час
Евгений Чуда сов

Ударил
час

ПОВЕСТЬ

Издательство
«СОВЕТСКАЯ РОССИЯ»
Москва — 1972
Р2
4-84

Художник
П. Н. ПИНКИСЕВИЧ

Евгений Васильевич Чудасов

УДАРИЛ ЧАС

Редактор Э. С. Смирнова, Художественный редактор
Э. А. Розен, Технический редактор В. А. Авдеева, Коррек-
тор М. Е. Барабанова. Сдано в набор 21/11-72 г. Подпи-
сано к печати 14/VIII-72 г. Формат бум. 84Х108,/32. Физ.
печ. л. 6,0, Усл. печ, л. 10,08. Уч.-изд. л. 12,4. Изд. инд«
ЛХ-639. А07760.' Тираж 50 000 экз. Цена 54 коп. в пере-
плете. Бум. № 1 (Сыктывкар). Издательство «Советская
Россия», Москва, пр. Сапунова, 13/15. Книжная фабри-
ка № 1 Росглавполиграфпрома Комитета по печати при
Совете Министров РСФСР, г. Электросталь Московской
области, ул. им. Тевосяна, 25. Зак. 156,

Чудасов Е.

4-84 Ударил час. Повесть. М., «Сов. Россия», 1972.

192 с. («Романы, повести, рассказы Советской России»),
В основу повести положены революционные события 1918 года
в деревне. Классовое расслоение, ожесточенная борьба с кулачеством,
создание комбеда — в процессе этих бурных событий проявляются
яркие и самобытные народные характеры. Повесть проникнута ли-
ризмом, много в ней точных и свежих деталей деревенского быта.

7—3—2
135—72
'к'к + 'к + 'к'к'к'кШ + ★★★★★★★★★

1

Сегодня Лида всполошилась после первого петушиного
клика, затемно управилась с печью и вот тешится у окна
с малышами, радуясь солнечному утру. Пуляков без нее в кро-
вати нежился недолго. Тоже поднялся ни свет ни заря и вышел
во двор править борону-самоделку.

На коленях у Лиды, пружиня ножками, стоит годовалая
Наташа. А Васярка, пятилеток, босиком приплясывая на
подоконнике, зовет к себе отца, который, стуча у риги молотком
о железо, на всю улицу задает дробный перезвон.

Истосковалась Лида за долгую отлучку мужа. Три года
с малой передышкой кричал «ура» он перед германцами.
И только прошлой осенью после штурма Зимнего угомонит
его тиф. Не то и поныне нырял бы из окопа в окоп.

Война и болезнь выцедили из Федора порядком сил и здо-
ровья. Но он еще двудюжий, хотя и телом спал до худобы.
И по-прежнему видный. Может, только для нее, Лиды. Рос-
том-то не очень взял. И лицо скуловатое. Но чуб — да! Густой
и смоль смолью. Глаза тоже приметные. Зеленые, что разину-
тые почки на дереве. Но в гневе темнеют, как небо в ненастье,
а выгорбленный нос тогда заостряется секирой.

Ежедневно Федор приглядывался к стоявшему перед избой
дубу, раскрылившему над соломенной крышей и плетневыми
воротами голые ветви. На них уже вздулись почки. А развер-
нется дубовый лист в заячье ухо — самый раз сеять овес.
И не заметишь, когда развернется. Солнышко очень лучистое,
веселенькое. День-деньской нежит землю. Дуб, встряхиваясь
от теплого ветра, гладит нижними ветвями, как живыми ру-
ками, избу по крыше. Гладит, будто обездоленную вдовушку,
успокаивая: ничего, родная, перемогла зиму, затерпишь
и нужду.

На любое дело Федор мастер. Лукошко берестит—муку
сыпь, не вытечет. Кирпичи отожжет — звенят в руках. Печь
сложит — что ни брось, с гудом горит. Жернов кует — только
крошка брызжет каменная. И коня любого запросто подкует.

Хозяйство Федорово война вконец растрясла, на живую нит-
ку держится. Загнанный мерин и соха на два двора. Спасибо,
корова-дойница выручает. А у немастеровых и вовсе труба
пониже и дым пожиже, чем у Федора. Малоземелье на Рязан-
щине заедает. Поле у крестьянина борзая с разбегу переско-
чит. Вот и ждет он, что даст красный Октябрь.

Федор удивляется, как Лида передышала эти годы без него.
Лишь на недельку он заглядывал домой в Корабино. Какую
подмогу тут окажешь? Отгостил свое да еще и оставил Лиду
ходить вторым ребенком. Не оплошала одна. И всего-то ей
девятнадцать было. Когда возвращался из армии, думал при
встрече одни кости в платьице обнимет. А она — налитая, соч-
ная. И пробавлялась-то одной картошкой. Не подкармливал ли
кто?

Ворохнув борону, Федор ревниво засмотрелся на жену.
Лида в окне, что в раме. Завидная бабеночка. Неужто шалила?
Не должно б...

Увидев, как жена залетной птицей метнулась от окна к ок-
ну, Федор насторожился и уловил отдаленный перегуд голосов.
Выскочил за ворота. По улице сыпался топот ног — бежали
корабинцы к помещичьей усадьбе. На краю села возле камен-
ного дома табунился ревмя ревущий люд.

—- Не вздумай, Федя, опять встревать в какую митингов-
щину. Прибьют тебя за партийные речи. Ой, прибьют! —
громко умоляла Лида, намеренно поднеся ближе к окну
дочь — любимицу мужа.

Но кто б сейчас смог удержать Федора? Он бросился к тол-
пе. Протолкался в середку. Здесь на дубовом столе бойко
токовал колченогий кулак и торговец Антон Терехин, взмахи-
вая короткими, но цепкими руками:

—» Православненькие! Хватит терпеть эту всенародную
эксплуатацию. Крестьяне в одной упряжке с рабочими за но-
вую жизнь и землю кости свои сеют по России. А в Корабине
все еще целехонько имение. Сам помещик выманил у нас
осенью денежки за нарезы и тяганул в Париж спускать их на
девиц-крашеные бровки. В усадьбе же оставил своих сторо-
жей. Вышибить их оттуда и христиански разделить все по-
ровну, живое и мертвое.

— Делить! Нечего прицеливаться.

— Все ныне наше. Бери, пока берется!

Терехин прыгнул со стола, на который следом же забрался
председатель сельсовета Григорий Лексанов.

— Товарищи! — оглушил он публику, вытянув вперед, как
рогатину на медведя, длинную руку.— Товарищи!!! — выше
поднял Григорий заросшее бурой щетиной смуглое впрочернь,
точно осмоленное лицо. Оно взбухло от натуги.— Това-
ри-щи!!!— испустил Лексанов свистящий шип, выкатывая гла-
за и напрягая свое непослушное сознание.

— Гриша, пожуй язык. Он у тебя затерп. И мысли собери
в кучу. Мы тем часом перекурим,— съязвил кто-то.

Лексанов поднес ко лбу два пальца и, потея на виду у на-
рода, искал в памяти куда-то запропастившиеся на такой слу-
чай слова. Плюнув с досады, он нехотя слез со стола:

— Морока! Ну как они там, в городе, с утра до ночи ора-
торствуют? Вот же выстрекнула из головы самая главная
пружинка. Начисто запамятовал, что хотел сказать. Да вас,
оглашенных, и не проймешь голыми речами. Сами всезнайками
стали. Кто хоть раз поторчал в Рязани на митинге, тот уже
считает себя политиком. Федор, обскажи им с партийным
креном законные порядки.

И Пуляков вскочил на стол. В исправной солдатской
форме, осанистый, уверенный:

— Граждане! Я интернационально возглашаю: погибель-
ную штуку заквасили кулаки. Кто сует палки в большевистское
колесо, тех мы воткнем в него торчмя головой. Как единствен-
ный на селе коммунист, упреждаю—имение не трогать! Оно
всей республике принадлежит. И кормить ее должно. В име-
ниях будут заводить культурные хозяйства. Есть такие указа-
ния в газетах и на городских митингах. Делить только мелкий
инвентарь. И рабочий скот можно брать на посевную потреб-
ность. Остальное — ни пальцем! — четкой скороговоркой хлес-
тал Федор, точно бил по противникам отрывистыми пулемет-
ными очередями.

— Товарищи!!!—обрадованно взревел председатель Сове-
та, сидевший на столе у ног оратора.— Вот эта партийная пру-
жинка у меня и выстрекнула. Я тоже такое, что и Пуляков,
хотел вам наговорить. Поддерживаю его единогласно! Чтоб
никакой самовольщины!..

— Григорий, воля народа, что божья воля. Ради нее и
сотворен переворот. Все требуют раздела имения. Правильно
требуют. И я, как член Совета, держу сторону большинства,—
перебил его Антон Терехин.

— Мы за народную волю, но против вольницы. Граждане,
расходись по домам! Можно строем, даже с песнями. Можно
и молча,— смирял Лексанов толпу шуткой.— Митинг по не-
надобности закрываю.

— Кляп вам с Федором в рот за такую интернациональную
прокламацию. У голи руки чешутся не меньше, нежели у кула-
ка, растащить награбленное. Чем ей пахать? На чем пахать?
А прикрыть революционную телесность надо? — напирал сосед
Пулякова, с которым Федор совместно держит мерина.
— Оно так, да не совсем. Мироеда и бедняка не завесишь
на одном безмене. Нас нужда будоражит, а их — жадность.
Дать что надобно только голи! Прочие — по домам! Ответст-
венно настаиваю,— добивался своего Пуляков.

— Крой, Федя, дальше. Крой! — поддерживал его Вася
Ковалев, первый на селе кузнец и гармонист.

— Федька, суматошник! Отзвонил и кши отсюда! Не то
стащим со стола,— грозил кто-то из богатеньких.

—• Пусть выговорится. Какой же это митинг без Пулякова?
Он правду всегда рубит. И все ж член Совета.

— Правду!.. Он на любой сходке правду за хвост и пинком
под зад. Все от имени большевиков распинается.

—• Сам не гам и людям не дам. Взашей его!

— А если тебе смазать по шее?

Все грозней разражалась толпа вокруг стола.

— Лексанов, бери в руки власть и правь! Да не огляды-
вайся на кулаков. И середнякам не очень в рот заглядывай,—
наказывал Пуляков, уступая свое место председателю Со-
вета.

— Сбросить наземь бесштанного повелителя! Чтоб не
мутил народ! — кто-то покрыл шум воплем.

И толпа, впереди которой скучились сельские богачи,
бурливо ухнула в ворота усадьбы, опрокинув стол и Пуля-
кова.

...Опомнился Федор дома на кровати. Разбитый и злой, он
покорно давал жене ощупывать руки, ноги и грудь. Они были
целы. Но лицо и тело густо заклеймены синяками. Не огради
его Вася Ковалев с Григорием Лексановым и не случись в во-
ротах ходынка, все село протопало бы по Федору. Лида, опла-
кивая мужа, как упокойника, смазывала ссадины гусиным
салом и выговаривала:

—• Наживусь я вдовой через твой характер. Заразился в ар-
мии бунтарством и лютуешь на удачливых хозяев. Доконают
они тебя. И господь тебе, безбожнику, не заступник.

— Мы вперед с них дером шкуру сдерем! Я сейчас устрою
им. Я устрою!..— помыкнулся Федор встать.

— Лежи уж. Овца волкам грозила, да сама на клык по-
пала. Чую, вдовствовать мне одной с ребятами. Распугают
Советы кругом, и лишусь тебя. Ой, лишусь,— ласково выплаки-
вала Лида слова.

Ее тягучий голос пьянил Федора и успокаивал. Он приостыл,
хотя в груди еще бродило. И руки тряслись. Ух, как бы он
этих столыпинских выкормышей!.. При каждом случае вредят
республике. И им прощают. Доколь? Ну доколь же?!

Пуляков скрипнул зубами.
— Не трави себя думой. Чего ты на них так? И они тоже
люди.

— Я бы этим людям...— Федор ребром ладони секанул
несколько раз по ладони, воображая, что рубит головы.

2

Напористый поток корабинцев ринулся к скотным двори-
кам. Два отделившихся от него рукава растеклись — один
к дому, второй под навес, где сберегались исправные англий-
ского мастерства машины и инвентарь. В десятке метров от
примыкавших друг к другу коровника и конюшни толпа вдруг
тесно сгрудилась и качнулась было назад. Ее встретили рыча-
щие из тех и других дверей клыкастые пасти овчарок, сзади
которых в темной утробе помещений затаенно выжидали воору-
женные берданками надсмотрщики — братья Гуровы, прозван-
ные плетеносцами. Им обоим под тридцать. На вид вроде бы
дружелюбивые парни. Но от их плетей месяцами оправлялись
позарившиеся на господский лесок или сенцо крестьяне. Еще
злее братья были до заблуждавших в помещичью, больно уж
грибную рощу молодаек и девчат. Надсмотрщики отпускали
виновниц лишь после того, как вдоволь наиграются с ними
в шалашах. Обоих Гуровых какой-то осрамленный муж подра-
нил ночью из двустволки. Но они выжили и со свинцом в теле
стали в угоду хозяину еще мстительней.

— Уберите зверей, живодеры! — вышел из толпы кулак
Михаил Буранов, приземистый полногрудый материк. Все
знают, что Михаил своим кулачищем, как молотом, с первого
гаку двухлетнего бычка подваливает.

— Куда прешь? Картечью в брюхо шарахну,— сурово, но
спокойно отозвалась черная утроба конюшни.

— Православненькие, тащите каменья и палки! Мы ша-
рахнем уж шарахнем...— горячил Антон Терехин и без того
накаленную толпу, мечась в ней взад и вперед.

Некоторые бросились вышатывать из ограды колья и отко-
выривать впаянные в землю песчаные окатыши. К Буранову
неожиданно скакнула ближняя от него овчарка и полоснула
зубами на груди ватный пиджак. Михаил впился рукой в пыш-
ный загривок собаки и ловким взмахом шмякнул ее плашмя
о выложенный кирпичом у порога настил. Пуская ртом крова-
вые пузыри, овчарка легонько потянулась ногами и утихла.
В двери бухнуло несколько увесистых камней. И все собаки
исчезли.

—• Убирайтесь! Катану в упор! — вышел один из Гуровых
и вскинул ружье.
Но Буранов вилами отбил в сторону ствол и снизу так
поддел кулаком надсмотрщика, что тот свалился наземь в бес-
памятстве. Второй же Гуров нырнул в коровник под ворох
объедков и отсиделся там до конца неслыханного разгула
обычно смирных сельчан. А вечером отыскал стонавшего в ко-
лоде искалеченного брата и утащил его на себе домой...

Лексанов, переметываясь от одной кучи народа к другой,
останавливал их:

— Перестаньте дурить. Берите только кому что велено.
Мы все на карандаш возьмем. Мы все упомним!

Не надеясь на эти предупреждения, Григорий расставил
бедняков, которые посмелее, в местах, где шел самовольный
дележ. Васе Ковалеву было наказано стеречь конюшню. Он
перехватил дверной проход железным засовом и выпускал
с лошадьми лишь безлошадных. Кое-кто из домовитых, так
тут звали крепких хозяев и кулаков, облюбовав себе для рас-
плода чистопородных жеребцов и кобыл, норовил проскочить
с ними во двор. Но все они застряли у выхода.

— Открой, Вася. Не жди, чтоб почесали тебе засовом спи-
ну,— припугивал Буранов.

— Тогда этой же штукой голову кое-кому почешем. Отве-
дите коней в стойла! От вольного мяса, хлеба вы сами стали
как жеребцы. А бедняк не помнит, когда досыта ел. От нашего
харча только и хватает сил, что нос утереть да онучи подвя-
зать. Проваливайте, проваливайте, товарищи господа! У вас
и так всего по самые ноздри.

— Было всего по ноздри, да сплыло! Мизинца нечем пере-
вязать. Василий, пусть Буранов пройдет. Он взамен приведет
своего коня. Михаилу для завода жеребчик нужен. Как член
Совета говорю, пропусти! —вертелся около дверей Антон Тере-
хин, выбравший на двоих с Михаилом лучшего рысака.

—• Не приставай. Без толку. Какой ты член, это еще надо
посмотреть,— оттеснял Ковалев в сторону и Терехина.

— Я народом избранный член. Вот какой! За народ и
болею.

— Народ у нас разный. Всех в один ранжир не ставь.
Избрали!.. Вчера избрали, завтра выдворят. Ты б, товарищ
член, помог нам порядок наладить. Унять тех, кто тебя в Совет
протолкнул. А за народ мы сами поболеем,— устыжал Вася
Терехина.

— Не убеждай, Антон. Им разве докажешь? Таких дура-
ков большевики и выставляют командовать. Гляди!..— погро-
зил Буранов Васе пальцем, которым мог бы перебить шею.

— А из таких, как вы, хватов, атаманы лепят банды, —•
не уходя с прохода, отговаривался Ковалев.— Придумали!
Безлошадным — худобу, а себе породистых. Нам, значит, и во-
робей за гуся сойдет?

— Не давай им! И без того зажирели.

—» Власть не на то целит, чтоб оделять кулаков.

—» Из них самих дух выпускать начали!

— Сидели б дома и досчитывали остатние деньки. А они
еще охапками гребут себе чужое.

— Полюбуйтесь. Обнялись с жеребцами. Двигай назад!

Большинство поддерживало Ковалева. И раздел рабочего
скота прошел сносно. Породистый же остался в конюшне,
как ни буйствовали домовитые.

Лексанов возле навеса тоже нелегко справлялся с натиском
домовитых. Здесь они осаждали сеялки, жнейки и молотилки.
Но Григорий вовремя догадался прихватить ворота усадьбы
амбарным замком и посадить возле них секретаря сельсовета
Игнашку Степина с грифельной доской, чтоб записывал, кто
что возьмет. Тем Лексанов и спасался.

К полудню всю махину двора наводнила схлынувшая сюда
округа. В барский пустовавший дом ныряли один за другим
поглазеть хотя бы на голые хоромы. Стоящего для крестьян-
ской нужды там ничего уже не сохранилось. Лишь одна ком-
ната по-прежнему была украшена висевшими на стенах ста-
ринными кинжалами из травчатой синей стали, саблями,
клинками, шпагами с изузоренными насечкой рукоятками. Кин-
жалы мужики одобрили и рассовали кто за пояс, кто за пазуху.
Потребуются в изобильные времена колоть свиней. Осталь-
ная же господская забава осталась на стенах, как ни на что
не годная.

И около рояля долго мудрили крестьяне, где приспособить
эту роскошь. Поиграли не в толк и охладели к нарядному
коробу. Грому много, а складу никакого. Умелец нужен, тогда
еще, может, заговорит своим голосом. И громоздкий страшно.
Куда с ним? На телеге по улице? Гармошка удобней... Но
все же решили рояль не разорять. Пусть стоит себе до вре-
мени.

Это и вся обнаруженная в доме невидаль. Потому народ
стал быстро убывать. Но детвора, бродя по комнатам, продол-
жала что-то вышныривать. И в конце концов наткнулась на
костюмерную домашнего театра. По рукам пошли нарядные,
никогда не виданные в этих краях сюртуки, френчи, узкие
панталоны с кантами, платья с корсетами, ботфорты и даже
доспехи.

Вася Ковалев облачился в раззолоченный мундир с эполе-
тами и, отвешивая поклоны, липнул к сбежавшимся в комнату
на груду тряпья молодайкам.
— Чего жмешься? — отпугнула его от себя одна.— Девья
глянь сколько! По нем невесты сохнут, а он замужних тискает.

Вася безобидно ухмылялся, щуря с татарской косинкой
глаза. Должно быть, какой-то женолюб из монгольской орды
метнул толику крови в Ковалев род и пустил его ходить сотни
лет раскосым. Вася чуть смугловат. Но волосы у него не чер-
ные, а русые с огнистым блеском. И то ль кудрявые, то ль
пушистые, то ль нарочно нечесаны.

Выскочив во двор в мундире царского полковника, он сел
на чалого жеребчика и обскакал кругом скотные дворики. Бой-
кая лошадка. Счастья прихлынуло! Эх, одному бы владеть
чалым! А то на двоих с соседом вручили. Увидел какими-то
судьбами заблудившую сюда дочь кулака Катю Загороднюю,
на которую точат зубы все женихи села. В кроличьей шубейке
и шапке она как дымком была вся охвачена. А на ногах
полыхали расписные красные сапожки.

Вася остановился перед Катей и взял под козырек. Ростом
всех товарок обошла. Талия осиная. Сама беложавенькая.
Молоком, что ли, с детства умывается? И волосы желтым пла-
менем по голове. Дай она согласие выйти за Васю, он от ра-
дости лбом булыжники дробил бы во дворе.

— Гимназисточка, ну хоть взгляни. Уж я-то не жених!
Новая власть уважает меня как в полном сознании деревен-
ского пролетария. Село ценит за кузнечное мастерство. Мама-
покойница любила несусветно. А для тебя я чох без палочки.
Если есть бог, то куда он смотрит? — шутя, набивался Вася.

— Я за того пойду, кто не будет ни пить, ни курить, ни
есть, а только меня жалеть да нежить,— остановилась и Катя
побалагурить с Ковалевым. Беседник с девчатами он лихой.
Утром заведется, до вечера не выдохнется.

—• Да я, Катенька... Я в жару ртом буду обдувать тебя.
Занежу до полусмерти.

— Чутку покорил. А еще что? — вошла в задор и Катя.

— Я тебе стульчик с железными подлокотниками откую.
И таганки, и рогачи, и сковородник. Эдаких во всей губернии
искать не сыскать.

— Проняло, Вася. До сердца. Бей наповал!

— Присмотрись. Неужели упустишь такого желанника?
Откажешь — считай, что руки наложила на лучшего парня
уезда.

— Милый, я твоя. Сажай в карету и вези домой... Только
самому хлебать нечего,— Катя так обнадеживающе улыбну-
лась, что Ковалев готов был ей поверить.

Улыбнулась, но ушла к ребятам и девчатам, какие побогаче.
У Васи свиными ушами повисли эполеты. Права она. Самому
10

приходится баланду цедить из чашки через край. В пустом
желудке черта в ладоши хлопают.

Наблюдая от ворот за Васей и Катей, сельсоветский законо-
писец, как его прозвали, Игнашка Степин взмок от ревности
и сломал пополам о грифельную доску новый карандаш.
А красный и плоский, как у гуся, нос Игнашки раскраснелся
еще сильней. Он не знал, куда и спрятать свой нос. Хоть в кар-
ман суй.

По двору, едва не наступая лаптями на метровую серую
бороду, впрягшись в оглобли, дед Емельян Филатов тянул
рессорный лакированный тарантас. Тянул вместе с доставшим-
ся кое-каким скарбом. А лошадь ему не досталась. Сколько
их там было в конюшне? Разве всех оделишь.

—• Глянь, люди! Емельян жарит. Нога за ногу заплетает-
ся, а везет ходко.

— На выездном качает! По митингам со старухой будет
в нем разъезжать.

— Отхватил... — беззлобно подсмеивались над дедом сло-
нявшиеся по усадьбе крестьяне.

—• Хохочете, а понятия у вас ни на грош. Я уже чужой век
заедаю, но не нажил ни лошадки, ни телеги стоящей. Перед
смертью разжился чем ни есть. Впрягу корову в тарантас и так
еще буду возить на легеньком хоть сено, хоть зерно и картош-
ку,—• безостановочно правя к воротам, вслух радовался
Емельян Филатов, как метлой размахивая из стороны в сто-
рону бородищей.

Лексанов надсадил горло и уже не кричал, а шипел на
оголтелых вымогателей, вращая среди шумной толчеи глазами.
Вконец измотался, но заметил, что обойденные в дележе домо-
витые все перешептывались между собой. И вскоре скрылись
со двора. Григорий велел Степину проследить за ними. Игнаш-
ка часом спустя доложил председателю, что кулаки сначала
разбрелись по селу, но после украдкой задворками стеклись
все в один дом.

Это насторожило Григория. И он вывел из девичьего табу-
на зубоскалившего Ковалева. Вася отдышался от смеха и по-
серьезнел.

— Наперво надо послать кого-то предупредить Федора.
Ну и скотные дворики в ночь без присмотра оставлять нельзя.
Нагрянут —разграбят. Возглавь, Вася, караул. Я на зорьке
навещу вас. Идет?

—• Идет,— согласился Ковалев и отправился искать для
охраны скота и особняка крепких ребят. Кто знает, какую ноч-
ку подсунет бог.
Усадьба замерла лишь с наступлением темноты, когда ночь
развела по домам изголодавшихся людей.

Лексанов лениво плелся домой по темной улице. В голове
от дневной сутолоки и гомона еще стоял тарарам. В животе
было пусто, как у неудачливого нищего в сумке. Лексанов
смачно потягивал носом дразнящий густой душок от блинов;
плывший со двора Михаила Буранова. Эх, сколько бы он,
Григорий, уписал сейчас этих блинов! Со сметаной или с мас-
лом. А если еще и медком их помазать, тогда под руки
пришлось бы вытаскивать из-за стола. Свернуть бы блин
лопаткой, да в сметану его! В сметану! А потом в рот. Ну, мать
родная!.. Жевать не хватило б терпения. В сметане блин и
целиком пойдет без задержки. И мягко ляжет в утробе. Что
жена дома сготовила на ужин? Что, кроме картошки в мунди-
ре. А может, раздобрилась да овсянки сварила. Фунта два
ее еще будет. И муки пригоршни три наскрести можно,
не больше. Как скупо ни тяни, все равно скоро кончатся хар-
чишки. На одну картошку да капусту придется сесть. Ее и кар-
тошки в подполье на самом донышке осталось... Ничего.
Кончится война, устроят всенародную коммуну, и тогда хоть
каждый день пеки блины и пышки! Правильную идею взял
себе в голову российской народ. Но пока буржуи и заграница
мешают ему жить по этой идее. А то бы уж дело пошло шибко.
В Корабине буржуйчики тоже не дают настроиться на новый
лад. Хлеб зажимают от властей. Стращают малодушных дур-
ными слухами. Творят разную запретную чертовщину. Надо
со всех сторон обставить мироедов строгими законами. Жить
пусть себе живут. Но чтоб никакого разгула!

Григорий вспомнил, как оскандалился на Митинге перед на-
родом, и с досады покрутил головой. Оскандалился так оскан-
далился! В кругу мужиков или с кем с глазу на глаз сыплет
слова, как дерево листья по осени. Часами может толковать
хоть о хозяйстве, хоть о жизни, хоть о той же политике. Но на
митингах не горазд на красные речи. Потому что тут каждое
слово должно быть с идейной сердцевиной. А эту сердцевину
одним только нутром не почувствуешь. Чтоб познать ее смысл,
надо еще в книжки и в газеты заглядывать. Но неучу в них
заглядывать, что слепому. А он, Григорий, всего только одну
осень и то лишь до покрова бегал в церковноприходскую
трехлетку. Как раз на покров и отбегался. Чей-то кобель
спустил на нем последние штаны и гнал до самого дома. Так
гнал, что Гриша оставил в грязи кожаные калошишки. И не
нашел их потом. Пришлось зиму отсиживаться на печи.
И больше не подвернулся случай попасть в эту трехлетку...
Окончь он ее, теперь, может быть, уже в волости заправлял бы.
И на том спасибо, что неграмотного избрали председательство-
вать в Совете. Вся статья бы руководить им Федору Пулякову.
Но он тогда в отлучке был. На Тамбовщине выторговывал
с другими бедняками рожь на семена.

Григорий техм пришелся землякам по душе, что трезв и по-
кладист. На германской побывал. В Москве и в Питере в най-
мах два года работал. Так что повидал белый свет. Хоть и не
понял его до конца. А еще — первый привез в село весть о пере-
вороте. С красным флагом вскачь прикатил из Рязани на своей
кобылице и всем подряд стучал кнутовищем в окна и махал
перед ними флагом. Чтоб выходили люди праздновать сообща.
Потому чго этот переворот обещает мир, землю и равенство
всех поголовно. Тогда на митинге Григорий крикнул: «Да здрав-
ствует братство дружных народов всего света!» И в самую
точку угодил. Сын деда Емельяна Дмитрий Филатов, который
слесарил в Рязанском депо и приезжал в свое село агитировать
за большевиков, назвал Григория деревенским пролетарием
с политическим прицелом. А уж Дмитрий знает, кто с каким
прицелом. Потому что, как и Пуляков, закончил трехлетку
с похвальным листом да еще и несколько лет крутится в город-
ском партийном водовороте. Эго Дмитрий в прошлом году
на общем собрании подсказал, кого облюбовать в председа-
тели.

3

Скоротав всю ночь на ногах, Вася Ковалев поел утром
дома хлебного крошева с квасом не первого налива, впряг
в телегу кубастого от сытости чалого, которому уже выдумал
новую кличку — Дворянчик, и повез Федору кое-что прихва-
ченное на господской усадьбе. Застоявшийся в конюшне Дво-
рянчик бежал с бойким подскоком, загребая передними нога-
ми воздух, и гнул набок голову.

Для проминки лошади и людям на зависть Вася околесил
улицу вскачь не вскачь, но и не труском и въехал к Пуляко-
вым во двор. Въехал гостем и хозяином. Они с Федором разно-
годки, но давно связаны еще уличной дружбой. Оба калились
во фронтовом горниле. Федор выскочил из него в тифозной
горячке, Вася с осколком в ключице. А сейчас оба помогают
своему Совету. Один живет полем, другой — полем и молотом.
Васин горн недавно простыл. Угля ни достать, ни выпросить,
ни украсть нигде. А дрова жечь — не столько заработаешь,
сколько проработаешь. Кто денежнее, платит с оговоркой.
Бедного же обижать Васе совесть не велит.

Придя из армии, первое время он не мог с больной рукой
пустить в ход свой горн. И начал для базара плести лукошки,
14
вытачивать свистки, табакерки, матрешки, ваньки-встаньки и
всякие безделушки. Так размалюет их, что не хочешь, да ку-
пишь. А его расписные крылатые мельнички на ветру не только
вертелись и показывали в оконце рожицы, но и бренчали:
«Светит месяц, светит ясный». Но Васе это доходное дело не
приглянулось. Позорно оно для парня в двадцать три года.
Для бывшего фронтовика и первого кузнеца. Разжег горн и
стал тихонько постукивать молотком. В плече отдавало. Но ни-
чего. Терпимо. Понемногу разойдется рука. И разошлась.
А то бы еще чего хорошего — прозвали б самого ванькой-
встанькой.

Отпустив чересседельник и супонь, Вася бросил Дворян-
чику клок сена. Потоптался в сенях, обтирая сапоги, и вошел
в избу.

— Здорово, битыш!—осторожно пожал черную от ушибов
руку Федора, сидевшего за столом с развернутой «Деревен-
ской правдой», и удивился, как он может так спокойно сидеть
да еще глазеть в газету.

— Все обошлось? Тебя аспиды не помяли? — придерживая
на щеке ладонью пластырь, спросил Федор.

— Пощадили, хотя и обделил их. Всю ночь ждал. Не при-
шли.

— Ты отшутишься, если и прижмут. Я тоже не спал. Боял-
ся — вот фукнет крыша. Вот фукнет... Пронесло,— Пуляков
выглянул в окно.— На лошадь тебе повезло. Вижу, плужок
привез. Отругать бы за это. Но не буду кривить. Уважил так
уважил! В нашем роду я первый обзавелся плугом... Дележ
можешь не расписывать. Слышал. Ловко ты справился с кула-
ками. Я так не смог бы.

— Явись, Лида, на свет божий и веди своих цыплят,—»
уловив шорох в чулане, позвал Ковалев хозяйку.

— Ребята еще спят. А я вот. Здравствуй, Вася, — вышла
из чулана Лида, одернув на себе поношенную, но аккуратно
сидевшую кофту, с которой давно сбежали цветы.

Ковалев достал из-за пазухи платье, косынку и кусок хол-
стины:

— Наряжайся и обшей детвору. Федор, не косись. Это не
с барских телес. Театральные закулисы распотрошили. Прела
там всякая всячина. Разделили среди народа. Это ваша доля.

Подхватив платье с косынкой, Лида юркнула было в чу-
лан, но сейчас же выскочила обратно и убежала к соседям
за зеркалом. Возвратилась с тремя большими осколками. Це-
лого зеркала ни у кого поблизости не нашлось. Надела обнову
и стала барыней выхаживать перед сложенными в единое це-
лое осколками, поправляя то платье, то косынку.
— Уезжай, Федор, с Лидой за тридевять земель. Отобью! —
рассматривая любовавшуюся собой нарядницу, пугал Пуляко-
ва Вася.— Слышал, что она красивая, но не верил. Только
сейчас убедился.

— Я и раньше замечал. Тьфу, тьфу! Не перехвалить бы на
свою голову,— поглядывал на жену и Федор.

Лиде было не до них. Платье-то какое! В самую пору.
Репсовое. Износу ему не будет. Васильковое в белых колечках.
На груди кипит кружевье. А косынка ярче кукушечьего крыла!
Проплыв напоследок перед зеркальным слепком, Лида пыхну-
ла на улицу показаться людям.

Вася завидовал Федору — ну и женка у него! Двоих роди-
ла, а ничуть не обабилась. В другом селе за невесту вполне
бы сошла.

— Вчера малыш Антона Терехина весь вечер торчал у свое-
го двора. Караулил. Определенно совещались мироеды. Опять
замышляют какую-то скверну,— продолжил Пуляков разговор
о том, что тревожило его.

— Может, подобру утихомирятся,— неуверенно сказал Ко-
валев;

— Утихомирятся, когда головы им скосим. Газеты мне
утром подвезли из Рязани. Читал большевиков. Они на бед-
ноту здорово кладутся. Велят распалять в деревне граждан-
скую. Хочешь, почитай,— передал Федор Васе газету. — Там
сплошь одно — крестовый поход на кулаков и прочий клас-
совый антагонизм. И нам их тут пора чесануть. Дай волю,
одним часом сметем!

У Федора и взгляд и сам он весь налился тяжелой нена-
вистью. Вася глядел на него и думал: «Из него только пули
революционные лить».

—• Не лучше ли кулаков помаленьку приручать? Хлебопаш-
цы они наторелые. Лодыри среди них водятся редко. Ну и
противников меньше будет. А то и так вся Европа и белая
орава терзают нас. Как ты прикидываешь? — пряча газету в
карман, спрашивал Ковалев.

— Деревенские богатеи — запазушные враги Советов. Веры
таким ни на грош. Если не мы им, то они нам жилы подсекут...
Почитай и о Брестском мире. Столько споров о нем в Москве
и в Питере. Съезд Советов скоро рассудит окончательно, при-
нимать ли такой мир или нет. Урвали у нас германские юн-
кера...

— Ничего. Переживем голод и гражданскую, соберемся
силой и еще так турнем их из России! — Вася двинул перед
собой в воздух кулаком, будто бил им кому-то в зубы.

Из чулана хмуро выглянула полусонная мордашка Ната-
ши. Увидев отца, она неустойчиво зашагала к нему, кося боч-
ком. Но потеряла равновесие, мягко шлепнулась на пол и,
захлебываясь от радостного смеха, не сводя глазенок с Федо-
ра, торопливо поползла через всю избу. Он схватил дочь на
руки, согнал улыбкой с лица суровость и сразу стал иным —
добродушным парнем.

Облетев пяток подруг, вернулась домой Лида. Вернулась
с недоброй новостью. Кулаки что-то шмыгают один к другому.
И потемну двое из них ударились на лошадях в Рязань.

— Я ж говорил — затевают какой-то сговор. Осторожно
нужно держаться. Ночью как бы что не натворили,— вновь
помрачнел Федор, но продолжал качать посаженную верхом
на колено дочь.

Лида сменила платье, умыла Наташу и села расчесывать
ей волосы.

— На такие страхи давай, Федя, геройство в себе расше-
велим и злость к врагам. Начинай: «Смело, товарищи, в но-
гу...» — скомандовал Ковалев и, сняв с гвоздя, вбитого в пото-
лочную матку, балалайку, отдал ее другу.

Пуляков охотно запел свою любимую. Пел и играл он, как
и говорил, отрывисто, четко, истово. Наташа туго прижималась
к матери и отчужденно взглядывала на отца. И вдруг запла-
кала... Ей казалось, что папаня ругает маманю. А он мысленно
с винтовкой наперевес шел в смертный бой крушить паразитов
всей земли.

После ухода Ковалева Федор долго думал о том, что с
имением получилась нескладица. Хотя подобные нескладицы
в этом году — не редкость в рязанской деревне. В голодных
северных уездах крестьянство цепче держится за Советы и са-
мо дружно теснит кулаков. В южных же хлебных окраинах от
их засилья нет покоя. Перед Октябрем по всей губернии буй-
ствовал смертельно уставший нести свой крест мужик. Не до-
ждавшись посулов Временного правительства, он сам с ружьем,
с винтовкой и с вилами в руках отбивал господские поля, за-
хватывал, а то и громил имения. Теперь он властвует уже на
своей собственной земле. Но властвует не всегда по-хозяйски.
Полуголодного, очумелого от разных слухов мужика сбивают
с толку зажиточные и кулаки, которых опекают левые эсеры.
Эти левые пробились в губернский Совет и камнем висят там
у большевиков на шее. Пробились не один и не два, а добрых
полторы чертовых дюжины и стараются спустить революцию
на тормозах. В некоторых уездных и волостных Советах такой
же разнобой — две фракции. И вся остальная пестрядь поли-
тических партий рвется к власти. Но этим народ дает отворот
поворот. А левым эсерам еще верят, хотя и не очень многие.
Первые месяцы после Октября в Корабино часто наведы-
вались большевики-агитаторы. Потом их всех направили в глу-
хомань и туда, где особенно беспокойно. С тех пор они пере-
стали заглядывать в село. Своих же большевиков, какие и
были, забрали в Красную Армию. То и дело приходят срочные
депеши: «Коммунисты и сочувствующие! Спасайте с оружием
в руках власть Советов!» И те, кто крепче прикипел к ней ду-
шой, уже рассыпались по всему революционному фронту. Чем
больше их уходит сражаться, тем труднее становится справ-
ляться с кулаками и торгашами, которых в Корабино — хоть
Оку пруди. А тут еще в уезде до сих пор нет партийного коми-
тета. В губернский же комитет с каждым делом не сунешься.
Там вся забота — о снаряжении социалистических полков и
партизанских отрядов и о хлебе. В самой Рязани большевиков
осталось тоже негусто. Кто винтовку взял в руки, а кто подался
налаживать жизнь на местах.

Федор мысленно одобрял это: «Правильно делают, что бе-
рут под свою заботу деревню. Без провинции никакая власть
не выдюжит. Почему Парижская коммуна не выжила? Подмоги
от всего народа ей не было. Мы тут, под боком у Рязани,
и сами как-никак обойдемся. А в глуши в иных местах о боль-
шевиках совсем еще недавно и слыхом не слышали».

4

Второй местный помещик средней руки сгинул куда-то за
границу, оставив на произвол красивый каменный дом с рез-
ным парадным крыльцом и крылечком попроще. В зале, где
молодой барин коротал время с наезжими гостями, за голланд-
ским столом из красного дерева в мягких инкрустированных
креслах сидела сейчас корабинская власть—Григорий с Иг-
наткой. Лексанов, оплевывая подушечку большого пальца,
оттирал на ней головкой спички зеленку. Он только что заве-
рил начерканную Игнашкой справку и рядом с гербовой, об-
макнув в чернильницу с зеленкой пален, тиснул на белое соб-
ственную «роспись». И вот отскабливает серой въедливую
краску, злясь на прижимистого пачкуна Игнашку. Сколько
умолял этого законописца хоть мало-мальски подучить грамо-
тенке. Снял бы с ног и удружил за труды подаренные безвоз-
мездно волсоветом ботинки. А сам натянул бы лапотки. Нет
же. Наотрез отказывается. Норовит в председатели. Потому
и распоряжается своей церковноприходской ученостью едино-
лично.

Страдая от зависти, Григорий поглядывал на Игнашку,
который сноровисто низал на линейку округлые буквы, едва
успевая водить следом за пером своим гусиным носом. И сипит
он в этот нос по-гусиному. Особенно когда торопится выгово-
риться. Парень вроде бы не заикастый, но Кате Загородней
слова не осилит вымолвить. Шепелявит около нее и еще пуще
краснеет носом. Потому всю любовь и выкладывает на бумагу
и сует письма Кате в карман... Сегодня рано растеребила Иг-
натку любовь. С утра приложился к письму.

Григорию в партию вступать подоспело время. Какой же
это председатель — беспартийный? Но заикнись об этом в во-
лости. Смеху не оберешься потом. Скажут: «А кто за тебя
заявление будет писать? Дядя?» Такую слепоту и в Красную
гвардию не берут. Даже добровольцев... Всем подошел бы в
партию. И бедняцкой биографией. И по идее пришелся бы как
раз. И натурой весь уже в партии. Но — ни писать, ни читать...
Если наверняка делать коммунизм, то в Корабине сперва-на-
перво надобно открывать школу для взрослых. Потому что и
теперь отсюда косяками будут сниматься в отход. На своем
поле всем делать нечего. А если в полдела на нем, то сиди
впроголодь. Ну придет на фабрику или на завод серяк. К чему
его такого приставят? Метлон мести или лопатой скрести? А
письмо написать домой? Опять же дядю хорошего проси. Для
детворы тоже надо новую школу открыть. И чтоб без закона
божьего. Церковноприходская заколочена. Прежний поп без
вести куда-то скрылся со своей дочкой-учителькой. А научный
был космач!

С севом бы управиться, и тогда можно браться за школу.
С севом хлопот будет... Подкатывает время выезжать в поле,
а у многих еще не отлажены сохи и бороны. И плуги, какие
достались в усадьбе. Все три кузницы отдымились. Уголь пе-
ревелся. А тут еще не ко времени кузнецов забрали в армию.
Один Ковалев остался, и тот с больной рукой. К кому сунуться
хлебопашцам оттянуть лемех или заклепать борону? Надо
съездить в город за угольком. Может, через Дмитрия Фила-
това удастся добыть.

Григорий уставился на окна, в которых начали дробно пе-
резванивать стекла. Откуда-то прорвался буйный рокот:

Мы смело в бой пойдем
За власть Советов
И, как один, умрем
В борьбе за это.

Борзые голоса подстегивал забористый присвист. Свалив
стоявшую у порога для посетителей скамейку, Григорий и Иг-
натка вылетели на крыльцо. Невдалеке по главной улице с
пунцовыми бантами на груди с красным флагом маршировал
небольшой, но плотный мужской строй. Из подворотен его с
взвизгом облаивали дворняги. Главную улицу поддержали лаем
и остальные улицы, переулки, закутки. От рвущейся из сытых
глоток песни над помещичьим парком всполохнули густые
стаи грачей. Так что все село пело, каркало и лаяло. В окнах
домишек таращились изумленные корабинцы. Многие выска-
кивали наружу поглядеть, что за армия валит по дороге.

— Красная гвардия! — догадался Игнашка.

—’ Никак коммунистический отряд? Перед фронтом кровь
горячит,— уточнил Григорий, выставив вперед мохнатую, что
у лесного медведя, восторженно ощеренную физиономию. Оса-
нясь, он подпевал вполголоса:

Мы смело в бой пойдем
За власть Советов...

Ему вторил, притопывая лаптями, Игнашка. И нос его рдел
ярче бантов на груди у отрядников. К Григорию и Игнашке
подошел Ковалев.

— Режут так режут! — крякнул он от бросающего в дрожь
зрелища.

Прихвати Вася трехрядку, подыграл бы на все мехи. У-у!
Что делают... Песня громом по небу. А высвист какой! То пи-
кой в гору, то свиристелем раскатывается. А переливы, пере-
ливы... Услышь сам соловей — с ног долой бы от зависти.

Вася схватился рукой за сердце. До щекотки пробирает.
Идут напористо, дружно. Откуда прорвалась такая мощь?
Жизнь что зыбун под ногами. Им же весь мир — дорога! И на
горло крепки. Ревут, будто свежины наездились. Песней того
и гляди тучу с неба смахнут. По всем видам видать— рабочая
дружина. Шаг твердый.

— Стойте, стойте... Что-то они мордами очень уж смахивают
на нашенских,— вспотел Ковалев от дурной догадки.

—• Фу!!! Да это ж кулачье! Они и есть наши. Выколи глаза,
если впереди не Антон Терехин дребуляет,— божился Игнашка.

— Куда они прут умирать за власть Советов? — гоготал
Ковалев.— Эти саданут так саданут контре под печенку! Пасти
у всех, хоть кулак суй. Надо убираться. Слопают. Одно сло-
во — мироеды.

— Удумали стервозы,— сел на лавочку помрачневший с до-
сады Лексанов.

Строй шел смело, только не в бой, а к сельсовету просить
земельный надел. Рассудили спаять собственную аграрную
артель или товарищество. Хоть на выселках, где угодно. Лишь
бы внориться и переждать это лихолетье. Впереди домовитых
их первоцвет. Михаил Буранов взмахивает широченными ладо-
нями-лопастямй. Рядом с ним кует дорогу сапожищами
Пантелей Загородний. Здоровяга еще похлеще Буранова. Усы
подковами вокруг рта. Знать, оттого Пантелей всегда сыт и
счастлив. Распушенные брови, ежистый чуб и усы ему ворон
крылом очернил. Пантелей запорожской крови. Но давно об-
русел и стал кацапом. Хотя казачье буйство в его плоти не
все выветрилось.

Возле Загороднего действительно шел Антон Терехин. Но
он совсем не дребулял, а шагал быстро, важно притаскивая
хромую ногу. Чего греха таить, неказист Антон. Ни лицом ни
фигурой не вышел. Но дочки у него!.. Все пять опетляли дело-
вых муженьков да еще и горожан. Так что у Терехина поло-
вина Рязани зятей, сватов и других родичей.

Корабинское богачье живет не только пашней, но и тор-
говлей. У некоторых лавки с утробистыми подвалами за желез-
ными дверями. Правда, коммерсанты начали жаловаться, что
дохлая стала торговлишка. Не тлит, не дымит. Все серебро,
золото мимо рук течет. На пушки его гонят. Да тут еще Советы
жизнь-песню подарили. То и дело под самый вздох бьют соб-
ственника и вздохнуть не дают. Приходится жить не как хо-
чется, а как можется. В политике тоже несусветное беспутье.
Смекни сразу, куда голову прислонить. Эсеры вроде бы ближе
других к крестьянину. Но у них вся прыть в трибуну уходит.
До икоты на митингах заговариваются. Пока душа пузыри не
начнет пускать. У власти же прицепились на самом краешке.
И то оглядываются, как бы не спихнули совсем.

Большевики, видать, по гроб жизни оседлали трон. Коль
сермяжная братия взобралась туда, трудов стоит ее вытол-
кать. Тоже правители... Эти дроволомы уже чекрыжат судьбу
народа по своей примерке. Но в их руках Россия... Поэтому
и приходится в волчьей стае выть по-волчьи, а дело свое вер-
шить.

В других селах и деревнях кулаки силой на силу давят.
Дай бог им пути. Только эдак рисково. Отрыгнется после.
И голь может заломить доразу. Все добро, что годами копили,
по ее рукам пойдет... Корабинские домовитые крестьяне осто-
рожнее. Напролом не прут. Тихонько да в обход оно способ-
ней. Можно прижать большевиков голодом, еще покланяются
кулаку-кормильцу. А нет, так запостнятся до смерти!..

Строй выпелся до последнего слова и зашагал валко и груз-
но. Подойдя к Совету, рассыпался у крыльца, где пыхтели для
важности самокрутками Григорий с Игнашкой, а Ковалев от-
гонял от себя дым, который клубами вымахивал из их пропах-
ших трубной гарью ртов.

Лексанов как сидел, поставив одну ногу на лавочку и поло-
жив руку с цигаркой на торчавшее до бороды колено, так и
сидит, глядя в пустой переулок. К домовитым ни глазом, ни
словом. Вася тоже и не мыкнул им для приветствия. Укатило
время, когда вперегиб кланялись толстосумам. Нынче пусть
они отвешивают трудовому народу поясные поклоны! Игнашка
тем более был занят. Ощупывал свой нос, который, не успев,
отогреться после зимы, уже начал лупиться от солнца.

У Буранова дрожат кулаки. Ох как хочется смах-
нуть с крыльца захрясткой по шее одного! другого! третьего!
Но... но...

Всех троих так и подмывало узнать, зачем пришел этот
скоп. Однако на лицах Лексанова, Ковалева и Степина мерт-
вое равнодушие. Игнашка, тщательно осмотрев левое крыло
носа, переключился на правое. Григорий пряча начальствен-
ный взгляд, пускал дым за собственную пазуху. Вася улыб-
нулся. Душевная доброта все же разжала ему рот:

— Вы контру пугаете красными бантами или Советы за-
дабриваете? — в упор разглядывая кулаков, спросил Ковалев.

Те надменно оставили его без внимания.

—• Григорий Петрович,— первый сломил свою гордость
Пантелей Загородний,— можешь принять нас с просьбой?

— Я могу. Я приму, только в кабинете,— польщенный та-
ким к нему обращением без отговорок согласился Лексанов.

Он вошел в Совет и, сев за стол, положил на него широко
раздвинутые, опушенные до самых ногтей черными волосами
руки.

Через секунду около председателя очутился и Игнашка на
своем рабочем месте. В комнату гуртом ввалились кулаки, на-
полнив ее крутым запахом пота, лука и жженого табака. Не-
которые побросали на подоконники фуражки и шапки. Кое-
кто, глядя в пустой передний угол, наскоро перекрестился.

—• Мы вздумали, Григорий Петрович, зажить артелью, на
какую объявилась мода. Или коммуной. Нам один шут,— встав
у стола впереди своих собратьев, начал Пантелей.

— Откуда такой нетерпеж? — спросил Григорий, продол-
жая курить.— В артели и товарищества еще и беднота не рвет-
ся. А вам уже приспичило.

— Мы на сознательную линию поворачиваем. Чтоб заодно
со всем народом. Обещаем работать так—жилы будут бить-
ся! И хлеб, что с нас причтется, без утайки сполна отдавать
будем,— ответил за всех Антон Терехин.

— Не вертите душой. Меня не обмишулите. Сказывайте,
какой выгоды ради рветесь в артель? — Лексанов посуровел,
отчего на его еще молодом лице ощетинилась кустистая за-
росль.
— Толкуем же, впритирку намерены жить с большевиками.
Чтоб смычка меж нами была и тому подобная штука. У нас и
свой завелся партиец,— открылся Терехин,— Пантелей Заго-
родний. С прошлогодней ярмарки он приехал с эсеровским би-
летом. Сейчас у него прошение уже в коммунисты. Он ходовой
насчет новых затей.

— Пантелей Тимофеевич пером не удался в коммунистов,—
не пощадил Ковалев и отца Кати Загородней.

— А вот и удался. Он при царском зажиме для троих
ссыльных приют устроил. Они недавно объявились в Рязани
на постах. Так что Тимофеич зарукой обеспечен. Он и будет
распоряжаться артелью. Твое же, Василий, дело стороннее.
Язык на заколку и слушай сапом,— останавливал его Буранов.

— Умолчи попробуй, когда у вас целое беремя пустяков
в голове. Кто ж позволит разводить кулацкие гнездилища? —
зашелся смехом Ковалев.

— Не гнездилища, а культурные хозяйства во имя и для
пользы того же Интернационала, товарищ Василий. И смеяться
над взрослыми людьми зазорно холостому парню, хоть ты и
на фронте довольно помытарил, — устыжал Ковалева Тере-
хин.— А разрешение — оно при нас,— похлопал он по карману,
затем вытащил из него исписанный лист и со степенной уве-
ренностью передал Григорию. Тот, приставя ко лбу два паль-
ца, тужился постичь смысл разгонисто настроченных слов. Но
он пока что успел затвердить десяток букв. И то лишь пе-
чатных.

— Глянь-ко, что тут навинчено! — притворно удивился Лек-
санов. подавая Степину лист.

Игнашка пробежал его глазами и, манежа председателя,
начал крутить вокруг да около:

— Справка по всей форме. С подписью и печатью. Мандат
государственного склада.

— Я ж и говорю, навинчено—дай бог, — изворачивался
Григорий.— Прочти, Игнат, чтоб все пункты уточнить оконча-
тельно.

— Тут понятней понятного,— гундося, важничал Степин.—
Уездный Совет велит отрезать им как сознательному элементу
из зажиточных слоев плодородный участок для организации
артели и выделить из помещичьего хозяйства машины и часть
породного скота.

— Ты давай слово в слово читай. Может, там оговорка
вставлена какая,— настаивал Лексанов.

— Оговорки и примечания пропущены по ненадобности.
Все диктуется прямо, без вывертов, как я сказал,—упрямился
Степин.
—< И печать фабричная? — не отставал от него Лексанов,
бессмысленно заглядывая в справку.

— Все на месте. Иль я еще в документах не разбираюсь? —»
оскорбился Игнашка.

—- Нам, Григорий Петрович,— для первоначала такого дела
надо бы землицу в заозерье выделить и по сухоречью,— испод-
воль как бы наматывал Терехин вожжи на свои руки.— Я, как
член Совета, в ответе за это дело.

—» Слишком жирный кус метите отхватить. И так бедноту
до костей оголили,— не сдержался Вася.

— Ты кто такой тут значишься! — оборвал его Антон.—
Болтаешься перед властью, как флаг на бане.

— Ковалев, ты здесь лишняя по такому случаю персона.
И встревать не моги,— загородил его спиной Буранов, выпятив
круглую, как у зобастого голубя грудь.

—• Я сочувствующий, стало быть не лишний человек в Со-
вете,— не унимался Василий.— Вы получите свое, а что бедноте
достанется — наплевать? Она и так век крякчет, но из нужды
никак не выскребется.

—• Граждане, зажиточный элемент, в самом деле не хитри-
те. Я все вижу. Насквозь. Справка — это мандат законный. И
против него нам не велено возражать. Но в нем не обговорено
насчет лучших земель,— поднялся с кресла Григорий и поло-
жил на стол волосатые кулаки.

—• Обговорено, уважаемая товарищ власть. Ты ж смотрел
справку. Неужто своим глазам не доверяешь? Или рукопись
не понимаешь? — поддевал его за больное Буранов.— Мы и в
губернском ревкоме были. По его указу и дали нам эту бумагу.

— Игнат, читай специально пункт о земле,— приказал Лек-
санов.— Как там о ней? Я что-то подзабыл, но вижу на-
сквозь— ловчат они. Я все понимаю. Все!

— Верно они говорят. Уезд велит дать хорошие наделы.
Ввиду того — почин это, артель. И поскольку они на сознатель-
ность становятся,— подтвердил Степин, домысливая от себя.

— Напрасно, Григорий Петрович, противишься подчиниться
уездному документу. За подрыв аграрного момента начальство
снимет с тебя волостные ботинки и передаст вместе с печатью
тому ж Игнату,— припугивал Лексанова Михаил Буранов.

— Вы меня не обломаете. Я вижу все тонкости, — вновь
приставил Григорий ко лбу два пальца. — Но я запрещать
уездные распоряжения не должен. Что указано в документе,
мы выполним. Но это вредит справедливости.

Артель «сознательных» ушла, оставив Григория морочить
голову над их выдумкой. Что делать? Послать их подальше
и плюнуть на уездный приказ? По теперешним временам при-
24
пишут саботаж против власти. Поскольку ревком распорядился
уважить просителей. А ревком ломает рога не таким Гришкам.
Даже над губернским Советом Советов берет верх. Да еще как
берет! И ведь только что сколотился. Там между ними такая
тяжба! Скребутся, как жернов о жернов. Окажись за саботаж
между этими жерновами, и пылинки от тебя не останется. Там
же и в Совете, и в ревкоме полно эсеров, этих кулацких заступ-
ников. Обе стороны поехали разбираться к самому Ленину.
Да, придется выделить кое-что артельщикам. Черт бы их при-
хлопнул! А в Рязань к большевикам все-таки надо послать
Федора Пулякова. Чтоб разобрался в этом по-партийному.

5

Весна еще не выплакалась дождями, но столбовой большак
от колес, сапог да лаптей успел отвердеть до свинцовой упру-
гости. Федор по-солдатски размашисто шагал из Рязани в Ко-
рабино, озабоченно поглядывая на привольно выхаживающих
среди ржанищ грачей. Апрельский солнцепек волнует землю.
Уже дышит она. Соки играют подспудно. И озимь пыхнула
зеленым пожаром. Сев настигает. А деревня еще не кроила зем-
лю. Кое-где в округе только что распорядились ею. А в Кора-
бине все прицеливаются.

Пуляков нервничал: ошалел Лексанов от уездного распоря-
жения. Бухнул домовитым на какое-то дурацкое товарищество
заозерье. И часть помещичьих машин им же вручил. А у бед-
ноты так и остались мочежина, супесь да кочкарник. Заново
нужно все делить. А этому фальшивому товариществу, или там
артели,— кулак в зубы.

Три дня увещевал Федор уездных спецов-чиноперов послать
в Корабино большевистского землемера. Три дня охаживал в
земотделе каждую лысину и бороду. Власть в канцеляриях
огнездилась вроде бы новая. Но лысины и бороды торчат за
столами сплошь да рядом прежние. Раньше усердничали царю
Николашке, сейчас колдуют на Советы. А куда деваться? Же-
вать что-то надо.

Пока Федор плакался перед спецами, они никакого внима-
ния на отставного вояку. Тут жизнь надо скорей латать на
новый лад, а они ни тпру, ни ну, ни кукареку. А пожаловался
в губком, враз все податливей стали. Завтра ж обещали на-
править человека. И не кого-нибудь, а Дмитрия Филатова.

Между делом Федор побывал в городе на уличном митинге.
И каких только политиков там не повидал! Всласть наслушал-
ся разных речей, как в недавнем прошлом на фронте. Один
говорун целый час заливался. Вповалку укатал народ красно-
байством. И все старался пощекотать крестьянина. Особенно
убивался эсер о кулаке. И батраку пытался капнуть с трибуны
слезу на темечко. Большевик, тот без выкомур с маху рубанул:
вся власть рабочим, земля крестьянам! Крестовый поход на
мир-р-р-роедов!

И осовелая после того говоруна публика очнулась и взгре-
мела:

Вставай, проклятьем заклейменный,
Весь мир голодных и рабов!

И пошел в Федоре бродить революционный хмель! Душа
заходилась поднять на ноги всемирную бедноту и пугнуть с
теплых насестов богачей. Быть тому, не миновать. Полохнет
восстание от материка до материка. И никакими океанами его
тогда не потушить. Никакими казачьими саблями не засечь.
Долларами и стерлингами черта с два откупятся от него.

