Оле, с любовью

Urbl

Литературный альманах
изgаваемый
Влаgимиром Саgовским
nog реgакцией
Кирилла Кобрина

выпуск

шестнадцатый

о

серия

Новый Орфей

(1)

Нижний Новгород

•

Санкт-Петербург

Алексей

Пурин

АРХАИКА
книга

стихов

rlJ{toltи-1 {}µге

«

Jhrrfi:/,,
-С �гµ6Ю

tf/'lp.

Санкт-Петербур г,

1998

ББК 84. Р7
п 91
п 91

Пурин Алексей. Архаика.

Книга

стихов.

- Urbl:

Литературный альманах. Выпуск шестнадцатый:
СПб.: АО «Журнал "Звезда"», 1998. - 176 с.

ISBN 5-7439-0046-9

Почтовые адреса редакции:
Россия, 198005, СПб., а/я 69;
Россия, 603043, Нижний Новгород,
проспект Кирова, 4, кв. 9, Кириллу Кобрину

Н абор А. Г. Алимкулова
Компьютерное м акетиров ание Н. П.
Корр ектор Ф. Н. Аврунина

Еrоровой

Лицензия на издательскую деятельность
ЛР № 062572 от 15 июия 1998 r.
Издательство «Журнал "Звезда"•
191028. Санкт·Петербурr. Моховая ул.. д. 20.
Подписано к печати 28.09.98. Формат 60х90/16.
Печать офсетная. Усл. печ. л.

11. Тираж 400 экз. Заказ № 27 З

Типоrрафия АООТ «ВНИИГ им. Б. Е. Веденеева».
195220. Санкт-Петербурr. Гжатская. 21.

ISBN 5-7439-0046-9

©

Алексей Пурин, 1998

(1)

*

*

*

- Живу я, а Ты незаметен
за блеском сентябрьского дня.
Но столько теней и отметин
Твой свет положил на меня,
что верю: я - Твой отпечаток,
и ангел Твой рядом со мной
идет, не снимая перчаток,
сквозь город и дождь проливной.
- В осеннем саду изваянья
смущают немой белизной:
сияет - и меркнет в зиянье
ознобом пронизанный зной.
Смотри, Проявитель: чернее
душа моя день ото дня.
И, может быть, тот, рядом с нею
идущий, Тебе не родня.

1976, 1996

*

*

*

Недаром над финским гранитом
и синими льдами - точь-в-точь
как пламень над пуншем разлитым
горит скандинавская ночь.

И с мудрым орлиным задором
недаром построен Петром
пленительный город - в котором
гремел императорский гром,
где вьюги косматой вселенной
свистели в рессорах карет...

7

Архаика (1974- 1982)
Легко ли Европе надменной
приставить к виску пистолет?

И окриком, как на поверке,
родную спалив старину,
легко ли построить на Стрелке
Россию в шеренгу одну?

август 1974, 1980

*

*

*

Он, как стакан граненый
с водою налитой гнилой, темно-зеленой
и тускло-золотой,
стоит у самых окон,
и дует в левый бок
ему сквозной Европы
лукавый холодок.
И сам он - европейский,
приморский, слюдяной,
с простуженной летейской
легчайшею волной.

февраль 1975

*

*

*

Грузинский храм. Лишь битый камень тут
да ласточкам кочующим приют.
Ни золота, ни бронзы, ни парчи
лишь чистые отвесные лучи.
Осыпалась настенная глазурь...
Но, друг, очей застенчивых не хмурь:
все украшенья - веришь? - мишура...
Почти что палестинская жара.
Почти что иорданская вода.
Почти что иудейская звезда.
И человек - мучительно знаком
идет по синей глине босиком.

май 1 974

<

*

*

*

Грузинский храм, и битый камень,
и неба виноградный пламень,

в

Архаика (1974- 1982)
и кучевые облака,
и пика льдистая булавка...
Какая пестрая заставка
для путевого дневника!
Так некогда стихи писали.
Но мы родиться опоздали
для этой детской простоты.
И в результате опозданья
способны лишь на описанья
жары, вагонной маеты.
О, этот с женщиной попутной
нелепый, глупый, скучный, смутный,
невыносимый разговор!
Не лучше ль та игра в молчанку гусар, влюбившийся в турчанку,
без языка, и темный взор? ..
Стекло царапая погоном,
проносит пиво по вагонам
осточертевший проводник.
В купейном жмутся к стенкам дети.
В плацкартном - словно в лазарете:
еда, белье, и храп, и крик.
Ах, сколько можно мыться, бриться,
курить? На месте не сидится.
В окне - один и тот же вид.
Одну и ту же вертят гору.
Во тьме бегут по коридору...
И опровергнут Гераклит.

май 1980, 1981

Посылка
А. С. Кушнеру
Стихи - секрет Полишинеля! ..
Когда на воздух из тоннеля
наш поезд вырвался, синел
морской простор, разбужен ветром,
с каким-то батюшковским метром
валов, вернее - зеленел...
Строка распахивает дали.
И, если б нам не рассказали,
что ложки чайные бренчат
в стаканах, и не объяснили о чем, мы так бы всё и жили
впотьмах, как двести лет назад.

Архаика ( 1974- 1982)

9

Пространства выпуклого глобус
течет в окне. Чудесен логос,
соединяющий века!
И без отзЬl:ва и повтора
не выйдет, к счастью, разговора с Той, чья походка так легка.
май 1980 >

*

*

*

Здесь только скудость глины сиротливой
да одиноких жидких позолот
отображения и переливы
в отвесной грани выщербленных вод.
Здесь дремлет детство мира. От скалы
неотличимы храмов птичьи крылья,
и древние, библейские орлы
развешаны над пашней изобилья.
Остановись, дыханье затая!
Как эта сладость страшная близка мне
кирпичных птиц горячая семья,
скрипичный ключ лозы на бедном камне.
И всё светлее склоны гор, пока

ночной дурман стоит над млечным садом,
где не устала смуглая рука
играть слепым и вечным виноградом.
gекабрь 1974

*

*

*

Пусты постель и чаша,
но это не беда,
пока стоит на страже
студеная вода,
пока светло с тобою
и слову и письму,
и со своей судьбою
ТЫ ОДИНОК В дому,
пока сильна, как камень,
пустого неба клеть,
пока кленовый пламень
не перестал алеть.
август 1974

10

Архаика ( 1 974- 1 982)
ЕКАТЕРИН И НСКИЙ КАНАЛ
1

Стоит в золотой холодине до пят
разреженный воздух,
и в царственно-тусклую воду летят
кленовые звезды.
И город, который до боли любим,

над старым каналом,
как пешкой, играет сознаньем твоим...
Но все тебе мало!
Ты хочешь совсем, словно сад, изойти
немым листопадом
безадресных слов - и иного пути
к сиянью не надо.
[2
Я

понял роль свою. Но знаю,
что ничего не расскажу:
я книгу у окна читаю
и в стекла тонкие гляжу.

там, светла до дна канала,
стоит зеленая вода,
ни с чем не схожая нимало,
как пастернак и резеда.

А

Поверь, нет ничего дороже
уходящих за предел
ее, почти душевной, дрожи
и ряби - в отраженьях тел.]

для

ноябрь, gекабрь 1974

шиповник

Не из персидского зноя,
не из корейской прохлады
это, как влага - сквозное,
детище нищего сада.
Гиперборейская роза нет тебя краше и слаще!
чистой тургеневской прозой
за поворотом светящая.
Ты не из литературы,
а из святого наследства -

Архаика (1974- 1982)

11

дремлющей клавиатуры
полузабытого детства.
gекабрь 1974

КИТАЙСКАЯ ПРОЗА

(

1

Строки танской прозы
хладны и легки:
сочетанье розы,
кисти и руки;
сочетанье гнева,
славы и листвы;
сочетанье с девой
в зарослях травы.
Ветреная жалость,
ледяная лесть,
смертная усталость
в этих сказках есть вечной жизни... или
вечной смены лиц:
обнимались, пили,
превратились в птиц?
Ничего иного,
просто мой черед
целовать пунцовый
приоткрытый рот.
21
Эта проза, как стекло, холодна, сурова.
Даже время не смогло
посягнуть на слово.
Сочетанье розы, рук,
кисточки и туши человеческий испуг,
на шелку цветущий:
вечной жизни холодок,
белый след звезды там, где вызвездил ледок
черноту воды...

12

Архаика (1974-1982)

Сколько жило на земле
до меня людей!
Это души их во мгле
ходят по воде.
Ничего иного нет,
всё давным-давно
на словесный зыбкий свет
переведено.
gекабрь 1914, март 1915

*

*

*

Хорошо на даче зимовать:
Библия с картинками Доре,
книги, керосинка да кровать,
серебро сугроба на дворе.
Хороша в озоне записном
пушкинской опалы тишина,
шпалы и платформу занесло,
и бадейка наледи полна.
Хорошо! Немного жидковат
воздух Прозерпины - керосин.
Близоруко смотрят на закат
сквозь стекло немые караси.
Шепелявит печка - хорошо
на постели в этакую жуть,
звезд пересыпая порошок,
целовать светлеющую грудь...
Плавают зеленые шары,
забредает в сутолоку сон...
Я земную молодость открыл,
словно Шевырева Аронсон.
gекабрь 1914, февр11J1Ь 1915

*

*

*

Полузабыт уже Державин,
его заржавленный клинок.
Твоею собственной державой
лежит Поэзия у ног.
Но все равно уже зловеще
душа глядит издалека,

Архаика (1974- 1 982)

13

и хочет форму каждой вещи
оставить в памяти рука та, что могла, одна на свете,
чуть задевая пустоту,
легко-легко пройти - как ветер!
по побледневшему листу, та, что, тоской погоды вьюжной
перечеркнув остаток лет,
в порыве ненависти южной
сожмет граненый пистолет, та, что помашет нам, минуя
земной лукавый сладкий плен,
приветствуя страну иную отчизну девственных Камеи.
январь 1975

КНИГА
[ 1
Я

книгу холодную в руки беру,
тяжелую книгу твою, и словно в корявом дремучем бору
воронежской ночью стою.
Как страшно мне в этой ночи неживой,
и город уже далеко с тесовою башней сторожевой
над закамышелой рекой.
Но не убежать из страны слюдяной,
храни ее Бог, никуда,
покуда стоит, как вода, за спиной
большая, как сердце, звезда.
21
Умывался на заре,
словно солью, снегом твердым.
В деревянный Назарет
плыли скворчущие орды над тесовой смотровой
башней, к небу заостренной,
над моею головой,
над травой посеребренной...

Архаика ( 1974- 1982)

14

Нет, не властны надо мной
листья лавра жестяные, не уйду из ледяной
удивительной страны я!
Потому, что только в ней как в хорошей, знобкой прозе кровь поэтов и царей
замерзает на морозе.
феврй.llЬ 1975

*

*

*

Сниму я трубку телефона,
и, как вода,
сквозь треск и щебет Персефона
войдет сюда.
Войдет свободно по колено
в квартиры хлад подруга мертвых поколений,
жена утрат.
Ожил, как после карантина,
мой «ундервуд11:
я не скажу, что «Гильотина11
его зовут.
А за окном - мажорный воздух
пробит иглой,
и вечности огромный гроссбух
шумит листвой.
О, сколько щелей в мире этом он, как сарай,
пронизан холодом и светом...
Играй, играй!
Здесь Прозерпина-Персефона не мрак могил,
но - из графина, из сифона ажурный пыл.
Богиня ходит по пушинке,
твердит, слепя:
«ТЫ на коленчатой машинке
сыграй себя.
Ах,

басни всё - Аид и Лета.
Есть лишь реки

15

Архаика (1974- 1982)

просrор, и выстуженность лета,
и пузырьки)) .
февраль 1975

<

*

*

*

Захлопнуга книга - и нечем заняться душе.
Ну, право же, не рассуждать же о гнусном Фуше.
Подумаешь - Франция и поцелуй за кольцо,
на смуглой красотке распахнугое пальтецо!
Мы тоже не хуже, мы тоже умеем грешить любимых в объятьях, а пестелей в петлях душить,
и сделать такой показательно-массовый хруст,
что хрюкнет от страха противный мальчишка Сен-Жюст...
Сверкает машинка меж ветром раздугых гардин,
прекрасный образчик домашних моих гильотин,
которую для конспирации только зовуг но все понимают эзопов язык - «ундервуд)) .
апрель 1978 >
*

*

*

Что знает о светлом подарке
на миг приглашенный на пир?
Стучат работящие Парки стахановки фабрики «Мир)) .
апрель 1975
*

*

*

Дело не в литературе
и искусстве - звук пустой,
дело в жизни и фактуре
ткани выделки простой.
Та лишь в чтении услада,
что яснее со стихом
царскосельская прохлада,
острый хруст под каблуком.
март 1975
*

Я

*

*

уже почти не замечаю,
Сумароков, яти и фиты

16

Архаика ( 1 974- 1982)
и пустое время уличаю
в очевидной мнимости - слиты
канувшие в Лету поколенья
с нынешним: сердца соединить
в силах боль живая умиленья,
речи человеческая нить...
Я закрою книгу. Побледнею.
Папиросу закурю.

Зрю ль тебя, не зрю ли - равну грусть имею,
Равное мучение терплю.
март 1915, 1980

ТРИ СТИХ ОТ ВО РЕНИЯ
Блажен, кто меж р азбитых урн . . .

Хоgасев ич

1
Напрасно пестовал Державин
разноголосый хор щеглов мир раскололся и заржавел,
и потянуло из углов
пространства холодом и смрадом.
Закат раскатисто-багров
над омраченным Петроградом.
Гранитных лестниц череда
побита вянущей травою.
Игла. Светла над головою
небес летейская вода.
Пятиконечная звезда
уже горит над ними, чтобы
заметки на полях Европы
для нас чернели - как узда.

2
Да, нужен желчный стих, змеиный взор,
чтоб разглядеть столетие в упор и вдруг понять: с младенчества живем
мы с мертвым телом в леднике одном и дышим тленом, пленом, тишиной,
наркозной тьмой, морозной сединой,
а лютой справедливости звезда
всё норовит нам выколоть глаза дабы сиял, отныне и навек,
свежедобытым антрацитом снег...

