Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного
использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и
элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому
использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое
использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент
станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством
сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или
безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей,
фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных
(некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет
уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Светлой памяти моего отца,
чей великий ум, к сожалению,
не нашел себе должного применения

Ум, весь состоящий из одной логики, подобен ножу из одного
лезвия: он ранит в кровь руку, берущую его1.
РАБИНДРАНАТ ТАГОР

ВВЕДЕНИЕ
В 1980-х гг. я учился на факультете психологии, и у подавляющего
большинства, а то и у всех моих однокурсников, были схожие мечты:
получить работу клинического психолога или открыть собственную
клинику. Им хотелось посвятить свою жизнь решению поведенческих
проблем, помогать людям с психическими расстройствами. Я был
исключением. К психологии я относился лишь как к способу познать
человеческое существо: понять, как устроены его чувства, желания,
мысли и механизмы мышления. Мне хотелось разобраться в самом
себе — в этом, пожалуй, я оригинален не был, такой мотив встречается
среди студентов-психологов довольно часто. Но в любом случае я не
хотел заниматься клинической деятельностью, собираясь посвятить
себя исследованию человеческого разума.
Я быстро понял, что ответы на значительную часть волнующих
меня вопросов можно найти в такой науке, как биология. В частности,
на занятиях по психобиологии мы изучали биологию поведения.
Преподаватели не без пафоса говорили о «биологическом фундаменте
поведения», и сами были настолько влюблены в свой предмет, что и
меня тоже увлекла эта тема. Гормональные, генетические и
нейрональные механизмы поведения казались мне ужасно
интересными; передо мной открывался целый мир, который
предстояло познать и который объяснил бы столь многое. Казалось,
это ключ ко всему — по крайней мере, всему, что меня занимало. Видя
мою заинтересованность, на четвертом курсе (а учиться тогда нужно
было пять лет2) меня взяли интерном в факультетскую лабораторию
психофармакологии.
Там
я
ставил
эксперименты:
делал
предварительно подготовленным белым крысам внутрибрюшинные
инъекции физостигмина и скополамина и наблюдал, какой эффект это
оказывает на процессы обучения и памяти. Я научился скрупулезно

собирать данные, вести лабораторные журналы, строить таблицы и
графики, применять статистические методы к самостоятельно
полученным данным. Щеголяя в чистом, наглаженном белом халате, я
был крайне горд и доволен собой. Психобиологии предстояло стать
моим будущим.
И я не ошибся. Вскоре после выпуска из университета я перестал
работать с крысами; теперь моими пациентами были люди. Я начал
писать диссертацию на кафедре физиологии медицинского факультета,
где применяли передовую на тот момент технологию — картирование
головного мозга. Этим методом я пользуюсь и тридцать лет спустя; он
подразумевает составление разноцветной карты мозга пациента, где
цвета зависят от напряжения, генерируемого нейронами разных
отделов. По сути, это карта электрической активности головного
мозга. В те времена мы только начинали использовать компьютеры для
того, чтобы проводить точный анализ электроэнцефалографических
сигналов и их статистическую обработку. Появление этой технологии
означало, что моя детская мечта исполнилась. Представьте себе, в
детстве я рисовал систему, которую хотел изобрести: металлический
шлем с антеннами, который надевается на голову; провода,
соединяющие концы антенн с некоей машиной; наконец, сама машина,
загадочным образом способная в деталях видеть мысли испытуемого.
Во многом это оказалось похоже на работу, которую я проделывал при
написании диссертации!
То, что в качестве пути к познанию человеческого мозга я выбрал
именно психобиологию, стало, пожалуй, одним из тех немногих
случаев в моей жизни, когда мне по-настоящему повезло. Вскоре после
моего поступления в аспирантуру (а это 1988–1989 гг.) девяностые
были объявлены Декадой мозга3, о чем и сообщил американский
президент Джордж Буш 25 июля 1989 г. Изучение мозга вошло в моду,
и в эти исследования принялись инвестировать серьезные суммы.
Результатом стал существенный прогресс в сфере технологий,
позволяющих изучать мозг здоровых людей, то есть тех, у кого не
было показаний к трепанации черепа. Появились методы,
позволяющие наблюдать за активностью головного мозга, пока сам
человек занимается своими делами. Мы смогли глубже и лучше

изучить язык, память, внимание и другие когнитивные процессы.
Более того, доступность и разнообразие этих технологий привели к
тому, что сразу началось изучение и других ментальных процессов, в
том числе ранее мало известных и даже в какой-то степени
пограничных, то есть тех, разговоры о которых не приветствовались.
С точки зрения «биологического фундамента» стали изучаться такие
чисто человеческие — и потому особенно любопытные — темы, как
религиозные верования, искусство, эстетика, совесть, медитация,
политические убеждения или моральные принципы. Появилась
возможность исследовать, что именно происходит, когда мы
испытываем эмоции, в том числе свойственные именно человеку —
далеко за пределами базовых эмоций, которые мы делим со многими
млекопитающими. Чувство вины, стыд, любовь, ревность, зависть,
сочувствие — все это превратилось в объекты научных исследований.
В ходе десятилетий, прошедших с тех пор, как я начал писать
диссертацию, в психологической науке случилась целая революция,
изменившая наше понимание природы человека и его интеллекта. И
мне невероятно повезло быть свидетелем этого необратимого
процесса.
Серьезные подвижки наметились не только в области технологий
для изучения мозга. Стало появляться все больше экспериментальных
исследований когнитивной и социальной психологии, посвященных
тем самым пограничным вопросам. Знания человека о самом себе
росли в геометрической прогрессии. В общем и целом понимание
человеческого разума в последние десятилетия существенно
изменилось по сравнению с прежней версией, принятой в те годы,
когда я делал первые шаги в психологии. В те времена мозг человека
воспринимался как некая застывшая субстанция, подобная машине,
как у Спока в «Стартреке»; считалось, что решения всегда
принимаются на основе расчета, а эмоции при этом вообще не
участвуют — они не что иное, как атавизм, пережиток нашего
животного прошлого, и без них можно прекрасно обойтись.
Когнитивное и эмоциональное рассматривались как два отдельных
друг от друга мира, причем второй практически никого не
интересовал.
В 2002 г. психолог Даниэль Канеман, автор, которого невозможно
не упомянуть в этой книге, получил Нобелевскую премию по

экономике, доказав, что принятие человеком решений весьма далеко от
математических расчетов, а подлинные основы этих решений порой
неожиданны4. Он обнаружил, что люди совершают ошибки,
множество ошибок, намного больше, чем должны были бы, учитывая
потенциал их головного мозга. Однако похоже, что ошибочные
решения — неотъемлемая часть человеческой природы. Прошу
прощения за слишком громоздкую конструкцию, но мы не думаем так,
как мы думали, что думаем, несколько десятилетий назад. Более того,
сегодня на первый план вышли как раз эмоции. Стало ясно, что
именно они — локомотив для всего остального, одна из подлинных
причин, в силу которых мы принимаем какие-то решения и что-то
делаем, и без эмоций, может статься, и смысла-то никакого жить нет.
Интеллект же, благодаря которому мы так сильно отличаемся от
животных, не более чем инструмент для того, чтобы формировать с его
помощью положительные эмоции и избегать негативных. Ровно для
этого нам и нужно быть такими умными. Не боясь ошибиться, скажу,
что интеллект — это лишь слуга на подхвате у наших эмоций.
После того как 20 июля 1969 г. Нил Армстронг, командир миссии
«Аполлон-11», ступил на поверхность Луны и произнес свою
знаменитую фразу «Это маленький шаг для человека, но гигантский
скачок для человечества», с лунного модуля спустился его коллега Базз
Олдрин. Оказавшись на поверхности нашего спутника, он продолжил
начатый ранее разговор с капитаном.
ОЛ Д Р И Н : Какой прекрасный вид!
А Р М С Т Р О Н Г : Правда же? Потрясающий вид… Здорово, да?

Таков был самый первый диалог людей, которые оказались на
Луне.
Мне кажется, те реплики, которыми они обменялись, много говорят
о человеке как о существе, для которого важнейшую роль играют
эмоции. Армстронг и Олдрин находились за 400 000 километров от
дома и семьи, они подвергали свою жизнь опасности, но
разговаривали о красоте и впечатлениях. Центральная роль эмоций
даже в первой лунной миссии становится еще заметнее в краткой
беседе обоих пилотов с президентом Никсоном. Этот диалог состоялся

буквально через несколько минут, когда космонавты завершили
плановую работу — взяли образцы грунта, расставили датчики,
поместили на Луне памятную табличку и флаг США.
П Р Е З И Д Е Н Т Н И К С О Н : Уважаемые Нил и Базз, я нахожусь в Овальном кабинете
Белого дома, и это, вероятно, самый важный с исторической точки зрения звонок,
когда-либо сделанный отсюда. Я не могу даже выразить то, какую гордость мы все
сейчас испытываем за вас. Для любого американца сегодняшний день — важнейший в
жизни, да и для жителей других стран тоже. Я уверен, что сегодня американцы в
едином порыве признают подвиг, который вы совершили! Благодаря вам с этого дня
небо стало частью человеческого мира. Вы находитесь на территории, называемой
Морем Спокойствия, и это еще больше вдохновляет нас добиваться спокойствия и мира
на Земле. Это уникальный момент в истории человечества, и все народы на Земле
сейчас едины. Едины в своей гордости за ваш поступок. И едины в молитвах за то,
чтобы вы вернулись на Землю живыми и здоровыми.
А Р М С Т Р О Н Г : Благодарю вас, мистер президент. Это большая честь и привилегия
представлять здесь не только Соединенные Штаты, но и народы всего мира. С
интересом, любопытством, мечтами о будущем. Большая честь быть частью того, что
происходит здесь и сейчас5.

В этом диалоге можно найти ключевые ответы на вопрос, почему
Армстронг и Олдрин вообще оказались на Луне. Программа
«Аполлон» была одним из этапов ожесточенной гонки между двумя
странами, двумя мировыми лидерами, вступившими в историческое
соперничество друг с другом: Соединенными Штатами Америки и
Советским Союзом. Чтобы осуществить космическую миссию,
потребовалась работа сотен тысяч людей в разных местах планеты и
миллиарды долларов. Это потрясающий пример того, что люди
способны ставить невероятные цели и планировать настоящие
одиссеи, выходящие далеко за пределы базовых потребностей (есть,
спать, производить потомство). Программа «Аполлон» — это история
об амбициях, соперничестве, гордости, чести, интересе, любопытстве,
мечтах о будущем, восхищении, даже религии (президент Никсон
упоминает молитвы). А еще мы наблюдаем за действием разума,
огромного интеллекта, который поставлен на службу всему
вышеупомянутому.
Такого рода доказательства важности эмоций всегда были у нас под
самым носом, однако в академических кругах долго было принято
отторгать ту концепцию человеческого разума, которую мы открываем
для себя сейчас. Все наши новые знания об интеллекте появились
благодаря подлинной революции.

В этой книге я хотел бы рассказать о сегодняшнем видении разума
человека, обретенном нами в ходе десятилетий научной работы. Мне
невероятно повезло, что и моя собственная деятельность была
посвящена исследованию поведения людей и человеческого мозга.
Наряду с тысячами других ученых со всего мира я смог сделать свой
собственный, пусть скромный, вклад в современное понимание того,
как устроен мозг нашего вида. И работа еще не окончена, так что на
страницах этой книги я расскажу о том, чтó именно мы открываем
практически сейчас. Думаю, что тогда нам станет понятнее, почему
люди, будучи видом с несравненным интеллектом, подчас совершают
совершенно поразительные ошибки.
Однако эта книга отражает и мою точку зрения. В науке всегда есть
место дебатам, а многие темы не закрыты или закрыты не
окончательно. И конечно, некоторые позиции и точки зрения мне
ближе, чем другие, так что именно на них я и сфокусируюсь. Тем не
менее в случаях, когда относительно какого-то вопроса существует
альтернативное мнение, я постараюсь об этом упоминать. Отмечу, что
в нашем деле по-прежнему много неизвестных, и в надежде дополнить
имеющийся свод знаний я рассказываю о собственных идеях. В любом
случае читатель может рассчитывать на то, что бóльшая часть
информации на этих страницах имеет под собой научную основу.
Я буду много и подробно рассказывать о разуме как таковом: что он
такое, каким он бывает и как функционирует у разных видов. Мы
поговорим об интеллекте рода Homo, и хотя других видов этого рода,
кроме нашего, на Земле не осталось, есть данные, помогающие понять,
как мыслили другие представители нашего рода. Мы будем задавать
интересные вопросы: действительно ли мы умнее своих предков? Если
да, то связано ли это с более развитым интеллектом или с
накопленными знаниями и культурой? Разговор об интеллекте,
особенно человеческом, неотделим от разговора о самых разных
необычных проявлениях и последствиях, аномалиях и чудачествах. Их
важно изучить, чтобы понять, почему и зачем мы такие умные.
Помимо того, что такое наш разум и чем он отличается от разума
других видов на планете — как современных, так и вымерших, мы
поговорим и о том, что люди совершают ошибки (в том числе грубые)
чаще, чем готовы признать. Мы обсудим факторы, которые мешают
нам всегда использовать свой потенциал на полную мощность.

Рассмотрим, что нами движет и как именно мы реагируем на разные
воздействия. Это очень важно, чтобы составить полную картину нас
как людей, ведь иногда мы действуем крайне странным или даже
абсурдным образом. Памятуя о собственных возможностях и
собственных ограничениях, мы сможем понять одно из важнейших для
человечества явлений — то, как мы используем дар слова. Люди
совершают те или иные поступки и под воздействием готовых
нарративов, и с целью создания новых, то есть для нас крайне важно
то, что мы слышим или говорим (в том числе сами себе). Мы живем в
речевых рамках, и именно благодаря речи меняется наше поведение,
совершаются великие подвиги и достижения. Космическая гонка и
высадка на Луне лишь один из примеров того, к каким последствиям
может привести тот или иной нарратив. Без речи мы бы не вышли из
пещер; в книге показано, что именно речь, безусловно, является
продуктом великого интеллекта человека, поставленного на службу
эмоциям. Однако нарратив может также быть опасным или токсичным,
и важно не забывать об этих рисках.
Надеюсь, что эта книга поможет вам приблизиться к пониманию
человеческого разума. Это непросто, ведь мы — самый
непредсказуемый вид на Земле. И все же те знания, которыми мы
располагаем на сегодняшний день, отражены на этих страницах
достаточно подробно.

I
А МЫ В САМОМ ДЕЛЕ ТАКИЕ УМНЫЕ?
ЧТО ТАКОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ
ИНТЕЛЛЕКТ?

Прежде чем отвечать на вопрос, зачем нам быть такими умными, надо
разобраться с двумя другими: что значит быть умным и действительно
ли мы так уж умны. Поэтому начнем с того, насколько мы умны по
сравнению с другими видами, предшествовавшими нам в ходе
эволюции и расположенными на других ветвях нашего
генеалогического древа. Мы высокоразвитые и социализированные
приматы, способные изготавливать инструменты и контролировать
огонь. И все? Возможно, один из факторов, способствовавших
развитию нашего интеллекта, — это речь. Язык дает нам термины, с
помощью которых можно мыслить, позволяет передавать кому-то еще
наши идеи и выводы. И раз так, нам следует обговорить и осмыслить
эту необыкновенную особенность нашего поведения: а разговаривали
ли человеческие существа, жившие 2 млн лет назад? Если нет, то это
подразумевает, что между нами — огромная разница, такая же, как
между людьми и животными других видов. В этой книге мы
обязательно рассмотрим тему речи. Однако интеллект, похоже, присущ
не только человеку! Мы увидим, что интеллектом, помимо приматов,
особенно крупных обезьян, обладают и другие млекопитающие
(например, слоны или косатки), и даже животные, относящиеся к
другим классам, например вóроны или осьминоги. А еще мы должны
задуматься о том, что у обладания развитым интеллектом есть и своя
темная сторона — так, человек способен осознавать факты, которые
ему не нравятся, а еще он восприимчив к заболеваниям ментальной
сферы. Быть может, это тоже плоды высокого интеллекта? Или нет? А
сам по себе разум — он един для всех или существуют его
разновидности? Это неоднозначная тема, которая тем не менее
заслуживает того, чтобы как следует разобраться в ней, то есть в самих
себе, и понять, почему все-таки мы полагаем себя такими умными.
Умными и одновременно эмоциональными, и социальными тоже; а
еще мы существа, обладающие выдающейся памятью, — более того,
на самом деле мы те, кто мы есть, благодаря нашей памяти. Хотя,
кстати, ошибок она совершает намного больше, чем мы думаем.

1
ЕДИНСТВЕННЫЕ В СВОЕМ РОДЕ

Люди считали себя особенными всегда, с самых давних, незапамятных
времен. Мы отличались от всех остальных уникальным качеством —
способностью к безграничному познанию других существ и умением
давать им имена. И когда пришло время дать название и нашему
собственному виду, ученые выбрали самую важную его
характеристику. В 1758 г. Карл Линней назвал наш вид Homo sapiens.
Мы принадлежим к роду Homo («человек» на латыни), причем с
уточнением sapiens — «разумный». Мы очень многое знаем, потому
что мы умны. Мы уникальны в том, насколько умны. А еще мы
единственные представители рода Homo, оставшиеся на планете,
единственные выжившие — и в животном мире это большая редкость.
Нет других видов, которые остались бы совсем без родственников.
Конечно, чтобы понять, такие ли уж мы на самом деле умные, надо
знать конец нашей истории. Возможно, впрочем, что даже и слишком
умные — раз уж мы избавились от всех конкурентов.
В самом деле, о мире мы знаем больше, чем любой другой вид на
планете, — особенно в последнее время, когда ко всему стали
подходить с научных позиций. Но возможно, раньше наши знания не
отличались так уж разительно от знаний других видов рода Homo, с
которыми мы некоторое время делили Землю. Взять, к примеру,
неандертальцев: полное название этого вида наших кузенов когда-то
звучало как Homo sapiens neanderthalensis. Исследователям казалось,
они настолько схожи с нами, что их можно считать то ли нашим
подвидом, то ли одним из предков. Если бы такая классификация была
принята окончательно, нас именовали бы Homo sapiens sapiens, то есть
дважды «разумный», что, видимо, подразумевает, что мы в сколько-то

раз умнее неандертальского подвида. На это указывали первые
палеонтологические данные: есть два подвида Homo sapiens, один
разумнее другого. Но по прошествии лет эта гипотеза так и не
подтвердилась; более вероятно, что в древние времена разум людей и
неандертальцев был примерно одинаков. Несмотря на принадлежность
к двум разным видам, мы обладали схожей формой мышления и
восприятия мира. Как, например, волки и койоты или львы и тигры.
Понятно, что при обсуждении неандертальцев всегда рано или поздно
будут всплывать вопросы об особенностях и отличиях нашего разума.
Однако граница между умом неандертальца и человека представляется
размытой, а значит, и отличительные характеристики выделить
непросто. В тот момент, когда мы были похожи друг на друга, были ли
мы и неандертальцы двумя самыми умными видами на планете, даже в
сравнении с другими представителями рода Homo? А что произошло
потом? В какой момент мы стали умнее и победили в гонке на
выживание, в ходе которой неандертальцы прекратили свое
существование?
ШАГ ЗА ШАГОМ
Эволюция — процесс постепенный, за редкими исключениями.
Изменения, поначалу небольшие, накапливаются и шаг за шагом
приводят к формированию новых характеристик — так это
представлялось самому Дарвину, хотя сегодня с ним согласятся не все
ученые, по крайней мере в отношении некоторых черт. Например,
прямохождение могло возникнуть в результате одной-единственной
важной генетической мутации. Согласно некоторым теориям, которые
мы рассмотрим дальше, такая мутация могла лечь и в основу развития
речи у человека. Тем не менее присущий нашему виду интеллект,
скорее всего, стал результатом постепенных изменений.
При изучении уже несуществующего вида непросто понять, каковы
были интеллектуальные возможности его мозга, но мы в состоянии
ориентироваться на подсказки, свидетельствующие о способности
изготавливать из камня разного рода орудия и посуду. Само их наличие
и то, как они выглядят, — бесценные данные для расчета когнитивных
навыков создавшего их вида. Тут важно разделять использование
инструментов и их изготовление. Некоторые крупные приматы

(шимпанзе, бонобо, орангутаны, гориллы) довольно часто применяют
те или иные инструменты — например, раскалывают скорлупу орехов
камнями или извлекают термитов из термитников ветками. При этом
инструменты они сами не изготавливают, максимум слегка
модифицируют природный объект (например, снимают листья с ветки,
чтобы использовать ее в охоте на термитов). Создание же
инструментов предполагает решение когнитивной задачи совершенно
иного рода. Да, у нас есть полученные наблюдателями сведения о том,
как шимпанзе в неволе изготавливали грубые режущие инструменты
из камня, однако эти данные остаются казуистикой. Определенная
способность изготавливать инструменты или хотя бы обрабатывать
некие объекты с применением довольно точных и сложных техник
фиксировалась и у других животных. Например, новокаледонские
вóроны с помощью клюва и лап подбирают небольшие кусочки
проволоки и изгибают их таким образом, что получаются тонкие
острые крючки, которые затем они используют для охоты. Ворон —
небольшая птица с крошечным объемом мозга, однако она способна
создавать орудия, облегчающие процесс охоты; значит, эти птицы, вопервых, эффективно решают насущную задачу, а во-вторых, могут
планировать наперед. Есть о чем задуматься.
Создавали ли древние люди инструменты, чтобы решать свои
задачи? Начнем с очень далекого в нашей эволюции периода, с
австралопитеков, которые появились в Африке примерно 4 млн лет
назад. Они, в отличие от нас, были намного больше похожи на других
(не человекообразных) приматов — и внешним видом, и поведением.
Способность изготавливать инструменты не входила в число их
отличительных особенностей, хотя отдельные индивидуумы могли
практиковать такого рода деятельность. Однако австралопитеки ходили
на двух ногах, как и мы, что позволяло им оставлять свободными руки
(обратите внимание на эту деталь, мы к ней еще вернемся). Еще до
австралопитеков существовали другие виды, тоже связанные с
эволюцией человека и уже прямоходящие, хотя изготавливать что-либо
они не могли. К сожалению, палеонтологическая летопись столь
давних времен все еще очень разрозненная и скудная; она похожа на
сложный пазл, в котором не хватает кучи деталей.
Немного продвинемся во времени. От 2,3 до 1,6 млн лет назад на
территории Африки жили потомки австралопитеков, называемые

Homo habilis (человек умелый). Этот вид, внешне еще напоминающий
обезьян, уже официально относится к роду Homo (хотя есть авторы,
которые не согласны с такой классификацией и относят данный вид к
австралопитекам). Человек умелый уже часто и регулярно изготавливал
каменные орудия, хотя и очень грубые; эти примитивные инструменты
относят к так называемой олдувайской культуре. Создатель орудия
откалывал кусочки камня, придавая одному краю острую форму, но не
задумываясь об общем удобстве использования. Позже, около 1,9 млн
лет назад, в нашей истории появляются Homo erectus (человек
прямоходящий) и Homo ergaster (человек работающий); вероятно, оба
названия относятся к одному и тому же виду, но с разным
географическим распределением. Homo erectus / ergaster уже был
довольно сильно похож на современных людей, как анатомически, так
и некоторыми особенностями поведения. Палеонтологические находки
указывают на его очень хорошие навыки в изготовлении аккуратных,
симметричных инструментов, а также на способность предварительно
планировать такого рода работу. Предметы ашельской культуры
сохранялись в использовании очень много лет, а их изготовление
переходило в процессе эволюции к следующим видам. Вероятно,
постепенная и поступательная эволюция Homo erectus привела к
появлению неандертальцев и Homo sapiens (человека разумного) около
300 000 лет назад. Homo sapiens унаследовал, усовершенствовал и
развил ашельскую культуру.
Развитие производственных навыков у неандертальцев и Homo
sapiens поначалу было параллельным, но вскоре у нашего вида
произошел расцвет — появились инструменты разных типов, которые
изготавливались из все более широкого спектра материалов (таких как
кости или рога животных); все это привело к постепенному
увеличению дистанции между нами и неандертальцами. Правда, стоит
сказать, что еще более очевидным этот самый расцвет Homo sapiens
стал, когда неандертальцы прекратили свое существование. Если
смотреть в перспективе и отталкиваться от изучения ископаемых
инструментов, кажется очевидным: интеллект, который характеризует
нас как вид, развивался шаг за шагом на протяжении сотен тысяч лет.
Ближе к концу этого пути Homo sapiens и неандерталец были похожи
друг на друга, но в итоге мы все-таки превзошли последнего. Но за
счет чего? Стало ли это результатом отличных когнитивных

способностей или накопления культуры и знаний? Чтобы ответить на
этот вопрос, нужно взглянуть на то, как устроен головной мозг других
видов, ведь когнитивные и интеллектуальные способности во многом
зависят от его формы и размера.
Головной мозг состоит из органической материи, которая
разрушается после смерти, так что при изучении окаменелых останков
удается найти лишь отпечатки мозга на внутренней поверхности
черепа. Но сами по себе кости черепа дают множество подсказок
относительно когнитивных способностей вида, особенно если
сравнивать черепа существ, относящихся к одной линии эволюции
(одному роду или биологической группе). Начнем с того, что по черепу
ясно, насколько велик был мозг; мы можем рассчитать его объем.
Имеется множество доказательств того, что чем больше объем мозга,
тем более сложна когнитивная сфера вида и его интеллект. Некоторые
авторы вообще считают, что по-настоящему важен лишь абсолютный
объем мозга, без учета других факторов; многие другие, однако,
настаивают, что важен скорее относительный объем, то есть размер
мозга в пропорции к чему-то другому, обычно размеру тела. Если
представить, что для контроля тела определенного размера нужен мозг
соответствующего размера, то при превышении мозгом этого
теоретического объема он будет лучше справляться с задачами
интеллектуального характера.

Генеалогическое древо человека

Я уже говорил, что интеллект нашего вида с течением времени
развивался. Важно сказать, что и размер головного мозга в ходе нашей
эволюции заметно изменился, причем как абсолютный, так и
относительный, особенно со времен Homo habilis и Homo ergaster /
erectus. Удивительно, но причина этого связана с использованием огня
для приготовления еды. Не существует ни одного другого
биологического вида, который бы подвергал пищу термической
обработке. При этом выяснилось, что именно приготовление позволяет
в полной мере использовать калории, содержащиеся в продуктах; это
означает, что мы стали тратить на еду меньше времени. Если бы мы
продолжали питаться сырыми продуктами, нам нужно было бы есть
намного больше, чтобы обеспечить пищей такой крупный головной
мозг, как наш.
Что насчет размера? Объем мозга шимпанзе составлял около 330
см3, а у австралопитеков уже 450 см3 — заметная разница. У ранних
видов нашего рода (Homo habilis) размер мозга достиг почти 700
см3 — это много для приматов такого размера. С появлением Homo
ergaster / erectus произошел новый скачок роста, и мы говорим уже о
1000 см3. Наконец, у Homo neanderthalensis и Homo sapiens средний
объем мозга достиг 1400 см3; при этом у неандертальцев в абсолютном

измерении он был чуть больше, чем у нас, однако относительные
размеры сопоставимы, учитывая крупные тела неандертальцев.
Параллельно с изучением объема мозга ученые рассматривают и
палеонтологический след в виде каменных орудий, которые
сохранились с самых древних времен нашей истории. Вывод тот же:
наш интеллект по мере эволюции становился все более развитым, и
процесс этот был не резким, но постепенным: небольшие шаги,
которые привели нас к сегодняшнему состоянию. Но мы пока только
начали.
В определении интеллектуальных способностей важную роль
играет не только размер головного мозга, но и его внутренняя
организация. Я имею в виду количество нейронов в определенных
отделах мозга, а также количество и качество связей между
различными его частями. К сожалению, мы не знаем, какими были эти
характеристики у видов, прекративших свое существование, ведь, как
я уже говорил, ткани мозга в окаменелостях не сохраняются.
Некоторые исследователи не считают этот источник информации
важным; по их мнению, если мы изучаем одну и ту же эволюционную
группу, то важнейший фактор, по которому можно судить об
интеллектуальном потенциале вида, — объем мозга каждого
конкретного вида. При этом подразумевается, что устройство
головного мозга, то есть то, как он организован внутри, не меняется в
рамках группы видов, а разница в размерах мозга отражает лишь
разное количество нейронов, и это определяет различия в уровне
интеллекта. Дизайн нашего мозга, таким образом, схож с таковым у
приматов, а вот размер намного больше. У других животных, например
слонов или китов, мозг огромный, но его устройство не такое, как у
приматов, а значит, и интеллект отличается. Безусловно, внутри
группы приматов у нас, людей, самый крупный мозг (с большим
отрывом) и самый выдающийся ум.
Тем не менее для других авторов связи между нейронами и их
крупные или мелкие скопления в определенных отделах мозга не
менее, а то и более важны, чем его размер. И я с ними согласен. К
примеру, известно, что в мозге человека есть определенная группа
волокон, которая отсутствует у других приматов, за исключением разве
что шимпанзе. Это так называемый нижний лобно-затылочный пучок,
который соединяет затылочные доли (где преимущественно

обрабатывается зрительная информация) через височные доли с
лобными, причем в их префронтальной части — области мозга, во
многом отвечающей за такие высшие когнитивные процессы, как
внимание, контроль и планирование. У приматов, лишенных этого
пучка, то есть у подавляющего большинства, имеются различные связи
между упомянутыми отделами мозга, но единый путь соединения
отсутствует. Кроме того, в мозге человека — по сравнению с любыми
другими приматами — очень хорошо развит дугообразный пучок и
другие пути, соединяющие теменные и лобные доли и играющие
важную роль для генерации речи. Как выглядели эти и другие нервные
тракты у Homo habilis, Homo erectus или у неандертальцев — вопрос,
пока остающийся без ответа.
Авторы, считающие, что для понимания интеллектуальных
способностей вида нужно учитывать не только размер, но и устройство
мозга, также обращают внимание и на некоторые особенности его
формы. В этом плане можно отметить, что у других видов нашей
эволюционной линии мозг, независимо от размера, был скорее узким и
вытянутым, тогда как у нас он имеет округлую, шаровидную форму, то
есть увеличен в теменных и височных областях. Однако пока неясно,
связано ли это изменение формы мозга с его функциональным или
организационным развитием, или же оно стало лишь реакцией на
перестройку формы черепа — ведь одновременно уменьшился объем
его лицевого отдела.

Нижний лобно-затылочный пучок, соединяющий затылочные и височные доли с лобными

Основные доли и борозды головного мозга

МЫ И ОНИ
Итак, мы поняли, что наш интеллект развивался постепенно. Весьма
вероятно также, что неандертальцы были не менее умны, ведь их мозг
по размеру был схож с нашим (даже больше нашего, но практически
такой же, если смотреть в соотношении с телом), да и каменные
орудия, которые они создавали, похожи на ранние человеческие. Это
позволяет предположить, что и внутреннее устройство головного
мозга неандертальцев было сходно с нашим. Оба вида были способны
изготавливать инструменты для охоты на опасных и крупных —
намного больше, чем они сами, — животных, поддерживать огонь для
приготовления пищи, использовать шкуры животных для выживания в
холодном климате и многое другое. Вероятно, это были два самых
умных вида на планете Земля. Кроме того, у обоих видов были
удивительные по строению кисти рук — хоть и схожие со
свойственными другим приматам, они значительно развились за
тысячи лет практики изготовления инструментов. Все это позволяло
им эксплуатировать естественные ресурсы так интенсивно, как не
получалось ни у одного животного другого вида. Именно здесь

находится зерно, которое, взойдя, должно было обеспечить полное
доминирование одного вида над миром. Или двух, тут нет
окончательной ясности. По мнению большинства ученых,
неандертальцы и sapiens были двумя разными видами: первый возник
в Европе в результате эволюции Homo erectus или какого-то
промежуточного вида, населившего эти места намного раньше, а
второй появился в Африке (хотя и этот пункт небесспорен). Между
этими двумя видами произошло смешение генетического кода, то есть
появились общие потомки. Факт этот — наряду с заметным
ментальным и интеллектуальным сходством — навел, в ходе долгих
дебатов, ученых на предположение, что речь может идти об одном и
том же виде.
Любопытно, что чем больше мы узнаём о неандертальцах, тем
очевиднее, что они походили на нас — в плане поведения, а значит, и
устройства разума. Считается, что они занимались рудиментарными
практиками, имеющими отношение к искусству, использовали
нательные украшения, в том числе довольно сложные в изготовлении.
Да, во всех этих аспектах мы в итоге превзошли неандертальцев, но
это было бы невозможно, если бы наша эволюция не опиралась на
весьма развитую биологию мозга в качестве основы. При этом наш
мозг эволюционировал параллельно с упадком неандертальцев,
которых становилось все меньше, пока около 40 000 лет назад они не
вымерли полностью.
Однако многие авторы считают, что между нашим разумом и всеми
остальными разумами — или мозгами — животного мира, включая
представителей рода Homo, и даже самих неандертальцев, существует
непреодолимая граница, настоящий Рубикон, — несмотря на все
многочисленные сходства. Они полагают, что относительно слабые
различия между неандертальцами и sapiens на заре времен связаны с
тем, что люди на тот момент еще не приобрели такую отличительную
черту, как способность мыслить символами. Наш вид насчитывает от
200 000 до 300 000 лет, а характерное для нас символическое
мышление возникло не более чем 100 000 или даже 50 000 лет назад. С
появлением способности мыслить символами мы приобрели все, чем
отличаемся как вид: язык, религию, искусство. Этот тип мышления
качественно отличается от всего, что существовало ранее, и именно он

представляет собой тот высокий барьер, который отделяет нас от всех
прочих существ.
Любопытно, однако ж, что и у неандертальцев были формы
поведения, которые, похоже, были так или иначе связаны с
символическим мышлением, по крайней мере рудиментарным. Кроме
того, имеются палеонтологические находки, относящиеся к периоду
45-тысячелетней давности, то есть когда sapiens еще не населяли
Европу; эти находки свидетельствуют, что неандертальцы либо смогли
преодолеть ту самую границу между видами, либо этой границы и
вовсе не существовало. Второй вариант кажется мне более вероятным.
Важно, что дать точное определение символическому мышлению не
удается: имеющиеся формулировки двойственны и размыты, а единого
мнения по ним пока нет. Для одних авторов «символическое» — это
синоним «не утилитарного», для других это слово означает скорее
нечто духовное, и, наконец, третьи связывают термин прежде всего с
коммуникацией и речью.
Такие аспекты, как язык, искусство и религия, вырастают не из
одного и того же механизма мышления, а из разных комбинаций, в
которых сливаются многочисленные формы взаимодействия с
реальностью. Таким образом, символическое мышление, что бы оно на
самом деле ни подразумевало, само по себе не причина того, что люди
могут верить в богов, рисовать на стенах или разговаривать. С
когнитивной точки зрения несомненно одно: символическое
мышление — это способность работать с символами, то есть некими
изображениями или знаками, не связанными с реальной жизнью.
Далее в этой книге я объясню, что наши знания, возможно,
формируются иначе. Тем не менее можно объяснить, что такое символ,
и по-другому. Символ — это некая репрезентация, отражающая
реальное явление. Например, флаг — это символ страны. Слово
«лодка» отражает то, что известно нам в качестве лодки. В этом
смысле наш мозг действительно использует символы, в том числе
языковые (то есть слова в качестве символов). Нет однозначной
уверенности в том, что у неандертальцев не было языка, похожего на
наш; более того, вполне вероятно, что он был. Есть и другие виды,
которые используют символы или способны обучиться их
употреблению. Однако в мышлении используются не совсем эти
символы; мы думаем не звуками слов или изображениями флагов, а

значениями этих символов. В общем, едва ли правильно считать
символическое мышление нашей отличительной и уникальной чертой.
Возможно, это еще одна ложная граница между нами и остальными
видами — та воображаемая линия, которая на самом деле ничего не
разделяет. Я еще вернусь к этой теме, а пока давайте поищем другие
варианты ответа.
МЫ ОСТАЛИСЬ ОДНИ
Кратко подытожим: в истории был момент, когда существовали (и
даже сосуществовали) два вида, обладающие повышенным
интеллектом: неандертальцы и Homo sapiens. Это были, вероятно, два
самых умных и обладавших наивысшим потенциалом вида на планете
Земля. Однако со временем один из них исчез. Причины исчезновения
остаются тайной, и их пытаются объяснить самыми разными
способами.
Сначала была предложена гипотеза о том, что наш вид победил в
агрессивной борьбе за природные ресурсы. Если исходить из
презумпции интеллектуального превосходства Homo sapiens (которое,
как мы уже видели, не доказано, но и не исключается), мы могли
оказаться более способными в физических столкновениях с
неандертальцами. Но в таком случае сохранились бы какие-то следы
подобных битв, которые, однако ж, пока не обнаружены. Поэтому
гипотеза эта устарела и вышла из употребления.
Высказывалась и идея, согласно которой наш вид мог быть
носителем инфекционных и паразитарных заболеваний, с которыми
иммунная система неандертальцев не справлялась, и они вымерли по
нашей вине, непреднамеренно с нашей стороны. Схожие феномены в
истории уже отмечались: например, при завоевании американского
континента испанцами местное население значительно уменьшилось в
размере, хотя и не до грани исчезновения. Однако неандертальцы и
люди сосуществовали на территории Европы на протяжении не менее
5000 лет; и похоже, это все же многовато, чтобы заподозрить нас в их
уничтожении с помощью занесенных из других регионов патогенов.
Может быть, у неандертальцев отсутствовали какие-то имевшиеся
у нас преимущества, помогающие использовать природные ресурсы?
Речь может идти не о физическом противостоянии — не на жизнь, а на

смерть — между двумя видами, а о лучших способностях одного вида
добывать те или иные природные ресурсы, объем которых обычно
ограничен. В силу этого более слабой группе оставалось бы все
меньше разного рода ресурсов, и группа постепенно вымирала. Такого
рода слабость или недостаток необязательно связаны с интеллектом,
хотя и этого исключать нельзя. Не стоит забывать, что в истории были
случаи, когда одни группы людей уничтожались другими,
обладавшими
преимуществом
в
плане
технологий
или
организованности, но это уже продукт культуры и образования, не
связанный с врожденными ограничениями головного мозга. Каменные
технологии неандертальцев не были столь разнообразными и
продвинутыми, как наши; кроме того, они жили менее крупными и
более изолированными группами, что ограничивало возможности
культурных обменов. Предполагается также, что неандертальцы
обладали более низкой выносливостью при беге, а это сказывалось на
результатах охоты, одного из основных источников питания в те
времена (наряду со сбором фруктов и других растений). В сравнении с
более худыми, легкими людьми неандертальцы были крупнее, а
значит, их тела расходовали больше энергии.
Можно предположить, что причин было сразу несколько. Так или
иначе, они исчезли, а мы остались. Или нет? Ведь имеются и признаки
смешения двух видов. При изучении ископаемой ДНК стало ясно, что
между неандертальцами и sapiens были отношения, в результате
которых рождалось фертильное потомство. Это значит, что многие
современные люди частично происходят от неандертальцев! Однако
нельзя утверждать, что мы смешанный неандертальско-человеческий
вид, происходящий из гармоничного сосуществования на обширной
территории на протяжении тысяч лет. Фрагменты ДНК
неандертальцев, которые находят у современного человека, крайне
незначительны; они обнаруживаются только у людей неафриканского
происхождения. Другими словами, у множества людей нет ни следа
неандертальской генетики. Поэтому мы можем сделать вывод, что на
планете выжил лишь наш вид, хотя у некоторых его представителей и
можно найти следы другого вида, с которым мы сосуществовали и
который более не присутствует. Если только мы не придем к
заключению, что sapiens и неандертальцы вообще никогда не были
двумя разными видами…

САМЫЕ ВАЖНЫЕ ПЕРИОДЫ ЖИЗНИ
Размышляя о том, действительно ли мы умнее всех на планете, мы
порой преувеличиваем роль генов, отвечающих за структуру и
организацию мозга. Но ведь это не единственный важный фактор.
Опыт, накопление культуры, передача информации, ее обсуждение и
дебаты, дискуссии и коллективная выработка знаний — все это тоже
существенно. И более того, играет важную роль.
Несомненно, то, как именно устроен мозг у конкретного вида,
определяет границы, в которых может развиваться его интеллект. В
группе приматов, к которым относимся мы, существует, как мы уже
знаем, корреляция между интеллектуальным потенциалом и объемом
головного мозга. За все время эволюции только человек достиг
высочайшего технологического уровня, и при сравнении размера мозга
людей и всех прочих присутствующих на планете видов все довольно
очевидно. Но есть и еще кое-что. Невозможно использовать весь
потенциал головного мозга, если лишить его доступа к опыту и
информации — адекватным и достаточным в каждый момент времени.
А уж если информация и опыт будут высокого качества, то мозг в
состоянии достичь впечатляющих вершин.
Спор о происхождении наших интеллектуальных способностей
продолжался не одно десятилетие. Ум — это продукт воздействия
среды, то есть образования и опыта, полученных после рождения? Или
же мы приобретаем его в ходе генетического наследования и умные
дети рождаются у умных родителей? Это спор об интеллектуальных
различиях между индивидуумами одного и того же (нашего) вида, но
отчасти подразумевались и различия между видами нашей
эволюционной
линии;
эти
различия
обнаруживаются
в
палеонтологической летописи. К счастью, на сегодня дискуссия
считается практически завершенной. Она основывалась на крайне
упрощенном подходе к проблеме взаимодействия генетики и среды, в
рамках которого предполагалось, что определенная доля интеллекта
определяется генами, а другая — образованием и опытом. Сначала
утверждали, будто это соотношение составляет 80:20, потом говорили
об обратном (20:80), а в дальнейшем и о равных долях (50:50). Но в
действительности, как это часто бывает, все несколько сложнее.

Во-первых, со временем научным образом было доказано, что не
существует отдельного гена интеллекта, который определял бы,
насколько человек будет умен (при наличии соответствующего
образования). За коэффициент интеллекта конкретного человека в
большей или меньшей степени отвечают сотни генов. Каждый из них
оказывает свое небольшое влияние на какой-то конкретный,
специфичный процесс в головном мозге. Скажем, одни гены
определяют качество тех или иных нейронных связей, другие —
количество нейронов в разных отделах мозга, третьи — число связей
между определенными нейронами и так далее. Таким образом, одни
гены могут благоприятствовать развитию интеллекта своего носителя,
а другие — уменьшать или нейтрализовать этот благоприятный
эффект.
Во-вторых, важно понимать, что оценивать вклад генов не имеет
смысла без учета влияния среды. И среда это далеко не только
образование; она включает в себя множество разных факторов. К
примеру, фундаментальное, а порой и определяющее значение для
интеллекта конкретного человека имеет адекватное питание, особенно
на этапе развития. Для построения сложной нейронной системы,
каковой и является мозг, необходимы, кроме прочих веществ, белки и
аминокислоты. Нейроны и связи между ними — это физические
объекты, для построения которых требуется сырье; если этого сырья
не хватает, оптимального результата не будет. Учитывая этот факт,
можно понять, что на развитие мозга влияют и другие факторы,
которые могут быть далеки от образования или опыта, но крайне
важны; в качестве примеров можно назвать воздействие токсических
веществ или загрязненного воздуха. К тому же мозг постоянно
трансформируется, даже когда период его развития уже завершен (а у
человека он может составить более 20 лет); это означает, что
интеллектуальные способности могут варьировать под влиянием всех
этих факторов на протяжении взрослой жизни.
То, насколько умен будет конкретный человек, во многом зависит
от того, насколько вовремя он подвергнется воздействию тех или иных
факторов среды. В период развития головного мозга он нуждается в
определенном опыте и воздействии стимулов в конкретные моменты;
если такого воздействия не произошло, окно возможностей
закрывается, а последствия могут быть в той или иной мере

необратимы. Если взять новорожденного котенка и на первые
несколько недель жизни завязать ему глаза, то животное останется
слепым навсегда. Если сделать то же самое со взрослой кошкой, она
вновь будет отлично видеть, когда повязку снимут. Это пример того,
что такое критически значимый период — жизненный этап, на котором
тот или иной опыт имеет критическое значение. Логично, что в эти
моменты фундаментальную роль играет и то самое сырье для
строительства мозга, о котором мы уже упоминали, — питательные
вещества. Именно поэтому неполноценное питание в детском
возрасте — гораздо более серьезная проблема, чем недоедание у
взрослых. Кроме того, на физическое формирование головного мозга
влияют и разные заболевания, в том числе стресс, который может
сыграть важную роль. Именно стресс опасен для мозга, ведь он,
помимо прочего, сопровождается повышением уровня гормона
кортизола; кортизол же способен буквально разрушать нейроны.
Другие периоды, связанные с приобретением определенного опыта,
важны, но не критически, поэтому их называют сенситивными
периодами; если в такой промежуток времени не будет приобретен
нужный опыт, последствия возможны, но не такие заметные, как при
нарушениях в критические периоды. В целом можно сказать, что
критически значимые периоды наблюдаются в раннем детстве, а
сенcитивные — позже. Развитие мозга — кумулятивный
(накопительный) процесс; качество и результат созревания отдельных
его областей зависят от того, как созревали и развивались другие зоны,
которые уже преодолели критический или сенситивный период. Итак,
интеллектуальные способности человека зависят от множества
факторов, сложно переплетенных между собой. Процесс должен идти
гармонично, а его элементы — превышать определенный минимум в
плане качества; и чем значительнее мы сможем улучшить качество
всех этих элементов, тем лучшего результата мы добьемся.
СИЛА ЗНАНИЙ
Образование в современном человеческом обществе организовано
таким образом, что человек получает его прежде всего во время
наиболее важных критических и сенситивных периодов развития
мозга нашего вида. Мозг, который в годы своего созревания обеспечен

разного рода стимулами, информацией, опытом, предлагаемым
системой образования, будет отличаться от мозга, который всего этого
лишен, даже если речь идет не просто о представителях одного и того
же вида, но и людях со схожей или идентичной генетикой. Опыт
влияет на морфологию мозга и нейронные связи в нем. Знания и опыт
дают мозгу большее количество нейронов и связей между ними; такой
мозг более эффективен — другими словами, более умен.
Более того, похоже, у каждого следующего поколения, благодаря
как раз образованию, уровень интеллекта повышается. Некоторое
время назад психолог Джеймс Флинн заметил, что средний
коэффициент интеллекта в популяции со временем увеличивается —
примерно на три пункта за десять лет (вернее, сам по себе этот
средний коэффициент относителен и принимается за сто, а вот то, как
он подсчитывается, приходится регулярно корректировать). Это
называется эффектом Флинна. В основе эффекта — тот факт, что
число грамотных людей постоянно растет, а информация, которую
каждое поколение получает в период обучения, меняется. За несколько
последних десятилетий интеллект населения Земли стал выше, по
крайней мере согласно данным традиционных тестов, которые
позволяют измерить ментальные навыки, развивающиеся в процессе
обучения. Другими словами, возникает повторяющийся цикл: с
каждым разом все больше людей способны получить высокий
результат теста и его средний результат повышается. Интересно, что в
наиболее экономически развитых странах эффект Флинна достигает,
похоже, в какой-то момент определенного потолка, а вот в
развивающихся странах он очень заметен. Так или иначе, сомневаться
не приходится: чем шире и качественнее образование, тем выше
становится и интеллект человечества.
Я часто задаюсь вопросом: какие вершины могли бы покорить
неандертальцы, имей они доступ к современной системе образования?
Не исключаю, что некоторые из них — весьма значительные, и они
добивались бы хорошего результата даже в таких областях, как физика
или инженерия, — требующих развитого абстрактного мышления, на
которое способен наш мозг. Собственно, с людьми то же самое: не
каждый достигает предельных высот возможного для нашего вида
интеллекта. Если бы неандерталец, обладающий таким же крупным
мозгом, как человек, в критически значимые периоды своего развития

получил достаточное питание, медицинскую поддержку, а также
знания и опыт, которые получают современные люди, вполне
возможно, что он бы существенно не отличался от представителя вида
sapiens. То есть мы можем предположить, что в доисторические
времена неандертальцы и sapiens были двумя самыми умными видами
на планете, однако в сравнении с тем — базовым — уровнем наш вид
развился гораздо сильнее. Возможно, это результат того, что мы лучше
овладевали природными ресурсами, обеспечивая своему мозгу более
благоприятные условия для развития. Параллельно происходило
постепенное накопление опыта и идей, которые передавались из
поколения в поколение; все это улучшало интеллект sapiens, и
особенно явным это улучшение стало ближе к моменту исчезновения
неандертальцев и после него.
Скорее всего, наш мозг особо не изменился в сравнении с тем,
каким он был на раннем этапе существования нашего вида (от 200 000
до 300 000 лет назад). По сути, именно с тех времен мы обладаем
достаточно способным мозгом, отличающим нас от любых других
видов на планете, в том числе от представителей нашей линии
эволюции, за исключением неандертальцев. А вот что существенно
изменилось — так это наши достижения, знания, возможности.
Несмотря на точно такой же мозг, сейчас мы намного умнее людей,
живших 200 000 лет назад. Накопление идей, опыта, знаний,
усиленное огромным любопытством (общей характеристикой всех
приматов, но особенно выраженной у нашего вида благодаря крупному
мозгу), сыграло фундаментальную роль. Важным вкладом оказалось и
наблюдение за природой — теми видами, на которых люди охотились
и которыми питались, а также теми, которых человек одомашнивал,
начиная с неолитического периода на протяжении 10 000 лет.
Письменность, первые следы которой датируются периодом около
5000 лет назад, поспособствовала развитию интеллекта людей, и
особенно в период после изобретения печати. Современные
технологии, цифровой мир, возможность обмена огромными объемами
позволили совершить еще один колоссальный рывок, и я считаю, что
его последствия будут крайне положительными и дадут много ценных
плодов в будущем. Однако сам по себе головной мозг Homo sapiens
остается таким же, как во времена появления нашего вида; за его
организацию отвечают все те же гены, которые не успели претерпеть

сколько-нибудь заметные изменения. Есть такой популярный
современный миф: упрощенный доступ к информации (письменность,
печать, оцифровка) якобы нанес урон мозгу человека. На самом деле
ровно наоборот: ресурсы памяти и внимания нашего мозга вовсе не
уменьшаются из-за новых технологий.
Если когда-то мы, наравне с неандертальцами, были видом,
потенциально способным исследовать планету и добиться
доминирования на ней, то сейчас мы этого достигли. Правда, стоит
быть реалистами и честно, с должной скромностью, признать, что это
доминирование не полное, а некоторые вещи неподвластны нам.
Например, довольно очевидно, что мы не в состоянии контролировать
климат, нам не удается остановить вред, нами же и наносимый
окружающему миру, в котором живем вместе с другими видами.

2
БОЛЬШАЯ РАЗНИЦА: ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ РЕЧЬ

Я уже говорил, что слова — это, по сути, символы. Звучание слова,
чаще всего произвольное, но принятое в определенном сообществе
(людьми, говорящими на одном языке), соотносится с той или иной
вещью или идеей. Это и есть символ. Слово «роза» означает цветок
растения, стебель которого покрыт шипами, при этом сам цветок —
очень красивый объект. Способность людей создавать, запоминать и
использовать символы — это резко выделяющая наш вид черта и,
несомненно, одна из главных причин того, что мы такие умные.
Чтобы понять, как работает язык (и речь), мы должны рассмотреть
это явление в трех аспектах. Первый — это фонетика, то есть
звучание. Звуковой язык человека первичен в сравнении с визуальным
(письменным) или жестовым (который используют люди с
нарушениями слуха). Письмо и язык жестов во многом параллельны
языку фонетическому и могут заменить его, когда это необходимо.
Говоря о звуках языка, мы подразумеваем несколько разных аспектов.
С одной стороны, это фонемы (гласные и согласные звуки), которые
формируют слоги, составляющие, в свою очередь, слова. С другой
стороны, в речи есть паузы, эмфазы, интонации, которые помогают
определить, слышим ли мы, например, вопрос или утверждение;
«музыка», свойственная языку, его мелодика, помогает нам лучше
понимать услышанное.
Второй аспект языка — семантика, то есть значения его элементов.
Значениями обладают слова или даже части слов, так называемые
морфемы, например приставка экс-. Кроме того, определенным
значением обладают и целые фразы, и это значение меняется в
зависимости от того, как именно в ней комбинируются различные

слова. Например, «Хуан помогает Педро» не то же самое, что «Хуан
толкает Педро».
Наконец, третий важнейший элемент языка — это синтаксис, или
грамматика, то есть правила комбинирования слов или морфем,
позволяющие составить текст так, чтобы описать конкретную
ситуацию в безошибочной и точной манере. Грамматика помогает мне
избегать двусмысленности: если я говорю «Хуан помогает Педро», то
помогает именно Хуан, а получает помощь именно Педро, а не
наоборот.
КАК ВАЖНО ХОРОШО СЛЫШАТЬ
Некоторые авторы считают, что изначально язык людей был жестовым,
то есть для коммуникации использовались руки. Однако постепенно
жесты отошли на второй план и были вымещены звуками, которые
генерировались нашим речевым аппаратом. Дело в том, что слов
становилось все больше, при этом руки, необходимые для выполнения
множества задач, можно было освободить на время общения — раз уж
существуют другие методы коммуникации. К тому же устная речь
позволяет общаться, даже не видя друг друга, например на охоте,
поджидая зверя в засаде. В целом весьма вероятно, что наш язык был
звуковым с самого начала — я лично склоняюсь именно к этой
гипотезе. Важнейшие области коры головного мозга, связанные с
речью, зона Брока и зона Вернике, расположены так, что звуковой
характер речи наиболее вероятен. Зона Брока находится вблизи
моторных зон, контролирующих движения рта и речевого аппарата, а
зона Вернике является частью слуховых областей мозга. Интересно,
что даже люди, с рождения лишенные слуха, при использовании языка
жестов задействуют эти области, хотя на основе их анатомической
локализации можно было предположить, что они работают
исключительно для произведения и восприятия звуков. Это пример
высокого уровня специализации в нашем головном мозге, и задача,
которая при этом выполняется, — поддержка языка и речи.
Итак, язык людей изначально имеет звуковую природу. В речи
используется крайне искусно организованная система, позволяющая
создавать слова, вновь и вновь конструируя их из базовых элементов;
это экономично с точки зрения запоминания звуков, а еще позволяет

нам выражать мысли с высокой точностью. Например, все те десятки
тысяч слов, из которых состоит испанский язык, построены из пары
десятков согласных и пяти гласных звуков.
Конечно, для использования речи нам нужен тонкий слух, который
позволял бы довольно точно и недвусмысленно различать звуки,
похожие друг на друга, например [т] и [д], ведь «том» и «дом» не одно
и то же. Итак, человек должен различать звуки на слух с высокой
точностью. Это особенно актуально, если учесть, что звуки
человеческого языка не задействуют весь спектр частот,
воспринимаемый нашим ухом. В принципе мы можем слышать звуки в
диапазоне от 20 до 20 000 Герц (Гц), или колебаний в секунду (чем
выше частота, тем более высокий мы слышим тон), но в речи
используется очень узкий фрагмент этого диапазона, примерно от 2000
до 5000 Гц. Более того, наш орган слуха (от ушной раковины до коры
головного мозга) специфически наиболее хорошо приспособлен
именно к восприятию этих частот. Посмотрите, как устроено ухо: все
эти удивительные завитки и изгибы хряща ушной раковины нужны не
для красоты, а для усиления частот данного диапазона. Весьма
вероятно, что предпочтение именно этим частотам выработалось в
силу того, что они лучше распространялись в среде, где
разворачивалась наша эволюция, — а это была, скорее всего,
африканская саванна, в отличие от более похожей на джунгли среды,
где обитали, например, шимпанзе. Однако, несмотря на столь
совершенный слух, мы нередко можем перепутать или не расслышать
слова своего языка. Это та цена, которую мы платим за систему, в
целом позволяющую сэкономить пространство для запоминания. К
счастью, обычно эта проблема компенсируется пониманием контекста,
а также некоторой избыточностью речи.
Несмотря на все вышесказанное, именно звуковой аспект речи,
пожалуй, менее всего важен с точки зрения развития нашего
интеллекта. Как уже обсуждалось, у нас есть другие версии языка,
которые обладают не меньшей емкостью и в целом столь же
эффективны, как звуковая. Например, жестовый язык глухонемых —
такой же полноценный и комплексный, как звуковой, а с помощью
письменности мы можем передавать информацию так же надежно и
качественно, как если бы произносили слова голосом. Хотя по своей
природе язык человека является звуковым, можно сказать, что этот

аспект связан лишь с тем, как речь «входит» в мозг и «выходит» из
него. Гораздо важнее то, что происходит внутри. Уникальность
человеческого языка — в его семантическом и синтаксическом
аспектах. Именно изучая их, мы целиком и полностью погружаемся в
тему интеллекта человека.
МЕНТАЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ
Каждое слово — это символ, и у каждого слова есть две четко
разграниченные составляющие. Первая — звучание (или визуальный
образ или жест); это называется означающее. Вторая — означаемое, то
есть собственно содержание, смысл слова, и в контексте данной книги
этот компонент, пожалуй, важнее. Означаемое представляет собой
понятие, идею, образ, которые в целом не связаны с лингвистикой и
часто (хотя и не всегда) основаны на нашем реальном, прямом
взаимодействии с окружающим миром. Мы создаем эти понятия на
основе того, что видим, слышим, пробуем на вкус или ощущаем
обонянием, к чему прикасаемся, — на основе того, что мы делаем в
окружающем мире и по отношению к нему, или того, что происходит в
этом мире с нами. Наш головной мозг является сложным устройством
для восприятия мира и взаимодействия с ним, и понятия возникают и
формируются в результате как раз этого взаимодействия. С каждым
таким понятием связывается звучание, чаще всего возникшее из
комбинации тех или иных слогов, — так появляется слово.
Пока нет единого мнения о том, является ли способность связывать
означаемое с означающим ключевым отличием человеческого мозга и,
соответственно, нашим интеллектуальным преимуществом; но это
весьма вероятно. Мы видим несколько фундаментальных отличий
человека от других живых существ. Начнем с легкости, с которой мы
формируем связи между означаемым и означающим. Известно, что
такие соответствия могут создавать и некоторые животные, по крайней
мере когда их обучают в неволе, — например, такие крупные приматы,
как шимпанзе и гориллы. Их речевой аппарат не столь совершенный,
как у человека, и количество звуков, которые они в состоянии
сформировать,
ограничено,
однако
их
удавалось
обучить
использованию в качестве «означающего» (то есть в качестве слов)
жестов языка глухонемых или изображений, совершенно не связанных

визуально с предлагаемым значением. Исследователи используют
произвольно выбранные рисунки, а не иллюстрации тех понятий,
которым обучают животных. Это делается, чтобы приблизиться к тому,
как люди используют слова в качестве символов, ведь эта связь обычно
не буквальная (например, в слове «стол» нет ничего похожего на
реальный стол). Оказалось, что крупные обезьяны способны выучить и
использовать символы, хотя не похоже, что их мозг заточен под такие
операции. Эти знания даются животным нелегко — приходится
многократно повторять, какой именно символ связан с каким
понятием. Для людей это нехарактерно: обычно мы запоминаем
значения слов без особого труда, после небольшого числа повторений,
а порой и с первого раза, особенно в детстве. Да, были случаи, когда
отдельным шимпанзе учеба давалась легче, чем большинству, но это
скорее исключение.
Другое отличие нашей способности связывать символы со
значениями состоит в их количестве. Человек способен запомнить
ошеломляющее число слов. На лекциях и в ходе разных конференций я
задаю слушателям вопрос: сколько, по их мнению, слов (значимых
слов) содержит наш ментальный словарь, без учета знания
иностранных языков. Я всегда получаю в ответ число, очень далекое от
реальности, причем в меньшую сторону. Взрослый человек,
получивший стандартное высшее образование, знает около 40 000
слов, а если он много читает, то, скорее всего, больше. «Знает»
подразумевает не только звучание слов, но и понимание их значений.
Мы даже не осознаем того, сколько слов у нас в голове, и
предполагаем, что примерно от 2000 до 5000 слов. Действительно, в
повседневных ситуациях мы используем около 2000 слов; более того,
многие словари описывают все остальные слова с помощью именно
этих, наиболее употребимых. Однако множество других слов нам тоже
известны, и мы способны использовать или понять их, когда это
потребуется, даже если сами не задействуем часто или в повседневной
речи. Правда, справедливо будет сказать, что чем меньше слов человек
использует изо дня в день, тем сложнее мозгу будет «находить»
значения других слов — однако они все равно будут понятны.
Когда шимпанзе и горилл пытались обучить большему количеству
символов, выяснилось, что предел их ментального словаря —
примерно 1500 символов; встречались исключения, но не

существенные. До наших показателей им очень далеко. Очевидно, есть
что-то в нашем мозге такое, чего нет у других приматов и благодаря
чему мы способны связывать звук слова с его значением — форму с
содержанием — не только быстро и без усилий, но и в огромном
объеме. За хранение формы (звучания) слов в нашем ментальном
словаре отвечает область мозга, называемая зоной Вернике, в левом
полушарии, в месте, которое можно приблизительно описать как «за
ухом». Я уже отмечал, что это часть системы мозга, отвечающей за
восприятие звуков. А вот значения слов, понятия и идеи находятся в
зоне ответственности разных областей мозга, где именно — на этот
счет научный консенсус пока еще не сложился. Вероятно, за значения
символов отвечают обширные области височных долей, включая и
зону Вернике, но похоже, что этой функцией в той или иной мере
наделены почти все зоны коры головного мозга. Ведь значения слов
мы получаем в результате взаимодействия с окружающим миром,
поэтому и хранилищами для этих понятий могут быть области,
которые отвечают за зрение, слух, осязание или разного рода действия
(с которыми связаны значения глаголов).
ЗНАЧИМОСТЬ ОЩУЩЕНИЙ
В ходе нашей эволюции так получилось, что хранящееся в зоне
Вернике (означающее) быстро и эффективно связывается с тем, что
хранится в других зонах мозга (означаемым), и это обеспечило нам
серьезное преимущество. У других животных нет ни зоны Вернике, ни
чего-либо ее напоминающего. Скорее всего, некоторые виды все же
обладают набором понятий, похожих на наше «означаемое», хотя и не
вполне подобных ему. К этим видам относятся не только приматы, но
и многие другие млекопитающие, птицы и другие классы животных.
Они понимают и распознают те или иные предметы и ситуации,
основываясь на собственной памяти и опыте. Тем не менее, вероятнее
всего, именно присутствующий у человека механизм соединения
опыта или смысла с символом (словом) позволяет крайне значительно
обогатить формирование понятий, идей, концептов; это существенно
улучшает и расширяет наше восприятие мира, который мы способны
описать с тех или иных — весьма различных — точек зрения. В итоге

человеку достаточно услышать или произнести некое слово, чтобы без
усилий соотнести его с совершенно конкретным понятием.
Конечно, это делает нас умнее. И не только потому, что мы легко
сортируем полученный в разных ситуациях опыт, но и потому, что мы
еще и создаем не существовавшие ранее понятия, которые невозможно
воспринять органами чувств. У нас есть огромное количество слов,
относящихся к явлениям, которые мы не можем увидеть, услышать,
потрогать; только благодаря нашей экстраординарной способности
формировать пары «означающее — означаемое» мы делаем эти
явления реальностью. Чтобы создать новую реальность, достаточно
дать какой-либо идее имя. Возьмем очень простой пример: слово
«животное». В реальном мире абстрактных животных не
существует — есть собаки, коты, коровы, кролики. «Животное» — это
новое понятие, которое придумали мы и которое мы понимаем
благодаря тому, что создали для него слово. Можно сказать, что это
некоторая степень абстрагирования от реальности; есть признаки,
общие для каждого конкретного животного, применимые ко всем (они
движутся, дышат, рождаются, воспроизводят потомство, умирают и
т.д.), для кого мы придумали общее обозначение. Благодаря этому
«животные» как общее понятие существуют, и это понятие — плод
нашего разума.
Кора больших полушарий — тонкий, покрытый характерными
извилинами слой на поверхности головного мозга — у человека
намного больше, чем у любых других приматов. Именно в коре мозга
хранятся понятия, или означаемые. Благодаря этому увеличенному
объему коры мы находимся в привилегированном положении, ведь
именно ее «избыточность» — в сравнении с животными — позволяет
нам мыслить абстрактно. Абстрактное мышление, хотя по самой своей
сути и не связано с конкретными действиями или восприятием
окружающего мира, формируется все же на основе опыта такого рода
взаимодействий. Человек взаимодействует с собакой, котом, коровой,
кроликом; затем, отдаляясь от конкретики каждого вида, то есть
абстрагируясь от реальности, он создает идею «животного». Благодаря
особенно большой коре головного мозга абстрактное мышление
человека может уходить очень далеко от непосредственной,
воспринимаемой реальности. Это дает огромное преимущество: мы
способны
понимать
сложнейшие,
запутанные,
скрытые

закономерности окружающего мира. Несомненно, это одна из
ключевых характеристик нашего разума, и во многом она связана с
языком и речью.
Вокабуляр человека, наш ментальный словарь, полон абстрактных
слов. Намного более сложных, чем «животное», которое представляет
собой лишь самый простой пример наших способностей
абстрагироваться от воспринимаемого мира. Смотрите: неделя, мир,
свобода, любовь, энергия, бесконечность, обещание, время, мысль,
система, скепсис, творчество, надежда… Таких примеров тысячи.
Попробуйте описать любое из этих понятий, не используя слова, то
есть жестами или движениями, и вы увидите, что это трудно,
практически невозможно. Однако благодаря языку эти понятия
существуют, они представляют собой реальность, которую нельзя
воспринять органами чувств. Они реальны, но их существование было
бы невозможным, не будь у нас языка. Мы можем думать о них,
обсуждать, размышлять, а можем даже создавать новые. Понятие
«животное» есть в моем словаре, потому что когда-то мне объяснили,
что собаки, коты, коровы и кролики (понятия, которые я усвоил
раньше) — это животные. Из понятий «животные» и «растения»
возникло понятие «живые существа». Так — последовательно —
человек разработал бесконечную цепочку, охватывающую весь мир: от
галактик и скоплений галактик до атомов и их составляющих
(протонов, нейтронов и электронов), и даже это еще далеко не предел.
Абстрактное мышление позволяет нам узнать окружающий мир
намного лучше, чем его знают любые другие виды, — а значит, делает
нас умнее.
Но начинается все с ощущений. Много раз повторяющийся опыт
восприятия, даже без явной связи одних ощущений с другими, без
заметной физической связи, может привести к рождению абстрактного
понятия, если этот опыт связать со звучанием определенного слова.
Если у процессов, на первый взгляд не связанных друг с другом, все
же выделить общую черту, ее можно связать с символом, то есть
словом. Закат, радуга, пейзаж, лицо ребенка или красивого взрослого,
проницательный взгляд, цветок розы, эмоциональная мелодия,
приятный голос, нежный запах духов… если каждый раз, сталкиваясь
с этими объектами, мы будем слышать слово «красота», то довольно
легко уловим смысл этого абстрактного понятия. Если бы слова не

существовало, то прийти к понятию красоты было бы довольно
трудно. Пусть не невозможно, но точно трудно, особенно если речь о
чем-то весьма абстрактном.
Но представьте себе, животные тоже способны к абстракции. Это
стало известно при изучении их коры больших полушарий. Области,
отвечающие за абстрактное мышление, то есть мышление за
пределами непосредственного контакта с миром, имеются у множества
живых существ, в том числе у млекопитающих, птиц и даже рыб и
рептилий. Это так называемая ассоциативная кора, которая может быть
унимодальной (способной абстрагировать лишь от восприятия одним
органом чувств, например зрением, слухом или осязанием) или
мультимодальной (более сложной, комбинирующей информацию,
полученную от разных органов чувств). Конечно, абстрактное
мышление человека позволяет создавать крайне сложные и
отдаленные от реального мира понятия — такие как «красота» или
«свобода». Наш мозг, можно сказать, специализируется на идеях
такого уровня, в то время как у других видов мы наблюдаем лишь
абстракцию примитивного характера. Кроме того, они лишены языка,
а значит, у них нет «этикеток», они не могут называть явления, то есть
снабжать их специальными словами или символами, позволяющими
ограничить понятие и сделать его отдельной единицей. Мы способны
также описывать явления другими словами и делаем это, когда нас
спрашивают, что означает то или иное слово.

Первичная кора и ассоциативная кора. Последняя может быть унимодальной и
мультимодальной

При столкновении с неким очень сложным понятием мы берем на
вооружение стратегии, помогающие разобраться в нем косвенным
образом; эти стратегии основаны на более непосредственном
восприятии, на ощущениях, и происходит это чаще, чем может
показаться. Например, понятие «время» во многом формируется на
основе ощущений нашего тела в окружающем пространстве. Мы
воспринимаем время как метафору пространства, как взаимодействие
нашего тела с внешними объектами и местом, где мы находимся.
Именно поэтому временем можно обладать как неким объектом (мы
говорим «есть время» или «нет времени»), его можно найти,
растянуть, сократить, сдвинуть, можно разделить его на составляющие
(секунды, минуты и часы, дни, недели и годы). Время может
начинаться и заканчиваться. Время может бежать быстро или еле
тянуться, может идти вперед или назад. По большому счету такое
абстрактное понятие, как «время», возникло из опыта, проживаемого
человеком в своем теле, которое взаимодействует с окружающей
средой. Повторю: все начинается с ощущений.

