Основные проблемы экономической статики и динамики. Предварительный эскиз - Давыдов Ю.Н., Кондратьев Н.Д., Симонов В.В., Кочеврин Ю.Б., Фигурновская Н.К.

Глава вторая. Строение общества и основные категории общественных явлений

Глава третья. Хозяйство и хозяйственные явления

Глава четвертая. Основные экономические категории

2. ОСНОВНЫЕ ВОПРОСЫ МЕТОДОЛОГИИ ИЗУЧЕНИЯ СОЦИАЛЬНОГО ХОЗЯЙСТВА

Глава шестая. Категории целесообразности, необходимости и случайности в социально-экономических науках

Глава седьмая. Природа закономерности экономической жизни и проблема номографии и идиографии в социально-экономических науках

Глава восьмая. Категория сущего и должного в социально-экономических науках

Глава девятая. Экономическая статика, динамика и генетика

Ю. Н. Давыдов. Н. Д. Кондратьев и вероятностно-статистическая философия социальных наук

Author: Давыдов Ю.Н. Кондратьев Н.Д. Симонов В.В. Кочеврин Ю.Б. Фигурновская Н.К.

Tags: экономика

ISBN: 5-02-013438-4

Year: 1991

Similar

Основные проблемы империалистической интеграции

Основные проблемы гражданского права

Нюрнбергский процесс. Основные правовые проблемы

Основные проблемы гражданского права

Text

Замеченные опечатки
Стр.
-112
12V
134
183
198
203
281 i
476
501
560 1
Строка
3-я снизу
20-я сверху
6-я снизу
1-я; сверху
13-я снизу
6-я снизу
13-я сверху |
10-я сверху!
4-я снизу
2-я снизу |
Напечатано
Gottl—Ottlilienfeld
Вы не провели
закон логики
всех
большего числа
8 179
Erfohmngsobjekt
(187)
ориентацию
странно
Следует читать
Gottl—[Ottlilienfeld]
Вы ни провели
законы логики
все
большого числа
8 178
Erfahrungsobjekt
(137)
модификацию
страшно
Кондратьеп Н. Д. «Основные проблемы экономической статики и ди-
намики»

АКАДЕМИЯ НАУК СССР
Институт социологии
Комиссия по научному наследию Н. Д. Кондратьева
СОЦИОЛОГИЧЕСКОЕ НАСЛЕДИЕ
Тем, что данная книга Н. Д. Кондратьева спустя почти 60 лет после
ее написания, наконец, увидела свет, мы обязаны его семье. Евгения
Давидовна Кондратьева, жена ученого, хранила рукопись все эти долгие
годы в надежде, что настанет время, когда труд ее мужа можно будет
отдать людям, и незадолго до своей смерти сделала первую ее
расшифровку. Дочь ученого, Елена Николаевна Кондратьева, предприняла все
необходимое со своей стороны, чтобы открывшаяся в 1987 г., с
момента второй официальной реабилитации Николая Дмитриевича,
возможность обнародовать настоящую книгу реализовалась, иг реализовалась
на его Родине. По ее инициативе была создана рабочая группа (в состав
которой вошли экономисты, испюрики, социологи, статистики,
философы), непосредственно осуществлявшая всю подготовительную
работу.

Николай Дмитриевич
Кондратьев
(1892—1938)

н.д.
КОНДРАТЬЕВ
Основные
проблемы
экономической
статики и динамики
*
Предварительна"
эскиз
Издание подготовили
В. В. Иванов, М. С. Ковалева
Москва «Наука» 1991

ББК 00.55
КС4
СОЦИОЛОГИЧЕСКОЕ НАСЛЕДИЕ
Серия осповапа в 1990 г.
Редакционная коллегия:
Ю. Я. Давыдов (главный редактор), И. А. Голосенко,
А. Б. Гофман, А. Д. Ковалев,
М. С. Ковалева (ответствеппый секретарь),
И. С. Кон, Ю. А. Левада, А. Ф. Филиппов
От комиссии по научному наследию Н. Д. Кондратьева:
Л. И. Абалкин (председатель), 10. П. Давыдов,
В. М. Зверев, В. В. Иванов, М. С. Ковалева,
С. Л. Комлев, Е. Н. Кондратьева, Ц. А. Конюс\,
Ю. Б. Кочеврин, П. А. Макашева, В. В. Симонов,
Н. К. Фигуровская, О. Ю. Шибалкин и др.
Редакторы издательства Г. И. Чертова, Л. С. Чибисенков
Кондратьев Н. Д.
К64 Основные проблемы экономической статики и
динамики: Предварительный эскиз/Авт. статей о
Кондратьеве и его творчестве:-Ю. II. Давыдов, Ю. В.
Кочеврин, В. В. Симонов.—М.: Наука, 1991.—567 с—
(Серия «Социологическое наследие»).
ISBN 5-02-013438-4
Имя профессора Н. Д. Кондратьева, выдающегося русского
ученого, известно во всем мире. Теперь со многими его
трудами знакомы и советские читатели. Предлагаемая
работа папнеапа учепым в годы тюремного заключения
и издается впервые.
Для специалистов-обществоведов и широкого круга
читателей.
0302010000-177 пм
К 042(02)-91 721-91-1 ББК 60.55
ISBN 5-02-013438-4 © Издательство «Наука», 1991

ОТ КОМИССИИ ПО НАУЧНОМУ НАСЛЕДИЮ
Н. Д. КОНДРАТЬЕВА
Предлагаемая читателю книга — уже не первая за
последние годы публикация из научного наследия
выдающегося русского экономиста Николая Дмитриевича
Кондратьева (1892—1938). Логически она продолжает
вышедшие в свет в 1989 г. в издательстве «Экономика»
(серия: «Экономическое наследие») том наиболее
известных трудов ученого под общим названием «Проблемы
экономической динамики» и в 1991 г. в издательстве
«Наука» книгу «Рынок хлебов и его регулирование во
время войпы и революции». Настоящее издание (и в
этом его особенность) содержит прежде совершенно
неизвестное, никогда и нигде не публиковавшееся сочине-
пие Н. Д. Кондратьева. Это обширная (объемом в 20
авторских листов) рукопись «Основные проблемы
экономической статики и динамики: Предварительный эскиз»,
написанная в Бутырской тюрьме.
В дополнение к указанной работе в настоящем
издании публикуются также выдержки из писем Николая
Дмитриевича своей семье, написанных из заключения.
Таким образом, данное издание можно по праву назвать
собранием (хотя и неполным) неопубликованных
рукописей заключенного Кондратьева.
* * *
Комиссия по научному наследию выдающегося русского
экономиста профессора Н. Д. Кондратьева была
утверждена постановлением бюро Отделения экономики
АН СССР от 2 ноября 1989 г. Данная книга —первое
издание, осуществленное под эгидой Комиссии, хотя
упомянутые выше публикации были подготовлены к
печати научными коллективами, вошедшими в ее состав.
В задачи Комиссии входит, во-первых, продолжение
работы по разысканию, ^изучению и изданию трудов
Н. Д. Кондратьева как части общего процесса
возвращения утраченного культурного наследия. Во-вторых,
3

задачей Комиссии является увековечсппе памяти учепого,
включая создание музейных экспозиции в местах,
связанных с жизнью н деятельностью Н. Д. Кондратьева.
Наконец, Комиссия планирует проводить научные
мероприятия, связанные с именем и идеями Кондратьева.
Ряд таких мероприятий уже состоялся, в их числе
научная конференция «Творческое наследие II. Д.
Кондратьева и современность», проведенпая в мае 1989 г.
в Институте мировой экономики и международных
отношений АН СССР (отчет о ней см.: Мировая экономика
и международные отношения. 1990. № 8). Крупнейшим
мероприятием станет международная конференция к
столетию со дня рождения ученого весной 1992 г.
Всех заинтересованных в сотрудничестве с Комиссией
цо какому-либо направлению просят обращаться по
следующим адресам:
117218, Москва, ул. Красикова, 27. Институт
экономики АН СССР. Комиссия по научному наследию
Н. Д. Кондратьева. Мухановой Е. Б., Фигуровской Н. К.
103753. Москва, ул. Рождественка, 12. Институт
востоковедения АН СССР. Отдел экономических
исследований. Мелкумову Я. Я.
ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ
Представляем читателю впервые публикуемый труд'
нашего соотечественника, ученого с мировым именем,
Николая Дмитриевича Кондратьева. Перед нами
замечательная страница истории теоретической общественной
мысли России. Николай Дмитриевич предстает в ней
мыслителем и ученым широкого диапазона, далеко
выводящего за пределы взгляда на него как на экономиста
и статистика. Его замыслы шли гораздо дальше,
выходили на иной мировоззренческий и системосозидательный
уровень: насущной задачей времени казалось
Кондратьеву создание единой системы теоретического знания об
обществе. Именно поэтому настоящая книга Н. Д. Конд-
1 Небольшой фрагмент рукописи (отрывки из глав III и IV)
опубликован в международном журнале «Проблемы теории и
практики управления» (1989. № 5); главы I и II опубликованы
в альманахе «Социологос» (М.: Прогресс, 1991).
4

ратьева, составляющая лишь первую часть и
закладывающая методологический фупдамент его обширного
замысла, издается в серии «Социологическое наследие».
Ома может стать одной из тех книг, которые позволят
общественным наукам нашей страны вернуться в общий
мировой процесс развитии социальной мысли,
восстановить утраченную историю, преодолеть образовавшуюся
на протяжении 70 лет пропасть между советской п
мировой общественной наукой.
Настоящая книга «Основные проблемы экономической
статики и динамики: Предварительный эскиз» — не
только выдающийся научный труд, но свидетельство
личного мужества ученого. Все имеющиеся сейчас в
распоряжении исследователей материалы говорят о том,
что рукопись этой книги писалась в период с конца
1930 по самое начало 1932 г., когда Кондратьев
находился в Бутырской тюрьме под следствием по делу так
называемой трудовой крестьянской партии.
Рабочая группа сочла нужным сопроводить
публикацию этой уникальной рукописи исследовательскими
материалами различного характера. В томе даны два
очерка — самые первые попытки научного освоения
неизвестного наследия Н. Д. Кондратьева. Опп выполнены
известными специалистами: д. э. н. 10. Б. Кочевриным —
с точки зрения экономиста, и д. филос. п. 10. Н.
Давыдовым — с точки зрения социолога-теоретика.
Кроме того, в томе имеется раздел «Приложение».
В нем даны краткая биография ученого и первая
публикация значительной подборки писем Николая
Дмитриевича из Суздальского политизолятора к жене — Евгении
Давыдовне Кондратьевой, которая делала все от нее
зависящее для того, чтобы он мог продолжать свой труд
в неволе. Накануне столетия со дня рождения Н. Д.
Кондратьева хотелось как можно полнее ознакомить
общественность с большим ученым и человеком, само имя
которого пытались стереть из памяти общества.
ч Раздел «Комментарии» помимо содержательных
примечаний включает уточнения по расшифровке рукописи
и примечания библиографического характера.
Помимо специфики времени, отразившейся в
орфографии, пунктуации, в научной терминологии, рукопись
часто несет следы экстремальных условий, в которых
она создавалась2. Это выражается прежде всего в утрате
2 О состоянии рукописи и технике работы с пей при
подготовке ее к публикации см. с, 409 наст, издания.
5

задачей Комиссии является увековечеппе палгятп учепого,
включая создание музешшх экспозиции в местах,
связанных с жизнью н деятельностью II. Д. Кондратьева.
Наконец, Комиссия планирует проводить научные
мероприятия, связанные с именем и идеями Кондратьева.
Ряд таких мероприятий уже состоялся, в их числе
научная конференция «Творческое наследие Н. Д.
Кондратьева и современность», проведенная в мае 1989 г.
в Институте мировой экономики и международных
отношений АН СССР (отчет о ней см.: Мировая экопомика
и международные отношения. 1990. № 8). Крупнейшим
мероприятием станет международная конференция к
столетию со дня рождения ученого весной 1992 г.
Всех заинтересованных в сотрудничестве с Комиссией
но какому-либо направлению просят обращаться по
следующим адресам:
117218, Москва, ул. Красикова, 27. Институт
экономики АН СССР. Комиссия по научному наследию
Н. Д. Кондратьева. Мухановой Е. Б., Фигуровской Н. К.
103753. Москва, ул. Рождественка, 12. Институт
востоковедения АН СССР. Отдел экономических
исследований. Мелкумову Я. Я.
ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ
Представляем читателю впервые публикуемый труд'
нашего соотечественника, ученого с мировым именем,
Николая Дмитриевича Кондратьева. Перед нами
замечательная страница истории теоретической общественной
мысли России. Николай Дмитриевич предстает в ней
мыслителем и ученым широкого диапазона, далеко
выводящего за пределы взгляда па него как на экономиста
и статистика. Его замыслы шли гораздо дальше,
выходили на иной мировоззренческий и системосозидательный
уровень: насущной задачей времени казалось
Кондратьеву создание единой системы теоретического знания об
обществе. Именно поэтому настоящая книга Н. Д. Конд-
1 Небольшой фрагмент рукописи (отрывки из глав III и IV)
опубликован в международном журнале «Проблемы теории и
практики управления» (1989. № 5); главы I и II опубликованы
в альманахе «Социологос» (М.: Прогресс, 1991).
4

ратьева, составляющая лить первую часть п
закладывающая методологический фундамент его обширного
замысла, издастся н серии «Социологическое наследие».
Она .может стать одной из тех книг, которые позволят
общественным наукам нашей страны вернуться в общий
мировой процесс развития социальной мысли,
восстановить утраченную историю, преодолеть образовавшуюся
на протяжении 70 лет пропасть менаду советской и
мировой общественной наукой.
Настоящая книга «Основные проблемы экономической
статики и динамики: Предварительный эскиз» — не
только выдающийся научный труд, по свидетельство
личного мужества ученого. Все имеющиеся сейчас в
распоряжении исследователей материалы говорят о том,
что рукопись этой книги писалась в период с конца
1930 по самое начало 1932 г., когда Кондратьев
находился в Бутырской тюрьме под следствием по делу так
называемой трудовой крестьянской партии.
Рабочая группа сочла нужным сопроводить
публикацию этой уникальной рукописи исследовательскими
материалами различного характера. В томе даны два
очерка — самые первые попытки научного освоения
неизвестного наследия Н. Д. Кондратьева. Они выполнены
известными специалистами: д. э. н. 10. Б. Кочевриным —
с точки зрения экономиста, и д. филос. п. Ю. Н.
Давыдовым — с точки зрения социолога-теоретика.
Кроме того, в томе имеется раздел «Приложение».
В нем даны краткая биография ученого и первая
публикация значительной подборки писем Николая
Дмитриевича из Суздальского политизолятора к жене — Евгении
Давыдовне Кондратьевой, которая делала все от нее
зависящее для того, чтобы он мог продолжать свой труд
в неволе. Накануне столетия со дня рождения Н. Д.
Кондратьева хотелось как можно полнее ознакомить
общественность с большим ученым и человеком, само имя
которого пытались стереть из памяти общества.
Раздел «Комментарии» помимо содержательных
примечаний включает уточнения по расшифровке рукописи
и примечания библиографического характера.
Помимо специфики времени, отразившейся в
орфографии, пунктуации, в научной терминологии, рукопись
часто несет следы экстремальных условий, в которых
она создавалась2. Это выражается прежде всего в утрате
2 О состоянии рукописи и техпике работы с пей при
подготовке ее к публикации см. с, 409 наст, издания.
5

фрагментов, в скорописи, в большом числе сокращений,
в незавершенности отсылочного аппарата, в нарушении
нумерации параграфов и т. п.—ведь автор надеялся
еще вернуться к рукописи и завершить ее.
При подготовке текста составители ставили перед
собой задачу дать в распоряжение научной
общественности такое издание неизвестного труда Н. Д.
Кондратьева, которое во многих отношениях могло бы
заменить рукопись как объект изучения. При выборе между
факсимильным воспроизведением и редактированием
посмертного издания составители стремились быть ближе
к первому. Поэтому при текстологической обработке мы
старались сохранить и полностью описать с помощью
примечаний подлинный текст, написанный Н. Д.
Кондратьевым, пусть иногда даже в ущерб стилистической
безупречности.
Однако, чтобы сделать книгу максимально
читабельной, в текст были внесены незначительные исправления
с точки зрения современной орфографии и пунктуации.
Тщательно проверенная и реконструированная
библиография дана в соответствии с современными нормами.
Исправления и восполнения основного текста и
библиографических записей, принадлежащих руке Н. Д.
Кондратьева, даны в настоящем издании в квадратных
скобках. Некоторые случаи сопровождаются
соответствующими примечаниями (см. список условных обозначений,
принятый в данном издаиии).
УСЛОВНЫЕ ОБОЗНАЧЕНИЯ, ПРИНЯТЫЕ В ТЕКСТЕ
( ) — круглые скобки употребляются как обычпый знак
препинания.
[ ] — в квадратные скобки взяты реконструированные слова,
части слов, библиографические данные, которые1 в
рукописи были сокращепы, педописаны, пропущены и т. п.
< > — в угловые скобки взяты пометки текстологического
характера: <повтор>, (пропуск), <обрыв рукописи), <?>
(ставился в тех случаях, когда предложенный в тексте
вариант прочтения слова все же оставляет сомнение), <ирзб>
(соответствует пометке — перазборчиво).
х —обозначение мест в рукописи, где автор предполагал дать
сноску.
1 —цифрами в порядковом возрастании постранично даются
наличные споски по каждой главе.
1* —цифрами со звездочкой в порядковом возрастании даются
примечания по каждой главе па стр. 409—433.
В. В. Иванов, М. С. Ковалева

1
Общество и хозяйство
*
Глава первая
СОВОКУПНОСТЬ, ОБЩЕСТВО
И ОБЩЕСТВЕННЫЕ ЯВЛЕНИЯ
Схема к главе 1
1. Многообразие мира и задача его познания. Отношения п
вещи. Относительность того и другого. Необходимость вещей.
Дифференцирование области бытия и области познания. Конт.
Позднейшие исправления. Raison d'etre отдельных наук. Общество
как особая область бытия. Гумплович. Социология и социальные
науки.
2. Общество есть совокупность. И все науки в конечном
счете имеют дело с совокупностями. Доказательство. Строение мира.
Необходимость исследования совокупности. Общее понятие
совокупности. Множество и совокупность. Количеств [енпый] момент
<?>. Родовое понятие и совокупность. Совокупность
объемлющая] и объемл[емая]. Аналогия с объемом и содержанием
понятия.
3. Связь. Реальные и мнимые совокупности. Рюмелин. Кетле.
Knapp. Reinisch. Чупров. Кистяковскии. Критерий
разграничения. Связь вообще и связь в данном отношении. [Совокупности]
объемлющие и объемлемые. Объект и метод.
4. Дискретные и конкретные совокупности. Наглядные
представления и аналогия <?>. Предметы и совокупности. Предмет
как частный случай совокупности.
5. Совокупность целое и аморфия. Критерий. Примеры. Целое-
система и целое-единство.
6. Элементы, слагающие совокупность и ее природа. Перво-
пачальпая совокупность, как наиболее объемлющая. Строение
мира. Пространственно-временные категории в применении <?>
к совокупности.
7. Общество как совокупность.
8. <...>
1
Непосредственной задачей науки как таковой служит
задача познания мира. Причем по самому существу своему
наука рассматривает свой объект познания пли мир как
объективно данную ей действительность, т. е. стоит на
реалистической точке зрения*. Реализм научной точки
7

ярения на объект познания нередко и особенно в
начальных фазах развития пауки является даже реализмом
наивным. История развития науки показывает, что с
течением времени наивность реализма научной точки
зрения ослабевает и отпадает, однако самый реализм ее
устойчиво сохраняется *.
В конкретном своем виде объективная
действительность бесконечно изменчива и многообразна*. Однако
явлепия действительности обладают не только
различными, но в той или иной мере тождественными
свойствами. Процесс научного познания в первую очередь и
состоит в дифференцировании объективной
действительности, в сравнении явлений между собой, в установлении
их тождественных и различпьтх свойств, в классификации
явлений и образовании научных понятий, адекватных
установленным классам явлений. Эти классы явлений
имеют различную широту, начиная от наиболее узких
вплоть до наиболее широких и объемлющих*. Причем
если в понятиях одни классы явлений всегда строго
ограничены от других, то в действительности дело обстоит
иначе. Отдельные классы явлений находятся в различной
степени близости к другим, и степень этой близости их
бесконечно варьирует. И во всяком случае, сопредельные
классы явлений не имеют строгих разграничительных
линий между собой. Переход от явлений одних классов
к явлениям других совершается здесь путем постепенного
и часто неуловимого нарастания тех или иных свойств*.
Поэтому в действительности различия в свойствах
сопредельных классов мы с ясностью видим лишь тогда, когда
берем явления этих классов в наиболее законченном
и определившемся виде.
При современном своем состоянии наука различает
следующие пять наиболее широких и общих классов
явлений действительности: мир величин, мир
физико-химических явлений, явления органической, психической
и социальной жизни*. Каждый из этих общих классов
разлагается, далее, в свою очередь и последовательно
па разветвляющуюся систему постепенно сужающихся
более частных и специальных классов и подклассов. Но
все же каждый из них объединяет в себе группу явлений,
обладающих определенными признаками, которые
сближают явления данного класса между собой; сообщают
в силу этого данному классу известпую внутреннюю
однородность п вместе с тем отличают его от всех других
классов.1*
8

Явлепня этих классов ве существуют в
действительности совершенно раздельно и независимо.
Наоборот, они связаны между собой. Границы между
примыкающими друг к другу классами, как правило,
весьма неясны: так, например, неясны границы
между физико-химическими явлениями и явлениями
органической жизни, между последними явлениями
и явлениями психической жизни*. Явления одних
классов зависят, далее, от явлений других классов. Причем
степень зависимости нарастает по мере перехода от мира
физико-химических явлений к явлениям социальным.
Такое нарастание зависимости обусловлено тем, что
каждый предыдущий член ряда указанных выше классов
характеризуется большей простотой, большей общностью
и более широким распространением.
Но каковы бы ни были связи явлений различных
классов, явления каждого из них обладают своими общими
специфическими свойствами и притом свойствами, которые
не сводятся к свойствам явлений других классов и, во
всяком случае, не сведены до сих пор. Иначе говоря,
явления каждого из указанных классов обладают
качественным своеобразием.
Наличие у каждого класса явлений своих общих,
специфических и несводимых признаков делает их
явлениями sui generis, <повтор> объектом изучения особой
науки или, точнее, группы наук. Поскольку явления
каждого класса обладают свойствами, общими всем этим
явлениям, они служат объектом изучения общей пауки,
исследующей данный класс явлений. Поскольку же,
далее, внутри каждого класса выделяются свои подклассы
и каждый из них может при этом изучаться с различной
точки зрения, постольку каждый класс служит объектом
изучения специальных наук. В соответствии с этим мы
имеем группы наук математических, физико-химических,
биологических, психологических и социальных1.
Ввиду специфического характера изучаемых ими
объектов, каждая из этих групп паук работает в той или
иной мере своими методами, образует свои понятия, свои
классификации, устанавливает свои закономерности.
И поскольку это так, поскольку изучаемые той или иной
отдельной группой паук явления специфичны и не
сведены к явлениям других классов явлений, данная группа
наук, очевидно, имеет бесспорное право на
самостоятельное существование, так как их понятия и установленные
ими законы не могут быть выражены в понятиях и за-
9

зрения на объект познания нередко и особенно в
начальных фазах развития науки является даже реализмом
паивным. История развития науки показывает, что с
течением времени наивность реализма научной точки
зрения ослабевает и отпадает, однако самый реализм ее
устойчиво сохраняется *.
В конкретном своем виде объективная
действительность бесконечно изменчива и многообразна*. Однако
явлепия действительности обладают пе только
различными, но в той или иной мере тождественными
свойствами. Процесс научного познания в первую очередь и
состоит в дифференцировании объективной
действительности, в сравнении явлений между собой, в установлении
их тождественных и различных свойств, в классификации
явлений и образовании научных понятий, адекватных
установленным классам явлений. Эти классы явлений
имеют различную широту, начиная от наиболее узких
вплоть до наиболее широких и объемлющих*. Причем
если в понятиях одни классы явлений всегда строго
ограничены от других, то в действительности дело обстоит
иначе. Отдельные классы явлений находятся в различной
степени близости к другим, и степень этой близости их
бесконечно варьирует. И во всяком случае, сопредельные
классы явлений не имеют строгих разграничительных
линий между собой. Переход от явлений одних классов
к явлениям других совершается здесь путем постепенного
и часто неуловимого нарастания тех или иных свойств*.
Поэтому в действительности различия в свойствах
сопредельных классов мы с ясностью видим лишь тогда, когда
берем явления этих классов в наиболее законченном
и определившемся виде.
При современном своем состоянии наука различает
следующие пять наиболее широких и общих классов
явлений действительности: мир величин, мир
физико-химических явлений, явления органической, психической
и социальной жизни*. Каждый из этих общих классов
разлагается, далее, в свою очередь и последовательно
на разветвляющуюся систему постепепно сужающихся
более частных и специальных классов и подклассов. Но
все же каждый из них объединяет в себе группу явлений,
обладающих определенными признаками, которые
сближают явления данного класса между собой; сообщают
в силу этого данному классу известпую внутреннюю
однородность и вместе с тем отличают ого от всех других
классов.1*
8

Явления этих классов не существуют в
действительности совершенно раздельно и независимо.
Наоборот, они связаны между собой. Границы между
примыкающими друг к другу классами, как правило,
весьма неясны: так, например, неясны границы
между физико-химическими явлениями и явлениями
органической жизни, между последними явлениями
и явлениями психической жизни*. Явления одних
классов зависят, далее, от явлений других классов. Причем
степепь зависимости нарастает по мере перехода от мира
физико-химических явлений к явлениям социальным.
Такое нарастание зависимости обусловлено тем, что
каждый предыдущий член ряда указанных выше классов
характеризуется большей простотой, большей общностью
и более широким распространением.
Но каковы бы ни были связи явлений различных
классов, явления каждого из них обладают своими общими
специфическими свойствами и притом свойствами, которые
не сводятся к свойствам явлений других классов и, во
всяком случае, не сведены до сих пор. Иначе говоря,
явления каждого из указанных классов обладают
качественным своеобразием.
Наличие у каждого класса явлений своих общих,
специфических и несводимых признаков делает их
явлениями sui generis, <повтор> объектом изучения особой
науки или, точнее, группы наук. Поскольку явления
каждого класса обладают свойствами, общими всем этим
явлениям, они служат объектом изучения общей пауки,
исследующей данный класс явлений. Поскольку же,
далее, внутри каждого класса выделяются свои подклассы
и каждый из них может при этом изучаться с различной
точки зрения, постольку каждый класс служит объектом
изучения специальных наук. В соответствии с этим мы
имеем группы наук математических, физико-химических,
биологических, психологических и социальных *.
Ввиду специфического характера изучаемых ими
объектов, каждая из этих групп наук работает в той или
иной мере своими методами, образует свои понятия, свои
классификации, устанавливает свои закономерности.
И поскольку это так, поскольку изучаемые той или иной
отдельной группой паук явления специфичны и не
сведены к явлениям других классов явлений, данная группа
наук, очевидно, имеет бесспорное право на
самостоятельное существование, так как их понятия и установленные
ими законы не могут быть выражены в понятиях и за-
9

копах каких-либо других наук*. Нужпо заметить, однако,
что даже и сведение явлений данного класса (скажем,
класса А) к свойствам явлений другого или других
классов явлений (скажем В, С...), не лишило бы специальные
наук», посвященные классу Л, всякого смысла и не
доказало бы полной ошибочности выводов и законов этих
наук. Оно открывало бы лишь возможность двоякого
способа изображения и интеграции свойств и
закономерностей явлений класса Л: во-первых, в терминах
специальных паук, посвященных этому классу, во-вторых,
в терминах наук, посвященных классам J9, С... Второй
способ был бы более общим и в этом смысле более
совершенным, в то время как первый способ был бы более
конкретным и более наглядным*.
Итак, сложный характер объективной
действительности и разложение ее на определенные внутренне
однородные классы явлений служит отправным (но как мы
увидим ниже, не единственным и не исчерпывающим)
осповапием для классификации наук, и в частности для
разделения их на основные группы. Нужно, одпако, в
полной мере подчеркнуть, что такое распределение наук
по группам не означает их полной независимости и
оторванности друг от друга. Различные категории явлений
мира, который изучается науками, как мы отмечали,
связаны друг с другом и паходятся между собой в
зависимости. Эта связанность всех категорий и классов
явлений свидетельствует о единстве и целостности мира.
И поскольку это так, постольку и различные группы
наук, изучающих различные категории явлений, не могут
не иметь внутренпей связи между собой и не зависеть
друг от друга. Внутреннее единство мира служит
конечным и глубочайшим основанием и для внутреннего
единства научного знания о мире. Полное осознание этого
положения методологически приводит к принципу
единства знапия, т. е. к требованию внутреннего соответствия
и непротиворечивости всех наук*. И этот принцип
принимается современной теорией знания и методологией
в качестве первого и одного из основных критериев
истинности научного знания *.,
2
Выше мы указали, что мир социальных явлений
представляет собой одип из основпых общих и специфических
классов явлений действительности. Однако простое
указание это само по себе еще совершенно не дает пред-
10

ставления о том, каковы же характерные специфические
ч^рты социальных явлений, выделяющие их из
совокупности всех других явлений. Иначе говоря, указание это
еще не определяет понятия общества и общественных
явлений. Построение такого определения и является
нашей ближайшей задачей.
К настоящему времени в общественных науках, и
прежде всего в наиболее общей из них — общей теории
социальных явлений, или в социологии, имеется очень
большое число попыток дать определение общества и
общественных явлений и тем выявить их специфические
особенности*. И если возникает вновь и вновь
потребность останавливаться на вопросе о самом понятии
общества и общественных явлений, то это значит, что
достаточно общепризнанного и удовлетворяющего понятия
о них общественные науки, и в частности социология,
еще не имеют. Такое положение свидетельствует не
только о трудности задачи, но и об относительно низком
уровне развития общественных наук. Вместе с тем
обилие уже существующих попыток дать удовлетворяющее
определение общества и общественных явлений делает
эту задачу мало обещающей и мало привлекательной,
так как трудно освободиться от сознания, что работа
в этом направлении может кончиться простым
увеличением числа уже существующих и недостаточно
удовлетворяющих попыток.
И тем не менее интересы дальнейшего исследования
все же требуют преодоления этих опасений и того или
иного, но определенного разрешения задачи. Совершенно
бесспорно, что если исследование по самому существу
своему имеет дело с известной, основной категорией
явлении, то оно нуждается в достаточно мотивированном
и определенном понятии о природе этой категории
явлений. Оно необходимо уже для того, чтобы сделать ясной
и недвусмысленной па протяжении исследования позицию
автора и именно в силу многообразия существующих
попыток дать определение общества и общественных
явлений, эту потребность игнорировать нельзя. Но дело,
разумеется, не только и даже пе столько в этой
потребности: достаточно мотивированное и определенное
понятие здесь, как и всегда в подобных случаях,
способствует выбору правильных методов исследования и
получению в результате его научно ценных
положительных выводов.
11

Основная трудность определения всякого,
сколько-нибудь общего понятия, как и понятия общества, состоит
в том, что на первый взгляд разрешение этой задачи
наталкивается на явный круг: для того чтобы дать
определение понятия, необходимо получить соответствующие
знания относительно данной категории явлений, а для
того чтобы получить соответствующие знания о данной
категории явлений, необходимо иметь достаточно
обоснованное и отвечающее действительности понятие о них.
В действительности этот круг, как и многие подобные
ему, является кажущимся. Он был бы подлинным кругом
лишь в том случае, если бы сумма наших знаний о той
или иной категории явлений и понятие о них были бы
неизменными и не подвержены развитию. Но это не так:
как понятия о явлениях, так и общая сумма знаний
о них находятся в процессе непрерывного развития.
Необходимо различать прелиминарные и окончательные
понятия о явлениях*. Мы никогда не имеем
окончательного, адекватно точпого понятия о явлениях. Такое
понятие выступает перед научным мышлением лишь как
предельно идеальпое состояние в развитии понятия. То,
с чем реально наука имеет дело,— это понятия
прелиминарные. И они изменяются, совершенствуются,
приближаются к окончательному предельно точному
состоянию их. Эта эволюция понятий и переход их из одной
фазы точности к другой совершается вместе и в меру
развития положительного знания о данной и о других
категориях явлений. И наоборот, развитие знания о
явлениях продвигается вперед вместе и в меру того, как
уточняются попятия об этих явлениях. Когда начинается
исследование какой-либо категории явлений, мы всегда
имеем пусть смутное, неточное, но все же какое-то
предварительное понятие о них. Это понятие соответствует
наличному, пусть весьма бедному и в значительной мере
ошибочному, но все же знанию о данных явлениях.
Наше предварительное понятие о пих как бы
конденсирует в себе основные итоги этого начального зпания,
полученного из опыта, независимо от того, в чем состоит
этот опыт: в практике, в развитии смежных отраслей
зпания или в чем другом. И это предварительное
понятие, как и вся совокупность полученных знаний,
ориентирует паше далытейтпео исследование данных явлений.
Оно способствует выбору надлежащих методов и
получению новых, более богатых научных результатов. Но
вместе с таким расширением знаний о явлениях эво-
12
'/

люционирует, уточняется, совершенствуется наше
первоначальное попятие. Оно вступает в новую фазу своего
развития, хотя и остается в указанном выше смысле все
же прелиминарным. В дальнейшем совершается в том же
порядке новый цикл восхождения общего запаса знаний
о явлениях и понятиях о них на следующую, более
высокую ступень.
Таким образом, в каждый данный момент
интересующее нас понятие может конденсировать в себе
результаты накопленного знания, имеющего отношение
к данной категории явлений. Возможная степень
точности и обоснованности понятия измеряется уровнем
развития уже добытого знания. С другой стороны, интересы
дальнейшего развития науки требуют, чтобы образуемые
нами понятия, с которыми мы приступаем к дальнейшему
исследованию, максимально строго отвечали уже
достигнутому уровню научного знания.
Полученные выводы из анализа о трудностях и
путях образования научных понятий мы должны иметь
в виду и при определении понятия общества и
общественных явлений. Совершенно очевидно, что при
определении этого понятия мы не должны идти путем
спекулятивно умозрительным. Как бы ни был низок
уровень развития социологии и отдельных специальных
общественных наук, но их существование есть
объективный факт. Как бы ни были спорны словесные
определения общества и общественных явлений, даваемые
отдельными авторами, по социальные науки имеют
определенное объективное содержание и последнее прямо,
открыто или косвенно и неосознанно предполагает
известное понятие общества и общественных явлений.
Очевидно поэтому, что определение понятия общества
и общественных явлении должно быть ориентировано
прежде всего на фактическое содержание общественных
наук, т. е. социологии, экономики, теории права, теории
религии, истории и т. д. При этом, разумеется, должны
быть учтены и имеющие многочисленные специальные
интерпретации и определения понятия общества и
общественных явлений, так как эти определения, хотя в
различных случаях в различной степени и с различным успехом,
но все же пеизбежпо и уже в готовом виде конденсируют в
себе и накопленный опыт обществеппых наук. Наконец,
поскольку, как было отмечено ужо выше, социальные науки
связаны с другими науками и образуют вместе с ними
единство, при образовании интересующего нас понятия
13

мы должны также по возможности учесть п выводы
других наук.
Мы уже выяснили, что понятия, образуемые любой
данной наукой, если брать ее как таковую, как продукт
коллективного опыта, в каждый данный период имеют
прелиминарный, незаконченный характер. Поэтому они
всегда содержат в себе элемент гипотетического,
подлежащего дальнейшему выяснению, проверке и уточнению.
Это положение с известной модификацией можно
применить и к отдельному, индивидуальному исследованию.
Когда исследователь еще только приступает к
исследованию, он, конечно, имеет для себя известное
гипотетическое представление о понятиях, которыми он будет
пользоваться и которые, по его мнению, являются научно
наиболее правильными. В процессе исследования он
проверяет это свое гипотетическое представление о понятиях,
уточняет и совершенствует его. И фактически только
в конце исследования оп получает то определение общих
понятий, с которым оп считает возможным выступить
открыто, предложить его как элемент, подлежащий
включению в пауку. С такой точки зрения индивидуальный
исследователь должен был бы, следуя за процессом
исследования, давать определение общих понятий, которыми
он пользуется, лишь в конце исследования. Однако если
не всегда, то, как правило, процесс изложения не следует
за процессом исследования и с систематической точки
зрения в большинстве случаев оказывается более
целесообразным формулировать общие определения осповных
понятий и давать их интерпретацию в начале
исследования*. Так мы поступаем и в дапиом случае с понятием
общества и общественных явлений.
3
Если учесть итоги развития основных групп наук, упо-
мяпутых выше, и вдуматься в общую природу объекта,
изучаемого каждой из них, то нужно сказать, что объект
этот во всех случаях представляет собой прежде всего
совокупность определенных элементов'. В силу этого
особеппости отдельных наук, своеобразие применяемых
ими методов, устанавливаемых связей и закономерностей
1 <Пропуск) Бухарин Н. Теория исторического материализма.
М., 1921. С. 88—90.2*
14

объясняются в первую очередь своеобразием тех
совокупностей, которые составляют объект их исследования.
Общество равным образом является своеобразной
совокупностью. И для того, чтобы уяснить себе ее
своеобразие и тем самым подойти к установлению понятия
общества и общественных явлений, мы должны остановиться
прежде всего на вопросе о совокупности.
Под совокупностью в самом общем и широком смысле
слова мы понимаем большое число тех или иных
элементов. Из приведенного определения видно, что одним из
признаков совокупности мы принимаем количественый
признак—«большое число». На первый взгляд может
показаться, что такой путь определения понятия
неудовлетворителен. Логика, как известно, не рекомендует
пользоваться для определения понятий количественными
признаками, так как они при отсутствии более точной
фиксации их вносят неясность в самые понятия \ Однако
в данном случае такое опасение не имеет под собой
почвы. Мы пользуемся здесь термином «большое число»
принципиально в том техническом смысле, в каком он
употребляется теорией вероятности и теоретической
статистикой. Как будет выяснено ниже, употребляемый
в этом смысле термин «большое число» имеет достаточно
определенное значение и глубокий гносеологический и
методологический смысл. Этот термин говорит не о
каком-то определенном большом числе, которое нужно еще
фиксировать, а о строении объекта знания, о строении,
при котором в силу сочетания достаточно большого числа
элементов и событий последние утрачивают свой
случайно хаотический характер и в среднем обнаруживают
закономерные тенденции своего хода. Фактически же
число этих элементов и событий, как правило,
оказывается почти всегда достаточно большим, хотя в
различных случаях и в различной мере.3*
Исходя из приведенного определения совокупности,
легко видеть, что действительно объект всех основных
групп наук, по существу, является прежде всего
совокупностью и что, следовательно, категория совокупности
выступает в качестве одной из самых центральных
категорий 4*.
Так, известно, что с точки зрения физики и
атомистической теории весь материальный мир, по существу,
является грандиозной совокупностью атомов,
вступающих между собой в многообразные связи и комбинации*.
Долгое время атом считался последним неделимым элвг
15

ментом, совокупность которых и составляет вселенную
со всеми ее цветами, красками и т. д. Однако новейшая
физическая теория в результате успехов своего развития
отказалась от этой точки зрения. Оказалось, что каждый
атом вовсе не является последним неделимым элементом,
а, в свою очередь, представляет собою целый микрокосм,
состоящий из совокупности элементов, которые обладают
электрическим зарядом различпых знаков*. Однако па
этом процесс анализа микрокосма, по-видимому, не
остановился. За самое последпее время была развита
волновая теория материи, согласно которой элементы, в свою
очередь, представляют собой сложную совокупность еще
более микроскопических элементовх. К сказанному нужно
заметить, что электронная теория, разумеется, не
опровергла, а лишь уточнила, расширила и углубила то
представление о мире, которое опиралось на
атомистическую теорию. Закономерности, установленные на
основе последней, в основе сохраняют свою силу. Но
принципиально они могут теперь выражаться или в
терминах атомистической теории, или в более общих
терминах и формулах электронной теории*. То же
н^жно сказать о взаимоотношении электронной и
волновой, теории.
Если теперь от указанных сфер реальности перейти
к иным более сложным сферам, то мы можем сказать
следующее. Совокупность специфических видов атомов и
молекул и своеобразная, пока еще не разгаданная связь
их между собой дает простейшее живое существо —
клетку. Совокупность клеток является основой организма.
Совокупность и взаимодействие специфических клеток,
составляющих мозговую и нервную систему организма,
пока также не выясненными путями служит основой
мира психических явлений. Продолжая этот анализ,
можно наконец сказать, что общество в самом широком
смысле представляет собой совокупность организмов,
и в частности человеческое общество — совокупность
людей.
Исходя из сказанного, структуру реального мира
можно представить себе в схематическом виде5* (схема 1)
(см. стр. 17).
Отсюда видно, что выделенные совокупности не
лишены внутренней связи или известной преемственности
друг в отношении друга. Легко заметить, что оДни более
общие и широкие совокупности, слагающиеся из
определенных элементов, или, точнее, некоторые части этих
16

S2
II
I
H
f
S Si
2>>a
и
О 3
§
ктр
ф
ч
со
ИГО
я
н
3
о
н
<
Л
>н
^
>Н
1
см
>н
сЛ
>н
с*
-•W
4
>н
4
>н
4
17

совокупностей выступают в качестве элемептов
совокупностей следующего порядка. Поэтому мы не зпаем
элементов, слагающих совокупности, которые, в свою очередь,
не были бы совокупностями. Исключение но крайней
мере на данном уровне знаний составляют простейшие,
неразложенные элементы, слагающие электроны. Вместе
с тем мы не знаем совокупностей, которые, в свою
очередь, не служили бы элементами иных, совокупностей
более высокого порядка и соответственно более сложного
строения. Исключение в этом отношении составляет
общество, и в частности человеческое общество, которое
замыкает собой сверху ряд последовательных элементов —
совокупностей.
Таким образом, общество, и в частпости человеческое
общество, стоит как бы на вершине все усложняющегося
переплетения слагающих сил мироздания, уходя корнями
своими в его глубины. Однако предыдущее изложение
лишь самым суммарным образом намечает место
общества в системе мироздапия. Для того чтобы стало яснее
само предыдущее изложение, а также чтобы получить
больше оспований для выявления специфических
особенностей общества, нам необходимо остановиться несколько
подробнее на вопросе о структуре и многообразии сово-
*куцностей, с которыми приходится иметь дело науке.
4
Прежде всего необходимо установить разграничение
между первичной, первообразной и вторичной или
производной совокупностью. Если мы берем, например,
совокупности атомов—молекул, то в качестве таковой мы
можем рассматривать весь неорганический микрокосм.
Как таковой он вводит нас в новую сферу мироздания,
отличную от атомов—молекул, взятых в отдельности.
Однако совокупностью атомов и молекул будет и любой
отрезок, любая часть внешней природы, например
млечный путь, та или иная масса газа, жидкости и т. д.
Каждая из последних совокупностей будет, разумеется,
отлична от составляющих ее атомов—молекул, и в этом
отношении она будет характеризоваться теми же
свойствами, что и внешняя природа в целом. Но в то же
время каждая из них составляет лишь часть
Неорганического микрокосма и обладает в той или инойч мере
отличительными чертами. Равным образом беря
совокупность клеток, мы можем рассматривать в качестве тако-
18

вой организм в целом. Но отдельный орган организма,
составляющий часть последнего, есть тоже совокупность
клеток, п мы можем рассматривать ее в известных, в
различных случаях и в различных пределах как таковую.
В тех случаях, когда речь идет о совокупности данных
элементов, взятой в целом, и, следовательно, в наиболее
широких, оправдываемых действительностью границах,
мы говорим о первичной совокупности. С этой точки
зрепия неорганический макрокосм, отдельный организм,
отдельное общество суть первичные совокупности.
Наоборот, когда речь идет о совокупности данных
элементов, составляющей ту или иную часть первичной
совокупности, мы говорим о вторичной или производной
совокупности. С такой точки зрения млечный путь,
данный объем газа, нервная система, рабочий класс и т. д.
будут вторичными совокупностями первичных
совокупностей различного порядка. Из предыдущего ясно, что
может существовать несколько и даже очень большое
число первичных совокупностей данного порядка. Мы не
знаем, является ли макрокосм единым, или, наоборот,
существует множество миров, лишенных какой-либо связи
между собой. В последнем случае мы должны были бы
говорить о большом числе макрокосмических
совокупностей. Но мы видим, что существует большое число
таких первичных совокупностей, как организм, как
растительные сообщества и т. д. Совершенно бесспорно, далее,
что в пределах каждой первичной совокупности
существует или может существовать множество производных
совокупностей различного порядка.
Обратимся теперь к дальнейшим чертам строения
совокупностей, позволяющим уяснить их многообразие
и тем самым попять специфические особенности общества.
5
Характер совокупности, очевидно, зависит в значительной
мере от того, из каких элементов она слагается.
Элементы, слагающие совокупности, могут быть качественно
глубоко различны, обладать различными свойствами
и соответственно различной степенью сложности. Мы
видели, что такими являются или атомы—молекулы, или
клетки, или целые организмы, в частности люди. Иначе
говоря, как уже было отмечено выше, элементами
совокупности данного порядка являются совокупности
предшествующего порядка. Но совокупность элементов пред-
19

ставляет собой категорию явлений всегда принципиально
иного и притом более сложного характера, чем сами
элементы. Вот почему совокупности, слагающиеся из
элементов, которые являются, в свою очередь, совокупностями,
по лишь иного, более низкого порядка, глубоко различны
между собой и притом различны качественно и
принципиально. Вот почему, говоря об этих совокупностях, мы
рассматриваем их как особые области или категории
объективной действительности, рассматриваем как мир
электронов, как атомно-молекулярный космос, как
внешнюю природу, как органический мир и т. д.
Итак, различие свойств элементов, слагающих
совокупность, является основанием особенностей в свойствах
самой совокупности. В связи с этим среди особенностей
свойств, принадлежащих элементам, одно необходимо
отметить особо. Будучи включены в состав совокупности,
элементы могут испытывать воздействие со стороны
последней и подвергаться той или иной, более или менее
глубокой трансформации. Однако это свойство, эта
способность к трансформации присуща элементам различных
категорий в различной степени. Если атомы и молекулы
обладают такой способностью в сравнительно
ограниченной мере, то клетки организма, например растения2,
в особенности же организмов с развитой нервно-психической
системой обладают таковой уже в гораздо более высокой
степени. И различие этого свойства элементов, т. е.
различная степень их эластичности, равным образом находит
выражение в свойствах соответствующих совокупностей.
Чем более эластичны в указанном отношении элементы,
тем более эластичны и подвижны образуемые ими
совокупности. И хотя в данном случае мы имеем дело лишь
с количественными различиями их, с различиями по
степени, тем не менее эти различия весьма важны для
понимания особенностей отдельных видов совокупностей,
и в частности общества.
6
Принято различать реальные и логические или мнимые
совокупности. Отдельными авторами указываются
различные характерные признаки тех и других. Но в основном
под реальными совокупностями все понимают те сово-
//
2 Ср.: Морозов Г. Ф. Учение о лесе. Л.; М., 1925. С. 2 и сл.в*
20

купности, между элементами которых существует та или
иная связь или зависимость, а под мнимыми те, между
элементами которых никакой связи нет3. Это
разграничение совокупностей, как мы убедимся еще ниже, имеет
очень большое познавательное значение. Вместе с тем на
первый взгляд оно кажется очень ясным и, если так
можно здесь выразиться, абсолютным. Однако при более
пристальном анализе вопроса оно оказывается гораздо
сложнее.
С широкой точки зрения и строго говоря, все элементы
мироздания так или иначе связаны между собой. С
такой точкой зрения все существующие совокупности
являются реальными совокупностями. Прежде всего и во
всяком случае реальными совокупностями представляются
те основные первичные совокупности, которые были
указанны выше (см. с. 19). Реальными совокупностями, по
существу, оказываются и те, которые обычно указываются
в качестве примеров мнимых совокупностей. Так, в
качестве примера мнимой совокупности указывают на кучу
песка. Однако нет никаких оснований отрицать, что
между элементами такой совокупности, т. е. между
отдельными песчинками, существует самая несомнепная
и непосредственная взаимная связь. В качестве примера
мнимой совокупности приводят, далее, такук\ как
совокупность новорожденных (умерших, самоубившихся
и т. п.), зарегистрированных в том пли ином году в данной
стране, в данном районе или городе. Разумеется,
непосредственной и, в частности, непосредственно
материальной связи между элементами таких совокупностей, как
правило, нет. Но несомненно, что элементы этих
совокупностей находятся в определенной и во многом общей
для них социально-экономической, правовой,
политической и религиозной среде, в определенных условиях
климата, температуры и т. д. И эти общие условия
социальной и естественной среды связывают их между собой,
определяют их судьбы и поведепие. Поэтому говорить об
отсутствии между ними всякой связи говорить, что они
образуют действительно мнимую совокупность, не
приходится.
Исходя в значительной мере из приведенных или
близких соображений, некоторые ученые вносят в
определение понятия реальной совокупности в отличие от
3 <Пропуск) Бухарин Н. Указ. соч. С. 88 и сл^
21

мнимой дополнительный ограничивающий признак,
а имепно признак устойчивости связи. С такой точки
зрения реальной совокупностью является лишь та
совокупность, между элементами которой существует
устойчивая связь4. Однако этот критерий страдает прежде
всего неопределенностью и поэтому не может
удовлетворительно служить целям ясного разграничения того
и другого вида совокупностей. Действительно, совершенно
невозможно сказать, где начинается неустойчивая и где
начинается устойчивая связь. Нет такой объективной
единицы, при помощи которой было бы можно измерить
степень устойчивости связей в совокупности и ответить
на поставленный вопрос. Кроме того, вводя признак
устойчивости, мы неизбежно относим к группе мнимых
совокупностей как те совокупности, между элементами
которых нет связей, так и те, где связи есть, но лишены
устойчивости, т. е. объединены в одну группу явления
явно и существенно разнородные. Ввиду сказанного
критерий устойчивости связей между элементами может
служить не для принципиального разграничения реальпых
и мнимых совокупностей, а, как будет указало ниже,
лишь в качестве вспомогательного и вторичного признака
для установления подразделений в пределах класса
реальных совокупностей.
Что же касается разграничения реальных и мпимых
совокупностей, то его правильнее всего можно
конструировать так. Хотя с широкой и общей точки зрения все
элементы мироздания и связаны между собой, но в
некоторых случаях связь эта столь отдаленна и слаба,
что практически пе уловима и, во всяком случае, не
уловима при данном состоянии нашего зпапия. Исходя
из этого положения, все те совокупности, которые мы
берем, но между элементами которых по крайней мере
при современном уровне зпания мы не в состоянии
установить каких-либо связей и зависимостей, мы относим
к группе мнимых совокуппостей7*. Все прочие
совокупности, паоборот, должны рассматриваться как реальные.
С такой точки зрения совокупность в 1 000 000 бросаний
монеты или игральной кости, совокупность экземпляров
одуванчика, взятых в различных, отдаленных друг от
друга местах (и следовательно, не в одной и той же
растительной совокупности) и т. п., будут мнимые
совокупности. Из предыдущего frcno, что установленное
4 < Пропуск) Морозов Г. Ф. Указ. соч. С. 28.
22

разграничение реальных и мпимьтх совокупностей лишепо
абсолютного характера, а граница между ними —
совершенной неподвижности. Но в основе этого разграничения
лежит объективный критерий, связанный с состоянием
положительного знания, а само разграничение при этих
условиях сохраняет свой познавательный смысл, в
частности, для изучения многообразных производных или
вторичных совокупностей.
7i
Итак, реальпые совокупности в строгом смысле слова
предполагают наличие объективно уловимой связи между
элементами. Но связи эти могут быть глубоко различны
и притом в различных отношениях. В силу различия
связей между элементами будут также различны и реальные
совокупности как таковые.
В соответствии с особенностями природы входящих
в совокупность элементов связи эти могут быть прежде
всего или чисто материальными (понимая материальное
в широком смысле как нечто не психическое и неидеаль-
пое), или материально-психическими. Вместе с тем они
могут [быть] непосредственными, могут предполагать
непосредственный контакт между элемсптами дапного
рода, непосредственное физическое соприкосповепие их
между собой. Таковы, например, все связи в различных
областях неорганического мира, в значительной мере
связи, существующие в организме, лишь в очень малой
степени в обществе, даже в обществе понимаемом в самом
широком смысле. Но они могут быть опосредованными,
косвенными. Это имеет место в тех случаях, когда связь
и даже материальная связь между элементами существует
без прямого материального соприкосновения этих
элементов друг с другом. Примером таких связей может
служить связь между отдельными экземплярами
растений, входящих в растительное сообщество. Растения
могут материально и непосредственно не Соприкасаться
друг с другом, но тем не менее связь между ними, и
притом связь материальная в их борьбе за ограниченные
средства существования, будет, несомненно,
существовать5. Однако особенно широкое значение такие
опосредствованные связи имеют там, где эти связи носят
в значительной мере психический характер, т. е. в
человеческом общество. По самому существу своему осу-
Ср.: Морозов Г. Ф. Указ. соч. С. 9 и ел.
23

ществление психической связи предполагает наличие
различных материальных проводящих посредников.
В тесной зависимости от предыдущих различий в
характере связей стоит и следующее различие их. Связи
между элементами совокупности могут быть материально
фиксированными, как бы застывшими, такими, что они
достаточно определенно координируют относительное
пространственное расположение элементов в
совокупности и придают совокупности или ее частям
определенную ирострапствеппую форму конкретного тела. И
наоборот, связи могут быть лишены такой фиксированности
и но определять твердо относительное пространственное
расположение элементов в совокупности. Тогда
совокупность или ее части будут лишены определенной формы
конкретного тела и будут иметь дискретный характер.
С этой точки зрения различные совокупности имеют
различное строение. Так, например, отдельные части
неорганической природы имеют форму конкретных вещей
(твердые тела, в меньшей степени — жидкие), наоборот,
другие имеют дискретное, прерывистое строение (газы,
свет). Организмы, как совокупности, имеют структуру
конкретных тел, а все виды обществ, наоборот, структуру
дискретных совокупностей.
Наконец, как уже отмечалось выше, связи между
элементами реальной совокупности могут обладать
различной степенью устойчивости и соответственно сами
совокупности могут быть более или менее устойчивыми.
Так, все первичные совокупности обладают
исключительно высокой, хотя и различной степенью устойчивости.
Некоторые из них, как неорганический макрокосм, вечны.
Наоборот, многие производные совокупности обладают
весьма низкой степенью устойчивости. Таковы, например,
совокупности в виде дюн степного песка, сохраняющих
свою конфигурацию и состав до ближайшего ветра
в виде стаи птиц, толпы людей и т. п. Ясно, что степень
устойчивости совокупностей имеет бесконечный ряд
градаций и, как говорилось уже выше, мы не можем
установить определенные границы более или, наоборот,
менее устойчивых совокупностей. Но и не имея такой
возможности, мы все же можем всегда определенно
сказать, имеем ли мы дело с относительно весьма
устойчивой или, наоборот, со средне устойчивой и даже с
совершенно неустойчивой совокупностью. Вот почему
признак устойчивости связи элементов различных
совокупностей сохраняет свое познавательное значение.
24

При всех указанных различиях и связях между
элементами, в силу внутреннего строения реальная
совокупность или будет представлять собой целое, или, паоборот,
не будет таковым. Совокупность представляет собой
целое лишь при таких связях элементов, лишь при таком
строении, когда в ней есть внутренняя организованность,
когда имеет место определенная дифференциация ее
частей и каждая часть выполняет известную функцию,
соподчиненную жизни всей совокупности, когда наконец
совокупность как таковая обладает в тех или иных
границах свойствами замкнутости, самодовления, хотя,
разумеется, и не полной независимости в отношении
других совокупностей и вещей. Таковы прежде всего,
хотя и с различной степенью ясности, все первичные
совокупности. Мы рассматриваем атом как нечто целое,
хотя бы и микроскопическое. Как целое рассматриваем
мы весь неорганический макрокосм, отдельный организм
и каждое данное сообщество, в частности, и особенно
человеческое общество. Но целым являются и многие
вторичные совокупности. Так, целым является совокупность
небесных тел, входящих в состав солнечной системы,
земной шар; целым является система кровеносных
сосудов в организме, город, армия, хозяйственное
предприятие и т. п. в человеческом обществе. Наоборот,
имеется огромпое количество вторичных совокупностей,
лишенных свойств целого и не являющихся таковыми.
Целым не является, например, какой-либо оторвавшийся
от скалы камень, та или иная масса газа, воды,
отдельный участок леса, группа людей, пришедших на рынок
или в театр и т. д.
Однако и совокупность-целое по структуре своей
далеко не всегда однородна. Элементы и части целого могут
быть не только координированы между собой, но и
соподчинены в своих функциях в какой-то данный момент
единому руководящему центру, и служить единой системе
задач. И наоборот, они могут быть координированы
без такого соподчинения единому центру. В первом
случае перед нами будет совокупность,
представляющая собой не только целое, но одновременно
и телеологическое единство. Во втором случае мы будем
иметь совокупности, представляющие собой целое лишь
в виде системы6. Наиболее ярким видом совокупности
как целого и одновременно телеологического единства
6 Бухарин Н. Указ. соч. С. 89 и ел.
25

является организм, далее хозяйственное предприятие,
государство, политическая партия и т. д.8*. Отличительной
чертой такого единства, как организм, является при этом
его неделимость. Примером единства как системы могут
служить такие совокупности, как солнечная система,
растительное сообщество, например лес, и т. д.
8
Заканчивая анализ совокупностей, необходимо поднять
еще один методологически весьма важный вопрос. До сих
пор мы рассматривали совокупность как бы с одной
определенной стороны. Мы говорили об элементах,
слагающих совокупность, о связях между этими элементами,
о характере этих связей. Иначе говоря, мы рассматривали
совокупность под углом зрения ее морфологии или своего
рода «анатомии». Но такого анализа для достаточно
полного уяснения вопроса недостаточно. Та или иная
совокупность, раз она дана, не только имеет
определенное строение, но и живет, функционирует. Ее элементы,
если только она является реальной совокупностью, не
только связапы между собой, но в результате своей
актнвпости в условиях связи и комбинаций с массой
других подобных элементов кладут начало явлениям,
которые не мыслимы вне этой совокупности, но которые
сами по себе в то же время уже не являются ни
элементами, ни просто связями между ними. Их можно было
бы обозначить как продукты или функции совокупности.
Возьмем простейший пример. Известно, что кинетическая
теория газов рассматривает каждую данную массу газа
как совокупность большого числа соответствующих
атомов — молекул. Эти атомы — мюлекулы находятся в
постоянном движении. Двигаясь, они ударяются друг о друга,
т. е. находятся в определенных специфических связях
между собой. Если газ заключен в сосуд определенного
объема, то при данной температуре он будет оказывать
известное давление на стенки сосуда. Несомненно, это
давление есть продукт молекулярного строения газа
и ударов молекул его о стенки сосуда, ударов, которые
возникают в результате первоначального движения
молекул и их взаимодействия между собою. Но несомненно
также и то, что это давление само по себе не есть
ни молекулы газа, ни их взаимодействие или связь. Оно
есть некоторое новое явление, есть результат
функционирования совокупности! по мыслимый вне ее. Наличие
таких новых результатов функционирования, и притом
26

в гораздо более широких пределах, наблюдаем мы и в
случаях иных, более сложных совокупностей. Таковы,
например, явления дыхания, обмена веществ, восприятия
и т. п. в организме. Таковы явления угнетения классов,
деформации ствола, кроны и лиственного покрова в
растительных сообществах, явления языка, денег, права,
религии и т. д. в человеческих обществах. Все эти
явления, возможные на почве связи и взаимодействия
элементов совокупности, в свою очередь, как правило,
служат средством, формой, факторами связи элементов
совокупности. Но в то же время сами по себе, как
уже отмечалось, они не являются ни элементами, ни
просто связями элементов совокупности. И все это
показывает, что анализ совокупности только с точки зрения
ее морфологии или «анатомии» не охватывает ее с
достаточной полнотой. Необходим анализ и с точки зрения
ее функционирования, или, выражаясь образно, с точки
зрения ее физиологии, с точки зрения уяснения тех
новых результатов, которые возникают на почве связи
и взаимодействия элементов данной совокупности.
Благодаря различной природе и различной сложности
элементов различного порядка, благодаря особенностям
в возникающих между ними связях и те новые явления,
которые представляют собой продукт связи и
взаимодействия этих элементов, оказываются в совокупностях
разного порядка глубоко и принципиально различными.
Это его различие особенно подчеркивает своеобразие
отдельных первичных, а через них и относящихся к ним
производных совокупностей, выступая в качестве
нового и весьма существенного основания взгляда на
них как на объект специальных групп научных
дисциплин 9*.
Все сказанное в настоящем параграфе позволяет нам
уточнить данное выше определение понятия реальной
совокупности. В конечпом счете под реальной
совокупностью следует понимать большое число так или иначе
связанных между собой элементов и явления,
возникающие в условиях связи этих элементов.
В обычном словоупотреблении имеется тенденция
понимать под совокупностью собственно только большое
число элементов как таковых, в крайнем случае — большое
число элементов плюс связи между ними. С такой точки
зрения результат или продукт, возникающий на почве
связи между элементами данной совокупности, уже не
входит в состав понятия совокупности. Его склонны на-
27

зьтвать просто явлениями в сфере совокупности, например
органические, общественные и т. д. явлепия. Для такого
разрыва понятия совокупности и явлений в сфере данной
совокупности, однако, нет оснований. С одной стороны,
сама совокупность и связи между ее элементами суть
тоже явления, и притом явления иного порядка, чем
отдельно взятый элемент, явления, неразрывно связанные
с теми явлениями, которые возникают на почве связи
элементов совокупности, родственные им. И это тем более,
что включенность в совокупность налагает на сами ее
элементы глубокую печать, модифицирует их, и эта
модификация их в значительной мере обязана тому, что
выше было названо явлениями совокупности. Это особенно
ярко наблюдается в сфере органической и общественной
жизни. С другой стороны, т[ак] н [азываемые] явления
в сфере данной совокупности, как правило, являются
средством, формой и факторами связи ее элементов, т. е.
неизбежно входят в состав строения совокупности,
понимаемой в указанном суженном смысле.
Исходя отсюда, для существования двух понятий
и двух терминов, а именно данная совокупность и явления
в сфере данной совокупности, имеется лишь следующее
основание. Понятие и термип «реальная совокупность»,
как было указано выше, охватывают всю сумму
относящихся к вопросу объектов или явлений, т. е. большое
число связанных между собою элементов, самые связи
между ними и продукт, возникающий на почве этих связей.
Но, употребляя термин «данная реальная совокупность»,
мы, во-первых, подчеркиваем, что берем ее в целом,
во-вторых, отмечаем ту генетическую реальную
преемственность явлений данного класса с явлениями
предшествующего класса более простых явлений. Однако в
действительности и нам нередко приходится фиксировать
внимание не на той или иной совокупности в целом, а на
отдельных сторонах ее жизни и функционирования. В таком
случае термин «данная реальная совокупность» будет
уже слишком общ и широк. Равным образом часто нет
надобности фиксировать упомянутую генетическую связь
между классами явлений. С такой точки зрения термин
«явления в сфере данной или данных реальных
совокупностей» представляется вполне удобным и законным.
По существу и логически он озпачает то или иное или
те или иные частные, специальные стороны жизни и
функционирования совокупности в целом.' В этом смысле можно
было бы сказать, что исчерпывающая сумма явлений
28

в сфере данной реальной совокупности адекватно
совпадает с понятием самой реальной совокупности. Итак,
понятия реальной совокупности и явлений в сфере данной
реальной совокупности говорят об одном и том же объекте,
но обладают различным объемом и содержанием. Второе
всегда составляет часть первого.
9
Опираясь на предыдущее изложение, нетрудно дать общее
определение понятия общества, в частности человеческого
общества и общественных явлений.
Общество в самом широком смысле этого слова есть
реальная совокупность организмов. Но организмы
распадаются прежде всего на две основные категории:
растительные и животные10*. Мы знаем уже, что различие
в элементах совокупности является одним из глубочайших
оснований для разграничения видов самих совокупностей.
Указанное подразделение рода организмов достаточно
серьезно. В соответствии с этим мы различаем
растительные общества или сообщества, т. е. реальные совокупности
растительных организмов7, и животные сообщества или
общества, т. е. реальные совокупности животных или
индивиду мов.
Животные организмы, в свою очередь, распадаются
на значительное число видов. Но среди них пас в
особенности интересует вид Homo sapiens, человек как
организм, достигший, насколько нам известно, наивысшего
органического развития и представляющий собой по своей
природе и организации достаточно и глубоко своеобразный
вид среди видов животных организмов. Поэтому мы
можем подразделить все животные организмы на два
основные класса: животные в тесном смысле слова и человек.
В соответствии с таким подразделением и животные
сообщества распадаются на две основные категории:
животные сообщества, т. е. реальные совокупности животных
организмов в тесном смысле слова и человеческие
сообщества или общества.
Исходя из вышеизложенного, мы можем сказать:
человеческое общество есть реальная совокупность людей8.
Может показаться странным и наперед спорным, что
мы рассматриваем человеческое общество лишь как вид
общества в целом наряду с обществами животных в тесном
смысле и даже с растительными сообществами. Однако
7 Ср.: Морозов Г. Ф. Указ. соч. С. 9, 28, 36, 46.
8 Ср.: Бухарин Н. Указ. соч. С. 90 и сл.п*
29

в этом нет ничего ни странного ни спорного. Если мы
желаем понять ту или иную область действительности, как
она есть, мы должны и брать ее, как она есть. Но это
факт, что существуют растительные общества и общества
животных в тесном смысле слова. Мы видим, что растут
специальные отрасли знания — фитосоциология и зоосо-
циология, посвященные изучению таких сообществ. Строго
говоря, и основной закон дарвинизма, играющий столь
большую роль в познании живого мира, а именно закон
борьбы за существование, является законом не столько
и, во всяком случае, не только биологическим, а и законом
жизни общества в широком смысле слова, и в частности
общества растений и животных. Но человек есть живой
организм, в частности животное, хотя бы и высшее. Это
факт, на котором твердо стоит современное естествознание.
И если это так, то очевидно, что законы, которым
подчинено живое существо, и в частности животное, имеют
силу с теми или иными модификациями и для человека.
Отсюда очевидно также, что и общественная жизнь
растений, животных и людей не может не иметь общих корней,
сходных черт, не может не рассматриваться как категория
родственных явлений. С такой точки зрения взгляд на
человеческое общество, как на особый вид общества в
широком смысле, есть лишь вполне законный вывод из
данных положительных наук, есть стремление понять
человеческое общество в его реальных и глубоких генетических
основах.
Однако при всем том было бы не меньшей ошибкой,
увлекшись сходством человека и других живых существ,
преувеличивать близость человеческой общественной
жизни и жизни растительных и животных сообществ,
подпадать под власть аналогий и забывать о том своеобразии,
которое таит в себе человеческое общество.
Мы не будем указывать здесь черт этого своеобразия:
они будут ясны из следующей главы, посвященной
специальному рассмотрению структуры человеческого
общества и характеристике различных явлений в нем.
Здесь же, в pendant12* к данному выше определению
общества, дадим определение общественного явления. Под
общественным явлением в широком смысле мы понимаем
всякое явление, возникающее на почве или в результате
жизни общества как реальной совокупности. Мы
подчеркиваем, что не всякое явление, наблюдающееся в
обществе, будет общественным явлением. Организмы, и в
частности люди, живущие в обществе, умирают. Но это
80

не значит, что смерть, явление смерти, есть
общественное явление. Оио будет общественным явлением тогда и
лишь в той мере, когда и в какой мере будет обязано
своим возникновением, формами и следствиями условиям
жизни общества. Как уже было отмечено выше,
разграничительные линии между сопредельными классами
явлений действительности всегда очень неясны. Поэтому
часто нелегко разграничить эти явления и практически.
Но это не значит, что их нельзя разграничить
принципиально и что неясен теоретически самый критерий их
разграничения.
В соответствии с приведенным определением
общественного явления в широком смысле под человеческим
общественным или социальным явлением мы понимаем
всякое явление, возникающее па почве или в результате
жизни человеческого общества.
В дальнейшем для краткости вместо человеческого
общества и человеческих общественных явлений мы
будем употреблять термины «общество» и «общественное
явление». Всюду, где речь идет об обществе и
общественном явлении в каком-либо ином смысле, это будет отме-
чепо в терминологии. Термин «социальный» будет
употребляться как синоним термина «общественный».
*
Глава вторая
СТРОЕНИЕ ОБЩЕСТВА
И ОСНОВНЫЕ КАТЕГОРИИ
ОБЩЕСТВЕННЫХ ЯВЛЕНИЙ
Схема к главе 2
Т. Человек, как элемент обществ[енной] совокупности]. В
каком смысле. Человек и его психофизическая] организация. Влия-
пие на нее со стороны общества. Мы зпаем челов[ека] только в
условиях общества. Двойственная природа человека. Потребности.
II. Поведение человека. Определение. Классификация актов
поведения. Материальная, психическая и идеальная стороны в
поведении человека. Все ли акты поведепия социальны?
Возможность ответа только в связи с послед [степями].
III. Связи между людьми и их значение для бытия общества
и социальных явлений. Сущность связи. Виды связи.
Материальная, психическая и идеальная стороны связей. Связи и их
массовый характер. Гетерогенность] общест[ва].
Коллективно-психические явления. Идеи. Объективация в идеях. Роль языка. Ма-
31

териализация. Устойчивость. Процесс связей и объективный
результат. Двойственность человека. Обращение вопроса: от
результата к связям и человеку.
IV. Коллективно-психический ряд. Его состав. Можно ли
говорить о коллективном духе? Индивидуал [ьно]-псих [ический] и
коллективно-психич[сский] ряд.
V. Идеологический ряд. Его связи с коллективно]-психич[е-
ским]. Его особенности.
VI. Вещный ряд. Вещи и их социальные функции.
VII. Организация или морфология общества. Группы —
совокупности мнимые и реальные. Структура групп. Группы, их
потребности, их взаимодействие. Первичные и вторичные
совокупности. Институты. Институт групп и не групп. В чем же сущность
организации общества? Понятие об устойчивых отношениях.
VIII. Человек и общество. Человек приходит, когда общество
уже сложилось. Социальное пространство, его координаты и место
человека в обществе. Его трансформация. Человек как
завершающее звено. Персональный <?> ряд.
IX. Итоги.
(Цифра X пропущена).
XI. Социальное явление. Два принципа его квалификации.
Виды социальных явлений.
1
Исходным и вместе с тем, как будет видно из
дальнейшего, конечным элементом общества является челорек.
Человек есть прежде всего продукт космического и
органического развития. В общественную жизнь он вступает
и затем участвует [в ней, обладая теми способностями и
свойствами, которые сложились и складываются у него в
процессе этого развития. Очевидно, анализируя общество
и общественную жизнь, мы должны иметь в виду эти
способности и свойства.
Строго говоря, человека как {продукта только
природы мы не знаем. Мы знаем его лишь таким, каким он есть
или был в условиях общественной жизни на различных
ее этапах. Условия общественной жизни налагают на
психофизическую организацию человека свой и весьма
глубокий отпечаток. Поэтому человек, как мы его знаем,
есть продукт пе только природы, но одновременно и
культуры. Чисто естественный человек, человек как продукт
только природы является абстракцией. Мы строим
представление о нем, лишь абстрагируясь от влияния на него
общественных условий жизни и опираясь при этом на
соответствующие отрасли знания, т. е. на биологические
и психологические науки, а та^же на антропологию. Но
такое представление о нем, ориентированное на
данных упомянутых наук, мы должпы всегда иметь
перед собою, занимаясь исследованием общества
82

и общественных явлений. Хотя влияние общественных
условий жизни па психофизическую организацию человека
и значительно и глубоко, но не безгранично. То, что
невозможно для человека в силу естественно органических
условий, очевидно, не может возникнуть и под влиянием
общественных условий. И паоборот, то, что неизбежно в ходе
жизни человека в силу тех же естественно-органических
условий, не может быть предотвращено и условиями
общественной жизни. В этом смысле природа ставит как бы
максимальный и мипимальный пределы для культуры, для
влияния общественных условий на человека и
соответственно для амплитуды хода самой общественной жизни.
Вот почему, рассматривая общество как реальную
совокупность людей и анализируя человека как элемент
общества, необходимо строго учитывать двойственную
естественно-социальную природу человека.
Нам нет необходимости входить здесь в детали
характеристики такой природы человека. Это делается другими
специальными науками, и мы должны лишь
ориентироваться на их выводы. Поэтому здесь в развитие
сказанного мы отметим лишь некоторые стороны вопроса,
имеющие значение для ясности последующего изложения.
Как продукт естественно-органической эволюции
человек представляет собой животный организм. В силу
этого он имеет определенное строение и подвержен
определенным внутренним органическим процессам. Он
испытывает воздействия как со стороны этих процессов, так и
со стороны внешней среды и, борясь за свое
существование, рефлекторно или инстинктивно 1 реагирует на такие
воздействия. В процессе этой жизненной борьбы он
приспособляется к окружающей среде, подвергаясь в
результате этого медленным органическим изменениям.
Но человек не просто животный организм, а организм,
обладающий относительно развитой нервно-мозговой
системой. Благодаря этому внутренние органические
процессы его жизни, а также те воздействия, которые он
испытывает со стороны внешней среды, значительно
сложнее, чем у животных, лишенных нервно-мозговой систе-
1 Современная физиология не видит различия между
рефлексами и инстинктом. Ср.: Павлов И. П. Рефлекс цели; Он же.
Рефлекс свободы (та и др[угая] статья в сборнике автора:
Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной
деятельности животных. Пг., 1923. См.: С. 204, 208 и ел.). В дальнейшем
ссылки па работы акад. Павлова делаются по только что
указанному сборнику.
~ Н. Д. Кондратьев 33

мы, а также чем у животных, не обладающих таким раз-
питием ее.
В непосредственной связи с высоким развитием
именно нервно-мозговой системы стоит факт относительно
высокого и сложного развития психических способностей
человека. Он способен не только ощущать, воспринимать,
запоминать. Если и нельзя утверждать, что
естественному человеку [доступно] строить сколько-нибудь общие
понятия и мыслить в собственном смысле слова, то, во
всяком случае, зачаточных способностей к построению
конкретных представлений и умозаключений за ним
отрицать уже нельзя. Он способен, далее, переживать
многообразные эмоции, способен чувствовать и в тех или
иных пределах ставить себе цели2.
2 Здесь мы употребляем термины и понятия психологии. Нам
придется делать это пеодпократпо и пиже. Ввиду этого считаем
необходимым отметить следующее. Наука о психических
явлениях, или психология в обычном ее понимапии, ввиду
невозможности объективно паблюдать эти явления опирается как па осповной
на метод интроспекции '*. Этот метод по самому существу своему
ставит результаты исследования в глубокую зависимость от суб'-
ективных свойств исследователя и, не поддаваясь объективному
контролю, делает их расплывчатыми, неопределенными и
спорными. Отсюда печальное состояние малой успешности исследований,
которые мы наблюдаем в обычной, т. е. субъективной психологии,
и которое открыто признается самими психологами (ср.,
например: Simmel G. Soziologie [В., 1908]). (Пропуск в несколько строк.)
Такое плачевное положение субъективной психологии за
последнее десятилетие вызвало к жизни направление, которое в
лице одних авторов почти полностью, в лице же других
полностью порывает с традициями прежпей психологии и на место
субъективного выдвигает объективный метод изучения
психической жизни животных и человека. Это направление известно под
названием или бихевиоризма2*, или объективной психологи it, или
рефлексо[логии] и представлено работами Торпдайка, Паркера,
Уотсона в Америке, Павлова с его школой и Бехтерева у нас,
Кал <нрзб> в Германии. Необходимо иметь в виду, что
объективное направление пе отрицает факта существования психики,
психической деятельности и психических состояний. «Конечно,
эти состояния есть для нас первостепенная действительность,—
говорит один из самых блестящих и последовательных
представителей этого направления, И. П. Павлов.— Они направляют пашу
ежедпевную жизпь, они обусловливают прогресс человеческого
общежития» (Павлов И. П. Объективпое изучеппе высшей перв-
иой деятельности. С. \Ы;\рн оке. Первые таги па пути пового
исследования. С. 40. Дальнейшие шаги объективного анализа
сложно-нервных явлении в сопоставлении с субъективным
пониманием тех же явлепнй см. с. 04 и ел.). Речь идет лишь о другом,
объективном методе изучения явлений. Сущность этого метода
состоит в том, что объективно и экспериментально устанавлива-
34

Несомненно, психика человека, рассматриваемого как
продукт естествепыо-оргапической эволюции, мало
дифференцирована, синкретна, но все же в зачаточном
состоянии обнаруживает корни всех основных психических
способностей, свойственных уже общественному
человеку. Она сложнее психики других животных, не исключая
и тех, которые стоят к нему на лестнице органической
эволюции наиболее близко.
Соответственно многообразнее и сложнее и его
реакции на воздействия как внутренних органических
процессов, так и внешней среды. Вопрос об этих реакциях
человека или о его поведении имеет огромное значение.
Реакции или акты поведения человека всегда являются от-
югся связи между раздражениями организма со стороны
внешнего мира, деятельностью центральной нервной системы и
условными рефлексами или поведением организма (условными в
отличие от безусловных, прирожденных и связанных с низшей
нервной системой рефлексами). Иначе говоря, связь
устанавливается между явлениями, которые все доступны объективному
наблюдению и анализу. Поэтому все понятия и термины нового
направления вращаются в сфере объективных внешних и
физиологических явлений. Что же касается того звена в цепи этих
явлений, которое не поддается объективному наблюдению и
которое и называется психическими явлениями, то оно выключается
как таковое из сферы непосредственного апализа (ср.:
Павлов И. П. Исследование высшей первпой деятельности. С. 160
и ел.; Физиология и психология при изучепии высшей нервной
деятельности животных. С. 193 и ел.).
Новое направление в изучении высшей нервной деятельности
животных и человека по всем даппым и по тем выводам, которые
оно уже имеет, обещает дать очепь значительные результаты. Во
всяком случае, нам кажется, что с научной точки зрения было бы
целесообразнее при изложепии в соответствующих пунктах встать
целиком па его почву, избегая туманной и общей терминологии
интроспективной психологии. Мы это и делаем в тексте. Однако
мы сознательно делаем это лишь в меру возможности.
Возможность же эта определяется фактическими успехами самого
объективного метода. Дело в том, что на данной стадии развития он
далеко еще не располагает уже сложившимся запасом понятий и
закономерностей, которые позволили бы охватить собой все те
психические явления, с которыми приходится сталкиваться
нам при изложении. Поэтому там, где это возможно, мы
обходимся совершенно без понятий субъективной психологии. Там, где
для соответствующих психических явлений нет интерпретации их
с точки зрения объективного метода и где это достаточно без
специального исследования, мы интерпретируем сами
соответствующие термипы в духе объективного метода. И только там, где
такая интерпретация требовала бы специального исследования,
где вместе с тем соответствующих исследований еще не
произведено и где это не влечет за собой неясности в общем изложении,
мы пользуемся понятиями и терминами традиционной психологии.
2*
35

ветом на те или иные его потребности. Ниже нам
придется остановиться на вопросе о поведении человека
подробнее. И для того чтобы сделать это последующее
изложение достаточно ясным, необходимо уже здесь осветить
вопрос о потребностях, которые свойственны человеку
и удовлетворению которых служат акты его поведения.
Индивидуальная потребность есть специфическое
состояние организма. Организм как целое состоит из частей
или органов, между которыми и между функциями
которых имеется определенное соответствие. Наряду с этим
организм всегда находится в определенной среде, которая
воздействует на него, его органы и их функции. Между
организмом и средой в общем также существует
соответствие. Разумеется как внутриорганическое соответствие
или равновесие, так и соответствие или равновесие
между организмом и средой по своему содержанию и
характеру для каждого отдельного вида организма и для
организма данного вида и на каждой стадии его развития
специфично. Но в общем при прочих равных условиях это
равновесие есть всегда такое состояние организма,
которое отвечает потребностям его нормального
функционирования и борьбы за существование 3. Однако такое
состояние соответствия или равновесия не является абсолютно
устойчивым, неизменным. Наоборот, оно почти
постоянно в большей или меньшей мере нарушается. Оно
нарушается как ходом внутренних процессов организма, так
и под влиянием новых факторов влияния со стороны
внешней среды. Но если оно нарушается, то тем самым
как бы отпадают некоторые силы, наличие которых было
необходимо, чтобы организм находился в безразличном
недеятельном состоянии удовлетворения. Теперь он
начинает так или иначе действовать, реагируя на факт
нарушения соответствия, и действует пока не находит нового,
смотря по обстоятельствам, более или менее отличного от
состояния соответствия или равновесия. Состояние
нарушенного соответствия или равновесия между отдельными
частями организма (или их функциями) или между
организмом и внешней средой и вытекающее отсюда состояние
искания путей к восстановлению этого равновесия мы и
обозначим общим понятием потребности. В этом широком
смысле потребность является вполне объективным
состоянием, которое можно наблюдать у любого организма, не
3 Ср.: Павлов И. П. Естественнонаучное изучение так
называемой душевной деятельности высших животных. С. 41 и ел.;
Он же. Исследование высшей нервной деятельности. С. 161.
36

исключая и растительного. Именно в этом смысле говорят
о потребности растения во влаге, тепле, свете и т. д.
Иначе говоря, потребность в широком смысле слова не
предполагает с необходимостью психического состояния
неудовлетворенности и позыва устранить это состояние
неудовлетворенности. Даже и у животных, обладающих в
той или иной мере психической жизнью, потребности
могут проявляться на чисто органической почве, не задевая
поля сознания. Но совершенно ясно, что, чем сложнее
организм, чем более развитой нервно-мозговой системой
оп располагает, тем сложнее предпосылки его
внутреннего и внешнего равновесия, тем легче они нарушаются, тем
шире круг его потребностей, тем, наконец, обычнее, что
нарушение равновесия оргапизма находит то или иное
отражение в сознании, выражается в нарушении
психического равновесия его, т. е. сопровождается психическим
состоянием неудовлетворенности и искания путей его
устранения. Именно так обстоит дело у человека как
наиболее высоко развитого вида организмов. Его потребности
возникают не только в результате нарушения равновесия
между его органами или их функциями, но и в его нерв-
по-психической системе. Они возникают, далее, не только
в результате нарушения равновесия между его
организмом и внешней средой, по и в результате воздействия этой
среды на его психику. Поэтому круг его потребностей
шире, чем у других организмов. И в этом состоит
существенное отличие человека от других животных. Но этого
мало. На какой бы почве ни возникали отдельные
потребности человека, большинство из них, и, во всяком случае,
все важнейшие из них, в силу внутреннего единства
организма находя отражение в его психике,
сопровождаются нарушением ее равновесия и являются поэтому
осознанными потребностями. Так как, далее, многие виды
потребностей имеют достаточно регулярный характер или
возникают достаточно часто, то чрезвычайно
показательным для характеристики того или иного вида животного
[является] его отношение к будущим потребностям.
В связи с этим, мы, с одной стороны, знаем, что многие
животные, стоящие значительно ниже человека по своему
развитию, обнаруживают, правда, по-видимому, в
большинстве случаев чисто инстинктивно, заботу об
удовлетворении будущих потребностей (пчелы, муравьи,
некоторые птицы). С другой стороны [человек], насколько нам
известно, даже на первых этапах своей, уже общественной
жизни проявляет очень большую беспечность к будуще-
37

му. Но все же относительно благодаря более высокому
уровню своей умственпой организации человек
характеризуется наиболее высокой способностью к сознательной
предусмотрительности в деле удовлетворения
потребностей. Удовлетворение потребностей предполагает со
стороны организма деятельность, какие-то акты поведения.
И то, что, несомненно, особенно отличает человека от
других животных, что, быть может, и имеет наиболее
глубокую грань между человеком и прочими животными, это
его неизмеримо более высокая, чем у других животных,
способность находить средства удовлетворения
потребностей, и в частности его способность создавать небходтт-
мые для этого орудия. Несомненно, в значительной мере
именно эта способность его, связанная опять-таки с его
более развитой нервно-мозговой системой, обеспечила ему
не только победу в борьбе за существование, но и то
господство его над миром, которого он достиг. Поэтому
представляется чрезвычайно глубокой и по существу верной
мысль Франклина, что человек есть животное, умеющее
производить орудия.
Однако выше было уже со всей определенностью
отмечено, что человек вне общества, человек только как
продукт природы — собственно абстракция. Реальный
человек и реальные свойства его, с которыми мы имеем
дело, изучая общество, это есть человек, уже живущий в
обществе, это есть его свойства, которые сложились не
только под влиянием природы, но и культуры.
Выше мы пытались отметить пскоторые существенные
для нас черты психофизической организации человека,
рассматривая его именно как продукт
естественно-органической эволюции, и, следовательно, сознательно игнорируя
все то, что привносится в эту организацию влиянием
условий общественной жизни. Теперь мы должны носпол-
пить как раз этот пробел и тем самым получить то
представление о человеке как атоме общества, каким он
реально является. По выражению Аристотеля, человек —
животное общественное 3*, он живет в обществе. И если
человек является исходным атомом общества, если без
учета его психофизических свойств нельзя понять
общественную жизнь, то, с другой стороны, сама
психофизическая структура человека меняется под влиянием условий
общественной жизни. Космическая и органическая
эволюция совершается медленно. Медленно меняется иод
влиянием ее и человек. В соответствий с этим с точки зрения
масштабов длительности общественно-исторического про-
35

цесса человек как продукт космической и оргапической
эволюции и его психофизическая организация могут
рассматриваться как явление данное, достаточно устойчивое
и мало изменчивое. Но то, что дано от природы под именем
человека, как мы видели,— это животное существо, мало
отличное от некоторых других видов животных, существо
с примитивным уровпем психики, с ограниченным кругом
переживаний и потребностей, владеющее лишь
простейшими естественными способами их удовлетворения. Однако
вместе с тем естественный или данный от природы
человек, как показала его история жизни в обществе,
представляет собой существо с огромными потенциальными
способностями к психофизическому развитию и
усовершенствованию, в значительной мере tabula rasa4*, на которой
подходящие условия могли выявить продукт сложного
содержания, превратив его в аппарат весьма тонкой и
многообразной деятельности. Такими условиями и явились
именно условия общественной жизни человека. Сложные
и изменчивые, именно эти условия по преимуществу
актуализировали огромные потенциальные способности
человека к психическому развитию. Общественные условия,
несомненно, оказывают в известных пределах влияние и на
биологические свойства человека. Но особенно значительно
и глубоко их влияние на его психические способности.
Можно считать достаточно установленяым, что именно в
условиях общественной жизни и под влиянием их так
дифференцировалась и усложнилась человеческая
психика, развились его познавательные и мыслительные,
чувственно-эмоциональные и волевые способности.
Изменяется под влиянием общественных условий и
строй потребностей человека. Отдельные, чисто
естественные потребности отмирают, другие теряют свое прежнее
значение, третьи трансформируются, дифференцируясь,
меняя свое содержание и формы выражения. В этом
отношении для подтверждения достаточно указать на
эволюцию таких потребностей, как потребность в пище, в
одежде, половая потребность и т. д. Иначе говоря, влияние
общественных условий испытывает [на себе] весь круг так
называемых естественных или природных потребностей.
Но вместе с тем под влиянием тех же общественных
условий возникает и развивается целый ряд многочисленных
новых, в особенности т[ак] наз[ываемых] духовных
потребностей: познавательных, эстетических, религиозных
и т. д. И если с индивидуальной точки зрения борьба за
жизнь и за се уровень сводится к борьбе за удовлетворение
39

потребностей, то очевидно, что с развитием общества
задачи и содержание этой борьбы чрезвычайно усложняются.
Но условия общественной жизни меняют не только круг
и строй потребностей человека, они еще в каждый данный
период, как мы увидим, в значительной мере определяют
то конкретное содержание, которое вкладывается людьми
в различные потребности каждого данного рода, а такжо
средства и пути их удовлетворения.
В самом начале настоящего параграфа мы сказали, что
человек есть исходный атом общества. Теперь мы видим,
что в полной мере оправдывается и другая мысль,
высказанная там же, а имеппо, что в то же время человек есть
и конечный атом ее. Если общество есть реальная
совокупность людей и ее пельзя понять без учета психофизических
свойств человека, то, с другой стороны, этот атом с его
психофизической природой сам испытывает влияние
условий общественной жизни и меняется под воздействием
кх. Механизм этого воздействия позднее выясняется
с большей определеппостыо. Но во всяком случае,
склонность психофизической природы человека к
изменчивости является одним из глубочайших условий
изменчивости и пластичности самого общества.
f 2
Как было уже указано, удовлетворение потребностей
предполагает со стороны человека деятельность, те или
иные акты. И т[ак] к[ак] общество есть совокупность,
т. е. большое число людей, то, по существу, мы имеем
здесь дело с массовой деятельностью. Но общество не
просто совокупность, а реальная совокупность, которая
предполагает известные связи и отношения между ее
элементами. В обществе эти связи и отношения между
людьми существуют прежде всего на почве их
деятельности или поведения. И чтобы разобраться в строопии
общества и уяснить природу существующих в псм связей
и отношений, необходимо рассмотреть вопрос об актах
человеческого поведения.
Акты деятельности человека, или, иначе, его
поведение (behavior), понимаются здесь в общем и широком
смысле слова. Под ними попимаготся все виды реакций
человека на те или иные потребности, откуда бы они ни
исходили.
Акты человеческого поведения весьма многообразны
и вступают между собой в многообразные сплетеппя.
Поэтому в первую очередь рассмотрим их систематику в со-
40

ответствии с различными принципами подразделения. Из
предыдущего уже ясно, что те или иные акты поведения
человека возникают не непроизвольно, а всегда в силу
определенных условий. Иначе говоря, человеческое
поведение представляется строго детерминированным
совокупностью соответствующих условий, является звеном
цепи, которое, с необходимостью следуя за
предшествующими звепьями и сочетаясь с совокупностью других
условий, с такой же необходимостью влечет за собой
последующие звенья цепи событий.
Если иметь в виду ближайшие условия,
непосредственным ответом на которые является тот или иной акт
поведения человека, то, как мы уже видели, такими
условиями или мотивами поведения служат всегда
потребности. Мы подчеркиваем, что потребности являются лишь
ближайшими непосредственными мотивами поведения, но
никак не конечпыми и последними, т [ак] к [ак], очевидно,
всегда должны существовать какие-то условия, которые
нарушают равновесие организма и порождают его
потребности. В каждый данный момент человек может
испытывать ряд потребностей. Но действовать он будет в
соответствии с победившей или победившими потребностями.
Эти действующие потребности различны и притом в
различных отношениях. Поэтому конкретно будут различны,
следовательно, мотивы поведения.
Потребности могут быть осозпанпыми или
неосознанными. К первым относятся те, возникновение,
содержание и влияние которых проходит через тот или иной
контроль сознания. Ко вторым, наоборот, [относятся] те,
влияние которых остается вне поля сознания. В
соответствии с этим все акты поведения можно разделить на
сознательные и бессознательные. К группе
бессознательных относятся бесчисленное множество актов поведения,
но по самому существу своему они являются, как
правило, простейшими, не затрагивающими обычное течение
жизни человека сколько-нибудь глубоко и серьезно.
Причем к ним принадлежат как различные рефлекторные
действия, так и действия, которые когда-то были
сознательными, но потом в силу привычки превратились в
бессознательные. Из последпего положения ясно, что
сознательные акты в определенных условиях могут
превращаться в бессознательные. Имеет место и обратное
явление. Акты, бывшие бессознательными, при осложнении
обычных привычных условий их протекапия доходят до
сознания, становятся сознательными.
41

Обращаясь теперь к сознательным актам, нужно кой-
статировать, что характер контроля сознания в возник
новении н влиянии потребностей н соответственно
мотивов поведения далеко не однороден. Иногда
удовлетворение тех или иных потребностей представляется как ясно
осознанная определенная задача. В этом случае акт
поведения совершается по схеме «для того, чтобы» и
мотивация имеет телеологический характер. Причем по своей
природе цели, которые здесь ставятся, могут быть пли
утилитарными, например получение наибольшей
хозяйственной выгоды, или гедонистическими, папример
получение того или иного удовольствия, или наконец
чисто объективными, например получение того или
иного научного, технического, художественного и т. д.
эффекта. Природа поставленной цели может иметь,
разумеется, и сложный характер, т. е. включать в себя
соображения утилитарного и гедонистического,
гедонистического и объективного и т. п. порядка. Но не менее
часто и, строго говоря, может быть даже чаще
удовлетворение потребности не осознается как определенная,
ясно поставленная цель. И тогда акт поведения
совершается не по схеме «для того, чтобы», а по схеме «потому,
что». Такую схему мотивации можно назвать в отличие
от телеологической консекутивной5* или еще —
алогической. Последняя, в свою очередь, не однородна и
может быть разбита на подвиды. Во-первых, акты
поведения на основе различных потребностей могут
совершаться так, а не иначе в силу подражания или социального
заражения. Так, нередко люди покупают платье данной
моды, носят стрижку данного типа и даже примыкают
к тем или иным политическим, религиозным,
эстетическим течениям не в результате ясно осознанных целей
или продуманных убеждений, а потому что так делают
другие, потому, что это модно, современно,
соответствует духу времени и т. д. Этот подвид консекутивной
мотивации чрезвычайно распространен и с особой ясностью
наблюдается в случаях образования социальной толпы,
возникновения социальных эпидемий, в эпохи революций,
войн и т. д. Его можно назвать предметной мотивацией.
Во-вторых, сознательные акты поведения передко
совершаются пе но телеологическим мотивам и даже иногда
вопреки им в силу чисто принципиальных оснований и
потребностей. Сюда отпо^ятся все поступки, которые
совершаются независимо ot( их пользы, удовольствия,
объективного эффекта лишь потому, что этого требует долг,
42

честь, правосознание и т. д. Такой подвид консекутпвной
мотивации называется принципиальной мотивацией.
Наконец, в-третьих, в огромном числе случаев сознательные
акты поведения совершаются не по телеологическим и
не по принципиальным соображениям, и притом часто
вопреки им, а по соображениям наличных повелительных
и непреодолимых обстоятельств и побуждений. Сюда
относятся акты, совершаемые вопреки рационально
целевым и принципиальным мотивам в силу страха, голода 6*,
зависти, ревности, усталости, лепи и т. д. Нетрудно
видеть, что в данном случае речь идет о поступках, которые
в конечном счете базируются на наиболее примитивных,
по и наиболее мощных эмоционально чувственных
переживаниях человека. Этот подвид коисекутивной
мотивации можно назвать основным.
Т [аким] о [бразом], мы рассмотрели классификацию
актов поведения в зависимости от того, какое отношение
те или иные потребности как мотивы поведения имеют
к сознанию н какой психический состав имеет место при
проявлении тех или иных действующих потребностей. Но
мы знаем уже, что независимо от этого потребности
распадаются по определенным сферам человеческой жизни.
В соответствии с ними и акты поведения, какова бы ни
была схема их мотивации по признаку контроля
сознания, распадаются и акты поведения на определенные
области. Так, мы различаем акты, связанные с
удовлетворением материальных и духовных потребностей. Первые
могут быть связаны с удовлетворением потребностей в
питании, в одежде, половых потребностей, потребностей в
самозащите. Вторые, в свою очередь, могут быть связаны
с удовлетворением познавательных, религиозных,
эстетических потребностей, потребностей общения и т. д.
Но с каким бы видом потребностей ни было связано
поведение человека, непосредственно оно может состоять
или в самом удовлетворении потребностей, или,
наоборот, лишь в создании условий, необходимых для их
удовлетворения. Это подразделение актов человеческого
поведения, как мы увидим совершенно отчетливо ниже, имеет
огромное познавательное значение. Здесь же мы лишь
заметим, что значительная часть человеческой деятельности
состоит не в непосредственном удовлетворении
потребностей, а именно в создании условий их удовлетворения и
что, чем выше уровень культурпого развития человечества,
тем шире сфера такой посредствующей деятельности.
Акты поведения различаются между собой н но внеш-
43

пей форме. Они являются пли актами действия (facere)
в узком смысле слова, или, наоборот, актами недействпя,
воздержания от действия (non-facere). При этом
последние могут иметь один из двух оттенков. Или они
являются актами простого воздержания от действия (abstine-
ге), например актом воздержания от купли, продажи,
актом воздержания от потребления алкоголя, от чтения
какой-либо книги и т. д. Или же они являются актами
воздержания в сознании задачи и долга терпения (pali).
Таковы, папример, акты воздержания от действий в
случае наносимых оскорблений и притеснений, и притом
воздержания в сознании, что так следует нравственно и
правильно поступ [ать].
Наконец, акты человеческого поведения
непосредственно могут быть направлены по различпым адресам.
Они могут быть направлены на внешнюю природу.
Многие потребности, в особенности т[ак] называемые]
материальные потребности, могут быть удовлетворены лишь
в результате утилизации или, [говоря] шире, вовлечения
в круг действия предметов внешней природы. Они могут
быть направлены непосредственно на других людей. Это
мы наблюдаем, например в случаях, когда читается
лекция, выпускается газета, организуется
профессиональный союз и т. д. Они могут быть адресованы тем или
иным мистическим существам, отвлеченным началам
и т."п., что имеет место при некоторых религиозных,
магических и т. п. ритуалах. Они могут быть, наконец,
обращены человеком к самому себе.
Если теперь объединить сказанное о систематике
актов поведения, то мы получим общую схему (см. стр. 45).
Из всего изложенного выше мы видим, что акты
человеческого поведения чрезвычайно многообразны. Если
учитывать все их от великого до ничтожного
включительно, то легко видеть, что всякий человек ежедневпо
и еженедельно совершает бесчисленное множество их.
Они располагаются у пего при этом сложными связными
сериями. Каждый человек известные виды и формы
своего поведения считает как бы основными для себя и
более или менее преемственно возобновляет их изо дня в
день, из недели в неделю и т. д. Так, почти каждый
человек имеет те или иные регулярные занятия. Каждый
человек ежедневно проделывает известный цикл актов
своего домашнего обихода, более или менее регулярно
отдается отдыху, удовольствиям и т. д. Но в то 'же время
каждая из таких цепей его регулярных актов поведения
44

о «
о. в а: о и
я ч 5
н Э S 2
К ь- Р Я 3
*£а 5 и
ffl««o юг
s§
21
go
00 Mfl
о я «
Ell
£42
IgSigS'&flS
Sea
sjs в
<s
45

всегда осложняется и обогащается бесчисленным
множеством мелких привходящих иррегулярных актов:
например, он случайно встречает старого знакомого на улице
и вступает с ним в разговор, обнаруживает в трамвае,
что забыл кошелек дома и имеет инцидент с
кондуктором, делается зрителем или даже участником
какого-либо происшествия на площади, запаздывает па занятия и
получает выговор от начальства и т. д. Иногда же
регулярное течение цепей его поведения потрясается и даже
совершенно прерывается и он становится участником
громадных событий, как стачка, война, революция и т. д.
Не все акты поведения людей сами по себе имеют
социальную природу или только социальную природу.
Многие из них имеют чисто органические корни и только
органическое значение. Актами социальной природы
являются лишь те, которые или имеют социальные условия
своего возникновения, или, имея иные источники
происхождения, зависят от социальных условий по форме
своего совершения, или, наконец, те, которые, независимо от
двух первых условий имеют определенные социальные
последствия. И, строго говоря, они будут социальными
каждый раз в той мере, в -какой обязаны общественным
условиям своим возникновением и своей формой или в
какой оказывают воздействие на эти условия.
Социальная или песоциальная природа актов поведения
определяется тем, находятся ли эти акты поведения в связи и
взаимодействии с потоками актов поведения других
людей данного общества.
3
Раз дана совокупность людей, раз эти люди совершают
многообразные акты поведения, то неизбежно на почве
такого поведения они вступают между собою в
различные связи. Именно в силу таких связей между людьми
их совокупность и выступает как реальная совокупность,
выступает как общество.
Характер связей, существующих в обществе,
естественно всегда находится в тесном соответствии со
структурой потребностей людей и с типом тех актов поведения,
которые они предпринимают для удовлетворения
потребностей. Вместе с тем эти связи в своем конкретном
проявлении столь бесчисленно многообразны, столь обычны
для нас, что, как и все многообразие и обычное, с
трудом поддаются анализу и систематизации. 1^1ожно
сказать, что связи между людьми могут возникать на почве
46

актов поведения, протекающих по любой схеме
мотивации, в связи с любой сферой потребностей и в любой
форме. Поэтому их можно было бы систематизировать по
тем же принципам, что и сами акты поведения. Однако
такой путь был бы не только ненужным повторением, но
вместе с тем не позволил бы выявить некоторые
специфические черты строения общественных связей, т [ак]
к[ак] связи на почве актов поведения уже пе суть
просто акты поведения, а нечто новое и своеобразное.
Между тем выявление специфических сторон строения этих
связей имеет решающее значение для понимания
структуры всего общества.
В самом общем смысле социальная связь сводится
к тому, что ее участники на почве актов своего
поведения включаются в новую обстановку, в новую среду,
к которой принадлежат другие участники этой связи с их
актами поведения и результатами этого поведения,
испытывают воздействие этой среды и в той или иной мере
[воздействуют на нее]7*. И весь вопрос анализа
сущности социальной связи состоит в том, чтобы выяснить, как
происходит это включение, в чем состоит воздействие на
среду и среды на участников связи. Прежде чем дать
общий ответ на эти вопросы, рассмотрим важнейшие типы
социальной связи.
Связь между людьми, находящимися в данное время
в данном месте и, следовательно, воспринимающими
акты поведения друг друга непосредственно своими
органами чувств, можно считать непосредственной связью.
Такая непосредственная связь устанавливается на основе
актов труда физического и умственного в виде
сотрудничества, на основе борьбы, игр, совершения ритуальных
процессов и т. д. Возьмем для более пристального
анализа случай сотрудничества простого или сложного.
Сотрудничество или выполнение общей работы на основе
простого или сложного разделения труда имеет
исключительно широкое распространение и огромный удельный
вес в жизни общества. Легко видеть, что сотрудничество,
раз оно установилось, в первую очередь есть
материальная, физическая связь между людьми. Выполняя
совместно ту пли ипую работу путем физического
воздействия на вещи, люди физически, материально связываются
с ними, а через них и между собою4. Сотрудничество при
4 Ср.: Бухарин Н. Теория, исторического материализма. М.,
1921. С. 93 и ел.8*
47

этом представляет собой материально не просто связь
а связь-взаимодействие. Каждый участник работы
оказывает известное воздействие на других и испытывает в
свою очередь их воздействие на себе. Если известное
звено работы выполняется лицом Л и выполняется в
определенный момент определенным образом, то это в тон
или иной мере уже материально воздействует па то,
когда и как выполняются другие звенья работы лицами В,
С, D и т. д. И обратно. С полной отчетливостью такое
материальное взаимодействие работающих выступает,
например, при работе по принципу конвейера. Но в той
пли иной форме оно имеет место в условиях всякого
сотрудничества.
Однако связь-взаимодействие при сотрудничестве
имеет не только материальный характер. Факт
сотрудничества создает для каждого участника новую среду, новую
обстановку, которая действует на его психику. На нее
действует самый процесс совместной работы, действу [ет]
движение, жесты, слова, выражение лица окружающих.
Все это также материальные элементы и факторы. Таким
образом, мы встречаемся здесь как бы со второй цепью
материальной связи участников. Однако эта вторая цепь
имеет здесь значение не столько как таковая, сколько как
раздражитель определенных психических переживаний
у каждого участника сотрудничества. Эти переживания
состоят в известной системе понятий и представлений
о сущности, смысле и задачах выполняемой работы, о
поведении и переживаниях ее участников, а также в
известной сумме эмоциональных и чувственных
переживаний, которые сопровождают указанную систему понятий
и факт собственного участия в работе. Вся эта
совокупность переживаний, возникающая под влиянием
сложившейся обстановки, влияет на психическое состояние
участника работы и отражается на его поведении, т. е.
на процессе его работы. И т[ак] к[ак] сказанное можно
применить к каждому участнику, то можно сказать, что
при сотрудничестве между участниками устанавливается
и психическая связь-взаимодействие. Факты показывают,
что эта связь психически сближает сотрудничающих.
В той или иной мере у них сглаживаются
индивидуальные черты в актуальном психическом состоянии и
выявляются общие черты, делающие их как бы частью
какого-то объемлющего целого, создается общий ритм в
работе, подчиняющий их. И если сотрудничество по своему
эффекту дает больше, чем соответствующая простая сум-
48

ма не связанных индивидов, то это является
несомненным результатом не только чисто материальной связи
сотрудничающих н технических преимуществ
сотрудничества, но также и указанной психической связи.
Наконец, связь участников сотрудничества содержит
в себе и некоторые идеальные элементы. Действительно,
мы видим, что между ними существуют реальные мате-
риально-пспхические связи и взаимодействия. Этот факт
связи, факт сопринадлежности каждого из участников
сотрудничества к связанной совокупности в той или иной
мере осознается ими. Самый процесс осознания является,
как говорилось, психическим процессом и элементом
психического взаимодействия. Но получающееся в
результате этого понятие о связи и сопринадлежности отдельных
лиц к совокупности по своему содержанию является уже
не психическим, а идеально-логическим феноменом. И
ясно, что, чем прочнее реальные связи, тем интенсивнее
психический процесс взаимодействия, тем больше
оснований для выявления идей связи в сознании отдельных
участников сотрудничества. И обратно, чем сильнее
будет выявлен идеальный момент связи, тем теснее и
прочнее может быть реальная связь.
Итак, анализ приводит нас к заключению, что
непосредственные связи при сотрудничестве необходимо и
одновременно содержат в себе материальный, психический
и идеальный моменты. Нужно сказать теперь, что, по
существу, то же самое наблюдаем мы и во всех других
случаях непосредственных связей. Основные различия
сводятся здесь лишь к особенности класса актов поведения,
на основе которых возникают связи, к интенсивности
связей, к различному относительному <?> значению
отдельных из указанных моментов. Так, если взять, например,
связи на почве выполнения религиозного ритуала,
коллективных игр, политических действий и т. п., то мы
увидим, что здесь материальная связь, названная выше
первичной, отсутствует, но вторичная материальная связь
имеет полную силу, т[ак] к[ак] почти каждый акт
участника связи облекается в ту или иную
материальную форму и лишь при этих условиях он отвечает
предъявляемому к нему требованию. Однако и в связи со
сказанным, и в силу природы относящихся сюда актов
поведения здесь с гораздо большей силой выступает
психическое взаимодействие, взаимообмен идеями и
верованиями, взаимозаряжение эмоциями и чувствами. Равным
образом яснее выступает здесь и идеальный момент связей
49

в виде связывающей участников взаимодействия идеи
сопринадлежности к единой системе верований, к тому или
иному кругу политических идеи и т. д.
Однако люди находятся, хотя и в то же время, но
в разных географических пунктах или даже в различных
пунктах и в различное время. И тем не менее связь
между ними может существовать и существует.
В отличие от рассмотренного выше типа мы назовем
ее опосредствованной. Причем она, в свою очередь,
имеет два различных и весьма важных вида. Прежде всего
можно говорить об опосредствованной связи между
людьми, хотя и разделенных географически, но действующих
в общем в одно и то же время. Как и в случае
непосредственной связи, здесь связь может возникать на почве
любых актов поведения. Поэтому для ясности возьмем
для более детального рассмотрения связь на почве
сотрудничества и разделения труда. Возьмем, например,
крестьян, производящих в деревне лен, рабочих,
перерабатывающих его в городе в пряжу, и рабочих,
перерабатывающих пряжу в другом городе в холст. Совершенно
бесспорно, что между всеми этими людьми, хотя и
разделенными географически, будет существовать разделение
труда, будет существовать и связь. Связь эта имеет
прежде всего материальный характер. Так, ее
существование предполагает материальный процесс производства
как в городе, так и в деревне, материальное
передвижение льна, пряжи и холста. Но эти материальные связи,
эти новые условия существования участвующих в
сотрудничестве лиц одновременно предполагает у них известные
психические переживания, состоящие в понимании
механизма связи и его требований, в сопровождающих его
эмоциях, чувствах и волевых усилиях. И поскольку
неизбежен этот психический процесс, поскольку он
приводит к более или менее отчетливому выяснению в
сознании участников сотрудничества его наличия, строения и
значения, постольку, очевидно, кристаллизуется самая
идея связи, т. е. имеет место и идеальная сторона ее.
Наконец, легко видеть, что анализируемая связь
неизбежно имеет характер двусторонний, представляет собой оно-
средствеппое взаимодействие, т[ак] к[ак] объем, темпы,
качество и т. д. действий любой группы участников
сотрудничества теми или иными путями порождают
соответствующую реакцию со стороны других. Эта реакция
выражается в понижении или повышении цен па
продукт, в отказе принимать qro или, наоборот, в усиленных
50

требованиях его и т. п. Очевидно, что такие реакции
представляют собой наряду с основной связью
сотрудничества ряд новых цепей взаимодействия, которые, в свою
очередь, предполагают материальную связь между
людьми (сообщение почтой, телеграфом и т. д.), заявлений и
требований, соответствующие психические процессы на
тон и другой стороне и те идеи, которые формируются на
основе этих процессов. Таким образом, и в случае
сотрудничества на расстоянии мы вскрываем в составе
связи те же три неотделимые стороны: материальную,
психическую и идеальную. Но можно без преувеличения
сказать, что значительная часть всей деятельности в
сфере физического труда в обществе (а эта сфера
чрезвычайно велика) опирается на начала сотрудничества
людей или находящихся вместе или в условиях
географического разделения. Следовательно, все общество как
толстыми канатами как бы пронизано рассмотренными
связями. Вместе с тем почти вся область умственного и,
в частности, научного труда в обществе протекает в
условиях указанного опосредствованного взаимодействия.
Правда, здесь не с такой отчетливостью выступает
момент материальной связи. Но все же, он хотя и в иной
форме, есть. Работа ученого в лаборатории или у себя
в кабинете протекает в условиях непрерывного
наблюдения за тем, что делается другими учеными в данной и
в смежных областях. А это предполагает ряд
материальных процессов: процесс написания соответствующих
работ, их публикацию, передвижение напечатанной
литературы, ее чтение и т. д. Вместе с тем здесь несомненно
значительно сложнее присущие связи психические
моменты и отчетливее выступают идеальные моменты, т [ак]
к[ак] по самому существу речь идет о распространении
и защите той или иной суммы идей. Но
опосредствованную связь в виде взаимодействия мы находим не только
на почве различных видов сотрудничества, а также на
почве актов поведения в области религии, искусства,
политической деятельности и т. д. Иначе говоря, эти связи
охватывают все стороны человеческой деятельности.
И именно они делают реальной связанной совокупностью
или обществом не только людей, которые живут в
данное время, в данном месте и, следовательно, могут
непосредственно видеть, слышать друг друга, но и людей,
живущих в данное время в условиях географического
разделения. Отсюда с полпой ясностью выступают такие
социальные функции различных материальных средств
51

сообщения, как водные пути, дороги, почта, телеграф,
телефон, радио и т. д. Очевидно, что, чем совершеннее эти
средства, тем интенсивнее может быть социальная связь
физически разделенных людей, тем шире могут
простираться границы единой реальной совокупности —
общества.
Однако сказанным формы связи между людьми пе
исчерпываются. Наряду с опосредствованной
связью-взаимодействием необходимо выделить опосредствованную
связь-воздействие. Когда в каждый данный момепт
живущие люди совершают акты физического труда, они
пользуются орудиями и средствами производства,
организационными методами и навыками, перешедшими от
предыдущих поколений. Когда они совершают акты
умственного труда, они опираются на сумму идей,
добытых этими поколениями и зафиксированных в книгах,
журналах. Когда они проявляют себя в сфере искусства,
религии, политики, права и т. д., опи отправляются от
совокупности тех верований, тех достижепий и духовных
течений, которые перешли от прошлого. Совергаеппо
ясно потому, что каждое данное поколение людей в своем
поведении связано т[аким] о[бразом] с поведением
предшествовавших поколений. Эта связь имеет, очевидно,
опосредствованный характер. И т[ак] к[ак] она состоит
неизбежно лишь в действии прошлого на настоящее, то
в отличие от случая опосредствованной связи между
современниками такую связь мы называем
опосредствованной связью-воздействием. Но что касается ее состава, то
он здесь, по существу, тот же, что и в других
рассмотренных случаях. Так же, как и там, мы находим* здесь в
ней материальную связь через посредство сохранившихся
орудий и средств производства, печатных произведений,
памятников искусства, религии и т. д. Так же, как и
там, эта связь включает в себя те психические процессы,
которые вызываются остатками прошлого, и те идеи,
которые выявляются в этих процессах и которые состоят
в понимании действий прошлых поколений, в понимании
преемственности современного в отношении прошлого,
в уяснении сопринадлежности к тем или ипым общим
духовным течениям и материальным устремлениям.
В дополнение к сказанному необходимо отметить, что
связь между людьми любого из рассмотренных типов,
возникшая на основе тех пли иных видов поведбтшя,
может быть более или менее устойчивой. Под более
устойчивой связью разумеется та, которая, сложившись на
52

основе определенных видов поведения, в основном
регулярно сохраняется в прежних формах относительно
более продолжительное время. Ясно, что с точки зрения
устойчивости связи имеют почти безграничную гамму
переходов, начиная от мимолетных до очень устойчивых,
почти постоянных. Человек может познакомиться с
другим человеком случайно в поезде, в театре и затем уже
пикогда не встретить его. И тот же человек может почти
всю жизнь работать на одном и том же предприятии,
жить в одной и той же семье и т. д.
Итак, мы видим, что связи между людьми, возникая
на основе самых различных актов поведения, бывают или
непосредственными, или опосредствованными. В первом
случав они всегда являются двусторонними, являются
связями-взаимодействиями. Во втором же случае они
бывают или связыо-взаимодействпя, или связью-воздействия.
Наличие этих трех основных типов связи выясняет,
почему реальной является не только совокупность людей,
живущих в одпом и том же месте, по и людей,
географически разделенных между собой. Оно выясняет также,
почему реальная совокупность людей существует не
только в данный момент, но имеет и длительное
существование. Мы видели далее, что как непосредственные,
так и опосредствованные связи имеют различную степень
устойчивости. Ниже будет показано, что устойчивость
связей имеет ближайшее отношение к вопросу об
организационном строе общества. По своему составу связь
всегда и одновременно имеет материальный, психический
и идеальный характер.
Говоря об обществе, мы всегда имеем в виду
совокупность, большое число людей, входящих в него. Отсюда
в области поведения их мы имеем дело с явлениями
массового поведения. Если учесть большое число
действующих лиц и тот факт, что каждое из них способно, в свою
очередь, произвести большое число актов поведения, то
станет ясным, что по самому существу вопроса в
обществе перед нами развертываются целые потоки актов
поведения.
Как мы уже видели, между людьми па почве их
поведения устанавливаются различные связи. Но если лицо
А непосредственно или опосредствовапно связано с
лицами А', А", А'" и т. д., то каждое из последних
связано соответственно с какими-либо лицами В', В",
В'", ..., С', С", С", ..., D\ D"', D'" и т. д. Последние
связаны с новыми категориями лиц, часть из которых,
53

быть может, в свою очередь связана с некоторыми из
уже упомянутых лиц Л, А', В", С" и т. п. Этой
упрощенной схемой мы хотим иллюстрировать ту бесспорную
мысль, что связи на почве поведения так или иначе
охватывают и объединяют всю совокупность лиц,
входящих в данную совокупность или общество. Конкретно
между одними лицами связи эти слабее и имеют
преимущественно одни формы, между другими они прочнее,
устойчивее и имеют преимущественно иные формы. Но
в той или иной степени, в той или иной форме они
существуют между всеми элементами общества,
объединяют все эти элементы в единую объемлющую
первоначальную совокупность, именуемую нами обществом.
То обстоятельство, что акты поведения, на почве
которых люди, входящие в состав общества, вступают
между собой в связи и различные отношения, имеют в основе
массовый характер, влечет за собой последствия,
чрезвычайно важные для понимания природы общества и
общественных явлений. Немецкий философ и психолог
В. Вундт формулировал положение, известное под
именем закона гетерогонии9* целей. Согласно этому закону,
под влиянием среды, и в частности общественной среды,
те цели, которые ставятся себе отдельными лицами,
никогда не осуществляются в точном соответствии с
первоначальными предположениями, а всегда с теми или
иными уклонениями от них. Иначе говоря, результат
действия человека в общественной среде в той или иной
мере является независимым от самого человека, является
следовательно, каким-то новым, специфическим
продуктом, который не может быть понят, исходя из строя
индивидуальной психики человека. Закон гетерогонии
целей, формулированный Вундтом, не вызывает сомнений.
Он является прямым указанием на то, что факт связи
и взаимоотношений между людьми в процессе их
поведения служит условием, в силу и на почве которого и
возникают явления sui generis 10* — социальные явления,
требующие специального изучения. Однако для полного
уяснения вопроса о специфичности социальных явлений
от всех других видов явлений действительности оп
должен быть значительно расширен.
Мы знаем, что человеческие действия протекают не
только по схеме целевой мотивации. Но если целевые
действия человека, сталкиваясь с массовом воздействием
со стороны других людей, отклоняются ;от памечеппой
цели и приводят к результатам, уже не зависящим от
54

индивидуальной воли, то очевидно, что и все
человеческие действия, по какой бы схеме они ни протекали,
в условиях массовых связей и взаимодействия приводят
к иным, не зависящим от индивида результатам, чем те
результаты, которые получились бы при отсутствии
взаимодействия. Иначе говоря, не только условия, но и
всякое поведение человека в условиях массовых связей и
взаимодействия подвержено закону гетерогонии. И оно
подвержено не только закону гетерогонии, но
одновременно и закону полной или частичной деперсонализации
результатов. Действительно, если на основе
сотрудничества группой людей воздвигается дом, прокладывается
железная дорога и т. д., то здесь мы сталкиваемся не
только с тем фактом, что поступки отдельных участников
работы отклонялись от индивидуальных предположений,
но также и с тем, что продукт труда является продуктом
коллективного труда, в котором уже невозможно с
определенностью выделить долю работы каждого участника.
Продукт труда деперсонализировался, и это станет еще
яснее, если мы примем во внимание, что кирпичи,
рельсы, стены <?> и др[угие] материалы для дома и
железнодорожного пути и также те орудия производства,
которые употреблялись при их создании, произведены
целою цепью других людей. Если мы возьмем, например,
нормы обычного права, народную поэзию и т. п., то,
несомненно, они кем-то были созданы. Но они созданы не
одной личностью, а массой в процессе длительного
взаимодействия. И продукт этого массового создания
является не только гетерогенным в отношении действий
каждого участника процесса его создания, но и деперсонифи-
цированным. Если взять литературу, науку, то здесь на
отдельных продуктах творчества стоит печать
индивидуальности художника, ученого. Здесь нет всецелой
деперсонализации. Но история литературы, история науки
убедительно показывают, что каждый художник и
каждый ученый есть дитя своей эпохи, есть наследник всего
прошлого литературы и науки и что в его творчестве,
в его приемах и результатах всегда есть значительная
доля независимого от индивидуальности.
Таким образом, можно утверждать, что в силу
процесса взаимодействия человеческое поведение подчинено
закону гетерогонии его результатов и частичной или
полной их деперсонализации. Эти результаты процесса
взаимодействия, гетерогенные ив той или иной мере
обезличенные в отношении отдельного человека, уже не могут
55

быть поняты, исходя из свойств отдельного человека.
Они представляют собой повые специфические явлепня,
свойственные лишь совокупности людей или обществу.
Их мы и рассматриваем как социальные явления.
Причем т[ак] к[ак] процесс взаимодействия но самому
существу имеет массовый характер, пе подчиненный воле
отдельных лиц, то в самой основе своей социальные
явления имеют черты стихийности, подвержены
естественной закономерности, о чем нам придется говорить
подробнее еще ниже.
4
Итак, мы видим, что жизнь общества представляет собой
массовый, стихийный поток связей и взаимодействия
между людьми на основе их действий или поведения. Мы
видим также, что эти связи всегда и с неизбежностью,
хотя в различных случаях и в различной мере, есть и
связи на основе тех или иных идей. Нередко, как в
случаях связей на почве познавательной, религиозной,
политической и т. п. деятельности, идеи являются, по
существу, даже прямым п основным объектом связи. Акты
массового поведения, приводящие к установлению той
или иной связи между людьми, как таковые совершаются
во времени. Возникнув и установив ту или иную связь,
они могут прекращаться с тем, чтобы поздпее
возникнуть вновь в прежней или в какой-нибудь иной форме.
Иначе говоря, акты поведения как таковые прерывны.
Но те связи, которые возникают на их оспове, в
частности связи на почве идей, раз они возникли, продолжают
пребывать, пока они не будут вытеснены связями на
почве каких-либо иных идей. Поэтому если в каждый
момент мы произведем как бы поперечный разрез потока
общественной жизни и посмотрим на этот разрез с точки
зрения наличия в нем идей, то мы обнаружим, что
общество всегда располагает известным строем идей. Если мы
произведем далее продольный или временной разрез
потока общественной жизни, то мы увидим, что вместе с
ходом общественной жизни, вместе с ее изменениями
меняется и строй коллективных идей.
Строй или сумму идей, которая имеется в данпом
обществе, можно назвать идеологическим рядом
общества. Идеи, о которых здесь идет речь, по своей природе
различны. Сюда относятся познавательные, и в частности
научные, понятия, суждения, правовые и правственные
представления, политические понятия и идеалы, рели-
56

гиозные верования, эстетические представления и т. д.
Но каковы бы ни были эти различные идеи по своему
содержанию, они все характеризуются тем, что являются
коллективными идеями. Последнее положение нельзя,
разумеется, понимать в том смысле, что имеется какое-
то коллективное существо, обладающее умственными
способностями и порождающее все эти идеи. Идеи
возникают и психически переживаются только в
индивидуальном сознании отдельных людей. Но как ясно уже
из предыдущего изложения, особенно при формулировке
закона гетерогонии, идеи возникают в индивидуальном
сознании всегда при наличии воздействия на него
прошлого и окружающей общественной среды и,
следовательно, при воздействии уже ранее существовавших чужих
идей. Поэтому уже в самом своем зарождении по своему
содержанию идеи никогда не являются чисто
индивидуальным созданием. Индивидуальным является в
данном случае преимущественно тот биопсихический процесс,
который предполагается возникновением идеи. Далее,
после своего возникновения идея через процесс связи и
взаимодействия поступает в общественный оборот. Здесь
она сталкивается с другими родственными или,
наоборот, враждебными чужими идеями. В порядке
взаимодействия и многообразного жизненного опыта в сознании
массы людей различные идеи скрещиваются между
собой, борются и согласуются друг с другом. И в конечном
счете побеждают и выживают те идеи, которые наиболее
полно и совершенно отвечают соответствующему, т. е.
научному, эстетическому, религиозному и т. д.
коллективному опыту и выживают в том виде, в каком они
больше всего отвечают ему. Причем выжившей считается
именно та идея, которая из индивидуальной стала в той
или иной степени коллективной, т. е. получила
признание многих. Эти многие не обязательно все общество:
всеобщее признание получают лишь редкие идеи, за
которые говорит действительно всеобщий, относительно
простой и устойчивый опыт. Таковы, например,
некоторые научные, в частности математические, идеи. Как
правило же, те или иные идеи получают признание лишь
в известных общественных кругах. Но и в этом случае
они оказываются коллективным достоянием.
Становясь коллективной, идея или совершенно теряет
связь с лицом (плп лицами), впервые формулировавшим
ее. В таком случае ,мы будем иметь перед собой
проявление закона деперсонцфикащш в полной мере. Это имеет
57

место, например, в отпошении различных религиозных
догматов, произведений устной поэзии, норм обычного
права и т. д. Или она сохраняет связь с автором,
существуя, однако, уже независимо от него, независимо от
того, жив он лично или нет, продолжает он ее защищать
по-прежнему или нет.
В этом отрыве идей от породивших их лиц, а также
от судьбы отдельных лиц, разделяющих их, проявляется
один из самых основных признаков
коллективно-социальной природы идей, живущих в обществе. Действительно,
как лица, формулировавшие идею, так и отдельные лица
из разделяющих ее, могут жить и умереть, могут по-
прежнему защищать эту идею или не защищать и даже
отказываться от нее, она продолжает свое бытие пока
существуют соответствующие социальные условия, пока
она отвечает наличному коллективному опыту и
соответственно пока не появятся новые идеи, которые ее
вытеснят и заменят. Тогда она отойдет в историю. Так
Кант, Маркс и др. умерли, отдельные кантианцы и марк;
систы жили и умирали, защищали свои идеи или
отказывались от них. Но идеи Канта, Маркса и др.
продолжают жить.
Другим признаком надындивидуальной коллективной
природы рассматриваемых идей является то
сопротивление со стороны окружающей среды, принимающей
данные идеи, которое встречает попытка со стороны
отдельного лица отступить от них, изменить или упразднить
их. Для доказательства достаточно напомнить события
из истории религиозных расколов, политической борьбы,
из истории борьбы новых научных идей, пытавшихся
вытеснить прежние господствовавшие идеи. Эти факты
убедительно показывают, что существующая в данном
обществе или в той или иной его части система идей
является не чем-то внешним и иллюзорным, а
совершенно объективным фактом, имеющим определенные и
прочные связи со всей системой общественной жизни и
поведения людей.
Мы назвали господствующие в обществе идеи
системой идей. Так оно и есть в действительности. Наличные
коллективные идеи на практике представляют собой не
хаотическую сумму, а организованную систему или,
'точнее, системы идей. Эта организованность их
сказывается прежде всего в том, что идеи более пли менее
отчетливо дифференцируются но , специальным областям
жизни и деятельности, к которые они имеют отношение.
58

Отсюда пмепйо мы и говорим о научных, религиозных,
правовых, эстетических и т. п. идеях, учениях и
верованиях. С другой стороны, в пределах каждой такой
области они всегда имеют внутреннюю иерархию по
степени общности, важности, актуальности. Причем в одной
и той же области, например в области политических или
религиозных идей, мы можем наблюдать две и даже
более сосуществующие мирно или наоборот, конфликтно
системы идей. Такая организация идей является
отражением, с одной стороны, внутренней логики строения
и связи каждой данной сферы идей. Но, с другой
стороны, как будет видно дальше, она является отражением
строения самого общества, <повтор> и соответственно
организации всего общественного поведения.
Система идей как таковых не имеет пространственно
временного бытия. Но она находит символическое
отображение в языке, в печати, в памятниках искусства. Здесь
они как бы застывают в неизменном и потенциальном
виде. Живыми и действительными они становятся
конкретно лишь тогда, когда индивидуальное сознание
человека под влиянием указанных материальных символов
и отображений идей или под влиянием внутренних
психических процессов воспроизводит их. Тогда они
выступают как фактор стимулирования, ориентации и связи
актов человеческого поведения: тогда, преломляясь через
индивидуальную психику, они становятся социальными
силами. Разумеется, каждое индивидуальное сознание,
создавая идею или воспроизводя уже наличную
коллективную идею, всегда допускает известную, большую
или меньшую долю индивидуализма и партикуляризма.
Но если это индивидуальное сознание или только
наслоение не превращается в коллективное, оно проходит
с общественной точки зрения более или менее бесследно
и исчезает. Выживает и входит в систему коллективных
идей, как мы видели, лишь то, что становится
коллективным продуктом созпания или по крайней мере
признания.
5
Но процесс взаимодействия имеет не только идеальную,
но и психическую сторону. Поэтому если бы мы
обратили внимание не на самый процесс и механизм
установления и связи, а взяли бы поток связей и
взаимодействия, произвели бы поперечный или продольно-временной
разрез его, то должны были бы обнаружить, что вместе
59

с идеологическим рядом существует п ряд коллективно-
психический. Сюда относятся коллективные
представления, чувства, эмоции, волевые устремления. Как и о
коллективных идеях, о коллективных чувствах, эмоциях,
волевых импульсах равным образом не может быть речи
в том смысле, что есть коллективное существо,
переживающее эти чувства, эмоции и т. п. Чувства и эмоции
переживают конкретные люди. И если речь идет о
коллективных представлениях, чувствах, эмоциях, то лишь
в том смысле, что в определенных условиях чувственно-
эмоциональные и волевые переживания связанных между
собой индивидов А, В, С, D... оказываются друг другу
близкими, созвучными; они друг друга усиливают и
увлекают, и притом так, что отдельный индивид не в
состоянии противостоять такому общему потоку, не в
состоянии приостановить или повернуть его, увлекается им
и увлекает за собой других.
Реальность таких коллективных психических
переживаний в условиях общественной жизни оспаривать
нельзя. Наиболее ярко они проявляются в эпохи революций
и вообще национальных подъемов или, наоборот, в эпохи
национального упадка, в сценах религиозного экстаза,
сильных действий театра, в явлениях различных видов
толпы и вообще всюду, где обнаруживается влияние
массового гипноза, внушения, заражения и подражания.
Однако в менее ярких формах опи имеют место и в
обыденной общественной жизни, т[ак] к[ак] и в ней на
каждом шагу обнаруживают свое действие внушение,
заражение, подражание.
Почвой для таких коллективно-психических
переживаний служит прежде всего в основном единство
биопсихической организации человека, и отсюда способность ее
единообразно реагировать на соответствующие
раздражители. Как мы уже говорили и как увидим еще ниже,
биопсихическая организация человека находится под
сильнейшим воздействием общественных условий жизни.
Следовательно, склонность к коллективизму переживаний
прививается самой биопсихической организации человека
условиями коллективной жизни. С другой сторопы, та
же общественная среда в процессе взаимодействия людей
ставит их в среду общих и сильно действующих
раздражителей, т[ак] к[ак] среди этих раздражителей
выступают окружающие люди с их поведением, с их идеями,
радостями и страданиями. Отсюда понятно, почему
в этих условиях и реакции сначала в виде переживаний,

чувств и эмоций, а затем в виде действий под влиянием
внушения и заражения со стороны окружающей
общественной среды принимают коллективный характер.
Таким образом, реальность коллективно-психического
ряда общества пужио признать. В сущности его
изучением и занимается специальная паука, известная под
именем коллективной психологии11*. Однако, если идеи
поддаются точному и объективному констатированию и
выражению, то этого нельзя сказать о
коллективно-психических переживаниях. И если тем не менее даже при
изучении идей возиикают затруднения в связи с
разграничением чисто индивидуальных и коллективных идей,
то при изучении коллективно-психических переживаний
разграничить их от индивидуальных в значительной мере
просто невозможно. Это еще более или менее доступно
там и тогда, где и когда коллективно-психические
переживания выступают с большой силой и яркостью, как
в случаях массового экстаза, паники и т. п. Но в
нормальных условиях повседневной жизни общества этого
нет и коллективно-психические переживания, хотя они
несомненно имеют место, неуловимы. Их невозможно ни
систематизировать, ни точно описать, ни поставить
в связь с другими явлениями. В этом отношении
коллективная психология, пытающаяся исследовать
коллективно-психические явлеиия как таковые субъективным
методом, разделяет печальную судьбу индивидуальной
психологии: не будучи в состоянии точно и объективно
констатировать факты, она не в состоянии получить
и точных объективных выводов. Как и в случае с
субъективной психологией, выход приходится ожидать от
перехода к изучению закономерных отношений между
внешними раздражителями и массовыми акциями или
массовым поведением человека, т. е. от перехода к объективному
методу коллективной рефлексологии. Однако, во-первых,
такая дисциплина еще не сложилась, а во-вторых, она
была бы тогда изучением не коллективно-психического
ряда как такового, а ряда социального 12*. Это не было
бы, конечно, отрицанием реальности
коллективно-психического ряда, а лишь методологическим преодолением
трудностей его непосредственного изучения. Из
сказанного можно сделать, во всяком случае, следующий
методологический вывод: на данной стадии знания при
изучении общества следует избегать выражать явления
в терминах коллективно-психического ряда, тем более
следует избегать объяснения других явлений через яв-
61

ления этого ряда; но вместе с тем всегда необходимо
учитывать его существование и там, где это безусловно
необходимо и по состоянию наших знаний возможно,
следует пользоваться п категориями этого ряда.
6
Человеческие отношения и связи, как мы видели выше,
всегда имеют свою материально-физическую сторону.
Акты поведения и, в частности, трудовые акты,
направленные на вещи природы, материально связывают людей
через систему тех самых вещей, которые подвергаются
их физическому воздействию. Связи на почве
познавательной, религиозной, эстетической и т. п. деятельности
в силу того, что идеи, представления, чувства н эмоции
не могут передаваться иначе как при посредстве
элементов материального характера, равным образом
предполагают материально-физическое воздействие людей друг на
друга при помощи жестов, звуков, красок и т. д. Вот
почему представляется, казалось бы, понятным и
естественным, что в структуру общества входят и вещи с той
же необходимостью, как входят идеи п коллективно-
психические переживания 5.
Однако это представляется попятным и ясным лишь
на первый взгляд. При более внимательном изучении
вопроса оказывается чрезвычайно трудным сказать,
входят ли в состав общества также и вещи, и если входят,
то какие именно и в каком смысле. Можно сказать
большинство социологов и социологических школ или
отвечают па этот вопрос прямо отрицательно или же
обходят его молчанием. Однако, по существу, на него
необходимо дать утвердительный ответ, и вся трудность
вопроса состоит, собственно, в том, чтобы уяснить,
какие именно материальные вещи и в каком смысле
входят в состав общества.
Прежде всего те внешние вещи, которые являются
нейтральными в отношении личных или коллективных
потребностей, остаются, очевидно, совершенно вне круга
общественных связей и не имеют никакого отношения
к строению общества. Но и те вещи, которые имеют
прямое или косвенное отношение к удовлетворению этих
потребностей в каждый данный период резко
распадаются на две категории. Первая из них — это вещи,
которые прямо или косвенно служат удовлетворению потреб-
5 Ср.: Бухарин И. Указ. соч. С. 14G и ел.13*
62

ностей, по даны от природы практически в
неограниченном количестве и притом в таком виде, что использование
их не требует той или иной предварительной их
трансформации. Примером таких веществ могут служить
в обычных условиях воздух, солнечные лучи, часто, но
далеко не всегда вода, в ранние исторические эпохи
земля и т. д. Такие вещи представляют собой просто
данную естественно-природную среду общества. Люди
пользуются данными вещами как элементами природы.
В некоторых случаях они являются естественными
материальными проводниками взаимодействия между
людьми. Но такие вещи не являются пи с какой
стороны ни продуктом общественно-человеческой деятельности,
ни объектом, около которого и по поводу которого
завязываются человеческие отношения. И такие вещи равным
образом являются в отношении структуры общества
внешними, посторонними, они не содержат в себе ничего
общественного.
Совершенно иное нужно сказать о второй категории
вещей. Прямо или косвенно они служат удовлетворению
потребностей. Но при этом одни из них от природы даны
в ограниченном количестве и поэтому, а также в виду
своей общепризнаваемой полезности становятся
предметом вожделений и тех или иных общественных
отношений. Например, в некоторых случаях земля, лес, в
засушливых районах — вода и т. д. Другие даны природой,
быть может, и в неограниченном количестве, но для
своего использования требуют предварительной
трансформации, как добыча из недр земли, передвижение из
отдаленных районов, комбинация с другими вещами и т. д.
Наконец, третьи, и таких в данной связи, быть может,
большинство, объективно ограничены количественно
и вместе с тем требуют для своего использования
предварительной трансформации. Таковы различные изделия,
продукты потребления, орудия производства и т. д.
Причем в некоторых случаях требуемая трансформация
настолько глубока, что получающиеся в результате ее вещи
не имеют почти ничего общего с составляющими их
вещественными элементами. Признак ограниченности здесь
имеет отношение преимущественно к материальным
элементам. Что же касается вещи в целом, то она является
не только количественно ограниченным, но и в прямом
смысле редким созданием человека. Таковы некоторые
сложные технические изделия, произведения
архитектуры, живописи, скульптуры.
63

Эти вещи второй категории, и прежде всего те из
них, которые возникают в результате трансформации
элементов природы, есть продукт общественной жизни,
возникают в процессе и па основе отношений и
взаимодействия людей. Они возпикают па почве физического
и умственного сотрудничества; в них находят выражение
накопленные обществом знания и технические навыки,
в них выражаются существующие или даже
господствующие в обществе художественные, религиозные и
моральные воззрения. И не только находят свое выражение, но
и фиксируются, как бы застывают. В силу этого такие
вещи к составу тех физико-химических свойств, как
цвет, вес, объем и т. д., которыми они или их элементы
обладали от природы, присоединяют новое свойство,
которое ранее они не имели. Это свойство получено ими
под влиянием общественной жизни и имеет
общественную природу. Благодаря ему они оказываются в
состоянии выполнять в обществе определенную роль,
отправлять известную функцию, а именно функцию
удовлетворения определенного круга потребностей индивидуальных
или коллективных. Но если это так, то очевидпо, что
обладать и располагать такими вещами в обществе —
значит обладать и располагать известной потенциальной
силой, властью, возможностью удовлетворения
существующих в обществе потребностей. Именно поэтому такие
вещи; в свою очередь, выступают как центры притяжения
и вожделения, как центры, около которых завязываются
определенные общественные отношения, отношения
борьбы за их обладание, отношения между обладающими ими
и всеми прочими, отношения дарения, обмена и т. д.
Иначе говоря, вещи эти выступают в качестве точек
скрещения общественных сил и отношений как бы в
двоякой степени: с одной стороны, в фазе их
формирования или создания, из которой они и выходят как кон^
денсаторы определенных общественных качеств и свойств,
с другой — в фазе решения вопроса об их обладании.
Все такие вещи, помимо своего ординарного
физического бытия, имеют еще и бытие социальное. Они входят
необходимым элементом в структуру общества. Причем
из предыдущего ясно, что они имеют социальный
характер и входят в строение общества не в силу своих чисто
естественных свойств, а в силу того, что, обладая
известными естественными свойствами, они вместе с тем
становятся средоточием общественных отпошеппн щ!
взаимодействия, видоизменяют в связи с этим в той или иной
64

мере свою чисто природную конфигурацию свойств,
приобретают новые свойства и становятся носителями
известных общественных функций. Следовательно, и в них
нас интересует не их физическая природа, а природа
общественная. Знание же физической природы, чрезвычайно
важное и необходимое в любой другой связи, здесь при
анализе общества и общественных отношений может
иметь лишь вспомогательное значение для уяснения
социальной природы вещей.
Указанные категории вещей как таковых составляют
поэтому материальную сторону общественной жизни,
материальную сторону общественной культуры. В них,
как указывалось уже выше, духовная культура общества
находит свое материальное, вещное выражение. Эта
материализация общественного духа в силу устойчивости
вещного мира сообщает всей жизни общества
глубочайшую устойчивость и преемственность во времени.
Именно в силу такой материализации культуры достижения
и завоевания одного поколения переходят к поколениям
грядущим. Они переходят к ним в виде культивируемых
полей и лесов, в виде воздвигнутых зданий и
проложенных путей, в виде созданных орудий производства
и предметов домашнего обихода, в виде напечатанных
книг, музыкальных произведений, воздвигнутых
памятников, картин, храмов, музеев и т. д. Новые приходящие
поколения воспитываются в обстановке унаследованной
материализовавшейся культуры отцов, видоизменяют и
дополняют ее, передавая ее, в свою очередь, новым
поколениям. Таким образом, общественная жизнь льется,
подобно реке, то спокойно и плавно, то бурно и
стремительно. Причем материальный строй ее является как бы
теми берегами общественной культуры, которые
удерживают реку в определенном русле, прочно обеспечивает
ее преемственность и целостность.
Факт материализации общественных отношений и
духовной культуры общества служит, далее, важнейшей
Основой протяженности общества и общественной жизни
в пространстве. Идеально-психические явления, в том
числе коллективные идеально-психические явления, как
таковые не имеют пространственного измерения. То
обстоятельство, что конкретпым носителем пх являются
отдельные лтодп, имеющие физическую сторопу своей
организации и ориентирующиеся в физическом пространстве,
устанавливает косвенно известную пространственную
ориентировку и для общественных явлений. Однако наи-
3 Н. Д. Кондратьев
65

более прочно такая связь устанавливается именно тем,
что духовная общественная культура материализуется
и вещи, входящие в структуру общества, всегда имеют
твердую ориентировку в физическом пространстве.
Возделанные поля, построенные фабрики, воздвигнутые се-
лепия и города занимают определенное пространство
и являются очагами концентрации общественной жизни
и ее духовной культуры. Проложенные линии путей
передвижения, почты, телеграфа, телефона, радио
устанавливают связи между этими очагами. В результате
именно на почве факта материализации общественных
процессов мы можем говорить о грапицлх, которые
занимает то или иное общество или общественное
образование, и о тех пространственных линиях, по которым идет
их связь между собою. Таким образом, не имея
возможности локализовать явления духовной общественной
культуры непосредственно, косвенпо по пространственной
ориентировке людей и особенно социальных вещей мы
всегда можем это сделать. И мы всегда это делаем, когда
устанавливаем грапицы государств, городов, селений
и т. д.
Вещи, которые, как показано выше, входят в
структуру общества, представляют собой с определенной
стороны общественные явлепия, выполняют свойственную
им общественную функцию или реально пли лишь
символически, или в одних случаях реально, в других
символически, или, накопец, в одно и то же время частью
реально, частью символически. Мы говорим о реальном
выполнении ими своей функции в том случае, когда,
выполняя ее, они тем самым удовлетворяют именно той
потребности, на которую опирается данная функция. Так,
железная дорога, которая перевозит людей и грузы,
машина, которая перерабатывает сырье, храм, который
дает приют молящимся, одежда и головной убор, которые
защищают тело — все они выполняют свои функции
реально, т [ак] к [ак], выполняя их, они удовлетворяют
именно тем потребностям, из которых и вытекают данные
функции. Наоборот, о символическом выполнении
функции вещами мы говорим в том случае, когда они,
выполняя данную функцию, удовлетворяют, но существу, не
ту потребность, которая за ней стоит, а иную, и притом
всегда гораздо более значительную и важную, чем их
прямая функция. Так, когда ценная бумага выполняет
функции товара, когда вождь или царь облач/ается в
присущие ему одежды и покрывает голову кдроной, когда
66

красный лоскут материи водружается над толпой в виде
знамени, то во всех этих случаях вещи, выполняя
данные функции, в действительности удовлетворяют иным
потребностям, чем те, на которые опираются данные
функции. Они выступают здесь в качестве вещей,
символически удовлетворяющих ипым потребностям. Ценная
бумага выступает в качестве символа реальных
хозяйственных ценностей, одежда и корона царя выступают не
столько в качестве одежды и головного убора в
собственном смысле слова, сколько в качестве символа
величия и власти; красный лоскуток — в качестве символа
революционного единства и решимости массы и т. д.
Нетрудно видеть, что область символической роли вещей
в общественной жизни чрезвычайно широка. Особенно
значительна и глубока она в сфере искусства, религии,
права, т. е. там, где трудно и часто даже невозможно
найти прямое и адекватное вещное выражение тех или
иных явлений.14*
Т[аким] о[бразом], мы видим, что, подобно
действиям людей, вещи выполняют известные социальные
функции, и притом, как и действия людей, выполняют их
реально или символически. Иначе говоря, функции вещей
как бы отражают функции людей. С другой стороны,
в широком смысле слова все социальные вещи в
известной мере символичны, т [ак] к [ак], являясь точкой
пересечения взаимоотношения людей, они приобретают
новые, физические не свойственные им социальные
качества. Из сказанного проистекает чрезвычайно интересное
последствие, которое можно было бы назвать вещным
фетишизмом общественной жизни, который сводится
к следующему. В общественной жизни отношения
и взаимодействие существует в конечном счете между
людьми. Но т[ак] к[ак] общественные отношения
материализуются, т[ак] к[ак] вещи в своем движении
отображают движения и взаимоотношения людей, так как
люди вступают [во взаимоотношения] между собой
всегда при том или ином посредстве вещей, то людям
начинает казаться, что вещи обладают особыми
сверхъестественными свойствами быть ценностью, находить рынок,
обладать прерогативами святости, величия, источника
права и т. д. Иначе говоря, люди начинают наделять
вещи физически пе присущими им значительными
свойствами, подобно тому как дикари приписывали свойства
всесильного божества истуканам. И если такой взгляд на
истукана известен под именем фетишизма, то, очевидно,
3*
67

что элементы фетишизма в той или иной мере пропизы-
вают все отношения люден к вещам, входящим в
структуру общества. Явление фетишизма было вскрыто
Марксом в отношении товарного мира, в отношении взглядов
людей на товары, и было названо им фетишизмом
товарного мира.15* Однако нет никаких оснований
ограничивать его только средой товарного мира, когда оно
проникает в сферу всей общественной жизни. Вместе с тем
необходимо признать, что взгляд обычного человека на
социальные вещи и наделение их свойствами, не
вытекающими из физической природы этих вещей,
констатирует факты правильно. Он правильно констатирует, что
указанные вещи приобретают физически не свойственный
[им] качества, и он отображает здесь подлинную
реальность. Недостаточность такого взгляда с научной точки
зрения начинается лишь с того пункта, где он
ограничивается констатированием факта и не хочет увидеть, что
новые свойства вещей есть отражение или проекция на
них общественных условий и отношений. Отсюда и
преодоление лежит не в игнорировании его, т[ак] к[ак] он
все же социальный факт, а в учете его и в выяснении
действительной основы социальной природы вещей.
7
Итак, мы убедились, что бытие общества как реальной
совокупности предполагает связи и взаимодействие
между людьми на основе их поведения. Образование этих
связей и взаимодействия представляет собой массовый
и потому в основе своей стихийный процесс, который
подобно широкому потоку движется все дальше и дальше.
Этот процесс с необходимостью имеет три коррелятивные
ДРУГ другу стороны и потому как бы слагается из трех
рядов явлений: идеологического,
коллективно-психического и вещного.
На протяжении всего предыдущего апализа мы
оперировали понятием человека вообще как атома
общественной жизни, понятием актов поведения этого человека,
понятием связи и взаимодействия людей. Но это не
значит, что общество представляет собой реальную
совокупность людей, занимающих в нем одинаковое исходное
положение при своем поведении, не значит, что
общество является вполне однородной и аморфной
совокупностью. В действительности общество является в той
или иной мере не только реальной» но и
организованна

ной совокупностью. Организация эта может быть одна
или другая, она может быть схематична или детальна,
плоха или совершенна. Но та или иная организация
имеет место во всяком обществе, как имеет место в нем
деятельность и взаимодействие людей, идеологический
и вещный ряд проявления этого взаимодействия.
И именно наличие организации лишает общество
характера аморфной бесформенной совокупности.
Сущность всякой организации сводится к известному
порядку, к порядку в отношении положения (людей,
вещей, идей) и функций. Именно в этом смысле мы
находим все признаки организации в обществе. Начало
организации вносится в общество прежде всего тем
фактом, что оно всегда в большей или меньшей степени
не однородно, а дифференцировано по группам или по
группам и специальным целевым объединениям. Это
значит, что люди, входящие в состав общества, как бы
расставлены до упомянутым группам и связаны с теми
или иными целевыми объединениями. Степень
дифференциации общества по группам на различных
исторических этапах глубоко различна. Но основная
тенденция развития, наблюдавшаяся в этом отношении до сих
пор, состояла в росте и усложнении общественных
группировок. Если взять современное, сколько-нибудь
развитое общество, то мы увидим в нем множество
группировок. Так, можно говорить о группах общества
по полу и возрасту, по семейному положению, о
группах по районам жизни и деятельности, о социальных
классах как общественных группах, о
профессиональных группах, о группах по общности религиозных,
научных, эстетических и политических воззрений
и т. д.
Достаточно, однако, приведенного перечня тех
группировок, которые легко обнаружить в обществе, а
перечень этот далеко не полный, чтобы заметить, что
общественные группы по своей природе во многих
отношениях глубоко различны. Совершенно ясно прежде
всего, что группы эти различпы по основаниям и
причинам своего происхождения. В то время как одни нз
них имеют свои корни в биологических, естественных
условиях и, следовательно, как бы навязаны обществу
извне (группировки по полу, возрасту), другие имеют
сложные биосоциальные основы (по семейному
положению, по расовым признакам), третьи, наконец,
возникают в ходе жизни самого общества под влиянием
69

общественных условий (классы и профессии,
религиозные, научные и другие группы).
Нетрудно далее видеть, что одни из этих групп как
таковые представляют собой, в свою очередь, реальные
совокупности. Это значит, что между их членами
существует реальная связь и взаимодействие, и притом
в пределах данной группы на основе тех форм и видов
деятельности, которые характеризуют именно данную
группу. Такими группами — реальными совокупностями
можно считать, например, классы, профессии,
религиозные, научные и т. п. группы. Общество может иметь
и, как правило, имеет пе одну, а ряд таких групп
данного рода, т. е. оно имеет ряд классов, ряд профессий
и т. д. Причем каждая такая группа — реальная
совокупность, в свою очередь, обычно делится по тому или
иному признаку на подгруппы, т. е. имеет известную
внутреннюю структуру. В этом отношении нужно
различать группы с оформленной внутренней организацией
(политические партии, религиозные группы) и группы,
у которых такая оформленная организация может быть,
но может и отсутствовать (профессии, научные
группировки и т. п. ). В известной связи с этим одни из
таких групп — реальных совокупностей представляют
собой не только определенное целое, но вместе с тем
и телеологическое целое, телеологическое единство, т. е.
целое, субординированное в конечном счете единому
руководящему центру. Таковы, например, политические
партии, религиозные группы. Наоборот, другие группы,
хотя н являются реальной совокупностью, но при
наличии лишь неоформленной внутренней организации
представляют собой лишь целое в виде системы
(классы, профессии) или даже вообще не являются целым,
как, например, неорганизованные группы, связанные
общностью научных или эстетических воззрений,
общностью национальных признаков, общностью языка.
В отношении общества в целом рассматриваемые
группы являются вторичными совокупностями, т. е. по
своему охвату и содержанию они являются не
объемлющими, а объемлемыми совокупностями второго, третьего
и т. д. порядка. По размерам, устойчивости и
длительности своего существования опи обнаруживают очень
значительный диапазон колебаний. Государственная
группировка, например, охватывает, в сущности, в
специальном разрезе все общество и имеет черезвычайно
устойчивый характер ц длительное существование.
70

Классовое деление рассекает общество на крупнейшие
части и имеет исторически столь же устойчивый
характер. Религиозные группировки могут охватывать
значительную часть общества и одновременно вторгаться
в пределы других обществ, обнаруживая столь же
высокую и, может быть, даже большую степень
устойчивости и длительности существования, как и государство
и классы. С другой стороны, какая-либо группа на
основе общности научных или эстетических воззрений
может объединять очень небольшое число членов.
Современная семья обнимает всего несколько человек.
Группы могут быть не только малочисленными, но...
<текст обрывается).
Глава третья
ХОЗЯЙСТВО
И ХОЗЯЙСТВЕННЫЕ ЯВЛЕНИЯ
1
Установив понятия общества и общественных явлений,
обратимся теперь к выяснению понятий хозяйства
и хозяйственных явлений. Вопрос об установлении
понятий хозяйства и хозяйственных явлений есть вместе
с тем и вопрос об установлении объекта изучения
экономических наук. Вопрос этот на протяжении истории
развития экономических наук подвергался
многократному анализу и пересмотру. Однако нельзя сказать, чтобы
он был достаточно выяснен и чтобы в решении его бь*
ли установлены необходимые общезначимые положения.
Такое положение объясняется отчасти ростом самих
экономических наук, который, естественно, всегда
требует ревизии и основных понятий. Но главным образом
оно объясняется, конечно, сложностью изучаемой
области явлений и несовершенством методов социальных
вообще и экономических в частности. В связи с
последним стоит влияние на исследователей со стороны
обычного словоупотребления, которое всегда имеет в виду
так называемое частное хозяйство. Нужно определенно
нризпать, что в вопросе об образовании понятий хозяй-
71

ства и хозяйственных явлений — и мы в этом убедимся
пиже — влияние обычпого словоупотребления черезвы-
чайно велико. Задача научного образования понятий
совершенно отлична от задачи толкования терминов,
сложившихся в процессе развития языка, и часто даже
враждебна ей. Конечно, если язык и обычное
словоупотребление в силу тех или иных причин выработали
научно-пригодные понятия, эти понятия могут и
должны быть приняты и наукой. Иногда они могут быть
приняты с известными коррективами. Но часто они не
могут быть приняты совершенно, и тогда нередко
целесообразно отказаться даже от термина, свойственного
обычному словоупотреблению, для объяснения
соответствующего понятия. Во всяком случае, задача научного
образования понятий имеет самостоятельную от языка
и весьма важную задачу для развития науки. Между
тем именно в случае образования понятия
хозяйства—и в этом мы убедимся ниже — власть обычного
словоупотребления чрезвычайно велика, и очень часто
экономисты под видом образования понятия хозяйства
фактически и, может быть, бессознательно занимаются
толкованием соответствующих понятий и терминов,
сложившихся в обычной практике. Некоторые из них
открыто признают это и выражают удовлетворение, что
в опыте и в обыденной речи уже сложилось понятие
хозяйства и хозяйственных [явлений]1. И т[ак] к[ак]
обычное словоупотребление имеет в виду всегда
хозяйство в смысле единичного и хозяйственной деятельности
отдельных лиц, то не случайно, а в значительной мере
под влиянием именно этой неизменной практики и
экономисты, говоря о хозяйстве, имеют в виду прежде
всего единичное хозяйство. В качестве лишней
иллюстрации указанной власти слова и практики обычного
словоупотребления является также следующее.
Термин «хозяйство» (частное, народное,
национальное, мировое хозяйство) установился преимущественно
в литературе на немецком языке. Под ее влиянием он
вошел в употребление в русской и скандинавской
литературе. Ни английская, пи итальянская литература не
знает этого термина. Это не значит, что она не знает
соответствующего понятия и не имеет попыток его
определения. Т[ак] к[ак] вопрос об установлении понятия
1 Ср.: Liefmann R. Grundsalze der Volkswirtschaftslehre.
Stuttgart; В., 1917. Bd. 1. fS. 1131 »*.
72

хозяйства есть вместе с тем и вопрос об установлении
предмета изучения для экономической наукн, то,
конечно, вопрос этот неоднократно подвергался анализу
и в богатой экономической литературе на тех языках,
которые не знают термина хозяйство. Однако
несомненно, что наиболее богатую литературу, посвященную
анализу понятия хозяйства как такового мы имеем
именно на немецком языке. Нужно отметить, что в
сфере практики специальных экономических исследований
особенно больших разногласий среди экономистов по
вопросу о круге и основных свойствах явлений,
подлежащих исследованию, нет. Эти разногласия с полной
силой обнаруживаются, когда мы переходим в сферу
формулировок общих и отправных понятий. Именно
здесь с полной силой сказываются и субъективные
различия общих (философских) воззрений, и
недостаточное развитие методологии общественных наук, и
отмеченная власть слова.
В отношении существа понятия хозяйства и
хозяйственных явлений [имеются значительные
разногласия]2*.
Неясным и не получившим достаточно
единообразного разрешения остается прежде всего основной вопрос,
вопрос о том, следует ли рассматривать хозяйство лишь
как определенную сторону общества, а хозяйственные
явления лишь как определенную категорию
общественных явлений, или нет. Очевидно, что при
последовательности общих построений тот или иной ответ на этот
вопрос зависит от взглядов на сущность общества и
общественных явлений, с одной стороны, и хозяйства —
с другой. Очевидно, далее, что если считать хозяйство
предметом науки, если придерживаться в то же время
определенного понимания сущности хозяйства и
общества, то на поставленный вопрос можно дать только
какой-либо один ответ: иначе внутреннее противоречие во
всем построении неизбежно. Такое противоречие, как
мы увидим ниже, и имеет место. Т[аким] о[бразом],
тот или иной ответ на вопрос о принадлежности
хозяйственных явлений к категории общественных явлений
приобретает характер experimentum cruris3* всей
системы исходных общих понятий. Именно поэтому
представляет прямой интерес начать наш анализ понятия
хозяйства именно с указанного вопроса.
Необходимо при этом подчеркнуть, что мы имеем
пока в виду не вопросы метода и приемов изучения хо-
73

зяйства, а вопросы образования самого понятия
хозяйства, вопросы характеристики известной группы
явлений, которые подводятся под определенное понятие.
Хотя образование понятия также предполагает
известные методы и является методологическим вопросом,
хотя между точкой зрения на существо изучаемого
объекта и общими методологическими воззрениями
ученого всегда, как мы увидим, существует теснейшая
связь, тем не менее здесь мы концентрируем внимание
не на методологических вопросах, а на вопросе
конструирования объекта изучения, т. е. на определенном
результате применения тех или иных методов.
2
В зависимости от различий в попимании природы
общества и хозяйства вопрос о принадлежности хозяйства
и хозяйственных явлений к категории явлений
социальных в экономической литературе решался
отдельными авторами различно. Прежде всего существуют
авторы, хотя таких и немного, которые открыто
признают, что теоретическая экономия — наука не
социальная и что хозяйство само по себе есть явление,
которое не может быть отнесено к категории
социальных явлений. Таковы, например, взгляды Геймана2,
Штригля3, Шумпетера. Они признают, что если взять
круг явлений, фактически изучаемых теоретической
политической экономией, и круг социальных отношений,
то эти два круга пересекутся. Они пересекутся потому,
что фактически хозяйство почти всегда есть
общественное хозяйство4. Но значит ли это, что хозяйство само
по себе есть социальное явление? Нет, не значит.
Нужно точнее и яснее проанализировать понятие хозяйства.
Анализируя его, они утверждают, что хозяйство
возникает на основе жизненной необходимости и состоит
в деятельности, сводящейся к правильному применению
потребных благ. Основные экономические категории,
свойственные всякому хозяйству, поэтому таковы, как
хозяйствующий субъект, хозяйственное благо,
возможности применения благ, скала4* расценки их5.
2 Ср.: Heimann E. Methodologisches zu den Problemen des Werts
und des wirtschaftlichen Prinzips // Archiv fur Sozialwissenchaft
und Sozialpolitik. Bd. 37, H. 3. fS. 758—8071.
3 Ср.: Strigl R. Die okonomischen Kategorien und die
Organisation der Wirtschaft. Jena, 1923. /
4 Ibid. S. 26.
6 Ibid. S. [87]5* и ел.
74

