-1 I Ja 1 < b JJ.	; г r. Y..

Советским воин

№ 24 (643)
1970 год

Лев КОЛЕСНИКОВ
Я ИДУ
Повесть

Главное политическое управление Советской Армии
и Военно-Морского Флота

Лев Петрович Колесников
родился в 1923 году во Влади-
востоке, и детство его прошло
вблизи моря. В годы юности
жил в Средней Азии. Хотя мо-
ре было далеко, оно манило
по-прежнему, и после оконча-
ния десятилетки он подал за-
явление в военно-морское учи-
лище.

Но шел 1941-й год. Воен-
ком направил Льва Колесни-
кова в летную школу. Он стал
летчиком-истребителем. Небу
отдал свои лучшие двадцать
лет.

За это время испытал все,
что положено испытать летчи-
ку: познал бой, пережил ряд
острых моментов уже в мирное
время, ощутил силу воинского
товарищества и дружбы.

Поэтому и пишет Л. Колесников о летчиках. О них повести
«Тайна Темир-Тепе», «Долина мигов», роман «Небо», сборники
рассказов «Первый полет» и «Линия поведения».

Недавно писатель побывал в творческой командировке на
Тихом океане. Несколько месяцев плавания на одном из боевых
кораблей помогли ему написать новую повесть «Я иду». В ней
читатель встретится с героями повести «Линия поведения» —
Алексеем Скворцовым и Виктором Дмитриевым. Рассказ ведется
от лица сына Алексея Скворцова — Валентина.
У отца была поговорка: «Любить — так королеву,
летать — так на истребителе».

Когда мне пришла пора найти мечту о будущем,
с истребителями получилась неясность. Многих това-
рищей отца уволили в запас — шло сокращение Воору-
женных Сил.

Я стал мечтать о многом. Быть геологом, архитек-
тором, атомщиком, журналистом (это в зависимости
от того, про что я смотрел кино). И даже просто хо-
тел удрать из дома на Дальний Восток. Про комаров
летом и стужу зимой я забыл. Но отчетливо помнил
деревья, на которые забирается дикий виноград, и лас-
ковое море возле санатория «Океанский». На Даль-
нем Востоке можно было работать тигроловом. И я
удрал бы, но мне вдруг стало жаль маму.

В семнадцать лет я скромно остановился на про-
фессии поэта:

Актрисе Гале шлет привет
Еще не признанный поэт.
— Тебя и потом не признают,— сказала соседка
Галя.

Я обиделся и перестал о ней думать.

Зато по-настоящему задумался — кем же мне все-
таки быть? Экзамены на аттестат зрелости вот-вот.
Впору кричать «Мама!»

Кем быть?

Мама сама пришла ко мне на помощь.

Нарядная и торжественная (я понял: чтобы под-
черкнуть вольность разговора), она однажды усадила
меня к столу напротив и спросила:

— Ты хочешь сделать меня счастливой?

Я, разумеется, хотел, поэтому сказал:

— Ну.— Так у нас в классе было принято гово-
рить в смысле «да».

— Валя, когда я была девочкой, то страстно меч-
тала стать врачом. Настоящим, большим врачом. Но
случилась война. Я закончила курсы медсестер. По-
том меня нашел твой отец, и я за ним ездила по таким
медвежьим углам, где кроме санчасти... Короче: опе-
рационная сестра — все, чего я достигла. Поступи в
медицинский институт.

— Ма, но я занимаюсь спортом и посмотри...— я,
подняв рукав, согнул руку в локте.— Такая сила, и
вдруг пилюли, пластыри и прочие там градусники.

— Никакого представления! — рассердилась ма-
ма.— А хирургия? В ней нужны именно крепкие руки.

Я задумался. В общем-то мама говорит интерес-
ные вещи. Пирогов, Бурденко, Филатов...

— Ладно. Поступлю в медицинский,— соглашаюсь
я. Мама все-таки права: приятно делать людям при-
ятное.
Мама уже действовала. Положила передо мной
стопку книг.

— Учебниками на два курса ты обеспечен.

А вскоре она устроила мне возможность посмот-
реть операцию. Меня подключили к группе практи-
кантов из мединститута. Надев белый халат, колпак
и плотные чулки поверх тапочек, скрыв до глаз лицо
марлевой повязкой, я вместе со студентами встал на-
против профессора. Он много говорил по латыни, и я
почти ничего не понял. Зато я увидел руки профес-
сора—они были мощными. Он пошел к умывальнику,
а мы в операционную. По-русски тоже было кое-что
сказано, и я знал, пока профессор моет руки, боль-
ного подготовят к операции. Стал смотреть, как будут
готовить. Больного задрапировали белыми простыня-
ми. Усыпили и спрятали лицо под белый балдахин.
Открытой оставалась лишь часть живота; она содро-
галась в нервном дыхании. Лица окружавших стол
людей закрыты повязками, и видны были только на-
пряженно внимательные глаза. Мне стало не по себе.
Я сильнее упер ногу в пол, чтобы не дрыгалась, среди
студентов были девушки, и я боялся показаться сла-
баком. Ассистент провел чем-то по животу больного.
Я подумал, что он намечает место предстоящего над-
реза — «готовит». Но неожиданно из-под его пальцев
хлынула кровь. Меня замутило, и я едва не выско-
чил из операционной. Коленку я уже остановить не
мог, она откровенно подпрыгивала. На счастье, все
смотрели туда, где работал ассистент. Он беспощадно
растянул надрез. Его края мигом обложили салфет-
ками. Моя мать быстрыми движениями кидала в руку
ассистента блестящие инструменты. И тогда пришел
профессор. Он и вовсе забрался больному в самое
нутро. Тут вдруг страх отпустил меня. Обрамленный
4
салфетками разрез обрел вид пособия, по которому
профессор спокойным голосом читал студентам оче-
редной урок. Глаза окружающих тоже стали спокой-
ными. Деловито позвякивали инструменты, белые лю-
ди в белом помещении творили привычное дело.
Профессор, что-то зашив внутри, зашивать снару-
жи поручил ассистенту. Вышел. Я тоже потихоньку
удалился из операционной. На меня навалилась не-
обычная усталость. А ведь я был просто зритель.
Я снова вспомнил напряженный взгляд мамы, асси-
стента, других участников операции.

Закурил, закончив отмывать руки, профессор. За-
курил жадно, как показывали в кино про солдата, что
уцелел после жаркого боя. И так здесь ежедневно, по
нескольку раз в день.

Домой я пришел совсем разбитый и впервые за-
думался вот над чем: мои родители... Да разве толь-
ко мои! Очень уж заботливо оберегали нас от все-
возможных трудностей. Мол, сами всего натерпелись,
так пусть хоть дети... И хотя они порой попрекают:
мы в ваши годы!., это им не мешает пичкать нас вкус-
неньким и наряжать в школу, будто на праздники.
Даже в турпоход меня снабдили новенькими джин-
сами и приемником на полупроводниках. Теперь, на
пороге самостоятельности, я вдруг ощутил нехватку
житейских навыков, трудовой закалки и необходимо-
го мужества.

За такими сомнениями и застала меня вернув-
шаяся с дежурства мама. Посмотрев на меня внима-
тельно, устало присела на стул.

— Я так мечтаю когда-нибудь тебе ассистировать
И тогда меня подхлестнуло. Что же я в самом деле
какой-нибудь слабак несчастный?! Йет, черт побери!
Я напряг мышцы и, ощутив их силу, ощутил и нуж-
ную мне уверенность. Пообещал матери не то, что
спокойно, а даже небрежненько;

— Ма, я стану врачом!
Я пойду

Как-то в конце моего последнего школьного апре-
ля я сидел над учебником, не прочитав в нем ни од-
ной строчки, размышляя, кому-то завидуя и на что-то
надеясь. Было бы куда разумней сделать разрядку.
Прогуляться вдоль набережной, покидать в воду ка-
мушки. Но даже из-за стола не встанешь. Родители
сегодня дома. Ходят на цыпочках — сынуля готовит-
ся к экзаменам! Пятиклашка Иринка добросовестно
зубрит в своем уголке. Но положи поверх учебника
роман Жоржа Сименона — она разом поднимет па-
нику:

— Мама! Валька опять не занимается.