Архаика ( 1 974- 1982)

17

Ты жив еще, ты молод. но заметь:
какое молодое слово - сссмерть1>.

з
Какая
почти
души!
какая

сухость языка на уровне распада
И Кронверкского сада
смертная тоска!

Какое хрупкое стекло
стихотворения пустого,
когда уже не просто слово,
а просто смерть глядит в окно!
Когда, поникнув головой,
роняет трепетное злато
распятый клен - едва живой...
Какая страшная расплата
за тяжесть лиры роковой!

1975 - 1977

*

*

*

Четыре цвета Евридики нежной
зеленый, синий, желтый, водяной...
Стоит кувшин расколотый прибрежный слоистый, твердый, горький, слюдяной.
Выходит к морю хор темно-зеленый
коряв, разлапист, скуден, невысок.
И, словно полумесяц искривленный,
горит колючий розовый песок...
Возьми свирель из камыша речного,
безумный мальчик, веточками рук и затанцует бабочками снова
легчайший, легкий, золоченый звук!
шоль

*

*

1975

*

я устал от близости Летнего сада,
от сумрака тусклого речного гранита,
но этот город - моя единственная отрада,
моя звезда путеводная, моя планида.

О,

Выгнутые, золотые, витые - как запятые,
мостики над гниловатой влагой канальной.

18

Архаика (1974- 1982)
В неба легк ие своды - серебряные, литые играет собор Николы, ящичек музыкальный.
как много правильности, света и холода!
Всё это заметено листвою всегдашнею".
Ах, ты, мое ленинградское сусальное золото,
в этой твоей сказочности и умереть не страшно.

О,

июнь

*

*

*

Как сладко на грани распада
ласкать уходящую жизнь прохладу ветвистого сада,
текущего в голую высь,
холодные тучи над миром,
над голым гранитом седым,
омытым голодным эфиром холодным, седым, молодым,
и тот элли псоид стеклянный
трамвая за пленкой дождя,
без коего в нашей туманной
вселенной и выжить нельзя.
июнь

*

*

1975

*

Поговори еще! - Звезда.
Звезда. И снег. И снег.
И снег. И стужа. И звезда.
И темнота. И снег.
Поговори
И свет. И
И снег. И
И свет. И

еще! снег. И
темень.
тьма. И

Звезда.
свет.
И звезда.
свет.

И снег. И свет. И снег. - Хоть так
еще поговори! И свет. И снег. И свет". Но мрак снаружи и внутри .

gекабрь 1975
*

*

*

Старик Державин сух,
хотя розовощек, -

1975

Архаика ( 1974- 1982)

19
как дерево, как сук,
как пушечный расчет.
Батюшков речист,
и нежен, и лукав как рощи и ручьи,
поляны и луга.

А

Сколь разнолик огонь!
Но люб моим друзьям
лихой крылатый конь разгоряченный ямб.

яяварь 1 976

ОСЕНН ИЙ Д ЕН Ь. Из Рu л.ьхе
Пора, Творец! Был долог летний зной.
Брось тень Свою на гравий циферблата
и в кущи сада ветр впусти сквозной.
Богатым должен
даруй ему сверх
дабы добрать за
последний мед в

стать плодовый сад,
меры двое суток,
этот промежуток
тяжелый виноград.

кто за лето кров найти не смог,
не сможет впредь. Пусть ночи переводит
на длинное письмо, читает, ходит
взволнованно и вдоль и поперек
пустых аллей, где осень колобродит.

А

(февраль 1976 )

*

*

*

Квадратный февраль никуда
уже перешел ниоткуда.
Стоит, как пустая посуда,
Невы неживая вода.
Прожитые мною года,
как липы, столпились повсюду,
как будто достав из-под спуда
дырявую площадь Труда.
И города серый объем
мной пережит, как водворенье
грачиных семей на деревья,

Архаика (1974- 1982)

20
глядящиеся в водоем, как наше терзанье вдвоем
и правды недоговоренье.

февраль 1976
*

*

*

Как странно, что в мире еще
гощу я - как бы по ошибке,
целую скупое плечо
и трогаю выпуклость скрипки.

А Ты, не касаясь земли,
проходишь луною по кровле,
и атомы, словно шмели,
гудят - и не помнят де Бройля.
И вижу я: наши слова
в существенном лживы разрезе там только «а-а-а-а-аа-а-а-а-а» Перголези.

апрель 1976
*

*

*

Как хорошо в грачином холоде
андреебеловской '/Vfосквы в распетушенности и молодости,
так отрезвляющей умы,
за травянистый Новодевичий
или на Чистые Пруды
уйти - чтоб оценить '/Vfалевича
аляповатые холсты.
Чтобы вдохнуть московский утренний
морозный воздух молодой
над отраженно-перламутровой
речною-облачной водой.
Чтобы додуматься до истины,
которой не было и нет ни в птичьем посвисте и присвисте,
ни в трепыхании планет.
Чтоб под деревьями пернатыми
понять: всё это - легкий грим,
и только пляшущие атомы
умело спрятаны под ним.

.11ето 1976

Архаика ( 1974- 1982)

21

(*

*

*

Лопоухий Батюшков, довольно
из окна глядеть на колокольню
и на купола монастыря,
на немые липы золотые, нам ли привыкать к шизофрении,
к полоумью, проще говоря.
Вот судьба, достойная поэта:
не писать предсмертного сонета,
на костре соблазнов не сгореть прост о взять однажды и свихнуться,
хаосом вселенной поперхнуться,
а потом от тифа умереть.
Чтобы все смешалось - зной и пурга,
камни и чугун Санкт -Петербурга,
шумное французское вино,
Нессельроде, император мерзкий,
монастырь Кирилло-Белозерский,
стены пансиона Жакино,
желтых окон отсветы слепые,
белая огромная Россия,
связь с девицею Фурман...
д/\я кого-то, может быть, потеха
наблюдать, как жгут библиотеку,
легкие французские тома...
«Опыты», пенаты, Прозерпина.
Сквозь стекло заглядывают зимы
и не замечают никого.
Омбра адората ите, ради...
ради Бога! .. дьявольские рати
по ночам преследуют его...
Лопоухий Батюшков, не надо
укорять седую колоннаду,
не она всему вина горький камень Средиземноморья
и его незримое подспорье
элизийская весна!
Ты, зарытый в доблестную землю,
сотоварищ ласточке и стеблю:
над тобою - облако и клен.
Во вселенной, ничего не ждущей,
ты уже от вечности грядущей
лишь дубовой стенкой отделен.

лето 1976 ]

22

Архаика ( 1974- 1982)
*

*

*

Лопоухий Батюшков! Из глины
северной и Тассовой лозы
склеивший дыханье окарины
и гнездо для сладостной слезы Русской Музы девичьи смотрины,
ужаса российского азы.
Он, несчастный, не зарытый в землю,
сотоварищ ласточке и стеблю,
полуспя - как облако и клен,
ничего не помнящий, не ждущий,
от насущной вечности грядущей
лишь доской дубовой отделен.

.лето 1976, 1995

*

*

*

Как хорошо меж выцветших дворцов
в порозовивший кровли летний вечер,
присев на запыленную, сухую,
уродливо-горбатую скамейку
(привет-привет, смешной соцреализм! )
чтоб в спину упиралась, - закурить
и посмотреть на Инженерный замок...
Архитектуры баховская поступь!
Как если бы слепые музыканты
сыграли, уложили инструменты,
пюпитры, разошлись - и тишина
овладевает городом... Трамваи
кой-где скрежещут. Юная волна
зеленою медузою дрожит...
И вдруг легко, как рифма, пробежит
аквариум «икаруса�1 двойного,
о современности напоминая.

сеRтябрь 1 976, 1980

ЗИМНИЙ П ЕЙЗАЖ
На окошке Питер Брейгель
зиму мне нарисовал:
синий озера овал
и коричневые сучья
замерзающих деревьев.

Архаика (1974- 1 982)

23

Ничего прекрасней нет
этих сказочных полотен
так мучительно бесплотен
птицы замерший полет
в зачарованном пространстве.
В ирреальной тишине
жар питается осиной,
пахнет порохом и псиной это егери идут
в окружении борзых.

Скал колючая гряда.
И под их лесистым склоном
в зимнем воздухе зеленом
на серебряном катке
леденеют конькобежцы...
Это смотрит на тебя
из шестнадцатого века
вечный образ человека ничего иного нет
в изменяющемся мире.

ноябрь 1976

( 2)

*

*

*

В Царском Селе, запотевшем, как тонкий стакан,
бритоголовый немецкий стоит истукан.
Мечутся листья, в чугунное сердце стуча
пятиконечным кровавым куском кумача.
Траурный поезд протащит гремящий вагон
сквозь погребальные сети летящих ворон.
Зимняя сказка (Германия) - не за горой,
в кружеве камня чернеет снарядной дырой.
И крепкогрудые, как ветераны борьбы,
деревенеют в аллеях пустые дубы.
Где же твой Гамбург, багровый его горизонт?
Разве что ржавая жесть проскрежещет: «Рот фронт!»
Мертвой лакуной застыл говорливый ручей.
Некому слушать трескучие сучья речей.

январь 1977

*

*

*

А хорошо ли уйти навсегда
в ледник студеный осеннего сада,
где отражает лекало пруда
золотолиственный холод наряда
царственных кленов, где стынет звезда кинута в медно-чернильные сети,
в эти дворцы необжитые, в эти
полуполя, где стучат поезда, и не увидеть уже никогда
клейкую зелень и певчие своды праздник грядущий бессмертной природы,
не затуманенной чувством стыда?

март 1977

Архаика ( 1974- 1982)

25

АНА П ЕСТЫ ГЕРАКЛИТУ
1
Виноградины в терпкой горячей пыли
на тарелке с лиловой каймой;
раскаленный чабрец киммерийской земли
трехметровой золы костяной;
горечь древней, как мир, желтоватой воды мерных волн набегающий вздох,
словно хрупкую соль, растворивший следы
сновидений, народов, эпох;
неба жидкий топаз, глины дряхлый багрец,
коктебельской долины лобок вот что должно вложить в кипарисный ларец
бытия и замкнуть на замок.

12
Разве можно сравнить загорелую плоть
с позолотой медовой струи?
Пламенеющий мир, разреши побороть
смоляные соблазны твои!
Но с античной монеты Меркурий нагой
мне твердит на фортране времен:
«Все течет в никуда, как песок под ногой,
бытие - только радужный сон.
Неизменно лишь девичье тело и я
(или ты, или он - все одно) нашей медленной крови живая струя,
нашей спермы живое зерно11. )

март 1 977

Д ВА СОНЕТА
1
Август - розы опали,
стали ночи темней,
паутина теней на зеленой эмали.
Коротая в опале
четки ведренных дней,
я брожу средь камней
и слежу на опале

26

Архаика (1974- 1982)
повторение волн
белопенного понта,
чернопрофильный челн
на черте горизонта,
затуманенный взгляд
белогрудых наяд.

2
Был полон март сырой
гнилой снежиной плоти.
На полевой черноте
кричал грачиный рой.
Вечернею порой
текли в немой дремоте,
в багровой позолоте
(как Николай 11)
пустые небеса
и - тало-сероваты
ложились, как заплаты,
на серые леса.
Вселенная была
смертельна и светла.

март 1977

*

*

*

О, нет, не для славы... Тогда для чего
или для кого - это словотерзанье,
и духа боренье, и бездн разверзанье,
и полураспад бытия самого?
О, нет, не для славы и не для любви
о, не для любви! - это крови кипенье
в сиянии слов, это стихотворенье о славе и смерти, тоске и любви...
И я не пойму, для чего же оно и не для потомков, и не для любимой;
и неуловимый его, нелюдимый,
сокрыт адресат, а значенье темно.

anpe.llЬ 1977

27

Архаика (1974-1982)
ЗНАК И
1
Вьюжный день. Горисполком в инее, и Исаакий.
Снег лениво чертит знаки
в зимнем воздухе сухом.
Словно мейсенск ий фарфор,
бронза в антикварной лавке с медной крышкою собор,
статуэтка, две булавки".
Но о ком или о чем
иероглифы - о главном?
над горячим кирпичом
и холодным синим камнем?
Обо всем, что есть. О том,
чего нет. И о зеленом
мерзлом воздухе пустом
в этом городе граненом.

2
Зимний день. Горисполком в инее, и Исаакий.
Снег вычерчивает знаки
в жестком воздухе сухом.
В ижу: с каждою чертой,
проведенной без отрыва,
белый лист полупустой
заполняется счастливо.
Здесь, на ватмане зимы мост, изогнутый дугою,
туча с воткнутой иглою,
марля дерева и мы.
Хорошо - фонарь, собор".
Только сердце замирает:
вдруг заметит перебор
Тот, кто чертит и стирает?

май 1977, 1981

*

*

*

Я ехал на поезде мимо того
как будто оглохшего, позднего лета,

28

Архаика (1974- 1982)
когда в единении звука и цвета
являет природа свое естество.

Я видел в окне опустелый вокзал,
платформу, газон и унhIЛЫе липы,
скамейку, фонтан заржавелый". И всхлипа
о, все как и было! - я не удержал.
(0, все как и было!" Как страшно смотреть
на прошлое счастье в разлуке с любимой
на слепок прошедшего невозвратимый!
И жизнь уже прожита, вроде, на треть".

Я ехал на поезде, глядя в окно, и было темно на душе и уныло,
как в озере, полном холодного ила,
и зеркало влаги манило на дно.)
Я ехал на поезде". Дряхлый настил
над зыбью болота и стол, за которым
мы пили вино, перед внутренним взором
предстали моим - и я свет погасил.
".Дорога желтеет при свете скупом.
Все живы покуда, и мир неопасен.
А на небе - вечер, багрян и прекрасен.
И незачем думать, что будет потом.