ЗНАЧИМОСТЬ ПРАВИЛ
Чтобы до конца собрать головоломку, нам нужно рассмотреть и третий
аспект языка — синтаксис, или грамматику, то есть правила, как
комбинировать звуки слов или морфем, чтобы выстраивать
структурированные сообщения, позволяющие детально описывать
даже самые сложные понятия и явления. Синтаксис, наряду с
семантикой, в очень значительной степени ответствен за уникальность
человеческого интеллекта. Некоторые исследователи даже утверждают,
что это единственная характеристика языка, которая свойственна
исключительно людям, то есть ни на что другое не похожий аспект,
который действительно отличает нас и делает нас умнее.
Синтаксис позволяет комбинировать слова и морфемы и в то же
время устанавливает, какие из этих комбинаций правильные, а какие
нет. Это очень важно для того, чтобы сообщения передавались точно,
без искажений или путаницы. И мы этим правилам следуем.
Например, фраза «поиграть в хочу я карты» — неправильная и
непонятная, а во фразе «я хочу поиграть в карты» все понятно и
корректно. Кроме того, синтаксис конкретного языка позволяет
комбинировать лингвистические элементы теоретически бесконечно,
при этом получившиеся сообщения будут оставаться понятными. Эта
способность к неограниченной (по крайней мере, без видимых
пределов) комбинаторике делает язык людей уникальным. Мы можем
не только составить фразу, описывающую реальность, например «Хуан
хочет купить книгу», но и сколько угодно сочетать ее с другими.
Например, так: «Я думаю, Хуан хочет купить книгу»; «Педро считает,
что я думаю, что Хуан хочет купить книгу»; «Сюзанна сказала, что
Педро считает, что я полагаю, будто Хуан хочет купить книгу»…
Продолжать можно до бесконечности. Ясно, что наши способности
работать с определенным объемом информации в целом ограничены; в
реальной жизни мы не можем, да и не стремимся комбинировать слова
бесконечно и обычно не используем фразы длиннее, чем в
приведенных примерах. Однако сама система языка это позволяет, то
есть теоретически комбинациям слов нет предела.
Возможности комбинаторики, которые дает нам синтаксис языка,
бесконечные или нет, стали настоящим благословением для нашего
мозга и одной из причин нашего большого интеллекта. Мы можем

комбинировать понятия и идеи, как никто другой, а также творить,
«изобретать» новые идеи. Наши творческие способности несравнимы
ни с кем в животном мире. Важно, что грамматика позволяет сочетать
любые слова с любыми другими так, что мы можем получить
безумную идею, которая, однако ж, может оказаться не безумной, а
гениальной! Ноам Хомский, знаменитый лингвист, чьи идеи часто
вызывают дискуссии, всегда защищал уникальность и ценность
грамматики человеческого языка — даже когда его поднимали на смех
психологи. Он приводил такой пример грамматически верного
предложения: «Бесцветные зеленые идеи яростно спят». Это
высказывание не имеет никакого смысла; оно ни о чем не сообщает, по
крайней мере ни о чем таком, что имело бы отношение к реальному
миру. Однако в грамматическом плане это верная комбинация, которую
можно придумать и передать другим. Созданная таким же образом
другая творческая комбинация, изначально лишенная смысла, может
оказаться гениальной идеей: «Обработав камень несколькими ударами,
я получу острый инструмент, которым смогу резать мясо». Тем не
менее важно уточнить: мы не знаем, что в этом процессе первично:
язык, заставляющий мозг представлять нечто новое, никогда не
виденное раньше, или наоборот — безграничная фантазия,
заставляющая язык находить форму для новых изобретений. Не все
авторы согласны с тем, что наша креативность зависит от грамматики
языка; лично я полагаю, что связь, скорее, обратная.
Для некоторых лингвистов, в том числе Хомского, синтаксис —
единственная действительно уникальная, отличительная черта языка
людей, сердце нашей речи, и характеристика, которая свойственна
исключительно человеку. Другие живые существа способны издавать
звуки и более или менее хорошо их комбинировать. Они также могут
формировать понятия (означаемое), а иногда даже комбинировать их
со звуками (означающим). Подтверждающие это наблюдения были
сделаны в естественной среде обитания животных: например, у
некоторых обезьян есть что-то вроде слов, позволяющих называть их
врагов, например орла или змею. Как уже говорилось выше, в неволе
приматы способны выучить довольно много слов. А вот в плане
синтаксиса мы одиноки. Тем не менее, как мы уже видели, в сравнении
с другими видами число слов, которое мы в состоянии выучить,
поразительное, и это наверняка тоже одна из фундаментальных черт

нашей уникальности, опосредованной языком и речью. Ключевым
аспектом для познания интеллекта может быть не только синтаксис, но
и семантика или по крайней мере ее изобилие: ведь мы очень легко
связываем означаемое с означающим. Более того, в значительной
степени синтаксис может быть производным семантики, как бы
разделом, посвященным установлению связей между элементами.
Слова, которые традиционно считаются вспомогательными для
построения синтаксических связей, например предлоги (для, на, в, от),
союзы (и, или), наречия (так, здесь) и многие другие, — это тоже
слова с собственными значениями. Так что вполне возможно, что
синтаксис возник как производное семантики.
ЗА ПРЕДЕЛАМИ РЕЧИ
Итак, на сегодняшний день ученые не пришли к единому мнению
относительно языка и его основных разделов — семантики и
синтаксиса. Язык — один из ключевых и одновременно очень
сложных аспектов нашего поведения, которые вызывают в научном
сообществе горячие дискуссии. Несомненно одно: язык крайне важен с
точки зрения того, что делает нас людьми и самым умным видом на
планете. С одной стороны, у нас, похоже, есть генетические
механизмы, специфичные для использования речи, то есть язык —
наша врожденная характеристика. С другой стороны, возможно, мы
выучиваем язык с помощью тех же механизмов, с помощью которых
обучаемся другим сложным навыкам, например пространственному
взаимодействию
между
объектами,
физическим
свойствам
окружающего мира или игре на музыкальном инструменте. Говоря
иначе, вторая гипотеза состоит в том, что у нашего великолепного
мозга есть общий механизм обучения, который можно использовать
для разных процессов, — причем сам язык тоже является одним из
этих процессов.
Интересно, что для обеих этих гипотез имеются доказательства.
Многое написано о генах, специфичных для развития речи, таких как
знаменитый FOXP2; правда, этот и другие гены отвечают не только за
язык и речь, но и за развитие головного мозга в целом, особенно его
коры. Известно также, что в коре есть ответственные именно за
языковые навыки области, которые мы не делим с другими приматами,

например зона Брока и зона Вернике; речь — их главная, но не
единственная функция. Обе эти зоны участвуют и в других задачах:
например, формирование последовательностей и организация
движений (зона Брока) или слуховая интеграция (зона Вернике). Кроме
того, анатомические границы обеих областей четко не определены, что
оставляет место для определенной двусмысленности — не только в
отношении их функций, но и в отношении самого их существования.
В пользу наличия специфичной для языка биологической основы
свидетельствует одно важное наблюдение: язык развивается в
критически значимые для мозга периоды. Как уже говорилось раньше,
существуют определенные периоды развития, когда головной мозг
должен обязательно подвергаться определенным воздействиям, чтобы
произошло его корректное созревание, а те или иные способности
сформировались нужным образом. Если этого не происходит,
возможность развития теряется, и зачастую это непоправимо —
вспомните пример со слепым котенком. Для развития речи человека
критический период — это примерно первые 12 месяцев жизни, когда
ребенку необходимо услышать слова. Фонемы, которые слышит
младенец в этот период, запомнятся и будут произноситься как
родные, даже если это не только язык родителей, но и другой,
дополнительный. Когда ребенок слышит звуки другого языка уже по
окончании этого периода, то обычно они будут пониматься и
произноситься уже не так, как у носителей этого языка. Существует
другой критически значимый период — для синтаксиса: он
заканчивается примерно в 6–7 лет, хотя некоторые авторы и вовсе
склонны ограничивать его тремя первыми годами жизни, по крайней
мере для основ синтаксиса. Наконец, критически важный период,
касающийся семантики, в течение которого должны быть заучены
пары «означающее/означаемое», намного более продолжителен; он
длится примерно до 16 лет, а словарный запас продолжает
увеличиваться практически всю жизнь.
Как бы там ни было, стоит отметить, что язык не играл бы такой
роли, если бы в речи не задействовались и не использовались другие
области мозга, не ограниченные лингвистической функцией. Среди
этих областей особенно важны отвечающие за ассоциативное
мышление: те, где знания, полученные в ходе нашего взаимодействия с
окружающим миром, сохраняются в виде абстракций. Эти зоны

играют фундаментальную роль в обеспечении того, чтобы речь при
передаче идей и понятий была ясной и эффективной. В противном
случае нам приходилось бы постоянно все разъяснять, теряя время и
снижая эффективность коммуникации. Рассмотрим пример. Когда мы
с кем-то общаемся или слушаем, то непрерывно делаем выводы о том,
что именно нам говорят, то есть придаем полученному сообщению
смысл. Когда я слышу: «У нас закончился бензин, и пришлось два
километра толкать машину», то получаю описание двух отдельных
ситуаций, однако мой мозг мгновенно устанавливает между ними
связь. Двигатели работают на бензине, а без него автомобиль не
поедет; этого мне в данный момент не говорили, но поскольку я знал
это раньше, то могу понять, что первая из двух ситуаций стала
причиной второй. Интересно, что некоторые области головного мозга,
которые участвуют в формировании такого рода связей, у человека
значительно обширнее, чем у других приматов. Это зоны,
ответственные за абстракцию высокого уровня.

Критически значимые периоды для овладения языковыми и речевыми навыками. Фонетика,
синтаксис и семантика развиваются в разное время

Да, язык влияет на головной мозг, и его эффекты отмечаются
далеко не только в зонах, отвечающих исключительно за
лингвистические функции. По большому счету, как и весь
окружающий мир, язык воздействует на мозг во всей его
совокупности. Когда мы читаем или слушаем рассказ о чем-то, мы
словно проживаем эту ситуацию, становимся ее участниками. Власть
языка над мозгом огромна, и он помогает мозгу думать, экономя его

энергию. Не только потому, что с помощью языка мы создаем понятия,
которые без него не существовали бы. Одно из важнейших открытий
нейронауки последних десятилетий — тот факт, что мы не осознаем,
какое огромное количество процессов непрерывно происходит в
головном мозге. Осознанные процессы, которые потребляют
значительное количество энергии, составляют не более 3% от всего,
что в каждый конкретный момент делает наш мозг и что необходимо
ему для размышлений, доводов, заключений или решений. То есть,
когда мы слышим речь, мы осознаем сам этот факт, но под
воздействием того, что мы слышим, одновременно включается
множество процессов. Именно поэтому мы мгновенно понимаем, в
чем состоит связь между нехваткой бензина и тем, что кто-то два
километра толкал машину. Практически без усилий мы в состоянии
проследить за полученными посредством речи рассуждениями и
идеями другого человека, во всей их последовательности и
организованности. Благодаря этому мы способны мыслить как группа,
как общество, сообща, и достигать высочайшего уровня знаний и
рефлексии. Власть языка над мозгом впечатляет. Однако, будучи в
целом нашим большим преимуществом и источником нашего
интеллекта, язык, а точнее, речь может представлять собой и большую
опасность: ведь не все сказанное является правдой или говорится с
добрыми намерениями.
ЭВОЛЮЦИЯ ЯЗЫКА
Только ли Homo sapiens так повезло с этим великим изобретением, или
у других видов в нашей эволюционной линии тоже была речь? И как
она появилась — внезапно или постепенно? На эти вопросы нелегко
ответить; как и многие связанные с языком темы, они вызывают
горячие споры. Как это часто бывает, есть две противоречащие друг
другу гипотезы. С моей точки зрения, одна из них выглядит более
реалистичной. Она лучше соответствует тому, что мы знаем об
эволюции различных характеристик, и, вероятно, лучше объясняет, как
устроен язык. Я говорю о гипотезе, согласно которой язык развивался
постепенно, шаг за шагом, а начало этого развития пришлось на очень
отдаленное прошлое — примерно на появление Homo erectus / ergaster
или чуть более поздний период.

Гипотеза, в рамках которой язык развивался постепенно,
подразумевает, что в какой-то момент в клетках нашего мозга
произошло изменение — возможно, благодаря одной или нескольким
генетическим мутациям, и изменение это позволило нам с легкостью
связывать означающее с означаемым. Символы, то есть слова, таким
образом, стали началом этого процесса, базовым условием, которое
обеспечило возможность всех последующих изменений: способности
запоминать все больше и больше слов, а также появления синтаксиса,
позволяющего комбинировать в ходе коммуникации все более
многочисленные и сложные символы. Пока неясно, потребовались ли
для того, чтобы возник синтаксис, новые мутации, но это и не
являлось необходимым условием, если следовать данной гипотезе.
Синтаксис мог появиться ради социального или культурного удобства,
когда словарь стал достаточно большим. Для развития же нашего
речевого аппарата, то есть органов воспроизведения речи,
генетические мутации были обязательным условием. Речевой аппарат
человека уникален, и, хотя мы точно не знаем, как именно он был
устроен у вымерших видов, известно, что слух других членов нашего
эволюционного ряда был приспособлен, чтобы точно распознавать
звуки, которые используются в речи. Это может указывать на то, что
они могли также и произносить такие звуки, а значит, вероятно, уже
использовали речь. Такого рода адаптация органа слуха отмечалась
уже у неандертальцев и даже у вида, который предшествовал им и
человеку, Homo heidelbergensis (гейдельбергский человек). Этот вид
существовал от 600 000 до 200 000 лет назад и впоследствии, вероятно,
уступил место неандертальцам и sapiens. Все это не исключает того,
что некоторые авторы правы — и сначала появился жестовый язык;
однако необходимость давать имена все большему числу понятий и
одновременно использовать руки, не прерывая общение, заставляет
думать, что эволюция пошла по пути адаптации речевого аппарата.
Если язык развивался медленно и постепенно, была ли речь
неандертальцев столь же богатой и сложной, как наша? А речь других
видов? У неандертальцев, по всей видимости, был потенциал развития
такого языка, как наш. На это указывает крупный размер их головного
мозга, вероятные способности к артикуляции звуков, а также другие
особенности поведения. У них даже был такой же вариант гена
FOXP2, как у нас, а этот ген считается фундаментальным, ключевым

для языка человека, хотя, конечно, ни одна сложная характеристика
поведения не зависит полностью от одного-единственного гена, а
определяется десятками или даже сотнями таковых. Другой вопрос —
воспользовались ли они своим потенциалом, чтобы развить речь
подобно нашей? Ведь современная речь — продукт не только
генетики, но и социальной и культурной эволюции. С другой стороны,
что касается видов, предшествовавших sapiens и неандертальцам, их
менее развитый мозг и определенные особенности поведения
указывают на то, что даже при наличии известного потенциала в этой
области язык их точно не был таким, как наш. Он характеризовался
более низким уровнем сложности и абстракции; емкость хранения
идей и понятий также была меньше.
Другая гипотеза состоит в том, что наш язык в той форме, в
которой мы его знаем, возник относительно быстро. Это произошло не
одновременно с появлением нашего вида, который насчитывает около
250 000 лет или даже больше, а примерно 100 000 лет назад.
Возможно, меньше. Такова позиция многих ученых, включая уже
упомянутого Ноама Хомского, и она базируется на нескольких
предпосылках. Например, поведение нашего вида, начиная с
определенного момента, стало более творческим, «изящным». Здесь
уже упоминалось о том, что до какого-то момента мы с
неандертальцами были очень похожи, однако потом, как раз когда
неандертальцы начали угасать, у нашего вида произошел когнитивный
скачок. Но возможно также, что этот расцвет был результатом
культурных изменений, накопления опыта, а также других факторов
среды, которые не пошли на пользу неандертальцам, уже вошедшим в
фазу исчезновения. Для сторонников этой гипотезы даже наличие
одного и того же варианта гена FOXP2 у нас и у неандертальцев — не
аргумент в пользу равных способностей этих двух видов.
Действительно, неандертальцы могли отличаться от нас с точки зрения
эпигенетики, то есть специфических механизмов, с помощью которых
осуществляется экспрессия этого гена. Чтобы язык возник внезапно, в
каком-то звене этих механизмов должно было произойти важное
изменение. Конечно, это возможно, однако при том, что такое сложное
явление, как язык, не может зависеть от одного гена, роль этой
возможности в процессе развития гипотетических различий между

языком неандертальцев и sapiens представляется мне весьма
ограниченной.
Постепенное развитие языка — вот наиболее разумный сценарий.
Вполне вероятно, что у неандертальцев и даже у других видов
(например, Homo heidelbergensis) уже были базовые механизмы
коммуникации, похожей на нашу. При этом только у неандертальцев и
sapiens головной мозг достаточно велик и развит, чтобы позволить
занять первое место среди самых умных созданий на планете.

3
ГОРЕ ОТ УМА: ДЕЛАЕТ ЛИ ИНТЕЛЛЕКТ НАС
СЛАБЕЕ?

«Ты слишком много думаешь», «хватить рефлексировать»… Те, кто
дает такие советы, словно бы предлагают частично отказаться от
интеллекта — ради того, чтобы стать счастливее. В нашей культуре
вообще существует такая идея: чем умнее человек, тем вероятнее
«горе от ума», чем мудрее голова, тем больше ей придется страдать.
По сути, интеллект должен решать проблемы, но, может быть, он и в
самом деле создает новые? Видимо, эта идея связана со старым мифом
о том, что гениальность идет рука об руку с отчаянием или
разочарованием, о том, что «художник должен быть голодным», а
разум только способствует развитию невроза. Но до какой степени все
это является правдой?
Давайте рассмотрим эту тему без ненужной спешки.
Язык позволяет нам достигать высот в абстрактном мышлении.
Благодаря этому мы можем увидеть нечто за пределами того, что
предлагают наши непосредственные чувства, и быть самым умным
видом на планете. Безусловно, разум дает множество преимуществ.
Наш интеллект позволяет нам смело браться за огромное количество
проблем и успешно их решать. В принципе, именно благодаря этому
мы смогли покорить значительную часть экосистем планеты.
Тем не менее мы сами часто говорим, что нет ничего и никого
совершенного. И в отношении интеллекта это тоже справедливо.
Учитывая, что наш ум — результат эволюции, естественного отбора,
то есть развился он постепенно, посредством множества притирок,
проб и ошибок, было бы неверно говорить, что он совершенен. Наши
интеллектуальные способности, хотя и весьма высоки, далеки от

идеала. Дело даже не в том, что определенные механизмы приводят к
ошибкам в мышлении, а в том, какие негативные эффекты интеллект
может вызывать в нашей жизни. Посмотрим, какие доказательства
доступны науке и есть ли у интеллекта нежелательные побочные
эффекты.
ИНТЕЛЛЕКТ И ЛИЧНОСТЬ
Начну с хорошей новости: утверждение о том, что ум делает нас
несчастными, а люди с наибольшими интеллектуальными
способностями обречены попадать в совершеннейший ад при
жизни, — скорее миф, чем реальность. В действительности ситуация
близка к обратной, и в некоторых исследованиях даже обнаруживалась
связь между интеллектом и чувством юмора. Но не будем категоричны,
тема действительно сложная.
Когда говорят о том, будто умные люди несчастны, обычно
подразумевается, что они страдают тем или иным видом невроза.
Существовала классическая модель, в рамках которой ментальные
расстройства делили на две большие группы: психозы и неврозы. К
первым относятся состояния, при которых теряется связь с
реальностью, в качестве примера можно привести шизофрению. Это
заболевание влияет на форму мышления, на ощущение самого себя и
восприятие мира; у пациентов часто наблюдаются галлюцинации,
особенно слуховые, и ложная уверенность (делирий, или бред) —
например, представление о себе как об историческом персонаже
(Иисусе, Наполеоне, Клеопатре). Бывает, что человеку с шизофренией
кажется, будто им управляет кто-то другой (инопланетяне или
секретные агенты правительства), или развивается параноидальная
уверенность в наличии заговора против него. Безусловно, это очень
изматывающая болезнь, как для пациента, так и для его близких и
друзей. В отличие от психоза при неврозе наблюдается искажение
восприятия реальности, но без потери связи с ней. Просто некоторые
вещи приобретают большое значение, а другие отходят на дальний
план, то есть человек не оценивает реальность в соответствии с ее
подлинными пропорциями, однако продолжает жить в этой
реальности. Сегодня термин невроз уже выходит из употребления,
врачи предпочитают использовать более точную терминологию и

давать ментальным расстройствам конкретные названия в
соответствии с имеющимися симптомами. Примеры — это чувство
страха, тревожность или депрессия. Важно, что и неврозы, и психозы
развиваются под воздействием целого ряда факторов, часто связанных
с окружающей средой, однако и генетическая предрасположенность
играет роль; при этом данные клинические расстройства не связаны с
уровнем интеллекта! Ни внешние, ни генетические факторы,
вызывающие эти состояния, не коррелируют с уровнем интеллекта
человека.
Но для того, чтобы плохо себя чувствовать или быть относительно
несчастливым, необязательно иметь полноценное психическое
расстройство. Среди характеристик нашей личности есть одна,
довольно выраженная, которую называют нейротизмом, или
эмоциональной нестабильностью. Это особая подверженность
негативным
эмоциям,
тревоге,
подавленному
настроению,
раздражению и так далее. Людям с высоким уровнем нейротизма
обычно свойственно повышенное ощущение тревожности, и человек
постоянно находится настороже из-за мнимых или подлинных
опасностей и угроз. С одной стороны, это может дать преимущество
для выживания, прежде всего во враждебной среде. Но, с другой
стороны, когда уровень этого ожидания опасности доходит до
крайности, он делает человека несчастливым, особенно в ситуациях,
где реальной угрозы нет.
Такого рода нейротизм лишь одна из большой пятерки
характеристик, которые выделяют в личности человека. Посмотрим на
остальные четыре. Одна из них — чувство ответственности; те, у
кого оно хорошо развито, обычно добросовестны, организованны,
упорны в достижении цели. Высокий уровень экстраверсии
характерен для активных в общении, разговорчивых людей,
получающих удовольствие от пребывания в окружении других. Люди с
высоким уровнем доброжелательности, как понятно из самого
определения, обычно дружелюбны, заботливы, расположены к
совместной работе. Наконец, открытость опыту свойственна тем,
кому нравится изучать и исследовать нечто новое, то есть людям с
высоким уровнем любопытства. У каждого конкретного человека
любая из этих пяти черт может быть выражена сильнее или слабее,
причем они не взаимодействуют — низкие показатели по одному

фактору не означают, что другой будет развит сильнее. Таким образом,
эти пять главных черт личности совершенно не зависят друг от друга.
Характеристики личности не зависят и от уровня интеллекта. Они
не связаны, и в этом и есть соль ответа на вопрос, поставленный в
данной главе. То, насколько выражена эмоциональная нестабильность
(нейротизм), или то, насколько сильны клинические симптомы, если
они уже проявились, никак не связано с развитостью ума. Человек с
любым интеллектом может быть крайне нестабилен в эмоциональном
плане. Тревожность и депрессия бывают у очень умных и у не очень
умных людей. Возможна любая комбинация. Отмечу, что единственная
личностная характеристика, которая каким-то образом действительно
соотносится с силой интеллекта, — это открытость к получению
нового опыта. Люди, у которых развит этот аспект личности, могут
иметь две отличающиеся характеристики. Это, во-первых, поиск
сенсорных и воображаемых стимулов, и эта особенность связана со
стремлением к эстетике, красоте. Во-вторых, склонность к
абстрактному мышлению и интеллектуальным вызовам — а это уже
особенность интеллекта. Довольно часто открытость новому опыту
называют двояко: открытость/интеллектуальность. Показатели
тестов на интеллект нередко коррелируют с показателями,
относящимися к этой черте личности, и особенно в части,
соотнесенной с интеллектуальными задачами. Можно сказать, что это
внутренняя характеристика открытости опыту, хотя в целом личность
и уровень интеллекта не связаны.
ПОЛЬЗА ИНТЕЛЛЕКТА
Логика подсказывает, что нейротизм и интеллект должны быть
совершенно независимы друг от друга, не должно быть связи между
развитостью ума и подверженностью тревожности или депрессии. Это
верно, если исходить из определений этих характеристик нашего
поведения. В теории можно быть одновременно тревожным и очень
умным человеком, а можно быть очень умным, но совершенно
эмоционально стабильным. Однако данные, которыми мы
располагаем, способны удивить нас. Что, неужели это все же не миф и
умные люди чаще бывают несчастными? Похоже, на самом деле все
наоборот. Начнем с того, что более развитый интеллект подразумевает

и наличие лучших и более многочисленных стратегий, помогающих
справляться
с
жизненными
сложностями.
При
изучении
соответствующих данных становится очевидно, что у людей с более
высоким интеллектом состояние здоровья, физического и ментального,
в целом лучше. Они владеют информацией (хорошего качества и в
большом объеме) и умеют ею пользоваться. Это очень помогает
замечать первые симптомы расстройств или ситуаций, способных
приводить к расстройствам, как физическим, так и психологическим, а
также формировать привычки, которые помогают сохранить и
защитить здоровье. Люди с высоким интеллектом отчетливее осознают
последствия тех или иных ситуаций или поступков для своего
здоровья и поэтому умеют ценить и использовать ресурсы,
необходимые для хорошего самочувствия, в том числе
профессиональные (например, обращение за психологической
помощью) или социальные (общение с друзьями и семьей), прежде
чем проблема усугубится. То есть в целом можно сказать, что ум —
это преимущество, которое позволяет достигать более высокого
качества жизни.
Таким образом, несмотря на широко распространенные
представления, вполне вероятно, что менее развитый интеллект,
напротив, оказывается препятствием к тому, чтобы быть счастливым.
Правильнее выразить эту мысль наоборот: данные показывают, что
среди менее счастливых людей чаще встречаются те, у кого интеллект
ниже среднего. Тем не менее это не ярко выраженная связь, а скорее
улавливаемая тенденция. Не стоит забывать, что тревожность,
депрессия, нейротизм — это черты личности, а не особенности
интеллекта, между ними и умом нет зависимости и нет никакой
причинно-следственной связи. Если некоторая взаимосвязь и
наблюдается, она заключается лишь в том, что при высоком уровне
нейротизма или при уже развившейся тревожности или депрессии
человек с высоким уровнем интеллекта обладает преимуществами в
плане возможности устранения этих состояний. Тот, кто умнее, скорее
найдет способ решить проблемы, не дожидаясь тяжелых последствий.
Если же человек не очень умен и при этом ему свойственна
эмоциональная нестабильность, то он с большей вероятностью будет
менее здоров и хуже социально адаптирован.

То же самое можно сказать о любом другом заболевании или
расстройстве, психическом или физическом. Часто говорят, что,
например, шизофрения связана с более развитым интеллектом, ведь от
нее страдали несколько настоящих гениев. Но сколько в мире людей с
шизофренией и интеллектом ниже среднего? И сколько умных людей
без малейших признаков этого заболевания? Очевидно, перед нами
очередная городская легенда. Согласно научным данным, люди с
высоким уровнем интеллекта, если заболевают шизофренией или
имеют предрасположенность к ней, активно используют стратегии,
чтобы предотвратить болезнь либо свести к минимуму ее
симптоматику и последствия. Шизофрения во многом определяется
генетической
предрасположенностью,
но
даже
наличие
соответствующих генов не означает, что болезнь точно разовьется.
РУКА ХУДОЖНИКА
Тем не менее не все потеряно для городских легенд: возможно, миф о
«страдающем гении» все же имеет под собой определенные
основания. Похоже, существует связь между гениальностью (если
понимать ее как склонность к творчеству, креативность) и
ментальными расстройствами. Но, безусловно, здесь важен контекст,
так что уделим внимание обстоятельствам, о которых идет речь.
Начнем с того, что между интеллектом и креативностью имеется
тесная связь, и склонность к творчеству можно считать признаком ума.
Но интересно, что такая связь существует только для конкретного типа
креативности. Обычно креативность делят на два типа: научнотехнологическая и художественная. Первая свойственна людям,
которые занимаются наукой, формулируют гипотезы, проводят
эксперименты и исследования, пишут научные отчеты, рассматривают
полученные результаты в свете других данных и теорий, с помощью
которых могут их объяснить. Второй тип творческого мышления
присущ людям, создающим искусство — будь то живопись, музыка,
литература или любое другое. Так вот, тесная связь с интеллектом
прослеживается лишь для научно-технологической креативности; при
этом не наблюдается никакой взаимосвязи со склонностью к неврозам
или с ментальными расстройствами, кроме уже упомянутого
оптимального использования стратегий, призванных с ними

справляться. А вот художественная креативность, напротив,
ассоциирована с эмоциональной нестабильностью, но при этом никак
не связана с интеллектом.
Далеко не всегда — и со множеством оговорок, — но все же
возможна тенденция, указывающая на связь между художественной
гениальностью и определенными поведенческими расстройствами, в
том числе приносящими страдание. Образ гениального художника,
ведущего богемную жизнь, бегущего от рутины, обыденности, может
иметь под собой реальную основу. У нас есть данные исследований, из
которых следует, что у людей с развитой художественной
креативностью чуть выше среднего выражена предрасположенность к
таким состояниям, как шизофрения или биполярное расстройство.
Последнее проявляется в том, что человек переживает эпизоды
эйфории, во время которых чувствует себя крайне активным и
энергичным (их называют периодами мании), чередующиеся с
эпизодами подавленности, депрессии, грусти, отчаяния. Во время
депрессивных эпизодов возможны даже попытки суицида.
Напомню, художественная креативность не связана с интеллектом.
Чтобы стать выдающимся художником, совсем не обязательно иметь
высокий уровень интеллекта. Это значит, что сама по себе
креативность не является эволюционным преимуществом, не является
она и тем, что делает людей умнее любых других созданий на планете.
Но тогда для чего она нужна? Почему искусство так распространено,
почему оно столь присуще человеку, почему так необходимо ему? На
эти вопросы пока нет ответов, по крайней мере единых или способных
удовлетворить каждого. Это сложные вопросы. Традиционно
считалось, что искусство появилось одновременно с религией как
результат символического мышления. Развитие этого символического
мышления совпадает также с появлением языка и речи. Однако сама
по себе гипотеза о символическом мышлении до сих пор не описана
подробно, она не слишком точна и объясняет далеко не все. Язык же,
вероятнее всего, возник не внезапно, в момент озарения — «Эврика!»,
а развивался медленно и постепенно, в ходе долгого эволюционного
процесса.
Искусство могло стать результатом действия нескольких факторов,
и уровень интеллекта к ним не относится, по крайней мере напрямую.
К примеру, некоторые авторы считают, что искусство — особенно

изобразительное, в том числе скульптура, а также музыка — возникло
в связи с желанием индивидуума продемонстрировать другим свои
моторные навыки, в частности мануальные. В глазах окружающих это
делало человека виртуозом. Мне кажется, это неплохая теория. Не
стоит забывать об огромном значении рук для нашего вида; тот, чьи
мануальные способности лучше, мог занять более высокую позицию в
обществе, а также иметь больше потомства. С этой точки зрения
искусство можно считать, по крайней мере отчасти, продуктом
полового отбора. Такие примеры описывал еще Дарвин, пытаясь
объяснить многие наши характеристики; он отмечал, что не все они
были непосредственной адаптацией к окружающей среде, не все были
необходимы или полезны для получения большего количества еды или
для защиты от хищников. Этот вид отбора порой кажется нелогичным,
ведь иногда представители одного пола выбирают представителей
другого пола, обладающих неожиданными характеристиками, всякий
раз разными, в зависимости от конкретной ситуации. Но мануальные
навыки, позволяющие заниматься далеко не только творчеством, могли
стать одной из таких предпочтительных характеристик, кроме того,
они чрезвычайно полезны, ведь благодаря им можно было изготовить
более сложные и совершенные инструменты. Только руки человека
способны создать такие эффективные инструменты, как гарпуны и
иглы для шитья, или изготовить серп времен неолита: тщательно
заточить фрагменты и затем аккуратно соединить их с деревянной
рукояткой. Как видим, если половой отбор по этому признаку
происходил, то не таким уж и нелогичным он был.
Кисть человека сама по себе уникальна. Наши руки схожи с руками
других приматов, но большой палец у нас может вытягиваться
довольно далеко относительно других пальцев, что и позволяет лучше
брать и использовать более мелкие предметы. Похоже, что это
изменение пропорции связано скорее не с удлинением большого
пальца, а с укорочением всех остальных. В целом ладонь человека
чуть меньше, чем ладонь шимпанзе, но почти 40 мышц, которые в ней
расположены, контролируются более сложной, чем у шимпанзе,
нервной системой; благодаря этому наши движения могут быть более
тонкими, точными, осознанными. Область коры, контролирующая
движения кистей рук человека, очень обширна; она намного больше,
чем у шимпанзе, хотя сами руки наши по размеру меньше. Тот факт,

что за руки отвечает такая большая область коры головного мозга,
говорит лишь о том, что руки — один из наших наиболее важных
инструментов изучения, познания и подчинения мира.
НАШ ВНУТРЕННИЙ МИР
Естественный отбор особей по ловкости их рук в ходе эволюции мог
быть одним из важных факторов, объясняющих само существование
искусства, по крайней мере такого, для создания которого нужны руки,
например изобразительного. Руки важны и для воспроизведения
музыки, а виртуозные музыканты часто заслуженно становятся
объектом похвалы и всеобщего обожания. Кроме того, музыка и такое
сопутствующее ей искусство, как танец, напитывают мозг человека
приятными эмоциями и способствуют налаживанию социальных
связей, а это более чем достаточные причины для успеха. Но все же
эволюционного отбора тех, у кого лучше мануальные навыки,
недостаточно, чтобы обосновать существование искусства. С одной
стороны, моторные навыки действительно составляют часть нашего
интеллекта, но, с другой стороны, искусство в целом — это странное с
эволюционной точки зрения поведение, которое не связано с
интеллектом напрямую. В творчестве задействовано множество других
факторов, о которых мы поговорим в третьей части книги.
Конечно, ловкостью рук не объяснить существование других видов
искусства, где руки не играют важной или вообще никакой роли:
литература, поэзия и вообще способность рассказывать истории. По
крайней мере, до появления письменности руки для этих видов
творчества были не нужны. Так почему же они вообще появились? В
чем их польза и какова их связь с интеллектом? Несомненно, с этим в
очень значительной степени связано человеческое любопытство,
движущая сила нашего интеллекта. С помощью историй, подлинных
или выдуманных, мы создаем и изучаем возможные сценарии, которые
могут оказаться полезными в реальной жизни. Иногда мы даже
выходим за рамки и придумываем истории, не имеющие ничего
общего с реальностью — и это делает их намного интереснее. Более
того, придумывание историй настолько важно для человека, что мы
отдельно и более подробно поговорим об этом позже.

Похоже, что одна из причин того, что мы находим фантазии
привлекательными, является следствием (если не прямым, то
косвенным) нашего высокого интеллекта. Дело в том, что фантазия
помогает нам найти пусть не окончательное, но решение нашей
главной проблемы. Эта проблема — плод нашего интеллекта и нашего
понимания того, что рано или поздно каждый умрет; другими словами,
это страх смерти. Аристотель говорил, что смерть вызывает самый
большой страх, потому что это конец. Этот страх универсален, и,
вероятно, испытывают его только люди. Мы знаем о существовании
этой угрозы, знаем, что умрем по той или иной причине, даже если это
случится нескоро. Это наше важное отличие от других видов
животных: мы способны и даже склонны строить долгосрочные
планы. В этом тоже состоит наш великий ум: мы можем переживать
прошлое, анализировать настоящее и размышлять о будущем. Нет ни
одного другого вида, который был бы на это способен. Животные
живут краткосрочными форматами: часы, дни, иногда месяцы (для
животных, которые запасают пищу на холодный сезон), но точно не
годы.
За нашу способность предвидеть будущее и вспоминать прошлое
отвечает уникальная система связей внутри головного мозга, которая
далеко не столь развита у других приматов. Эта сеть охватывает
различные области мозга, в частности кору; внутренние связи
распространяются на лобные, теменные и височные доли и особенно
медиальную зону, то есть пространство, где соединяются два
полушария головного мозга. Эта система настроена под присущие
сугубо человеку нужды — например, активируется, когда мы
задумываемся о какой-то важной моральной дилемме или пытаемся
угадать, что происходит в голове у другого человека, каковы его
намерения и желания. Еще она бывает активна, когда мы как бы ничего
не делаем, то есть погружены в свой внутренний мир и не замечаем,
что происходит вокруг. Как только что-то отвлекает нас от процесса
такого рода погружения, активность этих зон снижается. Именно
поэтому данную систему назвали (может быть, с некоторой иронией)
сетью пассивного режима работы мозга. Есть и другой термин —
нейронная сеть состояния покоя.

Сеть пассивного режима работы мозга, которая активируется, когда мы «ничего не делаем»

Природа этой сети у других приматов тоже была подвергнута
научному наблюдению; оказалось, что она существует, но устроена
иначе. Самое заметное отличие состоит в том, что у животных она
охватывает меньше областей головного мозга, и не только у приматов,
но и у других изученных животных, в том числе мышей. Из-за этого у
них отсутствует глобальное видение, которое включало бы в себя
ситуации из прошлого, настоящего и будущего (и которым обладаем
мы). Когда животное ничего не делает и будто бы погружено в себя, у
него тоже активируется нейронная сеть, но этот внутренний мир далек
от человеческого. Тем не менее сеть пассивного режима у шимпанзе
довольно сильно похожа на нашу. У этого вида отмечается выраженная
связь нейронов между теми же областями мозга, однако есть и
заметные отличия. Например, области левого полушария головного
мозга задействованы у приматов гораздо меньше; это, вероятно,
связано с отсутствием речи, за которую у человека отвечает как раз
левая половина мозга. Другая зона сети пассивного режима, которая у
шимпанзе не так активна, как у человека, это медиальная часть
теменной доли (предклинье и задняя часть поясной коры). У человека
это одна из важнейших областей мозга, где имеется больше всего

связей (прямых и обратных) с другими его отделами, и при этом одна
из самых отдаленных от внешнего мира, ведь она расположена на
существенном расстоянии от сенсорных и моторных областей
головного мозга.
Хотя у шимпанзе больше сходства с человеком, чем с другими
приматами, их внутренний ментальный мир резко отличается от
нашего. К сожалению, мы не знаем, какой была сеть пассивного
режима работы мозга у неандертальцев, Homo erectus / ergaster или
Homo habilis, но, учитывая, что у шимпанзе она похожа на
человеческую, я полагаю, что и у неандертальцев и данных видов
Homo эта область была схожа с нашей. Поскольку в эволюционном
плане они относились к человеку, мне представляется возможным, что
им были свойственны по крайней мере начатки видения прошлого,
настоящего и будущего. Кроме того, нет однозначных доказательств
того, что у других живых существ, например тех же шимпанзе или
умных слонов, полностью отсутствуют даже рудиментарные признаки
этого «человеческого» страха смерти, хотя бы в отдельные моменты.
Однако я сомневаюсь, что они способны бояться смерти столь же
сильно, как люди.
РАССКАЗЧИК ИСТОРИЙ
Страх смерти — это тоже плод нашего большого интеллекта, его
побочный эффект, с которым нам приходится как-то справляться.
Кроме смерти, мы осознаём и другое: рано или поздно настанет
физический и психический упадок, связанный с возрастом, и это тоже
угроза. Почему мы считаем, что страх или осознание этих угроз
связаны с интеллектом? Потому что люди с более развитым
интеллектом лучше заботятся о себе, стараясь не только решить
сегодняшние проблемы, но и предотвратить проблемы отдаленного
будущего, своих последних дней. Совершенно точно существует связь
между индивидуальным интеллектом, здоровьем и долголетием.
Уильям Фолкнер в романе «Похитители» упоминает одну притчу,
вероятно китайского происхождения, согласно которой на Земле когдато владычествовали кошки: «…после многовековых попыток
справиться с напастями, терзающими смертных — с голодом, чумой,
войной, несправедливостью, глупостью, алчностью, словом, с

цивилизованным укладом жизни, — они собрали конгресс мудрейших
котов-философов, — пусть подумают, что тут можно предпринять; и
те, после долгих прений, пришли к выводу, что эту проблему, эти
задачи решить невозможно и единственный разумный выход —
сдаться, отречься от власти, передать ее существам менее развитым,
виду или отряду настолько оптимистическому, чтобы считать загадку
смертного удела разрешимой, и настолько невежественному, чтобы так
при этом убеждении и остаться»6. Мы, люди, тоже пришли к
компромиссному решению, похожему на вывод мудрейших котов: да,
проблема смерти никуда не делась, это реальная угроза, о которой мы
можем задуматься, но в большинстве ситуаций мы просто ведем себя
так, будто ее не существует.
Конечно же, это решение не всегда и не всем подходит. Все-таки
наш интеллект не позволяет быть такими невежественными и
оптимистичными, как хотелось бы котам из сказки, — по крайней
мере, не всегда. К счастью, он же (интеллект) дает нам возможности
других решений — и тут наступает время литературы, фантазий,
рассказывания историй. Придуманные истории — еще один способ не
замечать проблему, они развлекают нас, помогают отвлечься от
реальности и от мыслей о будущем. Однако сила историй не только в
том, чтобы «забыть» о существовании проблемы, они помогают
находить новые и новые решения. Пожалуй, самое изобретательное и
самое распространенное из этих решений, самое древнее и
универсальное — это история о бессмертии. Уже очень давно люди
верят в нематериальную субстанцию, отдельную от тела, которая
переживет смерть последнего. Ее называют душой, духом и разными
другими словами — термины широко варьируются в разных
культурах. Важно, что наш интеллект позволяет нам видеть, как
умирает, а затем и разлагается тело — это абсолютно очевидный и
неотрицаемый факт. При этом доказательств того, что некое «я», некая
бессмертная эссенция, способно пережить тело, не существует, однако
отсутствие этих доказательств не означает, что души нет. И здесь мы
видим логический маневр, который на всем протяжении
существования человека лежал в основе приемлемого компромисса со
смертью, разумного решения. Более того, некоторые явления,
присутствующие в нашей повседневной жизни, вполне могут быть
доказательствами того, что эта нематериальная сущность в самом деле

есть. Например, сны, которым во многих культурах придается большое
значение.
Существует множество сказок и историй, легенд и мифов о жизни
после смерти, о других мирах за пределами нашего, мирах, куда
попадают человеческие существа, когда их земное тело не может жить
дальше. Это миры, где мы сможем снова общаться с любимыми
людьми, видеть их, заботиться и помогать им. Благодаря своему
интеллекту люди создают нарративы, которые помогают жить лучше.
Человек — великий рассказчик историй. Некоторые из них служат
прекрасными пилюлями от горечи нашего существования, среди
прочего являющейся следствием все того же ума — например,
уверенности, что мы умрем. Истории, которые мы рассказываем друг
другу, необходимы, чтобы организовать нашу жизнь. В третьей части
книги я подробно расскажу о важных историях, которые на
протяжении всего существования человечества служили в том числе и
для того, чтобы облегчить бремя знания о том, что смерть неизбежна.
Эти истории в подавляющем большинстве противоречат научному
знанию. Но я еще вернусь к разговору о страхе смерти и о том, как
можно справляться с ним в рамках научной, основанной на
достоверных исследованиях картины мира.
СЧАСТЬЕ НЕВЕДЕНИЯ
Как есть миф о том, что более высокий интеллект связан с
ментальными проблемами (что, как мы видели, на самом деле
неверно), так существует и противоположное представление, согласно
которому счастье сопутствует более низкому интеллекту. При этом
подразумевается, что существа с менее развитым интеллектом, в том
числе животные или маленькие дети, не способны испытывать
негативные эмоции, тревогу, грусть или раздражение. Будто бы они
неспособны на эмоциональную нестабильность.
И вновь реальные данные вступают с этими представлениями в
резкое противоречие. Начнем с детей, представителей нашего вида,
интеллект которых, что логично, ниже, чем он будет во взрослом
возрасте. Свободны ли дети от подавленного настроения, страха и
других негативных эмоций? Если бы! К сожалению, многие
человеческие детеныши страдают от состояний такого рода — в том

числе тяжелой степени: депрессия, тревожность, страх, грусть,
раздражение, а еще от такой токсичной эмоции, как чувство вины, в
том числе патологическое (когда человек часто или даже непрерывно
ощущает себя виноватым). Эти состояния могут развиваться уже в
возрасте от трех до пяти лет! К счастью, распространенность данных
расстройств у маленьких детей намного ниже, чем у взрослых; среди
взрослых они отмечаются примерно у каждого десятого, а среди
детей — у одного из ста. Однако, хотя ментальные проблемы у детей
менее распространены, даже эти данные говорят, что неведение не
обязательно делает человека счастливым. Прямая связь между
интеллектом и счастьем — или его отсутствием — все еще не
подтверждена. Кроме того, распространенность депрессии и других
расстройств у взрослых значительно повышается с возрастом, когда
интеллект обычно не увеличивается, а иногда и уменьшается. Итак,
мудрость или наивность снова оказываются не связанными со
склонностью к неврозам или ментальным заболеваниям.
Если посмотреть на животных, мы тоже обнаружим, что
приписываемое им простодушие не освобождает их от несчастья.
Головной мозг огромного количества представителей животного мира
способен к страданию. Способен он, к счастью, и испытывать радость,
но в этом разделе мы разбираем вопрос страданий. Да, животные
могут быть несчастливыми, и нервные сети, отвечающие за ощущение
боли, в животном царстве встречаются повсеместно. Кроме того, у
многих животных имеются структуры, связанные с аффективными
состояниями (то есть эмоциями) — как позитивными, так и
негативными. Чем ближе животное к нашей эволюционной линии, тем
больше сходство между его и нашими эмоциями, причем от
интеллекта это не зависит. Грусть, тревога, депрессия или
чувствительность к раздражителям — вовсе не уникальная
особенность человека; они вполне обычны среди млекопитающих, а
также, возможно, среди птиц и рептилий. От грусти многие животные
заболевают, что можно часто наблюдать, когда их держат в неволе. Это
приводит к снижению сексуальной активности, аппетита, общей
активности, иногда животное замирает или перестает двигаться,
наносит себе повреждения или хаотично, без цели перемещается
(бегает или плавает). Животное, заболевшее от грусти, перестает
нормально спать и теряет социальные связи.

Среди наиболее близких к нам животных, то есть приматов (к
которым относится и человек), встречаются проявления тревоги,
депрессии, негативных эмоций, типичных для личностей с высоким
уровнем нейротизма, заметно похожие на наши. Кроме того, они
встречаются часто и бывают весьма выраженными. У шимпанзе,
наиболее генетически близких к нам живых существ, вообще
отмечаются те же характеристики личности, которые выделяют у
человека; это значит, что среди шимпанзе есть особи с высоким
уровнем нейротизма, или эмоциональной нестабильности. Получается,
для эмоциональной восприимчивости совсем не обязательно иметь
интеллект человека или хотя бы неандертальца. Тогда мы можем
предположить, что и у Homo ergaster / erectus, Homo habilis,
австралопитеков и других наших предшественников не было гарантии
от несчастья, хотя они и не были такими умными.
Может создаться впечатление, что я сильно упрощаю взаимосвязь
между интеллектом и эмоциями, приводя в пример животных, которые
могут грустить и при этом не обладать высокоразвитым интеллектом.
Но это не так. Возможно, мы и самые умные на планете, но мы не
уникальны во многих своих характеристиках. Корректно будет сказать,
что животные могут испытывать грусть или подавленность, как и мы,
не обладая при этом нашим уровнем интеллекта. При этом результаты
изучения интеллектуальных способностей животных способны
удивить нас. Многие виды в состоянии решать сложные абстрактные
задачи; к этим видам относятся и те, кого мы обычно не ассоциируем с
интеллектом, например вороны. Ум присущ далеко не только
приматам. Думаю, самое время посмотреть, как он устроен у других
животных.

4
ИНТЕЛЛЕКТ ДРУГИХ ЖИВОТНЫХ

Давайте посвятим некоторое время интеллектуальным способностям
других представителей животного мира. Если мы и правда самые
умные на планете, как далеко отстоят от нас другие виды? Сильно ли
мы различаемся? Сразу скажу: вы будете удивлены, когда узнаете, на
что способны многие другие обитатели Земли. Человек — далеко не
единственный носитель интеллекта, интеллект не ограничивается и
кругом видов, наиболее близких к нашему. Он свойствен большому
количеству животных.
Хотя единого определения интеллекта не существует (мы еще
вернемся к этому вопросу в следующей главе), большинство авторов
согласны: речь о способности решать задачи, особенно новые. Тут
следует учесть, что в животном и человеческом мире есть два способа
решения задач. Первый способ — это врожденное поведение, то, что
заложено по умолчанию в наследственном (генетическом) материале и
позволяет находить базовые решения базовых проблем. Найти еду по
запаху или цвету, двигаться туда, где светло, чтобы найти некие
ресурсы, бежать от опасности — вот примеры такого рода
врожденного поведения. Обычно это довольно ригидные,
стереотипные проявления, они почти всегда одинаковы и редко
варьируют. Если в окружающем мире все стабильно, то этих полезных
стратегий бывает достаточно. Однако подлинные проявления
интеллекта можно отметить только в критической ситуации, и
особенно когда правила игры меняются непредсказуемо. Тогда
инстинктивных решений становится недостаточно, и нужны новые, а
для этого необходима определенная гибкость: отойти от стереотипа,
понять новые обстоятельства и найти изящный выход, который

позволит выжить и произвести потомство. Появление нового хищника,
заметное изменение климата, исчезновение ранее доступных
ресурсов — это всё новые обстоятельства, в которых нужно искать
новое, ранее не использовавшееся решение.
МОЗГ ПРИМАТОВ
Гибкость поведения, необходимую для решения новых проблем,
живым существам обеспечивает нервная система (особенно
центральная, то есть головной мозг). И в целом более крупный в
сравнении с телом мозг обычно принадлежит видам с более развитым
интеллектом. Представим себе, что для тела определенного размера
нужно конкретное количество нервной ткани; если же ее больше, то
этот «запас» как раз дает известную гибкость мышления. Нервная
система сначала появилась у многоклеточных морских обитателей:
часть их клеток приобрела способность отправлять электрические
сигналы, вскоре после чего сформировались клеточные сети. У этих
сетей из соединенных между собой клеток две функции:
чувствительная и двигательная; другими словами, они нужны, чтобы
воспринимать мир и совершать взаимодействие с ним. Все это
произошло примерно 600 млн лет назад. При этом жизнь на Земле
возникла около 4000 млн лет назад, то есть до появления первых
нейронов прошло очень много времени. Вероятно, нервная система,
предшествовавшая нашей, зародилась у существ, по форме
напоминающих
червей,
которые
считаются
общими
предшественниками всех животных с двусторонней симметрией тела,
то есть тех, у кого есть правая и левая стороны, выглядящие
зеркальными отражениями друг друга. Двусторонняя симметрия тела
означала и двустороннюю симметрию нервной системы, которая была
организована из различных сегментов вдоль ствола. Далее эти
сегменты развивались по-разному, чтобы стать фундаментом разных
частей нервной системы позвоночных, в том числе рыб, амфибий,
рептилий, птиц и млекопитающих. Неудивительно, что одни и те же
базовые элементы можно выявить в мозге представителей любой из
этих эволюционных линий; различия обусловлены в первую очередь
образом жизни, формой и возможностями тела, индивидуальной
эволюцией каждого вида.

Еще раз подчеркну: отдельные «детали» головного мозга человека
можно найти у любого другого млекопитающего: у крысы, морского
котика, летучей мыши или слона. Все составные части нашего мозга
повторяются от вида к виду: таламус, гиппокамп, базальные ганглии,
кора… Что меняется, так это их относительные размеры: разные части
у разных видов развиты сильнее или слабее в зависимости от их
потребностей и метода получения пищи и других необходимых
ресурсов. Если подойти поближе именно к нашей эволюционной
ветви, а именно взглянуть на мозг приматов, мы увидим важные
сходства между различными видами. Мозг приматов по отношению к
телу в целом очень крупный, и человек в этом плане занимает первое
место. Представители отряда приматов (хотя и не все) обладают
глазами, способными различать три основных цвета и
расположенными в передней части головы, что позволяет иметь
объемное, трехмерное зрение, поскольку изображения, получаемые
двумя глазами, совмещаются. В отличие от других эволюционных
групп для приматов зрение играет огромную роль: им важно, не
оступаясь, перемещаться с ветки на ветку, а также находить спелые
фрукты среди зеленой листвы. В этом им помогает трихроматическое
зрение; как и люди, другие приматы различают три основных цвета
(красный, зеленый и синий), что многим другим животным
недоступно. Наличие цепких рук, которые могут использоваться
независимо и при беге, и при ходьбе, также является общей
характеристикой нашего отряда и отличием от животных,
перемещающихся на четырех лапах. Наконец, другая отличительная
характерная черта приматов — высокая социальность. Особенно ярко
она выражена у человека. Итак, в типичном головном мозге приматов
мы найдем крупные области, отвечающие за зрение и управление
руками, а также обширную кору больших полушарий, которая
способна удовлетворить потребность в расчетах и обработке данных,
нужных для жизни в сложном социуме.
Именно из необходимости решать сложные и порой
непредсказуемые проблемы, возникающие при сосуществовании с
другими особями, могла появиться заметная часть наших выдающихся
когнитивных способностей, нашего великого ума. Я еще расскажу об
этом более подробно, а сейчас нам важно, что приматы в целом
относятся к самым умным существам на планете. Проведено

множество исследований интеллекта приматов, как в неволе, так и в
естественной среде проживания. Конечно, наибольший интерес
ученых вызывают животные, которые ближе всего к нам генетически,
то есть крупные обезьяны: шимпанзе, бонобо, гориллы и орангутаны.
Тем не менее проявления «умного» поведения можно видеть и у
других приматов, одними из наиболее хорошо изученных, благодаря
их относительной доступности и многочисленности, стали макаки.
Нервная система приматов обладает наибольшей гибкостью во
всем животном мире благодаря своим крупным размерам.
Представители этого отряда способны решать разные задачи, в том
числе довольно абстрактные. Многие задания, которые им дают в
лаборатории, можно назвать сложными, и животным приходится
справляться с ними, несмотря на то что они не обладают даром речи.
Иногда я пытаюсь поставить себя на их место и думаю, что я бы даже
не понял, в чем заключается задание. Они способны, к примеру, давать
конкретный ответ в зависимости от того, различаются ли два объекта
или имеют одну общую характеристику (например, цвет, форму,
размер и т.д.), демонстрируя при этом заметный уровень абстрактного
мышления. Другой пример задания: животные должны нажимать на
экране планшета на квадраты в определенном порядке, в зависимости
от появляющихся и исчезающих цифр, — и с этой задачей они
справляются быстрее и эффективнее людей. Этот пример к тому же
показывает, что у приматов есть определенная способность работы с
числами. Хотя их языковые способности значительно ограничены, как
я уже говорил, они могут заучивать некоторые понятия и связанные с
ними символы, а также применять простой синтаксис. Чтобы получить
пищу, они способны решать новые проблемы, которые придумывают
исследователи; таким образом, они могут ментально видеть ситуацию
и самостоятельно приходить к тому или иному решению. Обычно для
них не является проблемой использовать для этого какие-либо
инструменты, а некоторые делают это даже в естественной среде
обитания. Например, это типично для шимпанзе, которые открывают
орехи с помощью молотка или тщательно обрабатывают палочки для
извлечения термитов из термитников. Среди особенностей их
абстрактного мышления можно выделить две. Во-первых, у них,
вероятно, есть определенное самосознание, ощущение своего «я»,
поскольку они узнают себя в зеркале. От многих животных этого

невозможно добиться даже после долгих тренировок, хотя
способность самоузнавания есть не только у приматов. Во-вторых, они
способны обманывать, хотя и это тоже не уникальная черта. Приматы
делают это довольно хорошо, а значит, понимают, что у других
существ свой, независимый ум, — и это тоже признак наличия
абстрактного мышления. Способность представлять в воображении то,
что находится за пределами доступного глазу, — свойство интеллекта.
В ГОЛОВЕ У СЛОНА
Животные отряда приматов умны и похожи на нас — да ведь и мы
тоже приматы. Устройство головного мозга и разных его отделов у
представителей этого отряда весьма специфическое; некоторые авторы
вообще считают, что люди такие умные потому, что человеческий
мозг — это увеличенный мозг примата. Шимпанзе обладают развитым
в сравнении с другими животными умом, но часть головного мозга,
отвечающая за рациональное и абстрактное мышление (то есть кора
больших полушарий), у них в три раза меньше нашей, и это
накладывает определенные ограничения. По мнению этих же ученых,
в других биологических отрядах такой умный вид, как человек, не мог
бы появиться, независимо от степени увеличения мозга. Возможно, так
оно и есть, и все же нельзя игнорировать то, на что способны
некоторые виды, относящиеся к другим отрядам. Интеллект имеется
далеко не только у приматов. Особый интерес для изучения
представляют такие млекопитающие, как слоны (хоботные), косатки и
дельфины (китообразные), волки (хищные). У этих видов обнаружено
больше всего сходств с людьми с точки зрения ментальности, то есть
того, как они думают и видят мир. Вероятно, это связано с тем, что
данные млекопитающие социальны. Они демонстрируют способность
к планированию, свои намерения, апатию и многие другие процессы,
типичные для людей. А еще они очень умны.
Слоны — совершенно потрясающие и очень слабо изученные
животные. Это может прозвучать неожиданно, но между слонами и
людьми есть огромное ментальное сходство, хотя наши эволюционные
линии разошлись не менее 80 млн лет назад. Чтобы понять, насколько
выдающимся интеллектом они обладают, посмотрим на любопытное
поведение стада слонов, обитающего между Кенией и Угандой. Об

этом стало известно ученым только в 80-х гг. прошлого века: раз в год
слоны совершают многокилометровое путешествие, цель которого —
глубокая темная пещера внутри потухшего вулкана Элгон. Интересно,
что в этой пещере нет растительности, то есть пищи, там есть питьевая
вода, но и ее слоны могут с гораздо меньшими усилиями добыть в
других местах. Пещера при этом не просто темная, а еще и очень
опасная, с глубокими расщелинами, то есть животные подвергаются
серьезному риску упасть и получить травму. Зачем же они туда идут?
Зачем прикладывают такие усилия и так рискуют? Исключительно
затем, чтобы бивнями выламывать из стен фрагменты камня, помещать
их в рот и пережевывать. Детенышам, которые еще не могут делать это
самостоятельно,
кусочки
камня
дают
взрослые.
Кажется
парадоксальным, что слоны проходят далекий путь и рискуют жизнью,
чтобы наесться минеральной субстанции. Однако, если взглянуть на
растительную диету этих животных, станет очевидно, что в ней не
хватает хлоридов, карбонатов и сульфатов натрия — одним словом,
соли. По уверению исследователей этого удивительного поведения,
слоны ощущают непреодолимое желание поесть соли, столь сильный
аппетит к ней, что для компенсации этого дефицита в рационе
проходят много километров и подвергаются опасностям. Процесс
поиска соли демонстрирует различные ментальные особенности этих
слонов, среди которых можно выделить память и способность к
обучению. Стаду слонов необходимы подробные знания о дороге,
ведущей к пещере, и, что еще важнее, о ее внутреннем устройстве,
ведь там царит непроглядная тьма. Чтобы не свалиться в пропасть, они
должны знать каждый уголок; похоже, что это знание на протяжении
сотен лет передается из поколения в поколение. Таким образом,
слоновья память — не миф, а правда, а память крепко связана с
интеллектом. Передача и заучивание такой сложной информации
также подтверждают значительные умственные способности этих
животных.
Мозг слона появился примерно в тех же условиях, что и наш: в
африканской саванне, где животным в поисках ресурсов пришлось
сталкиваться с теми же сложностями и опасностями. Если добавить в
это уравнение крупный размер мозга и обширные, сложные
социальные связи этих животных, мы получим комбинацию, схожую с
человеческой, хотя и без владения речью и с другой структурой мозга,

нежели у приматов. Социальный круг у слонов обычно широк, а в
центре его находится семья; при этом обычно имеются обширные и
устойчивые дружеские связи, в рамках которых слоны хранят
впечатляющую верность. Они способны узнавать сотни отдельных
индивидуумов, а встречаясь после разлуки, реализуют сложные
приветственные ритуалы. Это проявления не столько человеческой
природы, сколько великолепной памяти. Кроме того, как и приматы,
слоны обладают яркими персональными чертами характера, то есть
они являются индивидуумами в полном смысле слова. Слоны, в том
числе взрослые, много играют, иногда они играют в одиночку,
используя кости или другие предметы. Игра — это вообще
характеристика наиболее ментально гибких и умных видов, и она
редко встречается у взрослых особей. Более того, слоны балуются,
веселятся, проявляют чувство юмора. По крайней мере, так кажется
ученым, а нам остается надеяться, что эти ученые, давая такие оценки,
осознают риск антропоцентричности своих суждений и избегают его.
Например, бывает, что слоны кладут себе на голову ветки без какойлибо очевидной цели, кроме игровой или шутливой — они как будто
хотят привлечь внимание других и развеселить. А как мы знаем, связь
между интеллектом и чувством юмора точно имеется, по крайней мере
у человека.
Слоны — очень развитые и любопытные животные, склонные к
исследованиям и не избегающие новых или незнакомых предметов и
ситуаций. У них невероятно заметные и крепкие семейные связи;
крепкие отношения, подразумевающие передачу знаний и культуры,
сохраняются, например, не только между родителями и детьми, но и
между бабушками и внуками. Матери тщательно заботятся о
потомстве, и они не одиноки — практически все члены группы,
особенно самки, проявляют заботу о слонятах. Похоже, что этим
животным свойствен весь спектр эмоций, похожих на человеческие:
страх, боль, паника, тревога, неуверенность, гнев, ненависть, терпение,
любовь, ревность, похоть, счастье, нежность, сочувствие,
благодарность, надежда, скромность, фрустрация, тщеславие,
справедливость… По словам ученого Карла Сафины, существует лишь
одно присущее людям чувство, которого мы не встретим у слонов:
самоуничижение. И если это правда, то слоны, пожалуй, умнее нас.

Другой очень интересный процесс, который заставляет задуматься
об эмоциях слонов, — их отношение к смерти. И речь не о
мифических слоновьих кладбищах — нет, эти крупные скопления
скелетов появились случайно, без намерения животных хоронить друг
друга в определенном месте. Интересно другое: слоны очень необычно
для животных реагируют на смерть своих сородичей. Вероятно, они
осознают необратимость потери любимого существа, испытывают
скорбь и страдание. Есть наблюдения, свидетельствующие о том, что
слоны закрывают тело умершего растениями и глиной, вероятно чтобы
защитить от хищников. После смерти одного из слонов в стаде царят
тишина и грусть. В одном исследовании было продемонстрировано,
что после потери лидера группы у слонов повышается уровень
гормонов, связанных со стрессом, и этот повышенный уровень может
сохраняться на протяжении многих лет. В одном эксперименте ученые
включили запись голоса слона, который недавно умер, его стаду, в
результате животные крайне разволновались и несколько дней искали
погибшего. Эксперимент было решено не повторять. Вполне
возможно, что эти проявления не доказывают наличие у слонов страха
смерти, так свойственного людям. Однако, учитывая, какие страдания
причиняет им смерть близких, этого все же нельзя исключать.
МУДРОСТЬ БАБУШЕК
Интеллект слонов мы обсудили, а как насчет других социальных
животных — волков? Похоже, они отлично читают мысли других
существ, в том числе людей; волки понимают не только то, что видят
или слышат другие, но и то, каковы пределы их знаний.
Доказательством служит их превосходное умение хитрить,
обманывать. Кроме того, волки наблюдательны, способны к
планированию, обладают гибким умом и даже воображением. Они
могут работать с придуманными образами. Что касается отношений в
группе, хотя волки и индивидуалисты, они умеют сотрудничать и,
например, охотятся группами. Они хранят верность и друзьям, и
партнерам, хотя наблюдались и исключения из правил — эпизоды
неверности. Известно по крайней мере об одном случае
запланированной и длительной мести, а это, безусловно, признак
тонкого и развитого ума. Волк на протяжении нескольких лет

преследовал человека, убившего его подругу по стае, и выискивал
возможность отомстить. В итоге он добился своего. Все это говорит о
развитых способностях к планированию и о выдающейся памяти, то
есть важных характеристиках интеллекта.
При этом многие из наблюдений носят характер устной истории и в
силу этого не обладают значительной научной ценностью. И тем не
менее они продолжают накапливаться, и вопрос лишь в том, чтобы
выделить достаточно ресурсов и времени на изучение этих животных.
К сожалению, по ряду причин их изучение в лабораторных условиях
не имеет смысла, и поэтому информация набирается медленно.
Медленно, годами накапливаются знания и о китообразных, таких
как косатки, однако много любопытной и интересной информации
приобретается при их изучении и проведении экспериментов — как в
природе, как и в неволе.
Как и у других китообразных, у косаток есть крайне сложная — и
пока плохо изученная — система коммуникации. Кроме того, этим
животным свойственна весьма сложная организация групп и
запутанные схемы родства; у них наблюдается такое удивительное
явление, как переживание самками менопаузы и своего статуса
«бабушки». Такое происходит только у людей и некоторых
китообразных и, похоже, имеет важную адаптивную ценность для
видов с богатой социальной жизнью. Если взрослая самка, которая уже
не в состоянии размножаться, продолжает жить на протяжении многих
лет, то она помогает своим детям растить потомство, другими словами,
заботится о внуках. Это повышает ценность животных внутри группы,
увеличивает возможность их выживания, а также помогает новому
поколению получать знания напрямую от старших, наиболее опытных
членов группы. А косаткам есть чему поучиться у бабушек! Например,
они узнают о местах, лучше всего подходящих для охоты, которые
варьируют в зависимости от времени года, температуры воды и многих
других факторов. Известно, что в трудные времена лучшими
возможностями выживания обладают группы, где есть косаткибабушки. Способность к обучению, хорошая память, культура
передачи знаний — это примеры высокого интеллекта китообразных.
Среди любопытных особенностей поведения косаток можно
выделить празднование успешной охоты. Они похлопывают друг друга
плавниками, делают резкие движения, активно играют и общаются;

это выглядит как радость, веселье, ликование. В такие моменты
кажется очевидным, что разум косаток должен походить на
человеческий. Еще одна интересная особенность этого вида —
наличие в их мозге особых нейронов, расположенных в первую
очередь в передней поясной коре, которые обнаруживаются только у
животных со сложной социальной жизнью. К ним относятся
некоторые китообразные, попугаеобразные и крупные приматы, в
частности человек. Эти нейроны обнаруживают и у слонов. Речь идет
о клетках фон Экономо, или веретенообразных нейронах, которые
представляют собой модифицированные, удлиненные пирамидные
нейроны и располагаются в основном в зоне мозга, отвечающей за
социальные связи. Это интересный случай эволюционной
конвергенции: данные клетки имеются у видов, между которыми уже
много миллионов лет нет никакой эволюционной связи и которые
характеризуются сложной социальной жизнью.
Китообразные в целом довольно умны. К ним относятся и
дельфины, которых изучают уже много лет и часто приводят как
пример животных с высокоразвитым интеллектом. У них
относительно крупный мозг в сравнении с размерами тела, хоть и не
столь крупный, как у человека. Известно, что они могут спонтанно
пользоваться инструментами, например брать челюстями губку, чтобы
взбалтывать воду на морском дне, не рискуя получить травму. Они
живут в сложно устроенных группах и общаются между собой, а
также, вероятно, имеют ощущение собственного «я». Дельфинам
свойственно играть и проявлять любопытство, они заучивают сложные
последовательности действий и движений, что подтвердит любой, кто
видел шоу в дельфинарии. Тем не менее их способность решать
сложные задачи весьма ограничена, а работать с числами и
количествами они могут только на самом базовом уровне. Возможно, в
отличие от тех же приматов, потенциал их мозга сильно ограничен
отсутствием конечностей. Кстати, возвращаясь к слонам, отметим, что
их хобот чрезвычайно многофункционален и содержит не менее 40 000
мышц.
ИНТЕЛЛЕКТ ПТИЦ

Умом наделены не только млекопитающие. Много лет считалось, что
мозг птиц если не в целом радикально отличен от мозга
млекопитающих, то по крайней мере сильно отличается в плане
когнитивных функций. Предполагалось, что значительная масса
головного мозга, расположенная выше древних структур, которые
называются базальными ганглиями, происходила из этих самых
ганглиев, но была не сильно эволюционно развита. Однако в
исследованиях последних десятилетий продемонстрировано, что
отделы мозга, расположенные у птиц непосредственно над
базальными ганглиями, имеют точно такое же происхождение (с точки
зрения и эволюции, и индивидуального развития), как кора больших
полушарий у человека, то есть наиболее рациональная часть нашего
мозга. Еще раз: у птиц есть структура, эквивалентная коре мозга.
Более того, схожие структуры имеются и у рептилий, амфибий и рыб,
так что неудивительно, что у акул или скатов тоже отмечаются
признаки развитого интеллекта. Мозг и тех и других достаточно
крупный, а их поведение можно назвать гибким и адаптируемым: они
умеют приспосабливаться к разным ситуациям и даже предвидеть
намерения других.
Вернемся к птицам. Некоторые из них, в частности врановые
(относятся к воробьинообразным) и попугаеобразные, демонстрируют
невероятные интеллектуальные способности. У них большой —
относительно размеров тела — мозг, а когнитивные способности
считаются сопоставимыми с теми, что присущи крупным приматам.
Некоторые вороны, например, способны изгибать проволоку разными
способами,
изготавливая
довольно
сложные
инструменты,
приспособленные конкретно для решения каждой задачи, которую
перед ними ставят. Например, чтобы извлечь предмет из узкой трубы,
нужен крючок определенной длины и формы, и ворон изготавливает
его из прямого отрезка проволоки, используя лапы и клюв, а затем
успешно достает искомый объект. Мы уже говорили об этом в первой
главе: похоже, ворон может ментально визуализировать задачу и ее
решение, а уже затем действовать. Другие птицы семейства врановых
тоже ведут себя так, что заметно: они могут распознавать намерения и
планы на будущее других индивидуумов. Например, калифорнийская
кустарниковая сойка сохраняет значительную часть пищи на то время,
когда ее будет не хватать, и прячет запасы в разных местах, чтобы их

не нашел кто-то другой. Если птица замечает, что кто-то за ней
наблюдал, то она вернется позже, когда ее никто не видит, и перенесет
запасы в другое место. Бывает, что сойка замечает наблюдателя, как
раз когда собирается спрятать пищу, и тогда она начинает искать
визуальный барьер, который отгородил бы ее от наблюдателя.
Вероятно, эти птицы способны понимать, что другие существа тоже
обладают разумом, и это опять же свидетельствует о наличии у них
интеллекта. В свою очередь попугаи могут выучивать числа и делать
простые математические расчеты, в том числе с использованием
концепции нуля.
У птиц есть еще одна важная особенность, и, хотя она, возможно,
не связана с их интеллектом, мы считаем ее ключевой для понимания
одной из уникальных человеческих характеристик. Это язык. Дело в
том, что между пением птиц и человеческой речью есть заметные и
любопытные сходства. Птицы могут петь, потому что это их
внутренняя, заложенная генетически способность, но при этом
характерные для стаи модели пения птенцы выучивают, слушая
взрослых сородичей. Важно, что они должны научиться этому в
раннем возрасте, в противном случае дар пения будет необратимо
утрачен. Это ровно то, что происходит с речью у человека: благодаря
врожденной и универсальной способности мы выучиваем конкретный
язык в детстве, и период, когда это дается легко и естественно,
завершается по достижении определенного возраста. Я уже говорил об
этом выше; именно в этом кроется причина того, что взрослому
человеку выучить новый язык довольно трудно, а вот языки, которые
мы слышим вокруг себя в детском возрасте, даются нам относительно
легко. Интересно, что пение птиц содержит очень сложные структуры,
в
которых
звуки
иерархически
организованы
(одни
последовательности располагаются внутри других), что напоминает
синтаксическое устройство нашей речи.
ДРУГИЕ ОБИТАТЕЛИ ПЛАНЕТЫ
Мы обсудили интеллект млекопитающих
например птиц. Однако позвоночные —
группа в царстве животных, составляющая
интеллект вообще распространен? Найдем

и других позвоночных,
это относительно новая
меньшинство. Насколько
ли мы его у животных,

лишенных позвоночника и составляющих при этом бóльшую часть
фауны? Ответ однозначен: да. В конце концов, часть нервной системы,
которая делает нас умными, находится не в позвоночном столбе.
Один из лучших примеров — животное, описанное некоторыми
авторами как существо, максимально подходящее для того, чтобы
порассуждать о том, как может выглядеть инопланетный разум. Речь
об осьминогах, удивительное поведение которых в последние годы
стало предметом множества исследований. Благодаря этим
исследованиям оказалось, что у осьминогов действительно развитый
интеллект и сложное мышление, а ведь наши эволюционные линии
разделились сотни миллионов лет назад.
Нервная система осьминога состоит из 500 млн нейронов,
примерно как головной мозг обезьяны уистити (обыкновенной
игрунки). Конечно, в мозге человека нейронов намного больше — 86
млрд. Тем не менее для существа такого размера, как осьминог, это
впечатляющее количество, а относительный размер нервной системы у
них один из самых крупных среди животных. Любопытно, что
осьминог не имеет отдельной структуры, которая управляла бы всеми
остальными отделами нервной системы, то есть у него нет мозга как
такового. Вместо этого нейронные сети распространены по всему телу,
включая восемь щупалец, на которые приходится две трети от всех
нейронов животного. Чувствительные рецепторы на щупальцах
отвечают не только за осязание, но и за вкус и даже за реакцию на свет.
Когда осьминог изучает мир, ощупывая его, он делает это особым
образом — гораздо более замысловато и многогранно, чем когда мы
используем руки.
Похоже также, что у осьминогов есть характер, темперамент, они
могут быть скромными и пугливыми, смелыми, беспокойными или
агрессивными. И конечно, они очень умны: осьминоги способны
открывать банки с закручивающимися крышками, активно исследуют
любые новые объекты, демонстрируют выраженное любопытство,
проявляя гибкость мышления, решают самые разные проблемы,
которые препятствуют добыванию еды. Например, они собирают
сложные головоломки, успешно выходят из лабиринтов, на удивление
легко учатся и используют инструменты. Кроме того, они хорошо
справляются
с
отсчетом
времени,
запоминают
сложные
последовательности движений и быстро адаптируются к новым

ситуациям. Хотя у них хорошо развиты глаза, а значит, их сознание
получает богатую зрительную картину, нужно помнить об
удивительных способностях их щупалец; можно сказать, что карта
ощущений осьминога радикально отличается от нашей. Важно не
забывать и о среде, в которой они живут, также отличной от нашей:
отсутствие гравитации, мало света, а звуки передаются и звучат иначе,
чем в воздушной среде. Их разум, способность мыслить и видение
мира сильно отличаются от наших, но это развитый и сложный разум.
Такой мог бы принадлежать инопланетному созданию, но он
принадлежит моллюскам на планете Земля.
Возможно, мы и самый умный вид на планете, но точно не
единственный умный вид.

5
УМ ИЛИ УМЫ?