Стали подбуживать на митингах и мужика. Чьей же, как
не его рукой крушить деревенских хозяев. Крепенько подбу-
живают. И верно делают. Иначе б он насмерть заспался, и
жизнь пришибла его, сердечного.

После той митинговой песни до сей поры бурлит в Федоре
бунтарская сила. Рука просит трехлинейки или шашки пове-
сомей.

С зорьки до полудня одолев двадцать верст, Федор пере-
валил последний холм. Вон оно, и село. Взгляд уперся в жи-
вой щит из стройных лип. Это начинается помещичий парк —
раек на земле всего-навсего для четырех душ, Там и пруды
с карасями да сазанами. И светлое, что ведреное небушко,
озеро с купальней. И буруны цветов в клумбах летом. И грибы
из-под каждого куста бросаются тебе под ноги. И ягодники
табунятся в просветах меж деревьев. Еще бы не жизнь!

Ел Федор лишь вчера вечером. Время настало такое. Есть
и некогда и нечего. Голод уже по всей России ползет. Отощав-
шего, утомленного Федора бодрила одна мысль, что вся поме-
щичья благодать наконец-то достанется миру. И как во сне
привиделась вольная жизнь. В парке вечерами будет забав-
ляться молодежь с песнями, гармошками. По праздникам тру-
дяги тут будут митинговать и смотреть культурные представ-
ления. В барском же саду пусть нежится малышня. А хоромы,
как и норовит Лексанов, непременно захватить под школу.
Чтоб вразумлять науками детвору и вышибать темноту из
голов корабинцев.

Мысль Пулякова осекли прилетевшие из глубин парка
знакомый раскатистый перебор гармоники и щегольской вы-
свист Васи Ковалева. Федор, настороженно вслушиваясь, не-
доумевал: чего ради надсаживается парень? Гол как бубен,
а душа тешится. Никак подвеселил нос самогоном.

Из парка уже доносились будоражливые окрики, тяжелый
шум с трескучим хряском падавших деревьев, уханье дрово-
секов и визг пил. Совсем рядом, за первыми липами, бродили
чем-то взвинченные голоса. Пахло терпкой смолистой гарью,
цедившей сквозь голые ветви.

Федор ускорил шаг почти до бега и, очутившись в парке,
обомлел. На всем его теперь голом пространстве торчали бело-
лобые пни, грудились вороха свежих сучьев, разбросанно, как
после бурелома, валялись мертвые липы, березы, дубки, топо-
ля, около которых озабоченно суетились сельчане. Тут же босо-
плясом носилась детвора, стаскивая в кучи вегви и толкаясь
у пышных от вольного добра костров. По всему огромному
парку бродил ветер и каруселил дым и прошлогоднюю палую
листву. А сверху, крутясь черной вьюгой, ералашливо гомонили
стаи галок и грачей, оплакивая свои порушенные гнезда и раз-
дольное пристанище.

Двое суток тут неистовствовали пила и топор. Валили де-
ревья и ночью при кострах. Осталась лишь узкая полоска лип
при въезде в Корабино. Чтоб снегом не заметало село — так
рассудили сообща. Ну и ивняк вон кустится вокруг обоих
прудов.

Расставив ноги в яловых трофейных сапогах, Федор удру-
ченно таращил глаза на всю эту людскую срамоту. <Ох, зелье!
Да они и грачевник снесли. Какая была рощица! И купальню
на озере растащили. Оголили село».

Посреди отороченной пнями аллеи, между поваленными на
обе стороны самыми комлистыми тополями базарили одни
лишь мужики, рядясь, кому что дать из этой делянки. Богачье
гнуло свое — кто сколько повалил, то и забирай. Ему это с
руки. У голи топоришки—огрызки, а пилы выщерблены. И та-
ких-то раз-два — и обчелся. Да и на пустой живот с деревом
не тягаться. Много ль сможешь повалить. Вот и конаются
битый час. Того и гляди стена на стену бросятся с топорами.

К этой буче и направился Федор, стремительно перемахивая
через поваленные деревья и хворост.

— Мужики! — запыхавшись, ворвался он в опешившую от
такого наскока толпу.— Кто распорядился губить это? — вски-
нул он в стороны руки.— Парки и всякие прочие рощи есть
подохранная природа. Мы должны душить контру* кормить
пролетариат и обкультуриваться. А не вытворять самодуром
такие безобразия. Вы же предали народное добро огню и то-
пору. За это будет взыскиваться по всем правилам строжай-
шего текущего момента. Так и знайге!
— Знаем, Федор, хоть ты моложе нас всех, но в полити-
ке — гвоздь,— остановил его взмахом ладони Антон Терехин.—
Сущеег слово—гвоздь. Недаром три года в армии из одной
табакерки с большевиками табачок нюхал. Зарядился кой-чем:.
Но насчет самочинства зря нас стращаешь. Мы совместно по-
решили срубить парк, рощу и сад заодно. Нам лес нужен и
земля тоже. Воля народа, что божья воля.

— Вы не дерева рубите, а свою власть. Кто настропалился
в сад, перестаньте о том и думать! Не поленюсь возвратиться
в Рязань и заявить на закоперщиков,— грозил Пуляков.

— Эта самая наша власть на единой жилке болтается. А
скоро ей висеть на веревках. Вся заграница прет ее ликвиди-
ровать. И деревня на нее оскалилась. Так что не пугай. Мы
в тебе возмутителя давно заприметили. Возле усадьбы против
народа выскакивал и тут опять же! — подступал к Федору
Михаил Буранов, переминаясь от нетерпения быстрее кончить
раздел деревьев, складывавшийся в его пользу.

— Хряпни Федьку дрыном по затылку! Будет знать, как
мирской интерес припирать.

— Лидка его живот сорвала, таскавши бревна домой. А
он такие растабары затеял!

— А еще в Рязань снаряжали его от всего села! Как пут-
ного.

— Удались с глаз подальше! Ковалева вчера успокоили
зуботычинами и тебя успокоим,— кричали на Федора спереди
и сзади.

Выждав, когда немного стихло, он, чтоб скрыть дрожь в
голосе, заговорил громче прежнего:

— Нас дрыном по затылку, мы пулей в лоб! Так и знайте.
Завтра явятся землемер и Лексанов из Рязани. Кое-кого мы
придавим. Будем резать всем поровну на едока. И озими,
пожалуй, тоже. Кто загреб лучшие наделы — отнимем. А сад
не троньте! — вызывающе повысил Федор голос, видя, что еще
больше взбесил домовитых и некоторых середняков. Повесе-
лела только беднота. Заметив и это, он ободрился. —А вы,
гольтепа, что прижухли за жирными спинами? Сад-то теперь
наш. Возьмем его под охрану. И поваленные деревья наши.
Сами все будем делить! Всем по надобности. Зажиточным —
что останется.

— Михаил,— крикнул кто-то Буранову,— раздели-ка само-
го Пулякова топором надвое!

— Головой о дуб агитаторскую прокуду!

Толпа вокруг Федора сгрудилась еще тесней. Он вскочил
на пень и сунул руку в карман:

— Долой отсюда все, кто жить хочет! Бедноте стоять,

остальные прочь! Считаю до трех. Раз! — Федор торчком вы-
ставил в кармане указательный палец, будто целясь нага-
ном.— Два!..

— Он, скаженный, катанет!

— Чего стоит придурку.

— Разве ж он нам не попадется ночью? — отступая от Пу-
лякова, ругались кулаки, торговцы и часть середняков. Бедно-
та оживилась. Федору досадно и стыдно было за ее робость
и забитость. «Раскачать надо. Хватит! Нажились безголосыми.
Начинается наше время».

Не слезая с пня и не вытаскивая руки из пустого кармана,
Пуляков дождался, когда ушла отбившаяся партия, и стал
убеждать оставшихся:

— Гляжу на вас, земляки, и страдаю. Ну как заклевыши
в стае. Чего боитесь? Что нашу власть смахнут? В Советах
твердая устойка. Как нам быть? Сватажиться и держаться
дружно. Одного коснутся — всем на ноги. Политически это и
есть солидарное существование.

Пуляков спрыгнул с пня. И тут же на пень покарабкался
сухой и корявый, как его посох из яблоневого дерева, Емельян
Филатов. Но забраться на такую высоту ему никак не удава-
лось. Тогда двое крестьян помогли Емельяну Наумовичу. Дро-
жа на подгибающихся ногах, он постоял с минуту, держась
за бороду, и тихонько осел на пень. Отдышавшись и откашляв-
шись после таких трудов, дед Емельян изрек:

— Федор не зря тут кричал. Нужно сцепом держаться нам,
как вчера. Не то б Ковалева измордовали еще сильней... Сни-
мите, родимые, а то искалечусь,— по-детски протянул он впе-
ред руки.

...С этих дней село начало разделяться на два стана. За-
житочные нарекли себя православными, а бедноту окрестили
антихристами. Но дележ леса прошел почти без стычек. Их
опасались и те, и другие. Долго ли сорваться? И тогда на зем-
лю полетели бы не только деревья и сучья...

6

Дмитрий Филатов выручил земляков. Как-то достал на же-
лезной дороге воз антрацита. Горн Ковалева вновь раздышал-
ся. И к кузнице потянулись кто с чем.

Дмитрия послал на его родину губком партии — размеже-
вать землю и помочь крестьянам лучше отсеяться. Он на это
время подрядился у Ковалева молотобойцем, чтоб быстрей
починить мужицкую горе-технику.
Весь день почти без передышки машет он сегодня кувал-
дой. Так грохает, что сарай будто пляшет вприсядку. От лемеха
с шипом сыплются искры и впиваются во влажный земляной
пол. Иные искры, как живые звездочки, какое-то мгновение
светясь и дрожа на полу, медленно темнеют и гаснут. Вася
Ковалев только успевает пристукивать молотком, указывая, ку-
да бить. Пристукивает с лихим перезвоном. То по лемеху, то
по наковальне. Цепко закушенный клещами в Васиной левой
руке раскаленный лемех, как блин, шлепается с боку на бок на
тускло блестящую наковальню. Клещи время от времени рас-
пахивают челюсти и еще глубже захватывают ими железо.
Под конец Ковалев только сам пройдется молотком по лезвию
лемеха, ударяя с потягом, как бы приглаживая неровности, и
дело готово. Приступай к другому. Вася в душе горд, что этой
весной один выручает корабинцев. И выручает без корысти.
За плевую плату. Лишь бы кормиться и быть в силах держать
молоток.

С Дмитрием работается хорошо, а потому и весело. Он
знает толк в кувалде. Уж лишний раз не махнет ей. И мимо
не ухнет.

Скучать Васе не давали и солдатки. Как только показыва-
лась какая из них в дверях, он совал лемех в горн и начинал
с ней азартно рядиться.

— Чем отплатишь, розовощекая, за работу?

— Какая уж там розовощекая на таких харчах. Была ког-
да-то розовощекая,— смущалась та.

— Не скажи... Крозь волной по лицу. Все ж, как разойдем-
ся? Последнюю деньгу брать с тебя грешно: солдатка. Даром
делать — себя жалко. Идем на обоюдность. Пить — один я и в
рот ничего не беру. Но с тобой не прочь выпить рюмку, другую
и потолковать о всемирных делах,— вытанцовывал перед ней
Ковалев.

— Перестань куролесить. Кувалдой бы тебя, озорника, ру-
бануть по языку,— испускал молотобоец приглушенный рык с
безобидным хохотком.

Дмитрий раскатисто-протяжно выговаривает «р», отчего его
густой голос сопровождается как бы рычанием. Но не злоб-
ным, а спокойным, ровным. Круглое одутловатое лицо Дмит-
рия напоминает ржаную пышку. В губкоме Дмитрий считается
толковым деревенским агитатором. Хотя при разговоре у него
слово слову костыль подает. Не то чтобы мямля, но и не ре-
чист. Но умеет вызвать на откровенность даже самых скрытных
и осторожных мужиков. Потому что никогда не вдалбливает
им ничего. И насильно не тянет у них из души сокровенное.
А просто дружески делится с ними своими мыслями и новостя-
ми. Делится ненавязчиво, вроде бы между прочим. И ему верят
крестьяне, как верят друг дружке. Может, поэтому для агита-
торства ему за глаза хватает и трехлетки. А если когда и не
хватает, так что ж поделаешь.

В углу кузницы в ворохе свежих стружек сидят Пуляков
с дедом Емельяном. Строгают для межевки вешки. Уже с воз
наделали их. Послезавтра — раздел. Нужно загодя все приго-
товить. Если и по-честному резать участки, все равно маловато
земли придется на едока. Такая теснота в поле. В других же
краях теперь земли — бери, не хочу. Вон хотя бы в Поволжье.
В степях ее — не мерено, не считано.

—• За разорение имения и парка кое-кого надо крепче уда-
рить. Ты, Емельяныч, там, в Рязани, доложи куда следует все
в подробности. Чтоб убрали от нас самых вредных. Пусть дру-
гие почешут затылки,— аккуратно складывая в штабель гото-
вые вешки, заговорил Пуляков.

— Сейчас не стоит трясти никого. Может такое заварить-
ся... И сев сорвете. Неспокойно в уездах и в самой Рязани.
Так что выждать придется с виновными, пока не уладится все.
Успеем еще укорот им дать,— собирая плужок, отвечал Дмит-
рий.

— Это мы и будем терпеть возле себя мироедов? — не ус-
покаивался Федор.— Чем скорей дурную траву с поля — тем
лучше.

—* Всему свой срок. Слыхали, в Старокленской волости
союз бедноты сколотили. В противовес кулакам и для поддер-
жания неимущих,— сообщил Дмитрий.

— Это дело. А нам нельзя ли сомкнуться в такой союз? —
ухватился Федор за новинку.— Узнай, Емельяныч, в Рязани,
как это уладить законно. Тогда б мы обломали кулаков!

Надо еще посмотреть, как скажется этот союз. Я рас-
спрошу товарищей. На днях съезжу домой и расспрошу,— по-
обещал Дмитрий.

Дед Емельян не смел открыто поддакивать сыну. Но всем
нутром был согласен с ним. И молча радовался, что его мень-
шака слушается даже Федор. Слушается потому, что Дмитрий
в политике еще дальше него, Пулякова, ушел. Иначе б не взяли
в городе агитатором. Он и мальцом был смышленый. А теперь
бог знает как поднимется! Простому человеку сейчас — ника-
ких заторов на пути. Хоть на старости лет довелось около сына
в почете побыть. И на том спасибо.

Посматривая на выставленные в ряд у дверей кузницы по-
чиненные сохи и плуги, дед Емельян радовался, что этой весной
так дружно и сообща готовятся к выезду на поле. Никогда та-
кого не бывало. А за долгую жизнь у Емельяна Наумовича
чего только не навязло в памяти. Из детской поры чаще всего
вспоминается, как бегал в казачках и торчал во время выезда
на запятках барской кареты. Отец изнывал в солдатчине. А
мать управлялась на помещичьих скотных двориках. После
крепостной жути свободней стало. Но черносошникам доста-
лось земли еще меньше, чем было. Да и та незавидная. Хоть
по колено борозди ее, все равно урожай — сам шест. Оттого на
Рязанщине с худородных полей массами поднимались хлебо-
пашцы и пускались в отхожество на приработки. Корабинцы
тоже брали в казначействе паспорта (препятствий в этом не
чинили) и —в путь-дорогу. Нанимались каменщиками, маля-
рами, овчинниками, пекарями, плотогонами и всем, чем только
бог ни приведет. Срывались на сезон, на год и на многие годы.
Из отхода возвращались с деньгами, с гостинцами. Начиналась
гульба. По всем улицам голосили гармошки, разливались пес-
ни, частушки и шел пьяный пляс. Но не долго. Пустели карма-
ны. Трезвели головы. И мужицкие руки принимались за свое
привычное дело.

Грамотных в городах охотнее брали на денежные и более
легкие работы, чем темноту. Темнота ворочала больше, а при-
носила домой деньжат меньше. Потому, когда в селе открылась
трехлетка, к ней изо всех изб посыпалась детвора.

Дед Емельян ходил на барже до Москвы и даже до Астра-
хани. Хозяева покрепче в складчину заводили горны, отжигали
на них кирпич и пускали его в торг. Бабы на продажу вязали
кружева, расшивали белье и льняные холсты. Эта прибыль бы-
ла копеечной. Но бабья и копейка дорога. Зато на ярмарках
от яркого разноцветья их вышивок у девчат и молодиц кружи-
лась голова.

Издревле жили корабинцы и садами. Не все, а те, кто по-
сильнее. Осенью над селом бродили духмяные запахи яблок.
Подводу за подводой, лодку за лодкой, груженные яблоками,
грушами, сливами и всем, что родит дерево, гоняли мужики
в Рязань и в Москву. Верхушка села жила и здравствовала.
А маломощные проживались до лыка. Многие и за хвост не
держали коня. Эти безлошадники уходили в чужие края добы-
вать свой хлеб.

Железный плуг вот только-только выбунтовал кое-кто на
усадьбе. В иных деревнях плуг и вовсе встречался реже белой
вороны. Это когда в хлебных губерниях уже и забыли, что за
коряга такая — соха.

Но на избы корабинцам жаловаться грешно. У большинства
кирпичные. Кирпич под рукой. И не так уж дорог. Деревянную
избу срубить накладистей обойдется. Лес откуда-то привези.
Да плотников со стороны приведи. Из своих никто топором не

2 В. В. Чудасов

33
промышляет. Так что на одни лишь угощения плотников все
карманы вывернешь. Поэтому многие мужики свои прежние
избенки и курные землянки-клоповники снесли и поставили
кирпичные дома. И церковью каменной богато село.

Но стены, хоть и кирпичные, не кормят, если не к чему
руки приложить.

• • ♦

...В воскресенье утром из Корабина в поле разными путями
направились два табора. «Антихристы» шли по дороге не то
чтобы стройно, но все же колонной Впереди шагали Лексанов
с красным флагом, Пуляков, Дмитрий Филатов — у него са-
жень через плечо — и с ними Вася Ковалев с трехрядкой. По-
зади колонны, отставая, приковылнвал дед Емельян. Борода
мешала старому: распустилась парусом и ловит весь ветер в
поле. А следом шла подвода с вешками.

У Васи в руках, ощериваясь алыми мехами на солнышко,
выговаривала гармоника:

Смело, товарищи, в ногу!

Духом окрепнем в борьбе...

Ей дружно помогала первая четверка колонны. Остальные
подтягивали как могли. А нет, так тяжело топали лаптями,
опорками, кто чем, в такг песне,

«Православные» брели прямикам по бездорожью плотным
скопищем. Оно клокотало и клубилось грозовой тучей. Ковалев
издали сразу отыскал взглядом среди девчат и парней Катю.
И кольнуло его в сердце: «Для кого это она закосынплась цве-
тастым платочком?»

В заозерье и сошелся раздвоенный сельский мир. И начался
раздел по закону и по совести.

7

Когда подсохла земля и можно уже было тянуть борозду,
на поля вывалило все село с сохами, плугами и боронами. Дни
удались — лучше некуда. Теплые, светлые. Начала распускать-
ся береза. Овес сам просился в почву. Ему хоть в грязь, лишь
бы в самую пору. Поэтому каждый на своей делянке корпел
до седьмого пота. На вешней пашне штаны свались, некогда
поддернуть. Все наделы от Оки и до горизонта означены веш-
ками, на которые, как рукав от шубы, надеты связки соломы.

Пулякову по жребию досталась жирная низина. И он загнал
в борозду своего мерина в паре с Дворянчиком Ковалева позд-
нее, чем другие. Кто угодил в низину, тому особенно спешить
с севом некуда. Дождь хватит, все вымочит. У Федора будто
припаялись к поручням руки. Плуг туго, но уверенно развер-
зает и мягко отваливает на сторону землю. В весеннем тепле
она уже парует и томится, что наскучавшаяся вдовушка: толь-
ко метни семя, враз примется. Уже бурлит в ней проснувшаяся
сила материнства и жаждет рожать. У Федора — вся радость
на лице. Не перестает улыбаться.

Да, плуг не то что соха. Та ковыряет как-нибудь, и ладно.
А этот режет на полторы четверти да еще и отваливает пласт.
От пласта тянет влажной прелью. Лида ведет спереди за по-
водья лошадей, все время понукая мерина. Избегался он к
старости. Вся сила ушла в борозду. Сытый, свежий Дворянчик
затягивает его, добросовестно выпирая вперед..

Дворянчика Вася и Дмитрий уже обучили на поле. Они от-
пахались вчера. И сейчас дед Емельян по соседству с Федором
сам — не доверил даже сыну—мечет овес на пашню. Мечет
ровно, с привычной сноровкой. Веером летит из руки зерно.
Лукошко у Емельяна Наумовича на груди небольшое. На пол-
пуда, может, и поменьше. А когда-то по пуду таскал. Подносит
деду зерно в ведре сноха-солдатка. И ей заодно посеет он.

Емельян Наумович слышал, что по закону и помещики, ка-
кие работали на своей земле, могут получить надел. И пришло
старику в голову: «Посмотреть бы хотя б на одного дворя-
нина за плугом. А еще б чудней — за сохой. Сколько их рас-
плодилось в губернии, мелкопоместных! И как водой всех
смыло».

У Лексанова голову распирало от весенних забот. У одних
семян не хватило — председатель найди и дай людям. У других
лошадей нет. А ждать, пока у кого-то высвободятся, некогда.
Опять идут к Григорию: помоги, и только. На заливных лугах
вода уже схлынула. Надо их очистить от всякого наноса и от-
вести под выпас мирского стада. За это и взялись сегодня
Григорий с Дмитрием Филатовым. Привели на луга всю моло-
дежь и детвору. Расставили их вдоль берега с лопатами, с
вилами и граблями и двинули этот верстовой фронт к Оке.
Кто разбивает кочки, кто сгребает в кучи мусор, кто выкорче-
вывает коряги. Все это тут же жгут. Блекло полыхают на солн-
це костры, лениво разметывается в безветрии дым. В его голу-
бой наволочи мелькают яркие платки, кофты, сарафаны. Девча-
та прибежали к Оке нарядные, как на праздник. И ребята на-
дели не самое худшее. Тоже пришли словно на смотрины. Толь-
ко повсюду шнырявшая детвора напялила на себя всю рвань,
чтоб вольнее себя в ней чувствовать. А у кого и нечего надеть
получше.

Вася Ковалев в дым истерзал свою гармошку. Передохнуть
ей, несчастной, не дает. Чтоб работалось веселей, врежет то
«сербияночку», то жигулевские припевки, то еще что-нибудь го-
2е
рячей подплеснет. А сам все ближе и ближе к Кате. И она
прибежала сюда с граблями. Прибежала в хромовых сапож-
ках, чтоб подрать их о коряги. И платье на ней — не платье,
а подвенечный наряд. Только вместо фаты, газовый белый шар-
фик то и дело взмахивает за ее плечами. Маши не маши, девка,
крылышками, а от Васи все равно не улетишь. Жалеют его
нынче. Не дают ни вил, ни лопаты. Эти дни он перестарался
для народа. Руку молотком отмотал. В плече саднит. Рана
открылась. И сейчас у плеча от сукровицы промокла рубашка.
А Вася и не прячется со своей бедой. Пусть жалеют девчата.
Может, и у Кати шевельнется в сердце. Под гармонику и она
пела с подругами — «Соколовский хор у яра». А когда Вася
заиграл «Мой костер в тумане светит», она во весь голос вы-
тягивала. И еще чаще замахали у нее за спиной «крылышки».
Тут-то Вася и усомнился. «Как бы она в самом деле не упорх-
нула еще к кому в руки. Все парни головы к ней поворачи-
вают». А вот революционные песни Катя никак пока не может
в лад подтягивать. Начисто пропадает у нее слух. Ничего.
Пусть только станет Васиной женой!

— Кузнец, ты хотя бы гармошку себе сменил. Эта уже
свистит, как несмазанная телега,— сама зацепила его Катя.

—• И куплю. Такую еще гармонь отхвачу. У меня уже гор-
шок трещит от денег. Я раз стукну молотком — гривенник, при-
стукну — полтинник,— разулыбался Вася, еще ближе подойдя
к ней.

Игнашка вырывает кустарник голыми руками. Чтоб видела
Катя, какой он здоровый. Уцепится, дернет—и с корнем. Си-
лен парень. Что силен, то силен! Только штаны на нем малость
коротковаты. А когда Игнашка нагибается, они вовсе зади-
раются так, что икры видны. Икры у него, как у дородной
бабы. И седалище тоже. Нет, ему на фронт нельзя. Такая ми-
шень, что и слепой не промахнется из винтовки. Игнашка и не
спешит туда, где убивают. Куда еще бежать от мягкого кресла?

~ Ковалев! Весели девчат, но не отвлекай. Видишь, сколь-
ко еще работы за плечами? Все выпасные луга должны очи-
стить,^- окликнул Васю проходивший мимо него Лексанов.

Эти дни Григорий деловит и энергичен, как никогда. Да-
ром, что на одной картошке сидит. Жить хоть и голодно, да
весело стало. В Рязани теперь меньше разнобоя будет. Ревком
ликвидировали. А кто там в нем замахивался на Советскую
власть, под суд подвели. Без чистки нельзя. Корабинский
Совет тоже надо очистить от Антона Терехина. Хорош помощ-
ник! Имение грабить он первый, парк рубить —тоже. Ковале-
ва пора залучить в Совет.

С такими мыслями ходил Григорий по лугам, подбадривая
молодежь и одергивая не в меру ретивую детвору. И сам брал-
ся за вилы и грабли. Дмитрий же не выпускал из рук лопаты.
После молота она казалась ему невесомой игрушкой.

Отсеялись этой весной так быстро, что на меже и подраться
никто не успел. В конце мая на уездном съезде Советов Лек-
санова расхваливали на все лады за то, что он и уголь добыл
для кузницы, и ремонт инвентаря наладил, и первый в волости
начал приучать народ к артельному труду — луга сообща
очистил. И еще кучу дел ему в заслугу поставили. Это Дмитрий
Филатов так расписал Григория в уезде. А если рассудить, то
нисколько и не приврал.

8

И верится и не верится Федору, что земляки возвели его
в председатели комитета бедноты. Комитет — это не то что
самосильный старокленский союз бедноты. Комитеты декрети-
рованы Советом Народных Комиссаров. Самим Лениным под-
сказаны.

В подпряжку Пулякову секретарем избрали общего любим-
ца Васю Ковалева. Он же стал и помощником. Не авосьная
удача, не слепая случайность сунула Федору в руки решаю-
щую власть на селе. В политике он обошел всех корабинцев.
Грамотный, хоть и не слишком. И к переделке жизни рвется
неудержно.

На вид Федор стал еще суровей. Но если б кто прильнул
к его груди ухом, то услышал бы там ликующий распев:

Мы кузнецы, и дух наш молод,
Куем мы счастия ключи.

Комбедовцы пока и в затылок не видели обещанного
счастья, но ковать для него ключи бросились все разом. А всех
их, охочих до этого счастья, собралась круглая сотня. На сот-
ню Пулякову в губернском ружейном складе выдали десять
винтовок, уже не раз побывавших в бою, и трехфунтовый
мешочек патронов. Раздобрившись, красноармеец-кладовщик
еще сыпанул в мешочек горсть патронов как бы от себя лично.
Федор было обиделся. В такую годину, когда кругом кишмя
кишит контра, и—три фунта патронов на все село! Но потом
он примирился. Ведь не каждого врага обязательно дырявить
пулей.

Комбедовский штаб, так назвал его сам Пуляков, чтоб
крестьяне почуяли в нем силу и дух революции, присоединился
к сельсовету. Обжился с ним под одной крышей, но разделялся
глухой стеной. И входы у них были с противоположных сторон
помещичьей хоромины. Только у сельсовета нарядное крыльцо,
а комбед довольствовался будничным крылечком.

Зато внутри эта половина дома выглядела куда внушитель-
ней. В просторном зале, где раньше господа после обильных
яств нежились в креслах, вдоль передней стены стоял преогром-
ный стол Пулякова. Такой стол, что за него можно было уса-
дить всех писарей губернии. К нему впритык был приставлен
узкий, но длинный, во всю комнату, общий стол, на котором
пестрели политические листовки, брошюры и газеты, привезен-
ные Федором из Рязани для просветления мужицких голов.

В том углу, где висела когда-то божья матерь, в козлах
поблескивали смазанные винтовки, выстазленные напоказ для
внушения разным посягателям на рабоче-крестьянскую дикта-
туру. Ничего подобного в сельсовете не быЛо и не предви-
делось.

Сидя в штабе один за председательским столом, Федор,
сокрушаясь, читал месячной давности «Правду»:

«Рязань. Экстренно отправляем в Петроград сушеных ово-
щей 1590 пуд, щей — 3326, борща — 122, супа — 145».

Вот до какой ручки довели мироеды красный пролетариат!
А он за весь народ кромсает белогвардейщину и интервентов.
Что творится!

Взбушевав, Федор рванул газету: «Траву будем жевать!
Сусликов есть! На пушки с кулаками попрем, но раздавим всех
губителей».

Отдышавшись от припадка гнева, он для утешения еще раз
прочитал в свежей газете призыв:

«Беспощадная борьба с деревенским кулачеством посред-
ством комбедов. Беспощадная борьба со спекуляцией посред-
ством государственной монополии... Всеобщее военное обуче-
ние пролетариата и деревенской бедноты».

Строже подровняв винтовки, Федор вышел из штаба на
волю, рассуждая сам с собой: «Верно, сумеем поднять голыть-
бу на мироедов — будет хлеб, одежда, обувь. Все будет».

Став у крыльца, он осматривал смурым взглядом Приокские
поля и луга. Не так давно минул вербоцвет, а трава уже при-
вяла. Рожь и ячмень еще зеленеют, но в рост идут туго. Ой,
как нужен дождь! На бесхлебье опять жди недорода. Зарядила
сушмень на погибель.

Разъяренное солнце уже который день безудержно жжет
землю. Воздух будто плавится на железной крыше штаба и
стекает на голову, горячий и тяжелый. Того и жди — подпалит
волосы.

Неприкаянно слоняясь с цигаркой в зубах на сельсоветской
половине дома, Григорий Лексанов тревожился, что вот скоро
Федор будет созванивать бедноту трясти хозяйчиков, но и на
минуту не заглянул к нему посоветоваться. Хотя б к себе
в таких случаях звал. Нахватался на митингах разных слухов
о комбедах. Вроде как они при нынешней этапности главная
сила в деревне. А сельсоветы для чего ж? Печати на справках
шлепать? Вознесся Федор. Ну да: они там с Ковалевым гра-
мотные... и оба фронтовики.

Федору и горя мало, что обиженный Григорий сам зады-
хается в табачном дыму и морит синеющего от угара Игнашку
Степина. А этого зависть душит. Вася только что начал секре-
тарствовать, а уже форсит новеньким карандашом с железным
наконечником и блокнотом в красном переплете. Так и носит
их для показа в нагрудном кармане. У него же, Игнашки,
до сей поры зеленка вместо чернил. И клочки от плакатов
вместо бумаги.

Но Федору и горя мало... Подойдя к колоколу, висевшему
на врытом у крыльца столбе, он с силой, но мерно стал бить
железкой по накаленной за день меди.

Через полчаса беднота сгрудилась у своего комитета, по-
ставив к стене дома лопаты, косы, вилы, грабли. Торопились
кто с луга, кто с поля, кто с огорода. Пришли на звон и не-
сколько человек из домовитых, но их отпугнули прочь. И они,
перебраниваясь с чванливой голытьбой, потоптались па дороге
и убрались с глаз подальше.

Среди самых степенных мужиков выхаживал в праздничных
онучах Емельян Филатов, закрыв бородой всю грудь и живот.
Вася Ковалев, только что оторвавшись от кузнечного горна,
протискивался через толпу к крыльцу, покрикивая:

— Рас-ступись нар-род! Дайте стать рядышком с корабин-
ским вождем. Быть нам с Федором в Москве белокаменной
красными комиссарами. Вспомните потом мои слова и обомре-
те от завидок.

Пробивались к крыльцу и Лексанов со Степиным.

Пуляков для угомона публики поднял руку:

— С нынешнего дня, товарищи,— он глянул на умиравшее
за горизонтом солнце,— то есть с нынешней ночи мы и начнем
диктовать. Теперь наша воля, наша и доля.

Толпа от сознания собственного всемогущества в этом на-
смерть дерущемся за жизнь мире внезапно притихла. Слышно
было даже, как свистят в счастливой груди Емельяна Фила-
това иссушенные старостью бронхи...

Федор увел одну партию «подрезать» кулака Терехина,
отнимать у него хлебные и другие излишки, чтоб накормить
и одеть обиженных долей. Антона уже вышибли из Совета, а
вместо него избрали Васю Ковалева. Следующий сегодняшний
заход пал на Михаила Буранова. Добытое у него должно
войти голодной Рязани.

Вторую партию Федор поручил Лексанову. Григорий на-
правился отнимать у «православных» розданные весной по
его же малодушию сеялки, веялки и другую английскую пре-
мудрость. А Ковалев со Степиным, захватив винтовки, ушли
патрулировать по селу. Чтоб все видели, какой пахнет шуткой,
если кому взбредет поднять заваруху.

У Лексанова не развеялась обида на Пулякова. Как же ей
развеяться? Федор со своей сотней не только ополовинил
власть сельсовета, но и берет во всем верх. И это с самого
первоначала. А что будет дальше? Потому и его доверие не
в радость Григорию. Но коль надо отнять бывшую помещичью
механику, маху давать тоже нельзя.

Не прошло и получаса, как со двора одного кулака тройка
лошаденок выкатила молотилку, облепленную со всех сторон
мужиками. Они толкали ее, помогая худотелым клячам, не
успевшим до сего времени нагулять в лугах подточенные
зимней бескормицей силы. А из открытых ворот вослед этому
шествию рвался уже не лай, а булькающий визг, неслось
кудахтанье, кряканье, гоготанье всполошенной пернатой жив-
ности и катился блекот метавшихся на базу овец.

Так до полуночи старался Григорий, длинный, вилорукий,
шагая сбоку то молотилки, то жнейки, то сеялки в окружении
своих товарищей.

Не выпуская из виду обе партии, Ковалев со Степиным
все время кружили по улицам. Околесили разок вырубленный
парк, где в вечерней тьме чернело множество пней. Издали
казалось, что по селу брела рассеявшаяся толпа нищих, пав-
ших от изнеможения на колени. Около этого мертвого царства
патрули встретили табунок спешивших на вечерку девчат.

— Пеструшки мои нарядненькие! А мы вас ищем по всему
свету! С ног сбились,— со смешком Вася втерся к девчатам
в средину, обнял одну, прижался к другой, поцеловал в щеку
третью и, придерживая рукой винтовку, проскочил вперед,
опасаясь поймать тумака.

Игнашка тоже пытался заигрывать с ними. Ущипнул край-
нюю и — получил по шее.

— Женихи залежалые! Тискают всех подряд, а замуж
и по одной боятся взять,— укоряла самая старшая из них.

К подругам тропкой бежала Катя. Ковалев, пропустив
вперед Игнашку, преградил ей путь:

>- Вот по какой стежке гуляет моя судьба.

“ Твоя ли? — остановись, Катя озорно вскинула голову.

За что губишь чужую молодость? Уж теперь-то я на
жених, что ли! И коня дворянского расплода заимел. И чин
секретарский отхватил. И трехлинейку с полной обоймой. Хо-
чешь, завтра ж бомбами Обвешаюсь с головы до щиколоток?

— Тебе, Вася, лучше идет гармошка, чем винтовка.

— А еще б лучше ты, Катенька. Вздыхателей по тебе много.
Но самый глубокий вздыхатель я. Если завтра в эту пору не
придешь к Оке, утром за ивняком найдут бездыханного гармо-
ниста со страшной раной в сердце.

— Может, и приду. В эту пору. Жди за ивняком,— хохот-
нула она.

— Ждать?! — не верилось Ковалеву.

— Как хочешь. Только чтоб без страшной раны,—обнаде-
жила Катя и пустилась вдогонку за скрывшимися из виду
подругами.

Подойдя к Степину, дымившему от ревности цигаркой,
Ковалев самодовольно расхвастался:

— Сказала: «Васенька, я за тебя хоть сейчас». И покрас-
нела. Так любит! За меня — любая в волости. А может,
и во всем уезде. Отчего я такой удачливый?

— Да, отчего? А я вот...— вздохнул Игнашка и потрогал
пальцами свой гусиный нос.

Они остановились напротив дома Терехина. Здесь комбе-
довцы уже при зажженных, моргучих от скверного керосина
фонарях работали споро и толково. Одни без криков и сумато-
хи таскали из надворного амбара к подводам набитые зерном
мешки, другие носили обнаруженные в подземном склепе тюки
материи, круги сыра, головы сахара, пахучие окороки. Третьи
осторожно выкатывали из этого тайника бочонки с какой-то
снедью.

А сначала, кроме хлеба, ничего не могли найти ни в доме,
ни во дворе. Антон Терехин, култыхая среди пришельцев, все
стонал:

— Начисто обезденежел. На ковку лошадей по гривенни-
кам занимаю. Дотла обнищал. А они с обыском. Ржи, пше-
нички немного есть. И мука пока не вышла. Этим еще могу
поделиться как-то. И больше ничего не сыщете.

Но Федор не верил, чтоб так быстро успел Терехин проесть
и спустить все. Поэтому он внимательно осматривал двор.
Ворочал сваленные под сараем бревна. Пробовал ломом землю
в подозрительных местах. И вдруг остановился около огром-
ного круга с давно замешенной, уже заклекшей глиной, поли-
той сверху застоявшейся водой. Удивительно — полна яма, а
сараи не обмазаны. И мазать их в этом году нет надобности.
Нигде еще мазка не отколупнулась от стен. Свободно простоят
к так зиму.
— Ребята, в круг! Тут что-то есть. Так и знайте. Давай
сюда лопаты.

Все заворчали. Кому хотелось ковыряться в глине! И како-
му дураку придет в голову прятать добро в такой хляби?

— Дурь на дурь, хитрость на хитрость не приходится. Рой-
те,— настаивал Федор. И сам прыгнул в круг. Следом полезли
и другие.

Возились впустую с полчаса. Начали злиться и выбираться
из круга. А Пуляков все долбил и долбил ломом. Забрызгался,
измазался по уши, но не сдавался. Что-то от удара его лома
в глубине гукнуло и осыпалась. Еще удар. И в земле отозва-
лось глухим отзвуком.

— Есгь, ребята! — обрадовался Федор и начал бить в одну
точку еще чаще и сильнее.

Проломили наконец дыру в выложенный кирпичом под
ямой склеп, забрались туда и нашли незаметный лаз в коло-
дезь, стоявший поблизости. Но и тут обнаружили не так уж
много, Федор не угомонился и принялся клевать ломом пол
в склепе. Под ним оказался просторный, тоже каменный под-
вал, где и прятал Терехин основное свое богатство. Такого
завала материи еще не видели комбедовцы — и ситец, и сатин,
и сукна. Много тюков посекла моль и еще больше сопрело.

Припортились и некоторые продукты. Отсырел и слежался
сахар. Сыр сверху был схвачен зеленоватым пушком плесени.
Внутри же был еще хорош. Но в бочонках все сохранилось.

И начали вытаскивать наверх эти запасы. Федор сновал
по двору, приглядывая за всеми, чтоб не рассыпали зря хлеб,
чтоб по дурной лавочке кто не расхряпал бочонок или, упаси
бог, не позарился на чужое.

Возле дома между наполненными яйцами кошелками
суетился Емельян Филатов, размахивая «летучей мышью»,
перед носами обступивших его баб. Они наперебой подставля-
ли для яиц растопыренные подолы и донимали то изнемогав-
шего от их визгливых возгласов деда Емельяна, то двух его
помощниц из этого же бабьего племени. Но неумолимый ста-
рина давал яйца строго по врученному ему списку, только тем,
кому было положено.

Отсюда счастливицы, держа руками обвисшие от тяжести
подолы, расходились по всем улицам и переулкам, торопясь
с поживой к своим семьям.

Домочадцев Терехина и его самого Федор велел на время
реквизиции запереть в летней кухне, стоявшей особняком
во дворе, и занавесить ее окна снаружи мешками. Сквозь них
проблескивали в темноту лишь крохотные искорки горевшего
на кухне огня.
К дому подваливал непрошеный народ, наблюдая на малом
отдалении через открытые ворота не очень-то диковинное
по этИхМ временам зрелище. Толпа не скупилась на реплики.

—• Аккуратненько трудятся бесштанные побратимы. Дело-
вито грабят.

— Оскомистое яблочко—комбед. У них агитация постав-
лена... Помимо книжонок, газет еще и винтовки. Хоть плачь,
хоть смейся, на них глядя.

—> Говорят, во всех дворах будут чистить. Кроме своих.
В Москве и Питере дрова рубят, а сюда щепки летят.

— За такие погудки в гости в ЧК можем направить,— оста-
навливал Пуляков сборище, в котором большей частью были
зажиточные и середняки.

— Вы можете и в ЧК и на мушку посадить,— огрызнулся
кто-то.

— Для народной пользы не сробеем и на мушку взять, кого
надобно. Кончайте суесловить и шагайте туда, где вас ждут.
А нам не мешайте,— провожал Пуляков лезших в глаза зевак.

Несколько подвод в сопровождении всей Федоровой гвар-
дии, а также патрульных, тяжело, но бесшумно двинулись
со двора. Из кухни в ту же минуту прорвались в немую ночь
женские вопли и детский сонный крик.

...За полмесяца сдруженная Пуляковым и Ковалевым сотня
управилась почти со всеми кулаками. Изо дня в день старалась
она. Изо дня в день ходили подводы с отнятыми излишками
в волость и Рязань. Перепадало и бедноте. Как ни строг был
Федор, но и своих не обижал. Потому и ладилось дело. Только
сам по-прежнему активничал впроголодь.

9

В светлооконной горнице Загородяего за бутылкой белой
отводят душу откровенными разговорами Буранов, Терехин и
сам хозяин. Перед их глазами, куда ни посмотри, виднеются
то Ока, то лоскутные поля. От околицы к горизонту плывут
мокрые зеленя. Только что садил дождь-косохлест, улил хлеба
и убежал дальше. Теперь каждый корешок в своем обжигом
гнездышке сосет спасительную влагу и гонит к стебелькам
земную силу.

Радоваться да радоваться бы, глядя яа эти вдосталь на-
поенные поля. Но как ни обрастай в хозяйстве, Советы знай
окатают наголо, что баранов. Оттого и беседуется не всласть,
оттого пьется-естся без аппетита.

Не почувствовав ни вкуса, ни горечи, Буранов глотнул
рюмку хлебной и, позабыв закусить, сдавил в раздумьях ладо-
нями звенящие виски. До какой же тут еды и водки? От парка
и рощи «православным» достались одни ветелки. Из усадьбы
кулаки унесли полны карманы матюков, и только. Лучшую
земельку при переделе отняли и всучили тощие выпашки.
Помещичьи сеялки, молотилки и всякую технику утянули со
дворов опять в имение, чтоб ржавела там без хозяйского
догляда. А саму артель обсмеяли в доску и дали ей кличку
«Хомячье кубло». Это Ковалев выдумал. Сказал при народе —
и пошло...

Если бы тем и кончились напасти. А то еще селу подсунули
комбед. Эта диктатура ивашек под метелку метет хлеб из ам-
баров. И не только хлеб. Все гребет. Душу наизнанку вывора-
чивает. И ей — никакого укорота от властей.

— Как терпеть далее? Как?! — гудел Буранов, косясь на
окно, в которое щерился вынырнувший из туч голый, что
батрак, месяц.

— Это еще, Миша, пустячки. Скоро под одеяло будут
заглядывать, проверять, с кем и как лежишь. Не затеваешь ли
что против них,— приглаживая ладошкой маслянистые густые
волосы, растравлял Антон и без того взбешенного Буранова.—
На хлеб выдумали монополию. И до торговли добираются.
Поверх всего этого еще и инквизиция, или как ее — рекви-
зиция.

—• За что изживают? Что рвем животы на пашне? Наше
богатство в мозолях. А кто нищ? Пьянь, дармовщики, лежебо-
ки! Разные отсевки. И их сажают нам на загорбок. Сбросить! —
кувалдой ухнул кулак Буранова на стол.

—• А Пуляков, а Ковалев — пьяницы? Лежебоки? Ты, право
слово, валишь всех в одну яму,— придерживая зашатавшуюся
бутылку, возразил Пантелей.

— При февральской вольнице и они выбились бы в люди.
Такие в нищете долго б не застряли. Да и дома их, почитай,
не было последние годы,— ответил за Буранова Терехин.— Ми-
ша горяч, но он палит в цель. Не бог нам удачу дает, а руки,
трезвость и сметка. Это по нас только первая пристрелка.
Погодите, еще не так сдавят. Что нам остается делать? Ждать,
как быку, обуха по голове?

— Не ждать, а бить по комбедам! Иначе они нас разо-
рят — боясь опрокинуть бутылку, Буранов стучал уже не по
столу, а в свою грудь.

Пантелей недоумевал, кого ж они собираются бить. Толкнул
бес в дом на ночь глядя гостеньков! Принесли полны запазухн
злобы. Один рычит, другой подвывает. Ополовинили все их
нажитое, оттого и беснуются. Это комбедовцев, что ли, бить?
Нашли, право слово, ответчиков! Они сами одной злостью да
спайкой живут. Им больше держаться и нечем... Засиделись
гостеньки и чуру не знают. Ей-боженьки, не знают. Как бы их
препроводить?

—» Полегоньку, но наверняка нужно точить и морить власть
антихристову. И она задохнется. А белые генералы и загра-
ница вколотят ее в гроб на вечный упокой,— сдержанно по-
учал товарищей Антон, гладя улегшегося у него на коленях
шерстистого рыжего кота.

—• Полегоньку — долго. И в открытую надо, а не испод-
тишка. Мы не какие-то бандиты, мы народ. Разогнать
комбед — и вся канитель. Кому он по сердцу? Даже Совету
иной раз идет наперекор. Разогнать! — настаивал Буранов.

— Вперед давайте убедим в этой надобности всех мужиков.
И разгоним по общей воле. Так и ответа меньше падет на нас.
И вернее дело обделается. Пантелей, тебя люди чтят как сте-
пенного и уважительного. Постарайся для благого почина.
Обойди свою улицу. И мы свои обойдем. Оно точно, терпеть
дальше — душа прозеленеет,— выждал Терехин время, когда
подступиться к Загороднему, этому осторожному куркулю.

— Чтоб я сунул в ваше путо ногу?! Ай, любые! Надумали,
право слово! Вот топор, вот мой горшок,— нагнул Загородний
голову, как бы подставляя ее для отсечения.— Коль так, я не
вашей стаи ворон.

— Тебе некуда больше лететь, Пантелеюшка. От нас порх-
нешь, к кому ж пристанешь? Они никого не милуют,— мягко
обхватил его Терехин руками за плечи.

— Не объезжай, Антон,— освободился Загородний от его
рук,— и без того хватает смуты. Жизнь, какая она есть, пра-
вить надо.

—• Тебе комиссары ее поправят, когда раскачают за руки
и ноги да метнут в братскую! Одумайся, а утром все трое—»
за дело. Так, что ли? — вынуждал Пантелея Буранов.

— Не так. И вовсе не так. Мы сами из лаптей выскочили,
а будем переть против комбедов и Советов. Зачем? Они еще
умом и сутью не дошли. Ну и зачастую сбиваются с перво-
путка. Со временем выправятся. Добром с ними быстрей
можно столковаться. Работать мы не отвыкли. А России хлеба
только давай... Ешьте, пейте, уже вечереет. И об этом до-
вольно. Право слово, довольно,— открещивался Загородний
от их помыслов.— Катя, подсыпь на стол,— окликнул он дочь.

Собравшаяся куда-то наряженная Катя подала соленых
грибов, тарелку сала и, не обращая внимания на компанию,
Стала торопливо расчесывать в горнице перед большим зерка-
лом искристо светлые волосы.

Перед уходом на Антона накатил аппетит. Отправляя в рот
вилкой то кусочки сала, то грибки, Терехин разглядывал Катю
и соображал: «Не дурно б взять эту в снохи. Ладная была б
невестка. Мастью не удалась. В мать пошла — белая. Зато
лицом и фигурой —что и говорить! И приданым Пантелей не
обидит. Мой парень тоже чего-то стоит. Отделить их, и пусть
рожают детишек».

Когда Катя, крутнувшись перед зеркалом так, что подол
платья вздулся колоколом, выскочила на улицу, Терехин, до-
жевывая душистое, само тающее во рту сало, намекнул За-
городнему:

— Породниться бы нам, Пантелей. Ни вы, ни мы не про-
гадаем. Оделим молодых не скупясь. Оставшееся добришко
соблюдем, иначе отнимут. И сами тогда за середняков сойдем.
А середняков не так чтоб слишком допекают.

— О чем затеяли! До сватовства ль сейчас. Скоро всех нас
повенчают,—сердито перебил Буранов Терехина. И тот не оби-
делся, хотя и был старше Михаила на полтора десятка лет.

—• Всяко надо прилаживаться. Силой сразу не возьмешь,
так уловкой бери. Меня из Совета погнали, но я там уже
пустил свой корень.

•—• Антон, упреждаю, в моем доме о силе и прочем ни слова!
Вытряхните это из головы, она целей будет,—остерегал их
Загородний.— О женитьбе что скажу. Я против не стану идти.
Пусть гуляю:ся и сами сходятся. Сын твой, слава богу, не в те-
бя уродился. Прости меня, грешного, за прямоту.

Проводив со двора нехотя напившихся до спотыкания
гостей, взбудораженный их затеей Пантелей долго бродил
по своему саду. Голову пучило от разных мыслей. Спьяна
мурзились Мишка с Антоном, иль взаправду зарвутся бесша-
башные? Вряд ли. Терехин хитрец из хитрецов. За свое на-
житое руками и зубами держится. Этот зря не пустится в риск.
Если разором еще сильней разозлят, тогда и он на все отчаит-
ся. Буранова растравить ничего не стоит. За отнятое он вряд ли
простит комбеду.

Чего Буранов и Терехин добивались? Может, чтоб он, За-
городний, устраивал в своем доме приют для сговорщиков?
Ну не чертяки ли? Пантелей бросится подбивать всех против
безыменной деревенщины?! Да что, или у Пантелея псы душу
у сонного утянули из груди? Сам не так давно ходил в долгах,
как в оплевках.

Он вспомнил, как лет десять назад ездил по селам на
не живой не мертвой лошаденке маклачить дегтем. С весны
до заморозков обтирал штанами уложенные на дроги мазут-
ные бочонки. Рядился не скупо, но копейку держал бережливо»
Наскреб с горем пополам на скобяную лавчонку.
Жена Пантелею угодила заботливая быструшка. Бывало,
летом так и вилась в огороде над каждым куётом. Овощей
вдоволь хватало на стол и на продажу оставалось. Потом при-
купили еще земли. Выходили сад* Такой, что мало в чем
уступит помещичьему. Скобяную лавчонку сменили на бакалею
и посадили в нее дочь. С ее легкой девичьей руки товар пошел
ходко. Рука у Кати оказалась не только легкая, но и честная.
И сам Пантелей знал, чем угодить покупателю. Старался до-
бывать для продажи самое что ни на есть лучшее.

От трех доходов в один карман — от поля, сада и бака-
леи—за несколько лет он разжился. Но до сего времени не
отрывается от плуга. Сам успевает с отцом стариком и в поле,
и во дворе, и в саду. Может, из-за этого земляки и балуют
Пантелея Тимофеевича уважением. Стоит ему пойти по селу,
как все липнут к окнам. Был оборванец оборванцем, да еще
и дегтем насквозь пропитанный, а теперь не иначе, как в тройке
появляется на улице. Опрятный, чистый и с каждым привет-
ливый. Но не только за это почитают его. Пантелей многих
ссуживает и хлебом, и деньжатами. Ссуживает без выгоды.
Так, христа ради. И прощает долги нередко.

Свою бакалею он по весне закрыл. Оборотистое это дело,
но мозолит всем глаза. Пашня у него черноземная, сад плодо-
витый. И так, без бакалеи, можно прокормиться, если от лени
не повиснет блином губа.

Он сел под яблоней на скамейку и прислушался, как шар-
латанит по садам, по дворам и соломенным крышам рас-
свистевшийся в ночь ветер. Месяц на небе играл в жмурки.
То выскакивал из облаков, то прятался в их серой холодной
пустоте. И на душе у Пантелея было холодно и пусто. Жизнь
пошла — сплошное бездорожье. То Германия кромсала страну.
То свои на своих — лоб в лоб, чей вперед разлетится. Неужто
правду никак нельзя миром утвердить? Старое бытье пере-
черкнуто навсегда. Сколь ни грызись из-за него, поворота
к прежнему не жди. Можно ль так — одна голова, а хотя б
и десяток, помыкали эдакой махиной — Россией? И притом
одни вечно с хлеба на квас перебивались, другие ж обжира-
лись?!

...Пантелею ночью снилась страшная дребедень. Вроде бы
по всему селу разгулялся пожар. Из окон выпрыгивали дымив-
шиеся «православные» и «антихристы» и бросались терзать
друг друга. Скотина выламывала в горевших сараях двери
и стены я неслась по улицам, топча живых и мертвых.

А утром Катя рассказала отцу, что в полночь кто-то спалил
дома двух середняков и ригу Антона Терехина и что домови-
тые грешат на комбедовцев.
10

Вконец истомился Вася Ковалев ожиданием, когда сползет
С неба окаянное солнце. Но заветный вечер все же наступил.
Уже при свете лампы Вася оделся получше. Ну не с иголочки
иге было на нем, однако и заплаты не виднелось ни одной.
Даже на локтях пиджака и на коленях мелисгиновых штанов
не было таких украшений.

Выдавливая из подполья жидкими половицами скрипучую
музыку, Вася приблизился к стоявшему на столе зеркалу,
вставленному в иконную золотистую раму. Лицо чистое. Толь-
ко что соскреб с него трофейной австрийской бритвой щетинку.
«Из каких вод выплыл этот лебедь? Катенька, лови его белыми
ручками и ощипывай хоть всю жизнь. И не охну. Вот так
и под венец можно». Повел носо.м около пиджака и усомнился.
Гарью отдает. Наверное, и сам в кузнице до печенки про-
коптился.

Каким глазом посмотрит Катя на кузнеца? Она вроде бы
свойская. Даром что богатая невеста. Л если не выйдет к бе-
регу? Тогда с яра в Оку головой!.. Ну в Оку, его, Васю, по-
жалуй и силком не столкнешь. И у Кати из-за несчастного
гармониста глаза просохли б быстрей росы поутру.

Всю прошлую ночь выкаблучивалась Катя перед ним в сво-
их хромовых с подскрипом. И плясала, и пела... Проснулся
на зорьке Вася. Смотрел в потолок и тужил, что до сих пор
не женат. Тужил и о своей сиротской судьбе. Мать пригуляла
его в девчатах с молодым священником. Вырастила одна для
мирового душегубства новобранца и умерла негаданно еще
молодой. Оставила ему в наследство избу и дедов сарай с гор-
ном в один дух... Утром, когда в окно улыбнулось Васе солнце,
от него отцепилась хандра. Долго он не любил и не мог
тужить.

Раскудрявив перед зеркалом чуб, Вася сгреб под мышку
гармонику, погасил семилинейную моргушку и заспешил к Оке.
А в груди стучало, будто молот только что из рук выпустил.
Придет или посмеялась вчера у мертвого парка? Ну пусть
только не явится! Пусть, пусть...

Украдкой, чтоб не привязался кто из дружков, пробрался
по луговине к прибрежной заросшей ивняком дреме, уселся
на пень и стал поглядывать в ту сторону, откуда должна
появиться Катя. Вон на краю села и ее дом виден. Из окон
бьют белые столбы света. Не скупятся на керосин Загородние!

Васе и без того нечем дышать, а туг еще кошачья мята
под ногами. Пахучая-препахучая, как перед дождем. Росы
напиталась, что ли?
За спиной слышен переплеск разводной волны. Днем и
ночью на отмели говорит толкун, не унимается. Говорит и го-
ворит. А вечер уже в ночь идет. Но Кати все нет. Где-то на
улице девчата поют проголосную песню. Что им до войны.
И голод нипочем. Набили желудок огорэдн&й зеленью и рас-
пелись. Девчатам дай женихов. А там хоть белый свет рухни.
Может, вместе с ними и Катя забавляется? Ты же сиди среди
зарослей, обогревай собой старый пень...

В Васиных руках невзначай всплакнула гармоника. В ку-
щах сразу умерли бродячие шорохи. И мехи заголосили во всю
силу! Заголосили, чтоб сжалось у обманщицы сердце в груди.
Ковалев обиженно последний раз взглянул на дразняще яркие
окна Катиного дома и направился вдоль берега по намывному
плотному песку. Еще б немного, и от стенаний трехрядки раз-
рыдалась бы вся округа. Но неожиданно из-за Васиных плеч
на черные планки загрустившей певуньи легли Катины руки.

— И ты уже тут, гимназисточка? — очень даже искренне
удивился Вася.— Мы с гобой минута в минуту. И я только
что пришел.

—> Чего она у тебя хнычет? — догадливо улыбнулась Катя,
подлаживаясь в ногу с Ковалевым.

—• Да вечерок такой.., трезожливый. В душу просится эта
божья причуда,— повел он вокруг себя рукой.

Перед ними над тихой Окой и прохладной поймой лучился
мягкий свет. В ясном белолунии все куда-то плыло. Плыли
редкие, разбежавшиеся врозь по берегу деревца. Плыли
кустистые заросли. По ним далеко убегала зыбь. Растянув
во всю ширь волны-мехи, текла в мутнеющее пространство
Ока, на средине которой, вспениваясь, ходили по песчаной
отмели неугомонные тол куны. Где-то в камышах вскрякивала
утка, успокаивая потревоженных гармоникой своих пискливых
глупышей.

—• Знаешь, Катюша, какая мысль стукнула меня в голову,—
ведя ее по прибрежной тропке, откровенничал Вася.— Граж-
данская разгорелась. И нет ей ни удержу, ни остановки.
Но жизнь новую все равно надо делать своим чередом. А для
этого пора обкультуривать село. Ты около двух лет набиралась
в гимназии учености. Давай устраивай курсы для безграмотных
и малограмотных и выкладывай людям все, что знаешь.

—* Кто ж мне, Вася, доверит курсы? Это ты записал бы
меня хоть в большевички. Ведь кулаки теперь, что татарник
на поле,—возразила она.

— Пантелей Тимофеевич советского уклона человек. А ты
н вовсе наша. Может, и вправду выйдешь еще в большевички.
Обсоветуй все с отцом и затевай просветительство. Ладно? —
Ковалев протянул ей руку для подкрепления согласия руко-
пожатием.

