Text
                    РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
Литературные Памятники



Pétrus Borei MADAME PUTIPHAR
Петрюс Борель МАДАМ ПОТИФАР Издание подготовили Т.В. СОКОЛОВА, А.Ю. МИРОЛЮБОВА, Е.Э. ОВЧАРОВА Научно-издательский центр «ЛАДОМИР» «Н а у к а» Москва
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ «ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ» Серия основана академиком С.И. Вавиловым М.Л. Андреев, В.Е. Багно (заместитель председателя), В.И. Васильев, Т.Д. Венедиктова, А.Н. Горбунов, Р.Ю. Данилевский, Б.Ф. Егоров (заместитель председателя), Н.Н. Казанский, Н.В. Корниенко (заместитель председателя), А.Б. Куделин (председатель), А.В. Лавров, А.Е. Махов, А.М. Молдован, С.И. Николаев, Ю.С. Осипов, MA. Островский, Е.В. Халтрин-Халтурина (ученый секретарь), К А. Чекалов Ответственный редактор Н.Т. Пахсаръян © А.Ю. Миролюбова. Перевод, примечания, именной указатель, список иллюстраций, 2019. © Т.В. Соколова. Статья, основные даты, 2019. © Е.Э. Овчарова. Перевод, примечания, 2019. © Научно-издательский центр «Ладомир», 2019. © Российская академия наук и издательство «Наука», серия «Литературные памятники» (разработка, ISBN 978-5-86218-563-8 оформление), 1948 (год основания), 2019. Репродуцирование (<воспроизведение) данного издания любым способом без договора с издательством запрещается
ПЕТРЮС БОРЕЛЬ 1809-1859
МАДАМ ПОТИФАР ^Таоёма^аемсм <yi.œ сQ/Tia, Л/сиъа, — ai&cfe а /ъарм /тг,ес£я, май
Пролог Вовек не оборвать несчастья цепких лоз, Одна беда ушла — ей новая на смену. Что жизнь? Терновый куст, разросшийся от слез. Мою больную грудь преобразив в арену, Три всадника внутри затеяли турнир; Три всадника, моих метаний воплощенье; От яростных, глухих ударов их секир Стенает томный дух, а им, в осгервененье, Те стоны — гром литавр, вещающий парад, Иль звонкий горна зов, что робкого солдата Ведет в атаку, под густой свинцовый град, Когда войною брат порой идет на брата. Один — красив, и свеж, и светел, словно вёсны; Под зеленью плаща блестит доспехов сталь: Так на вершинах гор через густые сосны Блазнит глаза холодный ледника хрусталь. Изящен, строен стан, любовь в приветном взоре; Чеканный высится на золотых кудрях шишак;
10 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Волнами льется шелк в причудливом уборе, И развевается цветной по ветру стяг. И андалузский конь1 с невиданной отвагой На битву яростную мчит во весь опор, А всадник острою размахивает шпагой, Заносчиво глядит, что твой тореадор. А вот второй боец — одышливый и старый, Под ним едва-едва влачится тощий мул; Чепрак на муле — греза антиквара: Сей тканью был покрыт старинный в церкви стул2 С резьбой готической — там мастер как придется Бутоны лилий сплел с цветами пышных роз; А может, украшал тот лоскут иноходца, Что из Баварии нам Изабо привез3. Нескладный вид, гротескная фшура: Седок — гора, а мул костляв, и хил, и мал: То ль антитеза тут, а то ль — карикатура: Великий Пост везет дородный Карнавал!4 Нет, то — смиренный брат: он в рясе из рогожи Всё кается в грехах, бежит мирских забав; Себя на небеса стремится подороже Продать, тут, на земле, аскезу оседлав. Бог на устах его: с благочестивой миной Он недругов клянет, он, с вызовом окрест Очами поводя, кровавою дубиной Гвоздит по головам и лобызает крест. А третий — из краев, где мрак и вечный снег, Гость Каменный5 с душой, навек оледенелой, Ужасный горный гном, без лба, без глаз, без век, Ударишь — слышен гул гробницы опустелой.
Пролог 11 Косу карающую левою рукой Он держит, и текут кровавые потоки, И висельника за его кривой спиной Виднеется оскал, глумливый и жестокий. Добыча палача! На перевязи шитой Висит у пояса изогнутый крючок, На нем болтается, червями вся покрыта, Приманка рыбака — тухлятины клочок. Прекрасный всадник — Мир, земных пределов князь: Соблазна полн, дарит мне пурпурные розы; А если путь глухой в тупик заводит, в грязь, Свой плащ мне стелет он6 и отирает слезы. Он хочет одного: чтоб я в самозабвение Последовал за ним, отдался весь, сполна, Приник к его груди, оставив рассужденье, — Пускай уносит вдаль жемчужная волна! О, то — веселый Мир с улыбчивою маской! Он открывает дверь пред юностью моей; Грядущее вдали сияет дивной сказкой, Блестящей чередой счастливых, светлых дней. Даль, звёздами полна, в безбрежность манит нас! То — громогласный Мир с безумными страстями: Прекрасная любовь — и похоть без прикрас, Томление души — и низкий торг телами! То — Мир: его балы, кокотки, взгляды, ночи, Упряжки, и пиры, и тысячи забав: Изгнав невинных и несчастных опорочив, Кто больше преуспел, тот перед ним и прав! Мир! Города его обширны, величавы! Восток причудливый, привольные моря! Воители его, увенчанные славой; Герои, путь земной прошедшие не зря!
12 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Его поэты, дольней персти боги, Пред коими толпа слепая пала ниц; Величие церквей, богатые чертоги, Плесканье многих рук, бессчетных блеск зениц! Да, это — ясный Мир! «Пойдем со мной, — твердит, — Доверься только мне — нет для меня преград; Желанья утолю — без счета мой кредит! Ты хочешь славы?.. Получай!.. Услад?.. До них и я охоч, и под моею властью Красавиц дивных сонм, тебе мой щедрый дар: Покорная их плоть отточит сладострастье, И долго будет греть тебя любовный жар!» Второй боец с тоской в мои глаза глядит, Его чело от сокрушенья потемнело; То — Пустынь, то — Уединенье, Келья, Скит, То — Монастырь, где дух, весь преданный, всецело Небесным благам, сам, молитвою согретый Святой, безгрешной, тишь в смирении обрел — И сладостный покой, и негасимы светы! И внятен с тех вершин наш пламенный глагол Для Бога! Это — Скит, он манит и зовет: «Иди ко мне скорей, оставь прелыценья Мира, Там всё — мечта и сон, здесь — крепость, здесь — оплот; Там — бренных власть времен, здесь — Божия порфира! Приди скорее в Скит! Дух усмирят мгновенно Высоких мыслей строй и добрые дела; Всё на земле — порочно, смертно, тленно; Что слава? Звук пустой; потомства похвала — Неистовой твоей гордыни заблужденье! Ты памятник себе из дел твоих воздвиг, И мыслишь — на века? Ан ждет его забвенье: Нет “завтра” на земле, один лишь краткий миг.
Пролог 13 Приди и отрешись от праздных мыслей груза, Оставь, оставь навек пустую суету; Не поздно разорвать греховной страсти узы И первозданную усвоить чистоту. А если и молитв пречистый сей родник Души неистовой не пресечет алканий, Заройся мыслью вглубь, в тот сумрачный рудник Нам данных Господом священных, тайных знаний. К горнилу приклонясь, усерден, пылок, рьян, Восславь Христа, излей жестокое презренье На философии пустой, бездарный балаган, На святотатственные мэтров словопренья. Иль, сердцем возлюбив художество, сумей Представить вживе нам, торжественно и строго, Как бедный Лесюёр7, как маг Варфоломей8, На сводах, на стенах — Деянья Бога!..» Последний всадник — гном со снастью рыбака, Гость Ада, звонко скачущий воитель; Тебя, холодный дух, безбрежная тоска Зовет, жестокий жнец, вселенский уравнитель; Ты — Смерть, Небытие! Твой голос как рыданье; Влечет меня, влечет: «Дитя, спустись ко мне, Прильни к моей груди — ведь царствует страданье На проклятой земле с бесчестьем наравне! Приди, чтоб вызреть снова в липкой горсти Личинкой мотылька, червем, звездой морской! Что медлить? Ни одной не позабуду грозди На хрупких лозах, коим имя — Род Людской. Приди, приди, покуда тяжкий пест мученья Во прах летучий сердца пламень не растер; Свет Ханаана9, Дева Избавленья — Всё это — Смерть! Так загаси скорей костер!
14 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Не верь, дитя, всему тому, что говорит Коварный Монастырь, — меня скорей послушай: Не знаешь ты, как обольщает подлый Скит, Покой тебе суля и уловляя душу: Пределов нет нигде его бесчестной власти, Его слова всегда — цыганский морок, гиль: В отшельнике, поверь, сильней пылают страсти, В пустыне жаркий смерч — то не на море штиль. В скиту унылом бесы правят искони, Пытая пылкое святых воображенье, Хотя б Антония ты схиму вспомяни, Его мучительное, злое искушенье10. Да, одиночество все чувства распалит, Огнем охватит жаркий ветер из пустыни; Жестоко душу истерзает дикий Скит, Предаст грехам лихим, неведомым доныне! Нет, лишь в могиле ждет нас истинное счастье: Как плохо на земле, как славно под землей — ЕЕи ложной дружбы, ни грызущей страсти, ЕЕи страха, ни надежд... желанный лишь покой!.. Покой, покой — небытие! Угасшая звезда, Пучина, бездна, мрак, безмолвие без стона!.. Чуть позову тебя — ты сгинешь навсегда, Падешь во прах, как стены Ерихона!»11 Так много-много лет упорно, неизменно Меж этой троицею адской бой кипит; Больная грудь моя — сражения арена; Ее терзает вечный клич и звон копыт. И пыла полное, и предано сомненью, Болит, томится сердце бедное мое: Кто ж завладеет им в конце мучительного пренья — То будет Мир, иль Скит, или Небытие?
том первый
КНИГА ПЕРВАЯ Where is my Lord? Where is my Romeo? Shakespeare '1 Глава I He знаю, существует ли Рок, но судьбы роковыми бывают точно; есть люди, будто бы отданные во власть несчастьям, люди, которых бросают другим на расправу, как бросали рабов на арену — на растерзание тиграм. Почему?.. Не знаю. И почему тех, а не этих? Не знаю тем более: тут здравый смысл мне изменяет, и ум от напряженья приходит в смущение. Быть может, тут замешано Провидение и всё происходящее имеет смысл в масштабах Вселенной, человечества, а отдельный человек ни при чем? Важно целое, а не частица? Вписана ли судьба отдельных людей в судьбу мира? Отмечает ли Провидение своим перстом каждое создание? А если оно отмечает всех, если следит за каждым, то почему же его перст подталкивает кого-то в пучину, почему его внимание оказывается порою таким губительным? ** «А где мой господин? А где же мой Ромео?» [Шекспир)
TOM I Книга п ер в а я. Глава первая 17 Мудрецы, для которых не существует загадок, скажут, что судьба каждого человека есть прямое следствие его организации; что непроницательный человек будет одурачен, а хитроумный одурачит сам и выйдет сухим из воды там, где первый захлебнется. Но почему один — хитрец, а другой — простак? Разве быть бесхитростным и добрым — преступление, которое должно караться несчастием и мукой? На это ученые ответят: «Один человек прост, потому что имеет шишку простоты, а другой хитер, потому что имеет шишку хитрости»1. Допустим, но почему у одного есть особенность, которой нет у другого? Кто постановил распределить эти особенности так, а не этак? По чьему капризу одному достается шишка убийцы, а другому — шишка смирения? Если с начала времен добрые и дурные качества распределяются между людьми по чьему-то капризу, судьбы людей, следовательно, предопределены; и, следовательно, судьба существует! Тварь, стало быть, не имеет свободной воли — ты не можешь выбирать, быть тебе добрым или жестоким, страдать самому или причинять страдания, любить или убивать. Тут ученые поднимутся с места и, опять же, найдут ответ: «Не бывает страстей добрых или злых изначально. Лишь общество, появившееся позже индивида, определило, что хорошо, а что плохо: хорошо то, что обществу выгодно; плохо то, что причиняет ему вред»2. Но если люди должны жить в обществе, почему Провидение их делает необщительными, почему действует вразрез с собственной целью? Выходит, оно сумасбродно? Но Провидение не может быть таковым. К тому же этот довод ничего не объясняет, поскольку найдется достаточно людей общительных, ставших жертвами общества; поскольку есть люди добрые, чье существование ужасно, и есть жертвы обстоятельств, не зависящих от их воли, — обстоятельств, которые их разум никак не мог предвидеть и от которых никакая человеческая добродетель не может оградить. Дабы не впасть в отчаяние, люди, вероятно, и придумали будущую жизнь, где праведник окажется вознагражден, а злодей наказан. Но за что вознаграждать праведника, если у него не было выбора между праведностью и беззаконием? И за что карать злодея, если он не мог пред¬
18 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР почесть преступлению благое дело? Следует награждать и наказывать лишь за деяния, совершённые согласно свободной воле. Это Бога, а не Его творение, следует прославлять, когда Он создал тварь доброй, и подвергать мучениям, ежели тварь зла. Было бы гораздо проще вместо двух жизней, когда во второй воздается за несправедливости первой, устроить одну-единственную, но сносную. Если первородный грех — несправедливость, то первородный Рок — жестокость. Неужели Божественный закон хуже законов человеческих? Неужели он имеет обратную силу? Не стану более задерживаться на этих утомительных и переворачивающих душу мыслях и не буду пытаться объяснить необъяснимые вещи; если бы я нес это бремя дальше, то разбил бы лоб о стену. Всякий раз, когда я задаюсь этими вопросами, мой разум изнемогает и я погружаюсь во мрак. Я слыхал не раз, будто некоторые насекомые созданы исключительно на потеху детям; разве не может быть так, что и человек создан для развлечения неких существ высшего порядка, которым нравится его мучить, которые радуются его страданиям? Разве не напоминают многие из нас своим существованием приколотых булавкой к стене скарабеев или летучих мышей, прибитых к двери и служащих мишенью для арбалета? Если и есть какое-то Провидение, оно порой избирает весьма странные пути — и горе тому, кому предназначено идти этим странным путем! Лучше бы ему задохнуться во чреве матери. Именно вам, если выдержат ваши сердца, предстоит углубиться в повествование и сделать выводы; что до меня, бедного рассказчика, я сейчас попросту разверну перед вами череду судеб, ужасней которых я не знал. Вы окажетесь счастливее меня, если сможете поверить, что некое Провидение соткало такие жизни, и сумеете постичь цель и высший смысл подобных существований.
TOMI Книга ne p в a я. Глава вторая 19 Глава II — Милорд, да пойдемте же на балкон: что за дивный закат! Ах, милорд, какой вы счастливец! Вам покоряется всё, даже небо, которое носит ваши цвета, будто верный вассал. Посмотрите на запад: те три ярких вытянутых облака — разве не похожи они на три ваши горизонтальные золотые полосы, а солнце — на золотой круг на лазурном поле вашего щита?1 — Миледи, вы понапрасну растрачиваете свое остроумие: вы желаете, по обыкновению, сменить тему неприятного для вас разговора на пустой обмен любезностями. Но вы же знаете, что я не попадусь на ваш манок и вам придется дослушать меня до конца. Итак, как я уже сказал, если вы не примете меры, с вашей дочерью случится несчастье. Я сказал также, что с самого начала предвидел, во что всё это выльется, предвидел то, что должны были предвидеть и вы и что предвидела бы на вашем месте всякая другая мать. Льстецы называют вас наивной, но вы просто глупы. Подобно новорожденному дитяти, вам не ведомы никакие приличия. Клянусь своей шпагой, мадам, благородно в вас только мое имя! Еще до моего первого отъезда в Индию2, заметив первые признаки привязанности и зарождения чувства, я настойчиво рекомендовал вам лишить молодых людей всякой возможности видеться и заставил обещать, что вы выполните мое пожелание, — вы ничего не сделали. Позднее, уезжая в поход, я вновь передал вам тот же категорический приказ, и вы столь же категорически им пренебрегли. По возвращении из армии я нахожу Дебору в компании Пата; я обнаруживаю, что Пат практически поселился здесь; вы обращаетесь с Патом, как с собственным сыном; Пат присутствует на всех уроках Деборы и изучает вместе с ней изящные искусства3. Да вы просто обезумели! Хорошеньких дел вы натворили! Так-то вы услужили бедному отцу Патрика! Теперь он не знает, что делать со своим лодырем, который отправляется пахать не иначе, как с тетрадью для сольфеджио в руке и томиком Шекспира под мышкой. Вероятно, исключительно из уважения к моему дому вы решились привести сюда и так приветить сына
20 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР одного из ваших фермеров, одного из ваших ирландских фермеров- папистов! — Дорогой супруг, вы знаете, что я во всём вам покорна. Я поступила так не из неуважения к вашим приказаниям, но из любви к дочери: одинокая, коротающая время со мной и несколькими ворчливыми слугами, без каких бы то ни было развлечений в этом прекрасном, живописном, но молчаливом, унылом поместье, бедная девочка умирала от скуки и беспрестанно спрашивала о Пате, веселившем ее своей буйной радостью, увлекавшем ее в сад, в парк, придумывавшем, чтобы развлечь свою знатную подружку, всевозможные игры и потехи. Но, деля с нею часы досуга и игр, разве не должен он был разделить с ней также и обучение? Разве не жестоко было бы отсылать его с приходом наставников Дебби? Раз он стал ей товарищем, разве не должна была я взять на себя заботу о его образовании и воспитании, чтобы сделать его более достойным нашей дочери? К тому же бедный мальчуган проявлял такое рвение к учебе, так легко усваивал уроки! И лентяйке Дебби приходилось его догонять. И потом, вы же знаете, он так мил, так ласков, так предупредителен! Ах, как бы я желала, чтобы побольше было на свете джентльменов с такими наследниками! — Опять великодушие напоказ, опять ваши идеи о людях низшего сословия; вы можете спорить сколько угодно, однако мул не сравнится с породистым скакуном, а ирландец — с благородным человеком... Куда заведет вас хваленая добродетель? Вы так вольничаете с попрошайками и крестьянами, что, того и гляди, при первой же встрече падете на колени перед этими негодными католиками. А ваше отношение к юному Пату — вы подумали, куда оно может привести, к чему подтолкнуть? Дебби и Пат росли вместе, питали друг к другу нежную дружбу, но не перешла ли дружба в любовь? Только представьте: юная графиня Дебора Коккермаут4 влюблена в сына фермера, и мадемуазель охотно вышла бы за него замуж! Разрази меня Господь! Да у меня волосы на голове становятся дыбом! Не потому ли мадемуазель отказывается от самых блистательных партий, отвергает самых знатных женихов? «Я приняла обет целомудрия», — говорит она. Черт побери! Что за папистская тарабарщина?!5 Разрази меня Господь! Это не доведет до добра...
TOM I Книга первая. Глава третья 21 — Да с чего вы так вспылили? Зачем столько неистовства? Фантазия хранить целомудрие — не более чем юношеская блажь, которая пройдет, как только она встретит кавалера, к которому почувствует расположение и склонность. Что касается Патрика, то вы прекрасно знаете, что между ними давно всё кончено; а после вашего яростного выпада против него он ни ногой в замок. — «Между ними всё кончено»!.. «Он ни ногой в замок»!.. Кто это вас так хорошо осведомил? Мадам, да раскройте глаза, вы плохо видите. Ах, между ними всё кончено?.. Слово чести?.. Именно поэтому мой верный Крис тысячу раз видел, как Патрик ошивается около замка; именно поэтому он сотни раз слышал то, что должны были слышать вы: как ночью Дебора вставала, выходила из замка и спускалась в парк. Всё кончено между ними?! В самом деле?.. Прекрасно, пребывайте и дальше в неведении. Что касается меня, то я удвою строгость: Крис будет за ней следить; и, если, к несчастью, всё повторится, я применю к вашей ломаке дочери самые суровые меры... Ну а с крестьянином вообще всё просто. — Вы хозяин, милорд, и прежде всего хозяин своих поступков; я же всего лишь ваша покорная слуга, и я покоряюсь. Поступайте как вам угодно; что посеешь, то и пожнешь. — Как пожелаете, графиня. Глава III На следующий день, после утреннего туалета, леди Коккермаут велела просить Дебору явиться к ней по потайной лестнице, соблюдая всяческую осторожность, дабы не привлечь внимания отца. Изрядно обеспокоенная Дебора тут же прокралась в комнату матери. С ласковым видом она робко приблизилась к графине, чтобы приветствовать ее поцелуем, но ее губы коснулись лишь закрывших лицо рук. — Благодарю, мадемуазель, что вы так быстро откликнулись на мое приглашение, — промолвила графиня, открывая печальное лицо. —
22 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Уступите моим нежным и смиренным мольбам, сделайте доброе дело и избавьте себя и вашу несчастную мать от великих горестей и сожалений. Я так нуждаюсь в утешении!.. И лишь вы можете мне его дать. Один-единственный раз, Дебби, я уступила вашему детскому капризу — эта простительная материнская слабость сломала мне жизнь, и без того отравленную: вы подарили нежную дружбу Пату, сыну granger* Патрика, вы всегда искали его общества, вы приглашали его участвовать в своих забавах, дарили ему игрушки, обращались с ним как с братом и впадали в уныние, когда его к вам не пускали. Вместо того чтобы сурово противостоять, как того требовал мой долг, вашему знакомству с деревенским пареньком, — знакомству совершенно неприличному и сильно задевающему вашего отца, который неоднократно требовал от меня прекратить эту дружбу, — я потакала вашим желаниям и разрешала вам встречаться, дабы не отбирать у вас единственного товарища и не огорчать вас. Тогда я полагала, что это всего лишь ребячество, которое не продлится долго; но вы упорствовали в своем пристрастии, и я никак не могла убедить вас, что будет уместно и прилично порвать с деревенским мальчиком, который стал юношей; вы не желали понимать, что такое приятельство недостойно вашего положения. Вы, конечно, не забыли — сердце у меня до сих пор обливается кровью — все те бури, что обрушились на мою голову из-за такой снисходительности, весь гнев, излившийся на вас и на меня, — разве этого недостаточно?.. Я полагала, что искупила свою вину, верила, что война окончена и факел раздора потушен; увы, неужели я жестоко заблуждалась? И вот теперь гнев вашего отца вспыхнул сильнее, чем когда- либо: вчера, узнав, что вы по-прежнему поддерживаете отношения с господином Патом, он стал бранить вас и осыпать упреками меня. Я пыталась его успокоить, изо всех своих сил свидетельствуя в пользу вашей невиновности. Я пыталась доказать, что это лишь наветы злопыхателей. Я молила его не клеветать на мою Дебору. Я напрочь отвергала его коварные обвинения. Нет, моя дочь не могла ходить на ночные * фермера [англ].
TOMI Книга первая. Глава третья 23 свидания, это неправда! Неужто я ошибаюсь?.. Дебора, вы же не могли продолжать, во вред своему будущему, непозволительную связь, гибельную для гордости вашего отца и грозящую моему покою? Неужто я ошибаюсь?.. — О матушка, матушка, простите меня!.. — вскричала Дебора, падая на колени и пряча лицо в складках материнского платья. — Прекратите кричать, Дебора, иначе вы привлечете внимание отца; подите с глаз моих. Так-то, злонравная дочь, вы радуете меня? — О матушка, простите! Не гоните меня, не делайте меня несчастной, я виновна лишь в ваших печалях... Благоволите выслушать меня... — Дебби, девочка моя, как вы жестоки! Разве мало волнений вы мне уже доставили? Неужели я так мало достойна вашей жалости? Пусть ваша склонность и не преступна — но, если из-за нее я ощутила на себе тяжкую длань вашего отца, а над вами нависла угроза его проклятия, вы должны были этой склонностью пожертвовать. Берегитесь: кто не умеет жертвовать, часто становится жертвой сам. — Так же, как часто легче быть уничтоженным, чем самому уничтожить себя. Вы не принимаете в расчет тщетных усилий, бесполезной борьбы, тайных сражений? Неужели вы и вправду верите, что так легко по чьему-то приказу вырвать из сердца дружбу, начавшуюся с колыбели, любовь, развивавшуюся вместе с жизнью, страсть, направленную на существо совершенное, избранное? Неужели вы верите, что так просто вырвать безграничную любовь, когда она зиждется на глубочайшем уважении, особенно когда возлюбленный виновен лишь в том, что был рожден в яслях?1 Если и есть такие люди, которые по чьему-то велению Moiyr полюбить или разлюбить, то я не принадлежу к их числу. Я испробовала все средства, я всячески убеждала себя одолеть страсть; но всё, что я ни делала, чтобы ее разрушить, лишь укрепляло ее. Наконец я прекратила неравный поединок с природой и позволила себе плыть по течению; даже если оно низвергнет меня в бездну, я покорно последую ему, готовая на всё. — В какой школе, скажите мне на милость, научились вы столь мерзостным речам? В школе этого вашего деревенщины?
24 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Мой деревенщина никого не задевает; а если мои речи мерзостны, значит, мерзость таится в моем сердце, ибо слова идут оттуда. К тому же я больше не ребенок, я уже прожила треть жизни, и моим учителем было горе. — Какое горе?.. Святые Небеса! Если бы вас услышал отец, он убил бы вас!.. — Я готова на всё. — Стало быть, подозрения графа, вашего отца, обоснованны? — Да, матушка. — И вы встречаетесь с юным Патом? — Да, матушка, я опять встречаюсь с господином Патриком Фиц- Уайтом. — Как давно?.. — Около года. — Бесстыдница!.. И где вы встречаетесь с этим юношей? — Господин Патрик несколько раз приходил в замок в ваше отсутствие; но обычно мы встречаемся ночью в парке. Я призываю Господа в свидетели, что мы всегда вели себя подобающим образом и наши встречи были исключительно невинными! Господин Патрик — человек благородный, поверьте! — Если бы мне только пришла в голову мысль, что вы могли забыться, я сочла бы себя более виновной в вашем падении, чем вы сами, дочь моя; я уважаю вас; перестать уважать кого-то — значит потворствовать его порокам или заставить сгоряча обратиться к злу. У вашего отца есть пока только смутные подозрения, но он уже впал в бешенство; остерегайтесь подтвердить эти подозрения — не знаю, до каких строгостей он может дойти. Именно продолжению вашей связи с Патриком он приписывает, и, судя по всему, не без основания, ваши отказы от брака с теми джентльменами, которых он вам представляет. Вскоре он представит вам нового кандидата в супруги: если вы еще раз ответите отказом, он намерен заключить вас в один из английских исправительных домов2 и будет держать там до тех пор, пока вы не обретете чувства, достойные высшего общества.
TOMI Книга первая. Глава третья 25 — Заключить!.. Как будто я сумасшедшая или проститутка!.. Что до будущего супруга, то, будь это хоть сам Чарлз Эдуард3, я откажу ему! Я дала обет, который сдержу: принадлежать или моему Патрику, или Богу! — Дебора, вы выросли плохой дочерью! Вы признаёте любовь, но не признаёте дочернего долга. Вам совсем не жаль меня, вашу нежную мать. — Как бы ни была я огорчена, матушка, я глубоко вам предана. Но немыслимо, чтобы дочерняя любовь не была бы взаимной, не заключала в себе заботы; чтобы все обязательства касались одной только дочери, которой предлагают поддерживать эту любовь одним лишь самоотречением, отказом от здравого смысла, подчас заставляя ее загубить собственную юность, а вместе с нею и всю жизнь. Вы верите, что любовь может выстоять и существовать в таких условиях? — Думаю, что подобные размышления не касаются вашей несчастной матери; надеюсь, наши обязательства взаимны? Не хочу упрекать вас, но мера моих страданий полнее вашей. Чего только я не вытерпела, чего не выстрадала из-за вас! Поскольку, пока вы росли, я невольно потворствовала вашему общению с таким же, как вы, ребенком, именно меня обвинили в том, во что оно вылилось в ваши зрелые годы. Ах, Дебора, хоть вы не осуждайте свою несчастную мать — о, самую несчастную из всех матерей!.. Вы говорите о дочерней любви, требующей самоотречения и принесения в жертву всей жизни: именно я заплатила за нее такую цену. О, где вы, златые мечты моего детства?.. О, Провидение не зря скрывает от нас будущее!.. — Если бы вы могли читать в моем сердце, бедная матушка, вы увидели бы, как сильно я вас люблю. Позвольте мне целовать ваши ноги, позвольте мне плакать на вашей груди! Ибо жизнь полна жестокости: вас, столь глубоко мною любимую, вас, кому я искренне желаю принести счастье и радость, вас, кого я желаю избавить от мучений, волею злосчастной судьбы, волею какой-то случайности или предопределения я всё время обрекаю на печаль и страдания. Думать об этом невыносимо!
26 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Моя добрая дочь, твои ласковые слова наполняют мое сердце надеждой. Кто знает, может, нам еще уготованы счастливые дни? Ты еще можешь доставить мне радость. Я столько страдала, пожалей же меня, не заставляй страдать еще, я этого не вынесу! Обещай принести единственную и последнюю жертву, о которой я тебя прошу: обещай не видеться больше с господином Патриком. — Не видеться больше с господином Патриком!.. — повторила пораженная Дебора. — Я понимаю, как больно отрекаться от предмета своей любви; я понимаю, что мою просьбу было бы очень трудно выполнить, будь отречение добровольным. Но разве не пристойнее предупредить неизбежный разрыв и подготовить его самой? Разве не лучше обратить событие, предотвратить которое не в нашей власти, в поступок, совершённый по собственной воле? Знайте: несколько дней назад, с тех пор как у него зародились подозрения, ваш отец отдал приказ внимательно следить за вами. Если вас застигнут его соглядатаи... да хранит вас Господь! Вы погибнете, и ваша мать тоже. — Ах! Вы требуете от меня невозможного! — Я ничего не требую от вас, дочь моя, — я только прошу вас не попасть в западню, прошу остерегаться бездны порока, молю вас пожалеть меня! Задыхаясь от рыданий, Дебора упала к ногам матери и замерла в этой позе, молчаливая и неподвижная, словно статуя. После долгого молчания она подняла голову, открыла глаза и холодно промолвила: — Я буду покорной вашему желанию, матушка, я остерегусь бездны порока, только окажите мне одну милость. — Говорите, дочь моя. — Позвольте мне увидеться с господином Патриком еще только один раз, чтобы сказать ему «прощай», чтобы самой объявить о нашем расставании. Этой ночью у нас назначено свидание в парке: я пойду и скажу ему всё!.. — Дебора! Дайте мне прижать вас к сердцу! Я знала, что вы добрая дочь! Итак, отныне вы прекращаете ваши встречи?
TOM I Книга первая. Глава четвертая 27 — Клянусь вам. — Если бы вы всегда принимали столь же мудрые решения, если бы эта перемена в вас оказалась стойкой, ваша мать была бы так счастлива! Теперь вы не станете опровергать своим поведением мои слова, отрицающие вашу виновность? Я поручилась перед вашим отцом за ваше хорошее поведение. Вскоре его подозрения рассеются и, стыдясь того, что понапрасну вас обвинил, он, возможно, снова станет ласков с вами. Конечно, будет правильным предупредить бедного юношу, и предупредить бережно; в самом деле, некрасиво просто порвать с ним и ввергнуть его в тревожную неизвестность. Пойдите на ваше свидание в последний раз, но будьте осторожны, чтобы люди вашего отца вас не заметили. А вот и звонок к завтраку! Быстро вернитесь в ваши покои, а оттуда, как обычно, спуститесь в зал. И, пожалуйста, держитесь непринужденно — не надо, чтобы ваш отец знал о том, что произошло между нами. После этих слов графиня Коккермаут нежно обняла Дебору, но та, поглощенная своими мыслями, оставалась холодной и, казалось, страдала от ее ласк и принимала их с тем искусственно благожелательным видом, с каким принимают незаслуженные поздравления. Глава IV Несколько мгновений Дебора провела перед зеркалом, приводя в порядок помявшееся платье и растрепавшиеся локоны; она то отступала, то подходила ближе, вглядываясь в свое отражение, выпрямляя стройный стан и оборачиваясь назад, чтобы определить, тверда ли походка. Вытерла слезы, струившиеся по щекам. Наконец, услышав второй звонок к завтраку и решив, что достаточно хорошо скрыла следы волнения, Дебора отправилась в зал. Чтобы совсем уже успокоиться, она шла очень медленно, останавливаясь на каждой ступеньке, и согревала дыханием платок, прикладывая его, наподобие примочки, к влажным ве¬ кам.
28 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Вы заставили себя ждать, Дебби, — сказала графиня, когда девушка сделала перед отцом реверанс; тот притворился, будто не заметил ее опоздания, но взглядом дал понять, что всякие проявления вежливости излишни. Уже по этим признакам Дебора почувствовала, что грядет буря; дрожа, словно испугавшаяся грозы птичка, она уселась на свое место. Граф Коккермаут окончательно смутил дочь, когда оглядел ее строгим взглядом и прошептал на ухо графине: — Не находите ли вы, миледи, что мадемуазель — ваша дочь — плохо выглядит? Тусклые глаза, покрасневшие веки? Всё это от недосыпания. Хотя Крис ничего не слышал, я уверен, что она провела эту ночь под открытым небом. Повадился кувшин по воду ходить, там ему и разбитым быть. Чертов папист! Это плохо кончится!.. Что же, у вас нет аппетита, мадемуазель? Вы не едите, а клюете. — Я в самом деле не голодна, батюшка. — Это вполне понятно, — тихо сказал граф супруге, — так бывает, когда поздно ужинают. Вы больны, мадемуазель? — Нет, батюшка. — В таком случае, какая муха вас укусила? У вас лицо — краше в гроб кладут. — Я не больна, мне просто слегка нездоровится. Не так давно я почувствовала дурноту, от которой до сих пор не оправилась. — Проще некуда, — еще тише сказал граф графине. — Повадился кувшин по воду ходить... Чертов папист! Это добром не кончится! Если я не сдержусь, то прибью эту маленькую... Ах, мадемуазель испытывает дурноту?! Мадам, попросите вашу дочь уйти; не хочу видеть за своим столом эту шлюху! Ну же, подите прочь! Чтоб ноги вашей не было там, где могу оказаться я; запрещаю вам попадаться мне на глаза! Подите прочь! — Батюшка! Батюшка!.. — твердила Дебора, захлебываясь слезами. — Подите прочь!.. — повторил Коккермаут. — Но что сделала вам моя дочь, господин граф?.. — Молчите, мадам сводница!..
TOMI Книга первая. Глава четвертая 29 Выкрикнув эти последние оскорбления, он швырнул в уходящую дочь оловянный кувшин; удар пришелся в плечо, и из уст девушки вырвался болезненный стон. Взбешенный граф вскочил со стула с такой яростью, что огромным своим брюхом опрокинул стол. Затем он выбежал из зала, круша всё на своем пути, и заперся у себя в покоях. Спасаясь от скандала, Дебора вернулась к себе. Там, совершенно разбитая горем, она упала на кушетку, где, осаждаемая призраками отчаяния, впала в дремоту. Подобный спектакль не был новым для ее глаз и сердца, с раннего детства она наблюдала мучения матери; однако теперь она сама была не просто статисткой — она играла роль в первом акте пьесы, развязки которой страшилась. Слуга, принесший обед, застал девушку в том же состоянии душевного смятения; она задремала на кушетке. Под салфеткой она обнаружила записку — подписи не было, но она тотчас же узнала руку матери: Если Вам что-либо нужно, скажите тому, кто принес Вам пищу, и он передаст мне. Если Вы пойдете сегодня ночью туда, куда должны пойти, примите все меры предосторожности: Вы сильно рискуете. Не будет ли благоразумнее воздержаться и перенести Ваше прощание с господином Патриком на завтра? Ради всего святого, сделайте так! — Прощание с тобой!.. Патрик, любовь моя, жизнь моя!.. Проститься с тобой, Патрик! — воскликнула Дебора, прочитав записку. — О, вот то, что отвергает мой рассудок, именно этого долга не в силах понять мой слабый ум, именно эта мысль терзает мне душу!.. Проститься с тобой, Патрик! Ты можешь себе это представить?.. Совладать с моей страстью — но совладать можно с тем, чем до того владел. Но владела ли я ею, скажи? Можно распрощаться с тем, чем обладаешь, с тем, от чего устал. Но распрощаться с хищником, сжимающим тебя в когтях, с тюремщиком, заковывающим тебя в цепи?.. Распрощаться с силой, владеющей нами, — нет! Дитя может разбить свою игрушку, но разве игрушка может разбить ребенка?.. Кто я такая? Может ли жернов смолоть сам себя? Может ли вырвать себя с корнями дерево? Может ли долина
30 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР воспарить над возвышающейся над нею горой?.. А я? Могу ли я поглотить поглотившую меня пучину?.. О! Вот от чего отказывается мой разум! Именно таких мыслей страшится мой ограниченный ум! Мне! Проститься с тобой, Патрик! Понимаешь? Проглотив кусочек хлеба, смоченный слезами, и загасив пламень в груди несколькими глотками воды, Дебора завернулась в плащ, прошла по длинному коридору и очутилась в старинной башенке, затерянной среди современных построек и называвшейся по своему расположению Восточной; из укрепления, коим она некогда была, башня давно превратилась в террасу, а ее зубцы сменила красивая балюстрада. С этой террасы, чрезвычайно высокой, открывался мрачный, неприветливый вид: к югу и востоку — бесконечная равнина в красных и черных тонах; черными были торфяники, а красными — bogs*, поросшие редкими деревьями, дроком, кустарниками; кое-где можно было заметить несколько бесформенных, наполовину ушедших под землю хижин. На севере и западе горизонт окаймляли цепи лысых гор, похожих на высокие, побитые молниями стены; туг и там виднелись руины башен, церквей и монастырей, пленявшие взор и погружавшие душу в прошлое. С этой стороны расселина в скалах образует глубокое ущелье, на вид устрашающее. По дну этого ущелья, называемого Глоткой Дьявола, струится узкий поток, лишь по одному берегу которого может с трудом проехать повозка. Где-то на середине высоты скал поток с грохотом обрушивается вниз из узкой пещеры, что делает это жуткое место еще более зловещим. Воды потока, холодные летом и теплые зимой, пользовались большой славой среди окрестных жителей, которые приписывали им всевозможные чудесные исцеления. Но самым известным его достоинством было то, что неосторожное купание в нем исцеляло от жизни. Перо не в силах передать всей красоты заходящего солнца, медленно скрывавшегося в глубине ущелья, которое в перспективе казалось еще более узким, всей красоты этого длинного темного коридора с си- * зыбуны [вариант перл топи) [англ).
TOM I Книга п е р в а я. Глава пятая 31 яющим золотым порталом в конце, где сверкающий солнечный диск походил на готическую розетку. Таково было чудесное зрелище, которое Дебора наблюдала с высоты Восточной банши, — зрелище, которым она раньше наслаждалась вместе с Патриком и чьей красотой никогда не могла пресытиться. Что за часы они проводили здесь вдвоем в размышлениях и разговорах! Не было для них более дорогого сердцу места. Не осталось ни камня, ни плитки, на которых Патрик не выбил бы их переплетенные инициалы или даты, с которыми было связано столько воспоминаний и сожалений. Когда они поднимались на эту башню, их могли услышать лишь на небесах, а небеса умеют хранить тайны, они не насмешливы и не коварны. А кроме того, с высоты этой банши взор Деборы ткал полотно из подобных паутине золотых лучей: один луч тянулся к дому Патрика, другой — к Дуплистой иве, еще один — к развалинам превращенного в кладбище монастыря; сто других — к сотне иных мест, где они собирали травы или читали любимые книги. Глава V Дребезжащий колокол поместья пробил час ночи. Дебора, которая лежала в постели совершенно одетая, бесшумно встала и, не зажигая свечй, прошла длинным коридором до Восточной банши, а затем спустилась к потайной двери, что выходила в сухой ров, окружавший замок. Около входа в парк она, цепляясь за кусты, вскарабкалась на противоположный скат, а потом, опасаясь соглядатаев, вместо того чтобы идти обычной дорогой, ведущей прямиком к Глотке Дьявола, двинулась по крутой и почти непроходимой тропке. Порой ей казалось, что за ее спиной раздается легкий шорох, но, несколько раз обернувшись и ничего не увидев, Дебора решила, что это какое-нибудь дикое животное или просто эхо ее шагов. Небо было яс¬
32 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР ным, но сквозь кусты, которыми заросла заброшенная тропа, ничего нельзя было рассмотреть. Добравшись до потока, Дебора услышала вдалеке голос Патрика, напевавшего в ожидании подруги старинную мелодию. При звуках этого голоса она затрепетала от радости, а когда оказалась совсем близко от Дуплистой ивы, места их свидания, прокричала привычный пароль: -Tobe!..* * — Or NOT ТО be!..** — отвечал певший песню голос. И тут же из зарослей кустарника вышел высокий молодой человек в плаще и направился к Деборе. — Приветствую вас, о грациозная и пунктуальная Дебора, — произнес он с преувеличенной торжественностью и поцеловал девушке руку. — Мой господин со мной, — отвечала она, кланяясь ему, — я счастливейшая из женщин. Пат, мой нежный друг, как мне не терпелось вас увидеть! О, если бы вы знали! Мне столько нужно вам рассказать! Столько всего случилось после нашего последнего свидания! Бедный друг, вы пели, вы были счастливы. Почему я должна испортить вам это счастье? Ненавидьте же меня, Патрик, — я ваш злой Гений. — Нет, вы мой Ангел, и я всё знаю. Сегодня вечером я бродил у входа в парк; свернув к Восточной башне, где, как мне показалось, мелькнули вы, на тисовой аллее я встретил госпожу графиню, вашу матушку, прогуливавшуюся в одиночестве. Она приветствовала меня очень тепло и радушно, но понемногу с величайшими околичностями завела разговор о том, что произошло, и умоляла меня навсегда порвать с вами, потом осыпала меня яростными упреками за наши тайные отношения и за то, что мы обманывали ее бдительность, и наконец предложила, вернее патетически потребовала, прекратить наши встречи. «Мне претит чванство, и я не хотела бы вас унижать, — сказала она мне, уходя, — но, когда забываются до такой степени, как забылись вы, стоит об этом напомнить! Пат, — презрительно добавила она, перейдя * Быть!., [англ) * Или не быть!., [англ)
TOMI Книга первая. Глава пятая 33 на “ты”, — чего ты хочешь добиться? Дебора — моя дочь! Она графиня Коккермаут! А ты, Пат, — всего лишь деревенщина!» — Так оскорбить вас, Патрик! О, я прошу прощения за ту горькую чашу, которую вам пришлось испить. И ведь это ради меня, это из-за меня вы терпите подобные оскорбления!.. Но Боже мой! Что еще произошло, Патрик? Откуда на вашем лице эта рана? — Едва госпожа графиня, ваша мать, ушла, я, повесив голову и погрузившись в горестные мысли, снова углубился в парк, как вдруг услышал топот копыт лошади, скачущей галопом по той же аллее: то был граф, выезжавший Бербера, своего великолепного скакуна. Заметив меня, он дал коню шпоры и помчался прямо ко мне; едва не сбив с ног, он приветствовал меня единственным словом «Свинья!» — и ударом хлыста по лбу. — Мой бедный друг!.. Пожалуйста, Патрик, не опирайтесь на это плечо — я поранилась. — Вы тоже, Дебби?.. — Пустяки, неудачно упала... Нет, Пат, я вас обманываю, виной тому также ярость моего отца. Сегодня утром, за завтраком, он швырнул в меня оловянный кувшин, который, по счастью, попал всего лишь в плечо. — Моя благородная подруга, теперь вы видите: это я — причина всех ваших зол; источнику ваших горестей пришло наконец время иссякнуть. — Нет, неправда, вовсе не вы источник моих зол, как и я не источник ваших мучений. Зло и страдания, радость и счастье для нас едины, как и для всех, кто идет по жизни рука об руку. Моя судьба сплетена с вашей, ваша сплетена с моей; если одна из них окажется роковой, она погубит и другую. Тем хуже! Тот, кто ударит вас, заденет и меня, кто полюбит вас, полюбит и меня: в любви всё едино и взаимосвязано — зло и добро. Буря, вырвавшая с корнем дуб, вырывает и омелу; но дуб не говорит омеле: «Я — причина случившегося с тобой», омела не говорит дубу: «Я привела тебя к гибели»; они говорят не: «Я страдаю, и ты тоже», но: «Мы страдаем». Патрик, пойдемте прочь из этих зарослей;
34 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР матушка заставила меня обещать, что мы будем осторожны. Если вдруг за нами кто-то следит, таясь среди этих кустов, он может приблизиться и подслушать наш разговор. Мне нужно кое о чем спросить вас, о чем-то секретном. Взберемся по склону, поднимемся на открытое место, присядем на какой-нибудь одинокий утес, где никто не сможет незамеченным подобраться к нам и застать нас врасплох. — Мы совсем недавно повзрослели, Дебби, и вот уже, подобно старикам, отныне будем жить лишь воспоминаниями. Наше счастье давно клонилось к закату, и вот сегодня оно заходит за горизонт; сегодня смеркается наша звезда. Ночь со всеми ее ужасами опускается на наши души. Но будущее, как и настоящее, находится в руках Божьих: на всё воля Его! Как же далеко теперь от нас то время, когда мы могли вместе беззаботно резвиться, время, когда высокое происхождение еще не провело между нами черту, словно говоря: «Этот человек знатен, а тот нет; этот человек нашего круга, а тот — простолюдин», — время, когда мои ухаживания не бросали на вас тень, а мое общество не было оскорбительным; как далеко теперь та чудесная пора, когда, в отсутствие вашего отца, мне позволялось, пусть сдержанно и осторожно, вас любить, видеть вас, учиться по вашим книгам и собирать вместе с вами гербарии на горах и в лесу. С каким наслаждением я вспоминаю наши маленькие ботанические споры о классификации собранных трав, об их виде, роде и лекарственной пользе! Как заботились мы о наших садиках, как ухаживали за деревцами!.. А сегодня между нами ров! Ров, которым знатность окружила тебя, подобно тому, как окружил рвом свой город Ро- мул; ров, который можно, подобно Рему, преодолеть только ценою собственной жизни1. Я бы не отступил перед пропастью, но я не могу в моем падении увлечь за собою женщину — тем более вас, Дебби! Да хранит меня Господь, я не хочу стать помехой в вашей жизни! — Но именно теперь мы на дне пропасти и нам необходимо вдвоем выбраться оттуда. Вы понимаете меня, Патрик? — Так же, как вы понимаете меня. Сказав это, он встал и принялся молча большими шагами ходить среди кустов. Дебора, не проронив ни слова, так и сидела спиной к утесу.
TOMI Книга п ер в а я. Глава пятая 35 В бледном свете луны бродящий в кустах юноша казался неким каббалистическим знаком или же непременной живописной фигурой путника, каких любят изображать художники для оживления пустынных пейзажей. Мак-Федрик, или Патрик Фиц-Уайт, был высокого роста и обладал благородной наружностью: красивые черты, голубые глаза, белая кожа, белокурые волосы; манеры вежливые и благопристойные, ничего грубого ни в жестах, ни в голосе. Чтобы сойти за сына хозяина замка, ему не хватало только одного — спеси. Его костюм, простой, но ладно сидящий, соответствовал старинной местной моде. Волосы его были заплетены в косы, на лбу — glibbs или coulins2, над верхней губой виднелись короткие усы на манер crommeal3. Эта ирландская мода, запрещенная со времен Генриха \ЧП4 и давно уже забытая, выделяла его на фоне соотечественников, разряженных на английский манер. Столь похвальное стремление — насколько возможно сблизиться с возлюбленными предками, сделать из себя живой памятник былым временам, о которых остается лишь сожалеть, — никем не было ни понято, ни оценено; напротив, все принимали Патрика за безумца. Одна Дебора приветствовала эту странность — ни за что на свете она не хотела бы видеть своего Coulin вырядившимся на манер лондонского cockney*. В Ирландии девушки раньше называли своих возлюбленных «Cou- lin»6. Дебора, узнав о старинном любовном имени, нарекла им Патрика — и это имя ласково звучало в ее устах. Лишь тот, кто услышал из уст уроженки Прованса нежное имя «Caligneiro»7, может понять всё очарование имени Coulin на устах Деборы. Существуют слова, столь сладкие, когда их произносит возлюбленная, что таких мелодичных нот не сможет воспроизвести ни один инструмент. Это манящие, опьяняющие звуки. Это — самое опасное оружие Далилы8. Если кажется жалкой меняющаяся каждую неделю мода, созданная на потребу щеголей и франтов, то одежда местная, национальная, кокни5 [англ).
36 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР традиционная представляет собой серьезную, важнейшую проблему. Тираны и завоеватели всегда понимали это так, и не без оснований. Плененный народ, не говорящий на языке поработителей и благоговейно сохраняющий одежду своих предков, остается народом свободным, непокоренным, несломленным. Землю защищают не крепости, а нравы. Если бы законодатели обладали проницательностью тиранов, они бы приравнивали к измене родине и карали смертью любые перемены, любые изменения в национальном костюме или подражание платью чужеземцев. Поглощение завоеванного народа народом-завоевателем происходит не путем союза и смешения рас, а благодаря принятию общего костюма и языка. Когда московиты защищали от царя Петра свои бороды и платья, то не бороды и платья тщились они сохранить, а саму свободу. Куда привел поляков отказ от национального костюма?9 Когда Генрих УШ запрещал жителям Зеленого Эрина10 носить glibbs, когда он запрещал их язык и их minstrels*, он не просто запрещал всё это — он уничтожал безвозвратно свободу Ирландии. Когда сегодня султан Махмуд тщится русифицировать и офранцуживать турок11, то речь идет не о тюрбанах или шапках, рединготах12 или кафтанах, медовухе или вине, — речь идет не более и не менее, как о том, чтобы убить Восток! Если величайшая забота тирана — сгладить национальные, местные черты, эти шероховатости, мешающие движению его колесницы, то первейшей заботой пробуждающейся нации, нации, пытающейся разбить оковы, является обретение первоначального облика: так мореоты13 вспомнили даже свое прежнее имя эллинов. Когда немецкие студенты попытались возродить внешний облик древнего германца, что весьма порицал господин Коцебу14, они поразили самое сердце тирании; и тираны при виде этого, дрожа на своих августейших престолах, именем Господа повелели остричь длинные волосы и сбрить тонкие усики. Костюм — самое яркое выражение чувств и воли индивида и нации, форма провозглашения ими своих прав и достоинства. менестрелей [англ).
TOM I Книга п е р в а я. Глава пятая 37 Патрик воспринял всё лучшее, что есть в характере ирландцев: мягкость, вежливость, гостеприимство, великодушие, терпеливость в страданиях, дерзость в замыслах, отвагу и решительность в их исполнении, чистосердечие, а порой и насмешливость; таким людям легче обмануться, чем обмануть; они, любящие, привязчивые, верные и правдивые, никогда не сдаются, не вступают в сделку с несправедливостью; под пятою врага мечтают о восстании. Из такого теста не вылепишь рабов, зато из него получаются отличные товарищи. Народ этот религиозен от отчаяния, как все угнетенные; не ценит жизнь, как все отверженные, — потому-то и выходят из него превосходные солдаты. Детские годы, проведенные в замке, общение со знатными людьми, женское воспитание, которое Патрик получал вместе со своей неразлучной Деборой, придали ему изысканности: он говорил легко и свободно, умел себя подать, был сдержан — всё это как-то не вязалось с его простой одеждой. Его любовь к Деборе не была плодом спеси или глупого самомнения. Она возникла раньше всякого рассуждения, еще когда Патрик начал делать в жизни первые шаги. Неодолимое, магнетическое притяжение сблизило два одиноких, ранимых существа, вот и всё. Они подчинились любви, были к ней расположены, но ничего о ней не знали. Влюбленный следует природному закону без всяких задних мыслей, не имея никакого понятия о магнетизме:15 рассуждают ученые, а не влюбленные. Хотя это чувство было от них неотъемлемо, сами они не имели ясного представления о его силе — только благодаря опыту и сравнению можно определить ценность вещей, ведь любая ценность относительна. Их любовь внешне не казалась страстной, не проявляла себя с чрезмерным пылом; это было постоянное, нежное, ровное чувство; эту устоявшуюся привязанность они, без сомнения, считали для себя прирожденной и, подобно дыханию и пище, абсолютно необходимой для жизни. Нет, говоря еще проще, они не «считали» ничего вовсе; они не задавались вопросами и не вникали в суть. Это я, ритор, задаюсь вопросами и вникаю. Они отдавались любви — только и всего!
38 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Если в обществе Деборы Патрик приобрел какие-то женственные черты, то ей общество Патрика придало немного дерзости, которая, отнюдь не отнимая у девушки стыдливой грации, делает ее более раскованной. Дебора лучше выражала свои мысли, чем Патрик, но меньше понимала, не улавливала целого, не могла сделать вывод. Она быстро загоралась и сразу же приступала к делу — Патрик вначале всё взвешивал, иногда осуществлял задуманное, но загорался медленно. Все чувства Деборы были чрезмерными — и радость и горе; она легко впадала в уныние — чувства Патрика были глубокими: его могло охватить и ослабить сомнение, но ничто на свете не в состоянии было ввергнуть его в уныние. Разум Деборы проистекал из ее стихийной, восторженной чувствительности — чувствительность Патрика питалась неторопливым, холодным рассудком; ее ум был конкретным, его — абстрактным. Черты лица Патрика были близки к национальному типу; черты Деборы — наоборот. Кожа у нее была слишком смуглая для англо-ир- ландки, глаза и брови — черные, и если бы ее волосы не убирались в громоздкую прическу, напудренную и перевитую лентами, то струились бы по плечам волной цвета гагата. В общем, Дебора была деятельнее, чем Патрик, не так предусмотрительна, а потому более полна решимости и, как и он, мечтала о приключениях. После долгого молчания Патрик, перестав бродить между кустов дрока, подошел к своей благородной возлюбленной, которая всё так же недвижно сидела, опираясь о камень, подобно барельефу на кенотафе16 или одной из мрачных статуй Кановы17. Нежно взяв девушку за руку, он сел рядом с ней. — О Дебби, не правда ли, ночь и темнота внушают благоговение? К чему тревожить эту дивную тишину разговором? Столь велико воздействие ночи на наши души, что в ее тиши мы поневоле начинаем говорить шепотом, словно какой-нибудь нечестивец под сводами церкви, невольно чувствующий величие Бога.
TOMI Книга первая. Глава пятая 39 — Да, правда, темнота заставляет нас уходить в себя, тело от нее слабеет, сжимается, и даже в откровенности видится нечто таинственное. — Недавно, Дебби, когда я говорил с вами образно, когда произносил красивые фразы, я сказал, что высокомерие знати проложило между нами ров, который мы сможем преодолеть лишь, подобно Рему, ценою наших жизней. Но это неверно: разве не существует какого-нибудь средства обойти самый суровый закон? Притворство и долготерпение сделают больше, чем горячность и бравада. Если мы засыплем ров, вместо того чтобы рисковать через него перебираться, разве не будет это гораздо более мудрым поступком? — Разумеется. — Я уеду, Дебора! — Мы уедем!.. Хвала Господу, вдохновившему нас обоих на одно и то же решение! Да, Патрик, мы должны уехать! — Долг, который заставляет меня уехать, требует также, чтобы я уехал один. С моей стороны было бы дурно не отдалиться от вас теперь, но еще хуже — увезти вас, вырвать из лона семьи, из привычной роскоши, и предложить взамен полную превратностей судьбу несчастного изгнанника и нищету, которая меня, возможно, ожидает. Думаю, я способен вынести всё, кроме вида ваших страданий. — Это, Федрик, ложное великодушие. Говорите, вы не смогли бы видеть, как я страдаю? А сможете ли вы жить, зная о моих страданиях? Ваше великодушие весьма напоминает великодушие убийцы, который наносит удар, отводя взгляд от жертвы. — Прежде чем судить меня столь сурово, вы должны были бы, по крайней мере, дать мне закончить речь и тогда бы поняли, что хотя мое предложение невеликодушно, оно, по крайней мере, разумно. Побег, похищение — всё это хорошо для приключенческого романа; но, прошу вас, будем серьезны. Мы — заговорщики, любовь моя, и нам не стоит надеяться на чудо. При нынешнем положении вещей настало время принять решение. Отныне мы не сможем с вами встречаться, не подвергая себя опасности, — даже изредка, даже тайно; а разорвать узы
40 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР для нас немыслимо, покуда мы живем на этой земле; покинем ее — и наши следы останутся лишь здесь, среди зарослей ежевики. И всё же я думаю, что лучше мне вначале уехать одному и отправиться во Францию, где к людям нашей страны относятся приветливо и радушно18, где я рассчитываю встретить нескольких друзей из числа соотечественников в армии, особенно в ирландских полках, и среди духовенства. При их содействии, с их рекомендациями я смог бы легко поступить в какой-нибудь полк, где с Божьей помощью и благодаря моей шпаге постарался бы проложить себе путь в жизни. Франция благоволит к приемным детям, к тем, кто, подобно мне, готов отдать ей свою отвагу и кровь. Как только я устроюсь на службу, как только сочту себя твердо стоящим на ногах, я тут же тайно извещу вас, и тогда вы сможете приехать ко мне в полной безопасности. — Нет, Патрик, нет; как бы ни был разумен ваш план, я никогда с ним не соглашусь. Мы уедем вместе, я не смогу жить в разлуке. Умоляю вас, не оставляйте меня здесь, я умру! Я не выдержу! Это невозможно! Мне нужно вырваться из этого ада! Скоро отец представит мне еще одного жениха, претендента по своему вкусу. Если я вновь, как и раньше, отвечу отказом, он собирается заточить меня в исправительный дом в Англии. Вы же видите, у нас нет выбора, — совершенно необходимо, чтобы я немедленно отсюда уехала. — Если так, Дебора, то я могу сказать вам только одно: бежим! — Я также со своей стороны ломала голову над тем, как нам быть, и, когда просила у матушки позволения пойти на сегодняшнее свидание, которое, как предполагалось, будет последним, рассчитывала продумать вместе с вами план нашего побега. Я сказала себе: если мой возлюбленный Пат согласится бежать со мной, то, когда я смогу собрать свои украшения и самые ценные безделушки, когда он сам будет готов и не останется более никаких препятствий, однажды ночью мы выберемся из Коккермаут-Кастла и уплывем во Францию. Я тоже думала о Франции. Там мы сперва будем жить тем малым, что сможем взять отсюда. Когда у нас закончатся средства, мы станем давать уроки английского, мы будем заниматься любой работой, пока я не до¬
TOMI Книга первая. Глава пятая 41 стигну совершеннолетия, чтобы потребовать у опекуна наследство моего деда. — О Дебби, моя Дебби, какое счастье! Осознаёшь ли ты это?.. Как под теми прекрасными небесами расправит крылья наша любовь!.. Там мы, по крайней мере, будем принадлежать только друг другу; там наша любовь больше не будет преступлением, вершимым под покровом ночи; мы сможем любить друг друга открыто; мы сможем ходить по городу с высоко поднятой головой, мы сможем вдвоем стоять у окна. Ты сможешь сказать: «Вон идет мой супруг». Я смогу сказать: «Та прекрасная женщина с ребенком — моя супруга, а ребенок — плод нашей любви». Там ты будешь любить мужчину, а не низкого илота19. Там тому, кто ударит меня хлыстом, я перережу горло! Я чувствую, как душа моя, подобно тополю, прижатому к земле порывом ветра, вновь распрямляется, как зарождается в ней надежда. Увы! Не могу поверить, что мне уготовано столько радости! Всё это лишь сон — дождемся пробуждения; всё это лишь поэзия, которую, подобно осенним листьям, того и гляди, унесет ветер... — Замолчите, Патрик, откуда такое обидное неверие в будущее? К чему, когда счастье близко, считать все надежды ложными? Чем мы прогневали Господа, что Он непременно должен лишить нас блаженства? Слышите, бьют часы — уже два. Нужно спешить, Патрик, надо обсудить побег: ведь это последнее наше свидание. Когда мы уедем? — Я готов и весь к вашим услугам. Уедем, когда вы пожелаете. Через неделю или раньше. — Мы уедем ночью — так будет безопаснее. — Хотите — в полночь? — Патрик, мне пришла в голову прекрасная мысль! Теперь, когда за нами пристально следят, наше предприятие, как ни старайся, может провалиться в любой момент. Пятнадцатого числа этого месяца — день рождения моего отца; в этот день в замке будет праздник; как ты знаешь, наедет много гостей, слуги совсем собьются с ног: следить за нами станет невозможно. И я смогу спокойно подготовиться. Вечером обыкновенно устраивается званый ужин для всей местной знати... Восполь¬
42 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР зуемся этим моментом для побега, он будет удачным: в толпе меня потеряют из виду, и мы будем уже далеко в пути, когда меня наконец хватятся. — Превосходно, Дебби, превосходно! Чудесный план. — Итак, Федрик, пятнадцатого числа этого месяца, ровно в девять часов жди меня у входа в парк: я приду. — У входа в парк, у подножия террасы, на ивовой аллее. — Решено? — Бесповоротно. — Патрик, я твоя, я отдаю себя тебе!.. Встанем на колени и помолимся: Господь, живущий в наших сердцах, благослови наш союз, благослови нашу любовь; благослови Дебору, которая в глазах Твоих становится рабою Патрика, верного раба Твоего, супруга, избранного мною среди детей человеческих! Господи, храни его! Направляй его и просвещай светом разума Твоего; ибо жена следует за мужем, а муж следует за Тобой!20 — Природа, земля, небо — будьте свидетелями: в жизни и в вечности Дебора отныне моя жена и подруга, как я — муж своей жены: таковы наши обеты! Господи, храни меня! Господи, защити меня! А я буду хранить и защищать ту, которая предалась мне безоглядно. — Дай мне палец, Патрик, чтобы я надела на него вот это кольцо: его носил мой дедушка и завещал мне перед смертью как последнюю память; это для меня священная реликвия, я дорожу им как своей жизнью и именно поэтому отдаю тебе: носи его. — Благодарю, любовь моя. О, как же я теперь счастлив! При жизни и в могиле это кольцо останется на моем пальце, куда вы его надели! Я горд вашим даром, словно какой-нибудь паладин. — На востоке уже светлеет, заря не должна застать нас: простимся, Патрик, прощай, любовь моя, прощай! До того дня, когда мы разобьем наши оковы. — Прощай, Дебби, прощай, моя великая любовь! Прощайте, моя возлюбленная, берегите себя. Если соберемся писать друг другу, будем класть письма на старое место. О пустоши, в последний раз мы беспо¬
TOMI Книга первая. Глава пятая 43 коим вас своим присутствием, вы не услышите больше наших стенаний! Спасибо вам за уединенные приюты! Мы покидаем вас навсегда ради далекой страны, которая, как и вы, будет для нас гостеприимна и где наша любовь найдет, даже в самом сердце городов и людских толп, уединение и свободу, которые мы искали среди ваших утесов! Один поцелуй, Дебби. — Тысячу!.. Патрик! Патрик, мой прекрасный Coulin! Дебора в слезах обвила руками шею Патрика, а он прижал ее к своей трепещущей груди и покрыл ее запрокинутое лицо еще робкими, но уже горячими поцелуями. Они не могли разомкнуть объятий, они не могли преодолеть соединявшую их силу притяжения. Это первое их объятие было долгим: не расплетая рук, не размыкая уст, они прошли всю поляну в таком безумном опьянении, что не заметили, как миновали берег и оказались по колено в воде. Опасность разрушила владевшие ими чары. Патрик углубился в парк, а Дебора вновь двинулась по заросшей тропинке, по которой пришла на свидание. Ей опять неоднократно казалось, что кто-то следует за ней по пятам; она останавливалась и прислушивалась, но шорох прекращался: так на лугу замолкают кузнечики, почуяв приближающиеся шаги. Иногда шорох слышался впереди, и ветви кустов раскачивались, будто сами собою, каким-то сверхъестественным образом. Зацепившись за плеть ежевики, девушка потеряла шарф, прикрывавший плечи: она вернулась, чтобы забрать его, — плеть ежевики еще раскачивалась, но шарф исчез. Страх заставил ее ускорить шаги. Едва она дошла до кустов, в которых начиналась тропинка, над ее головой прозвучал выстрел; от удивления девушка вскрикнула и упала на колени, но тут же, собравшись с духом, спустилась в замковый ров, а оттуда поспешила к Восточной башне. Каково же было ее удивление, когда потайная дверь, которую она за собой затворила, оказалась открытой.