май 1977

*

*

*

Веневитинов долго на перстень смотрел,
а потом прошептал: «Неужели
я женюсь?"» Жаркий уголь в камине алел,
и поленья веселые тлели".
Разумеется, в двадцать два года легко
умирать, мой хороший, когда
сквозь морозные стекла видна высоко
вознесенная в небо звезда.
И Амур, улыбаясь, натруженный лук
опускает - от счастья без сил.
И толпится последний мальчишник вокруг березняк среднерусских верзил.

май 1977, 1995

*

*

*

Несчастный Вяземский с листа
мне рот кривит улыбкой едкой.

Архаика ( 1 974- 1982)

29

За этою грудною клеткой
тоски гнилая пустота.
На камердинера похож
или на старого лакея уже не ставящий ни в грош
игрушки резвого Алкея...
Господь наш - путаник. Взамен
сорокалетнего невроза
не лучше ль: Вяземскому - тлен,
а Веневитинову - роза?

май 1977

*

*

*

Благословен да будет граф Хвостов за то, что не озлобился на внуков,
пронзенный стрелами их ядовитых луков
из романтических кустов!
Не стыдно л и морочить старика?
Найдется и на вас узда забвенья.
А вот его, несчастного, от тленья
убережет веселая рука.
июнь

*

*

1977

*

Чернильная надпись на книге «Сады»
да будет черна - как суки
деревьев, как вечное ложе звезды
на бархате грозной реки,
как дряхлой обложки рисунок с листа
М. В. Добужинского, как
сквозная решетка воды у моста
со львами, как траурный лак
китайских драконов в зеленом дворце,
как тополь в просторе сыром,
как страшная, смертная тень на лице
Ахматовой в двадцать втором ...
Какою пленительною ерундой
наполнена книжка сия
в тот год, когда над петроградской водой
сверкали штыков острия,

Архаика ( 1 974- 1982)

30

трещали костры, пробивала трава
граниты столицы былой,
когда футуристы пилили слова
горячей лиловой пилой!
Ни слова о времени - в книге. Знамен
не виден взметенный кумач.
Прозрачная строгость античных имен.
Прохлада усадеб и дач.
Селим, Андромеда, Диана, Персей...
Европы ажурная твердь...
Но мы ли не знаем, что это во всей
России - разруха и смерть?

июнь 1977

*

*

*

Как сладко жить в конце столетья:
у)Ке успел переболеть я
болезнями всех прошлых лет,
и стих мой полон страшной силы,
которой дарит лишь могилы
Сатурна горестный полет.
Косноязычный, словно камень,
я говорю с тобой стихами,
почти не чающими слов,
почти не чуящими смысла ...
Не потечет обратно Висла
трудами высланных послов! ..
Так иногда, припоминая
соцветья канувшей весны,
поет Евтерпа неземная
свои младенческие сны ...
Но их эпоха гробовая
не отличит от тишины.

июнь 1977, 1997

*

*

*

Посмотри еще немного
на трамвайное кольцо,
на стареющего Бога
умиленное лицо,
на худую парусину,
на застиранную ткань

Архаика ( 1974- 1 982)

31

мирозданья: на герань
на окошке, на куртину одичавшую вполне,
на разбитую дорогу по которой, слава Богу,
предстоит вернуться мне.

июнь 1977

*

*

*

с. н.
Будет всё, что прежде было:
паутины волосок,
вкусно пахнущего мыла
апельсиновый кусок,
безрукавка на веревке,
полотенце на гвозде;
божьи хрупкие коровки,
сопричастные звезде;
над вечернею рекою,
нереален и лукав,
друг, которого рукою
можно тронуть за рукав;
на распахнутой веранде
разговоры и вино...
Жизнь земная - это анти­
философское кино.
Ею, пристальной, пролистан
вечный перечень примет,
где для эйдосов, и истин,
и ответов места нет.

июль 1977

ПАСТОРАЛЬ
1
Над влагой пруда
древес листы.
Они - о, чудо! густы-густы.
Плоть обнаженна
сих тополей
стократ блаженна
против моей

32

Архаика (1914-1982)
нещастной, ибо
в мгле голубой
ласкает липу
сама собой.

2
Любо ли дело
или ино,
коли два тела
слиты в одно?
Зело целуя
очи милой,
Хлою милую
на аналой
бога любови
Купидо влечь,
дабы ток крови
ратно извлечь!

з
Сердце хладеет,
Хлои не зря.
Снегами сеет
лёт зимаря не токмо воды
оледеня
ртом непогоды,
но и меня.
Плачу, рыдаю:
Хлоя, где ты?
Где ты, драгая,
скрыла черты?
4
Противу ласки
красны весны
всяки салазки
зело пресны!
Зря на капели,
выдую я
трель на свирели,
Хлою зовя.
Придет пастушка
в сена копну -

Архаика ( 1 974- 1 982}

33
я ж ей на ушко
страстно шепну...
5
Будем мы рады
токмо в страсти,
к оной преграды
жаждя смести всяки препоны,
дабы, нежны,
Хлоины стоны
были слышны, дабы, любовно
произведя,
впредь теплокровно
нежить дитя.

1 977
СНОВИД ЕНИЕ
Нас было двое - Батюшков и я на станции. Летейская струя
стучала лодкой о ступень причала.
Дымилась Лета. Багровела мгла...
Ну и погода - вроде помела!
И, как земная музыка, кричала
ночная чайка...
Выехав с утра,
хотел вернуться к вечеру. Вчера
был ясный день, и весь Аид - как в раме
Венеция! Тут - Стикс, там - Ахеронт,
впадающий в Коцит... Свой серый зонт*
оставил дома, там, где вечерами
читаем нечто... Вдруг - заволокло
всю плоскость, все хрустальное стекло
клубами дыма. Яростная пена
покрыла реку... Треск! Грот-мачта - бряк осела... Капитан, седой моряк,
ругнулся крепко. Выпуклая вена
на лбу его синела ...
Всех других
увез баркас попутный. Я же, стих
начав александрийский, взять билета

Так ,

в

потустороннем

Приме чан ие автора.

мире

зонтики

не

употреб ляются.

-

34

Архаика (1974- 1982)
не пожелал. И вот сижу в дыре,
сырой и смутной, словно в сентябре
земном. А за стеною плещет Лета,
как некогда Нева...
В печи золу
мешая кочергой, в другом углу
расположился Батюшков - проездом
в Элизиум... Тревожно и темно
трещит огонь - забытое кино...
Его глаза подобны влажным звездам,
здесь никогда не видимым... О чем
мне говорить с ним? Красным кирпичом
печь выложена. Глухо и несмело
гудит огонь... Пиитов ремесло
не единит... И рифма, как назло,
не лезет в панцирь жесткого размера...
Когда бы Пушкин! - «В наши резвы дни
давайте вспомним, парни, о Парни!»,
«роняет лес багряные уборы»
и «выпьем за любовь!.. » А тут пойми:
на смерть Бобо, Аилы или Мими
мы слезы льем и клоним долу взоры? ..
Так думал я. И был не прав, когда
я думал так. Ну что же за беда в Аиде милом истина не в моде...
Но тут в транзитный зал открылась дверь...
И я бледнею, право, и теперь,
припомнив дикий выкрик: «Нессельроде!»
Была ль та тень - министра тенью, я
не знаю точно. Шаткая скамья
вдруг хрустнула - и всё перемешалось.
И Батюшков исчез. И никого.
Лишь крупный снег над Летой... Сквозь него
и смерть, и сумасшествие - лишь шалость.

gекабрь 1977

ЭЛЕГИЯ
О метаньях по замкам над Адриатическим морем,
о плутаньях в пространствах, о жизни и смерти, о сне...
Что мы делаем - пишем слова, мирозданию вторим?
об альпийской зиме, о былой флорентийской весне,
о крушенье листвы, о разладе вселенной, о родах
немоты, о Родене... И Музы нас рвут на куски ...
Что мы делаем, Райнер, среди тугоухих народов,
опаленные небом, вкусившие вечной тоски той иронии, Райнер, подруги румяного Гёте?
Все равно не вдохнуть леденящий кристалл высоты,

Архаика ( 1974- 1982)

35

все равно не вобрать безгранично-всемирной дремоты
бесконечного Бога, с которым мы, Райнер, «На Ты )),
ни сиянью богов, ограниченно-смертных по сути,
ни собору в Рароне, где ты в окружении гор
и лугов пребываешь, как вещь, в золоченом сосуде
пустоты и свободы... Лишь свода небесного хор
не устанет нам лгать о
разрезает лазурь - от
О слепящих предметах,
превращениях образов

спасенье... Серебряный лайнер
сверкания больно смотреть...
об их превращениях, Райнер, в необозримую смерть.

ноябрь 1977

[

*

*

*

Женщины, розы, плоды, твердь - только лист, на котором
старый Создатель Пространств лепит движения туч:
зыбкий туман опускается к непостижимым озерам,
между недвижных зеркал воздух устало-текуч.
Женщины, розы, плоды... Влажны и розовотелы
стойкие образы снов, снящихся миру - внутри
вечности и седины. Но временные пределы
призрачны - и рукавом их, словно слезы, сотри!

ноябрь 1977 ]

*

*

*

Хлопья дряхлой листвы выпадают, как феррум-о-аш­
трижды (попросту - ржавчина), карточный домик построив,
из раствора невзгод, показав неземной пилотаж сумасшедший волчок в холодрыге проспекта Героев.
В этот вязкий раствор неживой городской тишины
назревающий вечер бросает скупые крупицы
вымерзающих звезд - и они, как любовь, солоны
и бледны, как разлука и гибель, - и впору напиться.
Всё течет в никуда, как слепая вода по трубе, между точкою «А)) и не менее важною - тою,
что совсем завалило гнилой ленинградской листвою,
той, которую принято звать, по неведенью, «Б)).

1977

36

Архаика ( 1 914- 1982)
*

*

*

1
Как тошно, Господи, в Тобою
напрасно созданном миру:
мерцают пыльные обои,
раскрыла женщина дыру,
осточертевшую. Но надо
еще прикидываться, что
земная ткань - моя отрада,
а не безмерное Ничто.
И выходить в пальто и шляпе
на улицу, чтоб там в пруду
увидеть - рыжий клен разлапил
пятиконечную звезду.

2
Как .страшно, Господи, в миру,
напрасно созданном Тобою:
сияет небо голубое,
береза плещет на ветру,
роняя листья золотые
(как сотни лет тому назад!),
и, умирая, черный сад
глядит в глаза реки пустые.

январь, gекабрь 1 978

*

*

*

[ Какая неправда в стихах!
Какое постыдное дело бумаги остывшее тело
держать в запотевших руках. ]
Зачем эти письма, кому потомкам, которых не видишь?
На что этот странный аиgиш,
и сердцу чужой и уму?

февраль 1978

НА ОБВОД НОМ КАНАЛЕ
В куцей пижаме
сад, как больной,
злыми глазами
смотрит в дневной

Архаика (1974-1982)

37
ужас, в дневную
стужу и чад.
Напропалую
трамваи бренчат.

1 978

*

*

*

Фотография в книге. Зачем
созерцать этот царственный профиль,
отрешенный от смутных поэм,
воспевающих грозный Петрополь
и тринадцатый год, - этот взор
снисходительный, это движенье
отстраненья и пренебреженья этот победоносный позор?
Пусть читатель не видит лица
говорящей. Зачем эти бусы,
не затянутые до конца,
и - как знак самовластной обузы эти волосы в форме венца?
Неизменны орбиты планет,
мертвецы не приходят на встречи.

Д.ЛЯ

чего ж этот скорбный портрет эти горькие губы и речи,
эти гордые плечи, тома,
брошь, узоры на платье, лепнина
на фасадах, ограды, дома
и волна, пробежавшая мимо, для чего комаровская глина? "
Н о н е знает сама.

охтя.брь 1978

*

*

*

Смежит мне вежды смерть, как говорили прежде,
холодною рукой - ни трубки с табаком,
ни горького вина, ни Прозерпины снежной,
ни сумрачных полей, где каждый шаг знаком,
где всякий куст воспет". Не оттого ли знанья
бежим о крае том, что страх необорим, не потому ли так волнуют описанья
загробных стран, что их за гробом не узрим?"

38

Архаика (1974- 1982)

Как хорошо: снежок, фонарь, аптека, вечер,
канал... Как хорошо! .. Когда бы не стихи,
что делали бы мы, как понимали б речи
пурги - они, как смерть, невнятны и глухи.
ноябрь 1978
*

*

*

Вычеркнет лишнее осень,
пышных сравнений стыдясь,
дабы отчетливей сосен
выявить с кленами связь связь дуновенья борея
с медным гуденьем ольхи...
Так Баратынский, старея,
правил стихи.
gекабрь 1978

ТАРТУ
1

Студенты в шапочках гуляют
дурацких, с черным козырьком
и вдохновенно выпивают
горячий кофе с молоком.
Тяжеловесность мирозданья
мя них словесности труха.
Ах, факультеты, до свиданья!
Как пух, вселенная легка!
Ура, спортивная сноровка,
крахмальный твердый воротник! ..
И даже зрителю неловко:
как он в такой эдем проник?

2
В готической библиотеке
спит философия в пыли.
Как сумасшедший пиротехник,
парк кроны вывернул вдали.
Багровые и золотые,
они раскрыты в небеса,
напоминая молодые
студенческие голоса.
И Ректор брови не нахмурит
на эту детскую тщету:
Он знает всё - и трубку курит,
роняя искры в темноту.