Эти категории, характеризующие существо
хозяйства, пе социальны. Но всякое фактическое хозяйство
живет в определенных естественных или естественных
и общественных условиях. Эти условия для хозяйства
суть метаэкономические моменты, они суть только
призма, через которую преломляются экономические
категории, или, точнее, конкретное содержание
категорий, и в качестве таковых составляют организацию
хозяйства6. Изучение хозяйства как такового, т. е. под
углом зрения экономических категорий и их отношений,
установление его законов, исходя из этих категорий,
есть предмет чистой теоретической экономии. Изучение
организации хозяйства в связи с теми изменчивыми
внеэкономическими, в том числе и социальными
условиями, которые ее определяют, есть предмет
описательной экономики, есть предмет истории хозяйства. Отсюда
ясно, что социальное как таковое есть не
конститутивный, а случайный момент хозяйства. Хозяйство как
таковое не социальное явление. Хотя его конкретные
формы исторически и могут определяться социальными
условиями, однако хозяйство существует и, во всяком
случае, мыслимо и вне общества. Поэтому, хотя
описательная экономия, история хозяйства и анализирует
в числе других и социальные условия хозяйства,
определяющие его организацию, чистая теоретическая
экономия — наука не социальная. Она формулирует
законы, имеющие значение для хозяйства как такового7.
Таким образом, перед нами выступает понятие
хозяйства как телеологического единства, вообще хозяйства,
руководимого субъектом8 и имеющего ту или иную
организацию в зависимости от внешних, в том числе
и социальных условий. Но основные экономические
категории не находятся ни в какой зависимости от этих
условий, а выводятся из природы хозяйства как
такового. Легко видеть, что развитое понимание хозяйства
глубочайшим образом корреспондирует житейским
представлениям о хозяйстве и обычному
словоупотреблению: ведь жизненная широкая практика всегда
мыслит о хозяйстве именно как о таком устойчивом и свое-
e Ibid. S. 15 и ел., 87 и ел.
7 Ср.: Ibid. S. 18 и ел.
8 Субъект может совпадать с физическим лицом или быть той
пли иной организацией (unpersonliches Subjekt). Это не вносит
принципиальных различий. По втором случае, физические лица
выступают в качестве органа организации. См.: Ibid. S. 80 и ел.
75

образно телеологическом единстве. Но развитое
представление о хозяйстве тем не менее не удовлетворительно
с научной точки зрения.6*
a) Фактически экономическая наука изучает такие
категории явлений, как цена, заработная плата, процент,
рента, кризисы и т. д. Ни одно из этих явлений не
входит в то определение хозяйства, которое было
предложено выше. Это значит, что конструированное понятие
хозяйства, как объекта экономики, находится в
непримиримом разрыве с практикой экономической науки и
экономического исследования. Но если это тал, то
упомянутое понятие не выполняет основной своей функции
и не выделяет ту сферу явлений, которые являются
объектом изучения экономической пауки. Правда,
защитники этого понятия тоже ссылаются на научную
практику, говорящую будто бы в пользу их конструкции.
Однако они ссылаются, по существу, не на практику
исследования экономических явлений, а на
общетеоретические конструкции относительно хозяйства,
развитые определенной школой — школой предельной
полезности, т. е. школой, которая в основе руководствуется
тем же понятием о хозяйстве, что и разбираемая здесь9.
Поэтому, строго говоря, опи ссылаются па самих себя,
и притом не па своп фактические исследования, а на
свои общетеоретические построения, которые как раз
и требуют защиты.
b) Если на это скажут, что фактическое развитие
паучно-экономических исследований ничего не
доказывает, что оно до сих пор имело неправильную
ориентацию, не уделяло достаточно внимания чистому, простому
хозяйству как таковому, а занималось лишь изучением
его организации, условий его развития или его
псевдохозяйства, то на это легко ответить. Чистое или простое
хозяйство есть миф. Никакого хозяйства впе общества
история не знает, как не знает и человека вне
общества. И общественные условия есть не случайный момент,
с которым хозяйство может встретиться или не
встретиться, а момент, вне наличия которого хозяйство
реально не существует. Всякое единичное хозяйство
всегда песет на себе печать того социального строя,
в котором оно существует (см. ниже). Всякое даже
воображаемое единичное хозяйство равным образом
будет отражать на себе черты того социального строя,
',
9 Ср.: Strigl R. Op. cit. S. 10, 26.
76

который так или иначе преломляется в представлениях
воображающего. Поэтому реально можно, в изменение
ориентировки экономической жизни, формулировать
понятие единичного хозяйства применительно к
различным типам социального строя и затем попытаться
построить понятие единичного хозяйства вообще и
объявить его предметом теоретической экономии. По
существу, именно это и делает рассматриваемый взгляд. Но
в таком случае, во-первых, мы все же не
освобождаемся от момента социального: если единичное хозяйство
каждой формации несет на себе печать
соответствующего социального строя, то дать общее понятие
единичного хозяйства вместе с тем значит взять за скобки
то общее, что есть и в социальной печати на каждом
типе единичного хозяйства. Во-вторых, возникает
вопрос, насколько научно плодотворно будет такое понятие.
Как бы ни были велики сомнения в плодотворности
его, априорные доказательства этого были бы в данном
случае бесплодной тратой сил, особенно после того, как
стало ясным, что и в этом случае мы не освобождаемся
от социального момента.
с) Но, во всяком случае, недостаточная
плодотворность этого пути доказывается самими сторонниками
оспариваемых взглядов.
После формулировки весьма общих положений или
категорий, относящихся, по их мнению, к чистому
хозяйству, а на самом деле, как мы только что
утверждали, к общему понятию единичного хозяйства, они
вынуждены уделить огромное внимание тем вопросам,
которые они называют условиями или организацией
хозяйства, и которые фактически являются преимущественно
вопросами обычного народного хозяйства, т. е.
вопросами о явлениях бесспорно общественного характера.
С другой стороны, фактические научные исследования
сторонников этого взгляда равным образом посвящены
преимущественно вопросам этой же категории.
d) Т[аким] о[бразом] мы приходим к выводу, что
попытка построить понятие чистого хозяйства, как
явления, по существу, не социального, во-первых, резко
расходится с фактическим направлением развития
экономической науки, во-вторых, ни в коем случае не
освобождает понятие хозяйства от социального момента
и, в-третьих, в лучшем случае указывает в качестве
объекта экономической науки общую категорию
единичного хозяйства. Теоретически доказать неправиль-
77

ность последнего предложения нельзя, однако
плодотворность его весьма мало вероятна. Может быть
скажут, что ценность оспариваемого взгляда не столько
в том, что он указывает новый, якобы не социальный
объект познания для экономии, сколько в том, что он
дает новый метод интерпретации и исследования того
социального объекта, который под видом народного
хозяйства обычно исследует экономическая наука? Если
бы это было так и если бы этот метод оказался
плодотворным, его, конечно, следовало бы бесповоротно
принять. Но пока мы оставляем вопросы метода в
стороне: мы займемся ими специально ниже.
Однако в отличие от рассматриваемого течения
большинство экономистов признает, что политическая
экономия есть наука социальная. Это верно не только
в отношении классиков исторической школы, школы
Родбертуса — Маркса7*, математической школы
социального направления в лице Штольцмана 8*, Шпан [и] а,
но и в отношении таких экономистов, как Меигер, Ви-
зер, Лифман, Кассель.
«Не боясь впасть в противоречие, можно сказать,—
писал Амонн,— что политическая экономия — социальная
наука — это общепринятый и общепризнанный взгляд»10.
Вместе с тем те из указанных экономистов, которые
анализировали объект экономической науки, в
большинстве случаев в той или иной форме признают, что
объектом ее является человеческое хозяйство и
хозяйственные явления11.
Отсюда, казалось бы, с логической необходимостью
должно вытекать признание, что хозяйство и
хозяйственные явления по природе своей — явления
общественные. Однако, как это ни странно, такое признание
мы находим далеко не у всех. В этом отношении, если
руководствоваться их общими суждениями о хозяйстве
и о предмете экономики, можно разделить их на две
основные группы. Одни из них определенно стоят на
социологической точке зрения и признают
общественную природу хозяйства, другие, наоборот, стоят с
различной степенью последовательности па индивидуали-
10 Ср.: Атопп A. Obiekt und Grundbegriffe der tbeoretbiscben
Nationalokonomio // Wiener Staatswissenschaftlicbe Studien. Wion;
Leipzig. 1911. Bd. X. II. 1. S. 154.
м Солнцев С. И. Введение в политическую экономию. Пг.,
1923. С. 20 и ел. I,
78

стической точке зрения и, по существу, отрицают
общественную природу хозяйства. Нельзя сказать, что
позиция первых всегда проводится до конца достаточно
безупречно. Однако общее направление хода их мысли
не вызывает возражений. Поэтому пока мы оставим их
и обратимся ко второй группе.
Эта группа экономистов чрезвычайно многочисленна.
Она объединяет в себе представителей различных школ,
и такие имена, как Книс и Шмоллер, Вагнер и
Филиппович, Менгер, Визер, Бем-Баверк, Кассель и Лифман,
Туган-Барановский и Струве и др. Несмотря на
различие теоретических воззрений среди относящихся сюда
экономистов, типичный ход мысли их при определении
понятия хозяйства такой. Они исходят из деятельности
человека, пытаясь установить, какой из видов этой
деятельности является хозяйственным. Признак
хозяйственной деятельности одни из них видят в
материальном характере потребностей, на удовлетворение которых
данная деятельность направлена, другие — в
соответствии самой деятельности экономическому принципу
максимума результатов при минимуме затрат, третьи —
в комбинации того и другого признака, четвертые — в
иных свойствах и т. д. Мы не будем вдаваться в
подробный перечень всех определений хозяйственной
деятельности, равным образом не будем останавливаться
мы и на анализе вопроса о пригодности того или
другого признака; этот вопрос будет рассматриваться ниже.
Здесь же нас интересуют общий принцип подхода к
определению хозяйства и получающиеся общие результаты
от применения этого принципа. А что мы здесь имеем
дело с применением, по существу, одного и того же
приема, это из предыдущего достаточно ясно. После
того как найден специфический признак хозяйственной
деятельности, дается определение человеческого
хозяйства или хозяйствования как известного
телеологического единства этой деятельности. «Хозяйство есть
деятельность человека, направленная на удовлетворение
материальных потребностей», или «хозяйствование есть
телеологическое единство человеческой деятельности,
проводимой в соответствии с экономическим
принципом». Однако полученное в результате такого анализа
понятие хозяйства есть понятие одного единичного
хозяйства, понятие хозяйства человека как такового.
И сами авторы, построив такое понятие хозяйства,
называют его единичным или еще — частным хозяйством.
79

Они вместе с тем видят, что его можно изучать с
технической и психологической точки зрения, но что оио не
является предметом фактического изучения политической
экономии. Ведь они сами призиали, что последняя как
социальная наука имеет своим объектом нечто
общественного характера, оперируют, следовательно, не с
психологическими и техническими, а с социальными
категориями. Между тем установленное ими понятие не
дает никакого места для применения таких категории.
Несоответствие между признанием социального
характера политической экономии как науки и полученным
чисто индивидуалистическим понятием хозяйства,
которое должно бы быть объектом ее изучения, получается
настолько разительное, что оно требует своего
устранения. И оно устраняется. Оно устраняется различно и с
различной степенью обстоятельности. Одни
ограничиваются указанием, что фактически человек никогда не
хозяйствует один, а всегда наряду с другими, т. е. в
обществе. И дальше без особых пояснений, что"это значит,
что понимается под обществом, они говорят уже о
хозяйстве не как об единичном хозяйстве, а как о парод-
ном хозяйстве, меновом хозяйстве и т. д. Другие,
изложив ряд общих соображений о единичном хозяйстве,
установив в отношении его различные категории (благо,
ценность и т. д.) и закономерности (закон предельной
полезности)9*, переходят затем к проблемам,
предполагающим уже множество единичных хозяйств и связи
между ними, т. е. к изучению того же народного или
общественного хозяйства. При этом они пользуются уже
установленными ими в отношении единичного хозяйства
категориями и закономерностями, внося в них лишь те
или иные модификации. Третьи откровенно признают,
что установленное понятие единичного хозяйства как
таковое политическую экономию, собственно, не
интересует, что она фактически изучает взаимодействие
единичных хозяйств, именуемое народным хозяйством.
Итак, мы видим, что действительно вырастающее на
почве технико-психологического понимания хозяйства
несоответствие с фактическим содержанием
политической экономии так или иначе устраняется. Выдвинутое
понятие единичного хозяйства затем исчезает из поля
внимания. На сцену выступает народное, общественное,
меновое, национальное хозяйство, во всяком случае,
хозяйство, обладающее ясно, выраженными признаками
категории общественных явлений. И экономическая
80

наука как паука социальная, получившая теперь
социальный объект, последовательно именуется политической,
национальной, социальной экономией или еще —
учением о народном хозяйстве.
Если ко всеобщему благополучию итог получается
такой и отмеченное выше несоответствие
ликвидировано, то, казалось бы нет ничего с научной точки зрения
неприемлемого в том пути, каким обычно строится
попятив хозяйства и определяется объект политической
экономии. Иначе говоря, нет ничего предосудительного
в предварительном установлении сначала единичного
хозяйства, которое признается явлением несоциальным,
а затем в восхождении от него к хозяйству народному,
которое по своей, природе социально и является
подлинным объектом политической экономии. Наоборот,
казалось бы, нужно признать, что такой путь восхождения
до понятия народного хозяйства через образование
единичного хозяйства вполне целесообразен и его нельзя
упрекнуть даже в образовании одного излишнего
понятия единичного хозяйства: хотя это понятие, которое
сначала ставится в центре внимания, затем
развенчивается, по оно развенчивается, выполнив свою
служебную функцию необходимого опорного пункта при
образовании понятия народного хозяйства. Однако дело
обстоит и не так, и дефекты разбираемого течения
в вопросе об отношении хозяйства к обществу с научной
точки зрения достаточно серьезны и затрагивают весьма
глубокие проблемы научной методологии и понимания
существа рассматриваемых явлений.
Во-первых, если даже считать, что понятие
единичного хозяйства как явление до конца не социальное,
вводится в качестве служебного, переходного звена для
образования понятия народного хозяйства, то такой
путь образования последнего понятия совершенно
неудовлетворителен. Он неудовлетворителен прежде всего
потому, что, фиксируя внимание автора на понятии
единичного хозяйства и гипнотизируя его словом
хозяйство, он оставляет вне поля внимания основную
проблему: что же такое народное или социальное
хозяйство. Действительно, когда все авторы, идущие по
этому пути, достаточно подробно проанализировав
понятие единичного хозяйства, очевидно, остаются в
убеждении, что они выяснили сущность хозяйства и потому
для перехода к понятию народного хозяйства достаточно
сказать дополнительно несколько слов, что оно есть
81

взаимодействие единичных хозяйств. Тем самым они
обрывают анализ, собственно, там, где проблема только
ставится, так как именно при переходе от единичного
хозяйства к народному мы только и переходим от одной
области несоцнальных в новую область социальных
явлений. Но именно природа sui generis этой новой
области под гипнозом слова «хозяйство»,
употреблявшегося ранее при анализе единичного хозяйства, ими и
оставляется без рассмотрения. Между тем, как мы
убедились из предыдущей главы, здесь-то и лежит
труднейшая проблема. Он неудовлетворителен, далее, и по
другому соображению. Единичное хозяйство не
обязательно единоличное хозяйство. Единичным будет и
семейное хозяйство крестьянина, и предприятие Форда,
и предприятие Американской стальной корпорации.
Между тем в двух последних завязаны уже многие
десятки тысяч самодеятельных лиц, которые имеют свои
единичные хозяйства и которые уже находятся между
собой в сложных общественно-хозяйственных
отношениях. Иначе говоря, на поверку оказывается, что
единичное хозяйство не такое простое понятие, что оно уже
само иногда до очевидности ясно имеет в себе
социальные народнохозяйственные элементы. При таких
условиях определение народного хозяйства через категорию
связи или взаимодействия единичных хозяйств
становится уже совершенно неприемлемым, т [ак] к [ак]
содержит в себе в значительной мере ошибку
определения Idem per idem,10* т[ак] к[ак] здесь понятие
единичного хозяйства явно отказывается служить
навязываемую ему роль промежуточного служебного члена.
Во-вторых, если единичное хозяйство, как видно из
предыдущего пункта, оказывается уже само сложным
образованием, то те авторы, которые навязывают ему
роль именно только служебного промежуточного звена
при определении народного хозяйства и отрицают
наличие в нем самом социальных моментов, тем самым не
только не способствуют уяснению природы народного
хозяйства (см. предыдущий]пункт), но совершают
насилие и над единичным хозяйством, ставят неправильно
проблему и этого хозяйства* По существу, они
совершенно упраздняют ее как проблему политической
экономии. И она мстит им тем, что затем в их же работах
возникает в виде проблемы ,о предприятиях. Совершенно
очевидно, таким образом, что рассматриваемый путь
общего анализа хозяйства неудовлетворителен не только
82

с точки зрения выяснения понятия народного
хозяйства, но и хозяйства единичного. Не будем разбирать этот
вопрос подробнее: нам придется вернуться к нему ниже
и затронуть его там уже в связи также и со взглядами
социального направления, которое иногда равным
образом неправильно ставит проблему единичного
хозяйства. Здесь же заметим, что от рассмотренного
возражения в искажении проблемы единичного хозяйства,
разумеется, свободны те авторы
технико-психологической интерпретации хозяйства, которые не
приписывают понятию единичного хозяйства исключительно
служебную роль.
В-третьих, многие авторы, и в особенности как раз
именно те, кто не склонен придавать понятию
единичного хозяйства роль просто промежуточного члена в
определении народного или социального хозяйства,
допускают иные и по существу еще более серьезные
ошибки. Для них единичное хозяйство есть
самостоятельная категория, не являющаяся социальной
категорией. Она представляет собой наиболее простой и в
этом смысле наиболее универсальный тип хозяйства,
возможный вне всяких общественных связей. Они
изучают его, устанавливают относительно него различные
понятия и закономерности, например понятия и законы
потребительской ценности. Ясно, что эти понятия и эти
законы также совершенно не имеют никакого
отношения к социальной действительности. Единичное
хозяйство — это простейший и наиболее общий вид
хозяйства. Другие формы хозяйства представляют собой лишь
известную модификацию простейшего хозяйства. При
этом, они то же хозяйство; лишь осложненное
хозяйство. Поэтому они стоят с единичным хозяйством при
классификации типов хозяйства, так сказать, в одной
и той же плоскости. Поэтому законы единичного
хозяйства имеют силу и для этих осложненных типов
хозяйства. Правда, они осложняются и несколько
модифицируются, но все же сохраняются. Поэтому, в
частности, для народного хозяйства вполне действительны
законы единичного, даже единоличного, даже робинзо-
иовского хозяйства, хотя они и осложняются. Поэтому
упомянутые законы должны войти в состав основных
и наиболее общих законов политической экономии. Эти
взгляды наиболее свойственны теоретикам субъективно-
психологической школы. Но как это ни удивительно,
по существу, они нашли отражение и даже как бы
83

фактическое подтверждение в известной схеме
исторического развития хозяйственной жизни,
конструированной Бюхером, который примыкает к исторической
школе. Именно Бюхер, выделив фазу замкнутого
домашнего (единичного) хозяйства, фазу городского и
народного хозяйства, тем самым как бы дал историческую
иллюстрацию и историческое подтверждение положения,
в силу которого единичное, городское и народное
хозяйство ставятся в одну классификационную плоскость.
Что касается схемы Бюхера, то она вызывает самые
серьезные возражения как с точки зрения ее
соответствия исторической действительности, так и с точки
зрения ее логической корректности. Однако мы не будем
разбирать ее здесь по существу, т[ак] к[ак] привели
ее лишь как иллюстрацию. По существу коснемся ее
ниже в другой связи. Что же касается существа кратко
формулированных взглядов целого ряда влиятельных
и авторитетных авторов на вопрос о значении
единичного хозяйства и его соотношения с народным
хозяйством и в связи с этим об отношении хозяйственных
явлений к общественным, то по поводу их нужно сказать
следующее. Нужно прямо и решительно признать, что
такой подход к понятию народного хозяйства через
понятие единичного хозяйства означает, по существу,
отрицание его специфически социального характера,
означает отрицание, будто хозяйственные явления есть
категория социальных явлений, а политическая
экономия — социальная наука. Действительно, если
единичное хозяйство есть категория техническая и
преимущественно психологическая, то и понятия и законы,
установленные относительно нее, суть понятия и законы
техники и психологии. И если эти понятия и законы
приложимы и к народному хозяйству как таковому, то
это значит, что и народное хозяйство подчинено именно
техническим и психологическим законам, что и оно не
содержит в себе ничего специфически нового и
социального. Правда, народное хозяйство объясняется
упомяпутыми понятиями и законами при условии их
осложнения. Однако, так как эти осл«(*жненпя, в свою
очередь, толкуются и объясняются на основе тех же
психологических законов, в конце копцов все же пужно
признать, что мы пмеем дело с чисто номиналистическим
взглядом на общество и соответственно чисто
номиналистическим признанием социального характера даже
и в народном хозяйстве. Следовательно, чисто номина-
S4

диетическим является и утверждение данного крыла
авторов, что политическая экономия есть наука социальная.
Поэтому принципиально и методологически более
последовательной является позиция тех авторов,
которые, исходя из анализа единичного хозяйства, считая
его за несомненную первичную реальность и
устанавливая в отношении его понятия и закономерности чисто
психологического характера, вместе с тем считают, что
политическая экономия, кладущая в основу именно эти
понятия и закономерности, принципиально не является
социальной наукой. Такова, например, позиция Гейма-
на, который полагает, что принципиально понятие
хозяйства не связано с понятием общества и что
политическая экономия имеет дело с
индивидуально-психологическими понятиями 12.
Таким образом, анализ взглядов на отношение
хозяйства к обществу в связи со взглядами на природу
хозяйства и общества приводит нас к следующим выводам.
1. Существуют течения, которые, признавая
реальность общества, вместе с тем признают, что хозяйство
есть явление реально-общественное. Как правило, эти
течения при определении хозяйства уже исходят из
понятия общества и общественных явлений. Ближайшим
образом эти течения мы пока не анализировали.
2. Существуют, далее, течения, которые признают
реальность общества и общественных явлений,
признают, что политическая экономия есть наука социальная.
Однако при выяснении природы хозяйства они
отправляются от понятия единичного хозяйства, которое в их
интерпретации представляет собой явление, не
относящееся к категории социальных. Признав социальный
характер политической экономии, утверждая в то же
время, что она изучает хозяйство, и, видя наконец, что
конструированное ими понятпе единичного хозяйства не
относится к категории социальных явлений, они
фактически бросают понятие единичпого хозяйства и
восходят от него до понятия народного хозяйства, которое
является социальным и которое, по их конечному
мнению, служит подлинным объектом политической
экономии. Такой путь установления понятия народного
хозяйства как подлинного объекта политической экономии,
12 Ср.: Heimann E. Methodologishes zu den Problemen des Werts
und des wirtschaftlichen Prinzips // Archiv fur Sozialwissenschaft
und Sozialpolitik. B'd. 37, H. 3. S. 767 etc.
85

т. е. путь, ведущий через понятие единичного хозяйства,
неудовлетворителен. Благодаря ему остается
недостаточно вскрытой природа народного хозяйства и в то же
время искажается природа и значение единичного
хозяйства.
3
Мы рассматриваем хозяйство и хозяйственные явления
как явления, происходящие в обществе и имеющие
общественную природу. В пользу правильности этого
положения говорят следующие доводы:
а) Явления, которые изучает экономическая паука в
процессе своего фактического развития, происходят в
обществе и обладают всеми чертами общественных
явлений, установленными выше13; в) анализ взглядов
экономистов различных направлений показывает, что
подавляющее большинство из них в копечном счете с теми
или иными отступлениями и проблемами признает
хозяйственные явления за социальные; с) наоборот,
доводы тех из немногих авторов, которые отрицают
социальную природу экономических явлении, явно
неубедительны.
Задача заключается теперь в том, чтобы выделить
явления хозяйства, определить понятия хозяйства и
хозяйственных явлений.
В прошлом эта задача иногда по столько решалась,
сколько снималась тем, что, по существу, вся сумма
общественных явлений рассматривалась как явления
экономические и, следовательно, как предмет политической
экономии и. Зачатки такой мысли мы находим уже у
Петти и в более резкой форме у камералистов. Такую
же позицию в яркой форме занимали физиократы п*.
Следуя стоикам и развив учение о l'ordre naturel, они
приложили это понятие к обществу н выдвинули учение
о l'ordre naturel social и l'ordre posit if social. Эта идея
социального порядка привела их к мысли о построении
новой пауки, задачей которой и являлось изучение
социального порядка. Эту новую науку они назвали
экономической наукой. Но ясно, что если не по своему
выполнению, то по своему плапу это была общая теория
общества, или социология. Т[аким] с([бразом], по край-
13 Ср.: Maunier R. L'economie politique ot la sociologie. P., 1010
P. 3 etc.
14 Ibid. P. 39 etc. <далсе оставлено значительное место —
несколько строк — для примечания или дополнительной литературы).
86

пей мере по идее политическая экономия должна была
охватить весь строй социальных явлений*. Позднее,
исходя из других оснований, главным образом в связи с
широким определением понятия богатства и признанием
существования наряду с материальным богатством
также и богатства нематериального, столь же объемлюще
попимал предмет политической экопомпи и Сей. С его
точки зрения, политическая экопомия в своем изучении
должна охватить всю социальную систему и все
функции составляющих ее частей, причем она даже называет
политическую экономию социальной физиологией 15.
Почти также широко определяет объект политической
экономии Кери |6, который в то же время давал социальным
явлениям механистическое истолкование17. Позднее
Сиджвик*, Шервудх и менее определенно Карвер.
Такая объемлющая интерпретация экономических
явлений не может быть оправданна. Мы видели,
насколько различпы по своим свойствам отдельные категории
социальных явлепий, как знание, право, религия. Если
у них есть общие черты как у социальных явлений, то
вместе с тем их совершенно нецелесообразно объединять
при детальном анализе в понятии объекта какой-либо
одной социальной науки. И не случайно, что такая
распространительная тенденция характеризует
преимущественно прошлое время, когда социальные пауки вообще
и экономическая в частности, в сущности, еще только
вступали на путь развития. Тогда недостаточно ясны
были как общие границы объекта социологии, так и
дифференциация внутри категории социальных явлений.
Поэтому задача выделения этого круга социальных
явлений, которые следует считать хозяйством, тогда не
могла быть решена. И нам необходимо продолжить ее
анализ.
Наше предыдущее изложение показало нам, что
решение этой задачи нецелесообразно искать, отправляясь
от понятия единичного хозяйства или хозяйственной
деятельности человека. Раз мы ищем специфическую
категорию общественных явлений, мы должны, очевидно,
15 Ср.: Say J. В. Cours complet d'economie politique, rpratiauel
1828. T. I. P. 2,4-7.
16 См.: Carey H. C. Principles of social science. Vol. I. 1858.
P. 64; Vol. III. 1867. P. 411—412 12*.
17 См.: Carey. Principles... Vol. I. P. 42 etc.13*; Vol. III. P. 466
etc.14*. См.: Sorokin P. Contemporary sociological theories. N. Y.; L..
1928. P. 13-16 etc.
87

отправляться от установленных нами понятий общества
и общественных явлений. Если хозяйство и
хозяйственные явления суть явления общественные, то они,
очевидно, обладают всеми основными свойствами
последних. В соответствии с этим политическая экономия,
изучающая хозяйство и хозяйственные явления, изучает не
единичное хозяйство как таковое и Не хозяйственную
деятельность людей как таковую, а какой-то
определенный круг социальных явлений, т. е. какой-то круг
отношений между людьми. Выделить этот круг отношений и
значит определить хозяйство и хозяйственные явления
как явления общественные, и значит конструировать
объект экономических наук. В этих целях мы возьмем
общество как нечто данное и установим, какой круг
явлений или какую сторону общественной жизни с
научной точки [зрения] целесообразно и плодотворно
рассматривать именно как хозяйственную сторону этойжиз-
пи, как хозяйственный строй общества или как
хозяйство.
Итак, пусть нам дано общество как первичпая
реальная совокупность люден, представляющая собой целое.
Какой же разрез жизни этой совокупности следует
рассматривать как хозяйственную сторону этой жизни, как
хозяйство? Анализируя понятие общества и его
конститутивные признаки, мы видели, что по своей структуре
всякое общество слагается из определенных, неразрывно
связанных между собой конституирующих его рядов: ак-
ционного, реляционного, вещного,
коллективно-психического, идеологического, организационного и персонального.
Теоретически, как было показано выше, для
определения той или иной категории социальных явлений,
выделяемых в вертикальном направлении, мы можем
воспользоваться признаками из любого горизонтального
ряда, копституирующего общество, или комбинацией их из
нескольких горизонтальных рядов. Также мы могли бы
поступить и при определении хозяйства и
хозяйственных явлений. Однако, как было указано уже выше, не
всегда признаки того или иного горизонтального ряда в
одинаковой мере пригодны для определения вертикаль-,
пых категорий социальных явлений. Это зависит от
удельного веса, который принадлежит отдельному
горизонтальному ряду в данной категории социальных
явлений. С этой точки зрения для той категории социальных
явлепий, которая согласно накопленного научного опыта
относится к области хозяйства, [важны] два горизон-
88

тальные ряда в структуре общества: вещный ряд п ак-
ционный ряд или ряд массовых актов поведения в
деятельности людей. Именно в свойствах этих двух рядо!»
научная мысль преимущественно и искала признаков,
характерных для хозяйства, и притом преимущественно
в акционпом ряду. Однако имеют место и попытки
определить его свойствами социально-вещного ряда.
К числу таких попыток относится прежде всего тот
взгляд, согласно которому предмет политической
экономии есть богатство, и, следовательно, хозяйством нужно
считать все те общественные явления, которые
рассматриваются в действительности под категорией богатства.
Этот взгляд, имеющий свои корни до известной степени
еще у физиократов, был с особой силой выдвинут
Адамом Смитом и классической школой. Он удерживается,
по существу, особенно в английской литературе, до
самого последнего времени и защищается Кернсом* и
Вальрасом 15*. Достоинства этого пути определения
хозяйственных явлений — в его ощутимой объективности,
уловимости дифференцирующего признака. Однако эти
достоинства в значительной мере кажущиеся. Кроме
того, рассматриваемому пути свойствен ряд существенных
и принципиальных недостатков, которые делают его
неприемлемым. Во-первых, категория богатства не
является простой и первичной категорией, от которой можно
отправляться при определении хозяйства. Наоборот, она
сама требует определения. И т[ак] к[ак] она, по
существу, есть хозяйственная категория, то ее определение
предполагает определение попятия хозяйства.
Так как более поздние экономисты в большинстве
случаев находят, что категория богатства непригодна
даже и как хозяйственная категория, то за последнее
время ею почти не пользуются при выделении круга
хозяйственных явлений. Место категории богатства
преемственно заняла категория ценности. Однако категория
ценности в качестве специфического признака класса
экономических явлений встречает те же возражения, что
и категория богатства. Разница лишь в том, что
проблема понятия самой экономической ценности оказалась
еще сложнее, чем проблема понятия богатства. Вместе с
тем ее определение до выяснения попятия хозяйства
представляется еще труднее, т[ак] к[ак], помимо
трудности выяснения проблемы ценности, по существу, при
этом возникает еще вопрос об отграничении экопомиче-
89

скон ценности от т [ак] н [азываемых] культурных
ценностей: моральной, религиозной, эстетической и т. д.
В самое последнее время, как бы преемственно
продолжая предыдущую линию в качестве критерия
экономических явлений в отличие от всех других социальных
явлений, было выдвинуто понятие о новом отношении
между социальными вещами или цене. С такой точки
зрения хозяйственными оказываются все те социальные
явления, на которых лежит печать цены. Конечно,
понятие цены подлежит раньше само определению. И,
говоря принципиально-логически, определение его не менее
трудпо и так же не может предшествовать определению
понятия хозяйства, как и определение богатства и
ценности. Но цена как факт обладает такой
непосредственной и самоочевидной ясностью, что рассматриваемый
признак практически может с успехом выполнять свою
функцию. Он, разумеется, не будет указывать па
сущность и внутреннюю природу хозяйства. Но он может
быть чрезвычайно ценным и удобпым показателем
сферы бытия экономических явлений. Однако и в этом
применении необходима одна существенная оговорка,
которая во многом меняет дело. Цена, как мы увидим,—
категория историческая. Поэтому мыслим и имел место
экономический порядок, где цена будет отсутствовать
или по меньшей мере будет иметь очепь ограниченную
область проявления. Конечно, это ни в коей мере не
будет означать, что отсутствуют самп экономические
явления. Это будет означать лишь, что они пе имеют
ценового выражения. Это обстоятельство заставляет в
конечном итоге сделать такой вывод. Цена может служить
весьма удобным и объективно-эффективным критерием
выделения сферы экономических явлений из общей
суммы социальных явлений там, где она как категория
имеет свое место для проявления. Но т [ак] к [ак] сама по
себе она не характеризует логически основных.
признаков хозяйства и т [ак] к [ак] возможен экономический
строй без цены, то цена может служить лишь
вспомогательным, так сказать, контрольным критерием
хозяйственных явлений. Очевидно поэтому, что мы должны
продолжать поиски критерия более общего и более
органически связанного с внутрепней природой хозяйства.
Особенно упорно научпая мЦсль искала
специфических черт хозяйства на пути анализа акциопиого ряда
социальных явлений или поведения, деятельности
людей. Причем сама деятельность рассматривалась ири
90

этом различными авторами с самых различных сторон.
Поиски решающих признаков, лежащих иа стороне
деятельности людей, весьма поучительны, и мы должны
рассмотреть их, чтобы тем самым лучше показать
основания окончательного вывода.
Деятельность, на основании которой слагаются
социальные отпошения, принимаемые нами за хозяйство, для
краткости можно обозначить как хозяйственную
деятельность. Очень многие авторы видят специфический
характер хозяйственной деятельности во внутренних
особенностях строения самой этой деятельности. Они считают
хозяйственной лишь ту деятельность, которая
соответствует требованиям экономического принципа, т. е.
требованиям получения наибольших результатов при
наименьшей затрате 18. Такой взгляд иа хозяйственную
деятельность формулируется, собственно, авторами,
применяющими его при определении единичного хозяйства*.
Но, как мы видели, от единичного хозяйства они
восходят затем к народному хозяйству. Следовательно, все
взаимоотношения между единичными хозяйствами в
пределах народного хозяйства должны быть
взаимоотношениями на основе деятельности, подчиняющейся
требованиям экономического принципа, И мы должны
посмотреть теперь, в какой мере признак соответствия
экономическому принципу является характерным для
хозяйственной деятельности. Признак этот можпо понимать или
в объективном, или в субъективном смысле. При первом
понимании деятельность должна соответствовать
принципу в действительности, во втором — лишь в
представлении действующего лица. Возьмем первое понимание
принципа, которое защищают <пропуск в тексте).
Оно вызывает следующие возражения.
Во-первых, как уже неоднократно отмечалось в
литературе, если соответствие с экономическим принципом
и свойственно хозяйственной деятельности, то оно
свойственно не только, и может быть даже не столько ей,
18 Мы привели обычную формулировку экономического
принципа, в литературе уже указывалось, что она не вполне
удовлетворительна с логической точки зрения. По существу, этот
принцип следовало бы формулировать в виде двух положений и
сводить экономический припцип к требованию: а) получить при
данных затратах паиболылпй результат или Ь) получить дапный
результат при наименьших затратах. См.: Wicksell К. <пропуск).
Helander D. S. von Die Ausgangspunkte der Wirtschaftswissen-
schaft Jena, 1923. S. 21.
91

а также и ряду других отраслей деятельности, например
научной, технической деятельности 16*. Но если это так,
то, следовательно, будучи последовательным, нужно
было бы все виды этой деятельности подвести под одно
понятие. Но с научной точки зрения это явно
нецелесообразно, т[ак] к[ак] в других отношениях соединяемые
здесь виды деятельности совершенно разнородны.
Очевидно, что признак соответствия экономическому
принципу независимо от того, имеет место такое соответствие
в действительности или нет, не является тем решающим
и характерным признаком, по которому целесообразно
устанавливать классификацию видов деятельности.
Во-вторых, если оставаться верпым действительности, то
нужно признать, что далеко не всегда даже деятельность
одного и того же рода, например производство чугуна,
закупка хлеба, ведение банковских операций и т. д.,
соответствует экономическому принципу. Фактически одна
и та же деятельность сегодня ему соответствует, а
завтра нет. В таком случае, будучи последовательным,
сегодня ее нужно было бы считать хозяйственной, а
завтра уже нет. При этом возможно, что, строго говоря,
фактически и объективно пи один вид деятельности никогда
в точности не соответствует требованиям экономического
принципа. В таком случае нужно было бы признать, что
хозяйственной деятельности не существует вообще. Но
тогда незачем было бы ее и определять. Приведенные
соображения настолько очевидны, что на первый взгляд
представляется непонятным, каким образом могло
сложиться рассмотренное учение о сущности хозяйственной
деятельности. Понять его возникновение и устойчивость
можно только двояко. Можно полагать, что, хотя в
действительности и нет подобного вида деятельности,
который вполне и всегда отвечал бы экономическому
принципу, однако есть известный круг деятельности, который
объективно тяготеет к нему. Можно, далее, именно этот
круг деятельности признать за круг хозяйственной
деятельности и методологически, в порядке известной
стилизации действительности допустить, что здесь имеет
место объективное соответствие принципу. Это был бы
первый выход из затруднений. Но если пойти по такому
пути, то затруднения все же останутся. Прежде всего
упомянутое тяготение к соответствию с принципом
можно обнаружить не только при'(производстве железа, но и
в еще большей степени при решении какой-нибудь
математической задачи. Иначе говоря, остается в силе то
92

возражение против соединения существенно
разнородного, которое было сделано выше в связи с обычным и
упрощенным пониманием данного учения о природе
хозяйственной деятельности. Далее и независимо от этого
можно и законно при научном анализе стилизовать
действительность. Но нельзя, определяя понятия, определяя
в данном случае понятие хозяйственной деятельности в
отличие от всякой иной, брать первую в уже
стилизованном, а вторую в ее, так сказать, естественном
конкретном виде. Это было бы подменой конкретного
предмета методологическим упрощением, очищением, и
такая подмена опиралась бы на логическую ошибку,
известную под именем quaternio terminorum 17*.
Другой выход из возникающих затруднений — это
истолкование соответствия деятельности требованиям
экономического принципа не в объективном, а в
субъективном смысле. Тогда хозяйственной деятельностью должна
была бы считаться всякая деятельность, которая по
субъективным представлениям лица, ее
осуществляющего, соответствует экономическому принципу. Это был бы
третий вариант рассматриваемого учения. Но и такой
вариант не спасал бы само учение. Во-первых,
представление о таком соответствии экономическому принципу
[может] принципиально быть при осуществлении
деятельности самых различных видов и изучаемых
фактически самыми различными науками, например
экономикой, социологией искусства, знания, техники и т. д. Это
показывало бы, что наука в своем выборе предмета не
руководствуется разбираемым субъективным
представлением людей о соответствии их деятельности
экономическому принципу, и, следовательно, подчеркивало бы
неосуществимость этого признака деятельности. Во-вторых,
возможно и даже несомненно, что такое субъективное
представление о соответствии экономическому принципу
отсутствует, или, что еще хуже, то имеется, то
отсутствует, или у одних имеется, у других отсутствует в сфере
одной и той же деятельности, например в области
производства хлеба, железа, при транспорте грузов и т. д.
Это вносило бы полную неясность в решение вопроса о
том, какая же деятельность объективно является
хозяйственной и какая нет. Наконец, в-третьих, вообще
крайне опасно и едва ли целесообразно строить определения
объективных явлений общественной действительности в
зависимости от столь неопределенных и неустойчивых
субъективных критериев.
93

Рассматриваемое учение о природе хозяйственной
деятельности имеет и четвертый вариант. Иногда
хозяйственной деятельностью считают ту деятельность,
которая имеет телеологический характер и соответствует
экономическому принципу. При этом не указывается, в
каком из рассмотренных выше трех вариантов понимается
в данном случае соответствие деятельности с
экономическим принципом. Но мы уже зпаем, что в каком бы
смысле оно ни понималось, это не спасает определения
понятия. Обычно здесь вносится тот новый признак, что
подчеркивает телеологический характер деятельности,
принимаемой за хозяйственную, т. е. признается, что
она протекает по схеме телеологической мотивации.
Если бы даже этот признак и был существен и верен, то
все же факт соединения его с разобранным выше
признаком соответствия с требованиями экономического
принципа делал бы определение в целом
несостоятельным. Однако и сам по себе новый признак, а именно
телеологический характер деятельности, несостоятелен.
Мы должны признать, что действительно в
хозяйственной деятельности, если ее выделить по какому-либо
существенному признаку, роль телеологической мотивации
огромна. И все же «телеологический характер» не может
быть признаком для выделения хозяйственной
деятельности из совокупности других видов деятельности. Сам
по себе как и признак соответствия экономическому
принципу, этот признак, во-первых, приводит к
соединению, по существу, совершенно разнородных видов
деятельности (хозяйственная, научная, политическая), во-
вторых, к разъединению однородных видов деятельности
(производство железа в одних случаях может протекать
по схеме телеологической мотивации, в других — и даже
у того же лица — по другой схеме), в-третьих, он
вообще неустойчив и не является столь существенно
характерным, чтобы его можно было вводить в число
основных признаков понятия. Ввиду сказанного
рассмотренный четвертый вариант учепия как учения о
конкретных отличительных особенностях хозяйственной
деятельности конденсирует в себе еще больше недостатков, чем
предшествующие три. Его можно было бы, правда,
толковать так же, как определение хозяйственной
деятельности, стилизованной из методологических соображений.
В таком случае и на своем месте, как увидим, он имел
бы свое положительное (научное значение. Но тогда тем
более он непригоден для выделения в условиях сложной
94

социальной действительности хозяйственной
деятельности из общего потока человеческой деятельности. Итак,
мы не можем видеть критерий хозяйственной
деятельности в соответствии деятельности экономическому и
телеологическому принципу.
Другую серию попыток выявить специфическую
природу социально-экономических явлений через
особенности человеческой деятельности, на почве которой
слагаются эти явления, представляет ряд авторов,
усматривающих особенности такой деятельности или поведения в
характере регулирующего или мотивирующего
воздействия, которому она подвергается со стороны других
социальных феноменов или общественных условий в целом.
Сюда нужно отнести прежде всего взгляды Штаммле-
ра. Штаммлер различает в обществе форму и
содержание. Общество, по его мнению, всегда предполагает уре-
гулированность поведепия входящих в его состав людей.
Это регулирование осуществляется нормами правовыми
и конвенциональными. Эти регулирующие общественную
жизнь нормы составляют форму общества. Регулируемое
формой содержание общества Штаммлер называет
социальным хозяйством. Мы видели выше, что
действительно по самому существу своему общество всегда
предполагает и наличие норм, регулирующих его жизнь. Но
момент регулирования совершенно не является тем
признаком, который характеризует существо общественных
явлений. Равным образом, совершенно не соответствует
своему назначению и введение здесь понятий формы и
содержания. Форма здесь столько же оформляет,
сколько и оформляется сама со стороны содержания, т[ак]
к[ак] сами нормы творятся в ходе развития общества.
Однако мы не будем входить в обсуждение
общефилософских основ построения Штаммлера, являющегося
одним из проявлений современного неокантианства в
сочетании с воззрениями исторического материализма. Для
нас гораздо важнее отметить то, что конструированное
Штаммлером понятие социального хозяйства совершенно
непригодно как научное понятие. Поскольку оно
включает в себя все виды общественной деятельности и все
социальные явления, регулируемые нормами, оно
лишено всякого внутреннего единства, имея лишь один
признак единства — момент регулируемости нормами.
Отсутствие внутреннего единства делает выдвинутое
понятие непригодным объектом исследования. Во всяком
случае, оно непригодно как объект изучения специальной
95

социальной науки, каковой является экономическая
наука. И мы знаем, что фактически экономическая наука
исследует другой, гораздо более узкий и внутренне
единый объект, чем это предполагает построение Штамм-
лера.
Опираясь па совершенно иные философские
исходные положения, в некоторых отношениях к
аналогичным, хотя и совершенно нетождественным выводам
пришел Петражпцкий. Петражицкий последовательно
развил психологическую теорию права. Будучи
определенным видом психических эмоционально-интеллектуальных
переживаний, оно, по его мнению, является, с одной
стороны, продуктом, а с другой — фактором общественной
жизни. Как фактор, оно имеет мотивациоппое и
воспитательное действие на человека, т. е., с одной стороны,
направляет его поведение, с другой — постепенно в
процессе длительного и многократного мотивационного
действия трансформирует и перевоспитывает его. По
характеру мотивации необходимо различать систему правовой
мотивации, стимулирующей к поведению в интересах
целого, общества, группы, государства, к поведению как
социальному служению и систему мотивации,
стимулирующей к поведению в частных интересах (личпых,
семейных), хотя и в пределах, допускаемых правом. Имеп-
но припцип такой мотивации в частных интересах мы
находим в системе связанных между собой институтов
т[ак] н [азываемого] гражданского права, куда
относится институт частной собственности, семейственное,
наследственное, торговое право. И то, что мы считаем
народным хозяйством, то что изучает политическая
экономия, есть не что иное, как массовые урегулированные
акции людей, живущих в обществе, вызываемые моти-
вационпым действием системы права частного
служения. Итак, общественно-хозяйственная деятельность есть
деятельность, вызываемая мотивационным действием
системы права частпого служения и правом регулируемая.
Хотя у Петражицкого хозяйственная деятельность и
определяется, т[аким] о[бразом], через момент права, но
в отличие от Штаммлера у него пет речи о форме и
содержании. Речь идет прежде всего о причинном
воздействии права на поведение. Речь идет, далее, об
определенной системе права, а именно права частпого служе-
пия, по существу совпадающего с понятием
гражданского права. Несмотря па большую оригинальность и
внутреннюю последовательность всей системы взглядов проф.
96

Петражицкого, все же экономист пе может
удовлетвориться тем определением объекта экономики, которое
вытекает из этих взглядов. Не входя в оценку общих
взглядов Петражицкого, отметим лишь следующее.
Несомненно право имеет известное мотивационное
воздействие на поведение человека. Но непосредственно право
обычно не предписывает совершать те или иные
действия, которые со всех точек зрения являются
хозяйственными, например покупать на рынке, класть сбережения
в банк и т. д. Непосредственно и прямо право лишь
указывает границы, в пределах которых те или иные
хозяйственные действия могут совершаться. С этой точки
зрения хозяйственная деятельность по своему
содержанию ни в какой мере не определяется правом причинно
и не может быть указана по признаку связи с правом
формально. Правда, наряду с прямой мотивацией Петра-
жицкий указывает на косвенную мотивацию права. Ее,
конечно, нельзя отрицать. Нельзя отрицать, что
сочетание института частной собственности с институтом
семейного и наследственного права способствует,
например, таким бесспорно хозяйственным актам, как
сбережение, накопление и т. п. Но отсюда нельзя заключить,
что эта хозяйственная деятельность порождена
косвенной мотивацией права, что наличие прямой и косвенной
мотивации права позволяет сказать, какие именно акты
поведения и с каким содержанием будут совершаться.
Признать это значило бы признать, что мотивация права
не только способствует развитию одних и исчезновению
других видов деятельности, но и целиком порождает эту
деятельность. Между тем такого признания сделать
нельзя, так несомненные факты показывают, что формы
поведения, и притом бесспорно хозяйственного,
развиваются нередко вопреки праву и его мотивации и служат
основой для реформы самого права. Достаточно указать
на беспрестанную борьбу права с практикой взимания
процента в средние века* или на борьбу права с
различными формами объединения предпринимателей. Но если
неверна мысль, что хозяйственные акты причинно
порождаются мотивацией права, то вместе с тем и
«мотивационное воздействие права» непригодно и как
формальный признак для указания, какие же акты
являются хозяйственными. Оно непригодно потому, что при
формальности прямого п прп неопределенности
косвенного мотивационпого действия права мы пикогда не
можем сказать, совершен ли данный акт в результате мо-
4 Н. Д. Кондратьев
97

тивационного действия права, и, следовательно, является
ли он хозяйственным или пет. К изложенному нужно
прибавить, что система права частного служения в виде
хотя бы системы гражданского права свойственна лишь
определенным эпохам. Между тем хозяйство и
хозяйственная деятельность в том или ином виде имеет место
в любую историческую эпоху.
В связи с рассматриваемым направлением нужно,
далее, указать на попытку Монье 19, хотя она и отличается
большим своеобразием. Отправляясь от учения Дюркгей-
ма, он вместе с ним видит внешний признак социальных
явлений, слагающихся из действий, верований,
организации и вещей, в их традиционности и обязательности или
принудительности в отношении индивида, исходящей от
общества. Экономические явления, будучи социальными,
отличаются прежде всего особенностями этого
принуждения. Принуждение это может быть оргапизованпым
(правовые явления) или неорганизованным. Экономические
действия (и параллельно экономические представления,
организации) вызываются вторым видом давлепия
общественных условий. Действия, вызываемые таким
неорганизованным давлепием, могут быть направлены или
на других людей и их группы( нравы, язык и т. д.) или
на вещи. Экономические действия отпосятся ко второй
категории. Действия, направленные па вещи, могут, в
свою очередь, касаться вещей священных (религия) или
обычных. Хозяйственные действия — относятся ко
второй категории. Но акты этой второй категории, в свою
очередь, могут быть направлены или на вещи как
таковые в их материальной сущности (техника), вызывая их
механические изменения, или же они могут,
направляясь на вещи, в то же время менять отношения между
людьми и вещами. Таким образом, комбинируя признак
особенностей обществеппого принуждения с признаком
направления действий, Монье получает понятие
экономической деятельности и экономических явлений
вообще. Экономические явления, по его мнению, это те
социальные явления, которые, слагаясь из традиционных
действий, организаций и воззрений, возникают па почве
неорганизованного (рассеянного) давления общества и
которые обращены к вещам в их отношениях к людям 20.
Хотя Монье отправляется от правильных в основе со-
19 Ср.: Maunier Я. Op. cit. P. 3—32.
20 См.: Ibid. P. 29.
98

циологических положений, однако не требуется
большого труда, чтобы видеть дефектность данного им
определения. Во-первых, оно внутренне противоречиво. Когда
Монье нужно отличить экономические действия и
вообще явления от явлений языка, нравов и т. д., он
утверждает, что хозяйственные действия направлены па вещи,
а не на лиц. Когда же ему пужпо отличить
экономические явления от технических, он утверждает, что первые
в отличие от вторых имеют в виду не только вещи, но и
людей, и соответственно отношения между людьми и
вещами. Во-вторых, оно от начала до конца формально и
построено в духе требований Дюркгейма на внешних,
скорее симптоматических, чем существенных признаках.
Такие определения понятий допустимы, если они
искупают свой формализм точностью, осязательностью и
наглядностью. Этого достоинства совершенно нет в
определении Монье, и потому оно при наличии
противоречивости неприемлемо. Действительно, куда, например, с
точки зрения его определения отнести несомненно
социальный акт купли лицом А у лица В ста пудов пшеницы?
Здесь есть направленность действия в известном смысле
па вещь и потому данное действие является
религиозным, техническим или экономическим. Но здесь есть и
определенная направленность действия па другое лицо и
потому данное действие нужно было бы отнести к
нравам, морали или даже к липгвистике.
Т [аким] о [бразом] мы не находим необходимой
опоры для выяснения специфических особенностей
хозяйственных действий, на основе которых слагаются
социально-экономические отношения, и в характере
регулирующего мотивационного или принуждающего действия
права или общества в целом.
Большого внимания заслуживает третье направление
таких поисков, которое представлено авторами ярко
выраженного социологического попимаппя хозяйственных
явлений и которое видит специфические особенности
хозяйственной деятельности в особенностях той области
или сферы, в которой эта деятельность проявляется.
Сюда относятся прежде всего взгляды школы
Маркса. Согласно взглядам этой школы, экономические или
социально-хозяйственные явления (отношения)
представляют собой те социальные явления, которые слагаются
на почве производства или производственной деятельно-
стп людей21. Преимущества такого определения в объ-
21 См.: (пропуск) Солнцев С. И. Указ. соч. С. 76 и ел.
4* 99

ективной ощутимости и определяющей значимости
выдвинутого признака. Несомпеппо, что производственный
характер деятельности — признак, принципиально
поддающийся в большинстве случаев объективному
констатированию. Вместе с тем и столь же несомненно, что
фактическая роль производства в жизни общества
чрезвычайно велика. Но при всем том нельзя не заметить
следующее. Мы ищем понятие экономического и
определяем его через понятие производства. Но производство
само не есть естественно-техническое понятие, не есть
понятие, которое мы в готовом виде берем из других
паук, а понятие экономическое. И если т [аким] о [бразом]
мы через него определяем общее понятие
экономического, общее понятие социального хозяйства, то логически
мы определяем idem per idem и притом неизвестное
через неизвестное. Но допустим, что мы игнорируем это
логическое затруднение, игнорируем его просто потому,
что находимся под сильным впечатлением жизненной
самоочевидности, что такое производство, находимся под
давлением живущего у каждого из нас сложившегося в
обыденной жизнеппой практике представления о том,
что такое производство. Тогда возникает второй вопрос:
почему же имеется в виду только производственная
деятельность, когда никто не спорит, что обмен, например,
тоже относится к сфере экономических явлений? Ответ
на этот вопрос рассматриваемое направление дает очень
легко. Оно указывает, что «производство, распределение,
обмен, потребление образуют [таким образом]
настоящее логическое единство: производство составляет в нем
общее, распределение и обмен — частное, а потребление
единичное, замыкающее собой целое... Сам обмен
является актом, входящим в производство... Система
распределения вполне определяется системой производства...
Результат, к которому мы пришли, заключается не в
том, что производство, распределение, обмен и
потребление одно и то же, но что все они образуют части
целого, различия внутри единства»22. Отсюда ясно прежде
всего, что когда мы берем понятие производства, то
имеем дело уже не с первоначальным понятием, которое
имеет своей задачей лишь функцию указать, какой круг
явлений принимается во внимание. В действительности
понятие производства содержит, конденсирует в себе це-
22 См.: Маркс К. Введение к критике политической
экономии II Основные проблемы политической экономии. М., 1922.
С. 12-2318*.
100

лую теорию, теорию соотношения производства, обмена,
распределения и потребления. Но если это так, тогда
уже высказанное сомнение о возможности определения
понятия экономического через понятие производства
именпо в силу сложности последнего понятия
значительно усиливается. Действительно, в соответствии с
приведенными цитатами из Маркса, вскрывающими
внутреннюю связь производства, обмена, распределения и
потребления, мы могли бы определять понятие
хозяйственных действий, на основе которых слагается социальное
хозяйство, говорить о действиях и отношениях не только
в сфере собственно производства, а по крайней мере
производства, обмена и распределения23. Но если это так,
тогда естественно возникает вопрос о производстве чего,
об обмене и распределении чего идет речь? Просто
материальных вещей? Ценностей? Иначе говоря, со всей
ясностью обнаруживается, что, определяя отправное общее
понятие экономического, мы уже пользуемся
сложнейшими, однако еще не выясненными экономическими
понятиями. В итоге: по существу, как мы увидим, верно,
что и акты в области производства и акты в области
обмена при соответствующем их определении, конечно,
войдут в сферу социально-хозяйственного. Но логически
нельзя через них, если их не толковать как чисто
естественные категории, определять общее попятие
экономических действий и экономических отношеппй.
Некоторые авторы той же школы заменяют понятие
производственных актов и отношений понятием
трудовых актов и отношений24. Несомненно, категория труда
может быть скорее сделана отправпой категорией при
определении социально-экономических явлений, т [ак]
к[ак] сам по себе труд есть категория, стоящая на
грани естественного и социально-экономического мира. Но
вместо разобранных, возникают другие затруднения.
Отношения, которые слагаются на почве деятельности
рабочего и рантье, пребывающего на Ривьере, будут
социально-экономическими явлениями. Но если деятельность
рабочего есть трудовая деятельность, то решатся ли эти
авторы считать трудовой и деятельность рантье?
Вероятно, пет. В таком случае опи должны будут признать,
23 Исключая потребление как акт чисто индивидуальный.
См.: Солнцев С. И. Указ. соч. С. 80.
24 Ср.: Богданов А., Степанов И. Курс политической экономии.
М., 1918. Т. II. С. 5.
101

что экономические явления слагаются йе только на
почве актов трудовой деятельности.
Чрезвычайно большой методологический интерес в
рассматриваемой связи представляют взгляды А. Амон-
на. Как и предшествующие авторы, Амонн стоит
последовательно па социологической точке зрения и для него
объект теоретической экономии есть до копца
социальное явление. Но какое? Решая этот вопрос, он
отправляется от учета тех основных проблем, которые
фактически решает теоретическая экономия. Такими
проблемами он считает наряду с проблемой цены проблемы
заработной платы, процента, ренты, депег, кредита,
предприятия и т. д.25. По его мнению, совершенно очевидпо,
что при решении всех этих проблем речь идет прежде
всего о каких-то социально обусловленных явлениях, и
притом о явлениях, которые предполагают совместную
жизнь и деятельность людей 26. Что же общего в тех
социальных явлениях, которые служат объектом
указанных проблем и на основе каких социальпо
обусловленных действий эти явления возможпы? Отвечая па
поставленный вопрос, Амонн приходит к выводу, что все
указанные проблемы предполагают паличие социального
обмена или обращения, т. е. обмена или обращения,
существующего между многими лицами и понимаемого в
широком смысле, притом обмена, который протекает на
основах независящего от воли отдельных лиц
социального строя или социальной организации самого обмена.
Этот строй пли организация характеризуется четырьмя
признаками: 1) индивидуальное распоряжение
объектами обмена, 2) признание за участниками свободы
изменить объекты своего распоряжения (цель обмена),
3) свобода при установлении пропорций между
обмениваемыми объектами и 4) признапие общего социального
масштаба ценности и всеобщего средства обмена <текст
не закончен).
Некоторые авторы считают хозяйственной лишь ту
деятельность люден, которая направлена на
удовлетворение их материальных потребностей, т. е. видят
специфический признак ее в материальном характере
потребностей, удовлетворению которых служит данная
деятельность. Такое понимание хозяйственной деятельности
неудовлетворительно уже по одному тому, что оно не раз-
25 Amonn A. Op. cit. S. 12, 150.
28 Ibid. S. 159.
102

личает деятельности, направленной на создание средств
удовлетворения материальных потребностей от
деятельности как самого процесса удовлетворения этих
потребностей. В силу этого как деятельность, например, по
производству хлеба, так и деятельность по
удовлетворению потребности в пище при помощи произведенного
хлеба здесь объединяются в одном общем понятии.
Между тем та и другая глубоко различим. На почве первой
возникают сложные взаимоотношения между людьми,
скрывающие в себе серьезные проблемы общественно-
экономической жизни, между тем как на почве второй
столь сложных взаимоотношений не возникает и она в
значительной мере, хотя и не вполне протекает вообще
вне круга общественных связей. Совершенно
объективным и бесспорным подтверждением сказанного служит
то, что фактически сложившаяся экономическая наука
тщательно исследует деятельность по созданию средств
удовлетворения потребностей, а также отношений,
слагающихся на ее основе, и почти совершенно не касается
деятельности, состоящей в непосредственном
удовлетворении материальных потребностей. Поэтому давать такое
определение хозяйственной деятельности, как то, которое
мы разбираем,— значит не только соединять
разнородное в одном понятии, но и не считаться с фактическим
развитием науки, указывать для нее предмет, которым
она не занимается, и, по существу, заниматься не
должна.
Ввиду [трудностей], встречающихся на этом пути
определения хозяйственной деятельности, некоторые
авторы сужают понятие о такой деятельности и считают
хозяйственной деятельностью лишь ту, которая направлена
на обеспечение лишь средств удовлетворения
материальных потребностей. Однако и в таком виде
определение хозяйственной деятельности не удовлетворительно.
Прежде всего оно разъединяет по существу однородное,
т. е. слишком узко. Действительно, почему деятельность
по обеспечению средствами удовлетворения
материальных потребностей в пище, одежде и т. п. отделяется от
деятельности по удовлетворению средствами
удовлетворения таких духовных потребностей, как потребность в
газетах и книгах, в зрелищах и т. д.? В
действительности на почве деятельности по обеспечению средств
удовлетворения таких духовных потребностей между людьми
слагаются связи и взаимоотношения, по существу
однородные со связями и отношениями, возникающими и на
№

почве обеспечения средств удовлетворения материальных
потребностей. С точки зреиия взаимоотношений людей
постройка храма или театра ничем не отличается от
постройки жилого дома или фабрики, производство бумаги
или печатапие книг ничем не отличается от
производства обуви или от крашепия материи. Объективным
подтверждением этому служит то, что экономическая наука
фактически включает в сферу своего изучения
деятельность по обеспечению средств удовлетворения как
материальных, так и духовных потребностей. Совершенно
очевидно, что возражения, выдвинутые здесь против
второго варианта определения хозяйственной деятельности,
целиком применимы и к первому, так как последний
равным образом говорит лишь об удовлетворении лишь
материальных потребностей. Это делает его еще более
песостоятельным: он оказывается в одном отношении
слишком широким, а в другом и одновременно слишком
узким.
4
Таким образом мы видим, что ни критерий соответствия
деятельности требованиям экономического принципа, ни
характер регулирующего или мотивациоипого воздейст*-
вия со стороны права и общества, пи форма актов
деятельности, пи, наконец, характер тех потребностей,
удовлетворению которых деятельность служит, не позволяют
достаточно удовлетворительно установить отличительные
свойства тех актов поведения, которые мы могли бы
считать хозяйственной деятельностью. Однако факт
существования той деятельности, на основе которой
слагаются общественно-экономические отношения, не
подлежит никакому сомнению. И если всмотреться
внимательно в круг той деятельпосты людей, которая принимается
во внимание при фактическом исследовании своего
объекта различными экономическими науками, то
установить специфические особенности хозяйственной
деятельности все же можно.
Уже в предыдущей главе, говоря об актах
человеческого поведения, мы установили, что объективно каждый
акт поведения является реакцией на ту или иную
потребность. Однако вместе с тем мы отметили, что акт
поведения может иметь своей функцией пли
непосредственное удовлетворение потребности, или только
обеспечение средств, необходимых для ее удовлетворения. Ес-
104

Ли человек испытывает потребность в пище, берет ее и
начинает есть, то его поведение имеет своей функцией
непосредственное удовлетворение потребности. Если же
для удовлетворения потребности в пище он сначала идет
на рынок, покупает хлеб и лишь затем удовлетворяет
свой голод, то ясно, что акты хождения на рынок и
покупка хлеба непосредственно [ведут] не к
удовлетворению потребности, а лишь к обеспечению средств для ее
удовлетворения. Они служат удовлетворению
потребности лишь косвеипо и лишь в конечном счете. Причем
количество звеньев поведения, служащих
удовлетворению потребностей человека лишь косвенно и в конечном
счете, может быть не два, не три, а значительно больше.
Так, в приведенном примере мы допустили, что человек,
идя на рынок, уже имел депьгп. Но он мог их в данный
момент и не иметь. Допустим, что [для] получения их
он должен был предварительно пойти в сберегательную
кассу и взять деньги со своей сберегательной книжки.
Но совершенно ясно, в свою очередь, что мог бы
сделать это лишь в том случае, если бы когда-то вложил
деньги в кассу. Для того же чтобы вложить их, он
должен был их получить, скажем, в виде заработной платы.
Получить же их в виде заработной платы он мог лишь
при условии, если заключил договор найма и выполнил
известную работу. Совершенно ясно, что в каждом
случае цепь звеньев актов поведения, имеющая своей
конечной функцией удовлетворение потребности, может
быть очень большой. И уже неоднократно отмечалось,
что одна из наиболее ярких отличительных черт
человека от животных состоит в том, что у человека эта цепь
актов действия, ведущих непосредственно не к
удовлетворению потребностей, а лишь к созданию средств для
их удовлетворения, как общее правило, длиннее.
Отмечалось также совершенно основательно и то, что по мере
исторического развития человека, эта цепь становится
все более и более длинной. Другой стороной этой
исторической тенденции развития является несомненно то,
что расширилось представление человека о времени, в
частности о будущем времени, и что он приобретал все
большую способность действовать не только в интересах
данного момента, но и в расчете на будущее. Нужно
иметь в виду, что в цепи актов поведения, имеющих
конечной своей функцией удовлетворение потребности,
вовсе не обязательно и фактически почти не наблюдается,
что данное предшествующее звено влекло бы за собой
105

именно данное, й только одно данное последующее звено,
или что данное последующее звено вытекало именно из
данного, и только из одного данного предшествующего
звена. Реально здесь может быть очень большое
многообразие вариантов связи. Если взять уже приведенный
выше пример, то лицо Л, получившее заработную плату,
не обязательно должно было внести все депьгп в
сберегательную кассу, а когда пришло в кассу за деньгами
для покупки хлеба, не обязательно должно было взять
из кассы для этой цели все деньги. Часть своей
заработной платы оно могло потратить па одежду, па театр и
т. д. Часть оставленных в кассе денег оно могло затем
взять и потратить не на хлеб, а на книги, на лечение
и т. п. Равным образом, и обратно, деньги для покупки
хлеба лицо А могло взять не из кассы, а взять в кредит
у знакомого. Деньги в кассу оно могло внести не из
остатков своей заработной платы, а из гонорара за
написанный и напечатанный рассказ. Одним словом, в
реальной жизненной практике каждого лица однозначной
связи между звеньями его поведения, имеющей своей
функцией удовлетворение тех или иных потребностей,
пет и она пе существенна. Существенным является лишь
то, что есть акты поведепия, которые состоят в самом
процессе удовлетворения потребностей, и есть акты,
которые имеют своей функцией удовлетворение
потребностей лишь в конечном счете. Различие тех и других,
как правило, осознается и субъективно самими
действующими лицами, во всяком случае, оно отчетливо осо-
зпается в случаях, когда поведение их протекает по
схеме телеологической мотивации. При наличии такого
осознания акты, являющиеся непосредственным процессом
удовлетворения потребностей, в отношении актов лишь
ведущих к созданию средств такого удовлетворения,
рассматриваются как цель. Обратно, акты косвенного
удовлетворения потребностей рассматриваются в отношении
первых как средства. Но даже если бы тем или иным
лицом различие между теми и другими актами вполне
отчетливо и не осознавалось, фактически практика
общественной жизни на каждой данной стадии
исторического развития проводит границу между ними.
Крестьянин может отчетливо не сознавать связи между
удовлетворением своих потребностей и введением в севооборот
клевера или кукурузы, но все же объективно его
действия, состоящие в удовлетворении потребностей, в пище,
одежде и т. д., объективно будут одно, а действия по
106

введению [в севооборот] клевера и кукурузы — другое,
будут действиями, имеющими своей функцией
удовлетворение потребностей лишь в конечном счете. В
действительности, повторяем, грань между теми и другими
актами всегда существует. Это не значит, однако, что ее
всегда легко указать. Наоборот, мы уже неоднократно
подчеркивали, что при точности разграничения
различных явлений в понятиях пограничные линии между
ними в действительности всегда более или менее смутны
и расплывчаты. Так же обстоит дело и в данном случае.
Всегда можно привести из практики человеческого
поведения примеры, относительно которых затруднительно
сказать, к какой из двух категорий они относятся.
Однако даже и в таких казуистических случаях всегда можно
при желании разобраться. Действительно, упомянутые
затруднения по разграничению встречаются прежде
всего в тех случаях, когда данное действие, являясь, с
одной стороны, процессом непосредственного
удовлетворения потребностей, с другой стороны, является лишь
актом обеспечения средств для удовлетворения
потребности. Так, например, актер может рассматривать свою
игру, ученый свою работу, писатель свое творчество как
процесс непосредственного удовлетворения потребностей.
С другой стороны, актер своей игрой, ученый своей
работой, писатель своим творчеством могут обеспечивать
средства для удовлетворения потребности в пище,
жилище, в книгах и т. д. Совершенно очевидно, что
приведенные и подобные случаи, как бы ни было
относительно невелико их число, и следует рассматривать такими,
какими они есть. Они двусторонни. Приведенные акты
безусловно являются непосредственным процессом
удовлетворения художественных и научных потребностей.
Но столь же бесспорно, что [они] являются в каком-то
определенном отношении и актами, ведущими к
обеспечению лишь средств удовлетворения потребностей,
однако уже не тех же, а других потребностей. Вторая серия
затруднений по разграничению встречается там, где
действия, осуществлявшиеся ранее для обеспечения лишь
средств удовлетворения потребностей, с течением
времени превращаются также и в действия, которые служат
процессом непосредственного удовлетворения
потребностей. Достаточно указать на моряков, у которых работа
па судне вырабатывает любовь к этому судну и
потребность оставаться на нем неразлучно, на машинистов и
рабочих, которые сживаются со своим делом, осущест-
i07

вление которого превращается для иих в процесс
удовлетворения новой выработавшейся потребности.
Можно, далее, указать как на очень обычное явление
на работу кустарей и ремесленников, для которых их
ремесло-постепенно превращается одновременно и в
процесс художественного творчества, в процесс
удовлетворения эстетических потребностей. Однако совершенно
ясно, что во всех этих случаях акты деятельности
также двусторонни, как и в первой серии случаев. Оттого,
что работа в известном отношении превращается в
процесс непосредственного удовлетворения каких-то новых
потребностей, она не перестает быть условием
обеспечения средств для удовлетворения прежних потребностей.
Различие между первой и второй серией двусторонних
актов состоит лишь в том, что в первой серии актов
основное значение имеет их роль как процесса
непосредственного удовлетворения потребностей, а во второй —
наоборот.
Наконец, следует рассмотреть третью серию случаев,
когда мы имеем дело частью [с] превращение [м]
средства в цель <текст не закончен).
Итак, мы установили категорию действий, имеющих
своей функцией обеспечение средств для удовлетворения
потребностей. Но для удовлетворения их требуются
различные средства. Для [нас] основное значение имеет
деление на две категории: па материальные и
нематериальные средства. На первый взгляд может показаться,
что это деление самоочевидно. И однако, это не так.
Строго говоря, пи одну потребность нельзя
удовлетворить без участия элементов материального мира. Это
верно пе только в отношении низших, физиологических
потребностей, по и в отпошепии самых высших
духовных потребностей. Если я хочу паслаждаться музыкой
Бетховепа или Вагнера, я должен воспринимать звуки
оркестра. Если я хочу испытывать очарование лирики
Пушкина, я должен читать или слушать его
произведения. Если я хочу почувствовать прелесть среднерусской
осени, я должеп видеть залптые солнцем пожелтевшие
березы, опустевшие поля, тихие и ветхие деревни. И
если мы говорим здесь о материальных и нематериальных
средствах удовлетворения потребностей, мы понимаем
при этом материальные средства в ином, более узком
смысле. Мы понимаем их в смысле того круга вещей,
которые выше были названы социальными вещами, а в
совокупности — вещным рядом общества. С такой точки
108

зрепия можпо и следует говорить об обеспечении
потребностей материальными и нематериальными
средствами их удовлетворения. Действительно, допустим, что
Вы ставите себе те или иные социально-политические
цели. Допустим далее, что для удовлетворения этих
потребностей-целей Вы ведете агитацию, воодушевляете,
сплачиваете и организуете своих сторонников. В
широком смысле слова материальные элементы мира уже
используются Вами при таком обеспечении средств для
удовлетворения Ваших потребностей. И однако, в
указанном узком смысле слова материальные элементы и
материальные средства здесь еще отсутствуют. Но вот
Вы для большего успеха дела ставите газету, нанимаете
типографию, оборудуете редакцию, нанимаете служащих
и т. д. Теперь Вы обеспечиваете удовлетворение своих
потребностей уже и материальными средствами, т[ак]
к[ак] Вы прибегаете к обеспечению их социальными
вещами. То же самое можно было бы иллюстрировать и
любым другим примером.
При этом следует лишь достаточно точно понимать
термин обеспечение. Разумеется, обеспечение
удовлетворения потребностей материальными средствами следует
понимать широко. В общем смысле оно означает, что
человек получил возможность пользоваться тем или иным
средством и благодаря этому может удовлетворить
соответствующую потребность. Но конкретно виды и формы
пользования могут быть бесконечно многообразны в
зависимости от характера потребностей и самих средств
их удовлетворения. Поэтому конкретно обеспечить
удовлетворение потребностей средствами может означать
возможность съесть приобретенные фрукты, возможность
одеть и носить принесенный портным костюм,
возможность смотреть на сцепе Москвина или Станиславского
после того, как Вы приобрели билет, и т. д.
Т [аким] о [бразом], мы выделили те акты поведения
людей, которые имеют своей функцией обеспечение
любых потребностей материальными средствами их
удовлетворения. Если теперь мы условно абстрагируемся от
всех других актов поведения людей в обществе, кроме
указанной категории актов, то на основании всего
изложенного общество предстанет перед нами в совершенно
определеппом разрезе. Оно предстанет перед нами как
реальная совокупность люден, вся система отпошений
между которыми опирается на массовые акты
поведения, направленные к созданию средств для удовлетворе-
109

ния потребностей. Общество, рассматриваемое с этой
стороны, общество как реальная совокупность людей,
система взаимоотношении которых опирается на их действия,
направленные к обеспечению средств удовлетворения
потребностей, и есть хозяйство, или хозяйственный строй
общества. Уже из сказанного ясно, что понятие
хозяйства, или хозяйственного строя общества, есть известная
логическая абстракция. Реально такой совокупности
людей, которые опирались бы только на деятельность их,
направленную к обеспечению материальных средств
удовлетворения потребностей, без процесса самого
удовлетворения таких потребностей, нет и быть не может.
Но наше предварительное указание на то, что является
хозяйством, не содержит в себе даже оттенка мысли,
что хозяйство возможно и существует вне общества, что
существует некая хозяйственная совокупность людей,
которая обеспечивает средства удовлетворения
потребностей и не удовлетворяет последних. Совершенно
наоборот, все наше построение исходит из положения, что
хозяйство мыслимо лишь в обществе, что хозяйство есть
только одна сторона жизни общества. Поэтому реально
и конкретно раз существует деятельность, направленная
к созданию средств удовлетворения потребностей, то
существует и деятельность, состоящая в процессе самого
удовлетворения их. Даже более того: первая существует
ради второй, является средством, в то время как
вторая — целью. Но всякое образование научных понятий
всегда и неизбежно связано с разложением конкретной
действительности на более простые и внутренне более
однородные части, есть всегда процесс
дифференцирования, изоляции и абстракции. И весь вопрос в том,
является ли данная абстракция научно целесообразной, т. е.
выделяет ли она такую сферу действительности, в
отношении которой могут быть построены адекватные и
ценные научные выводы, или нет. Если этот вопрос
решается положительно, то значит, данный путь образования
понятий и связанная с ним абстракция способствуют
развитию знания и оправдывают себя. Вопрос о
целесообразности образования именно того понятия хозяйства,
которое было намечепо выше, должен решиться в
конечном счете результатами всего исследования. Но уже и
на данном этапе можно и следует привести некоторые
соображения в его пользу.
Основное из этих соображений сводится к тому, что
выдвинутое общее понятие хозяйства несомненно охва-
по

тывает собой круг явлений, который проникнут
внутренним единством, стоит под одним общим знаком и потому
может стать предметом плодотворных изысканий. Это
приводит нас к общему обобщающе философскому
взгляду на хозяйство. Мы определили потребность как
состояние нарушенного равновесия организма и среды.
Организм всегда стремится восстановить это равновесие,
хотя бы и на новой основе, путем приспособления к среде
или приспособления ее к себе. И весь смысл борьбы за
жизнь с такой точки зрения сводится к непрерывно^
борьбе за восстановление указанного равновесия, т. е. за
удовлетворение все новых и новых потребностей.
Выживает тот, кто успевает в этой борьбе. Но удовлетворение
потребностей предполагает средства их удовлетворения.
Поэтому борьба за жизнь есть вместе с тем и борьба за
средства удовлетворения потребностей. Эта
необходимость тяготеет одинаково над всем органическим миром,
и над человеком в том числе. Но у человека благодаря
его высшей биопсихической организации, благодаря
быстрому развитию его в условиях общественной
обстановки она получает новые, специфические,
исключительно сложные и драматические формы выражения. Он
обладает сложнейшей системой материальных и духовных
потребностей. Практически объем этих потребностей
безграничен, так как удовлетворение одних из них
пробуждает новые потребности. Это ставит его перед столь же
трудной и сложной задачей обеспечения средств
удовлетворения потребностей, и в частности обеспечения
материальных средств. Сложность и трудность такой
задачи вытекает из того факта, что материальные средства,
которые ему необходимы, он находит в ограниченном
количестве. В конечном счете материальные средства
удовлетворения потребностей скрыты в природе и
потенциально они даны там в неограниченном количестве.
Но их нужно найти, их нужно отвоевать у природы, их
нужно привести в надлежащий вид и форму, нужно
сделать пригодными для удовлетворения потребностей.
Люди разрешают эту задачу и разрешают прежде и больше
всего ее, будучи объединены в общество. Они разрешают
эту трудную задачу упорно и. постоянно потому, что
разрешение ее есть одно из первых и необходимых условий
их бытия, их уровня жизни, их возможностей
удовлетворения всех потребностей и их дальнейшего развития.
Вот почему под давлением необходимости обеспечения
материальных средств удовлетворения потребностей че-
111

йойечество обнаруживает величайшее напряжение
энергии. Оно изощряет знание и совершенствует технику. Но
отсюда ясно также, что в процессе этой борьбы между
людьми завязываются сложнейшие взаимоотношения па
почве утилизации сил природы, иолучеиия необходимых
средств удовлетворения потребностей и их
перераспределения. В сущности именно эти взаимоотношения в их
генезисе, формах и результатах и представляют собой то,
что мы назвали выше хозяйством. Хозяйство, как мы
видим, возникает па почве жизненной нужды и
необходимости 27. Из сказанного ясно, что круг
взаимоотношений, охватываемых понятием хозяйства, действительно
стоит под знаком глубочайшего единства и внутренней
связи, вытекающих из безграничности потребностей,
ограниченности материальных средств и факта
общественного существования людей.
Доказательством того, что только что развитые
соображения соответствуют общему строю действительности
и что выдвинутое понятие хозяйства отражает именно
этот строй, служит также фактическое содержание (но
общие рассуждения о понятиях) экономических паук в
широком смысле. Если вдуматься в содержание
теоретической экономии, истории хозяйственного быта,
экономической географии, экономики специальных отраслей
хозяйства, то можно прийти только к одному выводу,
а именно к тому, что они изучают в действительности,
хотя и с различных сторон отношения людей,
слагающиеся на почве их деятельности по обеспечению
материальных средств удовлетворения потребностей. Ниже
мы сможем еще неоднократно подтвердить эту мысль.
Но если это так, то не мог этот факт не найти
отражения и в общих определениях понятия хозяйства.
В действительности можно сказать, что подавляющее
число экономистов (повтор), которые также видят
специфическую особенность хозяйствешюй деятельности в
том, что она направлена па обеспечение материальных
средств удовлетворения потребностей. В этом смысле
наша концепция совпадает с общим мнением. Однако наша
концепция имеет и свои отличия от концепции
большинства экономистов. Как мы показали, они стремились
дать определение единичного хозяйства вообще и от него
восходили к понятию народного хозяйства. Этот путь не-
27 Ср.: Gdttl-Ottlilienfeld Fr. von. Wirtschaft und Technik /
Grundriss der Sozialokonomik. Abt. II. Teil 2. 2 Aufl. Tubingen.
1923. S. 10—11,9*,
112

удовлетворителен, как мы видели. Мы исходим из
понятия общества и ищем отличительные черты тех
общественных явлений, которые обозначаем затем как
хозяйство. Хотя мы и считаем целесообразным выделить круг
хозяйственных явлений через особенности тех актов
деятельности, на основе которых данные явления
слагаются, но для пас уже с самого пачала эти акты
деятельности представляются общественно обусловленными,
представляют собой общественное явление. Поэтому и
определение хозяйства нам представляется как
общественная реальная совокупность, как социальное явление.
5
Дав предварительное общее понятие хозяйства, мы
должны теперь остановиться на его строении. Но если
хозяйство есть то же общество, взятое лишь в специальном
разрезе, то эта задача наша значительно упрощается.
По существу, схема строения народного хозяйства та же,
что и всего общества. Схема же строения общества была
рассмотрена нами выше, и поэтому нам необходимо
здесь остановиться преимущественно па особенностях
строения хозяйства как реальной общественной
совокупности и выдвинуть те моменты, которые имеют для него
особенное значение.
Как и все общество, хозяйство есть реальная
совокупность людей, находящихся между собой в тех или
иных отношениях на почве их хозяйственной
деятельности. Однако следует отметить, что когда речь идет об
обществе в целом, то, по существу, мы имеем и должны
иметь в виду всех людей, входящих в данное общество,
включая и детей, так [как] дети тоже находятся в тех
или иных реальных общественных отношениях с
окружающими, воспринимая их язык, религию, нравы и т. п.
Говоря о хозяйстве и о деятельности, на основе которой
вырастает оно, мы, наоборот, по самому существу
должны иметь в виду лишь т [ак] н [азываемое]
самодеятельное население. Разумеется, и дети находятся, как уже
отмечено, в общей системе социальных отношений, и они
имеют потребности, которые требуют удовлетворения и
удовлетворяются. Но если взять те акты общественного
поведения, которые мы назвали хозяйственными, то у
детей они или отсутствуют, или имеют чисто
индивидуальный характер (например, кража фруктов из сада),
не имеющий общественного характера, или, наконец,
встречаются в процессе различных игр. Среди детей
pacific

прострапепы игры, в которых они имитируют
хозяйственную жпзпь взрослых. Но именно потому, что здесь
мы имеем дело с игрой, все акты, имитирующие
хозяйственную деятельность, по существу, имеют характер не
обеспечения средств для удовлетворения потребностей,
а паборот, самый процесс их удовлетворения. Для
хозяйства дети выступают лишь как потребители. И поэтому
статистика поступает совершенно правильно, когда в
целях учета рабочей силы выделяет категорию
самодеятельного населения или персональный ряд хозяйства,
как яспо из главы II, всегда даны с тем биопсихическим
укладом, который у них к данному времени сложился в
результате предшествующего пе только органического,
но и социального развития. Иначе говоря, это люди,
носящие на себе черты социального строя, в котором они
живут. Это люди с определенным кругом потребностей,
с определенным умственным уровнем, техническими
навыками, моральными, правовыми и хозяйственными
воззрениями. Человек, с которым мы имеем дело при
изучении хозяйства, есть социальное существо своего
времени в полном смысле этого слова.
Этот человек обнаруживает себя многообразными
актами поведения, и в том числе актами хозяйственной
деятельности. Мы знаем уже, что пе все акты поведения
являются социальными. Значительная часть их имеет
ипдпвидуальпо-биологическнй и психический характер.
Равным образом не все акты, направленные на
обеспечение материальных средств удовлетворения потребностей,
имеют социально-хозяйственный характер. Сюда
относятся лишь те акты, которые по своей форме и содержанию
с необходимостью вытекают из условий общественной
жизни. Именно эти акты составляют акционпый ряд
социального хозяйства.
Обгдую характеристику актов хозяйственной
деятельности мы дали выше. Что же касается классификации
этих актов, то в отношении их имеет силу та общая
классификация актов поведения человека, которая была
развита в главе II. Нам нет необходимости ее повторять.
Поэтому здесь необходимо лишь в развитие указанной
общей схемы классификации, во-первых, остановиться на
некоторых сторонах ее применения к хозяйственной
деятельности, во-вторых, несколько детализировать ее,
чтобы тем выделить отдельные виды актов хозяйственной
деятельности, имеющие существенное значение для
понимания хозяйства. Если все акты поведения мы делим
114

па бессознательные и сознательные, то необходимо
отметить, что акты хозяйственной деятельности относятся
преимущественно к сознательной деятельности. Это
вытекает из самого их существа. По самому существу
своему, будучи не процессом удовлетворения потребностей,
а лишь актами обеспечения средств удовлетворения их,
эти акты требуют дифференцирующего,
контролирующего и направляющего вмешательства сознания. К
бессознательным здесь могут поэтому относиться лишь
относительно малозначительные отдельные звенья в цепи
большой и в целом осознанной цепи актов, ставшие
бессознательными в силу привычки и повторения. Таковы,
например, отдельные операции в той или иной цепи
процессов работы.
Далее, если мы видели, что сознательные акты могут
протекать по различным схемам мотивации, то для
хозяйственной деятельности особенно характерна схема
телеологической мотивации в виде утилитарной пли
объективно целевой, реже — гедонистической. И это связано
опять с особенностями общей природы хозяйственной
деятельности: мы уже отмечали, что в сознании
хозяйственные акты в большинстве случаев отражаются как
средство, необходимое для достижения известной цели.
Но отсюда не следует, что фактически под влиянием
религиозных, моральных и др[угпх] воззрепий
хозяйственные акты не совершаются часто вопреки телеологической
мотивации, по схеме принципиальной или основной
мотивации.
Мы знаем, что по своей форме акты поведения могут
быть или активным действием (facere), или, наоборот,
воздержанием от действия (non-facere). Эта схема при-
ложпма и к хозяйственной деятельности. Основной и, по
существу, единственной формой активной хозяйственной
деятельности является труд. Под трудом вообще
понимается всякая объективно целесообразная деятельность
человека, связанная с затратой нервно-мускульной
энергии. Не всякий труд есть обязательно хозяйственная
деятельность. Согласно предыдущему изложению, труд
ученого или поэта может и не быть хозяйственной
деятельностью. Но если труд выступает как деятельность,
направленная на обеспечение средств удовлетворения
потребностей, он является хозяйственной деятельностью.
Нпже мы уточним понятие труда специально. Но уже
здесь необходимо отметить, что труд как основная форма
хозяйственной деятельности20* имеет бесконечное мно-
115

жество видов и крайне многообразен. В сущности,
каждый конкретный вид труда представляет собой нечто
специфическое и так же отличен друг от друга, как один
вид вещей отличен от другого. Один вид труда
отличается от другого не только по той специальной области,
в которой он проявляется (с [ельское] хозяйство,
индустрия, торговля), но, как мы увидим ниже, и по его
сложности, по квалифицированности, по его
руководящей или, наоборот, чисто исполнительной функции, по
его рутинности или, наоборот, новизне и близости к
творчеству. Примеры актов хозяйственной деятельности в
форме non-facere, равным образом, немало. Сюда,
например, нужно отнести акты воздержания от потребления
в целях сбережения и накопления, акты воздержания от
самостоятельного руководства собственным делом путем
передачи капитала в чужие руки на условиях получения
определенной ренты, прекращение рабочими работы в
целях давления на предпринимателя, воздержание от
покупки товаров или ценных бумаг по мотивам
хозяйственного расчета и т. д. Из приведенных примеров видно,
что акты в форме non-facere отнюдь не являются
отсутствием всяких актов. Это лишь другая форма
хозяйственных актов. Их мы не можем отнести к категории
труда. Но отсюда не следует, что они не имеют пикакого
хозяйственного значения. Наоборот, их значение, как мы
увидим, может быть очень велико.
На основе указанных актов хозяйственного поведения
люди становятся между собой в различные текущие,
подвижные хозяйственные или экономические
отношения. В главе II было достаточно подробно выяснено,
как нужно понимать этот тезис. Его нельзя понимать в
том смысле, что сначала отношений между людьми не
было, а потом они решили их установить, или так, что
тот или иной человек решил вступить в те или другие
отношения, а его сосед решил не вступать в них.
Фактически общественно-хозяйственные отношения между
людьми существуют совершенно неотделимо от их актов
поведепия. Когда тот или иной отдельный человек,
становясь самодеятельным, обращается к своим
хозяйственным действиям, он независимо от своего желания тем
самым вступает в хозяйственные отношения.
Действительно, на оспове всей предшествующей жизпи, того
взаимодействия, которое имело месЫ между ним п средой,
он будет совершать те хозяйственные действия и в той
форме, которые навязаны ему этой средой, хотя бы он
Ш

этого и не замечал. Он так же не может от нее
эмансипироваться, как не может жить, не принимая пищи, не
вдыхая воздух и т. д. И он не может сделать ни одного
шага, пи одного акта хозяйственного поведения, чтобы
вместе с тем не оказаться в тех или иных хозяйственных
отношениях с другими людьми. Если он решил стать
слесарем, он уже вступил в грандиозную систему
сотрудничества, ибо если он будет как слесарь
вырабатывать те или иные материальные изделия, которые
нужны не ему, а кому-то другому, он уже будет работать
для других. Но одновременно где-то существуют люди,
которые вырабатывают хлеб, ткани, обувь и т. п.,
которые нужны и ему и которые он в существующем
порядке получит. Эти рассуждения можно применить к
любому человеку в любое время. Совершенно очевидно, что в
каждый данный момент в обществе существует как
система актов поведения, так и корреспондирующая ей
система общественно-хозяйственных отношений. И
поэтому, если можно сказать, что на основе актов
хозяйственного поведения слагается система
общественно-хозяйственных отношений, то можно сказать и обратно, что
система актов хозяйственного поведения представляет
собой выражение существующей системы общественно-
хозяйственных отношений между людьми. Тот и другой
ряд есть лишь различные стороны
общественно-хозяйственной жизни, и мы должны рассматривать их как
объективную данность.
Общественно-хозяйственные отношения между
людьми в обществе могут быть весьма различны.
*
Глава четвертая
ОСНОВНЫЕ
ЭКОНОМИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ
Схема к главе 4
1. Категории, что под ними понимать. Их отношение к
обычным понятиям.
2. Категория ценности. Какое знач[епие] придается? Основные
вопросы: что такое ценность? какая ее цель? каково ее
количественное] выражение]? Как измеряется? Основные
направления] и их разбор. Положит[ельное] построение].
117

3. Капитал. Значение. Направления]. Решения. Виды
капитала.
4. Труд?
5. Земля?
6. Производство.
7. Обмен < зачеркнуто)
8. Распределение].
9. Доход <?>
10. Товар.
11. Цена.
1
Экономическая наука изучает социальное хозяйство.
Каждая наука представляет собой известную
совокупность понятий и теорий, относящихся к этим понятиям.
Однако совокупность таких понятий и теорий образует
науку лишь при условии, если она отвечает
определенным требованиям логики и научной методологии.
Прежде всего эта совокупность понятий и теорий должна
представлять собой не механическую сумму, а
внутренне связанное целое, определенное логическое единство.
Такое единство предполагает, что между всеми
понятиями, которыми оперирует данная наука при изучении
своего объекта, а следовательно, и между теориями,
относящимися к этим понятиям, существует то или иное
родство по их природе и логическое соотношение по их
познавательным функциям, например соотношение
субординации, координации, принадлежности к определенному
ряду, подчиненному известному общему закону
образования, и т. д. Далее, необходимо, чтобы система
понятий и теорий данной науки представляли логическое
единство как таковые, по чтобы они находились в
определенной координации с понятиями и теориями других
наук, в особенности наук сопредельных. Это требование
вытекает из положения, что не только отдельная наука
должна представлять собой единство, но что принципу
единства подчиняется и вся совокупность наук в целом.
С теоретико-познавательной и логической точки зрения
представляется не допустимым положение, когда
утверждения одной пауки находятся в прямом и
определенном противоречии с утверждениями других наук.
Внутреннее единство и непротиворечивость не только данной
науки, но и всей системы научных знаний является
одним из основных критериев истинности знания как в
пределах этой науки, так п всей совокупности их. Вот
почему каждая наука цри построении своих понятий
должна учитывать понятия и теории тех наук, к кото-
218

рым опа примыкает, и в особенности тех, от которых
она зависит. Однако это не значит, что данная наука
должна переносить в свою область и рассматривать как
свои понятия.из области других паук. Во всяком случае
она не должна делать это некритически. Последние
положения вытекают из третьего требования к каждой
науке, из требования, что наука может быть таковой лишь
в том случае, если она имеет специфический объект
познания и соответственно систему специфических
понятий. В противном случае она была бы лишь частью, и
притом частью несамостоятельной какой-либо другой
науки.
Все сказанпое приложимо и к социальной экономии.
Следовательно, и перед экономистом при изучении его
объекта встает задача построения соответствующей
системы понятий. Система понятий каждой науки, в том
числе и социальной экономии, всегда очень обширна. Но
в составе этой системы всегда и неизбежно есть такие
понятия, которые стоят как бы па границе данной
науки и других наук, наиболее ясно и определенно
выявляют специфичность объекта данной науки и ее точки
зрения на этот объект, которые являются в пределах ее
наиболее общими и потому предполагаются всеми
частными понятиями и теориями данной науки. Такие
понятия пауки можно считать основными понятиями ее или
ее категориями. Мы должны теперь обратиться к
построению именно категорий социальной экономии.
Однако при этом нужно иметь в виду, что объективной
разграничительной линии между категориями данной науки
и ее обычными понятиями все же не существует и ее
искать не следует. В конце концов задача науки сводится
к построению не только основных понятий, а всей
системы их.
Вслед за Родбертусом различают логические и
исторические экономические категории. К первым относятся
те, которые сохраняют свое значение при любом типе
хозяйства, ко вторым же — те, которые имеют силу в
отношении лишь определенного, исторически данного типа
хозяйства. Строго говоря, все категории и всегда
одинаково логические, т[ак] к[ак] все они суть понятия.
Кроме того, если хозяйство вообще логически не
мыслимо вне логических категорий, то определенный тип
хозяйства в таком же смысле логически не мыслим без
т[ак] называемых] исторических категорий. Иначе
говоря, исторические категории опять оказываются столь
119

же логическими, как и т[ак] называемые] логические
категории. Однако мысль, которую имел в виду Родбер-
тус, совершенно правильна и плодотворна.
Действительно, мы видели, что социальное хозяйство изменчиво.
Можно различить ряд отдельных типов его, и прежде
всего два основных, из которых каждый имеет свои
подвиды. Явления, которые имеют место при одном из этих
типов, отсутствуют при другом. Явления, которые при
одном типе имеют одну форму, меняют ее при другом.
В общем различия между типом централизованного и
децентрализованного хозяйства настолько значительны,
что, как показывает фактическое изучение,
исследование их без их разделения совершенно безнадежно. Мы
должны исследовать каждый тип социального хозяйства
раздельно. Это не значит, что они совершенно не имеют
категорий явлений, общих им всем. Такие категории
есть, и мы должны их установить. Но это значит, что в
каждом из них, во-первых, есть свои специфические
категории, во-вторых, и некоторые из общих категорий все
же в каждом из них имеют свои особенности. Поэтому
мы должны говорить как об общих или, по Родбертусу,
логических категориях хозяйства, так и о специальных
или исторических.
2
Основной экономической категорией мы считаем
категорию ценности '*. Нет другой экономической проблемы,
которая бы привлекала в прошлом такое пристальное
внимание экономистов, обсуждение которой вызывало
бы столько умственного напряжения, логических
ухищрений и полемических страстей, как проблема ценности.
И вместе с тем, кажется, трудно указать другую
проблему, основные направления в решении которой остались
бы столь непримиримыми, как в случае с проблемой
ценности. В нашу задачу не входит специальный анализ
течений в учении о проблеме ценности. Однако, чтобы
сделать достаточно ясной и мотивированной ту точку
зрения, которая защищается здесь, мы все же считаем
необходимым предварительно [остановиться] на некоторых
основных взглядах при разрешении проблемы ценности.
Если исключить отдельные промежуточные учения о
ценности, то их можно свести к следующим основным
течениям: 1) трудовая теория классиков, 2)
индивидуально-психологическая теория, 3) учение,
синтезирующее трудовую и индивидуально-психологическую тео^
120

рию, 4) коллективно-психологическое или
социологическое учение, 5) учение, устраняющее категорию
ценности, 6) теория Маркса как высшая форма трудовой
теории 2*. Каждое из этих учений имеет свои
разновидности, и отдельные разновидности различных учений
иногда настолько переплетаются, что некоторых авторов
иногда бывает трудно отнести к той или иной группе.
Однако это уже детали, и мы вынуждены будем пройти
мимо них.
Если учесть анализ проблемы ценности, который
имел место в науке, то можно сказать, что проблема эта
включает в себя ряд хотя и связанных, но глубоко
различных вопросов. Основными из них являются
следующие:
1) Что такое ценность как феномен и каковы ее
виды (качественная проблема)? 2) Каковы основания,
источники или причины существования ценности? 3)
Является ли ценность величиной и если да, то какой
именно и чем величина ее определяется (количественная
проблема)? 4) Что служит измерителем величины ценности?
5) Какую функцию выполняет категория ценности в
системе теоретической экономии?
Таковы основные вопросы относительно категории
ценности, и мы увидим, что нередко затруднения в
решении проблемы ценности обусловливались смешением
различных этих вопросов, а разногласия между
отдельными течениями оказывались абсолютно безысходными
потому, что они давали ответ, собственно, на различные
вопросы общей проблемы ценности.
Если не считать более ранних зачаточных
формулировок, то нужно признать, что трудовая теория ценности
получила первое развитие у классиков. Однако и у них
теория ценности была далека от ясности.
Особенно не ясна она у А. Смита, у которого, как
обычно бывает с выдающимися мыслителями, особенно
с основоположниками новых дисциплин, и как это
принято считать, действительно можно найти истоки почти
всех существующих экономических теорий. Смит
различает потребительную ценность и истинную ценность3*.
Первую он оставляет без рассмотрения1. Он считает
необходимым для экономической науки лишь интерес к
истинной ценности. Однако при ближайшем рассмотре-
1 Ср.: Smith A. An inquiry into nature and causes of the wealth
of nations. L., 1904. Vol. 1. Gh. VI. P, 49—564*.
121

нии оказывается, что эта истинная ценность есть то же,
что меновая ценность, и даже то же, что естественная
цена товара. Основание, псточппк меновой ценности Смит
видит в труде. Отсюда ясно, что ему не чуждо
представление о ценности как о субстанции в виде труда. Однако
то обстоятельство, что он отождествляет истинную
ценность с меновой и даже с естественной ценой, которые,
по существу, сводятся к отношению между товарами,
показывает, что субстанциональная сторона проблемы
ценности его не интересовала и осталась у него
совершенно неосвещеппой. Это подтверждается и тем, что
труд фигурирует у пего, по существу, безразлично то
как основание, то и чаще просто как масштаб меновой
ценности и естественной цены. Иначе говоря, внимание
Смита гораздо более сосредоточено на вопросе
объяснения величины, меры меновой ценности, чем на вопросе о
ее сущности. Но когда, далее, ставится вопрос, о каком
труде идет здесь речь, то оказывается, что, по Смиту,
речь может идти одинаково, как о труде, который
затрачен, так и о труде, который можпо получить в обмен за
товар. Этот песомнепно противоречивый тезис Смита
послужил в дальнейшем отправным пунктом для двух
глубоко различных концепций трудовой теории ценности.
Он служит свидетельством неустойчивости взглядов в
даппом вопросе. Но он является не единственным
свидетельством такой неустойчивости. Сведя величину
меновой ценности к естественной цене к количеству труда в
учении о распределении доходов, Смит, казалось бы,
должен был показать, как естественная цена товара
разлагается на заработную плату, прибыль и ренту. В
действительности он занял прямо обратную позицию и, с
одной стороны, ищет факторы, которые определяют
уровень этих доходов — с другой, заявил что естественная
цена слагается из этих доходов. Может быть, это
положение и было бы можно примирить с учением о меновой
ценности, но Смит этого не сделал. При отмеченных
больших неясностях и внутренних противоречиях нет
смысла специально критически разбирать теорию Смита.
Нужно прибавить лишь, что Смит нигде пе доказывает
своего положения, будто труд составляет сущность и
масштаб меновой ценности. Он просто его утверждает.
[Труд]5* имеет бесконечное множество видов и
крайне многообразен. В сущности, каждый конкретный вид
его представляет собой нечто специфическое так же, как
всякий вид вещей отличен от другого вида их. Однако
122

можно указать некоторые общпе категории, по которым
распределяются конкретные виды труда. Строго говоря,
всякий труд как целесообразная деятельность
предполагает затрату и известной нервно-психической энергии,
предполагает работу ума. Однако удельный вес затрат
нервно-психической энергии в трудовом процессе может
быть совершенно различеп. С этой точки зрения мы
различаем труд физический, труд умственный и труд
смешанный. Ясно, что точные границы между этими
категориями теоретически установить довольно трудно.
Однако в практике это деление имеет громадпое значение
и указанные группы всегда выделяются. Совершенно
ясно, что, переходя от форм физического труда к труду
смешанному и далее умственному, мы переходим от
труда, выполняющего более простые функции, к труду,
выполняющему более сложные функции. В этом смысле
приведенное деление есть вместе с тем и различение
труда по степени сложности. Равным образом, и в
пределах группы физического, смешанного и умствеппого
труда всегда существуют виды более простого и более
сложного труда. Понятия простого и сложного труда
относительны и соотносительны. Но, во всяком случае, ни
в сфере хозяйственного труда вообще, пи специально в
сфере физического, смешанного и умственного труда
сложный труд не является простой суммой простого
труда. В пределах каждой из трех установленных групп
труда, далее в зависимости от степени тренировки и
навыка человека в данной области различают труд
квалифицированный и неквалифицированный. Однако иногда,
по существу, неправильно, под квалифицированным
трудом понимают всякий более сложный и ответственный
труд в отличие от простого. В действительности
квалификация может быть в пределах каждого данного вида
труда, хотя, разумеется, пределы ее в различных
случаях и различны. Далее, во всех случаях сотрудничества
в зависимости от роли, которую то или иное лицо играет
в общей системе работы, можно различать труд
руководящий и исполнительный. Нужно, однако, учитывать,
что и это деление относительно. Труд руководящий в
отношении одних членов сотрудничества, н'апример труд
мастера данного цеха, будет уже трудом в значительной
мере исполнительным в отношении труда заведующего
целым отделением предприятия. Вместе с тем очевидно,
что, чем более руководящую роль играет данный вид
труда, тем более он сложен и тем более умственный
123

характер он носит. Наконец, очень важно указать на
отличие труда специального в данной области и труда
общеорганизационного. Правда, это деление в
значительной мере совпадает с предыдущим. Но оно совпадает с
ним обязательно и всегда лишь в том случае, если мы
берем систему сложного сотрудничества, например
капиталистическую фабрику-предприятие, и сосредоточиваем
внимание па низших и средних звепьях работы. Оно
совпадает также, когда мы берем ферму с наемным трудом.
Здесь фермер совмещает в себе руководящую и общеор-
ганизациоппую работу. Но если взять высшие звенья
современных крупных предприятии, то там такого
совпадения нет. Руководящую роль по специальности здесь
играют высококвалифицированные специалисты,
инженеры, механики, химики и т. д. Но за всем тем остается
специальная и своеобразная функция
общеорганизационного руководства всем предприятием, руководства,
учитывающего его положение и интересы как целого со
всеми его техническими, экономическими, юридическими
и т. д. особенностями. Ясно, что этот вид
общеорганизационного труда имеет место при руководстве всяким
предприятием, хотя часто он и совмещается в лице,
которое одновременно несет здесь и другие функции,
например, общее техническое руководство и даже
физический труд. Общеорганизационный труд составляет
функцию предпринимателя как такового. Отсюда ясно, что
предприниматель, особенно когда он выполняет свою
функцию в чистом виде, выступает как весьма активная
фигура в хозяйственной деятельности6*. Последнее
станет еще яснее, если мы учтем следующее разграничение
в трудовых актах деятельности. Процессы труда могут
выполняться в общем или 7* традиционно, по
установившейся рутине, или, наоборот, они содержат в себе
известное новаторство, известное творчество новых форм и
методов работы <текст не закончен).
*

2
Основные вопросы методологии
изучения социального хозяйства
Глава пятая
ПОЗНАВАТЕЛЬНЫЕ ЗАДАЧИ
И ПРОБЛЕМЫ МЕТОДА
СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ НАУК
1
Социальное хозяйство, понятие которого было
установлено выше, может быть [и] фактически является
предметом познания группы социально-экономических нау к '*.
Познавательный идеал этих наук с
формально-логической точки зрения является тем же, что и
познавательный идеал других наук. В чем же он состоит?
Каждый шаг научного познания всегда и неизбежно состоит
в установлении отношений или связей между
явлениями 1. Действительно, научное познание может принимать
в различных случаях различные формы. Оно может
состоять в описании и объяснении явлений, в
установлении и объяснении или обосновании законов. Но какую
бы форму оно ни принимало, внутренняя сущность его
остается той же, и она состоит в установлении
отношений или связей между явлениями. Когда мы описываем
факт или событие, мы неизбежно выделяем его
признаки, и в конце концов описанный факт предстает перед
нами как совокупность отношений и связей между
этими признаками. Когда мы объясняем явление, мы
ставим его в связь или отношение с какими-то другими
явлениями, событиями или условиями. Когда мы
устанавливаем и обосновываем закон, мы равным образом
неизбежно устанавливаем те или иные связи и отношения
1 Ср.: Кассирер Э. Познание и действительность. СПб. 1912
С. 395-3972*.
125

между явлениями. Но если всякий шаг познания, какую
бы форму он пи принимал, по существу состоит в
установлении отношений и связей между явлениями или,
что по существу то же, между элементами явлений, то
отсюда не следует, что установление любого отношения
между явлениями есть уже полная реализация идеала
познания. В действительности оно может быть и обычно
является лишь началом или каким-то этапом на пути к
реализации этого идеала. Познание действительности
представляет собой не просто совокупность
установленных между явлениями связей, а систему необходимых и
однозначных связей, установленных между ними. В
соответствии с этим познать то или иное явление значит
включить его в систему необходимых и однозначных
связей между явлениями, которая и представляет собой
уже познанную действительность. Равным образом
познать социальное хозяйство с точки зрения той или иной
теории о нем значит истолковать его как систему
необходимых и однозначных связей. Отсюда ясно, что и
наука — будет ли то теория или история социального
хозяйства,— которая рассматривает и истолковывает его как
систему необходимых однозначных связей,— неизбежно
должна быть и не может не быть систематическим,
внутренне связанным и согласованным единством.
Но если таков идеал позпания вообще и социально-
экономического познания в частности, то спрашивается,
как возможно его осуществление или по меньшей мере
как возможно продвижение пауки по пути к его
реализации? Этот вопрос диктуется теми огромными
трудностями, которые стоят на пути научного познания.
Действительность, которая дана нам в непосредственном
восприятии и на которую направлено наше познание,
всегда дана нам в ее конкретном виде. Но действительность,
взятая в ее конкретном виде, бесконечно многообразна.
Она безгранична в пространстве, беспредельна во
времени, и необозримо сложна в пределах каждого данного
конечного отрезка2. И если первые два обстоятельства
служат по терминологии Риккерта основанием
бесконечности экстенсивного многообразия действительности, то
третье обстоятельство служит основой бесконечности ее
/
2 Ср.: Риккерт Г. Границы естественно-научного образования
понятий. Пер. А. Бодена, СПб., 1903. С. 333*; Чупров А. А.
Очерки по теории статистики. 2-е изд. Пг., 1920. С. 41; Кассирер Э.
Указ, соч. С, 395—397.
126

интенсивного многообразия. В отношении внешней
природы факт бесконечности ее экстенсивного многообразия
самоочевиден. Но достаточно вдуматься, чтобы убедиться
в бесспорпостн и ее бесконечного иптенсивпого
многообразия. Действительно, вот перед Вами молодая зелепею-
щая береза. Вы пробуете исчерпывающе перечислить ее
признаки. Вы быстро убеждаетесь, чем дальше и глубже
Вы идете, тем безнадежнее Ваша задача. Вы берете ее
ствол. На первый взгляд геометрически — это конус. Но
при более близком рассмотрении Вы убеждаетесь, что
ввиду неправильности его поверхности Вы имеете дело
не с конусом, а с какой-то иной фигурой. Она уже
потому не конус, что имеет ряд выступов и впадин на
поверхности. Когда же Вы обращаетесь в целях точного
определения их формы к выступам, то оказывается, что
они в свою очередь не подходят ни под какую известную
Вам геометрическую фигуру. Опи имеют свои выступы и
свои впадипы. Вы обращаетесь к последним, по с ними
повторяется то же самое. Вы вооружаетесь лупой,
микроскопом, по тогда перед Вами открывается новый мир
многообразных геометрических форм на каждом данном
выступе и в каждой впадине ствола. И Вы в бессилии
должпы будете опустить руки. Ведь Вам нужно
определить геометрическую форму не только данного участка
ствола, а всего ствола, и пе только ствола, но и сучьев,
листьев, корней. Но для исчерпывающего описания
березы нужно знать не только ее геометрическую форму,
а и объем, между тем его вычисление поставит Вас
перед новыми бесконечными трудностями. Вам нужно
знать не только объем, но и цвет, между тем на каждом
участке березы, в пределах каждого ее листа при
внимательном и точном наблюдении Вы открываете
бесконечную, но поддающуюся передаче гамму цветов и их
оттенков. Однако и это не все. Вам нужно знать
внутреннее строение всего растения, Вам нужно отразить всю
причудливую архитектонику древесины, листьев,
корней... И совершенно яспо, что если одна небольшая
задача точного воспроизведения формы растения
оказывается бесконечно сложной, то тем более неисчерпаемой
представляется задача точного воспроизведения березы в
целом. Этот небольшой отрезок действительно
оказывается бесконечно сложным и многообразным. Но он только
небольшой отрезок ее, а таких отрезков бесконечно
много, и о каждом из них можно буквально повторить то же
самое.
127

Но если впешпий мир бесконечно многообразен, то
приложима ли эта характеристика и к
социально-экономической действительности? Мы пе можем сказать, что
социально-экономическая действительность бесконечна в
пространстве. Теоретическая область социального
хозяйства, если судить о нем по его пространственному
аспекту, имеет свои пространственные границы. Равным
образом мы пе можем сказать, что она беспредельна во
времени, хотя практически это педалеко от истипы. И тем
не менее нужно сказать, что интенсивно в каждый
данный момент и в каждом данном проявлении она
практически бесконечно многообразна и сложна. Можно
сказать даже, что она значительно сложнее и многообразнее
внешней природы, хотя многообразие это отлично от
многообразия последней.
Пусть Вам поставлена задача дать конкретное, то
точное и безусловно исчерпывающее описание
предприятий какого-либо города, например Парижа. Совершенно
ясно, что какую бы детальную перепись предприятий
Вы не провели, Ваше представление о каждом
предприятии будет лишь схемой. Оно позволит Вам выявить
подробно формы предприятий и многое скажет о
каждом из них в отдельности. Но это мпогое не будет все:
в своем описании предприятия Вы неизбежно
искусственно остановитесь на какой-то стадии детализации и
дальше ее не пойдете.
Возьмите вместо всех предприятий какое-либо одно
из них и опишите его со всей детальностью
монографически. Вы дадите еще более подробную картину его, его
организации и жизни. Но эта подробная картина будет
все же лишь подробной схемой, пе больше. Если [в ней
попытаться] дать исчерпывающее представление о нем в
определенный момент, она будет не в состоянии в
действительно исчерпывающей форме отразить все те черты
и признаки, которые составляют не только
материальную форму предприятия, по и его, если так можно
выразиться, социальную душу, т. е. конкретные, реальные,
живые взаимоотношения составляющих его людей,
конкретные, реальные взаимоотношения предприятия с
окружающим его социальным миром. На первый взгляд
это утверждение, быть может, покажется странным.
Однако в нем пет ничего странного. Пусть пате
предприятие — тот мапуфактурпый магазип, который так
красочно оппсап Золя в его ромапе [«Дамское счастье»].
И пусть момент, к которому мы приурочиваем наше ис-
128

черпывающее описание его, совпадает с моментом, когда
в нем назначена в целях рекламы распродажа по
дешевым ценам. Оставим всю сложную структуру
предприятия и необычайно сложную картину живых
взаимоотношений между людьми в нем. Сосредоточим внимание
только на одном и, казалось бы, наиболее простом
элементе предприятия — на его товарах. Сколько
исключительно ярких страниц посвятил Золя описанию этих
мертвых вещей — товаров мануфактурного магазина!
С каким увлечением говорит он о подавляющем
многообразии товарного мира в отношении только материй,
нарядов, о бесконечной игре <нрзб> красок, цветов и их
сочетаниях. Вы скажете, что все это элементы
физического мира и они говорят только о его многообразии.
Да, но эти элементы физического мира в данном
случае являются одновременно и элементами
социально-экономического мира. Этот бесконечно многообразный
мертвый товарный мир материй является вещным
отображением живых общественных потребностей и общественных
отношений людей. Лучшим подтверждением этого служит
тот непрерывный, сплошной, полный страсти в погоне за
модами поток покупателей, который, по словам Золя,
штурмует магазин. Совершенно очевидно, что бытие
мертвых материй не ограничивается их физическим
существованием. Они являются центрами притяжения
людей. И если в теоретической экономии мы говорим в
данной плоскости лишь о платежеспособном спросе, то в
реальной социальной действительности за этим стоят
живые вожделения и потребности. И, описывая
предприятие в конкретной форме, мы должны были бы включить
в это описание и те конкретные многообразные
потребности, которые в данный момент направлены на товары.
Но это лишь одна сторона дела. Те материи, о
которых говорит Золя, представляют собой продукт труда
многих и многих людей, связанных между собой узами
сотрудничества. Будучи продуктом труда, каждая вещь
товарного мира как бы воплощает в себе этот труд и те
конкретные взаимоотношения людей, которые
существовали между ними на почве труда.
Давая конкретное описание предприятия, мы должны
были бы описать и конкретное экономическое строение
товара, как описывали строение березы. Но это
заставило бы нас сказать, какой конкретный труд и усилия
хлопковода и льновода, прядильщика и ткача,
горнорабочего и механика, железнодорожника и конторщика
5 Н. Д. Кондратьев
129

и т. д., в конечном итоге пашли свое отражение в
данной материи, какие общественные отношения,
стремления, страдания и т. д. застыли в складках этой
ослепительно яркой ткани. Нам скажут, что все это не
интересует экономическую науку. Ее интересует конкретно
затраченный труд, не стремления и горести людей,
сопряженные с трудом, а количество затраченного
необходимого труда вообще или еще просто издержки
производства. Это действительно так. Но это есть, как мы
увидим, следствие того, что экономическая наука конкретного
описания социально-экономической действительности не
дает и дать не может. Но отсюда вытекает не то, что
эта действительность не обладает исключительной
сложностью, а как раз обратное. И сложность эта даже
взятого небольшого отрезка ее предыдущими
рассуждениями охарактеризована еще не полностью. Товары имеют
цены. Нам пришлось бы описать конкретную цену и ее
строение. Но цены выражаются в деньгах. Нам
пришлось бы описать деньги и притом данные конкретные
монеты. Пришлось бы опять описать их не только
внешне, но и конкретно экономически, т. е. установить,
какие конкретные затраты труда, какие конкретные
общественные отношения материализовались в данных
кусках желтого металла, каков конкретный размер
общественной покупательной силы в них конденсирован,
как конкретно расценивает их данный покупатель и т. д.
Достаточно приведенного перечня возникающих
вопросов, чтобы понять, что даже беря очень небольшой
отрезок социально-экономической действительности, каким
является одно торговое предприятие, даже беря его
лишь в определенный момент времени и лишь в
отношении находящихся в нем товаров и денег, мы
сталкиваемся с совершенно необозримым многообразием
конкретных проявлений этой действительности. Если же взять
тот же небольшой отрезок этой действительности, по в
разрезе временного процесса, то многообразие и
сложность его еще неизмеримо возрастут. Мы поставлены
будем перед необходимостью следить за конкретным
потоком товаров и денег и вместе с ними и всех тех социальных
сил, которые в них переплетены, за потоком
конкретных общественных отношений, желаний, стремлений,
действий, которые связаны с оборотом товаров и денег.
И это только в одном небольшом отрезке
действительности. Каковы же безграничная сложность и
многообразие социально-экономической действительности, взя-
180

гай в целом, со всеми предприятиями, городами <?>,
биржами, банками и т. д.
Итак, конкретная социально-экономическая
действительность необозримо многообразна и сложна. В каждом
данном отрезке она даже значительно сложнее, чем
внешняя природа, т[ак] к[ак] значительно сложнее,
многообразнее и концентрированнее <?> ее отдельные
элементы.
Мы стремились выше выявить многообразие
конкретной действительности, как оно дано нам в
непосредственном чувственном восприятии. Но конкретная
действительность, данная нам в непосредственном чувственном
восприятии, не только бесконечно многообразна, она и
индивидуальна. Это значит, что с точки зрения
непосредственно чувственного восприятия каждый конкретный
факт действительности, строго говоря, отличен от
другого факта в пространстве и подвержен постоянным
изменениям во времени. Именно поэтому каждый
конкретный факт индивидуален, является единственным в своем
роде. Данная книга в тех или иных отношениях всегда
отлична от книги, лежащей рядом. Данное предприятие
всегда в тех или иных отношениях отлично от всякого
другого предприятия. Данная книга сегодня конкретно
и строго уже не вполне та же, какой она была вчера.
И данное предприятие сегодня отличается от того,
каким оно было вчера. Каждое конкретное событие и
каждый конкретный факт, как они даны в непосредственном
восприятии, индивидуальны. И если тем не менее мы
утверждаем, что книга Л, которая лежит сегодня на
столе, есть та же книга, которая лежала там и вчера, если
мы утверждаем, что г. N это тот же человек, которого
мы видели год тому назад, если, иначе говоря, мы
признаем известную устойчивость вещей и на каждом шагу
чувствуем их тождество, то эти наши утверждения есть
не предмет просто непосредственного восприятия, а
продукт восприятия и работы мышления. Каждому
предмету мы приписываем известные основные признаки, и до
тех пор, пока они сохраняются, сохраняется тождество
предмета3. Эти признаки не исчерпывают всех тех
качеств предмета, которые мы получаем от него в
непосредственном восприятии. Однако при суждении о
тождестве мы игнорируем некоторые из последних именно
как неустойчивые и текучие. Но ясно, что при таком
3 Ср.: Кассирер Э. Указ. соч. С. 311 и ел.4*
5«
131

суждении мы имеем дело уже не с непосредственным
восприятием предмета, а с понятием о нем. В
непосредственном же восприятии каждый конкретный предмет
оказывается индивидуальным. Можно было бы подумать,
что индивидуальность конкретных фактов
действительности говорит о том же, что и их многообразие, и не
<нрзб> описаний новой характеристики
действительности. Однако это не так. Верпо, что понятие
многообразия указывает не только на многочисленность, но и па
различие между собой фактов действительности. Однако
оно совершенно не указывает на то, что различно между
собой все конкретное, воспринимаемое в
действительности как во времени, так и в пространстве. Эту
дополнительную характеристику и вносит специальное указание
на индивидуальный характер конкретных фактов
действительности.
Однако конкретная действительность не только
индивидуальна и многообразна, но до известной степени и
дискретна. Далеко не всегда она поддается
непосредственному чувственному восприятию. Иногда она
поддается ему лишь косвенно. Черты дискретности присущи
даже внешней природе. Так, мы не можем непосредственно
органами чувств воспринимать магнетизм, электричество.
Поэтому мы лишены возможности непосредственно и
конкретно воспроизвести и описать их. Мы
воспринимаем их органами чувств лишь косвеннно, благодаря
превращению их в другие виды энергии. Но если черты
дискретности присущи даже внешней природе, то для
социально-экономической действительности, как уже было
отмечено выше, они являются одной из основных
характеристик. Мы не можем непосредственно органами
чувств воспринимать общественные отношения, идеи,
стремления, желания и т. д. Мы воспринимаем их
постольку, поскольку они запечатлены в вещах и
выражаются в актах поведения. Но акты поведения могут быть,
в свою очередь, восприняты или непосредственно или
лишь постольку, поскольку они материализуются в
вещах. При отсутствии того и другого они, а также
выражаемые ими идеи, стремления, желания в их конкретной
форме проходят бесследно, остаются неуловленными.
Таким образом, наиболее устойчивый субстрат
общественных явлений — различные социальные веши. Но
социальные вещи отражают в себе далеко не все
общественно-идеологические и психические явления и
отражают их далеко не с той полнотой, чтобы по ним можно
132

было восстановить все конкретные общественные
явления во всей их полноте.
Из того, что выше было сказано об идеале научного
познания и о действительности, как она дана нам в
непосредственном восприятии, вытекают весьма
значительные последствия по вопросу о возможности
продвижения науки к указанному идеалу. Во-первых. Если идея
познания предполагает установление необходимых и
однозначных связей между явлениями, то очевидно, что
никакое познание вообще невозможно, если между
явлениями в действительности нет и не может быть
установлено таких связей. Во-вторых. Поскольку
действительности и в особенности социально-экономической
действительности присуща черта дискретности, на основе
непосредственных восприятий действительность, по
крайней мере в некоторых отношениях, совершенно не может
быть познана даже и в том случае, если между
явлениями существуют вполне определенные связи. В-третьих.
В силу многообразия действительности мы не в
состоянии охватить ее во всей конкретной полноте. «Познать
мир, представляя себе порознь все единичные формы в
том виде, как они существуют,— задача, принципиально
неразрешимая для конечного человеческого духа И.
В-четвертых. Поскольку конкретпые факты
действительности, как они даны нам в восприятии, текучи,
изменчивы, всегда индивидуальны, познание их как таковых,
если бы даже оно в тех или иных пределах и было
осуществимо, было бы лишено какой-либо устойчивости. То,
что было бы установлено в данный момент в отношении
Л, имело бы значение лишь в данный момент, потому
что А индивидуально, конкретно и никогда более в
таком виде не встретится. Такое знание не давало бы нам
никакой основы для ориентации среди бесконечного
потока фактов действительности, ибо вместе с движением
этого потока в той же мере менялось бы и содержание
этого знания. Но этого мало. Основное состоит в том, что
такое знание было бы не только бесплодно
практически, но и лишено общезначимости теоретически.
Восприятие есть индивидуально-психический акт. И строить
знание о действительности лишь на основе данных
ощущений и непосредственного восприятия ее фактов —
значит базировать это знание на психологических
основаниях. Но базировать его на таких основаниях вместе
4 Ср.: Риккерт Г. Указ. соч. [С. 33] 5*.
133

с тем значит лишить знание основного признака
научного суждения, его общезначимости, т[ак] к[ак] на
основе психологии никакой общезначимости знания понять
нельзя5.
Итак, наука стремится к познанию действительности,
руководствуясь определенным идеалом научного
познания. На пути к этому идеалу она наталкивается на
серьезные п большие препятствия. Эти препятствия
возникают на той основе, что действительность, как она дана в
непосредственных восприятиях, бесконечно
многообразна, индивидуальна и дискретна. Но наука существует
как факт. И факт ее существования свидетельствует, что
она преодолевает указанные препятствия. В чем же
заключается основная черта тех средств, при помощи
которых она преодолевает эти препятствия и продвигается
к своему познавательному идеалу? Общий ответ на этот
вопрос дает анализ фактического хода развития и
структуры различных наук, и особенно тех, которые добились
наиболее значительных положительных результатов. Не
входя в разбор этого вопроса здесь (об этом нам
придется говорить еще ниже), мы тем не менее отметим
основное направление или основной тон усилий науки на
пути продвижения к идеалу познания. И это основное
направление можпо общим образом охарактеризовать
как активное познавательно-методологическое
преобразование, или трансформацию, той конкретной
действительности, которая дана нам в восприятиях. В этом не
трудно убедиться. Конкретные восприятия действительности,
говорили мы выше, текучи, изменчивы, индивидуальны
и потому не могут служить основой для
систематического, общезначимого и актуального знания. И каждая
наука на первых же своих началах познания как бы
отвергает конкретную действительность, данную в
восприятиях6. Она разлагает ее на элементы и тем умерщвляет
5 Затронутый в тексте вопрос приводит т[аким] о[бразом] к
проблеме правомерности психологизма в теории знания. Вопрос
этот за последние десятилетия подвергался оживленному
обсуждению. Мы не можем останавливаться на нем подробно, так как
это завело бы нас слишком далеко в сторону. Нам кажется,
однако, что принципиальная невозможность для психологизма
обосновать закон логики и общезначимость научных суждений,
а также что оп в силу этого ведет к скептицизму и солипсизму,
вполне доказаны. См.: Гуссерль Э. Логические исследования/Пер.
[Э. А. Бернштейна] под ред. С. Л. Франка: ГСПб., 1009]: Лос-
ский Н. Введение в философию. СПб., 1911. Ч. 1. С. 30 и ел.
6 Ср.: Кассирер Э. Указ. соч. С. 155 и ел.6*.

ее непосредственный конкретный облик, строит систему
устойчивых понятий и тем устраняет безграничную
текучесть конкретной действительности. Она пользуется
приемом «идеализации», приемом введения идеально-
предельных понятий и образов, символов числа и меры
и тем создает почву для однозначно-количественного
выражения своих выводов. Бесконечное многообразие
конкретной действительности, говорили мы далее, делает
безнадежной всякую попытку охватить действительность
в ее конкретной полноте. Но наука и не ставит себе
такой задачи по самому своему существу. Анализируя
конкретную действительность, разлагая ее на более простые
и однородные элементы, фиксируя их в системе
понятий, она неизбежно и сознательно схематизирует или
стилизует действительность, абстрагируется от тех или
иных признаков конкретных явлений, рассматриваемых
в данном разрезе, и тем создает возможность для
общезначимой характеристики данного положения вещей, для
типологических построений и для установления
законов 7. Таким образом, конкретная действительность, дан-
пая нам в восприятии, является для науки лишь
исходным, отправным пунктом. В процессе же научного
исследования она подвергается сложным познавательно-
методологическим преобразованиям. «И даже та форма
познания, которой выпадает задача описать и изложить
в ее мельчайших деталях действительность,— говорит
Кассирер, имея в виду естествознание,— должна сначала
отвернуться от этой действительности и заменить ее
символами области чисел и величин»8. Однако • наука для
достижения своего познавательного идеала нуждается
не только в описании, айв объяснении явлений и в
установлении их законов. И если уже простое описание
нуждается в переработке конкретных восприятий
действительности, то тем более это оказывается необходимым
при объяснении явлений и установлении их законов,
т[ак] к[ак] объяснение явлений и их законы как
таковые пикогда не даны в чувственном восприятии, а
должны быть найдены и формулированы применительно к
определенным условиям.
В настоящее время широко распространен, и в
частности среди естественников-философов, взгляд, что
всякое познание есть в конечном счете описание действи-
7 Ср.: Чу про в А. А. Указ. соч. С. 447*
8 Кассирер Э. Указ. соч. С. 158.
135

тельности и что идеал познания есть совершенное и
однозначное описание действительности. Но что понимать
под описанием? Если под описанием понимать и
установление связей, и в частности закономерных связей
между явлениями, если полагать, что описание
допускает при этом пользование идеальными понятиями, как
математическая точка, прямолинейное движение,
идеальная жидкость, homo oekonomicus и т. д., если опо
совместимо с математ!гческим выражением законов, то можно
признать, что не только познание в форме упомянутого
выше описания в узком смысле, но и познание,
состоящее в объяснении явлений, в установлении и
формулировке законов, является описанием9. Однако под
описанием при расширении сферы его значения все же хотят
понимать лишь воспроизведение действительности,
как она дана нам в ощущениях и восприятиях. Тогда
нужно сказать, что такого описательного познания в
чистом виде вообще не существует, а существует лишь то
описание, которое было указано выше, как простейшая
ступень нашего знания. В целом же научное познание
совершенно не является описанием и воспроизведением
действительности, как она дана в ощущениях и
восприятии. «Если бы цель естествознания заключалась в том,
чтобы просто повторить данную в конкретных
ощущениях действительность, то это фактически было бы
тщетной и бесполезной попыткой: какой — хотя бы и
совершеннейший — образ мог бы достигнуть строгости и
точности оригинала? Познание не нуждается в подобном
удвоении, оставляющем неизменной логическую форму,
в которой представляются нам восприятия»10.
И если только что сказанное верно в отношении
естествознания, которое имеет дело с конкретными
вещами, то оно тем более верно в отношении социальных
паук, которые, как мы видели, всегда имеют дело с
дискретными вещами. Какой, действительно, образ
социального хозяйства мы могли бы воспроизвести на основе
наших непосредственных ощущений и восприятий, если
все эти ощущения и восприятия сводятся к ощущениям
и восприятиям отдельных людей, их действий, вещей и,
кроме того, и смутному общему ощущению наличия
сверхличнон обществен [ной] силы и необходимости,
которая нами движет? Фактически, как ясно из предыду-
9 Ср.: Там же. С. 339.
10 См.: Там же. С. 216.
Ш

щего, позпапле вовсе не является чистым описанием
действительности, как она дана в конкретных
восприятиях. Фактически познание является глубочайшим
преобразованием конкретного образа действительности,
данного в восприятии. И естественно, что в результате
познания мы получаем не копию того образа ее, который
дап пам в восприятии, а повый образ ее, новую схему
ее в виде системы необходимых и однозначных связей.
Но где гарантия того, что полученный в результате
научной работы новый образ действительности в виде
системы однозначных связей не является произвольным,
не является чисто субъективным построением? Этот
вопрос, разумеется, вполпе законен, так как он является
вопросом о критерии истины, о критерии истинности
построений самой науки. Он законен и представляется тем
более трудным, что таким критерием не может уже быть
сопоставление построений науки и конкретной
действительности. Раз мы признали, что паучная схема
действительности не является простой копией конкретной
действительности, данной в восприятиях, то очевидно,
что опи пе только далеко не всегда могут совпадать, но
иногда в данном смысле (т. е. в смысле совпадения) их
нельзя даже и сопоставлять. Из предыдущего ясно, что
только чисто описательные части науки еще могут дать
почву для прямого сопоставления с действительностью,
данной в восприятии, т[ак] к[ак] эти части
представляют собой продукт паименее сильной и глубокой
переработки конкретного образа действительности. Но если
описательные части науки в той или иной мере строятся
уже на выводах абстрактно-теоретической науки,
сопоставление их выводов с конкретной действительностью
будет уже неизбежно затруднительно. Поэтому, хотя
такое сопоставление и может играть роль критерия
истинности научного построения, но оно не может быть
единственным и исчерпывающим критерием таковой. В таком
случае всегда остается необходимость проверки научно-
описательного построения и в той его части, в какой оно
определяется абстрактно-теоретическимп научными
выводами.
Что же касается проверки выводов
абстрактно-теоретических паук, то здесь сопоставление с конкретной
действительностью как критерий их истинности часто не
имеет даже смысла. Действительно, как можно
сопоставлять научный образ радуги, который дает нам физика и
который говорит, что радуга есть преломление световых
137

лучей в бесчисленном количестве частиц воды,
носящихся в воздухе, с тем образом ее, который мы имеем в
конкретном восприятии. Или с каким конкретным
образом восприятия можно сопоставить утверждение физики,
что в безвоздушном пространстве тело падает по
формуле: S= \\0t + %- к Равным образом, как можно было
бы взять какую-либо конкретную цепу, слагающуюся
под действием множества конкретных условий, и
проверить утверждение теоретической экономии, что в
условиях равновесия народного хозяйства эта цена будет
равна предельно максимальным издержкам
производства? Очевидно, что здесь такое прямое сопоставление
образов конкретной действительности с паучпым образом
ее уже невозможно.
Но все же критерии истинности научных
теоретических построений должны быть, и они есть. Критерием
каждого научного положения является в конце концов
его очевидность. Однако такого простого указания
недостаточно. Очевидность сама по себе не есть
объективная мерка, а усмотрение, к которому приходит тот или
иной исследователь на основе ряда условий. В числе
этих условий значительную роль могут играть и чисто
субъективно-психологические условия. Отсюда то, что
очевидно для одного, может быть совершенно не
очевидно для другого. Поэтому необходимо углубить вопрос и
найти те объективные условия, которые с
необходимостью порождают самую очевидность и обосновывают
ее. Одним из таких условий является факт
коллективного опыта и соответственно коллективного признания
данного научного построения. Несомненно, факт
коллективного опыта делает субъективную очевидность более
обоснованной и надежной мерой истины. Однако и к
коллективному мнению применимо то же соображение, что
и к индивидуальному: оно может быть субъективным и
ошибочным. Следовательно, необходимо искать опору
для самого коллективного мнения. Такую опору дает
принцип единства и внутренней непротиворечивости
науки. С точки зрения этого принципа всякое новое научное
положение, раз оно согласуется с научным опытом как
целым, при отсутствии иных и совершенно явно
порочащих его соображений может быть воспринято с
очевидностью (как индивидуально, так и коллективно) в
качестве истинного. Этот принцип для таких идеальных
138

наук, как математика, является высшим и решающим.
В отношении реальных наук это является несомненно
новым и серьезным шагом вперед, но еще не
завершением пути. Сам научный опыт как целое может быть и
всегда бывает незавершенным. Поэтому если новое
научное построение не противоречит ему, то это еще не
значит окончательно, что оно верно: отсутствие
противоречия может объясняться здесь также и тем, что
именно в данном направлении научный опыт не завершен.
Но раз это так, то при отсутствии других критериев в
научном опыте могут наслоиться и несовершенные,
верные лишь отчасти и даже неверные элементы. Вот
почему и критерий соответствия с научным опытом для
реальных наук не решает вопрос в окончательной форме.
Для них необходимо искать дополнительной опоры.
И опорой этой в конечном итоге является все же
действительность. После всего изложенного это может
показаться странным и даже противоречивым. Однако здесь
нет ни того, ни другого. Здесь, как и выше, мы считаем,
что при решении вопроса об истинности
абстрактно-теоретических выводов не может быть речи об их
совпадении с действительностью как о совпадении копии с
оригиналом. О сопоставлении абстрактно-теоретических
выводов с действительностью речь может идти в трояком
смысле. Во-первых, там, где это возможно в смысле
сопоставления этих выводов с данными действительности,
взятыми в экспериментальных условиях. Эксперимент
дает нам отрезок действительности, но никогда не
конкретной, а трансформированной, идеализированной.
Эксперимент перестраивает конкретную действительность в
соответствии с теми требованиями, которые вытекают из
исходных посылок теории п. Поэтому действительность,
взятая в экспериментальных условиях, стоит к выводам
абстрактной теории в таком же отношении, в каком
конкретная действительность стоит к выводам описательной
дисциплины. И как в последнем случае мы можем
описание сопоставлять с конкретной действительностью, так
можем мы сопоставлять и экспериментальную
действительность с выводами абстрактной теории. Поэтому
проверять формулу закона падения тел в безвоздушном
пространстве на данных конкретной действительности
значит варанее обречь себя на неудачу. Но проверить ее
по данным эксперимента, который создает отрезок дейст-
11 Ср.: Кассирер 9. Указ. соч. С. 326 и сл.вф
139

вит&льности, где влияние воздуха устранено, вполне
целесообразно. И такое сопоставление является твердой
основой для объективного обоснования истинности
теории и ее очевидности. Во-вторых, абстрактная научная
теория и умерщвляет и раздробляет копкретную
действительность, удаляется от пее. Но, строя свои
обобщения и законы, она затем в порядке синтеза позволяет
вновь приблизиться к этой действительности. Теория не
воспроизводит сложный отрезок действительности А,
состоящий из а, Ъ, с, d, e, /, как таковой. Но давая
законы, охватывающие в отдельности по крайней мере
основные элементы этого А, например элементы а, Ь, с, /,
она позволяет включать А разными сторонами его в
формулу этих законов. Она позволяет поэтому
рассматривать по крайней мере основное ядро А как
дифференцированное целое, как пучок или узел скрещения
отдельных законов. Тем самым она дает возможность в
значительной мере понять А. Но такое понимание А во
мпогих случаях жизни дает нам власть над ним. Зная
явления и законы сопротивления материалов, мы
совершенствуем наше строительное искусство. Зная явления
строения и функционирования организма, мы боремся с
его заболеваниями. Зная законы денежного рынка, мы
рационализируем мероприятия банковской политики.
Отсюда можно сказать, что практика ориентирована на
данные паучной теории, и успехи этой практики служат
одним из самых серьезных и живых критериев
истинности теории. Здесь мы не сопоставляем конкретной
действительности с теорией непосредственно. Но мы
сопоставляем практические результаты деятельности с теми
ожиданиями результатов, которые вытекают из
построенной теории. Практика и действительность, находящая
свое выражение в практике, выступают т[аким]
образом] в качестве реальной опоры для логической
очевидности теории и критерия ее истинности. Но практика —
это не эксперимент. Она всегда может дать иной
результат против теоретического ожидания, если теория строит
свои ожидания в расчете на одну совокупность условий,
а практика протекает при вмешательстве еще иных,
осложняющих условий. Поэтому [при] апелляции к
практике, как критерию истинпости теории, всегда требуется
тщательный сравнительный анализ условийг исходя из
которых строит расчет теория, и тех условий, в которых
фактически протекает практическая деятельность,
приводящая к тем или иным результатам. Наконец, в-третьих.
140

Если теория, разрушая образ конкретной
действительности, как говорилось выше, в порядке синтеза позволяет
до известной степени вновь приблизиться к ней и
воссоздать по крайней мере в основном схему этой
действительности, то вместе с тем она в известных случаях
позволяет с большей или меньшей точностью и предвидеть
ход действительности. Отсюда ясно, что возможность
предвидения на основе теории является вместе с тем и
критерием истинности теории 12. Строго говоря, этот
третий случай апелляции к действительности в целях
испытания теории есть разновидность второго: во втором
случае успех воздействия на действительность есть
оправдание правильности теоретического предвидения
результатов практического действия. Однако эти два случая
все же нельзя полностью отождествлять. Во втором
случае предполагается возможность и осуществление
практического воздействия на действительность, и лишь по
результатам такого воздействия мы судим, правильны ли
были паши предположения, опирающиеся на теорию, и
правильна ли, следовательно, сама теория. В третьем
случае возможности такого практического действия
может и не быть, и оно принципиально не предполагается.
Если речь идет об испытании, например,
астрономической теории путем сопоставления построенного на
основе ее прогноза с ходом событий действительности,
например прогноза затмения солнца в такое-то время с
фактическим наступлением затмения, то здесь нет речи
о каком-либо воздействии на действительность и о
результатах этого воздействия. Здесь и в подобных
случаях мы имеем дело с прогнозом в чистом виде как с
критерием правильности теории. Но в этом, третьем
случае, как и во втором, всегда требуется тщательный
анализ условий, на которые рассчитывала теория при
построении прогноза, и условий, в которых протекали
события фактически. Только при таком анализе мы можем
дать правильную оценку прогноза и стоящей за ним
теории.
Таким образом мы видим, что в распоряжении
науки имеются определенные критерии, которые в
совокупности всегда позволяют прямо или косвенно решить,
что образ действительности, создаваемый наукой,
является не произвольным, а объективным. Этот образ не
12 Ср.: Кондратьев П. Д. Проблема предвидения // Вопр.
конъюнктуры. 1926. Т. 2, вып. 1. С. 1 и ел.
141

является копией действительности, а является системой
необходимых связей. Он возникает ценой отказа от
охвата <?> и воспроизведения конкретной
действительности, как таковой, во всей ее полноте. «...Только
потому, что наука отказывается дать прямое чувственное
отображение действительности, только потому она и
может изобразить саму эту действительность в виде
необходимой связи оснований и следствий»13. Но именно
этот образ действительности позволяет ей предвидеть
события и ориентировать наши практические действия.
Именно такой образ действительности, где это возможно,
находит подтверждение в эксперименте. Он проникнут
внутренним логическим единством, и если он не имеет
санкции со стороны непосредственного чувственного
восприятия, то он получает ее на указанных выше реальных
основах со стороны логической очевидности. Такой образ
действительности и выступает как подлинная
объективная действительность.
Очевидно, что наука, создающая этот внутренне
связанный п единый образ, образ объективной деятельности,
и сама может быть лишь внутренне согласованным
систематическим единством, ибо ее содержание и есть
объективная действительность. Но наука приходит к такому
образу действительности и превращается в
систематическое единство лишь в процессе сложной работы,
руководимой идеалом научного познания.
2
Наука может разрешать стоящие перед ней сложные
задачи, всегда и неизбежно лишь опираясь на ту или
иную систему руководящих принципов и технических
правил исследования. Совокупность таких принципов
и правил исследования и составляет метод науки. Сюда
относятся руководящие принципы (точки зрения) и
правила, касающиеся образования научных понятий,
объяснения явлений, установления и формулировки законов,
построения адекватных суждений и теорий. Если эти
вопросы метода брать в общей и наиболее абстрактной
форме, если сводить их к общему учению об образовании
понятий, построении правильных суждений и
доказательств по правилам индукции и дедукции, то они по
существу не подлежат рассмотрению здесь. Они составляют
предмет логики и общего логического учения о методе.
18 Ср.: Кассирер Э Указ. соч. С. 216.
142 i

«Научный метод,— пишет К. Пирсон,— один и тот же во
всех отраслях знания; этот метод есть также метод всех
логически дисциплинированных умов»14. И эта мысль,
несомненно, правильна, если иметь в виду
общелогические принципы и правила учения о методе. Но объект
каждой науки или во всяком случае известной группы
родственных наук всегда обладает рядом особенностей.
И наличие именно этих особенностей, во-первых, создает
более или менее специфические вопросы применения
общих принципов и правил научного метода, во-вторых,
выдвигает ряд новых вопросов, специфических для
данной отрасли знания и не обсуждаемых общей
методологией. Наличие этих двух групп вопросов, не освещаемых
общим учением о методе, создает основание для
существования специальных учений о методологии различных
наук или групп родственных наук. Хотя эти учения
внешне и не кристаллизовались в отдельные науки, но
фактически они, конечно, существуют. Вопросы,
анализируемые ими, при наличии общего учения о методе,
естественно, носят или сугубо специальный и
технический, или, наоборот, достаточно общий и для данной
отрасли принципиальный характер. Последняя серия
вопросов специальной методологии, по существу, часто
связывает данные науки с философией, и разбор их
входит соответственно в философию математики, в
философию естествознания и т. д.15
Сказанное целиком приложимо и к социальным
наукам, в частности к социально-экономическим наукам.
Ведя свои исследования по существу, т. е. ведя
материальные исследования и прибегая к различным концепциям
и приемам исследования, они, естественно, стремятся
осознать и систематизировать свои методы. В таких
науках, далеких от совершенства, как
социально-экономические, потребность в разработке методологических
проблем, по существу, даже острее, чем в других, более
сложившихся и определившихся науках. Причем и в
социально-экономических науках методологические вопросы
возникают на почве специфических условий применения
положений общего учения о методе или на почве своих
специфических методологических затруднений. Равным
образом и здесь эти вопросы имеют не только специаль-
14 Ср.: Пирсон К. Грамматика науки. СПб., 1911. С. 24. См.
также: Лосский Н. Введение в философию. С. 13—14.
15 Ср.: Лосский И. Указ, соч. С. 15,
143

no-технический, но часто общепринципиальный и иногда
философский характер16. Достаточно указать, какие
методологические проблемы за последнее время
волновали, в частности, мысль экономистов, чтобы видеть,
насколько существенное значение имеют они для
дальнейшего развития социальной экономии. К числу таких
вопросов относятся вновь поставленные вопросы о
каузальности <?> и телеологии и отчасти в связи с этим
о теоретических суждениях и суждениях ценности в
экономике, вопросы об особенностях и принципах
образования экономических понятий, о проблеме закономерности
экономических явлений, о статистификации политической
экономии и о количественном анализе в ней, об
универсализме и сингуляризме при подходе к изучению
экономических явлений, о ценностном и натуральном аспекте
этих явлений, о разграничении экономической статики
и динамики, не считая другие, менее принципиальные.
Выясненное выше глубочайшее значение метода для
осуществления наукой ее познавательных задач и
одновременно острота поставленных за последнее время перед
социальной экономией важнейших для нее
методологических вопросов создают для нас необходимость
рассмотреть некоторые проблемы метода социальной экономии.
Не лучше ли, однако, воздержаться от этого и
непосредственно перейти к вопросам
материально-исследовательского характера? Этот вопрос возникает невольно.
Действительно, А. Пуанкаре, имея в виду социологов,
говорит, что они, обремененные фактами, считают
нужным прежде всего «озаботиться изобретением метода; и
этих методов придумали много, ибо ни один из них не
напрашивается сам собой. Каждый тезис в социологии
предлагает новый метод, который, впрочем, каждый
новый ученый опасается применять, так что социология
есть наука наиболее богатая методами и наиболее бедная
результатами» 17. Пуанкаре имеет в виду социологию и,
несомненно, несколько сгущает краски, т[ак] к[ак]
заявления самих и притом выдающихся социологов гово-
16 Ср.: Durkheim E. Les regies de la methode sociologique. P.,
1912. P. 1; Франк С. Л. Очерк методологии общественных наук. М.,
1922. [С. 5—6J; Gans-Ludassy У. Die wirtschaftliche Energie. Erster
Theil. System der okonomischen Methodologie. Wien, 1893. S. [71;
Солнцев С. И. Введение в политическую экономию. Пгм 1923.
С. 93 и ел.
17 Пуанкаре А. Наука и метод/Пер. с фр. И. К. Брусиловского
под ред. В. Ф. Кагана. Одесса, 1910. С. 8.
Ш

рят, паоборот, о пренебрежении к вопросам методологии
среди социологов 18. Но все же в словах Пуанкаре есть
доля истины, и они в той или иной мере приложимы ко
всем социальным наукам, в том числе и к экономике.
Именно отсюда и возникают сомнения в плодотворности
и целесообразности рассмотрения методологических
проблем. Такие сомнения некоторыми экономистами и
высказываются. Если Ганс-Людасси считает, что увлечение
вопросами метода свидетельствует не о расцвете, а о
неуверенности науки 19, то Лифман уже открыто заявляет
о полной бесплодности рассуждений на темы о сущности
и методах политической экономии для развития
последней20. По существу, близкую позицию с Лифманом
занимает Гейман, считая, что увлечение вопросами метода
является показателем плохого положения науки и что
разработка их не ведет науку вперед21.
Конечно, нужно признать, что знание методов еще не
обеспечивает развитие науки, что наука строится в
процессе фактического исследования и что многие
методологические вопросы решаются при этом по наитию <?>
в зависимости от дарования и др[угих] причинк.
^Поэтому разработка вопросов методологии как таковых, вне
связи с фактическим материальным, в данном случае
экономическим исследованием, сообразуясь лишь с
общими идеями философии, логики и гносеологии,
представляется бесплодной. Возражения Лифмана против такой
разработки методологических вопросов были бы
совершенно основательны. Но трудно отрицать огромное
положительное значение системы методологии, когда она
органически вырастает и проверяется в процессе самого
исследования или на данных фактического развития
науки. Отрицать значение за такой разработкой вопросов
методологии означало бы защищать целесообразность
освещения того пути, по которому идет развитие науки,
и пользу применения тех своего рода «технических
средств работы»22, которые она выработала. Это означало
бы также отрицание ценности за той экономией мысли
18 См.: Там же.
19 См.: Gans-Ludassy J: Op. cit S. 113 etc.
20 См.: Liefmann /?. Grudsatze der Volkswirtschaftslehre.
Stuttgart; В., 1917. Bd. 1. S, 16 ,0*.
21 См.: Heimann E. Methodologisches zu den Problemen des Wer-
tes und des wirtschaftlichen Prinzips / Archiv fur Sozialwissenschaft
und Sozialpolitik. Bd. 37. III. S. 807.
22 См.: Пуанкаре А. Указ, соч. С, З.п*
145

и умственной работы, которая обеспечивается
установленным плодотворным методом, конденсирующим в себе
накопленный коллективный научный опыт23. Между тем
все ценнейшие работы по вопросам метода, как работы
того же Пуанкаре, Маха, Планка, Павлова, Дюркгейма,
Кассирера п др., выросли именно или в процессе
фактического исследования, или по крайней мере на основе
данных фактического развития науки. И поскольку
возражения Лифмана, Геймана и др. направлены в общей
форме против разработки методологических проблем, они
лишены всякого основания.
В дальнейшем мы не имеем в виду систематически
рассмотреть вопросы социально-экономической
методологии в целом. Будут затронуты лишь те
методологические вопросы, которые имеют непосредственное
отношение к нашему исследованию по его материальному
содержанию и которые вместе с тем приковывают в
настоящее время внимание экономистов к себе. Ввиду
сказанного, строго говоря, мы могли бы поэтому затрагивать
их в соответствующих разделах материального
исследования, не выделяя в особый раздел. Однако это уже
•вопрос не принципиальный, а вопрос целесообразности
изложения. Чтобы достигнуть большей ясности в
трактовке как методологических, так и материальных
вопросов, чтобы вместе с тем избежать повторений, мы
предпочли рассмотреть важнейшие методологические вопросы
в особом разделе. Но и при таких условиях нам все же
приходилось уже выше и придется в дальнейшем
касаться некоторых, более частных методологических
вопросов и в ходе материального исследования.
Специальное рассмотрение методологических вопросов,
помимо того значения его, которое было уже выяснено,
имеет еще одно значение, которое необходимо иметь
в виду и на которое необходимо указать уже здесь.
Выше было уже достаточно подчеркнуто, что научное
знание, взятое в целом, представляет собой единство.
Однако это единство внутренне дифференцированно и
специализированно. Вопрос о том, как именно
дифференцируется научное знание по отдельным наукам,
является особым методологическим вопросом, имеющим
свое большое значение для правильного понимания
особенностей отдельных наук, для наилучшего разделения
функций между ними и для систематичности их содер-
23 Правильные соображения по этому вопросу см.:
Солнцев С. И. Укав. соч. С. 99—100. '
146

жания. Наиболее общим и отправным принципом
классификации наук служит предметный принцип. В
соответствии с ним вместе с установлением понятия
общества и затем хозяйства мы выделили в составе всего
научного знания группу социальных наук, изучающих
общество и общественные явления, а в составе
социальных наук, в свою очередь, группу экономических наук,
изучающих хозяйство и экономические явления. Но, как
ясно из только что сказанного, экономические науки
представляют собой группу наук, в составе которых
теоретическая социальная экономия является лишь одной,
хотя и важнейшей или основной наукой. Совершенно
ясно, что отдельные экономические науки отличаются
друг от друга, т. е. в свою очередь подлежат
классификации. Но т [ак] к [ак] все они изучают тот же объект —
социальное хозяйство, то их нельзя уже
классифицировать по предметному принципу. И здесь вступает в силу
второй основной принцип классификации наук, а именно
принцип классификации в зависимости от метода,
которым пользуются отдельные науки при изучении того же
самого объекта. Но, как мы видели, метод — понятие
сложное и потому может характеризоваться различными
специфическими особенностями: общей точкой зрения
в отношении объекта, принципом образования понятий,
принципами и правилами построения теорий и т. д.
Поэтому по существу классификация наук данной группы
по методу означает классификацию их по ряду
принципов, вытекающих из метода. Применение этих принципов
позволяет представить каждую данную группу
однородных наук как систему, где каждая наука выполняет свои
задачи. Ниже, рассматривая важнейшие вопросы
экономической методологии, мы одновременно установим
общие очертания и систему экономических наук. Это
позволит лучше и точнее выявить место среди них и
специфические особенности теоретической социальной
экономии, в плоскости которой лежат основные
материальные проблемы нашего исследования.
*

Глава шестая
КАТЕГОРИИ ЦЕЛЕСООБРАЗНОСТИ,
НЕОБХОДИМОСТИ И СЛУЧАЙНОСТИ
В СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ НАУКАХ
41*
Теоретические экономические науки стремятся не только
к описанию, но и к объяснению изучаемых ими явлений.
Но в чем состоит объяснение явлений? Все наше
познание действительности состоит в установлении отношений
или связей между явлениями111. Даже простейшие
этапы его в виде описания какого-либо явления А
представляют собой установление отношений между теми
элементарными явлениями-признаками, из которых
слагается явление А. Но описать явление это еще не значит
окончательно познать его. Познанная действительность
представляет собой систему необходимых и однозначных
связей между явлениями. В соответствии с этим
объяснить то или иное явление значит включить его
в ту систему необходимых и однозначных связей,
которая представляет собой познанную нами
действительность.
Уже из самого определения понятия научного
объяснения видно, что оно предполагает наличие необходимой
и однозначной связи между явлениями действительности.
Если бы между явлениями и не существовало
необходимых и однозначных связей, то это означало бы, что
явления действительности возникают, исчезают,
изменяются совершенно свободно и самопроизвольно. Но тогда
о них было бы никогда невозможно сказать больше
того, что они не поддаются никакому познанию и тем
более объяснению. Наука исходит из положения, что
между явлениями существует необходимая однозначная
связь. И тот факт, что наука существует, что она может
предсказывать и указывать средства для достижения тех
или иных целей на практике, является совершенно
достаточным аргументом для нее, что она исходит из
правильной общей предпосылки. Очевидно, что последнее
положение имеет полную силу для всех наук, в том
числе и для наук социально-экономических. И социально-
1 Ср.: Кассир ер Э. Познание и действительность. СПб., 1912.
С. 395-396.2* /
148

экономические науки как науки возможны лишь при <?>
условии, что изучаемые ими явления находятся в
необходимой и однозначной связи между собой. Но если это
так, то принципиально для них имеет силу и то понятие
объяснения, которое было дано выше. Однако это
понятие само по себе еще не дает никаких указаний по
вопросу о том, какова природа тех связей между явлениями,
исходя из которой социально-экономические науки
строят свое объяснение явлений, и каковы те формы, в
которых эта связь находит выражение в
социально-экономических науках. Выяснить эти вопросы и значит
выяснить специфические методологические особенности,
которые находят место при разрешении задачи
объяснения в социально-экономических науках.
Вокруг вопроса о природе и характере тех связей,
которые ищут между явлениями своей области
социально-экономические науки, борются две основные точки
зрения: телеологическая и каузальная.3*
<лропуск>.
Т[аким] о[бразом] мы приходим к выводу, что
социально-экономические науки в своем объяснении
явлений могут опираться только <?> на категорию
причинности. В этом отношении они принципиально стоят на
той же позиции, что и естествознание в широком смысле
слова. Они могут рассматривать свой предмет только
как сферу явлений, происходящих в соответствии с
принципом каузальной необходимости. Поэтому <повтор>
данное выше общее определение научного объяснения
можно теперь уточнить, сказав, что объяснить
социально-экономическое явление — это значит включить его
в систему каузально-необходимых однозначных связей,
которая и представляет собой познанную нами
социально-экономическую действительность.
Но если в мире социально-экономических явлений
царит принцип каузальной необходимости, то это вовсе
не значит, что люди не ставят себе целей, не
переживают борьбы мотивов своего поведения, не сознают
ответственности за свои поступки, не чувствуют
удовлетворения от удач и разочарования от поражений. В сфере
индивидуально психической жизни все эти явления
представляют собой самую подлинную реальность, о
наличии которой мы знаем из самонаблюдения с такой же
несомненностью, как и о существовании вещей вне нас.
Но психология, которая изучает
индивидуально-психическую жизнь, изучает ее все же дод категорией
149

причинности. В социальных, и в частности в социально-
экономических, науках мы изучаем не индивидуально-
психическую жизнь, а социальную и
социально-экономические явления. Но поскольку необходимым элементом
социальной жизни и реализации социальных явлений
служит человек, принятие принципа причинности означает
лишь, что с научной точки зрения действия <пропуск>.
Какую бы область действительности мы ни
исследовали, принцип причинности всюду имеет в виду
зависимость между реальными явлениями, протекающими во
времени. И он говорит лишь о том, что «все изменения
совершаются согласно за копу связи причины и
действия» 2, «что данному событию предшествует печто, за
чем оно следует по правилу»3. Иначе это можно
выразить так: если наступает В, то наступает и А. Однако
очевидно, что если В наступило и «а ним последовало А,
если В, наступив, продолжает существовать или,
наоборот, затем исчезает, то согласно принципу причинности
продолжает существовать или, наоборот, затем исчезает
и А. Поэтому, учитывая все эти случаи связи причинной
зависимости явлений, можно дать следующую общую
формулировку принципа причинности: если дано
реальное явление В, то дано и реальное явление А. В
интересах дальнейшего [изложения] эта формула требует
существенных <?> пояснений.
Как понимать здесь А и В? Нет никаких оснований
требовать, чтобы А было совершенно простым. Да и где
граница простого и сложного? А может быть в одних
случаях проще, в других — сложнее. Во всяком случае
мы вправе считать, что А может быть относительно
простым, но равным образом оно может представлять
собой и целый комплекс элементов или явлений А\
А2...А1П. То же самое приложимо и к В5*. То, что мы
подразумеваем под В, есть всегда более или менее
сложный комплекс явлений — В1, В2,... Вт. В таком случае А
вызывается к жизни, собственно, совокупностью других
явлений Вх, В2...Вт. Но если это верно, если верно
также, что каждое явление имеет свою причину, то в
таком случае это целиком относится и к каждому в
отдельности В\ В2...Вт. Пусть возникновение Вх
обязано С, точнее С1, С2... Ст, возникновение В2 обязано D
или точнее D\ D2.. .Dm и возникновение Вт обязано М
2 Ср.: Кант И. Критика чистого раэума/Пер. Н. Лосского. СПб.,
1907. С. 144. /
• См.: Там же. С. 148 <*.
150

Схема 3
(
Я*
Ci
С\
С*
С1
ст
С™
сгти
т**
О*
в*
Д*
D\
Существование
А
обусловлено
D*
дтй*
*5.
Afi
Л/f5*
151

М2
Существование
А
обусловлено
М771
М}
М\
М™
Ml
Ml
или точнее М\ М2... Мт. В таком случае это правило
мы можем приложить теперь к каждому С и каждому D
и М. Не продолжая рассуждение, схематически <повтор>
вывод из него можно представить так (схема 3).
Нужно сейчас же отметить, что это лишь
упрощенная схема связей между явлениями, в которых
передается <?> в конечном итоге возникновение А. В ней мы
прослеживаем специально лишь корни А и совершенно
игнорируем факт перекрестных влияний, тот факт,
например, что какое-либо С1 влияет не только па
возникновение В1, но так или иначе влияет и на В2; D1 влияет
не только на В2, но и на 51 и на Вт и т. д. Вывод,
который вытекает из такого представления о причинной
связи, состоит в том, что, строго говоря, каждое событие
корнями своими уходит в общую предшествующую
констелляцию явлений всей той сферы, к которой относится
данное событие, а через [нее] в общую предшествующую
констелляцию7* вселенной. Однако так представляется
положение дел лишь теоретически и принципиально. Но
это не значит, что практически исследование причинных
зависимостей каждого данного события приводит к
какой-либо необходимости исследования его связей с
элементами всей вселенной или даже всей той сферы
явлений (например, социально-экономических), к которой
данное явление принадлежит по своей природе. Задача
эта совершенно правомерно ограничивается и притом в
двояком смысле. Во-первых, явление А считается
объясненным, если установлены необходимые связи его с теми
явлениями, которые вызвали его возникновение
непосредственным образом, т. е. в нашей схеме — с явлениями
152

