение критика Выходцева под названием “За историзм” [Лобанов М. В сердце- вине русской мысли,— “Молодая гвардия”, 1990, №10, с. 283 и далее]. Подпольный журнал “Вече” опубликовал подробное критическое выступление Владимира Осипова “Борьба с так называемым русофильством или путь государственного самоубийства. Три отношения к Родине”, направленное против Яковлева [точный текст в кн.: Dunlop, J., 1983, рр. 229-233].
157. “Правда", 1973, 1 июня.
158. Yanov, А., 1987, р. 126, см. также примечание на стр. 51.
159. В преподавательской деятельности, которой он хотел заняться, ему было отказано, но его неопределенное предложение заняться “дипломатической деятельностью в англоговорящей стране” было немедленно удовлетворено. [Яковлев Александр. Политика интересна в переломные времена,— “Комсомольская правда”, 1990, 5 июня, с. 1-2.]
160. Марков Г. Ответственность критики,— “Правда”, 24 января 1973, с. 3.
247


161. Марков выступил с конкретной критикой некоторых статей в журналах русско-националистической направленности. Так, черты “антиобщественного подхода к проблеме национальной самобытности” он обнаружил в статье Т. Наполовой “Национальная самобытность и духовный облик героя" ("Волга”, 1972, №10), где настойчиво проводилась идея роли художника как выразителя “лучших намерений нации”, а такие критерии, как “социалистический”, “советский”, “международный” оставались в тени.
Другим объектом критики Маркова стала статья Михаила Лобанова о творчестве прозаика Анатолия Иванова “Характер” ("Волга”, 1972, №10), где вместо ожидаемого анализа возникновения колхозов и формирования крестьянского характера “в условиях новой социалистической формации" читателя ожидают рассуждения Лобанова о “русском крестьянском характере как таковом”.
Даже в статье Ольги Гладишевой “Доступная бедным” ("Волга", 1972, №6), посвященной любовной теме в прозаических отделах литературных журналов, рядом со “справедливой критикой некоторых стереотипов молодежной прозы” на передний план вновь выдвигаются мотивы “русской любви и русского характера”. По словам Маркова критик абстрагируется здесь от “нравственной проблематики советского молодежного характера” и занят проявлением “якобы вечных национальных свойств в душе влюбленного человека". [Стенограмма собрания главных редакторов журналов и газет СП СССР от 23 января 1973 г.— Архив СП СССР, оп. 24, №563, с. 38-41, 43-45, 47-48.]
162. Почти все эмигрировавшие в 70-е годы писатели были причастны к протестам против культурно-политических репрессий 60-х годов [см.: АС 170, 1C 171, АС 1018, 1C 16, 1C 220].
163. В марте 1970 г. Андрей Сахаров, Рой Медведев и Валентин Турчин требовали в письме Брежневу, среди прочего, ослабления цензуры [Сахаров, 1974, с. 116-134].
164. См. об этом: Schroeter, L., 1979.
165. Об исключении Солженицына см., прежде всего, АС 276 [Солженицын А. И. Изложение заседания Рязанской писательской организации, 4 ноября 1969 г.; Scammell, 1985, рр. 653-677; Буртин Ю. Из истории общественно-литературной борьбы 60-х годов. Твардовский, Солженицын, "Новый мир” по документам Союза писателей СССР. 1967-1970 - “Октябрь", 1990, №9, с. 167-204; №10, с. 178-203.
166. Ср.: Labedz, L. (ed.), 1973; Scammell, 1985; Солженицин, 1978; Nielsen- Stokkeby, В. (Hg.), 1970.
167. Призыв в защиту Медведева см.: Солженицин, 1978, с. 493-494; о последствиях этого призыва ср.: Солженицин, 1978, стр. 294; Scammell, 1985, р. 699.
168. Помимо [Д. 17] и [Д. 18], см. также другие нападки на Солженицына, в которых тем не менее повторялись те же обвинения: “Литературная газета", 1970, 14 октября, с. 9; “Литературная газета”, 1970, 21 октября; “Литературная газета”, 1970, 28 октября; "Правда”, 1970, 21 октября, с. 5; “Правда”, 1970, 12 декабря; И. Александров. “Правда", 1970, 17 декабря, с. 4 (псевдонимом "Александров” подписывались обычно статьи, выражающие официальную точку зрения партии). В статье в "Правде” Солженицын был поставлен в один ряд с писателями и правозащитниками, которые, как Валерий Терсис и Анатолий Кузнецов, уже эмигрировали или, как Андрей Амальрик, находились в заключении или же, как Владимир Буковский, которые вскоре после этого были арестованы. Таким образом, Солженицыну косвенно угрожали, что и с ним может произойти то же самое [более подробный анализ статьи см.: Labedz, L., 1973, р. 241; Medvedev, Zh., 1974, рр. 136-138; Scammell, М., 1985, р. 703].
248


169. После этого обращения все концерты и зарубежные гастроли Ростроповича и Галины Вишневской были отменены — по официальной версии, в связи с “невыполнением им трудовых обязательств” в качестве преподавателя Московской консерватории; об этом сообщил Николай Лунков, руководитель отдела международных культурных отношений Министерства иностранных дел [Sbddeutsche Zeitung, 19.2.1971]; их имена перестали упоминаться в прессе. По инициативе комитета партии Большого театра в феврале 1971 г. фотография Ростроповича была удалена со стенной газеты, посвященной 50-летию симфонического оркестра театра, и ему было запрещено участвовать в концертных выступлениях оркестра. Произведения, посвященные Ростроповичу, например, Первый концерт для виолончели польского композитора Лютославского, также были запрещены к исполнению [ср.: “Посев", 1971, октябрь, с. 35; Wischswinnewskaja, 1987, S. 385-387; Scammell, 1985, р. 799].
Выездные концерты Ростроповича в провинции должны были проходить по директиве Министерства культуры без их официального объявления [Wischswinnewskaja, 1987, S. 428 und 430].
В кульминационный момент кампании в прессе против Андрея Сахарова летом 1973 г. (см. ниже) двое участников оркестра Большого театра предложили Ростроповичу подписать письмо против Сахарова, если он вновь хочет выступать в полном объеме [Wischswinnewskaja, 1987, S. 430-431].
Ободренные изгнанием в феврале 1974 г. Солженицына, певцы Тамара Милаш- кина, Владимир Атлантов и Юрий Мазурок обратились к Демичеву с требованием отстранить Ростроповича в качестве дирижера от записи планируемой пластинки с их участием, инкриминируя ему связь с Солженицыным. После запрещения этого проекта 28 марта 1974 г. Ростропович на следующий день обратился к Брежневу, Демичеву и руководителю отдела ЦК по внешним сношениям Абросимову с просьбой о трехлетием пребывании за границей. В тот же день заместитель министра Василий Кухарский сообщил Ростроповичу и Вишневской о позитивном решении в ответ на их просьбу.
В 1976 г. разрешение на пребывание за границей было продлено в советском посольстве в США до марта 1978 г. Во время пребывания Ростроповича и его жены во Франции в марте 1978 г. несмотря на заверение советского посольства, что в Москве их ожидает уже подготовленное продление визы еще на три года, они без всякого предупреждения были лишены советского гражданства (это событие сопровождалось активной диффамирующей кампанией в прессе). /Д. 20, Д. 21/.
См. также другие документы, например, письма Ростроповича и Вишневской Демичеву и Брежневу от марта 1974 г., а также заявление четы в связи с лишением их гражданства: “...неся в себе вдохновение и огонь своего народа".— “Огонек”, 1990, №7, с. 30-32.
170. О конфликтах в связи с авторскими правами см.: [Scammell, 1985, рр. 729-736]; Ростропович и Вишневская безуспешно пытались использовать свои связи с Демичевым и министром культуры Фурцевой, чтобы добиться легальной публикации в Советском Союзе “Августа 1914". [Wischswinnewskaja, 1987, S. 396-399].
171. Ср. письмо Солженицына руководителю КГБ Андропову от 13 августа
1971 г. [Scammell, 1985, р. 742].
172. Следует отметить лишь статью в “Литературной газете” от 12 января
1972 г., в которой с тенденциозными сокращениями был процитирован материал из ноябрьского номера журнала “Штерн” за 1970 г., в котором враждебное отношение Солженицына к коммунистическому режиму объяснялось тем, что его семья, якобы дворянского происхождения, во время революции потеряла все состояние;
249


цитаты из других статей с нападками на Солженицына см.: [Scammell, 1985, рр. 763-764; Medvedev, 1974, рр. 182-189]. Разыскания Медведева доказывают, что письма читателей против Солженицына, обильно появлявшиеся в печати, были сфальсифицированы КГБ [Medvedev, 1974, рр. 187-188].
173. New York Times, 3.4.1972; Scammell, 1985, рр. 758-762.
174. К разгрому "Хроники” привели, прежде всего, показания арестованных в июне 1972 г. правозащитников Петра Якира и Виктора Красина [см.: Index on Censorship, autumn 19774, vol. 3, No. 3, page XI].
175. Сахарову угрожали убийством, если он не изменит свою произраильскую позицию по вопросу о выезде советских евреев.
Ср.: АС 1495: А. Галич, Ф. Светов и В. Максимов. Заявление в связи с угрозами в адрес А. Сахарова со стороны лиц, называющих себя членами арабской террористической организации “Черный сентябрь”; АС 1491: Письмо Солженицына Сахарову в связи с теми же обстоятельствами от 28 сентября 1973 г.
176. Еще в 1971 г. секретари СП СССР Виталий Озеров и Георгий Марков наставляли советских литераторов на предмет их поведения на Западе. Озеров говорил о том, что внешнеполитическая сфера представляет собой в настоящий момент "поле битвы”. “Активизация международной борьбы" предотвратила блокаду советской культуры, которую планировал Запад после 1968 г. Теперь у советских литераторов появились новые возможности, поэтому они не могут допускать ошибок и должны выступать с "наступательных позиций". “В. Озеров,— Стенограмма заседания Совета по литературной критике СП СССР от 10 декабря 1971 г,— Архив СП СССР, оп. 24, №559, с. 113-114.
Марков говорил, что еще совсем недавно Союз писателей был окружен атмосферой недоброжелательства со стороны Запада и стоял перед “стеной молчания". "Некоторые порвали с нами”. Марков указал на то, что в этой ситуации были допущены определенные ошибки и, прежде всего, ослабление внимания со стороны Союза по отношению к этим "отколовшимся” литераторам, что нанесло немалый вред. Марков ссылался далее на свой опыт поездки в Италию, которая состоялась в “самое напряженное время". Он рассказывал о своей тактике беседы с итальянцами, когда он прямо заявил, что советская делегация беседует с ними не как группа частных лиц, а как представительство Союза писателей СССР, о котором распространяется столько “клеветы”. Марков прямо поставил пришедших на встречу перед альтернативой, либо отнестись к делегации как к представителям советской литературы, готовым к диалогу, либо продолжать борьбу. Марков отмечал, что это оказалось верным политическим ходом и в течение дискуссии ему удалось быстро разбить то, что он ошибочно считал единой и монолитной позицией западной аудитории, среди которой оказалось много людей сочувствующих”. [Марков — там же, с. 93.]
В апреле 1973 г. Виталий Озеров связал новые нападки на теорию конвергенции и литературоведов Фридберга и Биллингтона с директивами советским писателям в свете ожидающейся активизации культурного обмена с Западом. По возможности, следовало избегать дискуссии о вторжении советских войск в Чехословакию, о диссидентском движении, по вопросам творческой свободы и теоретическим основам советской литературы [Озеров Виталий. Духовная элита или бойцы партии,— “Знамя”, 1973, №4, с. 187-210].
177. Фальсификаторы в роли “благодетелей”,— “Литературная газета”, 1972, 29 ноября, с. 9; ср. также предшествовавшие этому нападки на Макса Хэйуорда: Эльсберг Я. Дезинформация “по-джентльменски” или лицемерные воздыхания Макса Хэйуорда,— “Литературная газета”, 1972, 4 ноября, с. 4; Владимиров Н. Хэйуорд на бис по Би-би-си,— там же, 1972, 15 ноября, с. 9.
250


Статья от 29 ноября отсылала к следующему, якобы написанному Шаламовым, письму в редакцию "Литературной газеты” с протестом против выборочной публикации его "Колымских рассказов" (в издательстве “Посев” в 1967 г. и в журнале “Грани” в 1970 г.), напечатанному в “Литературной газете” 23 февраля 1972 г. (с. 9).
Среди московской интеллигенции курсировал слух, что главный редактор “Литературной газеты” Чаковский вынудил тогда уже тяжело больного Шаламова подписать это сфабрикованное КГБ письмо под угрозой лишения писателя пенсии и возможности выступать в печати. [Ср.: “Посев", 1972, июль, с. 63; Скончался Варлам Шаламов,— “Новое русское слово”, 1982, 20 января, с. 2; “Вопросы литературы”, 1989, Mell, с. 240-256; Glad, John: Art out of Hell: Shalamov of Kolyma, in: Survey 2/1979, pp. 45-50].
178. 	В случае Гладилина речь шла о публикации в 1972 г. в издательстве “Посев" его курсировавшей в самиздате еще в 60-е годы повести “Прогноз на завтра”, социологически ориентированной умеренной критики бытовых изъянов советской жизни. Роман Окуджавы “Бедный Абросимов” был опубликован во франкфуртском “Посеве” еще в 1970 г. По сравнению с Гладилиным, ситуация Окуджавы как центрального представителя культуры магнитиздата” было к 1972 г. гораздо сложнее [ср.: АС 1151: Телегин Семен. Как быть?] После того, как в начале апреля 1972 г. Окуджава отказался дать письменное разъяснение на запрос партбюро секции поэзии СП по поводу публикации на Западе его произведений, 1 июня 1972 г. Окуджава был исключен партийным комитетом МО СП РСФСР из партии [ср.: Хроника текущих событий, №26, 1972, 5 июля, с. 26-27]. На международной пресс-конференции 29 июля 1972 г. секретарь МО Медников, отвечая на вопрос одного из журналистов, обрисовал ситуацию Окуджавы. Он заявил, что Окуджава по-прежнему является членом Московской писательской организации. Тем не менее на заседании партийной организации Московского отделения было рассмотрено личное дело коммуниста Булата Окуджавы. Медников разъяснял, что “настоящий коммунист" должен жить согласно “духу устава партии" и “всем сердцем и умом” поддерживать программу Коммунистической партии. Если коммунист совершает преступление, которое противоречит уставу и программе партии, если он позволяет использовать свое имя и свои произведения издательствам, которые “ведут борьбу против нашей идеологии, нашей родины и нашей культуры, то коммунисты обязаны обсудить и осудить поведение такого члена партии. Именно это и происходит с Окуджавой. Медников еще раз подчеркнул, что как писатели-коммунисты, так и беспартийные литераторы считают недопустимым, чтобы советский человек и писатель позволял, чтобы его имя и его произведения были использованы в целях, противоречащих интересам родины и советской культуры. Поэтому партийный комитет Московской писательской организации исключил Окуджаву из партии. Впрочем, заключил Медников, это решение еще должно быть утверждено высшими партийными инстанциями. [Архив СП СССР, оп. 37, №537, с. 26-27; в отчете о пресс- конференции, опубликованной в “Литературной газете” от 5 августа 1972 г. этот пассаж не был напечатан.]
Руководство Союза отклонило и поставленные Окуджавой требования, а именно описать в потребованном от него письменном разъяснении трудности с публикацией его произведений в СССР или же выступить с устным разъяснением ситуации на собрании 1 июня 1972 г. [van Ackern, Karl-Dieter, 1976, S. 35].
Протест в “Литературной газете” может быть интерпретирован, таким образом, как тактическая попытка побудить Окуджаву пойти на уступки, тем более, что его исключение из партии уже было отменено вышестоящей инстанцией.
251


С 1974 г., несмотря на продолжающиеся авторизованные и неавторизованные издания его произведений на Западе, Окуджава больше не подвергался литературно-политическим репрессиям. Игнорируемый литературной критикой, он жил, по его собственным словам, “не имея никакого отношения к Союзу писателей" [’’Страна и мир”, 1985, №6, с. 61-63]. Тем не менее, Окуджава не был никак награжден по случаю своего 60-летнего юбилея в мае 1984 г., что в практике СП было скорее исключением из правил. Это было, вероятно, реакцией на публикацию его критического интервью в польской газете “Политика" [1983, 8 октября], которое затем было перепечатано в эмигрантской прессе [’’Русская мысль”, №3492, 1983, 24 ноября, с. 8]; о позиции Окуджавы в советской литературе 70-х и 80-х годов см., прежде всего: [Smith, G. S.: Okudzhava Marches On, in: Slavic and East European Review, vol. 66, No. 4, October 1988, pp. 553-563; “Двадцать два”, 1982, №25, с. 191-197].
179. Роман курсировал с 1967 г. в самиздате /АС 1141/.
180. Ср.: Тамиздат и его влияние на процессы в России.— "Посев”, 1985, №12, с. 39-55, здесь с. 41 и далее.
181. Ведомости Верховного Совета СССР, 1973, 28 декабря, №9, параграф 138 о советском законодательстве по вопросу авторских прав до и после 1973 г.; ср.: [Schwarz, Alan U.: The State of Publishing, Censorship and Copyright in the Soviet Union, in: Publishers Weekly, 15.1.1973, New York, pp. 32-37; Levitsky, S. I., Introduction to Soviet Copyright Law, in: Law in Eastern Europa Bd. 8, Leiden 1964; Newcity M. A., 1978; Нормативные акты по авторскому праву. Издание произведений. Взаимоотношение с иностранными авторами и издательствами, Москва, “Юридическая литература", 1979; Loeber, Dietrich A.: VAAP: The Soviet Copyright Agency, in: Univercity of Illinois Law-Forum 2/1979, pp. 401-452].
182. См.: Богуславский M. M. Новое в советском авторском праве,— “Советское государство и право”, 1973, №7, с. 56-62.
183. Ср. об основании ВААП: “Правда”, 1973, 21 сентября, с. 3; “Известия", 1973, 27 декабря, с. 2; ВААП. Цели и задачи. Разговор с председателем ВААПа Борисом Панкиным.— “Литературная газета”, 1973, 26 сентября, с. 3.
184. Обширные компетенции контролирующего характера тем не менее не были полностью использованы ВААП в 70-е и 80-е годы, так что оно стало скорее учреждением для сбора валюты. Оно продавало, например, издательствам без всяких ограничений права на публикацию запрещенных в Советском Союзе произведений Аксенова [ср.: Axionov, Vassili: Comment on devient un "produit d’exporation" en Union Soviétique, in: Le Monde, 14.4.1978, p. 18].
Нарушение известными авторами ограничительных установлений ВААПа не имело обычно никаких последствий. Например, от Фазиля Искандера ВААП требовало письменного разъяснения обстоятельств публикации на Западе полного текста его романа “Сандро из Чегема”, вышедшего в Советском Союзе лишь в сокращенном цензурой варианте. Искандер воздержался от всяких объяснений, и ВААП не предпринял никаких дальнейших мер. [Сообщено в личной беседе литературным критиком Бенедиктом Сарновым 10 февраля 1990 г.]
185. Scammell, 1985, рр. 805-806.
186. Ср. комментарий в советской печати по поводу начала процесса: “Известия”, 1973, 29 августа, с. 4; “Известия”, 1973, 4 сентября, с. 6; “Правда”, 1973, 6 сентября, с. 6.
187. Ср.: АС 1455.
188. Солженицин, 19786 стр. 345-346.
Кампания против Сахарова началась публикацией в “Правде" [1973, 29 августа, с. 3] и в “Известиях" [30 августа 1973 г., с. 5] “письма членов Академии наук
252


СССР". Затем появились письма писателей и композиторов, напечатанные в “Правде" соответственно 31 августа 1973 г. [с. 3] и 3 сентября 1973 г. [с. 2]. В письме писателей говорилось, что после ознакомления с опубликованным письмом членов Академии наук о дискредитирующем честь и достоинство советского ученого поведении академика Сахарова они “сочли своим долгом” выразить свою полную солидарность с позицией авторов этого письма.
Далее указывалось, что советские писатели всегда “вместе с народом” “боролись за гордые цели коммунизма, за мир и дружбу между народами”. Эта борьба является “сердечной потребностью всей художественной интеллигенции страны”. На настоящем историческом этапе, когда происходят важные изменения в мировом политическом климате, поведение таких людей, как Сахаров и Солженицын, которые “клевещут на наше государство и нашу общественную систему", пытаются “посеять недоверие к миролюбивой политике Советского Союза” и “призывают Запад продолжить политику “холодной войны”, не может вызывать других чувств, кроме “презрения и осуждения". Письмо было подписано Ч. Айтматовым, Ю. Бондаревым, В. Быковым, Р. Гамзатовым, О. Гончаром, Н. Грибачевым, С. Залыгиным, В. Катаевым, А. Кесковым, В. Кожевниковым, М. Лукониным, Г. Марковым, И. Мележом, С. Михалковым, С. Наровчатовым, В. Озеровым, Б. Полевым, А. Салынским, С. Сартаковым, К. Симоновым, С. С. Смирновым, А. Софроновым, А. Сурковым, М. Штельмах, Н. Тихоновым, М. Турсун-Заде, К. Фединым, Н. Федоренко, А. Чаковским, М. Шолоховым и С. Щипачевым. [Вадим Кожевников сепаратно опубликовал в “Известиях” от 31 августа 1973 г. (с. 3) собственные, схоже звучащие инвективы против Сахарова и Солженицына.]
В открытом письме композиторов говорилось, что они полностью присоединяются к выраженному в письме членов Академии наук осуждению направленных против советской политики международной разрядки действий академика Сахарова и его “клеветнических высказываний о советской действительности". Неслучайно, что реакционная пресса на Западе “с радостью" подхватила эти антисоветские “откровения”.
Далее говорилось, что советские композиторы и музыковеды, которые всегда "преданы высоким коммунистическим идеалам сближения и понимания между народами" и единодушно поддерживают политику Коммунистической партии, возмущены и "гневно осуждают” поведение А. Д. Сахарова. Письмо было подписано Д. Кабалевским, К. Караевым, П, Савинцевым, Г. Свиридовым, С. Туликовым, А. Хачатуряном, А. Холминовым, Т. Хренниковым, Д. Шостаковичем, Р. Щедриным, А. Эшпаем и В. Ярустовским.
4 сентября 1973 г. в “Правде” (с. 3) было напечатано подписанное Д. А. Нал- бандяном, Ф. П. Решетниковым и Н. В. Томским письмо членов советской Академии искусств, которое “самым резким образом осуждало клеветнические утверждения академика Сахарова”.
5 сентября 1973 г. под названием “Позиция, чуждая народу" было опубликовано письмо против “недостойного поведения Сахарова", который “пытается дискредитировать государственную систему СССР и его внутреннюю и внешнюю политику”, подписанное следующими кинематографистами: Г. Александров, А. Алов, В. Артмане, С. Бондарчук, С. Герасимов, Е. Дэиган, С. Долидзе, М. Донской, В. Жалакявичус, А. Зархи, А. Згуриди, А. Караганов, Р. Кармен, Л. Кулиджанов, Т. Левчук, Е. Матвеев, А. Медведкин, В. Монахов, В. Наумов, Ю. Озеров, Ю. Райзман, Г. Рошаль, В. Тихонов, В. Санаев, И. Хейфец, Д. Храбровицкий, Л. Чурсина и С. Юткевич.
По сведениям Скэммела [БсатшеН, 1985, р. 807], в редакциях “Правды” и “Известий” были списки лиц, которым по телефону сообщали “по поручению пар¬
253


тии", как должны быть сформулированы выступления против Солженицына и Сахарова.
О реакции Запада на кампанию в прессе см. также: [Scammell, 1985, рр. 808- 809]; ср.: АС 1473, интервью журнала “Шпигель” с Александром Галичем, в котором тот говорит о шоке, который вызвало среди оппозиционно настроенной интеллигенции участие в этой кампании Василя Быкова и Дмитрия Шостаковича.
189. В разговоре, состоявшемся 24 сентября 1973 г. между Солженицыным и его первой женой Натальей Решетовской, она сообщила ему по поручению КГБ, что ему гарантируется публикация “Ракового корпуса” в том случае, если он приостановит издание “Архипелага Гулаг" [ср.: Scammell, 1985, рр. 818-819]. Тем не менее Солженицын не пошел на этот компромисс, и в конце 1973 г. русское издание “Архипелага" вышло в парижском издательстве “YMCA-press”, за ним последовали первые переводы в начале 1974 г. и издание второго тома в июне 1974 г. ВААП, очевидно, был не в состоянии предотвратить эти публикации.
190. Ср.: “Литературная газета", 1974, 16 января, с. 9; “Правда", 1974, 16 января, с. 5; “Правда”, 1974, 19 января, с. 5; “Правда”, 1974, 20 января, с. 5; “Правда", 1974, 24 января, с. 3 — одобрительные читательские отклики на статью Соловьева, в том числе, писателей Константина Симонова и Расула Гамзатова, а также театрального режиссера Георгия Товстоногова, — “Известия”, 1974, 29 января, с. 5.
191. Цит. по: Scammell, 1985, р. 830.
192. В тот же день А. Сахаров, Е. Боннер, В. Максимов, М. Агурский, В. Шрагин, П. Литвинов, Ю. Орлов, С. Желудков, А. Марченко и Л. Богораз потребовали в своем “Московском воззвании” публикации “Архипелага Гулаг” и архивных материалов, которые позволят составить полное представление о деятельности ЧК, НКВД и КГБ, организации общественного международного трибунала по расследованию совершенных Сталиным преступлений, защиты Солженицына от преследований, а также разрешения “работать на родине” [АС 1584]; ср. другие призывы в защиту Солженицына: АС 1663, IA 1666, 1C 1602, АС 1603, АС 1604, АС 1605, а также АС 1633: Лев Копелев. Заявление в связи с арестом Солженицына. Москва, 13 февраля 1974.
193. Еще в мае 1972 г. КГБ вынудил Бродского покинуть страну в течение десяти дней, “иначе его ожидают тяжелые времена” [Polukhina, 1989, р. 29]
194. О Хейфеце и Марамзине см.: [Case No. 15 in Leningrad, in: Chronicle of Current Events, Nr. 32, p. 26-28; Yeo, Clayton: Case number 15, in: Index on Censorship, autumn 1974, vol. 3, Nr. 3, pp. 43-46]; издание Бродского было запланировано Марамэиным и Хейфецом еще весной 1973 г. и было готово летом того же года. Подписанный инициалами “А. П.” ("Автор предисловия”) текст Хейфеца циркулировал с этого времени в кругах ленинградской интеллигенции. [Хейфец М. К истории написания статьи “Иосиф Бродский и наше поколение” — Losev, Lev (ed.), 1986, рр. 230-238].
195. Эткинд, Ефим, 1978; Чуковская Лидия, 1979, с. 164 и далее. Документ Самиздата сообщает, что КГБ планировал арестовать Эткинда как руководителя кружка антисоветской ленинградской оппозиции [ср.: АС 2080: В. Соколов. Статья “Война против писателей продолжается”; о процессе Владимира Марамзина в Ленинграде 19-21 февраля 1975, Ленинград—Москва, февраль —март 1975.]
196. См.: The Trial of Vladimir Maramzin, in: Chronicle of Current Events, No. 35, 31.5.1975, pp. 112-117.
197. Ср.: Чуковская Лидия. Пусть сгинет немота... Открытые письма 1966 и 1968 годов.— “Горизонт”, 1989, №№3, 5; после публикации на Западе своего романа “Спуск под воду” (сентябрь 1972 г.) Лидия Чуковская подписала ряд пра¬
254


возащитных прокламаций. [Две петиции в Верховный Совет СССР об освобождении политических заключенных и отмене смертной казни; 8 февраля 1974 г,— требование публикации “Архипелага Гулаг” — см.: “Посев”, 1974, март, с. 10]; 12 февраля 1974 г. протест против ареста Солженицына, а также подпись под воззванием в защиту литературоведа Г. Г. Суперфина после его ареста в связи с его контактами с Солженицыным [АС 1652].
“Дисциплинарные меры" со стороны СП были применены и к Владимиру Максимову в связи с его протестами против литературной политики. После его требования обсудить письмо Солженицына Четвертому съезду писателей СССР (1967) он получил 17 апреля 1968 г. строгий выговор от МО СП РСФСР и в августе 1968 г. был исключен из редакции журнала “Октябрь". В 1971-1972 гг. Максимов протестовал против преследований правозащитника Владимира Буковского, который в 1970-1971 гг. был его секретарем. [Ср.: “Посев", 1972, апрель, с. 12.]
Некрасов подписал кроме письма в защиту Синявского и Даниэля, за которое он был отчитан в ЦК, также “Письмо 24-х”, которое в 1967 г. предостерегало XXIV съезд КПСС от реабилитации Сталина. В 1969 г. он подписал коллективный протест против преследования украинского писателя и правозащитника Вячеслава Черновила. [О связях Некрасова с украинскими диссидентами см.: АС 273, АС 288, АС 971, АС 1196, АС 1197].
198. Ср.: Изгнание Галича,— “Посев”, 1972, №2, с. 13; еще в марте 1968 г. после концерта в Новосибирске Галич был атакован местной газетой “Вечерний Новосибирск”. С 1969 г. были запрещены и закрытые концерты Галича в Московском Доме литераторов [ср.: Seeger, Murray: Russian Satirist Takes Art and Bitterness Underground, in: International Gerald Tribune, 2.4.1974].
199. Cp.: AC 1197.
200. Cp.: AC 1632: А. Воронель и А. Твердохлебов. Обращение к Подгорному в связи с отказом ОВИРа разрешить А. А. Галичу покинуть СССР; АС 1580: В международный комитет прав человека о лишении профессиональных и гражданских прав его и В. Максимова, 3 февраля 1974 г., АС 487, 1488, 1469 и 1541.
201. Максимов В. Семь дней творения, Frankfurt am Main, 1971; издательство “Советский писатель”, в распоряжении которого рукопись романа находилась с 1968 г., заплатила уже писателю полагающийся по договору аванс, когда публикация романа была запрещена СП СССР за “клевету на советскую действительность”: [См.: RL 107/74: Maksimovs erste Pressekonferenz in Paris, S. 1; Пугач Анна. В гостях у “Континента”.— “Юность”, 1989, №12, с. 80-84; "Посев”, 1972, июнь, с. 12].
202. Интервью с Максимовым см.: [Deutsche Zeitung. Christ und Welt, 29.3.1974]
203. В сентябре 1972 г. Максимов подписал две петиции в Верховный суд СССР с требованием освобождения всех политических заключенных и отмены смертной казни.
204. О “Карантине” см.: [Maximov on “Quarantine", RL 88/74, 1.4.1974; Slonim, Mark: Vladimir Maksimov “Karantin”, RL 283/73, 13.9.1973; RL 107/74: Maksimovs erste Pressekonferenz in Paris, S. 6].
205. “Посев”, 1973, №9, c. 2.
206. Как заместитель председателя правления СП РСФСР Юрий Бондарев утвердил решение секретариата правления СП РСФСР об исключении В. Е. Максимова из СП СССР “за его политические воззрения и его творчество, несовместимое с Уставом СП и званием советского писателя”. [Архив СП СССР, on. 1, №2014, корреспонденция с СП РСФСР, постановления секретариата, Протокол №21, параграф 1, 17 сентября 1973 г.]
255