39

Архаика (1974- 1982)

з
Мокрая ночь - за молочным окном.
Трубку раскурим.
- Как там, Языков, в мире ином?
- Холодно, Пурин...
- Баловень влажной ливонской пурги,
солнечной Ниццы,
что там, Языков? - Не видно ни зги...
Трубка дымится.
Трубка шипит и мигает. И сеть
дыма - резная.
- Как там мертвится, Языков, ответь,
тлится? - Не знаю... Трубка чадит, потухая. Раскрыт
сумрак рассветом.
- Что там, Языков? - Увидишь, - твердит, хватит об этом...
gекабрь 1978, 1979

[ ДЕРПТ СКИЕ ВАРИАЦИИ

Заштатный городок по склонам кроны лепит,
светло клубятся облака.
И сладостен стиха косноязычный лепет живая влажная строка.
На затянувшейся студенческой пирушке
я разговаривал, и пил
пивную горечь из янтарной кружки,
и собеседников ценил.
в зимней тишине, голубизне и глуби,
неряшливо одет,
являлся мне поэт в тяжеловесной шубе,
с немецким ворохом газет.
И

Кружилась голова, от курева и хмеля
едва ворочался язык, и финская метель, немая пустомеля,
не понимала наших книг.

2
Снег, Гейдельберг, Марбург, бравада, вино,
пирушка, восторженный пыл...
Нет, юность не Средневековье - кино:
смотрел - и забыл.

40

Архаика ( 1974- 1982)

з
Карманный Гейдельберг пятнадцатого века
мне городок напоминал структурной ереси непризнанная Мекка,
в себе замкнувшийся пенал.
Языкову здесь Аониды пели
прозрачный свой речитатив,
и он, надев халат, не протрезвев, с постели
вставал, чтоб записать мотив".
Покурим, помолчим". Неяркое убранство
и треск горящей головни".
Из дыма папирос рождается гражданство,
а не из пресной болтовни!
Здесь брызжет кислотой учености реторта,
и поколеньями писак
уже почти до дыр материя протерта,
но держится еще, сама не зная как.
4
Языков стоит у окна
двустворчатого, из которого
сырая окрестность видна,
мороз, разыгравшийся здорово.
Он сходит в университет,
остудит блудливые губы
и ворох немецких газет
засунет за пазуху шубы.
А вечером - книга, табак,
письмо Баратынскому, чаша,
чубук, телогрейка-Параша,
халат, Ариосто, табак.
5
Мне приснилась такая петрушка:
бар, янтарная дерптская кружка
с пивом". Взялся о ней сочинить
две строфы - словно школьник за парту
сел. А дело, естественно, в Тарту
было, стоит ли вам говорить.
В двери с криками чайки влетали.
Посетители устриц глотали,
потерявших сознанье в чаду
папиросном" Вдруг двое подсели -

Архаика ( 1974- 1982)

41

в их усах, только что из метели,
можно было заметить звезду.
«Что ты всё про Языкова пишешь,
спертым воздухом вечности дышишь,
точно в библиотечной пыли? мне сказали. - Нельзя ли о быте,
свежей краске газетных событий,
как все честные люди Земли?))
Я ответил: «Конечно, конечно!
Наша жизнь без того скоротечна
разве стоит о мертвых болтать,
повторяться при этом лимите?
Вот, к примеру, Языков, поймите,
не любил ни о чем вспоминать.
Только, право же, прошлое - вроде
славословий гаштейнской природе...
Люб и нам этот мрачный курорт.
Ну, а тот, что мы там не бывали
отродясь, факт подмочит едва ли
сей читателю данный рапорт.
От Языкова точно известно:
там прохладно и сумрачно, тесно
и дождливо, и горы кругом,
есть озера лазурные даже ... »
Тут отрезали: «Что за пассажи!
Мы тебе говорим о другом)) .
«Так о ком же? О Дельвиге, что ли?
Этот мне сочинитель до боли
дорог чем-то, но сам не пойму...
Слог его ординарен, и гладок,
и прилизан. Одна из загадок
для меня - эта слабость к нему».
Здесь я ясно заметил угрозу
в их глазах. «Хоть бы малую дозу
современности надо вложить!)) прошипели. И встали без шума.
И, оставив бокалы «карчума)),
вышли... Мне их вовек не забыть!
Я вдогонку им, в снежные нити,
прокричал: «Ах, чего вы хотите!
Извините, мне вас не понять!))
Но решил после дела такого о Языкове больше ни слова я, не в силах озноба унять.

gекабрь 1978, 1980 )

Архаика (1974-1982)

42
*

*

*

Кинохроника - тридцать второй...
Как мы медленно ходим! .. Стаханов
улыбается. Флаг над горой и шампанское пьют из стаканов.
Сквозь бумажный немой листопад,
как во сне, проплывает машина.
Перелет. Физкультурный парад керосиновый блеск крепдешина...
Гитлер бацает кость домино
о трибуну рукой поминутно...
Выйдем: ветрено, сыро, темно
в замерзающем городе. Смутно.
gехабрь 1978

*

*

*

не надо! Мы жили всегда
и везде - в умирающем Риме,
во Флоренции, все города
и века называя своими.

И

Аромат увядающих астр
мы вдыхали из Средневековья.
Подле нас свой огонь Зороастр
зажигал - и смотрел исподлобья.
настолько столетья легки
нашей памяти, темной и длинной,
что касание Бо>КЬей руки
помнит плоть, еще бывшая глиной.

И

gехабрь 1978

(3)

*

*

*

Я куда-то всё езжу во сне:
то ли Хельсинки, то ли Москва
досаждает проспектами мне.
А наутро болит голова.
Эти сны удивительны, но
утомительны тем, что никак
из бокалов не пьется вино,
не читаются буквы с бумаг.
И такая пойдет иногда
ерунда, станет разум вихлять:
в оглавленье журнала «Звезда»
то, о чем даже страшно сказать...
Или Дудин приснится: «Меня
отчего не читаешь давно? .. » и, чудовищной строчкой звеня,
улетит в голубое окно".
И такая пружина во всем
этом мире видений и грез,
что любое мы перенесем
наяву - и не примем всерьез.
февраль 1979

*

*

*

Мне приснится Венеция осенью
стёкол рыжий накал
и покрытая плесенью лестница
в мутный, темный канал;

44

Архаика ( 1974- 1 982)

лист, качаемый в черни
отраженных лепнин;
влажный город вечерний,
тополиный поплин,
купол тускло-янтарный,
властелин на коне,
город лунный, фонарный...
Монферран, Фальконе.
anpe.llЬ 1979

<* * *

Приснилась Венеция: голуби, сорный канал,
плывущий окурок, размокший билет на премьеру...
Я там не бывал наяву - и не надо - читал
новеллу одну про смятение чувств и холеру...
Я понял, что умер, - и не огорчился... А сон
гондолу толкал: нависали мосты, и порталы
во мраке теснились, загробный небесный виссон
спиртовкой пылал... И поплыли родные кварталы тот дом, где я вырос; собор, где крестили меня;
Голландия Новая в инее, готика склада;
крылатый наездник, поднявший лихого коня
над ловкой подставкой... Такая дышала прохлада
от близкой Невы, что проснулся я. Лежа во тьме,
глядел, как в оконном проеме качалась распялка
с подсохшей рубашкой. И счастье сходило ко мне
вернувшейся жизнью. Но было Элизия жалко.
UIO.llЬ

ТУЧА

Буддийская туча в лазури сырой
грозна и прекрасна!
То пепельно-сизой тибетской горой
представится ясно;
то бугроголовой фигурой царя,
краями сверкая,
вся переливаясь, предстанет, горя
от края до края;
то гневным быком, то драконом седым
с семью головами;

1981 )

Архаика (1974- 1982)

45

то вовсе без формы клубящийся дым
растянуг над нами...
Что всё это значит и чьих это рук,
чьих помыслов дело?
Сомненья и тысячелетний испуг
в душе без предела.
Подвижная ртуrь, содержащая гром
в сиреневых недрах,
о чем твоих ярких метафор паром ответь ех cathedra!
Но небо не скажет, а вылепит шлем
с орлом кесарийским,
и гроздь винограда, и душный Эдем,
и глетчер альпийский.
UIORЬ 1979

*

*

*

Какой-то то ли мох, то ли лишайник
бежит с откоса, вставленный в ошейник
борея, - к морю, вниз, к седым валам
залива. Пароход кипит, как чайник,
на горизонте - или как кофейник,
в котором кофе с Крымом пополам.
Во мраке Карадаг на носорога
похож. И щебетовская дорога
извилистой желтеет полосой.
Слепящим шаром ставшая, как Шива,
пылит вдали, скользя, автомашина,
отбрасывая в горы луч косой.
Мы выйдем к морю. Бархатная пена
дробится о базальтовые стены
и отступает, шумно и легко.
И ночь, тысячекрылая химера,
твердит векам гекзаметры Гомера,
а рифмы звезд гремят невысоко.
Цветет миндаль. Другого места в мире
нельзя найти, где пристальней и шире
бессмертная становится душа, сквозной прохладой вечности объята,
на ужас европейского заката
глядит она, ясна и хороша.
авrуст 1979, Отузы

46

Архаика (1974- 1982)
*

*

*

Звезда - над виноградною лозой,
стремительный лавровый стебель,
окрестных гор скупой протерозой
и на столе - тяжелый Гегель.
Буrылка золотистого вина
в прозрачном воздухе Европы.
И гармоническая тишина
твердит глухонемые тропы.
Какой душе обширный вид открыт!
Все мирозданье на ладони
лежит - как зыбкий хризолит
небесный в кипарисной кроне.
Нет сил строку прочесть. Нет сил разжечь
потухший пепел сигареты.
И в страшной темноте уже не разглядеть
обыкновенные предметы.
сентябрь 1979, Гурзуф

*

*

*

Туча ползет по вершине горы.
Небо синеет.
В изнеможении вечной игры
мир пламенеет.
Старый, горбатый, корявый Гурзуф
лезет по склону.
Ветер топорщит пространство, раздув
желтую крону
клена. Лоза, забегая в углы,
пересекает
двор, выходящий на гребень скалы.
Море сверкает ...
Великолепно! Но северный взор,
склонный к сомненью,
воспринимает такой перебор
как представленье,
шуrку, игрушку, забаву Творца
или бумагу ту, за которой не видно конца
вечному мраку.
сентябрь 1979, Гурзуф

Архаика (1974-1982)

47
*

*

*

Создатель в миру растворен,
как соль в благодарном сосуде:
обрывки Господних пелен
бушуют в немом изумруде
листвы, и в корыте небес
бегут облаками сырыми.
Господь - это небо, и лес,
и озеро, а не имя.
- Вся пестрая ткань бытия
изъедена Богом, разъята
на нити - прохлады, ручья,
росы, косогора, заката...
И быть этой клети пустой:
зеницы Всемирного Вора
сжигают ночной кислотой
все вещи - и прячут от взора.

август 1979

*

*

*

В кармане белокурого юнца
восторженность топорщит сигареты.
Как хорошо по камню каблуком
стучать! Обыкновенные предметы
пленительны - их облик незнаком.
Дурацкий ритм дрозда или скворца.
Семнадцать лет. Пустой осенний сад
прекрасен на ретроспективный взгляд:
белеют голые Эроты,
над первым серебром седым
драконом проползает дым
сквозь сеть древесной позолоты.
Окоченевшею рукой
поправить шарф. Смотреть на воду
в пруду, на стынущий покой,
преображающий природу.
Бросать и чиркать на ветру
тревожно гаснущие спички.
И слушать в меркнущем миру
далекий дольник электрички.
октябрь 1979

48

Архаика ( 1 974- 1982)
*

*

*

Гармонический почерк Растрелли
оратория кружев лепных.
Эти линии не постарели,
что за сила заложена в них
в этой чистой целительной сини,
в этом золоте - жарком, как лед,
в этой черной резной пауrине
успокаивающих ворот?
Ты был сумрачен и измучен
сочетанием мелочей,
но скрипичным ключом закручен
и повернуr в груди твоей
останавливающий в восхищенье,
проступающий сквозь багрец
сентября !...._ как раскрепощенье
ощущенья счастья - дворец.
Окружающие предметы
конспектирует мысль твоя
уrешительные приметы
торжествующего бытия.
Томик Анненского - в кармане.
И листвы прозрачная сеть,
и вода у Турецкой бани,
и перил зеленая медь...
О, чудо архитектуры,
преодолевшее вес
камня внуrри структуры соратник пера, отвес!
1979, 1980
*

*

*

Когда мы свернем от руины направо
и ражие богатыридубы прошумят нам осеннюю славу,
осанну, ты скажешь: «Смотри!
Природа лежит среди дыма и мрака,
от страха закрывшись рукой,
как тело забывшегося Исаака
на Божьей вязанке сухой», и жаркой ладонью меня за запястье,
небесный посланец, возьмешь...
И сердце замрет от нездешнего счастья,
не веря в красивую ложь.
осень 1979, 1980

Архаика ( 1974- 1982)

49
*

*

*

Парк меняет мундир на траур.
На скрещенье дорог,
как растрепанный Шопенгауэр,
он до дРОГ погребальных продРОГ.

октябрь 1979
БОГ

Несмотря на Спинозу и Канта,
в каждый. самый жалкий, цветок
электронной пчелой дисканта
погружается Бог.
В каждом вздохе листвы, в каждой думе
моря, в каждом взмахе ресниц,
в каждом лепете, шорохе, шуме
существует Творец.
Из воды, в лице хлорофилла,
созидает хлеб и вино".
Но на эти мощные силы
нам надеяться не дано.
Мы о смерти, о смысле жизни,
о бессмертии и о Нем
рассуждаем, но наши мысли
недоступны Ему: ручьем
пробежит, огнем пропылает,
кружит птиц. Наряду с травой
для Него - мы, Он не принимает
недовольства Своей страной.
И, по-детски самодоволен,
в энный раз все ту же игру
затевая, сорит Он в поле
одуванчиком на ветру.

октябрь 1979
*

*

*

Вот сон. Сырым напором ветра
развернут парус над кормой.
Прощай, суровая Деметра,
припорошенная зимой!
Приелись нам твои акриды...
Уже и Лесбос мы, и Крит

50

Архаика (1974- 1982)

прошли - и рокот Амфитриты
с раскрытым сердцем говорит
родным гекзаметром. Устало,
светло разглядываем мы
Италии зеленоталой
волной рожденные холмы ...
Ну, здравствуй, лирики Итака!
Земной Элизий ждет нас тут ты рад? .. Но спутник полон мрака:
его Евгением зовут.