В\ В2...Вт. Нужно отметить и подчеркнуть, что если
бы по техническим или иным соображениям анализ
явлений В\ В2...Вт или некоторые из них был
затруднителен и малопродуктивен, то эти явления полностью или
отчасти могли бы быть замещены явлениями более
отдаленными по положению ряда, в нашей схеме —
явлениями С\ С2... Ст; Dl, D2... Dm и т. д. или
соответствующей группой их. Причинная обусловленность была
бы, иначе говоря, установлена и в том случае, если бы
были выявлены его связи не с В1Ч В2... Вт, а
непосредственно с С1, С2... Ст; D\ Z)2...Z)m и т. д. С этой точки
зрения методологически представляется вполне
правомерным исходное положение — т [ак] н [азьгваемый]
объективный метод изучения человеческого поведения.
Если полагать, что тот или иной акт человеческого
поведения (А) непосредственно вызывается совокупностью
психических переживаний человека (В1, В2... Вт) и что
последние в свою очередь порождаются воздействием
внешних раздражителей на его высшую нервную
систему (С\ С2 ... Ст; D\ D2... Dm), то этот акт поведения
причинно может быть объяснен как в том случае, когда
будут установлены его необходимые зависимости от
В1, В2... Вт, так и в том случае, когда они будут
установлены непосредственно от С\ С2.. .Ст\ Dl, D2 ... Dm.
Сторонники объективного метода, считая невозможным
точное исследование явлений В1, В2... Вт как таковых,
и стремятся к установлению зависимости А от
С1, С2.. .Ст и т. д. Таким образом, первое ограничение
задачи при установлении причинных зависимостей
состоит в том, что в качестве причин берутся лишь те
явления, которые определяют данное явление ближайшим
образом. Причем в зависимости от условий исследования
эти причины могут лежать как в сфере ряда явлений,
которые определяют данное явление (А)
непосредственно, так и в одном из ближайших предыдущих рядов. Но
во всяком случае задача причинного объяснения какого-
либо данного явления А сама по себе не предполагает
вскрытия причинно-следственных связей во всей
предшествующей А констелляции вселенной, не
предполагает, иначе говоря, regressus ad infinituum8* через
явления В к явлениям С1, D1 ..., от последних С\ ...£>}...
н т. д. Выяснение общей структуры причинных
зависимостей мира можно рассматривать как задачу всех наук
в совокупности, но не как задачу данной науки по
данному частному поводу. В отличие от тех явлений,
ДО

которые выступают в качестве причин явления А,
явления, от которых зависят сами эти причины, называют
иногда не причинами, а условиями или общими
условиями явления А. Нам кажется, что это название не
отличается удобством, ибо причины есть тоже условия А.
Так как здесь все различие между теми и другими
условиями лежит в их близости к явлению А, то было
бы правильнее тот ряд явлений, в причинную
зависимость от которого ставится явление Л, называть
ближайшими причинами или условиями, а прочие ряды
явлений — отдаленными причинами или условиями. Но
какое бы название мы ни давали тем и другим,
совершенно ясно, что никогда нельзя говорить о каких-то
конечных причинах явления в абсолютном смысле, т[ак]
к[ак] всегда у этих конечных причин будут свои
причины, т. е. будут еще более конечные причины данного
явления.
Второе ограничение задачи установления причинной
зависимости таково. Даже и среди того ряда явлений,
в котором лежат ближайшие причины явления А, т. е.
в нашем примере среди явлений В\ В2... Вт (или, при
исключении этого ряда из анализа, среди явлений
С\ С2...Ст\ D1, D2...Dm)y берутся не все явления, от
которых зависит явление Л, т. е. берутся не все его
ближайшие причины, а лишь некоторые. Берутся именно
те, от которых явление А зависит в наибольшей степени.
Так, если А представляет собой какое-либо социально-
экономическое явление и оно зависит как от
непосредственных причин от явлений физико-географических,
биопсихических, технических, морально-правовых,
политических и экономических, то мы можем иногда исключить
из поля внимания физико-географические и
биопсихические явления, сосредоточив внимание лишь на цикле
<?> социальных причин, или можем пойти даже дальше
и исключить также в той или иной мере и форме и
социальные причины, кроме экономических, сосредоточив
внимание на последних. Те причины, на которых мы
останавливаемся окончательно, называют по отношению
к остальным главнейшими причинами, остальные же —
причинами второстепенными или иногда даже просто
условными. Необходимо иметь в виду, однако, что это
второе ограничение задачи причинного объяснения глубоко
отлично от первого. В первом случае принципиально не
исключается ни одной причины, от которой зависит
явление Л, а имеет место лишь отказ от исследования
Ш

причин, от которых зависят самые причины. Поэтому
здесь полнота и однозначность объяснения А нисколько
пе страдает. Во втором случае исключение из поля
внимания тех или иных причин неизбежно идет за счет
полноты и однозначности объяснения А: раз
исключается хотя бы одна причина, от которой в том или ином
отношении зависит Л, то неизбежно в этом именно
отношении А не будет объяснено, и следовательно, оно не
будет однозначно определено. Но если это так, то
законность исключения тех пли иных причин требует
всего своего обоснования. Это обоснование может
состоять или в том, что фактически привлекаемые
причины, по существу, почти нацело определяют А и
влиянием прочих причин практически можно пренебречь, или
в том, что самая задача объяснения включает в себя
объяснение его не во всей полноте его элементов
(Л1, А2...Ат), а лишь объяснение его в некоторых
вполне определенных отношениях, например в
отношении элементов А1, А2.. .Л6, А7. Отсюда ясно, что второй
путь ограничения задачи причинного объяснения по
самому существу своему выдвигает ряд сложных
методологических проблем, например проблем определения
удельного веса тех или иных причин, разграничения
конкретного и абстрактного объяснения, пределов
абстракции и т. д. С этими проблемами научное
исследование встречается на каждом шагу, и от более или менее
удачного разрешения их нередко зависят самые итоги
исследования. Важнейшими из них нам придется
заняться ниже.
До сих пор мы рассматривали вопрос со стороны
причин, обусловливающих определенное следствие. Это
может породить мысль, что в науке, и в частности в
социально-экономической науке мы имеем дело с
односторонней причинной связью, согласно которой
совокупность причин, обозначаемых нами <?> через В, вызывает
в качестве следствия А. Однако в действительности
и особенно в социально-экономической действительности
дело обстоит значительно сложнее. Раз А возникло или
существует, оно само оказывается причиной или одной
из причин других явлений. И поскольку это так, к Л и
его причинному влиянию на свои следствия, например
на какое-либо явление X, применимо все то, что сказано
выше о причинной зависимости самого А, Нам
пришлось бы только на место А поставить X и на место
В (точнее В\ В2... Вт) поставить А (точнее
155

А\ А2...Ат). Следовательно, указанная роль А в
качестве причины еще не вносит никаких осложнений в
вопрос. Но это осложнение становится совершенно
бесспорным и ясным, как только мы отмечаем, что А не
только вообще оказывает воздействие на другие явления,
но что оно оказывает воздействие и на те причины,
которые его породили и благодаря наличию которых оно
существует, т. с. на В\ В2... В"1 или соответственно
на С\ С2... Ст\ D\ D2... Dm. Осложнение вытекает
здесь из того, что А оказывается не только следствием
своих причин, но и их причиной. В этом легко увидеть
явное противоречие, во-первых, и показатель внутренней
несостоятельности понятия причинной зависимости.
Некоторые ищут выход из него путем отрицания факта
возвратного причинного влияния следствия на свои
причины. Однако в действительности такое возвратное
влияние следствия имеет место. Без него, как мы увидим
ниже, невозможно понять ряд важнейших экономических
явлений и процессов. Наоборот, указанного
противоречия как показателя несостоятельности самого понятия
причинно-следственной связи нет. В этом нетрудно
убедиться, если вникнуть в механизм прямой и возвратной
причинной зависимости и быть достаточно тщательным
с понятиями9*.
Возьмем в целях анализа факт, с которым очень
часто приходится иметь дело экономисту, а именно факт
связи спроса, предложения и цены. Фактически спрос,
предложение и цена в известных
общественно-экономических условиях всегда существуют. Поэтому явления,
которые здесь подлежат объяснению, состоят в
изменении этих феноменов. Пусть в первый момент нам даны
спрос — Z), предложение — S и цена Р. Во второй момент
мы констатируем, что цена изменилась, выросла и стала
теперь Р1. Этот факт подлежит объяснению. Допустим
для примера, что согласно произведенного анализа
причинами такого изменения цены были соответствующие
изменения спроса и предложения: спрос вырос и стал во
второй момент D1, а предложение упало и стало S1.
Тогда, будучи точными, мы должны сказать так:
изменившиеся (точнее в процессе изменения) спрос и
предложение второго момента D1 и S1 действуют на цену,
существовавшую в первый момент, т. е. на цену Р и изменяют
ее (точнее вызывают процесс изменения ее), доводя ее
до Р1. Но эта изменившаяся (возросшая) цена Рх путем
хорошо известных передаточных звеньев действует на
Ш

спрос Dl и предложение Slt доводя к третьему моменту
до D11 и S11. В свою очередь, получившиеся в третий
момент спрос D11 и предложение S11 в процессе своего
изменения действует на цену, образовавшуюся во второй
момент, т. е. на Р1 и изменяя, скажем, снижая, доводят до Рп
д т. д. Отсюда ясно видно, что мы имеем дело с
процессами изменения во времени трех рядов, т. е. с
временными рядами. Говоря об их причинной связи, можно просто
и общим образом сказать, что спрос и предложение
действуют на цену, изменения <?> спроса и предложения
являются причиной изменения цены, а изменения цены
являются причиной изменения спроса и предложения.
И тогда получается впечатление, что D и S являются
причиной Р, а Р — причиной D и S, т. е.
впечатление круга.
Но стоит принять во внимание, что мы имеем дело
с процессами изменения явлений, что на каждом времен-
пом этапе мы имеем дело со своим спросом, со своим
предложением, со своей ценой, и всякое впечатление
круга исчезает. Тогда оказывается, что изменение
данного спроса и предложения вызывает изменение данной
цены, делая ее новой. И далее уже не просто цена и не
прежняя, а именно новая цена действует на
спрос—предложение и вызывает их дальнейшее измепение. В свою
очередь, на эту новую цену в следующий момент
действует не просто спрос—предложение и не прежние,
породившие ее, [а] новые, изменившиеся под ее влиянием
спрос — предложение и т. д. <нрзб.>, если временные
причинно связанные ряды условно представлять в виде
звеньев, если между этими следующими друг за другом
звеньями проводить отчетливое <?> разграничение, то там
<?> видно <?>, что никогда то звено одного ряда, которое
испытало на себе влияние соответствующих звеньев
других рядов, не действует на эти же «соответствующие
звенья других рядов», а уже на иные. Поэтому круг в
положении, что причина вызывает следствие, а следствие в
свою очередь действует на причину и оказывается как бы
причиной причины, существует только в понятиях и
только в том случае, если весь временной ряд каждого
данного явления представлять себе как одно явление,
а не как различные фазы становления явления. В
реальном же процессе указанного круга вообще никогда нет.
Сказанное на основе примера с ценой, спросом и
предложением для наглядности можно представить в виде
следующей схемы:
157

Схема 4
Ряд^—^ I)/S D'/Sl ■■•> D"/S" ■■•>Dul/Slu-->Dlv/Div-->Dv/Dv
ПРМЛ°"ФНН"1 / \ У \ / \ / \ / \
Рядцен р •—> Л» •••> Р11 ••" > Р"1 ••••> P1V •"•> Pv
Здесь сплошные стрелки указывают, какое звено одного
ряда воздействует и на какое именно звено другого ряда.
Пунктирные же стрелки показывают направление
процесса изменений, вызываемых упомянутым воздействием.
Эта схема достаточно ясно иллюстрирует нашу мысль.
Неудобство ее лишь в том, что она дробит процесс
изменения рядов как бы на отграниченные звенья и
представляет весь процесс в совершенно прерывном виде.
Но достаточно представить себе промежутки между
фазами очень малыми или твердо помнить, что речь идет,
по существу, о непрерывных процессах причипного
взаимодействия рядов, чтобы избежать неудобств
приведенной схемы. Во всяком случае ее нельзя было бы
заменить кривыми на обычной диаграмме, т[ак] к[ак] на
одной такой диаграмме можно выразить лишь
одностороннюю зависимость, изображение же двусторонней
зависимости при помощи двух диаграмм лишило бы процесс
единства и не иллюстрировало бы мысли. Таким образом на
основе предыдущего анализа мы приходим к такому
выводу. Мы подробно остановились на вопросе о двусторонней
причинной зависимости и ее механизме потому, что с ней
приходится сталкиваться экономисту при изучении
явлений, протекающих во времени в виде процессов на
каждом шагу. Достаточно помимо примера со
спросом—предложением и ценами указать на связи товарных цен
и процента, товарных цен и количества денег в
обращении, заработной платы и производительности труда,
производства и <нрзб.> т. д. Но с такой двусторонней связью
приходится иметь дело не только экономисту. С ними
в очень широких пределах приходится сталкиваться
социологу. В частности, один из самых основных вопросов
социологии — вопрос о т [ак] н [азываемых] факторах
исторического процесса или о зависимости техники, науки,
социально-экономического строя, права, религии и т. д.
друг от друга — можно сказать целиком сводится к
проблеме установления в корректной форме двусторонней или
даже многосторонней причипной зависимости.
Если систематизировать случаи, когда исследователю
158

приходится разрешать проблему причинной зависимости,
то их можно свести к трем основным типам: 1)
установление причин возникновения (или соответственно невов-
никновения) явления, например причин возникновения
рабского хозяйства, возникновения капитализма, причин
невозникновения экономического кризиса в данной
стране, когда в других он был, и т. п.; 2) установление
причин длительного или устойчивого сохранения явления,
например русской общины, кустарных промыслов,
высоких цен, низкого процента и т. д.; 3) установление
причин изменения явлений, например цен, доходности
производства п т. п. В процессе исследования точного
разграничения между всеми этими типами проблем причинного
объяснения никогда и пе проводится. Однако совершенно
ясно, что это различные проблемы. Имея в виду их,
нельзя сказать, что абсолютно во всех случаях находит место
двусторонняя причинная связь. Несомненно существуют
случаи, когда эта двусторонность по самому существу
исключается. Так, если исследуются причины изменения
урожайности и наряду с причинами
технико-экономического порядка указываются также и причины почвенно-
климатические, то очевидно, что сама урожайность уже
пе может рассматриваться как причина, действующая на
почвенно-климатические условия. Или когда Дюркгейм в
своем классическом исследовании10* установил
социальные причины существования самоубийства, то очевидно,
что само самоубийство, строго говоря, уже не является
фактором, воздействующим на эти причины. Однако, как
уже отмечалось и выше, в области
социально-экономической действительности мы, как правило, имеем дело
именно с двусторонней зависимостью. И это особенно
применимо к тому случаю установления причинных
зависимостей, когда речь идет о причинах установления
причинных зависимостей, когда речь идет о причинах
изменения явлений. Но если так обстоит дело в
действительности, то. это не значит, что исследователь всегда
выявляет или обязан выявлять такую двустороннюю
связь. Он может методологически сознательно поставить
себе более узкую задачу и исследовать лишь одну
группу прпчинных воздействий. Во многих случаях это
ограничение задачи может не причинить ущерба ценности
его работы. Так наблюдается в особенности часто в
случаях объяснения возникновения и отчасти существования
явления. Так, исследуя причины возникновения
крепостного хозяйства или экономического кризиса, исследова-
159

гель, по существу, не обязан исследовать и эффект
крепостного хозяйства и кризиса, и, в частности, особенно11*
эффект влияния их на причины, вызвавшие их к жизни.
Однако при этом никогда не следует смешивать,
исследуется ли причинная зависимость односторонне по
методологическим соображениям или она односторонняя по
природе. Но самое важное состоит в том, что часто,
особенно при рассмотрении причин существования и еще
более причин изменения явлений, игнорировать двусто-
ронность причинных зависимостей без ущерба для
выводов уже вообще нельзя.
При исследовании причин существования и особенно
изменения явлений в силу двусторонности причинных
явлений между ними исследователь, беря ряды
изучаемых явлений как нечто целое и, следовательно,
отвлекаясь от их звеньев (см. выше), уже не может сказать,
который же ряд является причиной и который
следствием, например техника или хозяйство, хозяйство или
право, цена или спрос—предложение и т. д. В таком
случае характер его исследования логически приближается
к исследованию тех зависимостей, которые имеют место
в мире математических величин и образов, т. е.
функциональных зависимостей. Как и математик, он может
принять один ряд явлений за независимую переменную, а
другой — за функцию. Какой именно ряд он примет за
независимую переменную и какой за функцию — этот
вопрос для непредубежденного исследователя, раз им
признана двусторонность причинных связей, не является
вопросом материально-принципиальным и не может
считаться решением раз и навсегда. Он является вопросом
методологическим. Иногда решение его не представляет
тРУДа, так как вытекает из самой постановки задачи
исследования. Так, если Каутский или Кунов имели
своей задачей объяснение известных явлений религиозной
жизни, то естественно, что они принимали социально-
экономические условия за пезависимую переменную, а
религиозную жизнь за функцию. Если, наоборот, М. Ве-
бер имел в виду показать влияние религии на
хозяйственную жизнь, то столь же естественно, что он принимал
ряд религиозных явлений за независимую переменную,
а хозяйственный строй за функцию. Гораздо сложнее
решение этого вопроса в том случае, когда изучается не
существование, а параллельное изменение тех или иных
социально-экономических явлений, находящихся во
взаимной причинной связи, во времени, например эволюция
№

общества и, следовательно, параллельпое измепепие
техники, хозяйственного строя, права, религии и т. д. То
или иное решение вопроса о выборе независимой
переменной здесь приобретает столь большое значение, что
от него часто зависит результат и эффект исследования.
По существу нам придется встретиться с этим вопросом
ниже, и нам нет необходимости рассматривать его в
данной связи.
Итак, мы констатируем, что исследование прпчипной
связи может иметь форму исследования или
односторонних зависимостей, или двусторонних. Последнюю форму
исследования можно назвать для отличия ввиду близости
ее к форме исследования математических зависимостей
исследованием причинно-функциональных связей. Случай
исследования односторонней причинной связи также
имеет сходство с исследованием функциональных
зависимостей: его можно рассматривать как исследование
функциональной зависимости, когда выбор независимой
переменной заранее предопределен. Ввиду такой общей
аналогии между исследованием причинных и
функциональных связей было предложено вообще исключить
понятие причинной зависимости ввиду его
неопределенности, а также генетической связи с метафизическими
представлениями о мире и заменить его термином
функциональной зависимости. Однако это едва ли
целесообразно и едва ли можно оправдать. Функциональная связь,
как она понимается математикой, говорит лишь о
соотношении величин между собой, и она всегда <повтор>
обратима. Если У = /(дг), то всегда и х = Ф(У). Этого
нельзя сказать о причинпой связи: она говорит о
соотношении явлений, далеко не всегда говорит об их
количественном соотношении, очень часто говорит о
возникновении качественно новых явлений, и, строго говоря, она
никогда необратима. Это различие той и другой [связи]
вытекает из того, что математическая функциональная
связь идеальна, в то время как причинная связь имеет
реальный физический, психический и т. д. характер. И
если мы говорим о причинной связи, то имеем в виду
всегда именно реальную связь между явлениями, как она
была охарактеризована выше. Задача науки и состоит,
между прочим, в том, чтобы изучать виды и формы
причинных зависимостей. При этих условиях мы не видим,
почему понятие причинной связи более метафизичпо и
мепее ясно, чем понятие функциональной связи. При
т [ак] ой интерпретации понятия причинной связи нет
6 Н. Д. Кондратьев
ш

никаких оснований, кроме предубеждения, считать, что
под причинами понимаются какие-то особые
непознаваемые сущности, которые скрыты в вещах. Оснований для
этого не больше, чем и для того, чтобы утверждать, что
функциональная связь есть какая-то идеальная сущность,
которая управляет величинами. Ввиду сказанного
заменить понятие причинной связи понятием функциональной
связи 12* можпо или ценой коренного изменения
математического понятия функциональной связи в духе понятия
причинной связи, и тогда вся реформа сведется к замене
наименований, что не существенно, пли ценой коренного
изменения понятия причинной связи в духе понятия
функциональной связи и тогда значительная часть
вопросов, исследуемых сейчас реальными науками, останется
за бортом нового понятия. Эти вопросы или пришлось бы
вообще исключить из ведения науки, для чего нет
оснований, или же подвести их под какое-либо новое общее
понятие, но тогда реформа все же не достигла бы цели.
Гораздо более существенным вопросом является не вопрос
о замене понятий или наименований, а вопрос о том,
в какой мере математический анализ функциональных
зависимостей может оказать содействие при изучении
причинных связей и их формулировок. Мы знаем, что пауки
о внешней природе используют математический метод при
исследовании причинных связей и формулировке на
основе их естественнонаучных законов в очень широких
пределах. Это позволяет им дать математически точное
и однозначное выражение причинных связей между
явлениями природы. Они, следовательно, не заменяют
причинную связь функциональной, а используют
математические функциональные связи как форму для выражения
причинных зависимостей. Но давая им такое выражение,
естествознание исходит при этом из идеи однозначности
самих причинных связей между явлениями. В какой мере
идея однозначности причинных связей применима к
социально-экономическим явлениям? В какой мере вообще,
далее, доступно ее установление и выражение для
социально-экономических наук и могут ли они в этом
случае так или иначе опереться на математический метод?
Успехи современного естествознания обязаны не только
углублению и усовершенствованию экспериментального
метода, но в значительной мере также и тому мощному
оружию, каким в их [исследователей] руках явился
математический метод, в частности учение о функциях
в форме анализа бесконечно малых. Достаточно отметить
162

это и представить себе общие достижения естествознания,
чтобы понять все значение поставленных вопросов для
социально-экономических наук. Можно без
преувеличения сказать, что своеобразие методологии экономических
наук, которое будет выявлено ниже, в значительной мере
связано с ответом именно на эти вопросы.
Мы уже упоминали, что возможность однозначного
выражения причинных связей предполагает, помимо
прочих условий, идею однозначности самих этих связей.
Сущность этой идеи состоит в том, что данной причине В
всегда соответствует определенное следствие А и обратно,
данное следствие А всегда предполагает определенную
причипу В. Заметим, что А и В понимается здесь в том
смысле, как это было разъяснено выше, и что,
следовательно, здесь под В и А вовсе не имеется в виду
обязательно одна простая причина и одно простое следствие.
Из приведенной формулировки однозначности причинной
связи ясно, что признание ее означает отрицание
множественности причин и множественности следствий.
Учение о множественности причин и следствий
действительно внутренне несостоятельно. Легко показать, что,
признав принцип причинности, необходимо отвергнуть
учение о множественности причин и следствий. Учение
о множественности причин утверждает, что В может быть
причиной Л, но может быть также и причиной каких-
либо других явлений, например С, D. Но как это
возможно понять? Это или совсем нельзя понять и тогда нельзя,
очевидно, принять и учение о множественности причин
или можно понять только двояким образом. Высказанное
положение можно, во-первых, понять так, что ранее Ву
которое было по существу В1% В11, Вп\ Z?IV, вызывало
как свое следствие А. Но теперь В изменилось, является
уже В1, В11, Ву, ВУ1 и не вызывает в качестве своего
следствия А. Но в таком случае очевидно, что было не-
точпо формулировано первое исходное положение, что В
(т. е. В1, 2?11, В111, В1Х) являлось когда-либо причиной А.
В действительности причиной А было не В (т. е. В1, В11,
Вп\ В1У), а только В111, 5IV, которые можно было бы для
краткости назвать и одной буквой, но уже не В, а,
например, В[. Действительно, достаточно было элементам
Вп\ Blv исчезнуть из комплекса В\ В11, Вп\ В1У —
исчезло и следствие А. Поэтому неточно было
формулировано и заключительное положение, что В теперь стало
вызывать своим следствием не А, а С, D. Эта
формулировка неточна потому, что не В (т. е. В\ В11, Вп\ В1У,\
6* 163

вызывает С, а В1, Ви, BY, BYl, которые для краткости
можно также назвать одной буквой, но не В и не В\, а
скажем #2- Отсюда ясно, что при таком понимании идея
множественности причин представляет собой простой
результат неточной и неадекватной характеристики
комплекса причин в один и в другой момент, результат
неточного обозначения одним и тем же понятием по
существу различных явлений. Рассматриваемое положение
можно, во-первых, понимать так, [что] ранее В, которое
было по существу В\ Ви, Ви\ В1Х, имело своим
следствием А. Но теперь, благодаря вмешательству X, В
перестало вызывать А и вызывает D. Легко видеть, что в
основе это понимание сводится уже к разобранному, т [ак]
к[ак] и здесь мысль о множественности следствий
является результатом неадекватной формулировки причин в
первом и втором случае. В первом случае действующей
причиной было В, по во втором случае действующей
причиной было уже не В, а ВХ. Поэтому понятно, что
и следствием было во втором случае не А, как в первом,
a D. Еще более настойчиво некоторые склонны
признавать идею множественности причин, во всяком случае
более настойчиво, чем идею множественности следствий.
Сущность ее состоит в том, что одно и то же следствие
может быть вызвано различными причинами. В
подтверждение ее ссылаются на отсутствие однозначной
связи следствия с основанием в математике, где один и тот
же результат может получиться при совершенно
различных основаниях. Действительно, 6X6 всегда дает 36,
но 36 может получиться и к [ак] в результате умножения
6 на 6, так и 4 на 9, 3 на 12, 2 на 18 и т. д. Указывают
далее на то, что и в реальной жизни одно и то оке
следствие очень часто получается в результате действия
самых различных причин. Так, говорят, смерть может
наступить как в силу старости, так и в силу самоубийства,
убийства и притом убийства путем удара тупым или
колющим оружием, путем применения огнестрельного
оружия и т. д. Однако идея множественности причин
столь же несостоятельна, как и идея множественности
следствий. Что в математике один и тот же результат
может получиться при различных исходных данных,—
против этого спорить нельзя. Но математика не знает
и понятий ни причины, ни следствия. Что же касается
реальных причинных связей, то идея множественности
причин, как и идея множественности следствий, покоится
целиком на неадекватности квалификации теперь уже
164

не причины, а следствия. В самом деле, утверждение
множественности причин или совсем нельзя понять,
а следовательно и принять, или его можно понять только
в двояком смысле. Во-первых, в том, что если причины
В вызывали следствие А (которое по существу было А\
Л", А111, Л1У), то в силу изменения свойств А (которое
стало А\ А11, А1У, Ах) оно может появляться также и в
результате С. Но из сказанного ясно, что во втором
случае термином А обозначается уже не прежнее Л, а
другое явление, отличное от прежнего А, хотя оно и
обозначается не точно тем же термином. Во-вторых, в том
смысле, что если А возможно в результате В, то теперь
благодаря появлению вместе с А еще и Z оно
появляется также в результате С. Но совершенно ясно, что и
здесь, во втором случае следствием является не
прежнее Л, а другое явление AZ. Поэтому естественно, что
оно имеет и другую причину. Применяя эти выводы к
приведенному выше примеру со смертью, нужно
определенно сказать, что здесь в различных случаях речь идет
о реальных и различных следствиях, в которых
конечный и общий для всех их момент смерти является лишь
одним из элементов того комплекса, который является
фактическим следствием. Если в случае естественной
смерти этот комплекс можно обозначить как ХА, то в
случае самоубийства его нужно будет обозначить YZA,
в случае убийства огнестрельным оружием YZBA и т. д.
Общим для всех этих случаев является момент
прекращения жизнедеятельности организма (А), и мы именем
одного этого элемента во всех случаях неточно
обозначаем весь комплекс явлений, являющийся каждый раз
следствием. Отсюда кажущееся подтверждение идеи
множественности причин. Кажущееся, так как
принципиально в каждом отдельном случае комплекс явлений,
входящий в следствие, может быть обозначен адекватно4.
Таким образом, мы видим, что идея множественности
причин и следствий несостоятельна. Приняв принцип
причинности, уже нельзя без противоречий защищать
идею множественности причин и следствий. Эта идея
возникает на почве трудности, а иногда и прямой
невозможности фактически разложить причину и следствие на
составляющие их элементы и дать каждый раз адекват-
* Этот вопрос имеет огромно© практическое значение для
уголовного следственного дела и выяснения виновности обвиняемого.
Вопрос этот подробно обсуждался в специальной литературе по
криминалистике, судебной экспертизе и т. д. Господствующее
мнение в ней говорит не в пользу идеи множественности причин'.
165

floe вьтражепие как причины, так и следствия. Такой
трудности и даже часто невозможности дать адекватное
обозначение причин и следствий отрицать невозможно.
Их невозможно отрицать пе только в области социально-
экономических исследований, по даже и в области
физико-химических явлений. Даже строгие условия
эксперимента далеко не всегда обеспечивают желательпую
точность. Это является, как мы увидим, одним из
существенных препятствий для применения методов индукции
при научном исследовании. Однако нельзя смешивать
принципиальное понимание характера причинных связей
с фактическими трудностями научного исследования этих
связен. Из того, что указанные трудности существуют
в практике исследования, пе вытекает вывод об отказе
от естествознания, от идеи однозначности причинных
связей. Естествознание твердо стоит на базе этой идеи.
Для социально-экономических наук, стоящих на почве
признания принципа причинпостп, как ясно из
предыдущего, пет иного пути: они могут лринять только
принцип однозначности причинных связей5. И значительная
часть важнейших методологических проблем этих паук,
как мы увидим, сводится к тому, могут ли и если да, то
в какой мере и какими путями, эти науки также
достигнуть и формулировки однозначных причинных связей
при исследовании. Своеобразие методов этих наук во
мпогом обязано особенности их положения в разрешении
именно этого вопроса.
Предшествующий анализ показывает не только то,
что социально-экономические науки должны отвергнуть
категорию объективной телеологии и принять категорию
причинности, но также и то, как эта категория должна
ими пониматься. Мы видим, что в основном она может
пониматься ими в том же смысле, в каком она
понимается и естествознанием. Для социально-экономических
наук явлепия, изучаемые ими, находятся в
односторонней или двусторонней однозначной причинной связи.
5
Но если явлепия социально-экономической жизни
находятся между собой в однозначной причинной связи, если
категория причинности находит свое полное применение
в этой жизни, то есть ли рядом с ней место также и
категории случайности? Вопрос о категории случайности
и о случае, как мы скоро убедимся имеет исключительно
5 Ср.: Durhheim E. Les regies de la methode sociologique. P.,
1912. P. 155-156.
166:

большое значение для методологии построения
социально-экономических паук. На поставленный вопрос
возможны только два ответа. Первый гласит, что категория
случайности имеет объективный характер, как и
категория причинной необходимости, второй, что категория
случайности объективного характера не имеет и имеет
совершенно иную природу, чем категория причинной
необходимости. В пределах этих двух основных решений
вопроса существуют лишь известные варианты их.
Рассмотрим первый ответ. Наиболее яркое выражение он
нашел в работах Курно <обрыв текста).
Согласно их взгляду, каждое данное Л, В, С и т. д.
имеет свою причину или причины. Эти последние в свою
очередь имеют свои причпиы и т. д. Следовательно,
позади каждого данного события стоит своя цепь причин—
следствий. Поэтому каждое событие можно объяснить,
прослеживая ту цепь причин, которая к нему привела. Но
упомянутые причинные цепи событий между собой в
причинном отношении уже не стоят. Они развертываются
как замкнутые, очерченные ряды. Представим теперь
себе, что два или более таких причинных ряда пересеклись
между собой в пространстве и во времени или даже
только во времени. В результате такого пересечения
возникает событие X. Его нельзя объяснить и понять,
исходя из какого-либо одного пересекающегося причинного
ряда, т [ак] к [ак] это событие X не обусловлено
внутренним ходом развертывания причинного действия
какого-либо из этих рядов [в] отдельности. Оно обусловлено
скрещиванием рядов. Но в таком случае его вообще
объективно нельзя понять, т[ак] к[ак] причинные ряды
между собою в причинном отношении не стоят и потому
для скрещивания их нельзя указать оснований. Событие,
возникшее в результате скрещивания двух и более
причинных рядов, и является случайным. Причем,
категория случайности имеет здесь объективный характер и не
коренится в нашей неспособности объяснить явление,
т[ак] к[ак] для пересечения причинных рядов именно
в данном месте и в данное время или только в данное
время объективно нет специальных причин. Все что
о нем можно сказать, это именно то, что оно случайно.
Иллюстрируем изложенный взгляд тем примером,
который при этом обычно приводится13*. По улице города
идет человек. На этой улице каменщики строят новый
дом. В тот самый момент, когда человек проходит мимо
строящегося дома, каменщик роняет кирпич, который
167

убивает проходящего человека. Что человек шел по
улице, говорят, комментируя приведенный пример, это
событие можно объяснить, исходя из причинной цепи,
уходящей в условия и образ жизни этого человека.
Можно объяснить также и то, что каменщик находился на
стройке и уронил кирпич, если разобраться в
обстоятельствах, приведших каменщика на стройку, в его
свойствах как рабочего и в условиях его работы на данном
доме. Но факт пересечения первого и второго
причинного ряда, факт, что каменщик кирпич уронил именно
в тот момент, когда человек проходил мимо дома и так,
что он попал ему на голову, объяснить нельзя, для этого
никакой специальной причины указать невозможно. И
поэтому данный факт смерти человека является чистым
случаем в объективном смысле.
Такой взгляд на случай и категорию случайности, как
бы он ни казался глубоким и ярким, все же принять
нельзя. Начнем его разбор с чисто формального
соображения. Если каждое событие Л, В, С и т. д. имеет свою
причину и стоит в конце определенного причинного
ряда, то X, в данном случае смерть человека от удара
кирпича, есть тоже событие. И ргз оно событие, оно
согласно первому положению, имеет свою причину, стоит в
конце определенного причинного ряда. Тогда его нельзя
выделять из массы других событий и рассматривать как
случай в объективном смысле. Если на это скажут, что
хотя X и событие, но особое событие, т [ак] к [ак] оно
произошло на точке пересечения двух независимых
причинных рядов, то против такого соображения легко
возразить. И всякое иное событие А, В, С тоже всегда и
неизбежно происходит в результате пересечения двух
или большего количества причинных рядов.
Действительно, возьмем отдельно событие, что человек шел по
улице. Разве опо не явилось результатом пересечения
известных причинных рядов, например того ряда,
который привел к возникновению у человека необходимости
выйти из дому по делу, того, который привел человека
к необходимости именно идти, а не ехать по улице, того,
который заставил его идти именно по данной, а не по
другой улице и т. д.? Возьмем теперь событие: каменщик
уронил кирпич на данном месте этой улицы. Разве оно
в свою очередь не является пересечением нескольких
причинных рядов: того, например, который привел к
необходимости строить дом и пмепно на данной улице,
того, далее, который привел каменщика именно па дан-
168 i

tiyio стройку, того, который в ходе стройки заставил
каменщика и кирпич быть именно в данном пункте
стройки и т. д.? Отсюда ясно, что если событие X считать
особым событием и случайным только потому, что оно
есть результат пересечения нескольких причипных
рядов, то с такой точки зрения решительно все события
являются случайными, т[ак] к[ак] каждое из них
возникает в результате пересечения нескольких причинных
рядов. На это могут, однако, еще раз возразить, что так.
Причинные ряды, в результате которых возникает
событие Л (движение человека по данной улице), а также
те ряды, в результате пересечения которых возникло
событие В (каменщик уронил кирпич),—особые ряды,
они внутренне связаны между собою. Наоборот,
причинные ряды, в р€^зультате пересечения которых возникает
событие X, такой внутренней связью не обладают. Здесь
мы приходим к исходным позициям рассматриваемого
взгляда. И эти исходные основные позиции также не
могут быть защищены. Действительно, какой же избрать
критерий для решения вопроса о том, что одни ряды
связаны, а другие нет? Вернемся к нашему примеру. Где-то
в глухой провинции родился человек, вырос, стал
каменщиком, отправился в поиски работы, побывал в
различных городах и наконец попал в данный город. В этом
городе много лет тому назад на данной улице был
построен деревянный дом. Его хозяин занимался торговлей
и разбогател. Затем дом его сгорел и он решил построить
новый, каменный дом. Почему эти два ряда, которые
привели каменщика именно на стройку данного дома на
данной улице, следует считать связанными,
сливающимися в конце как бы в один и приводящими к событию
В, т. е. к падению кирпича, а этот получившийся в
результате слияния ряд и ряд, приводящий человека на
улицу, наоборот, следует считать не связанными, не
сливающимися в итоге в один и не кончающимися
определенным событием X — смертью человека от удара упав-
шего кирпича? Это событие X так же могло не
произойти, как и то событие В, что каменщик уронил кирпич,
пли, наоборот, оно так же не могло не произойти, как и
событие В. Если бы человек пошел по другой улице, он
не был бы убит. Но если бы каменщик нанялся на
другую стройку, то он не уронил бы кирпич. И если
каменщик не мог не наняться на эту стройку и не уронить
кирпич, то это столь же верно и необходимо, как и то,
что человек не мог пойти по другой улице и не быть
169

убитым. Совершение очевидно, что отстоять позицию
специфической особенности одних прнчнпных рядов как
не связанных, в отличие от других, как связанных, так
же невозможно, как н разобранную выше мысль, что
X — особое событие, потому что оно возникает в
результате пересечения нескольких причинных рядов. Отсюда
мы приходим снова к тон же дилемме: или событие А',
как результат пересечения несвязанных рядов,
объективно случайно, и тогда случайны все события А, В, С
и т. д., так как все они возникают в результате
пересечения несвязанных рядов. Или события Л, 2?, С.., как
результат пересечения связанпых рядов, не случайны, на
тогда не случайно и событие А, потому что оно возникло'
также на основе в такой же мере связапных рядов.
Припять первую часть дилеммы невозможно, т[ак] к[ак]|
тогда, будучи последовательным, нужпо было бы прийти
к отрицанию возможности познания и науки, а опа
существует. Следовательно, можно принять только вторую»
часть дилеммы. Но она означает, что случая в
объективном смысле слова нет и категория случайности не
может Сыть поставлена рядом с категорией причинной
необходимости. Из предыдущего яспо видпо, что
затруднения, которые встречаются па путях разобранного
взгляда, вытекают из ошибочного основного или исходного
представления его, из представления о вселепной как
о сумме независимых причинных рядов, которые могут
пересекаться или пе пересекаться. Достаточно принять
это положение, и мы приходим ко всем тем
затруднениям, которые были рассмотрены выше. Однако нет
никаких оснований принимать это положение. Нет никаких
специальных оснований, говорящих в его пользу, а те
затруднения, к которым оно приводит, говорят прямо,
против него. Наоборот, гораздо больше оснований в
пользу того представления о причинных связях, которое было»
изложено выше. Согласпо этому представлению за
каждым данным событием Л стоит не причинпая цепь в
виде замкнутого ряда, а все более и более
разветвляющийся комплекс, в пределе охватывающий в определенном
разрезе всю вселенную. С такой точки зрепия каких-то
независимых причипных рядов пет и каждое данное
событие представляет собой лишь определенную грань,
проявление всего подвижного комплекса, или целого,
определенную искру, выходящую из его педр. С такой
точки зрения все события имеют в одинаковой степени
свои причины, все они одинаково фупдированы ходом
/
170

жизни всего комплекса как целого. Но тогда
действительно нет случайных событий, как событий, которые пе
имеют специальных, по принятой выше терминологии
ближайших, причин. Не может быть речи и о катетории
случайности как об объективной категории, стоящей
рядом с категорией причинной необходимости. К этому
выводу мы приходим, т[аким] о[бразом], как отправляясь
от критики взгляда, принимающего категорию
случайности в объективном смысле, так и независимо от этого,
идя положительным путем и беря за исходную точку
тот взгляд на строение причинных связей в
действительности, который был изложен выше.
И однако о случайности мы постоянно говорим. Мы
говорим о случайных событиях в обиходе повседневной
жизни. Мы видим, что о случайных событиях говорит
и наука. Есть ли какие-либо основания для признания
категории случайности после всего, что было сказано
выше, и если есть, то какие и в каком смысле ее следует
понимать? Мы полагаем, что для признания категории
случайности действительно существуют прочные
основания и роль ее в науке, как и жизненной практике
огромна. Однако основания эти иные, чем те, которые
указываются взглядом, разобранным выше. Это приводит
нас ко второму взгляду на случай и категорию
случайности.
Всякое событие, взятое во всей полноте
характеризующих его признаков, индивидуально и неповторимо.
Неповторимо оно хотя бы уже потому, что необратим
ход времени и мирового процесса. Однако
незначительные усилия познания бывают иногда достаточны, чтобы
видеть, что относительно данных условий многие
события повторяются, повторяются по крайней мере в оспов-
пых своих признаках, которые свидетельствуют, что речь
идет в основном о тех же событиях. Такие события
можно назвать регулярными. Нам придется остановиться па
них ниже подробнее. Здесь же нам необходимо отметить,
что те события, которые при данном состоянии знания
выступают как регулярные, не относятся к категории
случайных. Если мы видим регулярную смену дня и
ночи, то хотя бы мы и не имели других знаний об этих
явлениях, мы не считаем их случайными. Первые
халдейские пастухи, которые следили за движением
небесных светил, равным образом не считали эти движения
случайными: хотя опи и не знали причин и законов их
движения, но они видели их регулярность. Наоборот,
171

экономисты-класспки склонны были говорить лишь о
случайных затруднениях в торговле, т[ак] к[ак] им была
и не могла не быть неизвестной регулярность
повторения экономических кризисов. Т [ак] к [ак] признак
замеченной регулярности, независимо от наличия или
отсутствия других знаний, ясно говорит о том, какое событие
не является случайным. Вместе с тем, он говорит, что
случайными могут считаться только иррегулярные
события. Однако не всякое иррегулярное событие является
тем самым и случайным. Случайными являются лишь
некоторые иррегулярные события.
Все события причинно обусловлены6. Изучая и
объясняя их, наука стремится уста [но] вить их причинные
связи. Таков основной и общий вывод, который мы
можем сделать в результате предыдущего анализа
категории причинной необходимости. Обусловленными
являются и все иррегулярные события. Однако необходимо
строго различать между тем, что общностью категории
причинной обусловленности, которой подчинены все события
действительности, общностью между этой категорией,
которая может быть выявлена наукой фактически лишь
в идеале, в пределе, и тем действительным знанием
причинных зависимостей, которым мы можем обладать на
каждой дайной стадии развития науки. На каждом
данном этапе состояния нашего знания всегда можно
выделить <?> события, причинную зависимость которых мы
знаем с той или иной степенью полноты. Так, мы можем
знать, чем оно вызывается, каков механизм воздействия
причин и каковы количественные соотношения причин
и следствий. Или мы можем знать только причины и
количественные соотношения их со следствиями. Мы
можем знать далее лишь причины и механизм их действия,
не зная количественных результатов этого действия. Мы
можем знать только причины данного события, не зная
ни механизма, ни количественных результатов их
действия. Мы можем знать, наконец, лишь регулярные
соотношения между явлениями, не зная точно их причин
и полагая лишь, что в основе этих регулярных
соотношений лежит действие и регулярных причин. По
существу сюда (с точки зрения исследования причин)
нужно отнести уже упомянутые выше установления
регулярности событий.
6 Ср.: Пуанкаре А. Наука и метод/Пор. с фр. И. К. Брусплов-
ского под род. В. Ф. Кагана. Одесса, 1910. Гл. IV. Случайность.
С. 74-111 ,4*.
172

Но па каждом этапе развития нашего знания^есть
также и события, причины которых мы совершенно не
знаем. Причем причины одних из них мы не знаем
потому, что причины эти не изучены, хотя по состоянию
методов науки принципиально и могут быть <повтор>
с той или иной мерой полноты установлены. Наоборот,
другая группа этих событий такова, что причины их при
данном состоянии науки и ее средств в только что
перечисленном смысле и не могут быть установлены. Такие
иррегулярные события, причины которых в научном
смысле слова при данном состоянии научного знания и
его средств не могут быть определены, мы и называем
случайными. Мы выделяем в определении научный
критерий определяемости причины, а не обыденный и
научные возможности их определения, а не обыденные. И это
потому, во-первых, что все наше построение ведется в
плоскости науки и потому не обязано руководиться
какими-либо обыденными критериями, если они научно не
рациональны, во-вторых, потому, что иначе мы могли
бы оказаться перед неразрешимыми затруднениями.
Обыденное мышление различных людей может быть глубоко
различно и субъективно. Обыденное мышление,
например, верующего человека может объяснять всякое
явление просто ссылкой на промысел божий,
удовлетворяться этим и тем снять самый вопрос о категории
случая. Отсюда ясно, что критерии и средства
обыденного мышления не могут быть положены в основу
определения случая. Наоборот, то определение его, которое
было дано выше, оказывается вполне пригодным. Если
мы бросаем монету вверх, то факт ее падения для нас
не будет случайным, т[ак] к[ак] мы знаем причины
ее падения и даже законы их действия. Тот факт, что
она упадет и ляжет на землю тем или иным из своих
оснований, также не будет для нас случайным, т[ак]
к [ак] мы знаем те основные причины, которые
определяют условия равновесия тел. Но если она станет на
ребро, этот факт будет для нас уже случайным, т [ак]
к [ак] мы не знаем и не можем [знать] при наличных
средствах науки тех специальных причин, которые в
комбинации с основными известными нам условиями
равновесия тел заставят ее в данном случае стать на ребро.
Равным образом для нас будет случайным и факт
выпадения именно орла, а не решетки, или решетки, а не
орла. Действительно, мы знаем, что при условии
правильного строения монеты факт выпадения именно орла,
173

а не решетки или паоборот может зависеть ие только
от действия силы тяжести и формы монеты, по и от
строения <?> п движения воздуха и от формы движения
руки человека, который бросает монету, от силы с
которой производится бросание, от формы и свойств
поверхности, па которую мопета падает и т. д. И вот
некоторые из этих причин в их точном выражении для
нас неуловимы7. Отклонение <повтор> бросающей руки
на какую-нибудь ничтожную долю миллиметра здесь,
на фоне действия других причин решает вопрос, быть
ли орлу пли решетке. Именно эти-то и подобные им,
сами по себе очень малые причины в каждом
конкретном случае мы не в состоянии уловить. Здесь мы
наталкиваемся как бы на интенсивное многообразие мира и
па бесконечность этого многообразия. Это многообразие
состоит в том, что каждое, самое ничтожное и малое
явление обладает своими особенностями. Своими
особенностями будет отличаться каждое движение руки,
бросающей монету, своими особенностями будет отличаться
тот участок воздушной атмосферы, который прорежет
брошенная монета, тот пункт земной поверхности, о
который она ударится при падении, то сотрясение
воздуха, которое будет вызвано ее падением, те движепия,
которые она сделает после удара в силу упругости и
т. д: Этот факт интенсивного многообразия и является
источником тех многообразных, но неуловимых причин,
о которых мы говорили. Между тем они дают вполне
определенное следствие, окончательно определяя, что
выпадет — орел или решетка. Наших знаний оказывается
достаточно, чтобы сказать, что мопета необходимо
упадет и что выпадет орел пли решетка. Но их
оказывается недостаточно, чтобы сказать точно, что же именно
выпадет. Мы могли бы это сделать и, следовательно,
объяснить явление орла или решетки лишь в том
случае, если бы располагали иными средствами познания,
были бы в состоянии уловить действие упомянутых
малых причин и тем самым преодолеть многообразие этих
причин, от сочетания и влияния которых зависит
конкретный результат.
Возьмем другой пример, именно тот, который мы
разбирали при критике взгляда на случайность как па
объективную категорию: человек идет по улице города, ему
на голову падает камень из рук каменщика,
находящегося на стройке нового дома, и убивает его. Здесь факт
7 Ср.: Пуанкаре А. Указ. соч. С. 79 и ел.15*
174

смерти человека от удара упавшего ему па головую
камня прпчинпо так же обусловлен, как и все другие
события. Но для того чтобы объяснить его, нам нужно
выявить те причины, которые привели данного человека
на данную улицу, в данный ее пункт и именно в
данное время, те причины, которые привели к стройке ка-
мепного дома именно на данной улице, в данном ее
месте и в данное время, те причины, которые привели
данного каменщика на данную стройку и на данной
стройке в данный ее пункт, те причины, которые
обусловили местонахождение кирпича и его падение в
данное время из рук каменщика, причины, которые
обусловили траекторию кирпича и силу его удара, и т. д.
Причины эти столь многообразны и сложны, что мы при
данных средствах познания и при данном уровне знания
не в состоянии их охватить8.
Здесь в отличие от первого случая мы сталкиваемся
преимущественно с экстенсивным многообразием мира.
Действительно, в первом случае факт бросания монеты
был нам дан, и нам не нужно было его выяснять. Речь
шла о совокупности причин, которые действуют на
монету, которая уже брошена. Во втором примере, чтобы
понять события, мы должны охватить всю совокупность
причин, которые, коренясь в общей констелляции
мирового целого, вели к данному событию. Мы не в
состоянии их охватить полностью и потому считаем факт
смерти человека от удара кирпича, упавшего из рук
каменщика, случайным.
Т[аким] о[бразом], некоторые события мы не в
состоянии объяснить потому, что при объяснении
наталкиваемся на факт интенсивного многообразия мира и
соответственно па неуловимость всех тех малых причип,
которые вытекают из факта этого многообразия. Другие
события мы не в состоянии объяснить потому, что
наталкиваемся на бесконечность экстенсивного
многообразия мира н, следовательно, на слишком большое число
н сложность причин, которые имеют место в силу этого
многообразия. Но есть еще третья категория событий,
затруднения в объяснении которых коренятся
одновременно в условиях как интенсивного, так и экстенсивного
многообразия мира. Общим для всех этих событий
является то, что при данном состоянии научного знания
и его средств мы не в состоянии их объяснить. И мы
называем их случайными.
8 Ср.: Пуанкаре А, Указ. соч. С. 90 и ел.
МП

Отсюда ясны отличительные особенности категорий
случайности. Если категория причинности есть категория
самого бытия, то категория случайности в конечном
итоге есть категория нашего познания, есть категория,
указывающая на наличие границ этого познания. На этом
основании иногда говорят, что взгляд, отрицающий
случай как объективную категорию, признает случай в
субъективном смысле, признает категорию случайности в
субъективном смысле. С нашей точки зрения,
случайность или не случайность события решается не
состоянием субъективных знаний, а состоянием науки. Это
состояние науки есть объективный факт. Поэтому
границы случайности определяются совершенно объективно.
И если противопоставлять термин случайности в
объективном и субъективном смысле, то при этом необходимо
помнить, в каком значении употребляется здесь термин
«субъективный». Во всяком случае было бы совершенно
недопустимой ошибкой отождествлять его с
«произвольным» или даже «ндивидуально-психологическим». Речь
идет только о таком понимании, которое видит корень
категории случайности не на стороне бытия, а на стороне
дознания, точнее научного познания.
Из сказанного ясно, что границы случайного до
известной степени лишены строгой фиксации. С
изменением объема и средств познания они меняются. Но не
следует думать, что они меняются очень быстро и часто.
Т [ак] к [ак] мы не отождествляем со случайным всего,
причины чего не известны, а лишь то, причины чего при
данном состоянии научного знания и его средств и не
могут быть познаны, то очевидно, что границы
случайного находятся в теснейшей связи от эволюции средств
познания. Средства, позволяющие нам видеть то, чего
ранее мы не видели, средства, позволяющие нам
улавливать и учитывать то, чего раньше мы не могли учесть,
средства, позволяющие нам охватывать целое, чего ранее
мы не могли делать, ограниченны и меняются медленно.
*
/
17й

Глава седьмая
ПРИРОДА ЗАКОНОМЕРНОСТИ
ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ
И ПРОБЛЕМА НОМОГРАФИИ И ИДИОГРАФИЙ
В СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ НАУКАХ
1
С научной точкп зрения все явления конкретной
действительности, как она дана нам в восприятии, строго
и однозначно причинно обусловлены. Однако один факт
всеобщей однозначной обусловленности явлений сам по
себе еще не является достаточным условием,
обеспечивающим возможность научного познания
действительности. Мы видели, что эта действительность, взятая в
конкретном виде, бесконечно многообразна в каждый
данный момент, бесконечно изменчива во времени и
потому всегда индивидуальна. При таких условиях и при
отсутствии других предпосылок задача научного
познания представлялась бы безнадежной. Если В есть
причина Л, D — причина С и т. д., то если все эти А, В, С,
D абсолютно индивидуальны и никогда нигде не
повторяются, то паука не могла бы установить ни одной
причинной зависимости '. Причинная зависимость
устанавливается при помощи индукции. Но все правила индукции
обязательно предполагают наличие не только различий,
а также и тожества в явлениях 2. И если этого тожества
совершенно нет, то не могут быть установлены и
причинные зависимости. Но допустим, что их можно
установить. Ввиду бесконечного многообразия и
индивидуальности явлений действительности таких зивисимостей
нужно было бы установить ровно столько, сколько
фактов самой действительности. Но их бесконечно много,
и установленные нами зависимости были бы
совершенно пс в состоянии дать нам возможность охватить
изучаемую действительность в целом: они имели бы силу
лишь для того бесконечно малого индивидуального
отрезка ее, который мы в состоянии объять. Но пусть
даже мы охватили эту действительность целиком и нам
1 Ср.: Чупров Л. А. Очерки по теории статистики. СПб., 1910.
С. 132.
2 Ср.: Милль Дж. Ст. Система логики силлогистической и
индуктивной. М., 1900. С. 313 и ел.
177

стали ясны все причинные связи между ее явлениями.
Знание таких связен было бы совершенно бесполезно,
недейственно и не могло бы дать нам никакой
ориентации в действительности. Оно давало бы нам картину
индивидуальных причинных связей между конкретными
фактами действительности в данпое неопределенно крат-
кос мгновение, но уже в следующее мгновение оно было
бы мертвым, т[ак] к[ак] все конкретные факты
действительности были бы с конкретной точки зрения уже
иными.
Т[аким] о[бразом] совершенно ясно, что один
принцип причинности не позволяет разрешить
научно-познавательной задачи. И если эти задачи разрешаются, то
лишь потому, что помимо причинной зависимости
действительности присущи еще и иные структурные
онтологические свойства. Опираясь не только на принцип
причинности, но и на них, пользуясь одновременно
целой системой методологических правил, паука и дает тот
систематически схематизированный образ
действительности, о котором мы говорили выше, который позволяет
нам ориентироваться в конкретной действительности и
понимать ее. Такую систематическую схематизацию
действительности при изучении ее неизбежно допускает
каждая наука3. Но характер схематизации,
применяемый отдельными пауками, различен. В зависимости от
типа такой схематизации различаются и
классифицируются и сами науки каждой данной группы их, занятой
изучепием определенной области бытия. Фактическое
развитие пауки показывает, что в области изучения
социального хозяйства возможны два осповпые типа
подхода к нему, и следовательно к его схематизации.
Первый из них характеризуется ориентацией на изучение
общего, типичного, второй же, наоборот,— на изучение
индивидуального. Соответственно первый тип пауки
получил наименование помографической, а второй — идио-
графической пауки4. В настоящей главе мы рассмотрим
общие предпосылки п методологические основы
номографического и идеографического научного знания
социального хозяйства.
/
3 Чупрюв А. А. Указ. соч. С. 44—45.
4 Вместо термина «номографический)) некоторые авторы
употребляют термины «естественнонаучный» (Риккерт),
«помологический» (Крис). <обрыв текста) _ .
Ё78

2
Каждая отдельная наука стропт свою систему
свойственных ей специфических понятий. Всякое понятие
выражает собой известную сумму знаний. Но т[ак] к[ак]
знание выражается всегда в суждении, то каждое
понятие по своему теоретико-познавательному существу
представляет собой сокращенное суждение или
комплекс сгущенных суждений5. По своему содержанию
понятия могут быть общими или индивидуальными.
Наука, опирающаяся на систему общих понятий и является
номографической наукой.
Но содержанием понятия, как и всякого суждения,
является сама действительность. Поэтому если мы
говорим об общих понятиях и можем образовывать их, то
пто значит, что элементы общего, типичного должны
быть п в самой действительности. Однако выше мы
говорили, что всякое конкретпое явление действительности
как таковое индивидуально. Отсюда возникает
труднейший вопрос первостепенного значения для методологии
всякой, и в том числе социально-экономической, науки:
какова же природа общего, как возможно образование
общих паучных понятий и в чем опо состоит?
Дифференцируя и познавая действительность, мы
видим, что каждое явление этой действительности
характеризуется сочетанием известного комплекса
признаков, как форма, объем, вес, цвет, тяжесть и т. д. како-
го-лпбо физического явления, местоположение, размеры,
строение капиталов, род функции и т. д. какого-либо
хозяйственного предприятия, время возникновения,
сфера распространения, интенсивность выражения,
длительность и т. д. экономического кризиса. Поэтому о
каком-либо явлении А1 можно сказать, что опо есть F(a, 6, с, с?,
е, / и т. д.).
Мы уже знаем, что каждое явление
действительности, взятое во всей конкретной полноте этих своих
признаков, индивидуально и отлично от всякого другого
явления. Но это не значит, что оно отлично от пего
абсолютно во всех признаках. Если мы усматриваем, что яв-
леппе А1% представляющее собой F(a, 6, с, d% e, /) и
явление Л", представляющее F(ay by с, g, h, i), различны
между собой, то мы вместе с тем усматриваем, что они
различии лишь потому, что различны их некоторые прп-
5 Ср.: Лосский Н. Введение в философию. СПб., 1911. Ч. 1.
С. 245-247.
179

знаки: в то время как явлению А1 помимо признаков я,
6, с свойственны признаки d, e, /, явлению Аи помимо
признаков а, Ь, с свойственны признаки g, h, i. Но
признаки а, 6, с, свойственны тому и другому явлению.
Т[аким] о[бразом], при расчленении А1 и Ли на
составляющие их признаки о них нельзя просто сказать,
что явления эти различны. О них можно сказать, что
в отношении одних признаков они различны, но в
отношении других признаков они тожественны, что оба эти
явления имеют комплекс или ядро таких признаков,
которые им общи и тожественны между собой. В связи с
этим возьмем явления А1 и Л11, но возьмем их не во
всей полноте их признаков, а лишь как комплексы
общих им признаков а, 6, с, т. е. абстрагируясь от прочих
признаков этих явлений. Тогда оба явления будут
комплексом признаков, тожественных между собой, будут
тожественны между собой. Каждое из них мы можем
определить как явление А, которое характеризуется
одними и теми же признаками а, 6, с. Понятие явления Л,
где бы оно ни встречалось, будет, очевидно, общим
явлением. Т[аким] о[бразом], процесс анализа и
разложения явлений конкретной действительности на
составляющие их признаки и процесс абстракции от особенных
признаков каждого явления приводит нас к выявлению
общего ядра признаков, общих всей данной группе
явлений и к формулировке общего понятия.
Т[аким] о[бразом], общее понятие предполагает, что
онтологически самой действительности присущи
элементы не только различия, но и тожества. И общим
понятием является то понятие, которое фиксирует именно эти
тожественные элементы действительности, которое имеет
в виду общие, типичные явления ее. Однако эта
концепция общего и общих понятий может вызвать серьезные
возражения, и для предупреждения их она требует
дальнейших пояснений. Из предыдущего ясно, что она
опирается на признание наличия общих элементов или
общих признаков в составе всего комплекса признаков
самих явлений действительности. Но ведь каждый
признак явления, например форма, объем, цвет и т. д., есть
тоже явление действительности и, следовательно, как
таковое, взятое во всей полноте составляющих его
признаков, в свою очередь индивидуально и не может быть
тожественно с каким-либо другим явлепием. И т [ак]
к [ак] это рассуждение приложимо к любому признаку
явления, то отсюда, по-видимому, выясняется несовме-
180

стимость общего и частного или индивидуального, в
действительности. И однако это не так. Если бы
действительности было совершенно чуждо общее и тожество
элементов, тогда нельзя было бы говорить и о
различии явлений. Идеи тожества и различия соотносительны:
о различии можно говорить, только имея перед собой
возможность тожества или идею его, и наоборот, о
тожестве можно говорить, только имея перед собой различие
или возможность различия явлений. Уже одно '* это
положение говорит о неотделимости общего и частного.
И весь вопрос заключается в том, чтобы правильно
понять то и другое, а также их сочетание. Вот передо мной
лежат две книги. Я вижу, что в целом каждая из них
отлична от всех других предметов, но отлична и от
другой книги. Она отличается от другой <нрзб> длиной,
шириной, толщиной, цветом, качеством бумаги, видом
шрифта <нрзб> текста, фамилией автора и т. д. Но
всматриваясь, я в то же время вижу, что обе книги
имеют форму прямоугольника, имеют обложку,
последовательно расположенные страницы, заполненные
печатным текстом, и т. д. Эти признаки общи обеим книгам.
Правда, если возьмем тот или иной из этих общих
признаков, например текст, в отдельности и будем
сравнивать текст одной и другой книги как таковой, то мы
увидим, что они различны: один крупнее, другой мельче,
буквы одного узкие, другого, наоборот, широкие, один
имеет ярко черную окраску, другой более светлый, один
имеет научпое содержание, другой — художественное и
т. д. Следовательно, верно, что тот и другой текст
индивидуальны. Однако в суждении «каждая книга имеет
текст, и наличие текста есть признак, общий для обеих
книг» мы ничего не утверждаем относительно текста как
такового, кроме того что он имеется в той и другой
книге. Это суждение наше относится не к тексту, а к книге,
существование текста выступает здесь не как субъект,
а как предикат суждения и является признаком не
текста, а книги. Как бы ни был индивидуален тот и
другой текст, как таковой он нас не интересует. Мы
утверждаем наличие определенного отношения части,
признака, т. е. текста, к целому, т. е. к книге. Это отношение
в том и другом случае характеризуется совершенно
тожественным глаголом «есть». Следовательно,
утверждаемое нами тожество признака той и другой книги есть
тожество отношения этого признака к целому. То же
самое можно сказать и относительно всех других об-
181

тдпх признаков. Отсюда ясно, что прпзпание общности
признаков отдельных явлений не исключает
индивидуальности этих признаков как таковых. Наоборот, в силу
установленного положения об индивидуальности каждого
явления как такового констатирование общности
отдельных признаков различных явлений не исключает, а
предполагает их индивидуальность как таковых.
Утверждение общности признаков явлений означает лишь
тожество отношения этих признаков к явлению как целому.
Но если признание общности признаков пе исключает,
а неизбежно предполагает индивидуальность этих
признаков как таковых, то, с другой стороны, и
констатирование индивидуальных признаков явления (различная
длина, толщина, цвет и т. д. книги) не исключает, а
предполагает общность других признаков: не будь
общих признаков, не имело бы смысла выделение и
отличительных признаков.
Итак, в основе общих понятий онтологически лежит
наличие общих признаков различных явлений.
Образование общих понятий есть продукт разложения явлений
иа слагающие их признаки и абстракции от
индивидуальных, особенных признаков явлении. Абстракция
может иметь разную степень. В соответствии с этим и
общие понятия имеют различную степень общности. Так,
абстрагируясь от индивидуальных признаков, мы
образуем общие понятия «фрапцуз», «немец»; «итальянец»
и т. д. Абстрагируясь от ряда других признаков и
поднимаясь на более высокую ступень абстракции, мы
образуем более общее понятие «европеец». Еще более общими
и абстрактными понятиями будут понятия «человек»,
«животное», «организм» и т. д. Отсюда ясно, что,
поднимаясь все выше и выше по пути абстракции, мы
движемся по иерархической лестнице общих понятий от
менее общих к более <повтор) общим и абстрактным.
Причем, всякое более общее понятие по отношению к
входящим в него менее общим понятиям является понятием
родовым, а менее общее в отношении к более общему —
понятием видовым.
Но эта иерархическая структура строеппя и
соотношения общих понятий вскрывает в абстракции как
методе образования общих попятий такие стороны,
которые вызывают резкие возражения против всей теории
абстракции6. Если всякое более общее понятие получа-
6 Ср: Кассирер Э. Дознание и действительность. СПб., 1912.
С. 12 и ел., 30 и ел.
182

етсй из менее общих путем абстрагирования от всех
новых и иовых признаков, то естественно, что чем более
общее понятие мы берем, тем больший объем и тем
меньшее содержание у него мы паходим. Следовательно,
поднимаясь по ступеням абстракции, наука движется к все
более и более бледным и бессодержательным образам.
Она неудержимо удаляется от действительности. Но
если это так, то какую же научно-познавательную
положительную функцию могут нести эти общие понятия,
образуемые на основе простого отметания все новых
и новых черт действительности? Каким образом в
результате простого забвения и игнорирования этих черт
наука, оперирующая такими понятиями, может тем не
менее способствовать познанию этой же самой
действительности? Ведь кажется совершенно яспо, что если
общие понятия образуются путем постепенного отметания
всего особенного, то обратное восстановление этих
особенных черт означало бы вместе с тем разрушение
прежнего общего понятия. Но этого мало: само общее
понятие, очевидно, не дает никакой возможности вывести из
пего указанных моментов особенного.
Все эти затруднения, на которые наталкивается
теория общих понятий как теория абстракции, вытекают
из того, что теория абстракции по существу и сохраняет
в качестве своей основы положения логики и
метафизики Аристотеля. Вслед за ним теория абстракции
рассматривает общее понятие как указание на свойства вещей,
субстанции (Dingbegriffe) и низводит понятие об
отношении (Funktionsbegriffe) до подчиненного положения7.
В действительности же если мы где и встречаем
понятия, которые образуются согласно правилам
традиционной логики, то лишь в описательных и
классифицирующих науках. Точные науки, науки, выявляющие связи
явлений и дающие объяснение этих явлений, работают
пе с попятиями вещей, а с понятиями отношений.
Поэтому они пе могут опираться и пе опираются на теорию
абстракции, не могут ставить понятия отношения в
подчиненное положение по сравнению с понятием вещи.
Должны ли мы признать все указанные недостатки
теории абстракции? Должны ли мы согласиться с
указанным противопоставлением понятия вещей и понятия
отношений, призпать преимущество вторых и по
крайней мере частично отказаться от теории понятий как
7 Ср.: Там же. С. 16 и ел.
183

теории абстракции? Или же мы можем дать теории
абстракции такую интерпретацию, при которой ее
недостатки, указанные выше, в значительной мере
представляются кажущимися?
Уже выше мы доказали, что наше знание есть
всегда знание не о вещах как таковых, а лишь об
отношениях. Но отношение всегда предполагает то, между чем
оно устанавливается. И мы не можем указать и
установить такого отношения, которое бы одновременно не
предполагало терминов, элементов, об отношении
которых идет речь. И если вещами и понятием вещей
считать то, между чем устанавливается отношение, тогда
нужно признать, что понятия вещи и отношения
соотносительны.
Но вещи, которые служат терминами отношений, не
являются чем-то субстанционально монолитным и
простым. Когда мы берем в качестве объекта анализа ту
или другую вещь, бывшую термином отношения, то,
называя ее, мы разлагаем ее, и наше знание о ней
неизбежно выражается в виде отношения, и в частности в
виде отношения между теми элементами, на которые была
разложена вещь, служившая ранее лишь термином
отношения. Т[аким] о[бразом] то, что выступало раньше
как вещь, тем самым в процессе знания разлагается на
отношения. Но значит ли это, что мы совершенно
освобождаемся от категории вещи? Такого результата мы не
имеем никогда, т[ак] к[ак] отношения, на которые
разлагается нами та или иная вещь, в свою очередь
опираются на какие-то свои термины, предполагают
<повтор) в качестве их свои вещи и, следовательно, не ос-
бождают нас от категории вещей. И сколько бы мы пи
двигались вперед, как бы упорно <?> мы ни стремились
освободиться от категории вещи, мы столь же мало в
состоянии осуществить это, как и выразить свое знание
иначе, чем через установление каких-то отношений
между известными терминами. Категория вещи, субстанции
будет неотступно преследовать нас и навязываться нам.
История естествознания и др [угих] наук дает в этой
области множество ярких и убедительных примеров.
Но если категория вещи логически неизбежна, то
предыдущее все же бросает на эту категорию
своеобразный свет. Из него становится ясным, что категории
вещи и отношения не только соотносительны, но и
относительны. Если я рассматриваю внешний мир как
совокупность элементов в виде притяжения Weca, цвета,
твердо*

дости и т. д., то научная картина этого мира выразится
как система отношений между этими элементами. Эти
элементы будут терминами установленных наукой
отношений, будут разновидностями категории вещи. Но
становясь на почву атомистической гипотезы, в пределе мы
<нрзб> разлагаем каждую из этих вещей в систему
отношений между атомами. Вследствие этого то, что
раньше выступало в форме вещной категории, выступает
сейчас в форме категории отношений. Однако система этих
отношений выдвигает и новую вещную категорию —
атом, который выступает в качестве субъекта и
носителя всех этих отношений. Отсюда ясна относительность
понятий вещи и отношения. Вещь оказывается лишь
комплексом отношений, а отношение выступает лишь
как форма связи между вещами. Или иначе, вещь есть
комплекс, не разложенный на отношения, пли комплекс,
разложенный на них, но не выраженный в терминах
отношений, и отношения есть не кристаллизованная вещь.
Но если понятия вещи и отношения не только
соотносительны, но и относительны, то исчезает всякая
почва для борьбы между этими понятиями, получает
иную интерпретацию и теория абстракции.
3
Отсюда становится ясной функция общих понятий.
Анализируя действительность, разлагая явление на более
простые элементы и устанавливая общие понятия,
находящиеся в иерархической связи между собою, наука
выявляет общую схему строения действительности и тем
самым вносит систему и порядок в бесконечное
многообразие индивидуальных явлений. Эту функцию общих
понятий можно было бы обозначить как систематизаци-
онную и классифицирующую функцию. Роль ее
особенно велика в науках, в которых преобладают
описательно-классификационные задачи. Для иллюстрации
достаточно указать на такие науки, как кристаллография,
систематика растений и животных, антропология и др.
Значение указанной функции чрезвычайно велико и в
социально-экономических науках, а именно в тех частях
их, где идет речь об установлении различных видов и
подвидов социальных явлений. Таково, например,
учение о предприятии и его видах, о понятии денег и их
видах, о понятии заработной платы и ее видах и т. д.
Благодаря рассматриваемой функции общих понятий
многообразные явления действительности в их основных
185

и общпх чертах становятся обозримыми,
располагаются в определенную систему. В силу этого общие
понятия выступают в качестве могущественного орудия
экономии мысли в познании действительности8.
Совершенно очевидно, что сведение бесчисленных единичных
явлений к ограниченному количеству видов и подвидов их
весьма резко упрощает задачу обозрения их. Этот факт
экономии сил в познании действительности сам по себе
является практическим критерием значения
систематизирующей роли общдх попятий. Однако за этим не
следует упускать и чисто принципиальное, познавательное
значение ее. Очевидно, что поскольку мы исходим из
необозримости индивидуальных единичных явлений,
образование общих понятий не только приводит к
экономии сил в их познании, по является одпим из
необходимых условий и одним из необходимых методов
обеспечения самой возможности позиаиия действительности.
' 4
Итак, образование общих понятий обуславливает
систематизацию явлений действительности и выступает в
качестве одного из необходимых условий возможности их
познания. Однако образовапис системы общих понятий
не разрешает полностью задачи номографического
познания действительности. Т[ак] к[ак] понятия эти
образуются в результате анализа действительности и
разложения ее на более простые элементы, т[ак] к[ак] они
охватывают собой общие элементы, где бы и когда бы
они ни встретились, то общие понятия разрывают узкие
грапицы возможностей позиаиия действительности
путем непосредственного восприятия. Если общие понятия
образованы правильно, то они позволяют отличить
водород, человека, предприятие, деньги и т. п. явления
всюду и всегда, где бы и в каком бы индивидуальном
образе они ни встретились. Однако они разрывают эти
границы и тем способствуют преодолению бесконечного
многообразия действительности лишь в одном
отношении: они лишь указывают явления и позволяют
систематизировать их на роды [и] виды. Между тем паука
стремится познать их необходимость, необходимость их
возникновения, существования, изменения. Этой задаче
8 Ср.: Мах Э. Познание и заблуждение // Очерки по
психологии исследовапия/Пер. Г. Котляра под ред. Н. Лапге. М„ 1909,
С. 133 н ел.
т

общие ггопятпя как таковые не удовлетворяют.
Удовлетворение ее становится возможным благодаря тому,
что наука не только образует общие понятия, но
одновременно опирается п па принцип нричнпности. Наличие
в действительности общих, повторяющихся элементов,
которые фиксируются общими понятиями, и причинная
обусловленность всех явлений ее выступают в качестве
основы закономерностей пли законов этих явлений.
Устанавливая законы явлений, наука не только
преодолевает ограниченность пределов возможности
непосредственного познания действительности, не только
обеспечивает всеобщность знания, но одновременно вскрывает
и необходимость соответствующих явлений. Поэтому,
формулируя законы, номографическая наука
достигает высшего своего познавательного торжества и
законченности. Но что же такое законы, каковы их виды, как
они возможны и как возможно научное познание их?
В самом общем и широком смысле закон можно
определить как единообразие совершения явлений. В
литературе распространено мнение, отождествляющее
понятие закона с понятием причинной связи. Это мнение,
однако, глубоко ошибочно. Мы уже видели, что
формула причинной связи гласит: если есть #, то есть и А.
Но указывает ли эта формула на какое-либо единообразие
совершения явлений? Рассуждая абстрактпо-логиче-
ски, па этот вопрос следовало бы ответить, конечно,
только утвердительно. Следовало бы сказать, что в
условной форме приведенная формула указывает на
безусловное единообразие явлений. Она утверждает, что всюду
и всегда, где есть #, неизбежно есть и А. Но достаточно
вдуматься в это суждение, чтобы увидеть, что этот ответ
на поставленный выше вопрос не является столь
очевидным и не может быть дан в общей утвердительной
форме. Мы знаем, что явления, взятые в конкретной
полноте их призпаков, индивидуальны, неповторимы. Но
если это так, то представим себе, что в приведенной
формуле А и В представляют собой, именно такие
индивидуальные явления. В таком случае, очевидно, эта
формула будет формулой индивидуальной, неповторимой,
однократной причинной связи. Реальный смысл ее
будет, по существу, такой: данное индивидуальное А есть
следствие данного индивидуального В. Поэтому хотя
формально-логически и можно сказать, что формула
«если есть В, есть и Л» содержит в себе указание на
единообразие связи между В и А и соответственно на
187

потенциальную неизбежность появления А там и тогда,
где и когда вновь появится В, однако реально это
единообразие никогда и нигде не может проявиться, реально
нигде и никогда не встретится вновь указанное В,
никогда и нигде не возникнет, следовательно, вновь и А.
Уже отсюда ясно, что отожествление понятия закона и
причинной связи лишено основании. Реально не всякий
случай причинной связи указывает на единообразие
совершения событий. Если причинная связь
устанавливается между индивидуальными явлениями, то в силу
их индивидуальности формула причинной связи
фактически содержит в себе указание лишь на однократное
событие. Формула причинной связи содержит в себе
указание на единообразие лишь тогда, когда как причина,
так и следствие выражаются общими понятиями. Пусть
понятия А и В — общие понятия. В таком случае
понятия А и В предполагают наличие или по меньшей мере
реальную возможность существования ряда явлений, из
которых одни входят в объем понятия А, другие —
в объем понятия В, они принципиально указывают на
повторяемость явлений. И в этом случае формула
причинной, связи сохраняет условную форму: «если есть В, то
есть и Л», т[ак] к[ак] сама по себе она не утверждает
обязательного и постоянного наличия В. Однако в
отличие от рассмотренного выше случая индивидуальной
причинной связи здесь эта формула принципиально и
фактически утверждает, что В повторяется, следовательно
повторяется и А. Иначе говоря, здесь формула причинной
связи одновременно указывает на реальное единообразие
свершения явлений, выражает собой их закон. Т [аким]
о[бразом] формула причинной связи выражает
единообразие, т. е. закономерность совершения событий лишь
тогда, когда связь эта относится к общим понятиям о
явлениях. Но даже и эту причинную связь нельзя
отожествлять с законом. Закон может быть выражен в той же
форме, что и общая причинная связь, т. е. в форме
условного суждения «если есть В, то есть и Л». Однако эта
форма не является для него логически необходимой. Это
становится ясным из анализа целого ряда фактически
формулированных наукой классических законов. Так, за-
кон свободного падения тел выражается формулой s = -у,
V-P
закон Бойля — Мариотта формулой: -у- = const. Эти
формулы, бесспорно, выражаюг единообразие соверше-
188

пня явлений, и, следовательно, ях вполне справедливо
считать законами. Первая формула выражает
единообразную связь пути, времени и ускорения. Вторая
выражает единообразную связь между объемом,
давлением п температурой газа. Однако ни один элемент в этих
формулах не является причиной других. Поэтому
приведенные формулы не указывают непосредственно на
причины и следствия и на их связь между собой.
Отсюда ясно, что логически нет необходимости в том, чтобы
формула закона совпадала с формулой общей
причинной связи и чтобы закон непосредственно выражал
единообразие связи следствия и причины. Но если между
законом и причинной зависимостью нет тождества, то это
но значит, что между ннмп вообще нет никакого
отношения и связи. Действительно, если приведенные
законы мы считаем законами, то мы полагаем, что они
выражают необходимое единообразие совершения явлений,
в данном случае единообразие в соотношении пути,
времени и ускорения, с одной стороны, и объема, давления
и температуры газа — с другой. Откуда же эта
необходимость соотношения, если формулы не указывают
непосредственно на причинную зависимость явлений? Эта
необходимость соотношения опирается в конечном
счете все же на причинную зависимость. Хотя приведенные
формулы и не указывают какие элементы являются
причиной и какие следствием, хотя они выражают лишь
соотношение между учитываемыми ими элементами,
однако это соотношение является необходимым лишь
потому, что оно является отражением причинной связи
явлений. Явлениями этими служат не те или не все те
явления, которые учитываются приведенными
формулами, а по крайней мере отчасти иные явления. Но эти
иные явления таковы, что причинные соотношения
между ними с необходимостью отражаются в единообразии
совершения явлений, учитываемых приведенными
формулами. Так, закон падения тела является отражением
причинных соотношений между фактом притяжения
всех тел землею. Тяготение тел к земле является
причиной их падения. Приведенный же выше закон
свободного падения тел является отражением этой причинной
зависимости, если движение падающего тела отнести к
элементам пространства и времени, с которыми само
падение тел ни в какой причинной связи уже не стоит.
Закон Бойля — Мариотта согласно кинетической теории
газов является отражением тех причинных связей, которые
189

существуют между средней беспорядочных движений
бесконечно большого числа молекул газа и их ударами
о стенки сосуда. Беспорядочное движение молекул газа
является причиной ударов молекул газа о стопки сосуда
и давления газа па них. Приведенный же выше закон
является отражением этих причинных связен, если
давление газа соотнести с температурой и объемом сосуда,
с которым само давление пи в какой причинной связи
не стоит. То, что было сказано относительно закона
падения тел и закона Бойля — Мариотта, может быть
распространено почти на все естественнонаучные законы.
Ниже мы увидим, что то же самое в значительной мере
применимо и к законам социально-экономическим.
Предыдущий анализ позволяет установить
действительное взаимоотношение между понятием причинной
связи и закона. Мы видим, что эти два понятия во
всяком случае не тожественны. С одной стороны, формула
причинной связи, если только эта связь индивидуальна,
не содержит в себе никаких указаний на закономерность
явлений. С другой стороны, формула закона далеко не
всегда содержит в себе указание па связь
непосредственно причин и следствий, выражаемых общими
понятиями. Поэтому формула закона и формула общей
причинной связи совпадают между собой лишь отчасти.
Отсутствие совпадения понятий причинной связи и закопа
вполне естественпо: по существу, они имеют различное
содержание. В то время как первое указывает на
необходимость связи явлений, второе указывает на
единообразие совершения событий. Отсюда понятно, что
формула закона может и не содержать указаний на связь
непосредственно причин п следствий. Однако
единообразие совершения явления, констатируемое формулой
закона, в идее претендует на необходимость. Эта
необходимость обязана наличию необходимой причинной
связи между явлениями. Поэтому, хотя формула закопа
может и пе содержать непосредственных указаний на
причины и следствия, в основе она опирается на
причинную связь явлений. И т [ак] к [ак] по самому
существу своему закон предполагает единообразие явлений,
то он опирается пе на индивидуальную, а на общую
причинную связь. Ипаче говоря, закон одновременно
опирается на наличие общих элементов
действительности, находящих выражение в общих понятиях. Т[аким]
о [бразом], мы видим, что наличие в действительности
общих элементов и образование общих понятий, с одной
190

стороны, наличие причинной связи между явлениями —
с другой, являются необходимыми условиями и
предпосылками существования закономерности событий и
формулировки законов их хода.
Мы знаем, что формула причинной связи имеет
всегда условный характер: при прочих равных условиях
если есть В, то есть и А. При этом в тех случаях, когда
речь идет об индивидуальной причинной связи, этот
условный характер формулы по содержит в себе
никаких указаний на то, что В, а следовательно, и А
где-либо и когда-либо повторятся. Поэтому реально в этих
случаях речь идет лишь о констатировании однократного
факта причинной зависимости. В тех случаях, когда речь
идет об общей причиипой зависимости, когда связь
устанавливается между общими понятиями, формула
причинной зависимости не содержит в себе
утверждения, что В, т. е. причина, действительно дана здесь и в
данный момент. Он [а] лишь утверждает, что если В
дано, то необходимо дано п А. Но именно потому, что
в этом случае мы имеем дело с общими понятиями,
формула общей причинной зависимости содержит в себе
указание на возможность фактической повторяемости
явлений. Иначе говоря, здесь условный характер
формулы причинной зависимости имеет реальное значение.
Но именно наличие общей причинной зависимости,
как мы видели, является предпосылкой существования
закономерности явлений. И если формула причинной
зависимости имеет условный характер, то очевидно, что
условность должна найти отражение и в формуле
закона. Так и есть в действительности. Формула закона
часто имеет условпый характер даже по ее внешнему
выражению. Но это не обязательно. Внешпе формула
закона может выражаться и аподиктически. Однако по
существу эта формула всегда имеет условный характер.
Всякий закон имеет силу лишь при наличии
определенных условий. Формула закона может и не содержать
указания этих условий expressis verbis2*. Однако
логически наличие этих условий она всегда предполагает,
и потому они всегда могут быть открыто выражены.
5
Законы, к установлению которых стремятся й которые
фактически устанавливают номографические науки,
разнообразны. Они различаются прежде всего в
зависимости от типа того единообразия явлений, который
Ш

пмп констатируется. С этой точки зрения можпо
говорить о законах соотношения и о законах изменения
явлений. В зависимости от особенности изучаемой сферы
законы соотношения явлений указывают единообразие
в сосуществовании явлений, вызываемых определенными
причинами, единообразие в связи причины и следствия,
единообразие в строении того или иного целого или в
кон[сен]сусе <?>3* его элементов. В качестве примеров
различных законов соотношения можно указать законы
равновесия в физике и химии, закон всемирного
тяготения, законы строения кристаллов и организмов, законы
морфологии общества и хозяйства, а также различных
социально-экономических институтов, законы равновесия
рынка и т. д. Основной особенностью законов
соотношения служит то, что они, вскрывая единообразие
связи явлений, ничего не говорят об их изменении во
времени. Иначе говоря, по самому существу своему эти
законы формулируют единообразие соотношения явлений
вне категории времени. Это не значит, что они
утверждают вечность и неизменность бытия соответствующих
явлений. Физик и химик не менее чем биолог и
экономист знают об изменчивости и временности всех
явлений действительности. И если мы утверждаем,
что законы соотношения формулируются вне
категории времени, то это значит лишь то, что они ничего
не говорят о течении и изменении явлений во времени.
Они <повтор) констатируют, что если даны
определенные условия и явления Л, В, С.., то между этими
явлениями будет существовать именно данное, а не другое
соотношение. Но как и всякий закон, эти законы
ничего не говорят о том, даны ли в действительности
упомянутые условия и явления, как длительно их
существование, каким трансформациям они подвержены. Мы
знаем, что эмпирически данная нам действительность по
самому существу своему изменчива. При этом условии
может показаться, что законы соотношения, как законы
чисто статические, не могут иметь познавательного
значения. Однако из предыдущих разъяснений существа
этих законов видно, что это не так. Выше уже было
показано, что законы опираются на причинную
зависимость явлений и общие понятия. Поэтому хотя
конкретная действительность изменчива, но всюду, где в этом
меняющемся потоке действительности мы встречаемся
с явлениями, которые могут быть подведены под те же
общие понятия Л, В, С..., будет иметь место и едино-
192,

образие их соотношений, выражаемых интересующими
нас законами соотношения. Следовательно, будут иметь
свое познавательное значение и сами эти законы.
8 отличие от законов соотношения законы изменения
выражают единообразие хода явлений во времени. При
этом они указывают единообразие или в
последовательности различных явлений, или в изменении данных
явлений, или, паконец, в изменении соотношения между
явлениями. В качестве примеров законов изменения
можно указать второй закон термодинамики,
указывающий на единообразие в необратимом процессе
изменения в распределении мировой энергии, а также все
физические законы, зависящие от второго закона
термодинамики, далее, на все механические законы динамики,
на законы развития организма, на закон
наследственности Менделя, на законы социально-экономической
интеграции и дифференциации, на закон концентрации
производства, на закон тенденции нормы прибыли к
понижению и др. Нужпо отметить, далее, что законы
изменения могут иметь одну из двух форм. В одних
случаях они формулируют изменения данного ряда, т. с.
данного явления А (или явлепий А, В, С), в связи с
изменениями другого ряда X (или других рядов X, У, Z).
Таковы, например, механические законы динамики и
закон тенденции нормы прибыли к понижению и др.
В других случаях они выражают единообразие
изменения данного явления А (или явлений Л, В, С)
самого по себе, т. е. единообразие присущей ему
внутренней динамики9. Схематически содержание таких
закономерностей рисуется, например, развертыванием
ряда по формуле 2П, где п принимает последовательно
значения 1, 2, 3 и т. д.10 К числу закономерностей этого
типа из упомянутых выше можно отнести закон
наследственности Менделя, законы роста организма, закон
роста населения, концентрации производства и т. д.
Выше мы указали на виды и разновидности законов
в зависимости от особенностей того единообразия явле-
ппй, которое в них выражается. Однако это не
единственное основание для классификации законов. Другое
9 Ср.: Зигварт Хр. Логика. 3-е изд. 1909. Т. И, вып. 1. С. 222;
вып. 2. С. 36 и ел.
10 Л anno-Данилевский А. С. Методология истории [СПб.,] 1910.
Вып. 1. [Ч. I.] [Теорпя исторического знания. Пособие к лекциям,
читанным студептам С.-Петербургского университета в 1909—
10 учебном году.] С. 151 и ел.4*
7 Н. Д. Кондратьев
193

существенное п глубокое основание для различения их
лежит в степени познания закономерности и
соответственно в степени обоснованности законов. Иначе говоря,
если первое основание мы видели па сторопе
особенностей самих закономерностей, то второе оспованпе лежит
на стороне самой науки и заключается в уровне и
совершенстве познания. С этой точки зрения пеобходимо
различать законы абстрактные и закопы эмпирические п.
Всякий закон, как мы видели, указывает на
единообразие в соотношении или в измепении явлепий. Всякий
закон строго опирается при этом па общие понятия и
действие каких-то общих причин. Всякий закон
претендует на значимость лишь применительно к известным
[общим] условиям. Однако в одних случаях при
установлении закона эти общие причины могут быть
действительно опознаны, вскрыты, а общие условия его
действия дифференцированы и [теоретически] изолированы.
Указание па эти причины и условия может при этом и
не войти в формулу закона (см. с. 222—223), но все
же такой закон будет каузально обоснован, будет
выражать необходимую связь и единообразие явлений,
будет обладать общезначимостью. Такой закон мы и
называем абстрактным законом. В других случаях общие
предпосылки или условия действия закона могут
остаться недостаточно дифференцированными и в
теоретическом смысле недостаточно изолированными. Равным
образом прпчинпые связи, на которые опирается закон,
могут быть не опознаны в том смысле, в каком это
требует научная методология. Это значит, что причинные
связи или совершенно остаются темными, пеясными и
закон не содержит никаких указаний на них. Или же
указания па них в законе содержатся, но для
признания их нет тех достаточных оснований, которые
удовлетворяли бы требованиям науки и научной
методологии при данном уровне ее развития. В обоих этих
случаях закон будет лишен каузального обоснования и
строгости. Он будет выражать лишь факт единообразия
явления, без того чтобы это единообразие можно было
объективно признать необходимым. Такой закоп мы и
называем эмпирическим, или конкретным. Из предыду-
11 Ср.: Eulenburg F. Naturgesctze und sozialc Gesotze / Archiv
fiir Sozinlwisscnscliaft unci Sozinlpolilfik]. 1910—1911. Bd. 31.
S. 724 etc.: Миллъ Дж. С. Указ. соч. С. 4R9 п гл.; Wundt W. Logik.
1921. Bd. III. S. 124 etc.; 138 etc.; Зигварт Xp. Укая. соч. Т. II,
вып. 2. С. 86 и ел., 234 и ел.; Кондратьев //. Осповпые учения, о за-
копах развития общественной жизни / Новые идеи в экономике.
1914. № 5. С. 1—53.
Щ

щего ясно, это между абстрактным каузальным законом
и законом конкретным, эмпирическим существует
глубокое различие. Основное отличие их, но существу,
сводится в конечном счете к тому, что абстрактный закон
общезначим н при наличии соответствующих условий
обнаруживается с необходимостью всегда и всюду. Наоборот,
конкретно-эмпирический закон лишен общезначимости,
и его действие может оказаться связанным с
определенным местом и временем. Нетрудно видеть, что
конкретно-эмпирический закоп является как бы более низкой
предварительной ступенью познания закономерности.
Его можно рассматривать также в качестве
незавершенного познания закономерности. Поэтому, строго говоря,
казалось бы, его нецелесообразно подводить под понятие
закона. Однако ниже мы убедимся, что и строгая
общезначимость абстрактного закона присуща ему лишь в
идеале. Фактически большая или меньшая строгость
формулируемых научных законов зависит от методов
научного анализа. Методы же эти таковы, что, по
существу, все наше фактическое знание всегда лишь
более или мепее вероятно, но никогда не достоверно
абсолютно. С такой точки зрения нередко точную грань
между абстрактным и конкретным законом провести
трудно. Между тем эмпирические законы в некоторых
науках на практике играют слишком крупную роль,
чтобы было можно исключить из поля внимания.
Поэтому их целесообразно рассматривать как особую группу
законов.
б5*
Итак, закономерность событий предполагает наличие
не только причинной связи, но и общих
тождественных элементов действительности, предполагает
наличие фактов повторяющейся причинной связи и
выражает единообразие хода событий. Но мы знаем, что
каждое конкретное единичное событие (явление, вещь)
индивидуально. Следовательно, как таковое оно не может
обнаружить какую-либо закономерность
непосредственно. Больше того, нет ни одного единичного события,
которое мы могли бы до конца, во всей его конкретной
полноте объяснить причипно. Поэтому в каждом единичном
событии для нас всегда остается нечто иррациональное,
случайное. Но если это так, то возникает вопрос,
проявляется ли закономерность событий в действительности
и если да, то как это возможно и в какой форме? Оче-
7»
195

видно, что при том значении для науки задачи
установления законов, которое было отмечено выше,
поставленный вопрос представляется одним из наиболее важных
принципиальных методологических вопросов
номографических наук вообще и номографических социально-
экономических наук в частности. Чтобы ответить па
него, мы должны остановиться на вопросе о природе
единичного события и при этом принять во внимание то,
что было сказано о структуре действительности выше
в главе I.
Реальная действительность распадается на
определенные сферы явлений sui generis,6* как внешний
неорганический мир, мир органических и социальных
явлений. Каждая эта сфера представляет собой
первичную реальную совокупность соответствующих элементов.
Следовательно, каждый элемент данной сферы
действительности в отношении этой сферы представляет собой
часть целого. Но с другой стороны, насколько позволяет
судить наше знание, элемент каждой данной сферы
разлагается на более простые элементы, представляет
собой реальную совокупность их и является в отношении
их целым 12.
Для ясности дальнейшего изложения сосредоточим
пока внимание на сфере явлений неорганического мира.
О единичном явлении этого мира можно говорить в
различном смысле. Единичным явлением здесь можно
считать прежде всего всякое событие, связанное с
отдельным атомом как элементом неорганического атомно-мо-
лекулярного мира, в частности те или иные движения
его. Эти единичные явления можно обозначить как
элементарное единичное событие. Поскольку мы не знаем
всех причин этого события, оно является для нас
случайным. Вместе с тем как событие в пределах атомно-
молекулярного мира индивидуальное, оно будет
событием иррегулярным. Но о единичном явлении (событии)
в сфере этого мира можно говорить и в другом смысле.
Единичным явлением здесь будет также любой другой
данный отрезок этого мира, например данная масса
газа, воды, данное количество электричества и т. д.
Однако это единичное явление уже не будет элементарным
явлением, оно будет сложным единичным явлением.
Причем, по степени своей сложности оно может быть
12 Ср.: Кондратьев Н. Д. Проблемы предвидения / Вопр.
конъюнктуры. Т. 2. вып. 1. Мм 1926. С. 12 и ел.; Романовский Е.
Статистическое мировоззрение // Вестн. статистики. М., 1922. Кн. 10.
С. 14 и ел.
196

весьма различно. В некоторых случаях оно представляет
собой реальную совокупность непосредственно
элементарных единичных событий, совокупность действующих
атомов (см. ниже). Причем т[ак] к[ак] оно является
лишь отрезком всей первичной реальной совокупности,
каковую представляет собой атомно-молекулярный мир
в целом, то мы рассматриваем его в качестве вторичной,
производной реальной совокупности в пределах этого
мира. Если мы возьмем данное сложное единичное
событие, например данную массу газа, как таковое, как
конкретный отрезок неорганического мира, и во всей
полноте его конкретных признаков, оно предстанет перед
нами в качестве явления индивидуального,
иррегулярного, в качестве явления в тех или иных отношениях
случайного, т [ак] к [ак] состояние данной конкретной
массы газа будет находиться под воздействием
многочисленных причин, по крайней мере часть которых для
нас неизвестна. Но согласно сказанному выше это
единичное явление структурно есть реальная совокупность
большого числа элементарных единичных событий,
а именно движений отдельных атомов. Следовательно, его
можно рассматривать не только как конкретное
единичное событие, но и как совокупность, как результат
взаимодействия большого числа атомов. Так и поступила
кинетическая теория газов. Она рассматривает каждую
данную массу газа именно как результат
взаимодействия большого числа отдельных атомов. Исходя из этого
и беря движение отдельных атомов как большое число
чисто случайных событий, она, опираясь на принципы
теории вероятностей, получает законы,
характеризующие состояние каждой данной массы газа, в частности
приведенную выше формулу закона Бойля—Мариотта.
Иные приемы исследования газов, а также практика
вполне подтверждают выводы кинетической теории. Мы
не будем пока касаться этих иных приемов исследования
законов газов и вернемся к нему несколько ниже. Здесь
же для нас существенно подчеркнуть то, что законы
состояния газов оказываются результатом
взаимодействия большого числа случайных элементарных событий
и, следовательно, допускают интерпретацию в
соответствии с принципами учения о вероятности. Этот вывод
имеет исключительно важное значение потому, что он
может быть обобщен. Мы имеем не только кинетическую
теорию газов, но и кинетическую теорию материи. В
соответствии с ней не только газообразные, но и жидкие
197

и твердые тела внешнего мира являются совокупностью
атомов и молекул. Но и этого мало. За кинетической
теорией материи возникла атомистическая концепция
электричества, которая приобрела господствующее
положение. Выдвигается далее атомистический взгляд на
явления магнетизма, и наряду с атомом электричества
появляется атом магнетизма — магнетон. Планк
выдвигает идею о прерывности излучения энергип, а Эйнштейн
создает концепцию атомистического строепия энергии —
света в абсолютной пустоте. И все это здание
завершается представлением об атомистическом строении
времени 13.
Т[аким] о[бразом], всякий отрезок внешнего мира
является совокупностью атомов—молекул. Однако в
некоторых случаях он является таковой лишь в конечном
счете. Фактически же его строение оказывается более
сложным. Фактически оп является прежде всего
совокупностью иных, менее сложных, но все же сложных
явлений внешнего мира, каждое из которых является
в свою очередь совокупностью атомов—молекул. Иначе
говоря, в этом случае единичное событие оказывается
уже производной совокупностью второго порядка.
Таковы, например, явления дождя, облачности, температуры
данной местности, почвы и многие другие явления,
рассматриваемые такими пауками, как метеорология,
климатология, геология, почвоведение и пр. В отношении
таких единичных явлений можно в значительной мере
повторить то, что было сказано о предыдущей категории.
Каждое такое явление, рассматриваемое как конкретно
данный отрезок действительности во всей его полноте,
будет индивидуально, будет содержать в себе элементы
случайного. Но его можно рассматривать и как продукт
взаимодействия большего числа составляющих
элементов. Однако в отличие от предыдущего случая эти
элементы будут уже не атомы, а известные совокупности
их. Наряду с производными совокупностями второго
порядка существуют, очевидно, производные совокупности
более высокого порядка, строение которых будет еще
более сложным.
Всматриваясь далее в строение единичпых событий
внешнего неорганического мира, весьма существенно
для всего дальнейшего отметить следующее. Хотя все
13 Ср.: Чупров А. А. Закон больших чисел в современной
науке II Статистический вестник, М., 1914. Кн. 1/2. [С. 8].
198

они являются совокупностями, однако в то время как
одни из них являются резко и определенно
дискретными, другие, наоборот, выступают в качестве конкретных
тел. В связи с этим одни из них допускают счет и
регистрацию составляющих их элементов, другие такого
счета не допускают, а могут лишь сами выступать в
качестве единицы счета. Таковы, например, все твердые
тела.
То что было сказано о мире неорганических явлении,
может быть повторено относительно явлений
органической жизни. И здесь можно различать элементарные
единичные явления как явления, состоящие в поведении
клетки, и сложные единичные явления,
представляющие собой совокупность клеток. Равным образом и здесь
можно говорить о сложных единичных явлениях
различного порядка. Но характерной особенностью
органического мира служит то, что каждая единичная
совокупность в области явлений органического мира, т. е.
каждый организм и его органы, представляют собой
целое, телеологическое, конкретное целое. Его простейшие
элементы однозначно связаны между собой и
недоступны для счета. Счет допускают лишь сами совокупности,
рассматриваемые как единицы.
Обращаясь теперь к сфере социально-экономических
явлений в соответствии с той характеристикой их,
которая была дана выше (см. гл. I, II и III), мы находим у
них в основе ту же структуру. Однако в ней есть и свои
существенные особенности. Мы уже знаем, что общество
и общественное хозяйство можно рассматривать как
реальную совокупность большого числа людей, а все
общественные и экономические явления как явления,
происходящие в силу наличия такой совокупности. С этой
точки зрения в сфере общественно-экономических явлений
принципиально мы можем говорить об элементарных
единичных явлениях. И такими явлениями, естественно,
должны были бы считаться акты поведения отдельных
людей. Все социально-экономические явления, как
производство, обмен, цены, кредит и т. д., возникают как
продукт взаимодействия людей. Но когда мы пытаемся
конкретно уловить этот продукт, мы наталкиваемся на
огромные затруднения. Эти затруднения вытекают из
факта дискретности социально-экономической жизни.
Общество и общественные явления существуют реально,
но пх существование лишено конкретности и
наглядности. Общество есть известное единство, но реально это
199

единство находит свое выражение во множестве и в
связях внутри этого множества. Действительно, в чем
реально находят свое выражение социально-экономические
явления? Реально они находят его опять в действиях
людей и в их идеях, во взаимоотношениях людей, в
материальных вещах, которые вовлечены в систему этих
взаимоотношений. Так, если мы берем такой бесспорно
социально-экономический феномен, как цена, то мы
знаем, что этот феномен — сложный феномен. Мы знаем,
что он не является элементарным единичным событием.
Наоборот, подобно состоянию данной массы газа оп
всегда возникает в результате взаимодействия большого
числа людей на почве разделения труда, купли и продажи.
Иначе говоря, он всегда представляет собой явление,
возникающее в условиях жизни совокупности людей.
Но когда мы пытаемся рассмотреть его конкретно, то
немедленно замечаем, что конкретно он дан нам всегда
как нечто дискретное, как множество, лишенное
предметности. Действительно, реально она <цена> дана нам
всегда как ряд меновых операций между товарами и
деньгами, выявляющихся как выражение при меновых
актах отдельных пар людей А—5, А1—В1, Аи—Ви и
т. д. Допустим, что мы наблюдаем какой-либо один
<пропуск>. Т[аким] о[бразом], во всех областях
реальной действительности те явления этой
действительности, которые мы изучаем, можно рассматривать как
продукт взаимодействия тех или иных элементов, можно
рассматривать как совокупность или как коллективный
предмет. Упомянутые элементы могут быть или
первоначальными или, наоборот, более сложными. Причем,
эти [элементы] в одних случаях поддаются регистрации,
в других же нет. Продукт взаимодействия элементов или
само изучаемое явление представляет собой или
конкретный предмет или, наоборот, дискретное множество.
В первом случае он может быть сам по себе объектом
наблюдения, регистрации, измерения, описания. Во
втором случае он теснейшим образом <повтор> связан с
действиями отдельных элементов, множественен и в
своих дискретных проявлениях может получить
индивидуальную окраску. Регистрации, наблюдению и
измерению здесь поддаются непосредственно только эти
отдельные проявления его. Все социально-экономические
явления представляют собой равным образом продукт
взаимодействия большего числа простейших или более
сложных элементов. Подавляющее большинство из этих яв-
200

лений дискретно и в своем обнаружении тесно связано
с действиями соответствующих элементов. В силу этого
проявления их не только множественны, но и более или
менее индивидуальны, различны друг от друга. Эти
множественные проявления не допускают регистрацию.
Предыдущий анализ позволяет нам подойти к
ответу на вопрос о том, возможно ли и если да, то в какой
форме, проявление закономерности событий. Этот ответ
нужно искать в т [ак] н [азываемом] законе больших
чисел. Для выяснения его сущности и значения при
разрешения интересующего нас вопроса пойдем таким
путем. Возьмем монету, допустим, что она имеет форму
геометрически правильного цилиндра. Допустим далее,
что физическое строение металла в монете
однородно. В таком случае центр тяжести монеты будет
находиться на средине перпендикуляра, соединяющего
центры плоскостей двух кругов, являющихся
основанием цилиндра, т. е. нашей монеты. Бросим монету вверх.
При описанном строении монеты и при условии, что
поверхность земли, на которой мы стоим, является
плоской, монета ляжет в конце концов с неизбежностью на
то или другое основание и, следовательно, на верхнем
основании ее окажется пли орел или решетка. Иначе
говоря, наперед можно сказать, что падение монеты
приведет к одной из двух возможностей. Иных
возможностей, кроме выпадения орла или решетки, нет.
Обозначим каждую из этих возможностей термином статочность.
Причем если исходить только из условий строения
монеты и поверхности земли, то фактическое проявление
одной из этих статочностей не имеет никаких
преимуществ перед другой. Поэтому мы вправе рассматривать
их как равновозможные 14. Количество всех возможных
несовместимых статочностей здесь 2. Каждому событию,
т. е. как орлу, так и решетке, благоприятствует по
одному случаю или по одной статочности. Следовательно,
согласно изложенному выше объективная вероятность
каждого события будет равна 72. Иначе говоря, если
исходить из учета структуры монеты, то нужно признать,
что вероятности обоих событий равны между собой.
Однако в действительности при бросании монеты
выпадет определенно или орел, или решетка. Что именно
выпадет, т. е. именно орел или решетка — это зависит от
14 Ср.: Чупров А. А. Очерки по теории статистики. СПб., 1910.
С 180 и ел.
201

конкретного сочетания причин, определяющих движение
монеты вверх и впиз, силу удара ее о землю, ее
движение на поверхности земли и то конечное положение
покоя, в котором она окажется. Как было указано уже
выше, упомянутые причины очень многочисленны.
К числу их относятся: исходное положепие монеты в
руке, направление бросающей ее руки, сила бросающего
толчка, строение воздушного пласта, который
прорезывает монета при движении вверх и вниз, воздушные
течения в нем, сила удара монеты о землю, строение
поверхности земли, упругость монеты, упругость земли и
т. д. Сочетание всех этих многочисленных причин
определит, что именно выпадет — орел или решетка. Что бы
ни выпало — орел или решетка — выпадет с
необходимостью. Иначе говоря, случится то, что только и может
случиться. Пусть выпадает орел. Бросаем монету
вторично. Снова выпадает орел или решетка, и то, что
выпадает, выпадает с необходимостью. Выпадение орла или
решетки при втором бросании будет снова
предопределено совокупностью причин. Причины эти будут отчасти
те же, что действовали и в первый раз. К числу таких
причин относятся: строение монеты, действие силы
тяжести, строение поверхности земли. Правда, строго
говоря, строение монеты и, соответственно, действие силы
тяжести на нее от первого бросания ко второму
фактически ужо несколько изменилось. Изменилось и строение
поверхности земли. В силу этого о строении монеты,
действии на нее силы тяжести и строении поверхности земли во
всяком случае нельзя сказать, что при втором бросании
они математически абсолютно те же, что были и при
первом бросании. Вместе с тем можно утверждать, что
изменение их от первого бросания ко второму
бесконечно мало. Рассуждая строго, эти, хотя и ничтожные,
изменения мы должны рассматривать как некоторые
неуловимые новые условия падения монеты. Однако
одновременно мы должны признать, что в основном все же
строение монеты, действие на нее силы тяжести и
строение поверхности земли остались теми же, практически
полностью теми же, строго теоретически теми же за
вычетом неуловимо ничтожных изменений. Наоборот, все
другие причины, определяющие падение монеты, как со
исходное положение, направление руки при бросании и
т. д., могли оказаться теми же, но могли и радикально
измениться. Пусть в результате нового сочетания
причин выпадает снова орел. Бросаем монету в третий,
202

в четвертый раз и т. д., скажем общим числом до
5000 раз. О каждом случае падения мы могли бы
повторить все то, что сказали о первом и втором случае.
В каждом случае мы нашли бы комплекс действующих
причин, коотрые и определяют выпадение именно орла
или, наоборот, решетки. Поэтому каждое выпадение
орла или решетки было бы строго индивидуально
причинно обусловлено. Причем некоторые причины из
комплекса их, определяющего выпадение орла или решетки,
оказались бы общими для всех случаев, другие же,
наоборот, в той или иной части от случая к случаю
претерпевали бы изменения. Возьмем теперь результаты общего
числа бросаний монеты, т. е. всей совокупности в
5 000 случаев, и посмотрим, сколько раз выпал орел и
сколько раз решетка. Мы увидим, что количество орлов
и количество решеток будет весьма близко к 2 500, т. е.
к половине всех случаев бросания и, следовательно, к
объективной вероятности выпадения орла и решетки.
[Если мы] повторим эксперимент, повторим его в другой
обстановке и бросим монету, скажем, 10000 раз, то взяв
всю совокупность новых бросаний как целое, мы снова
увидим, что число выпавших орлов и решеток будет
очень близко к 5000, т. е. к половине всего количества
бросаний монеты и к объективной вероятности
выпадения орла и решетки. От опыта с бросанием монеты мы
можем перейти к аналогичным опытам с рулеткой, с
игральными костями, с выниманием шаров из урны и т. п.
И во всех этих опытах при большом числе испытаний
мы с неизменностью увидим, что частота каждого из
равновозможных событий в отношении к общему числу
случаев, слагающих совокупность, будет очень близка к
объективной вероятности этих событий15.
Подтверждением сказанного может служить следующая сводка,
в которой приведены результаты фактически
произведенных опытов с большим числом испытаний 16.
Род испытания Число Частость в % Лицо, проиаводив-
испытаний к числу испы- шее испытание
т[аний]
Монета 4 040 0,51 Buffon
» 4 092 0,5005 De Morgan's pupil
» 8 179 0,5004 Griffith
15 Ср.: Чупров А. Л. Очерки... С. 222 и ел.; Лахтин Л. К. Курс
теории вероятностей. М.; Пг., 1924. С. 97 и ел.
16 Данные взяты из кн.: Pearson К. The chances of death [and
other studies in evolution!. L., 1897. Г Vol. 1. P. 48].
203

Род испытания
»
»
Урна с шарами
»
Рулотка
»
Лотерея
Число
испытаний
12 000
24 000
4 096
10 000
16 141
16 019
7 275 '
Частость в %
к числу
испытаний]
0,5016
0,5005
0,504
0,5011
0,5015
0,5027
0,50034
Лицо,
производившее испытание
Pearson
Pearson
Quetelet
Westergaard
Pearson
De Walley
Westergaard
Из этой таблицы можно и нужно сделать три
вывода. Мы видим прежде всего, что частость событий при
всех видах испытаний действительно оказывается весьма
единообразной, т. е. закономерной. Эта закономерность
характеризуется тем, что частость почти совпадает с
объективной вероятностью событий. В то же время
можно видеть, что при различных опытах <повтор> даже
в пределах того же рода испытаний частость
оказывается в известных, хотя и очень узких, пределах различной
и не совпадает между собой. Так при двух первых
опытах с монетой, где размеры совокупности испытаний
почти тожественны, частость в одном опыте равна 0,51, а
в другом — 0,5005.
Во всех приведенных примерах вероятность каждого
равновозможного события равнялась V2. Но, разумеется,
при иных видах испытаний она может иметь и другую
величину. Естественно ставить вопрос, наблюдается ли
при большом числе испытаний и здесь известная
закономерность в совершении событий, если взять
совокупность единичных испытаний как целое. Ответ на этот
вопрос дают результаты подсчетов, произведенных Чу-
бером над вышедшими номерами лотереи в Праге и
Брюнне. Сущность игры в лотерею здесь состояла в том,
что из колеса лотереи, содержащего 90
последовательных номеров, начиная с 1, вынимается пять номеров.
Эти номера могут быть или однозначные или двузначные.
Первых имеется в колесе лотереи 9, а вторых 81. По
аналогии с тем, что было сказано выше о монете, легко
показать, что, если учитывать только устройство колеса
лотереи и тожество структуры номеров, выход любого
из 90 номеров равновозможсн и вероятность его выхода
будет равна 7эо. Можно теперь, вынимая не 1, а 5
номеров, исчислить априорную объективную вероятность
того, что в составе вынутых 5 номеров однозначных но-
204

меров будет нуль, один, два п т. д. Повторяя далее опыт
с изъятием 5 номеров большое число раз и беря всю
совокупность испытаний, можно, наконец, определить,
в какой мере фактическая частость выхода однозначных
номеров в составе 5 извлеченных номеров будет
приближаться к упомянутой выше исчисленной объективной
вероятности их выхода. Следующая таблица дает
сопоставление частостей и вероятностей для лотереи в
Праге при 2854 испытаниях и в Брюнне при 2703
испытаниях ,7.
Число однозначных
номеров в составе
5 извлекаемых
номеров
0
1
2
3
4
5
Вероятность
их выхода
0,58208
0,34070
0,06989
0,00619
0,00023
0,00000
Частость в % к общему числу
испытаний для лотереи
в Праге в Брюнне
0,58655
0,32656
0,07919
0,00735
0,00035
0,00000
0,57899
0,34591
0,06881
0,00629
0,00000
0,00000
1,00000
1,00000 1,00000
Совершенно ясно, что из приведенной таблицы
можно сделать те же выводы, которые были сделаны и из
предыдущей. При большом числе испытаний
совокупность отдельных событий обнаруживает единообразие
или закономерность своего течения. Характерной чертой
этой закономерности является то, что частости
единичных событий оказываются весьма близкими к их
вероятностям. Как и в предыдущих примерах, при различных
опытах (в данном случае при опытах в Праге п в
Брюнне) частости событий одного и того же класса
оказываются хотя и в узких пределах, но все же
несколько отличными друг от друга. Например, частость выхода
5 номеров, когда число однозначных в их составе равно
0, при опытах в Праге составляла 0,58655, а в
Брюнне 0,57899.
Итак, опыт показывает, что если мы имеем
относительно случайные события, то каждое такое событие,
как событие индивидуальное, будет иррегулярно. Если
же мы рассматриваем какое-либо событие как сложное
событие, как совокупность указанных иррегулярных со-
17 Ср.: Czuber E. Wahrscheinlichkeitsrechnung und ihre Anwen-
dung auf Fehlerausgleichung Statistik und Lebensversicherung.
Leipzig; В., 1908. S. 139-142 7*.
205

бытии и как результат взаимодействия большого числа
их, то оно обнаруживает ясно выраженную
закономерность. Содержание этой закономерности заключается в
том, что фактическая частость событий, рассматриваемых
в совокупности, оказывается весьма близкой к их
вероятности. Возникает вопрос, каким образом можно
понять, объяснить и тем обосновать закон больших чисел,
действие которого вскрывает закономерность там, где на
первый взгляд царит сплошпой хаос и беспорядок, где
каждое индивидуальное событие, хотя индивидуально п
обусловлено, но непосредственно не обнаруживает
закономерности.
Закон больших чисел интерпретируется и
обосновывается различными путями. Наиболее простой и
наглядной является попытка обосновать его, исходя из
принципа взаимокомпенсации случайных причин. Как уже
ясно из предыдущего изложения, когда мы говорим о
сложном явлепни как о совокупностп более
элементарных явлений, то совокупность их образуется (или
рассматривается) в _ соответствии с наличием (А)
или отсутствием (А) того или другого признака
этих элементарных явлений. Так, мы говорим о_
совокупности выпадения орлов (А) или решеток (А) при
бросании монеты, о совокупности случаев появления
белого (А) или черного (А) шара, о совокупности
выходов однозначных (А) и двузначных (А) номеров
лотереи и т. д. Признаки, по которым образуется
совокупность относительно случайных элементарных событий
могут быть взяты различные. Так, вместо того чтобы
образовывать совокупность вышедших однозначных и
двузначных номеров лотереи, мы с таким же правом и
основанием можем образовать совокупность выпадения
четных (А) и нечетных (А) номеров, совокупность по-
меров, кончающихся цифрой три (А) и кончающихся
какой-либо иной цифрой (А) и т. д.
Но если взят тот или иной определенный признак,
в соответствии с наличием и отсутствием которого
образуется совокупность, то всегда свойства самих
единичных элементарных событий, входящих в эту
совокупность, определяют, какие из причин, обусловливающих
эти события, являются общими причинами, причинами,
наблюдающимися при каждом единичном событии, и
какие, наоборот, причинами индивидуальными,
преходящими. Возможно, что на практике такое разграничение
причип на общие и индивидуальные провести не всег-
/
206

да легко И -Даже не всегда можно. Но принципиально
возможность нх разграничения всегда дана
структурными особенностями единичных явлений.
Сказанное позволяет подчеркнуть мысль, что
деление иричип единичных событии на общие и
индивидуальные не является абсолютным и не вытекает раз на
всегда из природы самих причин 18. Оно является
относительным и определяется характером того признака,
согласно которому образована совокупность. Меняется
этот признак, меняется и линия водораздела между
общими и индивидуальными причинами единичного
события 19. Так, если мы <повтор> производим опыт с
игральной костью и рассматриваем совокупность с точки
зрения признака «сколько раз выпало количество очков
начиная от 1 до 6», то общей причиной мы должны будем
считать наличие у кости шести граней, правильное
геометрическое строение кости, равномерное распределение
в ней вещества. Все же другие причины мы должны
будем считать индивидуальными. Но если при опыте с той
же костью мы рассматриваем совокупность с точки
зрения признака «сколько раз выпало четное (А) и
нечетное (А) число очков», то общими причинами мы
должны будем уже считать наличие у кости половины
граней с четным и половины с нечетным количеством
очков, правильность ее геометрического строения и
равномерность распределения в пей вещества. Будет ли у
кости 2, 4, 6, 8, 10 граней, для второго случая
безразлично. При любом указанном числе граней кости
вероятность единичного события будет здесь равна 7г, в то
время как в первом случае она была равна 7б. Итак,
понятие постоянных и индивидуальных причин
относительно в том смысле, что содержание их меняется с
изменением признака, по которому строится совокупность.
Но оно вполне объективно в том смысле, что если
признак этот дан, то теоретически дано и подразделение
причин ^а общие и индивидуальные. Общие причины
действуют неизменно при каждом единичном случае
данного типа, например при падении монеты, кости, при
извлечении шара из урны и т. д. При каждом единичном
случае действуют и индивидуальные причины, но состав
и конкретное выражение их от случая к случаю
меняется. В сочетании с общими причинами, как мы видели,
18 Ср.: Knapp G. Fr. Quetelet als Theoretiker / Jahrbiicher fur
Nationalokonomie u[nd] Statistik. 1872. Bd. XVIII'. S. 112.
19 Ср.: Чу про в А. А. Очерки... С. 235 и ел.
207

они определяют, выпадет ли в данном случае орел или
решетка, одно очко или какое-либо иное число их вплоть
до шести, выйдет ли белый шар или черный. Один раз
они складываются благоприятно для одного исхода,
другой — для другого без всякой определенной
последовательности и устойчивости. Благодаря вмешательству
совокупности индивидуальных причин действие общих
причин маскируется и представляется неопределенным. Но
чем большее число единичных случаев мы берем, чем
большую совокупность их мы образуем, тем более в этой
совокупности, взятой в целом, сказывается влияние
взаимной компенсации или нейтрализации изменчивых
индивидуальных .причин. Действительно, если в одном
случае привхождение индивидуальных причин вызвало
выпадение орла, а в другом — решетки, то эти два случая,
взятые вместе, будут представлять собой картину, которая
сложилась как бы без всякого участия индивидуальных
причин, а только под воздействием общих причин, т. е.
под воздействием причин, которые в равной мере
благоприятствуют выпадению как орлов, так и решеток.
Разумеется, при производстве двух бросаний картина
может сложиться фактически и совершенно иначе,
могут выпасть подряд два орла или две решетки. Но чем
больше рассматриваемая совокупность, тем менее
вероятным становится единообразное действие
индивидуальных причин, тем более вероятной становится схема
их взаимной нейтрализации, иллюстрированная выше
условно на двух случаях, тем явственнее должно
проступать действие общих причин и тем ближе конечный
результат должен соответствовать действию как бы только
этих общих причин20. Поэтому можно сказать, что
«правильности, которые мы наблюдаем при массовых
наблюдениях, являются не чем иным, как действиями
постоянных причин: благодаря большому числу наблюдений
действия случайных причин парализованы, или вернее,
почти парализованы, и почти во всей силе выражается
связь наблюдаемого явления с его постоянными
неслучайными причинами»21.
Но если это так, то, с другой стороны,
математическая вероятность выражает ничто другое, как вероятное
действие общих или постоянных причин события. Отсю-
20 Ср.: Ворткевич В. И. О статистической закономерности /
Вестник права. 1905. Октябрь. С. 144 и ел.; Чупров А. А. Очерки
С. 225 и ел.
21 Ср.: Косинский В. А. О приемах научной разработки
статистических дапных. М., 1890. С. 10.
208 '

да становится понятно, почему при большом числе
испытаний частости относительно случайных событий
приближаются к их вероятностям, иначе говоря, становится
понятным механизм действия закона большого числа.
Нужно, однако, признать, что приведенные рассуждения
именно вскрывают и гипотетически рисуют механизм
действия большого числа, исходя из убедительности
принципа компенсации или нейтрализации
индивидуальных или случайных причин8*. Поскольку опыт
неуклонно подтверждает закон большого числа, приведенной
интерпретации его, собственно, достаточно, чтобы считать
этот закон достаточно твердо установленным,
установленным по меньшей мере столь прочно, чтобы опираться
на пего в научной работе или [считать, что] нет
убедительных доказательств его несостоятельности. Но, строго
говоря, все же нужно признать, что изложенное
доказательство не является логически совершенно
безупречным 22. Оно опирается на принцип компенсации или
нейтрализации, который хотя и обладает наглядностью, но
все же не является ни самоочевидным, ни вытекающим
из какого-либо иного действительно самоочевидного
положения, ни, наконец доказанным.
Второй путь интерпретации и обоснования закона
больших чисел ищет опоры в математике. В своюч
очередь он имеет различные формы. Классический вывод
закона больших чисел, формулированный Курно,
слагается из трех основных частей: из двух лемм и самого
доказательства23. Первая лемма по своему характеру не
имеет математического характера. Она гласит, что
события, вероятности которых очень малы, не могут
повторяться часто. Нетрудно видеть, что содержание этой
леммы аналогично тому тезису, к которому приводит
рассмотрение выше доказательство закона, а именно, что
частости приближаются к вероятностям
соответствующих событий. Поэтому и доказательство леммы
логически имеет ту же природу, что и рассмотренный выше
вывод закона. Если этот вывод опирался на очевидность
и убедительность принципа нейтрализации случайных
причин, то доказательство первой леммы опирается, по
существу, также на очевидность из опыта, что
маловероятное событие не может повторяться часто.
Действительно, все доказательство здесь, по существу, сводится
22 Ср.: Чупров А. А. Очерки... С. 227.9*
23 Ср.: Cournot A. Exposition de la theorie des chances et des
probabilites. P., 1843. [Ch. Ill]; Чупров А. А. Очерки... С, 227.
209

к ссылке на бесспорность опыта с маловероятными
событиями. Если в урне лежит 100 белых шаров, из которых
один помечен крапинкой, то совершенно очевидно, что
даже раскрыв урну мы лишь с трудом найдем меченый
шар. Насколько же труднее извлечь его случайно из
закрытой урны? Ясно, что маловероятные события не
могут повторяться часто. Вторая лемма имеет уже
математический характер. Содержание ее таково: при
значительном ряде испытаний представляется весьма
маловероятным, чтобы частости событий, находящихся под
действием некоторых общих причин, сколько-нибудь
значительно уклонялись от вероятностей этих событий.
Самый способ математического доказательства
приведенной леммы облекается в различную форму, и о ней мы
скажем ниже. На основе первой и второй леммы и
строится вывод закона больших чисел. Причем, вывод этот
принимает уже по существу форму простого
силлогизма. Действительно, согласно первой лемме
маловероятные события редки. Согласно второй лемме отклонение
частостей от вероятностей при большом числе событий
маловероятно. Отсюда ясно, что отклонение частостей от
вероятностей событий при большом числе испытаний
может иметь место лишь очень редко. Иначе говоря, как
правило, как определенное единообразие мы будем
наблюдать, что частости событий при большом числе
испытаний будут весьма близки к их вероятностям. Но это
положение и выражает собой сущность закона
большого числа.
Иногда, особенно математики, закон больших чисел
отожествляют со второй упомянутой леммой. В таком
случае смысл закона больших чисел видят в положении,
что сколько-нибудь значительное расхождение
частостей событий, находящихся под действием некоторых
общих причин, от вероятностей этих событий весьма
маловероятно. Это положение доказывается в теории
вероятности уже строго математически. Доказательство его
имеет различную степень общности. Не входя в
подробное рассмотрение математического вывода указанного
положения, в интересах дальнейшего изложепия выявим
лишь логическую сущность этого вывода, градации его
общности и его итоги.
Исторически впервые выставленное положение
получило обоснование в доказательстве теоремы Якова Бер-
нулли. Пусть производится п независимых опытов с
каким-либо случайным событием А. Причем п достаточно
210 '

велико, а вероятность наступления события А при
каждом опыте одна и та же и равна р. Пусть событие А
наступит т раз при п испытаниях. Тогда его частость
будет — • Спрашивается, каково будет отклонение — от pt
или как велика разность — — р = е ? Выход события А
при п испытаниях т раз можно рассматривать как
сложное событие. Его вероятность выражается формулой:
Но т может иметь значения, равные 0, 1, 2, 3, ... п.
В соответствии с этим мы будем иметь ряд вероятностей
Рт, который можно выразить так: Р0, Pi, P2, Ръ ... Рп.
Допустим что. 7П принимает все значения от к до /,
которые лежат в ряду 0, 1, 2, 3... л, причем к < I.
Тогда по теореме сложения вероятностей сумма
т=1
Ph + Pk + l + Л+2 + /\+.+ . . . + Л = 2 Рт (2)
m=ft
выразит собой вероятность того, что при п испытаниях
событие А случится или к, или к4-1, или к + 2 ... или
/ раз, т. е. не менее к раз и не более / раз. Так как
каждому значению т соответствует определенная частость
- и определенное уклонение ее от вероятности р, равное
— -Р| = *. (3)
то сумма (2) выражает вероятность того, что при п ис-
„ к
пытаниях уклонение х будет не меньше, чем а — — Р,
и не больше, чем Ь = — — р.
Вводя теперь обозначения у = пРт vdx = —,
можно представить сумму (2) так:
lyd*, (4)
х=а
где слагаемые соответствуют значениям переменного х\
а, а + dx, a + 2dx, а + З&с, ..., Ь.
В формуле (4) есть функция, выражаемая
приближенно формулой 24
24 Т[ак] называемая] интерполяционная формула для
вероятностей сложных событий при большом числе испытаний,
211

у= * е-н\\ (5)
у я
В интегральном исчислении доказывается, что
предел суммы (4) выражается определенным интегралом
ь
\ у dx или в соответствии с (5)
а
Ь
4= \e-»2*2dx. (6)
г о
При большом значении п величина (h) приближенно
выражает, что уклонение х лежит между пределами а л Ь.
Приняв, что а = — е, Ь = + е, где е есть сколь
угодно малая положительная величина, вероятность Р
+е
i> * je-A^, (7)
* —8
или10*
+8
P-^J^V^, (7')
или, применяя подстановку hx = £,
р=тые-'2<й- <8)
v о
Найденная величина Р и есть величина вероятности
того, что при испытаниях уклонение
1т I
п Р\
будет лежать между — е и +е и, следовательно, по
абсолютной величине не превзойдет е. Иначе говоря, Р
есть величина вероятности предела е уклонения
частости события от его вероятности. Легко видеть, что при
большом значении и, а следовательно и fe, величина е
будет весьма мала. Полученный вывод и позволяет
формулировать теорему Якова Берпулли,- которая является
ответом на поставленный выше вопрос о величине
уклонения частости от вероятности события: с
вероятностью, весьма близкой к достоверности, можно утверж-
/
212

дать, что при большом числе испытаний п уклонение
частости события А от его вероятности, равной р, по
абсолютному значению не превзойдет очень малой вели-
1т I
— р\ = Х.
Теорема Якова Бернулли освещает вопрос о
соотношении частости и вероятности события лишь в том
частном случае, когда вероятность события А при всех
испытаниях одна и та же —р. Но как представляется это
соотношение в более общем случае, в случае, когда
число испытаний п достаточно велико, общее число
появления события А равно т, но вероятность выхода этого
события в различных опытах различна и равна
соответственно ри Р2, ръ, •.., /?п? Ответ на этот вопрос дает
теорема Пуассона25. Теорема Пуассона утверждает, во-
первых, что при только что указанных условиях
средняя вероятность события А при всей совокупности
испытаний п будет равна среднеарифметическому
вероятностей этого события при отдельных испытаниях, т. е.:
Р1 + Рл + Ря+ ••• +Рп
Р п '
во-вторых, что уклонение частости события А от этой
средней вероятности подчиняется теореме Бернулли, или
иначе вероятность р того, что
не превосходит сколь угодно малой величины е. Отсюда
ясно, что теорема Пуассона является действительно
обобщением теоремы Бернулли и потому логически
утверждает то же, что и теорема Бернулли.
Еще более общую формулировку ответа на вопрос о
соотношении частости и вероятности события при
большом числе испытаний дает академик Чебышев в
теореме, известной как теорема Чебышева26. При
доказательстве своей теоремы Чебышев пользуется категорией
математического ожидания и выражает свои выводы в
виде некоторых неравенств. Он прежде всего
доказывает следующую лемму27. Если математическое ожид[ание]
25 Ср.: Poisson. Rescherches sur la probabilite de jugements. P.,
1837.
26 Ср.: Чебышев П. JI. О средних величинах. М., 1867.
27 Ср.: Там же; Бернштейн С. Н. Теория вероятностей.
С. 100-101.
213

х = А, причем х может получать различные
положительные значения (или нуль), то вероятность Q, что х
получит значение большее чем At2, меньше чем —g-,
каково бы ни было число t. Из этой леммы с ясностью
вытекает следствие, что при только что указанпых данных
вероятность Р (при Р 4- Q = 1), что х ^ At2, больше, чем
1 2". Переходя теперь к формулировке теоремы Чебы-
шева, введем для ясности ее еще некоторые новые
понятия и положения теории вероятности28. Будем
обозначать через х какую-либо величину, через а —
математическое ожидание х, через Р — математическое ожидание
х2, через х — а — отклонение величины х от ее
математического ожидания и через р математическое ожидание
(х — а)2, которое назовем дисперсией величины х.
В теории вероятности доказывается далее, что
математическое ожидание произведения двух или большего
числа независимых величин равпо произведению
математических ожиданий этих величин. Математическое
ожидание какой-либо постоянной величины равно самой этой
величине, равным образом математическое ожидание
самого математического ожидания равно тому же ма-
тематиче [скому] ожиданию. Иначе говоря, например
М.О. 2а = 2а. Учитывая это положение, легко видеть,
что р = М.О. (х-а)2 = М.О. (х2-2ах + а2)=Ь-2а2 +
4- а2 = Ъ — а2. Исходя из предыдущих замечаний, можно
легко доказать, что дисперсия суммы любого числа
попарно независимых величин, которую обозначим через В,
равна сумме дисперсий рассматриваемых величин, т. е.:
5 = М.О. [(х1 + х2 + ... + хп)-(а1 + а2 + ... + ап)]2=
- ?! + Р2 + . . . + Рп,
где согласно сказанному выше рх = Ьх — а\; р2 = Ь2 — а\\
... рп = Ьп — ап. С другой стороны, если X есть
определенная величина, то согласно предыдущих замечаний
М.О. Хх = Ха, М.О. (Хх)2 = Х2Ъ. Отсюда М.О. {Хх-Ха)2 =
= Х2(Ь — а2) = Х2$. Приведенные равенства доказывают,
что при увеличении величины х в X раз, ее дисперсия
увеличивается А,2, а при уменьшении рассматриваемой
величины в X раз, ее дисперсия умепыпается в X2 раз.
В соответствии с этим в то время как упомянутая
дисперсия СУММЫ (#1 + Х2 + . . . + Хп) = В = [*! + р2 + • • .
28 Ср.: Берпштейн С. II. Указ. соч. С. 144 и ел. Изложение.
214

... + рп, дисперсия средней арифметической этой
суммы, т. с.
*i + х2 + • • • + хп __ J3_
" п2,'
Опираясь теперь на приведенную выше лемму Чебы-
шева и на последние положения, мы можем сказать, что
вероятность осуществления неравенства
[ (х{ + Х2 + ... + хп) - (ах + а2 + ... + ап) ]2 < Bt2 (1)
более, чем1 g-. Но неравенство (1) после извлечения
из обоих частей его квадратного корня превращается в
равнозначное ему неравенство
\(х1 + х2+ ... +хп)-(ал + а2+ ... + а„)|<*/5. (2)
Поэтому п вероятность Р неравенства (2) будет более,
чем
Последнее утверждение известно под именем
неравенства Чебышева. Деля теперь неравенство (2) на и,
мы получим, что новое неравенство
!*,+*,+■■■+*„ «,+«, + ■..+«.! | у-
| п п | "^ п v '
имеет ту же вероятность Р, которая более 1 — Г*«
Теперь мы можем формулировать саму теорему
Чебышева. Если х\, #2, • •., Хп представляют собой
некоторые независимые величины, причем М.О. Xi — di и М.О.
xi = bi\ если существует такое число L, что дисперсия
каждой из рассматриваемых величин не более L, т. е.
Pi = bi — а\ <]£, то к величинам х\, х2, ..., хп
применим закон больших чисел, а именно, как бы мало ни
было заданное число е, вероятность R неравенства
I *1 + *2+"-+*П й1 + й2 + ' * ' + йП I
<8 (4)
становится сколько угодно близкой к достоверности, если
число п достаточно велико.
Действительно, т[ак] к[ак] р<<£, то
^ = Р1 + р2 + ... + Рп</гЬ.
Поэтому если в неравенстве (3) мы заменим В на nL
и поставим во второй его части—ynL или ty —, то
215

полученное новое неравенство
\', + >t + - + *n_; + 't + -+'*\<ty± (5)
I п п | ^ V п v '
будет, несомненно, иметь место, раз имеет место
неравенство (3). Поэтому R>P, причем R обозначает
вероятность неравенства (5), а Р — вероятность неравенства
1 1
(3). И если Р > 1 2", то тем более R > 1 5". Доста-
t *
точно теперь положить, что / у — = е, чтобы убедиться,
что вероятность неравенства
| п п I ^ '
равная i?, будет более чем 1 j = 1 ^ и
становится сколь угодно близкой к 1, если при заданном е
берется достаточно большое число п. Это и требовалось
доказать. Формулированная теорема Чебышева является,
как уже было отмечено, весьма общим математическим
выражением закона больших чисел, и приведенные выше
теоремы Пуассона и Бернулли можно получить как
следствие из теоремы Чебышева30.
vz-
29 Пользуясь примерпым равенством t у — = е, находим, что
*« we . 1
ъ* = —_; отсюда, подставляя в выражение 1 — —^ найденное
и 1
значение t2, получаем 1——о*
пе
30 Действительно, пусть дан ряд п независимых опытов, пусть
Pi будет вероятность наступления события А при i = м опыте,
am — общее число выходов этого события. Тогда т можно
рассматривать как сумму х\ + х2 ~Ь ... -f- хп, где каждое Xi получает
значение 1 при наступлении Л и 0 при его ненаступлении.
М. О. *4=в1= Рг1 + дг0 == Pi; М. О. *| = bi=pri + qr0 = Pl.
Поэтому дисперсия каждого xt будет pi = />,• — р\ = /?,д,- < 1.
Отсюда ясно, что величипа xi удовлетворяет всем требованиям
теоремы Чебышева. И т[ак] к[ак] согласпо сказанному
xi ~^~ х2 ~^~ ' * * "г" хп т г , г ,
-= = — и т[ак| к[ак|, с другой стороны,
п п
р
__ Р1 + Р2 + •.. + Рп а + а + ... + ап
= = — , то приведенное в
п п
216 '

Таковы пути математического доказательства и
формулировки закона больших чисел. Достаточно, однако,
вдуматься в логическое содержание приведенных теорем,
чтобы видеть, что сами по себе они не могут служить и
не являются достаточным обоснованием его.
Действительно, что говорят приведенные теоремы? По существу,
как менее общие теоремы Бернулли—Пуассона, так и
более общая теорема Чебышева утверждают только то,
что при известных условиях и при большом числе
испытаний вероятность отклонения частости события от его
вероятности лишь на сколь угодно малую величину
весьма велика. Иначе говоря, они обосновывают лишь
известную вероятность; в частности большую вероятность,
определенного соотношения между частостью и
вероятностью события, а именно большую вероятность сколь
угодного малого их расхождения. Но они ничего не
утверждают относительно не вероятного, а действительного
их соотношения. Иначе говоря, они оставляют нас
целиком в пределах категории вероятности, не перекидывая
никакого моста от вероятности к действительности31. Они
убеждают нас в том, что при большом числе испытаний
вероятность малого отклонения частости от вероятности
события весьма велика, но они даже не пытаются
аргументировать, что эта большая вероятность малого
отклонения частости от вероятности или, что точнее, малая
вероятность большого расхождения их реализуется в
действительности. Отсюда ясно, что приведенные теоремы
приобретут все свое значение и между их утверждениями
и действительностью устанавливается прочная связь
лишь при условии правильности положения, согласно
которому маловероятные события действительно редки
или, наоборот, весьма вероятные события действительно
часты, обычны 32.
Только на основе этих положений и рассмотренных
выше теорем можно утверждать не только то, что веро-
тексте неравенство (4) здесь может быть написано в таком виде:
-jp " <>. 6. л0 получить это неравенство и показать, что его
вероятность (повтор) стремится при п достаточно большом к
достоверности и значит доказать теорему Пуассона. Достаточно
далее принять, что все />, = Я, и мы получим теорему Бернулли.
31 Ср.: Чупров А. А. Очерки... С. 229—230.
32 Ср.: Mansion P. Sur la portee objective de calcul des
probability J/ Bullet, de lAcademie Royale de Belgique. Classes des
sciences. Bruxelles, 1903.
217

ятность малого расхождения частости п вероятности
событий высоковероятна, но и то, что близкое совпадение
частости и вероятности наблюдается фактически]11*.
7
Т [акнм] о [бразом] мы видим, что закон большого числа
имеет достаточно прочные экспериментальные и
логические основы. Достаточно ясным представляется и
внутренний механизм его проявления. Но если это так, то
становится понятным, почему там, где, как в различных
играх, имеет место взаимодействие большого числа
относительно случайных иррегулярных событий, итог,
результат их взаимодействия обнаруживает определенное
единообразие или закономерность. Эта закономерность есть
результат механизма действия закона большого числа.
Изложенное позволяет теперь подойти к ответу на
поставленный выше вопрос о том, какова природа
закономерности явлений действительности и как возможно
проявление этой закономерности в условиях, когда каждое
конкретное событие действительности индивидуально.
Выше, выявляя сущность закона больших чисел, мы
сознательно пользовались экспериментальными данными
только из области т [ак] н [азываемых] случайных или
безобидных игр, а также из области опытов с урнами.
В этих областях совокупности большого числа
относительно случайных событий образуются по нашему
усмотрению, они являются мнимыми совокупностями. Мы
можем Сделать такую совокупность больше или меньше,
можем сосредоточить отдельные испытания в
сравнительно небольшом отрезке времени, заставив их следовать
друг за другом достаточно быстро, но можем
распространить опыт и на более длительное время, увеличить
интервалы между отдельными событиями и, заметив их
результаты, все же затем объединить их в одну общую
совокупность. Как бы мы ни строили опыт, ясно, что,
раз у нас будут относительно случайные события, раз
будет большое число их и мы объединяем их в
совокупность, вступает в силу выясненный выше механизм
действия закона большого числа и совокупность
обнаруживает определенные закономерности, в силу которых
частости событий приближаются к их вероятностям.
Но если в случае экспериментов со случайными
играми совокупности относительно случайных событий
образуются и закон большого числа приводится в действие,
если так можно сказать по нашему усмотрению, в
завися

самости от нашего решения производить опыты, то,
с другой стороны, эти же самые игры существуют в
действительности и вне всякой зависимости от намерений
производить эксперименты, существуют как определенный
отрезок действительности. И если в случае эксперимента
при определенных общих предпосылках относительно
структуры монеты, кости, рулетки и т. д. закономерности
в совокупности относительно случайных событий
оказываются результатом проявления закона большого числа,
то совершенно очевидно, что при наличии в общем тех
же предпосылок закон большого числа действует и тогда,
когда речь идет о практике случайных игр, а не об
экспериментировании с ними. Вместе с тем очевидно, что
в практике этой обнаруживаются определенные
закономерности и закономерности эти имеют ту же природу,
что и при экспериментировании со случайными играми.
Однако указанное распространение действия закона
большого числа с области эксперимента со случайными
играми на область действительности в виде практики
этих игр — не все и даже не главное. Оно имеет для нас
лишь отправное эвристическое и связующее значение.
Выше мы видели33, что явления всех основных областей
действительности имеют сложное строение. Все они
являются или совокупностями элементарных явлений или
совокупностями в первую очередь сложных явлений
низшего порядка, в конечном счете также совокупностями
элементарных явлений. Все они при этом представляют
собой совокупности большого числа явлений, служащих
в качестве их элементов. Наконец, каждое единичное
явление, входящее в их состав в качестве элемента,
представляется относительно случайным, иррегулярным. Но
если это так, то мы должны сказать, что те условия,
которые мы создали для эксперимента со случайными
играми и при которых вступает в силу механизм действия
закона большего числа, в основном даны нам во всех
областях реальной действительности. И раз они даны, то
должен проявлять свое действие и закон больших чисел.
Это позволяет нам в предварительном и общем виде
формулировать следующий важный вывод: закономерность
явлений действительности есть результат действия закона
большого числа, и она проявляется в той мере, в какой
действует закон больших чисел. Подчеркнем, что пока
речь идет у нас не о методах познания и научного уста-
33 Ср.: Гл. 1.
219

новления различных законов по их материальному
содержанию. Об этом речь будет ниже. Здесь мы говорим
об онтологической природе, об условиях и формах
реализации закономерности как таковой. Но если принять
предложенное выше обобщение о природе
закономерности, то отсюда неизбежно вытекают своеобразные и
характерные черты ее.
Прежде всего. Раз закономерность есть результат
действия закона большого числа, то из самой природы этого
закона вытекает, что он сохраняет свою силу лишь при
предпосылке, что общие причины относительно
случайных событий остаются неизменными и, следовательно,
события эти сохраняют ту же вероятность34. Выше,
говоря об индивидуальной причинной связи, мы видели, что
ее неповторимость объясняется неповторимостью в
полном виде того комплекса условий, который служит
причиной данного явления. Существование закономерности,
как мы видим, не требует повторения всего комплекса
условий, составляющих совокупность причин единичного
явления. Значительная часть этих причин может от
случая к случаю меняться. Это будут индивидуальные
причины события. Закономерность предполагает устойчивость
лишь общих причин события. Но если меняются эти
общие причины, то меняется вероятность события,
меняется и его закономерность. С этой точки зрения, строго
говоря, теоретически всякая закономерность
относительна. Она относительна именно в том смысле, что
сохраняет свое значение лишь до тех пор, пока остаются
неизменными основные структурные черты и,
следовательно, общие причины единичного элементарного (простого
или сложного) события. Принципиально и теоретически
это положение имеет силу в отношении любой области
реальной действительности. Оно правильно в отношении
мира физических, как и социальных явлений. Если бы
природа и общая структура элементарных физических
явлений изменилась, то закономерность физического
мира изменилась бы так же, как меняется закономерность
социально-экономических явлений с изменением
структурных признаков социального строя и характера
человека. Но если принципиально это так, то практически
выставленное положение об относительном характере
закономерности далеко не имеет столь общего значения.
Мы не знаем, меняется ли природа простейших элемен-
Ср.: Романовский Е. Указ. соч. С. 9.
220

тов внешнего мира. Во всяком случае мы не замечаем их
изменений. М [ожет] б [ыть] мы не замечаем их потому,
что эти изменения очень медленны и неуловимы, а м[о-
жет] б [ыть] потому, что их вовсе нет. Поэтому
фактически у нас нет оснований говорить об эволюции самой
закономерности физико-химических явлений. Но если
взять естественные науки, изучающие области более
сложных физико-химических явлений, как астрономия,
геология, мете [о] рология, то здесь мы уже отчетливо
наблюдаем явления изменчивости закономерности. Если
даже простейшие элементы физических явлений и,
следовательно, закономерности этих явлений остаются
неизменными, то те сложные явления, которые служат
элементами еще более сложных явлений, как звездное
небо, земная кора, климат и т. п., меняются. Изменения
их проходят известные этапы или фазы. И вполне
возможно, что если не все, то во всяком случае некоторые
закономерности этих явлений на различных фазах их
эволюции различны. С наибольшей отчетливостью,
однако, изменчивость структурных особенностей единичных
явлений, общих причин этих явлений и, следовательно,
их закономерности выступает в социально-экономических
явлениях12*. Социально-экономическая жизнь имеет
свои исторические фазы. По сравнению с фазами
развития внешней природы эти фазы кратки, легко различимы.
В силу этого социально-экономическая жизнь
представляется нам особенно изменчивой. И т[ак] к[ак]
явления ее при каждой данной фазе структурно различны,
то различны и их закономерности, различны если не
полностью, то в значительной мере. Различия эти в
социально-экономических явлениях отдельных исторических
фаз наука фактически констатирует. Отсюда понятны
основания взгляда, что закономерности
социально-экономической жизни по существу имеют исторический
характер. Но выдвигая принципиальный тезис об
относительности закономерности вообще и особенно об
относительности и историчности закономерностей
социально-экономической жизни, нельзя полагать, что он предрешает
вопрос об относительности законов, формулируемых
наукой. Этот вопрос не совпадает с рассмотренным вопросом
об относительности закономерности. В то время как
последний вопрос есть вопрос об относительности бытия,
вопрос об относительности законов есть вопрос об
относительности знания. Из предыдущего анализа понятия
закона ясно, что закон утверждает лишь известное еди-
221

нообразие совершения событий, единообразие их связи
или изменения и предполагает, что единообразие вообще
может существовать. Но сам по себе закон ничего не
говорит о том, что единообразие имеет место здесь и
сейчас фактически, что он фактически будет реализоваться
вечно или лишь в течение известного времени. Закон,
формулирующий связь событий А и В, верен
применительно к определенным условиям. Там, где даны или
будут даны эти условия, будет реализовываться и закон.
Но даны ли эти условия, как долго опи будут
существовать, исчезнут ли они и когда вновь возникнут — на все
эти вопросы формула закона по самому существу своему
не дает и не может дать никакого ответа. Но где бы пи
обнаружились условия для дапной закономерности связи
А и В, закон, формулирующий сущность этой
закономерности, будет верен. Отсюда мы можем сказать: если
бытие и, в частности, закономерность относптельпы, то
знание и, в частности, закон абсолютны. Однако
абсолютность их состоит пе в вечности их приложимости,
а в логической значимости при наличии определенных
условий. Поэтому если об относительности законов и
можно говорить, то в каком-то ином смысле, чем об
относительности закономерности. Абсолютное
познавательное значение, о котором только что говорилось,
естественно, имеют те законы, которые схватывают сущность
закономерности вполне адекватно. Однако это мыслимо
лишь как идеальный предел развития знания. На
практике научное знание и паучные законы никогда пе
находятся на этом пределе. Это не значит, что они просто
ошибочны и ложны. Это значит лишь, что фактически
они несовершенны и находятся в процессе постоянного
развития. В этом смысле о законах можно сказать, что
они тоже относительны, в особенности относительными,
т. е. недостаточно адекватными, являются тс из них,
которые были названы выше законами конкретными или
эмпирическими. Но из сказанного ясно, что
относительность законов совершенно иной природы, чем
относительность закономерностей.
Вторая основная и характерная черта
закономерности, вытекающая из существа ее природы, сводится к
следующему. Если закономерность есть результат
действия большого числа, то отсюда следует, что всякая
закономерность всегда лишь вероятна. Если мы бросим
большое число раз монету и берем совокупность всех
этих случаев бросания, то наблюдаемая нами закопомер-
222

ность, как мы видели, состоит в том, что частость
выпадения орла (или решетки) сколь угодно мало отличается
от вероятности, равпой половине. Но об этой
закономерности мы одновременно можем утверждать лишь то, что
она весьма вероятна. Такая характеристика
закономерности с логической неизбежностью [следует] из
развитой выше концепции закономерности35. На первый взгляд
этот вывод поражает своей парадоксальностью. В
отношении закономерностей социально-экономической и
индивидуально-психической жизни, быть может, он и не
кажется очень странным. Но законы физики, химии мы
привыкли считать настолько непреложными, что
характеристика их лишь как вероятных представляется
действительно совершенно неприемлемой, чуждой,
искусственной. Непредубежденному сознанию, стоящему перед
фактом изумляющих успехов естествознания,
загипнотизированному впечатлением исключительной точности его
законов, характеристика и этих законов только как
вероятных кажется поверхностной. Законы, которые
только вероятны, законы, которые в силу этого только
приблизительны, это пе законы, а лишь какое-то
приближение к подлинным законам. Из сказанного ясно, что
характеристика закономерности только как вероятного
единообразия явлеппй достаточно ответственна и серьезна,
чтобы специально остановиться на ее выяснении и
мотивировке. <повтор>
Уверенность к непреложности физико-химических
законов опирается на наш повседневный опыт. Но
противоречит ли факт этой непреложности вероятностной
характеристике закономерности вообще и закономерности
физико-химических явлений в частности? Если
рассматривать физико-химические явления как совокупность
элементарных атомно-молекулярных процессов, то вместе с
тем нужно иметь в виду, что число единичных
элементарных явлений, образующих каждое сложное физико-
химическое явлений, во-первых, практически бесконечно
велико, во-вторых, что процессы эти отделены друг от
друга практически бесконечно малыми промежутками
времени, в-третьих, что в тех случаях, когда мы имеем
дело с конкретными физическими телами, процессы эти
практически бесконечно близки друг другу.
Чтобы вскрыть истинный смысл вероятностной
характеристики закономерности п установить, в какой мере
35 Ср.: Чупров Л. А. Закон больших чисел... С. 6.
223

она не только примирпма с данными повседневного
опыта, но и прямо предполагается им, посмотрим прежде
всего, каков порядок вероятности, которым при
различных условиях обладает вероятность закономерности,
и каковы те основные условия, от которых зависит как
этот порядок вероятности, так и наше непосредственное
убеждение в непреложности закономерности, по крайней
мере закономерности физико-химических явлений. Выше,
рассматривая теоремы Бернулли, Пуассона и Чебыше-
ва, мы убедились, что при достаточно большом числе
испытаний вероятность расхождения частости и
вероятности лишь на произвольно малую величину стремится к
достоверности. Если пользоваться теми приемами
доказательства, на которые опирался Чебышев, то, как мы
видели, теоремы Бернулли и Пуассона можно получить
как следствие более общей теоремы Чебышева. Теорема
Чебышева не указывает предела, к которому стремится
вероятность Л, что частость события уклоняется от его
вероятности на произвольно малую величину е. Но она
указывает нижнюю границу этой вероятности R,
определяемую неравенством
Л>1—Я--1 —-пi-
t ne
Каковы бы ни были величины L и е в этом неравенстве,
но если они конечны, то при достаточно большом числе
испытаний п величина ;гг* будет весьма мала и,
следовательно, вероятность R будет весьма близка к единице.
Но это и значит, что при большом числе интересующих
нас элементарных событий данного ряда закономерность
в их совокупности приближается к достоверности.
Попытаемся конкретизировать этот общий и
отвлеченно-математический вывод. Причем для простоты и наглядности
возьмем приведенное выше выражеппе вероятности
применительно к условиям, предполагаемым теоремой
Бернулли, т. е. в том частном случае, когда вероятность
рассматриваемого события А при всех испытаниях одна
и та же и равна Р. Применительно к этому случаю, как
и к более общему случаю, предусматриваемому теоремой
Пуассона, мы всегда можем принять, что величина L
приведенного неравенства равна 1/436. Поэтому приве-
36 Это можно впдеть пз следующих доводов. Согласпо
теореме Чебышева, (5< <; L. Но применительно к условиям,
предполагаемым теоремой Пуассона (когда событие А при различных ис-
224

денпое выше неравенство для случая,
предусматриваемого теоремами Бернулли и Пуассона, можно написать так:
4пе*
В соответствии с этим, если мы бросаем монету
10000 раз, т. е. полагаем и = 10 000, то вероятность R,
т
что частость — отклонится от вероятности, которая
здесь равна, очевидно, 1/2, не более чем е, которое
примем =1/20, или что вероятность R неравенства
~ 2 I ^ 20' Т* е' 20 ^ п ^ 20
будет более, чем 1-^ = 1- 4.10000 = 1 - щ в
= 0,99. Т[аким] о[бразом] если принять е равным
1/20, а общее число случаев п равным 10000, то
вероятность л, что частость не отклонится от вероятности более
чем на 1/20, будет уже более чем 0,99, т. е. будет
весьма близка к единице или к достоверности. Если же при
тех же условиях п будет равно 100000, то R превзойдет
0,999, при л= 1000 000 R будет равно 0,9999 и т. д.
Отсюда мы видим, что с ростом числа испытаний
вероятность близости частости и вероятности событий, т. е.
вероятность проявления определенной закономерности в
совокупности этих событий, быстро приближается к
достоверности. В действительности, однако, она прибли-
нытаниях имеет различные вероятности) pi=M. О. (^— а?)=Ь4 —
—а?» в свою очередь: Ь{ = .О *\ = р{Л + Я{-0=р1] а$=М. О. *»—
= Pi • 1 + Qi -0 = р$ af= р]\ следов цельно, р\ =Ь* —а? = pt— />?=
= pi(l — Pi)=PiVi- Полагая теперь p^-^ + L, a qi = ~2 —
— L, мы получаем: p{qt =(-£- + l\ I-y—L 1= J- — L2\ отсюда
1 2 1
pi = Ptfx ~ -г- — L ^ -г-! иначе говоря, исходное неравенство
р\- ^ L всегда и вполне удовлетворяется, если принять, что L = 1/4.
Эти разъяснения, верные в отношении теоремы Пуассона, будут
верны и в отношении теоремы Бернулли. По условиям теоремы
Бернулли все pi = р, qi = q и р* = р. Очевидно, что то, что
верно для более общего случая, будет верно и для частного случая.
Ср.: Бернштсйн С. Н. Теория вероятностей. С. 101 и ел.; 149 и ел.
8 Н. Д. Кондратьев 225

жается к ней еще гораздо быстрее, чем это предполагает
теорема Чебышева37. Теорема Чебышева, указывая
нижнюю границу вероятности приведенного выше
неравенства, говорящего о соотношении частости и вероятности
события, принижает ее фактическую величину. В
действительности эта величина значительно больше, закон
больших чисел вступает в силу и вероятность
неравенства становится близкой к достоверности при меньшем
числе испытаний, чем это допускает теорема Чебышева.
Действительно, Бернштейн, уточняя теорему
Чебышева, доказал в свою очередь следующую теорему: при
соблюдении определенных условий38 вероятность каждого
пз неравенств
(*! + *а + • • • + *п) - К + а2 + ... + an)^2tYB
(1)
и
(*! + *„ + ... +хп)-(а1 + а2+ ... +ап)<-2*/Я,
(2)
где В =» Pi + Рг +... + рп меньше, чем еЧ2х а вероятность
Р неравенства
|(*i + *2+ ••• +*n)-(<»i + «i+ ••• +а„)|<2*/5 (3)
больше, чем 1 — 2ег1 , если только О < t ^ -^.
Мы не будем приводить здесь доказательство этой
теоремы39, а рассмотрим лишь вытекающие из нее
выводы, имеющие отношение к рассматриваемому нами
вопросу. В этом отношении особый интерес представляет
для нас вторая часть теоремы, где устанавливается
нижняя граница вероятности неравенства (3). На основании
приведенной теоремы действительно можно показать, что
нижняя граница вероятности сколь угодно малого рас-
37 Ср.: Бернштейн С. Н. Указ. соч. С. 159.
88 Предполагается, что независимые величины х\% xiy ..., хп
имеют математическое ожидание, соответственно равное <»i, а2, ...,
ап. Обозначаются: отклонения Xj — а = zi и М. О. zj = pt.
Допускается, что соблюдено условие | М. О. z\ | < -L*hk~2-k\
при всех значениях к > 2 и положительном Я. Ср.:
Бернштейн С. Н. Указ. соч. С. 159 и ел.
89 См.: Бернштейн С. Н. Указ. соч. С. 159 и ел.
226

хождения частости события от его вероятности лежит
значительно выше, чем это предполагается теоремой Че-
бышева. Это видно из следующего сопоставления, где
приведены значения вероятности Р (или /?), т. е.
вероятности сколь угодно малого расхождения частости от
вероятности событий40.
Зпачснпе вероятности Р > чем:
Шачспие
1
1,5
2,0
2,5
3,0
3,5
4,0
5,0
(по теореме
Чебышева)
0,8889
0,9375
0,9600
0,972222
0,979592
0,984375
0,990000
1-2*-'"
(по теореме
Бернштейна)
0,7892
0,9631
0,9961
0 999749
0,9999994
0,9999998
0,99999999997
Отсюда ясно, что согласно уточнения, внесенного к
теореме Чебышева, вероятность интересующего нас
неравенства (3) начиная со значения t = 2 значительно
больше, чем это вытекало из теоремы Чебышева. При
t = 5 13* эта вероятность имеет уже ничтожное отличие
от 1, равное всего 0,00000000003, т. е. практически
неравенство становится почти достоверным.
Однако как теорема Чебышева, так и уточненная
теорема Бернштейна, оперируя с неравенствами, указывает
лишь верхнюю (а также нижнюю) границу вероятности
рассматриваемого неравенства. Но естественно поставить
вопрос не о границах вероятности Р (или R) этого
неравенства, а величине указанной вероятности. Несомнеп-.
но, ответ на этот вопрос имеет большое как
теоретическое, так и практическое значение и может придать
интересующему нас вопросу о соотношении частости и
вероятности большую наглядность. Для того частного случая,
который соответствует требованиям теоремы Бернулли,
ответ на поставленный вопрос дает т[ак] называемая]
предельная теорема Лапласа. Сущность и ход
доказательства ее были приведены выше в связи с формулировкой
теоремы Бернулли. Поэтому здесь нам остается лишь
продолжить нить рассуждений, прерванную там, и затем
сделать соответствующие выводы. Формулируем, в чем
состоит содержание интересующего нас вопроса. Произ-
40 Составлена по данным С. Н. Бернштейна с внесением
некоторых дополнений. См.: Бернштейн С. Н. Указ. соч, С. 164.
8*
227