Ум или интеллект — сложный концепт, которому трудно дать единое
определение, особенно с тех пор, как им занялись ученые. Это пример
понятия, появившегося в языке по мере развития человеческих языков
и эволюции культуры. Возможно, когда это слово только зародилось,
всем было ясно, что такое интеллект, кто умен, а кто глуп. Примерно
полтора века назад ученые решили изучить интеллект и дать ему
определение, первым был Фрэнсис Гальтон, двоюродный брат Чарльза
Дарвина, вдохновленный его теорией естественного отбора. С этого
момента объем знаний, определений, теорий и классификаций,
связанных с интеллектом, не прекращает расти.
Единого мнения о том, что же такое интеллект, пока нет, но все же
можно разобраться, что мы имеем в виду, когда используем этот
термин. В предыдущей главе уже прозвучало одно из определений,
согласно которому интеллект — это способность решать задачи,
особенно новые. Но есть и другие компоненты. Дэвид Векслер,
создатель самой известной и самой широко распространенной на
сегодняшний день шкалы интеллекта, называет его способностью
индивидуума действовать намеренно, думать рационально и успешно
взаимодействовать с окружающим миром. Другие определения
акцентируют способность понимать сложные идеи, эффективно
адаптироваться к изменениям среды, использовать разные формы
аргументации, принимать корректные решения и решать проблемы. С
точки зрения одного из самых влиятельных авторов, Роберта
Стернберга, хотя возможны различные определения ума, все они так
или иначе вращаются вокруг идеи об изучении новых понятий,
формировании суждений на основе этих понятий, решении проблем на

их основе. Лично мне кажется, что было бы идеально убрать из этого
описания слово «понятие» и определить интеллект как способность
изучать, формировать суждения и решать проблемы. Такое
определение более универсальное и простое, оно подходит к
широкому спектру ситуаций, в том числе в животном мире, где не
всегда понятно, что считать «понятием» или «концептом». Конечно,
интеллект — комплексное явление, он включает разные особенности
нашего поведения и мышления: учиться, аргументировать, решать
задачи. Это способность приспосабливаться к окружающей среде, в
том числе социальной, культурной или природной, особенно в
постоянно меняющихся условиях. Это определенная ментальная
гибкость. Как говорит психолог Карл Берейтер, интеллект — то, что
мы используем, когда не знаем, что делать. Мне очень нравится это
определение, потому что оно одновременно простое и очень сильное.
НА ЧТО СПОСОБЕН ИНТЕЛЛЕКТ
Ум — это всегда одно и то же или он бывает разных видов?
Правильнее говорить «интеллект» или «(разные) интеллекты»? На
сегодня это спорный вопрос. Большинство авторов считают, что
существует некий общий фактор интеллекта, который так и называют
G-фактором (от англ. general, то есть «общий»). В основе этой теории
лежит тот факт, что ум часто проявляется многогранно, то есть умный
в одной ситуации будет умным и в других. На этом основан и подсчет
так называемого коэффициента интеллекта, или IQ, в среднем
составляющего 100, — после прохождения теста человек получает
единый балл. При этом очевидно, что если человек умен в чем-то, то
он совсем не обязательно будет обладать выдающимися
способностями во всем остальном; даже если наличествует некий
общий интеллект или общий фактор интеллекта, ученым уже понятно,
что есть и различные виды ментальных способностей или
склонностей, которые относительно независимы друг от друга.
Заметьте, их называют способностями, склонностями, навыками, но не
отдельными «интеллектами». Возможно, это просто вопрос
терминологии. С другой стороны, эти способности можно оценить с
помощью вполне конкретных тестов, в то время как G-фактор, или
общий интеллект, остается некой абстракцией — за пределами шкал, с

помощью которых его определяют. В итоге обычно отдельно говорят
об интеллекте и отдельно о способностях.
Это одна из самых давних концепций интеллекта, и она была
предложена в 1904 году Чарльзом Спирменом. Некоторые утверждают,
что эта теория устарела, но она до сих пор широко используется, хотя
и в различных интерпретациях. Можно сказать, что теорию о едином
общем факторе интеллекта некоторое время назад отодвинули на
задний план, заменив ее теорией о существовании разных основных
способностей или ментальных навыков, которые коррелируют между
собой или зависят друг от друга. Создатели новой гипотезы решили,
что нет единого общего фактора, лежащего в основе всех этих
способностей, и сочли его лишь производным статистических
подсчетов. Такова была позиция Луиса Тёрстоуна, в 1937 г.
перечислившего семь так называемых первичных умственных
способностей человека: это словесное понимание, индуктивный
фактор (способность делать общие выводы после изучения нескольких
примеров, например прийти к выводу, что у собак по четыре лапы,
хотя мы не видели абсолютно всех собак в мире), скорость восприятия,
речевая беглость, ассоциативная память, пространственное мышление
и числовые способности7. Однако вскоре стало понятно, что список
Тёрстоуна неполный; кроме того, очевидно, что каждую из этих
первичных умственных способностей можно разделить на разные
ветви, относительно независимые друг от друга. Например,
пространственное мышление включает в себя среди прочего такие
способности, как умение видеть воображаемые объекты и вращать их,
видеть ситуации с позиции другого человека, ориентироваться в
трехмерном пространстве или воспринимать зрительные паттерны.
Каким-то образом это понимание привело к тому, что в научном
сообществе вернулись к идее об общем факторе интеллекта, и,
поскольку
отдельные
способности,
похоже,
выстроены
в
определенную иерархию, ученые задумались о существовании единого
фактора, более важного, чем все эти отдельные способности. Другими
словами, появилась идея о наличии общих факторов интеллекта,
которые могут охватывать различные умственные способности, в том
числе семерку Тёрстоуна (хотя, вероятно, этот список можно
расширить до десяти). На следующей иерархической ступени, ниже

этих способностей и в статусе зависимых от них, располагаются более
специфические навыки, число которых может достигать сотни.
Следующий важный вклад в науку сделал Реймонд Кеттелл в 1943
г.: он вернул идею G-фактора, но разделил его на два, выделив
подвижный интеллект и кристаллизованный интеллект. Первый,
получивший сокращенное название gf (от general fluid — «общий
подвижный»), пожалуй, наиболее приближен к тому, что изначально
понимали под общим фактором интеллекта. Он представляет собой
способность воспринимать и обнаруживать сложные взаимосвязи и
паттерны при столкновении с новыми ситуациями. Ментальная
гибкость и умение приспосабливаться к меняющейся или незнакомой
среде вновь выдвинулись на первый план и стали наиболее
значимыми. Кристаллизованный интеллект, или gc (general
crystallised — «общий кристаллизованный»), подразумевает ранее
полученные знания и умение их использовать. Это информация,
приобретенная по мере получения опыта, а также в результате чтения
и обучения. Иногда говорят (хотя это не совсем правильно), что
подвижный интеллект сильнее зависит от наследственного фактора, то
есть генетики, а кристаллизованный больше зависит от образования.
Не подлежит сомнению, что кристаллизованный интеллект сильно
зависит от подвижного, ведь именно благодаря подвижному
интеллекту знания могут накапливаться с наибольшей широтой и
прочно усваиваться, хотя изначально эти два типа интеллекта
рассматриваются раздельно.
Картина несколько усложнилась благодаря трудам Джона Хорна.
Ученик Кеттелла, он продолжил работу над теорией своего наставника
и значительно ее расширил. Его теория множественного интеллекта
подразумевала существование нескольких общих, или генеральных,
факторов. Например, говоря о ментальных способностях, он выделял
подвижный интеллект, кратковременную память (способность
удерживать информацию в течение секунд или минут), скорость
обработки информации. К сенсорным способностям он отнес как
минимум слуховое и зрительно-пространственное восприятие.
Наконец, он выделил особенности, связанные с опытом, в том числе
кристаллизованный интеллект, числовые способности (способность
запоминать числа и количества), беглость в извлечении уже
имеющихся знаний. На этом гонка за тем, чтобы дать определение

интеллекта, не завершилась. В 1993 г. в научное поле ворвался ранее
вышедший на пенсию ученый, который посвятил несколько лет работы
анализу 416 опубликованных исследований на тему способностей и
факторов интеллекта. Это был Джон Кэрролл, который пришел к
выводу о существовании общего фактора интеллекта (или просто
«общего интеллекта»), того самого G, а также восьми способностей,
вносящих в этот фактор свой вклад. Кэрролл перечислил эти
способности в порядке убывания их важности для G-фактора:
подвижный интеллект, кристаллизованный интеллект, зрительное
восприятие, слуховое восприятие, способность запоминать и
обучаться, беглость в извлечении информации, когнитивная скорость и
скорость принятия решений.
ТЕОРИЯ КХК
Разумеется, на этом работа не прекратилась — наоборот, ученые
только вошли во вкус. Кеттелл умер в 1998 г., а Кэрролл и Хорн годами
дискутировали и участвовали в научных дебатах, чтобы в конце
концов прийти к консенсусу. Появилась так называемая теория
познавательных способностей Кеттелла — Хорна — Кэрролла (КХК).
Тем не менее по одному пункту ученые так и не сошлись во мнениях,
и окончательного решения до сих пор не существует: речь о
существовании
G-фактора,
некоего
общего
интеллекта,
превышающего по значимости любую из отдельных способностей.
Хорн воспринимал G-фактор как артефакт статистики, а Кэрролл —
как реальное явление. Однако оба считали, что G и подвижный
интеллект почти идентичны.
Теорию КХК, которая стала итогом этих долгих дискуссий, можно
считать практически последним значительным вкладом в науку о
различных видах интеллекта и когнитивных способностях, она
релевантна и сейчас, хотя продолжает развиваться и уточняться.
Теория
описывает
ряд
интеллектуальных
способностей,
сгруппированных по типам: моторные, связанные с восприятием,
когнитивной обработкой (так называемое контролируемое внимание),
приобретенными знаниями и так далее. В каждой группе, в свою
очередь, выделяют различные способности в зависимости от их
качеств или информации, с которой они соотносятся, а также скорости

обработки этой информации. То есть речь не только о способности
осуществлять те или иные действия, но и о способности делать это
быстро. Все эти способности в большей или меньшей степени вносят
свой вклад в более широкий интеллект, то есть в восьмерку,
предложенную Кэрроллом, или в два фактора Кеттелла (подвижный и
кристаллизованный интеллект). И, наконец, в общий интеллект, или Gфактор.
Группа способностей моторного характера, выделяемая в рамках
теории КХК, называется психомоторными способностями. Этот вид
интеллекта особенно значим, например, для спортсменов, а в
некоторых видах спорта вроде художественной гимнастики
психомоторные способности критически важны. К группе
способностей, связанных с восприятием, теория относит две:
способность обрабатывать зрительно-пространственную информацию
и способность обрабатывать звуки, хотя признается и возможность
расширения этой группы другими видами восприятия, в том числе
осязанием, обонянием, вкусом и проприоцепцией (ощущением
собственного тела). В качестве хорошего примера использования этих
способностей можно привести сомелье, обязательным условием
работы которого является талант воспринимать мир через вкус,
обоняние и внешний вид. И у психомоторных, и у связанных с
восприятием способностей есть скоростной компонент, то есть
соответствующие процессы могут происходить быстрее или
медленнее.
Особый интерес представляет контролируемое внимание, то есть
способность когнитивной обработки информации, выходящая за рамки
восприятия мира и действий по отношению к нему. Может показаться,
что только это и есть истинный интеллект, но нет; согласно данной
теории, обработка информации лишь одна из сторон интеллекта. К
этой группе навыков относится подвижный логический ход мысли, то
есть общая способность распознавать паттерны и повторы,
включающая в себя два типа мышления: индуктивное, которое и
подразумевает распознавание паттернов и повторов, и дедуктивное,
которое представляет собой применение ранее распознанного
паттерна, чтобы сформировать новое знание. Приведу пример: с
помощью индуктивного логического хода мысли я делаю вывод, что у
собак четыре лапы; с помощью дедуктивного мышления я решаю, что

и у следующей встреченной мною собаки их будет четыре. И
индуктивное, и дедуктивное логическое мышление имеют
фундаментальное значение для науки, ведь это инструменты,
которыми пользуются ученые для описания мира, однако они нужны
нам и во множестве ситуаций повседневной жизни. Например, если у
человека болит желудок после того, как он поел миндаля, то в будущем
он откажется от этого продукта: с помощью индуктивного мышления
было сделано заключение, что миндальные орехи вызывают у
конкретного индивидуума недомогание. Затем, если он съест кусок
пирога, не заметив орехов в начинке, и услышит от кого-то, что она
миндальная, то за счет дедуктивного хода мысли догадается, что
вскоре почувствует себя плохо.
Другой пример контролируемого внимания — рабочая память.
Этот вид памяти (непосредственно связанный с вниманием) помогает
нам активно работать с информацией и обрабатывать ее. Когда
задействована оперативная память, мозг активно работает с
сохраненной информацией. Например, с помощью краткосрочной
памяти мы просто запоминаем последовательность цифр: 3–7–9–2–5–
1–8. С помощью рабочей же памяти мы можем назвать цифры в
обратной последовательности: 8–1–5–2–9–7–3. Используя данный
пример, читатель может проверить собственную (или кого-то из
близких) рабочую память, которая, кстати, неплохо коррелирует с G:
среднее количество цифр, которые человек называет в обратном
порядке не ошибаясь, составляет пять. Семь цифр, как в приведенном
примере, это уже усложненная задача. Конечно, контролируемое
внимание тоже подразумевает и наличие скоростного компонента: эти
задачи могут выполняться с большей или меньшей быстротой. Это
называется скоростью обработки.
Наконец, теория КХК придает большое значение приобретенным
знаниям. Логично, что их виды могут быть самыми разными:
художественные, социальные, физико-биологические и так далее.
Важную роль тут играет знание языка, в первую очередь словарный
запас. Для приобретенных знаний любого типа, как и для других
интеллектуальных
способностей,
существует
скоростной
коэффициент, который отражает эффективность обучения и легкость
воспроизведения сохраненных знаний.

ЗА ПРЕДЕЛАМИ ТЕСТОВ НА ИНТЕЛЛЕКТ
Читателю может показаться, что все возможности интеллекта сводятся
к длинному и подробному списку «компонентов» человеческого ума. А
может быть, и нет — ведь бывает же, что наша интуиция
подсказывает: должно быть что-то еще. Отмечу, что многие из
перечисленных способностей (если не все) так или иначе связаны с
академической успеваемостью, то есть получением конкретным
человеком более или менее высоких отметок на протяжении
образовательного цикла. Действительно, параметры, которые можно
измерить и которые соответствуют интеллектуальным способностям,
описанным теорией КХК, напоминают экзаменационные задания в
школе, училище или университете. Однако жизнь — это намного
больше, чем обучение в рамках академических институций.
Существуют повседневная жизнь, взаимодействие с другими людьми и
сопутствующие проблемы, которые зачастую не решаются с помощью
арифметической операции или списка королей из учебника истории.
Представьте себе человека, живущего полной жизнью, успешного в
личном и финансовом плане, с удовлетворенными потребностями и
уверенностью в завтрашнем дне, не имеющего конфликтов внутри или
вне семьи. Добился ли он всего этого благодаря высокому
коэффициенту интеллекта? Какой показатель IQ мы получим, если
протестируем его? Самый известный из этих тестов — тест Векслера
для взрослых (WAIS) и его версия для детей (WISC); эти тесты
измеряют различные способности, перечисленные авторами теории
КХК, в том числе понимание речи, логический ход мысли, рабочую
память, скорость обработки информации. Так будет ли высокий
показатель теста WAIS синонимом успешной, всем на зависть, жизни?
Некоторые авторы уже давно заметили, что такого рода
академический взгляд на теории и концепции интеллекта весьма
ограничен, и предложили рассмотреть и другие виды способностей
(или же другие виды интеллекта), необходимые для успеха в самых
разных сферах столь многогранной человеческой жизни. Не все
согласны с этими идеями, и многие все же настаивают на
полноценности теории КХК и значении тестов, подобных WAIS. Тем
не менее среди этих новых теорий есть весьма известные и успешные.
Давайте на них посмотрим.

Пожалуй, одна из самых известных — это теория множественного
интеллекта Гарварда Гарднера. Согласно этой теории, существует не
менее восьми разных типов интеллекта, некоторые из них более или
менее соответствуют способностям, описанным КХК, но не все.
Например, лингвистический интеллект, связанный с использованием
слов и языка в целом, позволяет нам эффективно слушать, говорить,
читать и писать. Этот интеллект необходим для сочинения стихов,
чтения романов или участия в дебатах. Логико-математический
интеллект, как следует из названия, помогает решать логические и
математические задачи, в том числе геометрические, алгебраические
или основанные на причинно-следственной связи. Зрительнопространственный интеллект также не слишком отличается от
соответствующих способностей, предложенных в рамках теории КХК,
таких как способность вращать воображаемый объект или
представлять себе различные предметы и их положение в
пространстве. Эти навыки полезны, например, для того, чтобы
наиболее эффективно использовать багажник, заполняя его сумками и
чемоданами. Телесно-кинестетический интеллект, в свою очередь,
связан с контролем и управлением собственным телом и его
положением в пространстве. Мы используем этот вид интеллекта,
чтобы танцевать и заниматься спортом, например играть в футбол,
баскетбол или теннис; можно провести параллель с психомоторными
способностями теории КХК.
Отличия же теории Гарднера от теории КХК заключаются в
дополнительных предложенных им видах интеллекта. Так,
межличностный интеллект необходим для взаимодействия с другими
людьми и подразумевает распознавание эмоций, настроения,
мотивации других, а также выработку адекватной реакции.
Любопытно, что этот вид интеллекта по крайней мере отчасти
соответствует так называемому эмоциональному или социальному
интеллекту, о котором мы поговорим позже. Гарднер выделил и
внутриличностный интеллект, который подразумевает понимание и
знание самого себя, рефлексию, осознание собственных возможностей
и слабостей. Автор говорит также о музыкальном интеллекте,
необходимом для пения или игры на инструментах, а также понимания
и создания музыки в целом, включая способность читать ноты.
Наконец,
Гарднер
выделяет
натуралистический
интеллект,

используемый для распознавания паттернов в природе, например
определения типов камня, классификации растений или умения
отличать опасных животных от безобидных; этот вид интеллекта
важен как для охотников и собирателей в древние времена, так и для
современных биологов.
Теория множественного интеллекта не получила должной
эмпирической опоры, чтобы стать общепринятой в научном
сообществе, в целом она считается теорией со слабой научной базой.
Предполагаемая независимость восьми видов интеллекта, фактически
являющаяся главным пунктом теории, систематически опровергается.
Кроме того, неясно, почему для описания интеллекта человека
выбраны именно эти восемь характеристик, а не другие.
Теория же Роберта Стернберга получила несколько большее
академическое признание. Она известна как триархическая теория
интеллекта, или «интеллект успеха». Стернберг старается выйти за
пределы теорий о коэффициенте интеллекта: описанные ранее
способности, даже в наиболее полном и цельном виде, становятся
лишь частью его модели. По его мнению, настоящий интеллект — это
интеллект успеха и определяется он в первую очередь как способность
стремиться и добиваться целей, которые человек ставит в своей жизни
в зависимости от конкретного социокультурного контекста. Для этого
нужно использовать свои сильные стороны и способности, но также
стремиться исправлять ошибки или совершенствовать более слабые
стороны. Все это — с целью успешной адаптации к среде, в том числе
за счет изменения самой среды или даже выбора новой, где удастся
быть более успешным с учетом собственных способностей и
ограничений. Стернберг считает, что интеллект успеха включает три
важнейших типа: аналитический интеллект, творческий интеллект и
практический интеллект. Первый позволяет нам выявлять и определять
проблемы, находить ресурсы, необходимые для их решения,
использовать разные формы организации и воспроизведения
информации, выбирать и оценивать стратегии дальнейших действий.
Творческий интеллект связан скорее с разными формами определения
или переопределения поставленной задачи и помогает найти
оригинальное, то есть ранее не использовавшееся решение. Для этого
необходима толерантность к неопределенности или даже умение
интеллектуально рисковать, способность генерировать новые идеи,

даже если они кажутся странными. Творческий интеллект также
нужен, чтобы находить и классифицировать препятствия на пути к
цели и даже откладывать момент ее достижения, чтобы «растянуть
удовольствие». Иногда возможно быстрое решение проблемы, но оно
будет частичным и не принесет полного удовлетворения; в таком
случае можно отложить окончательное решение в надежде обрести
другое, более удачное. Наконец, практический интеллект включает
самомотивацию, настойчивость (в разумных пределах) и способность
действовать не откладывая на завтра. Этот вид интеллекта также
помогает не перекладывать вину за те или иные происшествия на когото еще, избегать чрезмерной жалости по отношению к самим себе,
ощущать уверенность в себе, но в реалистических рамках. Чтобы все
три вида интеллекта были на высоте, необходим ряд интеллектуальных
способностей или навыков, лишь часть из которых описана теорией
КХК и другими классическими моделями интеллекта.
ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ
Несмотря на описанные выше теории, большинство специалистов все
же считает, что, строго говоря, интеллект следует понимать так, как его
измеряют классические тесты вроде WAIS. Тем не менее я уверен, что
читателям приходилось слышать об эмоциональном интеллекте, этот
термин сейчас весьма популярен. Является ли эмоциональный
интеллект одним из видов интеллекта? Предложенная Гарднером идея
межличностного интеллекта отчасти совпадает с расширенной
концепцией эмоционального: это способность обрабатывать сложную
информацию об эмоциях (чужих и собственных) и надлежащим
образом использовать ее для мыслей и действий. Но, как мы уже
видели, теория Гарднера широкой научной поддержки не нашла. Для
многих экспертов способность понимать свои и чужие эмоции не
является интеллектом как таковым, саму эту идею они воспринимают
как кощунственную. В академическом мире термин «эмоциональный
интеллект» принят скорее как описание одного из компонентов
личности, одной из переменных в большой пятерке личностных
характеристик, а именно доброжелательности. Можно связать это
понятие и с эмпатией.

Эта тема снова наводит меня на мысли о мифе про страдающего
гения, рассмотренном выше. Я уже говорил, что интеллект и эмоции
практически не зависят друг от друга, хотя у людей с более высокими
показателями интеллекта (измеренными классическими тестами вроде
WAIS) вероятность счастливой жизни выше. Эта корреляция не вполне
четко выражена, так что одно не гарантирует другое, но она все же
существует и подтверждается научными данными. Высокий
коэффициент интеллекта помогает человеку быть более счастливым,
хотя изначально ум и эмоциональные способности — совершенно
разные вещи. Тем не менее, изучая устройство головного мозга, мы
понимаем, что полное отсутствие зависимости между интеллектом и
эмоциями — вещь спорная. Согласно классической научной модели, в
мозге существуют различные зоны и нейронные сети для эмоций и для
когнитивных функций, в том числе планирования, внимания, логики,
памяти и самых разных других способностей, определяющих
интеллект в строгом смысле. Но в последние годы накопилось
достаточно доказательств, подтверждающих два интересных и важных
факта. С одной стороны, когнитивные процессы никогда или почти
никогда не проходят в стерильных условиях, то есть не могут быть
полностью отделены от эмоций. С другой стороны, так называемые
эмоциональные зоны и структуры мозга участвуют, и существенно, в
чисто когнитивных процессах, и наоборот, когнитивные зоны мозга
задействованы в обработке эмоций.
Когда мы пребываем в хорошем настроении или испытываем
положительные эмоции, например радость, наше мышление работает
не так, как в моменты злости или грусти. Интересно, что в первом
случае мы склонны решать проблемы, выбирая кратчайший путь, то
есть в более расслабленной для мозга манере, что приводит к
повышению вероятности ошибок. Простой пример — ситуация, в
которой мы полагаем некий продукт хорошим просто потому, что он
дорого стоит, и не тратим силы на его анализ или подробное изучение.
Напротив, при негативном эмоциональном состоянии люди чаще
размышляют в более подробной, аналитической манере. По какой-то
причине мозг приходит в состояние «вижу опасность» или «что-то
идет не так» и прикладывает усилия, чтобы обойти этот возможный
риск. Такой процесс, как внимание, в целом считается чисто
когнитивным, но при этом оно особенно обостряется в отношении

стимулов, несущих эмоциональную окраску, особенно опасных или
угрожающих. Это происходит по очевидным причинам — из
необходимости выжить. То же самое происходит с таким явлением, как
память: информацию с эмоциональной окраской мы вспомним с
большей вероятностью, чем нейтральную или маловажную. Я всегда
привожу такой пример: люди обычно отлично помнят отпуск,
проведенный год назад или даже больше, но с трудом вспоминают, что
они ели на ужин в прошлый четверг, хотя времени с тех пор прошло
намного меньше. Я более подробно расскажу, как устроена
человеческая память, в следующей главе. Эмоции влияют и на речевые
функции. Например, в хорошем настроении мы более открыто,
креативно воспринимаем получаемую на слух информацию, более
спокойно принимаем абсурдные ситуации, легче признаем свои
ошибки. Все это результат того, как эмоции или эмоциональные
состояния могут влиять на мыслительный процесс. Однако связь
действует и в противоположном направлении: внимание, речь,
самоконтроль, принимаемые решения значительно влияют на наши
эмоции, что хорошо известно специалистам, использующим данные
механизмы в психотерапии. К этому мы еще вернемся.
В головном мозге действительно есть области, связанные в
основном с эмоциями или когнитивными процессами, но они не
находятся в изоляции друг от друга. Более того, когда-то они были
очень тесно взаимосвязаны. Посмотрим на такой связанный с
эмоциональным восприятием отдел, как миндалевидное тело (или
миндалина). Это небольшое ядро, по форме напоминающее, как можно
догадаться по названию, миндальный орех, — расположенное в
глубине каждой из височных долей. Миндалина считается одной из
самых важных с эмоциональной точки зрения структур мозга, но при
этом она очень тесно связана практически со всей корой, от сенсорных
до моторных и ассоциативных зон. Таким образом, нет таких
процессов восприятия, движений или каких-либо промежуточных
шагов, которые не сопровождались бы отправкой информации в
миндалину или получением информации оттуда. Посмотрим теперь на
область, которая считается максимально важной для когнитивных
процессов, на дорсолатеральную префронтальную кору. Это главный
отдел головного мозга для процессов управления. К ним относятся
наблюдение и контроль за настроением, принятие решений, активное

перенаправление внимания, умение вовремя остановиться, не сделав
что-либо нежелательное, — и это лишь небольшая часть. Например,
благодаря самоконтролю мы иногда продолжаем вежливо
разговаривать с кем-то очень скучным, не выражая своего
недовольства. Так вот, дорсолатеральная префронтальная кора не
только хорошо связана с миндалевидным телом и другими
отвечающими за эмоции структурами, но и активно участвует в
классификации и оценке эмоций, как собственных, так и наблюдаемых
у других людей. В общем, эмоциональное и когнитивное гармонично
сосуществуют в нашем мозге. Пожалуй, самый красноречивый
пример — наличие у нас сети пассивного режима работы мозга,
которая позволяет нам фантазировать, представлять будущее или
думать о прошлом; эта сеть активируется, когда человек погружен в
себя. Мы уже ее обсуждали. Недавние исследования эмоциональных
функций головного мозга показывают, что эта сеть чрезвычайно важна
для нашего эмоционального мира, ведь именно она помогает четко
определить и понять, какие эмоции мы испытываем в каждый
конкретный момент. Это относится ко всем типам эмоций, но особенно
к так называемым социальным, более сложным: гордости, чувству
вины, стыду и другим. Без участия данной сети мы испытывали бы
лишь чисто физическую симпатию и сугубо телесные ощущения; но
благодаря ей эти ощущения обретают эмоциональную нагрузку, а
эмоции получают свои названия. Интересно, что эта сеть также
является той точкой кульминации, где сходятся абстракции,
формируемые мозгом; благодаря ей мы понимаем наиболее скрытые и
тайные части реальности. Венец и вершина нашей семантической, или
понятийной, системы, которая наделяет слова их значениями, — это
как раз сеть пассивного режима работы мозга; она необходима нам
постоянно, по умолчанию.

Основные структуры аффективного (эмоционального) мозга

ЧУВСТВА И РАЗУМ
Но хотя эмоции и когнитивные процессы взаимосвязаны, а многие
авторы убеждены, что их вообще не стоит разграничивать, большая
часть научного сообщества все же настаивает на их независимости
друг от друга. Я согласен с этой точкой зрения: разум и чувства
переплетены и часто (а может быть, всегда) работают синхронно, но
все же это разные вещи. Выдающийся исследователь этой темы
психолог Рувен Бар-Он выяснил, что у многих пациентов со
значительным поражением областей мозга, отвечающих за эмоции,
практически не нарушаются когнитивные функции, а показатели
тестов на интеллект (вроде WAIS) остаются в норме. Очевидно, что
есть случаи, когда люди испытывают неадекватные эмоции или
эмоции сниженной выраженности (вплоть до полного отсутствия), но
обладают высоким уровнем математических, лингвистических или
других навыков. При этом у таких людей может не хватать
способностей к принятию решений, по крайней мере быстрых, так как
они не «чувствуют нутром» — ведь большинство решений мы

принимаем исходя из интуиции. Из-за этого человек может
чувствовать определенные ограничения и будет нуждаться в
содействии для решения повседневных задач. Повторю: обычно люди
не принимают решения, исходя из подробного анализа всех
аргументов за и против и с учетом всей имеющейся информации. И мы
еще к этому вернемся во второй части книги.
Любопытно, что Бар-Он не только отстаивает существование
эмоционального интеллекта, отличного и независимого от
«традиционного», признанного в академических кругах когнитивного,
но и называет его эмоционально-социальным. Эмоциональное и
социальное для Бар-Она — близкие понятия, и оба параметра можно
измерить совокупно, используя специальный тест на так называемый
эмоциональный коэффициент (аналогично широко известному
коэффициенту интеллекта). При этом другой известный, много
публикующийся и неоднозначный специалист по эмоциональному
интеллекту, Дэниел Гоулман, также пришел к выводу, что «социальный
интеллект» — даже более подходящее название для понятия, сегодня
именуемого
эмоциональным
интеллектом.
Эмоциональный
коэффициент высчитывают, усредняя результаты, полученные по пяти
разделам шкалы. Два из этих разделов — это внутриличностные и
межличностные характеристики, как в теории множественного
интеллекта Гарднера. С помощью внутриличностной шкалы можно
оценить, насколько человек знает, понимает и принимает собственные
эмоции, умеет выражать их адекватно и конструктивно, является
эмоционально независимым. По межличностной шкале определяют,
насколько человек понимает эмоции других, может ставить себя на
место другого человека и демонстрирует готовность к сотрудничеству.
Третий раздел шкалы измеряет способность справляться со стрессом,
то есть эффективно и конструктивно управлять своими эмоциями и
контролировать их. Четвертый раздел называется шкалой
адаптивности и позволяет измерить способность «настраивать» свои
эмоции
в
соответствии
с
существующей
ситуацией
и
трансформировать их в меняющихся обстоятельствах, а также
эффективно решать внутриличностные и межличностные конфликты.
Последний (пятый) раздел шкалы посвящен общему эмоциональному
состоянию, то есть тому, насколько мы удовлетворены жизнью и
насколько оптимистично смотрим на мир.

Если смотреть с точки зрения теста эмоционального интеллекта
Бар-Она, становится очевидно: социальное и эмоциональное — это
практически одно и то же, или как минимум они тесно взаимосвязаны.
С точки зрения анатомии мозга это тоже достаточно хорошо
обосновано. Многие структуры так называемого эмоционального мозга
и социального мозга совпадают. Миндалина, поясная кора (передняя и
задняя), орбитофронтальная кора, островковая доля, верхняя височная
борозда и даже первичная соматосенсорная кора и прилегающая к ней
борозда считаются одновременно частями эмоционального и
социального мозга. Более того, к таковым можно отнести и другие
отделы головного мозга, чрезвычайно важные для различных высших
когнитивных
процессов.
Это,
например,
дорсолатеральная
префронтальная кора, о которой мы говорили выше как о
преимущественно когнитивной зоне, а также в контексте ее тесных
связей с миндалевидным телом. По мнению некоторых авторов, даже
эта часть коры критически важна для эмоций, и не только из-за
упомянутой связи. Наконец, напомню о нашей старой знакомой —
сети пассивного режима. Я говорил, что эта сеть относится к
когнитивным отделам мозга и даже находится на вершине нашей
понятийной системы, а еще она необходима, чтобы мы могли давать
определения собственным эмоциям: без нее мы могли бы испытывать
телесные ощущения или привязанности, но не были бы в состоянии
объяснить их. В то же время невозможно отрицать и наличие
социальной функции, которую выполняет эта сеть; она венчает собой
не только когнитивный, но и социальный мозг. Это именно та
нейронная структура, которая позволяет точно понять, чего хотят
другие и как правильно вести себя в социуме. Согласно результатам
недавних исследований, сети пассивного режима разных людей
способны синхронизироваться, если они находятся в одной и той же
ситуации и обладают общей информацией.
НАШ СОЦИАЛЬНЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ
В целом можно сказать, что когнитивная, эмоциональная и социальная
стороны гармонично сосуществуют в мозге человека и тесно
переплетены. Три этих аспекта наиболее важны и характерны для
человеческого существа, даже с учетом нашего, несомненно,

выдающегося рационального мышления. Возможно, поэтому довольно
часто люди путают виды интеллекта: когнитивный (классический, или
академический), эмоциональный и социальный. Но даже если их не
всегда можно различить, они остаются разными. Я уже говорил, что
когнитивный и эмоциональный виды интеллекта не зависят друг от
друга; ответственные за них области мозга накладываются друг на
друга, но не полностью. Эмоциональный и социальный интеллект
опять же не совсем одно и то же, да и внутри мозга они совпадают не
на 100%. Да, некоторые тесты на эмоциональный интеллект позволяют
измерить и социальные аспекты нашего поведения, но ведь это всего
лишь инструменты, созданные на основе той или иной теоретической
модели. Не стоит забывать, что многие авторы в принципе не
согласны, что социальные или эмоциональные способности можно
считать интеллектом; они склонны относить эти аспекты к
характеристикам личности либо считать их частью тех или иных
навыков, лежащих в основе когнитивного (истинного) интеллекта.
При этом не исключено, что эволюционным двигателем для нашего
мозга послужила именно наша социализация. На ее фоне возникли
такие столь продвинутые когнитивные способности, как абстрактное
мышление, математическое мышление, речь (с ее фонетикой,
синтаксисом и семантикой) и многое другое — другими словами, наш
развитый интеллект. Хотя в дальнейшем любой из этих аспектов мог
отделиться, то есть стать более или менее независимым от других, сам
высокоразвитый ум человека может быть плодом потребности
успешно жить в сложном социальном мире. Эмоциональный пласт
добавляется в это уравнение просто потому, что эмоции лежат в основе
любых наших действий: мы всегда стремимся испытать
положительные эмоции и избежать негативных. Головной мозг
развивался таким образом, что постоянно увеличивался в размерах,
пока не достиг предела в плане баланса эффективности и
энергетических затрат. Еще более крупный мозг означал бы, что
нейронные связи должны быть длиннее, а значит, менее быстрыми и
эффективными. Головной мозг составляет 2% массы тела человека и
при этом расходует 20% всей получаемой энергии; такое количество
энергии мы можем предоставлять ему только благодаря
приготовлению пищи — иначе пришлось бы питаться постоянно, без
перерыва. Для чего же все это нужно? По правде сказать, для

выживания и репродукции, то есть обнаружения питательных
ресурсов, защиты от хищников и других угроз, такой большой мозг не
нужен. Мы бы справились, имея гораздо более компактную нервную
систему. По мнению ряда исследователей, мозг человека так вырос,
чтобы иметь возможность рассчитывать, анализировать, реагировать и
успешно взаимодействовать со сложными факторами социума. И мне
идея эта кажется вполне адекватной.
Намерения других людей, информация, которой они владеют и не
владеют, их возможные реакции, их обязательства и наши
обязательства перед ними, их эмоции, мысли, желания, цели, чаяния,
способности и изъяны, их личности и даже их имена, их
идентичность — мы должны знать все это и многое другое о людях, с
которыми взаимодействуем. Это необходимо, чтобы достигать наших
целей, а также чтобы избежать обмана, чтобы сотрудничать, когда это
необходимо, и получать справедливую взаимную поддержку. Для всего
этого необходим крупный головной мозг, способный хранить и глубоко
анализировать такой объем информации, обнажать скрытую, то есть
абстрактную, информацию о взаимодействии в группе, находящуюся
за пределами того, что доступно нашему познанию посредством
органов чувств. В рамках конкуренции с существами, обладающими
крупным мозгом, вероятно, еще со времен Homo habilis, когда
минимальные потребности, связанные с выживанием (питание,
безопасность), уже были удовлетворены, эволюционное давление
заставляло мозг еще увеличиться ради достижения большего
социального успеха. Индивидуумы с более крупным мозгом получали
лучшие социальные ресурсы группы (престиж, лидерство,
уверенность), а значит, лучших партнеров и более надежные гарантии
выживания для потомства. Давление не ослаблялось, мозг в
стремлении обеспечить максимальный социальный успех продолжал
увеличиваться — пока не достиг размеров, свойственных
неандертальцам и Homo sapiens. Зона, которая особенно увеличилась в
размере, — это кора больших полушарий, отвечающая за большинство
когнитивных функций, то есть часть мозга, делающая нас умнее. Как я
уже говорил, в сравнении с шимпанзе наша кора головного мозга в три
раза более обширна. Если же посмотреть, сколько индивидуумов
формируют естественную стаю шимпанзе, то увидим, что это число в
три раза меньше, чем естественный для человека социальный круг,

составляющий 150–200 индивидуумов. Это так называемое число
Данбара, по имени ученого Робина Данбара, который его описал.
Конечно, у нашего вида это число может быть намного больше, в том
числе за счет культурных, технологических и интеллектуальных
особенностей, но все же существуют пределы того, для какого
количества
людей
мы
можем
обрабатывать
и
хранить
персонализированную информацию. Если посмотреть на естественные
размеры групп различных приматов и площадь их коры, мы отметим,
что эти два показателя явно коррелируют.
Итак, совершенно логично, что мозг человека увеличился, чтобы
мы могли успешно справляться со всеми сложностями жизни в
социуме. Пожалуй, в этом и есть корень нашего великого интеллекта.
А дальше мы можем использовать те же самые инструменты и
способности, чтобы понимать других, чьи желания и мысли скрыты от
нас, и вообще понимать и воспринимать мир, в котором тоже многое
скрыто. Благодаря этим инструментам люди смогли создать вертолет,
самолет и даже ракету, способную доставить их на Луну. Да,
возможно, какие-то функции мозга можно разделить на строго
социальные и строго когнитивные, однако их происхождение
одинаково: они являются плодом эволюционного давления, характер
которого был преимущественно социальным.
ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ
А как насчет искусственного интеллекта? Станет ли он таким умным,
как мы? Сможет ли превзойти нас? Я считаю, что на два последних
вопроса можно ответить положительно. Даже не сомневаюсь в этом.
Учитывая, что интеллект — это продукт активности нейронов, то есть
физических,
биологических,
осязаемых
единиц,
которые
взаимодействуют друг с другом в ходе электрохимических процессов и
явлений, возможна и имитация этих взаимодействий. Пусть сейчас мы
не умеем этого делать, но рано или поздно научимся. Конечно, такой
взгляд на интеллект можно назвать материалистическим и
редукционистским. Однако ж это вполне приемлемая позиция, с
которой согласно подавляющее большинство ученых, посвятивших
себя изучению мозга. Головной мозг человека, в котором 86 млрд
нейронов и разных других клеток, является материальной единицей, а

это значит, что гипотетически его можно воспроизвести в мельчайших
деталях. Это непростая задача, и первое, что нужно сделать для ее
решения, — это познать те самые мельчайшие детали человеческого
мозга, и мы пока далеки от этого. Может быть, есть и другие варианты,
другие пути, по крайней мере пока мы пытаемся изучить эти
подробности и научиться их воссоздавать. Например, мы пока не
можем воспроизвести физическую копию мозга, но мы уже в
состоянии имитировать и симулировать его манеру работы, базовые
механизмы. Именно на этом основан искусственный интеллект, или
ИИ. Как следует из названия, это самый настоящий интеллект, пусть и
не имеющий естественного биологического происхождения.
Несомненно, ИИ возник благодаря компьютерам, способным
осуществлять сложные расчеты, хотя, в принципе, ничто не мешает
прийти к таким же результатам, прибегнув к механическим, а не
цифровым технологиям. Важный и очень заметный в последнее время
рост ИИ не оставляет сомнений, что он продвинется еще гораздо
дальше — до того уровня, который позволим ему достичь мы, его
создатели. В наши дни широко известны различные невероятные
достижения, ставшие возможными благодаря ИИ; мы стали быстро
справляться с задачами, на которые без ИИ потребовались бы
десятилетия и усилия большого количества людей. ИИ позволяет
очень быстро продвигаться в науке, технологии и инженерии.
Например, благодаря ему удалось за короткое время описать тысячи
ранее неизвестных вирусов, классифицировать сложные трехмерные
структуры сотен тысяч белков, которые до этого изучались десятки
лет, предсказать течение многочисленных заболеваний, упростить
сложную диагностику и создать новые лекарства. Были открыты и
идентифицированы новые виды растений и животных и сотни ранее
неизвестных планет. Удалось даже найти автопортрет Пикассо,
скрытый внутри одной из его работ. ИИ способен почти мгновенно
идентифицировать людей на основе неполных изображений, он может
имитировать речь и движения людей, которых уже нет в живых. Это
важная часть нашей повседневной жизни, а мобильные устройства
задействуют эту технологию все чаще — мы порой даже не замечаем
этого. Ваш телефон уже дописывает за вас слова и предложения,
предлагает выбрать что-либо на основе вашего вкуса и выбора,
сделанного ранее.

Огромный скачок ИИ в последние годы произошел благодаря тому,
что он стал имитировать то, как обучается наш мозг. Изначально ИИ
представлял собой программы, которые должны были имитировать
психологические процессы человека, и его работа во многом зависела
от того, насколько те или иные когнитивные процессы имеют под
собой реальный фундамент. Создадим память, добавим селективное
внимание, учтем возможности и ограничения, сымитируем
способности, критерии выбора, примем решение и посмотрим, будет
ли это похоже на то, как действует человек. В какой-то момент целью
ИИ перестала быть имитация интеллекта человека, он стал
действовать свободно, расширяя возможности человеческого мозга и
добавляя в свой репертуар операции, неподвластные людям, чтобы
достигать тех или иных целей. Отличные примеры использования
такого типа ИИ — это детекция ошибок оборудования, расчет
моментов, когда наступит износ деталей, расчет необходимых
материалов или стоимости производства. Эти и другие формы ИИ
работали и работают на основе программ, содержащих все или почти
все операции, необходимые для обработки информации в рамках тех
или иных задач. Но сегодняшний ИИ работает уже по-другому: так
называемые нейросети, которые соединяются друг с другом, подобно
нейронам, получают и отправляют друг другу информацию. Это
динамичный процесс, то есть исходная сеть и финальная сеть могут не
быть похожи. Все единицы (нейроны) и их соединения (имитирующие
синапсы, то есть соединения аксонов и дендритов) могут изначально
напоминать крупную искусственную нервную сеть. По мере того как
эта сеть получает информацию, осуществляет расчеты и следит за
результатами, значение определенных соединений выходит на первое
место, тогда как другие могут сводиться к минимуму или даже
исчезать. Путем проб и ошибок сеть сама улучшает свою работу и
результативность, снижая долю ошибок и увеличивая процент
правильных ответов. Машины научились учиться! А поскольку
возможности их памяти потенциально бесконечны, они не устают и не
испытывают скуку, жажду или голод, сеть ИИ может подвергаться
сотням тысяч испытаний. Промежуточные результаты можно
помещать в любое количество разных ситуаций и за несколько дней (а
то и часов) получить опыт, который у человека занял бы много лет.

Вот так, довольно просто и даже грубо имитируя то, как работает и
развивается мозг, мы получили мощный инструмент, который
приносит огромную пользу. Пока у него есть и ограничения. Известен
случай, когда ИИ использовали в качестве замены (или помощника)
судьи для принятия решений о приговоре — эта программа в тестовом
режиме была запущена несколько лет назад в некоторых судах США.
Выяснилось, что сеть оказалась не такой уж справедливой: она с
большей вероятностью называла виновными людей с темным цветом
кожи. Такие погрешности очень характерны для человеческого
мышления, мы поговорим об этом во второй части книги. Однако понастоящему умный человек также способен выявлять и преодолевать
их — хотя, конечно, нельзя сказать, что люди часто так и поступают,
скорее наоборот. Количество и качество информации, получаемой
системами ИИ, имеют решающее значение, а ее отбор и фильтрация —
задача трудная и небанальная. И естественно, примерно то же самое
происходит и с людьми. Как бы то ни было, мы тоже учимся на
ошибках в ходе взаимодействия с ИИ, а он постепенно будет расти и
развиваться все дальше. Когда-то он достигнет нашего уровня, а
возможно, и превзойдет его.

6
МЫ — ТО, ЧТО МЫ ПОМНИМ

Вполне приемлемый способ понять мозг человека — исходить из того,
что, как и мозг любого млекопитающего, он в первую очередь
хранилище информации, или устройство памяти. Такого мнения
придерживается, например, нейробиолог Хоакин Фустер. При
рождении у нас уже есть определенные «предустановленные»
нейронные связи, большинство из которых относится к первичным
областям коры, состоящим в наиболее прямом контакте с внешним
миром8. Эти связи в существенной мере формируются на основе
наследственной (генетической) информации, без взаимодействия со
средой. Они как бы заранее запрограммированы, хотя за период своего
развития эмбрион все же приобретает некий опыт (движений,
ощущений), то есть состояние ребенка при рождении обусловлено не
исключительно генетикой. Описанные нервные связи называют
филогенетическими, поскольку они возникли как продукт эволюции
нашего вида. Тем не менее им предстоит созреть, укрепиться,
перестроиться по отношению к другим нейронным связям и
окружающей среде — внутренней и внешней. В случае с головным
мозгом человека эта перестройка занимает несколько первых лет
жизни, даже если речь идет лишь о первичных сенсорных областях
коры. Ассоциативная кора, включающая в себя области головного
мозга, которые абстрагируют информацию, получаемую посредством
первичной коры, созреет еще позже, поскольку для ее развития и
обучения необходима информация, получаемая от первичной коры.
Таким образом, и первичная кора, и ассоциативная, в том числе
унимодальная и мультимодальная, развиваются под воздействием
опыта; у людей это долгий процесс — он может занять более 20 лет. А

опыт — это память, след, который оставляет в мозге все нами
переживаемое, информация, которую мы получаем, и действия,
которые мы осуществляем. Получается, что наш мозг — это по
большому счету память.
Как я уже говорил, память — это одна из фундаментальных
способностей или характеристик, составляющих интеллект. Одна из,
но не единственная. Сторонники концепции, согласно которой мозг
представляет собой хранилище памяти, несколько ударяются в
крайность, потому что в этом случае весь интеллект (не только
запоминание и воспроизведение информации) зависит от памяти.
Конечно, отчасти это так и есть, ведь без памяти и без опыта ценность
наша была бы ничтожной. Но важно, что эта точка зрения позволяет
подчеркнуть: мозг изменчив, он постоянно перестраивается, особенно
с точки зрения нейронных связей, поскольку в зависимости от нашего
опыта они укрепляются, ослабевают, пробуждаются или исчезают.
Память — в нейронных связях.
АНАТОМИЯ ПАМЯТИ
Подавляющее большинство нейронных связей формируется по мере
развития индивидуума, особенно в первые двадцать лет жизни9.
Развитие начинается с первичных областей коры, затем продолжается
в унимодальной ассоциативной коре, а после охватывает и
мультимодальную. Если посмотреть на устройство коры головного
мозга, мы увидим, что центральная, так называемая роландова10,
борозда является линией, отделяющей друг от друга два мира — мир
восприятия и мир действия. Области восприятия расположены в
первую очередь сзади: это теменные, затылочные и височные доли, а
области действия — спереди, во фронтальных долях. Каждая из этих
областей содержит первичную кору, наиболее непосредственно
взаимодействующую с окружающим миром: это три основные зоны
восприятия (осязание, зрение и слух в теменных, затылочных и
височных долях соответственно) и моторная зона в лобных долях.
Вокруг каждой зоны первичной коры расположена унимодальная
(связанная с конкретной функцией) ассоциативная кора, окруженная, в
свою очередь, мультимодальной. Напомню, что мозг человека

отличается от мозга других животных огромной протяженностью
ассоциативной коры. Похоже, что сеть пассивного режима работы
мозга, расположенная преимущественно (хотя и не только) в его
медиальной части, примерно там, где сходятся полушария, состоит в
первую очередь из наиболее ассоциативных областей, то есть
отвечающих за абстрактное мышление. Эта сеть собирает
информацию из других отделов коры и обрабатывает ее, чтобы мы
могли понимать и придавать смысл всему, что случается в тот или
иной момент времени; как мы уже знаем, эта сеть особенно развита
именно у людей.

Двигательная и чувствительная функции тесно связаны между собой и работают слаженно, но
отвечают за них разные отделы головного мозга

Тот факт, что кора больших полушарий, благодаря которой мы в
состоянии глубоко понимать окружающий мир, включает в себя две
важнейшие функции (восприятие и действие) и связанное с ними
абстрактное мышление, хорошо согласуется с компонентами
интеллекта, описанными в теории когнитивных способностей
Кеттелла — Хорна — Кэрролла (КХК). Это наиболее современная
модель и широко принятая концепция интеллекта, о которой мы
говорили в главе 5. Напомню, что, согласно теории КХК, интеллект

включает в себя психомоторные навыки, способность обрабатывать
поступающую извне информацию, когнитивную обработку (или
контролируемое внимание) и приобретенные знания. Очевидно, что
два первых пункта напрямую соответствуют моторике и восприятию,
то есть основным функциям первичной коры. В процессе реализации
этих способностей задействуется первичная кора и унимодальная
ассоциативная кора. Способности к когнитивной обработке скорее
зависят от ассоциативной коры (унимодальной и мультимодальной);
эти области мозга отвечают за воспроизведение паттернов и
закономерностей, которые и являются важной характеристикой
когнитивной обработки. Я уже упоминал, что паттерны и
закономерности могут быть как моторными, так и связанными с
восприятием внешних стимулов. Наконец, для приобретенных знаний
имеют значение все области коры; речь идет как раз о памяти в целом,
результате нашего опыта — как перцептивного, так и моторного.
МОТОРНАЯ И СЕНСОРНАЯ ПАМЯТЬ
Возможность разделить кору на два, и только два, больших отсека (мир
движения и мир восприятия) прекрасно согласуется с двумя
основными системами памяти, имеющимися в распоряжении человека.
У нас есть двигательная память и перцептивная (или сенсорная)
память; любопытно, что механизмы этих двух видов памяти различны.
И я имею в виду не локации, где хранится информация разных видов, а
то, что делает мозг для сохранения тех или иных знаний.
С одной стороны, у нас есть память, которая предполагает
изменения в поведении, в наших движениях и действиях. Ее примером
является обучение навыкам, таким как езда на велосипеде, вождение
или письмо. Этот тип памяти называется процедурной памятью, так
как она относится к тому, как мы должны действовать в определенных
контекстах и ситуациях, при выполнении тех или иных задач.
Интересно, что мы не можем передать ее другим людям словами. Мы
можем дать какие-то описания и указания, возможно несколько
отдельных советов, но для того, чтобы другой человек научился задаче
или навыку, ему нужно практиковаться — это единственный способ. Я
могу объяснить приятелю, как водят автомобиль. Могу рассказать, для
чего нужны педали газа, тормоза и сцепления, в чем суть

переключения передач, как использовать зеркала и руль. В принципе, я
могу давать эти объяснения часами. Но когда мой приятель сядет на
водительское сиденье, если он никогда не водил, то, скорее всего, он
даже не сможет вывести машину из гаража. Это нормально. Чтобы он
научился водить, а его мозг сохранил эти знания, моему приятелю
нужна практика. Практика, практика и практика. Вообще, практика
дает удивительные результаты. Задача автоматизируется, выполняется
с гораздо большей легкостью и меньшим контролем со стороны
сознания. Это значит, что на выполнение задачи всякий раз требуется
меньше усилий. Появляется возможность параллельно заниматься чемто еще, обдумывать другие задачи или идеи, ведь то, что уже освоено,
мы выполняем, практически не замечая этого. Кроме того, по мере
накопления практического опыта мы выполняем эти действия все
лучше и лучше, становимся экспертами. Продолжительная и объемная
практика — единственный способ достичь высокого качества и
мастерства, особенно в таких областях, как игра на музыкальном
инструменте или живопись. Если вы хотите достичь совершенства,
хотите стать великим художником, учиться теории тоже важно, но итог
будет зависеть от времени и усилий, вложенных в практику. Это очень
хорошо понимали испанские художники и скульпторы эпохи
Возрождения и барокко, которые считали, что великим в своем деле не
стать без путешествий в Италию, центр европейского искусства того
времени, — чтобы там практиковаться, копировать, подражать и брать
пример с великих итальянцев. Именно этим путем, подразумевающим
вложение огромных усилий, последовали, например, скульптор
Алонсо Берругете и живописец Диего Веласкес.
Опыт приносит свои плоды, потому что регулярная практика
существенно меняет мозг, и эти изменения в нем можно наблюдать
физически. Как я уже говорил, память складывается из созданных,
закрепленных и настроенных связей между миллиардами нейронов,
составляющих мозг. При обучении конкретному двигательному
навыку логично, что эти изменения и настройки будут происходить в
основном в моторных областях мозга. Особенно выражены они будут в
ассоциативных областях моторной коры, которые в наибольшей
степени отвечают за обучение с определенного возраста, — первичную
кору модифицировать сложнее. Ассоциативные области более гибкие,
и если мы можем учиться чему-то в любом возрасте, то именно

потому, что они сохраняют определенную способность к изменениям
(хотя со временем эта способность снижается). Ассоциативные
области, участвующие в моторном обучении, могут быть как строго
моторными, так и мультимодальными, а расположены они в основном
в лобных долях. Унимодальные моторные зоны координируют и
регулируют различные движения, исходящие из первичной моторной
коры. Мультимодальные участвуют не только в планировании и
координации моторики, но и в интеграции и учете другой информации,
такой как зрительная или слуховая — это критически важно,
например, для рисования или игры на музыкальных инструментах. В
ходе обучения навыкам, однако, изменения нейронных связей обычно
распространяются дальше — или глубже — коры головного мозга. В
мозге есть по крайней мере два набора структур, чрезвычайно важных
для регулировки движений тела. Один из них известен как базальные
ганглии, о которых я уже упоминал, говоря о мозге птиц. Часть
базальных ганглиев — это так называемое полосатое тело, которое
состоит из хвостатого ядра, скорлупы и бледного шара,
расположенных под моторной корой и контролирующих правильность
последовательности движений. Чрезвычайно важно, чтобы движения
следовали в правильном порядке и переходили из одного в другое —
это понятно любому, кто когда-либо пытался переключить передачу в
автомобиле, не до конца выжав сцепление. Другая структура —
мозжечок, расположенный в задней и нижней части мозга; внешне он
напоминает уменьшенный мозг (что буквально и означает слово
«мозжечок») и, похоже, участвует в бесчисленном множестве
различных процессов. Одной из его основных функций является
регулирование силы и интенсивности движений, их мониторинг и, при
необходимости, корректировка на ходу. Мы можем нажать на педаль
газа с большой силой, а можем так слабо, что машина даже не
сдвинется с места; именно мозжечок следит за тем, чтобы мы
приложили ровно такое усилие, какое требуется.

Мозжечок и структуры, которые формируют полосатое тело

Физические изменения, происходящие в этих областях и
структурах, весьма разнообразны. Например, в задействованных
нейронах может увеличиться количество рецепторов для тех
химических веществ, которыми они обмениваются11; в результате
повышается чувствительность, даже к минимальному уровню этих
веществ. Того же результата можно добиться, если увеличить
количество химических веществ, производимых и выделяемых между
нейронами. То же самое происходит, если разрастаются ветви12 —
аксоны и дендриты, — посредством которых нейроны «общаются»
друг с другом, за счет чего увеличивается площадь контактов между
ними. Внутри нейронов, получающих эти вещества, могут
происходить и более тонкие изменения, которые приводят к тому, что
одни нейроны активируют другие более эффективно. Еще одна
возможность заключается в том, что аксоны, соединяющие различные
нейроны в задействованных цепях, покрываются большим
количеством изоляционного вещества, миелина, — это ускоряет
передачу электрических импульсов, опять же способствуя
эффективности. С другой стороны, некоторые нейронные связи могут
ослабевать, сводиться к минимуму или исчезать, поскольку опыт
показал, что они неэффективны, не нужны или ошибочны. Все эти
процессы происходят одновременно, и именно так работает память. В

итоге можно сказать, что память — это улучшение эффективности
связей между нейронами. Кроме того, существуют многочисленные
доказательства того, что в человеческом мозге легкость и гибкость
этих изменений выше, чем у других видов. Если учесть, что и
количество нейронов, которые могут быть вовлечены в сети
воспоминаний, у нас значительно больше, чем, например, у шимпанзе
(ближайших к нам приматов), то мы получаем мозг, гораздо более
эффективный и мощный с точки зрения обучения и памяти.
Генетическая разница с шимпанзе, которая обычно оценивается в 2%,
как раз и связана с этими механизмами. Расчетная разница с
неандертальцами, по-видимому, составляла около 0,5%, то есть была
минимальной, хотя, возможно, у нас все же было небольшое
преимущество. Однозначных результатов исследований на эту тему
пока нет, но в целом неандертальцы могли быть очень похожи на нас в
том, что касается устройства памяти.
Интересно, что для обеспечения изменений в нейронных сетях,
составляющих память, основное значение имеет способность
повторно и многократно активировать эти сети — что и
осуществляется в ходе практики. При повторной активации нейроны
запускают внутренние механизмы, которые включают в себя даже
экспрессию определенных генов на их ДНК13; в результате происходят
физические изменения, видимые под микроскопом, они-то и отвечают
за хранение и консолидацию опыта.
ПОЧЕМУ МЫ ПОМНИМ ТО, ЧТО ПОМНИМ: ДЕКЛАРАТИВНАЯ
ПАМЯТЬ
Мы обсудили процедурную память, но есть и другой тип памяти. Это
способность сохранять конкретные данные, поддающиеся описанию и
передаче с помощью языка или изображения, информацию, которую
можем полностью объяснить другим людям, не потеряв ее сути.
Именно это и называется декларативной памятью — от слова
«декларировать», то есть заявлять. Так как речь идет о данных,
которые мы можем описать, здесь мы сталкиваемся с двумя
возможностями: данные могут быть очень конкретными и
относящимися к специфической жизненной ситуации (например, как
прошел ужин с друзьями на днях) или более абстрактными, общими и

универсальными, применимыми ко множеству ситуаций с общим
знаменателем (что вообще такое ужин). Именно этот второй вариант
информации я упомянул, рассказывая о работе ассоциативных
областей мозга: извлечение абстракции из реальности, идей, моделей
или знаний о мире, которые могут применяться к множеству частных
случаев. Этот тип памяти больше связан с восприятием, а не с
действием; мы помним то, что восприняли. Абстрагирование полезно
не только для понимания того, как действовать, когда мы сталкиваемся
с похожей ситуацией в будущем. Оно экономит пространство в
хранилище памяти: нам не нужно подробно запоминать каждый раз,
когда мы ужинали; мы абстрагируем то, что объединяет все ужины (мы
едим, едим что-то легкое, в конце дня, обычно дома, с семьей и т.д.).
Таким образом, у нас есть понятие ужина, для которого не нужно
сохранять бесчисленные конкретные ужины в памяти. Эти два типа
декларативной памяти известны как эпизодическая и семантическая
память. Первая относится к конкретным ужинам: вчерашнему, ужину с
друзьями на прошлой неделе и так далее. А вот семантическое знание
мозг извлекает из всех ужинов и создает шаблон, нейронную сеть,
поддерживающую абстрактное знание и применимую ко всем ужинам.
Это концепт, или понятие, ужина.
Чтобы в памяти сохранялись декларативные воспоминания — как
эпизодические, так и семантические, — как и с процедурной памятью,
необходимо укрепление нейронных сетей, поддерживающих эти
знания. Эти изменения происходят в основном в сенсорных областях
теменных, затылочных и височных долей14. В зависимости от того,
насколько абстрактна информация, насколько она по типу ближе к
эпизодической или семантической, нейронные сети могут включать
больше унимодальных или мультимодальных ассоциативных областей.
Кроме того, в процессе декларативной памяти обычно также
участвуют части префронтальной коры мозга, где находятся нейроны,
входящие в сети, координирующие и контролирующие работу более
«сенсорных» областей. И чтобы эти изменения в цепях, составляющих
наши воспоминания, произошли, механизм действует так же, как в
случае с навыками: активировать их нужно «многократно и
настойчиво» (по словам открывшего этот механизм психолога
Дональда Хебба). Повторение — это ключ к запоминанию, как в
случае общего понятия ужина, так и в случае ужина с друзьями на

днях. Вы можете сказать: «Позвольте, но я отлично помню
путешествие на корабле в прошлом году, день свадьбы, выпускной или
первый поцелуй, хотя и не думал о них с каким-то особым усилием.
Эти события случились, и с тех пор у меня остались незабываемые
воспоминания». Действительно, вы не думали о них сознательно. Но
бессознательно — да. В мозге есть любопытный механизм, благодаря
которому он, не давая об этом знать, пересматривает сети, которые
лежат в основе самых важных воспоминаний декларативной памяти.
Если какой-либо жизненный эпизод важен и достоин того, чтобы
его запомнили на многие годы или на всю жизнь, то кора мозга при
участии гиппокампа пересматривает нейронные связи, лежащие в
основе этого опыта. Я уже говорил об этом в главе, посвященной
различным типам интеллекта: память и эмоции — разные и
независимые процессы, но мы будем лучше помнить то, что вызывает
у нас эмоциональный отклик. Эмоции усиливают память. Поэтому мы
не помним подробности ужина в прошлый четверг, но помним
забавные (или нет) ситуации, случившиеся много лет назад, например
во время отпуска в далекой стране. Изначально гиппокамп
рассматривался как неотъемлемая часть лимбической системы,
мозговой системы эмоций. Однако в последние десятилетия оценка его
роли в эмоциональных процессах отошла на второй план, и его скорее
считают ключевой структурой для ориентации и пространственного
распознавания, а главное — для запоминания информации. Однако он
тесно связан с другими, в большей степени отвечающими за эмоции
структурами мозга, такими как миндалина. Эта и другие
ответственные за эмоции области мозга могут указать гиппокампу,
какая ситуация или опыт являются значимыми, — и, следовательно,
инициировать процессы, которые приведут к повторной активации
сетей, задействованных во время этих важных моментов. Интересно
отметить, что повторная активация этих сетей, большинство нейронов
которых находятся в коре мозга, — это процесс, который может
занимать месяцы и даже годы. На полное структурное закрепление
этих воспоминаний может потребоваться до трех лет. Прямо сейчас,
пока я пишу, а вы читаете, и ваш, и мой мозг пересматривают
информацию о множестве впечатлений, полученных за последние
годы. И делают они это так, что мы ничего не замечаем, а спокойно
уделяем внимание совершенно другим вещам. Ваши прошлогодние

отпуска сейчас очень живо присутствуют в вашем мозге, но не
обязательно в вашем сознании. Я уже говорил, что мы осознаем лишь
3% всего, чем занят мозг в каждый момент времени.
Многим из того, что мы знаем о двух основных системах памяти,
мы обязаны одному пациенту по имени Генри Молейсон; в
нейронаучной литературе он часто упоминается как Г. М. Его имя
стало известным лишь после того, как он скончался в возрасте 82 лет в
декабре 2008 г. Из-за стойкой, не поддающейся лечению эпилепсии
Молейсону в 27 лет удалили оба гиппокампа — и в этот момент его
жизнь остановилась. С момента операции его память не сохранила ни
одного нового воспоминания, и каждый день своей последующей
жизни он думал, что ему 27 лет. Время остановилось, и с возрастом
ему пришлось столкнуться с огромными психологическими
трудностями, ведь он помнил себя исключительно молодым. Он не
только не смог сохранять новые воспоминания о жизни после
операции (такая особенность именуется антероградной амнезией), но
и страдал от ретроградной амнезии, тоже присутствовавшей в
определенной степени. Он потерял множество воспоминаний о двухтрех годах до операции — и даже о более отдаленных, обработка
которых гиппокампом, по всей видимости, еще не завершилась. Тем не
менее не все было потеряно, и он мог использовать процедурную
память, которая не требует участия гиппокампа. Молейсону
предлагали различные задачи на моторную ловкость, например
просили обводить карандашом контур звезды, наблюдая за процессом
в зеркале. Это непростая задача, поскольку, когда нужно двигаться
вверх, информация в зеркале подсказывает, что нужно двигаться вниз,
и наоборот. Тем не менее после тренировки Молейсон научился
выполнять эту задачу без ошибок; ему понадобилось примерно
столько же попыток, сколько и человеку с неповрежденным мозгом. И
все же происходило нечто странное: даже когда он овладевал задачей,
он настаивал, что никогда не выполнял ее, а воспоминаний о часах
практики у него не оставалось.
КАК ЭМОЦИИ ЗАКРЕПЛЯЮТ ПАМЯТЬ
Человеческая память обладает определенными особенностями, хотя до
сих пор ведутся споры о том, присущи ли они только человеку или

характерны и для других живых существ, по крайней мере некоторых
приматов. Несколько авторов считают, что эпизодическая память,
связанная с воспоминаниями о конкретных событиях и переживаниях,
является присущей исключительно человеку. По их мнению,
гиппокамп у других видов животных играет ключевую роль в
пространственной памяти, то есть памяти об относительном
положении в пространстве, но не о событиях и ситуациях. Однако с
этим согласны не все — и я тоже не согласен. Семантическая память
формируется на основе множества эпизодических воспоминаний, и
существует достаточно доказательств того, что она есть у многих
других животных, будь то млекопитающие, птицы или другие отряды.
Вероятно, она формируется в их мозге так же, как в нашем. Возможно,
у других животных не столь много места для хранения конкретных
ситуаций, сколько у нас, но сами механизмы для существования такого
типа воспоминаний присутствуют.
Чтобы хранить воспоминания — как декларативные, так и
процедурные, — необходим определенный эмоциональный настрой. В
первом случае, как я уже говорил, особенно хорошо запоминается то,
что сопровождалось эмоциональными ощущениями относительно
высокой интенсивности. Во втором случае эмоции важны, потому что
повторение одного и того же может казаться скучным и утомительным,
и без мотивации мы бы просто не поступали таким образом.
Мотивация всегда является результатом эмоций, относящихся к
настоящему или будущему. Но будьте осторожны: как и в нашей
производительности в целом, тут есть определенные ограничения, и
связь между эмоциями и когнитивной эффективностью не всегда
однозначна. В 1908 г. психологи Роберт Йеркс и Джон Додсон
обратили внимание на любопытную зависимость между уровнем
возбуждения
(стресса,
эмоциональной
активации)
и
производительностью (эффективностью). Эта зависимость называется
законом Йеркса — Додсона и имеет П-образную форму. Согласно
этому закону, который можно применить и к людям, и к животным, мы
становимся более эффективными по мере повышения эмоционального
возбуждения, а затем достигаем точки, после которой дальнейшее
возбуждение приводит уже к ухудшению результативности. Другими
словами, мы лучше функционируем, думаем и запоминаем при
определенном пороговом уровне стресса (возбуждения); без этого

минимума наша производительность будет низкой. Но если уровень
возбуждения выходит из-под контроля, превышая определенную точку,
производительность снова будет снижаться. Возможно, это правило не
полностью применимо к декларативной памяти, особенно
эпизодической, так как при более высоком возбуждении, как правило,
отмечается большее влияние на память; однако некоторые
травматические эпизоды могут быть настолько разрушительны, что их
сложно транслировать в сознание. В целом же для обучения навыкам
стресс в умеренных дозах необходим и полезен, а в избытке — вреден.
Поскольку наш вид чрезвычайно социален, обучение в компании
обычно намного эффективнее, чем в одиночку. Присутствие других
людей обеспечивает по крайней мере минимальный уровень
возбуждения, который и необходим нашему мозгу для оптимальной
производительности. И происходит это благодаря эмоциям и
мотивации, возникающим в ходе простого социального контакта.
Вообще, когда мы находимся в компании других людей, в мозге
меняются многие вещи. Это происходит и у других приматов. Когда
макака находится в присутствии сородича, она не только лучше
выполняет упражнения на пространственную память, но и для
выполнения той же задачи активирует разные нейроны
префронтальной коры. Присутствие других людей делает нас более
эффективными, мы учимся быстрее и лучше. Меняется наш мозг. В
лаборатории, где я работаю, обнаружили, что когда мы читаем в
присутствии другого человека, то наш мозг интерпретирует текст
более открыто и креативно, меньше грешит буквализмом и
ограничивается грамматическими нормами, чем когда мы читаем в
одиночку. Это происходит без какого-либо взаимодействия с другим
человеком и является просто эффектом его присутствия. Когда ребенок
учится играть на музыкальном инструменте, даже такая простая
задача, как следование ритму на барабане, может вылиться в целую
эпопею со множеством ошибок, если это проделывается на основе
только аудио- и видеоуказаний или даже в случае, когда ребенок
имитирует движения шарнирной руки робота, демонстрирующей
правильные движения. Однако, если пример показывает взрослый,
находящийся рядом с ребенком, последний учится гораздо быстрее и
совершает меньше ошибок. Нельзя забывать о социальном характере
нашего мозга, ведь это крайне важно в бесчисленных ситуациях.

РУКИ И ПАМЯТЬ: ЭКСПЕРИМЕНТ ПЕНФИЛДА
Если воспринимать наш мозг и особенно его кору как устройство для
хранения информации, то важно обратить внимание вот на что: то, как
наш мозг сохраняет представления о мире, имеет определенные
особенности, которые можно считать исключительно человеческими.
Наш способ познания и понимания мира является если не
уникальным, то по крайней мере присущим исключительно человеку.
Наша память формируется через призму человеческого разума, причем
как процедурная, так и декларативная. И тут чрезвычайно важно, что
мы исследуем мир с помощью рук. Если взглянуть на мозг других
млекопитающих, например грызунов или кошачьих, мы увидим, что их
мозг выделяет большое количество пространства, чтобы представлять
усы, или вибриссы. Мыши и кошки познают мир через вибриссы, для
них это орган чрезвычайной важности. А мы делаем это посредством
рук, которые являются одним из наших основных способов
исследования мира. Поэтому они очень значительно представлены в
коре головного мозга человека, как в моторных, так и в сенсорных
областях.
Если нарисовать фигуру, которая пропорционально иллюстрирует,
каким образом наше тело проецируется в кору головного мозга, то две
части будут чрезвычайно выделяться и казаться огромными по
отношению ко всему остальному. Это руки и лицо (особенно рот и
губы). Эти части тела наиболее чувствительны и одновременно
способны двигаться с наибольшей точностью. В них много отростков
сенсорных нейронов и моторных нервных окончаний, и для получения
и отправки такого большого количества информации в коре головного
мозга должно быть также очень много нейронов. Такого рода
схематические модели называют моторным и сенсорным
гомункулюсами. Это слово означает «человечек» на латыни, и выглядит
этот гомункулюс довольно уродливо и причудливо. Придумал его
канадский нейрохирург Уайлдер Пенфилд, который во время операций
на открытом мозге стимулировал различные части коры и наблюдал за
реакциями пациентов или их рассказами о том, что они чувствовали и
воспринимали. Поскольку мозг сам по себе не испытывает болевых
ощущений15, такие процедуры с пациентом, находящимся в сознании,
проводили и до сих проводят довольно часто. Это может показаться

немного жутким, но нейронаука двигается вперед именно благодаря
экспериментам, подобным проведенному Пенфилдом. Кроме того,
такие процедуры абсолютно необходимы, если нужна операция на
мозге, в ходе которой важно не нарушить когнитивные способности.
Как уже упоминалось ранее, хотя шимпанзе тоже исследуют мир с
помощью рук, а их руки физически больше наших, проекция рук в их
мозге не так широка, как в нашем. Таким образом, человеческие
руки — нечто особенное для нашего мозга; люди во многом такие,
какие они есть, благодаря своим рукам. Я уже говорил о важности рук
для искусства и о том, как мануальные навыки могли быть частью
полового отбора в ходе нашей эволюции.

Чувствительный (справа) и двигательный (слева) гомункулюсы

Движения рук у человека регулируются особой нейронной сетью,
так называемой пирамидной моторной системой, которая состоит из
аксонов гигантских пирамидных клеток первичной моторной (и
частично сенсорной) коры. Эти аксоны направляются непосредственно
к спинному мозгу, где контактируют с нейронами, которые в конечном
счете и будут обеспечивать движение мышц. Название этой системы
связано не только с тем, что она зарождается в пирамидных нейронах,
обильно представленных в коре головного мозга, но и с тем, что она
разворачивается в так называемых пирамидах ствола мозга. Как видим,

это довольно прямолинейная система (другие моторные системы
работают через несколько промежуточных ядер и «станций реле»),
которая при этом используется для точных сознательных движений.
Другая особенность пирамидной моторной системы человека состоит
в том, что она распространяется практически на все тело, в то время
как у других приматов сосредоточена в основном на движениях рук.
Итак, в моторной и соматосенсорной (то есть тактильной)
ассоциативной коре наши руки занимают весьма значительное место.
Опыт, полученный при их использовании, оставил важный след в коре
головного мозга, и поэтому руки играют главную роль в человеческом
мышлении и, следовательно, уровне интеллекта. Очевидно, однако ж,
что не всё в нашем мозге связано с руками. В основном в сенсорной
области, хотя и в тесной связи с двигательной корой, существенная
часть отведена для зрительных и слуховых систем, ведь человек в
значительной мере познает мир через глаза и уши. Если мы посмотрим
на такие чувства химического восприятия, как вкус и обоняние, то
увидим, что они представлены в коре головного мозга слабее, в более
глубоких областях и с гораздо меньшей проекцией, чем осязание,
зрение и слух. У других животных структуры мозга, которые
выделены для обоняния, огромны по отношению к остальной части
мозга. А вот у людей это далеко не так.
Таким образом, наш зрительный и слуховой опыт также формирует
наше мышление, наш разум. Значение слуха особенно связано с
использованием этой системы в речи, ключевой характеристике
нашего вида. В свою очередь значение зрения проистекает из нашей
принадлежности к роду приматов. У большинства из них зрительная
кора занимает почти 50% площади коры мозга. Как я уже упоминал,
богатое цветовое зрение позволяет различать фрукты на разных
стадиях созревания среди веток деревьев — ведь приматы питаются в
основном плодами. Кроме того, у приматов (в том числе человека) есть
бинокулярное (стереоскопическое, трехмерное) зрение, необходимое,
чтобы быстро и ловко перемещаться между ветвями деревьев. В мозге
других млекопитающих для зрительной информации не отведено так
много места. При этом в нашем случае мультимодальная
ассоциативная кора расширилась настолько, что собственно
зрительная кора уже не занимает столь значительную долю, как у
других приматов.