207. RL 107/74: Maksimovs erste Pressekonferenz in Paris, S. 5.
208. Ведомости Верховного Совета СССР, №44, 29 октября 1975 г., с. 713; “Хроника текущих событий”, №32, с. 43.
209. АС 1480, Лидия Чуковская. Открытое письмо “Гнев народа" о травле А. Д. Сахарова. Москва, 7 сентября 1973 г.
210. Chronicle of Current Events, Nr. 32, pp. 70-72; Scammell, 1985, p.872.
211. Подробное описание разговора см.: Чуковская, 1979, с. 73 и далее.
212. В Московской Писательской Организации.— “Посев”, 1974, №12, с. 15-16.
213. Воспоминания о пребывании Солженицына на даче в Переделкино см.: Чуковская, 1979, с. 133-139.
214. Цитаты из писем протеста см.: Чуковская, 1979, с. 108-109; “Посев”, 1974, №12, с. 16; Chronicle of Current Events, Nr. 32, p. 71.
За исключением Чуковской из СП последовали обычные меры литературной бюрократии по вычеркиванию ее имени из истории литературы. Например, нигде не упоминалось об ее участии в подготовке книги Ахматовой “Стихотворения и поэмы" (Ленинград, 1976). Несмотря на репрессии КГБ, постоянные обыски, звонки с угрозами и т. д. писательница не эмигрировала и продолжала в 70-е годы активно участвовать в правозащитном движении.
215. Чуковская, 1979, с.117.
216. Скэммелл, в то время редактор журнала “Index on Censorship” и переводчик запрещенных в Советском Союзе писателей, был в этот момент занят редактированием английского издания “Архипелага Гулаг”.
Жорес Медведев указывал в своем опровержении, что ни одно из западных издательств, опубликовавших произведения Чуковской, не поддерживали никаких связей с НТС [Index on Censorship, 1974, vol. 3, Nr. 2, p. 9].
217. В Московской Писательской Организации,— “Посев", 1974, №22, с. 15.
218. Лишь появившиеся в “Новом мире” (1962, №11) воспоминания Некрасова о его поездке в Западную Европу и в США под названием “По обе стороны океана” были подвергнуты критике за “восхваление" капитализма.
219. В период с 1 января 1972 г. по 1 мая 1973 г. были арестованы и приговорены за "антисоветский национализм” на долгий срок заключения более 65 активистов украинского диссидентского движения, в том числе Иван Свитличный, Вячеслав Черновил, Иван Дзюба и Леонид Плющ, а также более 160 представителей сочувствующей им интеллигенции. Подпольный журнал "Ukrainian Herald” был также разгромлен КГБ [ср.: АС ИЗО; АС 1088; International Yearbook of Communist Affairs, 1974, p. 75; Tillett, Lowell: Ukrainian Nationalism and the Fall of Shelest, in: Slavic Review, vol. 34, Nr. 4, december 1975, pp. 752-768].
220. Index on Censorship, autumn 1974, vol. 3, Nr. 3, page XIII.
221. Index on Censorship, autumn 1974, vol. 3, Nr. 3, page XIII.
222. “Посев”, 1974, №7, c. 22.
223. Ср. обращение Некрасова и подписанное эмигрантами Галичем, Максимовым и Синявским открытое письмо, в котором они требовали разрешения на выезд для семьи Некрасова [’’Русская мысль”, 1975, 4 сентября].
224. 12 апреля 1978 г. в “Литературной газете” было напечатано под заголовком “Стыжусь и осуждаю” покаянное письмо, якобы написанное украинским писателем Гелием Снегиревым, исключенным в сентябре 1977 г. из украинского Союза кинематографистов и из партии за контакты с Некрасовым и правозащитником Петром Григоренко. [...]
О реакции Некрасова на эту статью см.: [Le Monde, 18.4.1978; Подлинное волеизъявление,— “Посев”, 1978, №5, с. 13-14; Гелий Снегирев — “Посев”, 1978,
256


№1, с. 3-4; “Русская мысль”, 1978, 4 мая; будущий редактор “Огонька” Виталий Коротич также выступил со статьей, осуждающей Некрасова: Увидеть вблизи.— “Литературная газета", 1978, 31 мая, с. 14-15.]
225. "Ведомости Верховного Совета СССР”, 1979, 23 мая.
226. После публикации рассказа “Хочу быть честным” ("Новый мир”, 1963, №2) Войновича критиковали за “преувеличенное пессимистическое изображение советского рабочего быта”. [За высокую идейность и художественное мастерство советской литературы.— “Правда”, 1963, 29 марта]; тогдашний секретарь ЦК по идеологии Л. Ф. Ильичев лично запретил планировавшуюся экранизацию рассказа; см. об этом: [Index on Censorship, 1975, р. 51; Szporluk, М. A.: Vladimir Vojnovich: The Development of a New Satirical Voice, in: Russian Literature Triquarterly, 14:1976, pp. 99-122, here pp. 99-109].
Несмотря на участие писателя в защите Синявского и Даниэля в 1966 г., за которым последовал выговор от СП РСФСР и снятие его пьес из репертуара театров [см.: Войнович, 1985, с. 158-159; Hosking, G., in: Index on Censorship, 4/1980,
р. 20; Войнович о себе,— в кн.: Matich/Heim, 1984, р. 141; “Хроника текущих событий”, №6, с. 10-11; N»3, с. 3; №5, с. 16; Reddaway, Peter (ed.), 1972, р. 90], в следующем году “Новый мир" опубликовал хорошо принятый критикой и переработанный в сценарий рассказ Войновича “Два товарища” [’’Новый мир", 1967, №1,
с. 85-152; см. критическую статью М. Синельникова “Преодоление" — “Литературная газета”, 1967, 4 октября, с. 5]. В ноябре 1969 г. Войнович входил в делегацию писателей, которые протестовали во время встречи с секретарем СП СССР Воронковым против исключения Солженицына из Союза писателей и требовали полного собрания Союза для утверждения этого решения. [’’Хроника текущих событий”, N»11, с.З.]
227. “Грани”, 1969, N»72, с. 3-83.
228. Vladimir Vojnovich, Ten years on, RL 79/84, 17 februar 1984.
229. Войнович, 1985, c. 160.
230. Войнович, 1985, c. 161.
231. Войнович, 1985, c. 161.
232. Войнович писал, что “издающийся в ФРГ антисоветский журнал “Грани” “каким-то образом достал и опубликовал” без его знания и разрешения рукопись романа. Далее Войнович указывал, что опубликована лишь незначительная часть еще не законченного труда, так что рукопись не может дать даже приблизительного представления об идее автора. Он “глубоко возмущен преступным действием этого так называемого журнала, которое преследует грязные и однозначно провокационные цели” и протестует против “этого беззаконного использования еще не завершенного произведения” [В редакцию “Литературной газеты”.— “Литературная газета”, 1970, 14 октября, с. 9].
233. Стенограмма расширенного заседания секретариата правления МО СП РСФСР от 2 декабря 1970 г,— Архив СП СССР, on. 1, №980, корреспонденция с МО СП РСФСР.
234. Степень доверия. Москва, Политиздат, 1972; об этой публикации см.: Войнович о себе,— в кн.: [Matich/Heim, 1984, р. 145].
235. “Грани”, 1973, №№87-88, с. 122-191.
236. Войнович вспоминал о редакции руководства МО СП РСФСР. Когда письмо было передано западными радиостанциями, генерал Ильин позвонил его жене и “осторожно" спросил, не сошел ли Войнович с ума. Позже полковник Юрий Стрехнин, “подыскивая слова”, поинтересовался у Войновича, понимает ли он, что делает [Войнович, 1985, с. 162].
257


237. The Expulsion of Vladimir Vojnovich from the USSR Writer’s Union, in: Chronicle of Current Events, Nr. 32, p. 72-73.
238. “Посев”, 1974, №12, c. 16-17.
239. Против исключения Войновича протестовали писатели Евгений Евтушенко, Владимир Корнилов [АС 1626] и Константин Богатырев [АС 1625]. В конце февраля 1974 г. Войнович был принят во французский ПЕН-клуб.
240. Информационный бюллетень СП СССР, 1974, №№1-2, с. 45.
241. Войнович, 1985, с. 157.
242. Ср.: “Литературная газета”, 1974, 6 марта, с. 3.
В выступлении первого секретаря МО СП РСФСР Сергея Наровчатова чувствовалось заметное облегчение, которое испытало руководство Союза после изгнания Солженицына. Так, Наровчатов говорил о “важных и трудных задачах”, стоящих перед МО, которые легче будет решать, избавившись от необходимости отражать “нападения вражеской идеологической пропаганды”. Один лишь Евтушенко, продолжал Наровчатов, “не способен понять многосторонность идеологической борьбы”. Его “непродуманные действия” "буржуазная пропаганда” может использовать в “спекулятивных целях". К критике в адрес Евтушенко присоединились также Яковлев и Михалков.
243. 14 февраля 1974 г. особым приказом Главлита книги Солженицына были изъяты из библиотек и книготорговой сети, равно как и номера журналов, в которых были напечатаны его произведения [см.: "Хроника текущих событий”, №34, с. 88-89].
Следующий указ Главлита от 30 октября 1974 г. распространял те же меры на произведения А. А. Галича, В. Е. Максимова, А. Д. Синявского, Г. Д. Табачника и Е. Г. Эткинда. [Ср.: Index on Censorship, autumn 1975, vol. 4, Nr. 3, pp. 87-90, here p. 88].
244. Портрет художника. Беседа с Олегом Целковым,— “Русская мысль”, 1982, 22 апреля.
245. В кн.: Глезер Александр, 1976.
246. Термин “неоавангард”, применяемый к неофициальному современному советскому искусству, проблематичен в связи с его историческими коннотациями, а также его пейоративным употреблением в официальных источниках. Сами художники предпочитали называть себя “неофициальными” или “неподцензурными” [ср.: “Третья волна”, №5, с. 86-89, здесь с. 86]. Проблематичность термина “неофициальная культура", зависимого от исторически изменчивых параметров его определения, также неоднократно обсуждалась западными исследователями. Поэтому в дальнейшем будут использоваться термины “независимое” или “нонконформистское” искусство, в наибольшей степени отражающие аспект эмансипации от контролирующих, нормоформирующих структур.
См. об эстетическом и программном анализе разных направлений независимого советского современного искусства: “Искусство", 1990, №1; Barabanov, Е.: Spiegelmysterien der Null, in: mWeitermeier, Hannah (Hg.), 1989; Eimermacher, Karl: Von der Einheit zur Vielfalt. Soziokulturelle Aspekte der sowjetischen Kunst zwiechen 1945 und 1988 in Moskau, in: von Tavel, Hans Chrisoph / Ländert, Markus (Hg.), 1988, S. 171-204; Все зависит от нашей работы. Интервью с Александром Глезером.— “Русская мысль”, 1981, 3 декабря, с. 12; Hilton, А. / Dodge, N. (ed.), 1977; “Другое искусство", Москва, 1991.
247. См. здесь: [Eggeling, Wolfram: Die sowjetische Literaturpolitik von 1953 bis 1970. Zwischen Entdogmatisierung und Kontinuität, Bochum],
248. Cp. о “лианозовской группе” и, в частности, об О. Рабине, В. Немухине, Л. Мастерковой, Л. Кропивницком, В. Кропивницкой и Н. Вехтомове: “Лианозов¬
258


ская группа” во Франции,— “Третья волна", №13, с. 69-70, здесь с. 70; “Искусство легло в парки и квартиры...” — “Огонек”, 1990, июнь, №25, с. 8-9.
249. Ольшевский В. Дорогая цена чечевичной похлебки,— “Советская культура”, 1966, 14 июня, с. 6.
250. “Московский художник", 1967, 26 мая.
251. “Советская культура", 1969, 11 декабря, с. 3; в напечатанной в журнале “Искусство” (1970, №1) версии речи Пономарева имя Белютина не упоминалось; об истории студии Белютина см.: “Наше наследие", 1989, №6.
252. Начиная с февраля 1974 г., был использован весь репертуар методов КГБ: обвинения отдельных художников в совершении фиктивных правонарушений, угрозы избиения, повреждение картин после взлома квартиры, звонки с угрозами, анонимные телефонные требования предоставить звонившему экземпляр “Архипелага Гулаг", угрозы завести дело по обвинению в “паразитическом существовании” и внезапные призывы на военную службу. 12 мая 1974 г. московская милиция закрыла "квартирную" выставку Виталия Комара и Александра Меламида. [Ср.: “Третья волна”, №14, с. 74; Глезер А., 1976; The Struggle to Exhibit, in: Golomshtok, I. / Glezer, A., 1977, p. 112; Index on Censorship, winter 1975, vol. 4, Nr. 4, pp. 35-40 Рабин О., 1986, с. 89 и далее].
253. Ср.: [Рабин О., 1986, с. 9]. Глезер вспоминает, что чиновникам особенно неприятен был пропагандистский эффект, производимый идеей провести выставку на поле, поскольку таким образом становилось очевидно, что группа советских художников не имеет другой возможности выставить свои произведения. Кроме того, незастроенное пространство не давало милиции повода закрыть выставку под предлогом нарушения общественного порядка.
254. Информация из бесед с Владимиром Немухиным в Москве в феврале 1990 г.
255. Glezer, А., 1982, р. 293.
256. Глезер А., 1979, с. 287; слово “выставка” намеренно избегалось, чтобы обойти официальное установление, согласно которому выставки могли проходить только в отведенных для этого местах.
Детали подготовки выставки, а также подробное описание событий 15 сентября см., прежде всего: Глезер А., 1976, 1977; Рабин О., 1986.
257. Engelbrecht, Uwe, in: Zürcher Tagesanzeiger, 17.9.1974.
258. Cp.: “Русская мысль”, 1984, 27 сентября, с. 11.
259. “Посев”, 1974, №10, с. 2-3.
260. См. следующие сообщения в западной прессе: [Miller, John: Russians Use Bulldozers to Halt Art Show, in: Daily Telegraph, 16.9.1974; Soviet Artists, whose Show was Wrecked by Police Jailed, in: Daily Telegraph, 17.9.1974; Trois jeunes peintres condamnes a 15 jours en prison, in: Le Monde, 18.9.1974]
Даже в печатных органах западнбевропейских коммунистических партий “Юманите” и “Ланд or фольк" (Дания) осуждались действия советских властей.
Кроме того, журналисты Линн Ольсон [Associated Press] и Кристофер Рен [New York Times], действительно, подвергались нападению со стороны милиции. [Ср.: USSR: Art Under the Bulldozer, in: Index on Censorship, winter 1974, vol. 3, Nr. 4, p. 78]. У норвежского репортера Нильса Мортена Удгаарда были насильственно отняты фотоснимки акции; после публикации его негативного материала Удгаард стал полностью “персоной нон грата”. В марте 1975 г. “Литературная газета” обвинила его в “воинствующем антисоветизме” и в том, что он принял участие в организации выставки. [См.: Index on Censorship, winter 1975, vol. 4, Nr. 4, pp. 60-61]. Посольства США и Норвегии выразили свой протест советскому Министерству иностранных дел в связи с действиями милиции по отношению к их корреспонден¬
259


там. Наконец, директор лондонской галереи “Тэйт" сэр Норман Рид отменил свой запланированный на 21 сентября визит в СССР [см.: Howard, Philip: Tate-Gallery Director Cancels Visit to Russia, in: The Times, 21.9.1974].
261. Согласно одной из версий, руководитель КГБ Андропов высказался за разрешение выставки, в то время, как министр внутренних дел Щелоков отдал приказ о вмешательстве сил безопасности ["Посев”, 1974, N»11, с. 4]; Эрнст Неизвестный, напротив, считает эту акцию интригой КГБ против московского руководителя партии Гришина, которому формально подчинялась милиция, с целью подорвать его позиции в Политбюро [Неизвестный Э., 1984, с. 47-48].
262. [Glezer, А., 1982, S. 303-305]; Рабин вспоминает, как известный в кругах московской интеллигенции посредник между КГБ и правительством, журналист Виктор Луи, выражал ему свое возмущение по поводу “бульдозерной истории” и говорил ему о создании специальной комиссии для расследования случившегося. По словам Луи, художникам “не стоит беспокоиться, все выйдет к их благу” [Рабин, 1986, с. 97; о Викторе Луи см.: Кто же ВЫ, Виктор Луи? — “Московские новости”, 1991, 2 июня, с. 11].
10 октября 1974 г. в “Вечерней Москве” появилось короткое сообщение, что на пленуме партийного комитета Черемушкинского района Б. Н. Чаплин был освобожден от своих обязанностей первого секретаря “в связи с переходом на службу в другое ведомство”. В ноябре Чаплин был назначен советским послом в Северном Вьетнаме.
263. Глезер А., 1976, с. 23.
264. Глезер А., 1979, с. 315 и далее.
265. Секретарь Московского исполнительного комитета Сычев использовал это письмо, чтобы на международной пресс-конференции подтвердить справедливость партийной версии событий 15 сентября. [ТАСС: Пресс-конференция в доме журналиста,— “Советская культура”, 1974, 1 октября, с. 4; см. также “Московская правда”, 1974, 29 сентября, с. 3].
266. См.: Глезер А., 1976, с. 26 и далее. В “Горкоме художников-графиков” были объединены те графики, книжные иллюстраторы и плакатисты, которые не являлись членами Союза художников.
267. Глезер А., 1976, с. 28; Рабин О., 1986, с. 98.
268. Ср.: Барабанов Е. Сентябрьская выставка московских художников 1975 года,— “Искусство”, 1990, №1, с. 54-58; Глезер А., 1976, с. 29 и далее.
269. Glezer, А., 1982, S. 320; The Struggle to Exhibit, in: Golomshtok, I. / Glezer, A., 1977, S. 116; “Искусство”, 1990, №1, c. 64; зимой 1974-1975 гг. Калугин также был помещен в нервную клинику [Golomshtok, I./Glezer, А., 1977, S. 121-122, here S. 122].
270. Glezer, A., 1982, S. 332-337; упрек в шантаже юридических организаций относился к иску о возмещении причиненных убытков, который официально подали в суд Черемушкинского района Рухин, Жарких, Комар, Меламид и Глезер. [См. об этом Glezer, А., 1982, S. 326-333.]
271. Плавинский, Ельская и Рухина после посещений Глезера регулярно подвергались допросам, во время которых под угрозой заведения уголовного дела от них требовали свидетельство о наличии места работы. [Ср.: Glezer, А., 1982, S. 348.]
272. Одновременно эта, очевидно связанная с КГБ чиновница угрожала еще более жесткими мерами в отношении Глезера. [Ср.: Glezer, А., 1982, S. 338-344.]
273. Во время допроса следователь, ссылаясь на статью Строкова, официально обвинил Глезера в спекуляции антисоветской литературой [см.: Glezer, А., 1982, S. 362-368].
260


274. Глезер А., 1979, с. 377-378; вероятно, в КГБ вспомнили здесь о “Белой книге” правозащитников по процессу Синявского — Даниэля (см. Глава 2); свое собрание документации о “бульдозерной выставке" Глезер назвал “Синей Книгой" ["Искусство под бульдозером”, 1976].
275. Глезер А., 1979, с. 375.
276. Ср.: Kuzminsky, Constantine: Two Decades of Unofficial Art in Lenegrad, in: Hilton/Dodge (ed.), 1977, S. 27-30.
277. Глезер A., 1979, c. 387-395.
278. Еще в июне 1974 г. кандидатура Фурцевой не была выдвинута на выборах в Верховный Совет в связи с ее причастностью к коррупционному скандалу; тем не менее свой министерский пост она продолжала занимать. [О политической карьере фурцевой вплоть до конца 60-х годов см.: Ciboski, Kenneth N.: A Woman in Soviet Leadership. The Political Career of Madame Furtseva, in: Canadian Slavonic Papers, 14 (1972), 1, pp. 1-14.]
279. Это утверждение усугублялось тем, что немногие задокументированные личные культурно-политические решения Демичева (до 1974 г.) явно контрастировали с его догматическими выступлениями. В апреле 1970 г. он, например, гарантировал Евтушенко издание его спорной поэмы “Казанский университет”, а Александру Беку публикацию в “Новом мире” его романа “Новое назначение”. Тем не менее роман Бека все же не был издан [см.: АС 1011, с. 4]. Непосредственно после назначения Демичева на пост министра культуры были приняты некоторые либеральные культурно-политические решения. Так, были опубликованы уже много лет курсировавшие в самиздате произведения ленинградских поэтов Александра Кушне- ра и Виктора Сосноры; Юрию Любимову была разрешена постановка оперы Луиджи Ноно в Милане; в октябре 1974 г. “Советская музыка” исключительно позитивно отозвалась о состоявшейся в Горьком премьере Первой симфонии Альфреда Шнитке, которой дирижировал Геннадий Рождественский [ср.: Schwarz, 1983, S. 559]; 19 ноября Оскар Рабин, Лидия Мастеркова, Владимир Немухин и Дмитрий Плавинский смогли, наконец, принять участие в выставке в Центральном доме художника, посвященной десятилетию Московского комитета графиков.
280. Гордость советского искусства.— “Известия”, 1974, 14 ноября.
281. Были выставлены произведения Л. Мастерковой, В. Немухиной, О. Рабина, В. Яковлева, В. Калинина, О. Краснопевцева, Д. Плавинского, Е. Штейнберга, О. Целкова, В. Янкилевского, А. Зверева, А. Юлинова, И. Снегура, П. Беленка (члена Союза художников), Н. Вехтомова, Е. Дробицкого, О. Кандаурова, А. Тя- пушкина, В. Кропивницкой, А. Харитонова. Под давлением Московской секции Союза художников, которая хотела предотвратить контакты своих членов с независимыми художниками, в выставке отказались принять участие Б. Свешников, А. Брусиловский, И. Кабаков, Э. Булатов и В. Пивоваров. В то время, как отказ художников (в том числе И. Кабакова) принять участие в “бульдозерной выставке" был принят с пониманием ввиду неизвестности ее исхода, то их неучастие в выставке на ВДНХ привело к серьезному разладу между разными группами художников. [Информация из разговоров с Немухиным в феврале 1990 г. в Москве.]
282. Несмотря на первоначальное распоряжение, заместитель министра культуры разрешил Глезеру вывезти 80 картин из своей коллекции [Глезер А., 1979, с. 426 и далее]; вместе с вывезенными на Запад еще до эмиграции Глезера 500 картинами они стали основой для открытого Глезером в 1976 г. музея независимого советского искусства в Монжероне. [Ср.: Глезер А. Русский музей в Монжеро- не. — “Посев", 1976, июнь, с. 50-54]. После отъезда Глезера и в связи с показами его коллекции в Берлине и Вене он был вновь атакован в советской прессе и обвинен в связи с антисоветскими кругами [Остались от козлика рожки да ножки,—
261


“Литературная газета”, 1975, 16 апреля; Карлов А. Глазами советского художника.— “Советская культура”, 1976, 16 марта].
283. Письмо подписали М. Одноралов, О. Рабин, Б. Штенберг, А. Лепин, А. Тяпушкин, Н. Ельская, А. Кропивницкий [см.: Открытое письмо министру культуры СССР товарищу Демичеву,— в кн.: Глезер А., 1976, с. 156-157].
284. Игорь Синявин, хотевший принять участие в московской выставке, был посажен под домашний арест и предупрежден, что при попытке покинуть Ленинград до 20 сентября он будет привлечен за нарушение паспортного режима.
285. Среди 2200 отзывов на выставку 76,2% составляли положительные. [См.: Мамсуров Е. Авангард глазами зрителей. Обзор отзывов о выставке в Невском Доме Культуры.— в: Галерея. Сборник материалов, посвященных художникам авангарда, Ленинград, 1981 (’’самиздатский" журнал).]
286. Шкодин вел переговоры о каждом из удаленных с выставки полотен с Рабиным, Тяпушкиным и Негапетяном как представителями художников. В результате к выставке не были допущены одна картина Рабина, две Киблицкого — за “сионистские тенденции”, — а также четыре работы Сысоева. Акция основанной в 1975 г. концептуалистской группы “Гнездо”, которая первоначально была запрещена под предлогом пожарной безопасности, смогла быть показана в течение трех дней [ср.: Рабин О., 1986, с. 109-114].
287. Помимо этих газетных статей центральное значение имело воинственноконсервативное выступление Владимира Ягодкина в “Новом мире”, которое разочаровало интеллигенцию в ее надеждах на дальнейшую либерализацию и было расценено многими как программный манифест ортодоксальной фракции ЦК [ср.: Любимов Юрий. Простые истины искусства,— “Театр”, 1988, М?7, с. 143-148, здесь с. 144]. По поводу московских выставок независимого искусства Ягодкин недвусмысленно писал, что они оставляют у посетителей противоречивое впечатление. Видимо, организаторы выставки руководствовались желанием показать публике все, что предлагали художники, не предъявляя при этом высоких требований к “идейно-художественному уровню работ” или к их тематической направленности. Теперешние попытки изменить облик советского искусства, основанный на методе социалистического реализма и национальных традициях народного искусства, в конечном итоге, нацелены на то, чтобы “перепрограммировать" советского человека. Поэтому,— продолжал Ягодкин,— “мы осуждаем “модернизм" и будем и в дальнейшем разоблачать его антихудожественную сущность и его враждебность по отношению к нашему социалистическому искусству". Затем Ягодкин определил “модернизм” как “космополитическое явление”, полностью оторванное от национальных форм искусства [Ягодкин В. Идеология, политика и литературно-художественное творчество,— "Новый мир”, 1975, М?10, с. 3-26]. Непосредственно после этой статьи, якобы вызвавшей негативные отклики на Западе, Ягодкин был освобожден от своей должности и назначен заместителем министра народного образования РСФСР [ср.: Неизвестный Е. Будущее режима,— “Посев”, 1984, М?5, с. 30-35, здесь с. 31].
288. Таким образом была подхвачена идея Рабина, Немухина и Плавинского, возникшая на переговорах по поводу “бульдозерной выставки", которые для предотвращения в будущем неподконтрольных выставок потребовали создания секции художников внутри организации, независимой от Союза художников и Академии искусств. [Информация Владимира Немухина.]
289. На посвященном исключению заседании 6 апреля 1977 г. художники были поставлены, по выражению Немухина, в “мучительное положение", потому что должны были высказаться против эмиграции и таким образом против многих из своих коллег, которые уже предприняли этот шаг или только собирались эмигриро¬
262


вать [Информация из беседы с Немухиным]. Открыто в защиту Комара и Мел амида выступили только Михаил Чернышев и Вячеслав Сысоев; тем не менее при 17 воздержавшихся из 60 присутствовавших за исключение проголосовали 28 человек, против — 15 [результат, невозможный в обычных творческих союзах; ср.: “Наша страна”, 1977, 13 апреля, с. 6; Глезер А. Русские художники на Западе.— “Третья волна”, 1983, №14, с. 69-76].
290. Уже намеченная на апрель 1976 г. выставка живописной секции Горкома с работами Владимира Немухина, Дмитрия Плавинского, Дмитрия Краснопевцева, Отара Кандаурова, Александра Харитонова, Вячеслава Калинина и Николая Вехто- мова была перенесена на май после запрета, наложенного Моссоветом на некоторые картины религиозного содержания. [Ср.: Голлербах Сергей. Религиозные мотивы в русском неофициальном искусстве,— "Третья волна”, .№13, с. 66-68.] В марте 1978 г. выставка вновь была перенесена после запрета цикла картин Виталия Линиц- кого “Апокалипсис", расцененного как “религиозная пропаганда”. [Ср.: Binyon, М., 1983, р. 104; Whitney, in: International Herald Tribune, 8.3.1978].
291. В связи с кампанией в советской прессе против “Биеннале-1977”, посвященном неофициальному искусству Восточной Европы [ср.: Ардатовский В,— “Известия”, 1977, 5 февраля, с. 4; он же,— “Известия”, 1977, 11 октября, с. 3] членов Горкома также вынудили выступить с протестом против экспонирования там их произведений [ср.: Глезер А. Юбилей неофициального искусства.— “Новое русское слово”, 1981, 16 октября, с. 8].
292. В январе 1979 г. И. Г. Снегур, В. Н. Немухин, В. Глухов, В. Янкилев- ский, В. Протопопов, К. Г. Нагапетян и В. Линицкий разработали проект устава “секции живописи при Объединенном комитете графиков профсоюза работников искусства”, который был отправлен ими в отдел культуры Московского комитета партии, центральному профсоюзному руководству, а также в Министерство культуры СССР. Целью проекта было создание организации, представляющей их интересы и по своей структуре и компетенциям подобной Московскому отделению Союза художников РСФСР.
Художники, не бывшие членами Союзов художников СССР и РСФСР, требовали, чтобы их экспозиционная деятельность были приравнена к “трудоустройству", они добивались права самостоятельно распределять материальные льготы, творческие поездки, а также права выбора произведений для “коллективных выставок в стране и за рубежом”. Очевидно, что намечаемый таким образом статус секции оставался полулегальным и в этом смысле был не сравним с правами Союза художников. [Неопубликованный проект устава находится у Немухина.]
Осенью 1981 г. возникла даже кратковременная угроза закрытия секции художников. Московское управление культуры потребовало от МОСХа оценки права на существование секции художников Горкома. Представители МОСХа объявили лишь часть работ художников приемлемыми и выдвинула кандидатуры авторов этих работ для их принятия в СХ. В ответ на это Московское управление культуры распорядилось закрыть секцию художников, но позже все же отменило свое решение. Видимо, это было связано не только с протестами художников, поскольку отмена решения о закрытии совпала по времени с началом работы в США и Франции объемной экспозиции “25 лет неофициального русского искусства”, так что закрытие Горкома могло бы принять неприятный для репутации Советского Союза характер. [Ср.: Изобразительное искусство. Нонконформисты на западе и дома,— “Третья волна”, №12, с. 76-80.]
293. Ср.: Barabanov, Е.: Spiegelmysterien der Null, in: Weitermeier, H., 1989, S. 69; Салон на Малой Грузинской улице,— “Искусство", 1990, №1, с. 61-62.
263