водится большое число п испытаний с событием Л,
вероятность которого при каждом испытании равна р. В
таком случав согласно теореме Бернулли вероятность /J,
что частость — события А отличается от вероятности р
лишь на сколь угодно малую величину е, будет весьма
велика. Иначе говоря, согласно ей вероятность Р, что
1т I _
— р < е или, помножая неравенство па п и
принимая е равным t у npq 41,
[т — np\<tVnpq, (1)
[будет весь]ма велика. Какова же эта вероятность Р?
Анализ показывает, что пока п невелико, Р является
функцией nut или P = F(n, t). Наоборот, когда п
возрастает и закон больших чисел нивелирует уклонения
отдельных событий, вероятность P = F(n, t) в
большинстве случаев стремится к определенному пределу Р =
= F(t), являющемуся функцией только t42.
Следовательно, поставленный выше вопрос о величине вероятности Р
сводится к вопросу, какова указанная функция F(t).
Предельная теорема Лапласа и дает ответ на этот вопрос.
Она гласит: если производится весьма большое число
независимых опытов и, при каждом из которых вероятность
наступления события А равна р, то вероятность Р(п, to,
t\), что число т появлений события А удовлетворяет
неравенству
t0 Vnpq <m — np<t1 Vnpq, (2)
имеет своим пределом
Ч t2
Ые~*^ (3)
'о
когда п бесконечно возрастает43.
Из формулированной теоремы непосредственно ясно,
что соответственно вероятность неравенства (1), т. е.
— tYnpq<.m — np<tYnpq (1)
41 Величина 1/npq известна под именем штандарта,
обозначаемого, обычно, буквой о. Его связь с другими ужо упомипавшимпся
величинами видна из следующих равенств: о2 = В = М.О. (т —
— пр)2 = npq. Отсюда о = УВ = У npq.
Ai Ср.: Бернштейн С. Н. Указ. соч. С. 222.
43 Ср.: Там же. С. 223 и ел.
228

имеет своим пределом
' t2 n /2
-4= [e"^dt = -^\e~^dt. (4)
Отсюда функция, найденная Лапласом и обозначенная
выше через P(t), равна
Р(0-=^|Г^Л-2Ф(/). (5)
" о
Значения Ф(0 вычислены для различных значений t с
большой точностью и имеются в виде готовых таблиц.
Пользуясь ими, легко определить вероятность
неравенства (1) с любой точностью. Чтобы видеть, как велика
вероятность определенного соотношения частости и
вероятности события и как нарастает она с ростом числа
испытаний, приведем один простейший пример.
Бросается монета. Какова вероятность, что при данном числе
бросаний частость выхода орла (или решетки) не
отклонится от вероятности, равной здесь 1/2, более, чем на
1/100? Ответ виден из следующей таблицы:
Число
событий
100
400
1С00
G400
25 600
Значение t
0,2
0,4
0,8
1,6
3,2
Значение
Р=2Ф(0
0,1586
0,3108
0,5762
0,8904
0,99862
Отсюда ясно, что при небольшом числе бросаний
вероятность Р невелика. Но затем она быстро повышается и
при 25600 бросаний уже почти равна единице. Однако
необходимо иметь в виду, что при вычислении
приведенной таблицы нами было предъявлено очень высокое
требование к величине отклопепия частости от
вероятности. Было предположено, что это отклонение менее
1/100. Но если снизить это требование и взять,
например, не 1/100, а 5/100, то уже при 400 бросаниях монеты
£ = 2, а вероятность Р будет равна 0,9544, при 1600
бросаниях монеты t = 4, а Р = 0,999936, т. е. почти
уравнивается с 1.
Теперь мы имеем достаточно прочный фундамент для
того, чтобы уяснить, какова степень вероятностей тех
229

закономерностей, которые пмеют место в различных
сферах явлений действительности и, следовательно, в какой
мере вероятностная характеристика закономерностей
мирится с нашим повседневным опытом. Нужно с самого
начала заметить, что в действительности и прежде всего
в сфере физико-химических явлений мы встречаемся с
вероятностями неизмеримо более высокими, чем в тех
экспериментах, которые для иллюстрации приводились
выше. Остановимся прежде всего именно па физнко-хи-
мическпх явлениях и*.
Отсюда вытекает чрезвычайно важное следствие для
уяснения истинного смысла вероятностной
характеристики физико-химических законов природы. Так, согласно
кинетической теории газов каждая данная масса газа
представляет собой бесконечно многочисленную
совокупность движущихся молекул. Этих молекул так много и
движения их так быстры, что они непрерывно
сталкиваются между собой. Теория утверждает, что число этих
столкновений в объеме 1 куб. сантиметра газа при 0°
и при 760 миллим [етрах] давления в течение 1 секунды
равно 24 • 1028. Уже из предыдущих соображений,
опирающихся на теорию вероятностей, должно быть ясно,
что при такой быстроте движения молекул и при таком
большом числе их столкновений средние результаты
поведения совокупности этих молекул должны быть
единообразны, закономерны, что отклонение этой
закономерности от идеальпо точной закономерности будет пичтож-
но и, что вероятность именно такого ничтожно малого
расхождения их будет мало отличима от полной
достоверности. В самом деле, если мы возьмем сосуд,
разделенный на две части перегородкой, в которой есть
отверстие, и введем в одну часть этого сосуда какой-либо газ,
то очень скоро газ равпомерно распространится по всему
сосуду и его давление па стенки сосуда будет во всех
частях его совершенно равпомерпо. Такую
закономерность в явлениях газа физика констатирует при каждом
соответствующем опыте. Но что представляет собой эта
закономерность и откуда она проистекает? Она и
является не чем иным, как средним результатом тех
бесконечно быстрых и многочисленных двпжепий и столкновений
молекул. Действительно, при столь большом числе их
представляется абсолютно невероятным как то, чтобы при
своем движении молекулы не залетали через отверстие
перегородки в ту половину сосуда, где газа нет, так и
то, чтобы удары молекул о стопки сосуда, а
следовательно

но и давление на них в различных частях сосуда в
среднем были различны.
Наоборот, с высочайшей вероятностью можно сказать,
почти с достоверностью можно утверждать, что молекулы
быстро распространятся по всему сосуду и будут с
одинаковой силой бомбардировать стенки сосуда во всех
частях его. Но это и есть упомянутые выше констатируемые
физикой законы газа. Насколько теперь велика их
вероятность и насколько близка она к достоверности,
можно видеть из следующих соображении44. Допустим, что
мы образуем совокупность, состоящую из 24 • 1028
случаев бросания монеты, т. е. из числа случаев, равного
числу столкновений молекул газа в 1 куб. сантиметра в
течение 1 секунды при 0° и 760 миллим [етрах]
давления. Как велика будет при этих условиях вероятность,
что частость вападепия орла (пли решетки) будет
отклоняться в ту или другую сторону от вероятности этого
события, равно 72, например меньше чем на Vio13? Отвечая
на этот вопрос, выясним прежде всего и величину
требуемой этим условием степени точности соответствия
частости и вероятности. Эта степень точности есть
величина того же порядка, как измерение расстояния от
Нептуна до Солнца с точностью до 1 миллиметра. Причем
это расстояние в 30 раз более, чем расстояние Солнца до
Земли, т. е., чем расстояние, которое приблизительно
равно 150 миллионам километров. Опираясь теперь на
теорему и формулу Лапласа, можно показать, что
искомая вероятность будет больше и ближе к единице, чем
величина 1 — лпгоез"" Трудно выразить в понятиях,
насколько близка эта величина к единице и,
следовательно, к достоверности. Профессор] Романовский пытается
дать представление об ее близости к единице при
помощи следующего сравнения45.
Возьмем шар, радиус которого равен расстоянию от
Солнца до Сириуса. Свет, имеющий скорость 300 000
килом [етров] в секунду, проходит это расстояние в 9 лет.
Наполним упомянутый шар молекулами газа, из которых
одна окрашена в черный цвет, а все бесчисленное
множество остальных — в белый. Вероятность, что, вынув
из этого шара на удачу одну молекулу, мы вынем белую
44 Ср.: Романовский Е. Статистическое мировоззрепие / Вести,
статистики. 1922. Кн. X. С. 8.
45 Ср.: Там же. С. 8-9.
231

молекулу, приблпзптельпо равна 1 —1/10168. Это число
весьма близко к единице, но все же опо будет
неизмеримо дальше от пее, чем число 1 — 1/1223 • 102068, значение
которого мы пытаемся уяснить. Совершенно очевидно,
что в последпем случае вероятность бесконечно близко
подходит к достоверности и практически является для
нас достоверностью. Различие частости от вероятности
здесь столь ничтожно, что задача обнаружения ее
практически превосходит все возможности пашпх даже
самых точнейших измерений и поддается лишь
абстрактному исчислению. Очевидно, поэтому, что те
закономерности, которые состоят в столь высокой степени вероятности
почти полного совпадения частости и вероятности
события, которые проявляются при этом при почти
непрерывном и сплошном течении едиппчных событии,
входящих в совокупность, практически выступают перед нами
как непреложные законы природы, которые мы
наблюдаем с достаточной точностью всякий раз и тогда, когда,
отвлекаясь от большого числа единичных событий или
даже не зная о них, паблюдаем, в частности
экспериментальным путем, тела как таковые (хотя опп реально и
являются совокупностями бесконечно большого числа
•элементарных событий). Но имеппо к числу таких
закономерностей относятся физико-химические
закономерности и одновременно именно к числу таких тел отпосятся
физико-технические тела, как те или иные массы газа,
воды, электричества и т. д. Итак, ясно, что практически
физико-химические законы действительно непреложны.
Но принципиально, с точки зрения развитой концепции
о природе закономерности они все же лишь высоко
вероятны. «Да, газ давит на степкп сосуда равномерно,—
гласит вывод из кинетической гипотезы в согласии с
опытом. Но это лишь наивероятнейший результат
бомбардировки стенок бесчисленными частицами, из которых
слагается масса газа. Если толчков отдельных частиц о
стенку действительно очень много, то, в силу закона
больших чисел, малейшие уклонения от напвероятней-
шей комбинации представляются крайне невероятными.
Но они все же не невозможны. Мыслима и такая
констелляция движений, что в некоторых местах давление
будет больше, в других — мепыне. Мы не встречаем
этого на опыте лишь в силу основного принципа логики
вероятного: крайней редкости маловероятных событий.
Стоит, однако, подождать, и осуществятся самые
маловероятные комбинации. Тол/ько ждать-то, может, придет-
232

ся мириады тысячелетий, так как па опыте мы всегда
имеем дело с чрезвычайно большими числами. Если,
следовательно, за короткий век существования
человечества и не встретится подобпых исключений, то
усматривать в этом противоречие кинетической теории пе
приходится»46. Человеческая жизнь оказывается чрезмерно
краткой, для того чтобы в течение ее мы могли
наблюдать осуществление маловероятных комбинаций, т. е.
прямых отступлений от физической закономерности. Но
принципиально это не лишает физико-химическую
закономерность вероятностного характера, т[ак] к[ак]
указанные маловероятные комбинации не являются
совершенно и по существу их не возможными. Однако
характеристика вероятностной природы физико-химической
закономерности не исчерпывается признанием
принципиальной возможности хотя и весьма малой вероятности
упомянутых отклонений от закономерности. Она имеет и
другую сторону, тесно связанную с первой.
В разобранном выше пояснительном примере с
подбрасыванием монеты к числу таких уклонений
относятся лишь те комбинации, при которых частости события
отличаются от его вероятности не менее чем па Vio13-
Все комбипации, при которых частости отличаются от
вероятностей менее, чем на указанную величину, по
условию считаются совершенно закономерными. Однако
нетрудно видеть, что условие это относительно. Оно
может быть сформулировано как более, так и менее строго.
Можно говорить о вероятности отклонения частости от
вероятности менее чем на Vio13, на Vio14, на Vio15 и т. д.
или, наоборот, менее чем на 7ю12, па Vio11, на Vio10 и
т. д. Совершенно ясно, что, выдвигая тот пли иной
критерий степени расхождения частости и вероятности, мы
кладем водораздел между всеми комбинациями, которые
удовлетворяют этому критерию и следовательно являются
закономерными и всеми темп, которые, как они были ни
маловероятны, не удовлетворяют ему и являются
уклонением от закономерности. Но тех комбинаций, которые
удовлетворяют этому критерию и являются
закономерны мп, не одна, весьма много. При критерии Vio13 к числу
таких комбинаций относится любая, где частость
отклоняется от вероятности па единицу, деленную на
величину, большую, чем 1013. В действительности осуществится
с необходимостью какая-либо одна комбинация, Вероят-
46 Ср.: Чупров А. А. Закон больших чисел в современной
науке. С. 6.
233

кость, что эта комбинация удовлетворит принятому
критерию, будет весьма велика, больше, чем 1—2/1223 X
X102068. Если теперь мы сопоставим несколько таких
комбинаций между собой, то окажется, что все они
удовлетворяют припятому критерию, но удовлетворяют ему
различно. Всегда может оказаться, что одна из них в
точности удовлетворяет принятому критерию '/ю13,
другая же удовлетворяет даже более строгому критерию
Vio14, третья — 7ю15 и т. д.
Что это значит? Фактически это значит, что если мы
берем две или несколько однородных физико-химических
совокупностей или ту же совокупность, но в различные
периоды ее существования, и сопоставим в точности
фактическую степень соответствия в них частости с
вероятностью события, т. е. фактические линии <?>
закономерного хода явлений, то увидим, что, строго говоря, они
никогда не совпадут между собой. Это положение
превосходно иллюстрируется приведенными выше
результатами экспериментов с бросанием монеты, с
выниманием шаров из урны, с рулеткой (см. С. 203—205). Там
мы убедились, что каждая однородная совокупность
испытаний, например подбрасываний мопеты,
обнаруживает определенную закономерность, по конкретное
проявление этой закономерности от одного случая к другому,
как правило, всегда несколько различно. Иначе говоря,
и в пределах прппятого критерия соответствия частости
и вероятности, строго говоря, мы не можем говорить об
идеальной закономерности. И здесь мы можем говорить
лишь об известной степени вероятности приближения
фактической закономерности к идеальной47. И это есть
второй признак вероятностной характеристики природы
закономерности. Отсюда не следует, что закономерности
в конце концов все же пет, что закопомерпость является
исключительно категорией пашего рассудка и что в
действительности пмеют место лишь ипдивпдуальпые
процессы, явления и их взаимоотношения между собой.
В действительности нет чистого тожества, но тожество
в тех пли иных отношениях существует и является
реальной основой существования закономерностей. И если
закономерный ход событий в однородных совокупностях,
как было отмечепо, всегда несколько отклоняется друг
от друга, то говорит лишь о том, что в действительности
47 Ср.: Дюгем П. Физическая теория. Ее цель и строение/1
Пер. с фр. Г. А. Котляра. СПб., 1910. С. 205 и ел.15*; Пуанкаре А,
Ценность пауки. С. 174 и ел, '
U34

нет идеальных, тожествеппых закономерностей. Но это
не зпачит, что факты не следуют вообще никаким
закономерностям. Наоборот, вспоминая слова Бутру, можно
сказать: «Законы — это русло, по которому течет поток
фактов; факты прорыли его, хотя они же ему и
следуют»48.
Однако мы зпаем, что пауки, в частности
физико-химические пауки, формулируют идеальные, точные, даже
математически выраженные законы. Исходя из
сказанного выше, они формулируют их qum fundamcnto in re ,6*.
Но идеально точный характер их является все же
продуктом познающего духа, является результатом
абстракции от частных различий в фактическом проявлении
закономерностей, результатом известной идеализации
действительности и формулировки связей между ее
явлениями, взятыми в определенном состоянии. Поэтому,
принципиально и строго говоря, идеальные законы,
формулируемые даже физико-химическими науками, никогда
не охватывают с идеальной точностью фактические
закономерности и последние всегда в той или иной мере
уклоняются от них, хотя мера эта и не выходит за
пределы известной вероятности, величину которой
принципиально наука может сделать сколь угодно малой. На
языке теории вероятностей и математической статистики
можно сказать, что отношение фактической
закономерности к идеальной как раз то, которое существует между
частостью и вероятностью соответствующих
элементарных событий. Но если так обстоит дело принципиально,
то практически в сфере физико-химических явлений мы
имеем дело, как яспо из предыдущего, со столь большими
числами элеметарных событий, что здесь не только
бесконечно мала вероятность уклонения хода событий от
закономерной линии их, но вместе с тем ,7* и отклонение
фактической линии хода событий в двух, трех и т. д.
однородных совокупностях друг от друга равным образом
бесконечно мало.
Из предыдущего <?> ясно видно <?>, что если
величина Vio13, ставящая предельную границу отклонения
частости от вероятности, бесконечно мала, то тем более
малым является расхождение частостей между собой,
если все они отклоняются от вероятности менее чем на
'/■о13.
Предыдущее изложение с достаточной
определенностью выясняет двоякий смысл вероятностной пли ста-
48 Бутру Э. О случайности законов природы. М., 1900. С. 55.
235

тистпческой характер [пстикп] фпзпко-хпмпческпх
закономерностей. И мы видим, что эта вероятностная
характеристика не стоит ли в каком противоречии с идеей
непреложности этой закономерности, с идеей, которая
навязывается нам повседневным опытом и специальными
экспериментами. Отклонения физических явлений от
закономерного хода возможны, но благодаря весьма
большому числу элементарных событий, слагающих эти
явления, вероятность их столь ничтожна, *что практически
мы с ней не встречаемся. Во всяком случае человеческая
жизнь и даже жизнь всего человечества слишком
коротка, чтобы этот вопрос имел практическое значение.
Расхождения в проявлениях закономерности однородных
совокупностей возможны, но размеры их ничтожны,
практически неуловимы, и в среднем они тяготеют к идеально
точной линии закономерного хода событий.
Все эти черты вероятностного характера
физико-химической закономерности обусловливаются прежде всего
той особенностью физико-химических совокупностей, что
они слагаются из весьма большого числа единичных
событий. Но физико-химические совокупности, как мы
видели, характеризуются еще тремя основными
особенностями: упомянутые единичные события отделены друг
от друга столь малыми промежутками во времени
и в пространстве и столь ничтожны по величине,
что при наших органах чувств мы не в
состоянии воспринимать их в отдельности, а воспринимаем
их именно в совокупности, в их уже молярном виде и
притом практически как непрерывные, сплоченные тела.
Но что было бы с закономерностью физико-химических
явлений, если бы человеческое сознание имело иное
устройство, если бы мы были в состоянии следить за
каждым единичным молекулярным событием явлений и
замечать пространственно-временные промежутки между
ними? Этот вопрос, как будет видно из дальнейшего,
имеет свое глубокое теоретическое значение и не является
продуктом праздного любопытства. Отвечая на него, мы
должны вспомнить тот образ, к которому прибег
Максвелл при выяснении на основе кинетической теории
газов процесса, в силу которого газ, помещенный в одно
отделение сосуда (о котором уже упоминалось выше
[С. 230]), очень скоро через отверстие в перегородке
сосуда равномерно распространится по всему сосуду.
Максвелл предложил мыслеппо поместить около
отверстия перегородки миниатюрного демона 18*, обладающего
/
236

способностью воспринимать единичные события с
молекулами. Для такого демона были бы уловимы именно
эти единичные события. И если мы рассматриваем их
как относительно случайные, то он, быть может, был бы
в состоянии в той или иной мере уловить их причинную
обусловленность и установить те или иные
закономерности этих событий, подобно тому, как мы делаем это в
отношении газов. Но демоны Максвелла были бы уже
не в состоянии воспринимать массу газа как единое,
достаточно сплоченное тело. Явления с газами протекали
бы для них слишком медленно, они были бы для них
слишком разбросанными, прерывными, т[ак] к[ак]
взгляд таких демонов на мир проходил бы на наш
взгляд, если бы последний преломлялся бы через
увеличительное стекло, обладающее огромной силой.
Поэтому демопы Максвелла, рассматривая газ и охватывая
соответственно лишь очень небольшой отрезок той или
иной массы газа, уже имели бы дело всякий раз не с
безгранично многочисленной совокупностью единичных
молекулярных событий, а лишь с ограниченным и,
может быть, даже сильно ограниченным числом их.
Поэтому хотя ход событий в газах объективно был бы
таким, как он обрисован выше, и подчинялся бы тем
закономерностям, которые мы знаем, но демонам
Максвелла было [бы] значительно труднее установить эти
закономерности, и, может быть, это оказалось бы для них
даже совершенно недоступным. И если теперь мысленно
представить себе, как предположено выше, что
человеческое сознание устроено иначе, чем сейчас, и человек
обладает способностью различать единичные молекулярные
процессы, т. е. смотрит на физико-химический мир через
увеличительное стекло почти безгранично большой силы,
то очевидно, что при таких условиях в отношении всех
физико-химических закономерностей человек находился
бы в том же положении, как демоны Максвелла в
отношении закономерности в газах. Прежние молекулярные
явления стали бы для него молярными, практически
единые и сплоченные тела — резко и определенно
прерывными. Тогда принципиально он мог бы разложить
прежние элементарные единичные явления на новые,
более простые элементы и формулировать законы,
которым подчиняются атомы и молекулы. Но ему было бы
значительно труднее охватить законы тех
физико-химических явлений, которые мы называем молярными
при обычных условиях. Ему было бы труднее сделать
237

это имепно потому, что хотя объективно ход событий в
природе от изменения способностей человека п не
изменился бы7 но благодаря радикальному изменению
горизонтов сознания человека и длительности его жизни он
охватывал бы лишь очень ограниченное число единичных
молекулярных явлений и, следовательно, и не
наталкивался бы на ту «непреложность» известных нам физико-
химических закономерностей, которая, как мы видели,
вытекает именно из закона большого числа единичпых
молекулярных событий и непрерывного следования их
друг за другом как во времени, так и в пространстве.
Нетрудно видеть, что к тому же выводу мы должны
были бы прийти и в том случае, если бы Допустили, что
человеческие способности остались прежними, но если
бы единичные молекулярные события протекали
значительно реже и, следовательно, число их в каждом
данном объеме пространства было бы соответственно
меньше. Различие с предыдущим случаем здесь состояло бы
лишь в том, что нам одновремеппо было бы трудно
установить как закономерности едиппчпых молекулярных
событий, потому что мы по-прежнему не могли бы
улавливать их, так и закономерности молярных явлений,
т[ак] к[ак] теперь в нашем восприятии за ппми уже
не стояло бы бесконечно большое число единичных
молекулярных событий и т[ак] к[ак] молярные события
для нас были бы лишены той сплошпостп <?>, которой
обладают при данных условиях. Что касается
объективного существования физико-химических закономерностей,
то основания для него не исчезли бы и здесь.
Закономерности проявлялись бы в ином временном масштабе, по
все же проявлялись бы. Таким образом, мы видим, что
как при первом гипотетическом случае (изменение
способностей человека), так и при втором (замедление хода
молекулярных событий) объективно закономерности
явлений и притом именно закономерности вероятностного
характера сохраняются. Однако познание этих
закономерностей чрезвычайно затрудняется. Означает ли такое
затруднение полную невозможность их познания? Этого
нельзя утверждать категорически: если познание их
возможно при данных условиях, то познание их при
изменившихся условиях зависело бы от степени изменения
этих условий. При известных степенях пзмепенпя
познание закономерностей станови Глось] бы труднее, по оно
было бы все же возможно. Причем чем выше была бы
степень этих изменений, тем больше были бы трудности,
238

тем менее устойчивыми и «непреложными» казались бы
нам закономерности, том чаще сталкивались бы мы с
отклонениями от них и тем больше были бы различия
между проявлением закономерностей в отдельных однородных
совокупностях, тем менее точно отвечали бы реальным
закономерностям формулируемые наукой идеальные
законы. На известном этапе нарастания всех этих
затруднений познание закономерностей практически стало бы
невозможным.
Предыдущий анализ вероятностной природы физико-
химических закономерностей, как наиболее строгих,
значительно облегчает понимание вероятностной природы и
особенностей закономерности в других областях
действительности. По признаку устойчивости и непреложности
как бы противоположный полюс закономерности физико-
химических явлений занимает закономерность
социальных, и в частности социально-экономических, явлений.
В этом отношении закономерность других областей, как
область мете [о] рологических явлений, биопсихических
явлений, занимает более или менее промежуточное
положение. И т [ак] к [ак] здесь непосредственно нас
занимает природа закономерностей именно социально-эко-
помических явлений, то мы и остановимся теперь в
свете предыдущего анализа на вопросе об этой
закономерности.
Мы знаем из предыдущего, что
социально-экономические [суть] явления, возникающие в условиях
существования реальной совокупности людей. Характеристика их
как явлений совокупности свидетельствует, что в этом
отношении их структура онтологически имеет общую
природу с явлениями других областей действительности.
Это положение является основанием для утверждения,
что и природа закономерности социально-экономических
явлений в основном является той же, что и природа
закономерности явлений других областей действительности,
т. е. что закономерность социально-экономических
явлений опирается на закон больших чисел, что, следователь-
no, она имеет статистико-вероятностпый характер49. Но
какими особенностями обладает эта вероятностная
природа закономерности социально-экономических явлений
и обладает ли опа ими? Наличие таких особенностей ее
по сравнению с закономерностью физико-химических яв-
49 Ср.: Экснер Ф. О законах в естественных и в гуманитарных
науках/Пер. В, Хвольсона, СПб., 1914: Романовский Е. Указ. соч.
С. 5—27.
989

это имепно потому, что хотя объективно ход событий в
природе от изменения способностей человека и не
изменился бы, но благодаря радикальному изменению
горизонтов сознания человека и длительности его жизни он
охватывал бы лишь очень ограниченное число единичных
молекулярных явлений и, следовательно, и не
наталкивался бы на ту «непреложность» известных нам физико-
химических закономерностей, которая, как мы видели,
вытекает именно из закона большого числа единичных
молекулярных событий и непрерывного следования их
друг за другом как во времени, так и в пространстве.
Нетрудно видеть, что к тому же выводу мы должны
были бы прийти и в том случае, если бы Допустили, что
человеческие способности остались прежними, но если
бы единичные молекулярные события протекали
значительно реже и, следовательно, число их в каждом
данном объеме пространства было бы соответственно
меньше. Различие с предыдущим случаем здесь состояло бы
лишь в том, что нам одновременно было бы трудно
установить как закономерности единпчпых молекулярпых
событий, потому что мы по-прежнему не могли бы
улавливать их, так и закономерности молярных явлении,
т[ак] к[ак] теперь в нашем восприятии за пимп уже
не стояло бы бесконечно большое число едипичных
молекулярных событий и т[ак] к[ак] молярные события
для нас были бы лишены той сплошности <?>, которой
обладают при данных условиях. Что касается
объективного существования физико-химических закономерностей,
то основания для него не исчезли бы и здесь.
Закономерности проявлялись бы в ином временном масштабе, но
все же проявлялись бы. Таким образом, мы видим, что
как при первом гипотетическом случае (изменение
способностей человека), так и при втором (замедление хода
молекулярных событий) объективно закономерности
явлений и притом именно закономерности вероятностного
характера сохраняются. Однако позпание этих
закономерностей чрезвычайно затрудняется. Означает ли такое
затруднение полную невозможность их познания? Этого
нельзя утверждать категорически: если познание их
возможно при данных условиях, то познание их при
изменившихся условиях зависело бы от степени изменения
этих условий. При известных степепях изменения
познание закономерностей стапови Глось] бы труднее, по оно
было бы все же возможно. Причем чем выше была бы
степень этих изменений, тем больше были бы трудности,
/
238

тем менее устойчивыми и «непреложными» казались бы
нам закономерности, тем чаще сталкивались бы мы с
отклонениями от них н тем больше были бы различия
между проявлением закономерностей в отдельных однородных
совокупностях, тем менее точно отвечали бы реальным
закономерностям формулируемые наукой идеальные
законы. На известном этапе нарастания всех этих
затруднений познание закономерностей практически стало бы
невозможным.
Предыдущий анализ вероятностной природы физико-
химических закономерностей, как наиболее строгих,
значительно облегчает понимание вероятностной природы и
особенностей закономерности в других областях
действительности. По признаку устойчивости и непреложности
как бы противоположный полюс закономерности физико-
химических явлений занимает закономерность
социальных, и в частности социально-экономических, явлений.
В этом отношении закономерность других областей, как
область мете [о] рологических явлений, биопсихических
явлений, занимает более или менее промежуточное
положение. И т [ак] к [ак] здесь непосредственно нас
занимает природа закономерностей именно
социально-экономических явлений, то мы и остановимся теперь в
свете предыдущего анализа па вопросе об этой
закономерности.
Мы знаем из предыдущего, что
социально-экономические [суть] явления, возникающие в условиях
существования реальной совокупности людей. Характеристика их
как явлений совокупности свидетельствует, что в этом
отношении их структура онтологически имеет общую
природу с явлениями других областей действительности.
Это положение является основанием для утверждения,
что и природа закономерности социально-экономических
явлений в основном является той же, что и природа
закономерности явлепий других областей действительности,
т. е. что закономерность социально-экономических
явлений опирается на закон больших чисел, что, следователь-
no, она имеет статистико-вероятностный характер49. Но
какими особенностями обладает эта вероятностная
природа закономерности социально-экономических явлений
и обладает ли она ими? Наличие таких особенностей ее
по сравнению с закономерностью физико-химических яв-
49 Ср.: Экснер Ф. О законах в естественных и в гуманитарных
науках/Пер. В, Хвольсопа, СПб., 1914; Романовский Е% Указ. соч.
Ш

лений бесспорно и это связано с особенностями самого
строения социально-экономических явлений.
Социально-экономические явления [суть] явления,
наблюдаемые в определенной [совокупности] или в
определенных совокупностях. Но мы показали уже выше
[С. 199], что социально-экономические явления, как
явления в самой основе своей дискретные, обнаруживаются
лишь в органической слитности с единичными
элементарными явлениями, обнаруживаются в виде множества,
каждый член которого является, с одной стороны, тем
же социальным явлением, с другой — благодаря
слитности с единично-элементарными явлениями, он есть нечто
особенное от него. Поэтому, если мы берем единичное
явление в виде единичного акта купли, ссуды,
производства, то в нем мы находим уже и черты социального
явления. Однако социальное явление здесь дано нам
именно в его частном, особенном проявлении, оно слито
здесь с чертами элементарно-единичного явления и не
позволяет вскрыть его закономерность.
Эти закономерности могут быть вскрыты лишь тогда,
когда мы берем совокупность, т. е. большое число таких
частных случаев обнаружения социального явления. При
этих условиях вступает в силу механизм действия закона
большого числа: случайные причины компенсируют друг
друга и выявляется действие общих причин. В
результате фактическое совершение социальных явлений
становится близким к вероятному. Однако здесь выступают
новые особенности социально-экономических явлений,
которые совершенно необходимо иметь в виду при
исследовании. Первая из них состоит в том, что хотя в
области социально-экономических явлений мы и имеем дело
с большим числом единичных событий, хотя и можем,
следовательно, образовывать обширную совокупность из
них, тем не менее все же большое число здесь
фактически даже отдаленно не напоминает своей величиной
величину большого числа событий, которое имеет место в
сфере физико-химических явлений. Чтобы пояснить свою
мысль, согласимся на следующий расчет50.
Выясним приблизительный порядок одного из самых
основных для всех социальных явлений чисел — числа
людей, живших на Земле за весь период существования
человечества. Примем (без риска приуменьшить), что
продолжительность существования человечества равна
50 Ср.: Романовский Е. Указ. соч. С. 12. Некоторые условия
расчета, данпые проф. Романовским, нами были изменены.
1 240

10 тыс. годам. Допустим, далее, что в начальпый период
число их составляло 2 миллиарда чел [овек], а затем
оставалось стациоиариым. Исходная цифра в 2 млрд и
число людей во все последующие периоды при этом
равным образом взяты пами с явным и резким
преувеличением, т [ак] к [ак] фактически численность населения с
ходом истории возрастала и даже к настоящему времени
определяется приблизительно в 1,9 млрд челов[ек].
Примем, наконец, что средняя продолжительность жизни
человека равна 50 годам и что, следовательно, совокупность
людей различных поколений, существующая в любой
данный год, через 50 лет полностью сменяется новой
совокупностью их. В таком случае число всех людей,
живших па Земле в течение указанной эпохи, выразится
всего числом в 4 • 10й. Хотя в действительности оно, как
яспо из формулированных условий расчета, значительно
ниже. Между тем число молекул газа в 1 куб. сантиметре
при 0° и 760 миллим[етрах] давления определяется]
в 4 • 1019. Оно больше приведенного выше общего числа
людей в 100 миллионов раз. Отсюда видно, в какой мере
порядок большого числа событий в мире социальных
явлений уступает порядку его в мире физико-химических
явлений. В действительности, однако, этот контраст еще
значительно глубже. Он глубже прежде всего потому,
что реальные социальные явления вовсе не являются
продуктом взаимодействия всех людей, когда-либо
живших на Земле. Человечество в целом не является или
во всяком случае долго не являлось единой реальной
совокупностью. Существовали и отчасти существуют сейчас
человеческие общества, не стоящие между собою в связи
или в достаточно прочной связи. Больше того, даже в
одном и том же обществе, которое представляет собой
первичную реальную совокупность, многие социальные
явления есть продукт взаимодействия ограниченной
производной совокупности людей, входящих в состав
данного общества, и связан с ходом событий во всем обществе
лишь в конечном счете. Но и этого мало. Общие условия
жизни общества и характер слагающих его
элементов-индивидов, как мы уже отмечали, с течением времени, т. е.
исторически, изменяются. Изменения их могут иметь и
иногда имеют столь радикальный характер, что
единичные события различных исторических эпох уже не
могут входить элементами в одну и ту же совокупность,
что ведет к ограничению числа событий общественных
совокупностей путем сужения тех рамок времени, кото-
241

рым должны удовлетворять рассматриваемые нами
совокупности. Все предыдущие замечания показывают, что
хотя закономерность явлений социально-экономического
мира и представляет собой результат действия закона
больших чисел, по самый порядок больших чисел здесь
совершеппо ипой, чем тот, который мы констатировали в
мире физико-химических явлепий: он пепзмеримо ппже
последнего. Благодаря этому вероятность закопомерпого
хода явлений здесь значительно ниже, а вероятность
уклонения событий от закопомерной линии их хода
гораздо выше, чем в мире физико-химических явлений.
Равным образом и проявления закономерности и в
однородных совокупностях отличаются друг от друга здесь
значительно сильнее, чем это имеет место в уклонении
от закономерностей физико-химических явлений.
Идеальные научные законы могут, хотя, как мы
увидим, и с большими затруднениями, <повтор)
формулироваться и в отношении социалыю-экопомических
явлений. Однако из сказанного яспо, что расхождения между
ними и реально проявляющимися закономерностями здесь
будут неизбежно весьма значительны и часты.
Приведенные положепия, характеризующие особенности
вероятностной природы социальпо-экономичеекпх
закономерностей, указывают на объективные черты самих этих
закономерностей, как опи проявляются в действительности,
следовательно на такие особенности, которые не могут
быть устрапепы путем усовершенствования приемов и
методов их познания. Но паряду с ними существуют и
такие их особенности, которые сказываются прежде
всего в увеличении затруднений их познания. В этом
отношении особенное значение имеют две черты их.
Мы уже неоднократно отмечали, что
социально-экономические явлепия дискретны. Мало того. Те
элементарные события, которые лежат в основе их, протекают
относительно медлеипо. В силу всего этого с точки зрения
наших познавательных способностей они разделены друг
от друга как во времени, так и в пространстве. Поэтому
познающий ум человек [а] в отношении
социально-экономических явлений в значительной мере паходится как
бы в том положении, в каком демоны Максвелла
находились в отношении поведения отдельпых молекул газа.
Познающий ум человека может следить за единичными
элементарными событиями и регистрировать их. Правда,
(текст гл. VII обрывается).
[' * ■
до

Глава восьмая
КАТЕГОРИЯ СУЩЕГО И ДОЛЖНОГО
В СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ] НАУКАХ
Социальное хозяйство есть определенный отрезок
действительности. Должны ли мы при исследовании
рассматривать его только как сущее, только под углом
зрения категории Sein или же мы можем, не выходя из
пределов науки, рассматривать его также и с точки
зрения долженствования, с точки зрения категории Sollen '*?
Имеют ли та и другая точки зрения что-либо общее
между собой пли, наоборот, они принципиально
различны и какое-либо сближение, а тем более смешение их
совершенно недопустимо? И если рассмотрение явлений
социально-экономической действительности с точки зрения
категории должного допустимо, то в каком смысле и в
каких пределах? Эти вопросы пе перестают волновать
социальные пауки вообще и социальную экономию в
частности до самого последнего времени. И это вполне
попятно. С одной стороны, принятие категории должного
вызывает величайшее теоретико-познавательные и
методологические сомнения, с другой — глубочайшие силы
постоянпо привлекают человека к пей, навязывают ему
ее. Действительно, пока мы рассматриваем предмет под
точкой зрения категории бытия, мы находимся в сфере
объективной действительности, можем высказывать о пей
суждения, которые поддаются проверке на основе опыта.
Наоборот, рассмотрение предмета под точкой зрения
категории должного есть рассмотрение его не таким, каким
он есть, а таким, каким но нашему убеждению должен
быть. Но для того чтобы видеть, что данный предмет
фактически не таков, каким он должен быть, для того
чтобы решить, каким же он должен быть, нужно иметь
критерий, идеал, с точки зрения которого можно было
бы оценить существующий предмет как он есть, и
построить его идеальный, должепствующий быть образ.
Совершенно ясно, что при выборе этого критерия и при
построении в соответствии с ним идеальпого образа
предмета мы уже находимся .в сфере не реального бытия,
а в области идеального. Здесь уже мы лишены
возможности проверки своих суждений путем опыта и рискуем
оказаться во власти личного усмотрения и
субъективизма. Именно отсюда и возникают постоянные сомне-
243

ппя в том, что суждения под категорией должного могут
иметь общезначимость и быть элементами научного
зиапия.
Но как бы пи велики были эти сомнения, мы вновь и
вновь возвращаемся к ним и притом особенно в сфере
социальных, и в частпости в сфере социально-экономических,
наук. Человек пе только и пе столько познает сущее,
но он еще действует, ставит себе практические цели,
выдвигает идеалы своих стремлений. Оп живет пе
столько в сфере «чистого», сколько «практического разума».
И эта двойственная природа человека при явном
преобладании его практических устремлений является той
неистощимой почвой, на которой держится его постоянная
склонность рассматривать предмет прежде всего под
практической точкой зрения, под точкой зрения
категории должного. Именно здесь2* психологическое
основание трудности для него отделить теоретическую и
практическую точку зрения на предмет.
Сказанное верпо в отпошении человека в его
обыденной жизни. Но оно верпо и в отношении научного
мышления, т[ак] к[ак] паука создастся людьми и вырастает
в атмосфере социальной жизни со всей ее конкретной
сложностью. Однако в отличие от обыденного мышления
научное мышление не может пройти мимо тех
сомнений, которые возникают в связи с введением категории
должного при паучпом исследовании. Отсюда борьба па-
учных течений вокруг категории должного. Если для
других наук, в частности для философии, этики и пр.,
вопрос о допустимости категории должпого есть вопрос
уже старый, можно сказать «вечный», то сознательная
и открытая постановка его как методологической
проблемы в социально-экономических пауках есть дело
недавнего прошлого — второй половины XIX в.
В 70-х годах прошлого века формируется т [ак] н [а-
зываемая] этическая школа политической экономии.
Имея во главе Шмоллера, она объединила около себя
ряд выдающихся экономистов в Германии и отчасти в
Англии, как Ш<нрзб>, К. Дитцель, К<нрзб>, Г. Кон,
Брентано, Конрад, Эйзенгардт, Геркнер, Лексис,
Филиппович, Вагнер, позднее Гессе и др. В вопросе о
категории должного представители этической школы3*
встали на точку зрения, что она может иметь применение
в социальной экономике. И возникший в 1871 г.
Союз]4* социальной политики5*, в который вступило
большинство экономистов Германии, но который находился
244

под преобладающим влиянием пменно этической школы,
фактически поставил одной из основных своих задач
научное обоснование принципов социальной политики и
пропаганду их'.
С другой стороны, уже в самом пачале 80-х годов
в своем исследовании о методах социальных и в
особенности экономических паук, которое было, собственно,
первым опытом систематического апализа методов
социальной экономики, К. Мепгер высказался решительно
против этической школы и против применения в социальной
экономии категории должного, хотя он одновременно и
признал возможность практических экономических наук,
как экономическая политика и науки о финансах.
Начиная с 90-х годов на экономистов Германии и
др [угих] стран начинают все большее влияние
оказывать философские и методологические воззрения
неокантианства, в особенности воззрения Фрейбургской школы
во главе с Виндельбандом и Рстккертом и воззрения
Штаммлера. Влияние воззрепий этих философских
течений на экономическую мысль было в интересующем
нас вопросе (повтор) различно. Для одних, в частности
для некоторых сторонников этической школы, они
послужили основой для аргументации в пользу допустимости
в социальной экономии категории должного. Другие,
наоборот, восприняли преимущественно иные элементы
указанных философских учений и использовали их как
оружие против введения категории должного в социальную
экономию. В 1904 г [оду], приняв на себя
редактирование журнала «Archiv fur Sozialwissenschaft», M. Вебер
опубликовал в нем статью2, в которой, опираясь
отчасти на некоторые стороны философии Виндельбанда и
Риккерта, он определенно признал, что все построения
под категорией должного, все положения политики,
ориентированные на известный социальный идеал, так же
как и защита того или иного идеала, не могут обладать
общезначимостью и объективностью научных суждений.
Появление статьи М. Вебера послужило поворотным
пунктом в смысле оживления внимания и интереса
около проблемы категории должного в
социально-экономических науках и соответственно около вопроса о
научной значимости т [ак] н [азываемых] суждений ценности.
1 Ср.: Diehl К. Theoretische Nationalokonomie. Jena, 1922. Bd. 1.
S. 383.
2 Ср.: Weber M. Die "Obiektivitat" sozialwissenschaftlicber und
sozialpolitischer Erkcnntnis / Archiv fur Sozialwiss[enschaftj und
Sozialpfolitik]. 1904. Bd. 19, H. 1. S. 22-87.
245

Исходя пз других, чем Всбср, положении, против
смешения науки и политики, против внесения в социальную
экономию категории долитого выступили
последовательно Зомбарт3, Диль4, A. Weber5, Поле6 и Фойгт7. Свои
статьи, направленные против политизирования в
теоретической экономии, Поле выпустил в расширенном виде
в 1910 г. специальной брошюрой под весьма
характерным заглавием: «Современный кризис в немецкой
политической экономии»8. Причем Поле говорит здесь об ее
кризисе именно как о следствии захватившего ее
смешения и переплетения науки и политики, теоретических
учений и политических воззрений. Брентано, хотя он и
принадлежит в других вопросах к числу сторонников
повой исторической, т. е. собственно этической, школы,
специально по вопросу о научном значении категории
должного и суждений ценности равным образом занял
сторону противников9.
3 Ср. выступлеппе Зомбарта па съезде Verein fur Sozialpolitik
в Вене п 1009 г (см.: Verhandlungen des Veroins f[iir] Sozialpolitik.
Leipzig, 11)10. Bd. 132).
4 Ср.: Dichl K. Die Bedeulung dcr wissenschaftliehen
Nationalokonomie fur die praktische Wirtschaftspolilik. 1900.
5 Ср.: Weber A. Die Aufgabcn der Volkswirtschaftslchre als
Wissenschaft. Tubingen, 1909.
6 Ср.: Pohle L. Politik und Nationalokonomie ./ Zeitschrift fiir
Sozialwissenschaft. Leipzig, 1910. Мы не упоминаем статьи Поле,
появившиеся в 1904 г. в том же журнале под заглавием: «Der
Kampf am die Wohnungsfrage». В этих статьях Поле
'полемизирует пе столько против методологического смешения категории
сущего и должного, сколько против направления политики катедер
социализма в данном частном вопросе. Поэтому указаппые статьи,
хотя и симптоматичпы, по имеют меньше методологическое
значение. По тем же соображениям мы не упоминаем более ранних
выступлении: Wolf Л Sozialismus und kapitalistische Gesellschaft-
sordnung. Stuttgart, 1892; Idem. Illusionister und Realisten in der
Nationalokonomie / Zeitschrift fiir Sozialwissenschaft. Berlin, 1898,
fS. 4—11]; Ehrenberg R. 'Sozialreformer uTndl Unternehmer. Jena,
1904; Idem. Gegen den Katedersozialismus. Berlin, 1910. H. 2, 3.
7 Voigt A. Teleologische und objective Volkswirtschaftslehre, an
Beispielen erlauter // Zeitschrift fiir Sozialwissenschaft. Leipzig,
1913. rS. 521-5401.
8 См.: Pohle L. Dio fge]genwartige Krisis in der deutschen
Volkswirtschaftslehre. [Leipzig, 1921].
9 Ср.: Brentano L. Uber Werturleile in der
Volkswirtschaftslehre II Archiv ffiirl Sozialwissenschaft ii[nd] Sozialpolitik. 1911.
Bd. 33, fH. 3. S. 605—714]. К. Диль отмечает, однако, что в своих
других работах Брентано рассматривал защищаемые им позиции
социально-экономической политики, т. е. суждения, касающи^я
должного, как суждения научные. См.: Dield К. Theoretische
Nationalokonomie. Bd. 1. S. 396 etc.
246
!

Параллельно или точнее 6 противовес аргументаций
противников применения категории должного при
рассмотрении социально-экономических явлений
развертывалась, однако, аргументация и сторонников ее применения.
В этом направлении одпо за другим последовали
выступления Г. Кона10, Геркпера", Гессе12, Филип[п]овича 13,
Шпрангера|4, Кёлера15. Сюда же пужпо отнести
выступления Штольцмапа и Шпап[п]а. В конце 10-х
годов настоящего столетия под сильным влиянием
философии Канта и неокантианцев Виндельбанда и Риккерта
за необходимость для политической экономии категории
должного высказался выдающийся русский экономист
Туган-Барановский16. Т[аким] о[бразом] он в известной
мере сблизился с этической школой политической
экономии. С другой стороны, методологически оп сблизился
с самобытным русским течением, пзвестпым под именем
субъективной школы в социологии. Как в лице своих
основоположников Михайловского и Лаврова,
выступавших еще с 70-х годов прошлого века, так [и в лице]
своих продолжателей, например Кареева, [Че]рнова и
др., эта школа твердо стояла на позиции необходимости
и неизбежности для общественных наук категории
должного и оценочных суждений.
Предыдущие указапия позволяют утверждать, что
действительно вокруг вопроса о применении категории
должного в социально-экономических науках за
последнее время имеет место очень большое оживление
внимания и мысли. Причем нужно заметить, что различны
между собой не только позиции сторонников от позиций
противников применения категории должного, но различ-
10 Ср.: Colin G. Uber don wissenschaftlichen Charakter der
Nationalokonomie // Archiv fur Sozialwissenschaft und Sozialpolitilc
1905. Bd. 20, [H. 1. S. 461—4781.
11 Ср.: Herkner H. Der Kampf um das sittliche Werlurieil in der
Nationalokonomie // Schmollers Jahrbfuch.l 1912. ГН. 2. S. 1—42].
12 Ср.: Hesse A. Die Werturteile in der Nationalokonomie /
Conrads Jahrbiicher. 1912. Bd. XLIII. [H. \/2. 6. 179—201].
13 Ср.: Philippovich [E. von. Grundriss der politischen Okono-
mie. Bd. 2.1 Die Volkswirtschaftspolitik. [Teil 1. Tubingen. 1914.1
Vorwort.
14 Ср.: Spranger E. Die Stellung der Werturteile in dor
[Nationalokonomie] I/ Scbmollers Jahrbfuch]. Miinchen; Leipzig. 1914. Bd. 38.
15 Ср.: Kohler W. Die Objektivitat. Untersuchungen uber die
logische Struktur des Werturteils Ц Schmollers Jahrbuch. 1915. Bd. 39,
H. 1. [S. 17-261.
16 См.: Туган-Барановский М. И. Основы политической
экономии. СПб., 1909. С. 32—61 *.
Ur

вы также позиции и отдельных сторонников категорий
должного в отношении оснований, пределов и форм ее
применения. Равным образом далеко не совпадают
между собою по основаниям и радикализму и позиции
противников применения категории должпого. Чтобы лучше
разобраться в вопросе, рассмотрим прежде всего, в чем
состоит основная особенность взгляда на предмет под
точкой зрения категории должного и откуда проистекает
трудность вопроса о применении этой категории.
Результаты знания о любом предмете выражаются
в суждении. Всякая научная теория, как бы опа ни была
сложна, представляет собой поэтому известное единство
совокупности суждений. То же самое можно сказать и
о любой науке в целом: она есть также единство
совокупности суждепий. Ввиду сказанного мы можем в
дальнейшем при анализе вопроса о применимости
категории должного для простоты оперировать не со
сложными научными построениями, а с суждением, как
наиболее общим и простым элсмептом всякой
научной теории.
Возьмем ряд суждений: 1) этот человек пе
считается с нуждами своих ближних; 2) характер человека
зависит от полученного им воспитания; 3) этот человек
вырос в неблагополучных условиях; 4) по всем данным
этому человеку будет трудно жить.
Возьмем другой ряд аналогичных суждений: 1) в
настоящее время цены па хлеб равны х коп. за пуд;
2) средний уровень хлебных цен определяется
издержками производства при наихудших из существующих
условий; 3) импортные пошлины всегда являются
фактором повышения хлебных цен; 4) по всем данным
хлебные цены в ближайшее время повысятся.
Во всех этих суждениях мы или констатируем, или
объясняем, или предсказываем факты действительности.
Во всех них мы выражаем то или иное знание
действительности как таковой. Мы рассматриваем ее
совершенно независимо от себя и лишь усматриваем ее свойства,
усматриваем строй этих свойств, выражаем их и их строй
в определенных понятиях. Наряду с этим все
приведенные и подобные суждения доступны той или иной
проверке в опыте и притом в коллективном опыте. В силу
объективности содержания этих суждений и возможности
проверки их в опыте они принципиально обладают
общезначимостью. Все такие суждения, в которых что-либо
утверждается или отрицается относительно
действительна

пости как таковой, которые, следовательно, имеют
содержанием саму действительность и могут быть проверены
опытом, есть суждения теоретические. Все опи
рассматривают действительность под категорией бытия и только
бытия.
К числу их отпосятся, следовательно, суждения,
которые констатируют, описывают или объясняют
существующие или существовавшие факты и явления. К
числу их относятся также и те суждения, в которых
содержится прогноз будущих фактов и явлений, поскольку
этот прогноз является выводом из изучения
действительности как она есть и была. Критерием при решении
вопроса о том, является ли то или иное суждение
теоретическим, пе может служить такой внешний признак,
как присутствие или отсутствие в предложении,
которым словами выражается суждение, термина «должен».
Не все суждения, содержащие термин «должен», тем
самым уже не являются теоретическими суждениями.
И, наоборот, пе все суждепия, не имеющие этого
термина, являются суждениями теоретическими. Это с
ясностью мы увидим из дальнейшего. Но уже здесь
отметим, что очень часто суждепия чисто теоретического
характера словесно содержат в себе термин «должен». Так,
если экономист, установив определенные предпосылки,
анализирует проблему хлебпых цен и заявляет, что при
взятых им условиях цена хлеба должна равняться
издержкам производства при наихудших условиях, то здесь
термин «должна» не превращает его суждения в
суждение ценности, так как он содержит в себе простое
указание на связь следствия к своему основанию. Точно
так же, если экономист, анализируя условия хлебного
рынка, на основании этого анализа заключает, что,
скажем, в течение ближайших месяцев хлебные цены
должны упасть, то и здесь термин «должны» указывает
только на связь следствия со своим основанием 17.
6* Возьмем теперь такие суждения: 1) любите друг
друга, 2) нация должна стремиться к развитию всех
своих материальных и духовных производительных сил.
Можем ли мы сказать, что эти суждения являются
такими же суждениями, как и те, которые были выше
названы теоретическими? Очевидно, что нет. В только что
17 Необходимо отмстить, что наличие термина «должен»
иногда пеосповатольпо вводит в заблуждение даже круппых и
выдающихся ученых. Так, например, Fr. Simiand в работе «La methode
positive en science economique». fP., 1912].
249

привсдсппых суждениях пет пи одного признака,
характерного для теоретических суждений. Здесь ничего не
утверждается и не отрицается относительно свойств,
которые принадлежат действительности. Наоборот, здесь
высказывается лишь указание о том, какими свойствами
эта действительность должна обладать. Но в таком
случае, может быть, перед нами вообще пе суждения?
Однако это не так. Приведенные выражения содержат в
себе определенную мысль, определенный смысл и
удовлетворяют всем формально логическим свойствам
суждения. Очевидно, что перед нами суждения, но
суждения, глубоко отличные от теоретических суждений. В чем
же лежат специфические особенности этих новых
суждений, каково их строение и функция в отличие от
теоретических суждений? Чтобы ответить на эти вопросы,
выявим прежде всего те свойства новых суждений,
которые являются в них не основными, а внешними и
случайными. Вместе с этим сейчас же вскрываются перед
нами и тс свойства их, которые являются для них
конститутивными. Вскроется одновременно и родство таких
суждений, которые но внешним и случайным признакам
представляются первоначально совершенно различными.
Такими внешними, случайными свойствами нового типа
суждений нужно считать форму их словесного
выражения. Эта форма нас пе должна вводить в заблуждение,
и за ней мы должны увидеть подлинную структуру
нового типа суждений. Действительно, суждение «любите
друг друга» <повтор> легко преобразовать или развернуть
в следующее адекватное ему по смыслу сочетание
суждений: 1) любовь людей друг к другу есть высшее
благо, 2) люди, любящие друг друга,— есть хорошие люди,
3) поэтому любите друг друга.
Отсюда мы видим, что суждение, формулированное в
повелительном наклонении «любите друг друга»
представляет собой лишь краткий вывод, заключение
силлогизма. А как таковой, он совершенно ясен из двух
стоящих за ним посылок. Может показаться, что здесь
пропущена еще одна посылка, может показаться, что за
второй посылкой должно стоять еще такое суждение:
я хочу, чтобы Вы были хорошими людьми. Только
тогда, казалось бы, вывод «любите друг друга» будет
вполне последователен. Однако пропуска указанного звена
нет, т[ак] к[ак] по смыслу оно значит то же, что и
вывод «любите друг друга», представляя собой лишь
иное словесное выражение его. Действительно, если даны
/
250

две первые посылки, то вывод из пих с равпым правом
и смыслом может быть сделай в любой пз следующих
словесных форм: 1) я хочу, чтобы Вы были хорошими
людьми, т. е. чтобы Вы любили друг друга, 2) я хочу,
чтобы Вы были хорошими людьми, 3) я советую Вам
любить друг друга, 4) любите друг друга, 5) пусть
любовь воцарится между людьми и т. д.
Но если все это так и если словесная формулировка
разбираемого суждения в повелительном или ипом
наклонении является лишь внешпей краткой формой
вывода из своеобразного силлогизма, то это позволяет нам
сблизить между собой целый ряд суждений, которые на
первый взгляд кажутся совершенно различными.
Действительно, наряду с суждением «любите друг друга»
возьмем суждение «это плохой человек». В нем пет
непосредственно выраженного призыва, совета, приказа.
Непосредственно в нем выражено мнение о человеке,
указано одно из свойств человека. Поэтому внешне это
суждение как будто родственно не суждению «любите
друг друга», а тем теоретическим суждениям, в которых
мы констатируем те или иные факты или свойства
действительности. И однако это не так. Свойство человека,
обозначаемое словом «плохой», нельзя найти у человека
как такового, его можно проецировать <?> на человека
лишь при взгляде па него с определенной точки зрения.
И легко видеть, что по существу суждепие «это плохой
человек» есть также краткий вывод из следующего
силлогизма: 1) любовь людей друг к другу есть высшее
благо, 2) люди, пе любящие ближних,— плохие люди,
3) этот человек не любит своих ближних, 4) этот
человек — плохой человек. Словесная формулировка вывода
этого силлогизма равпым образом может быть иной.
Так, 3-е положение может быть совсем упущено. Оно
может быть соединено с 4-м положением и формулировано
так: этот человек, как пе любящий ближних, плохой
человек и т. д. Очевидно, что совершенно аналогичным же
образом можно разобрать и обратное суждение: этот
человек — хороший человек.
Освобождаясь таким образом от чисто внешних
словесных признаков, мы убеждаемся, что между
суждением «любите друг друга» и «этот человек — плохой или
хороший человек» обнаруживается внутреннее родство.
Мы наталкиваемся на группу суждений, в которых
выражаются приказы <?>, советы, пожелания, одобрения,
порицания и т. д. и которые при всем различии их внеш-
251

пей формы обладают однородной логической структурой.
В чем же состоит эта структура? Все указанные
суждения в своем развернутом виде предполагают
признание или наличие какой-то руководящей исходной нормы
(критерия, идеального требования или масштаба), в
свете которой суждение только и имеет свой смысл и свою
значимость. В наших примерах такой нормой служит
признание, что «любовь людей друг к другу есть высшее
благо». Разумеется, здесь эта именно норма, а не
другая, взята условно. Для иллюстрации можно было бы
взять и иные нормы. Но достаточно устранить из поля
зрения такую норму совершенно, и любое из суждений
порицания, одобрения, приказа, пожелания и т. д.
потеряет всякий свой логический смысл. Далее, всякое
такое суждение опирается на одно или несколько
суждений, которые (повтор) устанавливают связь данного
суждения с нормой. В наших примерах такими
связующими суждениями служат суждения: в первом
примере—«люди, любящие своих ближних,—хорошие люди»,
«я хочу, чтобы Вы были хорошими людьми» или «вы
хотите быть хорошими людьми»; во втором примере —
«этот человек не любит (или любит) своих ближних».
Эти связующие звенья сами по себе, по своей природе
имеют уже чисто теоретический характер. Действительно,
раз признана или указана норма, то их роль, их
функция состоит уже в простом констатировании фактов,
в установлении связи между этими фактами и ни в чем
другом. Иначе говоря, их роль есть та же роль, которую
выполняют теоретические суждения. Действительно,
после того как признана норма, что «любовь людей друг
к другу есть высшее благо», какова роль суждений:
«люди, любящие своих ближних,— хорошие люди» или «я
хочу, чтобы Вы были хорошими людьми» и т. д.? Они,
как и всякие теоретические суждения, констатируют
факты, устанавливают синтез их свойств. Таким образом,
можно сказать, что анализируемая нами группа
суждений, в которых выражается совет, пожелание,
порицание и т. д., логически всегда опираются на признание
известной нормы и по крайней мере на одно связующее
теоретическое суждение, которое возможпо, однако,
в свою очередь лишь при наличии нормы. Чтобы ярче
выявить особенность изучения таких суждений, проведем
сравнение их с каким-либо бесспорным теоретическим
суждением. Возьмем широко распространенный в
книгах <?> пример с суждением «Сократ смертен^ и срав-
252

ппм его с суждением пл пашего примера «Этот человек —
плохой человек». Известно, что суждение «Сократ
смертен», по существу, является тоже кратким выражением
вывода целого силлогизма. Но строение этого силлогизма
и силлогизма, выражением которого является наше
суждение, глубоко различно, что видно из следующей схемы:
1. Все люди смертны 1. Любовь людей друг к другу есть высшее
2. Сократ — человек благо (норма)
3. Сократ — смертен 2. Люди, не любящие своих ближних,—
плохие люди (теоретическое] сужд[еиле]
связи)
3. Этот человек не любит своих ближних
(конкретное теоретическое сужд[ение]
связи)
4. Этот человек — плохой человек
Различие логической структуры и основы суждения:
«Сократ смертен» и «Этот человек — плохой человек»
бросается в глаза. И различие это сводится, во-первых,
к тому, что в случае вывода первого суждения не
предполагается никакой высшей нормы, а при выводе
второго она предполагается; во-вторых, к тому, что
теоретические связующие суждения во втором случае
силлогизма могут иметь смысл только при условии заданности
нормы.
Все суждения, в какой бы словесной форме они ни
выражались, которые по своей логической структуре
опираются в конечном-счете на ту или иную норму
(критерий, идеал), в отличие от теоретических, можно назвать
практическими суждениями или суждениями ценности.
Покажем прежде всего, что установление понятия
теоретических и практических суждений дает
возможность легко и безошибочно определять, с каким
суждением мы имеем дело, когда сталкиваемся с ним на
практике. Возьмем, например, суждение, очень близкое к
кругу вопросов социальной экономии: «режим свободы
внешней торговли не удовлетворителен». Какое это
суждение? Если те или иные группы населения, например
промышленные предприниматели, торговцы и т. д.,
находят режим свободы внешней торговли не
удовлетворительным и я лишь констатирую факт их недовольства,
тогда, конечно, это суждение будет чисто теоретическое.
Но тогда его нужно и формулировать так: такие-то
круги населения находят режим свободы внешней торговли
пе удовлетворительным. Тогда смысл моего суждения
будет заключаться не в том, что мпою производится
253

оцспка режпма впетпней торговли, а в том, всрпо ли я
констатирую факт недовольства известных кругов
населения режимом внешней торговли. Совершенно иной
смысл приобретает суждение, если в нем я сам
высказываю мнение о режиме торговли. В моих устах опо
тогда приобретает совершенно тот же логический смысл,
как и в устах любого предпринимателя, торговца и др.
лиц, которые выражают свое мнение о режиме торговли.
Тогда приведенная формулировка суждеппя будет
совершенно точной и само суждение будет иметь
практический характер, характер суждения ценности.
Действительно, нетрудно видеть, что это суждение
является выводом примерно такого (или аналогичного, по
логически однозначного) силлогизма: 1) развитие всех
материальных и духовных производительных сил нации
есть благо, 2) только тот режим внешней торговли
удовлетворителен, который способствует развитию указаппых
производительпых сил, 3) режим свободы внешней
торговли не способствует этому, 4) режим сво[бо]ды
внешней торговли не удовлетворителен. Мы видим, что
анализируемое суждение целиком удовлетворяет признакам
практического суждения, указанным выше. К тому же
выводу мы пришли бы при анализе и различных иных
практических суждений, с которыми сталкивается
экономист, например таких суждепий, как «пеобходимо
допустить свободу объединений предпринимателей»,
«необходимо признать свободу профессиональных
союзов», «следует установить социальное страхование
рабочих», «целесообразна политика высоких, а не низких
хлебных цеп» и т. д.
Мы показали, что тс суждения, которые пазвапы
нами практическими, или суждениями ценности, имеют
сложпый и своеобразный характер. Но возникает вопрос,
имеют ли такое сложное строение многие простейшие
суждения, в практическом характере которых никто,
однако, не сомневается, как, например, суждения: «закрой
дверь», «купи табаку», «эта шляпа очень хороша», «этот
работник никуда пе годится» и т. д.? На этот вопрос
нужно ответить. Во-первых, какие суждепия в
жизненном обиходе считаются практическими и какие нет —
это не может служить решающим доводом за или
против того или иного понятия. Во-вторых, можно с
уверенностью сказать, что все приведенные и подобные
простейшие суждепия вполне удовлетворяют признакам
практических суждений, какие были указаны выше. Все
254

опи логически являются выводом из такого силлогизма,
который первой посылкой имеет признание известной
руководящей нормы, какая бы она пи была (см. ниже).
Возможно, конечно, и даже несомненно, что
высказывающий такие простейшие суждения не осознает всей
структуры своей мысли и произносит их автоматически,
как простое выражение желания, влечения, реакции и
т[ому] п[одобных] психологических состояний. Но, во-
первых, когда мы высказываем теоретические суждения
«этот человек идет», «6X7 = 42» и т. п., мы также
поступаем автоматически, выражая свое непосредственное
впечатление и воспроизводя запомнившийся арифметический
результат и не отдавая себе отчета в той логической
структуре, которую имеют наши суждения. Однако от
этого такая структура не исчезает, и в этом отношении
нет никакого различия между теоретическими и
практическими суждениями. Во-вторых, нас интересуют,
разумеется, в первую очередь пе эти простейшие
практические суждения, а те, которые претендуют на то, чтобы
быть элементами научного познания. Эти суждения
достаточно сложны, диффорепцированны и в них
установленная нами структура практических суждений
выступает с полной ясностью. Именно на таких
дифференцированных суждениях после указания принципиального
логического тождества всей группы практических
суждений и следует, разумеется, вести анализ.
Многие считают необходимым при определении
суждений ценности указывать как на их характерные свой-»
ства на то, что такие суждения предполагают в отличие
от теоретических суждений, наличие определеппого
положительного или отрицательного чувства, того или
иного волевого импульса на стороне лица, высказывающего
эти суждения. Однако анализ практических суждений с
этой стороны был бы анализом психологии их
выражения, нас же интересует и должна интересовать именно
логическая сторона суждений, раз они являются
таковыми и претендуют на значимость. Кроме того,
определенные чувства и волевые импульсы могут
сопровождать выражение и теоретических суждений. И очень
трудно по такому субъективно психологическому
признаку, как характер переживаний, установить существо той
или ипой группы суждений. Это и не требуется,
поскольку имеется возможность выделить их по тому, гораздо
более существенному признаку, как логическая
структура. Наконец, роль чувств и волевых устремлений, па
255

наш взгляд, должна быть действительно учтепа при
анализе практических суждений, но не при их определении,
а при, как мы увидим <повтор>, рассмотрении вопроса
о нормах, которые лежат в основе таких суждений.
К этому важнейшему вопросу о нормах в суждениях
ценности мы и переходим.
Мы видели, что суждение ценности, хотя и
предполагает по меньшей мере одно связующее теоретическое
суждение, но в конечном счете в своем логическом
значении опирается на какую-то исходную норму.
Очевидно поэтому, что окончательный вывод о суждениях
ценности и их отношении к науке можно дать только после
анализа вопроса о нормах, лежащих в основе
практического суждения. Что же такое эти нормы? Каковы их
виды и какова их природа?
Если экономист высказывает суждение, что
необходимо ввести охранительные пошлины на текстильные
изделия, то мы на основе предыдущего утверждаем, что
он высказывает суждение ценности, практическое
суждение. Следовательно, в основе его лежит какая-то
норма. Пусть, анализируя вопрос, мы приходим к выводу,
что в целом построение экономиста здесь таково: 1)
развит [ие] отечественной текстильной промышленности
целесообразно, 2) охранительные пошлины на текстильные
изделия способствуют ее расцвету, 3) следует ввести
пошлины на текстильные изделия. В таком случае
отправной нормой для экономиста служит положение:
расцвет отечественной текстильной промышленности
целесообразен. Но легко видеть, что само это положение есть
в свою очередь суждение и притом суждение
практическое. Следова [тель] но, если мы ищем значимость
своих суждений, мы должны посмотреть, на какую норму
опирается это суждение. Примем, что это суждение
предполагает в качестве своей нормы более общее положение:
развитие отечественной промышленности целесообразно.
Но эта более широкая норма есть в свою очередь
практическое суждение и предполагает свою норму. Пусть,
идя таким путем, мы дошли до очень общей
обосновывающей наши суждения нормы, которую в свое время
формулировал Лист: необходимо стремиться к развитию
всех материальных п духовных производительных сил
нации. Нас не иптересует здесь вопрос о том, приемлемо
или не приемлемо это положение по существу. Нас
интересует исключительно логическая и методологическая
сторона вопроса. И с этой точки зренпя мы можем ска-
256

зать, что формулированная общая норма есть в свою
очередь практическое суждение и требует своей нормы.
Так мы можем <...> двигаться неопределенно далеко,
к все более и более общим нормам. Но ясно, что где-то
мы должны будем остановиться, ясно, что какую-то
общую норму мы должны будем принять как таковую и
верховную. Тот анализ, который мы провели на основе
практических суждений и отправляясь от вопросов
внешнеторговой политики, мы могли бы применить к любой
другой области экономической политики: аграрной,
рабочей, денежной и т. д. И здесь, отправляясь от частных
суждений и норм, мы неизбежно восходили бы к более
общим суждениям и нормам. Причем ясно,— и так
обстоит дело в действительности,— что, восходя от
различных специальных суждений и норм к все более общим,
мы достигли бы норм, которые простирают свое
определяющее влияние на ряд отраслей, и теоретически до
единой нормы, которая была бы руководящей для всей
сферы экономической политики.
Но практические суждения мы высказываем не
только в сфере вопросов экономической политики. Мы
высказываем их в любой области, где только проявляется
человеческая деятельность, или точнее в любой
плоскости, в какой ее можно рассматривать: в плоскости
различных сфер морали, религии, права, искусства и т. д.
И можно показать, что во всех этих случаях каждое
частное практическое суждение будет требовать той или
иной нормы и каждая такая норма, будучи в свою
очередь практическим суждением, будет [требовать]7* с той
или иной степенью последовательности более общих
норм, пока мы не приостановим этот принципиально reg-
ressus ad infinitum8*. Вопрос о высшей религиозной
заповеди, о высшей норме этики (которая нередко
совпадает с высшей религиозной заповедью), о высшем
критерии в искусстве и т. д. и есть борьба за выяснение
высшей нормы и есть попытка приостановить указанный
regressus.
Из предыдущего можно сделать несколько общих
выводов о норме. Всякая норма практического суждения
есть в свою очередь практическое суждение, но более
общее. В силу этого нормы практических суждений
каждой данной сферы человеческой деятельности, где они
высказываются, связаны между собой и по меньшей мере
имеют ярко выраженную тенденцию располагаться по
своей общности и значению иерархически. Отсюда на вер-
9 Н. Д. Кондратьев
257

ху этой иерархической лестницы мы имеем дело уже с
немногими нормами. Принципиально каждая данная
область деятельности имеет одну высшую норму. В каком
соотношении находятся высшие специальные нормы —
это специальный вопрос, которым мы не будем
заниматься здесь. Отметим лишь, что фактически имеют место
тенденции пе только координировать, но и
субординировать их, субординировать их, например, высшей
религиозной или этической норме, субординировать им если не
все другие высшие нормы, то по крайней мере
некоторые. Таковы тенденции субординировать религиозной
норме нормы этики, нравов, экономической политики.
Таковы же тенденции субординировать другие нормы
высшей норме этики.
Но если каждое частное суждение ценности в любой
данной области содержит в себе ту или иную оценку
действительности, требование к ней и иногда указание,
в каком направлении ее следует изменить, если каждое
частное суждение ценности опирается на известную
норму, которая, будучи в свою очередь суждением
ценности, опирается па новую высшую норму и т. д., если
взгляд на действительность через призму суждений
ценности начинается с оценки этой действительности,
требований к ней и завершается теми или иными высшими
нормами, т. е. тоже оценкой действительности и
требованиями к ней, то это значит, что такой взгляд на
действительность есть взгляд на нее под категорией
должного. Этот взгляд на действительность под категорией
должного, находящий свое выражение в суждениях
ценности, по самому существу пропитан духом активности,
духом стремления изменить действительность,
перестроить ее. Отсюда ясно, насколько точка зрения на мир
под категорией должного глубоко отлична от взгляда
на него под "категорией сущего. Это не значит, что взгля-
д[ы] на мир под той или другой точкой зрения не
находятся ни в каком соотношении между собой. Мы
видели и еще увидим, что это не так. Но отсюда
специфическое своеобразие того и другого не исчезает. И это
своеобразие взгляда на мир и на вещи под категорией
должного дает возможность понять то огромное место
суждений ценности, какое они занимают в практической
жизни, в частности в практической хозяйственной
жизни9*.
Каждый человек в ходе своей жизни на каждом шагу
высказывает суждения ценпостп. Он ^высказывает их, ког-
258

да говорит о моральности или неморальности поведения,
о допустимости или недопустимости различных актов
поведения с религиозной и правовой точки зрения, с точки
зрения этикета и изящества. Он высказывает их
постоянно в процессе своей хозяйственной и политической
деятельности. Частные суждения ценности, насыщающие
практическую жизнь каждого человека, с большей или
меньшей ясностью координируются у него его
представлениями о более общих и наконец о высших нормах.
В совокупности своей они рисуют ему мир и жизнь не
такими, какими они есть, а такими, какими они должны
быть. Вот почему система суждений ценности человека,
раз в ней сказывается влияние высших норм, выступает
как форма выражения его идеалов. Но мы знаем, что
взгляды человека в основе своей есть всегда взгляды той
общественной среды, которая его окружает, и тех
общественных групп, в которые он включен. В силу этого
суждения ценности и те идеалы, которые находят
выражение в них, в значительной мере носят не
индивидуальный, а социальный характер. Общество имеет более
или менее сложное организационное строение, более или
менее резко выраженную дифференциацию на группы. И
потому, как правило, в обществе нет единой системы
идеалов, нет единой системы суждений ценности. Система
общественных идеалов и суждений ценности изменяется
с изменением структуры общества. Но идеалы,
выражаемые в суждениях ценности, вдохновляют человеческие
массы, толкают их на те или иные пути действий и
потому являются активной силой изменения самого
общества. Они представляют собой вид социальной
действительности и как таковые могут быть предметом
объективного научного анализа.
При такой природе суждений ценности какое же
отношение может быть к ним со стороны науки и могут
ли они входить в состав науки, в частности
экономической? Об отношении науки к суждениям ценности мы
уже собственно сказали: они, как и выражаемые в них
общественные идеалы, могут быть предметом науки, как
факты социальной действительности. Однако, как было
уже указано выше, этим ограничиться не хотят. Многие,
в частности многие экономисты, полагают, что суждения
ценности могут входить в состав науки, в данном случае
в состав экономической науки. Именно этот вопрос
является предметом спора и именно его нам нужно
решить на базе предыдущего анализа. Защищая возмож-
9*
259

ность включения суждений ценности в науку, никто не
хочет лишить ее выводы объективности и
общезначимости. Отсюда очевидно, что речь не идет о том, чтобы
просто взять соответствующие суждения ценности, как
они сложились и циркулируют в обществе: это означало
бы ввести в науку как ее элемент обыденные мнения.
В частности, экономисты не ставят вопрос о том, чтобы
ввести в экономическую науку и специально в
экономическую политику суждения ценности, как они сложились
в обиходе практики. Эти суждения все же обывательские
суждения. И кроме того, чьи именно суждения нужно
было бы взять? Общественных кругов много, много у
них и разноречия в суждениях ценности. Речь идет,
очевидно, об образовании новых научных суждений
ценности или по меньшей мере научно переработанных
суждений, хотя бы и заимствованных из практики жизни.
На основе всего сказанного выше нам представляется
задача создания научных суждений ценности
принципиально неразрешимой. Больше того, она представляется
нам, по существу, внутренне противоречивой и потому
бесплодной. Суждения ценности и в руках ученого
остаются суждениями ценности. Если верен предыдущий
анализ их строения, они опираются на некоторые
связующие теоретические суждения. Нельзя, конечно,
отрицать, что ученый может глубже, точнее и правильнее
конструировать суждение ценности, поскольку это
зависит от тех теоретических элементов, на которые оно
опирается. Но теоретические элементы суждения ценности
являются таковыми лишь постольку, поскольку дана
норма, обосновывающая суждение ценности. В конечном
счете поэтому вопрос об образовании научных суждений
ценности есть вопрос о научном обосновании норм и
притом точнее высших норм. Но всякая, даже высшая
норма суждения ценности есть то же суждение
ценности и потому как таковое может быть обосновано опять
лишь нормой. Отсюда нам кажется совершенно
очевидным тот порочный круг, в котором оказывается всякий,
кто хочет обосновать суждение ценности, т. е. в
конечном счете обосновать высшую норму. Жизненная
практика, пропитанная суждениями ценности и
устремлениями к идеалу, не обосновывает суждений ценности и норм,
она творит их. Ученый, пытающийся обосновать нормы
и тем самым суждения ценности, по существу, хочет
создать научную мораль, научную религию, научное
искусство и т. д. Однако это стремление безнадежно. Ре-
260

литию, нравственность, искусство и т. д. можно научно
изучать, но задача создания научной религии, научной
нравственности совершенно равносильна задаче создания
нравственной науки, религиозной, художественной и т. п.
науки. Поставленный перед задачей обоснования высших
норм, на которых держится вся система принятых им
суждений ценности, ученый, как и всякий другой
человек, будет вынужден в конце концов принять те или
иные, пусть еще более высокие и объемлющие нормы
как таковые, без доказательств. Нельзя спорить, что при
выборе их он может использовать свое знание истории
человечества, исторических тенденций развития его
хозяйства, права, техники и т. д. Это, конечно, окажет
влияние на его мировоззрение и на то, какие именно
высшие нормы и идеалы он примет. Но это не даст ему
обоснования таких норм и идеалов, и примет он их все
же не доказав их. Примет он их такими потому, что в
действительности, сколько бы ее ни изучали, можно
найти только действительность, между тем норма говорит
всегда о том, что должно быть, об идеальном. Уже Кант,
исходя из совершенно других положений в данном
вопросе, пришел к непререкаемому выводу, к выводу, что
перед вопросами об идеальном теоретический разум
останавливается в бессилии. И он рекомендовал здесь
обратиться к практическому разуму, приняв его указания
только как веру. Как веру в конце концов примет
ученый свои высшие нормы и идеи, которые он пожелает
положить в основу научных суждений, как веру,
которая, может быть, помимо его сознания определится
совокупностью тех общественных условий, под влиянием
которых он жил.
Здесь необходимо, однако, рассмотреть одну не
лишенную теоретического интереса возможность выхода из
затруднения. Эта возможность такова. Пусть высшая
норма дан [ной] сферы суждений ценности недоказуема,
пусть, например, идеал экономической политики (или
mutatis mutandis10* этический, религиозный,
политический идеал) педоказуем. Но мы примем его как
постулат, как регуляторную идею, а затем, исходя из него и
опираясь на него, построим всю систему экономической
политики (соответственно этики, религии и т. п.). Эта
система внутренне будет теперь уже обязательна. Такова,
например, логическая сущность построения царства Те-
лоса у Штаммлера. Нетрудно видеть, что по методу
такое построение до известной степени аналогично пост-
261

роению математики, в частности геометрии, где вся
система выводов держится на аксиомах и постулате.
Изменение постулата приводит к иной системе геометрии.
Рядом с геометрией Евклида мы имеем геометрию Рима-
на и Лобачевского, причем все они теоретически
совершенно правомерны и внутренне одинаково
общеобязательны. Можно согласиться, что при принятии того или
иного практического ностулата пли идеала вся система
опирающихся на него суждений ценности, например
система экономической политики, принципиально говоря,
получит черты внутренней общеобязательности. И все же
положение дела здесь будет глубоко отлично с
положением его в математике. В математике речь идет не о
суждениях ценности, а о теоретических суяедениях.
Изучая неевклидово пространство, он изучает объект,
который создан его творческой интуицией. Мы не внаем в
реальной действительности и идеального пространства,
которое имеет в виду Евклидова геометрия. Поэтому
математика вообще изучает объект, созданный творческой
интуицией. Но она изучает его, она изучает его как
объективно данный ей предмет. И она не предписывает, не
предлагает, не считает должным, чтобы жизненная
практика руководилась правилами геометрии Римана или
Лобачевского, Лобачевского или Евклида. Практика
ориентируется на пространство Евклида. Это ее дело, и она
решает этот вопрос совершенно независимо от того, что
думает о нем математика. Практика широко использует
при этом выводы математики, поскольку последняя
исследовала пространство Евклида. Математика не может,
конечно, против этого возражать, и как люди
математики должны быть удовлетворены, что они полезны.
Совершенно иначе обстоит дело с проблемой идеала,
с проблемой высших норм и всей системы оценочных
суждений. Идеал и система оценочных суждений как
таковые не имеют познавательного значения. Смысл и па-
значение их состоит именно в том, чтобы сказать людям,
что нужно делать, что нужно одобрять и что порицать.
Поэтому идеал может быть живым, действенным, может
возбуждать и направлять людей, или он вообще пе
имеет никакого смысла, является мертвым. И вопрос о том,
является ли данный идеал живым или мертвым, решает
не ученый, не логическое доказательство, а совокупность
условий общественной жизни, определяющих веру
социальных масс. Из истории мы знаем немало примеров,
когда строго и логично построенные идеалистические си-
262 I

стемы оставались мертвыми и когда, наоборот, простая,
безыскусственная и с научной точки зрения даже мало-
фундированная идея вызывала потоки социального
энтузиазма и покоряла миры. Очевидно, что дело создания
живого идеала не в его научном доказательстве, не в
построении внутренне обязательной системы суждений
ценности исходя из постулированного идеала, а в
провозглашении идеи, которая падает на благоприятную почву.
Но в таком случае это не дело ученого как такового.
М[ожет] б[ыть] тот или иной ученый, зная хорошо
обстановку и обладая достаточной интуицией, легче, чем
кто-либо другой, сможет формулировать такую идею.
История этого не подтверждает, однако. Но если бы это
было даже и так, все же, провозглашая новый идеал,
такой ученый выполнял бы уже не научную функцию, а
иную.
Т[аким] о[бразом] мы приходим к выводу, что
научных суждений ценности как суждений, утверждающих
ту или иную высшую норму и идеал, быть не может.
Поэтому такие суждения не могут быть и элементом
науки.
Но науку создают люди, а люди, как мы отмечали
уже, по самому существу своему склонны к выражению
суждений ценности. Поэтому суждения ценности
постоянно проникают и в науку. Проникают они и в
социально-экономическую науку. Они проникают очень часто
бессознательно. Но мы уже говорили, что многие
экономисты и совершенно осознанно и принципиально
защищают такие суждения, думая, что они при этом не выходят
из рамок науки и не лишают свои выводы
общезначимости. Мы полагаем, что во всех случаях, когда
сознательно или бессознательно суждения ценности вводятся
в социальную экономию, для этого нет никаких научных
оснований, что доказательства, приводимые в пользу
суждений ценности, неосновательны, что внедрение их в
социально-экономические науки является результатом
смешения теоретической и практической точки зрения и
что от такого смешения точек зрения наука только
теряет, пичего не приобретая. Краткий обзор основных
форм й случаев введения суждений ценности в
экономические науки подтвердит наши <обрыв в рукописи).п*
<.. .> обсуждение которых, тем не менее, суждения
ценности все же играют огромную роль. Возьмем,
например, вопрос о проценте на капитал. Всем известна
страстная борьба около этой проблемы. Но очень часто даже в
263

самую постановку ее вносится уже оценочный момент 18.
Так, выдающийся американский экономист Кларк,
приступая к исследованию проблемы распределения,
открыто заявляет, что если нельзя доказать неизбежности
процента, исходя из самой природы хозяйственной жизни
общества, то взимание его оказывается величайшей
несправедливостью и капитализм не имеет никакого
оправдания. Некоторые авторы вносят, и притом совершенно'
сознательно, оценочный момент в основу всех, даже
чисто теоретических построений социальной экономии. Так,
например, Туган-Барановский полагает, что значение
практических интересов в сфере социально-экономической
действительности так велико и опи так различны, что
экономист становится всегда перед проблемой, с точки
зрения чьих интересов он должен изучать явления. Если
с точки зрения интересов того или иного отдельного
класса, то он должеп признать правомерность
существования не одной, а многих социальных экономии.
Действительно, как он должен поступить даже в таком
сравнительно простом вопросе — является ли заработная
плата доходом или расходом? С точки зрения интересов ра
бочего — она доход, а с точки зрения капиталиста —
расход. И выход, обеспечивающий единство
экономической науки, он видит лишь в том, чтобы при построении
ее встать па оценочную, высшую этическую точку
зрения, на точку зрения принципа равноценности
человеческой личности. Эта высшая точка зрения во всех случаях
дает возможность возвыситься над сепаратными
групповыми и классовыми интересами и приобрести «твердую
почву для построения общеобязательной экономической
науки»19.
Однако было бы нецелесообразно заниматься выясне
нием роли и соотношения теоретических и оценочно
практических построений в современной социальной эко
номии. Роль суждений ценности и в ней очепь велика.
Но в отличие от прежнего времени во второй половине
XIX в. вопрос о месте и значении теоретических
суждений ценности в социальной экономии был поставлен как
самостоятельная методологическая проблема. Эти два
типа суждений были разграничены. Следовательно, если
18 Ср.: Вем-Баверк Е. Капитал и прибыль: История и^ критика
теории процента на капитал. СПб., [1909].
19 Ср.: Туган-Барановский М. И. Основы политической
экономии. СПб., 1909. С. 38 и ел.12*.
264

исключить случаи бессознательных ошибок, можно
полагать, что то или другое место обоим суждениям
отводится различными авторами в их построениях вполне
сознательно. В силу этого представляется гораздо более
целесообразным остановиться на общем выяснении вопроса
о теоретических суждениях и суждениях цепности
именно как общей методологической проблемы.
Обсуждение вопроса о теоретических суждениях и
суждениях ценности нашло место преимущественно в
немецкой литературе конца XIX и начала XX в.13*
<Обрыв текста)
<.. .> причине, с одной стороны, психологической
трудности для него разделить эти две точки зрения,
особенно при рассмотрении социально-экономических
проблем, с другой — вновь и вновь возобновляющихся
попыток логически и теоретико-познавательно обосновать
общезначимость и, следовательно, чисто научный характер
суждений ценности. Достаточно бросить самый общий
взгляд на ход развития социальной экономии как науки,
чтобы видеть всю правильность этих выводов.
Мыслители античного мира, касавшиеся социальных
- и экономических проблем, как Ксенофонт, Платон, Ари-
-тотель,14* рассматривают их преимущественно под
категорией должного. Они совершенно не проводят
специальной грани между теоретической и практической точкой
зрения. И хотя попутно они высказывают отдельные
положения, имеющие, бесспорно, теоретическое значение,
однако основная задача их сводится к обсуждению
вопросов о том, каким должно быть общество и
государство, каким должен быть его хозяйственный уклад20. Тот
же практический характер имеет подход к экономическим
проблемам и у отцов церкви21. Схоластика, поскольку
- она касалась социально-экономических проблем, равным
-< образом рассматривает их под углом зрения должного.
- Именно с этой точки зрения строит свое учение о цене,
справедливой цене. Обсуждая другую популярную в то
время проблему — проблему процента, она и ее
рассматривает под общим углом зрения: должен существовать
процент или он недопустим22. Конечно, и схоластики при
этом высказывают ряд суждений, которые, будучи
взяты сами по себе, имеют теоретическое значение. Но
20 Ср.: <пропуск> Бем-Баверк Е. Капитал и прибыль...
С. 32 и ел.
21 Ср.: Там же. С. 34 и ел.
22 Там же. С. 35 и ел.
265

они высказывают их без сознательного разграничения
теоретической и практической проблемы, высказывают
попутно, в зависимости от общей практической
постановки вопроса. Система меркантилистов 15* равным образом
ио существу была системой практической политики,
системой, которая в основном отвечала па вопрос, каким
должно быть народное хозяйство и как должна вести
себя в отношении его государственная власть.
Физиократов считают основоположниками
политической экономии как самостоятельной теоретической науки.
Несомненно это так, ибо в учении физиократов можно
найти уже систему теоретических экономических
взглядов. Но тем по менее если брать это учение именно
таким, каким оно исторически было, то в связи с
интересующим нас вопросом в это положение нужно внести
ряд оговорок. Физиократы не проводят методологической
грани между чисто теоретическими и практическими
(экономико-политическими) суждениями. Последние для
них столь же научны, как и первые. Но этого мало, п
это имеет свои более глубокие корни в самом характере
учения физиократов. Продолжая мысль стоиков,
физиократы развили учение о l'ordre naturel,16* который царит и
мире. L'ordre naturel в сфере общественной жизни людей
для них l'ordre naturel social.17* Под влиянием главным
образом Локка физиократы выдвигают далее учение о
естественном праве как о праве, которое имеет место в
условиях l'ordre social naturel. Наряду с l'ordre naturel
social физиократы выдвинули понятие l'ordre social posi-
tif,18* который представляет собой уклонение от l'ordre
social naturel. Та новая наука — экономическая наука,
которую они провозгласили, изучает законы именно
l'ordre social naturel, указывая уклонения от них в виде
l'ordre positif. Ио что такое эти законы l'ordre social
naturel? Это законы, которые в наибольшей степени
благоприятствуют благополучию человека. Однако природа
их дуалистична: они одновременно законы физические и
моральные. И именно потому, что они одновременно и
моральные, человек, душа которого обладает свободой
воли, может следовать им, но может и уклониться от
них, что ведет к образованию l'ordre positif.
Несомненно, роль физиократов в развитии идеи
естественнонаучного закона применительно к общественно-экономической
жизни огромна. Но совершенно ясно, что в их
представлении концепция закона совпадает с современным
понятием естественнонаучного закона только одной, своей
266

стороной. Взятый с другой стороны их закон есть вместе
с тем моральная норма, норма долженствования. И
именно потому, что они, с одной сторопы, считали законы
l'ordre naturel законами наиболее совершенного строя, а
с другой стороны, рассматривали их как нормы
долженствования, все их учение является столько же анализом
сущего — а они, несомненно, сделали немало для уясне-
пия законов капиталистического строя той формации,
которая была им современна, и для установления методов
его анализа,— сколько одновременно критика сущего в
лице l'ordre positif и освещение должного, наиболее
совершенного социально-экономического строя,
соответствующего l'ordre naturel. Вот почему вся их
научно-аналитическая деятельность была одновременно и
пропагандой известного общественного идеала, в который они
верили. Отсюда и вдохновение и энтузиазм, до известной
степепи сектантский характер всего их течения и
мессианизм во взглядах на свою роль. Отсюда отсутствие у
них потребности в более строгом разграничении
теоретических суждений и максим политики.
Ко времени деятельности основателей и вождей
классической школы условия несколько изменились, но нельзя
сказать чтобы они стали в корне иными. Та законченная
вера в l'ordre naturel вообще и l'ordre social naturel
в частпости, которая была у физиократов, поблекла.
Хозяйственная действительность в связи с промышленной
революцией стала сложнее и требовала уже больше
работы чисто теоретической мысли. Классики и в
особенности Рикардо сделали для построения здания чисто
теоретической социальной экономии, вероятно, больше,
чем какая-либо другая школа. Но тем не менее и у них мы
не находим строгого разделения теоретических и
экономико-политических оценочных построений, и у них на всем их
учении лежит, хотя и менее яркая, чем у физиократов,
почать, что учение это столько же теория
капиталистического строя, строя свободной конкуренции, сколько и
проповедь хозяйственного строя, опирающегося на
принцип свободы индивидуальной хозяйственной деятельности
как идеала. Это особенно ясно видно на воззрениях
А. Смита.19* Смит был не только экономистом, но и
философом. Смит находился под влиянием философско-эти-
ческих идей Шефтсбери и более всего Хатчесона
и Юма. Одновременно он испытывал влияние старых
доктрин естественного права,20* представленных Гроцием,
Гоббсом, Пуфепдорфом и Локком. Поэтому отчасти кор-
267

ни его воззрений те же, что и у физиократов. Но вместе
с тем Смит воспринял многое и от самих физиократов 23.
На основе этих идей сложились воззрения Смита на
человека, управляющие им психические силы (аффекты),
на принципы общежития и естественно-право [вой]
порядок его, наконец на явления социального хозяйства.
Бели вдуматься в вопрос, то следует прийти к выводу,
что весь классический труд Смита о богатстве народов
написан под углом зрения, какие условия и каким
образом ведут людей к наибольшему благосостоянию, как он
его понимал. Иначе говоря, основная установка Смита,
собственно, не чисто теоретическая, а практическая.
И мы знаем, что хотя у Смита и нет представления о
Tordre naturel в духе физиократов, но все же при
наличии ряда чисто теоретических анализов, которые взятые
сами по себе и послужили вместе с учением
физиократов фундаментом теоретической экономии, все
исследование о богатстве народов является ответом на основную
практическую проблему, поставленную Смитом.21* Оно
является доказательством, что общественно-хозяйственный
строй, опирающийся на игру частных интересов в
пределах и под защитой права, является наиболее
благоприятным для благосостояния нации.
Рикардо, находившийся под влиянием идей Бентама,
Джемса Милля и Смита, уделял меньшее внимание
вопросам общего мировоззрения. Он более определенно и
резко ставит чисто теоретические экономические
проблемы, и, строго говоря, именно он оформил теоретический
уклад политической экономии как науки. Однако и он
считал возможным вместе со Смитом и с доктриной
естественного права в качестве научной истины
утверждать, что при свободной конкуренции интересы
индивида и целого не сталкиваются*, что режим свободной
конкуренции в общем с теми или иными практическими
отступлениями является наиболее целесообразным и
ближе всего отвечающим интересам нации.
Еще более резко экономико-политический и
практический уклон идеи классической школы получили у ее
крайних приверженцев: с одной стороны, у манчестерцев
во главе с Кобденом <?>, с другой,— например, у таких
экономистов, как Бастиа. Работы Кобдена и Бастиа с его
«экономическими гармониями» являются уже не столько
23 Ср.: Diehl К. Theoretische Nationalokonomie. Bd. 1. ^. 157.
268

исследованием, сколько открытой идеализацией режима
свободы конкуренции и капитализма.
Итак, мы далеко от мысли, что работы классической
школы и в особенности Рикардо не дают теоретического
анализа экономических проблем. Наоборот, мы склонны
считать Рикардо непревзойденным теоретиком
экономической пауки. Но мы утверждаем, что и у классиков, даже
и у Рикардо, нет строгого разделения теоретических и
оценочных (экономико-политических) суждений, что, как
правило (исключая, б[ыть] м[ожет], Рикардо), основное
руководящее значение в ее работах имеет задача
решения практических оценочных проблем. Иначе говоря,
основные вопросы ставятся оценочно, а именно так: какие
условия лучше всего благоприятствуют определенному
состоянию, принимаемому за идеал, скажем,
материальному благосостоянию нации? Способствуют ли, в
частности, этому идеалу условия свободы хозяйственной
деятельности или вмешательства правительства, свобода
внешней торговли или протекционизм, высокие хлебные
цены или низкие и т. д. При такой постановке вопросов
теоретический анализ, как бы он ни был ценен,
привходит как вспомогательное орудие. При такой постановке
вопросов, далее, получаются и ответы, которые имеют
характер оценочных максим или правил, а именно: строй,
опирающийся на свободу хозяйственной деятельности,
является наиболее совершенным, свобода торговли наиболее
благоприятствует процветанию нации и т. д.
Наивно думать, как делают некоторые, что классики
считали капиталистический свободно конкурентный строй
логической категорией в том смысле, что будто, по их
мнению, всегда и всюду существует только строй именно
с указанными признаками. Такое утверждение
противоречит прямым заявлениям классиков. Оно несовместимо
с тем фактом, что Мальтус предпринял обширные
экскурсии и лично мог убедиться в существовании совершенно
иных хозяйственных условий у различных народов. Но
верно то, что классики анализировали, по существу,
только капиталистический строй и нигде не говорят о его
преходящем значении. Это становится понятным в свете
тех соображений, которые были развиты выше. Классики
поступали так не только потому, что лучше всего знали
капиталистический строй, что он дает наибольший
материал для теоретического исследования, но также и потому,
что они считали его в условиях свободы хозяйственной
деятельности строем наиболее совершенным. Они не толь-
269

ко изучали, по и пропагандировали его до известной
степени так же, как это делали в свое время физиократы.
Именно поэтому классики не могли говорить и о
преходящем характере этого строя.
Правильность отмеченного значения чисто оценочно-
практической постановки вопросов и их решения в
классической школе, как и вообще в политической экономии
до новейшего времени, на наш взгляд, находит блестящее
подтверждение в ходе дальнейшего развития
экономической мысли. Как мы видели, классики наряду с анализом
чисто теоретических проблем защищали и ряд чисто
практических, оценочных тезисов, в частности, что строй
свободной хозяйствен пой деятельности, свободпой торговли
и конкуренции является наиболее благоприятным для
процветания общества, что интересы индивида и
общества в условиях такого строя гармонируют. Но вытекали
ли эти оценочные практические тезисы классиков с
необходимостью из их теоретического анализа, или они
принимались ими в значительной мере независимо от этого
теоретического анализа, в силу общих воззрений их на
условия идеального общежития, отвечающего их
представлению о естественном праве?
Мы знаем, что Сисмондп в общетеоретических
воззрениях своих, т. е. в учении о ценности и цене, в учении о
распределении и доходах, в общем оставался на почве
доктрины классиков. Но потрясенный картиной
экономических кризисов и обнищания части массового населения,
он отверг именно те построеппя классиков, которые
выражали их оценочное отношение к достоинствам строя
свободной конкуренции.
Еще более показательным является выступление
Ф. Листа. Лист взял под сомнение именно представление
классиков об общественном идеале. Он нашел, что
представление классиков об обществе слишком атомистично
и проникнуто духом механического материализма. В
противовес их пониманию общества он выдвинул понятие
нации как целого, в противовес их представлениям о
процветании общества как о накоплении только
материального богатства он выдвинул задачу развития
производительности сил нации, и притом пе только материальных,
но и духовных. И, отправляясь от своих новых
пониманий общественного идеала, он отверг именно
практические выводы классиков, отверг их веру в универсальное
благодетельное значение режима полной свободы
хозяйственной деятельности, и в частности свободы междуна-
270

родной торговли. Лист признал, что именпо в интересах
развития нации как духовного целого на известных
исторических этапах благодетельной оказывается система
покровительства. Совершенно очевидно, что основная
плоскость борьбы Листа против классиков лежала в плоскости
но теоретических проблем, а понимания общественного
идеала и соответственно интересов общественного
развития. Правда, полагая, что практические выводы
классиков, их оценочные суждения вытекают из их теории,
Лист нападал на их учение о ценности и цене. Но нужно
признать, что именно в плоскости критики теории
классиков Лист оказался совершенно беспомощен и не дал
ничего своего. Ясно, что сущность дела лежала здесь
именно в том, что Листу были чужды представления классиков
о естественном праве и идеале общежития. Лист не верил
в какой-то единый и благодетельный для всех народов и
во все времена общественный строй, опирающийся на
свободную игру индивидуальных хозяйственных интересов.
Если борьба Сисмонди и Листа против классиков
проистекала не столько из их чисто теоретических
разногласий с классиками, а преимущественно из разногласий в
представлениях об общественном идеале, то это не
значит, что их выступление осталось бесплодным в
теоретическом отношении. Наоборот, они пробуждали интерес к
проблеме исторической относительности и изменчивости
общественно-хозяйственного строя и в этом смысле могут
считаться вместе с Контом и Миллем идейными
родоначальниками исторической школы в социальной экономии.
И мы знаем, что именно под знаком отрицания веры
классиков в единый и наиболее благодетельный
общественный строй свободной хозяйственной деятельности в
трудах Рошера, Книса, Гильдебранда, Шмоллера <?>
и их последователей развернулась работа по
исследованию социального хозяйства в его многообразном
историческом становлении. В данной связи мы не будем
останавливаться на методе и результатах работ исторической
школы специально. Отметим лишь, что самое
формирование исторической школы в противовес классической было
фактом огромного значения для развития методологии
социальной экономии. Это формирование, происходившее
под знаком оппозиции классикам, потребовало, по
существу, в истории социальной экономии впервые
отчетливого и критического осознания самой проблемы метода
экономического исследования. Однако нас пока
интересует специальный разрез в борьбе экономических течений,
271

разрез, связанный с соотношением и ролью чисто
теоретических и оценочно-практических суждений. И мы
закончим данную часть настоящего экскурса еще указанием
на выступление Маркса.
Если Сисмонди и Лист, отвергнув общественные
идеалы классиков, дали только толчок развитию
исторического направления политической экономии, то Маркс
теоретически встал полностью на положения классиков, развил
их и, развивая, трансформировал. Но вместе с тем Маркс
пришел к совершенно ипым выводам в оценке
капиталистического общества. Под влиянием идей Гегеля и
отчасти позитивизма22* он стоит всецело на точке зрения
относительности всякого исторического данного
общественного строя. Стоя на этой почве и исследуя, как и
классики, капиталистический строй, он вскрывает его
внутренние противоречия, приходит к выводу о неизбежном его
крахе и намечает контуры будущего социалистического и
точнее коммунистического строя, борьбу за который он
считает и своим общественным идеалом. Как и классики,
следовательно, Маркс наряду с глубокими
теоретическими изысканиями приходит к оценочным практическим
заключениям. Но если классики дали апологию
капиталистического строя, то Маркс, наоборот, его жесточайшую
критику и апологию коммунизма. Как и классики, Маркс
полагает, что его оценочные выводы целиком вытекают из
его теоретических изысканий, хотя мы знаем, что его
теоретические изыскания появились значительно позднее,
чем он провозгласил осуждение капитализму и апологию
коммунизму. Коммунистический манифест Маркса и
Энгельса появился в 1848 г., в то время как первая работа,
излагающая экономические взгляды Маркса—«К
критике политической экономии»— появилась лишь в 1859 г.,
первый том «Капитала» в [1867], второй и третий — в
[1885,1894],уже после смерти Маркса. В отличие от
классиков Маркс уже отчетливо различал сущность чисто
теоретического объективно научного исследования и
оценочно-практических суждений, отражающих лишь идеологию
автора. Тем большее значение приобретает его
уверенность, что его выводы относительно капитализма и
коммунизма вытекают из его теоретических построений и что
провозглашаемый им социализм в отличие от
утопического есть научный социализм.
Предшествующий экскурс убеждает нас в том, что до
второй половины XIX в. в социальной экономии нет
сознательного и отчетливого разделений и различения тео-
272

ретических суждений и суждений ценности или
практических. Как правило, авторы убеждены, что те суждения,
которые фактически являются суждениями ценности,
являются столь же научными и обоснованными, как и те,
которые являются суждениями теоретическими.
Фактическая роль суждений цепности в социальной экономии
прошлого чрезвычайно велика. Они служат одной из
основных плоскостей, в которых происходит борьба идей.
Эта борьба идей имеет поэтому характер борьбы
мировоззрений. Вместе с тем те или иные практические суждения
выступают в качестве стимула для чисто теоретических
изысканий. Огромная роль суждений ценности и
необычайная склонность к высказыванию их, как это очевидно»
вытекает из глубочайшей связи социальной экономии с
практикой и интересами общественной жизни, а также из
того, что именно эти суждения ближе и теснее всего
выражают практические интересы людей.
Несомненно, роль суждений ценности фактически не
менее велика и в социальной экономии последующего, и в
частности нашего, времени. Достаточно указать на острую
борьбу экономистов около вопросов государственного
вмешательства и свободы хозяйственной деятельности,
трестирования и синдицирования, протекционизма и
фритредерства. Но если эти вопросы сами по себе до очевидности
связаны с непосредственными практическими интересами,
то легко указать и другие вопросы, которые, казалось бы,
по существу имеют более ясно выраженный теоретический
характер и в <текст обрывается).
*
Глава девятая
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ СТАТИКА, ДИНАМИКА
И ГЕНЕТИКА
1
Мир экономической действительности бесконечно сложен.
Он находится в процессе постоянных изменений,
непрерывного становления. Эту идею можно считать
общепризнанной среди экономистов, независимо от направления,
к которому они примыкают*. Номографическая
экономическая теория руководится требованиями идеала
возможна

но полного однозначного научного познания
экономической действительности. Но как таковое номографическое
познание экономического мира выражается в
формулировке системы общих понятий и в установлении системы
законов. Формулируя общие понятия и устанавливая
законы, номографическая теория анализирует
экономическую действительность и разлагает ее на возможно более
простые составные части, абстрагируется от ряда
конкретных, индивидуальных признаков изучаемых явлений,
анализирует их, рассматривая их в известном предельном
состоянии. В силу этого номографическая теория является
всегда продуктом некоторой систематической
схематизации или стилизации действительности, результатом
некоторого упрощепия ее. В этом отношении номографическая
теория делит судьбу всякой научной теории, в том числе
и идиографической. И она отличается от последней не
тем, что схематизирует и упрощает действительность,
а тем, как опа это делает, т. е. типом схематизации и
упрощения. И номографическое познание характеризуется
именно тем, что оно по самому существу своему
выражается в системе общих понятий и законов, в то время как
идиографическое познание находит свое выражение в
системе индивидуальных понятий и индивидуальной
причинной связи.
Но если это так, то необходимо признать, что и
номографическое познание экономической действительности
как таковое внутри себя, в свою очередь, не вполне
однородно. Задача номографического познания экономической
действительности, взятая в целом, представляется
слишком сложной. Разрешая ее и пользуясь категорией общих
понятий и законов, номографическая теория всегда
прибегает к свойственному ей типу схематизации и
известного упрощения действительности. Но она рассматривает
при этом действительность с различных точек зрения.
В зависимости от точки зрения она допускает различную
степень абстракции и схематизации действительности и
встречается с различными проблемами. От точки зрения
высшей абстракции и схематизации она идет к точкам
зрения меньшей абстракции и схематизации. Один этап
научного анализа выступает при этом в качестве
основания для последующего. И лишь проходя все их и
оставаясь в пределах номографии, номографическая теория
достигает тех результатов, которые позволяют достаточно
полно и однозначно понять экономическую
действительность. Вместе с тем лишь все ветви /номографической
274

теории, взятые в целом и проникнутые необходимым
связующим их внутренним единством, могут обеспечить
достаточно полное и систематическое понимание
экономической действительности.
Каковы же те основные точки зрения, с которых
номографическая теория рассматривает экономическую
действительность, и соответственно каковы те основные ветви
номографической теории, которые систематически
проводят эти точки зрения? Такими точками зрения являются
точки зрения статики, динамики п генетики. В
соответствии с этими основными разделами номографической
экономической теории служат статика, динамика и
генетика. Выставив этот тезис, мы должны обратиться к его
развитию и обоснованию. Современная методология
экономической науки выделяет и стремится констатировать
лишь понятия экономической статики и динамики, не
зная экономической генетики. Ввиду этого мы
сосредоточим впимание прежде всего на понятиях экономической
статики и динамики. Лишь затем мы выдвинем понятие
экономической генетики и установим основания
необходимости трехчленного деления номографической
экономической теории.
2
Понятия статики и динамики были развиты механикой.
Впервые они были отчетливо сформулированы здесь
<пропуск>. С тех пор они вошли в обиход теории
механики. Под статикой теория механики понимает учение о
равновесии (точки, тела или системы тел)*. Иногда теория
механики определяет статику так же, как учение о
состоянии покоя тела. Однако в настоящее время
господствующим является более широкий взгляд. Согласно
этому взгляду состояние покоя тел есть лишь частный
случай их равновесия. Поэтому более общим и адекватным
определением статики в механике служит определение ее
как учения о равновесии тела (точки, системы).
Под динамикой механика понимает учение о движении
тела (точки, системы). Из механики разграничение
понятий статики и динамики широко проникло в физику и
химию. Это вполне отвечало общим основам
механистического воззрения на мир. Согласно механистическому
мировоззрению движение элементарных материальных
частиц — атомов и молекул — представлялось первичной
основой всех явлений природы. Отсюда естественно, что
механика рассматривалась в качестве общей основы всех
275

разделов физики и что эти разделы в своем строении
отражают строение механики. И как в механике мы
различаем статику и динамику, так отражение этого
подразделения мы находим и в различных разделах физики. В
соответствии сказанному в физике мы имеем термостатику
и термодинамику, гидростатику и гидродинамику,
аэростатику и аэродинамику, электростатику и
электродинамику. Очевидно, что поскольку физика строилась в
соответствии с принципами механического мировоззрения, она
заимствовала от механики не только термины, но и самые
понятия статики и динамики. Со времени установления
принципа сохранения энергии получает развитие
энергетическое воззрение на мир. В соответствии с этим в
качестве общей основы физики выдвигается термодинамика.
Разграничение статики и динамики в результате этого не
устраняется.
Под влиянием социологии понятия статики и
динамики проникли наконец в социальную экономию. Первый,
кто из экономистов ввел понятия статики и динамики в
социальную экономию, был Дж. Ст [юарт] Милль. В своих
философско-социологических воззрениях Милль был
позитивистом и примыкал к Конту. Под влиянием Конта он
принял и разграничение статики и динамики при
изучении общественных явлений. Новый и оригинальный шаг
Милля состоял лишь в том, что он приложил понятия
статики и динамики к социальной экономии. Милль
разделил свои «Principles of political economy» на две части,
из которых по его замыслу первая содержит изложение
теории статики, а вторая — теории динамики. Переходя
ко второй части своего труда, Милль писал: «Три
предшествующие книги содержат настолько подробный обзор
того, что в результате удачного обобщения
математической формулы получило название статики народного
хозяйства, насколько это допускалось рамками настоящей
работы... Теперь мы должны исследовать хозяйственное
положение человеческого рода еще и с точки зрения
направления изменений этого положения... Мы должны
рассмотреть сущность, законы и конечные результаты этих
изменений и т[аким] о[браэом] присоединить к теории
равновесия теорию движения, к экономической статике —
динамику»1. В этих словах Милль не только признает
идею разграничения экономической статики и динамики,
1 Ср.. Mill /. St. Principles of political economy. L., 1883.
Book IV. Ch. 1..P. 421. '/
276

но вместе с тем дает суммарное определение их. Из
приведенной цитаты ясно, что для него статика — есть теория
равновесия, а динамика — теория изменений или
движения народного хозяйства. Однако в специальный анализ
понятий равновесия и изменений народного хозяйства
Милль не углубляется.
Брошенная Миллем идея разграничения
экономической статики и динамики оставалась без дальнейшего
развития ее в экономической литературе вплоть до начала
70-х годов <имеется в виду XIX в.>. Но с начала 70-х
годов в этом отношении обнаруживается существенный
сдвиг. Он произошел под влиянием выступления
виднейших представителей математического направления в
политической экономии. В Англии в пользу необходимости
идеи разграничения экономической статики и динамики в
1871 г. высказывается Джевонс2. Джевонс при этом
упоминает и Милля. Однако анализ соответствующих мест
его «The theory of political economy» показывает, что к
мысли о разграничении статики и динамики он приведен
скорее сходством построений социальной экономии в
математической трактовке их с построениями механики.
«Понимаемая таким образом теория хозяйства,— пишет
Джевонс,— обнаруживает поразительное сходство с
теорией науки статической механики, и законы обмена
уподобляются законам равновесия рычага, как они
определяются на основе принципа виртуальных скоростей... Что
же касается динамической ветви учения о народном
хозяйстве...— добавляет он далее,— от ее изложения я
должен воздержаться, т[ак] к[ак] ею я вообще не
занимаюсь»3.
В 1874 г. за идею разграничения экономической
статики и динамики высказался в Швейцарии (Лозанне) Валь-
рас 4. Как и Джевонс, Вальрас пришел к такому выводу,
несомненно, также на почве математического метода
анализа экономических проблем и напрашивающихся в
связи с этим аналогий с механикой. Как механика широко
оперирует понятием равновесия, так и Вальрасу в той
части социальной экономии, которую он относит к
экономической статике, пришлось опереться на понятие
экономического равновесия. К признанию научной плодотвор-
2 Ср.: Jevons St. W. The theory of political economy. L., 1911.
3 Ср.: Ibid. P. VII.
4 Ср.: Walras L. Elements d'economie politique pure.
[Lausanne, 1900. P. 3671,
277

ности понятия равновесия, а тем самым и к
разграничению понятия статики и динамики он был приготовлен
также значительным влиянием со стороны А. Курно. Хотя
у Курно мы и не находим терминов экономическая
статика и динамика, но именно он первый подверг
математическому анализу состояние равновесия рынка и тем,
несомненно, способствовал последующему внедрению идеи
разграничения экономической статики и динамики среди
экономистов, особенно среди экономистов математического
направления.
Дальнейший шаг внедрения идеи разграничения
экономической статики и дипамикп в социальной экономии
сделан в 80—90-х годах прошлого столетия благодаря
работам главным образом Кларка в
С[еверо-]Американских] С [оединенных] Штатах, Маршалла в Англии и
Парето на континенте Европы. Если у Маршалла мы
находим лишь краткие замечания, посвященные понятию
стационарного, и не находим прямого анализа понятия
динамики, то Кларк дает уже относительно подробный
анализ понятий как статики, так и динамики. Столь же
большое внимание уделяет им, продолжая традиции Ло-
занской математической школы, н в частности Вальраса,
и Парето.
В дальнейшем благодаря огромному влиянию на
позднейшую экономическую мысль со стороны Джевопса и
Вальраса, Кларка, Маршалла и Парето, разграничение
статики и динамики получает весьма широкое
распространение среди экономистов всех страп. Без преувеличения
можно сказать, что с начала XX в. оно становится общим,
хотя и не всеобщим. Его мы находим у Паттека, у Зелиг-
мана и Тауссига, у Викселля и Касселя, у Шумпетера,
Фогеля и многих других виднейших представителей
экономической науки5. Многие экономисты рассматривают
это подразделение уже как нечто само собой
разумеющееся, употребляют понятия статики и динамики без
колебаний и пояснений, как будто бы значение этих
понятий было уже вполпе установлено и стало
общезначимым, т. е. употребляют их некритически, что, разумеется,
не может способствовать внесению в проблему ясности 6.
Однако такое некритическое пользование понятиями ста-
Б Ср.: Streller R. Statik und Dynamik in der fcheoreti9chen Na-
tionalokonomie. Leipzig, 1926. S. 43 etc.
6 Ср. замечания об этом: Юровский Л. П. Очерки по теории
цепы. Саратов, 1919. С. 162. 'с
278

тшш и дппампки и распространено, оно не может
считаться общим правилом. Наоборот, новейший период
развития экономической науки характеризуется не только
широким распространением идеи разграничения
экономической статики и динамики, но и повышением
методологического интереса к проблеме установления самих понятий
статики и дппампки. С пачала XX в. появился ряд работ,
которые в большей или меньшей степени, но специально
заняты анализом этой проблемы. Таковы, например,
работы Шумпетера 7, Фогеля 8, Касселя 9, Амонна х, Оппен-
геймера*, Гоннегера <?>, Вегелипа*, Геландера*, Штрел-
лера*, Митчелла1, Буки*, Дж. [Б.]. Кларка*,
Юровского *, Первугаипа х и др. Причем в особенности нужно
подчеркнуть следующее. Если классические работы XIX в.,
в которых намечалось разграничение понятий статики и
динамики, сосредотачивали преимущественное внимание
на понятии и проблемах статики, оставляя в общем в те-
пп понятие динамики, то новейшие работы, наоборот,
с большей настойчивостью говорят о недостаточности
статической точки зрения и постепенно перемещают центр
внимапия на понятие и проблемы динамики. На вопросе
о мотивах и зпаченпи этой эволюции экономической
мысли ниже мы остановимся подробпее.
3
Такова внешняя история идеи разграничения
экономической статики и динамики. Мы должны теперь
посмотреть, каковы же существующие взгляды на понятия
статики и динамики по существу и какую концепцию их
следует принять. При рассмотрении существующих взглядов
на понятия статики и динамики, было не целесообразно
анализировать точки зрения различных авторов в истори-
ко-генетическом порядке: авторов, касавшихся вопроса о
понятиях статики и динамики, как мы видели, уже
достаточно мпого, некоторые из них развивают, хотя
хронологически п в разное время, тожественные или близкие
точки зрения. При таких условиях историко-генетичеокий
7 Ср.: Schumpeter J. Das Wesen und der Hauptinhalt der theore-
tischen Nationalokonomie. Leipzig, 1908; Idem. Theorie der wirt-
schaftlichen Entwicklung. Leipzig, 1912; 2. Aufl. Miinchen; Leipzig,
1926.
8 Ср.: Vogel E. H. Die Theorie des volkswirtschaftlichen Ent-
wicklungsprozesses und das Krisenproblem. Wien; Leipzig, 1917;
Idem. <пропуск>. .'
9 Ср.: Cassel G. Theoretische Sozialokonomie. Leipzig, [1918].
279

анализ вызвал бы ненужные повторения и терял бы в
ясности. В основном общий ход внедрения идеи
разграничения статики и динамики обрисован уже выше. Здесь
же, переходя к анализу взглядов на понятие
экономической статики и динамики по существу, к критической
оценке их и к построению положительных выводов, мы
примем в основу систематическую точку зрения. Но как
целесообразнее систематизировать эти взгляды и каким
критерием руководиться при их оценке?
Вопросам систематизации и критической оценки
существующих взглядов на понятия статики и динамики
посвящена большая часть специальной работы Штрелле-
ра 10. И отвечая на поставленные выше вопросы,
целесообразно и поучительно учесть высказанные им положения.
Штреллер констатирует, что экономическая
литература, трактующая проблему понятий статики и динамики,
как правило, определяет лишь понятие статики,
динамику же она рассматривает как некоторое дополнение к
статике. Не давая определения понятия динамики, она
ограничивается теми или другими поясняющими примерами
и аналогиями преимущественно из области механики п.
Эта характеристика Штреллера хотя и близка к
действительности, все же передает ее не вполне точно. Верно, что
экономическая мысль пристальнее занималась выяснением
понятия статики, чем динамики. Однако все же нельзя
утверждать, что по существу она не дала никаких <?>
концепций динамики. Если бы это было так, то у
Штреллера не было бы никакого материала для анализа
взглядов, существующих в литературе не только на понятие
статики, но и на понятие динамики.
Переходя к этому анализу, Штреллер отправляется от
общераспространенного и укааанного выше мнения, что
понятия статики и динамики образуют собой пару
взаимно дополняющих понятий, что поэтому понятие динамики
дополняет понятие статики. Отсюда он считает
необходимым прежде всего установить, в каком смысле можно
говорить, что понят-ио динамики дополняет собой понятие
статики. Отвечая на этот вопрос, Штреллер прежде всего
выставляет, по существу, совершенно бесспорное
положение, что понятия статики и динамики могут в научном
смысле дополнять друг друга лишь в том случае, если
они означают не только новые названия для уже суще*
10 Ср.: Streller R. Op. cit.
11 Ср.: Ibid. S. 5.
280

ствовавших понятий, а являются новыми понятиями12.
Таков первый критерий, с которым мы должны подходить
к научной оценке концепции понятий статики и
динамики. Следуя, далее, за Риккертом, Штреллер указывает,
что понятия образуются путем абстракции, что
абстракция может быть или генерализующей или
индивидуализирующей и что, соответственно, следует различать общие
и индивидуальные понятия13. Всякая наука внутренне
едина и потому опирается или только на общие или
только на индивидуальные понятия. На какие именно — это
определяется логической природой ее объекта познания.
Вслед за Амонном Штреллер различает объект опыта
(Erfohrungsobjekt) и объект познания (Erkenntnisobjekt)M.
Один и тот же объект опыта может быть объектом
познания различных наук. Но один и тот же объект
познания является предметом изучения лишь одной науки.
И если этот объект индивидуален, данная наука
пользуется системой индивидуальных понятий. Если он имеет
общую логическую природу, она пользуется системой
общих понятий. Отсюда вытекает второй критерий для
суждения о концепции понятий статики и динамики. Понятия
статики и динамики могут дополнять друг друга лишь в
том случае, если они относятся к одному и тому же
объекту познания, т. е. входят в состав одной и той же
науки и, следовательно, являются или оба общими или оба
индивидуальными понятиями 15. Объединяя далее первый
и второй критерий, Штреллер приходит к выводу
(который можно считать третьим критерием), что понятия
статики и динамики могут быть лишь общими
понятиями. Иначе они обращаются лишь в новое название уже
существующих понятий 16.
Таковы критерии, которым при правильном
конструировании должны удовлетворять понятия статики и
динамики. В действительности взгляды различных авторов
далеко не всегда удовлетворяют этим критериям.
Систематизируя эти взгляды, Штреллер кладет в основу
систематизации их признак, вытекающий из предшествующего
анализа, а именно формально-логическое отношение
конструируемых тем или иным автором понятий статики и
динамики друг к другу. В соответствии с этим он выделя-
12 Ср.: Ibid. S. 13 etc.
13 Ср.: Ibid. S. 20.
1* Ср.: Ibid. rS. 23-24].
15 Ср.: Ibid. Я 23 etc.
16 Ср.: Ibid. S. 26 etc.
281

ет следующие основные группы взглядов на понятия
статики и динамики, точнее на их взаимоотношение ,7.
1. Статика — понятие общее, а динамика —
индивидуальное, (т. е. деление национальной экономии на
статику и динамику соответствует делению ее на теоретическую
и практическую)18;
2. Статика и динамика являются общими понятиями,
т. е. составляют два раздела теоретической национальной
экономии;
3. Статика и динамика суть общие понятия, но
относятся к двум различным объектам познания, и,
следовательно, теория их является двумя различными науками;
4. Существует только общее понятие динамики,
понятие же статики не имеет познавательного значения;
5. Статика и динамика есть только другое название
для понятия «состояние равновесия» и «экономические
силы».
Остановимся на построениях Штреллера и начнем
разбор их с предложенной им классификации взглядов
на сущность статики и динамики. Разумеется,
формальнологически 'каждый автор свободен брать то или иное
основание для классификации изучаемых им явлений. Но
в конечном счете вопрос решается тем, насколько
принятое основание научно плодотворно. С этой точки зрения
классификация Штреллера вызывает самые серьезные
возражения. Прежде всего нужно отметить, что
предложенная им классификация уже формально не
удовлетворяет принципу, который вытекает из его логических
построений и положен им в основу. Действительно, если
1—3 группы взглядов и могут быть выделены в
соответствии с характером логического отношения понятий
статики и динамики, то 4 и 5 группы этому критерию не
отвечают. Четвертая группа показывает па существование
взглядов, согласно которым понятия статики и динамики
вообще не предполагают и не дополняют друг друга.
Пятая же группа показывает на существование взглядов,
согласно которым взаимоотношение понятий статики и
динамики лежит в совершенно иной плоскости, чем та,
которая намечена и предполагается построениями
Штреллера.
17 Понятия теоретическая и практическая иациопальпая
экономия употребляются здесь в том смысле, в каком они приняты
немецкой литературой, т. е. собственно в смысле общей и
специальной национальной экономии.
18 Ср.. Streller R. Op. cit. S. 43 etc. 1,
282

Далее, некоторые выделенные группы, хотя
формально п удовлетворяют принятому Штреллером основанию
классификации, но фактически образованы они
совершение искусственно. Это относится прежде всего к
первой группе. Действительно, нет никаких оснований
утверждать, что по представлениям отнесенных к этой группе
Копта, Мплля, Джсвонса, Маршалла, Фишера и др.,
статика есть общее, номографическое (или номртетическое)
понятие, а динамика — индивидуальное, идиографиче-
ское 19. Даже если и согласиться, хотя и это трудно, что
в их представлении динамика есть понятие, относящееся
к сфере практической (по немецкой терминологии)
экономии, то сама практическая национальная экономия
вовсе не является идиографической наукой и вовсе не
опирается на индивидуальные понятия. Можно признать, что
с точки зрения указанных авторов динамика менее
общее понятие. Но менее общим оно является решительно
у всех авторов, признающих его, в том числе и у самого
Штреллера. Насколько искусственным является принятый
автором прпнцпп классификации и предложенное
распределение взглядов различных авторов по группам, видно
также из того, что общая классификация, изложенная им
на с. 7—8, и классификация, фактически принятая в
тексте, резко расходятся между собой как по количеству
групп, так п по распределению авторов. На с. 7—8
выделено 8 групп, а в тексте — 5. В тексте Конт и Милль
объединены с Маршаллом, Джевонсом, Касселем, а на
7—8 с.— выделены в особую группу. В тексте Кассель
фигурирует вместе с Контом, Джевонсом, Маршалом, а на
7—8 с. уже вместе с Кларком, Вальрасом и другими.
Но самое существенное отрицательное последствие,
к которому Штреллер пришел со своим основанием
классификации существующих взглядов на статику и
динамику, состоит все же не в этом. Оно состоит в том, что,
обратив исключительное внимание на
формально-логическое взаимоотношение понятий статики и динамики в
воззрениях отдельных авторов, Штреллер уже не мог
дать и не дал представления о том, каковы же основные
концепции статики и каковы основные концепции
динамики. По этому вопросу читатель не может вынести из
работы Штреллера никакого ясного и отчетливого
представления. Наоборот, некоторые положения Штреллера дают
19 Относительно Милля пскоторос сомнение высказывает и
сам Штреллер (см. с. 45).
283

явно ошибочные представления. Так, представляется
ошибочным упрощением действительности прежде всего его
основной вывод относительно представлений о статике.
Он утверждает, что в отношении понимания статики
господствует единство мнений, что по общему мнению
«статика есть хозяйство в равновесии»*.
Мы увидим ниже, что хотя большинство авторов и
связывает попятие статики с состоянием равновесия
народного хозяйства, однако существуют и иные
представления о статике. Между тем о них, как и о различных
концепциях понятия динамики, повторяем, Штреллер не
дает никакого представления.
Неудовлетворительность систематизации и
характеристики существующих представлений о статике и
динамике явились у Штреллера результатом недостаточности и
искусственности того основания для систематизации и
того критерия для «критической оценки существующих
воззрений, которыми он руководствовался. Основание для
систематизации, как мы видели, вытекает у него из
критерия оценки, а критерий оценки имеет исключительно
внешне формальный характер. В силу его формализма в
действительности оп оказывается недостаточным. Но т [ак]
к[ак] Штреллер хочет сделать его достаточным, то это и
заставляет его прибегать к искусственным
необоснованным суждениям и классификациям. Штреллер исходит
из положения, что понятия статики и динамики
призваны восполнять друг друга. В такой общей форме этот
тезис бесспорен, но оно (положение) не дает ровно ничего
ни для конструирования понятий статики и динамики, ни
для оценки существующих конструкций.
Действительно, решительно всякое новое понятие или
восполняет другие существующие понятия, или оно
просто не нужно. Штреллер пытается наполнить мысль о
восполнении определенным содержанием и утверждает,
что понятия статики и динамики могут восполнять друг
друга лишь в том случае, если они будут одновременно
общими понятиями, относящимися не только к одному и
тому же объекту опыта, а и к одному и тому же объекту
познания. Почему? Потому прежде всего, аргументирует
Штреллер, что если эти понятия будут не общими, они
окажутся лишь новыми именами для старых понятий.
Однако, во-первых, этот тезис Штреллер не доказал. Так,
допуская, что оба понятия конструированы как
индивидуальные понятия, как идиотипы <?> стационарного и
прогрессирующего хозяйства, он замечает, что в таком
284

случае понятия статики и динамики были бы лишь
Другими названиями для упомянутых и будто бы давно
известных науке понятий стационарного и
прогрессирующего хозяйства 20. Но очень спорно, можно ли считать, что
понятия стационарного и прогрессирующего хозяйства
действительно давпо известны экономической науке и
устаповлены в ней. В действительности, если эти
понятия и встречаются, то всегда в критикуемой Штреллером
связи с понятиями статики и динамики. Однако,
употребляя их в этой связи, занимается ли экономическая
наука только другими наименованиями старых понятий?
Всякое определение понятия, как известно, состоит в том,
что одно определяемое понятие связывается с другим, уже
определенным. И если это так, то с точки зрения Штрел-
лера любое определение статики и динамики, как и
всяких иных понятий, неизбежно будет лишь новым
названием для старых понятий. Так, сам он определяет статику
как состояние равновесия хозяйства2|. В таком случае
ясно, что его понятие статики есть лишь другое
наименование для понятия равновесия. Во-вторых, нападения
Штреллера на концепции статики и динамики как
индивидуальных понятий, в сущности, беспредметны;
поскольку экономисты вводят эти понятия, они вводят их как
понятия номографические, т [ак] к [ак] понятия общие
или по меньшей мере относительно обглде.
Потому, аргументирует далее Штреллер, что если эти
понятия будут относиться к различным объектам
познания, то они будут принадлежать уже не одной, а
различным наукам и, следовательно, не будут восполнять
ДРУГ ДРУга. Но во-первых, если бы даже они и
принадлежали к различным наукам, но были бы плодотворны, то
в этом нарушении формального требования о
принадлежности обязательно к одной науке не было бы ничего
страшного. Во-вторых, они принадлежали бы во всяком
случае к различным экономическим наукам, т. е. имели
пы '* в виду по крайней мере один и тот же объект
опыта. Спрашивается, можно ли было бы возражать
против этого по существу, если бы по сущности вещей это
было так нужно, т. е. если бы это продвигало наше
знание вперед? Мы думаем, что нет. И если Штрейлер
возражает против этого, то лишь потому, что он
загипнотизирован формально-логическим разграничением объекта
20 Ср.: Streller П. Op. cit. S. 27 etc.
21 Ср.: Ibid. S. 96 etc.
285

опыта и объекта познания и идеей тожества объекта
познания. Но спрашивается, где кончается тот же объект
познания и начинается другой, начинается область
ведения другой науки? Если он считает, что понятие
динамики общее, но менее абстрактное, чем понятие статики,
то относится ли его понятие динамики в точностп к тому
же объекту познания или уже нет? Штреллер не сможет
доказать, что и его понятия статики и динамики не
принадлежат уже различным наукам. Из всего сказанного
ясно, что если мы хотим избежать ошибок Штреллера,
мы не должны следовать исключительно тем путем
формального анализа, которым он шел.
Проблема понятий статики и динамики
представляется сложной. По существу она включает в себя три
основные вопроса: а) вопрос о понятии статики, Ъ) вопрос о
понятии динамики и с) вопрос о взаимоотношении того
и другого понятия. Несомненно, все эти вопросы связаны
между собой. Та или иная конструкция понятия статики
при условии соблюдения требований логики оказывает
определенное влияние на конструирование понятия
динамики и обратно. Но нельзя сказать, что принятое понятие
статики с логической необходимостью и однозначно
определяет и понятие динамики, которое следует принять.
И обратно. Фактически, как мы увидим, существуют
авторы, которые единообразно понимают экономическую
статику и тем не менее расходятся в понимании
проблемы динамики. Равным образом есть авторы, которые
сходятся в понимании динамики и впадают в разногласия
при толковании понятия экономической статики. Отсюда
можно сделать такой вывод. Если мы хотим достаточно
ясно представить себе основные существующие
концепции понятий статики и динамики и вдуматься в
аргументацию, стоящую за этими понятиями, мы должны
рассмотреть отдельно представления о статике и
представления о динамике, стремясь выявить основные типы этих
представлений в соответствии с фактическими данными.
Лишь после этого мы можем поставить и рассмотреть
вопрос о том, каковы существующие мнения о
взаимоотношении понятий статики и динамики, т [ак] к [ак]
очевидно, что решение этого третьего вопроса для каждого
автора является функцией его взглядов на существо
понятий статики и динамики.
При рассмотрении существующих концепций понятия
статики, динамики и взаимоотношения этих понятий мы
не можем ограничиться простым изложением. Поскольку
286

нашей задачей является положительное построение этих
понятий, мы должны остановиться и на критической
оценке существующих взглядов. Разумеется, что при такой
оценке мы должны пользоваться и
формально-логическими критериями. Но разбор работы Штреллера убедительно
показал, что одних формально-логических критериев для
такой оценки недостаточно. Основным критерием для
оценки того или иного понятия является его
материальная <?> научная плодотворность, его способность
содействовать углублению, расширению и систематизации
научного знания. Но вопрос об этой научной
плодотворности понятия решается возможностью построения
относительно данного понятия адекватной научной теории, т. с.
возможностью превращения данного субстанционального
понятия в понятие функциональное пли в совокупность
функциональных понятий. Такая возможность
выясняется лишь в результате положительного опыта построения
соответствующей теории. Отсюда ясно, что окончательная
критическая оценка того или иного научного понятия
возможна лишь в связи с теорией, основанием для
которой оно служит, и, следовательно, предполагает, что
опыт построения такой теории уже имеется. Поэтому в
тех случаях, когда за разбираемым понятием стоит
такой опыт построения теории, при оценке понятия
целесообразно иметь в виду и его. Это не значит, разумеется,
что оценка понятия требует детального рассмотрения
всех элементов теории: достаточно учесть основные
результаты этой теории, чтобы видеть плодотворность или,
наоборот, бесплодность теории. Но и в тех случаях, когда
за понятием опыт построения теории, относящейся к
нему, не стоит, все же анализ может вскрыть не только
степень соответствия его формальпо-логическим
требованиям, но и пригодность понятия быть предметом теории.
Т[аким] о[бразом], нужно признать, что при оценке
выдвинутых концепций статики и динамики наряду с
формально-логическими критериями следует стремиться на
основе общего анализа, а где возможно, и на основе
учета соответствующего опыта построения теории статики и
динамики вскрыть научную продуктивность этих
концепций.
4
Среди существующих взглядов на понятие
экономической статики можно различить четыре основных
концепции этого понятия: 1. Статика есть теория состояния народ-
287

ного хозяйства в тот или иной момент или период времени;
2. Статика есть теория народного хозяйства,
рассматриваемого со стороны определенных элементов и сил;
3. Статика есть теория народного хозяйства, поскольку
его функционирование протекает в рамках
установившейся традиции; 4. Статика есть теория равновесия
народного хозяйства. Некоторые из этих основных концепций
имеют свои варианты, но наличие таких вариантов не
противоречит выделению указанных основных концепций.
Обратимся к их характеристике.
С точки зрения первой концепции народное хозяйство
можно и следует рассматривать с двух точек зрения. С
одной стороны, в каждый данный момент или период
времени оно представляет собой совокупность элементов и
институтов, которые связаны между собою, сосуществуют
и характеризуют состояние этого народного хозяйства.
С другой стороны, народное хозяйство <повтор>,
следовательно, слагающие его элементы и институты
изменяются, эволюционируют. Отсюда если взять народное
хозяйство в определенный момент или период как бы в
вертикальном разрезе, то перед нами откроется вид на его
состояние на этот момент (или период), перед нами
предстанут слагающие его элементы, институты в их
сосуществовании и взаимных связях. Это состояние народного
хозяйства и является статическим состоянием его,
теория же, посвященная изучению такого состояния,
является теорией статики, или статикой. Но народное
хозяйство эволюционирует. Поэтому очевидно, беря его в
статическом состоянии, мы отвлекаемся от процессов
изменения и динамических сил народного хозяйства. Это
не значит, что статическое состояние его есть чистая
абстракция. Оно является реальным отрезком
динамического процесса, которому подвержено народное
хозяйство, если этот процесс брать как таковой, вне
проявления процессов изменения.
Изложенная концепция статики нашла свое
первоначальное выражение у Конта 2*. Имеппо Коит считал
необходимым различать состояние общества,
характеризующееся всегда известным консенсусом или строем
элементов общественной жизни, и развития общества. Анализ
общества с точки зрения консенсуса его элементов и есть
статика. Среди экономистов лишь очепт, немногие
сознательно и последовательно защищают такую концепцию
статики. К числу таких экономистов можно отнести,
например, Кейнса3*, <пропуск>. I,
288

Изложенная концепция понятия статпки
соответствует начальному периоду методологического осознапия
природы статических проблем и является выражением
недостаточно критического отношения к употребляемым
понятиям. Она вызывает ряд возражений. Действительно,
прежде всего неясно, как продолжителен тот период (или
отрезок времени), [который] имеется в виду, когда
говорят о статическом состоянии народного хозяйства как о
его состоянии за известный период. Этот период может
быть равен моменту, часу, дню, неделе, месяцу, году
и т. д. Никакой определенности в этом вопросе
рассматриваемый взгляд не имеет. Одни авторы говорят о
состоянии народного хозяйства в известный момент,
другие — в известпый период, не определяя, в какой именно.
Но определенность в ответ па этот вопрос нельзя внести
и принципиально, т [ак] к[ак] нельзя привести никаких
принципиальных оснований, почему один отрезок
времени следует предпочесть другому. Но самое существенное
состоит в том, что какой бы отрезок времени мы ни
взяли, выдвинутое понятие статики не может быть в рамках
номографической экономической теории плодотворным. За
какой бы отрезок времени мы ни взяли состояние
данного народного хозяйства, это состояние будет всегда
отлично от состояния данного народного хозяйства за
каждый иной отрезок времени. Различны будут конкретные
черты его институтов, абсолютные величины элементов,
различны будут и конкретные соотношения как
институтов, так и элементов между собой. И если бы даже мы
могли описать одно состояние данного народного
хозяйства, это описание его уже не соответствовало бы
описанию другого состояния. Тем менее оно соответствовало бы
какому-либо состоянию любого другого народного
хозяйства. В понятии состояния народного хозяйства нет
никакой точки опоры, благодаря которой мы могли бы так или
иначе установить закономерности относящихся к нему
экономических явлений, закономерности в соотношении
этих явлений. Иначе говоря, мы не имеем никакого
критерия, чтобы образовать общее понятие состояния
народного хозяйства того пли иного типа или народного
хозяйства вообще. Следовательно, это понятие не может быть
и предметом номографической теории. Чтобы оно могло
стать общим понятием и предметом номографической
теории, требуется указать специфическое состояние
народного хозяйства и притом такое, чтобы оно по самому
существу предполагало известное единообразие в
положено II. Д. Кондратьев
289

нпи и соотношении элементов народного хозяйства (см.
ниже). В противном случае понятие состояния
народного хозяйства может быть лишь состоянием определенного
народного хозяйства в определенное время, может быть
лишь конкретным индивидуальным понятием.
Такое понятие может иметь место в истории или
географии хозяйства, а соответствующее ему состояние
народного хозяйства может стать объектом описания и
индивидуального, каузального объяснения. Но оно не может
быть само по себе предметом номографической теории.
Отсюда ясно, что принятие рассматриваемого понятия
статики методологически означало бы полное отрицание
номографической экономической теории, означало бы
полное растворение ее в истории и географии, т. с. в идио-
графических построениях. Правда, защищающие
рассматриваемую концепцию статики не делают этого и факти<
чески сохраняют номографическую экономическую теорию.
Но они не делают этого и сохраняют номографическую
экономическую теорию лишь потому, что фактически пе
пользуются своей концепцией статики, тем самым
доказывая научную непригодность этой концепции4*.
3. Третьим типом концепции понятия статики можно
считать концепцию Шумпетера. В своей первой работе
Шумпетер определенно рассматривал статику как теорию
равновесия народного хозяйства22. На этой концепции
Шумпетера здесь мы не будем останавливаться, т[ак]
к[ак] коснемся ее ниже. Здесь мы упоминаем о ней лишь
для того, чтобы оттенить, что во второй своей работе,
посвященной специально проблемам экономической
динамики, Шумпетер развил концепцию статики,
отличающуюся от прежней его концепции 23. Именно эту вторую его
концепцию мы имеем в виду здесь. Шумпетер рисует
определенный тип или строй круговорота
народнохозяйственной жизни24. Рассматривая хозяйственную
действительность как результат хозяйственной деятельности, т. е.
деятельности, направленной к приобретению благ, он
констатирует, что эта деятельность протекает всегда при
наличии известных данных внехозяйствепных условий2э.
212 Ср.: Schumpeter J. Das Wesen und der Hauptinhalt der theo-
retischen Nationalokonomie. Leipzig, 1908. S. 28, 176, 177.
23 Ср.: об этом: Юровский Л. Н. Указ. соч. С. 165—170. Автор
паходит у Шумпетера даже не две, а три концепции статики.
Однако с этим {мнением нельзя согласиться. См. об этом ниже.
24 Ср.: Schumpeter /. Theorie der wirtschaftlichen Entwicklung.
2. Aufl. Munchen; Leipzig, 1926. S. 1-т74.
25 Ср.: Ibid. S. 76. '
290

К таким условиям относятся наличные потребности
хозяйствующих лиц, те географические и социальные
условия, в которых последние находятся, и данный запяс
технических знаний. Кроме того, хозяйствующие лица
всегда даны нам как лица, обладающие известным
запасом благ. Запас благ как таковых есть уже хозяйственное
условие, и оно требовало бы экономического объяснения,
которое должно опираться на те пли иные представления
о хозяйственном развитии. Но т[ак] к[ак] на данной
стадии построения теории мы ничего не можем сказать о
хозяйственном развитии, то начальный запас благ
хозяйственного периода необходимо также рассматривать
как одно из исходных и данных условий. Хозяйствующие
лица, стремясь к приобретению благ, реагируют на все
эти исходные условия. При этом возможны два типа
реакции: пассивный и активный. В первом случае поведение
хозяйствующих лиц ориентируется на основе данных
традиционного опыта п по существу своему остается всегда
тождественным. «Теория,— пишет Шумпетер,—
изображает, каким образом хозяйствующие лица реагируют на
данные условия и доказывает, что образ действия этих лиц
однозначно определеп. Каким образом возникают сами
условия — это мы не исследовали и пока мы не знаем об
этом ничего. Но т [ак] к [ак] при всех обстоятельствах эти
условия — независимо от того, изменяются они или нет —
являются для нас данными, по которым должны
ориентироваться хозяйствующие лица, то мы можем принять их
вообще за постоянные; даже и в том случае, если они
изменяются, с нашей точки зрения не произойдет ничего
существенно нового: тогда хозяйствующие лица будут
ориентироваться именно на новые данные. И если мы
сделаем это, то картина хозяйства, поскольку его
движущими силами являются указанные выше моменты,
остается из года в год такой, как она есть. Наша картина
будет изображать тогда всегда единообразные
хозяйственные действия, направленные к наилучшему на основе
данных условий удовлетворению потребностей. Поэтому,
мы говорим о покоящемся, пассивном, определяемом
условиями, стационарном хозяйстве, говорим о
статическом хозяйстве»26. Итак, ясно, что для Шумпетера
статика есть теория статического хозяйства, а статическое
хозяйство характеризуется таким укладом хозяйственных
действий, который является продуктом пассивного, как бы
26 Ср.: Ibid. S. 75.
10*
291

рутпшюго приспособления к объективным данным
условиям. Ниже мы увидим, что такой хозяйственной
деятельности Шумпетер противопоставляет деятельность, которая
является продуктом активного приспособления к условиям
и которая ведет к созданию новых комбинаций в самих
условиях. Наличие этого второго типа хозяйственной
деятельности привносит в хозяйство динамический момент.
И этот тип деятельности характерен для
предпринимателя и капиталиста. Когда мы говорим о статическом
хозяйстве, мы говорим о хозяйстве, где есть фигура
рабочего и землевладельца, но нет фигуры предпринимателя,
нет и капиталиста 27. Соответственно здесь нет целого ряца
явлений, которые имеют место в конкретной
действительности, как предпринимательская прибыль, процент,
кризисы. Статическое хозяйство представляется далеким от
действительности, представляется лишь некоторой схемой,
абстракцией 28.
Шумпетер утверждает, что система элементов
хозяйства, рассматриваемого в качестве хозяйства
статического, т. е. производство и потребление, предложение и спрос,
издержки и цена, имеют тенденцию к равновесию, к
взаимному соответствию29. Однако нельзя сказать, что
Шумпетер ставит теперь знак равенства между
статическим хозяйством и хозяйством в состоянии равновесия,
как он делал это в первой работе. Действительно,
непосредственно вслед за выдвинутой выше конструкцией
статического хозяйства в разъяснение ее Шумпетер пишет:
«Статическое хозяйство „не покоится", т [ак] к [ак] в нем
совершается круговорот хозяйственной жизни; оно
„пассивно" не вообще, а лишь в определенном смысле; оно
„не определяется" условиями совершенно абсолютно,
т [ак] к [ак] хозяйствующие лица могли бы действовать
также и иначе; оно не является, наконец, также просто
«стационарным», напротив, существо дела в нем... не
изменилось бы и в том случае, если бы народонаселение
непрерывно возрастало»30. Нельзя сказать, что это весьма
важное заявление Шумпетера вполне ясно и определенно
по своему содержанию. Но из него ясно во всяком случае
то, что статическое состояние хозяйства для Шумпетера
не предполагает мертвого покоя и отсутствия
деятельности в этом хозяйстве. Больше того, ясно и то, что стати-
27 Ср.: Ibid. S. 77-78.
28 Ср.: Ibid. S. 77.
29 Ср.: Ibid. S. 4. /
30 Ср.: Ibid. S. 75—76.
292

ческое положение хозяйства совместимо даже с такими
изменениями, как прирост населения, и следовательно
изменение по крайней мере суммы потребностей и т. п. Но
совершенно очевидно, что такие изменения предполагают
во всяком случае и по меньшей мере ликвидацию одного
данного состояния равновесия хозяйства, если оно
находилось в равновесии, и переход к какому-то новому
состоянию. Иначе говоря, указанные изменения
предполагают если не нарушение равновесия, то плавный переход
хозяйства от одного состояния равновесия к другому, т. е.
плавное прогрессирование хозяйства в каком-то
направлении. И если Шумпетер полагает, что при таком про-
грессировании хозяйства и смене фаз его равновесия оно
не перестает быть статическим, то, очевидно, он не ставит
знака равенства между понятием статического хозяйства
и хозяйства в равновесии. Понятие статического хозяйства
в его новой концепции шире, чем понятие хозяйства в
равновесии, и оно характеризуется более широким
признаком отсутствия деятельности, приводящей к повым
комбинациям, пассивностью и традиционностью
приспособления хозяйствующих лиц к условиям. Ясное
подтверждение этого можно видеть в следующих словах из его
статьи, относящейся к 1913 г.: «Я сперва выяснил
понятие статики при условии постоянных данных —
населения, накопленного дохода и т. д., а затем я указал, что и
изменение этих данных, если хозяйство «приспособляется
к нему пассивно»,— если, например, вновь появившийся
рабочий получает такое же назначение, как и те, которые
работали раньше,— не вызывает новых явлений и не
объясняет действительного развития народного хозяйства»*,
хозяйство и при таких изменениях остается статическим.
Такова новая концепция понятия статики и
статического хозяйства у Шумпетера. Концепция эта вызывает
ряд сомнений. Прежде всего нужно признать, что его
понятие статики в силу своей широты охватывает народное
хозяйство в совершенно различных состояниях и потому
выдвигает перед исследователем серии проблем
совершенно различного порядка. Согласно Шумпетеру, поскольку
мы абстрагируемся от творческой хозяйственной
деятельности, хозяйство будет во всяком случае статическим:
1) тогда, когда оно находится в состоянии равновесия п,
следовательно, не обнаруживает никаких изменений
экономических элементов, 2) тогда, когда оно не находится
в равновесии и испытывает изменения, обнаруживая
тенденцию к равновесию, 3) тогда, когда оно изменяется
293

плавно и переходит от одного состояния равновесия к
другому, 4) тогда, когда оно переживает потрясения и
переходит от одного состояния равновесия к другому,
если только потрясение это вызвано не творческой
хозяйственной деятельностью, приводящей к новым
комбинациям, а какими-либо иными причинами. Можно
определенно утверждать, что народное хозяйство всех этих
типов удовлетворяет определению статики Шумпетера, т [ак]
к[ак] каждый из них мыслим вне всякой хозяйственной
деятельности, выражающей активное приспособление к
условиям. Второй, третий и четвертый типы
предполагают какие-то изменения в условиях хозяйства и в самом
хозяйстве. Однако мы видели, что Шумпетер сам
держится определенного взгляда, что такие изменения вполне
совместимы с его теорией статического хозяйства, лишь
бы они не были обязаны хозяйственной деятельности,
являющейся процессами активного приспособления. Но если
все указанные фазы состояния хозяйства подходят под
понятие статического хозяйства Шумпетера, то вместе с
тем нужно признать, что они ставят перед исследователем
совершенно разнородные проблемы. Хозяйство в
состоянии равновесия есть хозяйство, взятое в известном
предельном состоянии, и оно ставит круг совершенно
определенных проблем. Хозяйство второго типа, очевидно,
уже не может быть уложено в теорию равновесия и
требует особого исследования. Однако ввиду
неопределенности этого состояния хозяйства теоретически мы не можем
высказать о нем ничего (см. выше), кроме положений,
выясняющих его тенденции к равновесию. Третий тип
хозяйства выдвигает совершенно специфическую проблему
о плавном изменении народного хозяйства. Нет никаких
оснований исключать эту проблему из круга теоретических
проблем, но она уже не является проблемой просто
равновесия. Т[аким] о[бразом], ясно что понятие статики у
Шумпетера лишено всякого внутреннего единства31.
Но в таком случае нет никаких оснований вводить
такое понятие в науку. Уже наперед можно сказать, что
относительно такого понятия не может быть построена
<нрзб> адекватная теория. Второе возражение против
концепции Шумпетера и состоит именно в том, что он
сам фактически, когда пользуется понятием статики,
пользуется не тем понятием ее, которое было развито выше,
а иным, значительно более узким. Так, в «Theorie der
/
31 Ср.: Юровский Л. Н. Указ. со*. С. 169—170.
294

wirtschaftlichen Entwicklung» первую главу он
посвящает, собственно, общему описанию круговорота жизни
статического хозяйства32, и достаточно прочесть ее, чтобы
видеть что по существу Шумпетер имеет в виду здесь
хозяйство в равновесии, т. е. на практике исследования он
отождествляет статическое хозяйство с хозяйством в
равновесии.
Наконец, третье возражение против концепции Шум-
петера вызывается спорностью и необоснованностью того
признака, который он берет для разграничения попятия
статики и динамики. Этот признак он видит в типе
хозяйственной деятельности как реакции на условия, в ее
пассивном или, наоборот, в активном характере. Для Шумпе-
тера хозяйственное развитие есть только там, где имеет
место активность и творческий характер хозяйственной
деятельности. Только там, где человек создает «новые
хозяйственные комбинации», наблюдается развитие. Там же,
где человек в своей хозяйственной деятельности пассивно
приспособляется к условиям, развития нет, там могут
иметь место изменения, но хозяйство остается статическим
и не обнаруживает развития. Идея о «новых
комбинациях» и творческой деятельности предпринимателя всецело
завладела мыслью Шумпетера. Но, кладя ее в основу
разграничения статики и динамики, он без достаточных
оснований расширяет понятие статики, делая его научно
неплодотворным, и в то же время незаконно сужает
понятие динамики. О его понятии динамики мы будем
говорить специально ниже. Но, имея в виду понятие
статики, заметим уже сейчас следующее. Если происходит
изменение условий, если происходит рост населения, рост
фондов капитала и т. д. и если хозяйствующие лица
приспособляются к новым условиям, то что это значит? Это
значит, что они изменяют так или иначе свое
хозяйственное поведение и хозяйство, создают какие-то новые
комбинации из имеющихся у них средств и своих действий.
Иначе их приспособление понять нельзя. Но в таком
случае почему их приспособление можно считать пассивным
и где граница, которая отделяет пассивное
приспособление от активного? Ведь предприниматели тоже в конце
концов не создают условия, а приспособляются к ним и,
приспособляясь, создают какие-то новые комбинации
средств и своих действий. Поэтому одно из двух: или вся-
32 Ср.: Schumpeter J. Theorie der wirtschaftlichen Entwicklung.
W

кое приспособление к изменившимся условиям
качественно и принципиально пассивно — и тогда нет никакого
развития, никакой динамики, а есть только статика; или,
наоборот, всякое такое приспособление имеет в себе
элемент активности — и тогда нет и нельзя даже в порядке
абстракции мыслить статическое хозяйство при
изменяющихся условиях. Имея в виду статическое хозяйство,
Шумпетер пишет: «...мы устанавливаем твердо, что
понятие предпринимателя мы не хотим применять к нашему
статическому руководителю предприятия (auf unseren
statischen Betriebsleiter). Он был бы предпринимателем
faisant ni benefice ni parti5*, его доходом-была бы лишь
заработная плата, он был бы в состоянии «покрывать
лишь свои издержки» и в лучшем случае получать
случайную прибыль»33. В отношении хозяйства,
находящегося в равновесии, этот тезис Шумпетера не вызывает
возражений. Но в хозяйстве, где происходят постоянные
перемены условий, где наблюдается постоянный рост
населения, изменяются потребности, запасы капиталов и
т. д., это уже не так. Здесь руководитель предприятия
неизбежно и систематически получал бы прибыль или
терпел бы убыток. Иначе говоря, он неизбежно, независимо
от его индивидуального психологического уклада вел бы
себя так, как и подлинный предприниматель в смысле
Шумпетера, т. е. как хозяйствующее лицо, которое
создает новые комбинации. Но это и значит, что явления
изменений в условиях хозяйства, а следовательно и в самом
хозяйстве, несовместимы с идеен пассивного
приспособления хозяйствующих лиц к условиям, что
абстрагироваться от активного приспособления хозяйствующих лиц
и создания ими «новых комбинаций» можно только
допустив, что в условиях хозяйства и в самом хозяйстве
изменений не происходит, т. е. что хозяйство находится
в равновесии. Отсюда ясно, что Шумпетер взял
неудовлетворительный критерий для определения статики и,
взяв его без достаточного основания, расширил это
понятие, чем лишил его научной продуктивности.
6* Господствующей концепцией статики является
четвертая концепция. Она рассматривает статику как теорию
равновесия народного хозяйства и, следовательно,
статическое хозяйство, как хозяйство, находящееся в
состоянии равновесия. Мы знаем, что уже Милль понимал
статику как теорию равновесия народного хозяйства. Как
/.
33 Ср.: Ibid. S. 78.
296

теорию равновесия понимали статику Джевонс34, Валь-
рас 35, позднее Маршалл 36. Кларк, который уделил очень
пристальное внимание интересующему нас вопросу,
рассматривает статику как теорию статического состояния
хозяйства и общества (static state, social economic
statics)37. Но когда Кларк подробно характеризует сущность
статического состояния хозяйства, то с ясностью
обнаруживается, что статическое состояние Кларка есть
состояние равновесия хозяйства. Иначе говоря, и Кларк
рассматривает статику как теорию равновесия хозяйства,
а статическое состояние хозяйства как состояние его
равновесия. Соответственно употребляет он и самый термин
равновесия38. Как теорию равновесия хозяйства
понимают статику также Парето 39, Фишер 40, Зелигман 4I, Tayc-
сиг42, Кассель 43. Равным образом и Шумпетер в первой
своей работе «Das Wesen und der Hauptinhalt der theore-
tiechen Nationalokonomie» рассматривал статику
определенно как теорию равновесия народного хозяйства44.
Ф. Оппенгеймер подходит к вопросу, на первый
взгляд, иначе. Однако различие его взгляда на статику
имеет терминологический характер. Он выделяет общее
понятие динамики и затем уже в составе ее различает
статику и кинетику. Но, установив такое
терминологическое разграничение, он определяет статику как теорию
равновесия хозяйства45. Как теорию равновесия хозяй-
34 Ср.: Jevons St. W. The theory of political economy. P. 93—94.
35 Ср.: Walras L. Elements d'economie politique pure. P. 366.
36 Ср.: Marshall A. Principles of economics. Ц, 1910. P. [366—
3671.
37 Ср.: Clark J. B. The distribution of wealth. N. Y., 1899.
P. 29—30.
38 Ср.: Clark J. B. Essentials of economic theory. N. Y., 1922.
P. 127-145.
39 Ср.: Pareto V. Manuel d'economie politique. P., 1909. P. 147.
40 Ср.: Fisher I. Mathematical investigations in the theory of
value and prices / Transactions of the Connecticut Academy of Arts
and Sciences. New Haven, 1892. Vol. IX. Part. 1. P. 1—124|.
41 Ср.: Seligman E. Principles of economics. [L.; Bombay, 1905.
P. 2241.
43 Ср.: Taussig F. W. Principles of economics. 3 ed. N. Y., 1923.
Vol 1. P. 172—173.
43 Ср.: Cassel G. Thcoretische Sozialokonomie. Leipzig, 1918.
S. 23.
44 Ср.: Schumpeter J. Das Wesen und der Hauptinhalt der theo-
relischen Nationalokonomie. S. 29, 176.
45 Oppenhelmer Fr. System der Soziologie. Jena, 1922. Bd. 1. H. 1.
S. 68—73; Idem. System der Soziologie. Jena, 1924. Bd. III. Theorie
der reinen und politischen Okonomie. Jena. 1911. H. 2. 'S. 619.
297

ства понимает статику, далее, и целый ряд других
экономистов, например Штреллер 46, Будге 47, Юровский 48,
Первушин * и т. д.
Т [аким] о [бразом], можно определенно утверждать,
что взгляд на статику как теорию равновесия является в
теоретической экономической литературе господствующим.
И это пе случайно: в пользу такого понимания статики и
отождествления статического хозяйства с состоянием
равновесия хозяйства имеются серьезные и бесспорные
основания. Как бы ни интерпретировать понятие
экономического равновесия, во всяком случае очевидно, что
состояние равновесия хозяйства есть какое-то предельное
состояние его, которое возможно лишь при определенных
условиях и которое выражается в каких-то определенных
соотношениях элементов народного хозяйства. Всюду, где
дано равновесие, дано это предельное состояние
хозяйства, даны те условия, при которых равновесие только и
мыслимо, даны и те соотношения элементов народного
хозяйства, которые свойственны состоянию равновесия.
Конкретное количественное выражение отдельных
экономических элементов от одного мыслимого случая
равновесия к другому может, разумеется, меняться, но условия
равновесия и соотношения элементов при наличии его,
очевидно, имеют общий характер. Отсюда ясно, что
указанные черты предельности и определенности,
свойственные состоянию равновесия и элементам хозяйства,
находящегося в таком состоянии, делают экономическое
равновесие или статическое состояние хозяйства предметом
адекватной, специфической и строгой экономической
теории, именно теории статики. Такими чертами, как мы
видели, не обладает ни расплывчатое понятие «состояния
хозяйства», ни понятие хозяйства, опирающегося на
принцип пассивного приспособления хозяйствующих лиц.
Именно поэтому только что указанные понятия <нрзб>
[представляются] непригодными как объект теории
статики. Наоборот, в том, что состоянию равновесия
хозяйства свойственны отмеченные выше черты, лежит главное
методологическое основание, почему такое состояние
может служить объектом теории статики и почему
подавляющая часть теоретиков видит в экономической статике
теорию равновесия хозяйства.
46 Ср.: Streller R. Op. cit. S. 94.
47 Ср.: Budge S. Grundzuge der theoretischen Nationalokonomie.
Jena, 1925. S. 8.
48 Юровский Л. Н. Указ. соч. С. 129 и ел.
298

Второе основание, почему статическое состояние
хозяйства как состояние его равновесия большинство
экономистов, занимавшихся вопросом о разграничении
статики и динамики, единодушно рассматривают в качестве
объекта особой адекватной теории статики, состоит в том,
что экономические проблемы, взятые применительно к
условиям равновесия хозяйства, выступают в своем
простейшем виде. Это обстоятельство не только служит
дополнительным основанием, почему значительная часть
теоретиков принимает равновесие хозяйства в качестве
объекта теории статики, но делает понятным также и то,
почему они фактически разрабатывали в первую очередь
именно теорию статики. Ясно, что именно сравнительная
простота экономических проблем применительно к
условиям равновесия хозяйства позволяла скорее всего
получить наибольшие и наиболее прочные научные
результаты и, следовательно, обещала открыть путь к уяснению
<нрзб> сложной конкретной экономической
действительности 49.
Т [аким] о [бразом], мы констатируем не только тот
факт, что большинство экономистов-теоретиков,
принимающих идею разграничения статики и динамики,
понимает статику как теорию равновесия хозяйства, но в то
же время ясно видим и те методологические основания,
которые определенно говорят в пользу именно такого
понимания статики. Однако на этом выводе анализ
понятия статики не кончается. Если теория статики есть
теория равновесия хозяйства, то очевидно, что концепцию
статики можно будет считать выясненной до конца лишь
тогда, когда будет выяснено само понятие экономического
равновесия. Понятие экономического равновесия
представляет собой методологическую проблему. Хотя выше
мы и видели, что значительная часть экономистов
единодушно рассматривают статику как теорию экономического
равновесия, однако понимание ими экономического
равновесия уже не вполне однозначно. Поэтому, определяя
экономическую статику, как теорию равновесия хозяйства и
констатируя, что само понятие равновесия может
интерпретироваться различно, мы обязаны, очевидно,
установить и тот смысл этого понятия, какой ему необходимо
придавать в дальнейшем.
В связи с последующими положениями может
возникнуть один привходящий вопрос. Если понятие теории ста-
49 Ср.: Jevons St. W. Op. cit. P. 93—94; Cassel G, Op. cit. P. 23,
299