— Чего это тебя потянуло на культурничество? Кругом
такое творится...

Чтоб дураков и злодеев меньше было. Дурь и злодейство
в людях от темноты и жадности. А еще хочется затеять в гос-
подском доме представления. Кружок такой. Чтоб спектакли,
концерты и все другое. Но Федор противится. Говорит, что это
у меня холостяцкий зуд. Надо в первую очередь контру душить,
хлеб добывать и агитировать крестьян. Согласен. Но нужно ж
и подвеселять людей. Так он твердит — это пока буржуазная
икота, то есть отрыжка. После победы всемирной все навер-
стается. Наверстаться-то наверстается. Но народ живет каж-
дым днем. Нет же, упорствует. А курсы не обзывает отрыж-
кой—грамота нужна брошюры и газеты читать. И Григорий
Лексанов здорово ухватился за курсы. Тебя, Катюша, прочат
в учительки.

—> Я недоучка. Но спрошусь у своих. Разрешат — согла-
шусь. А только тебе от этого какой прок? Плечо подживает
уже. Скоро воевать заберут,— неспроста испытывала его Катя.

— Хорошунья моя! — остановись, воскликнул Ковалев.—
О какой войне речь, когда по Рязанщине ходят такие краса-
вицы?! Разве я тут ни для чего не нужен? А заберут, через год
ждите Васю красным комдивом, и на вершок не ниже.

Эх, при лужке, лужке, лужке,
При широком поле...

Дружно вздохнули Ковалев с гармоникой.

Правой ручкой обняла
Да поцеловала.

— Ладно уж, не целуй, не обнимай. Но хоть прижмись
к груди. Там ураганы воют от тоски по тебе,— прильнул Кова-
лев щекой к Катиной щеке и выпустил из рук на траву трех-
рядку.

— Не вольничай. Под руку можешь взять. И больше ни-
чего,— предупредила она.

— Катюша, ты теперь бесповоротно сознательная. Не муд-
руй. Я только чуть-чуть. Разок,— все же ухитрился Вася ее
поцеловать.

Из кустов выбрел бородач в солдатской драни без погон.
Оглядываясь по сторонам, он как выпугнутый зверь подскочил
к Ковалеву и Кате.

— Парень, табачишко есть? — спросил приглушенно.— Че-
го нацелился, что бойчивый сокол. Не трону, живите до скон-
чания века. Мне только бы махры.

Вася было оторопел, поняв, что это дезертир. Кусты, кото-
рые он сейчас покинул, продолжали качаться. В них кто-то
укрывался. Катя, боясь вскрикнуть, зажала от страха ладонью
рот. Ковалев достал из кармана кисет, защепотил полгорсти
самосада и высыпал в протянутую серую, как пепел, руку
бывшего вояки.

— Удружи весь, браток! Я не один. И газетку, если есть,—
выпрашивал он.

Вася отдал кисет вместе с бумагой.

— Грабежом и разбоем промышляете?

— Зачем же разбоем, землячок. Подачками перебиваемся.
Не удастся выклянчить ничего, так огороды обшариваем. Ну ес-
ли что плохо лежит, почему и не взять? Тут и мертвый руку
протянет.

—• От кого скрываетесь? — совсем осмелился Ковалев.

— И от белых и от красных. Служили мы тем и другим.
Лозунги у них разные, а дело одно. Чекрыжат друг дружке
головы, как кочаны. Красные, конечно, обороняются. Им хоть
так, хоть эдак гибель. Потому и не поднимается на них рука.
И вообще надоело в кровях купаться. Нас тут — тучи,— просто-
душно признавался дезертир.

— Сам из бедноты, а против новой власти,— упрекнул его
Вася.

— Мы власть и не задираем. Мы от братоубийства бегаем.
Надо бы пристать к Советам, но ЧК страшимся. Летом еще
живем. А зимой — могила. И собаке не дай бог. Хотя по та-
кому времени все край могилы ходят. Засуха угробит хлеба...
Невеста? Напужалась. Блюденая девка. Из хорошего дома,
видать,—- ущипнув за бок онемевшую Капо, убрел дезертир
к поджидавшим его товарищам и быстрым ходом направился
с ними берегом куда-то дальше.

— О господи! — взмолилась Катя.— Недаром мне вечером
перебежала дорогу черная кошка. Сердце из пяток до сих пор
не всплыло кверху.

— Пачками ловят их. И никак не переловят. Весь день
дрыхнут в логовах, ночью пасутся. Спасибо, хоть не тронули.
У них и оружие есть. А наверно, правду он сказал — жить нам
с тобой, Катюша, до скончания века.

— Эх, кузнец-коваль, кабы к твоему обличью и характеру
да еще хоть малый достаток, цену такому жениху не сложи-
ли б девчата.

— Ты полюби меня горемыкой. А выйду по своей созна-
тельности в волостные, а то и в уездные верховоды, всю жизнь
будешь молиться на мой светлый лик и слезами обливаться,
что обижала когда-то такого парня,— Ковалев поднял с земли
трехрядку, взял Катю за руку и увел в спящее село, ломая
голову, что б он делал в своей хибарке с такой красивой
важенкой, если б она с дурости вышла за него.

11

При разделе законной части отнятого хлеба и барахла
Федор не брал себе лишнего ни горстки зерна, ни тряпицы.
И все же последнее время харчевался лучше. Но на поправку
никак не шел. Наоборот, вроде бы стал еще поджарей. Заботы
сушили. А их копилось прорва. И все — одна другой важней.
Хотя б те же сторожевые вышки. Надо ставить в обоих концах
села? А как же! Выйди за околицу в ночную темень и посиди,
навостря ухо. То и дело доносится из перелеска стукоток тележ-
ных колес. Везут и везут торгаши и кулаки продукт в самые
голодные края. Туда *1алят на подводах свое и скупленное
у мужиков за бесценок: и хлеб, и картошку, и лук, и сало.
Домой оборачиваются с набитыми деньгой торбами.

Эта малина барышникам скоро отойдет. Уже сколачивают
плотники у выездов из села вышки. Дозорные вернут восвояси
любых отчаянных обирал. Пусть так и знают.

И слежку надобно устроить за поджигателями. Не схвати
их за руку, снесут огнем полсела.

Без правильной агитации тем паче хоть караул кричи.
Крестьяне на политику и на уговор тугие. Ко всему с опаской
присматриваются. Хорошо б обзавестись своим агитатором.
Зубастым, наторелым. Чтоб каждое слово — гвоздем в темя.
Но где такого выкопаешь? В городе завелось двое подходящих
лекторов. В политике они, что в собственной рубашке. Все по-
нимают. И говоруны резвые. Но их нарасхват затаскали в де-
ревни. Выстой очередь за такими...

Придется самим артельно придумывать доклад по части
текущего момента. А текущий момент — хо-хо! Не момент, а
всесветная пертурбация. И в этом круговороте последнее слово
за шашкой, пулей и штыком. И за агитацией тоже. Она-то
и наводит на понятие, кого ликвидировать, а кого пока только
подрезать.

С утра пораньше в штабе за председательским столом в
кругу обсевших его собратьев Федор и начал творить первый
в своей жизни доклад. И не какой-нибудь, а с политической
начинкой. К этому еще не испробованному делу он подпряг
Ковалева, Лексанова и деда Емельяна как разумных советчи-
ков и самых доверенных людей.

А Игнашке дал собственный химический карандаш с раз-
линованной бумагой и велел, не мешкая, строчить все, что
прикажут. Иначе забудутся с такой натугой вымученные слова
и не вспомнишь их во веки веков.

—• Откуда ж трогаться нам? — поднялся Федор с дворян*
ского кресла, опершись о стол кулаками.

— Каким понятием живут нынче город и деревня,— под-
сказал дед Емельян, важно разглаживая бороду. Мол, за-
чин — старейшему.

— Окончательно согласный с гобой, Наумович. Продоволь-
ственная диктатура сейчас и в городе, и в деревне главная
знамения. Игнашка, так и заметь: главная знамения,— обрадо-
вался Пуляков, что так кстати пришло ему на ум где-то вы-
читанное выражение.

— А все ли разжуют насчет диктатуры? Не объяснить ли ее
легче? — подсказывал Лексанов.

Он сидел, закинув ногу на ногу и покачивая пусть уже не
новым, но еще крепким хромовым ботинком перед глазами
у Игнашки и деда Емельяна, обутых в почерневшие от давности
лапти.

Вышла заминка. Никто не мог сказать толком, что такое
диктатура.

—* Это чтоб все в жизни было под диктовку,— подал о себе
знать уткнувшийся в бумагу Игнашка.

— В гробу мы видели б эдакое счастье, чтоб все под дик-
товку!—точно пинка дал Степину Вася, привскочивший на
кресле.

—» Диктатура надобна, чтоб рабочие и крестьяне сообща
руководили всеми поголовно. И собой заодно,— вывел Пуля-
ков товарищей из тупика и, сосредоточенно глядя в пустой
зал, громко, словно в нем была масса людей, произнес: — То-
варищи! Поскольку у пролетариев и бедноты хлеба нет, кар-
тошки нет, никакого продукта нет, надо во всем охвате развить
агитацию аа их изъятие... Пиши, пиши, Игнашка... И удесяте-
рить борьбу с контрой. Она хитро перекрашивается под всякую
веру и всюду вредит. В Корабине она баламутит народ, в свою
артель рвется. Но нас не обмишулишь. Мы ее тошнотворную
физиономию распознаем в любом лике. В лике не только бога-
теев, но и подкулачников и середняков-перевертышей, кото-
рые — и вашим и нашим... Пиши, пиши, Игнашка. Мы ее в лике
Антона Терехина за ухо из Совета вытащили.

Лексанов, задрав волосатое лицо, не сводил с Пулякова
ревностного взгляда. Чего и говорить —на глазах умнеет
Федька от митингов и газет. Кто б научил грамоте, не то чтобы
ботинки, штаны отдал бы за это! Может, что с курсами
выйдет?

— Вставь, Игнашка, и мое,— потребовал Григорий, не
желая отставать от Федора.— Если прежде мы встревали в ре-
волюцию в бессознании, то теперь при полном понятии. И кля-
немся жить не всяк сам по себе, а общими страданиями!

Глядя на разгоряченного Лексанова, Вася поражался его
говорливости. До собрания просто соловей. А вышел к три-
буне — и осовел. Федор, этот и на мировом сходе не струхнул
бы. В канонаду не запнулся бы на трибуне.

— Пиши, пиши, Игнашка,— подгонял его Федор.

— Так, так, так,— ерзал дед Емельян тощим задом на
скамье от нетерпения поскорее высказаться.— И еще добавь,
Игнашка: спасибо большевикам за землю и крепкие лозунги.
Такие лозунги живых и мертвых поднимут драться: «Даешь
мир, свободу и всю власть трудовому народу!» он прослезил-
ся и запнулся, волнуясь.

— Только середняков к контровской шатии не причислять.
Так мы затравим всех виновных и правых,— предостерегал
Ковалев.

— Всплакни, Василий, по добросердству о середняках.
Большинство из них косится на комбеды и Советы и вторит
кулаку. Много ль из них в комбед пришло? Пятеро. Остальных
и в поводу пока не затянешь. Слезы лить нам не время,— от-
резал Пуляков как ножом.

— Я за Федора,— поднял дед Емельян руку будто при
голосовании.— И чего середняку потакать? Комбед тянет его
за один рукав к себе, кулаки за второй. Он и растерялся. Сюда
не хочет. Туда побаивается: как бы и к нему не заглянула
реквизиция в закрома.

— Все хлебные излишки и середняк — вынь да выложь.
Кто не сдаст, отберем. Кто не подчинится, арестуем. Будем
к каждому применять диктатуру, пока все не повернутся к нам
лицом, а к мироедам спиной. Такова острота текущего момен-
та,— и на этот раз удалось Федору козырнуть прихваченной
на городском митинге фразой.

— Середняка дошкурять нельзя. Выходит, тогда мы почти
на всех ополчимся. И тем озлобим крестьян,— продолжал
убеждать Ковалев, став необычно серьезным,— Власть Сове-
тов всем родня, кто ей не враг.

— Ия вроде бы такого понятия,— неуверенно поддержал
его Григорий, оглядываясь на Федора.

Пулякова разбирала жалость к Васе. Эсер, что ли, в нем
закопошился? Читает все подряд. Берет в руки любые газеты.
Сколько раз говорил ему: большевистская печать — это святая
правда. Только ей и верь. Все остальное — брехня и прово-
кация. Нет же, глотает что попало. Оттого и страдает. Рановато
пока его в партию залучать. Рановато.
— Я что скажу, Василий. Комбеды созданы поднимать
в деревне свою Октябрьскую. Потому мы и должны вершить
всей властью,— втолковывал Пуляков.

— Я пока не знаю, за кого из вас. Может, Федор, а может,
и Василий гнет на истинную суть. Я еще соображаю... Эх!
Научись я грамоте, пеша отправился бы по всей России читать
лозунги революции,— с вожделением потер Григорий руки и
улыбнулся из бурой волосатой заросли улыбкой младенца.

—• Вклинь, Игнашка, самое важное: теперь в деревне пра-
вит только беднота! Руль революции в ваших руках, товарищи!
И больше ни в чьих,— потряс Федор над своей головой для
подтверждения сказанного туго сжатым кулаком.— Пиши, пи-
ши, Игнашка.

— А Советы для чего ж выдуманы? Мыльные пузыри
пускать в большие праздники? — вскочил Лексанов, отставив
назад руки и подавшись всем корпусом к Федору, будто целясь
двинуть ему в подбородок головой.

—• Советы общими делами занимаются. Комбедам дано их
контролировать. Если свихнетесь с политики, мы целиком
возьмем власть. И тогда хоть мыльные пузыри пускай,—
с прежней твердостью ответил Пуляков, сев в кресло.

—• Рулить, Федор, рули. Да не заруливай в сторону. А то
загремишь не просто с моста, а вниз головой,— воспротивился
и Вася.

—1 Я по всей законности,— не отступал от своего Пуляков.

—• Вели Игнашке до черноты вычеркнуть про руль и что
еще ты около того руля нагородил. Или мы с Игнатом катего-
рически уберемся отсюда и больше сроду не покажемся! —
потребовал Лексанов от Федора.

Степин хоть и помалкивал, но весь его вид говорил о том,
что он держит сторону своего председателя. И Ковалев забыл
про свои обычные прибаутки. И ему не все призывы Федора
были по нутру.

Пуляков не стал обострять отношения дальше. Чувствовал,
что только дед Емельян поддерживает его до конца. Чего хо-
рошего, еще может выйти раскол.

— Ладно коль. Дома один обдумаю про руль и тому подоб-
ное. Взвешу, кто из нас метит не просто с моста, а вниз го-
ловой,— неохотно смирился Федор.— А на сегодня довольно.

— Баню б нам общую сложить... Это я не для доклада,—
предупредил Григорий, заметив, что Вася ощерился.— Какая ж
это культура без бани? До сих пор лазим париться в печи.—
Потер он под столом ногу об ногу.

—< Да, баньку б не мешало,— тоже украдкой поскреб дед
Емельян себе спину.
И у Федора зачесалось плечо. Вася ежился, но терпел, не
чесался.

— В том месяце я в городской бане мылся,— начал рас-
сказывать он.— Стану во весь рост, одну шайку горячей воды
на себя! Другую! Третью! Намылюсь и опять к крану! Две
кожи снял с себя мочалкой. А третью оставил, чтоб кости не
рассыпались по дороге в село. Вышел наружу, вижу, народ
суетится на улице. Думаю, чего они без толку гоняют друг
за дружкой. Шли бы лучше в баню.

— Баню — это обязательно. И сложить как можно скорей.
Чтоб все старые грехи с себя вон,— одними глазами улыбнулся
Федор.

12

Для курсов Ковалев расстарался сделать все возможное и
даже, казалось бы, невозможное. Выискал впрок целый пуд
отличного писчего мела. Смастерил из фанеры классную
доску. Нарезал полсотни квадратных жестянок величиной в две
четверти щедрого захвата, на которых и будут писать мелом
неучи. И лично верхом на Дворянчике обскакал все село, изве-
щая о повальной ликвидации безграмотности.

На первое занятие хлынула одна молодежь. Многие шли
развлечься и поглядеть необычный зачин Совета и комбеда.
Ради порядка и чтобы выпустить из своей груди наружу лиш-
нюю -прыть, Вася у штаба трижды так хватил сердечником
©т телеги по колоколу, что звоном едва не сорвало небо.

И просветительство началось. Сам Вася тоже тут как тут.
Сидит с Игнашкой локоть в локоть перед столом учительницы.
Оба пялят глаза не на доску, а на Катю. Оба прифранченные,
освеженные бритьем и сверхусердным умыванием, отчего их
лица фиолетово блестят, как перезрелые баклажаны.

Без дела Васе не сиделось. Пожалев впервые в жизни, что
еще пацанком набрался у священника, незаконного отца, гра-
моты, он принялся рисовать в своем секретарском блокноте
Катю. Она тоже обрядилась не по-будничному. Мягко выхажи-
вает около доски в лосевых тапочках и в белом платье, на ко-
тором весело цветут фиалки. Васе в диковину, как это у нее
и взаправду по-учительски все выходит. Не говорит, а воркует
горлицей. Вежливо, серьезно. Ни разу не хихикнула. Умеет.
На то и училась в городе.

Игнашка знает, что он в лаптях не соперник Васе. Но по-
пытка не пытка. Загораживаясь от Ковалева ладонью, он
пишет Кате, быть может, последнее в жизни письмо.

Лексанов незаметно примостился у окна на самой послед-
ней скамье и поглядывает на доску через плечи ребят и девчат
пуганым вороном. Стыдно при этом гамузе ему, голове села,
«а» да «б» на жестяной хлопушке выводить. Но куда денешь-
ся... Хлопушки иод нажимом десятков рук громыхают по всему
залу. И чудится, что на железной крыше дома пляшут
«русскую» бесенята.

А в соседней комнате за столом Федор с раннего утра гор-
бится над докладом. Виски от умственной натуги сверлит,
будто кто проткнул их шкворнем. Пришлось снять с себя
майку, намочить в холодной воде и туже стянуть голову. Вро-
де бы полегчало. И доклад стал писаться бойчей. Так и сидел
Федор с мокрой повязкой, раненный докладом в голову.

Только за один, хотя никем и не меренный, час курсанты
освоили пять букв. Все старались в поте лица. Недаром убор-
щица после занятий вымела полный таз подсолнечной шелухи.

Когда молодежь сгрудилась у дверей, чтоб разойтись по
домам, Федор выскочил из комнаты и поспешил остановить
Ковалева, боясь, как бы тот не убежал за Катей. Еще чуть
помешкай он — Васин и след простыл бы. Отозвав Ковалева
в угол, Федор дал поручение:

— В ночь идем курочить с обоих концов села самогонщи-
ков. Одну группу веду я, другую ты возглавь, как мой замести-
тель. Снарядишься на подводе с дедом Емельяном и Игнаш-
кои. Где застукаешь устройство для перегона, там и рушь его.
.Чтоб никто не смел губить на эту гадость хлеб. Примечай
заодно и бери на пометку, у кого сколько хранится зерна,
картошки и другой съедобности. Эти сведения потом — мне.

— К ядреной Фене, Федор, чтоб я подглядывал, у кого где
что лежит! От такой твоей политики с души воротит,— заупря-
мился Вася.

— Это не моя, а партийная политика — строгий контроль
и учет всех съестных излишков. Без этой политики рабочим
и Красной Армии нечего было бы и в рот положить.

Ох, как не вовремя подступил Федор к Васе с этим за-
даньицем. Но не отопрешься же. Федору некогда и затылок
почесать. Третьи сутки морочит докладом свою и без того
перекаленную заботами голову. Никак не кончит его. А через
день уже собрание. Но все-таки и сам он идет ворошить само-
гонщиков.

Ковалев впряг наполовину своего наполовину соседского
Дворянчика в тарантас деда Емельяна, метнул в него навиль-
ник пружинистого сена первого укоса, в которое схоронил
по настоянию осмотрительного Федора винтовку, и закатил
с Наумовичем галопом к Игнашке.

От кого, от кого, но от Васи Степин никак не ожидал такой
чести. Впритирку подогнал Ковалев тарантас к калитке и место
удружил рядом с собой. Вот оно, классовое братство! Кровнее
кровного... От этих мыслей Игнашка проникся к себе и Кова-
леву, а заодно и к деду Емельяну высочайшим уважением.
Ехали они, может быть, на смертное задание. А в таких слу-
чаях надо держаться дружно. Не приведи бог, отбирать
у мужика самогон, да еще и уродовать цедящую махонькой
струйкой аппаратуришку. Тут уж он что схватит рукой впо-
пыхах, тем и оглоушит обидчика.

Все трое думали сейчас об этом. Федор снабдил их досто-
верным списком, кто варит против всякой законности зелье.
Но список списком, а надо застать на месте прегрешения. Чтоб
не тыкаться носом по чужим углам.

Дед Емельян, прищурясь, повел недобрым взглядом по кры-
шам, вобрал в свистящие легкие приправленный кислым душ-
ком воздух и скомандовал:

— Заворачивай к Бочкину. Видишь, дымок чуть тянет из
трубы?

И неожиданно ввалились втроем к середняку Сидору Боч-
кину. Все же тот успел наспех замаскировать свое рукотворное
производство. Только у печи зловонила присыпанная горячей
золой лужица. Дед Емельян, задабривая набожностью хозяи-
на, перекрестился на смиренно поглядывавшего из угла пере-
пуганного таким нашествием Иисуса Христа, после чего стал
на колени и принялся изучать носом разлитое.

— Бороду жаром спалишь, дедусь,— угодливо заботился о
его единственном украшении уже пьяненький Бочкин, вылитый
двойник угнездившегося в переднем углу бога. Только ряшка
у Сидора шире и мясистей и глаза на ней никчемно ярко-го-
лубые.

— Сгорит моя борода — никому не в убыток. А переводить
на сиводер хлеб, когда его город по осьмушке на живот отве-
шивает, начетисто,— выговорил дед Емельян.

Он снял с печурки, в которую был вмазан котел, мокрую
парившую холстину и обнажил секрет Бочкина.

Игнашка в это время мыкался по избе. Забрался на четве-
реньках под полати, выскочил оттуда и — нырк под кровать.
Есть, есть у Сидора и пшеница, и рожь. И пшена достаточно
надрал. Из подполья чесноком несет: соленое сало туда спустил
или окорок! Обо всем надо в подробности доложить Федору.
Лишний раз ему услужить не вредит. Лексанова он запросто
отпихнет от власти. И сам всем селом управлять будет. Кова-
леву тянуть кузницу, пашню и писарство надрывно. Еще не-
множко поиграет в политику и вцепится в свое хозяйство. И
тогда Федору сподручнее его, Игнашки, никого не найти...
Проследив, куда ведут мелкие расплывшиеся на полу пятна,
Степин забрался в подпечье. Ковалеву, наблюдавшему за хам-
ским пронырством Игнашки, так и хотелось долбануть его са-
погом в выставленные ягодицы.

Степин извлек чем-то всклянь наполненный ведерный кув-
шин. Плеснул себе из него в ладонь, хлюпнул губами и, до-
вольный своим проворством, объявил:

— Первач! Забираем весь.

— Горе у меня несусветное, а вы разбойничаете,— сидя
за столом, уронил Сидор на руки голову. — Мать пре-
ставилась.

— Царствие ей господнее,— поспешно перекрестился дед
Емельян, оглядываясь на Ковалева.

— Игнашка, поставь кувшин. Айдате отсюда, — отступил
Вася к двери.

— Помяните сердечную, по глоточку выпивши, — просил
Бочкин.

— Нам сделали запретительный наказ — не пить. Но как
православной усопшей не уважить? — согласился дед Емельян
и первый подсел к хозяину.

Сели и Вася с Игнашкой. Сидор взял на прибитой к стене
полке чашку с квашеной капустой и четыре граненых стакана.
До краев щедро наполнил их самогоном из кувшина и, трое-
кратно перекрестившись, не. чокаясь, выпил. Молча последо-
вали его примеру и остальные. Вытерев кулаком губы и сухие
глаза, Бочкин, уважительно разглядывая бороду деда Емель-
яна, беззлобно попрекнул его:

— В могилу заглядываешь, Наумович, а в разбой под ко-
нец дней своих пустился! Молодым — им еще куда ни шло. Они
и бога забывать стали. У них свои живые боги объявились.
Но тебе не личит это никак.

— Обижать обиженного не смею. Лучше скажи, отчего по-
мерла матушка,— грустнея от выпитого, легко снес дед Емель-
ян оскорбление.

— Теща-то? — невзначай проговорился Бочкин, вновь раз-
ливая в стаканы самогон.— Она от родов, значит...

— Что ее дернуло на старости лет рожать. Или в молодо-
сти некогда было? — удивлялся Игнашка.

— Она в те поры еще в соку была. Бывало, прижмешь ее
где на сеновале, огнем горит. Помянем страдалицу. Двадцать
годков как душа ее под божьим крылышком,— опять сболтнул
спьяна Бочкин.— Помянем родимые. Сама безотказная была,
но жену на свет мне произвела не блудливую.

Родимые недоуменно переглянулись, но помянули страда*
лицу, чтоб ей было теплей там, под крылышком всевышнего.
Выпили и снова переглянулись. Только теперь уже решительно.
Самогон самогоном, а порядок порядком.

— Твоему горю, Сидор, сто лет в обед. Так что фабрику
мы разломаем, а первач увезем. И больше не моги гнать,—
поднялся Ковалев из-за стола и выдернул из крышки котла
змеевик.

Игнашка допил после деда Емельяна самогон — не пропа-
дать же добру — взял в руки и прижал к груди, как годова-
лого ребенка, кувшин с первачом. Так и стоял не дыша, боясь
расплескать жгучую драгоценность, частица которой уже гуля-
ла в его крови.

— Дуйте чужое. Может, поперхнетесь,— вздохнул Бочкин,
дико поглядывая на стоявшую в углу железную кочергу, кото-
рой хоть золу из печи выгребай, хоть в рукопашную с ней ходи.

Угадав его злодейское намерение, дед Емельян пригрозил:
— Не вздумай шалить! У нас с собой почище этой закорюки
есть. — Но все-таки благоразумно поспешил выскочить на
улицу.

Игнашка, не расставаясь с кувшином, рванул следом. Ко-
валев же не сробел. Надеялся на свои кулаки и на ноги тоже.
Но и зря задерживаться в избе один на один с. Бочкиным не
стал. Такой кочергой, да еще спьяна не то что человеку, и быку
можно раскроить череп. Вася вытащил во двор трубку-змее-
вик—главную ценность аппарата, изломал ее на части и бро-
сил у порога, чтоб убедился Сидор, что они не присваивают
себе эту ерунду. Посоветовавшись около тарантаса, все трое
решили ни у кого не увозить самогон, а выливать его на землю.
Пусть не хлыщут потом недруги языком, будто комбедовцы
грабят вонючую нечисть себе для обжорства. Для исполнения
такого безоговорочного решения Игнашка вернулся во двор
и, как помои из ведра, ухнул весь до капли чистейший первач
на землю. Ухнул под стену сарая напротив окна, где виднелись
злопамятные глаза Бочкина.

Список Пулякова оказался безошибочным. Какой нюх под-
сказал ему всех самогонщиков? А их в эту ночь комбедовцы
разворошили не менее десятка. Дед Емельян еще гуще поседел
от жалости к гибнувшему понапрасну бесценному напитку. Вы-
плескивали его все же не весь. Часть оставляли хозяевам на
похмелье. Обдумали — так справедливее. И на душе поменьше
греха. Никто из троих вроде бы больше и не пригубился к ста-
кану, но неведомо каким образом под конец все наездились до
отказа.

В чьем-то дворе, наверно, и Дворянчик нечаянно хватил
из ведра глоток-другой самогона. Потому что уж очень форсо-
вито вертел перед Игнаткиным носом распущенным хвостом
и без всякого повода игогокал в темноту, когда все кобылье
поголовье давно дремало в стойлах.

Дед Емельян то и дело засыпал в тарантасе от мягкой кач-
ки, вычерчивая в воздухе носом пять затверженных на курсах
букв. Вася толкал его в бок, выговаривал:

— Наумович, опять ты выдавливаешь из себя храп!

— С чего ты взял? Я стараюсь на всю руку,— и вскоре он
снова засыпал под Игнашкино трогательное мурлыканье:

Полина, умри за лю-бо-овь,
Но сердце измен-ны не ждал-ло..,

Ковалев не одергивал его. Пусть страдает парень во всю
душу. Лишь бы не плакал. Слезоточивые да жалостливые вред-
нее врага. Сейчас нужен твердосердый и жаждущий человек.
Твердосердый тоже может страдать. Это ему не возбраняется.
Так говорит сам Федор. А он уж не оговорится. На то и точит
день и ночь газеты и брошюры.

Выехав из переулка на улицу, Ковалев, дед Емельян и Сте-
пин увидели бьющее из чьей-то крыши пламя, кровавым лезви-
ем вонзившееся в черное небо. Пламя то чутко подрагивало,
заостренно вытягиваясь ввысь, то полоскалось из стороны в
сторону.

— Кажись, на этот раз Воробьевым кто-то подпустил крас-
ного петуха,— загляделся Вася на. разразившуюся огненную
стихию.

— Нет, Коноплянкины горят. Воробьевы живут левей,—
проснувшись, вымолвил дед Емельян.

— Никакие не Коноплянкины. Хомутозых подожгли. Меня-
то глаз не подведет. Точно — Хомутовы. Не верите? Вызываю
на спор! — остановив Дворянчика, запальчиво протянул Игнаш-
ка сидевшим сзади него руку для спора.

— Может, и Хомутовы, а может, и Коноплянкины или Во-
робьевы,— уступал Степину окончательно разгулявшийся ото
сна дед Емельян.

—- Там теперь народищу! Глядите, что творится! — привстал
Вася от любопытства в тарантасе.

Пламя потонуло в буром облаке дыма. Видимо, начали
раскидывать тес. Вдруг поблизости полыхнула чья-то соломен-
ная крыша. В пять минут вся она взялась жаром. Вверх взды-
мался фонтан искр, белых и ярких.

—• Гони, Игнашка! Может, там наша подмога нужна! —
озорно крикнул Ковалев и от толчка бухнулся на сиденье.

Когда они прискакали к пожарищу, дом середняка Юшки-
на и... избу Васи Ковалева дожирал огонь, вокруг которого
метался Федор Пуляков, а за ним гонялась ватага парней из
«православных» с кольями, вилами и руганью:

— Хватай поджигателя! В огонь его! В огонь стервеца!

— Разогнать комбед! Мало ему грабиловки, так пожарами
хочет сжить со свега православных!

— Башкой в пекло антихристова главаря!

Вася Ковалев выдернул из-под сена винтовку и без преду-
преждения дважды пальнул в небо. Дворянчик с испугу скач-
ками рванул прямо в толпу. И она с криком и визгом рассы-
палась по улице. Ватага вмиг исчезла, будто ее сдуло ветром.
Федор подошел к остановившемуся тарантасу и нервно ви-
хри пел:

— Спасибо, братцы. Если б не вы, жариться бы мне на
головнях. Прибежал тушить, а мироеды: «Поджигатель!» Про-
вокаторы! Дух из них выпустим!

13

Пьяному Васе и горе — не горе, беда — не беда. Руки бог
не отнял, кузница стоит целая — жить можно. Судьба все же
пощадила его как-то: добряки из комбедовской братии, ходив-
шие с Федором по самогонщикам, вынесли из огня гармошку
да барахло— пострадавшему хозяину на разживу.

Стаскав эти остатки наследства в кузницу под замок, Вася
обошел вокруг еще чадивший кирпичный остов нзбы, шутливо
перекрестившись на него, брякнул на потеху поредевшему
после выстрелов сборищу: «Одних только клопов да тараканов
на мильён сгорело», и уехал ночевать к Федору.

Похлебали у него в душной кухне щей, обменялись догад-
ками, кто балует с огнем, и на расстеленной в углу кошме легли
спать, чтоб завтра на свежую и трезвую голову обсудить, как
быть дальше.

Федору говорить с подвыпившим другом о серьезном не
хотелось. Васю хоть самого просмоли на костре, все равно не
выжмешь из души хмельной бездумной размашки. Только
ткнулся носом в подушку, уже и засопел, будто из гостей при-
шел.

И Федора сон сламывал. Но он бодрился, боясь уснуть до
наступления рассвета. Если уж Васю не пожалели «православ-
ные», то председателю комбеда и подавно не спустят. Когда
зачастили в селе пожары, Федор стал засыпать только на рас-
свете, после того, как вскакивала жена доить и выгонять в
стадо корову. На случай пожара он привез с Оки два воза
песку и поставил во дворе большую кадку с водой. Старую
дверную коровку в сенях сменил на дубовую. И дверь повесил
другую, надежную. Прежнюю одним пинком можно было вы-
шибить. Оконные ставни тоже обновил и на ночь каждый
раз стал их запирать накрепко. Чтоб какой лиходей не при-
стукнул из ружья в собственной избе. А гораздых поднять на
Федора и других усердных комбедовцев руку развелось не-
мало. Так что без оружия в потемках не ходи ни задами, ни
улицей. Но жить с оглядкой Федор уже не мог. И упорно гнул
свое.

Утром в штабе около десятка человек втихомолку подсунули
ему на стол заявления об уходе из комбеда. А через день
беглецов утроилось. Потому что минувшей ночью еще у двоих
хозяев до последнего бревнышка сгорели риги. И на обоих сто-
рожевых вышках, выстроенных в разных концах села у дороги,
кто-то обстрелял из лесочка дежурных.

От паники очумели некоторые комбедовцы. Боятся распра-
вы и мести. А тут еще сосало под ложечкой от разных слухов,
что диктатуру белая гвардия и заграница сдавили со всех кон-
цов так, что она скоро сама запросится. И тогда большевиков
и сочувствующих всех поголовно пропустят через казачью
мясорубку. А в Россию вернется Временное правительство,
Учредительное собрание и другая благодать.

Трудов стоит вызволить темное мужичье из этой паники.
Но Федор надеялся на беспощадную «закрутку», от которой
вылезут на лоб глаза у поджигателей и тайной гади, кто плодит
такие брехни. И еще надеялся на свой доклад. Доклад полу-
чился очень политический. И прицельный. Одним концом он
порол по самому больному «православных», вторым концом
хлестал мировой капитал.

Для полной ясности Федор поставил в докладе такой воп-
рос, перед которым отступники и маловеры уж не увильнут от
твердого ответа, чтоб не обличить себя перед народом: «Готов
ты драться за республику или будешь дожидаться, кто — кого?»
Всех надо прижать, которые стараются сползти юзом с рево-
люционного большака.

За день до схода, на который приглашались все, кроме
кулаков, Федор прочитал доклад Васе, чтоб вдвоем лучше до-
думать, на что больше жать. Читал Пуляков с таким же напо-
ром, как обычно и ораторствовал. Немного даже перестарался
и слегка сорвал голос. Сорвал на последней фразе; «Товарищи!
Или мы уничтожим зажиточную контру, или нам погибель!!!»

— И уничтожим, опять все погибель,— не вовремя вставил
свое Ковалев.

« Как, то есть погибель? — изумился Федор.

—• Осадить ее я согласен. Но разорять и уничтожать не-
выгодно, Федор, и опасно. Только растравим ее. И тогда вместо
зерна жди от кулаков дробь в спину. Травить же опасно еще
и потому, что к их слову не только середняк, но и бедняк тянет
ухо. Каждый мужик норовит выкарабкаться из нищеты в зажи-
точные. Потому в своем хозяйстве и идет след в след за домо-
витыми.

— Эсеровская антимония, Вася. Опять, должно, начитался
всякой газетной мешанины. Кто тянет к мироедам ухо, тем мы
поотрываем уши. Так и знай.

В штаб молчаливо вошел Лексанов. Тяжеловесно опустился
на скамейку и, не говоря ни слова, принялся так сердито сосать
самокрутку, что от ее жара трещали усы и борода. Выплюнув
в угол окурок, Григорий враждебным взглядом нацелился на
Пулякова:

— Федор, скажи, какая у нас власть?

— Как — какая? — недоумевал тот. — Конечно, советская.

— Почему ж ты ей не подчиняешься? И даже не замечаешь,
что она есть у нас? — расходился Лексанов.

— Давай без околесицы. Напрямую. Что у тебя там свер-
бит? — положив на бархатные подлокотники кресла руки, ко
всякой неожиданности приготовился Федор.

Последние дни Григория угнетала обида, почему Федор да-
же не предупредил его, когда отправился в ночь разорять само-
гонщиков. И вообще творит без согласа с сельсоветом все, что
придумает или прослышит на рязанских митингах. Вчера му-
жики целым гуртом приходили в Совет жаловаться на Федоро-
вых молодцов — прихожан со стороны, какие с разных мест
слетелись в комбед кормиться. А Пуляков и рад прилучить всех
без разбора. Эга пришлая разнота повадилась шарить в чужих
дворах. От имени комбеда реквизует какую облюбует поживу.
И каждый тянет все в свое гнездо.

Высказав Федору это, Лексанов потребовал от него:

— Или упреди приблудших, или я их сам вытолкаю из Ко-
рабина. И чтоб без моего повеления больше никакой само-
вольщины.

— Теперь правит беднота. Так что, Григорий, дуй за нами
следом и не сбивайся в сторону. Не то отберем печать и зако-
лотим досками вашу канцелярию,— в свою очередь предупре-
дил его Пуляков.

— Раскатился! Кто ж главнее тут, я или ты? У нас вся
власть Советам, но не комбедам!

— Один лозунг, Григорий, ты осилил, и тот не до конца.
Советы нынче разные бывают. В иных взяли силу мироеды. А к
нам они и к порогу не подступятся. Чем ты пугаешь? «Жалуют-
ся!» Кто жалуется? Толстосумы? Они тянут из села хлеб и
всякий продукт, чтоб подороже загнать. А мы — не тронь из-
лишки? Отныне таких стрелять будем или арестовывать и кон-
фисковать добро. Так и знай! — Лицо Федора залилось густой
краснотой.

— Винтовки у нас есть. Патронов ребята натаскали уже
с пуд. Будем садить и по одному, и залпом. Только пока не
знаю, в кого,— подтрунивал Вася над Пуляковым. — Нечего,
Федор, ругаться. Чужаки пасутся по всему селу. И ригу вчера
вечером, говорят, спалили они по пьяной лавочке. Дули из бу-
тылки отнятый самогон и курили под чужой ригой. А ты —
стрелять...

— Щеришься, черт холостой,— напустился Пуляков на Ва-
сю.— Ленин велит распалять в деревне классовую борьбу. А вы
с Лексановым хотите, чтоб без единой кровинки она. Чистень-
кая. Нате, миротворцы, читайте «Социалистическое отечество
в опасности»,— вынул он из кармана и положил на стол затре-
панную газету.— Совет Народных Комиссаров требует неприя-
тельских агентов, спекулянтов, громил, хулиганов, контррево-
люционных агитаторов и германских шпионов расстреливать
на месте преступления. Поняли?

— И что ж? — спросил Ковалев.

— А то, что наши мироеды — первые заговорщики, смуть-
яны и спекулянты. Вся власть сейчас на местах. Поэтому за
поджоги будем сами расстреливать. Торгашей и сбытчиков,
кто не остановится на окрик дозорных, догонять пулей. Зако-
перщиков любой смуты — конфисковывать и прямым ходом в
чрезвычайку. Вот тогда все и узрят в комбеде силу. Зазывать
в него, конечно, надо только своих. Кто к пашне привязан сыз-
давна. А насчет чужаков дознаемся. Блудливых не пощадим
ничуть. Не пощадим!—угрожающе повторил Федор.

— Давай столкуемся с тобой, кто из нас старшинствует над
всем народом, ты или я... Чего молчишь? Не важничай. Дума-
ешь, как я неграмотный, то уж ничего не смыслю политически.
Я все понимаю. Комбеды — временность. А Советы вековечны.
Ваше дело подсоблять нам, но не крутить по-своему нахрапом.
Вот созову митинг, и мужики скажут, кого они признают всем
большинством как сельскую власть,— запугивал Лексанов Пу-
лякова, зная, что многие лютуют на комбед и па его несговор-
чивого председателя.

Григорий не стал доспаривать и вышел из штаба, чтоб Фе-
дор почувствовал, с кем тягается. Но Федор знал лишь одно:
сельсоветы — органы нужные, >но пока слишком мягенькие. Они
и тем поблажают, и других не хотят очень обижать. Комбед же
всем не мирволит. Он надежная заступа только неимущих и
главная на селе пружина классовой борьбы. Значит, и главен-
ствовать ему.
14

У Пуляковых Васярка-вертун сорвался с подоконника и
упал спиной на пол. Кровь хлынула ртом. И все тельце взя-
лось смертельной синевой. Лида насилу отходила первенца.
Умыла и побежала ни с мертвым, ни с живым к бабке-зна-
харке.

Несла Васярку и нашептывала: «Умрет — так богу надоб-
но. А если горбатым останется?! Весь век будет мучиться».

Знахарка, мелко перебирая сухонькими пальцами, ощупью
прошлась по всем позвонкам и сказала, что ни косточки не
треснуло. Но нутро отбил он сильно. Или выживет, или нет.
Если скоромным поддержать да медком бы, то откашляется.
И еще присоветовала снадобья из трав. На том и успокоила
Лиду за пустяковую мзду — пару яичек.

Скоромное много ли мало, а для дитя-то найдется. Но как
меда раздобыть? У Бурановых если попросить? Михаил и слова
не скажет. Даст сколько угодно. Только как к нему заглянуть
в дом. Вдруг Федя дознается? Греха не оберешься. Прошлое
вспомянет. Доймет попреками. И поделом.

Но Васярка туговато шел на поправку. И Лида, дождав-
шись, когда муж уехал в Рязань по какой-то своей надобности,
уложила пораньше спать своих малышей, навела перед зерка-
лом красоту — слегка насурмила брови и подвела синькой и без
того голубые глаза и отправилась задворками к Бурановым.
Они жили домов через пять на том же порядке, что и Пуля-
ковы.

Небо уже густо вызвездило. Село отужинало и начинало
засыпать. Все старались раньше лечь, чтоб раньше встать и —
в поле.

Михаил впустил Лиду в дом как гостью, приветливо и обра-
дованно. Он слышал, что Федор уехал в город добиваться
каких-то новых прав. Чтоб сам Лексанов каждый день прихо-
дил к нему в штаб с докладом, что и как творится на селе.
И Григорий сегодня же в самую рань протер глаза и тоже по-
спешил в Рязань. Узнать толком, нужны ли дальше сельские
Советы. Если нужны, то зачем им в помеху сотворили этот вез-
десущий комбед.

Поехали они друг за дружкой. По одной дороге и скорее
всего к одному и тому же начальству. Все это знали «право-
славные». Знал и Буранов.

— Входи, Лидуша. Спасибо, что заглянула. Сижу вот и
тоскую... Жену увезли родители к себе в Тулу лечить и дочку
взяли с собой. А я один на один с бутылкой. Выпиваю
и ругаю свою участь, что я такой невезучий,— откровенничал
Буранов, вводя Лиду в дом и закрывая на железный засов
дубовую, на совесть сколоченную дверь.

—» В чем же тебе, Миша, не повезло? Хоть и донимают по-
борами, но во дворе и в доме пока не перевелось добро. Сам
молодой, только еще в силу вошел. Жена из благородных. У нас
ей в ровни ни одна не годится,— расхваливала Лида свою быв-
шую соперницу Антонину.

— Добра у меня, не пожалуюсь, хватит. И на виду есть, и
прибереженное имеется в запасе, чтоб из рук все не вырвали.
С сумой по миру не ходить. А про жену ты лишку наговорила.
До сего дня кляну папашу-упокойника. Усватал Антонину из
офицерского рода кое с каким золотишком, с важными мане-
рами да с язвой в желудке. И катаю ее с тех пор по лекарям.
Мне ни благородства ее, ничего взамен тебя не надобно бы,—
говорил Буранов, усаживая гостью за стол, на котором вокруг
бутылки с водкой лежали ветчина, яйца, пахучая вобла и ломти
пшеничного ноздреватого хлеба.

— Пустое о том вспоминать. У нас у обоих дети. Да у тебя
уже перегорело там,— тронула Лида пальцем свою грудь и,
потупившись, добавила: — Это мы, дуры, незабывчивы.

Откровенный разговор растревожил обоих и вернул в памя-
ти недавнее прошлое. Незадолго до мировой войны Миша Бу-
ранов как-то зимой пустил в свой дом на вечерку заскучавшую
на улице от мороза молодежь. Была там и Лида, в ту пору
только еще начавшая взрослеть. Между танцами для передыш-
ки затевали всякие игры, в разгар которых от девчачьего визга
вызванивали оконные стекла и ходили занавески.

Повизгивала и Лида, шарахаясь от ребят, наперебой за-
игрывавших с ней. «Кому-то подоспела невесточка! — сразу
выделил ее Миша среди остальных подруг.— Принаряди хоро-
шенько и — хоть на сцену ставь для показа. Беднячка, а све-
жей ее тут никого. И ни одним поцелуем не замарана. Только
еще начала показываться на улице. Все парни так и водят за
ней глазами!»

Он вспомнил свою нареченную Антонину, дочь бывшего от-
цова командира роты, прозрачную, как папиросная бумажка,
девицу, которая при первой их встрече поднесла Михаилу к
губам синеватую руку. Вспомнил и брезгливо сплюнул в кулак.
«У Лидушки и пальчики обцеловать бы не гребостно»,— не вы-
пускал Буранов из виду так полыхавшую от смущения и бегот-
ни Лиду, что хоть оладьи на ее щеках пеки. А его самого то
в жар, то в озноб бросало. И в голове туман от дерзкой за-
думки.

Вышел с гармоникой на средину преогромной горницы, топ-
нул хромовым сапожищем и крикнул: «Женихи! Хватит вам
беситься. Кто поднимет стул за ножку и одолеет меня в жи-
ме — рука об руку, тому отдаю насовсем трехрядку, новень-
кую, с перламутрами»,— пробежал пальцами по перламутро-
вым кнопкам, вперегиб разводя гармонику, так что она оскали-
ла алые, как десны, мехи. Затем поставил посреди горницы
старинного изделия стул с узорными завитушками на спинке
и вызвал желающего.

Испытать удачу выскочило человек пять уверенных в своей
силе парней. Они по очереди с заядлым упорством хватались
то за одну, то за другую ножку стула, ерзали им по полу, крях-
тели, пыжились, но осилить не могли. И осмеянные девчатами
сконфуженно прятались за товарищей. На смену выходили но-
вые и новые охотники.

Так перепробовали все ребята, кроме молоденького кузнеца
Васи Ковалева, которого в селе уже признавали самостоятель-
ным хозяином, но никто не считал еще взрослым парнем. Пото-
му на него и не обратили внимания. Но Михаил шутки ради
поманил пальцем юнца, пырскавшего на неудачников насмеш-
ливым взглядом. И Вася вышел. Подросток не подросток, и до
жениха еще не дотянул. Но веселый, высокий. И желтый чуб
того и гляди закудрявится, А может, Вася сырой варежкой
натер его для пышности. Кузнецы — народ с форсохм и на вы-
думку смекалистый.

Крепче затянув ремешком живот, Вася похлопал по гол-
ландке правой ладонью, чтоб она от мела стала суше и цепче,
и пал на одно колено перед стулом в полуобмороке, не слыша
ни хиханек, ни хаханек. Взялся честно, за самый низ ножки
стула. Неуловимо для чужого глаза рванул его на себя и, та-
ким образом сдернув с места, вымахнул в кругу обмершей пуб-
лики до самого потолка, Даже цокнул об матку резной гребе-
шок спинки. Поставил стул на место степенно. Очень даже
степенно. И еще степеннее заявил: «Мы в кузнице не такие
тяжести в воздух подкидываем». Сказал и спохватился, что до
времени расхвастался.

«Давай, коваль-кузнец, теперь жимом побалуемся»,— при-
гласил Буранов. Поставив локти на стол и взявшись рука за
руку, они под смех, прибаутки и вскрики болельщиков начали
спор. Васин кулачок только похрустывал в пухлой лапище
Михаила. Похрустывал, как мышонок в зубах кота. Но упирал-
ся стойко. Они на удивление парням и девчатам тягались долго
и — на равных.

Но вот Буранов стал пересиливать, склоняя к самому столу
трясущуюся ослабевшую руку Ковалева. Уже почти коснувшись
суставами пальцев скатерти, Вася еще сильней напрягся и
вдруг начал свободно одолевать и, не помня себя, одолел Ми-
хайла. Тот, отчего-то радостный, возбужденный, вскочил, схва-
тил трехрядку и бухнул победителю на колени: «Играй на соб-
ственной полечку».

И Вася заиграл, ощущая в груди сладость, точно там таял
сахар. А Буранов пригласил Лиду и закружился с другими
вместе по горнице, чувствуя себя героем. Михаил видел — все
поняли, что он поддался Васе-сироте нарочно, что поняла это
и Лида. Пусть знает, какой он щедрый и богатый. Велик убы-
ток для них, Бурановых, гармонь! Завтра ж другая будет.
Лучше этой. А в селе на весь век разговору.

И жалко было Михаилу парнишку. Смотрит, у него из выпу-
ченных глаз слезы вот-вот брызнут. Надрывается, так охота
завладеть трехрядкой. И пусть владеет. А он, Михаил, в тот
же вечер завладел живой музыкой — Лидой. Даже отец его
согласился, что эта побьет пригожестью ту девицу из офицер-
ской семьи.

И вскоре Михаил позвал своих дружков и Васю на запой
невесты. Не поскупились Бурановы на водку и угощения.

Весь день гуляли и всю ночь дрались. Дважды схватывался
и сам жених. Один раз с Федором Пуляковым: оказывается,
Федор раньше бегал за Лидой и даже вроде бы провожал ее.
Растянувшись на полу в обнимку с Михаилом, он вопил: «Не
по правилам дерешься. Лежачего в морду тычешь! Заявлю!
Так и знай».— «А я и сам лежу»,— гудел Буранов, оправды-
ваясь перед Федором, прозванным Правотой из-за того, что
любил, чтоб все на свете делалось справедливо и законно.

А еще Михаил сцепился со своим отцом. И никто не пом-
нит, как это вышло. Даже утром, когда все вновь собрались
опохмеляться, не могли дознаться. Помнят только, что они уже
дрались не лежа, а стоя, во весь рост. А Вася Ковалев бегал
от них, запрыгивая то на скамейку, то на сундук, то на кро-
вать и кричал: «Тише вы, жеребцы! Гармошку раздавите?»
Потом догадался сунуть гармошку на печь и полез разнимать
отца с сыном. Но они невзначай разорвали на нем рубашку
и сбили с ног. Вася на четвереньках выбрался из-под них, за-
лез под кровать и оттуда, как из крепости, стал командовать
во все горло: «Миша, по спине черта старого! По спине! Он
мне пол-ягодицы сапогом снес».

На второй день Вася раньше всех прибежал к Бурановым
и сбросил с плеч шубенку. А на нем новая и не какая-то сит-
цевая или даже сатиновая, а льняная рубашка, расшитая чьи-
ми-то неудержимыми руками. Ворот, рукава и подол на вершок
разузорены и красным, и зеленым, и желтым, и голубым, и
синим. Выскочил Вася плясать, а на нем рубашка от шеи до
колен семицветьем полыхает.
«Видали, какую радугу отказали мне Бурановы за мою рас-
полосованную вчера рубашку! — выкрикивал он, ходя вприсяд-
ку перед очнувшимися от ночной попойки гуляками.— Шубенку
б еще таким манером обновить. А!»

Пышный был запой. Все окна рассадили, но рамы не тро-
нули ни одной. И никто не сгорел от водки — цельным кислым
молоком отхаживали.

Михаил вечером — Лиду под руку и куда-то ночевать. А
через неделю его ни с того ни с сего взяли в кавалерию, так
и не дав сыграть свадьбу. И осталась Лида ни девкой, ни
бабой. Но тут снова подвернулся Федя. Помолвка, свадьба —
честь по чести. И все бы обошлось лучше некуда, но Лида
поторопилась родить раньше срока сына.

— ...Как же ты не уберегла Васярку? Богатыревой ведь
рос — жалел сына Буранов.— А если умрет?

— Как богу угодно. Крепыш был. Гляну иногда на него,
вылитый ты. Ручонки ужас какие большие,— говорила Лида,
посматривая на лежавшие на столе кулачищи Буранова.— Ну,
а ты как?

— Все впрохолость. Женат и без жены. Ты закусила бы.
Стесняться стала. Редко видимся. Можно же чаще. Твой ми-
тинговщин целыми днями рыскает всюду. И в Рязань мотается.
Забегала бы вечерком. Отведывай, отведывай что есть. Пить
не насилую. Как хочешь,— угощал Буранов Лиду, которая для
него так и осталась любимой невестой.

Она в охотку испробовала немного копченки и окорока. Но
к рюмке и не притронулась. И сам он выпил мало, лишь для
отвода души. Не жадный до этой отравы. Трезво живет, хотя
и не скупо.

Поведав друг другу обо всех своих горестях, они ушли в
спальню. Тут она еще девушкой близко познала Михаила.

И сейчас она, забыв о страхе, о муже и детях, испытывала
в тугих объятиях Михаила ненасытную радость первой брачной
ночи. Лида чувствовала, что он соскучился по ней и вообще
наскучал по женщине. Томится желанием. Но боится обидеть
ее, чтоб не подумала, будто ему только это и нужно. Гладит
Лиду по обнаженным плечам, обцеловывает лицо и опять по-
прекает шепотом:

—» Не отвыкаешь ли? Очень редко заглядываешь.

Непонятно ей. Такой гремучий у Михаила характер, а с ней
обходится мягко, бережно. Федор же, если загорится, и секунды
не подождет. И помнится, всегда такой был. С самого начала.
Обидеть не обидит, но и слово ласковое редко когда обро-
нит.

Буранов и Лида поднялись с постели задолго до первых пе-
тухов. Ей не хотелось уходить из этого тепла и уюта, от люби-
мого человека опять к своей нищете. И Лида не спешила.
Стоя босая на пушистой меховине против окна светлой от бело-
луния спальни, она леновато, как дома, потягивалась, расчесы-
вая волосы, и думала, что только бы ей тут и быть хозяйкой,
что Федор переманил ее из одной халупки в другую, нисколько
не лучшую. И едва ли когда вызволит из бедности.

— Лидушка, не опасаешься, что еще понесешь от меня? —
обхватывая ее руками выше бедер и притягивая к себе на ко-
лени, спрашивал сидевший на кровати Буранов.

Как богу хочется, так и будет. Чего тужить о том до
времени,— вновь разнеживаясь в его объятиях, тихо и бездумно
сказала она, охотно отвечая на поцелуи.

15

Мытарствуя по полям на своем исхудалом мерине, Федор
присматривался к хлебам и хмурел. Жиденький в этом году
хлебостой. Колос пустышка. Раньше времени пожелтел от су-
ши. И не слышно его на ладони. Зерно не успело налиться и
уже сплошь течет наземь. Потому и спешат все с жатвой.

Ну какой ни случился недород, а прикинуть на глаз все
равно нужно, кто сколько возьмет со своей делянки. И Федор,
кивая головой в сторону каждой копны, пересчитывал их и
украдкой помечал в блокноте, чьи они и какой дадут намолот.
Хочешь или не хочешь, но приходится заглядывать в чужой
рот. Такой приказ из губернии — взять на учет все до единой
копны хлеба, до единого мешка новой картошки.

На полях мелькают в знойном мареве мужики, бабы и дет-
вора. Жнут, вяжут снопы, ставят скирды. И всяк норовит по-
казать Федору спину. Даже некоторые из «антихристов» и те
не слишком охотно чтут его поклоном. Махнет иной издали, как
лошадь от мошкары, головой и тут же недоверчиво воротит в
сторону глаза. «Православные», те и вовсе не могут зрить
цепкоглазого доглядчика. Лишь комбедовцы спокойно чувст-
вуют себя. Уж их-то никто не тронет. А они могут тронуть кого
угодно.

Зажиточные весной при дележе земли животы рвали из-за
нее, споря и ругаясь до коликов. А у самих в наделах пустошь
на пустоши. Пахать, сеять все кряду заартачились. Какой
резон? Один черт — «излишки» подчистят в закромах. Была
охота набивать горб, чтоб кормить большевиков. Если бело-
гвардейцы и заграница их не разметают, так голод прикончит.
А Советы пусть помаленьку живут. Они все же надежная
защита от помещиков. Те волкодавы и крепких хозяев изъедали.

Федор глядит из-под ладони туда-сюда и клянет кулаков.
Нахватали земли и не приложились к ней. Надо силой застав-
лять их сеять. Чтоб ни одной заглушины не осталось. Под ду-
лом, но будут впредь обрабатывать свои участки.

Картошка на многих огородах радовала Федора. В особен-
ности на затененном прибрежье. Стоит веселая, кустистая.
Видать, в клубень пошла. Худо ли, бедно, а и картошкой можно
отвести голод. Но за ней пока рановато следить. Только к ско-
роспелке подступились некоторые. Их Федор аккуратно уже
внес в свой список. Так что и они не проскользнут
мимо глаз.

Недавно общая сходка ободрила комбед. Те, кто с перепугу
дали из него стрекача, возвращаются обратно. Приставших же
со стороны пришлось отправить восвояси. Пользы от дармоедов
ни малой не было, но проказ от них хватало. Тем и угодил
Федор землякам. А уж докладом и подавно. Очень дельно
разъяснил в нем политическую и военную обстановку в респуб-
лике. Мол, как страна ни надрывается, но одолеет и контру
и голод. И тогда не пощадит никаких возмутителей. Пусть так
и знают! Крепко встряхнул докладом народ. Аж в ладоши
хлопали. И речь держал не кое-как, а с подводы около штаба.
Иначе его, Пулякова, в таком скопище было бы не слышно и
не видно.

Через пару дней «православные» в другом конце села учи-
нили свое собрание. Туда сошлось народу раза в два больше.
Это будоражило Федора, хотя там и были в основном досужие
бабенки да ротозеи. Им невтерпеж все знать, чем дышат те
и другие. У штаба они же слушали до конца, растопыря уши.
Потом переметнулись к «православным». Так и мотаются от
одних к другим. Теперь ждут общего митинга, которым гро-
зится Лексанов. Ждут из-за того, что он хотя и «православ-
ным» не дает разворота, но и комбедозцам уже не очень
потворствует.