В передней раздался звонок. Я с необычной для
меня расторопностью кинулся к дверям. Открыл и
едва не ослеп от ударившего в глаза золотого блеска,
что исходил от широких погон, эмблем, нашивок, кор-
тика и двух рядов пуговиц. Передо мной стоял высо-
ченный флотский офицер. Золото и стерильно белая
сорочка с особой силой оттенялись черным его костю-
мом. Да и сам он был смугл лицом, с черными густы-
ми усами и бровями. Только в виски ему вкрапилась
седина. Моряки в нашем далеком от морей городе —
редкость, и я невольно охватил гостя взглядом всего
целиком — от царственно нарядной фуражки до боти-
нок, надраенных так, что, глядя в них, можно было
бриться.

— Скворцовы здесь? — спросил моряк и сам же
ответил: — Здесь. Вот она, папина копия,— кивнул он
на меня выглядывающей из-за его спины чернявой
женщине. Та согласилась: — «Копия».

А я пригласил:
— Входите, пожалуйста.

Моряк пропустил женщину и такую же, как наша
Ирка, голенастую пигалицу. Родители уже были в пе-
редней.

— Виктор!

— Леша!

Отец и гость схватились так, словно собрались бо-
роться. Про остальных они на время забыли. Потом,
опомнившись, начали нас всех знакомить. Я и без
этого догадался: наш гость — тот самый Витька, что
мечтал стать летчиком, а угодил на флот. Еще я об*
радовался: за учебники меня сегодня не засадят.
И точно.

— Валентин, ты все сделал?

— Ну.

Мама поспешила сообщить:

— Он неплохо учится.

С Иринкой будет еще громче. Гостям продемон-
стрируют ее тетрадки, а в них, что ни страница, то
«пять». И почерк у Иринки каллиграфический. Мне
было любопытно другое. Витьку, то есть Виктора
Владимировича Дмитриева, отец вспоминал часто.
Вспоминал он и Адочку (стало быть, Аиду-Марию-
Сан-Паулину и что-то там еще такое, как весело пред-
ставилась она, тут же попросив называть ее по-русски
Аидой Павловной). А когда родителям случалось
ссориться, мама говорила:

— Вот бы и не отдавал Адочку своему Витьке,
раз я для тебя не такая. Одним словом, в тот апрель-
ский вечер в нашем доме навис дух соперничества.

Отец и Виктор Владимирович ревниво осматри-
вали друг друга. «Ничья»,— отметил я про себя.—
Отец — подполковник, Виктор Владимирович — капи-
тан второго ранга. То есть у того и у другого на пого-
8
нах по два просвета и по две звезды. Наград у них
поровну. Форма... Да, морская, пожалуй, нарядней.

Под роскошной фуражкой капитана второго ранга
оказалась не менее роскошная лысина. Виктор Вла-
димирович, пришлепнув по ней ладонью, небрежно
пояснил:

— Море, соль.

Отец поспешно показал макушку (там тоже что-то
прояснилось) и не остался в долгу:

— Шлемофоном потерло. Опять же вибрация.

Женщины продолжали свой разговор:

— Да. Я операционная сестра. Сегодня у меня от-
гул.

— Я тоже работаю,—сказала Аида Павловна,—
учительница. Правда, прервала стаж. Нас перевели
на другое место. С нового учебного пойду опять.

Они отправились смотреть кухню и готовить заку-
ску, наша Иринка и Дмитриевская Аленка поскакали
во двор. Там заманчиво гомонила детвора.

— Аленка не отстанет? — спросил отец.

— Нет. Аида —педагог и весь наш отпуск зани-
малась с ней.

— Она у вас одна?

— И сын есть.— Выбил у отца последний козырь
Виктор Владимирович.— На первом курсе института.
Будет физиком.

— А наш — хирургом.— Отец посмотрел на меня
так, будто я уже Пирогов.

Моряк спросил:

— Ну, как? Не жалеешь, что стал летчиком?

— С первого взлета — чувство свободы. Если хо-
чешь, могущества. Самолет послушен тебе. Мысль
работает четко. В общем, словами передать трудно.
Самому надо прочувствовать.
— Я для начала другое прочувствовал,— сказал
гость.— Мы для начала обороняли Севастополь. Как
дрались моряки, ты знаешь.

— Ты же еще не был моряком.

— Раз принял присягу в морской форме — моряк.
Форма обязывает. Ни разу... Понял? Ни разу в исто-
рии Красного Флота ни один корабль не спустил фла-
га перед неприятелем. Когда командир берет не пис-
толет, а финку — знак, что будет биться грудью в
грудь, когда его матросы со связками гранат кидают-
ся под танки, не забудешь, какую надел форму. А мо-
ре? Из Севастополя я уходил на катере абсолютно не
по погоде для такой посудины, и первую качку испы-
тал, имея две раны в бок, а третью в голову. Потом
из самой соли выходил с Керченским десантом. И в
Новороссийске... видел бы наш торпедный удар в мол.
Торпеды повыскакивали на берег и так помели фри-
цев, что больше они не опомнились.

Виктор Владимирович задумался. Отец не преми-
нул вставить слово:

— Тут для тебя война закончилась. Был приказ
отозвать курсантов с фронтов и засадить их за учебу.

Капитан второго ранга нехотя признал:

— Приказ был. Но стажировку я проходил опять-
таки на действующем крейсере. Из главного калибра
били по противнику.

— Видел. Прикрывал вас с воздуха. Уже не те
были баталии. Ладно. Когда ты приступил к учебе, я
£е закончил. Вскоре в паре дрался против шестерки.
И с десятикратно превосходящим противником дове-
лось схлестнуться.— Описав бои над Неманом, отец
сказал: «И мирное время для летчика всегда немного
фронт».

— А для моряка? — оживился было притихший
Виктор Владимирович.— Не спорю, в авиации непри-
ятности случаются чаще. Но у нас несравненно много-
численней экипажи, и в случае беды в нее попадают
порой сотни людей. На море бывает — корабли исче-
зают. Исчезнет и точка. Бывает, и люди исчезают с
борта. А возьмем быт. Ты, Леша, пижон в сравнении
со мной. Отлетал, отслужил и домой. Я же проболта-
юсь в морях, приткну корабль к пирсу и черта сразу
увижу своих. Всегда найдется, что подкрасить, под-
ремонтировать. И продукты прими, и топливо, бое-
припасы пополни. Дал добро на сход старпому —сам
сиди. Старпом вернулся, по замполиту жена тоскует.
Опять сиди в железе. Только собрался на берег —
команда: «Корабль экстренно к бою и походу приго-
товить! По местам стоять, с якоря сниматься!» Вот и
прощай, любимый город. На севере корабль зарастает
льдом. В южных морях воздух струится над железом,
как над плитой в камбузе. А в шторм? Трапы из-поД
ног уходят. Приляжешь — тебя норовит на попа по-
ставить. Жидкой пищи не подашь. Угодишь за борт, и
спасательный жилет не выручит: поверх воды идет
эмульсия, какая на плаву не держит и дышать не
дает.

— У нас же,— не выдержал отец,—весь, как са-
тана, в аэродромной пыли и самолетной копоти. Дви-
гатели'ревут — в ушах свербит. Кислород сушит глот-
ку. А курсант? Это явление особое. От его фокусов
можно вполне стать заикой. И... И еще документа-
ция...

— Удивил! — едва не подскочил на стуле Виктор
Владимирович.— Да нам ее десантными баржами не
перевозить!

— Зачем же вы мучаетесь? — спросила услышав-
шая конец разговора мама.
Аида Павловна добавила:

— При сокращении рапорты принимали запросто.
Мужья разом объединились:

— Что бы вы понимали?

— И вообще мы не жалуемся. Мы... хвалимся!

Тут все переглянулись, рассмеялись, и спор сме-
нился весельем.

— За тех, кто в море! — закричал отец.

— За тех, кто в небе! — отозвался моряк.

— Сложись по-другому, из тебя бы, Виктор, полу-
чился король-летчик,— заверил отец.

—- А из тебя — железный корабел,— не остался в
долгу Виктор Владимирович.

Потом отец рассказал ряд известных мне авиаци-
онных эпизодов. Гость говорил о морях. Я слушал и
словно видел мягких, как белые муфты, медвежат, что
озоровали на льдине, плывущей в северное сияние.
Мне, прыгая из южной волны, улыбались дельфины.
И ночью мне снились коралловые атоллы, кивающие
с них пальмы, и над палубой — наш гордый флаг,
который мы ни разу не спустили перед врагом.

На другой день мы показывали гостям город. За-
кончили его осмотр вечером, на кургане, где в войну
проходили отчаяннейшие бои. К главной статуе мемо-
риального сооружения там ведет бетонированный зиг-
заг. Я люблю смотреть на статую с угла этого зиг-
зага. Каменная, без малого стометровая женщина не
выглядит тяжелой. Наоборот: фигура отца и его дру-
га в свете прожекторов показались монументальными.