ноябрь 1979, 1997
ЗВЕЗДА

Младенец спит в яслях при свете
звезды, ведущей пастухов,
ослов, волхвов, как все на свете
в беспамятстве грудные дети,
среди народов и веков.
Сосуд желанной позолоты,
наполненные медом соты младенец спит. Лучина. Ночь.
А матери не до зевоты дай Бог усталость превозмочь.
Еще тут старики с дарами чужая призрачная речь.
Дай Бог ребенка уберечь...
Звезда - над темными холмами.
И Ирода сторукий меч.
Нельзя остаться в Вифлееме.
Бежать, бежать куда-нибудь!
И, переговорив со всеми,
склонясь, телегу ладит в путь
Иосиф. Мальчик просит грудь.
Дорога желтая струится,
качая драгоценный воз.
Вокруг темно. Из-под колес
вдруг выпорхнет ночная птица,
Марию испугав до слез.
Завернут в теплую овчину,
малыш, посапывая, спит.
Звезда, по Божьему почину
воспламенив свою лучину,
движением руководит.

gекабрь 1979

Архаика (1974-1982)

51
*

*

*

Мы над коляскою благоговейно
склонились, согреваясь теплотой
евангельской легенды золотой
и колорита Рембрандта ван Рейна.
Потом мы пили красное вино,
а мать младенца переодевала.
И подле лампы бабочка летала,
садилась на диванное сукно.
Из комнаты был виден коридор
весь механизм веревок и пеленок,
где прятались ягненок и теленок.
И в шепоте терялся разговор.
На лестницу мы вышли покурить
и отрезветь. Там холодно и гулко
органный доЖ/'Ф шумел из переулка.
И вовсе не хотелось говорить.

1980
Т РАМВАЙ
Не трамвай - эрмитажный подвал:
все пороки, весь пыл, всё величье
вот Аврелия мудрый овал,
вот Вителлия олово бычье,
вот Бальбин Антиною орет,
в спертом воздухе липкий, как тесто:
«Что расселся, патлатый урод,
уступи инвалидное место! »
Соболезнуют шумно вокруг,
как в античной трагедии, бабки.
Роковые скрещения рук,
сумки, сетки, портфели и папки...
Но уж если гроза за окном,
смотрим в сумрак, притихшие, - что там?
Пахнет морем и прелым сукном,
римским летом и воинским потом...
Не вода ли, по стеклам слезясь,
не внезапная ль искра озона
проясняют незримую связь вне любого земного резона?
Несмотря на различие вер
и на то, что тут каждый - антоним,
мы прикованы к веслам галер и все вместе, конечно, утонем.

май 1980

52

Архаика (1974-1982)
< *

*

*

Так липко, так приглушены разговоры
в подводном трамвае, текущем меж флоры
Крестовского острова. Рыбкой такси
замрет перед нашею сдвоенной щукой...
Мне сердцем не двинуrь, ребром... Отпусти!
мне страх не унять перед вечной разлукой,
руки не поднять мне... Сплошное стекло
плывущими травами заволокло,
колышущимися медузами ливня...
Искрясь, глухота назревает, как плод.
И клок анабены прилип. Но вот-вот смахнут его. И ни к чему говорильня...
И чую хребтом: да, мы - Ноев ковчег".
фраза за тысячелетья разлезлась".
Растительный запах. И общий ночлег,
скользящий по голым локтям в неизвестность...
Так тесно... А вытолкнуr в ливень спиной безмерной и грозной обдаст новизной.
Жаль,

gекабрь 1984 >
*

*

*

Саднящею занозой
беседа жжет порой:
- Должна быть проза - розой,
прозрачной и сырой.
От разочарованья
в себе самой она
не требовать вниманья,
а вздрагивать должна!
Общительной, как вата,
ей важность не к лицу,
должна быть угловата,
легка, сродни юнцу.
Но, улыбнувшись криво,
прозаик скажет вдруг:
- Стихи должны быть живы,
полны борьбы и мук.
Всего важнее страстность
и образная вязь,
а главное - контрастность
и трепетная связь, чтобы, как в едком натре,

53

Архаика (1974- 1 982)

все окиси, весь грим
разъело! ..
- О театре
давай поговорим!

май 1980
*

*

*

Разругавшись с подругой, широким
шагом до Театральной дойти,
раздраженно считая уроком
ту любовь, что уже не спасти.
Пустоты, торжества и обиды
в горле чувствуя острую кость,
каблуками в квадратные плиты
тротуара впечатывать злость.
И ловить несомненные знаки,
успокоившись ритмом шагов,
что все к лучшему - арки во мраке,
равновесие двух берегов,
и Никола Морской у канавы,
и чернильная эта вода...
Что на фоне бессмертья и славы
наша ссора с тобой - ерунда!

май 1 980
*

*

*

Ничего на листе не напишешь,
не прочтешь - на кленовом, сухом...
Светлым ядом бессмертия дышишь
в парке, выметенном сквозняком.
Что горящая рукопись скручен,
в дрожи черных и красных чернил,
он неясным ознобом измучен,
а вчера еще - цвел и манил...
Есть угрюмая в осени проредь как бы выношенность бытия:
так просторно, что не о чем спорить,
и любая дорога - твоя.
В этом призрачном тусклом пыланье,
где возможности воспалены,

Архаика ( 1974-1982)

54

исполняют любые желанья...
Только не называют цены.

май 1 980
САД
Гулко, снежно, светло и зыбко.
Сад ведет сквозь себя, как скрипка,
не задумываясь, мотив,
клены, липы, дубы, ступени
галереи, сугробы, тени
от деревьев позолотив.
За стволами дворец синеет.
Мраз скрипит в суставах скамеек.
Для чего мне льдистый размер
этот нужен - и так морозно?
И сосульки горят - как блесна
или градусники, например.
Не Ахматова ль им писала?
Папиросного дыма лекало
уплывает в сторону. Ветр
словно вымер. Вокруг ни звука
глухота натяженья лука
и безмолвия ровный метр.
Для чего я пишу - не знаю.
Но писанья не променяю
как бы ни была несладка
эта доля. Отсюда видно
до чего она незавидна.
И в перчатке стынет рука.
Стынут урны, кусты, киоски.
Стынет слабый дым папироски.
Стынет воздух горних высот.
Стынет мир. А резвая строчка
лишь пушистая оторочка
этих лютых зимних красот.
Стынет сад - царскосельский ледник.
Что поделать - я тех наследник,
кто и круче знавал мороз.
Стынут пальцы, перо, чернила.
Стынет всё, что мне было мило,
волновало до слез.
Ух, какой колотун в России!
Но не в силах просторы сии

Архаика (1974- 1982)
променять мы на рай земной где шумит под скалою море
и, олицетворяя горе,
виноградник стоит хмельной.
Обожали, потом бежали лучше б в русской земле лежали,
всё равно нам один конец.
Стынут звезды - как на параде.
И летучей мышью в ограде
стынет черный царский птенец.
Стынет сад, и пруд, и дорога,
и Природа, в которой Бога
не содержится ни на грош.
Стынет Тельмана лоб железный.
Стынет век, кровавый и слезный.
Стынет Музы девичья ложь.
Ничего нет страшнее слова:
и зерно оно, и полова разве знаешь, что в кулаке?
Стынет зелень зимнего свода.
Стынет слово - слава, свобода.
И снежинка - бритвой в руке.
Может статься, стихописанье
есть уход от знанья в незнанье,
но скорей - паренье, полет,
замещенье. Я начал страхом
и вниманьем к смертям и плахам,
а кончаю - наоборот восхищением этим снегом.
Мирозданья гипсовый слепок
гармоничен, точен и строг.
Божество таится в творенье.
И неровное сердцебиенье
выправляется шагом строк.
Пусть дыханье клуб ится паром
и румянец дерет - недаром
родились мы в этой стране,
где здоровье живет в хворобах,
где декабрьская кровь в сугробах
как на свадебной простыне.
Кисловатый дичок Европы,
этот воздух остужен, чтобы
пробирали нас до костей
Камерон и любовь к отчизне,

55

56

Архаика (1974- 1982)
роковая непрочность жизни
и мерцанье звездных пуrей.
Стынет сад. Здесь бродил Жуковский,
завернувшись в плащ стариковский,
он как Лазарь уже глядел тосковал по прежнему веку,
полагая, что человеку
и поэзии есть предел.
Мы простим ему эту слабость.
Стынет сада вечная младость юный воздух. зимний, сухой,
и прогулочный хруст арбузный,
и бутылочный лед медузный.
А строка живет чепухой.

1 980

*

*

*

Он умер. В июльском саду
металась и сучья ломала
дождливая ночь - и в бреду .
ту женщину напоминала.
И гневные молнии жгли
сырую листву переписки.
Он умер. И были земли
горячие простыни склизки.
Позорно рожденье. И страсть.
И смерть. И последним вопросом
хотел он отсрочить, оттрясть
от грязи, отмыть купоросом,
отвлечь, заставляя прочесть
газету, какой-то уловкой
салонной спасти свою честь
в позиции этой неловкой.
На что ему, право, Хива
теперь? Но не мук и, а строки
пусть видят - уж лучше слова
о взятии, чем эти вздохи
и всхлипы." Он умер. К стыду
его, не смущаясь нимало,
гроза бушевала в саду и женщину напоминала.

1 980

Архаика ( 1974- 1982)

57
< *

*

*

Тот, кто писем ничьих не хранил, вероятно, и прав кто стихов не щадил. туr и там забывал лоскуrки.
д,ля чего нам багаж на ужаснейшей из переправ и самим-то дай Бог на тот берег добраться реки.
Рассказать ли, какой нас с тобою Элизиум ждет?
Минометный обстрел, теснота на осевшей барже...
Перелет... Или беженцы мы? .. А теперь - недолет:
вот-вот в нас попадуr - и конец, пристрелялись уже.
Доведется ль ступить на опасный неведомый пляж,
или так и останемся в черной безмерной воде? ..
Что за письма еще! Поскорее бросай саквояж не увидимся, может быть, больше нигде.

1985 >
*

*

*

Август приносит плоды в дом на фарфоровом блюде
хочет задобрить, смирить, просит прощенья за то,
что наступает пора новую брешь в изумруде
с каждой прогулкой латать... Летнее впору пальто...
Хрупкий, как труп стрекозы, полузабыт у осины
велосипед - колесо жалкие спицы лучит ...
Запах червивой земли в запах гнилой древесины
влит - и напиток хмельной трезвостью терпкой горчит.
Боже, ответь мне, зачем яблоки эти и сли вы,
есл и так пусто в груди, если так сердце свело
от непомерных щедрот тризны, как «белым наливом»
челюсти, если в траве мхом обрастает весло? ..
Что же, оратай, бери страшные эти подарки и обезлюдевший пляж, и раздевалки торец...
Больше не нужен фонтан - как он распрыгался в парке,
сея хрустальную взвесь! - чует ли близкий конец?
Рыба в прибрежном стекле тусклыми жабрами дышит.
Выпуклой, грузной листве плотная вторит вода...
Гулкая вата - в ушах: крикни - никто не услышит ...
Лишь золотой саркофаг светит до первого льда.
июнь

СТАНСЫ
1
Простор.
реки.

И игла. И пологая гладь
И лазурь с облаками...

1980

58

Архаика ( 1974- 1982)

Как можно уехать - забыть, потерять
с водой зарифмованный камень?
Здесь Муза приходит, когда и не ждешь вернее, ее и не надо:
по твердым гранитным ступеням сойдешь
к причалу у Летнего сада и горе стихами прикинется, лишь
холодные поручни тронешь.
А если осталась дорога в Париж
тогда собирайся в Воронеж.

2
Того не дождется Смоленский погост,
кому уготовано лоно
в опале опаловых бруклинских звезд,
в беспамятстве бостонских кленов.
И сорокалетний его юбилей
трагичен: он - мертвый Вергилий,
ведущий Евтерпу вдоль стылых полей
Элизия, призрачных лилий.
Нет, я не корю! .. Но Исакий в лесах,
Фонтанка и сквер полуголый из всех разновесков на наших весах,
наверное, самый тяжелый.
3

И много подметок стоптали мы так в порывах любви и обиды об этот речной и канальный наждак,
об эти щербатые плиты,
что жить не могли б, не имея в виду
вернуться к сырым и широким
просторам, и к белым богиням в саду,
и к рекам, разбуженным Блоком.
Мы

лавров чугунных, и шлемов, и пик,
и сучьев, закованный в иней,
навек не смогли б отложить черновик,
как сделал стоический Плиний.
июль

1980

Архаика ( 1974- 1982)

59
ОСЕН Ь

Огрубевшие и жестяные
листья - что на могильном венке,
крупных капель круги водяные
да холодное пиво в ларьке...
Что ж ты, осень, с кривою усмешкой
шепчешь ужасы нам - перестань! ..
Рваный воздух, сырой и поблекший,
как из гроба прогнившая ткань.
Словно вычерпан, вычеркнут, прожит,
кончен, выгорел весь до нутра
мир - и выжить ничто не поможет,
кроме грифеля или пера...
Может статься, призванье и сила
в том искусства, чтоб страхи и грусть
усмирять, успокаивать: было
и с другими такое, не трусь! ..
листья ветром, как спички о короб,
исчиркав до последнего все,
побелел и осунулся город в восковой просветленной красе.
Так владельцы лежат пистолетов под военный мотив - именных
среди красного бархата... (Это только тема, не хуже иных...)
Смерть, и осень, и медные трубы...
Под музЫку сдувает Эол
первый снег на плащи и на шубы мелкий, едкий, колючий фенол.

И, безжалостней ворса шинел и,
мир безжизненно сер... Может быть,
мы погибли б, когда б не сумели
этот ужас стихами убить.