Подъехав к сторожевой вышке, которую на днях соорудил
Ковалев, Федор осмотрел ее с разных сторон и одобрил
мастерство своего помощника. На самой верхотуре Вася по-
ставил будку, обнес ее бревенчатыми щитами и доверху насы-
пал между щитами и стенами будки глины. Так что в этой
крепостице можно уберечься и от пули, и от дождя, и от ветра.
Любую осаду в ней выдержишь. Но как ни надежна была
вышка, после ночного обстрела сюда на дежурство стали при-
ходить только по двое. И с винтовками. Так оно уверенней’
и веселей.

Приехал Федор домой к вечеру. С непривычки от долгой
верховой езды мозжило в пояснице. И ноги будто отсохли —
земли боятся. С самого начала косовицы — в седле и в седле.
Лошадь уходил и сам уходился вконец. Лишь заботами и жива
Душа.

Наскоро поужинав, он сел за стол и, разлистывая блокнот,
стал вписывать кому какой доход даст поле. Тут взято на ка-
рандаш все, что только есть в хозяйстве корабинцев. И движи-
мое и недвижимое. И животина и птица. Так что мимо гнезда
ни яичка не должна пронести ни одна курица на селе.

Лида, боясь помешать старательствам мужа, тихо скучала
в спальне, цыкая на капризничавших детей. Но тут отчаянный
колокольный перепляс заставил Федора выскочить из-за стола.
Это дежурный у штаба раззванивал о какой-то напасти.

Сев на мерина, Пуляков еще у ворот увидел за крутояром
зарево и ударился навстречу новой неведомой беде. Беда этот
раз в конце прибрежной улицы молотила руками быстро сгу-
щавшейся толпы по горбу и голове деда Емельяна. Вася,
ограждая его своей спиной, пытался угомонить взбесившихся
мужиков и баб, но ему одному это было не по силам.

— Кончай разбой, стрелять буду в головы! — раздваивая
верхом на мерине ревущее людское стадо, вскричал Пуляков
и на минуту погасил вспышку людской дикости.

Хотя никто не заметил у него оружия, все вжали в плечи
головы, ожидая выстрела, и выпустили из рук задерганного
до ошаления деда Емельяна. Рев схлынул до шепота. Но скоро
толпа вновь забурлила, окружая самого Федора.

— Этот хрычина из твоего гнезда по заданию или как
досаждает всем огнем? Видишь, рига Назаровых догорает? Его
шкода! На месте застали. Не отгавкается.

— Самосуд ему, и больше никаких!

— Худерьба был, ветром из стороны в сторону носило.
А теперь отожрался, лягаться стал. Зашибить насмерть!

— И доразу, чтоб не зловонил больше! — изливала свой
гнев толпа, к которой спешили со всех улиц.

— Миром судить|

— Конечно, не самосудом.

— Как решит собрание, тому и быть,— потребовало боль-
шинство.

И тут уж противиться без толку. Федор понимал это. Вос-
противишься — взбудоражишь еще сильней. И тогда измоло-
тят, растопчут обоих: виновника, если он в самом деле
виновник, и его защитника.

«Православные» принесли стол для своих уже избранных
допросчиков — Антона Терехина и Михаила Буранова. У обоих
у них дед Емельян во время реквизиции рьянее всех хозяйни-
чал в дому. Потому что за долгую жизнь больше всех натер-
пелся обид.

И Федор послал своих ребят за столом и скамейкой. А двоим
парням велел бежать в штаб, зарядить все винтовки и с ору-
жием дежурить на крыльце. Случится стычка, чтоб было чем
отбиваться. Языком от кулаков не отобьешься — у них винтовок
и обрезов хватает, кое-кто даже револьверы припас. И Федор
обзавелся наганом. Но на собрания и митинги оружие брать
опасался — дашь зацепку для бунта. И кулаки остерегались
носить при себе эти игрушки. Тоже не хотели зря дразнить
своих насильников. Пока не время.

Неподалеку от дороги на мягкой от густого мелкотравья
луговине поставили один против другого два стола. За них
сели Буранов с Терехиным и Пуляков с Ковалевым. И сход
разделился. В одну сторону отбились «антихристы» —• комбе-
довцы и их приверженцы, в другую «православные».

С опозданием подоспел и Григорий Лексанов, только что
приехавший из волости. Поддерживать «православных», кото-
рыми верховодят кулаки, он ни в жизни не будет. Но и само-
управству Федора тоже хватит поблажать. И Григорий стал
между обоими столами. Так вернее всего.

— Граждане, я как Советская власть — справедливая сере-
дина. Конечно, с большим перевесом к бедноте. Я за то, чтоб
у нас все делалось правильно и честно. Словом, по-братски,
а не с кулака. А то сейчас в деревнях страсть что творится.
Что ни самосуд, то кровь. Убивать на местах дозволено только
тех, кто вражит. Велю это учесть,— объявил Лексанов.

Толково на этот раз у него вышло. Не хуже, чем бы у Пу-
лякова. Серьезно и властно. И не запнулся ни на слове.

Чтоб не испугать в волости своим видом начальство, Гри-
горий остригся и даже побрился. И сейчас гололицый, безусый
стыдливо хватался руками то за непривычно скользкие щеки,
то за куцый чубишко и чувствовал себя так, будто стоял среди
толпы нагой.

— Кю видел Емельяна Наумовича возле чужой риги и мо-
жет это подтвердить ответственно? — щупал Федор толпу су-
ровым взглядом, чтоб осадить языкастых.

— Ну мы. Все...— неуверенно отозвался кто-то.

— Мы — не в счет. Так что не мыкайте. Кто поклянется,
что сам видел, и распишется в протоколе? — выставил Федор
на показ тетрадь с карандашом, давая понять, что за на-
говор спросится и что лишнего молоть языком тут не дозво-
лено.

— Ну я. Своими глазами.

— И я.

— Я тоже. Не только видел, но и схватил деда за шиворот.
Один за другим смелее и смелее назывались свидетели.
— Емельян Наумович, неужели это правда? — сомневался
Пуляков.— Чего тебя к риге понесло?

— Пристигло, Федя. Так пристигло... Пузырь стал подво-
дить. За каждый угол, как кобель, бегаю,— очнулся он, по-
тянувшись к Пулякову руками, ища у него зашиты.

— А спички зачем в кармане держишь? Иль на курево
от чужих харчей потянуло? — напирал Буранов, хотя ему про-
тивна была эта возня со стариком.

— Спички? А спички... Сам не упомню, как угодили в кар-
ман,— растерялся тот.— Самовар никак ставил и сунул в
штаны.

— У тебя, мил-старина, отродясь и самовара-то не было.
Весь век печь пролеживал. И самовара не обрел,— уличал его
Антон Терехин.

— Самовара нет. Но я все одно ставил. Ей богу,— совсем
сбившись, крестился дед Емельян.— Как же без чая? Мы в чу-
гуне греем его.

— Папаша, не паскудь бога враками. И не виляй перед
людьми. С чугунами бабы возятся. Спички у тебя недаром
оказались в кармане! Покайся лучше. Может, мир и простит.
Не бессердечные же мы,— уговором вынуждал его признаться
Терехин, довольный, что подвернулся случай припереть при
всем народе хоть одного комбедовца.— Летось Назариха вро-
де б остригла забежавшего к ним вашего барана. Вот ты
и припомнил это. И не только Назаровым отомстил за былые
обиды. Многим.

— Граждане, никакой местью тут и не пахнет. Тетка Наза-
риха— давняя симпатия деда Емельяна. У них туго завязано
полюбовное дело,— шуткой смягчал Ковалев народ.

—- Не заговаривай, Вася, зубы. Хоть ты и веселый бреху-
нок, но сей раз споткнулся. Не пригож дед Емельян в прелюбо-
деи. Он с коих уж пор только мокроту разводит в штанах,—
чтоб не отмалчиваться, сидя в допросчиках, поддерживал
Буранов сторону «православных».

Раз у деда Емельяна в штанах мокрота, значит, в карма-
не спички отсырели. О чем тогда и разговор? — измудрялся
Ковалев.

— Все о том же, чтоб не было больше погорельцев. Сам ты,
Вася, испытал эту радость. Хоть и случайно пострадал —от со-
седского дома занялась твоя изба. Мы не крови пролить хотим,
а уберечься от лихих людей. По мне бы век не трогать и паль-
цем Наумовича. Но не знаю, что скажут остальные. У всех
у нас под крышами или детишки, или старики, или больные.
Им-то больше всего и грозит огонь. А потому решайте, граж-
дане, сами. Вам видней,— старался Терехин разжечь толпу.
—• Убить, хватит рядиться!

— Кто ж таких поважает!

— Облить керосином, и опичку к бороде! Чтоб другим было
наглядно.

—• Еще доказать надо, кто виноват!

— Чего доказывать, люди видели! — взбурлили за обоими
столами.

—- Родимые, простите. Не я натворил это,— трясся дед
Емельян, отупев от ужаса.

— Товарищи и граждане,— встал Федор, подняв обе руки
для усмирения орущих.—И мы не прочь наказать. Но дайте
сюда того, кто в самом деле вредит. А у вас дрожат руки
дорваться до невиновного. Вредит кто-то из домовитых. Изло-
вим, покараем с Григорием Петровичем,— задабривал Пуляков
Лексанова, чтоб полностью склонить на свою сторону.

Но Лексанов пока отмалчивался. Емельян Наумович, мо-
жет, на старости лет и сглупил. Это не враки, что прошлой
осенью он грозил Назаровым за овцу. Сначала надо узнать,
как и что, а потом уж защищать. Иначе Совету веры не будет
никакой. Да и Федора не мешает поманежить. Узнает, как
одному без поддержки Гришки. По батюшке стал величать.
Еще не так будет величать! А то никакого внимания на мест-
ную власть. А без нее пык-мык— и застрял. От нее даже «пра-
вославные» не отмахиваются. Потому что народная она.

Григорий провел ладонью по голому лицу и вновь покаялся,
зачем надоумило бриться. Ни виду никакого, ни степенства.

*-* Мужики, накажи бог, не моя подлость,— твердил дед
Емельян.

—• Федька, говоришь, у нас руки к неповинному тянутся?
Выскочи у меня глаза, если я не видел деда под ригой,— шумел
Сидор Бочкин, у которого Емельян Наумович с Васей и Игнаш-
кой отбирал самогон.

Распишись! — насел Пуляков на Сидора.

“ И распишусь,— направился к столу Бочкин. За ним дви-
нулись и другие.

*— Хватит томить людей. Завтра чуть свет всем нужно в по-
ле. Мир скажет свое слово. Голосуем — убить или простить,—
настаивал Антон Терехин.— Григорий Петрович, командуй. Ты
председатель.

*-* Бабочки, мужики, за что же? — умолял дед Емельян.

Я скомандую, но чтоб справедливо все было. На первый
случай не надо предавать смерти. Свой же он, Емельян Наумо-
вич. Разве ж он позволит такое,— не командовал, а просил
Лексанов, надеясь, что расправы жаждут лишь немногие.—
Кто стоит за убийство, голосуйте,— с трудом выговорил он.
Толпа оробело притихла. Но скоро ожила, гулко забубнила.
И снова смолкла в нерешительности. Кто-то первый, опустив
голову, медленно и тяжело поднял вверх руку. За ним второй,
третий... Уже счету им нет. Больше половины. Намного больше
половины схода требуют страшного наказания. Требуют
даже некоторые комбедовцы. Поверили в виновность ста-
рика.

Но Буранов, кого дед Емельян с другими такими же бедня-
ками не раз донимал поборами, безучастно сидел за столом,
положив перед собой кулак на кулак. Посмотрев на него,
и Антон Терехин дернул было назад руку, но совсем не опустил,
чтоб не подать этим примера другим. Толкая Михаила ногой
под столом, Антон понукал его:

— Голосуй, чего спишь? Наше время подкатило!

— Еще не подкатило. Мы поднимем руку. Только не пустую.
И не на стариков,— сдержанно ответил Буранов.

Федор, глядя на побелевшего Лексанова, сам бледнел в рас-
терянности и страхе перед неминуемым самосудом, а может
быть, и костоломной свалкой. Теперь только вступись за деда
Емельяна — вперед, чем его, прибьют! А не вступишься, все
комбедовское дело — камнем в воду.

— Прости, папаша. Но воля народа, что божья воля. И ком-
мунисты так велят—подчиняться воле большинства,— кла-
няясь полумертвому деду Емельяну, смелел Антон Терехин,
чувствовавший близко за спиной бурливую мощь своих сто-
ронников.

— Братцы! Христиане! Родненькие, кол ва^м в брюхо! Руби-
те лучше мою кудрявую холостяцкую голову! Рубите и хло-
пайте потом на свадьбах в ладоши без моей гармошки. Но деда
я не дам казнить.— умышленно блажа, обхватил Вася руками
Емельяна Наумовича, которого плотно обступили готовые
ко всему комбедовцы.

— Кто тронет его, испробует чрезвычайку! И нас не обой-
дет, не объедет никакой дорогой. Так и знайте! — придвигаясь
ближе к своим, угрожал Пуляков.

— И Совет — противник всяким самосудам! — крикнул
Лексанов.

— Давай сюда Емельяна!

— Еще собрание вам не закон! Дави их!!! — грузно напира-
ли «православные».

— Нахальничайте, нахальничайте! А завтра землю у вас
отберем,— угрожал Григорий.

— Мужики! — окриком остановил их Буранов.— Старик сам
до покрова не протянет. В нем жизни на три вздоха осталось.
С кем связываться! На такого идти оравой, что на кома-ра
с вилами. А суд честный был. И не одному деду Емельяну,
а всему комбеду.

Буранов отвратил в последнюю минуту беду. Федор даже
не стал ему возражать в том, какой заквасили мироеды суд.
Лишь бы все обошлось без боя. Дед Емельян под защитой
товарищей убрел домой. А через день утром его нашли на
крыльце штаба, задушенного, с опаленной до самой кожи боро-
дой... Так и осталось загадкой, кто сжег ригу у Назаровых.

16

Похоронив отца, Дмитрий па время задержался в Корабине,
чтоб дознаться, кто выместил на старике свою злость. Догадок
и разговоров об этом было множество. А уцепиться не за что.
Догадки из дома в дом водили Филатова. И все попусту. Ми-
лиционер из волости тоже вконец увяз в слухах и расспросах.
Но толком ничего так и не добился. И уехал.

Немного размыкав горе, Дмитрий незаметно стал втягивать-
ся в жизнь своих земляков. По вечерам с букварем и тетрадкой
под мышкой, а иногда и с бутылочкой керосина в руках к нему
приходил Лексанов. Они закрывались в летней кухне, чтоб
не мешать матери тосковать по Емельяну Наумовичу, садились
за стол и начинали одолевать азбуку.

— Ты не семени по одной буковке: «пэ-е-рэ-е-рэ-е-зэ-а-лэ-и».
Крой по слогам: «пе-ре-ре-за-ли». Видишь, как оно складно
выходит? — рассыпался по кухне рокот Дмитрия. И лицо его
становилось еще круглее от улыбки.

На озабоченно-виноватом же лице Лексанова выступала
испарина. В густых бровях, как роса, поблескивали бусинки
влаги. Все понимал Григорий. Но язык не слушался его. Письмо
осиливал он легче. Может, потому, что на службе в кавалерии
любил чинить конскую сбрую и наловчился гнагь самую частую
строчку. Просто писал шилом! Даже ротный хвалил за эго.

—• Строчить карандашом и ручкой ты быстро наломаешь
руку,— заметил способности у Григория и Дмитрий.

Устав от учебы, они принимались обсуждать классовую
борьбу в мировом охвате. Но у Лексанова от такой необъятной
шири кружилась голова. И он быстро спускался с высот на
свою, корабинскую, землю:

—• Емельянович, Пуляков скоро завладеет всем селом. Ты б
унял его. Чтоб он во все не совался. Или я пожалуюсь в уезде,

— Я уж сколько толковал Федору: сдружись с Григорием.
Слаженнее будете тянуть в одну сторону. Не податлив на
уговоры. Зарывается. Права большие в руках. На это не толь-
ко ты жалуешься. Губком знает, что такие раздоры между
Советами и комбедами вспыхивают во многих местах. Спарен-
ной силой куда легче брать грудью новую жизнь. Но двое-
властие дает о себе знать.

— Во-во! Двоевластие! — подхватил Григорий.— И веры
в Рязани мне меньше, чем Пулякову. Беспартийный. Теперь
у нас уездный комитет есть. Будь я большевик, как что — сра-
зу бы туда.

— Ну политика тебе идет в голову легче, нежели грамота.
Примем скоро,— обещал Дмитрий, посматривая в приоткры-
тую дверь, за которой были слышны мягкие шаги матери.
Тревожится старушка. Мужа убили за политику. Как бы и сы-
на не подкараулили где.

Вскоре Григорий приехал из волости веселый, как со свадь-
бы. А по селу — уже слушок, и на этот раз справедливый,
что Лексанов сделался коммунистом. И еще чаще стал он
захаживать к Дмитрию. Однажды к ним влетел полупьяный
от новой задумки Вася Ковалев и с порога к обоим:

— У нас под боком в деревне культурно-просветительный
кружок свел в кучу всю молодежь. Там не жизнь, а сплошное
веселье. Даешь и у нас кружок! Взвалите это дело на мои
кузнецкие плечи,— с нарочитой удалью тряхнул Ковалев пле-
чами.

— Жарь, Вася. Мы подсобим,— не раздумывая, откликнул-
ся Григорий и даже встал со скамьи, упершись затылком
в низкий потолок кухни.

— Будет у нас хор, самодеятельность и библиотека. Ух,
закрутим! Ребята какие домой с фронта пришли!.. Со свежими
ранами и с революционной бурей в груди. А где б нам по-
селиться? Чтоб простор и воля? — размахнул Вася в стороны
руки.

—• Занимайте каретный сарай. В нем полсела уместится,—
подсказал Дмитрий.

И Вася с места вскачь пустился орудовать. Со всех улиц
созвал ребят и девчат. И начали чистить, скрести, мыть, белить
прихорашивать каретный сарай. Двор, как тюльпанами, был
усыпан нарядными девчатами. Васе даже взгрустнулось —
не рановато ли собрался жениться. Но увидел среди них Катю
и грусть долой. Такая до самой смерти не наскучит.

Степин уже прибил над дверями вывеску — «Народный
дом».

— Игнашка, куда ты присобачил! Выше подними! Выше!
Чтоб из самой Рязани видно было, что это народный дом, а не
сарай,— командовал Вася.

Федор обстругивал доски под книжные полки. Не обструги-
вал, а просто полировал. У него рука в работе нежней, потому
ему и дело дали тоньше. Дмитрий же с Григорием сколачивали
сцену. Эти топором и молотком обходились. Два дня — и на-
родный дом готов. Даже двор вокруг него на пять сажен под-
мели# Осталось дело за малым — собрать растащенные из гос-
подского дома театральные костюмы, парики и бутафорию.
И книжки для библиотеки у тех, кто пожертвует.

Ковалев на своехМ Дворянчике, запряженном в тарантас, да
еще с бубенцами выехал с Катей на добычу. Чтоб приветливее
встречали их люди и щедрее жертвовали для народного дома,
Вася облачился в парик с завитушками и в старинный фрак,
нацепил на нос оправу от очков и стал вельможей. Ну не
совсем вельможей. Кое-чем все-таки смахивал и на кузнеца.
Сегодня под утро их с Катей спугнули с крылечка своим пе-
нием первые петухи. И сейчас нареченные сидят в тарантасе
друг около дружки с пухлыми от поцелуев губами.

Удачный сбор оказался. Театрального барахла набили пол-
ный тарантас. И книг привезли сотни две. Только священник
надул Васю — подсунул религиозную ерунду. Но не выбрасы-
вать же. Все равно для какой-нибудь нужды пригодится
бумага.

—* Вася, пусти коня в карьер. Пусть посмотрят на нас,—
попросила Катя, когда они ехали по большой улице к усадьбе.

Ковалев гулко хлопнул Дворянчика по лоснящимся бокам
ременными вожжами. Еще бойчей заговорили бубенцы.

— Эх, если б ты меня по всей жизни прокатил с бубен-
цами!

— И прокачу. Только крепче держись за меня и больше ни
на кого на свете не поднимай глаз,— сбросив парик, склонился
к ней Ковалев.— Жизнь какая разворачивается... Лишь бы
кончилась война. Я б с гармошкой по всем улицам вприсядку
прошелся! Что по всем улицам. По всей России! Чтоб народ
подбодрить.

...В хор напрашивалась почти вся молодежь. Но Ковалев
лично отбирал только голосистых. Если делал скидку, то лишь
красивым девчатам. Чтоб украшать ими хор. Собирались вече-
рами дружно. Вася уводил свой шумный табун на сцену.
Выстраивал всех подковой, в центре которой становился сам.
Брал в руки уже заплатанную, подклеенную гармонику и за-
певал. Не очень ровно, зато буйно и весело. А когда заводил
«Мы кузнецы, и дух наш молод*, то даже пританцовывал на
месте. Следом за ним во всю мощь подхватывал хор. Да так,
что двери нараспашку.

Приходили на спевки и Лексанов с Пуляксвым. И тогда
разучивали только революционное. Никаких других песен Фе-
дор до конца не знал и не любил. Еще признавал «Ревела буря,
82
дождь шумел». Но «Из-за острова на стрежень...» порицал.
Потому что там дело замешано с бабой. А из-за нее всякая
серьезность — насмарку. Хотя после и догадались утопить
блудницу.

На репетицию пьесы ходили одни ребята. Девчата боялись
гнева батюшки. Он уже проклинал с амвона бесовскую затею
«антихристов». На проповеди всех предупредил: «Кто спутается
с этими греховодниками, тех венчать не буду! Хоронить не бу-
ду! Прокляну!»

И девчата робели. Еще бы не сробеть. Как же это без
венчания? А случись что, как, не исповедавшись, ложиться
в гроб?

Из-за этого на репетицию — ни одна. Пуляков собрался
было к полу.

—• Я ему, сытому жеребцу, бороду отгрызу!

Но Вася с Григорием удержали Федора. Нет такого декрета,
чтоб на церковь посягать. И верующие встревожатся. А они
в каждом доме. Чем тогда все кончится?

— Ладно. На церковь посягать нельзя,— согласился Фе-
дор.—-Но самого попа я так реквизую, что у пего одна грива
да матушка останутся.

Пока же роль купчихи подсунули Игнашке. Со слезами, а
влез парень в юбку. Сочувствующий — не откажешься. Хотели
еще Федора девицей сделать. Но засомневались. Как бы он
и из юбки не стал рычать на контру. Наряженный Игнашка
сзади был — вылитая купчиха. Только ноги длинноваты. И ру-
ки, как оглобли. Но спереди глянешь на него — беда...

Постепенно Игнашка свыкся со своей участью. Но Пуляков
не мог вынести унижения, чтоб при таком избытке девчат
комбедовцы притворялись бабами. Да еще купчихами. Произ-
вел у священника реквизицию излишков, и поп стал смирнее.
Девчата осмелели. Выручили Игнашку и еще некоторых.
Первой выскочила на сцену Катя: «Пусть не венчает батюшка.
Я за Васю и самокруткой пойду».

— Игнашка! Так и запиши в Совете. За меня и самокрут-
кой — с радостью! — громко ликовал Ковалев.

17

После гибели деда Емельяна от рук тайных мстителей Федор
убедился, что корабинцев одной острасткой и агиткой не уло-
маешь и не приманишь к себе. Им подай такую выгоду от
комбеда, чтоб наглядно, дешево и сердито. И полегче с ними
надо. Тогда сговорчивей станут. Иначе так и будут — зуб за
зуб. Об этом же и Лексанов с Ковалевым твердят.
И Федор сам начал приноравливаться.

Первым долгом вымолил у назначенного уездом заведующе-
го имением две молотилки. Обладил их с мастеровыми това-
рищами. Вася состроил из шестерен и колес хитроумное кру-
тило, чтоб конной тягой гонять молотилки. И они застучали
на обеих сторонах села. Весь день работают без остановки.
Комбедовцы только подбрасывают в их пасти снопы. «Право-
славные» же по старинке отматывают йенами руки. Федор не
без скандала отбил у заведующего и водяную мельницу — те-
перь можно молоть муку. Первоочередно для своих, потом уж
и для остальных, у кого не велик достаток. И баню комбедовцы
вместе с Советом у Оки сложили. Сколько угодно мойся за
гривенник.

А вечерами просветительный кружок залучал молодежь на
репетиции, пляски, спевки. В народном доме всем делом вертел
Ковалев. Публично пообещал надорвать смехом на концертах
всю округу. И вот канителится изо дня в день. Катя втянулась
в занятия на курсах. Не время было сейчас отрывать людей
от работы, но все равно желающих не поубавилось. Лексанов
уже заголовки в газетах лихо читает вслух. А остальное пока
про себя. Шепотом с натугой осиливает слово за словом. Даже
челюстями двигает, будто жует застарелую говядину. Но на
улице без газеты в кармане не появляется.

Корабинцы подобрели к комбеду. Однажды утром в штаб
набилось человек тридцать «православных». Среди них были
и середняки. Пришли пораньше, чтоб застать председателя-не-
поседу. А то махнет на поля или по селу, и сыщи тогда его.
Расселись кто в креслах, кто на скамейках, а некоторые так
и на подоконниках. И стали напрашиваться: «Ладно уж. Бери,
Федор, к себе. Не обессудь, что только решились. Присматри-
вались».

А до этого уже все обсудили дома и между собой, как оно
выгодней. Глупо упускать такое. От хлебосдачи облегчение
выйдет. Обмо ют даровой. Помол — считай тоже. И все другое
не хуже будет. По домовитым примеряться нечего. А будешь
примеряться, с ними заодно в жилу вытянут.

Но Федор не всех их приветил. Больше половины записал,
а с остальными раскланялся. Тоже стал присматриваться, кто
кому нужнее. Запоздалый доброволец — комбеду или наоборот.
Но его армия все же пополнилась до полутораста человек.
С меньшей и не управишься. Кончится обмолот, опять идти
по дворам вымогать излишки. А народ так раскален! Плесни
на любого водицы, враз зашипит.

Сегодня Федор после обеда ездил в волость разведать, кого
винит милиция в убийстве Емельяна Наумовича. Но там еще
сами не знают. Кругом такая каша, не успевают расследовать,
кто кого и за что.

Федор хотел отночевать в волости. Опасно вечером в поле
одному даже верхом. Но бездорожьем можно проскочить не-
замеченным. А встренут, все-таки наган при себе.

Вернулся не поздно. Отужинал и сел к Васярке на полати
с чайной чашкой меда. Кормит его из ложечки и прислушивает-
ся, как он надрывно кхекает. Внутри сипит все. И откашливать
стал с сукровицей. Умереть не должен. Но и выздороветь скоро
не обещает, Лида извелась с ним.

Уставясь на желтое лицо Васярки, Федор искал хоть ма-
лейшее сходство с собой. Но никакой родственной приметы;
Нос курносый. А у Федора он секирой. Волосы пегие. У Федо-
ра—как сажей обсыпаны. Губастенький и вовсе не в него, не
в Федора. И уж очень в кулаки растет.

Пуляков взял в свою ладонь Васяркин кулак и, разгляды-
вая его, холодел от подозрения. Михаила Буранова рука.;;
И сам кубарь, не по годам раздался в плечах. Бурановой
породы. Неужели Лидка до венчания поддалась? То-то она не*
доносила две недели. Жаловалась— от надрыва...

Федор брезгливо бросил на одеяло руку малыша и отста-
вил дальше на подоконник чашку с медом. «Чужого ращу!
Околпачила растопыря! И помалкивает все. Она-то знает,
от кого выродила. Как бы не путалась с ним, пока я на фронте
смерть ловил».

Васярка вяло улыбался отцу. Но во взгляде — обида и горь-
кое удивление. Такой взгляд Федор замечал у доверчивой
собаки, которую сначала приласкают, а потом долбанут пин-
ком. От этого взгляда ему сделалось не по себе. Он снова
зачерпнул ложечкой из чашки мед и начал кормить Васярку.
«Не зря ли я? Подбородок и лоб никак мои. А кулаки... ну что
кулаки? Они и у меня подходящие. Волосы у него светлые,
должно, в Лиду. И нос не так уж чтоб курносый. ААать наша
тоже курноска. Родного, дурак, отпихиваю. Недоносила!,.
А какая солдатка при хозяйстве разродится нормально? Здо-
ровилы животы срывают. Беременной же сорвать и подавно
ничего не стоит».

Он взял на колени сына, прижал к груди, чтоб совсем успо-
коить его и успокоиться самому. В исхудалом тельце будто
не билось, а вздрагивало сердце. «Как же не мой! И плоско-
стопый как я»,— плеснулась у Федора в груди радость.

Чем-то обеспокоенная Лида забегалась. То украдкой шмыг-
нет во двор, то выглянет за ворота, то робко прислушается
у окна к шагам прохожих. И все поторапливает мужа:

— Туши коптилку. Ложиться время.
Но Федор как нарочно взялся развлекать Васярку сказками
и не спешил в постель.

— Да туши же. Чадит как! Только постирала занавески,
и опять все в копоти,— докучала она.

Кто-то осторожно отщелкнул калитку и скользнул во двор.
Лида взбалмошно кинулась к дверям, остановилась и испу-
ганно уставилась на мужа. В избу сунулся Михаил Буранов,
но, увидев Федора, в недоумении застрял у порога.

—* Председатель, я от мужиков к тебе,— нашел что сказать
Буранов.

Он прошел к столу, сел без приглашения.

Михаил сегодня встретил Лиду у Оки. Сказал, что жена
его умерла, будучи у матери, и похоронена. Узнав, что Пуляков
уехал с ночевкой в волость, напросился в гости взглянуть на
больного сынишку.

Скрывая свою растерянность и страх, который сдавил ей
грудь и не дал даже ответить на приветствие, Лида спряталась
в чулан. Открыла оконце, чтоб прохладиться и согнать с лица
предательскую краску. Отдышавшись и успокоившись, она ста-
ла вслушиваться в разговор.

— На позорные вышки жалуются все,— выкладывал свое
Буранов.

— Не позорные, а сторожевые,— поправил его Федор, дер-
жавший на руках сонного Васярку.

— Так народу рот не запаяешь. Позорные или сторожевые
они, все равно. Только мы не пленники, чтоб жить под стра-
жей. Хозяевать не даете, да еще на прицел берете каждого
из своей дурацкой бойницы.

—• Не каждого, а лишь спекулянтов и обирал. Их велено
при надобности и пулей догонять. Так и знайте. Вышки стояли
и будут стоять,— как всегда легко вступил Федор в спор, забыв
о ревности и не подозревая, что Буранов затеял этот разговор
для того, чтоб оправдать свой приход.

— Не пойму тебя. Вроде бы не взяха. При чем был раньше,
при том и остался. Но ради чего ж тогда так жилишься? —
удивлялся Буранов, все увереннее овладевая принятой на себя
ролью.— Ничего пока тебе от новой жизни не отломилось.

—- Отломится еще и нам. А жилимся мы больше ради
нихг-указал Федор на Васярку и тут же ненароком осмотрел
у него и у Михаила руки, потом лицо, волосы, плечи. Осмотрел
и сник. Одна порода. И сомневаться нечего.

— Болеет, что ли? Как звать? — намеренно спросил Бура-
нов, догадываясь о подозрениях Федора.

— Не считай людей дурней себя. Лучше скажи» зачем при-
шел под ночь? — закипел Пуляков, выдавая свои мысли.
— Горячка ты. И дома кричишь, как на митинге,— направ-
ляясь из избы, с напускной обидой высказал Буранов.— Лида,
закрой за мной,— уже переступая порог, настойчиво позвал он.
И этим еще сильней взбеленил Пулякова. Взбеленил тем, что
повелевает его женой, как своей. Федор нетерпеливо ждал,
послушается она или отсидится в чулане. Нет, робко, но по-
корно выскочила в сени.

Буранов стиснул ее в темноте и, целуя, зашептал возбуж-
денно в лицо:

— Лидуша, Васярка, стрекуленок, весь в меня! Умрет он
тут. А мог бы выжить. Забирай детей — и ко мне. Сейчас же.
Федор доймет тебя попреками. Он сообразил уже.

— Как же так сразу? Иди, Миша. Потом. Потом встретим-
ся и обговорим все. Может, еще передумаешь. Всегда успеешь
взять меня, если захочешь. Ну иди же, родненький... Выскочит
Федор, в драку бросится,— упрашивала Лида, но сама не от-
пускала его, обхватив за шею руками.

— Не вернусь домой без тебя. Бери Васярку с Наташей
и идем. Или Федька тебе милей? Милей, да?.. А нет, так ре-
шайся,— упорствуя, тянул Буранов Лиду в избу за руку.

— Миша, миленький... Только не сегодня. Дай опомниться.
Завтра. Вечером. Чтоб не на глазах у людей. Ждать, а? Ми-
шенька, ждать? — торопилась Лида проводить разгоряченного
Буранова, в то же время боясь, что он оставит ее, а завтра
остынет. Шутка ли сказать — двое на руках. Васярка-то его.
А Наташа?

— Почему не днем? Что от людей таиться? Все равно
узнают. Утром приготовься. Но лучше бы теперь... Хорошо.
Потерпим немного,— поцеловав на прощанье, отпустил Бура-
нов Лиду.

Она, дольше обычного возясь в сенях с дверной задвижкой,
вошла в избу. Федор стоял у порога около ведра. Пил воду.
Лида мельком глянула на него и поняла — слышал. Может,
не все, но слышал. Федор пил отрывисто, насильно, словно
проглатывал лекарственную горечь. Отнял от губ пустую круж-
ку, зачем-то принес ее в передний угол и поставил на окно.
И молчит. Слова скипелись в горле. А в глазах мрачная темень.

«Набросится? Изобьет? Проводит на улицу среди ночи?»
Лида, боязливо ожидая расправы, молилась перед иконой, чтоб
скорее минула ночь. И безголосо шептала:

— Что же будет со мной? Господи!

— О чем ты убиваешься? — наконец спросил Пуляков,
с трудом прокашливаясь, хотя кашлять-то и не хотелось.

— За Васярку прошу. Страшусь, плохой он,— солгала
Лида, недоумевая, почему медлит Федор.
— Пускай спит. Меду кто уделил? Мишка?

— Да,— отрываясь от молитвы, ответила «Пида, раздумы-
вая, признаться или уж завтра? А то куда деваться сейчас.
«Что он тянет? Измордовал бы скорей. И пусть мордует!
Не боюсь! И битую Миша примет».

—* Федя,— в отчаянии повернулась Лида к нему, обреченно
подставляя себя под удар,— Федя... Васярка не твой. Давно
мучусь, как сказать... До нашего венчания затяжелела от Ми-
хаила. Так случилось.

— Знаю. Только не хотел смущать тебя этим. Хоть и от Бу-
ранова Васярка, но он для меня свой, как и Наташа... Что
испугалась? Идем ложиться,— потушив коптилку и обняв Лиду
за плечи, увел ее Федор в чулан.

Когда Федор услышал, как домогается в сенях Буранов,
в первый миг рванулся было в драку. Но удержался. Какой
был бы толк от этой грызни? Лида сразу же убралась бы из
дому. Силой и горлом тут не поможешь. Скорее, навредишь.
А сорвешься, обругаешь или тронешь сгоряча — убежит и ни-
когда не вернется. Какая скрытная, негодница! Принесла от
другого ребенка да еще связалась с кем... На кулака раззари-
лась. За кудлы бы срамницу и об пол носом!

Свирепея от этих дум, Федор до боли зацеловал Лиду.
Смирно покоряясь, она всхлипывала, оплакивая мужа. Завтра
он тут один будет рвать и метать, грозить и горевать. А потом,
наверно, кинется к Буранову вызволять ее с детьми. Но у Ми-
хаила надежные ворота и страшные кобели... Он бы и Федя
ничего. Дома спокойный. И угождать умеет. Но от политики
свихнулся. И совсем недобычливый. С ним, как с сухим пья-
ницей, лишним куском и лоскутом не обзаведешься. У матери
недоедала, недопивала. И замужем опять все так же... «Миша
заждется теперь. Не уснет в маете. Неужели я стану его
женой?! Господи, снизойди. Засыплю молитвами. И прости,
господь,— уступая Федору, мысленно крестилась Лида.— Муж
ведь он мне еще. Прости боже. А Мишенька простит...»

18

У Васи Ковалева ни в чем не бывает худа без добра.
От пожара он нисколько не сник. Наскоро преобразил свою
кузницу и стал тесниться в ней круглые сутки. Тут же ковал,
спал и питался. Когда ночью просыпался на койке в углу за
угасшИхМ горном, ощущал вокруг себя могильную нежиль и
глухую, без единого блика темноту даже в пору ясного полно-
луния. Эго подталкивало его скорее взяться за избу. И Вася
взялся. Тем более что у него с Катей приближалась свадьба.
Уже посватал. А идти в зятья считал зазорным.

Как погорельцу ему в имении уступили немного леса. На-
брав в развалинах еще хороших кирпичей, Вася с товарищами
из комбеда приподнял стены избы, украсил ее новыми полами,
потолком, рамами и тростниковой крышей. Выбелил изнутри —
и терем готов для молодых.

И так всегда у Ковалева в жизни. Ухнет в самую трясину,
не без того—помучится немного. Но вынырнет сухим и невре-
димым. Оттого он такой и неунывный.

Сегодня по случаю концерта Вася надел суконные брюки,
вышитую рубашку и махровый поясок — жениху распояской
ходить не пристало. Гармонику в руки и побежал в народный
дом: заряжать корабинцев перед сбором хлеба новой культурой.

На сцене и за кулисами уже суетилась вся самодеятель-
ность. Пуляков посоветовал называть ее участников концертан-
тами. Где-то в городе подхватил это красивое слово. Но по-
скольку натощак его никто до конца не выговаривал, то
концертанты величали друг друга циркачами.

Вася нарочно немного опоздал, чтоб все почувствовали, как
скучно без него. На сцене и в самом деле скучали. Федор без-
вольно ходил взад и вперед, никем не командовал и ничем не
распоряжался. Игнашка, держа под мышкой костюм белобан-
дита, тоже хмурился. Ему эта роль была не по вкусу. Он долго
выговаривал себе роль красного командира. Но ее присвоил
Ковалев. Лексанов, нарядившись в черный балахон и атаман-
скую папаху, приклеивал к лицу сделанную из овечьей шерсти
бороду и явно тосковал по собственной пусть не так уж кра-
сивой, зато мужественной бороде.

Катя за кулисами пересмеивалась с девчатами, но не очень
весело. Даже через силу. Она заждалась жениха и уже волно-
валась, не обнимается ли он где на завалинке с какой-нибудь
ее подругой.

Вася со всеми поздоровался за руку. И с девчатами тоже.
А Кате поклонился особо. И вздохнул при всех откровенно,
что, мол, соскучился. Обнял бы и расцеловал, но людей мно-
говато.

— Мы думали, что ты не придешь. Уже замену подыски-
вали,— скрытно упрекнула его Катя за опоздание.

— Катецька, не ищи никакой замены. Лучше меня не
найдешь. Ну разве только Игнашку. Если его, тогда сдаюсь.
Глянь, как он приоделся. Сапоги кожаные. Галифе настоящие.
И рубашка из красного сатина. Говорит, что дядя какой-то
подарил. Разжился! — рассыпался Вася перед невестой, вы-
глядывая из-за кулис на сцену, где, важничая перед девчатами,
прохаживался Степин. Но этого показалось ему мало. Подошел
к Игнашке и принялся разыгрывать его:

— Там, за ширмой, пеструшки все о тебе квохчут. Хвалят —
какой взрачный стал. Серьезный. И на лицо прямо городской.
Даже Кате моей в этой обнове ты понравился.

— Бреши смелей,— не верил Игнашка, но слушал охотно.

— Чтоб нам не разодраться из-за Кати, предупреждаю —
ближе, чем на сто саженей, к ее дому не подходи. И вообще
перед домом зря не маячь. За девчонку не поручишься. Угадай,
что у нее на уме. Она об одном умирает, а другому глазками
играет. Для прозапаса. Я хоть и не боюсь, но пусть рискует
еще кто-нибудь. Ты вон какой концертант стал! — польстил
Вася понимающе улыбавшемуся Игнашке.

А тот стоял на сцене свободно, держа руки на бедрах и
подрагивая то одной, то другой ногой, отчего с его начищенных
сапог, будто рыбья чешуя, сыпался на пол серебристый блеск.
Складным парнем выглядел сегодня Степин и даже не казался
таким уж долгоносым. Он и сам это понял впервые.

— Эх, мне бы твою удачливость!..— завидовал Игнашка.

— Ну так что ж, иди ко мне в молотобойцы. И за тобой
девчата косяками будут бегать. Они мастеровых любят. А то
засидишься в Совете. Высидка у тебя мертвая. Как ухнешь
с утра в кресло, так до вечера не раскачаешься встать. Хоть
бери да оглоблей поддевай. Отрастишь седалише, а жирными
молоденькие брезгуют. Так и будешь холостяком,— дразнил
Вася Игнашку.

...Народу собралось в бывший каретный сарай много. Федор
хоть и не в духе был, но одобрял в мыслях почин Ковалева.
Хорошая привада — самодеятельность. Война войной, голод го-
лодом, а людям все равно хочется поразвлечься.

Позабавился кто-то и из ненавистников комбеда. В конце
спектакля атаман (Лексанов) должен был «уложить» выстре-
лами из винтовки бросившихся в дверь красного командира
(Ковалева) и комиссара (Пулякова). Григорий выстрелил —
пуля расхватила на груди у Васи гимнастерку и впилась в
стену. Публика от настоящего ружейного грома сумасшество-
вала. Лексанов же и остальные циркачи-концертанты померт-
вели от ужаса.

Еще не унялись в зале, а опомнившийся быстрее всех Федор
как был с приклеенными усами, в кожанке и с наганом за поя-
сом, уже бушевал на краю сцены:

— Видали, граждане, как злодействуют враги?! Видали?
Нашей лее рукой хотят бить нас. Я сам перед спектаклем
проверял патрон в винтовке. Он был холостой. Но кто-то тай-
ком заменил тот патрон боевым. Ну что ж, меня и Васю
обошла пуля. Но наша пуля — знайте! — угадает кого надо.
Угадает!

Пока Федор держал речь перед зрителями, Лексанов рас-
спрашивал Игнашку и девчат, кто из посторонних появлялся
за кулисами. Но никто не мог запомнить всех любопытных. Их
было слишком много.

Расходились уже в полночь. Ковалев повел Катю взглянуть
на свою обновленную избу.

Вася никак не мог стряхнуть с души грусть. Но не страх
после изведанного шевелился у Васи под ложечкой. С детства
помнит он, как падки были земляки до всякого представления.
Сегодня же Ковалев ощущал на сцене, как из зала тянуло
холодком, хотя концерт получился веселый.

Конечно, не то время теперь, чтоб обхохатываться. А когда
у крестьянина были веселые времена? Нет, тут иная подопле-
ка. Наступает осенняя хлебосдача. Самая жесткая и безотбой-
ная. Она прокатится почти по всем. Так заставляет голод. Обой-
дет только тех, кого доля обошла стороной. Кому нечем по-
делиться. Тут уж не до веселья.

—► Не могу больше слыть шнырей! Убегу на красный фронт.
Там главная революционная крутовергь. Сяду на Дворянчика
и так хвачу, чтоб хвост у него трубой,— делился Ковалев по
дороге своими помыслами с невестой.

— А я? Без тебя буду вековать?

— Женимся, и вдвоем давай на фронт. Чтоб ни на шаг
друг от дружки. Я около тебя пьянею как от медовухи. Без те-
бя ж шалею,— признавался Ковалев.— А шалых чаще всего
метят пули и сабли. И останешься тогда вдовушкой. Молодень-
кой вдовушкой парням для соблазна. И будет какой-то вер-
ченый мурлыкать тебе в ухо.

— Отпускать одного тебя боюсь. Но и с тобой на фронт
страшно идти. Убьют — плохо. А если ноги и руки оттюкают?
Или исковыряют лицо? — замирала от такой мысли Катя.—
Сама будешь смерти просить.

—• На войне могут оттюкать что угодно. И лицо испоганить.
Но зачем накликать на себя это? Я тебя, Катя, после любой
переделки не разлюблю. Заверну в одеяло и буду носить как
младенца,— с шуткой убеждал ее Ковалев.

— Нет, Вася. Отец с матерью не разрешат. И сама не
осмелюсь. Тебе тоже не к спеху туда. Плечо долечить надо.
Нас руки кормят.

Они зашли в избу. Пустую, совсем еще свежую и чистую.

— Светлица-тэ какая! — обвела вокруг себя взглядом Ка-
тя.— К этой избе, да корову бы дойную! Да коня крепкого!
И тогда — живи — не хочу!
19

Минула первая неделя, как Лида затворничает в доме
Бурановых. И не раскаивается, что ушла от мужа. Что раскаи-
ваться, когда самохоткой перебралась к Михаилу вместе с деть-
ми. Васярка отъедается. Скоро совсем станет на ноги. И уже
начал признавать Михаила за отца. Но и о Федоре спрашивает
часто. Наташа, эта еще глупенькая. Кто приласкает, тот и отец.
Хотя тоже скучает по Федору и все поглядывает на дверь.
Ждет, кто войдет. Или расхнычется беспричинно, не унять.
Понимать вроде бы ничего такого не понимает. Но что-то все
тревожится.

По селу в тот же день прошел слух, что от Федора сбежала
Лида. Бабы возле колодцев, у Оки на мостках, куда сходятся
полоскать белье, и всюду, где только ни застигнет их нетерпе-
ние обменяться новостями, в один голос осуждают Лиду.
Застряв посреди дороги с ведрами на коромыслах, какие-нибудь
Даша с Машей никак не могут расстаться. Уставясь друг
в дружку взглядами, они поочередно, а то и сразу обе трещат
без передышки, захлебываясь. А из калиток высовываются
еще две, три головы в белых подсиненных платках. Тоже рады
случаю выговориться о таком небывалом на селе событии.
И вот их уж с ведрами и без ведер не две, а пяток в белых
платках расписывают всю жизнь Лиды, минувшую и будущую.
Замуж выскочила непутем. Первенца родила до времени. И еще
мечется от одного к другому. Беглянка она беспутная, больше
никто. К богатому вздумала присосаться. Но долго ей с Бура-
новым не женовать. Он пожирует с ней с голодку и наладит
за порог. Старых вдовцов к девчатам тянет, а его и подавно
потянет. Девки слаще. От молодых невест не отбиться. А эта
велика невидаль — детная разводка. Отхватил...

Потому Лида и не показывается никому на глаза. Только
Михаил выйдет за ворота, в поле или еще куда, сна тоже
тянется к чему-то руками. Хлопоты не дадут скучать. А упра-
вится, сядет укромно под иконой и слушает, как душа с богом
разговаривает. Всплакнет иногда одна. Не от горя, не от ра-
дости. А так, для утешения. Или начнет разглядывать наряды
Антонины-упокойницы. Носить же ничего после мертвой не хо-
тела. Боязно и, наверно, грешно. И без того столько прегреше-
ний. Исповедаться бы надо и помолиться за ближних. Но как
избежать людей? Может, сходить к батюшке на дом, коль
в церковь нельзя показываться?

Дождавшись однажды, когда на улице выдалось тихое без-
людье, Лида наведалась к попу. Ни в чем не таилась перед ним.
И одинаково истово просила бога уберечь от смерти и всяких
92
неурядиц и Михаила, и Федора. О Федоре убивалась даже
больше. Жаль его, брошенного. Горюнится один по ночам
дома, может быть, не евши, не пивши. И дымит цигаркой. Все
внутри у себя теперь закоптил. Смолоду не курил. А сейчас,
говорят, недуром взялся тянуть. Пить, правда, не пьет. Такой
гроза, а никакого ералаша не стал устраивать Михаилу и ей,
Лиде. Только мать свою присылал забрать Наташу. Отдай ~
и взял бы. Он взял бы. Но кто ж отдаст. Около него день
и ночь ходит беда. Пожаром не отомстят, так в окно из ружья
закатят.

«Как еще бог отвел от Федора беду на представлениях?!
Отведи, отец небесный, своей рукой все напасти от него. И от
Михаила. И дай Васярке с Наташей здоровья»,— возвращаясь
с исповеди, шептала Лида.

Оставшись дома одна, она проводила своих детей и четырех-
летнюю падчерицу во двор играть на солнышке. Закрылась
в светлице, где когда-то еще девчонкой впервые танцевала
на вечерке с Михаилом, и, став на колени перед иконой в пе-
реднем углу, долго выплакивала прощение и господнюю ми-
лость. В исповедь вера малая. Батюшка молодой. К богу —
скороговоркой. А с ней, с Лидой, так и заговаривал обо всем.
И руками вольничал. Прикасался без всякой нужды и к пле-
чам, и к груди. Какое прикасался! Греховодничал. Обругать бы
его. Но ведь батюшка, хоть и молодой еще.

Выплакалалсь, покаялась. Облегчила сердце и села выжи-
дать Михаила. А самой так и хочется отнести Феде жареной
свежатины на ужин. И поддаться, чтоб хоть немного побил
за уход без согласия. Но он не тронет. Гордый. Опять же им:,
большевикам, бить жен запрещено. Декрет такой есть.

Михаил управился на току до захода солнца. Поел и начал
чинить в прихожей лодочные снасти. Весла обстругивал, уклю-
чйцы подгонял, чернил для ночного плавания паруса.

— С хлебозакупкой подворно уже идут. Надо, Лидушка,
взять выручку хоть с малой части урожая,— объяснил он ей
причину своего занятия.— Не продашь, оставят семь, от силы
десять пудов на едока. И как хочешь кормись и на семена
выгадывай. Сухопутном сейчас ничего не вывезти из села.
С вышек обстреливают. Хочу по Оке добраться туда, где в цене
продукт. Завтра ночью рискнем с брательником.

— А как выследят, Миша? И дезертиры балуют кругрм.

— Опасно ехать, но и не ехать нельзя. А то от своего добра
и будешь голодать. Ныне что успеешь припрятать, то и твое.
Ничего, Лидуша. Не прошибемся. Лодка у меня подъемная.
Хоть сто пудов возьмет. По течению да с парусами суток в трое
управимся. Обойдется все удачно, повторно можно решиться.
Не бойся. Мы осторожно..Птицу не спугнем на воде,— успокаи-
вал Буранов новую жену, которой никак не хотелось его от-
пускать.

*-• А если что стрясется? И не пожили с тобой нисколько,
Мишенька. Оставь все. Перебьемся и так,— подсев к нему на
скамью, упрашивала Лида.

— Перебиться и прожить всяко можно. Сыто и голодно.
Но я не хочу тебя заставлять подмешивать в муку лузгу да
мякину. Не для того брал в свой дом, чтоб морить, как Федь-
ка. Большевики шумят: кто не работает, тот не ест. Мы-то,
зажиточные, ворочаем круглый год. Почему ж тогда нам
не есть?

Лида не стала возражать. Как не возражала в таких слу-
чаях и первому мужу. Куда с бабьим умишком в политику
соваться? Кого ни послушай, каждый вроде бы к справедли-
вости клонит. А ее, этой справедливости, и в глаза еще не ви-
дать, Федору хоть всех бы «православных» в ЧК спровадить.
Михаил же комбедовцев мародерами обзывает. А виноваты ли
те и другие? Всей жизнью там, в столице, крутят. Сулят мно-
гое. Что дадут народу, посмотрим. Но пока только разговоры
о мире, о братстве. На деле ж все вверх дном поднялось. И ми-
ра нет, и братства никакого.

Вечером црибежал Антон Терехин. Что-то хочет сказать
Михаилу и боится, чтоб не подслушала Лида. Как вилами
украдкой пырнет, пырнет ее взглядом. А на словах мягонь-
кий:

—• Ух, Лида! Красоты в тебе еще поприбавилось. Словно
только что из-под венца... Пришел посоветоваться с хозяином.
Мужской разговор,— намеком выпроваживал он ее из при-
хожей.

Лида, оставив их вдвоем, начала стелиться и укладывать
детвору на полу всех вместе, чтоб быстрей свыкались. У са-
мой же Федя на уме: «Как он там один сиротствует? А соску-
чился теперь по детям! И по мне не меньше. Изголодается
с тоски. Надо бы подкормить. Снести ему сала, баранины и
яичек. У него, бедного, и дохлого яичка не сыскать нигде. В ку-
рятнике проказливая соседка хозяйничает. Корова еще на
сносях. Мы тут молоко — хлебком. А ему и вилкой нечего за-
черпнуть».

Собрала на кухне в узелок чего получше, незаметно про-
кралась к свекрови и попросила ее отнести сыну еду. Свекровь
встретила беспутную невестку укором и попреками. Но узелок
взяла. Лида в слезах от стыда и оскорблений вырвалась из
халупы, где родился и вырос Федор, и побежала взглянуть
в окно, что он делает дома. Тихо подобралась в темноте к избе

и приникла к щелке в закрытых ставнях. Федор, сидя на сун-
дуке, чистил винтовку и свирепо не пел, а кричал больной
душой:

Вставай, подымайся, рабочий народ!

Вставай на врагов, брат голодный!
Раздайся, клич мести народной!

Вперед!

Крикнул и глянул вперед. Так глянул, что Лида осела на
колени. Ей казалось, что он сейчас вскинет ружье и вкатит ей
в лоб за измену. Перекрестившись, снова потянулась к щелке.
Федор уже пел что-то другое. Не вслух, а как бы про себя,
с закрытым ртом. Слышится только грудной стон. Федор осу-
нулся. Черная борода будто нарочно расписана на лице до са-
мых висков. Лиде нестерпимо хотелось позвать: «Федя, Федь,
открой. Это я. Скорей же». И подумала, не зря ли сбежала.
Этот живет весь на виду у людей. И для людей. А Михаил
украдкой и втихую. Смелый, но все чего-то опасается. Рассу-
дительный, а пускается на такое безрассудство. Или нельзя,
или не может уже иначе.

Буранов и не заметил, как скрылась и вернулась обратно
Лида. Он отбивался от настояний Терехина плыть в оба конца
полным сбором. Не обособляться. И захватить с собой винтов-
ки, обрезы, ружья, у кого что есть. Набиралось с десяток лодок.
Партией будто б спокойней и безопасней. Да еще если воору-
житься. Так, если и накроют в пути, можно отбиться от погони
и от дезертиров.

Но Михаил судил по-своему. Такой караван и мимо слепого
незаметно не пройдет. Ни днем, ни ночью. А заметят с берега,
пёрестрелки не избежать. Отбиться с оружием можно. Ну а
потом куда приплывешь? Под конвоем в чрезвычайку? Крас-
ному террору на рога? Большевики стали легки на руку. Чуть
Что, и в расход. Ленина кто-то ранил в столице. Так они своим
террором глушат белый террор. До поры, до времени дуриком
лезть им на рога глупо. И с кем вожжаться-то. Собрались бы
хозяева путные. А то половина барыг-перекупщиков. Им толь-
ко бы куш сорвать. Тебе же из-за них голову сорвут. Пусть
отчаливают сами. Как хотят и куда вздумают. Черт им брат.

И отказался Михаил. Вконец отказался.

— Жену красивую заимел, отступником стал,— подтравли-
вал его Антон.

— Какой я отступник. Нам отступать заказано. Все равно
не дадут прижиться. Но пока не приспело, нечего рыпаться
зря. Поврозь вернее,— упорствовал Михаил.

После ухода Терехина лег он с женой и все обдумывал,
хорошо ли отбиваться от остальных. Но так и решил плыть
96
вдвоем с брательником. И без ружья. А на самый верх мачты
привесить красный флажок. Чтоб не цеплялись проезжие реч-
ники и всякие поимщики.

Обнимая Михаила, Лида отвлекла его от назойливых забот.
Она лежала привольно вытянувшись. Нежась, барничала в бо-
гатой постели. Перина под ними, как крутая волна. «Спасибо
господу. И не ждала такую благость. С Мишей не только месяц,
вся жизнь медовой будет. Парнем не достался мне, так хоть
вдовцом. Кто б из девчат отказался пойти за такого? А он мой.
Вот он, Миша Буранов».

— Лидуша, прости, что на вторую ж неделю оставляю одцу.
Я скоро. Не страшись тут без меня. Все обойдется. Со двора
никуда не ходи,— целуя ее и придвигаясь к ней плотнее, шеп-
тал он.

...Перед домом Бурановых три голоствольные клена в низ-
ком поклоне гнули спины на ветру и свешивали все в одну
сторону лохматые вершины. Наволочное небо от мрачных
сумерек густо сизело и обещало безлунную ночь. «Вот когда
способствует погодка. Лучшей и не надо. Ветер в паруса. Ночь
слепая. Не обманулся я днем, что лег отсыпаться на дорогу»,—
выйдя за ворота показаться людям перед отъездом, размышлял
Михаил.

Он сел на крыльце и свернул папироску, чтоб быть заметнее.
Окликал прохожих. Разговаривал со всеми. Или громко по-
кашливал и позевывал, как бы намереваясь отправиться на
покой. К Буранову прихромал Антон Терехин. И тоже сел
закуривать. Будто ему и делать сегодня уже нечего. Беззаботно
дымит, а сам вполголоса выкладывает Михаилу:

— Обмыслил все и согласился: ты прав. Порознь лучше.
ДвинехМ вместе? После первых петухов? Я зятя в напарники
беру.

— Еще бы от тебя отказываться. Но больше никого в ком-
панию.

Подвыпив, они умышленно засиделись на крыльце часов до
одиннадцати. Только было хотели разойтись грузиться, как на
Оке ахнуло три, должно быть предупредительных, выстрела.
А через полчаса комбедовцы уже повели к казенным амбарам
подводу за подводой с хлебом и другим товаром.

— Выследили их! Врасплох застукали. И огрызнуться не
дали,— высказал догадку Антон.

Буранов, сбегав домой за гармоникой, повел Терехина на-
встречу подводам, наигрывая что придется. А Антону велел
петь, как пьяному. И сам развылся, шатаясь с ним от одного
до другого края дороги. Не останавливаясь, прошествовали
мимо нескольких телег, окруженных шумными победителями,

4 К. В. Чудасо»

97
свернули в переулок и во весь шаг направились домой гру-
зиться.

— Я бы, милок, так не надоумился! Нас-то они уже не
заподозрят. Расчетливо? Хорошо, что послушался тебя. Пойди
ты к красным, был бы у них за главного комиссара,—доволь-
ный, что увернулся от опасности, возносил Терехин Михаила.

— С этих тюх еще взыск будет,— предугадывал он.—
А схватились бы за ружья, на распыл ЧК пустила бы их.
Счастье, что не успели опомниться.