Получилась такая, врезавшаяся в память картина:
подполковник и капитан второго ранга по случаю
кануна праздника при всех боевых наградах стоят,
осененные поднятым каменной женщиной мечом. Его
острие едва не касается по-весеннему набухших обла-
12
ков. Облака летят быстро, и кажется, будто летит
женщина, рассекая упругий, гудящий воздух. И еще
осеняющий, одновременно зовущий ее жест как бы
относится к отцу и его другу. Я тоже услыхал зов и
принял благословение. Даже отозвался вслух;

— Я пойду!

Я пошел!

«...Матрос улыбается.

— Посмотри на небо. Где берега в нем? Так и в
море. И такое же оно глубокое. Ну, как, браток, про-
сторно, а?..

...Она ругает меня, а я, став в гордую позу, реши-
тельно заявляю:

— Сердись или не сердись на меня — все равно, а
только в монастырь я не пойду, потому что не желаю
плесенью обрастать...»

Такие строчки вижу я в раскрытой книге Нови-
кова-Прибоя. И вижу за ними мерно наступающие
соленые валы с гребнями из белой пены. Я слышу
бурлящий их шум и крики чаек над ними. Но я не
вижу, как на страницы книги ложится тень и не слы-
шу затаенного дыхания за моей спиной.

— Ты почему это читаешь? Так читаешь...

Я вздрагиваю и хочу отложить книгу, но мама на-
кладывает на нее ладонь. Ладонь будто подчеркивает
название рассказа: «СУДЬБА».

— Ты напрасно волнуешься, ма,— спешу я ее успо-
коить.— Я пойду в монастырь... То есть, тьфу! Про-
сти, пожалуйста, в мединститут.
Я сдержал обещание — поступил в медицинский и,
таким образом, исполнил мечту нашей мамы. Я изу-
чал латынь, формакологию, анатомию, хирургию и
другие нужные медику дисциплины. Случалось ли мне
сомневаться в правильности выбора? Случалось.

Помню одну бескровную, но весьма сложную опе-
рацию. Для начала, как могу, популярно объясню ее
суть. У больного неритмичная, «мерцающая» работа
сердца. Ритм можно восстановить сильным электро-
разрядом. Разряд может «подогнать» нужный толчок
сердца, может и остановить. А на стенках сосудов бы-
вают сгустки крови. От разряда они могут оборвать-
ся и все позакупорить. Меры, конечно, принимаются.
Есть синхронизатор, посылающий разряд в нужное
мгновение. Есть растворители сгустков. Но все равно
есть и опасность. Поэтому во время такой операции
все готовы к хирургическому вмешательству.

Больной был в одних трусах, и мы прочитали на
его груди татуировку: «Нет счастья в жизни мне».
Вольтметр показывал почти пять тысяч вольт. На зе-
леном экране светящаяся точка быстро плела замысло-
ватый узор. Так работало сердце. Хирург дал команду
приготовиться. Ассистент прижал к груди больного
наконечник электрода.

— Дать разряд!

Больной судорожно вскинулся. Не будь привязан,
он обязательно слетел бы со стола. А мне почудилось,
будто и меня шибануло чудовищным разрядом. Трях-
цув головой, я посмотрел на экран. Светящаяся точ-
ка, чуть выровняв узор своего танца, продолжила те
же бестолковые кандибоберы. Хирург приказал:

— Добавить еще двести.

Куда же добавлять-то! Однако зарядили конден-
сатор.
При втором ударе я подумал, что на больном
лопнут привтзные ремни. Обошлось. Й тут мы уви-
дели чудо: з. ездочка на экране стала чертить ровные
зубчики.

— Ну, вот, чудак,— сказал хирург.— А то, ишь,
«нет счастья в жизни мне».

Я же подумал: «Это мне нет счастья». Посмотрел
на спящего под наркозом больного и, выйдя в кори-
дор, попросил у товарища сигарету. Закурил в первый
раз. И этого у меня не получилось. Лишь накашлялся
до слез. Смогу ли я так вот спокойно давать распо-
ряжения во время операции? Смогу ли так направить
в грудь человека сильнейший разряд, который, будь
на долю секунды продолжительней, убьет, спалит, как
молния? Что поможет моим рукам обрести твердость,
а мозг заставить работать ясно при любой обста-
новке?

Бывали, бывали у меня сомненья.

А мой отец по-прежнему уезжал на аэродром
училища. Привозил с него запах степи и машины. Его
морщины затвердевали. Омедненный ветрами и солн-
цем, он все больше походил на индейского вождя,
только перьев ему на голове не хватало.

А разыскавший в свое время отца Виктор Влади-
мирович писал письма о морях.

Нет. Не подумайте чего-нибудь такого. Я учился.
Я доучился. Судя по оценкам, неплохо.

И вот началось распределение...

Мама сказала:

— Я говорила с главным. У нас намечаются ва-
кансии.

На этот раз я решил все сам. Я сказал:

— Прости меня, мама. Но я уже распределился.
Через военкомат. Иду в море. Судовым врачом иду.
В морях

Мама сказала, что я ее убил. Я нале мнил:

— Мама, ты своих родителей тоже убила, когда
уехала с папой на Дальний Восток?

— Так ты еще и на Дальний Восток? — оконча-
тельно испугалась она.

Да. Буду служить на Тихом океане.

— Ну, подожди. Придет отец... я... Я еще бабуш-
кам и дедушкам напишу!

Бабушек с дедушками я любил и в плане, в ка-
ком мне грозила мама, их не опасался. Они делали
революцию. Имели твердое убеждение: смолоду тру-
дов не познаешь — человеком не станешь.

Отец, узнав о случившемся, спросил:

— Тебе военком приказал?

— Сам у него попросил назначение.

— Причины?

— Считаю — каждый порядочный человек должен
послужить в армии. И потом хочу обрести настоящее
мужество, собранность.

— Служба их дает,— согласился отец.— Что ж,
жена, видимо, так нужно.

Мама заплакала. Отец тоже пригорюнился, и я
впервые увидел, что он не молодой, мой отец. В по-
редевших волосах белые нити, и плечи опущены. Мне
и самому стало грустно и немного страшновато. Все
же я очень привык к дому, к семье и в общем-то очень
беззаботному быту — все под руками, вовремя пости-
рано, приготовлено.

Родители организовали прощальный ужин. Была
на нем и Люся. Она пела под гитару:

Там кроши арктические глыбы,
Будь, как черт, и айсберги дави,
Плюнь в пучину,
Если встанет дыбом... ,
Только маму вдруг не позови.

Отец бодрился. Вспоминал свои первые годы
службы. Вот одна из рассказанных им историй:

«...Когда я был курсантом, меня и моего приятеля
Пашку одно время донимал вопрос: почему так —
иной закончит на двоих с братом три класса церков-
но-приходской, а командует нами, недавними десяти-
классниками. Приказания сержантов мы, конечно,
выполняли, но при малейшей возможности сачка-
нуть — сачковали.

В конце сорок второго пришел к нам на должность
коптерщика один хромой дед. Вот уж этот был испол-
нителен до предела. Картошку чистить, сапоги латать,
двор подметать, печь сложить, белить, красить, погру-
зить, разгрузить, на любое приказание, на любую
просьбу одно: «Слушаюсь! Будет сделано!» Поначалу
им лишь сержанты командовали, а потом и курсанты
стали пользоваться его трудолюбием. Старшина при-
казывает Пашке:

— Проведите свет в новую землянку!

Пашка:

— Слушаюсь. А сам к деду: «Дед, ты все умеешь.
Протяни свет, а то меня этому в школе не учили».

Дед протягивает. Пашка докладывает об исполне-
нии приказания.

Однажды мне поручили нарисовать заголовок к
стенгазете. Рисовать я умел. Брал обычно облигацию
и перерисовывал с нее завитушки. Нарядно получа-
лось. Но в тот раз у меня не было вдохновения. Вот
я и обратился к деду:

— Ты все умеешь. Нарисуй заголовок.
Он, как всегда, с готовностью согласился. Но ри-
совать, не двор мести. Дано не каждому. Я и Пашка
стали смотреть, как у деда будет получаться. Пока
он раскладывал бумагу, краски и кисточки, мы спро-
сили:

— Ты человек пожилой, солидный. Тебе не тошно,
когда старшина тебя поучает?

— Не тошно,— ответил дед.— Он не высшей мате-
матике учит. А в солдатской науке он — профессор.