сентябрь 1 980
*

*

*

Столетье клонилось к закату под скрип
ободранных кресел. И пыльных гераней
стояли горшк и тут и там... Мы могли б
подробней декорум без лишних стараний
вам здесь описать - но к чему? Уходил

60

Архаика ( 1974- 1982)

дворянской культуры изношенный базис с обозом иллюзий, вещей и могил.
Почтенный профессор читал «Анабасис>>,
роман отступленья. И осень в саду
такие мрачнейшие ставила драмы,
что даже поэты боялись - к стыду
потомков - раскрыть в это месиво рамы.
Там булькало что-то и хлюпало, шум
бесформенный стыл - завыванья и всхлипы;
но зрительный образ лишь Беркли и Юм
из пасмурных слухов составить могли бы...
Опавшие листья, мушиный помет
истории... Клин вышибается клином...
Нет-нет - как из банки с вареньем - пахнет
из тома Апухтина пенициллином ...
Грядущее - зеркало только: теперь
ты знаешь, что в ртутных таится потемках
какие события ломятся в дверь,
какие гостинцы скрывают в котомках.

1 980
< *

*

*

Шепот ночной, задыханья, безумства какие! ..
Сад ли сырой в приоткрытую форточку дышит?
Что же лежим мы к безликим стенаньям глухие
иль невдомек нам, кто блики по стенам колышет?
Ночь пожирается жаркая, как сигарета...
дым, расплетаясь, потянется зыбким узором
к двери, сквозящей в потемках полоскою света,
и, уносимый, туманным пройдет коридором
в сад, где и знать не хотят о любви и объятьях,
о полудреме, где всё шелестят и слетают
листья - столетья проводят в подобных занятьях:
штопают вечность, никчемное время латают.
январь 1 981 >

АЛЬБОМ

Ключ к воспоминанию, отмычка,
из-за поворота налегке
выпорхнет сквозная электричка,
как фотографическая «птичка»
и, пропев, растает вдалеке...
Чт6 виной, соринка или волос,
шороху под зыбкою иглой? -

Архаика (1974-1982)

61

только жизнь пластинкой раскололась,
и стоишь, смугившись, сам не свой.
Все прожилки видишь, все детали,
все насечки прошлого, сучки словно Мнемозине прописали
первые очки.

2
Желтухой бумага убита
мальчишеский фотопортрет.
Курортного жалкого быта
размытые контуры... Лет
четырнадцать. Средневековье! ..
Готическая худоба,
растрепанный «бобрик», над бровью
блаженство бездумного лба...
Хозяйская, вытянув лапы,
собака лежит на песке.
Еловые сумерки Тапы.
Ракетка - в нетвердой руке...

И девочка с именем ЛИлли.
Купанье и ловля сверчков...
Всё - словно в оптической силе
впервые надетых очков.
Бугристые овощи - в сетке.
В молочной бутылке - пион.
В потертой шевровой жилетке
усатый фотограф Леон.

[з
Младенчества ватные годы,
вы так вспоминаетесь мне:
прихожей высокие своды
и велосипед на стене.
Оконные частые рамы.
Обилье арбузов и дынь.
На банках аптечных у мамы
врачебная дремлет латынь.
Очкастый, как старший провизор,
который хранит аспирин,
туманно горит телевизор и в линзу налит глицерин.
Печенье с корицей. Сознанье,
что в лучшей родился стране.
И Пушкин в подложном изданье.

62

Архаика (1914- 1982)
И тополь, шумящий в окне.
Квартир интерьер довоенный.
Медали пришедших с войны.
И перед железной вселенной ни страха еще, ни вины.
4
Аптеки ребяческий запах микстур, порошков и пилюль,
хранимый в таинственных шкапах,
что в пыльных фрамугах - июль.
И кадка с огромным растеньем на свалке давно ее нет! . .
Как нам с мировым запустеньем
бороться - уходит предмет.
Подверглась ремонту квартира,
соседний надстроили дом вот четверть, а вот и полмира,
играя, пустили на слом.
Зачем, как за толпами фрицев,
за нами дорогу метут и как этот мир уместится
в душе, если кончится тут?
5
Роковой, вернее - видовой,
дРевний страх скопившихся вещей . . .
Вот Элизий детства в кладовой ворох мятых курток и плащей.
Бабушкино жуткое пальто.
Область отчужденного вчера . . .
Вот фанерный ящичек лото слабоумья дачного игра.
Для таблиц расчерченных отсек . . .
Дармового времени не жаль словно дан ветхозаветный век,
не мешка истлевшая миткаль.
А давно б задуматься пора:
кто же это тут - и для чего,
вечно вынимая номера,
закрывает все до одного? )

1 980, 1981

Архаика (1974-1982)

63
*

*

*

Лютеранское кладбище в Риге беломраморная чистота.
Словно вырезан бритвой из книги
глазурованный глянец листа.
Пахнет спиртом с лимонною коркой
золотая осенняя твердь.
Крепко вымыта - с мылом и хлоркой,
как посуда больничная - смерть, словно кафель музейных уборных . . .
Лучше срам наш родимый и хлам! ржавых пруrьев, сплетенных и черных,
запустенье с тоской пополам,
разложенье, гниенье, броженье
и забвенье навек, может быть . . .
Всё равно непостижного жженья
стрижкой хищной травы не убить.
OlUIIЯ.бpь J 980

*

*

*

Кто готики не любит! Но дышать
учившихся у Росси и Растрелли
не в силах эти иглы утешать:
мы их из любопытства осмотрели
насторожась, как в комнате чужой,
чтоб не задеть чего-нибудь рукой.
Здесь невозможен набережный жест.

И нам, привыкшим двигаться с наклоном
на ветер, вертикальным эталоном
служили уроженцы здешних мест:
их ненависть немая, их укор,
их - лучший из пригубленных - ликер.

1980, Tallinn

(4)

РОМАН
1
Ночное купанье на даче
в лесной волосатой реке.
Смычки горячи, и незрячи
зрачки, и очки - в башмаке.
Еловая колкая шуба.
Холодного счастья стрела осенними листьями дуба
звучат золотые тела.
Они - молодые, нагие,
забывшие имя и чин в лечебнице от ностальгии
по слитности первопричино
ставили грешные мысли
и, распространяя лучи,
в бестрепетных водах повисли
бесполые эльфы в ночи.
Не женское и не мужское
а словно стоокий просвет
в пространство такого покоя,
которому имени нет.
Не ((тот» и не ((та», но высоты
раскрытых небесных дверей.
Стоустые Божии соты,
как звать вас - «Марина» , ((Андрей» ?

2
У речки ночной, как на сцене
среди декораций и хвой,

65

Архаика (1974- 1 982)
то тонешь в ковре по колени,
то бархат задел головой.
Все дачники спят и собаки
в поселке. И пухнет ушной
пронзительный вакуум. В страхе
оглянешься - кто за спиной?
Какой-то дневальный небритый
в колючей шинели седой,
пахучим лосьоном облитый,
стоит над черничной водой,
под лунной секирой. И птица
вспорхнет вдруг из-за обшлага . . .
Душа ничего не боится,
но кожа - ее берега:
ей жалко разлиться . . . Как глупо
в чернильнице плавать такой,
где вот-вот еловая шуба
медвежьей нас тронет рукой . . .
В с е кажется: зудом и писком
облепленный, вылезешь лишь взлетит этот занавес с визгом,
ослепнешь, как в зал поглядишь.

з
Божественный август приемлет
над лугом и озером власть,
тяжелую жирную землю и хочет поцарствовать всласть.
Грохочет его колесница
под сводами лип и дубов.
И круглая слава лоснится
антоновкой с меткой зубов.
В саду - георгины, пионы . . .
Как будто о т зноя и ран
безропотные легионы
здесь выстроил Октавиан.
4
Над городом - ясный и стылый
хрустальный сентябрь кружевной . . .
Ты спишь еще, баловень милый,
бездельник Андрей-Антиной?

66

Архаика (1974-1982)
Уста приоткрытые - в пудре
вселенской - что в сердце стрела.
Короткие римские кудри
горят опереньем орла.
И на загоревшей на юге
груди, возле левой звезды
подарком случайной подруги
пылают укуса следы.
Закинутый локоть, подмышка,
плечо, сухожилия все,
все ребра - раскрытая книжка
по живописи и красе.
Ах, за лето кисти и краски
засохли... Возьми меня хоть
в свои подмастерья, подпаски
тереть, и месить, и молоть.
5
От площади, вроде булавки,
стекаю в потоке ручья:
табачные, книжные лавки,
сугробы, машин толчея.
Узбеки военного вида,
с усами на старый манер.
Улыбчивей, чем Аонида,
летит заводной пионер.
На пышном Четвертого Рима
восточном базаре - галдеж.
Откуда здесь нет пилигрима,
каких языков не найдешь?
Идешь, ошалело глазея.
И, знаешь, сюда бы как раз
Сиидбада или Одиссея.
Но только куда им до нас!
Арабы, индусы и кафры как в сказке. И даже когда
из «Оптики» выйдут кентавры
и влезут в «пежо» - ерунда !
6
Снежинки на зимнем Арбате
хрустят - такова уж их роль

Архаика ( 1974- 1982)

67

как льдинки в замерзшем салате,
в который добавлена соль.
Как будто со скрипом ботинки
мы все натянули зимой.
Всем девушкам, как на картинке,
накрасили брови сурьмой.
На щечках свекольный румянец,
и взор от мороза сырой".
Надменный седой иностранец
садится в зеркальный «ромс-ройе>>.
Поэт, со скулою в зеленке,
студенток и школьниц кумир,
проходит в валютной дубленке,
как одутловатый эмир.
Ах, что за павлиньи манеры
при полном отсутствии сил,
ревнительный евнух Венеры
и пайщик великих могил! "
Подставим же зависти ногу не нужен ни Фонд, ни Худлит,
покуда." не знаю, ей-богу,
как зто назвать - но стоит.
7
Картонная зимняя дача
и провода сизая нить" .
Каникулы. Вот так удача со счастием повременить!
Горит электрический, волглый
свет - рыбьему жиру сродни.
Проколоты льдистой иголкой
мучнисто-капустные дни.
Замерзший колодец пожарный
и цоколя ломкий цемент" .
Для эпистолярного жанра
удачней декорума нет . . .
В снегу генеральские ели
расходятся понизу вширь,
что серые волчьи шинели,
где красной петличкой - снегирь.

68

Архаика ( 1974- 1982)
8
Летит электричка из мрака,
направив туманный фонарь
в атомный порядок Дирака,
в седой деревенский январь,
в стакан кристаллической стужи,
где радость порхает, как стриж, от сухости шерсти верблюжьей
и запаха смазанных лыж. . .
Состав - освещенный, но черный,
свивающий ветры в кольцо сметает поземку с платформы
в цветущее жаром ,лицо . . .
В коробке вагона пустого
ты, сонно прижавшись к плечу,
во мне вожделенья мужского
зажжешь восковую свечу.
И, сдерживаясь еле-еле,
с вокзала в полночном такси
мы до холостяцкой постели
моей доберемся... Прости
бесстыжую жадность, Марина,
ладоней, безжалостный рот . . .
Снежком в беззащитную спину
мне врезал морозный Эрот божок нетерпенья. . . Наутро
ты скажешь мне весело: (( Псих ! ))
увидев налет перламутра
ночного на джинсах своих.
9
Заботы клочок тополиный
садится на жирный металл,
на знойный - как улей пчелиный,
гудящий - фабричный квартал. . .
О, грязная эта посуда ! . .
В трамвайной парной толкотне
как будто нам сделалось худо
в горячем и тесном сукне . . .
И Б о г в медицинском халате
торопится к нам со всех ног не ради спасенья, а ради
того, чтобы в горле комок

Архаика (1974-1982)

69

и слабость в груди от испуга,
что любит нас Он лишь один,
пусть даже медвежья услуга щекочущий душный ватин.
10
Цепляясь за мох водостока,
вплетаясь в гнедую струю,
Князящему В Странах Востока
предавшие душу свою,
багровые и золотые,
кленовые листья с ветвей
слетают в седые, пустые
пруды благородных кровей.
В дворянском заброшенном парке мельканье, шуршанье, разбег
волокон - шумящие прялки
старух, отмеряющих век . . .
В каком-то немом, стариковском,
восторге и постной тоске
в Петровском стою Разумовском и иней горит на виске.
А зренье всё зорче и уже,
всё тоньше шумит кашемир . . .
Берет просветленную душу
предельно редеющий мир.
И смотрится в зеркало слепо
мой призрачный будущий дом не небо, не синее небо,
но полая колба со льдом.
11
До ада? До рая? До встречи . . .
Как литературно! Прости . . .
Мне жаль только губы и плечи,
а душу - не в силах снести . . .
Д о пшика, м о й милый. Д о псиши . . .
Ау, не туда т ы глядишь! . .
Д о несуществующей ниши
на шабаш слетевшихся псиш.

сентябрь 1 980

(5)

СЕНТЯБРЬ
Раньше хоть Муза на свет залетала,
на подлокотнике кресла сидела;
нынче и этого даже не стало дачная роща в дыму поредела,
к осени дело идет.
Если ты затемно поутру встанешь,
видишь: колхозники бродят понуро
у магазина. Их в лес не заманишь
и пирогами - там серая шкура
волчья вот-вот промелькнет.
Дождь начинается - смутно, зловеще
стукнет калиткою, тени сутулы . . .
А не пора л и нам складывать вещи шорты, футболки - в тюки и баулы?
Не по сезону наряд.
Бабочки, вас-то куда подевали?
Крона стрекозами не разогрета.
Мыши, и те, дРемлют на с�новале
и по ночам не шуршат до рассвета.
В Лету уплыло погожее лето.
Желтые скирды стоят.
Жухлой, горчащей листвы мочевина.
Пахнет прокисшим зерном из овина.
Яды аминокислот !
Вместо тропы - непролазная глина.
Крепкий антоновки плод. . .
Помнишь, как воды темнели в июне;
как из кустарника принц Шакьямуни
в полночь к реке выходил.

Архаика (1974- 1 982)

71

где мы купались, развесив одежды
на бузине, что знамена надежды;
зыбкий еловый настил?
Впору простуживать в городе гланды,
в невские влажные плыть Нидерланды,
ржавую бросить кровать.
Время уже за аренду в еранды
деньги хозяйке отдать.
Словно рублевки, шуршат, и червонцы,
листья сухие. Туманистей солнце сизый вокруг ореол.
В город! - в граниты, где только и слышим
Музу, где лето подробно опишем.
В спину толкает Зол.