ВОСПРИНИМАТЬ — ЗНАЧИТ ПОВТОРНО УЗНАВАТЬ
Вся наша память, и в конечном счете наш интеллект, основана на том,
что мы видим, слышим и осязаем, причем получать информацию
посредством «осязания», «трогания» — это одновременно и действие,
и восприятие. Перцептивный акт. По большому счету все
свойственные нам виды восприятия являются фактически актами, ведь
они результат действия мозга. Каждый раз, когда мы что-то
воспринимаем, вне зависимости от задействованного органа чувств,
наш мозг вносит 80–90% информации, уже содержащейся в памяти.
Таким образом, восприятие — это, по сути, акт узнавания, который
осуществляется благодаря нашей памяти. Особенно онтогенетической,
то есть памяти отдельного существа, которым и является каждый из
нас; эта память формируется в основном в течение первых двух
десятилетий жизни.
Мы — это память, мы обязаны памяти практически всем. Но тут
важно оговориться: память ненадежна, и в силу этого часто
противоречит нашим впечатлениям и врожденным реакциям. Мы
склонны придавать памяти большое значение и слепо верим во что-то,
если нам кажется, что мы «видели это своими глазами». Однако
память складывается из изменения плотности и эффективности связей
между тысячами, а то и миллионами нейронов, и именно из-за этого
она уязвима. Изменение нейронных связей занимает время, и за это
время может произойти многое. Новые впечатления и воспоминания
могут легко смешаться с уже имеющимися, как бы «загрязняя» их;
новые и старые элементы могут изменяться и взаимодействовать друг
с другом. Может случиться, что мы «вспомним» то, чего не видели
своими глазами, — причем будем уверены, что видели. Ошибки могут
возникать не только в ходе консолидации, которая может занимать
годы, но и во время начального восприятия самого события (так
называемой фазы кодирования). Даже когда воспоминания
консолидировались, они требуют поддержки, которую обеспечивает
наш головной мозг. Это живой, постоянно меняющийся орган, что и
обеспечивает возможность обмена между старыми и новыми
воспоминаниями или их наложение друг на друга. Также известно, что
ошибки могут возникать в ходе извлечения воспоминаний из их
хранилища. Вспоминать что-либо — это конструктивный процесс;

воспоминание создается в этом процессе, частично, но не
исключительно, на основе сохраненной информации, со всеми
вероятными ошибками, добавлениями и пропусками.
И вот теперь, заговорив о несовершенстве памяти, мы начинаем
погружаться в огромную тему: недостаточная надежность
человеческого мозга. Несмотря на весь наш потенциал чрезвычайного
разума (ведь мы же sapiens, разумные), на способность раскрывать
даже самые потайные секреты Земли и Вселенной, люди допускают
много ошибок. Намного больше, чем может показаться. Можно ли
тогда сказать, что мы все же не так умны? В следующей части этой
книги поговорим о том, как и почему мы совершаем столько ошибок
несмотря на то, что обладаем таким чудесным и ценным органом, как
наш мозг.

II
ЕСЛИ МЫ ТАКИЕ УМНЫЕ, ТО ПОЧЕМУ
ТАК ЧАСТО ОШИБАЕМСЯ?

Что ж, мы увидели, что представляет собой интеллект человека, из
чего он состоит, и пришли к выводу, что, возможно, являемся самым
умным видом на планете. Стоит, однако ж, признать, что часто мы
ведем себя не как самые умные существа. Наш вид не всегда проявляет
весь свой интеллектуальный потенциал, а порой использует его под
влиянием ошибочных или не имеющих рационального основания
мотивов. Во многом это связано с тем, что мы делаем выводы и
принимаем решения бессознательно, не зная истинных причин,
которые нас к этому привели. Кроме того, наш мозг особенно
привлекают завершенные истории, где все события происходят по
какой-то понятной причине, — и как только он находит объяснение, в
теории соответствующее такого рода условиям, он принимает и
защищает это объяснение до конца, даже если оно ошибочно. Мозг
любит хвалить себя и слепо верить собственным решениям —
работать по-другому для него было бы слишком энергозатратно. К
сожалению, это открывает двери многочисленным когнитивным
искажениям и логическим ошибкам, так что неудивительно, что мы не
всегда мыслим рационально, а порой ведем себя откровенно абсурдно.
Человеческий мозг не обязательно является воплощением
добродетели, а наше поведение порой далеко от разумного — к
примеру, люди склонны к зависимостям. Другой признак, ярко
выраженный именно у нашего вида (хотя мы называем его
бесчеловечным), — это жестокость. Итак, в нас заложено много
противоречий и далеко не все наши действия можно считать умными.
Порой они выглядят умными, но служат при этом совершенно
неблагородным целям. Например, повышению нашей самооценки. Для
нас вообще очень важно придерживаться о себе хорошего мнения, это
нас мотивирует, но иногда приводит к катастрофическим
последствиям. К счастью, человеческий интеллект способен
преодолеть многие ограничения.

7
СВЕТ И ТЕНИ В НАШИХ МЫСЛЯХ

За столом, оснащенным кнопкой и часами, сидит участник
эксперимента. Хорошо видна движущаяся секундная стрелка.
Участника просят время от времени нажимать на кнопку указательным
пальцем — только когда он этого захочет. По своему свободному
выбору. Когда ему вздумается. Но с одним условием: внимательно
следить за часами, потому что каждый раз, когда он принимает
решение нажать на кнопку, он должен запомнить положение
секундной стрелки и сообщить о нем ведущему эксперимента сразу
после нажатия. Исследователем был психолог Бенджамин Либет,
опыты свои он проводил в конце 1970-х гг. Задачей Либета было
зафиксировать точный момент, когда участник принимает решение
нажать кнопку. Его выводы вызвали огромный общественный и
научный резонанс и до сих пор вызывают горячие споры. Посмотрим
почему.
Астрофизик и популяризатор науки Карл Саган говорил, что основа
нашего ума и сознания — это «100 миллиардов нейронных связей
мозга и несколько простых химических элементов». Я не могу с этим
не согласиться. Но определить, что такое ум, то есть что именно
выражают эти нейронные связи при поддержке химических элементов,
не так-то просто; нет определения разума, которое устраивало бы всех.
Более того, его вообще не найти в науке — по сути, это табуированное
понятие, изгнанное из академической психологии много лет назад. Это
стало очевидным, когда психологи Вильгельм Арнольд, Ганс Айзенк и
Ричард Мейли опубликовали в 1972 г. свой знаменитый «Словарь
психологии», который должен был служить справочником для
определения основ дисциплины, в то время отчаянно ищущей свое

место среди строгих наук. Если мы заглянем в этот труд, то увидим,
что термин «ум» рассматривается как скорее философский, чем
научный термин; авторы относят его к донаучной психологии,
связывая больше с душой — с чем-то противопоставленным телу. Как
указано в этом словаре, многие функции, которые обычно
приписывались уму, сегодня лучше выражать терминами «личность»
или «персона», подразумевающими взаимодействие психики с телом и
с окружающим миром. По мнению авторов словаря, термин «ум» —
это пережиток прошлого и перспективнее заменить его словами,
которые описывают конкретные процессы: память, интеллект,
мышление, принятие решений, язык и многие другие. Я могу
согласиться с позицией Арнольда, Айзенка и Мейли, но все же считаю,
что термин «ум», даже при всех его ограничениях, можно
использовать,
чтобы
охватить
большинство
когнитивных,
эмоциональных или связанных с действием процессов. Собственно, в
обиходе мы так и используем это слово, и интуитивно все понимают, о
чем речь. Я уже много раз использовал это слово в книге и думаю, что
его понимание проблем не вызывало.
ЭКСПЕРИМЕНТ ЛИБЕТА
В психологии есть еще одно важное понятие, тесно связанное с
понятием «ум». Часто их используют как взаимозаменяемые. Понятие
«ум» никогда бы не возникло и не имело бы смысла, если бы не было
концепта сознания. Сознание — это внутренние переживания, чувства,
глубоко личные ощущения, которые также связаны с понятиями
чувствование16, квалиа17 или субъективность. Как видите, для
описания сознания используют разные термины, а это значит, что его,
как и понятие ума, очень сложно определить. Лауреат Нобелевской
премии Фрэнсис Крик, один из пионеров в области нейронаучных
исследований сознания, говорил, что попытки дать чему-либо
определение могут отнять много времени, особенно если само то, что
пытаются определить, мало изучено. Вместо того чтобы тратить время
на формулировку определения, Крик считал более продуктивным
избегать ненужной спешки и постараться накопить больше знаний.
Поскольку у каждого есть хотя бы общее понимание того, что такое
сознание, Крик предложил не терять время и продолжать работу, а

точное определение сознания сформулировать тогда, когда накопится
достаточный объем информации. Я считаю, в рамках такого подхода
мы можем без проблем использовать оба термина: «ум» и «сознание».
Я не сомневаюсь: когда мы говорим о собственном уме, то имеем в
виду сознательную активность мозга — другими словами, активность,
которую мы сознаем. Я осознаю, что рассуждаю, думаю,
воспринимаю, чувствую, желаю, действую… в конечном счете
осознаю все эти способности и процессы, которые обычно включают в
понятие ума. Однако некоторые авторы считают, что ум включает и
процессы, которые могут быть неосознанными, и даже так называемые
предсознательные18, то есть почти готовые перейти в сознательную
плоскость, но пока все же находящиеся на заднем плане, менее
активные. Но если откуда-то происходит понятие «ум», то, конечно, от
сознания — другое дело, что далеко не все операции, которые
осуществляет ум, действительно являются сознательными. До
сознания доходит лишь часть всех операций, которые выполняет мозг
для осуществления таких процессов, как рассуждение, мышление,
восприятие, принятие решений или действие. То, что ощущается
сознанием, в каждый момент составляет едва ли 2–3% всех
происходящих в мозге процессов. Мозг делает много такого, чего наш
разум не улавливает.
В экспериментах Либета к головам участников прикрепляли
электроды, регистрирующие электрическую активность мозга. Это
позволяло отслеживать активность моторных нейронов, известную как
потенциал готовности, то есть показатель электроэнцефалограммы,
отражающий готовность этих нейронов к выполнению действия, когда
должен осуществиться двигательный акт. Обычно потенциал
готовности постепенно увеличивает свою амплитуду и достигает
максимума, когда моторные нейроны отправляют в спинной мозг
команду на выполнение движения, после этого он исчезает. С момента
передачи этой команды до реального движения пальцем проходило
около 100 миллисекунд. Участник говорил, что принимает решение
нажать на кнопку примерно за 200 миллисекунд до начала этой
команды в его моторных областях мозга. Пока логично: он решает
нажать, а затем нажимает. Однако потенциал готовности мозга
фиксировался как минимум за секунду до начала этой команды. Если
тщательно подсчитать, это означает, что мозг начинал готовить ответ

как минимум за полсекунды до того, как человек осознанно принимал
решение нажать кнопку. Этот факт сам по себе был (и остается)
неоспоримым и очень значимым: когда участник думал, что
принимает решение, оно уже было принято.
Таким образом, ставится под сомнение наше сознательное
желание, то есть сама способность осознанно принимать решения,
инициировать добровольные действия. Что же тогда делает сознание?
Оно просто констатирует, но не инициирует что-либо, причем делает
это с ощутимым запозданием, когда уже практически дана конечная
команда нажать на кнопку. Результаты, полученные Либетом, не
являются случайными или однократными — эти эксперименты были
много раз воспроизведены во множестве лабораторий по всему миру, с
использованием различных технологий изучения активности
головного мозга. В некоторых случаях потенциал готовности мозга к
действию обнаруживался даже раньше, чем сообщал Либет, причем
намного, на несколько секунд. Сейчас дискуссия слегка утихла, но в
свое время результаты опытов Либета вызвали огромное возмущение
как со стороны научного сообщества, так и со стороны общественного
мнения. В ответ на нападки Либет осторожно заметил, что его данные
не обязательно подразумевают, что нельзя сознательно остановить
движение, которое вот-вот начнется. Иными словами, мозг может
начать подготавливать движение сам по себе, но в момент, когда мы
осознаем это обстоятельство, мы можем это движение остановить,
просто участникам не предлагалось это делать. Правда, этот аргумент
Либета не выглядит достаточно убедительно — возможно, он просто
хотел хоть немного утихомирить участников дискуссии. На самом деле
для остановки уже почти начатого движения потребовалось бы,
вероятно, больше, чем 200 миллисекунд, имеющихся между
осознанием желания дать команду и началом ее выполнения. Были и
те, кто пытался оспорить методологию экспериментов Либета;
например, по некоторым данным, потенциал готовности может быть
просто случайной флуктуацией, не имеющей отношения к началу
двигательного акта. Тем не менее большинству ученых эта критика не
кажется убедительной.
Результаты экспериментов, безусловно, заставляют задуматься. Это
делает, например, американский писатель Тед Чан в рассказе «Чего от
нас ждут»19. В нем идет речь о своего рода игрушке, названной

«Предсказатель», устройстве с одной кнопкой и светодиодом, который
загорается за секунду до того, как человек нажмет на кнопку. Свет
всегда предшествует нажатию кнопки, что является окончательным
доказательством отсутствия свободы воли. В результате пользователи
теряют всякую мотивацию, погружаются в своего рода коматозное
состояние, которое автор называет «акинетический мутизм». Этот
рассказ — предупреждение из будущего: чтобы избежать «комы
наяву», читателей просят притворяться, что у них есть свобода воли
действовать так, будто их решения имеют какое-то значение. В конце
концов, выбора все равно нет…
МОЗГ НЕ ИЩЕТ ПРАВДЫ
Эксперименты, подобные тем, что проводил Либет, показывают: мы,
конечно, принимаем решения, но не так, как мы сами это
представляем. Мы часто уверены, что взвесили все за и против, хотя на
самом деле точно не знаем, как именно пришли к своему решению.
Часто мы понятия не имеем, почему решили то, что решили, или
почему делаем то, что делаем. Фактически в большинстве случаев
наши объяснения — это лишь сформулированная постфактум
рационализация, оправдывающая наше решение, она может быть
корректной или нет.
Этот
тезис
подкреплен
многочисленными
весомыми
доказательствами, собранными за несколько десятилетий. Некоторые
из самых интересных и одновременно ранних доказательств получены
при изучении пациентов, полушария мозга которых были отделены
друг от друга. Такое хирургическое вмешательство проводилось с
целью снизить количество эпилептических приступов, когда другие
методы (обычно фармакотерапия) не дали результатов. В ходе
операции рассекалось мозолистое тело — крупное сплетение
отростков нейронов, тесно связывающих оба полушария и
облегчающих их совместное функционирование. После операции обе
половины мозга у пациента становились независимы друг от друга.
Следовательно, каждое полушарие воспринимало одну половину
окружающего мира и взаимодействовало с ней. Нормальным является
состояние, когда наш взгляд направлен прямо, а глаза не двигаются, и
левое полушарие в основном воспринимает то, что находится справа

от нас, в то время как то, что находится слева, обрабатывается правым
полушарием. Каждая половина мозга также управляет разными
руками: левое полушарие управляет правой рукой, а правое — левой.
Кроме того, в речи мы задействуем преимущественно левое
полушарие, ведь там расположен основной языковой центр. А при
разделении мозга получается как будто два человека в одном: один
говорит, а другой не может.
С пациентами, оказавшимися в подобной ситуации, было
проведено несколько экспериментов. В одном из типичных тестов
участнику быстро показывали два разных изображения, одно справа, а
второе слева. Поскольку иллюстрации показывали буквально
несколько мгновений, пациент не успевал сделать движение глазами и
увидеть оба изображения обоими полушариями. Таким образом,
каждое изображение попадало только в соответствующее полушарие
головного мозга. После этого пациенту предлагалось выбрать одну из
нескольких карточек с различными объектами, в частности
связанными с теми, которые он видел. Карточку с изображением,
близким к показанному справа, нужно было взять правой рукой, и
наоборот. И в этом случае, если участника просили объяснить свой
выбор, результат выглядел логичным и очевидным. Например, он
выбирал карту с изображением курицы, потому что видел изображение
куриной лапы. Если участника просили использовать левую руку, он
выбирал что-то, связанное с тем, что появилось слева. Например, если
предварительно было показано изображение дома, занесенного снегом,
он выбирал карточку с лопатой для расчистки снега. Это также
логично. Но стоило спросить, почему пациент выбрал ту или иную
карточку, как ответы начинали казаться странными. Например, он
утверждал, что выбрал лопату, потому что ее можно использовать для
удаления помета, оставленного курами. Так что же происходило?
А вот что: мозг, с которым разговаривали и вели диалог
исследователи, был всегда представлен левым полушарием,
содержащим языковой центр. Правое полушарие, которое видело дом в
снегу и выбрало ответ, соответствующий этому изображению (лопату
для уборки снега), не могло объяснить свой выбор, потому что у него
не было языка. Однако движения левой руки, выбирающей лопату,
видело левое полушарие, владеющее речью. Увидев, что участник сам
выбрал лопату для чистки снега (притом что перед этим левым

полушарием он видел лапу курицы), это полушарие должно было
каким-то образом связать обе реальности. Оно должно было найти
некое логичное — объясняющее выбор — объяснение. В конце концов
выбор был добровольным, но полушарие, которое разговаривало с
исследователями и увидело выбор лопаты его левой рукой, до этого не
видело снега, а видело лишь куриную лапу. Пациент не знал о
подлинной причине своего выбора, но вместо того, чтобы честно
сказать «я не знаю», левое полушарие чувствовало императивную
необходимость оправдать поведение человека. Оно находило
возможное объяснение и делилось им. Важно понять: участники
эксперимента не лгали, то есть они не выдумывали историю
намеренно, с целью обмана. Они просто создавали оправдание своему
поведению. Цепочку мыслей пациента в его левом полушарии можно
представить примерно так: «Я выбрал лопату, но видел перед этим
куриную лапу. Так почему же я это сделал? А, я знаю! Это, должно
быть, потому, что лопату можно использовать для удаления помета,
ведь все знают, что куры оставляют много грязи. Вот и все!» Это
конфабуляция20, а не ложь. Мы придумываем что-то с целью заполнить
пробел в наших знаниях. Есть настоящая и простая причина выбора
лопаты, но левое полушарие, которое говорило с исследователями,
было совершенно не осведомлено об этой причине. И самый
естественный выбор — найти объяснение, каким бы абсурдным оно ни
казалось.
В экспериментах, где участвовали эти пациенты, широко
представлены и другие примеры интересного поведения. Один из моих
любимых — тот, в котором слева от пациента быстро
демонстрировалась табличка с надписью «Улыбнитесь». Хотя правое
полушарие, которое ее получило, не могло говорить, не имея
специфических языковых зон, у него была определенная способность
к чтению, так что пациент понимал надпись. И улыбался. Но когда его
спрашивали о причине улыбки, левое полушарие говорило, например:
«С вами очень весело!» Ответ «я не знаю», который представляется
самым разумным, встречался на удивление редко. Майкл Газзанига и
Роджер Сперри, которые руководили этими экспериментами, пришли к
выводу, что такой тип функционирования вообще типичен для нашего
мозга, то есть наблюдается не только у пациентов с разделенными
полушариями. Многочисленные последующие эксперименты это

подтвердили — и, если хотите, можете провести один из опытов с кемто из своих друзей. Покажите ему портреты двух людей, один из
которых явно привлекательнее другого, но не слишком. Допустим, что
менее привлекательный — это блондин, а более привлекательный —
брюнет. Попросите выбрать, кто ему больше нравится, но пока не
произносить ответ. Затем отвлеките его на несколько минут чем-то
другим: поговорите о чем-то, совершенно не связанном с
экспериментом, например о книге, которую он сейчас читает
(возможно, это книга, которую вы держите в руках). Затем покажите
ему два портрета: один будет тем самым менее привлекательным
человеком, которого вы показали несколько минут назад, блондином;
другой — брюнетом в позе, подобной первоначальной, но совершенно
другим человеком, с заметными отличиями, например по форме рта
или носа, цвету глаз. Если ваш друг похож на большинство людей, он с
уверенностью укажет на совершенно новый портрет и скажет, что
выбрал именно его, так как сразу узнает, что другой (менее
привлекательный) точно не был его выбором. И если спросить о
причинах предпочтений, он начнет описывать, насколько
привлекательны черты (рот, глаза или нос) нового человека.
Ответ «я не знаю» не типичен для людей. Мы пытаемся объяснить
все, что делаем, выбираем, решаем, все, что нам нравится. Мы всегда
ищем объяснение, чтобы оправдать свои действия, хотя на самом деле
не знаем, почему их совершили. То есть самое главное для нас — не
истина, а обнаружение удовлетворительного, правдоподобного,
приемлемого объяснения. Приемлемого для себя и для других — даже
если оно ложное. Эту способность мозга Газзанига и Сперри назвали
«интерпретатором»; разумеется, это не какая-то сущность, обитающая
в нашем мозге, а основной способ, которым мозг взаимодействует с
реальностью. Это метафора. Интерпретатор — доминирующий
механизм в человеческом мозге: он постоянно занят и старается все
объяснить. Это такой «всезнайка». Он неустанно ищет причинноследственные связи и не признает, что вещи могут происходить
случайно (хотя это бывает довольно часто). Для «интерпретатора» всё
в этом мире имеет свою причину, мотив, и дело только в том, чтобы
его найти. При этом подходит любой мотив, кажущийся достаточно
правдоподобным, приемлемым и логичным, даже если он не
истинный; как только мы его найдем, то останемся довольны и можем

прекратить поиски. Интерпретатор заставляет искать логику и
причинно-следственные связи в устройстве мира в целом, даже когда
доказательства говорят о том, что связей этих нет. Человеческий мозг
ищет не истину, а только удовлетворяющие его ответы. Когда наши
предки считали наводнение или землетрясение непосредственным
следствием гнева богов, они пользовались интерпретатором во всей
его полноте.
Можно сказать, что интерпретатору служит весь наш мозг, хотя
некоторые части левого полушария представляются в этом отношении
более важными. Они находятся в самых передних областях лобных
долей, где рассматриваются возможные причинно-следственные связи,
структурируется и формируется последовательный нарратив.
Интересно, что расширение этих передних областей лобных долей
отмечено только у неандертальцев и sapiens, но не у других
представителей рода Homo. Был ли у неандертальцев интерпретатор,
похожий на наш?

Пейзажи, помогающие продемонстрировать существование механизма интерпретатора в
мозге. Первый и второй пейзажи не идентичны, но более или менее взаимозаменяемы.
Вследствие этого человек может выбрать один из первых двух пейзажей, но потом будет
уверен, что выбрал другой (в сравнении с третьим)

ВИСЦЕРАЛЬНЫЕ РЕШЕНИЯ
Когда мы говорим «я принял решение инстинктивно» или «что-то мне
подсказывает» или полагаем, что чувствуем нечто нутром или
сердцем… мы правы. Реакции наших внутренних органов, хотя и
автоматические, лишенные сознательного контроля, являются важным
элементом наших эмоций; более того, без них эмоций бы не было. А
без эмоций в подавляющем большинстве случаев не было бы и
решений.
По мнению португальского нейробиолога Антонио Дамасио, наши
решения и мнения формируются с учетом сигналов, посылаемых
телом в каждый момент времени, когда мы выбираем между разными
опциями. Чтобы лучше понять эту теорию, просто на мгновение
подумайте о каком-то очень приятном случае из вашей жизни. Или о
чем-то очень неприятном. Мозг немедленно вызовет внутри (в
желудке, сердце, легких и т.д.) реакции, которые будут соответствовать
эмоциональному состоянию, вызванному этим воспоминанием.
Подобные ощущения возникают каждый день, почти постоянно, когда
мы определяем, как себя повести, рассматривая разные опции. В
зависимости от того, какие сигналы получает мозг от тела — приятные
или неприятные, мы будем выбирать или отбрасывать разные
варианты. Дамасио называет эти сигналы соматическими маркерами,
и интересно, что они во многом бессознательны. Некоторые авторы
считают, что в основе наших решений находятся даже не ощущения,
исходящие от тела, а лишь активация отделов мозга, генерирующих
наши аффекты (чувства или ментальные ощущения, связанные с
эмоциями); эта активация передает сигналы в зоны коры, где
принимается решение. На самом деле эти отделы мозга одновременно
занимаются изменением и мониторингом состояния наших внутренних

органов и тела в целом, так что, в сущности, это одна и та же позиция,
сформулированная чуть по-разному.
С помощью этих соматических маркеров мы можем быстро
принимать решения, но при этом истинные причины этих решений от
нас скрыты. Мозг, представляющий собой машину с большой
вычислительной мощностью, изучает возможные альтернативы и
моделирует их последствия. Каждое из этих смоделированных
последствий генерирует собственные соматические маркеры,
висцеральные
реакции,
которые
информируют
мозг
о
целесообразности выбора. Так происходит до тех пор, пока мы не
найдем лучший вариант, вызывающий больше приятных ощущений
или меньше неприятных. Все это происходит быстро, в ходе анализа
огромного количества информации, накопленной мозгом, и этот
процесс анализа мы по большей части не осознаем. Впоследствии мы
можем найти веские причины, чтобы оправдать свой выбор, но на
момент принятия решения мы, вероятно, их не осознавали. Более того,
возможно, причины, которые мы найдем, вовсе не будут
подлинными — так происходило у пациентов Сперри и Газзаниги с
разделенными полушариями мозга. Да это и неважно: наш мир и наша
жизнь в социуме требуют быстрых решений и действий. Задним
числом, если понадобится, мы сможем их объяснить. И очень
возможно, что в большинстве случаев об истинных причинах своих
действий мы не узнаем или узнаем лишь частично.
Вы когда-нибудь задавались вопросом о том, на кого направлена
реклама? Любая — по телевизору, в прессе, на радио. Она направлена
на вас как представителя вида Homo sapiens. И неважно, какой продукт
нам с вами хотят продать: автомобиль, жевательную резинку, напитки,
сыр, мебель… Практически всегда, за редким исключением, способ,
которым реклама пытается убедить нас в чем-либо, не кажется
направленным на существо, способное холодно, спокойно рассуждать.
Например, рекламный ролик на телевидении, как правило, длится
около 20 секунд, притом что рекламодатель платит за это
астрономическую цену. И эти расходы оправданны, ведь компания
знает, что ее инвестиции многократно окупятся. Двадцати секунд
слишком мало, чтобы детально обсудить важную информацию; нужно
действовать прямо, используя то, что по-настоящему важно и что, как
известно рекламщикам, работает: эмоции. Реклама редко бывает

правдивой или объективно информативной. Большая часть
телевизионной рекламы, например, состоит из изображений, на
которых
продукт
кратковременно
появляется
вместе
с
привлекательными людьми, иногда знаменитыми (такая реклама
эффективнее и дороже), часто довольными и улыбающимися. Улыбка
других нас обезоруживает, и дополнительные аргументы становятся не
нужны. Если что-то особенно мотивирует и волнует человека, так это
другой человек — его расположение, одобрение, восхищение (которое
мы получим, если купим рекомендуемый продукт) вызовут у нас
приятные эмоции. При этом информация о продукте — не говоря уже
о его сравнении с другими возможными альтернативами — дается
минимальная, а иногда вообще отсутствует, поскольку на это просто
нет времени. Да это и не нужно. В некоторых случаях нам сообщают
какую-то важную информацию (например, цену), но быстро, мелким
шрифтом и не очень заметно. Важно показать другое: например, в
рекламе автомобиля мы видим, как человек наслаждается вождением,
как едет в далекие красивые места, как великолепно сверкает кузов
(что, вообще-то, нормально для любого нового автомобиля).
Одновременно нам предлагают мало (или совсем не предлагают)
действительно важной информации для принятия разумного
решения — про устойчивость этого автомобиля на поворотах, расход
топлива, важные для парковки габариты, вместимость салона или
объем багажника. Определенно, реклама стремится связать приятные
телесные ощущения (те самые соматические маркеры) с конкретным
продуктом.
ДВЕ СИСТЕМЫ МЫШЛЕНИЯ
Идеи автора могут вызвать у читателя удивление и показаться
противоречащими друг другу: в первой части этой книги я заключил,
что мы являемся самым умным видом на планете, а теперь говорю, что
мы думаем и принимаем решения бессознательно, не понимая
истинных причин, в основном полагаясь на эмоциональные,
внутренние ощущения. Совместимы ли эти два факта? Вполне. Наш
мозг настолько велик и хорошо организован, что даже быстро
принятое решение может оказаться адекватным и правильным. Но
верно и другое: если мы не будем осторожны, можем допустить много

ошибок, в том числе серьезных. И это происходит чаще, чем нам бы
хотелось.
Многие авторы утверждают, что в мозге человека есть две системы
мышления: быстрая и медленная. Их также называют системами 1 и 2
соответственно. Самый известный из этих авторов — психолог
Даниэль Канеман, получивший Нобелевскую премию по экономике за
открытие удивительных механизмов, заставляющих потребителей и
инвесторов принимать решения. По мнению Канемана, система
быстрого, интуитивного мышления (система 1) — это та, которую мы
используем большую часть времени. Она автоматическая, требует
мало усилий, в значительной степени бессознательная. В большинстве
случаев она следует логике, которая не только не очень строгая, но и,
если ее подвергнуть детальному анализу, полна ошибок. Это, можно
сказать, эвристический способ мышления, то есть основанный на
сокращении и упрощении задач, которые нужно решить, на сходстве
внешних признаков, с невысокой точностью и опорой часто на
скудные и недостаточные данные. Я уже упоминал в первой части, что
эта форма мышления превалирует, когда мы в хорошем настроении.
Учитывая ее характеристики, понятно, что это система, склонная к
ошибкам, ее легко обмануть и в ней возникает большинство
предвзятостей, устойчивых когнитивных искажений человеческого
мышления, о которых мы подробно поговорим в следующей главе. Тем
не менее, несмотря на свои недостатки, эта система может быть и
часто оказывается эффективной. Эмоции играют большую роль в этом
типе мышления. Он основан на том, что мы часто называем интуицией
или шестым чувством, и довольно хорошо соответствует
предположению Дамасио о соматических маркерах.
К счастью, не все потеряно: у человека есть и система медленного,
аналитического мышления, система 2. Ей требуется больше данных,
времени и усилий, что соответствует более высоким уровням
осознанности и подразумевает, что мы сознательно рассматриваем
разные аргументы и действия, если не все, то значительную часть. Эта
система менее склонна к ошибкам и отстоит дальше от предвзятости и
эмоциональности. Но надо сказать, что используется она очень редко.
Поскольку медленное мышление требует больше данных и времени, а
также подразумевает значительные усилия и, следовательно, высокое
потребление мозгом энергии, мы обычно ее не задействуем. Мы

пользуемся ею только в отдельных случаях, таких как выполнение
математических операций, проектирование оборудования, принятие
очень важных и значимых решений. Это также тот способ мышления,
который используется в науке.
Система 2, или система медленного мышления, тем не менее тоже
не идеальна. Как и все человеческое, она оставляет желать лучшего.
Некоторые авторы, например психолог Гари Маркус, считают, что она
является результатом частичной эволюции системы 1 и, следовательно,
пока находится в процессе настройки и оптимизации, а значит,
остается грубоватой, неточной. Она не полностью свободна от эмоций
и не обязательно всегда приводит к более удачным решениям, чем
система быстрого мышления. Вообще, существование этих двух
систем как отдельных структур в мозге не очевидно. По этому поводу
предложено несколько гипотез. Например, возможно, что система 1
локализуется в областях коры, связанных с эмоциями, таких как
орбитофронтальная кора или некоторые части передней поясной
извилины, а также боковые области височных долей, в то время как
система 2 связана с боковыми и медиальными участками
префронтальной коры и боковыми зонами теменных долей. В рамках
других предположений система быстрого мышления относится к
перцептивным частям нашей коры, которые находятся за роландовой
бороздой, в то время как система медленного мышления расположена
в основном в лобных долях. Ни одно из этих предположений, однако,
не привело к формированию единого окончательного мнения, и весьма
вероятно, что обе системы мышления в значительной степени
накладываются друг на друга и мало различаются; в конце концов,
возможно, что в разных типах мышления задействованы одни и те же
структуры, просто работают они разными способами или
подключаются в разных условиях. В этом плане не исключено, что
другие близкие к нам виды, такие как неандертальцы, также могли
иногда переводить свое мышление в режим системы 2, ведь структуры
их мозга были аналогичны нашим, а большой размер мозга придавал
ему эффективность. Ситуации, требующие больших умственных
усилий, когда нужно было решить жизненно важную проблему, могли
заставить мозг работать на полную мощность. И я бы не исключал
зачатков этого способа мышления у таких видов, как гейдельбергский
человек и даже Homo erectus / ergaster. Если система 2 появилась в

результате эволюции и до сих пор не до конца совершенна, должен
был существовать момент, когда она начала работать.
Итак, доминирующей системой мышления у нашего вида будет
быстрая, или интуитивная. Она характерна для нашего обычного
способа мыслить. Как отмечали многие авторы на протяжении
десятилетий, в мозге человека (как и любого другого обладающего
мозгом живого существа) действует закон или принцип наименьшего
усилия. Это в 40-х гг. прошлого века отметил лингвист Джордж
Кингсли Ципф, который тщательно проанализировал речь и другие
виды поведения людей с использованием статистических
инструментов. Оказалось, что, когда определенные слова или
выражения используются чаще других, они начинают сокращаться —
это позволяет нам экономить время и усилия при их использовании.
Тенденция к сокращению объясняет, почему мы говорим «велик» или
«мотик» вместо «велосипед» или «мотоцикл», «препод» вместо
«преподаватель», «фотка» вместо «фотография» или, из недавнего,
«норм» вместо «нормально». Другой пример того, что закон
наименьшего усилия применим к нашему виду, — это частота, с
которой мы прокрастинируем, то есть откладываем на завтра то, что
могли бы сделать сегодня. Нам лучше, если мы можем обойтись
меньшими усилиями, и так происходит большую часть времени. Если
что-то и так работает, зачем утруждаться? Система 2, или система
медленного мышления, требует много времени и усилий головного
мозга. И при этом даже она не является безошибочной. Однако это
лучшее, что у нас есть, это жемчужина нашей короны. И я сильно
сомневаюсь, что без нее мы вышли бы из пещер.

8
КАК ИМЕННО ЛЮДИ ОШИБАЮТСЯ?

Мы говорим, что человек — единственное животное, способное
дважды наступить на одни и те же грабли. Так ли это? Правда ли, что
животные не заблуждаются, не совершают ошибок? А если
совершают, делают ли они это больше одного раза? Ответ на все эти
вопросы однозначно утвердительный, хотя способность животных
ошибаться дважды может быть не столь очевидна. Животные, как и все
существа с мозгом или по крайней мере с нервной системой, вполне
могут ошибаться. Гибкость, обеспечиваемая все более сложной
нервной системой, дает больше степеней свободы, больший простор
для реагирования на одни и те же события или новые ситуации; и в
этом просторе есть как правильные, так и ошибочные решения.
Однако ошибаться можно и при меньшей гибкости мозга, если
обстоятельства меняются и нет возможности найти альтернативу уже
запрограммированным ответам.
Предполагается, что с увеличением размера и сложности нервной
системы возможности реагирования становятся не только более
разнообразными и комплексными; теоретически появляется больше
шансов на успех, принятие верного решения. Однако мы уже видели,
что наша нервная система не всегда демонстрирует свои лучшие
качества, и мы можем ошибаться даже в режиме системы 2
(медленного мышления). Более того, у представителей нашего вида
решения становятся еще более сложными из-за запутанности
социального мира людей, который включает в себя мало того что
большое количество индивидов, так еще и широкий спектр возможных
отношений, долженствований и связей, реакций, намерений,
настроений, интерпретаций и знаний. В конечном итоге наш

социальный мир таков, что поведение других, да и наше собственное,
часто становится непредсказуемым. Мы, люди, берем на себя больше
рисков, чем животные, и принимаем более сложные решения именно
потому, что пытаемся спрогнозировать поведение других — столь же
сложное и иррациональное, как наше. При этом мы повторяем ошибки
и можем легко наступить на одни и те же грабли дважды и даже
больше. Если что-то не сработало однажды, для нас это не означает,
что оно не сработает в следующий раз. Или в следующий после
следующего — ведь обстоятельства, возможно, изменятся. Таким
образом, в идеально предсказуемой среде или социуме было бы
достаточно ошибиться один раз — как это и происходит в
многочисленных группах относительно простых животных. Но в
нашем случае повторение ошибки, в принципе, приемлемо.
Мы ошибаемся, и это очевидно. Система 2 ошибается не так часто,
как система 1. Но большую часть времени мы находимся в режиме
системы 1, поэтому вероятность ошибки очень велика почти всегда.
Ошибка — это нормально, естественно для человека. Обе системы
(быстрого и медленного мышления) не свободны от двух основных
источников ошибок нашего мозга: когнитивных искажений и шума.
Когнитивные искажения заключаются в систематических ошибках или
предвзятости при интерпретации фактов. Особенности системы 1
(быстрого мышления) делают ее более склонной делать ошибки; в
момент, когда основным режимом является интуитивный,
использующий упрощения и кратчайшие пути, когнитивным
искажениям сплошное раздолье. Но и в системе 2 тоже возникает эта
проблема. Шум, в свою очередь, является источником более
случайных и непредсказуемых ошибок, связанных с личными
особенностями человека или с текущим моментом времени; он может
зависеть, как мы увидим, от множества факторов, порой невероятных.
Опять же шуму более подвержена система 1 (быстрого мышления), но
этот источник ошибок может затрагивать и систему 2 (медленного
мышления).
В этой главе я расскажу о том, как и почему мы, люди, совершаем
ошибки в своих решениях, суждениях, мыслях. Речь пойдет о
когнитивных искажениях, шуме и о некоторых других факторах.

ЧТО ТАКОЕ КОГНИТИВНЫЕ ИСКАЖЕНИЯ
Этот термин был введен в оборот в 1972 г. психологами Даниэлем
Канеманом и Амосом Тверски. О первом я уже рассказывал: мы
обязаны ему теорией о двух типах или системах мышления, быстром и
медленном (1 и 2), впрочем, Тверски также внес свой вклад в развитие
этой идеи. Когнитивные искажения — это систематические,
повторяющиеся и очень распространенные ошибки нашего способа
мышления. Их также называют логическими ошибками или
когнитивными предубеждениями, хотя термин «когнитивные
искажения» наиболее распространен. Искажений много, и они очень
интересны, а в последние десятилетия их тщательно изучают, ведь с их
с помощью можно объяснить множество социальных и поведенческих
феноменов — как индивидуальных, так и коллективных. Когнитивные
искажения, как в положительном, так и (чаще) в отрицательном
смысле, приводят к важным последствиям в социуме, политике и
экономике. Давайте рассмотрим некоторые из них, самые известные и
значимые, хотя список можно продолжать бесконечно.
Одно из частых искажений известно как предвзятость
подтверждения. Оно заключается в склонности собирать, выбирать
или обращать внимание на информацию, подтверждающую
убеждения, к которым мы пришли ранее. Если у меня есть убеждение
по какому-то вопросу, то я ищу доказательства, подтверждающие его,
но, возможно, игнорирую многие другие, которые указывают на то, что
я ошибаюсь. Игнорирование определенных доказательств является
важной частью этого искажения. Да, беспристрастное суждение не
должно формироваться таким образом, но люди таковы, каковы они
есть, и мышление человека почти никогда не основано на данных во
всей их полноте. Это искажение может формироваться в течение
длительных временных периодов — дней, месяцев или лет, но может
возникнуть и за несколько секунд. Когда, например, нам описывают
некоего человека как общительного, внимательного к мелочам,
утонченного и беспринципного, мы составим о нем одно мнение, а
если его же опишут как беспринципного, утонченного, внимательного
к мелочам и общительного, то и мнение сложится другое. Те же самые
прилагательные — но в другом порядке: первое прилагательное уже
формирует у нас мнение об этом человеке, а потом мы придаем

меньше значения и не обращаем внимания на последующие
прилагательные, которые могли бы это мнение уточнить или изменить.
Это также происходит, когда мы впервые встречаем кого-то физически
привлекательного, с красивыми чертами, — мы автоматически
составляем хорошее впечатление о таком человеке, и оно может
сохраниться, даже если появятся доказательства, что не все золото, что
блестит. Иногда подтверждающее предубеждение накладывается на
эффект желаемого мышления, поскольку информация, которую мы
выбираем, поддерживает не только уже имеющуюся у нас идею, но и
наше желание, чтобы она оказалась истинной. Оба искажения очень
распространены среди людей, верящих в псевдонауку и
паранормальные явления, но также повсеместно встречаются в
обычной жизни. Очень близко к подтверждающему предубеждению
стоит эффект ложного консенсуса — склонность переоценивать
степень согласия других людей с нашими убеждениями и взглядами.
Выражения типа «все прекрасно знают» или «кто угодно подтвердит»
являются типичными признаками этого искажения. Это объясняет,
например, почему мы предпочитаем и доверяем одним средствам
массовой информации больше, чем другим, а с особым удовольствием
читаем и слушаем то, что подтверждает нашу правоту.
Как видим, когнитивным искажениям хорошо живется в нашем
социальном мозге. Некоторые из них вообще типично или
исключительно социальные, такие как тесно связанные между собой
искажение правдивости и иллюзия прозрачности. Из-за первого мы
склонны верить, что другие говорят правду, хотя прекрасно знаем, что
лгать легко и почти все на это способны. По умолчанию мы верим, что
другие всегда честны; мы склонны доверять людям, в том числе
незнакомым. Это искажение очень распространено, что приводит к
огромному количеству случаев мошенничества, афер и других
преступлений — как против отдельных лиц, так в отношении целых
компаний. Искажение прозрачности, в свою очередь, заключается в
вере в то, что мы способны считывать эмоции по лицам других людей;
нам кажется, что по выражению лица мы достоверно и надежно
понимаем, что у человека в голове. Конечно, мимика порой бывает
непроизвольной или плохо поддается контролю, поэтому до
определенной степени может быть искренней. Но по ряду причин это
не всегда так. Во-первых, многие люди способны успешно

контролировать свое выражение лица. Этому можно научиться, а
методы включают, например, самообман и временное убеждение себя
в некой идее, которая сейчас пойдет нам на пользу. Человек может
быть виртуозом самообмана. Мимику также можно натренировать, что
и делают актеры и многие политики. По идее, мозг человека должен
прекрасно считывать выражения лиц и выявлять обман, но в
реальности нас обманывают очень часто. Любопытно, что часть этого
искажения — уверенность, что такого не произойдет, что лишь
усугубляет искажение правдивости. С другой стороны, даже без учета
намеренного контроля мимики, выраженные эмоции, по-видимому, не
такая простая и универсальная штука, как раньше считалось. Мы
обсудим это позже, а пока скажу, что искажение прозрачности
подразумевает веру в то, что мимика проста и универсальна и что
понять эмоции человека проще, чем на самом деле.
В своей социальной жизни мы совершаем множество ошибок,
будучи ослеплены когнитивными искажениями. Мы склонны считать,
что, когда кто-то причиняет нам вред, он или она действуют сообразно
своим намерениям, и забываем, что поведение других может быть
обусловлено обстоятельствами, контекстом, другими людьми. Это
искажение известно как ошибка атрибуции. В рамках этой ошибки мы
оцениваем свое поведение и поведение других неодинаково, как бы
применяем двойной стандарт. В отношении собственного поведения
мы готовы принимать в расчет обстоятельства, контексты и много
других
смягчающих
факторов
—
вспомним
механизм
«интерпретатора» в мозге, всегда готового защищать наш образ; но
при оценке поведения других мы всего этого не учитываем. В этом
смысле мне кажется уместным упомянуть так называемую ошибку в
свою пользу, которая заключается в том, чтобы приписывать себе
больше ответственности за успехи, чем за неудачи, — ведь последние
почти всегда будут обусловлены внешними обстоятельствами или
вмешательством третьих лиц. Это тоже способ сохранить самооценку.
Вера в то, что все должно иметь некий финал, хотя это не всегда
так, является еще одним искажением — потребностью в завершении.
Если недавно произошло какое-то редкое и значимое событие,
например авиакатастрофа, мы склонны переоценивать вероятность его
повторения, что опять же является искажением. С другой стороны, на
этапе планирования мы часто считаем, что проект займет

определенное время, а потом оказывается, что времени нужно гораздо
больше; это пример искажения, известного как ошибка планирования.
В результате эффекта ретроспективного искажения мы склонны
верить, что нечто произошедшее было очевидным и легко
предсказуемым, даже если на самом деле оно стало результатом
цепочки во многом случайных и непредсказуемых событий. Вера в то,
что люди с определенным цветом кожи, представители определенных
этнических или социальных групп более склонны к преступности, —
это еще один частый пример искажений, способных влиять на
приговоры и судебные решения, как мы видели в случае с алгоритмом
искусственного интеллекта, который тестировался как помощь судьям.
Когнитивные искажения могут быть результатом личного опыта,
социальных взаимодействий и культурных традиций, и в основном это
убеждения, не основанные на систематическом сборе данных.
Списки когнитивных искажений очень обширны. Некоторые
получают названия, другие — нет, и даже одно и то же искажение
может появляться в публикациях под разными названиями или в
различных вариантах. Надеюсь, приведенные примеры позволят
получить представление о том, что собой представляют когнитивные
искажения и как они влияют на нашу повседневную жизнь, в том
числе в профессиональной и институциональной сферах.
ОШИБКИ ПАМЯТИ
Во что большинство людей с трудом может поверить — так это в то,
что человеческая память крайне ненадежна, и не только потому, что
мы склонны многое забывать. Дело в том, что наши, казалось бы,
подробные воспоминания часто содержат множество ошибок.
Воспоминания могут вообще быть ложными, в них могут появляться
добавленные данные, которых в действительности не было, а какие-то
элементы могут меняться или исчезать. Мы уже обсуждали это в конце
первой части. Память может искажаться уже в сам момент
кодирования данных для хранения. Одно из когнитивных искажений
человека называется именно искажением памяти: это слепая вера в ее
надежность. Людям свойственна чрезмерная уверенность в
надежности своей памяти, в понятии «я видел это собственными
глазами». Но память не так надежна, как кажется, и это подтверждено

множеством экспериментов. Об этом искажении часто хорошо
осведомлены судьи, которые знают, что показания по делу следует
принимать с осторожностью, как бы ни были свидетели уверены в их
достоверности. При этом человек может быть искренне убежден, что
точно описывает увиденное, и быть абсолютно неправым. Такой
свидетель не лжет, не испытывает сомнений в своих показаниях — он
уверен в надежности собственной памяти.
Уже много лет известны некоторые механизмы, с помощью
которых можно внушить людям ложные воспоминания, память о
событиях, которых не было, но в которых они будут абсолютно
уверены. Один из способов этого добиться — использовать другое
когнитивное искажение, искажение авторитета. Это из-за него у нас
есть тенденция верить авторитетным (для нас) людям или источникам
и без проверки принимать исходящую от них информацию. Конечно,
это искажение иногда оказывается даже полезным: часто авторитет в
той или иной области действительно транслирует корректную
информацию, что и позволяет нам не тратить время на собственные
проверки. Но это искажение можно использовать и в неблаговидных
целях. Или в экспериментах, чтобы сформировать ложные
воспоминания. В одном из такого рода экспериментов исследователи
договариваются с родителями группы подростков или молодых людей,
которым собираются внушить ложное воспоминание. Родители
помогают создать историю, которой на самом деле не было. В первом
интервью этим молодым людям объясняют, что их родители
рассказали интервьюеру о событии, произошедшем с ними в детстве.
Например, о том, как они потерялись, попали в автокатастрофу или
катались на воздушном шаре. Иногда, хотя и не обязательно, им могут
показать сфальсифицированные фотографии. Затем их расспрашивают
о подробностях этого события: когда и где это произошло, кто там был,
могут ли они вспомнить образы, ощущения, детали и так далее.
Логично, что большинство сообщает, что ничего не помнит. Однако у
нас есть не менее двух источников авторитета: родитель и сам
интервьюер. Через несколько дней интервью повторяется, и
подростков настойчиво просят вспомнить это событие. И вот уже
через несколько дней, в третьем интервью, около половины
опрошенных абсолютно уверены, что это ложное событие

действительно произошло. Мало того, они еще и добавляют в рассказ
новые подробности.
Интересно, что, однажды внушенное, ложное воспоминание очень
трудно удалить. Недостаточно просто сказать, что все было
подстроено, сослаться на противоречия и предъявить доказательства.
Это не работает. Такова человеческая память. Тем не менее недавние
исследования показали, что процесс можно сделать обратимым, если
интервьюер, используя свой авторитет, осведомит участников
исследования о существовании двух возможных источников ложных
воспоминаний. С одной стороны, им говорят, что воспоминания не
всегда являются результатом собственного опыта, а часто
формируются на основе историй, которые нам рассказывают, или
фотографий. Например, многие люди считают, что у них есть
воспоминания об их первых трех-пяти годах жизни, и рассказывают
подробности о событиях этого периода, таких как побег из дома или
падение сковороды с горячим маслом. Однако, за редким
исключением, эти воспоминания невозможны из-за так называемой
инфантильной амнезии, исчезновения всех воспоминаний о первых
годах жизни в результате незрелости гиппокампа и его связей с корой
головного мозга. Помнит ли кто-то день своего появления на свет? А
ведь это важное событие. С другой стороны, участникам эксперимента
говорят, что иногда ложные воспоминания возникают просто из-за
того, что человека несколько раз подряд просят о чем-то вспомнить —
именно так, как в эксперименте. После принятия этих утверждений
участники, как правило, способны перестать верить в свои ложные
воспоминания. Но и за пределами экспериментов, в реальной жизни,
многие люди живут и взаимодействуют с ложными воспоминаниями,
которые порой существенно влияют на их жизнь. По-видимому,
многие из клинических случаев пациентов, которых Зигмунд Фрейд
лечил от последствий предполагаемого сексуализированного абьюза в
детстве, были основаны на ложных воспоминаниях.
КОГНИТИВНЫЙ ШУМ
Помимо когнитивных искажений, есть другой тип факторов, которые
существенно влияют на наши мысли, рассуждения и решения, даже
когда мы действуем в режиме системы 2 (хотя она менее подвержена

воздействию этих факторов, чем система 1). Речь идет о когнитивном
шуме; хотя он известен и изучен гораздо менее, чем когнитивные
искажения, это еще один важный источник ошибочных решений, и не
только личного характера, но и политических, профессиональных или
связанных с ведением бизнеса. Когнитивный шум приводит к
произвольным, порой беззаконным действиям в правосудии,
здравоохранении или образовании, выливающимся впоследствии в
затраты усилий и финансовых ресурсов. Шум — это то, из-за чего
решение, принятое по определенному вопросу в понедельник утром,
будет сильно отличаться от решения, которое было бы принято в
пятницу вечером. И этот шум сопровождает наш, самый умный на
планете, вид в повседневной жизни. Сложность решений и
объективная непредсказуемость большинства дел, в отношении
которых необходимо прийти к какому-то решению, то есть обычные
характеристики нашего социального мира, являются отличной
питательной средой для шума.
Даниэль Канеман (опять он), Оливье Сибони и Касс Санстейн
недавно посвятили обсуждению этой проблемы целую книгу21. По
мнению авторов, шум как источник ошибок в наших решениях можно
разделить на два основных типа: шум уровня и шум паттерна. Шум
уровня в целом связан с характером каждого человека, с личным
подходом к окружающему миру. Пессимизм или оптимизм, строгость
или снисходительность, экономность или расточительность,
зависимость от ласки или склонность к отчуждению — примеры
относительно стабильных черт, которые будут влиять на наши
суждения и решения, на мысли о том, как мы хотим и должны
действовать, как рассматриваем других и относимся к ним. Еще один
пример шума уровня — это восприятие некоторых слов с нечетким
значением; например, один понимает слово «вероятно» как простую
возможность, а другой — как очень высокую вероятность. Если ктото считает, что на шкале от 0 до 6 оценка 4 является очень высокой, в
то время как другой воспринимает ее как среднюю, это также эффект
шума уровня. Выводы из одной и той же ситуации или решения одной
и той же проблемы могут значительно различаться из-за этого типа
шума. А вот шум паттерна делится на два типа: стабильный и
случайный. Первый зависит от личных особенностей каждого
человека, помимо общих черт его личности, например от частного

жизненного опыта. К примеру, судья может назначить более мягкое
наказание подсудимой, которая внешне напоминает его собственную
дочь или потому, что дело напоминает ему один случай с
родственницей, совершившей те же ошибки. То, что каждый человек
считает наиболее важным, также является источником шума паттерна
стабильного типа. Например, если вы считаете свои книги одной из
главных ценностей и кто-то не вернет вам одну из книг, вы можете
гораздо сильнее обидеться, чем если бы вам не вернули блендер, —
хотя цена обоих предметов одинаковая. Есть даже такая поговорка: кто
одалживает книгу другу, теряет и книгу, и друга.
Другой тип шума паттерна называется случайным. Его можно
также назвать нестабильным шумом паттерна, так как
нестабильность — его основная характеристика. Значимость шума
паттерна случайного типа несколько ниже по сравнению с другими
источниками ошибок, такими как когнитивные искажения, шум уровня
и шум паттерна стабильного типа. Но и игнорировать его не следует.
Наш мозг не функционирует абсолютно одинаковым образом в разное
время, и в разные моменты мы можем прийти к различным решениям
одного вопроса. Врач, изучая один и тот же рентгеновский снимок,
может поставить один диагноз в один день и другой — несколько дней
спустя. Это происходит и с экспертами, которые анализируют
отпечатки пальцев для полиции. Или с преподавателями,
проверяющими домашнюю работу. Неважно, какие когнитивные
искажения есть у каждого из них и каковы их источники шума уровня
или шума паттерна стабильного типа; можно прийти к различным
выводам в разное время просто потому, что эти моменты времени чемто отличаются друг от друга. Видимо, основной источник шума такого
типа — наше текущее эмоциональное состояние. Подтверждено, что
наши выводы относительно какой-либо ситуации могут варьировать в
зависимости от того, выиграла ли наша любимая команда накануне,
или от того, какой фильм мы посмотрели — комедию или драму. В
первой части этой книги мы обсуждали то, как связаны и как
взаимодействуют эмоции и когнитивные функции; я приводил такие
примеры, как влияние эмоций на память или на склонность думать
более интуитивно или аналитически (что мы теперь можем соотнести
с системами мышления 1 и 2). Помимо эмоционального состояния,
есть и другие факторы, которые часто описывают как источники шума

паттерна случайного типа. Усталость — один из них: мы не принимаем
решения одинаково в начале рабочего дня или в его завершающие
часы. Исследования, проведенные с врачами, например, показали, что
они более склонны назначать опиоиды и антибиотики в конце рабочего
дня, чем в начале. То, насколько хорошо или плохо мы выспались,
также может заставить нас предпочесть одни варианты другим. Голод
тоже существенно влияет на наши решения. Наконец, еще один
источник шума случайного типа — климатические условия; наши
решения могут значительно варьировать в зависимости от того,
включен ли в жаркий день в комнате кондиционер.
Как видно, есть множество факторов, способных вносить в наши
рассуждения шум, не давая нам это осознать. Однако большинство из
этих факторов действуют на наши эмоции и эмоциональное состояние,
которые в принципе и являются если не единственным, то одним из
основных источников шума случая. И, как вы скоро увидите, эмоции
также могут быть основой других источников ошибок.
УДОВОЛЬСТВИЕ ОТ ПРИНЯТИЯ РЕШЕНИЙ
Канеман, Сибони и Санстейн предложили свое решение, чтобы
уменьшить или устранить шум и источники ошибок: это
использование алгоритмов искусственного интеллекта. Неоднократно
доказано, что точность наших суждений, особенно если они носят
предсказательный характер, то есть направлены на будущее, обычно не
только удивительно низкая, но и значительно уступает точности
алгоритмов. Однако оказалось, что люди, которые принимают важные
решения в бизнесе, в частной жизни или в работе, решительно
сопротивляются тому, чтобы алгоритмы их заменяли или даже
помогали им. Почему — если они знают, что часто ошибаются?
Объяснение снова связано с эмоциями. Людям комфортно с
собственными решениями, они доверяют своим суждениям. К тому же
ощущение уверенности, которое испытывают люди, является
внутренним сигналом вознаграждения; этот сигнал наш мозг посылает,
когда мы связываем факты и собственные решения в
последовательную историю, обычно с причинно-следственной связью.
А кто же откажется от вознаграждения?

Тем не менее в подавляющем большинстве случаев причинноследственные связи отсутствуют, и нам лишь кажется, что они есть.
Часто причины произошедшего кажутся очевидными, но лишь
постфактум (то, что мы называем эффектом ретроспективного
искажения). В сложном мире людей вероятность предсказать будущее
обычно практически равна нулю. Канеман, Сибони и Санстейн
приводят пример, который мне хотелось бы упомянуть здесь, потому
что он очень иллюстративен. Некая женщина, мать, на которой лежало
обеспечение всей семьи, несколько месяцев назад потеряла работу и не
смогла найти новую, поэтому семья задолжала оплату аренды. Они
заплатили часть суммы, просили арендодателя проявить понимание и
терпение, а также обратились в социальные службы с просьбой
убедить администратора здания. Администратор не проявил
милосердия, и в итоге их выселили. История кажется
последовательной, и мы видим ее как цепь событий, логичных и даже
предсказуемых, неизбежных, с четкой причинно-следственной связью;
от этого понимания мы получаем внутреннее вознаграждение. Однако
все могло пойти иначе: мама могла быстро найти другую работу или
получить денежную помощь от родственников, администратор или
арендодатель могли проявить сострадание и предоставить несколько
недель отсрочки, социальные службы могли оказаться более
настойчивыми. Совершенно другая история также была возможна.
Только прошлое легко поддается предсказаниям.
Все это напоминает «интерпретатора», описанного в публикации
Газзаниги и Сперри; особенность работы нашего мозга состоит в том,
что он ищет согласованность и причинно-следственные связи там, где
их нет. А когда находит, получает награду. Это эмоция, удовольствие,
приятное чувство, которое мы хотим испытать вновь. Эмоции, как мы
уже видели, являются основной причиной шумов паттерна случайного
типа — но, если присмотреться, другие виды шумов в подавляющем
большинстве случаев также возникают из-за различных эмоций или
эмоциональных состояний. Все это ложится в основу того, как мы
принимаем решения в разных ситуациях и как решаем различные
задачи. Соматические маркеры, о которых мы говорили в предыдущей
главе, активируются как реакция на все возможные выводы и решения,
и они будут различаться у разных людей в разные моменты времени.
Получается, наши решения и действия обусловлены нашими

когнитивными искажениями, шумом уровня, шумом паттерна
стабильного и случайного типов. Все просто. Эмоции — часть всего
процесса.
Где есть эмоции или возможность их испытать, там есть и
нейромедиаторы22. Один из важных для человеческого мозга
нейромедиаторов, безусловно участвующий в вознаграждении, которое
мы получаем при создании связной истории, — дофамин. Это
выдающийся нейромедиатор, действием которого можно объяснить
часть наших личных особенностей. В сравнении с мозгом других
приматов в мозге человека дофамина больше, хотя синтезирующие его
клетки составляют лишь 0,0005% от всех нейронов. Дофамин часто
называют гормоном удовольствия, но это не совсем так. Да, благодаря
его воздействию на определенные нейроны мы испытываем приятное
чувство, ощущение комфорта, но не только. Он обеспечивает энергию,
энтузиазм, мечтательность, желание что-то делать, желание жить. Без
дофамина мы бы практически ничего не делали, и многие люди всю
свою жизнь проводят в попытках повысить уровень дофамина. Это
заставляет нас мечтать, строить надежды на улучшение, на получение
большего, на достижение успеха, на получение удовольствия. Речь
даже не столько о самом удовольствии, сколько о его ожидании. Само
удовольствие опосредовано другими нейромедиаторами, такими как
серотонин, эндорфины или окситоцин. Более того, есть люди, в мозге
которых дофамин зашкаливает, но уровень веществ, связанных с
удовольствием или удовлетворенностью, у них низкий. Эти люди
всегда будут неудовлетворены, будут постоянно в поиске стимулов,
вызовов, возможностей для достижения удовольствия, которое так
быстро заканчивается. Они всегда жаждут большего. Похоже, это
особенно характерно для предпринимателей и в целом активных
людей. Встречается и противоположный паттерн, когда у человека
достаточно веществ, отвечающих за чувство удовлетворения, но
недостаточно дофамина, так активирующего мозг. Такие люди более
спокойны и менее инициативны. Наверное, идеально, когда уровни
веществ обоих типов сбалансированы.
Дофамин вырабатывается в некоторых ядрах ствола мозга (таких
как вентральная область покрышки); важно не только его количество,
но и то, куда именно он попадает. Значительная часть дофамина
поступает в полосатое тело (часть базальных ганглиев) — комплекс

структур под корой мозга, который участвует в регуляции движений. Я
уже упоминал об этом. Интересно, что полосатое тело также
задействовано в когнитивных функциях, связанных с социальным
миром, а именно в распознавании и понимании социальных сигналов и
норм. Это имеет ключевое значение для терпимости к другим членам
группы и снижения агрессии к ним. Относительный размер полосатого
тела у человека в два раза больше, чем у шимпанзе, и это указывает на
его большую важность в нашей эволюции. Есть гипотеза о том, что
наши клыки по крайней мере частично уменьшились в связи с
обилием дофамина23; его уровень мог начать повышаться еще во
времена Ardipithecus ramidus, одного из наших древнейших предков,
населявшего Землю 4,5 млн лет назад.
Приятные ощущения, которые вызывает дофамин, особенно
связаны с его действием на небольшую часть полосатого тела,
известную как прилежащее ядро. Любой опыт, который кажется нам
удовлетворительным, активирует это ядро, и опыт этот часто носит
социальный характер: это улыбка, похлопывание по спине, смех,
достижение цели или решение проблемы. Большинство наркотиков,
вызывающих зависимость, действуют именно потому, что
стимулируют прилежащее ядро; я расскажу об этом позже.
АНАТОМИЯ ЭМОЦИЙ
Принять решение, сделать вывод, решить проблему — это приятно.
Даже если мы по ходу ошибемся, что происходит довольно часто (по
разным оценкам, почти в половине случаев). Дело в том, что в
большинстве случаев мы еще не знаем, что наше решение, вывод или
ответ ошибочны; мы надеемся, что они верны. И во всем этом
процессе ключевую роль играют наши эмоции, эмоциональные
ощущения. Чтобы думать, нам нужны эмоции.
Есть эксперты, которые утверждают, что эмоций как таковых не
существует и то, чему мы придаем основное значение в принятии
решений, не более чем лингвистические ярлыки. По их мнению,
существуют реакции мозга, активация его определенных областей,
которые постоянно корректируют и контролируют состояние тела.
Этим реакциям в зависимости от контекста мы даем названия, и эти
названия и есть эмоции. Как я уже упоминал в первой части, у нас есть

сеть пассивного режима работы мозга, которая придает смысл и
названия тому, что мы чувствуем в каждый момент. Без этой сети мы
бы владели только телесными ощущениями, как это происходит с
животными, не имеющими языка. А вот то, что мы называем
чувствами грусти, антипатии, отвращения, ненависти, страха, вины,
гордости, радости, — всего лишь химические реакции, происходящие
в областях мозга, которые отслеживают состояние тела. Прилежащее
ядро — одна из таких областей; к ним также относятся миндалевидное
тело, гипоталамус, передняя поясная кора или орбитофронтальная
кора, а также структуры, расположенные глубже в стволе мозга, — как
те, что производят дофамин или серотонин. Сеть пассивного режима
обнаруживает эти реакции и придает им смысл в зависимости от
ситуации и контекста.
По мнению тех, кто придерживается данной теории, это
справедливо даже для так называемых базовых эмоций. Наиболее
известная модель базовых эмоций принадлежит психологу Полу
Экману и была предложена в 1972 г. Он выделил шесть базовых
эмоций: гнев, печаль, отвращение, удивление, страх и радость. Хотя с
тех пор прошло много времени, модель остается чрезвычайно
популярной; она послужила руководством для создания многих
продуктов поп-культуры, включая книги, телесериалы и даже
мультфильм «Головоломка» (Inside out) — успешный тандем Disney и
Pixar. Согласно модели Экмана, базовые эмоции являются
врожденными и универсальными, они запечатлены в нашем
генетическом коде. Для их осмысления не требуется сеть пассивного
режима, достаточно активировать соответствующие области мозга.
Кроме того, базовые эмоции и их мимическое выражение должны быть
четкими и легко узнаваемыми всеми людьми, независимо от культуры
или страны происхождения.
Однако многочисленные исследования последних лет ставят эти
утверждения под сомнение. Согласно новым данным, в большинстве
случаев значения выражений лиц трудно интерпретировать: мимика
может выражать несколько эмоций одновременно или лицо может
казаться выражающим одну эмоцию, тогда как в действительности
человек испытывает другую. Победа спортсмена в состязании может
сопровождаться выражением ярости или гнева на лице, а в момент
оргазма мимика может выражать страдание. Иногда лицо человека,

несмотря на испытываемые им глубокие эмоции, не выражает ничего.
Более того, при изучении мозга мы не обнаруживаем специфических
структур, которые отвечали бы за каждую эмоцию. Практически все
области мозга, участвующие в эмоциях, действуют одновременно,
независимо от того, что именно мы испытываем. Физические реакции,
сопровождающие эмоции, также неспецифичны: например, пульс
может учащаться как от страха, так и от влюбленности. Конечно,
существуют приятные и неприятные ощущения, что во многом
основано на стимулах, поступающих изнутри тела, из внутренних
органов. Негативные эмоции могут сопровождаться дискомфортом в
органах желудочно-кишечного тракта, положительные — ощущениями
наполненности, расширения тела. В конечном итоге эти ощущения
направляют нас во время принятия решений. Важно, что эти
ощущения обрабатываются одними и теми же структурами мозга,
которые информируют сеть пассивного режима о том, что происходит.
Иногда положительная или отрицательная направленность ощущений
может зависеть от интенсивности активации структур головного мозга.
Так происходит, например, с прилежащим ядром: его выраженная
стимуляция воспринимается как нечто очень приятное, а слабая — как
нечто неприятное.
Представление о том, что эмоции — это не что иное, как
лингвистические ярлыки (которые сеть пассивного режима
присваивает на основании того, что происходит в областях мозга,
изменяющих и контролирующих состояние тела и внутренних
органов),
подтверждается
существованием
бесчисленного
разнообразия эмоций. Списки огромны и могут значительно
превышать сотню пунктов, в зависимости от культуры, социального
устройства или, в частности, языка. Во многих языках существуют
слова для обозначения эмоций, которые отсутствуют в других. Это
результат рефлексии общества относительно того, что мы чувствуем в
определенные моменты. Вот несколько примеров. Kilig на тагальском
языке — это слово, обозначающее «приятное волнение, которое мы
испытываем при разговоре с человеком, который нам нравится».
Uitwaaien на голландском языке означает «освежающий эффект
прогулки на ветру». Mbuki-mvuki на языке банту означает
«непреодолимое желание снять одежду во время танцев». Dadirri —
термин из австралийской аборигенной культуры, означающий

«глубокий духовный акт размышления и уважительного слушания».
Tarab на арабском языке — это «экстаз, глубокое эмоциональное
наслаждение, вызванное музыкой». Schadenfreude на немецком
языке — это «злорадство, удовольствие, испытываемое от того, что
кто-то другой несчастлив». Перечисленные слова специфичны для
каждой культуры и каждого языка, при этом, вероятно, большинству из
нас приходилось испытывать нечто подобное тому, что описывают
некоторые из этих слов.
ПУСТЬ РЕШАЮТ АЛГОРИТМЫ
Мы используем свои эмоции и ощущения, чтобы думать, принимать
решения, взвешивать, рассуждать, делать выводы, определять
дальнейшие действия или формировать мнения. Когда мы приходим к
выводу, который кажется логичным, а в идеале еще и основан на
причинно-следственной связи, то останавливаемся и награждаем себя
приятным ощущением, положительными эмоциями. Вот почему мы
так часто ошибаемся: в большинстве случаев награда приходит
преждевременно. Похоже, мы просто спешим: нам достаточно
поверить, что решение найдено, даже если мы не учли всю
информацию или не взвесили, какова вероятность множества других
вариантов.
Этот процесс также предполагает различные ощущения в теле
(соматические маркеры), приятные и неприятные, причем некоторые
из приятных будут особенно приятны, и наоборот. Эти ощущения
возникнут в процессе рассмотрения мозгом каждого варианта, в
зависимости от наших когнитивных ошибок, шума уровня, шума
паттерна стабильного типа и, конечно, шума паттерна случайного
типа. Мы будем перебирать эти ощущения, пока не остановимся на
решении, сопровождающемся наиболее приятными. При этом,
возможно, мы даже не осознаем, что выбирали из многих вариантов;
выбранная опция покажется единственно возможной. За этот выбор
мы тут же окончательно наградим себя приятным ощущением
уверенности. В принципе, все эти ощущения не были бы эмоциями в
строгом смысле, но они становятся эмоциями, когда включается сеть
пассивного режима работы мозга, раздающая ярлыки тому, что мы
чувствуем. Возможно также, что мы не успеем осознать все или

большинство ощущений, сыгравших роль в процессе принятия
решения.
Эмоции, приятные и неприятные, таким образом, играют
фундаментальную роль в мышлении и формировании решений. Это
особенно верно, когда мы используем систему 1, или режим быстрого,
интуитивного мышления, — то есть в большую часть времени.
Возможно, при использовании системы 2, то есть когда мы
задействуем интеллект на полную мощность (напомню, что в мозге обе
системы не разделены структурно и использование той или другой
системы зависит от того, каким способом мы используем одни те же
структуры и сколько времени даем себе на это), влияние эмоций или
внутренних ощущений не будет столь важным. В целом мы можем
сказать, что более умные люди ошибаются реже. Значит ли это, что
эмоции контрпродуктивны для нашего мышления? Справятся ли
лучше нас алгоритмы искусственного интеллекта, которые лишены
эмоций? В конце концов, эмоции — это лишь оценки, баллы, которые
мы ставим каждому из вариантов, рассматриваемых нашим мозгом в
данный момент. И это часто происходит в спешке, через неправильные
суждения и умозаключения. Как я уже сказал, некоторые авторы
выступают за использование алгоритмов, поскольку доказано, что они
делают меньше ошибок, чем мы. Конечно, это очень спорная тема, с
серьезными возможными последствиями для общества. Повторяю:
искусственный интеллект или алгоритмы также не свободны от
когнитивных искажений, ведь информация, которую они получают в
ходе обучения и настройки, может быть предвзятой. Однако Канеман,
Сибони и Санстейн утверждают: если, несмотря на доказательства, мы
все еще интуитивно предпочитаем людей алгоритмам, нам следует
пересмотреть свои интуитивные предпочтения. Искусственный
интеллект не только может превзойти нас с точки зрения памяти,
способностей, скорости обработки, он не только не устает и не
нуждается в еде и питье. Он может избавиться от источников шума, а
значит, избежать предвзятости, если мы будем особенно внимательно
относиться к количеству и качеству предоставляемой ему информации.
Наконец, очень важно, что искусственный интеллект лишен
потребности в положительных эмоциях и не старается во что бы то ни
стало избегать неприятных.