Дед все приготовил и вдруг преобразился. Был он
маленький, щуплый, лет ему за сорок, и нам он казал-
ся старикашкой. А тут распрямился, одернул гимна-
стерку и вроде бы помолодел лицом. Отступил на шаг
от стола, зорко посмотрел на бумагу, затем, накинув-
шись на нее с кистью, сделал несколько быстрых рос-
черков. Мы обалдели!

На бумаге появился стремительный профиль лет-
чика. Так же стремительно вытянулось название газе-
ты «Взлет» и зигзаг дыма от сбитого фашистского
самолета.

— Дед! Где ты так научился?!

Он был занят рисунком и ответил рассеянно: «Да
вот... В студии Грекова. Я там живопись преподавал».

Опомнившись, засмущался., мол, получилось — по-
хвастал. Потом мы узнали: художник пошел в опол-
чение, защищал Москву. После ранения был направ-
лен к нам. Мы, конечно, «доложили» о деде замполи-
ту. Художника пожурили и отправили работать по
призванию».

Такую историю рассказал в прощальный вечер
отец. Я обещал ему:

— Буду служить не как интеллигенток, а как на-
стоящий интеллигент.
На Дальнем Востоке я получил назначение без из-
лишней волокиты. Кадровик еще и поторопил меня:

— Быстро! Сегодня выходите в море.

Получив назначение, спал, сидя в автобусе, и бо-
лее или менее осмотрелся лишь перед трапом на эсми-
нец, где предстояло служить. Вспомнил слова песенки:
...Только маму вдруг не позови.

Позвать маму хотелось — такая была вокруг глу-
хомань. Крутые, поросшие тайгой сопки закрывали
половину неба. Местами они обрывались каменными
отвесами. Какие-то постройки — в общем-то не ма-
ленькие — сиротливо белели у подножья скал и на их
фоне казались хрупкими, игрушечными. Широкая
бухта из-за величия сопок выглядела узкой. Но сколь
ни была подавляюще-грозной природа, еще грознее
был вид военных кораблей. На глыбищах серого же-
леза вздымались надстройки, мачты, трубы. Палубы
щетинились орудийными стволами, ракетными контей-
нерами, торпедными аппаратами. Гудели машины,
лязгало железо, раздавались зычные команды.

Едва я поднялся по трапу, как ко мне подошел
офицер и осведомился:

— Кому и как о вас доложить?

— Лейтенант Скворцов прибыл на должность на-
чальника медицинской службы.

Офицер приказал матросу:

— Проводите к командиру.

Матрос озорно осмотрел меня. Я был еще в штат-
ском, с пижонским саквояж-портфелем в руке, и вид
у меня для военной обстановки был достаточно кари-
катурным. Спотыкаясь о какие-то рельсы, скользя
по влажному железу, боясь наткнуться на углы и раз-
ные выступы, я нырнул вслед за сопровождающим в
тесный коридор и едва нагнал его на повороте. Там
был крутой и узкий трап. Матрос помчался вверх, я
за ним. Больно ударился затылком о закраину люка,
разозлился и крикнул:

— Стой! Ты что? Нарочно? Ведь знаешь, я на ко-
рабле первый раз.

Матрос хмыкнул:

— По трапам медленно не положено.— Но тут же
сменил темп и полез дальше, как ревматик. Снизу за-1
орали:

— Эй! На трапе! Вы что —уснули?
— Нового доктора провожаю. Они быстро не при-
выкли,— скорбно объяснил матрос.

А проклятые трапы вели с этажа на этаж мимо
чьих-то полированных дверей, через какие-то затем-
ненные чердаки, битком набитые всяческими прибора-
ми и агрегатами. Наконец через узкий лаз мы выбра-
лись на мостик.

— Командир здесь,— сказал матрос и цирковым
броском кинул свое тело обратно в люк. Не успел я
сделать шага, как снизу раздался вскрик и встрево-
женные голоса. Я, не задумываясь, бросился вниз.
Своего проводника я узнал по росту, по фигуре, инту-
итивно, как угодно, только не по лицу. Лицо было в
крови. Парень, красуясь передо мной своей ловко-
стью, явно перестарался и зацепился носом за какой-
то штырь на откинутой крышке люка.

— Где у вас санчасть? — завопил я. Меня и по-
страдавшего увлекли вниз. Оглушенный непривычной
обстановкой, накопившимися впечатлениями, я все-
таки каким-то чудом строил план предстоящей опе-
рации и даже успел рявкнуть на раненого:

— Руки! Не лазь руками. И еЩе подумал: «Если
это не преисподняя, то тогда что же она?» В одном
из провалов тускло блеснули снаряды, где-то гудели
механизмы, а кругом ободранными жилами тянулись
трубы и разная проводка. Встречные матросы отска-
кивали, уступая нам путь, жались спинами к перебор-
кам. Позади нас кто-то замывал швабрами кровь.

Мы вошли в достаточно просторное несимметрич-
ное помещение. Ого! Стол, шкаф с инструментами, ме-
дикаментами и привычный мне запах медицины.
Швырнув саквояж в угол, я стал мыть руки. Два
дюжих медработника-матроса вытолкали лишних, со-
драли с моего пациента берет. Один сказал:
=— Растяпа.

Второй медбрат встал к инструментам. Динамик
на переборке объявил:

— Корабль к бою и походу экстренно подготовить!

И сразу же сильнее загудели мацГины. Этот звук
мне напомнил аэродромный гул набирающих оборо-
ты турбин. Я был немного сердит на матроса. Привыч-
ное с детства гудение, доля злости укрепили мои руки,
и я уверенно приступил к работе. Матрос смотрел мне
в лицо вызывающе и крепился изо всех сил, чтобы не
проявить даже малейшей слабости. Короче, он оказал-
ся еще тем петухом! Но мне такое было в облегчение.
Быстро обработав рану, я стал шить. Приговаривал:

— Шовик тебе наложу косметический. Девушка
не разлюбит.

Тут все помещение качнулось.

— Что это? — рассердился я.

— Мы пошли,— ответил медбрат.

Ах, да! Я ведь на корабле.

— Перевязать сумеете?

— Есть перевязать.

Вот. дьяволы полосатые! Перевязали они чудака
лихо. Раздели, шлепнули ниже спины, уложили на
койку. Один сказал:

— Это тебе за шутовство перед лейтенантом. Мы
все знаем.

А задержавшись за дверью, я услышал:

— Лейтенант в норме. Соображает.

Я пошел, будто орденом меня наградили. В про-
ходах, на трапах не толкались — все стояли по ме-
стам. Припоминая свой недавний путь, я, не спеша,
выбрался наверх и осмотрелся.

Кругом было море.
Встреча

Теперь стоит объяснить следующее. Прежде чем
ехать на службу, я списался с Виктором Владимиро-
вичем. Попросился на его корабль, если будет вакан-
сия. Вакансия была. Осталось доложить ему о прибы-
тии. Подслушав, что надо говорить, выходя на мостик,
я резво собезьянничал:

— Прошу разрешения на мостик!

Мне разрешили, и я увидел Виктора Владимирови-
ча. На нем была пилотка и похожая на летную кожа-
ная куртка.

— Товарищ капитан второго ранга, лейтенант
Скворцов прибыл для прохождения службы на вве-
ренном вам корабле.

Виктор Владимирович рассмеялся, пожимая мне
руку, оценил:

— Доклад почти военный, даром что в штатском.
Поговорим позже, а сейчас будем стрелять. Разрешаю
посмотреть.

Я выбрал место на крыле мостика, нависающем
над бортом и, уцепившись за поручни, стал смотреть.

На востоке вечернее море имело свинцово-фиоле-
товый отлив. За кормой, за белым буруном от винтов
вспухали подушки изумрудного оттенка. На западе
косо бьющий из-под тучи луч сыпал на волны золо-
тые блики. Море было многоцветным. Впереди и сзади
по этому многоцветью скользили такие же, как наш,
корабли. Мы перемигивались с ними сигнальным про-
жектором. На мачтах взмахивали крылья радиолока-
торов. Пушки., задрав зевластые рыла, обнюхивали
небо. Было что-то беспощадно грозное во всем этом
движении. Я вспомнил, как, бодря себя перед поезд-
кой, напевал про бригантину, которая поднимает па-
руса, и внутренне улыбнулся легковесности своих
представлений. Бригантина... Тут другое: готовые к
бою орудия в ряд зловеще на солнце сверкают!