294. В открытом письме от 15 декабря 1976 г. Оскар Рабин, Юрий Жарких, Владимир Овчинников, Александр Рабин, Надежда Ельская и Иосиф Киблицкий выступили с критикой Горкома. Они писали, что с помощью политики кнута и пряника художников вынуждают подчиниться строжайшей цензуре, которая запрещает выставлять произведения отдельных художников, чье поведение не соответствует пожеланиям чиновников. Запрещено целое художественное направление — “концептуализм”; запрещено большинство картин с религиозным содержанием; запрещены картины с использованием текста — “потому что на них нужно разрешение Главлитазапрещена социальная тематика, даже если чиновники и признают ее; даже большинство картин с обнаженной натурой “нельзя показывать народу”.
Эта “так называемая профсоюзная организация”, которая “прикрывается" именами некоторых художников, оказавшихся под полным воздействием политики кнута и пряника, с самого начала своей деятельности занята ничем иным, как “саботажем свободного искусства в нашей стране”. Это не удивительно, поскольку даже сам председатель Московского профсоюза художников Владимир Ацеулов открыто заявляет, что он по совместительству является сотрудником КГБ. ["Русская мысль”, 1977, 6 января.]
295. Parks, Michael: Soviets Seem to Ease Tight Controls on Culture, in: Baltimore Sun, 24.2.1975.
296. В марте и апреле 1975 г. в семи выставках, прошедших в Москве (в т. ч. на квартирах М. Одноралова, О. Рабина, И. Киблицкого и В. Штейнберга), приняли участие почти 100 художников из всех частей Советского Союза. На этот раз КГБ ограничился лишь безобидными ограничениями, видимо, чтобы предотвратить негативную реакцию Запада, и поэтому выставки прошли без особых происшествий. [Ср.: Рабин О., 1986, с. 104-107]. Тем не менее участие Рабина в этих выставках стало поводом для его окончательной “нейтрализации". 13 мая 1975 г. он был исключен из секции графиков Горкома “за невыполнение договорного обязательства о создании книжных иллюстраций”. [Рабин О., 1986, с. 108.]
К более жестким мерам органы безопасности прибегали всякий раз, когда возникала опасность публичного характера акций художников. После того, как московские и ленинградские художники, не принявшие участие в выставке на ВДНХ, объявили о проведении в Ленинграде 25 мая 1975 г. выставки под открытым небом, 17 мая ленинградские организаторы выставки Ю. Жарких, А. Леонов, В. Овчинников и Е. Рухин были предупреждены КГБ, что в случае проведения выставки они будут задержаны за участие в неразрешенной общественной демонстрации. Несмотря на угрозы, Игорь Синявин и еще семь художников пытались в назначенный день провести выставку, но были задержаны милицией в своих квартирах. Ситуация обострилась после загадочной смерти Рухина в результате несчастного случая в 1976 г., которую органы милиции под предлогом следствия использовали для сбора информации о художниках [ср.: Wren, Christopher S.: Rukhin, Dissident Artist Dies in Leningrad Studio Fire at 32, in: New York Times, 25.5.1976; “Третья волна", Jsl?9, c. 85-87].
30 мая 1976 г., несмотря на категорический запрет со стороны отдела культуры Ленинградского горсовета, около 40 художников запланировали провести общественную мемориальную выставку памяти Рухина у Петропавловской крепости. Перед 30-м мая часть художников были арестованы, в том числе Александр Леонов. Других, как, например, Синявина, задержали в их квартирах, а писательница Юлия Вознесенская была арестована непосредственно у Петропавловской крепости. Вместе с московскими художниками ленинградцы обратились с протестом в адрес Министерства культуры и заявили о проведении новой выставки 12 июня; художники Филимонов, В. Бургин, Б. Козелохов, А. Леонов, Ю. Рыбаков, И. Синявин, а
264


также писательницы Ю. Вознесенская и Н. Гум начали 10 июня голодовку. Тем не менее власти не изменили своей жесткой позиции, и 12 июня ленинградские художники вновь были задержаны милицией в своих квартирах. После этих репрессий И. Синявин, Е. Зеленин, Ю. Жарких и Л. Мастеркова эмигрировали в 1976-1977 гг. Ю. Вознесенская была приговорена 30 декабря 1976 г. к пяти годам ссылки за распространение “антисоветской литературы” [параграф 190-1 Уголовного кодекса РСФСР] и смогла эмигрировать в 1990 г. [см.: “Посев", 1977, №3, с. 11-12; Интервью с Юлией Вознесенской,— “Смена", 1990, 16 сентября; подробная информация о процессе по ее делу см.: Chronicle of Current Events, Nr. 43, 31.12.1976, pp. 24-28].
Бескомпромиссную позицию власти занимали и в том случае, когда при организации выставок использовались контакты с художниками-эмигрантами. По инициативе ленинградской коллекционерки Натальи Казариновой 18 января 1977 г. на ее квартире должна была открыться однонедельная выставка независимых художников из Москвы, Ленинграда и других городов. День открытия выставки намеренно был скоординирован с началом работы выставки “Неофициальное искусство в СССР” из коллекции Глезера в лондонском “Институте современных искусств”. Секция художников также отреагировала на это событие открытием 21 января 1977 г. выставки произведений Плавинского, Линицкого, Немухина, В. Калинина, чьи работы были представлены в Лондоне. КГБ пытался безуспешно предотвратить выставку, ложно обвиняя Казаринову, что сборы с выставки она хочет передать “Амнести Интернейшнл", и угрожая ее мужу увольнением с работы [ср.: Рабин О., 1986, с. 136, 142]. В день открытия выставки московские художники были задержаны в Ленинграде и отправлены обратно или же, как Оскар и Александр Рабин, взяты еще на Ленинградском вокзале в Москве и посажены под домашний арест [ср.: Рабин О., 1986, с. 138-139]. Позже Н. Казаринова и ее муж эмигрировали в США с израильской визой. После отмены домашнего ареста Оскару и Александру Рабиным угрожали заведением на них дела о “паразитическом образе жизни", и через несколько месяцев они также эмигрировали [ср.: Рабин О., 1986, с. 148 и далее]. 23 июня 1978 г. О. Рабин был лишен советского гражданства ["Ведомости Верховного Совета СССР", 1978, 28 июня; “Третья волна”, 1979, Мё5, с. 127-128].
Схожей была реакция властей на открытую 12 апреля 1978 г. в Москве в квартире Владимира Сычева выставку эмигрировавшего в 1972 г. Михаила Шемякина “Шесть лет спустя”. Милиция закрыла выставку через 40 минут после ее открытия. Художники перенесли открытие выставки на 25 апреля, но были вынуждены после вмешательства властей вновь закрыть ее через день. Часть произведений была показана затем на быстро меняющихся “передвижных” выставках в разных квартирах. [Ср.: “Третья волна”, 1979, №5, с. 103]. В конце октября 1978 г. литографии Шемякина, которые не могли быть выставлены в Москве, были на протяжении 12 дней показаны без всяких происшествий на квартире ленинградского коллекционера Георгия Михайлова. Эта выставка, на которой побывали сотни людей, стала одним из центральных событий в истории ленинградской художественной жизни и вызвала гнев ленинградского партийного шефа Георгия Романова [Юлия Вознесенская о Георгии Михайлове. — “Родник”, 1990, Mel, с. 43-44; “Третья волна", МёМ°7-8, с. 268].
Организованная Людмилой Кузнецовой в марте 1979 г. выставка “Москва — Париж”, которая одновременной демонстрацией работ эмигрировавших и неэмигрировавших художников в Москве и Париже должна была символизировать единство русского современного искусства, также была предотвращена органами госбезопасности. ["Третья волна”, Мёб, с. 196-197; там же, Ме7, с. 253-255; Глезер А. Выставка “Москва—Париж”. — “Третья волна”, Меб, с. 193-197].
265


Следующий список художников-эмигрантов 70-х и 80-х годов не претендует на полноту [см. также: Eimermacher, К.: Funktionswandel in der sowjetischen Nachkriegskunst, in: Stol, A., 1989, S. 285-305; “Искусство”, 1990, Mel]: Александр Леонов (1977), Эрнст Неизвестный (1976), Лев Нусберг (1976), Оскар Рабин, Александр Рабин (1978), Михаил Рогинский (1978), Василий Ситников (1975), Олег Целков (1978), Михаил Шемякин (1971), Владимир Григорович (1972), Михаил Гробман (1971), Виталий Комар и Александр Меламид (1977), Анатолий Крынский (1977), Юрий Купер (1972), Владимир Лягачев (1979), Лев Мезберг (1973), Михаил Одноралов (1980), Леонид Пинчевский (1982), Алек Раппопорт (1977), Гарри Файф (1976), Валерий Герловин (1980), Виталий Длугий (1980), Юрий Жарких (1978), Борис Заборов (1980), Борис Зельдин (1973), Иосиф Киб- лицкий (1982), Анатолий Путилин (1979), Вячеслав Савельев (1982), Леонид Соков (1980), Владимир Титов (1982), Владимир Чернышев (1978), Валентин Шапиро (1972), Валентина Кропивницкая (1978), Лидия Мастеркова (1977), Евгений Есауленко (1978), Эдуард Зеленин (1976).
297. Верченко Юрий. — Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР от 4 июля 1980 г. “Утверждение плана мероприятий СП СССР по подготовке XXIV съезда партии’’.— Архив СП СССР, оп. 37, №915, с. 50-51.
298. YMCA Press, Paris, 1975.
299. Упомянем здесь лишь важнейшие из политических манифестов, подписанных Войновичем. 23 марта 1975 г. Войнович, Копелев и Сахаров подписали обращение к американскому президенту Форду с просьбой вступиться за правозащитника Анатолия Марченко [ср.: “Посев", 1975, №4, с. 9]. В следующем месяце Войнович вместе с 60 правозащитниками подписали петицию в защиту арестованного 18 апреля секретаря московской секции “Амнэсти Интернейшнл” Андрея Твердохлебо- ва. 9 декабря 1975 г. Войнович подписал обращение к правительствам мира с просьбой освободить к 27-летнему юбилею подписания декларации ООН о правах человека всех политических заключенных. 28 января 1977 г. Войнович вместе с Чуковской, Копелевым и Корниловым обратился к руководителям западных государств с призывом повлиять на советское правительство в деле Сахарова. В связи с выходом новой советской конституции Войнович подписал 2 июня 1977 г. обращение с требованием освобождения всех политических заключенных. 3 ноября 1977 г. он поддержал обращение московской секции “Амнэсти” в Верховный Совет с призывом отменить к 60-летней годовщине Октябрьской революции смертную казнь.
300. Упомянем здесь только вышедший в США в 1976 г. сатирический роман Войновича “Иванкиада".
301. При этом КГБ не ограничивался только лишь обычной слежкой или мерами наподобие отключения телефона (на это Войнович отреагировал в обычной для него сатирической манере письмом в соответствующий узел связи) [АС 2710], но распространил террор на всю семью Войновича. 14 февраля 1976 г. милиция известила живущих в Орджоникидзе родителей Войновича о якобы последовавшей смерти их сына. От пережитого шока мать писателя умерла через некоторое время [ср.: Chronicle of Current Events, Nr. 48, p. 158].
302. Корнилов В. Девочки и дамочки.— “Грани”, №94; “Без рук, без ног”,— “Континент", 1974, №№1-2; об исключении Корнилова из Союза см.: Chronicle of Current Events, Nr. 45, 22.5.1977, p. 288; Чуковская, 1979, c. 182-187.
303. Cp. AC 736, 124, 551, 1196, 1197.
304. “Хранить вечно...”, Анн Арбор, 1975; “Сотвори себе кумира", Анн Арбор, 1978.
305. Ср.: Chronicle of Current Events, Nr. 45, 22.5.1977, p. 288-289.
266


306. После своих романов 60-х годов “Большая руда” [’’Новый мир”, 1961, №7, с. 123-190] и “Три минуты молчания” [’’Новый мир”, 1969, №7, с. 30078; №8, с. 7-89; №9, с. 8-95]. Владимов стал одним из самых значительных писателей, стремившихся с максимальной аутентичностью отразить жизнь рабочих. В “Большой руде” Владимов связал центральный “топос" молодежной прозы 60-х годов — юного бунтаря, ищущего свое место в жизни,— со средой советского производственного романа, причем в центре произведения был поставлен конфликт одиночки с коллективом. Несмотря на сенсационное изображение трудностей жизни рабочих, роман был принят критикой преимущественно позитивно [ср.: “Знамя”, 1962, №1; “Литературная газета”, 1962, 27 декабря, с. 1, 3; Коц А. А. Художественное своеобразие прозы Г. Владимова,— “Ученые записки Пермского университета”, 1970, №241].
В следующем романе Владимова “Три минуты молчания”, который стал последней значительной романной публикацией “Нового мира” при Твардовском, критика некомпетентности партийных функционеров сочеталась с намеками на лагерное прошлое героев, а также с христиански ориентированным поиском героя смысла жизни. Журнальная публикация романа была сильно переработана цензурой [см.: Porter, R., 1986, S. 135].
Рецензия романа литературной критикой была соответственно негативной и идеологически окрашенной. [См.: Синельников М.— “Литературная газета”, 1970, 7 января, с. 4; Соломатин Владимир. Кто поведет "океан” в море,— “Литературная Россия”, 1970, 23 января; Коралов М. Мели и рифы мысли.— “Комсомольская правда”, 1970, 30 января, с. 4; Озеров В. Активность и ответственность художника,— “Правда”, 1970, 22 марта; Тевекелян Д. Мера точности,— “Москва”, 1970, № 1.] С критикой романа выступил также на Третьем съезде писателей Михаил Алексеев [’’Третий съезд писателей РСФСР.’’. Стенографический отчет, Москва, 1972, с. 31].
307. Владимов Г. Верный Руслан.— “Грани", 1976, №96, с. 3-173; в книжном варианте вышел в издательстве “Посев” в 1975 г. Еще в 1964 г. Владимов предложил для публикации рукопись романа Твардовскому, который принял роман позитивно, но после перехода власти к Брежневу уже не имел возможности напечатать его. С середины 60-х годов роман курсировал в самиздате. /См. также: Трагедия “Верного Руслана”.— “Московские новости”, 1989, 4 и 22 января; Терц А. Люди и звери,— “Континент”, 1975: №5, с. 374; Mozur, J., 1985, S. 23; Porter, R., 1989, S. 147-162.
308. См. примечание 55.
309. Guéorgiu Vladimov, ni-officiel, mi dissident, in: Le Monde, 5.1.1979, p. 14.
310. Диалог о прозе,— “Литературная газета", 1976, №7, с. 6.
311. Ср.: [Soviet writer who broke with the “official” world now hopes to say "What I think”, in: New York Times, 30.1.1978]. В протоколе заседания секретариата правления Союза писателей такая позиция Чаковского не находит подтверждения. На заседании по подготовке к XXV съезду он говорил больше о злоупотреблениях на Западе хельсинскими договоренностями и требовал “повысить внутреннюю бдительность”. [Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР “XXV съезд КПСС и задачи Союза писателей СССР” от 23 марта 1976 г. — Архив СП СССР, оп. 37, №705, с. 67.]
312. КГБ против литературы. — “Посев", 1983, №8, с. 37-42, здесь с. 41 и далее.
313. См. как плавное выступление: Озеров В. Время больших свершений и больших надежд,— "Вопросы литературы”, 1976, №2, с. 3-20.
267


314. Халатов Н. Поэт с улицы Маяковского,— “Комсомольская правда”, 1976, 14 января, с. 4; после 1968 г. в советской печати не появлялось объективных материалов о Хармсе [см.: Петровский Мирон. Возвращение Даниила Хармса,— “Новый мир", 1968, №8; Чудакова М. Творческая история романа М. Булгакова “Мастер и Маргарита”.— “Вопросы литературы", 1976, №1, с, 218-253].
315. Трифонов Юрий. Дом на набережной,— “Дружба народов”, 1976, М»1. Руководство редакции решилось на публикацию романа несмотря на негативное мнение чиновника отдела пропаганды ЦК Беленина, после чего главному редактору журнала Баруздину угрожали исключением из партии. [Информация из беседы с Баруздиным 14 февраля 1991 года и из беседы с Львом Аннинским 29 января 1990 года в Москве.]
Издательская политика “Дружбы народов” в 70-е годы характерна для связанного с риском исследования новых литературно-политических возможностей. Особенно публикация произведений Трифонова, которому его старый друг Баруздин предоставлял страницы своего журнала, когда рукописи Трифонова отклонялись во всех прочих редакциях, сделала “Дружбу народов” одним из центральных литературных изданий 70-х годов.
Публикации Трифонова, Окуджавы и Тендрякова принесли журналу на Западе репутацию “Нового “Нового мира”. Это так разозлило руководителя отдела пропаганды ЦК Зимянина, что тот предупредил Баруздина и посоветовал ему быть поосторожнее: "Если враг хвалит его журнал, значит что-то не в порядке”. [Информация из разговора с Баруздиным в Москве 14 февраля 1991 года.]
Тем не менее положение Баруздина как главного редактора оставалось достаточно твердым; никто из членов его редакции не был уволен после публикации спорных произведений. Особое положение “Дружбы народов” объясняется, вероятно, тем, что журнал никогда не занимал однозначной позиции в борьбе либералов с консерваторами и таким образом придерживался главного принципа брежневской эпохи: оставаться в тени, не связываясь с громкими скандалами.
316. Шестинский О. С.— Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР “О задачах Союза писателей СССР после постановления ЦК о творческой молодежи” от 15 ноября 1976 г.— Архив СП СССР, оп. 37, с. 27-29.
317. Там же.
318. Начатая непосредственно после постановления кампания по проведению конференций и фестивалей молодых писателей и по их усилению публикации вскоре вновь затихла. Журнал “Литературная учеба”, который начал издаваться с 1978 г. и должен был публиковать молодых писателей и критиков ["Известия”, 1978, 8 апреля, с. 3], хотя и превратился в интересный печатный орган, однако так и не сумел выйти из-под жесткого контроля литературно-политических структур.
319. Иовчук М. Выдающийся деятель Коммунистической партии,— “Коммунист", 1976, №3, с. 80-86; Родионов П. Пламенный борец за коммунизм.— “Правда", 1976, 10 марта, с. 6.
320. Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР “XXV съезд КПСС и задачи Союза писателей СССР” от 23 марта 1975 г,— Архив СП СССР, оп. 37, №705, с. 44; ср. также: Верченко Юрий. Высокое звание.— “Литературная газета”, 1977, 6 июля, с. 5; Москалев А. Как принимают в писатели? — “Литературная газета", 1976, №41, с. 3.
321. Обе тенденции отражаются в высказываниях крупных функционеров Союза. Марков говорил в связи с работой комиссии о дискуссии по “самым насущным проблемам”, а Озеров о "лабораторной работе, вместо митингов для желающих поговорить”. По словам Озерова, комиссии дали возможность поговорить о всех писателях, "о которых следовало поговорить". [Стенограмма заседания секретариа¬
та


та правления СП СССР “Сообщения председателей комиссий VI съезда писателей СССР" от 4 июня 1976 г.— Архив СП СССР, оп. 37, №715, с. 4, 6-7].
322. Шестой съезд Союза писателей СССР. Стенографический отчет, Москва, 1978.
323. Ср.: [“Writer Parasites", in; Chronicle of Current Events, Nr. 48, pp. 152- 154; RL 31/78; The Soviet Writers Vladimov, Kopelev, and Kornilov face possible judical reprisals, 6.2.1978]. Войнович отреагировал на повестки из милиции письменным заявлением, в котором он сообщал, что работает как писатель и что его книги опубликованы во многих странах и на многих языках большими тиражами, и подписался как “Член-корреспондент Баварской Академии искусств, Международного ПЕН-клуба и почетный член американского общества Марка Твена” [Chronicle of Current Events, Nr. 48, p.152-154; Короткие сообщения,— “Посев”, 1978, №5, с. 11]. Парадоксальным образом членский билет Баварской академии стал для милиции достаточным свидетельством о наличии у писателя места работы [Münchner Urkunde bewirkt Wunder von Moskau, in: Münchner Merkur, 14.1.1981].
324. Pospielovsky, D.: A Comparative Enquiry into Neo-Slavophilism and it’s Antecendents in the Russian History of Ideas, in: Soviet Studies, vol. XXXI, Nr. 3, pp.319-342.
325. Cp.: Shneidman, N. N.: Soviet Prose in the 1970’s. Evolution or Stagnation, in: Canadian Slavonic Papers, Nr. 20/1978, pp. 63-77; Agurskij, M.: The Attitude to Religion in the New Russian Literature, in: Religion in Communist Lands, vol. X, Nr. 2 (autumn 1982); Writers and Religion, in: Seton-Watson, Mary, 1986, pp. 132-143.
326. Центральными упреками в адрес “деревенской литературы” стали ее “односторонняя фиксация на прошлом”, “игнорирование научно-технического прогресса на селе" и нетипичное изображение действительности". [Ср.: Кузнецов Ф. Судьбы деревни в прозе и критике.— “Новый мир”, 1973, №6, с. 233-250; Проценко В. И. Современная деревенская проза в литературной критике.— “Русская литература”, 1977, №", с. 54-66 ]
327. Оскоцкий ссылался, например, на осуждение статьи Л. Ершова и А. Хва- това “Живая, необоримая сила” ["Наш современник", 1970, №4, с. 114-121; см.: Оскоцкий В. Логика истории и придуманные схемы,— "Литературная газета”, 1971, 15 сентября; Суровцев Ю. Сегодняшние рубежи,— “Новый мир”, 1971, № 2, с. 235-252] и говорил о сегодняшней позиции этих авторов, утверждая, что последние семь лет прошли мимо них, видимо, “бесследно”. Они хотя и не определяют больше Октябрьскую революцию “как великую русскую национальную революцию”, но по-прежнему постулируют ценность всего русского культурного наследия для советской культуры. [Стенограмма пленума Совета по литературной критике СП СССР от 20 января 1977 г.— Архив СП СССР, оп. 24, без номера, с. 42-44.]
Л. Новиченко, прежде всего, отвергал критику деревенщиками колхозной системы и называл Советский Союз первой страной в мире, которая осуществила “исторический перелом в тысячелетней судьбе рабочего крестьянства". [Стенограмма заседания Совета по литературной критике “Новое в колхозном селе и задачи современной советской литературы в свете решения июньского (1978) пленума ЦК КПСС“ от 14 сентября 1978 г,— Архив СП СССР, оп. 24, без номера, с. 5-6.]
328. Абрамов оценил расхожие критерии оценки "деревенской прозы” как преувеличенные и неадекватные. Он подчеркивал, что и в прошлом и в настоящем крестьянский вопрос был и остается центральным для русской литературы. ["Литературная газета”, 1976, 30 июня, с. 11.]
Поднятое Абрамовым в связи с экологическим последствиями технического прогресса требование “самоограничения” было более чем прозаической отсылкой к
269


статье Солженицына “Раскаяние и самоограничение” [Из-под глыб., Париж, 1974, с. 115-150]. Речь Абрамова была перепечатана “Нашим современником” почти как программный манифест [“Федор Абрамов. О хлебе насущном и хлебе духовном. Выступление на VI съезде писателей СССР,— “Наш современник”, 1976, №9].
Важнейший представитель русского национализма в живописи Илья Глазунов пользовался во второй половине 70-х годов также огромным успехом. Большой наплыв публики сопровождал его объемные, организованные при поддержке Суслова вернисажи в Москве (с 3 июня по 3 июля 1978 г.) и в Ленинграде (с 28 сентября по 28 октября 1979 г.).
Ср.: Medvedev, R., 1983, S. 80; Резник Семен. Кто такой Сергей Семанов.— "Новая газета", 1982, 11-17 декабря, с. 10; Dunlop, J., 1985, р. 13; Whitney, Craig: Unbridled Artist Proves Popular at Soviet Show, in: New York Times, 18.6.1978,
р. 12; Публицистическая тетрадь №5 Российского национального объединения в ФРГ, Дюссельдорф, 1980; Лерасов О. Заговор молчания,— “Вече”, 1982, №5,
с. 163-180; "Ставьте вопросы конкретнее”. О выставках художников И. Глазунова.— “Посев”, 1978, №10, с. 9-11; Галин О. Проверка общественного мнения.— “Посев”, 1980, №3; с. 50-53; Жуков Дмитрий.— “Правда”, 1978, 15 июня, с. 6.
329. 	Классика и мы.— “Москва”, 1990, №1, с. 183-200; №2, с. 169-180; №3, с. 186-196.
Главные идеологи националистов Петр Палиевский и Станислав Куняев рассматривали классику, прежде всего, как неприкосновенный ценностный потенциал. Это привело к противоречивой дискуссии, какие же именно ценности конкретно воплощает классика. Если с одной стороны абсолютизировался национальный элемент в русской классике, то противники националистов, например, Евтушенко, напротив, утверждали, что вся русская литература носила антишовинистический характер.
Однако самым существенным стал другой уровень дискуссии, который имплицировал возможность конкретных культурно-политических последствий. Националисты связывали свою критику “формалистических" принципов авангарда и искажений классики современными интерпретаторами с апологией сталинской культурной политики. Так, П. Палиевский утверждал, что как бы не расценивать 30-е годы с политической точки зрения, нельзя забывать, что в это время классическая культура была “укоренена в широких массах народа” и черпала в них свои силы. Таким образом в это время были созданы "долговечные художественные ценности".
В другом месте Палиевский писал, что несмотря на всем известную “тяжесть и суровость того времени”, классическая культура 30-х и 40-х годов в ее тесной связи с культурой народной добилась значительных успехов, которые во многом определяют и “художественную атмосферу наших дней". [Палиевский П,— “Москва”, 1990, №1, с. 196.]
По словам Палиевского, “международный авангардизм” хочет отомстить сегодня за свое поражение в 30-е и 40-е годы. Этим объясняется “враждебное отношение” к классике и ее основным ценностям. Но народ, заключал критик, этого не потерпит.
В этих попытках оживить сталинские нормы противники национализма видели главную опасность. Так, Анатолий Эфрос “с возмущением” предостерегал от легкомысленного отношения к реалиям того времени, которое должно быть окончательно преодолено. Эфрос назвал защиту классики националистами “опасной”.
В прессе о дискуссии не сообщалось. По некоторым сведениям, инициаторы дискуссии были раскритикованы в ЦК за ее излишне бурный характер. [Ср.: "Москва", 1990, №1, с. 183; In the Central House of Writers, in: Chronicle of Current
270


Events, Nr. 48, p. 154-157; Amalric, Jaques/Bousouglou, Amber, in: Le Monde, 9.2.1978; Гефтер M.- “Поиски”, 1982, №4, c. 44-58.]
330. В постановлении “О работе драматических театров и детских театров страны над отечественным и зарубежным классическим репертуаром” говорилось, что в современном репертуаре инсценировки классических произведений занимают особое место. Театральные коллективы обращаются к классике, с ее “гуманистической направленностью” и “социально-моральной проблематикой" и видят в ней важнейшее средство “идейно-воспитательного воздействия на человека".
Далее в постановлении отмечались серьезные “недостатки”, присущие “классическим” постановкам. Прежде всего, речь шла “о ложных тенденциях” в интерпретации отдельными режиссерами классических произведений. Для некоторых режиссеров характерен “нетворческий и волюнтаристский подход” к идеям автора. “В своей погоне за мнимыми успехами” они навязывают пьесам свои “субъективистские идеи и концепции” и подменяют истинное уважение к классическому произведению ложно понятой актуальностью и поверхностными иллюзиями. Такая установка приводит к сознательным сломам в композиции, заменам в тексте, которые нарушают логику действия и искажают авторскую позицию. В результате классические произведения теряют “свой подлинный идейный смысл”, который так “близок и дорог” современному зрителю. [Постановление Коллегии Министерства культуры СССР “О работе драматических и детских театров страны над отечественным и зарубежным классическим репертуаром”,— Архив СП СССР, on. 1, .№2311.]
331. Ср.: Минкин А. Пиковая Дама,— “Огонек", 1989, №8, с. 20-23, здесь с. 21.
332. Минкин А., там же, с. 21.
333. Боровский предполагает, что Суслов дал указание Министерству культуры не идти ни на какие компромиссы. [Минкин А., там же, с. 21]
334. В защиту творческой свободы.— “Русская мысль”, 1978, 6 июля, с. 5.
335. Минкин А. Ук. соч., с. 22.
На письмо главного редактора "Правды” Шнитке и Рождественский отреагировали своим письмом, в котором они намекали, что Жюрайтис лишь выполнял приказ сверху. Композитор и дирижер сообщали, что им известен письменный ответ В. Афанасьева Любимову. Тем не менее они также хотели бы получить ответ на отправленное ими совместно с Любимовым письмо и ожидают разъяснения нескольких "довольно важных вопросов”.
Далее они напоминали Афанасьеву, что все письменные материалы, связанные с будущей постановкой вплоть до ее премьеры, могут быть лишь доступны тем лицам, которые впрямую причастны к работе (в данном случае сотрудникам Министерства культуры СССР, Парижской оперы, а также приглашенным для постановки участникам спектакля). Заглядывать в чужие рукописи — такой же сомнительный в моральном отношении поступок, как и заглядывать в чужой письменный стол. Еще менее морально выступить с письменными нападками на будущую постановку, хотя еще не были начаты даже ее репетиции.
Рождественский и Шнитке называли “странным” то, что все это тем не менее было позволено Жюрайтису. “Подписанное им письмо" появилось как раз в тот момент, когда в Министерстве культуры шло обсуждение музыкальной версии будущего спектакля. Публикация в газете “Правда" “подписанного Жюрайтисом письма” должна была оказать моральное давление на Министерство культуры, и в результате Рождественский и Шнитке были отстранены от участия в парижской постановке. Задаваясь риторическим вопросом, “кому все это нужно”, авторы письма утверждали, что во всяком случае не государству и не газете “Правда”, чей “авторитет должен оставаться непоколебимым”. Это не пойдет на пользу и политике
271


международной “разрядки", в которой существенную роль играют культурные контакты.
В первом письме в редакцию “Правды” Любимов, Рождественский и Шнитке выступили с основательным и аргументированным опровержением той “злостной” дезинформации, которая содержалась в письме, “подписанном Жюрайтисом”. Таким образом они ставили своей целью, чтобы приведенные ими аргументы были либо приняты либо оспорены. Тем не менее они были признаны “неискренними" и остались без всякого ответа. Если неискренность авторов письма так очевидна, то, видимо, легко было бы разоблачить ее. Тем не менее в письме Любимову Афанасьев не привел никаких убедительных возражений.
Далее авторы письма подчеркивали, что они отказываются принять на свой счет упрек в “мелочности”, поскольку в письме, “подписанном Жюрайтисом", они были “бессовестно оклеветаны” и считают своим неоспоримым правом опровержение воздвигнутой на них лжи.
В заключение авторы письма сообщали Афанасьеву, что в их распоряжении имеются копии писем, отправленных в редакцию “Правды", в которых резко осуждается “подписанное Жюрайтисом письмо”, и выражали свое недоумение по поводу того, что именно эти письма не были доставлены по адресу. Наконец, Рождественский и Шнитке еще раз "настоятельно" просили Афанасьева ответить на поставленные ими вопросы. [Минкин А. Ук. соч., с. 23.]
336. В. Ванслов писал в "Правде”, что балет С. Прокофьева “Ромео и Джульетта" является “одной из жемчужин советской классической музыки” и поэтому “бережно охраняется” на многих сценах советских театров. Тем не менее “беречь и охранять” что-либо не означает оставлять это в полной неприкосновенности и неизменности. Поэтому многие хореографы вновь обращаются к созданию Прокофьева, чтобы глубже постичь смысл его образного языка и добиться в своих постановках большего совершенства. Именно такие цели ставил перед собой Юрий Григорович в своей новой постановке “Ромео и Джульетты" на сцене Большого театра.
Первая хореографическая версия балета была создана 30 лет назад и стала “выдающимся достижением своего времени”. Тем не менее композитор не был вполне удовлетворен этой постановкой.
Поэтому Григорович обратился к архивным материалам и оригинальному либретто Прокофьева, а также к клавираусцугу балета и обнаружил там целый ряд первоклассных музыкальных фрагментов, которые никогда еще не были инсценированы. Их использование в новой постановке является не только “знаком уважения к композитору", но и позволяет углубить драматическую стихию балета и усилить обрисовку всех характеров, в том числе и второстепенных. В заключение Ванслов сообщал, что дирижер постановки А. Жюрайтис также принял участие в музыкальной редакции новой версии балета и оркестровал новые отрывки. [Ванслов В,— “Правда", 1979, 28 июня.]
Парадоксальным образом еще в 1974 г. “Советская культура" выступила с критикой журнала Союза композиторов “Советская музыка” за то, что он без всяких комментариев опубликовал письмо Рождественского, который призывал сдать в архив постановку Лавровского 40-х годов "Ромео и Джульетты”, поскольку она не была одобрена композитором. [Рождественский Г,— “Советская музыка”, 1973, №12, с. 58; Недописанная передовица,— “Советская культура”, 1974, 5 марта, с. 3.]
337. В январе 1978 г. “Советская музыка” опубликовала отчет советского Союза композиторов, в котором среди прочего речь шла о недостаточной квалификации оперных режиссеров. В мае 1978 г. оперное творчество стояло в центре пле¬
272