9
КОГДА МОЗГ РАБОТАЕТ ПЛОХО

Мы уже видели, что мозг человека не всегда функционирует так
хорошо, как мог бы, и мы не всегда используем весь свой потенциал.
Мы — наиболее умный вид на планете, но это не всегда очевидно. Мы
постоянно совершаем ошибки, но даже с учетом этого обстоятельства
можем вести приемлемую, даже полноценную и удовлетворительную
жизнь.
Однако бывают другие ситуации. Существуют различные
патологии, способные превратить жизнь в настоящий ад — жизнь как
самого пациента, так и окружающих его людей. Если обычно
человеческий мозг работает, скажем так, плоховато, то иногда — у
некоторых людей — он может работать чрезвычайно плохо. Такое
возможно, например, когда в мозге появляется очаг болезни в
результате инсульта, травмы головы, вирусной инфекции или
злокачественной опухоли. Эти состояния оставляют видимый след в
мозге, который легко обнаружить благодаря современным методам
обследования. Но существуют и более тонкие расстройства — они
практически не оставляют следов в структуре мозга, но тем не менее
значительно влияют на его функции. Мы говорим о психических
заболеваниях. Возможно, в будущем сопутствующие изменения мозга
будут четко обнаруживаться с помощью визуализирующих методов
исследования, но пока имеющаяся об этом информация недостаточно
полная и часто противоречивая, а экспериментальные методы
обследования дорого стоят и мало кому доступны. Поэтому нам попрежнему сложно понять, что происходит в мозге при разных
психических заболеваниях. Понимание того, что именно меняется в
структуре мозга при такой патологии, стало бы огромным шагом

вперед не только для постановки диагноза (а это часто трудная задача),
но и для понимания конкретных причин болезни. Более точная
диагностика, четкое понимание причин позволят начать решать эту
проблему здравоохранения, которая влечет за собой огромные
экономические затраты — миллиарды евро ежегодно по всему миру.
Эти расходы превосходят совокупные затраты на борьбу с сахарным
диабетом,
злокачественными
опухолями
и
хроническими
заболеваниями органов дыхания.
Если с помощью современных технологий мы не видим никаких
явных изменений в головном мозге пациента с психическим
расстройством, что же тогда происходит? Есть ли в мозге хоть какие-то
изменения? Да, что-то там точно происходит. Иногда можно заметить
некоторые структурные изменения, но слабовыраженные и
неоднозначные, а чаще всего нет даже их. Что точно происходит — так
это изменения в химических веществах, необходимых нейронам для
обмена информацией, то есть в нейромедиаторах, которые Карл Саган
назвал «простыми химическими веществами». Изменения могут
представлять собой избыток или недостаток определенного вещества;
это может быть параллельный избыток и недостаток сразу нескольких
нейромедиаторов, причем только в определенных областях мозга. Это
подтверждается благодаря тому факту, что пациенты с некоторыми
психическими расстройствами относительно хорошо реагируют на
лекарства, регулирующие уровни нейромедиаторов мозга. Но
обнаружить, что именно происходит в конкретном человеческом мозге
с его измененными нейромедиаторами, по-прежнему довольно
проблематично и малодоступно.
ХИМИЧЕСКОЕ РАВНОВЕСИЕ МОЗГА
Мы находимся в трудной ситуации: психиатрия является медицинской
специальностью, в которой больше всего помех, «шума». Коррекция
уровней нейромедиаторов в мозге — сложная задача, в процессе
решения которой может пострадать деликатный и сложный баланс
системы нейромедиаторов, причем непредсказуемым образом.
Нейромедиаторы обычно делят на несколько семейств. Основные из
них — это ацетилхолин, моноамины и аминокислоты. Последние
включают в себя глутамат и ГАМК (гамма-аминомасляную кислоту),

биосинтез которых взаимосвязан, но эффекты в коре головного мозга
полностью противоположны: глутамат возбуждает, а ГАМК
затормаживает. Моноамины, в свою очередь, делятся на катехоламины
(дофамин, норадреналин и адреналин) и триптамины (серотонин).
Классификация нейромедиаторов по биохимическим семействам
указывает на высокий уровень родства между некоторыми из них.
Действительно, в биосинтезе одних нейромедиаторов участвуют
другие, а значит, изменение уровней одного может повлиять на уровни
других. Например, биосинтез адреналина тесно связан с биосинтезом
норадреналина, который зависит от выработки дофамина. Последний,
в свою очередь, зависит от биосинтеза и концентрации других
молекул-предшественников. То есть химия нейромедиаторов устроена
таким образом, что очень трудно повлиять на один нейромедиатор, не
оказав воздействия на другие. Кроме строго биохимических причин,
концентрации одних нейромедиаторов могут влиять на концентрации
других и по физиологическим причинам. Хотя у каждого
нейромедиатора в мозге есть определенные мишени, они часто
взаимодействуют, регулируя друг друга. Если мы воздействуем на
определенную сеть, использующую конкретный нейромедиатор,
другие сети, нейромедиаторы которых взаимодействуют с первым,
также могут быть затронуты.
Как я сказал в предыдущей главе, нейромедиаторы напрямую
связаны с эмоциями. В психиатрии и психологии существует точка
зрения, согласно которой большинство психических расстройств, если
не все, происходят из переживания эмоций с большей
интенсивностью, чем считается обычным. Сама по себе переживаемая
эмоция может быть адекватной и иметь известную причину, но ее
интенсивность будет чрезмерной, и именно от этого избытка
возникнет расстройство. Я бы добавил, что иногда проблема может
заключаться скорее в более низкой интенсивности эмоций, чем
обычно. Это касается, например, психопатии. В предыдущей главе мы
увидели, сколь важны для наших мыслительных процессов эмоции —
пусть даже они способствуют ошибкам. Если психические
расстройства возникают из-за некорректных эмоциональных
переживаний, логично, что и мыслительные процессы при этом будут
нарушаться, а ошибки — множиться.

Различные семейства нейромедиаторов головного мозга

ОТВЛЕКАЮЩИЕ МАНЕВРЫ: СПОСОБ РЕГУЛИРОВАНИЯ
ЭМОЦИЙ
Конечно,
регулировать
патологически
интенсивные
эмоции
предлагается и с помощью когнитивных стратегий. Это классический
психологический подход. Если когнитивное и эмоциональное так
тесно связаны, то можно попробовать посредством когнитивного
менять эмоциональное (правда, в обратную сторону это работает не
всегда). Если мы так умны, почему бы нам не воспользоваться этим и
просто брать под контроль свои эмоции в момент, когда они
доставляют неудобство? В этом отношении есть как минимум три
возможных способа нормализовать интенсивность эмоций, если она
неадекватна. Один из способов — контроль внимания: то, на какие
аспекты ситуации мы обращаем внимание и в какой степени. Это
можно назвать позитивным отвлечением. Иногда мы чрезмерно
фокусируемся на вещах, которые, по сути, не важны, снижая при этом
концентрацию внимания, направленного на другие аспекты
ситуации — хотя именно эти другие аспекты делают ситуацию более
приемлемой и удобной, более совместимой с адекватными и
сбалансированными эмоциями. Такие состояния, как тревожность,
депрессия или обсессивно-компульсивное расстройство, могут быть
связаны с неоптимальным распределением внимания. Тесные связи

между дорсолатеральной префронтальной корой, которая отвечает за
так называемые исполнительные процессы, включая внимание, и
миндалиной, одной из самых значимых структур эмоционального
мозга, являются важной анатомической основой для такого
вмешательства. Интересно, что за счет переключения внимания можно
получить пользу и при других состояниях, помимо психических
расстройств. Например, контроль боли: отвлечение значительно
снижает ее интенсивность, что можно успешно применять для лечения
хронической боли. В лечении боли также применяют гипноз, который
представляет собой метод контролируемой фокусировки внимания.
Другой способ подхода к психическим расстройствам через
когнитивную функцию — это переосмысление: процесс активного
обдумывания ситуации, направленный на то, чтобы интерпретировать
ее иначе. Речь снова идет об использовании тесных связей между
префронтальными зонами и структурами, связанными с ощущениями
или эмоциями. Мы можем переосмысливать происходящее
различными способами, оценивая и пересматривая важность тех или
иных событий или желаний; было продемонстрировано, что с
помощью этого подхода можно снизить активацию таких структур
головного мозга, как миндалина или гипоталамус. При
переосмыслении можно как минимизировать определенные мысли, так
и
усилить
другие,
полезные.
Распространенный
способ
переосмысления реальности — это переименование тех или иных
событий или явлений посредством языка. Одно дело — назвать
ситуацию ужасной или невыносимой, совсем другое — назвать ее
обычным, пусть и неприятным, но поправимым событием. Язык
чрезвычайно важен благодаря своей способности маркировать
реальность и заставлять нас воспринимать ее определенным образом.
Люди, эмоциональный словарь которых богаче (они способны
объяснить свои ощущения более тонко, чем просто назвать их
«хорошо» или «плохо»), лучше регулируют свои эмоции; они реже
обращаются к врачу, принимают меньше лекарств и меньше лежат в
больницах. Логично, что переосмысление ситуации отражается на том,
что придает смысл всему в нашем мозге, — на сети пассивного
режима. В последнее время активно изучается связь между
дисфункцией этой сети и различными психиатрическими патологиями,

такими как шизофрения, депрессия или биполярно-аффективное
расстройство.
Третий способ, с помощью которого мы можем нормализовать
интенсивность эмоций через когнитивные процессы, — это
ингибирование, выбор или модуляция своих реакций. Здесь применим
такой принцип: если ты что-то делаешь плохо, то не делай этого
вообще или сделай наоборот. Приведем пример. Похоже, что наша
мимика способна влиять на наши эмоциональные ощущения. Это
тема, относительно которой ученые так и не пришли к единому
мнению, но в некоторых экспериментах было продемонстрировано:
когда мы улыбаемся, мы начинаем чувствовать себя счастливее, а если
наше лицо выражает гнев, то мы хотя бы отчасти, но почувствуем себя
так, как будто злимся. То есть если обычно наши лица выражают то,
что происходит на эмоциональном уровне (хотя мы уже видели, что
это не всегда достоверно), то можно сделать и наоборот. В некоторых
исследованиях было установлено, что принудительная мимика может
изменять активность миндалины и других областей, связанных с
эмоциями. Если это так, то даже неестественное, достигнутое
«принудительно» выражение на лице чувства, противоположного тому,
от которого мы хотим избавиться, или несовместимого с ним, может
его нейтрализовать или по крайней мере смягчить. Когда вы чрезмерно
грустны или подавлены, попробуйте улыбнуться или по крайней мере
убрать со своего лица выражение печали, характерное для многих в
депрессии, которое, похоже, отпугивает окружающих, лишая нас того
самого социального контакта, что мог бы нам так помочь.
ЕСЛИ МЫ ТАКИЕ УМНЫЕ, ТО ПОЧЕМУ СТАНОВИМСЯ
ЗАВИСИМЫМИ?
Методы когнитивно-поведенческой психотерапии, такие как
описанные выше, могут принести значительные результаты пациентам
с некоторыми психическими расстройствами, особенно под контролем
специалиста. Однако иногда это не срабатывает. Есть расстройства,
которые упорно сопротивляются любой психотерапии и при которых
уровень успеха очень низок. Аддикции, или зависимости, — хороший
пример таких расстройств. Как вообще объяснить такого рода
саморазрушительное поведение, как проявляющееся при зависимости?

Почему это происходит с таким умным существом, как человек? Как
может быть, что человек сознательно причиняет себе столько вреда?
Стоит отметить, что при зависимостях не очень эффективна и
фармакотерапия, направленная на изменение уровней определенных
нейромедиаторов. Это касается и такого раздела нейрохирургии, как
психохирургия, основанная на знаниях психиатрии, психологии и
неврологии. Ее пытались использовать для борьбы с аддиктивным
поведением, но лишь с частичным успехом и зачастую со множеством
нежелательных эффектов.
Развитие зависимостей связано с тем, какую ценность мы придаем
тем или иным явлениям. Например, известно, что мы придаем больше
веса немедленному удовольствию, чем отдаленному, пусть даже более
выраженному. Мы не хотим ждать. Это относительно обычное
явление, но в случае зависимостей, которые вредят организму, разуму
и даже жизни, в нейронных сетях, связанных с желанием, происходят
сильные изменения, и мы оказываемся в смертельной ловушке.
Основные пути, опосредующие наши желания, используют дофамин и
особенно связаны с коммуникацией между вентральной областью
покрышки и прилежащим ядром. Мы уже обсуждали эти структуры
мозга, когда говорили о приятных ощущениях, возникающих как
награда, когда мы приходим к какому-то выводу или принимаем
решение. Именно этот маршрут активируется, когда мы сталкиваемся с
чем-то ценным, интересным, важным, особенно — как это было в
начале эволюции — для выживания и воспроизводства. Еда, секс,
комфорт, особенно комфорт наших детей. Но желать и наслаждаться —
это не одно и то же. Активация этого пути вызывает стремление
достигать целей, чего-то желать. Это не удовольствие как таковое, это
уверенность в том, что мы вот-вот, неминуемо этого добьемся,
предвкушение и иллюзия чего-то очень хорошего. Это очень приятные
ощущения, которые мы — одновременно люди и животные —
стремимся испытать, когда есть такая возможность.
Наркотические средства, вызывающие зависимость, в большей или
меньшей степени используют один и тот же механизм: они активируют
этот путь так интенсивно, что ничто с ними не может сравниться;
гораздо сильнее, чем еда, когда мы голодны, или секс. Именно поэтому
они вызывают зависимость: мы стремимся к интенсивному
ощущению, надеясь достичь чего-то невероятного (хотя в итоге этого

не происходит). Кроме того, некоторые наркотики, вызывающие
зависимость, еще и провоцируют измененные состояния сознания.
Интересно, что никотин к числу таких наркотиков не относится; он
вызывает как возбуждение, так и расслабление, но не изменяет
сознание качественно. Однако никотин тоже вызывает зависимость, то
есть компульсивное поведение, связанное с его употреблением. Когда
человек зависим, он не всегда стремится употребить наркотик, чтобы
изменить свое ментальное состояние; речь идет скорее о поддержании
достаточного уровня стимуляции прилежащего ядра по сравнению с
тем уровнем, который достигается с помощью наркотического
вещества. Это изменяет нейронные связи, не позволяя вырваться из
бессмысленного порочного круга: всё, абсолютно всё вращается
вокруг наркотика. Пребывает ли зависимый человек один или в
компании, грустит или празднует, путешествует или находится дома —
любая жизненная ситуация становится отличным поводом для
употребления наркотика. В конце концов человек может потерять
семью, работу, друзей, важной остается только эта субстанция; человек
все меньше реагирует на другие вещи, ведь они уже не способны
стимулировать мозг в нужной степени. Важно отметить, что
способность к чрезмерной стимуляции не является прерогативой
химических веществ; существуют зависимости и от других стимулов,
таких как азартные игры или порнография, и даже от социальных
сетей.
Нейронную сеть желания можно нейтрализовать только с помощью
другой сети, которая также использует дофамин. Этот путь начинается
в тех же областях ствола мозга, но его цель — не прилежащее ядро, а
префронтальная кора. Именно эта область используется для
планирования и расчета, чтобы определить, оправдывает ли цель
затраченные средства и как еще можно ее достичь. К сожалению, сила
наркотических веществ бывает настолько велика, что способность
использовать префронтальную кору тоже снижается, и человек
становится рабом нездоровых и саморазрушительных желаний.
Человек — потенциально очень рациональное существо, и все же
он может стать жертвой зависимостей. Перефразируя последние слова
Чарльза Дарвина в «Происхождении человека», можно сказать, что
склонность к зависимости — это часть «неизгладимого отпечатка»
нашего «ничтожного происхождения» от животных. Мы становимся

жертвами зависимостей, какими бы разрушительными они ни были,
потому что неправильно используем нейронные сети, абсолютно
фундаментальные для выживания и воспроизводства. У других
млекопитающих также может отмечаться аберрантное зависимое
поведение, и по тем же причинам. Если дать крысе возможность
самостоятельно регулировать небольшие электрические разряды,
воздействующие на путь между вентральной областью покрышки и
прилежащим ядром, то она будет постоянно нажимать на кнопку,
вызывающую эти разряды. Крыса будет делать это снова и снова,
тысячи раз в час. Она не будет есть и пить и продолжит нажимать на
кнопку, пока не умрет от голода.
ЕСЛИ МЫ ТАКИЕ УМНЫЕ, ТО ПОЧЕМУ МЫ ТАКИЕ ЗЛЫЕ?
Есть одно явление, кажущееся абсурдным, бессмысленным и
странным для нашего вида, — это жестокость. Ее словарное
определение включает такие выражения, как «бесчеловечное
обращение, грубость, безжалостность». Человек демонстрирует
поведение, которое определяется как бесчеловечное, — как это
возможно? Разве это не противоречие? Как вообще объяснить
существование жестокости? Указывает ли она на «неизгладимый
отпечаток» нашего «ничтожного происхождения» от животных, или
жестокость проявляют только люди? Жестокость обычно предполагает
не только агрессию, но и причинение страданий жертве и — что
важно — получение удовольствия от этого. Чтобы быть жестоким,
даже не обязательно активно причинять вред — достаточно видеть
страдания других и не пытаться их предотвратить, несмотря на
возможность это сделать.
Может показаться, что и некоторые животные иногда ведут себя
жестоко, например когда охотятся не чтобы утолить голод, а ради
развлечения. Нередко можно увидеть кошек, которые ловят мышей и
не едят их. Кошка оставляет мышь в живых и играет с ней: то
выпускает, то снова ловит и подбрасывает. Без сомнения, мышь при
этом страдает, но мы не знаем, действительно ли кошка наслаждается
ее мучениями — а ведь только в этом случае можно утверждать, что
она жестока. Лично я в этой жестокости не уверен. Скорее всего,
кошка отрабатывает навыки, тренируясь для будущей охоты, когда

нужно будет ловить добычу уже по необходимости. Кошка
наслаждается процессом этой игры, но именно процессом, а не
страданиями мыши. Многие животные чрезвычайно агрессивны, в том
числе, казалось бы, без необходимости: они атакуют любое живое
существо, попадающее в их поле зрения или на их территорию. Среди
прочих так поступают медведи, львы, крокодилы или акулы. Однако
они делают это не ради развлечения, а, вероятнее всего, для защиты
своей среды проживания; даже если угрозы на самом деле нет, они
могут действовать превентивно. Они агрессивны потому, что в первую
очередь защищают свои ресурсы, обычно скудные и ограниченные.
Вот в чем разница: одно дело проявлять агрессию или убивать, чтобы
защититься, и совсем другое — наслаждаться страданиями другого.
Я видел сцены охоты шимпанзе, которые загоняют и атакуют
маленьких обезьян других видов. Это жестокая погоня с трагическим
финалом, которая заканчивается после очевидных страданий,
испытываемых маленькой обезьянкой. При этом шимпанзе проявляют
плотоядность только изредка, а мясо не является необходимым для их
рациона. Поэтому кажется, что их охота больше связана с
демонстрацией силы и способностей, с ролями и положением в
группе, чем с необходимостью добыть еду. Шимпанзе по крайней мере
до некоторой степени эмпатичны и способны понять, страдает ли их
жертва. Их мимика при выражении эмоций столь же разнообразна и
полна, как у людей; я думаю, они способны понимать: обезьяна, за
которой они гонятся, испытывает страх. Хотя это животное другого
вида, физическое сходство довольно велико. Но я не думаю, что они
наслаждаются именно чувством страха другого животного, уж точно
не всегда. Эта охота преследует другие цели.
Итак, возможно ли, что только человек демонстрирует жестокость
в строгом смысле этого слова, то есть получает удовольствие от
страданий других? Только ли люди показывают такое бесчеловечное
поведение? Возможно, так оно и есть. Можно попробовать это
объяснить с точки зрения эволюционной психологии. В рамках этого
подхода механизмы и системы нашего мышления — это результат
того, что на протяжении сотен тысяч лет происходило в Африке, где
мы и эволюционировали; многие аспекты человеческого поведения
являются следствием психологических адаптаций, возникших для
решения тех или иных проблем в среде проживания наших предков.

Среди этих проблем — необходимость понимать, что на уме у других.
В первой части книги уже говорилось, что социальные факторы стали
важным двигателем нашей эволюции, причем до такой степени, что у
нас развилась удивительная способность ставить себя на место
другого, намного превосходящая способности любых других
животных, в том числе приматов. Мы представляем себя на месте
других автоматически и довольно эффективно — хотя иногда при этом
ошибаемся, что неизбежно. Если отталкиваться от эволюционного
предположения, становится понятно, что животное с огромной
эмпатией, но при этом очень агрессивное по отношению к членам
других групп — а это постоянная черта человека — может развить
механизм, позволяющий причинять вред существам, похожим на него.
Более того, наслаждение причинением вреда может быть своего рода
компенсаторным
механизмом,
помогающим
принять
противоположную точку зрения — например, когда нужно бороться с
себе подобными и уничтожать их, потому что это враги,
конкурирующие за те же ресурсы.
Иногда говорят, что для того, чтобы проявлять жестокость, не
испытывая угрызений совести, необходима дегуманизация жертвы —
как это происходит на войне. Однако сама по себе дегуманизация не
объясняет жестокость. Напротив, большинство случаев жестокости
направлено на то, чтобы заставить кого-то страдать так, как способны
страдать мы; при дегуманизации идея страдания сводится на нет, а
значит, не будет настоящего наказания, мести, урока, который
предполагается преподнести. В общем, дегуманизация, то есть
отношение к тем, кому мы причиняем вред, как к животным, а не
людям, ничего не решает. Более того, мы способны проявлять эмпатию
к животным, видеть, что животное страдает, страдать вместе с ним
или, наоборот, проявлять жестокость по отношению к животным.
Устойчивые, регулярные проявления жестокости по отношению к
животным, как и к людям, считаются психическим расстройством.
Вообще, жестоким может быть любой человек, эта черта есть у всех
нас и время от времени может проявляться. Однако, если она выходит
из-под контроля, мы имеем дело с патологическим поведением. Это
относится и к другим видам поведения, схожим или связанным с
жестокостью: сексуальному садизму, сексуальному возбуждению,
возникающему при причинении физических или психологических

страданий. В определенных дозах такое поведение может считаться
здоровым или нормальным, но чрезмерность может быть серьезной
проблемой.
Несколько выше я упомянул немецкое слово, обозначающее
радость от чужого несчастья: Schadenfreude. Разумеется, это чувство
могут испытывать все, а не только говорящие на немецком. Хотя, в
принципе, оно может проявляться в разных ситуациях, чаще всего эта
эмоция обычно ощущается как радость в момент, когда страдает ктото, к кому мы не испытываем особой симпатии. При этом обычно мы
считаем, что человек заслуживает наказания, потому что в прошлом
совершил какое-то злодеяние или потому что причинил нам вред, за
который хотелось бы отомстить. Что ни говори, а именно таким
образом работают сложные схемы человеческих отношений, так
регулируется наше сосуществование. Таковы люди, самые эмпатичные
существа на планете. И конечно, мы способны на противоположное —
можем чувствовать сострадание, что, собственно, и называется
проявлять человечность. Однако сострадание тоже не свойство
исключительно людей. Например, такие крупные приматы, как
гориллы или шимпанзе, иногда проявляют сострадательное поведение
к своим сородичам; они способны в группе помогать тем, кто не может
справиться сам. Это поведение наблюдалось в нашей эволюционной
линии с очень давних времен, еще до появления вида Homo sapiens.
Похоже, шимпанзе свойственна некоторая степень эмпатии, пусть и не
настолько развитая, как у нас. А значит, они могут осознанно
проявлять и жестокость тоже.
ПСИХОПАТИЯ
Если говорить об эмоциональных расстройствах, характерных — или
даже весьма свойственных — для нашего вида, необходимо упомянуть
психопатию. О ней уже заходила речь — как о примере психического
расстройства, при котором снижается выраженность эмоций, особенно
испытываемых по отношению к другим. При психопатии отсутствует
эмпатия или по крайней мере то, что мы называем эмоциональной
эмпатией. Психопат знает, что другие могут страдать, и знает об этом
из собственного опыта — это называется когнитивной эмпатией. Но
самая быстрая эмпатия, эмоциональная, благодаря которой мы

ощущаем эмоции других как свои собственные, у этих людей сильно
ограничена или даже отсутствует. Психопат не испытывает угрызений
совести или раскаяния; это человек, который манипулирует другими
на свое усмотрение, не страдая при этом. Вкупе с этим часто
проявляются и другие особенности: расторможенность, эгоизм и
чрезмерная склонность к риску, бесстрашие. Это расстройство также
называют социопатией, потому что основные его характеристики так
или иначе связаны с отношениями с другими. В последних версиях
руководств по диагностике психических расстройств термин
«психопатия» как таковой отсутствует; психопатию теперь
рассматривают скорее как расстройство личности, которое может быть
двух типов. Антисоциальное расстройство личности проявляется в
систематическом нарушении прав других людей и неспособности
поддерживать стабильные социальные отношения. Тем, кому
свойственно диссоциальное расстройство личности, наплевать на
других, и они систематически не следуют социальным обязательствам.
Конечно, границы между этими двумя типами расстройств очень
размыты, и они могут легко смешиваться, а общий термин
«психопатия» по-прежнему широко используется.
В принципе, психопатия не обязательно подразумевает
наслаждение чужим страданием. Это не синоним жестокости. Человек
с психопатией не чувствует того, что чувствуют другие, а это свойство
можно использовать в своих интересах. Однако грань между
жестокостью и психопатией может быть очень тонка, что вообще часто
встречается, когда речь идет о психических нарушениях.
Неотъемлемые характеристики психопатии приводят к тому, что она
часто связана со случаями насилия, хладнокровной агрессией и
обнаруживается в значительной доле случаев домашнего насилия.
Психопатов можно встретить среди тех, кто практикует
сексуализированную агрессию и насилие, а также в среде
организованных преступных группировок, в том числе действующих в
финансовой среде. Люди с подобными расстройствами могут
совершать террористические акты и военные преступления. Тот факт,
что подобные виды поведения могут быть связаны с наличием
генетического компонента, позволяет предположить, что такие
индивиды чаще других распространяют свои гены посредством
преступных практик, особенно сексуализированного насилия. А это

объясняет, почему психопаты продолжают существовать, несмотря на
огромные недостатки такого поведения для совместной жизни в
группе. Однако, вероятно, не стоит сводить такого рода психические
расстройства исключительно к генетике — есть и другие, не менее
значимые факторы. Среди последних можно выделить сильный
негативный опыт в ранние годы жизни, в том числе жестокое
обращение или сексуализированное насилие. Другой возможный
источник психопатии — травма или другое повреждение головного
мозга.
Как бы то ни было, в ходе исследований выяснилось, что
психопатия ассоциирована с нарушением функций в определенных
областях мозга. Одна из них — орбитофронтальная кора, которая уже
несколько раз упоминалась в этой книге как связующее звено между
социальными и эмоциональными функциями. Изменение этой части
коры может быть ответственным — в значительной степени — за
отсутствие эмпатии у некоторых людей. Значение орбитофронтальной
коры для психопатии таково, что ее даже называли «местом зла» в
мозге. Орбитофронтальная кора активируется, когда нам нужно
определить, является ли что-либо правильным или неправильным, так
что ее дисфункция может привести к серьезным последствиям. Еще
одна область, которую я упоминал ранее и которая тоже связана с
психопатией, — это миндалина. Предполагается, что нарушениями в
этой области можно объяснить отсутствие у психопатов страха, а
также их низкую эмпатию в целом. В 1969 г.24 в США произошел
первый случай массовой стрельбы: убив свою семью, снайпер
поднялся на башню и застрелил нескольких человек, прежде чем
покончить с собой. Он оставил записку, в которой просил
проанализировать его мозг на вскрытии, так как не понимал, что с ним
происходит. При исследовании была обнаружена опухоль вблизи
миндалины.
При психопатии могут отмечаться нарушения и в других отделах
мозга, хотя они не кажутся столь важными, как описанные выше.
Например, дорсолатеральная префронтальная кора — как мы уже
знаем, это один из самых важных для когнитивной функции отделов,
который участвует в контроле импульсивного поведения, подавлении
неподобающих порывов. Другая важная зона — это островковая кора,
имеющая большое значение для ощущения состояния нашего тела и,

следовательно, для эмоциональной эмпатии. Любопытно, что
островковая кора — одна из областей мозга, наиболее тесно связанных
с тем, что является противоположностью психопатии, то есть
состраданием. То, что одна и та же область мозга отвечает и за норму,
и за патологию, то есть противоположные по своей сути
поведенческие проявления, — вполне естественно и связано не только
с недостаточностью или гиперфункцией этой области, но и зависит от
множества других факторов, таких как синхронизация или
координация с другими областями, количество и качество внутренних
или внешних контактов и множество других переменных. Наконец,
следует упомянуть переднюю поясную кору, которая активируется,
когда мы сталкиваемся с каким-либо конфликтом, особенно
социальным, таким как моральная дилемма. Похоже, когда она не
функционирует должным образом, мы просто не видим конфликта, а
это может способствовать психопатическому поведению. Нарушение
функций этих областей мозга, способное привести к психопатии, не
обязательно имеет физическое происхождение, связанное с болезнью,
опухолью или травмой. Например, солдаты, участвующие в войне,
могут временно становиться психопатами просто в силу
необходимости выжить; их мозг изменяет обычный способ
функционирования по культурным и социальным причинам. Так что
нет необходимости говорить о дегуманизации других, чтобы понять
поведение людей на войне. С другой стороны, люди, выросшие в
преступной среде, могут воспринимать насилие и вообще
психопатическое поведение как нечто нормальное.
ПСИХОЛОГИЯ, ПСИХИАТРИЯ, НЕВРОЛОГИЯ: К КАКОЙ НАУКЕ
ОБРАЩАТЬСЯ ЗА ПОМОЩЬЮ
В рамках принятых на сегодняшний день научных воззрений ум — это
продукт работы мозга, его функционирования. Разум возникает из
нейронных связей мозга, где происходит обмен «нескольких простых
химических элементов», как говорил Саган. Ничего больше. Это
подтверждают и эксперименты Либета, в ходе которых было показано,
что активность нейронов предшествует осознанию, а не наоборот.
Согласуется с этим и тот факт, что внешние химические вещества,
например психоделические наркотики, при попадании в организм

могут существенно изменять создание. Любопытно, что многие из
этих веществ — природного происхождения и содержатся в различных
растениях по всему миру, так что зоология (в контексте работы мозга)
неразрывно связана с ботаникой. Бывают также травмы мозга, которые
удивительным образом воздействуют на разум. Прозопагнозия, или
«лицевая слепота», вызванная повреждением базальных областей
височных долей, заключается в том, что человек не может узнавать
людей по лицам, в том числе своих близких или даже себя самого на
фотографии. Другие травмы могут вызвать ощущение, что какая-то
часть тела является чужой. При синдроме чужой руки, обычно
вызванном повреждениями медиальных областей теменной доли,
человек верит, что его собственная рука (обычно левая) принадлежит
кому-то еще и не поддается контролю. Это настолько мучительное
расстройство, что некоторые пациенты даже просят ампутировать
руку, которая, как им кажется, действует независимо и может даже
наносить повреждения самому пациенту (например, ударять его по
лицу). Некоторые травмы, а также чрезвычайная усталость и нервное
истощение могут сопровождаться галлюцинациями, включая видение
самого себя; как бы невероятно это ни звучало, человек видит рядом
собственного двойника и убежден, что его разум находится в обоих.
Иногда человек при этом «чувствует», как разум на некоторое время
покидает тело и возвращается. Все, что происходит в физическом
веществе мозга, напрямую влияет на происходящее внутри разума.
Любые попытки отделить разум от носителя, то есть мозга,
систематически
опровергаются
наукой.
У
предполагаемых
доказательств в поддержку раздельности разума и тела, таких как сны
или переживания близости смерти, есть простые научные объяснения.
Мы уже обсудили тот факт, что психопатия, по-видимому, имеет
конкретную
нейробиологическую
основу.
Это
результат
происходящего в мозге. Так какие же специалисты должны заниматься
этой проблемой — психологи, психиатры или неврологи? Хороший
вопрос, где все варианты ответа верны; кроме того, это еще и
социальная проблема. Практически то же самое можно сказать о
любом психическом расстройстве или заболевании, поведенческом
нарушении: депрессии, тревожности, расстройствах пищевого
поведения, компульсивных расстройствах, шизофрении и многих
других. Психология, психиатрия и неврология: взаимодополняют ли

эти науки друг друга или находятся в состоянии непримиримой
вражды? Я отвечу на эти вопросы с собственной позиции.
Психология изучает разум и поведение; согласно наиболее
академическим определениям, сам по себе разум тоже можно
понимать как аспект поведения, как бы его внутреннюю сторону.
Психиатрия
—
наука,
которая
занимается
психическими
заболеваниями. Отчасти это относится и к психологии, особенно
клинической: хотя психологи работают с нормой, они сталкиваются и с
патологией. Наконец, неврология занимается заболеваниями нервной
системы, включая центральную (головной мозг и спинной мозг) и
периферическую (нервные волокна и ганглии, распределенные по
телу). Если разум является продуктом мозга, то он, по крайней мере
теоретически, также находится в компетенции неврологов. Кстати,
интересно, что Зигмунд Фрейд, создатель психоанализа, был
неврологом. В общем, интересы и компетенции трех дисциплин во
многом пересекаются. Но и различий между ними предостаточно.
Врачи-психиатры могут назначать лекарства, что часто и делают для
лечения психических расстройств. Психологи не имеют права
назначать лекарственные препараты; их подход к лечению
психических расстройств состоит в том, чтобы влиять на когнитивные
процессы поведенческими методами. В этом смысле психиатры и
психологи дополняют друг друга в лечении психических расстройств.
Теоретически неврологи также могли бы заниматься психическими
расстройствами, но на практике в их лечении участвуют врачи
смежной специальности, нейрохирурги. В очень тяжелых случаях
депрессии, тревожности, обсессивно-компульсивного расстройства
или шизофрении могут применяться психохирургические методы,
посредством которых часть тканей мозга разрушается (лоботомия) или
изолируется (лейкотомия). Эти методы пытались применять для
лечения зависимости, но с сомнительными результатами. Печальный
след в истории оставил психиатр Уолтер Фримен, который в 1950-х гг.
провел лоботомию тысячам пациентов с самыми разными
состояниями, от тревожного расстройства до синдрома дефицита
внимания и гиперактивности. При этом, будучи психиатром, а не
нейрохирургом, он не имел права оперировать на открытом мозге; он
придумал способ добраться до мозга, не нарушая целостность черепа.
Фримен вводил инструмент под верхнее веко, разрушая тонкую кость

глазницы, и достигал префронтальной коры. Злоупотребление
психохирургией привело к ужасным, драматическим последствиям для
большого количества людей. Сейчас психические расстройства лечат
методами психиатрии и психологии, а нейрохирургия рекомендуется к
применению только в самых крайних случаях. Правда, в последние
годы появился еще один перспективный нейрохирургический метод
лечения психических расстройств: глубокая стимуляция мозга. При
этом в глубокие структуры мозга устанавливают электроды или
стимуляторы, которые позволяют регулировать работу определенных
элементов и цепей. Этот метод можно использовать у пациентов с
депрессией,
обсессивно-компульсивным
расстройством
или
шизофренией, а также с другими болезнями. Мы вернемся к
обсуждению глубокой стимуляции мозга в третьей части этой книги.
Безусловно, психология, психиатрия, неврология, нейрохирургия и
другие научные области могут и должны не конкурировать друг с
другом, а взаимодействовать — во благо пациентов, и часто так и
происходит. Совместная работа врачей этих специальностей — пример
того, как человеческий интеллект, особенно в режиме аналитического
мышления, может облегчить страдания многих членов нашей
популяции. Пусть мы не всегда так умны, как могли бы быть, но
иногда мы, к счастью, можем задействовать мозг на полную мощность.

10
ЧТО ДЕЛАЕТ МОЗГ, КОГДА МЫ ДУМАЕМ

Если мышление в значительной степени — продукт наших эмоций, то
чем при этом (когда мы думаем) занимается мозг? Корень, из которого
вырастает большинство наших решений, можно найти в одной из
самых важных задач мозга, а возможно, и самой важной: сохранять
образ самих себя и поддерживать нашу самооценку.
При высокой самооценке, реалистичной или нет, мы чувствуем
себя сильнее и ценнее, более уверены в своих решениях и
способностях. Любопытно, что при этом наша компетентность в
разных задачах и правда улучшается, мы с большей готовностью
осваиваем
новые
навыки.
Высокая
самооценка
вызывает
положительные эмоции, что приводит к гибкости и открытости
мышления, о которых я уже говорил в другой части этой книги.
Самооценка — чрезвычайно ценный актив. Без сомнения, высокая
самооценка сопровождается высокими уровнями дофамина.
Конечно, есть и другая сторона медали. Чрезмерная
самоуверенность или недостаточно взвешенные решения, активное
игнорирование доказательств, которые могли бы нашу уверенность
снизить (своеобразное когнитивное искажение), — вот лишь
некоторые из подстерегающих нас опасностей. В 1999 г. психологи
Джастин Крюгер и Дэвид Даннинг описали то, что с тех пор известно
как эффект Даннинга — Крюгера. Эффект состоит в том, что когда мы
некомпетентны в какой-то области, то гораздо более склонны
переоценивать свою уверенность в выводах по этому вопросу. Мы
постоянно видим, как люди высказывают свое мнение на любые темы,
причем в своих собственных мнениях и решениях многие уверены
больше, чем в позиции экспертов. Близким при этом высказывают

больше доверия, чем незнакомым (даже если незнакомые люди —
профессионалы в конкретной области). Люди думают, что лучше
разбираются в науке, чем ученые (мы это видели на примере пандемии
COVID-19), могли бы принять лучшие политические решения, чем
профессиональные политики, и уж точно знают о футболе больше, чем
футболисты и тренеры. Интересно (и, пожалуй, грустно), что люди с
самым высоким мнением о собственных заслугах в неблизких им
областях — это те, кто получает самые низкие баллы в тестах на
логическое мышление, грамматику или чувство юмора.
Если мы хотим создать лучший мир, подобные эффекты, как и
другие искажения и предвзятости, важно изучить, проанализировать и
объяснить. Мы должны глубоко познать себя как отдельных
индивидуумов и как вид целиком и при этом не впадать в ошибку
преувеличения своей значимости и самообман. Это необходимо, чтобы
достичь равновесия, двигаться вперед и развиваться. И конечно, наука
вносит в это огромный вклад. Наука — одно из величайших
изобретений человечества, лучшее, что у нас есть как результат
коллективной работы вида, хотя порой она выявляет неприятные,
болезненные истины. Но именно глубокое понимание этих слабостей
даст нам возможность их преодолеть. Как говорит Стивен Пинкер,
лучше работать с формой мышления человека и стараться ее
улучшить, чем списать со счетов большую часть популяции как
неизлечимо склонную к заблуждениям и не способную мыслить
рационально. Я полностью согласен. Это наш социальный и даже
моральный долг, если угодно. Кроме того, как утверждает Пинкер,
этого требуют и принципы демократии.
ЛГАТЬ, ЧТОБЫ ЖИТЬ
В формировании избыточной самооценки участвует и механизм,
открытый при исследовании пациентов с разделенным пополам
мозгом, — интерпретатор. Напомню, существование интерпретатора
показывает: истина не является самым главным для нас и, когда мы не
можем что-то объяснить, мозг просто изобретает объяснение, лишь
выглядящее правдоподобно. По мнению Майкла Газзаниги, одного из
первооткрывателей интерпретатора, одна из главных задач этого
механизма — обеспечить нам уверенность в себе и повысить

самооценку, чтобы мы чувствовали себя комфортно. А поскольку мы
чрезвычайно социальные, даже гиперсоциальные существа,
интерпретатор заботится о том, чтобы все наши решения и поступки
были морально оправданы, пусть даже постфактум и по мере
необходимости. Интерпретатор находит оправдания для каждого
конкретного случая. Нашему мозгу не нужна правда, ему нужно
побеждать в спорах. Иногда, зайдя в тупик, мы начинаем
оправдываться, говоря что-то вроде «я не хотел» или «я себя не
контролировал», или используем некоторые из защитных механизмов,
перечисленных Зигмундом Фрейдом, — служащих для защиты нашей
собственной самооценки от возможных угроз, которые могут ее
уменьшить. Мы можем и вовсе отрицать, что что-то произошло, в том
числе отрицать это не напоказ, а для самих себя. Отказ от неприятных
воспоминаний и перекладывание вины на других — тоже часть
защитных механизмов. Хотя психоанализ сейчас не считают научным
подходом, Фрейд был великим наблюдателем за человеческим
поведением, и некоторые из его идей, конечно, ценны. Эти защитные
механизмы существуют и являются частью когнитивных искажений и
ошибок мышления.
Интерпретатор всегда будет стремиться объяснить наше поведение
так, чтобы представить нас в лучшем свете, показать, что мы
приличные люди, достойные члены группы. Таким образом, это
прекрасный социальный механизм для сохранения и, по возможности,
повышения самооценки, нашей приемлемости — как для других, так и
для самих себя. Интерпретатор защищает нашу социальную
целостность, это хороший механизм для поддержания гомеостаза
социального существа. Слово «гомеостаз» относится к регулированию
равновесного состояния организма: обеспечению того, чтобы все его
химические и физические параметры (количество жидкости,
концентрации солей, температура и так далее) находились на
оптимальных уровнях. При любом отклонении организм немедленно
саморегулируется, чтобы вернуться к этому состоянию равновесия. У
подавляющего большинства позвоночных состояние органического
дисбаланса вызывает те или иные ощущения, побуждающие искать
способ вернуться к оптимальным уровням. Например, при
обезвоживании мы испытываем нестерпимую жажду, которая
заставляет нас искать воду. Многие авторы считают, что эмоции,

которые мы испытываем, возникают из сигналов, указывающих на
необходимость восстановления утраченного равновесия. Интересно,
что у человека и большинства приматов гомеостаз включает и
социальные факторы: если у нас есть проблемы с взаимодействием
или статусом, запускаются механизмы, которые вызывают
определенные эмоции. Многие из них напрямую связаны с нашей
социальной природой и сильно развиты: это вина, гордость или стыд.
А интерпретатор — механизм, помогающий избежать таких
неприятных эмоций, как вина, или почувствовать приятные, например
радость.
Эта по-своему феноменальная особенность поведения нашего
мозга хорошо согласуется с так называемой теорией разума, согласно
которой мы способны понимать и учитывать то, что происходит в
головах других людей, угадывать их намерения и желания, эмоции,
убеждения. Иногда эту способность называют ментальным
представлением (способностью воображать чувства и мысли других) и
даже эмпатией, хотя последний термин чаще относят к эмоциональной
сфере. Одна из главных целей нашего мозга — сделать так, чтобы
другие хорошо о нас думали, видели в нас хорошее и уважали. Тогда и
мы сами будем относиться к себе лучше, а это дополнительно
подпитает нашу самооценку.
Чтобы достичь оптимальных уровней самооценки, мы не скупимся
на самые разные средства. Даже если нужно лгать, сознательно и
намеренно, мы идем на это — обманывая в том числе и самих себя.
Люди вообще довольно лживый вид. Не то чтобы другие виды
животных никогда не врали, но мы в этом плане настоящие виртуозы.
Иногда лгать необходимо: это диктуют правила общения, правила
хорошего тона. Часто мы не говорим правду, которая может принести
вред, и предпочитаем ей «ложь во спасение». Иногда мы врем, чтобы
не тратить время на объяснения; например, отвечаем «хорошо» на
вопрос «как дела?», даже если это не так. Мы не останавливаемся,
чтобы рассказывать о своих проблемах и заботах. Считается, что
каждый человек лжет как минимум дважды в день. Ложь — это также
то, что тщательно культивируется среди людей. Нас учат этому с
детства, например когда просят позвонить бабушке с дедушкой и
сказать, что мы по ним скучаем, даже если на самом деле это не так.
Есть исследования того, насколько хорошо и правдоподобно мы лжем.

Мы осознаем, что, если сильно преувеличить свои способности или
достижения, нам не поверят. В некоторых экспериментах выяснилось:
притом что еще более выраженное преувеличение своих способностей
могло бы принести нам больше денег, мы предпочитаем этого не
делать. Мы лжем, что мы лучше, чем есть, — но умеренно, оставаясь в
рамках правдоподобия. Нам не столь важны деньги, сколь мнение о
себе; нам нужно, чтобы нас считали более способными, чем мы есть
на самом деле. В общем, ложь — тоже инструмент для повышения
самооценки.
Я полагаю, вполне вероятно, что неандертальцы и другие
представители рода Homo тоже лгали, себе и другим. Возможно, и у
них был механизм, подобный интерпретатору, способ объяснения
поступков, не обязательно основанный на правде, но необходимый,
чтобы в жизни все было «как следует», и позволяющий занимать
хорошее место в группе. Шимпанзе и другие животные также лгут:
они скрывают информацию, симулируют те или иные ситуации,
прячут предметы. Возможно, и неандертальцы использовали эти
механизмы для повышения самооценки. Их большой мозг, как и наш,
был результатом постоянного эволюционного давления социума, что и
сделало такого рода стратегию приемлемой.
КАК МЫ ПРИДУМЫВАЕМ ЛОЖЬ, В КОТОРУЮ ВЕРИМ
Помимо механизма интерпретатора, который помогает нам находить
оправдание нашим поступкам и решениям, многие особенности
человеческих сообществ, которые на первый взгляд кажутся
аномальными или противоречивыми, объясняются как раз тем, что для
нас чрезвычайно важна самооценка. Например, во всем мире широко
распространены и продолжают распространяться некоторые, казалось
бы, очевидно неправдоподобные убеждения. К такого рода
убеждениям относятся гороскопы, псевдонауки (такие как акупунктура
или гомеопатия), теории заговора, отрицание фактов (таких как
Холокост или факт того, что Земля круглая), суеверия или вера в
паранормальные явления. Особого внимания, в силу своей
универсальности и значимости для истории человечества, заслуживает
другой феномен: религиозные убеждения. У религии ошеломительный
успех — ее поддерживает около 80% мирового населения, а может

быть, и больше. В западном мире паранормальные убеждения
присутствуют примерно у 20% населения, а в лженауку верит около
50%. Наука пытается понять причины этих убеждений. Во-первых,
ученым это нужно, чтобы глубже понять человека и окончательно
отойти от старых мифов, в рамках которых человек крайне
рационален. Во-вторых, изучать эти явления важно, поскольку они
могут отражаться на крупномасштабных социальных сценариях, в том
числе в политике и экономике.
Следование убеждениям, пусть и ложным, может быть важным
способом, помогающим сохранять и повышать свою самооценку.
Обладание истиной, которой лишены люди, не принадлежащие к
нашей группе верующих, дает нам моральное превосходство, которого
не так легко достичь другими способами. Мы точно знаем: другие
заблуждаются, живут в невежестве. Причем стоит принять одну из
систем убеждений в качестве своей, и мы уже не способны признать,
что сами можем ошибаться. Войти легко, а выйти трудно, ведь это
будет признанием ошибки и снизит нашу самооценку. Потребность в
высокой самооценке, похоже, частично объясняет существование и
огромный успех массовых верований. Но есть и другие факторы;
вера — сложный феномен, о котором мы еще поговорим в третьей
части книги. Однако сразу скажу: один из этих факторов — язык и
наша способность убеждать с его помощью.
Исходя из модели устройства человека — как он думает и
принимает решения, — некоторые авторы, в том числе нейробиолог
Крис Фрит, выдвинули следующее предположение: человеческий язык
возник прежде всего ради того, чтобы убеждать других, обманывать их
и извлекать из этого выгоду, и даже чтобы обманывать самих себя —
свойство исключительно нашего вида. Могли ли мы разделять эту
черту с неандертальцами? Мало что выглядит более убедительно, чем
выверенная речь с правильными словами, ритмом, интонацией. Язык
человека открывает все двери, он обладает способностью создавать
новую реальность. В отличие от других, не человеческих языков, с
помощью нашего можно говорить о ситуациях, отдаленных от
реального мира во времени и пространстве: они могут не относиться к
настоящему, а происходить в прошлом или являться предполагаемыми
событиями будущего. Или даже быть полностью вымышленными.

Уже древние греки осознавали уязвимость человеческого разума
перед высказываниями, которые лишены логики или необъективны и
скорее
являются
родом
ухищрения,
набором
уловок
и
иллюзионистских техник. Риторика зародилась еще в те времена, но
затем пережила их и на протяжении многих веков существенно
развивалась. Этот инструмент, позволяющий выражать свои мысли
так, чтобы убеждать других людей, существует уже тысячи лет;
риторика предоставляет эффективные способы управления волей
людей посредством речи, причем независимо от ее фактического
содержания. Древние греки знали: чтобы убедить, не обязательно
говорить правду или передавать объективную информацию. Важнее не
то, что говорится, а то, как это говорится. За счет организации
информации, ее компоновки или способа дозирования можно задевать
за живое, провоцировать, мотивировать и убеждать, причем гораздо
сильнее, чем логикой или доказательствами.
Например, когда мы хотим кого-то убедить, то начинаем вставлять
в речь так называемые отвлекающие, или «перехватывающие»,
прилагательные. Это выразительные слова, которые добавляются, даже
если они не совсем верны (или совсем неверны); в результате наши
утверждения кажутся неопровержимыми, а если кто-то захочет их
оспорить, это потребует усилий. Если мы говорим, что что-либо
«бесспорно» или «неоспоримо», то придаем большее значение своим
утверждениям, разоружая возможных оппонентов. Мы можем
утверждать, что что-то «очевидно» (хотя это не так) или что «все это
знают» или видят это так же, как мы (мы прямо апеллируем к
обществу как к свидетелю), — это повышает шанс победить в
диалектическом споре. Как было продемонстрировано в некоторых
исследованиях, подобные слова и утверждения повышают уровень
стресса, вызывают физиологические реакции, а в долгосрочной
перспективе, если использовать их очень часто, могут даже негативно
повлиять на экспрессию генов, связанных с работой иммунной
системы.
Искусство риторики подсказывает нам, что если не все наши
аргументы одинаково сильны, то самые сильные лучше размещать в
начале и особенно в конце речи, ведь выводы, которые сделает
получатель сообщения, будут различными в зависимости от его
конструкции. Слабые или менее убедительные аргументы прибавятся к

более сильным, но их ненужные подробности забудутся, если
поместить их в середину высказывания. Это происходит благодаря
известному эффекту человеческой памяти: мы обычно хорошо
запоминаем начало и особенно конец серии идей или элементов,
которые видели или слышали. Согласно риторике, мы можем усилить
способность убеждения с помощью допущений, включая небольшие
элементы обмана, дезинформацию или сокрытие части правды. В
общем, все ради цели, пусть даже нужно нарушить некоторые
этические принципы — лишь бы не слишком заметно. Многие из
такого рода стратегий, к сожалению, очень распространены в
политике.
Есть люди, способные методами риторики убедить окружающих в
чем угодно. Когнитивные искажения не улучшают ситуацию; в
частности, искажение авторитета — одно из самых распространенных
у людей, верящих в ненаучные явления. Само по себе упоминание в
книге, появление на телевидении или даже на YouTube придает идеям
определенный статус — и увеличивает уровень испытываемого к ним
доверия, даже если доверять не стоило бы. Примером успеха
псевдонаук является то, что их принимают многие люди с научным
образованием. Вера в традиционную медицину, особенно восточную,
например в методы акупунктуры, имеет многочисленных
последователей на Западе. Это даже не зависит от степени
академической подготовленности людей; некоторые считают ее даже
более эффективной, чем медицина, основанная на научных
доказательствах. Мы пока не понимаем, почему так происходит.
Однако очевидно, что псевдонаука, в отличие от, например,
паранормальных явлений или религиозных верований, не требует веры
в то, что явно противоречит здравому смыслу или тому, что мы
воспринимаем органами чувств. Лженаука обычно не нарушает наши
общие знания физики или биологии. Нам просто предлагают принять
как истину идеи, которые выглядят правдоподобно, хотя и не имеют
под собой доказательств. Обнаружено, что многие лженауки, да и
многие высказывания, способствующие вере в паранормальные
явления, используют язык с особыми характеристиками. Ученый
Гордон Пенникук назвал эти фразы «наукообразной чепухой» (pseudoprofound bullshit). Это запутанные и неопределенные утверждения,
которые на самом деле не несут в себе никакого смысла, но создают

иллюзию глубины благодаря смеси сложных и малоизвестных
терминов. Многие гуру используют такие выражения. Например:
«Внимание и намерение — это механика проявления» или
«Природа — самоорганизующаяся система сознания». Как было
показано в некоторых исследованиях, подобные фразы можно
сгенерировать, просто смешивая термины случайным образом.
Слушатель остается под впечатлением от этих «мудреных» речей, чего
и добиваются их авторы. Многие люди попадают в ловушку,
заставляющую верить, что в этих речах заложено глубокомысленное,
важное послание. И даже природный скепсис не обеспечивает нас
надежным иммунитетом.
ТАК ЛИ РАЗУМЕН ЧЕЛОВЕК РАЗУМНЫЙ
Искусство убеждения возникло очень давно — вероятно, задолго до
того, как греки систематизировали его в учебниках по риторике. На
протяжении истории человечества отдельным лицам удавалось
убедить и мотивировать большие группы людей, целые народы, нации.
Многое об убеждении знал Йозеф Геббельс, руководивший
пропагандистским аппаратом нацистского режима (министр народного
просвещения и пропаганды Третьего рейха). Похоже, именно ему
принадлежит известная фраза: «Ложь, повторенная тысячу раз,
становится правдой». Многие эксперименты последних десятилетий
не только подтверждают — что неудивительно — это соображение, но
и позволяют объяснить и расширить его. Например, в исследованиях
продемонстрировано: даже если мы в отрытую говорим кому-то, что
некое утверждение ложное (то, что называется фейковые новости), сам
факт того, что оно увидено или услышано, делает его, в долгосрочной
перспективе, запоминающимся в качестве правды. Это явление
усугубляется с возрастом. Память часто подводит людей, и можно
легко упустить небольшую деталь: новость изначально была помечена
как ложная. Другой эффект несовершенства памяти: достаточно, чтобы
один человек повторил ложное утверждение много раз, чтобы другим
казалось, что это говорит много людей. А если то или иное заявление
повторяют много людей — появляется больше поводов в него верить.
Настойчивое повторение — очень мощный инструмент. «Лги, шуми,
кричи, повторяй ложь, что-нибудь да останется» — гласит поговорка,

которую приписывают нескольким авторам, включая самого Геббельса,
Ленина и Вольтера; есть даже мнение, будто она происходит от одного
из советников Александра Македонского.
Тот факт, что мы сами назвали себя sapiens, возможно, тоже связан с
сохранением коллективного имиджа нашего вида: мы хотим считать
себя разумными, мудрыми, несмотря на очевидные доказательства
обратного. Это такая маленькая ложь, которую мы позволили себе,
чтобы повысить самооценку нашей группы, нашего вида и,
следовательно, каждого из нас. Даже сравнивая себя с
неандертальцами, мы называем себя sapiens sapiens. Какое
преувеличение! Несомненно, мы умные, очень умные; да мы самые
умные на планете! Но с таким количеством очевидных дефектов в
наших рассуждениях, как индивидуальных, так и коллективных,
термин sapiens в качестве основной, неотъемлемой и неизменной
характеристики человека, возможно, представляет собой некоторое
преувеличение. Кстати, альтернативные именования предлагались —
отчасти в шутку, отчасти всерьез. Один из вариантов заключается в
замене sapiens на faber, «человека творящего, познающего мир при
помощи созданных им инструментов». Это предложение восходит, по
крайней мере, к философу Анри Бергсону и его работе «Творческая
эволюция» (1907), хотя и другие авторы, такие как Карл Маркс, уже
играли с этой идеей, возможно уходящей корнями в классические
времена. Для Бергсона интеллект — это способность создавать и
бесконечно модифицировать искусственные объекты, инструменты и
даже инструменты для изготовления инструментов. С этой точки
зрения определения Homo faber и Homo sapiens не так уж различны,
если считать интеллект и разум синонимами, хотя определение
Бергсона, безусловно, является очень особенным пониманием
интеллекта.
Автор другой серьезной гипотезы — нидерландский историк
Йохан Хёйзинга, который в 1938 г. опубликовал работу Homo ludens, то
есть человек играющий. И речь не о детских играх или игре в общем
понимании этого слова. Дело в том, что многие особенности нашего
поведения можно описать как игру, способ существования, который не
обязательно необходим, полезен или направлен на удовлетворение

первичных потребностей. Такие явления, как искусство, деление на
разные нации, такие вещи, как униформа или флаг, а также многое
другое — это части вымышленной реальности с согласованными
правилами, то есть некой игры. Я полагаю, это довольно точная
характеристика, и такого рода описание нашей формы бытия,
возможно, характеризует нас точнее, чем термин sapiens. Я еще
подробно расскажу об этом в третьей части этой книги. В XIX в.
благодаря таким авторам, как Джон Стюарт Милль, возник термин
Homo economicus. Кроме прочего, теория Милля подразумевала, что
связанные с экономикой решения принимаются рационально,
эгоистично и изолированно от окружающего мира; современные
ученые, в том числе Даниэль Канеман и Амос Тверски, это опровергли.
Помимо Homo faber, Homo ludens и Homo economicus, предлагались
и другие термины, которые не получили широкого распространения в
интеллектуальной среде; направлены они скорее на то, чтобы
подчеркнуть весьма специфические аспекты нашего времени.
Например, формулировка Homo videns была предложена в связи с той
важной ролью, которую в нашей жизни играет телевидение, и
подчеркивает, что с его помощью людьми можно манипулировать.
Позже, в связи с тем, во что превратились для нас информационные и
коммуникационные технологии, появилось выражение Homo digitalis.
Эти и некоторые другие формулировки широко не распространились,
но, так или иначе, они тоже немного помогают спуститься с трона
мудрейшего, на который мы усадили себя сами.
Пытаясь улучшить собственную самооценку в качестве вида, мы
умудрились обмануть самих себя и поверили в свою добродетель.
Например, мы говорим о жестоком поведении как о бесчеловечности,
что, конечно же, вопиющая ложь. Напротив, как мы уже видели,
жестокость весьма свойственна как раз людям. И все же мы верим или
хотим верить, что быть человеком — значит быть добрым,
добродетельным, милосердным, сострадательным. Мы говорим о
гуманитарных действиях или гуманитарной помощи, чтобы описать
работу по спасению жизней, облегчению страданий других людей или
удовлетворению их основных потребностей. Однако человечество на
протяжении всей своей истории очень неохотно демонстрировало
свою гуманность. Так происходит и сейчас; это часть нашей культуры
и, вероятно, генов, нашей природы как приматов. Кстати, эта фраза

еще в 1980-х гг. прозвучала бы как политически некорректная и даже
ошибочная с научной точки зрения — а это пример того, как политика
может проникать в науку, что, конечно, нежелательно. В 1986 г. группа
из 20 ученых со всего мира, представляющих различные дисциплины,
включая нейробиологию, этологию и палеоантропологию, подписала
так называемую Севильскую декларацию о насилии. В рамках
декларации было сформулировано пять положений, согласно которым
считается некорректным утверждать, что у нас есть унаследованная от
животных предков тенденция к ведению войны или что война и
насилие генетически запрограммированы в людях. Декларация была
принята ЮНЕСКО и Американской психологической ассоциацией, но
вскоре подверглась заметной критике со стороны научного мира.
Время смягчило эти утверждения, в частности, потому, что нет
научных доказательств в их поддержку — скорее наоборот.
Конечно, люди способны и на очень хорошее, и на очень плохое —
как индивидуально, так и в составе тех или иных групп. Все мы носим
в себе семена добра и зла. Как сострадание, так и ненависть и
жестокость являются характеристиками человека. Они присутствуют в
нашей природе, природе, которая неотделима от нашей
принадлежности к отряду приматов, внутри которого ведутся
беспощадные войны и наблюдаются акты сострадания, особенно у
крупных обезьян, таких как шимпанзе. Их ближайшие родственники,
бонобо, занимаются больше любовью, чем войной, — но это,
возможно, исключение, а не правило. Из-за нашего высокого
интеллекта, гиперсоциальности, крупного мозга всё (и хорошее, и
плохое) становится преувеличенным, поэтому и доброта, и насилие
часто оказываются чрезмерными. По мере того как наши предки
эволюционно приближались к нам, включая неандертальцев или Homo
erectus / ergaster, их поведение все больше напоминало наше.
НАУЧНЫЙ МЕТОД, ИЛИ КАК ОШИБКИ ДЕЛАЮТ НАС УМНЕЕ
Впрочем, среди всех человекообразных и среди всех членов рода Homo
мы единственные, кто открыл нечто, недоступное другим существам
на этой планете, — науку. Произошло это благодаря культурной
эволюции и историческим переменам, включая такие поворотные
моменты, как появление письменности или книгопечатания. Эти

огромные шаги на пути нашего вида становятся возможными
благодаря отдельным индивидуумам, которые используют свой мозг в
режиме 2, то есть режиме аналитического мышления. Развитие
человечества — это результат работы множества великих умов, от
древних философов до современных ученых. Научный метод —
величайший ответ человечества на собственные ошибки мышления;
это самый успешный способ преодоления наших собственных
ограничений. Это возможность задействовать все наши способности
на практике и познавать мир, не попадая в ловушки когнитивных
искажений. Благодаря науке мы перестаем обманывать самих себя.
Уже в классической Греции были великие мыслители, которых
можно считать учеными. Например, Эратосфен смог рассчитать
окружность Земли, используя тени, отбрасываемые двумя шестами в
двух разных местах планеты. Однако само понятие научного метода —
изобретение относительно недавнее. Считается, что одним из его
создателей был философ Фрэнсис Бэкон (1561–1626), первым
осознавший наличие предвзятости в нашем привычном образе
мышления; он понял, что одна из такого рода предвзятостей, или
искажений, — ситуация, когда мы принимаем только информацию,
подтверждающую наши предыдущие убеждения, и отвергаем
информацию, которая могла бы поставить их под сомнение. Бэкон
считал, что именно это является причиной существования суеверий и
предрассудков. В рамках той же мыслительной традиции философ
Карл Поппер (1902–1994) предложил в качестве одного из критериев
научности той или иной теории фальсифицируемость — и теперь это
фундаментальная особенность научного метода. Фальсифицируемость,
или опровергаемость, означает, что для доказательства достоверности
какого-либо утверждения не нужно концентрироваться только на
поиске подтверждающих его фактов; мы также должны активно искать
данные, которые могли бы ее опровергнуть. Если мы их
обнаруживаем, то гипотеза ложна, и она не сохраняется. В противном
же случае мы продолжим ее защищать. Поэтому научные теории и
гипотезы должны быть сформулированы так, чтобы можно было
искать их опровержение, доказательства того, что они неверны.
Гипотеза не должна быть набором идей, опирающихся на себя самих.
Последнее относится к психоанализу, идеи которого невозможно
опровергнуть. Совокупность концепций и знаний психоанализа

является замкнутой системой, в которой одни явления объясняются
другими, где могут существовать сотни версий, ни одну из которых
нельзя опровергнуть или оценить ее ценность как большую или
меньшую. Хорошим примером неопровержимости этих теорий
является эдипов комплекс, краеугольный камень психоанализа.
Согласно этой концепции, ребенок любит мать, с которой хотел бы
вступить в сексуальные отношения, и ненавидит отца. Это
положительный эдипов комплекс, а в рамках отрицательного ребенок
любит отца и отвергает мать. Таким образом, любая ситуация будет
соответствовать
теоретической
модели,
которая
полна
неоднозначностей и неточных идей. Может произойти что угодно,
прогноз невозможен. В 1927 г. антрополог Бронислав Малиновский,
используя методы того же психоанализа, опроверг идею
универсальности эдипова комплекса, описанного Фрейдом. Например,
среди жителей островов Тробриан в Папуа — Новой Гвинее ребенок
считается принадлежащим матери и духу своих предков, что оставляет
место отца пустым. Ответ на это — с точки зрения классического
психоанализа — состоит в том, что эдипов комплекс все же
универсален: ведь в матриархальном строе тробрианцев отрицалась
роль отца в размножении, и роль эта замещалась за счет фигуры дяди.
Спор продолжается и по сей день. Наличие множества вариантов и
школ психоанализа, по моему мнению, лишь подчеркивает спорность
этого направления. Например, Поппер первоначально был энтузиастом
психоанализа, но позже заметил, что психоаналитики всегда только
постфактум объясняли, что происходит с их пациентами. Они никогда
не делали прогнозов, которые можно было бы проверить
экспериментальным путем. Таким образом, ни подтвердить, ни
опровергнуть постулаты психоанализа не представляется возможным.
Эксперимент — одна из важнейших основ науки. В ходе
эксперимента одну переменную изменяют тем или иным способом,
наблюдая, что при этом происходит с другой. В качестве одной
переменной представим себе количество употребленного алкоголя, а в
качестве второй — способность управлять транспортным средством.
При этом недостаточно увидеть результаты однократно: эксперимент
нужно повторять, а результаты должны быть воспроизводимыми при
тех же условиях (например, когда возраст и пол людей,
употребляющих алкоголь, одинаковы, так как эти факторы влияют на

их метаболизм). Если моя гипотеза заключается в том, что алкоголь не
снижает нашу способность к вождению, при этом результаты
экспериментов этому предположению противоречат, то моя гипотеза
будет ложной. Таким образом, это гипотеза, которую можно
опровергнуть. Как видим, эксперимент, лежащий в основе научного
метода, — это, по сути, метод проб и ошибок. Наука включает в себя
ошибку как часть процесса. Ошибка расширяет интеллект.
Научный метод в качестве основной предпосылки также включает
в себя работу системы 2, то есть более напряженного режима
мышления. Этот способ мышления требует большей сознательной
вовлеченности. Среди прочего тут есть неоспоримое преимущество,
важное для научной работы: она позволяет нам обсуждать свои идеи с
другими. Наука — это обсуждение вслух; в рамках дискуссий
несколько человек, специализирующихся в конкретной области,
обсуждают приемлемость той или иной гипотезы или обоснованность
аргументов, поддерживающих теорию. Они не только акцентируют их
слабые и сильные стороны, но и обсуждают способы опровержения
или представляют уже полученные результаты. Важно также
минимизировать влияние личности ученого на его работу и искоренить
возможные искажения. В большинстве научных обсуждений
применяется несколько важных принципов. Один из них — принцип
правдоподобия: аргумент или предложение должны быть
приемлемыми, правдоподобными, возможными, исходя из уже
накопленных знаний. Поэтому предположительные «доказательства»
всяких паранормальных явлений обычно отвергаются не только
потому, что они, как правило, почти или совсем невоспроизводимы, но
и потому, что они полностью противоречат тому, что мы знаем о
физике или биологии мира. Например, предположение о том, что
неодушевленный предмет двигается сам по себе или что-то твердое
может
пройти
сквозь
стену,
будет
неприемлемым
и
неправдоподобным.
Еще один научный принцип — экономия. И речь, конечно, не о
том, чтобы вкладывать в науку поменьше денег. Принцип экономии в
науке означает, что всегда следует выбирать самое простое решение,
самое простое предложение для объяснения данных. Если одни и те же
данные или одно и то же явление можно объяснить двумя разными
способами, следует выбрать тот, который предполагает меньше

допущений. Если какой-то предмет производит впечатление
движущегося сам по себе, это может происходить из-за того, что его
несет ветер, или потому, что нас пытается напугать призрак или какоето другое нематериальное существо. Разумеется, первое решение
является наиболее экономным — оно основано на уже
подтвержденной реальности; оно более правдоподобно, потому что
вписывается в наши знания о мире (ветер способен двигать предметы).
Второе объяснение гипотетически может быть верным, но ради того,
чтобы предпочесть именно его, мы должны принять множество
неподтвержденных допущений. Принцип экономии также известен как
бритва Оккама: францисканский монах Уильям Оккам сформулировал
его в XIV в. применительно к философским идеям. Название «бритва»,
по-видимому, обязано выражению, которое появилось в XVI в. и
гласило, что «Оккам сбривал бороды Платона как бритва». Философ
Платон
был
большим
любителем
заполнять
реальность
всевозможными сущностями — физическими, математическими,
сущностями идей. Согласно принципу экономии Оккама, большинство
этих сущностей оказывалось ненужными.
Кое-что в научной деятельности меня восхищает: дело в том, что в
науке нет истины, ничего не доказано. Можно утверждать, что
гипотеза или теория является самой правдоподобной, но это временная
истина, всегда готовая быть опровергнутой. Наука всегда открыта для
пересмотров и изменений, в ней нет ничего незыблемого, это часть ее
сути, ее природы. И это прямо противоположно эффекту Даннинга —
Крюгера.
За несколько веков мы накопили знания, полученные с помощью
научного метода. Теперь наука рассказывает новую историю о нас
самих, о человечестве, о самых умных существах на планете. О нашем
происхождении, пределах наших возможностей, нашем месте во
Вселенной. Однако наука вошла в историю нашего вида совсем
недавно. На протяжении десятков и сотен тысяч лет люди
рассказывали себе истории, не связанные с наукой, но глубоко
укоренившиеся и сильно повлиявшие на общество и культуру. Эти
истории были необходимы, чтобы утолить огромное человеческое
любопытство. Истории, которые объясняют нам, кто мы, помогают
нам, утешают, поддерживают и мотивируют нас. В конце концов, они
придают смысл нашей жизни. Но вот пришло время пересмотреть

истории, которые рассказывало себе человечество, чтобы придать
смысл своему существованию.

III
ИСТОРИИ, КОТОРЫЕ МЫ
РАССКАЗЫВАЕМ САМИМ СЕБЕ

В человеческой природе заложено любопытное противоречие. С одной
стороны, мы самые умные существа на планете Земля. С другой — в
процессе работы наш мозг совершает многочисленные и заметные
ошибки. Конечно, такой большой мозг, как наш, способен принимать
решения, и даже правильные, почти не думая или думая не совсем
адекватно. Иногда он «угадывает», но порой выдает просто
сумасшедшие идеи. Прежде чем мы изобрели способы избегать
предвзятостей и логических ошибок, прежде чем вообще осознали их
существование и влияние на наше мышление, человечество прошло
долгий путь, рассказывая по ходу себе разные истории, или
нарративы, — и логические ошибки играли в этих историях важную
роль. Более того, эти рассказы часто не имеют ничего общего с
реальным миром, и все же человек построил в тени этих фантомных
конструкций всю свою реальность. В итоге реальность, внутри
которой мы живем, представляет собой мир фантазий и мифов, где
идеи могут оказаться важнее, чем еда и сама жизнь. Эти рассказы
придают смысл нашему существованию, определяют то, кем мы себя
ощущаем, направляют наш путь. Они являются источником наших
радостей и страданий. И понадобились они людям именно из-за
нашего большого мозга, великого ума, побуждающего нас задавать
бесчисленные вопросы, а потом искать на них ответы. Это вопросы о
нас самих, о нашем происхождении, предназначении, нашем месте в
мире и во Вселенной. О том, что происходит с людьми после смерти, о
том, куда мы уходим. О том, кто мы такие. На эти и другие вопросы
люди отвечали самыми разнообразными способами, и ответы эти
вызывали почтение и уважение. Для многих они до сих пор таковыми
остаются. Однако, хотя и важно проявлять уважение к этим древним
нарративам, одновременно следует искать способы, которые позволят
человечеству избавиться от ограничений и искажений мышления.
Виду Homo sapiens пора задействовать свой интеллект на полную
мощность — уже хотя бы ради собственного блага.

11
КАКИЕ ИСТОРИИ ЛЮДИ РАССКАЗЫВАЮТ САМИМ
СЕБЕ?