Вдруг люди на мостике оживились. Старпом сно-
ровисто забегал от ветроотражательного щита к люку
боевой рубки, отдавая отрывистые команды. Сигналь-
щики вскинули бинокли к небу. Орудийные стволы
уставились в том же направлении. Лишь Виктор Вла-
димирович оставался неподвижным у машинного те-
леграфа, стрелки которого показывали «самый пол-
ный».

И тут...
Я знал, что пушки стреляют громко, но не думал,
что настолько. Подняв алый парус из пламени, они
долбанули так, что я едва не упал. Подпрыгнул эсми-
нец всей своей железной массой, и я понял, почему
матросы сняли в каютах плафоны, а зеркала заклеи-
ли крест-накрест бумагой. Это спустя минуту я по-
нял. А для начала помотал головой, чтобы избавиться
от глухого звона в ушах. Потом, призвав на помощь
все свое мужество, постарался разобраться в сути
события. Посмотрел в направлении стволов и в облач-
ных прорехах увидел самолеты. Залпы бухали один
за другим, и на половине пути к самолетам (так по-
ложено при учебной стрельбе) зажигались звездочки
разрывов. Я, знавший летчиков с детства, подумал:
«Ведь там тоже сидят смекалистые ребята!» И мне с
особой наглядностью представилась наша мощь в
случае взаимодействия идущих по морям и летящих
над ними.

Залпы отмахали четко через равные интервалы по
времени, и я, хотя еще слабо разбирался в происходя-
щем, угадал: экипаж работал слаженно. Виктор Вла-
димирович объявил по трансляции:

— За стрельбу нам пять баллов.

Он объявил благодарность офицерам и матросам.

Дали команду пить чай. Виктор Владимирович
привел меня в кают-компанию — уютное помещение с
семейным столом, мягкими креслами и пианино, на
котором красовалась великолепная модель нашего эс-
минца. Вестовые уже крепили плафоны на место. Ко-
мандир представил меня офицерам и показал мое по-
стоянное место за столом.

После чая Виктор Владимирович пригласил меня
к себе в каюту. Размером она была не так уж намно-
го меньше современных двухкомнатных квартир. Хо-
25
зяин достал из холодильника лимонад, мы сели на
диван и начали беседу. Поговорили о семьях. Потом
он спросил:

— Ну как? Темный лес?

— Не совсем. Я после встречи с вами много читал
о флоте. И, наверное, не совсем серый. Я знаю: пото-
лок здесь называют подволоком, полы — палубами, а
стенки — переборками. Кухня — камбуз, повар — кок.
Части палубы, начиная с носа: бак, шкафут, ют.

— Ого! Похвально,— поощрил меня Виктор Вла-
димирович.—А уставчики подчитал?

— Немного. Знаю, что, входя на корабль или схо-
дя с корабля, надо приветствовать флаг. С катера
надо тоже приветствовать корабль.

— Добро. Подчитаешь уставы, сдашь мне по ним
зачеты, примешь присягу, и тогда в служебное время
отношения у нас будут только служебные.

— По-другому я не мыслю,— сказал я. А он объ-
яснил:

— Твоя каюта вниз, два поворота направо, еще
раз вниз и третья дверь по счету. Отдохни с часок и
выходи на мостик. Посмотришь, как будем ловить
подводную лодку.

— Атомную?

- Да.

Подводную лодку мы не поймали. Она нас пойма-
ла. И торпедировала. Учебные торпеды прошли под
килем, что означало: возьми подводники прицел выше,
по-боевому, и нам бы крышка! Торпеды всплыли.
Обозначили себя ракетами и зажгли фонарики (бой
был ночным). Всплывали торпеды носами вверх. Носы
были окрашены красным. Они раскачивались в свете
прожекторов, будто дразнили нас языками. На мое-
го
тике ругались. Теперь нам оставалась скучная зада-
ча — выудить торпеды. Корабли, застопорив машины,
встали в круг. В кругу шныряли катера. Я тоже злил-
ся и крыл подводников на все корки. Понимал: это
хорошо, что они у нас такие, но все равно крыл.

Я уже «болел» за наш эсминец.

На берегу

Потом было несколько недель сухопутной жизни.
Мне подобных собрали на занятия. Распорядок был
плотным, но рассказывать об этом скучно. Зато на
палубу эсминца я вступил настоящим (хотя бы по ви-
ду!) морским офицером. Отец в свое время привил
мне любовь к спорту, и портной сделал мне компли-
мент:

— На вашу фигуру форму шить приятно.

Уставы я подзубрил, на строевой нас погоняли, вот
и поднимался я на палубу, держа руку у коаырька,
не теряя осанки на зыбкой сходне.

Командир принял у меня зачеты и, давая добро
на самостоятельную работу, напомнил:

— Ты не только врач. Ты—начальник. Начальник
медицинской службы корабля. Это значит — требова-
тельность к подчиненным. Отличившихся — поощрять,
с нерадивых — взыскивать, самому — быть во всем
примером.

На выходе от командира меня ждали старший лей-
тенант Геннадий Беляев и лейтенант Вася Степоч-
кин— штурман.

Беляев был высок, гибок и темноволос. Вася рос-
том невелик и светел, как одуванчик.
— Вас, милый доктор, можно поздравить с вступ-
лением на должность? — спросил Геннадий.

— Поздравьте.

— От души. Вы с первого шага завоевали автори-
тет команды. Серегин, по-моему, даже гордится шра-
мом. Я слыхал, как он травил на пирсе любимой де-
вушке: «Попал в одну переделочку, но док у нас мас-
тер и заштопал, что надо».

Заштопано было в самом деле удачно. Ни нос, ни
щеку парню не перекосило.

Вася тоже сунул мне свою ладошку.

— Поздравляю.

Геннадий спросил:

— Подъемные вы получили?

Подъемные и первый оклад я получил. Подар-
ки родным отправил и свободными деньгами распо-
лагал. Я сказал:

— Вас понял. Но где?

— Вы гений, доктор. Есть сведения, что наш паро-
ход скоро возьмет курс на один веселый порт.

Сведения оказались точными. Вечером прогремела
команда:

— Корабль к бою и походу приготовить!

На этот раз море было неприветливым. Бежали по
нему непричесанные волны. С темнотой они стали по-
хожи на призраки. Но били они корабль по скулам
далеко не призрачно. . Нас заметно покачивало.
Я вспомнил про морскую болезнь и с радостью отме-
тил, что пока не чувствую ее симптомов. По плану
моей подготовки я должен был изучить устройство ко-
рабля. Сказал об этом Беляеву.

— С удовольствием беру роль вашего чичероне,—
не задумываясь, отозвался он и повел меня по ко-
раблю.
— Тон жизни задает голова. С нее и начнем. Мы
с вами на мостике. Рядом боевая рубка. Это и есть
голова. Мозг. Он перерабатывает воспринятое орга-
нами зрения и слуха. Локаторы, оптика — глаза ко-
рабля. Акустика, радио — его слух и орган речи.
Счетно-решающие устройства — кора мозга.

Беляев для меня, медика, нашел образы, пожалуй,
удачно. Я стал воспринимать корабль как живой и
сложный, если хотите, думающий организм.

Телефоны, трансляция и прочая сигнализация —
нервы. Турбины - сердце. Котлы — печень. Но, пожа-
луй, самое большое впечатление на меня произвел
«желудок» — кочегарка. Мы спустились в железную
шахту по вертикальному трапу глубоко вниз. Там, в
узком поперечном трюме, перед многочисленными
кранами и вентилями, запрокинув лица к приборам,
стояли матросы. За смотровым глазком бушевало пла-
мя слепящего накала. По железу шел зуд, керамика
внутри топок, казалось, вот-вот оплавится. На пере-
борках плясали зловещие отблески. Качало, но мат-
росы стояли твердо. Их движения были точными, гла-
за сосредоточенно спокойными. Свободные робы не
сковывали движений сильных, ладно скроенных тел.
Широкие воротники открывали мускулистые шеи.
Береты заломлены, лица одухотворенны.

Пожалуй, Геннадий увлекся, рисуя корабль слиш-
ком самостоятельным, живым существом. Без людей
это была бы лишь холодная абстракция, бессмыслен-
ное нагромождение стальных конструкций.

Беляев между тем приглашал:

— Теперь посмотрим коготки и зубки нашего мор-
ского зверя.

Мы вновь поднялись наверх. Побывали в башне
главного калибра. Установленная на гироскопическом
29
устройстве, она обладала свойством в самую большую
качку оставаться в положении покоя относительно
плоскости горизонта.

— Продемонстрируйте доктору искусство,— попро-
сил Беляев артиллеристов.