тики равнозначно понятию теории экономического
равновесия, а понятие статического состояния хозяйства —
понятию состояния равновесия хозяйства, то, быть может,
одно из этих параллельных понятий, т. е. пли понятие
статического состояния хозяйства или понятие
экономического равновесия, [излишне]7* и соответственно теория
статики или теория экономического равновесия излишня.
Если бы такой вопрос возник, на него следовало бы дать
отрицательный ответ. Наш путь таков: взяв идею
разграничения номографической экономической теории на
статику и динамику, мы анализируем, есть ли основания и
какие именно для такого разграничения. В этих целях
мы пытаемся выяснить характер той части экономической
теории, которую можно и следует считать статикой,
статической теорией. Но характер теории определяется
природой того объекта и соответственно тех проблем, которые
она изучает. Это приводит к необходимости определения
объекта статики как теории. Всякое определение одного
понятия всегда и неизбежно заключается в том или ином
сведении этого понятия к другому или другим понятиям.
Определяя понятие статики как ветви экономической
теории, мы вынуждены указать на объект ее изучения и
в качестве такого объекта берем состояние экономического
равновесия. Если бы понятие равновесия было вполне
ясно и бесспорно, то задача определения экономической
статики была бы разрешена. Но этого нет, и поэтому мы
вынуждены продвинуть анализ понятия статики дальше
и фиксировать самое понятие равновесия. Т [аким] о [бра-
зом], мы все время имеем дело с двумя понятиями:
одно — определяемое — понятие экономической статики как
теории и другое — определяющее — понятие
экономического равновесия как объекта статики. О терминах,
разумеется, спора нет. Термин «статика»—можно было бы
заменить термином «теория равновесия». Но это можно было
бы сделать лишь после того, как мы пришли к выводу, что
статика имеет своим объектом экопомическое равновесие.
Однако, придя к такому выводу, мы не видим никакого
смысла и плюса в такой замене. Равным образом термин
«экономическое равповесие» можпо было бы заменить
термином «статическое состояние хозяйства». Но ясно, что
сделать это и сказать, что статика есть теория статического
состояния хозяйства, можно было бы лишь после того, как
мы в точности указали бы, что понимается под
статическим состоянием, иначе и по существу, и
терминологически наше <?> определение статики было бы простой тав-
300

тологией. Определяя статику как теорию равновесия, мы
во всяком случае избегаем терминологической тавтологии.
Но мы избегаем не только ее: и без дальнейшего анализа
понятия равновесия ясно, что вводя это понятие в
определение статики, мы вводим новое понятие, указываем
объект статики. Правда, это новое понятие само
нуждается в интерпретации. Но необходимость такой
интерпретации не делает понятие равновесия излишним и не делает
определение статики через понятие равновесия
определением неизвестного через неизвестное. Необходимость
такой интерпретации означает лишь, что процесс олределе-
ния статики указанием на равновесие не вполне закончен.
После того как интерпретация понятия равновесия будет
дана, это понятие можно, разумеется, назвать термином
«статическое равновесие» пли как-либо иначе. Однако в
такой терминологической замене мы не видим какого-
либо смысла и здесь. Ввиду сказанного мы считаем
целесообразным остаться при двух понятиях и двух терминах:
экономическая статика как теория, и экономическое
равновесие как определенное состояние хозяйства и объект
статики.
В связи с предыдущим изложением можно
формулировать положительную концепцию понятия
экономического равновесия. Формулируем ее, прежде всего имея в виду
систему децентрализованного замкнутого народного
хозяйства, т. е. народного хозяйства, опирающегося на
разделение труда и обладающего рыночным оборотом при
отсутствии внешней торговли. Конкретно ход явлений в
таком народном хозяйстве всегда дан в определенных
естественных и социальных условиях, т. е. в
определенных условиях климата, почвы, флоры, фауны, техники,
права, политического строя религии, морали и т. д.
Признавая это, мы, однако, абстрагируемся от этих условий в
том смысле, как это разъяснено выше (см. с. 274), и
берем экономическую жизнь общества пли народное
хозяйство страны. Вся совокупность конкретных экономических
явлений, происходящих в стране, с научной точки зрения
распадается на определенные роды, как деньги, товарная
цена, процент, заработная плата, предложение товаров,
предложение капиталов, предложение труда, спрос
товаров, спрос капиталов, спрос труда, производство товаров,
издержки их производства, накопление ссудного
капитала и т. д., пока мы не дойдем до таких родов явлений,
которые стоят на грани хозяйственной жизни и за
пределы которых экономист уже не имеет оснований перехо-
301

дить, как данное количество земли, естественных
материалов, количества труда или работоспособного
населения. Указанные выше роды явлений в свою очередь
распадаются на виды. Так, мы можем говорить о ценах на
определенные товары, о различных видах процента, о
заработной плате различных категорий рабочих, о
предложении и спросе отдельных товаров, о производстве этих
товаров и т. д. Следуя за Шумпетером, все эти виды
экономических явлений можно для удобства обозначить как
простые элементы народнохозяйственной жизни. В таком
случае упомянутые выше роды экономических явлений
можно рассматривать как сложные элементы пли как
группы простейших элементов. Нетрудно видеть, что
одни из элементов хозяйственной жизни по самому существу
своему имеют только ценностное выражение (деньги,
цены, процент и т. д.), другие имеют только натуральное
выражение (труд), третьи могут иметь как натуральное,
так и ценпостпос выражение (спрос, предложение,
производство, потребление и т. д.).
Элементы хозяйственной [жизни] не являются
нейтральными друг к другу, независимыми один от другого
и данными в случайном, беспорядочном сочетании.
Наоборот, они представляют собой известную систему,
которая опирается на наличие взаимной связи между
элементами 50. В условиях децентрализованного
хозяйственного строя эта связь является необходимым следствием
рыночных отношений между людьми. Она принимает
различные формы, может быть более или менее тесной,
прямой или косвенной. Но какие бы формы и виды она ни
принимала, центральным связующим звеном всех
элементов народного хозяйства выступает рынок. Он служит
своего рода узлом, от которого тянутся связующие нити
во все сферы народного хозяйства. Исходя из сказанного
об элементах народного хозяйства и их взаимной связи
при центральной связующей роли рынка, можно дать
некоторую схему строения народного хозяйства. Если для
простоты иметь в виду не простейшие, а сложные
элементы и роды экономической жизни, то схеме этой, не
претендуя на исчерпывающий охват всех элементов, а
сосредоточивая внимание лишь на важнейших из них, можно
придать следующий вид.
60 Ср.: Pareto V. Cours d'economie politique. T. I. Lausanne,
1896. § 87, 133, 135, 151-154, 174-176; Т. /И Lausanne, 1897
§ 580-588, 591-601.
302

Схема основных элементов народного хозяйства
и связей между ними8*
РЫНОК
Земля**Про1гзводство*+-Предложение I. Товаров Спрос •
а) размеры ^s4s^ ^*r
S^ б) издержки цена
(Труд /
1а)количество 2. Капиталов
I
в)производительность
• Доходы
Спрос «*-► процент -*-*■ Предложение**. Накопление Потребление
3. Труда „
Предложение +-*• Количество-^— Население
f работоспособного
Спрос -
► заработная
плата
населения
[Рис. 1\
производство
I а) размеры
I в) издержки
ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦЫ
N.
k Деньги
КАПИТАЛИСТЫ
* Количество
работоспособного
населения
Уровень уменья
ТЕХНИКА Социально-правовые НАСЕЛЕНИЕ
условия
предложение накопление
предложение -
- РАБОЧИЕ^.
а) Количество всего населения
в) уровень потребностей
Ш'//////?/////Ш'/Ш
1 I I I I I I I I I I I I I I I
ЗЕМЛЯ
[Рис. 2]
S03

ТРУДА
КАПИТАЛА
производительность] тр[уда]
товар[ов], цены
^*>— землевладельцы капиталисты рабочие
Тр[уд1
Социально] -политические условия]
Насел [ение]
Т[ЕХНИКА] i ■'
ЗЕМЛЯ
[Рис. 3]
Предложенная схема, разумеется, есть только схема,
и как таковая она схватывает и передает лишь самые
основные и общие черты структуры народного хозяйства.
Но все же эти основные черты структуры народного
хозяйства, идею взаимной связи его элементов и порядок
звеньев этой связи она отражает. Она показывает, что
центральным связующим узлом децентрализованного па-
родного хозяйства является действительно рынок.
На рынке встречаются спрос и предложение и
формируется цена. Т [аким] о [бразом], цена оказывается
центральным итоговым экономическим феноменом или
элементом. Элементы, которые связаны с ней
непосредственно и в первую очередь,— это спрос и предложение. Если
иметь в виду товарный рынок, то элементами,
связанными с ценой уже во вторую очередь и через посредство
спроса—предложения, оказываются соответственно
доходы и производство, еще более отдаленно, в третью
очередь, с одной стороны, потребление и накопление, с
другой — основные факторы производства. Если
рассматривать связи элементов, отправляясь от рынка капиталов и
рынка труда, то здесь мы найдем равным образом
концентрическое расположение связанных элементов, хотя
число самих концентров здесь меньше и равно всего
двум. Наряду с этим, мы видим, что и здесь эти связи
в конечном счете ведут к тем же исходным для
экономиста [факторам], как основные факторы производства,
естественные и социальные условия, техника и т. д. При
этом схема отчетливо выявляет связь товарпого рынка,
рынка труда и капиталов между собой.
304

Всматриваясь в схему, мы видпм далее, что элементы
народного хозяйства расположены в общем симметрично
относительно цены (соответственно процента, заработной
платы). При фиксации их на плоскости, как это имеет
место в схеме, они располагаются слева и справа от
цены. Если вдуматься в это их расположение, то
невольно напрашивается известная аналогия со структурой
баланса предприятия или учреждения. И эта аналогия
имеет большее значение, чем простое внешнее сходство.
Хотя децентрализованное народное хозяйство и не
является телеологическим единством, но все же его
элементы, расположенные направо, по существу, действительно
имеют характер актива, а расположенные слева —
характер пассива. Анализируя симметричное расположение
элементов народного хозяйства относительно цены далее,
можпо убедиться, что, по существу, мы имеем здесь дело
в общем па правой и на левой стороне с
соответствующими элементами различных концентров. Таких
основных копцептров три: спрос—предложение дают первый
наиболее узкий концентр, доходы—производство дают
второй, более широкий концентр, потребление и
потребности, факторы и организация производства — третий и
наиболее широкий концентр.
Отмеченпый характер симметрии элементов народного
хозяйства и их взаимная связь означают, что изменение
одних элементов так или иначе отражается на других
элементах51. Иначе говоря, в силу взаимной связи
элементов народного хозяйства при данном исходном
положении эти элементы обнаруживают такие тенденции
изменения, которые ведут к установлению соответствия
между ними. И очевидно, что если бы такое соответствие
между ними наступило, если бы не существовало внеш-
пих для системы экономических элементов сил или
внеэкономических сил, которые пертурбировали бы
отдельные из этих элементов, то после установления полного
соответствия между элементами системы экономических
элементов изменения их приостановились бы и они
оставались бы в устойчивом состоянии взаимного
всестороннего соответствия и, в частности, количественной
соразмерности9*. Это положение совершенно бесспорно, оно
вытекает из самого понятия системы взаимосвязанных
элементов и из природы, в частности,
народнохозяйственных элементов. И оно позволяет подойти к установлению
61 Ср.: Pareto V. Op. cit. Т. 2. P. 5 etc.
305

Понятия экономического равновесия. Мы убедимся ниже,
что общее понятие равновесия можно представлять себе
в различных частных видах. Подойдем, поэтому к
установлению понятия равновесия и его видов, начиная с
простейшего случая и переходя к более сложным.
Возьмем небольшой местный рынок какого-либо
одного товара, например ситца52. Для простоты допустим,
что все рыночные отношения, связанные с ним,
пространственно сосредоточены в одном и том же месте, на
какой-либо базарной площади города. Число продавцов
и покупателей примем достаточно большим. Для
простоты примем, что качество продаваемого ситца однородно.
Пусть количество ситца ко дню, к которому относится
наше наблюдение, равно 5 = 10 000 метров, количество
это фиксировано и представляет собой максимальную
возможную величину предложения. Пусть та часть
дохода, которую покупатели в совокупности могут истратить
на приобретение ситца, равна D = 18 000 руб., причем
она фиксирована и, следовательно, при соответствующей
цене ситца представляет собой максимально возможный
спрос их па ситец, сумму их покупательной силы.
Допустим далее, что цена ситца, существовавшая в
предшествующий день, была 22 коп. за метр. При этих
условиях возможно бесчисленное множество конкретных
вариантов картины того, как сложатся рыночные отношения
в течение интересующего нас дня. Мы не будем
анализировать здесь все эти и даже важнейшие из возможных
вариантов течения событий на рынке. Равным образом
мы не будем входить в глубину материального анализа
возникающих здесь экономических проблем. Ко всем этим
вопросам нам придется по существу вернуться еще
ниже. В данной же связи мы коснемся лишь тех вопросов
и в той мере детальности, как это необходимо для
выяснения понятия равновесия. Для этих же целей, по
существу, безразлично, какой именно вариант
развертывания рыночных отношений мы будем иметь в виду, т [ак]
к[ак] окончательный вывод при всех этих вариантах
методологически получился бы (повтор> один и тот же.
Какой бы вариант ни брать, во всяком случае
необходимо иметь в виду, что акты купли—продажи являются
актами отдельных продавцов и покупателей. При этом
мы принимаем, что каждый из них действует в личных
62 Ср. аналогичные построения: Marshall 4- Op. cit. P. 332
etc.10*
306

хозяйственных интересах. Действуя в соответствии с
этими интересами, каждый продавец, естественно,
предпочитает более высокую цену и потому ограничивает
свои продажи по мере понижения цен (упорнее
торгуется, чаще не принимает предложений покупателя) и при
определенном уровне их, для различных продавцов
м[ожет] б[ыть] различном, вообще отказывается
продавать свой товар. Иначе говоря, мы исходим из
положения, что расценки товара самими продавцами [не
являются] вполне и определенно фиксированными: в
известных пределах опи сами эластичны, являются переменной
величиной, хотя все же и имеют определенную нижнюю
границу53. Исходя из сказанного и обозначая
фактические продажи различных продавцов через si, s2, $з, • • •> sn
и цены заключаемых ими сделок (цены ситца) через
Ри Р2, рг, . •., рп, мы можем, очевидно, написать, что
*i=/i(/>i), 52=/гЫ, S3 = h(P3)...sn=fn(Pn) (1)
или что размеры продажи каждого продавца есть какая-
то функция цены11*, являющаяся непрерывной лишь
при условии, если д\ < р{ < у{, и обращающая [ся] при
р < х в 0, а при р> у в величину, равную общему
количеству товара у соответствующего продавца. Сумма
фактических продаж всех продавцов или S всегда равна
сумме продаж отдельных продавцов или
5 = 51 + 52 + 5з + ... + 5п = /1|(р,) + /2(р2)4-/3(/?з) + ...
... + /n(Pn) = F(Pi, ДЛ...Р,). (2)
Покупатели равным образом действуют в своих
хозяйственных интересах, но интересы их имеют как бы
обратное направление. Поэтому, делая относительно их
расценок товара и покупок в зависимости от цен
предположения, аналогичные тем, какие сделаны
относительно продавцов, и обозначая покупки их через di, d2, dz...
...dmi а цены индивидуальных сделок по-прежнему
через р\, /?2, ръ . •. рт, мы можем написать, что
di = q>i(Pi), d2 = (p2(p2),
^з = Фз(^з)...^т = фт(Рш) (3)
или что покупка каждого покупателя есть какая-то
53 Из предположения существования у продавцов (или у
покупателей) лишь твердых нижних (верхних) границ в расценке
исходит при аналогичном анализе Marshall (см.: Op. cit. P. 332
etc.), Бём-Баверк [Capital und Capitalzins. 2. Aufl. Innsbruck,
1900. Abteilung 2. Positive Theorie des Capitales. 2, Aufl. Innsbruck,
1902. S. 201-2281.
307

функция цен, которые опи платят, функция, которая
имеет определенное значение лишь при условии, что
2, < Pi < и{ 12*. При pi ^ щ она становится равной 0.
Наоборот, при Pi < z{ она обращается, очевидно, в
величину, которая, будучи помноженпой на цену р{,
приравнивается всей сумме денег, которые данный покупатель
ассигнует на покупку ситца и еще не истратил.
Фактические покупки всех покупателей в каждый
данный период, естественно, равны сумме покупок
отдельных покупателей. Поэтому можно записать, что
D = dx + d2 + dz... dm = ф1 (р,) + ф2(р2) + фз (Рг)...
...фт(/?т) = Ф(/>1, /?2, РЗ...Рт). (4)
Из предыдущего вытекает пока два вывода.
Во-первых, тот, что общая сумма фактических продаж (S) всех
продавцов и общая сумма покупок (D) всех
покупателей, как кумулированные величины продаж и покупок
отдельных продавцов—покупателей, есть величины
переменные и зависящие от цены. Во-вторых, тот, что так
как за каждый взятый отрезок для наблюдения (текст
обрывается)13*.
Теперь мы можем дать определение равновесия
рассматриваемой системы связанных между собой и
симметричных элементов спроса, предложения и цепы одного
товара. Если брать явления спроса, предложения и цены
как явления хотя и изменчивые, но простые, т. е.
независимо от их строения, то понятие равновесия можно
определить так. Равновесие системы элементов,
состоящей из спроса, предложения и цены, есть такое
состояние ее, при котором она не обнаруживает внутренних
тенденций к изменению своих элементов и их
соотношений. Если, наоборот, принять во внимание структуру
этих элементов и учесть, что они представляют собой
продукт жизни совокупности и являются или
кумулятивными или средними величинами, то понятие
равновесия можно определить в иных терминах. Равновесие
системы элементов, состоящей из спроса, предложения,
цены и взятой при неизменности условий существования
этой системы, есть то состояние ее, которое является
наиболее вероятным и, следовательно, внутреннее
изменение которого наименее вероятно. Математически
состояние равновесия указанной системы можно выразить
формулой:
308

Равновесие, понятие которого мы определили,
является лишь одним из видов его. Его можно назвать част-
Е1ым равновесием54 первого порядка. Частным мы
называем его потому, что оно имеет отношение лишь к
одному товару. Равновесием первого порядка мы называем
его потому, что оно охватывает лишь первый концентр
системы симметричных элементов всего народного
хозяйства 55.
Из предыдущего изложения ясно, что при
вероятностной интерпретации частного равновесия первого
порядка мы исходим и можем исходить из очень простых
предпосылок. Эти предпосылки таковы: максимально
возможное предложение товара и максимально
возможный спрос на него даны, имеет место большое число
продавцов и покупателей, между ними нет соглашения,
каждый из них действует свободно, руководясь своими
хозяйственными интересами, каждый из них имеет свои
субъективные расценки товара и денег, но расценки эти
в известных пределах эластичны. Эти предпосылки
настолько просты, что мы встречаем значительное
приближение к ним, если не полную реализацию в
действительности, по крайней мере на протяжении достаточно
коротких периодов. В самом деле, в отношении очень
многих отдельных товаров на протяжении коротких
периодов (для различных товаров различной
продолжительности), по существу, мы имеем фиксированное
максимально возможное предложение и максимально
возможный спрос их, имеем большое число продавцов и
покупателей. Правда, в действительности нам не даны
рынки отдельных товаров изолированно друг от друга.
Но это обстоятельство ставит под вопрос преимуществен-
54 Ср.: Moore H. L. Synthetic economics. N. Y., 1929. P. 21.
55 Значение, которое мы придаем термину «равновесие первого
порядка» соответствует термину «временное равновесие спроса и
предложения» (temporary equilibrium of demand and supply)
у Маршала (см.: Marshall A. Op. cit. P. 331—366) и термину
«предварительное экономическое равновесие» (tentative economic
equilibrium), которое Мур прилагает к подвижному (moving)
равновесию (см.: Moore II. L. Op. cit. P. 21). Т[ак1 к[ак] всякое
равновесие или временно, или даже в действительности не
наблюдается вовсе, то термин «временное» нам кажется мало
удачным. Неудачным представляется нам и термин «предварительное».
С одной стороны, реально за предварительным равновесием может
вовсе не последовать окончательного. С другой стороны, для
абстрактно-теоретического анализа известное состояние или есть
равновесие, и тогда оно не предварительно, или оно
предварительно, и тогда оно не есть еще равновесие.
309

ао лишь условие о фиксированное™ максимально
возможного спроса, т [ак] к [ак] при отсутствии изоляции
рынков покупательные средства населения могут
перераспределяться между различными товарами. Однако
если учесть, что фактически в условиях массовых
явлений для коротких периодов распределение
покупательных средств между различными статьями расходов
остается весьма устойчивым, то нужно заключить, что
указанная предпосылка, по существу, более или менее дана.
Так же можно отвести и сомнения относительно фикси-
рованности максимально возможного предложения
товара ввиду конкуренции с ним других замещающих
товаров. Ввиду сказанного если мы и не имеем
изолированных рынков индивидуальных товаров в конкретной
действительности, то мысленно, теоретически мы все же
можем мыслить их изолированно и соответственно
ожидать, что на них для коротких периодов имеют место
состояния, практически весьма близкие к состоянию
равновесия 56.
Таковы, например, положения, когда при отсутствии
заметных изменений в условиях снабжения того или
иного рынка и в условиях спроса на данный товар цена
его стабилизируется и известное время держится в
неизменном виде, удовлетворяя создавшемуся <?>
соотношению спроса—предложения. И такое состояние,
неопределенно близко воспроизводящее состояние равновесия
спроса, предложения и цены, может сохраняться, пока
не произойдет достаточно резких изменений или в
спросе, или в предложении, или в том и другом.
Чем полнее реализованы указанные выше
предпосылки, из которых исходит вероятностная интерпретация
равновесия, тем точнее действительность воспроизводит
это равновесие. В пределе при очень большом числе
покупателей—продавцов наиболее вероятное состояние
спроса, предложения и средней рыночной цены было бы
такое, как если бы спрос и предложение идеально
покрывали друг друга, все покупатели и продавцы имели
бы одинаковые оценки товаров и совершали бы сделки
по одной и той же цене, и притом именно по цене
равновесия. Это ясно из данного выше анализа понятия
равновесия параллельно с вероятностной и обычной точек
зрения. Иначе говоря, обычная точка зрения приводит
к тем же конечным выводам, что и вероятностная. Но
и Ср.: Юровский Л. Н. Указ. соч. С. 1424-144, 148.
810

для того чтобы получить эти выводы, она выпуждена
исходить из более сложных предпосылок. Она
вынуждена предположить не только фиксированность
максимально возможного спроса — предложения, не только то,
что хозяйствующие лица действуют в своих интересах,
но также и то, что они имеют твердые оценки товаров,
идеально знают условия рыпка57.
Разумеется, о фактической данности этих
предпосылок говорить уже труднее, чем тех, которые имеет в
виду вероятностная концепция. Сложность предпосылок, из
которых исходит обычная точка зрения, является одной
из причин оппозиции против абстрактно-статической
теории (ср. ниже). Но мы видим, что выводы обычной
точки зрения могут быть получены и иным путем, опираясь
па предпосылки, неизмеримо более близкие к
действительности. Это взаимное соответствие выводов,
получаемых различными путями, служит не только аргументом
в пользу выводов, но одновременно оправдывает и
обычный метод экономического анализа, опирающийся на
крайние формы абстракции и идеализации
действительности 14*.
Рассматриваемое нами понятие равновесия имеет в
виду лишь один частный и простейший случай его.
Но приведенный анализ позволяет легко подойти и к
другим основным случаям равновесия. Уже выше было
указано, что изолированный рынок отдельного товара можно
лишь представить себе мысленно. Реально мы имеем
множество товаров и рыночные отношения вокруг их
переплетаются между собой. Возьмем, поэтому, теперь
рынок не одного товара, а рынок в целом, со всем
многообразием товаров. Причем для простоты анализа и
здесь мы можем предварительно допустить, что все
рыночные отношения сосредоточены в одном месте и,
следовательно, моменты пространства и доставки товаров
роли не играют. Примем далее, что размеры
максимально возможного предложения для рассматриваемого
периода (день, неделя или иной срок) фиксированы.
Однородность качества каждого товара допускать теперь нет
необходимости. Каждый сорт данного товара мы можем
рассматривать наряду с качеством других товаров как
особый товар. Примем далее, что размеры максимально
возможного спроса при каждом данном уровне цен
равным образом фиксированы. Предпосылки, касающиеся
67 Ср.: Jevons St. W. Op. cit. P. 87.
311

продавцов и покупателей, остаются те же, что и при
анализе случая с одним товаром. Из сказанного ясно,
что наши предпосылки хотя и упрощают реальные
условия действительности, но упрощения эти не имеют столь
принципиального характера, чтобы выводы наши не
имели значепия для понимания действительности. Из
сказанного ясно, далее, что как и в первом случае, мы
берем в поле внимания экономические элементы лишь
первого концентра, т. е. цепу, спрос, предложение.
Существенно новым здесь является лишь то, что мы
принимаем во внимание всю совокупность видов товаров. Это
обстоятельство несколько изменяет предшествующие
построения, изменяет в том смысле, что усложняет их.
В чем же состоит основная черта этого усложнения?
Если в первом случае мы видели, что размеры покупок
товара каждым покупателем являются какой-то
функцией цены предложения этого товара, то теперь мы
должны признать, что размеры его покупки любого
данного товара зависят от цены не только именно этого
товара, но и цен других товаров.
Это положение является констатацией бесспорных
фактов. Когда человек решает вопрос о размерах
покупки масла, то он сообразуется не только с ценами самого
масла, но и с ценами хлеба, сахара, тканей и т. д. Когда
предприниматель закупает хлопок, то оп сообразуется
также с ценами угля, рабочей силы и т. п.
Непосредственно спрос каждого покупателя зависит от системы
цен тех товаров, между которыми ему приходится
распределять свои средства. Но так как (из дальнейшего
это будет совершенно ясно) цены всех товаров в
большей или меньшей степени связаны между собою, то
реально спрос каждого покупателя является функцией
системы всех цен. Иначе говоря, мы можем для каждого
покупателя в отношении различных приобретаемых им
товаров записать:
d\ = /i(Pi, P2- • -Pz)\ d\ = ф| (рп р2,. ,pz); .. .
...d?~ty(Pn P2 • • • Pn), (1)
где значок i означает любого покупателя, а цифры у d
вверху справа означают номер того товара, о
приобретении которого данным покупателем идет речь.
С другой стороны, бесспорно, хотя, быть может, это
и менее очевидно, что на размеры продаж продавцом
данного товара оказывают влияние не 'только цены спро-
312

са именно этого товара, но и цены других товаров,
непосредственно цены тех товаров, которые родственны,
конкурируют с данным товаром или, наоборот, являются
комплементарными в отношении его. Когда фермер
сбывает пшеницу, на его сбыт оказывает влияние не только
цена пшеницы и таких товаров, как кукуруза, овес,
ячмепь и т. д. Если он видит, что цена пшеницы, по его
мнению, низка, это заставляет его сдерживать сбыт.
Но он будет сдерживать его еще сильнее, если увидит,
что цены других хлебных продуктов высоки или
поднимаются. Исходя из сказанного и учитывая опять
взаимную связь всех цен для каждого продавца в отношении
каждого сбываемого им товара, мы можем написать:
si = 5i(Pp Р2-- -РпУ, s\ = s2(pv р2. . ./?„);...
••• s? = sn(Pl,p2...pn), (2)
где знаки имеют тот же смысл, как и в (I).
Очевидно, что, по существу, перед нами открывается
тот путь анализа, который мы уже установили при
определении частного равновесия первого порядка. Идя этим
путем, мы можем легко установить, что совокупный спрос
и совокупное предложение каждого товара всеми
продавцами и покупателями является также функцией системы
цен, т. е. что
d1 = Л (Pi. Pi. • -р«); #2 - Л(Р1. р%- • -Рп)\ • • •
...л;-л.(р1.р,...рп), (3)
S1 - ФЛрц р2. . -Рп); S2 = ф,(р1, р,. . -Рп);...
...Sn = On(p1,p2...Pn), (4)
где знаки при буквах имеют тот же смысл, что ив (1)
и (2). И, наоборот, очевидно, мы можем утверждать, что
цена является функцией совокупного спроса и
предложения или что
P1 = V1(D1,D2...Dn,SvS%...Sny,
P* = V2(Dl,D2...DmSvS2...Sn); ...
... Рп = Vn(Dv D2...D„, Sv S2.. .Sn). (5)
Рассуждая далее аналогично тому, как это было
показано в случае частного равновесия, мы придем к
определению равновесия системы элементов в виде спроса,
предложения и цен всех товаров. Равновесием системы
элементов в виде спроса, предложения и цен совокуп-
313

ности всех товаров при прочих неизменных условиях
является такое состояние этой системы, при котором она
не обнаруживает изменений как в отдельных элементах,
так и в их соотношениях. При вероятностной
интерпретации экономических явлений то же понятие можно
определить так: равновесием системы элементов в виде
спроса, предложения и цен совокупности всех товаров
при прочих неизменных условиях является то состояние
этой системы, которое наиболее вероятно и,
следовательно, изменения которого наименее вероятны. В отличие
от предыдущего случая данный случай равновесия
можно назвать общим равновесием первого порядка. Общим
его следует считать потому, что оно относится ко всей
совокупности товаров. Равновесием же первого порядка
мы считаем его на том же основании, что и равновесие
в первом случае.
Теоретически концепция равновесия второго типа
совершенно ясна. Но очевидно, что условия его
осуществления на практике уже значительно сложнее, чем при
равновесии первого типа. Если условия и размеры
возможного предложения и спроса какого-либо одного
товара в течение известного времени действительно могут
быть более или менее неизменными, то условия и
размеры предложения и спроса всей совокупности товаров в
той или иной мере, в той или иной части на практике
всегда меняются. Поэтому если в тот или иной любой
момент мы зафиксируем средние рыночные цены всех
товаров страны, того или иного района или даже
отдельного локального рынка, то мы пё можем сказать, что
полученная система цен есть система цен равновесия.
Возможно, что цены некоторых товаров и окажутся при
этом ценами равновесия или по меньшей мере
практически ценами равновесия. Но равновесие этих отдельных
рынков пришлось бы считать скорее равновесием первого
типа, т[ак] к[ак] одновременно рынки многих других
или всех остальных товаров, а следовательно, и система
рынка в целом не будут находиться в равновесии. В
связи с этим можно сказать, что в каждый дапиый момент
система элементов в виде спроса, предложения и цен
всех товаров имеет тенденцию к равновесию, т. е. к
равновесию второго типа, смотря но обстоятельствам в
большей или меньшей степени приближается к этому
состоянию равновесия, но фактически весьма маловсфоятно,
чтобы она когда-либо полностью достигла его. Поэтому
состояние равновесия второго типа представляется еще
314

в большей степени, чем равновесие первого типа,
идеально предельным состоянием, идеальной проекцией
тенденций, свойственных рассмотренной системе элементов при
условии, что максимально возможные размеры спроса и
предложения даны.
Обратимся к третьему случаю равновесия. Возьмем
более широкий концентр элементов, чем делали это
ранее. Включаем в сферу нашего внимания не только цены,
спрос и предложение всех товаров, но также
производство их, т. е. точнее те элементы, которые в
совокупности характеризуют производство, т. е. количество
производимых благ (Q) и издержки (С), с одной стороны,
и валовой доход — с другой. Допустим далее, что с
определенного момента накопление капитала в обществе
прекратилось и что предельные с экономической точки
зрения элементы, которые лежат в основе всего
народного хозяйства, как количество земли, количество
населения и труда, количество капитала, уровень знания и
техники, методы производства, потребности населения,
принципы организации хозяйства и социально-правовой
строй, с этого же момента остаются неизменными58.
Наоборот, включенные нами в поле внимания элементы
способны изменяться. Вопрос заключается в том, будут ли
они изменяться и если да, то в каком направлении и
существует ли предел для их изменения. Отвечая на этот
вопрос, необходимо иметь в виду, что при вероятностной
интерпретации равновесия, кроме указанных условий,
предполагается, что хозяйствующие лица руководятся
своими экономическими интересами, в состоянии
калькулировать издержки, имеют относительно эластичные
оценки товаров, что между ними существует
конкуренция, что между отдельными пространственными частями
народного хозяйства существует беспрепятственная связь
и что, наконец, капиталы могут передвигаться из одной
отрасли народного хозяйства в другую.
Опираясь на формулированные условия, можно дать
ответ на поставленный выше вопрос. Если бы даже
общее равновесие первого порядка, т. е. равновесие
системы спроса, предложения и цен, и было реализовано
идеально, то имеется высокая вероятность, что эта система
теперь, когда она включена в более широкую, объемлю-
58 Перечисленные условия указываются в данной связи
<повтор> и др[угими] экономистами. Ср.: Clark J. В. Essentials of
economic theory. P. 243; Юровский Л. Н. Указ. соч. С. 154—155. Мы
лишь уточнили перечень этих условий.
315

щую систему, обнаружит изменения, т. е. окажется не
в равновесии. Действительно, достаточно, чтобы те или
иные цены равновесия первого порядка оказались выше
или ниже издержек производства этих товаров, и новая
система элементов неизбежно будет изменяться. Если
цепы первого равновесия для некоторых товаров
окажутся выше издержек, а для других ниже, то производство,
а следовательно и предложение, первых товаров начнет
расширяться, в то время как производство и
предложение вторых начнет сокращаться. Но изменение
предложения пеизбежно вызовет изменепне прежних цен и
прежнего спроса. Иначе говоря, вся система вступит в
процесс изменения. Причины этого изменения, очевидно,
лежат, с одной стороны, в характере хозяйственных
мотивов, которыми руководится каждый хозяйствующий
субъект, с другой — в соотношении издержек и цен и,
в-третьих,— в установленной уже при анализе
равновесия первого порядка зависимости спроса от цен и цен
от спроса—предложения. Но наступивший процесс
изменения по самому своему смыслу имеет такое
направление, которое ведет к взаимному приспособлению всех
элементов данной системы. И очевидно, что при
принятых предпосылках наиболее вероятным является такое
состояние системы, когда начавшийся процесс изменения
ее элементов исчерпает себя, приведет их к взаимному
соответствию и, следовательно, прекратится. Равновесие
системы первого концентра оказалось бы равновесием и
после включения в новую, более широкую систему лишь
в том случае, если бы все цепы равновесия первого
порядка оказались равными соответствующим издержкам.
Но из анализа равновесия первого порядка и условий,
применительно к которым оно конструировалось, ясно,
что такое положепие весьма маловероятно. Впрочем,
если бы оно, несмотря па всю свою ничтожную
вероятность, все же имело бы место, это ничего пе изменило
бы в существе наших выводов: это означало бы лишь,
что условия равновесия первого порядка случайно
совпали с соответствующей частью условий того равновесия
более широкой системы элементов, которое мы
конструируем теперь.
Можно было бы дать подробный
вероятностно-математический и общеэкономический анализ этого
предельного равновесия. Однако это завело бы нас слишком
далеко и предвосхитило бы тот материальный анализ
равновесия, который нам предстоит дать ниже. Здесь
316

мы находимся пока лишь в стадии установления самого
понятия и видов равновесия. И для определения понятия
интересующего нас вида равновесия достаточно тех
указаний на <прзб> метод анализа этого понятия, который
был показан выше применительно к простейшему
случаю равновесия, а с другой — тех общих экономических
соображений, которые приведены выше применительно
именно к данному виду равновесия. Поэтому мы <нрзб>
можем ограничиться здесь лишь формулировкой самого
определения анализируемого понятия равновесия. Такое
определение мы дадим опять в двоякой форме. В
обычных терминах под равновесием выделенной выше системы
экономических элементов Р, S, Q, С, D, I мы понимаем
такое состояние ее, при котором она на основе принятых
предпосылок остается неизменной; пли иначе: под
равновесием выделенной системы экономических элементов
Р, S, Q, С, D, I мы понимаем такое состояние ее, которое
на основе принятых предпосылок является наиболее
вероятным и самостоятельное изменение которого,
наоборот, весьма маловероятно. Это равновесие мы называем
общим равновесием второго порядка. Если допустить, что
такое равновесие действительно и полностью
осуществилось, то нетрудно представить себе, какой облик имело
бы тогда все народное хозяйство. Нетрудно понять, что
такое равновесие означало бы равновесие всего
народного хозяйства. Действительно, цены, спрос и
предложение, производство и доходы общества, количество
капитала и запасы труда, количество населения и его
потребности, техпика и методы ведепия хозяйства и т. д. в
таком обществе оставались бы устойчивыми и
неизменными. Это не значит, что такое общество было бы
безжизненным и мертвым. Оно могло бы жить неопределенно
долго, но проявляло свою жизнедеятельность в
установившихся формах, размерах и соотношениях. С
физической, биологической и иных точек зрения в нем, как и
всюду, происходили бы различные изменения. Дни,
недели и т. д. сменяли бы друг друга. Люди рождались бы
и умирали. Одни партии перерабатываемых материалов
следовали бы за другими, такими же. Продукты
производились и потреблялись бы... Однако экономических
изменений, изменений экономических элементов мы в нем
не наблюдали бы. Имея в виду именно интересующее
нас равновесие народного хозяйства, Кларк рисует его в
следующих выражениях: «Мир без промышленной
деятельности в физическом смысле слова был бы, конечно,
317

мертвым миром; но можно представить себе такое
состояние, в котором социальный организм сохранял бы свой
вид неизменным, между тем как жизнь в нем
продолжалась бы. Люди могли бы работать и есть, рождаться и
умирать в мире, в котором форма промышленной
организации пе обнаруживала бы никаких изменений.
Поколения сменяли бы друг друга, и люди каждого поколения
принимали бы преемственно дела своих отцов и
передавали бы их своим детям. Изношенные инструменты
заменялись бы новыми, совершенно тождественпымп
прежним. Такое общество с неизменным населением,
богатством, местопребыванием, способами производства п
видами богатства было бы действительно живым, но оно пе
обнаруживало бы никаких изменений в своих
органических формах»59. Правда, вероятностно-статистическая
точка зрения на конструированное понятие равновесия
мирится и с некоторыми хозяйственными изменениями
в таком уравновешенном обществе и хозяйстве. Она
допускает, что все экономические элементы, как цены,
производство п т. д., поскольку речь идет о проявлении
их в действиях отдельпых лиц, могут варьировать н
изменяться60. Наличие таких индивидуальных изменений
и вариаций, разумеется, значительно изменяет колорит и
детали нарисованной выше картины вполне
уравновешенного и неизменного народного хозяйства.
Вероятностно-статистическая интерпретация равновесия
предполагает лишь, что такие индивидуальные изменения и
вариации в массе компенсируют, парализуют друг друга.
Мы не следим за индивидуальными элементарными
событиями, интересуясь средними <нрзб> кумулироваппы-
ми результатами их. Средние же результаты их
остаются неизменными с вероятностно-статистической точки
зрения.
Но как бы мы ни интерпретировали общее равновесие
второго порядка, совершенно очевидно, что его
осуществление предполагает большое число весьма сложных
предпосылок. Эти предпосылки таковы, что о строгой
реализации в действительности не может быть и речи.
Население, его потребности, знания, техника, методы
производства, количество имеющегося капитала и т. д. обнаруживают
всегда те или иные изменения. Следовательно, меняется
всегда объем и состав производства, доходы, спрос, меня-
59 См.: Clark J. В. The distribution... P. 59-60.
60 Ср. некоторые указания на возможность таких вариаций:
Marshall A. Op. cit. P. 366—367.
318

ются и цены. Т[аким] о[бразом], в конкретной
действительности мы никогда и нигде не находим
уравновешенного народного хозяйства. Но то, что мы, бесспорно,
находим и наблюдаем в действительности — это тенденцию
анализируемой нами системы элементов к равновесию.
В каждый данный момент в этой системе есть тенденции
к установлению такого равновесия. Эти тенденции могут
проявляться явно, открыто и в той или иной мере
приближают систему к состоянию равновесия. Так,
рыночные цены могут приближаться к издержкам, спрос к
предложению и размерам производства. Но в каждый
данный момент указанные тенденции наталкиваются и на
противодействие. Это противодействие проявляется в
виде тех «трений» в народном хозяйстве, которые
возникают на почве недостаточной подвнжпости капитала,
людей, на почве недостаточно полной конкуренции,
недостаточной связи отдельных районов народного хозяйства
и т. д. Однако основное препятствие лежит в постоянном
пертурбирующем воздействии динамических сил и
факторов в виде накопления, роста населения и т. д. Такое
пертурбиругощее действие динамических факторов
нарушает упомянутые тенденции и, следовательно, мешает
действительному установлению равновесия. Правда,
всякое вмешательство таких сил, нарушая указанные
тенденции, по существу, вместе с тем неизбежно создает
новое исходное положение для системы экономических
элементов, отправляясь от которого, эта система
обнаруживает новые тенденции к состоянию равновесия. Однако
пертурбирующие силы также действуют вновь <?>.
Отсюда ясно, что в реальной действительности всегда
имеет место борьба причин, которые порождают
тенденции системы экономических элементов к равновесию,
и причин, которые или нарушают эти тенденции,
создавая новое исходное положение для возникновения новых
тенденций к равновесию, или тормозят осуществление
состояния равновесия61. Первую категорию причин
можно условпо обозначить как статические причины,
вторую — как динамические и третью — как причины
тормозящие. Благодаря чрезвычайной сложности сочетания
всех этих причин осуществление полного равновесия всей
системы элементов народного хозяйства представляется
61 Ср.: Clark J. В. The distribution... P. 29 etc. Кларк вместо
термина причины употребляет термин силы, различая статичен
ские и динамические силы. Не видя здесь почвы для
принципиальности, мы употребляем термин причины.
319

чрезвычайно маловероятным. Неизмеримо более
вероятным представляется состояние народного хозяйства с
теми или иными уклонениями от равновесия и потому
неизбежно при наличии тех или иных процессов
изменения в нем. Но т [ак] к[ак] маловероятное событие и
наступает весьма редко, то ясно, что применительно к
реальным условиям состояние равновесия системы
элементов народного хозяйства можно рассматривать лишь
как идеальное, предельное состояние этой системы, как
состояние, к которому она всегда имеет тенденцию, но
вероятность реализации которого ничтожно мала. Это не
исключает того, что конкретно данное хозяйство
отдельных стран, не обнаруживающих очень бурных темпов
развития, а наоборот, развивающихся медленно, стоит к
состоянию равновесия, как правило, ближе, чем
народное хозяйство стран быстрого развития. Равным образом
хозяйство каждой страны в одни периоды стоит к
состоянию равновесия ближе, чем в другие. Но в общем,
если бы мы мысленно произвели горизонтальный разрез
народного хозяйства, то мы увидели бы в целом, что
система экономических элементов, которая охватывается
понятием общего равновесия второго порядка, никогда не
находится в равновесии. Однако возможно, что система
тех же элементов, но взятая в частном аспекте,
применительно к тому или другому отдельному товару, и
окажется в равновесии или в состоянии неопределенно
близком к равновесию.
Выше мы выяснили понятие равновесия в отношении
двух концентров системы экономических элементов: более
узкого и более широкого. С точки зрения экономической
теории построение понятия равновесия применительно к
системе элементов еще более широкого концентра
невозможно. Оно невозможно, во-первых, потому, что этот
третий концентр элементов, по существу, охватывает уже
преимущественно элементы, которые <повтор> уже не
являются экономическими или прежде всего
экономическими. Количество населения и техника, потребности и
умение хотя и связаны с хозяйственными условиями
и зависят от них, но все же не являются
экономическими категориями. Во-вторых, потому, что поскольку в
третьем объемлющем концентре есть чисто
экономические элементы, как количество капитала, накопление
капитала, поскольку далее другие сопредельные с
хозяйством элементы, как знание, техника и пр., находятся
в тесной взаимной связи с хозяйством, эти элементы по
320

самой природе своей, как правило, динамичны, являются
основными причинами парушепия равновесия. Поэтому
концепция равновесия в отношении их или приводит к
отрицанию самого явлепия (накопление) или лишена
познавательного значения. Она не имеет почвы, в-третьих,
еще и потому, что эти элементы не подчиняются <ирзб>
симметричного расположения.
Нетрудно видеть, что конструированные выше
понятия частных случаев равновесия отличаются друг от
друга лишь в отношении состава элементов, входящих в
систему равновесия. Но основные признаки равновесия
свойственны каждому из этих случаев. Это дает
основание па основе предыдущего изложения формулировать
общее понятие равновесия. В вероятностно-статистических
терминах его можно определить так. Равновесием данной
системы связанных, симметрично расположенных
экономических элементов является то состояние ее, которое
при принятых условиях наиболее вероятно и изменение
которой под влиянием внутренних для системы причин
маловероятно. Выражая по существу ту же мысль в
обычных терминах, можно сказать так: равновесие
данной системы связанных и симметрично расположенных
экономических элементов есть то состояние ее, при
котором и при принятых условиях она не обнаруживает
внутренних тенденций к изменению элементов и их
соотношений. Приведенное определение показывает, что то
понятие равновесия, которое принимаем мы,
соприкасается, можно сказать пересекается, но далеко не
совпадает с тем понятием равновесия, которое было
выдвинуто Вальрасом, Джевонсом, Парето, с одной стороны,
и Кларком, Шумпетером, Касселем, Муром — с другой.
По логической конструкции оно, пожалуй, ближе всего
стоит к концепции Шумпетера.
Вероятностно-статистическая интерпретация равновесия сближает наше понятие
со старой концепцией его, данной еще Курпо, и отчасти
Маршаллом. С нашей точки зрения общее понятие
равновесия распадается па виды, систематика которых
представляется следующей схемой:
(1. Первого порядка Га. частичное
)Ь. общее
2. Второго порядка fc. частичное
\d. общее
В этой систематике впдов равновесия мы ближе всего
стоим к Муру и отчасти к Маршаллу, хотя, как яспо
из вышеизложенного, и не следуем за ними полностью.
И ы. Д. Кондратьеи 321

Выше мы определили статику как теорию
равновесия. Отметив отсутствие общепринятого попятил
равновесия, мы обратились к апализу этого попятпя. Теперь,
когда рассмотрено понятие равновесия, получает полную
ясность и понятие статики. Статика нсследует
экономическое равновесие, точнее, те виды равповесия, которые
конструированы выше, т. е. равповесие как первого, так
и второго порядка в их разновидностях. Это положение
нужно понимать в том смысле, что статпка имеет своим
непосредственным и прямым объектом состояние уже
установившегося равновесия разлнчпых видов. Она
исследует уровень и соотношение элементов системы
равновесия. Но отсюда, разумеется, не следует, что она не
может ставить и пе ставит проблем, которые сами по
себе не являются непосредственно проблемами
равповесия. Такие проблемы она ставит и методологически
ставит их совершенно правомерно, если только разрешение
этих проблем является необходимым условием для
уяснения сущности и закономерностей состояния
равновесия. Так, она может формулировать известные общие
понятия, принципы и законы, которые лежат в основе
состояния равновесия и которые необходимы для
понимания существа самого состояния равповесия и его
закономерностей. Равным образом она не выходит за пределы
своей компетенции, когда, желая уяснить состояние
равновесия, анализирует механизм его установления или
допускает гипотетические отклопепия отдельных
элементов системы от уровня равповесия, чтобы выявить
реакцию на это со стороны других элементов и тем лучше
осветить внутренние связи и взаимозависимость
элементов в состоянии равновесия. В обоих этих случаях
основным объектом исследования статики является все же
равновесие. Она не имеет в виду формулировать и не
формулирует никаких законов изменения и развития
явлений. Анализ процесса установления равповесия и
мысленных вариаций элементов, находящихся в состоянии
равновесия, служит для пее лишь приемом, средством
для освещеппя все того же равновесия. Если принять во
внимание, т [аким] о [бразом], что прямым и
непосредственным объектом статики служит состояние
экономического равновесия, то, исходя из самого понятия
равновесия, без материального апалпза его можпо уже сделать
некоторые выводы о круге и природе тех проблем,
которые анализирует статпка.
S22

Экономическое равновесие есть равповесие системы
определеппых экопомнческих элемептов. Поскольку
статика считает прямым объектом своего исследования
равновесие, она берет эти элементы уже как нечто данное.
Даже и в том случае, если в целях уяспения закопов
равновесия статика конструирует схему самого
установления равновесия или анализирует гипотетические
вариации элемептов и отклонения их от состояпия
равновесия, она берет все эти элементы как печто данное ей.
Отсюда ясно, что статика, оставаясь таковой, по самому
существу своему не ставит вопросов о происхождении,
о причинах возникновения или существования тех или
иных элементов. Всякий, кто дает своему исследованию
статическую постановку, уже не может в пределах такой
постановки ставить и разрешать проблемы возникновения
или причин существования элемептов и явлений. Если
же он пытается это делать, то пли покидает статическую
позицию, или поступает пеправомерпо, т. е. применяет
к изучению интересующих его вопросов явно
непригодные методы и приемы.
Далее. Равновесие, которое является прямым
объектом исследования статики, предполагает неизменность
соответствующих экономических элемептов системы.
Отсюда ясно, что, исследуя равновесие, статика не имеет
в виду п пе может установить каких-либо
закономерностей, характеризующих изменение или развитие
экономических элемептов. Это, разумеется, не значит, что
статика отрицает существование таких изменений и развития
хозяйственной жизни. Наоборот, воспроизведя процесс
установления равновесия и прибегая к приему
мысленных вариаций элементов, она прямо и непосредственно
утверждает наличие изменчивости и текучести
экономических явлений. Путь, по которому идет теория статики,
означает лишь то, что процессы изменения и развития
явлений сами по себе лежат вне поля ее зрения. Самое
большое она их констатирует, но она сама пе
устанавливает каких-либо закономерностей изменения и
развития явлений. Поэтому всякий, кто дает своему
исследованию статическую постановку, тем самым выключает из
поля своего зрения проблемы изменения и развития
явлений. Если же он тем не менее занимается и этими
проблемами, то или выходит за пределы своей
первоначальной постановки вопроса, или поступает непра^
вомерпо.
!!•
323

Как только что указано, равновесие предполагает т-
пзмеппость системы элементов установившегося
равновесия. При сохранении состояния равновесия течение
времени не отражается на состоянии элементов системы.
Это не значит, что равновесие системы элементов
представляется существующим вне времени. Поскольку, как
мы видели выше, существование равновесия не только не
исключает, а предполагает течение определенных
физических, биологических и др [угих] процессов в
общественном хозяйстве, равновесие системы экономических
элементов мыслится существующим во времени. Это
значит лишь то, что элементы системы равновесия не
являются функцией времени, т. е. не изменяются с ходом
времени. Поэтому теоретически состояние равновесия
экономических элементов можно без ущерба для выводов
представлять себе4 как бы выключенным из потока
времени. Мы можем брать и анализировать установившееся
равновесие за период времени t, xt, или nxt, это но
изменит наших выводов, т. е. не обогатит их, по и не сделает
более бедными. Отсюда ясно, что в круг исследования
статики не могут входить те проблемы, которые по
самому логическому существу своему не могут не изменяться
с течением времени. Таковы, например, проблемы
накопления процента и т. д. Впрочем, здесь мы приходим к
тому же выводу, который был формулирован уже в
предыдущих пунктах в связи с вопросами об изменении,
лишь с другой стороны.
Наконец необходимо отметить, что, исследуя
равновесие, статика тем самым уже не может исследовать и
не исследует всего того круга явлений, экономическая
сущность которых состоит в отрицании равновесия, в па-
рушении [его]15* или является следствием отсутствия
равновесия. Таковы, например, явления кризисов,
предпринимательской прибыли и т. д.
Согласно изложенной точке зрения статика изучает
состояние равновесия как первого, так и второго
порядка. В литературе существует и иная точка зрения. Оспо-
вы ее можно найти уже у Джевонса. Но определеннее
всего она была формулирована Л. Н. Юровским. Как мы
видели выше, Юровский различает два типа равновесия:
статическое, которое совпадает с нашим понятием
равновесия первого порядка, и динамическое, которое
совпадает с нашим понятием равновесия второго порядка.
Предметом статики, по его мнению, служит только
статическое равновесие хозяйства. Хозяйство в условиях ди-
324

пампческого равновесия on рассматривает как хозяйство
установившееся, или стационарное, и считает его
предметом не статики, а динамики 62.
Какие же аргументы приводятся им в пользу такой
точки зрения? Насколько можно видеть, аргументы эти
таковы: а) в то время как статическое равновесие есгь
состояпие покоя, динамическое равновесие «все же есть
движение, а не покой, и теорию его нельзя называть
статической»63; Ь) законы статического и дипампческого
равновесия различны и потому, [что] если теорию
динамического равновесия называть статикой, то «нам
придется искать нового назвапия для основной статической
проблемы политической экономии»64, т. е. для теории
статического равновесия. Эти аргументы нельзя считать
достаточными.
a) Если иметь в виду чисто экономические элементы,
то пужно сказать, что опи остаются неизменными, т. е.,
выражаясь в терминах Юровского, паходятся в покое
как при статическом, так и при динамическом
равновесии. Если же иметь в виду не экономические элементы,
а их физический и пр [очий] субстрат (передвижение
товаров, смепу контрагентов и т. д.), то нужно признать,
что «покоя» их не предполагает и не требует не только
динамическое, по и статическое равновесие. Если па
рынке установилось статическое равновесие, то это не
значит, что продавцы и покупатели от деятельности
перешли к покою. Это значит, что товары передвигаются,
контрагенты меняются, сделки совершаются, по
совокупный спрос и предложение, а также цены не изменяются.
Т[аким] о[бразом], утверждая, что статическое
равновесие есть покой, а динамическое предполагает движепие
и деятельность, Юровский просто смешивает
экономическую и физическую точку зрения па явлепия и, стоя в
отношении первого на экономической точке зрения, в
отношении второго переходит па физическую, которая для
экономического анализа не может иметь
самостоятельного зпачепия.
b) Нельзя отрицать, что законы динамического
равновесия в известных отношениях отличны от законов
статического равновесия: в противпом случае пе было бы
основапий и для выделения двух типов равповесия. Весь
вопрос в том, как глубоко это различие и достаточно ли
м Ср.: Юровский Л. Н. Указ. соч. С. 148, 153-154.
63 Ср.: Там же. С. 154,
64 Ср.: Там же.
325

отто для того, чтобы отрывать теорию дппамического
равновесия от теории равновесия статического и отнести
первую к теории динамики. Мы полагаем, что нет.
Юровский не развивает мысль о различии законов
того и другого специально. С пашей точки зрения законы
того и другого равновесия материально различны лишь
постольку, поскольку динамическое равновесие (по
пашей терминологии — равновесие второго порядка)
охватывает более широкий круг элемептов, в частности
издержки производства. По существу динамическое
равновесие как более сложное по составу элемептов всегда
предполагает равновесие статическое, но не наоборот. Это
положение вполне соответствует представлениям и
Юровского. «Можно, пожалуй, сказать, что попятпе цепы
динамического равновесия объемлет цены статического
равновесия: в стационарпом хозяйстве равновесие между
спросом и предложением должпо существовать в каждый
данный момепт; стацпонарпое хозяйство предполагает
статическое равновесие. Но нельзя утверждать обратное;
статическое равновесие не предполагает стационарпого
хозяйства»65.
Отсюда яспо, что и для Юровского то п другое
равновесие теснейшим образом связаны между собой.
Материальное различие их законов, конечно, неизбежно, раз
они охватывают различные круги элементов, но даже и
это различие оказывается лишь частичным. Однако для
решения вопроса о включении или не включении теории
того и другого равновесия в область теории статики
ссылки на материальное различие законов недостаточно: не
требует же каждый материально отличпый закон особой
области теории. Для решения иптересующего нас
вопроса необходимо обратиться к общей методологической
природе теории того и другого равновесия, т. е. к
характеру проблем, которые они ставят, и к характеру
методов, при помощи которых они решают эти проблемы.
С этой сторопы Юровский совершенно пе обосновывает
свой тезис. Между тем все соображения этого порядка
говорят против его тезиса.
Действительно, выше была дапа общая
характеристика круга проблем статики. Эта характеристика относится
к теории как статического, так и динамического
равновесия (в концепции Юровского). И эта характеристика
показывает, что общие черты теории того и другого типа
Ср.: Юровский Л. И. Указ. соч. С. 164—165,
3!26

равновесия достаточно существенны для обоснования
включения той и другой в качестве разделов [в] общую
теорию статики. Эта характеристика вместе с тем
показывает, что теория того и другого равновесия не изучает
никакой динамики. Нет данных и в работе Юровского,
из которых можно было бы видеть, что его теория
динамического равновесия изучает какую-то динамику. М [о-
жет] б [ыть] в этом отношении он имеет в виду то, что
установление дипамнческого равновесия предполагает
процесс и время установления его. Но, во-первых,
процесс и время установления предполагает и статическое
равновесие, а во-вторых, как теория статического, так и
теория динамического равповесия исследует все же
законы равновесия66, и не процесс его установления16*.
Юровский употребляет здесь для обозначения
стационарного хозяйства термин дппамнческое равновесие. Ниже
мы отметим, что термин динамическое равновесие
вообще пеудачеп и является своего рода contradictio in
adjecto ,7*, по в построении Юровского оп сугубо
пеудачеп и вводит в заблуждение. Действительно, что
собственно динамического в интересующем нас равновесии?
Прямого и точного ответа у автора мы не паходнм, и
потому приходится хвататься за намеки. Юровского здесь
можно понять, во-первых, в том смысле, что
динамическое равповесие или стациопарпое хозяйство не
предполагает покоя67. В таком случае вступают в силу те
возражения, которые уже были приведены по этому поводу
в другой связи выше и говорящие о том, что такая аргу-
мептация покоится на смешепии экономической и
неэкономической точки зрения на явления. Но его можно
понять и в том смысле, что динамическое равновесие —
длительное равновесие68. Одпако и эта аргументация
неосновательна и основана на смешении
методологической и материально-онтологической точки зрения.
Действительно, или статическое и динамиче [ское]
равповесие есть эмпирические данности, и в таком случае
длительность как того, так и другого в равной мере и
всецело зависит от устойчивости и неизменности
условий, что признает н сам Юровский. Или они являются
известными идеальными конструкциями, и в таком
случае момент времени вообще пе имеет значения для их
квалификации.
66 Ср.: Там же. С. 150 и ел.
67 Ср.: Там же. С. 154.
б* Ср.: Там же, С. 165.
327

Т[акпм] о[бразом], тсрмпп динамическое равповесие
в применении к тому равновесию хозяйства, которое
Л. Н. Юровский ипаче называет установившимся, или
стационарным, хозяйством, явно неудовлетворителен и
вводит в заблуждение. Протестуя против смешепия двух
типов равновесия и отчасти объясняя источник такого
смешения, Юровский писал: «То обстоятельство, что и
в последнем случае (в случае динамического
равновесия.— //. К.) нам приходится иметь дело с понятием
равновесия, было причиной появления в литературе
неприемлемого представления о хозяйственной статике»69.
Мы разделяем этот протест Юровского против смешения
двух типов равповесия, но считаем несостоятельным его
представление о статике, а следовательно в известной
мере и о динамике. Вместе с тем мы полагаем, что
неосторожное и некритическое присоединение им к
понятию одного из осповпых типов равновесия понятия-при-
лагательпого динамическое послужило ему, по-видимому,
толчком для неправомерного сужения круга проблем
теории статики и столь же неправомерного расширения
круга проблем теории динамики.
б18*
Проблемы экономической статики охватывают собой круг
относительно наиболее простых проблем теоретической
социальной экономии. Поэтому пет ничего удивительного
в том, что разработка теоретических экономических
проблем исторически началась главным образом с
разработки проблем статических. В этом отношении
теоретическая экономия своим развитием в общем лишь повторила
тот путь, по которому шли и другие, более развитые
науки, в частности механика*.
Теоретическая социальная экономия не только начала
с разработки главным образом статических проблем, но
до последнего времени и продолжала концентрировать
свое основное, хотя и не исключительное, внимание на
разработке именно статических проблем70. Предыдущий
обзор генезиса попятия статики и равновесия
показывает, что методологическое осознание этих понятий
принадлежит преимущественно последнему времени.
Поэтому когда мы говорим о разработке главным образом
статических проблем в более рапиие периоды экономической
69 Ср.: Там же. С. 153.
70 Ср.: Schumpeter J. Theoric der wirtschaftlicheu Entwicklnng.
Muuehen; Leipzig, 1926. S. 79—87.
I
328

Теории, то мы имеем в виду фактическое содержаппе
экономической теории того времени, а не сознательное
выделение экономистами понятия статики. Но поскольку
выше понятие статики и равновесия было
конструировано, руководясь ими как критерием, мы легко можем
обнаружить, в какой мере те или иные авторы занимались
разработкой именно статики, независимо от того, строили
ли они сознательно понятия статики и равновесия и
употребляли ли эти термины.
Для иллюстрации и подтверждения выставленных
положепий о преобладании в теоретической экономии
прошлого интересов к проблемам статики нет основания
идти в глубь истории экономической мысли далее XVII в.,
т[ак] к[ак] только [в] XVII и особенно в XVIII в.
экономические учения начинают формироваться в известную
систему. Начало такого оформления экономической
мысли мы находим впервые у тех авторов, которые во
многом были различны друг от друга, но которых в общем
припято называть меркантилистами. Несомненно, у
меркантилистов еще пет сколько-нибудь завершенной
системы экономической теории. Более того, у них преобладает
интерес к практическим вопросам, к вопросам
экономической политики, и теоретический анализ неразрывно
переплетается и часто смешивается с обсуждением имен-
по практических вопросов экономической политики.
Далее, поскольку опи ставят и анализируют теоретические
вопросы, характерной чертой их построений является то,
что они уделяют значительное внимание <...> вопросам
международных экономических отношений, рассматривая
отдельные государства как целые единицы, что они
оперируют с коллективными понятиями совокупности благ,
товаров, денег и т. д.71 Но они понимают и констатируют,
что все эти коллективные феномены или совокупности
в силу их взаимной связи имеют тендепцию к
равновесию. И основной теоретический подход меркантилистов
к экономическим явлениям состоит именно в том, что они
стремятся понять их па оспове идеи равновесия. Но
поскольку это так, это и значит, что содержание
теоретических построений меркаптплистов состоит
преимущественно в статическом анализе явлений.
Физиократы равным образом уделяли исключительно
большое впимапие вопросам практической экономической
71 Ср.: Pribram К. Die Idee des Glcichgcwichtes in dor alteren
nationalokonomischen Thcorie // Zeitschrift fur Volkswirtschaft,
Sozialpolitik und Verwaltung. 1908. Bd. 18, H. 1, S, 1—28.
329

Политики. Однако опй не только занимаются также
теоретической разработкой экономических проблем, но и
создают основиой остов теоретической социальной
экономии. Можпо без всякого преувеличения сказать, что эта
первая система экономической теории имеет чисто стати-
ческий характер. Такой характер и содержание
экономической системы физиократов вытекали из их
общефилософских воззрепий. Следуя за стоиками древнего мира,
они верили, что существует неизменный естественный
порядок мироздания — l'ordre naturel.19* Этот порядок
мироздания подчиняется естественным законам, которые
одновременно являются закопами необходимости и
долженствования. Общество есть только отрезок мирового
целого, и потому в нем так же существует естественный
порядок — l'ordre naturel social. Основы, на которые
опирается естественный социальный порядок, находят
выражение в принципах естественного права, важнейшими из
которых являются принцип свободы, сотрудничества,
собственности, гараптии безопасности. Задачи новой
пауки, которую они создали, т. е. экономической науки, они
понимают широко, полагая, что она призвана вскрыть
законы естественного социального порядка, опирающегося
па указанные принципы естественного права. Но
нетрудно видеть, что тот социальный порядок, который отвечает
этим принципам, есть социально-экономический строй,
характеризующийся делением общества на классы,
разделением труда, развитием обмена и конкуренции, т. е-.
именно тот капиталистический строй, который
определенно консолидировался в эпоху деятельности физиократов.
Отсюда понятно, что в центре внимания экономического
анализа физиократов оказались такие хозяйственные фе-
иомепы, как цепы, издержки, производство, доход, его
распределение и т. д. И т[ак] к[ак] естественный
социальный порядок неизменен, то вполпе попятно, что
физиократы и не пытались, и ие могли ставить проблем об
измеиепии и развитии хозяйства и его элементов. Они
искали естественные законы неизменного, внутренне
согласованного, т. е. находящегося в равновесии,
общественно-экономического порядка. Т [акнм] о [бразом] проблема
равповеспя является основной, доминирующей
проблемой всей экономической системы физиократов. Как уже-
было отмечено выше, физиократы в некоторых случаях"
употребляют даже самый термин равповесие. Причем:
хотя они методологически и не осозпают различия попя-
тий, но фактически исследуют как первый, так в особен»
830

ности и второй тип равновесия. Центральное значение
идеи равновесия в их системе вскрывается и с другой
стороны. Наряду с естественным социальным порядком
физиократы знают позитивный общественный порядок
l'ordro social positif. Последний представляет собой
уклонение от естественного порядка, и физиократы
критикуют его. И если вдуматься в их критику, то легко
видеть, что критерий ее они находят, во-первых, в
требованиях соответствия социального порядка принципам
естественного права, во-вторых же, именно в требовании
соответствия экономических явлений их естественному
состоянию равновесия.
У экономистов классической школы мы уже пе пахо-
дим столь целостной и законченной концепции
естественного порядка. Их философское мировоззрение имеет во
многих отношениях иные корни, чем воззрения
физиократов. Если иметь в виду, в частности, Адама Смита,
то корпи его социально-философских и этических
воззрений ведут, с одной стороны, к представителям старых
доктрин естественного права, как Гроцпй, Гоббс, Пуфен-
дорф, Локк, с другой — к философско-этнческим учениям
Шефтсберн и больше всего [Хатчесона]20* и Юма72. Что
касается Рикардо, то в социально-философском
отношении он находился под влиянием Смита и одновременно
Иеремии Бептама. Но если таковы основные
идейно-философские источники системы основоположников
классической школы, то одновременно, особенно через Смита,
они испытали и влияние экономических идей
физиократов. Находясь под этими идейными влияниями,
основоположники классической школы полагали, что человек
обладает естественными правами, что в своем поведении
он руководствуется личным интересом в пределах своих
естественных прав и с учетом прав других лиц.
Общество есть совокупность таких лиц-атомов,
причем интересы отдельного человека и общества, если оно
организовано в соответствии с принципами естественного
права, гармонируют. Принципы же естественного права
требуют свободы деятельности индивида, в частности
свободы его хозяйственной деятельности. В соответствии
с этим роль государства сводится лишь к обеспечению
безопасности и порядка. И хотя они не разделяли
концепции естественного порядка, однако все же они счп-
72 Diehl К. Theoretische Nationalokonomie. 2. ЛиП. Jena, 1922.
Bd. 1. S. 157 etc.
331

тали, что если осуществляются пормы естественного
права, если обеспечена свобода деятельности индивида и
свобода игры экономических сил, т. е. конкуренция, то в
обществе складывается порядок, который является
наиболее целесообразным и благоприятным для людей.
Нетрудно видеть, что установившийся ко времени их
деятельности промышлеино-капиталистический строй в
значительной мере отвечал идеалам классиков. И их
теоретическая задача состояла и историческая заслуга
заключалась в построении теории
социально-экономического строя свободной конкуренции. Уже из предыдущего
легко понять, что их теория имеет атомистический
характер. Однако индивидуально-психологическая сторона
экономических явлений, психические переживания и
мотивы поведения хозяйствующих лиц классиков
интересовали мало. Их интересовали в первую очередь
объективные результаты взаимодействия хозяйствующих лиц. Они
не анализируют структуру индивидуально-психических
мотивов хозяйственного поведения, оценок и т. д. и не
делают отсюда никаких выводов. Их хозяйствующий
субъект — это разумный хозяин, который руководится
своими интересами, знает и учитывает объективные
черты окружающей социально-экономической
действительности. Поэтому если классики и стоят на почве
атомизма, то не психологического, а социологического
атомизма. Круг проблем, которые исследуют классики, в
основном тот же, что и у физиократов. И так же, как у
физиократов, основные теоретические построения классиков
посят статический характер. Одно из центральных мест
в системе классиков занимает теория цепы-ценности. Они
различают рыночную и естественную цепу. Классики
знают закон спроса и предложения, который
непосредственно определяет уровень рыночной цены. Иначе
говоря, они знают равновесие <повтор> системы спроса,
предложения и цены. Употребляют они и самый термип
равновесия в этой связи. Однако основное внимание их
привлекает не рыночная, а естественная цена73.
Естественная цена для них есть то же, что и меновая ценность,
и она управляется законами издержек производства. Они
видят, что рыночные цены тяготеют к естественным, но
ведут основной теоретический анализ в предположении,
что рыночные цены равны естественным, т. е. что хозяй-
73 Ср.: Clark J. В. [Essentials о£ economic theory. P. VI]21*;
Юровский Л. Н. Указ. соч. С. 158. '
332

ство находится по нашей терминологии в состоянии
равновесия второго порядка, когда потребности,
население, производство неизменны, когда прибыли во всех
отраслях равны. В связи с этим [к учению] о
естественной цене и законе издержек теснейшим образом
примыкает их учение о доходе и о распределении. Т [ак] к [ак]
естественная цепа, по их мнению, распадается на три
доли, соответствующие трем категориям доходов, то тем
самым теория распределения у классиков равным
образом оказывается частью теории стационарного
равновесия народного хозяйства.
Теория цены-ценности и распределения является
центральной частью системы классической социальной
экономии. Но мы видим, что эта центральная часть системы
классиков построена в основе своей статически, как
теория равновесия74. Сказанным мы не хотим утверждать
и не утверждаем, что система классической экономии
совершенно не ставила динамических проблем. Такие
проблемы она ставила. К числу этих проблем относятся,
например, вопросы роста населения (Рикардо, Мальтус),
вопросы накопления, влияние изменения техники и т. д.
Ниже нам придется коснуться трактовки этих проблем
классики специально. Но уже здесь отметим, что
классики ставили лишь отдельные вопросы динамики, не
пытаясь привести их в систему. Кроме того, по существу
теоретический анализ и тех динамических вопросов,
которые они ставили, как правило, дает не теорию
динамического процесса, а теорию реакции уравновешенного
хозяйства на факт изменения условий его существования,
реакции, которая служит исходным моментом для
приспособления хозяйства к новым условиям и,
следовательно, для перехода его к новому состоянию
равновесия. Поэтому характеристика классической системы как
системы прежде всего статической остается в силе.
Лучшим подтверждением сказанному служат «Principles»
Милля, где в общем дана итоговая сводка (на которой,
правда, отразилась индивидуальность и самого автора).
В начале IV книги он заявляет, что переходит от
статики к динамике. И достаточно сравнить содержание
первых трех и последующих книг «Principles» Милля,
чтобы видеть, что первые три содержат в себе действительно
известную теоретическую систему экономических идей в
той же мере, в какой последующие пе заключают в себе
аналогичной олределеппой системы.
74 Ср.: Schumpeter J. Op. cit S. 82—83.
833

Обращаясь к новейшим системам в социальной
экономии, мы можем начать словами Шумпетера: «Великая
реформа теории, произведенная субъективной школой
ценности,— пишет он,— оставила статический характер
научного здания неприкосновенным»1751. Это верно
прежде всего в отношении к той ветви субъективного
направления, которое известно под именем австрийской школы
предельной полезности и которое представлено в первую
очередь трудами Менгера, Бём-Баверка и Визера.
Окидывая взором поле научной работы австрийской школы,
мы должны признать, что она, во-первых, критически
пересмотрела под своим углом зрения некоторые
основные категории теоретической экономии и прежде всего
категорию ценности, во-вторых, и в соответствии со своим
пониманием этих категорий развила новое учепие о
цене, а также, хотя и с меньшим единодушием, учение и
распределении.
Выдвинув понятие субъективной ценности
потребительских благ, австрийская школа свела величипу этой
ценности к предельной полезности этих благ, признала,
что ценность благ высшего порядка определяется
ценностью тех потребительских благ или благ первого
порядка, в производстве которых блага высшего порядка
участвуют76. Опираясь на эти положения, она подошла
к теории объективной меновой ценности и соответственно
цены. Разрешая эту задачу, она анализирует различные
случаи равновесия рынка, равновесия опроса и
предложения. Цена товара оказывается результирующей
субъективных оценок товара и денежной единицы со стороны
продавцов и покупателей, и ее уровень устанавливается
в границах между оценками предельной пары продавца—
покупателя77. Т[ак] к[ак] с точки зрения школы
ценность благ высшего порядка определяется ценностью
соответствующих благ первого порядка, то, во-первых,
указанный закон образования цен распространяется и на
цены благ высшего порядка, во-вторых, цены этих благ
оказываются в соответствии с цепами благ первого
порядка. Иначе это значит, что цепы оказываются равными
издержкам. Однако это равенство объясняется не тем,
1751 [Schumpeter J. Thcorio dcr wirtschaftlichen Entwicklung.
S. 86].
76 Ср.: Bohm-Bawerk E. V. Positive Theorie des Capitales. 2 Aufl.
Innsbruck, 1902. S. 135 etc., 189 etc. <полное описание см.
сноску 53.>
я Ср.: Ibid. S. 203 etc ^ ',
884

что издержки воздействуют па цены товаров, а тем, что
цены благ высшего порядка определяются ценностью и
ценами благ первого порядка. Иначе говоря, закон
издержек самостоятельного значения не имеет, и
верховным законом цен оказывается закон субъективной
ценности благ первого порядка и закоп спроса и
предложения78. Учение о рас [пре] делении с точки зрения
австрийской школы, хотя здесь различные крупнейшие
представители ее и расходятся между собой, по существу
является частным случаем применения ими общего
учения о ценности и цене. Но, как мы видели, учение о
ценности и цене, развитое австрийской школой, носит
ярко выраженный статический характер, является
теорией равновесия спроса—предложения. Теми же чертами
характеризуется и учение различных ее представителей
о распределении. И если классики все же ставили
некоторые существенные динамические проблемы, то у
представителей австрийской школы мы этого не находим.
Поэтому можно утверждать, что статический дух
теоретической экономии в руках австрийской школы даже
усилился.
Другая ветвь теоретической экономической мысли,
исходящая также из учения о субъективной ценности,
представлена математическим направлением и связана с
именами Вальраса, Джевопса, Иарето. Для этого
направления характерно то, что оно методологически осознает
различие экономической статики и дипамики. Но
материальное содержание своих работ представители его
определенно, иногда с соответствующими и открытыми
заявлениями об этом79 посвящают исключительно или
преимущественно проблемам статики, теории равновесия и
притом особенно анализу проблем равновесия первого
порядка80. В их интерпретации в связи с применением
ими математического метода если не исследование, то
по крайней мере изложение теории экономической
статики достигло наибольшей чистоты, отчетливости и
определенности81.
Среди позднейших, современных течений
экономической мысли впдпейшее место занимает направление,
известное под именем маржинализма или, как его иногда
называют, англо-американское направление, нашедшее
78 Ср.: Ibid. S. 234 eta
79 Ср.: Jevons St. W. Op. cit. ГР- VII].
80 Юровский Л. II. Указ. соч. [С. 171-174] "*.
81 Ср.: Schumpeter J. Op. cit S. 86.
335

общее выражение в трудах Маршалла, Тауссига, Кларка,
Феттера, Зелигмапа н др. Поскольку теория
субъективной ценности в лице австрийской и математической
школы уже также пользуется теорией предельной
величины (предельная полезность) и маржинализм так или
иначе разделяет эту идею, генетически оп связан с
субъективной школой. Но при всем разнообразии мыслей
отдельных представителей маржинализма все же нужно
признать, что генетически оп связан пе только с
субъективной школой. Не придавая столь большого значепия
понятию предельной полезности, как это делает
субъективная школа, пользуясь одновременно понятием
предельной производительности и, следовательно, шире
понимая идею предельности, маржинализм по существу
стоит на плечах трех предшествующих течений:
классиков, особенно Рикардо и Тюпена, австрийской и
математической школы.23* Как и математическая школа,
маржинализм методологически разграничивает понятие
статики и динамики. Но основное содержание их
теоретических работ посвящено все же анализу различных
случаев экономического равновесия, т. е. теории статики.
В этом убеждает не только категорическое заявление
об ограничении задач своего исследования пределами
статики, каковое заявление мы находим в одном из
важнейших сочинений, например Кларка82, но и изучение
таких выдающихся трудов школы маржиналистов, как
«Principles» Маршалла, Тауссига н др. Наряду с
установлением основных экономических понятий и анализом
морфологии народного хозяйства, центральное место в
«Principles» Маршалла занимает теория различных
случаев экономического равновесия, и притом не только
товарного рынка, но и рынка труда и капитала. Иначе
говоря, статический анализ его охватывает не только
теорию цен, но и сферу вопросов распределения. По
существу преимущественно статический характер своего
труда признает и сам Маршалл. Отмечая, что в
предлагаемом первом томе он часто пользуется термином
равновесия, Маршалл продолжает: «Этот факт <?> в соедипешш
с преобладанием внимания, которое уделяется в
настоящем томе нормальным условиям жизни современной
эпохи, внушили представление, что его центральная идея
скорей статическая, чем динамическая»83. Правда, Мар-
82 Ср.: Clark J. В. Essentials of economic theory. P. V
83 Ср.: Marshall A. Op. cit. P. VIII.
336

шалл пе согласен с таким представлением и, приведя
его, указывает, что па всем своем протяжении его
работа «касается сил, которые вызывают движение, и что
доминирующий мотив ее скорее динамический, чем
статический»84. Однако из дальнейшего выясняется более
точно, в каком случае Маршалл признает динамический
характер рассматриваемых им проблем. «В противовес
существующим представлениям, по мпепию автора
настоящей работы,—пишет оп,—проблема пормальпой <?>
ценности припадлежит к экономической динамике: частью
потому, что в действительности статика есть только часть
динамики, частью же потому, что все положения,
касающиеся экономического покоя... являются лишь
предварительными, употребляются только для иллюстрации на
отдельных этапах аргументации и должны быть
отброшены в сторопу после того, как это сделано»85.
Теория нормальной ценпости Маршалла есть теория
нормального равповесия спроса и предложения, есть
теория стационарного равновесия народного хозяйства.
Выше мы уже показали, что нет никаких оснований
относить эту теорию к динамике. И если Маршалл делает
это, то лишь в силу чрезмерно широкого понимания
сферы динамики. Из цитаты видно, что он даже и саму
статику считает частью динамики. С известной точки
зрения против этого можпо пе возражать, по тогда во
всяком случае необходимо все же выделить ее как особую
область динамики: иначе исчезает самый смысл говорить
о статике и динамике. Из сказанного ясно, что с точки
зрения того попятия статики, которое было установлено
выше, основной стиль в работе Маршалла, посвященной
анализу экономических проблем в нормальных условиях,
т. е. в условиях равновесия второго порядка и служащей
руководящим трудом маржинализма, статический. Это
не зпачит, что Маршалл, как и другие маржиналисты,
пе ставит динамических проблем. В этом отношении
многие из маржипалистов и прежде всего сам Маршалл
резко отличаются от авторов австрийской и математической
школы. Маршалл неустанно подчеркивает динамический
характер экономической действительности и
соответственно мысль, что центральной идеей экономики должна
быть идея живых сил и движения*. Он сознает
динамические проблемы. В «Principles» он посвящает специаль-
м Ср.: Ibid.
85 Ср.: Ibid. P. 366.
837

пый раздел вопросу о влиянии экономического развития
на цепу—ценность и уровепь жизпи. Отдельные вопросы
динамики и развития, как воирос о развитии
промышленности, вопрос о кризисах, пашли освещение в его
специальных работах*. Но все же нужно признать, что
теории экономической динамики и даже основ ее пе дали
ни Маршалл, ни маржппализм как течение.
Мы коснулись как наиболее ранних, так и
господствующих на Западе и в Америке современных
направлений экономической теории. И этот краткий обзор
полностью подтверждает выставленный выше тезис, что до
сих пор теоретическая экономия систематически
разрабатывала преимущественно теорию экономической статики.
Но в приведенном обзоре мы намеренно обошли пока
молчанием две экономические школы: историческую и
социалистическую, в частности и в особенности марксизм.
В отличие от предыдущих школ и в том числе новейших
господствующих школ относительно этих двух последних
школ нельзя сказать, что они концентрировали свое
внимание преимущественно на вопросах статики.
Значительное внимание уделено ими вопросам динамики. Что
касается исторической школы, то в область разработки
теории статики, она строго говоря, не внесла ничего нового.
Она сосредоточила все свое внимапие имепно на
вопросах динамики и точнее на вопросах хозяйственного
развития. Однако углубившись в собирание, систематизацию
и описание исторических материалов, она пе только пе
дала, по даже и не подошла к постановке проблем теории
динамики и развития.
Социалистическая школа, и в частности марксизм,
является наиболее плодотворным течением теоретической
экономической мысля. Марксизм дал свою интерпретацию
важпейших проблем теории статики. Марксизм знает
проблему равновесия первого порядка, по уделяет ей
очень мало внимания, понимая, что эта проблема
держит апализ па поверхности явлений. Он знает и
проблему равновесия второго порядка и анализирует ее уже
весьма пристально. Все учение о цепах производства,
о средней норме прибыли и лежащее в основе его учение
о ценности и прибавочной ценности, по существу,
является анализом абстрактно-капиталистического хозяйства
в условиях равновесия. Причем чрезвычайно
значительным шагом вперед здесь является то, что из сферы цен
и их соотношений марксизм перенес апализ также в
сферу производства и обращения общественного капитала,
338

построив теорию и схемы простого воспроизводства. Т[а-
ким] о[бразом], в марксизме мы находим по существу
целую систему теории статики. Эта теория статики не
выделена, а дана в органической связи с теорией
динамики, наиболее цепной и оригинальной чертой марксо-
вой школы является именно то, что опа и только она
выдвинула теорию экономической дина<мики. Что это так,
будет показано ниже. Здесь же заметим: хотя марксизм
и выдвинул теорию динамики, однако этот факт не
меняет нашего тезиса, что в основном до сих пор
господствующие школы теоретической экономии
систематически разрабатывали преимущественно проблемы
экономической статики.
*

[31
[ Теория
экономической статики]
Глава десятая
ТЕОРИЯ ЦЕНЫ И РАВНОВЕСИЯ
ТОВАРНОГО РЫНКА
1
Экономический строй общества, представляющий собой
систему едиппчных хозяйств, по самому существу своему
предполагает существование рынка, и в частности
товарного рынка. Этот экономический строй
характеризуется разделением труда и специализацией единичных
хозяйств. В силу специализации эти хозяйства
производят не то или во всяком случае не только то, что им
необходимо. В значительной мере или даже полностью
они производят продукты для сбыта на рынок. С другой
стороны, они не производят или производят далеко не
все, что им требуется. Значительную часть необходимых
им продуктов или даже все такие продукты они
приобретают на рынке. Очевидно, что при таких условиях обмен
между хозяйствами, рынок становится необходимой
предпосылкой существования и развития общества. Рынок
выступает в качестве центрального звена, которое
связывает отдельные автономные хозяйства между собой. Что
же понимаем мы под рынком? В обыденной жпзпи
рынок и в особенности именно товарный рынок, обычно
понимается как определенное, ипогда специально
приспособленное место, где совершается купля—продажа
товаров. С научной точки зрения рынок понимается тире.
Выше было уже сказано, что теоретическая социальная
экономия понимает рынок как совокупность социально-
экономических отношений по возмездному обмену
ценностями между хозяйствующими лицами. Но ценности,
которые поступают на рынок, различны. Одпой пз
основных категорий таких цеппостей являются реальные
блага. Те ценности, которые представляют собой реальные
/
340

блага и поступают па рынок, мы пазываем товарами'.
В соответствии с этим товарный рынок есть совокупность
социально-экономических отношений по возмездному
обмену ценностями, которые по крайней мере на одной
стороне представлены реальными ценностями или
товарами2*.
Рассматриваемый с абстрактной точки зрения
товарный рынок предполагает определенные, непосредственно
слагающие его элементы. Такими непосредственными
элементами рынка являются товар, деньги, цена, спрос
и предложение. Само собой разумеется, что рынок
предполагает также ту социальную массу хозяйствующих
лиц, между которыми устанавливаются отношения по
купле—продаже товаров.
Товар или, точнее, товары суть те материальные
хозяйственные блага или ценности, которые поступают на
рынок. Всякий товар есть прежде всего физическая вещь,
способная так или иначе служить удовлетворению
индивидуальных или коллективных потребностей. И как
физические вещи, товары столь же разнообразны, как и те
потребности, удовлетворению которых они служат.
Физические свойства и связанное с ними многообразие
товаров пе являются непосредственным предметом
изучения социальной экономии. Непосредственно они
являются предметом специальной дисциплины — товароведения.
Косвенно основания для понимания их дают различные
соответствующие естественные и технические науки, как
физика, химия, ботаника, зоология, агрономия,
технология и т. д. Но мы уже указывали выше, что нередко
явления и их свойства, изучаемые другими науками,
имеют значение и для экономиста. Ему приходится или
учитывать эти явления при построении своих выводов,
или, наоборот, абстрагироваться от них. Но в том и
другом случае, очевидно, экономист должен, беря эти
явления и их свойства как нечто данное, сознательно
квалифицировать их и со своей, экономической точки зрения.
Так обстоит дело и с товаром, рассматриваемым в
качестве материальной вещи. Поэтому необходимо уже здесь
1 Ср.: Маркс К. Капитал. Т. 1. Пер. под ред. Струве. СПб.,
1899. С. 0; Туган-Барановский Л/. //. Основы политической
экономии. СПб., 1909. С. 893*; К. Бгохср определяет понятие товара
уже, считая товаром лпгаь тот продукт, который перепродается
посредником. Ср.: Бюхер К. Вознпкновеппе народного хозяйства/
Пер. под ред. И. М. Кулпшера. СПб., 1907. Вып. 1. С. 824*. Для
такого ограниченного понятия товара мы пе видим, однако,
никаких серьезных оснований.
341

же отметить важнейшие с экономической точки зрения
материальные свойства товаров и соответственно
установить основные принципы их классификации.
Поскольку всякий товар есть ценпость лишь
поступившая на рынок, уже из сказанного выше о видах
ценностей ясно, что по своей непосредственной функции в
хозяйстве товары распадаются на товары, являющиеся
предметами непосредственного потребления (или иначе
благами первого порядка) и средствами производства
(или иначе хозяйственными благами высшего порядка).
Вместе с тем в зависимости от особенностей процесса
потребления, которому подвергаются товары, они
распадаются на товары однократно потребляемые и
многократно потребляемые (Dauerhafte Waren).
Эти подразделения после сказанного выше (см. [341])
достаточно ясны. Но мы знаем, что принадлежность
каждого конкретного товара к той или иной указанной
группе часто определяется пе только чисто материальными
свойствами товара, но одновременно и существующими
условиями его использования. Так, хлеб, который идет
в личное потребление, уголь, который покупается для
отопления квартиры, будут предметами личного
потребления, в то время как хлеб, идущий на корм скоту,
н уголь, приобретаемый для отопления фабрик, будут
средствами производства. Равным образом корова,
которая покупается для убоя, будет однократно
потребляемым товаром, и, паоборот, корова, покупаемая в целях
производства молока, будет многократно потребляемым
товаром, или благом длительного служения2.
Товар может быть индивидуальным, незаменимым
или, наоборот, заменимым, типичным, родовым. Когда
покупают определенную картину художника, какую-либо
определенную знаменитую скаковую лошадь, то и
картина, и лошадь выступают здесь в качестве товара
индивидуального характера. Конечно, вместо этой картины и
лошади можно купить какую-либо другую картину и
лошадь. Но, покупая другую картину и лошадь,
покупатель тем самым отказывается от обладания именно
теми индивидуальными товарами, которые он хотел иметь
рапее. Картипа Левитана пе может заменить собой
картину Нестерова и наоборот. Иначе обстоит дело, когда
речь идет о покупке экземпляра книги какого-либо, даже
2 Ср.: Cassel G, Theoretische Sozialokonomie. Leipzig, [1918],
/
342

самого знаменитого писателя или о покупке вообще
скаковой лошади. Разумеется, физически здесь, купив
именно данный экземпляр книги, например «Капитал»
Маркса, и именно данный экземпляр скаковой лошади, тем
самым покупатель становится обладателем именно этого
экземпляра «Капитала» и лошади. Но различие
положения в этом втором случае от первого состоит в том, что
здесь индивидуальные черты товаров отступают па
второй план и не имеют значения. На первый план здесь
выступают те черты, которые делают их сходными с
другими экземплярами товара того же рода. Внешним
выражением именно этого обстоятельства и является то,
что в данном случае купленные экземпляры товара без
ущерба могли бы быть заменены другими экземплярами
его, если последние не обладают явным браком или
какими-либо другими, явно индивидуализирующими их
признаками. Из сказанного ясно, что различие между
индивидуальным и родовым товаром аналогично
отношению между содержанием индивидуального и общего
понятия. Так же как содержанию индивидуального
понятия отвечает лишь один определенный предмет, а
содержание общего понятия — п экземпляров предмета,
индивидуальный товар представлен лишь одной
определенной вещью, а родовой — п экземплярами вещей. Но так
же, как понятия обнаруживают целую градацию по
степени общности, градацию степени типичности или, что
то же, индивидуальности и заместимости, обнаруживают
[ее] и товары. Один экземпляр книги может скорее и
полнее заместить другой, чем один экземпляр рабочей и
тем более скаковой лошади — другой экземпляр ее.
Высшей степенью типичпости и заместимости обладают,
как правило, те товары, которые допускают
стандартизацию. Такими товарами являются, например, зерновые
хлеба, хлопок, металлы и т. д.
В тесной связи с только что рассмотренными
свойствами товаров находится их способность к более
широкому или, наоборот, к более узкому и ограничеппому
обороту их на рыпке. Естественно, что индивидуальные,
незаменимые или трудно заместимые товары
относительно малочисленны и запимают на рынке относительно
скромное место. Господствующее положение на рынке,
•особенно в условиях развитого денежного хозяйства,
занимают родовые, типические, легко заменимые товары.
Они и составляют основную массу оборотов товарного
рынка.
343

Равным образом в тесной связи с разграничением
товаров по индивидуальности и типичиости, однако не
совпадая с ним, стоит разграничение их по способности к
делению пли дроблению. С чисто физической точки
зрения, строго говоря, все товары способны к делению.
С физической точки зрения чугун [статуи]
«Мефистофель» Антокольского способен к делению так же, как и
лошадь, <повтор>, хлеб. Однако с других точек зрения
и, в частности с социально-экономической, это
совершенно не так. Чугун или хлеб, подвергшийся делению, не
перестает быть чугуном и хлебом. Между тем
разделенная на части лошадь или статуя «Мефистофеля» уже
перестает быть тем, чем была, теряет те свойства,
благодаря которым она удовлетворяла определенным
потребностям, выполняла свою функцию и была ценностью.
Как таковая она перестает существовать и перестает
быть товаром. Можно поэтому сказать, что все те
товары, которые выполпяют своп социальные функции и
являются ценностью лишь при условии их целостности,
неделимы. Отсюда ясно, что индивидуальные товары
неделимы. Но неделимыми являются и пекоторые из
типических товаров, например лошадь. Строго говоря, с
социально-экономической точки зрения и все остальные
типические товары имеют известный предел делимости,
за которым они теряют свойства к выполнению прежних
функций. Кирпич, превращенный в пыль, ткань,
превращенная в мельчайшие лоскутки, уже перестают быть
с социально-экономической точки зрения кирпичом и
тканью. Поэтому когда мы говорим о делимости товара,
то фактически речь идет лишь о большей или меньшей
способности товара к делению в пределах, отвечающих
характеру тех социальных функций, которые при данной
технике и данных способах его использования
соответствующий товар-продукт несет.
Все товары являются воспроизводимыми или
невоспроизводимыми. Как показывает самое наименование,
под воспроизводимыми товарами понимаются те,
количество которых при дапиом уровне зпания и техники
может быть увеличепо. Таковы хлеб, чугуп, ткань, скот
и ДР [угая] подавляющая масса товаров, обращающихся
на рынке. Невоспроизводимыми, наоборот, являются те
товары, количество которых не может быть увеличено
по желанию человека. Таких товаров сравнительно мало.
Невоспроизводимыми по существу являются все
индивидуальные товары. Из типических товаров важнейшим
/
844

воспроизводимым товаром является земля. Однако в
отношении таких товаров, как земля, здесь уже
необходимы некоторые оговорки. Разумеется, количество земли
в целом не может быть увеличено по сравнению с тем,
которое дано природой. Но если принять во внимание,
что фактически хозяйственно используется на каждой
ступени развития знания и техники лишь т [ак] н [азы-
ваемая] удобпая земля, а неудобная остается вне сферы
использования, то нужно признать, что благодаря
прогрессу техники мелиорации неудобные земли, например
резко засушливые, заболоченные и т. п., постепенно
превращаются в удобные. В качестве примера достаточно
сослаться на Голландию, где значительная часть с [ель-
ско] х [озяйственной] территории по существу
произведена людьми. Отсюда ясно, что земля до известной
степени все же воспроизводима3. Однако практически
воспроизводимость ее весьма ограниченна и потому ее можно
с сделанными оговорками все же отнести к
невоспроизводимым благам.
Воспроизводимые товары различаются между собой в
зависимости от той области производства, из которой они
вышли. Если понимать производство широко и относить
к производству и транспорт, то нужпо признать, что так
или иначе все товары проходят через эти области
производства.
Рассматриваемый принцип классификации позволяет
установить разграничение товаров в зависимости пе от
таких конечных и общих стадий производства, как
торговля и транспорт, а в зависимости от производства на
его первых этапах, где продукт подвергается
наибольшим физическим деформациям. Иначе говоря, он
ориентируется на понятие производства в обычном узком
смысле слова. Однако даже и тогда на практике
проведение указанного основания классификации в некоторых
отношениях ввиду отсутствия точных границ между
отдельными отраслями производства встречает значительные
трудности и осуществляется различно. Так, с
указанной точки зрения товары делят на с [ельско]
хозяйственные и промышленные, причем каждая из этих
больших групп может подвергаться и подвергается
дальнейшим, все более дробным делениям по отраслям. Однако
иногда уже исходное деление товаров дается не в
приведенной, а в иной форме. А пменно, иногда с[ельское]
' Ср.: Cassel G. Op. cit. S. 240 etc. <?>.
345

хозяйство понимается уже и в пего не включается лесное
хозяйство и рыболовство. Так поступают, например,
немецкие переписи производства, которые поэтому
различают как основные разделы производства сельское
хозяйство, лесное хозяйство, рыболовство и промышленность.
Американские цензы не учитывают лесного хозяйства и
рыболовства, но одновременно промышленное
производство делят на две основные группы: горная п
обрабатывающая промышленность, поэтому в целом основное
деление производства по цензам различает: с[ельское]
хозяйство (Agriculture), горную промышленность (Mining)
и обрабатывающую промышленность (Manufacturing).
Расходятся в различных случаях и более мелкие
подразделения производств. Из сказанного ясно, что на
практике деление товаров в зависимости от сферы их
производства разнообразно4. Нельзя привести совершенно
бесспорных оснований в пользу того, а не другого деления
их по данному основанию. Это говорит о том, что всякое
такое деление более пли менее условно. Однако
сказанное не колеблет значение самого принципа деления. При
определенно поставленной задаче исследования и при
определенных принятых исходных положениях он всегда
может быть применен достаточно последовательно и
может оказать свои ценные познавательные услуги.
В тесной связи с производственно-генетическим
происхождением различных товаров стоит сезонный или,
наоборот, не сезонный, а регулярный характер их
поступления на рынок. Так, значительная часть с[ельско]-
хозяйственной продукции, иногда также и производство
некоторых отраслей промышленности каждой данной
страны имеет определенно выраженный сезонный
характер. Это обстоятельство не только оказывает влияние на
характер производственного периода страны, но
обусловливает известную сезонность и в поступлении
соответствующих товаров на рынок.
Наряду с этим для последующего весьма важно
отметить следующее различие в товарах, связанное с
условиями их производства. Некоторые товары производятся
как таковые, и их производство не связано необходимо
с одновременным производством других товаров. Таково,
например, производство тканей из пряжи, производство
чугуна, угля и т. п. Такие товары можно назвать инди-
4 Ср.: Black J. D. Introduction to production economics. N. Y.,
1926. P. 63 etc.
346
I

видуально производимыми или простыми товарами.
Наоборот, производство некоторых товаров одновременно
является и производством других товаров. Так,
например, производство растительпого масла является
одновременно п производством жмыха, производство мяса —
производством кожи, производство муки — производством
отрубей, производство льпяпого волокпа обычно и
производством семени, производство кокса — производством
газа, производство керосина пли бепзипа — производством
мазута и т. д. Такие продукты-товары можно пазвать
сложными или связанными. Как мы увидим ниже,
связанность продуктов-товаров осложняет некоторые из
весьма существенных построений экономической теории.
И необходимо подчеркнуть, что фактически значительная
часть товаров, если не большинство, по крайней мере на
некоторых стадиях производства является товарами
связанными.
Из предыдущего ясно, что в конкретном своем виде
товарный мир весьма многообразен. Но при всем своем
многообразии и различии друг от друга все товары с
экономической точки зрения имеют и общую черту. Они
являются не только вещами с теми или иными
свойствами, не только вещами, которые выполняют те пли
иные различные конкретные функции. Все они обладают
тем общим свойством, что несут эти функции и потому
являются ценностями.
На рынке товары продаются и покупаются. В
конечном счете сбыт и покупка товаров означает обмен одних
товаров на другие: хлеба на ситец, льна на яйца, масла
на хлеб и т. д. Но этот обмен неизбежно означает, что
известное количество хлеба, льна, масла приравнивается
соответственно некоторому количеству ситца, железа,
хлеба. Оп означает, что между обмениваемыми товарами
устанавливаются определенные количественные меновые
соотношения, например следующие:
1 п[уд] хлеба за 5 apm[imj ситца,
1 п[уд1 льна за 500 шт[ук] яиц,
1 п[уд] масла за 20 п[удов] хлеба.
Эти соотношения не лишены странности. Они
показывают, что приравниваются друг другу материально
совершенно разнородные вещи, как хлеб и ситец, лен и яйца,
масло и хлеб. Больше того, приравниваются друг другу
вещи, измеряемые даже в совершенно различных мерах,
т. е. вещи физически несоизмеримые, как, например, пу-
347

дьт хлеба арпшнам сптца, пуды льпа количеству тптук
яиц. С точки зреиия обычиого физического измерения
эти соотношения совершенно иррациональны и лишены
смысла. Правда, все перечисленные товары обладают
некоторыми общими и соизмеримыми впешпнми
физическими свойствами, например весом, объемом и т. д.
Но если на минуту принять, что в основе
приведенных соотношений лежит соизмеримое физическое
свойство взятых товаров, папример вес, то иррациональность
их пе исчезпет, а приобретет лишь новую форму.
Действительно, переводя взятые товары в указанпых
количествах на вес, мы получим, что:
1 п[уд1 хлеба = 1 ф[унту] сптца,
1 п[уд] льна = 1,1 п[уду! яиц,
1 п[уд1 масла —- 20 п[удам] хлеба.
Иначе говоря, мы получим, что 1 пуд равняется 1
фунту =1,1 пуда = 20 пудам. Очевидно, что эти
соотношения столь же иррациональны, как и соотношения 1 пуд
хлеба = 5 арш [инам] ситца, 1 пуд льна = 500 шт [укам]
яиц и т. д. И какое бы физическое свойство* товаров мы
ни брали в качестве основы приведенных соотношений,
соотношения эти останутся столь же непопятными и столь
же иррациональными. Но иррациональность их исчезпет,
если мы вспомним, что все товары обладают одним
общим свойством, которое они приобретают в социально-
экономических условиях. Это свойство состоит в том, что
все опи являются ценностями. Достаточно учесть это и
принять, что товары соизмеряются именно как ценности,
и приведенное выше соотношение получает такой вид:
ценность 1 п[уда] хлеба = ценности 5 арш[ин] ситца,
» 1 п[уда] льна = » 500 шт[ук! яиц,
» 1 п[уда] масла = » 20 п[удов] хлеба.
В этих равенствах пет уже пичего иррационального. Мы
приравниваем друг к другу цепности товаров. Но
одинаковые ценности товаров овеществляются в различпых
количествах отдельных товаров и притом иногда в
количествах, которые имеют различную единицу измерения.
Поэтому равенство ценностей отдельных товаров внешне,
физически означает вместе с тем равенство различного
количества их и даже равенство различного количества,
измеряемого в различпых мерах. Отсюда ясно, почему
рациональное с экономической точки зрения меновое
соотношение между товарами представляется
иррациональным с точки зрения материально-физической. Отсюда
348 '

ясно, наоборот, почему последнее теряет свою
иррациональность, как только мы начинаем рассматривать его
не с физической, а с экономической точки зрения, с
точки зрения соотношения ценности различных товаров.
Материально-физические меновые соотношения товарами
выступают, т[аким] о[бразом], лишь в качестве
внешней, вещной, объективно уловимой формы ценностного
соотношения этих товаров. В такой внешней вещной
форме ценность товаров получает свое
объективно-количественное выражение. Это объективно-количественное
выражение и есть вместе с тем выражение относительной
ценности товаров, т[ак] к[ак] оно всегда говорит лишь
о ценности одного товара или одних товаров,
выраженной в материально-физических единицах другого товара.
Объективно-количественное выражение, как мы знаем,
ценность и может получать только в таком
относительном виде. Объективно-количественное относительное
выражение ценности единицы одного товара в единицах
другого товара называется меновой ценностью или ценой
этого товара. Так, в приведенном выше примере 5 ар-
ш [ин] ситца будет ценой 1 п [уда] хлеба, 500 яиц —
ценой 1 п [уда] льна, 20 п [удов] хлеба — ценой 1 п [уда]
масла. И обратпо, 1/5 п[уда] хлеба будет ценой 1 ар-
ш [ина] ситца, 1/50 п [уда] льна — ценой 10 яиц и
1/20 п [уда] масла — ценой 1 п [уда] хлеба.
Выше мы указали, что взгляд на обмениваемые товары
под определенным углом зрения, под углом зрения их
ценности, устраняет иррациональность их вещпо-коли-
чественных меновых соотношений. Такой взгляд
устраняет их иррациональность, но сам по себе он еще не
делает эти соотношения совершенно понятными, не
возбуждающими никаких проблем. Если бы ценность была
какой-либо субстанцией, которую было можно саму по
себе объективно уловить органами чувств и измерить,
если бы мы знали природу этой субстанции и единицу
ее меры, если бы вместе с тем цена товаров всегда точно
отражала соотношение ценностей товаров, тогда их
меновые пропорции не возбуждали бы никаких или почти
никаких проблем. Однако это не так. Хотя с развиваемой
точки зрения цена всегда есть то же, что и меновая
ценность, а меновая ценность есть относительное выражение
количественно конституировавшейся ценности, однако
ценность не является субстанцией и свое относительное
количественное выражение получает в зависимости от
констелляции условий, с которыми она связана5*.
349

И т[ак] к[ак] условия эти изменчивы, то изменчива и
ценность, соответственно изменчива меновая ценность
или цены. Если сегодня цена 1 и [уда] хлеба,
выраженная в ситце, равпа 5 аршинам, то завтра опа, быть
может, будет 5,1 аршипа, а еще через день — 4,9 аршппа.
Эти измеиепия цепы, как и всякое
материально-количественное соотношение между товарами, которым цепа
выражается, пе может быть понято, исходя из
физических и технических свойств товаров как вещей. Опи
могут быть попяты лишь в результате изучения цепности,
в частпости меновой ценности или цены. И если мы
говорим, что, беря материально-количественные меновые
соотношения между товарами и ставя их в плоскость
цепностпой точки зрения, устраняем иррациональность
этих соотношений, то это лишь начало пути и анализа.
Для того чтобы ссылка па ценностную точку зрения
не осталась ссылкой па нечто неизвестное, пе осталась
пустой формой, мы должны уяснить, каким образом и
почему ценностное соизмерепие товаров паходит
выражение именно в данных, а не в других
материально-количественных соотношениях. Иначе говоря, ссылка на
ценностный аспект соизмерепия лишь выдвигает перед нами
проблему законов такого соизмерепия. Но исследовать
законы и значпт исследовать законы меновой цеппостп
или цены. Товарная цепа является вторым осповпым
элементом в структуре рынка. И проблема цены
является по существу центральной проблемой его.
Анализируя проблемы цены, необходимо отличать
различные виды ее. Основное разграничение, которое
следует провести между видами цены таково: цена вольная
и цена указная5. Под вольной ценой понимается цена,
которая слагается в процессе взаимодействия единичных
автономных хозяйств. Отсюда ясно, что вольная цена по
самому существу своему имеет гетерогенный, в основе
своей стихийный характер. Она характерна для того
хозяйственного строя, который был назван выше системой
хозяйств, и имеет здесь доминирующее значепие.
Разумеется, и в условиях системы хозяйств вольная цена
испытывает воздействие со стороны различных
мероприятий экономической политики органов публичпо-право-
[во]й власти, в частности и больше всего государства.
5 Ср.: [Струве П. Г.] Хозяйство и цена: [Критические
исследования по теории и истории хозяйственной жизни. Ч. I.
Хозяйство и общество. Цена-ценность]. СПб.; М., 1913. С. 88 и сл„
99 и ел.6»
/
350

Это воздействие проистекает из мер таможеппой,
тарифной, дисконтной и т. д. политики. Но все эти воздействия
государства, оказывая влияние па цену, не устраняют
существа стихийной природы цены. Больше того, можно
утверждать, что все они исходят пз учета именно сти-
хийпой природы цены и законов ее образования. Вольной
цепе противостоит цена указная6.
Под указпой ценой понимается цена, которая
основана па пзвестпой порме или велении публично-право [во] й
власти и соответствует требованиям этой нормы. Чем бы
ни руководилась власть, устанавливая указную цену, по
из сказанного ясно, что в отличие от вольной указная
цена имеет автогенный, основанный на авторитете власти
и на ее прямом велении характер.
В пределах вольной цены существуют свои подвиды.
Основное разделение, которое необходимо провести здесь,
состоит в разграничении цены чисто конкурентной и
цены монопольной. Первая из них предполагает, что как
между продавцами, так и между покупателями имеет
место более или менее полная конкуренция. Наоборот,
вторая предполагает, что или па сторопе продавцов, или
па стороне покупателей, или даже на той п другой
стороне конкуренции между единичными хозяйствами пет
и имеет место монополия. Может показаться, что
монопольная цена, особенно в условиях двухсторонней
монополии, уже не является вольной ценой. Несомненно, что
она не является чисто конкурентной вольной ценой. Но
все же она сохраняет основной признак вольной цены:
монопольная цена опирается не на автогенпо
установленную властью норму, а на свободпое соглашение
единичных хозяйств, хотя и занимающих в своей области
монопольное положение. И если это верно для случая
даже двухсторонней монополии, то тем более
выставленное положение верно для случаев односторонней
монополии. Если же учесть достаточно точно практику, то
данная выше квалификация монопольной цены получает
повое подтверждение. Действительно, при всем
распространении монополистических тенденций в современном
капиталистическом мире все же полной монополии мы
не имеем ни в одной отрасли хозяйства. На практике мы
имеем лишь большую или меньшую монополизацию
различных отраслей хозяйственной деятельности трестами,
синдикатами и др[угими] объединениями предпрпнпма-
6 Ср.: Там же. [Отдел 2. Гл. 2],
351

телей. Поэтому, фактически прослеживая удельный вес
монополистических объединений от высших к менее
значительным, мы будем иметь ряд переходов и накопец
достигнем границы, где различие между монопольной и
конкурентной ценой установить уже невозможно. Полная
монополия имеет место только в тех случаях, когда в
качестве монополиста выступает публично-правовая
власть в лице государства. Таково, например, положение
с железными дорогами, где они находятся в
исключительном распоряжении государства, с монополией продажи
водки в дореволюционной России и т. д. Но в этих
случаях перестает существовать не только конкуренция, но
и монопольная цена, превращаясь в цену указную. На
основании предыдущего о монопольной цене можно
сказать, что она занимает как бы промежуточное положение
между чисто конкурентой и указной ценой.
По другому основанию вольную цену можно делить
па оптовую и розничную, на внутреннюю и импортную,
па мировую, национальную и местную. Ввиду ясности
этих делений мы не будем останавливаться на них.
Впрочем, некоторые соображения, разъясняющие эти деления,
будут сделапы ниже в связи с классификацией рынков.
Что касается теперь указной цены, то она также
может иметь различные виды, во многом аналогичные
видам вольной цены. Так, можпо говорить о розничной и
оптовых указных ценах. В период войны, когда в связи
с регулированием народного хозяйства практика указных
цен получила широкое развитие, в России имели место
как розничные указные цены в виде т[ак] называемых]
такс, так и оптовые в виде т[ак] называемых] твердых
цен. Равным образом указные цены могут быть местными
или общенациональными. В период войны мы имели
местные и общенациональные как таксы, так и твердые
цены.
Товары на рынке покупаются и продаются.
Следовательно, они предлагаются к покупке и спрашиваются.
Это приводит нас к понятиям двух повых элемептов
рынка: спроса и предложения. Указанные попятия
достаточно просты и ясны, чтобы на них останавливаться
подробно. Однако во избежание неясностей все же
необходимо остановиться кратко и па них. Что попимается под
предложеппем товара? Если производится пзвестпый
продукт в целях его сбыта, то имеется в виду, что весь запас
его, скажем S', поступит па рынок, превратится в товар,
будет предложением товара. Но будет #и весь этот запас
352

товара, равный S'7*, действительно предложен к
продаже в данный период? Будет ли он предложен или нет —
это зависит не только от наличия товара, но и от условий
сбыта, в частности от цен. Может оказаться, что при
данном уровне цен в течение интересующего нас периода
реально будет предложено не S', а несколько меньшая
величина, скажем S. Наконец, все это реально
предложенное количество S может быть продано, но может
быть продано и только частично, скажем в размерах S".
В соответствии со сказанным мы считаем для ясности
необходимым различать:
1. Возможное предложение товара (5'), под которым
понимается все наличное количество его к началу и в
течение данного периода;
2. Реальное предложение или (просто) предложение
товара (5), под которым понимается то количество его,
которое продавцы готовы действительно продать при
существующих условиях рынка; и наконец,
3. Проданное или реализованное количество товара
(S").
Взаимоотношение между указанными количествами
может быть различно, однако число возможных вариантов
его очень ограничено. Варианты эти исчерпываются
следующими взаимоотношениями:
S'>S>S"
Никаких других вариантов быть не может.
Наибольшее теоретическое значение имеет понятие реального
предложения (S). И всюду, где мы употребляем термин
предложение, мы будем под ним [понимать] именно
реальное предложение.
Аналогичным образом необходимо расчленить и
уточнить и понятие спроса. Если полагать, что в каждый
данный период покупатели располагают определенной
суммой дохода, или для простоты скажем денег, и
намерены приобрести определенное количество товара, то
общий размер этого количества при данных условиях будет
представлять собой возможный спрос, который можно
обозначить через D'. Однако то количество товара,
которое они фактически при данном количестве денег будут
готовы купить, зависит также от условий рынка, и в
частности от уровня цены на товар. Поэтому фактически
они могут предъявить иной спрос, чем D''. Этот спрос
при сложившихся ценах, который будет фактически
предъявлен, мы назовем реальным спросом и обозначим
12 н. Д. Кондратьев 3*>9

через D. Наконец, то количество товара, которое
покупатели будут не только готовы купить, но и действительно
купят, можно назвать купленным количеством товара и
обозначить через D"'. Совершенно очевидно, что все
возможные соотношения между размерами возможного
спроса, реального спроса и количеством купленного товара
укладываются в формулу:
D'>D>D".
Основное значение при теоретическом анализе имеет
понятие реального спроса. И всюду, где в дальнейшем
употребляется термин «спрос» без специальной
квалификации этого термина, мы будем понимать под ним
реальный спрос.
Меновые соотношения на рынке устанавливаются
между товарами. Но товары сами по себе суть мертвые
вещи. И если они поступают на рынок, находят сбыт,
имеют цену и т. д., то лишь потому, что за ними стоят
люди, которые производят эти товары и вступают в
отношения между собой на почве обмена этими товарами,
т. е. в меновые отношения. Таким образом, движение
товаров и меновые соотношения между ними являются
лишь внешней вещной стороной связей и отношений
между людьми. Хозяйствующие лица, которые выступают
в качестве действующих лиц на рынке, непосредственно
выступают как продавцы и покупатели товаров. Функции
продавца и покупателя являются не закрепленными,
а обратимыми. В условиях натурального обмена тот, кто
выступает в качестве покупателя, с другой стороны
одновременно выступает и в качестве продавца. В условиях
денежного хозяйства в такой одновременности
двойственной роли каждого хозяйствующего лица, действующего
на рынке, необходимости нет. Но все же и при этих
условиях в рамках известного периода времени тот, кто
выступает покупателем одних товаров, неизбежно
выступает и в качестве продавца тех же или других товаров.
Если же он совершенно не выступает как продавец на
товарном рынке, то это значит, что, как общее правило,
он является таковым на каком-либо ином рынке, т. е.
на рынке труда или капитала. Иного положения как
общего правила в условиях развитого денежно-менового
хозяйства мыслить себе нельзя, т [ак] к [ак] в противном
случае пришлось бы допустить, что существуют
хозяйствующие лица, которые могут непрерывно производить
расходы, не получая никаких доходов. Такие лица в дей-
354

ствительнооти существуют. К ним нужно отнести всех
тех лиц, которые получают доходы и средства не в
результате их хозяйственной деятельности, а в каком-либо
ином порядке. Таковы, например, лица, живущие на
пенсии, подаянием, несамодеятельные члены семьи.
Несомненно, эти лица представляют собой известное
исключение из рассматриваемого общего правила. Но,
во-первых, удельный вес покупок таких лиц в общем рыночном
обороте ничтожен, а во-вторых, их доходы являются
вычетом из доходов тех, за чей счет они получают эти
доходы, и соответственно их покупки являются как бы
покупками взамен тех хозяйствующих лиц, от которых
они получают средства.
В качестве покупателя пли продавца па рынке
может выступать любое хозяйствующее лицо. Этим мы
хотим сказать, что выступление на рынке не предполагает
с необходимостью принадлежности к определенной
торговой профессии. И несомненно, с рынком приходится
иметь дело почти всякому, если не всякому человеку. Но
мы знаем, что в то же время существует и широкая
категория хозяйствующих лиц, специальностью которых
является торговля, т. е. покупка товаров в целях их
перепродажи. Уже выше мы указали, что торговая
деятельность в только что указанном смысле слова
представляет собой один из видов производства, понимаемого в
широком смысле. Но тот, кто занят регулярно
производством в узком смысле слова и притом производством для
сбыта на рынок, неизбежно соединяет в своем лице
двойную профессиональную специализацию:
производственную и торговую. Однако при различных
профессиональных и иных переписях таких лиц, обычно, не относят к
категории занятых специально торговлей. К ней относят
лишь тех лиц, которые занимаются специально торговлей.
Лица, выступающие на рынке в качестве покупателей
и продавцов, в конкретном своем виде обнаруживают,
несомненно, всегда величайшее многообразие, какое
только можно наблюдать среди людей развитого общества.
Каждый из них обладает более или менее
индивидуальным строем потребностей и способностей, знания и
сообразительности. Каждый из них располагает различным
фондом средств и имеет свои представления о наилучших
путях их использования. Каждый из них имеет более или
менее свою систему целей и мотивов, которыми
руководится в деятельности. Но, отмечая разнообразие
отдельных хозяйствующих лиц, выступающих на рынке, нельзя
12*
355

забывать и обратной стороны вопроса. Все эти люди
формируются в определенных и в основном сходных
социально-экономических условиях. Эти
социально-экономические условия налагают на них свою решающую
печать. И поскольку в основном есть сходство и близость
в объективных социально-экономических условиях их
жизни, не может не быть единообразия и в самих людях
и в их поведении. Поэтому, хотя отмеченные вариации
между отдельными лицами и несомненны, но почти все
они держатся в известных границах. Наряду с этим
имеют место и такие черты хозяйствующих лиц, которые
свойственны всем им. Так, все они различают ценные
вещи от неценных. Все они, каких бы взглядов они ни
держались и к каким бы целям ни стремились, как
общее правило, на рынке в силу объективных социально-
экономических условий отстаивают личные
хозяйственные интересы или отстаивают как свои те интересы,
которые они представляют. Все они имеют более или менее
отчетливые субъективные оценки тех товаров, с
которыми им приходится сталкиваться, но их субъективные
оценки всегда связаны с объективно существующей
расценкой этих товаров, существующей в обществе и
находящей выражение в ценах. Отстаивая свои
хозяйственные интересы и считаясь как со своими
субъективно-количественными оценками товаров, так и с объективно
существующими ценами, все они способны в большей
или меньшей мере калькулировать, производить расчет
и потому видеть, на каком пути их ожидает вероятная
выгода и на каком потери. Все они, хотя в зависимости
от индивидуальных условий и в различной мере,
способны направлять свои действия по линии получения
больших выгод и предупреждения потерь. Все они, наконец,
фактически способны ошибаться в своих расчетах, а
следовательно, и в своих действиях.
Таковы те основные экономические элементы,
которые непосредственно слагают рынок, и таковы те
группы людей, на почве меновых взаимоотношений которых
образуются эти элементы. Если учесть сказанное выше
о разнообразии товаров, о видах цен и о составе группы
покупателей и продавцов, то нетрудно увидеть, что и вся
сфера рыночных отношений с методологической точки
зрения может быть разложена как бы на отдельные
слагающие ее частные сферы или на отдельные рынки. Это
деление единого и объемлющего рыв-ка на слагающие его
856

частные рывки и соответственно классификацию их
можно производить, исходя из различных оснований.
Так, в зависимости от характера назначения товаров,
на почве обмена которыми возникают и существуют
данные рыночные отношения, рынки можно делить 1) на
рынки предметов потребления и средств производства.
В зависимости от тех отраслей производства, продуктом
которых являются данные товары, рынки можно делить
2) на рынки с [ельско] хозяйственных и индустриальных
товаров. Проводя это деление последовательно далее и
переходя к более узким группам товаров, рынки можно
делить — 3) рынки зерновых хлебов, продуктов
животноводства, с [ельско] хоз [яйственного] технического
сырья, рынки металлов, минерального топлива и т. д.
Идя в этом направлении еще далее, мы приходим в
итоге к разложению единого рынка 4) на рынки отдельных
товаров, как пшеница, хлопок, железо, с [ельско] х [озяй-
ственные] машины и т. д. С точки зрения типичности
обращающихся товаров можно различать 5) рынки
индивидуальных и родовых или типических товаров.
Однако к классификации рынков можно подойти, отправляясь
не от особенностей товаров, а от особенностей иных
элементов рынка. Так, учитывая особенности
спроса—предложения и характер цены, рынки можно делить 6) на
розничные и оптовые. Если же учесть характер тех
факторов, которыми по преимуществу определяется уровень
цен, то рынки можно классифицировать 7) на местные,
например какой-либо местный рынок свежего молока,
свежих грибов и т. д., на национальные и мировые.
Естественно, что границы между этими видами рынков
практически провести оказывается весьма затруднительным.
Один и тот же товар в зависимости от условий связи
отдельных районов страны и отдельных стран может быть
предметом как местного, национального, так и мирового
рынка, или по преимуществу одного и отчасти других.
Это имело место, например, с русскими зерновыми
хлебами, в особенности с рожью в довоенное время.
Известно, что местные, общерусские и мировые цены
зерновых хлебов, и в частности ржи, при всей
родственности обнаруживали и специфические особенности
движения. С приведенным делением не следует смешивать
деление рынков 8) на внутренний и внешний. В основе
последнего деления лежит учет не широты тех факторов,
которыми определяется рынок, и в частности цены, а на-
857

личие государственной границы, отделяющей одно
народное хозяйство от другого.
В зависимости от характера своего функционирования
во времени можно различать 9) рынки эпизодические,
значение которых в развитии народного хозяйства
весьма мало, и регулярные, а среди последних рынки
периодические (ярмарки, базары) и перманентные, осповной
внешней формой которых является продажа постоянно
изо дня в день функционирующими магазинами.
Наконец, если подойти к классификации рынков в
зависимости от тех социальных групп покупателей и продавцов,
которые в них участвуют, то рынки можно разделить 10)
на производительско-потребнтельские, где продавцом
выступает производитель, а покупателем непосредственно
потребитель, на производительско-посреднические, на
чисто посреднические, где и продавцом и покупателем
являются профессиональные торговцы, и на посредническо-
потребительские, куда относятся почти все рыночные
отношения в сфере розничной торговли, организуемой
профессионалами-торговцами.
2
Все элементы рынка, как элементы и всего народного
хозяйства, связаны между собой. Выражением взаимной
связи элементов рынка является прежде всего закон
спроса и предложения. Сущность этого закона можно
выразить следующим образом: при прочих равных
условиях:
a) увеличение спроса вызывает повышение цены,
а уменьшение — падение ее. Если обозначить спрос
через Д а цену через Р, то математически эту мысль
можно выразить так
P = F(D) (см. рис. 4,а);
b) увеличение предложения вызывает падение цены,
а уменьшение — повышение ее. Если обозначить
предложение через 5, а цену по-прежнему через Р, то
математически эту мысль можно выразить так Р = 4я (S) (см.
рис. 4,6);
c) повышение цены вызывает уменьшение спроса,
а падение — увеличение его, или D = /(Р) (см. рис. 4, в);
d) повышение цены вызывает увеличение
предложения, а падение — уменьшение его, или S = Ч? (Р) (см.
рис. 4,г). /
858

Формулированный закон можно иллюстрировать
графически. Данные, лежащие в основе приводимых
графиков, являются произвольными и имеют целью простую
иллюстрацию закона.
Необходимо прежде всего правильно уяснить
содержание и смысл закона спроса—предложения. Этот закон
Рис. 4
ничего не говорит о том, изменяется ли фактически спрос,
предложение и цена, и если изменяются, который
именно из этих элементов изменяется прежде всего и,
следовательно, выступает в качестве непосредственной
причины изменения соответствующего ему и от него
зависящего элемента. Равным образом формулированный закон
ничего не говорит о том, как именно, по какой формуле
изменяется первоначальный, исходный элемент и
элемент, который в данном случае является его зависимым
переменным или функцией. Наконец формулированный
закон не утверждает, что в действительности бывает
такое состояние рынка, когда все прочие условия остаются
неизменными, а спрос растет, вызывая рост цен, или,
когда все прочие условия остаются неизменными, а
предложение растет, вызывая падение цен.
В приведенной точной формулировке закон спроса—
предложения, как и всякий абстрактный научный закон,
имеет гипотетический и условный характер. В
соответствии с этим он утверждает, что если гипотетически
допустить неизменность прочих условий, то изменение
данного элемента, например спроса, с неизбежностью
повлечет одпи следствия — рост цен, наоборот — увеличение
предложения с неизбежностью повлечет другие
следствия — падение цеп и т. д. Закон спроса и предложения
утверждает функциопальн [о] -причинную зависимость
между спросом, предложением и ценой. Иначе говоря,
он утверждает, что если при прочих равных условиях
изменяется спрос, то его изменение выступает в качестве
причины и независимой переменной, а изменение цены
в качестве следствия и функции. И наоборот, он утверж-
359

дает, что если при прочих равных условиях изменяется
цена, то ее изменение выступает в качестве причины и
независимой переменной, а изменение спроса в качестве
следствия и функции. Такую же обратимую причинно-
функциональную связь утверждает он при прочих равных
условиях и в отношениях между изменениями
предложения и цены. Но утверждая факт только что
охарактеризованной причинно-функциональной зависимости между
элементами рынка, закон спроса—предложения дает
лишь частичное определение характера этой причинно-
функциональной зависимости. Указывая, будет ли в
соответствующем случае функция убывающей или,
наоборот, возрастающей, он не дает ни количественного
выражения для изменения функции, ни пределов, в которых
функциональная зависимость данных элементов
сохраняет реальное значение.
Закон спроса—предложения формулируется
применительно к гипотетическим условиям ceteris paribus8*.
В действительности этих условий может и не быть,
можно сказать даже, что, как правило, в точном смысле
слова их не бывает, вероятно, никогда. В
действительности на рынке меняется и спрос на товар, и его
предложение, и цена. Причем спрос может расти,
увеличиваться, а цена — не только расти, а даже падать, или
предложение может увеличиваться, а цена не только не
падать, а даже повышаться. Являются ли эти факты
противоречием закону спроса—предложения? Менее всего
они могут рассматриваться в качестве таковых. Наоборот,
они могут быть поняты только на основе закона спроса—
предложения. Отсутствие в действительности допускаемой
формулировкой закона спроса—предложения оговорки
ceteris paribus означает лишь, что мы не наблюдаем
действия этого закона в чистом, простом и расчлененном
виде, когда прочие условия остаются неизменными, а
спрос меняется и вызывает изменение цены, или,
наоборот, меняется предложение и вызывает падение цены и
т. д. Оно означает вместе с тем, что в действительности
мы наблюдаем осложненное, недифференцированное
проявление закона спроса—предложения.
Из приведенной выше формулировки этого закона и
толкования его ясно, что если в действительности
ceteris paribus нет, если одновременно изменяются и спрос,
и предложение п притом, допустим, увеличиваются, то
это не устраняет действия закона спроса—предложения,
а лишь осложняет его проявления. Если при формулиро-
360

ванных гипотетических условиях цена рассматривалась
как функция одной независимой переменной, а именно
или спроса, или предложения, то при только что
указанных фактических условиях закон спроса—предложения
проявляется в одновременном влиянии на цену
изменений как спроса, так и предложения, и цена оказывается
функцией двух независимых переменных, т. е. и спроса,
и предложения. Равным образом, если в действительности
ceteris paribus нет, если при изменении цены может
меняться как спрос, так и предложение, то и это означает
не устранение действия закона спроса—предложения,
а лишь его осложнение. Действительно, если при
гипотетических ceteris paribus, например, предложение
рассматривается как неизменное, то изменение цены могло
вызывать изменение лишь спроса, то при только что
указанных осложненных фактических условиях изменение цены
вызовет одновременно то или иное изменение, как
спроса, так и предложения, т. е. функцией ее изменения
окажутся и спрос, и предложение. Из сказанного
совершенно ясно, что хотя в действительности предпосылка
ceteris paribus в строгом смысле слова не
осуществляется никогда, но в ней не может быть такой комбинации
условий, которая противоречила бы закону спроса и
предложения. Всякая такая комбинация условий будет
означать лишь большее или меньшее усложнение
проявлений того же закона спроса—предложения. Если мы
наблюдаем, что спрос и предложение меняются, а цена
остается на прежнем уровне, то отсюда мы не имеем
никаких оснований заключать, что закон
спроса—предложения не действует. Наоборот, мы должны сказать: здесь
одновременные изменения спроса и предложения
оказались такими, [что] в своем воздействии на цену
нейтрализуют друг Друга и цена, как их функция,
остается прежней. Если мы наблюдаем, что спрос растет,
а цена падает, то это означает лишь, одновременно
предложение также растет и притом столь значительно, что
его понижающее действие на цену превосходит
повышающее воздействие увеличивающегося спроса и
обусловливает известное падение цены, которое было бы
поэтому еще более значительно, если бы спрос оставался
стабильным. Не будем увеличивать число возможных
комбинаций условии действительности. Уже и из
сказанного совершенно очевидно, что любая из этих
комбинаций укладывается в формулу закона
спроса—предложения, что закон этот имеет, следовательно, универсальное
861

значение в отношении рынка. Uh имеет силу в
отношении рынка любого вида товаров, в отношении рынка
предметов потребления, как и средств производства, в
отношении рынка предметов однократного, как и
длительного потребления, индивидуальных, как и типических
товаров. Из фактора универсальности закона спроса-
предложения следует, что без апелляции к этому закону
ни одно <?> фактическое положение рынка понято быть
не может. Этим, однако, мы совершенно не хотим
сказать —. и дальнейшее изложение является тому
доказательством,— что для понимания рынка и происходящих
на нем явлений достаточно ссылки только па закон
спроса и предложения.
Выше мы формулировали закон спроса—предложения
и пытались выяснить его смысл, но не доказывали его
правильность. На чем же базируется этот закон? Ответ
на этот вопрос может быть двоякий, или, точнее, ответ
на него может быть только один, но при формулировке
этого ответа и аргументации в пользу его можно идти
более, или наоборот, менее далеко. Закон
спроса—предложения есть обобщение эмпирических данных
экономической действительности. Пристальное наблюдение при
различных условиях убеждает непосредственно в
правильности закона. Всем прекрасно известно, что при более
или менее обычных и устойчивых прочих условиях
обильный урожай хлеба, хлопка, льна, фруктов и т. д.
понижает, а резкий неурожай, наоборот, повышает цены
этих товаров. Всем известно также, что при более или
менее обычных условиях повышение цен на товар,
например на масло, мясо, одежду и т. д., с одной стороны,
сокращает его сбыт, с другой — стимулирует
производство. Эти правильности каждый может наблюдать в ходе
повседневной жизни. Неоднократно подтверждались они
и в порядке эмпирико-статистического исследования. Но
обобщение таких наблюдений и исследований,
формулированное в абстрактной форме, и дает не что иное, как
закон спроса—предложения. Такова первая
формулировка ответа на вопрос об основании закона
спроса—предложения. Как ясно из предыдущего, она имеет чисто
эмпирический характер и не выходит за пределы
наблюдения связей между такими данными экономической
действительности, как спрос, предложение и цены. Это чисто
эмпирическое основание закона спроса—предложения
настолько прочно, что по существу оно не требует
дальнейших доказательств. В свете эмпирических фак-
862 '

тов закон спроса — предложения представляется
очевидным и взятый в общей форме может служить надежным
основанием для построений экономиста7. И всякий, кто
сомневается в нем, скорей обязан привести
доказательства в пользу своих сомнеппй, чем требовать
дальнейших доказательств закона.
Однако не подвергая закон сомнению, а наоборот,
стремясь к более прочному и серьезному обоснованию его,
можно не ограничиться ссылкой на эмпирические факты
экономической действительности, а поставить вопрос о
том, каковы основы самих этих факторов, насколько при
соответствующих условиях необходимы эти факты и,
следовательно, насколько общезначим закон
спроса—предложения. Иначе говоря, можно поставить вопрос о том,
в силу каких причин наблюдается, что при
соответствующих условиях рост спроса вызывает повышение цен,
увеличение предложения, падение их и т. д. Основные
причины, обусловливающие указанную связь спроса, цен и
предложения, лежат, во-первых, в изменении массовых
субъективных расценок товаров со стороны
хозяйствующих лиц в зависимости от колебания
спроса—предложения этих товаров, во-вторых, во влиянии на них
мотивов получения от своих действий наибольших
хозяйственных результатов. Развивая это положение, мы должны
иметь в виду массовое хозяйственное поведение на рынке
отдельно покупателей и продавцов и притом
применительно к случаю изменения каждого из трех
интересующих нас элементов рынка, т. е. предложения, спроса и
цены.
а) Увеличение предложения при том же спросе
понижает субъективную расценку товаров со стороны
покупателей, а уменьшение его, наоборот, повышает ее.
Влияние изменения предложения на субъективные расценки
товаров со стороны покупателей издавна привлекало
внимание экономической науки. В общей форме еще в
работах Галиани, Росси, Молинари, Сеньора и далее
Дюпюи и в особенности Госсена9* она формулировала
положение, что субъективная ценность благ зависит от
их полезности, полезность же, а следовательно и
субъективная ценность благ, падает с увеличением и растет с
уменьшением количества наличных благ. Колебание
полезности, а следовательно, и субъективной ценности благ
подчиняется закону насыщения человеческих
потребностей. Правда, всё эти положения формулировались непо-
7 Ср.: Юровский Л. В. Очерки по теории цены. Саратов, 1919.
[С. 123-174].
363

средственно применительно к потребительным благам.
Однако в таком ограничении указанных общих
положений нет никакой необходимости. Итак, если не говорить
пока о позднейшем развитии учения о субъективной
ценности, о чем мы будем говорить ниже специально, то
нужно признать, что в основе понижения или, паоборот,
повышения товарных цен в результате увеличения или,
наоборот, уменьшения количества предлагаемых товаров
лежит прежде всего изменение в обратном отношении с
предложением массовых субъективных оценок товаров
покупателями. При таком изменении этих оценок
является вполне естественным, является простым следствием
действия хозяйственного мотива, что при увеличении
предложения покупатели готовы платить лишь более
низкие цены, а при уменьшении его — более высокие цены за
товары. И это тем более, что в первом случае
конкуренция между ними ослабевает, а во втором —
усиливается. При анализе закона спроса — предложения фигура
продавца и его поведение всегда привлекали значительно
меньшее внимание теоретической экономии. Однако для
этого нет ника [ких] оснований. И для полной ясности
вопроса мы должны учесть также и поведение
продавцов. Продавцы равным образом имеют свои субъективные
оценки продаваемых ими товаров. Однако эти
субъективные оценки уже не имеют той связи с потребностями,
как это было у покупателей. Продавец — обладатель
такого количества товара, которое во всяком случае
превосходит его личную нужду и личные потребности в этом
товаре. Поэтому с точки зрения непосредственной
полезности для него он должен был бы ценить продаваемые
им товары весьма низко, может быть даже близко к нулю.
Но этого нет в действительности. И это говорит о том,
что он ценит их вовсе не под углом зрения их полезности
для него. Он рассматривает их как меновую ценность,
как ценность, которую можно продать за какую-то
сумму денег, а последние обратить на те цели, какие ему
кажутся рациональными или заслуживающими
внимания. Он рассматривает, далее, их как продукты, которые
потребовали от него тех или иных затрат. Поэтому свои
оценки он организует всегда так, чтобы были покрыты
сделанные им на единицу товара затраты и чтобы сверх
того ему остался какой-то чистый доход от дела; само
собой ясно, что отсутствие всякой перспективы на
получение такого дохода лишило бы его действия в качестве
продавца цочти всякого смысла (см, цпже). При таких
364

условиях нельзя сказать, что увеличение предложения
понижает, а уменьшение повышает полезность 10*, а
отсюда и субъективную ценность товаров для продавца.
Но верно то, что увеличение предложения обостряет,
а уменьшение его, наоборот, ослабляет конкуренцию
между продавцами. В связи с этим при увеличении
предложения перед каждым из них всегда может возникнуть
проблема — рациональнее ли с точки зрения
хозяйственных мотивов пойти на необходимое снижение цен,
диктуемое условиями спроса—предложения или не продать
на какую-то сумму товаров. Иначе говоря, в этих
условиях в силу конкуренции и влияния хозяйственных
мотивов создаются предпосылки для понижательного
движения цен. При сокращении предложения, наоборот,
здесь, как и на стороне спроса, создаются предпосылки
для повышательного движения. Соединенное действие
проанализированных сил и обуславливает, почему при
том же спросе рост предложения вызывает падение, а
сокращение его — подъем цен.
b) Возьмем теперь случай, когда спрос растет или
падает, в то время как предложение остается неизменным.
Учитывая сказанное в п[ункте] я, на данном случае мы
можем остановиться уже короче. С точки зрения
покупателей рост спроса при том же предложении
фактически равносилен сокращению предложения, а падение
спроса равносильно росту предложения при том же
спросе. Поэтому здесь выступает на сцену тот же механизм
изменения субъективных оценок товаров покупателями,
который был рассмотрен в п[ункте] д, только
направление действия его оказывается обратным. Рост спроса
вызывает повышение оценок товаров покупателями,
усиливает конкуренцию между ними и, следовательно, создает
предпосылки для повышения цен на стороне
покупателей. Падение спроса, естественно, создает предпосылки
для падения цен. Что касается продавцов, то, наоборот,
рост спроса ослабляет, а падение его усиливает
конкуренцию между ними, и, следовательно, первый создает
хозяйственные предпосылки для повышения, а второе для
падения цен на стороне продавцов. Соединенное действие
рассмотренных сил как на стороне покупателей, так и на
стороне продавцов объясняет, почему увеличение спроса
порождает повышение, а сокращение его — падение цен.
c) Возьмем третий случай, случай, когда цены
повышаются или, наоборот, понижаются, а предложение
остается прежним. В этом случае, следовательно, на стороне
865

продавцов не происходит каких-либо изменений. Но
изменения на стороне покупателей неизбежны. Их
субъективные расценки товаров остаются прежними. Но
повышение цен влечет за собой то, что некоторые из
покупателей, и именно чьи субъективные расценки товаров
оказываются во всяком случае ниже фактических цен,
выпадают из контингента покупателей в силу простого
хозяйственного расчета и влияния хозяйственных мотивов.
В результате этого общий спрос необходимо сокращается.
При падении цен в силу тех же факторов общий спрос,
наоборот, возрастает.
d) Наконец, в четвертом случае, когда цены растут
пли падают, а спрос остается неизменным, изменения
неизбежны на стороне продавцов. И эти изменения, как
легко понять, сводятся к тому, что в силу соображений
хозяйственного расчета при росте цен включаются в
число фактических продавцов и те из них, расценки товаров
которых до этого были выше существующих цеп. В
результате предложение увеличивается. При падении цен
в силу аналогичных, но имеющих иное направление
факторов предложение, наоборот, уменьшается.
Такова вторая формулировка ответа на вопрос об
основаниях и доказательствах закона
спроса—предложения. Легко видеть, чем отличается она от первой и что
нового она дает. При первой формулировке мы
утверждаем, что закон спроса—предложения есть обобщение
эмпирически необходимых связей между явлениями
спроса, предложения и цены. Вторая формулировка является
прямым продолжением и углублением первой. Она
вводит в круг анализа новые явления, выясняет самый
механизм, через посредство звеньев которого проявляются
наблюдаемые нами экономические факты связи спроса,
предложения и цены, и тем утверждает необходимость
и всеобщность, а не случайность указанных связей. Тем
самым закон спроса—предложения из чисто
эмпирического закона превращается в закон причинно
истолкованный, т. е. действительно в закон абстрактный и
общезначимый.
Новые явления, которые вводит в круг анализа
вторая формулировка, таковы: полезность и ее связь с
субъективными оценками, с одной стороны, и с количеством
благ — с другой, хозяйственный принцип или мотив
поведения продавцов и покупателей и конкуренция между
ними. Ни один экономист не может отрицать, что эти
понятия общим образом выражают собой опре [деленные]
366
i

явления действительности и притом такие явления,
которые представляют собой группу наиболее общих
условий хозяйственной деятельности при наличии денежно-
менового хозяйственного строя, которые он кладет прямо
или косвенно в основу представления о таком
хозяйственном строе. Но если это так, то не может быть никаких
возражений против того, чтобы привлечь указанные
понятия для утверждения столь важного для экономиста
закона, как закон спроса—предложения. Возражать
против этого можно было бы лишь в том случае, если бы
они были ошибочны по существу или ничего не давали
бы для усовершенствования и упрочения научных
выводов. Но если первое опасение отпадает, то второе с
чисто логической и методологической точки зрения
неверно: вскрытие механизма действия какого-либо закона,
хотя бы и установленного без помощи данных понятий,
есть во всяком случае научный шаг вперед и потому
вполне оправдывает привлечение этих понятий. Однако
понятий конкуренции и хозяйственного мотива поведения
не может избежать и не избегает ни один экономист. Это
совершенно очевидно. Поэтому об этих понятиях нет и
спора. Спор может быть и действительно существует
лишь вокруг вопроса о целесообразности применения
понятия полезности. Однако нам кажется, что и здесь по
существу спор сводится не к тому11*, применять это
понятие или нет, а к тому, как и в каких пределах его
можно применять. На этом вопросе необходимо
остановиться отдельно.
Как видно из предыдущего изложения, вопрос о
понятии полезности при обосновании закона
спроса—предложения возникает тогда, когда идет речь об изменении
субъективных расценок товаров покупателями при
увеличении или уменьшении количества этих товаров. Мы
принимаем положение, и оно не отвергается никем, что
субъективная расценка блага связана с его полезностью,
что полезность, а следовательно и субъективная оценка,
есть функция количества блага. Но приняв эти
положения, логически уже нельзя отвергнуть мысль, что оценка
блага есть не что иное, как коррелат именно предельной
полезности его12*. Этот шаг вперед, который с таким
успехом сделала австрийская школа, является
бесспорным. Поэтому когда увеличивается количество блага и
падает субъективная расценка его, то мы должны
признать, что это происходит ближайшим образом в силу
понижения предельной полезности блага. Все это не вы-
867

зывает возражений.13* Такое использование понятия
полезности и даже предельной полезности не выходит за
пределы того пользования им, которое было допущено
выше при обосновании закона спроса—предложения.
Поскольку закон спроса—предложения был формулирован
в общей форме без точных количественных выражений,
понятие полезности наряду с другими, как мы видели,
несет свою службу и способствует заполнению
недостающих звеньев причинной цепи и способствует полному
уяснению закона и превращению его в общезначимый
абстрактный закон. «Вполне научное обоснование давно
известному факту,— писал Туган-Барановский,—
зависимости цены товаров от количества, в котором они
предлагаются на рынке, дает нам лишь теория предельной
полезности; только с точки зрения этой теории можно
говорить о законе спроса—предложения, как о научном
законе, а не грубом эмпирическом обобщении»8. Мы
видели, что закон спроса—предложения опирается не
только на понятие полезности. В этом смысле
Туган-Барановский преувеличивает значение понятия предельной
полезности. Но, несомненно, верно, что наряду с
другими понятиями, понятие предельной полезности служит
обоснованию закона спроса—предложения.
Однако социальная экономия от закона
спроса—предложения в общей формулировке его идет дальше. В
частности, она обращается к детальной разработке теории
цены. Поскольку она исследует проблему уровня цен,
она оперирует здесь с объективно-количественными
понятиями. Спрашивается, может ли она и в этом случае
искать точку опоры в понятии полезности и предельной
полезности? На этот вопрос существует два ответа: один
положительный, другой отрицательный. Положительный
ответ формулируется последовательными сторонниками
австрийской школы, или шире — субъективной школы,
политической экономии.
3
Опираясь на формулированный закон
спроса—предложения, обратимся к анализу статического равновесия рынка,
т. е. равновесия спроса, предложения и цены, взятых вне
8 Ср.: Туган-Барановский М. И. Учение о предельной
полезности хозяйственных благ, как причине их ценности Ц
Юридический вестн. 1890. Т. VI, кн. 2 (октябрь). С. 212 м*. См.: Он же.
Основы политической экономии. С. 352. См. также: Дмитриев В. К.
Экономические очерки. М., 1902. [Ч. 1]. С. 108.
368

зависимости от других элементов народного хозяйства.
Вопрос о соотношении спроса, предложения и цены
может быть поставлен применительно к различным
условиям, в которых рынок находится. Мы рассмотрим
проблему статического равновесия рынка в условиях троякого
рода: а) в условиях свободной конкуренции и оборота
типических или родовых товаров, Ь) в условиях
свободной конкуренции и сбыта индивидуальных,
невоспроизводимых товаров и, наконец, с)15* в условиях монополии.
Эти три случая обладают наибольшими различиями
между собой и репрезентируют наиболее важные
возможные типы образования цен. Поэтому рассмотрение
их, в особенности при выделении в пределах первого,
наиболее общего и важного случая основных подвидов
равновесия рынка, позволяет достаточно полно охватить
все многообразие действительности, поскольку это
возможно сделать в порядке номотетического абстрактного
анализа.
Обращаясь к первому основному случаю, для ясности
и полноты мы рассмотрим его в двух видах. Сначала мы
возьмем случай частного равновесия рынка или, иначе,
равновесие спроса, предложения и цены какого-либо
одного товара (ai)16*, а затем перейдем уже к случаю
общего равновесия рынка (аг).
Следуя за Маршаллом при анализе частного
статического равновесия рынка, мы возьмем хлебный рынок 17*.
Первый этап всякого теоретического анализа состоит
в том, чтобы точно и строго формулировать те
положения, от которых аналиэ отправляется. При этом задача
состоит в том, чтобы формулируемые условия были
максимально научно плодотворны. Но такими они могут
быть лишь в том случае, если они будут не только
фактически возможны, но и по возможности бливки к
действительности. Но все же некоторые из этих исходных
условий могут быть формулированы и фактически
формулируются различно. Причем теоретически нельзя
бесспорно доказать, какая из этих формулировок является
бесспорной, т [ак] к [ак] в каждой из них неизбежно
присутствует элемент известной условности. В дальнейшем
мы, по возможности, примем во внимание различие
в формулировке исходных положений, чтобы видеть, как
в зависимости от этого меняются выводы. Обратимся
к формулировке самих исходных положений.
1. Возьмем хлебный рынок. Допустим, что весь хлеб
представляет собой пшеницу в зерне одного и того же
369

качества, т. е. является в точном смысле одним товаром.
2. Допустим, далее, что все рыночные отношения по
купле—продаже этого хлеба сосредоточены в одном
месте. Этим мы выключаем временно из поля внимания
вопрос о влиянии пространства, т. е. издержек
передвижения хлеба из одного места в другое. Позднее этот
момент мы, разумеется, включим в анализ. Совершенно
ясно, что выключение его здесь с теоретической точки
зрения не может вызвать возражений. 3. Примем, что
анализируемый хлебный рынок не находится под
воздействием процессов, происходящих на рынках других
товаров, т. е. что спрос, предложение и цены других товаров
не влияют на спрос, предложение и цены хлеба. В
действительности каждый специальный рынок связан с
другими рынками. Но именно ввиду этого ниже будет
рассмотрен более общий и сложный случай общего равновесия
спроса и предложения. 4. Группы продавцов и
покупателей достаточно многочисленны. Причем та и другая
характеризуется следующими чертами. В своих действиях
на рынке они руководятся хозяйственным мотивом и
расчетом. Как среди продавцов, так и среди покупателей
существует конкуренция. Каждый продавец и каждый
покупатель имеет свою субъективную оценку хлеба,
которую он в состоянии выразить в деньгах. Оценки
отдельных лиц могут в той или иной мере совпадать.
Оценки эти не являются неподвижными и в зависимости от
условий могут меняться. Но каждый продавец имеет свой
предел, дальше которого <?> он не в состоянии пойти
в снижении своей расценки хлеба, а покупатель — свой
верхний предел, дальше которого он не может пойти в
повышении расценки хлеба. Отдельные продавцы и
покупатели обладают различными хозяйственными
способностями и различным уровнем знания условий рынка:
в этих отношениях одни из них стоят выше, другие ниже
среднего уровня, а третьи в общем отвечают требованиям
этого уровня. 5. Общее предложение хлеба представляет
собой сумму предложений отдельных продавцов. И пусть,
исходя из своих расценок хлеба (которые могут и не
оправдаться), продавцы вывезли на рынок всего
1000 т[ыс]. пудов. Общий спрос хлеба представляет
собой сумму спроса отдельных покупателей. И пусть,
исходя из учета своих потребностей, своих субъективных
расценок хлеба и размеров доходов, покупатели являются
на рынок с суммой денег в 700 000 тыс. руб. 6. Период
наблюдаемого рыночного торга — 1 день. Посмотрим, ка-
870

ково же будет при этих условиях наиболее вероятное
течение рыночного дня.
Пока положение на рынке не определилось и для
продавцов, как и для покупателей, не вполне ясно, на
какую возможную и максимально выгодную для себя
цену они могут рассчитывать, каждый из них,
естественно, будет осторожен, будет более или менее выжидать.
Но все же отдельные сделки будут заключаться. Те
реальные цены, которые выплачиваются при таких единичных
конкретных сделках, можно назвать действительными
ценами9. Ниже нам придется встречаться с иными
категориями цены. Но совершенно ясно, что действительная
цена это подлинно первичная эмпирическая данность
во всей сфере цен, не подвергшаяся никакой обработке.
Согласно условию покупатели и продавцы в состоянии
иметь более или менее полные сведения о тех
действительных ценах, по которым совершаются сделки,
следовательно, в состоянии сопоставлять их со своими
расценками хлеба и определять ,9*, готовы ли они, и если
да, то сколько готовы, продать и купить по данной цене.
В этом и находит свое конкретное выражение положение,
установленное выше, что спрос и предложение являются
функцией цены. Поэтому каждая действительная цена,
если бы она стала общепринятой, определяла бы при
данных условиях размеры спроса и предложения на
рынке. Применительно к нашему рынку это можно
иллюстрировать следующей таблицей и соответствующей ей
диаграммой:
Предложение
т[ыс] п[удов]
640
670
720
800
920
1090
1300
Цена
коп[еек] за
1 п[уд]
92
93
94
95
96
97
98
Спрос
т[ыс] п[удов]
900
880
850
800
730
640
520
Разумеется конкретно цифровые выражения, легшие
в основу шкал спроса—предложения в таблице и
соответственно кривых спроса—предложения на диаграмме,
произвольны. Однако общее направление их изменения
9 Юровский Л. Н. Очерки по теории цены. С. 131—132 ,8*,
371

вполне закономерно и вытекает
из положения, что спрос и
предложение являются функцией
цены. Приведенная таблица и
диаграмма ясно показывают,
что при любом уровне
действительных цен, за исключением
цены в 95 к[опеек] за пуд, или
предложение преобладает над
спросом или, спрос над пред-
Рис- 5 ложением. Но т [ак] к [ак] цена
в свою очередь является
функцией спроса — предложения, то это значит, что в
первом случае, в случае превалирования предложения,
действительные цены будут падать, а во втором —
расти. Действительно, допустим что отдельные сделки
заключаются по цене 98 к [опеек]. При этих
условиях спрос выразится суммой всего в 520 т[ыс]
п[удов], в то время как предложение в 1300 т[ыс]
п[удов]. Иначе говоря, б.удет иметь место резкое
превалирование предложения. Вот почему эти цены не могут
удержаться и неизбежно должны снизиться. Снижение
их явится неизбежным результатом того, что покупатели,
начиная с наиболее опытных и осведомленных, учтут
преобладание предложения, снизят свои расценки хлеба,
будут воздерживаться от поспешных сделок, будут
усиленнее торговаться. С другой стороны, объективное
положение рынка и поведение покупателей, обостряя
конкуренцию среди продавцов, заставит их снижать свои
расценки хлеба и соглашаться на сделки по более низким
ценам. Итак, цены, по которым совершаются сделки
между отдельными продавцами и покупателями, будут
понижаться. Но если цена является функцией спроса-
предложения, то и, наоборот, спрос и предложение
являются функцией цены. И чем ниже будут падать цены при
отдельных сделках, тем больше будет продавцов, которые
найдут для себя невозможным продавать хлеб по этим
ценам, тем сильнее будет снижаться общее предложение.
Наоборот, чем более будут падать цены при сделках, тем
больше покупатели будут расширять спрос. В силу этого
соотношение спроса—предложения на рынке будет
меняться в направлении выравнивания их между собой20*.
В силу аналогичных соображений, но обратного
характера, не может установиться и получить общее зна-
979

чение и любая из цен ниже 95 к[опеек]. При этих
условиях, наоборот, спрос превалировал бы над
предложением. Это усиливало бы конкуренцию между
покупателями и побуждало бы продавцов, а за ними и
покупателей повысить расцепку хлеба и соответственно
действительные цены на него при заключаемых отдельных
сделках. Но если пе может установиться и получить
общее значение ни одна из цен, стоящих выше или ниже
95 к[опеек] за пуд, то это значит, что установится
именно эта цена. При установлении цены в 95 к [опеек] спрос
выравнивается с предложением и, следовательно, на
рынке исчезают какие-либо основания для дальнейшего
изменения в соотношении спроса—предложения и в цене.
Положение рынка, при котором спрос выравнивается
с предложением и при котором вся система
экономических элементов, т. е. спрос, предложение и цена,
лишается объективных оснований для изменения,
является его равновесием. Та цена, на основе которой
спрос выравнивается с предложением, является ценой
равновесия. Положение равновесия рынка показано выше
на приведенной таблице. Это положение устанавливается
при цене 95 к [опеек] и при спросе—предложении
в 800 т[ыс] пуд[ов]. Положение равновесия рынка
показано и на приведенной выше диаграмме. Ему
соответствует точка пересечения кривых спроса (D) и
предложения (S). Причем перпендикуляр РМ показывает, на
каком уровне спроса—предложения достигается
равновесие, а отрезок ОМ на оси абсцисс отмечает уровень
цены равновесия.
Если бы покупатели и продавцы были одарены
способностью полного и совершенного знания объективного
положения рынка, то они без всяких колебаний
остановились бы на цене в 95 к [опеек] за пуд. Тогда рынок
открылся бы и закончился бы в условиях равновесия.
На нем не было бы никаких других цен, кроме цены
равновесия, не было бы никаких временных
несоответствий спроса—предложения и не наблюдалось бы искания
точки равновесия. Постулат всеведения хозяйствующих
лиц в указанном смысле и принимает целый ряд
теоретиков21* при анализе равновесия спроса—предложения 10.
И они могут поэтому говорить об установлении положе-
10 Ср.: Jevons St. $Y. [The theory of political economy. L,. 1911].
P. 87; Auspitz /?., Lieben R. fZur Theorie ties Premises. Leipzig.
4Q07 1 22* r Q'
d7S

ния равновесия на рынке в терминах достоверности.
Однако несоответствие этого постулата эмпирической
действительности слишком очевидно, и оно вызывает
известное недоверие к теоретическим конструкциям
экономики. И если есть возможность обойтись без этого
постулата, то такой путь, несомненно, предпочтительнее.
Мы не ввели его в число наших предпосылок и
представляем хозяйствующих лиц по существу в том виде,
какими они есть в действительности. Представляя их такими,
мы не можем утверждать, что на рынке сделки будут
совершаться только по цене равновесия, что цена
равновесия каждому хозяйствующему лицу уже ясна, когда
он приступает к операциям. В действительности эта цена
еще только должна быть найдена, установлена.
Нахождение же ее, если иметь в виду рынок в целом, по
существу, представляет собой решение одного уравнения
с двумя неизвестными. Действительно, если S = F(p)
и £> = /(р), то положение равновесия рынка
математически можно выразить следующей [формулой]:
S-F(p)-f(p)-D.
И вполне естественно, что оно решается в ходе рыночного
дня путем приближений, что установлению равновесия,
по выражению Вальраса, предшествует известный 1а ре-
riode des tatonnements23*. Равновесие на рынке наступит
и цена равновесия установится. Но при наших весьма
близких к действительности предпосылках, в частности
при нашем представлении о хозяйствующих лицах, мы
не имеем никаких оснований утверждать, что не будет
заключено сделок по ценам, отклоняющимся от цены
равновесия. При отдельных сделках в течение некоторого
первого периода торга в зависимости от конкретных
условий в соотношении способностей, опытности,
настойчивости и т. д. контрагентов цены могут быть и выше
и ниже цены равновесия: «И таким образом цены
(повтор) могут делать скачки в ту или другую сторону,
подобно мячу в игре, в зависимости от того, которая пз
сторон получит преимущество при торге»11. Но мы
исходим из положения, что продавцов и покупателей
большое число, что они действуют каждый за свой страх
и риск, что они обладают различными способностями,
знаниями, опытом. При этих условиях действие каждого
покупателя и продавца, каждую единичную сделку мы
11 Ср.: Marschall A. Principles of economics. L., 1910. P. Г31 332<*.
I
374

У
/
Р
я б
Рис. 6
вправе рассматривать как событие относительно
случайное. Мы вправе, следовательно, утверждать, что
отклонения действительных цен от цены равновесия вверх и вниз
будут случайны и равновероятны. Но распределение
частот таких массовых событий подчиняется
определенному закону, выраженному нормальной кривой Гаусса.
Иначе говоря, если взять все количество хлеба, которое
было продано (куплено) на рынке в течение дня, и
разбить его на группы в зависимости от той цены, по
которой он был подан, то кривая распределения всего
проданного количества примет в общем следующий вид
(рис. 6, а).
Отсюда мы приходим к более точной характеристике
цены равновесия. Цена равновесия есть та цена, при
которой спрос и предложение на рынке выравнивается. На
чертеже [рис. 6, а] этой цене соответствует отрезок ОМ
по оси абсцисс, если за начало ординат считать точку О.
Этому отрезку отвечает цена 95 к[опеек] за пуд, если
минимальной ценой была 92. Но если так, то очевидно,
что со статистической точки зрения цена равновесия есть
средняя из действительных цен, которые были уплачены
на рынке.
Существуют различные виды средних. Представляет
интерес установить, к какому виду средней ближе всего
подходит цена равновесия. Если бы кривая распределения
покупок (продаж) действительно имела идеальный вид
кривой Гаусса, то на этот вопрос не представляло бы
труда ответить. Совершенно очевидно, что цена
равновесия может быть только одной из трех видов средних:
средней арифметической, медианой или модой. Но в
случае идеальной кривой Гаусса все три перечисленные
средние совпадают. Однако в действительности
распределение покупок, разумеется, никогда не представляет
собой идеальной кривой Гаусса. Количество купленного
375

хлеба по ценам выше цены равновесия в
действительности, разумеется, вовсе не всегда в точности
компенсируется соответствующими покупками по ценам ниже
цены равновесия. Кроме того, степень отклонения
действительной цены от цены равновесия вверх и вниз может
быть не одна и та же. Все это означает, что фактическая
кривая распределения количества купленного хлеба будет
отклоняться от идеальной кривой Гаусса. Но в таком
случае средняя арифметическая, медиана и мода уже не
будут совпадать. И со статистической точки зрения цену
равновесия можно ближе всего охарактеризовать,
сблизив ее именно с эмпирической модой, т. е. с наиболее
часто встречающейся ценой12. В пользу этого говорят
следующие соображения. Во-первых. Если бы мы имели
полный ряд действительных цен, по которым
заключались отдельные сделки в течение дня, и стали бы на
основании этих данных вычислять среднюю
арифметическую или медиану, то теоретически мы всегда могли бы
получить и, как правило, получали бы для них такое
значение, которому не отвечает ни одна действительная
цена на рынке. Так, мы могли бы получить для них
(например) значения: 94,375 коп[еек], 94,4297 коп[еек],
95,07 и т. д. В математическом отношении эти величины
средних были бы безупречны. Но им не отвечала бы ни
одна реально бывшая на рынке цена. Им не отвечала бы
ни одна такая цена уже по одному тому, что по
существу цены есть прерывный ряд, причем характер
прерывистости его определяется принятым обыкновением
исчислять цены с той или другой степенью точности и
соответственно в тех или иных долях наиболее мелкой монеты.
Практика знает исчисление цен с точностью до десятой
и сотой копейки. Но она не знает исчисления их с
точностью до тысячной, десятитысячной и т. д. копейки. Но
существо дела не в этой, скорей технической стороне его,
а в принципе. В принципе же может быть так, что
средняя арифметическая или медиана даст значение
95,5 к[опейки] или другое употребляемое практикой
значение цены, и все же на рынке не окажется ни одной
действительной цены, равной этому значению. В таком
случае, приравнивая цену равновесия средней
арифметической или медиане, мы, следовательно, принципиально
12 Ср. интересные и в основе правильные замечания по
вопросу, близко примыкающему к обсуждаемому здесь, у
[Струве Z7. Б. Хозяйство и цена, С. 91 и ел., 328 и ел.].26*
/
876