нарного заседания руководства Союза композиторов. [Cp.: Schwarz, 1983, S. 608; “Советская музыка”, 1978, №9, с. 6-7.]
338. По информации Любимова, кампания читательских писем не состоялась по приказу “высших инстанций”. ["Страна и мир”, 1984, №№1-2, с. 136.]
339. В “Литературной газете” от 2 ноября 1977 г. появилась короткая статья, в которой цитировались якобы имевшие место возмущенные высказывания Любимова по поводу “антисоветского” и "диссидентского" “Биеннале —77", на котором были запланированы среди прочего спектакли театра на Таганке. В заметке от имени Любимова утверждалось, что он “глубоко возмущен” теми скандальными историями, которые развязываются, чтобы спекулировать на нем и на его театре, и протестует против того, что его имя поставлено под программой, с которой он даже не был ознакомлен.
Далее Любимов якобы опровергал обозначение его театра как “диссидентского и независимого”. “Мы активно работаем на нашей родине и в нашем обществе. И именно это принесло нам признание и поддержку”. Конечно, раздается и критика в адрес театра, и порой он переживает тяжелые моменты. Тем не менее театр всегда работал для того, чтобы советское театральное искусство находилось “на передовой авангарда”. Теперь же организаторы Венецианского фестиваля хотят навесить на режиссера и его театр определенный ярлык и таким образом использовать их в собственных целях. “Это совершенно недопустимо”. [Юрий Любимов: “Я возмущен махинациями организаторов “Биеннале”. — “Литературная газета", 1977, 2 ноября, с. 9.]
На это Любимов заявил в интервью французской газете “Юманите” 17 ноября 1977 г., что он хочет подать в суд на “Литературную газету” за ложное изложение его высказываний, и указывал далее на репрессии, применяемые к его театру. [Leonardini, Jean Pierre: Lioubimov ne en 1971. Entretien avec le directeur de la Taganka, in: L’Humanité, 17.11.1977, p. 1-2.]
Только четыре месяца спустя “Литературная газета" отреагировала на это выступление Любимова неподписанной статьей, в которой упрекала режиссера в “странном поведении". Прежде всего, “Литературная газета” опровергала утверждения Любимова, что его театр не получает официальной финансовой поддержки. Многие тысячи рублей уже были потрачены на театр, предполагается и его дальнейшее субсидирование. Далее газета задавалась вопросом, что побудило Любимова обвинять советскую газету в “вымышленных “искажениях”, угрожать ей судом и “представлять в ложном свете истинную ситуацию в театре”? Может быть, виноват в этом не сам Любимов, а те, кто его интервьюировали в Париже? Тогда почему он не выступил с протестом и не угрожал им процессом?
“Удивление” редакции газеты рассеялось, когда ей стали известны неоднородные отклики во французской прессе на гастроли театра на Таганке. В частности, "Фигаро" и “Франс Суар” писали, что театр “ужасно старомоден”, что его сценическая концепция “архаична”, и поэтому новаторская репутация театра трудно объяснима.
Далее “Литературная газета” утверждала, что буржуазная пресса нападает на Любимова, конечно, не из эстетических соображений. Это ответ на интервью режиссера “Литературной газете”, в котором он выразил свое — “естественное для советского деятеля культуры” — возмущение по поводу “интриг” организаторов венецианского Биеннале. Негативные реакции на спектакли Любимова являются своего рода местью за это интервью.
Видимо, это "потрясло” Любимова и ему, очевидно, показалось, что под угрозу поставлены его репутация новатора и гастроли руководимого им театра, которые, несмотря на рецензии, с “несомненной симпатией” были приняты французской пуб¬
273


ликой. Поэтому Любимов начал “метаться". Он выступил с громким опровержением своего собственного интервью “Литературной газете" и умолял о сочувствии.
В заключение редакция “Литературной газеты" объясняла задержку с появлением этого материала тем, что она ожидала либо прихода самого режиссера в газету с объяснениями своего “более, чем странного поведения в Париже”, либо того, что Любимов осуществит свою угрозу и подаст на газету в суд. Поскольку ни того ни другого не случилось, газета сама решила “поставить точки над “и”. [Точки над “и”.— “Литературная газета”, 1978, 8 марта, с. 8.]
340. Минкин А. Ук. соч., с. 23.
341. Ср.: Демидов А.— “Правда”, 1978, 3 декабря, с. 3; Колпакова И,— "Советская культура”, 1978, 1 декабря, с. 4; Лиепа Марис.— “Правда”, 1978, 9 декабря.
342. С. Викулов отмечал, что несмотря на многие “советские спектакли" и “лучшие" образцы “старой” классики, поставленные в Кировском театре, которые “воспитывали в советском зрителе чувства высокие и добрые", в последнее время театр “постигло немало неудач", “идейных и художественных”. Конкретно Викулов осудил работы молодого хореографа О. Виноградова, “слывущего” разрушителем “устарелых канонов балетного искусства. Каждое новаторство должно опираться на солидный базис традиции. Этими правилами пренебрег режиссер Ю. Любимов, который на основе такого хрестоматийного, “национального по своему духу" произведения, как “Князь Игорь” Бородина”, поставил "лишенный национальной отсылки” балетный спектакль “Ярославна” — “приспособление “достижений” “поп-культуры” к сюжету из отечественной истории”. “Несостоятельность апологетов так называемого “современного” стиля в искусстве балета заключается в их полном отрыве от идей и образов, выработанных нашей национальной культурой". В заключение, Викулов писал, что полностью разделяет опубликованный в “Правде” протест Жюрайтиса. [Викулов С. И пусть балет останется балетом,— "Наш современник", 1978, №6, с. 173-180.] Весной 1979 г. в “Нашем современнике” появилась подборка читательских писаем — откликов на статью Викулова, из которых лишь одно критиковало позицию журнала. [Вечный родник классики,— №4, с. 177-182.]
Отметим также следующие материалы “Нашего современника", критикующие “модернистские эксперименты” как выражение "неуважения к русской национальной культуре”: Боровиков Сергей. Болотные огни. К истории русского модернизма и декадентства. — “Наш современник”, 1979, №3, с. 161-173; Солоухин Владимир. C’est bien dommage.— “Наш современник", 1981, >£3, с. 6-47; он же. Родная Третьяковка.— “Наш современник”, 1981, №5, с. 184-186; он же. Продолжение времени.— “Наш современник", 1982, №1, с. 18-126. Последняя статья Солоухина не осталась без ответа. Передовица “Литературной газеты" [Литератор: Публицистика: Глубины и мели,— “Литературная газета”, 1982, 17 февраля, с. 2] упрекала Солоухина в некомпетентности, которая не позволяет ему профессионально судить о качестве оперных и балетных постановок.
Михайлов Олег. Профиль критика,— “Наш современник", 1982, М?4, с. 174-176. Михайлов, прежде всего, атаковал театральные эксперименты Любимова и Эфроса; Машовец Николай. Тревожность Очевидного. — “Наш современник”, 1980, №6, с. 160-171. С похвалой отзываясь о бдительности 30-х годов, Машовец критиковал, прежде всего, упадок идеологии в современной советской молодежной культуре, которая ориентирована исключительно на западные образцы. В “денационализации" современной русской культуры Машовец обвинял современное “масонство”, которое “стало опаснейшим тайным объединением финансово-монополистического капитала, проводящем откровенно антикоммунистическую анти¬
274


демократическую политику и не скрывающим своей исторической и практической связи с иудаистскими догматами” (с. 166-167).
Эти неприкрытые неосталинские нападки были осуждены руководством СП. Юрий Верченко назвал статью “бесполезной”. Несмотря на некоторые справедливые указания на недостатки, Машовец не заметил “большой творческой работы интеллигенции между XXV и XXVI съездами”. “Его “ложные обобщения и выводы”, а также его попытка “без достаточных доказательств говорить о всей сфере искусства” “Дезориентируют творческую интеллигенцию”. [Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР “Утверждение плана мероприятий СП СССР по подготовке к XXVI съезду КПСС” от 4 июля 1980 г,— Архив СП СССР, оп. 37, №915, с. 50-51.]
Сергей Михалков сообщил, что после появления этой статьи он сообщил главному редактору “Нашего современника” Викулову свое мнение об этой статье, которая не только “дезориентирует литературный процесс, но и подливает масло в огонь тем, кто хочет нарушить нормальное развитие литературного процесса”. Тем не меиее Викулов не захотел понять его. В заключении Михалков предупредил, что есть только одна партийная точка зрения, и выдавать свою собственную точку зрения за партийную — “опасно" [там же, с. 55-56].
343. Сообщения о присуждении премии: “Правда” и “Известия”, 1979, 22 апреля, с. 11; Брежнев Л. Малая земля.— “Новый мир”, 1978, №2, с. 3-33; Возрождение.— “Новый мир”, 1978, №5, с. 3-39; Целина.— “Новый мир", 1978, №11, с. 3-35. О тиражах книжных изданий см.: Вестник Московского Университета. Журналистика., 1979, №6, с. 31.
344. Согласно действовавшему с 1966 г. установлению, премия присуждалась раз в два года, так что в 1979 г. присуждение Ленинской премии было внеочередным. Это обстоятельство однако никак не комментировалось в прессе.
Бывший помощник секретаря ЦК Георгий Арбатов считает одним из главных инициаторов кампании по прославлению Брежнева как выдающегося писателя Константина Черненко, который таким образом стремился усилить авторитет генерального секретаря в сферах руководства партией. Поскольку Брежнев часто в узком кругу друзей рассказывал о своем прошлом, "в обстановке абсолютной секретности” была собрана небольшая группа писателей, в распоряжение которых были предоставлены документы и свидетельства очевидцев, на основании которых они должны были написать мемуары Брежнева. [Арбатов Г. Из недавнего прошлого. — “Звезда”, 1990, №10, с. 197-227, здесь с. 206-207]. По мнению Льва Аннинского, одним из авторов был Александр Бовин, журналист “Известий”, писавший также речи для Брежнева. [Информация из беседы с Аннинским в январе 1990 г.; о Бовине см. подробно: Цо(1ег, 1986, Б. 214-215.]
345. Из резолюции Всесоюзной конференции руководителей республиканских союзов писателей, секретарей партийных организаций, а также главных редакторов литературных органов СП СССР “О задачах советской литературы в свете решений XXV съезду партии, Июльского и Ноябрьского (1978) пленумов ЦК КПСС, а также выводов и директив в речах товарища Л. И. Брежнева” от 24 апреля 1979 г.— Архив СП СССР, оп. 37, №885, с. 9.
346. Марков Г,— Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР "О задачах писательских организаций страны по подготовке XXVI съезда КПСС и созыву VII съезда писателей СССР” от 24 сентября 1980 г,— Архив СП СССР, оп. 37, №336, с. 4.
347. Марков Г.— Там же, с. 9.
348. Там же, с. 10.
275


349. В Центральном комитете КПСС. ЦК КПСС принял постановление “О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной работы” — “Коммунист”, 1979, №15, с. 22-43; о дальнейших деталях подготовки постановления см.: [Meissner, В.: Die Sovjetunion zwischen dem XXV. und XXVI. Partietag der KPdSU, in: Osteuropa, 1/191, S. 13-41, hier S. 15].
350. Стенограмма заседания расширенного секретариата правления СП СССР “О выполнении постановления ЦК КПСС “О дальнейшем улучшении идеологической и политико-воспитательной работы” от 29 мая 1979 г. — Архив СП СССР, оп. 37, №859, с. 34-36.
351. Хренников T. Н. Музыка принадлежит народу,— “Советская культура", 1979, 23 ноября, с. 2-4.
352. Cp.: Schwarz, 1983, S. 625.
353. О творчестве и биографии этих композиторов см.: Schwarz, 1983, S. 624; Musik in der Sowjetunion, in: Neue Zeitschrift für Musik, März/April 1981.
354. Cp.: “Дела домашние”,— “Третья волна”, №9, с. 92-94.
355. После нападок на Михайлова в газете “Неделя” [14 июля 1977 г.] и домашнего обыска 27 июля (по официальной версии КГБ в связи с расследованием дела о краже икон) Михайлов был уволен с работы, но после его протестов и международных откликов в прессе вновь принят на службу. [Ср.: “Третья волна”, №6, с. 209, 258-259, 261-263; Баскина И. Дело Георгия Михайлова,— "Третья волна”, №№7-8, с. 256-271; Дело Георгия Михайлова продолжается,— “Третья волна”, №9, с. 91-92; Chronicle of Current Events, Nr. 54, pp. 40-43; Юлия Вознесенская о Георгии Михайлове.— “Родник", 1990, №1, с. 43-44.]
356. [АС 3775]. Запись заключительного заседания суда над Георгием Михайловым, учителем физики и коллекционером живописи нонконформистов в Красногвардейском райсуде города Ленинграда 18 сентября 1979 г.
После протестов на Западе и инициативных действий по спасению картин было отдано распоряжение о возвращении картин из собрания Михайлова художникам. Однако по неизвестным причинам это решение не было выполнено. Тем не менее художникам, дружившим с Михайловым, удалось сохранить коллекцию, поделив ее между собой и частично переправив за границу. Эти неразъясненные до сих пор обстоятельства стали поводом для возбуждения в 1983 г. нового дела против Михайлова. На основании его контактов с иностранцами Михайлов был обвинен КГБ в распространении “клеветнических сведений” и в бойкоте официально организованных КГБ и Ленинградским управлением культуры выставок нонконформистского искусства. После домашнего обыска, во время которого вновь были конфискованы картины из его собрания и магнитофонные записи с его воспоминаниями, 18 сентября 1985 г. Михайлов был вновь арестован. [Ср.: Баскина Ирина. Повторный арест ленинградского коллекционера Георгия Михайлова,— “Русская мысль", 1985, 11 октября, с. 7]. 10 июня 1986 г. Михайлов был приговорен к 6 годам строгбго лагерного режима за сокрытие конфискованных картин. После досрочного освобождения, 30 октября 1987 г. Михайлов эмигрировал.
357. Пикуль В. У последней черты,— “Наш современник”, 1979, №4, с. 19-152; №5, с. 62-145; №6, с. 79-120; №7, с. 34-127; ср.: И. Зенфельд. Советская книга о Распутине.— “Русская мысль”, 1979, 20 сентября, с. 7 и 27 сентября, с. 7; Столыпин Аркадий. Крохи правды в бочке лжи,— “Посев", 1980, №8, с. 49-57.
358. [Информация из беседы с Викуловым в Москве 8 февраля 1991 г].
Пикуль, который резко критиковал редакцию “Нашего современника” за внесенные в его рукопись поправки, сообщал кроме того об анонимных угрозах убить его, последовавших за публикацией романа. По мнению Пикуля, в этом были ви¬
276


новны его главные противники Валентин Оскоцкий и Юрий Суровцев.— Честь собственного имени.— “Наш современник”, 1989, №2, с. 184-192.
359. Предположение, что главной причиной критики в адрес Пикуля был его патологический антисемизм, подтверждается и другими примерами негативной реакции властей на резкие антисемитские акции, подрывающие международный авторитет Советского Союза. В 1978 г. сотрудник Института философии Академии наук СССР Евгений Евсеев издал для ограниченного круга партийных функционеров “антисионистскую брошюру”, в которой утверждал, что советская культура захвачена евреями, и называл главного редактора “Нового мира” Сергея Наровчатова “союзником сионистов”. Жалобы затронутых в брошюре лиц и обсуждение ее 11 марта 1979 г. в ЦК не имели, впрочем, никаких последствий ни для Евсеева, ни для его института. Тем не менее, когда год спустя сотрудница советской Академии педагогических наук Р. Окунева отправила в ЦК подборку антисемитских высказываний советских литераторов, обвиняя их в оскорблении идеалов интернационализма, сотрудники ЦК указали ей на то, что эта проблема уже стоит на повестке дня и что уже приняты меры против писателей-антисемитов, в том числе, и против Пикуля [ср.: Freedman, R. О., 1984, S. 32].
360. Пушкарева И. Когда утрачено чувство меры...— “Литературная газета”, 1979, 27 июня, с. 9; Оскоцкий В. Воспитание историей.— “Правда”, 1979, 8 октября, с. 3; см. также более раннюю дискуссию о произведениях Пикуля: С разных точек зрения,— “Литературное обозрение”, 1978, №8, с. 45-55.
361. Стенограмма расширенного заседания секретариата правления СП СССР “О выполнении постановления ЦК КПСС “О дальнейшем улучшении идеологической и политико-воспитательной работы” от 29 мая 1979 г,— Архив СП СССР, оп. 37, №859.
362. Там же, с. 65-66.
363. Там же, с. 108-109.
364. В секретариате правления Союза писателей РСФСР. — "Литературная Россия”, 1979, 12 октября, с. 3.
365. Революция, народ, история. — “Коммунист”, 1979, №15, с. 10-21. Конкретно в статье были упомянуты книга об Иване Гончарове в издававшейся под редакцией Сергея Семенова серии “Жизнь замечательных людей" и рассказ Виктора Астафьева “Падение листа”. Нападки на Астафьева, члена редколлегии “Нашего современника", были тем более значительны, что лишь за год до этого писатель получил Государственную премию за роман “Царь-рыба”.
В своих атаках “Коммунист" опирался, прежде всего, на статью в “Литературной газете” “Четкость социальных критериев” [1978, №43, с. 2; подпись: “Литератор"], автор которой сетовал на отсутствие у многих литературных критиков социально-исторических критериев оценки и, в частности, резко критиковал статью А. И. Михайлова “Поэтический образ России" — апологию “крестьянских поэтов” Есенина, Клюева, Клычкова и Орешина.
366. Кризис деревенской литературы был связан не только с литературно-политическими процессами. Многолетний перерыв в творчестве Валентина Распутина был, например, последствием тяжелых повреждений после нападения на него в его родном городе Иркутске в начале 1980 г. [Ср.: Austin, Anthony: Soviet writer beaten year ago, still can’t work, in: New York Times, 3.5.1981, p. 13]. В советской прессе об этом происшествии не упоминалось.
В 1983 г. умер Федор Абрамов, один из самых значительных авторов “деревенской прозы”.
367. Только лишь стихи Вознесенского и один из рассказов Искандера были уже опубликованы в советской печати. [Вознесенский А. Соблазн,— “Москва",
277


“Советский писатель", 1979; Искандер Ф. Возмездие.— “Дружба народов”, 1977, №7, с. 170-181]
368. До этого Аксенов перевел уже роман Э. Л. Доктороу “Рэгтайм” ["Иностранная литература”, 1978, №9, с. 32-90].
369. О произведениях, опубликованных в альманахе, см.: Kasack, W.: “Metropol”. Ein Almanach der modernen russischen Literatur, in: Osteuropa 11/1980, S.1163-1174.
370. Аксенов как главный представитель “молодежной прозы” 60-х годов постоянно подвергался упрекам в “модернизме”, идеологическом разложении и некритическом отношении к западной культуре. [Ср.: соответствующие цитаты из рецензий: Василий Аксенов. “Я, по сути дела, не эмигрант...” — “Юность", 1988, МЬ4]. Участие Аксенова в протестах культурной оппозиции 60-х годов не привело, однако, к окончательному разрыву с Союзом писателей. Так, в 1971 г. Аксенов был избран в Центральную ревизионную комиссию СП.
В том же году в серии “Пламенные революционеры” был издан “конформистский" роман Аксенова о сподвижнике Ленина Красине “Любовь к электричеству”, что вновь отодвинуло его окончательный разрыв с литературной бюрократией. С середины 70-х годов все издательства и журналы отвергали рукописи Аксенова.
371. Аксенов В,— “Русская мысль", 1980, 14 августа.
372. Например, в 1975 г. заявление Аксенова о поездке в Польшу было удовлетворено Иностранной комиссией СП СССР только при условии, что писатель сам оплатит эту поездку, что противоречило обычной практике заграничных командировок членов СП. [Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР от 9 декабря 1975 г.— Архив СП СССР, оп. 37, МЬ477, с. 10.]
373. Рукописи лекций Аксенова подвергались цензуре, что неоднократно задерживало его поездки. [Johnson, J. J.: V. Р. Aksenov: A Literary Biography, in: Mozhejko, V. P. (ed.), 1984, p. 44].
374. Аксенов В. П. Круглые сутки нон стоп, — “Новый мир”, 1976, МЬ8, с. 51-122.
Без прямого упоминания имени Аксенова резолюция СП СССР по материалам дискуссии о публикациях “Нового мира” критиковала “некоторые материалы” на иностранные темы за их “поверхностный и иллюстративный характер" и за то, что они недостаточно разоблачают “истинный характер буржуазных “свобод" и “бесчеловечную природу империализма”. [’’Литературная газета", 1977, 21 декабря, с. 1-3.]
На другом заседании Ю. А. Жуков констатировал наличие у Аксенова “совершенно специфической болезни”: “полного непонимания того, что в мире бушует классовая борьба". [Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР “О работе литературно-художественных журналов по освещению проблем международной жизни” от 19 февраля 1979 г.— Архив СП СССР, оп. 37, М?847.]
Юрий Верченко заявил, что американское путешествие Аксенова и его лекции в американских университетах “были совершенно бесполезными”. [Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР от 13 февраля 1980 г.— Архив СП СССР, оп. 37, без номера.]
375. Карпович Я. Стыдно молчать.— “Огонек”, 1989, МЬ29, с. 7.
376. Аксенов В. В поиске жанра,— “Новый мир”, 1978, Mb 1, с. 105— 192; см. об этом: [Johnson, J. J.: V. Р. Aksenov: A Literary Biography, in: Mozhejko, V. P. (ed.), 1984, p. 45; Евтушенко К.— “Литературное обозрение", 1978, МЬ7, с. 42-44; Аннинский Лев — там же, с. 44-46].
377. Карпович Я. Там же, с. 7.
278


378. Axionov, V.: Notre feraille en or, Paris, 1978; The Steel Bird an Other Stories, Ann Arbour, 1979.
В интервью газете “Монд” Аксенов подтвердил свой отказ от “исторической традиции русской прозы” и сближение с политикой русского и европейского авангардизма. Кроме того он подробно рассказал о примененных к нему литературнополитических мерах:
“[...] Когда я понял тщетность моих попыток быть опубликованным, я попытался в 1965 году [...] написать сатирический роман “Стальная птица”. Он разделил судьбу моих театральных пьес. Роман “Стальная птица”, который все еще не издан в СССР, появился только что в США по-русски. (Этот аллегорический роман Аксенова описывает сложности преодоления сталинизма. — Д. К.)
[...] После 1968 года для меня начался период полного молчания, удивившего моих читателей. На самом же деле это были годы очень интенсивной работы. [...] Все мои попытки проложить дорогу к читателю через редакционные кабинеты были тем не менее безуспешными. Многие романы не были опубликованы и натолкнулись на стену молчания. Теперь два романа из их числа появились во Франции. [...] Эти произведения везде наталкивались на отказы, а в издательстве “Современник” даже мне ответили следующим образом: “Ваш роман представляет собой энциклопедию современного модернизма и поэтому не может быть напечатан. [...] Это произведение не вписывается в традицию русской прозы. [...] По этим причинам оно не будет опубликовано”. Сегодня я существую в литературе моей страны только на половину. [...] Я не единственный, кому знакома эта ситуация, большое число моих коллег разделяют ее со мной. [...] При этом решающую роль играют не идеологические, а эстетические причины. Я очень хорошо могу представить себе, литературного чиновника, который не в состоянии оценить ни того, что пишут авторы моего возраста, ни того, что пишу я сам. Это человек, который пытается навязать свой посредственный, серый и угрюмый вкус писателям с яркой индивидуальностью. Это приносит нашей литературе большой вред”.
[Axionov, Vassili: Comment on devient un “produit d’ exportation" en Union Soviétique, in: Le Monde, 14.4.1978, p. 18].
379. Предисловие издателя,— В кн.: Битов А. Пушкинский дом., Анн Арбор, 1978; см. также немецкое издание 1986 года.
380. По словам Искандера, роман был сокращен в цензурном варианте почти на 600 страниц. ["Неизвестный Сандро”. — "Московские новости”, 1988, №28, с. 11.]
381. Стихотворения Ахмадулиной появлялись в 60-е годы в самиздате и “тамиздате”. После того, как она подписала обращение в защиту Синявского и Даниэля, а также потребовала в ноябре 1966 г. публикации “Ракового корпуса” Солженицына, в мае 1968 г. она была предупреждена руководством МО СП РСФСР и до 1969 г. ее произведения находились под печатным запретом.
Вознесенский также принимал участие в литературно-политических протестах культурной оппозиции 60-х годов, так что и к нему применялись подобные меры.
В 70-е годы консервативные литературные критики обвиняли обоих поэтов в “кризисе остроты" и “модернизме”. [Ср.: Урбан Адольф. Кризис остроты. Открытое письмо поэту Андрею Вознесенскому.— “Вопросы литературы", 1973, №4, с. 56-73; Вознесенский А. Структура гармонии. Ответ критику Адольфу Урбану.— “Вопросы литературы”, 1973, №4, с. 73-80.]
382. Станислав Куняев считает, что издатели “Метрополя” намеренно задержали “выход" альманаха до момента присуждения премии, чтобы не ставить Вознесенского под угрозу. [Куняев С. Человеческое и тоталитарное. Жертвы и палачи “Метрополя",— “Молодая гвардия”, 1990, №1, с. 266.]
279


383. 	Из этих писателей наиболее известен читателям был Евгений Попов, член СП СССР с 3 октября 1978 г. В рамках кампании по публикации произведений молодых писателей после постановления ЦК 1976 г. в “Новом мире” [1976, №4, с. 164-172] и в “Дружбе народов” [1977, №3, с. 175-186] были напечатаны подборки рассказов Попова [этому предшествовали его спорадические публикации в провинциальных изданиях, а также в “Литературной России” и "Литературной газете”; см.: “Каталог”, Ардис, 1982, с. 171-175; Hosking, Geoffrey: Evgenij Popov, in: Index on Censorship, 6/1983, pp. 36-38]. По словам Попова, появление в печати его рассказов на фоне того, что публиковалось в это время в журналах, вызвало “широкий отклик среди писателей и читателей”. Несмотря на предложения со стороны самых различных журналов ему не удалось выпустить сборник своих произведений “из-за формальных и содержательных возражений” со стороны издательств (так, в 1978 г. “Советский писатель” отклонил издание сборника его рассказов несмотря на положительные внутренние рецензии Георгия Семенова и Дмитрия Старикова). По словам Попова, к моменту выхода “Метрополя" им было написано “200 неопубликованных маленьких и больших рассказов, а также большое число одноактных пьес”. [Письмо Попова от 9 марта 1990 г.]
Что касается Виктора Ерофеева, который также стал членом СП в 1978 г., то к этому времени было напечатано лишь несколько его литературно-критических статей. В одной из своих саркастических статей, появление которой можно связать с кратковременной “оттепелью” 1976 г., Ерофеев резко атаковал советскую литературную критику, обвиняя ее в отсутствии фантазии ["Литературная газета", 1976, 17 ноября, с. 6]. Несмотря на то, что выступления Ерофеева перед избранной публикой московской секции СП РСФСР пользовались успехом, его проза отклонялась редакциями журналов.
Юрий Кублановский окончил в 1970 г. искусствоведческое отделение Московского университета. В том же году в альманахе “День поэзии” [Москва, 1970] появилась подборка его стихотворений, хотя и сильно искаженная цензурным вмешательством. После того, как в самиздате появилось его открытое письмо “Ко всем нам”, посвященное двухлетней годовщине изгнания Солженицына ["Русская мысль”, 1976, 8 июля, с. 5], Кублановский потерял свое место экскурсовода в музее, где он работал, не имея возможности публиковаться. С начала 80-х годов много печатался на Западе. [Бродский Иосиф (сост.): Юрий Кублановский: Избранное., Анн Арбор, 1981; “С последним солнцем”, Le press, 1983; “Оттиск”, YMCA-Press, 1985; “Затмение”, YMCA-Press, 1989.]
19 января 1982 г. КГБ провел обыск на квартире Кублановского и конфисковал его рукописи и переписку с издательством “Ардис”. На последовавших за этим допросах поэт был поставлен перед выбором: осуждение по статье 70 или немедленная эмиграция. [Кублановский Юрий. “Но от века желанное нам...” — “Книжное обозрение”, 1989, 9 июня, №23, с. 10.]
Схожее с Кублановским положение занимал и Юрий Карабчиевский, литературоведческие сочинения которого курсировали в самиздате. [Ср.: Почему Маяковский? — “Московские новости”, 1989, 4 июня, №23, с. 11.]
Семен Липкин и Инна Лиснянская, испытывавшие постоянные сложности с публикацией своих поэтических произведений, получили известность, главным образом, благодаря своим поэтическим переводам с персидского и турецкого.
Первые значительные подборки стихотворений Евгения Рейна появились в официальной печати после 1986 г. [ср.: “Новый мир", 1988, №2; “Огонек”, 1988, Me 1; “Литературная Россия", 1988, №32; “Аврора”, 1988, №5; “Дружба народов", 1988, №10].
280