Лязгнул замок орудия, матрос выхватил из лотка
болванку снаряда, легко бросил в стальное ложе.
Я взвесил болванку на руках.

— Ребята, вы что все штангисты?

— Просто утром вместо зарядки отрабатываем
заряжание.

Потом мы посмотрели торпедные аппараты и осо-
бенно подробно подведомственные Беляеву зенитные
автоматы. Я уже устал от экскурсии, слушал рассеян-
но' и думал о другом1: «Любопытно устроен человек.
Нахожусь на плавучем складе всевозможной взрыв-
чатки и ничего. Будто так и надо!»

Мы вернулись на мостик. Из ночной темени на нас
торжественно^ наплывала галактика золотых огней.
Их отражение было спокойным. Порт надежно закры-
вали от ветров острова и сопки. Я прильнул к окуля-
рам оптического устройства. Отни превратились в це-
почки уличных фонарей, в многоэтажье окон. Дома
высились ио ярусам крутых гор и, вставая один за
другим, складывались в небоскребы. Их крутое вос-
хождение венчалось рубиновым, устремленным в тучу
пунктиром предостерегающих лампочек телевизион-
ной вышки. Мигали маяки, огни на бакенах. Кто-то
сигналил нам белым бликом. Разноцветные неоновые
рекламы звали пользоваться услугами аэрофлота —
это; быстро; поездами — это. надежно; теплоходами —
это приятно. К чему призывала неоновая^ красавица
в мини-юбочке, я не разобрал.. Навел стекла1 на ши-
рокие окна, повисшие над пирсом. Там блестели ин-
30
струменты музыкантов и между столиками раскачива-
лись танцующие пары. Отсюда, с высоты железного
мостика, мне они показались удивительно смешными.
Под окнами ресторана толпилась в свете прожекторов
нарядная публика. Я понял: встречают вот тот мед-
ленно вползающий в бухту, светящийся рядами иллю-
минаторов теплоход.

Нас никто не встречал. Потихоньку влезли между
такими же, как наш, угрюмо затемненными корабля-
ми, уснули.
Утром, после подъема флага, я остался на юте.
Здесь железо палубы соединялось с камнем пирса ко-
ротким трапом. Но... без разрешения преодолеть это
маленькое расстояние было уже нельзя. Служба.
А всего в одном квартале отсюда проходила главная
улица города, и там весело бурлил праздничный по-
ток. Так вдруг захотелось сбежать по устланному
пеньковой дорожкой трапу, держась за солнечно-бе-
лый леер, туда, на надежно твердые камни пирса,
взлететь по ступенькам навстречу людскому потоку!
Мне захотелось, прослужившему без году неделю.
А как же им? Настоящим морякам, посвятившим мо-
рям лучшую часть жизни?! Ладно! Пусть там гуляют
по два дня подряд; отдав работе восемь часов в сут-
ки, опять гуляют. Им не дано того, что дано мне: мо-
ря, ветра и незапыленного неба над головой. И еще, о
чем говорил Виктор Владимирович: «...определенная
аскетичность нашего быта, воздержанность, Валя, не
только нам в испытание. В закалку. И если хочешь,
даже в настоящее понимание земных радостей и утех.
Пресыщенным никогда не ощутить той полноты
чувств, настоящих страстей, настоящих праздников,
какие дарит жизнь нам, морякам».

В большом походе

К нам на палубу набросали досок, и мы стали со-
оружать из них настил. Нам предстояло идти в Тихий
океан, а под южным солнцем на железо не встанешь.
Команда получила тропическую форму — шорты* лег-
кие рубашки, сандалии.
Когда корабль выходит в море, все, кто на палубе,
выстраиваются вдоль борта лицом к другим кораб-
лям— прощаются. Там тоже выстраиваются — прово-
жают. Мы уходили далеко, и это построение было
особенно строгим. Без командирского нажима, естест-
венно, само собой.

Выйдя из бухты, эсминец набрал ход. Сопки и
торчащие из воды, словно чьи-то клыки, обломки скал
стали быстро отодвигаться. Их подсекло белым маре-
вом над водой, и они будто растворились в нем. На-
встречу шла ослепительно сверкающая лазурь. Там
нас встретили шалуны-дельфины. А под утро на ко-
рабле гостила птичья стая, быстренько превратив его
в неопрятный курятник. Матросы не обиделись на
птиц. Просто окатили после них из шлангов палубу.

В море, точно бабочки, повсюду замелькали пару-
са. Это рыбачили японцы. Вася доложил Виктору
Владимировичу:

— Подходим.

Мы подходим к Цусиме.

На палубу вынесли венок из живых цветов и бро-
сили в волны. Медбрат Скиба прочитал собравшимся
на юте стихи поэта-земляка Ивана Рядченко:

У нас тут на дне темнота, тишина.

Не каркает ворон картавый.

Так жаль: не домчится отсюда волна
В вишневый садок под Полтавой.
Истлели рубахи, ботинки горят.

Пускай нас никто не осудит.

Пускай наш безмолвный и мертвый
парад
Там, дома, никто не забудет...

Потом пели «Варяга». Я тоже пел и чувствовал:
случись что — готов ко всему.

3 Зак. 294
Но ничего не случилось. Вася, изучая карту пого-
ды, сказал:

— Тихий, кажется, оправдает свое название. Как
при Магеллане.

Океан лежал под небом, будто зеркало фантасти-
ческого телескопа. Мы, наверное, были в его фокусе,
так отчаянно нас пекло. Прозрачным островом про-
плывало неправдоподобно громадное судно. Виктор
Владимирович объяснил:

— Японец. Танкер. Четыреста тысяч тонн.

Над нами появились американские самолеты. Об-
летывали нас низко. Жара быстро притупила интерес
к этому.

По плану мы посещали с визитом дружбы один
иностранный порт. Все смотрели, как мы встаем к
пирсу. Виктор Владимирович умел подходить лихо.
Стоявший на юте Геннадий несколько напряженным
голосом докладывал оставшиеся до стенки метры. До-
клады следовали быстро:

— Сорок метров! Тридцать! Двадцать! Десять!
Пять... Куда он?

На этом возгласе эсминец встал как вкопанный.
Американцы закричали «О’кэй!» и показали нам
большие пальцы.

Я говорил уже, что жаждал острых впечатлений.
И накликал их. На втором месяце моего плавания мне
приснилось, будто я валюсь в пропасть. Проснулся, но
от чувства падения не избавился. Я даже испугался
спросонья. Тут койка понесла меня вверх, и я сообра-
зил: буря! С трудом попав ногами в штанины, оделся
и полез на мостик. По железу шел стон. Трапы пред-
34
лагали сложный цирковой аттракцион. Наверху лох-
матая темнота свистела по-разбойничьи и хлестала по
щекам мокрым и соленым. Меня кто-то взял за ло-
коть. По голосу узнал — Геннадий.

— Оморячиваемся, док? В такую ночь хочется чи-
тать стихи.

Продекламировав, он похвалил меня:

— Качка, вижу, тебя не берет.

Это меня радовало по-настоящему. А вот закален-
ного старпома к утру скрутило. Меня вызвали к нему.
Бравый старпом, утратив бравость, жаловался на
роль в животе. Я понял — дело не в морской болезни.
Задумался над диагнозом. Меня опередил Скиба:

— Аппендицит разгулялся.

— Надо же! Когда ни ходить, ни стоять, а не то,
что оперировать.

— Качка и подогнала болячку, — объяснил
Скиба.

Старпома доставили в лазарет. Я сбегал посмот-
реть на карту погоды. Надежды быстро выйти из по-
лосы бури не было. Виктор Владимирович обещал:

— Корабль поведу так, чтобы качало равномер-
нее. Приноравливайтесь.

Легко сказать — приноравливайтесь, когда тебя
ставит с ног на голову. Однако, приступили. Скиба,
промокая мне лоб, терял равновесие. Радисты, по
привычке, в этот час включили по трансляции музы-
ку. Сквозь стон воды и железа мы услышали чей-то
заунывный голос, повторявший не менее унылые
слова:

А на табло одни нули...

Ай, лю-ли, ай, лю-ли...

— Прикажи вырубить этот репортаж из Тмутара-
кани! — рассвирепел я.
Музыку вырубили. Медбратья ассистировали от-
лично, и дело закончилось благополучно. Старпом по-
здравил:

— С настоящим крещением вас.

— Тихо! Швы разойдутся.

Я смотрел, как бесится океан. Чувствовал себя
сильным и торжествовал: «Здорово-то как! Только по-
думать, как все здорово!»