44 Петрюс Б op ель. МАДАМ ПОТИФАР Глава VI В восемь часов утра Крис вошел в спальню графа Коккермаута, принеся, как обычно, его зубной эликсир — графинчик рома, который граф выпивал до завтрака. Эта была единственная косметическая процедура, к которой он прибегал. — Ну что, Крис, нес ли ты ночью караульную службу? — Мой коммодор1, после того как вы передали мне каперское свидетельство2, я не прекращал плавания: в результате хорошо поохотился и захватил добычу. — Черт подери! О чем ты?.. — Больше никаких сомнений, мой коммодор. Около часа ночи я услышал шаги в коридоре Восточной башни, потом открылась и закрылась потайная дверь, и я тут же устремился в погоню, следуя в том же направлении, но чуть поодаль. Когда, спустившись по тропе, я добрался до решетки парка, то разглядел ясно, как вижу сейчас вас, мадемуазель Дебору, которая подходила к реке. Когда она дошла до Дуплистой ивы, внезапно появился молодой человек и двинулся ей навстречу; это был — я узнал его по волосам и голосу — господин погонщик Пат! Ах, тысяча чертей! Если бы я не сдерживался, мой коммодор, если б не уважение к вам, я бы охотно всадил несколько пуль в поясницу этого пижона!.. Я подобрался поближе, насколько это было возможно в зарослях, и стал слушать; после долгих разговоров, смысл которых не всегда был для меня ясен, я услышал, как мадемуазель Дебора сказала Патрику: «Уйдем отсюда; мать просила меня быть осторожной; если за нами следят, притаившись в этих зарослях, нас услышат; поднимемся выше». — Чертов папист! Так и сказала? — Да, мой коммодор, слово в слово. Стало быть, они поднялись на утес и уселись на камне, посреди зарослей дрока; а мне пришлось, чтобы остаться незамеченным, прятаться довольно далеко, и я плохо слышал, о чем они говорили; однако, уверяю вас, мой коммодор, что этот негодяй Пат... Ах! Если бы я не сдерживался!.. — Чертов папист! Дело плохо...
TOMI Книга п е р в а я. Глава шестая 45 — Вот, мой коммодор, платок милорда Пата, оставленный в зарослях, и шарф мадемуазель Деборы. Я следовал за барышней на обратном пути и, уж простите, нагнал на нее страху; спрятавшись в кустах, я в тот момент, когда она проходила мимо, выстрелил в воздух из карабина: как же она испугалась! Мой коммодор, думаю, это отвадит ее от ночных прогулок. — Сукин сын! Идиот! Вместо Деборы ты должен был следить за Патом и выстрелить из карабина ему в голову... — Мой коммодор, я ничего не делаю без вашего приказа; и если бы не боялся вам не угодить, то охотно, весьма охотно задушил бы мастера Пата, с которым у меня старые счеты. Всегда к вашим услугам, мой коммодор! Граф ревел от ярости, он стучал ногами по спинке кровати, а кулаками по стене. — God-damn!..* И ты не убил Патрика!.. — вопил он. — Мерзавец! Пошел вон! Вон! Внезапно он вскочил с постели и швырнул на пол ночной столик. Он более не владел собой; кровь ударила ему в голову, глаза метали молнии; он бегал по спальне, волоча за собой простыни, он махал ногами во все стороны, как будто хотел ими что-нибудь сокрушить. Крис оставался неподвижен. — И ты не убил его, Крис! — всё громче орал граф с пеной у рта — он был вне себя от бешенства. — Прочь, говорю тебе, пошел прочь! Я разорву тебя на куски!.. Разве ты не видишь, в какой я ярости? Убирайся, или я убью тебя!.. Крис вышел. Лорд Коккермаут на мгновение замер, затем внезапно схватился за шнурок звонка и яростно задергал его, повалившись в кресло. Почти тут же вбежала графиня. Заметив, в каком беспорядке одежда ее супруга и его комната, она, пораженная, застыла при входе в спальню. Черт побери!., [англ.)
46 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Вы звонили, милорд? Великий Боже! Что случилось? Что туг произошло? При первых звуках голоса супруги Коккермаут поднял опущенную на грудь голову; но тщетно он пытался выбраться из кресла, приступ ярости изнурил его; голос, надломленный гневом, был глухим и хриплым. — А, вот и вы, мадам!.. Превосходно, и опять этот ваш простодушный вид, который вам так идет. Полагаю, даже на виселице вы будете выглядеть невинной овечкой. Что ж! А теперь примите лукавый вид, saint hearted milk-soup!* — Милорд... — Миледи. — Что вы хотите сказать, друг мой? — Мне впору гордиться вами, миссис, вы искренни, чистосердечны, покорны, исполнительны; у вас благородные манеры; вы не посрамите вашего титула, не нарушите долг, не запятнаете честь моего дома; вы хорошая мать, бдительная и заботливая; примите мои искренние поздравления. Все эти похвалы произносились с пафосом и сопровождались оскорбительным смехом. — Граф, ваши комплименты полны горечи. — У кого где свербит, тот там и чешется. — Извольте объясниться. — Вы меня прекрасно понимаете. — Милорд, это какое-то светопреставление. — А, вы хотите обвести меня вокруг пальца, госпожа святая невинность! Вы всегда намеренно не подчинялись моим распоряжениям; вы всегда смеялись над моими желаниями; вы никогда не пытались сохранить хоть каплю достоинства, соблюсти хоть какие-нибудь приличия; но берегитесь! Вы вынуждаете меня идти до конца! — Милорд, не понимаю, в чем я виновна. святая простота; букв.: святая молочная похлебка [англ).
TOM I Книга п е р в а я. Глава шестая 47 — А, вы хотите обвести меня вокруг пальца! Вы решили развратить мою дочь! Вам это не удастся!.. За сколько вы ее продали? — Милорд, я мать! Ваши речи недопустимы. — За сколько вы продали ее господину Пату? Вы сговорились с ним, вы потворствовали его желаниям, в то время как передо мной твердили о его невинности и отметали мои как нельзя более справедливые подозрения. Вы, несомненно, называете это утонченностью, мадам? Так вот, такая утонченность приводит в Ньюгейт3. — Граф, вы меня оскорбляете!.. Вы клевещете на меня!.. — А вы лжете, мадам! — Откуда у вас эти чудовищные мысли? — Чудовищные, вы сказали... Этой ночью Крис проследовал за вашей дочерью в парк и видел, как она ворковала с Патом. Он слышал, как Дебора сказала этому погонщику: «Уйдем отсюда, мать предупреждала меня, что надо остерегаться...» Вот, миледи, откуда эти чудовищные мысли! Что вы на это скажете? — Я умоляю вас лишь выслушать меня, сударь; вы увидите, что, вопреки очевидному, мое поведение было безупречным. Хотя я и не могла поверить словам вашего слуги Криса, однако, опасаясь, что ваши подозрения подтвердятся, из материнской слабости я поведала Деборе о ваших сомнениях на ее счет, чтобы избавить ее от мучений, на которые ее обречет ваш справедливый гнев. Я ее допросила; она признала свою вину: вот уже год она встречается с Патриком, в основном в парке, на ночных свиданиях, но совершенно невинных и благопристойных. — И вы в это верите!.. Да полно!.. — Не клевещите на мою дочь, милорд; это всё несерьезно: постыдитесь своих грубых мыслей. Вам никогда не понять целомудренных отношений двух невинных душ; для вас любовь всегда предстает в образе похотливого фавна или сатира4. — Все мужчины либо фавны, либо сатиры, клянусь честью, миледи, и при всём к вам уважении. — После упреков и слов, подсказанных мне материнским долгом, я настоятельно просила ее порвать с Патриком; она обещала мне это при
48 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФ АР одном условии, совершенно ничтожном: вчера вечером отпустить ее на последнее свидание, чтобы объявить Патрику о его отставке и проститься с ним навсегда. Тогда-то я и рекомендовала ей проявить осмотрительность, чтобы не попасться на глаза вашим соглядатаям и не стать по неосторожности жертвой собственных добрых намерений. Вот, Бог мне свидетель, всё мое преступление! Судите его в своем сердце. Что касается Деборы, я отвечаю за нее головой. — Вашей головой! — Она навсегда разорвала отношения с Патриком; что же до уз духовных... не знаю: один лишь Господь может читать в душах! — Она навсегда разорвала отношения? — Да, милорд! — Вы полагаете? — Я в этом уверена. — Я в восторге, графиня. — Гораздо большего можно добиться нежностью и мольбами, нежели угрозами и дурным обращением. — Вы полагаете? — К чему эти насмешки, милорд? Я говорю серьезно, а вы смеетесь. — Это лишь улыбка удовлетворения; меня радует мысль, что Дебора наконец-то изменилась согласно моим пожеланиям и к славе моего рода. — Вы были плохим сыном, вы плохой супруг — и будете плохим отцом, милорд! Глава VII Аорд Коккермаут выглядел истинным эпикурейцем. Хоть и высокого роста, он обладал шириной, неведомой на континенте: два человека не смогли бы обхватить его. Его брюхо свисало подобно огромному бурдюку и билось о ляжки: вот уже пятнадцать лет он не видел своих коленей. Голова его, совершенно английского типа, напоминала башку
TOMI Книга первая. Глава седьмая 49 какого-то чудовищного пупса. Расстояние от верхней губы до носа, короткого и вздернутого, было безобразно несоразмерным, а бесформенный подбородок тонул в складках жира. Лилового цвета лицо было обожжено солнцем, маленькие глазки вечно прищурены, и из всех его пор сочились roastbeef, вино и ale**. Одним словом, этот раздутый человекообразный клубень, двигавшийся еще с достаточной ловкостью и энергией, был одним из тех мясистых полипов, гигантских грибовидных и губчатых зоофитов1, каких порождает Великобритания. Чтобы пополнить состояние, растраченное во времена беспутной молодости, лорд Коккермаут, войдя в возраст, несмотря на то что был чистокровным англичанином, женился на дочери богача англо-ирландского происхождения. Сэр Медоубэнкс, его тесть, выдав за него свою дочь и тем самым заключив из тщеславия благородный союз, скоро пожалел об этом; чтобы загладить вину, всю свою пылкую любовь он перенес на Дебору. В отсутствие зятя он неоднократно наезжал в Коккермаут-Кастл и множество раз приглашал дочь и внучку погостить в свое поместье в Лимерике2. Долгое время он был консулом английских торговцев в Ливорно3, в совершенстве владел итальянским и с удовольствием учил Дебору, которая, в свою очередь, учила своего друга Патрика. Перед смертью сэр Медоубэнкс собственноручно отписал внучке все свои земли, итальянскую библиотеку, а также коллекцию картин, в числе которых было несколько дорогостоящих полотен великих мастеров. В довершение всего, безо всякого уважения к лорду Коккермауту, он доверил опеку над этим наследством члену ирландской коллегии адвокатов господину Чатсуорту, молодому человеку, непоколебимо честному и прямому, одно лишь имя которого заставляло старого коммодора дрожать от ярости. После женитьбы лорд Коккермаут неоднократно назначался губернатором различных мест в Индии, а также командиром, или коммодо- ростбиф [англ). эль [англ).
50 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР ром, небольших эскадр. Годы, когда он отсутствовал в замке, были единственной порой мира и спокойствия в жизни его супруги. Как губернатора его ненавидели — его самого, его имя и память о нем. Не то чтобы он был несправедлив, но в нем отразился, в самой высшей степени, национальный характер, лишенный человечности. Он не наказывал невиновного, но испытывал жестокую затаенную радость, как можно точнее следуя букве закона. Он не подталкивал к преступлению — но когда оно совершалось, спасения не было: виновного ждала смерть. Во всех случаях он назначал самую суровую кару, самые тяжкие мучения. Не менее страшную репутацию снискал он и на море. От одного лишь вида его красного вымпела на верхушке грот-мачты у пиратов вставали дыбом волосы4. И горе тем корсарам, которые ему попадались! Их немедленно вешали. По правде говоря, редко можно было видеть его бриг, преследующий кого-то или крейсирующий по морям, без нескольких дюжин скелетов, болтавшихся среди рей и рангоута. Его верный Крис, бывший корсар, вступивший на стезю добродетели, стал, по естественной склонности, одним из самых неистовых вешателей пиратов. Часто также, дабы развлечься, лорд Коккермаут раздобывал каперское свидетельство и промышлял этим занятием за свой счет и на свой страх и риск. Он возвел в философский принцип мысль о том, что род человеческий есть род наиболее плодовитый, отчего и наименее ценный, и поскольку плодовитость его прямо пропорциональна пролитой крови, можно без колебаний убить человека, хотя следует дважды подумать перед тем, как срубить дуб. В остальном, подобно всем существам, которые жестоки к себе подобным, он был весьма доволен собственной персоной, и эгоизм его отмечали даже соотечественники, признанные мэтры эгоизма. Вечно сытый до отвала и почти всегда под хмельком, в минуты непринужденного веселья он со смешком, воистину напоминавшим скрип тюремных запоров в какой-нибудь мелодраме, порою хлопал себя по брюху, приговаривая: — Проклятая утроба! Ты уже обошлась мне больше, чем в сто тысяч фунтов стерлингов!
TOMI Книга первая. Глава восьмая 51 Добавим к этому преувеличенные аристократические претензии, невероятную спесь, нестерпимое чванство и флегматичную степенность, за которую его почитали мыслителем те, кто видит глубину в неразговорчивых людях: такие и святому Антонию, без сомнения, предпочли бы его спутника5. Вот правдивый портрет того зверя, которому отдана была на съедение бедная мисс Анна Медоубэнкс, едва достигшая шестнадцати лет; мой рассудок отказывается воспринимать те горести, что ей пришлось пережить. Не имея никакого жизненного опыта, не ведая своих прав, нежная, добрая, кроткая душа наполнилась ужасом, и это дитя согнулось перед скипетром, а вернее, перед палицей, своего супруга и уже больше не разогнулось. А ее пылкое сердце, не найдя, куда направить свою страсть, сосредоточило всю любовь на Деборе, единственной, кто связывал ее с жизнью. Глава VIII С момента свидания молодых людей в парке прошла неделя — и каждый день Дебора не упускала случая прогуляться к Дуплистой иве над потоком, где напрасно выкапывала и открывала маленький стальной ларец, куда обычно они помещали свои послания. Молчание Патрика могло бы ввергнуть ее в серьезное беспокойство, если бы с высоты Восточной башни она не видела, как он работает в долине, распахивая плугом поле. Десятого числа, подходя к иве, она затрепетала от радости: земля над тем местом, где лежал ларец, была свежевзрыта — значит, Патрик оставил ей записку! Я восхищаюсь Вашим молчанием — оно к добру: болтуны обычно не держат слова. Если когда-нибудь Ваши письма будут опубликованы, никто не усомнится в их подлинности. Одиннадцатого числа Дебора положила в ларец следующее письмо:
52 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Если Вы восхищаетесь «Вашим молчанием», то я в восторге от Вашей колкости и в монологе этом замечаю, что острый ум слишком суров к себе. Я не трепещу теперь при мысли о том, что близится срок исполнения нашего плана; я непоколебима; я уверена, что наша жизнь, наше счастье начнутся лишь с момента побега, как ислам начался с хиджры Магомета1. Как видите, я возвращаю Вашу аттическую соль2 в цветке Востока; теперь мы квиты. Говоря серьезно, меня почти мучает совесть, когда я думаю о том, как мне придется поступить по отношению к бедной моей матушке. Часто, когда она осыпает меня ласками, я отворачиваюсь, чтобы утереть слезы, подступающие к глазам при мысли о моем предательстве. Почему она не жестока, как отец? Обманывая злодея, меньше страдаешь. Вы сочтете меня глупой или слабой, но признаюсь, что, то ли подталкиваемая излияниями ее чувств, то ли тронутая ее безропотностью, я часто бываю готова броситься к ее ногам и сказать: «Матушка, я — преступница, я виновата перед вами...» Мне кажется, это сняло бы с моей души огромную, давящую на меня тяжесть. Но успокойтесь, Патрик, я так не поступлю. Поверьте, у меня достанет сил устоять перед порывом чувств, который может нас погубить, и мимолетное впечатление не разрушит то, над чем так долго трудился разум. Я всё время сижу взаперти в своей комнате и совсем не вижу отца, которого матушка надеется вскоре успокоить. Она уверяет, что отец всецело простит меня ради своего праздника, тем более что ему придется это сделать, чтобы представить мне нового жениха. Двенадцатого числа Дебора нашла новое письмо: Получил Ваше послание. Пожалуйста, милый друг, если Вы готовитесь к нашему отъезду, делайте это в строжайшей тай¬
TOM I Книга первая. Глава восьмая 53 не: берегитесь шпионов Вашего отца, поскольку Вы находитесь в зоне военных действий. Вы знаете, в какую игру мы играем, и понимаете, как высоки ставки. Моя жизнь нынче — лишь постоянный трепет; душа моя подобна ласточке, балансирующей на тонкой ветке, машущей крыльями, делающей пробный полет, перед тем как отправиться в теплые края. Повернувшись лицом к Востоку, я стою, подобно еврею, поедающему Пасху Господню, препоясав чресла и опираясь на посох3. Тринадцатого числа Дебора ответила: Мой дорогой Coulin! Когда я размышляю о том, на что способна несгибаемая воля, я прихожу в изумление — и остаюсь в нем, когда думаю, что ту свою волю, которая могла бы быть несгибаемой, человек никак не использует. Наверное, это идет на пользу обществу, ведь, если каждый из его членов будет следовать своей личной, категорической, спонтанной воле, завтра общество сгинет... Трубы, звук которых сокрушил стены Иерихона4 — это красно- речивейший символ воли; трубите в них, и падут самые крепкие стены. Послезавтра цепи, которые должны были сковать нашу жизнь, стены тюрьмы, где она должна была гнить, падут по нашей воле, и разделявшая нас бездна будет засыпана. Четырнадцатого числа Дебора смогла выйти из замка лишь на закате: в сумерках она пробралась кружными путями к Дуплистой иве и с радостным чувством опустилась на колени, чтобы выкопать стальной ларец. Но ее нож целиком погрузился в землю, не встретив никакого препятствия: там ничего не было! Это открытие повергло ее в сильнейшее разочарование, сравнимое разве что с радостью, которую она испытывала доселе. Руки ее ослабе¬
54 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР ли, голова поникла под собственной тяжестью, взгляд неподвижно уперся в землю, мысли, подобно часам со сломанной пружиной, остановились. Оправившись от первого изумления, она нашла пропаже ларчика простое объяснение. «Патрик, — сказала она себе, — не стал бы оставлять в земле столь милый сердцу предмет, бывший верным хранителем тайн, он унес с собой эту драгоценность, которая навсегда сбережет для нас сладкий аромат воспоминаний! Патрик забрал ларец, Патрик поступил верно!» И, довольная правильным поступком своего друга, девушка вернулась в замок. Глава IX — Кто там? — завопил лорд Коккермаут, услышав шаги у себя в покоях, где после ужина он со своей супругой обсуждал подготовку к завтрашнему банкету. — Кого там черти принесли? — Это я, мой коммодор. Крис, подойдя сзади, склонился к уху хозяина. — Есть новости, — произнес он, — я хочу вам кое-что сообщить. — Мадам, не окажете ли любезность удалиться? Мне нужно поговорить с Крисом наедине. Графиня, от которой не укрылось оскорбительное для нее заговорщическое перешептывание, встала и вышла из комнаты, выразив свое возмущение жестом. — Мой коммодор, только что, выезжая Бербера, вашего скакуна, я заметил мастера Пата, бродившего по берегу реки; я тут же спешился и нырнул в заросли, чтобы проследить за ним, и увидел, как он остановился под Дуплистой ивой, разрыл землю, вынул оттуда какую-то коробку, затем снова закопал ее и ушел. Тогда я осторожно прокрался к подножию ивы, порылся в том же месте и достал вот этот стальной ларец: замок с секретом, и я не смог его открыть.
TOMI Книга первая. Глава девятая 55 После изрядных усилий им удалось с помощью топора пробить крышку. Внутри лежала одна записка, та самая, которую Патрик недавно спрятал. Коккермаут жадно схватил ее. Пока он пробегал по ней взглядом, его лицо несколько раз меняло выражение: любопытство уступило место удивлению, удивление — ярости. Вечером, когда Крис пришел разуть графа, он обнаружил его стоящим посреди комнаты, неподвижно, словно Гермес на пьедестале, — голова склонилась, глаза под нахмуренными бровями прищурены; граф курил. — Крис, ты ведь зол на Пата, ты имеешь на него зуб? — Да, мой коммодор, я затаил обиду, и ненависть моя не ослабела! — А в чем причина твоей злопамятности? — В кровном оскорблении, мой коммодор. Этой истории почитай уже два года. Как-то раз в воскресенье я пригласил Пата пойти со мной в таверну. Тут же на месте Пат ответил отказом, заявив, что пьет только за трапезой и только воду. «Не хочешь выпить со старым матросом? — сказал я. — Что-то ты зазнался, погонщик!» — «Господин Крис, — отвечал он, — поскольку вы ведете себя вызывающе, заявляю вам, что я никогда не пил и никогда не стану пить с англичанином, разве что из его черепа». Тут, мой коммодор, разъяренный его оскорблениями, позабыв, что давно миновало то время, когда я мог переломить о колено, как палку, какого-нибудь французишку, я набросился на него с кулаками. Но он, молодой и крепкий, утихомирил меня двумя или тремя ударами, к вящей радости всего поселка, подбадривавшего его криками: «Смерть англичанину!» О, я затаил в своем сердце обиду! Она тяжелей пушечного ядра, мой коммодор. Каково мне было проглотить подобное оскорбление?! Мне, бывшему пирату! Мне, тигру абордажа:! Мне, Людоеду, — так меня прозвали! Да будь я проклят! Я не спущу обиды. Я не покину этот мир, пока не встану коленом на его грудь и не перережу этой собаке глотку! — Хочешь свести счеты, Крис? — Почту за великую честь, коммодор.
56 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Хочешь отомстить вместе со мной? — Почту за великую честь, мой коммодор. — Принеси две бутылки рома и свою трубку. Крис вскоре вернулся, нагруженный провизией, и граф запер за ним двери на засов... Люди в замке заметили, что в покоях хозяина всю ночь горел свет. Глава X Вымогательства графа, его нескрываемая ненависть к ирландцам, жестокость, с которой он обходился с несчастными, попавшими в его руки во время восстаний на юге острова1, — всё это отнюдь не помогло ему завоевать сердца горцев Керри2, и духовенство горячо поддерживало их в этой неприязни, ибо священнослужители всей Ирландии ненавидели Коккермаута, и не без причины: в 1723 году в так называемом ирландском парламенте3 именно он всерьез предложил и с великим упорством продвигал, выступив с длинной речью, идею возродить наказание кастрацией для католических священников4. Это предложение, встреченное с восторгом и принятое парламентом, было передано в Англию как настоятельно реколлендуеллое Его Величеству и отвергнуто лишь после ходатайства кардинала Флёри перед министром Уолполом5. Так что пятнадцатое число, день рождения Head Landlord* Коккер- маут-Кастла, было обычным спокойным трудовым днем. Крестьяне не принимали в праздниках замка никакого участия. Колокола не разносили по округе торжественный звон. Лишь фермеры, арендаторы и рабочие явились с утра с обязательными поздравлениями да сотня местных нищих собралась на звук волынки воздать должное господской кухне. Графиня приказала поставить для них в нижней зале замка стол и подать обильный завтрак, на котором присутствовали она и Дебора. * главного землевладельца [англ).
TOMI Книга первая. Глава десятая 57 Это был достойный пример: знатная дама и ее красавица дочь, элегантно одетые, но лишенные какой-либо заносчивости, в окуренной благовониями зале, посреди толпы отверженных, заботливо следили за тем, чтобы у каждого было вдоволь еды; приберегали пирожные для детей и лакомые кусочки для стариков; отвечали всем с доброй улыбкой, одаряя страждущих словами утешения, а самых оборванных — одеждой. На протяжении всего пира, шумного, как всякий пир нищих, неоднократно звучали тосты за здоровье леди Коккермаут и мисс Деборы. Во время десерта волынки вновь заиграли во всю силу, и один старый бродяга, настоящий minstrel, пел народные песни и гимны во славу благородных хозяек. Едва стемнело, подъездная аллея и большой двор замка расцветились иллюминацией; бесконечной вереницей пешком, верхом и в экипажах начали прибывать гости. В числе гостей были владельцы замков и благородные господа из округи и нескольких соседних городов. Слуги с фонарями встречали их у подъезда и провожали в большой летний павильон, где уже ожидали лорд граф Коккермаут в парадном мундире коммодора и графиня, всё еще прекрасная, — ее необычная красота бросалась в глаза даже среди множества пышно одетых дам. Дебора, столь же красивая, как и мать, но одетая без излишеств, затерялась среди толпы, насколько это было возможно, дабы избежать пустой светской болтовни, терзавшей ее смятенную душу, и держалась как могла незаметно, словно скромная фиалка под покровом листьев. Но с появлением предполагаемого жениха ее вырвали из уединения и представили всей будущей родне, явившейся заключить сделку. Дебора любезно приветствовала их всех, присев в реверансе, но не произнесла ни слова в ответ на поздравления и восхваления искателя ее руки. Это был местный джентльмен, первый любовник6 сорока лет, происходивший из семьи, которая когда-то, при Карле Великом, считалась весьма почтенной, а затем последовала в Англию за Вильгельмом Завоевателем. Сей благородный отпрыск не был затронут вырождением;
58 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР амбиции предков продолжали его воодушевлять; вот только вместо того, чтобы покорять народы, он покорял девиц. Жизнь его была посвящена интрижкам. Не так давно он вернулся из Лондона в лоно семьи, чтобы поправить здоровье, весьма потрепанное в подобных трудах, и после его возвращения население родительского поместья практически удвоилось. Крестьянские девушки бежали от него как от чумы или как Дафна от Аполлона; но бедные пастушки не могли, подобно Дафне, превратиться в лавр7. Дабы положить конец его похождениям, было решено отдать за него Дебору, которую, по правде говоря, рассматривали лишь как лечебное средство, и наш шустрый дворянчик охотно пошел на эту сделку, сулившую ему восхитительную жену и деньги для любовных завоеваний на склоне лет. Известно ведь, что деньги — нерв войны. Дебора знала жениха только по тем сведениям, которые ей сообщили. Но с первого же взгляда на этого волокиту, от которого так и разило распутством, и самое неопытное дитя почувствовало бы непреодолимое отвращение. Наша природа восстает, соприкасаясь с тем, что может быть для нее гибельным, подобно тому, как уста отвергают яд. Едва освободившись от назойливой угодливости ухажера, Дебора выскользнула из павильона и бросилась к себе в комнату. Там она поспешно сорвала с себя праздничные украшения, зажгла множество свечей, которые поставила у оконных переплетов, закуталась в плащ и на цыпочках, затаив дыхание, спустилась в сад, где исчезла в ночной темноте. В павильоне лорд Коккермаут то и дело вынимал из кармана часы; он ерзал в кресле, словно на стуле для пыток, и не принимал никакого участия в разговорах. Без четверти девять он встал и прошелся среди беседующих групп, скользнув взглядом по собравшимся, которых, казалось, молча пересчитал; затем вышел и направился во второй внутренний двор. — Кто тут? Это вы, мой коммодор? — А! Это ты, Крис, говори тише. Ты готов? Час близится. — Да, мой коммодор.
TOM I Книга первая. Глава десятая 59 — Ты взял карабин? — Заряженный до отказа, мой коммодор8. — Ты ее видел? — Нет, коммодор. — В павильоне ее нет. — Смотрите, ее комната освещена: несомненно, она собирается. — Закрой калитку Восточной башни и дверь в большой коридор — и она попалась. Не шуми. Поторопись. Я жду тебя здесь. — Уже всё закрыто, мой коммодор. — Отлично! Следуй за мной: мы идем в тисовую аллею. — Вот так залп по правому борту! Мой коммодор, небо сегодня ночью поскупилось на свечи: я не вижу ни зги ни впереди, ни сзади. — Замолчи. Дойдя до ограды, они поднялись на круглую угловую террасу; там была старинная башенка, почти разрушенная и внутри засыпанная землей; у ее подножия перекрещивались две тропы. — Я слышу шаги, мой коммодор, там, на дороге из Килларни9. — Ты что-нибудь видишь? Не ходит ли там кто-нибудь взад и вперед?.. Крис, да не высовывайся ты так за парапет, ты можешь нас выдать. — Это он! — Так вот кто идет. Ты хорошо его видиттть? — Довольно, чтобы поразить в самое сердце! — Так давай рази! Ты боишься, Крис? — Да, мой коммодор, боюсь промазать... Уф!.. Попал в живот! — Превосходный выстрел! Браво! — А теперь — добить, — сказал Крис, выпрыгивая на дорогу. Милорд свесился с парапета, высматривая своего слугу, который исполнял задуманное, понося свою жертву и богохульствуя. — God-damn! Мой коммодор, до чего живучи эти паписты! Вот, господин Пат, не хотели пить с англичанином, а придется... Ну-ка! Погоди!.. Сейчас Крис тебя выпотрошит!.. — От имени лорда Коккермаута.
60 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Получи по общему счету! Довольно с тебя? — Прикладом ты его не прикончишь. Вот, Крис, возьми мою шпагу. — Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе! Хочешь еще? — Довольно, довольно, Крис, ты вроде Арлекина — забавляешься, убивая мертвецов10. Девять часов: меня ждут на банкете. Вытри шпагу, верни ее мне и иди переоденься. Аорд Коккермаут вернулся в павильон, извинился за свое отсутствие и попросил гостей соблаговолить пройти в банкетный зал. Огромная, во всю длину замка, галерея выходила в сад, оканчиваясь широким полукруглым крыльцом. Трехгранный свод между нервюрами11 был усеян россыпью звезд на синем фоне. Стены украшали дубовые панели с грубоватой резьбой. Обломки доспехов и ржавых протазанов12 покрывали колонны, чередовавшиеся с высокими сводчатыми окнами, в которые были вставлены цветные витражи. Вдоль галереи был накрыт с царской роскошью огромный стол на сто пятьдесят персон. В центре сел лорд Коккермаут, напротив — его жена; место слева от нее было предназначено для Деборы, о которой беспрестанно спрашивал ее жених. Поскольку графиня также была весьма обеспокоена ее отсутствием, граф позвал Криса и приказал ему, сделав несколько тайных знаков: — Посмотрите, нет ли моей дочери в ее комнате, и пожурите ее за неучтивость. Крис, ошеломленный, вбежал почти тотчас же, крича: — Мой коммодор, я не нашел мадемуазель! Коккермаут вздрогнул от удивления. Крис подошел к графу и тихо добавил: — Однако двери были заперты, а свечи всё еще горят... При этих словах граф побледнел, и его рука, потянувшаяся за бутылкой, бессильно упала на стол. Все собравшиеся заметили странное волнение хозяина.
TOMI Книга первая. Глава одиннадцатая 61 Глава XI Едва лорд Коккермаут и Крис оставили свою жертву, как на скалистой тропе из Килларни появился спешащий на свидание Патрик. При приближении к террасе его охваченное беспокойством сердце забилось от радости: в тишине послышался слабый вздох, ласкавший ему слух. — То ВЕ!.. — произнес он. Но никто не ответил на заветные слова. — То be! — крикнул он громче. У его ног раздался хрип, и угасающий голос прошептал: — Or not tobe. — Кто отвечает мне? Не тень ли Гамлета?1 Или это вы, Дебора? Только тогда он заметил тело, лежащее поперек тропы, и воскликнул, падая на колени: — Дебби убита! Девушка всё еще лежала ничком в луже собственной крови. Патрик поднял ее и усадил на траву, поддерживая в объятиях и пытаясь поцелуями оживить сомкнутые веки. — Дебби, о моя Дебби! Взгляни в последний раз на Патрика. Это я! Твой возлюбленный! Ты слышишь меня? Скажи, куда тебя ранили? — Патрик? О Боже, это ты! Беги, они убьют и тебя, негодяи!.. — Кто? — Беги! Разве ты не видишь их? Они убьют тебя! Беги!.. Они поклялись тебя убить. — Не бойся. Скажи, куда тебя ранили, я перевяжу!.. Скажи, ты узнала своих убийц? — Твои заботы напрасны, Патрик, меня ждет верная смерть... Не спрашивай, кто мои убийцы! Такие вещи нельзя раскрывать: это останется тайной между мною и Небом. Любовь моя, прежде чем я умру, прости меня и благослови! Прости меня! Только что, когда я упала от поразившего меня выстрела, в моем разуме зародилась ужасная мысль, воспоминание о которой заставляет меня леденеть от стыда. Да! Я должна тебе сказать!.. Я обвиняла в убийстве тебя. О, как же я была неблагодарна! Как виновна перед тобой! Если бы палачи наносили уда¬
62 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР ры молча, я бы поверила, что умираю от твоих рук, Патрик, не проклинай меня! — О чем ты, Дебора, мне — убить тебя? Вы совсем мне не верите, Дебби; такую мысль внушило вам сомнение, овладевшее вашей душой. — Нет, Патрик, ее внушило мне отчаяние и горе. — Сейчас не время для упреков, Дебора, я люблю тебя и прощаю. Я отдаю тебе мою душу! Мою кровь! Всю мою жизнь!.. Скажи, что я должен делать?.. Назови мне своих палачей! Впервые мое сердце жаждет убийства! Впервые его охватила жажда мести!.. Я хочу уничтожать!.. Убивать!.. — Вы забыли Господа, Патрик. Эти простые слова мгновенно усмирили его страсть и погасили исступление. — Ваш голос подобен целительному бальзаму, Дебора, а слова ваши будто роса. К вам, Дебби, будто бы возвращаются силы? Значит, ваши раны не столь серьезны, как вам казалось. Вы не можете более оставаться без помощи: скажите, куда мне вас отнести? — Действительно, я чувствую себя лучше; пуля попала в ногу, а темнота практически спасла меня от ударов шпаги. Только помогите мне встать, у меня хватит сил, чтобы доковылять до замка. Но ты, мой Патрик, во имя Неба молю тебя, беги! Ты не будешь здесь в безопасности: они хотят твоей смерти; говорю тебе: это ты должен был оказаться на моем месте. Беги!.. — Бежать! Но от чего?.. От смерти? Нет, пусть она приходит! Я встречу ее с радостью. Что мне жизнь без тебя? — Патрик, во имя Господа, сделай, как я говорю. На чужбине тебе понадобится золото: возьми этот ларчик с драгоценностями, который я унесла, и уезжай во Францию, как мы хотели сделать вместе. В таком состоянии я не могу ехать с тобой, но, клянусь, едва ко мне вернутся силы, я присоединюсь к тебе. — Бежать без тебя! Да лучше умереть! — Послушай, заклинаю: тебе нельзя больше здесь оставаться, иначе ты погубишь и себя и меня. Если не сегодня вечером, так завтра они
TOMI Книга первая. Глава одиннадцатая 63 убьют тебя! Ничего, если ты окажешься во Франции на несколько дней раньше меня. Уезжай, подготовь всё к моему прибытию, к приезду твоей супруги. — А как же препятствия? Разве ничто не помешает тебе присоединиться ко мне в моем изгнании? — Препятствий больше не будет, Патрик; всё изменилось, теперь я не убегу, а уеду на глазах у всех, среди бела дня. Я больше не буду дрожать, теперь дрожать будут передо мной. — Ты только что выдала мне свою тайну, Дебби, я понял, кто твой убийца, который должен был стать моим; ты назвала его: это тот, перед кем ты дрожала... Тот, кто пролил свою собственную кровь! Тот, кто убил свою дочь! Это твой отец!.. — Помоги мне идти, любовь моя, и проводи до входа в парк. — Ты ужасно страдаешь, моя бедная возлюбленная, не старайся скрыть от меня боль; позволь себе вздыхать, не сдерживай слез. Боже мой! Доколе я буду привлекать на ее голову несчастье за несчастьем! Я уже говорил тебе: я проклят и несу смерть. Мои любящие руки привязали тебе на шею тяжкий камень, который увлекает тебя всё глубже в бездну. Послушайся меня: расстанемся, разъединим наши судьбы — пусть твоя будет счастливой, пусть моя будет ужасной!.. Я хочу бежать подальше из этой страны, но забудь меня, не приезжай ко мне, не сшивай снова сверкающую парчу твоей жизни с моим траурным плащом! — В ту минуту, когда мне требуется утешение, — вот они, ваши слова поддержки: давайте, Патрик, ослабляйте меня, наполняйте горькими мыслями! Пат, тебя могут увидеть, не провожай меня дальше, я уже на главной аллее. Видишь окна галереи, полные сияния свечей? Слышишь звон бокалов и ликующие крики?.. Я одна направлюсь туда. Только дай мне какую-нибудь ветку, чтобы я могла на нее опираться. Прощай, Патрик, прощай! Будь спокоен: ни разлука, ни время, ни расстояние не смогут помешать нашей любви. Моя душа последует за тобою повсюду. Прощай! Вскоре мы будем вместе. — Прощай, Дебби! Я твой, и только твой, на всю жизнь, а если Господу будет угодно, то и на всю вечность!..
64 Петрюс Б op ель. МАДАМ ПОТИФАР — Как я найду тебя в Париже? — Мне нужен способ дать о себе знать, но какой?.. На фасаде Лувра, выходящем на Сену, около шестой колонны я напишу на одном из камней свое имя и адрес. Их уста еще раз встретились и надолго соединились. Ослабев от этого прощального поцелуя, Дебора упала в объятия Патрика, а тот, пошатнувшись, оперся о ствол липы. Наконец они разомкнули объятия. Патрик вернулся под сень листвы; он рыдал, изливая со слезами свои страдания, ибо, чтобы не терзать возлюбленную, до сих пор он таил отчаяние глубоко в сердце. Плачь, бедный Патрик! Плачь!.. Плачь над своей судьбой, она не может быть более жестокой. Бедный друг! В двадцать лет ты бежишь один, ты покидаешь родину, омоченный слезами возлюбленной и покрытый ее кровью!.. Опираясь на ветку, Дебора с трудом, вся согнувшись, брела к замку. И она тоже глубоко затаила боль, она тоже истратила все душевные силы, чтобы скрыть от Патрика ужас своего состояния. Ее раны всё еще кровоточили. Слабость росла с каждым шагом. Праздник был в самом разгаре. Аорд Коккермаут пытался казаться веселым и любезным; впрочем, это плохо у него получалось, и деланная веселость лишь выдавала его озабоченность и досаду. Не раз замечали, как он шепчется с Крисом. Леди Коккермаут пребывала в крайнем волнении: она сама ходила за Деборой в ее комнату, искала ее по всему замку, звала в саду и в парке. Все приглашенные заметили отсутствие девушки и с многозначительным видом обсуждали его. Из уст в уста передавались сплетни и насмешки. Будущий жених, сидя рядом с пустым стулом, выглядел растерянным: он не знал, что и думать об исчезновении невесты, и теперь напряженно соображал, что такое в его персоне могло внушить девушке столь явное отвращение. В момент затишья снаружи вдруг послышались шаги — все взоры устремились в ту сторону, наступило полное молчание. Дверь зашаталась и подалась, словно на нее навалились всем телом.
TOMI Книга первая. Глава одиннадцатая 65 — Это она!.. — послышалось со всех сторон. — Это она, откройте же! Тогда Крис бросился к двери и распахнул ее. В зале раздались крики ужаса и смятения. Дебора, бледная, в изорванной и залитой кровью одежде, вошла, сделала несколько шагов и рухнула на каменные плиты. Всех обуял ужас. Обезумевшая графиня со стоном и жалобным криком бросилась к дочери и стиснула ее в объятиях. Граф позвал слуг и приказал унести Дебору. Собрание было потрясено: полные ужаса гости повскакивали с мест и с великой поспешностью, расталкивая друг друга, устремились к дверям. Только лорд Коккермаут выказывал спокойствие и хладнокровие и пытался удержать бегущих: — Господа, вернемся к столу, прошу вас. Это всего лишь несчастный случай, не имеющий серьезных последствий, пусть он не испортит наш праздник. Ну же, дамы, прошу вас, займите свои места. — Однако толпа продолжала расходиться; никто не обращал внимания на его уговоры. — Господа, прошу вас, к столу! Куда вы бежите? Что гонит вас? Несчастье, приключившееся с мисс Деборой? Я, как и все вы, преисполнен печали. Бедное дитя! Но продолжим праздник. К столу, говорю вам! Послушайте меня, господа! Я тронут знаками сострадания к моей дочери, но ваше почтение и чувствительность заходят слишком далеко. Неужели вы бросите меня одного посреди пира, который я для вас устроил? Не уходите же, господа! Вы боитесь за свои драгоценные жизни? Вы ведь, кажется, не в разбойничьем притоне? Вы в гостях у Head Landlord Коккермаут-Кастла, старого солдата, и вы его оскорбляете! Ах, господа, вы наносите мне самое жестокое, самое вопиющее оскорбление: бросаете своего хозяина, пренебрегаете его хлебом и солью! Это позор моим сединам, позор моему роду! Вы не уйдете, говорю вам, я запрещаю вам уходить; извольте объяснить причину такого пренебрежения!.. Но нет: вы слишком трусливы!.. Так убирайтесь! Убирайтесь же! Я приказываю вам — вы недостойны моего дома, вы меня позорите!
66 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Проревев последние слова, граф, брызжа слюной от досады и ярости, выхватил шпагу2 и начал размахивать ею вокруг себя, наступая на гостей, которые пятились к двери; вдруг один из них, старик, решительно шагнул графу навстречу и произнес, понизив голос: — Милорд, на вашей шпаге кровь... При этих словах Коккермаут похолодел и замер, словно пораженный молнией, а шпага, всё еще красная от крови Деборы, выпала из его руки.
КНИГА ВТОРАЯ Where is my Lord? Where is my Romeo? Shakespeare Глава XII Расставшись с Деборой, Патрик погрузился в отчаяние: он был в отчаянии из- за нее, из-за самого себя; с отчаянием взирал он на будущее и на самоё жизнь. Уехать ему или остаться? Что выбрать? Бросить умирающую возлюбленную — трусость, и трусость — бежать от ножей убийц; тем более, даже если ей суждено умереть, он всё равно не сможет приблизиться к смертному ложу, не сможет сидеть и плакать у ее изголовья; не в его объятиях, не с его поцелуями она испустит последний вздох: ему останется лишь завывать в отдалении, как воет пес на пороге дома, в котором умирает хозяин. А если, напротив, его поразит кинжал, а ее Господь пощадит? Что за жестокий выбор! Как быть? Что предпочесть? Пребывая в нерешительности, охваченный мучительными сомнениями, юноша брел, не разбирая дороги, подобно волку, рыщущему по полям Килларни. Внезапно силы его оставили, колени подогнулись, и он рухнул, охваченный свинцовым сном.
68 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Когда Патрик проснулся, его ослепило сияние дня: солнце уже позолотило верхушки утесов возле Глотки Дьявола, башни и высокие стены Коккермаут-Кастла. Юноша удивленно озирался: промерзший насквозь в плаще, влажном от ночного тумана и сочащемся росой, он лежал у подножия земляничного дерева1 на берегу глубокого озера. Понемногу его оцепеневшие за ночь члены вновь обрели некоторую гибкость, и он встал, пошатываясь и чувствуя себя совершенно разбитым и больным. Но за ночь пришло решение: без малейших колебаний Патрик повернулся к замку спиной и зашагал прочь. На следующий день в то же самое время он стоял на носу шлюпа, отплывавшего из гавани Уотерфорда;2 он посылал последнее «прости» Зеленому Эрину, Ирландии, своей несчастной родине, которая постепенно стиралась с горизонта, как стирается она из книги народов, и из глаз его, устремленных к отчим берегам, катились, падая в волны океана, крупные слезы. Прибыв в Париж, Фиц-Уайт тотчас же отправился навестить своих соотечественников, состоявших на службе Франции, — а их там было немало3. Два века, прошедшие после присоединения к Англии4, Ирландия стенала под игом бесчеловечных гонений; все попытки разбить оковы делали их лишь еще крепче; чтобы освободиться от ненавистного ярма, вырваться из рук палача или избежать нищеты, дети этой несчастной страны эмигрировали. Вот откуда взялось это множество ирландцев, искателей приключений, чьи мужество и смекалка остались в истории Старого и Нового Света. Лучше всех принял юного Патрика и проявил самый живой интерес к его судьбе монсеньор Артур Ричард Диллон, недавно сменивший архиепископство Тулузское на архиепископство Нарбоннское5, хотя правильнее было бы называть его, in partibus infidelium*’6, архиепископом Оперы. * в странах неверных [лат.).
TOMI Книга вторая. Глава двенадцатая 69 Этого славного прелата его паства знала не лучше, чем принца Луи Рене Эдуарда де Роган-Гемене, епископа Канопы, — египтяне, жители Абукира7. Монсеньор Артур Ричард родился в Сен-Жермен-ан-Лэ8, в семье ирландцев, и питал к несчастной земле, залитой кровью его предков, сентиментальную привязанность, столь естественную для всякого чувствительного и любящего сердца. Поэтому, хотя Фиц-Уайт впервые, представившись юным пилигримом из графства Керри, явился в его особняк в очень ранний час, когда монсеньор еще не выходил, молодого человека тут же провели к нему в спальню, где прелат принял его по-домашнему, в бумазейном халате. Занавеси алькова были тщательно задернуты, и, если бы не легкое дыхание, прелестные маленькие тапочки и разбросанная по комнате женская одежда, можно было бы подумать, что прелат погружен в благочестивую молитву. Любезность архиепископа быстро рассеяла робость и смущение Патрика. — Вы прибыли с нашей дорогой родины, мой юный друг, — сказал прелат, тепло пожимая юноше руку и приглашая его присесть рядом с собой на кушетку. — Это говорит в вашу пользу, и я благодарю вас за то, что вы вспомнили обо мне и признали своим соотечественником, предполагая во мне симпатию к моим ирландским собратьям; ваш приход сюда является свидетельством уважения, которое делает мне честь и трогает меня. Говорите свободно, я весь к вашим услугам. Монсеньор этим утром был особенно склонен к мягкости и великодушию; не зря самый честный поэт сказал: «От наслаждения добреет душа»9. Фиц-У айт долго говорил о своих несчастьях, и это простодушное, трогательное повествование совершенно пленило прелата. Во время рассказа Патрик с удивлением рассматривал роскошь и светскую обстановку спальни архиепископа. Какой контраст, увы, с убогими жилищами ирландских священников! Но наибольшее смятение в его мысли внесли женские уборы, раскиданные посреди епитрахилей, митр и стихарей10, мантилья, наброшенная на крест, и юбки, перепутав-
70 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР шиеся с pallium;* объяснение всему этому явно напрашивалось, но, поскольку оно могло запятнать целомудрие монсеньора Диллона, Патрик в своем чистосердечии его отметал. Внезапно загадка разрешилась сама собой: занавеси алькова раскрылись, оттуда выпорхнула молодая женщина и замерла, пораженная прекрасным, в стиле Оссиана12, обликом Патрика Фиц-Уайта. — Сударь! — воскликнула она. — Вы так же прекрасны, как и ваше сердце! Рассказ о ваших несчастьях тронул меня до слез; и в этой стране, где вы пока чужой, вы уже можете рассчитывать на одного друга, чувствующего к вам искреннее расположение. — И еще на одного, — тут же подхватил монсеньор Нарбоннский, — который предлагает вам свою поддержку и помощь. — Диллон, — сказала прелестная женщина, прильнув к архиепископу и поцеловав его в лоб, — ты только что дал обещание в моем присутствии, и надо, чтобы ты его сдержал; это твоя священная обязанность, я напомню тебе о ней, если ты забудешь. Сей господин отныне — мой фаворит... — И ваш счастливый раб, мадам, — робко пробормотал Патрик. Монсеньор пригласил юношу почаще навещать его, заверив, что в любой час двери его дома будут для него открыты. Патрик преклонил колена, облобызал изумруд на архиепископском перстне и попросил благословения, которое со смирением принял. Милости монсеньора Диллона не иссякли и при последующих визитах: Патрик всегда находил в нем готовность помочь. Вероятно, здесь не обошлось без влияния Филидоры, проявившей к Фиц-Уайту столь живой интерес. Нет более щедрых, более чувствительных, более сострадающих душ, чем души грешниц: привыкнув следовать без корысти, без ограничений всем своим наклонностям и привязанностям, всем порывам своей натуры, подчиняясь лишь закону собственных ощущений и потворствуя всем своим чувствам, они творят добро так же легко, как и зло. * омофором11 [лат).
TOMI Книга вторая. Глава тринадцатая 71 И хотя эти женщины расплачиваются своим телом с лодочниками за перевоз13, именно они омывают миррою и слезами ноги Иисуса14. Несмотря на то, что отец Патрика крестьянствовал, его семья, разорившаяся во время грабежей и конфискаций, была благородного происхождения; поэтому спустя небольшое время Патрик поступил в мушкетерскую роту15, представив полковнику самые лучшие рекомендации и имея видных покровителей в лице монсеньора Артура Ричарда Диллона, бригадного генерала16 Фиц-Джералда, а также О’Коннора17, О’Данна, графа О’Келли, бригадных генералов лорда графа Роскоммона, лорда Данкелла, графа Гамильтона, лорда графа Эйрли-Огилви и герцога Фиц-Джеймса. При подобных покровителях полковник, господин де Гав де Виль- пастур, выказывал ему благосклонное внимание, расположение, предупредительность и заботу. Едва говорящий по-французски чужеземец, безо всякой подготовки вступивший на новую стезю, столь отличную от прежней, Патрик был бы очень одинок и растерян и, конечно, сильно страдал бы от всевозможных солдатских плутней, если бы по чистой случайности в том же полку не служил один из его детских товарищей, Фиц-Харрис, племянник Фиц-Харриса, настоятеля аббатства Сен-Спир в Корбее18. Эта неожиданная встреча доставила Патрику великую радость; он отнесся к старому приятелю со всей добротою, осыпав его изъявлениями дружбы, которые тот с восторгом принял, пообещав взамен свою преданность и полезные советы. Глава XIII Спустя некоторое время после ужасающей сцены на празднике леди Коккермаут умерла от кровоизлияния в мозг. Потрясение оказалось для нее столь сильным, что она утратила разум. Дебора, чье состояние сперва признали безнадежным, медленно поправлялась и настойчиво спрашивала о своей несчастной матушке, про
72 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР смерть которой не знала. «Она серьезно больна и прикована к постели, — отвечали девушке, — едва ей станет лучше, как она вас навестит». Лживый и беспокойный вид тех, кто так отвечал ей, смущал Дебору, и в голове ее зародилось мрачное подозрение, которое она не решалась высказать, но которое терзало ее. Каждый день она звала свою мать со всё большим нетерпением, и каждый день ей передавали всё тот же ответ. Однажды Дебора заметила нескольких слуг в трауре, неосторожно показавшихся в ее покоях, и поняла, что ее обманывают; скрыв свою тревогу и воспользовавшись моментом, когда сиделка отлучилась и оставила ее одну, девушка выскользнула из постели и, несмотря на страшную слабость, побрела, опираясь о стены, к комнате матери. Она вошла, и тревога ее во сто крат усилилась: сердце неистово билось в груди, дыхание прерывалось... Пыльная мебель, холод, тишина... Никого!.. Занавеси кровати задернуты!.. Она спит?.. Девушка тихонько приблизилась к алькову и осторожно приподняла край балдахина: кровать была пуста!.. Никого!.. Она в ужасе вскрикнула и упала без чувств. Там ее, холодную, умирающую, и нашли после долгих поисков по всему замку. Раны ее вновь открылись, состояние было признано опасным, а выздоровление отложилось на еще более неопределенный срок. Исчезновение Патрика Фиц-Уайта и кровавые следы на тропе из Килларни наводили на мысль об убийстве. Это событие ужаснуло всю округу Коккермаут-Кастла. Кто мог совершить злодеяние? Крестьяне догадывались о связи их собрата с дочерью сеньора, и простой здравый смысл подсказывал им, каков мог быть плачевный конец этой связи. В глубине души они прекрасно знали, куда она может завести: только один человек был заинтересован в убийстве Патрика, но ненавистное имя его решались произносить лишь дрожащим шепотом. Сцена на пиру, разумеется, получила огласку: большая часть присутствовавших на нем благородных гостей испытывали к лорду Кок- кермауту не меньше презрения и ненависти, чем крестьяне; а поскольку от них не требовалась осторожность, вскоре прошел слух, будто граф, застав Патрика и Дебору во время любовного свидания, убил первого и
TOM I Книга вторая. Глава тринадцатая 73 опасно ранил вторую, и что, возвратившись из засады, он в приступе гнева обнажил перед всем собранием свою шпагу, еще запятнанную кровью. Этот слух утвердил крестьян в их мнении, придав смелости разговорам. До наших дней в деревнях Ирландии, как и в деревнях Испании, сохранился один старинный кельтский обычай: каждый проходящий мимо места, где кто-нибудь был убит или похоронен, подбирает камень и благоговейно туда кладет; понемногу эта груда камней образует холмик, который в конце концов покрывается землей, зарастает травой и кустарником и выглядит как естественный пригорок. Нередко даже во Франции, особенно в армориканских провинциях1, можно встретить эти свидетельства благочестия наших отцов. Ученые относят их к памятникам галльской, кельтской или друидской культуры; и хотя, раскопав их, часто обнаруживают останки человеческих скелетов, эти господа никак не могут прийти между собой к согласию относительно происхождения таких курганов. И по сей день на тропинке из Килларни можно увидеть холмик из камней, сложенный в том месте, где пролилась кровь Деборы: его называют «Могилой Мак-Федрика» или «Могилой Влюбленного». Слухи вокруг лорда Коккермаута распространялись уже столь громко и открыто, что терпеть их далее, решил он, становилось небезопасно: следовало любыми средствами оправдаться в глазах публики и прилюдно очиститься от приписываемого ему ужасного преступления. Проявления враждебности доходили до того, что лорда обвиняли в отравлении собственной жены, и всякий раз, когда он выходил из замка, за ним бежали дети, безжалостно кричавшие: «Милорд Каин, что ты сделал с Патриком?» Коварно выведав у Деборы тайну отъезда Фиц-Уайта, лорд подал на него в суд, обвинив в нападении на свою дочь. Дело было назначено к слушанию на выездной сессии, которая открывалась в первые дни марта в Трали2, куда граф привез бедную Дебби, едва оправившуюся от ран. Они прибыли в Трали в самый день открытия слушаний.
74 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Стоявшая перед членами суда задача была весьма почтенной: не считая дела Патрика, им предстояло осудить шестерку убийц и добрую дюжину воров. Ужасными ирландскими убийцами были не кто иные, как несчастные крестьяне, — добрые католики, самым чудовищным образом отплатившие английским помещикам за палочные удары, а ворами — отцы семейств, разоренных и ввергнутых в нищету последними конфискациями: понуждаемые голодом и холодом, эти бедняки припрятали несколько корзин торфа и мешков картошки. Дебора вместе с отцом сидела на галерее для публики, когда в зал вошли двое судей, воплощенное правосудие: мастер Темплтон и мастер Ганнерспул, оба в роскошных, прямо-таки щегольских костюмах из белого атласа с розовыми лентами и в огромных напудренных париках. Их сопровождали мэр, члены муниципалитета и слуги в белых ливреях с внушительными букетами в петлицах. Не хватало только тамбурина и дудки, чтобы это зрелище окончательно стало похоже на развеселый маскарад. Жители города, словно в праздничный день, с умильным взором и улыбкой на устах вышли из своих домов; улицы заполонили элегантные дамы в белом, буржуа в синем и солдаты в красном. Время выездных сессий суда в маленьких городках, благодаря изрядному наплыву людей, прибывавших на слушания по гражданским и уголовным делам, было порой увеселений и ярмарок. Заметив графа Коккермаута у окна галереи, судьи приветствовали его грациозным поклоном. Чтобы добиться расположения представителей правосудия, граф тут же по приезде навестил их и оказал им всяческие знаки внимания. Установлению между ними симпатии также способствовала общая любовь к пьянству и обжорству, и почти каждый вечер они вместе обильно ужинали. Щегольство и игривый вид магистратов поразили и изумили Дебору, впервые видевшую судей: девушка не могла себе представить, что они-то и есть «поставщики смерти»3. Господа Темплтон и Ганнерспул имели цветущий, дородный, тучный, загребущий и наглый вид. «Вероятно, — подумала она, — эти господа абсолютно уверены в своей непо¬
TOMI Книга вторая. Глава тринадцатая 75 грешимости, поскольку совершенно очевидно, что им не знакомы ни сомнения, ни сожаления, ни угрызения совести». Веселость народа, вызванная одним лишь присутствием людей, явившихся его проредить, поразила Дебору ничуть не меньше. Толпа жаждет зрелища; всех, кто дарит его, встречают с одинаковым восторгом, будь то священники, солдаты, фигляры, судьи, короли или палачи. Дело Патрика было вторым из тех, что рассматривал суд. Аорд Коккермаут обвинял юношу в том, что он соблазнил его дочь, уговорил с ним бежать, забрал ее драгоценности и украшения, попытался убить ее на свидании, назначенном для отплытия, и скрылся во Францию со всей своею добычей, дабы избежать меча Правосудия. Не было недостатка и в щедро подкупленных лжесвидетелях; они добросовестно отрабатывали свой гонорар. Два очевидных факта неопровержимо свидетельствовали в пользу этих обвинений: исчезновение драгоценностей и бриллиантов Деборы и записка, найденная в стальном ларце, выкопанном Крисом, которую Коккермаут объявил обнаруженной в покоях дочери. В записке было лишь несколько слов — но до чего же изобличительных! Еще несколько часов, и мы будем принадлежать лишь Господу: мы будем свободны! Завтра, my dear* Дебора, как и условлено, что бы ни случилось, ровно в девять часов будьте у подножия террасы на тропинке из Килларни. Приходите без страха, Ваш Патрик будет Вас ждать. Не забудьте в спешке перед отъездом Ваши драгоценности; из-за Вас я страшусь нужды. Столкнувшись с мучительным выбором, не имея возможности оправдать возлюбленного, не обвинив отца, и не будучи в состоянии спасти отца, не выдав возлюбленного, Дебора лишь упорно всё отрицала, не моя дорогая [англ.).
76 Петрюс Б op ель. МАДАМ ПОТИФ АР вдаваясь ни в какие подробности: «Патрик невиновен, Патрик не похищал меня и не пытался убить. Мой отец не убивал Патрика, потому что Патрик во Франции». Ничего другого добиться от нее было невозможно. После недолгих пустопорожних прений суд, сочтя дело достаточно ясным, проворно удалился на совещание и быстренько, поскольку уже близилось обеденное время, принял решение заочно приговорить Патрика к смертной казни за обольщение, похищение, кражу и убийство. Во время чтения приговора Дебора бросилась на колени перед судьями с криком: — Пощадите Патрика, он невиновен!.. Судьи закрыли заседание, а граф приказал унести потерявшую сознание дочь. Вечером господа Темплтон и Ганнерспул явились на великолепный ужин, который устроил лорд Коккермаут, чтобы отпраздновать приснопамятное решение их просвещенного и справедливого правосудия. В своей дикости он дошел даже до того, что потребовал, чтобы на ужине присутствовала и Дебора, но та открыто взбунтовалась и не пришла. Однако всю ночь она, лежа в постели и стеная, вынуждена была слушать взрывы хохота, необузданные речи и прочие проявления низменной радости отца и господ судей. Едва занялся день, Дебора бесшумно встала. Чтобы покинуть дом, ей пришлось пересечь зал, где происходила оргия: увиденное там не поколебало ее решимости, но наполнило душу болезненной жалостью. Двое судей, мертвецки пьяные, валялись под столом; Крис, завернувшись в скатерть, возлежал среди горы бутылок, а ее отец, весь в сукровице, видом подобный Ною4, спал, растянувшись на полу. Найдя место в отъезжавшем дилижансе, она забралась туда, чтобы как можно скорее покинуть Трали и прибыть в Дингл5, где, как ее уверяли, стоит у причала множество кораблей, готовящихся отплыть к берегам Франции.