Юз Алешковский, писавший детские книги и киносценарии, был известен также как автор-исполнитель оппозиционно-сатирических песен, которые до публикации в “Метрополе” появлялись только в самиздате. Алешковский принял решение эмигрировать еще до своего сотрудничества в “Метрополе". [См.: Об альманахе “Метрополь”,— “Грани”, 1980, ХЬ118, с. 131-157; Рощин Михаил. И Советский Союз.— "Огонек”, 1990, октябрь, с. 9-10.]
384. Ср. схожие обвинения Высоцкому в “клевете на советскую действительность” и “высмеивании патриотической гордости советского человека" [Муста Г., Бондарюк А. О чем поет Высоцкий,— “Советская Россия", 1968, 9 июня]. Высоцкий опроверг эти обвинения в своем письме от 24 июня 1968 г. в отдел агитации и пропаганды ЦК. [’’Известия ЦК КПСС”, 1989, №12, с. 129-130]. В марте 1973 г. Высоцкий вновь был атакован прессой в связи с его концертами в Новокузнецке, организованными без ведома официальных и концертных структур. [’’Советская культура”, 1973, 30 марта, с. 6.]
385. Из письма Попова от 9 марта 1990 г.; другие источники противоречат этой версии. Так, Ерофеев приписывает себе идею создания альманаха, которая пришла ему в голову еще в декабре 1977 г. Позже он сообщил о ней Аксенову, а затем привлек к делу Битова, Попова и впоследствии Искандера. [Ерофеев В. Десять лет спустя.— “Огонек", 1990, сентябрь, с. 16-18.]
Битов сообщил мне в личной беседе, что идею самостоятельного издания альманаха вынашивали в 70-е годы сразу несколько писателей. Сам Битов планировал в 1973 г. передать ВААПу для публикации составленный им альманах неопубликованных произведений ленинградских литераторов. [Информация из беседы с Битовым 17 января 1990 г. в Москве.]
По слухам, истинность которых теперь трудно установить, некоторые писатели, давшие согласие на участие в “Метрополе”, затем отказались от этой мысли. Юрий Трифонов с самого начала отклонил предложение организаторов альманаха, аргументируя свое решение тем, что этот эксперимент может иметь негативные последствия для постепенного процесса расширения писательских свобод в Советском Союзе. [Ср.: [Whitney, Craig: Soviets Rebuff Top Authors Seeking to Get Censored Works printed, in: New York Times, 29.1.1979; Ruge, Gerd: The Case of the “Metropol” Writers, in: Encounter 54 (1980), 1 (316), pp. 74-77]. Булат Окуджава также сообщил мне, что он предупреждал издателей “Метрополя”, чтобы они не обостряли свою конфронтацию с руководством СП. [Информация из беседы с Окуджавой в январе 1990 г.]
386. Метрополь. Литературный альманах., Анн Арбор, 1979.
387. Там же, с. 9.
388. Алешковский Ю. Ассоциация с “мрачным средневековьем’’.— “Посев”, 1979, №4, с. 40-43, здесь с. 41.
389. Simis, Konstantin М.: “Metropol" as a Social Phenomenon, in: Problems of Communism, july-august 1979, p. 66.
390. Василий Аксенов.— “Русская мысль", 1980, 14 августа.
391. По сведениям Попова, к этому моменту руководство СП давно уже знало о существовании альманаха. Тем ие менее оно не придало этому проекту никакого значения, считая, что “московская богема” после подавления диссидентского движения и в атмосфере “страха и одиночества того времени” “обессилена” и не способна к решительным действиям. [Из письма Попова 9 марта 1990 г.] Битов, напротив, утверждает, что руководство МО было “напугано”. [Информация из беседы с Андреем Битовым в Москве 27 января 1990 г.]
392. Chronicle of Current Events, Nr. 52, p. 120; same, Nr. 61, p. 215; Ерофеев, 1990, c. 17.
281


393. Из письма Попова от 9 марта 1990 г.
394. Николай Грибачев, главный редактор “Литературной России”, позже сообщил Ерофееву, что защищаться на этом заседании было бессмысленно [Ерофеев, 1990; Chronicle of Current Events, Nr. 52, p. 120-121].
395. Еще до этих событий Министерство культуры запретило театральным режиссерам Юрию Любимову и Олегу Ефремову посещение вернисажа. [RS 34/79: Интервью с писателем Иосифом Алешковским, 19 февраля 1979 г.]
396. Ерофеев, 1990, с. 17.
397. Кузнецов Феликс. Из жизни в жизнь.— “Литературная Россия”, 1979, 9 февраля, с. 2.
398. Chronicle of Current Events, Nr. 56, pp. 182-183.
399. Вместе с партией, вместе с народом. Собрание писателей-коммунистов Москвы.— “Литературная газета”, 1979, 16 мая, с. 1-2.
400. Ср.: Chronicle of Current Events, Nr. 52, p. 121-122; RS 34/79, Интервью с писателем Иосифом Алешковским, 10 февраля 1979 г.
401. Ср.: Войнович, 1985, с. 184. Кроме того, Союз писателей отклонил просьбу жены Вознесенского писательницы Зои Богуславской о поездке во Францию, хотя она никак не была связана с “Метрополем”.
402. Письмо Попова от 9 марта 1990 г. Куняев считает главным инициатором этих мер Беляева, который прямо инструктировал Кузнецова [Куняев, 1990].
403. По сведениям Алешковского, в “Литературной газете” была готова передовица против альманаха под заглавием “Пошлость”, которая однако не была напечатана по указанию сверху. [См.: RS 34/79, Интервью с писателем Иосифом Алешковским, 19 февраля 1979 г.]
404. Загребельный П. А.— Стенограмма заседания правления СП СССР от 29 мая 1979 г., с. 54.
405. Мусрепов Губит М. — Там же.
406. Баруздин С. — Там же.
407. Марков Г. — Там же, с. 180-181.
408. Попов и Ерофеев отдыхали в писательском пансионате в Крыму, когда они были предупреждены по телефону Искандером, который получил анонимное сообщение о предстоящем исключении их из Союза. [Ерофеев, 1990].
409. Письмо Попова от 9 марта 1990 г.
410. Письмо Попова от 9 марта 1990 г.
411. Дополнительная конфликтная ситуация возникла в связи с дипломатической деятельностью отца Ерофеева. Последний был приглашен Зимяниным в ЦК, где ему были зачитаны в присутствии Беляева и Шауро “наиболее примечательные" пассажи из “Метрополя”. Там же ему сообщили, что в Политбюро считают издание “Метрополя" акцией, схожей с интеллектуальной оппозицией в ЧССР в 1968 г. Далее ему были поставлены на вид контакты его сына с “проститутками и наркоманами, в частности, Беллой Ахмадулиной” и потребовали от него побудить сына к публикации открытого письма с раскаянием. Кроме того, Зимянин утверждал, что Кузнецов информировал его о желании младшего Ерофеева эмигрировать. После того, как отец Ерофеева отказался выполнить эти требования, он был отозван со своего дипломатического поста в Вене. [Ruge, G., 1979, S. ПО; Ерофеев, 1990, с. 17-18.]
412. Цитируется по газете: [Le Monde, 27.6.1979].
413. АС 3721, Семен Липкин. Открытое письмо секретарям Союза писателей СССР, РСФСР, Московской писательской организации, членам редакционной коллегии “Литературной газеты”, “Литературной России”, “Московского литератора”.
414. См.: АП 6 июня 1979 г.
282


415. Американцы назвали издание “Метрополя” “историческим моментом в борьбе за литературную свободу в Советском Союзе". Далее они выражали свое “восхищение и поддержку" четырем известным писателям — Василию Аксенову, Фазилю Искандеру, Андрею Битову и Белле Ахмадулиной, которые рискуют своей карьерой, заявив, что выйдут из Союза писателей, если их молодые коллеги не будут восстановлены. [New York Times, 12.8.1979]
В 1978 г. Олби, Стайрон, Апдайк и Воннегут приняли участие во Втором советско-американском совещании писателей. С советской стороны из будущих авторов “Метрополя” на совещании был Вознесенский. [См.: “Литературная газета", 1978, 10 мая, с. 15; "Иностранная литература”, 1978, №2, с. 185-198.]
416. После оглашения в присутствии Маркова письма с протестом Юрий Верченко крикнул Попову и Ерофееву, что их “Метрополь” — это “куча дерьма”, а Марков с яростью посмотрел на них и, не говоря ни слова, вышел из комнаты. [Ерофеев, 1990, с. 18.]
417. Письмо Попова от 9 марта 1990 г.
418. Каталог, с. 171; Ерофеев, 1990, с. 18.
419. Непосредственно перед заседанием он еще раз гарантировал обоим писателям их восстановление в Союзе, если они будут себя "хорошо вести”. Одновременно он предупредил Попова, чтобы тот не пытался записать заседание на магнитофон, якобы спрятанный у него в сумке. [Ерофеев, 1990, с. 18.]
420. Письмо Попова от 9 марта 1990 г.
421. Ерофеев, 1990, с. 18.
422. В декабрьском номере журнала “Вопросы литературы” за 1979 г. Кузнецов выступил с критикой опубликованной за четыре года до этого статьи Ерофеева о Льве Шестове, которая “аполитична, абстрактно гуманистична и лишена классовой позиции". Тем самым он практически дополнительно оправдывал исключение Ерофеева как человека в принципе политически ненадежного. [Ерофеев В,— Философия одиночества и литературно-эстетическое кредо Льва Шестова,— “Вопросы литературы”, 1975, №10, с. 153-188; Кузнецов Ф. Вечно живые заветы. Наследие революционных демократов и проблемы методологии современной критики.— “Вопросы литературы", 1979, №12, с. 101-145.]
423. Этот вопрос подробно прокомментировал Станислав Куняев. Несмотря на то, что он, как и Викулов, Алексеев, Распутин, Белов, Астафьев, Проскурин, Ко- жинов, Лобанов и Иванов отказались выполнить требования функционеров ЦК Зи- мянина, Шауро и Беляева и выступить с резким общественным осуждением альманаха, тем не менее в этом кругу господствовало негативное отношение к "Метрополю” и “метропольцам”. Авторы “Нашего современника” придерживались единодушного мнения, что большинство из участников альманаха до сих пор находились в привилегированном положении со стороны ЦК и СП. Поскольку националистические силы, которые давно уже предупреждали об опасности, подавлялись властями, Куняев и его соратники придерживались мнения, что “партийные идеологи теперь сами должны решать проблемы со своей элитой”. [Куняев, 1990, с. 267-268.]
ЧЦалее Куняев сообщает, что в связи с непоследовательной позицией руководства ЦК и СП по отношению к авторам альманаха, он по собственной инициативе отправил в ЦК письмо с указанием на “русофобские и сионистские мотивы” “Метрополя”. Против желания Куняева это письмо было опубликовано в “патриотическом самиздате”, и Куняев был отчитан ведущими функционерами отдела культуры ЦК А. Беляевым и В. Севруком за то, что он хочет поучать ЦК и призывает к борьбе с сионизмом, которого нет в Советском Союзе. В конце разговора Беляев перешел на крик и заявил Куняеву, что тот действует, как Солженицын: “делает
283


вид, что пишет письмо ЦК, а на самом деле распространяет его из рук в руки". [Куняев, 1990, с. 270.]
424. Предстоящее вторжение стало, видимо, поводом для внезапных мер КГБ б декабря 1979 г. против художника Бориса Биргера, о которых он сообщил общественности в своем открытом письме Генриху Беллю: “По анонимному заявлению милиция появилась в моей мастерской и потребовала сообщить, кто имеет обыкновение посещать меня. Вскоре после этого я был вызван в КГБ, где мне прямо было сказано, что если я не перестану принимать в моей мастерской моих иностранных друзей, протокол милицейского допроса будет передан в Союз художников.
Поскольку в 1963 г. я уже был однажды исключен из Союза художников [...], я понял, что и теперь это вполне возможно. Как ты знаешь, в этом случае я не только потеряю мастерскую (частным образом мастерскую у нас снять невозможно); помимо этого, меня смогут преследовать как “тунеядца". [...]”.
[Цит. по: Frankfurter Allgemeine Zeitung, 25.1.1980].
425. Так, Владимир Карпов, который в 1979 г. однозначно осудил альманах с
политической и идеологической точек зрения (см.: [Д. 64]) был назначен после смерти Сергея Наровчатова (июль 1981 г.) главным редактором "Нового мира" (ноябрь 1981 г.). У
426. Стенограмма заседания правления СП СССР от 4 июля 1980 г.— Архив СП СССР, оп. 37, №905, с. 58-61.
427. Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР от 4 июля 1980,— Архив СП СССР, оп. 37, №905, с. 58-61.
428. Кузнецов Ф.— Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР “О задачах писательских организаций страны по подготовке XXVI съезда партии и созыву VIII Съезда писателей СССР” от 24 сентября 1980 г.— Архив СП СССР, оп. 37, с. 23.
429. Марков Г. — Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР по результатам XXVI съезда КПСС.— Архив СП СССР, оп. 37, с. 23.
430. Austin, Anthony, in: New York Times, 27.12.1979.
431. Chronicle of Current Events, Nr. 56, pp. 206-209.
432. С Липкиным были расторгнуты все договоры о переводческой деятельности. Кроме того, тяжело больной писатель был лишен возможности пользоваться поликлиникой Литфонда ["Русская мысль”, 1980, 14 августа].
433. О романе “Ожог” см.: [Johnson, J. J.: V. Р. Aksenov: A Literary Biography, in: Mozhejko, V. P. (ed.), 1984, pp. 47-49; Мальцев Ю.— “Континент”, 1981, №29, с. 403-406; Kasack, W.: Axjonovs Brandmal, in: Neue Zbrcher Zeitung, 11.7.1980].
Существуют различные версии того, как Аксенов принял это решение, неизбежно ведущее к эмиграции. Бывший офицер КГБ Карпович утверждает, что в кульминационный момент “метропольского” дела Аксенов попросил его о встрече, чтобы, как предполагает Карпович, убедить КГБ не предпринимать против него дальнейших мер. Однако переговоры с писателем были категорически запрещены Карповичу его непосредственным начальником, который заявил, что с Аксеновым уже нечего больше обсуждать [Карпович, 1989]. Согласно другим источникам, рукопись “Ожога” уже с 1977 г. находилась в распоряжении КГБ и что Аксенов был предупрежден органами, что ему ни в коем случае не следует публиковать романа. Писатель однако решился на публикацию, поскольку не видел для себя никакого иного выхода, кроме как эмигрировать. [’’Русская мысль”, 1980, 14 августа.]
434. О Сахарове А. Д.— “Известия”, 1980, 23 января; в другой статье, посвященной решению о ссылке Сахарова [Батманов К. Справедливое решение,— “Известия”, 1980, 24 января], сам термин "ссылка" не употреблялся, поскольку не было вынесено никакого официального судебного приговора.
284


435. В письме протеста, в частности, говорилось: “Обвинять Андрея Дмитриевича Сахарова в “тщеславии” и “подрывной деятельности”,— это наглая ложь. Кому выгодны травля и преследование первого русского лауреата Нобелевской премии мира, человека, который в глазах миллионов людей во всех частях света поднял престиж нашей родины, продолжает его поддерживать и воплощает ее честь и достоинство? Только тем, кто хочет вернуть мрачное сталинское время. [...] Если сегодня будет позволено преследовать Андрея Сахарова, завтра это кончится плохо для всего народа”.
[Цит. по: Moskauer Intellektuelle für Sacharov, in: Frankfurter Allgemeine Zeitung, 29.1.1980].
Белла Ахмадулина лично протестовала против ссылки Сахарова в письме от 30 января 1980 г. [Chronicle of Current Events, Nr. 56, pp. 89-93].
436. [Chronicle of Current Events, Nr. 56, from page 207]
Раиса Орлова уже была исключена из КПСС 12 февраля 1980 г. (она была членом партии с 22 июня 1941 г.).
Феликс Светов, член СП СССР с 1962 г. после своего участия в АС 16 и АС 220 /см. Глава 2/ в 70-е годы также неоднократно выступал в защиту преследуемых критиков режима [см.: АС 14956, 2504, 2575, 3003, 3779, 3873]. Его религиозно настроенный автобиографический роман “Отверзи мне двери” вышел в 1978 г. в Париже. [См.: Владимов Г.— “Русская мысль”, 1986, 10 января.] В деле, отправленном в КГБ, СП мотивировал исключение Светова его “клеветнической, антиобщественной и антисоветской деятельностью” и таким образом, отсылая одновременно к 190-1 и к 70-й статьям Уголовного кодекса РСФСР, косвенно призывал к ужесточению мер против Светова. [Ср.: “Комсомольская правда”, 1990, 7 августа.]
22 января 1985 г. после конфискации “антисоветских материалов", в том числе статей о Викторе Некрасове, Александре Зиновьеве и других неопубликованных рукописей, Светов был арестован и осужден 18 января 1986 г. по статье 190-1 Уголовного кодекса РСФСР к высылке из Москвы. Приговор был отменен в 1987 г. [Ср.: Феликс Светов. Вольному воля...— “Литературная газета”, 1990, 23 мая, стр. 5; Index on Censorship, 3/1985, р. 45]
437. Chronicle of Current Events, Nr. 56, p. 182.
438. Первый номер этого литературно-публицистического журнала появился в середине 1978 г. [см.: Хроника текущих событий, .№51, с. 203-204; №52, с. 189-190; Лерт Раиса. Правда о “Поисках”.— “Страна и мир”, 1985, №9, с. 39-60; Орлова Раиса,— “Русская мысль”, 1981, 8 октября, с. 10]. Начиная с января 1979 г. КГБ провел серию обысков и допросов сотрудников журнала (Валерия Абрамкина, Юрия Гримма, Виктора Сокирко и Виктора Сорокина). Эти меры затронули также авторов журнала, в частности, Льва Копелева и Владимира Корме- ра, который напечатал в “Поисках” свой роман “Крот истории”. [Ср.: АС 3505, 3568, 3672.] После сентября 1980 г. большинство членов редколлегии “Поисков” были осуждены, и журнал, таким образом, разгромлен [ср.: RL 342/1980,
24.9.1980, Editors of “Poiski” to Stand Trial].
439. “Ein ehrlicher Mensch wird erbarmungslos gefoltert”, in: Die Welt,
26.3.1980.
440. По иронии судьбы, Аксенову на таможне был запрещен вывоз нескольких эскизов причастного к иллюстрированию “Метрополя” художника Бориса Мессере- ра, поскольку, как ему было сказано, они представляют собой государственную художественную собственность. [Ср.: Whitney, Craig R.: Aksyonov left for the West, in: New York Times, 22.7.1980; Аксенов В., 1985].
285


441. Таможенные запреты на вывоз книг из личной библиотеки Войновича и даже рукописей его опубликованных в Советском Союзе произведений едва не сорвали его своевременного отъезда [Austin, Anthony: Vojnovich Departs Moscow after Wining a last-minute Skirmish, in: New York Times, 22.12.1980; Chronicle of Current Events, Nr. 60, p. 82].
442. “Ведомости Верховного Совета СССР”, №25 (2099), с. 591 (Войнович); №74, там же; №3 (2077), с. 67 (Аксенов); там же, Копелев и Орлова, с. 67. Указ о лишении Аксенова гражданства должен был появиться в печати раньше, но, видимо, был задержан ввиду предстоящей эмиграции Копелева и Войновича.
443. Письмо Попова от 25 сентября 1991 г.
444. Точные био-библиографические сведения об этих писателях см.: Каталог, Анн Арбор, 1982; Русский писатель Е. Харитонов,— “Русская мысль”, 1981, №3379, с. 6; Аксенов В. Харитонов — подпольный житель Москвы,— "Литературный курьер”, 1982, №3, с. 8-9; Евгений Харитонов,— “Искусство кино”, 1988, №6; Берман Ф. Разгром московской группы писателей.-^ “Новое русское слово”, 1982, 14 февраля, с. 3; он же. Разгром независимого клуба писателей в Москве,— в кн.: Reznik, Semyon (ed.), 1985, рр. 175-180; Austin, Anthony: Soviet Foils Bid by Seven Writers to Form Club, in: New York Times, 24.11.1980.
445. Берман Ф,— в кн.: [Reznik, Semyon (ed.), 1985, p. 175].
446. Каталог., Анн Арбор, 1982, с. 2.
447. Берман Ф,— в кн.: [Reznik, Semyon (ed.), 1985, р. 175].
448. Письмо Попова от 25 сентября 1991 г.
449. КГБ провел также обыски на квартирах друзей Попова — писателя и скульптора Федора Сучкова и искусствоведа Леонида Новака,— хотя они не были причастны ни к “Поискам" ни к “Каталогу". [Ср.: Chronicle of Current Events, Nr. 60, p. 29]
450. Письмо Попова от 25 сентября 1991 г.
451. Письмо Попова от 25 сентября 1991 г.
452. Chronicle of Current Events, Nr. 63, p. 49.
453. См.: По чужим страницам. Покаяние Козловского,— “Новый американец”, 1982, №130, 10 августа, с. 6-8; Аксенов В. Арестован писатель,— “Новое русское слово”, 1981, 20 декабря, с. 3; Берман Ф,— в кн.: [Reznik, Semyon (ed.), 1985, р. 178]; Берсеньев Д. Старые новости из СССР.— “Русская мысль”, 1982, 15 июля.
454. Сообщение “Ленинградского цеха независимых литераторов" — “Русская мысль”, 1981, 22 января, с. 5.
455. Кроме председателя, члена СП СССР Юрия Андреева, в руководство Клуба входили Борис Иванов, Юрий Новиков, Аркадий Драгомощенко, Игорь Ар- дамацкий, Виктор Кривулин, Сергей Стратановский (председатель секции поэзии), Поль Подольский, Бела Улановская (председатель секции прозы), Кирилл Бутырин и Елена Шварц.
456. О ленинградском самиздате 70-х годов см. интервью с бывшим сотрудником журнала “37” Виктором Дмитриевым: “Русская мысль”, 1981, 22 октября, с. 6; RL 147/82, Journals of the “Second Culture” in Leningrad; Беседа с Питером Ходкинсом.— “Стрелец”, 1986, март, с. 37-39; “Надо восстановить культуру, восстановить достоинство речи”. Интервью с Борисом Гройсом,— “Русская мысль”, 1982, 11 февраля, с. 6; Колкер Ю. Ленинградский Клуб-81,— “Двадцать два”, 1984, №39, с. 219-222; Нечаев Вадим. Литературный клуб в Ленинграде,— “Русская мысль”, 1981, 18 февраля, с. 8; Laird, Sally: Soviet Literature — what has changed, in: Index on Censorship, 7/87, pp. 8-12.
457. “Если рушится человек",— “Смена”, 1980, 3 июля, с. 1-3.
286


458. Ср. отрицательно-критические отзывы о фигуре Юрия Андреева, который принимал активное участие в исключении Аркадия Белинкова из СП: Два письма из Ленинграда,— “Посев", 1982, .№5, с. 26-28,
459. “...Если рушится человек”.— “Смена”, 1990 , 3 июля, с. 1-3.
460. Архив СП СССР, on. 1, 1984, №2853.
461. В прессе вновь появились статьи, устанавливающие причинно-следственные связи между культурно-политическим либерализмом и “контрреволюцией”. [См.: Провокационная выставка,— “Правда”, 1981, 13 мая, с. 4; Что такое "Солидарность"? — “Литературная газета", 1981, 13 мая, с. 14; Кузнецов Феликс. Фронт без крови.— Там же.]
462. Начало 80-х годов, особенно после избрания президентом США Рональда Рейгана, отличалось от предшествующей эпохи почти до гротеска гипертрофированной шпиономанией. В сентябре 1981 г. первый заместитель председателя КГБ Семен Цвигун говорил о сотнях предотвращенных КГБ террористических и шпионских акций ЦРУ, НАТО и "сионистских групп”, направленных на “ослабление социалистического порядка”, “введение буржуазного мировоззрения и, в конечном итоге, дезорганизацию политической и экономической жизни и восстановление капиталистического строя в странах социализма”. Цвигун утверждал, что против Советского Союза действовали только лишь в 1980 г. 400 сионистских, 500 антикоммунистических, националистических и клерикальных, а также 300 экстремистских террористических группировок. Поэтому КГБ будет впредь строже контролировать “каналы культурного, научного и туристического обмена” и препятствовать контактам молодых людей с иностранцами, которые заражают их западными модами и любовью к западной музыке. [Цвигун С. О происках империалистических разведок.— "Коммунист”, 1981, №4, с. 88-89.]
463. Еще в конце 1978 г. КГБ учредил литературную премию для поддержки “всех плодотворных творческих усилий”, направленных на создание “идейно и художественно высококачественных произведений о чекистах и пограничниках” [Цвигун, С. Художник и граница,— "Литературная газета”, 1979, 17 января]. Сам Цвигун особенно поощрял подобные инициативы, чтобы иметь возможность опубликовать свои многочисленные произведения о деятельности КГБ и борьбе с “контрреволюцией”. [Ср.: KGB Generals Promoted, in: Soviet Analyst, vol. 8, No. 2, 25.1.1979, p. 3; см. также энтузиастические рецензии на произведения Цвигуна: Литератор. В ответе за будущее,— “Литературная газета”, 1981, 25 ноября, с. 2; Голяков С. Тайная агрессия империализма,— “Коммунист", 1974, №3, с. 121-125.]
464. См. об этом: [Proffer, Carl R.: Russian Writing and Border Guards: Twenty- Five Years of the New Isolationism, in: The Widows of Russia and other Writings, Ann Arbor, 1987, pp. 142-159, here p. 143; Friendly, Alfred, jr.: Views and Reviews. Ex- Cultural Changes, in: Survey, 2/1979pp. 200-204]; см. также нападки на Проффера в “Литературной газете" от 2 июля 1980 г., а также в статье А. Беляева. “Чернильные кули американской советологии" ["Коммунист", 1983, №8, с. 79-81].
465. Ср.: Warshofsky-Lapidus, Gail: Sovit Politics in the 1980s: Strains, Dissatisfactions, and Diversity, in: Sonnenfeldt, Helmut (ed.), 1985, pp. 23-41, here pp. 35-36.
466. См.: Викулов Сергей. О такой большой работе. Проблемы Нечерноземья в современной литературе,— “Наш современник”, 1979, №10, с. 167-182; Гусев Олег. Как быть с волком.— Там же, 1981, №5, с. 138-171; Семин Альберт. Настало время бережного отношения к микромиру,— Там же, 1981, № 6, с. 127-161; Ма- шовец Николай. О трезвости.— Там же, 1981, №6, с. 162-172; Дудочкин Петр. Трезвость — норма жизни.— Там же, 1981, №8, с. 133-145; Споров Борис. Взаимосвязь: семья, брак, развод.— Там же, 1981, №9, с. 171-181; Васильев Иван.
287


Земля Русская.— Там же, 1981, №1, с. 180-185; 1981, №12, с. 18-76; Фокина Ольга. Вместе с родным полем.— Там же, 1981, №1, с. 132-151; Белов Василий. Лад.- Там же, 1979, №10, с. 117-158; №12, с. 85-96; 1980, №3, с. 60-84; 1981, №1, с. 160-174; №5, с. 145-171; №6, с. 143-153; №7, с. 125-164.
Еще в 1979 г. Федор Абрамов писал в своей сенсационной статье в “Правде” о недостатках в советском сельском хозяйстве, в частности, безынициативности колхозников, ошибках в управлении, алкоголизме и т. д. и требовал усиления крестьянской личной инициативы и повышения ответственности. [Абрамов Федор. Чем живем — кормимся.— “Правда", 1979, 17 ноября.]
467. Солоухин Владимир. Время собирать камни.— “Москва", 1980, №2, с. 186-212; книжный вариант (Москва, 1980) был значительно сокращен цензурой [ср.: “Посев”, 1981, №12]. Об историческом значении “Оптиной пустыни" см.: Дубинин М. Н. В. Гоголь и оптинские старцы.— “Новый журнал", 1982, №147, с. 5-17; Stanton, Leonard, 1984; см. также официальную критику некомпетентности местных властей при реставрации монастыря, находившегося с 1975 г. под защитой государства: Жуков Дм. Кто восстановит памятник,— “Литературная Россия", 1978, №3, с. 8-9.
468. Кулешов В.— “Литературная газета", 1980, 18 марта, с. 6. Кулешов осудил Лобанова в частности за его апологию славянофильской интерпретации Островского Погодиным и Григорьевым при недостаточном уважении к идеям Герцена, Чернышевского и Писарева. Кроме того, Лобанов выступил с критикой классической интерпретации Добролюбова социальной среды в “Грозе” Островского как “темного царства". [Лобанов Михаил. Островский. Москва, “Молодая гвардия”, 1979.]
469. В этих статьях, награжденных журналом как лучшая публикация года, была предпринята попытка релятивации влияния монастырей и старцев на духовное и культурное развитие России в XIX в. Авторы “Науки и религии", напротив, подчеркивали реакционную позицию церкви и негативное влияние религиозных аскетов на сознание Гоголя. Они осуждали религиозное мировоззрение Солоухина. Читая его статьи, читатель может непроизвольно подумать, что не социализм, а христианство способно освободить человечество. [Тажурицина 3., Никонов К. Что такое старчество,— “Наука и религия”, 1981, №4, с. 38-41; №5, с. 24-27; №6, с. 34-37.]
В 1982 г. подобные споры возникли в связи с романом Иона Друце “Белая церковь” ["Новый мир”, 1982, №№6~7]. Тажурицина и Никонов вновь выступили с разоблачительной статьей, осуждающий преувеличение значения молдавского монашества как национально-объединительной силы в эпоху Екатерины II. [Новиков К., Тажурицина 3.— “Наука и религия”, 1982, №4, с. 28-30; ср. также: Шамаро А.— “Труд”, 1982, 16 сентября, с. 4.]
470. Киреевский Иван. Критика и эстетика. Сост. Ю. В. Манн, Москва, “Искусство”, 1979; Котельников В. Эстетическое наследство И. Киреевского.— “Вопросы литературы”, 1980, №6, с. 276-283.
471. Ср.: Литератор. Немеркнущая память.— “Литературная газета”, 1980, 10 сентября, с. 2; Всегда актуальная тема,— “Коммунист”, 1981, №8, с. 38-48; Шамаро Александр. Как устояла Русь.— “Наука и религия", 1980, №7, с. 19-28; 1980, №8, с. 15-25; Немеркнущая страница истории. Торжественное собрание в честь 600- летия Куликовской битвы,— “Правда”, 1980, 9 сентября, с. 3.
472. Кожинов В. В. Трижды великая.— “Молодая гвардия”, 1969, №12, с. 297-338.
473. Селезнев Юрий. “Чтобы старые рассказывали, а молодые помнили". Исторические традиции русской воинской поэзии.— “Наш современник”, 1980, №3,
288