Опять веселый порт

Мы возвращались в пору дальневосточной осени.
Из просветленного воздуха на нас надвигались тро-
нутые золотым светом приморские леса. Геннадий,
смотря на берег с еще непонятной мне жадностью,
сказал:

— Все чудно. Будем менять винты. А это значит,
простоим достаточно долго. Доктор, мы заслужили
земные блага. Я искупаю вас в вашем любимом шам-
панском.

Вася, наоборот, поскучнел.

— Боишься не дадут добро на сход? — спросил я.

— Дадут. Боюсь влипнуть в какую-нибудь непри-
ятность.

Он рассказал мне о своих неудачах:

— Раз только сошел на берег, подзывает меня
патруль: «Что это у вас?» — и подносит мне под нос
конец моего галстука. Оказывается, я второпях надел
штатский, ажурный. Вернулся с замечанием и догу-
лял отпуск по палубе в качестве вахтенного. В другой
раз замечтался и не поприветствовал адмирала. Он
сам мне козырнул. Подчеркнуто так, со значением.
Я от растерянности ляпнул: «Здравствуйте!» Опять я
смотрел на берег при повязке и пистолете. Фуражку
у меня сдуло, и по ней проехался «МАЗ». Вот и пет-
лял от патрулей по закоулкам. Штанину, перелезая
через забор, распорол до кармана и в таком виде
попался старпому. Короче, боюсь я берега. А так на
него хочется!

Когда пришел наш черед на сход, я и Геннадий
осматривали Васю, как прима-балерину перед выхо-
дом на сцену. Каждую пуговку проверили, сняли каж-
дую пылинку и, сверив с картинкой, изображавшей
правильно одетого морского офицера, выпустили на
палубу. Шагал Вася, не сгибая колен, боясь потре-
вожить складку на брюках. Поэтому приотстал от
нас. Мы, козырнув флагу, сбежали по трапу на прият-
ную твердь пирса.

Тут мы обернулись, и перед нами произошло еле-,
дующее — молодой матросик, поскользнувшись на
мокрой после приборки палубе, упал через леер за
борт. Вася без промедления прыгнул за ним.

Несмотря на запреты загрязнять в порту воду, на
ней все равно накапливаются нефтяные пятна. Вете-
рок тянул с моря и собрал нефть у пирса в черное,
одеяло такой плотности, что водолазы отложили ра-
боты по замене винтов до перемены ветра. Темная,
ночь была под слоем нефти. Когда Васю и матроса
подняли на палубу, нельзя было узнать, кто из них
кто. Матрос был без сознания.

Я кинулся его откачивать. Вася попросил трюмных
дать пару в душевую и побежал отмываться. Я и так
достаточно перемазался о своего пациента, да еще он
обдал меня соленым, наполовину с нефтью, фонта-
ном. Геннадий, убедившись, что скоро нас не дождет-
ся, махнул рукой и ушел в город один. Матросик
окончательно вернулся к жизни часа через полтора.
Отмылись мы к вечеру. Наши костюмы уверенно по-
гибли. Вася сказал:

— Для меня это даже к лучшему. Я обязательно
бы попался.

Командир передал нам, что продляет отпуск на
сутки.

Вася все-таки пошел на берег. В штатском. Я оста-
вил свой сход до лучших настроений.

Ночью меня разбудил Скиба.

— Товарищ лейтенант! Со штурманом беда. Ждет
в лазарете.

Васю я в первый момент не узнал. На нем были
милицейские, не по росту брюки и милицейская, тоже
огромная, рубаха. Лицо распухло. Один глаз закрыт
бинтом.

— Валя, перебинтуй и посмотри, что там? Тебе
я доверяю.

Там был след от удара кастетом и перелом пере-
носицы. Вправив косточку, оседлав Васин нос шиной
и перебинтовав его заново, я узнал подробности.

На «толчке» Васю заметили два парня, отрекомен-
довавшиеся моряками торгового флота.

— Тебе нужен плащ? Самый дорогой? Японский?
Топаем к нашей лайбе.

В порту один остался с Васей за грудой ящиков.
Второй исчез. Объяснили:

— Мы со спецгрузом, и лишние визиты началь-
ство не приветствует.

Посланец вернулся.

— Гришки нет. Будет к вечеру. Сколько у тебя
денег?
— Двести.

— Отдадим за сто восемьдесят. Сдачу на обмыв-
ку. И чтобы зря не скучать, пойдем сейчас.

— Только я пить не буду.

— Нас угостишь.

Щедрый Вася повел парней в ресторан. Вечером
на судне парням вроде бы сказали, что Гришка с пла-
щом у Дуськи. Вот там-то на узкой каменистой тро-
пинке и ударили Васю кастетом. Очнулся он от хо-
лода в одних плавках...

Переодевшись в старенькие китель и брючки, свер-
нув милицейский наряд, Вася предложил:

— Сходим в милицию. Отдадим эту одежонку и
узнаем, может, их поймали? С собакой пошли ловить.

Парней поймали на пути к пригородной останов-
ке электрички и привели. Ну и доверчив оказался наш
Вася! К морю эти никчемные ребята имели такое же
отношение, как я к сельпо. Вася, приняв у грабите-
лей деньги и вещи, спросил:

— Их теперь посадят?

— До семи лет.

Вася вздохнул.

— Жалко.

В милиции на него посмотрели, как на сумасшед-
шего. А на пути к кораблю он искренне обрадовался.

— Ты знаешь, Валя, мне, кажется, начинает вез-
ти. Вот нашлось все.

Я был откровеннее милиционеров. Сказал:

— Вася, ты блаженненький.
Осенние учения

Виктор Владимирович бушевал снова:

— Что мне с вами делать, Степочкин? Не успел
отпустить вам прошлые грехи, как вы опять... В го-
лове не укладывается: сухопутные щенки обдурили
морского волка! Нет. Не для нас этот порт. Не умеем
жить на берегу как люди. Уходим на базу.

На базу мы ушли не потому, что не умеем жить на
берегу. Винты нам поменяли, и делать здесь стало
нечего. Женатики, ясно, обрадовались. Семьи наших
офицеров жили в городе вблизи базы.

Там Виктор Владимирович пригласил меня к себе
домой.

— Покажешься моим, какой стал большой и
умный.

Купив в военторге новый парадный костюм вза-
мен испорченного при спасении матроса, я заявился
к Дмитриевым. У них была, как я сперва подумал,
в гостях удивительно красивая девушка. Черноглазая,
волосы черной волной до средины спины, легкая и
гибкая, как балерина. Тут же сообразил: это же
Аленка! Сказал:

— Как незаметно растут дети.

Сказал покровительственным тоном, но мне стало
по-хорошему тревожно. Я даже рассердился на себя:
«Только этого не хватало. Уходил в море без забот,
а теперь...» Я постарался разговором отвлечь себя.

— Виктор Владимирович, по-моему, вы зря отчи-
тали Васю.

— Зря... Вася у меня вот где! — Командир хлоп-
нул себя по шее и показал туда, где печенка. — Я за
всю службу не совершил самого маленького проступ-
40
ка, а взысканий нахватал на двух твоих Вась. Он и
ему подобные откалывают номера, а виноват коман-
дир — плохо воспитывает. А как их еще воспитывать?
При мне на корабле ни одного нарушения. Лишь с
глаз долой и, пожалуйста, — очередная глупость.
И ему не везет, и мне радости мало. Мои сверстники
давно командуют соединениями, а я вожу эсминец.
Чем заступаться за Васю, внушил бы ему, что офи-
цер должен быть во всем офицер. Ну ж этот Вася...
Кораблю он себя всего отдает, и его просто не хва-
тает для берега, что ли?

Я слушал Виктора Владимировича и вспоминал
отца. Он тоже не раз обижался на подчиненных.
И я мысленно обещал никогда не доставлять огорче-
ний старшим. Виктор же Владимирович перевел раз-
говор на другое:

— Скоро начнем осенние учения. Постреляем,
повзаимодействуем с лодками и авиацией.

Значит, опять море. Я украдкой взглянул на Ален-
ку и окончательно понял, что на этот раз прощание
с берегом будет тоскливым. И еще понял юношеское
увлечение отца. Фотографию Аиды Павловны в моло-
дости я видел, Аленка же во всем повторила мать.

Когда я уходил от Дмитриевых, она сказала:

— А вы добрый, доктор.

Эти четыре слова согрели меня на весь предстоя-
щий выход в море.

Учение началось с объявления тревоги. Сберегая
секунды, мы не побежали к дверям общежития; по-
прыгали в окна. Набились в служебный автобус и
через минуту были готовы выполнить ставшую мне
такой знакомой команду:

— Корабль к бою и походу приготовить!