TOMI Книга вторая. Глава четырнадцатая 77 Спустя недолгое время после отъезда Деборы из Трали, по окончании сессии суда, чучело Патрика Фиц-Уайта было повешено на главной площади города. Глава XIV Охваченная одновременно беспокойством и радостью перед встречей с Патриком, Дебора пересекла Нормандию словно с завязанными глазами, подобно тому, как меланхолический юноша проезжает через город, чтобы навестить возлюбленную. Какое дело ей было до Дьеппа, его собора Сен-Жак, его поллетонцев и резчиков по слоновой кости?1 Что значила для нее долина Арка2, тамошний замок и руины? Что значил Руан, его собор Сент-Уэн и его Буртруд?3 Что значил Жизор, его церковь и башня4, благоухающие яблоневые сады, деревянные дома, одинокие холмы, прекрасное бирюзовое небо над долинами! Ее душа стремилась лишь к Патрику; ее неподвижный взор безнадежно обшаривал горизонт только затем, чтобы приникнуть к земле. Смотреть, когда рядом нет Патрика, чувствовать, когда рядом нет Патрика, восхищаться, когда рядом нет Патрика, было бы неправильно, пусть даже и возможно. Только опустошенное или истерзанное сердце может в одиночку отправиться странствовать по миру и дивиться его чудесам: опустошенное — чтобы заполнить пустоту, истерзанное — чтобы забыться. В час пополуночи дорожный экипаж прибыл к воротам Парижа, и тогда в ночной тишине Дебора услышала песню соловья. Эти мелодичные трели, казалось, славили ее приезд, через них Сам Господь ей предвещал счастье, лаская истомленную душу и развеивая печальные воспоминания. Со времени их последних ночных свиданий, когда счастье было у них отнято и чаша горя переполнилась, она больше не слышала пения соловья, rossin-ceol; теперь она будто вернулась в то время, когда они с Патриком проводили такие прекрасные ночи, сидя на берегу реки среди скал Глотки Дьявола или бродя по колючим зарослям дрока в
78 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Дав-Дейл — Долине Горлиц, возвышая душу созерцанием природы и своею чистою дружбой. Дебора бросилась на постель, но так и не сомкнула глаз и с первыми лучами солнца, мучимая беспокойством, которого не смогли умерить даже тяготы путешествия, вышла из постоялого двора почтовопассажирской конторы в сопровождении мальчика-слуги. Дойдя до набережной Лувра, она ощутила неистовое волнение при виде галереи, чуть отстоящей от Сены; ее длинный, невыразительный, почти не украшенный фасад развернулся перед девушкой как огромный папирус: она обшаривала его взглядом в поисках иероглифа, ключ к которому был вёдом ей одной. Эти стены, безмолвные для толпы, для нее обладали голосом, нежным или душераздирающим, они хранили слово, решавшее ее судьбу. Один, два, три, четыре, пять... Она считает колонны; внезапно в ней вспыхивает радость: около шестой, как и было условлено, она видит буквы, начертанные на одном из камней цоколя; она подходит, читает: НАТРИИ ФИЦ-УАЙТ, «ОооЬнш /ЧцUAKiWvipoß»»5 В упоении она шатается, бормочет что-то невнятное; она утратила разум, забыла приличия, она покрывает поцелуями эту стену, верную хранительницу послания, она водит нежной рукой по надписи, ласкает ее; она плачет и смеется; она говорит по-ирландски, падает на колени и молится... Затем, нацарапав несколько слов на бумажке, она передает записку ошеломленному слуге. — Отнесите, пожалуйста, — просит она, — и поскорее, в «Особняк Мушкетеров»; спросите господина Патрика Фиц-Уайта и передайте ему эту записку в собственные руки; постарайтесь привести его с собой, я же вернусь в гостиницу. Несколько раз сбившись с пути, она застала по возвращении Патрика, который давно ее ждал; обезумев от счастья, они бросились в объ¬
TOMI Книга вторая. Глава четырнадцатая 79 ятья друг друга, смешав в одном сладостном поцелуе слезы и восторги. Они осыпали друг друга самыми нежными ласками, они клялись друг другу в самой чистой любви. Придя в себя после первых изъявлений чувств, Патрик заметил траурное одеяние Деборы; радость его затмили печаль и сожаления. Дебора была поражена элегантным видом своего возлюбленного: мушкетерский плащ подчеркивал его высокий рост и самым выгодным образом оттенял белокурые волосы. За завтраком они по очереди рассказали друг другу о важнейших событиях — обо всём, что приключилось с ними после расставания. Чтобы не огорчать Федрика и не вселять отчаяние в его сердце, Дебора утаила от него лишь один-единственный факт: вердикт суда в Трали, приговоривший его к повешению, — моля Господа, чтобы любимый никогда не узнал об этом. В тот же день Патрик устроил Дебору в небольшой квартирке в гостинице «Сен-Папуль» на улице Вернёй6. Самой первой заботой влюбленных было возблагодарить Господа, Который помог их побегу и воссоединению, и молить Его, чтобы Он благословил их союз и берёг их, таких юных, лишенных опоры, заброшенных в чужую и безнравственную страну; чтобы препоручил заботам Своих Ангелов, дабы те отвращали любую беду и хранили на всём пути. Весь вечер поэтому молодые люди провели в молитвах в уединенной часовне аббатства Сен-Жермен-де-Пре;7 церковь была тихой и безлюдной, за их молитвами следила лишь одинокая лампада. Патрик посвящал Деборе всякую минуту досуга, какой оставляла ему военная служба: они проводили всё это время вместе, наслаждаясь неисчерпаемыми радостями любви, дружбы, домашнего очага и уединения. Фиц-Харрис изредка приходил к ним поужинать или провести несколько часов в их компании. Уже давно их отношения разладились. То, что полковник благоволил к Патрику, прилюдно оказывая ему знаки уважения, отравляло сердце Фиц-Харриса, завистливого от природы. Он завидовал красоте Патрика, его уму, учености, даже тому, что у него есть Дебора. Со своей стороны, Патрик вскоре убедился, что лишь с большими оговорками и огромной долей сдержанности можно водить дружбу с таким болтуном и краснобаем, как Фиц-Харрис, кото¬
80 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФАР рый всегда готов был с таинственным видом передать какую-нибудь сплетню, переходящую из уст в уста; он изливал душу первому встречному, одаряя весь мир своими признаниями и, увлекаемый магией рассказа, часто себе во вред обнародовал те деликатные подробности, которые должен был бы хранить в самой глубине сердца. Глава XV В ясную погоду Патрик и Дебора выходили из дому и отправлялись помолиться в какую-нибудь церковь, в которой до сих пор еще не были, или посмотреть какой-нибудь памятник, музей, крытую галерею; особенно им нравилось прогуливаться в окрестностях Парижа, по лесам, дворцам, замкам. Однажды, войдя в сад Тюильри1, они попались на глаза господину де Гав де Вильпастуру, полковнику Патрика, который прохаживался по Караульной террасе. — Поистине, счастливый смертный этот Фиц-Уайт! Вкушает пищу богов!.. Видите, вон он идет? — обратился полковник к стоявшему тут же Фиц-Харрису. — Кто это рядом с ним, что за прелестный цветок? — Какой цветок, мой полковник? — Какой цветок?.. Вот недотепа!.. Да эта Эгерия!2 Эта Дриада3, которая всегда его сопровождает. Вам-то уж, несомненно, полагается знать, Фиц-Харрис, — вы же его Пилад4, — что это за нимфа с эбеновыми волосами? — С эбеновыми волосами?.. Мой полковник, описание не слишком внятное: семейство эбеновых весьма многочисленно; натуралисты, мой полковник, различают эбеновое дерево, эбен кохинхинский5, цейлонский, мадагаскарский, хурму... А кроме того, мой полковник, существует красное эбеновое дерево, зеленое, серое, черное и белое. Скажите, волосы вашей нимфы цвета эбенового дерева, кохинхинского эбена, цейлонского, макассара или хурмы? Какие они — красные, зеленые, серые, черные или белые?
TOM I Книга вторая. Глава пятнадцатая 81 — Фиц-Харрис, вы весьма неудачно острите, причем себе же во вред: вероятно, претендуете на место придворного шута? Но после кончины Анжели и глупого Маранзака, шута при покойном Монсеньоре, сыне Людовика Четырнадцатого6, должность дурака упразднена. — Правители, мой полковник, сегодня сами шутовствуют. — Я уже неоднократно встречаю этих двоих вместе. Красота девушки пленительной. Шея белая, как у лебедя!.. — Простите, мой полковник, что я вас перебиваю, но разве вы не видели в замке Шуази-ле-Руа7 черных лебедей мадам Потифар? — Разумеется, видел, но то лебеди некрасивого цвета — то придворные лебеди. Шутки в сторону, девушка — настоящая Венера!.. — Настоящая Венера!.. В таком случае, мой полковник, она должна хорошо набивать турецкие трубки. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду пенковые трубки8. — Да, всё в ней соблазнительно: тонкая талия, крошечные ножки, алебастровая кожа!.. — Послушайте меня еще раз, мой полковник, натуралисты различают желтоватый алебастр и белый алебастрит: если у девушки в самом деле алебастровая кожа, она, прошу прощения, может оказаться отвратительно пергаментной! — Проклятый Скарамуш!9 Вы сбиваете меня своими издевками! Полагаю, вы запамятовали, что разговариваете с господином де Гав де Вильпастуром, вашим полковником ? Вы забываетесь! — Это вы забываетесь... мой полковник; я ведь не сводник! Вы пытаетесь заставить меня предать дружбу — я притворяюсь глухим. Но раз вы настаиваете, я умываю руки — девушка достаточно взрослая, чтобы защитить себя. Итак, вот что вы стремились выведать любой ценой: эта юная ирландка из богатой и знатной семьи завела шашни с Патриком и последовала за ним во Францию; ей двадцать лет, она красива, она целомудренна — тут ваша мифология, мой полковник, пропадает зря; идем дальше: она живет в гостинице «Сен-Папуль» на улице Вернёй; и если вы хотите ее увидеть — всё очень просто: каждое
82 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР воскресенье она ходит в аббатство Сен-Жермен-де-Пре к полуденной мессе. — Да вы, Фиц-Харрис, разыгрывая римлянина, поднаторели в коварстве!10 В ваших глазах я вижу тайную радость от того, что вы предали человека, который вас любит; больше, чем я стремился получить эти сведения, вы горели желанием их выдать, притворяясь при этом, что хотели бы их скрыть. Вы поступили дурно. И это не первый раз, когда под маской дружбы вы пытаетесь погубить Патрика или очернить его в моих глазах. Вы злобный завистник! Потому-то Патрик и заслуживает то уважение, которое я ему выказываю и которого вы никогда не добьетесь. Сказав это, полковник повернулся к Фиц-Харрису спиной и ушел. Урок был жестоким: Фиц-Харрис принялся насвистывать, чтобы скрыть досаду. Господин маркиз де Гав де Вильпастур был плодом одной кровосмесительной связи времен Регентства11. Скандальные слухи утверждали, что в его венах течет благороднейшая кровь. Определенно, его тайно хранила и вела некая могучая, почти королевская рука, и хотя ему исполнилось только двадцать пять лет, он был уже произведен в полковники. Славный породистый охотничий пес, он преследовал добычу, но, так сказать, под покровом и в перчатках, — иными словами, даже в распутстве соблюдал приличия, которыми придворные обычно пренебрегают. Несмотря на свои похождения, он, тем не менее, сохранил некую стыдливость, какой чураются истинные повесы, а также некоторые традиции — я не решаюсь сказать «чувства» — в отношении добра и зла, справедливости и несправедливости, целиком утраченные при дворе. Всем этим он был обязан своему наставнику, воспитанному во времена великого царствования;12 впрочем, суровые уроки всего лишь сделали из ученика некое подобие лицемера. Словом, господин маркиз был не более чем фатом, типичным дворянчиком, полным притворства в ужимках и словах, манерным, любящим говорить комплименты, фальшивым, нелепым и приторным — двуногим экземпляром, будто бы сошедшим со страниц «Путешествия по Италии» Дюпати или «Писем к Эмилии о мифологии» Дюмустье13.
TOMI Книга вторая. Глава пятнадцатая 83 Весьма довольный сведениями, полученными от Фиц-Харриса, он отчитал ирландца так строго только затем, чтобы не быть ничем обязанным его предательству и желая изобразить достоинство перед человеком, не умеющим обуздать свою болтливость. В следующее воскресенье, ровно в полдень, благоухая, словно букет, весь в кружевах, разодетый в атлас цвета весенней зелени — символ его любовной надежды, он примчался в Сен-Жермен-де-Пре и встал у колонны нефа рядом с леди Деборой. Своим кривляньем он вскоре добился того, что она на него взглянула. Первый успех опьянил его и сделал еще более угодливым. Молитвенник выскользнул у нее из рук — он стремительно опустился на колени, чтобы его подобрать, и отдал лишь после того, как покрыл поцелуями. Он беспрестанно наклонялся к ее уху, шепча: «Вы восхитительны! Я вас обожаю! Вы ангел! Вы божественны!..» В другой раз он с неприличной пылкостью адресовал непосредственно ей, почти не стесняясь, строки псалмов или молитв, которые могли содержать намеки. — Rosa mystica — «роза таинственная»! — говорил он. — Turris eburnea — «башня из кости слоновой»! Domus aurea — «чертог златый»! Vas insigne devotionis — «святыня глубокой набожности»! Janua cœli — «врата небесные»! Stella matutina — «звезда утренняя», «пастушья звезда», «звезда Венеры»! Foederis arca — «кивот Завета»!..14 Columba mea — «голубка моя»!.. Sic lilium inter spinas, sic arnica mea infer filias — «Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами»!..15 Опасаясь, что на нее обратят внимание, Дебора не решалась ни пожаловаться, ни перейти на другое место и с ангельским терпением переносила все бесстыдные заигрывания маркиза; она делала вид, будто не обращает на него ни малейшего внимания, и оставалась такой же бесчувственной и холодной, как статуя, которую бьет ладошкой ребенок. После мессы господин де Вильпастур последовал за молодой женщиной и задержал ее на крыльце. — Тысяча извинений, мадемуазель, но не с вашей ли прелестной ручки упала эта милая перчатка, которую я только что нашел там, где вы стояли?
84 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Извините, сударь; вы стянули ее у меня во время пресуществления даров16. — Нашел, стянул — не важно!.. Поверьте лишь, что возвращение этого талисмана стало бы для меня тяжелой жертвой, если бы эта жертва не была вознаграждена мелодичным звуком вашего голоса. — Прошу вас, сударь, ступайте своею дорогой, оставьте меня. — Оставить вас! Увы! Может ли железо оторваться от удерживающего его магнита? — Сжальтесь, сударь, не позорьте меня. Довольно уже ваших кощунственных речей в храме Божьем! — Моих кощунственных речей?.. Я поклонялся вам, я чувствовал себя в храме Амафонта!..17 Хотите, встану на колени и буду молить, чтобы вы не прогоняли меня? С первого раза, как я увидел вас, мисс, ваша красота поразила меня, очаровала, внушила мне самую пылкую любовь; я долго боролся, чтобы потушить ее; я не столь самонадеян, не столь дерзновенен, чтобы желать вас — воплощение совершенства; но борьба была напрасной — я лишь глубже вонзил стрелу, которую хотел вырвать! Теперь я чувствую: любовь можно исцелить только любовью. Не будьте безжалостны — не будьте глухи к такой страсти! Одна улыбка, лишенная презрения, один взгляд, в котором не сквозило бы высокомерие, одно слово, в котором не звучал бы гнев, — и вы прольете немного покоя и радости в душу отчаявшегося и сделаете самого несчастного из влюбленных самым счастливым. — Сударь, прошу вас, повторяю, уйдите! Мы уже на улице, где я живу: вы хотите погубить меня в глазах света, в глазах моего супруга? Только опасный, испорченный человек способен так играть честью порядочной женщины!.. — Ваша честь так же дорога мне, как моя собственная, мадемуазель: упаси бог когда-нибудь ее запятнать, я буду вечно себя корить за это! Я ухожу в надежде, что моя почтительность будет оценена по достоинству и вселит в ваше сердце чуть больше милосердия к тому, кто кладет к вашим ногам тайну, любовь, покорность. Однако маркиз де Вильпастур не ушел сразу; на некотором расстоянии он следовал за молодой женщиной, дабы удостовериться, что све¬
TOMI Книга вторая. Глава шестнадцатая 85 дения Фиц-Харриса верны. Увидев, как она вошла в гостиницу «Сен- Папуль», он продолжил свой путь с крайне самодовольным и почти что игривым видом. Глава XVI В это же самое время Фиц-Харрис получил из Килларни письмо от своего брата, в котором тот рассказывал, что их старый товарищ Патрик Фиц-Уайт, исчезнувший из страны, на последней сессии суда был заочно приговорен к смерти, и его чучело было повешено в порту Трали за обольщение, убийство и ограбление дочери лорда Коккермаута. Эта ужасная новость не только не опечалила Фиц-Харриса, но, как ни претит мне об этом говорить, пробудила в его полной зависти душе тайную радость. Он поспешил согласиться с клеветническим приговором судей из Трали: слишком много удовольствия доставляла ему мысль о вине Патрика, чтобы не принять эти невероятные измышления за истину. Он тут же пересказал содержание письма своим закадычным дружкам, заверив каждого, что лишь он один посвящен в тайну и обязан ее хранить. Но точно так же и у этих приятелей имелись доверенные друзья, а у тех — свои; и вскоре оная тайна стала в полку основной темой для пересудов и достигла ушей Патрика, заставив его глубоко страдать. В пансионе для младших офицеров, за обедом, перед лицом всех однополчан он не удержался и стал осыпать Фиц-Харриса горькими упреками. — Что же такого я сделал вам, — вопрошал Патрик, — чтобы заслужить столько ненависти или неуважения? Со мной, вашим соотечественником, вашим другом, вы обошлись совершенно безжалостно! Не этих господ вы должны были первыми ознакомить с письмом, которое получили из Ирландии, а меня! По крайней мере, вы должны были проявить больше осмотрительности и не полагаться столь безоговорочно на сведения, содержащиеся в каком-то письме. Вдруг это — вымысел, ложь? Откуда вам знать? Да, во имя истины я должен признаться,
86 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР господа, что сведения не вымышленные и не лживые. Но есть кое-что, чего вы, мой близкий друг, не знать не можете... Тут, господа, чтобы снять с себя груз позорного обвинения, мне пришлось бы пуститься в откровенности, против которых восстает и всегда будет восставать моя честь. Чтобы вы ощутили всю несправедливость этого приговора, достаточно сказать, что женщина, в убийстве и ограблении которой меня обвиняют, мисс Дебора, графиня Коккермаут-Кастл, — моя возлюбленная и супруга. Большинство из вас, господа, видели ее вместе со мной. Я знаю, что убийца не заслуживает снисхождения; ничто, я знаю, не вызывает у нас такой досады, такого негодования, как обманутое доверие; знаю, каков может быть наш гнев, когда обнаруживается истинное лицо человека, которого мы уважали и считали добродетельным; знаю, что наш долг — разоблачить его и вызвать всеобщее осуждение: но вы, Фиц-Харрис, вы ни минуты не могли сомневаться во мне, вы не могли и не можете верить, будто я — преступник; нет, это невозможно! Как вы, для кого мое сердце было открытой книгой, могли впасть в ослепление, заглушить голос совести, кричавший вам, что я чист и невиновен?! Я верил в вашу дружбу, Фиц-Харрис! — Как вам, господа, подобная жалоба? — воскликнул Фиц-Харрис с насмешливым видом. — Как вам, господа, такое коварство?.. Харрис, я обвиняю вас в предательстве! — Разве у вас нет шпаги, Патрик?! — Господа, это крик его совести: на дуэль вызывают равного себе, а не опозоренного негодяя, достойного эшафота, к которому его приговорили, — не убийцу! Я не мщу за себя сталью, Фиц-Харрис! — Вы будете драться! — Нет, не буду. — Значит, вы перережете мне горло в глухом переулке, из-за угла. — Я не мщу за себя сталью. Уважение и дружба, которые я к кому- то питаю, Фиц-Харрис, не могут разрушиться мгновенно: моя дружба зиждется на уважении, уважение — на благородных качествах, а благородные качества, как вам известно, не переменчивы, не мимолетны.
TOM I Книга вторая. Глава семнадцатая 87 Пусть даже друг, поддавшись заблуждению, уязвил меня — он, тем не менее, если не считать проступка, глубоко эгоистичного, остается и в моих глазах, и в глазах окружающих, как в прошлом, так и в будущем, человеком порядочным, полным добрых чувств и достойным уважения. У любви и дружбы есть приливы и отливы горя и радостей, дел злых и добрых: я глубоко презирал бы себя, если бы моя любовь или дружба прибывали и убывали в зависимости от этих приливов и отливов; если я кому-то подарил любовь или дружбу, эти чувства несокрушимы. Фиц-Харрис, смутившись, ничего не ответил на эти последние слова, но вокруг стола поднялся насмешливый ропот. По казарме тотчас же прокатился слух (и Фиц-Харрис всеми силами подкреплял его), что Патрик отказался драться, что Патрик — трус, которого не заставишь выйти на поединок. Недостаточно было представить его малодушным — из него сделали дурака: сцена за ужином стала поводом для шуток, была извращена и осмеяна. Глава XVII Маркиз де Гав де Вильпастур был весьма непостоянен во вкусах (ежели удавалось их удовлетворить), но неколебимо верен своим желаниям. Через несколько дней после мессы в Сен-Жермен-де-Пре, решив предпринять новую атаку, он без какой-либо благовидной причины приказал отправить Фиц-Уайта на гауптвахту, завернулся в совершенно изменивший его внешность плащ и, подойдя к гостинице «Сен-Папуль», позвонил в колокольчик у дверей леди Деборы. Она ждала Патрика и поэтому тотчас открыла. — Позовите, пожалуйста, господина МакУайга, — произнес полковник, изменив голос. — Его еще нет, сударь, но он скоро придет. — В таком случае позвольте мне подождать: мне очень нужно увидеться с ним и поговорить.
88 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Входите, сударь. Едва дверь, впустив его, закрылась, как Вильпастур воскликнул, приосанившись: — Моя прекрасная мисс, вы ввели волка в овчарню; теперь не нужен ни посох, ни пастуший плащ! И, отбросив прочь накидку и шляпу, маркиз предстал, как и в первый раз, во всём блеске своего наряда цвета весенней зелени. Увидев, кто перед нею, Дебора вскрикнула от ужаса и бросилась вглубь квартиры; маркиз последовал за ней и упал на колени. — Заклинаю вас маленькой туфелькой, которую я целую, и прелестной ножкой, на которую она надета и за которую я отдал бы все царские троны и скипетры, — не бегите от меня, мадемуазель! Ничего не бойтесь, вы в обществе благородного человека, которому можно довериться. Я скорее расстанусь с жизнью, нежели причиню вам малейшее огорчение. Пусть вас не оскорбляет уловка, к которой я прибегнул, чтобы проникнуть к вам; я сам прекрасно осознаю всю дерзость и неделикатность моего поведения. Но когда тобою движет страсть, когда разум попран, можно ли прислушиваться к холодным доводам благопристойности? Я изнемогал, мне надо было увидеть вас, услышать ваш голос, упиться вашим ароматом, ведь вы — цвет красоты, жестокая мисс, вы — тюльпан, полный сладостного нектара: счастливы пчелы, пьющие из вашей чаши!.. Увы! Куда ведет меня мое исступление?.. Увы! Увы! Я обезумел, обезумел от любви... Нет, господин де Вильпастур не впал ни в безумие, ни в исступление; он всего лишь ломал комедию, причем довольно ловко. Он не испытывал к Деборе ни малейших чувств, душа его оставалась холодной — пылала лишь голова. Сердце его отчаянно билось, его одолевали чувственные желания, его сжигало пламя сладострастия. В своем воображении он ласкал восхитительное тело, которое обнажал взглядом фавна;1 все его мысли были об одном: сжать это прекрасное тело в объятиях, осыпать нагие прелести поцелуями. Наивная Дебора, обманутая его уловками, на миг поддалась жалости; у нее недостало сил сурово оттолкнуть красивого молодого человека, казавшегося ей скорее несчастным, чем виновным. Как бы ни была
TOM I Книга вторая. Глава семнадцатая 89 женщина чиста сердцем, она невольно чувствует тайную гордость, когда влюбленный, склонившись к ее ногам, превозносит силу ее красоты. — Встаньте, сударь, — наконец вымолвила она растроганным голосом. Молодая женщина была столь взволнована, что больше не могла ничего добавить. — Кто велит встать, прощает. О! Вы прощаете меня. О, вы так же добры, как и прекрасны! Столько прелести, столько совершенства не могли бы таиться в безжалостном сердце. О, благодарю вас; позвольте облобызать ваши руки! Мой чрезмерный пыл заслуживал всей полноты вашего гнева; но вы были столь добры, что соблаговолили понять: во всём виноваты ваши обворожительные чары, — и потому жестоко наказывать меня за прегрешение, которому вы же и причина. — Если я попросила вас встать, сударь, то лишь потому, что не желаю видеть вас у моих колен, — сухо отвечала Дебора, глубоко задетая торжествующим видом и победной песнью маркиза. — А теперь я прошу вас уйти, потому что не желаю видеть вас у себя. Уйдите, прошу вас! — Да, я чувствую, что вы не желаете меня видеть, я всё еще для вас чужой. В самом деле, нет ничего невыносимее, чем остаться наедине с человеком, который вам безразличен; но этого человека, чужого и безразличного, каковым я для вас являюсь, одним лишь взглядом, одним- единственным словом — такова сила любви! — вы можете (о, дивная метаморфоза!) превратить в раба, друга, любовника, прикованного к вам цепями из цветов. Ну же, бросьте на меня этот волшебный взгляд, произнесите это магическое слово, чтобы изменить мою судьбу! — Сударь, вы напрасно расточаете на меня свое красноречие; приберегите его — такому щеголю, как вы, оно, должно быть, требуется довольно часто. Поверьте, я никогда ничем не стану для вас по тысяче причин — и прежде всего потому, что, да будет вам известно, я связана, но не цепями из цветов, а нерасторжимыми узами. — Нерасторжимые узы, my dear miss*, — эго тяжкие цепи, которые, чтобы их вынести, необходимо скрывать под гирляндами роз. * моя дорогая мисс [англ).
90 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Но это уж слишком откровенно заимствовано из Мармонтеля!2 Похоже, сударь, вы сочиняете стихи для оперы? — В которой вы будете неприступной героиней, моя прекрасная дама. — А вы, уж конечно, главным волокитой и донельзя надоедливым персонажем. Но я умоляю вас, сударь, вы докучаете мне, уйдите! Вы же знаете, я жду мужа; каждый миг я с дрожью волнения ожидаю его прихода; оставьте меня, умоляю: не хватало еще, чтобы он застал вас здесь. Избавьте меня от скандала, избавьте от ужасной сцены: он так неистов, так ревнив, он убьет вас! — Ого! Да вы рисуете его каким-то людоедом — хотел бы я знать, как он меня сожрет: я остаюсь... — Уходите, заклинаю, молю вас на коленях, сударь... Великий Боже, звонят... Это он! Вы погибли! Я вас предупреждала... — Ну что ж, добро пожаловать домой... — Что же делать?.. — Открывайте. — Нет, сударь; я буду великодушнее, чем вы того заслуживаете, я пощажу вас: сюда, вот дверь на потайную лестницу — ступайте туда, уходите, бегите! — Уйти? Бежать?.. Нет, благодарю: оставьте другим вашу скрытую лестницу, мне нравится здесь, и я не двинусь с места. Отворяйте вашему людоеду. — Вы этого хотите — что ж! Но пеняйте на себя, вам несдобровать! — Отворяйте же людоеду! — Довольно, сударь!.. Минуту спустя Дебора вернулась — одна, расстроенная, с распечатанным письмом в руках. — Ну что? Кто там был? Не он, моя прекрасная миледи? — Нет еще. — Но эта записка написана его рукой, я узнаю почерк. Он, вероятно, извещает вас, что ему помешали прийти. Он и в самом деле не придет. Держу пари, что молодчика отправили на гауптвахту.
TOMI Книга вторая. Глава семнадцатая 91 — Вам это известно?.. Значит, вы тоже мушкетер? — А я похож? — Вовсе нет, но ваша дерзость... Боже мой! Боже мой! Неужели он не может прийти как раз тогда, когда он мне так нужен! О, святые небеса! Кто же избавит меня от вас?.. — Никто. — Я долго боялась скандала, но вы доводите меня до крайности: уходйте, или я выгляну из окна и позову на помощь. — Никого вы не позовете. И, сказав это, господин маркиз оттолкнул ее от окна и, закрыв дверь на два оборота, положил ключ к себе в карман. — Теперь вы заперты здесь со мной; сюда можно войти, лишь выломав двери: смиритесь. — Дебора в полном отчаянии почти без сознания упала на софу. — Да вы сущее дитя, если видите столько вреда в такой малости; вы сумасшедшая, если хотите устроить ночную сцену — скоро уж девять часов, — сцену, которая погубит вашу репутацию. Мы здесь одни, только вы и я, и никого кроме нас! Никто в мире не знает и не узнает, что я здесь: никогда еще любовь не была более скрытной, никогда не была так окутана покровами и не сулила большего наслаждения! Ибо истинные наслаждения — тайные, нежданные. Ну же, моя Диана3, отдайтесь мне, отдайте это прекрасное тело восторгам наслаждения! Наслаждение — штука редкая, неверная; часто его добиваются ценою великих трудов и забот — ныне оно лежит у ваших ног, готовое: возьмите его!.. В своем безумии вы сражаетесь сама с собою: я прекрасно вижу, что вы тоже горите; ваше чело бледно, ваши глаза сверкают желанием, ваша грудь объята нежным трепетом и жаждет вырваться из тюрьмы, ваши руки пылают, словно угли, под моими губами, вы дрожите от моих прикосновений! Ах! Я умираю! Воздайте мне лаской за ласку!.. Смешаем наши души, наши жизни, нашу молодость!.. Один поцелуй, один-единственный... и я стану полубогом! Как вы жестоки, мадам! — А вы — опасны! — Как вы заставляете меня страдать! Ласки, слезы, угрозы, отчаяние — на вас ничто не действует?
92 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Ничто; со мной Господь, я не поддамся. — Вы словно крепостная стена! — О которую вы разобьетесь, сударь. — Я с горечью вижу, что вас нужно перевоспитать, сударыня; вы всегда жили вдали от двора, в вас полно мещанских предрассудков и провинциальной морали: вы весьма насмешили бы всех в Версале и имели бы огромный успех как шутиха. — Только такого успеха и могла бы порядочная женщина пожелать в подобном месте. — Однако если бы не эта ваша дикость, то красота даровала бы вам совсем другие права — только там вы могли бы показать себя во всём великолепии. — Примите мои комплименты, ваша лютня соблазнителя не монотонна: поиграв на струне страсти и не добившись толку, вы теперь пробуете сыграть на струне гордыни. — Ваш любовник — или ваш супруг, как вы его называете, — всего лишь простой мушкетер, не то, что я: мое слово имеет вес, а рука — силу. Если вы увлечены этим бедным юношей, если ваша судьба связана с его судьбой, разве вам безразлично его преуспеяние, разве вы не хотите увидеть его на вершине признания и успеха? — Превосходно! Теперь зазвучала струна тщеславия. — Неужели, покидая ваш остров, вы строили планы на супружескую верность? Боже мой! До чего отсталые люди в этой вашей Ирландии! Но если такое совершенство, такая красота, созданные для того, чтобы прославиться, сгинут в безвестности в наших краях, это будет просто убийство. Женщина — прекраснейший из созданных Творцом инструментов, но, предоставленная самой себе, она превращается в самый тусклый и невыразительный предмет обстановки. Чтобы явить поэзию и гармонию, которую она в себе скрывает, нужно, как при игре на клавесине, чтобы умелая рука пробежалась по клавишам из слоновой кости; нужно, чтобы влюбленные уста извлекли из уст мелодию, как при игре на гобое. — Вы неутомимы.
TOMI Книга вторая. Глава семнадцатая 93 — Очередной мой титул, миледи. — Вы бесстыдны! — Кто не бесстыден, тот никогда не будет господином в любви. — В таком случае, вы должны быть в ней королем. — Королем сластолюбцев4, сударыня. Мало-помалу маркиз с осторожностью устроился на канапе рядом с Деборой, попытался обнять ее и завладеть ее рукою. — Оставьте меня, сударь, не приближайтесь; я уже сказала, что все ваши усилия напрасны. Неужели вы начнете всё сначала? Да вы просто безумны! — Ах! Если б и вы были безумны, то мы оба были бы мудрее: я не пытался бы смягчить мраморное сердце и посадить свое зерно среди камней;5 а вы, сударыня, не тратили бы на слова и кривляния то время, которое, к нашему взаимному счастью, мы могли бы столь восхитительно употребить. Сколькими любовными ласками мы могли бы уже обменяться!.. Кстати, любите ли вы эстампы, прекрасная мисс? Поглядите-ка, у меня с собой книга, полная прекрасных гравюр, рисунки для которых приписывают Клодиону. Поднесите свечу, держите, смотрите. Маркиз де Вильпастур извлек из кармана небольшую, богато переплетенную книжку и, раскрыв, протянул ее Деборе; это было одно из тех отвратительных непристойных сочинений, украшенных рисунками, призванными растолковать и проиллюстрировать текст, какие во множестве производились и потреблялись в ту безнравственную эпоху. Едва девушка машинально бросила на рисунок взгляд, как тут же отпрянула, вскрикнув от отвращения и отшвырнув эту мерзость от себя подальше. Маркиз поспешил бережно поднять книгу, до слез смеясь над собственной утонченной шуткой. — Так вот, прекрасная дама, как вы поступаете с «Часословом Киферы»?6 — Сударь, вы мне отвратительны, я презираю вас! — Но эти гравюры на самом деле прекрасны; при дворе ими все восхищаются: придворные дамы королевы наслаждаются ими, а я полу¬
94 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР чил эту книгу в подарок от одной фрейлины. Господин маршал принц де Субиз, проявляющий в этой области особое маршальское мастерство, приобрел для себя одного две сотни экземпляров. Не желает ли мадам воздать этой книге должное?.. — Вы внушаете мне ужас! Не подходите ко мне, или я закричу «Пожар!». Уходите, оставьте меня, вы ошиблись; такому человеку, как вы, здесь делать нечего. Я уже сказала вам: я никогда и ничем для вас не стану! — Простите, но вы станете моей жертвой. Уже одиннадцатый час, и я без труда оказался бы в вашей постели, если бы рядом с такой вдохновленной свыше Юдифью, как вы, не боялся стать пародией на Оло- ферна7. Доброй ночи! Завернувшись в плащ, маркиз отвесил несколько насмешливых прощальных поклонов и удалился, полный гнева и досады, которые всячески старался скрыть. Глава XVIII Когда на следующий день Патрик пришел к Деборе, она всё еще не находила себе места и мучилась из-за оскорблений и страхов, пережитых накануне. — Что такое, что с вами, любовь моя? — спросил он, целуя возлюбленную в лоб. — У вас печальный вид. — Вчера, мой славный Пат, я сильно страдала от вашего отсутствия. — Я ценю ваши нежные чувства, но это уже чересчур: вам не стоило так волноваться из-за пустяков — за какое-то словечко, за какой-то мелкий проступок господин де Гав де Вильпастур задержал меня в роте и арестовал на двадцать четыре часа, как я вам о том писал, — только и всего, истинная правда! Дебора поостереглась ответить откровенностью на откровенность и не стала рассказывать о посягательстве, каковому подверглась. Чувствительность Патрика была бы этим сильно затронута; его сумрачный
TOM I Книга вторая. Глава восемнадцатая 95 дух напитался бы страхом и яростью, которые вылились бы в смертельную муку. К чему смущать его душевный покой? Возлюбленную можно простить за то, что она сеет в сердце любимого ревность, дабы возродить угасающее чувство, — однако понапрасну посеять ревность в пылком и пронизанном глубокой страстью сердце было бы варварством, каковым грешат многие легкомысленные женщины, но Дебора об этом и подумать не могла. Кроме того, даже если бы она считала себя обязанной пойти на признание из чувства долга, не по расчету, она выбрала бы какое-нибудь другое время — настолько удрученным и озабоченным выглядел сейчас Патрик. — Вас гнетет какая-то мрачная мысль, Патрик: кто-то вас обидел или что-то задело? Когда у вас душа не на месте — вы же знаете, это ясно читается в ваших глазах. — Я и правда всё еще сильно удручен одним весьма печальным событием: Фиц-Харрис вчера был арестован тайным королевским указом1 и препровожден в Бастилию. — За какое же преступление? — Вы несправедливы к Фиц-Харрису, он не способен на преступление. Его проступок относится, скорее, к области воображения, однако вполне правдоподобен. Вы же знаете, как он нескромен, болтлив, злоречив; вам известно его пристрастие к распространению эпиграмм и скандальных сплетен; думаю, ради красного словца, хоть сколько-нибудь стоящего, он не пожалел бы и головы. Недавно, если верить обвинению, он прочел в каком-то салоне четверостишие, порочащее мадам Потифар; это четверостишие, несомненно, долгое время гуляло при дворе и по городу. К несчастью, на званом ужине присутствовал тайный агент господина де Сартина, который донес на него. — Не вижу, чему тут огорчаться. Басням Фиц-Харриса не хватало морали, вот она наконец и явилась — в виде Бастилии. Возможно, это научит его некоторой сдержанности, урок будет полезным. — Скажите лучше — страшным: попав туда, никто не знает, когда оттуда выйдет. — Ах! Это было бы ужасно!..
96 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Утром за завтраком я был потрясен веселым видом, с каким наши однополчане, в том числе его так называемые друзья, обсуждали его злоключения. В своей низости они даже ругали его за то, что он преследовал насмешками невинную мадам Потифар, которой они умильно сострадали; дошли аж до панегириков ей, хотя до сей поры ежедневно поливали ее грязью. О миледи, как отвратительны люди! Я прекрасно знаю, что, возможно, среди них нет ни одного, кого не ранили бы в тот или иной уголок сердца остроты Фиц-Харриса, вскормленные завистью, но разве это дает им право быть такими жестокими? Эти господа, вменяющие в закон мстить с помощью шпаги, мстят не хуже с помощью языка. Эти господа, считающие законом чести пытаться лишить жизни любого, даже друга, ежели он случайно заденет их самолюбие, не считают, как видно, прегрешением против чести оскорблять отсутствующего и добивать сраженного. Никто не выразил сожаления, никто не сказал ни слова в его пользу. Горе человеку, с которым приятельствуют только потому, что опасаются ловкости его руки или языка! Если он падает, раздаются аплодисменты. Едва дровосеки срубают дуб, под сенью которого укрывался во время грозы испуганный скот, как последний тут же объедает и обламывает ветви, столько раз дарившие желанную прохладу. Эта злоба, эта веселость, это всеобщее отступничество оставили в моем сердце тяжкое впечатление и укрепили меня в решимости спасти Фиц-Харриса. — Узнаю вас, Патрик, узнаю ваше благородство и величие; но сомневаюсь, что это доброе дело увенчается успехом. — Вы прекрасно знаете, на что способны воля и упорство; некогда вы отлично объяснили мне это в своей записке. Если не получится вернуть ему полную свободу, возможно, получится облегчить неволю; если же я потерплю поражение, то, по крайней мере, останусь доволен собой: мне не в чем будет себя упрекнуть. — Как вы великодушны, Патрик! — Завтра, не откладывая, я отправлюсь в Шуази и брошусь к ногам мадам Потифар: я буду молить ее так, что мои мольбы непремен-
TOMI Книга вторая. Глава девятнадцатая 97 но тронут мстительное сердце, и она простит — возможно, впервые в жизни. — Как вы благородны, Патрик! Я горжусь вами; но поступайте так лишь ради вашего собственного удовлетворения, как вы об этом только что сказали. Не ждите, что когда-нибудь вам отплатят за великодушие; великодушие — не разменная монета: это золотой экю2 без чекана; всякий, получив его, тотчас же отдает в переплавку; это золотой ключ, которым мы открываем перед людьми наше сердце и на который они безжалостно запирают от нас свое собственное. Когда я слышу, как один человек поносит другого или клевещет на него, мне всегда хочется спросить: «Вы, вероятно, чем-то ему обязаны?..» Но я не хочу разрушить в вас это высокое чувство, более всех прочих приближающее нас к Создателю: великодушие — это лишь частица Провидения. Ступайте же, спасите Фиц-Харриса! Но помните, что никто на свете не сделает для вас того, что вы собираетесь для него сделать, — и Фиц-Харрис уж конечно менее, чем все остальные. — Великие боги! Вам что-то известно?.. — Я ничего не знаю. Но Фиц-Харрис — скверный человек, болтун, себе на уме, который говорит radia? своим братьям. — Откуда вы это знаете? — Говорю вам, я ничего не знаю; это подсказывает мне сердце. — В таком случае, ваша проницательность достойна астролога; на вас снисходит божественное озарение; Господь наделил вас даром ясновидения. — Нет, просто Господь поместил мою душу в хрупкий и чувствительный инструмент: от малейшего толчка он начинает колебаться и долго-долго звенит — этим-то вибрациям и внимает моя душа. Глава XIX Действительно, на следующее утро Патрик, как никогда исполненный решимости в своем отважном предприятии вызволить Фиц-Харриса из
98 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФ АР застенка, в ранний час отправился в замок Шуази-ле-Руа, который, как и многие другие королевские владения, перешел из рук покойной мадемуазель де Майи, маркизы де Турнель, герцогини де Шатору, в руки девицы Пуассон, в замужестве Ленорман1, дамы Потифар. Фаворитка была еще в постели, когда ей доложили, что какой-то королевский мушкетер просит аудиенции. Удивленная и заинтригованная столь ранним визитом, она тут же послала свою камеристку, мадам дю Оссе, узнать, кто это явился и чего он хочет. — У меня нет никакого послания для мадам Потифар, — сказал Патрик, — я не собираюсь ничего просить для себя, разве только милости увидеть ее и, если мадам будет угодно, одной минуты, чтобы поговорить с ней; за эту милость я буду вечно ей признателен, а эта минута станет самой прекрасной в моей жизни. Мадам дю Оссе тут же всё слово в слово передала своей госпоже. — Он говорил это, — добавила камеристка, — так вкрадчиво, с такой безупречной куртуазностью, что просто очаровал меня. Он совсем молод, не больше двадцати лет, и красив, редкостно красив — красивее господина де Коссе-Бриссака и господина графа Прованского;2 даже красивее вас! Красив нездешней красотой, перед которой так и хочется встать на колени, — это ангел, это мушкетер из «Потерянного Рая»3. — Вот так восторги, мадам дю Оссе, Боже мой! Нынче утром вы что-то сильно воспламенились! — произнесла мадам Потифар с притворным безразличием. — Я нисколько не преувеличиваю, вы сами увидите, мадам. Пригласить его войти? — Нет, дорогая моя; скажите, что мне нездоровится и я не принимаю... За показной небрежностью скрывалось нетерпение, так как она сгорала от желания увидеть его. — Неужели вы настолько жестоки, мадам?! — Держу пари, это еще один влюбленный в меня глупый юнец, которые сыплются на меня дождем, или какой-нибудь молодой фат, желающий объясниться в любви на манер Дон-Кихота4.
TOMI Книга вторая. Глава девятнадцатая 99 — О нет, мадам, он был как будто в здравом уме — и весьма печален. — Довольно. Впустите его! Когда Патрик вошел, мадам Потифар, грациозно покоившаяся на своем ложе, невольно вздрогнула от восхищения, а затем на несколько мгновений остановила на нем томный взгляд. — Мадам, на коленях прошу меня простить, — с нескрываемым волнением проговорил Патрик, сделав несколько робких шагов, — если я нарушил ваш покой и пробудил ради своей горестной просьбы от утренних сновидений. — Я воспринимаю ваш визит, мой дорогой сударь, как счастливое начало зарождающегося дня. — Я тронут, сударыня, и вижу, что не ошибся, полагаясь на вашу доброту, когда дерзнул обратиться к вам. Поверьте, ни гордость, ни пустое тщеславие не толкнули бы меня на такой поступок. — Будьте добры, сударь, подойдите, возьмите кресло и сядьте рядом со мной. Красный бархат широкого кресла, куда уселся Патрик, чудесно оттенял белизну его красивого лица, обрамленного светлыми волосами, отбрасывая на бледные щеки отблески алого лака, отчего кожа казалась прозрачной, словно рука, прикрывающая свечу. Подле него на маленьком столике работы Шарля Буля5 были рассыпаны в беспорядке карандаши, пастельные мелки, рисунки, несколько медных пластинок, резцов и «Танкред» — творение скромного дворянина, открытый на странице с угодливой дарственной надписью6. В то время мадам Потифар работала над гравюрой с небольшой картины Франсуа Буше7. Раньше она уже выпустила серию из шестидесяти эстампов с резных камней из коллекции Гюэ8. Сегодня это фолио — раритет, поскольку было отпечатано в очень малом количестве экземпляров только для друзей. Кстати сказать, она всегда увлекалась изящными искусствами, особенно живописью. Не случайно однажды господин Аруэ де Вольтер застиг ее за рисованием головы, что привело к появлению такого галантного мадригала в стиле трюмо?
100 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Изящной кистью Потифар Должна писать автопортрет. Ее талант — высокий дар, Руки прелестней в мире нет*. Патрик выглядел растерянным; чтобы подбодрить его и помочь начать беседу, она сказала приветливо: — Вы ведь иностранец? — Я ирландец, сударыня, меня зовут Патрик Фиц-Уайт. — Мне так и показалось по вашему акценту. Вы, вероятно, вернулись с войны в Индии вместе с бароном Артуром Лалли де Толленда- лем?10 — Нет, сударыня; я покинул родину всего лишь год назад. — Но как же вышло, что вы не попали в ирландский полк графа Артура Диллона? — Чтобы не уезжать из Парижа, я предпочел вступить в мушкетерскую роту; и это мне легко удалось благодаря высочайшему покровительству господина Фрэнсиса Фиц-Джеймса и господина Артура Ричарда Диллона. — Если вы честолюбивы, если хотите достичь высокого звания, разумно было бы стать подданным Франции, как покойный герцог Джеймс Бервик11. — О нет, ни за что, сударыня! Человек может обрести вторую родину, как и вторую мать — в лице женщины, вскормившей его; но отречься от породившего нас чрева, от земли, где мы увидели свет, может лишь извращенное сердце. Ирландии принадлежат мои воспоминания, слезы и любовь; Франции — преданность, верность, признательность; но я категорически отвергаю бесчестие — а когда ирландец становится французом и испанским грандом, как покойный господин маршал-герцог Фиц-Джеймс Бервик12, это и есть бесчестие. — Ваши благородные чувства достойны похвалы, но, тем не менее, их могут счесть слишком строгими. Перевод Т.В. Соколовой.
TOMI Книга вторая. Глава девятнадцатая 101 — Я знаю, сударыня, это сочтут предрассудком. Если все душевные порывы и склонности считаются предрассудками — что ж, я чистосердечно признаюсь, у меня их много, но, что бы ни говорили наши софисты с их любовью ко всему человечеству, ирландец всегда будет значить для меня больше, чем итальянец; дрок, выросший на горах Макгилликаддис-Рикс13, мне милее, чем каштан в саду Тюильри, а дивные берега Лох-Лина14, где я научился ходить, всегда будут мне дороже берегов Женевского озера15. Именно это чувство, которому нет названия, и сострадание к другу привели меня к вашим ногам, сударыня. — Говорите не смущаясь, мой юный друг, можете рассчитывать на мою доброту. — Среди мушкетеров был только один мой соотечественник, единственный мой товарищ и друг; по вашему приказу, сударыня, он был на днях брошен в застенки Бастилии. — Кто же это? — Некто Фиц-Харрис, племянник Фиц-Харриса, аббата Сен-Спир в Корбее. — Фиц-Харрис... А, знаю! Это бесчестный человек!.. Неужто вам не стыдно просить за этого злодея?.. — воскликнула Потифар с гневом и злостью. — В самом деле, сударыня, вы верно поняли мое сердце, оно не сочувствует злодеянию; я всего лишь молю о снисхождении к Фиц- Харрису. — Снисхождение к памфлетисту, пасквилянту, который ходит повсюду со своими гнусностями, оскверняя величие трона! К подлому клеветнику, трусу, опустившемуся до того, чтобы оскорбить слабую женщину, которую Фараон удостоил благосклонного взгляда! Нет, не будет никакого снисхождения к этому человеку!.. Самые опасные для монархии преступники — вовсе не убийцы: удар, нанесенный ножом Дамьена, привлек к Фараону столько же сердец, сколько перо Вольтера отвратило от него. Как раз Дамьена следовало посадить в Бастилию, а господина вашего друга — четвертовать16. — Вас ввели в заблуждение, сударыня: клянусь Господом, в Которого я верую, и всем, что для вас свято, Фиц-Харрис — не злоумышлен¬
102 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР ник, не подлый и опасный преступник, не пасквилянт, не гнусный памфлетист. Ваша полиция, очевидно, расписала его в самых ужасных красках, выставляя напоказ свое рвение и желая убедить вас в том, что поимка такого преступника очень важна, но Фиц-Харрис — человек честный и верный слуга короля. — Не станете же вы отрицать, что он публично оскорбил меня, декламируя порочащую меня поэму? — Сударыня, ваши агенты — несомненно, гасконцы или фламандцы, ибо они явно склонны к преувеличениям и гиперболам:17 ведь эта так называемая поэма, эта клеветническая «Илиада» представляет собой о дно-единственное четверостишие, которое можно назвать скорее скверным, чем злым. Нет, я ни в коем случае, как видите, не отрицаю его вины, я даже не пытаюсь смягчить ее: смягчить — значит свести на нет. Фиц-Харрис — это правда, и я за это сильно его порицаю, — совершил ошибку, которую, не будь вы столь добры, можно было бы счесть непростительной, но он всего лишь повторил в салоне эпиграмму, появившуюся, как говорят, при дворе и уже давно гуляющую по свету; повторил, как повторяют новость, без каких-либо враждебных намерений, без задней мысли, неосознанно, по глупости, как он делает всё и всегда. Из тщеславного желания быть раньше других в курсе городских сплетен он узнаёт новости у первого встречного и затем первому же встречному выкладывает их в том виде, в каком сам узнал; он, простите мне это странное сравнение, подобен рупору, слуховой трубке, он автоматически передает то, что услышал; по справедливости, наказывать надо не инструмент, а тех, кто на нем играет. — Прекрасно, вы сделали из сэра Фиц-Харриса настоящего попугая, этакого милого Вер-Вера...18 — С радостью вижу, что вы меня поняли, сударыня, и смею надеяться, что Фиц-Харрис не поплатится за чужие грехи, как Вер-Вер — за грубость матросов. — Вашему великодушию, сударь, столь изощренному, я отдаю должное, и мое сердце открыто для вас. Просите за себя, и ваши просьбы не останутся без ответа, но забудьте об этом человеке: такой рупор
TOM I Книга вторая. Глава девятнадцатая 103 в наш век поносителей весьма опасен, его лучше упрятать подальше от света. — Во имя Бога, сударыня, во имя брата, которого вы любите!..19 — Вы ничего не добьетесь. Разве вокруг меня недостаточно врагов, жаждущих моей гибели?! Кроме горстки художников и поэтов, которые из корысти посвятили мне и жизнь, и смерть свою, едва ли хоть одна душа печется обо мне; издали я слышу лишь злобный лай ненавистников, а вблизи меня — одни немые псы. — Ах, мадам! Не поддавайтесь меланхолии. Это правда, люди несправедливы и неблагодарны, но для вас по-прежнему открыт целый мир любви и дружбы. — Вы полагаете?.. Увы! Мне так приятно это слышать! — вздохнула она, взяв его за руку и нежно ее пожимая. — Как жестока судьба! Лишиться всего — юности, любви, власти... Ах! Ваши слова — бальзам на душу! Вы даже представить себе не можете, что испытываешь, когда тебя проклинает целое королевство! Я знаю, Франция ненавидит меня: она приписывает мне все свои беды, видит во мне причину всех своих несчастий. Бедная Франция! Вот посмотришь, будешь ли ты счастливее, когда меня не станет! Это я, оказывается, виновата во всех бедствиях Семилетней войны;20 все меня осуждают, осыпают упреками, даже кардинал де Берни!.. Эта змея, которую я пригрела на своей груди!..21 Никогда не пригревайте на своей груди змею, мой прекрасный юноша. К этому моменту Потифар, понемногу откидывая одеяло, оказалась на постели почти совсем не укрытая. Под тонкой батистовой, украшенной кружевом сорочкой, слегка помятой, соблазнительно вырисовывались и роскошные бедра, и тонкая талия, которой она так гордилась. Хотя ей в то время уже шел сорок второй год, ее шея по-прежнему величественно изгибалась, грудь была белой и упругой; несколько изменились только черты лица, но в них запечатлелись не приметы старости, а следы горьких сожалений. Опираясь на подушку, она повернула голову к Патрику: в улыбке, не сходившей с уст, и в томном взгляде было столько сладострастия, что впору было усомниться, от чего увлажнились ее глаза — от сожалений или от вожделения.
104 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Патрик счел момент подходящим для последней попытки: он бросился на колени, покрывая поцелуями руку, которую Потифар кокетливо свесила с кровати. — Ради бога, мадам, и ради всех, кто любит вас, простите Фиц- Харриса, не будьте неумолимой. — Боже мой! К чему вы меня принуждаете?.. Нет! Ни слова об этом человеке. — Как, сударыня? О нет! Это невозможно, ведь вы столь добры! Как! Неужели за одно слово, за какой-то пустяк, за необдуманные речи, за одно заблуждение вы оторвете это дитя, этого безумца от природы, от любви, от жизни?.. Неужели вы оставите гнить в тюрьме порядочного и красивого молодого человека, едва вступившего в жизнь? Нет-нет, это невозможно! Ваше сердце не способно на такую месть, вашей душе не примириться с этим: будьте милостивы к Фиц-Харрису! Будьте милостивы! — Нет! Для вас — всё что угодно, но не для него. — О! Как вы жестоки, мадам, вы терзаете меня, вы причиняете мне ужасную боль. Будьте милостивы, спасите его!.. Да, этот человек обидел вас, он трус, убийца, не знаю, кто еще! По нем плачет виселица! Но будьте великодушны, простите его. Главная драгоценность, самая красивая жемчужина короны — право на помилование; и у вас оно есть, это право! Простите его по-королевски! Ведь по воле Божией скипетр в ваших руках; ведь вы подлежите Божьему суду наравне с королями, ведь Бог вознес вас на вершину власти! — Всё для вас и ради вас, Патрик: пусть его освободят!.. Вы добились для него помилования. Но передайте ему, что не мне он им обязан, а вам. — Благодарю, благодарю вас, сударыня! Слава Богу! Я так счастлив, что не знаю, как выразить вам свою признательность. — Не надо признательности, Патрик. Излив вам свою душу, чего я не позволяла себе ни с кем на свете, я хочу видеть в вас не слугу, а друга. — Я недостоин этого, сударыня.
TOMI Книга вторая. Глава двадцатая 105 — Предоставьте об этом судить Богу. До свиданья, сударь. Приходите послезавтра в Версаль, я там буду и передам вам приказ о помиловании этого человека. Потифар позвонила мадам дю Оссе и велела проводить Патрика. Он был взволнован и сбит с толку: всё произошедшее теснилось у него в голове. Он всё время отгонял от себя одну мысль, которая в этом водовороте переживаний возвращалась снова и снова: ему показалось — хотя разум в негодовании отвергал это, — что в тот момент, когда в порыве признательности он покрывал поцелуями руки Потифар, пылающие губы прикоснулись к его лбу. Глава XX Благодеяние — единственное беспримесно духовное наслаждение. В полноте душевной, в тихом довольстве, согревающем сердце после доброго дела, Патрик, едва вернувшись, поспешил рассказать Деборе новость о своем успехе. — Он спасен! — воскликнул он, бросаясь в ее объятия. — Завтра я получу для него помилование, завтра он будет на свободе! Дебора искренне разделяла его радость. Мы всегда счастливы, видя, как те, кого мы любим, творят добро; наши чувства отражают их чувствительность; их величие возвеличивает нас. В роте эту весть приняли по-другому: когда за ужином Патрик объявил, что добился освобождения Фиц-Харриса, эти господа, ошеломленные, силились наперебой выказать радость, но радость их была холодной и натянутой. Благородный поступок, совершённый человеком, которого не уважать было нельзя, ради человека, которого они опасались, задел их глубоко и болезненно, послужив к тому же упреком в их собственной черствости и бездействии. После ужина Патрика вызвал к себе господин маркиз де Гав де Вильпастур. Он с ледяной холодностью принял ирландца у себя в кабинете и говорил с ним, вопреки обыкновению, тоном сухим и высокомерным.
106 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Господин Фиц-Уайт, вот уже несколько дней в роте ходят порочащие вас слухи. Источником этих слухов является письмо, присланное из графства Керри Фиц-Харрису. У меня есть перевод этого письма, который он с охотою для меня сделал. — В самом деле, Патрик узнал почерк своего друга. — Факты очевидны. У вас есть двадцать четыре часа, чтобы оправдаться. Если за это время вы не очистите себя от этих позорных обвинений, вы будете изгнаны из мушкетеров. Я не смогу дольше без ущерба для дела короля держать преступника в рядах его почетной гвардии. Итак, что вы можете ответить? — Ничего. Я никогда не опускался и не опущусь до того, чтобы оправдываться перед клеветниками. Честный человек своим поведением постоянно обеляет себя, это единственное оправдание, которое ему подобает. — Значит, вы считаете эти сведения клеветой? — Я считаю клеветой не эти сведения, я называю клеветническим приговор суда в Трали. Призываю в свидетели Господа, нашего Создателя. — Как вам будет угодно; я же полагаюсь на людское правосудие. — То есть, сударь, на правосудие, приговорившее Марию Стюарт, Томаса Мора, Джейн Грей, Ангеррана де Мариньи, Жанну д’Арк, Карла I1 и распявшее Христа? — Довольно; в вашем распоряжении двадцать четыре часа. Погруженный в глубокую тоску, Патрик заперся у себя в комнате. При всём своем унынии он еще уповал на милость Господа — зная, что часто, испытывая крепость веры, Он карает самых преданных Своих слуг. Патрик не только далек был от того, чтобы богохульствовать, — он даже едва осмеливался сетовать на свою участь. Он смирился; он думал о тех, чьи раны, телесные и душевные, были глубже, и благодарил Бога, Который хранил его даже в скорби. Иногда, однако, мужество изменяло ему — и он проливал потоки слез, когда его душу осаждали призраки воспоминаний и перед внутренним взором возникала тропа, ведущая в Килларни, а на ней — Дебора, окровавленная, пронзенная клинками убийц; и красная виселица в порту города Трали, на ко¬
TOMI Книга вторая. Глава двадцать первая 107 торой болталось его чучело. Всю ночь он провел в смятении, не в силах ни на миг сомкнуть глаз: когда, разбитый усталостью, он бросался на постель, веки его оставались поднятыми, а взор неподвижным, как у ночных птиц; кровь его кипела, а сердце лихорадочно билось, словно он скакал галопом на ретивом коне. Тогда он вставал и мерил большими шагами комнату, открывал окно, падал на колени и молился, обратив взор к небесам и обегая взглядом звезды. Молитва человека никогда не бывает чище и смиреннее, чем тогда, когда на земле, где он страдает, ничто не отделяет его от небес, куда он стремится; когда между ним и небесным сводом нет ничего, кроме бескрайнего пространства. Чтобы убить время, он прочитал также несколько «Ночей» из поэмы, которая недавно явилась, совершенно неожиданно, из туманов Темзы2. Мрачные размышления о смерти, небытии, Вечности успокаивали его разгоряченный мозг. Глава XXI Проснувшись, Дебора увидела Патрика, который сидел в ногах кровати и смотрел на нее. — Вы уже здесь, Федрик! — воскликнула она. — Вы меня напугали! — Вставайте и одевайтесь, любовь моя; нужно, чтобы вы пошли со мной. — У вас такой убитый вид! Вы так бледны! Федрик, вы страдаете? -Да. — Что с вами, любовь моя? — Я думаю, увы, что, если Господь меня не поддержит, у меня в сердце останутся лишь отчаяние и смерть... Ах! Не целуйте меня! Мое чело покрыто бесчестьем! Судьи запятнали его, палач заклеймил железом! Я убийца, трусливый тать, заочно осужденный!.. — Нет-нет! Мой Патрик, ничего подобного. — Да! Говорю вам; спросите у жителей Трали — они видели, как меня вешают.