с. 176-184. См. также литературное воплощение идеи спасения цивилизации Россией в результате победы над монголами: Лебедев Василий. Искупление,— “Наш современник", 1980, №№8-9
474. Каргалов В. Ратная слава России. Раздумья о Куликовом поле,— “Наш современник”, 1980, №6, с. 172-179.
475. Каргалов сетовал далее на недостаточный интерес официальной советской культуры к допетровской эпохе и возмущенно комментировал приостановку съемок фильма о Дмитрии Донском к юбилею Куликовской битвы. Этот фильм был бы идеальным продолжением концепции Тарковского, поскольку эпоха после победы Дмитрия Донского означала для России не только страдание, но “национальное возрождение” ["Огонек”, 1980, №31, с. 9].
476. Клибанов А. (доктор исторических наук): “О светло светлая и красно украшенная земля русскаяГ — Новый мир”, 1980, №9, с. 175-184.
477. Сотворение нового русского поля. Беседа с Федором Абрамовым,— “Наш современник", 1980, №7, с. 180-181.
478. Васильев Владимир. Талант и художественное постижение жизни.— “Наш современник”, 1980, №10, с. 175-187.
Васильев утверждал, что “грандиозность "производственной идеи” не соответствует ее художественной значимости”. Этим объясняется непопулярность производственной тематики у читателя. Производственная литература “легко и без сомнения" откликается на всякого рода “животрепещущие” вопросы, постоянно “умерщвляя действенность и навязывая реальности свою волю”, однако она не способна создать новой эстетики. Напротив, представители “деревенской” литературы пишут, повинуясь своему “органическому таланту”.
479. “Литературная газета” оспаривала статью Васильева, указывая на то, что выдвигать категорию таланта в качестве мотора литературного развития означает противоречить материалистической эстетике. Кроме того, Васильев проигнорировал классиков “производственной" литературы — Горького, Гладкова и др. [Андрианов, Аристарх. Осторожно, путаница! — “Литературная газета”, 1980, 19 ноября, с. 5.]
480. Васильев Владимир. Еще раз о таланте,— “Наш современник", 1981, №1, с. 180-185. На эту статью Васильева “Литературная газета" отреагировала публикацией “Еще раз о путанице” [1981, №6, с. 5]. В связи с этим необычным поведением Васильева интересно, что секретарь СП СССР Юрий Верченко в 1980 г. говорил о потере “Литературной газетой” своего авторитета. Он подчеркивал, что для некоторых авторов характерно неверное, “вредное” отношение к “нашему лучшему литературному органу”, “Литературной газете”. Верченко призывал к тому, чтобы “в преддверие съезда партии и писательских съездов СССР и РСФСР” укрепить авторитет газеты и поддержать ее. Одновременно Союз писателей вправе требовать от “Литературной газеты”, чтобы она серьезно, глубоко и аргументировано отвечала на всевозможные публикации, которые “просачиваются с литературную прессу” и “дезориентируют” читателя, который привык доверять “нашим печатным органом". [Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР “Утверждение плана мероприятий СП СССР по подготовке XXVI съезда КПСС” от 4 июля 1980 г.— Архив СП СССР, оп. 37, №915, с. 55-56.]
481. См.: Солоухин Владимир. Камешки на ладони. — “Наш современник", 1981, №3, с. 39. В книжном варианте этот и другие религиозные пассажи были сокращены цензурой. [Ср.: “Посев”, 1984, №7, с. 5; Нападки на Солоухина,— “Посев”, 1982, №4, с. 3-4; Назаров М. Достигнет ли цели литературное постановление ЦК? — “Посев”, 1982, №12, с. 50-55.]
289


Эти мировоззренчески оппозиционные взгляды сочетались у Солоухина с вполне конформистской, эстетически консервативной критикой западной культуры, которую Солоухин приравнивал к диско-музыке, а также современного искусства, современных оперных постановок и "модернистских” вторжений в репертуар Большого театра.
482. Стенограмма пленарного заседания Совета по литературной критике СП СССР от 12 и 13 марта 1981 г.— Архив СП СССР, оп. 24, с. 177-178.
Здесь имелась в виду критика Каргаловым советской историографии, которая, по мнению Каргалова, слишком много занимается историческим материализмом и слишком мало русским “национальным характером и национальной психологией”. В своей книге Каргалов утверждал далее, что Россия всегда вела только неизбежные и потому “народные” войны. [Каргалов В. Преемственность; Ф. Нестеров. Связь времен. Опыт исторической публицистики., Москва,у980, здесь с. 189.]
483. Стенограмма пленарного заседания Совета по литературной критике СП СССР от 12 и 13 мая 1981 г,— Архив СП СССР, оп. 24, с. 177-178.
484. Там же, с. 25-27.
485. Там же, с. 34.
486. Там же, с. 45-46.
487. Советская литература в борьбе за коммунизм и ее задачи в свете решений XXVI съезда КПСС.— "Литературная газета”, 1981, 1 июля, с. 1-4; Айтматов Ч. И дольше века длится жизнь.— “Новый мир”, 1980, №11, с. 3-185. В 1983 г. роман был награжден Государственной премией.
488. Кроме Солоухина и Васильева, Суровцев выступил с критикой статьи М. Эпштейна и Е. Юкиной “Мир и человек" [’’Новый мир", 1981, №4, с. 236-248], которые приветствовали “мифологическое направление в современной советской литературе” как знак ее стилистического многообразия. Суровцев обвинил авторов статьи в сознательном игнорировании социалистического реализма и партийности и замене этих принципов абстрактным понятием "миф”. [Суровцев Ю. Полемические маргиналии, или что-то о методологии литературно-критического своеволия.— “Знамя”, 1981, №9, с. 221-236.] Через месяц статья Суровцева была отмечена передовицей “Литературной газеты" как примерный образец своевременного развития литературный критики:
“В дискуссиях побеждает не тот, кто пользуется любыми, вплоть до “запрещенных”, приемами, а тот, чья позиция наиболее аргументирована, основана на глубоком осмыслении жизненных закономерностей и традиций русской классической и советской литературы. [...] Сейчас, в эпоху все обостряющейся идеологической борьбы за умы и сердца людей, как никогда прежде, возрастает значение ИДЕОЛОГИЧЕСКОЙ МОБИЛИЗОВАННОСТИ, наступательной гражданственности литературно-художественной критики. [...]”
Справедливо осуждая встречающиеся еще иной раз в литературно-критической практике попытки размыть четкие социально-классовые критерии анализа и оценки художественного творчества, автор [Суровцев — Д. К.] последовательно утверждает мысль об идеологической определенности, партийной тенденциозности литературно-художественной критики”. [Литератор. Спустя три месяца,— “Литературная газета”, 1981, 21 октября, с. 2.]
489. В повести Крупина тезис Солженицына о "жизни по лжи” получил литературное воплощение. В ней рассказывается о журналисте, который в частных письмах критикует недостатки системы, например, обнищание русской деревни, в то время, как в своих официальных статьях он должен обходить их молчанием. В дальнейшем рассказчик размышляет о связи между "культурой" и “нацией" и говорит о превосходстве религиозно обусловленного национального единства перед кри¬
290


терием классовой принадлежности отдельного члена общества. [Крупин Владимир. Сороковой день. Повесть в письмах.— “Наш современник”, 1981, №11; см. также об этом: Юрьенен Сергей. “До боли мне не ясен русский путь..." — “Стрелец", 1984, №2, с. 23-24.]
В своем эссе о Куликовской битве Кожинов продолжать развивать положения вышеупомянутой статьи Селезнева, интерпретируя это событие как решающую битву России с “агрессивной космополитической армадой”. Кроме того Кожинов выступил с апологией почвеннической философии Достоевского и использовал его категорию “всечеловечности” для своих политически окрашенных размышлений о всемирной исторической миссии России [Кожинов Вадим. “И назовет меня всяк сущий в ней язык..." — “Наш современник”, 1981, №11, с. 153-176; см. об этой статье: Dunlop, J., 1985, р. 12; Hielscher, К., 1987, S. 87].
Ланщиков противоречил официальной канонизации Чернышевского как бескомпромиссного “западника” и социалиста, указывая на близость к Достоевскому в его отношении к христианству. Далее Ланщиков писал о позитивной оценке Чернышевским крестьянской общины, которая как "неизбежный элемент” должна войти в социалистическое общество. [Ланщиков Анатолий. Великие современники. Достоевский и Чернышевский.— “Наш современник”, 1981, №11, с. 177-184.]
В своей рецензии на исторический роман Марка Елешина “Семь смертных грехов” ["Нева”, 1981, №№1-3] Семанов критиковал преимущественно отрицательное изображение белогвардейских офицеров. [Семанов Сергей. История и сплетня.— “Наш современник”, 1981, №11, с. 186-190].
490. Обсуждение журнала “Наш современник”.— “Литературная Россия", 1981, 25 декабря, с. 4. В заседании под председательством Юрия Бондарева приняли участие Ю. Грибов, Н. Доризо, Е. Исаев, Ф. Кузнецов, А. Михайлов, Е. Носов, П. Проскурин, Ю. Сбитнев, Н. Шундик и заместитель начальника Отдела культуры ЦК А. Беляев.
491. Информация из беседы с Викуловым в феврале 1991 г. в Москве.
492. Шубкин Владимир. Неопалимая купина. Заметки о традициях русской классики в современной прозе,— “Наш современник", 1981, №12, с. 176-188.
493. Кузнецов Феликс.— “Советская культура”, 1982, 22 января, с. 1-2; см. также: Озеров В. Обретения. Проблемы. Задачи. К 10-летию постановления ЦК КПСС “О литературно-художественной критике”.— "Вопросы литературы”, 1982, №1, с. 3-22.
494. Голявкин Виктор. Юбилейная речь.— “Аврора”, 1981, №12, с. 75. Вскоре после этого главный редактор “Авроры” Горышкин был снят со своего поста, а номер журнала изъят из публичных библиотек. [См.: New York Times, 5.3.1982.]
495. См. об этом: [Brown, A.: Power and Policy in a Time of Leadership Transition 1982-1988, in: Brown, A. (ed.), 1989, p. 164; Ebon, M., 1983, S. 103-105; Doder, D., 1986, S. 54-60; Hazan, В. A., 1987, S. 30-32]. В этой связи заслуживает упоминания и загадочная смерть 20 января 1982 г. заместителя Андропова генерала Цвигуна. Согласно одной из версий, причиной самоубийства стало сложное положение Цвигуна после того, как Михаил Суслов, самый влиятельный союзник Брежнева, вынудил его прекратить дальнейшие расследования, разоблачающие семью Брежнева, что одновременно означало нарушение приказа Андропова. [См. об этом: Ebon, М., 1983, S. 104; под некрологом, появившемся в “Правде” 21 января 1982 г., примечательным образом, отсутствовала подпись Брежнева.]
496. “Посев”, 1982, №11, с. 3; Что происходит в стране. Рассказывает Георгий Владимов,— “Посев”, 1983, №8, с. 37-39; Dunlop J., 1985, р. 15; Вознесенская Юлия. Сообщение из клуба “Марии”,— “Русская мысль", 1982, №10, с. 6; Дело о религиозном Самиздате.— “Посев”, 1982, №6, с. 6-7.
291


497. Одновременно с начала 1982 г. активизировалась атеистическая пропаганда, о необходимости которой говорилось в майском постановлении ЦК 1979 г., причем особая ответственность возлагалась на культурные инстанции. [Pospie- lovsky, D. V., 1987, р. 122; Воинствующий материализм — философское знамя коммунизма.— “Коммунист”, 1982, №4, с. 56-68; Боевая программа творческого марксизма,— “Вопросы философии”, 1982, №3, с. 3-16; Усиление борьбы с религией.— “Посев”, 1983, №10, с. 13-14.]
498. Кулешов В. И. Точность критериев,— “Правда”, 1982, 1 февраля, с. 7.
499. Стенограмма заседания Совета по литературной критике СП СССР от 2 февраля 1982 г.— Архив СП СССР, оп. 24, с. 49-50.
500. Там же, с. 124-125.
501. Там же, с. 19-23.
502. Там же, с. 16-17.
503. Солоухин В. Камешки на ладони.— “Наш современник”, 1982, №3, с. 77-84, здесь с. 79.
504. Кузьмин Аполлон. Писатель и история.— “Наш современник”, 1982, №4, с. 148-165; Оскоцкий Валентин. Роман и история. Традиции и новаторство исторического романа., Москва, 1980.
505. Можаев Борис. Оставленные в наследство заветы. Проза Ивана Акулова. Роман “Касьян остудный".— “Наш современник”, 1982, №5, с. 182-187.
В контексте репрессивной политики, которая велась по отношению к Можаеву с середины 70-х годов, эта статья означала существенный шаг вперед. После нападок на его повесть “Из жизни Федора Кузькина” (см. Глава 1) Можаев практически не публиковался и игнорировался литературной критикой.
Рукопись его опубликованного лишь в 1988 г. романа “Мужики и бабы”, описывающего эксцессы коллективизации в деревнях Рязанской области, в 1980 г. была неожиданно одобрена Главлитом. Тем не менее редакции "Нового мира”, “Дружбы народов”, “Москвы” и “Нашего современника” отказались печатать роман. Для главного редактора “Нашего современника” Викулова, положение которого в этот момент было непрочным, публикация романа была бы связана с серьезным риском. [См.: Люди сопротивления. Диалог писателя Бориса Можаева и литературоведа Людмилы Сараскиной. — “Московские новости”, 1988, с. 11; Можаев Борис. Еще о каиновой печати и нательном кресте.— “Книжное обозрение”, 1990, 6 апреля, с. 5, 7.]
506. Ср.: Brahm, Heinz: Andropovs Sieg über Chernenko, in: Bundesinstitut für ostwissenschaftliche und internationale Studien (Hg.), Sowjetunion 1982/1983, S. 30.
507. Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР “О работе писательских организаций по выполнению решений майского Пленума ЦК КПСС”,— Архив СП СССР, оп. 37, №1013, с. 23.
508. Там же, с. 39.
509. За живой водой. Творчество Владимира Крупина с разных точек зрения.— “Литературная газета”, 1982, 26 мая, с. 5.
510. Как член националистической подпольной группы ВШСОН Бородин был арестован и находился в заключении в 1967-1973 гг. В 70-е годы он был сотрудником журнала “Вече”, а в 1974-1975 гг. сам издавал журнал “Московский сборник”. [Cp.: AS 2050; Chronicle of Current Events, Nr. 35, p. 50]. Его произведения и статьи публиковались также в эмигрантском журнале “Грани” — №№96, 105, 119, 124, 131, 132; см. также о Бородине: “В мире книг”, 1989, №10; Арестован Леонид Бородин.— “Русская мысль”’, 1982, 20 мая, с. 4; о процессе Бородина, проходившем с 16 по 18 мая 1982 г. в Москве см.: [Chronicle of Current Events, Nr. 64, p. 14; “Посев”, 1983, №9, c. 2].
292


Арест Бородина был первой крупной акцией КГБ при Федорчуке, который еще в 70-е годы стал известен своей антинационалистической позицией и тем самым заслужил доверие Андропова. В 1972 г. Федорчук разоблачил руководителя партии Украины Петра Шелеста в связях с националистами, что привело к снятию Шелеста с его поста. [Ср.: Deriabin, Peter/Bagley, T. H.: Fedorchuk, the KGB, and the Soviet Succession, in: Orbis (Fall 1982)].
511. Семенов описывал смерть как прихождение души к Богу. [Семенов Георгий. Игра в колечко.— “Наш современник”, 1982, №7, с. 103-123.] В рассказе Распутина “Век живи, век люби” описываются религиозно-мистические чувства, которые возникнут при созерцании сибирской природы; в другом рассказе "Не мо- гу-у” Распутин осуждающе изображает крестьянина-алкоголика, потерявшего всякое чувство ответственности за страну. [Распутин Валентин. Век живи — век люби.— “Наш современник", 1982, №7, с. 15-34; его же. Не могу-у.— Там же, с. 44-49; см. об этом: Schneidman, 1989, S. 102-104; Иванова Наталья. Вольное дыхание,— “Вопросы литературы”, 1983, №3, с. 179-214; Адамович А.— “Литературная газета", 1982, 1 сентября, с. 4; Золотусский Игорь.— “Литературное обозрение", 1983, №11, с. 51-53; Seton-Watson, Mary: Religious Themes in Soviet Literature, in: Soviet Analyst, vol. 12, Nr. 4, 23.2.1963, p. 7].
512. Ср.: Киреев Руслан. Возможны варианты.— “Литературная газета”, 1982, 3 февраля, с. 3; Камянов Виктор,— Там же, 1982, 28 апреля, с. 3; см. также дискуссию между Анатолием Бочаровым и Евгением Сидоровым “Его десятилетие” — “Новый мир”, 1982, №2, с. 254-266.
513. Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР “О задачах писательских организаций и литературной прессы в свете постановления ЦК “О творческих связях литературно-художественных журналов с практикой коммунистического строительства” от 27 октября 1982 г.— Архив СП СССР, оп. 37, с. 9.
514. Можаев Б. Полтора квадратных метра. Повесть-шутка в четырех частях с эпилогом и сновидением,— “Дружба народов”, 1982, №4, с. 105-157; в примирительно-оптимистическом эпилоге Можаев несколько ослаблял общую критическую тенденцию текста.
515. Трифонов Юрий. Старик.— “Дружба народов”, 1978, №3, с. 27-153.
516. Информация из бесед с Борисом Можаевым в Москве 27 февраля 1990 г. и с Сергеем Баруздиным 14 февраля 1991 г.
517. Информация из беседы с Можаевым 28 февраля 1990 г.; по сообщению Кожинова, он также должен быть негативно упомянут в постановлении ЦК. [Из беседы с Кожиновым 5 февраля 1991 г. в Москве.]
518. Архив СП СССР, on. 1, №2468, переписка правления СП СССР с редакциями газет и журналов, 1982 г.
519. Тираж “Нашего современника” вырос с 205.800 в ноябре 1979 г. до
300.000 в январе 1980 г. В 1981-1982 гг. тираж колебался между 330.000 и
340.000 экземплярами и с января 1983 г. существенно сократился до 225.000. Тираж “Дружбы народов" составлял в 1982 г. 240.000 экземпляров и также с января 1983 г. был сокращен до 190.000, а с февраля 1983 г.— до 160.000 экземпляров.
520. Литератор. Не размывать социальные критерии.— “Литературная газета”, 1982, 25 августа, с. 2.
521. Черный А. К. Первый секретарь Хабаровского крайкома КПСС. Край сильных духом.— “Наш современник”, 1982, №8, с. 3-11.
522. От редакции.— “Наш современник”, 1982, №10, с. 176.
523. Опираясь на идеи и оценки Емельянова, Лобанов также энтузиастически оценивал “Кануны” как главное произведение Белова. Он указывал на то, что крестьяне издавна воспринимали землю как “мать” и “святыню”, и поэтому их труд
293


носил духовный характер. Изображение Беловым крестьянских обычаев и деревенского быта доказывает гомогенность крестьянского общества и противоречит официальному положению о разделении его на классы, выдвинутому незнакомыми с крестьянской жизнью московскими чиновниками. [Лобанов М. Мужество таланта,- "Октябрь", 1982, №10, с. 179-186.]
524. Алексеев Михаил. Драчуны.— “Наш современник”, 1981, №№6, 7, 9. В ноябре 1982 г. роман был выдвинут правлением МО СП РСФСР на соискание Ленинской премии, однако не получил ее. [Архив СП СССР, on. 1, 1982, №2463].
Орловский Е. Роман М. Алексеева “Драчуны” (Письмо из СССР).— “Форум”, Мюнхен, с. 234-237; еще в сентябре 1972 г. Алексеев с осторожностью интерпретировал голод в Поволжье как последствие неверно осуществленных мер по коллективизации. [Алексеев М. Сеятель и хранитель.— “Наш современник”, 1972, №9, с. 94-111.]
525. Лобанов Михаил. Освобождение.— “Волга”, 1982, №10, с. 145-165, здесь с. 145.
526. Там же, с. 164.
527. Там же, с. 148.
528. Там же, с. 149.
529. Там же, с. 163.
530. “Поднятую целину” Шолохова Алексеев назвал “агитатором и надежным помощником” в построении коллективных форм сельского хозяйства. Далее Алексеев “признавался”, что недавно столкнулся с тем, что некоторые серьезные люди, искренне интересующиеся жизнью на селе, задавались вопросом, была ли необходима коллективизация? Алексеев рассказывал в этой связи о своем родном селе Монастырское до начала коллективизации и вспоминал о бесконечном потоке голодающих людей, которые шли по деревням, лишенные надежды, как “солдаты разбитой армии”. На основе своего личного опыта, того, что он сам видел и пережил, Алексеев подчеркивал, что коллективизация была для массы русского крестьянства не только исторически неизбежным процессом, но и спасением. И именно в этом убеждает Шолохов в своей “Поднятой целине” со всей “страстью художника и гражданина”.
Далее Алексеев ссылался на недавнее постановление ЦК КПСС, в котором шла речь о серьезных отклонениях от жизненной правды в некоторых произведениях, посвященных этой эпохе. Им активно противостоит традиция Шолохова. Алексеев заявлял, что в своем романе "Драчуны" он сделал попытку хронологически продолжить “историю “Поднятой целины". Люди в эпоху коллективизации совершили подвиг, поскольку не потеряли в это тяжелое время своей веры в советскую власть и передали эту “святую веру” тем, кто отправился на войну. ["Литературная газета", 1982, 22 сентября, с. 2.]
531. Ср.: Владимов Г.— "Русская мысль”, 1983, 7 июля, с. 13.
По сведениям Юрия Глазова, 14 февраля 1974 г. Евтушенко в присутствии Любимова разговаривал по телефону с Андроповым и протестовал против высылки Солженицына. Андропов посоветовал Евтушенко перезвонить ему еще раз, чтобы обсудить эту проблему, когда писатель будет в более спокойном состоянии [Glazov, Jurij: Yuri Andropov: A new leader of Russia, in: Studies in Soviet Thought, 26 (1983), pp. 173-215, here p. 203]. В своей другой работе Глазов указывает на то, что Андропов неоднократно уступал просьбам своего сына Игоря, тесно связанного с кругами московской интеллигенции [Glazov, J., 1985, рр. 210-211].
Байнион [Binyon, 1983, S. 106] рассказывает, что на одном из приемов в Кремле незадолго перед смертью Брежнева один из ведущих функционеров Союза художников посетовал Андропову на то, trro члены Союза в отличие от неофициаль¬
294


ных художников не имеют возможности продавать свои работы заграницу, получая гонорар в валюте. На это Андропов иронически возразил ему, что зато официальным художникам благодарна Родина.
532. [Shulman, С., 1985, S. 128]. По словам Любимова, он неоднократно лично встречался с Андроповым, который однажды поблагодарил режиссера за то, что он отсоветовал детям Андропова учиться на актеров. [’’Страна и мир”, 1984, №№1-2, с. 127-138.]
533. Арбатов Г., 1990, с. 215.
534. Арбатов Г., 1990, с. 215.
535. Арбатов Г., 1990, с. 216. Пьеса Эрдмана была запрещена Сталиным и с 1932 г. не публиковалась и не ставилась в Советском Союзе. Даже подготовленная самим Эрдманом новая редакция 1968 г. была также запрещена. В 70-е годы пьеса появилась на сценах многих западноевропейских театров, но по-прежнему оставалась недоступной советской публике. [См. об этом: Doder, Dusko: Soviets See Play, Banned for 50 Years, in: Washington Post, 25.7.1982; Юрьенен Сергей. Возможен ли советский Гоголь.— "Стрелец", 1986, №7, с. 41-43; Белехов Леонид. Самый остроумный,— “Театр”, 1990, №3, с. 90-112.]
536. Арбатов Г., 1990, с. 216-217.
537. 4 ноября 1980 г. после допроса в КГБ с Владимовым случился инфаркт. [После допроса — инфаркт. — “Посев”, 1980, №12, с. 18-19; ВладимовГ., 1983, с. 77.]
После того, как в январе 1981 г. в связи с первой годовщиной высылки Сахарова Владимов подписал петицию в его защиту, а в журнале “Грани” была напечатана его комедия “Шестой Солдат” [1981, №121, с. 5-106; см. о ней: Mozur, J., 1985, S. 24], репрессивные меры были применены и к жене Владимова, которой КГБ инкриминировал распространение эмигрантского журнала “Посев”.
В сентябре 1981 г. из квартиры Владимова были похищены рукопись “Шестого Солдата” и записи личного характера, а также участились анонимные звонки с угрозами в его адрес. [Chronicle of Current Events, Nr. 60, p. 94]
5 февраля 1982 г. КГБ провел восьмичасовой обыск в квартире Владимова, который был мотивирован его контактами с одним из авторов “Каталога” Евгением Козловским, арестованным 7 декабря 1981 г. за “антисоветскую пропаганду”. Все рукописи Владимова, документы московской секции “Эмнести Интернейшнл”, а также все зарубежные издания его произведений были конфискованы. Появившийся в самиздате отчет об обыске и последовавшими за ним допросами дает представление о случившемся:
“В 8 часов утра в квартире Владимова появились в сопровождении двух понятых шесть сотрудников КГБ во главе с капитаном Капаевым. После предъявления ордера на обыск они потребовали от Владимова, чтобы тот попросил приехать свою жену, Н. Е. Кузнецову, которая в этот момент находилась на квартире ее матери, Е. Ю. Домбровской. После того, как Владимов отказался сделать это, один из сотрудников КГБ отправился на квартиру к Е. Ю. Домбровской и потребовал, чтобы Кузнецова немедленно поехала к своему мужу. После ее приезда туда она была отвезена на Лубянку для допроса. Допрос, который вел следователь С. Д. Балашов, продлился около трех часов. Кузнецову спрашивали, в частности, была ли она знакома с Козловским и где она с ним познакомилась. Кузнецова сообщила, что познакомилась с Козловским на проводах В. Аксенова. На вопрос, бывал ли Козловский в гостях у Владимова, она подтвердила, что один раз он приходил к ним. На вопрос, приносил ли Козловский с собой какие-либо рукописи, она ответила, что Козловский что-то приносил с собой, Но подробностей она не помнит, посколь¬
295


ку многие молодые писатели показывали Владимову свои произведения. На вопрос, читала ли она рукопись, принесенную Козловским, Кузнецова отвечать отказалась.
Во время допроса ей были заданы и другие вопросы, не имевшие никакого отношения к делу Козловского, в частности, не передавал ли Владимов письма иностранным корреспондентам для их переправки на Запад. Кузнецова ответила, что она знакома с правилами поведения для представителей прессы и поэтому никогда не обращалась к ним с такими бестактными просьбами. На вопрос, откуда в библиотеке Владимова столько литературы, изданной на Западе, Кузнецова ответила, что многие иностранные туристы кидают им книги в почтовый ящик.
Балашов предъявил далее Кузнецовой якобы подписанное Козловским заявление, что он передал Владимову рукопись для ее пересылки на Запад. Кузнецова опровергла это с тем обоснованием, что к моменту визита Козловского было известно, что эта рукопись уже находится на Западе. [Речь шла о рассказе Козловского “Красная площадь”, опубликованном в “Континенте” 1981-1982, №30].
В 12.30 Кузнецову вновь отвезли на квартиру ее матери и провели там продлившийся до 15.20 обыск.
Допрос Владимова, который вел тот же С. Д. Балашов, начался в 14.20 и закончился в 17.30. Вплоть до конца допроса в квартире Владимова продолжался обыск. В начале допроса Балашов ознакомил Владимова с фотокопией "показаний” Козловского и затем неоднократно ссылался на них в течение допроса. Далее Владимов был допрошен на предмет своих контактов с Козловским и пересылки его “клеветнических рукописей” на Запад. Показания Владимова большей частью совпадали с показаниями его жены. [АС 4675; см. также: Обыск у писателя Владимова.— "Новое русское слово”, 1982, 22 июля, с. 3.]
Эти акции против Владимова вызвали широкую волну протестов. Сахарову удалось даже из Горького отозваться письмом в защиту Владимова [от 19 февраля 1983 г.], опубликованном в Самиздате. Сахаров писал, что преследования Владимова являются грубейшими нарушениями права на свободу мнений и информации, а также нарушением международных обязательств СССР, в том числе Хельсинских договоренностей и соглашения о правах человека. Он обращался к руководству страны, а также к писателям во всем мире, ПЭН-клубу и “Эмнести Интернейшнл” с требованием выступить в защиту Владимова и добиться того, чтобы прекратились преследования этого значительного человека и “одного из лучших писателей нашего времени”. [АС 4623; см. также АС 4670; Будни Георгия Владимова.— “Русская мысль”, 1982, 11 марта, с. 4; см. также письмо Г. Вишневской, В. Войновича, А. Зиновьева и М. Ростроповича от 7 февраля 1982 г.— “Русская мысль”, 1982, 25 февраля, с. 6.]
538. В рассказе Владимова “Не обращайте вниманья, маэстро" в фиктивное действие введены реальные персонажи (Белла Ахмадулина, Булат Окуджава, Лидия Чуковская). По сюжету рассказа. КГБ конфискует квартиру интеллигента, чтобы наблюдать за живущим в соседнем доме писателем. [Владимов Георгий. Не обращайте вниманья, маэстро,— “Грани", 1982, №125, с. 5-58; Mozur, J., 1985, S. 24.]
539. См.: Medvedev, Z., 1983, S. 156; “Русская мысль”, 1983, 7 июля, с. 13; отрывки из протокола допроса напечатаны в журнале “Посев” [1983, №6, с. 2].
540. См.: Преследования Владимовых.— “Посев”, 1983, №2, с. 7; в январе 1983 г. московская секция “Эмнести” была близка к роспуску из-за постоянного преследования ее сотрудников.
541. “Посев”, 1983, №10, с. 60.
542. О московском концептуализме см.: Гройс Борис. Московский романтический концептуализм.— “А-Я”, 1979, №1; Мастеркова Маргарита. Московские пер¬
296


формансы. — “А —Я", 1982, №4; Hirt, Günther/Wonders, Sascha: Kulturpalast, Moskauer Aktionskunst, Wuppertal, 1984.
543. Проблема-83.— “Русская мысль”, 1983, 26 мая, с. 6.
544. См. об этом: Соболева-Боде Е. “Открытое письмо”,— Chronicle of Current Events, Nr. 62; Вячеслав Сысоев: “На Родину нельзя обидеться”.— “Столица”, 1990, №3; Рассказывает Вячеслав Сысоев,— "Русская мысль”, 1987, 12 июня, с. 7; How Sysoev became a non-conformist, in: Index on Censorship, 5/1984, pp. 26-27.
545. По информации Немухина, Сысоев неоднократно просил руководство Горкома не исключать его, но официальное заведение на него уголовного дела неизбежно влекло за собой исключение из секции. [Информация из беседы с Немухи- ным в феврале 1990 г.]
546. [Newsweek, 7.3.1983; L’Alternativ, Nr. 21, März/April 1983; New York Tribune, 5.4.1983]; см. также: От редакции,— “Стрелец”, 1984, апрель, с. 3; Судьба Вячеслава Сысоева. Русский художник у себя на родине,— "Русская мысль”, 1983, 15 декабря, с. 7; Михайлова М. Для обезьян во всем виновато зеркало.— “Континент”, 1983, №37, с. 425-429.
547. Эти атаки совпали с публикацией воспоминаний Сысоева, а также их переводом на французский язык. [Сысоев В. Ходите тихо, говорите тихо. — Париж, Нью-Йорк, Издательство “Третья волна”, 1983.] О дальнейшей судьбе Сысоева, который в 1985 г. вышел из заключения, но не прекратил своей деятельности неофициального карикатуриста см.: [Graffy, in: Graffy/Hosking (ed.), 1989, p. 132; Рассказывает Вячеслав Сысоев,— “Русская мысль”, №3677/1987, 12 июня, с. 7; Зелковский И. Экспозиция Вячеслава Сысоева в Осло.— Там же, №3691/1987, с. 11.
548. Принадлежит народу,— “Правда”, 1982, 22 ноября, с. 1.
549. Демичев П. Ответственные задачи социалистической культуры.— “Коммунист”, 1983, №17, с. 20-32, здесь с. 25-26.
550. “Правда”, 1982, 7 декабря, с. 2; снятие Тяжельникова с поста руководителя Отдела пропаганды ЦК было связано с его пронационалистическими позициями (напротив, Стукалин негативно оценивал произведения “деревенщиков") [см.: Agursky, М., 1980, р. 9]. Примечательно, что Тяжельников был смещен непосредственно после публикации в “Правде” статьи Петра Проскурина, посвященной 60- летней годовщине образования Советского Союза и, видимо, допущенной к печати Тяжельниковым. В этой статье Проскурин называл Куликовское и Бородинское сражения, а вслед за ними и Октябрьскую революцию актами национального волеизъявления русского народа и таким образом продолжал национал-большевистскую линию Кожинова и Семанова. [Проскурин Петр. Россия. Слово заветное.— “Правда”, 1982, 5 декабря, с. 3.]
В своей речи к 60-летию СССР Андропов напротив расставил четкие антина- ционалистические акценты, говоря о дореволюционной России как о “тюрьме народов” и неожиданно обратившись к ленинскому термину “слияния” наций. [Правда”, 1982, 22 декабря, с. 1-2.]
551. Ср.: Палкин Николай. Когда кипит морская гладь.— "Литературная Россия”, 1990, 20 декабря; Лобанов М,— “Литературная Россия”, 1991, 15 февраля, с. 18.
552. См.: Лобанов Михаил. История с “Освобождением”,— “Московский литератор”, 1989, 21 апреля, с. 4.
553. П. Николаев упрекал Лобанова в том, что тот отрицает закабаление крестьянства в дореволюционной России, когда говорит исключительно о его “мифической стабильности” и "положительных принципах морального устройства деревен¬
297