Поскольку мы довольно умны, у нас есть язык для общения, а
основная цель нашего мозга — сохранять представление о самих себе
(которое мы старательно строили и каждый по отдельности, и как
социальная группа), и мы рассказываем самим себе истории, на основе
которых формируем представление о мире и о нашем месте в нем. Это
уникальное, присущее исключительно человеку явление; кроме того,
оно универсально и повторяемо. Создание таких нарративов
определяет наш вид.
Для столь социального существа, как человек, наиболее важны
истории, связанные с группой. Интересно, что большинство из них
построены так, чтобы помогать справляться с определенными
противоречиями и несоответствиями, с которыми мы регулярно
сталкиваемся. В свете регулярных доказательств того, что мы не
идеальны, ошибаемся, не всегда достигаем своих целей, не так уж
миролюбивы или умны, возникают истории, которые пытаются
придать всему происходящему смысл и показать нас в хорошем свете,
несмотря на доказательства обратного. Эти истории оправдывают
наши ошибки и плохие поступки; мы рассказываем их, чтобы понять
собственное неприемлемое поведение, справиться с ним и преодолеть
его. Они также включают наши положительные черты, которые
стараются прославить и преувеличить.
Большинство из этих нарративов не имеют научного фундамента и
складывались на протяжении десятков тысяч лет, передаваясь из уст в
уста. Собственно, в этом нет ничего предосудительного, ведь наука —
относительно новое явление. Однако, поскольку эти истории

создавались за рамками науки, они наполнены когнитивными
искажениями, предвзятостями. Все искажения, свойственные
индивидуальному мышлению, могут относиться и к коллективному.
Представляется, что до появления науки люди предпочитали
использовать систему 1 — быстрый, автоматический, эмоциональный
и менее осознанный способ мышления, требующий минимальных
усилий. Когда усилия все же прилагались, они были направлены на
оправдание и поддержание результатов, достигнутых с помощью
малорациональных способов мышления. Как мы уже знаем, когда
человек, индивидуально или в составе того или иного коллектива,
приходит к заключению, которое его устраивает, он испытывает
удовольствие и привязывается к этому заключению. Верное оно или
нет, уже не имеет значения — люди воспринимают его как свое и
защищают до конца. Большинство наиболее значимых историй,
которые люди рассказывали — и когда-то давно, и в наши дни, —
представляют собой сложные и закрытые системы верований, внутри
которых одни идеи зависят от других. Если затронуть одну из идей,
рухнуть может все остальное — результат совершенно неприемлемый.
Поэтому любое противоречие вызывает неприятный диссонанс,
который необходимо устранить (если потребуется, принудительно) или
по крайней мере игнорировать его. Это часть искажения
подтверждения.
Истории, которые человечество рассказывало себе на протяжении
тысяч лет до появления науки, глубоко укоренились в наших
обществах и культурах. Эти истории были необходимы для
удовлетворения огромного любопытства нашего вида, ведь наш мозг
стремится знать и понимать как можно больше. Это истории, которые
нас определяют, помогают нам, утешают, поддерживают и мотивируют
нас. Они придают нашей жизни стабильность и смысл.
Интересное наблюдение: притом что наука присутствует в нашей
жизни по крайней мере с XVII в. и несмотря на огромные и очевидные
преимущества этого способа понимания реальности, научное
повествование до сих пор не укоренилось в человеческих обществах.
Как мы видели в конце второй части этой книги, невероятные
убеждения по-прежнему широко распространены во всем мире. И это
несмотря на то, что за последние десятилетия грамотность,
образование, технические и научные знания, доступ к информации

стали почти универсальными. Есть в нашей природе что-то такое, что
заставляет нас отторгать научное повествование, основанное на
доказательствах и свободное от искажений. В то же время мы с
распростертыми объятиями принимаем истории, которые не
выдерживают проверки ни восприятием, ни рассудительным и
вдумчивым размышлением. Что-то мешает нам быть самими собой в
полном объеме. Хотя в целом мы все равно остаемся самыми умными
существами на планете.
НАУЧИТЬСЯ НАУЧНОМУ МЫШЛЕНИЮ
Я уже упоминал Стивена Пинкера, который полагает, что лучше
продолжать работу над улучшением возможностей человеческого
мышления, чем просто сбросить со счетов большинство
представителей нашего вида в силу хронической неспособности
думать. Как и многие современные мыслители, Пинкер всерьез
озабочен распространением иррациональных заблуждений в наших
обществах. В своей книге «Рациональность: Что это, почему нам ее не
хватает и чем она важна»25 он высказывает предположение, что
естественная форма веры, присущая человеку, противоречит научной.
Наша природа такова, что мы не склонны принимать систему
убеждений, если она просто нам не подходит, даже если она очень
желательна. Особенно это касается веры в менее опосредованную —
близкую и ощутимую — реальность. Пинкер считает, что люди
разделяют мир на две части, две реальности. Одна — в которую входят
пребывающие рядом с нами физические объекты, люди, с которыми
мы общаемся лицом к лицу, то, что мы помним об этих
взаимодействиях, а также правила и нормы, регулирующие нашу
жизнь. Наши представления об этой реальности в основном точны, и
мы, кажется, рассуждаем более или менее правильно: верим в
существование реального мира, того, что для нас очевидно, и имеем
некие представления о нем (которые могут быть истинными или
ложными); такое восприятие реальности не оставляет особого места
для личных мнений, мы просто знаем некий набор фактов. По факту
такого рода отношения с миром — это единственный способ иметь
бензин в машине или деньги в банке. Эта реальность неизбежна и
неотвратима, и наше с ней взаимодействие следует называть

реалистическим способом мышления. Но есть и другая реальность —
часть мира, выходящая за пределы нашего непосредственного опыта.
Сюда можно отнести, помимо прочего, далекое прошлое, будущее,
которое нам только предстоит познать, географически отдаленные от
нас народы и места, круги власти, микроскопическое, противоречащее
фактам, метафизическое. У людей могут быть некоторые идеи
относительно того, что происходит в этой реальности, но нет
возможности эти идеи проверить и подтвердить. И в принципе, это не
так важно, ведь вера во что-либо, касающееся этой второй реальности,
не имеет значительных последствий для жизни. На уровень топлива в
баке автомобиля и размер счета в банке это напрямую не влияет. Для
Пинкера верования в рамках этой второй реальности — это истории,
которые могут быть увлекательными, вдохновляющими или содержать
в себе некое назидание. Их функция заключается в создании
социальной реальности, которая придает группе (например, племени
или секте) сплоченность, дает моральную цель и смысл. Вопрос о том,
являются ли эти рассказы буквально истинными или ложными, не
актуален. Эти рассказы — часть нашего мифологического способа
мышления.
Подвергать все наши идеи и верования проверке разумом и
доказательствами противоестественно, это не заложено в наших генах.
Благодаря особенностям человеческой природы наш ум и мозг
приспособились к тому, чтобы понимать среди прочего нечто далекое
от нас, нематериальное, данное нам не непосредственно, но видимое
через призму мифологического мышления. Так было всегда и так
остается сейчас. Научный метод — недавнее открытие, и он для нас
противоестествен. Его трудно принять, его интеграция в наше
мышление требует много времени и усилий. Похожий пример можно
найти в обучении грамоте. Устная речь — врожденная штука, она
заложена в нашей природе. Через различные механизмы, которые еще
не изучены до конца, наш мозг относительно легко учится говорить и
понимать язык в его звуковом формате (если у нас нет нарушений
слуха). Особенно легко язык (причем любой) выучивается, если мы
слышим его в соответствующие возрастные периоды, обычно в первые
годы жизни, как я уже упоминал ранее. Мы всегда можем выучить
второй язык в более старшем возрасте, но обычно это требует больше
усилий, а результат получается не таким естественным. Учиться

говорить с раннего возраста легко; при этом не нужны специальные
уроки, разве что эпизодическое исправление ошибок. В целом ребенку
достаточно находиться среди людей, говорящих на языке, чтобы
самому на нем заговорить. Это естественно для человека. А вот читать
и писать — другое дело. Это неестественно для нас. Системы
письменности существуют всего 5000 лет (а нашему виду уже около
250 000). В начале XIX в. не более 10% мирового населения умели
читать и писать; в начале XX в. грамотностью владело не намного
больше. Лишь в настоящее время, благодаря активным кампаниям
продвижения грамотности, усилиям по реализации национальных и
международных проектов, удалось достичь того, что читать и писать
умеют примерно 90% людей на Земле. Устный язык, напротив,
использовался практически всеми людьми с начала времен. Чтобы
правильно и легко читать и писать, ребенок должен получать
формальное школьное обучение, длительное; ему приходится
прикладывать значительные усилия. Эти усилия приводят к
модификации части нейронных сетей мозга; если говорить более
конкретно — это сети зрительного восприятия и идентификации
объектов, которые изначально предназначены для других целей и
имеются у разных приматов; мы адаптируем их для этой новой
задачи — и это один из итогов культурной эволюции нашего вида.
Чтобы генерировать, понимать и принимать информацию об
отдаленной реальности в рамках научного мышления, потребуется
много времени и усилий — просто переключиться на него нельзя, этот
тип мышления не является естественным. Без усилий, однако,
невозможно минимизировать или устранить проявления автоматизма,
предвзятость, различные когнитивные искажения — чтобы вместо
быстрых и немедленных ответов получать продуманные, сложившиеся
в результате анализа. Очень важно обучать людей научному методу, и
желательно с раннего возраста; это как приобретение навыков речи
или письма — ребенком освоить научный тип мышления значительно
легче, чем в зрелом возрасте, когда многие нейронные цепи уже
закрепились и их трудно изменить. Образование в области науки очень
важно — те, кто его получает, обычно менее склонны вестись на
фейковые новости, мифические домыслы или лженауку. Правда,
полной гарантии не дает и научное образование — даже если вы его
получили, не факт, что всегда будете подходить к миру с позиции

науки. Возможно, образования недостаточно, а может быть, его
качество пока оставляет желать лучшего; возможно, мы недополучаем
его в нужном возрасте или же получаем только определенный набор
знаний вместо того, чтобы освоить некий универсальный подход.
ВООБРАЖАЕМЫЕ РЕАЛЬНОСТИ
Разделение
между
реалистическим
мышлением
и
мифологизированной реальностью, предложенное Пинкером, очень
напоминает
мне
описывающую
наше
восприятие
мира
классификацию, которую предложил Юваль Ной Харари в своей книге
«Sapiens: Краткая история человечества»26, где он проводит острый и
критический анализ особенностей нашего биологического вида.
Харари утверждает, что человек смог преодолеть порог отношений в
относительно небольших и сближенных группах, основать города с
десятками тысяч жителей и империи с миллионами людей благодаря
появлению того, что он называет «фикцией», или социальным
конструктом. Сотрудничество с тысячами людей, большинство из
которых являются незнакомцами, стало возможным благодаря
созданию общих мифов, существующих исключительно в
коллективном воображении людей. Таким образом, sapiens живут в
двойственной реальности. С одной стороны, существует объективная
реальность — со всеми ее реками, деревьями, львами и так далее, то
есть некий аналог реалистического мышления Пинкера. С другой
стороны, существует воображаемая реальность богов (религий),
наций, корпораций и многих других изобретений. Эта вторая
реальность, в свою очередь, очень напоминает то, что Пинкер
описывает как мифологическое мышление.
Безусловно, есть много реальностей, которых не существует
физически; они находятся только в воображении людей. Внутри их
мозга. Примером такой парадигматической реальности являются
нации. Чтобы продемонстрировать пользу этих общих мифов,
облегчающих сотрудничество в большом масштабе, Харари приводит
в пример двух незнакомых между собой сербов, которые встретились
впервые. Оба могут рискнуть своей жизнью и даже потерять ее, чтобы
спасти жизнь другого, — просто потому, что верят в существование
сербского народа, сербской отчизны и сербского флага. Мы можем

заменить слово «сербы» на любую другую национальность,
признанную или не признанную ООН или другой международной
организацией, и пример будет столь же валиден. И кстати, ООН, как и
любые другие организации, национальные или международные, также
является вымышленной реальностью и существует только в головах
того или иного количества людей. «Но все это существует лишь внутри
тех историй, которые люди придумывают и рассказывают друг другу.
В реальности нет богов, наций и корпораций, нет денег, прав человека
и законов, и справедливость живет лишь в коллективном воображении
людей», — говорит Харари. Среди прочего наш ум служит и для
создания таких историй.
Благодаря способностям нашего мозга вымышленные реальности
приобретают характер и статус реальных сущностей, становятся
вещами, с которыми можно работать, на которые можно
воздействовать и от которых можно ожидать некоторых действий,
результатов или выгод. И мы достигаем этого через язык. Вероятно, то,
что в археологии называют символическим мышлением, указывающим
на предполагаемую уникальную характеристику нашего разума,
относится именно к этому — созданию реальностей, которых на самом
деле нет, но для которых существуют представления, мифы, названия,
флаги — одним словом, символы, которые можно воплотить в
искусстве, в верованиях, организовать вокруг них свою жизнь. Именно
через язык, чистый символ сам по себе, можно создавать эти
воображаемые реальности, присваивая им имена (названия, символы)
и складывая истории, которые мы сами себе рассказываем. Возникает
вопрос: обладали ли другие члены нашей эволюционной семьи чем-то
похожим на эту столь нереальную, но важную реальность? Возможно,
у неандертальцев был язык, подобный нашему, хотя не все авторы с
этим согласны. Если мы примем это за истину, то получим первое
условие,
позволяющее
мозгу
неандертальцев
генерировать
несуществующие реальности. Возможно даже, что эта способность,
хотя и в ограниченной форме, существовала уже у Homo erectus /
ergaster. Если мы считаем, что искусство обязано своим
происхождением символическому мышлению, то должны учитывать,
что и неандертальцы оставили после себя произведения искусства,
пусть редкие и рудиментарные; да даже и более примитивные виды

создавали нечто похожее на искусство. Я вернусь к искусству и его
эволюции позже.
Правда, если неандертальцы или другие, отличные от sapiens люди
и создавали фрагменты этой символической реальности, их масштаб
был очень скромным и ограниченным. То же самое можно сказать и о
нашем виде в течение первых тысяч лет его существования, особенно
во времена сосуществования с неандертальцами. Может быть — а
может, и нет, пока не ясно, — наш мозг имеет определенное
преимущество перед мозгом других членов нашего рода, включая
неандертальцев; но создание историй о воображаемых существах и
сущностях, претендующих на реальность, кажется результатом скорее
культурной, а не биологической эволюции нашего мозга. По крайней
мере, чтобы достичь сегодняшних высот, было необходимо культурное
развитие. Появление первых государств и первых наций потребовало
значительного времени — они начали возникать примерно пять
тысячелетий назад. В более примитивных и простых социальных
группах, таких как кланы под предводительством вождей, наверняка
были свои мифы и истории, своя воображаемая реальность; можно
предположить, что они существовали даже в более древние времена.
Но ближе к современности наша изобретательность вышла на другой
уровень, и, безусловно, сейчас она достигла пика. Как утверждает сам
Харари, воображаемая реальность становилась все более
могущественной — и сейчас существование реальных объектов (рек,
деревьев и львов) зависит от позиции таких воображаемых явлений,
как боги, нации и корпорации.
Чтобы понять, насколько современный мир зависим от
воображаемых реальностей, Харари приводит пример корпорации или
организации с ограниченной ответственностью. Мне кажется, это
великолепный пример, очень иллюстративный. Харари рассказывает о
французской автомобильной компании «Пежо», называя этот пример
«легендой Peugeot». «В каком смысле мы говорим о существовании
Peugeot SA (так официально именуется компания)? Автомобилей
Peugeot мы видим вокруг сколько угодно, однако ведь не саму
компанию. Даже если бы все автомобили Peugeot одновременно
отправились в металлолом, Peugeot SA не исчезла бы. <…> Компания
владеет заводами, станками, демонстрационными салонами, нанимает
механиков, бухгалтеров и секретарей <…> Если бы стихийное

бедствие сгубило всех служащих Peugeot, снесло и сборочные цехи, и
офисы, все равно компания могла бы взять кредит, пригласить новых
сотрудников, построить заводы, купить необходимое оборудование. У
компании есть руководство и акционеры, но и они не есть компания.
Всех менеджеров можно уволить, все акции продать, а компания
сохранится». Даже если умрет президент компании, она не перестанет
существовать; президент сменится. Однако Peugeot SA существует как
юридическое лицо. И если суд примет такое решение, компания может
быть распущена и исчезнет, хотя ее сотрудники, бухгалтеры и
акционеры продолжат существовать. Компания обязана следовать
законам стран, в которых работает. Она должна платить налоги и
может брать кредиты; на компанию могут подать в суд и привлечь ее к
ответственности независимо от того, кто в ней работает или ею
владеет. По мнению Харари, компании с ограниченной
ответственностью — «одно из самых изощренных человеческих
изобретений», ведь они юридически независимы от людей, которые их
основали или в них инвестируют и к самим компаниям относятся
словно к реальным людям. За долги или риски бизнеса отвечает
компания, а не отдельные люди, имуществу и семьям которых ничто не
угрожает даже в случае катастрофы. Благодаря таким изобретениям
люди создают крупные предприятия, которые в противном случае
никогда бы не появились.
ЛИТУРГИЯ ВООБРАЖАЕМЫХ РЕАЛЬНОСТЕЙ
Чтобы существовала корпорация, нужно лишь следовать определенной
последовательности ритуалов, которые Харари сравнивает с
религиозными, на манер превращения хлеба и вина в плоть и кровь
Божью: правильный человек (священник) в правильной одежде и в
правильном месте произносит правильные слова — и вуаля! В случае
с корпорацией все должно быть в соответствии с решениями,
принятыми законодателями страны: уполномоченный адвокат или
нотариус запишет все заклинания и клятвы на красиво оформленном
листе бумаги и добавит свою подпись и печать в конце документа, в
результате чего будет создана новая, зарегистрированная юридически
компания — вуаля! С этого момента миллионы людей будут вести себя
так, будто компания действительно существует. Из таких актов

рождается подавляющее большинство реальностей, в которых и ради
которых мы живем, за которые порой умираем: это государства,
церкви, правовые системы, университеты, школы, министерства,
муниципалитеты, клубы, ассоциации, политические партии, монархии,
республики, телеканалы, радиостанции… Чемпионат по футболу и
каждая участвующая в нем команда. Список человеческих
изобретений, внутри которых мы живем и которые составляют наш
мир, бесконечен. Наш выдающийся ум нужен нам и для этого тоже —
хотя мы склонны совершать ошибки и часто их совершаем. А может
быть, именно по этой причине мы так умны! Как бы то ни было, у нас
есть невероятная способность создавать неслыханные, необычайные,
невероятные и даже абсурдные миры. И без миров этих человечество
не было бы тем, что оно является.
Разделение на эти два мира — реалистичный, материальный,
ощутимый, тот, где на объекты можно показать пальцем, и
вымышленный, фиктивный, неосязаемый, хотя и реальный благодаря
нашему воображению, — кажется мне очень точным. Пинкер и
Харари, похоже, хорошо изучили природу человека и сходятся на том,
что он пребывает между этими двумя мирами. Однако ж они не во
всем согласны друг с другом. Например, для Пинкера реалистическое
мышление включает в себя законы, «правила и нормы, которые
регулируют нашу жизнь», в то время как Харари помещает их в
область коллективного воображаемого. С другой стороны, Пинкер
утверждает, что мифологическое мышление противоположно
научному подходу. Харари ничего об этом не говорит, хотя я
предполагаю, что он бы с этим частично согласился или по крайней
мере признал, что многие из наших вымышленных миров
несовместимы с наукой. Лично я, однако, считаю, что дополнительное
разделение на три мира — реалистический, воображаемый и
научный — не требуется; нам достаточно первых двух. Научный мир
сосуществует с этими двумя: ученый рассматривает данные,
осязаемые и реальные доказательства, независимые от нашего
воображения, а затем создает их интерпретацию, которую мы
называем теорией, гипотезой или моделью; эта интерпретация придает
смысл данным и структурирует их в определенном порядке. Теория
эволюции или теория происхождения Вселенной, основанная на
Большом взрыве, — примеры таких миров, созданных наукой. В

отличие от большинства наших изобретений и выдумок, эти миры
создаются научным методом, что и придает им особый статус.
За исключением научных гипотез и моделей, большинство
продуктов нашего разума, «фикций» нашего мифологического
мышления, не были бы понятны, если не учитывать то, как обычно
работает наш мозг. Практически все выдумки, из которых состоит
воображаемая реальность человека, существуют и сохраняются во
времени — в том числе на протяжении тысячелетий, и возможно это
благодаря тому, что наш вид по большей части думает с помощью
системы 1, режима мышления, основанного на упрощениях и
сокращениях, — с низкой точностью, на основе скудных,
недостаточных данных. Также напомню, что в большинстве случаев,
когда мы приходим к связному, выглядящему логичным решению, мы
останавливаемся на нем и не двигаемся дальше; мы вознаграждаем
себя за принятое решение и получаем чувство уверенности, перед
которым не можем устоять. Многие наши вымышленные творения не
существовали бы, если бы в какой-то момент подверглись анализу
системы 2. Стало бы очевидным, что они не выдерживают критики,
полны противоречий, заблуждений и ошибок, не основаны на
доказательствах или просто категорически ложны.
В этом и заключается уникальный парадокс нашего вида. С одной
стороны, используя весь потенциал своего интеллекта, постоянно
задействуя мозг в режиме системы 2, мы могли бы достичь больших
высот. Возможно, мы жили бы дольше и в более справедливом мире, с
более равномерным распределением ресурсов, без перенаселения и
загрязнения окружающей среды, в гармонии и без конфликтов. Не о
чем было бы спорить. Не было бы войн. Но, с другой стороны, если бы
не существовала система 1, скорее всего, не появились бы египетские
пирамиды, готические соборы Европы и любые другие произведения
искусства — от бизонов Альтамиры до Моны Лизы, симфоний
Моцарта, кино, театра или танца. Без системы 1, которая позволяет и
одобряет существование воображаемых миров, выходящих за рамки
тех, что предлагает и допускает наука, и подчас даже несовместимых с
ней вовсе, жизнь, вероятно, была бы очень скучной. Без историй,
созданных системой 1, жизнь большинства людей была бы лишена
всякого смысла.

ИСТОРИИ, КОТОРЫЕ МЫ ОСОБЕННО ЛЮБИМ
Какие истории объединяют всех людей? Сформулирую вопрос иначе:
завораживают ли наш мозг определенные типы историй, определенные
нарративные структуры? Похоже, что ответ «да». В большинстве
историй и рассказов, составляющих воображаемый мир человечества,
делается попытка найти ответы на основные вопросы, которые мы
всегда себе задавали и продолжаем задавать до сих пор. Вопросы эти
всегда одни и те же: что и кто мы такие, откуда взялись, что ждет нас в
будущем. Великий философ Иммануил Кант (1724–1804) попытался
систематизировать все философские вопросы, выделив четыре
фундаментальных. Первый из них — «Что я могу знать?» — относится
к метафизике, отрасли философии, изучающей «сущее как сущее»,
знание обо всем, что существует или может существовать. Следующий
вопрос — «Что я должен делать?» — касается этики и морали, которая
имеется в любых сообществах, а как ветвь философии занимается
изучением добродетели в целом и человеческих действий с точки
зрения добра или зла. Философия также должна ответить на вопрос
«На что я могу надеяться?», который схож с упрощенными «Куда мы
движемся?» или «Каким будет будущее?»; по Канту, эти вопросы
лежат в плоскости религии. Наконец, четвертый фундаментальный
вопрос философии — «Что такое человек?», или, в более современной
терминологии, — «Что такое человеческое существо?». Ответ на этот
вопрос, по мнению Канта, должен быть дан антропологией.
Философия была наукой эпохи Канта. Замените слово «философия» на
слово «наука» — и постулат о четырех главных вопросах окажется
вполне современным.
Эти же — в многочисленных вариациях — вопросы беспокоили
человечество с незапамятных времен. Возможно, с тех пор, как у нас
появился такой большой мозг, — и если это так, то мы должны
признать: возможно, мозг неандертальца задавался теми же или по
крайней мере очень похожими вопросами. Большинство известных
человеческих обществ, от простейших групп охотников и собирателей
до состоящих из миллионов людей наций, кажется, более или менее
успешно ответили на эти вопросы своими историями, мифами,
вымыслами; и они всегда — по крайней мере до сих пор — делали это,
не прибегая к науке. Похоже, эти вопросы универсальны, и нашему

мозгу они кажутся естественными, присущими самой его природе. Так
что можно предположить, что и другие виды людей тоже задавали себе
эти вопросы; некоторые формы поведения неандертальцев указывают
на то, что они могли создавать воображаемые реальности, чтобы
получить часть ответов на эти вопросы. Например, у неандертальцев
были украшения для тела, определенное чувство эстетики,
примитивные проявления искусства или определенные ритуалы
захоронения близких. Разные человеческие культуры буквально
вращаются вокруг этих вопросов, прикладывая множество усилий
ради того, чтобы найти ответы. Более того, культуры, по крайней мере
отчасти, определяются и отличаются друг от друга как раз теми
конкретными ответами, которые они дают на каждый из основных
вопросов. Это заставляет предположить, что данные философские
вопросы — результат культурной, а не только биологической
эволюции. Культура и фундаментальные человеческие вопросы
неразрывны, они суть одно целое. Но культура также является
продуктом мозга; нет указаний на то, что у неандертальцев не было
культуры или что она в ранние времена сильно отличалась от нашей. С
другой стороны, говорят и о культуре у животных; дело в том, что у
нечеловекообразных приматов, особенно крупных обезьян, есть
разные виды организации и привычек, в зависимости от их
географического положения, и некоторые авторы называют это
культурой.
Возможно, ответы на основные вопросы начали формулироваться
сразу же, как только у людей появилась способность говорить.
Насколько нам известно, эти нарративы могли зародиться в виде
мифов и легенд на групповых собраниях, которые проходили у костра
после каждого тяжелого дня охоты и собирательства. Не все авторы
согласны, что у неандертальцев мог существовать именно такой
обычай рассказывания историй, да и окончательных доказательств
этого у нас пока нет. Но по мере появления новых научных данных
способности неандертальцев кажутся все ближе к нашим. Вероятно,
первоначально неандертальцы и sapiens рассказывали друг другу
конкретные истории о непосредственной реальности и о других членах
группы; возможно, это были даже сплетни и слухи, не имеющие
особого значения. Но со временем, по мере того как в лексикон
включались такие слова, как происхождение, будущее, самоощущение,

природа и так далее, истории начинали касаться этих
фундаментальных вопросов.
Эти вопросы неутомимо и настойчиво преследуют человека, ведь у
нас до сих пор нет окончательного, убедительного ответа ни на один из
них. Или, по крайней мере, нам так кажется. Некоторые или даже
многие люди находят удовлетворительными те ответы, которые
принимает и распространяет их социальная группа — однако многие
другие с ними не согласны. Хотя культура или общество предлагают
развернутые ответы и рассказывают связные истории, претендующие
на объяснение наших самых волнующих тайн прошлого, настоящего и
будущего, не все чувствуют себя убежденными. И нам следует быть за
это благодарными: без этих скептиков наука так и не возникла бы.
КТО ТАКИЕ НАШИ
Наиболее распространенные и универсальные нарративы возникают
вследствие попыток человечества ответить на самые фундаментальные
вопросы. Большинство авторов сходятся во мнении, что существует по
крайней мере два основных нарратива, которые важны для всех и
присутствуют во всех человеческих группах: это тема нации и тема
религии. Вторичные и производные от них нарративы,
поддерживающие их или поддерживаемые ими, а иногда и созданные
ради развлечения или практического обучения, могут включать в себя
мифы, легенды, конкретные истории. Многие из этих вторичных
нарративов, по сути, являются уроками о жизненных ситуациях и
способах выхода из них. Вторичные нарративы могут быть самыми
разными — в них можно включить и корпорации, которые так
увлекают Харари. Среди нарративов, которые можно назвать
первичными,
несомненно,
самыми
распространенными
и
влиятельными, самыми древними были религии. Их важность столь
велика, что я посвятил им всю следующую главу книги. Нации — это
другой тип нарратива, который также подталкивает людей к
совершению самых поразительных деяний, в том числе готовность
убить или умереть.
Нации существуют, по крайней мере частично, потому, что
основаны на нарративах, с помощью которых люди пытаются ответить
на вопросы фундаментальной важности. Например, такого рода

нарратив объясняет нам, кто мы такие, откуда пришли и, возможно,
каким будет наше будущее. Причем, как и рассказ о себе любого
отдельного человека, общенациональный нарратив устроен так, чтобы
скрыть, свести к минимуму или проигнорировать позорные или
некрасивые моменты своей истории, подчеркивая или даже выдумывая
хорошее и достойное восхищения. Как видим, целые группы и нации
ведут себя как отдельные индивиды. Конечно, ведь они состоят из
индивидов и существуют только благодаря их воображению. Поэтому
многие из психологических и поведенческих черт, которые мы
наблюдаем у отдельных людей, заметны и в группах. Такое типичное
желание отдельного человека, как стремление к социальному
престижу, мы наблюдаем и в группах, в том числе нациях. Очевидно,
что нации конкурируют друг с другом за престиж. Хороший пример —
Олимпийские игры или другие международные спортивные
соревнования. Когда престиж находится под угрозой или был унижен
или оскорблен, нации, как и индивиды, могут реагировать, прибегая к
насилию. Кажется, по крайней мере две трети войн, которые
произошли в мире с XVII в., были вызваны не столько коммерческими
интересами, сколько были попытками восстановить утраченный
престиж. Это случилось, например, с Германией после поражения в
Первой мировой войне — унижение привело к распространению
фашизма и к тоталитаризму нацистской партии, вылившись во Вторую
мировую войну. Сама идея нации — это не что иное, как нарратив,
который часто используют для оправдания многих человеческих
жестокостей.
Национальные нарративы способствуют повышению самооценки
группы (или нации), что, в свою очередь, влияет на индивидуальную
самооценку каждого ее члена. Мы уже обсуждали во второй части,
сколь важна самооценка для нашего мозга. Тот, кто принадлежит к
группе, например нации, может приписывать себе достоинства и
добродетели, свойственные этой группе, и чувствовать гордость —
чрезвычайно приятное ощущение для гиперсоциального примата.
Такой выдающийся ум нужен нам еще и для этого: как только мы
обнаруживаем связный нарратив, придающий происходящему смысл и
безопасность, оправдывающий то, что не может быть оправдано, мы
защищаем его до конца, — ведь он среди прочего является важным
источником приятных ощущений. Мы используем весь свой интеллект,

чтобы уберечь этот нарратив от любых доказательств, которые могли
бы его опровергнуть.
ДОБРОТА И КРАСОТА
Идентификация себя с той или иной группой или нацией также
помогает ответить на вопрос «Что я должен делать?» и, как говорил
Кант, отвечает на это посредством морали, установлением моральных
ценностей группы. Что для нашего мозга является добром? Почему мы
идентифицируем его с красотой и истиной? И наоборот: что такое зло
и почему оно уродливо и лживо? Интересно наблюдать, как групповые
нарративы глубоко запечатлеваются в нашем разуме. В формировании
моральных суждений важную роль играет уже известная нам сеть
пассивного режима работы мозга. Это та сеть, которая отвечает за
воображение и социальное мышление. Структура мозга, нейроны
которой входят в эту сеть и играют решающую роль при определении
того, что правильно, а что нет, — это орбитофронтальная кора, о
которой я уже говорил как о зоне, связывающей социальное и
эмоциональное. Одна из основных функций этой коры — на самом
базовом, примитивном уровне определять, что нам подходит, а что нет.
Эту функцию орбитофронтальной коры мы делим с большинством
млекопитающих: если мы голодны, еда кажется хорошей, аппетитной;
когда испытываем жажду — то же самое происходит с напитками.
Более того, оценки, которые выставляет эта часть коры головного
мозга, обычно относительны: еда не всегда воспринимается как нечто
положительное — например, если мы сыты и опасаемся переесть.
Кроме того, благодаря обучению и опыту орбитофронтальная кора
получает способность определять, какие продукты лучше других. Это
зависит и от того, каких питательных веществ или компонентов нам не
хватает в данный момент: например, мы можем хотеть чего-то
соленого или сладкого в зависимости от внутреннего баланса в
организме и имеющихся дефицитов.
При изучении того, как наш мозг воспринимает эстетику, какие
именно его части определяют, что для нас красиво или, наоборот,
уродливо или неприятно, среди остальных отделов была выделена
именно орбитофронтальная кора. Некоторые авторы вообще считают
ее единственно важной. Она участвует в эстетической оценке любых

произведений искусства — от пейзажей, натюрмортов или портретов
до музыкальных произведений. Также она принимает участие в оценке
внешности (лица и тела) других людей. Хотя мы говорим, что на вкус
и цвет товарищей нет, культура нашей социальной группы все же во
многом определяет, что именно покажется нам красивым или
уродливым. Это касается и моральных ценностей — они различаются
в зависимости от группы. Например, в нашей и большинстве других
культур воровство считается плохим поступком, однако существуют и
культуры или нации, где воровство считается демонстрацией хитрости
или превосходства над другими. Таким образом, орбитофронтальная
кора имеет решающее значение не только для нашего выживания, как
инстанция, подсказывающая, что нам стоит есть и пить в каждый
конкретный момент. Она также важна для усвоения ценностей группы,
то есть помогает ответить на три вопроса: что является хорошим с
природной точки зрения, например из еды и питья? Что является
красивым с эстетической точки зрения? Наконец, что является
уместным и приемлемым с моральной точки зрения? Все три функции
сосредоточены в одной зоне мозга, и поэтому то, что является
приемлемым и согласуется с нашей системой убеждений, кажется нам
красивым, а противоположное — уродливым или отвратительным.
Внутри орбитофронтальной коры можно выделить часть,
предназначенную для установления того, что хорошо, красиво или
морально правильно, и другую часть, определяющую, что плохо,
уродливо или неприемлемо в наших отношениях с другими. Хорошее
и плохое, красивое и уродливое, добро и зло, Бог и дьявол находятся в
мозге в одной и той же структуре и недалеко друг от друга.
Но
орбитофронтальная
кора
является
частью
нашего
аффективного, эмоционального мозга. Она не делает никакого особого
вклада в работу системы 2, то есть более спокойного способа
мышления, а работает в более быстром, интуитивном, эмоциональном
первом режиме. Это означает, что наши моральные суждения не
следуют логической структуре, не подвергаются математическому
расчету, определяющему, что правильно, а что нет, что нам делать, а
чего не делать. Это интуитивный, автоматический ответ. Работу
орбитофронтальной коры можно продемонстрировать таким
примером, как знаменитая дилемма вагонетки, придуманная
философом Филиппой Фут. Представим, что вагонетка вышла из-под

контроля и на полной скорости летит в сторону пятерых рабочих,
которые заняты ремонтом рельс и неизбежно окажутся сбиты, если мы
ничего не предпримем. При этом на путях есть стрелка, которая, если
ее активировать, направит вагонетку на другой путь, где работает
только один человек. Если мы переведем стрелку, вагонетка собьет
одного человека, а если ничего не делать, пострадают пять.
Математически и рационально нам ясно, что нужно делать, но с
эмоциональной точки зрения люди видят это иначе. Большинство
людей, которых просили дать ответ на эту дилемму, считают
неподобающим, морально недопустимым переводить стрелку — ведь
это означало бы намеренно убить кого-то, кто не должен был умереть;
получилось бы, что к этому результату привело наше действие и наше
решение, а значит, произошло бы преднамеренное убийство.
ВЫДУМАННАЯ ЖИЗНЬ
Групповые нарративы определяют нас, направляют, защищают от
неопределенности и наделяют нас идентичностью. Они нам
необходимы. Жить в соответствии с тем или иным существующим
нарративом означает пользоваться значительными преимуществами,
потому порой мы присваиваем себе чужой нарратив. Это способ
присоединиться к группе, от принадлежности к которой мы можем
получить выгоду. Такие ситуации не редкость, ведь, как мы знаем,
человек вполне способен обманывать даже самого себя, глубоко
усваивая чужой нарратив до такой степени, что начинает верить в его
подлинность и собственную к нему принадлежность. Так обман
становится реалистичным и убедительным для других. Были,
например, случаи, когда люди выдавали себя за жертв нацистских
концлагерей. На протяжении многих лет их приглашали на конгрессы,
пресс-конференции, разного рода мероприятия и чествования,
посвященные их выживанию в лагере смерти. Они увлеченно,
реалистично и подробно рассказывали о своих переживаниях и
страданиях. Никто не подозревал, что на самом деле они никогда не
были в концлагере, и ложь была раскрыта лишь спустя долгое время.
Были ли эти люди мошенниками, использовавшими доверие других,
чтобы извлечь выгоду? Или это было непредумышленное
самоубеждение, корень которого — детские травмы и переживания,

ситуации, о которых им рассказали и которые они приняли за свои
собственные? Мы помним, во второй части этой книги уже шла речь о
том, как генерируются ложные воспоминания, и о том, как трудно их
искоренить.
Интересно, что иногда определенный нарратив входит в моду, и
число людей, которые его присваивают, увеличивается, как если бы
нарративы были заразными. Случай с ложными жертвами нацистских
концлагерей — лишь один из примеров. Во времена Фрейда стал
популярным
нарратив
о
подавленных
воспоминаниях
о
сексуализированном насилии и появилось огромное количество людей,
которые якобы пострадали от абьюза в детстве; многие из них попали
на прием к автору теории психоанализа. На деле в большинстве
случаев эти воспоминания оказались ложными. Не совсем ясно,
возникал ли ложный нарратив спонтанно в воображении жертв или
был результатом самого терапевтического процесса, создавшего
условия для возникновения этих убеждений. Это похоже на то, что
произошло в 1980-х гг. в англоговорящем мире с так называемой
сатанинской паникой, когда тысячи людей начали вспоминать о
сексуализированных злоупотреблениях со стороны сатанинских
культов, произошедших с ними в детстве. Феномен начался с
публикации книги, в которой канадский психиатр Лоуренс Паздер и
одна из его пациенток, которая в дальнейшем стала его женой,
описывали предполагаемый случай этой пациентки, жуткую историю
сексуализированных злоупотреблений со стороны организованных
групп поклонников сатанинского культа. История, которая позже была
опровергнута, по-видимому, появилась в результате неподобающих
терапевтических методов, которые и повлияли на формирование
ложных воспоминаний.
Совсем недавно мы видели нечто похожее в рамках движения
MeToo, которое возникло в 2017 г., начавшись с обвинений в
сексуализированном насилии и домогательствах, выдвинутых против
американского кинопродюсера Харви Вайнштейна. Движение стало
вирусным, и количество людей, заявляющих о том, что они были
жертвами сексуализированных злоупотреблений или насилия, росло в
геометрической прогрессии. При этом небольшая (но заметная) доля
обвинений оказались ложными.

Нарративы делают нас членами группы и становятся нашим
способом рассказать о собственной жизни. Но, как мы знаем,
человеческий мозг больше всего волнует совсем не истина.

12
ИДЕЯ БОГА

Это, пожалуй, величайшая история из всех, что рассказывали за все
времена существования человечества. Религии, более или менее
структурированные, были во всех человеческих обществах. Это
вообще исключительно человеческое изобретение — для обозначения
нашего вида даже предлагался термин Homo religiosus (человек
религиозный). Религия распространена повсеместно и неотделима от
нашей природы. Наиболее заметные (и первыми приходящие в голову)
религии — это христианство, иудаизм, ислам, индуизм или буддизм,
но на самом деле их, конечно, гораздо больше. Все они отличаются
друг от друга теми или иными деталями. Религии не были
одинаковыми, и так было на всем протяжении истории; вообще,
религия — понятие довольно широкое и неоднозначное.
Очень пунктирно: считается, что религиозные верования начались
с анимизма, возможно, еще до появления нашего вида. Анимизм
представляет собой веру в духов, в сверхъестественные,
нематериальные сущности. Обычно эти духи — персонификация
умерших, любимых и знакомых людей, которые покинули нас и
наблюдают за нами, оберегают или заботятся о нас из другой
реальности, другого мира, находящегося где-то за пределами
осязаемого. На смену анимизму пришел политеизм, вера во множество
разных божеств, обычно специализирующихся на конкретных
функциях (например, бог дождя, плодородия или войны). В этом
случае объектом религии были уже не просто сверхъестественные
сущности (духи), а высшие силы, способные созидать и разрушать.
Наконец, еще позже появились монотеистические религии,
последователи которых верят в одного бога, всемогущего и

недостижимого. Христианство, иудаизм и ислам являются примерами
таких религий. Тем не менее каждая ступень в эволюции религий на
протяжении нашей истории не обязательно означала отказ от более
примитивных или менее развитых верований. Например, христиане
могут верить не только в единого бога, стоящего на вершине всего в
мире, но и в другие сущности, обладающие большей или меньшей
силой сравнительно с высшим божеством. Так, у нас есть Богородица,
архангелы, святые и даже духи умерших. У нас также есть дьявол,
обладающий большой силой — естественно, чтобы вершить зло, — в
рамках своеобразного религиозного дуализма, который был включен в
христианство на каком-то этапе его истории. Можно сказать, что
монотеизм, политеизм и анимизм до сих пор сосуществуют во многих
религиях, в том числе и христианстве. Это называется религиозным
синкретизмом.
Несмотря на присущее религии разнообразие — или как раз
благодаря ему, — существует множество определений религии, однако
между ними имеются сходства. Например, религии обычно описывают
как некие системы верований; их также можно назвать историями,
продуктами «мифологического мышления» Пинкера или «фикциями»
Харари. Кроме того, эти истории принимаются теми, кто в них верит,
безоговорочно и буквально, как истина, последователи той или иной
религии, как правило, считают, что вопрос о том, существует ли бог,
божества или духи, вообще не подлежит обсуждению. Также во
многих определениях подчеркивается, что религиозные верования
формируются в системы или их совокупности. Это важный момент,
акцентирующий относительную сложность этих идей; в рамках всякой
религии одни верования опираются на другие, и если одно из них
выпадет или не будет принято, то остальные тоже могут рухнуть.
Определения также совпадают в том, что эти верования вращаются
вокруг божества или божеств, некоей духовной сущности или
сверхчеловеческого порядка.
РЕЛИГИЯ И МОРАЛЬ
Некоторые определения религии подчеркивают ее моралистический
аспект — она устанавливает нормы поведения и сосуществования в
обществе. Более того, мораль и религия иногда смешиваются: и та и

другая говорят о чувстве справедливости, о различиях между добром и
злом. Эту идею часто используют, чтобы объяснить пользу самого
существования религий. Дело в том, что религия сама по себе не
кажется способной улучшить выживаемость нашего вида, тогда как
мораль, которую навязывают своим последователям многие религии,
действительно может принести большие преимущества, способствуя
социальной сплоченности и делая сосуществование более
комфортным. Многие люди вообще считают, что без религий морали
не существовало бы.
Однако мораль — это свойство нашего социального мозга,
абсолютно независимое от религиозных убеждений. В мире
существовали и существуют как моральные системы без религии, так
и религии, не устанавливающие моральные догмы. Мораль — это
прямой продукт работы мозга, в том числе орбитофронтальной коры,
которую мы упоминали в предыдущей главе. Для регуляции
сосуществования с другими у нас есть такие достаточно болезненные
эмоции, как стыд или вина; они управляют нашим поведением в
группе. И раз так, необходимость в божественных существах, перед
которыми нужно отчитываться, отпадает — мы отчитываемся перед
другими членами группы. Есть люди с высоким чувством морали и
социальной ответственности, которые тем не менее являются
атеистами или даже открыто выступают против религии. У
нечеловекообразных приматов также есть некие представления о
справедливости и несправедливости. Например, капуцины, которые
характеризуются
высоким
уровнем
кооперации,
энергично
протестуют, когда видят, что их сородичи получают лучшую награду за
выполнение точно такой же работы. Они могут даже яростно отвергать
предложенную им награду, если она меньше, чем у других.
Мораль в религиях появилась, похоже, относительно недавно.
Например, в религии Древнего Египта моральной системы не было.
Это же, по-видимому, относится к религиям Мезоамерики и Анд в
доколумбову эпоху. Это еще одно доказательство того, что религия и
мораль не синонимичны. Однако со временем большинство религий
приняли и интегрировали в себя моральный дискурс. Они стали
посредниками и защитниками, в рамках которых бог, несколько богов
или духи — это судьи нашего поведения и гаранты справедливости.
Боги или духи наблюдают за нами, поэтому, даже когда мы одни, мы

должны вести себя так, как если бы находились перед другими
членами группы. Таким образом, справедливость будет обеспечена,
даже когда мы делаем что-то, о чем не знают другие. Для торжества
справедливости не нужны даже другие люди. Тот, кто ведет себя
дурно, рано или поздно будет наказан, тогда как тех, кто ведет себя
праведно, ждет награда — если не при жизни, то после смерти.
Существуют рай и ад, и только от наших поступков зависит, где мы
окажемся. Возможно, религии со встроенной моральной системой
обладают преимуществом по сравнению с теми, что ее лишены;
преимущество это выражается в получении большего количества
энергии из окружающей среды — энергии, которую можно измерить в
килокалориях в день на человека. Когда люди ощущают, что за ними
постоянно наблюдают, они должны вести себя менее эгоистично и
более справедливо; ресурсы распределяются лучше, и мы получаем
все преимущества работы в команде.
К тому же у религий, независимо от того, содержат ли они в себе
моральные идеи, есть и некоторые другие преимущества для группы.
Религия способствует сплоченности, создавая определенное чувство
взаимности, солидарности, единства перед лицом невзгод или по
сравнению с другими группами людей. Один из способов, с помощью
которых религии достигают этой цели, — это ритуалы. Для многих
авторов коллективные религиозные ритуалы — это высшее проявление
социальных взаимодействий. Ритуалы универсальны и действуют
продолжительно — эффект от сплочения группы длится дольше, чем
сам ритуал. Танцы, молитвы, мессы, песнопения, совершаемые в
группе, объединяют умы и тела тех, кто их практикует. Они создают
неописуемое чувство причастности. Некоторые исследования
показали, что в моменты совершения ритуалов эмоции членов группы
синхронизируются: когда у одного из членов группы учащается пульс,
такая же реакция наблюдается и у других, практически с одинаковым
числом ударов в минуту и почти синхронно, как будто все они — одна
личность, одно целое. Таким образом, ритуалы объединяют,
способствуя братству, согласию, взаимопомощи даже среди людей, не
связанных кровными узами.
Еще одна важная функция религий, помимо морали и усиления
сплоченности группы, — это давать ответы на вопросы, которые
обычно остаются без ответа даже в рамках национального или другого

группового дискурса, а если ответы и есть, религия их дополняет.
Некоторые определения религии считают именно этот аспект
фундаментальным: религия представляет собой мировоззрение,
видение мира. В той или иной степени религии повествуют о том, как
и кем был создан мир. Они дают нам некоторые объяснения, не менее
важные, причин природных явлений (землетрясений, дождей или
наводнений) или того, почему люди особенные, чем они отличаются от
других живых существ, почему люди умнее и способны использовать
язык. Поскольку религии возникли до того, как на эти вопросы стала
отвечать наука, ответы могут различаться, и принять их с современной
точки зрения может быть трудно. В качестве примеров можно
привести такие концепции мира, как геоцентризм, согласно которому
другие планеты вращаются вокруг нашей, или антропоцентризм, то
есть представление о нашем виде как высшем среди всех живых
существ на планете, центре всего, главной и конечной цели творения.
Эти нарративы не только сопровождали нас с давних времен, но и
хорошо вписываются в формат, который так нравится нашему
мозгу, — это замкнутые, хорошо согласующиеся друг с другом
истории с причинно-следственной связью, способные объяснить
практически все.
Не менее важно для нас и то утешение, которое дает нам религия
перед лицом множества несоответствий, противоречий и свидетельств
того, что мы, хотя и кажемся очень умными, часто ведем себя
откровенно глупо. Или делаем зло, несмотря на все желание верить,
что быть человеком — значит творить добро. Воля бога, которая часто
остается непостижимой загадкой, или воля духов, способных нами
овладевать, — распространенные объяснения человеческого
поведения, которое не соответствует норме и не поддается логике или
элементарному здравому смыслу. Это очередная идея, которая
успокаивает наш мозг, удовлетворяет механизм его интерпретатора,
который наконец может перестать искать причины. Выдающийся
человеческий ум помогает изобретать, поддерживать и отстаивать
такого рода объяснения.
А еще религии помогали установлению и оправданию социальных
иерархий, указывая, кто кому должен подчиняться. Государство и
церковь оставались неразрывно связанными практически до наших
дней, и в Европе, а также некоторых других частях мира любая

коронация должна была подтверждаться церковью, за которой было
последнее слово и по многим другим вопросам. Одни ритуалы
превращают хлеб и вино в плоть и кровь, а другие — члена нашего
вида в высшее существо, которому мы должны повиноваться «по воле
Божьей». Однако благодаря культурному и интеллектуальному
движению, возникшему в XVII в. и известному как Просвещение, не
только развился и получил широкое распространение научный метод,
но и были заложены основы для разделения религиозной и светской
власти. В наиболее развитых обществах земные и духовные дела
ведутся раздельно.
НАСКОЛЬКО ЕСТЕСТВЕННА ИДЕЯ БОГА?
Устроен ли наш мозг таким образом, чтобы в нем укоренялась идея о
боге, нескольких богах или духах? Вопрос можно сформулировать
иначе: естественно ли для нашего мозга верить в сверхъестественные
сущности? Ответ не так уж прост. Согласно результатам некоторых
исследований, у маленьких детей идея о боге или нескольких богах,
обладающих разной степенью влияния на жизнь людей, не возникает
спонтанно. Это не то, что приходит в голову само по себе; кто-то
должен рассказать об этом ребенку. Таким образом, можно сделать
вывод, что идея бога в основном — результат культурной эволюции;
она пришла кому-то в голову, укоренилась и пользуется большим
успехом. Это идея существует уже давно и сопровождает все
человеческие группы во всем мире.
С другой стороны, вера в дуализм, разделение между телом и
душой или духом, нематериальной сущностью, кажется естественной
и возникает спонтанно. То, что дети самостоятельно приходят к идее
такого рода дуализма, вероятно, связано со сновидениями: мы знаем,
что наше тело лежит и спит, но при этом во сне переживаем множество
ярких событий. Мы бегаем, разговариваем с друзьями или
родственниками, играем, путешествуем, участвуем в разных событиях,
а на следующее утро осознаем, что все это было сном, что наше тело
не покидало комнату и даже кровать. И все же мы ощущаем, что
говорили, играли или путешествовали. Логично и естественно, что,
размышляя об этом, даже не имея других доказательств, мы приходим
к заключению, что тело и душа — не одно и то же. Это вполне могло

лечь в основу первых религиозных верований, наиболее примитивных,
анимистических. К сновидениям добавляются другие виды опыта,
которые подтверждают этот дуализм тела и души — подтверждают с
точки зрения мозга, ориентированного на быстрое, интуитивное
мышление по системе 1. Например, измененные состояния сознания
или так называемые переживания на грани смерти — все они являются
результатом активности мозга, иногда измененной под воздействием
каких-либо веществ или физическим или психическим стрессом. Как я
уже упоминал, экстремальная усталость может вызывать очень
интересные галлюцинации, такие как созерцание двойника самого
себя. И как только мы поняли, что ум и тело могут быть отделены друг
от друга, кажется нормальным предположить, что после смерти
выживает что-то, что не является телом. Отсюда и могла возникнуть
идея духов умерших.
Чаще всего умершие — это наши предки, те, кто старше нас. Это
закон природы. Поэтому духи, которым начали поклоняться наши
предки, вероятно, чаще всего были духами отца, матери или дедушек и
бабушек. Предок — тот, кто был мудрым, знал больше нас, учил нас,
направлял, давал советы, был для нас авторитетом. Для человеческого
мозга естественна концепция авторитета — ведь мы приматы, а у
приматов есть иерархия. Кроме того, у нас очень долгий период
воспитания, и мы много лет проводим под надзором и ограничениями,
наложенными различными авторитетами, в первую очередь
родителями. Таким образом, вполне естественно, что духи наших
умерших оказываются в иерархии выше нас и имеют власть над нами.
Их нужно почитать, как мы почитаем живых старших, а еще поступать
так, чтобы они были довольны, — так, как они бы ожидали от нас. Со
временем, с развитием культур, эта идея трансформировалась в
существование
различных
богов,
обладающих
разными
специфическими силами, а затем и в существование одного бога —
могущественнее всех, ниже которого в иерархии расположены все
прочие сверхъестественные сущности. В ходе социальной,
политической и культурной эволюции человечества, по мере того как
общества становились больше и сложнее, подчиняясь единому
руководителю, стали возникать монотеистические религии. Иерархия,
которую мы наблюдаем в таких религиях, где помимо бога есть ангелы
и святые, сильно напоминает структуру сложных политических

систем. Религия — это человеческое изобретение, нарратив, который
мы создали во многом по своему образцу, хотя и в другой, духовной
реальности. Это вымышленная реальность, созданная нашим
мифологическим мышлением.
ИЕРАРХИЧЕСКОЕ ВОСПРИЯТИЕ МИРА
Человеческим обществам, как правило, свойственна иерархическая
организация, и иерархия эта устроена сложнее, чем у других
социальных животных. Это следствие выдающейся способности
нашего крупного мозга организовывать реальность на разных
подчиняющихся друг другу уровнях. Мы видим это в языке: синтаксис
позволяет помещать одни идеи внутри других, формировать
подчинение. В предложении «Обувщик, закрыв магазин и оставив
товар на складе, пошел домой отдыхать» есть главная идея («обувщик
пошел домой»), а также второстепенные или подчиненные идеи (он
закрыл магазин, оставил товар, а цель его перемещения домой —
отдохнуть). Иерархия присутствует как в языке, так и в социальных и
политических организациях людей, потому что такая структура
реальности, даже если она вымышленная, является неотъемлемой
частью всего, что делает мозг. Эта способность может также быть
связана с возникновением религиозных верований, невозможных для
приматов с менее развитым мозгом, таких как шимпанзе.
Чтобы понять, как иерархическое восприятие мира нашим мозгом
могло способствовать появлению религии, начиная с самого
примитивного анимизма, нужно поговорить об особенности, которая у
нашего вида очень выражена, — теории разума. Это не совсем удачное
название, так как оно может звучать как научная теория, но на самом
деле это характеристика нашего мозга. Я определил ее в предыдущей
части книги как способность догадываться о том, что у других людей
на уме, предугадывать их намерения, желания, планы, знания или
эмоции. Эта способность становится очень важной, например, во
время игры в шахматы, но вообще мы пользуемся ею постоянно.
Кроме того, я говорил, что ее также называют эмпатией или
ментальным представлением.
Некоторые авторы, такие как психолог Робин Данбар (упомянутый
в главе 5) и его коллеги, считают, что эта способность «читать мысли»

других может иметь несколько уровней или иерархических порядков, в
зависимости от «количества умов», как бы вложенных друг в друга.
Некоторые виды, особенно среди приматов, могут обладать теорией
разума, но не достигать наших уровней. Минимальный уровень теории
разума предполагает, что индивид знает, что у него есть разум,
осознает наличие своих убеждений; на втором уровне он уже осознает,
что и у других существ может быть разум, а значит, и убеждения,
которые могут отличаться от его собственных. Многие
млекопитающие и птицы могут обладать первым уровнем, но на
второй способны только дети нашего вида в возрасте от трех до пяти
лет, крупные обезьяны, такие как шимпанзе, и, возможно, некоторые
другие существа, в том числе некоторые птицы. Однако взрослый
человек может достигать гораздо более сложных уровней теории
разума, вплоть до пятого и даже шестого уровня. Под пятым уровнем
подразумеваются ситуации, когда один человек убежден, что другой
человек считает, что третий думает о том, что думает четвертый; при
этом первый понимает, что его собственное убеждение отличается по
крайней мере от некоторых убеждений других людей. Объяснение
выглядит сложно, но на самом деле мы делаем это довольно часто и,
как правило, без особых усилий. Вот пример теории разума пятого
уровня: «Я полагаю, что тебе кажется, что я уверен, что мы оба убедим
Альберто поехать в Нью-Йорк». Каждый глагол указывает на
мысленный акт и субъект активности, и они связаны друг с другом
иерархически. Имеется пять глаголов, пять мысленных состояний, что
означает пять уровней. Следовательно, уровень относится к числу
мысленных состояний, которые можно учитывать одновременно, в
одном процессе мышления. Основная ситуация: у меня есть
предположение, «я полагаю». Этой ситуации подчиняются другие
мысленные состояния: мое предположение касается того, что ты
думаешь, а это то, в чем я уверен, что, в свою очередь, относится к
тому, что мы можем попытаться сделать, что, наконец, касается
влияния на действия другого человека. Если пятый уровень кажется
вам сложным, представьте себе шестой, которого, по мнению Данбара
и его коллег, могут достичь не все, а лишь некоторые
привилегированные члены нашего вида.
Овладение последующими уровнями требует развития мозга,
способности которого с возрастом увеличиваются. Таким образом,

примерно в шесть лет мы начинаем достигать третьего уровня
(ребенок может учитывать содержимое трех независимых разумов
одновременно — например, размышлять о том, что один его друг
думает о другом друге); четвертый уровень развивается в возрасте
около девяти лет, а пятый не раньше одиннадцати лет. По мнению
авторов этой теории, существует корреляция между объемом коры
головного мозга вида, особенно лобной доли, и достижимым уровнем
теории разума. Таким образом, мы можем даже предполагать, каких
уровней теории разума могли достигать вымершие виды. Нет
сомнений, что человек гейдельбергский мог достичь четвертого
уровня, а предшественники нашего рода также могли достигнуть
уровней выше, чем у шимпанзе. Например, Homo erectus / ergaster мог
достичь третьего уровня. Однако австралопитеки не могли пройти
выше второго уровня, как и шимпанзе и наши дети младше пяти лет.
Данбар и его коллеги не решаются приписывать неандертальцам нашу
способность достигать пятого уровня, оставляя их на четвертом
уровне вместе с heidelbergensis.
По мнению этих авторов, наша способность овладевать сложными
уровнями теории разума позволяет легко представлять себе
вымышленные миры, в которых разумы духовных сущностей (предков,
богов, мифологических существ) могли бы взаимодействовать с
другими существами (или их разумами), и благодаря этому возникли
условия для появления религиозных идей. Для этого требовался по
крайней мере четвертый уровень теории разума, поэтому у
гейдельбергцев и неандертальцев вполне могли быть религиозные
верования о предках, взаимодействующих с живыми потомками; эти
виды могли быть анимистами. Но лишь только наш вид с его
способностью достичь пятого уровня смог создать сложные нарративы
о вымышленных мирах и их иерархиях. Наша теория разума во многом
зависит от сети пассивного режима работы мозга. Это согласуется с
тем фактом, что люди с расстройствами аутистического спектра, у
которых отмечаются нарушения активности в различных важных узлах
этой сети, имеют низкие или нулевые уровни религиозности.
Эта способность человеческого мозга вбирать в себя несколько
разных разумов, думать о чужих мыслях, причем с определенной
легкостью, неизбежно приводит его к поиску намерений, замысла и
цели во всем, что нас окружает. Наш мозг пытается найти

характеристики человеческого разума везде где может, даже если это
не нужно или невозможно. Поэтому легко понять, почему на
протяжении своей истории человек пытался разглядеть намерения и
цели за разного рода природными явлениями — такими как буря,
землетрясение или засуха. Это также объясняет, почему человек
задумался о возможности того, что за удачами и бедствиями и даже за
началом жизни во Вселенной кто-то стоит — в том числе духи
предков или божества. Интересно, что эти сверхъестественные
существа наделяются характеристиками психики, очень похожими на
наши. Они не только имеют намерения и цели, но могут сердиться или
быть довольными нашим поведением. Точно как люди.
Менее похожими на людей были бы верховные, уникальные,
максимально отдаленные божества, которые смог вообразить разум,
достигший шестого уровня. Это более абстрактные, безличные или
символические сущности; более неопределенные в своей природе и
свойствах, по крайней мере в том мире, какой мы знаем. Речь уже об
идеях, характерных для теологии и очень сложных и развитых
религиозных концепций. При этом большинство людей в своем
мышлении не выходят за пределы пятого уровня. С другой стороны,
хотя Данбар и его коллеги считают, что неандертальцы и
гейдельбергцы не достигли пятого уровня теории разума, следует
помнить, что доказательства все больше указывают на значительные
сходства между их и нашей психикой. Их лобные доли не так уж
сильно отличались от наших, по крайней мере по размеру. Однако,
вероятно, они не вышли за пределы анимизма — как и наш
собственный вид, которому для этого потребовались многие
тысячелетия культурной эволюции.
ИДЕЯ БОГА: АНОМАЛИЯ, КОТОРАЯ РАБОТАЕТ
Религиозные идеи представляют собой то, что биолог Ричард Докинз,
автор книги «Эгоистичный ген»27, назвал мемами: идеями или
единицами информации, которые передаются между людьми.
Некоторые из них весьма успешны и распространяются быстро и
широко, несмотря на то что не подкреплены эмпирическими
доказательствами.

Это связано с тем, что в нашем мышлении преобладает система 1,
которая полностью соответствует особенностям интерпретатора
нашего мозга. Идея бога — как раз такая хорошая идея, которая
глубоко укоренилась.
Много лет различные исследователи пытаются выяснить, что
делает религиозные идеи столь привлекательными для нашего мозга.
Ученые ищут когнитивные искажения, убеждающие паттерны или
другие элементы, которые объяснили бы огромный успех и
распространение этих нарративов, помимо их возможной пользы для
регулирования общественных отношений и сплоченности группы.
Некоторые открытия указывают, что важными факторами являются
тип содержимого, его количество и распределение. Похоже, крайне
важно,
чтобы
в
религиозном
нарративе
упоминались
сверхъестественные явления — иначе он не привлекает к себе
внимания и не так интересен. В нарративах, поддерживающих
религиозные верования, систематически упоминаются нарушения
физических, биологических или психологических принципов.
Например, нарушение законов физики может выглядеть как
прохождение сквозь стены или появление некоего существа из ничего.
Нарушение биологических законов может проявиться в том, что
мертвец способен воскреснуть, а нарушение психологических
принципов — в том, что неодушевленные предметы, такие как камень
или дерево, в состоянии слышать, думать или иметь волю.
Эти
принципы
—
физические,
биологические
и
психологические — мы усваиваем на протяжении жизни через опыт
взаимодействия с осязаемым человеческим миром. Мы начинаем их
узнавать с раннего возраста. Ребенок, даже до того, как научится
говорить, удивляется, когда эти принципы нарушаются, особенно если
они касаются физического мира. Если мы уроним предмет, он упадет
вниз, а не вверх или в сторону. Если мы бросим что-то в стену, оно не
пройдет сквозь нее, а столкнется со стеной и упадет. Обратное удивило
бы даже ребенка с минимальным опытом взаимодействия с
окружающим миром. Именно это удивление делает религиозные
нарративы столь привлекательными, ведь они рассказывают о
фантастических мирах и захватывающих событиях. Эти аномалии,
нарушающие наше понимание мира, очень привлекательны и
чрезмерно стимулируют мозг. Нам нравится их слушать. Однако

религиозный нарратив не должен злоупотреблять такими идеями —
если их слишком много, система внимания мозга перенасыщается и
история перестает быть привлекательной. Непредсказуемость или
фантастические факты должны быть дозированы в разумных
пределах — как и в романе, сказке, легенде, фильме или спектакле.
Переизбыток фантастики убивает нарратив, мешает его успешному
распространению. Результаты нескольких исследований показали, что
самые популярные истории содержат адекватную, оптимальную дозу
противоречащих нашей интуиции идей, тогда как в других историях их
больше или меньше.
Кроме того, в религиозных нарративах обычно применяется
особый тип нарушений или аномалий по отношению к законам физики
и биологии или психологическим принципам. Не все безумства
одинаково годятся для создания религии. Есть аномалии, которые не
подходят для включения в религиозный текст. Некоторое время назад
мы в своей лаборатории провели эксперимент, чтобы понять, какие
отличия от реальности, описанные в религиозных текстах со всего
мира, приемлемы для мозга по сравнению с другими, изначально
также странными, но содержащими более близкие и приземленные
элементы. Мы хотели проверить, как мозг реагирует на утверждение
из религиозного текста, такое как «он отправился в плавание на плоту
из змей», по сравнению с другим утверждением, в целом
сопоставимым, но не религиозным: «он отправился в плавание на
плоту из бетона». Безусловно, обе фразы вызывают недоумение, но
религиозное высказывание о плавании на плоту из змей шокирует
менее, чем бетонный плот. Для мозга нарушения принципов
реальности более приемлемы, если они включают в себя естественные,
природные элементы, а не бытовые или рукотворные.
Женитьба на солнце более приемлема для человеческого мозга, чем
женитьба на телеге. Если человек превращается в ястреба, это немного
более приемлемо, чем если бы он превратился в ногу. И если из его
бороды вылетают астероиды, это более приемлемо, чем если бы оттуда
выходили шкафы. Почему так? Почему явления, которые изначально
даже более невозможны (ведь солнце недосягаемо в сравнении с
телегой), наш мозг воспринимает лучше? Причина, которую мы
установили в другом эксперименте, заключается в следующем:
аномалии,
описанные
в
религиозных
нарративах,
можно

интерпретировать как метафоры, то есть мозг может задействовать
механизм, с помощью которого сопоставляет разные вещи через их
общие свойства. Получается, что для аномалий, используемых в
религиозных историях, важна неоднозначность, открытость ко
множеству интерпретаций. Чтобы история оказалась успешной,
описываемые в ней аномалии должны быть не слишком
многочисленными и неприемлемыми — но при этом особым образом.
Одновременно существует много рассказов о фантастических или
невозможных событиях, в которые мы не верим, например персонажи
мультфильмов могут упасть в ущелье или взорвать у себя в руках
динамит и не пострадают, максимум увидят кружащиеся звездочки
перед глазами или почернеют. То, что делает религиозные нарративы
отличными, вероятно, опять же связано с когнитивными искажениями
нашего мозга. Достаточно смешать искажения авторитета,
подтверждения, ложного консенсуса и достоверности — и вам просто
не останется ничего другого, как признать и принять историю за
правду, какой бы невероятной она ни казалась. В частности, потому
что нам ее рассказали люди, обладающие авторитетом. А мы знаем,
что слова авторитета принимаются на веру.

13
ВАЖНОСТЬ УМЕРШИХ

Когда умирает кто-то, кто близок и дорог нам, мы испытываем
огромное эмоциональное потрясение. «Где он?! Он только что был
здесь, а теперь его нет! Не может же он просто исчезнуть…» Чтобы
пережить
это
потрясение,
мы
разрабатываем
нарратив,
альтернативный тому, что видят наши глаза; этот нарратив
подпитывается магией, которая, в свою очередь, также подпитывается
случайностями и разного рода случаями, которые мы интерпретируем
как знаки из другого мира. Наш внутренний интерпретатор быстро
находит ту историю, которая способна принести ему успокоение.
В предыдущей главе я объяснял, что вера в духов умерших
появилась тогда же, когда и религиозные верования. Верования эти
невероятно древние — возможно, даже старше нашего вида. Известно,
что уже у неандертальцев были захоронения и, возможно, ритуалы,
связанные с культом мертвых. Заботливо сохраненные скелеты, в том
числе вместе с подношениями или предметами, предназначенными для
использования умершим в другой жизни, показывают, что
неандертальцы вполне могли верить в существование духовной жизни
после завершения материальной. По мнению некоторых авторов, эти
верования могут уходить еще дальше, к видам с таким же большим и
развитым мозгом, как у гейдельбергцев, — и тому есть свои
свидетельства. В горах Сьерра-де-Атапуэрка в провинции Бургос в
Испании находили останки множества предков человека, которых
хоронили там начиная с эпохи более миллиона лет назад и до наших
дней; от еще не определенного вида, жившего 1,4 млн лет назад, до
Homo sapiens таких периодов, как неолит, бронзовый век и Римская
империя. Homo antecessor обитал в тех горах около 850 000 лет назад.

Пранеандерталец, современник Homo heidelbergensis, жил там 500 000
лет назад, неандертальцы — 115 000 лет назад. Все они оставили
большое количество артефактов, которые нам повезло найти, и их
изучение помогает узнать о нашем самом далеком прошлом. В
частности, одно из важнейших в мире захоронений, если не самое
важное, эпохи Homo heidelbergensis находится в недрах этой горной
гряды; это захоронение называется Сима-де-лос-Уэсос28 и
расположено внутри так называемой Большой Пещеры (Cueva Mayor).
Сима-де-лос-Уэсос — чрезвычайно ценное место, в том числе
потому, что помогает нам разобраться: что же, помимо забот об охоте и
собирательстве, занимало умы наших предков. Там были найдены
тысячи костей, принадлежавших почти 30 представителям Homo
heidelbergensis. Оставшиеся на них следы указывают на тяжелые
условия жизни, болезни и даже проявления насилия, которое, похоже,
часто сопутствовало их мирному совместному существованию.
Распределение и группировка костных останков также указывают на
то, что тела этих людей были сброшены туда вскоре после смерти, а не
занесены в пещеру водой или другими физическими или
геологическими явлениями. Их также не принесли туда обитающие в
пещере животные — на это нет никаких указаний. Люди, найденные в
Сима-де-лос-Уэсос, были помещены туда другими членами группы,
желавшими сохранить тела от непогоды, хищников и падальщиков.
Видно, что с трупами обращались аккуратно.
В этом месте был обнаружен и важный ритуальный объект. Это
двусторонний топор из необычного для этой горы материала, красного
кварцита, очень красивый и тщательно вырезанный. Он обладает
поразительным цветом — при попадании воды на его поверхность
топор становится ярко-красным, как только что вынутое сердце. На
инструменте нет следов использования; с высокой вероятностью это
подношение захороненным там мертвым. Итак, человек уже сотни
тысяч лет поклоняется умершим, это началось еще до появления
нашего вида. Смерть играет очень важную роль в нашей жизни.
РЕАКЦИЯ НА ПРИБЛИЖЕНИЕ СМЕРТИ
В первой части я говорил о том, как наш выдающийся разум приводит
нас к ужасающему открытию: мы тоже умрем. Другие, жившие до нас,

умерли; никто не пережил определенный возраст, а от предыдущих
поколений никого не осталось. Что произойдет после нашей смерти и
что случилось с нашими близкими, которые уже умерли, — все еще
тайна, окутанная неопределенностью. Ужасная, неудобная ситуация.
Поэтому, как я уже говорил, человек придумал нарративы, которые
позволяют справляться с этой ситуацией, и примером таких
нарративов служат религии.
Но что происходит, когда смерть — не что-то в абстрактном
будущем, а нечто, что находится здесь и сейчас, что может оказаться
неизбежным? Обычно люди не склонны ощущать страх смерти
постоянно. За исключением случаев, которые являются скорее
отклонением от нормы, этот страх возникает и становится
выраженным, только когда мы верим, что смерть и в самом деле
близка — например, во время войны или пандемии потенциально
смертельной болезни. Психологи десятилетиями изучают, как люди в
таких ситуациях справляются со страхом смерти, какова
интенсивность реакции на него. На этот счет есть очень интересные
выводы: похоже, реакции на угрозу неминуемой смерти универсальны
и следуют определенным моделям. Недавняя пандемия COVID-19,
которая поставила на первый план наше внимание к собственной
смерти и смерти близких, позволила подтвердить эти психологические
модели, и реальность, как оказалось, довольно точно соответствовала
предсказаниям исследователей.
При возникновении угрозы смерти развиваются реакции двух
типов, которые, по крайней мере на первый взгляд, не связаны между
собой. Первая, немедленная реакция может включать панические
атаки, тревожные расстройства или даже тяжелую депрессию. Это
страх в его чистом виде, чувство безнадежности и бессмысленности
жизни, конец которой, как нам кажется, стремительно приближается.
Действительно, в пандемию COVID-19 резко увеличилось число
тревожных и депрессивных расстройств, и не только в самые тяжелые
месяцы карантина, но и на протяжении долгого времени после.
Однако, пережив первые моменты паники, способные привести к
полной бездеятельности, параличу поведения и мышления, мы вновь
чувствуем, как с настоящей силой пробивается инстинкт
самосохранения. Это сила жизни. Нужно сделать все возможное и
невозможное, чтобы жить; нужно продолжать двигаться вперед. Мы

начинаем или хотим начать действовать. Но что можно сделать, если,
по-видимому, мы не контролируем ситуацию и, похоже, у нас нет
наличных средств, позволивших бы избежать ужасной судьбы? Вот тут
наступает время, чтобы придать особое значение нарративам и
основанным на них действиям. На этом этапе люди часто активно
идентифицируют себя с определенной жизненной концепцией, обычно
той, которую поддерживает их собственная социальная, политическая
или культурная группа, со своими социальными нормами, законами и
предписаниями. Человек принимает эти нормы и становится их
яростным защитником — это его способ обрести уверенность, иметь
под рукой что-то, чему можно доверять. Неудивительно, что такая
реакция, если ее довести до крайности, может приводить к
политическим и социальным столкновениям, иногда избыточным,
сопровождающимся проявлениями жестокости. Более того, в таких
обстоятельствах возникает тенденция с презрением относиться к тем,
кто считает иначе, — ведь они не просто ошибаются, их ошибка может
нанести вред остальным, тем, кто не разделяет их точку зрения.
Одновременно гораздо сильнее становятся солидарность и
благодарность к членам своей группы, к семье, сплоченность и
дружба.
На
практике
такого
рода
ситуации
усиливают
националистические и религиозные чувства, значительно увеличивая
количество церемоний и ритуалов, связанных с ними. Если нарративы
были и остаются полезны человечеству для преодоления жизненных
неопределенностей, неуверенностей и противоречий, то в моменты
настоящей опасности они обретают еще большую важность. Они
заставляют нас ощущать себя частью чего-то важного, значимого и
исключительного. Они повышают нашу самооценку и заставляют
чувствовать, что наше существование имеет смысл, что мы вносим
вклад в нечто большее, что переживет нас. По сути, они могут
заставить нас чувствовать себя бессмертными, а это именно то, что в
такие моменты больше всего и требуется.
В ситуациях, когда страх смерти ощущается особенно остро, после
преодоления начальной фазы тревоги или поведенческого и
умственного паралича, в полную силу проявляются модели мышления,
характерные для системы 1 и интерпретатора мозга, — когнитивные
искажения, оправдания системы (или наоборот, обвинения, если эта
система не гармонирует с позициями нашей политической или

социальной группы) и большие дозы иррациональности. Как мы могли
убедиться во время пандемии COVID-19, когда смерть подкрадывается
ближе, повсюду всплывают теории заговора. Появился даже
неформальный термин конспиранойя, который мне нравится: он
объединяет слова «конспирология» и «паранойя». Теории заговора
такого рода часто представляют собой довольно параноидальный
взгляд на реальность. Они пытаются описать реальность
альтернативным образом по сравнению с официально принятым
нарративом и объясняют ряд событий, обычно большого социального,
политического или экономического масштаба, как тайно и
злонамеренно спровоцированные некими группами людей. Заговоры
действительно существуют и существовали на протяжении истории, и
всегда полезно сохранять критическое отношение к тому, что нас
окружает. Однако иногда аргументация выходит за рамки разумного и
объективно допустимого, превращаясь в настоящую паранойю.
Теории заговора очень распространены среди людей с высоким
уровнем тревожности, а также среди тех, кто не только лишен власти,
но и ощущает себя совершенно беспомощным в социальном или
политическом плане. Они также часто встречаются у людей, которые
при появлении проблемы склонны уходить от нее; они используют
стратегии, которые позволяют избегать столкновения с тревожными
или проблемными ситуациями — чтобы защитить себя от возможного
психологического ущерба. Например, если нам, даже гипотетически,
невыносима мысль о том, что нас могут отвергнуть в отношениях, мы
просто не вступаем в отношения, избегаем этого отказа, занимаясь чем
угодно другим: чтением, хождением в кино или рисованием. Страх
перед смертью, что логично, может спровоцировать использование
подобной стратегии. Теории заговора также пользуются большим
успехом в момент, когда у людей доминирует интерпретатор и,
соответственно, способ мышления, характерный для системы 1; это
происходит именно в ситуациях неопределенности, в том числе при
угрозе смерти. Таким образом, тенденция видеть паттерны, намерения
или смысл там, где их нет, как и стремление к завершенности, хорошо
коррелирует с верой в теории заговора. Низкий уровень образования и
аналитического мышления также можно прибавить к списку факторов,
усугубляющих ситуацию.