Михаил с Антоном в самую суматоху набивали мешками
и сумками схороненные в камышовой непролази лодки. Возили
к реке кладь не на лошадях, а тачками. И не напрямую, а с
задов через пролесок, который сползал с крутогорка до самого
берега. Туда и обратно пробирались шнырком по зарослям.
Никто и раза не спугнул. Сели за весла и хотели уже проталки-
ваться через камыш к чистоводью. Вслушались в ночь. Около
амбаров задержанные еще собачатся с комбедовцами. И хо-
рошо, что собачатся. Все отвлеклись туда. Можно шпарить без
задержки. Вывели лодки на середину, пустили их пока само-
плывом, чтоб незаметней быть, и притаились.

Обогнули излучину и только воткнули мачты, слышат, около
реки топотят верховые. С фонарями стерегут еще кого-то.

— Ворочай в кусты! Не проскользнем. Заметят! Обстре-
ляют. Ну, ворочай,— хватая весла, тихо приказал Буранов си-
девшему за рулем брату.

Они огсиживались в камышах до появления мутных зоревых
разводов на небе. Выжидать дальше было опасно. Верховые
еще коноводились на той стороне. Должно быть, все обгляды-
вали подозрительные места. Так или иначе надо было трогать-
ся. Подняли паруса. Они уже не вздувались, а лишь играли.
Ветер выдохся. Издали по середине реки к ним ползло что-то
большое, темное.

— Разворачивай назад! — обрадованно шепнул Михаил ру-
левому.— Цепляй Антона. Может, пристанем к какой кара-
катице.

Это оказалась баржа, которую тянул баркас. Он чуть
скребся вверх. Лодки с трудом взяли небольшой разгон, при-
бились к борту ленивой громадины. Буранов выметнул вперед
шест, на одном конце которого был насажен багор, удачно
зацепился за что-то и стал просить дремавшего на корме чело-
века пришвартовать их.

— А как сладимся? —оживел речник.

— Сладимся. Выпить и закусить есть. Мы по заданию.
Провиант в госпиталь везем. Не откажи, браток, общего дела
ради,— негромко уговаривал Михаил.
— Если для общего дела, то можно. А вы не грабителя
случаем? Или контрабанда какая? — все же осторожничал
речник.

— При нас пакет. Документ с печатью. Хочешь, проверь,—
предложил Буранов.

— Рассветет и проверим. А выпить не мешало бы. Дрожь
разогнать. И закусить, само собой. Общего дела ради. Подавай
чалку,— встал наизготове речник.

Когда он привязал брошенную с лодки веревку и получил
обещанную плату — бутылку самогона и краюху хлеба с са-
лом, к Буранову перебрался Терехин и, задыхаясь от радости
и страха, потянулся к уху товарища:

— Мишка, а если они утром стребуют документ?

— У меня их в запасе два. Хоть вверх, хоть вниз поплыли б.
Нешто ты не догадался обзавестись такими справками?

— Не додумался. И ты не подсказал. Неужели повезет
нам! Оттуда по воде легко будет добираться. Доберемся... Ни-
как не дает власть разворота. Но ей надолго не укорениться...
И Ленин выживет ли еще. А без него с диктатурой быстро
справятся. Посадят снова Временное. Откроют Учредительное
собрание. А уж оно нас не обидит,— успокаивал себя думами
Терехин.

...Лида долго не заждалась Михаила. Он приехал, как и
обещал, через три дня. С деньгами, покупками и подарками.
Хотел следом еще раз вырваться из села, но жена отговорила:
«Господь милостив. Только часто пытать свою судьбу рисково».

20

Вся ночь прошла у Федора суматошно. Цигарку некогда
было выкурить, вздремнуть и подавно. То затаскивал с това-
рищами в амбары отнятые мешки с зерном и провиантом, то
усмирял этих упорствовавших крикунов, то бродил возле Оки,
высматривал, не затаился ли еще кто на реке.

Десять прощелыг попались. Как ни изноравливались, как
ни осторожничали, а не увильнули. Куда б они делись? Игнаш-
ка заранее предупредил, что они смолят потайком лодки.
Готовят в дорогу. Обхитрили. Валяйтесь теперь в сарае под
охраной. Часа три в дверь бились. В темноте страху им под-
бавило. Насилу замолкли.

Что с ними делать? В Рязань бы всех отогнать. Там знают,
как поступать с такими. Рабочий хоть камни на мостовой
вместо хлеба грызи. Простолюдье пухнет от недоедания. На по-
гостах крестов высыпало, что груздей после дождя. Тиф и
голод сводят в могилы людей. И до Корабина добралось бед-
ствие. Двоих уже сыпняк свалил. Где-то на стороне заразу
прихватили. И с хлебом — внатяжку до нового не протянуть.
Скудная выдалась осень. А эти ловкачи пустились в наживу.
Рысцой гнать бы их до самой ЧК. Чтоб остальным неповадно
было. Но Ковалев упирается. Глядя на него, и другие отгова-
ривают отгонять. Преданный, а слабодушный. Карателем боит-
ся прослыть. Жалость его заедает. Хлеб, дескать, отнят у них,
и этого наказания на первый случай хватит. Куда ж еще боль-
ше наказывать. Ну не ангел ли хранитель? Такое душегубство
всемирная контра затеяла, а Вася из этого месива норовит
выйти чистеньким, как накупанный младенчик. Жгли человека,
стреляли и ничему не научили. Страшится, как бы под красный
террор их не подвести, если отправить в Рязань. Так же под
красный! Под наш, но не чей-то. А он и казнит, так не губит,
а правосудит. Именем революции правосудит.

Вражьи выползни самого Ленина не пожалели! Исподтишка
набросились на первого вождя. А народ должен прощать раз-
ную каналью да гниль из бывших. Проутюжить их красным
террором по хребту! Чтоб захлебнулся белый террор. Другого
спасения нет. И не будет.

Позавтракав в штабе всухомятку, Федор раздумал идти
домой. А надо бы отоспаться. Ио некогда прохаживаться туда
да обратно. Умостился удобней в кресле с ногами, чтоб потеп-
лей было, и пиджаком укрылся. От постоянной бессонницы и
усталости мутилось в голове. В душе еще сильней мутилось.
Только не от бессонницы. А через нее, через Лидку. Шесть лег
жалел ее. В хозяйстве работой не изводил, как другие. Берег,
любил. За все это доброе она одним махом с мужа голову
сняла. Плакала, плакала, как бы вдовой не остаться, и сбежала
к другому. Притворялась. Теперь взаперти любовничает с Миш-
кой. Ни разлить, ни растащить их. Дорвались друг до дружки.

Вернись она домой, так бы погнал! Из-за нее вся судьба
насмарку. Ух, погнал бы. Кнутищем вдоль спины! Вдоль спи-
ны! Убей, не простил бы. За две недели уже задебелила у Миш-
ки. Живется... А Наташу все равно отдадут. Сейчас она уже
встала. Умывается. Мокрыми ладошками по мордашке возит.
Сама. И кричит, чтоб не мешали.

Растерзай, не простил бы Лидке. Ни за что! Если только
ради Наташи? И то вряд ли... На улицу и не выглядывает.
Сегодня лишь осмелилась коров в стадо гнать. Как это оста-
вила Мишку одного вылеживаться в пуховиках? Управилась
и наверняка опять влезла к нему под одеяло... Нет, даже
из-за Наташи не простил бы. Хоть на коленях перед воротами
лазила б. Хоть головой в дверь билась бы. Так берег! Так
нежил. И сбежала. Потужит еще.
Перед полуднем в штаб влетел с болтавшейся за спиной
на ремне винтовкой Вася Ковалев. Влетел, нагнулся к Пуля-
кову. Подвывернутая на бок голова Федора лежала на спинке
кресла, а из зажмуренных глаз, неспокойно бегавших под ве-
ками даже во сне, высачивались слезы. Постанывая, он тихо
просил: «Идем домой, Лида. Идем... Ругаться не буду».

Вася взял в кармане Федора кисет, с расстройства из-за
друга закурил: «Ну и Лидка. Что сотворила с человеком. Он
для всего села жизнь налаживает. А она его личную жизнь
подолом смахнула. Да жизнь какую! Большевистскую! И мне
придется подумать, жениться или обождать. Хотя меня в слезу
Катя не вгонит. Я ей враз на подол наступлю. А если что, выйду
за ворота, разверну трехрядку и крикну: «Девчата! Я уже
холостяк. Бегите сюда, кто скорей. Нарасхват!» И сбегутся.
Только от меня и Катя никуда не денется».

Очнувшись, Федор покрутил больной головой, отер подклад-
кой пиджака глаза и к Ковалеву:

— Чего окуриваешь меня? Чтоб мухи не съели?

— Мухи лишь уши осилят обгрызть. А «православные»
рвутся совсем с подметками тебя сожрать. Жен своих натрав-
ляют убить тебя. С них, думают, спроса никакого. Я только
что с бабьего митинга. Около озера собрались и все одно
кричат: «Пришибить Федьку Правоту! Сколько терпеть такого
нещадного!»

— Одни женщины? — насторожился Пуляков.

— А тебе их одних мало? Я увидел бабий базар и туда.
Блажу: «Милочки! Ненаглядные! Лучше прибейте того, кто вас
разъярил». А сам то одну тисну, то другую. Пока работаю ру-
ками, молчит. Отпущу, она еще пронзительней: «Пришибить!»
А мужиков—никого среди них. Из окон следят за митингом.

— И как кончилось? — нетерпеливо расспрашивал Федор.

— Голосовали. Половина на половину. Так что по их ми-
лости разрешено тебе жить.

— Еще за что голосовали?

— Да меня выставляли на твое место. Я залез на стол.
Сплясал и говорю: «Это я могу. Кузнечить могу. И воевать
еще. А руководить не умею. Пулякова мамка родила для пред-
седательства. Он у нас самый справедливый. За то и прозван
Правотой. И с партийной подковкой. Для народа хорош, для
ослушников Советской власти плох. Значит, надежнейший. Кон-
чай против него голосовать». Рассыпались по домам новости
разносить. А ты в кресле государственные думы думаешь. Да
сны героические смотришь.

— Давно слышу, что многие тебя хотят в председатели. Я и
правда нещадный. Время такое нещадное. Принимай, Вася,
комбед. А я на фронт. Но тоже не попускай. Изартачится на-
род, справься тогда,— наставлял Пуляков.

— Чего это ты заноровился? «Православные» пытаются
стравить нас. А он — принимай. И Лексанову зудят. Насмеш-
ками донимают, что вся его сила только над Игнашкой да над
своим мерином, которого на кобылу выменял. Оно так и есть.
С Советом нам во всем заодно нужно. Тут гы не всегда к ко-
ленцу пляшешь,— упрекал его Ковалев.

Федор не стал оправдываться. Пожалуй, иногда и не к ко-
ленцу получается. Все ведь приходится мерить на свой глаз.
Любук? новь ощупью распознавать. Оттого и промашки слу-
чаются. Но промашки промашками, а комбед вместе с сельсо-
ветом и обмолот машинами наладил, и артельный взмет под
озимь. И курсы устроили, и самодеятельность. И мироедов по-
садили на прикол. Не помыкают всеми, как раньше. Для начала
и этого не мало. Но Вася незряшное говорит. Надо с сельсове-
том во всем идти стопа в стопу.

Решать участь арестованных Федор позвал и Лексанова.
Сам пригласил. И намекнул, что с этого дня у них все права
поровну. «В одну сторону гребем. Вместе и заправлять бу-
дем»,— настраивал себя Федор.

С час обговаривали, как быть с самовольниками. Если про-
стить всех, самим нагорит. На этот счет есть грозный декрет.
В нем наказано: «Долг каждого гражданина не допускать вы-
воза излишков хлеба из волости, преследуя самым беспощад-
ным образом виновных». Федор прочитал это и посмотрел на
товарищей. Вася уловил его мысль: «Вот почему мы и должны
быть нещадными. Время такое».

—• Я все до тонка понимаю. Республике туго. Прощать та-
ких нам запретно,— старался Лексанов показать свою твер-
дость. Он, как и Федор, успел отпустить бороду и уже не
прятал лицо от людей.

Поладили. Двух барышников и одного кулака выдали Чрез-
вычайной комиссии. Остальных проучили сами — опустошили
их закрома. Но отохотить всех расторопных корабинцев спус-
кать на сторону хлеб так и не удалось полностью. Как-то
умудрялись некоторые прорываться на лодках и даже на под-
водах. Но уже реже и боязливей. Потому что дежурные всю
ночь стерегли на вышках и в засадах дороги и Оку.

21

Вася Ковалев наконец-то женился. Незадолго до этого ве-
чером он пришел к Пулякову немного пьяненький и потребовал:

— Благославляй, Федя, на законный революционный брак.
Никакой терпежки нет ждать. Жилы вспухли от любви. Дальше
откладывать нельзя. Дальше уже будет передержка. А после
нее или жилы полопаются, или я сам лопну.

— Не вовремя тебя надирает. Хотя б с хлебозаготовкой
разделаться,— посуровел Федор, мывший на кухне в чугунке
картошку.

— Надирает. Всех нас в свой срок надирает. Когда ни взду-
май жениться, все некстати. То империалистическая гоняла
такого золотого парня по окопам. То за власть Советов этот
золотой, как с цепи рвался на ее врагов. Теперь комбед. А
скоро мировое восстание развернется, может, лет на несколько.
Кто ж тогда красных коммунаров будет родить? Кулаки да
бывшие? Коммунары должны быть чистейшей рабоче-крестьян-
ской плоти. Поэтому благославляй. Упираться будешь, обжа-
лую в волком и даже чуть повыше.

— Никак не можешь попридержаться? — разжигая на заг-
нетке под таганком щейки, серьезно спрашивал Пуляков.

—• Попридержись-ка попробуй, когда уж мочи нет терпеть.
Любовь, Федя, что сталь. Перекалять тоже опасно. От перекала
она тоже хрупкой становится. Особенно у девчат. А упущу
Катю, вся моя жизненная идея—вдребезги! Потому что доро-
же этой кралечки для меня нет никого. Это мы сейчас должны
обсудить с тобой исключительно трезво.— Ковалев вынул из
кармана бутылку самогона и поставил на стол.

Хозяин, не стал ругаться за самогон и допытываться, где
Вася достал его. Федору самому хотелось обжечь этой горючей
мутью в груди, чтоб унялось там немного.

Они без труда осилили бутылку самогона и чугунок кар-
тошки. Замусорили кожурой и окурками весь стол и перебра-
лись откровенничать в чистую половину избы, где еще сохра-
нились некоторые признаки семейного жилья. Фотокарточки в
рамках на стене. Убранная бумажными цветами Лидина иконка
в переднем углу. Самотканые льняные занавески на окнах. И
заправленная женской рукой кровать, к которой Федор давно
и не подступал. Спал он, когда спалось, на полатях.

— Думаешь, мне жалко, что Лидку потерял? Нисколько.
Так и знай. По Наташе скучаю — это нестерпимо,— усевшись
на окованный ленточным высветленным железом сундук, стояв-
ший у стены, говорил Пуляков.— Все глаза выплачь Лидка, не
пустил бы назад в дом. А дочку отниму. Мать будет за ней
смотреть.

— Лида сама еще попросится к тебе. Буранов посулами
перетянул ее. Михаила не знаешь, что ли,— видя, как тоскует
Федор по жене, обнадеживал его Ковалев.

Он не выносил нудных разговоров. А уж хмельной и по-
давно. Ему сейчас дай тараторку-гармошку да просторный круг
из девчат и парней. И пустился б в живопляску с чьей-нибудь
невестой. Так пустился, чтоб у ее жениха от ревности в груди
сперло. И чтоб Катя — в обморок от ревности. Но Вася не
рвался из избы друга-несчастливца. Терпеливо уселся на весь
вечер у стола и с грустной физиономией поддакивал Федору,
который ни за что не простил бы Лиду. Ни за что не принял
бы ее обратно. Хоть всем селом уговаривай его. А когда Вася
уставал поддакивать, сам начинал открываться Федору:

— На этой же неделе хочу обзакониться с Катей. Поверишь,
как сердце теребит от любви. Лежу ночью один и все о Кате
мысли накручиваю. Все о ней. Кобель во дворе высунется из
конуры и воет, и воет. Иногда мне так станет без Кати тоск-
ливо, что хоть вместе с кобелем вой.

— Тогда женись, если сон — не в сон без нее,— посоветовал
Федор.— Хоть Катя и не нашего происхождения, но попутчица.
И характером тебе подходит. На любое слово сдачи даст... А я
все. Никакая не нужна больше. Мне бы Наташу забрать. А на
Лидку и глаз не подниму. Видал, какая она стала? Поправи-
лась, побелела. Но мне она не нужна никакая. Так и знай.

Вася уже приметил, что Федор часами готов клясть жену,
лишь бы говорить о ней. Ну как не поддакивать человеку! Он
этой руганью только и глушит тоску. Да куреньем еще.

...Женился Вася через неделю. По таким голодным време-
нам на широкую свадьбу размахиваться не стал. Хотя достат-
ка у тестя, Тимофея Загороднего, хватило б на любое пирше-
ство. День гуляли, второй опохмелялись. И все. Даже без драки
и без скандала обошлось. Федор после говорил: «Хоть и в ку-
лацком доме, но свадьба вышла вполне сознательная. Потому
что под нашим, советским креном. Да и Загородний старается
жить в дружбе с новой властью. Ели всего от пуза, но пили
в меру».

Вася еще с неделю после свадьбы ходил навеселе. Пуляков
не раз предупреждал его: «Кончай баловать. На тебя кресть-
янство всего села взирает. А ты цедишь и цедишь».— «Я вином
боевой дух горячу. Чтоб он не уснул во мне от счастья. Потому
что скоро пойду драться за международное братство всех на
свете»,— оправдывался Вася.

Но счастьем своим он Федору слишком не хвастался. Не хо-
тел будить в нем зависть. Она любую дружбу подточит. Их
страдальческую дружбу, положим, не подточить. Но и к хоро-
шему это не приведет. К чему напоминать Федору своим бах-
вальством о его неудачливости. Такую, как у него, беду ника-
ким табачком не занюхать, не закурить. Лучше пожаловаться
ему.
И Вася притворялся перед товарищем:

— Зачем только я и женился! Спятил. Семейная жизнь ху-
же сыпняка. Тот если и свалит» то враз. А эта довеку будет
тебя мурыжить. Никакой вольности. Каждый вечер доклады-
вай» где был. Кого из девчат встречал. Сколько раз дыхнул.
Сколько кашлянул. И не подкашливал ли какой. Ну а как не
подкашлянуть красивенькой? На красивую и у мертвеца глаза
открываются. А я ж еще тепленький по земле хожу.

Зато Игнашке уж расписывал Вася:

— Такого мне и в царствии небесном не видать. Ем, пыо,
чего хочу и вдосталь. От вольной кормежки на любовь тянет!
А как любит меня Катя! Заявляюсь домой» она так расцелует!
А уважают меня Загородние! На ночь ноги мне моют. Один
день жена, на второй — теща. Специально из-за этого приходит
к нам вечером. Теща моет, а я сидя папиросу курю. Турецкие
ароматы по избе распускаю.

— Ври больше,— сомневался Игнашка. Сомневался, но за-
видовал. Вот житуха, даже ноги моют. Тут хоть бы кто морду
в праздник сполоснул ради уважения, не то что ноги. И то всю
жизнь помнил бы.

А Вася добивал с истомой в голосе:

— Приходи когда-нибудь. Посмотришь на нас с Катей.
Только без бутылки — ни на порог.

22

Скупка зерна и картофеля в Корабине началась задолго до
первых зазимков. Здесь-то Федора и выручила «тайнопись».
При обходе дворов, как гадатель, глянет в свой журнал и —
хозяину твердо, чтоб без оговорок: «С тебя ржи и пшеницы
по десять пудов. Картошки — двадцать, овса — пять. На еду
и семена оставляем с лихвой. Платим мы по государственной,
но сносно. Так что не жмись. Будешь кряхтеть да изворачивать-
ся, призовем продотряд. А то и сами чище него разделаемся».

И хоть никто не хотел накликать на себя продотряд и каж-
дый знал, что от Пулякова и его колдовского блокнота легко
не отделаешься, все равно многие плутовали. Потом это обо-
рачивалось кому как. Некоторым удавалось отплакаться. Но
большинству за утайку приходилось расплачиваться втридоро-
га, кто б они ни были.

Комбедовцы справились сами, без продотряда. Затепло обо-
шли все село и под притолоку набили три казенных амбара.
Долю от сбора роздали тем, кого туго придавила нужда.
Остальное на подводах вывозили в Рязань для горожан и Крас-
ной Армии. Кое-что при дележе перепало и середнякам. Ленин
прислал в губернию телеграмму «О союзе крестьян и рабочих»
и строго наказывал оделять середняка всем. И не как-нибудь,
а на равных с беднотой. Это у Федора не укладывалось ни в
голове, ни в душе. А иные строчки телеграммы и вовсе сбивали
его с толку. Ну-ка, разберись попробуй, почему некоторыми
декретами Советская власть идет навстречу главным образом
среднему крестьянству. И почему ему в большей мере нужны
орудия сельского хозяйства, чем бедноте? Оплошавшим серед-
някам не жалко и помочь. А крепким? Да они, как воробьи
в непогодицу, каждый под своей острехой сидит и выжидает,
чем все кончится. Добрая половина среди них—подкулачни-
ки. Кто и прицепился из таких к комбеду, так ради выгоды.
Сегодня прицепился, завтра на попятную. И изволь их ссужи-
вать инвентарем!

Вдобавок и Вася Ковалев долбал Федора в то же больное
место:

— Хоть ты и святая Правота, но своего ж брата, хозяйст-
венного мужика, отталкиваешь. А он-то и кормит народ. Это
Владимир Ильич специально в тебя метил. И я тебя на то же
настраивал. Так что давай мне рекомендацию в партию как
сознательному рабоче-крестьянскому элементу.

Федор снова вчитывался в каждую строчку телеграммы. Все
вроде бы понимал. Но никак не мог переломить себя.

— Для политики, Василий, это верно. Середняка надо при-
лучать, а не отпихивать от себя. Но все-таки он в целом выжи-
дает.

— Может, не выжидает, а присматривается к Советской
власти? Как она: в целом или наполовину подходит для него?
И в том, что долго присматривается, виноваты и мы,— подде-
вал Ковалев неуступчивого друга.— Я так раскидываю своим
беспартийным умом. Надо шире открыть ворота в комбед. Ле-
нин, обдумавши с вождями, сказал, что наш комитет должен
быть революционным органом всего крестьянства, кроме ку-
лаков.

— Мы для середняков и так распахнулись. Скольких уже
приняли. Примем и еще, кто хочет. Но не всех без задержки.
Выжиг нам не надо. Ты бы и над иными кулаками сжалился,—
укорял его Пуляков.

— Безвредных я бы не трогал,— подтвердил Вася.— И всех
заставил бы стараться на республику.

— Безвредных классовых врагов не бывает,— не поддавал-
ся Федор.— И у нас такие не водятся. Так и знай. Любая
уступка боком нам выходит. Ты им помажешь, они тебя по мор-
де смажут.

С Васей он ладил, если даже и не соглашался в чем. С Ле-
ксановым же сговаривался туго. Но постепенно стал и с ним
сговариваться. Иначе нельзя. Все пойдет вразлад. Это они оба
поняли давно. Поняли, а бились один за главенство комбеда,
другой — сельсовета. И никак не могли смириться с двоевла-
стием. Федор в каждом деле так и вертел по-своему, прикиды-
вал все на свой глаз. Но уже кое в чем приноравливался к
Григорию. А одну его заботу — открыть в селе народную четы-
рехлетку—сам охотно разделил. И даже присоветовал занять
под нее меньший, деревянный дом помещика.

К счастью, и два учителя объявились. Муж с женой. Голод-
ные горожане. Зато люто грамотные. Вася полдня экзаменовал
их в штабе. И доложил председателям — не учителя, а чистые
профессора. Таблицу умножения кроют на память. По истории
толкуют с революционным прицелом. Новые порядки не ругают.

Учителя сами отправились по домам зазывать ребят в че-
тырехлетку. Открывали ее при всем народе. КолоколоАм подни-
мали его на такую радость. Как тут можно без митинга?
Устроили митинг. Чтоб все было по-новому. Первое слово
Федор удружил Лексанову. Не везде же самому да самому.
Только навострились папаши, мамаши и их детвора слушать
забравшихся на веранду Лексанова с Пуляковым, только Гри-
горий возвестил с высоты, что ученье — свет, а неученье — тьма,
как ему у большого яра троекратно отсалютовали из винтовки.
Это был сигнал о нападении на охранника амбаров. Пуляков
и Лексанов пустились кто скорей с веранды-трибуны на вы-
ручку. Следом за ними сорвался и весь митинг.

Когда толпа пробилась напрямую через перелесок к амба-
рам, их уже брала в обхват целая армада подвод. Это комбе-
довцы соседнего села не справились у себя с заготовкой и
прикатили сюда испробовать удачу. Вооруженный винтовками
и охотничьими ружьями горластый разгул выдергивал из две-
рей пробои, сворачивал замки и рвался к зерну.

На гвалт сбежались даже «православные» и заодно с «анти-
христами» начали гнать неотступных пришельцев. Те и ухом
не вели на уговоры. Тогда Буранов вырвал у кого-то кнут и
пошел стегать лошадей в упряжках. Сцепились колеса с коле-
сами. Трещат оглобли, дышла, передки. Подворачиваются и
валятся набок телеги. Ошалело ржут лошади. Хозяева
и «гости» перекрестно режутся крутым матом. А Буранов все
стегает.

— Именем революции поплатитесь!!! Мы для власти Сове-
тов хлеб добываем, а вы разбоем на нас! — пугал корабинцев
крепкотелый мужчина в старом бушлате с револьвером за
поясом.

— Чего возопил, председатель? Сам ты пират. Давай уводи
своих налетчиков и не гордыбачься! А то угодишь под арест.
Так и знай,— криком отвечал ему Пуляков.

А Буранов все стегает лошадей. Хозяева быстро возобладали
над соседями, прогнали их за село и лишь потом разошлись по
домам. Митинг так и сорвался. Но занятия начались в этот же
день.

Игнашка рассекретил Федору, почему сегодня старались и
кулаки. Задумали споить караул и выгрести ночью из амбаров
зерно. До митинга ли после такого донесения.

Пуляков с Лексановым утроили вечером у амбаров и на
вышках охрану, посадили в зарослях у Оки секрет. И в тот же
день отправили два обоза. Один на Мурманскую фабрику, вто-
рой в Рязань, чтоб ускорить вывоз из села хлеба и картофеля.

Разошедшиеся за селом в разные стороны обозы сопрово-
ждали с вооруженными верховыми Ковалев и Пуляков. Федор
до вечера спокойно подремывал в седле. Пустит мерина плав-
ной переступью и подремывает себе. Встряхнется на извиве или
развороте дороги от кружения в голове, мигнет глазами,
не отстал ли, и опять плывет в полусне. Нужно же подкрепиться
на ночь. В Мурмине он не замешкался и минуты лишней. По-
ставил обоз под разгрузку на фабрике, а сам обратно. Тут
порядок. А в Корабине как?

23

Только въехал в село, и солнце из-за Оки пырскнуло лучом
в глаза. Красное, остуженное росистой ночью. Федор завернул
домой. Убедился—изба цела и, не спешиваясь, чтоб передох-
нуть, опять погнал мерина. Прямиком к амбарам.

Недаром его всю дорогу забирало за сердце. Так оно и есть.
Продрыхла стража. В самом ближнем к яру амбаре какие-то
хваты пробуравили снизу пол, привернули к отверстию пожар-
ный шланг и выцедили пудов сто, а то и больше пшеницы. Даже
канавку к обрыву прорыли для шланга. Чтоб круче он свисал и
быстрее пропускал зерно.

А охранники, среди которых был и Игнашка Степин, все
трое, обняв винтовки, отсиживались наверху, каждый в своей
амбарной будке. Забрались туда с вечера, чтоб никто не пырнул
в спину вилами или ножом, и перекликались до утра между со-
бой, как филины-пугачи в дупляных тайниках.

Федор выпугнул всех троих оттуда, из устланных соломой
согретых гнездовий, и принялся костерить возле обрыва, взма-
хивая, как плетью, оставленным ворами второпях обрезком
шланга:

— Отсыпались, губошлепы! Кого караулили? Хлеб или друг
дружку? Издрожались от страха. Забрались под самое небо.
Как еще вас не подпалили снизу. И надо б... Чтоб все до пуда
засыпали в амбар! Не внесете — арест. Так и знайте!

— Ночь-то какая была, Федор,— оправдывался Игнашка,
обирая на своей одежде ости.— Темнота — носа своего не вид-
но было. И дождило то и дело.

—- За тем тебя приставили сюда, чтоб дежурил сознательно.
А ты зад в солому прятал всю ночь. Не нахристосовались ли?
А ну, дыхните! — потянулся Федор к каждому носом. Нюхнул,
у одного раскрытого рта, другого, третьего. Не пьяные.— Все
равно не ждите никакой скидки. Завтра чтоб внесли сто пудов.

— Где мы возьмем столько? Провинились — сажайте. Но
расплачиваться нечем мне. Поле свое не осилю засеять,— пере-
ступая с ноги на ногу, совестливо гнул к земле голову мо-
лодой с широкой и крепкой, как дубовые ворота, грудью парень,
на которого больше всего и надеялся Пуляков.

—• Уж не сами ли вы решили попользоваться и сговорились
с какими барышниками? — вприщур рассматривал он каждо-
го.—’Волость допросит вас. Не возместите, трибунала не избе-
жать.

— Кто б догадался о такой уловке, что из-под амбара будут
тащить. Но мы разыщем. А сговариваться зачем бы нам. Мы
хоть и не партийные, но сочувствующие. Разыщем, Федор.
И еще больше отнимем хлеба, чем взято,— сам нисколько не
веря в это, говорил Степин, бледнея при мысли о ревтрибунале.

— Хоть вы и сочувствующие, но скрывать такое ротозейство
я не буду. Так и знайте. Волости и уезду известен весь наш
сбор. Хотите уберечь свои головы, переворошите все село, но
найдите, кто хапнул зерно. Сыщите, берите их под ружье и
ведите в штаб,— наказал Федор и спустился с кручи посмот-
реть, не остались ли какие следы после грабителей.

На склоне под дубком он заметил втоптанное в землю зерно
и догадался — здесь они набивали мешки. Ковырнул усыпан-
ную листвой землю и выругался от досады. За спиной охраны
орудовали. А те в то время почесывались. Измордовать бы всех
троих. До чего обестолковели.

Изрыскав вдоль и поперек заросший кустарником яр, Федор
не нашел больше никаких следов. На тропинках ни одной при-
меты. «И зернышка не обронили. Крепкие мешки подготовили.
На ощупь действовали, но аккуратно. Хозяйственно. Это из до-
мовитых кто-то. А к ним что попало, назад не возвратишь. Но
мы свое вернем».

Выбравшись назад из яра, Федор сел на пасшегося по сухо-
травью мерина и приехал домой. Все окна со двора были вы-
биты. А на двери чернела дегтем расписанная угроза:
«ПРАВОТА! ПОЙДЕШЬ С ОБЫСКОМ, УКОКОШИМ!
ТАК И ЗНАЙ!»

«Так и знай!» — особенно крупно.

«Грамотно. И даже восклицательно. Это мае первый зада-
ток,-— подумал Федор, став перед дверью.— И убьют, негодни-
ки. На вилы насадят или подстрелят».

Пустил мерина к колоде, задал ему мякины и не евши по-
бежал в Совет к Лексанову. Григорий обрадовался, что Федор
не чуждается его, спозаранку сам прискочил с какой-то нуждой.
Узнал, с какой, и тоже задумался, что делать. Вошел Вася
Ковалев. Спросил, почему присмирело начальство, и подбодрил
Федора:

— Терпи, партиец. На таких, как ты, комбеды держатся.
Вся республика стоит на их плечах.

Все вместе и решили ответить на ультиматум ультимату-
мом:

«Православные! Не вернете тридцать мешков пшеницы, пе-
рероем все усадьбы у подозрительных. Свозите хлеб этой ночью
в яр. Слежки не будет. Идем на честность.

Председатели комбеда и сельсовета — Федор Пуляков, Гри-
горий Лексанов».

И еще рассудили, что провинившихся охранников надо ис-
ключить из комбеда за потерю бдительности. И не на собрании,
а на митинге. В волость же или в Рязань отсылать не надо.
Там их на месте могут пригвоздить как за сговор с врагом.
Хватит и того наказания, что из комбеда при всем народе вы-
толкают. Федор был не прочь проводить Йгнашку и из сель-
совета. Но Лексанов воспротивился:

— Это уж моя воля. Как комбедовца можешь хоть с лаптя-
ми размолоть его в порошок. Но от секретарства отлучать толь-
ко я вправе.

— Оставь при себе, если доверяешь,— не настаивал Федор,
опасаясь раздора с Лекса новым.— Никакой охулки на Игнашку
я класть не хочу. Но побаиваюсь, не двурушничает ли парень.
Он же еще мой соглядатай. Сочувствующим называется, а
столько хлеба проворонил. Такая бестолочь нам не нужна.

Около недели ходил Пуляков с комбедовцами по дворам,
огородам и садахМ. Они вонзали железные щупы в землю, в под-
полья, в скирды. И находили. Может, и не ворованный хлеб. Но
какая печаль. Излишки, стало быть, бери. Брали и возили в
амбары. Виновников не удалось выведать. Поэтому кражу воз-
мещали так, чтоб больше ни у кого не чесалась рука на чужое.

О дотошной неотступности Федора знали в волости. И пору-
чили ему заново провести сорванную заготовку в соседнем
селе, откуда недавно приезжали налетчики на амбары. И там
он развернулся. В полсрока осилил норму. Угроз наслышался,
тумаков в спину наловил, но зернышко в зернышко, клубень
в клубень собрал, сколько требовалось, хлеба и картофеля. Ва-
ся Ковалев встретил вернувшегося из похода Федора и пристал
к нему с расспросами:

— Как там шуровал? Не перестарался ли? А то ведь у те-
бя— никаких тормозов, голова безоглядная.

— Нам не на что оглядываться. К Октябрьской годовщине
надо поддержать республику. Для того и стараемся. Читай,—
показал Федор Васе телеграмму: «Москва. Кремль. Ленину.

Рязанский губисполком шлет красной Москве на имя тов.
Ленина два вагона хлеба ко дню годовщины Октябрьской ре-
волюции». Так что сам Владимир Ильич, может, отведает наше-
го хлеба.

—« А обо мне ничего не слышал? Со вчерашнего дня я глав-
нокомандующий всей округи. Мне, Василию Ковалеву, как
сочувствующему и фронтовику, боевому фронтовику,— подчерк-
нул без смешинки в глазах он,— велено создать из крестьян
Корабина и ближних деревень летучий, или заградительный,
как хотим, так и назовем, отряд. Железную дорогу, мосты, при-
стань будем охранять. Глушить мятежи, пощелкивать всякие
банды. Нам же поручен и отлов дезертиров.

Он говорил правду. Летучие, заградительные, карательные и
особые отряды для этих дел рождались по всей Рязанщине.
Скороспешно создавались рабоче-крестьянские полки и торопи-
лись на фронт подкреплять власть Советов уже не серпом и
молотом, а штыком, саблей и пулей.

...Вася обучал свой отряд изо дня в день. Делал он это, по
своему обыкновению, весело и задорно. Первые дни его армей-
цы посреди улицы пропарывали штыками связанные из соломы
чучела. Пропарывали с исступленной лихостью. К вечеру от
чучел оставалась лишь труха. Потом учились верхами драться
на шашках. Здесь Вася сдавал в мастерстве. Не кавалерист.
Вот Михаил Буранов, тот мог бы показать кое-что. Тот под
горячую руку не то что всадника, а и коня располоснет саблей
надвое. Но ничего. И так наловчатся ребята рубаться. Стрелять
приходилось вхолостую. Патронов не было. Тоже в бою до-
учатся.

Корабинская Красная Армия нагнала духу в селе. Даже те,
кто изверился в долгой жизни Советов, стали твердить: «Быть
диктатуре до самого светопреставления». И некоторые кулаки
обреченно поддакивали: «Да, уж видно, быть».

Топают по улице полста отборных молодцов с гремучими
песнями под Васину гармонику. Неважно, что пестрота в одеж-
де. Неважно, что только головная четверка в сапогах, а осталь-
ные пылят по дороге в лаптях да во всякой рвани. Зато сколько
у каждого силы в руках и гнева в груди против классовых па-
разитов! К вечеру от полной усталости уже не пели, а завывали.

— Эй, эй! Давайте напоследок реванем как перед смертью.
Чтоб судороги по телу! — раскачивал их Ковалев, шагая сбоку
строя при нагане и шашке и с красным бантом на картузе,
который у него почему-то стоял, как гребешок у задиристого
петуха.

И отряд, ярясь от сознания своей мощи, гремел с буйным
ожесточением. Гремел так, что у прохожих глаза лезли на лоб.

24

Незадолго до первой годовщины Октября Михаил Буранов
вечером зазвал к себе на совет Антона Терехина, Сидора Боч-
кина, Игнашку Степина, исключенного из комбеда и затаивше-
го на Пулякова обиду, других доверенных людей. Сидят они в
горнице с зашторенными окнами вокруг стола с картами в ру-
ках, будто бы в картеж от нечего делать завелись, а сами
тужат о своей растреклятой доле. За один лишь год новый
режим выпустил из домовитых почти весь дух. Выпустит и
остальной скоро. Пуляков с Лексановым уже опечатывают ча-
стные лавки, кабачки, лабазы. Запетлила монополия и торго-
вишку. Все прибрала к своим рукам.

Но не долго осталось вольничать антихристам. Бунтарят
по всей России. И на Рязанщине закипели мятежи.

Всполошились пока только кулаки и зажиточные. Это лишь
начин. Взбунтует и все крестьянство. А в Корабине «право-
славные» до сих пор озираются да прислушиваются, что оно
дальше будет. И дальше то же самое будет, если не хуже.

И вот собрались посоветоваться, как растолкать народ.

—1 Большевики свою революцию выдумали, мы свое восста-
ние закатим. С нами середняк пойдет. Не то что пойдет, рысью
припустится. А беднота наиграется в голодную свободу и тоже
плюнет на этот рай. Ручаюсь! — пророчил Буранов, для види-
мости заглядывая в разложенные веером в руке карты.

— У них вожди и комиссары. А кто нами вертеть будет?
Без столичных управителей нельзя,— деловито осведомился Си-
дор Бочкин, потягиваясь на мягком пружинном стуле.

— У нас мозговитых вождей шпалерами от Москвы до Пи-
тера не установишь. Левые, правые эсеры — все крестьянского
коленкора. И меньшевики сродни нам. Кадеты, те— черт в их
душу лазил, чего они хотят. Начинать время. Дальше ждать
несносно! — от нетерпения сминал Буранов в кулаке атласные
карты.

— Правда, милые. Несносно терпеть. Надо сперва прилас-
кать хоть часть бедноты. Зазвать ее в свой стан. И ударить по
комбедам и красным Советам всей волости. Поставим свои
праведные Советы. Оружия у нас натыркано под крышами, в
сараях и всюду достаточно. Бог не выдаст, небось и свинья не
съест,—обозленно поднимал голос Антон Терехин, лишившийся
недавно лавки с товаром.

— Опять же офицерья нет командовать по правилам,— про-
должал вроде бы сомневаться Сидор, хлопая девичьими голу-
быми глазами и поводя ими то на Терехина, то на Буранова, с
надеждой потягивая носом доносившийся из кухни вкусный
душок. Должен бы хозяин угостить водкой. Недаром же заста-
вил Лиду стряпать.

— Офицерья не хватит? Этого-то добра?! Наш священник
в алтарь строевым рубит. Сбрось с него балахон — на плечах
погоны горят. Он проповеди качает приходу — ай! ай! У него,
что ни служба, то митинг против переворота. В городе золото-
погонников хоронится полно. И мы или оружия в руках недер-
жали? Я кур столько не зарубил, сколько германцев и австрия-
ков. Вложи сюда шашку,— растопырил Буранов толстопалую
руку,— хоть сейчас поскачу чекрыжить большевиков.

—• Тебя и выберем командовать. Поп тоже сгодится. Игната
Егорыча поставим председателем сельсовета. Всем достойный
он для этого. Грамотный, сговорчивый и партийной коростой
непорченный,— расхваливал Терехин Степина, чтоб туже при-
вязать к себе.— Оплевали парня председатели. На митинге по-
зорили за недогляд при охране амбаров. В строй к Васе Кова-
леву рядовым воткнули. Писарства норовят лишить за недо-
верие к нему.

— И такого нужного человека! — подхватил Михаил.— Уж
мы Игната Егорыча не обидим. Он нас справками выручал.
Секреты Лексанова и Пулякова передавал. Кого еще надежнее
искать? Хоть и сами издержались, но оденем с пог до головы
еще лучше. Если сослужит на совесть.

— Оденем. Краше любого комиссара будет ходить. Я кожа-
ную шапку обещаю и тонкого сукна пиджак с меховым ворот-
ником. За этим дело не станет,— заверил Терехин.

Игнашка стыдливо прятал под стол подаренные домовиты-
ми в складчину «за содейство» яловые сапоги и гадал, чего
теперь хотят от него. Что б ни хотели, все можно исполнить
при таком уважении. А Лексанов и Пуляков сделали на него,
Игната, позорную уценку. И недоверием обижают. Подозревают
уже. Хоть и им выдавал немало тайн и сговоров на селе. Все
равно не ценят за это. К «православным» прибьешься, не про-
гадаешь. В них сила.

— Я сослужу. Говорите, что замыслили через меня узнать,—
пришепетывая в гусиный нос, охотно отозвался Степин.

— Надо сбить Пулякова с коня. Корень в первую очередь
требуется рвать, а не листочки ощипывать. Федька сам кор-
мится возле комбеда и всю свою свору вприпуск кормит нашим
хлебом-солью. Разбойничает, поджигает. Грабит от имени рево-
люции. Мы написали в ЧК жалобу от села, что Пуляков зама-
скированный разбойник и грабитель. Не для государства ста-
рается, а себе наживает деньгу. Шестьдесят одна подпись есть.
Твоей не требуется, Игнат Егорыч. У нас в чрезвычайке дружок.
Он обыграет любое дело. Завтра придем к Лексанову скреплять
жалобу подписью и печатью, ты прочти ее с выдумкой. Что
просим послать к нам для наставления агронома. Хотя бы на
зиму. Этой Григорию понравится, и он одобрит... От многих
даже самых близких таимся. А тебе, милок, поручаем,— дове-
рительно тихо говорил Антон.— Сумеешь?

— Я не сумею?! Будет заверено. И печать будет. Лексанов
пропись еще не научился хорошо читать. Обязательно меня
заставит. Приходите утром. Пока я на маршировку не отправ-
люсь. И жалобу неразборчиво напишите, — предупредил для
верности дела Степин, довольный, что может угодить своим
тайным друзьям.

Еще более был доволен его согласием Буранов, убедивший-
ся, что мужик с мужиком всегда сговорятся. Вот же и Сидор
охотно пожаловал сюда. Напрасно комиссары надеятся на кре-
стьян. Рабочий, он, как вышпоренный конь в их поводу. Кре-
стьянин же пока приглядится к советской новой затее. Пока
раскусит, что это за невидаль такая. Почешет затылок и то
ли поддакнет со стороны, то ли махнет рукой на всю заваруху
и опять возьмется за соху. В тот же отряд Ковалева насильно
тащат многих. При первом бое все разбегутся.

Февральской революции и он, Михаил, поверил без малей-
шей опаски. С радости, что господскую землю отдадут в наделы
крестьянам, раздарил всеги поцряд аршинов триста материи.
Полсела и сейчас ходит в его ситце и плисе. От радости ж тогда
пустил на ярмарке галопом тройку по горшечным рядам. Из-
под санок градом черепки! Перемолол все летнее старание
мордвы, отвернул полу своей шубы, вынул из кармана кипу
денег и метнул пострадавшим от своего лихачества. Делите во
славу Февральской! Свистнул в воздухе плегью — витенем с
рассыпчатым махром — и пошел вдоль Рязани на тройке.

А оно потом вон как свистнулось. За Февральской Октябрь-
ская раскатилась по России. Так раскатилась — никак не оста-
новить. А пора остановить, пора. В Москве и Питере не сего-
дня, так завтра накроют комиссаров. И объявятся Временное
правительство и Учредительное собрание. Объявятся!

Буранов не поскупился накормить и напоить гостей. Ночью
развел по домам самых отяжелевших и — скорее к жене в на-
гретую постель.

л	25

Васярке строго-настрого было наказано не встречаться с
Федором и не выбалтывать, кто к ним ходит и о чем говорят.
Недавно он видел из окна, как папаня Федя ругался у ворот
из-за Наташи с папаней Мишей. И вскинулся было броситься
к старому отцу. Но маманя удержала непослушника сзади за
проймы штанов и усадила на место шлепком по затылку.

Сегодня днем катая у дома в тележке Наташу, Васярка
увидел шедшего по улице Федора и, крича: «Папаня, обо-
жди!» — пустился к нему вместе с пищавшей что-то в тележке
сестренкой.

Федор, обласкав запыхавшегося малыша, подхватил на руки
убранную в кружевье и бантики дочь, прижал к себе и сразу
будто слинял лицом, обескровел. Слово никак из горла не вы-
толкнет. И слезы в глазах кипят. Привел обоих детей домой,
а угостить-то и нечем. Очистил припасенное с утра к обеду
яичко, разрезал на двоих. А они и не смотрят на такое лаком-
ство отца. Наташа с рук не идет. Жмется к нему. А Васярка
сыплет, забыв о наказе матери:

—* Папаня, ты насовсем отдал нас папе Мише? Он гово-
рит — я литой батюня. Это кто батюня, ты или он? — и, не до-
жидаясь ответа, подсыпал еще гуще: — Маманя при нем о тебе
поминать не велит. А сама в окно смотрит, как ты по улице
идешь.

«Не совсем, знать, забыла меня под Мишкиной рукой,— по-
теплело у Федора на сердце.— Может, и кается уже?»

— Васярка, маманя не хочет сюда? — сорвалось у Федора.

— Хочет. Но не хочет папу Мишу бросать,— еще больше
оживился малыш от такого вопроса.— Там нам хорошо. Только
тебя нету.

— Киска! Киска! — высвободилась Наташа из рук отца,
схватила прыгнувшую с печи кошку и стала с радости ду-
шить ее.

Кошка визгнула и юркнула под кровать. Наташа поползла
за ней на четвереньках. Но достать не смогла. На помощь ки-
нулся братишка. И они шумно завозились вокруг кровати. Фе-
дор смотрел на них. И горе туго сдавило ему горло мертвой
петлей. Как быть с Наташей? Забрать и отдать своей матери?
Я сегодня дома, завтра в окопах. Коммунистов зовут на фронт.
Как ни прикинь, конец с концОхМ не сведешь. Вот лихота!

До вечера Федор забавлялся с детьми. Отпускать их уж
время. И никак не сладит с собой. На лице выступил розовый
крап.

Взял Наташу на руки. Поцеловал несколько раз в мордаш-
ку и, одолев удушье, прошептал:

— Чаще бегай ко мне, махотка. Ладно?

— Ладно, папаня,— сонно отозвалась она.

— И ты, Васярка. Перед вечером и в обед. Когда я дома.

— Мы будем. Мы часто. И конфеты тебе принесем,— обе-
щал мальчуган.

«Этот — живая печать Мишки. А все равно, что родного
жалко. А он роднится по-прежнему. Хоть и отваживают его от
меня?,— разглядывая поправившегося Васярку, думал Федор.

Ночью ему совсем не спалось. В избе немо и безлюдно.
Пуляков поднялся с полатей, закурил и увидел свисавший с
боку иконы кончик отрезанной несколько лет назад Лидиной
косы. Достал ее, мягкую, скользящую в руках. Положил на
колени и долго сидел на сундуке, поглаживая косу тыльной
стороной ладони. Потому что лицевая сторона огрубела от
работы и плохо чувствовала нежное. В памяти всплыла карти-
на. Он, Федор, едет на германскую войну. Сбоку за подводой бе-
жит, не стыдясь никого, рыдающая Лида. А за ее спиной бес-
нуется вот эта коса. Федор взял косу в ладони и уткнулся в
нее. На душе стало покойно, будто ему в лицо тепло дышала
сама Лида.

А на улице кто-то из парней надрывался:

В Корабипском селе
Все бугры да ямы,
В Корабинском селе
Девки атаманы.

Утром он немного отвлекся. На дворе было солнечно и тепло.
Вовсю разгулялся листопад. На подоконнике, пошевеливаясь
от ветерка, лежали оранжевые и рыжие, перекаленные жгучим
летом листья. Дуб у избы щедро сеял их вокруг себя, а сам на
глазах тощал и старел в костлявой наготе.

Федор поел что было, обрился, почистил сапоги и шинель
и направился в штаб проводить с молодыми комбедовцами
занятия по политграмоте.

Полчаса спустя к штабу на рессорной тележке подъехал
купец Ватников — тонкошеий узколицый подстарок в городском
пальто и в колпаке на голове. Ватников выбился в большую

торговлю из перекупщиков. Завел в Рязани магазин и трактир
и в Корабине удил денежки — держал лавку с разным товаром.
Но Пуляков с Лексановым прихлопнули эту поживу. На лавках
повесили свои замки и наказали хозяевам и пальцем не при-
касаться к ним.

С Ватниковым приехал из Рязани чекист в черной кожанке
и в кубанке. Лицо расплывчато-широкое, с деревенской про-
стинкой, но сбоку до колен свисает аршинный револьвер.

Оба проскочили в штаб, прикрыли за собой дверь.

—* Вот он! — выставив руку, указал Ватников на сидевшего
за столом Федора.

—• Встать! Руки вверх! — чекист наставил ему в грудь ре-
вольвер и, выхватив из кармана исписанный печатным лист,
зачитал: «Приговор ревтрибунала! Жителя села Корабино
Рязанского уезда Пулякова Федора как замаскированного бан-
дита, мародера и поджигателя, чинящего якобы от имени Со-
ветской власти средь бела дня грабежи и насилия, расстрелять
на месте. Труп доставить в Рязань».

Пуляков весь сжался, целясь броситься на человека в ко-
жанке, которого счел за наемного убийцу-подставника. Но че-
кист, грозя спустить курок, приказал:

— Кто там сзади бандита, отойти в сторону! Нечаянно хлоп-
нуть могу.

Перепуганная молодежь повскакала со скамеек и загалдела:

— Какой Пуляков бандит?

— Стреляй лучше в меня! Наговор это!

— Не слушай его соучастников. Бей без задержки,— шепо-
том поторапливал Ватников чекиста.— А то у них за спиной
дюжина винтовок стоит. Расхватают их, и не уйдем отсюда.

— По сторонам, говорю!!! — крикнул чекист, приготовив-
шись стрелять в Пулякова.

Но сбоку подскочил Ковалев и рывкохм пригнул к полу ре-
вольвер:

— Разберись сначала!

— Уже разобрались,— оттолкнув Ковалева, снова поднял
чекист на Федора револьвер.— Ты-то кто? Не из дикой ли ди-
визии? — косясь на Васин кривой кинжал, спросил чекист.

— Я командир заградотряда Ковалев,— солидно ответил
Вася и еще настойчивее потребовал: — Разберитесь толком.
Иначе арестую. Это вот такие кровохлебы нажаловались? —
ткнул он ножной кинжала в Ватникова.—- И вы поверили за-
печным брехням! Выложь свой документ! Посмотрим, кто тебя
сюда заслал.— Вася сам удивился, как не хватил в спину
кинжалом купца, а заодно и этого мордатого дыроверта. Но че-
кист оказался выдержанным человеком. Спрятал револьвер,
118
показал удостоверение и, чтоб избежать схватки с этим напо-
ристым командиром, попытался успокоить его:

— Поедем в таком случае в Рязань и выясним, поклеп это
или нет. Если поклеп, сразу же отпустим Пулякова.

Усадил Федора и Ватникова в свою коляску и повез на паре
из села. Вася прыгнул на Дворянчика и ударился за ними
с винтовкой наготове. А то чего доброго прикончат Федора
дорогой. До самой тюрьмы сопровождал. Крикнул оглянув-
шемуся в воротах Федору:

— Не унывай. Освободят!

Круто развернулся на Дворянчике и поскакал в ЧК выру-
чать из беды друга.

Чуть ли не в коридор влетел верхом. В дверях первого ж
кабинета столкнулся с дежурным и излил ему все, что случи-
лось с Пуляковым. Но начальство ЧК еще с утра ушло на
губернский съезд РКП (б) и будет там заседать дня три. А са-
мочинно какой же дежурный вправе отменять приговор рев-
трибунала. Особенно сейчас, когда прорвало внутреннюю конт-
ру и она пошла в открытую на пролетарскую власть, затевает
в деревнях восстания. Когда из-за этих восстаний в губернии
введено военное положение.

Ковалев знал, что на съезд незваному не пробиться. А бес-
партийному и подавно. И все-таки отважился таранить заслон
у входа. Но Васю осадили назад два таких же молодца, как
и он сам, с винтовками в руках.

— Я начальник Корабинского гарнизона Ковалев! — решил
он с ходу оглушить охрану.— Мне председателя ЧК! По делу
заговора! — И прет грудью напролом.

Но перед его грудью надежно скрестились два штыка, на-
целенные остриями вверх.

— Корабинский гарнизон! Это что еще за гарнизон? Не слы-
шали такого. Ты не из анархистов ли? — подозрительно раз-
глядывая на Ковалеве серповидный в посеребренной оправе
кинжал, спросил один из красноармейцев.

— Ребята, я командир заградотряда. Пропустите. Дружка
по наговору засадили. Ни за что ни про что стукнуть могут,—
сменил Вася начальственный напористый басок на заискиваю-
щий тенор. И сует охране под нос документы.

Не помогло и это. Красноармейцы прогнать его не прогнали,
как своего же брата вояку, но и в зал не пустили. Запрещено.
Ковалев остался ждать перерыва, жалея, что подался на фронт
Дмитрий Филатов. Он бы сразу вызволил Федора.

Высидев на каменных ступенях до перерыва, он рассказал
чекистам о случившемся и, добившись у них обещания рассле-
довать все как надо, на всякий случай заявил еще в уездный
Совет и комитет партии. Чтоб надежней было. А то поставят
человека к стенке, а потом только разберутся, что вместо
чужака своего ликвидировали. Возвратился в село на второй
день к вечеру. И сразу ж, на улице, узнал от детворы, что из
Рязани приезжали дяденьки с наганами и нашли у Пулякова
в погребе и муку, и сало, и яйца, и самогон. По дворам ходили.
Расспрашивали, кого и как донимал дядя Федор. Лексанова
искали. Но он уехал в Рязань, чтоб отдали назад Пулякова.

26

Изнуренный допросами и бессонными ночами, Федор сидел
в углу кирпичной камеры на своей шинели и тянулся взглядом
к зарешеченному оконцу, которое нежно вызолотила вечерняя
заря. Последняя заря на коротком веку Федора. За полночь —
расстрел. Вот эти горемыки как-то прознали, что лежат на полу
спиной друг к дружке. Заводилы мятежа. Федор с ними уже
схватывался. Так, что с трудом разняла стража. Хотела пере-
садить двоих в другую камеру, но махнула на всех рукой. Пусть
грызутся бандиты. Все равно смертники. Федор сцепился с ними
из-за того, что они накликали погибель на республику и винили
большевиков во всех бедствиях народа.

Вспоминая допросы, он ощущал все новые и новые приливы
обиды. Ну пусть шестьдесят одна вражья рука в селе не дрог-
нула расписаться в протоколе, что он, Пуляков, замаскиро-
ванный грабитель, мародер и поджигатель. Но Лексанов!
Лексанов! Как же он оказался с жалобщиками заодно? Неуже-
ли ему нетерпится спихнуть товарища в могилу? Чтоб во всем
старшинствовать одному? Даже Игнашка не приложился к про-
токолу.

Грабитель... Или Пуляков больше стребовал хлеба, чем
в других селах и уездах? Везде оставляют по тридцать фунтов
в месяц на едока. Иначе не насытишь голодных. А разорять
в Корабине никто никого не разорял. Это уж злобные выдумки
в протоколе. И о мародерстве наплели зря. А насчет каких-то
запасов в погребе и вовсе несусветные враки. Там жабы-то
с голоду давно подохли. Но докажи чекистам. У них все ули-
ки — на голову Пулякова.

Федор вспомнил, как, захлебываясь словами, доказывал на
допросах, что ни в чем не виноват. Как раздраженно садил
в грудь кулаками и кричал: «Я большевик! А вы меня подво-
дите под мушку!» Вспомнил и устыдился, что держался так
истерично. Следователь даже сплюнул брезгливо: «Не вопи,
провокатор. Во всей округе возмущал народ, чтоб вызвать
недовольство и спровоцировать мятеж».
А йогом на глазах у Федора и эти присмиревшие сейчас
явные подстрекатели из черносотенной своры тоже били себя
в грудь и клялись в преданности революции. И их следователь
обозвал провокаторами и отправил в одну с Пуляковым ка-
меру, которую так и называют «предательская».

...За полночь — расстрел. От своих погибнуть!.. Лучше б тог-
да на сцене убили. Хотя б схоронили по чести. С митингом.
И памятничек со звездой поставили б. Вася отковал бы звезду.
А теперь-то и труп не знаешь куда денут.

Пошарив рукой в мешочке с нетронутой передачей от ма-
тери, Федор вспомнил и пожалел старушку, что и сходить ей
на его могилу будет некуда. И плакать она осмелится только
украдкой от людей. Потому что сын — «предатель», расстрелян
своими.

Явственно увидел ее молодой в домотканом, но ладном
сарафане с многоцветной, опоясывающей талию и низ подола
мережкой. Когда мать, бывало, плавно несла на коромыслах
воду, сарафан слегка вздувался и переливал красками, как
в солнечный день нефтяные круги на Оке. Мать тогда покупа-
ла у знакомой женщины, жившей подаянием, куски хлеба и
угощала своего малолетка: «Это тебе, Федя, горелая корка,
чтоб волков не боялся. А это горбушка, чтоб вырос крепким
и был хорошим кормильцем».