ской жизни". Он утверждал, что социальная концепция Лобанова подражательна по отношению к народническим теориям XIX века. Николаев был возмущен, что такие словосочетания, как “новый человек” и “новый мир”, приводятся Лобановым в его статье в кавычках. Далее он саркастически отзывался об убеждениях Лобанова, который говорил о существовании “загадочной народной души” никогда не было и нет. Утопии народников и популистов не выдержали “проверки историей”, и их бессмысленность была доказана ленинским научным анализом. [Николаев П. А. "Освобождение"... от чего.— “Литературная газета”, 1983, 5 января, с. 4.]
Другим критическим выступлением против Лобанова стала статья Валентина Оскоцкого, которая в связи с новым литературно-политическим курсом Андропова носила более политизированный характер. Оскоцкий обвинял Лобанова в искусном использовании “полуправд" и "откровенной неправды”. Все литературно-исторические факты, не ложащиеся в концепцию Лобанова, он игнорирует и таким образом демонстрирует свой “исторический нигилизм”, “инфантилизм" и “исторический волюнтаризм”. Оскоцкий одобрительно отзывался о самокритической заметке Крупи- на и осуждал редакцию “Волги” за публикацию статьи Лобанова, рассматривающей всю историю советской литературы с позиции “тотального нигилизма". [Оскоцкий В. “Литературные игрища” или тотальный нигилизм,— “Литературная Россия”, 1983, 21 января, с. 3.]
554. Заседание секретариата правления СП СССР от 12 января 1983 г. “Отчетный доклад о работе редакции журнала “Север”.— Архив СП СССР, оп. 37, № 1036.
555. Время требует. В секретариате правления СП СССР. О положительном герое литературы, о высокой принципиальности критики,— “Литературная газета", 1988, 26 января, с. 1-2.
556. Там же. Как “серьезные методологические ошибки” были осуждены статьи “Братья Карамазовы” как нравственный завет Достоевского” Р. Гальцевой и И. Роднянской ["Север, 1981, №10, с. 102-109], “Сокровенное слово Севера” В. Бондаренко ["Север”, 1982, №11, с. 108-113] и “Правда жизни — правда искусства. Размышления о прозе В. Белова” А. Знаменского ["Север”, 1981, №2, с. 118-122].
Р. Гальцева и И. Роднянская выступили с религиозно-философской интерпретацией романа Достоевского, постулируя значение его морально-этического наследия для современности. [См. об этом: Hielscher, К., 1987, S. 100-101; Dunlop, J., 1985, р. И ]
Статья Анатолия Знаменского была вновь посвящена творчеству Белова, который стал центральным объектом критической рефлексии в среде националистически настроенной интеллигенции. Осуждая вслед за Беловым насильственную коллективизацию, Знаменский пошел еще дальше и сожалел о том, что крестьяне оказали недостаточное сопротивлению “волюнтаризму" коллективизации.
Наконец, Владимир Бондаренко противопоставлял культуру “старой Руси” всем последующим реформаторским “волнам” и интерпретировал “деревенскую” литературу как прямое продолжение древнерусской литературы.
557. Время требует. В секретариате правления СП СССР. О положительном герое в литературе, о высокой принципиальности критики,— “Литературная газета”, 1983, 26 января, с. 1-2.
558. Заседание секретариата правления СП СССР от 12 апреля 1983 г. “Отчетный доклад о работе редакции журнала “Север".— Архив СП СССР, оп. 37, №1036.
559. Там же.
560. Там же.
298


561. Там же; Балашов Дмитрий. Бремя власти.— “Север", 1981, №№4-6.
562. Заседание секретариата правления СП СССР “Отчетный доклад о работе редакции журнала “Север”.— Архив СП СССР, оп. 37, №1036.
563. Там же..
564. Там же, с. 155-160.
565. "Литературная Россия" сообщила о заседании только 25 февраля 1983 г. [см. стр. 5].
566. Суровцев Ю. Диктует жизнь. Заметки о журнальной критике.— "Правда”, 1983, 13 февраля.
567. Петропавловский Р. По поводу одной книги.— "Коммунист”, 1983, №8, с. 102-114.
568. В статье осуждались некоторые писатели, которые придерживаются “апологетического” взгляда на религию и преувеличивают ее значение в духовной жизни общества. Далее “Наука и религия” критиковали изображение атеистов в некоторых литературных произведениях как людей духовно и морально неполноценных. [См., напр,: Черноусое А. “Чужие”,— “Сибирские огни”, 1976, №12.] Разоблачались утверждения, что атеизм в Советском Союзе способствовал разрушению церквей. [Новиков М., Тажурицина. — “Наука и религия”, 1983, №4, с. 28-30; там же, 1983, №4, с. 37-40.]
569. Андропов Юрий. Учение Карла Маркса и некоторые вопросы социалистического строительства в СССР.— “Коммунист", 1983, №3, с. 9-23.
570. Черненко занял этот пост после Андропова, когда тот был избран генеральным секретарем. ["Правда”, 1982, ^ декабря.]
571. Характерно, что в июне 1983 г. Александр Яковлев был отозван со своего поста посла в Канаде и назначен директором Московского института мировой экономики и международных отношений.
572. Мустафин Р. А.— Стенограмма заседания Совета по литературной критике СП СССР от 1 июня 1983 г,— Архив СП СССР, оп. 24, с. 2-3.
573. Там же, с. 40-42; Ловлинский намекал здесь, вероятно, на объемный роман-эссе Владимира Чивилихина "Память”, представляющий собой автобиографическую рефлексию о значении “русских корней” в жизни писателя. [’’Наш современник", 1978, №2; 1980, №№8-12; 1983, №№5-6, 10-11; 1984, №№3-4; 1985, №9; ср.: Агурский М.— “Посев”, 1982, №6, с. 31; Shneidman, 1989, р. 115; Koenen, Gerd: "Pamjat” und die russische “Neue Rechte”, in: Osteuropa, 3/1990, S. 203-209.]
574. Стенограмма заседания расширенного секретариата правления СП СССР “Об итогах Июньского пленума ЦК КПСС и задачах писателей” от 29 июня 1983 г.- Архив СП СССР, оп. 37, №1056, с. 121.
575. Там же.
576. Там же.
577. Подробное описание спектакля “Поэт Владимир Высоцкий” по магнитофонной записи репетиций см.: Гершкович, 1986, с. 151-167.
578. Ср.: “Вечерняя Москва” и “Советская культура” от 29 июля 1980 г. 27 июля 1980 г. “Вечерняя Москва” сообщила об отмене двух представлений “Гамлета” в театре на Таганке, не упоминая однако о смерти Высоцкого.
579. См.: Гершкович, 1986, с. 146 и далее; Юрьенен Сергей. Жизнь после жизни.— “Стрелец”, 1986, №1, с. 33-35.
580. Минкин Александр. Кабала святош. Разговор с Юрием Петровичем Любимовым.— "Огонек”, 1990, №27, с. 8 и 26-29, здесь с. 26. Сходные милицейские меры были предприняты и для срыва организованного в Московском доме архитекторов 9 декабря 1981 г. мемуарного вечера, посвященного Высоцкому. Вечер был
299


запланирован Клубом книголюбов и приурочен к выходу первой книги стихов Высоцкого "Нерв” [Москва, “Современник", 1981]. См. об этом: Медведев Феликс. Он не остался должником.— “Огонек", 1988, №4, с. 26-28. Медведев вспоминал, что за 15 минут до начала вечера в зал перестали пускать даже тех, у кого были приглашения, ссылаясь на то, что зал переполнен. Очевидно, был отдан приказ не пропускать в зал людей, пришедших с гитарами. Валерию Золотухину было запрещено исполнять песни Высоцкого, тем не менее это удалось Николаю Губенко.
За полчаса до начала Медведев как организатор вечера был вызван к директору Дома архитекторов Виктору Зазулину, который умолял его, чтобы на вечере не было беспорядков, потому что в зале присутствуют люди “сверху".
Личность Высоцкого стала после его смерти предметом постоянных дискуссий между либеральным и националистическо-консервативным лагерем. В 1982 г. Андрей Вознесенский и Алла Киреева подчеркивали художественное значение произведений Высоцкого. [Владимир Высоцкий. “...Как корабли из песни”. Стихи. Вступительная заметка А. Вознесенского,— “Дружба народов”, 1982, №1, с. 136-141; Киреева А. Остановиться, оглянуться,— “Юность”, 1982, №3, с. 97-100.]
Против таких оценок выступал, прежде всего, Станислав Куняев. В проводимой “Литературной газетой” с середины 1982 г. дискуссии “Культура: народность и массовость” он выступил с резкой критикой “идейно подрывного культа Высоцкого”. [Куняев Станислав. От великого до смешного,— "Литературная газета”, 1982, 9 июня, с. 3.]
581. В Совете Министров РСФСР. Новые рубежи театра.— “Советская культура”, 1981, 26 мая, с. 3; 27 и 28 мая 1981 г. состоялась Всероссийская театральная конференция, на которой присутствовали министр культуры Демичев и председатель Совета Министров РСФСР М. С. Соломенцев. На конференции были конкретизированы решения постановления и раздавались призывы к постановке пьес, посвященных "актуальным проблемам современности”, а также произведений на историко-революционные и военно-патриотические темы. [См.: Театр и время,— "Советская культура", 1981, 29 мая, с. 1.]
582. Минкин А. Ук. соч., с. 27.
583. “Страна и мир”, 1984, №№1-2; New York Times, 15.3.1984.
584. Смехов, 1988, с. 34.
585. Ср.: Rzhevsky, Nicholas: Adapting Drama to the Stage: Ljubimov’s "Boris Godunov”, in: Phillips/Slowik/Smith (ed.), 1985, pp. 171-176.
586. Хотя в тексте статьи имя Любимова не упоминалось, после скандала с “Борисом Годуновым” режиссер считал, что она была направлена именно в его адрес. [Любимов Ю. Простые истины искусства,— “Театр", 1988, №7, с. 143-148.]
587. Дементьева Н. Доцент кафедры марксизма-ленинизма Школы-студии МХАТ. Становление зрелости.— “Советская культура”, 1983, 12 февраля, с. 2.
588. Талант и ответственность,— “Советская культура”, 1983, 1 марта, с. 1.
589. Репертуар театра,— “Правда”, 1983, 10 сентября, с. 1. См. так же: Главная цель — коммунистическое воспитание,— "Советская культура”, 1983, 5 марта, с. 2; Выполняя постановление ЦК КПСС.— “Театр”, 1983, №5, с. 2-6; Лукин Ю. Руководить — и формировать результаты. О партийном руководстве творческим коллективом,— “Театр”, 1983, №6, с. 81-89; Коршунов Виктор. Касается каждого из нас...— “Театральная жизнь”, 1983, №8, с. 81-89; Швыдкой М.— “Правда”, 1983, 7 сентября, с. 3; Максимов А,— “Комсомольская правда”, 1983, 15 мая, с. 2. В статье А. Максимова содержались резкие нападки на театр-студию Вячеслава Спе- сивцева. См. также о влиянии театральной политики 1983 г. на конкретные постановки: [Law, Alma Н.: Some Observations on the Soviet Theatre Today, in: Shulman,
300


С., 1985, pp. 131-136, here p. 132; Sowjetisches Theater, Spielzeit 1982/1983, in: Osteuropa, 4/1984, S. 237-245].
590. В подписанной в печать в августе 1983 г. книге Григория Хайченко “Страницы истории советского театра" имя Любимова уже не упоминалось. [См. об этом: Law, Alma Н.: Eindrücke von der sowjetischen Theatersaison 1983/1984, in: Osteuropa, 4/1985, S. 270-282].
591. “Страна и мир", 1984, №№1-2, с. 137-138.
592. The Crosses Yuri Lyubimov Bears, in: The Times, 5.9.1983, p. 13.
593. Cp.: [Barber, J.: Crime and Punishment, in: The Daily Telegraph, 9.9.1983; Wardle, I.: The Crime and Punishment, in: The Times, 9.9.1983; Billngton, M.: Crime and Punishment, in: The Guardian, 9.9.1983; Barber, J.: Soviet Master of the Stage, in: The Daily Telegraph, 19.9.1983].
594. “Страна и мир", 1984, №№1-2, с. 127-138.
595. Appleyard, Bryan: theatre Chief Meets Soviet Officials, in: The Times, 14.9.1983, p. 1.
596. Owen, Michael: I Fear a KGB Murder Bid. Russian Director tells of “Cat and Mouse" Battle, in: The Standard, 26.1.1984, pp. 1-2.
597. Leningrad. Pop Song Protest, in: Soviet Analyst, vol. 8, Nr. 4, 22.2.1979, pp. 5-6; Ryback, 1990, pp. 164-165.
598. См. многочисленные примеры в кн.: [ Ryback, 1990, pp. 150-152].
599. Cp.: Троицкий Артем. “Крестовый поход" или рок-критика 1948/84.— “Собеседник”, 1988, №50, с. 5; Ryback, 1990, рр. 152-159; об этих ансамблях см.: Ryback, 1990, from page 212; Жуковский А. Дискобизнес и рок-музыка в СС.— "Посев”6 1982, №8, с. 9-10.
600. Ср.: Перпендикулярные параллели,— “Смена", 1990, 26 июля, с. 2 и далее.
601. Ср. подписанное десятью офицерами письмо против группы “Голубые гитары” и ее руководителя Игоря Гранова: Вот такие “гитары”.— “Красная звезда”, 1982, 4 декабря, с. 4.
602. Ср.: Мельников М. Заботы девятой музы.— “Наш современник”, 1980, №12, с. 157-165. Мельников сетовал на преимущественный интерес у молодежи к западной развлекательной музыке.
603. В 1983 г. "Московский комсомолец" впервые напечатал опрос критиков об их любимых рок-группах. [Ср.: Troitsky, 1987, S. 83.] В мае 1983 г. “Юность” опубликовала дискуссию между членами пяти музыкальных групп (в т. ч. “Машины времени”), в которой они обсуждали свю стилистику, возможные западные влияния и т. д. [Рок-разговор,— “Юность", 1983, №5, с. 86-92.]
604. По сведениям, приводимым Брайтом [Bright, 1985, р. 142], средний возраст членов секции Союза колебался между 50 и 60 годами.
605. Музыкальные жуки,— “Советская культура", 1984, 12 января, с. 3.
606. Хренников Т. Путеводный маяк в повседневной работе,— “Советская музыка”, 1983, №9, с. 2-7; здесь с. 4.
607. Высокая ответственность критики.— “Коммунист", 1983, №18, с. 41-53.
608. “Труд”, 1983, 9 декабря, с. 2.
609. Софронов Анатолий. Время требует,— “Советская культура”, 1983, 13 сентября, с. 6; он же. Орлиный полет,— “Огонек”, 1983, №38, с. 16-18; ср. также: Кузнецов Феликс. Быть с веком наравне.— “Неделя”, 1983, 22 августа, с. 2.
610. “Литературное обозрение", 1983, №11, с. 13-18.
301


611. Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР “О подготовке 50-летнего юбилея первого Съезда советских писателей и творческих организаций Союза писателей” от 17 января 1984 г.— Архив СП СССР, оп. 37, №1082.
612. Там же, с. 31.
613. Ср.: [Teague, Elizabeth: A Personality Cult of Chernenko begins to blossom, RL 99/84, March 1, 1984; Zlotnik, Marc D.: Chernenko Succeeds, in: Problems of Communism, march/april, 1984, pp. 17-31; Hough, Jerry F.: Soviet Succession. Issue and Personalities, in: Problems of Communism, September/October 1982, pp. 20-52; Tatu, Michel: Konstantin Tschernenko und seine Politik, in: Europäische Rundschau, 12 (1984), 3, S. 29-39].
614. Troitsky, A., 1987, pp. 90-91.
615. [Troitsky, A., 1987, p. 91]; публикация в “Комсомольской правде” [1984, 10 марта, с. 4] статьи А. Троицкого “Ансамбль играет и надеется”, в которой он протестовал против вводимых ограничений, указывая на то, что они вынудят многие группы уйти в подполье, означала для Троицкого запрещение дальнейшей печатной деятельности и обвинения со стороны КГБ в поддержке подрывных подпольных группировок [Troitsky, А., 1987, р. 92].
616. “О дальнейшем улучшении партийного руководства Комсомолом и повышении его роли в коммунистическом воспитании молодежи.” — “Правда", 1984, 7 июля, с. 1-2; ср. также: Мишин В. Первый секретарь ЦК Комсомола.— “Правда”, 1984, 12 июля, с. 2-3.
617. Ср.: Павлов А. Секретарь Краснодарского горкома ВЛКСМ. Чем торгуют на “поляне”? — “Комсомольская правда”, 1984, 7 апреля, с. 2.
618. Ср. подобный список, составленный комсомольскими функционерами в январе 1985 г.: Для служебного пользования.— “Комсомолец Узбекистана”, 1989, 27 сентября, с. 4; Bright, Terry: The Soviet Crusade against Pop, in: Middleton, Richard/Horn, David (ed.), 1985.
619. Куняев Станислав. Что тебе поют. Полемические заметки о модном в культуре,— “Наш современник", 1984, №7, с. 171-182; в конце 1984 г. эта статья была награждена редакцией журнала как одна из лучших публикаций года. [См.: “Наш современник", 1985, №1.]
620. Там же, с. 173-174.
621. Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР “О задачах писательских организаций в свете постановления ЦК КПСС “О дальнейшем улучшении партийного руководства Комсомолом и повышении его роли в коммунистическом воспитании молодежи” от 31 августа 1984 г.— Архив СП СССР, оп. 37, №1109, с. 30-32.
622. Там же, с. 34-35.
623. Ср.: Демичев П. Актуальные проблемы международных культурных обменов на современном этапе.— “Коммунист”, 1984, №10, с. 16-27; см. также отрывки из речи московского руководителя партии Гришина перед деятелями культуры: Высокое призвание,— “Правда”, 1984, 13 ноября.
624. Петров В. Право на великое искусство,— “Молодая гвардия”, 1984, №2, с. 249-267.
625. Там же, с. 253.
626. Явная отсылка к роману Всеволода Кочетова “Чего же ты хочешь?” (1969); см.: [Глава 2].
627. Там же, с. 265 и 267.
628. О мерах по реализации критических замечаний, высказанных в письмах трудящихся в ЦК КПСС. Постановление Министерства культуры СССР от 27 июля 1984 г.- Архив СП СССР, on. 1, №2566.
302


629. Ср.: Любимов Б. Утраченное равновесие.— “Правда", 1984, 11 июля, с. 3; Сурина Т. Горизонты критики,— “Правда”, 1984, 18 ноября, с. 3; “Литературная газета", 1984, 18 апреля, с. 3; там же, 1984, 19 сентября, с. 6; Чичков В.— “Правда”, 1984 , 30 сентября, с. 3; Антонов 3.— “Театр”, 1984, №4, с. 20-36.
630. Choldin, М./Friedberg, М., 1989, S. 7.
631. Диктует время.— “Правда”, 1984, 27 июля, с. 3.
632. Там же.
633. Там же.
634. Ср.: Матвеев Евгений. Я старался,— “Огонек”, 1990, №19, с. 8-10; ср. также: [Riihl, Paul G.: “Vogelscheuche” und andere Schreckgespenster. Beobachtungen zu zwei sowjetischen Spielfilmen, in: Osteuropa, 7-8/1985, S. 570-573].
635. Гершкович А., 1986, с. 196.
636. Смехов В., 1988, с. 36.
637. Вознесенский Андрей. Прорабы духа,— "Литературная газета”, 1984, 7 марта, 5-6.
638. К этому времени режиссеры М. Захаров и В. Дунаев уже отказались стать преемниками Любимова. [Гершкович А., 1986, с. 197.]
639. Смехов упоминает, что Эфрос лишь неявно намекал на оказанное на него давление. [Смехов В., 1988, с. 40.]
640. Ср.: Донской Михаил. Диалог о мастере. — “Нева”, 1988, №2, с. 170-176.
641. Смехов В., 1988, с. 37.
642. Михайлова Г. Островок надежды,— “Вечерняя Москва", 1985, 5 января; Строева Марианна. — “Литературная газета”, 1985, 31 января; Сурков Е. Спор о человеке,— "Правда”, 1985, 7 февраля.
643. Театральные заметки. Анатолий Эфрос: О нашем деле,— “Литературная газета”, 1984, 28 марта, с. 8.
644. Эфрос А. Письмо в редакцию.— “Континент", 1985, №46, с. 366-369.
645. “Посев”, 1984, №6, с. 10; Смехов В., 1988, с. 40-41.
646. “Мне будет не хватать моей России...” — “Русская мысль”, 1984, 19
июля, с. 5. %
647. “Ведомости Верховного Совета СССР”, 1984, №29, с. 610'.
648. Панков Александр. На путях здравого смысла,— “Москва”, 1984, №2, с. 183-192; Литвинов Б. Что журнал может. Заметки о писательском ежемесячнике “Север”,— “Звезда”, 1984, №2, с. 190-198; Курбатов В. Живая вода и вещее слово,— “Сибирские огни”, 1984, №2, с. 148-154.
649. Литвинов,— “Звезда", 1984, №2, с. 190.
650. Там же, с. 196.
651. Там же, с. 194.
652. Курбатов,— “Сибирские огни", 1984, №2, с. 150.
653. Там же, с. 152.
654. Панков,— “Москва”, 1984, №2, с. 185.
655. Там же, с. 187-188.
656. Александр Проханов — после 1985 г. один из самых значительных представителей национал-коммунистической фракции — опубликовал целый ряд военно- патриотических романов, прославлявших “советскую политику расширения власти коммунизма” [Kasack, W., 1986, S. 154] в Афганистане ["Дерево в центре Кабула” — “Октябрь”, 1982, №1], в Камбодже ["В островах охотник...” — “Новый мир”, 1983, №5], в Мозамбике [’’Африканист" — “Знамя”, 1984, №№3-4] и в Никарагуа ["И вот приходит ветер” — “Знамя", 1984, №№9-10].
зоз


657. Ср.: “Советская культура”, 1984, 1 марта; Алексин Анатолий. Рождение социальной нови.— "Советская Россия”, 1984, 22 марта, с. 4; “Литературная Россия", 1984, 23 марта, с. 8; “Советская культура”, 1984, 15 марта.
658. Новиков Василий. Неиссякаемый источник,— “Знамя”, 1984, №4, с. 218-238.
659. Оскоцкий В. В борьбе с антиисториэмом. — “Правда”, 1984, 6 мая, с. 2.
660. Молчанов А. Новый год в октябре,— "Юность”, 1983, №№1-2; Михайлова Л. Суть и краски слова.— “Правда”, 1984, 18 февраля, с. 3; Юрьенен Сергей. Андрей Молчанов,— “Стрелец”, 1984, апрель, с. 25-26.
661. Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР “О задачах писательских организаций и литературной прессы в свете постановления ЦК “О творческих связях литературно-художественных журналов с практикой коммунистического строительства” от 27 октября 1982 г,— Архив СП СССР, оп. 37.
662. Молчанов А. Перекресток для троих.— “Человек и закон”, 1984, №4, с. 86-118; 1984, №5, с. 93-123.
663. Половников Н. Когда Фемида в изумлении,— “Литературная газета", 1984, 14 ноября; Юрьев В. Воровать, конечно, нехорошо,— “Литературная газета”, 1984, 27 июня, с. 13; Бондаренко Владимир. От чего онемел левый бок,— “Советская культура”, 1984, 5 июля.
664. Михайлова Л. Глубина факта и причуды вымысла,— “Литературная газета”, 1984, №16, с. 4.
665. О молодом герое,— “Литературная газета”, 1984, №18, с. 3.
666. Штемлер И. Универмаг.— “Новый мир", 1982, №№8-10.
667. Штемлер Илья. Таксопарк., Москва, 1980; Утреннее шоссе,— “Нева”, 1983, №№9-10; cp.: Shneidman, N., 1989, S. 37-38.
668. Бондаренко Владимир. По ту сторону прилавка,— “Советская Россия", 1983, 12 апреля, с. 2; Мичурин К. А что за витриной универмага,— “Известия”, 1983, 7 апреля, с. 3; Хапчаков Ф.— "Литературная газета”, 1984, 21 марта, с. 4; он же. Когда герой в плену обстоятельств.— "Литературная газета”, 1984, 27 марта, с. 2. Реагируя на эти нападки Штемлер писал в послесловии к книжному варианту "Универмага” (1984), что он считает некоторых из героев своего романа способными устранить описанные недостатки [Shneidman, N., 1989, S. 38].
669. Стенограмма заседания секретариата правления СП СССР “О работе журнала “Новый мир” от 5 июня 1984 г,— Архив СП СССР, оп. 37, №1099.
670. Там же.
671. Там же, с. 37.
672. В секретариате правления СП СССР. Требование времени. — “Литературная газета”, 1984, 13 июня, с. 2.
673. Ср.: "Литературная газета", 1984, 21 ноября, с. 1-2.
674. Бывший. Диалог Гейдара Алиева с журналистом Андреем Карауловым,— “Голос Армении”, 1990, 7 октября, с. 3.
675. См. об этом: [Meissner, Boris: Der dritte Führungswechel nach Breshnew, in: Osteuropa, 6/1985, S. 381-395, here S. 383; Rahr, Alexander: Gorbachev as the Heir Apparant, in: Mastnyj, Vojtech (ed.), 1985, p. 122; Brown, Archie: Gorbachev: New Man in the Kremlin, in: Problems of Communism, May/June 1985, pp. 1-23, here p. 15].
676. Вирен Г. Имя для времени. О новых романах Александра Проханова,— “Литературная газета”, 1984, №52, с. 4; ср. также: Учить людей героизму. К 50- летию Союза Писателей СССР.— “Красная звезда”, 1984, 17 августа; Юрьенен Сергей. Год Черненко. Литературные итоги.— “Стрелец”, 1985, №5, с. 20-21.
304


677. “Правда", 1984, 7 ноября, 8 ноября; Алексеев Сергей. Мир нашим детям.— “Литературная газета”, 1984, 14 ноября, с. 2.
678. Тюрин Юрий. Парад.— “Москва”, 1985, №1, с. 94-155.
679. Строков Петр. Живая связь времен.— “Молодая гвардия”, 1985, №1, с. 282-287.
680. Софронов Б. А. Вечной памяти Михаила Шолохова.— “Огонек”, 1984, №9, с. 6; см. также: Софронов Б. А. Встреча с Муамаром Кадаффи. — “Огонек”, 1984, №51, с. 25.
681. Озабоченность и надежда. — "Наш современник”, 1984, №12, с. 168-173.
682. Чупринин Сергей. Рубеж. — “Вопросы литературы”, 1983, №5, с. 108-150.
683. Куняев Станислав. О “вселенских дровах” и традициях отечественной поэзии.— “Наш современник”, 1985, №2, с. 170-181; Юрьенен Сергей. “Наш современник” против Вознесенского,— “Стрелец”, 1985, №7, с. 24-25.
Феликс Кузнецов, статьи которого всегда были надежным индикатором литературной политики, также назвал в январе 1985 г. осуждение американской политики важнейшим критерием партийной и патриотической позиции советских писателей. [Кузнецов Ф. Ответственность таланта.— “Москва”, 1985, №1, с. 12-19.]
684. Сабанов А. В грядущих "сумерках морали”,— “Молодая гвардия”, 1985, №2, с. 282-288; Юрьенен Сергей. “Молодая гвардия” против братьев Стругацких.— “Стрелец", 1985, №6, с. 21-22.
685. Васильев И. Слово о деле и хозяине.— “Наш современник”, 1985, №1, с. 12-53.
686. Адамович Алесь. Overkill.— “Дружба народов”, 1985, №1, с. 190-217.
687. Юрий Трифонов. Из неопубликованного. Ядро правды.— “Дружба народов”, 1985, №3; Аннинский Лев. Рассечение корня. Заметки о публицистике Юрия Трифонова.— Там же, с. 239-246.
688. Медведев Феликс. “Что" и “как” Ильи Глазунова,— “Москва”, 1985, №1, с. 194-195.
689. Есин Сергей. Имитатор. Записки честолюбивого человека.— “Новый мир”, 1985, №2, с. 11-78. В 1981 г. Глазунов был в карикатурном виде выведен Евтушенко в романе “Ягодные места" ["Москва”, 1981, №№10-11], где саркастически был описан художник, окруживший себя иконами и монархическими мотивами и требующий возвращения монархии как единственной приемлемой для России формы правления. См. дискуссию по поводу романа Евтушенко: Суровцев Ю.— “Литературное обозрение”, 1982, №6, с. 3-41; Кардин В.— “Вопросы литературы”, 1983, №10, с. 46-85; Олег Волков. “Ягодные места”: вокруг да около,— “Наш современник”, 1983, №12, с. 170-173. Волков был единственным, кто откликнулся на выпад Евтушенко в сторону Глазунова и упрекнул писателя в недостойных методах борьбы с идейными противниками.
690. Подробно см. об этом: [Brown, Archie: Gorbachev: New Man in the Kremlin, in: Problems of Communism, May/June 1985, pp. 1-23, here p. 16].
691. Воронов В.— “Правда”, 1984, 17 декабря, с. 3.
692. Захаров М. Художник и время. Зеркало души,— “Правда”, 1985, 10 марта, с. 3.
693. Во имя народа. — “Литературная газета”, 1985, 14 марта, с. 5.
305


Указатель имен
А
Абрамов Ф. А. 22, 23, 90, 92,
132, 133, 135, 160 Айтматов Ч. Т. 18, 135 Аксенов В. 39, 88, 103-106, 108, 114, 116, 119-121, 123 Алексеев М. Н. 143, 146, 149,
152, 155, 164, 200, 206, 207 Алешковский Юз ЮЗ, 104 Алиев Г. А. 192, 206 Андреев 125, 127 Андропов Ю. В.
59, 80, 105, 138, 139, 143, 145, 146, 148, 152-156, 158, 161-165, 167-169, 171, 172, 174-177, 180-184, 190, 198, 200-202, 205, 215, 216 Арбатов Г. 153, 154 Арканов А. 103 Астафьев В. П.
55, 92, 135, 166, 178, 187, 199 Ахмадулина Б. 103-105, 108,114 Ахматова А. А. 54 Ащеулов В. 79, 84, 85
Б
Балашов Д. М. 40, 161 Баруздин С. А.
89, 	112, 113, 147, 148, 206 Баткин Л. ЮЗ, 104 Бахтин М. 44, 45 Белов В. И. 40, 55, 143, 149,
160, 166, 199, 200, 206 Белый А. 53, 54 Беляев А.
41, 67, 88, 101, 112, 137 Биргер Б. Г. /19 Битов А. Г. 103-106, 108, 113, 114 Бондарев Ю. 116 Бондаренко В. Г. 161, 165, 166 Боровский 91, 93-95 Бородин Л. 144, 154 Брежнев Л. И.
27, 28, 34, 36, 41, 47, 66, 88-90, 95 , 96, 133, 139, 142, 145, 150,165, 171,205, 214, 215 Бродский И. 62 Быков В.
50, 55, 135, 188, 190, 192, 193 Быков Р. 193
306