КАК СПРАВЛЯТЬСЯ СО СТРАХОМ СМЕРТИ
Конечно, когда мы сталкиваемся со смертью нос к носу, то способны
приходить к удивительным выводам, напрочь лишенным
доказательной базы. А можно ли принять смерть спокойно,
прямолинейно и при этом не прибегая к легкому пути фантастических,
вымышленных нарративов? Можем ли мы осознать собственную
смертность, не уходя в тревожность или подавленность, используя
систему мышления 2? Может ли помочь наука, причем не сводя все к
тому, что проблема вовсе не имеет решения (как совет котов-мудрецов
в произведении Фолкнера)? Конечно, да. Наука стремится предложить
решение для каждой проблемы. Если интеллект приводит нас к
осознанию того, что рано или поздно мы умрем, то тревожность,
вызванную этим открытием, можно снизить, прибегнув к интеллекту
же. Для этого нам и нужен наш разум — и вовсе не обязательно
попадать в ловушку вымысла или мифологического мышления.
Сильный дискомфорт, вызванный осознанием смерти, во многом
связан с активацией определенной структуры мозга, реагирующей на
ситуации тревоги или конфликта. Речь идет о передней поясной коре,
которую я ранее упоминал как одну из важных частей так называемого
социального и эмоционального мозга. Мы также обсуждали, что
некоторые авторы считают ее частью системы мышления 1. Однако мы
пришли к выводу, что системы 1 и 2 не обязательно должны быть
связаны с разными частями мозга — они могут представлять собой
разные способы эффективного использования одних и тех же
нейронных сетей при разном уровне прикладываемых усилий. Если
мы хотим минимизировать тревожность, вызванную перспективой
смерти, конкретная цель — уменьшить чрезмерную активацию тех
частей передней поясной коры, которые активируются в таких
ситуациях. Эти части расположены в ее верхних участках, которые в
нейроанатомии мозга называют дорсальными отделами.
Как можно снизить активность областей передней поясной коры,
активирующихся при мыслях о смерти и вызывающих у нас такой
невыносимый дискомфорт? Конечно, один из путей —
фармакологический.
Противотревожные
препараты
или
антидепрессанты могут косвенно достичь нужного результата — это
очень эффективное решение, хотя и, возможно, несколько

искусственное и не совсем честное. Проблему можно решить, если
поменять перспективу и посмотреть на смерть иначе, как на что-то не
обязательно плохое и пугающее. Очевидно, прийти к такой позиции
помогают
психологические
вмешательства,
которые
могут
использоваться наряду с лекарственными средствами. Оба подхода не
исключают друг друга, они могут чередоваться или подменять друг
друга в зависимости от конкретных обстоятельств и развития событий.
Некоторые ключевые моменты, которые могут помочь нам прийти
к восприятию смерти как чего-то не столь угрожающего, мы уже
обсуждали в главе о том, как наш ум может «неправильно»
функционировать. Тогда я упоминал определенные когнитивные
стратегии, способные уменьшить интенсивность эмоций, если эти
эмоции кажутся нам неуместными или невыносимыми. Мы выяснили,
что контроль над тем, на что именно мы обращаем внимание, как
интерпретируем
ситуацию
или
какие
именно
действия
предпринимаем, может оказаться очень эффективным способом
сдерживать нежелательные или болезненные эмоции. В случае
тревоги, вызванной осознанием смерти, это можно сделать разными
способами.
Чтобы преодолеть страх смерти, хорошей стратегией является
конкретизация мыслей о ней. Когда мы говорим о страхе смерти, чего
именно мы боимся? Важно точно определить, что вызывает страх.
Например, может оказаться, что нас пугает боль, которая, возможно,
нас ждет (или нет). Если человек умирает от старости (что, кстати,
гораздо более желательный исход, чем любой другой), то это чаще
всего происходит из-за той или иной болезни, развивающейся, когда
клетки тела перестают обновляться, как в молодости. Да, болезни
часто сопровождаются болью; но осознание того, что это одна из
причин нашего страха смерти, может помочь уменьшить
интенсивность этой эмоции. В конце концов, сегодня есть множество
средств для облегчения боли. Другая частая причина страха — боязнь
оставить семью без поддержки. Обдумывание и разработка стратегий,
которые сделают эту ситуацию менее трагичной, например ее
обсуждение с родственниками, также может помочь снизить страх
смерти. Многие люди используют страхование жизни как способ
эффективно справиться с конкретно этим страхом.

Минимизировать или контролировать страх смерти можно, если
размышлять о ней более предметно и одновременно принимать
расслабленное или даже ироничное отношение. Этот подход часто
используют в психотерапии для борьбы с различными страхами и
фобиями. Начните думать о том, что вызывает у вас страх, постепенно,
медленно, спокойно, в момент, когда вы находитесь в состоянии
расслабления, достигнутого с помощью той или иной техники
релаксации. Находясь в этом расслабленном состоянии, постепенно
мысленно воссоздавайте то, что вас беспокоит. Если, например, вы
боитесь высоты, начните с расслабления, а затем представьте, как
поднимаетесь на этажи высокого здания и выглядываете с балконов.
Выйдите на балкон первого этажа, который не вызывает сильного
страха, затем перейдите на балкон второго. Если это вызывает
дискомфорт, вернитесь к состоянию расслабления и, когда снова
успокоитесь, продолжайте мысленно подниматься до третьего этажа.
И так далее. Если пугающая ситуация — это наша собственная смерть,
можно представить себе все возможные сцены и ситуации, которые
могут ее сопровождать. Думать об этом следует, находясь в
расслабленном состоянии. Вы можете, например, представить себя в
больничной палате, в окружении аппаратов, отслеживающих ваши
жизненно важные параметры. Эти аппараты внезапно перестают
показывать какие-либо сигналы. Но ничего не происходит,
расслабьтесь. Или представьте себя в ситуации, которая обычно
следует за этим, — в пакете для тела, в гробу или уже захороненным.
Отметьте опять же, что и тут тоже ничего не происходит и вы всего
лишь спокойно наблюдаете. В некоторых случаях такое упражнение
можно делать, даже играя с проектом собственной надгробной плиты,
сочинением эпитафии или рисованием похоронного процесса.
Ассоциирование этих возможных будущих конкретных, связанных со
смертью ситуаций с состоянием телесной релаксации часто помогает
минимизировать или даже устранить вовсе страх смерти. Согласно
результатам многих исследований, люди, которые действительно
находятся на пороге смерти, часто испытывают меньший страх.
Ситуация не так ужасна, как могло бы казаться; тревога уменьшается,
и люди в этот момент часто становятся добрее и заботливее. Как знать,
возможно, смерть не так страшна, как мы думали.

СМЫСЛ ЖИЗНИ
Еще один эффективный способ справиться со страхом смерти, помимо
фантастических или мифологических нарративов, — это, как ни
странно, праздновать жизнь. Жизнь сама по себе — это настоящее
чудо; она происходит, несмотря на крайне низкую вероятность.
Например, если подумать, что наше рождение — результат
случайности, того, что наши бабушки и дедушки или наши родители
когда-то встретились, то можно понять и оценить, какая это огромная
удача. Эти ситуации объективно маловероятны, почти невозможны, но
благодаря им мы существуем. Не все комбинации ДНК, которые
возникают в процессе, приводящем к размножению, жизнеспособны, и
по этой причине многие люди просто не родились. Само
происхождение нашего вида, нашей эволюционной линии — чисто
случайное и крайне маловероятное событие; если бы мы перемотали
историю Земли назад и проиграли ее снова, вероятно, нас бы не
существовало. Если бы астероид не положил конец доминированию
динозавров 65 млн лет назад, эволюция млекопитающих была бы
совсем другой. Уже само происхождение жизни на нашей планете
считается чем-то чудесным, чем-то, чего могло не случиться. И все же
это произошло, и нам следует быть благодарными за это. Ведь
благодаря этому чуду существуем мы, а с нами — наши дети и внуки,
наши родственники и друзья. Если мы понимаем, что жизнь — это
чудо, то можем минимизировать страх перед смертью. Как мне
кажется, это хорошо выражает знаменитая фраза, приписываемая
Марку Твену: «Я не боюсь смерти. Я был мертв на протяжении многих
миллиардов лет до своего рождения, и это не причинило мне ни
малейшего неудобства».
Жизнь во Вселенной — очень редкое и маловероятное событие.
Это явление не обязательно уникально именно для нашей планеты;
возможно, жизнь прибыла сюда из других уголков космоса. Хотя
условия на нашей планете идеальны для существования и процветания
жизни, некоторые существа способны выживать в самых
неблагоприятных условиях космического пространства. Это
относится, например, к тихоходкам. Эти микроскопические существа,
которых еще называют водяными медведями (лат. Tardigrada),
способны выживать в вакууме космоса, выдерживать экстремальные

температуры (низкие и высокие), неуязвимы для радиации. На такое
способны и другие микроорганизмы — и все это примеры силы жизни.
Возможно, жизнь зародилась за пределами нашей планеты, но мы
совершенно ничего об этом не знаем, это настоящий секрет. А если
жизнь зародилась на Земле, мы также не знаем, как именно это
произошло, хотя некоторые подсказки и начинают появляться.
Происхождение жизни — до сих пор одна из величайших загадок
науки.
Выдающийся интеллект человека может вызвать у нас страх перед
смертью, но он может также и помочь нам преодолеть этот страх и
придать нашей жизни смысл, причем без необходимости следовать
фантастическим нарративам, порожденным нашим мифологическим
мышлением. Нам не нужны ни интерпретатор, ни система 1, чтобы
заполнять очевидную пустоту, которую мы так часто заполняем
божественными или духовными сущностями и священными нациями.
Наука вполне может дать приемлемый и удовлетворительный ответ на
великий вопрос о том, почему стоит жить. Это может показаться
парадоксальным для многих, кто полагает, будто именно наука убила
мифы, а вместе с ними и смысл жизни для миллионов людей.
Американский писатель Генри Миллер, чье творчество вызывало
много споров, так сформулировал суть этого чувства: «Жизни нужно
придать смысл из-за того очевидного факта, что смысла она не
имеет»29. Но раз уж нам так невероятно повезло родиться и жить, раз
уж мы оказались благословлены этим почти невозможным чудом, то
нам не следует впадать в нелепость, полагая, что без богов и наций,
вымышленных сверхъестественных существ или сущностей наша
жизнь лишена смысла. Это было бы весьма неразумно.
Многие авторы, работающие в различных областях науки и
философии, размышляли над этим вопросом в свете современных
научных знаний. В эту группу входили среди прочих философ Дэниел
Деннет, астрофизик Карл Саган и биолог Ричард Докинз, создатель
термина «мем». Их выводы очень схожи, и можно сказать, что они
подтверждают часть утверждения Генри Миллера, приведенного в
предыдущем абзаце, а именно ту часть, где говорится, что смысл
жизни нужно найти. Однако они не согласились бы с фразой,
утверждающей, что жизнь лишена смысла, ведь она имеет смысл: тот,

который мы сами ей придаем. Это кажется слишком простым и никуда
особо не ведущим суждением, но в нем есть своя мудрость.
Если исходить из самого простого, редукционистского взгляда,
можно сказать, что смысл нашей жизни — это выживание и
размножение. Если довести процесс эволюции до крайности и
принять, что основной единицей, на которую воздействует
естественный отбор, являются гены, можно сказать, что люди, как и
все живые существа, всего лишь средство для самокопирования генов.
С этой точки зрения мы оказываемся лишь инструментом, машиной,
служащей генам, которые мы в себе носим. Уже даже это само по себе
могло бы придать смысл нашей жизни, но смысл весьма
ограниченный, печальный и скудный, особенно для столь разумного
вида, как наш. Быть самыми умными на планете только для того,
чтобы поддерживать цепочку репликации генов, значительная часть
которых общая практически для всех млекопитающих, — не самая
привлекательная перспектива. Слишком много инвестиций ради того,
чтобы достигнуть столь незначительного результата.
Более разумный, мудрый взгляд на вещи, учитывая наши знания о
человеке и его мозге, приводит нас к выводу, что жизни нужно
обязательно придавать смысл. И мы должны использовать свой
огромный интеллект, чтобы найти этот смысл и преданно, с
энтузиазмом ему следовать; чтобы наша жизнь была наполнена и
направлена этим смыслом и приносила нам удовлетворение и
ощущение полноты. Вселенная, по-видимому, лишена смысла и цели.
То же самое можно сказать и о самой эволюции. Но мы, люди, можем
придать смысл своей жизни. С помощью знаний, которые мы
приобрели благодаря науке, и с нашим крупным и энергозатратным
мозгом наша жизнь будет иметь столько смысла и целей, сколько мы
сами решим ей придать. Именно для этого и стоит быть такими
умными, и в этом мы действительно уникальны на планете Земля: мы
единственный вид, представители которого могут сами выбирать
смысл, который они хотят придать своей жизни.
Поэтому мы обязаны, как члены собственного вида или семьи,
бороться за жизнь на Земле, как за своих предков, так и за потомков.
Мы здесь, и далось нам это нелегко. Начав с этого, дальше мы можем
добавлять другие причины, чтобы жить полной, осмысленной жизнью,
используя свой ум на полную мощность. Без необходимости

обращаться к фантастическим, вымышленным нарративам, которые не
выдерживают критики, когда мы в полной мере задействуем
механизмы разума. Например, мы можем бороться за улучшение
условий жизни и благосостояния тех, кто нас окружает, за улучшение
будущего наших потомков и всей группы в целом. И даже больше — за
улучшение всего мира. Мы можем увлечься расширением своих
знаний или помогать в этом другим ради нашего блага и человечества
в целом. Это всего лишь примеры. Жизнь — одновременно и загадка,
и роскошь, и мы, люди, имеем счастье придать ей тот смысл, который
выберем сами.
ИЗМЕНЕННЫЕ СОСТОЯНИЯ СОЗНАНИЯ
Мертвые всегда имели огромное значение для человечества. Пытаясь
преодолеть страх смерти, мы создали множество способов, чтобы с
ним справиться, и до появления научного метода универсальным
решением этой проблемы была религия. Одним из способов, которые
задействовала религия, чтобы облегчить страх смерти и другие виды
тревожности, было изменение нашего сознания. В измененном
состоянии сознания человек может воспринимать реальность иначе;
при этом страх может ослабевать, а вера в другие миры, другие виды
реальности, которые, в свою очередь, служат основой для религий, —
укрепляться.
Во многих случаях изменение сознания достигалось посредством
употребления веществ, добытых из растений; химические элементы в
составе этих веществ имеют определенное сходство с некоторыми
нейромедиаторами мозга. Например, галлюциногенные вещества
оказывают мощное воздействие на наше сознание, и их использование
в рамках определенных ритуалов и определенными людьми, такими
как шаманы, вероятно, уходит в далекое прошлое. Возможно даже, что
неандертальцы употребляли эти средства еще десятки тысяч лет назад.
Некоторые авторы видят в употреблении этих веществ истоки
различных важных событий в эволюции человека. Например,
южноафриканский археолог Дэвид Льюис-Уильямс предложил теорию
о том, что мотивы пещерного искусства эпохи палеолита основаны на
различных фазах интоксикации галлюциногенами: человек сначала
видит различные геометрические фигуры, затем животных и

предметы, а потом образы обоих типов объединяются. В других
случаях, как, например, в работе антрополога Питера Фёрста,
предполагалось, что использование галлюциногенов сыграло свою
роль в возникновении множества шаманских и религиозных ритуалов,
которые начались в эпоху неолита и впоследствии распространились
по всему миру.
Однако, чтобы изменить химию нашего мозга, вовсе не
обязательно использовать вещества, которые вводятся извне. Если эти
вещества действуют на нас, то происходит это именно потому, что мозг
сам производит похожие субстанции — нейромедиаторы, хотя обычно
в более сбалансированных количествах. Но существуют способы
повысить или снизить уровни определенных нейромедиаторов и
вызвать у себя измененные состояния сознания, не принимая какиелибо растительные вещества. Человечество знает об этих способах и
использует с давних времен, часто в контексте мистических
переживаний, связанных с религиозными верованиями. Так,
депривация, дискомфорт и интенсивная физическая боль способны
активировать механизмы защиты от боли, связанные именно с
эндогенными опиатами, или эндорфинами. Как следует из названия,
опиаты химически похожи на производные опиума, а слово
«эндогенные» означает, что они вырабатываются внутри организма.
Танец, строящийся на многочисленных повторяющихся движениях,
также активирует эти механизмы — тело подвергается истощению,
утомляется, что приводит к их запуску с соответствующим
воздействием на сознание. Коллективные танцы в рамках религиозных
ритуалов, кроме того, создают социальные ситуации, имеющие
большое значение для сплоченности группы. Занятия спортом могут
приводить к подобным же ощущениям, особенно если превысить
определенные пределы; при этом активируются нейронные
механизмы, вызывающие чувство эйфории. Другие способы
достижения измененных состояний сознания включают в себя
лишение сна и голодание.
Мы, люди, достаточно умны, чтобы, достигнув сегодняшнего
уровня культурного и научного развития, использовать все, что
полезно и благотворно, даже то, что уходит своими корнями в
религию. Единственное, что требуется, — освободить эти методы от
связанных с ними вымышленных и мифологических интерпретаций и

лишних предметов. Разумеется, далеко не всё в нашей культурной
эволюции до появления научного метода было бессмысленным.
Отстаивать противоположную точку зрения было бы невероятно
высокомерно и самонадеянно. Мудрость была присуща человеку
всегда, и она только усиливалась за сотни и тысячи лет наблюдений,
размышлений и накопления знаний. Многие из этих знаний
действительно полезны. И не только для того, чтобы ослабить наш
страх, вызванный мыслями о реальности смерти.
В некоторых религиях существуют здоровые и, похоже, вполне
эффективные
способы
контроля
над
разрушительными
эмоциональными эксцессами. Это касается восточных религий,
давших нам такие полезные методы, как медитация и йога; в таких
странах, как Индия и Непал, их практикуют тысячелетиями. В разных
вариациях эти методы были адаптированы и интегрированы в
западную культуру уже давно, и некоторые из них обрели
популярность. Это касается, например, практики mindfulness
(осознанности). Методы, во многом унаследованные от восточных
религий, активно исследуются, изучается их влияние на мозг и
потенциальная польза для здоровья; и похоже, что многим они
действительно помогают расслабиться даже в трудной ситуации, что
может оказаться очень полезным. Вспомните, сколь благотворно может
быть размышление о смерти в расслабленном состоянии, но для
хорошего результата требуются регулярная практика, дисциплина и
самоконтроль. Другой распространенный метод — это дыхательные
упражнения, то есть намеренный контроль дыхания. Если обычно
дыхание представляет собой рефлекторный акт, о котором мы не
задумываемся, то в медитации важно сосредоточиться на нем:
замедлить и успокоить его сознательно. Это, хотя и кажется
тривиальным,
приносит
пользу.
Например,
привычка
концентрироваться на своем дыхании — это способ не обращать
внимания на другие вещи и мысли, которые могут причинить боль,
вызвать стресс или беспокойство. Это то, что называют вниманием
«здесь и сейчас». Я уже говорил о важности контроля над тем, на что
мы обращаем внимание, чтобы регулировать интенсивность наших
эмоций. С другой стороны, медленное и глубокое дыхание
положительно влияет на организм, поскольку является хорошим

способом расслабиться, уменьшить мышечное напряжение. А это, в
свою очередь, улучшает наше психологическое состояние.
Однако исследования в этой области не лишены спорных
моментов. Многие считают, что подобные методы относятся к
репертуару псевдонауки. С одной стороны, есть множество научных
работ, где продемонстрирована польза йоги или медитации для
здоровья. Например, установлено, что такого рода практики облегчают
депрессию, тревогу, беспокойство и боль. Они также могут снижать
артериальное давление и уровень кортизола — гормона, который в
стрессовых ситуациях производится в избытке. Йога и медитация даже
могут привести к значительным когнитивным улучшениям, таким как
повышение внимания и концентрации, самоконтроля. Вообще, одно из
самых важных достижений методов осознанности — это улучшение
контроля над эмоциями. Кроме того, эти процессы сопровождаются
физическими изменениями в мозге, которые можно наблюдать
посредством магнитно-резонансной томографии. Возможно, эти
древние техники могут даже замедлять возрастную нейродегенерацию:
у тех, кто их практикует, в определенных частях мозга, таких как
миндалина, поясная извилина, префронтальная кора, мозжечок и
гиппокамп, отмечается более высокое содержание серого вещества.
Однако ж эти преимущества обнаруживаются не во всех
исследованиях. В некоторых случаях никаких эффектов не
наблюдается либо они слабые и незначительные. На сегодняшний день
данные противоречивы, и причина этого пока неясна. Важно понять,
какие контрольные условия используются в исследованиях, какое
минимальное количество практики необходимо для получения
результатов, если таковые наблюдаются, или какие жизненные
обстоятельства могут сделать практику йоги или медитации
неэффективной. Однако, если взвесить все исследования, чаша весов,
похоже, склоняется скорее к тому, что эти методы полезны для нашего
физического и психического здоровья. Будем следить за развитием
исследований в этой области. На данный момент я считаю методы
осознанности рекомендованными, по крайней мере исходя из моего
личного опыта.

14
НАШИ ОТНОШЕНИЯ С ДРУГИМИ

Каждый из нас — часть человеческой группы, какими бы белыми
воронами мы себя иногда ни ощущали. Человеческий вид по своей
природе социален, это заложено в его сущности. Мы являемся теми,
кто мы есть, благодаря другим, — и без них были бы ничем. Это
следует и из устройства нашего головного мозга. Если мы посмотрим
на мозг других видов, то увидим, что у некоторых животных
обонятельная луковица огромна по сравнению с остальной частью
мозга — то есть обоняние является ключевой частью их восприятия
мира. У других видов в коре головного мозга значительно
представлены усы, или вибриссы, — для них именно эти органы
являются первоочередным средством познания мира. В случае
грызунов, например, обе эти части тела характеризуются огромной
репрезентацией в мозге. У человека же очень велика зрительная кора и
кора, представляющая руки, что свидетельствует о многом в том, что
касается нашего образа жизни: как мы, люди, взаимодействуем с
окружающим миром. Также мы уже знаем, что в нашей коре мозга
необычайно расширены ассоциативные зоны. Эти области позволяют
нам достигать высоких уровней абстракции и глубокого познания
мира, уровней, не имеющих аналогов у других видов. Однако большая
часть этой коры, по-видимому, изначально была предназначена для
взаимодействия в сложных человеческих обществах. В результате
этого среди прочего у нас сильно развита сеть пассивного режима
работы мозга, которая, как мы теперь знаем, имеет большое отношение
к социальным аспектам, включая нашу способность выстраивать
теории разума — столь уникальную, сложную и утонченную.

Устройство нашего мозга говорит о том, что он создан для
взаимодействия с другими, что наша жизнь — это жизнь в группе.
Будучи столь социальным, наш мозг обладает большой
способностью к эмпатии, то есть умению проникать в мысли других. И
мы делаем это с потрясающей легкостью, в том числе неумышленно —
например, поэтому мы способны идентифицировать себя с
персонажами тех или иных историй. Сеть пассивного режима работы
мозга, которая помогает понимать, что происходит в голове у других,
также дает нам возможность мечтать, думать о ситуациях прошлого,
настоящего или будущего, а также о том, чего никогда не существовало
и никогда не произойдет. Это та сеть, с помощью которой мы
погружаемся в услышанные или прочитанные нарративы и воссоздаем
их.
Сеть пассивного режима работы мозга обрабатывает то, что
сообщают ей нейроны областей мозга, которые постоянно
анализируют сигналы, исходящие от других людей. Человеческий мозг
похож на социальную антенну, непрерывно сканирующую действия,
слова и мимику других людей, с которыми мы пересекаемся. Этот
анализ происходит автоматически, бессознательно, без волевых
усилий. Кажется, что эволюция постепенно формировала наш мозг,
подгоняя его для выполнения этой задачи. Конечно, между людьми
есть выраженные индивидуальные различия, но в целом мы
справляемся с этим очень эффективно. Справедливо будет отметить и
тот факт, что нас могут обманывать; вспомним искажение
прозрачности, из-за которого мы склонны считать, что лица других
людей всегда выражают искренность и честность. Любопытно, что
черты адаптации проявляются не только в нашем мозге, но и в теле,
особенно на лице, что также отражает следы эволюции человека под
влиянием социальной жизни.
ЛИЦО ЧЕЛОВЕКА
Лица особей нашего вида характеризуются особенностями, которые
выдают нас как социальных животных. Некоторые из этих
характеристик мы разделяем с другими приматами, также очень
социальными, а другие принадлежат только нам. В некоторой степени
это доказывает, что мы дальше всех продвинулись в гонке по передаче

и приему социальных сигналов. С одной стороны, наше лицо содержит
значительное количество мимических мышц, которые не выполняют
никакой другой функции, за исключением выражения наших чувств и
эмоциональных состояний. Таких мышц у нас аж 42. Большинство из
них не нужны для жевания, речи или защиты от неблагоприятных
факторов. Они существуют только для передачи сигналов. Различные
эксперименты показывают, что наш мозг автоматически и немедленно
реагирует на выражения лиц других людей, даже когда мы не
осознаем, что их видим. Это способ быстро понять, что происходит с
другими, что они могут чувствовать. При изучении активности мозга
можно наблюдать, как цепочки, задействованные в эмоциональном
мозге, а следовательно, имеющие и социальную функцию,
активируются от присутствия эмоциональных выражений лиц,
представленных подсознательно — то есть ниже порога осознания.
Любопытно, что в таких обстоятельствах реагируют и мышцы нашего
собственного лица, которое тонко воспроизводит считанное
выражение. Кажется, эти механизмы реакций со стороны головного
мозга и лица помогают быстрее понять, что могут чувствовать другие.
При участии в экспериментах, в ходе которых мимические мышцы
искусственно парализовали (например, с помощью инъекций
ботулотоксина), людям было труднее определить эмоции, описанные в
тексте, то есть подражание другим помогает нам понять их. Когда мы
воспроизводим ситуации, смотрим фильм или читаем историю, наше
тело и мозг реагируют (пусть и очень слабо) так, будто мы сами —
главные герои.
Однако количество мимических мышц у нашего вида и у шимпанзе
не сильно различается. Этот вид тоже очень склонен к проявлению
себя через разного рода экспрессивную мимику и в значительной
степени полагается на нее — в том числе из-за отсутствия у них
вербального языка. Логично, что все наши предки рода Homo обладали
этой характеристикой, развивавшейся как минимум на уровне
шимпанзе. Однако мы, Homo sapiens, обладаем уникальной
особенностью: наши надбровные дуги, часть черепа, на которой
расположены брови, гораздо меньше, чем у шимпанзе и у других
представителей рода Homo, включая неандертальцев. Эта особенность
нашей анатомии может быть результатом социальной адаптации,
чтобы стать более выразительными: ведь брови получили больше

свободы движений и, следовательно, повышенную способность
выражать эмоции.
С другой стороны, и глаза наши тоже весьма выразительны. Мы
часто не обращаем осознанного внимания на размер зрачков, однако он
чрезвычайно информативен в плане того, что происходит в сознании
других людей. Конечно, диаметр зрачка меняется в зависимости от
количества окружающего света и фокусного расстояния, но не только:
он зависит и от нашего психического и эмоционального состояния.
Следует учитывать, что диаметр зрачка регулируется так называемой
автономной (симпатической и парасимпатической) нервной системой,
основная миссия которой — поддерживать организм в равновесии в
зависимости от ситуации и окружающих условий. Эта система также
регулирует частоту сердечных сокращений, интенсивность и ритм
дыхания, потоотделение, а также многие другие функции организма.
Тут довольно легко понять связь с эмоциями — реакции внутренних
органов играют первостепенную роль в наших эмоциональных
состояниях. Нейроны, которые в конечном счете изменяют диаметр
зрачка, также очень хорошо связаны со структурами и сетями ствола
мозга и другими отделами, отвечающими за внимание, состояние
готовности или исполнительные процессы, то есть мониторинг и
контроль нашего поведения. Поэтому размер зрачков может давать
дополнительную подсказку о текущем состоянии этих процессов. И
человеческий мозг не упускает возможность эти подсказки считывать.

Некоторые основные мышцы лица

По этой причине мы постоянно бессознательно мониторим размер
зрачков людей, с которыми взаимодействуем, и замечаем тонкие
изменения, измеряемые в микронах, которые могут помочь узнать, о
чем думают или что чувствуют другие. Если я разговариваю с кем-то и
его зрачки расширены, скорее всего, человек заинтересован моим
рассказом, и я чувствую, что привлек его внимание. Это, в свою
очередь, вызывает у меня приятное ощущение — вероятно,
повышается уровень дофамина в таких частях мозга, как прилежащее
ядро. Это приятно каждому! В Средневековье в качестве
косметического средства использовали белладонну — растение, настой
которого при попадании в глаза вызывает расширение зрачков; отсюда,
собственно, и название растения: оно делало дам (donna) красивыми
(bella). Человек с расширенными зрачками кажется нам
привлекательным просто потому, что он, похоже, взволнован нашей
беседой. Общение с человеком с расширенными зрачками по
сравнению с тем, у кого такой реакции нет, активирует такую
связанную с эмоциями зону нашего мозга, как миндалина. Напротив,
когда мы замечаем, что у нашего собеседника сужаются зрачки, то
чувствуем, что мы его утомляем, он устал или думает о чем-то другом.
Разговаривать с людьми в таких условиях нам неприятно.

Как и мимика, реакция зрачков — это то, что мы разделяем с
шимпанзе. Оба вида подражают своим собеседникам, и наши зрачки
принимают тот же диаметр, что и их. Эти реакции, помогающие легче
понять, что думают другие, происходят только внутри вида, то есть
шимпанзе не реагируют на изменение диаметра зрачков человека, а
люди — на зрачки шимпанзе. Тот факт, что каждый вид реагирует
только на зрачки своего вида, доказывает, что это социальная
адаптация, а не простая автоматическая реакция на размер черного
кружка.
Еще одна адаптация нашего лица к передаче сигналов, которые
понимают другие, — это белизна склеры, то есть белка глаз. Она не
только белая, но и хорошо видна, вероятно, благодаря уменьшенному
размеру радужки. Если мы посмотрим в глаза другим приматам, то не
узнаем в них свои собственные: их склера не так видна и не такая
белая. У некоторых шимпанзе есть белая склера, но они в
меньшинстве. Эта особенность делает направление нашего взгляда
более заметным даже на расстоянии, так что окружающие понимают, в
какую сторону мы движемся, чего хотим достичь или на что обращаем
внимание. Белок глаз также помогает акцентировать информацию,
которую мы передаем о собственных эмоциях. Смех или страх,
например, сопровождаются определенным положением век и,
следовательно, определенным изображением белка наших глаз. Когда
человек смотрит вверх, это может указывать на то, что он устал или не
может чего-либо выдержать. Такая белая и хорошо заметная склера —
это адаптация, произошедшая в нашей анатомии, чтобы облегчить
социальную коммуникацию, столь важную для нашей эволюции. Мы
пока не знаем, какой была склера у других видов нашего рода, и
надеемся когда-нибудь узнать об этом благодаря методам генетики; так
мы узнаем, с какого времени мир стал восприниматься через
специфически человеческий взгляд.
ПРАВДА О ЗЕРКАЛЬНЫХ НЕЙРОНАХ
Итак, наш мозг быстро и автоматически реагирует на посылаемые
другими сигналы, в том числе бессознательно, и подражает этим
сигналам. Но это не гарантирует, что реакция будет наилучшей с точки
зрения логики. Как уже упоминалось, основная функция подражания

заключается в том, чтобы лучше понимать, что происходит с другими
людьми. Но любопытно, что наши реакции на эти сигналы также
влияют на наши мысли, решения и действия. Например, увидев
сердитое лицо и даже не осознав этого, мы можем неадекватно
отреагировать на имеющиеся импульсы — например, выпить меньше
воды, хотя испытываем жажду, или отвергнуть продукт, который может
быть нам полезен. Если же мы видим лицо, выражающее
положительные эмоции, то, скорее всего, начнем ему подражать и
одновременно расслабимся, проявив большую терпимость к
собственным ошибкам.
Люди склонны подражать другим: наши тела имитируют то, что
делают другие. Если мы видим, как кто-то поднимает тяжести в
вертикальном положении, то, вероятно, в этот момент выпьем больше,
поскольку движения при употреблении напитков похожи на движения
человека, поднимающего тяжести. Если мы идем в ресторан вместе с
кем-то и не знаем, что заказать, вполне вероятно, мы закажем то же
самое, что наш спутник. Да, мы существа социальные. Многие авторы
считают, что это в значительной степени связано с наличием в нашем
мозге клеток, известных как зеркальные нейроны; они расположены в
областях ассоциативной моторной и соматосенсорной коры, в лобных
и теменных долях и активируются, когда мы сами выполняем
различные движения (хватаем, бросаем, рвем и т.д.) или когда видим,
как их выполняют другие. Эти нейроны некоторые считают
необходимыми и фундаментальными для понимания того, что делают
другие, а значит, для возникновения эмпатии, подражания,
способности к теории разума и даже развития человеческого языка.
Говорят даже, что мы суть человеческие существа именно благодаря
зеркальным нейронам. Информация об этих нейронах стала
популярной, о них знает широкая публика, о них много писали и
говорили по телевизору. И это неудивительно, учитывая их кажущуюся
значимость. Но будьте осторожны: не вся эта информация правдива.
Роль зеркальных нейронов в том, что им часто приписывают, вероятно,
очень ограничена (а может быть, и вовсе отсутствует). Зеркальные
нейроны — модная нарративная концепция, своего рода городской
миф, который, хотя и может содержать в себе частицы правды, требует
уточнений и дополнений.

Да, эти нейроны действительно активируются, когда мы видим, как
другие что-то делают, причем активируются так же, как если бы мы
сами осуществляли это действие. Но это не означает, что такого рода
активация является фундаментальной для понимания того, что и
почему делают другие. Да, они способствуют или помогают быстрее и
легче понять эти действия, но это не значит, что без их активации мы
были бы не в состоянии вообще ничего понять. Скорее всего,
зеркальные нейроны получают информацию от других областей мозга,
которые интерпретируют, что делают другие люди, и уже на основе
этого наш мозг начинает их имитировать. Этой интерпретацией может
заниматься, в частности, верхняя височная борозда коры головного
мозга, которую мы упоминали в первой части как один из отделов так
называемого социального и эмоционального мозга. Она также является
частью языковой системы, поскольку участвует в синтаксических
задачах. Эта борозда связана с зеркальными нейронами теменной
доли, и, учитывая ее стратегическую локацию между зрительной,
соматосенсорной и моторной системами, она специфически реагирует
на различные типы действий, которые мы видим, наблюдая за другими
людьми. Вероятно также, что в интерпретации действий окружающих
участвуют и другие области мозга в зрительной ассоциативной коре. В
различных исследованиях было продемонстрировано, что нарушение
работы зеркальных нейронов не обязательно препятствует пониманию
действий других людей. Так, когда области, содержащие эти нейроны,
были повреждены или их активность ингибировали с помощью
электрической или магнитной стимуляции, как у обезьян, так и у
людей, они по-прежнему могли понимать действия и намерения
других.
С другой стороны, сводить функции зеркала только к конкретным
нейронам, расположенным в моторных и соматосенсорных областях
мозга, — несколько ограниченная точка зрения. Многие другие части
нашего мозга действуют как зеркала, где отражается то, что они видят
извне, и активируются так же, как если бы мы были участниками
наблюдаемой ситуации. Уже упоминалось, например, о том, как
миндалина и другие области мозга, связанные с эмоциями,
активируются, когда мы видим, как кто-то выражает свои эмоции. Этот
факт многократно подтвержден наукой; вероятно, суть этой функции в
том, чтобы ощущать то же, что и другие, а не просто имитировать их

действия или движения. То есть это явление связано с эмпатией или
теорией разума, и оно происходит быстро, без необходимости
обдумывания и без включения моторных нейронов. То же самое можно
сказать и о реакции наших зрачков на изменения диаметра зрачков
других людей. Кроме того, когда мы видим, как кто-то выполняет
действие по отношению к какому-либо объекту, у нас происходит
активация зрительной ассоциативной коры. Как уже упоминалось, это
может служить для интерпретации наблюдаемого действия — и
действительно обычно происходит в областях зрительной коры,
обрабатывающих движения. Также возможно, что это помогает нам
представить, как бы мы видели данные движения, если бы выполняли
их сами. Итак, помимо известных всем зеркальных нейронов, многие
части нашего мозга активируются, когда мы видим то, как другие
выполняют те или иные действия. Упрощенно можно сказать, что весь
человеческий мозг — это зеркало. Такова уж природа социальных
существ.
НАША УНИКАЛЬНОСТЬ
Часто говорят, что современное общество, особенно в странах с
развитой экономикой, привержено индивидуализму: уникальность
каждого здесь приветствуется, акцентируется и обеспечивается
защитой. Мы все равны, но при этом все — разные. Каждый из нас
своего рода белая ворона, и нам это нравится. Я — это я, со своими
именем и фамилией, которые не совпадают ни с кем другим (за редким
исключением). Мое лицо, которое отправляет множество сигналов для
того, чтобы другие могли меня понять или получить представление о
том, что у меня на уме, также делает меня уникальным. Мое лицо —
моя персональная и неотъемлемая черта, оно меня идентифицирует. В
документах, удостоверяющих личность, фотография именно моего
лица, а не ноги или руки. У меня есть собственные вкусы,
переживания, мнения. Моя история, мой нарратив. Я главный герой
собственного фильма, романа, песни. То, что принадлежит мне, только
мое и ничье больше, и я существо, отличное и независимое от любой
группы, к которой меня можно было бы приписать. Впрочем,
последнее не вполне правда.

Насколько бы уникальными мы себя ни считали или ощущали, мы
всегда являемся членами какой-то группы. Мы не существуем и не
идентифицируем себя вне группы. Как заметил философ Хосе Ортегаи-Гассет в своей книге «Размышления о Дон Кихоте»30: «Я — это я
вместе с моими обстоятельствами», где под обстоятельствами
подразумеваются среда, окружение, куда входят мое общество,
культура и моя группа (или группы). Смысл в том, что я не могу
отделить среду от себя. Я и моя среда — это одно целое. Полная фраза
Ортеги звучит так: «Я — это я вместе с моими обстоятельствами, а без
них нет и меня». То, что мы есть, всегда зависит от наших
обстоятельств, частью которых являются и другие люди.
Есть такая психологическая черта, как потребность в
уникальности. Это необходимость ощущать себя уникальным,
особенным, отличным. В большей или меньшей степени все мы ее
испытываем, хотя и с индивидуальными различиями. Существуют
даже шкалы для ее измерения, и на основе их показателей можно
предсказать некоторые наши поведенческие реакции. Например, эта
черта очень важна в мире продаж и маркетинга: те, кто имеет высокий
показатель по этому параметру, хотят покупать уникальные продукты,
отличающиеся от более популярных товаров, приобретаемых
большинством. Если мы хотим продать продукт этому сегменту
населения, который на самом деле оказывается довольно
многочисленным, нам следует учитывать это при разработке
рекламных сообщений. В этих посланиях очень кстати будут такие
слова,
как
уникальный,
эксклюзивный,
новый
или
персонализированный. Говорят, что в целом у индивидов,
принадлежащих к восточным культурам, этот показатель чаще
оказывается низким, хотя, похоже, в последнее время ситуация
меняется.
Наша потребность в уникальности может выражаться разными
способами. Один из них — довольно распространенный, кстати, — это
принадлежность к группе. То есть, насколько бы уникальными мы себя
ни считали, мы предпочитаем быть таковыми благодаря
принадлежности к группе. Я — это я вместе с моими
обстоятельствами. Группа будет уникальной, особенной, состоящей из
меньшинства, некой элиты, превосходящей остальных. Другие люди
при этом будут массой, стадом — а вот у меня будет привилегия

принадлежать к эксклюзивной группе. Это часто наблюдалось в
период пандемии COVID-19, когда различные группы отрицателей
утверждали, что обладают истиной, тем самым отличаются от
остальных и, конечно же, не так глупы, как широкие массы. Они были
донкихотами, борющимися с великанами. Высокие показатели по
шкале потребности в уникальности действительно коррелируют с
тенденцией верить в теории заговора.
Таким образом, даже когда мы чувствуем себя уникальными,
особенными и «эксклюзивными», это выражается в нашей
принадлежности к группе. Группе особенных, уникальных и
«эксклюзивных» людей.
НАША ПОЛЯРИЗАЦИЯ
Если для человеческого мозга и существует некий универсальный
способ восприятия и организации мира, то это деление на их и нас.
Вероятно, оно основано на том, что наш мозг на протяжении
тысячелетий эволюционировал в неблагоприятных и опасных
условиях, с дефицитом ресурсов, которые могли отнять члены других
групп, угрожая нашему существованию. Все люди для нас
принадлежат либо к «нашей» группе, либо к враждебной. Это
дихотомическое, бинарное мышление, «все или ничего», «черное или
белое», это жесткий способ мышления. Тут все либо белое, либо
черное, нет промежуточных оттенков серого, нет других цветов. И
конечно, это абсолютно неверно, поскольку реальность окрашена
множеством оттенков. Однако склонность к дихотомическому
поляризованному мышлению универсальна. Особенно это заметно в
мифологических и фантастических нарративах, которые занимают
значительное место не только в истории человечества, но и сегодня.
Наши отношения с другими людьми в значительной степени
определяются и обусловлены бинарным, или дихотомическим,
мышлением.
Это дихотомическое мышление поддерживается группами людей.
Внутри группы, например, устанавливается, является ли что-либо
белым или черным. Такая идея не только сохраняется, но и
подпитывается и укрепляется членами группы, которые поддерживают
друг друга, в том числе преувеличивая когнитивные искажения, чтобы

защитить однажды принятое решение; эти искажения могут быть
направлены на то, чтобы минимизировать эффект опровергающих
доказательств или мнений других людей. Часто сама группа создается
именно вокруг некой идеи или верования, которые и являются
фундаментом самого ее существования.
Дихотомическое мышление ответственно за многие беды нашего
мира. Да, мы умны, но мышление в стиле «всё или ничего» мешает
нам пользоваться своим интеллектом. Оно не позволяет нам жить в
гармонии, направлять наши совместные усилия на достижение общего
блага человеческого вида. Всегда будут существовать они, которые не
являются своими, — а это мешает достигать общих целей всем вместе.
Этих «чужих» следует отстранять от дела или нейтрализовать.
Дихотомическое мышление на протяжении всей истории человечества
выражалось во множестве предвзятостей, и самые яркие тому
примеры — это расизм и сексизм. Интересно, что дихотомическое
мышление питается тем же злом, которое оно порождает. Бедность,
социальное расслоение, низкий уровень образования или социальное
напряжение и стресс — факторы, которые, усугубляют и усиливают
такое мышление. Это похоже на замкнутый круг. Теории заговора
также оказываются следствием этого способа мышления и, как мы
видели, усиливаются в условиях стресса, когда возникает некая угроза
для жизни. Некоторые авторы считают, что дихотомическое мышление
также лежит в основе различных психических расстройств. Например,
бредовые и параноидальные состояния при психозах или низкая
самооценка при депрессии — примеры такой категоричной формы
мышления.
Раз это жесткое бинарное мышление лежит в основе многих бед
человечества, большинства из которых, кстати, можно было избежать,
мы как вид просто обязаны подробно изучить и проанализировать, а
затем взять под контроль факторы, которые порождают и
поддерживают этот тип мышления. Ради общего блага. Наука
прилагает большие усилия в этом направлении, но необходим
активный вклад и интерес общества в целом. Если мы справимся с
этой нелегкой задачей, то действительно окажемся очень умным
видом.
Специалисты по социальной психологии уже разработали
некоторые способы контроля над дихотомическим мышлением.

Например, если мы хотим разрушить радикальное мнение, лучше
всего начать с его валидации. Если человеку, который занимает
позицию, радикально противоположную нашей, для начала сказать,
что он прав, что его позиция нормальна, допустима или кажется
правдоподобной, мы уже начнем его разоружать. Даже если после
этого выскажем противоположную мысль. Например, можно признать,
что иммиграция — серьезная проблема, вызывающая много
конфликтов общественного порядка, а затем перечислить ее
возможные преимущества и способы контроля за теми ее сторонами,
которые могут оказаться неприемлемыми. Сообщение, содержащее в
себе две стороны (недостатки и преимущества), более эффективно,
чем содержащее только одну, противоположную той, которую
отстаивает собеседник. Мы атакуем дихотомическое мышление с
помощью мышления, в котором оба варианта допустимы. Реальность
может быть и черной, и белой, а значит, может содержать различные
оттенки серого, которые мы до этого не замечали.
В этом отношении предстоит еще много работы. То, что, по
мнению многочисленных аналитиков, представляет собой одно из
худших зол современного мира, — типичный пример дихотомического
мышления. Это радикальное политическое разделение между левыми
и правыми, или между демократами и республиканцами в США; в
общем, между либералами и консерваторами. В данный момент
мнения очень поляризованы, и это не просто часть общей картины, это
центральный элемент сложной политической ситуации. Если раньше
обе стороны в некоторых вариантах и решениях могли совпадать друг
с другом и даже при необходимости сотрудничать, теперь шансы на
взаимопонимание, похоже, упущены. А хуже всего, что политический
дискурс проникает в разум и искажает наши мысли. Раньше такого
рода влияние было характерно для религий или, например, расистских
взглядов, но сейчас это преобладающая ситуация в политике.
Результаты различных исследований показывают: политические
кампании искажают подачу информации так, чтобы «поддержать»
идеи, уже присущие группе, к которой мы принадлежим. Так,
например, когда приводятся данные о количестве преступлений в
разных городах и числе мигрантов в этих городах, консерватор может
подчеркнуть, что чем больше иммигрантов, тем больше преступлений,
не учитывая, что число коренного населения в крупных городах тоже

больше. Следовательно, разделяемая исследователем политическая
идеология заставляет его анализировать данные так, чтобы найти
подтверждение своей позиции. И если мы изменим данные так, чтобы
процент иммигрантов и правда коррелировал с числом преступлений в
течение, например, года, либерал или сторонник прогрессивной
позиции будет склонен привлечь внимание к тому, что преступлений
больше просто там, где больше людей, и проигнорирует проценты,
которые могут указывать на определенную связь между миграцией и
преступностью. Это похоже на искажение подтверждения, хотя и не
является именно им. Некоторые авторы называют это искажением
своей точки зрения. Это искажение выражается в изменении данных
или подгонке их — с тем чтобы они соответствовали собственным
убеждениям, убеждениям «своей» группы. Интересно, что таким
ошибкам подвержены даже люди, хорошо знающие математику и
статистику. При этом, когда численные данные остаются точно такими
же, но относятся не к политически значимым, а к бытовым темам
(например, поломка стиральных машин в зависимости от марки),
ошибки исчезают с обеих сторон и реальность становится более ясной.
Таким образом, когнитивные искажения порой способствуют
созданию нарративов, которые не только оставляют желать лучшего,
но и в состоянии нанести нам серьезный ущерб.
Политические группы больше не являются объединениями,
отстаивающими
связную
идеологию.
Это
совершеннейшие
социокультурные племена, которые держатся на вере в свое моральное
превосходство и презрении к другим. Они похожи на секты. Хуже
всего, что такие настроения проникают в общество, которое
присоединяется к той или иной идеологии и в рамках собственного
контекста выстраивает аргументы и рассуждения, искаженные в
борьбе за правду. Все это выглядит для такого умного вида, как
человек, довольно дурно. В политическом контексте наблюдается и
любопытная аномалия, называемая извращенной рациональностью:
рассуждения искажаются только для того, чтобы получить
положительную оценку от других членов группы. Речь уже не о том,
чтобы понять реальность, пусть даже с ошибками, а о том, чтобы
укрепить собственный имидж. Пусть он будет совсем далек от
реальности, но зато будет отвечать видению «своей» политической
группы. В итоге часто бывает, что люди могут максимально

идентифицировать себя с самыми странными убеждениями. Если моя
группа считает, что противоположная группа — это демоны, то я могу
утверждать, что ее члены также являются педофилами или
сатанистами, при этом все мои выводы будут основаны на неполной,
неопределенной и даже заведомо ложной информации.
РАЗЛИЧИЯ ПО ПОЛУ И ЭТНИЧЕСКОЙ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ
Политические идеологии — это нарративы о том, какими мы видим
мир и реальность. Они исходят из дихотомического мышления и
определяют то, как мы взаимодействуем с другими. То же самое
произошло с нарративами об этнических или гендерных различиях.
Эти нарративы, к счастью, меняются, хотя предстоит еще много
работы, а в некоторых группах и обществах изменения еще толком не
начались. На протяжении всей своей истории человечество не
оставлял вопрос о якобы существующих различиях в интеллекте в
зависимости от пола, расы или этнической группы. Эта тема всегда
вызывает полемику, несмотря на наличие научных данных. Сегодня
социальное давление в защиту идеи гендерного равенства столь
ощутимо, что любые данные или выводы, которые не соответствуют
этому нарративу, могут быть восприняты негативно. Но некоторое
время назад так же активно отстаивался противоположный нарратив.
Если все же прислушаться к тому, что говорит наука, и обобщить
результаты сотен исследований, то можно сказать, что между
мужчинами и женщинами имеются некоторые различия: женщины
показывают лучшие результаты по одним способностям и обычно
получают более низкие оценки по другим. Безусловно, это лишь общая
тенденция, и мы можем встретить индивидов любого пола,
превосходящих многих представителей другого пола в способностях, в
которых их пол обычно считается менее талантливым.
Женщины обычно преуспевают при выполнении определенных
тестов на память — например, лучше запоминают лица. Также у
женщин чаще отмечаются более высокая вербальная беглость и
лучшие навыки письма и чтения. Мужчины, с другой стороны, обычно
показывают лучшие результаты в тестах на зрительнопространственные навыки, особенно на вращение трехмерных
объектов, и в решении некоторых математических задач. Несмотря на

эти различия в конкретных навыках, у женщин обычно отмечаются
лучшие школьные и академические успехи по сравнению с
мужчинами, даже в областях, где требуются навыки, в которых
мужчины обычно их превосходят. Это показывает, насколько на
конечный результат влияют другие факторы, не относящиеся
непосредственно к интеллекту, например мотивация, настойчивость,
упорство. Кроме того, часто говорят: то, что принимается за
интеллектуальные различия между людьми разного гендера или
разных этнических групп, может быть следствием так называемого
стереотипного искажения. Это значит, что если принято считать, что
ваша группа в чем-то недостаточно хороша, то при прохождении теста
вы будете демонстрировать худший результат, чем могли бы, — просто
чтобы подтвердить стереотип, ведь именно этого от вас и ожидают.
Даже и без когнитивного искажения различия между полами, о
которых я упомянул выше, кажутся систематическими. Объяснить их
происхождение не так-то просто. Мы не знаем, связаны ли они с
экологическими, культурными или образовательными факторами или
же являются следствием генетических или биологических
особенностей — ведь они не существуют изолированно и всегда
взаимно влияют друг на друга. По объему женский мозг немного
меньше мужского, но это хорошо соответствует средним различиям в
размерах тела, а если углубиться в детали, то мы обнаружим минимум
различий. При этом существующие различия отмечаются в областях
мозга, связанных с регуляцией, например, гормональных функций, что
логично, ведь это самые заметные различия при сравнении людей
разных полов.
Без нарративов мы не обходимся и когда относим себя к тем или
иным этническим или расовым группам. Чувство превосходства над
«другими» и презрение к ним, похоже, были общей чертой многих
человеческих обществ на протяжении всей нашей истории. С
появлением тестов на интеллект многие из этих предвзятостей были
подвергнуты проверке и в какой-то момент даже подтверждались.
Когда в США начали сравнивать группы темнокожих и белых, то у
афроамериканцев результат оказывался на 15 пунктов ниже, а это
довольно большая разница. Вспомним, что средний балл составляет
100, а стандартное отклонение как раз 15, то есть подавляющее
большинство людей укладывается в 85–115 баллов. Со временем

различия сократились в среднем до 9–11 пунктов, но все еще
сохраняются. При этом ситуация немного улучшается, когда
экзаменатор — афроамериканец, потому что сводится к минимуму
стереотипное искажение. Но главное — эти различия не генетические!
Скорее всего, основная причина таких результатов — это сотни лет
неравенства с точки зрения возможностей и доступа к различным
ресурсам, в том числе пищевым, социальным, семейным,
экономическим,
образовательным
и
прочим.
Кроме
того,
многочисленные культурные различия объясняют разницу между
этническими группами разных стран: многие тесты на интеллект
разработаны в академическом контексте западного мира, который
значительно отличается от реальности, к которой привык, скажем,
рыбак из Сенегала.
С другой стороны, мы знаем, что у части мирового населения есть
неандертальские
гены.
Это
касается
людей
евразийского
происхождения, у которых около 2% генов, по-видимому, происходят
от скрещиваний между нашим видом и неандертальцами. Поскольку
неандертальцы были евразийским видом, популяции африканского
происхождения не подверглись этому генетическому обмену. Может ли
это объяснить хотя бы часть различий в коэффициенте интеллекта,
обнаруженных при сравнении различных этнических групп?
Абсолютно нет. Гены неандертальцев, которые есть у некоторых
членов нашего вида, не связаны с интеллектом. Они отвечают за
метаболические и иммунные процессы, так что смешение с
неандертальцами не сделало нас ни умнее, ни глупее.
Лично у меня мало сомнений в том, что сосуществование
неандертальцев и sapiens в евразийском регионе было скорее борьбой,
чем мирным сожительством, — хотя, безусловно, могли происходить
сексуальные контакты и некий культурный обмен. Археологических и
палеонтологических данных пока недостаточно, чтобы сделать
однозначные
выводы.
Но,
учитывая
универсальность
и
распространенность дихотомического, черно-белого мышления, мне
кажется, что этот подход к реальности сопутствует нам уже давно.
Думаю, пришло время от него отказаться, увидеть всю гамму серых и
цветных оттенков и извлечь пользу из хорошего, устранив дурное в
каждом из вариантов. Это сделает жизнь каждого из нас намного

приятнее. Мы вполне на это способны, особенно если будем
правильно применять научные открытия, — стоит только захотеть.

15
ПАМЯТЬ ЭМОЦИЙ

В ходе некоторых своих операций Уайлдер Пенфилд, нейрохирург,
открывший сенсорный и моторный гомункулюсы в коре головного
мозга, получил очень любопытные результаты. Стимуляция
определенных участков мозга могла вызывать, например, чувство
покалывания в плече или на языке, ощущение онемения или
небольшие движения любой части тела. Именно так было обнаружено
существование гомункулюсов — зон, отвечающих за те или иные
ощущения или действия. В других случаях пациенты ощущали запахи
или вкусы, видели цвета, текстуры, узоры. А еще при стимуляции
некоторых зон, чаще всего в височных долях, пациенты могли
воспроизводить целые сцены из своего прошлого. Обычно это были
повседневные ситуации, которые они точно не собирались запоминать
специально: мужчина, выгуливающий собаку на улице, разговор с
соседями, обычный диалог в семье. При этом довольно часто
пациентам слышались те или иные мелодии — в том числе песни, игра
на фортепиано или даже звуки оркестра. Воспоминания об этих
моментах были более яркими и интенсивными, чем обычные; они
казались более реалистичными. Это было, по словам Пенфилда, «как
если бы электрод коснулся магнитофонной ленты или пленки с
фильмом». Во многих случаях эти переживания воспроизводились
вместе с эмоциональными ощущениями, которые в свое время их
сопровождали.
Тот факт, что среди хранимых мозгом в течение многих лет
воспоминаний
обнаруживаются
целые
мелодии,
может
свидетельствовать о том, что мозг считает их ценными. Он тратит
энергетические и метаболические ресурсы на их хранение. Живопись,

музыка и любые другие виды искусства имеют огромное значение для
человеческого мозга. Почему? Как возможно, что поведение, которое,
по сути, не способствует получению ресурсов — не производит
пищу, — оказалось столь важным для самого разумного вида на
планете? Является ли искусство одним из нарративов, созданных
системой мышления 1, которые мы продали сами себе как нечто
полезное и необходимое? Искусство универсально, на планете нет ни
одной человеческой культуры, лишенной хотя бы минимальных
проявлений искусства, по крайней мере у вида Homo sapiens.
Возможно, что мы действительно должны быть благодарны за
искусство системе 1 — именно она ответственна за обнаружение
источника удовольствия и радости, которого, по-видимому, нет у
других видов.
Искусство — это также социальное проявление, порождение
разума чрезвычайно социального вида. Посредством искусства мы
рассказываем друг другу истории. Искусство — это процесс общения
между людьми, это нарративы, которые мы передаем друг другу — в
форме живописи, музыки, литературы или как-то еще. Мы творим,
чтобы привлечь внимание и интерес других, чтобы сделать себя более
привлекательными. Через искусство мы также демонстрируем свои
собственные способности — эдакий павлиний хвост. Как сказал
Ричард Александер31, художник в широком смысле слова, особенно
талантливый, обладает как минимум хорошими способностями к
восприятию, наблюдению, оценке, воображению, предвидению и
коммуникации. Художник или артист способен творить реальность,
используя в качестве средств преувеличение, манипуляцию,
противоречия, контрасты. Художник обращает внимание на детали,
видит то, чего не видят другие. Тот, кто создает искусство,
демонстрирует наличие высокого интеллекта, идеально подходящего
для преодоления сложностей социального мира. В первой части также
упоминалось, что человек, создающий произведения искусства,
демонстрирует еще и развитую моторику рук — этот навык высоко
ценился и в древние времена, ведь он был необходим для изготовления
инструментов и других приспособлений, помогающих добывать
ресурсы из окружающей среды. Наконец, художник обладает
хорошими генами и, следовательно, является хорошей партией для
продолжения рода. Но искусство, вероятно, нечто большее, чем просто

способ демонстрации наших перцептивных и моторных навыков. Это
способ рассказывать истории, создавать нарративы.
ПРОИСХОЖДЕНИЕ ИСКУССТВА
Учитывая социальный контекст, мотивы, представленные в искусстве,
весьма разнообразны и сложны. В целом существует консенсус
следующего характера: изображаемое обычно связано с тем, что нас
беспокоит и волнует. Так, многие образцы доисторического
наскального искусства интерпретируются как проявления религиозных
обрядов, особенно шаманских. Некоторые геометрические фигуры и
другие рисунки, созданные десятки тысяч лет назад, могут
представлять то, что видел шаман, когда находился в состоянии
измененного сознания. С другой стороны, есть авторы, которые
предполагают, что доисторическое искусство — результат действий
групп подростков, которые заходили в опасные пещеры и оставляли
там свои следы — и поэтому одним из самых распространенных
мотивов являются отпечатки рук. Искусство палеолита могло быть
своего рода древними граффити.
Когда ученые попытались понять, что же делает произведение
изобразительного
искусства
привлекательным,
они
нашли
универсальные закономерности. Например, пейзаж с голубым небом и
линией горизонта, с зеленой травой и водой (рекой или озером) очень
привлекателен для нашего мозга. Привлекательность возрастает, если
появляются животные, мясо которых мы употребляем в пищу, а также
если на картине изображен человек. Вкус к таким художественным
мотивам присутствует практически во всех изученных культурах и,
похоже, связан с тем, что необходимо нашему виду для комфортной
жизни: это хорошая погода, еда, вода и другие люди. Нам нравится
видеть место, которое выглядит приятным для жизни. Это доставляет
нам удовольствие. Кроме того, поскольку мы очень социальные
существа, нам нравится видеть других людей — это делает портреты
привлекательными. А вот натюрморты привлекают нас среди прочего
потому, что на них демонстрируется еда.
Но тот или иной сюжет, изображенный средствами искусства, еще
далеко не все. Я могу нарисовать пейзаж со всеми необходимыми
элементами привлекательности, но моя работа никого не зацепит.

Могу нарисовать натюрморт или портрет, которые никому не
понравятся. Чтобы искусство было успешным, нужно нечто большее.
Для нескольких авторов, среди которых нейробиологи Семир Зеки32 и
Вилейанур Рамачандран33, успешность и привлекательность искусства
связаны с тем, что оно испытывает на прочность механизмы
восприятия в головном мозге, такие как абстракция или постоянство
(например, понимание того, что апельсин на самом деле не изменит
свой цвет, даже если создается такая иллюзия, когда комната слабее
освещена).
Рамачандран
сформулировал
несколько
законов
художественного восприятия, которые делают искусство, особенно
изобразительное, источником удовольствия. Эти правила хорошо
отражают то, что происходит, когда мы рассматриваем произведение
искусства.
Например, один из этих законов гласит, что, если художник
преувеличит определенные свойства объекта, зритель отреагирует на
изображение сильнее. Этот принцип знаком карикатуристам,
использовали его и древние создатели изображений обнаженных
фигур с гротескными гениталиями, таких как доисторические Венеры.
Любопытно, что выраженные реакции на преувеличенные
изображения определенных свойств и атрибутов наблюдаются и у
других млекопитающих, например у крыс. Согласно другому правилу,
если в изображении особенно выделен только один из визуальных
параметров — форма, цвет или движение, — мы испытаем больше
удовольствия, потому что сможем сфокусировать все внимание на этом
аспекте. Интересно, что многие произведения искусства, начиная с
палеолита, представляют собой изображения, в которых пропущены
определенные детали, то есть они представляют собой схемы или
силуэты предполагаемых объектов.
Также нам нравятся произведения, в которых реальность не сразу
очевидна, например где элементы сгруппированы таким образом, что в
какой-то момент среди них можно обнаружить относительно скрытую
фигуру. Это похоже на то, что происходит в природе, когда
растительность частично скрывает добычу или хищника, а их
обнаружение вызывает потрясение. Это часть механизмов,
необходимых для нашего выживания в естественной среде, нашей
исконной среде; искусство испытывает на прочность многие из этих
механизмов, а решение задач, связанных с восприятием, приносит нам

удовлетворение. Если восприятие требует усилий, если нам нужно
решить определенную задачу, мы также почувствуем удовольствие,
когда ее решим. Это объясняет, почему многие произведения искусства
неоднозначны, то есть требуют нашей собственной интерпретации
того, что происходит на картине. Взять «Джоконду» Леонардо да
Винчи: она улыбается или молча страдает? С другой стороны, многие
изображения в искусстве носят обобщенный характер. Это не
обязательно точные, фотографические копии предмета или пейзажа;
порой это не вполне определенные фигуры с расплывчатыми
контурами, или они показаны с какого-то слишком общего ракурса.
Мы редко видим портреты, изображающие человека строго анфас или
четко в профиль. Именно эта двусмысленность делает
привлекательными метафоры, которыми так богата литература. Они
помогают отвлечься от поверхностного и сфокусироваться на более
глубоких аспектах, которые не видны с первого взгляда.
Существуют визуальные шаблоны, которые, без сомнения,
универсальны; они встречаются во множестве культур, и их
повсеместное распространение свидетельствует об их успешности.
Они привлекают нас тем, что заставляют работать те отделы мозга,
которые отвечают за зрительное восприятие. Например, очень
привлекательны повторяющиеся, упорядоченные, ритмичные узоры —
и действительно, их можно увидеть во множестве традиционных
орнаментов самых разных человеческих обществ. Мы видим ритм и в
коврах, вышивках, текстиле по всему миру, причем с доисторических
времен. Другое чрезвычайно привлекательное для наших глаз
свойство — это симметрия. В природе многие объекты симметричны:
листья, деревья, фрукты, животные, люди. Симметрия привлекает
потому, что, с одной стороны, помогает нам обнаруживать объекты в
окружающей среде. С другой стороны, она кажется нам красивой,
потому что является индикатором хорошего здоровья, в том числе
генетического, и это особенно заметно при выборе партнера.
Различные исследования показывают, что среди людей те, кто не
страдал от паразитарных инвазий во внутриутробном периоде и
наиболее устойчив к ним на протяжении жизни, имеют более
симметричные лица и тела.
Все эти законы, принципы и свойства, которые делают искусство
привлекательным и приятным, можно, по моему мнению, обобщить в

одной фразе: искусство привлекает нас тем больше, чем больше оно
превосходит реальность. Сама по себе реальность может быть не столь
привлекательной, но она становится красивой, как только мы
преувеличиваем какую-то часть, когда выявляем и подчеркиваем некие
присущие ей тонкие элементы и черты. Это одна из причин, по
которым нас так привлекают художественные нарративы. Следует
также понимать, что искусство эксплуатирует принципы восприятия,
необходимые для нашего выживания, в том числе для обнаружения
хищников или добычи, фруктов и другой еды, спутников или
партнеров.
ЧТО ПРОИСХОДИТ В МОЗГЕ ПРИ КОНТАКТЕ С ИСКУССТВОМ
Когда мы видим произведение искусства, то испытываем
удовольствие, определенные чувства и эмоции. Этот факт очевиден и
без детального изучения работы головного мозга, но, чтобы понять,
какие именно механизмы, содержащиеся в искусстве, на него
воздействуют, придется углубиться в нейробиологию. Начнем с того,
что наша зрительная система тесно связана с миндалевидным телом и
другими аффективными структурами мозга посредством прямых,
быстрых, а значит, чрезвычайно эффективных связей. Кроме того,
зрительная кора содержит множество так называемых µ-опиоидных
рецепторов, чувствительных к нейромедиаторам, которые выделяются,
когда мы ощущаем удовольствие. Это объясняет, почему зрительная
стимуляция может приносить удовольствие и вызывать различные
эмоциональные состояния. Но помимо зрительной системы, искусство
активирует те области мозга, о которых известно, что они напрямую
связаны с эмоциональными состояниями и социальной когницией.
Среди них выделяются передняя поясная кора, которая помогает
определить, что перед нами нечто значимое, и особенно
орбитофронтальная кора. Она участвует в оценке того, что хорошо и
что плохо, что нам нравится или кажется правильным в данный
момент; это касается не только еды и напитков, но и произведений
искусства. Известный нейробиолог Семир Зеки установил, что часть
орбитофронтальной коры может оказаться тем элементом, который
нейробиология могла бы предложить в качестве ответа на величайший
философский вопрос «что есть красота?». С этой точки зрения

красота — это то, что наиболее интенсивно активирует медиальные
зоны орбитофронтальной коры. Однако результаты исследований, в
том числе проведенных в нашей лаборатории, показывают, что
медиальная орбитофронтальная кора активируется в ответ не только на
что-то очень красивое, но и на что-то крайне уродливое! Скорее всего,
активация связана с тем, что нас впечатляет некий зрительный стимул.
Еще одна важная для восприятия искусства часть мозга — это
прилежащее ядро, активация которого посредством нейромедиатора
дофамина вызывает приятное желание что-то делать. Также важна
островковая кора, которая среди прочего отслеживает состояние
нашего организма, в том числе внутренних органов. В общем и целом,
учитывая, какие именно зоны мозга участвуют в восприятии
искусства, мы можем сказать, что искусство нужно нам для регуляции
гомеостаза, равновесия организма. Это согласуется с гипотезами
некоторых авторов о том, что искусство и эстетика рассматриваются
мозгом как любые другие объекты, необходимые нам для выживания,
такие как еда или секс.
С учётом всего вышесказанного может показаться странным, что у
других приматов нет искусства. Ведь их зрительная система не сильно
отличается от нашей, и они могли бы получать удовольствие от тех же
вещей, что и мы. Почему же мы не видим шимпанзе, рисующих
пейзажи или натюрморты с бананами? Ответ на этот вопрос не так
прост. Когда шимпанзе дают краски или другие материалы для
рисования, они создают маловразумительные узоры, не отражающие
реальность, и могут довольно быстро потерять интерес к этому
занятию. Как я уже упоминал, их руки и регуляция моторики сильно
отличаются от наших, что может объяснять часть этих различий. С
другой стороны, возможно, для шимпанзе, других приматов и вообще
других животных социальность не важна настолько, насколько она
важна для нашего существования и, возможно, нашего успеха как
вида. А что можно сказать об искусстве других представителей рода
Homo, населявших планету до нас? Появилось ли искусство только
вместе с нашим видом, или оно развивалось постепенно, по мере того
как наши предки развивали свои перцептивные, мануальные и
социальные навыки? До сих пор есть авторы, которые настаивают на
четком разграничении между мозгом человека и любых других видов,
в том числе представителей Homo, отличных от sapiens. Так что не все

с этим согласятся, но все же, похоже, правильный ответ — второй:
искусство появлялось постепенно.
Так, один из примеров проявления эстетического вкуса у древних
видов нашего эволюционного рода можно увидеть в маленьком камне
округлой формы, найденном в южноафриканской пещере Макапансгат,
в археологическом слое, связанном с Australopithecus africanus и
датируемом периодом примерно 2,5–2,9 млн лет назад. То есть речь о
временах задолго до появления даже нашего рода Homo. На этом
камне нет признаков обработки, но он был перенесен из другого места,
вероятно в силу любопытства, которое он вызывал у древних
обитателей этой пещеры. Причина в том, что своей формой камень
напоминает грубое изображение лица гоминида. Однако есть и другие
примеры художественного и эстетического интереса, возникшего до
появления нашего вида. Например, некоторые двусторонние топоры
ашельской культуры, произведенные Homo heidelbergensis, были
изготовлены с включением в их центральную часть таких элементов,
как раковины или морские ежи, что улучшало их внешний вид. Руками
Homo erectus или Homo heidelbergensis также были сделаны некоторые
каменные фигурки, которые, возможно, изображают женщин, хотя и
несколько грубовато. Например, Венера из Тан-Тан, найденная в
Марокко, или Венера из Берехат Рам, с Голанских высот. Эти фигурки
выглядят как природные камни, которые специально обточили, чтобы
они были красивее.

Каменное лицо, обнаруженное в пещере Макапасгат и датируемое сроком более двух
миллионов лет

Еще больше примеров раннего искусства можно найти, изучая
артефакты, оставленные гораздо более близкими к нам
неандертальцами. Украшенные раковины, насечки на предметах и
стенах пещер, а также простейшие образцы наскального искусства,
такие как линии, комплексные узоры из точек, круги или силуэты,
напоминающие формы лестницы, — это лишь некоторые из работ
неандертальцев, появившихся даже до того, как они встретились с
нами лицом к лицу. Мы не знаем, какими были сенсорный и моторный
гомункулюсы неандертальцев, то есть каким было представление их
кистей рук в головном мозге, и были ли они такими же значимыми.
Мы не знаем, насколько развита была их мелкая моторика. Однако
оставленные ими художественные следы выглядят ограниченнее и
грубее по сравнению с нашим искусством; похоже, неандертальцам не
хватало нашей ловкости и способности к тонкой ручной работе.
ПОЗНАНИЕ ПОСРЕДСТВОМ ТЕЛА

Другой вариант ответа на вопрос, почему шимпанзе не занимаются
искусством или почему неандертальцы не создали искусства, которое
по своей сложности могло бы соперничать с образцами, оставленными
Homo sapiens, — это мнение о том, что у нас радикально разные типы
разума. Как я уже упоминал ранее, существует идея, что между
людьми и всеми остальными живыми существами, включая
неандертальцев, существует своего рода ментальный Рубикон.
Интеллект sapiens некоторые называют символическим мышлением, о
чем я уже говорил. Согласно академической археологической
традиции, современный человеческий мозг мыслит символами,
благодаря чему и существуют искусство, язык и религия. Если
придерживаться самой крайней версии этой идеи, искусство, язык и
религия могли возникнуть все вместе и одновременно, причем
относительно недавно, менее 50 000 лет назад. Тем не менее есть
свидетельства, указывающие, что три этих характерных особенности
нашего вида могли сформироваться независимо друг от друга и
развиваться постепенно, еще до появления нашего вида. Постепенное
возникновение искусства, как и языка или религии, лучше согласуется
с более современными взглядами на эволюцию и человеческое
познание.
В настоящее время существует две точки зрения на то, как можно
определить человеческое познание: оно либо символическое, либо
телесное. Согласно первой, наше знание представлено в амодальной
(лишенной модальности) форме, то есть далеко от того, что мы можем
видеть, слышать, осязать, обонять или пробовать на вкус. Это особого
рода произвольный формат, не имеющий никакого отношения или
сходства с внешним миром; это символическая репрезентация. В
рамках этой картины, системы взаимодействия с реальностью (с
помощью которых мы воспринимаем мир и двигаемся) в конечном
счете связываются с символическими представлениями — и с ними же
связаны наше мышление и язык. То есть, когда я слышу слово
«корабль», я понимаю, что оно означает, потому что обращаюсь к
амодальному представлению, причем к тому же, к которому я
обращаюсь, когда вижу корабль или слышу его характерный гудок.
Однако неясно, почему хранение знания непременно должно было
привести нас к созданию искусства, религий или языка, и уж тем более
всего этого сразу.