соглашаемся, что цена равновесия есть не реально
уплачиваемая конкретная цена, а какая-то идеальная,
вычисляемая средняя величина, хотя бы она и вычислялась
cum fundamento26* в ряду действительных цен.
К такой точке зрения, по-видимому, и склоняется,
например, Л. Н. Юровский. Он признает, что «цену
равновесия статистически можно рассматривать как
„среднюю из действительно уплаченных цен"»13, но не говорит
точно, в качестве какой же средней ее можно
рассматривать. Однако в другом месте, обсуждая соображения
Маршалла о цене равновесия в 36 шилл[ингов] за квар-
тер в рассматриваемой последнем примере хлебного
рынка, он косвенно, но достаточно определенно высказывает
свое мнение по интересующему нас вопросу. «Но
возможно,— пишет он,— что никто на этом рынке не
заплатит ровно 36 ш[иллингов], что это не есть меновое
отношение, существовавшее конкретно в определенном
месте и в определенное время. Цена в 36 шиллингов]
является уже результатом некоторой обработки
конкретных данных цен...» u
Но если цена равновесия есть не конкретная цена,
а результат обработки конкретных цен, то она во всяком
случае не является результатом обра [бо] тки,
производимой отдельными покупателями и продавцами. Для них
она остается величиной неизвестной. И не зная ее, они
не могут соразмерять с ней свой спрос и свое
предложение. Это бесспорно. Но в таком случае бесспорно и то,
что средняя цена не может реально уравновешивать
спрос и предложение. Она может уравновешивать его27*
лишь в математических вычислениях статистика. Но
Л. Н. Юровский, как и мы, говорит не о вычисляемом
равновесии рынка, а о равновесии его как о факте
рыночной действительности. И счетное равновесие имеет для
нас значение лишь постольку, поскольку оно схватывает
реальное равновесие рынка. Поэтому очевидно, что или
нужно отказаться от понятия реального равновесия
рынка, ограничиться понятием счетного равновесия и тогда
можно характеризовать цену равновесия со
статистической точки зрения как среднюю арифметическую или
медиану или вообще как среднюю, получаемую в
результате обработки и притом такой, результат которой может не
совпадать ни с одной действительной ценой. Или при-
13 Юровский Л. П. Указ. соч. С. 141.
14 Там же. С. 132.
377

нять понятие реального равновесия рынка, но тогда
сблизить цену равновесия с иным типом средней. Из
сказанного ясно, что ее можно сблизить лишь с таким типом
средней, которому всегда отвечает какая-то
действительная цена. Но если какая средняя и может удовлетворить
такому требованию, то только мода. Может
удовлетворить, но удовлетворяет ли в действительности? Это
приводит нас ко второму положительному соображению
в пользу моды. Это соображение опирается
непосредственно на те свойства хозяйствующих субъектов, которые
мы в самом тесном соответствии с действительностью
приписали им при формулировке исходных положений
и, в частности, на стремление их к хозяйственной выгоде.
Если равновесие рынка еще не установилось, если
отдельные сделки заключаются по ценам ниже имеющей
установиться цены равновесия, то, как мы видели,
действительные цены этих сделок, при которых спрос
превалирует над предложением, не могут удержаться и
обнаруживают тенденцию к повышению. Разумеется, весьма
вероятно, что покупатели будут стремиться совершить
сделки по этим пониженным ценам, пока они еще не
успели возрасти. Но совершенно невероятно, чтобы
продавцы, учитывая положение рынка и тенденцию цен при
единичных сделках, охотно шли на сделки по таким
неустойчивым ценам: это противоречит их
хозяйственному расчету. Они будут ожидать повышения цен,
предвосхищая его, будут воздерживаться от сделок по таким
пониженным ценам и тем самым будут ускорять его
наступление 15. С другой стороны, если единичные сделки
заключаются по ценам выше имеющей установиться
цены равновесия, то эти действительные цены, при
которых, наоборот, предложение превалирует над спросом,
также не могут удержаться и обнаружат тенденцию
к падению. Вполне естественно, что продавцы, учитывая
это положение, будут стремиться использовать эти
повышенные цены. Но совершенно невероятно, чтобы
покупатели шли охотно на такие сделки. Учитывая факт
снижения повышенных цен, наличие сделок по
сниженным ценам и исходя из простого хозяйственного расчета,
они будут ожидать снижения цен, предвосхищая его, они
будут всячески воздерживаться от сделок по
повышенным ценам и тем самым ускорять их снижение. Как
видно из сказанного, мы не можем отрицать факта сде-
15 Marshall A. Op. cit. P. 333—334.
378

лок по ценам выше и ниже цен равновесия. Их нельзя
отрицать уже и потому, что такую дисперсию цен можно
наблюдать в действительности при вольном торге. Но в
соответствии с диаметрально противоположно
направленными требованиями хозяйственного мотива и расчета как
продавцов, так и покупателей представляется
маловероятным, чтобы сделки по ценам выше и ниже цены
равновесия были многочисленны. И теоретически
вероятность сделок тем меньше, чем дальше цена их
отклоняется от цены равновесия. Но известно, что частость
относительно случайных событий тем меньше, чем
меньше их вероятность. С этой точки зрения максимальную
вероятность имеют именно те сделки, которые
совершаются по действительной цене, совпадающей с ценой
равновесия. Но в данном случае цена равновесия неизбежно
оказывается наиболее частой или модальной средней
величиной из всего ряда действительных цен. В
соответствии с этим кривая распределения покупок—продаж
теоретически должна иметь форму, которая на рис. 6 б,
а не 6, а, т. е. форму иглы, форму с резко выраженной
эмпирической модой. В какой мере этот эмпирический
вывод соответствует действительности, мы увидим ниже.
Теперь мы можем дать более точное определение
цены равновесия. Ценой равновесия рынка является та
цена, при которой спрос и предложение уравниваются
друг с другом и вся система элементов рынка с
экономической точки зрения приходит в состояние
неизменности. Цена равновесия является, как и все прочие цены
при сделках, действительной ценой. Но в отличие от всех
других действительных цен она является вместе с тем
средней из всего ряда этих цен и притом средней,
которая характеризуется как наиболее частая действительная
цена, т. е. как мода.
Характеризуя состояние равновесия рынка,
остановимся еще на вопросе о том, сколько же хлеба будет
реализовано в течение рыночного дня. Из того, что
равновесие рынка наступает при цене в 95 к[опеек] и при
спросе—предложении в 800 т[ысяч] п[удов], не следует,
что хлеба будет продано в точности именно 800 т[ысяч]
п[удов]. Его будет продано во всяком случае не менее
800 т [ысяч] п [удов]. Теоретически это при принятых
посылках и точке зрения на равновесие рынка
совершенно очевидно. Но его может быть продано и больше. Если
отдельные сделки по ценам выше равновесия будут
заключены покупателями только с теми продавцами, для
379

которых цена равновесия представляется неприемлемо
низкой, если в то же время единичные сделки по ценам
ниже цен равновесия будут совершены только теми
покупателями, для которых цена равновесия представляется
неприемлемо высокой, то хлеба будет продано более чем
800 т[ысяч] п[удов], как раз на количество, прошедшее
через те п другие сделки. Если мы обозначим это
количество через X, то всего хлеба будет продано 800 -Ь X.
Теоретически величину их при принятых посылках
мы не можем определить. Не можем определить,
следовательно, точно и общее количество проданного хлеба.
Можно указать лишь границы этого количества. Нижней
границей его является количество равновесия, т. е.
800 т [ысяч] п [удов]. Верхней же границей его является
или общее количество хлеба, привезенного на рынок, или
общая сумма средств у покупателей, выраженная по
ценам равновесия в хлебе. По ценам равновесия мы
должны переводить ее в хлеб потому, что сделки,
отклоняющиеся от этих цен вверх и вниз, представляются
равновероятными и, следовательно, в среднем они будут
проходить по цене равновесия.
Какой именно верхний предел из двух должен быть
взят, это зависит от того, который из них меньше, т[ак]
к[ак] верхняя граница покупок—продаж будет
определяться именно меньшей величиной. В нашем случае
таким пределом являются средства покупателей. И т [ак]
к[ак] средства покупателей были приняты нами в pas-
мере 950 т[ысяч] р[ублей], то верхний предел
покупок—продаж хлеба выразится суммой в 1 000 т [ысяч]
п[удов]. Соображения о размерах общих продаж хлеба
позволяют сделать один существенный вывод, связанный
с проблемой равновесия рынка. При тех предпосылках,
из которых мы исходили, возможное предложение и
возможный спрос (в виде общей суммы денежных средств
покупателей) были даны, но реальное предложение и
реальный спрос даны не были; как и цена, они
определялись уже в процессе рыночного торга. При этих
условиях равновесие на рынке, как мы видели,
устанавливается. Но это равновесие спроса, предложения и цены не
означает также с необходимостью равновесия возможного
предложения и возможного спроса. При принятых
предпосылках они могут оказаться в равновесии, если
случайно будут равны друг другу. В противном же случае
или часть товара будет не продана или, наоборот, часть
средств покупателей не будет израсходована.
380

Предыдущий анализ приводит нас к некоторым общим
характеристикам равновесия рынка. Мы видим, что на
основе принятых нами предпосылок на рынке
устанавливается состояние равновесия. Допустив при
формулировке предпосылок ряд внешних условий, мы приняли,
что имеется большое число продавцов и покупателей.
Они независимы и обладают как индивидуальными, так
и некоторыми общими чертами, в частности стремлением
к наибольшей хозяйственной выгоде. Отдельные
покупатели и продавцы действуют на рынке за свой страх
и риск, без всякого соглашения между собой. Конкретное
действие каждого из них, обусловленное множеством
причин, которых мы не знаем, представляется
случайным. Однако мы убедились, что совокупный средний
результат их действия состоит в установлении равновесия
рынка28*.
Отдельные лица действуют различно. Но общий
средний результат их оказывается таким, который
соответствует закону больших чисел и выводам теории
вероятностей. Этот общий средний результат выражается в
определенном состоянии рынка, в состоянии, которое
полностью отвечает понятию равновесия. Отсюда ясно,
что равновесие рынка есть лишь наиболее вероятное
состояние его при данных условиях. И вся картина
рынка в условиях равновесия, нарисованная выше, является
подтверждением и выражением вероятностной концепции
равновесия его. Если допустить, что даны те
предпосылки, из которых исходили мы, то на рынке установится
описанное выше равновесие.
Представим теперь себе, что каждый следующий день
начинается в тех же условиях спроса—предложения, но
с той разницей, что преемственно от первого дня рынок
имеет установившуюся цену равновесия в 95 к[опеек] за
пуд. Совершенно очевидно, что при этих условиях
каждый из следующих дней будет протекать в условиях
равновесия, т. е. без каких-либо колебаний цены, спроса
и предложения. Различие с первым днем будет состоять
лишь в том, что сделки по ценам ниже и выше цены
равновесия будут эдесь чрезвычайно маловероятны и
могут явиться результатом лишь явной нехозяйственности
или продавцов, или покупателей. Как события
маловероятные, они будут или весьма редкими, или их не будет
совершенно. Но каковы будут результаты, если в течение
какого-либо дня в определенный момент произойдет
внезапное изменение в условиях рынка, т. е. в спросе,
предам

ложении, в расценках покупателей или продавцов?
Совершенно очевидно, что в результате такого изменения
равновесие рынка будет нарушено. Оно будет нарушено,
но сейчас же вступит в действие тот механизм, который
привел к установлению равновесия ранее. Через
некоторое время равновесие установится вновь. Однако это
вновь установившееся равновесие в своем конкретном
выражении будет уже в той или иной мере иным, чем
первоначальное равновесие: оно будет отличаться от
прежнего равновесия спросом, предложением и ценой
равновесия или, в случае равномерного и одпозначного
изменения спроса и предложения, только спросом и
предложением. Это приводит нас к вопросу об устойчивости
статического равновесия рынка. Ряд выдающихся
теоретиков 29* считают статическое равновесие рынка
устойчивым*. Из предыдущего ясно, что это не так.
Понятие устойчивости равновесия выработано механикой.
Но механика знает понятие устойчивого, неустойчивого
и безразличного равновесия. Смысл этих понятий
совершенно ясен, и нет никаких оснований менять его при
квалификации статистического равновесия в экономике.
Устойчивым является лишь то равновесие, которое,
будучи нарушено той или иной пертурбирующей силой,
после прекращения действия этой силы не только
восстанавливается, но и восстанавливается в прежнем виде.
Наоборот, неустойчивым будет то равновесие, которое
после нарушения его той или иной силой и после
прекращения ее действия само по себе не восстанавливается.
Маятник в отвеспом положении находится в состоянии
устойчивого равновесия, т[ак] к[ак] если его вывести
при помощи толчка из этого положения, то через
некоторое время он сам собой придет в прежнее состояние
равновесия. Наоборот, маятник, занимающий не отвесное
положение, а придерживаемый рукой под каким-либо
углом к горизонтали, находится в неустойчивом положении,
т[ак] к[ак] достаточно его вывести из этого положения
и он сам собой к нему уже не вернется.
Предоставленный сам себе, он придет в новое положение равновесия,
но уже устойчивое.
Статическое равновесие рынка не может быть
квалифицировано ни как устойчивое, ни как
неустойчивое. Если рынок находится в состоянии равновесия и в
силу каких-либо обстоятельств предложение товара на
нем уменьшается на X единиц, то состояние равновесия
его будет нарушено и сам по себе он не вернет прежнего
382

состояния равновесия. Поэтому его равновесие нельзя
квалифицировать как устойчивое. Рынок придет в новое
состояние равновесия, но последнее будет не более и не
менее устойчиво, как и прежнее. Поэтому равновесие
рынка нельзя считать и неустойчивым. Единственная
квалификация, которая действительно характеризует
природу равновесия рынка с рассматриваемой точки
зрения, это квалификация его как равновесия
безразличного. Механика понимает под безразличным равновесием
то равновесие, которое, будучи нарушено при помощи
какой-либо силы, не возвращается к прежнему
положению, а переходит к новому состоянию равновесия,
которое столь же устойчиво и столь же неустойчиво, как и
прежнее состояние равновесия. Требуется новая сила,
равная по величине и обратная по направлению, как и
та, которая нарушила прежнее состояние равновесия,
чтобы вернуть тело из нового в это прежнее состояние.
Статическое экономическое равновесие характеризуется
именно тем, что оно есть безразличное равновесие.
Равновесие рынка до уменьшения предложения на X и
после такого уменьшения его одинаково устойчиво и
одинаково неустойчиво. Но если вернуть это количество X
товара на рынок при новом состоянии его равновесия, то
теоретически рынок должен вернуться к прежнему
состоянию равновесия. Итак, статическое равновесие рынка
является равновесием безразличным. К этому нужно
прибавить лишь следующее. Устойчивым является не
равновесие рынка, а тенденция его найти положение
своего равновесия, если последнее нарушено.
4
При анализе статического равновесия рынка выше мы
исходили из определенных предпосылок. Мы придали
этим предпосылкам именно то выражение, которое
приведено выше, потому, что в этой форме они ближе всего
схватывают черты действительности или, точнее,
характеризуют наиболее типичные основные условия рынка
воспроизводимых, заменимых товаров. Однако при
анализе рынка можно в той или иной мере исходить из
несколько иных предпосылок. Зпачит ли это, что теория
статического рынка лишена однозначности, что
существует несколько разлпчпых, принципиально отличных
теорий равновесия рынка, выводы которых стоят в
противоречии друг с другом? Мы думаем, что это не так и что
значение различий в исходных посылках иное. Для того
383

чтобы убедиться в этом и увидеть, каково же значение
этих различий и какие предпосылки целесообразнее
класть в основу анализа, мы рассмотрим кратко уже
проанализированный пример хлебного рынка, варьируя
свои предпосылки. Таким образом мы получим несколько
основных вариантов в теории равновесия рынка.
Важнейшие из этих вариантов представлены и в литературе.
Сопоставление полученных нами вариантов и позволит
нам в корне <?> ответить на поставленные выше вопросы.
1. Анализируя равновесие рынка, мы исходили из
предпосылки, что хозяйствующие лица не обладают
знанием условий рынка, что действия их более или менее
разнообразны и относительно случайны. В результате мы
получили вероятностную картину равновесия. Допустим
теперь, что, наоборот, при сохранении всех прочих
предпосылок хозяйствующие лица не только руководятся
хозяйственным мотивом, но и обладают полным знанием
положения рынка и его законов. Иначе говоря,
допустим, что каждый из наших хозяйствующих лиц есть
Homo economicus30* в полном и строгом смысле слова.
Из такой посылки исходят в своих общих построениях,
и в частности в учении о равновесии и об образовании
цен, очень многие экономисты, например Джевонс, Валь-
рас, Парето, Кларк, Туган-Барановский и др.
Совершенно очевидно, что при таких условиях ни один продавец
не продал бы ни пуда дешевле 95 к[опеек] и ни один
покупатель не купил бы ни пуда дороже тех же 95
к [опеек]. Каждый из них действовал бы по указаниям
строгого и точного расчета. В действиях их не было бы
никакой случайности и неопределенности. На рынке
была бы только одна действительная цена и именно цена
равновесия, т. е. 95 к [опеек]. Причем хлеба было бы
продано — куплено ровно 800 т [ысяч] п [удов].
Сравнивая полученные выводы с приведенными выше,
мы приходим к очень интересным результатам. Во
втором случае на рынке было бы равновесие и притом
именно то самое равновесие, что и в первом случае. Ипа-
че говоря, общий вывод, полученный в первом случае,
подтверждается и при предпосылке поллого знания
положения рынка хозяйствующими лицами. В этом
основном отношении одно построение полностью
подтверждается вторым. Но во втором случае вероятпостная картина
строения рынка, вероятностная кривая распределения
действительных цен исчезает. На место вероятностной
картины выступает картина рынка со строгими и одно-
384

значивши функциональными взаимоотношениями
элементов. Цена равновесия теряет свой характер средней
арифметической и в точности совпадает с каждой
отдельной действительной ценой. Спрос математически точно
уравнивается с предложением. В этом сопоставлении
особенно необходимо подчеркнуть то, что как при первой,
так и второй теоретической концепции состояние
равновесия, поскольку оно характеризуется количествами и
ценой равновесия, оказывается тождественным.
Такое торжество состояния равновесия служит
бесспорным аргументом в пользу того, что обе
теоретические концепции равновесия рынка подтверждают друг
друга и выражают объективные связи экономической
действительности. Но в то время как вторая концепция
опирается на весьма далеко идущее абстрактное
представление о хозяйствующих лицах и дает
соответственно весьма упрощенную характеристику рынка,
отвечающую действительности лишь с того момента, как
равновесие уже установилось, первая, вероятностная
концепция 31* пользуется реалистическим представлением
о хозяйствующем субъекте и дает представление не
только о точке равновесия спроса, предложения и цены,
но и о вероятной кривой распределения действительных
цен, т. е. вмещает в себя и случаи сделок, отличающиеся
от условий равновесия.
Едва ли нужно говорить, что первая концепция,
приводя, по существу, проблемы равновесия к тем же
выводам, как и вторая концепция, дает вместе с тем более
богатое и близкое представление о процессе образования
цен, чем вторая. В этом преимущество первой
концепции. Но совершенно ясно, что если мы интересуемся
лишь характеристикой самого состояния равновесия
рынка, если мы интересуемся количествами и ценой
равновесия, то необходимые и в основном те же выводы мы
можем получить и на основе второй концепции.
Последняя обладает всеми преимуществами простоты и
ясности. И в том, что при всей своей упрощенности и
схематизме она обеспечивает столь верные общие выводы,
лежит объяснение, почему теоретическая социальная
экономия опиралась до сих пор преимущественно на нее
и почему она могла получить объективно правильные
выводы при разрушении сложнейших вопросов. Мы
подчеркиваем установленное па апалпзе простейшего случая
действительное соотношение между тем и другим
методом анализа экономических проблем, т [ак] к [ак] в даль-
13 н. Д. Кондратьев 385

чтобы убедиться в этом п увидеть, каково же значение
этих различий и какие предпосылки целесообразнее
класть в основу анализа, мы рассмотрим кратко уже
проанализированный пример хлебного рынка, варьируя
свои предпосылки. Таким образом мы получим несколько
основных вариантов в теории равновесия рынка.
Важнейшие из этих вариантов представлены и в литературе.
Сопоставление полученных нами вариантов и позволит
нам в корне <?> ответить на поставленные выше вопросы.
1. Анализируя равновесие рынка, мы исходили из
предпосылки, что хозяйствующие лица не обладают
знанием условий рынка, что действия их более или менее
разнообразны и относительно случайны. В результате мы
получили вероятностную картину равновесия. Допустим
теперь, что, наоборот, при сохранении всех прочих
предпосылок хозяйствующие лица не только руководятся
хозяйственным мотивом, но и обладают полным знанием
положения рынка и его законов. Иначе говоря,
допустим, что каждый из наших хозяйствующих лиц есть
Homo economicus30* в полном и строгом смысле слова.
Из такой посылки исходят в своих общих построениях,
и в частности в учении о равновесии и об образовании
цен, очень многие экономисты, например Джевонс, Валь-
рас, Парето, Кларк, Туган-Барановский и др.
Совершенно очевидно, что при таких условиях ни один продавец
не продал бы ни пуда дешевле 95 к[опеек] и ни один
покупатель не купил бы ни пуда дороже тех же 95
к [опеек]. Каждый из них действовал бы по указаниям
строгого и точного расчета. В действиях их не было бы
никакой случайности и неопределенности. На рынке
была бы только одна действительная цена и именно цена
равновесия, т. е. 95 к [опеек]. Причем хлеба было бы
продано — куплено ровно 800 т [ысяч] п [удов].
Сравнивая полученные выводы с приведенными выше,
мы приходим к очень интересным результатам. Во
втором случае на рынке было бы равновесие и притом
именно то самое равновесие, что и в первом случае.
Иначе говоря, общий вывод, полученный в первом случае,
подтверждается и при предпосылке полного знания
положения рынка хозяйствующими лицами. В этом
основном отношении одно построение полностью
подтверждается вторым. Но во втором случае вероятностная картина
строения рынка, вероятностная кривая распределения
действительных цен исчезает. На место вероятностной
картины выступает картина рынка со строгими и одно-
384

значными функциональными взаимоотношениями
элементов. Цена равновесия теряет свой характер средней
арифметической и в точности совпадает с каждой
отдельной действительной ценой. Спрос математически точно
уравнивается с предложением. В этом сопоставлении
особенно необходимо подчеркнуть то, что как при первой,
так и второй теоретической концепции состояние
равновесия, поскольку оно характеризуется количествами и
ценой равновесия, оказывается тождественным.
Такое торжество состояния равновесия служит
бесспорным аргументом в пользу того, что обе
теоретические концепции равновесия рынка подтверждают друг
друга и выражают объективные связи экономической
действительности. Но в то время как вторая концепция
опирается на весьма далеко идущее абстрактное
представление о хозяйствующих лицах и дает
соответственно весьма упрощенную характеристику рынка,
отвечающую действительности лишь с того момента, как
равновесие уже установилось, первая, вероятностная
концепция 31* пользуется реалистическим представлением
о хозяйствующем субъекте и дает представление не
только о точке равновесия спроса, предложения и цены,
но и о вероятной кривой распределения действительных
цен, т. е. вмещает в себя и случаи сделок, отличающиеся
от условий равновесия.
Едва ли нужно говорить, что первая концепция,
приводя, по существу, проблемы равновесия к тем же
выводам, как и вторая концепция, дает вместе с тем более
богатое и близкое представление о процессе образования
цен, чем вторая. В этом преимущество первой
концепции. Но совершенно ясно, что если мы интересуемся
лишь характеристикой самого состояния равновесия
рынка, если мы интересуемся количествами и ценой
равновесия, то необходимые и в основном те же выводы мы
можем получить и на основе второй концепции.
Последняя обладает всеми преимуществами простоты и
ясности. И в том, что при всей своей упрощенности и
схематизме она обеспечивает столь верные общие выводы,
лежит объяснение, почему теоретическая социальная
экономия опиралась до сих пор преимущественно на нее
и почему она могла получить объективно правильные
выводы при разрушении сложнейших вопросов. Мы
подчеркиваем установленное па а пал пае простейшего случая
действительное соотношение между тем и другим
методом анализа экономических проблем, т [ак] к [ак] в даль-
13 н. Д. Кондратьев
385

нейшем пам придется неоднократно убеждаться, что это
соотношение имеет силу и при анализе других вопросов,
иначе говоря, что оно имеет общее значение. В общем
зпаченпи его мы убеждаемся отчасти уже при
рассмотрении дальнейших вариантов представления о
статическом равновесии рынка в зависимости от исходных
предпосылок. В этих целях каждый из последующих
вариантов мы постараемся осветить, пользуясь как первой, так
и второй концепцией равповесия. Однако общее значение
установленного соотношения их далеко не исчерпывается
областью теории статического равновесия рынка. Мы
подчеркиваем его также и потому, что в дальнейшем,
опираясь на установленное соотношение двух методов,
мы будем иногда, в зависимости от задачи исследования,
пользоваться для простоты именно вторым методом, хотя
первый метод и в этих случаях будет иметь на своей
стороне все преимущества меньшей искусственности и
абстрактности, большей полноты и близости к реальной
действительности.
2. Выше, анализируя равновесие рыпка, мы исходили
из условия, что цены на рыпке как бы нет и она
образуется в течение того рыночного дня, который мы
рассмотрели. Однако в действительности цепа па рынке
всегда существует, хотя и меняется. Поэтому всякий
новый период функционирования рыпка начинается, как
бы продолжая его функционирование за
предшествующий период. Но в предшествующем периоде цена уже
была. Поэтому новый рыночный период начинается, имея
в качестве одного из исходных моментов уже
сложившуюся цепу в прошлом. И если мы теперь
сосредоточиваем анализ на этом новом периоде, принимая во
внимание существование цены в прошлом, то вопрос о
равновесии рыпка становится не вопросом об образовании
цепы, при которой спрос и предложение уравнивают
друг друга, а вопросом о том, изменится ли исходная
цепа и если да, то при каком новом уровне ее спрос и
предложение уравняются друг с другом и дальнейшие
изменения системы рыночных элементов прекратятся.
Итак, примем, что рыночный депь начинается на базе
цены, уже сложившейся в предшествующий период. Все
прочие предпосылки, формулированные выше на С. [370],
сохраняются. В отношении их необходимо сделать лишь
две оговорки. Теперь вывоз хлеба на рыно^к продавцами
(возможное предложение) определяется ие; только
запасами хлеба, субъективными расценками его со стороны
386

продавцов и их общими представлениями о возможной
ситуации рынка, и о также и цеиой, существовавшей в
предыдущий период, и ожиданиями относительно
возможного уровня ее в предстоящий новый период.
Равным образом возможный спрос определяется теперь не
только размерами их дохода, их потребностями,
субъективными расценками, но и ценой, которая существовала
в предшествующий период.
Рассматривая вероятный ход событий рыночного дня
и вопрос о равновесии рынка в этих условиях, мы
можем связать наш анализ с положениями, которые уже
были выставлены выше в связи с проблемой
устойчивости рынка. Мы выяснили там, что если равновесие
рынка в какой-либо период установилось и если любой
следующий период протекает в тех же условиях, то
установившееся равновесие будет неизменно сохраняться.
С этой точки зрения если равновесие в предшествующий
период установилось при цене в 95 к[онеек] за пуд и
при количествах равновесия в 800 т[ысяч] п[удов], если
вместе с тем следующий период начинается при
принятых нами условиях, то весь этот новый период просто
протечет на базе ранее установившегося равновесия.
Совершенно ясно, что такой случай включения в число
исходных предпосылок уже сложившейся цены, когда
эта цена оказывается ценой равновесия и следующего
периода, не привносит ничего существенно нового к
анализу равновесия рынка, данному выше. Но он весьма
удобен для перехода к проблеме равновесия рынка при
предпосылке уже сложившейся цены в более общем
случае. Этим более общим случаем является тот, когда
исходная сложившаяся цена не равна 95 к[опейкам] и,
следовательно, не является ценой равновесия нашего
рынка, найденной выше. Допустим, что исходная цена
равна 92 к [опейкам]. В таком случае с вероятностью,
близкой к достоверности, торг начнется на основе
именно этой цепы в 92 к[опейки]. Но из схемы, приведенной
выше (см. С. [371]), в силу причин, которые были
достаточно подробно вскрыты при интерпретации этой
схемы и диаграммы, действительная цена в 92 к[опейки]
не удержится. На основе этой цены на рынке
обнаружится превалирование спроса над предложением.
Поэтому сделки будут заключаться по повышающимся
действительным ценам. При таких условиях хотя оделки по
ценам ниже 92 к[опеек] с вероятностной точки зрения
и пе могут считаться абсолютно невозможными, но ве-
13*
887

роятность их ничтожна и потому их или совершенно не
будет, или они будут в виде редкого исключения. Чем
дальше будет идти повышательное движение
действительных цен, тем более будет возрастать предложение и
снижаться спрос. При цене в 95 к[опеек] спрос сравняется
с предложением и объективные основания для
дальнейшего роста цен исчезнут. На основе указанной
повышательной тенденции действительных цеп известное
количество сделок может пройти по ценам выше 95 к[опеек].
Но совершенно ясно, что в отличие от рассмотренного
выше первого варианта здесь вероятность сделок по
ценам выше 95 к[опеек] пе равновелика вероятности
сделок по ценам ниже 95 к[опеек]. Первая будет
значительно ниже второй, т[ак] к[ак] движение к состоянию
равновесия начинается здесь именно от цены ниже
равновесия и по мере возрастания ее ослабевает. Путем
рассуждений, аналогичных тем, которые были проведены
при анализе первого варианта, можно было бы показать,
что довольно быстро равновесие рынка установится и
притом установится при цене в 95 к [опеек],
количествах равновесия в 800 т[ысяч] и [удов] и при общей
сумме продажи хлеба в 800 т[ысяч] пуд[ов] как
минимум, и S' или (если эта величина меньше S') D'.
Тем же путем можно было бы показать, что и со
статистической точки зрения эта цена равновесия
является средней из всего ряда действительных цен и
именно той средней, которую мы назвали выше модой.
Однако если бы мы представили себе кривую
распределения действительных цен, то па основании сказанного мы
должны были бы признать, что в отличие от первого
случая в данном случае кривая распределения не имела
бы типа нормальной кривой, а имела бы резкую
скошенность налево. Путем аналогичных рассуждений можно
было бы показать, что при исходной цене выше цены
равновесия, например при цепе в 98 к [опеек],
положение равновесия рынка оказалось бы в общем тем же,
что и при исходной цене в 92 к [опейки], но кривая
распределения действительных цен была бы скошена
направо. Форма кривых распределения и уровень цены
равновесия рынка при той и другой исходной цене
иллюстрируется следующими диаграммами, построенными на
основании гипотетических данных (рис. 7).
Перпендикуляру РМ соответствует здесь наиболее
частый случай сделок, и такой случай представляет собой
сделки по цене равновесия в 95 к [опеек]. Отрезок ОМ
S88

по оси абсцисс показывает именно цену равновесия, если
за начало отсчета принять цену в 92 к[опейки].
Примем теперь не только предпосылку существования
исходной цены (92 или 98 к[опеек]), но и предпосылку
полного знания условий рынка хозяйствующими лицами.
Иначе говоря, подойдем к проблеме равновесия рынка
в условиях существования исходной цены на основе
второй функциональной концепции. Нетрудно видеть, что и
в этом случае мы придем к тому же равновесию, т. е.
к равновесию на основе цены в 95 к[опеек] и количеств
равновесия равного 800 т[ысячам] п[удов]. Однако
такая концепция предполагает, что цена равновесия в
95 к[опеек] установится с самого начала нового
рыночного периода и, следовательно, переход от цены в 92
или 98 к[опеек] к цене в 95 к[опеек] произойдет в виде
однократного скачка. Т{аким] о[бразом], здесь мы
можем отметить еще раз, что и при новом, третьем
варианте вероятностная и функциональная концепция
находятся между собой в таком же соотношении, как и при
сопоставлении первого и второго варианта.
Рассмотренный вариант равновесия рынка,
исходящий из предпосылки существования исходной цены,
представляет интерес в том отношении, что он
значительно приближает все наши построения к
действительности. Как уже было отмечено, в действительности
исходная цена на рынке всегда дана. Поэтому фактически
при исследовании проблемы равновесия рынка вопрос
стоит не об образовании цены совершенно заново, а
всегда или почти всегда о трансформации существовавшей
цены. Но поскольку анализ рассмотренного варианта по
существу приводит к тем же результатам, что и анализ
исходного случая, это обстоятельство подчеркивает
внутреннюю правдивость как всего построения, так
специально и концепции исходного случая.
389

З82*. Изменим теперь другую из предпосылок, от
которых мы отправлялись. Анализируя исходный случаи,
мы исходили из предпосылки, что хотя субъективные
оценки продавцов и покупателей и имеют первые
нижний, а вторые верхпнй предел, но все же они подвижны,
т. е. могут меняться и фактически стоять ближе или
дальше от упомянутого предела. Допустим теперь, что
это не так, что оценки продавцов и покупателей,
являющихся на рынок, фиксированы, т. е. что фактический и
предельный уровень их всегда совпадает. Из такого
понимания субъективных оценок исходят очень многие
авторы молча или открыто, но в большинстве случаев без
специального анализа вопроса. Из такой посылки, в
частности, исходит Бём-Баверк в своем классическом
анализе образования цен и установления равновесия
рынка 16, хотя он специально и не освещает интересующую
нас сейчас предпосылку. Легко показать, что замена
предпосылки подвижности оценок предпосылкой их
неподвижности не меняет существа тех выводов о
равновесии рынка, которые были сделаны уже выше.
Действительно, изменение природы расценок может
обнаружить свое влияние лишь путем изменения
реакции массовых покупателей и продавцов на те
действительные цены, по которым совершаются сделки на
рынке и, соответственно, в изменении кривых спроса и
предложения, рассматриваемых в качестве функции цены.
При условии неподвижности расценок эти кривые будут
иметь определенны и вид. Причем по своему виду они
могут оказаться в конечном счете пли тождественными
с теми, которые были в качестве иллюстрации указаны
в схеме и диаграмме на С. [371], и отличными от них.
Совершенно очевидно, что в первом случае равновесие
рынка установится как раз на том же уровне, на котором
оно установилось бы и в условиях подвижности расценок.
Во втором случае равновесие рынка <повтор) равным
образом установится, т [ак] к [ак] факторы его
установления принятием предпосылки неподвижности расценок
ни в какой мере не устраняются. Однако оно
установится на каком-то ином уровне, на уровне, который
определяется типом кривых спроса и предложении в новых
16 Ср.: Bohm-Bawek E. v. Positive Theorie des Capitales.
Innsbruck, 1002. S. 205 etc., 221 etc, ГПолноо описание см. сн. 53
в гл. 1X1; ()" жс- Основы теории ценности хозяйственных благ/
[Под ред. А. Сапина. СПб., 19031.
\
390

условиях. Допустим, что равновесие установится при
уровне цены в 96 к[опеек], количествах равновесия в
750 т[ысяч] п[удов], размерах реализации от 750 т[ы-
сяч] и [удов] до D'/96 = 087,5 т[ысяч] п[удов].
Очевидно, что при этом кривая распределения действительных
цен, к[ак] и при предпосылке подвижности расценок в
исходном случае, будет иметь форму, близкую к
нормальной кривой Гаусса, резко вытянутой вверх с модой
в 96.
Спрашивается теперь, являются ли эти выводы о
равновесии рынка чем-то принципиально новым по
сравнению с теми, какие мы имели при предпосылке подвпж-
пости оценок? На этот вопрос нужно дать определенно
отрицательный ответ. Общий механизм установления
равновесия рынка, необходимость его установления и общая
природа строения равновесия рынка здесь остаются теми
же. Меняются лишь конкретно-цифровые нднографичс-
ские показатели, характеризующие равновесие. Они
меняются потому, что иным, согласно допущенного,
оказалось конкретное выражение кривых спроса и
предложения. Но если это так, то различие найденного равновесия
при неподвижных оценках отличается от описанного
выше равновесия при условии подвижных оценок ровно
столько же, как одно конкретное равновесие при
предпосылке подвижных оценок от другого конкретного
равновесия при той же предпосылке, если только в первом
случае кривые спроса и предложения окажутся
подобными кривым спроса и предложения при условии
неподвижных расценок в нашем случае. Из сказанного ясно,
что замена предпосылки подвижности предпосылкой
неподвижности расценок или совершенно не меняет
выводов о равновесии или, оставляя неизменными
номографические выводы, меняет идиографическую часть,
характеризующую конкретно-количественный облик равновесия.
Если бы соединили теперь предпосылку неподвижности
расценок с предпосылкой полного знания условий рынка
контрагентами, то мы пришли бы к тому же общему
выводу. Но мы видели, что предпосылка полного знания
устраняет вероятностную картину равновесия рынка. То
же самое мы имели бы и здесь. Ввиду ясности этих
положений от развития их мы воздержимся.
Хотя мы т[аким] о[бразом] и убеждаемся, что
предпосылка неподвижности расценок не меняет существа
концепции равновесия, тем не мепее нужпо отметить,
что эта предпосылка ставит <обрыв текста)33*.
391

4. Апализируя исходный случай равповесия рынка,
мы опирались на предпосылку, что оценки товара со
стороны покупателей и продавцов являются подвижными.
Однако мы полагали при этом, что как для покупателей,
так и для продавцов существует <повтор> предел, за
который первые не пойдут в снижении, а вторые в повы-
шепии расценок и цеп. Теперь мы изменим эту
предпосылку. При предпосылке существования предела
подвижности расценок каждый продавец товара не согласится
продать товар по цене ниже известпого уровпя,
являющегося для него предельным, и увезет товар обратно. Но
«в современном хозяйстве товары изготовляются для
сбыта и не являются предметом потребления для
продавцов товаров. Товар, если [он] не [будет] продан, не
имеет никакой цепы для продавца...»17 Сам по себе этот
аргумент недостаточно убедителен: если товар не продан
сегодня, то б[ыть] м[ожет] он будет продан завтра. Тем
не менее мы изменяем прежнюю посылку относительно
расценок продавцов и будем теперь исходить из
посылки решения продавцов реализовать свой товар
полностью34* и, соответственно, из посылки, что
подвижность их расценок не имеет определенного предела. Что
касается расценок товаров покупателями, то пока мы
оставим в силе прежнюю предпосылку. Подчеркнем, что
независимо от этого остаются в силе все другие
предпосылки, не касающиеся расценок. Вводя указанные
изменения в посылку относительно расценок продавцов, мы
тем самым существенно меняем условия
функционирования рынка и конструируем повый вариант в анализе
проблемы его равновесия. Этот вариант представляет
тем больший интерес, что по существу он уже
предлагался в литературе как единственно целесообразный.
Принципиально на почве именно этого варианта
стоит в своем анализе спроса—предложения и рыночной
цены Кларк, который исходит из положепия «что мы
имеем фиксированное количество благ, которые все
должны быть проданы, и что никто паперед не знает,
какую цену они получат»18. Отсюда ясно, что Кларк при
этом не опирается на предпосылку полного знания
условий рынка контрагентами. На почве рассматриваемого
варианта стоит п Туган-Барановский. Он считает, что
17 Ср.: Туган-Барановский М. И. Основы политической
экономии. С. 349.
18 Ср.: Clark J. В. Essentials of economic theory, N. Y., 1924.
P. 96. ]
392

«товар, если on не будет продан, не имеет никакой цены
для продавца»19. В соответствии с этим Туган-Баранов-
ский полагает, что «истинная теория цены» «должна
быть построена» исходя из условия «отсутствия
хозяйственного значения продаваемых продуктов для их
продавцов»20. Отсюда его посылка, «что продавцы согласны
продать... товар за любую цену, лишь бы товары не
остались у них на руках»21. Одновременно он принимает,
что для покупателей деньги являются не
самостоятельной покупательной ценностью, а исключительно
«покупательным средством»22. Следует отметить, что в отличие
от Кларка Туган-Барановский исходит из общей
посылки «полного знания человеком всех обстоятельств,
нужных для выбора наиболее рационального в
хозяйственном отношении образа действий»23.
Т[аким] о[бразом], как Кларк, так и
Туган-Барановский стоят на основе рассматриваемого варианта.
Однако необходимо отметить, что их формулировка исходных
условий в иптересующих нас отношениях по меньшей
мере недостаточно точна. Это замечание в особенности
относится к М. И. Туган-Барановскому. По существу,
едва ли можно и нужно формулировать предпосылку
относительно продавцов так, что для них товар не имеет
никакого хозяйственного значения и что они готовы
продать его по любой цепе. Не говоря уже о том, что в
такой форме предпосылка не имеет никакой опоры в
действительности (что с чисто теоретической точки зрения,
конечно, не являлось бы решающим возражением), в
такой крайней форме она не требуется и приводит к
внутренним противоречиям. Если действительно принять, что
товар не имеет для продавца никакого хозяйственного
значения и он готов продать его по любой цене, то по
существу это значит, что продавцы совершенно
пассивны в отношении цены. Но если они безразличны в
отношении цены, то в таком случае принципиально они
могут продать товар по первой предложенной цене, хотя
бы она и была ниже цены равновесия. Однако такое
поведение продавцов противоречило бы посылке о
соответствии их действий экономическому принципу и знанию
условий рынка. И такого поведения их нет на самом де-
19 Ср.: Туган-Барановский М. И. Основы... С. 349.
20 Ср.: Там же. С. 350.
21 Ср.: Там же. С. 351 "».
22 Ср.: Там же. С. 350.
23 [Там же. С] 43.
393

ле ив материальном содержаний конструкции Туган-Ба-
рановского: согласно этой конструкции продавцы
продают товары совсем не по любой цене, а по цене, которая
объективно для них возможна и наиболее рациональна.
Ввиду сказанного мы поступим правильно, если
исключим крайнюю формулировку, что товары не имеют для
продавцов никакого хозяйственного значения и что они
готовы продать их по любой цене. Более точной
является именно та формулировка относительно продавцов,
которая была дана нами выше. Согласно этой
формулировке продавцы имеют свои оценки товаров, отстаивают их,
т. е. действуют активно и экономически. Но т [ак] к [ак]
они имеют в виду реализовать весь запас товара, то
оценки их подвижны и притом не имеют заранее
определенного нижнего предела. Кларк, несомненно, стоит
именно на такой позиции24, и недостаток его
формулировок состоит поэтому лишь в недостаточной полноте.
Нетрудно видеть, в чем состоит особенность
проблемы равповесия рынка при такой предпосылке.
Предложение товаров фиксировано и неизменно. Причем хотя
продавцы согласно условию и действуют активно, в духе
своих хозяйственных интересов, но все же товары
должны быть реализованы без остатка среди наличных
покупателей. При таких условиях рыночный торг приобретает
характер своего рода обширного аукциона. Такую
квалификацию дает рыночному торгу в указанных условиях
и Кларк. Однако отмечая, что в данном случае продавцы
сначала запрашивают высокую цену и лишь потом
снижают ее, в то время как при обычном аукционе торг
начинается с низшей цены, он квалифицирует
рыночный торг как обращенный аукцион25. С точки зрения
вероятностно-статистической интерпретации различные
продавцы могут до установления равновесия рынка
согласиться на сделки как по более высоким, так и по
более низким ценам. Поэтому едва ли существенно и
правильно указание, что здесь мы имеем дело именно с
обращенным аукционом. И если мы сближаем положение
рынка в данном случае с аукционом, то потому, что
здесь, как и в большинстве случаев, хотя не всегда, и на
аукционе А, торг выполняет двоякую функцию: не только
выявления цены, отвечающей объективным условиям, но
и обеспечения распродажи товаров.
24 Ср.: Clark J. В. Op. cit. P. 96.
25 Ср.: Ibid.
394

Обращаясь теперь к проблеме установления
равновесия в процессе рыночного торга с точки зрения
вероятностно-статистической концепции, нужно заметить, что
механизм установления его здесь остается прежний, уже
знакомый нам. Поэтому нет необходимости
останавливаться на пем специально. Формулируем лишь итоги.
Реальное предложение в данном случае совпадает с
возможным предложением и равно 925 <?> т[ыс]. п[удов].
Из таблицы, приведенной на с. [371]36*, мы видим, что
спрос достигает этой величины при цене в 90к[опеек]37*.
Только эта цена и может быть ценой равновесия. При
всякой другой цене спрос будет или меньше, или,
наоборот, больше предложения. В первом случае конкуренция
продавцов при воздержании покупателей, а во втором
конкуренция покупателей при воздержании продавцов
будет менять действительные цены, приближая их к
цене равновесия, пока последняя окончательно не
установится. Сказанное можно иллюстрировать следующей
таблицей и диаграммой [рис. 8].
Предложение88* Цена39* Спрос40*
т[ыс]. п[удов] иоп[еек] за т[ыс]. п[удов]
1 п[уд]
940 -
88
89
90
91
92
93
Кривая предложения остается неизменной и она
показана па чертеже линией SS. Кривая спроса представляет
собой ту же кривую, которая приведена на с. [372]41*,
и показана на рис. 842* линией DD. Точка пересечения
обеих кривых (Р) есть момент установления равенства
спроса и предложения, т. е. равновесия. Перпендикуляр
РМ показывает величину количеств равновесия, в данном
случае (пропуск) 43*. Наконец, отрезок ОМ по оси абсцисс
указывает цену равновесия — 90 коп [е&к] за пуд. Общие
размеры продаж согласно условию будут равны всему
количеству вывезенного хлеба. Но это не значит, что весь
хлеб будет продан по цене равновесия. Цена равновесия,
как и ранее, будет лишь среднем! из всех действительных
цен и притом средней типа моды. Но прежде чем цена
равновесия установится, будут заключены отдельные сдел-
395

ки по ценам как выше, так
и ниже цены равновесия.
Иначе говоря, кривая
распределения действительных
цен будет иметь вытянутую
вверх форму нормальной
кривой Гаусса.
Совершенно очевидно без
дальнейших пояснений, что
4 при функциональной точке
Рис, 8 зрения равновесие рынка
установилось бы на том же
уровне, который был только что описан.
Таким образом мы видим, что изменение предпосылки
относительно расценок продавцов естественно меняет
кривую предложения и соответственно передвигает уровень
равновесия, т. е. изменяет конкретно-цифровой идиографи-
ческий облик равновесия. Однако необходимость
установления равновесия п его общее строние остаются при этом
в прежнем виде. Мы рассматривали настоящий вариант
концепции равновесия рынка применительно к проблеме
образования цены. Но очевидно, что наши выводы (по
аналогии между 1-м и 3-м вариантом) по существу не
изменились бы и в том случае, если бы мы рассматривали
применительно к проблеме изменения цены, т. е. если бы
мы исходили одновременно из посылки наличия цены па
товар, перешедшей из предыдущего периода.
Спрашивается, а какое же значение имеет рассмотренный вариант для
уяснения действительности? Конечно, нельзя в
буквальном смысле согласиться с мнением Туган-Барановского,
что «товар если он не будет продан, не имеет никакой
цены для продавца»26. Если товар не продан сегодня, это
не значит, что он вообще не будет продан: он может быть
продан завтра или в другое время. Поэтому нельзя
вместе с Туган-Барановским думать также, что «истинная
теория цены» «должна быть построена», исходя из
посылки «отсутствия хозяйственного значения продаваемых
продуктов для их продавцов», т. е. на основе только
рассмотренного вариапта условий равновесия рынка.
Несомненно, этот вариант не только не является единственно
допустимым, но, строго говоря, для текущей
хозяйственной жизни он по является даже достаточно типичным.
26 Ср.: Туган-Барановский М. И. Основы политической
экономии. С. 349.
396

Едва ли нужно доказывать, что продавцы, как
правило, далеко не склонны продать всегда весь товар «по
любой цене». Но вместе с тем нельзя отрицать, что в
хозяйственной жизни бывают случаи, которые весьма близки
к рассматриваемому варианту, и когда равновесие рынка
устанавливается на основе цены, позволяющей
реализовать весь или практически весь наличный товар. И сюда
относятся не только аукционы, в особенности те
аукционы, которые имеют задачей ликвидацию товара
(государственно-фискальные, судебные и т. п.)27, но также
различные случаи распродаж без аукциона.
44* Рассмотренный вариант можно несколько
осложнить. Анализируя его, мы видоизменили предпосылку
лишь в отношении расценок продавцов. В результате
оказалось, что равновесие на рынке установится и весь товар
будет продан. Но при этом средства покупателей были
истрачены не все и (пропуск) 45* т [ысяч] р [ублей] они
возвращают назад. Изменим, однако, одновременно
предпосылку и относительно расценок покупателей. А
именно, примем, что имеющиеся у них средства имеют для них
значеппе только в качестве покупательных средств и
ассигнованы ими исключительно на приобретение хлеба.
Иначе говоря, допустим, что их расценки хлеба не только
подвижны, но и не имеют определенного верхнего
предела. Тогда покупатели оказываются в одинаковом
положении с продавцами: если первые имеют в виду реализовать
весь запас товара, то вторые намерены затратить все
вынесенные средства именно на покупку хлеба. Очевидно,
что в таком случае размеры предложения, а также
размеры покупательных средств будут в точности даны и перед
рынком ставится проблема нащупать и установить ту
цену, которая, будучи помножена на количество пудов
предлагаемого хлеба, даст сумму денежных средств
покупателей. Эта цена и будет ценой равновесия. На основе
этой цены спрос уравняется с предложением. Причем,
хотя и не исключительно, по такой цене будет продан
весь товар и будут исчерпаны все средства покупателей.
Случай, который мы только что кратко охарактеризовали,
равным образом можно было бы подробно анализировать
как с вероятностно-статистической, так и с
функциональной точки зрения. Однако после всего изложенного выше
это было бы простым повторением уже знакомых
рассуждений.
27 Ср.: [Струве П. В.] Хозяйство и цена. Ч. 1. С. 342—343.
897

б46*
Подведем теперь основные итоги предшествующего
анализа равновесия рынка. Мы видели, что система
экономических элементов, которая слагает рынок в тесном и узком
смысле слова, т. е. спрос, предложение и цена товара,
взятая в качестве таковой, взятая пока вне зависимости
от других рынков и других экономических элементов, как
производство, доходы п т. д., имеет тенденцию к
равновесию, с установлением которого система лишается
внутренних стимулов к какому-либо дальнейшему изменению.
Равновесие рынка теоретически устанавливается при
любых исходных предпосылках относительно условий
рынка, если только эти предпосылки не исключают самой
возможности обмена. Но предпосылки эти могут быть
приняты различные, что приводит к различным вариантам
картины самого равновесия. Прежде всего в зависимости
от того, исходим ли мы из предпосылки обычной
осведомленности хозяйствующих лиц об условиях рынка и
обычной степени подчинения их хозяйственному принципу
поведения или, наоборот, из предпосылки полной
осведомленности их о рынке и полной экономической
рациональности их поведения, мы получаем
вероятностно-статистическую плп, наоборот, однозначно-функциональную
картину равновесия рынка. Выводы той и другой
интерпретации равновесия в отношении уровня цены и
количеств рапповеспя, по существу, тождественны. Хотя в
первом случае они лишены абсолютной необходимости и
точности, однако они дают более подробную и более
близкую к действительности картину установления и
установившегося равновесия. Каждая из этих двух
интерпретаций может быть приложена <к любому из дальнейших
вариантов представления о равповеспн рынка.
Все дальнейшие варианты получаются в зависимости
от того, отправляемся ли мы от наличия исходной цепы
пли нет, считаем ли мы, что оценки продавцов и
покупателей не только подвижны,'по и имеют первые
определенный нижний, а вторые — определенный верхний
предел или нет. По сравнению с отправным эти варианты
или дают ту же картину равновесия при различии (в
случае вероятностно-статистической интерпретации) формы
кривой распределения всех действительных цен,
имевших место па рынке, как это имеет место при принятии
предпосылки налпчия исходной цены, или же они, давая
ту же картину равновесия в номографическом смысле,
398

иногда видоизменяют ее конкретно-цифровые идиографи-
ческие черты, как это имеет место во всех прочих
вариантах. Только что указанные видоизменения в идиографи-
ческом облике равновесия наблюдаются тогда, когда
предпосылки, лежащие в основе этих прочих вариантов,
влекут за собой по сравнению с отправным вариантом
количественные изменения в кривой спроса, предложения
или того и другого.
Сопоставление различных вариантов условий, исходя
из которых конструируется равновесие рынка, с
условиями, которые имеют место в действительности, показывает,
что нельзя считать какой-либо из этих вариантов
абсолютно истинным, а все остальные абсолютно ложными.
Каждый из них имеет известные основания, а
следовательно, и оправдание в действительных условиях рынка.
Однако основания эти для различных вариантов
обладают различной широтой. Поэтому можно говорить о
различной степени типичности отдельных вариантов.
Наиболее типичным из вариантов нужно считать, по-видимому
тот, который опирается на предпосылки, что оценки
продавцов и покупателей подвижны, но имеют пределы и
что исходная цена на рынке дана. Менее типичным, но
все же практически весьма важным является вариант,
который опирается на предпосылки, что исходная цена
дана, по оценки продавцов предела но имеют. Далее
следует вариант, исходящий из посылки, что исходная цена
дана, но оценки покупателей не имеют определенного
верхнего предела. Наконец, в такой же
последовательности идут те же варианты, но опирающиеся на посылку,
что исходной цены нет, и, следовательно,
рассматривающие проблему равновесия одновременно и как проблему
образования цены. Очевидно далее, что интерпретация
любого из этих вариантов, руководящаяся вероятностно-
статистической точкой зрения, более типична и стоит
ближе к картине действительных явлений, чем однозначно-
функциопальная интерпретация.
Из сказанного ясно, что между различными
вариантами картины равновесия рынка, которые мы получаем^
теоретически нет никаких противоречий. В
действительности имеют место различные комбинации условии рынка
и отдельные из этих случаев могут быть поняты лучше
на основе одного, чем других вариантов. Противоречия
между вариантами нет, но могут быть ошибки в их
применении при объяснении явлений действительности:
может быть применен один вариант там, где необходим
399

другой. Отсюда во всяком случае ясно, что всякое
стремление считать «истинным» и приложимым ко всем
случаям какой-либо один вариант неизбежно обрекает на
ошибки.
Рассмотренные варианты в некоторых отношениях,
как было сказано, расходятся между собой. Но мы
видели, что общая номографическая сущность равновесия
остается тождественной во всех пих. Остается, в
частности, тождественным положепие, что равновесие рынка
устанавливается при цене, на основе которой спрос и
предложение выравниваются и система рассматриваемых
элементов утрачивает стимулы к самостоятельному
дальнейшему изменению. Таким образом, в основе всех
отдельных вариантов лежит определенное единство
представления о равновесии рынка. И это единство
представления о нем дает возможность теории оперировать
понятием равновесия рынка как с определенным понятием вне
зависимости от того, какой вариант нужно положить в
основу такого представления. Последний вопрос от этого не
теряет своего значения. По он должен ставиться тогда,
.когда возникает задача конкретизировать, о каком
понимании равновесия идет речь.
7
Выше мы рассмотрели равновесие рынка одного товара,
приняв, что этот рынок изолирован и не испытывает
влияния со стороны других рынков. Но в
действительности все рынки прямо или косвенно связаны между собой
и являются органической частью единого товарного рынка.
Рассмотрим поэтому теперь, опираясь на предыдущее
изложение, более общий и более близкий к
действительности случай равновесия рынка: возьмем рынок в целом со
всем многообразием обращающихся на нем товаров. Но
как и в случае анализа рынка одного товара, мы будем
пока иметь в виду лишь систему элементов, слагающих
рынок непосредственно, т. е. спрос и предложение
товаров и их цены, выраженные в деньгах. Анализируя этот
общий случай, примем предпосылки, которые в свете
предыдущего изложения отвечают наиболее типичному
варианту равновесия. Эти предпосылки будут в основе те
же, которые, как выяснилось выше, предполагаются
упомянутым наиболее типичным вариантом, отчасти же
будут новыми, дополнительными, вызываемыми
особенностями данного, более общего случая и фактом множества
400

товаров. В общем все эти предпосылки сводятся к
Следующему.
1. На рынке обращается п различных заменимых
товаров. Каждый товар в отдельности является однокаче-
ствешшм. Сорта одного и того же товара, на которые он
распадается, согласно взглядам обихода можно
рассматривать как отдельные товары.
2. Все рыночные отношения сосредоточены в одном
пункте и, следовательно, издержки, связанные с
преодолением пространства, на данной стадии изложения
игнорируются.
3. Группы продавцов и покупателей каждого товара
достаточно многочисленны и характеризуются теми
чертами, которые были уже указаны при анализе хлебного
рынка на с. [370].
4. Общее предложение каждого товара равно сумме
предложений отдельных продавцов. Причем если
возможное предложение каждого товара обозначить через £ц
S2 ... Sni то реальное предложение можно обозначить
через Si, 5г... Sn. Равным образом общий спрос на
каждый товар представляет собой сумму спроса всех
покупателей. Причем в зависимости от денежных средств,
субъективных расценок товаров покупателями и
существующих цен на товары возможный общий спрос на каждый
товар будет Dv D2 ... Dn* Тогда реальный спрос можно
обозначить через D\, D2 ... Л».
5. Наконец, допустим, что существующие цены на
товары суть pi9 р2-..рп. Как же при всех этих условиях
определится положение нашего интегрального рынка?
Спрос на каждый отдельный товар со стороны любого
отдельного покупателя, а следовательно, и совокупный
спрос со стороны всех их есть функция цены. Однако
теперь, когда на рынке представлены все товары, спрос этот
является уже функцией цены не только данного товара,
а и всех остальных28. Это утверждение, несомненно,
является обобщением фактов действительности. Когда
человек покупает какой-либо товар, то он сообразует свой
спрос с размерами своих средств, со своей расценкой
данного товара, с ценой его и одновременно с расценками
и ценами других товаров. Конкретно каждый данный
отдельный покупатель учитывает при этом цены лишь тех
других товаров, которые ему так или иначе приходится
28 Ср.: Cassel G. Op. cit S. 64 etc., 116 etc.
401

покупать. Этот круг других товаров для отдельных
покупателей различен. Но при большом числе покупателей
их совокупный круг других товаров охватывает все
товары, обращающиеся на рынке, т [ак] к [ак] иначе нужно
было бы допустить, что на рынке обращаются такие
товары, которых никто не покупает. Отсюда ясно, что
совокупный спрос на каждый отдельный товар является
функцией цен всех товаров или
Dl=Fl(pu р2...рп)
D2 = F2{pu Р2...рп) (1)
Dn = Fn(pi, /?2.../>n).
В силу аналогичных соображений предложение
каждого товара является функцией цен всех товаров,
обращающихся на рынке. Отсюда для предложения можно
написать следующую систему уравнений:
Si = fi(Pu Р2..-Рп)
S2-h(pi,P2...p*) (2)
Sn=/n(/>l, />2.../>n).
Напомним, что первая система уравнений утверждает
лишь функциональную зависимость спроса, а вторая —
предложения от цен. Но природа этой функциональной
зависимости уравнениями совершенно не характеризуется.
Это обстоятельство не препятствует ходу общего анализа,
которым заняты мы здесь. Мы принимаем, что
принципиально природа или вид этих функциональных
зависимостей может быть определен. Но само собой разумеется,
что всякая попытка решить приведенные уравнения
потребовала бы конкретного определения вида указанных
функций.
Обстановка рыночного торга, когда обращается п
различных товаров, разумеется, значительно сложнее, чем
при обращении одного товара. Но совершенно ясно, что
механизм действия рынка при обращении п товаров
остается в основе тот же, что и при обращении одного
товара. Рассматривая рынок с вероятностно-статистической
точки зрения, можно сказать, что если отдельные сделки
с теми или иными товарами будут заключаться ниже цеп
равновесия, то спрос на эти товары окажется в
превышении над предложением и повысит цены; если же сделки
будут заключаться по ценам вьгше цен равновесия, то
402

предложение сопутствующих товаров окажется в
превышении над опросом и снизит цены. Очевидно, что эти
взаимно-обратные тенденции имеют один и тот же
результат: они толкают рынки к установлению равновесия п
притом равновесия уже не частного, а общего, т. е.
охватывающего всю систему товаров. Но равновесие рынка
наступит лишь в тот момент, когда при отсутствии
внешних возмущающих факторов вся система рыночных
элементов утратит внутренние основания для дальнейших
изменений. При условии действия указанного механизма
связи спроса, предложения и цен, при условии отсутствия
воздействия внешних возмущающих факторов
теоретически нужно признать, что равновесие рынка является
наиболее вероятным его состоянием, что как таковое оно
наступит и, следовательно, дальнейшие колебания
рыночных элементов прекратятся. Но из сказанного ясно, что
это будет лишь тогда, когда спрос и предложение каждого
товара выровняются друг с другом, т. е. когда будет иметь
место следующая система уравнений:
D2 = S2 (3)
Dn'=Sn.
Подчиняясь действию стихийных факторов,
выражающихся в сочетании массы относительно случайных
индивидуальных актов поведения продавцов и покупателей,
подчиняясь, следовательно, действию закона больших
чисел и найдя состояние равновесия, рынок определяет
уровень цен равновесия, а также размеры спроса и
предложения каждого товара в условиях равновесия. Тем самым
одновременно он как бы на практике решает сложнейшую
задачу нахождения многих неизвестных на основе столь
же мпогих уравнений. Действительно, в системе
уравнений (1) мы имели л уравнений и 2л неизвестных: л
неизвестных цен и л неизвестных размеров спроса. В
системе уравнений (2) мы имели также л уравнений и 2л
неизвестных: л неизвестных цен и л неизвестных
размеров предложения. Если взять обе системы уравнений и
учесть, что л неизвестных цен повторяются в обеих
системах, то в итоге мы будем иметь 2л уравнений и Зл
неизвестных. Очевидно, что при таких условиях задача
определения спроса, предложения и цен остается
неопределенной. Но установление состояния равновесия рынка
403

позволяет написать 3 систему уравнений и приравнять
при этом состоянии спрос предложению. Это совершенно
меняет картину. Действительно, пользуясь 1 и 2
системой уравнений п учитывая 3 систему их, мы, очевидно,
можем написать:
Fi(pu P2...pn)=fi(pu P2...pn)
ЫРи P2...Pn)=h(p\, />2.../>п) (4)47*
Fn(PU P2.../>»)=/n(Pb Р2...Рп)
Иначе говоря, мы получаем п уравнений с п
неизвестных цен. Теоретически эта система вполне разрешима.
Но разрешив се и найдя р\, р2.. .рп, мы можем подставить
найденные значения р как в 1-ю, так и во 2-ю систему.
Тогда каждая из них становится системой п
самостоятельных уравнений с п своих неизвестных, т. е. каждая из
них становится принципиально разрешимой системой.
Первая из них позволяет найти п неизвестных размера
спроса, а вторая п неизвестных размеров предложения и
тем завершить задачу определения всех неизвестных.
Необходимо заметить, что значение построенных
систем уравнений и приведение их к виду, при котором они
принципиально допускают решение, состоит не в том,
чтобы ими пользоваться для конкретного исчисления цен,
размеров спроса и предложения при равновесии29.
Для того чтобы иметь возможность применять их
практически, мы должны были бы знать конкретный вид
всех упомянутых функций, какими являются спрос и
предложение каждого товара от системы цен. Если
допустить, что на рынке обращается 500 видов товаров, то
это требовало бы от нас знания 1000 видов функций.
Знанием таких функций мы не располагаем. Имея эти
функции, мы должны были бы всякий раз решать 1500
уравнений. Причем наши выводы, приуроченные к условиям
равновесия, всякий раз были бы правильны лишь в прп-
мене[нии] только к тем условиям, применительно к
которым конструировано само состояние равновесия. Между
тем в точности этих условий мы никогда не имеем: мы
яе имеем условий полной конкуренции цен, заменимости
всех товаров, отсутствия вмешательства со стороны
государства и т. д. Значение найденных уравнений состоит в
том, что опи исчерпывающе вскрывают характер взаим-
29 Ср.: Pareto V. Manuel d'economie politique. P., 1909.
P. 233-234
404

ных связей между элементами рынка, отчетливо
показывают основную сущность состояния равновесия и
позволяют до конца понять природу цены в ее связи со
спросом и предложением при условии статического
равновесия рынка.
Рассматривая статическое равновесие рынка в целом
с вероятностно-статистической точки зрения, как и в
случае равновесия рынка одного товара, мы должны иметь
в виду, что фактически равенство спроса и предложения
на рынке не является равенством в строго
математическом смысле слова. Здесь, как и в случае частного
равновесия, существуют верхняя и нижняя критические точки,
в пределах которых спрос и предложение фактически
могут отклоняться друг от друга без того, чтобы наступило
какое-либо изменение в цене, без того, следовательно,
чтобы мы практически могли констатировать нарушение
равновесия.
При таких исходных условиях, которые мы приняли,
равновесие рынка, взятого со всем многообразием
обращающихся на нем товаров, устанавливается в процессе
торга. Это значит, что цена равновесия каждого
отдельного товара является лишь модальной средней из ряда
тех действительных цен, по которым будут заключены
отдельные сделки с этим товаром. И т[ак] к[ак] мы
исходим здесь из предпосылки наличия исходных цен
каждого товара, то кривая распределения действительных цен
тех товаров, исходные цены которых не совпадают с
ценой равновесия, будет иметь ясно выраженную левую или
правую асимметрию. Левую, если исходная цена товара
была выше цены равновесия, и правую, если она была
ниже цены равновесия. Если исходные цены некоторых
товаров совпадают с ценой равновесия, то такие цены,
очевидно, останутся без изменения и при установлении
равновесия.
Что касается теперь размеров реализации каждого
товара, то мы можем рассуждать равным образом так же,
как н в случае частного равновесия. Проданное
количество каждого товара будет не меньше, чем количество
равновесия, и не больше, чем возможное предложение или
возможный спрос его, если последний представляет собой
меньшее количество, чем первое. Отсюда ясно, что при
принятых предпосылках может быть продано все
наличное количество товара и могут быть потрачены все
денежные средства покупателей, но этого может и не быть.
Иначе говоря, продажа всего запаса данного товара и за-
405

трата всех наличных средств покупателей
представляются не необходимым следствием принятых посылок, а
большей или меньшей случайностью.
Если общее равновесие рынка рассматривать с
однозначно-функциональной точки зрения, то общие выводы
относительно уровня, на котором установится равновесие
рынка, останутся прежние.
Т[аким] о[бразом], мы снова убеждаемся в том, что
общие средние результаты массовых индивидуальных
действий продавцов и покупателей оказываются такими,
как если бы продавцы и покупатели обладали полным
знанием условий рынка и действовали бы совершенно
рационально. Необходимо иметь в виду лишь, что при
предпосылке полной осведомленности и рациональности
действий продавцов и покупателей исходные цены скачком
сменятся ценами равновесия в самом начале рыночного
периода и равенство спроса предложению при равновесии
будет иметь точный характер.
Проблему общего статического равповесия рынка
можно было бы, как и проблему частного равновесия,
рассмотреть в различных уже известных нам вариантах.
Однако после рассмотрения этих вариантов в отношении
частного равновесия и после анализа основного варианта
общего равновесия в этом нет необходимости.
8
До сих пор мы рассматривали равновесие рынка и
проблему цены равновесия при условии, когда как
покупатели, так и продавцы представляют собой группы, состоящие
из большого числа автономных лиц, между которыми
существует конкуренция. Однако в действительности имеют
место случаи, которые не удовлетворяют этому условию.
Это случаи монополии рынка. В самом общем смысле
монополия рынка представляет собой такое сочетание
социально-экономических условий, при котором право и
возможность продавать или покупать на рынке
сосредотачивается в руках одного хозяйствующего субъекта,
благодаря чему конкуренция на стороне предложения, или
на стороне спроса, или на той и другой стороне
устраняется. Монопольное положение на рынке исторически
создается в силу различных условий: в силу велений
власти или в силу фактического подчинения рынка
влиянию того пли ипото хозяйствующего (физического или
юридического) лица. Частпым случаем фактического
установления монополии являются монополии, возникающие
406

в результате объединения капиталистических
предприятий в различного рода союзы, как картели, тресты п т. д.
Как ясно из определения монополип, могут быть
различные случаи ее: монополип сбыта при наличии
конкуренции на стороне спроса, монополии покупки при наличии
конкуренции на стороле предложения или, наконец,
монополия на стороне как спроса, так и предложения.
Каждая данная монополия распространяется обычно на один
или иногда на один основной и несколько побочных
товаров. В отношении каждого данного товара, находящегося
в сфере монопольного влияния, монополия может быть
полной или лишь частичной. Теоретически полной
монополией является лишь та, которая устраняет
конкуренцию монополисту целиком. Част [ич] ной же монополией
является та, которая, по существу, лишь ограничивает
конкуренцию и обеспечивает за монополистом лишь
значительное влияние на рынок. Строго говоря, фактически
примеры полных монополий мы находим лишь среди
монополий, опирающихся на веления публичной власти.
Монополии, возникающие на почве фактического роста
влияния на рынок, в действительности всегда являются
лишь частичными монополиями. Такими частичными
монополиями являются, например, монополии различных
объединений капиталистических предприятий. Однако
необходимо иметь в виду, что в некоторых случаях эти
частичные монополии столь значительны, что практически
они приближаются к полным монополиям в строгом
смысле слова.
48* Как же складываются рыночные one [рации] <?> и
как определяется рыночная цена в ус [ловиях] монополии?
Рассмотрим прежде всего [случай] <?>, когда имеет
место монополия на сторо[не] [пред] ложелия. При этом
будем исходить из [следую] щих условий. 1. Имеется в
виду рынок [одного] заменимого типического и однокачест-
вен[ного това]ра. 2. Все сделки пространственно
[концентрируются в одном пункте. 3. Все пред[ложение]
сосредоточено в одних руках, т. е. имеет [место] полная
монополия предложения. Причем [про] изводство на
данной стадии исследования м[ы] не принимаем во
внимание, и, следовательно, речь идет о предложении за счет
имеющегося запаса товаров или за счет возможного
предложения. Последнее по-прежнему можно обозначить
через S'. Пусть конкретно [оно] будет равно <пропуск>4У*.
Реальное предлож [ение] будем обозначать через S.
4. б0* Монополист [ру] ководится в своих действиях моти-
407

вом п[олу]чения максимально возможной эко[но]миче-
ской выгоды. Он знает условия рынка лучше, чем
отдельный покупатель или продавец, но все же не обладав*
абсолютно полным знанием их. 5. Покупатели преде [тав]-
ляют собой достаточно многочисленную гр[уп]пу, между
ними имеет место конкуренция, и они обладают теми
свойствами, которые мы приписывали им выше на
с. [370]. 6. Общий спрос на рынке является суммой
спроса отдельных покупателей. Причем <на этом
рукопись обрывается).
*

Комментарии
*
Авторы комментариев В. В. Иванов, М. С. Ковалева, С. Л. Комлев,
Н. Л. Макашева, В. В. Сапов, А. Ф. Филиппов, О. Ю. Шибалкин.
Текстологическая подготовка проведена В. В. Ивановым, М. С.
Ковалевой.
Уточнение библиографии и выверка цитат сделаны М. С.
Ковалевой.
История передачи рукописи из тюрьмы неизвестна, и, видимо,
теперь ее уже трудно восстановить. Доподлинно известно, что она
все годы хранилась в домашнем архиве Н. Д. Кондратьева в том
самом виде — переложенная газетами по отдельным главам
(некоторые главы газетами 1931 г.),—как летом 1989 г. ее передала
в Институт социологии АН СССР для подготовки к настоящему
изданию дочь ученого — Елена Николаевна Кондратьева.
В 60-е годы Евгения Давыдовна Кондратьева (жена Н. Д.)
сделала первую расшифровку рукописи и собственноручно
напечатала первую машинописную копию. Позднее по инициативе
Елены Николаевны Кондратьевой с первой машинописи была
снята вторая, профессиопальпая машинописная копия.
Перед началом работы составители располагали: оригиналом
рукописи, написанным рукой Н. Д. Кондратьева; первой
машинописной копией, выполненной Е. Д. Кондратьевой; второй
машинописной копией. Для работы над комментариями были сняты
ксерокопии со второй машинописной копии. Параллельно с работой
по комментированию шла текстологическая подготовка рукописи
к печати: текст ксерокопии сверялся непосредственно с текстом
рукописи. При чтении «темных» мест привлекалась первая
машинописная копия. Исправления вносились в ксерокопию. В ходе
работы стало понятно, что если бы Евгения Давыдовна не взяла
на себя самоотверженный труд по первоначальной расшифровке
рукописи, подготовка текста к изданию была бы неизмеримо
сложнее, затянулась бы еще на год-два, а количество
нерасшифрованных мест было бы значительно бблыпим (см. факсимильное
изображение отдельных листов рукописи).
Сама рукопись состоит из 728 листов, незначительно
отличающихся друг от друга по размерам и варьирующих вокруг
формата А4. Листы неоднородны: бумага разного качества, для
записей под карапдаш. для матипописи, листы в клетку, в линейку.
Текст выполпен фиолетовыми чернилами перьевой ручкой.
Имеется несколько страпиц, выполненных карандашом, встречается
карандашная правка и карандашные пометки для себя.
Текст выполнен в основном на одной стороне листа, но иногда
на оборотной стороне предшествующего черновика. Небольшие
вставки в текст сделаны над строкой, редко — па полях; вставки,
не умещающиеся на лицевой стороне листа, даны, как правило,
на обороте с характерной пометкой «н/об» в том месте текста,
к которому относится вставка, и номером вставки, если их более
одной на страницу.
409

Факсимильное изображение листов рукописи Н. Д. Кондратьева
Особую заботу составила проверка библиографии. Это связано
не только с ее значительным объемом, но и с тем, что весь круг
чтения Н. Д. Кондратьева с помощью директивного развития
науки перешел в разряд так называемой малоспрашиваемой, редкой
или отсутствующей в библиотеках литературы. Что немало
затрудняло поиск. Все библиографические данные и цитаты
настоящего издания выверены и могут использоваться в
теперешнем виде в дальнейших научных исследованиях. Все ошибки и
неточности, имеющиеся в рукописи, вынесены в примечания.
В ходе подготовки было реконструировано несколько довольно
сложных случаев, когда требовалось установить автора, или
название цитируемой работы, или определить местопахождепие
приведенной в рукописи цитаты. В основном тексте этого тома
все реконструкции даны в квадратных скобках, а некоторые снаб-
410

жены дополнительно примечаниями. Примечания даны также и
в случаях, когда установить соответствие между текстом и
сноской по разным причипам не удалось.
ГЛАВА I
'* Кондратьев, таким образом*, не просто обосновывает
концепцию реализма в принципе. Он становится на точку зрения,
разделяемую многими философами и социологами, которые пытаются
обосновать онтологический подход. У Кондратьева, как и
Н. Гартмана, А. Г. Уайтхеда, X. Дриша (если говорить о
философах) или как у Т. Парсонса, Н. Лумана (если говорить о
социологах), речь идет о слоистой реальности. Это, судя по всему,
вообще неизбежный в таких случаях ход мышления.
2* Отсылка дана на § 25 «Понятие о совокупностях.
Совокупности логические и реальные» главы IV указанного труда
411

Н. И. Бухарина. Далее из текста явствует, что Кондратьев
вкладывает в понятие «совокупность» более глобальный и глубокий
смысл, делает его одним из основных в социальном познании.
Деление совокупностей на логические и реальные у Бухарина
не совпадает с делением на мнимые и реальные у Н. Д.
Кондратьева.
3* Эту закономерность «больших чисел» классически
сформулировал П. С. Лаплас: «В кругу непостоянных и неизвестных
причиы, которые мы разумеем под именем случая и которые
делают ход событий непостоянным и неправильным, по мере
увеличения их числа возникает заметная, поразительная
правильность, которая кажется зависящей от преднамеренности и
которую считали доказательством Провидения» (Лаплас П. С. Опыт
философии теории вероятностей. М., 1908. С. 63).
«Правдоподобие,— утверя{дает далее Лаплас,— слилось бы... с достоверностью,
если бы число повторений того или иного события сделалось
бесконечным» (там же, с. 67).
4* То, что Кондратьев называет тут «совокупностью», весьма
близко современному понятию системы. Параллели к этим его
рассуждениям можно в той или иной мере найти почти у любого
сторонника системного подхода в социологии.
5* Структура реального мира по Кондратьеву представляет
собой усовершенствованную «лестницу существ», известную еще
с античности. В современной ему науке сходные рассуждения
можно обнаружить в философской антропологии (у М. Шелера и
X. Плеспера), а из позднейших построений наиболее
примечательна и интересна для сопоставления парадигма «удела
человеческого» в книге: Parsons T. Action theory and human condition. N. Y.,
1978.
6* Здесь и далее Н. Д. Кондратьев делает отсылки на
указанное сочинение Г. Ф. Морозова для подтверждения своих
мыслей, для возможных аналогий.
7* Художественной иллюстрацией этой мысли Кондратьева
может служить повесть американского писателя Торнтона Уайл-
дера «Мост короля Людовика Святого». В основу повести
положено трагическое событие, происшедшее 20 июля 1714 г.,— «рухнул
самый красивый мост в Перу и сбросил в пропасть пятерых
спутников». Очевидец этого события францисканский монах
брат Юнипер, давно уже мечтающий о придании богословию
статуса точных наук, задался целью ответить на вопрос: «Почему
эти пятеро?». Используя терминологию Кондратьева, можно
сказать, что брату Юниперу удалось превратить «мнимую
совокупность» из пяти человек в «реальную» (и тем самым доказать
закономерность их —на первый взгляд случайной —гибели),
благодаря наличию «контролируемых условий».
5* Понятие системы оказывается у Кондратьева более узким,
чем понятие совокупности. Органицистские аналогии являются
у него вполне традиционными, а указание на телеологический
характер соответствующих совокупностей играет в дальнейшем куда
меньшую роль, чем можно было бы ожидать при столь
последовательном системно-функциональном подходе.
9* Это утверждение можно рассматривать как общую, не-теле-
ологическую и не-организмическую формулировку принципа
функционального подхода.
,0* Сходные рассуждения можно /найти у ряда теоретиков
того времени. В частности, исследование не-человеческих форм
Ш

социальной организации — у животных и даже растений — считал
частью «общей социологии» Ф. Тёшшс. Ср. его «Введение в
социологию», изданное как раз в 1931 г.
п* Ссылка на § 26 указ. соч. Бухарина —«Общество как
реальная совокупность или система» — сделана Кондратьевым, по
существу, для обнаружения своего научного оппонента. Несмотря
на то что Бухарин к этому времени уже не был официальным
партийным теоретиком, его труд оставался практически
единственным изложением марксистско-ленинского теоретического
обществоведения.
>2* В дополнение (франц.).
ГЛАВА II
1* Интроспекция (от лат. introspecto — смотрю внутрь) —
самонаблюдение, основной метод исследования в психологии
конца XIX —нач. XX вв.
2* Бихевиоризм (от англ. behavior) — направление в
психологии, возникшее в нач. XX в. Основоположником бихевиоризма
является американский психолог Джон Б. Уотсон. Ему же
принадлежит определение сущности бихевиоризма: «С точки зрения
бихевиоризма, подлинным предметом психологии (человека)
является поведение человека от рождения и до смерти. Явления
поведения могут быть наблюдаемы точно так же, как и объекты
других естественных наук. В психологии поведения могут быть
использованы те же общие методы, которыми пользуются в
естественных науках. И поскольку при объективном изучении
человека бихевиорист не наблюдает ничего такого, что он мог бы
назвать сознанием, чувствованием, ощущением, воображением,
волей, постольку он больше не считает, что эти термины
указывают на подлинные феномены психологии. Он приходит к
заключению, что все эти термины могут быть исключены из описания
деятельности человека, этими терминами старая психология
продолжала пользоваться потому, что эта старая психология,
начавшаяся с Вундта, выросла из философии, а философия, в свою
очередь, из религии. ...Наблюдения над поведением могут быть
представлены в форме стимулов (С) и реакций (Р). Простая
схема С — Р вполне пригодна в данном случае. Задача психологии
поведения является разрешенной в том случае, если известны
стимул и реакция» (Уотсон Д. Б. Бихевиоризм / Хрестоматия по
истории психологии: Период открытого кризиса (начало 10-х
годов—середина 30-х годов XX в.). М., 1980. С. 35—36). В другой
своей статье Д. Уотсон писал: «Психологии человека не удавалось
выполнить требований, предъявляемых к ней как к естественной
науке. Утверждение, что объект ее изучения — явления сознания,
а интроспекция — единственный прямой метод для получения
этих фактов, ошибочно... Психология с бихевиористской точки
зрения есть чисто объективная, экспериментальная область
естественной пауки, которая нуждается в интроспекции так же мало,
как такие науки, как химия и физика» (Уотсон Дж. Б.
Психология с точки зрения бихевиориста / Там же. С. 33).
3* Классическое определение Аристотеля «человек — по
природе существо общественное» (z©ov яоА-ixikov) сформулировано им
в «Никомаховой этике», 1097 в11 (Аристотель. Соч. М., 1984. Т. 4.
С. 63).
4* Чистая доска (лат.).
413

5* Т. е. мотивация по схеме «причина—следствие» или
«стимул—реакция».
6* Голод упомянут в этом перечне, конечно, не случайно.
И дело даже не столько в том, что люди поколения Кондратьева
пережили два катастрофических голода, обрушившихся на Россию
в течение первых полутора десятков лет большевистского
правления. Проблемой голода очепь серьезно занимался ближний друг
Кондратьева П. Л. Сорокин. В 1922 г. он подготовил большую
монографию «Голод как фактор», весь тираж которой был упич-
тожсн по распоряжению властей после того, как осенью 1922 г.
Сорокин в составе большой группы ученых и писателей был
изгнан из страны. Весь этот комплекс идей П. А. Сорокина был,
разумеется, хорошо энаком Кондратьеву. Косвенным образом он
довольно широко использует их в своей книге, и если при этом
у пего нет прямых ссылок на труды научного собрата, то по
«вполне понятным» причинам.
7* В рукописи на месте слов, заключенных в квадратные
скобки, смысловой повтор: «испытывают ее воздействие». В
скобках использован оборот, зачеркнутый в рукописи двумя строками
ранее.
8* На указанных страницах в § 27 «Характер общественной
связи» читатель найдет у Бухарина рассуждения на ту же тему,
что и у Кондратьева. Концепция Бухарина выступает в роли
адресата внутренней полемики Кондратьева с воинствующим
материализмом.
9* Закон, или принцип, гетерогонии целей является у
В. Вундта (1832—1920) вариантом более общего закона
творческих производных, который он считал присущим не только
явлениям психического, но и исторического мира. У Вундта
можно найти такие формулировки этого принципа: «Поступок,
возникающий из определенного мотива, осуществляет кроме
предназначенных данным мотивом целей и другие, непосредственно не
намеченные действия. В то время как эти последние являются
в сознании и вызывают в нем чувствования и влечения, они,
с другой стороны, становятся новыми мотивами, которые или
осложняют или изменяют первоначальный волевой поступок, или
заменяют его другим. По этой главной своей форме упомянутую
модификацию закона производных можно обозначить как принцип
гетерогонии целей» (Вундт В. Введение в психологию. Пер. Н. Сам-
сонова. М., 1912. С. 132). ...Иначе принцип гетерогонии целей
выражает, «что достигнутые цели выходят за пределы поводов или
представлений цели, из которых они первоначально вытекли,
т. е. на пути между началом и концом целевого ряда к ним из
нежславшихся побочных результатов притекает тем больше
новых мотивов, чем обширнее самый ряд» (Вундт В.
Естествознание и психология/Пер. А. Ф. К. под ред. В. В. Битпера. СПб., 1904.
С. 92). Еще одну формулировку даем здесь в переводе с пем.
П. Б. Струве, данном в его книге «Хозяйство и цена» СПб., М.,
1913. Ч. I. С. 38). Принцип гетерогонии целей состоит в том, что
«везде, где целевые представления вступают в ход событий как
причинные условия, действующий в качестве причины целевой
мотив отнюдь не вполне совпадает с являющейся следствием
этой причины объективной целью, но последняя в большем или
меньшем размере превышает предшествующее ему целевое
представление или же под влиянием / противодействующих условий
отстает от него. Всякая воля, поступающая целесообразно, дости-
414

гает поэтому целей, которые не составляли предмета хотения,
потому что не предвиделись, и в то же время, с другой стороны,
отдельные бывшие в представлении цели вследствие встречаемого
ими сопротивления не осуществляются» (Wundt W. System der
Philosophie. 2-te Aufl. Leipzig, 1807. S. 328).
,0* Своего рода, своеобразный (лат.).
и* В настоящее время за этой наукой закрепилось название
социальной психологии.
,2* Отделение социологии от психологии было одной из
важнейших задач классиков науки. Кондратьев проводит это
различение, во-первых, применительно уже не к социологии вообще,
а к социальной психологии (что гораздо труднее), а во-вторых, он
делает это — несмотря на акцентированное употребление понятия
«методологический» — не столько методологически, сколько
онтологически, через различение «рядов», т. е. уровней реальности.
,3* Отсылка дана на § 36 «Вещи, люди, идеи» указанного
труда Бухарина. Из дальнейшего текста Кондратьева становится
ясным, что в вопросе о материальной стороне общества он видит
«технологический детерминизм» Бухарина и не приемлет его.
м* Кондратьев очень близок здесь (фактически повторяет)
к трактовке символа, которую развивает П. Сорокин в своей
брошюре «Символы в общественной жизпи» (Рига, 1913).
15* Имеется в виду параграф «Товарный фетишизм и его
тайна» в первой главе «Капитала» К. Маркса (Маркс К., Энгельс Ф.
Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 80—93).
ГЛАВА III
'* Страница в произведении Лифмана установлена по книге:
Солнцев С. И. Введение в политическую экономию. Пг., 1923. С. 13.
2* В рукописи первое слово из взятых в квадратные скобки
отсутствует, а последние два зачеркнуты.
3* Букв.: опыт Креста, здесь: решающий эксперимент (лат.).
4* Современное — шкала.
5* В рукописи ошибочно указана страница 33.
6* То понимание экономики, которое здесь подвергает критике
Н. Д. Кондратьев, стало в дальнейшем' доминирующим на Западе.
В последние полвека оно обычно ассоциируется с определением
Л. Роббинса, в соответствии с которым экономическая паука
изучает взаимосвязи между целями и средствами, отражающие
альтернативные способы использования ресурсов (Robbins L. A. An
essay on the nature and significance of economic science. L., 1935.
P. 16). Иными словами, на первый план выдвигается
целенаправленность экономической деятельности, тогда как ее социальпый,
конкретно-исторический контекст остается в тени. В 80-е годы
зарубежные экономисты-теоретики стали все чаще обращать
внимание на ограниченность данного подхода, во многом воспроизводя
аргументацию Н. Д. Кондратьева.
7* Взгляды Маркса и Родбертуса по отдельным вопросам
имеют определенное сходство, однако гораздо существеннее
принципиальные расхождения между ними в области мировоззрения,
экономической теории и политики, которые по позволяют с
достаточным основанием говорить о «школа Родбертуса—Маркса».
8* В области методологии политической экономии Штольцман
отстаивал чисто телеологический принцип, полагая
первостепенную важность этического элемента в социальной жизни общества
415

в целом и экономической в частности. Важнейшее место в эко- I
номических исследованиях отводил проблемам распределения,
в подходе к которым проявилась эклектичность его позиции: он
отстаивал идею прожиточного минимума, дюринговскую идею
силы и права, принцип дифференциации доходов Кларка и т. д.
9* Закон (или теория) предельной полезности — одно из
основных понятий утилитаризма, разработанное первоначально
И. Бентамом и Дж. Ст. Миллем, в трудах которых произошло
слияние идеи этической полезности с экономической наукой.
В дальнейшем этот закон использовали и развивали теоретики
исторической и австрийской школ и отдельные представители
западной политэкономии (например, Шумпетер).
10* То же самое через то же самое (лат.).
п* Камералисты — имеются в виду немецкие экономисты и
правоведы XVII — начала XIX вв. Камеральными науками
называлась совокупность знаний о государственном хозяйстве. В
рамках камералистики границы между отдельными дисциплинами в
известной мере затушевывались.
Физиократы — представители одного из основных направлении
буржуазной политической экономии, возникшего во Франции в
XVIII в. (Ф. Кенэ, А. Тюрго, В. Мирабо, П. де Немур).
Характерным для физиократов было признание объективной реальности
внешнего мира, что нашло выражение в идее «естественного
порядка» (l'ordre naturel). В экономической теории эта идея
воплотилась; в принципе laissez faire, laissez passer, означавшем
невмешательство в экономику, предоставление рыночным силам
неограниченных возможностей устанавливать порядок в хозяйственной
Жизни общества.
,2* По изданию: N. Y., 1963. Vol. I. Р. 63; Vol. III. P. 409.
13* Ссылка дана на главу II «О человеке как предмете
социальной науки».
14* Ссылка дана на главу LV «О социальной науке».
15* Вальрас — автор системы общего экономического равпо-
весия, для многих поколений экономистов ставшей
принципиальной основой анализа экономики в целом. Предложенная Вальра-
сом система по своей сущпости является статичной: в ней были
заданы не только базисные характеристики поведения
экономических субъектов, но и исходные объемы благ, которыми они
располагали. При этих условиях ставились задачи определения
равновесных меновых пропорций (цен), при которых
обеспечивается равенство спроса и предложения на всех рынках. Сам
Вальрас рассматривал свой метод анализа как статический,
противопоставляя его динамическому подходу, который он связывал с
проблематикой экономического роста. Вместе с тем в ходе
многолетней работы над моделью общего равновесия (представлявшей
в действительности целую серию моделей) он касался проблемы
ее дппамизации. Решоппс этой проблемы Вальрас видел в
описании траектории движения системы к равповесию. Он допускал
возможность различного рода «неравновесий» (в том числе
связанных с появлепием новых средств производства и предметов
потребления) в период приближения системы к равновесию. Все
эти обстоятельства позволяют некоторым современным теоретикам
говорить о том, что Вальрасу не была совершенно чужда
динамическая постановка проблем равновесия. Однако признанной
остается по-прежнему точка зрения о статическом характере его
модели и о попытках ее дипамизации, ограниченных
сравнительной статикой: когда анализируются изменения равновесных цен,
416

вызванные экзогенными изменениями целевых функций, исходных
запасов благ и т. д.
,6* В соответствии с современным пониманием границ
народного хозяйства научная и техническая деятельность протекают
в рамках экономики. Это, однако, не снимает проблемы, на
которую здесь обращает внимание Н. Д. Кондратьев. Речь идет о том,
что «экономический принцип» — это, по сути, формальный
принцип рациональности, применимый всюду, где предпринимаются
целесообразные действия. В 70-е годы за рубежом появились
работы, в которых с позиций данного принципа анализировались,
например, брачно-семейные отношения, политические акции и др.
Эти работы открыли новые области плодотворного использования
моделей оптимизационного типа. Однако замысел их создателей
на деле включить в предметную область экономической науки
любые процессы, которые поддаются оценке с точки зрения
«экономического принципа», в целом не получил широкой поддержки.
,7* Учетверение термина {лат.) — логическая ошибка,
заключающаяся во введении в силлогизм лишней посылки.
,8* В разделе I указ. сб. «Предмет и метод политической
экономии» приводится работа К. Маркса «Введение к Критике
политической экономии» в переводе Б. Пашуканиса. Цитата сводная:
первое предложение в рук. Н. Д. Кондратьева дано с некоторыми
неточностями, здесь дается в соответствии с источником — см.
с. 12 указ. соч.; второе предложение — см. с. 22; третье —
см. с. 18; четвертое — см. с. 23.
19* В рукописи дана сноска на другое издание этого
произведения (1914 г.) и значится страница 208.
20* См. примеч. 5 к главе IV.
ГЛАВА IV
1* Имеется в виду, конечно, категория стоимости. Перевод
немецкого Wert как «ценность» типичен для русской науки
конца XIX— начала XX в. Соответственно «трудовая теория
стоимости» переводилась как «трудовая теория ценности» (см., напр.,
«Философию хозяйства» С. Н. Булгакова).
2* Пункт дописан позже.
Зф В современных русских переводах приняты выражения
естественной и рыночной цены товаров. См.: Смит А.
Исследование о природе и причинах богатства народов. М., 1962. С. 50—55.
4* В рукописи дано неполное название книги А. Смита —
Wealth of nations без выходных данных.
5* Следующий далее до конца главы текст первоначально
являлся продолжением текста на с. 143 (с. 88 рукописи)
главы III (отмечено звездочкой). На это указывают не только
смысловые и грамматические соответствия, но и сохранившаяся
пумерация страниц следующего далее фрагмента — он начинается
со страницы 89, тогда как предшествующая страница в главе IV
имеет порядковый помер 10. Вкупе с тем обстоятельством, что
фрагмент, очевидно, начинается не с начала предложения (при
том, что предшествующая страница рукописи завершается
точкой), разрыв нумерации создавал у первых читателей рукописи
впечатление утраты части рукописи.
Тот факт, что данный фрагмепт главы IV первоначально
являлся продолжением текста главы III, был обнаружен
Владимиром Павловичем Коломийцевым при подготовке небольших от-
14 Н. д. Кондратьев . 417

рывков из глав III и IV к публикации в журнале «Проблемы
теории и практики управления» (1989. № 5). Им же было
предположительно указано место в тексте, с которым был
первоначально связан данный фрагмент. Анализ рукописи подтвердил
затем его предположения.
6* Критика экономического учепия Л. Смита и иеявпая
критика К. Маркса (допускавшего существование труда только
простого и сложного) во многих своих пунктах наномипает ту
критику «экономического материализма», которую развивает С. Н.
Булгаков в последней главе «Философии хозяйства». Отсутствие в
тюремной рукописи Кондратьева ссылки па Булгакова вполне
понятно, но не следует упускать из виду, что в плане
мировоззренческом они стоят на противоположных позициях. В отличие от
булгаковской, критика Кондратьева посит «имманентный»
характер, но уже в пачале 30-х годов марксизм был пастолько
догматизирован, что любая критика «единственно верного учения»
расценивалась как «враждебная вылазка» и «идеологическая
диверсия».
7* В рукописи главы IV в этом месте текст обрывается.
Имеется даже карандашная пометка рукой Н. Д. Кондратьева:
«Конца нет». Однако текст, следующий после звездочки, был
обнаружен нами (В. В. Ивановым) на обороте с. 90 рукописи
главы III. Тот факт, что обпаружепные пами строки действительно
являются продолжением текста, подтверждается не только
смысловой и грамматической согласованностью, по и сохранившейся
нумерацией — оборот имеет помер 92, а последняя страница
рукописи главы IV имеет номер 91.
В целом ситуацию можно представить примерно следующим
образом. Первоначально фрагмент главы IV, размещенный па
с. 89, 90, 91 рукописи главы IV и на с. 92 (представляющей
в пастоящее время оборот с. 90 главы III)—с. 122—124 паст,
изд.,— служил продолжением текста на с. 88 рукописи главы III
(с. 115 настоящего издания). Затем Н. Д. Кондратьев решает
изъять с. 89—92, откладывает их в сторону, возможно,
предполагая отказаться от них, и пишет новое продолжение текста
главы III, начиная со с. 89. Новую с. 90 он пишет —по ошибке или
сознательно — па обратной стороне «старой» с. 92. Ошибка,
видимо, так как при отказе от текста целиком он, вероятно, и
использовал бы целиком обратные (чистые) стороны всех отложенных
листов. Затем, написав первые 10 страниц главы IV, Н. Д. Коп-
дратьев^ понимает, что дальше можно использовать фрагмент,
изъятый им из главы III, и он подкладывает его в главу IV
после с. 10. Просмотрев фрагмент, он обнаруживает его
незавершенность и делает для себя карандашную пометку «Копца
нет», по так и пе успевает переработать главу, связать
фрагменты, дописать (пайти) окончание и упорядочить нумерацию.
ГЛАВА V
•* Содержание глав V—VII показывает, что фплософско-мсто-
дологические воззрепия Н. Д. Кондратьева паходятся под сильпым
воздействием неокантианства. Неокаптиапство как паправлепие
философской мысли было широко распространено в среде
европейской и российской интеллигенции начала XX в.,— его влияние
так или иначе испытали па себе К. Каутский, Э. Берпштсйп,
С. Н. Булгаков, П. Б. Струве и др. Йеокантианство сформирова-
418

лось как попытка адаптировать учение И. Канта к реалиям коп-
ца XIX —пачала XX в. и развивалось в осыовпом в рамках двух
школ — марбургскои и бадепской. Виднейшими представителями
марбургскои школы неокантианства являлись Г. Коген, П. Наторп,
Н. Гартман, а также Э. Кассирер. Осповное внимание
представители марбургскои школы уделяли разработке проблем логики
паучного познания и анализу способов организации человеческого
опыта. Баденская школа неокантианства, к которой принадлежат
13. Шшдельбанд и упоминаемый Н. Д. Кондратьевым Г. Риккерт,
основное внимание сосредоточивала на анализе ценностей
человеческой культуры и методов научного познания. Среди методов
пауки, в частности, выделялись номографический метод, целью
которого является обнаружение общего в изучаемых явлениях
и поиск закономерностей их свершения, и идиографический
метод, направленный на описание единичных, неповторимых
событий и фактов. Соответственно используемым методам выделялись
номографические пауки, к которым отпссены большинство
естественных наук (физика, химия и др.), и идеографические, к
которым причисляются история и некоторые естественные науки,
например география.
2* Вероятно, Н. Д. Кондратьев имеет в виду следующее
высказывание: «Мы никогда не познаем вещей в том, что они
представляют собою, а всегда познаем их лишь в их
взаимоотношениях, и что мы можем констатировать в них лишь отношения
пребывания и изменения... Смысл идеи относительности не тот, что
мы всегда можем постигнуть мыслью лишь отношения между
элементами бытия, причем сами эти элементы все же еще
мыслятся, как темные, сама по себе существующая сущность, а в том,
что можем дойти до КАТЕГОРИИ вещи лишь через КАТЕГОРИЮ
отношения» (Кассирер Э. Позпапие и действительность: Понятие
о субстанции и понятие о функции. СПб., 1912. С. 395—396).
3* Сноска па Риккерта здесь и далее на с. 133 дана по
русскому переводу, хотя в рукописи указапо немецкое издание (Ric-
kert У/. Die Grenzen der naturwissen9chaftlichen Begriffsbildung.
[Eine logische Einleitung, in die historischen Wissenschaften.]
Tubfingenl und Leipz[ig], 1902) без указания страниц. Цитата на
с. 133 полностью идентична русскому переводу Бодена. Характер
цитирования в обоих случаях позволяет сделать предположение,
что Н. Д. Кондратьев пользовался или этим изданием, или
цитировал Риккерта по книге А. А. Чупрова.
А* «...Исследователь, высказывающий результат
экспериментального исследования, всегда выходит за пределы простого
сообщения об особом индивидуальном переживании восприятия. Он
констатирует пе последовательность и игру известных
чувственных впечатлений, всплывших в нем для того, чтобы потом опять
превратиться в ничто, а постоянные «свойства» постоянных
вещей и явлеппй... Даже простейшее суждение о каком-нибудь
эмпирическом положеппи вещей приписывает ему ПОСТОЯНСТВО
(Bestand) и ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬ, которых скоротечпое
чувственное переживание как таковое не в состоянии достигнуть...
Оно содержит утверждение, что когда бы только ни оказались
осуществленными условия, которые объединены в понятии
субъекта этого суждения, ВСЕГДА И НЕОБХОДИМО с ним будут
связаны те последствия, которые высказывает понятие предиката
этого суждения... Всякое научное решение, основываемое нами
на эксперименте, опирается на скрытую предпосылку, что то, что
14*
419

найдено значимым здесь и теперь, остается значимым для всех
мост и всех времеп, поскольку останутся неизменпыми остальпыо
условия опыта. Лишь в силу этого припципа «субъективный»
факт чувственного восприятия превращается в «объективный»
факт научного суждения» (Кассирер Э. Указ. соч. С. 311—312).
5* См. выше примеч. 3.
б* «...Ралво мы не искажаем непосредственное бытие,
открывающееся пам в чувствепном ощущении, когда мы подчиняем
его схеме паших математических понятий и этим сызнова
разлагаем эмпирическую определенность и связанность бытия в
свободе и произволе мышления?» (Кассирер Э. Указ. соч. С. 156).
7* «Научное познание сводится, таким образом, к
систематической схематизации действительности. Признание этого факта
выдвигает па центральное место в теории науки вопрос о тех
приемах упрощения, при помощи которых наука выполняет свои
функции» (Чупров А. А. Очерки по теории статистики. СПб.,
1910. С. 44).
8* «...Система „возможных" синтезов понятий, развитая
раньше в математике, доставляет основную схему тех связей, которые
мысль пытается установить в материале действительности»
(Кассирер Э. Указ. соч. С. 331).
9* «...Ведь научный опыт никогда не имеет своим настоящим
предметом необработанный материал чувственного восприятия,
а всегда ставит на его место целокупность условий, которую он
сам построил и которой он предписал ее границы. Эксперимент
поэтому, строго говоря, никогда не имеет в виду действительного
случая, как он дан нам в определенном месте и в определенное
время, во всей полноте его особых черт, а ИДЕАЛЬНЫЙ случай,
который мы подставляем вместо него» (Кассирер Э. Указ. соч.
С. 326).
10* Здесь у Н. Д. Кондратьева, видимо, ошибка. Судя по книге
С. И. Солнцева «Введение в политическую экономию» (Пг., 1923.
С. 98), он имел в виду с. 59 указ. соч. Лифмана, где есть прямое
подтверждение этого положения: «Я не могу самым глубоким
философским рассуждениям о сущности и методах политической
экономии придавать какое бы то ни было значение для развития
нашей науки. В действительности практические результаты от
этих современных занятий политэкономов философией для
экономической теории равны нулю, и я опасаюсь, что ожидать чего-
нибудь благоприятного для развития экономической теории от
всех этих философов и методологов в будущем не приходится»
(Leifman R. Op. cit. S. 59).
п* Здесь очевидная неточность в сноске — у Пуанкаре нет
этих слов.
ГЛАВА VI
'* В рукописи пропуск нумерации страниц с 43 по 67.
2* Сноска, по-видимому, относится к предложению «Все наше
позпапие действительно состоит в установлении отношений...»
или к следующему за ним. /
3* О борьбе каузального и телеологического способов
объяснения мира в истории философии см.: Кассирер Э. Указ. соч.
С. 177 и далее.
4* В рукописи ошибочно указана с. 147.
420

5» Продолжение этой мысли обнаружено на обороте с. 71
рукописи: «То жо самое приложимо я к В. То, что мы
обозначаем здесь одной буквой Я, фактически может быть целым
комплексом явлений В\ В2, В\ ..., Вп. Так, если под А мы понимаем
цену бушеля пшеницы Manitova в 1913 г. на Ливерпульской бирже,
то очевидно, что здесь явление А включает в себя целый ряд
характеризующих его элементов: вид товара, о цене которого идет
речь, его сорт, время и место установления цены. И если под 2?...».
6* Здесь в рукописи вместо т стоит цифра 3.
7* От лат. constellatio — созвездие. В данном случае означает
уникальное сочетание социальных (или каких-либо иных)
явлений, обусловливающих данное событие.
8* Уход в бесконечность {лат.).
9* Отметим, что здесь Н. Д. Кондратьев фактически
определяет понятие обратной связи, являющееся ключевым для
кибернетики и общей теории систем.
10* Имеется в виду работа Э. Дюркгейма «Самоубийство»
(в русск. пер. 1912 г.).
11 * Слово восстановлено по черновику на обороте с. 83
рукописи.
12* Ср., например: «В естественных науках, достигших
высокого развития, употребление понятий причины и действия все более
ограничивается, становится все реже. Это имеет свое веское
основание, ибо указанные понятия изображают дело лишь весьма
приблизительно и неполно, им недостает определенности... Как
только удастся охарактеризовать элементы событий измеримыми
величинами... взаимная зависимость элементов друг от друга
гораздо полнее и точнее выражается ПОНЯТИЕМ ФУНКЦИИ»
(Мах Э. Познание и заблуждение: Очерки по психологии
исследования. М., 1909. С. 181).
,3* См. об этом хотя бы у А. Пуанкаре «Наука и метод»
(Одесса, 1910. С. 90), где рассматривается аналогичный пример с
черепицей.
м* В рукописи дано неполное описание книги. В 1910 г.
в России было издано два разных перевода этой работы
Пуанкаре—в Петербурге в пер. Б. Кореня и в Одессе в пер. И. К. Бру-
силовского. Сравнение переводов дало возможность уточнить, что
Н. Д. Кондратьев пользовался одесским изданием.
'5* Здесь у Пуанкаре рассматриваются иные цримеры
влияния случайности на определенное действие — о неустойчивом
равновесии и падении конуса, стоящего на вершине, о предсказании
погоды, распределении малых планет по Зодиаку, игре в рулетку.
Основная мысль Пуанкаре — человеку свойственно приписывать
случаю свое незнание действительных причин того или иного
явления.
ГЛАВА VII
'* Поврежден (оторван) левый верхний угол страницы
рукописи.
2* Совершенно четко, с полной ясностью (лат.).
3* В рукописи слово однозначно не прочитывается, средний
слог предложенного варианта отсутствует, совершенно отчетливо
написано окончание «зе». Последнее обстоятельство не
противоречит смысловой расшифровке, так как в рукописи часто
встречается написание буквы «з» вместо принятой ныне «с». Напри-
421

мер, слово «исследование» по всей рукописи выглядит как
«исследование».
4* У Ланно-Даннлевского эта мысль формулируется
следующим образом: «„Закон" образования ряда, т. е. закон, по
которому эволюционный ряд повторяется, иллюстрируется хотя бы па
примере развития яйца согласно формуле 2", где п получает
последовательные зпачения, 1, 2, 3, ..., п; таким образом можно
представить процесс сегментации яйца па 2, на 4, 8 и т. д. частей.
Историк-социолог может также интересоваться процессом
образования ряда и с такой точки зрения формулировать его,
например, в смысле возрастающей дифференциации ипдивидуумов,
т. е., главным образом, их „духовной свободы"» (Указ. соч.
С. 151).
5* В рукописи вместо п. 6 — цифра 5. Это следствие того, что
первоначально данный фрагмент был действительно пятым (судя
по зачеркнутой нумерации страниц, впешнему виду бумаги и
чернил), что подтверждается также согласованием пачала дапного
параграфа с зачеркнутым началом параграфа 5 этой главы. Но
новая нумерация страниц, сделанная карандашом Н. Д. Копдрать-
евым, соответствует по последовательности цифре 6.
6* Своего рода, особого рода, своеобразный (лат.).
7* Скорее всего в распоряжении Копдратьсва по было ука-
заппой книги и он сделал сноски по: Чупров А. А. Очерки по
теории статистики. СПб., 1910. С. 256. Таблица проверена и
исправлена по первоисточнику издания 1903 г. (S. 114).
8* Около этого предложения на полях рукописи пометка ка-
рапдашом: «Броун». Очевидно, имеется в виду броуновское
движение.
9* «...Большой строгостью это рассуждепие (о механизме
действия закона больших чисел) не отличается. Оно не столько ар-
гумептирует, сколько иллюстрирует; обращая наше внимание на
характер и образ поведения причин, определяющих ход
рассматриваемых событий, оно апеллирует к инстинкту
антропоморфизма; оно рисует нам картину того, как общие причины своей
неизменностью и упорством преодолевают мало-помалу причины
индивидуальные, перекрывающие их в каждом отдельном случае,
но в характере своем непостоянные» (Чупров А. А. Указ. соч.
С. 227).
10* В рукописи описка в формуле: в нижнем пределе
интеграла стоит е.
п* Текст обрывается на переносе. Далее карандашом
отсылка на оборот страницы, где дан, по-видимому, план продолжения
параграфа: «Переход к I лемме. Формулировка] леммы. Ее
интерпретация. Бериштейн. Лахтип (эксперимент). В целом».
12* Здесь на полях рукописи есть заметка карандашом:
«Законы эволюции и их сдипство».
13* В рукописи описка: «t = 0».
и* Возможпо, здесь предполагалось дать фразу с оборота
76-й страницы рукописи: «Так, единичный атом или молекулу и
их движепия мы рассматриваем как элемептарпос событи
внешнего атомно-молекулярного макрокосма. Наоборот; данную массу
газа мы рассматриваем как производное и сложпор явлепие этого
мира. И если событие является для данной области элементарным,
в таком случае оно неизбежно является элементом той или иной
совокупности таких же или аналогичных событий. В нашем
примере атомы и молекулы всегда даны пам в составе тех пли иных
422

совокупностей, т. е. в составе тех или иных физических тел».
,5* «Всякий физический закоп есть приблизительный и
потому временный и относительный закон» {Дюгем П. Физическая
теория. Ее цель и строение. СПб., 1910).
,6* Как оспование мира вещей {лат.).
,7* Далее в рукописи следуют незачеркпутые слова
«бесконечно мало».
,8* Демон Максвелла — гипотетическое существо (или
устройство), способпое наблюдать и реагировать на движение
отдельных молекул. Используя подобный образ, английский физик
Дж. К. Максвелл в 1871 г. пытался иллюстрировать возможность
парушения второго закона термодинамики о неубывании
энтропии в замкнутой физической системе.
ГЛАВА VIII
'* Бытие; долженствование (нем.).
2* Далее в рукописи следует пезачеркпутое слово «между».
3* Этическая (социально-этическая, новоисторическая)
школа — направление в рамках исторической школы политической
экономии, сформировавшееся в конце XIX в. в Германии,
представители которой развивали идеи старой исторической школы.
Историческая школа сложилась в Германии в середипе XIX в.
Ее представители выступили с критикой идеи классической
школы с национальпо-исторических позиций. На формирование
исторической школы политэкономии большое влияние оказало
историческое направление в правоведепии, прежде всего в лице
Ф. К. фоп Савипьи, а также философия Г. Гегеля и отчасти
О. Конта. На последующем этапе ее развития особенно заметным
было влияние немецкого философа Вильгельма Дильтея (1833—
1911). Основополагающей для исторической школы была идея
относительности всех экономических явлений, а следовательно и
невозможности выявить общие экономические законы. Отсюда
ориентация па конкретно-эмпирические исследования,
позволяющие выявить закономерности, относящиеся к определенным
историческим эпохам и странам. Предшественниками
исторической школы принято считать Адама Мюллера (1779—1829) и
Фридриха Листа (1789—1846), которые противопоставили
классической школе обширные эмпирические исследования. Первыми
представителями исторической школы были Бруно Гильдебранд
(1812—1878), Карл Книс (1821—1898), Вильгельм Рошер (1817—
1894). Эти экономисты, прежде всего Рошер, отказались от
предложенного в рамках классической школы принципа сведения
всех общественных явлений к поведению экономического
человека, выступили за рассмотрение народного хозяйства как
единого целого и именно с этих позиций подходили к определению
объекта экономической пауки.
Представители этической школы особое зпачение придавали
этическому элементу п выдвигали требование подчинения
экономической политики общественной морали и общественному благу.
Вмешательство государства по только допускалось, но
рассматривалось как возможность существенно повлиять на
социально-экономическую систему.
Идеи исторической школы в целом и этической школы в
частпости разделяли не только немецкие экономисты, но и
ученые других стран: во Франции —Ф. Симиан (1873—1935), в Анг-
423

лии —А. Тойнби (1852-1883), У. Кеннингем (1849-1919), У. Эш-
ли (1860-1927), Р. Топи (1880-1962).
4* Фрагмент, заключенный в квадратпые скобки, в пастоящее
время утрачен. Текст дан по машинописной копии Е. Д.
Кондратьевой.
5* Союз социальной политики (Vercin fur Sozialpolitik) был
образован в 1872 г. на Эйзспахском копгрессе. В числе его
основателей были А. Вагнер, Г. Шмоллер, Л. Брентано, В. Зомбарт. В
программу Союза входила задача смягчения социальных противоречий
путем реформ. Непосредственной своей задачей члены Союза
считали подготовку соответствующих материалов для
законодательных органов.
6* На обороте с. 35 рукописи главы VIII имеется незачерк-
путый более ранний вариант начала данного абзаца: «Возьмем
теперь другой ряд суждепий: 1) Этот человек плохой человек,
2) Человек должен быть отзывчив на нужды других, 3) Человек
должен воспитывать свой характер в духе человечности, 4)
Любите друг друга, 5) Любовь к ближнему есть высшее благо. Или
возьмем опять параллельно другой ряд суждений: 1)
Существующая система внешней торговли не удовлетворительна, 2) Нация
должна поддерживать собственное производство хлеба, 3) Нация
должна стремиться к максимальному развитию своих
материальных и духовных производительных сил, 4) Нация должна
воспитывать хороших граждан и людей.
Являются ли эти суждения теоретическими в том смысле,
как последние были опредслепы выше?».
7* Это слово в рукописи зачеркнуто.
8* Регресс в бесконечность, бесконечпый регресс {лат.).
9* Далее в рукописи есть зачеркнутые слова «и в пауке».
10* Внеся необходимые изменения, с соответствующими
изменениями {лат,).
п* На полях рукописи пометка Н. Д. Кондратьева: «скачок».
12* В рукописи в сноске дана с. 35 и ел., но приведенные
слова находятся па с. 38 указ. соч. Туган-Барановского.
13* На обороте с. 50 рукописи пометка Н. Д. Копдратьева:
«Рассмотреть дальнейшее под углом зрения: чем пижс <?> уро-
вепь науки, тем больше она запим[ается] суждениями] цеп-
ности».
14* Идея справедливости присутствовала в экономических
воззрениях многих мыслителей прошлого.. Так, Аристотель с
позиции справедливости рассматривал проблему цен и процента,
Ксенофонт и Платон обсуждали вопрос о справедливом
хозяйствовании и государственном устройстве. Эгалитаристская этика
христианства формировала негативное отношение к рынку и к
диктуемым им законам. Ярким примером подобного отношения
является осуждение ростовщичества. Однако уже с Фомы Аквин-
ского положение меняется. Рыпок постепенно получает
одобрение, а рыночные цены — статус справедливых. При этом,
безусловно, происходит не «очищение» экономической мысли от
этики, а освящение рыпочпой этики. Заметим, что подобпая оценка
рынка прямо прпзпавалась классиками буржуазной
политэкономии. Впоследствии — и об птом пишет Кондратьев — происходило
изменение моральпых установок (например, Мрркс провозгласил
пролетарскую этику), по не Ныло создапо ни одной
теоретической системы, которая не опиралась бы па этический фупдамент,
вне зависимости от того, признавалось ли это ее авторами или
424

пот. Наиболее значительная попытка освобождения
экономической теории от этики была предпринята в рамках неоклассики,
и в особенности в рамках теории общего экономического
равновесия и связанных с иен направлений. Если не рассматривать
чисто прикладпые исследования, применительно к которым
данная проблема вообще вряд ли может быть поставлена, то,
несмотря на их эмпирическую ориентацию на описание явлений,
которая провозглашается сторонниками позитивной
экономической теории, последняя пс лишена этических элементов. Во
всяком случае применительно к псоклассике можно говорить о
приоритете индивидуального над коллективным, личного над
общественным.
15* Меркантилизм — направление экономической мысли и
экономической политики, господствовавшее в XVI—XVII вв. Во
взглядах представителей этого направления (У. Стаффорд, Г. Ска-
руффи и др.—ранний меркантилизм; Т. Ман, А. Монкрет и др.—
поздний) нашли отражение существенные изменения,
происшедшие в экономике и социальной жизни: разрушение цехового
строя и формирование единых национальных рынков, усиление
абсолютизма, выход на историческую арену торговой буржуазии
и т. д. Главную роль в экономическом развитии (накоплении
богатства, прежде всего денежного капитала) меркантилисты
отводили торговле, поощрение и защита которой наряду со
стимулированием промышленности, производящей товары на экспорт,
и формированием единого внутреннего рынка рассматривалось
как основное направление экономической политики государства.
16* Естественный порядок (франц.).
17* Естественный социальный порядок (франц.).
18* Социальный позитивный порядок (франц.).
19* Этические воззрения А. Смита представляют собой
развитие и завершение направления философской мысли — теории
нравственных чувств,— рассматривающей нравственное чувство
как оспову морали. Для Смита таким чувством было чувство
симпатии, т. е. способность разделять чувства других людей.
В том, что Смит выводил мораль из естественных свойств
человека, проявилось влияние физиократов. (См.: Смит Л. Теория
нравственных чувств: Пер. с англ. СПб., 1895).
Теорию нравственных чувств разрабатывали английские
философы Шефтсбери (1671—1713), Хатчесон (1694—1747), отчасти
ЮмТ1711-1776).
2°* Концепция естественного права —учение об идеальном
правовом кодексе, который отражает природу и запечатлен в
человеческом разуме. Характерно противопоставление
существующему правопорядку «гражданского закона» идеальпого
«естественного строя», который мыслится либо как логическая
предпосылка, либо как естественное состояние, исторически
предшествовавшее созданному людьми путем общественного договора
порядку. Идея естественного права, имеющая глубокие корни в
древности, в XVII — начале XIX вв. получила новое содержание
и широкое распространение. Исходным ее пунктом стало понятие
«человеческой природы», а также идея о естественных правах
собственности, равенство, свобода. Естественное состояние
трактовалось либо как состояние всеобщего мира, либо как война всех
против вс*х. Из этого состояния люди выходят под влиянием либо ин*
стинкта самосохранения, либо благодаря способности к
самосовершенствованию. Заключается общественный договор равных
относительно правовых норм и власти.
425

21* Возможно, Копдратьов имел в виду те места в «Богатстве
народов», где говорится о том, что частпые интересы не только
не противоречат общественной пользе, по содействуют ей. В
качестве примера можно привести высказывание Смита о том, что,
действуя ради собственной цели, человек «невидимой рукой
направляется к цели, которая совсем не входила в его намерении...
Преследуя свои собственные интересы, он часто более действеп-
пым образом служит интересам общества, чем тогда, когда
сознательно стремится делать это» (Смит А. Исследование о природе
и причинах богатства пародов. М., 19G2. С. 332).
22* Позитивизм — направление в философии,
сформировавшееся в 30-е годы XIX в. Для его представителей характереп отказ
от философии как особой науки, претендующей на
содержательное исследование реальности и признание возможности получения
положительного знания только в рамках отдельных наук. Причем
подчеркивалось, что наука должна ориентироваться на описание
явлений, на поиск ответа на вопрос о том, что «есть», а не
«почему». Таким образом из науки исключалась категория
«должного». Позитивизм прошел несколько стадий в своем развитии: от
классического позитивизма (О. Конт, Дж. С. Милль, П. Лаффит,
Г. Спенсер) до логического позитивизма (М. Шлик, Р. Карнап),—
существенно отличавшихся между собой.
ГЛАВА IX
!* После этой частицы в рукописи следует пезачеркпутое,
явно лишнее, слово «один».
2* Кондратьев имеет в виду, по-видимому, социологию Копта
и прежде всего социальную статику, в рамках которой Копт
рассматривал равповеспое состояние общества и формулировал
основной нормативный принцип, характеризующий «нормальное»
состояпие общества.
3* Наиболее известная и значительная работа Кейнса «Общая
теория занятости, процепта и денег» (1936 г.) представляла
пересмотр многих основополагающих идей, которых придерживались
как сам Кейис, так и его учителя, прежде всего А. Гигу и А.
Маршалл. Трудно сказать, как бы оцепил Кондратьев «Общую
теорию...», если бы познакомился с пей, ведь именно эта работа
явилась важпым шагом в направлении динамизации
экономической теории, в пей содержался нетрадиционный подход к
проблеме равновесия, которое трактовалось Кейнсом не как привпесен-
пое извне, а как порожденное внутренними силами самой
системы. Упоминая Кейнса в данном контексте, Кондратьев имел в
виду точку зрения Кейнса по проблеме равновесия и динамики,
выраженную в ранних его работах и, по существу, мало
отличающуюся от позиции его предшественников.
4* В рукописи отсутствует с. 30. В связи с этим абзац,
начинающийся со слов «Такое понятие...», но сверен с рукописью,
а дан по первоначальной машинописной расшифровке.
5* Не припосящий пи прибыли, ни пользы (франц.).
6* В рукописи здесь стоит цифра 4.
7* В рукописи слово «излишпе» зачеркнуто.
8* CxeAia не завершена. На одном листе рукописи
совмещены три рисунка: '
1) Рис. 1. Судя по расположению на листе1 (в верхней части
листа) и общему мепынему числу элементов, этот рисунок
представляет собой более рапний вариант схемы.
426

2) Рис. 2, расположенный в ппжпей части листа, судя по
всему, является более поздним, чем рис. 1, вариантом схемы.
Схема не завершена.
3) В правом нижнем углу размещен еще один небольшой и
не очень разборчивый набросок схемы, похожий на рис. 2, по
значительно более бедный по числу элементов. Можно
предположить, что он является либо предварительным наброском более
развернутого рис. 2, либо паброском следующего, отсутствующего
варианта. На возможность второго допущения указывает ипое
размещение (но сравнению с рис. 2) элементов «насел [сиис]»,
«с[оциалыю]-н[равовыс условия]» и «т[ехпика]>>, более
отвечающее, на паш взгляд, их соотношению.
9* Далее следует текст, зачеркнутый карандашом^ «Это
состояние взаимного соответствия и соразмерности системы
экономических элементов мы и называем экономическим равновесием.
Из предыдущего ясно, что при всяком данном исходном
положении система экономических элементов в силу их взаимной связи
обнаруживает тенденции к равновесию (ср.: Schumpeter J. Theo-
rie der wirtsch[aftlichen] Entwicklung. S. 342. etc.). Однако в
конкретной действительности всегда имеют место те или иные пер-
турбирующие внеэкономические силы, которые <текст
обрывается)».
,0* На указанных страпицах у Маршалла разбираются
конкретные отношения спроса—предложения па местном рынке, но
на примере хлебов, а пе ситца. Этот же пример Маршалла
обсуждается и в книге Юровского (Очерки по теории цены.
Саратов, 1919. С. 131-132, 139-140, 145-146).
п* Здесь в рукописи есть незачеркпутос слово «имеющая».
12* Далее следуют незачеркнутые слова «но которая».
13* Возможно, что в качестве черновика продолжения можно
рассматривать текст на обороте с. 56 рукописи (начало
восстановлено по зачеркнутому тексту в конце с. 54 рукописи): «Хотя
[этот твердый npel дельный уровень от одного продавца к другому
и варьирует !>. Общие размеры фактического предложения или
продаж ситца при каждом данном уровне цены ситца будут
равны сумме продаж своих запасов ситца индивидуальными
продавцами, для которых оказываются приемлемыми соответствующие
цены».
м* Около этого фрагмента текста на полях карандашом в
рамке: «Устойчивой. Мопопол[ии] <?>».
15* Слово «его» в рукописи зачеркнуто.
,6* Далее в рукописи следуют незачеркнутые слова:
«совершенно пе понятпым».
,7* Противоречие в определении, внутреннее противоречие
(лат.).
,8* В рукописи отсутствует подраздел 5.
,9* См. примеч. 16 и 17 к гл. VIII.
20* В рукописи Хатчесон транслитерировал как Гетчесеп.
2!* В рукописи ошибочно дано неполное описание другого
произведения Кларка —«The distribution...» — без указания страниц.
Этот факт удалось установить по книге Л. Н. "Юровского, где на
с. 158 имеется соответствующая цитата, проверенная для
настоящего издапия по первоисточнику.
22* В рукописи проставлена с. 158, на которой у Юровского
идет речь о других экономистах — Кларке, Смите.
427

23* Австрийская школа — направлопис буржуазной политпче-
ской экономии, сформировавшееся в копце XIX в. в Австрии.
Представители этого направления (К. Мепгер, Ф. Визср, Е. Бём-
Баверк) пытались создать целостную систему экономических
взглядов на базе субъективной теории стоимости, которая
рассматривалась как часть более общей теории ценности.
Характерное для представителей этой школы стремление выявить пе-
кие универсальные зависимости, рассмотрение экопомической
системы вне изменяющихся социальных условий позволило, по-
видимому, Кондратьеву отнести эту теорию к статическим.
Наследниками идей австрийской школы в пашем столетии стали
Л. Мизос и Ф. Хайеп, целый ряд их учеников и последователей
в наше время. Для представителей «неоавстрийской» школы
характерен определенный отказ от статического принципа анализа,
усиление внимания к проблемам неопределенности и риска,
утверждение генетического подхода.
Математическая школа — направление в экономической
науке, которое Кондратьев выделяет в соответствии с принятой в
20-е годы классификацией, характеризуется не столько особой
теоретической платформой, сколько специфическим ипструмепта-
рием, который вполне соответствовал особенностям развития
экономической теории во второй половине прошлого века.
Проникновение математики в экономические исследования предопределил
дедуктивный метод апалпза, ставший в этот период
господствующим, важпую роль играло то обстоятельство, что важнейшие
экономические категории могли получить количественное
выражение. Представители математической школы активно
использовали и развивали аппарат теории предельной полезности, что
позволяло им описывать поведение экономических объектов с
помощью набора кривых в пространстве товаров и цеп.
24* уточнена страпица. В рукописи указана с. VI.
ГЛАВА X
1* Третья, последняя из сохранившихся частей рукописи
Н. Д. Кондратьева озаглавлена «Теория экономической статики».
К сожалению, и эта часть рукописи дошла до нас в виде
фрагмента одной из глав — «Теория цены и равновесия товарного
рынка». Из плана (с. 369) этой главы следует, что Кондратьев
намеревался рассмотреть проблему статического равновесия рып-
ка в условиях троякого рода: а) свободной конкуренции и оборота
типических или родовых товаров, Ь) свободной конкуренции и
сбыта индивидуальных, невоспроизводимых товаров, накопец,
с) в условиях монополии. В сохранившейся рукописи главы Коп-
дратьев реализует пункт а своего плана. Исследования вопросов,
предусмотренных в пункте Ь, отсутствуют, сама же рукопись
прерывается в начале раздела с.
Содержание предыдущей IX главы рукописи дает основание
предположить, что третий ее раздел, по всей вероятности, не
должен был ограничиться главой X, поскольку в ней
рассматривалась лишь часть проблематики, относимой Кондратьевым к
разделу теории статики, а пмеппо только вопросы равповесия
первого порядка. В терминах П. Д. Кондратьева экономическое
равповесие первого порядка охватывало только отпошепия трех
элементов: цены, спроса и предложения товаров. Вместе с тем
предметом статики, согласпо взглядам Коидраггьева, являлось и
428

равновесие второго порядка, включающее в себя более широкий
круг (по его выражению — концентр) элементов: количество
производимых благ, издержки, с одной стороны, валовый доход —
с другой. В IX главе Кондратьев дает определение равновесия
второго порядка как с вероятностно-статистической, так и с
общеэкономической точек зрения: «Равновесием данной системы
связанных и симметрично расположенных экономических элементов
является то состояние ее, которое при принятых условиях
наиболее вероятно и изменение которой под влиянием внутренних
для системы причин маловероятно. Выражая, по существу, ту же
мысль в обычных термипах, можно сказать так: Равновесие
данной системы связанных и симметрично расположенных
экономических элементов есть то состояние ее, при котором при
принятых условиях она не обнаруживает внутренних тенденций к
изменению элементов и их состояний» (с. 321). Логика
исследования Н. Д. Кондратьевым статики, таким образом, предполагала
подготовку специальной главы (есть основания считать, что к ее
написанию он приступил в Суздальском политизоляторе),
посвященной более детальному анализу равновесия второго порядка
как в вероятностной, так и в общеэкономической интерпретации.
2* Далее снят следующий текст, первые две зачеркнутые
строки которого до слова «общества» включительно находятся
на л. 1 рукописи главы X, а продолжение находится па обороте
л. 9 рукописи главы X: «Если выше было указано, что рынок
является необходимым условием существования и развития
общества, опирающегося па децентрализованный экономический строй
в виде системы хозяйств, что при таком экономическом строе
рынок является центральным связующим узлом всей массы
единичных хозяйств, то вместе и в соответствии с этим необходимо
признать, что в этих условиях именно рынок выдвигает ряд
центральных экономических проблем и что все проблемы
теоретической экономии так или иначе связаны с проблемами
собственно рынка».
3* У Туган-Барановского определение товара на указанной в
сноске странице: «Продукт, изготавливаемый для сбыта и
достигающий потребителя лишь через посредство обмена, называется
товаром».
4* У Бюхера товар появляется лишь на определенной
ступени развития экономики: «Ступень народного хозяйства, которой
предшествуют ступени замкнутого домашнего и городского
хозяйства (производство товаров, ступень товарного обмена): предметы
проходят через целый ряд хозяйств, прежде чем они доходят до
потребителя».
5* Кондратьев разделял утверждавшуюся в немарксистской
экономической мысли начала века точку врения о невозможности
отыскания единого и неизменного мерила ценности, отличного от
самой цены, т. е. особой субстанции ценности. В ее поисках он
видел ограниченность как трудовой теории стоимости, так и
теории предельной полезности (в ее попытках измерить чувство
ценности).
6* В рукописи главы X ни в основном тексте, ни в сносках
не указано имя автора данной работы —П. Б. Струве. В сноске
оставлеп пробел для фамилии. Вероятно, это так потому, что
позитивное упоминание этого имени было опасно, о чем, конечно,
Н. Д. Кондратьев янал. Возможна и другая версия: для
тогдашнего научного сообщества эта работа Струве была прекрасно из-
429

вестпа и однозначно связывалась с именем ее автора. Указанные
в сноске страницы отсылают читателя к главе «Некоторые
основные положения о цене и ценности» (с. 87—100). Что касается
самих понятий, то «цена вольная» встречается на с. 100,
а «указная» дважды —на с. 96 и 100. Раскрытие понятий дается
в следующей главе «Цена указная и цена вольная» (Струве П. Б.
Указ. соч. С. 101—314).
7* В рукописи вместо S сохранилось предшествующее
обозначение предложения — X.
8* При прочих равных (условиях) (лат.).
9* Указаппые авторы — предтечи математической п
австрийской школ продельной полезности, в работах которых были вы-
сказапы идеи о субъективной природе ценности, о цепе, которая
падает с увеличением и растет с уменьшением количества
наличных благ.
,0* В этой части рукописи, которая дошла до пас, Кондратьев
к вопросу о позднейшем развитии учения о субъективной
полезности не возвращается.
п* На полях рукописи против фрагмента от начала
предложения до знакаи* примечание: «Исправ[ить] Выше о прод. <?>».
12* Перефраз высказывания А. Маршалла: «Полезность
принимается за коррелят желания и потребности» (Marschall A.
Principles of economics. 6 ed. L., 1910. P. 92).
,3* С этой точкой зрения, в частности, солидарен Л.
Юровский: «Ничто по метает нам, по-видимому, допустить, что
каждой конкретной полезности соответствует цена, которую лицо
готово уплатить за обладание ею. Необходимо только, чтобы связь
между обоими рядами — полозностями и ценами — была
однозначной, т. е. чтобы одной и той же полезности по крайней мере
в каждый данный момент соответствовала всегда лишь одна
предельная цена. И тогда мы имеем право говорить о косвенном
измерении полезностей: измеряя цены, мы будем допускать, что
тем самым мы измеряем полезности» (Юровский Л. Н. Очерки по
теории цепы. Саратов. 1919. С. 51).
н* В рукописи цитата и библиографическое описание даны
по книге Дмитриева (С. 108). Соответственно повторены
неточности в цитате и неверное название работы Туган-Барановского.
В рукописи оно выглядит так: «Теория предельной полезности».
В настоящем издании все сведения выверены по первоисточнику.
is* Рукопись обрывается в начале раздела с, раздела Ь в
рукописи нет.
,6* Далее в рукописи следует незачеркнутое слово
«предполагая».
,7* Маршалл А. Принципы политической экономии. М., 1984.
С. 14-19.
,8* Сам термин неоднократно встречается далее в книге
Юровского, но на указанных страницах его нет.
19* Далее в рукописи следует незачеркнутое слово «сколько».
20* Далее мы исключили страницу (с. 54в) текста, ошибочпо
не зачеркнутого и сохраненного в рукописи: «цен при единичных
сделках уменьшения предложения и роста спроса
приостановится, так как для дальнейшего его хода пет объективных
предпосылок. Если даже на минуту допустить, что он пошел дальше,
то, очевидно, он создал бы на рыпке уже превалирование спроса
пад предложением и следовательно в силу того же закона
спроса—предложения породил бы предпосылки для/попятного движе-
430

ния цен вверх, предложения к росту и спроса к сокращению.
Отсюда очевидно, что наиболее вероятным уровнем цены при
сделках является тот уровень ее, при котором спрос уравнивается
с предложением и вместе с тем исчезают какие бы то ни было
объективные условия для дальнейшего изменения как спроса-
предложения, так и цены. Это положение рынка, когда при дан-
пой цепе спрос уравнивается с предложением, и является
положением равновесия рынка. Та же цена, которая удовлетворяет
условиям равновесия рынка, является ценой равновесия.
Изложенное можно иллюстрировать цифрами, исходя из тех
осповпых псрвопачальпых величин, которые были приняты выше.
Предложение Цена Спрос т[ысяч]
т[ысяч] п[удов] коп[еек] п[удов]
1000 100
950 98
885 95
800 92
700 90
Само собой разумеется, что характер движения цены
<текст обрывается)».
В пользу решения об исключении данного фрагмента говорят
следующие обстоятельства. 1) Фрагмент начинается с середины
предложения и заканчивается на середине предложения, тогда
как предшествующая страница (с. 546) заканчивается точкой,
а последующая страница (с. 55) открывается началом
предложения — с большой буквы. 2) Фрагмент является продолжением
текста, зачеркнутого в конце предшествующей страницы (с. 546).
Продолжение фрагмента находится на обороте с. 56 и также
зачеркнуто. 3) Анализ нумерации страниц обнаруживает три слоя
нумерации, которые подтверждаются анализом зачеркнутых
фрагментов. Исключенная с. 54в первоначально была с. 54 и
следовала за с. 546 с незачеркнутым окончанием страницы и
нумерацией с. 53. Последняя, в свою очередь, следовала за с. 52 с
незачеркнутым окончанием страницы. За с. 54в (в первом слое
нумерации —с. 54) следовала позднее зачеркнутая страница,
находящаяся на обороте с. 56 и имеющая первый слой нумерации —
с. 55. Во втором слое нумерации автор дал новую с. 53, на ее
обороте дал с. 54, затем прежней с. 53 ошибочно дал повторный
помер с. 54 и далее заново написал с. 55. При атом автор, изъяв
из текста прежнюю с. 55 и использовав ее оборот для написания
с. 56 забыл изъять прежнюю с. 54, которая осталась третьей (!)
страпицей с этим номером в рукописи. Позднее, при подготовке
машинописного текста, переписчик самостоятельно добавил
буквенную индексацию страниц —54а, 546, 54в, о чем
свидетельствует тот факт, что буквы выполнены шариковой ручкой и пастой
цвета, отличного от цвета цифр, написанных перьевой ручкой.
Обоснованность исключения фрагмента подтверждает и его
содержательный анализ. 1) «Превалирование спроса над
предложением» и следствия этого охарактеризованы на с. 55 рукописи
(с. 373 наст. изд. 2). Описание равновесия и цены равновесия
дается на с. 55 рукописи (с, 373 наст. изд.). 3) Таблица,
иллюстрирующая установление цены равновесия, в уточненном и
расширенном виде дается на с. 54а рукописи (с. 371 наст, изд.).
431

21 * Необходимость в таком постулате Джевопс объяснял
следующим образом: «Говоря теоретически, обычно нельзя было бы
продать последовательно две части одного и того же блага по
той же цене, ибо лишь только первая часть блага была бы
куплена, условия полезности подверглись бы изменению... В теории
необходимо считаться с таким влиянием обмена на отношения
обмена, как бы пи были незначительны покупки» {Jevons W. S.
Op. cit., P. 92—93).
22* Можно предположить, что Н. Д. Кондратьев имел в виду
именно эту работу, так как она упоминается у Юровского в
связи с рассматриваемым вопросом, хотя и на французском языке.
В настоящем издании дается ее немецкое название, поскольку в
рукописи фамилии авторов даны через немецкий союз «und».
23* Букв.: первые шаги; период, в течение которого
установление цены происходит методом проб и ошибок (франц.).
24* Цитируемый Кондратьевым перевод Л. Н. Юровского
более точен, чем В последнем русском издании книги Маршалла
(Маршалл А. Принципы политической экономии. М., 1984. Ч. II.
С. 15).
2°* В рукописи на месте квадратных скобок есть пропуск
(скорее всего для фамилии) и указание «op. cit».
2°* Обоснованно (лат.)
27* Так в рукописи.
м* В рукописи далее зачеркнута фраза: «Установление
равновесия рынка является наиболее вероятным результатом этих
совместных действий».
29* Вероятно, Кондратьев имеет в виду У. С. Джевонса,
Л. Вальраса, А. Маршалла, среди русских экономистов —
Л. Н. Юровского (см.: Юровский Л. Н. Очерки по теории цены.
Саратов. 1919. С. 147).
30* Хозяйствующий человек (лат.) — одна из основных
предпосылок классической политэкономии, согласно которой основным
движущим мотивом в поведении человека являются
рациональные основания, определяемые стремлением максимизировать
свою выгоду.
31* Далее в рукописи следует ошибочно не зачеркнутая
частица «не».
32* Здесь в рукописи ошибка в нумерации пунктов — стоит
*»ра 2. Исправления сделаны и дальше.
33* На полях рукописи карандашная пометка:
«пересмотреть] <?> и вероятно <?> выпустить <?>».
34* Тезис о том, что потребительная стоимость товара в руках
потребителя больше, чем в руках производителя,—- одно из
положений марксистской политэкономии (Маркс /С, Энгельс Ф. Соч.
2-е изд. Т. 25, ч. 1. С. 306). Маркс обосновывал его тем, что
потребительная стоимость реализуется только в потреблении.
Указанная сторона противоречия товара в марксизме отражала
побудительный мотив, толкающий товаропроизводителя вынести свой
продукт на рынок, однако никак не предполагала обязательную
его продажу.
м* Прямой цитаты у Туган-Барановского на указанной
странице нет. По смыслу подходит следующее место: «...единственным
средством для продавцов побудить покупателей купить все
предложенное к продаже количество товара является понижение
цены» (с. 351—352). Здесь имеется в виду тот случай, когда товар
не продан полностью по первоначальной црпе.
432

зв* Судя по описанию, речь идет об одном из черновых
вариантов таблицы, беловой вариант которой приведен на с. 54а
рукописи (с. 371 паст. изд.).
37* В имеющейся беловой редакции таблицы нет ни строки
с объемом предложения 925 тысяч пудов, ни строки с ценой
90 копеек. В черновых набросках таблицы (с. 54а, с. 54в) такие
строки есть.
м* Заполнена только первая строка.
39* Первая строка не заполнена.
40* Ни одна строка не заполнена.
41 * На с. 53 рисунка нет. Имеется в виду либо
ненумерованный рисунок на обороте с. 53, т. е. на с. 54а (с. 372 наст> изд.),
либо рисунок на отсутствующем черновом варианте с. 53
42* Рисунка с таким номером в рукописи нет. См. предыдущее
примечание.
43* Далее оставлен пробел для числа.
44* На полях карандашная пометка: «Изменяется] <?>
только <?> позиция <?>».
4Б* Далее оставлен пробел для числа.
46* Так в рукописи: после подраздела 4 следует подраздел 6.
На обороте страницы подпись Н. Д. Кондратьева карандашом.
47* Система уравнений (1—4) представляет собой уравнения
равновесия рынка Л. Вальраса (Walras V. L. Elements d'economie
politique pure. 4-th ed. Lausanne; P., 1900. P. 108—130).
48* Отсюда и до конца главы текст взят с дефектной с. 108
рукописи. Страница повреждена: по всей длине утрачено от 1,5
до 4 см.
49* Далее в рукописи оставлен пробел для числа.
Б0* Здесь в рукописи повтор цифры 3. Исправлена и
дальнейшая нумерация пунктов.