И еще вспомнил Федор, как мать плясала на его свадьбе
в том же сарафане. Только мережка уже была не очень яркая...
Мысленно простившись со старушкой, он обласкал затем На-
ташу. Покачал ее на колене. И туго прижал к себе, чувствуя
подбородком распушенные на темени дочери волосы. Даже
вздрогнул от щекотки и ослабил руки, чтоб Наташе не было
больно. Боясь не сдержать слез, крепко зажмурился и внятно
прошептал:

— Куда тебя, безотцовщину, заведет судьба?

И Васярка повертелся перед глазами. Но недолго. Федор
не успел и погладить его по голове. Только услышал голосок:
«Папаня, мы с Наташей конфеты тебе будем носить».

Канительно повозившись с тугим дверным запором, в ка-
меру вошел немолодой охранник и велел выходить всполошив-
шимся черносотенцам.

— А за мной когда?..— вскочил на ноги и Федор.

В твой час,— уже из коридора ответил охранник и с на-
пором хлопнул тяжелой дверью, будто навсегда запечатал
в камере Пулякова. А тот, растревожившись, то сновал от уг-
ла до угла, то прислушивался у порога к звукам за дверью,
то начинал ругаться. И уже сам нетерпеливо ждал, чтоб по-
скорей пришли. Но в коридоре — ни звука. Лишь в соседней
камере кто-то деловито скреб стену. Должно быть, увековечи-
вал на ней гвоздем свое имя.

Но вот Федор уловил тихий беспрерывный звон. Он, ка-
залось, рождался где-то там, на воле. Неподвижно выстояв
с полминуты, Федор наконец догадался — это звенит у него
в ушах. И опять застыдился: разгулялись нервы. Стал приду-
мывать, что крикнуть в последний момент перед дулами че-
кистов. Такое крикнуть, чтоб посмертно признали за своего.
Чтоб поняли, какого лишились борца, и разрыдались над тру-
пом! Чтоб на памятнике под красной звездой написали эти
слова! Самые преданные: «Живой и мертвый — я с револю-
цией!» Пусть так и знают!

Придумал слова, и нервный озноб прошел. Хотел еще пес-
ней дух подкрепить:

Отречемся от старого мира!

Отряхнем его прах с наших ног.

Но тихо не получалось, голос срывался на негодующий
крик. А громко нельзя. От напряжения и усталости подсека-
лись ноги. Он сел на пол, обнял колени. Все вокруг затаилось
в глухой осенней темноте. Нащупал пальцем средину лба:
«Сюда будут бить. Или в сердце. Повязку с глаз сорву. Мне
на этом свете нечего стыдиться. Пусть так и знают... Вот и
прожил жизнь, как на базар сходил».

...На рассвете уловил осторожные, будто крадущиеся шаги
в коридоре. Поднялся, старательно отряхнулся, надел на себя
шинель и фуражку и в мыслях стал еще раз прощаться с род-
ными. Спокойно и неторопливо, чтоб дольше побыть с ними.
Расцеловался и с Лидой. Так, словно бы она и не уходила
от него. Шаги минули камеру, но Федор все прощался* И по-
вторял, чтоб твердо запомнилось: «Живой и мертвый — я
с революцйей!»

...Лиде тоже не спалось. Вчера Антон Терехин пьяный
проговорился, что Федору осталось коротать последнюю ночь.
Так Ватников сообщил. А у него в ЧК есть твердая рука.
И у Антона там есть надежные глаза и уши. Зягь в охране
служит.

Наташа измучила мать. Капризничает и капризничает без
всякой причины. То хнычет, а то заведется реветь. Лида успо-
каивала ее, а сама думала: «Предчувствует, бедняжка, поги-
бель отца». Совсем поднялась Лида рано. Сквозь щели в став-
нях в горницу только еще начал просачиваться слабый предут-
ренний свет. Она стала в углу перед иконой голыми коленями
на полоцицу и долго слезливо молилась за упокой Федоровой
безгрешной души. Не отрывала глаз от смиренного лижа
божьей матери, пока не одеревенели ноги. Потом взяла на руки
притихшую Наташу, беззвучно оплакивая ее, снова подняла
глаза к иконе, шепча:

— Пресвятая матерь, не дай в обиду сиротку.

Не выдержала и громко всхлипнула. Михаил, видя, как
убивается горем жена, оделся и молча вышел к скотине. Стер-
пел, не бросил упрека Лиде: чего с нее спросить — баба. А ба-
ба и над зарубленной курицей стонет. А у этой девчонка
от Федора осталась... Отмигинговал один болыпевичок. Чем
грозил другим, на то сам напоролся. Поскорей бы всех их гос*
подь прибрал. Зла уже не хватает на них. Не долго комиссары
будут народом помыкать. Не долго.

Буранов дал двум кобылам мякины, а жеребцу всыпал овса.
Скоро придется седлать его. Одних конников в округе наби-
рается до сотни. Пеших намного больше. Осталось дело за
малым: надежней связаться с другими селами и разом ударить
по советчикам. Глушь уже забурлила. Там проще. Тут же
надо поднять на ноги силищу, чтоб встретить рязанское войско.
А ему ходу сюда — пустяк.

27

Услышав, что Федора и при доследовании объявили аат
маскированным врагом, Ковалев вторично ринулся в ЧК.
Не добившись никакого толка, он обругал чекиста, который
увез из села Пулякова, и сам угодил под арест как соучастник
«замаскированного». Отняли у Васи кривой турецкий кинжал
и недавно выданный в уезде револьвер. Но и без этих регалий
Ковалев сохранил вид давно обстрелянного в боях командира.
В общей камере он важно назвался военспецом. И Васе по-
верили. Потому что на нем были начищенные сапоги и без ды-
рок. Но больше пяти минут «военспец» не вытерпел важничать
и пристал к уже обжившимся арестованным с вопросом, мно-
гим ли удается отсюда вырваться, как и чем кормят и разре-
шают ли курить. Затем, рассудительно взвесив свое положение,
на всякий случай стал испытывать на крепость оконную ре-
шетку. Убедился, что она не поддастся и рукам кузнеца, сел
придумывать другой, более надежный план действий.

А в это время медлительный, но обстоятельный в деле
чекист-следователь с видом много лет коптившегося на заводе
работяги уже допрашивал вызванных в Рязань Лекса нова
со Степиным. Положив перед Григорием жалобу, следователь
сказал:

—• Все шестьдесят один человек подтвердили. Слово оста-
лось только за вами. И разговор будет окончен.
— Ия подтверждаю просьбу. Агроном нам нужен. Не хо-
тим больше вслепую метать зерно в землю,— спокойно ответил
Григорий, не догадываясь ни о каком подвохе. Но заметил, как
ссутулился сидевший на жестком диване у стены Игнашка.

Чекист зачитал жалобу и строго уставился на Лексанова:

— Не разыгрывайте простачка. Где вы скрывались эти пол-
тора дня?

— Так я же тут хлопотал за Пулякова. А бумагу мне мой
писарь читал. Вот он. С места не сойти — не вру. Разве ж я
о Федоре такое нагородил бы! — клялся Григорий.— Он себе
и щепотки чужого хлеба в рот не положит. Бедноте делит всем
поровну. А сам как-нибудь. И излишки брал легче, нежели
велено. Все оставлял с накидкой. И ничего зря не портил.
Только самогон выплескивал при обыске. Какой же Пуляков
мародер? — Вскочил, схватил Игнашку сзади за шею и ткнул
носом в жалобу.— Твоя пакость, законописец!

— Под ножом читал... Грозили зарезать... Что у меня про-
тив Федора? Мы с ним всегда заодно,— оправдывался Степин.

— А кто жег избы и дома?! — подув в черный ствол выну-
того из сгола револьвера, перевел чекист взгляд с Лексанова
на Игнашку.

— Они же. Народ травили на комбедовцев. Антон Терехин
и свою ригу спалил. Чтоб веры было больше домовитым,—
со страху выбалтывал Степин.— Емельяна Филатова решили
они> И Пулякову в погреб подкинули все свое.

...В полдень перед Федором и Васей открылась дверь на
свободу, и они поехали домой. А Игнашку подержали до ве-
чера и тоже отпустили, чтоб не распугать подписавших жа-
лобу.

Федор бушевал, как родник-кипун. Григорий оправдывался
перед ним и обещал прибить Игнашку своей рукой. Впервые
и Васе Ковалеву не шугилось. Он советовал взять под при-
смотр тех, кто расписался в протоколе, а самых опасных из них
арестовать. Но следователь велел ждать решения трибунала
и ни с кем не расправляться заранее.

Через три дня нарочный привез из Рязани пакет: «Расстре-
лять, на месте главных заговорщиков». И фамилии: Буранов,
Терехин, Ватников и еще восемь. Остальных пятьдесят человек
наказать по своему усмотрению.

Федор прочитал приговор и чмокнул губами: «Подсунули
нам дельце. Открытых врагов, конечно, вполплеча не бьют».

Приехал из волости знакомый Федора комиссар Наумов.
Щумоватый, грузный, словоохотливый. В остриженном с изнан-
ки для легкости шубняке, справленном под кожанку. Вошел
в штаб, облапился с Пуляковым и забубнил:
— Что ж вы, заячьи души, трусите убрать контриков? Дав-
но бы надо было очиститься от них. Вызывай всех!

Послали за ними пятерых комбедовцев с винтовками. Но
все одиннадцать приговоренных еще ночью с оружием выбра-
лись из села.

— Как появится кто, арестовывай и шли в Рязань,— нака-
зывал Пулякову Наумов.

...Убежавшие заговорщики утвердились в лесу и начали
сманивать в свой лагерь всех, кто взыграл против власти
«антихристов». Но в селе присмирели домовитые. А в комбед
без зазыва сами стали набиваться не только те, кому некуда
было приткнуться, но и середняки. Хоть и ожидали все налета
бурановского воинства, накоплявшегося в мещерских дебрях.

Вася Ковалев на поимки этого воинства вывел свой отряд.
Отобрал ребят, которые помоложе да побойчее, и не каких-то
насильно заузданных, а вольных охотников. И ночью двинул
к урочищам чернолесья выпугивать из потайных нор и.отнор-
ков сбродных мстителей.

28

Сегодня должна вернуться домой Лида. Это Федор чуег
всем нутром. И кошка то и дело умывается, и какая-то птичка
в окно билась, и сон приснился такой, что быть гостям. Все
к одному подгадало. С обеда он принялся за уборку избы.
Наскоро, но чисто побелил стены. Отскоблил топором и тща-
тельно отмыл полы. Протер окна и повесил на прежнее место
недавно снятую икону. Пусть себе висит безвредно. А то оби-
дится Лидушка... Скажи, как образил избу! Надо еще прото-
пить печь и потрясти герань. Чтоб в горнице стоял легкий дух.

Управился только вечером. Уже с минуты на минуту ожи-
дал жену. Раньше она и не должна заявиться. Стемнеет, тогда
и осмелится. После побега Буранова днем стесняется даже
из калитки выглядывать на улицу. Не то чтобы мозолить лю-
дям глаза. А в церковь изредка захаживает. По будням, споза-
ранок. Когда улицы еще пусты. Сказывают, приютится где-ни-
будь в углу среди смиренных старушек и дрожащим шепотом
отмаливает свои и Михайловы смертные грехи. Надвинет пла-
ток на брови и робко водит одними глазами—не догляды-
вает ли кто за ней. Остальные же дни изнывает в затворни-
честве. Все оплакивает свою неудачную судьбу и общую
ж1изнь-несклад1ицу. Но такие грехи не замолить. Буранова
и других заговорщиков на митинге объявили врагами республи-
ки. Вот это был митинг! Самый гремучий из всех.
Кто-то подступает к воротам. Тихо, несмело. «Она! С ре-
бятишками или одна?» Федор одернул на себе рубашку, при-
чесал гребешком чубчик и еще раз так тряхнул герань, что
с нее посыпались пушистые веточки. Шут с ними. Зато в избе
душисто. Как прежде в помещичьей увитой цветами беседке.
«Пускай не думает Лидушка, что тут без нее сплошной кавар-
дак. Не стоит перед ней очень увиваться. Вернулась — хорошо.
Живи с миром и по чести. А расквелишься при встрече, еще
возомнит, чего доброго... Куда ж она пропала? Никак, у ка-
литки затаилась. В окно нешто глянуть? Тьфу ты! Да это
соседский теленок-дохлячок схоронился от ветра под избой...
Неужели не одумается Лидушка? Намертво прикипела к Миш-
ке... Или стыдится после такого срама поднять глаза на закон-
ного мужа, когда-то с ней в храме венчанного?»

Так и не дождавшись жены, Федор снял с печи потрепан-
ного во дворе бродячим кобелем чуть тепленького котенка
Дымка и начал кормить его. Просунет в рот к самому его
горлышку тростниковую трубку, наберет себе в рот молока
и пускает его в трубку понемногу. Который уж день отхажи-
вает беднягу. Стал хоть хвостом помахивать. А то и глаз не
открывал. Наташа еще недавно умирала о Дымке. Так люби-
ла... Теперь Федор привязался к нему. Может, потому, что он
напоминает о дочке.

Накормив котенка, не раздеваясь, Пуляков лег на постель,
сунул руку с маузером под подушку и с тяжелым сердцем
уснул. Разбудил его на рассвете звонкий плеск дождя в окно
с надворной стороны и какой-то гуд. Дождь, градовой, налет-
ный, сразу ж умолк. Сыпанул немного и хватит. А гуд призатих-
нет и снова стоит в избе. Или это в голове? Не поймешь.
То тише, то сильней. И в висках бунит... Что ж Лида упря-
мится? Вернулась бы, раскаялась. Теперь она уже проснулась.
Дочку укрывает. Такая тревожливая во сне малышка. Всякий
раз собьет да собьет с себя ногами одеяло. Не уследи за ней —
простудится. Лида, поди, в одной исподней рубашке стоит
у кроватки и целует Наташу. А сама приговаривает: «Спи, ма-
хонькая. Спи, богом данная».

А гуд все одолевает. Это от думок. Хоть клином выбивай
из головы настырные мысли. Все о Лиде да о Лиде. Не встре-
титься ли самому с ней перед заутреней. А то еще приклю-
чится умственное помутнение. Может, оно и начинается с гуда
в голове. Может, уже того... Надо встретиться. Поговорить
не удастся, так хоть взглянуть на нее. Во веки веков не про-
стил бы. Но она же родная жена. И ребятишки родные. Даром,
что Васярка и не кровный сын.

Подоив корову, Федор выгнал ее в стадо. Народ бережет
корма. Миром решено пасти скотину до самого снега. Зимой
придется делиться сеном с Красной Армией. Кавалерия без
овса и сена далеко не ускачет. Уже собирают по селам фураж.

Побрившись и умывшись, Федор начал собираться. Снял
с гвоздя шинель, подозрительно тряхнул ее и стал еще груст-
нее. Пятна на спине. От пота, что ли. И рукава в локтях про-
свечиваются. Но сквозных дыр вроде бы нет.

Оттер пятна водой, подштопал пряжей рукава и надел
шинель. Нацепил на себя маузер, приколол к груди свежий
алый бант и, как в зеркало, заглянул на кухне в кадку с во-
дой. Что и говорить—боевик! А поглядка! Комиссарская!
Какого орла Лида из рук выпустила! Ну не орла, но и не
последнего парня в округе. Особенно по теперешним, проле-
тарским временам... Вот только гуд проклятый. Да это, кажет-
ся, в избе гудит. От чего бы? Не рухнуть ли она собирается?

Еще раз посмотрелся в кадку. Зубы что-то пожелтели от
махорки. Вар пожевать бы. Вар их быстро отбелит.

Выпив кружку парного молока, Федор направился к церк-
ви, стоящей на холмике между соседней деревней и Кораби-
ном. Идет и раздумывает, как остановить среди дороги жену^
Как ей все высказать. А так и сказать: «Вот что, Лидуша. Что
было у тебя, пусть быльем порастет. Возвращайся. Заново
заживем. Беднячке под крышей контры не пристало хорониться
от мира. Приму вас в дом всех троих безоговорочно. Так и
знай».

Усердно жуя вар и поминутно сплевывая на землю, Пуля-
ков более часа ожидал за околицей в подлеске Лиду. Выгля-
нет, выглянет из-под широколистого распестренного осенью
клена, а жены все нет. И едва ли уже придет. Глядишь, стоит
дома на коленях в красном углу вся в слезах и угодничает
перед господом богом. А тот расплодил на земле сирых, беспут-
ных да контриков и ухом не ведет там, в небеси, что тут
творится. По его недоброй воле и Лидушка ушла из мужнего
дома. Взял бы сейчас в ладони ее заплаканное лицо и цело-
вал бы, целовал... пока самого слезой не прошибло.

Когда толпа лениво отвалила от церкви и стала разбредать-
ся по улицам и закоулкам, Федор выплюнул ошметок вязкого
вара и поплелся в село.

Дела и потужить спокойно не дают. Боевую дружину из
молодежи да комбедовцев сколотил большую. Но военная вы-
учка у ребят никудышная. Случись наскок какой-нибудь бан-
ды, как отобьешься? А банды кругом колобродят. И Буранов
в любой час может в село ввалиться со своими подручными.
Пока сторожит дороги, громит продотряды. И сюда прика-
тил бы уже, да, знать, не ахти какую силенку собрал. Надо
крепче вышколить свою армию. Чтоб и штыком могла пырнуть
налетчика, и саблей раскроить, и пулей просверлить. Охранять
теперь есть что. Общие амбары начисто было опустели. А сей-
час их снова распирает от реквизованного у заговорщиков
хлеба и всякого добра. Поплатились возмутители своим нажит-
ком. Поплатятся еще и головами.

Завернув на минуту домой, чтобы напоить мерина и дать
ему корма, Федор сунулся в конюшню и застрял от неожидан-
ности в дверях. На полу в красной луже лежал его старый
работяга и, изгибая шею, по-собачьи зализывал на животе
рану, из которой выпирали вспоротые внутренности. Как бы
жалуясь хозяину, мерин слабо заржал и, упираясь окровавлен-
ной мордой в землю, попытался встать. Но свалился на бок
и откинул ноги. Рана расползлась еще сильнее, и из нее вы-
валились кишки.

— Жи-во-деры...— бледнея, натужно прошипел Федор. Хо-
тел пристрелить мерина. Но тот уже не дышал.— Мы отпла-
тим! Террор на террор! Так и знайте!

Освежевал мерина, разрубил на части тушу. А солить
нечем. «Ладно. Оставлю себе передок. Остальное раздам ком-
бедовцам».

И побежал к Лексанову. Вдвоем обдумали — ударить в ко-
локол. Сзывать сход. Чтоб задать кое-кому... А кому? Не бу-
дешь же гадать на сходе. А наобум уличать людей не годится.
Да й какая это острастка для таких мстителей — холостые
речи на ветер! Надо вооружить дружину настоящими винтов-
ками и с боевыми песнями пройтись по всем улицам. Чтоб
подстрекатели* видели. А то дружинники где-то на выгоне за-
бавляются с деревяшками да пиками в руках. Детвора и та
смеется над такими вояками. Вася Ковалев со своими ребя-
тами посреди села терзал стальными штыками чучела. Сносили
им шашками головы. Такая рубка шла весь день! Потому его
отряд даже «православные» называли гвардией. В этой же
дружине—никакой воинственности. Чем она берет? Одной
лишь грозной идеей, которой ее начиняет Федор. А идею надо
подкреплять силой.

Вместе с Лексановым съездили в Рязань и привезли пол-
тора десятка винтовок. А на второй день вооруженная дру-
жина, досыта наевшись из общего котла пожертвованной
Пуляковым конины, разбудила утром маршевой песней все
село. Шла колонна, как на учениях, с винтовками то на плече,
то наперевес, готовая каждый миг в атаку.

Впереди колонны с красным флагом шагал Яков Киселев,
только что вырвавшийся из госпиталя без кисти левой руки.
У'Яшани, как его все зовут, твердый шаг —трамбует землю.
Воткнув конец древка за ремень, он придерживает флаг правой
рукой, а левой — культей машет так, что чуть не достает ей
правофланговых по физиономиям. Пуляков идет с одной сто-
роны дружины, Лексанов с другой. Он тоже с красным бантом
на груди, но без маузера.

Когда приблизились к дому Бурановых, Пуляков скоман-
довал:

— А ну давай «При лужке»!

Эту песню до смерти любит Лида. Пусть послушает да по-
смотрит, какой силищей командует тот, кого она променяла
на богача. А она обязательно прилипнет к окну, обомрет от
раскаяния.

И Яшаня запел:

При лужке, лужке, лужке-е,
При широком по-оле...

Высоковато затянул, но вытянут ребята. И верно — лихо
подхватили, с гиком и с присвистом. Федор весь вытянулся,
и носки сапог вытягивает до боли в суставах. Плечами слегка
поводит. И голову чуть откинул назад. Выправка гвардейская.

— Эть, эть... Эть, тва, три! — в такт песне командует он,
приотстав от дружины, чтоб Лида лучше могла рассмотреть
его и чтоб виден был на нем маузер.

— Шире шаг! — гремит голос Лексанова, тоже возгорев-
шегося покомандовать. Федору можно, а почему ему нельзя?
Дружину формировали вдвоем. И оружие доставали вместе.
Пусть видят, что и он такой же тут начальник. Если даже
не выше.

Молодцами поют ребята. А идут как! Не жалеют подметок.

Пулякову хочется оглянуться на окно — смотрит ли она.
А то усидит спокойно? Конечно, смотрит. Наверно, сердце раз-
рывается. Вечером прибежит.

Федор еще степеннее поводит плечами. Еще плотнее ставит
на землю ступню. В душе и в теле столько ярой силы, что ее
хватит на всех врагов диктатуры.

А к окну так и не обернулся.

...Но Лида в это время после проведенной с Михаилом бес-
сонной ночи устало потягивалась в постели. Он появился
неожиданно. И перед рассветом исчез.

29

Прослышав, что комбедовцы распорядились всем его иму-
ществом. Буранов бешеным волком заметался по лесистому
окруженному болотами и озерами островку, где укрывались
бунтовщики от преследования отряда Ковалева. Метался и весь
изнывал. Как там семья. Не голодает ли. Ну, без куска хлеба
Пуляков не оставит. Он хоть и красный урядник, но не без
сердца же. Детей и баб должен бы пощадить. А пощадит ли?
Дома, в тайнике под порогом, много припрятано кое-чего на
черный день. Но как мать проникнет туда? Не поднять ей мель-
ничного жернова над подземным склепом. А невестке разве ж
она скажет о нем? Ни за что не доверится. С голоду умрет и
не намекнет даже. Надо наведаться самому. И причина есть,
чтоб ребята не роптали тут — за подковами поехал. И к ба-
тюшке за советом. Этот офицеришка эсеровского покроя боль-
ше всех подбивал на бунт. А сам отлеживается дома на перине.
Хоть советом пусть вразумляет страдальцев за российское дело.

Собрав у своих приверженцев письма родным, Михаил по
тайной подводной гати перебрел через болото и ускакал на соб-
ственном коне домой. Добрался до корабинского леса уже за-
темно. Спрятал рысака в еловых зарослях — кто его тут найдет,
сюда сам черт побоится сунуть ночью рожу — и стал пробирать-
ся к дому. Под полой плаща наготове обнаженный клинок. В ру-
каве наган на взводе. Голову башлыком так закрыл —днем
не узнать, кто идет. Ночью и подавно. И дождичек очень кстати
пылит.

Обогнул вышку, на которой комбедовцы попыхивают цигар-
ками, и уже под самым селом вдруг уткнулся носом в канавку.
Какие-то верховые гоняют туда-сюда по околице. Разъезд,
должно быть. Это уж Федькина выдумка. Дураки! Маячат
с фонарями все на виду. Дай винтовку, запросто можно б
снять всех с клячонок. И рассыпаться по сторонам не успели б.
Стерегут свою власть.

Всадники кучно двинулись к общим амбарам. Михаил пере-
сек дорогу и с задов вошел в свой двор. Кобель, взвизгивая
от радости, бросился хозяину на грудь и стал теребить его
передними лапами и лизать во что придется. Молча потрепав
собаку по загривку, Буранов своим обычным манером отры-
висто трижды стукнул в окно. Тотчас же открылась дверь,
и в сенях мать повисла у него на шее.

— Сыночек!.. Зачем ты заявился? Схватят — и в ЧК. Они
по всем улицам мотаются верхами.

— Меня не враз схватишь, мама. Да и ночь нынче та-
кая — глаза в глаза сойтись надо, тогда заметят,— успокаивал
ее Буранов.

— А нас опять обчистили. Ладно хоть одну корову оста-
вили. Для детишек. Пуляков, что ль, распорядился так. Про-
тив ихнего ж закона,— шептала мать, закрывая за сыном
двери сеней.
—• Какие там еще законы у этих беззаконников... Ребяти-
шек не побудите. Чтоб ни слова о моем появлении,— наказывал
Буранов, входя в дом.

—• Ах! Никак Миша? О господи!..— подлетела к нему полу-
сонная Лида и, не стыдясь свекрови, расцеловалась с ним.—
Надолго ли, Мишенька?

— До рассвета, Лидуша. А потом опять в бега,— прижи-
маясь лицом к ее теплой шее, тихо ответил Буранов.

— Ну, хоть до света. Хоть до света. Заждалась я тебя.
С колен не поднимаюсь. Все молюсь за тебя... Раздевайся же
скорей, Мишенька!.. Спасибо, всевышний, за такую радость,—
Лида перекрестилась на икону, висевшую в прихожей, и сама
стала снимать с Буранова шапку и плащ.

Мать занавесила на кухне теплыми шалями оба окна, за-
жгла в печурке свечу, собрала ужин и прослезилась. Какой
это ужин! — Кружка молока, пяток вареных картошек да гор-
бушечка хлеба. Давно ли от стряпни и всякой снеди гнулись
ножки у стола. А теперь всю еду кот хвостом смахнет.

Позвала на кухню сына. А от него никак еще не отцепится
невестка. Наскучала. И он тоже. Руками ее и за плечи, и за
голову, и за спину. Не знает, к чему и приложиться.

— Чего ж ты, Миша? — не вытерпела мать.

— Я в дороге подкреплялся. И некогда. Достать харчей
вам надо и сходить в одно место по делу,— отказался от ужи-
на Буранов.— Тушите свет и ложитесь обе.

...Он возился впотьмах. Принес из сарая бревно и через
пень, на котором когда-то рубил мясо, начал поддевать лежав-
ший у самого порога жернов. Отвел его в сторону и припод-
нял крышку. Запахло копченостями. Нырнул в темноту, закрыл-
ся сверху и вздул плошку. Тут сытый слюной изойдет, не то
что голодный. С потолка свисают обмотанные холстинами
свиные и бараньи тушки. Как только не лопнет от такой тя-
жести матка. В бочонках и сало, и рыба соленая и копченая,
и мед, и даже яйца. А в ларе всякие крупы и отборная пше-
ница. А что тут не отборное! Не зря заготавливал впрок и
прятал. Пригодилось. В такое шалое время чем дальше поло-
жишь, тем ближе возьмешь.

Перенес всего понемногу в другое подполье, куда и мать
с Лидой могут слазить, и вновь замуровал жерновом основное
свое хранилище. Его уж не разнюхает и сам Пуляков. Пусть
хоть весь двор носом вспашет. Кому это придет на ум выколу-
пывать вросший в землю такой тяжеленный камень. И лежит
он у порога не год и не два, а с тех пор, как поставлен дом.

...Отец Евгений сидел в креслице у изразцовой накаленной
плиты и, грея свои зябшие ноги, сочувствующе слушал Бура-
нова. Слушал и посматривал на его грязные сапоги, которыми
этот полуночный гость пропечатал на крашеном полу огром-
нейшие следы. Увидит матушка, с лица сменится. Служанки
нет, самой придется браться за тряпку.

В углу под раззолоченными образами курит лампадка, тщет-
но борясь с мраком в сонной горнице. И все-таки батюшка
опасается, как бы на этот огонек не набрели дружинники.
Откроют ставни и сквозь шторы где-нигде, а увидят лучик.
Нагрянут и пригвоздят на месте. Не успеешь и перед богом
покаяться. У них приказ из губернии: за укрывательство бан-
дитов и контрреволюционеров расстреливать на месте, а иму-
щество конфисковать.

...Отец Евгений при первых залпах мировой войны только
что вышел из ворот духовной семинарии, но угодил не в при-
ход, а по собственной воле на фронт. Некоторое время он еще
осенял солдатиков перед боем крестным знамением. А потом
в одной из атак утерял крест й подобрал шпагу. С этой шпа-
гой взял офицерский чин. Но тут на Неве «Аврора» ахнула
по Зимнему дворцу, и ее гром докатился до самой передовой.
Прапорщик Кочкин не стал ждать, когда с него оголтелая
солдатня сорвет погоны. Сам снял их до поры, вернулся в род-
ные края и надел рясу. Отхватить бы сейчас косу и вновь
украсить плечи припрятанными погонами. Да как бы голову
не потерять вместе с косой-то. Сейчас красный террор если
кого и обходит стороной, так это духовенство. Церковь сейчас
единственная крепость, где можно спастись от столпотворения,
поднятого на всей Руси большевиками.

...Буранов понимает, что батюшка не чает, как бы прово-
дить его за порог. Но не спешит уходить. Не затем рисковал,
чтоб справиться о его здоровье и раскланяться.

— Ну, батюшка, есть нам на кого положиться? Или это
пустая возня? Может, повернуть обратно и принести в ревтри-
бунал свою голову на отруб? — допытывается Буранов, осто-
рожно ворочаясь в тесном креслице, в котором если вздохнуть
полной грудью, оно и развалится.

—• Голову, брат мой, они всегда успеют сбросить с ваших
плеч. Дело ваше праведное. Не томи себя сомнениями. Не вы
одни восстали. От большевистской узурпации не только Россия,
камни вопиют. Весь Дон, Кавказ, Поволжье, Сибирь, Урал,
Украина, Прибалтика и наша спасительница заграница с раз-
ных сторон божьего света занесли меч возмездия над властью
антихристов. Голодная смерть уже схватила ее под самое ада-
мово яблоко. Придет урочный час, и этот сатанинский род ис-
пустит последний вздох. И возвратится к нам благоденствие
и праведная жизнь...
—• Праведная жизнь, конечно, без царя и помещиков?
Крестьянину с ними на одной земле тесно. Нам власть Советов
подходящая. Только бы избавиться от диктатуры комиссаров
и от военного коммунизма. А так пусть будут все равны, как
перед господом богом. И еще чтоб Учредительное собрание
стало гласом и волей народа, а не митинговщина. От нее лишь
разъяряется и шалеет толпа. Верх берет не правда, а горло,—
торгуется Буранов с попом, хотя и понимает, что от этого
лохматенького ничего не зависит. Но книжник он большой.
Много знает о большевиках.

— За такую демократическую республику и бьется эсеров-
ская партия. Самая народная и самая честная. Добивается она
божеской жизни и свободы для всех граждан отечества, а не
только для пролетариев. Да и в их ли руках сейчас власть? Эти
кузнецы райской жизни уже затягивают на животе поясок. Мно-
гие отправились с сумой по миру или ударились в кустарни-
чество добывать хлеб насущный. А диктаторствуют от их имени
большевики. Чтобы сбросить этих насильников, нужна новая
революция. И она уже повсюду закипела в крестьянской стихии.
Так что, брат мой, вы и есть борцы за всенародную волю и
демократию,— словно обращаясь не к Михаилу, а ко всем мя-
тежникам Рязанщины, горячо убеждает отец Евгений.

Сначала он казался не мужчиной, а каким-то бескостным
комнатным существом. Вялый, слабоголосый. Болезненно блед-
ное лицо. Светлые, вьющиеся, как у изнеженной девицы, во-
лосы. Да еще и кутается в халат в душной горнице у самой
плиты. Но когда батюшка упоминает о большевиках, лицо его
пятнисто багровеет. Голос становится гуще и тверже. А сам
он внутренне ожесточается до того, что походит уже не на свя-
щенника, а на густопсового прапора. Еще мгновенье, и он вско-
чит, сбросит с себя этот полосатый балахон и крикнет: «Саблю
мне! Коня к крыльцу!* Прыгнет в седло и полетит сечь и кром-
сать «сатанинский род».

Поэтому Михаил все доверчивей прислушивается к этому
воинственному попу и старается как можно больше выведать
у него о политике, чтоб не вслепую, а с толком махать шашкой.

— А кто еще из социалистов держит нашу сторону? Эсеры
стараются за мужика. И натуру его чуют. Но они на цыпочках
ходят перед комиссарами. Только оговариваются да шумят.
А в драку не очень-то рвутся. Ручки, что ли, боятся замарать
кровью? Поэтому их и затирают,— откровенно рассуждает Бу-
ранов.

— Если бы эсеры, меньшевики да анархисты боялись дра-
ки, то у нас давно бы воцарилось гробовое спокойствие,— вос-
противился ему батюшка.— А то вот победители одной ногой
стоят у власти, другой скользят в могилу. Народный гнев и
сбросит их туда, Эсеры рядышком с нами, в Тамбовской
и Воронежской губерниях, сплотились в братства «союзы
фронтовиков» и уже готовят командные кадры и оружие для
восстания. Не мешкают они и в других местах.

— Ну эсеры все же серьезная публика. Им есть вера,—
соглашается Буранов.—А эти анархисты... шуты гороховые.
В мой отряд их двое затесалось. У них какой-то сквозняк
в мозгах.

— Пожалуй. Но и у анархистов есть собственная программа.
Это они и прочат третью революцию и тоже борются за свер-
жение диктатуры. Борются словом на митингах, в листовках
и в газетах. Вагонами развозят свою литературу. И создают
повстанческие отряды. Не такие уж они и шуты. Рассказывают,
в этой беспорядочной массе неплохой порядок,— вступился
и за анархистов отец Евгений.— Чем больше у нас будет
сподвижников, тем быстрей справимся с общим врагом. В вы-
боре единомышленников привередничать нам не время.

Михаил заметил, что батюшка утомился от волнения и раз-
говоров. Краска на щеках стухла, и лицо снова посерело.
Вконец разболелся. Не испанка ли у него? Еще схватишь ка-
кое-нибудь поветрие. Но не зря сюда наведался. Поддержал
прапор словом. И поведал кое-что. Он связан и с Рязанью,
и с Тамбовом. Все знает. Норов каждой партии знает. Пусть
теперь ложится под бочок к матушке. И самому надо идти
утешить мать, приласкать Лиду. Хоть одну ночку с ней ско-
ротать.

30

Комбедовцы и дружинники в эти осенние дни жили одними
заботами и тревогами. Ожидая бурановского налета, днем
и ночью охраняли село и особенно общие амбары, возле кото-
рых под навесом хранились молотилки, жнейки и плуги. Все это
богатство надо было отдать под надзор доверенному человеку.
Пуляков и Лексанов единодушно остановили свой выбор на
Яшане Киселеве. Фронтовик. Бедняцкого рода. И у него зор-
кий и незавидущий глаз. Киселева и назначить кладовщиком.
Вручить ему ключи и пусть снабжает по особой надобности,
кого туго припрет, хлебом, барахлом и обувью. Конечно, по ре-
шению комбеда. Федор отправился к Яшане на переговоры.

Жил Киселев со своей семьей-оравой в самом весело и
местечке села — в Кутах. Это не улица и не переулок, а лишь
один порядок заглядывавших в овраг окнами курных землянок
и избенок. Слеплены они были руками бывших дворовых
134
крестьян, которые после реформы, как говорили корабинцы,
остались с «таком». То есть без единой сажени земли. А потому
за крохотное арендное поле платили помещику своей даро-
ванной волей. Или кустарничали и подавались в отход на Мур-
ми некую фабрику.

Якова Киселева дома не оказалось отправился по сосе-
дям выпрашивать гвозди. Рига и сени рушатся. Чинить надо.
Леском комбед наделил, а гвозди по штуке собирай у людей.
Только что приехал из госпиталя, и сразу берись за топор.
Иначе придавит крышей. Старшему сыну Юре только шест-
надцатый. Какой он был хозяин без отца.

Федор остался дожидаться Яша ню. Сел в передней поло-
вине избы на лавку у обеденного стола и незаметно оглядывает
хоромину. Груня, жена Киселева, стряпая в бабьем углу, кру-
тится возле курной печи, из устья которой ползет к распахну-
той двери дым. А волоковое окно, прорубленное в стене над
печью, заглушено. В такую хмарь на дворе скудная в него тяга.
Зимой же, особенно при ветре, шапку с головы сорвет и вы-
несет наружу в эту дыру.

Дымок пощипывает глаза. Воздух будто подсинен. Беленый
потолок, стены и даже икона сизые от сажи. И рябят от кло-
пиных пятен. Федор сидит и опасливо осматривается вокруг:
как бы не набраться этих тварей. Кипят в щелях на лавке.
Хоть веником мети их из избы...

Полы как вымыли на троицу, так и забыли о них. В мусоре,
в шкурье, в шелухе и еще черт те в чем. Хоть топором руби
пласты затверделой грязи и выбрасывай лопатой за дверь.
«Хоромина... Кто в нужде по горло, тот и в грязи по уши.
О окультуривать надо народ. Особенно кутовской. На Кутах
комбед стоит»,— думал Федор, наблюдая, как на Груне от дви-
жений колышется широченный, в пять полотен, кубовый сара-
фан из домотканого холста.

Снимая со сковороды землистого цвета оладьи, она, обжи-
гаясь, бросает их в деревянную чашу, которую сейчас же ставит
на высокую полку — грядницу. Боится, чтоб пацаны не расхва-
тали стряпню. А они, Петя и Алеша, вон, в сенях сторожат.
Окунув в махотку с каким-то маслом гусиное перо, она эко-
номно помазала зло шипящую сковороду и, черпая деревян-
ным половником из квашни жидкое тесто, сажает на сковороду
несколько ляпух. Половицы под Груней пружинят. Отчего вся-
кий раз вздрагивает судная лавка и цокает на ней горшок
о горшок.

Когда мать за чем-то вышла во двор, двое одинаково
рыжеволосых ребят в отрепанных штанах подскочили к печи,
схватили со сковороды по оладье и, обжигаясь, принялись
торопливо жевать их. Оладьи хрустят, как сухарики. Понят-
но— мука напополам с просяной лузгой и с отрубями. Но дух
от них все же хлебный.

Возвратилась Груня с оцинкованным подойником в руке.
Изнутри он белеет, а снаружи будто вороненый. Тоже коптится
частенько в избе. Петя снял со стены балалайку, доставшуюся
Киселевым, как и этот подойник, при дележе конфискованного
кулацкого имущества, вылетел во двор, сел на завалинке под
самым окном и начал бренчать, напевая:

Во саду ли, в огороде
Черт картошку роет,
А маленький чертененок
С корзиночкой бродит.

Ах, яцу твою мать! Опять наяриваешь? Почему не
в школе? — гаркнул на него появившийся во дворе Яшаня.

— А в чем? Бобик лапоть дорвал,— пряча за спиной от отца
балалайку, оправдывался Петя.

— Не по снегу. Мог бы и босой сбегать. Хотя б до зимы
дотянул, медная твоя башка.

Петя обидчиво покосился на отца — а сам не такой же
рыжий? — но отмолчался. Буркни слово, культей по загривку
треснет. А так он скорей отвяжется.

Оставив невозмутимого сына, Яшаня вошел в сени и на-
пустился на жену:

— Куда девала мою трубку? Сунула опять куда-то. Все
утро ищу. Грудь без курева раздирает.

—• Отчего б? Ты нынче с постели поднялся с этой дудкой
во рту. Думала, подавишься ей сонный. Лучше б трубку оста-
вил на войне, чем руку,— то ли упрекала Груня мужа, то ли
жалела его, безрукого.

— Федор? — удивился Яшаня, увидев в избе Пулякова.—
Здорово. И ты ходишь по дворам собирать гвозди? Кусок хлеба
выпросить легче, нежели гвоздь. Гору золы прогнал с пацана-
ми на задах через решето. Набрал с фунт. Одна ржавь, а не
гвозди. Ты их молотком в доску, а они голову набок,— взмахи-
вая здоровой рукой, как бы вколачивая что-то, говорил он.

— Да что в твоей золе, кроме золы, найдешь! Покопайся
у кулаков на задах. Там наверняка наберешь,— посоветовал
Федор.

Он объяснил хозяину, зачем пришел, и поднял на него
глаза в ожидании ответа. Согласится ли? Работенка рискован-
ная. У амбаров и пришибить могут. Конечно, для острастки
получит револьвер. Оно хоть для налетчиков это не велика
угроза, а все не с голыми руками.

~ Ого-го-го-го...— в ответ басовито раскатился Яшаня.—
Начальником продовольствия? Эт-то как раз по мне. Люблю
распоряжаться. Я распорядительный. Дома как рявкну — все
врассыпную.

Обрадовавшись, что мужа думают сделать хоть маленьким,
но комиссаром, Груня шепнула Пете, чтоб сбегал к людям за
самогоном, и пригласила гостя завтракать. Поставила на стол
деревянную чашку с оладьями. Подоспел и Петя с горшком
самогона. Пуляков придирчиво заглянул в горшок, нюхнул
и выругался:

— Бестолочи! Никакой кары не боятся. На что переводят
свеклу! Убери, Яшаня, эту кислятину. И в рот не возьму.

— Так это ж свекла,— оправдывала Груня самогонщиков.

— Свекла тоже овощ. Вполне съедобный. Зимой, может,
совсем с ботвой будем ее жевать. Не стану вас пытать, у кого
взяли самогон. Но сам разнюхаю, кто занимается этим, и не
пощажу,— предупредил Пуляков.— А позавтракать я не прочь.

— Ну тогда чайку выпейте,— исправляя свою оплошность,
Груня убрала самогон и поставила на стол чугунок с чаем,
заваренным липовым цветом. А вместо сахара положила по ку-
сочку солодкового корня.

—» Никакие декреты им нипочем. Наперекор всем порядкам
варят, подлецы, самогон. Капни мне, Груня, из горшка сюда,—
подставив пол-литровую кружку, сказал Яшаня.

Выждав, когда жена до краев наполнила кружку, он выпил
до дна и крякнул на всю избу:

— А ничего!

Федор ел оладьи в прихлебну с зеленоватым чаем и подо-
зрительно принюхивался. Не суслиным ли салом они помаза-
ны? Скорее всего суслиным. Оно и суслиное сойдет. Но что-то
уже поташнивает.

— Где это тебя? — глянув на культю, спросил он у Яшани,
чтобы отвлечься и не думать, чем все-таки помазаны оладьи.

— Это немецкий офицерик оттяпал мне. И я ему оставил
пожизненную метку. Все плечо отвалил шашкой. Посреди
погона рубанул — и рука на земле. Теперь где-то в Пруссии
кособочится юнкерок. Верткий оказался малый. Но слабо-
сильный,— взмахивая правой рукой, рассказывал Яшаня. Лю-
буясь этой целой рукой, он всегда махал ей перед своими глаза-
ми, растопыривая пальцы. И оттого чувствовал себя
двуруким.

Федор посматривал на Киселева и удивлялся, как похожи
на него оба сынишки. Только у них волосы отливают червон-
ным золотом, а у отца как бы подернуты ржавчиной. И лица
у них будто нарочно вымазаны желтком — все в веснушках.
У Яшани же лоб, нос и щеки точно осыпаны мелкой окалиной.
Но, казалось, умойся он хоть раз с мылом, и сразу стал бы
светлолицым.

«Ничего. Республика отскоблит, оденет, накормит бедноту.
И на ум наставит на разных курсах и в школах для неграмот-
ных»,— думалось Федору. Достав из кармана ключи от амба-
ров, он положил их на стол:

— Бери. Хозяйничай. Только с головой. Самовольно ни
горстки хлеба никому, ни лоскутка материи. А ее там и штан-
ной, и на рубашки, и всякой... весь угол штуками завален.
Возьми вот мой раскладной аршин. Пользуйся. Да не утеряй.
Каждый вечер будешь держать передо мной отчет. Чтоб при-
быток и выдача всегда — тютелька в тютельку.

—• Эт-то будет! Беспременно. У меня и зернышка не про-
падет даром. И насчет рапортов по вечерам не сомневайся —
отчитаюсь за все сполна. Слава богу, считать умею. Читать
и писать в армии один браток научил. Так что будь спокоен,—
заверял Яшаня, держа на столе на самом виду правую руку.
А чуть выглядывавший из рукава обрубок левой прятал, зажи-
мая меж колен.

— Яшаня у нас не зряшный. И выпивает только при слу-
чае,— опираясь у печи подбородком о черенок сковородника,
замолвила Груня за мужа слово. Смуглолицая, с небольшими
припухлостями под черными глазами, она была похожа на
татарку.

Продев в ушко ключей цепочку с нагрудным крестом, Яша-
ня надел ее на шею и, спрятав под рубашку, поклялся:

— Только вместе с головой снимут с меня эти ключи. А ре-
вольвер, Федя, достань. Сам понимаешь. У меня их вон трое
огольцов. И жена хворая.

Уходя от Киселевых, Пуляко® еще раз обвел взглядом
избу... В тот же день он с Лексановым создал санитарную ко-
миссию, которая после ожесточенных обсуждений строжайше
постановила:

«Вошь и другая домашняя насекомая есть тиф и всякая
зараза. Для недопущения таковых надобно категорически в
обязательном порядке всей бедноте:

1.	Бесплатно мыться в общей бане вместе с ребятишками
же реже двух раз в месяц.

2.	Полы мыть дома каждую субботу. Убирать избы перед
всеми революционными праздниками.

3.	Выдать нуждающей школьной детворе штанной и юбоч-
ной материи».

Постановление постановлением, а пройтись по дворам нуж-
но. И комиссия во главе с Лексановым и Пуляковым двину-
лась по селу. Кому помогала, а кого тыкала носом в грязь.
— Срамота. В Кутах куда ни глянешь в окна, везде ищутся
бабы. Так и норовят сунуть друг дружке голову на колени,—
ругался дорогой Федор. К вечеру, устав от хождений, он и во-
все разгневался: — Кто в баню не придет, всю семью под кон-
воем приведем. А зимой как у нас иные моются? Особенно
детвора. Выскочит из избы голый — бух в сугроб. Повалялся
и айда на печь. Теперь все будут мыться. Кто ленится, заста-
вим. Пусть так и знают!

Общая баня с того дня не пустовала.

31

До первой годовщины Октября осталась неделя. Третий
день в сельсовете и в комбеде с утра до сумерек хлопают две-
рями. Хлопают коротко и властно или зло и отчаянно, так что
на обоих председательских столах подпрыгивают чернильницы
и кувшины с водой, которые за неимением графинов догадались
поставить перед собой Пуляков и Лексанов. «Православные»
долго и бесполезно переругиваются с неумолимей корабинской
властью, будто эго она выдумала грудповинность и мобилиза-
цию подвод для великих нужд республики.

Сегодня проводы. И потому в Совете и возле него особенно
суетно и шумно. Лексанов еще томится за своихм столом в чаду
и в гвалте, уламывает некоторых упрямцев на Побединские
угольные копи. А Федор почти управился. Подобрал обозников
и сколотил гужевой транспорт для отправки в Рязань и в Мо-
скву— дрова и хлеб возить. Уже стоит десяток подвод перед
комбедом у коновязи, И Пуляков крутится около них. Еще и
еще раз проверяет, каких лошадей пожертвовали домовитые
для нужд рабоче-крестьянского отечества. Смотрит, на со-
весть ли ошинованы колеса. Справная ли упряжь. А то будет
рваться в дороге. Возчикам-«православным» на это наплевать.
А рабочие и солдаты страдай из-за чьей-то нерадивости в хо-
лоде и в голоде.

Все обшаривает Федор и ощупывает руками. Даже лошадям
в рот заглядывает. Чтоб не подсунул кто беззубого одра.

Перед одной норовистой карюхой приседал, приседал на
корточки, все никак не поддавалась. А она, шалава, наступила
на полу шинели и отхватила клок на самом видном месте.
У Федора так и оборвалось сердце.

Транспорт готов. Пора и трогаться. Пуляков вошел в Совет.
А тут трудармия — бородатое и безбородое мужичье в пид-
жаках, шубах и зипунах — все еще атакует окруженного
с трех сторон Лексанова. Хорошо, что стол широк и крепок.
Ни сдвинуть его, ни раздавить. Григорий сидит за ним вдвоем
с новой секретаршей, молодой солдаткой Надей Норковой и,
вытирая вспотевшее лицо оконной бархатной шторой, стойко
выдерживает трехдневную осаду:

— Не плачьтесь, граждане. Наше горе вашей беде слезы
утирает.

—• Исхамилась комбедовская сарынь! Заместо себя нас да
нас сует во всякую повинность.

— Чья взяла, того и воля.

— Ничего. Разведрится еще и над нами небушко. Развед-
рится. Погодите...

— А ты не больно разоряйся. Есть резолюция из самой гу-
бернии, чтоб и мелкую буржуазию привлекать к черновой рабо-
те и спроваживать в извоз, на разгрузку барж и заготовку дров.

Григорий брал в руки лист бумаги, на котором было отпе-
чатано распоряжение волсовета, и в десятый раз принимался
уже не по слогам, а бегло читать его. Читал и про себя радо-
вался. И благодарил жену Васи Ковалева за такую науку.
Вполне сочувствующая бабеночка. Охотно и толково ведет кур-
сы. На столе в пепельнице и вокруг нее пучится горка окурков.
Какой-то лиходей утопил один окурок в канцелярской черниль-
нице. И он, жирный и чумазый, как боровок в тине, плавает
в туши. Надя не трогает его. Некогда. Макает во второе, ма-
ленькое, отверстие чернильницы.

Над русокудрой головой секретарши рыжий парняга с гар-
монью на плече высекает кресалом из искристого камня огонь.
А Надя сидит спокойная. Не поведет и плечиком. Только румя-
нец горит ярким полымем. Чуть склонилась над протокольным
журналом и мелким почерком узорит тушью лист за листом. Ее
дело—записывать все, что каждодневно вершится в Совете.
Лексанов по вечерам любит читать этот журнал. Особенно
часто останавливается на своих собственных в точности запи-
санных словах. И удивляется, что очень даже неглупо он гово-
рит. А если когда и нескладно, то все равно впопад. Есть, есть
у него политический нюх. Не зря допустили в партию. Об этом
сам Федор объявил при всем народе...

— Почему ж только нас гонят на большевистскую барщи-
ну? — гудел кто-то из дальнего угла.

— А беднота сама добровольно валит на фронт под вражьи
пули,— еще с порога в поддержку Лексанову заговорил Фе-
дор.— Хоть немного и вы погните горб на республику. И вам
она не чужая тетка. Даровой землице небось рады! Кто в спис-
ке помечен, садись на подводы безоговорочно. За отказ можем
я расстрелять. Но мы до этого не докатимся. Отправим под
конвоем. И не на один, на два срока.

И Совет быстро опустел. К телегам двинули даже самые
прижимистые хозяйчики. У крыльца, вешаясь мужьям на шеи,

уже завыли жены. Глядя на них, расслюнявилась и детвора,
прибежавшая провожать тятек.

— Ох! Не проводы, а одна мокрота да вой, — вздохнула
Надя и вскинулась на парня с гармонью.— А ну-ка, давай ка-
зачка!

Парень растянул трехрядку. Надя, приплясывая, оглянулась
на Федора, пропела:

Светит месяц высоко,
Не достанешь палочкой.
Холостой большевичек.
Гуляй с пролетарочкой.

Парень следом за Надей ехидно затянул:

Алый бант, алый бант
Все село повесило.
При Советах нам живется
Голодно, да весело.

Ты-то еще изголодался! На шею так и просится хомут,—
осадил парня Пуляков.— Кому-кому, а вашему брату, миро-
едам, полезно потюкать топором в лесу. Сбросите жирок, мень-
ше будете беситься.

— Садись, граждане, на подводы. В пути допоете,
допляшете, — медведем взревел в растревоженной толпе
Лексанов.

—» Эх, жизнь-неволя! А тоже — с гармошкой.,. — стонал
один из торгашей, тяжело взбираясь на телегу.

— Заездила тебя, родимый, жизнь. Отрастил зад, как ста-
рая попадья, да еще и жалуешься. Бери вожжи, правь,— торо-
пил его Григорий.

Отправив мобилизованных, оба председателя и Надя верну-
лись в сельсовет. К ним пристал и Тихон Кусков, крепкий
середняк, которому завидуют даже кулаки. И Федор и Григорий
не очень жалуют его, но терпят. И не обзывают захребетником.
Тихон управляется в хозяйстве без работника. Продовольствен-
ную политику не ругает. Одна у него беда: младший сын зате-
сался в какую-то белую банду. Зато старший рубится с дени-
кинцами.

С тех пор как задушили деда Емельяна, Кусков стал под-
биваться к сельской власти. <Хоть до времени сгил старик, но
пожил в чести. Почему бы не занять свято место.

— Тихон Кузьмич, мы совет держать будем,—предупредил
его у порога Лексанов.— Не надоело ль тебе тут?

— Да пусть побудет. Не просидит же кресло,—вступился
Федор за Тихона.

— Я маленько послушаю. Может, тоже что дельного присо*
петую. Хоть и не большой я умник, но божьей милостью и ту-
пицей не слыву,— все же обиделся тот.

Вчетвером сели за стол. Для порядка Лексанов смахнул с
пего в угол окурки и обдул со всех сторон пепельницу. А то
от нее так несет, что в голову шибает.

Надя раскрыла перед собой протокольный журнал, очистила
о клочок газеты рондо и приготовилась. Григорий заметил это
я поощрил ее старательность:

— Правильно, Надя, не ленись писать. Когда-то в наш жур-
нал будут заглядывать, как в евангелие. Почитают и узнают,
какими потугами жили мы в эти огромадные времена. Может,
я в школе будут по нему учиться. Потому грамотней заноси
туда. С партийным нажимом. И о главном, а не все кряду.

Лексанов немножко важничал. На то была причина. С мо-
билизацией справился до срока. И одну очень политическую
мысль выносил в себе. Без всякой подсказки Пулякова.

—* Я что хотел обсоветовать с вами, товарищи,— обратился
Григорий ко всем троим, но выжидающе смотрел только на
Федора.— Нам надобно придумать корабинскую общественную
конституцию. Чтоб короткая была, как декрет, и понятная каж-
дому и всякому.

— Это какую еще корабинскую конституцию? — сурово
уставился на него Пуляков.— В республике есть же конститу-
ция. Зачем она тебе понадобилась — своя?

—* Чтоб у нас все было в строгом порядке. Укажем в ней,
хак правильно жить. Что можно делать, что запретительно.
Какими правами владеют граждане. И какой с них спрос. Дела
Совета и комбеда тоже строго пометим,— деловито разъяснял
Лексанов, налегая грудью на край стола.— А потом закрепим
конституцию на сходе.

— Ты устал нынче, Гриша. С самого утра и без обеда бре-
хался с «православными». Потому и ослаб на голову,— без
укора заметил Федор. — Если каждая деревушка выдумает
свою конституцию, всю нашу дурь и в кучу не соберешь.

«Вог купорос едучий,— обиделся Григорий.— Отвертеться
хочет. Боится, как бы комбедовскую власть не обстригла кон-
ституция».

— Сейчас советская равноправия и демократия, а не цар-
ские времена. Народ должен по своим собственным законам
и партийным декретам жить. Так я понимаю,— уверенно по-
высил Григорий голос и взглянул на секретаршу, чтоб она не
дремала — живьем записывала его слова, как он ей всегда ве-
лит.— Ладно. Мы это разногласие обголосуем на митинге или
на собрании.

Это так — всем миром рассудить верней, чем вчетвером.
И мне сомнительно — нужна своя конституция или пока обой-
демся и так, с одними декретами. Их шлют часто и разные. На
всякий капризный случай можно подобрать нужный. А осталь-
ная жизнь пусть идет в ладу с общими советскими порядками,—
и того, и другого старался поддержать Тихон, видя их взаим-
ную в этом деле неуступчивость.

Медлительный и уже грузноватый в свои пятьдесят лет, он
и говорил врастяжку, с усилием, солидно поглаживая остав-
шиеся только на загривке сивые волосы и поблескивая бронзо-
вой лысиной. Этой лысины раньше он стеснялся, а потом, узнав,
что даже самые главные комиссары бывают лысыми, стал
гордиться ей: значит, тоже не курьего ума человек.

—- Ну раз так, стало быть, так. Пока можно и потерпеть
без конституции,— нехотя согласился Григорий, не совсем еще
веря в дельность Федоровых возражений, но и немного уже
сомневаясь в своей справедливости. Может, об этом не стоит
и упоминать на сходе. Те же «православные» обсмеют и заты-
чут пальцами в лоб: прежде мозговать надо, чтоб не переть
такую несусветность. Верно. Лучше сначала посоветоваться в
волости. А то спорешь дурь перед всем селом.

— Тогда, товарищи, давайте о празднике. У нас всего один
матерчатый флаг. Его укрепим над сельсоветом. А надо, чтоб
все сочувствующие и комбедовцы прибили флаги на воротах.
Где достать кумача? — спросил Лексанов.

— Кумача нигде не сыскать. А марля у Яшани в амбаре
есть. Можно покрасить — и сойдет. А для бантов у нас найдут-
ся ленты. Нарежем и раздадим всем своим. Чтоб никто не смел
прикалывать на грудь разные тряпицы. Бант — не орден, но
тоже серьезный политический знак. И, ко всему, он украшает
хоть тот, хоть другой пол,— сказал Пуляков, взглянув на заня-
тую своим секретарским делом Надю, у которой к белой коф-
точке был приколот яркий алый бантик.

Ее, конечно, он украшает. Ее все украшает, что она ни
надень. И сама Надя посажена в сельсовете вроде для укра-
шения. Сидит, что расписанная на образах пресвятая дева.
Только глазки бесовские. То-то и оно, что ни девка, ни баба.

— Федя, милок, а подарки какие будут на праздник? Хотя
б солдаткам и вдовам солдат?—спросила Надя и повела чер-
ными главами, показывая фарфоровые белки.

— Красноармеек одарим отрезами на сарафан. Сберегли
для такого случая бумазейчик. Тебе тоже причитается,— обра-
довал Федор Надю.

Очень ей хотелось узнать, какой расцветки бумазея. Но
допытываться сейчас неудобно. Все же она секретарь Совета,
а не какая-нибудь темная простушка.
—• Для ребятишек надо сообразить какие-то гостинцы. Чтоб
лучше понимали Октябрь. Что б такое достать? — Лексанов с
надеждой посмотрел на Пулякова.

— С гостинцами детвора потерпит. А кормить ее оба празд-
ничных дня будем досыта. Стряпухами лучше всего назначить
бы твою, Григорий, бабу и Яшани Киселева. Чтоб ни грамма
продукта не ушло на сторону. И чтоб питали кого надо по
совести. Поговори со своей,— попросил Пуляков.