108 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Так, стало быть, вы знаете? Будь проклят тот, кто рассказал вам!.. — Да ладно бы только мне!.. Я узнал об этом некоторое время назад, любовь моя, просто ничего вам не говорил, надеясь и дальше молчать о том, что вам, оказывается, было известно. Но кто же просветил вас? — Я покинула Ирландию как раз в день казни. Я была на выездном заседании суда и слышала приговор. А приехав сюда, скрыла это от вас, чтобы избавить от горя, всё равно вас настигшего. — Но кто же подал на меня в суд? — Мой отец. — Ах, негодяй! — А откуда узнали вы, Патрик? — Из слухов. Несколько дней назад Фиц-Харрис получил письмо от брата, где всё это сообщалось; он живо разболтал об этом приятелям; а господин де Вильпастур, к которому мы сейчас отправимся, имеет и перевод письма. — Ах, негодяй!.. Патрик, я ведь говорила вам позавчера, что вы слишком великодушны и собираетесь сделать то, чего никто в целом свете для вас бы не сделал, и менее всех — Фиц-Харрис. И после всего этого вы по-прежнему намерены поехать сегодня в Версаль за помилованием? -Да. — Патрик, Патрик, вы слишком великодушны! — А вы, Дебора, плохая христианка. — О! Я никогда не дойду до того, чтобы подставить вторую щеку вслед за первой1, чтобы лизать ударившую меня руку и нежно целовать душащего меня врага. Так, перебирая подробности суда и приговора, они дошли до особняка маркиза де Вильпастур а. Войдя, Дебора тут же узнала в маркизе того самого нахала, того самого незнакомца, того самого щеголя в костюме цвета весенней зелени — и не смогла сдержать крика удивления и страха. Чтобы Патрик ни
TOM I Книга вторая. Глава двадцать первая 109 о чем не догадался, она притворилась, будто ушиблась о какую-то мебель. — Что привело вас сюда, господин Фиц-Уайт? — грубо осведомился маркиз. — Вы дали мне двадцать четыре часа, чтобы оправдаться, сударь, если мне не изменяет память. — Тебе — оправдываться перед этим человеком?.. Нет! Уйдем отсюда, уйдем!.. — закричала Дебора, хватая Патрика за руку и таща его к двери. — Оправдываться тебе, моему агнцу, перед разверстой пастью этого волка!.. Здесь добродетель предстает перед судом злодеяния. Нет, нет! Пойдем отсюда, Патрик; пойдем отсюда, любовь моя!.. — Дебби, дай мне договорить, прошу тебя. — Говорить? А с кем?.. Здесь нет никого, Патрик, никого, кто мог бы тебя выслушать. Этот человек — не настоящий: у него нет ни веры, ни закона, ни Бога, ни сердца, ни души! Это даже не тигр, не обезьяна, не пес! Это змея, оскверняющая всё своей ядовитой слизью... Пойдем отсюда! Пока Дебора, вне себя от ярости, выкрикивала ужасные слова и раздирающие душу упреки, какие невинность обрушивает на преступление, упреки, способные поразить в самое сердце человека, менее погрязшего в распутстве, маркиз де Вильпастур, небрежно облокотившись о стол, встречал каждое ее слово оскорбительной усмешкой. — Я прошу у вас прощения, сударь, за резкий выпад, который мадам позволила по отношению к вам; я поражен и огорчен ее поведением. Рассудок ее, несомненно, в полном смятении. Хотя гордость, честь и ужасное стечение обстоятельств препятствуют каким бы то ни было оправданиям с моей стороны, всё же, господин маркиз, поскольку один- единственный довод способен полностью опровергнуть и до основания разрушить нагромождение обвинений, выдвинутых против меня, и показать всю несправедливость приговора, столь абсурдного, что его отвергнет любой глупец, я счел своим долгом привести этот довод. Вот он. Эта женщина, что плачет рядом со мной, — молодая, красивая, добрая, верная и чистая; этот ангел, которого Господь в Своей бесконечной доб¬
по Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР роте послал мне с первых лет моей жизни как спутницу и подругу; эта дарованная мне частица Божия, ради которой я готов каплю за каплей пролить всю мою кровь и слезу за слезой выплакать всю мою жизнь, женщина, ради которой я умер бы в самых тяжких мучениях, лишь бы избавить ее от малейшей боли; эта женщина, которая была и остается моей, которую я люблю, перед которой преклоняюсь, мое божество, моя вера; эта женщина, моя голубка, моя возлюбленная, моя супруга, священный сосуд, к которому едва осмеливаются прикоснуться мои дрожащие губы, — это та самая женщина, в убийстве которой меня обвиняют, называя душегубом. Это та самая мисс Дебора, графиня Коккермаут-Кастл, которую я убил, которую зарезал, как подлый трус, кровью которой — жестокий каннибал! — я омочил свои руки и утолил жажду... Ах! Это жестоко!.. О, это сломило меня, уничтожило!.. — Ничто не указывает на то, сударь, что это действительно графиня Дебора Коккермаут-Кастл... Простите, меня ждут дела, я не могу долее вас выслушивать. Со скучающим видом господин де Вильпастур удалился в другую комнату и закрыл за собой дверь, беспардонно оставив Патрика и Дебби, которые рыдали в объятиях друг друга. Патрик спросил было Дебору, почему она обрушилась на господина де Гава, но та отвечала расплывчато и туманно. Глава XXII Пробило полдень, когда Патрик вошел в покои мадам Потифар в Версальском замке. Только что закончилось заседание Совета, и министры, оживленно болтая, выходили из зала1. О Патрике тут же доложили и провели к Потифар. Окруженная письменными приборами, свитками бумаг, большими и маленькими, она сидела одна, в богатом туалете, разубранная с таким тщанием, что ее наряд никак не мог быть повседневным; это было то тщание, что
TOMI Книга вторая. Глава двадцать вторая 111 выдает как первое увлечение юной девушки, так и последнее чувство зрелой женщины. — Господин Патрик, — сказала она с самым приветливым видом, — вот приказ о помиловании, которое вы своим кротким голосом и трогательными словами вырвали у меня для господина Фиц-Харриса, вашего друга; если вы желаете мне угодить, так же как я желаю быть вам приятной, он должен навсегда лишиться этого звания, которого недостоин и которое серьезно компрометирует вас в моих глазах... Послушайтесь меня: прекратите всякие отношения с этим безумцем. Впервые я подписываю помилование человеку, так сильно обидевшему меня: и, раз уж я делаю это ради вас, буду откровенна: если бы вы ранее просили меня за других, такой приказ, несомненно, не был бы первым. От всего сердца, которое страдало бы, отказывая вам, я дарую ради вас свободу этому ничтожеству по имени Фиц-Харрис без каких-либо условий; но безопасность государства, как и моя собственная, требует, чтобы в течение недели он покинул Францию. — Вы совершили достойный и великодушный поступок, мадам; зачем же нужно, чтобы его умаляло сожаление? Но вы поступили сообразно своей мудрости, перед которой преклоняется мой разум, как сам я преклоняю перед вами колена. Пока коленопреклоненный Патрик как мог выражал свою благодарность и покрывал поцелуями платье мадам Потифар, из соседней комнаты послышался громкий мужской голос: — Помпон! Совет окончен, я полагаю? Почему ты не идешь?! Завтрак готов. — Затем дверь приоткрылась, и тот же голос насмешливо произнес: — Ах, простите, мадам, я не знал, что вы заняты. — Нет-нет, входите свободно; здесь все свои, — отвечала Потифар. — Этот господин — мой друг, как вы сами видите, и вполне достоин подружиться и с вами. — Потом она шепнула Патрику: — Мне еще многое надо сказать вам; приходите завтра вечером в Трианон:2 поужинаете со мной. Прощайте, уходите! — Масло растопилось, — произнес тот же голос, — и я пришел пригласить вас отведать яиц в соку.
112 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Патрик уже поднялся и повернулся к двери, как вдруг в изумлении вздрогнул и вновь преклонил колена: перед ним предстал Фараон в королевском наряде, с голубой лентой3, крестом, при орденских знаках — и в белоснежном фартуке, с ложкой в одной руке и огромной кастрюлей в другой. — Встаньте, сударь, — весело сказал Фараон Патрику, — и да хранит вас Господь. Я с радостью вижу, Помпон, что мой облик хорошо запечатлен в сердцах подданных, раз они узнают меня даже под видом поваренка! Итак, чтобы разнообразить свою частную жизнь, совершенно пустую и унылую, Фараон иногда развлекался тем, что... мое перо отказывается писать эти слова... ЗАНИМАЛСЯ СТРЯПНЕЙ! Едва Патрик вышел, как крупные слезы заструились из-под его век. Чувствительный к величию, он был потрясен до глубины души, увидев, что сотворили из его короля. И сердце в нем перевернулось, а рыдания усилились, когда, проходя по галерее, украшенной живописью, он бросил взгляд на Людовика IX и Карла Великого4. Глава XXIII Захватив приказ, Патрик незамедлительно отправился в Бастилию и проник в чрево этого каменного быка, похожего на медного быка Фа- лариса, в брюхо которого жертвы попадали живыми1. Патрик попросил провести его к Фиц-Харрису, которого нашел в крошечной камере, такой низкой, что стоять в ней можно было лишь согнувшись, сырой, грязной, где воздух был полон гнилостных испарений из рвов и куда свет едва просачивался из узкой бойницы. Фиц-Харрис лежал ничком на тощей куче заплесневелой соломы. Заснув или закоченев от холода, он не слышал, как отодвигали засов. Патрик обратился к нему по-ирландски — дружеский голос, звуки родного языка, раздавшиеся в ужасном склепе, пробудили узника: он задрожал и поднял голову.
TOMI Книга втор а я. Глава двадцать третья 113 — Вставай, Фиц-Харрис, ты свободен! — Ты здесь, Патрик! О, горе мне! Лучше умереть!.. — Я пришел за тобой, ты свободен, слышишь? Вставай, говорю тебе! — Я свободен! О! Нет, это сон! Это безумие!.. Я не могу поверить... Ни оков, ни стен, ни палачей? Воздух, небо, цветы, женщины?.. О! Нет, этого не может быть, это происходит не со мной!.. Я знаю, что я человек пропащий; этой ночью я слышал, как пробил мой смертный час! — Ну же, пойдем, Фиц-Харрис; пойдем скорее. Капризный ветер, открывающий двери, может их тут же захлопнуть: поспешим! — Значит, она умерла? -Кто? — Мерзавка Потифар! — Замолчи, Фиц-Харрис; будь благоразумнее. Ты и так наговорил лишнего: смотри, не успеешь выйти, как тебя снова бросят в этот каменный мешок; мало того, сочтут, что здесь ты слишком на виду, и запрячут в колодец забвения. Ну же, пойдем; ступай за мной, прошу! Держи, вот приказ о твоем помиловании. Фиц-Харрис взял приказ и скомкал его, даже не взглянув. Затем, шатаясь, двинулся к двери, но вдруг замер как вкопанный, говоря: — Идти с тобой, Патрик?.. Ну нет! Ко мне вернулся разум: я тебя оскорбил, я предал тебя, я поступил подло; ты мой враг! Ты хочешь поквитаться, ты сгораешь от жажды мести!.. Нет, нет, я не пойду с тобой!.. Тюремщик, запри мое узилище — я не выйду отсюда. — Фиц-Харрис, я не враг тебе, ты меня не оскорблял, а если и оскорбил, то я забыл об этом. Мы с тобою несчастные дети одной страны; я твой товарищ, твой преданный брат. Ах! Твои сомнения разрывают мне сердце!.. Пойдем же, следуй за мной без страха; пойдем, друг, иди за своим братом. — Нет! Нет! Стены узилища стали мне добрыми советчиками, они делают людей подозрительными и осторожными: я не пойду за тобой, ты враг мне!.. Кто докажет, что это не ловушка, что в конце этого длинного темного коридора не затаились твои сообщники с топорами в руках?.. Да уж! Ты умеешь мстить, Патрик!.. Ты, верно, сказал тем, кто
114 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР заключил меня в этот застенок: «У вас там человек, который вам мешает; мне он мешает тоже; хотите, чтобы моя ненависть послужила вашей? Вам нужна моя рука? Я возьму это на себя». Затем ты приходишь сообщить мне о моем мнимом освобождении, а на самом деле за этой стеною меня ожидает смерть... Да, ты умеешь мстить, Патрик! И всё же ты — верный друг, ты меня не обманываешь; ведь, если смерть ожидает меня за этой стеною, следом за смертью придет свобода. Да! Лишь так можно снова обрести ее, лишь эту робкую надежду может питать человек, если только, подобно другим чарам, и она не окажется пустой видимостью. Ступай! Я иду за тобой!.. Будь что будет! Я больше не боюсь; лучше двадцать ударов кинжалом в грудь, чем гнить в этой камере! Вперед, я иду за тобой! Со смятенной душой, полной призраков и видёний, вызванных тяжкими испытаниями, он следовал за Патриком и со всё возраставшим удивлением смотрел, как все решетки, все двери распахиваются перед ними. Когда они миновали последний подъемный мост, все его страхи рассеялись, и их сменила безумная радость... Он опустил взгляд на приказ о помиловании, который всё еще комкал в руке, прочел: «По ходатайству господина Патрика Фиц-Уайта и исключительно из уважения к нему мы повелеваем...» — и рухнул на колени перед Патриком со словами: — Патрик! Патрик! Как вы великодушны! О! Я обязан вам жизнью! О, как доказать вам мою признательность? Я так оскорбил вас!.. Я недостойный, презренный человек! Я сомневался в вас! Я не мог поверить... Может ли ад понять Небеса! Простите, простите мне всё то зло, что я причинил вам! Вся моя жизнь отныне будет посвящена тому, чтобы искупить совершённые против вас преступления. Я сделаю всё, чтобы вернуть ваше уважение; ибо того, кого уважаете вы, должно быть, уважает и Сам Господь. Что касается вашей дружбы — никогда не возвращайте ее мне, чтобы не растрачивать втуне! Сохраните ее для сердец более честных. О, вы заслужили мою вечную признательность! — Не стоит благодарности, Фиц-Харрис. Вы ничего мне не должны, я говорил вам недавно, что не мщу за себя сталью, но не утверждал, что
TOMI Книга вторая. Глава двадцать четвертая 115 вовсе не мстителен; вот она, моя месть: доброе дело за предательство. Думаю, такая расплата страшнее мщения сталью, вы не находите?2 Заставить того, кто вас ненавидит, благословлять вас, даже против воли, в глубинах совести; заставить человека краснеть, умирать от стыда перед себе подобным — вот это, если не ошибаюсь, и есть настоящая месть! Что вы на это скажете, Фиц-Харрис? Теперь мы, кажется, квиты? Глава XXIV Пока Патрик находился в Версале подле мадам Потифар, господин маркиз де Гав де Вильпастур вновь пустился на поиски приключений и опять направился в гостиницу «Сен-Папуль». Против его ожиданий Дебора приняла его учтиво, непринужденно, с элегантной самоуверенностью, с самого начала спутав все его планы. Она церемонно ввела его, перечислив все его фамилии, имена, владения, звания и титулы, в ту же маленькую гостиную, бывшую совсем недавно свидетельницей его любовных атак и их провала. — Я не смог удержаться от желания поблагодарить вас, миледи, за снисходительную сдержанность по отношению ко мне, — произнес он с лукавым видом, присаживаясь на софу, — ибо, если я правильно понял сегодня утром, господин Фиц-Уайт совершенно ничего не знает о моих ухаживаниях и о маленькой вылазке, которую я предпринял накануне; ваше удивление при виде меня совсем было меня выдало, но ваше великодушие и самообладание тут же побороли невольное побуждение. Графиня, я не мог ожидать от вас такой доброты: ведь вы обошлись со мной так бесчеловечно. Словно капля бальзама упала мне на сердце, и я подумал на радостях, что вы не так уж меня чураетесь, а гордость и самонадеянность дерзко подвигли меня на то, чтобы снова зажечь на алтаре любви факел надежды, который не переставал и никогда не перестанет гореть ради вас в моей груди! — Сударь, если я скрыла от моего супруга оскорбления, какие вы мне нанесли, и если даже сегодня утром не указала ему пальцем на
116 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР человека, считающего своим долгом упорно бесчестить меня, то лишь ради него, а не ради вас, ради него одного: это его я боялась сразить новым горем в минуту, когда в его сердце поселилось отчаяние. Соблаговолите не рассматривать мое поведение никак иначе, особенно к своей выгоде; это не только будет оскорбительно по отношению ко мне, но и вас великолепным образом выставит на посмешище, к чему вы должны быть более чувствительны. — Знайте, безжалостная, что сегодня утром, в присутствии Фиц- Уайта, вы дурно со мной обошлись, наговорив много горьких слов. Послушать вас, так я, человек чистосердечный и простодушный, — какое- то скопище пороков... Ладно! Признайте хотя бы, что я не скряга, поскольку охотно отдам все отягощающие мою совесть преступления ради того, чтобы увидеть вас моею сообщницей в одном небольшом грешке... Однако рядом с вами я забываю слова. Вы маленькая богиня, но богиня из мрамора, и место вам в мраморном храме. Вам не нужен живой храм моего сердца; и, однако, в этом святилище вы, раз уж вам так важно соблюсти приличия, таились бы в тени, так же как Иоас в храме Господнем, — и, возможно, подобно Иоасу, перешли бы из этого святилища на трон1. Я уже говорил вам, красавица, что ваше место в Версале; теперь у вас появился прекрасный шанс. Позвольте мне лишь всё устроить. Мадам Потифар стареет; она потеряла расположение короля; ее влияние шатко; Фараону она до смерти надоела; иностранка наверняка привлечет его; немного экзотической плоти порадует его притупленный вкус. — Давайте, господин маркиз де Вильпастур, давайте!.. Посмотрим, до чего вы опуститесь! Я считала вас бесчестным, а теперь нахожу вас гнусным! — Вы ведете себя дерзко со мной, миледи, как настоящий мужлан. Не вижу, почему, когда вы засучиваете рукава, я должен оставаться в перчатках; что же, на войне как на войне, и карты на стол! Вам известен приговор, недавно вынесенный в Ирландии господину Фиц-Уайту, вашему другу, любовнику или супругу — не важно. И вам, несомненно, известно, что заочно приговоренному не место в рядах лейб-гвардии его величества? Господину Фиц-Уайту придется уехать, а мне придется, для
TOMI Книга вторая. Глава двадцать четвертая 117 вящей острастки, с позором выгнать его. С другой стороны, вам известна моя любовь к вам — или мой каприз! Каприз, который ваше пренебрежение разожгло и укрепило; каприз, который препятствия превратили в бурную страсть. Я люблю вас, my fair lady*, я люблю вас, и вы видите, как сильно! Вы хотите спасти Фиц-Уайта?.. — Довольно, довольно, сударь; я поняла остальное. Чего еще можно ожидать от столь благородного сердца, как ваше? Вы явились сюда, чтобы выторговать за сходную цену добродетель несчастной женщины? Напрасный труд, сударь! Вы явились, чтобы запутать меня, доверчивую и слабую, в хитросплетениях фальшивой сделки? Но я не дам себя провести, Господь просвещает меня! Вы хотели бы, чтобы, в надежде спасти свою душу от позора, который вы ей уготовали, ибо Патрик — моя душа, я согласилась на всё... Я не понимаю преданности, доходящей до такого предела. А когда бы вы осквернили меня и я бы потребовала за свой стыд награды, вы рассмеялись бы мне в лицо, как сатана! — Я предлагаю не сделку, my fair lady, а простой обмен: бесчестие за бесчестие. Чтобы удовлетворить мои желания, вам необходимо забыть о супружеской верности; а мне, чтобы спасти Фиц-У айта, нужно поступиться долгом капитана: одно другого стоит, нам не придется краснеть друг перед другом. Поверьте мне, будьте благоразумны; рухнем же вместе в пропасть зла, погрузимся туда в праздничном платье, погрузимся туда веселыми. Говорят, что там, на глубине, дно устлано цветами, которые опьяняют самыми редкостными, запретными наслажденьями тех, кто решается преодолеть чудовищные склоны и спуститься по ужасающим кручам. Не чурайтесь преступления; оно отталкивает простаков, как женщина в уродливой маске; но часто, подобно ей, исполнено скрытой прелести, которая сулит невыразимые наслаждения. — С вашим двоедушием, вашими софизмами, вашей лестью вы могли бы быть опасны для любой женщины, покинутой Господом, но для меня, повторяю, вы всего лишь незваный гость. Уходите, господин маркиз! моя прекрасная леди [англ).
118 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Ну, тогда дерзнем применить силу, и посмотрим, кем я для вас стану... — Остановитесь, сударь!.. Этот случай я предусмотрела: я теперь не одна здесь, как давеча; мое спокойствие должно было бы дать вам это понять. — Произнеся эти слова, Дебора выхватила пару пистолетов, спрятанных под подушкой кушетки. — Если вы сделаете ко мне хоть один шаг, вы покойник! Уходите, говорю вам; уходите, я вам приказываю!.. Хвастайтесь своими пороками в другом месте! И никогда не возвращайтесь сюда. Поверьте, мне хватит решимости. Сегодня я ограничиваюсь угрозами, в другой раз я просто убью вас... — Моя красавица, раз уж дело приняло такой оборот, я ретируюсь. Успокойтесь, прошу вас; всё, что я желал сделать, было бы для вашего же блага; я всего лишь хотел, графиня, вытащить вас из мещанства, в котором вы увязли, и великодушно спасти господина Фиц-Уайта от ожидающего его позора. Успокойтесь, отныне я не стану вам докучать, или, если мне вдруг взбредет в голову фантазия повоевать, я подступлюсь к вам только в доспехах кого-нибудь из моих предков, с кинжалом в одной руке и копьем в другой. — Господин маркиз, вряд ли это возможно: если верить хронике, ваши предки чистили доспехи, но никогда не носили их. Господин де Гав, маркиз де Вильпастур, не ожидал столь удачного ответа на свое бахвальство; поджав губы, весьма сконфуженный, он удалился, а леди Дебора проводила его с пистолетами в руках и отменной вежливостью. Глава XXV Вернувшись к себе, наш щеголь получил весьма любезное письмо от мадам Потифар: она просила его прийти с визитом как можно скорее. Это немного развеяло досаду Вильпастура. На следующий день он, осчастливленный придворный, явился к ее утреннему выходу. — А, маркиз! — произнесла она. — Я восхищена поспешностью, с какой вы откликнулись на мое письмо.
TOMI Книга вторая. Глава двадцать пятая 119 — Если бы, мадам, я всегда получал столь же нежные послания. — Скажите лучше — не столь равнодушные. Такой достойный дворянин, как вы, не мог найти эту записку чересчур нежной, а если бы и нашел ее таковой, то лишь выжав всё возможное из послания, что вряд ли доставило бы мне удовольствие. Уверяю, маркиз, я вовсе не влюблена в вас! Это, несомненно, для вас внове, ведь вас обожают все женщины! Но, прошу, сделайте для меня исключение — ведь исключения лишь подтверждают правила. Успокойтесь, маркиз, — чувствуйте себя вольготно! Честное слово, у меня нет ни малейшего намерения вас соблазнить! Если бы на свете не осталось никого, кроме меня, кто мог бы вас развратить, — уверена, вы бы умерли подобным Ньютону, или святой Агнессе, или святой Розе из Лимы1. — Просветите меня, мадам, поскольку я малосведущ в таких материях, неужели это и есть система Ньютона? В таком случае господин Аруэ де Вольтер мог бы не утруждать себя ее изложением в кратком пересказе для дам2. К тому же, если рассуждать философски, дамы созданы отнюдь не для кратких пересказов. — Маркиз, вы заходите слишком далеко — в своей бестактности вы ступаете на зыбкую почву! — Но вы же сами, мадам, только что вашим безжалостным сарказмом весьма бесстыдным образом сбили с меня спесь. — Черт возьми! Маркиз, на что вы жалуетесь? Разве вы не фат? И разве всякий фат не заслуживает того, чтобы его высмеяли? — Не всякому дано быть высмеянным столь прелестными устами. — Вот лесть, которая мне дорого обойдется, не так ли, куманёк Лис?3 — Нет, мадам, она совершенно бескорыстна: всего лишь один приказ о заточении4. — Маркиз, перейдем к делу, ибо ведь не для этих глупостей я просила вас прийти. Кажется, в вашей роте состоит один молодой ирландец по имени Патрик Фиц-Уайт? — Да, мадам. — Что это за человек? — Изрядный увалень. — Полно! Мне он показался весьма красивым.
120 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Разновидность идиота в греческом и французском смыслах этого слова5, говоря иначе, простак и медведь. — Тем хуже; я нахожу его остроумие прелестным. А его прекрасные белокурые волосы, маркиз, какого, по-вашему, они оттенка? — Противного, рыжего. — Однако, маркиз, под шкурой льва я вижу уши осла6. Вы пристрастны. Что вам сделал этот бедный мальчик? Что вы имеете против него? — Я имею что-нибудь против него? Нет, мадам, ничуть не бывало; это он имеет против меня очень красивую жену. — Жену? — Жену или подружку. — Очень красивую? -Да. — Тем хуже. — После вас, мадам, это самое совершенное существо, какое я когда-либо видел. — До или после вас, маркиз, это самый красивый и самый любезный мужчина, какого я знаю. Вы влюблены в его любовницу? — Верно. А вы влюблены в любовника этой любовницы? — Верно. — Он нахал. — А она казотка7. — До или после вас, мадам, это самая достойная и самая целомудренная девушка. — Целомудренная!.. Вы хоть понимаете это слово, маркиз? — Черт возьми! Не особо; но всё же лучше, чем добродетель, которую оно означает. — Поверьте мне, маркиз, добродетель — всего лишь слово. — В таком случае, мадам, если это слово означает добродетель, которая сама не более чем слово, мой бедный разум начинает путаться; помилосердствуйте, слишком много метафизики! — Я заявляю вам, что отныне этот юноша — мой протеже. Вы будете отличать его, вы окажете ему все возможные милости.
TOMI Книга вторая. Глава двадцать шестая 121 — Мадам, завтра я выгоняю его из роты. — Нет, иначе вы вынудите меня предоставить ему убежище. — Но этот человек — убийца, он осужден заочно! Его недавно заочно повесили в Ирландии за убийство дочери графа Коккермаут-Кастла. — Если бы он сделал это, маркиз, это действительно был бы безнравственный юнец; это был бы опасный любовник. Он убил ее, говорите? — Да, убил; но примерно так, как убивают в комедии; поскольку именно из-за нее я умираю. — Маркиз, я запрещаю вам прогонять его, я запрещаю вам наносить ему малейшее оскорбление. — Но, мадам, я не могу, сколь бы сильным ни было мое желание угодить вам, держать в своей роте убийцу, человека, осужденного законом: это противоречит чести полка. — Честь мушкетеров!.. Вы это слышали?.. Маркиз, эти два слова вопиют, оказавшись рядом. К тому же, хотя это противоречит чести вашего полка, честь моего пола вам приказывает — слышите, маркиз? — Мадам, я ваш самый смиренный и самый покорный слуга, однако... — Никаких оговорок; подождите, по крайней мере, несколько дней: я либо отдам его вам, либо сама решу его судьбу. А до тех пор исполняйте мой приказ, вы мне отвечаете за него головой. Теперь, господин маркиз, да хранит вас Господь... Ступайте и делайте, как я сказала. И господин маркиз де Гав де Вильпастур, поцеловав даме руку, удалился. Глава XXVI Ровно в девять часов вечера Патрик явился в Трианон. Его поджидал слуга, который тут же проводил юношу в небольшой салон, где мадам Потифар, небрежно раскинувшись на диване, еще более небрежно перебирала струны мандолины. У ее ног курились ароматы Аравии.
122 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Окно, увитое клематисом и плющом, было раскрыто навстречу легкому вечернему ветерку, или, если использовать язык эпохи, нежному дыханию возлюбленного Флоры1. Диван, софа, оттоманка, изготовленные по рисункам Франсуа Буше, определенно представляли собой самое причудливое, что только могла создать школа Борромини, иными словами, школа вычурной линии2. Чтобы прорезать и изогнуть эти поверхности и выпуклости — да простит мне читатель столько технических подробностей, — потребовалась сила воображения, весьма близкая к гениальности, а возможно, и сама гениальность... Вряд ли я осмелюсь настаивать на таком утверждении, пока Совет в составе Софокла, аббата де Вуазенона, Феокрита, В аде, Леонардо да Винчи, Ватто, Мигеля Сервантеса и святого Августина не решит бесповоротно, какую именно неизменную форму принимает гений и является ли эта форма прямой линией или изогнутой3. На столе, на геридоне4, на консолях и жардиньерках5 теснились фарфоровые вазы Севрской мануфактуры, которой покровительствовала мадам Потифар6, — все полные редких благоухающих цветов. Люстра из горного хрусталя, вермелевые7 бра, еще более изогнутые, нежели мебель, и полные гильошированных8 свечей, освещали этот изысканный гарем. Да, именно гарем, а не будуар, ибо во всём этом было что-то восточное, не столько даже в форме, сколько в замысле. Это не было, как у Кребийона-сына, рококо в восточном обличье9, это был Восток в обличье рококо. Нам попадались исследования, пытающиеся определить, что именно в ту эпоху, столь мало изучавшую Восток как таковой, могло направить взоры французов в сторону Азии; каким образом запечатлелось в их сознании столь общее направление; откуда взялось пристрастие, настолько неодолимое, что всякий продукт воображения, духа или мысли, всякое произведение искусства или всякий предмет роскоши, чтобы получить малейшее признание, должны были в той или иной степени проникнуться или пропитаться цветами либо формами, происходящими из Персии, Китая, Индии, Турции или Аравии.
TOMI Книга вторая. Глава двадцать шестая 123 Некоторые приписывают эту манию переводу «Тысячи и одной ночи», сделанному аббатом Галланом10, другие — войне в Индии11 или прочим подобным причинам. Чтобы как следует прояснить этот вопрос, требуются тщательные разыскания и исследования, которые мы вряд ли сможем осуществить, особенно здесь. Однако мне кажется, что причину следует искать не в случайности, а в самой природе нации и двора. Совершенно азиатская распущенность в нравах — вот единственное, что вызвало подобное сближение и увлечение. Томность, сладострастие, инцест, полигамия, педерастия, чувственные радости, галантность (уже мавританская, а не рыцарская), рабство и, наконец, беспечность рабовладения уподобили два народа, столь различные во многом другом. Вплоть до того, что у самого Фараона была любимая султанша, Олений парк12, приказы о заточении без суда и следствия, как у Мустафы был гарем и шнурки для удушения13. Христианское учение, реабилитировавшее Эзопа14, обратилось в ничто. Геркулес и Венера — физическая сила и телесная красота — стали единственным объектом поклонения. Никакой меланхолии, никакого целомудрия, никакой скромности, никаких размышлений и мечтаний; больше ничего великого, глубокого, печального, утонченного! Вечное созерцание величия Господа — смешно! Да здравствует Магомет и его радость, Магомет и его чувственность, Магомет и его гурии! Воцарился настоящий исламизм: по правде говоря, под париками и кринолинами было столько же мусульман, сколько под тюрбанами и шальварами. Цветы, свечи, благовония, канапе, вазы, банты, дамаст15, мелодичный голос, мандолина, зеркала, драгоценные украшения, бриллианты, ожерелья, кольца, подвески, прекрасная, грациозная женщина, раскинувшаяся в неге!.. Можно ли вообразить нечто более соблазнительное? Разве этого недостаточно, чтобы заронить волнение в юную душу, столь доступную для восторга и впервые оказавшуюся в будуаре? Кто из нас, кому бы выпало счастье проникнуть в святая святых гинекея16, не ощутил бы силу неведомого очарования и не поддался бы сладострастию?
124 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Пораженный, ослепленный небывалым блеском, пышностью и волшебством, Патрик на несколько мгновений замер в восхищении и нерешительности; затем, повинуясь внезапному порыву, он опустился на колени у ног мадам Потифар и прижал свои трепещущие губы к ее индийским туфлям, расшитым золотом и драгоценными камнями. Радуясь такому ребяческому проявлению чувств, довольная впечатлением, какое произвела на юношу, мадам Потифар, не меняя небрежной позы, сверху вниз бросила на него взгляд, такой же смеющийся, как и ее уста. Нежность, воспоминания о которой давно стерлись из ее памяти и потому казавшаяся ей столь же свежей, как первое любовное биение сердца у юной девушки, оросила ее иссушенную душу. Тело, настолько привыкшее к разврату, что само наслаждение стало для него не более чем сильной щекоткой, затрепетало от целомудренных прикосновений губ, прижимавшихся к ее стопам. Сомнений больше не было: любовь, которая через чувственные ощущения робко приблизилась к сердцу этой женщины, вдруг проникла в него, пустила корни и завладела им целиком. На закате дня, в час, когда опускаются сумерки, небо порой вновь обретает всё свое великолепие; эти последние огни горят сильнее и сверкают ярче, нежели сияние полдня. То не была любовь, полная доверия, иллюзий, безумств, восторгов, как та, что пробуждается в юные годы. То была любовь ревнивая, любовь беспокойная, любовь сведущая, любовь, жадная до наслаждений, — это была плотская страсть. Такая любовь далека от той первой любви, которая возвышает мысль, развивает ум, облагораживает, учит преданности, раскрепощает; далека от благородных, тонких ощущений, в каких выражает себя чистота; от мыслей, вдыхаемых подобно аромату; нет в ней ничего смутного, никаких мечтаний и грез — одна только чувственность хрипло кричит в ней; наконец, это любовь пустая, тупая и косная, когда она движется по накатанной колее, и бесстыдная, назойливая, беспощадная, когда ее ранят или отвергают.
TOM I Книга вторая. Глава двадцать шестая 125 Патрик, оказав даме знаки почтительного уважения, поднялся; с непринужденно-величественным видом она приказала ему сесть подле себя. Патрик подчинился, сказав: — Когда я только вступил в эту обитель феи, мой упоенный слух ласкали волшебные звуки голоса и гитары. Вы пели, мадам? Зачем я вошел, словно неотесанный пастух, и нарушил шумом своих шагов уединение долины и пение Филомелы!..17 Простите мне, мадам, эту идиллию и ту неуклюжую роль, которую я в ней играю. — И поэт, и галантный кавалер — поэт, как господин Дора, галантный кавалер, как господин де Ришельё18. У вас совершенный ум, сэр Патрик. — Ваши похвалы столь же щедры, ваша снисходительность так же великодушна, как и ваше сердце, мадам; но позвольте мне отклонить звание поэта и рыцаря, которое вы благоволили мне присвоить; если бы Господь оделил меня подобными дарами, то, поверьте, не господина Дора и не господина де Ришельё я выбрал бы своими образцами. Скорее Юнга и Баярда. — Юнга, этого новомодного мечтателя? — Да, мадам. — И Баярда, этого ханжу? — Без страха и упрека, мадам19. — У вас странные взгляды на жизнь. Не знаю, сударь, какую выгоду вы сможете из них извлечь, — с досадой заметила Потифар, задетая его строгими речами. — Тем не менее, мадам, я нисколько не буду разочарован; я никогда не рассчитывал извлечь из моих чувств или моего поведения какую- нибудь выгоду; я просто пребываю в уверенности, что добро ведет к добру. Разговор принимал серьезный отгенок, чго противоречило планам Потифар; она прервала его, внезапно спросив: — Вы, несомненно, музыкант, сэр Патрик? — Не такой, каким хотел бы быть.
126 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — О! Спойте мне какую-нибудь песню вашей страны! — Хотя часто, подобно еврею на берегах реки Вавилонской, я сажусь и плачу, когда вспоминаю свой Сион, я никогда не вешал свою арфу на ветви вербы и никогда не скажу вам, мадам: «Как могу я петь песнь Господу на чужой земле?» — поскольку здесь я не рядом с врагом моего Бога20. Я спою всё что будет вам угодно, мадам; но, боюсь, наши народные песни, простые, медленные, выразительные, покажутся вам несносными, не похожими на те ариетты, что вы привыкли слушать в опере. Взамен я прошу вас лишь об одной милости: допеть тот романс, который был прерван моим приходом. — Вот как! Только и всего, сэр Патрик?.. Предупреждаю: остался лишь один куплет, вот этот. — И мадам Потифар, сделав вступление на мандолине, запела верным, переливчатым, полным чувства и жеманства голосом: — Из всех, кто в вас влюблен, кто ваш блюдет закон, Кто, Ирис, вами предпочтен? Чей светел, чёрен чей тупей — Или плешивый богатей? Но лишь тогда мне быть в почете, Когда любовь вы предпочтете21. Эта мелодия очень приятна, не правда ли? Она чудесно сочетается с утонченностью стихов. — Тем не менее, если бы мне было позволено высказать свое мнение, на мой невежественный вкус, она показалась мне лучше в отдалении. Разве она не безвкусна, не манерна? Вы не находите эти слова довольно глупыми? — Вот те на! Да что вы такое говорите, дорогой мой? Вы показали бы себя настоящим невеждой, если бы вас услышали в свете. Романс нашего самого знаменитого поэта и нашего самого признанного и почитаемого композитора!22
TOMI Книга вторая. Глава двадцать шестая 127 — Мадам, я уже сказал вам: я всего лишь крестьянин с Дуная23. — Не знаю, каким был выбор Ирис, но я бы в подобном случае нисколько не сомневалась, сэр Патрик, мое сердце не стало бы долго выбирать между светлым и черным тупеем. Фи черному тупею! — Фи светлому тупею! — Ах, Патрик, не браните ваши прекрасные волосы, достойные Феба!24 Вы недостаточно тщеславны. Вижу, вас нужно полюбить, чтобы вы полюбили себя. Хотя бы позвольте, чтобы вас полюбили. — Мадам, я не бегу от любви. — Нынче вечером ужасно жарко, вы не находите? — Не так жарко, как в последние дни. — И, однако, я задыхаюсь, а ведь — смотрите — я одета лишь в тонкий пеньюар. Говоря это, мадам Потифар с откровенным кокетством привстала и как бы по рассеянности приоткрыла свой пеньюар, любезно позволив Патрику любоваться ее точеными плечами, прекрасной грудью и белоснежными бедрами — юными и изящной формы: телом, вот уже двадцать лет дарившим наслаждение Фараону. Патрик как будто остался довольно холоден при виде этого зрелища; однако его внезапно воспламенившийся взор то и дело любовно задерживался на этой красноречивой наготе; и Потифар, догадавшаяся о его волнении, раздувала это пламя самыми соблазнительными позами и самой чарующей непринужденностью. В юноше происходила яростная битва между пылом и разумом, вожделением и долгом. Он прекрасно понимал все молчаливые призывы Потифар; его чувства отвечали на них, кровь бурлила, он дрожал от охватившего его жара. Словно невидимая рука склоняла его к этой женщине: так наклоняются к цветку, чтобы вдохнуть его аромат. Когда разум слабел и юноша готов уже был стиснуть в объятиях это восхитительное тело и покрыть его долгими поцелуями, он вцеплялся в канапе и насильно удерживал себя на месте. Затем, когда к нему отчасти возвращалось спокойствие и он думал о том, сколько сквёрны, должно быть, несет на себе это тело, на кото¬
128 Петрюс Б op ель. МАДАМ ПОТИФАР ром нет, наверное, ни одного целомудренного места, куда можно было бы прикоснуться губами, между ним и этой женщиной падал железный занавес, чувства оледеневали, разум, словно молот, сокрушал и дробил желания, и над этими руинами вставал, словно видёние, образ Деборы. Обессилев от этой борьбы, боясь окончательно ослабеть и все-таки поддаться неудержимому соблазну, он, дабы одним махом разрушить чары, поднялся и стал прохаживаться по будуару, рассматривая одну за другой картины и панно, украшавшие стены. Но, чтобы водрузить ускользающую жертву обратно на алтарь, мадам Потифар сказала Патрику: — Прошу вас, вернитесь ко мне, сударь: мы еще не закончили; теперь ваша очередь, отплатите мне арией за арию — вы обещали спеть ирландскую песню. — Мадам, я помню всё, что вам должен. — Ну, так идите же сюда, негодник!.. Не явиться на такой призыв было бы откровенной грубостью. Патрик снова сел на диван на то же место, взял мандолину и запел длинную балладу. На протяжении всей песни мадам Потифар внимала ему в экстазе, не отводя взора: она глядела на него с довольным видом матери, восхищенной дарованиями ребенка, или любовницы, мысленно поздравляющей себя со столь прекрасно выбранным объектом любви. Она гордилась своим трофеем, его красотой и юностью, поздравляла себя с тем, что в критическом возрасте судьба уготовила ей столь свежую добычу. Когда Патрик завершил песню, она поблагодарила его в выражениях, граничивших с исступлением, схватив его за руки и прижав их к своей вздымающейся груди. — Всё в вас совершенно, милорд, ваш голос пленяет и чарует, он сочен и легок; вы со вкусом модулируете — воистину отменный талант. До того как мне довелось с подлинным наслаждением выслушать ваше пение, я полагала, что подобный голос может быть лишь у неаполитанца.
TOM I Книга вторая. Глава двадцать шестая 129 — Ирландцы, мадам, всегда имели большие способности к музыке, которые всегда ценились и развивались. В стародавние времена, как пишет об этом Драйден, они превосходно играли на арфе25, и не было жилища, где бы вы не заметили при входе этот инструмент, висящий на стене и предназначенный либо для хозяина дома, либо для посетителей и гостей. Самые неотесанные крестьяне до сих пор весьма чувствительны к очарованию музыки. Почет и уважение тому, кто подходит, играя на лютне, к двери какой-нибудь хижины; семья тут же размыкает свой круг; любой бродячий певец — то же, что сын, ему дают место у котла с картошкой, с ним делят сало и молоко. Minstrel подобен жаворонку, для него засевают поля26. С этой мандолиной я мог бы, мадам, обойти всю Ирландию, ни в чем не испытывая нужды, и каждая лачуга была бы для меня Капитолием, где меня ждал бы триумф, — не такой театральный, как в Италии, но более трогательный и милый моей душе, простой, скромной и сумрачной. — Ваш язык гармоничен, в нем много гласных и звучных окончаний. Я в своем неведении считала его корявым и грубым, как наречие англичан; приношу вам свои извинения, сэр Патрик. В самом деле, ирландский язык, который скоро исчезнет, подобно стольким другим — английский заполонил уже множество графств, — попросту великолепен, по духу своему он подобен любому из южных языков; только в испанском можно обнаружить такие прекрасные, звучные, величественные слова. Взгляните хотя бы на имена собственные; слышали вы что-нибудь более внушительное: Бэрримор! Балтимор! Коннор! Матер эста Фана! Орриор! Слайго! Мейо! Костелло! Буррус! Киллала! Балли- накур! Кинал-Мики! Поблеобрайен! Оффа! Иффа! Арра! Ида! Килле- фенора! Инчикуин! Россенналис! Банахир! Коркомроэ! Танничали! Клонбрессил!..27 — Не столько, однако, из восхищения красотами ирландского языка, сколько следуя своим тайным целям, мадам Поти- фар поносила английский язык и своей лестью разжигала в сердце Патрика горделивую любовь к родине; она знала, что все виды любви сродни друг другу, а душа, охваченная восторгом, — корабль, который нетрудно захватить. — Если бы я не боялась, мой прекрасный друг,
130 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР слишком многого от вас требовать, я дала бы волю своему любопытству, которое вы, столь изысканно вежливый, мне бы, несомненно, простили; я показала бы вам, как сильно мне хочется узнать смысл тех слов, которые вы столь нежно пропели: должно быть, они о любви? Какая-нибудь влюбленная сгорает от желания броситься в объятия кого-то бесчувственного и неблагодарного, который, похоже, ее отвергает, делая вид, будто не понимает, о чем говорят ее пылкие взоры, что обещают ее ласки... Бедная Сафо, в мыслях устремленная к Аевкад- ской скале!28 Бедная нимфа, бедная наяда29, из последних сил пытающаяся разбить лед, сковавший воды пруда!.. У Патрика были все основания догадываться, что все эти произвольные предположения, высказанные с оттенком упрека, прямо намекают на сложившуюся ситуацию и на его поведение. Задетый подобным бесстыдством, он сухо отвечал на заигрывания. — Мадам, вот вам перевод:30 МакДоналд31 вышел из Кантира, направляясь в Ирландию32, со своим войском, чтобы помочь Тирконнеллу33 против великого О’Нила34, с которым он вел войну. МакДоналд, пересекая Рут35 в графстве Антрим36, был дружески принят МакКилланом, хозяином тех мест37. МакКиллан вел тогда войну с народами, жившими на другом берегу реки Банн38. В обычае у жителей того края было обирать друг друга; и поскольку сильнейший всегда прав, закон не имел никакой силы. В тот же день, когда МакДоналд выступил в поход, чтобы присоединиться к своему другу Тирконнеллу, МакКиллан собрал своих галлогласов39, чтобы отомстить за обиды, которые причинили ему могучие племена с Банна.
TOMI Книга вторая. Глава двадцать шестая 131 МакДоналд, принятый МакКилланом с таким радушием, решил, что нехорошо оставлять хозяина одного в таком опасном походе, и предложил ему помощь. МакКиллан с радостью согласился, заявив, что он сам и его потомки будут ему за это признательны. Два воина вместе напали на врага, которому пришлось заплатить двойную цену за всё, что он похитил у МакКиллана. Так закончился этот поход, столь удачный для МакКиллана: он не потерял ни единого человека, и оба войска вернулись, нагруженные изрядной добычей. Приближалась зима, и ирландец пригласил шотландца перезимовать у него в замке, а войско разместить в Руте. МакДоналд согласился; но приглашение это стало для хозяина роковым. Ибо чужестранец соблазнил его дочь и тайно женился на ней, без его согласия40. Из-за этого брака возникли притязания шотландцев на добро МакКиллана. Шотландских воинов поселили у фермеров Рута; их разместили таким образом, что в каждом доме жил один шотландец и один галлоыас. Крестьяне МакКиллана давали каждому галлоыа- су, кроме его пищи, миску молока. Этот обычай вызвал однажды драку между шотландцем и гал- логласом. Чужестранец потребовал у фермера того же, а галлоглас, став на сторону хозяина, отвечал: «Как смеете вы, грязные шотландцы, равняться со мной или любым другим из галлоыасов МакКиллана!»
132 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Бедный крестьянин, который хотел бы избавиться от обоих, сказал: «Друзья мои, сейчас я отворю двери; идите в поле, решите ваш спор, и тот из вас, кто вернется победителем, получит молоко». Эта битва окончилась гибелью галлогласа, а шотландец спокойно вернулся к фермеру и поужинал с большим аппетитом. Галлогласы МакКиллана немедленно собрались после этого убийства, чтобы кровью отомстить за своего брата. Они обсудили поведение шотландцев, их опасное преимущество в числе и оскорбление, которое вождь шотландцев нанес их вождю, соблазнив его дочь. Было решено, что каждый галлоглас убьет ночью шотландца, с которым живет под одним кровом, и даже их предводителю не будет пощады. Но жена МакДоналда, раскрыв заговор, предупредила мужа, и шотландцы бежали на остров Раг- хери41. С тех пор МакДоналды и МакКилланы враждовали около полувека, и вражда эта прекратилась только тогда, когда обе стороны высказали свои жалобы Якову I42. Яков благоволил своим соотечественникам-шот- ландцам и отдал им четыре крупных баронства и всё добро МакКиллана: но, чтобы загладить несправедливость, даровал МакКиллану баронство Энисховен43 и бывшие земли Огерти44. Это королевское решение было передано последнему через сэра Джона Чичестера. МакКиллан, недовольный этим решением, а еще более тем, что ему затруднительно было перевезти весь свой клан через Банн и Лох-Фойл45, отделявшие его бывшие владения от новых, согласился на предложение рупора королевской воли,
TOM I Книга вторая. Глава двадцать шестая 133 который вызвался передать ему собственные земли. МакКиллан уступил свое право на баронство Энисховен в обмен на более подходящие ему владения; и с тех пор Чичестеры, получив титул графов Донегол, стали владельцами этого обширного края;46 а почтенный МакКиллан отправился в земли, гораздо худшие, чем его собственные. Едва Патрик закончил последнюю строфу, как раздался стук в дверь: мадам Потифар доложили, что ужин подан. Она тут же встала, взяла Патрика за руку и повела к столу. — Простите мне эту вольность, — сказала она кокетливо, — и позвольте остаться в неглиже: меня одолела такая лень, что просто не хватает духу заняться туалетом. И она уселась за стол в той же одежде, в какой лежала на канапе: на ее голое тело было накинуто что-то вроде белого атласного пеньюара или халата; подобное одеяние дамы того времени называли «позволь- себе-всё». Возможно, я не прав, приводя здесь сию бесстыдную остроту, но она превосходно выражает распутство, царившее в ту эпоху. Не правда ли, она одна говорит гораздо больше и лучше обобщает те отвратительные нравы, чем десяток толстых книг? Такие остроты заключают в себе целую хронику минувших дней и сохраняются в веках подобно памятникам, обвиняющим времена, которые их породили. Этимология ее совершенно очевидна, попросту бросается в глаза и не принадлежит к числу тех, что доставят мучения будущим Пьерам Борелям и Менажам47. Была ли та комната, в которой они ужинали, залом, будуаром, салоном или кабинетом? Для чего она предназначалась? Понять это было трудно: в ней имелась всякая мебель, вплоть до кровати в алькове и маленького книжного шкафа, по полкам которого Патрик пробежался любопытствующим взглядом, пока Потифар завершала приготовления. Вдоль стен стояли широкие кушетки, закрывавшие почти весь пар¬
134 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР кет и едва позволявшие ходить вокруг стола. Если, чуть перебрав спиртного, вы, раскачиваясь на стуле или нетвердо стоя на ногах, теряли равновесие, падение бывало весьма приятным. Патрик воображал, что за ужином встретит многочисленное общество; увидев, что он единственный гость в этом таинственном кабинете и что ему предстоит ужинать наедине с хозяйкой, юноша начал небезосновательно предполагать то, в чем недостаток самонадеянности до сих пор заставлял его сомневаться: мадам Потифар имеет на него виды, и он оказался в щекотливом положении. Сердце у него сжалось, душа преисполнилась отвращения, когда он понял суть бесстыдного маневра, призванного заманить мужчину, не оставив ему выбора. Тогда же он осознал, в какое неловкое и опасное положение попал. Он проклинал себя за то, что принял это приглашение. Уйти было невозможно: как? Дверей не видно, все они спрятаны под обоями. Куда? Он не знал ни расположения комнат в доме, ни его окрестностей. Да и позволят ли ему бежать ее сообщники? Тысячи галантных и опасных приключений приходили ему на ум; к тому же побег не спасет его от злопамятства этой женщины. Итак, он смирился, поскольку был полностью в ее власти, и решил действовать по обстоятельствам, положившись на защиту Господа. Мадам Потифар была в этот вечер услужливо любезна и непринужденно весела, любой придворный нашел бы ее божественной. Благодаря всему, что было в ее распоряжении приятного, она пыталась изгнать облако забот с чела Патрика и развеселить его сердце, делясь с ним своей радостью. Но тот, не оставляя мягкой вежливости и сдержанной любезности, всё время сохранял приводящее ее в отчаяние достоинство, потерять которое его не могли заставить ни возбуждающие чувственность блюда, которыми она его потчевала, ни выдержанное вино, которое она наливала ему до краев бокала. Непринужденность Патрика, его уверенность в себе досаждали ей больше всего, не позволяя приписать его холодность робости или невинности. Привыкнув при поддержке скабрезных анекдотов и историй убаюкивать и приводить в хорошее настроение Фараона, который, подобно
TOMI Книга вторая. Глава двадцать шестая 135 Шах-Бахаму, любил истории48, только еще более непристойные, она попыталась повторить этот трюк с Патриком. Она перебрала весь двор: свиту короля, свиту королевы, свиту Дофины49, свиты старшей и младших Мадам50, свиту монсеньора герцога Орлеанского и, наконец, всё духовенство и весь город. Как раз накануне она получила отчет, в котором Гурдан — alcahue- ta* — сообщала всё, что произошло интересного и странного в ее аббатстве на улице Сен-Совёр;51 отчет, в который господин де Сартин помещал все скандальные и ужасающие факты, собранные полицией в Париже и по всему королевству; и отчет ее собственной полиции, тайной и не менее деятельной, чем полиция многоречивого господина де Сар тина. Не было недостатка в самых забавных случаях, самых возбуждающих историях, фактах столь чудовищных, что вполне могли вызвать огонь с небес; но всё это производило на ум Патрика далеко не тот же эффект, что на королевский ум Фараона, — наоборот, эти мерзости наполняли его сердце отвращением и глубоко его ранили. Таким образом, весь ужин прошел в подобных непринужденных разговорах вперемежку с вольными речами и недвусмысленными шутками. На десерт она приказала мадам дю Оссе, единственной, кто прислуживал за столом, принести пять-шесть бутылок сладкого шампанского. — Пять-шесть бутылок шампанского!.. — повторил Патрик в изумлении. — Мадам, что вы хотите делать с таким запасом? — Разве это много, мой прекрасный друг, для такого большого мальчика, как вы? Вы так мало пили за ужином, что, должно быть, умираете от жажды? — Вовсе нет, мадам, я пил больше, чем мне требовалось; я привык к более воздержанной жизни. * сводня [исп).
136 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Не заставляйте меня думать, что от двух бутылок шампанского вы опьянеете, как покойный регент52. Ну же, возьмите бокал — не стыдно вам заставлять меня пить в одиночестве? — Мадам, вы меня напоите допьяна, я не любитель выпить. — Вы не любитель выпить — так кто же вы? Что вы любите? Ибо мужчина, особенно молодой, пылкий, не может не иметь никакой страсти. Это неслыханно, это невозможно, это было бы ужасно! Так что же вас терзает, что над вами властвует? Что вы любите? Чем занимаетесь, наконец? Может быть, вы игрок?.. — Игрок!.. Мадам, я никогда не прикасался к картам. — Вы не любитель выпить, вы не игрок... Вам нравятся спектакли? — Я там не скучаю, но мог бы без них обойтись. — Вы не игрок, не любитель выпить, не любитель спектаклей... Вы любите танцы и балы? — Мадам, я мог бы принести себя в жертву и станцевать с женщиной, которую люблю, если бы первой жертвой, которой я бы потребовал от этой женщины, не было отказаться от танцев. — Может быть, вы охотник? — Мадам, во мне нет жестоких инстинктов, которые нужно было бы удовлетворять. Животные и птицы неизменно приводят меня в восторг — это совершенные творения, живая хвала Господу, и я никогда не поставил бы перед собой цели уничтожать их. Дровосек из меня не лучший, чем охотник: я помечтал бы под липой, послушал бы пение жаворонка, но не стал бы рубить дерево или стрелять в птицу — любое разрушение приводит меня в ужас. — Вы держитесь слишком строгих правил, мой пастушок; я, кажется, не кровожадней вас, однако эта вот рука, которую вы покрывали столь нежными поцелуями, во время охоты с Фараоном вонзила нож в сердце более тысячи затравленных оленей. Подведем итог: вы не любитель выпить, не охотник, не игрок, не завсегдатай балов и спектаклей... Бог мой! Так кто же вы? Что же вы любите? Говорите... Признавайтесь!.. Это наводит на дурные мысли... Возможно, у вас постыдные пристрастия?.. Нет, скорее какая-нибудь тайная склонность, которую вы не
TOM I Книга вторая. Глава двадцать шестая 137 решаетесь открыть. Смелее! Говорите: к вам добры, вас простят, вам простят всё. Это в самом деле простительно: молодой человек, исполненный пыла и жизни, может увлечься женщиной, еще сохранившей некоторое очарование, которая пошла ему навстречу, которой нравится поддерживать в нем надежду, возможно, горделивую; но нет, этот молодой человек не возносится слишком высоко: он любим — этого довольно. Пусть он будет счастлив!.. Но говорите же, доверьтесь мне, скажите, наконец, какова эта страсть?.. — Я люблю... — Кого? — Я люблю женщин. — Женщин? Ах! Это прекрасно!.. Женщин?.. Но это слишком расплывчато. Женщины — это целая вселенная, есть ли в ней для вас какой- то родной уголок? — Простите, мадам, есть одна, кем полно мое сердце и кем оно будет полно вечно. — Красивая? — Красивая! — Знатная и богатая? — Знатная и богатая. — Еще молодая? — Совсем юная. — Вы умелый льстец, Патрик. Да, этот комплимент, несомненно, стоит шампанского; ну же, дайте ваш бокал. Негодник! Что за кольцо у вас на пальце? Что за старье! Откуда вы его выкопали? Бог мой! Это кольцо, наверное, нашли в желудке акулы! — С этими восклицаниями мадам Потифар встала из-за стола, порылась в лаковой китайской шкатулке и вернулась к Патрику. — Дайте-ка ваш палец, — сказала она, — позвольте мне забрать у вас это нелепое кольцо, я подарю вам другое, более вас достойное. — Мадам, разве я только что не сказал вам, что среди женщин у меня есть возлюбленная? — Сказали.
138 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Юная, красивая, знатная. -Да. — Так вот, мадам, эта женщина... — И что — эта женщина?.. — Простите! Ведь я должен ее назвать, мадам?.. Итак, эта женщина — не маркиза. — Не маркиза! — И ее зовут Дебора! — Дебора!.. Патрик, ах! Как вы жестоки! — Это кольцо, которое вы хотели у меня отобрать, — знак нашего союза; ее дед, умирая, завещал его внучке. Дебора дорожила этим кольцом как собственной жизнью; она доверила мне и то, и другое. Ночью, под небесами, перед лицом Бога и природы, я принял и женщину, и кольцо: вы же не хотите, чтобы я нарушил клятву, которую тогда принес? — Какая-то девчонка некогда подарила вам безделицу — это очень мило; держйте ее у себя, храните ее; но что за важность? Разве это причина, почему я не могу сегодня, в свою очередь, подарить вам вот это драгоценное кольцо? Держите, носите их оба. — Мадам, не получится; я не могу иметь две любви. — Пусть будет одна, но разделйте ее на две части. — Моя любовь, мадам, неделима. — Кто говорит вам о любви? Просто возьмите кольцо. — Кольцо — знак союза, мадам. — Что ж, пусть так. — Это клятва. — Пусть так. — Союз заключен, мадам, и клятва принесена. Повторю: есть женщина, которой я отдал свою любовь навеки; не настаивайте, ваши просьбы будут напрасны. — Да вы понимаете, что наносите мне оскорбление, молодой человек? Кто говорит вам о любви? Кто просит от вас любви? Глупец! Вы оскорбляете меня, слышите? Вы дважды оскорбили меня — отказав¬
TOMI Книга вторая. Глава двадцать шестая 139 шись от этого кольца и заподозрив меня в постыдных намерениях! Извольте удалиться, сударь! Да это просто уму непостижимо! Кто дал вам право считать, будто я питаю к вам страсть, несчастный?.. Я, я! Желать вас! Унизить меня, опозорить до такой степени!.. Вскоре любой нищий, кому я подам милостыню, вообразит, будто я покупаю его любовь! Извольте удалиться, сударь. Оссе, Оссе! Эй! Позови людей, пусть вышвырнут этого человека за дверь! Какой же я была глупой!.. Скверный англичанишка, жалкий мушкетер, пустое ничтожество, безродный бродяга, которому я расточала свои милости, которого подняла до себя, которого хотела спасти!.. Ибо я хотела тебя спасти, несчастный! И твой позор еще впереди! Разве не вправе я была рассчитывать взамен на преданность и почтительность? Я знала всё. Я на всё закрывала глаза. Трус, ты, стало быть, сделал своим ремеслом убивать и оскорблять женщин! Ты убийца! Твое изображение наверняка всё еще болтается на виселице в Трали. Склони же свое презренное чело, жалкий осужденный преступник! — Осужденный! Это правда, мадам, что я столь же несчастен, сколь невиновен. Осужденный!.. Но разве это слово не находит отклика в вашем сердце? Разве не пробуждает воспоминаний, не взывает к милосердию? Вы утратили память, мадемуазель Пуассон, мадам Ленорман? Разве не вспоминаете вы больше вашего отца, мясника в Инвалидах: обвиненный в воровстве и расхитительстве, он бежал от меча правосудия неизвестно куда?53 Если вы так хорошо знаете, кто я такой, то и я знаю, кто он и кто вы: вы знаете, что я невиновен, а я знаю, что он — напротив... — Боже мой! Боже мой! Что же, никто не избавит меня от этого негодяя? Мне остается оборвать все сонетки! А! Вот и вы, любезные, идите же сюда! Входите и вышвырните вон этого человека. В этот момент в одной из дверей показались четыре молодца в ливреях. — Ага! Явились? Вот и прекрасно! Подождите, прошу вас, я хочу сказать мадам еще пару слов, — крикнул им Патрик; схватив с книжной полки томик «Новой Элоизы»54, он перелистнул несколько страниц
140 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР и продолжил: — Слова, которые я хотел сказать, не мои, они принадлежат гражданину Женевы;55 вот эти слова: «ЖЕНА ПРОСТОГО УГОЛЬЩИКА БОЛЕЕ УВАЖАЕМА, ЧЕМ ЛЮБОВНИЦА КОРОЛЯ»56. — Боже мой! Боже мой! Да выгоните же, наконец, этого человека! Четыре лакея сделали шаг вперед, намереваясь схватить Патрика. — Эй, господа лакеи, не подходите ко мне! Я вошел сюда с военными почестями — с ними же отсюда и выйду! — воскликнул Патрик, выхватывая шпагу. — Не подходите ко мне: первого, кто сделает шаг, я убью! Эй, лакеи, подайте свечи! Светйте мне! Показывайте дорогу — я следую за вами. Глава XXVII Перед тем как выйти, Патрик отвесил мадам Потифар глубокий поклон. Задыхаясь от ярости, с блуждающим взором, она рухнула на софу, где долго лежала неподвижно, как мертвая. Затем к ней внезапно вернулись силы, и в полном расстройстве она уселась за бюро; но от необычайного волнения перо дрожало в ее руке, словно плюмаж на ветру. В нетерпении она отбросила перо и позвала камеристку. — Дю Оссе! Садитесь, — сказала она, — и пишите, пожалуйста, под мою диктовку: Господину маркизу де Гав де Вильпастуру Маркиз! Вы были правы, этот вертопрах господин Фиц-Уайт — настоящее ничтожество, медведь, убийца, всё что хотите... Вы предоставили его мне, я Вам его возвращаю; я запретила Вам изгонять его из вашей роты, теперь же приказываю Вам выгнать
TOM I Книга вторая. Глава двадцать седьмая 141 его оттуда как можно быстрее и с как можно большим позором. Таковы, маркиз, мои нынешние пожелания. Ваша покорная слуга Теперь другое. Господину Фелипо Сен-Флорантен де Аа Врийеру Мой маленький святой! Приходите повидать меня, как только получите это послание. Я нуждаюсь в Вас, вернее, в Ваших преданных услугах. Мне требуются два приказа на арест; я отзываю приказ о помиловании мушкетера Фиц-Харриса и требую незамедлительно заточить в Донжон1 мушкетера Патрика Фиц-Уайта. Приходите поскорее, мой славный малыш, обо всём этом нужно договориться. Ваша верная подруга Дайте, я подпишу. Немедленно запечатайте их и прикажите передать моему курьеру, чтобы прямо с утра он разнес их по адресам. Сделав это, Потифар испытала некоторое облегчение. Она уже чувствовала удовлетворение, следующее за местью, — сладостное для оскорбленного, но жестокое. Не в ладу с собой, разочарованная, как это всегда и бывает, когда после назначенного свидания остаешься в одиночестве; выбитая из колеи, как если бы вечеринка, давно задуманная, отменилась в самый последний момент и нужно было бы куда-то девать освободившееся время; в убийственном настроении, она, хоть и не нуждалась во сне, улеглась в постель, где не нашла отдыха, которого и не искала. Грудь ее пылала, ненависть кипела в сердце, как в медном котле.