Приложения
ВОЗЗРЕНИЯ Н. Д. КОНДРАТЬЕВА
НА СУЩНОСТЬ ХОЗЯЙСТВА
И ХОЗЯЙСТВЕННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
На суд читателя выносится совершенно неизвестная
работа Н. Д. Кондратьева. В течение шести десятилетий
о ее существовании было известпо лишь семье ученого
и ближайшим друзьям. Сам факт сохраппости рукописи,
написанной Кондратьевым в тюрьме, представляется
удивительным. История того, как опа дошла до пас,
дает материал для литератора, публициста, историка
науки. Неоценимая заслуга в сохранении рукописи
принадлежит верному другу и спутнику ученого, его жене
Евгении Давыдовие Кондратьевой.
Характеристика столь большой и ранее не
публиковавшейся работы представляет трудпую задачу. При
решении ее мы исходили из двух соображений: первое —
работа неизвестна научной обществеппостп; второе —
исследование многосложпо и, можно сказать, многослойно
по структуре, включает философские, социологические,
математические и экономические главы и аспекты.
Ученым еще предстоит обсудить и оценить зпачение этого
произведения. Но на данном этапе научного освоения
важно дать его общие очертания и выделить основные
идеи.
Несколько слов необходимо сказать о времени и
обстоятельствах написания того текста, который мы имеем.
При всемерном содействии Елены Николаевны
Кондратьевой, дочери Николая Дмитриевича, удалось установить,
что данная рукопись была написана в Бутырской
тюрьме, главным образом в течение 1931 г. Рукопись была
передана Копдратьевым жене в начале 1932 г. (или в
конце 1931) перед переводом в Суздальский политпзоля-
тор в феврале, 1932 г. Эти выводы о сроках написания
рукописи подкрепляется рядом фактов: сохранившимися
газетами 1931 г., в которые завернуты части рукописи,
некоторыми местами из писем, напитанных Кондратье-
434

вым из Суздальского политизолятора. Уже в июле 1932 г.
он пишет жене после первого ее приезда на свидание:
«Твой приезд входповил мепя, и я, кажется, начну
писать продолжение своей работы, часть которой тебе
передали еще полгода назад» (выделено мной.— Ю. К.).
См. с. 537 наст. изд. Часть, о которой здесь говорится,
это и есть дошедшая до нас рукопись. Л в октябре
1932 г. Кондратьев пишет в письме: «Закончил главу
о законе народонаселения и теперь, если не заболею,
приступлю к следующей главе». Тема «закон
народонаселения» относится уже к разделу об экономической
динамике и естественным образом продолжает те части,
которые представлены в сохранившейся рукописи.
Известно, что все написанное в Суздале, а это не менее
30 авторских листов, исчезло и до сих пор следы этой
последней рукописи пе найдены. Из нее сохранилось
лишь краткое изложение основных математических
выводов, данное в письме к Евг. Давыдовне (этот фрагмент
опубликован в журнале «Экономика и математические
методы». 1988, № 2). Известен также общий план всей
громадной по замыслу работы, о которой Кондратьев
писал из Суздаля: «И если бы только была у меня
возможность <нрзб> исследовать некоторые вопросы, то я
был бы в состоянии написать обширную работу, где
изложил бы довольно целостную и законченную
теоретическую систему» (1/IX — 1932).
Известны также названия написанных глав не
дошедшей до нас книги, которую Кондратьев называл работой
о тренде. Впрочем, все это особая тема, которая, будем
надеяться, получит подкрепление в будущем. Нам же
необходимо сосредоточить внимание на той книге,
которая, к счастью, не погибла, дошла до нас в
относительной целости и сохранности.
* * *
Итак, те 20 листов текста, которые дошли до нас,
написаны в течение 1931 г. в Бутырской тюрьме и должны
были, согласно замыслу, составить вводную книгу
большого экономического трактата. Сейчас можно лишь
гадать о том, в каких условиях писалась эта рукопись.
Парадокс состоит в том, что о ходе ее написания, о
раздумьях автора пе осталось письменных свидетельств,
потому, видимо, что она писалась в «Бутырках», где
дозволялись свидания с женой, куда легче было передать
некоторую литературу и т. д. Мы значительно больше
435

знаем об обстоятельствах паписанпя той части рукописи,
которая не дошла до нас, поскольку Кондратьев писал
об этом в письмах из Суздаля. Но когда автор передавал
«на волю» уже написанную часть, он к пазвапию
приписал «Предварительный эскиз». В этой приписке было
указание как на незавершенность и педоработапиость
некоторых глав, так и на то, что автор надеялся
вернуться к тексту и доработать его. Ведь Кондратьеву в 1931 г.
было 39 лет и формальный срок его заключения истекал
в 1938 г.
Понять состав и структуры работы можно исходя из
всего замысла Кондратьева, вернее, из центральной идеи
этого замысла, вызревавшего длительное время еще до
заключения в тюрьму. Сейчас общепризнано, что
Кондратьев был ученым мирового масштаба. Тот раздел
экономической теории, к разработке которого он был более
всего готов, это теория экономической динамики.
К роковому 30-му году ученый подошел на рубеже
готовности к созданию законченного и большого
сочинения. И говорит он об этом совершенно недвусмысленно:
«Тюрьма же <?> <...> прпостаповила мою научную
работу и притом приостановила ее в самый критический и
субъективно в самый интересный момент» (26/V— 1932).
Следует добавить, что его готовность к написанию
именно такого труда подкреплялась уверенностью, что именно
в области теории экономической динамики научный
прорыв только намечается и что именно в этой области оп
способен сказать новое слово. Дальнейшая история
экономической науки подтвердила эту его уверенность.
Тюремное заключение, осознание ужаса пастоящего,
абсолютная неопределенность будущего для Кондратьева
означали только одно — решимость в любых условиях
продолжать линию своей судьбы, т. е. неустанного
научного труда. Его моральная несломленность ощущается в
каждой странице текста, в его верности той научпой
традиции, в которой он был воспитан и которая
расходилась с официальной экономической наукой
(марксизмом).
После того, как поймешь общий замысел Копдратье-
ва, план и состав его дошедшей до нас рукописи
предстает как совершенно логичный и законченный фрагмент,
осуществленный в порядке «обратного» воплощеппя
общего замысла. Действительпо, Кондратьев
руководствовался идеей написать работу об экономической дипами-
ке. Но, приступив к осуществлению своего замысла, оп
/
436

первым делом обнаружил, что экономическая теория не
дает удовлетворительного объяснения понятиям
«статика» и «динамика», и особенно разграничительной линии
между ними. Без того, чтобы выяснить природу этих
понятий, невозможно было начать книгу об экономической
дипампке. Это было тем более важно, что в области
разграничений двух понятий накопилось много спорпых и
конфликтующих точек зрепия.
Распутывая этот научный узел, Кондратьев
обнаружил, что и понятие «статика» значительно более
глубокое и многосложное, чем предполагает сам этот термин.
Уже ко времени начала работы Кондратьева над книгой,
«статика» выросла в обширную и развитую теорию
экономического равновесия. Вырваться из этой теории к
теории экономической динамики можно было, только
разобравшись в природе экономического равновесия.
Но статика и динамика — это лишь две стороны
хозяйства, хозяйственной деятельности, как теоретического
целого, составляющего предмет экономической науки.
Хозяйство, взятое как такого рода целостность, ставило
перед учеными ряд новых теоретических проблем, мимо
которых Кондратьев не имел морального права пройти.
Так или приблизительно так Кондратьев пришел к
необходимости определения предмета исследования и
уяснения основных методологических вопросов. Такого рода
задача диктовалась самой природой понимания
особенностей эволюции научного знания, которая на каждом
новом этапе диктует необходимость пересмотра
теоретического и методологического арсенала.
* * *
Первая часть рукописи — это своего рода панорама
общей социологии, как она выглядела к тридцатым годам
XX столетия. Важное место здесь занимают^ элементы
структурного анализа общества как целого. Не менее
важно обобщение того, что дал бихевиоризм в понимании
социальных явлений. Кондратьев прекрасно знаком с
новейшей немецкой философией (В. Виндельбанд, Г. Рик-
керт), современной социологией (М. Вебер, Э. Дюркгейм,
П. Сорокип), бихевиоризмом и теорией условных
рефлексов (Дж. Уотсон, И. П. Павлов). Но с особым блеском
его эрудиция проявляется в экономических главах.
Цсптральпая часть I раздела посвящена анализу
понятия хозяйства и хозяйственной деятельности. Поскольку
Кондратьев уделял особое внимание определению пред-
437

мета экономической пауки, то на этом вопросе стоит
остановиться подробнее. Под понятия «хозяйство»,
«хозяйственная деятельность»—что и составляет предмет
экономической пауки — Кондратьев подводил
определенный срез (аспект) социальной деятельности (социальной
действительности). Это именно тот срез, в котором
действия людей направляются на создание материальных
условий для удовлетворения разнообразных потребностей.
Что, нового дает это понимание хозяйства в его основных
элементах?
Во-первых, отметим последовательно социальный
взгляд на хозяйственную деятельность. Социальные
отношения, по Кондратьеву, характеризуются признаком
организации, включающим, в частности, массовидиый,
повторяющийся, закрепленный характер такого рода
отношений. Иначе говоря, социальность в экономике
проявляется в виде разделения труда и многосторонних связей
людей. С этой точки зрения внутреннее домашнее
хозяйство (приготовление пищи и т. п.) не входит в состав
социального хозяйства и не является предметом
экономической науки. В этом же русле рассматриваются
вещный и акционный ряды хозяйственной деятельности —
и то и другое применительно к более общей
классификации социальной деятельности, рассмотренной в
предыдущих главах.
Во-вторых, принципиальную важность имеет акцент
на создании материальных условий для удовлетворения
потребностей. Поскольку сам процесс удовлетворения
потребностей лежит, по Кондратьеву, за пределами
социального хозяйства, то и предметом науки о хозяйстве
должны служить условия для удовлетворения
потребностей. Материальный характер этих условий — особое,
дополнительное ограничение сферы экономической
деятельности. Развивая эту мысль, можно сказать, что
современные средства массовой информации (масс медиа),
будучи высоко социально организованы, включают как
акты хозяйственного содержания, так и те, которые
выходят за пределы хозяйства.
Одпако материальное обеспечение работы масс
медиа — это сфера экономики. Такая постановка проблемы
способствует преодолению прежнего противопоставления
производительной и непроизводительной сфер
приложения труда.
Упомянутое преодолепие связапо с третьим
признаком хозяйственной деятельности, выделенным Копдратье-
438

вым, а именно ее направленностью на удовлетворение
любых потребностей, которые можно трактовать как
социальные, т. е. принявшие организованный характер в
упомянутом выше смысле. Действительно, хозяйственная
деятельность составляет столь же неотъемлемую
характеристику в организации, скажем, театра и кино, как и
в организации хлебопечения или розничной торговли.
Прежние усилия каким-то образом разделить или
противопоставить эти сферы были связаны с неверным
пониманием того, что хозяйство служит не
непосредственно целям удовлетворения потребностей, а лишь создает
материальные предпосылки для их удовлетворения.
(Удовлетворяет ли нашим потребностям булка хлеба,
выпеченная в пекарне? Не в большей мере, чем газета,
отпечатанная в типографии. Булку хлеба мы еще
должны съесть, а газету — прочитать.) Сам процесс
удовлетворения потребностей — как и их формирования —
выходит за пределы собственно хозяйственной деятельности.
В этом пункте Кондратьев педантичен: он разделяет раз-
пые аспекты социальности и с полной ясностью
выделяет то, что собственно и составляет предмет
экономического исследования.
Последовательно социальный подход к определению
хозяйства сближает позицию Кондратьева с точкой зре-
пия марксизма на предмет экономической науки
(политической экономии). Кондратьев специально отмечает
последовательно социологический характер воззрений
марксизма па хозяйственные явления. Вполне основа-
тел ьпо Кондратьев отмечает: «Всякое единичное
хозяйство всегда песет на себе печать того социального строя,
в котором оно существует» (С. 76 наст. изд.).
Вообще вопрос выделения специфического предмета
экономической науки, установления его взаимодействий
с предметами других наук чрезвычайно занимает
Кондратьева. По этому вопросу устанавливается и его
расхождение с марксизмом. Предметом политической
экономии, согласно последнему, является производство,
производственные отпошения в их социальной конкретности.
Сфера производства выступает как иаглядпая область,
данная пам непосредственным социальным опытом. Но
Кондратьев предупреждает против опасности следовать
за понятиями, данными опытом и закрепленными в обыч-
пом словоупотреблении. Жизненная наглядность, как
правило, мешает, а не помогает научному определению
попятпя. Кондратьев ссылается па известное определен
439

пне предмета политической экономии, даппое Марксом,
согласно которому «производство, распределение, обмен,
потребление образуют, таким образом, правильный
силлогизм: производство составляет в нем всеобщность,
распределение и обмен — единичность, замыкающую собой
целое»1. Оп комментирует это определение: «...попятно
производства содержит, конденсирует в себе целую
теорию, теорию соотношения производства, обмепа,
распределения и потребления. Но если это так, тогда уже
высказанное сомнение о возможности определения
понятия экономического через понятие производства именно
в силу сложности последнего понятия значительно
усиливается» (С. 100—101 наст. изд.).
К понятию производства, продолжает Копдратьев,
можно приложить вопрос: производство чего? Вещей
(ценностей)? Вещь или услуга, выходящие из системы
производства в систему потребления, песут на себе
социальный отпечаток. Известпо, как выходил из этого
затруднения Маркс: оп прибегнул к понятию основпого
производственного отношения, а именно,
капиталистического отношения. Здесь, по-видимому, и пролегает
водораздел между взглядами Кондратьева на эту проблему п
взглядами марксизма. Кондратьев всячески избегает
замыкания проблемы определения хозяйственных
отношений при помощи одного, хотя и важного, отношения
между наемным трудом и капиталом. У пего эта
сторона вообще специально не выделена из суммы
экономических, отношений. Вернее, она рассмотрела в качестве
одного из важных отношепий хозяйственной сферы, но
не единственно важного. Проблема предмета
экономической науки решается им как бы на двух уровнях.
Первый уровень — экономическая симптоматика,
закрепленная в объективных явлениях экономической жизни:
ценах, процентных ставках, ставках заработной платы,
нормах прибыли. В качестве определенных вех, отделяющих
экономическую сферу от других областей общественной
жизни, такого рода симптоматика чрезвычайно важна.
Кстати говоря, и в самом производстве указанная
симптоматика позволяет выделить экономическую сторопу в
отличие, скажем, от технологической стороны.
Но более важен вопрос о тех корнях, которые питают
собой объективный социальный материал —
многочисленные разновидности денежных измерителей, позволяющие
как производителям, так и потребителям ориентироваться
в море экономической жизни. И здесь Копдратьев возвра-
440

щается к своему определению сферы хозяйственной
жизни как особого рода широкой социальной организации,
задача которой состоит в обеспечении материальных
условий для потребления. Экономика не отделена от всех
остальных сторон общественной жизни, но она входит в
общественную жизнь по-особому, как своего рода
развитая система создания материальных элементов общества.
Конечно, певец создает арию, а журналист — газету. Но
и то и другое имеет свою экономическую составляющую,
если только речь идет пе о домашнем музицировании и
не об издании стенгазеты.
В своем пристальном внимании к широкой
организации, составляющей хозяйство страны, региона, наконец,
мира, Кондратьев принципиально стоит на позициях
системного подхода, основы которого он, кстати,
формулирует в своей работе. Ему важно дать достаточно
широкие рамки определения сути хозяйственных явлений.
Значит ли это, что он опровергает марксизм в своем
определении экономики? Думаю, что считать так было
бы неверно. Копдратьев ищет значительно более
широкие рамки для понятия социальности в экономической
жизни, чем те, которые устанавливал для этого понятия
Маркс, который рассматривал социальность лишь под
углом зрения классового отношения, классового
антагонизма. Действительно, выделенное Марксом понятие
капитала раскрывало определенное состояние социальных
отношений в экономической области, характерное
поляризацией труда и средств производства. Отсюда такое
внимание к отношению найма как главному отношению
во всей сумме экономических взаимодействий. Но если
посмотреть на отношепия найма в паше время в странах,
унаследовавших капиталистическую хозяйственную
систему, то, конечно, той поляризации труда и капитала,
которая существовала в XIX в., мы пе обнаружим.
Формально договор найма продолжает оставаться в центре
системы контрактных отношений современного
капитализма, более того, он вовлекает в свою сферу все более
разнообразные категории специалистов. Но его существо
совершенно изменилось. К примеру, тот факт, что
пенсионные фонды трудящихся американских корпораций
владеют приблизительно одной третьей всего
акционерного капитала страны, существенно меняет
представления о поляризации труда и капитала.
Оценивая аналитическую работу, проделанную
Кондратьевым для определения объекта исследования эко-
441

номической пауки, необходимо подойти к ней с позиций
исторических, рассматривая ее в контексте научных
исканий того времени. Хотя Кондратьев с 1930 г. был
насильственно отлучен от этих исканий, но он в своей работе
чутко улавливал их направление. Вместе с тем его
трактовка отличается безусловной оригинальностью. Следует
сравнить ее с определением экономической науки,
данным в середине 30-х годов известпым английским
экономистом Л. Роббинсом, которое на многие десятилетия
получило статус классического: «Экономика — это наука,
которая изучает человеческое поведение с точки зрения
взаимосвязей между целями и ограниченными
ресурсами, имеющими альтернативное употребление»2. Это
определение хорошо своей краткостью. Хорошо оно также
и тем, что в нем структура целей, равно как и
организация ресурсов для их достижения, лежат как бы за
пределами центральной проблемы экономической науки.
Действительно, экономическая наука изучает
поведение— и мы добавим слово «социальное»—в области
взаимосвязи между целями и ресурсами. Заслугой
Кондратьева было пристальное внимание к социальному
характеру того самого человеческого поведения, о котором
пишет Л. Роббиис.
Почему этот пункт — подчеркивание социальности
экономического поведения — был так важен?
К 30-м годам XX столетия значительное развитие
получили теоретические концепции как потребления, так и
производства (в виде теорий предельпой полезности и
предельной производительности). И в области
потребления, и в области производства были найдены и
сформулированы важные абстрактные закономерности. В какой
степени эти абстрактные закономерности могли служить
объектом изучения экономической пауки? Конечно,
большой и самостоятельный иптерес представляет изучение
вопроса об интенсивности человеческих потребностей.
Но это объект особой науки, вернее, даже целого
комплекса наук о человеке. Не менее интересна совершенно
иная по своему характеру проблема — о технологических
вариантах производства одного и того же продукта. Но
этот вопрос инженерно-технологического плана. В
экономику эти вопросы входят только тогда, когда они
сопрягаются воедино как вопрос о наиболее рациональном
пути обеспечения потребностей. Но для такого
сопряжения необходима особая общественная деятельность —
хозяйственная, и особая общественная организация — хо-
/
442

зяйство. Деятельность людей в этой, экономической,
сфере отличается необычайным разнообразием, но при всем
том подчиняется строгим правилам, ограниченным
независимым от этих действий движением цен, издержек,
припыли. Эти правила (вехи) служат неизменным
спутником экономической деятельности, измеряя на каждом
шагу ее эффективность. И, конечно, это измерение
эффективности по своему существу явление социальное,
т. е. неотрывпое от социальной организации. Именно этот
момепт лучше всего объясняет нам, почему Кондратьев
столь упорно и пространно полемизировал с теми
экономистами, которые пытались определить хозяйство вне
социальной сферы, как объект, в своей теоретической
сущности стоящий за пределами социального, как
особую сферу хозяйственных отношений, где люди
прилагают усилия, постояппо соизмеряя их со своими
потребностями. Вне особой социальпой организации, утверждал
Кондратьев, такого соизмерения произвести невозможно,
даже в теории.
При этом, конечно, возникает вопрос, как описать в
теории процесс этого соизмерения. Кондратьев не
сомневался, что при этом огромную роль — роль научного
прорыва, кардинального по своему значению,— имеет
применение оптимизационных моделей и вообще всей
методологии предельного (маржиналистского) анализа. Он и
сам в своей работе, особенно в главе, посвященной
взаимодействию спроса и предложения при установлении
цен в условиях статического равновесия, прибегал к
методологии предельного анализа. Расхождения с
субъективной школой в том виде, в котором она ему была
знакома, у него были в вопросе непосредственного
применения принципов максимизации полезности к объяснению
экономической организации общества. Он полагал, что
сами по себе эти принципы верны, но они применимы в
одинаковой мере к любой рациональной деятельности,
а не только экономической (например, научной или
инженерной).
Что же в копечном счете вырастает из всех
многообразных и многосторонних попыток Кондратьева
выделить хозяйственную сферу в качестве особого объекта
научного анализа? Он сам ответил на этот вопрос, и
ответил в достаточно развернутой форме. Это определение
необходимо привести полностью: «Т [аким] о [бразом], мы
выделили те акты поведения людей, которые имеют своей
функцией обеспечение любых потребностей материаль-
443

пыми средствами их удовлетворения. Если теперь мы
условно абстрагируемся от всех других актов поведении
люден в обществе, кроме указанной категории актов, то
на основании всего изложенного общество предстанет
перед памп в совершенно определенном разрезе. Оно
предстанет перед нами как реальная совокупность людей,
вся система отношений между которыми опирается на
массовые акты поведепия, направленные к созданию
средств для удовлетворения потребностей. Общество,
рассматриваемое с этой стороны, общество как реальная
совокупность людей, система взаимоотношений которых
опирается на их действия, направленные к обеспечению средств
удовлетворения потребностей, и есть хозяйство, или
хозяйственный строй общества...» (с. 109—110 наст. изд.).
Теперь, когда мы привели это достаточпо
пространное определение предмета экономической пауки, данное
Кондратьевым, мы вправе сравнить его с теми, которые
признаются христоматийпыми па Западе. Приведем
определение из известного учебного курса П. Самуэльсона:
«Экономика есть наука о том, как индивиды и общество
осуществляют выбор, с помощью денег или без таковых,
использования ограниченных производительных
ресурсов, которые могут иметь альтернативное применение,
для производства различных благ и распределения их в
целях потребления, в настоящем или будущем, среди
индивидов и групп общества. Экономика анализирует
издержки и выгоды улучшения способов организации
использования ресурсов»3. Если проводить сравнение
двух приведенных определений по существу, то
действительно важным отличием представляется акцент па
материальных средствах удовлетворения потребностей у
Кондратьева и на ограниченных производительных
ресурсах — у Самуэльсона. Логика здесь приблизительно
одна. И все же термин «материальные средства»
вызывает больше возражений и кажется менее удачным:
человеческие ресурсы — таланты, знания, умение — не
менее важная сторона экономического процесса, чем
ресурсы (или средства) материальные.
* * *
На этом обсуждение вопросов, связапных с предметом
экономической науки, можпо было бы закончить. Но ряд
существенных особенностей созданного Кондратьевым
труда не позволяет поставить здесь точку. Первая из них
то, что глава, трактующая центральную проблему — «Ос-
444

новпые экономические категории»,—оказалась в
рукописи утерянной (не менее чем на 90%). То, что здесь
имел место именно факт потери, доказывается пропуском
в нумерации самого рукописного текста, переданного
Кондратьевым из Бутырской тюрьмы своим близким.
Вторая особенность состоит в том, что в дальнейшей
трактовке специальной проблематики, ради которой
Кондратьев, собственно, и написал свой труд, а именно —
вопросов статики и динамики, он широко использует
методологию маржиналистского анализа, развитую
основными школами западной экономической мысли,
применительно к проблемам рыночного хозяйства. А это
означает, что его сознательная задача состояла именно в
анализе рыночного типа организации социального хозяйства.
Из текста ясно, что он полностью отдавал себе отчет в
необходимости отделить исследование рыночного
хозяйства от хозяйства централизованного типа. «В общем
различия между типом централизованного и
децентрализованного хозяйства настолько значительны, что, как
показывает фактическое изучение, исследование их без
разделения совершенно безнадежно» (С. 120 наст. изд.).
Эти особенности рукописи ставят перед
исследователем наследия Копдратьева задачу посильной
реконструкции некоторых утерянных или недостаточно выявленных
линий логической структуры. На первом месте здесь
стоит проблема ценности, с которой начинается глава об
основных экономических категориях, оказавшаяся в
главной своей части утерянной. В логической структуре
работы эта проблема играет роль своеобразного моста,
соединяющего общую часть со специальными главами.
Между тем именно в теории ценности призошел
наиболее далеко идущий теоретический поворот, фактически
отделивший классическую политическую экономию от
новой школы, возникшей в 70-х годах XIX в. и к началу
XX столетия окончательно утвердившейся (в
дальнейшем объединенной названием «неоклассическое
направление экономического анализа»).
Сейчас, с исторической дистанции оценивая значение
этого поворота, можно утверждать, что главное его
содержание состояло в более точной и последовательной
настройке всего инструментария экономического анализа
на проблематику потребления. Выявление центрального
характера взаимосвязи между потреблением и
производством стало главным в том повороте экономической
теории, который ознамеповался выходом на авансцену тео-
445

рии предельной полезпостп и методологии маржипалист-
ского анализа. В этом процессе огромную роль сыграл
анализ социально-психологических свойств человеческих
потребностей, таких сторон, как насыщение потребностей,
их иерархия и взаимосвязанность. Начиная с немецкого
экономиста Г. Госсепа, впервые в явной форме
выделившего понятие «предельная полезность», и.через работы
исследователей разных страп (К. Меигер, У. Джевонс,
Л. Вальрас, Л. Маршалл, Дж. Кларк) новый подход к
проблеме ценности через более прямой анализ
взаимосвязи между производством и потреблением занимает
центральное место во всем здании экономической науки.
В России, которая запоздала в развитии повых
экономических теорий, этот поворот к новому видению лучше
всего обозначен в развитии взглядов самого, пожалуй,
известного русского экономиста начала XX в., одного из
учителей Кондратьева М. И. Тугай-Барановского,
экономиста, сформировавшегося в русле классической школы
и испытавшего на себе огромное влияние марксизма. Уже
в своем известном учебнике по политической экономии
он пишет: «Посвящая свою книгу Кеиэ, Госсену и
Марксу, я хотел воздать должное тем идейным влияниям,
которым она обязана своим возникновением»4.
Сейчас пельзя не вспомнить о тесной связи,
существовавшей между пересмотром всего теоретического
аппарата экономической науки и изучепием
закономерностей, касавшихся производства и потребления,— этих
начального и копечного пунктов всей экономической
организации общества. Двумя закономерностями,
поддававшимися эмпирической проверке и соответственно
опровержению либо подтверждению, были закон убывающих
отдач (в производстве) и закоп убывающей полезности
(в потреблении). Хотя подтверждение эти закопы
находили прежде всего в сфере технической и в сфере
психологической, их воздействие па экономическую теорию
было огромным. Особенно это касалось психологического
закона убывающей полезности потребительских благ,
поскольку именно в этой области эмпирическая проверка
находила широкое подтверждение. Именно это сильное
эмпирическое основание можпо считать основной
причиной успеха теории предельпой полезности. Конечно,
изучение форм взаимодействия между психологическими
законами потребления и механизмом формирования цен
в течение многих десятилетий совершенствовалось. Но
этот конкретный вопрос, касающийся епбров между раз-
446

ными школамп (кар дп па листами и ордипа листами), не
должен заслонять от нас основного содержания
теоретического поворота в экономике, состоявшего в том, что
проблема ценпости как центральная проблема
экономической теории основывалась на признании более тесной
и непосредственной связи между производством и
потреблением, между движением цен и динамикой
потребления, чем это было в классической школе политической
экономии.
Новый подход к изучению потребления и
производства послужил исходной точкой для широкого
применения методов предельного анализа и вообще математики
(дифференциального исчисления) в экономике. Конечно
же, связь между пониманием сущности хозяйственной
деятельности и развитием методов ее исследования в
виде предельного анализа не была чисто формальной. Эта
связь диктовалась фундаментальными свойствами
производства и потребления и характером их преломления в
экономической организации.
В современной советской литературе имеется широкое
согласие относительно того, что методы предельного
анализа составляют значительный и необходимый элемент
теоретического инструментария экономической теории5.
Но этот аппарат пытаются трактовать как чисто
«техническое» достижение теории, отрывая его от тех
существенных выводов, которые были сделаны наукой в
изучении производства и потребления. Между тем связь
основных принципов ценообразования с отмеченными
закономерностями производства и потребления
несомненна.
Доказать это утверждение, как это происходит во
многих областях знания, легче всего по методу от
противного. Действительно, допустим, что законы потребления
имеют совершенно иной характер. Потребности человека
строго определены и не взаимозаменяемы. Их легко
перечислить. В отношении каждого элемента существует
количественная определенность. Каждый последующий
предмет не менее полезен, чем предыдущий, но по
достижении некоторого их числа потребность исчезает
совершенно. В этих условиях, во-первых, нетрудно прийти к
так называемым паучным нормам потребления и
составить сколь угодно обширный потребительский план для
всего общества. И, во-вторых, не существует какого-либо
мыслимого экономического механизма связи между
потреблением и законами ценообразования. Цепы целиком
447

попадают в зависимость от соображений издержек и
редкости ресурсов.
Но как только мы откажемся от этой опровергающей
вдравый смысл гипотезы и предположим эластичпость,
взаимозаменяемость и постепенную насыщаемость
потребностей, как в динамику цен вторгаются предельные
потребительские оценки. Дело науки оценить, как
психология потребления связывается с организацией
экономической жизни (и указать социально-конкретные формы этой
взаимосвязи). Но сам факт тесного взаимодействия
производства и потребления через систему движепия цен в
условиях формирования предельных потребительских
(т. е. субъективных) оценок не подлежит сомнению.
В свете приведенных выше теоретических экскурсов
следует трактовать те оговорки, которые были
высказаны Кондратьевым относительно того, правомерно ли
включать общий принцип оптимизации в определение
экономической науки. Он полагает, что принципы
максимизации результата (или минимизации затрат)
составляют общую особенность для разных видов человеческой
деятельности, связанной с постановкой определенной
цели. Именно поэтому, согласно его мнению, нельзя
считать их специальной частью экономической деятельности.
Однако это мнение опровергается проведенным им
анализом процессов ценообразования, где движение спроса и
предложения получает независимое выражение.
* ♦ *
В поисках идентификации того типа социального
хозяйства, который он определил как децентрализованный,
Кондратьев проделал огромную работу по критической
оценке обширной экономической литературы. В своем
собственном определении хозяйства в качестве предмета
теоретической социальной экономики он сделал
определенный шаг в правильном направлении, но
заключительный вывод должен был ожидать предварительного
решения ряда методологических вопросов.
Если мы опустим эти чрезвычайно важные и
интересные методологические главы (V—VIII) и пойдем к
двум заключительным, имеющим сущпостный характер
главам, то здесь-то и обнаружим то недостающее звено
в определении типа социальности, которое завершает
первый круг исследования. Это важнейшее звено
Кондратьев вычленяет на двух уровнях анализа: первый
уровень — эмпирический, второй — логический. Анализ
448

эмпирического уровня неразрывно связан с выделением
таких понятий, как статика и динамика. Путь,
проделанный к тому времени экономической теорией, привел к
концепции стационарного хозяйства, развитой в
известной книге Й. Шумпетера «Теория экономического
развития»6 и положенной в основание его концепции
развития (вернее, в основание выявления движущих сил,
приводящих стационарное хозяйство в состояние развития).
Неудовлетворенность, которую испытывал Кондратьев
состоянием этой части экономической теории, заставила
его пересмотреть концепцию как стационарного, так и
динамического хозяйства. Большое значение, по его
словам, для него имела линия анализа этого вопроса у
А. Курно и А. Маршалла. Его собственные
математические проработки подвели фундаментальную базу под
вероятностно-статистический подход. Эмпирический анализ
экономического равновесия в качестве центральной
проблемы всей предшествующей экономической теории
позволил Кондратьеву со всей определенностью выделить
главное звено во всей системе социальной экономики
децентрализованного типа. Это главное звено (или, как мы
бы сказали сейчас, главный социально-экономический
институт)—рынок.
«Элементы хозяйственной [жизни] не являются
нейтральными друг к другу, независимыми один от другого
и данными в случайном, беспорядочном сочетании.
Наоборот, они представляют собой известную систему,
которая опирается на наличие связи между элементами.
В условиях децентрализованного хозяйственного строя
эта связь является необходимым следствием рыночных
отношений между людьми. Опа принимает различные
формы, может быть более или менее тесной, прямой или
косвенной. Но какие бы формы и виды она ни
принимала, центральным связующим звеном всех элементов
народного хозяйства выступает рынок. Он служит своего
рода узлом, от которого тянутся связующие нити во все
сферы народного хозяйства» (С. 302 наст. изд.).
Почему, собственно, именно из понятия
экономического равновесия извлекает Кондратьев важнейшую
сущностную характеристику децентрализованного хозяйства?
Да потому, что «экономические проблемы, взятые
применительно к условиям равновесия хозяйства, выступают
в своем простейшем виде» (С. 290 наст. изд.).
Если на уровне эмпирического обоснования рынок и
рыночные связи выступают центральным звеном в опре-
15 н. Д. Кондратьев
449

делении социального хозяйства децентрализованного
типа, то на уровне аналитического обоснования дело
обстоит иначе. Кондратьев ищет логические обоснования для
вывода о том, что система экономического равповеспя
способна обладать стациопарпыми свойствами, т. е.
стремится к устойчивости в условиях функциональной
взаимозависимости основных выделенпых им элементов этой
системы. Он находит тройственное логическое
обоснование такой возможности. Это сочетание принципов: 1)
полезности (психология массового поведения), 2)
рациональности (оптимизационный выбор) и 3) конкуренции
(частное разделение труда). Специфическим для
экономического равновесия децентрализованного хозяйства
является только третий признак. Если его заменить
(например, на коллегиальность или коллективность), то
получится хозяйство иного типа.
♦ * *
Большой интерес представляет вопрос о
взаимоотношении концепции, развитой Кондратьевым, с экономической
теорией марксизма. Работа, проделанная Кондратьевым,
написана в иной, отличной от марксизма теоретической
традиции. Научное воспитание Кондратьева прошло в
русской университетской среде начала века. Эта среда
была чужда доктринальности. Многие учителя
Кондратьева, такие, как А. С. Лапло-Дапилевский, М. И. Туган-
Барановский, Л. И. Петражицкий,' или его близкие
друзья — П. Сорокин, Л. Н. Юровский — занимали
разные идеологические позиции, по это не мешало им
решать свои научные споры на путях оживленной
полемики, чуждой нетерпимости.
Необходимо также сказать, что Кондратьев был
европейски образованный человек, зпакомый со всеми
новейшими направлениями экономической мысли, тогда как
марксистское направление уже в то время постаралось
оградить себя от внешних влияний и развивалось как бы
внутри себя. Не только библиография его книги, но и
сам научный словарь свидетельствуют о том, что он
занимал позицию ученого, отнюдь не отвергавшего
марксизм как направление научной мысли, но независимого
по отношению к нему.
Можно отметить те пункты, по которым он
солидаризовался с марксизмом. Так, он специально отмечал
последовательно социологический подход марксизма к
определению хозяйства и хозяйственной деятельности. Одна
/
450

из страниц рукописи содержит своего рода панегирик
марксизму (вопрос о теории расширенного
воспроизводства). Но эта оценка выглядит несколько натянутой и
во всяком случае совершенно не развернутой. Важно то,
что, будучи человеком принципиальным, Кондратьев не
мог пе заключить эту оценку следующей фразой: «Хотя
марксизм и выдвинул теорию динамики, однако этот
факт не меняет нашего тезиса, что в основном до сих
пор господствующие школы теоретической экономии
систематически разрабатывали преимущественно проблемы
экономической статики» (С. 339 наст. изд.).
Вполне понятно, что Кондратьев в этой своей работе
пе стремился акцентировать критические оценки
некоторых аспектов марксистской экономической теории. Ведь
он не терял веры в то, что его работа будет
опубликована — и опубликована на родине. Тем не менее он
всячески дает понять, что марксистская концепция
капиталистического хозяйства в своей целостности остается в
кругу идей экономического равновесия, как они
сложились в политической экономии XIX в.
Он полагает, что тот динамизм, который присутствует
в обсуждении исторических судеб капитализма и
неизбежной замены его коммунизмом, связан с так
называемыми суждениями ценности и непосредственно не
вытекает из собственного научного анализа, данного Марксом
капиталистическому хозяйству. В чрезвычайно важной
методологической главе «Категории сущного и должного
в социально-экономических науках» Кондратьев
отмечает, что вывод о гибели капитализма и торжестве
коммунизма был сделан в «Коммунистическом манифесте»
значительно раньше, чем появился теоретический анализ
капитализма, проделанный в «Капитале». «Как и
классики, Маркс полагает, что его оценочные выводы
целиком вытекают из его теоретических изысканий, хотя мы
зпаем, что его теоретические изыскания появились
значительно позднее, чем он провозгласил осуждение
капитализму и апологию коммунизму» (С. 272 наст. изд.).
Критику экономической теории К. Маркса можно
усмотреть и в том, что среднюю прибыль Кондратьев
рассматривал как категорию экономической статики,
выражающую закономерности стационарного хозяйства,
экономического равновесия. Поэтому он не считает
возможным рассматривать проблему средней прибыли в той
же системе идеальных (абстрактных) представлений о
капиталистическом хозяйстве, что и проблему накопле-
15*
451

ния. Для пего как учепого эти две проблемы — средпей
прибыли и накопления — принадлежат к разным
разделам экономической теории: статике и динамике.
Поэтому, взятые в одной системе понятий, они логически
несовместимы. Там, где есть накопление, не может
действовать закон средней прибыли. Эта точка зрения, хотя
и в неявной форме, предполагает критику марксистских
представлений.
Было бы преждевременно давать развернутую
оценку той внутренней полемике с марксизмом, которая
содержится в неопубликованной рукописи Кондратьева. Но
одно сказать необходимо. Работа Кондратьева сама
отнюдь не защищена от критики. Она написана в 30-е
годы. За прошедшие десятилетия наука не стояла на месте.
По некоторым вопросам паучпые представления
Кондратьева, на наш взгляд, нуждаются в модернизации.
По другим важнейшим проблемам Кондратьев остается
на самой передовой линии научной мысли. Важно
подчеркнуть другое. Работа, которую задумал и частично
осуществил Кондратьев,— уникальное явление в
экономической и социологической литературе XX столетия.
Эта работа написана в жанре, который, по существу,
отсутствует в социальных исследованиях XX в.,— в
жанре большого социально-экономического трактата. Она не
оставила без специального рассмотрения ни одной
общефилософской, ни одной общесоциологической
предпосылки. Она обновила аппарат математического анализа
экономики. Она пересмотрела специальную методологию
экономической теории. И все это сделано в одном
исследовании, в едином ключе. Поистине, отечественная наука
может гордиться этим научным исследованием.
Ю. Б. Кочеврин
1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 12. С. 715.
2 Robbing L. An essay on the nature and significance of
economic science. L., 1935. P. 15.
3 Samuelson P. A. Economics. N. Y., 1980. P. 2.
4 Туган-Барановский М. И. Основы политической экономии.
Пг., 1915. С. VI.
5 Кочеврин Ю. Б. Неоклассическая теория производства и
распределения // Мировая экономика и международные
отношения. 1987. № 10. С. 42—55.
6 Шумпетер Й. Теория экономического развития. М., 1984.
452

Н. Д. КОНДРАТЬЕВ
И ВЕРОЯТНОСТНО-СТАТИСТИЧЕСКАЯ
ФИЛОСОФИЯ СОЦИАЛЬНЫХ НАУК
Книга Н. Д. Кондратьева «Основные проблемы
экономической статики и динамики»1, публикуемая сегодня после
60-летнего периода рукописного существования, писалась
в Бутырской тюрьме в 1931 г., когда в кругах
тогдашней «научной общественности», обезумевшей от
демонстративного официозного фанатизма и плохо скрываемого
страха перед репрессиями, не отшумели еще отголоски
проработочло-л огромной кампании, направленной2
против «кондратьевщины»3. По общему замыслу автора,
о котором свидетельствует его письмо жене из
суздальской тюрьмы от 7.XI.1934 г., книга эта планировалась
как первая в целой серии из пяти книг, в которых
Н. Д. Кондратьев собирался систематически изложить
свое понимание фундаментальных проблем политической
экономии (чтобы подчеркнуть особенности своего подхода
к ней, он предпочитал называть ее не политической,
а «социальной экономией»). Сам автор охарактеризовал
этот свой труд в упомянутом письме как «вводную
общеметодологическую часть» своего систематического
изложения, за которой должна была последовать книга по
теории «тренда»— общей (в своих опубликованных
работах он называл ее также «вековой») тенденции
экономического развития Запада в Новое время. За пей
планировалось написать «книжку о больших колебаниях»
(«больших циклах», или «длинных волнах», известных,
с легкой руки Й. Шумпетера, как «кондратьевские»);
после нее—«книгу о малых циклах и кризисах». А всю
серию Н. Д. Кондратьев собирался заключить «пятой
книгой по синтетической теории
социально-экономической генетики или развития». Из работ, названных в этом
обширном плане, рассчитанном на 8 лет лишения
свободы, к которым он был приговорен после ареста4 и
полутора лет «следствия»5, ему удалось завершить (и то
вчерне) только первую, рукопись которой удалось передать
«на волю».
Готовя вторую книгу запланированной серии,
Н. Д. Кондратьев сообщал жене в письме от 7.Х1.1934г.,
что он написал три главы6 и пишет четвертую7, по
завершении которой должно было получиться, но его при-
453

кадкам, «не менее 15 печатных листов». 25.V.35 г. on
пишет жене об этой главе уже в прошлом времени («она
была очень трудна»), добавляя, что «трудной будет
также и следующая, тоже отвлеченная глава под заглавием
«Абстрактная теория тренда». После этого, по его
словам, «остапется дописать 2—3 главы с эмпирическим
содержанием, и работа будет окончена. Но конец ее еще
не близко, хотя и теперь она уже превысила 30
печатных листов». Больше о судьбе этой рукописи нам ничего
не известно. О первой же рукописи мы знаем, что автор
собирался вернуться к ней еще раз после завершения
четвертой книги (о «малых циклах»), по перед
заключительной пятой книгой. Это памереяие мы можем
рассматривать как косвенное свидетельство того, что в
заключительной книге он намеревался затронуть и
некоторые проблемы своего вводного
«общеметодологического» труда, замкнув тем самым пятикнижный цикл своих
трактатов.
Текст этой дошедшей до нас тюремпой рукописи
свидетельствует о том, что в нем Н. Д. Кондратьев
стремился подвести теоретико-методологические итоги
многочисленных споров, которые возникали вокруг его
книг, программных статей и докладов на всем
протяжении 20-х годов и отнюдь не закончились после его ареста,
хотя и получили совсем уж одиозный вид политических
«квалификаций» и прямого доносительства. Он и в
тюрьме продолжает писать так, как будто ничего не знает
о подобной метаморфозе научного спора, с
многозначительными «предвестниками» которой ему приходилось
сталкиваться задолго до ареста, изматывающего
следствия и суда, столь же скорого, сколь и неправого.
Единственным оружием защиты от критики, какой бы вид она
ни имела — респектабельно научный или крикливо
идеологический, Н. Д. Кондратьев избирает одио-единствен-
ное: систематически последовательное изложение своих
воззрепий, начиная от уровня их
«общеметодологических» (как называл их он сам) предпосылок до уровня
эмпирически-исследовательского.
Внимательное чтепие рукописи Н. Д. Кондратьева
убеждает, что здесь он заходит гораздо дальше, чем
предполагал, делает гораздо больше, чем обещал. В
результате его «общеметодологнческое введение» мало-помалу
превращается в изложение оригинальной версии —
условно ее можно было бы назвать
«вероятностно-статистической»— философии социальных наук вообще, а не одной
454

только «социальной экономии». И сегодня этот
«вводный» кондратьевский труд читается одновременно как
своеобразное введение во все его творчество и как весьма
оригинальная попытка если не дать, то наметить
решение важнейших теоретико-методологических проблем
социальной науки, над которыми до сих пор бьется наш
ХХ-й в. Причем решение это намечается с позиций
глубоко продуманного и многократно оправдавшего себя в
научной практике Н. Д. Кондратьева мировоззрения,
которое, чтобы акцентировать его своеобразие, можно
было бы, воспользовавшись словосочетанием Е.
Романовского8 (на которого ссылается и он сам), назвать
«статистическим мировоззрением».
Мы, разумеется, вовсе не претендуем на то, чтобы
охарактеризовать целое миросозерцание Н. Д.
Кондратьева, тем более что, как свидетельствуют его письма из
тюрьмы, оно и там продолжало развиваться и
модифицироваться. Но тот особый аспект кондратьевского
мировоззрения, который обусловил особенности философского
видения широко мыслящим ученым^экономистом
проблематики социальных наук, заслуживает, на наш взгляд,
специального рассмотрения. Здесь открываются
многообещающие возможности продолжения той в высшей
степени плодотворной научной полемики, которую, к
сожалению, в тюремных условиях Н. Д. Кондратьев мог вести
лишь как спор с самим собой.
I
Часть первая книги Н. Д. Кондратьева «Общество и
хозяйство» посвящена проблематике, находящейся на
границе политэкономии (автор упорно называл ее
«социальной экономией») и философии, с одной стороны, и
политэкономии и социологии — с другой. В общем она ближе
всего касалась вопросов мировоззрения Н. Д.
Кондратьева-ученого, социально-философских предпосылок его
(общей) теории социальной экономии. Определяя
политэкономию таким образом, он отстаивал ее понимание как
социальной науки, более того — как части социологии.
Ибо социальная экономия, по его убеждению, так же как
и социология, имеет объектом своего изучения общество
в целом. Но это общество, взятое под определенным —
хозяйственным — углом зрения: общество как хозяйство.
Однако из этого следовало, что прежде всего нужно
было представить себе общество «как таковое». Что это
такое?
455

Любопытно, что определение общества Н. Д.
Кондратьев дает, отправляясь от понятия, имеющего ярко
выраженный «статистический» подтекст, который — чем
дальше, тем больше — акцентируется автором па всем
протяжении рукописи. Речь идет о понятии
«совокупность», играющем центральную роль уже у А. А. Чупро-
ва, который предложил оригинальную версию
теоретического обоснования статистики. Судя по всему, она
очень глубоко впечатлила Н. Д. Кондратьева. Общество
он определяет как статистически толкуемую
«совокупность» людей, число которых достаточно велико, чтобы
оно обнаружило действие закона больших чисел.
«Большое число» людей, составляющих неотъемлемый признак
общества,— количественная характеристика, делающая
возможной статистическую обработку данных о нем.
Причем «совокупность» эта понимается как реальная,
а именно — опирающаяся на реальную, а не чисто
статистически конструируемую связь «элементов»—людей,
составляющих общество. Общественные явления
рассматриваются как чисто социальный продукт, возникающий
на базе этих связей, представляющий собой их
порождение. Статистически фиксируемая реальность
социальных явлений предстает здесь в своей специфике, которая
не погашается, а именно акцентируется, выявляется
путем применения методов статистики. Так фиксируются
закономерности, которым общество подчиняется именно
как «совокупность» большого числа элементов,
подчиняется вследствие того, что индивидуальные отклонения
от этих законов нивелируются, нейтрализуя и парализуя
друг друга.
Такое представление об обществе и его элементах
позволяло, во всяком случае — так казалось, сочетать
представление о его закономерном развитии с идеей
свободы индивида. Закономерность возникала как нечто,
существующее «по ту сторону» индивидов, внешнее по
отношению к их индивидуальности — она фиксировалась
как «статистически среднее», представляющее собой
некий идеальный «предел». А он ведь вовсе не обязателен
для каждого отдельного индивида, как не обязательно
для человека страны, средняя продолжительность жизни
населения которой исчислена, скажем, в 43 года
(средняя продолжительность жизни англичан в начале нашего
века, по Чупрову), заканчивать свою жизнь по
достижении 43-летпя. Поскольку речь шла о закопах
общества как «'совокупности», они не рассматривались как
456 i

принудительно необходимые для каждого отдельного
индивида. Зависимые «в массе», в статистически
вычисляемом «среднем», мы не таковы каждый в отдельности.
Этот ход мысли получает у Кондратьева
онтологическое обоснование. Известная «равноправность» элемента
по отношению к охватывающей его «первичной
совокупности» связана с тем, что, в свою очередь, каждый из
таких элементов сам представляет собой совокупность —
«вторичную», так сказать. И если в качестве элемента
совокупности первого порядка он имеет внешние
границы, хотя и не очепь жесткие, то в качестве совокупности
второго порядка он сам является определяющим
элементом. И у него всегда есть возможность уйти в этот
«микромир», господином которого он является, спасаясь
от давления «макромира». Так сталкиваются два
«суверенитета»— «макро»- и «микро»совокудности.
Суверенность элементов совокупности, которые, собственно,
и обеспечивают ее реальность, находит свое выражение
также и в том, что именно они «кладут начало
явлениям», возникающим из их взаимодействия, которые не
существуют вне этого взаимодействия. А потому те не
тождественны ни самим элементам, ни их связи. Это —
«третья» реальность, производная от взаимодействия
элементов, представляющих собой нечто онтологически
первичное по отношению к ней. Но только к ней.
«Совокупность»—это, следовательно, сумма ее
элементов, их связи, плюс явления, возникающие в результате
их связи. Она не сводима к своим элементам, но и
каждый элемент (индивидуум) не редуцируем к этой
совокупности. Он имеет неусредняемый аспект, которым
«выпадает» из этой совокупности — вовнутрь, в интенсивную
бесконечность своей индивидуальности. Хотя и не может
пе подчиняться законам «большой совокупности» во всем
том, что есть у него общего с другими элементами, в чем
он равен им.
II
Такой подход позволяет Н. Д. Кондратьеву разговор о
строении общества в главе II («Строение общества и
основные категории общественных явлений») начать с
утверждения, что «исходным и вместе с тем... конечным
элементом общества является человек». Человек
интересует его не только в рамках «совокупности» с ее
законами, но и как самостоятельная реальность, активно
действующий индивид, источники активности которого вы-
457

ходят за пределы общественной совокупности, в каковую
он входит. При этом Кондратьев выдвигает на первое
место понятие потребности, онтологически фундирующей
эту активность. И определяется потребность тоже
онтологически. Причем характерно, что уже здесь —
невзирая на сталинский запрет, прозвучавший на встрече
«Вождя» с аграршьками,— решающая роль отводится
категории равновесия.
Потребность определяется у Кондратьева как
«состояние нарушенного соответствия или равновесия между
отдельными частями организма (или функциями) или
между организмом и внешней средой...» (36).
(Учитывая, что индивид, как биологический (или какой-либо
илой) организм, тоже представляется как «совокупность»,
«равновесие частей» можно рассматривать как
равновесие элементов этой совокупности—«второго порядка».
Л состояние нарушенного равновесия — как состояние
нарушения равновесия элементов этой «малой
совокупности», побуждающее ее проявлять активность па
другом уровне—иа уровне («макросовокуппости»?)
совокупности «объемлющей».) Отсюда возникает «состояние
искания путей к восстановлению этого равновесия». Оба
эти момента — состояние «нарушения равновесия» и
«искания путей» его восстановления — входят, по
Кондратьеву, в содержание понятия потребности биологического
организма вообще. Это «весьма объективное» состояние —
потребность в «широком смысле».
Особенностью потребности высших животных
является то, что она с необходимостью представляет
«психическое состояние неудовлетворенности». У человека же —
высшего нз высших — это состояние осознается, «рефлек-
тируется» все более многообразными способами.
Поэтому у человека она возникает не только, скажем, в
результате «нарушения равновесия между его организмом
и внешней средой» (совокупность первого порядка?), но
и «в результате воздействия этой среды на психику»
(макросовокупности общества на микросовокупность
индивида?). В качестве «совокупности» организм человека
выступает как целое, включающее и психический
аспект — психику как «элемент». И «в силу внутреннего
единства организма» все важнейшие потребности
находят отражение «в его психике». Нарушается ее
равновесие, а потому потребности человека становятся
«осознанными потребностями».
458

Впрочем, не здесь видит Кондратьев «наиболее
глубокую грань» между человеком и «прочими животными»,
которые тоже ведь обладают психикой, хотя и не
развитой до уровня сознания. Такую грань образует его
«неизмеримо более высокая, чем у других животных,
способность находить средства (подчеркнуто мною.— Ю. Д.)
удовлетворения потребностей, и в частности его
способность создавать необходимые для этого орудия» (38).
Именно в качестве такого рода индивидуальности
«человек является исходным атомом» общества. Равно как и
его «конечным атомом»,— чьи «огромные потенциальные
способности... к психическому развитию», в особенности
«духовные потребности», были «актуализоваиы» именно
обществом. Причем этот, казалось бы, чисто психический
момент имеет для общества и оптологический —
бытийный — смысл. Изменчивость и пластичность
«психофизической природы человека» (уровень совокупности
второго порядка) «является одним из глубочайших условий
изменчивости и пластичности самого общества»
(совокупность первого порядка).
Если (разумеется, условно) отделить этот (поминали-
стически-«атомистический») аспект кондратьевского
рассмотрения человека от первого — реалистического в
средневековом смысле слова (человек как элемент
совокупности «первого порядка»), то мы встретим здесь многое,
заставляющее вспомнить о веберовской теории
социального действия. Человек — индивид — выступает здесь
единственным субъектом действия. Сколь бы
«реалистически» (опять-таки в средневековом толковании этого
слова) пи понималась у Кондратьева сама —
социальная — «совокупность» и образующие ее связи и
отношения, последние рассматриваются как возникающие
«прежде всего на почве... деятельности и поведения самих»
индивидов. «Акты деятельности»—поведения— человека
(ср. социальное действие у М. Вебера) выступают здесь
как нечто элементарное—«исходное» и «конечное». И ти-
пологизируются они по способу, близкому веберовскому,—
в зависимости от внутренней мотивации действия.
Подразделяются эти акты на две группы в
зависимости от того, совершаются ли они по рациональной
(телеологической) схеме — «для того, чтобы»—или по
иррациональной (Кондратьев называет ее алогичной),
«консекутивной» схеме. В первом.случае можно говорить
об утилитарной, гедонистической и «объективной»
мотивации (по Веберу, это — целерациональные действия). Во
459

втором — о типах мотивации, в которых решающую роль
играет не сознательно поставленная цель, а, так сказать,
«пред»- или сверхсознательные мотивы — предметный,
принципиальный, основной. Сюда же Кондратьев
относит непосредственно потребпостным (по принципу
стимул—реакция) образом ориентированные действии, а
также действия, совершенные «в силу подражания или
социального заражения». Кроме того действия,
предпринятые «в силу чисто принципиальных оснований
и потребностей» («принципиальной мотивации») лишь
потому, что этого требует «долг, честь, правосознание».
Это действия, которые Всбер назвал бы
ценностно-рациональными. Что же касается первой группы действий
этого (консекутивного, или алогичного) рода, то ее
можно подвести под веберовский тип «аффективного
действия». Ибо действия, относящиеся к этому «подвиду кон-
секутивпой мотивации» (его Кондратьев считает
главным), в конечном счете базируются на наиболее
примитивных, но и наиболее мощных эмоционально-
чувственных переживаниях человека. И только один
веберовский тип социального действия — а именно
традиционно ориентированный (традиционное действие) —
не находит место в системе Кондратьева. (И это, как мы
увидим далее, вовсе не случайно).
В основу своей типологии «актов действия»
(поведения) Кондратьев кладет два критерия. (1) Тот или
иной тип отношения потребностей, выступающих
мотивами поведения, к созпапню: более осознанный это
мотив или менее осознанный. (2) Каков «психический
состав», который сопровождает переживание той или
иной потребности. Но есть еще более важный, с точки
зрения Кондратьева, критерий различения актов
поведения. Это — подразделение их в зависимости от того,
заключаются ли они «в самом удовлетворении
потребностей или, наоборот, лишь в создании условий для их
удовлетворения» (43). Акты второго типа имеют
отношение к хозяйственной (экономической) стороне жизни
общества, которая интересует Кондратьева в первую
очередь в аспекте актов действия людей, и прежде
всего — их деятельности, связанной с созданием условий
удовлетворения потребностей, из которой состоит
«значительная часть человеческой деятельности», возникает
социальная связь. Характер этой связи «всегда
находится в тесном соответствии» (а) со структурой потребно-
460

стей человека и (б) «типом актов поведения», которые
предпринимают люди для их удовлетворения.
Любопытно кондратьевское толкование понятия
«социальной связи», важнейшего как для социологии, так
и — как мы увидим — для «социальной экономии»
Н. Д. Кондратьева. «В самом общем смысле социальная
связь сводится к тому, что ее участники на почве актов
своего поведения включаются в новую обстановку, в
новую среду, к которой принадлежат другие участники
этой связи», и в такой мере испытывают ее
воздействие (47). Она, как видим, не линейна, а сферична:
понятие «социальной связи» оказывается тождественным
понятию «социальной среды». И проблема анализа этой
связи расшифровывается в результате такого толкования
как проблема включения индивида в «среду», его
воздействия на нее, равно как и ее воздействия на него.
Проблема социальной связи это прежде всего проблема
сотрудничества людей, устойчивый характер которого
и трансформирует «линейную» связь в объемную: связь
как среда, среда как пространство жизнедеятельности
индивидов.
Связь-сотрудничество предстает на самом
элементарном уровне как «материальная, физическая связь между
людьми»: «не просто связь, а связь-взаимодействие» —
действие людей, вступивших в связь, друг па друга.
А это уже не линия, не цепь, а сфера, среда. В качестве
среды, «обстановки», связь действует не только на
«физику» (физиологию) человека, но и на его психику: это
«вторая цепь» связи, в результате которой она
приобретает также психический характер. В этом своем
качестве материальная связь имеет значение уже не столько
«как таковая», сколько «как раздражитель определенных
психических переживаний у каждого участника
сотрудничества» (48). Однако человек одарен не только
психикой, но и сознанием, поэтому он не только
переживает свою связь с другими людьми, но и осознает
ее — попимает и осмысляет. В этом своем аспекте
социальная связь выступает уже не только как
психофизическая, но и как идеальная. Те же аспекты социальной
связи — материальный, психический и идеальный —
имеют место и в случае сотрудничества людей на
расстоянии; только в этом случае основная нагрузка
переносится на посредников материальной и психической связи,
в особенности же — на связь идеальную.
461

Н. Д. Кондратьев разделяет связи на
непосредственные и опосредованные, связь-взаимодействие и связь-
воздействие, горизонтальные связи современников и
вертикальные связи современников с прошлыми
поколениями. Он различает более устойчивые и менее устойчивые
социальные связи, многосторонние, двусторонние и
односторонние. И резюмирует свое рассмотрение: «Связи на
почве поведения так или иначе охватывают и объединяют
всю совокупность лиц, входящих в данную совокупность
или общество... В той или иной степени, в той или иной
форме они существуют между всеми элементами
общества, объединяют все элементы в едшгую объемлющую
первоначальную совокупность, именуемую пами
обществом» (54).
* * *
Здесь возникает, нарастая, другая тема, все дальше
разводящая Н. Д. Кондратьева с последовательным
номиналистом М. Вебером. Со времен Гегеля, а особепно
«левых» гегельянцев, она известна как тема
«объективации» и «отчуждения» результатов человеческой
деятельности. Кондратьев же вводит ее со ссылкой на
«закон гетерономии целей» деятельности людей, как оп был
сформулирован немецким мыслителем второй половины
XIX в. В. Вундтом. Согласно этому закопу, цели, которые
ставят перед собой отдельные лица, никогда не
осуществляются в полном соответствии с их замыслами.
В определенной мере результат действия индивида
ускользает от его воли, оказывается независимым от нее.
Это уже нечто новое, не сводимое к целям, преследуемым
в каждом отдельном случае тем или иным индивидом, а
потому не сводимое ни к ним, ни к «строю
индивидуальной психики» действующего человека вообще.
Причина этой принципиальной несводимости
результатов действий индивидов заключается, по Кондратьеву,
в том, что каждый из них действует не в безвоздушном
пространстве, а в человеческой же среде. И его действия
наталкиваются на более или менее значительное (в
зависимости от «размеров» совокупности, в рамках которых
протекает его деятельность) не только со-, но и
противодействие со стороны соответствующих «актов» всех
других участников этого общего процесса общественной
жизнедеятельности, так или иначе модифицирующих
результаты каждого из них. В каждом отдельном случае
получается не совсем то (а подчас и совсем не то), чего
462

хотел сознательно действующий индивид. В отличие,
например от М. Вебера, считавшего, что здраво
действующий индивид заранее учитывает деформирующее
воздействие со стороны окружающих его людей и потому
стремится выстраивать свой «акт» с учетом их «ожиданий»,
чтобы в конце концов добиться ожидаемых результатов,
Н.Д. Кондратьев акцентирует именно «гетерогенный»
момент каждого из этих результатов. В связи с этим к
«закону гетерономии целей» он добавляет, усиливая его,
также и закон «полной или частичной деперсонализации
результатов» индивидуальных действий.
Ему важно подчеркнуть, что в результате такой
«гетерономии» и «деперсонализации» действий отдельных
лиц (личностей), совершающейся в условиях массового
процесса их взаимодействия, возникает некая особая
реальность, реальность специфически общественная,
социальная. Она не может быть понята, «исходя из свойств
отдельного человека», не может быть сведена к
психическим характеристикам «действующих лиц». Она отражает
и выражает свойства, характеризующие именно
совокупность людей, а не их индивидуально-личностные
особенности. И именно потому может быть охарактеризована
как социальная. И изучать ее нужно способами,
постигающими законы функционирования совокупностей,
которые — в силу их массового характера — оказываются
общими для любой совокупности, достаточно большой,
чтобы в ней обнаружилось действие «закона больших
чисел»,— все равно, идет ли речь о «большом числе»
людей, животных, растений, молекул, атомов или еще более
«элементарных» частиц. Ибо во всех случаях идет речь
об одном и том же: об усредняющем действии «закона
больших чисел», изглаживающего в поведении
«элементарной частицы» все индивидуальное и особенное,
выводя к тому, что может быть постигнуто лишь как
«статистически среднее».
Как видим, явления «деперсонализации» человеческих
действий в (массовой) общественной среде, которые
приводили в отчаяние еще немецких романтиков,
полемически противопоставлявших человеческой
«посредственности» (она же — «усредненность», если говорить
объективным языком статистики) гениальную личность,
предстают с точки зрения «статистического
мировоззрения» Кондратьева как нечто неизбежное, заслуживающее
лишь трезвого исследования (с помощью математических
463

методов), а не эмоциональных всхлипов. В этом и
состоит задача социологии. Что же касается той типологии
человеческих действий, поразительно напоминающей
здесь веберовскую, которую предложил Кондратьев,
анализируя человека как «социальный атом», элементарную
единицу общества, то к этой теме он больше не
возвращается в своей рукописи. И не возвращается,
очевидно, потому, что чувствует «зазор», остающийся между
тем способом типологизации, который предлагает
«качественно» ориентированная социология, и тем, который
видится ему на путях развития «количественных»
методов социологии, опирающейся на «статистическое
мировоззрение».
Может быть, Кондратьев ушел от «качественно»
ориентированной социологии, акцентировавшей созна-
тельно-волюнтативные аспекты человеческого действия
потому, что ему приходилось иметь дело как раз с
издержками волюнтаристического подхода к социальной
реальности, которую именно во времена его работы над
рукописью так упорно корежили в угоду
«коммунистическому идеалу» и ведущим (якобы) к его
осуществлению «пятилетним плапам». Он, положивший так много
сил на критику «планового воятсштаризма», продолжал
спор с ним и в тюрьме, акцентируя «стихийные», как он
выражался, независимые от индивидуальных
волеизъявлений людей, черты всякой социальной совокупности,
как бы люди, ее составляющие, ни относились к
«плановому началу». Поскольку «процесс взаимодействия по
самому существу имеет массовый характер,— продолжает
настаивать «зэк» Кондратьев, сознательно отметая мысль
о том, чем грозит ему такого рода
«капитулянтство»,— ...то в самой основе своей социальные явления
имеют черты стихийности, подвержены естественной
закономерности...» (56).
Соответственно этой общей предпосылке
переопределяются и такие аспекты деятельности человека как
«социального атома», о которых уже шла речь,— вещно-
материальный, психический и идеальный. «Одним из
самых основных» признаков идей, взятых в социально-
статистическом измерении, оказывается именно их
деперсонализация, выражающаяся в «отрыве идей от
породивших их лиц, а также от судьбы отдельных лиц»,
разделяющих эти идеи. Идеи живут не индивидуальным
опытом своего создателя, а отразившимся в них
«коллективным опытом». Идея «продолжает свое бытие» лишь
464

до тех пор, «пока... отвечает наличному коллективному
опыту». Да и по происхождению своему «идеи никогда
не являются чисто индивидуальным созданием». И
утверждается в культуре, укореняясь в ней, и сохраняется
в ней, продолжая свое существование, идея лишь
постольку, поскольку превращается из продукта
индивидуальной психики своего создателя в достояние
коллективной психологии, получая «признание многих».
Но, хотя и нельзя оспаривать реальность
«коллективных психических переживаний» («массового гипноза,
внушения, заражения и подражания»), отсюда не
следует делать вывода, будто существует некое
«коллективное существо»—субъект такого рода переживаний. Речь
идет о некоторых «закономерных отношениях» между
«внешними раздражениями» и массовыми психическими
реакциями людей, находящих свое отражение в
некоторых однотипных переживаниях, сопровождающихся
«массовыми акциями или массовым поведением
человека». Так что субъект здесь не мистическое
«коллективное существо», а некая статистическая средняя
человеческих переживаний, получающих свое
объективированное, т. е. опять-таки деперсонализированное, выражение
в упомянутых «массовых акциях» и «массовом
поведении» людей.
И изучать эти переживания (вернее, поскольку
Кондратьев в духе времени избегает здесь этой
«субъективистской» категории, психические состояния) следует
«объективным методом» — таким, какой предлагает
«коллективная рефлексология» Бехтерева. Правда, как тут
же оговаривается автор рукописи, последовательное
применение этой методологии (в случае ее развития и
совершенствования) должно было бы обернуться изучением
«не коллективно-психологического ряда как такового, а
ряда социологического». И в самом деле: что такое
«коллективные переживания» без «коллективного субъекта»,
их переживающего,—«коллективной души»? Это —
общество как «реальная совокупность» индивидов, «душа»
которой — нечто статистически среднее от
индивидуальных человеческих переживаний, никакого отношения
к их душам не имеющее. Тем более, что если и можно
исследовать объективными методами «объективации»
человеческих переживаний — действия и поведения, то сами
эти переживания (движения души) этим методам не
доступны. На месте «души» неизбежно оказывается
465

среднестатистическое (массовое) от всех человеческих
реакций на внешнее воздействие.
Трансформируется применительно к обществу,
понятому как совокупность «большего числа» люден, и
материально-вещественный аспект человеческого
существования. «Втянутые» в общество или возникшие уже в его
лоне «вещи» приобретают — «помимо своего ординарного
физического бытия»—еще и бытие, так сказать,
экстраординарное: социальное бытие. Согласно Н. Д.
Кондратьеву, вещи «имеют социальный характер и входят
в строение общества не в силу своих чисто естественных
свойств, а в силу того, что... они вместе с тем становятся
средоточием общественных отношений и
взаимодействия...» (64). В силу этого вещи в той или иной мере
видоизменяют «свою чисто природную конфигурацию
свойств» и «приобретают новые свойства», связанные
с той или иной «общественной функцией», носителем
которой становится вещь. Таким образом вещь предстает
как «материализация общественного духа», сообщая в
силу своей материальной инертности «глубочайшую
устойчивость» всей жизни общества. «Материализация
общественных отношений и духовной культуры»,
обеспечивающая их преемственность,— форма их осуществления
во времени, является также основой протяженности
общества и его культуры в пространстве.
Отправляясь от этих соображений об «особых
качествах» вещи, которая, являясь точкой пересечепия
человеческих взаимоотношений, получает одновременно с
«вещественным» и «символический характер», Кондратьев
предлагает расширительное толкование Марксовой
концепции товарного фетишизма. Он говорит в данной
связи о «вещном», а не только о товарном, «фетишизме
общественной жизни». Его источник он видит в том, что
вещи выступают неизбежным посредником между
людьми, в силу чего их отношения «материализуются»,
принимая вид отношения вещей. Вещи предстают перед
человеком как нечто «самодвижущееся» в социальном
пространстве, имеющее источник движения в самом себе,
а не в людях, чьи отношения они опосредуют — и в то
же время скрывают. И в отличие от К. Маркса
Кондратьев, во-первых, не связывает «вещный фетишизм» с
товарной формой вещи, а потому, во-вторых, не считает,
что он может исчезнуть вместе с исчезновением товарно-
денежных отношений, как не исчезнет их функция
посредника в отношениях между людьми. Нет никаких
466

оснований, утверждает он, ограничивать явление
фетишизма одной лишь средой товарного мира, коль скоро
оно «проникает среду всей общественной жизни». И если
в чем и может состоять «преодоление» фетишизма в
отношении социально функциональных вещей, так это
«в учете его и выявлении действительной основы
социальной природы вещей». В общем же Кондратьев
настаивает на том, что взгляд обычного человека,
обращающего внимание па приобретение вещами качеств,
физически им вовсе не свойственных, не столь уж далек
от истины: «он отражает здесь подлинную реальность».
Подводя итоги философскому рассмотрению общества
как «совокупности», как своеобразного целого,
Кондратьев делает следующие выводы. 1. «Бытие общества как
реальной совокупности предполагает связи и
взаимодействия между людьми», возникающие, в свою очередь,
«на основе их поведения». 2. Образование этих связей —
процесс, к тому же процесс массовый и в силу уже
одного этого — стихийный, который не может
контролироваться целиком и полностью; хотя он вполне постижим
с помощью статистических методов. 3. Он, этот процесс,
«как бы складывается из трех рядов явлений:
идеологического, коллективпо-психического и вещного». 4.
Отсюда решающее зпачение для рассмотрения общества как
целого трех основополагающих понятий: понятие
«человека вообще как атома общественной
жизни»—номиналистический отправной пункт; понятие «актов поведения
этого человека»; наконец, понятие «связи и
взаимодействия вещей»—переход к «реалистической» точке зрения
на общество как «совокупность», подчиняющуюся иным
закономерностям, чем каждый, отдельно взятый, человек,
являющийся ее «элементом». 5. Применительно к
обществу существенно важно понятие «организованной
совокупности», предполагающей определенный
порядок — как в отношении положения его «моментов»
(людей, вещей, идей), так и в отношении распределения
социальных функций.
III
Охарактеризовав с позиции статистического
мировоззрения общество в социально-философском аспекте,
Н. Д. Кондратьев (в третьей главе—«Хозяйство и
хозяйственные явления») переходит к рассмотрению
хозяйственного измерения общественной совокупности. Речь
идет о рассмотрении хозяйства не как отдельной области
467

внутри общества, если даже не за его пределами, как
это делали некоторые из экономистов, но об анализе его
в качестве определенного «среза» общества в целом:
социальная совокупность, взятая под углом зрения
хозяйственной деятельности. Сам этот переход Кондратьева
решительно исключает идею «чистого, или простого»
хозяйства, взятого как бы отдельно от общества с его
законами. Такое хозяйство, по его убеждению, «есть миф»,
ибо общественные условия — это «момент, вне наличия
которого хозяйство не существует». Здесь, как видим,
позиция Н. Д. Кондратьева опять-таки решительно
заявляется как «реалистическая» в противоположность
« номиналистически »-^индиви дуалистической.
В контроверзе двух теоретико-методологических
подходов к изучению хозяйства, из которых один
предполагает «социологическую точку зрения» и отправляется от
признания «общественной природы хозяйства», а
другой—«индивидуалистическую», «по существу
отрицающую» его социальную природу,— оп решительно встает
на позиции первого. Хотя в русле второго подхода
двигалась экономическая мысль таких высоко ценимых им
исследователей, как Крис и Шмоллер, Вагнер и Бём-
Баверк, Кассель и Лифман, Струве и Туган-Баранов-
ский9. Все они, в конечном счете, исходят, по его словам,
из деятельности («атомистически» взятого) человека,
пытаясь установить, «какой из видов этой деятельности
является хозяйственным». Понятие хозяйства,
полученное в результате такого подхода,— это «понятие
единичного хозяйства, понятие хозяйства человека как
такового», которое явно не удовлетворяет его. Он обращает
внимание на противоречие, которым чреват этот подход,
приводящий к «несоответствию» между «признанием
социального характера политической экономии как
науки», с одной стороны, и «чисто индивидуалистическим
понятием хозяйства, которое должно бы быть объектом
ее изучения»,— с другой (80).
Это, кстати сказать, то же самое противоречие,
которое на общесоциологическом уровне просматривалось
и у самого Н. Д. Кондратьева, когда он наряду с
понятием общества как «реальной совокупности» вводил
понятие индивида как («исходного» и «конечного») атома
общества, дополпяя свой «социологический реализм»
элементами «социологического номинализма». При этом
он совсем не случайно оказывался в своей типологии
«актов действия» (поведения) —поразительно близким
468

к позиции радикального «социологического номиналиста»
М. Вебера. Здесь же в области, которую, следуя за
С. Булгаковым, можно было бы назвать сферой
«философии хозяйства», он более решительно
самоопределяется на позициях «социологического реализма», отвергая
как чисто индивидуалистическое понятие «одного
единичного хозяйства», так и, соответственно, атомистически
трактуемого «акта деятельности». Ибо и то и другое
«снимаются», усредняясь, в «массе» единичных хозяйств
и, соответственно, в массе индивидуальных «актов
поведения», нейтрализующих всякое отклонение от
среднестатистической «нормы».
Мотивом, побуждающим Кондратьева сделать свой
решительный выбор именно в этом пункте, стал его
вывод, согласно которому при «индивидуалистическом»
подходе не удается понятийно артикулировать именно
переход «от единичного хозяйства к народному», «от
одной области несоциальных в новую область
социальных явлений». «Единичное хозяйство» фигурирует здесь
как «категория техническая и преимущественно
психологическая», а «понятия и законы, установленные
относительно нее»,— это понятия «техники и психологии».
Как перейти от них к собственно социологическим
(включая сюда и понятия политической — вернее,
уточняет Н. Д. Кондратьев, социальной — экономии)
—остается неясным.
Впрочем, Кондратьев вплотную подходит, рассуждая
над этим противоречием, к пониманию того, что здесь
идет речь, по сути дела, о двух социологиях, лежащих
в основании двух трактовок
хозяйства,—номиналистической и реалистической. По его словам, в
рассматриваемом случае «мы имеем дело с чисто номиналистическим
взглядом на общество и соответственно чисто
номиналистическим признанием социального характера даже и в
народном хозяйстве. Следовательно, чисто
номиналистическим является и утверждение данного крыла авторов, что
политическая экономия есть наука социальная» (84—85).
Но если существуют две радикально противостоящие друг
другу социологические ориентации, то логично
предположить, что у номиналистической социологии есть свой
путь перехода от законов «техники и психологии» к
собственно социологическому уровню рассмотрения, свой
аспект решения отмеченной Н. Д. Кондратьевым
антиномии индивидуалистического толкования единичного
хозяйства, с одной стороны, и «признанием социального
469

характера политической экономии»—с другой. Однако
в этом разделе рукописи ее автор не углубляется в
рассмотрение номиналистического решения этого вопроса.
Вместо этого он обращается к истории экономических
учений, свидетельствующей, по его мнению, о том, что
еще до физиократов, у которых отмечаемая им
тенденция проступает лишь в наиболее яркой форме, «по
существу вся сумма общественных явлений
рассматривалась как явления экономические и, следовательно, как
предмет политической экономии...». Следуя за стоиками,
выдвинувшими понятие «естественного порядка»,
распространив его на общество, физиократы развили идею
«социального порядка», придя к выводу о необходимости
специальной науки, занимающейся его изучением. Ее-то
они и назвали экономической наукой. Фактически же,
настаивает Н. Д. Кондратьев, «если не по своему
выполнению, то по своему плану это была общая теория
общества, или социология». «Таким образом,— делает он
общий вывод,—по крайней мере по идее политическая
экономия должна была охватить весь строй социальных
явлений» (86—87).
Но коль скоро общество и хозяйство — это «явления
общественные», рассуждает далее Н. Д. Кондратьев, то
они должны обладать и «всеми основными свойствами»
явлений социального порядка. А это значит, что
«конструировать объект экономических наук» можно, лишь
выделив «определенный круг отношений» между людьми,
которые «целесообразно рассматривать именно как
хозяйственную сторону общественной жизпи, как
хозяйственный строй общества или как хозяйство». Главное —
так сказать, категориальное — социальное свойство
экономических явлений заключается, как мы уже
убедились, рассматривая социально-философские
воззрения Н. Д. Кондратьева, в том, что это массовые явления,
отражающие следующий фундаментальный факт:
общество—это совокупность «большого числа
людей»—достаточно большого, чтобы обнаружилось действие закона
больших чисел. Но эти явления обладают и более
специфическими свойствами, определяемыми их
принадлежностью к особому «ряду» (или «рядам») среди всех
других рядов, конструирующих общество.
В общем, Кондратьев выделяет при этом семь
таких «рядов», пз которых складывается общество: «ак-
циоиный» (ряд действий), реляционный (ряд отношений),
вещный (материальная предметность, втянутая в соци-
470

ум), коллективно-психический (то, что Бехтерев и его
последователи относили к области «коллективной
рефлексологии»), идеологический (ряд идей, понятий и
общих представлений), «утилизационно»-организационный
(связанный с упорядочивающим вмешательством в
стихийные процессы), наконец, персональный (отражающий
вмешательство в эти процессы личностного начала).
Рядами, существенно важными для собственно
экономического аспекта жизни общества, «для той категории
социальных явлений, которая... относится к области
хозяйства», Кондратьев считает «вещный ряд» и «акцпон-
ный или ряд массовых актов поведения и деятельности
людей» (88). Здесь характерен именно акцент на
«массовости» этих «актов», предполагающей возможность их
статистически «усредняющей» типологизации (в отличие,
скажем, от аналитически «заостряющей» типологии
М. Вебера).
В связи с тем, что «ряд деятельности», с одной
стороны, предстает в классификации Н. Д. Кондратьева как
начинающий всю пирамиду «рядов», конструирующих
общество, а с другой — является существенно важным
именно для экономического аспекта жизпи общества,
автор рукописи начинает аналитическое вычлепенпе
этого аспекта с выяснения особенностей соответствующей
сферы деятельности 10, определяемой по ее основной цели.
Причем цели, объективно фиксируемой и взятой в самом
общем виде. «Объективно каждый акт поведения
является реакцией на ту или иную потребность» (104). Но
далеко— очень далеко!—не всякая человеческая
потребность может быть удовлетворена сразу и
непосредственно. Чаще всего, прежде чем удовлетворить ту или иную
потребность, нужно найти или создать средства ее
удовлетворения. Таким образом, все «акты поведения» (или
деятельности—«акты действия») людей распадаются на
две группы. Одни имеют «своей функцией...
непосредственное удовлетворение потребности», другие же —
«только обеспечение средств для ее удовлетворения». Так вот:
вся сфера действий людей по созданию средств для
удовлетворения их потребностей, действий массовых,
неизбежно связанных друг с другом в рамках
общественной «совокупности» и представляющих собой
существенно важный «разрез» ее,— и есть, по Н. Д. Кондратьеву,
«хозяйство или хозяйственный строй общества».
«...Круг взаимоотношений, охватываемых понятием
хозяйства, действительно стоит под знаком глубочайшего
471

единства п внутренней связп» людей (Н2). И связь эта
вытекает как нз самого факта «общественного
существования людей», так и из «безграничности» их
потребностей при «ограниченности материальных средств».
Причем существенно важно подчеркнуть,'дабы избежать
опасности вульгарно-материалистического толкования
этих отправных понятий кондратьевской философии
хозяйства: иод самими потребностями автор рукописи
подразумевает совсем не только материальные потребпости.
Столь же неотъемлемыми человеческими потребностями
он считает и психические (душевные) и духовные
(идеальные) потребности. Однако для его понимания
средств обеспечения этих последних существенно
убеждение, что «...на почве деятельности по обеспечению
средств удовлетворения... духовных потребностей между
людьми слагаются связи и взаимодействия, по существу
однородные со связями и отношениями, возникающими
и на почве обеспечения средств удовлетворения
материальных потребностей» (112).
Как видим, и здесь, при определении специфики
хозяйственного среза общественной «совокупности»,
Кондратьев идет от особенностей «актов деятельности», на
почве которых возникают «хозяйственные явления».
Однако, явно опасаясь обвинения в методологическом
«индивидуализме» (номинализме), он тут же
оговаривается: «...для нас уже с самого начала эти акты
деятельности представляются общественно обусловленными,
представляют собой общественное явление» (ИЗ). Хотя
специфика актов Человеческой деятельности, относимых
к области хозяйства, определяется на основе ее
телеологического характера (по целям «актов деятельности»),
общие рамки и основополагающая структура этой
деятельности определяется тем, что она предстает в
конечном счете как функция «реальной совокупности людей,
находящихся в тех или иных отношениях», которые
возникают на почве указанной деятельности именно как
массовой, а не индивидуальной.
На основе такого рода рассмотрения общества и
хозяйства, которое нельзя охарактеризовать иначе как
онтологическое, берущее и то и другое в аспекте их
бытия, Н. Д. Кондратьев намеревался проанализировать
и основные экономические категории, которым была
посвящена заключительная (IV) глава первой части
книги. Однако глава эта явно осталась недописанной, раз-
верпуть фундированную социальной онтологией систему
472
I

категорий ему не удалось. Тем более показательно то
немногое, что он сделал в этой главе, вернее ее наброске.
Отправной тезис этой главы («экономическая наука
изучает социальное хозяйство») еще раз подчеркивает
принадлежность ее к кругу общественных — социологических,
в кондратьевском понимании,— научных дисциплин. По
этой причине он предпочитает называть ее не
политической экономией, учитывая специфический — узко
агрессивный — смысл, который получило в его времена слово
«политика»,— а социальной экономней: наукой об
общественной (статистически-массовой) природе хозяйственной
деятельности.
В качестве «основной экономической категории»
Н. Д. Кондратьев называет «категорию ценности».
Любопытно, что, обращаясь в связи с анализом этой
категория к Адаму Смиту, он подвергает если не критике,
то, во всяком случае, определенному «остранению»
трудовую интерпретацию этой категории. Он обращает
внимание на «несомненную противоречивость» классика
политической экономии в этом вопросе. «...По Смиту,—
констатирует Н. Д. Кондратьев,— речь может идти
одинаково, как о труде, который затрачен, так и о труде,
который можно получить в обмен за товар» (122). А
это — существенно разные вещи. Отсюда — возможность
«двух глубоко различных концепций трудовой теории
ценности», одинаково апеллирующих к А. Смиту. В
целом же, согласно автору рукописи, «Смит нигде не
доказывает своего положения, будто труд составляет сущность
и масштаб меновой ценности» (122).—Вывод,
соответствующий, кстати, убеждению Н. Д. Кондратьева в том,
что труд не может считаться самой общей (и в этом
смысле отправной) экономической категорией хотя бы
уже потому, что «экономические явления» складываются
не только на основе «актов трудовой деятельности».
IV
В центре второй части рукописи Н. Д. Кондратьева —
вопросы гносеологические, теоретико-познавательные,
которые исследователь вполне логично, в духе докантовской
(а особенно донеокаитианской) традиции, рассматривает
после онтологических проблем — бытия общества и
«социального хозяйства». Подобно тому как в первой части
своего труда он отправляется от рассмотрения
«совокупности» как таковой, чтобы — через рассмотрение
человеческого общества как одной из подобного рода совокуп-
473

ностей — прийти к анализу (опять-таки совокупного)
хозяйства, во второй части он начинает с внутренней
сущности познания вообще, чтобы — через рассмотрение
«внутренней сущности познания»—выйти к
проблематике познавательных задач и методологии — социальной
экономии. Об этом свидетельствует уже название главы
V—«Познавательные задачи и проблемы метода
социально-экономических наук», начинающей вторую часть
книги, озаглавленную «Основные вопросы изучения
социального хозяйства».
Любопытно, что, хотя общая схема кондратьевского
философского введения в проблематику «социальной
экономии» (от онтологии к гносеологии и методологии)
соответствует скорее традиционному, чем
неокантианскому пониманию философии, саму сущность познания
он рассматривает в упомянутой главе в духе книги
Эрнста Кассирера — одного из ведущих представителей
неокантианства Марбургской школы—«Познание и
действительность». Вслед за Э. Кассирером Кондратьев
решительно отказывается от онтологически-юубстанцио-
налистического понимания познания, согласно которому
задачей его является постижение сущности самого
предмета, его бытия. Он согласен с марбургским философом
в том, что «сущность познания» заключается «в
установлении отношений или связей между явлениями». Не
отношение предмета «к самому себе», не его
«субстанция», дающая ему жизнь, должны исследоваться, а его
«отношение к другому» (другим), его связь с ними, а
сам он — всего лишь как функция этих связей. Вот что
является действительным предметом познания. Познать
предмет — значит включить его в систему связей с
другими предметами, отношений к ним (чем он, собственно
говоря, и исчерпывается). То, что раньше называли
«сущностью», «субстанцией» предмета,— это в конце
концов и есть его включенность в такую систему:
функционирование в ней.
В фундаменте этого гносеологического вывода лежит
опять-таки определенное онтологическое представление
неокантианцев — оно-то и поразило теоретическое
воображение наших крупнейших ученых точно так же, как
и их коллег на Западе. Речь идет об обострившемся
переживании бесконечности, на которую современная наука
натыкалась буквально в каждой точке исследуемой ею
действительности,— это переживание было философски
артикулировано неокантианцами на рубеже XIX—XX вв.
474

Бесконечность, куда буквально на каждом шагу
проваливался познающий разум, бросала вызов научному
познанию, которое, с одной стороны, не в силах охватить
эту бесконечность, а с другой — не может не пытаться
овладеть ею и вынуждено овладевать ею «по частям»,
«кусок» за «куском», «отрезок» за «отрезком». Особенно
остро переживала «парадоксы бесконечности» наша
отечественная статистика, ощущавшая, подобно западной,
потребность в пересмотре своих теоретических оснований.
Акция, предпринятая у нас А. А. Чупровым11,
оказавшим, судя по рассматриваемой рукописи, весьма
значительное влияние именно на мировоззрение Н. Д.
Кондратьева, которое — в очень важном его аспекте — можно
назвать• «статистическим мировоззрением».
Вслед за Чупровым он рассматривает
теоретико-познавательные проблемы бесконечности, ориентируясь уже
не на кассиреровскую постановку проблемы, отражавшую
позицию Марбургской школы неокантианства, а на
формулировку ее Генрихом Риккертом — лидером (вместе с
В. Виндельбандом) неокантианцев баденской школы.
Бесконечность в пространстве и времени служит, «по
терминологии Риккерта, основанием бесконечности
экстенсивного многообразия действительности»; ее
«необозримая сложность» в пределах «каждого данного
конечного отрезка» является «основой бесконечности ее
интенсивного многообразия» (126). Но это значит, что,
пытаясь постичь явление под углом зрения его связей
и отношений с другими явлениями, мы никогда не
можем проследить всю бесконечную цепь его связей — все
равно, берем ли мы их бесконечность на уровне
«экстенсивном» или «интенсивном». Везде мы должны «обрубать
концы», «стилизуя» действительность, «вырезая» из ее
бесконечности ту или иную более или менее
ограниченную «совокупность». Однако оперирование такими
«совокупностями» открывало, казалось, возможность
оперирования «множествами» («большими числами»), отвлекаясь
от бесконечного многообразия индивидуальных черт,
характеризующих каждую «единицу» этого множества,
«элемент», «элементарную частицу» этой совокупности.
Поскольку научное познание, стремящееся включить
исследуемые явления в «систему необходимых и
однозначных связей между ними», необходимым образом
«стилизует» действительность, постольку сопоставление
научных выводов с действительностью оказывается
весьма сложной проблемой. Оно вовсе не похоже на простое
475

сопоставление — сличение — изображения с
изображаемым, «отражения» с его объектом; тем более, что даже
на уровне научного описания, с необходимостью
упрощающего объект, этот последний предстает как нечто
существенно отличное от того, чем он является в самой
действительности. Л если даже «описательные части
науки в той или иной мере строятся уже на выводах
абстрактно-теоретической науки, сопоставление их
выводов с конкретной действительностью будет уже
неизбежно затруднительно» (187). Так что не только выводы
научного построения, но даже его исходные «материалы»,
предстающие в виде описания тех или иных аспектов
изучаемого явления, требуют проверки, в связи с чем
уже здесь встает вопрос о критериях. Причем сразу же
бросается в глаза то обстоятельство, что — в явном
диссонансе с господствовавшим в его времена
обыкновением — Кондратьев вовсе не спешил апеллировать здесь
к критерию практики. Он начинает с другого.
«Критерием каждого научного понятия,—читаем мы
в рукописи,— является в конце кондов его очевидность».
Однако и она не представляет собой для Кондратьева
нечто совершенно беспредпосылочное и «последнее», как
ее трактуют интуитивисты. Сама эта очевидность
опирается на факт «коллективного опыта и, соответственно,
коллективного признания данного научного построения».
Учитывая, однако, что и «коллективное мнение» ученых
может оказаться «субъективным и ошибочным», он ищет
опору и для него самого. «Такую опору,— по его
утверждению,— дает принцип единства и внутренней
непротиворечивости науки» (138). Этот принцип требует,
чтобы новое научное положение согласовывалось с
«научным опытом в целом», в этом случае оно «может быть
воспринято с очевидностью... в качестве истинного».
Впрочем, и здесь Кондратьев не ставит последнюю точку:
ведь остается еще возможность того, что отсутствие
противоречия предлагаемого теоретического положения с
«научным опытом в целом» является следствием
незавершенности этого опыта «именно в данном
направлении». И здесь — но уже, так сказать, на новом витке
спирали теоретического рассуждения — он вновь
возвращается к мысли о том, что «опорой» для «реальных
наук» (которые он отличает от
абстрактно-математических) «в конечном птоге является все же
действительность».
476

Здесь, естественно, встает вопрос об эксперименте,
который обыденное представление склонно трактовать
как прямую проверку теории действительностью.
Эксперимент, возражает Кондратьев, дает нам всего лишь
«отрезок действительности», причем «отрезок» — «никогда
не конкретной, а трансформированной,
идеализированной» действительности. В эксперименте эта
действительность перестраивается в соответствии с требованиями,
вытекающими «из исходных предпосылок теории». (В
этом, надо полагать, и заключается «идеализация»
реальной действительности). Так что экспериментальные
результаты следует сопоставлять не с конкретной, а именно
с идеализированной, «стилизованной» действительностью,
«встроенной» в эксперимент с совершенно
определенными — теоретически предуказанными — целями. Тем в
большей степени это требование относится к проверке
теории на практике, когда ее рассматривают как
«критерий истинности теории». Практика — это не
эксперимент; и, апеллируя к ней, необходимо тщательно
сопоставлять анализ, с одной стороны, условий, «исходя из
которых строит расчет теория», и, с другой стороны,
обстоятельств, «в которых фактически протекает
практическая деятельность, приводящая к тем или иным
результатам» (140).
Сопоставлять и здесь приходится опять-таки не
теоретический вывод с «практикой», а перевод этого
вывода на язык практики с результатами практических
действий. Если эти результаты совпадают с теми, что
предполагаются практическими выводами из теории, и
успешны именно в силу соответствия с ними,— значит,
можно говорить о (практической) истинности теории.
«...Успех воздействия на действительность есть
оправдание правильности теоретического предвидения
результатов практического действия» (141). Одной из
разновидностей этого случая «апелляции к действительности»
Кондратьев считает и выдвижение в качестве критерия
истинности теории возможности предвидения, на ее
основе, будущего течения событий, исследуемых в
настоящем.
У
Сведя вслед за Э. Кассирером сущность научного
познания к установлению связей и отношений между
явлениями 12, которые в социологии вообще, и социальной
экономии в частности, представали прежде всего как
477

связи между действующими людьми, Н. Д. Кондратьев
не мог, разумеется, обойти принципиальный вопрос
о «природе и характере» этих последних. Его-то он и
рассматривает в главе VI рукописи «Категории
целесообразности, необходимости и случайности в социально-
экономических пауках». Он начинает это рассмотрение
с констатации факта существования по этому вопросу
двух противоборствующих точек зрения. Решительно
отвергнув телеологическую точку зрения, автор рукописи
приходит «к выводу, что социально-экономические науки
в своем объяснении могут опираться только па категорию
причинности». При этом он подчеркивает, что в этом
отношении науки об обществе «принципиально стоят на
той же позиции, что и естествознание в широком смысле
слова». В этом отношении его позиция была
тождественна позиции основоположника российского варианта
«статистического мировоззрения» А. А. Чупрова, в
упомянутой выше книге которого мы встречаем аналогичные
формулировки.
В свете этой принципиальной установки па причинное
объяснение «природы и характера» социальной связи,
прежняя формулировка Кондратьева о научном познании
как включении явления в систему «необходимых и
однозначных связей» получает уточнение:
«каузально-необходимых». «...Объяснить социально-экономическое
явление — это значит включить его в систему
каузально-необходимых однозначных связей, которая и представляет
собой познанную нами социально-экономическую
действительность» (149). Причем в этом —
причинно-детерминистическом— подходе Кондратьев усматривает
неизбежное следствие того, что «в социальных, и в частности
социально-экономических науках, мы изучаем не
индивидуально-психическую жизнь, а социальную и
социально-экономические явления» (там же). А социальная
жизнь, как жизнь «большого числа»— массы — людей,
образующих «реальную совокупность»,
функционирующую по своим («естественным») законам, не допускает,
по мнению ученого, телеологического объяснения.
«Совокупность», состоящая из «большого числа» элементов,
даже если каждый из этих «элементов»—познающий
индивид, сама по себе бессознательна («стихийна») н не
может руководствоваться осознанными целями, а потому
доступна лишь причинному объяснению.
Однако тут же обнаруживается, что в рамках
«статистического мировоззрения», в каждой «точке» действи-
478

тельности, обнаруживающей «множественность»,
«бесконечно большое число» и в конце концов бесконечность
«элементов», начинает трансформироваться и само
понятие причины, причинности. Ведь, рассуждает Н. Д.
Кондратьев, «...строго говоря, каждое событие корнями своими
уходит в общую предшествующую констелляцию явлений
всей той сферы, к которой отпосится данное событие,
а через [нее] в общую предшествующую констелляцию
вселенной» (152). Л в таком случае оказывается, что
каждая из установленных нами причин распадается на
массу более «мелких» причин, каждая из них — на мас-
му более «мельчайших», каждая из мельчайших — на
массу совсем уж «микроскопических». И так далее — до
бесконечности: бесконечности всех бесконечностей,
которая и определяется с помощью предельного понятия
«вселенной». Причинность оказывается под угрозой в ее
собственном «домене»—там, где ее попытались
определить со всей возможной серьезностью, скрупулезностью
и последовательностью. Этих — явно
скептически-релятивистских — выводов и пытается избежать Н. Д.
Кондратьев, переводя вновь открывшуюся перспективу
онтологического (и даже космологического) углубления в
проблему, над которой бился уже Джордано Бруно,
размышляя «О бесконечности, Вселенной и мирах»,—
решительно обрывая его и переводя из измерения
онтологической трактовки причинности в план
логико-гносеологический, теоретико-познавательный.
Л гносеологическая проблема заключается здесь в том,
чтобы «ограничить задачу» установления причинных
зависимостей. И «первое ограничение... состоит в том, что
в качестве причин берутся лишь те явления, которые
определяют данпое явление ближайшим образом...». Легко
сказать «ближайшим образом»,'по не так-то просто дать
определение того, что это значит, не говоря уже о
трудностях, связанных с различением «ближайших причин»
от более отдаленных. Тем более, что не всегда можно
выяснить: а является ли «ближайшая» причина также
и решающей. Вот тут-то и приходится апеллировать
к чисто логической формулировке причинности,
устраняющей ее важнейший—«материальный»,
пространственно-временной — момент и отождествляющей
«физическую» зависимость с «математически»-функциональной.
В таком логически (а вернее — математически)
очищенном виде «задача причинного объяснения какого-либо
данного явления Л» и в самом деле «сама по себе не
479

предполагает ...regressus ad infinituum» (153). Однако
вопрос — чем это «причинное» объяснение будет
отличаться от установления функциональной зависимости?
Где здесь необратимость времени, позволяющая отличить
первый тип связи от другого?
«Второе ограничение задачи установления причинной
зависимости» заключается, согласно Н. Д. Кондратьеву,
в том, что и из ближайших причин «явления А»
принимаются в расчет не все, а «именно те», от которых оно
«зависит в наибольшей степени». Но и здесь остаются
свои трудности: «Второй путь ограничения задачи» в
свою очередь предполагает решение целого ряда
«сложных методологических проблем». Среди них проблема
«определения удельного веса тех или иных причин»,
«разграничения конкретного и абстрактного объяснения»,
установления «пределов абстракции» и т. п. Серьезные
методологические трудности — особенно при недостаточно
четком разграничении чисто логической
(логико-математической) формулировки причинной связи и ее более
конкретной формулировки, учитывающей
пространственно-временные параметры исследуемого события,—
представляет случай, когда «А оказывается не только
следствием своих причин, но и их причиной», т. е. случай
«возвратного влияния следствия на причины». Пытаясь
разрешить это противоречие, допустимое разве лишь в
пределах диалектической логики, на путях уточнения
понятий, используемых в данном случае, Кондратьев
каждый раз оказывается вынужденным — фактически —
отказываться от чисто логического,
логико-математического его решения, сознательно или бессознательно вводя
категорию времени, позволяющую определить то, что
произошло «до», от того, что совершилось «после». И
тогда становилось очевидным, что следствие,
превратившееся в причину, действует теперь, т. е. в новый момент
времени, уже не на причину, вызывавшую его как
следствие, а на совсем другое событие, вызывая в нем
изменения уже не в качестве следствия, а именно в качестве
причины, оказывающейся тем самым уже в ином
причинно-следственном ряду — в ряду, другой временной
фазы. Здесь нельзя сказать, что причина и следствие
«поменялись ролями»: следствие, выступающее теперь
в качестве причины,— это нечто совсем иное, чем то,
о чем шла речь в предшествующий «момент». Точно так
же, как совсем иным будет и следствие этой — повой —
причины.
480

Однако весьма показательно, что, только что
затратив значительные усилия для того, чтобы «развести»
причину и следствие, указав возможность требуемого
наукой однозначного определения как первого, так и
второй, Н. Д. Кондратьев тут же как бы релятивизирует
результаты им же проделанной работы. Он тут же
добавляет, что «в силу двусторонности» причинных связей
между явлениями исследователь, берущий ряды этих
явлений «как нечто целое, и, следовательно, отвлекаясь от
их звеньев», в этом случае «уже не может сказать, какой
же ряд является причиной, а который следствием». Коль
скоро теперь уже нельзя с определенностью сказать, что
является причиной, а что следствием —«например,
техника или хозяйство, хозяйство или право, цена или
спрос—предложение», поскольку однозначное решение
этого вопроса возможно лишь в рамках точно
фиксированных временных фаз, от которых исследователь
абстрагировался, «характер его исследования логически
приближается к исследованию тех зависимостей, которые
имеют место в мире математических величин и образов,
т. е. функциональных зависимостей» (160). Теперь
все зависит от того, какой ряд явлений из упомянутых
он примет за независимую переменную, а какой —за ее
функцию. Но тогда возникает новый вопрос: от чего
будет зависеть мой выбор независимой переменной? Чем
будет он оправдан?
Кондратьев не углубляется в решение этих проблем,
ограничиваясь замечанием о том, что вопрос о выборе
независимой переменной «не является... материально-
принципиальным и не может считаться решенным раз и
навсегда. Он является вопросом методологическим» (160).
Он полагает, что выбор «независимой переменной» в
каждом данном случае определяется целями
исследования — тем, что хочет выяснить исследователь. Если,
скажем, Макс Вебер хочет «показать влияние религии на
хозяйственную жизнь», то он, естественно, принимает за
независимую переменную «ряд религиозных явлений».
Когда же, например, К. Каутский и Г. Кунов
стремились выяснить, как влияет на духовную (и, в частности,
религиозную) жизнь общества хозяйство, они принимали
за независимую переменную именно его; религиозные
же явления оказывались при этом функцией
«хозяйственного строя». В рамках такого анализа социальных
| зависимостей, который Кондратьев предпочитает
называть «причинно-функциональным», выбор той или другой
16 н. Д. Кондратьев 481

нсзавпспмой переменной, часто предопределяющий
«результат и эффект исследования», в них же и получает
свое конечное оправдание.
Однако в самом этом понятии
«причинно-функциональной связи» и, соответственно,
причинно-функционального анализа таится внутреннее противоречие. Его
чувствует и сам Кондратьев, когда тут же подчеркивает,
что «функциональная связь, как она понимается
математикой, говорит лишь о соотношении величин между
собой» (161); собственно, благодаря этому-то она и
«всегда обратима». Между тем, причинная связь «очень часто
говорит о возникновении качественно новых явлений»
и, «строго говоря, она никогда не обратима», в частности,
и по этой немаловажной причине. В общем же это
принципиальное различие между функционально толкуемой
связью, с одной стороны, и причинно постигаемой
связью — с другой (обусловливающее внутреннюю
противоречивость объединения их в общем понятии «причинно-
функциональной связи»), коренится в том, что
«математическая функциональная связь идеальпа», тогда как
«причинная связь имеет реальный физический,
психический и т. д. характер». Поэтому гораздо более
существенным вопросом, чем «вопрос о замене понятий и
наименований», является, согласно Кондратьеву, совсем
другой. А именно—«вопрос о том, в какой мере
математический апалпз функциональных зависимостей может
оказать содействие при изучении причинных связей и их
формулировок» (162). Проблема заключается в том, как
могли бы социально-экономические пауки (по примеру
«наук о внешней природе») использовать математические
функциональные связи «как форму выражения причинной
зависимости...», не подменяя «причинную связь
функциональной». Так —на уровне
теоретико-методологическом и гносеологическом — встает для автора рукописи
«сфинксова проблема» использования математических
методов в социальных науках.
Кондратьев не хочет при этом снимать проблему
«однозначного выражения» исследуемых связей (в
особенности причинных), заостренную им еще в самом начале
второй части рукописи. И, между прочим, выяснение —
с применением математических методов —
функциональных зависимостей могло бы (в каждом конкретном
случае) способствовать и отличению их от зависимостей
причинных, содействуя логически более корректному
использованию понятий причины и следствия. Что же ка-
482

сается самого автора рукописи, то он в порядке
уточнения этих понятий, в целях достижения их большей
определенности и однозначности, начинает с того, что
подвергает радикальной критике «учение о
множественности причин и следствий». Не оспаривая того, что «в
математике один и тот же результат может получиться при
различных исходных данных», Кондратьев считает, что
ссылка на нее не может быть аргументом в защиту
упомянутого учения, так как она просто «не знает понятия
причины и следствия». Социально-экономические науки,
настаивает он, «могут принять только принцип
однозначности причинных связей при исследовании». Как видим,
цройдя до конца два круга «релятивизации» причинно-
следственных отношений — мировоззренческий, уводящий
в бесконечность причин, и логико-математический,
ведущий к отождествлению причинных зависимостей с
функциональными,— Кондратьев вновь возвращается к
попыткам уточнения соответствующих понятий в духе
классического, едва ли не лапласовского 13, детерминизма.
Жестко детерминистский способ рассуждения
последовательно ведет его к отрицанию того ослабления, так
•сказать, необходимой причинно-следственной связи,
которым сопровождается включение в ее железную цепь
случайности, толкуемой как результат пересечения ие
связанных друг с другом причинных рядов. В духе
классического лапласовского детерминизма он вообще не
допускает такого рода «несвязанность во вселенной».
А раз это так, раз все причинные ряды связаны друг
с другом и эта их связь ие является случайной, то
нельзя считать случайностью и их «пересечение», равно как
и результат этого пересечения,—скажем, «событие X».
Л это означает, резюмирует Кондратьев, что «случая в
объективном смысле нет, а категория случайности не
может быть поставлена рядом с категорией причинной
необходимости» (171). Затруднения, по его убеждению,
возникают здесь из неверного «исходного представления»
мировоззренческого порядка. Из представления о
вселенной «как о сумме независимых причинных рядов,
которые могут пересекаться или не пересекаться». Согласно
же общемировоззренческому постулату, из которого
исходил автор рукописи уже в первой ее части, где решались
проблемы онтологического порядка — и, в частности,
проблема бытия общества как реальной совокупности,—«за
каждым данным событием А стоит не причинная цепь
в виде замкнутого ряда». Вместо этой «линии» причин
16*
483

Н. Д. Кондратьев предлагает образ «все более
разветвляющегося комплекса» причин, каждая из которых
разветвляется на множество других, ее обусловливающих,
уходящих все «глубже» (интенсивная бесконечность) и
одновременно раздающихся «вширь». В результате этот
комплекс причин охватывает—«в пределе»—всю
вселенную, взятую «в определенном разрезе» (курсив мой.—
10. Д.). Каждое данное событие, которое может
показаться подчас и случайным, предстает при таком
рассмотрении как «лишь определенная грань», момент
«проявления всего подвижного комплекса как целого», как
«искра», возникающая из его недр.
Но это значит, что все в мире причинно обусловлено,
и в самом универсальном комплексе причин, с
необходимостью обусловливающих каждое данное событие, нет
места случайности. И если все-таки и есть основания
для признания категории случайности, то они — вовсе не
объективного, но субъективного порядка. Они относятся
к нашей способности проследить фактические причины
того или иного события, представляющегося нам
случайным, к возможностям выявить и с достоверностью
идентифицировать их, которыми располагает наука на
каждом данном этапе своего развития. Стало быть,
случайными, согласно Кондратьеву, являются «события,
причины которых в научном смысле слова при данном
состоянии научного знания и его средств не могут быть
определены» (курсив мой.— Ю. Д.). А не могут быть
определены потому, что при попытке выяснить их с научной
достоверностью мы наталкиваемся на интенсивную или
экстенсивную бесконечность мира, открывающуюся перед
нами в каждом отдельном событии. На интенсивную
бесконечность явления мысль, ищущая его причины,
наталкивается, открывая бесконечное многообразие его
индивидуальных особенностей, целостность и в то же время
уникальность сочетания которых могла бы пролить свет
па его причину, если бы эту бесконечность мог
понятийно артикулировать нам познающий разум.
Экстенсивная же бесконечность, представляющая не меньшее
препятствие на пути разума, озабоченного выяснением
причины, открывается перед нами тогда, когда, двигаясь
от одной причины происшедшего события к другой, от
другой к третьей и т. д., мы опять-таки убеждаемся, что
целостность всех этих причин, оказывающихся в
конечном счете решающей причиной этого события, нам явно
не доступна, и мы, пытаясь успокоить пытливо ищущий
/
484

разум, даем этой нашей неспособности постичь
ускользающую от нас совокупность причин имя случайности.
При этом опять-таки обращает на себя любопытный —
и в высшей степени симптоматичный — факт.
Решительно настаивая на том, что «если категория причинности
есть категория самого бытия, то категория случайности
есть в конечном счете категория нашего познания» (176),
Кондратьев не закрывает окончательно дверь перед
перспективой онтологического, а не чисто гносеологического
толкования случайности; хоть и маленькую, но щель,
дающую возможность взглянуть на им же запрещенную
перспективу понимания случайности как события самого
бытия, а не только нашего познающего мышления, он
все-таки оставляет. Это становится очевидным в тот
момент, когда в рукописи — как раз в связи с обсуждением
категории причинности в отличие от понятия
случайности — вступают в некую «конфронтацию» два тезиса.
Первый — согласно которому «всякое событие, взятое* во
всей полноте характеризующих его признаков,
индивидуально и неповторимо»; и это—«хотя бы уже потому,
что необратим ход времени и мирового процесса». И
второй — согласно которому «многие события», взятые
«относительно данных условий»—повторяются; и
«повторяются по крайней мере в основных своих признаках»,
свидетельствующих о том, «что речь идет об одних и
тех же событиях». События второго типа Кондратьев
считает возможным назвать «регулярными», тут же
добавляя, что в качестве таковых они «не являются
случайными». «Случайными,— настаивает он,— могут
считаться только иррегулярные... события», хотя не всякое
иррегулярное событие оказывается в то же самое время
и случайным. Однако некоторые из такого рода событий
он все-таки готов назвать случайными, пусть не без
оговорок.
Но тут-то и возникает вопрос: не является ли
«иррегулярность»—пусть не всякая, а, скажем, наиболее
резко выраженная,. проявившаяся в однократности
произошедшего события,— лишь другим словом для все той
же случайности, которая произошла в силу такой
констелляции обстоятельств, вероятность повторения которой
близка к нулю? Но если это так, то здесь уже можно
говорить о случайности совсем не только в
гносеологическом, но и в онтологическом смысле, имеющем корни
в самом бытии. В том, например, что некоторые события
повторяются периодически, другие — редко, а третьи — не
485

повторяются вообще; п в силу этой неповторимости,
являющейся следствием уникального стечения
обстоятельств, вызвавших к жизни это последнее, оно-то и
оказалось случайным.
Проблема, следовательно, упирается совсем не в то,
способны мы или нет постичь причины, вызвавшие
данное однократное событие: случайность также не
беспричинна, как и повторимость, и отсутствие знания причин
еще не делает явление однократно случайным. Чаще есс-
го все обстоит как раз наоборот: именно однократность
события затрудняет постижение его причин,— хотя это
вовсе не свидетельствует в пользу вывода о его
беспричинности. И идентификация события как случайного
связана прежде всего с констатацией факта его
однократности, которую, разумеется, можно принять за
беспричинность. Но ведь можно и не принять: здесь все зависит
от того, считаем ли мы причинность универсальной
категорией познания или нет. Если считаем, то
однократность события не будет свидетельством в пользу вывода
о его беспричинности. Если же не считаем, то будет.
Но в обоих случаях случайность, понятая как
однократность события, остается самой собою. И вся трудность,
следовательно, заключается в том, чтобы удостоверить
однократность случайного события — отсутствие
аналогичного события в прошлом и его неповторимость в
будущем. Л это значит, что случайное, как и отметил
Н. Д. Кондратьев, стоит в паре, образуя его реальную
противоположность, не с тг/шчшшо-необходпмым, а с
повторяющимся, регулярным, закономерно-необходимым.
И удостоверяется оно по степени отклонения от закона,
по противоположности «регулярному» и
повторяющемуся. А тут уже встает другой вопрос: существует ли
вообще в самом бытии (а не в нашем представлении о нем)
различие между связями более устойчивыми и менее
устойчивыми, и если да, то существует ли принципиальная
возможность возникновения настолько неустойчивых
связей, что вероятность их возникновения близка к нулю,
но все-таки не равна ему,— почему и остается
возможность возникновения случайной связи, реализующаяся
лишь однажды?
В только что рассмотренной главе книги — напомним:
судя по ее названию, посвященной соотношению
категорий целесообразности, необходимости и случайности
именно «в социально-экономических науках»,— до этого
специфического аспекта теоретико-методологического рас-
/
486

смотрения Кондратьев еще не дошел. К тому же,
вопреки замыслу, не все из названных категорий ему
удалось проанализировать в рамках дошедшего до нас
текста главы. Фактически ему удалось подвергнуть анализу
лишь одну из них — категорию случайности, соотнеся ее
лишь с одной из форм необходимости, а именно с
причинной необходимостью. Центральной же проблемой
главы оказалась, как мы убедились, проблема зависимости
идентификации того или иного события в качестве
случайного от уровня и состояния наших научных знаний,
который, согласно Кондратьеву, тоже представляет собой
нечто «объективное», т. е. причинно обусловленное, но
уже не в онтологически-бытийном, а в
теоретико-познавательном смысле. В целом же, несмотря на ряд
оговорок, оставляющих дверь приоткрытой для
альтернативного решения, категория случайности настойчиво деон-
тологизируется и переводится в чисто гносеологический
план, где она прочно сопрягается с эволюцией наших
знаний о событии, воспринимаемом как случайное:
«корень случайности» усматривается «на стороне... точного
научного познания», ее границы релятивизпруются и
ставятся в зависимость от изменения объема нашего
знания и «эволюции средств познания».
Однако не представляет особой трудности
констатировать внутреннюю связь кондратьевского подхода к
анализу категории случайности с особенностями методологии
Кондратьева-экономиста, с его пониманием смысла и
содержания социологии вообще и «социальной экономии»,
как социологической дисциплины, в частности. Эта связь
еще более отчетливо проступает в следующей главе
(VIII) рукописи, где получают свою разработку и
некоторые из тем, лишь названных, но еще не раскрытых
в главе VII.
VI
Рассмотрение (а точнее — пересмотр) категории
случайности, осуществленное Кондратьевым в русле той версии
«статистического мировоззрения», которая была
предложена жестким детерминистом А. А. Чупровым, с
неизбежностью вело автора рукописи к конфронтации с
трактовкой проблемы соотношения идиографического и номо-
тетического методов, предложенной неокантианцами
В. Виндельбандом и Г. Риккертом. Об этом
свидетельствует глава VIII труда Кондратьева «Природа
закономерности экономической жизни и проблема номографии
и идиографни в социально-экономических науках», где —
487

хотя и в новом повороте — продолжается развитие
сюжета предшествующей главы.
Этот «новый поворот» задается четкой формулировкой
парадокса, который уже чувствовался, представая в виде
обнаружившегося противоречия между «регулярностью»
закономерного и (принципиальной) «иррегулярностью»,
точнее — однократностью, случайного, где и первое
и второе рассматривались как причинно обусловленные.
Парадокс этот имел форму двух взаимоисключающих
суждений, поставленных рядом. Суждение А: «С научной
точки зрения, все явления конкретной действительности,
как она дана нам в восприятиях, строго и одпозпачпо
причинно обусловлены». Суждение Б:
«...Действительность, взятая в конкретном виде, бесконечно
многообразна в каждый данный момент, бесконечно изменчива во
времени и потому всегда индивидуальна». Второе
суждение подрывает фундамент первого: ведь последовательно
проведенный принцип индивидуальности —
уникальности — каждого события, явления и т. д. исключает
принцип причинности, на котором базируется первое
суждение. Если А, В, С, D, между которыми утверждается
наличие причинной связи (В — причина Л, С — причина В
и т. д.), «абсолютно индивидуальны и никогда нигде не
повторяются, наука не могла бы установить подлинной
причинной зависимости». Отсюда — необходимость
введения других предпосылок, которые позволили бы
устранить этот парадокс, преодолеть или по крайней мере
«ослабить» обнаружившуюся антиномию. Эта
теоретико-познавательная трудность преодолевается, согласно
Кондратьеву, с помощью предположения вовсе не
гносеологического порядка. А именно предположения, согласно
которому действительности—«помимо причинной
зависимости» — «присущи еще и иные структурные
онтологические (курсив мой.— Ю. Д.) свойства» (178). Речь идет, как
мы тут же убеждаемся, о том, что каждому явлению,
каждой «реалии» действительности необходимо присущи
черты не только неповторимо уникального, прихотливо
изменчивого, но и типичного (общего), устойчивого, повто-
римого и повторяющегося. Каждое явление, если
продолжить кондратьевскую мысль, воспользовавшись
гносеологически «остраненным» им термином, оказывается и
случайным и необходимым, хотя и в разных отношениях,
каждый раз подлежащих строгому различению: «материя»
(субстанция) этих различных сторон одного и того же
явлепия — одна и та же.
/
488

Это онтологическое обстоятельство открывает,
согласно Кондратьеву, возможность двух различных подходов
к изучению одних и тех же явлений: «Первый из них
характеризуется ориентацией на изучение типичного,
общего, второй же на изучение индивидуального» (178).
Следуя традиции, освященной авторитетом А. А. Чупро-
ва, первый подход автор рукописи называет
«номографическим», второй—«идиографическим». В рукописи
упомянутая возможность сосуществования этих двух типов
научного познания, выделенных в качестве основных,
утверждается применительно к «области изучения
социального хозяйства». Однако вскоре мы убеждаемся, что
она вполне допустима и применительно к естественным
наукам,— убеждение, которое Кондратьев разделяет
с Чупровым. И тот и другой исходят из того, что оба
метода — и номографический, и идиографический —
одинаково применимы и в естественных науках, и в
общественных (Г. Риккерт называл их науками о культуре),
между которыми они вообще не были склонны проводить
сколько-нибудь существенных различий. Опасение
неокантианцев баденской школы насчет того, что слишком
тесное сближение наук о природе и наук об обществе
(культуре) чревато опасностью
«натурализма»—рассмотрением общества по аналогии с природой, их не
беспокоили, во всяком случае в той мере, в какой они начали
волновать их западных коллег. Что же касается Чупрова, то
он вообще полагал: после того как естествознание начало
активно приме пять методы статистики, которые
первоначально отрабатывались на социальном объекте (и были —
по его убеждению — скорее идиографическими, чем
номографическими), существует не столько угроза
натурализации общественных наук, сколько, напротив, вполне
резонная тенденция «социологизации» естественнонаучных
дисциплин, лишний раз подтверждающая классический
тезис о единстве науки.
Убеждение насчет «равноправия» идиографического и
номографического методов в рамках единой науки,
одинаково разделявшееся Чупровым и Кондратьевым, у
второго, судя по его рукописи, базировалось и на вполне
отчетливо артикулированном логико-методологическом
постулате. Согласно этому постулату, «идеи тожества и
различия относительны: о различии можно говорить, только
имея перед собой возможность тожества или идею его,
и наоборот... Уже одно это говорит о неотделимости
общего и частного» (181). Причем этот постулат имеет и впол-
489

не отчетливо осознаваемый Кондратьевым онтологический
фундамент: «...В основе общих понятий онтологически
лежит наличие общих признаков различных явлений».
Однако традиционно онтологический ход ею мысли
оказывается существенно ограниченным, более того —
деформированным под влиянием теории образования
понятий,—заимствованной Кондратьевым (и здесь опять-таки
следовавшим за Чупровым, идя, однако, гораздо дальше
него) у неокантианцев. В первую очередь речь идет о
неокантианцах баденской школы — прежде всего о Г. Рик-
керте, но не только о них; некоторые мотивы
кондратьевских размышлений в данной связи заставляют вспомипать
и о теоретиках марбургской школы, и прежде всего — об
Э. Кассирере. Принимая кассиреровскую критику
классической теории абстракции и и риккертианское толкование
образования естественнонаучных понятий15,
Кондратьев утверждает, что «точные науки... выявляющие связи
явлений и дающие объяснение этих явлений, работают
не с понятиями вещей, а с понятиями отношений.
Поэтому они не могут опираться и не опираются на теорию
абстракции, не Могут ставить понятия отношения в
подчиненное положение по сравнению с понятием вещи» (183).
Тем не менее он не хочет заходить по пути «деонтоло-
гизации» (или «десубстанционализации») понятий
настолько далеко, чтобы вообще элиминировать «вещь»
(«предмет») как носителя, «субъекта» отношений.
«...Отношение,— пишет он,— всегда предполагает то, между
чем оно устанавливается... И если вещами и понятиями
вещей считать то, между чем устанавливается отношение,
тогда нужно признать, что понятие вещи и отношения
взаимосвязаны»16 (184). Правда, саму эту вещь он
радикально «развеществляет», «десубстанциализует», оставляя
ей лишь логическую функцию посредствующего звена в
системе отношений — то самое «что», по поводу которого
эти отношения возникают и которое является их
носителем. По его утверждению, наше знание о вещи само,
в свою очередь, «выражается неизбежно в виде
отношения и, в частности, в виде отношения между теми
элементами, на которые была разложена вещь, служившая
ранее лишь термином отношения» (Там же). Но ведь
отношения, на которые разлагается в таком случае вещь,
рассуждает далее Кондратьев, сами «в свою очередь
опираются на какие-то свои термины, предполагают в
качестве них свои вещи...» А это значит, что без «категории
вещи» здесь все-таки не обойтись. Отсюда —
соотносительно
/

пость понятий пещи и отношения. «Вещь,— по
Кондратьеву,— оказывается лишь комплексом отношений»,
вернее—«комплекс, не разложенный на отношения,
разлагаемый на них», однако «еще не выраженный в терминах
отношений». А отношение — это лишь «форма связи
между вещами», «некристаллизованная вещь».
Но чем дальше заходила новейшая теория познания
в «десубстанциализации» общих понятий, тем меньше
удовлетворяли они исследовательскую мысль. Общие
понятия, писал находившийся под таким впечатлением
Кондратьев, «лишь указывают явления и позволяют
систематизировать их на роды и виды. Между тем наука
стремится познать их необходимость, необходимость их
возникновения, существования, изменения. Этой задаче общие
понятия как таковые не удовлетворяют» (186—187).
Удовлетворить эту свою потребность наука может лишь в том
случае, если, оперируя общими понятиями, она
одновременно «опирается на принцип причинности», в свете
которого чисто формальная повторяемость, фиксируемая
ими в явлениях действительности, устанавливаемая как
необходимая связь, выступает «в качестве основы
закономерностей или законов этих явлений». Категория
причинной необходимости, сохранившая полноту
субстанционального смысла, таким образом как бы выражает
его функционалистски «десубстанционализованным»
общим понятием. Что же касается основывающейся на них
«номографической науки», то, как пишет Кондратьев,
«формулируя законы, она достигает высшего
познавательного торжества и законченности».
Но что такое закон? Как трактуется это понятие в
труде Кондратьева? Закон, по его определению,— это
«единообразие свершения явлений»; он опирается не
на индивидуальную, а на общую причинную связь, т. е.
предполагает «наличие общих элементов
действительности, находящих выражение в общих понятиях».
Только при наличии таких общих понятий — и на их
уровне — формула причинной зависимости (зависимости А
от В) указывает на возможность повторяемости явлений,
превращается в формулировку закона. Что все сказанное
означает более конкретно — это Кондратьев показывает,
выделяя два типа законов —«законы соотношения и
законы изменения явлепий»,— основополагающее
различение, которое необходимо ему, чтобы подвести теоретико-
методологическую базу для разграничения социальной
(социально-экономической) статики и динамики, вообще,
491

как известно, являющееся центральной проблемой его
теоретического построения. Не случайно ей отводится
(как мы еще не однажды сможем убедиться в этом)
столь значительное место уже во «вводном»
общеметодологическом труде.
«...Законы соотношения явлений,— пишет Н. Д.
Кондратьев,— указывают единообразие в осуществлении
явлений, вызываемых определенными причинами,
единообразие связи причины и следствия, единообразие в
строении того или иного целого или в сочетании 17 его
элементов» (192). В качестве примеров такого рода
законов в рукописи — в одном ряду — упоминаются и
закон всемирного тяготения, и «законы равновесия рынка».
Вскрывая «единообразие элементов» того или иного
целого («совокупности»), «законы соотношения»,
согласно ее автору, «ничего не говорят об их изменении во
времени», оно берется безотносительно («вне») к
категории времени,—термин, который будет неоднократно
возникать в размышлениях Кондратьева о «социально-
экономической статике». «В отличие от законов
соотношения,— читаем мы далее,— законы изменения
выражают единообразие хода явлений во времени» (193). При
их формулировке категория времени играет решающую
роль, без нее здесь никак не обойтись. Примеры законов
этого типа опять-таки берутся как из наук о природе,
так и из «социально-экономических наук: сюда
одинаково относятся и все «механические законы динамики»,
и законы наследственности Менделя, и законы
социально-экономической интеграции и дифференциации, равно
как и закон концентрации производства и закон
тенденции нормы прибыли к понижению.
Но если на самом отвлеченном —
общеметодологическом — уровне Кондратьев и не различает законов внеш^
ней, так сказать, природы от законов
социально-экономических, подчеркивая тем самым единство науки, то
на уровне более конкретном, связанном с различением
предметных сфер различных наук (или целых
комплексов научных дисциплин), ему приходится это делать.
Отсюда уже его самое общее различение законов на
абстрактные (общезначимые) и эмпирические
(необщезначимые). Затем следует еще более дробное
подразделение — самой (эмпирически фиксируемой) «реальной
действительности» па сферы, подвластпые своим
эмпирическим законам: (1) внешпий мир, (2) мир органических
явлений, (3) мир социальных явлений. В принципе
492

каждый из этих миров уже представляет собой реальную
совокупность; и в первой части своего труда Кондратьев
уже рассмотрел один из таких миров — общество как
реальную совокупность. Каждый «элемент» этого мира
разлагается — согласно основному кондратьевскому
воззрению—на более простые элементы, представляет
«реальную совокупность» этих последних, представая по
отношению к ним как целое. И хотя, как мы помним,
протестуя против понимания случайности как точки
пересечения независимых друг от друга причинных рядов, он
подвергает сомнению эту их «независимость»—пусть
даже относительную (зависящую от степени их
разнородности), здесь он вынужден отказаться от своей
прежней категоричности. Ведь если на место слова «ряд»
поставить слово «совокупность», принципиальная суть
вопроса о пересечении разнородных причинных связей,
результатом которого и оказывается случайность (в
онтологическом, а не «гносеологическом» смысле), от
этого не меняется. И если в качестве «элемента»
совокупности одного порядка и уровня, стирающей его
«случайные черты», данное явление предстает как нечто
закономерное, то — оно же — взятое в качестве
совокупности, хотя уже совокупности другого порядка и уровпя,
предстает в свою очередь уже как уникальная
«констелляция» бесконечного множества составляющих его
элементов, т. е. как нечто случайное. Не предстает ли
таким образом случайность как нечто вроде точки
пересечения совокупностей двух различных порядков и
уровней —«макро»- и «микро»уровня? Так или ипаче,
но вопрос о случайности, казалось, уже решенный на
путях сведения его к проблеме нашего познания, а не
самого бытия, не зависящего ни от человека, ни от
человечества в целом, вновь всплывает на новом уровне
рассмотрения теоретико-методологических проблем, опять
обнаживших свой мировоззренческий подтекст.
В сфере неорганической, рассуждает Кондратьев в
данной связи, «единичным явлением можно считать
прежде всего всякое событие, связанное с отдельным
атомом как элементом неорганического атомно-молеку-
лярного мира, в частности — те или иные движения его»
(196). Взятое в пределах этого мира, оно, по его
утверждению, «будет событием иррегулярным», а «пока мы не
знаем всех причин этого события,— продолжает он
настаивать на своем «гносеологическом» толковании
случайности,—оно является для нас случайным» (Там же).
493

Однако, как мы тут же убеждаемся, дело здесь не
только в недостатке наших знаний о причинах этой
(кажущейся) случайности. Взятое в другом его аспекте --
в качестве некоторой целостности, рассмотренной «в
отношении к себе», как сказал бы Гегель, а не в
отношении к объемлющей ее совокупности, как что-то
самодовлеющее («бытие-в-себе», а не «для-другого», если
условно применить здесь гегелевскую терминологию),
то упомянутое «единичное явление не будет уже
единичным явлением». «В некоторых случаях,— добавляет
Кондратьев,— оно представляет собой реальную
совокупность непосредственно элементарных единичных
событий, совокупность действующих атомов» (197). В этом
аспекте, являющемся другим не только в
гносеологическом, но и в онтологическом смысле,— ибо речь идет о
другой стороне самого этого явления (события), так
сказать, «внутренней» его стороне,— опо уже не будет
случайным. Не только не будет представляться таковым,
но и реально не будет, так как в качестве «микро»со-
вокупности своих собственных элементов, а не элемента
объемлющей его «макро»совокупности оно представляет
собой сферу действия закономерностей, хотя и нового
уровня и порядка, «парализующей» хаотичность
образующих ее «моментов». Одним словом: то, что есть
случайность как элемент «макро»совокупности, не
является (а не только кажется, представляется,— в силу
недостаточности наших знаний) таковым как совокупность
«микро»элементов.
Но того, что демонстрирует нам сама реальность,
можно добиться и искусственным путем, с помощью
научного эксперимента. Например, в «первичной
реальной совокупности, которую представляет собой атомно-
молекулярный мир в целом», можно искусственно
изолировать определенный «отрезок» —«данную массу
газа, воды», «данное количество электроэнергии и т. д.».
II тогда его можно будет рассматривать уже «не только
как конкретное единичное событие, но и как
совокупность, как результат взаимодействия большого числа
атомов». Этот «отрезок» будет уже не просто элементом
атомно-молекуляриого мира, но целым миром (по
сравнению с первым) уже не «макро»-, а «микро»миром
(если брать эти «макро»- и «микро»- не в их
изначально физическом, а скорее в метафизическом смысле),
причем — не естественным, а искусственно
сконструированным — так сказать, квази миром. Однако именно так
494

поступает наука; так поступила, по словам Кондратьева,
и «кинетическая теория газов. Она рассматривает
каждую данную массу газа именно как результат
взаимодействия большого числа отдельных атомов. Исходя из
этого и беря движение отдельных атомов как большое
число случайных событий, она, опираясь на принципы
теории вероятностей, получает законы, характеризующие
состояние каждой данной массы газа...» (197).
Теоретики статистики, и среди них Л. Л. Чупров,
считают весь этот ход мысли, приведший к открытию
закона Бойля—Мариотта, которое повлекло за собой
целую серию выдающихся открытий,8, результатом
применения статистических методов в современном
естествознании и, прежде всего, вследствие ориентации на
закон больших чисел. Между тем, прежде чем получить
такое блестящее применение в науках о природе,
методы эти (и определенный тип миросозерцания, на
который они опирались) возникли и развились, достигнув
зрелости, в лоне наук социально-экономических. Тем
логичнее всячески содействовать их широкому
использованию в этих научных дисциплинах, обогатив
статистическую методологию опытом ее естественнонаучного
применения. Теоретическое обоснование «условий
возможности» применения статистических методов в
социальных науках предлагает, со своей стороны, и
Кондратьев, показывая, как выглядит общество сквозь
призму «статистического мировоззрения».
«...Общество и общественное хозяйство,—пишет он,
возвращаясь к теме, обозначенной в самом начале
книги ,9,— можно рассматривать как реальную
совокупность, как явления, происходящие в силу наличия такой
совокупности. С этой точки зрения (Кондратьев назовет
ее «статистически-вероятностной».—10. Д.) в сфере
общественно-экономических явлений принципиально мы
можем говорить об элементарных единичных явлениях.
И такими явлениями, естественно, должны были бы
считаться акты поведения отдельных людей» (199).
В качестве примеров такого рода явлений в рукописи,
естественно, фигурируют производство, обмеп, цены,
кредит и т. д. Хотя каждое из них представляется чем-
то общеизвестным, для экономически развитых стран
Запада — это реалии, с которыми каждый сталкивается
в повседневной жизни, но понять их более или менее
конкретно довольно затруднительно; здесь уже
требуется помощь экономической науки с ее специальными ме-
495

тодами. Дело в том, что каждое из этих явлении —
продукт взаимодействия людей, их совместной
деятельности, и потому никак не может быть сведено к
«атомарному» действию, действию человека, взятого в
обособленности от других. Явления эти — в точном смысле
«продукты» общества как совокупности, свойства этой
совокупности, взятой под хозяйственным углом зрения
и подчиняющейся, как и всякая совокупность, закону
больших чисел.
И хотя как общество, так и общественные явления
существуют вполне реально, однако их существование
«лишено конкретности и наглядности». Трудности их
постижения «вытекают из факта дискретности
социально-экономической жизни». Хотя общество и есть
известное единство, «но реально это единство находит свое
выражение во множестве и в связях внутри этого
множества». «Так,—разъясняет свою мысль Н. Д.
Кондратьев,— если мы берем такой бесспорно
социально-экономический феномен, как цена, то мы знаем, что этот
феномен — сложный феномен. Мы знаем, что он не
является элементарным единичным событием. Наоборот,
подобно состоянию данной массы газа он всегда
возникает в результате взаимодействия большого числа
людей...» (200). А потому конкретно этот предмет «дан
нам всегда... как множество, лишенное предметности».
Такого рода «множественностью» и «дискретностью»
характеризуются, по Кондратьеву, «все
социально-экономические явления». Отправляясь от этой
фундаментальной — онтологической —характеристики, и нужно
подходить к проблеме закономерности экономической
жизни, к ответу на вопрос о том, «возможно ли, и если да,
то в какой форме, проявление закономерности событий».
Ответ на него — утверждается в рукописи —
«следует искать в так называемом законе больших чисел»,
которому явления общественной «совокупности»
подчиняются точно так же, как и все другие совокупности,
состоящие из числа элементов, достаточно большого для
того, чтобы упомянутый закон мог реализоваться.
Поэтому иллюстрируется этот закон на классическом
примере с подброшенной вверх монетой, о которой заранее
известно, что она можем упасть либо орлом, либо
решкой кверху, но никогда нельзя сказать с уверенностью,
какой из этих двух вариантов выпадет в каждый
данный момент. (Пример, без которого не удавалось
обойтись ни в статистике, ни в теории вероятности.) Одна-
496 '

ко чем большее число раз подбрасываем мы монету, тем
с большей очевидностью выявляется общая тенденция,
которую можно было бы дедуцировать умозрительно, но
которая именно в данном случае поддается чисто
количественному выражению. А именно — тенденция
примерно равного числа выпадений орла или решки,
которое, однако, всегда остается лишь приблизительно
равным и «стремится» к абсолютному равенству как к
идеальному пределу, приближаясь к нему тем больше,
чем большее число подбрасываний монеты совершилось.
Необходимость такого приближения и выражает закон
больших чисел, «действие которого вскрывает
закономерность там, где на первый взгляд царит сплошной
хаос и беспорядок, где каждое индивидуальное событие...
непосредственно не обнаруживает закономерности» (218).
Но, рассуждает дальше Кондратьев, если в случае
многократности подбрасывания монеты, бросания
игральных костей или приведения в действие
механического игрового аппарата мы сами создаем ситуацию, при
которой в конце концов вступает в силу закон больших
чисел, то в действительности, которая повсюду
оперирует с бесконечным множеством явлений, организующихся
в необозримое многообразие «совокупностей», мы имеем
дело с теми же самыми играми. Только «играет» эдесь
сама действительность, и делает это безо всякого
намерения производить эксперименты. «Те условия, которые
мы создали для эксперимента со случайными играми и
при которых вступает в силу механизм действия
закона большого числа, в основном даны нам во всех
областях реальной действительности». В этом смысле такой ее
«отрезок», как человеческое общество, не составляет в
глазах Н. Д. Кондратьева, и здесь идущего за А. А. Чуп-
ровым, никаких исключений. «Закономерность
явлений,— курсивит Кондратьев вытекающий из этого
вывод,— есть результат действия закона большого числа и
она проявляется в той мере, в какой действует закон
больших чиселъ (219). Речь идет, следовательно, о
фундаментальном законе —«об условиях и формах
реализации закономерности как таковой» о ее «онтологической
природе».
Любопытно, что в этом пункте кондратьевского
рассуждения возникает проблема случайности в
онтологическом смысле, с которой автор рукописи, казалось, уже
покончил, решительно перенеся ее из сферы самого
бытия в область человеческого познания и его ограничен-
497

ностц па каждом этапе исторического развития. Не
говоря уже о том, что сам язык постоянно навязывает ему
эту проблему, побуждая ставить слово «случается»
даже там, где можно было бы употребить слово
«происходит», говорить о «случайных событиях», имея в виду
уникальную констелляцию вызвавших их условий,
и т. д., теоретическая ситуация побуждает Кондратьева
ставить вопрос о «случайных причинах», имея в виду
далеко не только те причины, о которых мы пока не
знаем. Понятие «индивидуальные, или случайные,
причины» вводится для того, чтобы отличить их от причин
другого типа—«общих, или постоянных», а это уже
онтологическое, а не гносеологическое различение.
Случайное предстает здесь не как синоним неизвестного, по
крайней мере, при данном уровне наших знаний и
состоянии познавательных средств, а как неустойчивое,
непостоянное, обладающее уникально-неповторимыми
чертами, а потому неповторимое в том же самом виде.
Проблема случайности раскрывается здесь как проблема
индивидуальных черт каждого уникального явления,
события и т. д., которые «стираются», «нейтрализуются»
или «парализуются», когда оно оказывается среди
достаточно большого .числа других столь же уникальных
явлений и событий. Л это и есть процесс, в котором —
в силу которого и посредством которого — пробивает
себе дорогу «закон больших чисел». Вот почему
фундаментальная структура закономерности вообще
оказывается идентичной структуре (и, так сказать, механике)
закона больших чисел.
Различая два выделенных им — онтологически
различных — типа причинных связей и вскрывая корни,
глубинные основания их различия, Кондратьев
рассуждает так. Неповторимость «индивидуальной, или
случайной», причинной связи — это результат
«неповторимости в полном виде» всего комплекса условий,
«который служит причиной данного явления». Что же
касается причинной связи «общей, или постоянной», которую
он характеризует — в отличие от первой — как
закономерную (закономерность в отличие от случайности), то
она «не требует повторения всего комплекса условий,
составляющих совокупность причин единичного
явления». Она опирается на то, что повторимо,
воспроизводимо в индивидуальных явлениях. Индивидуальное,
если продолжить эту мысль,— это даже не столько
результат «уникальности» сочетания, образовавшего «комплекс
498

условий», вызвавших его к жизни, сколько именно
множественности, бесконечности этих условий. Точнее:
сочетание условий, вызвавших к жизни данное явление
(и обусловивших его случайность), оказалось
уникальным именно в силу самой их множественности,
сделавшей невероятным повторение их «в полном виде».
«Онтологический корень» индивидуально-случайного — это
бесконечность «элементов», вошедших в «комплекс
условий», вызвавших его к жизни. Нетривиальная
перспектива, открывающаяся в рамках «статистического
мировоззрения», которая, к сожалению, не получила
своей реализации в рамках незавершенного труда
Кондратьева. Хотя последовательность, с которой он
продумывал основополагающие принципы этого
миросозерцания, не оставляют сомнения в том, что он смог бы
сделать надлежащие выводы и из этой перспективы его
дальнейшего развития.
Однако вернемся к тем выводам, которые уже
делались самим Кондратьевым из предложенного им
вероятностно-статистического толкования закономерности и
случайности. Хотя автор и настаивает на устойчивости
закономерного течения событий (в отличие от
«индивидуальных, или случайных», причин каждого отдельного
события, которые могут меняться), он утверждает в то
же самое время что «закономерности по существу
имеют исторический характер». Но и этот кондратьевский
историзм имеет вероятностно-статистический подтекст.
Ведь закономерность набирает силу лишь по мере того,
как те или иные отвечающие ей явления (события)
приобретают массовый характер, а массовость событий,
совершающихся в таком «отрезке» бесконечности, каким
можно считать человеческое общество, на много — очень
много — порядков ниже, чем множественность явлений
«высшей» для нас природы. Отсюда и обусловленность
этой массовости, открывающей дорогу для действия
закона больших чисел, целым рядом «временных»
факторов, ограничивающих период его действия, измеряемый
не миллиардами или миллионами лет, а тысячелетиями,
столетиями, а часто даже еще более краткими
временными отрезками.
Такого рода «историчность» закономерности, вообще
характерная для ее эмпирической действительности, но
особенно — для действительности быстротекущего (так
сказать «мотылькового») «века» общества,— выражение
ее, этой действительности, исторически релятивного ха-
499

рактера, связанного с тем, что разворачивается она в
п^остраиствеяяо-в ременных границах и измерениях.
В этом смысле «всякая закономерность лишь вероятна»,
так как закон больших .чисел начинает действовать лишь
при вполне определенных (математически фиксируемых)
условиях, однако чем больше число событий, в котором
она себя реализует, тем в большей степени вероятность
«стремится» к достоверности,— никогда не достигая,
однако, идеала абсолютной достоверности, который
предстает, таким образом, как предел этого «стремления».
Однако отсюда же следует, что если эмпирические
законы больших чисел относительны и даже, если говорить
об исторически развивающемся обществе, исторически
условны, то логически, по своей идеальной структуре,
имеющей вневременной характер, они абсолютны. И эта
их абсолютность находит свое выражение в том, что она
начинает действовать с непреложной необходимостью
везде и всегда, где возникают для этого соответствующие
условия. При этом хотя «идеально точный характер»
такого рода закономерности «является все же продуктом
познающего духа», однако говорить об «известной
степени вероятности приближения фактической
закономерности к идеальной» вполне возможно.
Хотя в рамках рассматриваемой главы книги —
одной из важнейших именно в мировоззренческом
отношении — основной упор делается на том, что социально-
экономические явления — как явления совокупности —
«онтологически имеют общую природу с явлениями
других областей действительности», поскольку их
закономерность «опирается на закон больших чисел» и,
следовательно, «имеет статистико-вероятностный характер»,
тем не менее Кондратьев предполагал здесь же
проанализировать и специфику осуществления этой
закономерности в общественной жизни людей. Причем и в этом
елучае он отправлялся прежде всего от онтологических
особенностей общественной совокупности, чтобы затем
перейти к специфическим трудностям ее познания,
отличающим его от познания совокупностей, элементами
которых не являются живые люди с их сознательными
действиями. Впрочем, суть дела связана здесь вовсе не
с тем, что в одном случае элементами совокупности
являются самосознающие существа, а в других — существа
бессознательные, а то и вовсе мертвые тела. Хотя этот
«момент» и входит в число тех, которые определяют
особую пластичность человека как элемепта совокуппос-
500

ти социального порядка, которая обусловливает
неизмеримо большую изменчивость общественной (человеческой)
совокупности, нежели какой-нибудь иной. Прежде всего
онтологическое своеобразие такой совокупности, какую
являет собой общество, Кондратьев связывает с тем, что,
несмотря на достаточно большое число элементов20, из
которых состоит совокупность, предстающая как
человеческое общество, и, соответственно, число событий,
вызываемых их взаимодействиями, фактически оно, это
число, «даже отдаленно не напоминает своей величиной
величину большого числа событий, которое имеет место
в сфере физико-химических явлений» (240)21.
По этой причине в обществе «вероятность
закономерного хода явлений значительно ниже, а вероятность
уклонения событий от закономерной линии их хода гораздо
выше, чем в мире физико-химических явлений» (242).
Кроме того, «социально-экономические события»,
лежащие в основе вероятностных закономерностей общества,
дискретны и «протекают относительно медленно».' Все
это, подчеркивает Кондратьев, «объективные черты»
рассматриваемых закономерностей, «как они проявляются
в действительности». Особенности эти «не могут быть
устранены путем усовершенствования приемов и методов
познания». Отсюда — специфические трудности
социального познания, отличающие его от познания
естественнонаучного. Разделенные друг от друга как во времени, так
и в пространстве, относительно медленно текущие
элементарные события социальной совокупности исключают
возможность непосредственного постижения
закономерностей, которым подчиняется их общее взаимодействие —
«результирующих» этого взаимодействия. Вот почему
расхождения между элементарными событиями
(социально-экономическими явлениями) и «реально
появляющимися закономерностями» неизбежно будут «весьма
значительны и часты». Взять ли акт -купли—продажи или
ссуды — в каждом случае мы имеем дело со «слитностью»
закономерности, ими управляющей, «с чертами
элементарного единичного явления», которая не позволяет
вскрыть ее непосредственно, вынуждая прибегать к
сложному научному инструментарию ее косвенного
постижения. Такую ориентацию в рамках «статистико-вероятност-
ного» мировоззрения получает общеизвестный тезис
о том, что случайность — это «форма проявления»
необходимости.
В этой связи Кондратьев возвращается к знаменитому
501

рактера, связанного с тем, что разворачивается она в
пространственно-в/>ел*е/шш; границах и измерениях.
В этом смысле «всякая закономерность лишь вероятна»,
так как закон больших гаисел начинает действовать лишь
при вполне определенных (математически фиксируемых)
условиях, однако чем больше число событий, в котором
она себя реализует, тем в большей степени вероятность
«стремится» к достоверности,— никогда не достигая,
однако, идеала абсолютной достоверности, который
предстает, таким образом, как предел этого «стремления».
Однако отсюда же следует, что если эмпирические
законы больших чисел относительны и даже, если говорить
об исторически развивающемся обществе, исторически
условны, то логически, по своей идеальной структуре,
имеющей вневременной характер, они абсолютны. И эта
их абсолютность находит свое выражение в том, что она
начинает действовать с непреложной необходимостью
везде и всегда, где возникают для этого соответствующие
условия. При этом хотя «идеально точный характер»
такого рода закономерности «является все же продуктом
познающего духа», однако говорить об «известной
степени вероятности приближения фактической
закономерности к идеальной» вполне возможно.
Хотя в рамках рассматриваемой главы книги —
одной из важнейших именно в мировоззренческом
отношении — основной упор делается на том, что социально-
экономические явления — как явления совокупности —
«онтологически имеют общую природу с явлениями
других областей действительности», поскольку их
закономерность «опирается на закон больших чисел» и,
следовательно, «имеет статистико-вероятностный характер»,
тем не менее Кондратьев предполагал здесь же
проанализировать и специфику осуществления этой
закономерности в общественной жизни людей. Причем и в этом
случае он отправлялся прежде всего от онтологических
особенностей общественной совокупности, чтобы затем
перейти к специфическим трудностям ее познания,
отличающим его от познания совокупностей, элементами
которых не являются живые люди с их сознательными
действиями. Впрочем, суть дела связана здесь вовсе не
с тем, что в одном, случае элементами совокупности
являются самосознающие существа, а в других — существа
бессознательные, а то и вовсе мертвые тела. Хотя этот
«момент» и входит в число тех, которые определяют
особую пластичность человека как элемента совокуппос-
500

ги социального порядка, которая обусловливает
неизмеримо большую изменчивость общественной (человеческой)
совокупности, нежели какой-нибудь иной. Прежде всего
онтологическое своеобразие такой совокупности, какую
являет собой общество, Кондратьев связывает с тем, что,
несмотря па достаточно большое число элементов20, из
которых состоит совокупность, предстающая как
человеческое общество, и, соответственно, число событий,
вызываемых их взаимодействиями, фактически оно, это
число, «даже отдаленно не напоминает своей величиной
величину большого числа событий, которое имеет место
в сфере физико-химических явлений» (240)21.
По этой причине в обществе «вероятность
закономерного хода явлений значительно ниже, а вероятность
уклонения событий от закономерной линии их хода гораздо
выше, чем в мире физико-химических явлений» (242).
Кроме того, «социально-экономические события»,
лежащие в основе вероятностных закономерпостей общества,
дискретны и «протекают относительно медленно»: Все
это, подчеркивает Кондратьев, «объективные черты»
рассматриваемых закономерностей, «как они проявляются
в действительности». Особенности эти «не могут быть
устранены путем усовершенствования приемов и методов
познания». Отсюда — специфические трудности
социального познания, отличающие его от познания
естественнонаучного. Разделенные друг от друга как во времени, так
и в пространстве, относительно медленно текущие
элементарные события социальной совокупности исключают
возможность непосредственного постижения
закономерностей, которым подчиняется их общее взаимодействие —
«результирующих» этого взаимодействия. Вот почему
расхождения между элементарными событиями
(социально-экономическими явлениями) и «реально
появляющимися закономерностями» неизбежно будут «весьма
значительны и часты». Взять ли акт .купли—продажи или
ссуды — в каждом случае мы имеем дело со «слитностью»
закономерности, ими управляющей, «с чертами
элементарного единичного явления», которая не позволяет
вскрыть ее непосредственно, вынуждая прибегать к
сложному научному инструментарию ее косвенного
постижения. Такую ориентацию в рамках «статистико-вероятност-
ного» мировоззрения получает общеизвестный тезис
о том, что случайность — это «форма проявления»
необходимости.
В этой связи Кондратьев возвращается к знаменитому
501

рассуждению Максвелла об особенностях обычной
познавательной ситуации, которая только и делает возможным
постижение закономерности там, где мы фактически
имеем дело с великим множеством индивидуальных
явлений. Чтобы прояснить ее, Максвелл прибегает к
приему «остранения» этой ситуации, заставляющего, как мы
сможем сейчас убедиться, вспомнить о приеме
эстетического остранения (или, как выражался Б. Брехт,
«отчуждения», «очуждения» и т. д.). Он (а следом за ним
и Кондратьев) конструирует некую гипотетическую
ситуацию, отличающуюся от той, с какой мы привыкли
иметь дело в естественнонаучном познании. «Что было
бы с закономерностью физико-химических явлений, если
бы человеческое сознание имело иное устройство, если
бы мы были в состоянии следить за каждым...
молекулярным событием явлений и замечать
пространственно-временные промежутки между ними?» (236). Эту
гипотетическую ситуацию разыгрывает Максвелл, предлагая
исследователю предположить существование неких
«демонов», обладающих мистической (с нашей точки зрения)
способностью видеть в отдельности каждую молекулу
данной; массы газа, фиксируя непосредственным образом
все их случайные взаимодействия.
В таком случае, делает вывод Кондратьев, «демоны
Максвелла были бы уже не в состоянии воспринимать
массу газа, как единое достаточно сплоченное тело»
(237). Им, этим «демонам», уже не было бы
необходимости всякий раз иметь дело «с безгранично
многочисленной совокупностью (курсив мой.— Ю. Д.) единичных
молекулярных событий». «Поэтому, хотя ход событий
в газах объективно... подчинялся бы тем
закономерностям, которые мы знаем, но демонам Максвелла было бы
значительно труднее установить эти закономерности и,
может быть, это оказалось бы для них даже совершенно
недоступным» (237). Если предположить человека,
обладающего этой «демонической» способностью, то
очевидно, что он «охватывал бы лишь очень ограниченное
число единичных молекулярных явлений и,
следовательно, не наталкивался бы на... „непреложность44 известных
нам физико-химических закономерностей». Ибо она, эта
«непреложность», вытекает — по словам Кондратьева —
«именно из закона большого числа единичных
молекулярных событий и непрерывного (курсив мой.— Ю. Д.)
следования их, друг за другом, как во времени, так п
в пространстве» (238).
502

Однако не оказывается ли исследователь именно в
этой «демонической» познавательной ситуации, когда
обращает свой взор на явления социальных
совокупностей, которые характеризуются именно «дискретностью»,
разделенностыо как в пространстве, так и во времени?
И не с этим ли связаны наиболее существенные отличия
социального познания от естественнонаучного, несмотря
на то что первое имеет возможность опереться — подобно
второму — на закон больших чисел? Не отсюда ли,
кстати, и специфические трудности в постижении механизма
действия этого закона в совокупностях, элементами
которых выступают люди? Вот вопросы, к которым шаг за
шагом подводит Кондратьев своего читателя в
рассматриваемой главе. Однако как раз в этом решающем
пункте, где читателю предстояло узнать ответы на эти —
столь же глубокие, сколь и актуальные до сих пор —
вопросы, глава обрывается. Обрывается на только-только
начавшемся рассуждении о том, что «познающий ум
человека (далее неразборчиво.—10. Д.) в отношении
социально-экономических явлений в значительной мере
находится как бы в том положении, в каком демоны
Максвелла находились в отношении поведения
отдельных молекул газа» (242). И нам остается лишь строить
догадки о том, в каком направлении могло бы двинуться
дальше развитие этой идеи, оборванное буквально на
полуслове: «Познающий ум человека может следить за
единичными элементарными событиями и регистрировать
их. Правда, ...»
Это ли не трагедия репрессированной мысли.
VII
В связи с отсутствием в дошедшем до нас тексте
рукописи последней части главы VII мы не имеем
возможности непосредственно проследить логический переход
к следующей за ней главе («Категория сущного и
должного в социально-экономических науках»). Однако
памятуя, что, судя по названию главы, в ней — именно
в связи с центральным вопросом о природе
закономерности экономической жизни — должна была также идти
речь о «проблеме номографии и идиографии в
социально-экономических науках», можно предположить, что
тема главы, следующей за нею, должна была возникнуть
из того общего комплекса идей неокантианцев баденской
школы, в котором проблематика идиографии сопрягалась
503

с проблематикой «отнесения к ценности», а последняя
способствовала оживлению споров о «сущем и должном»
в науках об обществе и человеке.
Макс Вебер, на которого ссылается Кондратьев
именно в связи с сюжетами главы VIII, был как раз тем
социологом и историком хозяйства, чья
теоретико-методологическая мысль формировалась в русле, прорытом
В. Виндельбандом и Г. Риккертом, и который был более,
чем кто-либо другой, восприимчив к этому сопряжению
антиномии «номографического» и «идиографического»,
с одной стороны, и «сущего» и «должного» (в
особенности применительно к социальным наукам) — с другой.
А ведь у Кондратьева подобное сопряжение отразилось
уже в последовательности двух пазванных глав
рукописи, поставленных рядом друг с другом несмотря на
(кажущуюся) удаленность друг от друга предметов, в них
обсуждаемых.
«В 1904 году,—читаем у Копдратьева,—приняв па
себя редактирование журнала «Archiv fur Sozialwissen-
schaft und Sozialpolitik», M. Вебер опубликовал в нем
статью22, в которой, опираясь отчасти на некоторые
стороны философии Виндельбанда и Риккерта, оп
определенно признал, что все построения под категорией
должного, все положения политики, ориентированные на
известный социальный идеал, так же, как и защита того
или иного идеала, не могут обладать общезначимостью
и объективностью научных суждений. Появление.статьи
Вебера послужило поворотным пунктом в смысле
оживления внимания и интереса около проблемы категории
должного в социально-экономических науках и
соответственно около вопроса так называемых суждений
ценности» (245). Совершенно очевидно, что восприимчивость
к этой проблематике возникла у Кондратьева не без
влияния М. И. Туган-Барановского. Дело в том, что
последний, по словам Кондратьева, определенно находился
«под влиянием школы Вппдельбапда — Риккерта»23.
Однако, как констатируется в рукописи, «в конце десятых
годов настоящего столетия под сильным влиянием
философии Канта и неокантианцев Виндельбанда и Риккерта»
Туган-Барановский высказался «за необходимость для
политической экономии категории должного» (247). А это
значит, что, находясь в атмосфере тех же влияний, что
и Вебер, этот «выдающийся русский экономист» сделал
вывод, противоположный веберовскому. Во всяком
случае, тому, который Кондратьев извлек из статьи Вебера
504

«Объективность социально-научного и
социально-политического познания».
Из книжки Кондратьева о Туган-Барановском можно
заключить, насколько объемно понимал ее автор всю
широту и объемность проблематики, составляющей подтекст
вопроса о сущем и должном в социально-экономических
науках, специально тематизированной им впоследствии
в главе VIII тюремной рукописи. Уже этот учитель
Кондратьева мог побудить его к первым размышлениям
о «необходимости» (как полагал сам Туган-Барановский)
или, наоборот, сомнительности и даже
«необоснованности» (как будет утверждать молодой автор книжки
о нем) «телеологического образования понятий в науках
вообще и в социальных науках в особенности». А ведь
в основе этого способа образования понятий лежит
категория должного, что превращает вопрос о
«телеологическом образовании понятий» в часть общей проблематики
соотношения категорий сущего и должного и их
применимости в «социально-экономических науках». В
работе о Туган-Барановском обращается внимание на то,
что он заходит гораздо дальше Виндельбанда и Риккер-
та, отличаясь от них тем, что «во-первых,
...распространяет принцип телеологического образования понятий на
все науки (а не только идиографические.— Ю. Д.), во-
вторых, ...высшим критерием понятий в общественных
науках... считает не риккертовское отнесение явлений и
нх признаков к культурным ценностям, а кантовскую
идею верховной ценности человеческой личности»24. На
этом основании автор книжки о Туган-Барановском
заключает, что «эти воззрения М. И. с научной точки
зрения вызывают всю ту сумму, и даже больше,
возражений, какие вызываются построениями школы
Виндельбанда—Риккерта. Ни стремление распространить
принцип телеологического образования понятий на все
науки, ни попытку положить в основание
конструирования в частности, социально-экономических наук еще
более шаткую этическую, практическую идею нельзя
признать у М. И. научно обоснованными»25.
В этом отношении Кондратьев гораздо ближе к
другому своему учителю (хотя с ним ему вряд ли
приходилось оказаться в тесном общенли) — А. А. Чупрову,
на работы которого он ссылается в своей тюремной
рукописи. Чупров также пе оказался вне «сферы влияния»
неокантианцев баденекой школы, чьи пмепа были, что
называется, «на слуху» у многих русских учеиых-обще-
505

ствоведов в начале нашего века. Однако влияние это
было весьма своеобразным: бадепцы, в особенности
Г. Риккерт, чаще вызывали у него полемическое
отношение, нежели безоговорочное приятие,— хотя их точку
зрения он пытался учесть, обосновывая свою
собственную позицию. «Тот протест против пренебрежительного
отношения к знанию, не укладывающемуся в рамки
«естественно-научного образования понятий», с которыми
выступили Виндельбанд и Риккерт, затрагивает
ближайшим образом интересы статистики»,— писал Чупров
в 1910 г. Но тут же делал многозначительную оговорку:
«Построения немецких философов, освобождая мысль от
гипноза традиционных шаблонов, вызывают
представителей социальных областей знания на участие в
пересмотре общей теории науки с тем большей настойчивостью,
что во многом далеко не отвечают (курсив мой.— Ю. Д.)
действительным запросам «идиографических», как гласит
виндельбандовский термин, дисциплин, под которые они
стремятся подвести новый философский фундамент»26.
Отдавая должное Виндельбанду и Риккерту за их
борьбу с односторонностью «номографиэма» и
восстановление в правах идиографического знания, к которому
причисляет себя и статистика, Чупров возражает против
возникающих при этом преувеличений. А именно —
против стремления «обосновать идиографию как науку
о культуре, на точках зрения, чуждых наукам о
природе»27. Между тем задача состоит вовсе не в том, чтобы,
опираясь на определенное философское толкование
«идиографизма», использовать его для
противопоставления наук о культуре и наук о природе, а, наоборот,
в том, чтобы «сосредоточить внимание на обобщении
приемов той идиографической работы, которая
составляет действительное содержание не только культуроведе-
ния, но также и целого ряда естественнонаучных
дисциплин»28.
А это означает, что на передний план должны
выдвигаться не те понятия идиографип, которыми пользуется
наука о культуре в отличие от естествознания, но те,
какие одинаково применимы в обеих научных сферах.
Отсюда — весьма критическое отношение Чупрова к
тенденции Риккерта придавать особое значение в идиогра-
фии понятию «отнесение к ценности». Он считает, что
понятие «общеобязательных культурных ценностей»,
выступающее в системе Риккерта» в качестве коренного
устоя идиографической науки», «быть может, и полезно,
506

по с существом идпографической работы, как она
складывается в научной практике естествоиспытателя, не
связано»29. Общий же вывод Чупрова заключается в том,
что «для выяснения основных проблем теории
идпографической науки, к числу ответвлений которой
принадлежит и наука статистики, необходимо в происходящей
ныне реабилитации идиографии вернуться к взглядам
Лапласа и Курно и переложить важнейшие из выводов
Виндельбанда и Риккерта в иной логический тон»30.
Мы были вынуждены специально остановиться на
чупровском толковании проблематики идиографизма,
актуализированной неокантианцами, потому, что, судя по
дошедшей до нас тюремной рукописи Н. Д.
Кондратьева, он не был склонен противопоставлять социальные
науки естественным, рассматривая статистико-вероятност-
ное мировоззрение как общее для них поле, на котором
могут быть удовлетворены и номографические, и идио-
графические лотребности. Тем более, что и потребность
в постижении общего — законов, управляющих
совокупностью «большого числа» элементов, и потребность в
познании индивидуального, взятого в его неповторимом
своеобразии, в однократности сочетания причин,
вызвавших его к бытию,— и то и другое одинаково ставят
познающего перед лицом бесконечности: в первом случае
экстенсивной, во втором — интенсивной, требующих
применения статистических методов исследования. По той
же причине -Кондратьев не акцентирует, как это делал
Г. Риккерт, проблему «отнесения к ценпости» (к
ценностям культуры), когда заходит речь об идиографии и
индивидуализирующих понятиях.
Вот почему в главе VIII рукописи, специально
посвященной категориям сущего и должного, взятым в их
отношении к социально-экономическим наукам, ни слова
не сказано о принципе отнесения к ценности,
всесторонне обосновываемом М. Вебером именно в той его
программной статье, на которую ссылается Кондратьев.
Акцентируя хорошо известное стремление Вебера отделить
науку от идеологии, от политики, ориентированной на
социальный идеал, автор рукописи оставляет вне поля
зрения именно своеобразие веберевского обоснования
«общезначимости и объективности научных суждений»
в социальных науках, связанное с идеей отнесения их
к основополагающим культурным ценностям. И здесь он
поступает точно так же, как поступал Чупров, не
считавший этот принцип универсально значимым для идио-
507

графических наук, включающих в свой ареал статистику
с ее методами. Взятый в его «статистическом»
истолковании, принцип отнесения представал всего-навсего как
«отбор по ценпостям», поставленный в одном ряду со
«счетом по категориям» как один из способов «вырезки»
из бесконечной действительности «куска», поддающегося
статистико-вероятностной обработке31. Л потому он не
заслуживал специального рассмотрения в связи с
вопросом о месте категорий «сущего» и «должного» в
социально-экономических науках. Как для Чупрова, так и
для Кондратьева достаточно было здесь ссылки на то,
что социально-экономическая наука может быть
объективной и общезначимой лишь в том случае, если она
апеллирует к сущему, а не к должному, к тому, что есть
независимо от наших предпочтений.
Эту мысль и проводит Кондратьев в главе VIII своей
книги со всей возможной последовательностью. «...Пока
мы рассматриваем предмет под точкой зрения категории
бытия, мы и находимся в сфере объективной реальной
действительности, можем высказывать о ней суждения,
которые поддаются проверке на основе опыта»,—
рассуждает он, определяя границы своей постановки вопроса.
Когда же рассматриваем его «под точкой зрения
категории должного», мы уходим из сферы «реального бытия»
в «область идеального», где выстраиваем «идеальный,
долженствующий быть образ» этого предмета, с
которым сопоставляем его. Л здесь уже мы лишены
возможности проверки своих суждений путем опыта и рискуем
оказаться во власти «личного усмотрения и
субъективизма» (243). Поскольку «результаты знания о любом
предмете выражаются в суждении», постольку
Кондратьев сводит эти два способа рассмотрения предмета к двум
типам суждений— «суждения теоретические» и
«суждения практические, или суждения ценности». Первые или
констатируют, или объясняют, или предсказывают факты
действительности; «все они рассматривают
действительность под категорией бытия и только бытия»; в них «мы
выражаем то или иное знание действительности как
таковой; «рассматриваем ее совершенно независимо от
себя», т. е. объективно. В суждениях же второго типа
«нет ни одного признака, характерного для
теоретических суждений»; в них «ничего не утверждается и не
отрицается относительно свойств, которые принадлежат
действительности». Основная структурная особенность
этих суждений заключается в том, что все они «в своем
508

развернутом виде предполагают признание или наличие
какой-то руководящей исходной нормы (критерия,
идеального требования или масштаба), в свете которой
суждение только и имеет свой смысл и свою значимость».
Речь идет, следовательно, о двух коренным образом
отличающихся друг от друга типах суждений, и суть
проблемы, вызывающей постоянные споры, заключается
в том, могут ли «суждения ценности... входить в состав
науки», в данном случае в состав экономической науки.
Кондратьев отвечает на этот вопрос отрицательно.
«Просто взять соответствующие суждения ценности, как
они сложились и циркулируют в обществе»,—«это
означало бы ввести в науку, как ее элемент, обыденные
мнения». Не говоря уже о том, что «суждения ценности, как
они сложились в обиходе практики»,— обывательские
суждения,—всегда остается проблема их
общезначимости. «Чьи именно суждения нужно было бы взять?» —
ведь «общественных кругов много, много у них и
разноречия в суждениях ценности» (260). Однако
несостоятельна и другая попытка доказать оправданность
включения такого рода суждений в систему теоретических
суждений пауки. Эта попытка предполагает образование
«новых научных суждений ценности» или, по крайней
мере, «паучпую переработку» этих суждепий,
заимствованных из обыденного сознания. Задача создания
«научных суждений ценности» представляется Кондратьеву
«принципиально неразрешимой» именно в виду
принципиального различия структуры «теоретических суждений,
с одной стороны, и суждений ценности — с другой.
«Суждения ценности и в руках ученого остаются
суждениями ценности»; теоретические элементы суждения
ценности (на наличие которых ссылаются сторонники
их «онаучивания») «являются таковыми лишь постольку,
поскольку дана норма, обосновывающая суждение
ценности» (Там же). И, таким образом, вопрос об
образовании научных суждений ценности — в конечном счете —
сводится к все той же проблеме научного обоснования
норм, «притом, точнее,— высших норм». Однако всякая,
пусть даже высшая, норма суждения ценности сама
представляет собою в свою очередь тоже суждение
ценности, а потому может быть обоснована опять-таки лишь
нормой.
Этот ход мысли сближает Кондратьева с Вебером
настолько, что в тексте главы VIII непроизвольно
возникают почти текстуальные переклички с веберовскими
509

высказываниями. «Жизненная практика, пропитапная
суждениями ценности,— читаем мы в рукописи,— не
обосновывает суждений и норм; она творит их». Религию,
нравственность, искусство и т. д. можно научно изучать.
Но задача создания научной религии, научной
нравственности совершенно равносильна задаче создания
нравственной науки, религиозной, художественной и т. д. науки»
(260—261). «Поставленный перед задачей обоснования
высших норм, на которых держится вся система
принятых им суждений ценности, ученый, .как и всякий
другой человек, будет вынужден в конце концов принять
те или иные, пусть еще более высокие и объемлющие,
нормы как таковые, без доказательства» (261). Л
вот и свидетельство о том общем первоисточнике,
который обусловил поразительную близость «ходов мысли»
Кондратьева и М. Вебера: «Уже Кант... пришел к
непреклонному выводу... что перед вопросом об идеальном
(должном, к которому апеллирует всякая норма.—
10. Д.) теоретический разум останавливается в бессилии.
И он рекомендовал обратиться здесь к практическому
разуму, приняв его указания только на веру» (там же).
Общий вывод Кондратьева относительно
сознательных или бессознательных попыток внедрения суждений
ценности в науку однозначен и категоричен—«внедрение
их в социально-экономическую науку (как и во всякую
иную,— так как он и в этом отношении не склонен
подрывать защищаемое им единство научного знания.—
10.. Д.) является результатом смешения теоретической и
практической точки зрения...»; наука от него «только
теряет, ничего не приобретая» (263). Тем не менее, он
вынужден признать, что вопреки этому история
экономической мысли, начиная с Ксенофонта, Платона и
Аристотеля, отмечена рассмотрением социальных и
экономических^ проблем «преимущественно под категорией
должного». Ту же тенденцию он констатирует в подходе
к экономическим проблемам отцов церкви и схоластиков.
Физиократы — по его наблюдению — также «не проводят
грани между чисто теоретическими и практическими
(экономико-политическими) суждениями. Последние для
них столь же научны, как и первые». Согласно
Кондратьеву, понятие «естественного закона», которое стоики
развивали применительно к общественно-экономической
жизни, «совпадает с современным понятием
естественнонаучного закона только одной своей стороной. Взятый
с другой стороны, их закон есть вместе с тем моральная
510

норма долженствования... Вот почему вся пх научно-
аналитическая деятельность была одновременно и
пропагандой известного общественного идеала, в который
они верили» (266—267).
Но и это не все. Даже классики политэкономии,
«и в особенности Рикардо», так много сделавшие «для
построения здания чисто теоретической социальной
экономии», не проводили «строгого разделения
теоретических и экономико-политических оценочных построений».
Их учение — в такой же мере «теория
капиталистического строя, строя свободной конкуренции», в калюй и
«проповедь хозяйственного строя, опирающегося на принцип
свободы индивидуальной хозяйственной деятельности как
идеала. Это особенно видно на воззрениях Смита»,
который был не только экономистом, но и философом,
■и в качестве последнего «находился под влиянием фи-
лософско-этических идей Шефтсбери и более всего Хат-
чесона и Юма», не говоря уже о влиянии «старых
доктрин естественного права, представленных Гроцием,
Гоббсом, Пуфендорфом и Локком». И в общем «основная
установка» этого (классика политэкономии «собственно
не чисто теоретическая, а практическая». Тем меньше
удивления должен вызывать «еще более резко
экономико-политический и практический уклон», который идеи
классической школы получили у ее «крайних
приверженцев»: «с одной стороны, у манчестерцев во главе с Коб-
деном, с другой — например, у таких экономистов, как
Бастиа». ., v**«^
Перед лицом этой общей тенденции Н. Д. Кондратьев
задается вопросом, который является для него самым
главным в его историческом экскурсе: «...Вытекали ли..,
оценочные практические тезисы классиков с
необходимостью из их теоретического анализа, или они
принимались ими в значительной мере независимо от этого
теоретического анализа в силу общих воззрений на условия
идеального общежития, отвечающего их представлению
о естественном праве?» (270). Опираясь на
критику, .которой подвергли веру классиков «в единый и
наиболее благодетельный строй свободной хозяйственной
деятельности» Сисмонди и Лист, в особенности же
представители исторической школы, ^Кондратьев
последовательно ведет читателя к заключению о том, что эта вера
не вытекала из теоретического учения Л. Смита, Д.
Рикардо и их последователей, а привносилась в него извне,
вопреки логике пх научной теории. Причем, как свиде-
511

тельствует его же изложение процесса углубления
критики классиков, протекавшего в этом направлении,
главным ее орудием (и одновременно основным научным
приобретением) был все более последовательный
историзм. По его словам, уже «самое формирование
исторической школы в противовес классической было фактом
огромного значения для развития методологии
социальной экономии. Это формирование, происходившее под
знаком оппозиции классикам, потребовало, по существу,
в истории социальной экономии впервые отчетливого и
критического осознания самой проблемы метода
экономического исследования» (271).
В этом контексте вполне закономерно как с
исторической, так и с логической точек зрения, возникает
в главе VIII рукописи проблема соотношения «чисто
теоретических» и «оценочно-практических» суждений
у К. Маркса. Теоретически, отмечает Н. Д. Кондратьев,
Маркс «встал полностью» на позицию классиков,
«развил их и, развивая, трансформировал. Но вместе с тем
Маркс пришел к совершенно иным выводам и оценкам
.капиталистического общества». Автор рукописи ясно дает
понять читателю, что Марксовы «оценки», как это было
и у самих классиков политэкономии, имели источники,
отнюдь не вытекавшие из его «теоретических
изысканий». Это для Н. Д. Кондратьева тем более несомненно,
что «оценки» предшествовали этим изысканиям, а не
следовали за ними. А поскольку «в отличие от классиков
Маркс уже отчетливо различал сущность чисто
теоретического объективного научного исследования и
оценочно-практических суждений, отражающих лишь
идеологию автора», подобное противоречие не могло не
представляться Кондратьеву весьма показательным. И даже
марксистская критика привнесения
идеологически-оценочных суждений в политэкономию не колеблет его
общего вывода, согласно которому «до второй половины
XIX века в социальной экономии нет сознательного и
отчетливого разделения и различения теоретических
суждений и суждений ценности, или практических. Как
правило, авторы (и в их числе оказывается также и
К. Маркс32.— Ю. Д.) убеждены, что те же суждения,
которые фактически являются суждениями ценности,
являются столь же научными и обоснованными, как и
те, которые являются суждениями теоретическими»
(272-273).
512

Делая серьезный шаг навстречу веберовскому
подходу к этой проблеме, который был программно заявлен
в упомянутой статье М. Вебера, опубликованной в 1904 г.,
Кондратьев подытоживает свой исторический экскурс
общим выводом, согласно которому «фактически роль
суждений ценности в социальной экономии прошлого
чрезвычайно велика». Их значение связано прежде всего
с тем, что опи «служат одной из основных плоскостей,
в которых происходит борьба идей», причем происходит
она в лоне самой «социальной экономии», в чем находит
свое выражение социальное содержание этой научной
дисциплины. Более того (вывод, тождественный вебе-
ровскому): «эта борьба идей имеет... характер борьбы
мировоззрений»,—и, стало быть, не может быть
адекватно представлена без осознания глубинных основ
миросозерцания носителей этих идей, на чем с такой
решительностью настаивал М. Вебер в своей программной
статье. Поскольку же «практические суждения» ученых-
экономистов зачастую выступают «в качестве стимула
для чисто теоретических изысканий», постольку, надо
полагать, не исследуя мировоззрений, их порождающих,
невозможно дать адекватную картину истории
экономической науки.
К великому сожалению, имеппо здесь, где
Кондратьев начинает подводить теоретические итоги своего
исторического экскурса в историю вопроса о роли
ценностных суждений в социально-экономических науках, очень
близко подходя к веберовской идее относительно, так
сказать, избирательного сродства между этим типом
суждений (сколь бы ненаучными они ни были) и
специфическим содержанием этих наук, обусловливающим их
глубокое отличие от наук естественных, глава VIII
рукописи обрывается, подобно предыдущей. А ведь от
того теоретического пункта, к которому подошел
Кондратьев, остался всего один шаг до признания специфики
образования понятий в социальных науках, связанной
с важнейшей ролью в этом процессе акта «отнесения
к ценностям», высшим принципам культуры. И
соответственно до понимания того, что в этом комплексе наук,
которые М. Вебер — вслед за Г. Риккертом — относит
в своей упомянутой статье к «паукам о культуре», встает
особый теоретикопметодологический вопрос о
разграничении акта «отнесения к ценностям» от акта вынесения
«суждепия ценности»33.
17 н. Д. Кондратьев
513

VIII
Незаконченность восьмой главы рукописи и здесь
препятствует реконструкции логического перехода от нее
к следующей —«Экономическая статика, динамика п
генетика». Л реконструировать эту связь тем более
необходимо, что вместе с попон главой Кондратьев вводит
существенно новую тему. И хотя она тоже
теоретико-методологическая, но но содержанию и способу его подачи
уже настолько специальна, что в такой же, если даже
не в большей, степени тяготеет к третьей части книги
(«Теория экономической статики»), как и ко второй,
к которой она была отнесена по первоначальному
замыслу. Это общее впечатление подкрепляется также тем,
что в основном она посвящена критическому изложению
существующих теорий экономической статики, более
уместному в качестве введения (или даже первой главы)
третьей части книги. Что же касается
общеметодологического изложения связи категорий статики, динамики
и генетики, предполагаемого названием главы (и
раздела, в котором она помещена), то в рукописном тексте
эта тема осталась неосвещенной. Об этом
первоначальном замысле, оставшемся нереализованным, здесь
свидетельствует лишь заключительный абзац вводного
параграфа главы IX, в котором говорится о трех точках
зрения, «с которых номографическая теория
рассматривает экономическую действительность»,—«точки зрения
статики, динамики и генетики». Отмечая, что
«современная методология экономической науки выделяет и
стремится констатировать лишь понятии экономической
статики и динамики», Кондратьев обращает внимание на
незнание ею «экономической генетики». «Ввиду этого,—
формулирует оп свой замысел книги,— мы сосредоточим
внимание прежде всего на понятиях экономической
статики и динамики и затем выдвинем понятие
экономической генетики и установим основания необходимости
трехчленного деления номографической экономической
теории». Но поскольку по обстоятельствам, не
зависящим от автора, он не смог это сделать34, замысел
такого ее обоснования остался неосуществленным. Из трех
категорий ему, по сути дела, удалось осветить только
одну—категорию статики. Уже категория
экономической динамики оказалась освещенной в дошедшем до нас
тексте главы лишь частично, в той мере, в какой это
позволяли рамки исторического экскурса в историю
теоретических споров о категории социальной статики.
514

Что же касается категории экономической генетики, то
к ее специальному рассмотрению Кондратьев подойти
так и не смог: ей еще только предстояло найти место
в рамках данной главы35. А в той мере, в какой его
первоначальный замысел остался нереализованным,
и глава в целом утрачивала свое значение
общеметодологической, и потому выглядит (в своем незавершенном
виде) как более уместная в части III книги, специально
посвященной «теории экономической статики»36.
Подчеркивая роль социологии в формировании таких
важнейших понятий экопомической науки, как статика
и динамика, Кондратьев напоминает, что первым из
экономистов, кто «ввел понятия статики и динамики в
социальную экономию, был Дж. Ст[юарт] Милль»,
который сам, в свою очередь, сделал это «под влиянием
Копта». Одпако сам основоположник социологии
заимствовал эти понятия из мехапикп, к которой Кондратьев
апеллирует, стремясь найти по возможности более
точную дефиницию и в первую очередь—«более общее и
адекватное» определение статики. Механика, по его
утверждению, определяет статику «как учение о
равновесии тела (точки, системы)». Аналогичным
определением оп считает контовское, в котором статика
характеризуется как «консенсус», т. е. согласие, соответствие
элементов системы. Так что в социальных науках
«анализ общества с точки зрения консенсуса его элементов
и есть статика». В экономической науке, по мнению
Копдратьева, «большинство авторов... связывает понятие
статики с состоянием равновесия народного хозяйства».
«Определяя понятие статики как ветви
экономической теории,— читаем мы в тюремной рукописи
Кондратьева,— мы вынуждены указать на объект ее изучения
и в качестве такого объекта берем состояние
экономического равновесия. Если бы понятие равновесия было
вполне ясно и бесспорно, то задача определения
экономической статики была бы разрешена. Но этого нет,
и потому мы вынуждены продвинуть анализ понятия
статики дальше н фиксировать самое понятие
равновесия. Таким образом, мы все время имеем дело с двумя
понятиями: одно, определяемое,— понятие экономической
статики как теории, и другое — определяющее —
понятие экономического равповесия как объекта статики.
О терминах, разумеется, спора нет. Термин „статика"
можно было бы заменить термином „теория равновесия"»
(300). И если Кондратьев не видит особого смысла в такой
17*
515

терминологической замспе, пичсго пе меняющей в
существе дела, то (кроме этого соображения) еще и
потому, что хочет акцентировать различие между теорией
статики и ее объектом37. Никаких политических
ассоциации такая замена у него не вызывает. В точном
соответствии с тем различением теоретических суждений
и «суждений ценности», о каком шла у пего речь в
предыдущей главе, он отстаивает право социальной пауки
на рассмотрение категории равновесия, без которой пе
обойтись в теории экономической статики, рассматривать
свой объект, не примешивая сюда оцепочных суждений.
Формулируя приведенный выше тезис, Кондратьев
резюмирует теоретические споры, которые шли среди
западных экономистов, начиная с 70-х годов прошлого
века, когда обнаружился «существенный сдвиг» в
отношении к идее «разграничения экономической статики
и динамики», предложенной Мпллсм. Сдвиг этот,
подчеркивает оп, «произошел под влпяпием выступления
виднейших представителей математического
направления в политической экономии». Первым среди них
Кондратьев называет Джевонса, который обнаружил
«поразительное сходство» построений теории
статической механики и законов обмепа, которые аналогичны
законам рынка. Тот же ход мысли автор рукописи
констатирует у Вальраса, который, по его мнению,
пришел к выводу о необходимости разграничивать статику
и динамику «несомненно так же на почве
математического метода.анализа экономических проблем и
напрашивающихся в связи с этим аналогий с механикой. Как
механика широко оперирует понятием равновесия, так
и Вальрасу... пришлось опереться на понятие
экономического равновесия» в том разделе социальной
экономии, который он относил к области экономической
статики. «Дальнейший шаг внедрения идеи разграничения
экономической статики и динамики» сделан, как
отмечает Кондратьев, в 80—90 годах XIX в.— главным
образом работами Кларка, Маршалла и Парето. (Кстати
сказать, два последних имени упоминаются обычно, когда
наряду с М. Вебером и 3- Дюркгеймом называют
теоретические источники синтетической социологической
теории Г. Парсонса). Продолжая эту традицию, Кондратьев
и определяет свою позицию в позднейших спорах о
понятии экономической статики и ее предмете.
Господствующим в этих спорах экономистов (как
западных, так и российских) ему представляется «взгляд
516 !