январь 1981

*

*

*

Почему-то люблю закоптелый район
Мойка, Новой Голландии арка . . .
В январе черно-белом какой Шампольон
разберется? Хозяйку овчарка
тянет на поводке. Мостовая - каток.
И в такси развалился нетрезвый седок.

И резной теремок почитателя Фрин -

ныне только собранье облезлых руин.
Но зато монпансье и сиропом
пахнет: жмет пятилетку кондитерский цех.
На стекле, как на вазе фарфоровой, цек
проступает на зависть Европам.
Ух, мороз-то какой! Полушубок колом.
Пробирается иней в кирпичный пролом.
Город спит в перманентном ремонте.
Но из форточек пар итальянскую речь,
выпадая, выносит. Как ей пренебречь?
В Пизе дождь и в Пьемонте.
Нам туда недосуг. Что же точит, как червь,
это знание? Кран. Корабельная верфь.
Пряжки, Мойки, канала слиянье.
И железной газеты оторванный край.
Жгучий, лютый родной кристаллический рай в щелочном и крахмальном сиянье!
..

На перчатке лежит и не тает звезда.
Вдоль канала выходим на площадь Труда -

Архаика ( 1974- 1982)

72

прямо к Дому военной одеЖN>J.,
где шинели, фуражки и кители шьют,
где портных и портних героический труд
укрепляет и швы и надеЖN>J..

март 1981
*

*

*

Итальянку в России не в силах спасти соболя !
Только служит поэтам
даже то, что из ямы дымится сырая земля . . .
Приезжала бы летом мы тогда бы Некрасова меньше любили, и снег
не слипался б с виною
на могильных камнях архитекторов тех, что навек
зачарованы северной были страною.
Как решились ответить они на заснеженный зов,
позабыв о лагунах,
об отечествах, недосчитавшихся пышных дворцов
и решеток чугунных?
И не так ли туда, где стеной виноградник стоит,
из морозного рая
провожают безумцев теперешних - точно в АУ.д,
стылых слез не стирая?

ЯRВарь 1981

НАБРОСКИ ПИСЬМА

Батарея снаружи покрашена в розовый цвет,
но внутри проржавела настолько она, что поэт,
проживавший в Москве, и поэт, проживавший в Берлине
с той поры, как покинул Россию, увы, не могли не
описать это свойство. Здесь их прегрешения нет . . .
Что т ы медлишь, приятель? Тащи лотерейный билет!
Там написано будет - в которой лежать тебе глине,
где на кухне курить, где ходить в синема на Феллини
и в театр - на советский балет.

2
Всяк живущий в отечестве служит отечеству. Всяк
уезжающий служит живущим в отечестве как
истеричный пример безразличности выбора места

73

Архаика ( 1 914- 1 982)
мя раздумий о слезах отечества: пляжи Триеста что поля Персефоны - мя этих, попавших впросак.
Ты, как Андреас Грифиус или осиновый Джойс,
выползаешь на пирс, оставляя зеркальный «роллс-ройе>>
дорогое имущество благотворительной фирмы,
бескорыстно влюбившейся в лиц без страны и угла, и, сощурясь от зноя, глядишь на зонты и на ширмы,
итальянцев и немцев валяющиеся тела.

начало 1 981

*

*

*

Дворы Парижа и Берлина
московских, питерских не гаже,
хоть и не чище. Да и глина
на кладбищах - одна и та же.
Ну а про газовое пламя,
про лестниц гулкие колодцы
и заводить-то, между нами,
не стоит - тоже Песталоцци!
Какое нас витийство гложет
и краснобайство на Голгофе тут всякий лезет вон из кожи,
с дымком прихлебывая кофе.
Глаз не сомкнут во всем квартале
интеллигентки-полукровки:
они-то знают толк в детали,
в зеленой склянке и веревке.
Зачем стихи писать поэту?
Важней всего варьянт ухода
какую выбрать, ту иль эту,
смерть. Абсолютная свобода!

1 981

*

*

*

Любили в армейских нарядах ходить без знаков различья, в каких-то кожанках
со скрипом - и дружбу с вождями водить,
о танках поэмы писать, о тачанках...
Теперь-то мы знаем: писанье поэм
почти равносильно ношенью эмблем.

74

Архаика (1974-1982)
Учась получать за стихи ордена,
старались курить, по возможности, трубку.
Париж посещали . . . Ну чья тут вина забыли про жизнь, роковую скорлупку. . .
Не в дальних пределах, в татарской Москве
лежат по ранжиру в червивой траве в полковничьих бархатно-красных гробах творцы пятитомных собраний, в которых
все рифмы на «-алию1 или на «ба-бах)),
а ритмам насыпан за шиворот порох, там, где Новодевичий спит монастырь
и славянофильства кричит нетопырь.

апрель 1981

ФОНТАН
1

К чему, фонтан, твои усилья иль не довольно изобилья
из туч стрекающей воды?
Вот мода странная! Скажите,
зачем мерцают эти нити,
роняя облако в пруды?
Ну, предположим, загляденье подобье зимнего растенья,
но где же смысл в дробленье вод:
не Рим вокруг и не Кордова,
а камень берега седого
и оловянный небосвод!
К земле всё ниже прижимаем,
заморским, в клетке, попугаем
стоишь ты, как и я, смешон . . .
Поэт, не презирай фонтана!
Смотри: дождю среди тумана
сопротивляется лишь он.

2
То ослабеет, то вновь
вдруг распрямится - и дышит,
словно любовь . . .
Кто о фонтане не пишет!
Кто н е писал! ..
Разве имеет значенье лишь бы пылил. зависал
и шелестел, как растенье . . .

75

Архаика (1974- 1982)
О, мимикрия и прах!
Баловень парковых комнат! ..
Или о тех, кто в гробах,
помнит? Не помнит. . .

Или он знает, что вид
нам его счастье внуmает?
Дышит, пылит,
вечную жизнь обещает.
Вижу, что лжет.
Но всё равно веселее
жить, если брызжет, цветет
и зависает в аллее.

март. ноябрь 1 981

*

*

*

Сад пахнет марлей. След
уже затерян лета.
Возьми любой предмет лишь отсвет, лишь примета.
И киноаппарат
уместней был бы тут:
как целлулоид, сад
СКОЛЬЗИТ, сквозит - везут
в нем сквозь бумажный снег
немых героев льдин . . .
Клыки сточивший век
бледней любых Уидин !
Что горше - сбор, посев? . .
Позор гниющих астр.
Веслодержащих дев
смертельный алебастр . . .
Где шершень, жук, оса?
Пустые терны гнезд. . .
Трамвай, закрыв глаза,
перелетает мост.
Вот выездной урок
ботаники, мой друг:
короче строчки срок,
и энный Рим из рук
спешит - нельзя сберечь.
И всё. И насовсем.

76

Архаика ( 1974- 1982)
И все... И только речь неверный наш Эдем.

1981, 1996

(СТИХИ С АЛЛЮЗИЯМИ)

Стало меньше в лучах флогистона,
стало меньше в листве хлорофилла.
Пересохшее горло тритона
золотой скарлатиной забило.
Зарябил отраженье фронтона
дождь . . . Как век твой недолог, бацилла !
Уже мухи, сложившие лапки,
между рамами дремлют до лета.
Воздух - с привкусом мятной облатки,
а Фонтанка - что холст Каналетто:
и Михайловский замок, и Летний изо всех сухожилий стоящий
насмерть - сад. . . Клен зеленый последний.
Катер, аэрозолью пылящий . . .
Отключили фонтан у собора.
Притащили арбузные фуры.
Завели семинары. И скоро
в грубый ящик сыграют Амуры . . .
Филармониям лишь и капеллам
осень на руку, струнам победным.
А любви всё равно: в загорелом
теле, сказано, - та же, что в бледном.

2
На садовую сяду скамейку,
папиросу достану из пачки . . .
Ничего, если льет как и з лейки,
мы привыкли к дожм.о, точно прачки.
Так уютно за этой миткалью:
как живая листва шевелится . . .
Кт о же это там крутит педалью
то покрышка мелькает, то спица? . .
Уже лето склонилось к закату:
не купанье, одно лишь сиденье
на скамейках - гулянье по саду
нам осталось ... Но сад - загляденье!
В расписанье глухих электричек
появились прорехи, пробелы.

Архаика (1974-1 982)

77

По уrрам - ни клестов, ни синичек,
лишь фонтаны шипят оробело.
Скоро ужасом дунет и хладом не увидишь и дыма за снегом,
станет воздух серебряным кладом,
ледяным конькобежным разбегом...
...Но опомнись! Рубашку - хоть выжми.
Мы впадали в забвение? Вряд ли.
Или ролик из будущей жизни
показали нам в кинотеатре...
Нитевидны, суровы и тонки,
точно рифмы из старой шкатулки,
отчего же так громко эстонки
разговаривают в переулке?

май 1 981

*

*

*

Вот Царскосельский сад - ларьки со снедью возле
Турецкой бани, зной, и в водорослях пруд...
И некого спросить: куда нас денут после
того, как мы умрем, куда нас уберут?
Вот углекислый газ в стакане с лимонадом ...
Не так ли душ немых витают пузыри
в растворе золотом, сияющем над садом,
над группами зевак, гуляющих внутри?
Нас в юности влекли безлюдные куртины,
где в сумрачных дубах осенний вечер гас,
а нынче в толчею мне хочется, за спины,
как будто из толпы труднее вынуть нас.
Томил любовный жар и жгло желанье славы.
Но с той поры, как стал дичать обжитый мир,
я в силах лишь глазеть на детские забавы
из-под тяжелых век да ковырять пломбир.
июль

*

*

1 981

*

Где стоит древесина осенних дубов и лип
в книгохранилище парка, где только вода в пруду
тяжела, как олово, и черна без рыб,
словно зеркало ночью или душа в аду,

78

Архаика ( 1974- 1982)
где короста гнилых и легких стволов, корней,
где налиmпей листвы так много, что мы вот-вот,
по колено, по пояс, по грудь увязая в ней
и вдыхая ее дурман, вступим в круговорот
элементов природы, и где никаких опор
жизни - только обломки мрамора от венер
безымянных авторов, где такой разор,
что Аид Версалем выглядит, например,
по сравненью с этим, и где сверх того
из сырых лощин выползает туман, клубясь,
на покатый луг, - ни повода нету для моего
утешенья, ни даже намека на нашу связь.

июль 1981

ПРИГОРОД

Кирпичный завод поднимает кирпичные трубы.
Окраина. Свалка. Колдобины. Чертополох
металла. Суглинок ручья. Пересохшие губы.
Кузнечик - за шиворот куртки. Курящийся мох.
И сверх этой горечи, зноя - еще папироса;
сверх этого жара травы, и жуков, и стрекоз,
промасленных шпал, и угля, и щебенки откоса,
сверх этого ада - еще щекотание слез ! . .
Гурьба полуголых солдат, перемазанных в саже,
толкает вагон - скотобойня железа! .. Скажи ,
зачем же нам зрение, слух, осязание, даже
зачем эта жизнь - при таком натяженье души?
2
И ветхое кладбище нас не приветит прохладой,
когда через сточную яму по шаткой доске
в него мы войдем, - духотой, детородною ватой
кривых тополей и гнилым камышом на песке.
Здесь раковины и обломки железобетона,
здесь ангел, несущий в объятиях призрак креста,
ограды из прутьев кроватей - о, царство Плутона!
жестянки облезлых венков и листвы дурнота . . .
Глухая канава - отечество мух и личинок,
ос, бабочек, гусениц, кровососущих сильфид. . .
Здесь космы осоки, кукушкины слезки, барвинок ментоловый страх и расколотый мрамор обид.

Архаика (1974- 1982)

79
3

Какое нам выдано место для летних прогулок здесь хватит зиянья на сорок романов!.. Пустой
бульдозер в траншее и груды заржавленных втулок,
разбитых бутылок... Кто слил этот адский настой!

Ах, нам бы гулять вечерами в общественных парках,
шипучий досуг из бумажных стаканчиков пить, чтоб клумбой в цветах и катаньем в прудах на байдарках
закрыть мешковину распада, каркас заслонить...

А здесь словно хаос разводят на опытном поле,
усыпанном сором из пригородных поездов...
Здесь копится довод последний, как боль в альвеоле,
к приятью которого смертный пока не готов.

август 1981
*

*

*

Мешковина тополя, слюда и смальта.
Как в чулане - места недостает предметам.
Пыльные голуби на сукне асфальта.
Маргариновый воздух ... Из города летом
о невыезде кто даст добровольно подписку?
Лучше лето коротать в тамбурах электричек.
Пригородная ветка. Мельканье платформ по списку...
Или топонимика - лучшая из певичек?
Рябое желе залива. Табак тростника на пляже.
Коньячный зной. Сосны в греческом хоре...
Зренье и осязанье - душа. Но даже
и здесь ей тесно, словно в ячеистом коробе Терпсихоре.

1981
*

*

*

Травертин, и мел, и мутное море,
и гнилые гроздья на лозах, розы,
увяданье империи на Босфоре,
водянистые лепестки, мертвые пчелы и осы,
ядовитый воздух осени, ужас сада
в мрачном пылании ацетилена,
луна и тленье, разрушенная балюстрада,
греческой статуи раненое колено,
хлороз растений, грубая склеренхима
крон, гербарий культуры, письмо шумеров,
черновики, монеты Микен и Рима,

80

Архаика (1974- 1982)
бурые водоросли, заученный плеск Гомеров,
бронзовая листва, медная окись платы
Харону, весла и теплоходная будка . . .
А о ч е м все эти сноски, цитаты
и закладки - даже подумать жутко .