142 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР В досаде люди любят еще больше раздувать свои страдания, наслаждаются болью, которую им причинили и которую они сами причиняют себе: испытывают радость, грызя удила, — и желают грызть их как можно дольше; приветствуют бессонницу. Мысли легко зарождаются в голове и проносятся быстрым потоком, по которому плывешь, словно в лодке без руля и ветрил. Так протекла целая ночь, которую она заранее предвкушала как ночь наслаждений. Quien cuenta sin huésped, cuenta dos . Глава XXVIII Патрик, со своей стороны, провел эту ночь в большом волнении, имевшем, однако, совершенно другой источник и другой характер. Столь сурово выпровоженный из Трианона, он, вместо того чтобы возвратиться в город, где в такой поздний час вряд ли удалось бы найти открытую гостиницу, весьма охотно смирился с неизбежным и решил побродить по полям в ожидании рассвета. Он двинулся наугад и вскоре очутился на опушке леса, в который углубился с тем священным трепетом, что охватывает всякую мечтательную душу, проникающую в темное, тихое место, и наконец уселся под густым вязом, чьи ветви, склонившись до земли, образовывали зеленую беседку на крутом берегу пруда. Скрытый в темноте под этими ветвями, Патрик с удовольствием наблюдал, как вокруг него в полной безопасности снуют, резвятся и поедают листья зайцы, лани, козочки; зрелище это напоминало фронтисписы собраний басен, на которых Эзоп, Федр и Лафонтен изображаются в окружении животных1. Когда дух его не отвлекался на огонек, блуждающий по поверхности воды, на лунный луч, проникающий сквозь листву, на какую-нибудь Кто считает без гостя, считает дважды (исп.).
TOM I Книга вторая. Глава двадцать восьмая 143 подошедшую близко зверушку или на пение ночной птицы, Патрик впадал в глубокую тоску. Прожив едва ли треть жизни, он, как усталый путник, уже устраивал привал и оборачивался, чтобы измерить пройденную дорогу. Он спрашивал себя, хватит ли ему сил завершить это тяжкое паломничество. Ему вспомнились все горести, печали, все тяготы, все роковые случайности. Он попытался сопоставить их с радостями и удачами, но тщетно — вес был слишком неравным. Его прошлое было ужасно, а горькое настоящее не сулило ничего хорошего в будущем. «Боже мой! Боже мой! — восклицал он в отчаянии. — Почему ты не сделал меня подобным тем людям, которых называют дурными! Вместо того чтобы сидеть здесь, в одиночестве и тоске, я бы упивался сладострастными наслаждениями в объятиях почти что королевы; а завтра, вместо того чтобы согнуться — как это, несомненно, и будет — под бременем ее злобы, вместо того, возможно, чтобы быть брошенным ею в узилище, я мог бы подниматься по лестнице фортуны, перескакивая разом через четыре ступеньки... Боже мой, разве невозможно, чтобы я был счастлив, не изменяя своим чувствам? Боже мой, что же Ты уготовил мне в другой жизни, если сделал эту такой суровой?» Потом, наплакавшись вволю, он утешился, как пытаются делать это все несчастные, сравнивая свои горести с горестями еще более ужасными. Его последняя беда показалась ему особенно незначительной, когда он подумал о короле Лире, почтенном старце, которого бесчеловечные дочери выгнали за ворота дворца в штормовую ночь, и он бродил по полям без крова, полуголый, дрожащий от холода;2 Патрик представил себе его высокое чело и седые волосы, встрепанные и промокшие от дождя. С первыми лучами зари он вернулся в Версаль, где на площади Оружия3 заметил курьера мадам Потифар, спешно куда-то направлявшегося. Возвратившись в казарму, Патрик отдал распоряжения денщику и рухнул в постель, чтобы наконец хоть немного отдохнуть.
144 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Сон его был не слишком долгим, а пробуждение не слишком приятным: именем господина капитана, ничем иным не объясняя его арест, Патрика вытащили из комнаты, чтобы препроводить в тайное узилище. Глава XXIX На следующий день в полдень из глубины камеры Патрик услышал звук трубы, трижды проигравшей сигнал о капитуляции; этот необычный сигнал поверг его в великое изумление, и пока он ломал голову над тем, что всё это значит, решетка узилища отворилась. Его попросили выйти, подняться к себе в комнату и надеть парадную форму. Когда Патрик был готов, офицер и двое стражников, сопровождавших его с мушкетами в руках, вывели юношу во двор. Там, к своему огромному удивлению, он увидел вооруженную роту, построенную в каре. При его появлении трубы зазвучали снова. Патрика вывели на середину двора, где гарцевали на конях командующий полком и штабные офицеры. Только теперь юноша понял, что должно произойти и что эту сцену приготовили специально для него. При этой мысли душа его возмутилась; высокомерно оглядев собравшихся, словно вызывая всю роту на бой, он положил руку на шпагу, но тут же ледяной холод заструился по его венам, дрожь охватила его. Предсмертный пот выступил на побледневшем лице, он зашатался, в ушах раздался шум и свист, свет в глазах померк, разум был уничтожен. В этот момент его поставили на колени. Господин де Вильпастур приказал дежурному лейтенанту зачитать приказ, изгоняющий его, Патрика Фиц-Уайта, из рядов мушкетеров лейб-гвардии как преступника, осужденного за убийство и заочно повешенного в Ирландии.
TOMI Книга втор а я. Глава тридцатая 145 Во время чтения приказа способность воспринимать и чувствовать вернулись к нему, и он закрыл лицо руками. Крупные слезы струились сквозь его пальцы, и душераздирающие рыдания вырывались из стиснутой груди. — Боже мой! Боже мой! — шептал он, как предыдущей ночью в лесу. — Что уготовил Ты мне в другой жизни, если так жестоко караешь в этой! После чтения приказа дежурный лейтенант подошел к Патрику и велел ему встать: впереди ждала процедура лишения звания. Сперва с него содрали и бросили наземь шпагу, аксельбанты и перевязь, затем оторвали одну за одной пуговицы с королевским гербом. Затем с него сняли мундир, коротко обрезали волосы, словно осужденному на смертную казнь, и напялили на него балахон и огромный клобук из мешковины. Вновь зазвучали оскорбительные звуки трубы. И тогда господин де Вильпастур подскакал к Патрику и, не слезая с коня, трижды плашмя ударил его по спине своей шпагой и трижды воскликнул: — Убирайся — ты изгнан! Глава XXX Стыдясь разгуливать по городу в подобном костюме, Патрик со всех ног бросился в гостиницу «Сен-Папуль». — Ты меня узнаёшь? — спросил он у застывшей в потрясении Деборы. — Смотри, видишь, что люди сделали с твоим супругом!.. Разве недостаточно они его унизили? Недостаточно замарали, скажи?.. Больше он не мог говорить и рухнул без сознания. — Боже! Но что же произошло, любимый? Говори, Патрик, что с тобой? Что они с тобой сделали, эти злодеи? Кто нарядил тебя в этот чепец и мешок?.. Говори со мной, отвечай мне, любовь моя! — Ваша любовь!.. Бедная женщина!.. Остерегайтесь называть меня этим именем, я больше не могу его принять; я слишком опозорен! Бес¬
146 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР честье заразно, оставьте меня и избегайте впредь! Вы — благородная и чистая; я — низкий и подлый; я опозорен, и находиться рядом со мной позорно: мы не можем быть вместе. Еще есть время, разъединим наши судьбы: пусть ваша будет счастливой, пусть моя станет такой, как угодно Господу!.. Я уже говорил вам раньше, чтобы вы от меня отреклись: я приношу несчастье, вы же видите! Оставьте меня: пусть мне одному станет суждено скатываться из бездны в бездну; не связывайте свою жизнь, которая без меня будет прекрасной, с моей, которая будет ужасной до самого конца. — Не надо отчаиваться, Патрик, успокойся. И, ради меня, будь добр, не говори больше таких гадких вещей, которые доставляют мне столько боли и высказывать которые, возможно, я имею право больше тебя. Если кто-то из нас и приносит другому несчастье, я не настолько слепа, чтобы не видеть — это я, именно я тебя погубила; именно я — первая и единственная причина твоих злоключений; именно я сыграла роковую роль в твоей судьбе! Не будь меня, ты до сих пор жил бы счастливо и спокойно на берегах Лох-Лина, подле твоей старой, любящей матери, которая, наверно, уже оплакивает вечную разлуку с тобой!.. Потом, что подумал бы ты о любви, которая угасает вместе со счастьем возлюбленного? Поверь мне, любовь не может быть глубокой и истинной, если она отступает перед препятствиями. Моя любовь к тебе, ты это знаешь, тверда, она не боится испытаний; не отвергай ее. Да что там: нет такой беды, какой Небеса могут поразить человечество, чтобы она заставила меня расстаться с тобой. Если тебе суждены несчастья, если так нужно, чтобы жизнь твоя всегда была полна горестей, как ты утверждаешь, но во что я отказываюсь верить и чего быть не может, — позволь мне остаться рядом с тобой. Провидение поместило меня подле тебя, чтобы осушать твои слезы, чтобы поддерживать тебя в унынии, чтобы облегчать твои тяготы, разделяя их. Не гони меня!.. Одиночество удваивает несчастье. Подруга — это сосуд, который Господь дает человеку, чтобы изливать в него преизбыток печалей. — Владыка небесный! — воскликнул Патрик, ударяя себя в лоб. — Как же я виноват! Порази меня, рази без пощады! Ты дал мне самый
TOM I Книга вторая. Глава тридцатая 147 великий и самый прекрасный дар, который только можешь дать человеку; Ты послал мне одного из Своих ангелов; а я Тебя обвинял, я богохульствовал! Прости, прости меня, это в последний раз!.. Да исполнится Твоя святая воля, я покоряюсь. Отныне Ты можешь испытывать меня как угодно, я не стану роптать. — Послушай, Патрик, может, все-таки я не права, что навязываюсь тебе, желая всюду следовать за тобой. Если бы я могла знать, что мой отъезд принесет тебе счастье, я бы уехала — с болью в душе, но безропотно. Послушай, если хочешь, оставь меня; забудь обо мне в дни счастья и радости; но в дни невзгод вернись в мои объятия, в объятия твоей подруги: я утешу тебя. — Но радость и счастье можешь дать мне только ты, моя великодушная возлюбленная! Раз ты хочешь этой жертвы, оставайся, оставайся рядом со мной; не покидай меня; не слушай того, что я тебе говорю; когда я страдаю, ты же видишь, я схожу с ума! Я велел тебе оставить меня, потому что хотел умереть, ведь только ты — тот якорь, что удерживает меня в жизни, ведь в целом свете только ты, любимая, не наскучишь моей душе. — Если в порыве великодушия, которое я отвергаю, которого не приемлю, ты добился бы разлуки и разъединил наши судьбы, я попросила бы тебя лишь об одной милости, одной-единственной, и вымолила бы ее на коленях: время от времени приносить к тебе для лобзаний плод нашей любви, дитя, которое я ношу под сердцем. — Земля и небо! Но что ты говоришь... Дебора?! — Я не могу больше сомневаться, Патрик: я стану матерью! — Ах, благословен Господь, Дебора, благословен Господь! Он посылает мне столько счастья; благословен Господь, Он дарит мне сына! — воскликнул Патрик, тотчас же переходя от слез к самой безумной радости. Он сдернул и разодрал свой балахон, он топтал его ногами, он бросился в объятия Дебби, повис у нее на шее, он обнимал ее, целовал ей лоб, целовал ноги. — Ах! Я и не думал, моя дорогая Дебби, что мне уготовано столько счастья. Каким безумцем я был!.. Ибо Господь ни в чем не отказал мне! Разве Он не даровал мне возлюбленную и любовь;
148 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФАР возлюбленную, которую люди хотели у меня отнять; любовь, которой они препятствовали и которую пытались запятнать? Теперь я вижу: Господь — источник всех наслаждений, мир — источник всех испытаний. Вот видишь, за что мы боремся до изнеможения: чтобы защитить, чтобы спасти блага Господни от людей, которые на них покушаются. О! Уж это благо я сумею защитить, они его не погубят!.. К тому же мир бессилен встать между отцом и сыном; мы его спрячем, укроем от всех взглядов, как сокровище, которое хранят в надежном месте; мы воспитаем его вдали от людей, убережем от любых с ними соприкосновений. Боже мой! Боже мой! Как же я счастлив!.. А ты, Дебби, ты счастлива? — Счастлива и горда, Патрик! — Ты, возможно, не понимаешь, Дебора, всей глубины моей радости? Возможно, ты считаешь меня легкомысленным, ребячливым; но, видишь ли, исполнилось мое самое горячее желание, сбылась моя самая прекрасная мечта; моим обетом, моим неизменным желанием было иметь в юности сына. О! Что за важность стать отцом на склоне лет, иметь сыновей, которые увидят меня докучным и дряхлым, которые вступят в жизнь, когда я сойду в могилу, которым я не смогу помочь именно тогда, когда они будут во мне нуждаться; сыновей, которых я никогда не увижу взрослыми, путь которых не смогу направлять, которых не смогу поддержать в несчастий. Я не хочу сыновей, которые дрожат при звуках моего сурового голоса, щадят мои седины и гасят в моем присутствии свой пыл. Я хочу друга, спутника жизни, который будет любить меня и следовать за мной, который будет молод, как я, а я буду горяч, как он; с кем мы разделим игры, труды, мечты, заботы, наслаждения и даже загулы; кто, наконец, не будет иметь от меня никаких тайн в сердце, а я не буду иметь тайн от него. Теперь ты понимаешь мое счастье? Смотри, когда мне будет сорок, ему будет двадцать. Благодарю Тебя, Господи! Спасибо! Теперь я доволен. Вот как Ты вознаградил меня за тяготы. Он будет таким же красивым, как ты, Дебора; он будет красивым, как твоя душа! Вы будете играть вместе; это будет твоя кукла; мы станем играть втроем и никогда не поссоримся.
TOM I Книга втор а я. Глава тридцать первая 149 А если Всевышнему будет угодно, чтобы на свет появилась девочка, значит, он подарит подругу, спутницу тебе; я всё равно буду рад: мы назовем ее Кентигерной1, а если родится мальчик, то назовем его Кил- даром2. Глава XXXI После ужина Патрик спросил Дебору: — Тебе нравится в этом городе, любовь моя? В этой стране? Тоскуешь ли ты по Ирландии? — Нет, любимый, я не тоскую по Ирландии, но скучаю по небу, воздуху, деревьям и скалам Коккермаут-Кастла; мне не хватает прогулок по лесам и горам, катания на лодке по озеру Килларни; закатов солнца, на которые можно смотреть с Восточной башни, а особенно наших ночей в парке и под Дуплистой ивой у реки. Я тоскую лишь о том, о чем люди тоскуют всякий раз, когда покидают природу ради городов; я тоскую о том, о чем тосковала бы точно так же в Дублине, если бы покинула наши суровые горы Керри, чтобы жить в нем. Жизнь в городах давит на человека; эти коробки, эти клетки, где мы чахнем, словно в тюрьме, стискивают душу, будто корсетом, так что она кровоточит; дух ограничен полом, потолком и четырьмя стенами; бессильный взор всюду наталкивается на преграды, не может проникнуть сквозь них и обращается вспять; мы приобретаем привычку в самих себе находить приятность, довольствоваться собой, мы умаляемся, черствеем. Постоянное созерцание рукотворных изделий делает нас такими же пошлыми и мещанскими, как они: мы забываем великие картины природы, мы забываем вселенную, забываем человечество, забываем всё, кроме себя и каких-то своих прихотей, которые удовлетворяем: всё мироздание предстает нам в виде какой-то мебели, нескольких стульев, столов, кроватей, кусков полотна или шелка, в которые мы влюблены, к которым прилепились, как ракушки к скалам, на которых мы произрастаем и по которым расползаемся, как лишайник. Любовь моя, спроси меня, нра¬
150 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР вится ли мне с тобой, и я отвечу тебе — да, повсюду, где бы то ни было: но никогда, теперь я это хорошо понимаю, мне не понравится жить ни в этом городе, ни в любом другом. — Значит, Дебора, если тебе придется уехать из Парижа, тебя это не огорчит? — С тобой я уеду охотно, с радостью, ведь мое тело томится здесь от бездействия, а душа — от тревоги. К тому же, что, по-твоему, может привязывать меня к этой земле? Она для меня такая же чужая, как степи Украины; я для нее такая же чужая, как какой-нибудь индеец: здесь нет ни могил моих предков, ни колыбели моих детей, она не хранит для меня ни единого воспоминания. — Как же я рад, моя дорогая, такому расположению твоего духа: потому что, видишь ли, я здесь больше не в безопасности; нам следует как можно скорее покинуть Париж; как мы некогда бежали из Ирландии, нам придется бежать из Франции. — Раз так, уедем, уедем, спасемся! Я с радостью согласна бежать. Уедем, оставим эту негостеприимную землю; я готова, Патрик, но скажи мне: какие опасности нас окружают, какая беда нам грозит, кто нас изгоняет?.. — Сегодня в полдень, когда я прибежал, покрытый этим тряпьем, и бросился к твоим ногам, я был с позором изгнан из рядов мушкетеров; а прошлой ночью, этой самой ночью мадам Потифар выставила меня из Трианона. Вот уже некоторое время господин де Гав де Вильпастур переменился ко мне: я заметил эту перемену еще до получения Фиц- Харрисом письма. Еще недавно он осыпал меня милостями, а тут вдруг стал холодно разговаривать и ужасно меня притеснять. В конце концов он стал обходиться со мной исключительно грубо и жестоко, безжалостно преследовал меня своей ненавистью, которой я, насколько мне известно, не заслужил. Казалось, он испытывал тайную радость, заставляя меня страдать; казалось, он наслаждается местью. Но за что он мстил мне? Разве я когда-нибудь задел этого человека? Так что он поспешил воспользоваться столь удобным предлогом, который ему представился, чтобы подвергнуть меня гонениям. Буквально месяц назад он
TOMI Книга вторая. Глава тридцать первая 151 бы всячески позаботился о том, чтобы замять выдвинутые против меня обвинения, которые теперь с ожесточением раздул, подвергнув меня унижению, покрыв позором, — но это еще не всё, это еще не самое ужасное. Испрашивая помилование для Фиц-Харриса, я понравился, что весьма лестно и почетно, мадам Потифар — одним словом, добился выигрышной победы. Сперва я отказывался верить в такой успех, несмотря на явные, недвусмысленные знаки, но этой ночью мои щепетильные сомнения развеялись как дым, уступив место самому твердому убеждению. Мое свидание вчера вечером было не чем иным, как умело разыгранной партией, изысканным ужином тет-а-тет, любовной дуэлью. Всё было превосходно задумано, чтобы соблазнить меня: западня была устроена на славу. Я, по правде говоря, ума не приложу, как моя добродетель сумела остаться целой и невредимой, пройдя через столько ловушек, сетей, капканов, силков, приманок, зеркал, гарпунов и намазанных клеем веток. Я всё преодолел, перед всем выстоял — мое сопротивление лишь возбуждало ее: она хотела овладеть мною, как овладевают невинной девушкой. Напрасный труд! Я оставался неприступным. От досады ее пылкая любовь превратилась в гнев, бешенство, ярость; она позвонила и вызвала четырех лакеев, чтобы вышвырнуть меня за дверь, но благодаря моей шпаге я удалился как победитель. Я чувствую, хотя прямота моего сердца не оставила мне выбора в поведении, что нанес мадам Потифар такое оскорбление, которое женщины никогда не прощают — особенно она, такая злопамятная, полная ненависти, мстительная, безжалостная. Я не только оскорбил ее, но и посмеялся над ней в ее гневе; я пренебрежительно с нею держался, я ответил сарказмом на сарказм. Нет никакого сомнения, что участь моя уже решена; я конченый человек, ее гнев тяготеет надо мной, а гнев ее всегда ужасен. Эта женщина обладает безраздельной властью, всё покорно ее слову; ей достаточно сделать знак, и ее воля будет исполнена; ей достаточно сказать: «Этот человек мне не нравится», — и он исчезнет из мира или со сцены жизни. И что хуже всего — ей известно о суде надо мной в Ирландии и о моем приговоре. В запальчивости она обозвала меня беглым преступником и напомнила о виселице в Трали. Но каким образом эти
152 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР сведения достигли ее ушей? Вероятно, у нее очень толковая полиция, весьма расторопные шпионы, а скорее всего, ей рассказал об этом господин де Вильпастур: кое-что из упомянутого ею в разговоре заставляет меня предполагать это с большой долей уверенности. У нее были планы на мой счет; думаю, она наводила справки, как поступают, когда нанимают слугу. Благодаря этому обстоятельству она может, хотя для нее это и не важно, скрыть свою месть под маской правосудия; она может обрушиться на меня, ничем не стесняясь, со всей суровостью. Ты плачешь, Дебора!.. Не падай духом, любовь моя, ничего не бойся: я не пытаюсь утаить опасность, в которой мы оказались, но, какой бы близкой и неминуемой она ни была, не надо отчаиваться. Опередим беду, которую, как мы знаем, нам втайне готовят. Без промедления покинем этот город, бежим, бежим! Это единственное, но беспроигрышное средство. Мы еще успеем спастись — для этого требуется лишь твердая решимость и мужество; у нас есть и то, и другое. Не плачь, не огорчайся, любимая, доверься Господу, пославшему нам это испытание, Его доброта — океан, смешно пытаться измерить ее нашим недалеким умом. Разве кому-нибудь когда-либо было дано постичь Его замыслы? Кто знает, может, в несчастье кроется благо? Кто знает, не является ли худшее предвестником плохого, плохое — предвестником хорошего, хорошее — предвестником лучшего? — Благодарю тебя, Патрик, за то, что ты так стараешься утешить меня, когда у тебя самого в душе сплошное отчаяние. Я признательна тебе за то, что ты сейчас ценой огромных усилий легкомысленным и безмятежным тоном поведал о горестном, роковом событии; твои страдания проступили сквозь наигранное веселье, и мне больно было видеть твою принужденную улыбку, напоминающую спазм. Ты не хочешь, чтобы я плакала? Патрик, ты хочешь — возможно ли это? — чтобы я оставалась равнодушной при виде зла, причиненного тебе, зла, источник которого — во мне, ибо по моей вине тебя вновь преследуют несчастья? — Ты, Дебби, причина моих несчастий? Что за безумная мысль!.. — Да, без меня, без любви, которой ты, как тебе кажется, мне обязан, ты мог бы уступить пылкой страсти, которую твоя красота, твое
TOM I Книга втор а я. Глава тридцать первая 153 изящество, твое красноречие пробудили в этой женщине; вместо того чтобы сегодня испытать на себе ее гнев и подвергнуться гонениям, ты стал бы ее молодым фаворитом, вкусил бы всё сладострастие, все утонченные наслаждения роскошного двора; ты был бы выше всех вознесен и больше всех обласкан в Версале; придворные льстецы роились бы у твоих ног, выпрашивая через тебя милости у твоей любовницы. Слава, богатство, титулы, награды — ты имел бы всё это: твое будущее было бы обеспечено, и оно было бы прекрасно! Именно я тебя погубила! Опять ты был принесен в жертву ради меня!.. — Вы, Дебби, только что приписали мне два чувства — одним я горжусь, другое совершенно не приемлю. Это правда, что ради вас, как вы, к моей чести, предполагаете, я бы отверг самую прекрасную женщину в мире, самую богатую, самую могущественную, интрижку самую выгодную, сулящую мне самую блистательную судьбу; но это неправда, простите мне мою суровость, что без вас я уступил бы этой Потифар, что я продал бы ей свою молодость, чтобы развеять ее тоску, продал бы свои поцелуи оптом за меру серебра, а свою бедность, которой горжусь, — за бесчестное богатство. Не отрицаю, вы развили всё доброе, что было в моем сердце, ваша чистая любовь облагородила его, но я имею дерзость предполагать, что во мне было достаточно и врожденного благородства, чтобы и без вас, без вашего влияния, я не совершил низких и презренных поступков. — Вы резки со мной, Патрик... Поверьте, я уважаю вас; я не настолько самонадеянна, чтобы исключительно себе вменить в заслугу тонкость ваших чувств и полагать, будто без наших с вами отношений вы были бы бесчестным человеком; но и без излишнего самомнения я вправе подумать, что, принадлежа самому себе, без связей, без клятв, без возвышенной любви, наполняющей ваше сердце, вы, оказавшись перед роковым выбором, могли бы, скорее, отказаться от добродетельных принципов и преодолеть свое отвращение, чем нанести смертельное оскорбление этой Фредегонде, чей гнев не так-то легко утолить1. Кто обвинил бы вас в том, что вы предпочли любовные излишества, роскошь и почести жестоким преследованиям, в том, что такой молодой человек, как вы, предпочел двор застенку, а возможно, и жизнь —
154 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР смерти! Что бы ты ни говорил мне по доброте своей, ничто не сможет разубедить меня в том, что я — единственный и, увы, неиссякаемый источник всех твоих зол. Тебя только что с позором изгнали из рядов мушкетеров — вини в этом лишь меня, во мне причина столь жестокого наказания; это не безумие! Слушай: есть одна вещь, которую до сих пор я считала своим долгом таить от тебя, чтобы не нарушать твой душевный покой, не смущать ум и не порождать гнев в сердце, — ты простишь мне это молчание, я должна была хранить его, как сегодня должна нарушить. Ты не знаешь, чему приписать внезапную перемену в отношении к тебе господина де Вильпастура, его повышенный интерес к письму Фиц-Харриса, его настойчивое стремление признать тебя виновным, лишить звания, изгнать из роты? Ты не знаешь, как объяснить его бесчеловечность, после того как долгое время ты пользовался его расположением и покровительством? Ты не знаешь, откуда могла взяться радость, которую он, похоже, испытывал, карая тебя, и не понимаешь, за что он мог тебе мстить? Так вот, Патрик, всё это из-за меня одной!.. Где, как и почему, я не знаю, но некоторое время назад он воспылал ко мне желанием и грубой страстью и без конца преследует меня своими непристойными предложениями... — Великий Боже! Что ты такое говоришь? И он тоже, негодяй!.. Великий Боже, и Ты мог спокойно смотреть на это?.. — Прямо здесь, на этой софе, он раз за разом предпринимал бесстыдные атаки, он пытался взять меня силой; но благодаря Господу, благодаря моему мужеству я его одолела, я прогнала его, и он ушел, полный досады и разочарования, и именно на тебя обратился его гнев, и именно тебе он отомстил! — Подлец!.. — Теперь ты, должно быть, понимаешь, почему я вскрикнула от изумления, когда ты привел меня к нему; понимаешь, почему я вышла из себя и осыпала проклятиями это похотливое чудовище, вставшее в позу сурового судьи, вершащего над тобой приговор именем религии и власти... Теперь ты понимаешь, почему я так быстро согласилась на твой план побега: могла ли я остаться равнодушной и не приветствен
TOMI Книга вторая. Глава тридцать первая 155 вать средство, способное столь своевременно положить конец интриге, которая начинает меня пугать, которая затягивает меня, где на кону стоит моя стойкость, интриге, которая сулит тягостную борьбу, где я могу пасть, где могу потерять всё, либо из великодушия таясь от тебя, либо потому, что позову тебя на помощь. Ты, такой честный и прямой, представить себе не можешь, каков этот человек, еще более опасный тем, что он упрям: такие, как он, полны решимости, для них нет ничего святого, кроме их желаний, и ни мольбы, ни слезы, ни жалость, ни слабость, ни справедливость, ни честь не тронут и не остановят их. Да! Да! Патрик, уедем, уедем поскорее! Ты правильно решил; не стоит оставаться больше в этом Вавилоне, в этой Капуе;2 мы просто заблудились, нам нечего здесь делать. С волками жить — по-волчьи выть, кто блеет среди их стаи, станет их добычей! — Не бойся, дорогая Дебора, что мое решение изменится. Сегодня, когда я узнал, что у нас общие враги и что они могут объединиться, дабы вернее нас погубить, когда я узнал, что ты станешь матерью, и моя ответственность удвоилась; сегодня мы больше не одни, у нас есть дитя, дарованное нам Господом. Уедем, поищем где-нибудь в далеком краю страну с менее вольными нравами, где люди, может, и не лучше, но, по крайней мере, у них не будет над нами такой власти; страну, где мы не встретим соотечественников вроде Фиц-Харриса, которые сделают всеобщим достоянием мое несчастье, назовут меня беглым преступником и припомнят повешение в Трали, где нашим детям никогда не придется краснеть за отца, где их не коснется его позор. А чтобы окончательно скрыть их происхождение, мы сменим имена и не скажем, в какой стране похоронены их предки. Для осуществления подобных замыслов требуется сила, воля, редкая отвага: но Господь дал нам ее, эту отвагу. Тем, у кого ее хватило, чтобы покинуть родимый кров, вырваться из материнских объятий, с берегов озера Килларни, из глуши Керри, ее достанет и для того, чтобы отречься от мира, порвать со всем, что они знали до сих пор, отринуть то, кем они были и кем могли бы стать, и отправиться просить частицу солнца, земли и братской любви у одного из тех неведомых народов, которых здешнее общество называет ди¬
156 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР карями. И тогда мы начнем черпать в самих себе и в окружающей нас природе радости и утешения, которые станут наградой за всё, чем мы пожертвовали, от чего отреклись, и больше не будем домогаться тех ложных наслаждений, какими общество одурманивает людей, дабы те забыли причиненное зло. Ненависть неусыпна; не стоит задерживаться с отъездом. Надо, Дебора, чтобы завтра нас здесь уже не было. — Приказывай, любовь моя, я готова идти за тобой куда угодно. — Пока не слишком поздно — в аббатстве только что пробило восемь, — я пойду в почтово-пассажирскую контору и закажу для нас места в какой угодно карете, лишь бы она выезжала на заре и направлялась на юг. Мы поедем в Марсель, или в Геную, или в Ливорно3, а там сядем на корабль и уплывем в любое место на свете, которое выберем. — Ступай, мой Патрик, и возвращайся скорее. Постарайся привлекать к себе как можно меньше внимания, закутайся в плащ. За это время, чтобы отвлечься от беспокойства, я соберу чемоданы, и мы вместе закроем их, когда ты вернешься. Иди, будь осторожен, и да хранит тебя Господь. — Один поцелуй, Дебби. — Нет, а то короткое расставание покажется долгой разлукой. Поспеши — и получишь его по возвращении. — Тогда хотя бы руку, любовь моя. — Нет, всё по возвращении. — Уйти! Не поцеловав чела, за которым скрываются мысли обо мне, рук, которые меня ласкают! Дебби! О нет! Ты этого не хочешь! Это принесет мне несчастье. Говорят, сталь не может пронзить то место, к которому прикасались губы возлюбленной. — О! Тогда я поцелую тебя повсюду, Патрик, дай мне сделать тебя неуязвимым! Дай мне поцеловать тебя в сердце. Дебора бросилась Патрику на шею, она со страстью сжала его в объятиях, она расстегивала и распахивала его одежду, прижималась губами к груди. — Вот, теперь иди, я не боюсь — я покрыла тебя талисманами.
TOMI Книга вторая. Глава тридцать первая 157 Едва Патрик вышел, едва за ним закрылась дверь гостиницы, как до ушей Деборы донеслись беспорядочный шум и не раз повторенные крики: «На помощь! Хватайте убийцу!» Она торопливо распахнула окно и услышала голос Патрика и звон клинков. Но в глубине темной улицы ей ничего не было видно. Внезапно ей в голову пришла мысль: она сорвала занавеску, зажгла ее от факела и швырнула в окно. От падения пламя вспыхнуло еще сильнее и осветило улицу, на которой разыгрывалась ужасная сцена. Дебора увидела, как какие-то люди вчетвером наседают на Патрика, направив ему в грудь четыре сверкающих клинка, а он защищается словно лев. При этом зрелище Дебора испустила душераздирающий крик и стала звать Патрика. — Прощай, Дебби, прощай!.. Я погиб! — прокричал он в ответ. — Прощай навсегда! Дебби, помни, ты станешь матерью!.. — Да! Сына, который отомстит за тебя! Мужайся, держись, бей, бей! Я лечу к тебе, я спускаюсь!.. Тут Патрик получил удар в спину и упал ничком на мостовую. Всё произошло молниеносно. Когда Дебора, кликнув людей из гостиницы, выбежала впереди всех, занавеска еще горела, испуская слабый свет, улица была пустынна: никого!.. Только в отдалении слышался стук колес уезжавшей кареты. Девушка хотела пуститься в погоню, но страх окончательно одолел ее, и она упала без чувств. При падении она что-то задела — зазвенела сталь, то была окровавленная шпага — шпага Патрика. Их подобрали: и женщину, и шпагу.
КНИГА ТРЕТЬЯ Where is my Lord? Where is my Romeo? Shakespeare Глава XXXII Очнувшуюся Дебору отвели в ее комнаты. Она заявила, что хочет побыть одна, сразу пресекая ненужные утешения, на какие только и способны чужие люди, — утешения столь же банальные, как вежливые приветствия; также, несмотря на все настояния, она отказалась от присмотра сиделки, чтобы не приходилось или выказывать свое горе при посторонних, или мучительно сдерживать его. Всю ночь она провела в возбужденном состоянии, граничившем с безумием, обвиняя в своих несчастьях мир, Провидение, Судьбу, по очереди обращая к ним горькие упреки и проклятия, а после того как излила свой гнев на всё мироздание — от небес до земли и от людей до Господа, — Дебора начала корить и себя, призывая на свою голову те же проклятия. Она жалела о том, что существует, что вообще появилась на свет, — и молила смерть, чтобы та пришла поскорее. Жестом, таким естественным в крайнем отчаянии,
TOMI Книга третья. Глава тридцать вторая 159 она ударяла себя в лоб, словно желая размозжить себе голову и изгнать теснившиеся там ужасные мысли; она колотила себя в грудь, подобно узнику, бьющему в стену своей темницы, чтобы разрушить ее и освободить душу, восстающую против тела, из-за которого она продолжает жить. Один раз в горестном исступлении она даже распахнула окно, чтобы броситься вниз, но легкий толчок во чреве неожиданно напомнил, что ей предстоит стать матерью; едва не совершённое деяние глубоко ее ужаснуло, и она снова кинулась на влажную от слез постель. Она спрашивала себя: «Будет ли мой сын впоследствии благодарен мне за ту жертву, которую я приношу ему сегодня? В конечном счете, такой ли желанный дар — бытие? Не проклянет ли он меня за ту жизнь, которой не просил, но отнять которую было бы преступлением? И не скажет ли он мне, как я говорила своей бедной матушке: “Почему вы не умертвили меня еще во чреве?”» Наступило утро. От усталости и горя Дебору сморил неглубокий сон, из которого ее, однако, вырвал настойчивый звон колокольчика. Из страха, что у дверей может оказаться какой-нибудь докучливый посетитель, она не решалась открыть, к тому же ее мысли были в таком беспорядке и настолько сосредоточены на одном, что она не сумела бы притвориться радушной. Но соображение, совершенно абсурдное, что это — уцелевший от смерти Патрик, заставило ее побороть себя и придало сил, чтобы добрести до двери. С превеликим удивлением Дебора обнаружила на пороге Фиц- Харриса. — Как! Это вы, презренный! — воскликнула она. — Пришли еще за одной жертвой? Я вас не пущу! Она уже хотела закрыть дверь, но Фиц-Харрис протиснулся в щелку и не дал ей этого сделать. — Мадам, будьте милосердны, не прогоняйте меня!.. Меня высылают из Франции, я уезжаю, но до отъезда я должен распрощаться, быть может, навек, с Патриком, моим старым, истинным другом! Сердце мое полно стыда, раскаяния и признательности; я хотел поцеловать
160 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФАР хотя бы его ноги, хотел умолять его — в последний раз, — чтобы он простил мне то зло, которое я причинил ему, а еще — поблагодарить за всё то добро, которым он мне отплатил. Я обязан ему жизнью! — А он обязан вам смертью!.. Обманщик, вы пришли оскорблять меня в моем несчастий! С наслаждением поворачивать кинжал в моей ране!.. Что за утонченное варварство! Заявиться к жене и просить позвать мужа, которого сам же убил! Наверняка вы, достойный друг, были среди тех, кто его зарезал! — Патрик убит?.. Что вы говорите?.. О, Боже мой!.. — Трус! Как искусно ты разыгрываешь удивление! Ты ведь ничего об этом не знаешь, не так ли, презренный лицемер? Но это же ты убил его, ты или твои приспешники, вчера, под нашими окнами! Однако ты здоров, ты не ранен — значит, на этой шпаге не твоя кровь? Ах, почему этот клинок не пронзил твое коварное сердце! С первых же слов, сообщавших об убийстве Патрика, Фиц-Харриса охватило сильное волнение, ноги отказали ему, и он почти в беспамятстве упал на колени. Уронив голову на грудь, он на несколько секунд замер, а затем, подняв глаза и устремив на Дебору смягчившийся взгляд, произнес с легким упреком: — Я знаю, что очень виноват перед вашим супругом, мадам: я был плохим другом, плохим братом, я навлек на его голову позор и несчастье. Это правда: я действительно предал его, такого доброго, честного! Мое вероломство помогло мне постичь всю глубину его благородства! О, если бы вы знали, какое отчаяние гложет меня при мысли о причиненном ему горе!.. Я ношу с собой угрызения совести, которые отравляют мне жизнь, — и, чувствую, вскоре положат ей конец! Воистину: движимый завистью, я предал его самым низким образом — но разве это основание, мадам, чтобы считать меня его убийцей? От злопыхателя до убийцы путь не близок... Я — твой убийца, Патрик?! Какой ужас!.. О, Господь свидетель, я не желал ничего иного, кроме как загладить вину, всей своей жизнью искупить предательство! Бедный друг, значит, я больше тебя не увижу! Как! Я потерял тебя, так и не услышав, что ты
TOM I Книга третья. Глава тридцать вторая 161 меня прощаешь! Но на небесах, как и на земле, ты можешь меня простить, и мольбы мои будут столь упорны, что ты снизойдешь до них!.. Бывает такой крик души, такие искренние излияния, в которых нельзя усомниться, ибо их невозможно подделать: вот и Дебора после слов, произнесенных Фиц-Харрисом столь пылко, почувствовала, что слишком далеко зашла в своем гневе, и сказала уже спокойнее: — Пожалуй, сударь, мои подозрения чересчур меня увлекли, но разве не дают мне на них право ваши недавние поступки, разве не свидетельствуют они против вас? Убийца — необязательно тот, кто обнажает кинжал и наносит удар; в ужасной катастрофе, только что отнявшей у меня мужа, немалую роль сыграла и совершённая вами гнусность. Тогда Фиц-Харрис стал расспрашивать о том, как погиб Патрик, но Дебора не отвечала. — Надо же было так случиться, мадам, что меня высылают именно сейчас и я не смогу в этих ужасных обстоятельствах, когда вы остаетесь совсем одна в чужой стране, возможно, даже окруженная врагами, предложить вам то, что всякий мужчина может и обязан предложить женщине, — поддержку и защиту! Однако, если бы вы пожелали покинуть Францию, я, даже пребывая в опале, мог бы, как мне кажется, сослужить вам определенную службу; я был бы счастлив и горд, если бы вы согласились принять от меня помощь. Я возвращаюсь в Ирландию — возможно, и вы намереваетесь туда вернуться? Я мог бы сопровождать вас во время путешествия и избавить от любых забот, а особенно от неприятных положений, в которых иногда оказываются в подобном случае юные и красивые женщины — такие, как вы. Или вы желаете отправиться в какое-нибудь другое место? Ради вас я охотно откажусь от возможности снова увидеть родину и последую за вами куда угодно — туда, куда пожелаете; я буду сопровождать вас, я свяжу свою судьбу с вашей!.. Я буду горд и счастлив стать вашим смиренным, покорным рабом!.. Располагайте мной, я отдаю себя в вашу власть. Пусть это будет моим наказанием. — Признаюсь, мне, покинутой и одинокой, было бы приятно иметь друга, который помог бы мне выбраться из пропасти, где я очутилась. Признаюсь, этот друг явился бы весьма кстати: я собираюсь в Женеву,
162 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР чтобы уберечься от ярости врагов Патрика — а значит, и моих врагов, — уберечься самой и уберечь ребенка, которого ношу под сердцем. Да будет Господу угодно, чтобы это был сын, который сумеет отомстить за отца! Но вас я ненавижу и ничего от вас не приму. Всякое общение с вами претит мне. Убирайтесь же прочь вместе с вашим коварством! Я повелеваю вам никогда и нигде не являться ко мне и не оскорблять меня своим взглядом и речами. — Во имя Господа, мадам, будьте же милосердны! Набросьте покров забвенья на прошлое, о котором я буду сожалеть до конца дней! Без колебаний примите мою преданность, не лишайте меня единственного средства, которое мне остается, чтобы искупить огромную вину перед вами! — Я уже сказала: я ничего не приму от вас, не настаивайте больше, уходите, вы мне отвратительны! — О миледи, вы далеко не так великодушны, как ваш супруг! — Я никогда не прощаю. — Во имя Неба, миледи, простите меня! Простите вину, в которой я теперь раскаиваюсь! Я не хочу уезжать, влача на себе бремя вашей обиды... Сжальтесь же! Сжальтесь! — Нет, никогда!.. Будь я мужчиной, я бы заколола вас этой шпагой; но я женщина, и у меня есть только оружие стариков: я вас проклинаю!.. Убирайтесь!.. Будьте прокляты! — Миледи, добавить ваше проклятие к угрызениям, и без того пожирающим меня, убийству подобно... Вы ответите за мою смерть перед Господом! Глава XXXIII После изгнания Патрика из мушкетерской роты господин маркиз де Гав де Вильпастур отправился навестить мадам Потифар. — Ну здравствуйте, дражайший маркиз, — приветливо сказала фаворитка и протянула для поцелуя руку, унизанную таким количеством колец, что она напоминала футляр для драгоценностей.
TOM I Книга третья. Глава тридцать третья 163 — С радостью вижу, мадам, что я еще не пал жертвой вашей немилости: вы до того ловко рядитесь то в одни, то в другие чувства, что с вами всегда надо быть настороже, не зная, со щитом ты сегодня или на щите. Бедняга Патрик стремительно рухнул с высот вашей нежности в пучину вашей ненависти. Скоро же вы его разлюбили! Что такого мог сделать вам этот бравый юнец? — Маркиз, клянусь королевой, он не выказал мне уважения. — Фу, так он деревенщина?.. До какого предела, мадам? — До пояса. — Ах, бесстыжий!.. Вы поступили совершенно правильно, мадам, наказав этого повесу: такие порочные личности заразны, они губят и двор, и город. Пора, чтобы мир не погряз в разврате, обуздать двусмысленные нравы, положить конец разгулу. Вскоре, мадам, если всё продолжит идти тем же курсом, станет боязно пристать к любому берегу — прикоснуться к женщине, съесть конфету, полистать кншу, присесть в кресло; а чтобы не подвергнуться насилию, придется надевать доспехи. Из последней проповеди видно, до чего дошла развращенность нашего железного века... — Скорее уж ртутного1, маркиз. — ...брат проповедник кричал: «Из-за распущенности нравов нынешние младенцы вожделеют к кормилице». — А что делать? Это наши философы всё погубили. — Особенно философы-экономисты. — Следует осторожнее отряхивать гусениц с дерева, чтобы не повредить цветов: уничтожая предрассудки, губят и добродетель. — Да они всё погубили, мадам. Не стану лукавить, благородная королева, мой визит к вам не вполне бескорыстен: я самоотверженно помог вам исправить нравы; теперь, прошу вас, соблаговолите помочь в этом деле и мне. — Чего вы хотите? — Постановления на арест. — Для кого? — Для одной женщины.
164 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Очевидно, для возлюбленной нашего дикаря? Она тоже не выказала вам уважения, маркиз? — Вот именно. — До какого предела? — До какого вам будет угодно, мадам. — И вы, глупец, хотите заточить эту праведницу теперь, когда она свободна? Кто вам мешает отныне? Разве мужчина не может всегда добиться победы над женщиной? Смелее, маркиз, — и вы получите всё честным путем. — Спасибо, мадам, но пусть этим узким проливом следует более ловкий моряк — с меня хватит. — Что же, это настоящая твердыня? — Да, мадам, и без подъемных мостов. Непроходимая чаща провинциальных добродетелей и предубеждений, в которой заплутает и утомится самая хваткая охотничья свора. — А! Так красавица притворяется недотрогой... Мы ее воспитаем, маркиз. Скажите, она в самом деле красива? — Очень красива, мадам, полна изящества и ума. Взгляните, вот ее портрет; его нашли в казарме, в комнате Патрика. Особенно много в ней этого английского лицемерия, столь привлекательного для нас, французов, пресыщенных бесстыдством здешних женщин. — Если миниатюра не лжет, это и в самом деле прелестная девочка. Маркиз, вашу месть я беру на себя и добавляю к ней свою, ибо имею к сей особе кое-какие свои счеты. Предоставьте дело мне, и вы будете отомщены сполна. — Мадам, целую ваши ручки и полагаюсь на вас: вы дока по этой части; тут мне не найти лучшего защитника. Но будет ли нескромным спросить вас, какое наказание вы уготовили для виновной? — О! Это, красавчик, мой секрет. — Секрет, прекраснейшая, между вами и мной? — Да какая вам разница? Нравы будут исправлены! — В своем самомнении я тешил себя надеждой, что достоин вашего доверия; мадам, не довольствуйтесь друзьями наполовину: дружба наполовину — самое пагубное, что только может быть в свете.
TOM I Книга третья. Глава тридцать третья 165 — Тише, маркиз, не волнуйтесь; вы же знаете, что мы любим вас; вам всё расскажут, любопытный негодник! Мои враги — а они многочисленны — злятся из-за расположения ко мне Фараона и из-за власти, которую я сохранила, хоть и утратила его любовь, и, что ни день, всячески усердствуют, строят всё новые и новые козни, чтобы погубить меня в его глазах. В последний месяц они особенно ожесточились, вообразив — возможно, в двадцатый раз, — что могут оторвать его от меня, устроив ему связь с одной хорошенькой интриганкой. Сперва я встревожилась, но сегодня почти уверена, что она меня не заменит: Фараон хулит ее, не находит в ней остроумия, скучает с нею. Чтобы окончательно его отвадить, будет достаточно любой новенькой, но их у нас не хватает: в Оленьем парке есть только две или три малышки, с которых сдувают пылинки, но они еще не созрели. Не кажется ли вам, — О! Что за прекрасная, что за вдохновенная мысль, мадам! — Как вы думаете, эта девушка может быть опасной для меня? Она, по-вашему, ловка, скрытна, честолюбива? — Будьте покойны, мадам, это сущее дитя, к тому же чужеземка, бедная и одинокая; что, по-вашему, она может сделать? Я опасаюсь, скорее, ее гордости, проистекающей от глупости. — Пусть это вас не беспокоит: это дело Мадам, она ее выдрессирует. Да что там, она, мой красавчик, укрощала и не таких непокорных. Мадам Потифар позвонила и приказала позвать камердинера Ле- беля, тайного устроителя постыдных королевских утех. — Мы наконец нашли туфельку по нашей ноге! — сказала она. — Сегодня же отправляйтесь забрать... Маркиз, адрес? — Гостиница «Сен-Папуль», улица Вернёй. — ...юную даму, ирландку или англичанку... Ее имя, маркиз? — Ее зовут Дебора Коккермаут-Кастл, но там ее называют просто леди Патрик Фиц-Уайт. — Слышите, мой дорогой Аебель? Ступайте и не упустите добычу: вы мне отвечаете за нее головой.
166 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Мадам, ваши повеления будут в точности исполнены. — Ну что, маркиз, вы довольны? — Мадам, я на седьмом небе и не знаю, как выразить вам мою признательность! Позвольте облобызать ваши ноги!.. — Нет: подойдите поближе, я поцелую ваши нескромные уста; и ради любви, которая так долго сжигает вас, приходите сегодня со мной отужинать. — О, я умираю от любви, мадам!.. — Нет, маркиз, от нее вы не умрете. Глава XXXIV Окончательно решив уехать в Женеву, Дебора отправилась в аббатство Сен-Жермен-де-Пре — в церковь, которую она предпочитала всем прочим, — чтобы молить Господа благословить ее замысел или вдохновить ее на какой-нибудь другой, если этот Ему не угоден. Перед хорами она преклонила колена, почти что простерлась ниц; закрыв лицо переплетенными пальцами, она плакала, и пол перед нею был увлажнен ее слезами. Неподалеку слонялись четыре молодца зловещего вида и время от времени о чем-то перешептывались. Тот, кто казался среди них главным, без конца, словно сличая, перебегал взглядом с леди Деборы на миниатюру, которую держал в руке. Между молодчиками вспыхнула ссора, звуки их голосов достигли ушей погруженной в себя Деборы; она приподнялась, бросила на них взгляд — и тут же в изумлении и ужасе отвернулась. Едва она вновь, чтобы скрыть смятение, распростерлась на каменных плитах, как один из этих людей осторожно приблизился к ней и набросил на нее сверху широкий плащ. Он и его товарищи целиком завернули в него Дебору, словно труп в саван, и вынесли на руках из церкви, не обращая внимания на приглушенные крики и рыдания жертвы.
TOMI Книга третья. Глава тридцать четвертая 167 Выйдя на крыльцо, они бросили ее в ожидавшую карету, и лошади тут же взяли в галоп. Спеленутая таким образом, Дебора непременно бы задохнулась, но ее вскоре развернули, однако надели повязку на глаза. Придя в себя, девушка спросила, куда ее везут, — никто не ответил ей и не проронил ни слова на протяжении всей дороги. То поворачивая, то делая круги, они всё ехали, ехали — и остановились лишь на закате дня; распахнулись ворота, открылась дверца кареты, и Дебору пригласили выйти, поддерживая ее под руку, но она отказалась со словами: — Я с места не сдвинусь, пока не узнаю, куда вы меня привезли. Тогда ее силой затащили в прихожую какого-то дома; там, услышав, как за ней задвигается тяжелый засов, она в ужасе испустила душераздирающий крик и без сил рухнула на колени. — Во имя Господа, — повторяла она, заламывая прекрасные руки, — пожалейте меня, не убивайте, не выслушав! Я знаю, что приговорена к смерти, что она нависла над моей головой: я уже слышу свист топора. Смилуйтесь надо мной, ради бога! Я не боюсь умереть, я не дорожу жизнью теперь, когда убили моего супруга! Я не трушу, о нет, не трушу! Мне достанет мужества умереть! Не для себя я молю о пощаде — но для ребенка, которого ношу под сердцем!.. Сжальтесь над ним!.. — Вокруг нее всё безмолвствовало, лишь звук ее голоса, многократно усиленный эхом, долго раздавался в лестничных пролетах. — Неужели я в пустыне, раз никто не отвечает на мои слезы? Или я говорю с кровожадными хищниками?.. Вам ведь не поручали двойного убийства — так пощадите мое дитя! Не бойтесь, что ваша жертва ускользнет; бросьте меня в застенок до родов, и как только плод выйдет из моего чрева, можете вонзить туда ножи! Едва она произнесла последние слова, как чья-то рука обняла ее за плечи, чьи-то губы прижались к ее губам и покрыли поцелуями щеки. У Деборы вырвался долгий, хриплый, гортанный крик, выражавший всю силу ее отвращения. Тогда женский голос сказал: — Ничего не бойтесь, мадам, вашей жизни ничто не угрожает, вас привезли сюда не для пыток; здесь вы в окружении любящих вас лю¬
168 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФАР дей. Встаньте и успокойтесь, моя милая. Эй, слуги, проводите миледи в ее покои! После того как Деборе помогли подняться по лестнице и отперли множество скрипучих замков, с ее глаз внезапно сняли повязку, и она оказалась посреди комнаты, лицом к лицу с двумя пожилыми слугами в зеленых ливреях — столь увечными и безобразными, что несчастная в страхе бросилась ничком на софу. — Мадемуазель, мы всецело принадлежим вам; нам оказали честь, избрав для того, чтобы служить вам, — с поклоном произнесли эти два урода. — Мы в любое время к вашим услугам. Если мы вам понадобимся — только позвоните! Желаете ли что-нибудь сейчас? — Да. Я желаю услышать, в чьем притоне я очутилась и что вы за существа? — Успокойтесь, мадемуазель, вы здесь в безопасности. Мы честные слуги. Через час мы принесем вам ужин. — Не стоит, господа, несите ваш яд кому-нибудь другому! Через час те же слуги действительно сервировали для Деборы превосходный ужин; но, несмотря на их настояния, она так и не подошла к столу и, хотя умирала от жажды, не выпила даже стакана воды. Ужин унесли, явилась дуэнья приготовить ее ко сну; раздев и уложив Дебору в постель, она пожелала ей спокойной ночи и унесла свечу. Усталость и печаль вскоре одолели Дебору, и она было уснула, но посреди ночи пробудилась от мучительного сновидения; и тогда, в одиночестве, весь ужас ее положения представился ей, и ее вновь охватила сильнейшая тревога. Она ломала голову, пытаясь понять, в каком месте, в чьих руках и в чьей власти могла оказаться. Роскошная мебель, слуги, забота, обходительность обращения не позволяли предположить, что она в тюрьме, а кроме того, свежий деревенский воздух и запах коровника, которые она не раз ощущала в карете во время поездки, почти уверили Дебору в том, что ее вывезли из Парижа. Тут ей пришло на ум, что ее, вероятно, похитили по приказу маркиза де Вильпастура и препроводили в один из его загородных домов. Час за часом ждала она его прихода, готовясь к самому яростному сопротивлению. Решившись скорее умереть, чем подвергнуться малей-
TOM I Книга третья. Глава тридцать четвертая 169 тему бесчестию, она страдала от того, что у нее нет оружия, и сокрушалась, что не припрятала во время ужина столовый нож. Чтобы ее не застали врасплох, Дебора решила всё время держаться настороже: она встала, распахнула окно, выходившее в сад, и провела ночь, неусыпно следя за дверью и внимательно прислушиваясь к звону колоколов, отбивавших часы. Никто не шел, и в полной тишине до нее доносились с башен лишь звуки, отмерявшие прошлое, которое она проклинала, и возвещавшие будущее, которое наполняло ее страхом. Утром, войдя в комнату, дуэньи обнаружили Дебору, спящую на софе, — там, где ее окончательно одолела дремота; ей надели на ноги прелестные вышитые комнатные туфли и принялись умолять проследовать с ними вниз, на что она согласилась далеко не сразу. Миновав роскошную лестницу и коридоры, украшенные статуями и цветами, она оказалась в маленькой ванной комнате, отделанной лепными украшениями и мрамором из Алеппо1. Ванна из того же мрамора была уже наполнена теплой, ароматной водой, и дуэньи погрузили туда Дебору. Немного погодя в комнату вошла дама средних лет в богатом утреннем неглиже, с заурядным лицом, но изысканными манерами. По ее знаку служанки удалились, а дама присела на краешек ванны. С первых же слов Дебора узнала голос той женщины, которая накануне разговаривала с ней и целовала ее. Сперва дама самым любезным тоном осведомилась о ее драгоценном здоровье, о том, как она провела ночь, а затем постаралась развеять все ее страхи. — Вы здесь в безопасности, моя прелестная графиня, вам не угрожают и малейшей царапиной, — медоточивым голосом вещала она. — Я управляющая этим домом, и, клянусь честью, вы найдете здесь только людей, готовых вам угодить, исполнить любой ваш каприз и любое ваше желание. Имеете ли вы понятие о том, что это за город и что за место? — Нет, мадам. — Бывали ли вы когда-нибудь в Фонтенбло2 или в Версале? — Только в Версале, мадам.
170 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Были ли вы представлены ко двору? Знаете ли короля в лицо? — Нет, мадам. — Раз вы утверждаете, что беременны, стало быть, у вас есть любовник? — Позавчера его убили! — Бедное дитя!.. Ну же, мужайтесь, мы постараемся вас утешить. — Позвольте мне заранее отказаться от любого утешения; я сочту всякое из них оскорбительным. Я чистосердечно и любезно ответила на ваши вопросы, мадам; надеюсь, что и вы поступите так же. Подозревают ли меня в каком-нибудь преступлении? Уличена ли я в чем- либо? — Насколько мне известно, миледи, — нет. — Тогда по какому праву, вопреки справедливости, меня похитили, увезли и заточили в этом доме? — Чтобы спасти вас: вы иностранка, вы беспомощны, одиноки; вас ожидала нужда, которая не подобает девице достойного и знатного рода. — Проявленный ко мне интерес слишком навязчив, мадам; это нескромное и оскорбительное для меня рвение, которое я осуждаю и отвергаю. Могу ли я, по крайней мере, узнать, кто оказывает мне столь непомерное благоволение? По чьему повелению меня доставили в этот дом? Что это за место и какая судьба мне уготована? — Увы, миледи, к своему огорчению, я пока не могу удовлетворить вашего любопытства. Через несколько дней вы всё узнаете сами. — Эта тайна может быть только смехотворной или преступной, а вы, по правде говоря, кажетесь мне слишком представительной дамой, чтобы принимать участие в глупом маскараде, и слишком честной, чтобы участвовать в подлом сговоре. По крайней мере, ответьте мне: это государственная тюрьма? — Разве это жилище похоже на донжон, а я — на тюремщицу, миледи? — Стало быть, я в монастыре? — Возможно.
TOMI Книга третья. Глава тридцать четвертая 171 — Умоляю, мадам, не оставляйте меня в смертельной тревоге. Это жестокая мука. Это кошмар, который я не смогу выносить долго. Вы говорите, будто помышляете только о моем благоденствии и счастье — я же прошу у вас лишь немного жалости. Ваше молчание подтверждает мои подозрения: итак, я всё знаю; храните свою тайну сколько вам будет угодно! Я здесь по приказанию вашего господина маркиза де Вильпастура. — Нет, миледи, ничего подобного. — Здесь Мадам, притворившись, будто колеблется, умолкла: казалось, она собирается с мыслями. Это была хитрая бестия. Уже давно она горела нетерпением поведать одну из тех сказок, какими обычно потчевала своих воспитанниц, но медлила, заставляла себя просить и умолять, придавая обману более правдоподобный, достойный доверия вид. Наконец она сказала: — Послушайте, моя милая, я питаю к вам нежность, которую вы вызвали у меня с самого начала; вы кажетесь мне доброй, и я буду такой же с вами. Но обещайте мне нерушимо хранить тайну, ибо, открывая ее вам раньше времени, я подвергаюсь самой серьезной опасности. Ради вас, моя благородная подруга, я готова совершить тяжкий проступок — я слишком сильно вас полюбила, чтобы хоть в чем-то вам отказать. Один богатый французский вельможа, граф де Гонесс, несколько раз видел вас, уж не знаю где, и, проникшись к вам самым пылким и благородным чувством, приказал, чтобы спасти вас от злобы врагов и оградить от угрожающих вам опасностей, тайно привезти сюда, в Труа-Мулен3, что неподалеку от Мелёна4, в один из его загородных домов, где я служу ключницей и экономкой. Здесь, в неприступном тайном убежище, вас никто не найдет. В этом мирном приюте вы сможете теперь вкушать прелести изысканной жизни и всей душой предаваться сладостным сожалениям и печалям. — Мадам, вы хотите, чтобы я поверила в эту сказку? — Миледи, клянусь Господом и прахом своего отца, — это истинная правда. — Отказавшись поверить подобной клятве, я обвинила бы вас в коварстве и подлости, одна мысль о которых мне отвратительна: предпо¬
172 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР читаю, мадам, поверить вашей истории. Но какие виды на мой счет у этого графа де Гонесса? Чего он от меня хочет? — Это чувствительный, великодушный человек, у него нет других желаний, кроме как взять вас под свое покровительство. — Людей столь бескорыстных сегодня немного. Я ценю его благородство и надеюсь, что смогу выказать ему всё восхищение и признательность, которых он заслуживает. Но предоставить мне покровительство — не конечная цель. Каковы его планы? — Он надеется, что вы разделите его любовь. — Этому никогда не бывать! Моя душа упокоилась в могиле моего мужа. — А впоследствии, когда в ваших глазах он станет того достоин, сей дворянин собирается предложить вам свое состояние и руку. — Которые я отвергну. Я уже дала обеты и никогда не нарушу их. Я обязана отомстить за своего супруга и подумать о ребенке, которого ношу под сердцем. — Сколь бы ни были достойны восхищения ваши скорбные чувства, пройдет время, и они переменятся. Нельзя вечно жить в печали и безрассудно хранить вдовство. Ладно, моя красавица, если не хотите еще больше ослабеть, пора выходить из ванны. Будьте уверены в моем расположении. Моя доброта к вам и предупредительность безграничны. Сердце мое открыто для вас, и я всё готова для вас сделать. Будьте спокойны: пока вы рядом со мной, с вами не случится никаких неприятностей. Я так вас люблю! До чего же вы красивы! Позвольте мне поцеловать ваш чистый лоб. Какая изящная у вас шея! Видел ли кто- нибудь столь белые плечи? Чтобы завоевать дружбу Деборы, Мадам изо всех сил старалась быть любезной. Она окружала молодую женщину всеми возможными заботами, выказывала все вообразимые знаки внимания, дабы заслужить ее расположение и добиться того, чтобы она непременно похвалила добрую управительницу перед хозяином. Она помогла Деборе выйти из воды, а когда девушка встала, хотела снять с нее простыню, в которую та была завернута, но Дебора крепко вцепилась в ткань обеими руками.
TOM I Книга третья. Глава тридцать четвертая 173 — Ну же, девочка моя, отбросьте эту мокрую простыню, я вас вытру. Неужели вы боитесь обнажиться передо мной, перед вашей матерью? Какое же вы еще дитя! — Дебора покраснела и опустила глаза. — Ну вот! Еще и зарделись! Оставьте стыдливость уродинам. Вы должны гордиться такой красотой. Не бойтесь показывать все свои прелести. Как обидно скрывать всё это под тканью, обидно заключать в корсет прекрасную грудь, гладкую и упругую, словно полированный мрамор! Я не могу удержаться, чтобы не припасть к ней губами! Простите мне поцелуи, это всё от восхищения. — Прошу вас, мадам, позвольте мне одеться, и умерьте, пожалуйста, свои пылкие восторги. Ваши взгляды задерживаются на мне со слишком большим удовольствием. Они вызывают во мне стыд. — Миледи, вы созданы по божественному образцу, вы словно драгоценная ваза: ваша талия подобна ее горлышку, а бедра — выпуклой части. Они такие полные, я едва могу обхватить их руками... — Оставьте меня, мадам! Вы забываетесь, остановитесь же! Вы переходите все границы!.. Прижав руку ко лбу, Дебора отталкивала голову Мадам, вставшей перед ней на колени и обнимавшей ее, словно умоляя о милости. — Не сердитесь, моя добрая подруга, я совершенно не хотела вас обидеть. Это было случайное прикосновение. Прошу простить меня. Я слишком хорошо понимаю, какое уважение надлежит выказывать молодым девицам, чтобы когда-нибудь попытаться оным пренебречь. Но не запрещайте хотя бы некоторые, незначительные, вольности вашей домоправительнице, которая готова посвятить вам всю свою жизнь; не запрещайте ей хотя бы сожалеть. Увы! Почему я не могу быть тем, кем хочу, — прекрасным, любимым вами молодым человеком! Счастливчик граф де Гонесс! Сколько ему уготовано восхитительных прелестей! На всей земле он не нашел бы дамы очаровательнее! О, как я завидую этому выбору!.. Но к чему бесплодная мечта стать красивым юношей? Юношам недоступны все прелести любви, всё разнообразие наслаждений. Мне хочется вам понравиться. Предупреждаю: я жажду обрести вашу привязанность и сделаю всё, чтобы ее добиться.