на статику как на теорию равновесия», приверженцы
которого продолжают линию, отчетливо прочертившуюся,
как показал он в своем историческом экскурсе, еще в
прошлом веке. Неслучайность этого общего результата
длительного развития социально-экономической мысли в
XIX — первой половине XX вв. для Кондратьева
очевидна. Для отождествления «статического хозяйства с
состоянием равновесия хозяйства» имеются, по его
словам, «серьезные и бесспорные основания», и прежде
всего — основания методологического порядка. Первое
основание заключается в том, что экономическая наука,
имеющая дело с таким объектом, находящимся в
состоянии непрерывного изменения, испытывает неустранимую
потребность опереться на исходное представление о его
предельном состоянии, «которое возможно лишь при
определенных условиях и которое выражается в каких-
то определенных соотношениях элемеитов народного
хозяйства». Ибо только отправляясь от него, можно
ставить вопрос об измерении этих изменений, предстающих
как некоторые колебания, отклонения от этого
состояния. Л оно-то и есть состояние равновесия. «Всюду, где
дано равновесие, дано это предельное состояние
хозяйства, даны те условия, при которых равновесие только
и мыслимо, даны и те соотношения элементов
народного хозяйства, которые свойственны состоянию
равновесия... Указанные черты предельности и определенности,
свойственные состоянию равновесия и элементам
хозяйства, находящегося в таком состоянии, делают
экономическое равновесие предметом адекватной,
специфической и строгой экономической теории, именно теории
статики» (298). И никакому иному состоянию, кроме
состояния равновесия, они, эти черты, не свойственны.
Второе методологическое основание, побуждающее
большинство теоретически мыслящих экономистов
рассматривать в качестве объекта «особой адекватной теории
статики» именно равновесное состояние хозяйства,
заключается, согласно Кондратьеву, в том, что экономические
проблемы, взятые применительно к условиям
равновесия хозяйства, выступают в своем «простейшем виде».
Приступая к конкретной расшифровке понятия
равновесия как равновесия народного хозяйства, он
прежде всего выделяет его «центральный связующий узел»,
каковым, по его утверждению, «является действительно
рынок», где встречаются спрос и предложение и
формируется цена. Последняя оказывается, таким образом,
517

«центральным итоговым феноменом, плп элементом».
Вокруг этого центрального элемента организуются,
образуя своего рода концентрические круги, все другие
элементы пародного хозяйства. (1) Прежде всего
непосредственно связанные с нею спрос и предложение.
(2) Затем — связанные с ценой «уже во вторую
очередь» и опосредованно («через посредство
спроса—предложения»)—доходы и производство. (3) Наконец («еще
более отдаленно» и уже «в третью очередь»)—«с одной
стороны, потребление и накопление, с другой —
основные факторы производства». Так выглядит общая
картина системы взаимосвязанных элементов народного
хозяйства, если иметь в виду товарный рынок. Если же
рассматривать «связи элементов» хозяйства, отправляясь
от рынка капиталов и рынка труда, то и здесь «мы
найдем равным образом концентрическое расположение
связанных элементов», причем и здесь эти связи ведут в
конечном счете ко все тем же «исходным для
экономиста» факторам — таким, как «основные факторы
производства, естественные и социальные условия, техника
и т. д.» Л сама общая схема отчетливо выявляет связь
товарного рынка, рынка труда и рынка капиталов.
Набрасывая эту схему, Кондратьев особое внимание
читателя обращает на симметричность расположения
названных элементов народного хозяйства относительно
цены (соответственно, процента, заработной платы) — па
схеме, развернутой на плоскости, они располагаются
слева и справа от цены (там же),—так .что уже здесь
задается зрительный образ «качелей», концы которых
могут подниматься то выше, то ниже неподвижной «оси
равновесия» (заставляя вспомнить и о «рычаге» Дже-
вонса). В этой схеме отчетливо фиксируются три
«основных концентра»: «спрос—предложение дают первый
наиболее узкий концентр, доходы и производство дают
второй, более широкий концептр, факторы и
организация производства — третий, и наиболее широкий,
концентр» (305). Симметрия дает воззрителыюе
представление о характере взаимосвязи элементов хозяйственного
целого, при котором «изменение одних элементов так
пли иначе отражается на других элементах». Причем,—
и это здесь самое важное,— общий характер всей
совокупности взаимосвязей таков, что «при данном исходном
положении эти элементы обнаруживают тенденции
изменения, которые ведут к установлению соответствия
между ними», т. е. к тенденции в направлении равно-
518 '.

весия. И хотя равновесие, выступающее как идеальный
предел, никогда не реализуется с абсолютной точностью
в действительности, устремление к нему постоянпо
воспроизводит «децентрализованное хозяйство».
В этом пункте, где формулируются теоретические
основания всего экономического построения Кондратьева,
вновь проступает наружу его «статистико-вероятност-
ный» мировоззренческий подтекст. Уже анализируя
равновесие, устанавливающееся между спросом и
предложением,— т. е. в пределах первого, и наиболее узкого,
«концентра», причем делая это на примере всего-навсего
одного товара, Кондратьев заключает: «Чем полнее
реализованы... предпосылки, из которых исходит
вероятностная интерпретация равновесия, тем точнее
действительность воспроизводит это равновесие. 13 пределе при
очень большом числе покупателей—продавцов наиболее
вероятное состояние спроса, предложения и средней
рыночной цены было бы такое, как если бы спрос и
предложение идеально покрывали друг друга, все
покупатели и продавцы имели бы одинаковые оценки товаров и
совершали бы сделки по одной и той же цене, и притом
именно по цене равновесия» (310).
Однако аналогичным способом Кондратьев подводит
читателя к этому же выводу и при анализе рынка, «со
всем многообразием товаров»—второго случая в рамках
«первого концептра» (в отличие от первого случая,
названного им «частным равновесием первого порядка», он
именует его общим равновесием того же порядка).
Резюмируя теоретические результаты анализа этого
второго случая, он так расшифровывает применительно к
нему понятие равновесия 38: «Равновесием системы
элементов в виде спроса, предложения и цен совокупности
всех товаров при прочих неизменных условиях является
то состояние этой системы, которое наиболее вероятно
и, следовательно, изменения которого наименее
вероятны» (314). Аналогичным образом он считает возможным
определить и равновесие, устанавливающееся в
пределах «второго копцентра», включающего «в сферу
нашего внимания» не только цены, спрос и предложение, но
также и элементы, в совокупности характеризующие
производство, «то есть количество производимых благ
(Q) и издержек (С), с одной стороны, и валовой
доход — с другой»; он называет его равновесием второго
порядка»39. «...Под равновесием выделенной системы
элементов Р, £, Q, С, D, /,— пишет он,— мы понимаем
519

такое состояние ее, которое на основе припятых
предпосылок является наиболее вероятным и самостоятельное
пзмепение которого, наоборот, весьма маловероятно»
(317). Одним словом, и в рамках первого, и в рамках
второго «концентрических кругов» закон больших
чисел, на который опирается Кондратьев в своем
«вероятностно-математическом» анализе (дополняемом
«общеэкономическим»), толкает хозяйственную жизнь в
сторону равновесия, так как внутри этих кругов, если взять
их обособленно, нет условий, обеспечивающих
доминирование противоположной тенденции. Эти условия
порождаются факторами, лежащими уже за пределами
экономики в собственном смысле слова,— в рамках третьего
«концентрического круга», охватывающего уже такие
динамические факторы, как рост населепия, развитие
техники и т. д. Не случайно этот «концентрический
круг» Кондратьев выносит за пределы экономической
статики — в область экономической динамики, считая
(для себя) его специальный анализ делом будущего.
Итак, если в двух, собственно экономических,
«концентрических кругах» доминирует тенденция равновесия,
то в третьем круге возникают, главным образом,
«динамические факторы», оказывающие «пертурбирующее
действие» на стихийный процесс складывагощиейся
системы экономического равновесия, препятствуя
«действительному установлению равновесия». «Правда,—
оговаривается Копдратьев,— всякое вмешательство таких сил
неизбежно создает повое исходное положение для
системы экономических элемептов, отправляясь от которого
эта система обнаруживает новые тенденции к состоянию
равновесия» (319). В результате возпикает, как отмечал
он еще в своем докладе о «больших циклах
экономической конъюнктуры», «равновесие третьего порядка»,
которое представляет собою «равновесие не только спроса-
предложения, не только размеров производства на
основе данного уровня производительных сил, но и
равновесие в распределепии изменившегося запаса основных
капитальных благ»40. Впрочем, «пертурбирутощие силы»
вновь и вновь нарушают это равновесие, побуждая силы
стабилизирующие снова и снова его восстанавливать —
каждый раз на новом уровне. Так что в общем, «если
бы мы мыслепно произвели горизонтальный срез
народного хозяйства», обнаружилось бы, что в целом даже
«система экономических элементов, которая охватывается
понятием общего равновесия второго порядка, никогда
520

не находится в равновесий» (320). Что уж
говорить тогда о равновесии «третьего порядка»... Вот
почему Н. Д. Кондратьев пишет в даппой связи: «С точки
зрения экономической теории, построение понятия
равновесия применительно к системе элементов еще более
широкого (третьего.— Ю. Д.) концентра невозможно.
Оно невозможно, во-первых, потому, что этот третий
концентр элементов по существу охватывает уже
преимущественно элементы, которые <повтор> уже не
являются экономическими или прежде всего
экономическими... Во-вторых, потому, что, поскольку в третьем
объемлющем концентре есть чисто экономические
элементы, как количество капитала, накопление капитала,
поскольку, далее, другие, сопредельные с хозяйством
элементы, как знапие, техника и пр., находятся в
тесной взаимной связи с хозяйством, эти элементы по
самой природе своей, как правило, динамичны и
являются основными причинами нарушения равновесия»
(320-321).
Тем не менее именно на фоне идеи трех
«концентрических кругов» и соответствующего каждому из
них типа равновесия проступают общие коитуры
целостного построения Кондратьева, в рамках которого
получает не только теоретико-методологическое, но, как
мы убедились, и философско-мировоззренческое
обоснование идея связи колебания (волн) трех типов.
Колебания на уровне установления равновесия между
спросом и предложением, средние колебательные циклы —
экономические кризисы и, наконец, большие циклы,
каждый из которых состоит из двух длинных волн —
«кондратьевских волн», как пазвал их Й. Шумпетер.
10. Н. Давыдов
1 По причинам, которые еще предстоит выяснить, это
название носит явно предварительный и несколько условпын характер,
так как не вполне отвечает своему содержанию и отчасти скорее
прикрывает его (от постороннего взгляда), чем раскрывает. Быть
может, оно сохрапяет на себе следы первоначального замысла,
который трансформировался в ходе его рукописного
осуществления. И не исключено, что, если бы Н. Д. Кондратьев сам довел
до издания этот свой труд, он уточнил бы его заглавие.
2 Как свидетельствуют сравнительно недавно опубликованные
материалы (см.: «Коммунист», № 11 за 1990 г.), инициировалась
эта кампания «с самого верха». Хотя, учитывая «критику»
Н. Д. Кондратьева, в которой к концу 20-х годов начали домини-
521

ровать политические «квалификации» и открытые угрозы,
логично заключить, что сама эта ипициатива «Вождя и Учителя» вов-
никла не без злонамеренной подсказки «снизу».
3 См. сборники докладов и выступлений против Н. Д.
Кондратьева: Кондратьевщина. М., 1930; Кондратьевщина, чаяновщина
и сухановщпна: Вредительство в сельском хозяйстве. Мм 1930;
Кондратьевщина в Казахстане. Алма-Ата, 1931; Кондратьевщина
в борьбе за кадры. М., 1931.
4 В июле 1930 г.
5 По повторному приговору — в сентябре 1938 г.—ему была
определена «высшая мера наказания» и он был расстрелян.
6 «Гл. I. Основные проблемы теории экономической динамики;
Гл. II. Тренд, или проблема теории экономической динамики;
Гл. III. Состояние учения о тренде в теории социальной
экономии».
7 Первый вариант ее названия, впоследствии измененного,—
«Стохастический анализ временного ряда и проблема тренда».
Более поздний вариант названия главы — «Стохастический анализ
времепного ряда и определение формы тренда».
8 Романовский Е. Статистическое мировоззрение / Вестн.
статистики. Кн. 8. М., 1922.
9 Последпего, воззрениям которого он посвятил небольшую
книгу (Кондратьев Н. Д. Михаил Иванович Туган-Барановский,
Пг., 1923), вышедшую явно не ко времепи, в обстановке, когда
о Тугап-Барановском говорилось и писалось только в ругательски-
ругательном ключе, он считал своим учителем, а себя — его
ближайшим учеником.
10 Обратим внимание: исходной категорией оказывается здесь
«деятельность», а не труд. Дело в том, что, по Н. Д. Кондратьеву,
«...экономические явления слагаются не только на почве актов
трудовой деятельности».
11 См.: Чупров А. А. Очерки по теории статистики. 2-е изд.
СПб., 1910.
"" 12 При этом Н. Д. Кондратьев особенно настаивал на том, что
«наука должна стремиться выделять именно необходимые и
однозначно фиксируемые связи», причем дает систему таких связей,
считая познанным1 лишь явление, включенное в эту систему, коль
скоро она подтвердила свою истинность.
13 Имя Лапласа возникло здесь вовсе не случайно. Открывая
новые перспективы на путях разработки «статистического
мировоззрения», А. А. Чупров, оказавший влияние на Н. Д.
Кондратьева, чаще всего апеллирует, как это ни парадоксально, именно к
Лапласу.
14 См.: Кассирер Э. Познание и действительность: Понятие о
субстанции и понятие о функции. СПб., 1912.
15 Риккерт Г. Границы естественнонаучного образования
понятий. СПб., 1903.
16 Это слово в рукописи написано неразборчиво.
17 В рукописи это слово написано неразборчиво, возможно,
что там стоит и слово «соединении», несущее ту же смысловую
нагрузку.
18 От кинетической теории газов к кинетической теории
материи, от кинетической теории материи к атомистической концепции
электричества и т. д. В этот же общий ряд Кондратьев, следуя
за Чупровым, развившим эту мысль в статье «Закон больших
чисел в современной науке» (см.: Статистический вестник. Кн. 1
522

и 2. М., 1914), ставит и идею М. Планка о прерывности излучения
энергии, и эйнштейновскую «копцепцию атомистического
строения энергии и света в абсолютной пустоте». И все это здание
завершается, по его словам, «представлением об атомистическом
строении времени».
19 Это подчеркивается созвучием кондратьевских
формулировок, взятых из этой кульминационной части рукописи, с теми,
с которыми мы уже встречались в первых ее главах.
20 Ибо число их достаточно велико, чтобы вступил в силу
закон больших чисел.
21 По самым грубым и приблизительным выкладкам
Н. Д. Кондратьева, количество людей, живущих на Земле со
времени возникновения человечества (он взял условные 10 тыс. лет),
можпо было бы выразить числом порядка 4 • 10м. «Между тем,
число молекул газа в 1 куб. сантиметре при 0 °С и 760
миллиметрах давления определяется в 4 • 1019. Оно больше
приведенного общего числа людей в 100 млн раз. Отсюда видно, в какой
мере порядок большого числа событий в мире социальных
явлений уступает порядку его в мире физико-химических явлений.
В действительности, однако, этот контраст еще значительно
глубже. Он глубже прежде всего потому, что реальпые социальные
явления вовсе! не являются продуктом взаимодействия всех
людей, когда-либо живших на Земле» (241). Ведь человечество
в целом «не является или во всяком случае долго не являлось
единой реальной совокупностью». В силу радикальных
исторических трансформаций, которые оно переживало, менялись и
«общие условия жизни общества и характер составляющих его
индивидов». И поскольку в связи с этим «единичные события
различных исторических эпох уже не могут входить элементами в
одну и ту же совокупность», постольку не может но
ограничиваться и число «событий обществеппой совокупности». Ибо
сужаются рамки времени, «которым должны удовлетворять»
разрозненные совокупности, заменявшие собой совокупное человечество.
22 Речь идет о статье М. Вебера «Объективность социально-
научного и социально-политического познания» (Weber M. Die
«Objektivitat» sozialwissenschaftlicher und sozialpolitischer Er-
kenntnis // Archiv fur... 1904. Bd. XIX, Heft 1. S. 22—87).
23 Кондратьев H. Д. Михаил Иванович Туган-Барановский.
С. 54.
24 Там же.
25 Там же. С. 54—55.
26 Чупров А. А. Очерки по теории статистики. СПб., 1910. С. 3.
27 Там же. С. 36.
28 Там же.
29 Там же.
30 Там же. С. 36—37.
31 Чупров А. А. Указ. соч. С. 5.
32 Ведь он также «наряду с глубокими теоретическими
изысканиями приходит к оценочно-практическим заключевиям» (272).
33 М. Вебер говорит в этой связи об «оценочных суждениях»,
чтобы провести более четкую границу между актом «отнесепия
к цепности», представляющим собою общее условие возможности
позпапия в «пауках о культуре» вообще, в том числе — научного,
с одной стороны, п единичными актами оцепкн, имеющими
субъективный, необщезпачимый характер, а потому требующими к
себе в высшей степени критического отношения (кстати, совер-
523

шоппо аналогичного тому, что продемонстрировал в своей
тюремной рукоппеп Н. Д. Копдратьев).
34 Судя по всему, Копдратьев намеревался сделать это, вер-
пувшись к доработке рукописи «вводной» книги после
завершения четвертой из задуманных им нити книг. Подготовить же
ому удалось, кроме рассматриваемой пами, еще только одну книгу,
да и то не целиком*.
35 И лишь после :>того (судя по его письму жепе от 7/XI
1934) он должен был приступить к нанисапию пятой книги,
специально посвященной «синтетической теории
социально-экономической генетики или развития».
36 Можно предположить, что фрагментарность освещения
категории экономической динамики в главе IX рукописи связана
с тем, что он должен был всесторонне рассмотреть ее во второй
кпиго задумаипой им серии — книге, в которой, судя по
упомянутому письму жепе, первая глава была посвящена «основным
проблемам теории экономической динамики», вторая — тренду как
«проблеме теории экономической динамики». А после этого
рассмотрения уже легко было бы сделать
теоретико-методологическую «выжимку» для соответствующей главы первой книги серии.
37 «Определяя статику как теорию равновесия,— разъяспяет
Кондратьев свой тезис,— мы во всяком случае избегаем
терминологической тавтологии. Но избегаем не только ее: и без
дальнейшего апализа понятия ранповесия яспо, что, вводя это
понятие в определение статики, мы вводим новое понятие,
указываем объект статики» (301).
38 В своем докладе «Большие цпклы экономической
конъюнктуры» он уже назвал (правда, «условно») аналогичную ситуацию
«равновесием* первого порядка» (Кондратьев Н. Д. Проблемы
экономической дппамики. М., 1989. С. 216).
39 Точно так же он определяет соответствующую систему
равновесия в упомянутом докладе.
■■-. 40 Кондратьев Н. Д. Проблемы экономической дипамики.
С. 217.
НИКОЛАЙ ДМИТРИЕВИЧ КОНДРАТЬЕВ
(краткая биография)
Николай Дмитриевич Кондратьев, «крестьянин Костромской
губернии Кинешемского уезда Тезинской волости деревни Галуев-
ская» ', родился 4 (17) марта 1892 г. в семье гравера-отходника
фабрики братьев Разореновых в педалекой Вичуго (ныне
нос. Старая Впчуга Ивановской обл.). Оп был старшим1 из 10
детей Дмитрия Гавриловича и Любови Ивановны Кондратьевых.
В 1900—1903 гг. Николай Копдратьев обучается в
церковноприходской школе, затем — с 1905 г.— в церковно-учительской
семинарии в соседпем селе Хреново2. При этом (как отмечал он
1 ЛГИЛ. Ф. 14. Оп. 3. Д. 58957. Л. 1.
2 ЛГИА. Ф. 14. Оп. 1. Д. 11087. Л. 2.
524

сам в своей автобиографии) до 16 лет оп продолжал работать
в хозяйстве отца3.
Однако уже в 1906 г. Н. Кондратьев был «уволен» из
семинарии «за неблагонадежность» *. Причин для такого решения у
администрации было по тем временам более чем достаточно:
в 1905 г. семинарист Кондратьев вступает в партию социалистов-
революциоперов, с 1906 г. является членом ее уездного комитета,
входит в забастовочный комитет текстильщиков, активно ведет
пропаганду, кружковую работу5. В 1905 и 1906 гг. он был
арестован и провел в тюрьме около семи месяцев6.
В итого он вынужден был уехать в Киевскую губернию,
в г. Умань, где некоторое время работает «мальчиком у
сапожника» и садовником и продолжает обучение — теперь уже в
училище земледелия и садоводства (1907—1908 гг.) 7. Однако по
причине той же «неблагонадежности» (кружковую работу
Кондратьев, по собственным словам, не оставлял вплоть до 1917 г.,
хотя и потерял в это время связь с партией8) он покидает
и Умань и через некоторое время (по договоренности со своим
школьным другом Питиримом Сорокиным) оказывается в
Петербурге.
Здесь он поступает на общеобразовательные курсы А. С.
Черняева, где с 1908 г. начинает «готовиться на зрелость». В 1910 г.
(или по другим данцым в 1911) он экстерном сдает экзамены
на аттестат зрелости в 1-й Костромской гимназии9, получает на
руки сам аттестат и на диво «гладкое» свидетельство о
благонадежности ,0 (паспорта, как крестьянину, ему не полагалось)11,
с каковыми документами и отправляется поступать в
Петербургский университет.
В 1910 г. Кондратьев становится студентом экономического
отделепия юридического факультета университета, где учителями
его были М. И. Туган-Барановский (тогда еще приват-доцент),
акад. А. С. Лапно-Данилевский, проф. М. М. Ковалевский (лекции
которого Кондратьев с Сорокиным ходили слушать в бехтерев-
ский Психоневрологический институт), проф. Л. И. Петражицкий,
В. В. Святловский (тогда приват-доцент, впоследствии чл.-корр.
АН СССР) и многие тогдашние и будущие корифеи отечественной
науки. Кондратьев много и упорно работает, и только эа 1912—
4914 гг. в свет выходят свыше 20 его статей, рефератов,
рецензий 12.
3 Curriculum vitae И. Д. Кондратьева / ЦГАНХ. Ф. 7733.
Оп. 18. Д. 4161. Л. 7.
4 См.: ЦГАНХ. Ф. 7733. Оп. 18. Д. 4161. Л. 7; Sorokin P. A. Long
Journey: The authobyography of Pitirim Sorokin. New Haven (Conn.),
1963. P. 61.
5 ЦГАНХ. Ф. 7733. On. 18. Д. 4161. Л. 7; Известия
Костромского губернского земства. 1917. № 36 (8 дек.). С. 2.
6 ЦГАНХ. Ф, 7733. Оп. 18. Д. 4161. Л. 8.
7 Curriculum vitae... Л. 7; ЛГИА. Ф, 14. Оп. 1. Д. 11087. Л. 2.
8 Curriculum vitae... Л. 7.
9 Том же. Л. 7; ЛГИА. Ф. 14. Оп. 1. Д. 11087. Л. 2.
10 ЛГИА. Ф. 14. Оп. 3. Д. 58957. Л. 3, 10,
11 Вплоть до 1917 г. он жил в Петрограде в соответствии с
«видами па жительство» // ЛГИА. Ф. 14. Оп. 1. Д. 11087. Л. 4—15.
12 Библиография научных трудов Н. Д. Кондратьева за
последние годы издавалась дважды: Н. Д. Кондратьев. Н. П. Мака-
525

За научными запятпямп но оказывается забытой, одпако. тт
общественная жизнь. Кондратьев продолжает вести кружки
эсеровского направления (в университете, на Бестужевских курсах,
в студенческом землячестве), участвует в руководстве стачками
рабочих в Выборгском районе (в 1908 и 1914 гг.) и в
студенческих волнениях 19J1 — 1914 гг.13, а в 1913 г., в «романовские
дни»'4 в течение месяца «знакомится» с бытом петербургских
мест заключения ,5.
На политических «вечеринках» в квартире, которую они с
Сорокипым снимали где-то на Петроградской стороне, Копдратьев
впервые встречается с Г. Л. Пятаковым, в будущем видным
хозяйственным, партийпым и советским работником, Л. М. Караха-
няном (Карахапом) —в 20—30-е годы крупным советским
дипломатом.
В 1915 г. Кондратьев закапчивает университет с дипломом
первой степени. В том же году выходит его первая монография,
весьма сочувственно встреченная критикой ,6, а 9 ноября по
представлению проф. И. И. Чистякова (поддержаппого профессорами
П. П. Мигулиным и М. М. Ковалевским) юридический факультет
постаповил ходатайствовать перед ректором «об оставлении
Н. Д. Кондратьева при Университете с 9 поября 1915 г. по
1 января 1917 г. ...для приготовления к профессорскому званию
по кафедре политической экономии и статистики»,7.
Ходатайство удовлетворяется, и Копдратьев остается при университете,
исполняя в то же время (ввиду мизерности «стипендии из сумм
Министерства народного просвещепия»), помимо обязанностей
личного секретаря акад. М. М. Ковалевского18, должность
заведующего статнетико-экопомнческим отделом петроградского
Земского союза. Он участвует также в деятельности Социологического
общества им. М. М. Ковалевского (как ученый секретарь)19.
С первых дней Февральской революции Кондратьев —
активный участпик событий. Оп становится товарищем председателя
.Общегосударственной продовольственной комиссии, затем — одпим
из товарищей председателя Общегосударственного
продовольственного комитета, центрального органа Продовольственной
комиссии Совета рабочих депутатов (одним из секретарей
последнего, кстати, был уже упоминавшийся Л. Карахан, до VI съезда
РСДРП (б) входивший в группу «межрайонцев») и Временного
комитета Государствеппой думы20.
В апрело 1917 г. Копдратьев принимает активное участие в
подготовке Съезда представителей Сонетов крестьянских депута-
ров. А. В. Чаянов. Л. Н. Челипцев. Указатель литературы. М.:
ИНИОН ЛИ СССР. 1988; Кондратьев П. Д. Проблемы
экономической динамики. М., 1989. С. 502 и ел.
13 ЦГАНХ. Ф. 7733. Оп. 18. Д. 4161. Л. 7-8.
14 Т. е. во время празднования 300-летия дома Романовых.
,5б ЦГАНХ. Ф. 7733. Оп. 18. Д. 4161. Л. 8.
16 Кондратьев Н. Д. Развитие хозяйства Кипешемского земства
Костромской губернии: Социально-экономический и финансовый
очерк. Кипепша, 1915.
17 ЛГИА. Ф. 14. Оп. 1. Д. 11087. Л. 1, 2, 2 об.
18 См.: Известия Костромского губерпского земства. 1917. № 36
(8 дек.). С. 4.
19 ЛО ААН. Ф. ИЗ. Оп. 2. Д. 87. Л. 10, 10 об,, П.,
20 ЦГАНХ. Ф. 7733. Оп. 18. Д. 4161. Л. 8. ',
526

тов (более известпого как I Всероссийский съезд Советов
крестьянских депутатов), входит в бюро по созыву съезда и избирается
членом (а затем — секретарем) организационной комиссии (ее
председателем был С. С. Маслов) и комиссии по пропагандистской
работе на местах21.
На третий день работы съезда, в мае, он делает доклад по
продовольственному вопросу22.
В ходе съезда Кондратьев избирается членом его постоянного
оргапа — Совета крестьянских депутатов23. Как представитель
этого Совета Кондратьев в сентябре входит в Демократическое
совещание, где избирается в Совет Российской республики24.
26 июля кандидатура Кондратьева выдвигается на заседании
Исполнительного комитета Совета крестьянских депутатов для
выборов в Учредительное собрание; аналогичное решение
принимает VII Совет партии эсеров, включивший его в список
обязательных кандидатов (в 1917 г. через Совет крестьянских
депутатов он возобновляет связи с партией и остается ее членом до
1919 г., когда углубление разногласий с ЦК привело к
окончательному разрыву25)26.
В течение всего 1917 г. Кондратьев активно печатается,
главным образом в периодических изданиях эсеровского
направления. Однако в этом- году вышли две брошюры с его
выступлениями концептуального характера27.
Он баллотируется в Костромской губернии и избирается
(вместе с двумя другими кандидатами-эсерами) значительным
большинством голосов28.
Он ведет большую работу в Лиге аграрных реформ, в
которую входили экономисты-аграрники различных политических
убеждений — от правых партий до эсеров и большевиков,
участвует в деятельности Главного земельного комитета29. В то же
время он исполняет обязанности «профессора ряда учебных
заведений министерства продовольствия» 30.
7 (20) октября Кондратьев сменил Башкирова на посту
товарища министра продовольствия в последнем, третьем
коалиционном кабипете Временного правительства (министерскую
должность исполнял тогда видный деятель русской кооперации
С. Н. Прокопович) «с возложением на него непосредственных
обязанностей но снабжению»31. Обстоятельства сложились так, что
21 Дело народа. 1917. 18, 25 апр.
22 Там же. 7 мая.
23 Там же. 23 сент.
24 Там же; Известия Костромского губернского земства. 1917.
№ 36 (8 дек.). С. 4.
25 ЦГАНХ. Ф. 7733. Оп. 18. Д. 4161. Л. 8.
28 Дело народа. 1917. 28 апр., 23, 29 сент.
27 Кондратьев Н. Д. Аграрный вопрос: О вемле и земельных
порядках. М., 1917; О крупнокростьянских хозяйствах: Доклады
Н. Д. Кондратьева и Н. П. Макарова и прения по ним. Пг., 1917.
(Труды Комиссии по подготовке земельной реформы. Вып. III).
28 Известия Костромского губернского земства. 1917. № 36
(8 дек.).
29 ЦГЛНХ. Ф. 7733. Оп. 18. Д. 4161. Л. 8.
30 Там же. Л. 8, 20.
31 Вестник Временного правительства. 1917. 13 окт.; Дело
народа. 1917. 10 окт., 16 нояб., 12 дек.
527

именно Кондратьев подписал 13 (26) ноября 1917 г. последний
приказ по министерству продовольствии.
После победы большевиков в октябре (ноябре) Н. Д.
Кондратьев некоторое время остается в Петрограде, ведет
общественную деятельность32.
В ноябре он принимает участие в работе совещания
крестьянских депутатов, созванного Исполкомом Всероссийского Совета
крестьянских депутатов. После того как тактика левых эсеров
(во главе со Спиридоновой и Колегаевым) и большевиков (их
фракцию возглавлял Зиновьев) в первый же день работы
привела к расколу, Кондратьев сделал от имени фракции социалистов-
революционеров заявление о выходе ее из совещания33.
26 октября (8 ноября) было образовано «для управления
страной, впредь до созыва Учредительного собрания, временное
рабочее и крестьянское правительство», комиссаром по
продовольствию в котором был назначен К. А. Теодорович 3\ однако
Кондратьев еще некоторое время продолжает именоваться
товарищем министра продовольствия и в этом качестве выступает на
Всероссийском крестьянском съезде35. Он участвует и в работе
Всероссийского продовольственного съезда, проходившего в
Москве 18—24 ноября. Вместе с другими депутатами он решительно
протестует против перекрытия входа в Таврический дворец, где
29 ноября должно было открыться Учредительное собрание36.
Видимо, только после роспуска собрания в почь па 7 января
1918 г. Кондратьев отходит от активной политической
деятельности и перебирается в Москву.
В Москве он работает в должности заведующего
экономическим отделом и члена правления Центрального товарищества
льноводов37 — крупнейшего кооперативного объединения своего
времени, в экономическом отделе Московского народного банка38,
32 Отметим попутно: в то время как Кондратьев с головой
погрузился в революционные события, Департамент народного
просвещения Министерства народного просвещения в полном
соответствии с учебным планом педантично запрашивает 9 июня
1917 г. ректора университета, приступил ли Н. Кондратьев к
сдаче магистерских испытаний, на что ректор отвечает отрицательно.
8 декабря юридический факультет вынуждеп возбудить
ходатайство о продлении срока оставления Кондратьева при университете
«без стипендии»; оно удовлетворяется — срок был продлен до
1 января 1919 г. См.: ЛГИА. Ф. 14. Оп. 1. Д. 11087. Л. 30—33.
33 Воля народа. 1917. 14 нояб. Совещание покинули, в итоге,
вся группа центра, правых эсеров, а также Исполком крестьянских
депутатов. Оставшаяся часть (около 100 человек) признала свои
собственные полномочия, открыла II Всероссийский съезд
крестьянских депутатов, который (после доклада Зиновьева) и
одобрил итоги событий, происшедших в ночь на 25 октября (7
ноября).
34 Великая Октябрьская революция. Документы и материалы.
Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. М., 1967. С. 432.
35 Дело народа. 1917. 12 дек.
36 Дело народа. 1917. 30 нояб., 9 дек..
37 ЛО А АН. Ф. 113. Оп. 2. Д. 194. Л. 3.
38 Власть народа. 1918. 27 (14) марта. Видимо, его привлек
сюда на работу Прокопович, который участвовал в организации
данного отдела // Там же. 20 (7) февр. '
528

одновременно преподает в университете им. А. Л. Шанявского,
в Кооперативном институте Всероссийского Совета кооперативных
съездов, руководимом Прокоповичем69, затем начинает
преподавательскую деятельность в Петровской (ныне им. К. А.
Тимирязева) сельскохозяйственной академии. В декабре 1918 г. он входит
в Сельскосовет (Совет объединенной сельскохозяйственной
кооперации), созданной на учредительном собрании Всероссийского
закупочного союза сельскохозяйственной кооперации (Сельско-
союза).
Кондратьев вновь близко сходится с кругом экономистов,
отчасти знакомых ему еще по Петрограду,— В. Г. Громапом,
Л Н. Литошенко, Л. Б. Кафенгаузом, 3. С. Каценеленбаумом,
Н. П. Макаровым, С. Н. Первушиным, А. А. Рыбниковым,
А. В. Чаяновым и др.
1918-й г. был годом напряженных раздумий для
Кондратьева — он должен был определить свое место в повой системе
общественных отношений, складывавшихся после октября 1917 г.
Он практически не публикуется: в этом году вышли лишь две
его статьи40.
В 1919 г., когда Чаянов оргапизует Научно-исследовательский
институт сельскохозяйственной экономии и политики, Кондратьев
становится в нем заведующим лабораторией
сельскохозяйственной копъюпктуры4|. На базе этой лаборатории в октябре 1920 г.
создается Конъюнктурный институт (ипститут по изучению
народнохозяйственных конъюнктур), заведующим которым
назначается Н. Д. Кондратьев42 (в январе 1923 г. ипститут переводится
по настоянию тогдашнего зам. наркома финансов Г.
Сокольникова из ведения Наркомзема в Наркомфин43).
С того же 1920 г. Кондратьев работает в качестве профессора,
а затем — заведующего кафедрой «Учение о сельскохозяйственных
рынках» в Петровской академии. И тогда же (надо полагать, по
приглашению Чаянова) Кондратьев начинает свою работу в Нар-
комземе как начальник управления сельскохозяйственной
экономии и политики44.
39 Здесь он читал спецкурс «О рынке льна и пеньки».
40 Кондратьев Н. Д. По пути к голоду / Большевики у
власти: Социально-политические итоги Октябрьского переворота. М.,
1918; Он же. Год революции с экономической точки зрения //
Год русской революции, 1917—-1918. М., 1918.
41 Это было одно из первых в мире образований для
специальных исследований конъюнктуры: в Германии, например,
Конъюнктурный институт был организован Вагеманом лишь в 1925 г., в
Англии—в 1923 (см.: КегЫау В. А. V. Cajanov // Cahiers du mon-
de russe et sovietigue. 1964. Vol. V, No 4. P. 427; Handworterbuch
der Staatswissenschaften. 4 Aufl. Bd. VII. Jena, 1928. S. 901; Ibid.
Erganzungsband. Jena, 1929. S. 646). Кондратьев продолжает
заведовать кабинетом сельскохозяйственной конъюнктуры в НИИ
сельскохозяйственной экономии до 1928 г. См.: Бюллетень Научно-
исследовательского института сельскохозяйственной экономии.
1928. № 1-4. С. 134—135 (вклейка).
42 ЦГАНХ. Ф. 7733. Оп. 5. Д. 9716. Л. 1; Там же. Оп. 18.
Д. 4161. Л. 9, 21.
43 ЦГАНХ. Ф. 7733. Оп. 5. Д. 9716. Л^ 1.
44 После 1923 г. он остается в НКЗ как «ученый специалист».
См.: ЦГАНХ. Ф. 7733. Оп. 18. Д. 4161. Л. 21.
529

В пачале 20-х годов оп входит в компсспю по патурпалогу,
где представляет собственный проект последнего45, в
сельскохозяйственную секцию Госплана и ряд других комиссий. В круг его
внимания попадают также вопросы хлебных цеп и организации
хлебной торговли, торговых договоров 46 и т. д.
В начале же 20-х годов Н. Д. Кондратьев был в первый раз
после октября 1917 г. арестован47. Этот арест, однако, не оказал
глубокого влияния па последующую его судьбу. Более того, после
определенных проволочек его с женой, Ё. Д. Кондратьевой,
выпускают в 1924 г. в довольно длительную научную командировку,
в ходе которой он посещает Германию, Великобританию, Канаду
и США (здесь он в последний раз видится со своим школьным
другом, П. Л. Сорокиным, который был вынужден уехать из СССР
в 1922 г., и отказывается, между прочим, от его предложения
возглавить кафедру в одном из местных университетов) (см.
совместное фото, сделапное во время этой встречи).
Как специалист по вопросам экономического развития СССР,
Кондратьев был известен в двух областях — как ведущий
экономист-плановик и как теоретик развития сельского хозяйства.
Свою деятельность в области планирования Кондратьев
начинает в 1923 г. составлением пятилетнего плана развития сельского
хозяйства РСФСР—«пятилетки Кондратьева», единственной,
кстати сказать, пятилетки, которая была выполнена не только на
бумаге.
В своих плановых построениях Копдратьев придерживается
единственного принципа: необходимости следовать законам
развития экономики и планировать основпые тенденции развития
хозяйства не директивно, «до гвоздя» и «от достигнутого», а с
предоставления хозяйствующим звеньям необходимой степени
самостоятельности, если хотите,— автономии в решении своих
производственных задач. План, по Кондратьеву, должен быть по
законодательно закрепленной директивой, а планом-прогнозом,
указывающим основные пути развития хозяйства и средства к их
достижению, определяющим главные пропорции развития
экономики и меры государственного воздействия (как правило,
косвенного — через систему экономических льгот, кредитов, налогов,
закупочных цен и т. п.), которые могли бы паиравить это развитие
в желательном направлении. Кондратьев — резкий противник
«статистического фетишизма», погопи за цифрами и темпами. Он
против увлечения плановой деятельностью ради самой плановой
деятельности, когда, с одной стороны, значительная часть всей
работы не дает никакого реального эффекта и, с другой — за
цифрами и расчетами забываются не только объективные
возможности страны, но даже и реальные люди.
45 ЦГАНХ. Ф. 478. Оп. 2. Д. 91. Л. 14, 14 об., 16; Там же.
Д. 206. Л. 5.
46 Кондратьев был председателем комиссии по торговым
договорам НКЗ. См.: ЦГАНХ. Ф. 478. Оп. 2. Д. 258.
47 На вопрос анкеты «Привлекались ли к суду», он ответил:
«Да, в 1920 г. Верховным Трпбупалом по делу Союза
Возрождения, приговорен был к лагерям и амнистирован Президиумом
ВЦИК» (ЦГАНХ. Ф. 7733. Оп. 18. Д. 4161. Л. 19об.). В то же
время есть сведения (ЦГАНХ. Ф. 478. Оп. 2. Д. 168. Л. 55, 116),
что Кондратьев был арестован 17 августа 1922 г. и провел в
заключении, по всей видимости, около двух месяцев. '
530

Па фото слева направо;
II. Д. Кондратьев, Е. Д. Кондратьева,
Е. П. Сорокина, П. А. Сорокин
Как последовательный сторонник так называемой товарпой
модели социализма, Кондратьев выступает за такое плапировапие,
которое учитывало бы тенденции развития рыпка н сочеталось бы
с ними. План и рынок должны быть в перазрывпом единстве —
только так можно обеспечить нормальпое развитие экономики.
Говоря о позиции Кондратьева в области изучения аграрных
проблем, следует прежде всего подчеркнуть, что вся его
концепция здесь была основана на всемерной ноддержке тех слоев
крестьянства, которые только и могли обеспечить продуктивное
развитие сельского хозяйства. Оп считал (за что и был впоследствии
заклеймен как «идеолог кулачества»), что в советской чересчур
политизированной экономической жизни слишком большой крен
делается на подавление хозяйственной инициативы тех крепких
слоев крестьянства, которые незаслуженно получили ярлык
«кулаки». Он отнюдь не выступал против необходимости подъема
хозяйственно слабых элементов деревни. Но оп был против не-
эффрктпиного растранжиривания средств под видом помощи
бедноте, такого растранжиривании, которое порождало в пей
иждивенческие настроепия и в то же время не давало никакой реаль-
531

пой отдачи пп самой бедпото, ни народному хозяйству в целом.
Он считал главным содействие развитию производства в
хозяйствах основных товаропроизводителей (если их хозяйство
является «трудовым», т. е. ведется в основном семейными силами),
за счет которого было бы можно и решить задачу обеспечения
страны продовольствием, п наладить сельскохозяйственный
экспорт, и осуществить за счет полученных средств — настоящую
помощь бедпоте и маломощным середнякам.
В этой связи Кондратьев был резким противником политики
индустриализации с непосильными темпами и за счет ограбления
деревни. Он предлагал, не распыляя и без того весьма скромных
финансовых средств государства, определить приоритетные
отрасли экономики, на развитие которых должны быть направлены
основные усилия. Он был против переобложения деревни
косвенным налогом (через заниженные закупочные цены и
завышенные цены па промышленные товары), против искусственного
повышения уровня благосостояния в городах за счет деревни.
В то время Н. Д. Кондратьев ведет активные и плодотворные
конъюнктурные исследования, одним из результатов которых
стала концепция больших циклов конъюнктуры, известных в
экономической литературе (более зарубежной, чем отечественной)
как «циклы (волны) Кондратьева».
Мы бы не сказали, что деятельность Кондратьева в советское
время^ (даже на начальном этапе так называемой новой
экономической политики) встречала безоговорочное понимание среди
отечественных экономистов, в особенности марксистского
направления.
Однако со свертыванием НЭПа, начиная с 1927 г., критика его
концепций выливается в подлинную политическую травлю,
начатую статьей Г. Е. Зиновьева48 и продолжавшуюся во все
возрастающих масштабах даже после ухода с политической арены так
называемого «левого» уклона в ВКП(б).
G 1 мая 1928 г. Кондратьев был уволен из Копъюнктурного
института49, а вскоре был закрыт и сам институт.
В июне 1930 г. член Лондонского экономического общества,
член Лондонского статистического общества, член Американской
экономической ассоциации, член Американской академии
социальных наук, член Американской ассоциации по вопросам экономики
сельского хозяйства, член Американского статистического
общества, член Американского социологического общества, член
редакционного совета журнала «Abstracts of Social Studies»,
действительный член Научно-исследовательского института
сельскохозяйственной экономии и Института экономики в Москве, профессор
Тимирязевской сельскохозяйственной академии, Н. Д. Кондратьев
(в числе многих ученых-аграрников) был арестован как глава
48 Зиновьев Г. Манифест кулацкой партии // Большевик. 1927.
№ 13.
49 ЦГАНХ. Ф. 7733. Он. 18. Д. 4161. Л. 21. Впрочем, уже в
апреле в документах место заведующего институтом значилось
вакантным, а Кондратьев занимал должность консультанта с не-
установлоппым окладом; в докумопте, датпроваппом 20 апреля,
его фамплия была вычеркнута п поверх сделапа запись:
«Вакансия. Консультант. Оклад 275 руб.» (ЦГАНХ. Ф. 7733. ,Оп. 5. Д.
9716. Л. 48, 52). '
5S2

вымышленной сталинской охранкой «Трудовой крсстьяпскон
партии».
Надо полагать, что процесс «ТКП» должен был занять
«подобающее» место в серии сталинских процессов против
интеллигенции, это явно следует из опубликованных недавно писем
Сталина Молотову50. Однако по неизвестным нам причинам этот
сценарий сорвался, и «кулацкие профессора» были осуждены
Коллегией ОГПУ в самом начале 1932 г. Кондратьев был приговореп
к восьми годам тюремпого заключения и в феврале препровожден
в Суздальский политизолятор, помещавшийся в Спасо-Евфимие-
вом монастыре.
В Суздале он продолжает работу над рукописью монографии,
которая должна была послужить определенным итогом всех его
научных изысканий предшествовавшего периода. Эта работа была
начата еще в Бутырской тюрьме, и та часть ее, которая была
написана там, составила предмет настоящего издания. Однако
отсутствие надлежащих условий для такого труда (почти в каждом
письме, адресованном жепе из Суздаля, Кондратьев просит,
требует, умоляет прислать ему книг, к каждому письму приложены
пространные списки литературы, и в каждом письме он жалуется
на недостаток материалов — книги не приходят, теряются в пути,
а некоторые просто невозможно достать — мало кто отваживался
помогать жене «врага народа»), стрессовая ситуация оторванности
от мира, от семьи, от общего хода развития науки —все это
снижает работоспособность, лишая ученого последней отдушины —
привычного, профессионального труда.
Кондратьев становится раздражительным, в письмах начала
1935 г. появляется несвойственная им ранее жесткость тона. Дело
осложняется безуспешными попытками добиться хоть какого-либо
50 См.: Коммунист. 1990 № 11. С. 102—103: «...2) Результаты
борьбы с голодом разменной монеты почти что ничтожны. 280
тысяч руб.— чепуха. Видимо, покусали немного кассиров и
успокоились. Дело пе только в кассирах. Дело в Пятакове, в Брюханове
и их окружении. И Пятаков, и Брюхапов стояли за ввоз серебра.
И Пятаков, и Брюханов проповедовали необходимость ввоза
серебра и провели соответ. решение в совещ. замов (или СТО),
которое мы отвергли на понедельничном собрании, обругав пх
«хвостистами» финансовых вредителей. Теперь ясно даже для
слепых, что мероприятиями НКФ руководил Юровский (а не
Брюхапов), а «политикой» Госбанка — вредительские элементы из
аппарата Госбанка (а пе Пятаков), вдохповляемые «правительством»
Кондратьева—Громана. Дело, стало быть, в том, чтобы а)
основательно прочистить аппарат НФК и Госбанка, песмотря на вопли
сомнительных коммунистов типа Брюханова—Пятакова, б)
обязательно расстрелять десятка два-три вредителей из этих аппаратов,
в том числе десяток кассиров всякого рода, в) продолжать по
всему СССР операции ОГПУ но изъятию мелк[ой] монеты
(серебряной).
3) Я думаю, что следствие по делу Кондратьева—Громапа—
Садырина нужно вести со всей основательностью, не торопясь.
Это дело очень важное. Все документы по этому делу нужно
раздать членам ЦК и ЦКК. Не сомневаюсь, что вскроется прямая
связь (через Сокольникова и Тоодоровича) между этими
господами и правыми (Бух., Рыков, Томский). Копдратьева, Громана и
пару-другую мерзавцев нужно обязательно расстрелять....»
533

облегчения своей участи (папомним — многие из профессоров,
отбывавших наказание по «делу ТКП», получили «снисхождение»:
Чаянов, например, после четырех лет заключения был сослан в
Алма-Ату, Макаров — под Воронеж, для Кондратьева срок
тюремной изоляции не был прерван ни на один день).
Все это приводит к нервному срыву, усугубившемуся общим
физическим ослаблением. С июня 1935 г. Кондратьев находится
в Москве, в тюремной больнице, и возвращается недолечепным
в Суздаль только в апреле 1936 г. Начинается наиболее тягостный
период его тюремного бытия. Он болен. Многочисленные болезни
практически не дают работать. Ужесточается тюремный
распорядок.
В начале 1937 г. следует новое ухудшение. Вновь больница.
И снова Суздаль. Многие письма 1937—1938 гг. написаны
карандашом — стремительно слепнущему Кондратьеву администрация
решила не давать чернил.
К марту 1938 г. он практически не вставал.
С уходом из жизни пауки, Кондратьев теряет последнюю
опору, которая помогала ему оставаться несломленным. Последние
письма его — письма глубокого старика, для которого живыми
остались лишь воспоминания.
17 сентября 1938 г. Военная коллегия вынесла новый
приговор — по вновь сфабрикованному делу: «10 лет без права
переписки». Те, кто пережил 37-й год, хорошо знают зпачение этих
слов.
Николай Дмитриевич Кондратьев был расстрелян в тот же
день.
В 1937—1938 гг. были расстреляны по приговорам той же
«судебной» инстанции А. В. Тейтель, профессора А. В. Чаянов,
Л. Н. Юровский, А. Г. Дояренко, все — «члены» пресловутой
«ТКП».
Полная реабилитация ученых, которые были ложно обвинены
во вредительстве и прочих смертных грехах по «делу ТКП»,
состоялась лишь 16 июля 1987 г.— «за отсутствием состава
преступления».
* + *
Мы считаем своим долгом отдать дань памяти Е. Д.
Кондратьевой, усилиями которой были сохранены уникальные материалы
из паследия Н. Д. Кондратьева, и доктора экономических наук
А. А. Конюса, сотрудника кондратьевского Конъюнктурного
института, сообщившего нам немало важных сведений.
Мы выражаем искреннюю признательность Б. Н.
Кондратьевой за доброе расположение и неоценимую помощь в работе,
а также сердечно благодарим д. т. н. Н. Л. Кафенгауза, Н. Г. и
Ю. Н. Макаровых, к. филос. н. В. М. Зверева, д. филос. ц.
И. А. Голосенко, к. э. н. И. А. Егорова, к. э. н. И. Л. Лундеп за
любезно предоставленные в наше распоряжение ценные
материалы и всех тех, кто по крупицам собирает информацию о жизни
и творчестве Н. Д. Кондратьева.
к. э. н. В. В. Симонов
д. э. н. Н. К. Фигуровская
*
534

ПИСЬМА
Н. Д. КОНДРАТЬЕВА Е. Д. КОНДРАТЬЕВОЙ
(1932-1938 гг.)
В личном архиве дочери ученого, чл.-корр. АН СССР Е. Н.
Кондратьевой, сохранилось более 100 суздальских писем,
адресованных Николаем Дмитриевичем жепе, фрагменты из которых мы
предлагаем вниманию читателей. Это подлинные исторические
документы, раскрывающие перед нами не просто биографические
факты из жизни ученого, но весь его характер, весь его подвиг —
и человеческий, и научный.
Подборка писем и их подготовка к печати осуществлена
В. В. Симоновым.
Комментарии — В. В. Симонова и Е. Н. Кондратьевой.
12/П [19] 32
<.. .> Доехал благополучно. Буду заниматься, насколько
смогу. <...>
Милая, дорогая моя Женечка.
Не знаю, получила ли уже ты мое первое письмо. Пишу
второе. Освоился с новыми условиями своего существования.
И прежде всего считаю необходимым сообщить тебе об этих
условиях.
Камера довольно просторная. Есть приличный стол, [табу-
р]етки, т[ак] что можно читать и писать. Тепло. [Про]гулка два
раза в день по часу каждый раз. Поэтому воздуху вполне
достаточно. Вопреки ожиданиям и в отличие от Бутырской тюрьмы
питание здесь превосходное. Можно без преувеличения сказать,
что по качеству оно мало отличается от домашнего. Во всяком
случае мне оно очень нравится, особенно после внутренней
Бутырской тюрьмы. В связи с этим ты не беспокойся особенно
относительно моего питания, особенно относительно молока. Все,
в чем я буду испытывать некоторую потребность, это немного
масла, сладкого и немного табаку, немного, т[ак] к[ак] табак и
сахар в известном количестве здесь тоже дают. Кроме того,
потребуется известное количество денег на молоко, газеты, стирку
и т. п. <...>
Администрация изолятора очень корректна и внимательна.
Вообще, нужно сказать, что Суздальский изолятор производит на
меня впечатление очень благоустроенного и культурного места
заключения социалистического характера. Еще не знаю, есть ли
вдесь библиотека.
Несмотря на сказанное, вплотную заниматься еще не начал.
Занимаюсь математикой, теорией вероятности, математической
статистикой. Скоро, думаю, одпако, начать продолжение своей
рукописи. <...>
<.. -> узнай, пожалуйста, в секре?гно-<текст поврежден) отделе
ОГПУ — могу ли я для своей работы получить сюда собранные
мною ранее статистические материалы и черновые рукописи
своей работы, чтобы продолжить ее, и если да — то как это можно
устроить. Об ответе сообщи мне. В зависимости от характера
этого ответа я напишу тебе, что мне послать из моих рукописей.
535

(...) Адрес мои, по-видимому, такой: г. Владимир, Суздаль,
Суздальский иолитизолятор. <...>
Твой Н. Кондратьев
17/Н [19]32
Суздаль, 25/11 [19] 32
<...> Я живу по-прожиему. Встаю, делаю гимнастику, пью
чай. Затем занимаюсь и иду гулять. Потом опять запимаюсь.
Далее обед. После небольшого перерыва снова занимаюсь. Потом
иду гулять. Опять занимаюсь. Затем иногда играю в шахматы.
Затем ложусь спать. На другой день цикл повторяется. <...>
Запимаюсь более всего различными отделами математики.
С 1-го марта думаю припяться за продолжение рукописи. <.. .>
3 марта, 1932
<...) за последнее время чувствую себя совершенно
выключенным из жизни.
Существую по-прежнему. По-прежнему идут дни один за
другим, одип за другим без всяких различий. Рапее, занимаясь
философией, я немало думал о принципе непрерывности и
тожества. Теперь я конкретно ощущаю тот и другой на практике.
<.. .> Занимаюсь по памяти. Но чем дальше идет время, тем
более убеждаюсь, что в тюрьме без возможности регулярно
получать необходимые материалы и книги сделать что-либо путное
и значительное невозможно. <.. .>
Суздаль, 17/Ш [19] 32
<.. .> Вспомнил, что сегодня день моего рождения.
<...> Занимаюсь по-прежнему немного. Основная причина
этого — в отсутствии необходимых мне книг и материалов. Я
писал заявление в ОГПУ, чтобы разрешили получить их. Однако
результатов этого заявления пока никаких нет. Я никогда не
предполагал, что буду лишен даже права на получение книг,
и это тем более, что общими правилами изолятора получение
книг допускается. Попроси, если сможешь, и со своей стороны,
чтобы разрешили получать книги. <...>
Суздаль, 26/V [19] 32
<.. .> О себе, о своей жизни писать, собственно, и нечего и
трудно. Нечего, т[ак] к[ак] она слишком однообразна. Трудно,
т[ак] к[ак] содержательность моей жизни, если о таковой еще
можно говорить, имеет слишком вынужденный характер и не
всегда поддается описанию на бумаге.
<.. .> Всегда жду от тебя книг1 и рефератов тех статей,
о которых и говорил и писал тебе. Мне все хочется
сколько-нибудь с пользой провести время и тем хоть сколько-нибудь
уменьшить ту рану, которую нанесла моей жизни в смысле бесплатной
1 Речь идет об очередной посылке с научной литературой.
Практически каждое письмо Н. Д. Кондратьева из Суздали
сопровождается обширными списками научной литературы, которую он
просил ему прислать. /
536

потери времени тюрьма. Самое ужаспсс в жизпи — это потеря
времени, т[ак] к[ак] жизнь человеческая пеобычанно коротка и
при бездеятельности бессмысленна. Тюрьма же <?> <...>
приостановила мою научную работу и притом приостановила се в
самый критический и субъективно в самый интересный момент,
т[ак] к[ак] идут годы и мои научные плапы разлетаются, как
песок. Отсюда ты поймешь, почему я так бесконечно беспокою
тебя с вопросом о книгах. Книги, как их ни мало, все же
позволяют, хотя и черепашьим шагом, двигаться вперед. <...>
Суздаль, 10/VI [19]32
<. ..> Понемногу занимаюсь. Хотя и медленно, но
продвигаюсь вперед. Научные планы рисуются все более и более широкие.
До безумия досадно и жаль, что лишен возможности реализовать
их. <...>
Суздаль, 25/VII [19J32
<...> Удивительно <...> как быстро проходит время. Я не
могу сказать, что опо быстро идет. Оно лишь быстро проходит.
Твой приезд вдохновил меня, и я, кажется, пачпу писать
продолжение своей работы, часть которой тебе передали еще полгода
назад. <...>
Суздаль, 1/IX [19] 32
<.. .> В предыдущем письме я уже писал тебе, что начал
писать продолжение своей работы, разумеется, лишь начерно.
Планы в этом направлении у меня, как ты знаешь, большие. За
истекшее, в значительной мере потерянное бесплатпо время я все
же многое обдумал и передумал. И если бы только была у меня
возможность <нрзб> исследовать некоторые вопросы, то я был бы
в состояний написать обширную работу, где изложил бы
довольно целостную и законченную теоретическую систему. Не знаю,
насколько она оказалась бы значительной объективно, но смею
думать, что в ней были бы оригинальные стороны, по крайней
мере некоторые. Однако, оглядываясь назад, констатирую, что
двигаюсь я с работой крайне медленно. То прошло несколько лет,
когда был занят до последней степени — и это ты хорошо
знаешь—по службе, то теперь служу столь длительное <?> время
по тюремному ведомству. Это сознание гибнущего времени <...>
угнетает меня, угнетает порой невыразимо <...>.
(Предположительно первая половина
октября 1932 г.;
текст испорчен)
<.. .> В перечпе я не указывал на то, что в течение педели
продолжал писать фрагмепты своей работы. Несомненно, это
самое отрадное в моей отрадной жизни в святом монастыре. Хотя
обстановка для научной работы у меня и невыносимая, но
утешаюсь мыслью, что все сколько-нибудь значащее создавалось
всегда в очень тяжелых условиях. Я нахожусь в тяжелых
условиях. Следовательно — по правилам силлогизма, если допустить
некоторое злоупотребление им,— я создам печто зпачу (далее
текст испорчен).
537

Суздаль, 20/Х [19]32
<.. •> Не болен, но продолжаю очень плохо спать и потому
чувствую некоторый туман в голове. Продолжаю писать свою
работу. Твои приезды всегда действуют на меня вдохновляюще.
<...>
Кроме того, очень прошу тебя купить и немедленно послать
мне Уголовный кодекс СССР, а также, если существует, какое-
либо официальное издание о судопроизводстве в СССР и, наконец,
Конституцию СССР. Мне это очень нужно. Я хочу тщательно
повторить основные положения советского права. <•. .>
Суздаль, 27/Х [19]32
<.. .> До сего дня <?> продолжал заниматься и писать.
Закончил главу о законе народонаселения и теперь, если не
заболею, приступлю к следующей главе. <.. .> беспредельная жалость,
что лишен возможности и человеческой обстановки для научной
работы, постоянные раздумья о смысле человеческой истории
и т. п. и т. д. <.. .>
Суздаль, 8/ХН [19] 32
<...> Продолжаю понемногу заниматься. <...> Однако все
чаще навязывается мысль, а зачем и для кого писать и
продолжать углубляться в науку, в математику, в теорию вероятностей
и т. д. В общем, работа движется очень медленно. И все же, если
бы пе бескорыстный интерес к знанию, то можно было бы сойти
с ума, хотя я и не убежден, что не кончу этим. <.. .>
Суздаль, 23/И [19] 33
<.. .> О будущем стараюсь не думать, т[ак] к Гак] оно
абсолютно неясно и думать о нем в моем положении более, чем
бесполезно. <...>
Суздаль, 17/Ш [19] 33
<...> Сегодня день моего рождения. Это пустой <?> день,
когда я рождаюсь в тюрьме. Жаль уходящего времени: оно
необратимо. <.. .>
Суздаль, 7/IV [19] 33
<.. .> Но нужно найти в себе силы и сохранить себя,
сохранить <...> бодрость и надежду. Их человек может найти, в
конце концов, только в себе, в своем сознании. Нужно быть,
по-видимому, до конца спокойным, и тогда невзгоды жизни будут
казаться меньше. Недавно я читал небольшую книжечку древнего
философа Эпиктета2 — В чем наше благо. В другое время опа не
2 Эпиктет (ок. 50 — ок. 138)—греческий философ-стоик,
представитель поздней стой. В центре его философии — выработка и
сохранепие такой нравственной позиции, при которой, человек
в любых условиях сохраняет внутреннюю независимость от этих
условий и духовпую свободу. Для этого он должен разделить все
вещи и дела на зависящие от него и пе зависящие, в первых —
мужественно исполнять своп долг вопреки всему, вторые —
игнорировать. В письме речь идет об изд.: В чем паше благо.
Избранные мысли Эпиктета. I—IV. М., 1904.
538

произвела бы, вероятно, на меня никакого впечатления. Но
сейчас она доставила мне своей мудрой бодростью необычайное
наслаждение. Глубоко верно и известное изречение Спинозы3, что
мудрый — прежде всего спокоен. Как бы я хотел, чтобы твой
уклон к философии, который я заметил за последние случаи
свиданий, привел тебя к вере в себя, к внутреннему спокойствию
и позволил бы перенести тяжесть чисто нервно-физической
усталости. <. ..>
Суздаль, 1/VI [19] 33
<.. .> Что с тобой и что с Аленкой4 — ничего и уже давно
ничего не знаю. Живы ли, здоровы, бедствуете, помните меня или
забыли — ничего не знаю. Постепенно каменеет сердце и с
величайшим трудом преодолеваешь волю нервов, чтобы не начать
биться головой о стенку, буйствовать и вообще сходить с ума.
Суздаль, 11/VIII [19]33
<.. .> Все же самое бессмертное и ценное в преходящей
человеческой, часто очень тяжелой <?> жизни,— это мысль во всех ее
формах. <.. .>
Суздаль, 18/Ш [19] 33
<...) Написал заявление на имя М. И. Калинина5 и сегодня
отправлю. Считаю, что если ты не возражаешь, тебе следовало бы
тоже написать. Причем в своем заявлении тебе лучш-е
сослаться <?> на факт подачи такового мною. Подай свое заявление, если
возможно, лично М[ихаилу] Щвановичу] через его
секретаря. <-..>
Суздаль, 15/IX [19] 33
<...) Понемногу занимаюсь и пишу. Но работа движется
очень медленно и, мне кажется, все медленнее и медленнее.
Между тем время безостановочно идет и уходит. Это очень грустно.
На днях видел опять т. Андрееву6. <.. .> Говорил с ней и о
заявлении, которое я, как писал уже, недавно подал на имя
Калинина. Она сказала, что мое письмо передано в ЦИК, что
вопрос имеет принципиальное значение и еще не решен. Если ты
3 Спиноза Барух (Бенедикт)
(1632—1677)—философ-материалист; цит. место взято из «Этики» (1675), часть V.
4 Кондратьева Елена Николаевна — дочь Н. Д. Кондратьева.
5 Калинин Михаил Иванович (1875—1946)—в декабре 1922 г.,
после образования СССР, был избран председателем союзного
ЦИК; после XIV съезда партии (1925 г.)—в составе Политбюро
ЦК ВКП(б).
6 Андреева (Юрковская) Мария Федоровна (1868—1953) —
русская актриса и общественный деятель, жена А. М. Горького.
После Октябрьской революции была комиссаром театров и
зрелищ Петрограда, комиссаром экспертной комиссии Наркомвнеш-
торга и т. д. В период репрессий 30-х годов организовала
«Помощь политзаключенным» (ППЗ), в задачи которой входили
установление местонахождения заключенных, установление их
связи с семьями, обеспечение передачи посылок и пр.
539

сможешь сама илп через кого-либо проследить за исходом
рассмотрения заявления, то был бы очень признателен тебе, т[ак]
к[ак] я здесь результат могу долго не узнать. <...>
Суздаль, 18/Х [19]33
<.. .> Продолжаю заниматься, шаг за шагом развивая мысли,
бывшие рапее, наталкиваюсь часто на новые. На 90 % погружен
<?> в размышлепия. Может быть, по существу, не был погружен
в них так никогда. И когда погружен в них, страшно не хватает
времени, почти не успеваю читать беллетристику, не успеваю
бриться, чистить ботппки и иногда даже пить чай. <.. .>
Суздаль, 1/XI [19]33
<.. .> Присланные тобою книги пошлю числа 10-го. Вероятно,
успею их прочитать. Но изучить, как хотел, теорию механики,
хотя бы в объеме Гебеля, не успею. Чем больше занимаюсь я
математикой и науками, которые непосредственно на нее опираются,
тем безграничнее и интереснее представляется мне эта область.
Я никогда не сожалел в жизни, что избрал своей научной
специальностью ту, которую избрал. Но если бы этот вопрос стал
передо мпой снова, то теперь я бы, вероятно, поколебался.
Возможно, что это является вымучеппой, подсознательной реакцией
на условия развития и возможности успеха этой науки, которой
я посвятил себя. Но возможно и другое; есть что-то неотразимо
величественное в самом характере математического знания.
Уходя в пего, начинаешь действительно не только понимать, но и
чувствовать мировоззрение стоиков и особеппо пифагорейцев с их
руководящей идеей, что numera regunt mundum7. <•••>
Суздаль, 29/XI [19] 33
<.. .> Вчера получил письмо от мамы8, полное грустных и
горестных известий. Умер пана!9 Умирает Серж!10 Очень нлохо
состояние самой мамы. <...> И почему, откуда эти жесткие
удары, следующие молниеносно один за другим? Первая половина
моей жизни была относительно безоблачной. Она была тяжела,
т[ак] к[ак] вперед приходилось продвигаться с постоянной
борьбой. Но тем не менее, как прекрасно было это солнечное,
беспечное деревенское детство, первые шаги в школе. Сколько веры и
бодрости было потом. Как псвыразимо хороши были студенческие
годы. Было какое-то упоение жпзныо, беспрерывное движение
вперед, постоянный успех, почти пантеистическое <?>
мироощущение... Теперь жизнь сурово наносит один удар за другим,
отбирая все, что она дала. И я еще не знаю: м[ожет] б[ыть] это
только начало; может быть, я еще не представляю, как многое
она отберет в ближайшее же время, как многое я уже потерял
и еще потеряю? Древние верили в судьбу. Эта вера до сих пор
была мне чужда. Но я чувствую, что в ней лежит глубочайший,
скрытый, философски величественный смысл. Поразительно, всего
7 Числа правят миром {лат.)\ материальными началами
числа признавали пифагорейцы.
8 Кондратьева Любовь Ивановна — мать Н. Д. Кондратьева.
9 Кондратьев Дмитрий Гаврилович — отец Н. Д. Кондратьева.
10 Кондратьев Сергей Дмитриевич — брат Н. Д. Кондратьева.
540

несколько дней назад я видел во сне отца, лежащего в белом
гробу. Ужели это было приблизительно [в] тот день, когда он
действительно лежал в гробу и над ним горели тусклые восковые
свечи? И мне невольно приходит на память иное время, когда
аналогичные <ирзб> переживала ты и когда я также видел вещие
сны... Нет ничего тяжелее, чем неизвестность в минуты несчастий,
когда они идут одно за другим и когда их уже начинаешь ждать.
В такие минуты легче и лучше узнать все их, все, какие суждено
иснытать, в один миг. Вероятно это нотому, что человеческая
душа имеет предельную границу реагирования. И горе, взятое в
слишком большой сумме, ощущается все равно лишь в меру этой
предельной черты. Все остальное проходит бесследно. Такое
состояние переживаю сейчас я и потому пристально смотрю вперед
и мучительно хочу немедленно выпить до дна всю ту чашу
испытаний, которая мне суждена. В этом, несомненно, есть смысл:
нельзя пугать <?> человека постепенно <?>. <...>
Суздаль, 20/ХН [19] 33
<...> Бывают в жизни человека полосы, периоды, когда он
проникается жутким чувством таинственности окружающего,
рационально необъяснимыми предчувствиями новых бед и
несчастий, сознанием их неотвратимости и безысходности, жаждой
вырваться из этого заколдованного круга. Нечто аналогичное
переживаю сейчас я. <...) Бывают очень различные люди и их
можно по-разному делить на типы. Но поскольку я отдаю себе
отчет о самом себе, я принадлежу к той категории людей,
которые медленно сближаются, с трудом выражают своп чувства
внешне, но которые, сблизившись с другими, уже не могут
отделить их от себя и болезненно резко переживают каждое движение
их души, как свои собственные движения и события <?>■ <•••>
В одном из предшествующих писем я писал тебе о том, что перед
моим духовным взглядом все с большей отчетливостью встает в
конкретном облачении абстрактная идея судьбы. Я переживаю
теперь ее неумолимое наступление на меня. Но у меня еще не
погасла вера в конечное торжество свое даже над ней. Передо
мной вновь и вновь встает то легендарное событие, о котором
немало раз рассказывала мне мать и которое предшествовало
моему рождению. Никогда еще я не был объят таким
стремлением все взвесить, все измерить, подчинить строгим математическим
формулам даже саму жизнь, даже духовную жизнь, насколько
она нуждается в изучении. И вместе с тем интуитивно никогда
не ощущал я с такой силой таинственности, канризности,
причудливости явлений действительной жизни человека, никогда не
чувствовал я того жуткого «шороха мертвых листьев», который
слышится мне в прозе обыденных событий. Какое противоречие!
Противоречие, которое не находит рационального выражении,
противоречие, из которого рождаются музыка, поэзия, прорицания во
всей их рациональной непонятности и внутреннем величии <•. .>
Суздаль, 17/1 [19] 34
<...> Работоспособность все еще очень низкая. Однако
стараюсь работать. За последнее время несколько успешнее пошло
писание работы о тренде. Сейчас я пытаюсь свести все
написанное о нем в одну законченную книгу. Разумеется, она может быть
541

закопчена здесь лишь в первой редакции, т[ак] к[ак] нужно
будет еще пересмотреть много материалов и кпнг, окончательно
проредактировать, вероятно, многое изменить. Если в ближайшее
время закончу эту книгу, то сейчас же начну другую, план
которой у меня уже достаточно сложился. Но это дело еще будущего,
которое во всех отношениях достаточно темно. <...>
Суздаль, 28/И [19134
<.. .> Я потому так восстаю против иллюзионизма, что поседел
в опыте, что гораздо ближе узнал и понял <?> природу человека,
что сам простился со многими иллюзиями. <...)
Ты не согласна со мной и ссылаешься на формулу Гюйо п.
Эта формула старше Гюйо. Она также стара, как старо
человечество с тех пор, когда оно научилось мыслить. Формула эта не
плоха, как и все формулы философов и <?> моралистов.
Вероятно, она, как и многие другие формулы моральной философии,
не умрет никогда. Беда лишь в том, что формул много и они
рождаются в одних условиях, а применять их приходится в
совершенно других условиях. И вот применять формулы вообще,
применять их, не считаясь с условиями, значит впадать в
иллюзионизм, обрекать себя на ошибки, быть может, непоправимые,
без всяких утилитарных, моральных или иных положительных
результатов. В самом деле, Гюйо, бродя в горах Швейцарии или
созерцая буддийские храмы в Индии, мог, конечно,
вдохновляться, верить, любить бескорыстно ближнего и придумывать «стихи
философа» или хорошие моральные формулы. Но мог ли бы он
делать это и нашел ли бы оп силы и нужно ли было бы ему
делать это, если бы ему на грудь с его благородным сердцем
наступили тяжелым сапогом? Или, если бы, что еще точнее, он
оказался в когтях дикого тигра? Ужели оп продолжал бы думать,
что нормой его поведения и в этих гипотетических условиях
должна остаться его высшая <?> мораль <?>, которая так
вдохновляла его при бесконечной красоте горной природы и лучей
заката? Как-то даже странно спрашивать. Не стоит продолжать
эти общие, отвлеченные рассуждения. <...> Я не могу сказать,
что проповедую тебе ожесточение. Я проповедую тебе величайшее
самообладание, реализм в оценке своего положения и постоянную
готовность отстаивать права свои и Аленки. Я проповедую тебе
также величайшую осторожность в отношениях к другим людям,
прямой скепсис, сугубый скепсис. Впрочем, может быть, все это
я делаю напрасно, т[ак] к[ак] в большинстве случаев все, что
не укладывается в категории разума и связано с другими
элементами человеческого духа, человек постигает, в конце концов,
не логически, не дискурсивно, а, к сожалению, личным опытом.
Отсюда такое обилие бедствий и страданий человека.
<.. .> продолжаю занятия математикой и пишу свою работу.
Хотя последняя движется не очень быстро, но к своему удоволь-
11 Гюйо Жан Мари (1854—1888)—французский
философ-позитивист, сторонник утилитаризма. Основные работы — в области
эстетики, морали и религии. Общество будущего Гюйо
представлял себе в виде гармонической солидарности умов, воли и
эмоций. Н. Д. Кондратьев изучал работы Гюйо в 20-х годах (см.:
Кондратьев Н. Д. Разложение устно-коллективной поэзии //
Историческое обозрение. 1914. Т. 19. С. 49. Прим. 3).
542
!

ствию я увлекаюсь ей все более и более. По мере того, как пишу,
выясняются дальнейшие планы. Мне бы очень хотелось написать
по крайней мере 4 книги, которые вместе составят абрис <?>
единой системы. Если бы была возможность, то хотел бы
написать еще две книги, из которых одна должна бы подвести
принципиальные основания под все построепия, а вторая обобщить
их <?>. Однако боюсь, что все это утопии, и проза жизни
поставит неизмеримо более узкий предел всем планам, чем мне это
ипогда кажется. Не нужно ни на минуту забывать, что наши
времена, времена жизни нашего поколения есть до известной
степени и в некоторых отношениях апокалиптические времена12.
Суздаль, 7-го марта 1934 г.
<.. .> Читаю получснпые книги, занимаюсь математикой и
понемногу продолжаю писать работу о тренде. Эта проблема имеет
ближайшее отношение к возможности развития человечества в
отношении экономического благосостояния в длительной
перспективе. Выводы, к которым я прихожу, во многих отношениях
неожиданны для меня самого и очень минорны <?>. Мне бы
хотелось скорей кончить эту работу, хотя результаты ее, если бы они
увидели когда-либо свет, вызовут, вероятно, еще больший штурм
<?>, чем другие мои работы. Однако должен сказать, что хотя я
и не имею возможности следить сейчас за научной литературой,
но все же прямо или косвенно улавливаю, что некоторые из моих
научных построений, сделанных ранее, получают очень хорошее
подтверждение и даже прямое признание. Это служит мне
некоторым утешением в моей тяжелой <?> судьбе. <. ..>
Суздаль, 21/Ш [19] 34
<.. .> Благодарю также за поздравление с днем рождепия. Как
раз в день рождения получил посланные тобой шоколад и пи-
рожпые. Таким образом, новый год моей уже продолжительной и
не далекой уже к окончанию жизни начался на этот раз
«вкусно и сладко».
Вернусь на минуту еще раз к вопросу, который мы
обсуждали в предыдущих письмах. Я совсем не намерен искать
противоречия в твоих суждениях. Хочу только привести несколько
соображений и сделать из пих вывод.
1. Если я прав, пишешь ты, тогда все суждения о
человеческом характере и человеч[сской! психологии чисто субъективны.
Нет, о человеческом характере можно установить и пекоторые
объективные положения. Но ведь речь идет не о человеческом
характере, а о существовании общеобязательных и высоких
нравственных норм его поведения. Одним из общезначимых
положений о человеческом характере и следует считать, что человек
по существу своему довольно жестокий вверь, для которого не
существует общеобязательных нравственных норм.
2. Но неужели, заключаешь ты, эти нормы нельзя установить
на основании истории, психологии и т. д.? Нет, нельзя. И ни
история, ни психология этим не занимаются и заниматься не
могут. Так же как физиология и патология могут лишь объяснить
12 Ср.: «...осенью 1937 года... Время было апокалиптическое».—
Ахматова А. Листки из дпевшша // Юность. 1987. № 9. С. 74.
543

состояние здорового п болъпого организма, психология, даже при
более высоком своем развитии, могла бы лишь объяснить течение
психологических процессов и притом одинаково у здорового и у
помешанного, у высоконравственного и преступно жестокого
человека. Не больше. Но отсюда никаких общеобязательных норм
вывести никто не может.
3. Конечно, существовали и даже существуют и аскеты, и
люди, подобные Гюйо, Марии Николаевне,3 и т. д. Но разве ими
определяется основной колорит <?> и порядок жизни? Такие
люди именно, как правило, и являются жертвами сурового порока,
массового порока, который глубоко окрашен зверством, кровью,
жестокостью, вероломством, обманом, который, к сожалению, из
века в век в нравственном отношении не обнаруживает никакого
определенного прогресса п который в волнах своих погребает
бесчисленное множество разных жертв.
4. Именно против указанной жестокости жизненного порока я
и предупреждаю тебя, желая тебе блага и боясь, что при своем
душевном укладе, при своей вере, будто из психологии вытекают
какие-либо нравственно нормы, которые обязывают людей, при
своем преувеличенном представлении о значении присутствия в
истории аскетов и людей, живущих по Канту14, ты легко
можешь стать еще новой вечерней жертвой жизненной прозы.
Оберечь себя и Аленку от этого — это и есть твой нравственный долг
теперь, долг более живой, конкретный и высокий, чем всякий
иной, хотя бы и отвечающий нормам или иной системе
моральной философии. Этих систем ровно столько, сколько было их
авторов!
<.. .> Хотя я не держусь очень высокого мнения о своей
учепости и тем более о своем уме <...>. Я ведь по могу не
сознавать, какое множество горя и уныния принес я в силу своей
судьбы в твою жизнь, которая при ином более штамповаппом и
умеющем плавать по течению волн жизненного потока (см. выше)
муже была бы безоблачной и спокойной» Ну, об этом пока до-
вольпо. <•••>
В твоем письме была какая-то загадочная фраза, что кто-то
считает меня, по существу, вырванным из процесса научной
работы в лучшие годы, видным знатоком некоторых проблем
динамики. Кто именно — ты не сообщила, считая это, очевидно,
несущественным. Ты имела в виду, очевидно, какое-то заявление
проф. Ирвинга Фишера,5. Проф. Фишер настолько значительная
(вероятно, одна из самых значительных сейчас) мировая
величина, что его мнение мне далеко не безразлично, даже очень не
13 Успенская Мария Николаевна — мачеха Е. Д. Кондратьевой,
сестра К. II. Успенского (1874—1917), известного русского
византиниста.
14 Кант Иммануил (1724—1804)—немецкий философ-идеалист.
Естественное влечение человека к поступкам, соответствующим
нравственному закону, и совершение поступков из уважения к
этому процессу как оспова морали — базовые положения этики
Канта. <
15 Фишер Ирвипг (1867—1947)—американский экономист,
профессор Польского университета. Специализировался в области
депежпого обращения н кредита. Первый президент
Международного экоиометрпческого общества (1931—1933). Некоторые
аналитические методы, разработанпые Фишером, не потеряли значения
до настоящего времени.
544 ,

безразлично. Поэтому я убедительно прошу тебя сообщить мпс об
этом подробно. Если он что-либо говорил о моих работах в
печати, то нельзя ли прислать мне самую его работу. <...>
Суздаль, 28/1II [19] 34
<.. .> 2. Иного ответа от Акулова 16 по другому и более
трудному вопросу лично я не ожидал, т[ак] к[ак] с самого начала
этот вопрос представлялся мне гораздо более безнадежным, чем
хотелось бы. Я думаю, что Енукидзе ,7 тебя не примет. Но все же
попробуй пойти к нему на прием. Весь вопрос в том, идти ли
тебе, т[о] е[сть] просить ли его о приеме тебе непосредственно,
или попробовать прибегнуть к чьей-либо помощи. Мне трудно,
пожалуй, указать, к чьей именно. Может быть, все же
попробуешь повидать Пятакова ,8 и попросить его, во-первых, о его
содействии по. самому делу непосредственно, во-вторых, о содействии
приему тебя у Енукидзе. Кроме Пятакова, может быть свиданию
с Енукидзе может помочь также Замнакромзема СССР Летова. Но
так или иначе, прямо или косвенно я прошу тебя воспользоваться
советом Акулова и попросить о приеме у Енукидзе. Самый его
ответ па твою просьбу очень важен. В зависимости от него я решу
вопрос о моем заявлении во ВЦИК. Ввиду сказанного очень
прошу тебя немедленно и с полной точностью сообщить мне о
результатах твоей просьбы перед Енукидзе. <.. .>
Суздаль, 11/IV [19] 34
<...> Спасибо за сообщение содержания того места из статьи
проф. Фишера, которое имеет отношение к моим работам. Оно
очень приятно для меня, т[ак] к[ак] Фишер является одним из
наиболее авторитетных и блестящих экономистов нашего времени.
Оно ценно для меня также и потому, что основано на мнении о
16 Акулов Иван Алексеевич (1888—1939)—советский
партийный и государственный деятель. В 1925 г.— член ЦИК СССР,
в 1930—1931 гг.— заместитель наркома РКИ СССР, член
Президиума ЦКК ВКП(б). В 1931—1932 гг. первый заместитель
председателя ОГПУ, в 1933—1935 гг.—прокурор СССР, затем секретарь
ЦИК СССР. Был членом ЦК и ЦКК ВКП(б), на XVII съезде
(1934 г.) избран членом КПК.
17 Енукидзе Авель Сафронович (1877—1937)—советский
государственный и партийный деятель. С октября 1918 г.— секретарь
ВЦИК, в 1923-1935 гг.—секретарь Президиума ЦИК СССР,
с 1925 г.—председатель Комиссии по содействию работам АН
СССР. На XIII—XVI съездах партии избирался членом ЦКК, на
XVII съезде — членом ЦК ВКП(О).
18 Пятаков Георгий Леонидович (1890—1937)—после
установления Советской власти на Украине — член Украинского СНК.
В 1920—1921 гг.—председатель Центрального правления
каменноугольной промышленности Донбасса. Был заместителем
председателя Госплана и ВСНХ СССР, торгпредом во Франции,
председателем правления Госбанка СССР, заместителем наркома
тяжелой промышленности. На XII—XIV и XVI съездах партии
избирался членом ЦК. Однокурсник Кондратьева по университету,
участвовал в политических «вечеринках» на квартире, которую
Кондратьев и его друг П. А. Сорокин снимали на Петроградской
стороне.
18 н. д. Кондратьев S4S

мопх работах, а не на простой любезности: с Фишером я хотя и
встречался на научном конгрессе в Чикаго, но никогда не был
сколько-нибудь блиэко знаком. Следовательно, у него не было
никаких оснований включать меня в число экономистов, что-либо
сделавших для науки, в силу простой любезности. Объективно
говоря, я и сам, следя отсюда, из тюрьмы за ходом мирового
экономического развития (поскольку до меня доходят некоторые
данные прессы), считаю, что некоторые высказанные мною идеи
и основанные на них прогнозы получили жизненнуюпроверку и,
по-видимому, вошли в фонд признанных положений. В отзыве
проф. Фишера приятно для меня также то, что он является
показателем известной ценности и мысли другого, и в частности
моей. Я от этого отучен. Но все сказанное одновременно будит и
ужасно горькие переживания. Прошло уже четыре года, как я
лишен возможности продолжать свою научную работу. Четыре года,
как я поставлен в обстановку отупляющего однообразия,
расшатывающего физическое и моральное здоровье. Строго говоря, для
дальнейшей научной работы я считаю себя погибшим. Все те
новые, и, может быть, объективно небезынтересные мысли,
которые у меня были и возникли, постепенно предаются погребению,
т[ак] к[ак] в тюрьме ничего подлинно серьезного сделать нельзя
и никогда, никто в тюрьме пичего подобного не сделал. Самая
обесцененпая ценность теперь — это человеческая жизнь и мысль.
И это сознание, которое не оставляет меня никогда, а порой, как
сейчас, оживает с особой силой, подавляет.
Тем не менее, преодолевая себя, стараюсь как можно меньше
думать об этом и продолжаю понемногу работать с теми жалкими
(до смешного) средствами и материалами, которыми располагаю.
Суздаль, 30/V [19] 34
<.. .> Стоит довольно холодная погода. И вся жизнь кажется
такой холодной, осенней, бессмысленно мрачной, лишенной каких-
либо притягательных сил. Вспоминается невольно полное
безысходной грусти, почти отчаяния стихотворение Тургенева,9, где
основной вдохновившей его идеей служит равнодушие природы
к судьбам и страданиям человека. Только если бы я писал
аналогичное стихотворение, то расширил бы и обобщил бы мысль
Тургенева. Я говорил бы о природе, не противопоставляя ее
человеку и истории, а о природе, как о немом, бессердечном и
бессмысленном процессе, включая в этот процесс и саму
человеческую историческую жизнь, в основе которой в конце концов
лежат лишь те суровые законы, которые установил Дарвин для
жизни в биологическом смысле слова. Моему настроению в
данный момент больше всего созвучен Пушкин с его «Брожу ли я
вдоль улиц шумпых» п особенно в последпей строфе этого
замечательного произведения20...
19 Речь идет о стихотворении в прозе «Природа». См.:
Тургенев И. С. Соч. Т. 10. М.: Наука, 1982. С. 164-165.
20 Речь идет о строфе:
И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть,
И равнодушная природа
Красою вечною сиять. ,
546

За последнее время работаю мало п почти пе пишу. Не пишу
потому, что все еще не могу разрешить ту систему уравнений,
о которой писал, а она имеет для работы одно из центральных
значений и является во многих отношениях новой и
оригинальной идеей. Мало же работаю потому, что чувствую какую-то
невыразимую душевную усталость и вместе с тем физическую
слабость. Не хочется даже читать. <...)
Суздаль, 6/VI [19] 34
<. ..> Продолжаю чувствовать по-прежнему настоящее <?>
физическое (общее) недомогание и одновременно апатию.
Занимаюсь очень мало и очень малоуспешно. Более того, чувствую
какое-то ужасное притупление самого интереса к занимавшим меня
допросам. Это связано, конечно, с физическим самочувствием, но
отчасти и с тем, что мне никак не удается удовлетворительно
разрешить (при имеющихся у меня технических возможностях)
те проблемы, к которым я подошел в ходе работы, которые
считаю новыми, важными и без разрешения которых я
психологически не могу двинуться дальше. Это довольно мучительное
состояние.
Для выхода из него нужно не только лучшее физическое
самочувствие, не только большие технические возможности
исследования, но и душевный подъем. Последнего у меня сейчас также
нет. Преобладает резко выраженное минорное, депрессивное
состояние. Я объясняю его прогрессирующее усиление взрывом
стихийной подавляющей реакции против бессмысленности моего
положения, тоской о потерянных четырех годах <...>,
психологическим подрывом какой-либо веры в будущее, в людей, которым
веришь еще ты, сознанием невольной скованности всех моих
душевных движений. Долго ли я буду в состоянии выносить еще
последнюю — не знаю. Может быть, очень недолго. <.. .>
Суздаль, 19/VI [19] 34
<...) Сегодня 19 — ровно 4 года со дня заключения. Осталось
совсем немного: ровно столько же!
<...> Тяжелая колесница истории проехала по нашему
поколению.
<...> На днях выпросил себе косу и обкосил в саду газоны и
дорожки. В физическом крестьянском труде действительно есть
много и здорового и красивого. Мне невольно вспомнилось
детство, когда я косил по чудесным летним росам на лугах с
мужиками. Жаль только, что в данном случае слишком мала была
потребность в косе. <...>
Суздаль, 11/VII [19]34
<...) После длительной проверки я пришел теперь к выводу,
что уравнения составлены и решены верно. Но этого мало: я
изменил оценку решения их. Теперь, после дополнительной работы
я склонен думать, что составление и решение упомянутых
уравнений представляет собой в полном смысле слова открытие,
которое позволяет построить совершенно новый, в высшей степени
увлекательный и важный раздел теоретической экономики и
притом на строгих и точных основаниях. Мне удалось получить
чрезвычайно простую формулу, которая позволяет, если даны
18*
547

какие-либо две основные величины, характеризующие состояние
и изменение народного хозяйства во времени, например,
количество самодеятельного населения и сумма национального капитала,
достаточно точно путем простого вычисления определять (и
предсказывать изменения) все другие основные величины хозяйства,
т[о] е[сть] народный доход, заработную плату, процент,
производство средств производства и средств потребления,
производительность труда и т. д. Должен по совести сказать тебе, что
давно пе получал столь чудесных результатов, не ожидая их,
и был поражен, когда проверка па данных Англии и
Соединенных] Шт[атов] с поразительной точностью подтвердила
найденный закон. Теперь, по-видимому, я действительно смогу, хотя бы
начерно, написать книгу, которая не прошла бы незаметно. С
чисто математической стороны мне очень помог Гурса21, и я очень
признателен тебе за него. Вообще, я так благодарен и так обязан
тебе, моя милая Женечка, что, если только буду жив, напишу и
когда-либо напечатаю книгу о тренде, то посвящу ее тебе. <...>
Суздаль, 15/VIII [19] 34
<...> 2. Важнейшие научные работы мои, напечатанные по-
русски, можно свести к следующим:
a) Основные учения о законах социально-экономического
развития (1913 г.)22
b) Рынок хлебов... (июль, 1922 г.)23
c) Мировое хозяйство и его конъюнктуры во время и после
войны (июль, 1922 г.)24
d) Проблема научного предвидения (1927 г.)*
e) Динамика цен промышленных и с[ешьско]хозяйственных]
товаров (1928 г.)26
21 Гурса Эдуард (1858—1936)—французский математик, член
Парижской АН (1919), профессор Парижского университета
(1897), президент Французского математического общества.
Известен его трехтомный «Курс математического анализа» (первое
русское издание —1923—1925 гг.). В письме от 18 мая 1934 г.
содержится просьба прислать т. II, ч. II этого издания
(«Дифференциальные уравнения»).
22 Кондратьев Н. Д. Основные учения о законах развития
общественной жизни II Новые идеи в экономике. 1914. № 5,
С 1-53.
23 Он же. Рынок хлебов и его регулирование во время войны
и революции. М., 1922. 350 с.
24 Он же. Мировое хозяйство и его конъюнктуры во время и
после войны. Вологда, 1922. 258, III с. (Тр. Конъюнктурного
института. Т. 1). В главе V этой монографии содержится постановка
проблемы «больших циклов конъюнктуры» («циклов
Кондратьева»), впоследствии развитой (см.: Кондратьев Н. Д. Большие
циклы конъюнктуры / Вопр. конъюнктуры. 1925. Т. 1, вып. 1. С. 28—
79; также: Большие циклы конъюнктуры. Доклады и их
обсуждение в Институте экономики РАНИОН. М., 1928).
25 Кондратьев Н. Д. Проблема предвидения Ц Вопр.
конъюнктуры. 1926. Т. 2. Вып. 1. С. 1—42.
26 Он же. Динамика цен промышленных и
сельскохозяйственных товаров: (К вопросам о теории относительной динамики и
конъюнктуры) II Вопр. конъюнктуры. 1928. Т. 4. С/ 1—85.
548

ж) Свыше 100 научных статей, помещенных в различных
журналах.
3. На иностранных языках мои работы печатались в Америке
в журнале «The Quarterly Journal of Economics», в Англии в
«Bulletin of London and Cambridge Economic Service», в Германии в
«Archiv fur Sozialwissenschaft und Sozialpolitik» и «Zeitschrift fur
Betriebswirtschaft», во Франции в «Revue international du travail».
4. Что касается отзывов о моих работах, появившихся в
печати, то я могу привести здесь лишь те, которыми располагаю здесь.
Имея в виду мои работы по теории цен промышленных и
с [сльско] хозяйственных товаров, руководящий английский
журнал по теоретической экономии «Economic Journal» писал, что
«это очень значительные работы по вопросу о динамике цен»
(vol..XXXVIII. P. 688).
Имея в виду различные мои работы по теории экономической
динамики, один из наиболее видных американских экономистов
Митчелль27 в своей книге пишет: «Исследования вап-Гельдерна и
Кондратьева открывают увлекательную перспективу новых работ»
{Mitchell. Business cycles. 1927. P. 229)28. Другой американский
экономист со столь же большим и широко известным мировым
именем проф. Ирвинг Фишер дал о моих работах еще более
определенный положительный отзыв. (Этого отзыва в подлиннике у меня
сейчас под руками нет.)
Кроме того, считаю необходимым отметить, что мои работы
по экономической теории, напечатанные на иностранных языках,
вызвали вообще значительное внимание к себе и стали предметом
довольно широкого обсуждения. Им уделепо большое место в
работах профессоров Уордвела, Митчелля, Кузнеца, Вагеяфюра,
Фогеля, Вагемана, Джона, Андерсона, Хебера29 и др. Некоторые
27 Митчелл Уэсли Клэр (1874—1948) — американский экономист
и статистик, директор Национального бюро экономических
исследований (США), профессор. Работал главным образом в области
экономико-статистического исследования капиталистического
цикла. Выдвинул свой вариант теории регулируемого капитализма.
28 Mitchell W. Business cycles: The problem and its setting.
N. Y., 1927 (русский перевод; Митчелл У. Экономические циклы.
М., 1930).
29 Уордвел Чарлз Эннссоп Рандлетт (р. 1896)—американский
экономист, автор трудов по экономической статистике и теории
экономических циклов; Кузнец Саймон Смит — американский
экономист, родился в 1901 г. в Харькове. Работал в области
экономико-статистического исследования капиталистического
воспроизводства. Лауреат Нобелевской премии по экономике (1971); Ва-
генфюр Хорст (р. 1903)—немецкий экономист, труды в области
исследования конъюнктуры и монополизации; Фогель Эммануэль
Гуго (р. 1875)—австрийский экономист, труды по экономике
сельского хозяйства, земельной собственности, финансам и
кредиту, конъюнктуре, прогнозированию; Вагеман Эрнст Фридрих
(р. 1884)—немецкий экономист, профессор, автор работ по
статистике, конкретно-экономическим проблемам, мировой экономике,
теории экономических циклов и конъюнктуре. Руководитель
Конъюнктурного института в Берлине; Джон Эрнст — немецкий
экономист, автор работ по проблемам теории экономических циклов,
денежного обращения и кредита, ценообразования; Андерсон Эндрю
Уоллес (р. 1901)—автор работ в области статистики и долговре-
549

из моих научных выводов получили столь общее признание, что
введены даже в такой всемирно известный классический сводный
труд итогов научных работ, как Handworterbuch der Staat[s] wis-
senschaften (4-е последнее издание)30.
В СССР все мои научные работы пользовались острым
вниманием. Некоторые из них встретили определенно критическое
отношение, по другие, наоборот, получили достаточно положительное
признапие. К сожалению, я не имею под руками русских отзывов.
Их было так много, что я даже затрудняюсь определенно указать,
где- их взять. Могу лишь по памяти указать положительную ре
цензшо Вронского31 на мою книгу «Мировое хозяйство»,
напечатанную в «Вестнике Комакадемпи», вероятно, за конец 1922 или
за 1923 г. Помню также, что очень положительные отзывы.были
на мою работу о движении цен, помещенную в сборнике СТО
«На новых путях»32. Но где были напечатаны эти рецензии,
относящиеся также к 1922—[19] 23 гг., по могу точно указать.
Вероятно, в журналах «Экономическое обозрение», «Социалистическое
хозяйство», «Красная новь», «Кредит и хозяйство»33.
Положительны были также рецензии на книгу о хлебном рынке. <...)
Считаю необходимым указать также, что, как указано в предисловии,
я руководил разработкой одной из тем, которая была в особой
главе изложена в получившей общее признание и громкую
известность в СССР книге под ред. Я. Л. Яковлева34 «Социалисти-
менных тенденции развития капиталистической экономики; Хе-
бер Артур (1884—1946)—немецкий экономист. Работы в области
международных экономических отношении.
30 См.: Handworterbuch der Staatswissenschaften.4. Aufl/Не-
rausgegeben von L. Elster, A. Weber, F. Wiescr. Erganzungsband.
Jena, 1929, s. v. Konjunkturforschung und Konjunkturpolitik. В
списке литературы к статье упоминаются работы Кондратьева: Kond-
ratieff. Die lange Wellen der Konjunktur // Archiv ffiirl Sfozialwis-
senschaft und Sozialpolitik]. 1926; Derselbe. Konjunkturforschung
und Konjunkturtheorie / Schr[iften] d[esl V[ereins] f[ur] S[ozial-
politik]. 173.11.1928.
31 Бронский М. Обзор литературы по мировому хозяйству /
Вестн. Социалистической академии. 1923. № 2. С. 210 ел.
32 Кондратьев II. Д. Условия образования и движения
товарных цен в 1921—1922 гг. // На новых путях. Итоги повой
экономической политики, 1921—1922 гг. М., 1923. Вып. 1. С. 1—49.
33 Напр.: Бронский М. Рец. на кн.: Н. Д. Кондратьев. Мировое
хозяйство и его конъюнктуры во время и после войны. Вологда,
1922. / Социалистическое хозяйство. 1923. № 1. С. 159—160;
Кон А. Рец. на ту же книгу в журн.: Печать и революция. 1923.
Кн. 1. С. 141—143; Осинский Н. Мировое хозяйство в оценке
наших экономистов / Красная новь. 1923. № 2. С. 170—193 и ел.;
Он же. Мировое хозяйство и кризисы / Социалистическое
хозяйство. 1923. № 6—8, 9; и др.
34 Яковлев (Эпштейн) Яков Аркадьевич
(1896—1938)—советский государственный и партийный деятель. С 1926 г.—
заместитель наркома РКИ, в 1920—1934 гг.—нарком земледелия СССР,
председатель Всесоюзного совета сельскохозяйственных
коллективов СССР («Колхозцентр»), с 1934 г.—заведующий
Сельскохозяйственным отделом ЦК партии. Был членом ЦКК и ЦК ВКП(б),
ЦИК СССР. Репрессирован как вредитель (в частности, в связи с
550

ческие пути реконструкции с[ельского] хозяйства». (Заглавие
привожу м[ожет] б[ыть] не точно). Эта глава книги взята
целиком из написанной мною специальной работы).
5. Тебя интересовало далее, в каких известных научных
обществах я состоял членом. Привожу перечень этих учреждений:
a. Американская академия социальных паук
b. Американская экономическая ассоциация
c. Американская ассоциация по вопросам
сельскохозяйственной] экономии
d. Американское статистическое общество
e. Америкаское социологическое об[щест]во
ж. Лондонское экономическое общество.
з. Лондонское статистическое общество
гг. Кроме того, я был членом редакционного совета научного
журнала «Abstracts of social sciences».
6. Последний вопрос, который тебя интересует, это вопрос о
той научной работе, которую я вел здесь. В этом письме отвечу
на него очень кратко и сообщу лишь то, что интересовало тебя
более всего. В одном из следующих писем, уже из интереса к
теме, быть может напишу подробнее.
Моя работа была посвящена проблеме динамики
расширенного воспроизводства, т[о] е[сть] той теме, большое теоретическое
и практическое значение которой было выдвинуто т. Сталиным
в речи на конференции аграрников-марксистов35. Работа была
разделена на две части, из которых первая относится к
капиталистическому, а вторая к плановому социалистическому хозяйству.
Предварительные результаты получены пока по первой части.
Но и они уже представляют большой интерес. Работа велась при
помощи строго количественного метода. Исходя из определенных
общих предпосылок, отвечающих учению Маркса о расширенном
воспроизводстве (Капитал, т. 2)зв, я построил систему
дифференциальных уравнений в частных производных. Интегрируя их, я
получил ряд простых формул, которые, в соответствии с
упомянутыми предпосылками, в строгой форме выражают закон общей
динамики расширенного воспроизводства для капиталистического
общества. По условиям работы я был лишен возможности
достаточно тщательно проверить свои выводы. Но на основании тех
фактических данных, которыми я располагаю, они
представляются мне правдоподобными и научно ценными. В частности,
полученные формулы, по-видимому, позволяют достаточно точно
устанавливать фазу развития, достигнутую данным анализируемым
хозяйством, определять степень отставания в развитии одной
страны от другой (в силу закона неравномерного развития,
«обоснованием завышенных планов сельского хозяйства».— Наука
и жизнь. 1987. № 11. С. 111). Речь идет о разделе «Внешняя
торговля» в кн.: К вопросу о социалистическом переустройстве
сельского хозяйства: (Материалы исследований НК РКИ СССР)/
Под ред. Я. А. Яковлева. М.; Л., 1928. С. 339—393. Это последняя
из известпых прижизненных публикации Н. Д. Кондратьева на
русском языке.
35 Имеется ввиду речь Сталина на конференции аграрников-
марксистов 27 декабря 1929 г. «К вопросам аграрной политики
в СССР». См.: Сталин И. Соч. Т. 12. М., 1949. С. 141—172.
86 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 24. Гл. XXI.
551

[с]формулированного Лениным)37 и усовершенствовать приемы
анализа явлений общего кризиса капиталистического хозяйства.
Однако даже и в этой первой части работа далеко не
закончена и в данных условиях (недостаток необходимой литературы
и статистических материалов, отсутствие технической помощи в
больших счетных работах и т. д.) она едва ли может быть
закончена. И это тем более, что с начала лета я чувствую себя
физически и психически все хуже и хуже и фактически вынужден
прервать работу.
Вот, кажется, ответ па все вопросы, которые тебя
интересовали. Разумеется, ты уже сама определишь, что из этих ответов
заслуживает внимания и что нет. <...>
Суздаль, 22/VIII [19] 34
<...> Всю свою жизиь я жил будущим. Всю свою жизнь я
пробивался через густой частокол препятствий каждого данного
настоящего дня, что певольно перемещал все внимание на
будущее. Настоящее мне всегда казалось не подлинным. Подлинным
казалось лишь будущее, -когда частокол препятствий будет,
наконец, пройден и можно будет все свои силы отдать подлинной
увлекающей паучной работе и все свое душевное внимание
только тебе. Эти черты свойственны всякому, кто психологически
является идеалистом. Но как тяжело, поэтому, видеть, что
притягивающее будущее подобно принцессе-грезе остается лишь грезой.
Тогда начинаешь остро ценить настоящее. Но увы, его тоже нет,
о нем тоже приходится только мечтать. Я и мечтаю о нем.
Причем, мечты эти для меня сливаются с мечтой о тебе. Так я стал
совсем мечтателем. И может быть уже останусь им, т[ак] к[ак]
скоро и будущее и настоящее может стать невозвратимым
прошлым. <.. .>
Суздаль, 5/IX [19] 34
<. ..> свидание с мамой и Павликом38 произвело на меня
очень сильное впечатление. Когда я вошел в знакомую тебе
комнату, то увидел прежде всего маленький ссохшийся комочек
большого, подлинного, невыразимого горя. Это была моя мать.
Первые слова, которые я услышал, и рыдания: «Родной мой,
отца-то уже нет, и Сережи нет, и тебя-то нет». Я обнял ее, но
будучи в состоянии произнести никакого слова. Услышав
рыдания с левой стороны, я обернулся и увидел рослого, загорелого,
добродушного и безудержно плачущего крестьянского парня. Это
был мой брат Павлик. Такую сцену мне пришлось пережить
впервые. Я не хотел плакать, но слезы безудержно лились сами.
И долго, очень долго я не мог выговорить несколько слов: «Мама,
как ты постарела». Должен признаться тебе, что даже теперь,
вновь переживая пережитое, я с трудом пишу, и болезненная
жалость к песчастной матери вновь душит мепя. Есть печто
невыразимое в любви матери и в любви к матери. И только теперь
я понимаю, почему так величественны своим трагизмом письма
37 См.: Ленин В. //. О лозунге Соединенных Штатов
Европы / Поли. собр. соч. Т. 26. С* 351—355, особ. с. 354:
«Неравномерность экономического и политического развития есть
безусловный закон капитализма». ,
38 Копдратьев Павел Дмитриевич — брат н. Д. Кондратьева.
№

к матери Каляева39 <нрзб> и др[угих], написанные из тюрьмы,
или последнее свидание с матерью, описанные в воспоминаниях
различных лиц <.. .>
Суздаль, 12/IX [19] 34
<...> Существует много культурпых ценностей: научных,
эстетических, моральных и др. Сознание их значения во многих
отношениях наполняет человеческую жизнь, служит источником
возвышающих интеллектуальных и эмоциональных переживаний.
Но все эти ценности при всем их непреходящем и м[ожет] б[ыть]
даже бессмертном значении по самому существу своему безличны
и равнодушны к человеку, точнее к конкретному человеку.
Поэтому они не в состоянии до конца наполнить собой человеческую
жизнь, придать ей характер интимного процесса, осмысленного
и привлекательного, поддерживающего и согревающего не с
точки зрения вечности, а с точки зрения каждого дня и каждой
минуты. Эту функцию в жизни человека выполняет семья и только
она, если она сама имеет прочные моральпо-чувственные
основания и связана с детьми. <.. .>
Когда мама была у меня, она мне рассказала среди многого
другого, о чем я не пишу, что Машутку40 и ее мужа уволили
недавно с фабрики за то, что она моя сестра, а он ее муж.
Я просил маму, чтобы она сообщила мне об этом подробно и
намереваюсь писать жалобу прокурору Акулову. <.. .>
Я уже писал тебе, что считаю сейчас подачу заявлений по
делу целесообразной, даже не дожидаясь все ускользающего
определенного ответа и м[ожет] б[ыть] именно поэтому. Не знаю,
что именно ты уже сделала в этом направлении, но надеюсь, что
сделаешь все, что можно. Я слишком соскучился без тебя и Ален-
ки и слишком остро чувствую потрясение органических основ
своей жизни под влиянием медленно, но верно и хладнокровно
убивающей человека тюрьмы, чтобы не сделать последнюю лой-
яльную попытку. <...>
Суздаль, 7/XI [19] 34
<.. .> Очень мучает бессонница. Но работать понемногу
продолжаю. Тебя интересовал ход работы. Как я уже сообщил тебе,
я решил привести в систематический вид то, что написал по
теории тренда раньше, т[о] е[сть] решил писать книгу уже
достаточно систематически. В этом направлении я закончил следующие
главы: Гл. I. Основные проблемы теории экономической динамики,
Гл. II. Тренд41, или проблема теории экономической динамики,
39 Каляев Иван Платопович (1877—1905)—русский
революционер, эсер, убивший бомбой 4 февраля 1905 г. московского
генерал-губернатора Великого князя Сергея Александровича и
казненный 10(23) мая в Шлиссельбургской крепости. Письма
Каляева неоднократно издавались: Иван Платонович Каляев. Б. м.,
1905; Дело Ивана Каляева (письма и стихотворения). СПб., 1906;
Дело Ивана Каляева: (До суда.— На суде.— Приговор.— Переписка
Каляева.— Последний день перед казнью). М., 1907.
40 Сестра Н. Д. Кондратьева Мария Дмитриевна.
41 Тренд — регулярная составляющая изучаемого
статистического ряда, характеризующая его динамику.
553

Гл. III. Состояние учепия о трспде в теории социальной <?>
экономики. Сейчас я пишу Гл. TV. Стохастический42 анализ временно
го ряда и проблема тренда. Когда эта глава будет кончена, будет
написана 1/3 книги. К сожалению, эта 1/3 составит не менее
15 печатных листов, и я уже вижу, что придется потом опять
сокращать. Некоторые из дальнейших глав потребуют больших
эмпирических данных, и за эти главы я больше всего боюсь,
т[ак] к[ак] в тюрьме с пими справиться будет трудно. Как
только копчу эту книгу, пачну кпижку о больших колебаниях, план
которой и содержание для мспя вполпе яспы. Затем буду писать
книгу о малых циклах и кризисах. Л после этого верпусь к
вводной общеметодологической части, которую в черновиках передал
тебе. И, наконец, закончу все пятой книгой по синтетической
теории социально-экономической генетики <?> или развития.
Впрочем, все это планы, для которых нужны силы, душевное
спокойствие и вера. Поэтому планы могут остаться только планами.
Суздаль, 14/XI [19] 34
<.. .> Я вполне понимаю, что ты не в состоянии делать
больше, чем то, что можешь. Но я ужасно устал от неопределенности
и <...> больше всего хочу только некоторой определенности и
беспристрастности выяснения моего вопроса. <...) Если он
(Акулов.— Публ.) тебя примет, то ты, поблагодарив его за прежнее
внимание, укажи на изменившееся состояние моего здоровья и
на тщетность твоих попыток найти разрешение вопроса на
прежнем указанном им пути (об этих попытках и о сердечности
т. Енукидзе к тебе ты можешь ему рассказать) и попроси у него
как у человека, революционера и прокурора по человечески
совета, что тебе предпринять далее. <...>
6. Меня очень умилило и удивило, что при решении вопроса
об обмене комнаты ты все еще руководствуешься критерием —
будет ли мне удобно заниматься. Откуда у тебя эта иллюзия, что
мне еще удастся заниматься наукой дома? <...>
(без даты;
конец ноября — начало декабря 1934 г.)
<...> Впрочем, я устал жить, точнее существовать. Устал
думать, верить в кого-либо и во что-либо. <.. .>
Суздаль, 19/ХИ [19] 34
<.. .> Работа движется необычайно медленно. И нужно было
бы продлить жизнь в несколько раз, чтобы сделать все то, что я
хотел бы сделать. А между тем она не только не удлиняется,
а быстро, быстро сокращается. <...>
Суздаль, 26/ХН [19] 34
<.. .> Я хотел бы сказать тебе, что в известном смысле
каждый человек действительно живет в плоскости не только
«феноменального», но и «ноуменального» мира43. И лишь в гранях
последнего выражается подлинный строй души человека.
Творчество, искусство, поэзия выражают душу человека в гранях «ноу-
42 Стохастический — случайный, вероятностный.
43 Феномен в философии — явление, данное /в опыте,
чувственном познании; ноумен,— явление, постигаемое разумом.
554

мепальпого» мира. Я отчетливо почувствовал это, когда писал
<...> стихотворение. Поэзия но существует без известного
художественного вымысла. Но и в этом вымысле выражается
подлинная правда. <. ..>
Суздаль, 23/1 [19] 35
<• ••> друзей у меня в тяжелую минуту оказалось много
меньше, чем тогда, когда была во мне нужда. <.. .> Но может
быть о приеме у тов. Акулова ты могла бы поговорить или с
Георгием Лоонидовичем44 или с Отто Юлиевичем «*. С первым ты
могла бы также поговорить о праве пользования библиотекой
НКТПрома.
<.. .> Относительно Монтэня4в должен тебя разочаровать.
Когда-то в достуденческий и начальностуденческий период, когда
я много занимался историей литературы и даже печатал
критические статьи47, я читал и Монтэня. Но очень мало. Я вопреки
твоему предположению, не знаю его. <...>
Джон в своих замечаниях о моей работе прав, т[ак] к[ак] в
той работе, которую он разбирает, я прямо заявил, что не имею
в виду делать теорию проблемы: в то время речь шла об
установлении наличия самой проблемы. Этому и была посвящена
статья. И ее значение состоит в том, что открытые в ней циклы
теперь, насколько я могу судить, стали общепризнанными и без
них уже нельзя понять действительность, в частности
современное состояние конъюнктуры. <...>
Суздаль, 27/И [19] 35
<.. .> Я прошу тебя прекратить затрату каких-либо сил и
времени на т[ак] называемые] хлопоты относительно меня ввиду
их иллюзорности и полной бесплодности. <.. .> нужно посмотреть
правде в глаза и прямо сказать, что возможностей у тебя пет
никаких. <.. .>
Суздаль, 29/V [19] 35
<...> Глава моей работы, о которой я тебе писал и которая
тебя интересует, называется «Стохастический анализ временного
ряда и определение формы тренда». Она посвящена теоретпко-
44 Пятаков Георгий Леонидович — см. прим. 18.
46 Шмидт Отто Юлиевич (1891—1956)—советский ученый,
академик, государственный и общественный деятель. После
Октябрьской революции — член коллегий ряда наркоматов (в 1918—
1920 гг.—Наркомпрода, в 1921—1922 гг.— Наркомфина и др.).
Работал в Наркомпросе, Государственном ученом совете при СНК
СССР, Коммунистической академии, академик АН УССР (1934),
АН СССР (1935), в 1939—1942 гг.—вице-президент АН СССР.
Член ЦИК СССР, депутат Верховного Совета СССР 1-го созыва.
48 Монтень Мишель де (1533—1592)— французский философ-
гуманист. В книге «Опыты», направленной против схоластики и
догматизма, рассматривает человека как высшую ценность.
47 Напр.: Кондратьев Н. Разложение устно-коллективной
поэзии / Историческое обозрение. 1914. Т. 19. С. 40—53; Он же.
Взыскущие града // Известия архангельского общества изучения
русского Севера. 1912. № 5. а 205—215; Он же. Кризис веры П
Там же. 1913. № 3. С. 129—134.
555

вероятностному обоснованию приемов установления тренда по
эмпирическим данным после того, как общая форма трепда
выведена дедуктивно. Иначе говоря, в ней я пытаюсь разрешить
вопрос о том, как можно эмпирически проверить те законы тренда,
о которых я писал тебе в прошлом году и которые первоначально
были установлены мною чисто дедуктивно. Глава эта носит
преимущественно математический, теоретико-вероятностный характер
и была очень трудна. Трудной будет также следующая, тоже
отвлеченная <?> глава под заглавием «Абстрактная теория тренда».
Поело этого мне останется написать 2—3 главы с эмпирическим
содержанием, и работа будет окончена. Но конец ее еще не
близко, хотя и теперь она уже превысила 30 печатных листов. Чем
дальше я пишу ее, тем больше угнетает меня сознание, что я ее
делаю только для себя... <• ..>
Суздаль, 5/VI [19] 35
<.. .> Неужели на свете нет уже ни одного человека, который,
даже имея возможность, не помог бы мне избежать полного
отставания от хода пауки и предотвратить деквалификацию? Ведь
уже 5 лет я не вижу новой научной литературы! Я бы хотел
получать книги по две—три тех журналов, которые я еще раз
перечислил ниже. Буду возвращать через семь—десять дней.
Кроме того, Людмила Марьяновна48 могла бы, по-видимому,
систематически доставать журнал «Конъюнктура мирового
хозяйства». Он для меня все же полезен. Полезен мне был бы и очень
также журнал «Иностранные книги». Но о нем я уже устал
писать: пишу по крайней мере шестой или седьмой раз. И ни разу
ты не написала мне относительно пего, как будто это какой-то
мифический тяжелый вопрос. <.. .>
Суздаль, 26/VII [19] 36
<...> Неприятно то, что болезненное состояние очень
снижает и без того низкую мою работоспособность. Я очень скоро
устаю, подвигаюсь вперед очень медленно, вынужден много
лежать. Однако психологически желание работать у меня есть,
и даже большое. Помимо прочего, опо поддерживается в
особенности крайним интересом и, на мой взгляд, значительностью
полученных мною научных результатов, в чем с каждым днем я
убеждаюсь все более и более. <.. .>
Суздаль, 30/ХИ [19] 36
<.. .> новый адрес: г. Суздаль, Ив[ановской] области.
Почтовый ящик № 2, мне. По старому адресу письма передаваться не
будут. <...>
Суздаль, 13/1 [19]37
<.. .> Я по-прежнему болею, лежу и в общем мне хуже.
С прежней силой вскрылись почти все заболевания, которые
имели место в прошлом году, которые не были залечены и которые
ты знаешь (бессонница, отсутствие ацпстита, необычайна [я]
слабость, головные боли, боли в ногах, глухота на левое ухо).
48 Ковальская Л. М.— сотрудник Ц. Д. Кондратьева цр
Конъюнктурному институту.
/'
556

Но к сожалению к этому прибавилось уже и нечто новое, что
меня очень беспокоит. Во-первых, столь сильные головокружения,
что я уже благодаря им, а не только в силу слабости, фактически
не могу ходить и несколько раз падал в обморочное состояние.
Во-вторых, ухудшение положения сердца, которое меня теперь
постоянно беспокоит. В-третьих, значительное ослабление слуха
и на другое, правое ухо. А ушей у человека только два.
В данных условиях я не вижу достаточных предпосылок для
сколько-нибудь надежного <?> поправления. Если даже организм
и вынесет и мне станет несколько лучше (чего, разумеется <?>,
<нрзб>, исключить я не могу), то совершенно очевидно, что все
это лишь на короткое время и что затем болезнь вспыхивает с
новой силой и с новыми осложнениями. Но так ведь не может
продолжаться без конца.
Если у тебя будет время, желание и энергия, попробуй
просить об аудиенции у т. Акулова49, НКВД т. Ежова (или у т.
Агранова — его заместителя) и у прокурора50. Попробуй просить
их, если невозможно большее, о срочном переводе меня в иные
условия, более благоприятные для моего выздоровления, дающие
больше воздуха, движения, обладающие большим разнообразием.
Ничего этого в теперешних новых условиях здесь в достаточной
мере, к сожалению, уже нет у меня. Одни же медикаменты
оказываются совсем не.эффективными, т[ем] более, что их мне дают
уже слишком давно. Мне кажется <?> врачи, хотя бы лечившие
мепя в прошлом году, или специальная комиссия могли бы
довольно точно наметить <нрзб> необходимых для меня физических
условий. Важно, чтобы эти условия не были слишком
искусственными, т[ак] к[ак] от таких условий я уже устал и в
значительной мере заболел.
Если тебе нельзя будет получить указанные аудиенции, то в
крайнем случае м[ожет] б[ыть] напишешь письмо, если по
обстоятельствам (я этого не знаю) найдешь это целесообразным.
Лично я пока не в состоянии возбуждать какие-либо официальные
ходатайства. Не знаю, б[ыть] м[ожет] сделаю это позднее.
Суздаль, 14/VII [19] 37
Милая Женечка,
Дней пять назад я вернулся в Суздаль. В течение 4 первых
месяцев иэ шести, которые я пролежал в больнице, мне было
плохо, даже очень плохо. За последние два месяца стало
несколько лучше. Я начал ходить и меня вернули в Суздаль. Это не
значит, что я поправился. У меня констатировано четыре
заболевания: 1) форсированный артериосклероз (отсюда головокружения,
головные боли и спазмы <?>) 2) прогрессирующее ухудшение
слуха 3) функциональное расстройство нервной системы с
депрессией, т[о] е[сть] расстройством жизненных функций (сон,
аппетит) и 4) ревматизм в ногах. Чтобы закрепить результаты
лечения и обеспечить дальнейшее улучшение по самому
характеру моего заболевания, мне нужно было бы больше света, солнца,
чистого воздуха, хорошее питание, сухое помещение, возможность
сосредоточиться (в целях успокоения) на какой-либо работе.
49 В 1935 г. И. А. Акулов сменил А. С. Енукидзе на посту
секретаря ЦИК СССР.
60 В 1935—1939 гг. на посту прокурора СССР находился
Андрей Япуарьевич Вышинский.
557

К сожалению, сейчас для меня нет ни одного из этих условий.
Поэтому я не зпато, какова будет эволюция моего здоровья и
состояния в ближайшее время. Пока еще не определилось — будет
ли оно улучшаться, или начнется ухудшение. Я особенно боюсь
перелома к ухудшению осенью.
<...> Адрес прежний — Суздаль, почтовый ящик № 2. По
правилам свидания запрещены. <.. .> Может быть я окажусь
пророком, выразив в одном из писем тебе зимой сомнение, что когда-
либо увижу Аленушку и тебя. Заниматься теперь я уже не смогу
как в силу физического состояния, так и в силу отсутствия книг,
хотя пачальнпк обещал мне выдать из моих книг 3 книги, но <?>
на <?> очень недлительный срок. О своем пастроении лучше не
буду писать, хотя положение песколько ослабляется охватившей
меня апатией.
<...> Зимой до болезни я вес думал просить тебя
заблаговременно прислать различных семяп цветов и овощей. Хорошо, что
пе сделал этого, т[ак] к[ак] теперь я не имел бы никакой
возможности дать им применение и кстати заняться физическим
трудом на почве садоводства и огородничества. <.. •>
Суздаль, 15/VHI [19]37
<.. .> Я писал, что наступило повое ухудшение в моем
здоровье. Это ухудшение сводит па пет результаты лечения в
Москве. И теперь я опять вынужден лечь в здешнюю больницу. Не
зпаю, как пойдет лечепие. В общем я убедился, что заболеть
легко, но поправиться можно лишь при счастливых условиях.
Получил несколько своих книжек, но заниматься не могу,
т[ак] к[ак] почти все время нахожусь в состоянии слабости и
прострации. Кроме того, что-то случилось с моими глазами: даже
в своих очках я с трудом могу видеть буквы. Глаза или заболели
или стали значительно более близорукими. Вопрос не выяснен.
Ты, копечно, шутишь, советуя больше есть ягод и фруктов,
пока что я уже давно забыл об их существовании... <.. .>
Суздаль, 1/IX [19] 37
<.. .> Со времени последнего письма здоровье мое несколько
ухудшилось. Я писал тебе, что ко всему присоединилась ужасная
порча зрения. Врач меня еще не осматривал, и я не знаю
природу ослабления зрения. Во всяком случае ни в очках, ни без них
читать я не в состоянии. И пишу тебе сейчас в значительной
мере наугад, т[ак] к[ак] вижу лишь общие контуры букв, и то
чернильных. Но перечитать свое письмо без труда буду уже не в
состоянии. Руковожусь при писании привычкой. <.. •>
Суздаль, 17/IX [19] 37
<.. .> Пишу с трудом, потому что приходится очень напрягать
зрение, чтобы при болезни глаз видеть очертания карандашных
букв. <...>
Суздаль, 17/XI [19] 37
<.. .> я все еще нездоров, хотя как-будто общее самочувствие
мое (физическое) медленно, но улучшается. Наибольшие
неприятности причиняют мне сейчас: расстройство сна, головные боли и
558

головокружения, болезнь ног и общая слабость. Мешают и глаза,
но их я еще не лечил и не знаю, что произошло с ними.
В силу указанного состояния, как уже писал, очень мало
могу читать и потому время тянется для меня ужасно медленно
и тоскливо. К сожалению, никак не могу заставить себя
систематически думать над той или иной научной темой, которыми
занимался до болезни. Вообще думать научно без живой работы над
материалами и книгами и при головных болях очень трудно.
Суздаль, 18/XII [19] 37
<.. .> Я живу без больших изменений. Здоровье мое,
по-видимому, стабилизировалось на очень низком уровне и не хочет
двигаться вверх.
Ты спрашиваешь — как повлияли наступившие холода на
боли в моих ногах. К сожалению, благодаря болезни вот уже год,
как я, в сущности, не знаю, какая стоит погода. Поэтому не могу
точно сказать, были ли здесь холода. Но т[ак] к[ак] ноги у меня
болят довольно сильно, то, вероятно, было колебание в
атмосферическом давлении. Но больше всего меня беспокоит сейчас
голова. <...>
Суздаль, ЗОДП [19]37
<...) Я существую по-прежнему и нового о своем здоровье
не могу сообщить абсолютно ничего. Как уже я сообщал тебе,
меня очень беспокоит физическое состояние головы. Вместе с
тем мне кажется, что у меня увеличивается общая слабость. При
плохом сне и плохом аппетите это вполне понятно. К тому же
теперь я не могу приобретать молоко, которое меня очень
поддерживало, и ощущаю недостаток жиров. Если бы я не болел так
давно, то все это было бы ничего. Но при столь значительной
продолжительности болезни при таких условиях мне трудно,
очень трудно поправиться, если вообще возможно. Одни
лекарства как таковые дают недостаточный эффект.
Читаю по-прежнему мало и только что-либо легкое. Этому
мешают также и глаза. Но при отсутствии регулярных занятий
время движется очень медленно и малоосмысленно, что очень
волнует меня и, вероятно, также способствует устойчивости
болезненного состояния. Вообще, все рисуется мне в своей жизни
в очень мрачном свете. <.. .>
Суздаль, 20/Ш [19] 38
<.. .> 8а время 4 лет болезни я настолько обессилел, что как-
то мало верю в возможность выздоровления. Больше всего меня
угнетает то, что за это время я, вероятно, стал умственно
инвалидом на очень значительный процент. <.. .>
Суздаль, 2/V [19] 38
<.. .> характер человека на 90 % получается не по
наследству, а создается воспитанием. <.. .> Что касается меня, то, как
ты знаешь, я не получил никакого воспитания, как и
большинство крестьянских детей. Поэтому мой характер сложился
стихийно в суровой жизненной школе, которую мне пришлось в свое
559

время пройти. Но не обладай я своим характером — я бы
никогда не пробился от сохи до профессорской кафедры. Может
быть, это было бы и лучше? Может быть. Но во всяком случае,
если Алешин настойчива, то это меня, скорее, радует. Важно
только, чтобы одновременно она была трудолюбива, честна, спокойна
и человечна. <• ..>
Суздаль, 17/VII [19] 38
Милая моя Женечка,
третьего дня получил два твои письма: от 6-го и от 26-го июня.
Меня обеспокоило твое сообщение во втором письме о твоем
недомогании. Ты сама считаешь его легким. Но люди, подобные
тебе по характеру, особенно если они из врачебной среды, всегда
так делают. Между тем мне представляется, что ты очень
переутомилась за эти долгие годы. При таких условиях всякое
заболевание чревато осложнениями. В этом я убедился также и на
себе за время своей длительной болезни. Ты должна обращать
самое серьезное внимание на свое здоровье как потому, что оно
является основной ценностью человеческой жизни, так и потому,
что на твоем и только на твоем попечении находится Аленушка.
В связи со сказанным я не одобряю и твое намерепие остаться
на время отпуска в Москве. В Москве ты не отдохнешь, а отдых
тебе давно необходим. Поэтому, если у тебя есть хоть малейшие
финансовые и другие возможности, обязательно поезжай в
деревню и ничего там не делай. Живи только растительной жизнью:
питайся, дыши чистым воздухом, купайся в лучах солнца и в
воде и т. д. Мне сейчас субъективно кажется, что все это надолго
может сделать человека не только здоровым, но и счастливым.
Может быть, кажется так потому, что я слишком давно лишен
всего этого и во всем этом так невыразимо нуждаюсь.
<...> Живу без всяких перемен. Настроение очень, очень
подавленное и напряженное. Улучшения в здоровье, даже
сезонного, в связи с теплой погодой, не чувствую. Даже ноги болят по-
прежнему. Плохо с головой. Прежняя слабость. И ко всему это
угнетенное состояние. Временами испытываю приступы такой
тоски, отчаяния и тяжести от болезни, что не знаю для себя
покойного и удобного положения на кровати. <.. .>
Суздаль, 15/VIII 1938 г.
<.. .> О себе, в сущности, нечего сообщать. В моем печальном
существовании не произошло никаких изменений. По-прежнему
болею без заметных симптомов улучшения, но с явными
симптомами дальнейшего ослабления и в физическом и в нервном
отношении. По-прежнему ничего не знаю о своей судьбе. Это очень
тяжелое и мучительное состояние. И оно, несомненно, углубляет
болезненное состояние мое. Анализируя себя откровенно,
прихожу к выводу, что, если бы у меня не было совсем никакой
надежды на временный характер данного положения, на его скорое
выяснение и притом в духе справедливости и законности, мне
было бы трудно пережить его без полного упадка. Однако, как
уже указал выше, симптом данного упадка я ощущаю и сейчас.
Бесконечно устал от болезни.
Безумно жаль растрачиваемых сил, уходящего времени... И
странно перед охватывающим меня отуплением и бессилием.
Ну, довольно обо всем этом. <...> '
560

Суздаль, 31/VIII 1938 г.
<.. .> В моей жизни перемен никаких нет. Но здоровье мое
не улучшается, а продолжает за последнее время несколько
ухудшаться. Заметно ослабела и без того расстроенная нервная
система и мне все труднее и труднее превозмогать волнение. Вероятно,
в связи с этим ухудшился сон (несмотря на снотворные средства),
а также усилилось расстройство и других жизненных функций.
Участились приступы кишечного спазма, причиняющего
невероятные боли. Если к этому прибавить боли в ногах и в голове,
а также частые головокружения, продолжающееся ухудшение
зрения, болезнь ушей и <нрзб> часто зубов, то ты поверишь,
что состояние мое довольно тягостно, если не больше. Под
влиянием ' его, а также общей сильной слабости вынужден все время
лежать. Изредка сижу.
Думать о чем-либо систематически почти не могу. Читать
могу лишь что-либо легкое, хотя чтение, если оно посильно и
занимает, мне очень ценно, т[ак] к[ак] единственно оно несколько
успокаивает, отвлекает меня немного от вечно волнующих дум
о болезни, о жизни, об Аленушке, о тебе и т. д. и вместе с
лекарствами противодействует, несомненно, болезни.
. Горячо тебя целую и желаю тебе здоровья, успехов и счастья
в жизни.
Твой Н. Кондратьев
Милая моя, дорогая Аленушка!
<...> Я надеюсь <...), что ты по-прежнему будешь учиться
на отлично. Будешь читать хорошие книги. Будешь, как всегда,
умной и хорошей девочкой. Будешь слушать маму и не будешь
никогда огорчать ее. Я бы хотел также, чтобы ты не совсем
забыла меня — твоего папу.
Ну будь здорова и счастлива. Целую тебя бее конца.
Твой папа.
*

Именной указатель
*
Амонн (Amonn) Альфред
(1883—1962) — швейц.
экономист 78, 102, 279, 281
Антокольский Марк
Матвеевич (1843—1902)—русский
скульптор 344
Аристотель Стагирит (384—322
до н. э.) — древнегреч.
философ 38, 265
Бастиа (Bastiat) Фредерик
(1801—1850) —фр. экономист
268
Бентам (Bentham) Иеремия
(1748—1832) — англ. философ,
основатель утилитаризма *268,
331
Бернулли (Bernoulli) Якоб
(1654—1705) — швейц.
ученый-математик 210, 212, 213,
216, 217, 224, 225, 227, 228
Бернштейн Сергей Натанович •..
(1880—1968) —сов.
математик — 213, 214, 225, 226, 227,
228
Бетховен (Beethoven) Людвиг
ван (1770—1827) —нем.
композитор 108
Бехтерев Владимир
Михайлович (1857—1927) — рус.
невролог, психолог 34
Бём-Баверк (Bohm-Bawerk) Эй-
ген (1851—1914) — австр.
экономист 79, 264, 265, 307, 334,
390
Богданов Александр
Александрович (псев.; наст. фам.
Малиновский) (1873—1928) —
рус. экономист, философ,
полит, деятель 101
Бойль (Boyle) Роберт (1627—
1691) — апгл. химик, физик
188, 189, 190, 197
Борткевич (Bortkiewicz)
Владислав Иосифович (1868—
1931) —рус. экономист и
статистик (уроженец России,
работал в Германии) 208
Брентано (Brcntano) Луйо
(1844—1931) - нем.
экономист, представитель катедер-
социализма 244, 246
Будге (Budge) С— австр.
экономист 298
Буки 279
Бутру (Boutroux) Эмиль
(1845—1921) — фр. философ
235
Бухарин Николай Иванович
(1888—1938) — сов. полит,
деятель, теоретик ВКП(б) 15,
21, 25, 29, 47, 62
Бюхер (Bucher) Карл (1847—
1930) — нем. экономист,
статистик 84, 341
Вагнер (Wagner) Адольф
(1835—1917) — нем.
экономист 78, 244
Вагнер (Wagner) Рихард
Вильгельм—нем. композитор 108
Вальрас (Walras) Леон Мари
Эспри (1834—1910)—швейц.
экономист 89, 277, 278, 283,
297,321,335,384
562

Вебер (Weber) Альфред (1868—
1958)—нем. экономист,
социолог культуры 246
Вебер (Weber) Макс (1864—
1920) — нем. философ,
социолог, историк, экономист, 160,
245, 246
Вегелин 279
Визер (Wieser) Фридрих
(1851—1926) — австр.
экономист 78, 79, 334
Виксёлль (Wicksell) Кнут
(1851—1926)—шведский
экономист 91, 278
Виндельбанд (Windelband)
Вильгельм (1848—1915) —
нем. философ 245, 247
Вундт (Wundt) Вильгельм
(1832—1920) — нем. философ
и психолог 54, 194
Галиани (Galiani) Фердинандо
(1728—1789) — итал.
экономист, философ 363
Ганс-Людаси (Gans-Ludassy J.)
144, 145
Гаусс (Gauss) Карл Фридрих
(1777—1855) — нем.
математик 375, 376, 391, 396
Гегель (Hegel) Георг Вильгельм
Фридрих (1770—1831) — нем.
философ 272
Гейман, Хейман (Heimann)
Эдуард (1889—1967)—нем.
экономист, социолог 74, 85,
145, 146
Геландер, Хеландер (Helander)
Свен фон — шведский
экономист 91, 279
Геркнер (Herkner) Генрих
(1863—1932) — представитель
нем. катедер-соцпализма 244,
247
Гессе (Hesse) A. 244, 247
Гильдсбранд (Hildebrand)
Бруно (1812—1878)— нем.
экономист, статистик 271
Гоббс (Hobbes) Томас (1588—
1679) — англ. философ 267,
331
Гоннегер 279
Госсен (Gossen) Герман Генрих
(1810—1858)—нем.
экономист 363
Готль-Отлилиенфельд (Gottl-
Ottlilienfeld) Фридрих фон-
нем, экономист, социолог 112
Гроций (Grotius) Гуго де Гроот
(1583-1645) 267, 331
Гумплович (Gumplowicz)
Людвиг (1838— 1909) — польско-
австр. социолог 7
Гуссерль (Husserl) Эдмунд
(1859—1938) — нем. философ
134
Джевонс (Jevons) Уильям
Стэнли (1835—1882)—англ.
экономист, статистик,
философ 277, 278, 283, 297, 299,
311, 321, 324, 335, 373, 384
Диль (Diehl) Карл (1864—
1943) — нем. экономист 245,
246, 268, 331
Дитцель (Dietzel) К. (?) — нем.
экономист 244
Дмитриев Владимир Карпович
(1868—1913)—рус.
экономист, статистик 368
Дюгем (Duhem) Пьер Морис
Мари (1861—1916) — фр.
физик, философ, историк науки
234
Дюшои Шарль (1742—1809)
363
Дюркгейм (Durkheim) Эмиль
(1858—1917) — фр. социолог
99, 144, 146, 159, 166
468

Евклид (3 в. до н. э.) — древне-
греч. математик 262
Зелигман, Селигмен (Seligman)
Эдвин Роберт Андерсон
(1861—1938)—амер.
экономист 278, 297, 336
Зигварт (Sigwart) Христофор
(1830—1905)—нем. философ
193, 194
Зиммель (Simmel) Георг
(1858—1918)—нем. философ,
социолог 34
Золя (Zola) Эмиль (1840—
1902) — фр. писатель 128, 129
Зомбарт (Sombart) Вернер
(1863—1941)—нем.
экономист, социолог 246
Кант (Kant) Иммануил (1724—
1804) — нем. философ 58, 150,
247, 261
Карвер (Carver) Томас Никсон
(1865—1961)—амер.
экономист 87
Кареев Николай Иванович
(1850—1931)—рус. историк,
социолог 247
Кассель (Cassel) Густав (1866—
1945) — шведский экономист
78, 79, 278, 379, 283, 297, 321,
342, 345, 401
Кассирер (Cassirer) Эрнст
(1874—1945)—нем. философ
125, 126, 131, 134, 135, 136,
139, 142, 146, 148, 182, 483
Каутский (Kautsky) Карл
(4854—1938) — теоретик нем.
социал-демократии 160
Кейнс (Keynes) Джон Мейнард
(1883—1946) — англ.
экономист 288
Кери, Кэри (Carey) Генри
Чарльз (1793—1879) — амер.
экономист 87
Керне Джон Эллиот (1823—
1875) — англ. экономист 89
Кетле (Quetelet) Ламбер
Адольф Жак (1796—1874) —
франко-больг. математик,
статистик 7
Кёлер (КбЫег) Вольфганг
(1887—1967) — нем.
психолог 247
Кистяковский Богдан (Федор)
Александрович (1868—
1920) — рус. юрист,
социолог 7
Кларк (Clark) Джон Бейтс
(1847—1938) — амер.
экономист 264, 278, 279, 283; 297,
315, 317, 318, 319, 321, 332,
336, 384, 393, 394
Кнапп (Кпарр) Георг Фридрих
(1842—1926)—нем.
экономист, статистик 7, 207
Книс (Knies) Карл Густав
Адольф (1821—1898) — нем.
экономист 79, 271
Кобден (Cobden) Ричард
(1804—1865) — англ. полит,
деятель, один из лидеров
фритредерства 268
Кон (Cohn) Георг (1845—1918)
244, 247
Кондратьев Николай
Дмитриевич (1892—1938) —рус.
экономист 141, 194, 196
Конрад — 244
Косинскцй Владимир
Андреевич (1866—?)— рус.
экономист, статистик 208
Конт (Comte) Огюст (1798—
1857) — фр. философ,
социолог 7, 271, 276, 283, 288
Крис Й. фон (1853—1928) —
нем, физиолог и логик 178
Ксенофонт (ок. 430—355 или
354 до н. э.) — древнегреч.
писатель и историк 265
564

Кунов (Cunow) Генрих (1862—
1936) — нем. историк,
этнограф, социолог 160
Курно (Cournot) Антуан Огю-
стен (1801—1877) — фр.
математик, экономист, философ
167, 209, 278
Лавров (Миртов) Петр Лавро-
вич (1823—1900) — рус.
философ, социолог, экономист 247
Лаплас (Laplace) Пьер Симон
(1749—1827)—фр. астроном,
математик, физик 227, 228,
229, 231
Лаппо-Данилевский Александр
Сергеевич (1863—1919) —рус.
историк, социолог 193
Лахтин Леонид Кузьмич (1863—
1927) — рус. математик,
статистик 203
Левитан Исаак Ильич (1860—
1900) — художник 342
Лексис (Lexis) Вильгельм
(1837—1914)—нем.
экономист, статистик 244
Лист (List) Фридрих (1789—
1846) — нем. экономист 256,
270, 271, 272
Лифман (Liefmann) Роберт
(1874—1941)—нем.
экономист 72, 78, 79, 145, 146
Лобачевский Николай
Иванович (1792—1856) — рус.
математик 262
Локк (Locke) Джон (1632—
1704) — англ. философ 267,
331
Лосский Николай Онуфриевич
(1870—1965) — рус. философ
134, 143, 179
Максвелл (Maxwell) Джеймс
Клерк (1831—1879) — англ.
физик 236, 237, 242
Мальтус (Malthus) Томас
Роберт (1766—1834) — англ.
экономист, демограф 269, 333
Мариотт (Mariotte) Эдм (1620—
1684) — фр. физик 188, 189,
190, 197
Маркс (Магх) Карл Генрих
(1818—1883)—нем. философ,
экономист 58, 68, 78, 99, 100,
101, 121, 272, 341, 343
Маршалл (Marshall) Альфред
(1842—1924) — аргл.
экономист 278, 283, 297, 306, 307,
309, 318, 336, 337, 338, 374,
377, 378
Max (Mach) Эрнст (1838—
1916) — австр. философ,
физик 146, 186
Менгер (Monger) Карл (1840—
1921)—австр. экономист 78,
79, 245, 334
Мендель (Mendel) Грегор
Иоганн (1822—1884) — австр.
естествоиспытатель 193
Милль (Mill) Джемс (1773—
1836) — англ. экономист,
философ 268
Милль (Mill) Джон Стюарт
(1806—1873) — англ.
экономист, философ 177, 194, 271,
276, 277, 283, 296, 333
Митчелл (Mitchell) Уэсли Клэр
(1874—1948)—амер.
экономист, статистик 279
Михайловский Николай
Константинович (1842—1904) —
рус. социолог, философ 247
Молинари Гюстав (1819—1912)
363
Манье (Mauniex) P.—фр.
экономист, социолог 86, 98, 99
Мороэов Георгий Федорович
(1867—1920) — рус. ботаник,
географ 20, 22, 23, 29
56$

Москвин Иван Михайлович
(1874—1946) —рус. актер 109
Мур (Мооге) Генри Лудвел
(1869—1958)—амер.
экономист, статистик 309, 321
Нестеров Михаил Васильевич
(1862—1942) —рус. художник
342
Оппенгеймер (Oppenheimcr)
Франц (1864—1943)—нем.
экономист и социолог 297
Павлов Иван Петрович (1849—
1936) — рус. физиолог 33, 34,
35, 36, 146
Парето (Pareto) Вильфредо
(1848—1923) — итал.
экономист и социолог 278, 297, 302,
305, 321, 335, 384, 404
Паркер 34
Паттек Саймон (1852—1922) —
амер. экономист 278
Первушин Сергей Алексеевич
(1888—1966) —рус.
экономист, статистик 279, 298
Петражицкий Лев Иосифович
(1867 — 1931) — польско-рус.
социолог, правовед 96, 97
Петти (Petty) Уильям (1623—
1687) — англ. экономист,
статистик 86
Пирсон (Pearson) Карл (1857—
1936) — англ. философ,
математик 143, 203
Планк (Planck) Макс Карл
Эрнст Людвиг (1858—1947) —
нем. физик 146
Платон Афинский (427—347
до п. э.) — древнегреч.
философ 265
Поле (Pohle) Людвиг (1896—
1926) — нем. экономист 246
Пуанкаре (Poincare) Анри
Жюль (1854—1912) —фр.
математик, физик, философ
144, 145, 146, 172, 174, 175,
234
Пуассон (Poisson) Симеон Дени
(1781—1840) — фр. математик,
физик 213, 217, 224, 225
Пуфендорф (Pufendorf)
Самюэль (1632—1694)—нем.
правовед 267, 331
Пушкин Александр Сергеевич
(1799—1837)—рус. поэт,
писатель 108
Рикардо (Ricardo) Давид
(1772—1823)—англ.
экономист 267, 269, 331, 333, 336
Риккерт (Rickert) Генрих
(1863—1936)—нем. философ
126, 133, 178, 245, 247, 281
Риман (Riemann) Бсрнхард
(1826—1866)—нем.
математик 262
Родбертус-Ягецов (Rodbertus-
Jagetzow) Карл Иоганн
(1805—1875)—нем.
экономист 78, 119, 120
Романовский Е. 196, 220, 231,
239, 240
Росси Пеллегрино (1878—1948)
363
Рошер (Roscher) Вильгельм
Георг Фридрих (1817—
1894) — нем. экономист 271
Рюмелин 7
Сей, Сэй (Say) Жан Батист
(1767-1832) — фр.
экономист 87
Сеньор, Сениор (Senior) Haccay
Уильям (1790—1864)—англ.
экономист 363
Сиджвик (Sidgwick) Генри
(1838—1900)—англ.
философ, экономист 87
566

Симнап (Simiand) Франсуа
(1873—1935) — фр. социолог,
экономист 249
Сисмонди (Sismondi) Жан
Шарль Леонар (1773—1842) —
швейц. экономист, историк
270, 271, 272
Смит (Smith) Адам (1723—
1790) — шотл. экономист,
философ 89, 121, 122, 267, 268,
331
Солнцев Сергей Иванович
(1872—1936)—рус.
экономист 78, 99, 101, 144, 146
Сорокин Питирим
Александрович (1889—1968) — русско-
амер. социолог, земляк и друг
юности Н. Д. Кондратьева
87
Станиславский (Алексеев)
Константин Сергеевич (1863—
1938) — рус. режиссер, актер
109
Степанов (Скворцов-Степанов)
Иван Иванович (1870—
1928) — рус. экономист,
философ 101
Струве Петр Бернгардович
(1870—1944) — рус.
экономист, философ 79, 350, 351,
376, 397
Тауссит (Taussig) Фрэнк Уильям
(1859—1940)—амер.
экономист, историк и социолог
278, 297, 336
Торндайк (Thorndike) Эдуард
Ли (1874—1949) — амер.
психолог 34
Туган-Барановский Михаил
Иванович (1865—1919)—рус.
экономист, историк 79, 247,
264, 341, 368, 384, 392, 393,
394, 396
Тюнен 336
Уотсон (Watson) Джон Бродес
(1878—1958) — амер.
психолог 34
Феттер 336
Филиппович (Philippovich von
Philippsberg) Евгении
Фридрих (1858—1917) — австр.
экономист 79, 244, 247
Фишер (Fisher) Ирвинг (1867—
1947) — амер. экономист,
статистик 283, 297
Фогель (Vogel Е. Н.) — нем.
экономист 278, 279
Фойгт (Voigt) A. 246
Франк Семен Людвигович
(1877—1950)—рус. философ,
психолог 144
Франклин (Franklin)
Бенджамин (1706—1790)—амер.
просветитель, полит, деятель
38
Хатчесон, Гетчесон (Hutcheson)
Фрэнсис (1694—1747) —
шотл. философ 267, 331
Чебышев Пафнутий Львович
(1821—1894)—рус.
математик 213, 215, 216, 217, 224,
226, 227
Чернов Виктор Михайлович
(1873—1952)—один из
основателей и теоретиков партии
эсеров 247
Чубер (Czuber E.) 204, 205
Чупров Александр
Александрович (1874—1926)—рус.
статистик-теоретик 7, 126, 135,
177, 178, 198, 201, 203, 207,
208, 209, 217, 223, 233
Шервуд 87
Шефтсбери (Shaftesbury) Ан-
тони Эшли Купер (1671—
567

1713) — англ. философ 267,
331
Шмоллер (Schmoller) Густав
фон (1838—1917) — нем.
экономист, историк 79, 244, 271
Шпанн (Spann) Отмар (1878—
1950) — австр. экономист и
социолог 78, 247
Шпрангер (Spranger) Эдуард
(1882—1963)—нем.
психолог, философ 247
Штаммлер (Stammler) Рудольф
(1856—1938)—нем. теоретик
права 95, 96, 245, 261
Штольцман (Stolzmann)
Рудольф (1852—1930) — нем.
экономист 78, 247
Штреллер (Stroller) P. 278,
279, 280, 281, 282, 283, 284,
285, 286, 287, 298
Штригль (Strigl) P.— австр.
экономист 74, 75, 76
Шумпетер (Schumpeter) Йозеф
(1883 — 1950) — австро-амер.
экономист, социолог 74, 278,
279, 290, 291, 292, 293, 294,
295, 296, 297, 302, 321, 328,
333, 334, 335
Эйзенгардт 244
Эйнштейн (Einstein) Альберт
(1879—1955) — нем. физик
198
Экснер Франц 239
Энгельс (Engels) Фридрих
(1820—1895) — нем.
экономист, философ 272
Юм (Hume) Давид (1711—
1776) — англ. философ 267,
331
Юровский Лев Наумович
(1884—1938) — рус.
экономист, теоретик финансов 278,
279, 290, 298, 310, 315, 324,
325, 326, 327, 328, 332, 335,
363, 371, 377
Auspitz R. 373
Black J. D. 346
Ehrenberg R. 246
Eulenburg F. 194
Liebeu R. 373
Mansion P. 217
Pribram K. 329
Reinisch 7
Wolf 246

Содержание
Предисловие 3
1
ОБЩЕСТВО И ХОЗЯЙСТВО
Глава первая
Совокупность, общество и общественные явления ... 7
Глава вторая
Строение общества и основные категории общественных
явлений 31
Глава третья
Хозяйство и хозяйственные явления 71
Глава четвертая
Основные экономические категории 117
2
ОСНОВНЫЕ ВОПРОСЫ МЕТОДОЛОГИИ ИЗУЧЕНИЯ
СОЦИАЛЬНОГО ХОЗЯЙСТВА
Глава пятая
Познавательные задачи и проблемы метода
социально-экономических наук 125
Глава шестая
Категории целесообразности, необходимости и случайности
в социально-экономических науках 148
Глава седьмая
Природа закономерности экономической жизни и проблема
номографии и идиографии в социально-экономических науках 177
Глава восьмая
Категория сущего и должного в социально-экономических
науках 243
Глава девятая
Экономическая статика, динамика и генетика . . , . 273
569

3
ТЕОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ СТАТИКИ
Глава десятая
Теория цены и равновесия товарного рынка 340
КОММЕНТАРИИ . 409
ПРИЛОЖЕНИЯ
Я?. Б. Кочеврин
Воззрения Н. Д. Кондратьева на сущность хозяйства и
хозяйственной деятельности 434
Ю. Н. Давыдов
Н. Д. Кондратьев и вероятностно-статистическая философия
социальных наук : : 453
В. В. Симонов, Н. К. Фигуровская
Николай Дмитриевич Кондратьев (краткая биография) 524
Письма Н. Д. Кондратьева Е. Д. Кондратьевой (1932—1938 гг.) 535
Именной указатель 562

KONDRATIEV N. D.
«The basic problems of economic statics
and dynamics (preliminary version)»
This is the first whole edition of the manuscript of the Russian
economist N. D. Kondratiev, which he wrote when he was subjected
to repression and had been in a prison. The book acquaints
scientist's community with unknown Kondratiev — sociologist-theorist,
philosopher-methodologist of social knowledge. In his general project
of united economic science (including statics and dynamics) the
manuscript should be an ontological and epistemological basis of all
social scienses.
Established and powerfull dogmatic marxism leaded inevitably
to total absence of thinking. Under these circumstances Kondra-
tiev's labor was also a basis of the very possibility of sciense's
existence, it's right to academic freedom. N. D. Kondratiev had his
own inner freedom of a scientist. Ht helped him to create original
probabilistic-statistical philosophy of sociological and economic
science in such tragic circumstances. This philosophy had shown
itself magnificently in Kondratiev's famous works about waves in
economic development (Kondratiev Cycles). His philosophical
conception hasn't lost it's significance for scientific knowlege today.

Научное издание
КОНДРАТЬЕВ
Николай Дмитриевич
Основные проблемы
экономической статики
и динамики
Предварительный эскиз
*
Утверждено к печати
Институтом социологии АН СССР
Редакторы издательства Г. И. Чертова, Л. С. Чибисенков
Художник А. Д. Смеляков
Художественный редактор И. Д. Богач ев
Технический редактор И. Н. Жмуркина
Корректоры Р. С. Алимова, Н. Б. Габасова
ИБ № 47617
Сдано в набор 03.12.90
Подписано к печати 05.06.91
Формат 84 X Ю8'/з2. Бумага типографская № 2
Гарнитура обыкновенная. Печать высокая
Усл. печ. л. 30,35. Усл. кр. отт. 30,35.
Уч.-изд. л. 34,6. Тираж 3500 экз. Тип. зак. 543
Цена 13 руб.
Ордена Трудового Красного Знамени
издательство «Наука»
117864 ГСП-7, Москва В-485
Профсоюзная ул., 90.
4-я типография издательства «Наука»
630077, Новосибирск, 77,
ул. Станиславского, 25.

Издательство «Наука»
выпустило в свет
в серии «Социологическое наследие»
С. Н» БУЛГАКОВ
Философия хозяйства
26 л. 10 р.
Книга замечательного русского философа С. Н. Булгакова
(1871—1944) открыла новую серию, в которую будут вклю-
чепы лучшие труды отечественных и зарубежных ученых,
внесших вклад в развитие социологической мысли. Для
С. Н. Булгакова характерно стремление синтезировать весь
комплекс социальных наук: философию, социологию,
экономику. Кроме работы «Философия хозяйства» книга содержит
ряд статей, написанных Булгаковым в разные годы
(«Основные проблемы теории прогресса», «Карл Маркс как
религиозный тип»), очерк об авторе, научный аппарат.
Для социологов, философов, экономистов, широкого круга
обществоведов.

Э. ДЮРКГЕЙМ
О разделении общественного труда.
Метод социологии
34 л. 9 р.
В книгу выдающегося фрапцузского ученого, основателя
французской социологической школы Эмиля Дюркгейма
(1858—1917) вошли две его классические работы. Одна из
них, изданная во многих странах, посвящена рассмотрению
причин и функций разделения общественного труда. В
другой работе, также получившей широкую известность во всем
мире, автор дает интерпретацию основных принципов
социологической методологии.
Для социологов, философов, широких кругов
читателей, интересующихся наследием мировой философской и
социологической мыслп.

В издательстве «Наука»
готовится к печати
в серии «Социологическое наследие»
П. А. СОРОКИН
Система социологии
42 л. 15 р.
Книга одного из крупнейших социологов первой половины
нашего столетия представляет собой попытку
систематизировать и обобщить достижения социологической мысли
начала века. Работа характерна именно для российского
периода жизни и творчества П. Сорокина, отличающегося
позитивистской ориентацией. Книга была признана
современниками как выдающийся труд, за который автор получил
степень доктора наук. Издание дополнено научным
комментарием, очерком о творчестве П. Сорокина и отзывами,
написанными видными социологами в 20-е годы.
Для социологов, философов и всех, кто интересуется
историей общественной и социологической мысли в России.

АДРЕСА
КНИГОТОРГОВЫХ ПРЕДПРИЯТИЙ «АКАДЕМКНИГА»
С УКАЗАНИЕМ МАГАЗИНОВ И ОТДЕЛОВ
«КНИГА —ПОЧТОЙ»
(по состоянию на 01.01.90)
Магазины «Книга— почтой»:
252208 Киев, пр-т Правды, 80а
197345 Ленинград, ул.
Петрозаводская, 7
117393 Москва, ул. академика
Пилюгина, 14, корп. 2
Магазины «Академкнига»
с указанием отделов
«Книга t— почтой»
480091 Алма-Ата, ул. Фурманова,
91/97 («Книга — почтой» )
370001 Баку, ул.
Коммунистическая, 51 («Книга —
почтой» )
232600 Вильнюс, ул.
Университете, 4
690088 Владивосток, Океанский
пр-т, 140 («Книга —
почтой» )
320093 Днепропетровск, пр-т
Гагарина, 24 («Книга —
почтой» )
734001 Душанбе, пр-т Ленина, 95
(«Книга — почтой»)
375002 Ереван, ул. Туманяна, 31
664033 Иркутск, ул. Лермонтова,
289 («Книга — почтой»)
420043 Казань, ул. Достоевского,
53 («Книга — почтой»)
252030 Киев, ул. Ленина, 42
252142 Киев, пр-т Вернадского, 79
252025 Киев, ул. Осипенко, 17
277012 Кишинев, пр-т Ленина, 148
(«Книга — почтой»)
343900 Краматорск Донецкой обл.,
ул. Марата, 1 («Книга —
. почтой»)
6G0049 Красноярск, пр-т Мира, 84
443002 Самара, пр-т Ленина, 2
(«Книга — почтой»)
191104 Ленинград, Литейный пр-т,
57
199164 Ленинград, Таможенный
пер., 2
194064 Ленинград, Тихорецкий
пр-т, 4
220012 Минск, Ленинский пр-т, 72
(«Книга — почтой»)
103009 Москва, ул. Тверская, 19а
117312 Москва, ул. Вавилова, 55/7
630076 Новосибирск, Красный пр-т,
51
630090 Новосибирск, Морской пр-т,
22 («Книга — почтой»)
142284 Протвино Московской обл.,
ул. Победы, 8
142292 Пущино Московской обл.,
MP «В», 1 («Книга —
почтой»)
620151 Свердловск, ул. Мамина-
Сибиряка, 137 («Книга —
почтой»)
700000 Ташкент, ул. Ю. Фучика, 1
700029 Ташкент, ул. Ленина, 73
700070 Ташкент, ул. Ш.
Руставели, 43
700185 Ташкент, ул. Дружбы
народов, 6 (<Книга —
почтой» )
634050 Томск, наб. реки Ушайки,
18
450059 Уфа, ул. Р. Зорге, 10
(«Книга — почтой»)
450025 Уфа, ул.
Коммунистическая, 49
720001 Бишкек, бульвар
Дзержинского, 42 («Книга —
почтой» )
310078 Харьков, ул.
Чернышевского, 87 («Книга — почтой»)