Вновь с шипеньем забила из шланга струя в гро-
хочущую якорь-цепь. Отозвалось зудом железо на мо-
гучую песню турбин, и мы пошли.

Виктор Владимирович вызвал меня на мостик.

— Могу тебя порадовать. После учений увидишь-
ся с отцом. Он включен в состав офицерской группы
от министерства и примет участие в учениях.

Спустя день над нашим эсминцем промелькнуло
звено истребителей. Вонзилось, перейдя на свечу, в
зенит. Ведущий покачал крыльями.

— Принимай отцовский привет, Валя! — закричал
мне командир.

Я, конечно, гордился и не знал за кого болеть: за
атакующих нас летчиков или за моряков.

На нас направили воздушную мишень.

Здесь настал черед «отличиться» Геннадию Беля-
еву. Стрельбы были ночными. Корабли озарились
пульсирующими бликами от стрельбы зенитных ав-
томатов. Резкий звук, угнетая слух, вместе с тем все-
лял чувство боевой приподнятости, и я не совсем по-
нял, как после всего этого Вася смог заметить то, что
не заметили другие.

Мишень была сбита. Воздушной тревоге дали от-
бой, и началось дружное перемигивание сигнальными
прожекторами. Наш прожектор был направлен на
корму. В его луче Вася увидел, что установленные на
шкафуте зенитные стволы опущены горизонтально, и
матрос Серегин загоняет в один из стволов банник.

— Задержи луч! — приказал Вася неожиданно для
него крепким голосом. И, схватив мегафон, скомандо-
вал:—У автомата работу прекратить!

Виктор Владимирович с чувством сказал Васе:

— Молодец! — порывисто обнял его и, распоря-
дившись: «Смотреть старпому», сбежал по трапу
вниз.
Я, пока ничего не понимая, на всякий случай побе-
жал следом. Таким разгневанным я еще командира
не видел;

— Как вы могли? Под суд отдам.

Произошла такая история: один автомат дал осеч-
ку, и Беляев решил скрыть случившееся. С наруше-
нием элементарных правил безопасности. Когда-то на
одном корабле подобные действия привели к неприят-
ным последствиям. Изучив подробности дела, коман-
дир сказал, что и мы были на волоске от-такого же
исхода.

Определить меру наказания Беляеву командир
обещал после окончания учения. А пока Геннадий
сказал Васе, что «не ожидал от него...» и все такое.
Заодно и со мной он перестал разговаривать.

В ближайший день мне стало не до него. Учения
были большими. Принимало в них участие много
кораблей и самолетов. Нам передали, что над морем
из-за остановки двигателя катапультировал летчик.
Разом охватившее меня предчувствие не обмануло.
Катапультировал мой отец. Виктор Владимирович,
желая меня успокоить, сказал:

— Что ж, встретишься с ним раньше запланиро-
ванного.

Мы понеслись на поиск. В поиске мы участвовали,
не одни. На параллельных курсах строем «фронт»
неслись еще эсминцы. Над нами прошли вертолеты.
Все это движение по волнам и над ними представляло
картину величественную и грозную. Но мне в те часы
было не до любования. Я смотрел за морем и време-
нами, как на бога,— на Виктора Владимировича.

Нашли отца достаточно быстро. Первым его уви-
дел Виктор Владимирович. Я понял, что он и не про-

стил бы себе, если бы не увидел первым попавшего
в беду товарища своей юности. Мне б первому... Да
разве пересилишь в зоркости настоящего моряка!

Отец сидел в надувной лодочке. На нем был спа-
сательный жилет. И все-таки холодная осенняя вол-
на, исхлестав его за несколько часов, простудила.
Простуда способствовала гриппу, который отец, ви-
димо, прихватил с земли. Я определил — вирусный,
азиатский. К отцу я запретил входить, но командира
удержать не смог, вот и занял он койку рядом с
отцом, дав мне тот случай, когда подчиненный впра-
ве отругать старшего. Они еще и бодрились, мои ста-
риканы.

— Говоришь, не наш грипп? Импортный? Другим
не болеем.

Эсминец пришлось вести на базу старпому.

По выздоровлении Виктор Владимирович получил
очередную нахлобучку и за ЧП Беляева, и за болезнь.

Обещал:

— Переживем.

В день отъезда отца Виктор Владимирович ска-
зал ему про меня:

— Он у тебя и врач, и моряк знатный.

— Мне за это каждый день от жены упреки,—
пожаловался отец. Обнял меня: — Благодарю за ис-
целение.

— А я — за практику, — пошутил я.

Практику в подборе пилюль старики задали осно-
вательную, ибо, как часто случается у редко болев-
ших людей, отболели они устойчиво и всерьез. Дело
не в этом. Отец обнял меня, и вдруг я, так не любив-
ший в пору студенчества «телячьи нежности», сам по-
лез головой под отцовскую ладонь. Ладонь вздрог-
нула.
— Ты не обижайся, Валя, что все так неграмотно
сложилось.

Виктор Владимирович обещал:

— Отпуск Валентину мы дадим вовремя.

Я иду!

Военных редко балуют отпусками в «бархатный»
сезон. Я укладывал свой саквояж под завывание
вьюги. Но все равно было отрадно: скоро я увижу
родных, увижу однокашников. И Аленка прислала
записку, в которой приглашала заглянуть к ней в сту-
денческую келью, когда буду в городе брать билет
в свой дальний путь.
Я поехал в город, чтобы начать полный мытарств
зимний перелет на запад. Купив билет, первым де-
лом зашел в студенческое общежитие к Аленке.
Говорили мы о папах, мамах, о кино и книгах, о по-
годе, о природе и все-таки договорились до того, что
она сказала:

— Будешь возвращаться — дай телеграмму. Я те-
бя встречу.

Это очень приятно — знать, что тебя встретят.

Через несколько дней я вошел в родительский
дом. Когда улеглись первые восторги от встреч с род-
ными и друзьями, я пошел на курган. Был туман, и
венчающая курган статуя то пропадала совсем, то
выплывала, как призрак. В войну самые решающие
события здесь происходили зимой. Снег и зимний ту-
ман помогли представить то, во имя чего воздвигну-
ты памятники. Здесь не получается думать о пустя-
ках. И я думал о главном для себя. Истечет срок
моей службы... Уходить мне на берег или остаться
на кораблях? С одной стороны, там меньше практи-
ки: моряки — народ здоровый. С другой — когда
случается... Одна операция в морях стоит многих на
суше. И ведь нужен, нужен тогда бывает врач-моряк,
которого не укачивает и не пугает море. И еще я
вдруг ощутил притягивающую силу железа, некий
магнетизм в общем-то неуютных кают-казематов,
крутых трапов, гулких стальных палуб и тот дыша-
щий свободой соленый простор. И силу дружбы слу-
жащих долгу людей.

Так. Всю вторую половину отпуска буду на обще-
ственных началах оперировать в больнице. Пусть
сбудется мечта матери ассистировать мне. И я не
смею терять форму хирурга. А там... там жизнь под-
скажет выбор. Я пойду туда, где окажусь нужнее
людям.

Я смотрю на изваяние моряка с гранатами, смот-
рю на барельеф, посвященный подвигу тихоокеанца
Паникако. И горжусь, что служу там, где истоки их
подвига, где новое поколение моряков мужественно
идет их дорогой.

Я вижу осеняющий и благословляющий взмах
меча каменной женщины, венчающей курган, и сно-
ва откликаюсь:

— Я ИДУ1

Лев Петрович КОЛЕСНИКОВ
Я ИДУ

Художник Ю. КОРОЛЕВ

Главный редактор Ф. Царев
Литературный редактор Н. Логинова
Художественный редактор В. Науменков
Технический редактор Р. Углова
Корректор К. Петнева

Адрес редакции. Москва, Д-7, Хорошевское шоссе, 38/40

Г-72838 Сдано в набор 5.11.70 г. Подп. к печ. 2.12.70 г. В печ. л. 55 000 тип. зн.
Бумага 70X108‘/32 — 1,5 печ. л. = 2,08 усл. п. л. Цена 5 коп.
Изд. № П/3829	Зак. 294.

Ордена Трудового Красного Знамени

Военное издательство Министерства обороны СССР. Москва, К-160
1-я типография Воениздата

Москва, К-6, проезд Скворцова-Степанова, дом 3

Scan, DJVU: Tiger, 2020

>
ООЕТСКИИВОИН

лев

колесников