— Сделаю. Прикажу ей безоговорочно,— с удовольствием
повторил Григорий это услышанное сегодня от Федора слово.
Такие крепкие слова ему нравятся.

— Уже вечереет,— забеспокоилась Надя.— Пора ужинать.
И на репетицию... Федя, да у тебя шинель разорвана. Клок
чуть держится,— заметила она.— Давай зашью.

—• Это бы неплохо,— согласился он и снял с себя шинель.—
У меня и нитка с иголкой за воротником есть. По старой сол-
датской привычке ношу.

Лексанов присматривался, как заботливо чинила его сек-
ретарша шинель, и про себя выговаривал Наде: «Зря подоль-
щаешься к Федору. Когда ему женскими нежностями занимать-
ся? Он живет интернациональными заботами. И к своей Лиде
еще не остыл».

32

Земля сегодня проснулась под светлым веселым небом.
Чуть поднявшись над Мещерой, солнце уже выткало своими
лучами на заиндевелых деревьях ослепительные наряды.

Особенно красовались у белого света на виду пышные ели.

Лагерь повстанцев после мертвого пьяного сна оживал мед-
ленно. Лишь кое-кто нехотя выбирался наружу из еще хранив-
ших ночное тепло землянок, сонно покрякивая, справлял нуж-
ду в двух шагах от порога и, не догадавшись полюбоваться
на утро, пинал ногой дверь и нырял обратно в духоту, начинен-
ную запахами сгоревшего в желудках самогона, распаренных
тел и свежей хвои, которой был устлан пол.

Остров разделяла на две части песчаная хребтина, порос-
шая вековыми соснами. А его берега окаймлял непролазный
ельник, среди которого лишь кое-где семейками кучно стояли
березы вперемешку с осинами. У подножия хребтины в зарос-
лях можжевельника хоронились от посторонних глаз три зем-
лянки с двускатными крышами и с вмазанными в стены вместо
окон стеклами.

Буранов давно уже был на коне. Объезжал выставленные
в двух концах продолговатого острова секреты. Часовые
усердно бодрствовали, соблюдая сухой закон. А если тайком
и подносили ко рту горлышко бутылки, то в этот блаженный
миг оглядывались по сторонам и пучили глаза на каждый кач-
нувшийся кустик, чтоб не проворонить красного лазутчика.
Хоть ему все равно не пробраться на остров. Кругом вода и за-
болоченные берега. С сухопутья сюда можно добрести только
по скрытой от глаз узкой гати. Да и то на ночь она в самом
коварном месте разводится. И все же без охраны нельзя. Крас-
ный лазутчик на шубе, а перелетит по воздуху. На животе
а проползет по болоту. В собственной галоше, а доплывет по
воде. Потому что в его голодном теле сидит не только сатанин-
ская вера в свою правоту, но и сатанинская сила. Так каждый
раз предупреждает часовых вожак отряда Буранов. А его тут
слушаются и уважают. Уважают не столько за трезвую голо-
ву, сколько за крепкую руку. Если до седла он не расхватит
шашкой всадника, то до пупа — как пить дать.

Напомнив караульным о красных лазутчиках, Буранов по-
ехал к наблюдательной вышке. Это вовсе и не вышка, а высо-
чайшая сосна с развилкой ствола на самой макушке. В той
развилке между ветвей, как аист в гнезде, качается на ветру
посреди хребтины невидимый, но всевидящий сигнальщик. Ми-
хаилу самому захотелось взобраться туда взглянуть на божий
мир с высоты птичьего полета.

Въехал на хребтину и замер в восторге. В сосняке было
светло, гулко и торжественно, точно в храме. Хоть молись на
ласковое солнышко. Оно смотрит на землю кротко, как матерь
божья с иконы на грешных и безгрешных.

Спрыгнув с коня, Буранов задрал голову и крикнул сиг-
нальщику.

—• Не застыл там, в своем кубле? Ну-ка, слазь.

С сосны по вбитым в ствол шпигрям спустился корабинский
торгаш Иван Кулик, сбежавший сюда от трудповинности. Это
он во время проводов, садясь у сельсовета на подводу, вспом-
нил о татарщине. Пуляков тогда подумал: сбежит, ходячая ко-
пилка. Так оно и случилось. В Рязани Иван получше накормил
своего молодого жеребца, прихватил с собой харчи, сел верхом
и ударился в Мещеру к земляку-лесничему. Тот и отвел его
в лагерь.

В ночь Буранов назначал сигнальщиками и часовыми только
своих, корабинских. Остальным побратимам полностью не до-
верял. Может, среди этого сброда есть и лазутчики. Кого тут
только нет. И кулаки, и торгаши, и дезертиры, и беглецы от
красного террора. Прикинется какой-нибудь большевичок стра-
дальцем за правду-матку и выдаст лагерь.

Иван Кули® еще не успел сбросить жирок — стал на землю
и никак не отдышится. Тяжеловат не по годам. Под сорок
только, а тучен, как старая попадья. Ничего. При теперешне#
жизни быстро протрясется. Иван встряхнулся, будто выскочив-
ший из воды кобель, и с полушубка в разные стороны брызнул
пушистый иней. Пушистый — это к ясной погодке.

—• Разомнись, Иван. Я сам с полчасика посторожу,— от-
пустил его Михаил и ловко вскарабкался на сосну.

Устроившись на дереве, он стал осматриваться. Под ним
вокруг полыхал на солнце белым пламенем неоглядный лес.
А над головой тихо голубело небо. Потревоженные птичьей
возней ели уже осыпали иней, обнажая местами свою хвою.
И оттого казались оправленными в черненое серебро. Гладко-
ствольные могучие сосны с кронами-шапками на самой верши-
не, тянулись ввысь, как бронзовые столпы, увенчанные радуж-
ной дымкой. Озеро по краям острова прихватил ледок. Но он
был еще так тонок, что его кромка незаметно сливалась с во-
дой, и вся гладь зеленела почти однотонно.

Сидя на сосне, Михаил в задумчивости улыбался. Его радо-
вала не красота эта, а предчувствие большого дела. Оно нач-
нется через три дня. Накануне Октябрьской годовщины. Эго
будет для комиссаров первый и последний праздник. Какая
сила замахнулась на них! И скоро ударит со всего плеча. Уже
скоро. Ураганом пронесется восстание по Рязанщине и сосед-
ним губерниям. Со всех сторон сдушит красную столицу. В на-
родной ярости, как в адском котле, будут кипеть диктатурщики.
И испепелятся в ней в прах и на веки вечные. И тогда воля
вольная. Радуйся, крестьянская душа! Сей и жни без робости,
и страха за свое нажитое. Никто тебе не заглянет в рот, не
спросит, что жуешь. Никто не опустошит закрома и хлева. А то
справный мужик надсаживается в своем хозяйстве, а у него
рвут из рук все подряд.

Новый декрет и вовсе пришибет его насмерть. Лучшие зем-
ли теперь — коммунам, госхозам, ТОЗам. Похуже—бедноте
единоличникам и середнякам. И только последние остаточки —
зажиточным. На такой земле слезы сеять, а не хлеб. Захлеб-
нутся вершители этими слезами. Чего уж тут осталось ждать.
Из Касимова, Спасска и из самой Рязани вчера опять наведы-
вались связные. Велели всей силой разом двинуть. Чтоб оглу-
шить большевиков насмерть. Стоит только крикнуть деревне:
«Бей их, кровопийце©!» — как вздыбится все крестьянство. И
все сметет на своем пути, растерзает и затопчет,

В припадке ликующей ярости Михаил рванул на себя сук,
и тот, как кость, хряснул в его окаменевшем кулаке. «Вот так
мы их!!! Вот так!!! Боже! Дай нам больше сил. Побить врагов
твоих и наших. Дай>... истово крестясь на небо, умолял Бу-
ранов.
Перед ним на ветке соседнего дерева ворочался серый, будто
опаленный сверху ком. У этого кома неожиданно выросла хох-
латая головка и черный хвост с белым надхвостьем. Почистив
перья, птица взмахнула куцыми крыльями, сорвалась с ветки и
улетела в ельник. Лагерь ожил. Над землянками пылил серый
дымок. Два кузнеца в сделанном ими же станке подковывали
лошадь. Вовсю дышал цыганский горн, рассыпая в воздухе
искры.

Отряд наполовину состоит из дезертиров. В лесу этих
вояк — батальон в три дня можно собрать. Но отряд принимает
их неохотно. Злости у них на диктатуру мало. Еще не довелось
понюхать, что это за штука. А жрать и водку глушить здоровы.
И от баб их при вылазке никак не оттащишь. А разве ж они, пов-
станцы, против народа воюют? Осрами в деревне бабу, всю
волость обозлишь. Одному юбошнику пришлось на сельской
площади пулей пыл охладить. Тем и оправдались перед сбе-
жавшейся толпой. А баба вырвалась из-под насильника и в
колодезь головой. Троих сирот оставила у мужа на руках.

...После завтрака в большой землянке собрались корабинцы
и другие надежные повстанцы. Расселись на полу на седлах.
В глиняной печи, взявшись жаром, дружно горят поленья, осве-
щая бородатые сытые лица. У оконца на чурбане сидит плечи-
стый парень и, одну за другой вынимая изо рта деревянные
шпильки, вколачивает их молотком в подошву сапога. Все тут
в сапогах. Без них в лагерь не пройти.

Иван Кулик только что сменился с поста и ест у лежанки
из котелка пшенную кашу вприкуску со свиным салом. Ткнет
в живот пальцем — еще пойдет — и снова тянется ложкой в
котелок. Сидор Бочкин, почесывая затылок и хлопая голубыми
глазками, водит по воздуху носом. Учуял живой душок спря-
танной кем-то поблизости самогонки. Опохмелился немного
перед завтраком, но маловато. Не мешало бы еще хотя б сполос-
нуть горло. А так что-то першит в нем. Слова не выговоришь.
И какой он сейчас без крепкой опохмелки советчик, когда все
мыслишки прокисли в больной голове. А так, глядишь, что-
нибудь и поддакнул бы.

Антон, хоть и правая рука командира, но без дела не мо-
жет побыть и минуты. Прокалывая в ремне шилом новые дыр-
ки, укорачивает у седла стремя. Чтоб свободнее доставала его
куцая нога.

Купец Ватников, накинув на плечи подбитую серебристым
каракулем кожанку, сидит в углу особняком и кается про
себя — чего ему взбрело в голову натравлять на Пулякова
чекиста. Если б тот чекист и хлопнул тогда в комбеде Федора,
на его место поставили б другого грабителя. И может, еще
худшего. Не тот, так другой прихлопнул бы в Корабине его
лавку. В Рязани магазин и трактир прихлопнули, и то стерпел.
А тут за какую-то лавку вздумал мстить Пулякову. Стерпел...
а как стерпел? Вместо пота кровь на лице выступила, когда
отдавал от магазина и трактира ключи... И все ж зря ввязался
в эту затею. Хватило б денег пережить смуту. А там снова б
пустил в ход золотишко. Посиживал бы дома в хоромах. А то
знайся тут со всякихМ сбродом.

Выхватив из лежанки уголек, Буранов побросал его с ла-
дони на ладонь, когда уголек стал угасать, спокойно прикурил
от него и обратился к товарищам:

— Земляки, на днях мы выступаем. Положение в губернии
строгое. Так что пить самогон хватит. А то утонем в этом ому-
те и зря потеряем головы. Мы не гулять собрались. Не пиро-
вать— драться. Будем драться за демократическую для всего
народа республику. За вольную крестьянскую жизнь. И за по-
головное равноправие. Мы повстанцы-революционеры. А пото-
му должна быть строгая, как у наших врагов большевиков,
дисциплина, порядок и немедленное послушание. Без всякого
перебрехивания с командиром и помощником.

— Это правильно. И обязательно надыть. Если б только
последний разок опохмелиться. Миша, уважь хоть по глоточку
напоследок. И шабаш! — с умилением глядя на Буранова, жа-
лостливо просил Бочкин.

— По глоточку надыть бы. На смертное дело ведь решаем-
ся,— поддержал его еще молодой, похожий на нищего, самый
горемычный в Кутах батрак Киреев.

Все повстанцы и сам он удивляются, какая блажь толкнула
его в этот лагерь. Может быть, наесться досыта захотел. С ним
прибежало сюда из разных деревень спасаться от власти Со-
ветов еще несколько таких же «богатеев» в лаптях без онучей.
Перед побегом Киреев честно поделился со своей женой. Было
у них три жестяных кружки без ручек — из подобранной где-
то водосточной трубы нарезал ножовкой и вставил деревянные
донышки. Две кружки оставил дома, одну бросил себе в ко-
томку. С этим сокровищем и заявился на остров. Недавно
Киреев, пьяненький, собрался обратно в село. С него стянули
новые сапоги, пиджак и шапку. Он всплакнул в кулак, одумал-
ся и остался тут. Вернешься — ЧК на распыл пустиг. И Бура-
нов и Терехин так говорят. А они уже испытали, что такое ЧК.
Еле ноги унесли от смерти...

— Кому невмоготу, пусть выпьют помаленьку. И довольно.
Готовиться надо. Затевается дело не однодневное. Начнем с
деревень, кончим Рязанью, а то и самой Москвой. Так что от-
сыпайтесь, отъедайтесь. А самогоном баловать хватит,— сте-
пенно убеждал Буранов еще не протрезвившуюся братию.

~ Нам-то рай. В тепле да в сухе сидим. Сыты по горло
и с табачком,—• поддержал его Антон.— А вон большевистская
колыбель — Питер с голоду зверем трубит. У пролетариев в
животе «Интернационал» играет.

—* Га-га-га! Охо-хо-хо-хо!—загоготала вся землянка.

— Скверно им жилось прежде. Такую деньгу получали от
своих врагов — буржуев — воз муки мог купить каждый за
месячный заработок. А теперь осьмушкой хлеба обходится в
день. Зато власть в руках. Читай горячие лозунги да жуй
черствые крохи! — пришла новая мысль в больную голову Те-
рехина.

—* Раньше за деньги трудились, а теперь за посулы. Вспом-
нить только—придешь в обжорку и за пятак ешь — хоть ре-
мень лопни! — опустошив свой котелок, вымолзил Иван Кулик.

Попробовав пальцем вздувшийся упругий живот, он решил,
что еще маловато наложил туда. Можно добавить. Полез в
свой мешочек и извлек оттуда горбушку ржаного хлеба и пару
печеных яиц. Они свежи, но тухлым все-таки припахивают.
Печеные — всегда так.

—* Жизнь пошла такая, что только пьяными глазами на нее
и смотреть, — сказал Сидор Бочкин, наблюдая, как Терехин
разливает в выставленные кружки последний самогон.

— А теперь еще коммуны затевают. Вся ленивая шваль
туда сбредается. Будут в одних штанах по очереди в гости
ходить. Да тянуть с домовитых и харч и одежу. Без реквизи-
ции не прожить им,— заверял Буранов.— А не дашь — потянут
в ЧК и в трибунал.

Он всегда напоминает повстанцам о ЧК и трибунале. Чтоб
и не думали о побеге. А кое-кого уже тянет домой. Припугнет
красным террором, и тот, кто украдкой поглядывает в сторону
своей деревни, забывает о дурных помыслах и крепче держит-
ся за это опасное, но сытое пристанище.

— Так-то, ребятки, — выпив свою долю, грустно смотрит
Антон на всех.— Придется сложить за праведную жизнь голо-
ву — не пожалеем, сложим. А эта жизнь сподобна аду.

— Сподобна...— подтвердил Сидор и нетерпеливо глотнул
то, что ему плеснули в кружку. А сам подумал: «Нужно уди-
рать. Пока еще не заварилось. А то и головой не расплатишь-
ся. Да и что она, новая власть, соли, что ль, насыпала на
обидное место хотя б тому ж середняку? Ну, поначалу еще
косилась на него. А сейчас сама руку протягивает. Землицей
оделяет по совести. Плугами, боронами помогает. Кому и тягло
ссуживает. Поборами шибко уже не обижает. Хотя и прижал
ее голод. Чего ж от нее по таким временам еще взять».
33

Концертанты нервничают в нардоме. Подвел гармонист»
Еще вчера на репетиции спектакля ежился он у печи, сонливый
и серолицый. А сегодня совсе^м раскис. Испанка подгадала его
не ко времени.

Хористы еще в какой-то надежде посматривают на дверь и
вертятся около рояля, который затащили сюда, повыше, для
большей сохранности. Чтоб детвора не бухала крышкой и не
выколупывала гвоздями перламутровые клавиши.

Все готово к празднику. И убрано, и помыто, и развешано.
По бокам сцены — два портрета: Ленина и Маркса. Лексанову
в волсовете дали выбрать только один портрет — Ленина. Но
Григорий невзначай прихватил там • и портрет Маркса.
Портреты без рамок, зато обрамлены флажками. Флажки крас-
неют на всех стенах. И снаружи над коньком крыши трепыхает-
ся на ветру алый флаг. С остатком хватило на такое дело
марли. И краска угодила ярчайшая.

Спокойнее всех держится в нардоме Яшаня Киселев. Сидит
с дымящейся трубкой в зубах перед раскаленной печью и шу-
рует в ней кочергой жаровые головешки. И голова у него сего-
дня жаровая. Даже ржавчина сошла. Полдня в бане блаженст-
вовал .бесплатно с сыновьями. И они тут. Вон висят снадвора
на окнах вместе с другими ребятишками. Что-то немо лопочут
губастыми ртами в стекло.

Оба председателя волнуются в толпе нетерпеливых певцов.
Не приложат и головы, что делать.

— Без моего Васи и праздник — не праздник на селе,—
открыто тоскует Катя Ковалева.— Федя, а батюшка борзой
играть на этом коробе. И песни, и вальсы, и все такое. Он до
разора имения ходил в помещичий дом забавляться
с роялем.

— Вот бы ради потехи приволочь сюда рясника,— хихикнул
кто-то из ребят.

— Не скалься, пересмешник, над божьим пастырем. Сам же
под венец к нему придешь,— укоротил парня Тихон Кусков. Он
и тут всегда у власти на глазах. Самый заядлый хорист. Жаль,
хрипнет быстро.

— Не уговорить батюшку. Разве он пойдет на антихристо-
вы спевки,— усомнилась Катя.

— А мы его сюда этапом... Под арест,— ухватился за спа-
сительную мысль Лексанов.

— Заупрямится, мобилизуем на эти дни. Пусть так и знает.
Только как его, контру, сажать на сцену? — вслух раздумывал
Федор.— Если перенарядить — попа и в рогоже узнают.
—• За кулисы спрятать его, и пусть наяривает. И лампу там
поставить. Чтоб реже мимо клавишей лупил,— дальше разви-
вал Лексанов неожиданно подвернувшуюся идею.

— Ну что ж, пусть играет разные переплясы и ходовые
песни. А революционные мы и без музыки можем. От них и так
щетинятся волосы. Ребята, гоните рояль за кулисы,— уже рас-
поряжался Пуляков.— Катя, слетайте с Надей за попом. Перед
красивыми он податливей. Пусть безоговорочно. Чтоб его ко-
са — еще в храме, а нога уже здесь. Иначе...

Как только отец Евгений после вечерни сошел с амвона,
Катя и Надя сразу ж подхватили его, не дав даже снять ризы.
В этом золототканом нежнейшего небесного цвета одеянии он
и предстал на сцене перед двуединой корабинской властью и
насильно, а все же поклонился. Услышав, чего от него хотят,
удивленно выкатил глаза:

— Как? Служителя церкви на посмешище! Это богохуль-
ство!

— Батюшка, ты не бог, а мы не хулители. Никакого по-
смешища не будет. Садись за кулисами к роялю,— повелитель-
но требовал Федор.

— Умру — не сяду. Вы знаете новый закон об отделении
церкви от государства? — ухватился отец Евгений за единствен-
ное спасение.

—• Мы тот закон под лупу рассматривали. И нашли тропку,
с какой стороны к нему законно подойти. Ты, гражданин свя-
щенник, хоть и в церковном наряде, но все одно—мелкая
буржуазия, да еще и золотопогонник. Воспротивишься, отпра-
вим в трудармию,— нажимал Пуляков.

— Бог вас покарает за такое святотатство! Я обжалую! Я
болен, в жару. Я не в состоянии. Я не играю ничего мирско-
го,—* выпрямившись, как перед строем провинившихся солдат,
и став подбористым даже в рясе и в накинутой поверх нее
ризе, выкрикивал отец Евгений слова.

— Ну-ка, батюшка, дай пощупаю, что у тебя за горячка,—
приложил Лексанов ладонь к его лбу.— О, милый, у нас горя-
чей головы, а не валимся с ног. Не упадешь и ты со стульчика,
хотя он и вертячий. Садись и тарахти. Разоблачать мы тебя
не собираемся. Будь во всем сияющем. И ночевать к матушке
отпустим... А то мобилизуем на рубку дров.

Отец Евгений посмотрел на стоявшие у стены охотничьи
ружья и винтовки и сдался. Председатели зря никого не пу-
гают. Что скажут, то и сделают.

Играл батюшка слабенько, но бойко и много. И даже одну
революционную песню. Все же он считал себя социалистом-
революционером.
Не терпится Наде излить в песне всю горечь и радость воль-
ной вдовьей жизни, упрашивает хористов:

— Давайте — «Ой полна, полна моя коробушка*. Давайте.
Так отхватим, публика замлеет!

— Чего еще захотела — «Коробушку»! — возмутился Фе-
дор.— Там во ржи невенчанная девица с коробейником шуры-
муры разводит. А мы о них на таком празднике... Батюшка,
разыграл рояль? Начинай «Наверх вы, товарищи, все по ме-
стам!». Эта геройством и русским духом за самое сердце хва-
тает.

Федор с маузером на ремне стоит на том самом месте, где
когда-то стоял Вася Ковалев со своей гармоникой, и ожесто-
ченно взмахивает руками в такт гремучей музыке. Батюшка
в остервенении — кулаками, что ли,— молотит по клавишам.
Рояль на колесиках так и ходит за кулисами. Спасибо, про-
стору там хватает. Но «Варяг» здорово получается. Спелись
ребята. Только Тихон да Яшаня до сих пор слов не знают.
Федор велел им гудеть во всю грудь печально и сурово, чтоб
тревожливей получалось. У Тихона гуд не удается — губы очень
мясистые. Но мычит он воистину жутко. Бурые от надрывной
натуги щеки вздуваются пузырями. А Яшаня, распахнув горло,
трубит, как крещенская лютая вьюга в сквозном овраге. За-
гривок у него вздыбился, будто у волка перед прыжком на
добычу. А в руке трубка дымится. В нардоме разрешено ды-
мить одному Яшане как больше всех пострадавшему на фронте.

И у Лексанова низкий голос. Но приятный. Когда-то в церк-
ви подтягивал Григорий певчим. Но это было давненько. Еще
до армии. А кто не сиживал раньше на клиросе! Всех голоси-
стых прежний батюшка тянул за рукав в приход. Это сейчас
на тощий живот мало стало охотников петь.

Лексанов, Яшаня и Тихон стоят за спиной у молодежи
только втроем. Но покрывают своими голосами весь хор и гром
взбесившегося рояля.

Вдруг с улицы донесся иной — трескучий гром. Песня за-
хлебнулась. Все озабоченно прислушались. Стрельба разрази-
лась где-то совсем поблизости. От окон отхлынула и разбе-
жалась детвора. За кулисами отец Евгений злорадно заклинал:

— Вот она, и кара за святотатство.

Тихон торопливо троекратно осенил себя крестным знаме-
нием. Украдкой перекрестился и кое-кто из молодежи.

— В ружье! За мной! — скомандовал Пуляков и, выскочив
во двор, бросился к конюшне.

Следом за ним сорвались все комбедовцы, вооруженные и
безоружные. Расхватали бывших помещичьих и реквизованных
кулацких лошадей и понеслись, кто с винтовкой, кто с ружьем,
а кто и с вилами в руках к ближней сторожевой вышке, где
шла пальба. Но выстрелы тотчас загремели и у общих амбаров.

—> Где ж пропал наш разъезд? — затревожился Пуляков.—
Гриша! Бери пятерых, скачи к амбарам!

И часть верховых повернула обратно. А Федор со своими
ребятами устремился к вышке, с которой экономно отстрели-
валась тройка дозорных. Они явно берегли патроны. Каждый
патрон дорог, как палец на руке. Из лесочка по ним садят куда
чаще. Только огоньки взблескивают.

— Э! Да они из обрезов дуют! — определил по этим огонь-
кам Яшаня.

Он сноровисто правил лошадью культей. А в здоровой руке
держал ружье. Рядом с ним на кобыле трясся Тихон. Тоже
отчаялся на старости лет принять на себя крест за власть
Советов. Чтоб она меньше цеплялась к нему из-за младшего
сына.

— Яша, заходи с троими с левого фланга. А мы вчетвером
подойдем к лесочку сзади. И катанем по бандюгам перекрест-
ным. Их немного. А то б давно сняли дозорных. Заходи сме-
лей! — отдал Федор на скаку распоряжение.

У комбеда тревожно заливался колокол. По улицам про-
носились верховые. Скакали по одному и гурьбой. И все пра-
вили к амбарам, где уже отбивался от налетчиков конный
разъезд.

Вышка замерла. Федор, спешившись в ложбине, уже вплот-
ную подполз с ребятами к лесочку, на краю которого, в сосен-
ках, рвались с привязей несколько оседланных коней. А дальше,
под голыми деревцами, чернели человеческие фигурки, все еще
постреливавшие в замолкший дозор. Яшаня со стороны села
первый открыл по ним огонь. Бандиты, отбиваясь, пятились
назад, к своим коням. И когда подползли совсем близко, чет-
верка Пулякова расстреляла их почти в упор. Это была лишь
засада, оставленная налетчиками на всякий случай.

Яшаня уже карабкался на вышку. Хороша крепость, но и
она не спасла ребят. Один был убит, а двое тяжело ранены.

Из села вырвалась свора всадников и пошла наметом вдоль
Оки. Федор зарился было взять наперехват. Но теперь уже не
успеть. Да и сметут они. Без оглядки дерут. Не вспомнили даже
о своей засаде. Сняли с вышки мертвого и раненых, забрали
трофейных лошадей и вернулись в село. Там тоже были ране-
ные. Среди них Лексанов. Пуля скользнула по его груди и вспо-
рола кожу. Ничего страшного, а кровь струей бьет.

Нападение совершила шайка братьев Гуровых, бывших по-
мещичьих блюдолизов. Все побитые в засаде оказались из де-
зертиров, Их закопали в дальнем конце кладбища.
Убитого корабинского парня положили на сцене на скамье.
У порога уже тюкал топором плотник, готовя доски под гроб,
Федор наказал, чтоб к утру упокойник лежал в выкрашенном
гробу и под сельсоветским флагом, что из нового кумача и с
шелковой кистью.

34

Долго Вася Ковалев гонялся со своим отрядом за буранов-
цами. Все никак не мог припереть их в Мещере. Хитро бестии
орудуют. Делают вылазки малыми партиями. Ввалятся в село,
разгонят Совет и комбед, накроют продотряд, если он им по-
падет под руку, и тягу назад, в свое укромное логово. А увя-
жешься за этой летучей ватагой, она врассыпную и — в лес.
Лови каждого. Лошади у них— огонь на ветру. Плеснут гри-
вами перед твоим носом, и вон они уже где. То-то и оно, что
не тягловые, а выездные. И овес, поди, всю ночь жуют. А тут
клячонки после зяби еле шевелятся. Плетьми только и поддер-
живаешь их на ногах. Да еще распутица такая. Застрянет эта
дохлая кавалерия где в грязи, никак ног из нее не вытащит.

Но разок все же удалось настичь повстанцев. Прижали их
к оврагу и с полчаса гоняли в лесочке. Старались брать живы-
ми. Человек пятнадцать выловили и обезоружили. А остальные
вырвались. Антон Терехин командовал ими. И в бою лукав
колченогий рыцарь кулачества. Упал грудью рысаку на шею
и притворился убитым. Только подъехали к нему ополченцы,
он хлоп! хлоп! хлоп! их из револьвера. Троих поранил. И как
визгнет: «Ребятушки, за мной!» Прорвался к лесу и ушел.

Но наконец-то выведали, где укрывается их лагерь. Схва-
тили вражьего прислужника лесничего, и он под дулом нагана
привел их к острову. Советовались, советовались, как взять
эту крепость хитростью, так ничего и не придумали. Хоть штаны
надувай и дуй вплавь пулям навстречу. Запросили из Рязани
подмогу в двадцать сабель и устроили в глухом бору засаду
с двух сторон наезженной повстанцами тропы. От того ж лесни-
чего узнали, что за два дня до годовщины Октября весь лагерь
снимется с обжитого местечка и двинет в-окрестные села свер-
гать диктатуру.

От скуки Ковалев стал сотворять свою стратегию, как разо-
ружить бунтовщиков, чтоб самим от них не досталось и чтоб
все обошлось без крови. И придумал-таки кое-что обнадежи-
вающее. В том месте, где тропа проходит по топкому бучилу,
завалили ее на повороте буреломом, таким образом получилась
невылазная западня саженей в сто длиной. Эту ловушку и об-
сели оба отряда, Васин и рязанский. А чтоб их не засекли,
вблизи острова не появляется никто — ни конный, ни пеший.
Й ожидают срока тихо и терпеливо.

Отрядники навалили на землю еловых ветвей и полежи-
вают. Из-под настилов тянет пресной гнилью и сыростью. Иг-
нашка Степин свил Ковалеву из прутьев барское ложе. И себе
рядом устроил гнездо чуть похуже. Выдабривается перед ко-
мандиром. Если б не Вася, не отвертеться бы Игнашке от
чрезвычайки...

Весь день тогда ходил он за Васей, умолял взять с собой.
Но тот все гнал его от себя:

— Куда я возьму тебя, изменника? В героический поход?

А потом все-таки примирился:

—• Ладно. Бери, гнилая твоя душа, саблю и собственной
кровью смой позор с нашего бедняцкого рода.

Сжалился Вася. Как тут не сжалиться. Оба выросли в
Кутах. Вспомнил, как в детстве дрались с ним из-за вороньих
яиц каждую весну. Как дотемна резались в лапту. И как пры-
гали с обгорелого дерева в Оку. Опять же у Игнашки отец
погиб в японскую героически. А мать чертоломила на поме-
щика. Вспомнил все это Вася и сжалился. А все ж не вытерпел,
такого дал Игнашке подзатыльника, что у того шапка пере-
летела через комбедовские ворота. И красная вожжа из носа
повисла.

После того братского подзатыльника Игнашка понял — про-
стят. Раз ругают и кулаком вразумляют, в ЧК не проводят.
Кого провожают, тех уж не ругают. И тогда он честно решил
про себя погибнуть в бою за революцию, за комбед, за Пуля-
кова, Лексанова и Васю Ковалева. Чтоб все, хотя и посмертно,
а признали его преданным власти Советов.

Но Игнашке еще не удалось отличиться геройством. Всего-
то однажды довелось побывать в схватке с бандитами. Свирепо
бросился на них с шашкой. Но охромевшая после подковки
кобыла его втесалась ногой в ямку, и он грохнулся об землю
головой. Пока опомнился, от банды ничего уже не оста-
лось.

Игнашка сейчас отчаялся на самое страшное. Переполз к
командиру и стал просить.

— Товарищ Вася! Дай мне гибельное задание: пробраться
на остров и самолично застрелить Мишку Буранова и Антона
Терехина!.. Дай искупиться смертной ценой!

— У безумцев безумные и выходки. Поднимешь на острове
булгу и испортишь всю мою стратегию,— отверг его затею Ко-
валев.— Но я даю тебе другое большое задание. Добудь где
угодно мешок пшена или еще чего. Свари в ближней деревне
и доставь сюда к ночи. Не то мы застынем к утру, к самому
бою и безнадежно отощаем против врагов. Бери с собой двоих
и выполняй!

Степин выбрал в отряде наиздоровейших ребят — Андрея
Шустова и одного героя из дезертиров. Андрей неудачлив. Это
с ним летом Игнашка проворонил зерно в амбарах. Из-под
носа утянули ловкачи какие-то. Неудачлив Андрей, но наде-
жен. Если завяжется в деревне из-за пшена какая драка, он
один вдолбит кулаками в голову десятку скаредников истину,
что без харча контру не побить. Только Андрей молчун неснос-
ный. Но для такого дела не язык, а руки нужны.

И второй — мужик подходящий. Бывший лесосплавщик.
Когда-то на Волге бревна ворочал. Был на германской, затем
с фронта ударился в бега. Но, посидев с месяц в ме-
щерских болотах, додумался наконец-то, что родня ему —
революция.

Вскидывая толстый зад, Игнашка трясся на своей хромой
кобыле и жалел ее. Как бы не сгубить лошадке ногу — кузнец
загнал ей гвоздь в живое. Андрей и волгарь ехали следом на
клячонках без седел. Но с шашками на боку. А у Игнашки
ятаган вдоль сапога и винтовка за спиной — штыком в небо.
Нарочно примкнул его. Чтоб грозней вид был у этой кавале-
рийской тройки.

Въехали в лесную деревушку. А в ней ни Совета, ни ком-
беда. Только на одном самом лучшем рубленом доме краснеет
флаг. Спросили на улице у одного старичка, кто это привет-
ствует флагом Советскую власть. Тот ответил:

— Нашенский кулак.

Направились к нему. Хозяин был дома. Выкидывал вилами
из конюшни навоз. Игнашка заглянул туда и сразу сообразил:
уже подрезанный кулак. В конюшне шесть стойл, а осталось
только три лошади. И подрезанный рядится под старика. Лицо
еще молодое, а борода отращена до пояса.

— Здорово, папаша,— угодливо прогундосил Степин, чтоб
расположить к себе бородатого.

—• Здорово, здорово, сынки, — воткнув вилы в навозную
кучу, ответил хозяин.

—• Нам бы купить с мешочек пшена. Или крупицы,— объ-
езжал его Игнашка на вороных, засовывая руку в карман, где
у него якобы хранились деньги.

Но хозяин наметанным глазом видел, что у этих купцов,
кроме вшей за пазухой, ничего нет. И потому с равнодушной
ленцой ответил:

— Разве сыщешь теперь у кого пшено. Золотом вес на вес
плати, все равно не найдешь. Сами знаете, излишки на про-
корм республики забирают.
— Постарайтесь найти, отец, — вступил в переговоры и
Андрей Шустов, непривычно поправляя на боку шашку.

— Сам уже с коих пор и пшенинки на зубах не держал.
Рад бы выручить, да нет. Ни-че-го нет,— со скукой в голосе
растягивал хозяин слова, давая понять, что торговаться с ним
бесполезно.

— Мы за вашего брата лоб большевикам не жалеем под-
ставлять, а вы нам не уважите мешочка пшена,— с другой
стороны стал обходить его Игнашка.

— А кто вы такие? — с прежним недоверием рассматривая
пришельцев, спросил хозяин.

— Мы от Михаила Буранова,— поняв уловку Степина, от-
ветил Андрей.

— Что-то не слышал такого,— притворялся бородатый,—
А кто он, этот Буранов? И кто еще там с ним?

— Антон Терехин, Ватников. Ну вот мы, односельчане. Из
Корабина. Сидим на острове голодные, а скоро... сам понима-
ешь, папаша... А флаг сними. Не то и тебя по ошибке стукнем
тогда,— уже по-свойски советовал ему Игнашка.

— Бог вас знает, кто вы такие,— еще сомневался хозяин.
Но как откажешь Буранову, заступнику домовитых мужиков,
в помощи? Просьбами, слава богу, не донимает. Впервые обра-
тился. Надо дать.— Пшена я не надрал, но горох есть. И мясца
найду.

...Варили горох с мясом в бане. Полный котел затеяли.
И на сало не поскупился кулак. Бараньего нутряного фунтов
шесть дал. Так что каша сверху на палец жиром взялась.
Андрей помешает, помешает ее, а жир снова выступает наверх.
И дух из бани такой валит, слюни хоть горстями собирай.
Дух валит вместе с дымом. Баня хоть и кулацкая, но топится
по-черному. Волгарь, щуря глаза, подкладывает под котел
поленья и машет перед печью полой шинели, чтоб они быстрей
разгорались. А Игнашка взял у хозяина гитару и, ведя около
бани круговое наблюдение за местностью, пощипывает одну
струну и напевает:

Накинув плащ, с гитарой под полою
К ее окну приник в тиши ночной,
Не разбужу ль я песней удалою
Роскошный сон красавицы младой?

Младая красавица — это Надя Норкова. Она хотя вдовуш-
ка, но еще молода и красива. О Кате нечего теперь и вспоми-
нать. Отрезанный ломоть. Пусть уж любится со своим Васей.
А Надя — это да... звонкая бабенка.

Набрасывая на гитару полу пиджака, Игнашка, полузакрыв
глаза, сладостно вытягивает:
И может быть, поющему в награду
«Люблю тебя» сквозь сон произнесешь.

Потрогав рукой свой нос, Игнашка печально вздохнул:
«Если б не этот черенок, могла б Надя и произнести».

...Каша получилась вкуснейшая. Разве только немного при-
горела. И потому вроде бы с горчинкой. Да еще почему-то
распаренным веником отдает. А так — еще бы не каша, сколь-
ко в нее добра вбухали.

Хозяин раздобрился. Сам приготовил под кашу кадушку.
Обдал ее крутым кипятком, обвил веревкой и сделал петли,
чтоб было за что браться. И дроги свои сам предложил. Но
просил возвратить их — не жалко бы такой развалины, да
колес теперь нигде не найти. На прощанье он шепнул Игнашке
на ухо:

— Деревня спокойна только до первого клича. Стоит лишь
вам вступить, и Советы тут полетят вверх тормашками. Ждем!
Как спасителей ждем вас!

— А мы вот они и есть, красные ополченцы. Спасибо, дядя,
за хлебосольство. Но коня я у тебя реквизую. На хромой
кобыле я не воин. А тебя именем революции арестовываю. Са-
дись на дроги и вези кашу. Опрокинешь кадушку, снимем бо-
роду и посмотрим, что ты за личность,— пригрозил Степин.

—1 Где у вас такой декрет, чтоб арестовывать безвинных и
без спроса забирать коня? Где? — вскричал хозяин.

— Не шуми! Уж я ли в декретах не разбираюсь?! Я их
в Совете столько перечитал разных, сколько весь дом Романо-
вых за триста лет их не написал. На дроги! И не разговари-
вать! — грозно повелевал Игнашка.

Поставив в конюшню свою кобылу, он взял гнедого мерина
и прихватил висевшее на стене седло.

...Кашу доставили в отряд вечером. Ополченцы до ночи
пыхтели около кадушки. Раздобрившись после такого ужина,
Вася Ковалев подозвал к себе Степина:

— За кашу спасибо. Уже почувствовал твою бедняцкую
сознательность. Только тут тебе и искупить свою вину.
Завтрашний бой — твоя судьба...

35

Повстанцы, теснясь и прижимаясь один к другому, вповал-
ку лежали на полу. У кого голова на седле, у кого на шапке,
у кого на груди товарища. Землянка томительно стонала и
содрогалась от истошного храпа. В оконце туманился зоревый
полумрак.

Приподнявшись на локте, Буранов потер рукой грудь, в ко-
торой бесновалось от жуткого сновидения сердце. Прибреди-
лось Корабино в какой-то господний праздник. Перед домами,
как бабы на похоронах, толпятся черные ели. По улице к церк-
ви с иконами и хоругвями тянется немая толпа. Вовсе немая,
а у всех растягиваются рты. Поют что-то. Навстречу этому
крестному ходу идет крохотный малышка с алым бантом на
груди и грозит пальцем шагающему в толпе Михаилу. «Какой
ты серьезный, сынок»,— склонился к ребенку Буранов. «Я
красный комиссар!» — оглушил его суровым басом мальчик.
«Как же так? Вроде малютка, а комиссар. И такой голоси-
ще?»— изумился Михаил, пугливо отшатнувшись от странного
видения.

И очнулся. Плюнуть бы и забыть об этой чепухе. Но на
душе отчего-то муторно. Чем кончится нынешний крестный
ход? Не отпеванием ли убиенных? Вместо храма — глухой бор.
Вместо людской толпы — ели в гробовом молчании?

Приоткрыв снаружи дверь и пошарив глазами, Терехин
с тревогой в голосе позвал:

— Выйди скорей, хМиша.

Буранов накинул пиджак, выбрался из землянки.

— Скрылся с поста Сидор Бочкин,— шепотом сообщил
Антон.

—• Неужели?.. Ублюдок! Струсил!.. Никому ни слова. Запа-
никуют,— тихо предупредил его Буранов.

— Как бы не выдал, пьянчуга. Надо поднимать народ.
Отзавтракаем и — выступать. В секрет на этот час я отправлю
Ивана Кулика. Он-то не скроется,— борясь с нервной дрожью
в голосе, сказал Антон.— А ты проверь, никто еще не удрал?

...Мятежники до солнца покинули свой лагерь и двинулись
по тропе верхами по двое. Недавно было их полный эскадрон.
После же стычек осталось менее сотни. Можно быстро бы
пополниться. Но Буранов с Терехиным сочли, что людное сбо-
рище опасно. Навлечет на себя не какой-то наспех созданный
отряд, а карательную экспедицию. Потому и гоняли по дерев-
ням малыми ватагами. От малых и шуму мало. А дела их
велики. Во всей округе крепкий мужик чувствует за спиной
защиту и зверем стоит на страже собственных ворот. Не боит-
ся ляскать зубами на своих обидчиков-комбедовцев. И на
подъем стал легок. Чуть поприжмут его, он сразу ж за вилы
или за обрез хватается. И на лес оглядывается, где можно
собраться в силу громадную и поднять дубину против насиль-
ников. А как ждет' этот мужик всеобщей заварухи! Как жаж-
дет вбить осиновый кол в военный коммунизм!

Заваруха намечалась на праздник. Но прорвало обижен-
ных революцией раньше срока. Сегодня пятое ноября, а серд-
цевина России уже бунтует. Окраины же и подавно клокочут
от гражданской распри. Об этом кричат все газеты. В лагере
ими каждый день до падучей зачитывались самые нетерпели-
вые. А неучи тянули ухо к брызжущим горячей слюной ртам
добровольных агитаторов. После обнадеживающих новостей
так ликовали, что в припадке злорадства некоторые хватались
дрожащей рукой за шашку или обрез.

...Буранов на всякий каверзный случай выслал вперед кон-
ный патруль. Хотя в эту разбойничью дрему никто не рискнет
сунуть голову, но все-таки. Укромная тропа виляла в непро-
глядных зарослях деревьев и кустарников. Это Терехин пер-
вым так проторил ее. Выбирал места, какие подичей и по-
болотистей. И ложных развилок в невылазные топи наделал.
Своим они приметны, а чужих заманят на погибель. Кто и
продрался бы к острову, назад без проводника не выпутал-
ся бы. Такую глушь беглецам указал лесничий. Но и без него
в Мещере не трудно отыскать подобное пристанище.

Солнце только начало прощупывать лучами остывшее за
ночь небо, а оно уже сеяло на лес бледный свет. На елях
заметались ярко-малиновые огоньки. Где они чаще вспыхивают
и юркаю г, там с веток на землю падают шишки. Это клесты
лакомятся их семенами.

Тропа местами дышит под копытами и чавкает взасос.
Но кони идут смело. Привыкли. Всадники, утробно завывая,
позевывают то тут, то там. Михаил понимает, это не зевота
раздирает их. Один перед другим делают равнодушный вид,
подбадривают себя и по-своему храбрятся. Каждый из них
сейчас думает о жизни и о смерти. Многие еще с похмелья.
Не вытерпел вчера вечером командир. Дал перед выступлением
хлебнуть дурмана, чтоб залить страх, кого он гложет.

Корабинцы заметили, что нет Сидора. Но Буранов успокоил
их. Сказал — послал его для связи. То ли поверили, то ли нет.
Но молчат. А может, их мысли около родного гнезда вьются.
Ласкают на прощанье жен, детишек и матерей...

Утро такое тихое, такое звонкое. Даже чох слышен на весь
лес. Ударил выстрел. Потом второй, третий. Впереди, совсем
рядом. А вот и один патрульный скачет обратно с револьве-
ром в руке — Иван Кулик. И орет на скаку:

—* Поворачивай! Засада! Живьем хотели взять!

— Братишки! Без паники! На-зад! — протяжно загудел Бу-
ранов.

— Стой! Бросай оружие!

— Сдавайсь без бою! Вы в ловушке! — раскатились по все-
му лесу голоса притаившихся с обеих сторон тропы опол-
ченцев.

6 Е. В. Чудасов

161
— Ребята! Огонь по кущам! — протрубил Буранов. На его
команду тотчас отозвались ружейный гул и трескучее эхо.

Но и мятежников в то же мгновенье из зарослей обдало
свинцом.

— Спасайсь, родненькие! — завыл Терехин.

А как спасаться? Лупят в лоб и в затылок. «Родненькие»
прут одни вперед, другие назад. Сбились в кучу и завертелись
на одном месте живой каруселью. Кони ржут, грызутся, бесят-
ся. А под копытами уже кровища, вопль, предсмертный стон.

—» Патриёты России! За мной!!! — взревел Буранов и на-
пролом бросился навстречу пальбе.

Карусель растянулась и между зарослей потекла следом
за командиром.

Все учел Вася. И этот патруль предвидел. Но не смогли
его взягь молча. Троих взяли. А Иван Кулик выхватил револь-
вер и начал клевать пулями отрядников. И улизнул из ло-
вушки. Не успели повстанцы влиться в западню. Углубились
в нее лишь до середины. И вот обошли трясину.

— Боль-ше-ви-ки, вперед! — пришпорив Дворянчика, крик-
нул Ковалев, хотя в его тихоходной кавалерии был лишь один
большевик-агитатор, а все остальные сочувствующие. Но со-
чувствующие вполне. Иначе б так не рванулись за Васей под
искрящийся стальной ливень. Потрясая над головой шашками,
через кустарник ломились к ним повстанцы. И падали от
встречного и настигавшего их свинца.

Что Буранов делает! Что дела,ет! Ух, злодей. Одному отва-
лил плечо. Другому наотмашь снес голову. Кому-то пропорол
живот. А Антон—ловкач!—топчется в можжевельнике на
своем оскаленном коне и сбивает из двух наганов с клячонок
ребят.

Иван Кулик, как цепом на собственном току, молотит
в воздухе саблей. К нему рвется на своем гнедом Игнашка
Степин. Вытянулся всем корпусом вперед. Из-под пиджака
озверело ощерились пудовые ягодицы.

Дотянулся Игнашка. Хряск! Хряск! Хряск сталь о сталь!
Иван давит его мерина своим жеребцом. К сосенке припирает.
Все ближе, ближе... Взмахнул над головой перебежчика окро-
вавленной по самую рукоять саблей — не отвести такого уда-
ра — и... мгновением раньше, как топор в рыхлое дерево
Игнашка вогнал Кулику в бок турецкий ятаган. Тот самый, что
унес весной из помещичьего имения. Барская игрушка, а как
выручает. Иван, так и держа над собой в вытянутой руке
саблю, завалился на правую сторону, и из парящей раны хлы-
нуло ему на колено и полилось по сапогу. А Игнашка уже
подскочил сзади к Кирееву, у которого висела на животе схва-
ченная ремнем домашняя кружка с деревянным донышком,
и, вскинув обеими руками ятаган, как мерзлое полено расхва-
тил чуть ли не до живота только что отрезвевшего в этой рубке
батрака.

— Патриоты! Добивай диктатурщиков! Добивай! — под-
бадривал Буранов своих, впиваясь шашкой в худые тела
ополченцев.

— Красные орлы! Наша берет! Не выпускай бунтарей! —
кричал и Ковалев, хотя видел, что повстанцы и не помышляют
уходить.

Городские конники давят на них с тыла. Те огрызаются
туда и сюда. Буранов пробивается к Ковалеву. Схватиться
хочет с ним. Видит, что кузнец поджимает плечо — растеребил
свою рану. Растеребил, а кует каким-то палашом не хуже, чем
молотом. Железная рука у дьявола. Скольких ребят угробил.
В самую мясорубку бросается, а все цел. Заговорен, что ли.
«Сейчас я этого заговоренного — надвое!» — спешит Буранов
к Васе. Но на пути стал Игнашка. И метит ему в лоб своим
кривым секачом. «Ах ты, подлющий двурушник!» — Михаил
развернул рысака — и сзади Степина шашкой по шее. Но тот
успел пригнуться. И от страшного удара у его мерина отвали-
лась голова. Безголовый гнедой пал на колени. Игнашка пере-
махнул через обрубок его шеи и влетел в кусты.

В тот же момент Ковалев занес свой палаш над Бурановым.
Но тот подставил шашку. Палаш скользнул по ней и долба-
нул в рукоять. Так долбанул — чуть рука не выскочила из
плечевого сустава. И ладонь начисто отсушил. «Ну кузнец...
угадал...» — Михаил взвил на дыбы жеребца, чтоб сверху обру-
шиться на Васю. Да разве его теперь достать! Он уже кром-
сает кого-то из дезертиров.

По зарослям мечутся рваные тени. Всюду полыхает в воз-
духе звенящая сталь. Тени ли это? А может, вспугнутые
призраки мещеры и муромы? Им ли не ведома рукопашка
россиян. Бьются без устали, как черти на куличках. Вон как
ворочают железными палицами.

—> Православные! Гони напрямик! Край болота! — видя, что
им не выбраться отсюда, если будут драться до конца, дал
Буранов команду к прорыву.

Повстанцы, взметывая вонючую, как рвотная жижа, грязь,
краем болота поскакали к тропе, огибая то место, где она
завалена буреломом. Ополченцы бросались за ними, но на
своих лошаденках застревали в топи и на пути отступавших
становились беззащитной мишенью.

« Огонь по ним! Огонь! — вовремя сообразил Ковалев.

Буранов вывел из-под обстрела отрезанных от головной
6е
части отряда мятежников, отбил от Ковалева подранен-
ного Терехина и пустился с ним вслед за ушедшими то-
варищами.

Считанные минуты длилась схватка; кровавые это были
минуты, потому что переполнила их ярость, копившаяся месяцы
и годы.

Когда вырвался Буранов на простор из чащобы и пере-
считал оставшихся, увидел: третьей части нет. Хотя, конечно,
многие из его воинства разбежались.

Ковалев не стал немедленно преследовать повстанцев.
Не догнать их. Да и в открытом месте опасно вновь с ними
схватываться. У ополченцев кони не те. Пока на клячонке
повернешься, тебя на рысаке пять раз вокруг обскачут.

...Схоронили всех погибших в двух братских могилах. Опол-
ченцев— на просторной песчаной опушке под высокой сосной.
Она как бы выскочила из хоровода сосен на опушку да так
и не вернулась обратно к своим подругам. И теперь стояла
у изголовья свежей могилы вместо памятника, пороша на вы-
сокий холмик густо-зеленую хвою. На стволе Вася Ковалев
вырезал ножом:

«Здесь лежат павшие от рук мятежников сыны революции».

И фамилии столбиком до самого комеля дерева.

Закопали и повстанцев. Для приметы в их могилу вбили
березовый кол и написали на нем:

«Тут зарыта контра и одураченные ею братишки бедняки».

Корабинцев из отряда не стали хоронить в лесу. Повезли
домой. Их было трое.

Отправив в село раненых и в уезд разоруженных мятеж-
ников, Вася отобрал лучших коней, посадил на них боевитых
ребят и устремился с ними вдогонку за Бурановым. Это была
совсем иная кавалерия — быстрая и в схватке уже испытанная.
Игнашке Степину достался жеребец Ивана Кулика.

36

К корабинцам прицепилась какая-то чужестранная бо-
лезнь — испанка. И тиф уже заглядывал в село. Но быстро от-
ступился. А испанка ходит со двора во двор, ищет все новые
и новые жертвы. Пуляков уверял, чго это контра умышленно
напускает на город и деревню заразу. Чтоб попортить респуб-
лике кровь и утомить ее в борьбе за всемирное счастье.
Из-за этого счастья и льется кровь сирых и богатых, правых
и виновных. Но врагам все кажется мало. И они взяли себе
в помощники летучий мор: тиф, испанку, оспу и другое по-
ветрие.

«Так оно и есть!» — вторили Федору комбедовцы и посиль-
но боролись с бедой. Строжайше повинуясь сочиненному обои-
ми председателями предписанию, они не чихали и не кашляли
друг другу в лицо, а справляли такую нужду только в платок
или в тряпочку. А у кого нет этой роскоши — в собственный
рукав. Никто ни с кем не обменивался рукопожатием и не
тянул в рот с земли чужие окурки, на которых больше всего
таилось контровской заразы. А также пили только кипяченую
воду, «освященную» по совету фельдшера малой дозой сулемы.

Это лишь главные пункты спасительного предписания. Были
и другие. Митинги и собрания в хорошую и сносную погоду
теперь проводили на улице. Опять же, чтоб уберечься от за-
разного чоха, кашля и дыхания. Для этого Федор сам срубил
трибуну, поставил ее среди улицы напротив своего штаба и
окрасил охрой свекольного цвета. На лицевой стороне трибуны
белым по свекольному вывел серп и молот. Серп походил на
кривой ятаган, зато молот вышел подходяще. И флаг кумачо-
вый прибил над серпом и молотом. На трибуне решались и уза-
конивались все сельские дела. А когда мешала непогода, соби-
рались под крышей в тесноте. Ждать вёдра некогда. Надо
обдумывать лихорадящую от гражданской борьбы, восстаний
и других невзгод новую жизнь.

Несмотря на усердное выполнение санитарных предписаний
Надя угодила с испанкой в корабинскую лечебницу. Скоро
к ней подселили Тихона Кускова и Лиду Пулякову, или те-
перь уж Буранову.

Лечебница размещалась в крестьянской избе и состояла из
приемной, изолятора и светелки, где жил одинокий старец —
фельдшер Исай Исаевич. Изолятор разделяла на две равные
части перегородка: и на мужской и на женской половине по
два окна. Только на мужской половине стояли казенного
образца коечки, а на женской — пышные кулацкие кровати.

На таких кроватях и отлеживались Лида и Надя. Одна
была тихая и молчаливая от бессилия, зато другая безумолч-
ная. Надя уже поправлялась и потому плясала языком, откро-
венничая перед соседкой.

Два года сохну в мои цветущие лета без мужа. Не к ко-
му приголубиться. Чтоб был по нраву. Мне б бойкого и поли-
тического, как я. Так бы зажила с ним под флагом!.. Тихоня
со мной пропадет. Замордую,— перебирая руками над головой
вертушки и балабончики, признавалась Надя.

— А как же ты со своим жила? — тихо спросила Лида,
экономя в груди последние силы.

— Жила. Такого уж мне едва ли найти. Эх же и любящий
был! Но и строгий. Как напьется, так приревнует и — лупить.
А отрезвеет, я вымещаю кулаками всю обиду на нем. Но жили
дружно и согласно.

— Жалко его? — Лида осторожно повернулась лицом к рас-
сказчице.

— Жалко. Сорок дней оплакивала бедняжку. Рыдала —
водой отливали! И только после сорокауста впервые вышла
плясать на свадьбе у Ковалевых... Так расплясалась... Тоже
отливали водой. Я заводная. И отвыкла уж от мужа за два
года. А прожила-то сколько с ним — полгодика,— оправдыва-
лась Надя.

Кусков сидел в коридорчике изолятора около горящей печи,
в которую был вмазан клокотавший трехведерный куб, и, под-
ливая из него в кружку кипяток, пил чай, сластя его медом.
Пил с наслаждением, причмокивая толстыми губами, и слу-
шал, о чем говорят меж собой женщины.

— Дай бог тебе, Надя, и второго хорошего мужа,— желала
ей Лида.

—• Я найду себе подходящего. Я из любого сделаю кар-
тинку. Если отощалый и обносился, откормлю его, наряжу и
обласкаю. Но пить и курить не дозволю. Как целовать дым-
ного? Как? Он к тебе, а у тебя с души воротит от его угара.
Не дозволю... А любить я умею. Да еще как,— Надя томи-
тельно потягивалась на койке всем телом.

— Мой большак, не буду хвастаться, и в хозяйстве цепкий,
и из себя неплохой. И на войне страшно героический. Дни
п ночи рубится с белыми. Вернется, будем женить парня,—
заглядывая в прикрытую лишь занавеской дверь женской по-
ловины, к слову вставил Тихон, которому здесь очень уж при-
глянулась Надя.

—А где твой меньшак? — поддела его она.— Тот где ге-
ройствует? В лесах да на больших дорогах?

— Кто его знает, где он. Может, одумался уже и следом
за братом подался к красным.

— У красных воевать надо, а не разбойничать,— заметила
Надя.

— Война из него и вышибет всякую дурь. Я не об этом
сыне, о большаке говорю. Дождись. Вернется, придем сва-
тать,— вытирая подолом нижней рубашки мокрую бороду,
напрямую сказал Кусков.

— Пока героический вернется да пока вы усватаете, у меня
во дворе в песочке уже двое маленьких будут играть. Спасибо
за честь, Тихон Кузьмич,— ответила Надя.

Кусков обиженно хмыкнул, лег в постель и с обиды сразу ж
захрапел. Вяло шаркая об пол войлочными котами, в комнату
вошел фельдшер и подсел к Наде на кровать.
—> Дай, милка, я тебя посмотрю.

— Или еще не насмотрелся? — упрямясь, громко кричала
глухому старику Надя.— Ты меня, Исай Исаич, сегодня уже
раздевал. Забыл, да? Ну тебя!

— Когда это? Разве что утром? А на дворе теперь полдень.
Снимай, снимай кофточку,— упрашивал фельдшер.— Я трево-
жусь за сердце и легкие.

Оголившись до пояса, она подставила ему спину. Измучил
Исай Исаевич ее последнее время. По три раза подходит за
день с трубкой, хотя решительно ничего не слышит в нее.
И всегда оправдывается перед больными:

— Я не слышу, но все чую. Биение, дыхание и всю функцию
внутри. Я самому Нахимову давал капли в Севастополе.

Корабинцы если когда-то и знали, кто такой Нахимов, то
давно уже забыли. Но все равно удивлялись, становились до-
верчивее к своему исцелителю и называли его доктором.

Исай Исаевич на минуту задумался и сделал серьезное
лицо. Оно у него расплылось от отечности и дряблости. Сразу
и не разберешь, где кончается рыхлый нос, где начинаются
мясистые губы. И пухлые уши приросли к голому черепу.

— Сердце вроде бы...— многозначительно покачал фельд-
шер головой.

— Не мудри, доктор. Сердце у меня, как колокол отсчиты-
вает. Сама умею пульс ловить. Выпускай меня из этой клетки.
Я соскучилась без ребят. Оттого и волнение в груди. Вы-
пускай,— капризничала Надя.