174 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Я никогда не отказывала в своей привязанности никому, кто казался мне ее достойным, и смею надеяться, мадам, что вы возымеете на нее достаточно прав. — Если пожелаете, миледи, ваша попечительница станет вашей рабой. До свидания, моя красавица! Вскоре я навещу вас, — возможно, сегодня вечером. Позовите служанок, они отведут вас в ваши покои, где, вероятно, уже накрыт завтрак. Сегодня компанию вам составят две мои помощницы. И действительно, Дебора обнаружила у себя в комнате стол, накрытый на троих и уставленный холодным мясом, закусками и бутылками вина. Ожидая своих сотрапезниц, она, облокотившись на подоконник, задумчиво смотрела в окно. Размышляя о том, что ей только что поведали, она спрашивала себя, стоит ли верить в этого графа де Гонесса. Что же это за человек? На самом ли деле Небо послало ей, в ее горестном положении, могущественного защитника, — и если не великодушие, то какие чувства могли побудить этого незнакомца приказать ее похитить? Какая участь уготована ей и какой платы потребуют от нее за подобную преданность? Деборе вспомнилось, как вела себя Мадам в ванной комнате. Ее ласки, преувеличенные комплименты, прикосновения, пылкие взгляды, нескромные поцелуи, волнение, дрожь, любезности — всё это показалось девушке весьма странным. В своей памяти она могла сравнить подобные нежности лишь с любовными ласками Патрика, но это ее лишь окончательно запутало, благородное дитя было чуждо всякой извращенности. Редко тот, кто сажает и сеет, пожинает первые плоды урожая. Плоды и зерно, продающиеся на наших рынках, — это то, что оставили нам насекомые, дикие звери и птицы. Вот и Фараон, соорудив себе гарем ценой немалых затрат, на самом деле воздвиг его для Мадам, которая авансом взимала щедрую десятину с его одалисок5. На свое королевское ложе он получал лишь объедки со стола прислуги. Размышления не заняли много времени, и внезапно Деборе пришло в голову исследовать комнату, которую она до сих пор так и не осмот¬
TOMI Книга третья. Глава тридцать четвертая 175 рела. Стены были увешаны гравюрами в рамках и картинами; она подошла поближе — и отпрянула с изумленьем и отвращением: всюду нагота, разврат, сцены похоти, одна из которых просветила Дебору относительно повадок Мадам и ее туманных речей. Увидев эти пакости, девушка не могла больше верить в добродетельное великодушие графа де Гонесса. Она поняла, что попала в бесчестные руки и, возможно, даже в дом терпимости. При мысли об этом душа ее взбунтовалась; к ней вернулась природная энергия; она решила ничего не бояться, всему противопоставить свою упорную, несгибаемую волю и так извести тюремщиков своим диким, неукротимым нравом, что им не останется ничего другого, как только вернуть ей свободу. Полная гнева и отчаяния, она подбежала к двери, заперла ее на два оборота ключа и на задвижку, затем сорвала одну за другой все картины и вышвырнула их в окно. Послышался грохот, зазвенели разбитые стекла, воцарился настоящий содом. На камине, на столиках и этажерках располагались столь же непристойные статуэтки и группы из не- глазурованного фарфора: пленница разбила их с не меньшим шумом. В одном из углов комнаты виднелся застекленный шкаф, полный неприличных книг; пробежавшись взглядом по названиям, девушка отправила книги, вслед за картинами, на плиты двора. Услышав такой невероятный тарарам, слуги и домоправительница сбежались к дверям комнаты Деборы и принялись отчаянно в них колотить. — Отворите, миледи, — просила Мадам. — Что случилось, бедное дитя? Что с вами? Отворите, прошу вас! — Не отворю! — последовал ответ. — Ради бога, скажите, чего вам угодно? Мы всё исполним. Если вам что-либо не понравилось в ваших покоях — это заменят! Вам не уделили достаточного внимания? Умоляю вас, успокойтесь, не выбрасывайте больше ничего из окна! Ну, ответьте же, миледи, откройте мне! — Хорошо, я отвечу: вы — отвратительная женщина и занимаетесь столь же отвратительным ремеслом! Вы пожалеете, что связались со мной; о, вам не поздоровится! Я уничтожу, я растопчу и вас, и ваши
176 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР ловушки! Напрасно пытались вы смутить мою наивность непристойными изображениями: вам меня не развратить! Вы лгали мне: я не у графа де Гонесса, благородного человека, — нет, я в логове негодяя, в одном из тех домов, что не имеют названия для стыдливых уст; и вы, несомненно, собираетесь торговать моим телом, предлагая его для услад каждому встречному. — Во имя святых ангелов, миледи, клянусь вам, поверьте, все ваши опасения ложны и несправедливы! Вы безжалостны ко мне; я честная женщина на службе у достойного человека, который дал вам приют в своем имении: вот истина перед Богом! Кто мог вложить вам в сердце столь великий гнев и столь ужасные подозрения? Это всё из-за неприличных картин, которые вы уничтожили? Они принадлежали одному господину, ранее занимавшему вашу комнату. Я столько раз просила слуг их убрать, но эти негодяи плохо слушаются моих приказов! Смиренно приношу вам извинения. Почему, миледи, вы не хотите мне отворить, ведь я вам желаю только добра? О, вы испытываете мое терпение! Отворите же, говорю вам!.. — Мадам, я вам не отворю. — Тогда мы откроем дверь силой. — Попробуйте. Видя, что от такой разгневанной и упрямой особы она ничего не добьется, Мадам удалилась. Горячая ванна и приступ гнева подорвали последние силы Деборы, у которой вот уже более суток во рту не было ни единой крошки. Она уселась за стол. Несмотря на изрядный аппетит, ела она с большой умеренностью, чтобы не израсходовать слишком много оказавшейся в ее распоряжении провизии, ведь от количества этой еды зависела продолжительность осады, которую Дебора собиралась держать. Несколько раз в течение дня возвращалась Мадам, стучалась, возобновляла свои увещевания. Дебора ничего не отвечала. На следующее утро ее разбудили три яростных удара в дверь. — Кто там? — спросила Дебора. На сей раз ей ответил грубый мужской голос:
TOMI Книга третья. Глава тридцать четвертая 177 — Именем короля и правосудия, открывайте! Дебора отозвалась с кровати: — Разве король и правосудие всемогущи? — Разумеется! — отвечал господин де Сервъер, ибо это был он. — Что ж, в таком случае пусть они откроют дверь и войдут. — Миледи, будьте благоразумны, не заставляйте меня применять силу. — А кто вы такой, чтобы применять силу? — Я комендант этого замка. — Комендант этого замка никогда не будет командовать мной. — Хватит шутить, миледи. — Не шутите и вы, сударь. — Но скажите мне, с какой целью вы заперлись? — Вы, господин комендант, могли бы и не задавать таких глупых вопросов. — Чего вы добьетесь подобным сопротивлением? Рано или поздно вам придется опустить мост. Вы безумны, если хотите без припасов держать осаду, обороняясь при этом от людей, которые вас холят и лелеют. Уступите наконец, прошу вас, никто не упрекнет вас ни в чем, вас никак не накажут, клянусь честью: вы можете верить старому солдату. — Молодой или старый, солдат или штатский — я верю вам, сударь, но поверьте и вы: я не поддамся на уговоры. Объявляю вам, что твердо решила выйти отсюда лишь затем, чтобы покинуть этот притон, и открою только господину Гудули, хозяину гостиницы «Сен-Папуль», в которой я проживала в Париже. Отправляйтесь на улицу Вернёй за господином Гудули — или оставьте меня в покое. — Господи Иисусе! Вот как вы отвечаете на заботы, которыми вас окружают! — в ярости вскричал господин де Сервьер. — Не хотите по- хорошему — будет по-плохому! Думаете, так трудно проникнуть к вам, выломав эту дверь? Сейчас поглядим... Он замолчал, и Дебора услышала, как он уходит по коридору и спускается по лестнице; вскоре раздалась чеканная поступь марширу¬
178 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР ющих людей, от которой задрожал пол. Перед дверью шаги затихли, а потом послышался стук множества опускаемых на пол мушкетов. — Еще раз, миледи: именем короля и закона, открывайте! — Еще раз, сударь: именем короля и закона, я не открою: король не может желать бесчестья своих подданных, а закон не может поддерживать несправедливость. — Солдаты! Исполняйте свой долг... По этой команде посыпались удары прикладами, но массивная дверь, которую Дебора еще подперла мебелью, лишь едва дрогнула. — Господин комендант, послушайте меня, — сказала она, видя, что уже достигла предела, — я смеюсь над вами, я не боюсь вас и не боюсь смерти. Вы так силитесь меня схватить — да только напрасно: вы до меня не дотронетесь. Когда вы сломаете дверь и опрокинете баррикаду и у меня не останется больше защиты, я препоручу себя Богу и выброшусь из окна вниз головой на мостовую. Последовало еще несколько ударов, впрочем, уже не столь сильных и яростных. Среди всего этого шума послышался голос Мадам, и грохот прекратился; она сказала господину де Сервьеру: — Это дитя способно на всё; умоляю вас, не доводите ее до отчаяния. Если произойдет несчастье, спросят с меня; ничего не делайте больше без распоряжения сверху. Пошептавшись немного, осаждавшие разошлись, и в коридоре вновь стало тихо. Глава XXXV Мятежная Дебора уже три дня держалась в своей крепости, когда, бродя по комнате, заметила начертанные карандашом на деревянной панели итальянские слова: США т, ТКОУШ!
TOM I Книга третья. Глава тридцать пятая 179 Таинственность этих слов поразила ее; ей показалось, что они не могли быть написаны без какой-нибудь особой цели — и содержат в себе некий скрытый смысл. Она пристально осмотрела панели в комнате, чтобы проверить, не найдется ли еще какая-нибудь фраза, объясняющая первую. Ничего не обнаружив, она вернулась к изречению «CERCA QUI, TROVERAI». «Ищи здесь и найдешь». Три варианта — Евангелие1, образное выражение или руководство к действию. «CERCA» — «ищи». Приказ недвусмыслен. «Qui» — «здесь». В этой комнате? В доме? В дольнем мире? Или — в этом самом месте? «TROVERAI» — «найдешь». Но что? Именно в этом крылась главная тайна, и в этом же заключалась награда счастливому или утонченному уму, который способен разгадать загадку. Значит, будем искать... Дебора обшарила взглядом всё, что ее окружало, простучала деревянные панели, чтобы удостовериться, что в них нет полых, отзывающихся на стук мест. Внезапно она заметила, что прямо под надписью, между панелью и плинтусом, имеется щель. Она просунула туда пальцы; тонкая панель отогнулась, рука целиком проникла в зазор и что-то нащупала. Дебора, вся дрожа, схватила предмет и вытащила наружу. Это оказалась всего лишь маленькая книжица на итальянском языке — сонеты Петрарки. Дебора сдула с нее пыль и перелистала, ничего не обнаружив между страницами. Хотя находка доставила ей удовольствие и пришлась как нельзя кстати, чтобы развеять одиночество, тем более что говорила с ней на языке, который Дебора страстно любила, — она не могла поверить, что это и есть окончательная разгадка, и повторно сунула руку за панель, но на сей раз ничего не нашла. Тогда она снова взяла Петрарку и присела на софу, чтобы перечитать любимые сонеты. Открыв книгу, она уронила взор на чистую страницу, предшествовавшую фронтиспису: та была сплошь исписана мелким, убористым круглым почерком, похожим на тот, каким были начертаны слова на панели. С огромным трудом Дебора понемногу разобрала напи¬ санное:
180 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Кем бы ни была ты, проникшая в тайну моих слов, я питаю к тебе любовь и прошу твоей дружбы. Желаю, чтобы эта книга принесла тебе всё то наслаждение, которое получила от нее я, и заставила на время забыть о печали, возможно, тебя гнетущей. Несомненно, ты здесь пленница, каковой четыре года была и я. Завтра я уезжаю, завтра я буду свободна! Несомненно, ты еще не ведаешь, какая судьба тебе уготована, и беспокойство снедает тебя. Так вот: успокойся; живи и радуйся — твоя участь прекрасна, по-настоящему прекрасна! Болтливый слуга мне обо всём рассказал и сделал меня счастливой; я, в свою очередь, хочу доставить тебе то же счастье; ты, должно быть, как и я, оторвана от семьи, и тебе, как и мне, вероятно, сказали, что некий богатый вельможа, который воспылал благородной страстью, спрятал тебя в одном из своих поместий до тех пор, пока не сможет на тебе жениться? В этом нет ни слова правды: ты в Версале, в доме Оленьего парка, а вельможа, которого ты уже приняла или примешь на своем ложе, — Фараон, Фараон собственной персоной! Понимаешь теперь всё свое счастье? Я беременна от него, беременна от Его Величества, какое везение! Бедная Мария, чем ты заслужила подобную честь? Небо услышало меня, я столько молилась, чтобы зачать этого бастарда! Пусть Небо пошлет его и тебе, желаю этого для тебя со всем пылом моей души! Притворись, будто тебе не известно то, о чем я тебе рассказала: если тебя начнут подозревать в том, что ты слишком много знаешь, ты погибнешь, твоя блистательная судьба будет разрушена безвозвратно. Спрячь хорошенько эту книгу и вырви первый листок. Не забывай меня в своих молитвах, не забывай Марию-делъи- Анджели. Это имя, которое мне дали в Ферраре...2 Я тоже тебя не забуду, моя прекрасная незнакомка, поскольку ты, должно быть, красива, как и я, — раз, как и я, была избрана. Жаль, что я не могу осыпать тебя поцелуями!
TOM I Книга третья. Глава тридцать шестая 181 Изумленная, испуганная тем, что она только что узнала, Дебора пролила много слез и долго оставалась грустной и подавленной. После продолжительных мрачных размышлений внезапно, как после бури, небеса ее разума осветились, и она подумала: в конце концов, всё что угодно лучше, чем оказаться во власти маркиза де Вильпастура. В итоге ей даже показалось, что это обстоятельство благоприятствует ей и должно ее спасти, и внезапно она решила полностью изменить свое поведение, превратиться в послушное, доброе, милое, благовоспитанное дитя, чтобы ускорить, насколько возможно, день приезда Фараона. Выдрав и разорвав на тысячу мелких кусочков лист из книги сонетов Петрарки, которую она предусмотрительно спрятала в камине, Дебора опустилась на колени и возблагодарила Бога за то, что Тот не оставил ее в несчастье, дав узнать о ловушке, приготовленной для нее, и умоляла благословить эту дурочку Марию-дельи-Анджели, великодушную исполнительницу Его воли. Затем она встала и позвонила, чтобы позвать слуг. Какая-то дуэнья тут же явилась и затявкала у дверей. Дебора велела ей просить домоправительницу, чтобы та соблаговолила пожаловать в ее комнату. Глава XXXVI Мария-дельи-Анджели написала правду: несчастная Дебора оказалась в месте, принадлежавшем королю, в месте, где царил порок. Воспитанниц, ибо так именовали пленниц Оленьего парка, охраняли столь же тщательно, как охраняют на Востоке женщин в гареме, только вместо пузатых евнухов здесь держали некоторое число старых чудищ, феноменально безобразных уродов. Алважи1, назначенные прислуживать избранным девушкам, были одеты в зеленое, как кузнечики. Болтами2 носили серые ливреи. Такие правила установил лично Фараон, и всё, что касалось этикета, исполнялось в этом доме строже, чем при дворе.
182 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Кроме этих ужасных аджеми-огланов3, здесь был кызляр-ага, или кызляр-агасъР, — сторож девственниц, звавшийся, словно в насмешку, господином де Сервъером5 и почти приравнивавшийся к капу-агасы, капи- ага6. Это был старый армейский майор, настоящее страшилище: он занимал пост коменданта дома и надзирал за бастанджи/’, капыджи8, ат- тажи9, алважи и балтажи. В его обязанности входило усмирять взбунтовавшихся султанш, пресекать всякие покушения извне; отбирать салями10, а также прогонять и наказывать наглецов, которые осмеливались проникнуть к одалискам. В случае необходимости он мог рассчитывать на помощь поста спаги1\ размещенного по соседству и обязанного подчиняться ему по первому же приказу. Чтобы вести расходы, поддерживать порядок, следить за тем, чтобы одалиски не использовали досуг неподобающим образом и, особенно, чтобы они не знакомились друг с другом, существовала куцлир-ага- сы12 женского пола; фамилия ее была вроде бы Дюман, но все звали ее просто Мадам. Это была женщина низкого происхождения, но обладавшая умом, столь редкостно упорядоченным, что Фараон превозносил его достоинства и часто говорил: «Если когда-нибудь, перепрыгнув ров, она превратилась бы в мужчину, я бы сделал ее своим гиазнадар- багии»13. Непосредственно после нее шли две заместительницы; они составляли компанию взрослым одалискам, иногда обедали с новенькими, обучали их хорошим манерам и присутствовали на уроках танцев, музыки, литературы и живописи, которые давались девушкам. Двенадцать дуэний, прислужниц низшего ранга, выполнявших любые поручения и всякую работу, строго присматривали за воспитанницами. Грязную и тяжелую работу выполняли слуги и балтажи, тоже выбранные, из предосторожности, среди стариков и уродов. Труд всей этой отвратительной челяди щедро вознаграждался; однако за малейшую нескромность слуг отправляли гнить в тюрьму. Здесь были одалиски всех возрастов, от девяти-десяти до двадцати лет. Когда они достигали пятнадцатилетия, от них уже переставали
TOMI Книга третья. Глава тридцать седьмая 183 таить, в каком месте они живут, но всячески скрывали, что они предназначены для Фараонова ложа. Если возникало подозрение, что им это известно, что они обо всём узнали — то ли случайно, то ли благодаря чьей-то откровенности, — их отсылали и помещали либо в монастырь, либо в капитул;14 беременных выдавали замуж. Расходы на этот сераль составляли приблизительно сто пятьдесят тысяч ливров в месяц только на питание и содержание гарема и на жалованье помощникам и прислуге. Отдельно оплачивались паши-вербовщики; особую статью составляли вознаграждения семьям, то есть плата за проданных детей, приданое, которое им давали, подарки, которые им делались, и выплаты за рождение бастардов. Все эти траты составляли более двух миллионов в год. Ежегодно Олений парк обходился Франции приблизительно в пять миллионов. Он существовал тридцать четыре года. Управительница, наследовавшая мадам Дюман вскоре после смерти мадам Потифар, принадлежала к одному из лучших родов Бургундии и была прежде канонисой при знатном капитуле. Едва придворные узнали о создании этого гарема, они наперебой стали добиваться должности капи-ага, но, невзирая на все их притязания и низости, Фараон, к их глубокому огорчению, поставил управителем Аебеля, своего газода-баши15, который был основателем заведения, а над ним — пашу Фелипо де Сен-Флорантена. Глава XXXVII Незадолго до прибытия Деборы в Парк госпожа Потифар написала Мадам следующее письмо: Сегодня вечером Вы, очевидно, примете, моя дорогая управительница, юную ирландскую графиню по имени Дебора, которую я посылаю к Вам на выучку. Я видела только ее портрет; она мне понравилась, и весьма. Один человек, знающий ее
184 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФАР несколько ближе, уверил меня, что она обладает тысячью прелестей и не меньшим числом достоинств и наверняка понравится Фараону. Окружите ее всяческими заботами; обучите ее как можно скорей; я хочу, чтобы ее представили Фараону незамедлительно. Ее образование, несомненно, будет стоить Вам большого усердия; я не оставлю без внимания Ваши труды, ибо, как мне говорили, нрав у нее нелегкий и, более того, эта девица напичкана добродетелью и строга насчет морального долга. Необходимо, чтобы Вы ее полностью перелицевали. Чтобы ее соблазнить, не пренебрегайте ничем — ни лестью, ни ложью, ни обещаниями. Особенно постарайтесь разрушить в ней всякое чувство стыдливости. Возможно, она холодна, поскольку пока не ведает всех тех наслаждений, которые дарит распутство; откройте их все для нее. Постоянно возбуждайте в ней плотские желания, окружая ее непристойными картинами и давая ей в руки исключительно развращающие книги; всё это при обильной пище. С помощью этих средств, надеюсь, Вы одержите победу и совершите счастливый переворот в ее темпераменте. В день, назначенный для первого визита Фараона, добавьте в ее питье какие-нибудь возбуждающие средства. Прошу извинить меня за то, что доставляю Вам столько хлопот. Соблаговолите, чтобы порадовать меня, применить в этом случае всё терпение, искусство, ум, каковые я счастлива в Вас признать и каковые Вы столько раз демонстрировали. Примите заранее мою самую горячую благодарность. Отвечая на это письмо и сообщая госпоже Потифар о неповиновении Деборы, Мадам поспешила отправить следующее послание: Я приняла позавчера вечером, дражайшая госпожа, Вашу юную ирландку. Она в самом деле прелестна, я видела ее обнаженной в ванне; тело прекрасно, сложение совершенно; талия
TOMI Книга третья. Глава тридцать седьмая 185 тонкая, голос приятный, манеры донельзя изысканны. Уверена, она очарует Фараона, если я смогу ее покорить; но я почти что отчаялась. Это пугливая и упрямая недотрога, обучить ее будет нелегко. Сейчас она устроила настоящий бунт. Следуя Вашим желаниям, я украсила ее комнату непристойными фигурками, картинами и книгами; но вчера, в час завтрака, стыдливица заметила их и пришла в такую ярость, что заперлась на ключ и задвижку, а все вещицы повыбрасывала в окно. Мои просьбы и мольбы не смогли ни усмирить ее, ни заставить отпереть дверь. Господин де Сервьер тоже потерпел поражение. Ни уговоры, ни угрозы не поколебали ее решимости, она лишь посмеялась над ним. Раздосадованный, он вызвал солдат, чтобы запугать ее и выломать дверь, которую она еще и забаррикадировала мебелью; дверь и девица не поддались, а миледи заявила, что если в ее комнату проникнут силой, то она выбросится в окно, но не покорится. Тогда я повелела остановить штурм и положила конец воинственному азарту господина де Сервьера, ибо, доведенная до крайности, эта дикарка вполне способна осуществить свою угрозу. В столь опасной ситуации я не захотела брать ответственность на себя: ожидаю ваших советов и приказаний. Ответ мадам Потифар: Уповайте на голод; вскоре, истощенная от недоедания, она будет вынуждена сдаться на милость победителя. Проявите к ней безграничную доброту, не браните и не наказывайте ее. Впредь не противоречьте открыто ее понятиям о чести, не нападайте на ее добродетель с поднятым забралом. Вы не сломите эту дикарку иначе как хитростью и уловками. Используйте окольные и тайные пути. Плутуйте, обманывайт е ее, соблазняйте — только не вступайте в открытый бой.
186 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Глава XXXVIII Едва только Дебора попросила позвать Мадам, как та тотчас же прибежала — и сильно удивилась, обнаружив, что баррикада разобрана, а дверь распахнута настежь. — Если я и сдаюсь, то не из-за голода, — как видите, мадам, стол полон еды, — мягко сказала ей Дебора, — но из добрых чувств, которые исходят от сердца и которые вы, надеюсь, соблаговолите оценить. Я смиренно прошу у вас прощения за то, что, поддавшись гневу, учинила в доме скандал. Но, воспитанная в самых суровых и строгих правилах и оттого полная отвращения к бесстыдству, я была глубоко уязвлена картонами, украшавшими эти стены. Отныне, обещаю вам, я буду не столь фанатична. — Это обращение, настолько похвальное, что мне не найти слов, миледи, радует меня тем более, что нисколько не удивляет; я была твердо убеждена, что вы добры и что поступок ваш — лишь временное заблуждение, вызванное вполне оправданным гневом. Прошу извинить меня за неподобающие предметы, которые вы обнаружили в ваших покоях и — совершенно справедливо — выбросили; как я вам уже говорила, они принадлежали одному старику, занимавшему эту комнату несколько месяцев назад; я приказала слугам убрать их, но они частенько не слушаются. Особенно я прошу вас не говорить об этом господину графу де Гонессу — он человек очень строгих нравов и никогда не простит мне такой досадной оплошности. — Мадам, вы можете рассчитывать на мое молчание. — Должно быть, ваш бедный желудок целых три дня сильно страдал из-за плохого настроения? В знак нашей дружбы вы должны привести его ко мне поужинать; взамен я обещаю накормить его так же щедро, как блудного сына;1 но сперва нам надо одеться. Ваши прекрасные наряды уже готовы. Мадам велела принести платье победительницы, цвета поджаренного хлеба и сшитое с отменным изяществом; Дебора надела его: платье ей шло и сидело точно влитое. В полном восторге Мадам, будто играя
TOM I Книга третья. Глава тридцать девятая 187 в жмурки, вертела Дебору и так и сяк, подгоняла и поправляла платье, встряхивала юбку, чтобы та развевалась. Она сжимала талию девушки, сладострастно проводила рукой по ее бедрам и округлым ягодицам; целовала ей руки, плечи и спину, ложбинку между лопатками и позвонки, один за другим. Все эти вольности сопровождались льстивыми восклицаниями. Когда сей восторженный каталог подошел к концу, она заключила: — Вам не хватает только драгоценности, чтобы стать прекраснейшей среди херувимов! Она что-то шепнула служанке, и вскоре та принесла шкатулку с украшениями. Мадам извлекла оттуда длинную золотую цепочку и надела ее Деборе на шею; на цепочке висел медальон с портретом Фараона в костюме галантного кавалера. — Это, моя прелестница, подарок от графа де Гонесса; миниатюра — его портрет. Он пожелал, поскольку ныне находится далеко от вас, чтобы его образ всегда был с вами; он доверяет этой вещице покоиться у вашего сердца в ожидании той минуты, когда сможет сам прильнуть к вашей груди. — Господин граф слишком любезен и добр; мне неловко от стольких милостей; по правде говоря, я недостойна его и выказываемых им чувств. — Его лицо вам нравится? Как вы его находите? — Он кажется мне красивым и добрым; лицо у него благородное и нежное, а взгляд — дружелюбный. — Ах, моя дорогая миледи, вы божественны! Вы просто душка! Глава XXXIX Дебора так убедительно притворялась паинькой, что в одночасье вновь завоевала расположение Мадам — даже гораздо раньше, чем рассчитывала. Та постоянно преследовала ее угодливой заботливостью, предупредительностью и угодничаньем — и сильно досаждала своей компани¬
188 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФ АР ей и ухаживаниями, так как это были настоящие любовные ухаживания, упорные, отличавшиеся исключительной, поистине рыцарской обходительностью, традицию которой сегодня утратили мужчины. Она испытывала невероятное наслаждение от всяческих пустяков, которые влюбленный ценит лишь потому, что они соприкасаются с телом возлюбленной; она тщательно собирала безделки, которые Дебора разбрасывала, и букеты, увянувшие на ее корсаже и в волосах. Много раз, преступая границы и слишком страстно выказывая нежность, она получала суровую отповедь; и, не решаясь больше надеяться на то, что ее чувства разделят, старалась держаться в рамках приличий и исповедовать по отношению к своей подопечной нечто вроде культа — более чем чисто созерцательного и не вполне платонического. Часто по утрам Дебора просыпалась от нежных стонов, глубоких вздохов — и обнаруживала руку, лежащую у нее на груди, а рядом с собой взволнованную Мадам, склонившуюся над ней в экстазе, словно та сидела на берегу и смотрела в воды потока. Мадам Потифар поспешили известить о том, что Дебора прекратила сопротивление и совершенно преобразилась. С этого момента Ле- бель заговорил с хозяином о новой воспитаннице Парка, юной ирландской графине, очаровательной, безупречной, восхитительной, вознося ей самые пышные похвалы, какие только могли разжечь королевское любопытство. Ее несколько раз рисовали в различных костюмах; портреты были показаны королю и, к счастью, ему понравились. Возбужденный и заинтригованный, Фараон выразил желание незамедлительно обладать ею. Поскольку беременность Деборы становилась всё заметнее, нетерпение Фараона оказалось как нельзя кстати, и было решено устроить свидание немедленно. Всё подготовили для встречи. Утром дня, назначенного для первого свидания, миледи отвели в ванную комнату, где дуэньи несколько часов причесывали и умащали ее. Мадам пригласила ее позавтракать и на протяжении трапезы наставляла, как наилучшим образом подать себя, использовать весь свой ум и красоту, чтобы очаровать обожателя; она восторгалась счастьем Деборы и поздравляла ее
TOMI Книга третья. Глава тридцать девятая 189 с победой над столь знатным, столь богатым, столь могущественным мужчиной, расписывал ожидающие ее роскошь, изобилие и довольство; наконец, преподала те советы, которые мать нашептывает на ухо невинной дочери перед ее брачным ложем. После завтрака Мадам проводила Дебору в ее покои, изысканно убранные, и одела в легкое широкое платье из розового атласа, не забыв и цепочку с медальоном. Примерно в два часа пополудни — это время назначил Фараон для своего визита — Мадам, чтобы притушить яркое сияние дня и создать атмосферу таинственности, опустила шторы, пожелав всяческого счастья бедной Дебби, чье сердце болезненно билось и которая трепетала, словно осенний листок, и дрожала, как вода в котелке над пылающим пламенем; затем она поцеловала девушку в лоб, нежно пожала ей руки и вышла. Едва оставшись одна, Дебора намотала на левую руку длинный креповый шарф черного цвета. Ее снедала ужасная тревога, она почти потеряла сознание, когда внезапно услышала, как по коридору стучат каблуки, а затем как кто- то тихо стучится в дверь; она бросилась открывать, и вошел Фараон, одетый в великолепный костюм начала столетия, напоминавший своим видом о прекрасных временах любовника Луизы де Лавальер1. На нем был обшитый золотым галуном плащ из черного бархата с широкими рукавами, камзол из шелковой парчи с серебряными узорами, короткие и широкие, как у матроса, штаны, и серая фетровая шляпа с перьями, опоясанная по тулье широкой лентою с пряжкой. Его фигура была бесподобна, осанка — величественна; ослепленная, покоренная этим импозантным видом, околдованная мыслью, что она оказалась лицом к лицу с одним из тех людей, которых преступление или последствие преступления делает пастьгрями народов, Дебора опустилась на колени и склонилась до самой земли. Но Фараон взял ее за руку и произнес:
190 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Глава XL — Разве я аквилон1, от чьего дуновения гнутся цветы? Встаньте же, миледи, и позвольте возвратить вашим устам те неверные поцелуи, которые в печальном одиночестве доставались этому изображению, вдали от вас сверкавшему на моей груди, словно звезда во тьме, что теперь рассеялась под солнцем ваших чар. Как же я рвался к вам! Как стремился избавиться от дипломатических дел, особенно докучных, поскольку они удерживали меня на дальних рубежах, в то время как душу мою влекло сюда. Наконец-то я вас вижу, сжимаю в объятьях, говорю вам о любви: я счастлив! Вы великодушны, миледи, вы понимаете, куда может завести избыток страсти; вы простите мне некоторое тиранство, проявленное по отношению к вам. Я похитил вас у света, сделал своей пленницей: это скверно, очень скверно! Но я ведь так вас люблю! Всей моей жизнью я постараюсь искупить свой проступок. Вы, должно быть, сильно скучали в этом унылом жилище? — Я тосковала. Я томилась в ожидании вашего прихода. — Наивное дитя! Но что это за черный шарф у вас на руке? — Это траур по Патрику, моему несчастному мужу, — мужу, которого убили накануне моего похищения. И кто же его убил? Некий маркиз де Вильпастур, капитан королевских мушкетеров, — потому что я не захотела принадлежать ему, и королевская наложница — потому что мой Патрик не возжелал ее! Какая гнусность! Сударь, я жду от вас правосудия. Вы должны отомстить за меня! — Я не всемогущ. — Поговорите с королем, расскажите ему о моей беде! — А король мне ответит: «Пусть дамы лучше берегут любовников, если те им дороги. И вообще, свято место пусто не бывает. Я тут ничего не могу поделать. Когда собака теряется, об этом дают объявление; когда она умирает, о ней больше не говорят». — Фу, сударь! Вы клевещете на короля! Король — поборник справедливости; у него честное сердце и твердое слово; король не терпит преступлений и праведно за них наказывает.
TOM I Книга третья. Глава сороковая 191 — Я польщен вашим высоким мнением о нем. Успокойтесь, вы получите удовлетворение. Но забудем ненадолго все эти тягостные вещи: я угрюм от природы, малейшая невеселая мысль поражает меня и наполняет страхом. Меланхолия — это яд, а радость — эликсир. Пойдемте, Дебора, пойдемте, миледи; пойдемте на эту софу и поговорим о любви. Позвольте мне взять вас за руки, позвольте сесть еще ближе к вам. Вы прекрасны, как я себе и представлял, вы настоящая богиня! Я без ума от вас! Если бы все ирландки были так же красивы и изящны, как вы, и будь я королем Франции, я немедля променял бы свой материк на ваш остров. — Да сохранит Господь мою родину от такого бедствия! Подставлять шею под ярмо иноземного победителя, покоряться закону сильнейшего — это несчастье! Но иметь властелином дурного человека, вышедшего из лона нации или призванного ею, — это настоящий позор! — На самом деле, миледи, вы делаете мне слишком много чести, считая меня бедствием; когда вы узнаете меня получше, возможно, вы измените свое мнение. О, не шевелитесь, сидите так! Со склоненной головкой вы просто восхитительны. Как белы и красивы ваши плечи! О, я призываю на помощь всю свою цивилизованность, чтобы только пожирать их глазами, а не покрывать поцелуями. С такими плечами, моя милая, не советовал бы я вам сесть на мель около острова Тови- Пенамму2. Эти сильно декольтированные платья — настоящая ловушка для мужчины. Конечно, декольтированные платья хороши, но декольте без платья куда лучше — и к тому же гораздо удобней. Не люблю препятствий, но у нас какая-то мания всё заворачивать — и на женщину станут косо смотреть, если она не будет завернута в тряпки, будто язва в бинты. Недавно две красивые дамы, выйдя из кареты, зашли в сад Тюильри; они придумали прелестный способ и доставить удовольствие, и соблюсти приличия: на совершенно голое тело у них были надеты лишь прозрачные платья из газа, позволявшие рассмотреть совершенные формы и нежно-розовую кожу. На них взирали, будто на дыню под хрустальным колпаком, — это было восхитительно!.. За всю свою жизнь я не испытывал того, что чувствую рядом с вами; теперь я вижу,
192 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР что истинная любовь до сих пор оставалась чем-то для меня неведомым. О миледи, если б вы знали, какую страсть ваше простодушие разжигает в моей груди и каким огнем я пылаю подле вас! Разум мне изменяет... Я задыхаюсь... Придите, придите же в мои объятия!.. Ваше сопротивление наивно и тщетно. О моя красавица, умрем же от наслаждения! — Остановитесь! Пощадите, сударь! Неужто вам не стыдно? Вы играете здесь роль, недостойную той, какую вам доверил Господь! — Господь создал меня мужчиной. — А вы ведете себя как кобель! — Вы грубы, моя милая, и плохо обходитесь с бедным графом де Гонессом. — Пощадите, пощадите, сударь! Я знаю, кто вы такой; вы никакой не граф де Гонесс. Государь, вы Фараон! — Красавица, вы бредите. — Государь, ах, оставьте меня! Это бесчестно! Вы ломаете мне руки! Вы ничего не добьетесь!.. Таково, стало быть, гостеприимство, с которым встречают в вашем королевстве девушку из чужой страны? Убивают ее супруга, а после привозят ее саму в место без названия, готовят для забав короля — и король ею овладевает! Да это же отвратительно! Ваше величество, разве вас не снедает стыд? О, ваши предки были совсем не такими, они не распространяли разврат по всем своим владениям; они правили своим народом, тогда как вы, государь, его оскверняете! Вы не боитесь, что перед вами предстанут, рыдая, восставшие из могил тени Людовика Святого, Роберта3 и Карла Великого?! — Но Фараон, не слушая Дебору, стиснул ее в объятиях и подмял под себя. — Государь, сжальтесь надо мной! Боже мой! Откуда такое вожделение к бедному, измученному ребенку? Разве не имеете вы в своем распоряжении матерей, сестер, жен и дочерей ваших придворных, которые гарцуют вокруг вас, словно кобылицы? Разве не держите под своей властью весь двор, целый город? Разве не имеете этот дом, полный одалисок, которых для вас дрессируют, которые томятся в ожидании и, очевидно, завидуют мне, слыша мои вопли отчаяния и принимая их за крики вое-
TOMI Книга третья. Глава сороковая 193 торга? Ах! Государь, государь, сжальтесь, сжальтесь!.. Вы жаждете чувственных наслаждений — а я всего лишь ежевика, колючий кустарник, чьи цветы и листья опали под дуновением горя. Я всего лишь чужестранка, без прелести, без красноречия, печальная, мрачная, увядшая, с сердцем, полным желчи, отвращения и уныния, тоскующая по родным горам, оплакивающая мать, чья могила еще свежа, и мужа, чья кровь еще не остыла. Сжальтесь, пощадите, государь! Оставьте меня: вы просите наслаждений у погребальной урны, вы просите ласк у могильного кипариса! Смотрите! Я, как труп, холодна и неподвижна! Сжальтесь! Помилуйте! Пощадите, государь! Мое чрево не пусто: не превращайте в падшую женщину мать сироты, которого я ношу под сердцем! — Прекрасная гордячка, моя любовь возвышает и облагораживает, а не ведет к падению. Пусть ваша гордость будет спокойна; если один из нас и поступает дурно, то это не вы... Ибо, как ты уже сказала, я Фараон, и я охотно отдал бы всё королевство французское за королевство твоего сердца. А впрочем, я могу объединить обе эти короны. Возьми меня в любовники — и все твои мечты о счастье и величии сбудутся. Правосудие, месть, воздаяние — ты получишь всё это. Твое настоящее и будущее окажутся столь прекрасны, что затмят прошлое. Я могу всё, ты ведь знаешь это? Так вот, ты будешь распоряжаться моим могуществом! Я обладаю всем, и всё это будет твоим! Роскошь, молва, придворные, рабы, праздники, зрелища, триумфы, пиры, наслаждения, дни, полные удовольствий, и ночи оргий, полные ароматов, музыки, любви, опьянения!.. Всё пленительное, драгоценное, желанное, что производит вселенная, будет брошено к твоим ногам; твое имя прогремит в мире, и люди при твоем появлении устроят давку и станут хлопать в ладоши. Ты тоскуешь по своим горам — для тебя воздвигнут похожие. Ты скучаешь по своему старому замку — его доставят в то место, на которое ты укажешь пальцем!.. — Продаться за королевство или за один экю — одинаково позорно. Государь, вы оскорбляете меня! Ваши обольщения тонут в моей печали: я жажду лишь поселиться в одиночестве где-нибудь в лесных дебрях
194 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР или упокоиться с миром в могиле. Государь, я прошу справедливости и защиты! Государь, вы должны это сделать для меня! Верните мне свободу и спасите мою честь!.. — Уступите — и будете королевой! — А ваша супруга?.. — Я никогда ее не любил. — А ваша наложница?.. — Я больше ее не люблю. — А я, ваше величество, вас ненавижу! — От ненависти до любви — один шаг. — Пощадите, пощадите, государь! Оставьте меня!.. Ну что мне еще сказать?.. Возможно, я плохо объясняюсь? Слова, быть может, неточно передают мою мысль? Я не знаю толком вашего языка — я бедная чужестранка. О, если бы вы понимали язык моей родины, я рассказала бы вам о таких красивых и нежных вещах, что вы бы растрогались; но вы свирепы, будто глухой, который избивает свою жертву, не слыша криков. — Ну же, будьте благоразумны. Сопротивление бесполезно, моя милая, оно только распаляет меня. В конце концов вы меня рассёрдите! — Ваше величество! Это дурно — мучить и терзать бедную вдову и страдающую мать! Пощадите, помилуйте! На коленях умоляю вас, мой король! Пощадите, помилуйте! О, вы не рыцарь!.. Так вот каков наместник Бога на земле! Душа моя восстает, а разум мне изменяет. Король, вы бесчестный человек! Проклятие вам и всему роду вашему! Мерзость! — А, вы хотите быть римлянкой! Так я отыграюсь на вас, Лукреция! — Тарквиний!4 За меня отомстят другие! — Кто же? — Бог и народ.
том второй
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ Where is my Lord? Where is my Romeo? Shakespeare Глава I Напоминающий по форме лук Амура большой камин из белого мрамора. Слева сидит и вышивает мадам Потифар, справа скучает Фараон. Он зевает. Она зевает. Какое единение! — Ну же, государь, развеселитесь хотя бы немного! У меня наготове потрясающие истории, но я не стану рассказывать их, пока вы хоть чуточку не подобреете, мой милый! Да кто мог — боже мой! — погрузить вас в столь глубокую меланхолию?.. За обедом вы попросту обжирались. У вас несварение? — Да, несварение от жизни! — Раз вы сидите неподвижно, будто катафалк1, я прикажу позвать моих музыкантов, чтобы они исполнили реквием. — Нет, прошу вас, пощадите мои уши! — Пусть перепечем, но я хочу дать вам послушать несколько новых лангедокских ариеток Мондонви- ля2 — они прелестны! Это вас развлечет.
ТОМ II Книга четвертая. Глава первая 197 — Нет, говорю вам, никакой музыки! Это вредит слуху и зрению: люди в здравом уме, в зрелом возрасте хнычут, как отнятые от груди младенцы, или с великим старанием и великою же серьезностью трут конским хвостом бараньи кишки3, или стучат по ослиной шкуре, или дуют в дырявую палку! — Какой вы ворчун, ваше величество! Кстати, о ворчунах: господин герцог д’Айян не рассказывал вам презабавный анекдот, наделавший давеча столько шума? Приключение и в самом деле невероятное. Говорят, что на прошлой неделе мадам де Фламаран и мадам де Комбале похвалялись своими достоинствами. Первая кичилась размером груди, вторая утверждала, что у нее такая же. Из-за этого между ними разгорелся яростный спор. Чтобы положить ему конец, они заключили пари, избрав судьями господ де Бриссака, де Шона, де Кюсе и де Роше- шуара. Эти господа охотно согласились исполнить такую миссию, а суд был назначен через день, у графини де Фламаран. Каждая из спорщиц разослала записки своим друзьям, прося их прийти на сеанс и присутствовать при ее триумфе. Все явились в назначенный час. Кроме четырех судей, там было, говорят, еще человек двадцать дворян — как из духовного сословия, так и людей светских. И с той, и с другой стороны заключались ставки, как будто на лошадиных бегах; решили, что проигравшая устроит для всей компании превосходный ужин. Был дан сигнал; дамы расстегнули корсеты и подставили груди ветру Графиню де Фламаран громкими криками признали победительницей, к неудовольствию большинства участников. Обманутые размерами корсета, пятеро поставили на вашу егермейстершу4, а пятнадцать — на Комбале. Говорят, что монсеньор архиепископ Тулузский, Ричард Артур Диллон, потерял в этой забаве три тысячи ливров, а ставку на мадам де Комбале монсеньора архиепископа Орлеанского, Секстиуса де Жаранта, в размере шести тысяч ливров, не приняли под тем предлогом, что он играет наверняка. Ужин состоялся вчера и был ознаменован, как уверяют, потрясающими безумствами. Мадам де Фламаран
198 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР вела себя как подобает и с изрядным изяществом, а мадам де Комбале, хоть ей и не повезло, не была в обиде на свой корсет. Ну же, государь, улыбнитесь! Разве поварешка — не божественное изобретение?5 О, что до меня, когда мне это рассказали, я была в восторге и смеялась до слез!.. Тут Потифар захихикала, а Фараон застонал. — Дорогой мой, признайтесь, что вас так огорчило?.. Чем я не угодила вам? Только скажите — и я попрошу прощения. Тут Фараон лениво встал и волоча ноги прошелся по комнате. — О! Править народом! Какое наказание! Что за ад! Какое бремя — королевский скипетр! Я сгибаюсь под его тяжестью. — Милый, разве я здесь не для того, чтобы помочь вам нести бремя вашей короны? Разве все ваши министры оставили вас? — О, испанец Карл Пятый хорошо сделал, что отрекся от империи!..6 Я отрекусь так же, как он! Мне отравляют жизнь. Этой ночью забыли мою закуску; сегодня утром я получил отвратительный завтрак. С каким трудом удается править в эти ужасные времена, каким жестоким нападкам подвергается королевская власть! Все ей противятся, у нее нет больше подданных, нет больше слуг. Откуда взяться уважению и покорности? Трон утратил престиж, он больше ничего не значит: теперь трон — это всего лишь трон, а король — всего-навсего король, ц только! Пусть мне впредь не подают на ужин говяжью вырезку; говядина — волокнистое мясо, мне от него плохо. Настоящее мрачно, но будущее пугает меня сильнее. Привычка философствовать развращает народ. Никто меня не боится!.. Как я несчастен!.. Мою неприкосновенную, священную особу оскорбили... Помпон, ты так радеешь о моей славе; отомсти за меня! — Оскорбили вас, государь? Но кто? — О! Никто, дитя, дурочка; воспитанница Парка, вздорная жеманница ! — Я так и думала. Ирландка, не так ли? — Она знала, что я король, — и она оттолкнула и прокляла меня! — Мерзавка! Такое ничтожество — и вас оттолкнуть?! Ах, я действительно вне себя от гнева!.. А что вы сказали Мадам?
ТОМ II Книга четвертая. Глава вторая 199 — Сказал, что выгоню ее, если еще хоть раз испытаю подобное унижение; что она должна лучше дрессировать своих воспитанниц и что эту скандалистку следует немедленно выдать замуж с большим приданым, дабы она утихомирилась. — Государь, это не поможет. Такие женщины опасны. Ей нельзя возвращаться в свет, ее нужно на всю оставшуюся жизнь упрятать в государственную тюрьму, и притом в самую тайную! Положитесь на меня, государь нанесенное вам оскорбление будет отомщено. — Видывал ли когда-нибудь свет короля, которому так не повезло с народом? — Государь, вы забыли, что эта девица не принадлежит к вашему народу. Это иностранка, дикарка! Ваши подданные ведут себя куда лучше. — Боже мой, боже мой! Сколько забот точит особу, облеченную королевской властью! Что за обременительное ныне это ремесло — ремесло короля! Жизнь мне в тягость; пусть кто-нибудь другой заботится о Франции — она мне наскучила; всё мне наскучило; я не хочу больше править, я отрекусь! — Милый, не волнуйся так; ну же, успокойся: эта бессовестная девица будет наказана. Прогони все дурные мысли. Это пустяки! Льва покусала какая-то мошка! Мы ее раздавим, эту мошку! Ну развеселитесь, ну развлекитесь же, государь! Отчего бы вам не приготовить кофе сегодня вечером? Держите, вот ваш кофейник, вот мельница, а вот и мокко — какой нежный у него аромат! Понюхайте — не правда ли, восхитительный запах? Ну же, мой милый, не сердитесь больше; раздуйте огонь, а я расскажу вам еще одну историю. Глава II На следующее утро госпожа Потифар велела позвать Мадам и господина графа Фелипо де Сен-Флорантен де Ла Врийера; они втроем долго совещались и наконец решили, что леди Дебора будет отправлена в форт Сент-Маргерит1.
200 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Уходя от Деборы, Фараон, разозленный своей неудачей, забросал Мадам самыми яростными упреками за дурное поведение ее воспитанницы. — Государь, простите меня! — лепетала Мадам, целуя его колени. — Я была обманута, так же, как и вы. Эта лгунья обвела меня вокруг пальца. Лицемерка! Государь, этого больше не повторится. Вот дрянь, она мне за это заплатит!.. Сразу после того, как король уехал, она отправилась к Деборе и, хотя та лежала без сознания на полу, стала осыпать ее оскорблениями и грубо трясти, словно хотела привести в чувство. Голова девушки, бессильно запрокинутая, тяжело колотилась о паркет с таким же глухим стуком, как если бы ею пробивали стену. Тут вбежал и господин де Сервьер, всё еще снедаемый стыдом из-за провала своей недолгой осады. Он добавил к ругательствам Мадам поток казарменной брани и, подняв Дебору с пола, ударами палки вынудил ее стоять на ногах, невзирая на слабость. Затем, когда первый порыв ярости иссяк, они сорвали с девушки красивое платье и поволокли ее в подвал, служивший тюрьмой: слабый свет проникал туда лишь сквозь затянутую паутиной отдушину, а ложем служила подстилка из соломы и сена. Несколько дней Дебора томилась в этом подвале, никого не видя и не надеясь выйти оттуда — ей бросали пищу через окошко в двери, — но вот однажды утром, очень рано, ее разбудил шум шагов и голоса. Сквозь плохо пригнанные доски двери она разглядела довольно яркий свет, бросавший сверкающие пятна и полосы на черные стены ее узилища. Эти фантасмагорические языки пламени то вырастали, то убывали, мерцали в воздухе, поднимаясь до самого свода и ложась на него огненными полосами. Ее охватил ужас, она съежилась, зарылась лицом в солому и препоручила свою душу Господу, как если бы настал ее последний час. Дверь внезапно открылась, вошел господин де Сервьер с фонарем в руках, а следом — Мадам и несколько слуг; грубо пнув Дебору, он буркнул: — Вставайте, миледи, и следуйте за мной.
том и Книга четвертая. Глава вторая 201 Узнав голос кызляр-ага, Дебора попыталась встать на колени, но силы ей отказали, ноги заскользили по сырой земле, и она рухнула на пол. По команде господина де Сервьера двое слуг подняли ее и отнесли в карету, стоявшую у ворот сераля. Приоткрыв глаза, Дебора увидела двух вооруженных мужчин; они завели ей руки за спину и связали их. Дул ледяной ветер; полуодетая Дебора дрожала, словно овечка; она попросила одежду. Ей отвечали: — Согреетесь на солнце. Шторка задернулась, кнут щелкнул, как созревший стручок, лошади зазвенели колокольцами и взяли в галоп. Оказавшись посреди ночи в карете с двумя мужчинами, чьи физиономии — зловещие, подлые, отталкивающие, подозрительные — были как будто созданы для полицейских или каторжан, Дебора пришла в ужас и вся похолодела от страха. Не желая вступать в разговоры со своими стражниками, она ни о чем их не спрашивала и, даже когда они пытались с нею заговорить, притворялась, будто ничего не понимает, и отвечала только по-ирландски. Но все меры предосторожности оказались тщетны; эти люди, чьи сердца были столь же мерзкими, как их физиономии и служба, недолго церемонились с ней: вскоре последовали непристойные предложения и вольности, понемногу ставшие оскорбительными. Они силком усадили девушку между собой; и, подобно Сусанне между двумя старцами2, бедная Дебора вынуждена была сносить их гнусные разговоры, поцелуи и прикосновения. Больше недели продолжались мучения, оскорбления, холод, голод, отсутствие сна; Дебора пересекла Францию почти по всей ее длине и наконец прибыла в Антиб, àvTWtoXiç, ocvTtßio^, старинную марсельскую колонию, расположенную на краю Прованса у подножия приморских Альп, на прекрасном берегу Лигурийского моря3. Карета на большой скорости проехала город и остановилась у воды. По предъявлении приказа начальник порта тотчас же предоставил в распоряжение двух агентов полиции нескольких гребцов и лодку, в
202 Петрюс Б op ель. МАДАМ ПОТИФ АР которую Деборе приказали сесть. Когда она увидела, как удаляются берега Прованса, ее охватило страшное беспокойство: она терялась в догадках, пытаясь сообразить, что, в конце концов, ей уготовано. Поскольку в такой утлой лодчонке и без пропитания вряд ли можно было бы совершить достаточно долгое плавание, чтобы переправить ее в какую-нибудь другую страну, девушке, вполне естественно, пришла в голову мысль, что ее собираются утопить в открытом море. Смирившись, она спокойно ожидала этой минуты, взглядом окидывая свой безмерный саван; но, когда лодка переплыла пролив Жуан и добралась до мыса Круазетт4, Дебора сразу же осознала, что ей предстоит: прямо перед собой она увидела крепость, утопавшую в зелени и квадратом вырисовывавшуюся на фоне голубого неба. Лодка направлялась прямо туда; вскоре она доплыла до маленькой бухты у подножия укрепленного замка — того места, где держали на приколе свои суденышки ловцы кораллов. Здесь они причалили. Подъемный мост опустился, двое полицейских прошли к коменданту, и вскоре тюремщик отвел Дебору в застенок, заглотивший добычу, как голодная пасть. То была одиночная камера из голого камня. В одном углу стояла койка, на ней лежал мешок с соломой и шерстяное одеяло цвета охры, дырявое как решето. В другом углу скучились стол с кривыми ножками и два деревянных стула, напоминавшие короба с солью. Разломанная, ветхая мебель еле держалась, и при малейшем толчке из нее сыпалась желтая труха, похожая на пыльцу кукурузы. Слабый свет проникал в это жуткое помещение через очень высоко расположенное маленькое оконце с крепкой рамой и железными задвижками. Дебора подтащила к оконцу стол и взобралась на него посмотреть, что находится снаружи. Ее взор устремился в даль — величественную, но унылую; видно было только два неба, или два моря, поскольку небо было отражением моря, а море — отражением неба.
ТОМ II Книга четвертая. Глава третья 203 Глава III Когда на следующий день комендант замка посетил Дебору, та сидела, облокотившись о стол, и горько плакала. Он изящно поклонился и произнес: — Не предавайтесь отчаянию — здесь вы не будете страдать. — Если я плачу, — отвечала она, — то о своем злосчастном прошлом, а вовсе не о настоящем или будущем; пережитое мною непомерное горе сделало меня нечувствительной, я привыкла к несчастью, как привыкают к климату; оно более не властно над моей душой. — Я пришел, миледи, чтобы просить вас сообщать мне обо всём, в чем вы могли бы нуждаться. Не стесняйтесь просить; всё, что возможно, будет вам предоставлено. — Сударь, я ни в чем не нуждаюсь. — Но, голубушка, у вас ничего нет! — Ах! Это правда, сударь. Тогда комендант позволил себе усесться и, рассыпавшись в утешениях, сказал: — Не пугайтесь, миледи, того живого интереса, который я к вам проявляю: я люблю всех своих узников. Постарайтесь увидеть не тюремщика во мне, а доброго гостеприимного хозяина замка. Хотя семьей меня снабдил король, мои отцовские чувства от этого не ослабевают. Я очень надеюсь, миледи, что вы не отвергнете мои заботы и подарите мне доверие и привязанность, которые я изо всех своих сил постараюсь оправдать. На этом пустынном острове, здесь, в замке, без супруги и детей ничто не связывает меня с жизнью, кроме доброго расположения тех несчастных, которых мне поручено стеречь. Всё мое счастье в этом: распространять довольство вокруг себя. Я испытываю глубокую радость, видя, как меня любят люди, которые должны были бы меня ненавидеть. Это показывает, что нет такого положения в жизни, которое нельзя было бы облагородить, в которое нельзя было бы вложить чуточку святости. Король назначил меня тюремным надзирателем — так что же! С Божьей помощью я придал этой должности более достойный
204 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФАР характер, сделавшись патриархом1. Иногда, обуреваемый гордостью, я говорю себе: возможно, я всего лишь смиренное орудие Провидения, которое поместило меня сюда, чтобы хоть немного исправить то зло, что творится в мире. Вы сильно меня интересуете, миледи, — вы молоды и красивы... Не тревожьтесь, я могу вам это сказать, я, бедный старик, одной ногой стоящий в могиле. Вы женщина, и вы несчастны, и, помимо всего прочего, вы ирландка. Я высоко ценю, миледи, представителей вашей нации. Раньше я был близок к графу Томонду, ныне маршалу Франции, кавалеру Ордена Святого Духа2 и военному губернатору Лангедока3. При одной мысли о нем слезы умиления и восхищения выступают у меня на глазах. Я был осыпан его милостями! Благодарение Богу, Который прислал вас ко мне; возможно, помогая вам, я хоть частично воздам ему за те заботы, за то уважение и великодушие, какие он ко мне проявлял. Я льщу себя этой сладкой надеждой, не разрушайте же ее! Дебора очень любезно поблагодарила его и сказала, что, поскольку до сих пор люди выказывали себя перед нею не с самой лучшей стороны, она осталась полновластной хозяйкой своих чувств; таким образом, ему будет легко завладеть всей ее привязанностью, не деля ее ни с кем. — Если моя просьба не покажется вам чрезмерной, миледи, не соблаговолите ли вы ознакомить меня с причиной вашего заключения, которая никак не обозначена в приказе? Но если это хоть немного вас опечалит, я не буду настаивать. — Поскольку я столь же ревностно желаю заслужить ваше уважение, как и ваше сочувствие, позвольте мне, сударь, изложить факты с самого начала. Будет неправильно, если вы узнаете меня лишь наполовину. Я собираюсь раскрыть перед вами всё свое прошлое, ибо уверена, что это ничуть не уронит меня в ваших глазах. Дружба изощреннее любви, ее не дарят незнакомому, она не подразумевается сама собой. Перед лицом Господа, во имя ребенка, которого я ношу под сердцем, клянусь, что мои уста будут произносить одну лишь правду. Верьте мне, сударь. И она чистосердечно изложила ему историю своей жизни.
ТОМ II Книга четвертая. Глава третья 205 Во время ее рассказа оба то и дело прерывали его, проливая слезы, а закончив повествование, Дебора лишилась чувств. Когда же она пришла в себя, господин комендант рассыпался в самых искренних утешениях и вновь заверил ее в своем благорасположении. — Забудьте, что вы узница, — сказал он, — лично я не стану вам об этом напоминать. Вы можете жить здесь в тишине и покое, ни в чем не нуждаясь. Вы свободны здесь, так же свободны, как птицы небесные, прилепляющие свои гнезда на эти стены. Здесь, в дольнем мире, разве не все мы узники, где бы ни довелось нам жить? Тут ли, в другом ли месте — какая разница!.. Разве у того же орла нет своего гнезда? У медведя — берлоги?4 Во Франции десять миллионов свободных людей рождаются, живут и умирают под одной и той же крышей. И не тайные приказы о заключении делают их узниками, а семейные узы, бедность, наемная работа, хозяйство, лень, предубеждения. Вы нигде не найдете, миледи, более обширного и романтического поместья, более прелестного острова, более прекрасного моря под более чистым небом. — Сударь, я восхищена тонкостью вашего ума: похоже, вы скоро докажете, что человек не может быть свободным нигде, кроме как в застенке. Помнится, Хорее Уолпол писал одному своему другу столь же остроумно, как и вы, сударь, и не меньше вашего впадая в преувеличение: «Я давно придерживаюсь мнения, что, раз экстерны Бедлама столь многочисленны, быстрее и лучше было бы запереть там и тех немногих здравомыслящих людей, какие еще остались, которые вследствие таковой меры оказались бы в безопасности, нежели предоставлять полную свободу действий всем остальным»5. Но, скажите мне, если можете, на какой срок я осуждена оставаться свободной в этой тюрьме? — Мадам... навечно. — Навечно?.. Люди в своей жестокости доходят порой до смешного! Они осуждают будущее, словно оно им принадлежит. Навечно!.. Как будто невозможно удавиться собственной цепью или разбить голову о каменный пол. Навечно!.. Пока суд произносит этот приговор, обвиняемый, скользнув рукой за пазуху, может вонзить в сердце нож и испу-
206 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР стать последний вздох еще до того, как судья выговорит последний слог. Навечно!.. Только человек может быть глупцом и варваром одновременно, сразу и тем и другим! Господин комендант постарался успокоить Дебору, утешив ее сладкой надеждой, что со смертью Потафар она наверняка получит свободу. — То есть рабство, — улыбнулась она. — Вы совсем запутались, сударь; истина всегда найдет средство выбраться из колодца, и бесполезно прикрывать его крышкой. И господин комендант улыбнулся в ответ, нежно пожал ей руку и удалился. Глава IV Вскоре тюремщик предложил Деборе от имени господина коменданта корзинку со свежими, только что сорванными фигами и апельсинами; потом ей принесли матрас и белье, зеркало, полный письменный прибор, разные мелкие принадлежности женского туалета, духи из Грасса1 и несколько бонбоньерок с бергамотовыми конфетами. Так же, как Дебора, вы только что свели знакомство с комендантом Сент-Маргерит, и так же, как она, были, несомненно, тронуты его благородным, добродушным обхождением. Я мало что мог бы добавить, чтобы довести его портрет до совершенства: характер прямодушных людей говорит сам за себя. Я не возьму вас за руку, чтобы препроводить вас и вместе с вами спуститься в извилистые галереи его сердца; мы не станем отклоняться от нашей цели ради поиска его потаенных чувств. Господин де Коголен2 — так, кажется, звали этого офицера на королевской службе, — хотя и достиг уже лет примерно шестидесяти пята, был еще весьма бойким и крепким. В рыжем парике, обрамлявшем лицо землистого цвета, он на первый взгляд выглядел несколько странно. Большие черные глаза, полные огня, оживляли черты его грубого,
том и Книга четвертая. Глава четвертая 207 круглого, совершенно обыкновенного лица. Он почти всегда выказывал веселое и беззаботное расположение духа. Он обладал живым и острым умом, культурой, умел любезничать, как всякий поживший в свете, но порой, когда увлекался, бывал резковат, что присуще всем провансальцам. Он был по-настоящему добр и всячески заботился о том, чтобы облегчить участь несчастных, которых ему поручили стеречь. Он никогда не угрожал им своим жезлом, который комендант тюрьмы так легко может превратить в дубину. По мере возможности он устранял всё, что могло напомнить им о заточении, и предоставлял все возможности развлекаться, какие только позволяли это место и средства, которыми он располагал. Он давал им игры, газеты и книги; для прогулок в их распоряжении был его сад и весь форт, и частенько он вывозил их на рыбалку в открытое море до самого острова Азинары3. Поэтому все узники и жители форта были искренне к нему привязаны, дарили любовью и почитанием, которые в глазах людей посторонних могли выглядеть фанатическими. В юности он очень любил женщин — возможно, даже слишком любил — и именно в общении с ними приобрел любезность и изысканные манеры, его отличавшие. Взгляд его по-прежнему выражал нежность, в голосе звучали вкрадчивые нотки, движения были мягкими, ласкающими. Любовь в его душе сменило поклонение, и он благоговел перед дамами, как перед святыми и ангелами. Однако с тех пор как этот дамский угодник стал комендантом Сент-Маргерит, он, к великой своей печали, был полностью лишен женского общества. Он воспринимал эту потерю как Божью кару во искупление прошлых грехов — но, чтобы унять тоску, как мог, окружал себя всем, что могло доставить ему сладкие воспоминания и подпитать исповедуемый им культ. Его излюбленным чтением были Брантом, Бюсси-Рабютен и мадам де Се- винье... не говоря уж о Вольтере4, который вообще сделался для него хлебом насущным. Стены его покоев были украшены портретами женщин древности и Нового времени, прославившихся талантами или красотой. Посреди гостиной на подставке из черного мрамора с желтыми прожилками возвышался мраморный бюст Нинон де Ланкло, на кото¬
208 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФАР рый комендант ежедневно возлагал венок из свежих, собственноручно срезанных цветов. Но, едва появившись, Дебора похитила все его привязанности и поколебала основы его уединенного культа; время от времени комендант забывал о Нинон, и та по нескольку дней носила венок из увядших роз. Глава V Вскоре после первого своего визита господин де Коголен предложил Деборе, если ей любопытно узнать место и край, в котором она пребывает, совершить экскурсию по острову, и сам вызвался ее сопровождать, чтобы служить ей гидом и толкователем, или, как говорят в Риме, чичероне. Она охотно согласилась. Прежде всего, они поднялись на самую высокую площадку донжона. Дебора долго оглядывала окрестности, а потом сказала господину де Коголену: — Теперь, когда я увидела окружающую местность, можно ли узнать, где я нахожусь? — Миледи, это вовсе не тайна; если бы я мог подумать, что вы этого не знаете, я бы давно вам сказал, что мы на Сент-Маргерит — острове Святой Маргариты. Маленький остров к югу от нашего, отделенный от него лишь узким проливом, называется Сен-Онора1, или остров Святого Гонората; туда, если это вам угодно, я буду счастлив вас отвезти. Два островка, расположенные неподалеку, называются Ла-Форниг и Ла- Грениль; оба пустынны и необитаемы. Комендант с девушкой спустились во внутренний двор и подробно осмотрели крепость. Дебора не могла сдержать сильного волнения, когда попала в камеру, где некогда содержали Железную Маску2. В мирное время гарнизон цитадели состоял из нескольких сотен инвалидов3. Ступени лестницы, парапеты, террасы и берег были усеяны этими человеческими развалинами, которые грелись на солнышке.