в
Вахтин Б. 103, 104 Верченко Ю. 102, 112, 115, 125 Вечтомов Н. 73 Викулон С.
92, 95, 101, 102, 136, 137, 143, 206 Владимои Г. 85-88, 90, 91, 107,
108, 119, 154, 155 Войпонич В. 63, Ьб-69, 85, 88,
90, 	91, 107, 119-121 Вознесенский А.
39, 103-105, 112, 115, 194, 207 Вороной В. 208 Высоцкий В.
103, 106, 169-171, 174, 187-189, 207
Г
Галич А. 63, 64, 80 Гароди Р. 44, 53 Герман А. Г 27, 33 Гладилин А. 60, 88 Глазу нон И. 203, 206, 208 Глезер А. 73, 74, 78-82, 84 Голонской 17, 19, 22, 23 Горбачен М. С. 8, 11, 12, 139,
146, 172, 182-184, 204, 206,
208, 210, 212 Горепштейн Ф. 103 Гребенщиков Б. 178 Грибачев Н. 112 Григорьев А. 38 Гришин В. В.
111, 112, 118, 193, 196 Губайдулина С. 99 Губенко Н. 174, 194 Гусаров 49, 159-161 Гюнтер Г. 30
д
Дапиоль 35, 63, 86 Дементьев А. Д. 40, 201, 202, 206 Дсмичсв П. Н.
35 , 50 , 81, 82, 94, 157,
170, 171, 174, 177 Денисон Э. В. 28, 98, 99 Достоевский Ф. М.
38, 130, 137-139, 151, 165, 176 ДымшицА. А. 53, 54
Е
Евтушенко Е.
39, 49, 70, 105, 193, 207 Елкин 32, 42, 47 Ельская Н. 75, 77 Емельянов Л. 55, 56, 143, 149 Ерофеев Вик.
103-106, 108, 113-117, 119
Ж
Жарких Ю. 75-77, 79, 80 Жданов А. 90 Жюрайтис А. 93-95
3
Захаров М. 155, 174, 209, 210 Звездочетов 155 Зверев А. Т. 73 Зеленин Э. 75 Зимяпин М. В.
101, 112, 146-148, 154 Зощенко М. 54
307


и
Иванов А. С.
42, 92, 124, 188, 189, 191, 205 Искандер Ф. 103-106, 108, 114
К
Калугин А. 80, 124 Карабчиевский Ю. 103, 105 Карпов В. В. 146, 166, 167, 206 Климов Э. 33 Кожевников П./В. М.
101, 103, 146, 147 Кожинов В. В. 131, 137, 139, 140 Козловский Е. 121-123 Комар В. 75-77, 79 , 84 Кондрат и н К. 25 Копелев Л. 65 , 85 , 86 , 88, 90,
91, 	119-121, 123 Кормер В. 121-123 Корнилов В. Н.
65, 85, 86, 108, 119 Кочетов В. А. 42, 43, 207 Кропивницкий Е. 73, 74 Крупин В. Н. 137, 144, 150, 206 Кублановский Ю. 103, 105, 111 Кузнецов Ф. Ф. 67, 86, 87, 107-111, 114, 115, 118, 138,
164, 165, 189, 190, 207 Кузьмин 138, 140-142, 150 Кулиджанов Л. 35 Куняев С. 186-189, 207 Курбатов 199, 200
Л
Ланщиков А. П. 51, 137 Леонтьев 40, 52 Липким С. И. 103, 114, 115, 119 Лиснянская И. 103-105, 114, 119
Лобанов М. П. 39 , 40, 42, 74,
130, 132, 149-152, 158, 162,
164, 165, 201
Любимов Ю. 27, 28, 93-95, 108, 153, 169-172, 174-177, 180, 193-197
м
Максимов В. 63-65, 197 Мандельштам О. 54 Марамзин В. 62, 63 Марков Г. 37, 46, 48, 49, 56-58, 90, 96, 102, 112, 113, 118, 119, 125, 135, 143, 146-148, 159, 161-164, 167-169, 181, 182, 205 Маркузе 53, 54 Мастеркова Л. 72, 73, 76 Медведев Ж. 58 Меламид А. 75-77, 79 , 84 , 85 Михайлов Г. 49, 99, 100 Михалков С.В. 19, 20, 26, 32,
58, 62, 96, 115, 116, 137 Можаев Б.
55, 142, 143, 147-149, 176 Молчанов 201, 202 Мустафин 27, 30, 166
н
Наровчатов С. С. 18, 65 Некрасов В. П. 63, 66 Нему хин В. 72-74, 76, 79, 82 Никонов А. 40-42
О
Овчарен ко Ф. 41, 42 Озеров В. 31, 32, 45-53, 90,
134, 135, 140, 141, 161
308


Окуджава Б. 39, 60, 108 Орлова Р. Д. 119, 121 Оскоцкий В. 49, 142 , 201
п
Палькип Н. Е. 158 Панкин Б. Д. 69 Пастернак Б. 54, 59 Пикуль В. 30, 100-102, 137,
147, 161, 206
Плавипский Д. П. 73, 74, 80, 82 Подгорный Н. В. 82 Полозкова И. 31 Пономарев Н. А. 35, 36, 74 Понов Е. А. 90, 93, 94, 103,
105, 106, 108, 112117, 119, 121-123 ПриговД. А. 121 Проскурин П. 137, 206 Проханов А. 200, 206 Пятницкий В. П. 80
Р
Рабин О. и А. 72-80, 83, 84, 156 Ракитин В. ЮЗ, 104 Распутин В. 18, 92, 101, 102,
116, 145, 166, 199, 206 Рейн Е. Б. 103, 105 Рождественский Г. 93, 94 Розовский М. 103, 104 Ростропович М. 59, 197 Рошаль 155 Рухип Е. Л. 75-77, 79 Рязанов Э. 126
С
Савинков Б. 161 Сапгир Г. В. 103, 104
Сахаров А. Д.
60, 61, 63, 65, 119, 120 Светов Ф. Г. 119 Селезнев Ю. 131, 136, 142 Семанов С. 39, 41, 130, 131, 137 Сидоров 181 Сидур В. 65 Синявский 35, 63, 86 Скобелев 49, 52 Скзммслл М. 58, 65 Словим М. 44, 99 Смехов В. 194-196 Соболев Л. 36
Солженицын А. И. 20, 58, 59, 61-65, 75, 78, 86, 119, 120, 132, 182 Солоухин В.
130, 133, 136, 139, 144, 149, 151 Софронов А. 181 Струве Г. 44, 54 Струве Н. 54
Стругацкие А. и Б. 60, 208 Стукалин Б. И. 158 Суровцев Ю.
55, 136, 164, 165, 181 Суслов М. А.
19, 40, 41, 58, 139, 143, 171 Сысоев В. 83, 156
т
Тарковский А. 180, 197 Твардовский А. Т. 38, 40, 42 Тельпугов 30, 67, 203 Тендряков 167 Трифонов Ю. 28, 55, 88,
90, 135, 147, 148, 208 Тростников В. 103 ТурковА. 31 Тяжелышков Е. М. 158
309


ф
Федорчук 143 Фишер 44, 53, 54 Фурцева Е. А. 27
X
Хейфец М. Р. 62, 63 Хлебников В. 54 Хренников Т. Н.
19, 35 , 36, 97-99, 178, 180 Хрущев Н. С. 15, 16, 34, 35, 72
ц
Царев 35, 36 Цветаева М. И. 53
ч
Чаковский А. 47, 88, 204, 207 Чалмаев В. 39, 40, 42, 49 Чспуров 120, 122, 125 Черненко К. У.
139, 154, 165, 166, 173, 179, 180, 183, 184, 192, 193, 197, 198, 200-202, 204-206, 209, 210, 216
Чуковский К. 63, 65, 66, 119
ш
Шаламов В. 60, 86 Шауро В. Ф.
50, 56, 102, 146, 148 Шевцов И. 42, 43 Шестинский О. 18, 86, 89 Шнитке А. Г. 28, 93, 94, 99 Шолохов М. А.
150, 151, 162, 163, 207 Шостакович Д. Д. 19, 27 Штейнберг Б. 73, 76 Штемлер И. 30, 202, 203
щ
Щелоков Н. А. 80
э
Эткипд Е. Г. 62
ЭфросА. 108, 174, 190, 194-197
Я
Ягодкин В. Н. 78 Якименко В. 54, 55 Яковлев А. Н. 41, 56, 57, 201
310


Указатель документов
1. 1969-1973. Выдержки из стенограмм заседаний Совета по драматургии СП СССР.
2. Кирилл Кондрашин. Почему я остался на Западе. — Огонек, №3, 1990, с. 12-13.
3. Л. Могилевич. Лженаследник. — Литературная газета, 6 мая 1981, с. 15.
4. В. Барсов, Л. Сергеев. Возвращение. — Известия, 11 апреля 1980, с. 6.
5. Петр Демичев. Ленин и партийность литературы и искусства. — Коммунист, № 1/1970, с. 38-55.
6. Полковник Б. Сапунов, кандидат философских наук. Литература и искусство — идеологический фронт борьбы. — Коммунист вооруженных сил, №2/1971, с. 16-22.
7. Весна-лето 1970. Письма читателей в редакцию журнала “Новый Мир” после отставки главного редактора Александра Твардовского и реформирования редколлегии в феврале 1970 года. — ЦГАЛИ, ф. 1702, опись 10, дело 648.
8. В. Иванов. Социализм и культурное наследие. — Коммунист, №17/ 1970, с. 89-100.
9. Стенограмма заседания бюро секретариата правления Союза писателей СССР. Обсуждение деятельности и рабочего плана журнала “Новый Мир” в свете подготовки XXIV съезда КПСС.
10. XXIV съезд КПСС. Отчетный доклад ЦК КПСС. Доклад Генерального секретаря ЦК тов. Л. И. Брежнева, 30 марта 1971. — Правда, 31 марта 1971, с. 8.
11. О литературно-художественной критике. Постановление ЦК КПСС. — Коммунист, 2/1972, с. 14-16.
311


12. А. Яковлев, доктор исторических наук. “Против антиисторизма”. — Литературная газета, 15 ноября 1972, с. 4-5.
13. О мерах по дальнейшему развитию советской кинематографии. Постановление ЦК КПСС от 2 августа 1972 г. — КПСС в резолюциях и решениях, том 12, с. 263-268.
14. Письмо матери балерины Галины Рагозиной, которая эмигрировала в Израиль со своим супругом, солистом балета Валерием Пановым, в редакцию газеты “Советская культура”. — Советская культура, 22 марта 1974 г., с. 6.
15. 13 августа 1979 года. Письмо еврейского писателя Юрия Дружникова первому секретарю правления СП СССР Георгию Маркову. — Архив СП СССР, опись 1.
16. 14 октября 1970 г. Письмо Александра Солженицина Михаилу Суслову.
17. Недостойные игры. К вручению Нобелевской премии А. Солжени- цину. — Правда, 10 октября 1970 г., с. 6.
18. Где ищет писательский талант и славу Нобелевский комитет? — Комсомольская Правда, 17 октября 1970 г., с. 3.
19. Мстислав Ростропович. Открытое письмо в защиту А. Солженицина. — Хроника текущих событий, № 17.
20. Л. Павлов. Зачем Ростроповичу был нужен советский паспорт? — Голос Родины, №13, 1978.
21. Борис Петров. Плоды "самовыражения”. — Советская культура, 24 марта 1978 г., с. 7.
22. А. Сахаров, И. Шафаревич и др. Открытое письмо в ЮНЕСКО о решении СССР присоединиться к Всеобщей конвенции об авторском праве в редакции 1952 года. — Москва, 22 марта 1973 г.
23. А. Сахаров, И. Шафаревич и др. Заявление о деятельности Всесоюзного агентства по авторским правам как об орудии цензуры в связи с интервью Б. Панкина от 23 декабря 1973 года. — Москва, 5 января 1974 г.
24. Соловьёв И. Путь предательства. — Правда, 14 января 1974 г., с. 4.
25. В. Марамзин. Война против писателей (заявление в связи с обыском в его квартире), 3 апреля 1974 г.
26. Запись заседания Учёного совета Ленинградского педагогического института им. Герцена, 25 апреля 1974 г. Вопрос — о профессоре института Е. Г. Эткинде. — Посев, июнь 1974 г., с. 6-7.
27. “Война против писателей”. Два заявления Владимира Марамзина. — Посев, июль 1974 г., с. 14-15.
28. Запись процесса Михаила Хейфеца в Ленинграде 9-10 и 12-13 сентября 1974 г., без места и даты, но, вероятно, Ленинград, вскоре после 13 сентября 1974 г., с. 29-31.
29. 13 февраля 1975. Покаяние писателя Владимира Марамзина. — Le Monde, 13 фераля 1975 г., с. 5.
312


30. А. Галич, 1972 г. В редакцию газеты “Литературная Россия”. Открытое письмо московским писателям и кинематографистам. — Вечерняя Москва, 17 сентября 1988 г.
31. С. Григорьев, Ф. Шубин. Это случилось на “Свободе”. — Неделя, X? 16, апрель 1978 г., с. 6-7.
32. Владимир Максимов. Открытое письмо в секретариат Московской писательской организации СП РСФСР по поводу предстоящего обсуждения его романа “Семь дней творения”. — Москва, 15 мая 1973 г.
33. Литератор: За что "Вельт” хвалит Генриха Бёлля. — Литературная газета, 8 августа 1973 г., с. 2.
34. 9 января 1974 г. Письмо Лидии Чуковской в день своего исключения в секретариат Московсокого отделения Союза писателей.
35. И. Юрченко. Из Лондона. Какие адреса ищет в Москве англичанин Майкл Скеммелл. - Советская Россия, 12 января 1974 г., с. 4.
36. Виктор Некрасов. "Кому это нужно?” Заявление для печати о причинах эмиграции творческой интеллигенции. — 5 марта 1974 г.
37. В. Войнович. Открытое письмо председателю ВААП Б. Д. Панкину в ответ на его интервью, опубликованное “Литературной газетой” от 26 сентября
1973 г., - Москва, 2 октября 1973 г.
38. Владимир Войнович. Заявление в секретариат Московского отделения СП РСФСР с отказом явиться на заедание по поводу об исключении автора из ССП.
39. О. Рабин, А. Глезер и др. Обращение к советскому правительству 16 сентября 1974 г. — Глезер А., 1976, с. 123-125.
40. Письмо издателям. — Советская культура, 20 сентября 1974 г., с. 4.
41. О. Рабин, А. Глезер и др. Министру внутренних дел СССР, тов. ГЦе- локову. Заявление. — Глезер А., 1976, с. 127-131.
42. Фёдор Решетников, народный художник СССР. Летопись жизни народной. — Вечерняя Москва, 18 октября 1974 г., с. 3.
43. Н. Рыбальченко. Как рассеялся мираж. — Вечерняя Москва, 23 октября 1974 г., с. 3.
44. О. Рабин, А. Глезер и др. Председателю Государственного комитета по делам безопасности СССР тов. Ю. В. Андропову. — Глезер А., 1976, с. 144-146.
45. Г1. Строков. Человек с двойным дном. - Вечерняя Москва, 20 февраля 1970 г.
46. Г1. Строков. И всё-таки двойное дно. — Вечерняя Москва, 12 декабря
1974 г.
47. Юрий Нехорошее. Авангард мещанства. — Вечерняя Москва, 10 марта 1975 г.
48. И. Горин, кандидат искусствоведения. Третьего пути нет! — Московская правда, 17 мая 1975 г., с. 3.
313


49. Дмитрий Налбандян, народный художник СССР. Фальшивые ценности абстракционизма. — Огонёк, 9 августа 1975 г., с. 20-21.
50. Николай Малахов, кандидат философских наук. Тупик модернизма. — Огонёк, 20 сентября 1975 г., с. 28-29.
51. Владимир Войнович. Открытое письмо Ю. Андропову в связи с действиями КГБ против него в мае 1975 года. — Посев, №6/1975 г., с. 7-8.
52. Лев Копелев. В секретариат Московской организации СП РСФСР. — Русская мысль, 5 мая 1977 г., с. 5.
53. О работе с творческой молодёжью. Постановление ЦК КПСС от 12 октября 1976 г. — Об идеологической работе КПСС. Сборник документов. — Москва, 1983, с. 453-455.
54. Из материалов XXV съезда КПСС. Отчёт ЦК КПСС и очередные задачи партии в области внутренней и внешней политики (24 февраля 1976 г.). — Об идеологической работе КПСС. Сборник документов. — Москва, 1983, с. 36-38.
55. Письмо писателя Марка Поповского VI съезду писателей СССР от 17 июня 1976 г.
56. Георгий Владимов. Заявление “В правление Союза писателей СССР”
0 выходе из СП от 10 октября 1977 г.
57. Альгис Жюрайтис, народный артист РСФСР, дирижер Большого театра СССР, лауреат Государственной премии СССР. — В защиту “Пиковой дамы”. — Правда, 11 марта 1978 г., с. 6.
58. В расчёте на эстетическое невежество. — Советская культура, 26 июня 1979 г., с. 4.
59. Феликс Кузнецов. Конфуз с “Метрополем”. — Московский литератор, 9 февраля 1979 г., с. 3.
60. Порнография духа (мнения писателей о “Метрополе”). — Информационный бюллетень СП СССР, №2-3/1979, с. 38-42.
61. Феликс Кузнецов. О чём шум?.. — Литературная газета, 19 сентября 1979 г., с. 9.
62. С. Астапенко. Иуда в роли Дон Кихота. — Советская Россия, 3 февраля 1980 г., с. 6.
63. Владимир Войнович. Письмо "тем, от чьего имени вёл со мной переговоры Идашкин”. — Москва, 23 октября 1980 г.
64. Речь режиссёра Эльдара Рязанова на Пленуме Союза кинематографистов СССР 2 декабря 1980 г. — Головской, Валерий. Народ истосковался по правде. — Новое русское слово, 7 марта 1982 г., с. 5.
65. А. Николаев. Пакостник из Нью-Йорка. — Литературная газета,
1 июля 1981 г., с. 14.
66. Отчёт ЦК КПСС XXVI съезду КПСС и очередные задачи партии в области внутренней и внешней политики (23 февраля 1981 г.). — Об идеологической работе КПСС. Сборник документов. — Москва, 1983, с. 36-38.
314


67. Письма читателей против Владимира Солоухина в редакцию журнала “Коммунист”. — Почта журнала: июль-декабрь 1981 года. — Коммунист, №2, 1982 г., с. 127-128.
68. Письмо редколлегии и партийной организации журнала "Наш современник” в редакцию журанала “Коммунист”. — Почта журнала: июль- декабрь 1981 года. — Коммунист, №8/1982 г., с. 128.
69. О творческих связях литературно-художественных журналов с практикой коммунистического строительства. — Литературная газета, 4 августа 1982 г., с. 1.
70. Георгий Владимов. Письмо Генеральному секретарю ЦК КПСС Юрию Андропову с просьбой содействовать выезду из СССР его и его жены. — 12 января 1983 г.
71. В. Алексеев. “Преступник в терновом венце” -- Вечерняя Москва,
24 мая 1983 г., с. 3.
72. Художник и жизнь. — Правда, 5 января 1983 г., с. 1.
73. Художественная летопись эпохи. - Правда, 22 января 1983 г., с. 1.
74. Высокий долг художника. — Известия, 26 января 1983 г., с. 1.
75. Стенограмма заседания Секретариата Правления СП РСФСР от 8 февраля 1983 г. — Кубань, №10/1990 г., с. 6-14.
76. Феликс Кузнецов. Силой художественного слова. - Правда, 18 февраля 1983 г., с. 2-3.
77. Актуальные вопросы идеологической, массово-политической работы партии. Доклад члена Политбюро ЦК КПСС, секретаря ЦК КПСС тов. К. У. Черненко на пленуме ЦК КПСС. — Литературная газета, 16 июня 1983 г., с. 2-4.
78. 21 июля 1981 г. Из протокола заседания художественного совета Театра на Таганке. Обсуждение репетиций спектакля “Поэт Владимир Высоцкий”. — “Как это делалось”. — Юность, №11/1988 г., с. 79-82.
79. Стенограмма обсуждения в Главном управлении культуры Исполкома Моссовета спектакля Театра драмы и комедии на Таганке “Борис Годунов” А. С. Пушкина, 10 декабря 1982 г. — Современная драматургия, №4/1988, с. 208-223.
80. Театр и его репертуар. — Московская правда, 5 февраля 1983 г., с. 1.
81. О работе партийной организации Белорусского государственного академического театра имени Янки Купалы. Постановление ЦК КПСС от
25 февраля 1983 г. — Об идеологической работе КПСС. Сборник документов. — Москва, 1983 г., с. 501-505.
82. О письмах трудящихся в ЦК КПСС о недостатках в работе ряда театров. — Постановления и призывы Министерств культуры СССР и РСФСР, 1983 г., №2507.
83. О тематическом направлении репертуара Государственного Малого театра СССР и перспективном плане для работы театра с авторами по созданию новых сочинений с актуальной тематикой. Постановление Министерства культуры СССР от 6 декабря 1983 г.
315


84. Г. Боровик. Массовая культура - 1978. — Литературная газета, 8 ноября 1978 г., с. 14-15.
85. Тихон Хренников. Музыка принадлежит народу. — Советская культура, 23 ноября 1979 г., с. 2-4.
86. Рагу из синей птицы. — Комсомольская правда, 11 апреля 1982 г., с. 2.
87. А. Андрушенко. И пел ямщик “Падам-дудам”. Заметки слушателя на концертах вокально-инструментальных ансамблей,— Советская культура, 12 июля 1983 г., с. 5.
88. О мерах по дальнейшему повышению идейно-художественного уровня репертуара профессиональных и самодеятельных коллективов, дискотек и в произведениях изобразительного искусства. Постановление Министерства культуры СССР от 22 июля 1983 г.
89. Письмо Андрея Тарковского Юрию Андропову от 24 сентября 1983 г. — Письма прошлых лет. Письма А. Тарковского в ЦК КПСС. — Известия ЦК КПСС, №5/1990, с. 144-153.
90. О мерах по упорядочению деятельности вокально-инструментальных ансамблей, по повышению идейно-художественного уровня их репертуара. Приказ № 361 Министерства культуры СССР от 12 июля 1984 г.
91. 1 октября 1984 г. Всесоюзный научно-методический центр при Министерстве культуры СССР. Распоряжение по проверке студий звукозаписи и дискотек. — Русская мысль, 20 сентября 1985 г., с. 2.
92. В Центральном комитете КПСС и Совете Министров СССР. О мерах по дальнейшему повышению идейно-художественного уровня кинофильмов и укреплению материально-технической базы кинематографии. — Правда, (.1 мая 1984 г., с. 1-2.
93. Мощное оружие идеологической работы партии. Всесоюзное совещание работников кино. Боевые задачи советских кинематографистов. Выступление члена Политбюро ЦК КПСС, первого заместителя Председателя Совета министров СССР Г. Алиева, 18 мая 1984 г. — Советский экран, №13/1984, с. 9-11.
94. “Работая над картиной, мы постарались вложить в неё всю нашу любовь к своей стране". Письмо Андрея Тарковского Константину Черненко от 22 февраля 1984 г. — Письма А. Тарковского в ЦК КПСС. — Известия ЦК КПСС, № 5/1990, с. 144-153.
95. Утверждать правду жизни, высокие идеалы социализма. Речь тов. К. У. Черненко. — Литературная газета, 26 сентября 1984 г., с. 1-2.
316


СЕРИЙНЫЕ ИЗДАНИЯ (1993-1997 гг.)
Ассоциация исследователей российского общества XX века
представляет серийные издания (по итогам 1993 - 1996 гг.)
«АИРО - ПЕРВАЯ МОНОГРАФИЯ»
под редакцией Г. А. Бордюгова
С. А. Александров. Лидер российских кадетов П. Н. Милюков в эмиграции / Послесловие М. Г. Вандалковской. М., 1996.
Д.А. Аманжолова. Казахский автономизм и Россия.
История движения Алаш / Послесловие Ю. А. Полякова. М., 1994.
Д. Л. Б а б и ч е н к о. Писатели и цензоры. Советская литература 1940-х годов под политическим контролем ЦК.
/ Послесловие Л. И. Лазарева. М., 1994.
А. Ю. Ватлин. Коминтерн: первые десять лет.
/ Послесловие Ф. И. Фирсова. М., 1993.
Э. Вишневски. Либеральная оппозиция в России накануне первой мировой войны.
/ Послесловие К. Ф . Шацилло. М 1994.
Л.С.Г атагова. Правительственная политика и народное образование на Кавказе в XIX веке.
/ Послесловие Н. М. Пирумовой. М., 1993.
Е. Ю. 3 у б к о в а. Общество и реформы. 1945 - 1964 гг.
/ Послесловие П. В. Волубуева. М., 1993.
А. И. К у п р и я н о в. Русский город в первой половине XIX века: общественный быт и культура горожан Западной Сибири. М., 1995.
Е. С. Л е в и н а. Вавилов, Лысенко, Тимофеев-Ресовский...
М„ 1995.
А. Ю. П о л у н о в. Под властью обер-прокурора.
Государство и церковь в эпоху Александра III.
/ Послесловие Л. Г. Захаровой. М., 1996.
Ю. В. С о к о л о в. Красная звезда или крест?
Жизнь и судьба генерала Брусилова. М., 1994.
А. И. У ш а к о в. История гражданской войны
в литературе русского зарубежья. Опыт изучения.
/ Послесловие. А. П. Ненарокова. М., 1993.
С. В. Ц а к у н о в. В лабиринте доктрины. Из опыта разработки экономического курса страны в 1920-е годы.
/ Послесловие Р. У. Дэвиса. М., 1994.
С. А. Э к ш т у т. В поиске исторической альтернативы.
Александр I, его сподвижники и декабристы. М., 1994.


СЕРИЙНЫЕ ИЗДАНИЯ (1993-1997 гг.)
В. П. Федюк
БЕЛЫЕ
АНТИБОЛЬШЕВИСТСКОЕ ДВИЖЕНИЕ НА ЮГЕ РОСС
1917-1918 гг.
СЕ.РИЯ
:АИР0 МОНОГРАФИЯ:
тГ'МДрнции последи;“
«АИРО - ПЕРВАЯ ПУБЛИКАЦИЯ»
под редакцией Г. А. Бордюгова
Советская Военная Администрация в Германии (СВ А Г).
Управление пропаганды (информации)
и С. И. Тюльпанов. 1945 - 1949 гг. Сборник документов. М, 1994. Литературный фронт. История политической цензуры 1932-1946 гг.
Сборник документов. М ., 1994.
Неизвестный Богданов. В 3-х книгах,
Книга I: Письма, статьи, доклады и воспоминания
А. А. Богданова (Малиновского). 1901 - 1928 гг. М., 1994. Книга II: А. А. Богданов и группа “Вперед”. М., 1995.
Книга III: А. А. Богданов. Десятилетие отлучения от марксизма. М., 1995.
СССР - Польша. Механизмы подчинения. 1944- 1949.
Сборник документов. М ., 1995.
Тюремные рукописи Н. И. Бухарина. В 2-х книгах.
Книга I: Н. И. Бухарин. Социализм и его культура. М., 1996. Книга II: Н. И. Бухарин. Философские арабески.
Диалектические очерки. М ., 1996.
“Правый уклон ” в КПГ и сталинизация Коминтерна.
Стенограмма заседания Президиума ИККИ по германскому вопросу 19 декабря 1928 г. М., 1996.


СЕРИЙНЫЕ ИЗДАНИЯ (1993-1997 гг.) «ПЕРВАЯ ПУБЛИКАЦИЯ В РОССИИ»
М. Бубер-Нейман.
Мировая революция и сталинский режим. М.( 1995.
«АИРО-МОНОГРАФИЯ»
Г. М. А д и б е к о в. Коминформ и послевоенная Европа. М., 1994.
Н. Ф. Б у г а й. Л. Берия - И. Сталину: “Согласно вашему указанию...” М„ 1995.
М. А. П е р с и ц. Застенчивая интервенция. О советском вторжении в Иран. 1920-1921 гг. М., 1996.
Ю. А. П о л я к о в. Наше непредсказуемое прошлое.
Полемические заметки. М., 1995.
В. П. Ф е д ю к. Белые. Антибольшевистское движение на юге России 1917-1918 гг. М., 1996.
0. В. X л е в н ю к. Сталин и Орджоникидзе.
Конфликты в Политбюро в 1930-е гг. М., 1993.
Ю. П. Ш а р а п о в. Лицей в Сокольниках. Очерк истории ИФЛИ - Московского института истории, философии и литературы им. Н. Г. Чернышевского (1931 - 1945 гг.). М., 1995.
а также КНИГИ И СБОРНИКИ:
Российская империя, СССР, Российская Федерация: история одной страны? Прерывность и непрерывность в отечественной истории XX века.
В. П. Булдаков, В. A. May, А. С. Ципко. Сборник статей. М., 1993. Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера?
Незапланированная дискуссия. Сборник статей. М., 1995. Сталинское Политбюро в 1930-е годы. Сборник документов. М., 1995. Межнациональные отношения в России и СНГ.
Семинар Московского центра Карнеги.
Выпуск I: доклады 1993 - 1994 гг. М., 1994.
Выпуск II: доклады 1994 - 1995 гг. М., 1995.
Среда и культура в условиях общественных трансформаций.
Сборник статей. М., 1995.
Кто есть кто в изучении народов и национальных проблем России.
Биобиблиографический справочник. М., 1995.
И. А. Д е д к о в. Любить? Ненавидеть? Что еще?..
Заметки о литературе, истории и нашей быстротекущей абсурдной жизни. М., 1995.
Архивы звука и образа. Статьи и методические материалы, М., 1996. Русская усадьба. Сборник Общества изучения русской усадьбы.
Вып. 2. М ., 1996.
Исторические исследования в России. Тенденции последних лет.
Сборник статей. М., 1996.
И. И. Л и с о в. Секунды, равные жизни. М., 1997.


Дирк КРЕЧМАР
Политика и культура при Брежневе, Андропове и Черненко 1970-1985 гг.
Ответственный за выпуск А. И. Ушаков
Вёрстка
А. П. Кондратьев
ЛР №030620 от 11.11.94 Подписано в печать с оригинал-макета 22.05.97 Формат 60x84 1/16. Бум. офс. Печать офсетная. Уел. печ. л. 20,0. Уел. кр.-отт. 20,31. Уч.-изд. л. 20,1 Заказ №246
«АИРО-ХХ*
119034 Москва, ул. Остоженка, 7 — 69 E-mail: airo@glasnet.ru