— Ну что ж, это хорошо. Ложись, отдыхай,— не расслышав
ее, сказал доктор, тяжело поднимаясь с койки.

—• Ой! Никакой силушки. Помоги, Исай Исаич, руки про-
сунуть в рукава,— бесстыдно улыбаясь, Надя подала ему рас-
шитую белую кофточку, которую надевала на день, чтоб и
в изоляторе быть нарядной. Мало ли ходит мимо окон народу.
Хворь хворью, а вид видом.

Фельдшер взял кофточку и суетливо стал помогать Наде
облачаться в нарядное.

— Не озоруй. Кем помыкаешь,— упрекнула ее Лида.— По-
жалей хоть старика.

— Эти мужики и за шаг до могилы хорошеньким подмар-
гивают. Чего его жалеть. Помудрую, может, скорей отпустит,—
оправдывалась Надя.

Фельдшер не стал тревожить Лиду, ушел на мужскую
половину изолятора. Там в постели завозился Кусков. Он-то
не теряет даром времени. Круглые сутки отсыпается. А что
ему? К скотине, что ли, вставать, конюшню и хлев чистить?
С этим жена управляется. Харчи она сюда носит каждый день.
Ешь да спи. Дома лишнего часочка не полежишь за хозяй-
ством.

Тихон охотно давал осматривать себя и просил фельдшера:

— Ты, Исай Исаевич, всего меня почини. Меня геморрой
изводит. Когда в Москве еще при царе вырезал по знакомству
за телушку, как на костре сидел. Так снизу жгло. Думал, от-
мучаюсь после операции навсегда. А он, геморрой, через два
года на самом донышке опять народился.

— Могу, могу выписать хоть сегодня. Не ропщи,— отозвал-
ся Исай Исаевич, нащупывая у него пульс.

Повод наведаться в лечебницу нашелся у Федора серьез-
ный. В комбед донесли, что у фельдшера в квартире до сих
пор висит портрет царя. Это надо было немедленно проверить.

Раздобыв орехов, которые Лида любила больше всего на
свете, Федор сложил их в мешочек, сам сделал ореходавку
и отправился в лечебницу. А что еще Лиде понести? У Бурано-
вых все есть. Бураниха не скупа. Не обидит приблудшую сноху.
Но орехов в селе ни у кого нет. А от них быстро идут на по-
правку.

Перво-наперво Федор разлетелся было в изолятор. Но Исай
Исаевич стал у порога и преградил путь:

— Нельзя. Заразишься. И по предписанию не велено ни-
кого пускать к больным.

—• Предписание я сам составлял. Мне нужно к жене сроч-
но и обязательно.

— Повешусь в дверях, но не пропущу. Подхватишь инфек-
цию. Говорите через окно. Это я разрешаю.

Но все окна изолятора смотрели на улицу. Не мог же Фе-
дор вступать с женой в переговоры на глазах у людей.

На фельдшера никакие уговоры не действовали. В лечеб-
нице он чувствовал себя неприкосновенным, как солдат на
посту.

— Тогда идем, товарищ доктор, в квартиру. Посмотрим,
какими портретами ты ее украшаешь,— одним махом превра-
тился из просителя в грозного начальника Пуляков.

Фельдшер без отговорок провел его в свою светелку. Стены
в ней были голые. Только в углу висела огромная для такой
комнатки икона с Иисусом Христом.

«Неужто наговор? Или успел уже снять? — стоя посреди
чистой светелки, соображал Федор.— Но и гвоздей в стенах
нигде нет. А люди говорят, что сами не раз видели Николашку».

Нырнув под икону, Федор вытаращил глаза в полумраке
и чуть не ткнулся губами в сложенные руки царя. Перевернул
икону, и тут бывший император и фельдшер встретились взгля-
дами, полными тревоги за свою судьбу.

—• Ты что, по очереди молишься на них? Днем на отца
небесного, ночью на этого тирана? — подступил Пуляков.

Исай Исаевич загородил собою портрет, как перед тем
дверь изолятора:

— Хоть стреляй, не подпущу к царю. У вас свои есть
вожди, молитесь на них. У меня свой божий угодник. Я самого
Нахимова врачевал! Мой сын в лейб-гвардии при дворе был!

— Ну-ка пусти, Исай Исаич,— Пуляков отстранил фельд-
шера плечом и сорвал портрет царя.

Фельдшер сел на стул, закрыл лицо руками, всхлипывая,
затрясся всем телом. Федор стоял перед стариком и думал,
что с ним делать. По-хорошему, арестовать бы да проводить
в ЧК. Но стоит ли связываться? Пусть уж в тоске по крово-
пийце Николашке сам по себе сходит с ума. И все ж это прав-
да, что он служил при Нахимове.

— Передай Лиде от меня,— Федор положил на стол мешо-
чек с орехами и вышел из светелки.

37

Отбившись от ополченцев, отряд Буранова завернул в пер-
вую попавшуюся на пути деревню и подъехал к избенке, на ко-
торой хлестко хлопал красный флаг. На порог выскочил паре-
нек в кошачьей шапке. Он с настороженным любопытством
во взгляде замер на месте, соображая, что это за оказия.
На вороном жеребце, как рыцарь в доспехах, во всем кожа-
ном сидел с саблей на поясе, наверно, большой командир.
Или сам командующий губернией. И шапка, и пиджак, и кра-
ги, и перчатки с отворотами — все на нем хромовое. Нет, краги
яловые.

— Председатель комбеда или главней? — с усмешкой спро-
сил паренька этот кожаный.

— Секретарь я. Свеклин. А председатель с обоими комму-
нистами уехал в волость мятеж давить. Опять кулачье под-
нялось.

— Бегом сзывай сюда сочувствующих. Мы из Рязани.
Дело есть. Чтоб через полчаса все тут были,— сказал другой
кавалерист. Тоже с командирским видом, но попроще собой.
И рукав правый окровавлен до локтя.

— Понял, что сказано? — спросил его Буранов.

— Ага. Только дайте взглянуть на ваш мандат. Нам велено
провер ять,‘—робко попросил секретарь.

— Вот наш мандат,—наполовину обнажив и вновь вогнав
в ножны шашку, ответил Буранов.— Валяй быстрей... Ребята,
помогите ему,— кивнул он двоим всадникам.

И те направились с ним вдоль улицы. Часть повстанцев
осталась в седлах, а часть спешилась и вошла в избу перевя-
зать раны, а заодно и обдумать, что делать дальше. Осталось
от отряда двадцать два человека. Самые надежные. Кому
некуда и незачем бежать. Вернется домой — поставят к стен-
ке. А тут — сегодня неудача, а завтра, может быть, гнев божий
и людской загонит в землю всех большевиков. Если примет их
земля.

Перевязавшись . запасенными бинтами, повстанцы стали
держать совет. За столом — Буранов, Терехин, Ватников и
анархист в бобриковом пиджаке с чужого плеча. Остальные
парни и мужики из богатеньких примостились на подокон-
никах и расселись на лавке.

—• Чего ж нам с такими малыми силами по деревням
гонять. Не лучше ль потихоньку пробиваться к Рязани? Как
распалится там восстание, и мы подоспеем на подмогу,—
осторожно советовал Ватников.

— Круг Рязани, ребятки, заградительные отряды сторожат.
Заметят и расчешут нам головы клинками. Нам и тут хватит
дела,— отозвался Терехин.— Слыхали, что секретарь сказал?
В волости мятеж. Значит, началось уже. По деревням скакать
мало смысла. А в волостях надо разогнать все комбеды. И пе-
ретряхнуть Советы. Посадим в них домовитых мужиков,
и пусть держат порядки Февральской революции.

— Мудро! Погуляем тут,— поддержал его анархист, подняв
крючконосое живое лицо.— Тут вольней разгуляемся! В селах
солдатки и девки справней, чем в городе. Харча и самогона
больше. И безопасней.

— Опять ты за свое, гуляка?! Солдагки, девки, самогон.
А где ж твоя политика? Нам жизнь надо выправлять. Поруган-
ную правду вызволять. А не услаждаться в набегах. Еще хоть
мукнешь об этом, прогоним! — жестко бросил ему Буранов.

—* Волости трясти идем. Антон толкует правильно.

* Уезды не осилим. А волости нам по плечу. Народ за нас.

— И добровольцев залучать будем. Конных и пеших. За не-
делю армию соберем!

— А за баловство и насильничанье — к стенке!

Дружно держались за свое домовитые. В этих верил
Буранов. Серьезный народ. И неотступный. Им пятиться назад,
что в могилу. Десяток таких за эскадрон не променял бы.
И натурой сильны, и телом крепки. Лавка трещит под ними!
Купец рыхляк против кулака. Кулак, как бык, жилист. Боль-
шевики малюют его с брюхом, а кто видел у мужика брюхо?
— Спасибо, братцы, за совет и верность. Ударим по во-
лостям! Выпустим из них большевистский дух! И вернем России
свободу,—пристукнув об пол шашкой, сказал Буранов.

—1 По волостям так по волостям,— нехотя согласился Ват-
ников.

Его тянуло ближе к Рязани. Чтоб сбежать домой. А там
захватить деньги и махнуть в Самару к теще. Спокойно пере-
жить эти гиблые времена и вернуться, когда все образуется.
А Бурановы — они образуют. Их в России наберется немало.
Бежать, только бежать. При таком богатстве да лишаться го-
ловы? Дурость.

Около избы уже собралось человек десять крестьян. Бура-
нов вышел к ним, обратился к вернувшемуся секретарю:

— Это и есть ваша верхушка?

— Да, самые сочувствующие, товарищ начальник. Но дед
Качурин не придет. Живот сорвал. Охает на полатях,— вино-
вато докладывал Свеклин.

— Кому ж вы сочувствуете, земляки? — укоряюще спросил
Антон бедняков, одетых и обутых кое в какие обноски.

— Кому? — удивился проворный бородатый старичок.—
А большевикам. За землю и за подходящие для нас декреты.

— Нам теперешняя власть способная. Потому и сочувст-
вуем ей,— бойко высказался и секретарь.

— Это кому — вам? — переспросил его Буранов.

— Крестьянам. Бедным и средним. А богатым она не
кажется. Загребистые руки обрубает. Оттого они и звереют,—
ответил за Свеклина мужчина в перешитом из шинели пид-
жаке, по виду бывалый служака.

— А если мы вам обрубим за угодничество комиссарам ру-
ки? — угрожающе смерил его взглядом Ватников.

—• Другие руки вырастут в деревне, чтоб ликвидировать
таких, как вы,— подергивая контуженной головой, раздражен-
но огрызнулся служака, поняв, что это за гости.

— Что зря тратить время на красных прихлебателей.
К оврагу их! — уже нервничал от нетерпения анархист.

— Миша, пора кончать!.. — настаивал и Ватников.— Они
не последние на нашем пути.

У ворот ближних дворов уже стояли бабы и старухи и,
не отходя ни на шаг от изб, смотрели, что делается
у комбеда.

Буранов тяжелым взглядом взвешивал серых, но языка-
стых лапотников и думал, как с ними быть. Рычат-то они от
голода и нищеты. А потворствуют большевикам по слепоте.
Оттого и занялась вся держава огнем. Что ж их казнить...
Россия велика, но от войн да от мора обезлюдела. Пусть
172
живет это нищее хамство. А то бабам не от кого будет рожать.
И запустеет несчастная русская земля.

—* Секретарь! Принеси-ка вон тот лагун,— увидев во дво-
ре комбеда под телегой ведерко с дегтем, послал Буранов
паренька.

Тот принес ведерко, недоумевая, что хотят делать с дегтем
бандиты.

—< Ребята, вымажьте языки и морды этим пособникам
красной нехристи. Пусть посмотрят на себя и убедятся, кому
они стали сродни, человеку или черту,— придумал Буранов
наказание.

Анархист, Ватников и Терехин охотно принялись за дело.
Окуная лопатку в ведерко, Антон проворно выхватывал ее,
чтоб напрасно не стекал деготь на землю, и размалевывал
озлобленно ворчавшим на него беднякам лица и языки и при-
говаривал распевно:

— Грех принимаю на душу, родненькие. Вам, холуям, так
и надо. Благодарите еще за нашу милость. Валяться бы вам
за пособничество комиссарам в глухом яру.

Анархист с удовольствием расписывал лицо, бороду и усы
старику. Тот отплевывался и стыдил повстанцев:

— Эх, шакалье вы лесное. Над кем змываетесь? Кого стра-
щаете? Народ? Да он вас соплей насмерть пришибет. Охаль-
ники непутевые!

— За то и мажем вам языки, чтоб не брехали на своих
спасителей,— ответил ему Буранов.

—• Спа-си-тели!.. Нацепили оружию и мотаются по округе.
Душегубы вы, а не спасители,— не унимался почерневший от
дегтя старик.

— Папашенька, не мурзись. Лучше расскажи, как ваш
комбед хозяйственных мужиков разоряет. Чай, и сам стара-
ешься до седьмого пота. Штаны вон суконные напялил. А с
кого их стянул? — уличал его Терехин.

— Старались и будем стараться для своей власти. Она
вырвала нас из лап богатеев. И вы, спасители, из той же
породы. По мордам видать вас, обожравшихся! — угрюмо ото-
звался служака.

—» Закрой, агитатор, рот. Привыкли кукарекать на митин-
гах. А ну, подставляй рожу! — подступился к нему с ведерком
Ватников.

Служака пинком поддел ведерко, из него шаркнуло Ват-
никову в лицо и на кожанку. Отскочив назад, он выхватил
револьвер и выстрелил в служаку. Тот качнулся вперед и,
запрокинувшись назад, свалился на порог избы. Уже разукра-
шенный секретарь бросился на Ватникова, истерично крича:
— Стреляй и в меня, мерзавец! Все равно не уйдете от
красного террора! Всех пустят на распыл! Всех!!!

— Вон, щенок! — схватив паренька сзади за воротник,
анархист ударил его о дверной косяк головой и швырнул оглу-
шенного на пол.

— Хватит с ними возиться. И так хороши. Чертям не усту-
пят. По коням! — приказал Буранов своим и обратился к при-
тихшим черномазым от дегтя сочувствующим.—Ваших боль-
шевиков везде уже распугали. И в Москве, и в Питере, и во
всех Советах. Если и дальше будете слушаться этих красных
апостолов и промышлять реквизицией, вернемся сюда и пого-
ворим с вами серьезней. Комбед ваш распущен навсегда. Не
смейте снова собирать его.

Анархист подъехал к углу избы с ветреной стороны и за-
жег соломенную крышу. Пламя лениво поползло кверху.

Повстанцы выехали из деревни и направились в волостное
село. Но из лесу вывалил конный отряд и увязался за ними.
В одном из передних всадников Буранов узнал Ковалева и не
решился вступать в бой. Вымахнув на большак, стал отрывать-
ся от преследователей. Скакавший рядом с ним Ватников,
вдруг выгнулся дугой и свалился на дорогу. Об него споткну-
лась лошадь анархиста, перелетела через голову. Пуля настиг-
ла еще одного, и он скорчился в седле.

— Ребята! Из обрезов их! Из обрезов! А то перебьют
нас,— кричал Буранов.

Повстанцы отстреливались на скаку, но ополченцы не от-
ставали. Вперед вырвался Игнашка Степин. Машет ятаганом
и орет в дурацком восторге что-то несуразное. Никто не по-
спевал за ним. Даже Ковалев. Дворянчик избегался за эти
дни и потому уступал молодому жеребцу Степина.

Отряд Буранова сошел с дороги и широко рассыпался по
полю. Около часа держались у него в хвосте ополченцы. Но
так и не настигли. Человек шесть подстрелили, остальные за-
вернули в лес и скрылись.

Передневав у болотного урочища, повстанцы к вечеру вы-
шли на правый берег реки Пры и двинулись в Касимовский
уезд. Тут дышалось полегче —во многих селах и деревнях
хозяйничали мятежники. Но дня через три Красная Армия,
отряды Кулебянского и Выксунского горных заводов я Му-
ромской верфи разметали их и разбили.

У Буранова осталось с десяток людей. Ночью в лесу под
скулеж надоедливого ветра долго обсуждали, куда податься
искать свою судьбу. К рассвету решили, что Рязанщина —
снулая губерния, народ тут тяжел на подъем, то ли дело Там-
бовщина. Там чуть не каждая деревня—крепость повстанцев,
чуть не каждый Совет — эсеровский штаб. Туда и надо про-
биваться.

Пробивались большей частью ночью. Земля уже твердела
от легких холодов, но была еще жива под копытом и потому
не гулка даже на дорогах. Она пока только копила в себе
зимние звоны.

Буранов вспоминал о доме, о Лиде. И подумывал, не пере-
тянет ли ее к себе Федор. Она податлива, как березка под
топором. От робости податлива. Всю жизнь боится, как бы не
обидеть человека. Никого никогда не обидела. Она и по своей
тени ходит на цыпочках. «Нет, к Федору Лида не вернется ни
за что. Разве она после меня захочет его. Никогда!»

Рядом с Бурановым неотлучно ехал Терехин. Друг без
дружки они скучали. Потому что скучали по дому. Из кора-
бинцев их осталось лишь двое.

38

Возвратившегося из похода Ковалева в Рязани назвали
беспартийным рыцарем революции. От такой чести у него весь
день будто плясал в груди рысак. И Вася сказал тогда себе:
«Быть мне красным полководцем! Только бы не зазнаться.
А то приеду в Корабино и никого, кроме себя и Кати, не узнаю.
А революция любит простоту и равноправие».

Под вечер заметанные с ног до головы грязью, похожие на
болотных бесов, ополченцы въезжали в село. Даже Ковалев
привез на себе пуд грязи. И в сапогах, и на одежде, и на
теле. Одни лишь отращенные в походе усы безупречно чисты.
Уж их-то Вася находил время и возможность холить. И все
ради того, чтобы у молодой жены сердце зашлось от его герой-
ского вида.

Катя как увидела мужа с усами, так и обмерла:

— Васенька! Где тебя подменили? Теперь нам никакой
веник не нужен в доме.

Но присмотрелась, смирилась:

~ Ладно, пусть растут. Хоть и буроватые они у тебя, да,
может, дозреют.

—* Это я их продымил, скучамши по тебе,— защищал свое
сокровище Ковалев.— А вообще-то они у меня, как медные.
Отмоюсь, тогда посмотришь.

Общая баня дымилась и парила всю ночь. И, лишь про-
глотив воз дров, заглохла на рассвете.

Ночью же в вырубленном парке рядом с могилой Емельяна
Филатова и комбедовца, погибшего в схватке с бандой, вырыли
новые могилы. Теперь их стало пять. На гробы подходящих
досок не нашли. Пуляков велел разобрать у Антона Терехина
совсем еще новый забор.

В полдень похоронная процессия двинулась к парку по
центральной улице. Траурный ритуал Пуляков с Лексановым
продумали от начала и до конца. Впереди трое подростков
несли на головах крышки гробов. Затем шел отряд ополченцев
на конях при оружии. Чуть в отдалении тихо двигались с гро-
бами три одноконных телеги. Дуги на лошадях были увиты
полосками черного сатина. В хвосте подвод брели родствен-
ники погибших. Далее следовала дружина во главе с Пуля-
ковым. И замыкала шествие пестрая колонна корабинцев, впе-
реди которой выступал Григорий Лексанов с флагом, окайм-
ленным черной лентой.

Когда кавалерия поравнялась с домом Ивана Кулика, из
калитки вся в черном выбежала его мать и, держа за концы
развевавшийся за плечами платок, устремилась к коню своего
сына. Схватила жеребца под уздцы, повисла у него на шее,
и тишину пронзил дикий вопль. Следом за ней прибежала
вся семья — жена Ивана, дети, сестры, братья и отец. Обсту-
пили сидевшего на их коне Игнашку Степина с ятаганом на
боку и завопили почти все, в скорби обнимая друг дружку.

Тут же прорвало семьи троих погибших ополченцев и при-
тихших было в конце колонны родственников повстанцев. Ко-
лонна слилась с дружиной, и вся эта смешавшаяся масса
выла, стенала и охала. На церкви ударили в колокол. И медь
зарыдала протяжно и тоскливо. Это псаломщик по просьбе
верующих провожал до могил колокольным звоном погибших.
Отпевать их Ковалев с Пуляковым не велели. А звонить до-
зволили.

Громче всех причитали мать и жена Ивана Кулика.

Игнашка, прикрывая рукой ятаган, на который незря-
чими от слез глазами уставилась Куличиха, терпеливо упра-
шивал ее:

— Мамаша, отойди. Конь строгий, затопчет. Посторонись,
посторонись маленько.

Но та не отпускала жеребца. Она его два года прикармли-
вала отрубями и пареным овсом, чтоб быстрей входил в силу.
И конь признал свою хозяйку, спокойно стоял перед ней.

Процессия остановилась.

Вопли раздирали толпу. У гроба чья-то мать-старушка в
обмороке запрокинулась назад на руках у людей и онемело
смотрела в ослепшее небо.

Пуляков, стараясь навести хоть какой-то порядок, велел
дружине утешать родственников погибших. Но людям надо
было выплакаться, чтобы немного облегчить переполненную
слезами душу. И они выплакивали эти слезы. А Федору не
хотелось, чтоб мироеды видели, как страдает народ от таких
утрат. Пусть враги видят на лице пролетариев только нена-
висть к контре и преданность революции.

Он пробрался к Ковалеву и велел ему приготовиться дать
по его команде салют, а потом всем отрядом запеть «Вы жерт-
вою пали...»

— Скорбящие товарищи и граждане! — став у задней те-
леги с гробом, обратился Федор к толпе.—Мы провожаем в
последний путь отважных сынов республики. От имени всего
села мы говорим им: «Дорогие герои! Пусть вам пухом будет
русская земля! А мы, оставшись в живых, доведем революцию
до всемирной победы». Салютуем вам, дорогие, за храбрость
и за преданность власти Советов... От-ряд!.. — протяжно ко-
мандовал он, подготавливая к залпу толпу.— Пли!

Десяток поднятых кверху винтовок ухнули в небо. Рыдания
стихли; Отряд Ковалева запел:

Вы жертвою пали в борьбе роковой...

Песню подхватила расстроенная, но кучно державшаяся
дружина. И процессия тихо двинулась вперед.

Родственники ополченцев и некоторых повстанцев смеша-
лись между собой и шли все вместе, бережно поддерживая под
руки кто кого. Федор был недоволен этим. Но как их разъеди-
нить? Они сейчас слепы и безвольны от горя. И все же так
нехорошо. Горе горю рознь. Одни отдали жизнь за рабоче-
крестьянскую власть. А другие за что?..

Но вмешиваться он не стал.

Колокол еще надрывался тоскливым стоном. Но песня уже
пронимала народ траурно суровым настроем.

Через полчаса в парке над могилами снова, теперь уже
троекратно, прогремел салют.

Происходило все это в день первой годовщины Октябрь-
ской революции.

39

После кризиса Лида быстро пошла на поправку и стала
на ноги. Но какой-то новый недуг вернул ее в лечебницу и
уложил на ту же кровать. Сколько ни старался Исай Исаевич
дослушаться, что у больной сдало в груди, так и fie смог опре-
делить. Похоже на воспаление легких. А может, и еще что-то.
Ухо не берет сигналы бедствия ослабшего организма.

Признав свое бессилие, фельдшер предупредил об этом не-
навистного ему Пулякова. Федор тут же настелил в тарантас
покойного деда Емельяна сена, бережно уложил на него жену
и отправился в Рязань.

Лида от слабости всю дорогу молчала. Только прижимала
к груди маленькую, в ладонь, иконку с богоматерью и, со-
бравшись с силами, горячо нашептывала ей: «Пречистая! Не
прощай меня, грешницу» Но вступись за деток моих. И убереги,
пресвятая дева, от Кары господней Мишу и Федю. Они за-
блудшие, но оба страдальцы. Пущай живут».

— Вразуми их — и враги друг другу братья на земле,—
нечаянно проговорилась она.

— И какие нам братья те же мироеды или интервенты? —
оглядываясь на подавшую голос жену, возразил Пуляков,

—• Про интервентов не знаю, но домовитые — братья во
христе и по крови,— тихо отозвалась Лида и поманила мужа
к себе пальцем.

Он наклонился к ней.

—• Это господь бог наказал меня за твои страдания.
Прости, Федюшка. Прости, если можешь. Успокой хоть перед
смертью. Извелась я думами о тебе.

Устав от слов, Лида притянула Федора слабой рукой к
себе, поцеловала в выбритую щеку и отвернулась в сторону,
чтоб больной дух не шел ла него: может, она заразная.

— Не тревожься, Лидуша. Коли в себе силы для жизни.
Все обойдется;. Я строго накажу врачам. Так и знай... А мы
всегда помиримся.

Укрыв ее теплее, Федор пустил на всю рысь широкогрудую
Сивуху, отбитую у банды братьев Гуровых. Эту лошадь почти
в один голос присудил ему сход» Даже кулаки и подкулачники
не роптали. Отмолчались справедливости ради. Хоть Пуляков
и лиходей для них* но в свой двор ничего не тянет. Мерина
у него извели по злобе» А без тягла крестьянин не пахарь.

Оборачиваясь назад, Федор беспокойно всматривался в ли-
цо Лиды. Что-то синюха пошла по телу. И- ногти уже темнеют.
Не обмерла ли?

Приложил ладонь ко лбу — чуть теплый. А до этого горел.
Синюха — опасная штука.

— Чего ты?! — открыв глаза, испуганно прошептала Ли-
да.— Боишься, Федюшка, не довезешь меня?

— Так я. Хотел узнать, есть ли жар. Нету. Зябко тебе?
А сегодня не холодно. Давай руки потру. Кровь надо разо-
гнать... — забеспокоился Федор.

Она высвободила из тулупа руки. Федор обнажил одну
выше локтя и начал осторожно тереть шерстяной варежкой.
Синяя кожа сначала побледнела, потом зарозовела и стала
такой, какой всегда была у здоровой Лиды. Федор принялся
178

за вторую руку. А сам думает: «Водкой бы тело натереть.
Кровь уснула. Ни грева, ни жизни уже не дает. А спиртом
еще бы лучше распалить кровь... Неужели не отдышится Лиду-
ша?! Отойдет. Разве ж можно, чтоб такая молодая... Врачи
отходят. Настрого им накажу. Глаз не спустят с нее... Нет,
переможется Лидуша. Переможется. Дадут лекарства, и от-
цепится хворь».

Положил в больницу жену и не уезжал домой до тех пор,
пока не убедился, что ей стало лучше. Лиду навещали мать
и свекровь. Бурановой полюбилась новая сноха. И послушна,
и боголюбива, и в работе скорая. С такой ладить легко.

Лида надеялась выжить, но готовилась и к смерти. Все
думала, куда попадет тогда ее душа, в рай или в ад. И ти-
хонько роптала на бога. Что ж это он не придумал ничего
похуже рая и получше ада. Нельзя же так с людьми. Про-
грешился — вечно кипи в смоле. И на небе не вся правда.
Федя тоже в рай не угодит. Слишком много злобы у него на
всяких недругов. А нужно б его простить. Он хоть и суров,
но натурой дитя. Мише и подавно не видать небесного бла-
женства. Руки кровью замарал. Господь бог только Васю Ко-
валева помилует за голубиную душу. Хоть у него тоже руки
не чисты. Он по нужде кровь чужую проливал. И свою не
жалел. Этот станет любимцем у архангелов. И там будет ве-
селить гармошкой праведные души... Феде бы Надю в жены
взять. Она вся мужняя. И все на людях. «А я наполовину
мужняя, наполовину богова. Но тоже от мира не за занавес-
кой жила. Пожить бы еще с Мишей. Или хотя б на том свете
свидеться с ним. Его я и мертвая буду любить...»

Три дня Лиду изводила лихорадка. На четвертый утром
отпустила. Подозвав к себе одну из товарок по палате, она
с трудом прошептала:

— Солнце какое нынче. Хоть взглянуть бы напоследок на
белый свет... Передай Феде иконку, чтоб сберег для Васярки
с Наташей. Больше уж не увижу их... Пусть обрядят меня в
репсовое... А теперь помолчите все. Я с богом побеседую, если
он отзовется.

Весь день Пуляков бегал от больницы к моргу, от морга
к больнице. Никак не мог вытребовать труп Лиды. И тут и там
слышал один и тот же ответ:

— Нельзя забирать. Эпидемия. Испанка и дифтерия была
у вашей жены.

—• А вы сбрызните ее дезинфекцией. Испанкой она уже
переболела. А против дифтерита сбрызните. Сбрызните, това-
рищи,—не напирал, а упрашивал обомлевший от горя Федор.
И упросил.

Схоронив Лиду, Федор от тоски и ночного одиночества стал
дичать. Людей не сторонился, но все время молчал. Лишь
перед Васей Ковалевым изливался иногда:

— Думаешь, она не каялась? Каялась, да еще как. Если б
ты знал, что перед смертью сказала мне Лида. Если б ты
знал...

— Она всегда только душой говорила,— участливо поддер-
живал Вася друга.

— Точно. Только душой. Пусть хоть с другим бы, но жила.
Она б и меня краешком сердца любила. А я Лидушу всем
сердцем...

Выждав неделю и убедившись, что он не заразился от же-
ны, Федор пошел к матери Мишки Буранова отбирать своих
детей. Взвинтился еще дорогой и ожесточился: «Пусть только
Бураниха не отдаст Наташу с Васяркой. Пришибу кулачку
в ее ж доме».

Но Бураниха встретила его добродушно и не возражала
ни в чем. Лишь убеждала терпеливо и рассудительно:

— Сейчас, сынок, Васярку не дам. У него после ушиба
грудь еще слабая. А Наташа одна затоскует без него. Пусть
пока живут у меня, а гуляют к тебе хоть каждый день. И ты
заглядывай сюда. Не к нам, к детям. С Мишей вы враги, а со
мной, с бабой, что враждовать. Меня от загнетки ни к какой
политике не тянет. Спасибо вам с Лексановым за милость,
что хоть корову и одну лошадь оставили во дворе. Я в
годах, но хозяйство еще сама подыму. Нам не привыкать
пахать.

Держа на коленях Наташу, Федор сидел в почетном месте,
в красном углу, и взглядывал на крепко сбитую Бураниху:
«Пятьдесят уже ей, а иного мужика запорет в работе. Здорова.
Что Мишка, что она. И лицом, и рассудком, и фигурой. Только
тот горячей. А эту охладили годы».

— Деньков несколько поживут у вас и заберу обоих. Чего
им при отце сиротствовать.

— Там видно будет. Поправится Васярка, что ж... А сам-то
здоров? Заметно сдал. Затужил, наверно... Мужиков опять
берут из села на войну. И тебя не минует. Разве тогда твоя
мать прокормит ребят? Самой не прокормиться. Подумай,
Федя,— убеждала Буранова.— Хотим иль не хотим мы этого,
но Васярка и Наташа породнили нас с тобой. Мальчонка на-
шей крови. Потому и болею за него. И девчонку жалко. Ведь
Внукова сестренка. Подумай, сынок.

— Все обдумал. Разлучать их друг с дружкой я не дозвэ-
лю. Заберу обоих немного погодя. А воевать уйду, малышей
без присмотра не оставлю. У меня жива своя мать. Хоть и
бедное, да есть свое хозяйство. Проживут. А с Васяркой мо-
жете родниться. Но меня упаси бог от такой родни. Играй,
Наташенька. Скоро приду за вами,— поставив на пол дочь,
сказал Федор.

Придя от Буранихи домой, Федор затащил из сеней в при-
хожую столярный верстачок и начал сгрогать доски для новой
кровати Васярке. В старой тесно. И Наташе хватит уже ка-
чаться в люльке. Пора переселить девчонку в кроватку. Оно
и надежнее—не вывалится сонная, и спинка в постели не
будет у нее кривиться.

Строгает и прислушивается. Опять загудела изба. Да как
нудно гудит. Не нагудит ли новой беды? Вот еще наказание.
Нутро холодеет от этого замогильного завывания. День, два
не слышно, потом снова «у-у-у-у». А ночью как развоется, хоть
из дому беги. С ума сведет. Домовитые говорят, это черти
облюбовали Пулякову избу. Чтоб сжить его со света. А на кого
черти насядут — не отбрыкается. Сживут. «Ну, на мне и черти
рога обломают. Если они есть. Пусть так и знают»,— отвечал
Федор пугавшим его прорицателям.

Но сейчас не вытерпел. Положил на верстак фуганок и на-
чал внимательней вслушиваться, где ж оно зудит. К одной,
к другой стене приложится ухом. Вроде бы над потолком. Нет,
в углах. Снаружи.

Вышел во двор. И там — «у-у-у-у». Обшарил руками под
застрехой всю солому — ничего нету. В угол избы сунулся —
бутылка торчит горлышком наружу. Ветер им ловит. И в ос-
тальных трех углах тоже воткнуто в солому по бутылке. Вот
они и черти полосатые. Ну кто же, кроме кулаков, такую
штуку выдумает! Это они, прохвосты, хотели его, Федора,
нечистой силой запугать. Чего сами боятся, тем и других стра-
щают. Надо просмеять их на концерте. Выставить на стол все
четыре бутылки и сказать: «Кто надеется такой букой устра-
шить большевиков, у того в голове пусто, как в этих бутыл-
ках». Или частушками отхлестать со сцены полоумных затей-
ников. Еще лучше получится.

Услышав тихое призывное ржание в конюшне, Федор во-
шел туда и задал Сивухе корму — мякины ржаной. Хороша
кобылка, хоть и из бандитских рук. Эх, только бы век начи-
нать! И лошадь своя, и плуг настоящий, и борону железную
собрал. И земля такая добрая досталась. Не умри Лидуша
да вернись в свой дом, как бы зажили... А то что она видала?
Не износила ничего нарядного, не съела ничего сладкого.

Взял скребок и стал чистить Сивуху.
40

Незадолго до годовщины Октября корабинская молодежь
послала четверых ребят на первый Всероссийский съезд ком-
сомола. Когда эти избранники вернулись из Москвы и расска-
зали, что собственными глазами видели, собственными ушами
слышали вождя революции Ленина и многих других знаме-
нитых товарищей, Вася Ковалев немного взгрустнул. Не от
зависти к избранникам. Нет. Ему самому может позавидовать
любой парень. От обиды взгрустнул. Думал: уж он-то со сво-
им боевым отрядом побывал в самой коловерти советской
истории. Оказывается — ничего подобного. В самую коловерть
угодили зеленые комсомолята.

Однако Вася мужественно перенес обиду, поздравил встре-
тившихся ему на улице всех четверых счастливцев и покро-
вительственно похвалил их:

— Вы вполне сознательные хлопцы. Но пока жалкие оди-
ночки на селе. Давайте строить массовый комсомол. Агитнем
весь культурно-просветительный актив и мой гарнизон. Такой
союз коммунистической молодежи сгрохаем! С контры от
страха штаны сползут...

Среди делегатов комсомольского съезда был Семен Кузен-
цов. Он учился в городе и выучился чуть ли не на инженера,
а на родину, в село, приехал по случаю голодного времени.
Не успел он появиться в селе, как стал культурником. Ковалев
вернулся из похода, а тут в нардоме уже новый молодежный
вождь. Семен оказался компанейским парнем, и Вася быстро
сошелся с ним.

Комсомольцам понравилась идея Ковалева. И они напра-
вились в комбед к Пулякову за советом. Выслушав ребят,
Федор без раздумий дал им задание:

— Пишите объявление и сзывайте к вечеру всю молодежь.
Вовремя Вася надоумил нас. Он может не только молотком
по наковальне. А остепенится, наберется поболе ума, тогда
еще и не такие идеи произведет...

Истопник так накалил в комбеде барский камин, что мо-
лодежь истомилась от жары. Но никто не догадается снять
шубу или пиджак. За председательским столом млеют от жары
Пуляков, Ковалев, Лексанов, Яшаня Киселев и сбоку при-
мостившаяся у стола Надя с протокольной книгой в руках.
Григорий велел строчить без передышки. Чтоб и это событие
помянулось когда-то добрыми словами.

Семен Кузенцов полный час расписывал в самых что ни
на есть живых красках комсомольский съезд. Молодежь так
заслушалась, забыла даже о семечках. Надя вся разомлела
от долгого рассказа. Будто сама побывала на съезде и отхло-
пала там руки. Даже чувствовала, как горят ладони, и пред-
ставляла каждого московского оратора. Конечно, все они в
столице умные, молодые и красивые. Как сам Семен. Вот уж
хороший парень... Культурный. Кашляет в кулак, сморкается
в платочек. Говорит разумно. И похож на городского. Ребята
вон сидят с темными, обветренными лицами. А у этого личико
белое, как у девушки. Только на щеках до самых скул отрастил
бороду. И называет ее бакенбардами. Может, это и бакенбар-
ды, но так себе, невзрачные. Серые. Пушатся, как шерсгъ
у кота. А чуб у него светлый. Вполне приличный.

Надя всмотрелась в одно окно, в другое, в третье. Вот там
за стеклом торчат бороды так бороды. В такой бороде мла-
денчика можно спрятать. Это папаши пришли подслушивать,
куда заманивают их несмышленых сынков и дочек. Хоть беги
да закрывай ставни от посторонних глаз. А совсем стемнеет,
весь комбед облепят мужики и бабы.

Федор не сомневался, что после такой расписной полити-
ческой картины, которую нарисовал Кузенцов, все повалят
в комсомол. Встав, он положил на средину стола чистый лист
бумаги с ручкой и предложил:

—• Начнем, товарищи, без дальнейших разговоров персо-
нальную запись. Кто за власть Советов, кто готов бороться
с мироедами и помогать Красной Армии, подходи к столу.
Потом спросим в уезде, если нужны будут заявления, стребуем
с каждого. Так и знайте заране,— Пуляков сел в кресло и
исподлобья посмотрел на окна, в которых виднелось несколько
физиономий.

В зале все чего-то настороженно выжидали. Некоторые
долго откашливались или возились на месте, делая вид, что
заняты чем-то. Кто сидел ближе к президиуму, старались не
смотреть на стол, где лежал под ручкой разлинованный лист
бумаги. Наконец, один паренек поднялся. Все повернулись
к нему. И на каждом лице было написано: «Вот он и первый
охотник». Но в тот же момент от остервенелого стука в раму
задребезжали оконные стекла.

— Костя, дуралей! Посмей только! Посмей! — краснея в
окне, гаркнул, как пароходный ревун, чей-то распахнутый зев.

И Костя не посмел. Уткнувшись взглядом в пол, сел на
свое место возле Кати Ковалевой.

Вася, тараща на Катю глаза, делает знаки, чтоб вышла
первой. У беспартийного рыцаря революции и жена должна
быть революционеркой. А она и не пошевельнется. Раздумы-
134
вает, что ли? Или не осмелится? А может, у нее замерла в жи-
лах кулацкая кровь?

— Так-таки никто из вас и не хочет строить сознательную
жизнь? — не дождавшись желающих, спросил Вася безучаст-
ную к этому событию молодежь. А сам не сводит с жены глаз.
И подмаргивает ей, и кивает. Но она — никакого внимания.
Вроде и не видит. А дома сама согласилась. Без уговоров.
«Ах, мироедская душонка! Приди домой. Приди...» — Если нет
ни у кого добровольной охоты, тогда за батюшку-царя давайте
голосовать,— выйдя из терпения съязвил Ковалев.

Из зала послышались голоса:

— Да я бы совсем с лаптями — в комсомол, но со двора
за это сгонят.

— Мне мой родитель саженную слегу показал и пригрозил:
«Если оборотишься в комсомольского богоборца, перебью
позвонок». И перебьет...

— Пусть только дотронется кто до комсомольца! Мы того...
Да знаете, что мы с ним сделаем! — вскочив, закричал Федор
на весь комбед. Так крикнул, что от всех окон отвалили досу-
жие. Этого и хотел он. Услышат, почешут затылки и других
предупредят.

— Стройтесь, девки, ребята, за мной. Меня тятя не тронет.
Разве что Вася поколотит за самовольство,— озорно улыбаясь,
сказала Катя и пошла к столу.

А сама прикрывает шею рукой. Расписалась и направилась
было обратно, но Пуляков задержал ее.

—• Это мы безоговорочно приветствуем. И благодарим от
комбеда и Совета,— пожал ей Федор руку.— Но нательный
крестик, Катя, отныне тебе носить не полагается.

— Из-за него я и боялась выходить,— призналась она.

Сняла с шеи крестик и вместе с цепочкой отдала Пулякову.
Семен Кузенцов громко захлопал в ладоши. Захлопала и вся
молодежь.

—* Катя, расскажи, как ты с отцом будешь бороться? —
прицепился к ней с вредным вопросом Игнашка Степин.

Но она не опешила. Нашлась, что ответить:

—• А чего ты меня попрекаешь отцом. Что я, или греюсь
под его крылышком? У меня муж — командир красного отря-
да. И потом — мой отец хлеб от власти не прячет. Свою лавку
закрыл еще до декрета, на батраках не катается. А против
таких кулаков большевики не имеют ничего. Об этом сам
Ленин сказал комбедовцам в Москве на Октябрьский
праздник.

Изнывая от нетерпения, Надя ждала своей минуты. Даже
пожалела, что не опередила Катю. Но и сейчас не поздно.
Гордо, насколько у нее хватило гордости, поднялась со стула,
взяла ручку и стремительным росчерком, как это умеют делать
только секретарши или страшно грамотные люди, вписала
в начатую Катей колонку свою фамилию. А потом сама пожала
руки обоим председателям, Васе и Яшане. Жала под апло-
дисменты, от которых замирало ее сердце. Словно второй раз
в жизни стояла под венцом с любимым. С любимым и полити-
ческим.

После Нади опять заклинило дело. Один Игнашка Степин
раскатился было к столу, но весь президиум насупился от та-
кого добровольца. Хоть и искупил он свои грехи, но был ведь
явным двурушником. Куда ж принимать такого замаранного,
даже покаявшегося.

Тут Яшаня Киселев догадался кликнуть старшего сына
Юрку, стоявшего у самого порога в толпе. К столу вышел
рыжий, как и отец, паренек. Вышел не один, а с двумя своими
сверстниками. Их встретили аплодисментами. Будто ребята
берут на столе не ручку, а трехлинейку.

Среди ребят и девчат сидел у камина в полушубке и Тихон
Кусков. С лысины у него то и дело соскальзывали капли пота
и на лицо, и за воротник. Уж очень обдавало жаром из камина
и без того ослабшего после испанки Тихона. И он, весь мок-
рый, отдувался, как в предбаннике после крепкой парки. Ему
хотелось замолвить хотя б с места за своего сына. И Кусков
не вытерпел, поднял по всем правилам руку:

— А моего Ивана, который деникинцев жучит, можно за
глаза приписать к комсомолу? Он тоже еще молоденький.

— За глаза зачем же? Ивану в окопе и партийный билет
могут вручить,— обрадовал Кускова Федор.

— Дядя Тихон, а* твой меньшак-разбойник где приписан? —
опять вредничал Игнашка Степин, будто сам святее святого.

—• Да что вы шпыняете меня меньшаком?! — обозлился
Кусков.— Я сам не рад, что породил такого головореза!

А Катя Ковалева тем временехМ придирчиво присматрива-
лась к Яшане. Тот сосет пустую трубку и мучится. Так хочется
глотнуть дымку. Но на таком почетнОхМ месте разве ж заку-
ришь.

— Товарищ президиум, вы меня раскулачили — отняли на-
тельный крест. А дядя Яшаня в чем сидит средь вас?! — не
умолчала Катя.

Молодежь так грохнула, что от окон второй раз отскочили
доглядчики.

—• Яшаня, ты что же нас позоришь? Сымай кресг1 Не в
церкви на клиросе расселся, а в советском президиуме,— воз-
мутился Григорий Лексанов,
— Я уже ничего не вымаливаю у бога, а все требую только
от богатеев, — оправдывался Киселев. Но, боясь, что слова
никого не убедят, он расстегнул пуговицы у рубашки и вывалил
на стол висевшую у него на цепочке на шее связку ключей
от общих амбаров.

Расстегнулся чуть ли не до пупа. Обнажил всю грудь,
на которой курчавилась жаровая шерсть. Сразу и не поймешь,
шерсть это или шубка лисья под рубашкой.

Публика захохотала. А Кате и Лексанову пришлось изви-
ниться перед Яшаней за зряшное подозрение. Ему, оказывает-
ся, ключи от общественных амбаров дороже креста.

На листе появлялось все больше и больше фамилий. Запи-
сывались ребята. Девушки робели. Каждой замуж выходить —
а ну как батюшка венчать откажется.

Не сробела лишь одна—Нина Бочкина. И отца не по-
боялась. А может, он и сам дочь надоумил, чтоб меньше на
него косились. ЧК отпустила Сидора домой после его побега
из лагеря мятежников. Расплакался перед комиссаром — по не-
домыслию, дескать, да по пьянке втесался в такое худое дело.
Ну, раз ничьей крови не пролил ни капли и сам заявил о себе
властям, то и помиловали мужика.

У Нины, как и у отца, ярко-голубые глаза. Только у Сидора
они вечно затуманены хмелем. А у Нины ясные. И сама она
чистосердечная. Приблизилась к столу, а ручку взять не ре-
шается. Смотрит на Пулякова и молча как бы спрашивает:
«А мне можно?» И Федор стал в тупик. Не знал, что и отве-
тить ей.

— Как, товарищи, быть с Ниной Бочкиной. Поскольку у нее
такой отец? — обратился он ко всем.

— Сын за отца не в ответе по нынешним декретам. Стало
быть, и дочь тоже,— отозвались из зала.

—» Как же такой синеглазой отказать! — поддержал девуш-
ку и Вася Ковалев.— Она в нардоме и поет, и пляшет. Только,
Нина, не пляши под отцову дудку.

— Я нет. Я не буду. Папаня сам по себе, я сама по себе,—
ответила она и написала на листе свою фамилию.

Она оказалась двадцать восьмой. И последней. Хотя нет.
Вон еще поднимается один. Сын Антона Терехина. Неужели
и этот надумал?

—« Я тоже за тятькин мятеж не ответчик. Если вступлю,
вернете мне Буланого?

—• Ты, Терехин, и сам плуг потянешь, без Буланого,—
ответил ему Лексанов.— Такие охотники комсомолу ой как
нужны. Садись и не торгуйся. Не на базар пришел.

В комсомольские вожаки выбрали Семена Кузенцова.
Парень свой. Быстро вжился в культурную жизнь. Хоть и моло-
дой, но уже вгрызается в политику.

Семен хотел уже закрывать собрание, но Ковалев забере-
менел новой просветительной идеей.

— Смотрю на молодежь нашу и радуюсь,— тоном умудрен-
ного долгой жизнью человека начал Вася, однако вовремя
спохватился, что слишком важничает.— И за себя тоже
радуюсь. Какая всем нам судьба обещается! Громадная и ге-
роическая. На днях многие из нас уйдут на фронт спасать
революцию. Остальные будут тут разворачивать ее. А как раз-
вернешься, когда ни библиотеки настоящей, ни бутафории
в нардоме, ни книг в школе для взрослых и малышей. Давайте
пошлем просителей в Москву.

— Так нас там и ждут. Войной обложены со всех сторон,
голодом приморены и разрухой задавлены. А ты с такой доку-
кой суешься в столицу,— усомнился в затее Ковалева Тихон
Кусков.

— Да, Василий, на сей раз ты перехватил лишку. Нам не
до жиру... Хотя все это и нужно позарез,— не поддержал его
и Григорий Лексанов.

Пуляков промолчал. А что говорить. Обе столицы на нищих
пайках сидят. Хлеба, картофеля из деревни ждут. А к ним
с такой просьбой.

Но Семён Кузенцов в задумчивости поскреб бакенбарды
и вслух произнес:

— За спрос нас никто не осудит. Да и мы в долгу у Москвы
не останемся. Еще не раз выручим ее. Давайте съездим. Кто
за то?

Все, конечно, за. Ну, если так, и председатели не против.
Впрочем, Федор уже не председатель. Григорий смотрит на
нега с сочувствием. Как добрый победитель. Даже немного
жалеет его в душе. Все. Комбеды сливают с Советами. Послед-
ние деньки доживают. Сделали свое, и довольно. Разве ж
не говорил Григорий летом, что комбеды временная надоб-
ность. А Советы вечны. Да, сливаются. Ильич напрямик ска-
зал — иначе получится склока и лишнее словоговорение. В Ко-
рабине обошлось без склок, но препирательств было доста-
точно. А в иных селах и вовсе не ладят комбеды с Советами...

Но Пуляков последние деньки в селе — напросился на
курсы красных командирэв. Через день приказано ему явиться
в Рязань. А еще через шесть месяцев он, красный командир
Пуляков, двинет на фронт защищать республику/ Со всех кон-
цов поднимается враг, разгорается жарко гражданская война.

Дома его ожидают сын, дочка и мать. Малыши теперь вы-
глядывают в окна. Разве их уложишь без него?.. А появится
на пороге, Наташа ручонки протянет: «На Меня».., С ребятиш-
ками не стоскуешься.

Домой Федор попал не скоро. Только он, Вася и Катя
стали сворачивать с улицы к Кутам, как в чьем-то дворе взвил-
ся девичий голос:

— Тятя! Тятя! Пусти! Ой, тятя!

— А будешь таскаться по сходкам безбожников? Будешь?!
Бесстыдница наглая!

— Тоню Колодкину порет отец,— сообразила Катя.— Бе-
жим! Запорет!

Они подлетели к воротам. Заперто. А во дворе женский
голос умолял:

— Отец, не тронь ее кнутом по лицу. Глаз выхлестнешь.
Кто возьмет тогда увечную!

Перемахнув через ворота, Вася отстоял девушку. А на со-
седнем дворе завязалась свалка еще страшнее.

— Батя, не дерись плетью. Руки перешибешь. Батя! Кого
прошу! Батя, не ручаюсь за себя!

—• Вот тебе комсомол! Вот тебе собрания! Отрекись от бо-
гохульников. Не то башку проломлю!

Этих разнял Федор. Кое-как растащил. Уже оба осатанели
и сцепились намертво. Рвали друг у дружки толстенную плеть.
Ей быку хребет перебьешь.

Федор хотел обоих папаш-драчунов засадить в комбед под
стражу, а завтра отправить в уезд. Раскаялись оба. Упросили.

Если б их таких было только двое. Многие поджидали сын-
ков и дочек у ворот кто с чем в руках.

Утром Совет предупредил: «Будете измываться над своими
детьми, отвезем в Рязань. А вернетесь ли назад— не ручаемся».

Проняло — не стали больше хвататься за кнуты и плети.

41

В конце года трое из корабинских комсомольцев подались
в Москву просить для своей библиотеки книги. Вася Ковалев,
провожая молодых ходоков, напутствовал их: «Втолкуйте сто-
личным комиссарам — в деревне сейчас без книг, что без денег.
Пусть не жадничают. Везите все, что дадут. И буквари, и ро-
маны, и брошюры. Больше о политике и о хлебопашестве.
Опыты, советы и все такое. Хоть начальство там на мостовых
и площадях не сеет, не жнет, но живет рядом с наукой. Может,
подскажет, как лучше по науке тянуть борозду».

В Москве комсомольцы отыскали Наркомпрос, раскланя-
лись с вежливыми просвещенцами, но надежных обещаний
от них не добились. Тогда обратились к Крупской. Рассудили,
что ее слово должно быть твердо. Так оно и вышло. Надежда
Константиновна уважила корабинцев — получили они не толь-
ко библиотеку, но и учебное оборудование, а также имущество
для сцены, которым владел до революции городской голова.
Да еще и попросила комиссара Московского военного округа,
чтоб помог рязанцам транспортом. И комиссар не поскупился.
Выделил три автомашины и вагон.

Когда в Корабино привезли со станции на санях горы книг,
театральной утвари и школьного инвентаря, посмотреть на это
чудо сбежалось к нардому полсела. Обступили подводы и
щупают все руками. Глазам не верят. Даже «православные»
дивятся такому дару Москвы: «Глянь-кось! Кремль не только
мажет по губам...»

Вася Ковалев ходит вокруг подвод и недоверчиво следит
за подростками. Они уже напяливают на свои головы парики,
прикладывают к верхней губе усы и по очереди крутят глобус.

Разгружали быстро, но осторожно. Вася Ковалев командо-
вал, комсомольцы носили. Загромоздили в нардоме декорация-
ми и разной утварью всю сцену. Когда разошлись ребята
по домам, Вася с Игнашкой взялись приводить это хозяйство
в порядок. А Катя начала раскладывать по шкафам и полкам
книги. Их стало более трех тысяч. Катя теперь платный библио-
текарь. Заодно обучает грамоте ребят и девчат. Это уж безо
всякой корысти, а так, по сознательности.

Кате помогает Надя, а Лексанов отбирает книжки себе.
Чтоб прочитать или хотя бы полистать их дома. Каждую книгу
ударит о колено, выбьет из нее пыль, посмотрит название и
ставит на полку или откладывает в сторону. Набрал их пол-
мешка, взвалил на плечо и понес домой. Аж сгорбился под
ношей.

Прибрав все на свое место, Вася сел на сцене за рояль.
Последнее время он подолгу размышлял, как устроить даль-
нейшую жизнь, чтоб в ней был главный .интерес. И ему при-
шла в голову горячая мысль. А что, если заделаться музыкан-
том? Мировым! Или хотя бы всероссийским. Катя в подарок
купила новую звонкоголосую гармошку. И рояль на сцене
стоит исправный. Садись и жарь по вечерам, сколько хочешь.
Инструмент этот сложный, но стоящий. Потому что родит бла-
городный звук.

И Вася привязался к роялю. Первые дни ничего не клеи-
лось. И одним пальцем стучал, и двумя, и всеми. Гулу на весь
нардом, но гул бестолковый. Корыто, а не инструмент. Хоть
золу в него сыпь.
Но потом нащупал одну ноту, другую. И пошло... Оно и
должно пойти. Ему, Ковалеву, на роду написано быть музы-
кантом. Родился он на самый большой праздник. Когда на-
перебой звенели и пели балалайки, гитары, гармоники. И под
них плясало все село. Шутят люди — только Вася аукнул
у матери в подоле и сразу умолк. Заслушался, какой веселый
божий мир. Знать, решил, что такой мир для него самый под-
ходящий. И начал жить, чтоб стать музыкантом. И наверняка
им станет. Еще малолеткой Вася на балалайке и правой, и ле-
вой рукой, и даже ногой мог бренчать разные танцы. Бывало,
на вечерке как начнет выбивать «сударыня-барыня, судары-
ня-барыня!» — ребята и девчата места себе не находят. Только
пол трещит под их каблуками да от лаптей труха летит в раз-
ные стороны.

Ковалев выстукивает двумя пальцами любимую Игнашкину
песню «Накинув плащ, с гитарой под полою», а Игнашка
облокотился на рояль, закинул ногу за ногу и, глядя куда-то
на потолок, тихо подпевает. Недурно вытягивает. Даже Катя
с Надей заслушались. Таким голосом только романсы выво-
дить. И вообще Игнашка сейчас похож на настоящего кавале-
ра. Накинь он плащ, возьми в руки гитару и — кавалер.

Давно он ждал этой минуты. Чтоб услышала его Надя
и оценила по достоинству. Девка она веселая. Любит песни
и песенников.

И Надя оценила. После слов: «Люблю тебя» сквозь сон
произнесешь» вздохнула и похлопала в ладоши. Игнашка
сначала растерялся, потом улыбнулся и, как концертант, по-
клонился ей со сцены. Так чинно вышло у обоих.

— Давай, Игнашка, с тобой каждый вечер играть и петь
для девчат и ребят,-— предложил Вася безо всякой насмеш-
ки.— Может, они быстрей будут сходиться. Тогда свадеб станет
больше. Лет через несколько все улицы будут усыпаны детво-
рой. Вырастут патриотами и начнут делать веселую жизнь.
Побратаются с чужеземными товарищами. Чтоб весь люд стал
единым дружным племенем.

—* Это бы хорошо,— согласился Игнашка.— Но заграница
не захочет брататься. У них земли мало, а у нас ее за Волгой
и в Сибири не перепахать.

— Земли всем хватит, когда везде сгоним с нее помещиков.
— Если их согнать, то хватит,— подтвердил Степин.

— Победим, и начнется вольная жизнь. От такой жизни
народ пойдет добрый, красивый. Вот тогда-то будут девчоноч-
ки... Раскрасавицы! Как выйдут на улицу в шелковых платьях
да в красных сапожках с колокольчиками. На голове цветастая
косынка. На плечах еще косынка. А в руке батистовый пла-
точек, что лебединое перо,— расписывал Вася.— Эх, милые
мои! Как зашел бы с одного конца села и до другого конца
перецеловал бы всех подряд.

— А если они по губам тебя за это? — ревновал Игнашка
тех невест-красавиц к Ковалеву.

—• Не должны бы... как старого комиссара... А парни какие
вымахают в те времена! Теперешним ли полуголодным ребя-
там чета. Те все как борцы будут. И нарядные. В костюмах,
в хромовых сапогах — голенища гармошкой. Пройдет такой
молодец по селу с тросточкой, девчата обомрут: вон какой
гусь проплыл.

— Амы или хуже их? — избоченясь у рояля, возразил
Степин.

— Мы тоже ничего, но немножко похуже. Не в той холе
выросли. И харч постный. Но я все же потягаюсь с теми
холеными. И в силе, и в ловкости, и в музыке. Выйду на сель-
скую площадь и крикну: «Парни, кто со мной бороться! Кто
меня перепляшет! Кто переиграет хоть на балалайке, хоть на
гармошке, хоть на рояле!» Я тоже буду ходить не кое в чем.
Сам себе такие сапоги сошью... Глянешь — от блеска ослеп-
нешь. Да со скрипом сапожки. Подумают, земля под ногами
мне гимны поет... И запоет. Я столько крови за нее пролил
и еще пролью.

— Я тоже пролью. Я уже окончательно сочувствующий.
Я хоть сейчас вместе с Пуляковым на фронт,— заверял Степин.

— Эх, Игнашка. Какую мы жизнь после гражданской
смуты при коммунах сгондобим! Неделю без роздыха рабо-
таешь, зато в воскресенье, как король с королевой, идешь с же-
ной по селу в нардом или в гости. О праздниках я уж и не
говорю. В праздники летом аэропланы будут с воздуха обду-
вать пропеллерами все села. Чтоб работящий народ в духоге
не томился.

—• Неужто, Вася?! — выкатывал Игнашка от восторга
глаза,

— А что ты думаешь. За то и страдаем. Главные свои
дела революция творит не только на фронте да в городе.
И крестьянству она задала тыщу задач. Нам и решать их.