том и Книга четвертая. Глава пятая 209 — Что делают здесь эти славные старики? — спросила Дебора. — Они, — отвечал господин комендант, — делают то же, что и все люди — ничего! И ждут того же, чего ждем мы все, — смерти! После этого господин де Коголен пригласил Дебору прогуляться в его саду, единственной возделанной части острова, потом усадил в тени вечнозеленого дуба, где, очищая гранат и отщипывая по зернышку, принялся рассказывать: — Этот остров раньше назывался Леринус, а Сен-Онора — Лерина. Откуда взялись эти названия? Не знаю, мадам, и этим незнанием дорожу, поскольку почитаю за честь быть ученым и, не зная ничего, знать столько же, сколько Страбон, Плиний, Буш и Морери. Заметьте, что благодаря странному непостоянству человеческой природы эти два острова сменили свой пол: Лерина стала Святым Гоноратом, а Леринус — Святой Маргаритой, девственницей и мученицей. Этот остров принадлежал монахам, которые жили в обители, расположенной на другом; но в тысяча шестьсот одиннадцатом году они, уж не знаю почему, уступили его своему аббату Клоду Лотарингскому, герцогу де Шеврёзу. В свое время кардинал де Ришельё приказал укрепить все берега Прованса, опасаясь вторжения испанцев, — что, впрочем, не помешало им завладеть островами и укрепить их настолько, насколько позволило их краткое здесь пребывание4. На этом самом острове, протяженностью едва ли две трети лье и шириной в четверть лье, они воздвигли пять фортов, руины которых мы можем видеть сегодня. На острове Сен-Онора, имеющем протяженность четверть лье и ширину приблизительно в шестьсот шагов, который был некогда «земным Раем по прелести и редкости цветов, виноградников и садов, как еще раньше — по святости»5, они превратили в форты и бастионы пять часовен — Святой Троицы, Святых Киприана и Юстины, Святого Михаила, Святого Спасителя и Святого Капразия, расположенные в разных частях острова. Они наполнили их изнутри землей, укрепили снаружи насыпью и поставили перед каждой по две пушки. К тому времени как исторические подробности, в которые углубился господин де Коголен и которые мало интересовали Дебору, иссякли,
210 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР они покинули сад и двинулись вдоль берега со стороны пролива Жуан, где вскоре показались развалины наименьшей из испанских построек, называемой Малый форт6. Уйдя вглубь острова, путники наткнулись на руины форта Монтерей7, где остановились на несколько минут. Затем, пройдя сквозь заросли сосняка, дикого жасмина, волчьего лыка, мастиковых деревьев, розмарина, крушины и через целые поля чабреца, ладанника, вереска и лаванды, которыми сплошь были покрыты пустоши, они повернули на запад, чтобы осмотреть башню Балигье и Арагонский форт8. — Но пятой, и самой значительной постройкой испанцев, — сказал тогда господин де Коголен, — был Форт-Реаль9, который французы завершили и усовершенствовали: это цитадель, в которой мы живем. Господину де Сен-Мару, который был здесь комендантом перед тем, как его назначили в Бастилию10, пришла в голову мысль устроить на острове тюрьму для государственных преступников, и ему было дано на это соизволение. Наша тюрьма — самая надежная во Франции. — Я никогда бы не подумала, что под столь прекрасным небом, — заметила Дебора, — существует столь угрюмое место. Не кажется ли вам, что здесь собрано всё, что есть самого горестного в мире? Плоская, пустынная, бесплодная и дикая земля; кладбищенские растения цвёта питающей их почвы; повсюду — обломки и руины, свидетельства кровавой ярости людей и безжалостного закона Времени; крепость и старые калеки; укрепленный замок, тюремщики, цепи, узники, стенания. Разве, в самом деле, это не остров скорби?.. Но эта скорбь радует меня, она отзывается на скорбь в моей душе. — Миледи, ваши речи вызывают у меня содрогание! — Здесь моему духу привольно... — Какая-нибудь долина любви подошла бы вам лучше, моя горлица. — О! Люди превратили горлицу в ночную хищную птицу.
ТОМ II Книга четвертая. Глава шестая 211 Глава VI Около старинного конного двора1 коменданта и его спутницу ожидал лодочник, который перевез их через Фриуль — пролив протяженностью около четверти лье, отделяющий Сент-Маргерит от острова Сен- Онора. На противоположном берегу к ним подошел одиноко прогуливавшийся бенедиктинский монах и галантно предложил Деборе руку, чтобы помочь ей выйти из лодки. После того как господин де Коголен приветствовал его и сообщил, что прибыл с иностранной дамой, чтобы посетить аббатство, святой отец вызвался их сопровождать. Сперва он отвел гостей в часовню Святого Капразия, расположенную на западной оконечности острова, затем в часовни Святого Спасителя, Святого Михаила и Святых Киприана и Юстины, разбросанные вдоль северного берега и смотрящиеся в воды Фриуля. Пройдя немного к востоку, они обнаружили часовню Святой Троицы. Дебору поразила столь явная разница между двумя соседними островами: полное запустение одного и цветущее состояние другого. Этот был почти оживленным, почти многолюдным. Из церкви в церковь переходили, совершая свои молитвы, паломники. На виноградниках, во фруктовых садах, на полях, лугах, в палисадниках трудились монахи и поденщики. Длинные ряды строевого леса высились над плоской поверхностью острова, монотонность которой разнообразили рощицы и заросли душистых кустов. Там попадались изысканные растения, и самые изысканные цветы пестрели среди зелени и радовали глаз. Чистый и благоуханный воздух ласкал обоняние. С каждым шагом Деборы, колыхавшим траву, в воздух, словно из курильницы, поднимались клубы ароматов. Эта незнакомая природа, которая внезапно открылась ее взорам, привыкшим к северной растительности, наполнила девушку удивлением и восхищением. Она переходила от дерева к дереву, от травки к травке, останавливалась, рассматривала, нюхала, срывала, пробовала на вкус и, подобно ребенку, спрашивала название каждого нового растения. — Эти кустики, стелющиеся по земле и вьющиеся по стенам, — каперсы, — отвечал бенедиктинец, радуясь возможности продемонстриро¬
212 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР вать свои познания. — Провансальцы называют их еще по-гречески, tapenos, от прилагательного tocttsivoç, которое означает «низкий», «смиренный» или «стелющийся». Вот мастиковое дерево, а вот терпентинное, оба дают смолу, и на mix прививают фисташковые деревья, принадлежащие к тому же роду. Здесь, на берегу моря, вы видите мирт, коим покрыто всё побережье Сен-Тропе2, и красивый кустарник «борода Юпитера» с серебристыми листьями. Это элеагнус, турецкий лох, который провансальцы называют мускатной ивой. А вот это кассия Сан-Доминго, столь же чувствительная к холоду, сколь ароматная: парфюмеры Грасса очень ценят ее и охотно используют в своих эссенциях. Вот дерево agnus castus, чье имя представляет собой плеоназм3, а в простонародье его еще глупее называют перечником. О! А это странное растение, возле которого вы вскрикнули от удивления, — это алоэ! «Aloe folio in oblongum aculeum abeunte»;4 его цветение очень интересно, но крайне редко; уверяют, будто оно случается лишь раз в сто лет, когда по необъяснимой причине стебель за очень короткое время вырастает до тридцати футов и выбрасывает несколько ветвей, оканчивающихся гроздьями цветов. Но что еще более удивительно — это звук, предшествующий рождению стебля, звук, совершенно подобный удару грома или артиллерийскому залпу5. Тут господин де Коголен разразился столь громким взрывом смеха, что миледи вздрогнула и на миг подумала, будто внезапно выстрелил стебель алоэ. — Ваш смех кощунственен, господин комендант, — заметил монах. — Разве есть что-нибудь невозможное для Господа? Разве не жалок человек, в своем бессилии желающий выставить границы всемогуществу Творца? — Затем с прежним спокойствием он продолжил свой перечень и разъяснения к нему. — Это, мадам, ирга, mespilus folio rotundiore fructu nigro*, которую не следует путать с mespilus folio rotundiore fructu rubro** и mespilus folio oblongo serrate;*** вот это падуб aculeata coc- мушмула с закругленными листьями черноплодная [лат). мушмулой с закругленными листьями красноплодной [лат). мушмулой с удлиненными зубчатыми листьями [лат).
ТОМ II Книга четвертая. Глава шестая 213 ciglandifera*, вид вечнозеленого дуба, с которого собирают червецов под названием кермес6 и изготовляют из них пурпурную краску; вот камфара, великолепное заживляющее средство, и сафлор7 египетский — из него делают притирания, коими женщины, помешанные на телесной красе, пачкают лица, сотворенные по образу и подобию Господа. Вот арабский жасмин, сумах, благовонник, кучина и каменное дерево. А здесь следует стать на колени, мадам, а не тянуть руку к этому священному кустарнику — это терновник, по-провансальски amavéou, а по-латыни paliurus8. Он выглядит и цветет, как жожоба, но, смотрите, его стебель утыкан двумя видами колючек. Он в изобилии растет в окрестностях Иерусалима, и во времена Страстей Господних из него изготовили святой терновый венец, который иудеи надели на чело нашему Спасителю. И, наконец, вот мелия азедарах, дерево из Сирии, сохранившее свое арабское название9. Именно в его плодах находят сероватые, твердые, гладкие, жесткие косточки, называемые слезами Иова: из них изготавливают красивые четки. Поглядите, как пышна его листва; гроздья цветов распространяют нежный аромат. Его выращивают во всех южных странах. Американцы называют его «гордостью Индии». Подойдя к монастырской башне, путники увидели собранные практически в одну группу часовню Богоматери, большую церковь Святого Гонората и часовню Святого Поркария10. Сделав перерыв в ботаническом экскурсе, бенедиктинец сказал Деборе: — С Вознесения до Пятидесятницы сюда приезжает множество богомольцев — они стремятся посетить эти семь часовен и получить полное отпущение грехов от самой Римской курии, такое же точно, какое можно получить в Риме, побывавши в семи церквах11. Затем он провел Дебору между часовней Богоматери и развалинами часовни Святого Петра12, чтобы показать выдолбленный в скале чудесный колодец, вода которого, очень чистая, была великолепна на остролистный красноплодный {лат).
214 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР вкус. В этом колодце, заявил провожатый, никогда не бывает больше трех ведер воды, и сколько бы из него ни черпали, там никогда не становится меньше. Тут господин комендант, усмехнувшись, решил немного подразнить монаха: — Хотя ваше чудо любопытно, — сказал он, — оно всё же не единственное в своем роде и явно напоминает историю с пятью монетами Вечного Жида13. Не ответив на колкость, дом14 Фиакр продолжал читать, вслух и весьма торжественно, старую-престарую надпись, выбитую на мраморной доске и помещенную на стене напротив колодца на очень большой высоте: — Isacidum ductor lymphas medicavit amaras, Et virga fontes extudit e silice. Aspice, ut hic rigido surgant e marmore rivi, Et salso dulcis gurgite vena fluat; Pulsat Honoratus rupem, laticesque redundant, Et sudis ad virgae Mosis adaequat opus*’15. Мадам, очевидно, не знает латыни?.. В этих стихах святой Гонорат сравнивается с Моисеем, потому что он извлек воду из скалы и сделал соленую воду пригодной для питья: «Lymphas medicavit amaras». Святой Гонорат также прогнал с этого острова ядовитых гадов, из-за которых он оставался пустынным...16 — Изгнать с острова ядовитых гадов, чтобы населить его монахами; черт побери! — вскричал господин де Коголен. — Но, ваше преподобие, это всё равно, что попасть из огня в полымя, от негров к чернокожим или от Харибды к Сцилле17. * Вожатый евреев сделал питьевыми горькие воды, | И посох его заставил бить из скалы источник. | Смотри, как здесь вода выходит из твердого мрамора | И послушно струится рукотворный поток; | Гонорат ударил в камень, и хлынули воды, | И палка его содеяла то же, что и посох Моисея [лат.).
ТОМ II Книга четвертая. Глава шестая 215 — ...и основал здесь наше аббатство, первое на всём Западе. Слава о его добродетели вскоре распространилась по всему христианскому миру и привлекла столько отшельников из самых отдаленных стран, что остров вскоре стал таким же населенным, как пустыни Фиваиды18. В те времена, когда аббатом был святой Аманд, здесь насчитывалось более трех тысяч отшельников. Святой Гонорат основал этот знаменитый монастырь, мадам, примерно в триста семьдесят пятом году. — Я прошу прощения, ваше преподобие, но Байе ясно доказал, что это было в триста девяносто первом году; Тиллемон — что это могло быть лишь в четыреста первом, а аббат Экспилли — что в четыреста десятом году. Но какая разница! У меня столько веры, мой преподобный дом, что она вместит и все эти четыре даты, и, будьте уверены, ее останется еще довольно для других надобностей. Да, кстати: я только что припомнил, что Буш утверждал где-то, будто святой Гонорат родился в четыреста двадцать пятом году19. Следовательно, его вера была такова, что он основал ваш монастырь приблизительно за пятьдесят лет до своего рождения; это мнение кажется мне наиболее разумным, и я спешу его разделить. — Господин комендант, я с большой печалью вижу, — прочувствованно молвил дом Фиакр, — что вы поражены философической проказой. Вы поначитались Вольтера и прямо-таки источаете «Энциклопедию»20. Поверьте мне, держйтесь обеими руками за здравый смысл, ибо дух Франции погряз в излишествах. Если не ради меня, то хотя бы ради мадам — умолкните! Сохрани вас Господь от того, чтобы стать наставником в злословии21. Покинув церковь Святой Троицы, они направились к высокой массивной башне, построенной на голой скале из камней, ограненных в форме бриллиантов; дверь ее выходила на север. — Так это и есть ваше аббатство? — спросила Дебора дома Фиакра. — Честное слово, я бы никогда не догадалась — в этой башне нет ничего характерно церковного. — Никто и не пытался придать церковный характер этому чуду христианства. Башню начали строить в десятом веке, она служила мо¬
216 Петрюс Б op ель. МАДАМ ПОТИФАР нахам одновременно жильем и укрытием от сарацин и пиратов, совершавших набеги по всему побережью. Это было в правление Раймонда Беренгария Первого, графа Прованского;22 но полностью постройку завершили только после буллы Папы Гонория Второго, который призвал всех христиан или провести на острове три месяца, защищая монахов Леринских островов от нападений иноверцев, или пожертвовать какую- то сумму на строительство банши, за что обещал даровать полное отпущение грехов, какое его предшественники даровали крестоносцам. Этой буллой, кроме того, предписывалось всем, кто захватил церкви или принадлежавшее монастырям имущество, немедля вернуть его. — Хотя я вовсе не желаю философствовать, позвольте вам сказать, мой преподобный дом, что булла, предоставляющая такие привилегии, весьма сомнительна и не может принадлежать Гонорию Второму, коему она приписывается, поскольку Папа, который, как считается, ее издал, упоминает Папу Евгения как своего предшественника, а нет ни одного Папы Гонория, который наследовал бы Папе Евгению23. Во- вторых, вы должны были бы сказать мадам, что те, кому надлежало вернуть захваченные церкви и похищенное у монастыря имущество, были не кем иными, как епископами. Пока наши бравые монахи вовсю строили цитадель, чтобы уберечь свое добро от грабителей сарацин, его воровали у них епископы! Что же касается наказа всем христианам прожить три месяца на острове площадью меньше одного лье, — согласитесь, ваше преподобие, это была неудачная шутка. Так за разговорами они прошли через одни ворота, потом через другие, поднялись на несколько ступеней и оказались на площадке, откуда подъемный мост вел к порталу башни. Там перед ними предстала узкая темная лестница. Едва Дебора поставила ногу на первую ступеньку, как послышался рев; она отпрянула. Увидев, как сверху ей навстречу сползает огромное чудовище, она бросилась бежать. Чтобы успокоить девушку, дом Фиакр взял ее под руку и подвел к животному, которое ее напугало. — Не бойтесь, — сказал он, — это один из моих добрых друзей, тюлень: вот уже несколько лет он живет с нами в монастыре, как видите,
ТОМ II Книга четвертая. Глава шестая 217 не боится людей и не причиняет им никакого вреда. Погладьте его, мадам, он очень чувствителен к ласке. Мы нашли его здесь, у моря. На берегах этих островов можно повсюду увидеть, как они дремлют на солнышке. Посетив несколько келий, огромную трапезную, казарму гарнизона, платформу, на которой стояли пушки, и находящуюся за вторым спальным помещением библиотеку, знаменитую множеством ценных манускриптов и печатных изданий, они вошли в посвященную Святому Кресту церковь башни, где покоились мощи многих святых. Дом Фиакр сперва подвел гостей к большой, великолепно украшенной раке святого Гонората, инкрустированной камнями и покрытой замечательной резьбой; потом он показал им три серебряные лилии, куда были вделаны кости святого Петра, святого Павла, святого Иакова Старшего, святого Иакова Младшего и почти всех апостолов; шип с венца Иисуса, кусочек Истинного Креста и множество других бесценных реликвий; и, наконец, позолоченный ларь, содержавший костные останки пятисот монахов, убитых сарацинами начиная со времен аббатства святого Поркария, и другой ларь, с останками тридцати монахов, принявших мученичество вместе со святым Эпольфом. — Ваше преподобие, из страха липший раз вас задеть, я не позволял себе перебивать вас, — сказал тогда господин де Коголен, — но теперь прошу позволить мне сделать несколько замечаний. Говоря о святом Эпольфе, вам следовало добавить, что мученическая смерть его, как и смерть его товарищей, не была делом рук сарацин, вопреки тому, что могла бы подумать мадам. Не клевещите на этих бедных сарацин, на них и так взвалили достаточно. Вы должны были бы сказать ей, что монахи Леринских островов избрали аббатом Эгюльфа, монаха из Флёри24, а тот, вознамерившись упорядочить царившую в монастыре вольницу, предложил ввести устав святого Бенедикта25, чье тело он привез во Францию; что благочестивый аббат не встретил среди монахов послушания, наоборот — они дошли до таких крайностей, против которых возмутился бы и самый жестокий сарацин; что они обратили свою ярость даже против самого монастыря и разгромили его, посрамив ван¬
218 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР далов; что они схватили Эпольфа и нескольких сочувствующих ему монахов, отрезали им языки, выкололи глаза и, продержав два года на острове Капрерии26, в шестьсот семьдесят пятом году изрубили их на куски на другом пустынном острове. Ваше преподобие, вы не можете отрицать этот факт. К тому же он не единственный, и этот Paradisus terrestris*, эта quies piorum**, это solamen dulce***, этот sinus tranquillissimus4*, как вы его только что называли вслед за домом Венсаном Барра- лем27, часто бывал ужасным притоном. Это всего лишь, ваше преподобие, исторические заметки, сделанные в простоте душевной; не обижайтесь, прошу вас, и не вините в них ни Вольтера, ни «Энциклопедию», ни бедных сарацин! — Если существуют люди, сударь, настолько забытые Господом, что они творят зло, то существуют и другие, которые только тем и заняты, что стараются выставить это зло напоказ, спрятать здоровые члены и указать на язвы; всю жизнь свою, весь свой ум употребляют они на поиски того, что может покрыть человечество стыдом, и выкапывают гниль, на которую, чтобы убрать ее с глаз долой, наоборот, должны были бы нагромоздить целую гору. Который из двух более виновен перед Богом: тот, кто сотворит зло в порыве страсти, или тот, кто с наслаждением разоблачит его в холодном безразличии лишенной порывов души и порочного сердца? Предоставляю вам судить об этом. Я не о вас говорю, господин комендант; вы добрый, благородный, добродетельный человек, коего я люблю и уважаю; вы не принадлежите к числу первых, но находитесь под влиянием вторых — и это меня глубоко огорчает. Разве не горько видеть, как даже самые справедливые и благородные люди не могут уберечься от заразы — и что нескольких стихов хватило, чтобы развратить и растлить всю Францию, подобно тому, как несколько червей портят самый прекрасный плод?!28 * земной Рай [лат]. ** умиротворенная тишина [лат.). *** сладостное утешение [лат.]. 4* спокойнейший берег [лат).
ТОМ II Книга четвертая. Глава шестая 219 Немного помолчав, дом Фиакр повернулся к Деборе и, указывая на главный алтарь, произнес: — Мадам, здесь покоятся мощи святого Венанция, брата святого Го- нората, и святого Винцента Леринского, столь знаменитого своим учением и своей добродетелью. Вот также очень красивый реликварий, содержащий мощи святого Патрика, апостола Ирландии. Усердное стремление к достижению совершенства в монашеской жизни, которую он принял, привело святого в Леринский монастырь:29 он прожил здесь девять лет. Дом Фиакр не закончил: Дебора внезапно побледнела и зашаталась, рухнула на колени и распростерлась на полу церкви. Обморок был долгим. Ее перенесли в одну из садовых беседок. Когда она открыла глаза, господин комендант пытался смочить ей губы соком апельсина, а бенедиктинец стоял рядом на коленях, вытянув перед собой скрещенные руки. Щеки Деборы вспыхнули от стыда и смущения, у нее вырвался тихий вскрик, а пальцы сжали расшнурованный корсет. Но первыми ее словами были слова благодарности за проявленную заботу. — Не тревожьтесь, мои добрые господа, — добавила она, — это всего лишь сильное волнение. Вид мощей святого Патрика внезапно пробудил в моей душе горькие воспоминания о родине и любви, и эти воспоминания сокрушили меня и прервали дыхание... Я ирландка, ваше преподобие, а моего супруга, убитого несколько месяцев назад, звали Патриком... О мой бедный Патрик!.. Держите, святой отец! Вот, это его портрет в медальоне на цепочке. Ведь правда, он был красив? Ну, так его чистота, его праведность превосходили его красоту. Жестокие, они убили его, а меня оставили жить!.. — Дочь моя, склонитесь перед велениями Господа; откуда вы знаете, зачем Он отнял у вас супруга в самом начале жизни? Откуда вы знаете, какую судьбу Он вам уготовал?.. Вам известны беды, коснувшиеся вас, но известны ли те, от которых Он вас уберег и еще убережет?
220 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Теперь я чувствую себя лучше, ваше преподобие, гораздо лучше; я могу встать и идти, продолжим наше паломничество. Господин де Коголен, поддерживая Дебору, повел ее к бухте Святого Колумбана30, к пещере, у входа в которую всё время бьются волны. Был час прилива, и они смогли туда проникнуть, лишь промочив ноги до колен. — Именно здесь, — торжественно произнес дом Фиакр, — в этом диком месте скрывались святой Элевтерий и святой Колумбан31, когда сарацины зарезали пятьсот монахов, чьи мощи мы только что видели. Но, узрев, как души святых праведников возносятся на небеса в виде сияющих звезд, святой Колумбан вышел из этого вертепа и отдал себя в руки неверных, чтобы приобщиться к мученичеству своих братьев. При этих словах господин комендант разразился смехом и, как истый вольнодумец, смерил нашего серьезного мистагога32 насмешливым взглядом: — Ах! Разрази меня Бог! Ваше преподобие! — вскричал он. — Вы морочите нам голову!.. О, всё это чепуха, такого быть не могло! В самом деле, если эта резня происходила ночью, то всем на свете фейерверкам с их снопами искр и букетами огней далеко до такого прекрасного зрелища, как эти пятьсот душ и еще одна, взмывающие в небо ракетами, на манер огненных звезд. Клянусь, мне было бы любопытно взглянуть на подобный фейерверк из душ и особенно интересно — узнать, требуется ли для того, чтобы они вот так взлетали, ивовый прутик, которым поджигают петарды. Выйдя из пещеры, оскверненной насмешками господина коменданта, к юго-восточной оконечности острова, путники сели в лодку, чтобы переплыть узкий пролив, отделяющий остров Сен-Онора от островка, называемого Сен-Ферреоль. Когда аббатом был святой Аманд, на остров съехалось три тысячи отшельников; все они не могли поместиться на Лерине, и часть этих святых мужей отправилась заселять Лери- нус, Святую Маргариту, числящую среди своих самых знаменитых анахоретов святого Евхерия Лионского;33 а часть — осваивать другие, расположенные по соседству маленькие острова — Ла-Форниг, Ла-Грениль
ТОМ II Книга четвертая. Глава седьмая 221 и островок, обязанный своим названием святому Ферреолю, чья келья, в которую едва мог поместиться человек, сохранилась и поныне. Совершив довольно длительную остановку на этом диком скалистом островке, который издали казался плывущим по воде увядшим листом и с которого взгляд свободно и с головокружительной быстротой скользил по поверхности моря, достигая самого Генуэзского залива34, они вернулись в пролив Фриуль к ожидавшей их лодке. Дебора обратилась к дому Фиакру с искренними словами благодарности, а затем опустилась на колени и попросила его благословения. — Благословляю вас, — произнес он, — именем Того, Кто является прибежищем для скорбящих; благословляю перед лицом трех бесконечностей, — слабого подобия бесконечности Господа, — земли, океана и неба. Дочь моя, не позволяйте горю терзать вас; нельзя, чтобы отчаяние запятнало христианскую душу; отчаяние — великое святотатство, грех перед Господом. Молитесь, и Он не оставит вас. Что для Всемогущего цепи и засовы?.. Тот, Кто вытащил Даниила из рва со львами35, знает, как вытащить рабу Свою — ancilla sua — из рва с человеками. Глава VII Два-три раза в неделю господин комендант собирал у себя в салоне всех заключенных и устраивал для них нечто вроде вечеров, на которых велись беседы и играли в бассет и ломбер1. Дебора приходила туда редко, она появлялась, только когда не была расположена грустить. Истинное горе не терпит развлечений: оно замыкается в себе, остается лицом к лицу с самим собой и находит в этом удовольствие, подобно женщине перед зеркалом, повторяющим ее образ; всё прочее, кроме этого образа, кажется уродливым, искаженным и отвратительным. Печаль, как говорят, подобна тем линзам, которые, благодаря странной игре света в них, переворачивают, скрючивают или удлиняют самые красивые формы и превращают восхитительную статую в гротескную фигуру. Но что, если, напротив, это как раз и есть стекло, просветля¬
222 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР ющее глаз, которое открывает нам таким, как оно есть, всё то, что образование, предубеждения, иллюзии, волнение страстей и гордость представляют в ложном свете? Печаль можно было бы сравнить с весами Правосудия, если бы весы Правосудия взвешивали точно. В крепости в то время содержалось всего восемь—десять человек. Среди них были два старика, в полном здравии и рассудке, которых их дети, имевшие вес при дворе, признали недееспособными и заперли как сумасшедших, чтобы завладеть их имуществом и тратить его до вступления в права наследства. Хотя Дебора мало нуждалась в каких-либо материальных благах, она была мрачнее и подавленнее, чем когда-либо. Ее преследовали странные желания, она грезила о каких-то неведомых, далеких краях, а поскольку была узницей, то говорила себе: «Это свободы мне не хватает». Но такое смутное желание человек носит с собой во все времена и повсюду: на свободе или в заточении, в горе или в радости его душу всегда смущают неизъяснимые порывы к бесконечному и неведомому. Может, это колеблется пламя, горящее в нашем светильнике из глины2, когда пытается подняться наверх, к тому горнилу, откуда было взято? Может, это смутные воспоминания о лучшей жизни, оставшейся в прошлом, или предчувствие лучшей жизни, ожидающей в будущем?.. Тот, кто первым сравнил жизнь с путешествием, а человека — со странником, бросил во тьму один из тех ярких лучей, какие редко порождает человеческий гений: подобно молнии, они расстилают среди сумрака сверкающую пелену. В самом деле, разве человек — не путник, вечно куда-то стремящийся?.. Но куда стремится он?.. Уж точно не к могиле, где ждет небытие. Одиночество, в котором пребывала Дебора, обострило ее чувствительность и усугубило те черные мысли, которые часто посещают женщин во время беременности. Дух ее не освободился от воспоминаний о пережитых страданиях, и сердце было полно раскаяния и сожалений. Она винила себя в смерти матери и в смерти Патрика. Ей казалось, что тени их, неупокоенные, блуждают вокруг и прикасаются к ней. В скрипе расшатавшегося дверного засова, в завывании ветра, в скрежете се¬
ТОМ II Книга четвертая. Глава седьмая 223 ноедов и медяниц3, которые грызли и сверлили своими буравчиками старую мебель, ей слышались их шаги или жалобы и стоны. Господин де Коголен время от времени приходил к ней скоротать досуг, но его разговоры были столь легкомысленны, что Дебора находила в них мало очарования и не получала от них никакой поддержки. Дом Фиакр также навещал ее довольно часто; но поскольку он безжалостно пичкал ее догмами и доктринами, то был скорее назойлив, нежели приятен, и играл скорее роль преследователя, чем святого параклета4. Что касается других заключенных, то она избегала их, насколько возможно. Глядя на многих из этих жертв, которые, подобно ей, прошли в ворота крепости молодыми, но успели поседеть под ее сводами, она впадала в глубокую печаль, предвидя собственную участь, против которой восставали все силы ее души. Она редко поддерживала разговор, ее ответы были краткими, а порой даже бессмысленными. Самым большим удовольствием для нее было в одиночестве прогуливаться в саду коменданта, причем в самой сумрачной его части. Через четыре месяца после того как Дебору привезли на остров Сент-Маргерит, она родила мальчика. Радость ее была велика, она назвала сына Вёндженс — «Мщение»5. Это имя вызвало трепет у господина де Коголена, а дом Фиакр употребил весь свой ораторский дар, чтобы убедить ее отказаться от такого нечестивого прозвища и заменить его на взятое из святцев имя какого-нибудь святого апостола. Но Дебора осталась непреклонной. Рождение сына вернуло ей всю прежнюю энергию и мужество. В материнских заботах и трудах она находила забвение своим горестям. Для нее было великим утешением стать матерью и видеть, как вновь оживает Патрик, образ которого уже воплощало собою это дитя; опекать создание еще более слабое, чем она сама; иметь на руках жизнь, зависящую от ее жизни; думать о том, как воспитать это существо. Будущее, казавшееся ей пустым, мрачным и бесцельным, вдруг наполнилось смыслом. Теперь у нее появилось дело, долгое и сладостное, труды, обязанности, общество; все нежные чувства были востребованы, вся жизнь заполнена. Ей казалось, что она еще могла бы испы¬
224 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФАР тать подлинное счастье, лелея эту ожившую память, но для начала надо вырваться из застенка, где она осуждена томиться и умереть; надо вернуть себе свободу. Именно эта мысль уже давно ее занимала. Наконец она решила, что пришло время действовать, и написала своему опекуну, сэру Джону Чатсуорту, дублинскому адвокату, следующее письмо: Мой дорогой и благородный друг! Я нуждаюсь в Вас, Вы — мое единственное прибежище; если Вы не откликнетесь, то не откликнется никто. Пусть Вам доставит удовольствие воспоминание о бедной Дебби, Вашей девочке, как Вы называли ее и какой Вы ее любили; ее маленькие ручки столько раз обнимали Вас за шею, и Вы столько раз качали ее в подоле своей широкой черной мантии. Вы знали меня с колыбели, Вы берегли меня с самого детства; берегите меня и впредь, уберегите хотя бы еще один раз, прошу Вас во имя моей бедной матушки, прошу Вас во имя ее отца, моего деда, который был так дружен с Вами. Он передал меня под Ваше покровительство, назначил Вас моим опекуном, доверил Вам мою безопасность и мое имущество, — так спасите же меня! В Ваших руках мое состояние и моя жизнь. Когда я покидала Ирландию около десяти месяцев назад, я оставила для Вас записки, где изложила всё, что произошло в моей семье, и объяснила, что заставило меня уехать с родины; записки эти были печальными, душераздирающими; Ваше доброе сердце было, несомненно, ими потрясено; я прошу у Вас прощения за боль, которую Вам причинила. Я верила, что отъезд положит конец моим страданиям и дарует мне счастье, которого так жаждала моя душа, поскольку ей было, с кем его разделить. Я верила, что обрету во Франции свободу и найду гостеприимство!.. Увы! Никто еще не был так разочарован, как я! Лучше бы я отправилась в пустыню Барка!..6 Здесь Вы найдете новые записки, точные и правдивые, обо всём, что со
том и Книга четвертая. Глава седьмая 225 мной произошло после бегства на континент. Первые были душераздирающими, эти — ужасны! Если Ваше доброе сердце отвращается от мрачных картин, если несправедливость доставляет Вам боль, возьмите их, разорвите и бросьте в огонь... Вам достаточно знать, что сейчас я заключена в государственную тюрьму, откуда смогу выбраться только на плечах могильщиков. Но если Вы меня выручите, если придете на помощь, этого не случится. Я долго обдумывала планы побега, вот самый надежный и простой, на нем я и остановилась. Он, вероятно, будет стоить больших денег; что ж, пусть это Вас не волнует: благодарение Господу, я достаточно богата, а три дня назад стала совершеннолетней. (Далее приводился план побега, очень смелый и невероятно подробный.) Хотя все эти указания могут показаться Вам излишними, ни единым из них нельзя пренебречь, от этого зависит судьба всего предприятия. Я беру на себя все расходы по вооружению, найму экипажа и путешествию. Если Вы найдете подходящего человека, который вдруг запросит больше двадцати тысяч ливров, — дайте больше без колебаний. Я готова, если понадобится, пожертвовать всем моим состоянием, лишь бы вырваться из места, в котором нахожусь. Чтобы выкупить жизнь, даже самую несчастливую, не существует слишком дорогой цены. Всё это доставит Вам множество хлопот и тягот, мой добрый опекун, но, поверьте, я сумею оценить безмерность услуги, которую Вы мне окажете и за которую я никогда не смогу Вас в достаточной мере отблагодарить. Признательность моя пребудет неизменной, и, если к этому добавить привязанность, уже живущую в моем сердце, я буду любить Вас более чем кого бы то ни было, чего Вы достойны, как никто другой.
226 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Закончив письмо, Дебора поспешила отнести его господину де Ко- голену, с которым давно уже нарочно обсуждала свои планы написать опекуну и попросить у него отчета о состоянии, завещанном ей дедом: планы эти комендант одобрял и поддерживал всем сердцем. И она подала ему письмо в открытом виде, прося, чтобы он соблаговолил его прочесть, будучи заранее уверена в том, что он откажется, — из галантности, деликатности, а прежде всего потому, что по-английски едва знает несколько слов. — Запечатайте ваше письмо, моя милая, я отвечу вам доверием на доверие, — сказал он, целуя ей руки, — запечатайте его и сейчас же отдайте мне: один из моих людей как раз собирается в Антиб, ему я и поручу его отправить. Дебора поблагодарила коменданта вежливо, но крайне сдержанно, боясь выдать всю ту радость, какую она испытала от этого первого успеха.
КНИГА ПЯТАЯ Where is my Lord? Where is my Romeo? Shakespeare Глава VIII — Эй, часовой! — Кто идет? — Именем короля, опустить мост! Последовало длительное молчание. В замке пробило одиннадцать часов вечера. Стояла непроглядная тьма. — Кто идет? — вновь закричали в отдалении. — Именем короля! Жан Бюо! — А, это вы, господин Бюо! Я ваш покорнейший слуга. Вы, верно, притащили какую-нибудь дичь? Все наши клетки для цыплят переполнены; на какой же крюк мне ее подвесить? Заскрипели цепи большого подъемного моста, он медленно опустился, по нему проехала карета; оттуда вышли два человека: один со шпагой на боку, другой в кандалах, скованный по рукам и ногам; проследовали за дежурным начальником стражи и тюремщиком из Донжона. Группа дошла до чрезвычайно высокой крепостной стены, в которой имелся один-единственный вход,
228 Петрюс Б op ель. МАДАМ ПОТИФ АР охраняемый двумя часовыми; три массивные двери, расположенные одна за другой в более чем шестнадцатифутовой толще этой стены1, открылись, впустив четверых вновь пришедших, и закрылись за ними. Железная лампа, поистине кладбищенская, мертвенным сияньем освещала их путь; шаги раздавались под сводами, сливаясь со скрипом дверей и решеток, вращавшихся на чудовищных петлях. Повсюду, куда проникал взгляд, можно было различить в полумгле только ужасающего вида запоры, засовы, задвижки, висячие замкй и железные брусья. Стражники и заключенный поднялись по винтовой лестнице, кривой, узкой, крутой, и продолжили путь, совершая бесчисленные повороты, через каждый ту аз2 преодолевая двери с крепкими запорами; наконец на втором этаже перед ними распахнулась очередная дверь, двустворчатая, и они вошли в просторную залу со сводчатым потолком и единственной колонной по центру. Здесь закованный в цепи молодой человек поднял склоненную, будто у ведомой на заклание жертвы, голову и прочел над дверью: «CAR- CER TORMENTORUM»* («Зал для допросов»), — и заметил, что на стенах и на арках сводов плотными рядами висят орудия пыток, причудливые и незнакомые. Повсюду стояли каменные скамьи. В них по периметру были вделаны кольца, к которым во время допросов привязывали руки и ноги несчастных, распростертых на ложе мучений. Тут и там виднелись также грубо сколоченные топчаны: к ним приковывали жертв, когда от невыносимой боли те впадали в бесчувствие и готовы уже были испустить дух; тогда им давали немного отдохнуть и прийти в себя, чтобы снова подвергнуть пыткам. Не замедлил явиться заместитель коменданта3, несший службу в Донжоне. Господин Жан Бюо вручил ему приказ министра Фелипо де Сен-Флорантен де Ла Врийера о заточении в крепость, и тот, мимолетно взглянув на своего нового гостя, велел тюремщикам, согласно обыкновению, обыскать его. А чтобы те проявили должное рвение, он при- Комната для допросов с пристрастием [вариант пер.: пыточная комната) [лат.).
ТОМ II Книга пятая. Глава восьмая 229 ступил к обыску самолично, показывал достойный пример: отвернул обшлага, обшарил карманы и кармашки; и, подобно хирургу, желающему прощупать грыжу, добрался пальцами до самых скрытых мест — о, стыд, мерзость!.. Узник в негодовании отвернулся и плюнул на стену. У него отобрали деньги, часы, украшения, бумажник, даже оборвали кружева... Кандалы сняли: запястья и щиколотки арестованного были натерты до ссадин и посинели; теперь, после сжатия, кровь поступала туда толчками: так виноградная лоза, если ее подвязать, начинает питать привои. Когда несчастного освободили от оков, господин Жан Бюо возгласил с комическим пафосом: — Господа, этот человек — опасный безумец, не спускайте с него глаз! А вы, комендант, — будьте столь добры, обнажите шпагу. При этом заявлении узник лишь усмехнулся, но усмешка его получилась горькой. Наконец с него сняли одежду, заменив ее лохмотьями, несомненно, впитавшими слезы и предсмертный пот какого-нибудь несчастного, который умер, прикованный к цепи4. Горькие слезы покатились из глаз бедного юноши, ноги подкосились — он упал на пыточную скамью. Воспользовавшись его обмороком, двое тюремщиков потащили узника из зала; спустившись по винтовой лестнице и миновав внизу примерно такое же логово, похоже, служившее кухней, они втолкнули его в ужасную камеру на первом этаже, где приковали к стене и уложили на некое подобие подстилки. Затем, словно узник был в состоянии слышать, господин заместитель коменданта высокомерным тоном прочитал ему короткое наставление: не производить ни малейшего шума, поскольку здесь, как он выразился, — дам молчания. И действительно, это был дом молчания, — но также дом голода и дом смерти. Вскоре несчастный начал приходить в себя; но по мере того, как к нему возвращались чувства, рыдания его усиливались. Чтобы попытаться понять, где он очутился, заключенный, приподнявшись на ложе, стал шарить руками вокруг себя и вглядываться в темноту. Внезапно
230 Петрюс Б op ель. МАДАМ ПОТИФ АР ему послышалось сдавленное дыхание, он напряг слух: да, так и есть! Несомненно, здесь кто-то дышит. Но человек ли то или дикий зверь? Узника охватил ужас, он наклонился, прислушался... На сей раз до него донесся легкий шорох и хруст вытягиваемых суставов. — Темень такая, что я сам себя не вижу. Здесь кто-нибудь есть? — произнес он наконец едва ли не шепотом. Никакого ответа. Только шорох и протяжный вздох. — Если здесь, рядом со мной, кто-нибудь есть — не бойтесь! Я всего- навсего жалкий узник. Ради бога, сжальтесь надо мной, ответьте! — Кто это говорит? Это вы, тюремщик?.. Кто явился в столь поздний час нарушить покой моего узилища? — Spiorad-naom!* Мне знаком этот голос!.. — Я проснулся или еще сплю?.. — мрачно пробормотал тот же голос. — Звук родной речи коснулся моего слуха!.. — Dia-an-mac!** Что за привидение встает предо мной и тревожит мне душу? Я схожу с ума! Это не он... Он же умер... Может быть, и я уже в могиле?.. Патрик, Патрик, брат мой, неужели это ты? Это ты, Мак-Федрик?.. — Фиц-Харрис!.. Ах!.. Несчастный, значит, и ты в застенке! — Патрик, Патрик, брат мой, ах! Я вновь обрел тебя!.. Счастье и ужас!.. Если можешь, подойди, дай мне обнять тебя, почувствовать, прижав к сердцу, что ты не призрак! Ибо мой смятенный разум не может поверить в то, что ты рядом, — ибо всё это кажется ему лишь горячечным бредом. И, бросившись в темноту так далеко, насколько позволили цепи, они столкнулись друг с другом и упали на колени, а руки их переплелись. Не разжимая тесных объятий, они и целовались, и обливали друг друга слезами. Наконец Фиц-Харрис воскликнул: Святой Дух! [ирл] Бог Сын! [ирл)
ТОМ II Книга пятая. Глава восьмая 231 — Патрик, я так горько оплакивал твою смерть!.. А теперь вновь обрел тебя... И вновь должен плакать над тобой!.. — Брат мой, — отвечал Патрик, — раз уж мы оба обречены на страдания, то благословим Небо, уготовившее нам одинаковую судьбу, сковавшее нас одним несчастьем, как сковывают одной цепью галерных рабов! Брат, наша встреча радостна даже под топором палача. Они вновь обнялись, зарыдали, и воцарилось долгое молчание. — Но, Харрис, ты ничего не говоришь о Деборе; разве ты не виделся с нею после моего исчезновения? Не знаешь, что с ней случилось? Прошу, говори же, не бойся умножить мои страдания; я предчувствую и ее несчастную судьбу, наверняка ее постигнет столь же страшная участь, как наша! Бедное дитя!.. — Перед тем как уехать из Франции, я хотел, брат мой, проститься с тобою перед долгой разлукой и напоследок просить у тебя прощения за всё зло, которое так подло тебе причинил. С этим намерением я пришел в гостиницу «Сен-Папуль», но Дебора открыла мне одна, потрясенная, растрепанная и, обвинив меня в таких вещах, одна мысль о которых повергает меня в дрожь, сказала, что ты убит, а я — повинен в твоей смерти! Когда же она отказалась от этих ужасных предположений, я, стремясь хоть как-то загладить свою вину перед тобой, предоставил себя всецело к ее услугам, но она меня оттолкнула и прокляла. О, это проклятие рухнуло на меня как свинцовая мантия!5 Оно волчицей преследует меня всюду, грызет и гложет меня, витает над всеми моими мыслями и отравляет их. В конце концов я оставил ее, ушел — и с тех пор больше не видел. — Я признателен тебе, Фиц-Харрис, за этот поступок, показывающий твое сердечное благородство, в котором я никогда не сомневался. Благодарю тебя за то, что искренне предложил Деборе помощь; меня огорчает, что она так сурово с тобой обошлась. Я знаю, она не склонна забывать обиды, она помнит зло... Но разве ты не застал ее в ужасный момент? Трудно простить кого-либо, когда раны еще открыты и в них вонзен нож. Не принимай близко к сердцу ее жестокие слова: проклятие, брошенное в гневе, бессильно. Если когда-нибудь нам
232 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР будет дано вернуться в жизнь или вновь увидеть Дебору — будь спокоен, я сумею воззвать к ее лучшим чувствам. Что же до моих чувств к тебе — поверь, они неизменны. Позабудем навеки то, что было меж нами плохого; станем вспоминать только дни, когда мы любили друг друга, останемся друзьями детства, юности, товарищами по несчастью и земляками. Брат, сохраним нашу дружбу — мы оба нуждаемся в ней! — Брат, между нами не может быть дружбы; моя не делает тебе чести, а я твоей недостоин; я только желаю вернуть твое уважение и прошу у тебя лишь прощенья и милости. И они снова обнялись и заплакали, и вновь воцарилось долгое молчание. — Патрик, а где мы? Небо было таким черным, что я не смог понять, куда попал. — Мы в Донжоне Венсеннского замка6. — А что это за глухие размеренные звуки? — Тише! Это дозор проходит под нашими окнами. Он проходит так каждые полчаса, а утром и вечером обходит вокруг рвов. — Но, Патрик, объясни мне, пожалуйста, так как я до сих пор не могу взять в толк, почему вдруг тебя сочли убитым? — В тот день, когда меня выгнали из роты, я, приняв решение уехать из Франции по причинам, которые тебе известны, и по иным, о которых я расскажу позже, вечером вышел на улицу, чтобы отправиться в почтовую контору, и тут на меня нападают «именем короля» четверо вооруженных людей. Я отпрыгиваю назад, выхватываю шпагу, решив не сдаваться; зову на помощь, наношу удары направо и налево. Отворяется окно, и Дебора, узнав мой голос, зовет меня и кричит: «Держись; бей, бей! Я лечу к тебе, я спускаюсь!..» Но тут один из этих четырех молодчиков обходит меня сзади и вонзает шпагу мне в бок; я падаю, они тотчас меня подхватывают и бросают в карету, ожидающую в нескольких шагах... И вот уже две недели, как я сижу в этом застенке. Я хотел написать Деборе, сообщить о том, что со мною сталось, но мне безжалостно отказали в бумаге и чернилах, как отказывают во всём,
ТОМ II Книга пятая. Глава восьмая 233 кроме чашки воды и краюхи хлеба. Но теперь ты, Фиц-Харрис, объясни, какой злой рок привел тебя ко мне в этот Донжон? — Прошло три дня, как я уехал из Парижа и находился в Кале7, на постоялом дворе, ожидая отплытия пакетбота, как вдруг какой-то румяный и пухленький, словно амур, человечек вошел в мою комнату и спросил господина Фиц-Харриса. Находясь в шутливом расположении духа и не ожидая от этого визита ничего хорошего, я ответил вопросом на вопрос, уточнив: «Вы желаете говорить с ним лично?» — «Именно, сударь». — «Тогда обратитесь к нему». — «Это я и делаю, сударь, — отвечал тот. — Меня зовут Жан Бюо...» — «Сударь, рад познакомиться». — «Я агент полиции». — «Сударь, примите мои поздравления». — «Господин Фиц-Харрис, вы арестованы именем короля, Закона и Правосудия...» — «Скажите лучше: именем той, что спит с королем, Законом и Правосудием...» Когда он шагнул вперед, чтоб меня схватить, я сграбастал его и сунул в пустой сундук, который приметил в углу комнаты. Но когда я уже захлопывал крышку, он свистнул, и тут же в комнату ввалились трое его подручных, освободили своего предводителя, а меня связали, чтобы препроводить в тюрьму. Они протащили меня через город, и на протяжении всего пути я слышал крики и оскорбления толпы. Люди торжествуют, видя гибель себе подобного. Порой, за неимением лучшего, они устраивают овации и триумфы своим мимолетным кумирам, но более всего им любо смотреть, как человека волокут на виселицу. Неделю я просидел в застенке, куда посадил меня тот полицейский. Тюремщик шепнул мне по секрету, что господин Жан Бюо, слоняясь по городу, соблазнил какую-то даму и в порыве сладострастия позабыл обо мне, а равно и о собственной чести. Наконец, вырвавшись из объятий своей Агнессы Сорель, господин Жан Бюо вернулся, сковал меня по рукам и ногам, и я оказался в карете. Памятуя о приключении с сундуком и не чувствуя себя рядом со мной в безопасности, он пропустил цепь у меня под коленями и обмотал ее вокруг шеи, отчего я согнулся пополам, и не соглашался расковать мне руки на протяжении всего путешествия, предпочитая кормить меня с ладони, как птичку8. Ты, веро¬
234 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР ятно, спал, брат мой, когда меня втащили в камеру? Мой-то рассудок настолько помутился, что я даже не помню, как очутился здесь. Занималась заря. При слабом свете, начавшем понемногу проникать сквозь узкую бойницу, Фиц-Харрис наконец смог осмотреть узилище, в которое он попал. Осмотр был недолгим; кроме грязного пола и четырех липких стен, покрытых жирной и черной копотью, на которой выделялись блестящие следы проползавших улиток, и затянутых пыльной паутиной, похожей на крылья летучих мышей, он не обнаружил ничего, кроме подобия койки, на которой лежал Патрик, — она была выдолблена в камне, вроде сточного желоба, а в изножье или в изголовье этой койки, или желоба, виднелась дыра отхожего места, откуда нестерпимо воняло: только дотуда и позволяли узникам этого смрадного склепа дотянуться их цепи. Скорби и ужасу каземата немало способствовали доносившиеся снаружи монотонные голоса стражников, которые по приказу, предписывавшему, чтобы прохожие не поднимали глаз на Донжон, с самой зари неустанно твердили: «Идите своей дорогой!» Невзирая на неоднократные просьбы, Патрик так и не добился, чтобы" врач осмотрел его рану, до сих пор не перевязанную, — она причиняла ему ужасные страдания. Он попросил Фиц-Харриса взглянуть на нее. Сабля вошла глубоко в бок, оставив длинный разрез. Рана была открытая, воспаленная, гноящаяся. Фиц-Харрис слегка обмыл ее при помощи пучка соломы, смоченного водой, и разорвал свое белье на бинты и компрессы. С огромным терпением и заботой он выполнял эту тяжкую обязанность до полного заживления раны — то есть не менее полутора месяцев, не имея иных снадобий, кроме грязной воды и пластырей из жеваного хлеба, которые сам же и готовил. Однажды в середине дня Фиц-Харрис услыхал, как снаружи, у подножия башни, над окошком их камеры, воет собака. Вначале он принялся шутить по этому поводу. — Ты слышишь, как воет пес? — сказал он Патрику. — Он предвещает, что я потеряю свободу и меня запрут в Донжоне. В добрый час! Вот уважающий себя пес: не желая делать рискованные пророчества,
ТОМ II Книга пятая. Глава восьмая 235 он подождал, пока мои несчастья сбудутся, чтобы их предсказать. Ты не находишь, что он немного напоминает гадалок, когда они прозорливо вещают молодым девушкам, чей огромный живот выпирает, подобно балкону: «Пиковый валет, мадемуазель, говорит мне, что вы потеряли цветок невинности»? Пес тем временем всё выл и лаял не переставая. Внезапно Фиц- Харрис в изумлении замолчал и прислушался... — Возможно ли?! Мне кажется, это голос моего бедного Корка, которого жестокосердый господин Жан Бюо ни за что не хотел пустить со мной в карету, а всё потому, говорил он, насмехаясь, что ему приказано арестовать лишь одну живую душу. Немыслимо, чтобы он бежал за нами от самого Кале, где оставил его этот человек! И тем не менее... Неужели это его трагический голос? Ты его узнаёшь? — Тогда Фиц- Харрис свистнул и позвал во всю силу легких: — Корк! Му friend* Корк! Пес ответил радостным лаем, не оставлявшим больше никаких сомнений. В восхищении и упоении от столь верного инстинкта и такой привязанности, Фиц-Харрис собрал несколько хлебных корок и бросил их через узкое окошко псу: тот умолк и принялся их грызть. В эту минуту вошел тюремщик, принесший завтрак. Фиц-Харрис расписал, как он был бы рад, если б ему позволили держать здесь собаку, и попросил привести пса. Тюремщик буркнул: «Не положено». Фиц-Харрис умолял его, как умоляют жестокую возлюбленную; надзиратель повернулся спиной и вышел. Фиц-Харрис утер слезу, позвал Корка, бросил ему половину своего завтрака, с грустью попрощался с ним и пожелал найти нового хозяина, не такого злосчастного. Но каково же было удивление узника, когда на следующий день в тот же час пес опять залаял у подножия Донжона! Фиц-Харрис, как и накануне, разделил с ним свой завтрак и опять принялся умолять надзирателя, который вновь отвечал: «Не положено». Так каждый день, и в холод и в дождь, верный Корк приходил к башне, жалобно скулил и звал своего плененного, невидимого хозяина; * Мой друг [англ).
236 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР и всякий раз Фиц-Харрис делил с ним свой хлеб и после просил тюремщика привести его, а тот, неумолимый, каркал извечное: «Не положено». Был сентябрь, когда двух молодых людей бросили в этот грязный застенок; без огня и теплой одежды они провели там всю зиму, долгую и суровую. В первые дни марта их пришел навестить господин заместитель коменданта, несший службу в Донжоне. Гийонне9 был достаточно добр, достаточно справедлив и достаточно приветлив со своими узниками. Из опасения он вначале стоял со шпагой в руке вне пределов досягаемости, но стоило ему немного поговорить с заключенными, как его предубеждения рассеялись: он думал, что имеет дело с буйнопомешанными, а увидел перед собой двух молодых людей, умных, смиренных и полных достоинства. — Мои добрые друзья, я глубоко огорчен тем, что с вами обошлись столь сурово, — сказал он, — я по-настоящему в отчаянии от того, что так долго обманывался на ваш счет. Сопротивление, которое вы оказали при аресте агентам полиции, а также их рапорты ввели меня в заблуждение. Вас расписали как опасных безумцев. Прошу простить меня за столь дурное обращение с вами; я постараюсь его загладить, проявив все мои добрые чувства и употребив всю мою власть. Я особенно поражен и поздравляю себя с тем счастливым случаем, который соединил в этой камере вас двоих — друзей и соотечественников. То, что так удачно произошло по воле случая, я разрушать не стану; будьте спокойны, вас не разлучат. Ну же, друзья мои, вставайте и идите за мной. Наших несчастных узников расковали, и они последовали за Гийонне. После долгого подъема по винтовой лестнице они оказались на пятом этаже, в большом зале, таком же по виду, как комната для допросов. В одном из углов располагались три двери, каждая с двумя засовами, тремя задвижками и огромными гирями-противовесами, не дававшими задвижкам скользить; первая открывалась внутрь, вторая наружу, перегораживая выход через первую; а третья, полностью окованная железом, — снова внутрь, так, чтобы опять-таки через предыдущую дверь нельзя было прорваться; отомкнув все три, узников ввели в
том и Книга пятая. Глава восьмая 237 восьмиугольную комнату, очень мрачную; однако после ямы, из которой они вылезли, она показалась им приятнейшим местом. Здесь был камин, два стула, простая кровать, стол, кувшин с отколотым горлышком и четыре закопченных окна; несколько лучей рассеянного света проникали через узкую бойницу, снабженную решеткой, рядом задвижек и двойной железной сеткой. Господин заместитель коменданта приказал принести огня, книги, бумагу, перья и чернила и перевел друзей на обычный рацион узников — с вином, селедкой и мясом. Кроме того, в качестве редкой милости он предоставил им, чтобы восстановить здоровье, прогулки по саду в тридцать шагов длиной — но лишь в сопровождении тюремщика и четырех стражников. Тронула начальника и преданность Корка; он позволил Фиц-Харрису держать собаку и даже сам, время от времени, ласкал ее. Неслыханная вещь! Неотложной заботой Патрика было написать письмо, чтобы попытаться узнать какие-нибудь новости о Деборе. Тремя днями позже он получил сундук и послание от господина Гудули, хозяина гостиницы, где девушка жила прежде. Выказав вначале немалое удивление и радость по поводу того, что Патрик всего лишь заключен в Венсенн- ский замок — ведь его уже долгое время считали мертвым, и мертвым наверняка! — этот славный человек сообщал, что на следующий день после того вечера, когда у выхода из гостиницы на Патрика напали и уволокли его, леди Дебора вышла и больше не возвратилась, и что с тех пор, несмотря на все поиски, господин Гудули так и не узнал, что с нею сталось; и если, заверял он в конце, ему когда-либо доведется узнать что-нибудь о ее судьбе, он поспешит уведомить об этом Патрика. Прочитав письмо, Патрик не мог вымолвить ни слова; закрыв глаза ладонями, он оставался недвижим. Фиц-Харрис обнял его, пылко прижал к груди и тихо промолвил: — Верь мне, она в Женеве. Тогда Патрик, весь похолодев и всё так же безмолвно, опустился на колени перед сундуком и раскрыл его: там лежала вся одежда Деборы. Патрик сгреб ее в охапку и бросил к ногам Фиц-Харриса с криком:
238 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР — Смотри! Вот всё, что после нее осталось!.. Ах, так? Она в Женеве?.. Почему же тогда она всё это бросила? И платья, и украшения?.. Нет, она безвозвратно погибла!.. Бедная Дебора! Где же ты теперь? Что с тобой сделали эти варвары?.. Не правда ли, Фиц, от этих вещей до сих пор пахнет ее духами? Мне кажется, платья дышат, как будто она рядом со мной. Ах, Фиц, как же я страдаю!.. О, Боже мой!.. Если мужчина говорит, что страдает, — ты знаешь, Фиц, он страдает ужасно. Патрик бросился на ворох одежды и, зарывшись в него лицом, долго лежал неподвижно, пряча слезы и заглушая рыдания. Выплакавшись, он встал на колени и, перебирая, одну за другой, все эти вуали, бархатные и атласные платья, ленты, которые только что стискивал и сминал под весом своего обессилевшего тела, принялся рассматривать их, показывать Фиц-Харрису, покрывать поцелуями, прижимать к себе, раскладывать на полу. — Смотри, мой Харрис, — с горечью говорил он, — вот шарф, который развевался за ее плечами, словно крылья ангела, в наше последнее ночное свидание у реки. Смотри, вот траурное одеяние, которое она носила по покойной матери, ее несчастной матери!.. Взгляни на это платье: оно еще хранит форму ее тела. О, поцелуй же его из любви ко мне!.. Вот шелковые чулки с ее маленьких ножек. Вот гребень, чесавший ее волосы. А эти рукава скрывали ее руки, такие прекрасные, такие белые, такие грациозные в движении! Этот корсаж обнимал ее округлую талию, как кора обнимает иву; он повторял биение ее сердца, трепетал вместе с ее дыханием. Сколько жизни, сколько изящества передавала она этим тусклым, бесформенным тряпкам! Они прикрывали ее стыдливость, будто листва. Стыдливость — это дерево, которое лишь зима души и смерть заставляют сбросить листья. Не хочу запирать эти вещи в сундуке — это как если бы я зарыл их в могилу, а над нею посадил сад; это означало бы захлопнуть книгу моей любви. Я хочу, чтобы книга сия оставалась открытой и я мог читать ее в любой момент. Патрик взял всю одежду и все уборы Деборы и развесил их там и тут, по стенам и на решетках бойницы.