Понимание же посредством тела, возможно, является более
экономным представлением, более соответствующим природному
существу, которое эволюционирует постепенно — по тем же схемам,
которые свойственны и некоторым другим живым существам.
Согласно данной позиции, наше знание непосредственно
основывается на системах, с помощью которых мы взаимодействуем с
действительностью, реальным миром, — и нам больше ничего не
нужно. Наши сенсомоторные, зрительные, слуховые, обонятельные и
вкусовые переживания дают нам все, что нужно, в плане знаний, и
новое знание формируется за счет комбинации или переосмысления
того, что мы приобрели напрямую, благодаря опыту взаимодействия с
внешним миром. Здесь нет нужды в каких-то необычных или
амодальных форматах. Язык напрямую обращается к этим
репрезентациям, основанным на наших переживаниях, без
необходимости в посредниках. Тут будет кстати вспомнить две вещи,
которые мы уже знаем. Во-первых, наш мозг, и в первую очередь его
кору, можно разделить, упрощенно говоря, на два больших мира: мир
действия, за который отвечают лобные доли, и мир восприятия,
основные области которого расположены в теменных, затылочных и
височных долях. Мозг как бы уже построен, и нет необходимости в
третьем, символическом, формате; то, что у нас есть, уже существует
как раз ровно для взаимодействия с миром. Во-вторых, в каждом из
этих двух миров мозга существуют разные уровни абстракции. В
ассоциативных областях информация хранится все более абстрактно и
отдаленно от конкретики по мере того, как анатомия удаляется от
первичных областей. Это может несколько напоминать амодальный
формат символической точки зрения, но не обязательно. В этой
связанной с телом перспективе важно подчеркнуть, что, как бы
абстрактна ни была информация, которой оперирует наше мышление,
она всегда будет связана с тем, как мы интегрируем, организуем и
координируем знание в том виде, в каком оно получено из связи
нашего тела с миром. Позволю себе пусть образную, но весьма
реалистичную фразу: можно сказать, что мы думаем телом.
На самом деле для того, чтобы существовало искусство, нам не
нужен какой-то особый символический ум: мы уже видели, что
искусство может существовать просто в силу того удовольствия,
которое мы получаем от его созерцания. Подобное удовольствие

возникает и когда мы сами рисуем, потому что выполняемые при этом
движения могут быть очень приятными. Достаточно посмотреть на то,
что мы часто делаем от скуки: рисуем каракули или узоры — это
происходит потому, что их создание доставляет нам удовлетворение.
Если для других видов приматов такого рода поведение нехарактерно,
то, вероятно, это связано с тем, что их перцептивные системы не
совсем такие, как у нас, — хотя и очень похожи, а моторные системы
отличаются от нашей значительно. В частности, у человека весьма
активна
система
тонкой
моторики,
называемая
также
кортикоспинальной системой.
Тем не менее ранее я уже упоминал, что можно понимать под
символическим умом склонность к созданию реальностей, которых не
существует в действительности: мифологическое мышление создает
фантастические реальности, которые человек принимает за
истинные — и вокруг которых строит свою жизнь. В этом смысле
можно согласиться, что человеческий ум является символическим, так
как эта реальность обычно представлена через символы, например
флаги, имена или гимны. Религии, по сути, являются неотъемлемой
частью такого мышления. Но они, вероятно, независимы от искусства,
которое могло возникнуть по другим причинам, хотя в конечном счете
тоже использовалось для служения мифологии и фантазийному
мышлению. Что до языка, то он не имеет ничего общего ни с
искусством, ни с религиозными убеждениями, хотя может
использоваться и для создания искусства, и для передачи и
определения этих убеждений. Такой взгляд на символический ум не
обязательно предполагает, что он радикально и качественно отличается
от разума предшествовавших нам видов или тех, с кем мы какое-то
время сосуществовали, например неандертальцев. Это может быть
даже результатом культурной эволюции. Традиционная идея
символического ума как чего-то, возникшего недавно, абсолютно
беспрецедентного и не имеющего аналогов в животном мире и к тому
же давшего начало искусству, религии и языку, не только не
согласуется с тем, что мы знаем о механизмах эволюции, но, вероятно,
является очередным нарративом, который мы рассказываем себе,
чтобы чувствовать себя особенными, уникальными существами, для
которых естественный отбор работал иначе, чем для остальных. Это

эгоцентричная позиция, вероятно, коренящаяся в давних временах,
когда мы были убеждены, что созданы по образу и подобию Бога.
Тем не менее у этого нарратива по-прежнему много сторонников в
академическом мире, хотя и завуалированных. Это, по сути, одна из
тех причин, по которым многим авторам трудно признать, что между
нами и неандертальцами существует множество сходств. И чем
дальше, тем больше появляется археологических свидетельств в
пользу того, что сходства эти неслучайны. Но, конечно, спуститься с
пьедестала самого умного вида на планете, на который мы сами себя
вознесли, — нелегко; мы ни с кем не хотим делить первое место.
НАШ ВТОРОЙ МОЗГ
Я уже говорил, что связанная с телом концепция нашего познания
позволяет утверждать, что мы «думаем телом». И хотя это может
показаться метафорой, в значительной степени это действительно так.
Мы думаем с помощью областей коры головного мозга, которые в
основном предназначены для управления взаимодействием нашего
тела с внешним миром. Также в других частях этой книги я описывал,
как наши внутренние ощущения влияют на наши решения.
Информация, поступающая от тела, учитывается при принятии
решений; на основе этой информации мы определяем, хотим мы чеголибо или нет.
Но значение тела для того, что происходит в нашем мозге,
абсолютно не сводится к простой передаче сообщений о его
состоянии. Помимо мозга, у нас есть целая нервная система,
относительно независимая, которую даже называют вторым мозгом.
Это энтеральная нервная система, представляющая собой набор
нейронов и нервных ганглиев, расположенных в стенках кишечника.
Она состоит примерно из 500 млн нейронов — в пять раз больше, чем
в спинном мозге (хотя и меньше, чем 86 млрд нейронов в головном
мозге). В любом случае это весьма солидное число, и некоторые
эксперты задумываются о том, что, возможно, эта система способна на
генерацию собственных осознанных переживаний.
Представьте себе, насколько для нас важна пищеварительная
система, раз существует отдельный «мозг», предназначенный для
регуляции ее моторных и секреторных функций и постоянно

поддерживающий ее работу на должном уровне. В последние годы
появляется все больше удивительных данных на эту тему. Одно из
крупных открытий современной науки — это роль кишечной флоры в
нашем здоровье, как физическом, так и психическом. Кишечная флора,
или микробиота, — это микроорганизмы, в основном бактерии,
которых у каждого человека насчитывается около 100 млрд (и около
тысячи видов). Их количество настолько велико, что в совокупности
они весят около двух килограммов. Треть этих микроорганизмов
общая для всех людей, но остальные уникальны для каждого человека,
зависят от нашего окружения и диеты, от семьи и социума, места
рождения и места проживания. По сути, это наш персональный, только
нам присущий отпечаток. Значение микробиоты настолько велико, что
ее баланс и состав влияют на различные когнитивные процессы, такие
как память и обучение, а также на социальные навыки; кишечная
флора сильно меняется у людей с аутизмом. Кроме того, ее нарушения
связаны с такими состояниями, как болезнь Паркинсона, болезнь
Альцгеймера, ожирение, разного рода зависимости и депрессия. В
последнем случае влияние микробиоты особенно велико — среди
прочего она влияет на выработку серотонина, уровень которого при
депрессии часто снижен. Кишечные бактерии играют значительную
роль в синтезе этого и других нейромедиаторов, таких как
норадреналин, дофамин и ацетилхолин, — отсюда и решающее
влияние микробиоты на мозг. Ее правильный баланс также помогает
предотвратить воспаление нервной системы, так как она служит
первой линией иммунной защиты. Неудивительно, что у нас есть целая
нервная система, сфокусированная на мониторинге того, что
происходит в желудочно-кишечном тракте.
Энтеральная нервная система автономна и независима, способна
выполнять многие из своих функций самостоятельно. Но она не
изолирована от остального организма. Воздействие кишечной флоры
на мозг возможно именно благодаря тому, что энтеральная система с
ним связана — она представляет собой часть автономной нервной
системы, которая регулирует размер зрачков, работу внутренних
органов и систем. Рядом с этими органами, и не только в
пищеварительной системе, мы можем обнаружить скопления
нейронов, которые регулируют их функционирование и постоянно
информируют мозг об их состоянии. По всему телу у нас множество

нейронов. Если ощущения, поступающие от тела — наших
внутренних органов, являются определяющими для формирования
эмоциональных состояний и для принятия решений, то происходит это
благодаря посредничеству автономной нервной системы. Таким
образом, тело играет фундаментальную роль — в той мере, в какой
разум зависит от активности нейронов. И именно с телом связана
значительная часть нашей эмоциональной памяти.

16
НАУЧНЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ

Какие бы нарративы ни рассказывало себе человечество, наука
неумолимо движется своим путем, не оглядываясь назад, порой даже
не обращая внимания на все те превратности, с которыми мы
постоянно вынуждены сталкиваться. Одно из ее самых впечатляющих
достижений — тот факт, что мы смогли увидеть самих себя в качестве
материи, естественным образом интегрированной в планету. Сама
душа человека стала объектом науки, причем процесс этого
исследования доступен каждому, кто пожелает приблизиться и
взглянуть. Когда мы что-то чувствуем, о чем-то думаем или чем-то
увлекаемся, в мозге включаются определенные участки. Как
следствие — эмоции можно объяснить с материалистической точки
зрения: наблюдая за тем, что происходит с материей нашего мозга в
моменты, когда мы что-то чувствуем, вспоминаем, желаем или боимся.
Вероятнее всего, мы чувствуем, думаем или увлекаемся именно
потому, что активируются эти участки мозга; их активация определяет,
что происходит в нашем сознании, а не наоборот. Сейчас каждый
может увидеть это своими глазами, мы можем наблюдать за работой
разума. Никогда раньше стремление человека познать самого себя не
заходило столь далеко.
Типичное изображение мозга с подсвеченными участками, обычно
красного или ярко-желтого цвета, как правило, получено с помощью
метода, существующего только с начала 1980-х гг., — функциональной
магнитно-резонансной томографии. Благодаря использованию
магнитных полей и радиоволн эта техника позволяет увидеть, в каком
участке мозга в текущий момент отмечается выраженный приток
крови. Во время интенсивной работы нейронам требуется больше

глюкозы, и, чтобы они могли эту глюкозу получить, происходит
усиление кровотока. Именно этот кровоток, а не саму активность
нейронов, мы и наблюдаем с помощью данного метода.
Сама по себе функциональная магнитно-резонансная томография
постепенно сделалась более совершенной с точки зрения как
разрешения,
так
и
методов
анализа.
Сегодня
достичь
пространственного разрешения в один миллиметр уже не представляет
сложности, то есть мы можем разделить мозг на трехмерные кусочки,
маленькие кубики с размером грани в один миллиметр. Это
значительное достижение по сравнению с тем, что можно было
наблюдать в живом человеческом мозге до появления этого метода;
однако даже такая толщина среза может быть слишком велика для
того, чтобы увидеть некоторые детали сложной и тонкой структуры
мозга. В последние годы, однако, ситуация меняется, и теперь
благодаря использованию все более мощных сканеров мы можем
достигать разрешения в несколько микрометров (микрометр — это
одна тысячная миллиметра). Хотя распространенность этой опции
пока еще довольно ограничена, в будущем она станет более доступной
(как это обычно и происходит). С таким хорошим разрешением,
например, мы сможем отличить активацию верхних и нижних слоев
коры головного мозга. Это поспособствует пониманию, принимает ли
та или иная область информацию или отправляет ее — и к какому типу
относится эта информация. Функциональная магнитно-резонансная
томография имеет большой потенциал и большое будущее, хотя пока
мы далеки от понимания того, чем занят каждый из 86 млрд нейронов
человеческого мозга.
В последние годы поразительно улучшился и тот базовый метод, на
котором основана функциональная магнитно-резонансная томография,
то есть структурная магнитно-резонансная томография. Теперь мы
можем не только получать все более точные фотографии внутреннего
строения мозга человека, обходясь без вскрытия черепа, но и
распутывать огромное количество связей внутри мозга — а они
исчисляются триллионами. Мы начинаем понимать, как выглядят и
развиваются различные пучки нервных волокон в нашем мозге,
наборы нейронов, аксонов, соединяющие одни части мозга с другими.
Некоторые из них, такие как нижний лобно-затылочный пучок или
верхний продольный пучок, о которых я говорил в первой части этой

книги, демонстрируют специфические особенности, характерные для
нашего вида.
СМОЖЕМ ЛИ МЫ ЧИТАТЬ МЫСЛИ?
Магнитно-резонансная томография (МРТ), функциональная или нет,
не единственная доступная техника для материализации нашего
разума. И это хорошо, ведь, несмотря на высокое пространственное
разрешение этого метода, он оставляет желать лучшего в плане
времени. Кровоток, который мы фиксируем, увеличивается всего за
несколько секунд, а еще через несколько секунд возвращается к
прежнему уровню. Однако многие ментальные процессы происходят
быстрее, всего за десятки миллисекунд. Тут полезны такие методы, как
магнитоэнцефалография или электроэнцефалография, ведь их
разрешение может составлять одну миллисекунду — даже точнее, чем
обычно требуется. Оба метода фиксируют один и тот же тип
активности: магнитно-электрические поля, возникающие в нейронах
при получении сигналов через синапсы. Единственная проблема этих
методов в том, что они как раз не особенно точны с точки зрения
пространственного разрешения. Так что эти методы и МРТ дополняют
друг друга, помогая нам лучше понять, что делает мозг, когда мы
чувствуем нечто, думаем или переживаем.
Существуют и другие методы, позволяющие наблюдать за мозгом в
действии и не требующие при этом трепанации черепа. Например,
оптическая спектроскопия, при которой свет, близкий к
инфракрасному диапазону, может свободно проходить через череп и
достигать поверхности мозга, а затем отражаться от нее. Отражение,
которое фиксируется прибором, варьирует в зависимости от кровотока
в данном месте в конкретный момент времени. Другие методы, такие
как позитронно-эмиссионная томография, также измеряют кровоток в
мозге, но они дороже и менее доступны, чем МРТ. Список методов не
так уж велик, и если мы хотим пойти дальше, то придется проникать
внутрь мозга уже, например, с помощью электродов. Конечно, в
отношении человека такие методы используются только в очень
ограниченных случаях; например, такое вмешательство может быть
показано при некоторых неврологических или психиатрических
заболеваниях.

Получив в распоряжение столько методов для изучения активности
мозга, можем ли мы теперь читать мысли? Можно ли поместить
человека в аппарат магнитно-резонансной томографии или прикрепить
электроды к коже головы и узнать, о чем он думает? На самом деле —
к счастью или нет — эта идея на протяжении многих лет остается
утопией нейронауки. Ученые продвинулись в этом направлении, но
достигнутые результаты пока весьма ограничены. Например, фиксируя
при помощи датчиков на коже головы электрическую активность
нейронов, можно узнать, какие слова человек произносит про себя; мы
можем, так сказать, перевести его внутреннюю речь во внешнюю,
чтобы все могли ее услышать. Также можно выяснить, какие
зрительные образы человек воспринимает или представляет себе. Мы
можем видеть, о чем человек думает, какие буквы он видит или
представляет, появляется ли в его голове образ женщины, автомобиля
или пейзажа.
Тем не менее наиболее многообещающими представляются
возможности электроэнцефалографии, особенно если мы хотим
узнать, что происходит в мозге в режиме реального времени, — хотя
эксперименты с попытками читать мысли проводились и с помощью
функциональной МРТ. Были достигнуты заметные результаты;
например, удавалось выяснить тему, о которой думал человек, или тип
ситуаций, которые он прокручивал в голове. Можно было определить,
думает ли человек о поездке или о спортивном упражнении. То есть
речь идет не о конкретных образах, которые воссоздает наш разум, а о
сложном мире понятий и знаний, который активизируется в данный
момент. Мы не всегда мыслим четкими образами — зрительными или
слуховыми. Так что даже если кто-то может узнать, что мы видим или
слышим, не факт, что с помощью этих техник ему удастся определить,
о чем мы думаем или что чувствуем. Часто наши мысли базируются на
образах определенного уровня абстракции, лишенных четкости или
хорошо очерченной и идентифицируемой визуальной структуры. То же
самое касается и внутренней речи, которая часто бывает невнятной.
То, что мы используем в мыслях, когда говорим сами с собой, иногда
даже называют мысленным языком, настолько он отличен от устного.
Мысленный язык характеризуется тем, что фразы или слова остаются
незавершенными, некоторые из них пропущены, а произносятся они
нечетко. Все это стало известно благодаря интроспекции — не очень-

то научному методу, но я думаю, более-менее каждый из нас
согласится, что примерно так мы и думаем.
Многие из этих достижений, кажущиеся невероятными и похожие
на научную фантастику, стали возможны во многом благодаря
искусственному интеллекту, ИИ. Он способен анализировать огромное
количество данных из сложной и насыщенной информацией системы
сигналов, производимых нейронами. Система чтения мыслей
обучается по мере того, как ей предоставляют все больше подлинных
данных и человеческого опыта. Конечно, это управляемое обучение;
люди должны отбирать информацию, которую получает система, и
сообщать ей, что они видят или чувствуют в данный момент. Но вскоре
система начинает показывать результаты и становится способной
читать мысли в реальном времени, практически мгновенно, по мере
смены образов или звуков, проходящих в голове человека. Если бы не
было ИИ, способного самостоятельно динамически обучаться на
основе миллионов единиц данных, многое из этого было бы
невозможно. Нам потребовались бы месяцы, если не годы, чтобы
достичь того, чего ИИ достигает за часы; и весьма вероятно, что в
ближайшем будущем прогресс в этом направлении только ускорится.
НО ЗАЧЕМ НАМ ЧИТАТЬ МЫСЛИ?
Многие из этих достижений мотивированы не тем, что ученым
интересно влезать в чьи-то мысли, а тем, что такого рода сведения
могут оказаться чрезвычайно полезны для людей с различными
ограничениями. Например, если разработать систему, способную
интерпретировать активность нейронов в момент, когда мы пытаемся
дотянуться до объекта, то такая система сможет управлять
роботизированной рукой и пальцами, выполняя задуманные движения.
Для человека с травмой спинного мозга, который не может двигать
руками, это было бы неоценимым достижением. То же самое можно
сказать и о ногах. Сейчас разрабатываются экзоскелеты, которые
движутся в ответ на определенную активность мозга, позволяя людям
с параличом вставать и выполнять действия, невозможные иначе. Еще
несколько лет назад такое казалось немыслимым.
Конечно, параллельно с улучшением жизни людей, страдающих от
разного рода ограничений, эти достижения могут быть использованы в

повседневной и профессиональной жизни остальных людей. Системы
чтения мыслей, того, что происходит внутри, могут использоваться,
например, для диктовки лекций или романов по мере их обдумывания,
без необходимости записывать или даже произносить вслух; все, что
нужно, — сосредоточиться на сюжете, на ситуации, на том, что мы
хотим рассказать, и не отвлекаться. Представьте себе, что это можно
делать лежа, гуляя или сидя на диване. Что-то подобное уже возможно
с доступными каждому системами, которые транскрибируют речь; но
теперь речь идет о том, что не нужно будет даже и озвучивать мысли—
они сразу превращались бы в готовый текст. А теперь представьте себе
то же самое, только с изображениями: мы могли бы мысленно
визуализировать целую историю, фильм — и сразу увидеть его на
экране. И нечто похожее уже получается, причем без необходимости
физически вмешиваться в мозг. Конечно, если ввести в мозг электроды
или микрочипы, точность будет намного выше, а возможности чтения
мыслей — намного точнее. Однако такой подход был бы очень
инвазивным, агрессивным и несущим определенные риски для мозга.
Поэтому сейчас большие ресурсы и усилия вкладывают в то, чтобы
научиться читать мысли, не касаясь мозга физически.
Итак, все эти разработки могут дать несомненные преимущества
для улучшения качества жизни тысяч людей с ограничениями; они
также могут предоставить нам инструменты, помогающие улучшить
продуктивность или качество работы мозга. Но есть ли риск, что ктото примется читать наши мысли, не получив на это согласие? Конечно,
исследования проводятся с разрешения их участников. А сможет ли
кто-то читать мысли против нашей воли или без нашего ведома? Пока
я бы этого не опасался: до таких возможностей нам еще далеко.
Правда, технологии развиваются невероятными темпами, так что
лучше, конечно, быть настороже.
Отмечу, что для того, чтобы записывать активность мозга, нужны
довольно заметные — в плане размеров — и даже, скорее, именно
громоздкие устройства. Таким образом, невозможно, чтобы кто-то
читал наши мысли, а мы бы не знали об этом. Какой-то аппарат и
сенсор должен касаться головы или находиться очень близко к ней или
даже внутри нее — установить такой датчик незаметно совершенно
невозможно. Поэтому, по крайней мере на данный момент, никто не
может получить информацию об активности головного мозга без

нашего ведома. Но даже если бы мы знали о наличии такого
устройства, смог ли бы кто-то заставить нас раскрыть наши мысли?
Ответ зависит от того, способны ли мы сконцентрироваться на чем-то
другом, чтобы не выдать секретную мысль. Это не сложно. Если,
например, кто-то хочет украсть у вас секретную формулу, достаточно
не думать о ней. В общем, пока похоже, что мы очень далеки от того,
чтобы извлекать из мозга знания, которые неактивны в данный момент
и о которых мы не думаем. Однако также может произойти то, что в
психологии называют парадоксальным эффектом подавления мыслей,
согласно которому достаточно попросить человека не думать о чемто — например, о розовом слоне, — чтобы эта мысль проявилась ясно,
против нашей воли и мы оказались не в состоянии перестать думать о
названной теме. Таковы причуды человеческого разума. Психолог
Дэниел Вегнер, изучавший это явление, заметил, что в стрессовых
ситуациях оно может усугубляться.
Еще один повод для успокоения, по крайней мере на данный
момент, — это то, что возможности нынешних технологий для чтения
мыслей, опирающихся на фиксацию активности головного мозга, все
еще весьма ограничены. Ограничены даже больше, чем я пытался
показать в предыдущих абзацах. Я сказал, что можно узнать, что мы
видим, что говорим себе или о чем думаем, и это совершенно верно.
Однако это возможно только для заранее отобранных стимулов.
Эксперименты обычно заключаются в том, что человеку показывают
набор стимулов, например буквы и цифры или различные
изображения — портреты, охотничьи сцены, пейзажи, автомобильные
гонки и многое другое. Одновременно активность головного мозга
регистрируется и анализируется с помощью ИИ, с тем чтобы
попытаться выявить характерный паттерн. Таким образом, когда мы
снова покажем одно из этих изображений и зарегистрируем
активность мозга того же человека, то сможем угадать, что он видит,
проанализировав эту активность. Только в таких условиях
современные системы для чтения мыслей способны добиваться
успеха. И нужно признать, с этим они справляются весьма неплохо. Но
если выбрать нового человека, активность мозга которого мы ранее не
записывали, и попросить его визуализировать что-то из показанного
другим людям, точность алгоритмов будет практически нулевой. Точно
так же система не сможет угадать, о чем думает один из тех людей,

чью активность мозга мы уже изучали, если он видит или
представляет себе что-то совершенно новое.
МОЖНО ЛИ ВМЕШАТЬСЯ В МЫСЛИ
Ну хорошо, никому не удастся прочесть наши мысли, пусть даже он
исследует активность нашего мозга, по крайней мере не сегодня. Ну а
могут ли нам имплантировать чужие воспоминания, мысли или идеи?
Я имею в виду имплантацию посредством физического вмешательства
в мозг, — ведь, как мы уже знаем, с помощью беседы или убеждения
индуцировать ложные воспоминания вполне возможно. На
сегодняшний день имплантация конкретных идей или воспоминаний
недостижима. Тем не менее существует возможность принудить
человека думать определенным образом, оценивать вещи с другой
точки зрения или даже испытывать определенные эмоциональные
состояния. Впрочем, все эти утверждения нуждаются в пояснениях.
Физически воздействовать на мозг можно по-разному. Один из
способов — использование химических веществ, таких как
психоактивные препараты. Это нередкий случай в психиатрической
практике, и такой подход имеет значительную терапевтическую
ценность. Помните, Саган говорил, что разум — это просто химия и
электричество. С помощью психоактивных препаратов можно
изменить наше восприятие мира — и некоторым пациентам требуется
именно это, потому что неправильное и неадекватное восприятие мира
приводит к большим страданиям. Но с помощью химических веществ
невозможно имплантировать конкретные идеи или воспоминания; они
обладают диффузным воздействием на сотни тысяч или даже
миллионы нейронов, без воздействия на конкретные цепи, отвечающие
за конкретные идеи. Также существует технологическая возможность
воздействовать на электрическую активность мозга, не нарушая
целостность черепа. В этом случае можно повлиять на способы
мышления, переломить тенденции, изменить импульсы или оценки. Но
имплантировать конкретные идеи не получится.
Наиболее современный и эффективный метод воздействия на
электрическую активность мозга (без нарушения целостности черепа)
основан на применении интенсивных и точных магнитных полей в
очень специфических участках мозга. Обычно это поверхностные

области, так как магнитные поля, применяемые снаружи головы, редко
проникают глубже коры головного мозга. Этот метод называется
транскраниальной магнитной стимуляцией. Изменяя эти магнитные
поля, мы воздействуем на электрическую активность нейронов. Более
того, в зависимости от используемых частот один и тот же импульс
может как возбуждать, так и подавлять активность нейронов в том или
ином конкретном месте. Опять же с помощью транскраниальной
магнитной стимуляции мы не сможем имплантировать воспоминания
или идеи. Мы сможем стимулировать определенные области, такие как
моторные зоны мозга, с терапевтическими целями, например для
моторной реабилитации. Однако для создания воспоминания
потребовалось бы изменить связи сотен тысяч нейронов,
распределенных по различным областям мозга, и данный метод едва
ли пригоден для такого рода задачи. Тем не менее изменить мнение
людей, их оценку той или иной проблемы возможно. Например,
стимулируя орбитофронтальную кору, которая делает свой вклад в
определение того, что нам кажется хорошим или плохим, можно
сделать так, чтобы то, что раньше считалось правильным, теперь
казалось абсурдным. И наоборот. При этом мы не имплантируем идеи,
но можем изменить способы интерпретации мира. Эта процедура
может использоваться в клинике для лечения, причем с большей
специфичностью и эффективностью, чем психотропные препараты.
Однако пока неясно, насколько устойчивы ее эффекты после того, как
воздействие магнитного импульса прекратилось.
Итак, имплантация конкретных воспоминаний какими-то другими
методами, помимо внушения, убеждения или прямых разговоров, в
настоящее время не представляется возможной. Можно предположить,
что ситуация изменится, если преодолеть барьер, который физически
отделяет нас от мозга, и вмешаться непосредственно в его внутреннюю
структуру. Некоторые исследования в этой области есть, но их
результаты остаются очень ограниченными. Учитывая, что
воспоминание включает нейронные связи, распределенные по
различным частям мозга, нам нужно было бы ввести сотни, а скорее
тысячи или сотни тысяч электродов во множество точек на его
поверхности — это в практическом плане неосуществимо. Тем не
менее в ходе экспериментов с мышами ученым удалось
имплантировать конкретные воспоминания, стимулируя их мозг, но не

используя множество электродов. Каким образом? Секрет в том, что
это был очень специфический вид воспоминаний. В то время как у
людей гиппокамп является основой воспоминаний любого типа, у
грызунов он в основном предназначен для хранения пространственных
позиций, то есть конкретных локаций. Если во время сна, когда
воспоминания консолидируются с наибольшей интенсивностью,
стимулировать определенную точку гиппокампа мыши, эта точка будет
соответствовать месту в ее клетке; утром мышь будет думать, что в
этой точке ее ждет что-то интересное.
Введение электродов или стимуляторов внутрь мозга в настоящее
время используется для лечения некоторых психических расстройств.
Я уже упоминал об этом во второй части книги. Опять же это
позволяет изменить восприятие и оценку вещей, что чрезвычайно
полезно во многих случаях. Но мы не сможем пойти дальше.
Некоторые сторонники теорий заговора полагают, что людям в
массовом порядке имплантируют воспоминания и идеи. Однако на
сегодняшний момент это практически невозможно. Да и то, чтобы
вживить устройство в мозг, требуется довольно сложное
хирургическое вмешательство, которое точно не может произойти без
ведома пациента.
С другой стороны, сама возможность введения устройств для
стимуляции внутрь мозга весьма привлекательна и потенциально
вполне может применяться не только для облегчения или лечения
психических расстройств. Представим себе, что таким способом
можно улучшить нормальную функцию здорового мозга, получить
суперспособности
—
выдающуюся
память,
впечатляющую
способность концентрироваться или невероятную устойчивость к
усталости. Пока это не реализуется, в том числе потому, что установка
технологического устройства в мозг сопровождается такими
хирургическими рисками, как инфекция или кровотечение. Тем не
менее инвестиции в разработку этих технологий настолько велики, что
многие недостатки могут быть очень скоро устранены.
Примером является устройство Neuralink, недавно разработанное
компанией американского магната Илона Маска. Основной элемент
устройства размером максимум с монету, ну разве что малость
потолще; предполагается, что его будут устанавливать на поверхность
черепа, под кожу головы. Таким образом, устройство не будет видно со

стороны. Его батарея будет заряжаться дистанционно, а системы
программирования и обработки информации также будут управляться
без проводов, через Bluetooth. В сравнении с другими разработками у
Neuralink есть дополнительные возможности. Например, другие
устройства могут стимулировать только небольшую и ограниченную
область мозга — вот почему я утверждал, что никому не удастся
имплантировать конкретные идеи; можно лишь модулировать
некоторые из наших мнений. Тем не менее устройство Neuralink
содержит в себе более 3000 электродов, которые можно распределить
по различным частям мозга, хотя пока что не слишком удаленным друг
от друга. Возможно, всего этого еще недостаточно для внедрения в
мозг конкретной идеи. Но ясно, что одна из ближайших целей
разработки — как можно дальше уйти от имеющихся ограничений. С
другой стороны, риски, связанные с любой хирургической операцией,
включая возможные ошибки в точной локализации электродов,
предполагается минимизировать за счет того, что электроды и само
устройство будут имплантироваться роботом. Так обстоит дело на
момент написания этих строк. Как будет через десять лет? Вполне
вероятно, что у здоровых людей будут стоять в голове такие
устройства — для улучшения интеллектуальных и умственных
способностей, для коррекции, как в эстетической хирургии. Даже,
например, для снижения фобий или вызова определенных эмоций.
Хотелось бы знать, сможем ли мы тогда определить, какие именно
зоны нужно стимулировать, чтобы избавиться от предвзятостей и
заблуждений в мышлении. Однако развитие и расширение этой
технологии в будущем несет определенные риски: манипуляции волей,
имплантация чувств, точек зрения или эмоций, а в будущем — так и
идей и воспоминаний, которые никогда не были нашими, никогда не
существовали. Все это сможет происходить без нашего согласия.
Поэтому некоторые правительства начинают задумываться о так
называемых нейроправах, необходимой юридической основе, которая
позволит защитить нас от возможных злонамеренных манипуляций
нашим мозгом.
КОГНИТИВНАЯ АРХЕОЛОГИЯ

Многие из технологий для изучения мозга, о которых идет речь в этой
главе, позволяют нам проникнуть в недра человеческого разума — так
глубоко, как было невозможно ранее. Безусловно, современные методы
исследования мозга привели к революции в научных знаниях,
позволив нам видеть и понимать себя в момент размышлений, чувств,
творчества, наслаждения или страдания. Эти достижения повлияли на
наши сегодняшние знания о человеке в целом, его природе,
происхождении и особенностях. Современные методы визуализации
мозга помогают нам распознавать и понимать, что именно делает нас
людьми. В этом контексте эти знания могут — и должны —
использоваться и для исследования нашего прошлого, эволюции
нашего рода и того, как мы стали людьми.
В последние годы XX в. начала развиваться такая отрасль науки,
как когнитивная археология; она основана на применении
современных знаний о когнитивной системе человека и ставит своей
целью узнать, какой она была в прошлом. Это делается на базе
материальных находок, таких как инструменты и орудия, а также
костные останки. Форма и размер мозга могут многое рассказать о
когнитивных способностях. Для изготовления того или иного
каменного орудия требуется выполнить сложные и последовательные
действия, и на основе изучения сохранившихся объектов тоже можно
почерпнуть ценную информацию. Инструменты могут многое
рассказать и о мышлении их владельцев: о чем те могли думать, до
чего могли или не могли дойти. Когнитивная археология признает, что
корни человеческого мышления и интеллекта находятся в нашем
непосредственном опыте соприкосновения с материальным миром и,
следовательно, могут быть исследованы на основе изучения этого
взаимодействия. Помимо пристального рассмотрения символов,
мифов, легенд или фантазий, занимавших человеческий разум,
когнитивная археология во многом применяет телесную когницию,
чтобы понять те аспекты нашего поведения, которые считаются
исключительно человеческими: определить механизмы их действия и
природу возникновения. При этом нельзя упускать из виду тот факт,
что мы сами — часть природы: животные, млекопитающие, приматы.
Как и все остальные, мы подверглись эволюции под воздействием
механизмов естественного отбора. В этом мы не уникальны.

На протяжении всей книги, пусть даже не акцентируя на этом
внимание, я многократно использовал данные и методы когнитивной
археологии. Я рассматривал некоторые из главных характеристик
нашего поведения, исходя из представлений, лежащих в фундаменте
этой научной дисциплины. Так было, например, с языком, религией и
искусством. Я говорил о каждом из этих явлений и рассматривал их
возможные истоки. Причем отдельно, а не как единое целое.
Напомним, что до недавнего времени в науке преобладала точка
зрения, согласно которой все три явления возникли одновременно
благодаря символическому мышлению, которое появилось почти как по
волшебству не так давно. Однако современные взгляды на
человеческое познание позволяют понять, что язык мог возникнуть из
использования настоящих символов — слов. С их помощью мы смогли
приписывать тем или иным вещам некие сущности и начать думать о
том, на что раньше не обращали внимания. Это могло произойти
задолго до появления первого Homo sapiens. Возможно, уже у Homo
erectus / ergaster — словарный запас которых постепенно расширялся,
причем слова вбирали в себя новые значения и в связи с этим
появлялись более сложные синтаксические функции, — пока не достиг
уровня нашего современного языка. Мы также видели, как уже Homo
heidelbergensis, жившие около 600 000 лет назад, могли верить в
другие миры и оказывать особые почести своим умершим. Объем
черепа представителей этого вида и археологические находки —
например, из пещеры Сима-де-лос-Уэсос — подтверждают эти
предположения.
Наконец,
человеческие
виды,
которые
предшествовали нашему или сосуществовали с нами (например,
неандертальцы), демонстрировали поведение, которое можно
квалифицировать как артистическое, — и факт этот указывает на то,
что искусство не является чем-то, что возникло совсем недавно.
Другие индивиды, пусть даже не обладающие таким интеллектом, как
у нас, уже могли наслаждаться искусством. Однако, хотя их разум и не
был таким, как наш, в качественном отношении он не был иным.
Возможно, они были менее способны или менее умны, но
человеческого в них было не меньше, чем в нас. Рубикона между ними
и нами не было.
Эта концепция когнитивной археологии — не что иное, как
нарратив, который мы рассказываем себе, чтобы понять и

удовлетворить собственное любопытство относительно нашего
происхождения. Пусть этот нарратив основан на науке, научных
доказательствах, однако он все равно остается именно нарративом, как
и многие другие. Как и тот, согласно которому современный
человеческий разум полностью и качественно отличается от разума
других видов, современных или вымерших, — ведь и это тоже было
научным нарративом. Наука не боится признать, что ее нарративы
временные, что они изменяются или могут измениться в связи с
появлением новых данных или моделей и теорий, которые лучше
объяснят имеющиеся данные. Так это работает, в этом сама суть науки.
И это среди прочего как раз то, что и отличает научные нарративы от
тех, которые таковыми не являются.
Научные достижения позволяют создавать лучшие нарративы,
избегать когнитивных искажений и логических ошибок, основываясь
при этом на твердых доказательствах, а не на интуиции и первом
впечатлении. Генетика, биология, палеонтология, археология,
анатомия, нейронаука, психология, психиатрия, социология, история и
многие другие научные дисциплины и их ветви позволяют людям
глубже узнать себя. Мы никогда не знали о себе столько, сколько
сейчас. Даже дисциплины, казалось бы, далекие от изучения человека,
такие как астрономия, геология или физика, могут многое рассказать
нам о нашем месте в мире и во Вселенной: о том, кто мы, откуда
пришли — и даже куда идем. Наука отвечает или пытается ответить на
эти великие вопросы убедительно, ничего не скрывая и не
преувеличивая.
Я не могу полностью согласиться с Пинкером, утверждающим, что
наука несовместима с нашим естественным образом мышления, что
неотъемлемой частью нашей сущности является неспособность
принять научные убеждения. Тем не менее будем реалистами: правда в
том, что многие люди действительно не хотят прислушиваться к науке.
Они не хотят принимать реальность такой, какой она выглядит, когда
мы изучаем ее без когнитивных искажений и предрассудков. Многим
людям не нравится то, что наука говорит о нас самих, о мире и о
Вселенной, — и я могу это понять, хотя и не разделяю такой подход.
Хочется людям самим создавать истории о том, как устроен мир, — ну
так зачем, спрашивается, верить в другие истории, которые выглядят
для них менее привлекательно?

И все же люди могут использовать свою когнитивную гибкость,
способность переходить из одной реальности в другую. Собственно,
это как раз и есть признак интеллекта. Благодаря этой гибкости мы
можем отличать фантазию от реальности, перемещаться между ними и
получать от этого удовольствие. Мы сможем смотреть фильмы, читать
романы или созерцать искусство, погружаясь в эти вымышленные
реальности, как если бы они были настоящими, наслаждаясь ими. При
этом мы осознаем, что это всего лишь фикция, по крайней мере когда
не погружены в нее, а к такому погружению мы тоже склонны. Пусть
никто не верит, что фильм показывает нам реальность, происходящую
в данный момент, мы все равно смеемся или плачем над тем, что
происходит на экране, как если бы это было правдой. Задача
заключается в том, чтобы распространить эту гибкость на все виды
нарративов. Даже научные.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
ТАК ЗАЧЕМ ЖЕ НАМ БЫТЬ ТАКИМИ УМНЫМИ?

То, что мы столь умны, не может быть случайностью. Не может быть
так, чтобы наш мозг — который является чудом эволюции, потребляет
огромное количество энергии и настолько велик, что вынуждает нас
рождаться раньше срока (иначе мы бы не поместились в родовом
канале), — существовал ради совершения ошибок, веры в неправду,
ради бессмысленных страданий в войнах, которые он сам же и
спровоцировал. Что-то тут не сходится. Или сходится. Истину нужно
принимать, нравится она нам или нет. Факты не обязаны быть такими,
какими мы бы хотели их видеть.
Но истина не обязательно должна быть непоколебимой, твердой,
раз и навсегда высеченной в камне. Осознание истин, которые нам не
нравятся, — первый шаг к их изменению. И здесь мы можем начать
понимать, что выдающийся ум способен принести большую пользу.
Он помогает нам среди прочего понять самих себя, понять
человечество, и это немало, ведь человеческое поведение — штука
сложная и непредсказуемая, в этом отношении у него найдется
немного аналогов. Ум может помочь нам понять истинные причины
собственных противоречий — как вида в целом, так и отдельных
индивидуумов. Наши пороки и наши достоинства. Познание самих
себя сделает нас лучше, если мы сами того захотим.
Наука — наш главный ресурс и союзник в этом. Пусть нам иногда
и не нравится то, что она говорит о нас самих, — преимущество
научных нарративов в том, что они указывают на возможные истинные
причины проблем, а это существенно помогает искать для них

решения. Определяя факторы, которые управляют нашим поведением,
и обнаруживая, что все они принадлежат к реальному миру, мы
сможем найти способы, позволяющие достичь благополучия в нашей
природе и в окружающем мире. Благополучия для всех. Опять же если
мы сами того захотим.
До недавнего времени люди были убеждены в том, что они —
венец творения, центр планеты и Вселенной, а значит, владеют всем,
что их окружает, и власть эта безгранична. Наука, бросив вызов
традиционным нарративам, поставила наш вид на подходящее ему
место. Сейчас считается, что понять и принять наше истинное место в
мире и в природе нам помогли три научные революции. Первую из них
произвел астроном Николай Коперник, который в начале XVI в.
представил гелиоцентрическую модель мира. Вопреки классической
идее, согласно которой вся Вселенная вращается вокруг нашей
планеты, то есть вокруг нас, Коперник с помощью точных
математических расчетов определил, что движение окружающих
Землю небесных тел становятся понятным, если поставить Солнце в
центр. Так сформировалось представление о Солнечной системе и
нашей планете в его нынешнем виде. У этой идеи были свои
предшественники в Древней Греции, в лице Аристарха Самосского34.
Как видим, история человечества — это не только постоянный
прогресс, но и череда моментов, когда приходилось отступать.
Великолепный блеск Древней Греции погас во тьме, которая не
рассеивалась на протяжении долгих столетий; можно только надеяться,
что нынешняя ситуация будет совсем другой. Не только благодаря
тому, что уже полученные научные знания достигли огромного объема,
но и тому, что сейчас они доступны всем. Сегодняшние уровни
образования и грамотности населения в мире беспрецедентны за всю
историю человечества. Тем не менее никогда нельзя принимать чтолибо как должное — человеческий вид очень непредсказуем.
Вторая научная революция, которая коренным образом повлияла на
наше восприятие самих себя, стала возможной благодаря работе
английского натуралиста Чарльза Дарвина, который в 1859 г.
опубликовал «Происхождение видов». В этой книге он представил
миру свою теорию о том, как природа и окружающая среда выбирают
черты, позволяющие их носителям выживать и, что особенно важно,
размножаться. Последнее действительно очень важно — даже если ты

живешь сотню лет, но не размножаешься, твои гены не продолжат свое
существование. Этот механизм он назвал естественным отбором, чемто похожим на то, что на протяжении веков целенаправленно делали
заводчики собак; только происходил он естественным образом,
непреднамеренно. Возможно, кто-то после этого сомневался, что
такого рода механизм применим и к нашему виду, но в 1871 г. Дарвин
опубликовал
«Происхождение
человека»
—
исследование,
посвященное изучению различных эволюционных механизмов,
имеющих к нам самое прямое отношение. После Дарвина стало
очевидно, что мы не вид, возникший изолированно от других, а
продукт тех же самых принципов, действие которых привело к
появлению и других видов. Мы перестали быть божественными
существами и стали природными. Приматами с высоким уровнем
социализации.
Третья научная революция происходит в наши дни, на наших
глазах. Она связана с тем, что мы умны, очень умны; самые умные на
планете. И все же, утверждая подобное, надо иметь в виду некоторые
нюансы. Мы не всегда такие уж умные, не всегда такими кажемся и не
всегда знаем, как это продемонстрировать. Мы не используем весь
потенциал своего интеллекта, потому что работать на холостых
оборотах, вполсилы нам удобнее. Если в большинстве случаев этого
достаточно для выживания, зачем стараться сильнее? Этот способ
действия/мышления называется система 1. Когда мы используем эту
систему, то склонны совершать множество больших и резонансных
ошибок. Логические ошибки и случаи предвзятости накладываются
одни на другие, в огромном количестве, — а нам при этом кажется,
будто мы рассуждаем правильно. Предрассудки, свободные
ассоциации, идеализация, слепота в отношении некоторых
доказательств, преувеличение значимости мнения других или
излишняя уверенность в себе или в других — лишь некоторые из этих
ошибок, часто мы их даже не замечаем. В целом наш интеллект не
проявляет весь свой потенциал, потому что в мозге доминирует то, что
называется интерпретатором: мы вроде и стремимся все объяснить,
но довольствуемся едва удовлетворительными, частичными и
неполными объяснениями, а зачастую и явно ложными. Достаточно,
чтобы эти доказательства казались приемлемыми — нам этого хватает.
Даже когда аргументы выглядят полной абракадаброй и абсурдом,

если их разделяют другие члены группы, мы тоже готовы к ним
присоединиться.
Когда наш мозг или его интерпретатор находит на первый взгляд
удовлетворительное объяснение, не проверяя, верно оно или нет, он
получает награду, чувство триумфа, приятные ощущения. А все
потому, что чувства и эмоции присутствуют всегда и везде, они
неотделимы от любого мыслительного процесса. Эмоции — хорошая
компания, но нужно уметь извлекать из них преимущества, не
полагаясь на недостатки. Как и другие животные, мы хотим
испытывать приятные ощущения и избегать неприятных. Любой
ценой. Наш великий интеллект — раб наших эмоций. Вот в чем может
быть опасность: если с помощью кратчайшего пути, с наименьшими
усилиями, мы можем получить приятные ощущения — работа будет
считаться выполненной. На этом фоне истина всегда отступает на
второй план. Кроме того, поддаваясь эмоциям, мы открываем двери
для шума, для вариативности в процессах мышления и принятия
решений, обусловленных несущественными обстоятельствами.
Фигурально выражаясь, мы принимаем решения, подчас весьма
важные, в зависимости от того, с какой ноги встали утром.
Третья научная революция в нашем познании самих себя также
указывает на то, что мы склонны жить в мирах и обстоятельствах,
которые на самом деле вымышлены, являются плодами нашего
воображения и творчества. Это воображаемые миры, порой
магические. Они являются следствием свойственного нам
мифического мышления, склонности жить внутри фикции, в как если
бы. Как если бы это было правдой. Однако ж это неправда, или
правда — но не в той форме, в какой нам бы хотелось. Бизнескорпораций не существует вовне — они есть только внутри, в наших
головах. Эти «нереальные реальности», вероятно, существуют
благодаря тому, что, как правило, мы мыслим в режиме системы 1.
Только такой режим, поверхностный и неполный способ мышления,
позволяет вымышленным реальностям существовать и в огромной
мере влиять на нашу жизнь. Если бы существовала только система 2,
критичная и тщательная, мы бы ясно увидели все противоречия и
слабые места этих мифов и не стали бы им верить. Любопытно и
парадоксально: человек из экономии усилий предпочитает мыслить
неполно и поверхностно, но, однажды придя к какому-то выводу, будет

защищать его до последнего, не жалея усилий. Особенно это
справедливо в том случае, когда идею разделяют другие члены группы,
когда она является частью того, что наделяет нас групповой
идентичностью. Тогда, если потребуется, будут задействованы и
ресурсы в режиме системы 2. Во многих случаях усилия,
прикладываемые для защиты той или иной картины мира, будут уже не
умственными, а физическими — и, как бы невероятно это ни звучало,
дело может дойти до борьбы, войны, настоящих смертей. Такова
история нашего вида.
Как отмечает нейробиолог Дэвид Иглмен, в рамках этой третьей
революции мы стали лучше понимать, что все это происходит в
значительной степени вне нашего сознания. Сознание не обладает той
способностью к принятию решений и свободой воли, в которую мы
верили. Более того, сознание не является исключительным свойством
нашего вида — оно есть и у множества животных, которых сейчас
считают разумными существами. Сознание — всего лишь место, куда
приходят наши решения, предварительно принятые мозгом,
способным обрабатывать огромное количество информации за очень
короткое время. Цейтнот, который столь характерен для социального
мира, приводит к тому, что большинство решений принимается с
помощью системы 1. Только когда мы используем систему 2, когда
действительно прилагаем усилия в своих рассуждениях, больше
данных и результатов могут достигнуть нашего сознания. Таким
образом, сознание можно рассматривать как синоним интенсивной
работы, усилий в использовании мозга.
За счет того, что мы умны, мы понимаем других — что крайне
важно для относительно успешного выживания столь социального
вида, как наш. В общем, именно так все и начиналось: человеческий
мозг стал большим, чтобы получить возможность понимать и
догадываться, что происходит в головах других. Проблема в том, что
мы усложняем себе задачу, потому что каждый из нас создал
собственный нарратив, ключи к которому до конца не известны даже
нам самим. Мы действуем, исходя из этого нарратива, что делает нас
чрезвычайно непредсказуемыми. Кроме большой сложности нашего
мозга, эта непредсказуемость, как утверждают некоторые авторы,
может быть тем механизмом, который мешает нашим соперникам

предсказывать наши действия. А в природе все устроено так, что
выигрывает тот, кто способен лучше прогнозировать действия других.
Но понимание других необходимо не только для того, чтобы что-то
от них получить. Существует удовольствие просто от восприятия, и
еще больше — от способности постигнуть, узнать. Удовольствие от
того, чтобы проявлять мудрость. Это также следствие нашей
социальной природы. Таким образом, самые мудрые члены группы
обычно высоко ценятся другими. Они являются ориентиром,
неоценимым источником помощи, ценным сокровищем. Те же самые
механизмы мозга, которые возникли, чтобы предсказывать поведение
крайне непредсказуемого вида, мы можем использовать и для
понимания того, как устроен мир. Природа, Вселенная или квантовая
реальность предстают перед нами как объекты для изучения,
постижения и освоения. Большинство этих элементов более
предсказуемы, чем мы. Таким образом, наука, которая поставила нас
на свое место, еще и позволяет лучше и глубже понять окружающий
мир.
Мозг, сформированный так, как наш, — это мозг, который ищет,
интересуется. Наша любознательность оказывается ненасытной, и она
же служит ключом к нашей радости, к желанию жить и что-то делать.
Таков мозг, для которого характерно обилие дофамина; этим мы
выделяемся среди других видов. Вероятно, эта особенность
развивалась на протяжении нашей эволюции постепенно. Достаточно
взглянуть на технологическое развитие, столь сложное и продвинутое
даже у видов, которые жили задолго до нас. Homo heidelbergensis или
даже Homo erectus / ergaster создавали технологии, не имеющие
аналогов в животном мире. И это, безусловно, следствие того, что уже
они
испытывали
любопытство:
исследовали,
изучали,
экспериментировали. И вероятно, получали удовлетворение от этих
занятий.
Почему вы читали эту книгу? Из интереса, любопытства и чтобы
понять, каким может оказаться будущее — как Нил Армстронг на
Луне. И ради знаний. Стремление к знаниям подпитывает само себя.
Оно делает нас людьми и приносит нам радость, делает нас
открытыми для положительных эмоций, позволяет испытать чувство
удовлетворения. Хотелось бы, чтобы оно еще и открывало наши
сердца — и впускало в них доброту. Хотя, конечно, тут сложно

разобрать, что это может значить: мы, люди, существа непростые. Но
было бы здорово, если бы мы чувствовали то, что я понимаю под
добротой — по отношению к тем, кто отличается от нас, думает или
выглядит иначе. Ведь все мы члены одной группы — человеческого
вида. Самого умного на планете, несмотря на все наши ошибки.
Думаю, теперь, когда мы можем лучше себя узнать, у нас это
получится. Если, конечно, сами захотим.

БЛАГОДАРНОСТИ
Этой книги не было бы, если бы не помощь многих людей —
неоценимая. Моим редакторам, Анне Солдевила и Мартине Торрадес
из издательства Ediciones Destino, я обязан тем, что они поверили в
этот проект и сделали все возможное, чтобы он увидел свет. Спасибо
Монике Мартин, моему литературному агенту, за то, что увидела
ценность в моей работе. Если эта книга хоть сколько-нибудь
привлекательна с литературной точки зрения, за это стоит
поблагодарить замечательную писательницу Еву Крус, которая
помогла мне организовать и упорядочить множество моих идей в тех
случаях, когда я не знал, как с этим справиться. Не могу не выразить
благодарность всей моей команде из Отдела когнитивной
нейробиологии Центра эволюции и поведения человека UCM–ISCIII;
это люди, которые ежедневно учат меня тонкостям разума и
человеческого мозга; мы дискутируем с ними в ходе экспериментов,
позволяющих глубже проникнуть в эти тонкости. Также я должен
выразить огромную благодарность своим сыновьям Диего, Хуану
Мануэлю и Хайме; они — главный двигатель моей жизни. Во время
работы над этой книгой им пришлось терпеть мою занятость и мои
перепады настроения, время от времени возникающие при создании
подобного проекта. Не менее тяжело пришлось и моей матери, которой
я столь многим обязан и перед которой должен извиниться за частое
отсутствие. Мой отец недавно покинул нас, но если меня можно
назвать настойчивым и упорным, внимательным и аккуратным,
честным и скромным, то это благодаря ему. Эти качества очень
желательны для ученого, и я ими горжусь. Наконец, я не могу не
поблагодарить Кони за множество предложений и обсуждений,
связанных с темой этой книги. Она не только стала глотком свежего
воздуха и надежды в моей жизни, но и помогла сделать более

понятной и привлекательной эту книгу. Книгу о сложном человеческом
разуме!

БИБЛИОГРАФИЯ
Эта книга является результатом знаний и размышлений, накопленных
за десятилетия чтения сотен статей и десятков научных книг, бесед с
другими учеными, обсуждений на конференциях и семинарах, а также
множества других источников информации. Перечислить их все
практически невозможно. Поэтому я решил привести здесь лишь
краткий список библиографических источников, которые показались
мне важными, — чтобы читатель, если пожелает, мог углубиться в
некоторые из тем, освещенных в книге.
ЧАСТЬ I
Arsuaga, J. L., y Martín-Loeches, M., El sello indeleble. Pasado, presente y futuro del ser humano,
Debate, 2013.
Bar-On, R., «The Bar-On model of emotional-social intelligence (ESI)», Psichotema, 18 (2006), pp.
13–25.
Bekoff, M., y Pierce, J., Justicia salvaje. La vida moral de los animales, Turner Noema, 2010.
Bickerton, D., Adam's Tongue. How Humans Made Language, How Language Made Humans, Hill
and Wang, 2009.
Bolhuis, J. J., Tattersall, I., Chomsky, N., y Berwick, R. C., «How could language have evolved?»,
PLoS Biol, 12 (8) (2014), e 101934 .
Coolidge, F. L., y Wynn, T., The Rise of Homo sapiens. The Evolution of Modern Thinking, WileyBlackwell, 2009.
Darwin, C., El origen del hombre y la selección en relación al sexo, Edaf, 1966.
Denton, D., El despertar de la consciencia. La neurociencia de las emociones primarias, Paidós,
2009.
Dunbar, R., Friends: Understanding the Power of Our Most Important Relationships, Little, Brown
Book Group, 2021.
Fuster, J. M., Memory in the Cerebral Cortex: An Empirical Approach to Neural Networks in the
Human and Nonhuman Primate, Bradford Books, 1999.
Godfrey-Smith, P., Otras mentes. El pulpo, el mar y los orígenes profundos de la consciencia,
Taurus, 2017.
Goleman, D., Inteligencia social, Kairós, 2006.
Hauser, M. D., Chomsky, N., y Fitch, W. T., «The faculty of language: what is it, who has it, and how
did it evolve?», Science, 298 ( 5598 ) (2002), pp. 1569–1579.
Heine, B., y Kuteva, T., The Genesis of Grammar. A Reconstruction, Oxford Linguistics, 2007.

Hinchcliffe, C., Jiménez-Ortega, L., Muñoz, F., Hernández-Gutiérrez, D., Casado, P., SánchezGarcía, J., y Martín-Loeches, M., «Language comprehension in the social brain:
electrophysiological brain signals of social presence effects during syntactic and semantic
sentence processing», Cortex, 130 (2020), pp. 413–425.
Jackendoff, R., Foundations of Language: Brain, Meaning, Grammar, Evolution, Oxford University
Press, 2003.
MacCabe, J. H., Sariaslan, A., Almqvist, C., Lichtenstein, P., Larsson, H., y Kyaga, S., «Artistic
creativity and risk for schizophrenia, bipolar disorder and unipolar depression: a Swedish
population-based case-control study and sib-pair analysis», The British Journal of Psychiatry,
2018, doi: 10.1192/bjp.2018.23.
Päävo, S., El hombre de neandertal: En busca de genomas perdidos, Alianza editorial, 2015.
Passingham, R., What Is Special About the Human Brain?, Oxford University Press, 2008.
Pessoa, L., The Entangled Brain. How Perception, Cognition, and Emotion Are Woven Together,
MIT Press, 2022.
Progovac, L., Evolutionary Syntax, Oxford Linguistics, 2015. Radman, Z. (ed.), The Hand, an Organ
of the Mind. What the Manual Tells the Mental, MIT Press, 2013.
Safina, C., Mentes maravillosas: lo que piensan y sienten los animales, Galaxia Gutenberg, 2017.
Smallwood, J., Bernhardt, B. C., Leech, R., Bzdok, D., Jefferies, E., y Margulies, D. S., «The default
mode network in cognition: a topographical perspective», Nature Reviews Neuroscience, 22 (
2021 ), pp. 503–513.
Sternberg, R. J., Human Intelligence. An Introduction, Cambridge University Press, 2019.
Sykes, R. W., Kindred: Neanderthal Life, Love, Death and Art, Bloomsbury Sigma, 2020.
Tattersall, I., Understanding Human Evolution, nueva edición, Cambridge University Press, 2022.
Zilhão, J., «Tar adhesives, Neandertals, and the tyranny of the discontinuous mind», Proceedings of
the National Academy of Sciences, 116 (2019), pp. 21966–21968.
ЧАСТЬ II
Ariely, D., Por qué mentimos… en especial a nosotros mismos, Planeta, 2012. Arnold, W., Eysenck,
H. J., y Meili, R., Diccionario de psicología, Ediciones Rioduero, 1972.
Bargh, J., ¿Por qué hacemos lo que hacemos? El poder del inconsciente, Penguin Random House,
2018.
Barrett, L. F., La vida secreta del cerebro. Cómo se construyen las emociones, Paidós, 2018.
Belloch, A., Sandín, B., y Ramos, F., Manual de psicopatología, 3.ª ed., McGraw Hill, 2020.
Damasio, A., Y el cerebro creó al hombre, Destino, 2010.
Dunning, D., «The Dunning-Kruger effect: on being ignorant of one's own ignorance», Advances in
Experimental Social Psychology, 44 (2011), pp. 247–296.
Ekman, P., ¿Qué dice ese gesto? Descubre las emociones ocultas tras las expresiones faciales, RBA,
2003.
Frith, C., Making Up the Mind. How the Brain Creates Our Mental World, Blackwell Publishing,
2007.
Fuster, J. M., Cerebro y libertad. Los cimientos cerebrales de nuestra capacidad para elegir, Ariel,
2014.
Gazzaniga, M. S., ¿Quién manda aquí? El libre albedrío y la ciencia del cerebro, Paidós, 2012.
Gigerenzer, G., Decisiones instintivas. La inteligencia inconsciente, Ariel, 2008.
Kahneman, D., Pensar rápido, pensar despacio, Random House Mondadori, 2012.
Kahneman, D., Sibony, O., y Sunstein, C. S., Ruido: Un fallo en el juicio humano, Debate, 2021.
Koch, C., Consciousness. Confessions of a Romantic Reductionist, MIT Press, 2012.
Marcus, G., Kluge. La azarosa construcción de la mente humana, Ariel, 2010.

Pennycook, G., The New Reflectionism in Cognitive Psychology: Why Reason Matters, Routledge,
2018.
Popper, K., La lógica de la investigación científica, Routledge, 2002.
Sapolsky, R., Compórtate. La biología que hay detrás de nuestros mejores y peores
comportamientos, Capitán Swing, 2018.
Spence, S. A., The Actor's Brain. Exploring the Cognitive Neuroscience of Free Will, Oxford
University Press, 2009.
Workman, L., y Reader, W., Evolutionary Psychology. An Introduction, 4.ª ed., Oxford University
Press, 2021.
Zipf, G. K., Human Behavior and the Principle of Least Effort. An Introduction to Human Ecology,
Addison-Wesley Press, 1949.
ЧАСТЬ III
Alexander, R., «Evolutionary selection and the nature of humanity», en V. Hosle y Ch. Illies (eds.),
Darwinism and Philosophy, South Bend, University of Notre Dame Press, 2003, pp. 301–348.
Chatterjee, A., The Aesthetic Brain. How We Evolved to Desire Beauty and Enjoy Art, Oxford
University Press, 2014.
Dawkins, R., El espejismo de Dios, Espasa, 2007.
De Vega, M., Glenberg, A. M., y Graesser, A. C. (eds.), Symbols and Embodiment. Debates on
Meaning and Cognition, Oxford University Press, 2008.
Dennett, D. C., Breaking the Spell. Religion as a Natural Phenomenon, Viking, 2006. Versión
castellana: Romper el hechizo. La religión como fenómeno natural, Katz, 2007.
Fondevila, S., Aristei, S., Sommer, W., Jiménez-Ortega, L., Casado, P., y Martín-Loeches, M.,
«Counterintuitive religious ideas and metaphoric thinking: an event-related brain potential
study», Cognitive Science, 40 (2016), pp. 972–991.
Furst, P. T., Alucinógenos y cultura, Fondo de Cultura Económica, 2002.
Gamble, C., Gowlett, J., y Dunbar, R., Thinking Big. How the Evolution of Social Life Shaped the
Human Mind, Thames & Hudson, 2014.
Harari, Y. N., Sapiens. De animales a dioses: Breve historia de la humanidad, Debate, 2015.
Hickok, G., «Eight problems for the mirror neuron theory of action understanding in monkeys and
humans», Journal of Cognitive Neuroscience, 21 (2009), pp. 1229–1243.
Lewis-Williams, D., La mente en la caverna. La conciencia y los orígenes del arte, Akal, 2005.
Lieberman, D. Z., y Long, M. E., The Molecule of More: How a Single Chemical in Your Brain
Drives Love, Sex, and Creativity — and Will Determine the Fate of the Human Race, BenBella
Books, 2019.
Martín-Loeches, M., «Art without symbolic mind: embodied cognition and the origins of visual
artistic behavior», en Wynn y Coolidge (eds.), Cognitive Models in Palaeolithic Archaeology,
Oxford Academic, 2016.
Martín-Loeches, M., Hernández-Tamames, J. A., Martín, A., y Urrutia, M., «Beauty and ugliness in
the bodies and faces of others: an fMRI study of person esthetic judgement», Neuroscience, 277
(2014), pp. 486–497.
Menzies, R. E., y Menzies, R., Mortals: How the Fear of Death Shaped Human Society, Allen &
Unwin, 2021.
Overmann, K. A., y Coolidge, F. L., «Introduction: cognitive archaeology at the crossroads», en
Overmann y Coolidge (eds.), Squeezing Minds From Stones: Cognitive Archaeology and the
Evolution of the Human Mind, Oxford Academic, 2019.
Penfield, W., y Perot, P., «The brain's record of auditory and visual experience», Brain, 86 (1963),
pp. 596–693.
Pinker, S., Racionalidad. Qué es, por qué escasea y cómo promoverla, Paidós, 2021.

Pyszczynski, T., Solomon, S., y Greenberg, J., «Thirty years of terror management theory: from
genesis to revelation», Advances in Experimental Social Psychology, 52 (2015), pp. 1–70.
Pyysiäinen, I., How Religion Works. Towards a New Cognitive Science of Religion, Brill, 2003.
Ramachandran, V. S., Lo que el cerebro nos dice. Los misterios de la mente humana al descubierto,
Paidós, 2011.
Scheffer, M., Borsboomb, D., Nieuwenhuisc, S., y Westley, F., «Belief traps: tackling the inertia of
harmful beliefs», Proceedings of the National Academy of Sciences, 119 (32) (2022),
e2203149119.
Stanovich, K. E., The Bias that Divides Us: The Science and Politics of Myside Thinking, MIT Press,
2021.
Zeki, S., Splendours and Miseries of the Brain. Love, Creativity and the Quest for Human Happiness,
Wiley-Blackwell, 2009.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Dennett, D., Bombas de intuición y otras herramientas de pensamiento, Fondo de Cultura
Económica, 2015.
Eagleman, D., Incógnito. Las vidas secretas del cerebro, Anagrama, 2013.

1. Из книги «Залетные птицы» (1916). Цит. по: Тагор Р. Собрание
сочинений: В 12 т. — М.: Художественная литература, 1965. Т. 12. С.
397.
2. В настоящее время психологическое образование в Испании
занимает четыре года. — Прим. ред.
3. Декада мозга — комплекс научно-исследовательских работ в
области нейронаук, выполненных в 1990–2000 гг. в разных странах
мира. — Прим. пер.
4. Нобелевская премия 2002 года присуждена Даниэлю Канеману
совместно с Верноном Смитом «за применение психологической
методики в экономической науке, в особенности — при исследовании
формирования суждений и принятия решений в условиях
неопределенности». — Прим. пер.
5. Источник информации о миссии «Аполлон-11» и диалогов: http
s://www.nationalgeographic.com.es/.
6. Цит. по: Фолкнер У. Похитители / Пер. Н. Л. Рахмановой, Э. Л.
Фельдман-Линецкой. — М.: Художественная литература, 1987.
7. Дружинин В. Н. Психология общих способностей. — СПб.:
Питер, 2007. — Прим. пер.
8. Согласно альтернативным научным представлениям, при
рождении у нас есть значительная часть связей по всему мозгу, а после

рождения в процессе жизни
перестройкам. — Прим. науч. ред.

многие

из

них

подвергаются

9. Речь про основные нейронные пути, связывающие определенные
группы нейронов или области мозга. Конкретные нейронные связи
между отдельными клетками меняются в течение всей жизни — они
могут возникать, отмирать, укрепляться или ослабляться. — Прим.
науч. ред.
10. В честь описавшего ее итальянского анатома Луиджи
Роландо. — Прим. науч. ред.
11. Для того, чтобы передать сигнал, из окончания одного нейрона
происходит выброс химического вещества (нейромедиатора), которое
связывается с рецепторами другого нейрона, таким образом, другой
нейрон получает сигнал о происходящем. После этого нейромедиатор
отсоединяется от рецептора и расщепляется или используется еще
раз. — Прим. науч. ред.
12. Именно на них статистически чаще располагаются синапсы
(места контактов между нейронами). Из аксонного окончания
выбрасываются нейромедиаторы, а на дендритах обычно расположены
рецепторы. Вся эта структура целиком называется синапс. — Прим.
науч. ред.
13. Экспрессия гена — процесс, позволяющий построить белок,
кодирующийся геном. Сначала происходит считывание ДНК, синтез
молекулы РНК, считывание которой впоследствии позволяет собрать
конкретный белок. — Прим. науч. ред.
14. Согласно альтернативному научному представлению,
нейронные сети конкретных воспоминаний включают в себя нейроны
по всему мозгу. В каких именно областях нейроны вовлекутся в

конкретную нейронную сеть, зависит от воспоминаний. Например, в
эмоционально окрашенных воспоминаниях обязательно участвуют
нейроны миндалины. Если речь о музыкальном произведении, в сети
будет очень много нейронов слуховых областей. — Прим. науч. ред.
15. В мозге нет болевых рецепторов, которые есть в коже, поэтому
стимуляция непосредственно открытого участка мозга не вызывает
болевых ощущений. — Прим. науч. ред.
16. Термин «чувствование» (англ. sentience) используется в
контексте философии и психологии для обозначения состояния или
способности к переживаниям, сознанию чувств или опыта. Это
понятие описывает возможность субъекта воспринимать и чувствовать
окружающий мир или свои собственные состояния. — Прим. пер.
17. Термин «квалиа» (лат. qualia) используется в философии и
когнитивной науке для обозначения качественных субъективных
аспектов переживаний или сознательных состояний. Качество
восприятия — это то, что делает наши восприятия и переживания
уникальными и неповторимыми. — Прим. пер.
18. Термин предсознательное (или пресознательное) был введен
Зигмундом Фрейдом. Предсознательное включает в себя информацию,
воспоминания, желания и мысли, которые могут быть легко вызваны в
сознание, если на них обратить внимание. Этот уровень сознания
находится между бессознательным (которое недоступно сознанию без
специальных усилий) и сознательным (которое мы осознаем в данный
момент). — Прим. пер.
19. Рассказ Теда Чана (Ted Chiang) «Чего от нас ждут» (What's
Expected of Us) входит в сборник Exhalation: Stories (2019). На русском
языке сборник издан под названием «Выдох» (АСТ, 2019). — Прим.
пер.

20. Конфабуляция — это психологический термин, который
означает
создание
ложных
или
искаженных
объяснений,
воспоминаний или утверждений для заполнения пустоты в памяти или
логическом рассуждении человека. Это процесс, когда человек
неосознанно или интуитивно пытается объяснить свои действия,
решения или воспоминания, не имея полной информации или
реального понимания причин. — Прим. пер.
21. Канеман Д., Сибони О., Санстейн К. Шум. Несовершенство
человеческих суждений. — М.: АСТ, 2021. — Прим. пер.
22. И кроме того, нейромедиаторы есть везде в мозге, это часть
базовой физиологии нервной системы. — Прим. науч. ред.
23. Речь идет о возможном уменьшении клыков в результате
изменения социальных взаимодействий, когда физические драки и
демонстрация силы стали играть меньшую роль для установления
превосходства. — Прим. пер.
24. Вероятно, в оригинале книги опечатка. На самом деле этот
случай произошел 1 августа 1966 г. Речь о стрелке по имени Чарльз
Уитмен. — Прим. пер.
25. Пинкер С. Рациональность: Что это, почему нам ее не хватает и
чем она важна. — М.: Альпина нон-фикшн, 2023. — Прим. ред.
26. Харари Ю. Н. Sapiens: Краткая история человечества. — М.:
Синдбад, 2016. — Прим. ред.
27. Докинз Р. Эгоистичный ген. — М.: Corpus, 2022. — Прим. пер.

28. Sima de los Huesos (исп.), букв. «впадина с костями, углубление
с костями». — Прим. пер.
29. Миллер Г. Мудрость сердца. — СПб.: Азбука-Аттикус, 2015. —
Прим. ред.
30. Ортега-и-Гассет Х. Размышления о Дон Кихоте. — М.:
Grundrisse, 2016. — Прим. ред.
31. Американский биолог и эколог, в рамках своей работы по
эволюционной биологии сделавший также несколько замечаний об
искусстве. — Прим. ред.
32. Британский нейробиолог турецкого происхождения, профессор
Университетского колледжа Лондона. — Прим. ред.
33. Нейробиолог индийского происхождения, в настоящее время
работает в Калифорнийском университете в Сан-Диего. — Прим. ред.
34. Аристарх Самосский (ок. 310–230 до н.э.) был древнегреческим
астрономом
и
математиком,
который
первым
предложил
гелиоцентрическую модель Вселенной. Его идеи не получили широкой
поддержки, и до работы Коперника на протяжении многих веков
доминировала геоцентрическая модель. — Прим. ред.

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Ольга Лукинская
Научный редактор: Ольга Ивашкина
Редактор: Лев Данилкин
Издатель: Павел Подкосов
Руководитель проекта: Анна Тарасова
Арт-директор: Юрий Буга
Дизайн обложки: Алина Лоскутова
Корректоры: Ольга Петрова, Елена Рудницкая
Верстка: Андрей Ларионов
Верстка ePub: Юлия Юсупова
Иллюстрации на обложке: Shutterstock.com
© Manuel Martín-Loeches, 2023
© Editorial Planeta, S. A., 2023
© Иллюстрации. Juan Francisco Rodríguez García, 2023
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина
нон-фикшн», 2026
© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2026
Мартин-Лоэчес М.
Умнее всех? Как наш мозг думает и принимает решения / Мануэль
Мартин-Лоэчес; Пер. с исп. — М.: Альпина нон-фикшн, 2026.
ISBN 978-5-0022-3782-1