том и Книга пятая. Глава девятая 239 Глава IX Господин заместитель коменданта был любознателен, пытлив и как-то по-особенному ловко вызывал заключенных на разговор, побуждая их что-нибудь рассказать или поделиться воспоминаниями. А поскольку он часто приходил навестить наших узников, чтобы послушать истории об Ирландии, то вскоре начал питать к ним искреннее уважение и неподдельный интерес, вызванный их юностью и природной добротой. Конечно, как можно было заметить, характеры их, хоть и не равно прекрасные, были одинаково исполнены доброты. Фиц-Харрис, бесшабашный, непоследовательный, легкомысленный, ветреный, вспыльчивый, поверхностный, безалаберный, своевольный, обладал всеми недостатками человека, который не владеет собой, но притом был таким естественным и открытым, что по этой причине, да, собственно, по причине этих самых недостатков, ему всё прощали — и даже зло, которое он порой причинял. Зло это выглядело не таким уж и скверным, его называли ветреностью — и Харрис находил улыбки, снисходительность и прощение там, где душа размышляющая, серьезная, мудрая, цельная — такая, как у Патрика, — нашла бы лишь негодование и презрение. Фиц-Харрис был переменчив, словно погода; и, как в некоторых странах, у него было только два сезона — весна и зима, май и декабрь, радость и spleen*’ К Он перескакивал внезапно от самой безумной радости к самой глубокой ипохондрии. Патрик поддерживал его в равновесии. Раз за разом он не позволял ему впадать в крайности, раз за разом подавлял одни чувства и вызывал другие. Хуже всего было то, что Фиц-Харрис совсем не знал, чем ему заняться. Патрик много читал — и в книгах, и в своем сердце, — писал, собирался с мыслями, делал заметки, рисовал. Фиц-Харрис болтал, пел, танцевал, слонялся туда-сюда, смеялся, молол вздор, бездельничал, занимался пустяками, фланировал из угла в угол, дразнил Корка и забавлялся с ним — то были часы ничем не нарушаемого счастья; но в минуты подавленности он скреже¬ * сплин [англ).
240 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР тал зубами, словно кайман; натыкался на предметы, и предметы натыкались на него; кипел беспричинным гневом; хватал книгу, взглядывал только на переплет — и тут же отбрасывал; падал на постель, присаживался к столу или в трагикомическом молчании прогуливался от одного стула к другому. День ото дня, однако, приливы радости становились всё короче, всё реже — и в то время, которое мы описываем, он почти постоянно находился во власти отчаяния. Тринадцатого апреля, более мрачный, чем когда-либо, он кружил по своей восьмиугольной темнице, переходя от стены к стене, из угла в угол, читая и расшифровывая, возможно, в сотый раз, имена, даты, надписи, изречения и стихи, нацарапанные по стенам руками тех почти всегда невинных бедняг, которые были ввергнуты в это узилище ранее. UifcMf /етешм*. U&ö Часы никогда не пробьют час моей свободы. 1701 О, ЧИСТАЯ любовь... К Господу! $ОХ УЖЕ МЕСЯЦ, КАК Я СТАЛА СУПРУГОЙ Христовой . С момента заключения ?того великого союза я не молюсь Больше СНЯТЫМ УГОДНИКАМ И ДАЖЕ Дебе Марии, иео хозяйка дома не ДОЛЖНА ПРОСИТЬ О ПОМОЩИ МАТЬ И ЧЕЛЯДЬ СВОЕГО МУЖА. Жаннд Мдри Ецьье qt Ал Моим*, Гийон Кенцл, Щ92 Гр^ф фон Тцн3 1705 Гр^ф фон Тцн 1715 Вечная зима [лат.,, искаж.).
том и Книга пятая. Глава девятая 241 AiH^Ai - Дюс^ренцЛ1 W Отныне я стану добродетельным, я больше не буду писать «ТАНЗАЙ И НЕАДАРНЬ5. ХлО^ npo^wtp Жодио XptBuuOH 17Я Д«^о6 Дух мой, смирись и молча претерпевай страдания. Анри I4*3>ip Ааулю^7 Жизнь Té, ито заточагг людей, и те, иого заточают, Еренны. Только бог остается и судит. Маркиз МирдЕо8 Я ЕЫЙДУ, КОГДА 9ТОТ ЦИФЕРБЛАТ ПОКАЖЕТ ЧАС И МИНУТУ. Не успел Фиц-Харрис прочесть последнюю надпись, как в камеру к ним проворно, с веселым видом вбежал господин де Гийонне. — Чудесная новость, господа! — воскликнул он. — Чудесная новость!.. Дело вот в чем: как я только что узнал, мадам Потифар опасно, очень опасно больна; врачи признаются в бессилии. Я подумал, что, если бы
242 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР вы написали ей и взмолились о снисхождении, может быть, она, — в предсмертный час, у края могилы, готовясь предстать перед Господом, — не отказала бы вам в прощении и милости. Ну же, господа, нельзя терять ни минуты! Скорее пишите свои прошения, и я тут же отправлю их... Поторопитесь — смерть уже у ее изголовья!.. Возможно, мадам уже преставилась. — Тысяча благодарностей, господин де Гийонне, вы так добры! — вскричал Фиц-Харрис, целуя коменданту руки. — Ладно, ладно, Фиц, после отблагодарите. Пишите, через минуту я приду за вашими письмами. Ну же! Патрик, давайте, мой друг; что же вы медлите? Приступайте!.. Каждая минута на счету. — Благодарю, господин де Гийонне, — холодно отвечал Патрик. — Вы великодушны, но эта женщина — нет. Даже будь я совершенно уверен, что получу освобождение, и то не стал бы ничего у нее просить. Я прав перед всеми, я чист, невиновен; злодеяние заковало меня в цепи: когда они падут, я восславлю Господа! Но добродетель никогда и ни за что не станет унижаться пред злодеянием. Ступайте, сударь, мое тело и сердце познали страдания — но уста мои никогда не попросят пощады. — Да вы просто безумец, друг мой. — Возможно, но уж точно не трус. — Оставьте его, господин комендант; не важно, я попрошу за нас обоих. — Нет, Фиц, я тебе запрещаю. — Как ты к людям, так и они к тебе. Однажды ты попросил для меня пощады и вытащил из Бастилии; сегодня я хочу возвратить тебе долг, хочу просить за тебя, и спасти, и вырвать тебя из Донжона. Брат, я хочу этого — и я волен так поступить.
ТОМ II Книга пятая. Глава десятая 243 Глава X Мадам! Прошение Фиц-Харриса к мадам Потифар Вы страдаете по воле Господа во дворце; я страдаю по Вашей воле в застенке. Я молю Господа за Вас и молю Вас за себя, мысленно простираясь у Ваших ног. Мадам, даже тот, кто едва родился, уже достаточно стар, чтобы умереть; и Вас, коль скоро Вам больше двадцати лет*, смерть может застигнуть врасплох. Когда она придет, уже не в Вашей воле будет свершить надо мной справедливый суд, которого я только у Вас и могу просить, — и получится, что Вы преследуете меня даже после Вашей кончины (упаси нас Господь от нее)! Люди должны прощать, мадам: неужели Вы хотите, чтобы я чернил память о Вас, твердя, как неумолимы Вы были? Наступает час, когда нам уже не пристало вершить несправедливые, варварские деяния — час, когда близость кончины понуждает нас погрузиться в мрачные закоулки совести и пожалеть обо всех бедах, несчастьях, горестях и невзгодах, какие мы причинили себе подобным; может быть, Вы близитесь к этому часу, мадам; и Вам известно, что вот уже много месяцев Вы заставляете меня страдать и переживать тысячу смертей в Донжоне, в месте, где даже самые недобропорядочные подданные короля достойны жалости и сострадания, тем паче — я, задевший Вас слегка, невольно и готовый за это тысячу и тысячу раз просить у Вас прощения и взывать к милосердию Вашего доброго сердца. Ах, если бы Вы могли услышать мои рыдания, жалобы и стоны, то не замедлили бы даровать мне свободу! Мадам, люди должны прощать. В своем смиренном сердце я всегда хра¬ * Тонкая лесть: мадам Потифар было тогда сорок два года.
244 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФАР нил к Вам почтение, которое лишь возрастет, если я буду обязан своей свободой Вашему великодушию. Мадам, люди должны прощать. Умереть, быть положенным в могилу — это всеобщий закон; но быть при жизни заточённым, как заточён по Вашей воле я, в каменной гробнице — о, это жестоко!.. Мадам, я еще мальчик, мне двадцать лет, я безрассуден: всё, что я творил доныне, добро ли, зло ли, было ребячеством; не принимайте меня всерьез. Ведь я — никто и ничто! Затихший звук, погасшая искра, осенняя паутинка, тонкая соломинка... Неужели Вы полагаете, будто я мог иметь какой-то вес, мог как-то повлиять на Вашу судьбу? Разве я — рычаг, способный опрокинуть трон?.. Мадам, прикажите вымести соломинку за порог... и ветер подхватит ее, и она затеряется в круговращении мира. Мадам, люди должны прощать. Мне двадцать лет! Ах, если б Вы знали, как я люблю жизнь, — Вы бы мне ее даровали! Я не опасен, мне можно позволить жить, поверьте; я полон добрых чувств. Мне всего двадцать. Если б Вы знали, как я люблю женщин, как преклоняюсь перед ними, как боготворю! Зная, что мое благоговение и почтение распространяется даже на женщин презренных и падших, Вы не поверили бы, что к Вам, такой благородной, прекрасной, великой, вызывающей восхищение и достойной его, я мог бы питать злобу. Нет, мадам, порывы, которые Ваша красота и Ваша доблесть порождают в моем уме, всегда были прямо обратны ненависти. Мадам, люди должны прощать. Именем Предвечного Господа, Который будет судить нас обоих, Который будет Вашим судией, как Вы стали моим, — если Вы хотите, чтобы Он сжалился над Вами, сжальтесь надо мной! Сжальтесь над моей бедной душой, над моим бедным телом! Сжальтесь над моими страданиями!.. Именем Господа, создавшего Вас столь прекрасной, — мадам, прикажите, чтобы с меня сняли оковы!
ТОМ II Книга пятая. Глава десятая 245 Мадам, люди должны прощать. Под теми же сводами, прикованный к той же цепи, молчаливо страдает мой друг и брат, Патрик, тот самый Патрик, который некогда добился от Вас помилования для меня; соблаговолите, мадам, принять и от его имени все те мольбы, которые я только что обратил к Вам от своего! Считайте, что Вас в унисон умоляют два голоса! Я хотел бы воздать ему тем же. Даруйте же мне его прощение, мадам, во имя Вашего брата, которого Вы так любите, во имя маркиза де Мариньи! Будьте великодушны, простите его! Если Вы удостоите меня своей милости, удостойте его еще большей, умоляю Вас! Если бы я осмелился, если бы не опасался Вас задеть, то сказал бы, чего он стоит... Помилуйте, помилуйте его, мадам! Именем Вашего брата заклинаю Вас о милости к моему, мадам! Если для Вас невозможны сразу две милости, если сердце Ваше не может совершить двойное усилие, если милосердие Ваше способно накрыть плащом лишь одного из нас1, а другого оставить нагим, — прошу Вас, мадам, забудьте обо мне и даруйте прощение одному только Патрику. Мадам, даруйте мне прощение на любых, каких Вам угодно, условиях; каковы бы они ни были, я покорюсь им, как воле Небес: я буду Вашим верным рабом, буду ползать перед Вами на коленях, спать у Вас на пороге. Я навечно покину Францию. Если Вы падете жертвой недуга, от которого страдаете, я всю свою жизнь буду носить по Вам траур и до скончания дней стану, преклонив колена, молиться на Вашей могиле!.. Милости! Милости!.. Распростершись ниц, молю: пощадите!.. Мадам, тюрьма убьет меня; горе меня уже подкосило... О, как же сладостно было бы вновь увидеть дерево, травинку на лугу, птицу, коня... услышать клавесин, пожать руку женщине!.. Возлюбленной!.. Мадам, люди должны прощать. Моей бедной матушке семьдесят один год, ей нужна моя помощь, и, подобно мне, она отмеряет минуты слезами. Мадам, соблаговолите положить ко¬
246 Петрюс Б op ель. МАДАМ ПОТИФАР нец нашим злоключениям; я всегда желал Вам только добра и, в знак признательности, буду желать его Вам, покуда жив. Сжальтесь над Патриком, мадам, сжальтесь надо мной! Сжальтесь во имя Вашего брата! Остаюсь, с преклонением, уважением и покорностью. Мадам, Ваш смиреннейший и почтительнейший слуга и подданный, Фиц-Харрис Написано в Донжоне, 13 апреля 1764 года. 29-го числа этого месяца, в одиннадцать часов вечера исполнится, мадам, пять тысяч восемьдесят восемь часов2 с тех пор, как вы ввергли меня в страдание. Глава XI Наконец, через два дня, господин де Гийонне пришел в сопровождении священника: то был кюре прихода Мадлен1. Он присутствовал в Версале при последних минутах мадам Потифар, которая, незадолго до того как испустить дух, вручила ему письмо. В Фиц-Харрисе вновь вспыхнула надежда. Дрожащими руками взломал он печать, бросил на письмо быстрый взгляд — и упал на¬ взничь.
ТОМ II Книга пятая. Глава двенадцатая 247 Глава XII Королевский замок в Версале, 14 апреля 1764 года Господам Фиц-Харрису и Патрику Фиц-Уайту <륣Qïr Ваша преданнейшая служанка, Потифар
КНИГА ШЕСТАЯ Where is my Lord? Where is my Romeo? Shakespeare Глава XIII Прошло около года с тех пор, как Дебора написала сэру Джону Чатсуорту, своему опекуну, а ее письмо всё еще оставалось без ответа. Поначалу она ждала с терпением узницы; но постепенно страх и уныние капля за каплей просачивались в ее сердце. Этому молчанию девушка находила только грустные и приводящие в отчаяние объяснения: или письмо не дошло, или сэр Джон Чатсуорт от нее отвернулся, или сэр Джон Чатсуорт вовсе упокоился в могиле. Господин де Коголен старался поддерживать Дебору в ее печали. Добрый самаритянин1, он проливал бальзам на раны ее души и добавлял масла в угасающую лампаду ее надежды. Но более всего она черпала силу, отвлекаясь от горестей, в материнской любви и заботах. Время шло, и вот однажды в крепость неожиданно явился некто, представившийся лордом Каннингэмом, и попросил препроводить его к коменданту.
ТОМ II Книга шестая. Глава тринадцатая 249 Господин де Коголен и иностранец долго беседовали вдвоем, после чего к коменданту пригласили Дебору. Не знаю, озарило ли ее какое-нибудь предчувствие, но она радостно, со всей поспешностью полетела туда и без колебаний бросилась в объятия незнакомца, рыдая и называя его дядюшкой, своим добрым дядюшкой. — Ах, сэр Джон заставил меня немало страдать, так долго не отвечая!.. Но вы здесь, и всё уже позади. Дядюшка, добрый дядюшка, благодарю вас, что соблаговолили обо мне вспомнить, что нашли немного милосердия для несчастной женщины! Далекий от самых малейших подозрений, господин де Коголен умилялся столь нежной встрече. После первых излияний и объятий лорд Каннингэм крикнул: — Джон! Том!.. И вошли два румяных лакея в красных ливреях, обшитых золотым позументом; каждый тащил тюк с разными предметами, предназначенными для подарков: о них Дебора настоятельно просила в письме. Она без промедления поднесла самые ценные из них господину коменданту, а прочие сохранила, чтобы раздать заключенным и тюремщикам. Этими подарками она хотела отблагодарить господина Коголена за чуткость и доброту, тюремщиков — за предупредительность, несчастных, томившихся под этими сводами, — за сострадание, с которым они относились к ее горю; а кроме того, желала расположить их к себе, чтобы легче было завоевать их благосклонность, если это потребуется. Комендант целовал Деборе руки, в самых любезных выражениях изливая свою благодарность. Он также выказал почтение лорду Каннингэму и даже решился, весь трепеща, заявить, что если неотложные дела не вынуждают его милость сейчас же покинуть остров, то для него, коменданта, было бы большой честью принять у себя такого гостя. — Уже поздно, — добавил он, — соблаговолите с нами отужинать и остаться на ночь. Это предложение слишком хорошо согласовывалось с их планами, чтобы его отвергать. Дебора всё одобрила и попросила взамен у госпо¬
250 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР дина де Коголена позволения на следующий день, перед отъездом дядюшки, угостить и его, и всех заключенных изысканным завтраком, который она вызвалась оплатить из своих средств. Затем, вынув пригоршню золотых монет из кошелька, который передал ей лорд Каннингэм, она высыпала деньги на стол и попросила господина коменданта передать их управляющему, а затем прислать его к ней, чтобы обговорить завтрашнюю трапезу. Господин де Коголен изящно поклонился в знак согласия. Дебора взяла незнакомца под руку и повела в свою камеру. Там она, охваченная пьянящей радостью, бросилась к его ногам и пылко проговорила: — Позвольте мне, сударь, искренне выразить чувства, которые ваше появление вызвало в моей душе и которые я только что разыгрывала на публике. Сударь! Вы мой спаситель, вы спаситель моего сына!.. Это бедное дитя, рожденное в неволе, никогда не забудет, равно как и я, то, чем мы вам обязаны начиная с сегодняшнего дня. Я не знаю, сударь, что посулил вам господин Чатсуорт, но, будьте уверены, от меня вы получите вдвое. Ничто на свете не кажется мне достаточной платой. — Миледи, я почти нищ, но Господь в Своей милости наделил меня богатыми чувствами, которыми я горжусь. Я не назначал цену за то, что сейчас делаю, и за ваше освобождение, мадам, мне не нужно никакой платы. Не желание заработать привело меня к вам, а ваши несчастья. Мадам, я прочел записки, которые вы послали сэру Джону Чатсу- орту, и был ими растроган. Я уже прожил две трети отмеренного мне срока, мадам, однако до сих пор не совершил ничего достойного. Жизнь моя была пуста; я, в самом деле, не знал, для чего хожу по земле, но вот наконец этому нашлось объяснение. Сорок лет назад в графстве Слайго, в бедной лачуге, родился ребенок — для того чтобы ныне стать молотом, разбивающим оковы молодой матери-узницы. Мадам, плата безвозвратно погубит красоту моего поступка — а потому, я прошу вас, не губите ее! Я так нуждаюсь в искуплении. — Сударь, я восхищаюсь вами и буду счастлива помериться с вами благородством, однако давайте перенесем эту прекрасную битву на 6о-
ТОМ II Книга шестая. Глава тринадцатая 251 лее позднее время. Теперь же, не откладывая, займемся земными делами. Сударь, вы привезли напильники, о которых я просила?.. — Вот они, миледи. — Прекрасно. Именно на них основан весь план, от этого не менее надежный. Взгляните на них и скажите мне: от чего на свете зависят судьбы? Без едва заметных насечек на этом хрупком кусочке стали, вместо того чтобы вернуть себе мир и жизнь, как я собираюсь сделать, я была бы осуждена, наверное, на то, чтобы сгнить в этом узилище. Стоит ли дивиться тому, что необходимость заставляет грешить против чести и правосудия, когда та же самая необходимость переворачивает всё с ног на голову, разрушает всё: разум, достоинство, связь людей и вещей? Она заставляет голодного бедняка ставить хлеб выше чести, подобно тому, как я сейчас ставлю грубый ум ремесленника, который первым придумал, как распилить сталь с помощью стали, гораздо выше гения Данте и Шекспира. Эта полоска металла значит для меня больше, чем Милтон! Разве находящиеся на свободе судьи, которым ни к чему напильники, не сочтут, что за подобное святотатство меня следует предать в руки палача, подобно тому, как судьи, пресытившиеся изысканными блюдами, отправляют на казнь несчастного, который пренебрег ради куска хлеба честью и справедливостью? Пусть каждый займет свое место, и всё исправится: либо дайте мне в судьи узников, и тогда меня оправдают, либо верните свободу, и я вновь предпочту напильнику Милтона, а кузнецу — поэта. Дайте бедняку голодных судей, и они его оправдают; или накормите его — и он вновь поставит честь выше хлеба. Вот, милорд, план побега, который я долго вынашивала в часы досуга и предпочла всем прочим: он весьма прост. Строго ему следуйте, и мы добьемся успеха. Завтра, сразу же после утренней трапезы, вы, милорд (я с большим удовольствием, сударь, величаю вас этим титулом), отплывете и незамедлительно повернете в залив Ла- Напуль2. Вы поднимете паруса и будете лавировать таким образом, чтобы вернуться сюда, для пущей верности, только к полуночи; вы причалите на другой стороне острова, при входе в канал, где высадите на сушу весь экипаж, вооружив его; пусть люди ждут на берегу и будут
252 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР готовы явиться по первому сигналу. Взяв с собой лишь нескольких помощников, чтобы нести лестницы, в полном молчании, крадучись, вы проберетесь к западным стенам замка. Мое окно легко будет распознать в темноте: я вывешу из него шарф. Чтобы добраться до этой камеры, нужна лестница длиной около сорока футов... Остальное — мое дело... Ночью я подпилю один из прутьев так основательно, чтобы он сломался от первого же толчка. Действуйте быстро, с полной уверенностью в успехе. Ничего не бойтесь: эту крепость охраняют не слишком усердно, как вы могли заметить. Стража состоит из нескольких увечных стариков. Ночью дежурят лишь два часовых: один на орудийной площадке, другой на подъемном мосту. Обычно их мушкеты не заряжены, и зачастую один из них слеп, а другой глух. Если, паче чаяния, они поднимут тревогу и закричат: «Кто идет?» — не отвечайте. Если станут угрожать — не шевелитесь. Если часовые проснутся и выступят против вас, хватайте их и делайте, что сочтете нужным. Только, прошу вас, не убивайте этих добрых людей — не надо кровопролития! А впрочем, можете быть совершенно спокойны: всё пройдет как по маслу. Поверьте мне на слово: шум нашего побега никого из них не разбудит. Нашего мнимого лорда Каннингэма звали попросту Иколм-Килл. Он был трактирщиком в графстве Слайго, оказался замешан в движении «Парней», — не знаю, были ли то «Белые», «Стальные», «Дубовые парни» или «Дети рассвета»3, — но таверну его разорили, а сам он вынужден был бежать, чтобы его, по тогдашнему обыкновению, не повесили без суда и следствия. Спасаясь от нищеты, он стал моряком и поочередно побывал работорговцем, пиратом и китобоем. Со своими манерами кабатчика и жаргоном морского волка он производил смешанное впечатление и выглядел довольно гротескно, в бархатных штанах и камзоле с золотым позументом. Но звание иностранца всё искупало: ему заранее прощали что угодно. Быть иностранцем — самая удобная в мире вещь! Сэр Джон Чатсуорт давно знал его как честного и отважного человека и, целиком полагаясь на его ловкость, доверил ему, не колеблясь,
ТОМ II Книга шестая. Глава тринадцатая 253 столь деликатное дело и вручил в его руки драгоценную судьбу своей подопечной. Дебора провела ночь в неизбывном страхе и самом неудобном положении: скорчившись в проеме своего окошка, она перепиливала вверху и внизу огромный железный прут, который замотала во фланель, как больного, дабы заглушить скрип напильника. Ее хрупкое тело ныло от долгой и тяжелой работы, а прекрасные нежные руки были безжалостно изодраны. На следующий день, едва рассвело, всё в крепости пришло в движение. Узники, надев самые лучшие наряды, сновали из коридора в коридор, из камеры в камеру, окликали один другого, шутили, смеялись. Боясь оказаться не слишком голодными, некоторые даже отправились нагуливать аппетит на самые высокие террасы и площадки. В монотонной, тоскливой жизни крепости, в унылой и тупой жизни тюрьмы самые банальные происшествия вызывают сильные переживания. Перед завтраком господин де Коголен пригласил лорда Каннингэма посетить Форт-Реаль и совершить прогулку по острову. Иколм-Килл охотно воспользовался случаем, чтобы получше узнать обитателей, местоположение замка и подступы к нему, а еще — чтобы выбрать на берегах пролива Фриуль наиболее удобное место для ночной высадки. За столом бывшего кабатчика усадили на некое подобие заранее подготовленного великолепного трона. С ним обходились как с коронованной особой и относились к нему с соответствующим почтением: самое неловкое движение, самое грубое словцо гостя вызывали всеобщий восторг. Безостановочно пили за его здоровье, и во время этих возлияний чувствовал себя счастливым тот, кому удавалось чокнуться своим стаканом с его кубком. На десерт, предложив тост за процветание Франции и ее несчастной сестры Ирландии4, очень тепло принятый, лорд попросил позволения удалиться и сказал господину де Коголену, что решил не возвращаться сразу же в Сенигаллию5, где он занимал долж¬
254 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФАР ность консула английских купцов, а поспешить в Версаль, дабы просить у короля свободы для леди, своей племянницы, и добавил, что хотя он не намерен возвращаться, не добившись желаемого, но всё же надеется через несколько дней снова стать его гостем. Все повскакали из-за стола и, желая оказать ему честь, настояли на том, чтобы проводить его. Ветераны крепости, обильно вкусившие от щедрот Деборы, нетвердой походкой, пошатываясь, с оружием в руках, присоединились к сему кортежу. В ту минуту, когда лорд Каннингэм, стоя одной ногою на берегу, а другой — на корме ожидавшего его ялика, запечатлел на лбу Деборы поцелуй, воздух огласили выстрелы из мушкетов и приветственные крики: — Да здравствует лорд Каннингэм! Да здравствует леди Дебора! Да здравствует Ирландия!.. — Да здравствует Франция! — отвечал Иколм-Килл. Барка взяла курс на восток в пролив Жуан, обогнула мыс Кап-Гро6 и вскоре скрылась за горным отрогом. С наступлением ночи всё в крепости погрузилось в сон. Дебора, чтобы сохранить бодрость, ела и пила с большой умеренностью. Ее тюремщик, очевидно, чуждый такой премудрости, позабыл, в помутнении рассудка, закрыть на ключ дверь ее камеры, и, дабы уберечь себя от каких бы то ни было неожиданностей, Деборе пришлось подпереть ее изнутри двумя табуретами и койкой. В течение первых вечерних часов она допилила прут, над которым усердно трудилась предыдущей ночью, так что теперь он держался, если можно так выразиться, на одном железном волоске. Затем Дебора взяла шарф и вывесила его за окно, чтобы он, развеваясь, служил в темноте сигналом и маяком. Потом она написала и оставила на столе записку для господина де Коголена:
ТОМ II Книга шестая. Глава тринадцатая 255 Да поможет Господь рабе Своей!.. Самый святой долг узника — разбить оковы: у Вас, моего благородного и великодушного друга, слишком возвышенное сердце, чтобы почитать злом то, что я этот долг исполнила. Поверьте, я сделала это не без скорби. Нельзя не испытывать неслыханных страданий, обманывая такого доброго человека, как Вы. Достоин ли кто-нибудь в мире большего уважения? Но сегодня я не могла поступить так, как велит сердце. Одержимая демоном свободы, для которого оковы и стены — ничто, могла ли я не пренебречь почтительностью? К тому же я не принадлежу себе: мать должна заботиться о своем сыне. Воистину, следует признать: Вы проявили ко мне столько заботы, были так любезны и обходительны, своей человечностью так великодушно облегчали мое горе и умели так хорошо прикрыть вуалью отвратительный лик моей судьбы, что условия жизни здесь не были для меня совершенно невыносимыми. Увы! Люди, подобные Вам, — исключение, и им редко наследуют точно такие же. Я вовсе не хочу навеять Вам грустные мысли, указывая пальцем на Ваши седины: пусть Господь продлит Вашу старость и сделает ее как можно прекраснее — вот чего я желаю! Но в должный срок падете и Вы, таков всеобщий закон, не правда ли? А если после Траяна придет Тиберий7, должна ли я уповать на милость злодея после того, как щедро пользовалась Вашими благодеяниями?.. Я уношу о Вас нежное, доброе, драгоценное воспоминание, которое навсегда сохраню в своей верной памяти. Позвольте выразить всю признательность, на какую только способно сердце Вашей дочери; отец мой, благословите ее. Окончив записку, она встала на колени возле колыбельки сына и обратилась к доброму Пастырю с молитвой сохранить овцу и ягненка, вдову и сироту: она молила Господа явить ей Свою милость, как Агари
256 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФАР и Измаилу8, и просила послать ангела-хранителя, дабы направлять ее и привести к успеху. Затем она встала и, снедаемая тревогой, неподвижная, приникнув ухом к окну и приставив к нему, чтобы лучше слышать, сложенную раковиной ладонь, стала отсчитывать: одиннадцать часов, полночь, час ночи... Напрасное ожидание! Ее освободитель не появлялся. Она не слышала ничего, кроме шелеста и плеска волн, гонимых яростным мистралем9, и мычания тюленей, игравших на песке и нырявших в море. Наконец в эти монотонные басы вплел свою изысканную мелодию соловей. Новые звуки взволновали девушку, она снова встала на колени, чтобы утешить себя молитвой. Дух ее внезапно омрачили дурные предчувствия: ведь именно эта птица пела в тот час, когда она приехала к воротам Парижа, города, где ее ожидало столько несчастий, и теперь ее суеверная душа прозревала в трелях соловья зловещее предзнаменование. Внезапно Дебора вскрикнула в испуге. Подняв глаза, она заметила движущуюся черную тень, которая четко вырисовывалась в окне на фоне синего неба. — Тише, миледи, тише, не пугайтесь, это я, Иколм-Килл. — Ах, это вы, милорд!.. Слава Богу, вы пришли!.. В порыве радости Дебора бросилась к окну и покрыла поцелуями руку Каннингэма, который выбивал подпиленный прут. Тот переломился при первом же ударе молотка. — Всё идет как по маслу, миледи. Мы не видели и не слышали ни единой живой души. Ночь темная, идемте, вы спасены! Постарайтесь сохранять спокойствие; вам потребуется хладнокровие и ловкость, чтобы вылезти в это отверстие и спуститься по длинной веревочной лестнице, которая дрожит под весом тела и раскачивается, как ванты10. Мужайтесь, миледи, мужайтесь, надо спешить! Дебора осторожно вынула из колыбели свое дитя, завернула целиком в одеяло, чтобы заглушить его плач, если он проснется, и протянула сверток Иколм-Киллу с самыми нежными материнскими наставлениями.
ТОМ II Книга шестая. Глава тринадцатая 257 Она скользнула на лестницу, по которой спустилась с несказанной легкостью и уверенностью; затем, быстрее газели и отважнее львицы, которая преследует похитителя своего львенка, она следом за Каннингэмом пересекла заросли филлирей11, мастиковых деревьев и крушины и, пробравшись через поле лаванды, вышла к бывшему конному двору. Здесь, на берегу, опершись на длинные карабины, стояла в карауле команда матросов, похожих на мавров. При виде Деборы они не могли удержаться от радостных криков. Все пали на колени, а Дебора бросилась ничком на песок. Никогда еще молитва не была более торжественной, никогда еще возносимые Богу хвалы не были такими искренними и задушевными, как эта молчаливая благодарность. Затем все уселись в лодки, доплыли до шлюпа, подняли парус и с быстротой пиратского судна вышли в открытое море. Дебора не хотела никакого отдыха и вместе со всей командой стояла на мостике корабля, встречая зарю, чтобы отметить день своего вызволения и увидеть, как восходящее солнце озаряет своими лучами ее свободу. За двадцать веков до этого, после изгнания тирана Дионисия жители Сиракуз12 воздавали столь же трогательные почести светилу и приветствовали его восход, дабы поведать, что отныне оно дарит свой свет свободному народу, который клянется больше никогда не попасть в рабство. Едва впередсмотрящие закричали с марса-реи:13 «Солнце! Солнце! Солнце!» — и царь небес поднял главу из-за горизонта и потряс над волнами своею золотой гривой, Дебора взяла сына на руки и гордо подняла над головой, лицом к лицу со светилом. А все матросы сорвали шапки, сняли с себя пояса и размахивали ими, торжественным хором исполняя гимн своей родине: Ирландия, наша мать, ты страдаешь, англичанин заковал тебя в цепи, Но ты по-прежнему прекрасна! Мы по-прежнему любим тебя!
258 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР Враг вонзил тебе нож меж грудей и всё время Поворачивает этот нож в отверстой ране, и кровь мешается с молоком, а слезы — с кровью. Ирландия, наша мать, ты страдаешь, англичанин заковал тебя в цепи, Но ты по-прежнему прекрасна! Мы по-прежнему любим тебя! На горизонте встает день над Зеленым Эрином, когда Свобода погрузит Руку в пасть британского льва14, и доберется до его чрева, и вырвет сердце. Ирландия, наша мать, ты страдаешь, англичанин заковал тебя в цепи, Но ты по-прежнему прекрасна! Мы по-прежнему любим тебя! Глава XIV Фиц-Харрис, бедный безумец, не знал, что такое сердце оскорбленной женщины — особенно злое сердце женщины оскорбленной и злой. Он полагал, несчастный глупец, что мадам Потифар не останется глуха к его призыву. Он говорил себе: «Мои мольбы столь трогательны, они столь смиренно сложены к ее ногам, что невозможно, чтобы ее сердце, чтобы сердце женщины, даже женщины самой беспощадной, не было этим тронуто». Бедный горемыка! Как мы уже видели, короткий и яростный ответ умирающей фаворитки сразил его, словно удар молнии — или удар кинжала. Что касается Патрика, тот был слишком здравомыслящим и слишком хорошо знал этот мир, чтобы хоть на миг позволить себе тешиться подобной надеждой. Роковой односложный ответ ни в малейшей мере не смутил его чувств. Он настолько не казал¬
ТОМ II Книга шестая. Глава четырнадцатая 259 ся разочарованным, что можно было подумать, будто это его уста произнесли роковое слово и он сам, собственной рукой, начертал его. Но ничто не могло вернуть спокойствие и здравомыслие смятенному духу Фиц-Харриса: он оставался неутешен. Кто бы что ни сказал, ему чудилось, будто это касается его и его свободы. Его охватило ужасное ощущение, что дверь Донжона замурована; ему казалось, что он уже заключил с камнями своего узилища, со своими оковами нерасторжимый брак, вечный союз, разорвать который может только смерть. Поведение почтенного господина де Гийонне, всегда благородное, не могло быть в данном случае достойно большей похвалы. Потрясенный великой печалью Фиц-Харриса, он поспешил, чтобы вырвать его из пучины отчаяния, присоединить свои заботы к братским заботам Патрика. Не было таких добрых слов, какие он не присовокупил бы к ласкам и добрым словам, которые Патрик расточал своему другу. Обещания, казалось, ничего ему не стоили — и, тем не менее, они не были пустыми: господин де Гийонне всегда с лихвой исполнял обещанное — и это при том, что обещал он меньше, чем делал под влиянием момента. С этого времени я уж и не знаю, о какой милости должны были бы просить наши узники, чтобы им не пошли навстречу: всё, что было в его власти и не выходило за пределы его обязанностей, он неизменно предоставлял. Иногда он даже предупреждал их желания и прощал Фиц- Харрису его ребяческие капризы, как это делает по своей слабости отец. С тех пор как наши заключенные были переведены из первого узилища, в котором оказались погребены, будто в склепе, он, чтобы здоровье узников поскорее укрепилось, разрешил им ежедневно по часу в день прогуливаться в саду. Такая уступка была редкой, такое внимание — утонченным; но он пошел еще дальше: позволил Фиц-Харрису, чтобы развеять его уныние, прогуливаться на площадке Донжона, с которой открывался самый обширный и великолепный вид. Порой он мягко его журил; чтобы вернуть ему мужество, винил его в недостатке оного и доказывал — или, по крайней мере, пытался доказать, — что не нужно отчаиваться, что отказ мадам Потифар не стоит принимать близко к сердцу: царствование ее прошло, и невозможно, чтобы йена-
260 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР висть, даже самая упорная, пережила ее и продолжала действовать даже теперь, когда сама она в могиле. Однажды по этим же соображениям он даже пытался подвигнуть Патрика на то, чтобы тот написал господину начальнику полиции; но Патрик не захотел ничего предпринимать. Он поступил правильно. Чего бы он добился? От господина де Сартина — этого скверного шарлатана на высокой должности, — если бы вдруг, вопреки всякой вероятности, этот человек удостоил его ответа, он услышал бы, скорее всего, следующее: «Несмотря на то, что мадам Потифар упокоилась в могиле, вы должны до конца искупить то оскорбление, которое нанесли королю в лице его верной служанки». А в отношении его друга он, несомненно, употребил бы те же печальные и постыдные слова, какие повторил спустя одиннадцать лет одному верноподданному дворянину, согнутому под бременем лет и оков и угасавшему под этими же самыми сводами, за то что совершил преступление, во всём подобное преступлению Фиц-Харриса: «Или вы сами автор этих стихов, или знаете того, кто их написал; во втором случае ваше упорное молчание делает вас соучастником: назовите автора — и выйдете на свободу». Даже если бы Фиц-Харрис был способен на подобную подлость, для него было так же невозможно сделать этот донос, как и для Помпиньяна де Мирабе- ля — так звали упомянутого старика1. Смерть мадам Потифар ни малейшим образом — жестокая, абсурдная, неслыханная вещь! — не облегчила участи несчастных, томившихся по ее вине во всех тюрьмах Франции. Ни с одного узника Донжона не были сняты оковы, ни один не увидел, как падают затворы, ни один, говорю вам — ни барон де Венак, капитан Пикардийского полка, вот уже десять лет искупавший свою ошибку: он дал фаворитке совет, жизненно важный, но задевающий ее гордость;2 ни шевалье де Ла Рош- геро, родившийся в провинции Уэльс в Англии и арестованный в Амстердаме, который вот уже семнадцать лет — Господи помилуй! — сидел в этой мрачной крепости, ибо его заподозрили в том, что он был автором брошюры «Глас преследуемых», ужасно не понравившейся госпо¬
том и Книга шестая. Глава четырнадцатая 261 же фаворитке, брошюры, о которой несчастный даже не знал;3 ни некий дворянин из Монпелье, чье имя мне неизвестно;4 ни два десятка других, которых я даже не мог бы перечислить... Тайны тирании непроницаемы. Сколько раз Патрик, должно быть, поздравлял себя с тем, что не последовал совету господина де Гийонне! Сколько раз, должно быть, хвалил себя за молчание, когда некоторое время спустя узнал о том, что по приказу господина начальника полиции из Бастилии в Донжон перевели и подвергли еще более строгому и жестокому заключению Анри Мазера де Латюда5. Но более действенным, чем мягкие увещевания Патрика и рвение господина де Гийонне, более всего способствовавшим тому, чтобы Фиц- Харрис вышел из меланхолии, причем решительно, оказалось письмо его дяди, настоятеля аббатства Сен-Спир в Корбее, полученное в конце этого года. Спустя короткое время после отказа и кончины Потифар, будучи охвачен глубочайшим горем, Фиц-Харрис, сообщая дяде о своей участи, написал ему великолепное письмо, полное неистовых чувств. Этот глава аббатства, этот настоящий аббат был простым и достойным человеком, он заботился о Фиц-Харрисе с самого его детства и очень его любил. Смертельно уязвленный несчастьями племянника, он прислал ему в ответ письмо, полное любви и самых пылких утешений: ибо бывают редкие сердца, — правда, на них Господь не слишком-то щедр, — на которых чужие несчастья оставляют зарубку, как резец — на коре пальмы, и которые, подобно пальме, источают из этой раны доброе вино6. Дружба этого человека не держалась, подобно многим дружбам, на изобилии слов: уста ее были скупее, чем руки. Одним словом, в своем письме он обещал неустанно действовать и незамедлительно употребить все свои силы и всё влияние, чтобы сорвать Фиц-Харриса с гарпуна ненависти, на который бедного мальчика насадила его глупая неосторожность, — и письмо это, как я уже сказал, красноречиво подкреплялось кошельком с полутора тысячами ливров. Обрадованный Фиц-Харрис взял кошелек, высыпал деньги в кучу и разделил их на три части: одна предназначалась для его старой мате¬
262 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР ри, другая — для Патрика, третья — для него самого. Деньги для матери были ей немедленно высланы. Патрик, с обычной для него деликатностью, отказался от своей доли. — Ничто, мой милый друг, — сказал он Фиц-Харрису, — не разъединит ни нашу дружбу, ни нашу судьбу; не станем же разгораживать поле наших несчастий. Всё, что я имею и хотел бы иметь, твое; всё, что имеешь и хотел бы иметь ты, мое — этого достаточно. Мы сидим за одним столом, греемся у одного огня, заключены под одной крышей — будь спокоен, что бы ты ни делал, брат мой, я всегда буду рядом, это неизбежно. Оставшись владельцем той и другой доли, Фиц-Харрис оказался в затруднении, не зная, на что употребить деньги: так ребенок стоит посреди ярмарки, зажав в кулачке несколько монет. Это важное дело столь занимало его, что он даже сделался чрезвычайно молчаливым. Он думал целый день, опершись локтями на свое сокровище, и продолжал думать всю ночь. Наконец, на следующий день он радостно объявил Патрику: — Я почти определился с выбором, разве только в голову придет что-нибудь получше. Вот на чем я остановился и что нам следует купить прежде всего: серебряный ошейник для Корка, большой глиняный кувшин из Фландрии7, две японские вазы, несколько эстампов и клавесин. При этом перечислении Патрик, который не смог удержаться от улыбки, взял руку Фиц-Харриса и с чувством ее пожал. — Превосходный выбор! Всё это прелестно, — сказал он, — просто чудно! Но, мой добрый друг, не стоит ли лучше подумать о более серьезных вещах, в которых нуждаются наши тело и дух, прежде чем обеспечивать нас всеми этими предметами роскоши? Эти слова — «предметы роскоши» — вступили в противоречие с мыслями Фиц-Харриса и огорчили его. — «Предметы роскоши!» — воскликнул он. — Что ты называешь «предметами роскоши»? Ошейник для Корка? Да я уже давным-давно обещал ему приличный ошейник! Глиняный кувшин из Фландрии — чтобы заменить наш, с отбитым горлышком? Едва ли всё это можно
ТОМ II Книга шестая. Глава четырнадцатая 263 назвать предметами роскоши. Табак — эти полфунта, которыми ежемесячно нас снабжает король, — вечно валяется где попало и разбазаривается; если мы приобретем японскую вазу, чтобы класть его туда, и еще одну, чтобы ставить маргаритки и розы, — это не будет расточительством; и к тому же, я так люблю красивые вазы! Я так люблю красивый фарфор! Несколько эстампов, несколько галантных празднеств Ватто8, чтобы немного оживить голые черные стены, — это, мне кажется, тоже не чересчур. Клавесин!.. Сколько раз мы с тобой сожалели, что у нас нет хоть какого-нибудь инструмента, чтобы скоротать медленно текущие, безмолвные часы нашего заточения, чтобы, изучая музыку, пленяясь ею, найти хотя бы кратковременное забвение наших бед! Да-да, нам необходим клавесин! Музыка приносит так много радости! Вспомни, как освежает сердце самая незамысловатая мелодия. Да- да, нам необходим клавесин! Разве я не прав, Патрик?.. Патрик сделал вид, что согласен со столь несокрушимыми аргументами. Фантазии Фиц-Харриса могли быть безумием, но именно в них он нуждался, находясь в таком состоянии, в таком настроении, — в них и ни в чем ином. Патрик сразу же понял это и решил, что было бы жестоко и дальше угнетать его холодными доводами рассудка. Здравый смысл, каким бы он ни был здравым, иногда бывает назойливым и несносным. Человек скучает и не имеет плаща, чтобы прикрыть дыры на камзоле; внезапно ему достается некая сумма денег: здравый смысл подсказывает ему купить плащ, безумие же — пойти в таверну. Этот плащ спеленает его скукой, станет для него саваном. Но с дырявыми локтями и в ветхом колете9, гуляя по кабакам в компании веселых собутыльников, он забудет о своем несчастье, оживит сердце и желудок, а вскоре, снова взлетев в седло, на полном скаку вернется в жизнь. Здравый смысл часто оказывается смертелен. В безумии порой есть толика здравого смысла, а в здравом же смысле — толика безумия. Бывают случаи, когда здравый смысл воистину выглядит столь глупо, когда логика приобретает столь абсурдный вид, что никакой серьезности не хватит, чтобы не расхохотаться им в лицо. Если удивление Патрика, когда Фиц-Харрис сообщил ему, на что
264 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР он собирается употребить свои деньги, было велико, то удивление господина де Гийонне оказалось просто неимоверным. Со всей осторожностью, с какой обычно обращаются с больными, он, в свою очередь, попытался внушить Фиц-Харрису несколько довольно мудрых соображений, но так и не смог заставить его понять, что существуют нужды более реальные и более насущные и что клавесин и японские вазы — вовсе не предметы первой необходимости. Благодаря доброте душевной господина де Гийонне и его неутомимой предупредительности Фиц-Харрис в скором времени обзавелся всем тем, о чем так страстно мечтал; предоставляю вам самим вообразить, в каком восторге и в какой радости он пребывал, с каким удовольствием смотрел, как отворяется дверь его камеры, чтобы впустить, один за другим, каждый из вожделенных предметов. Эти первые траты не поглотили всего сокровища; но за ними последовали новые покупки, которые молодой человек совершал с не меньшим энтузиазмом: триктрак10, шахматная доска, бильбоке11, два комплекта домино с костяшками из слоновой кости чуть ли не в восьмую долю листа12 (один из комплектов был предназначен в подарок господину де Гийонне), несколько книг, о которых просил Патрик, запас игральных карт, испанских вин, несколько бутылок ликера и несколько фунтов сахара и чая — всё это не замедлило полностью опустошить его кошелек. И если бы приказ об освобождении пришел через месяц после великодушного подарка дяди и нужно было бы заплатить лишь один экю, чтобы опустили подъемный мост, Фиц-Харрис оказался бы посрамлен. Но приказ не пришел. Ему и не суждено было прийти. Среди всех этих новых игрушек, в относительном благополучии и довольстве, которые он соорудил себе в тюрьме, забывчивый, легкомысленный, непоследовательный Фиц-Харрис в течение нескольких месяцев жил, сколько мог, счастливо. Но этот бал, этот маскарад, который он, если можно так выразиться, устроил в честь своего несчастья, сменился, подобно всем праздникам, печальным, унылым завтрашним днем. Увяли в японской вазе розы и маргаритки, галантные праздне¬
том и Книга шестая. Глава четырнадцатая 265 ства Ватто покрылись копотью вместе со стенами, клавесин расстроился. Скука, лишь перегороженная, но не осушенная в своих истоках, нахлынула вновь и стала еще более ожесточенной и глубокой. Потребность в свободе неумолима. Уважение, которое господин де Гийонне питал к двум своим молодым любимцам, не ослабло, интерес к их судьбе не угас. Простодушная печаль Фиц-Харриса, смирение Патрика трогали его, ибо в сердце этого человека обитала жалость. Уже давно, словно исполняя благочестивый долг, он ежедневно приходил провести с ними какое-то время. Это время посвящалось играм или приятным беседам. Ему нравилось обучать Фиц-Харриса триктраку, а Патрика — шахматам. Иногда он приносил городские новости и придворные сплетни. Чаще всего они говорили о Шотландии, Англии и бедной Ирландии. Хроника юных дней, события, свидетелем которых он был, и воспоминания о тех любопытных временах, собранные им на протяжении долгой карьеры, являли собой неисчерпаемый кладезь тем для разговоров. Но больше всего, испытывая от этого мрачное наслаждение, Фиц-Харрис любил слушать истории о несчастных заключенных, которые на протяжении пяти веков один за другим томились и умирали между этих толстых стен, в гнездах этой голубятни смерти. Альфой этого ужасного алфавита узников, и тайных, и явных, был Ангерран де Мариньи, омегой должен был стать Мирабо. Ангерран де Мариньи! Мирабо! Именно король в свое время выковал первое звено той цепи13, последнее звено которой задушило королевскую власть14. На стенах каменной восьмиугольной комнаты, где обитали два наши товарища, имя графа фон Туна упоминалось, как нам известно, множество раз. Этот граф фон Тун, дворянин из старинного имперского рода, ни с того ни с сего был брошен в Донжон, потому что оказался другом врага начальника полиции15. Графиня, его супруга, была посажена в Бастилию за то, что настойчиво добивалась его освобождения, а его сын, служивший тогда королю в Итальянской армии и требовавший, чтобы его родителей выпустили из тюрьмы, был, в свою очередь,
266 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР тоже помещен в Венсеннский замок, где всё равно не смог увидеться с отцом: от него скрывали, что их камеры рядом. Через одиннадцать лет заключения граф фон Тун умер, так и не узнав, что его сын томится в той же башне, а тот не имел даже печального утешения обнять умирающего отца16. Однажды господин де Гийонне, полагаю, по просьбе Патрика, поведал нашим узникам эту примечательную историю. Едва он закончил рассказ, как Фиц-Харрис, который, казалось, был чрезвычайно им потрясен, а особенно — последними обстоятельствами, вскочил и гневно воскликнул: — Знаете ли вы, господин де Гийонне, насколько это отвратительно? Можно постичь зло, творимое с некой целью; можно постичь даже зло, творимое с целью преступной или совершаемое из корысти; можно постичь, когда прохожему перерезают глотку, чтобы ограбить его, когда карибский людоед жарит и съедает своего пленника, когда сдирают кожу с врага, чтобы сделать из нее седло для лошади, — это хорошо, это мудро! Но меня возмущает, когда зло творят ради удовольствия — это зло без смысла, оно ничего не означает; все эти ежечасные мелкие жестокости, утонченные проявления мелкого варварства, крошечные злодеяния, которые применяют в тюрьмах! Когда общество помещает человека, способного ему вредить, туда, где он уже никому навредить не может, действие общества должно быть остановлено; а если оно иногда имеет право — которое само же себе присвоило — отнять у кого-либо жизнь, то у палача должна быть не булавка, а крепкое лезвие, режущее быстро и наверняка!.. Тюрьма — это могила, прибежище смерти, священный приют, стены которого не должны слышать гневных окриков, а стража — потворствовать ненависти. Отец и сын становятся узниками одной и той же крепости, их камеры находятся рядом; и скрыть от отца, что стенания, которые он слышит за стеной, — это стенания его сына, скрыть от сына, что к цепям, которые колеблются и гремят под сводами, прикован его отец — скрыть, когда судьба их едина, предоставить каждого своей судьбе в жестоком и обоюдном неведении! Под бременем одиннадцати лет отчаяния старик изнемогает... И не соединить их в одной камере, чтобы отец, по крайней мере, умер на руках у
том и Книга шестая. Глава четырнадцатая 267 сына, чтобы сын, по крайней мере, принял последний вздох своего отца — неслыханно!.. И кому это понадобилось? Королю, закону? Закон не мог предписать столь низкой подлости. Боже мой, да что бы такого случилось, если бы отец пожал руку сына, а сын поцеловал седые волосы отца? Кому была нужна такая медленная пытка, такая варварская жестокость? Кто это повелел, кто дал такое задание?.. Неужели от этой мерзости, для которой не хватит слов, королевство выиграет в величии, в изобилии, станет просвещеннее и в нем воцарится мир? В чем мораль этой неутолимой жестокости?.. Господи Боже, что за ужасная история!.. Несчастный граф фон Тун!.. Но, святые Небеса, вот о чем я подумал: если уж творятся такие дела, то кто убедит меня, что моя старая матушка не томится за этой стеной, под этими же сводами; моя старая матушка, которая зовет меня, молится и плачет, которая, возможно, скоро умрет! Ах! Будьте же милосердны! Уж лучше смерть!.. Разрежьте мне грудь, выньте мое сердце; в нем рыдания, которые душат меня... Но что я говорю? Ах! Простите, простите, мой разум помутился; простите, господин де Гийонне; вы-то добры, вы настоящий человек; нет-нет, моей матери здесь нет, не так ли? Моей старой матери нет здесь, иначе вы бы сказали мне об этом. Их величества начальник полиции и король не бросили ее в темницу за то, что она молила о милосердии их каменные сердца; король не составил меню моих мучений, не сказал себе: «Мать не увидит сына, а сын — матери». Но, в конце-то концов, разве не любопытно, хотя и отвратительно, что некоторые люди, когда им приходит в голову некая блажь, могут так обращаться с себе подобными? Разве не прелестно устроено общество, в котором такие мерзости творятся при покровительстве короля и в рамках закона? Скажите откровенно, господин де Гийонне, как вы находите это королевство?.. О нет, закон здесь не железный — это восковой пирожок, который раскатывается и скатывается, свертывается и развертывается, складывается и раскладывается — и каждую минуту принимает тысячу новых форм под ловкими пальцами короля и его кумовьев. Закон здесь — куртизанка, которая правит бал. Закон... но что же я говорю? Нет больше закона, и справедливости нет: справедливость давно уж
268 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР обезображена. Вначале она была праведна и чиста, как всё, что исходит от Господа или народа; но самодержавие подстерегло эту чистоту, совратило ее, овладело ею — и от этого инцеста произошел род прижитых на стороне сыновей, выводок ублюдков, сменивших мать, которую они задушили. И вот это гнусное отродье нами правит? Вот от чьего имени нас обтесывают и подрезают!.. Раньше Правосудие было недремлющим земледельцем, заставлявшим Закон действовать во благо народа, — а сегодня оно глухое, отупевшее, вялое, прикормленное у миски короля самой чистой кровью его подданных, которым вместо хлеба из доброй пшеницы оно дает лишь хлеб из мака и плевел, лишь горький хлеб, от которого кружится голова... Вы удивлены, господин де Гийон- не; эти гневные слова кажутся вам странными в моих устах; верно, раньше я был бездумен, легкомыслен, но тюрьма наполнила мою голову свинцом, несчастье истребило мою юность, а сердце избороздило морщинами. Всё, что происходило со мной и вокруг меня, давало мне пищу для ума. Я был счастлив и добр: страдание ожесточило меня, я чувствую, что меняюсь, чувствую, что становлюсь злым. Итак, граф фон Тун, за то, что он был другом добродетельного господина де Брю- роте, который не был другом господина д’Аржансона, лакея, чьи карманы король наполнял пустыми бланками со своей подписью17, посажен в Донжон; его супруга, вырванная из рук дочери, брошена в Бастилию; сын его закован в цепи; через одиннадцать лет заключения в камере, соседней с камерой его сына, старый граф фон Тун умирает в одиночестве, брошенный всеми, как бешеный зверь... И это всё!.. Целую семью погрузили в отчаяние; убили главу, оторвали каждый член... И это всё?.. Люди хранят память или забывают об этом; история рассказывает об этом или умалчивает — и это всё?.. Это дело прошлое, такое же, как другие прошлые дела... И это всё? Всё сказано?.. Нет-нет, это не всё! Нет-нет, еще не всё сказано! Это невозможно, это было бы слишком несправедливо, это было бы слишком жестоко. Погодите! Рабочий получит плату. За оскорблением последует месть! Поверьте мне, у драмы, которая разыгрывается в настоящий момент, еще будет развязка! И молите Бога, чтобы она не была ужасной!.. Увы, пока я сожа¬
ТОМ II Книга шестая. Глава четырнадцатая 269 лею о твоей страдающей душе, несчастный граф фон Тун, пока оплакиваю твою судьбу, я забываю о своей, не менее горестной. В самом деле: почему я здесь? В чем мое преступление? Полицейские, чье ремесло — создавать виновных, заявили, будто я сказал сам не знаю что о мелкой выскочке, которая отдалась королю и которой король отдал взамен всю Францию. Да уж, огромный вред — даже если бы я и впрямь сказал то, что, как заявили, я сказал. Чтобы подсуетиться, подольститься, господин начальник полиции счел мои слова преступлением и приказал меня арестовать — а всё для того, чтобы его покровительственно похлопали веером по плечу или чтобы выхлопотать какому-нибудь увальню из своей родни продвижение по службе. Что можно так распорядиться участью человека, что придворные слизняки, что полицейские клевреты могут играть в чет-и-нечет с судьбами людей в королевстве — это неслыханно! Это постыдно!.. И как это терпят? Осел, который зовется народом18, не брыкается?..О нет, животное не опасно! Его заманили в стойло, устроенное монархией, постелили солому, положили в ясли свежего сена — так что остальное ему не важно! Оно послушно подставляет спину бесчестию. Седло рабства больше идет ему, чем седло славы. Допустим на минуту, что некогда я позволил себе непочтительность по отношению к королевской Химене19. Но эта женщина мертва и забыта, пепел ее давно остыл. Кому надо, чтобы ее гнев продолжал жить? Кому надо, чтобы до сих пор горел факел ее ненависти? Кто же унаследовал ее обиды?.. Посмертные мстители за несуществующую честь красавицы, донкихоты20, лакеи, потатчики, безупречные судьи, служащие опорой разврату: до каких пор вы будете держать меня в оковах?.. Фараон, несомненно, завел себе новую любовницу; так что же теперь поделывает эта новая султанша? Радуясь настоящему, предвкушая будущее, разве не может она бросить в прошлое сочувственный взгляд и положить конец слишком долгим страданиям, которые ее предшественница насаждала вокруг себя из глубин королевского алькова? Неужели у девок, как и у королей, новые династии порождают новое зло? Еще одно, ответьте! Во имя кого или чего я должен пребывать в оковах? Кто желает моей гибели? Король? Или Франция? Фран¬
270 Петрюс Борель. МАДАМ ПОТИФАР ция — не придворная дама, не полицейский агент; она не знает и, очевидно, никогда ничего не узнает о моей судьбе. Франции не всё рассказывают, щадят ее стыдливость. Что же касается лично короля, то он царствует мало, а правит и того меньше: это король из фаянса! Ему не важно, что творят с его подданными. К тому же, будь он действительно злым (во что я поверить не могу) и прикажи он своим приспешникам меня истязать, ему можно было бы без особых колебаний не подчиниться в этом случае, как и во многих других. Было бы так легко обмануть ненасытность Сатурна!21 Когда нужен конь, обращаются к барышнику; когда хочется вина, идут в кабак; но в какую дверь стучать, чтобы добиться правды?.. Судьи в изобилии — правосудия же в обрез; его не ссужают, не продают и не даруют. Эй! Господа из Парламента, вы, у кого в руках верховная власть22, — сжальтесь, снизойдите к невиновному! Довольно черных мантий, истребляющих виновных. Довольно жонглировать Янсением23 — вы изрядные казуисты, это уж всякий знает. Ну же, господа, вставайте и идите! Чтобы защитить угнетенного, спасти невиновного, не нужно, выстроившись в ряд, наподобие церковных стульев, стоять под гулкими сводами дворца. Эй, господа! Довольно! В другой раз поправите ваши парики; оставьте ваших Филид24, надевайте шпоры, берите шпаги — по коням, по коням! Скачите туда, где плачут, туда, где слышатся вечные стоны! Войдите в тюрьмы, спуститесь в камеры, прикажите наполнить водоемы; верните к жизни, к миру, к их семьям честных людей, которых там погребли, добрых людей, доведенных там до изнеможения! А если Фараон случайно спросит вас, почему вы так поступили, вы ответите, вы, так хорошо умеющие возражать:25 «Государь, мы совершили это по святой необходимости. Государь, мы хранители прав ваших подданных, а не летописцы вашей прихоти26. Государь, мы — скипетр народа, а не алебарда короля. Государь, каждому свое: наше апостольское служение — не ваше; мы, государь, призваны сокрушать зло, и тем хуже для вас!» Но нет, о вы, товарищи по несчастью, кого, как и меня, осудили на вечные страдания, будьте покойны, истлевайте с миром в глубине ваших казематов! Что вы, господа члены Парламента не обеспокоят вас — они почивают на розах!
том II Книга шестая. Глава четырнадцатая 271 Речистые философы, вы можете говорить что угодно, но времена, на которые вы клевещете27, гораздо лучше, чем наше время. Подойдите, взгляните: там, позади Донжона, неподалеку от этого замка, сохранился еще трухлявый ствол дуба, под которым сидел король-рыцарь, выслушивая каждого, кто приходил, и верша суд28. Правосудие тогда исходило от короля. О, если бы только на сутки тень этого исполина могла сбросить свой саван и снова присесть у подножия этого дерева — сколько бы исправлено было зла! Каким благородным гневом был бы охвачен он, если б ему сказали: «Государь, там, в этом Донжоне, закован в кандалы юноша, — да что же я говорю? — двое славных юношей, из-за одной обезумевшей от похоти женщины, которая жила с королем, вашим сыном». «Королем, моим сыном! — воскликнул бы он. — Нет- нет, такой человек не сын мне, этот плод не с моего древа, он не принадлежит к моему дому! Это не моя кровь, не мой род! Это бастард!..» Я кричу, я плачу, изнуряю себя, изрыгаю проклятия; но к чему? Моя судьба всё так же неизменна. В какую бы сторону я ни повернулся, я всё время оказываюсь с нею лицом к лицу. Я прекрасно вижу — это предопределено, — что мне суждено погибнуть!.. Проклятие!.. О Господи! Еще раз: кто я таков, если для всемирного равновесия необходимо, чтобы я гнил в этом застенке? Какая разница, тут или там находится бедный атом? Ну же, господин де Гийонне, вы можете без страха меня выпустить: солнце не омрачится, и мертвые не восстанут из могил. Тут Фиц-Харрис умолк: его гнев еще не иссяк, но силы уже оставили его, и голос прервался. Кружа по своей камере, меряя ее широкими шагами, он произнес эту длинную речь с таким подлинным пылом и его уста пропитывали каждое слово таким ядом, что, словно при выстреле из аркебузы, которая, поражая врага, дает сильную отдачу, он поразил самого себя. Выпущенный камень разорвал пращу. Чтобы скрыть слезы, хлынувшие из глаз, он бросился на грудь к своему другу, которого эта выходка опечалила, вернув на почву собственного несчастья и ввергнув в почти столь же сильное волнение. Господин де Гийонне, который всё выслушал с христианским смирением и даже порой не мог сдержать улыбки при самых удачных или самых кровожадных
272 Петр юс Борель. МАДАМ ПОТИФАР выражениях, хотя и был несколько взволнован, но, пытаясь принимать вещи легко, принялся наставлять Фиц-Харриса со всей присущей ему добротой и великодушием: — Я далек, мой честный друг, от того, чтобы считать вас злым; но вы, при всей вашей доброте, опасный мизантроп, вы озлобились на целый свет. Ваше несчастье велико, не спорю, но ему есть предел, а бывают несчастья и худшие. Не задирайте нос, будьте скромнее; поверьте, дорогой друг, вы — не старейшина и не князь среди обездоленных. Сражаясь таким образом с ветряными мельницами монархии, будьте осторожны, не уподобьтесь, если прибегнуть к вашему же великолепному сравнению, Дон-Кихоту29. Королевская мантия цвета лазури, усеянная золотыми бляшками30, как небесный свод — звездами, может иметь в каких-то своих складках несколько дыр и пятен, но тем не менее остается просторным и надежным укрытием для народа. Господин заместитель коменданта счел своим долгом сказать еще много других подобных вещей, от повторения которых я с превеликим удовольствием воздержусь и к которым Фиц-Харрис едва прислушивался, да и сам заместитель коменданта, изрядно оза