се1Ш1Ябрь 1981

ПОРТ. ВАРВАРСКИЕ ОФОРТЫ

Трамвайный путь. Булыжник. Над каналом
нависший сад суров, как отзовист.
Мазут. Сухой июль. И вероналом
безветрия отравлен каждый лист.
Многооконный дом шестиэтажный.
Дощатый мост. Площадка для утех
подростков-футболистов. Сор бумажный.
Субботний вечер. Картонажный цех.
С олдат-узбек стоит без гимнастерки
в разодранных бульдозером кустах.
Торс варвара. И брюки - словно в хлорке
лежали. Пыль - на грубых сапогах.
Никчемная вода течет из крана.
И, охлажден коротким сквозняком,
отводит взор потомок Тамерлана
от женской ляжки с бледным синяком.
2
В серебряных узлах трубопроводов
завод запутан, как Лаокоон.
Бетон и прутья. Облачных разводов
лилово-кислый женский конфекцьон.
Как на трусах - желта посередине
канала незамерзшая струя.
Текст на фронтона выцветшей гардине «Т-во . . . овъ и СЫНОВЬЯ)) .
Порт. Голые столбы деревьев. Остов
пустой июльских дней . . . Что в жизни ты,
переходящий с острова на остров,
увидел - только реки и мосты? . .
Клуб моряков. Заброшенные стены
ненужной церкви. Ржавчина. . . Вот-вот,

Архаика (1974- 1982)

81

тревожа лед, отворит шлюз (как вены самоубийца) жалюзи ворот.

1 981, 1 982
*

*

*

В конце концов надоедает
и сочинение стихов и только крупный снег латает
прорехи лунных облаков.
Мороз на площади. Сугробов
лежат тосканские холмы.
Скрипит, что ось земная, обувь
вольнонаемников зимы.
Из-под отягощенных арок
снопом автомобильных фар
выносит Гений мрак в подарок
чернее вара этот дар !
На полированном граните
дрожат неоновые нити.
И царь несет широкий жест . . .
лишь зренье мне не надоест.

август 1 981
*

*

*

Не царствуйте, цари, и ты, императрица .. .
Венера мне сестра, я сам на Пинgе царь .. .
Мой gруг Наполеон... Вселенна заключится
в мою златую цепь... А кесарь мой косарь...
Я памятник возgвиг, прославя Вас в альбоме.. .
Не знает смерти он... В печати буgу жить .. .
И белая доска на желтом этом доме
лоб глянцем восковым не в силах охладить!
И Вологды лежит бессмысленное лето.
И душно в шерстяном лохматом пиджаке.
Сиди, как на крючке, не находя ответа,
и страшный этот мир разглядывай в тоске . . .
Измученный зрачок свербят сухие травы,
и потная ладонь - в скамеечной пыли. . .
Что хуже может быть бессмертия и славы
блаженны канувшие в пропасти земли!

лето 1981, 1 985

82

Архаика (1974-1982)
*

*

*

В лампе слабеет накал
медленно: мертв в ноябре
парк - заплетенный металл,
кварца налет на коре.
Окостенелостью крон
парк, где гулял Карамзин,
в крепкий раствор погружен,
как эмбрион в формалин.
Римский зеленый фонтан
выключен. Пуст Петергоф:
листьев последний метан,
бронза и мрамор богов . . .
(Только тепла не зови да и не в инее мы,
лучше слова о любви
прибереги для зимы! .. )
Редкие крики ворон,
полуистлевший люпин . . .
Словно идем с похорон злыми вопросами спин.

ноябрь 1981
*

*

*

Карповка - сваи, трава, катера,
мутные воды . . .
В с ё принимают, приходит пора,
недра природы.
Мост Гренадерский, дощатый настил
в жирном мазуте . . .
Где ж е т е клены и липы? Где ил
юности-жути?
Перекопали ! Три года я здесь
не был, а словно тысячелетье . . . Где гулкая жесть,
черные бревна? . .
Разве навек Ботанический сад
дан - и моторка? . .
Падают листья. А люди стоят,
курят у морга.

ноябрь 1 981

83

Архаика (1974-1982)
*

*

*

Австро-Венrрию вспомню - дунайскую плесень, цветенье,
разложения фосфор, империи Римской эрзац . . .
Город к осени проще, н о в с ё е щ е труден д ля чтенья
он, как набранный тесным готическим шрифтом абзац.
Столько черных деревьев продавлено, вмято в ограду,
в накрененный узор - да и как им ее не согнуть . . .
Кто же выманил нас прогуляться по дымному саду на гнилую траву и асбест изъязвленный взглянуть?
Бочки, стружка, окурки и доски от ящиков - в мыле
грязно-желтой, с пятном керосина, стоячей воды;
мост, торосы асфальта, завалы обломков и пыли,
закопченные стены, подъемные краны - зады
декораций! .. И глина . . . И в Царском траншеи копали,
а поэт описал. .. Или жизнь - перманентный ремонт? . .
Но любовь и печаль хороши н а Обводном канале,
где обильем предметов закрыт от зрачка горизонт.
Словно нас отвлекают безделками, словно дурманом
занавесили бездну - пошли перекапывать, рыть,
перекапывать, рыть и распихивать сор по карманам,
чтобы страшную правду лоскутной порфирой прикрыть.

gекабрь 1 981
*

*

*

В корявом парке стариковском
декабрь не помнит о Каховском
и Милорадович скорей
к себе добудет состраданье
здесь, на пленарном заседанье
ЦК эсеров-снегирей.
В стволах - просторно. В кронах - тесно.
Снег. Птичий гвалт. Порханье. Бездна.
Глухая сутолока . . . Спать!
И всё забыть! - Кто мы такие,
чтобы в оседлой ностальгии
чужие строки лепетать?
Так варвар, римскую прохладу
присвоив, входит в колоннаду. . .
Холопская откуда блажь судить дворянские раздоры:
слепящим магнием «Авроры»
один оставлен антураж.

1981

84

Архаика (1974- 1982)
*

*

*

Сугробы рифмуются с Римом об этом есть ворох цитат. . .
Кто быть мне позволил любимым
и пить прасковейский мускат?
Казалось бы, в лютую пору,
когда заморожена грудь,
не фавны являются взору,
а сонм бестелесный . . . Ничуть !
Но хмель новогодних пирушек
еще нерожденный Господь
простит: Он друзей и подружек
мне дал, эту душу и плоть.
И - вовсе не Янус двуликий,
но косного мира не раб глядит Его праздник великий
на хор околпаченных пап.

gекабрь 1981, 1997
*

*

*

Крупный эсеровский шрифт
ночи почти не прочесть.
В желобе падает лифт.
Двор. Водосточная жесть.
Жидкий мочалистый сквер.
Хрип хулиганских гитар.
Хохот фабричных гетер.
Тисканья летний угар.
Шорох и шепот в кустах.
Где-то разбили бутыль.
Хлебозавод. На устах сон, кардамон и ваниль.
Арки бессмысленный грот
(пыл довоенных времен).
Полночь. В пустоты дремот
дождь, как глушитель, включен.

январь 1982
*

*

*

Летящая архитектура времен диктатуры дуги безумных арок, циклопические ворота.

Архаика (1974- 1982)

85

И тогда был балет в цене - напоминают фигуры
балерин эти сверстницы чкаловского перелета.
С плоских крыш активисты разбрасывали листовки,
на огромном балконе немел знаменитый поэт".
Когда на гимнастерки интеллигенты сменили толстовки,
стали легче предметы, постепенно сходя на нет.
О, янтарно-рубиновый воздух столетья ! От крови
всё багрово в меркнущем ноябре".
И, мерцая с экрана, пела Утесову и корове
Орлова арийские арии". О добре
и зле от отцов наследуется ли понимание
или жизнь подобна щекочущему дождю? . .
И уже, обезьянничая, Германия
орала: «Слава вождю ! »

январь 1 982
*

*

*

Льняная ткань сугробов и ветвей.
И ткань души, должно быть, не бедней,
но, впрочем, и не тоньше, не богаче.
К чему ей ворс, отделка, кружева !
В ней, как и здесь, - промерзшие дрова,
и двор, и редкий ельник возле дачи.
И снег ... Зимы асбестовый завод
превысил план". Бескровный перевод
немецкого романа - тот же холод,
и тот же лен, и те же зеркала.
И тот же мир из мутного стекла,
каким он был, когда отец был молод.
И раньше. Но на даче подо Мгой,
где ржавчиной войны полны болота,
такой покой смущает нас, такой
прозрачный воздух стужи и свобода
истории прохладная рука.
Она не приласкала нас - пока.

январь 1 982
*

*

*

Коньячный зной. Античный хор
сосновый. Финского залива
желе. Купальщик, точно вор,
в нем копошится боязливо.

86

Архаика (1974- 1982)
Торчит пещеристый камыш.
И крепкий камень - под затылком.
И мир. И вся опасность лишь
к разбитым сводится буrылкам? . .
О, слабоумие и ложь !
Не может плоскость без наклона
любить меня . . . Куда плывешь,
кораблик тщетный Цицерона?
Спешишь, прилипший, - недвижим,
зажат вторым триумвиратом . . .
Подложен пляж, где м ы лежим.
И знанья страшен каждый атом.
возвращаясь в город, дверь
свою трусливо мы откроем . . .
Жить - значит списочным героем
быть: кто туг вычеркнуr теперь?

А

1982, 1987
*

Разбухла
обложка
Как чай,
И видно,

*

*

книга от закладок,
- точно промокашка.
в нее пролитый, гадок !
где стояла чашка.

Не то чтобы читать - смотреть и
притронуrься невыносимо!
Откуда здесь козявки эти
и пятна цвета керосина?
Такой изящный был предметик,
что и листать мне было жалко теперь-то что ? Возможно, медик
прочел бы, да не та закалка
у нас... Разверстый вид уrробы,
жилище слизистое жабы! ..
Ее я выбросил давно бы,
когда душою не была бы.

1 982
*

*

*

Неприбран пригород, как тело
десятиклассника в чаду

87

Архаика (1974- 1982)

воображенья. Облетела
листва в издерганном саду.
Как носовой платок засморкан
и скомкан, лезет грязный дым...
Где русский Форд? Где русский Морган?
Увы. лишь синька - над седым
полуошкуренным фасадом...
Но если есть загробный мир,
хочу чтоб он вот этим садом
зиял, чтоб стыл в канале жир!
Пусть мир ценитель малой прозы
зовет гармонией, но мой почат и, словно ствол березы,
обглодан зайцами зимой.
1982

восьмистишия

Январский воздух - итрий и германий
безжизненный, изысканный состав;
и от свинцовых зимних спринцеваний
глазной хрусталик ломит и сустав.
Упав на герметический папирус,
твоя слеза становится стеклом.
И нас, еще несущих жизни вирус,
Сен-Жюст мороза лечит поделом.
2

Бумажный воздух разлинован косо.
В зачеркиваньях вызрел черновик
ночного сада. И простоволосо
живет душа, не обирая книг.
Ячеисто стоят сооруженья,
где, новых инструментов не ища,
и бог любви и Бог Любви сраженья
разыгрывают врозь и сообща.

з
Туман и снег - как размешали соду
в стакане, гипс... Скажи-ка, сколько слов
мне нужно, чтобы вычислить природу
твоих дурных чернот, Болиголов,
и, выправляя каждую монаду

Архаика (1974- 1982)

88

с безумным самомненьем двойника,
пройти сквозь черно-белую ограду
в пустую белизну Чистовика?

ЯRВарь, февраль 1982

*

*

*

За краткий срок существованья
что мы узнали бы? Но чтенье,
обогащая наши знанья,
выводит нас из запустенья.
Вот Гёте, словно из тумана,
душистой вымытый водою,
из «Разговоров» Эккермана
выходит с орденской звездою.
Или , к примеру, у Монтеня
прочтем мы злые анекдоты
и мысль ужасную о смене
зимы и лета. Позолоты
громит, как папство, Лютер в парке.
Июнь пропитан римским потом ...
За что такие нам подарки?
Чьим мы обязаны заботам?
Того ль, Кто, выгнав нас из рая,
прервав бессмертье, хлещет плетью. . .
но вдруг, забывшись, прибавляет
к недолгим дням тысячелетья?

апрель 1982

ТЕЗИСЫ
1 . Особенно в праздник прогулка
двусмысленностью страшит безлюдного переулка
австро-венгерский вид.
В бульваре, словно иголка,
пунктирно трамвай бежит.
Карповка, как бутылка
брошенная, лежит.

2 . Что сделали с тополями!
стоят обрубки без крон.
Но лишь нарисуй - за нами
запишут сдвиг и уклон

Архаика (1974- 1982)

89

от общедоступного зренья.
Тут не влиянье ли
конторы озелененья
на Сальвадора Дали?
3. Сто раз ходил вдоль фасада,
и только в сто первый раз
увидел деталь. Рассада
аллюзий всегда при нас . . .
Нет, город - не лес, не поле,
но Росси и Фельтен в рост
сданы, как вклады, тем более модерн и Кировский мост.
4. Здесь - мы целовались. Здесь - гений
показывал спесь.
Весь воздух дрожит от сравнений он сам метафора здесь.
Сегодняшний день и вчерашний
наш (книги, вино)
слит с Думскою башней,
и с ветром, и с Блоком в одно.
5. Есть площадь - мацсарды,
сквер, Пушкин среди
старух и песочниц... «Три карты»
здесь помнят и дырку в груди
привезшего кудри из Бонна . . .
Карманный Париж!
Медуза Горгона
бессмертия смотрит из ниш.

июнь 1982

ИЮЛЬСКАЯ НОЧЬ
Ноздреватых асбестовых крон
безжизненная статичность.
Не то чтобы загримирован
парк, скорее - напудрен.
Нишами и тенями
обогащен фасад.
Орнамент ограды еще хоть
способен что-то напомнить,
но стоит ли искать
аналог июльскому мраку мрак существует вне
эпох, империй, культур.
Ни римское лето, ни пыль
и пот позднейших походов

90

Архаика ( 1974- 1982)
и битв ничего к нему
не прибавят - ни смерть
грузных вождей, ни плоть
любовников в простынях.
О, Мнемозина, тщетны
наши старанья !
Ни боги не оживят
грубую ткань, ни твоих
дочерей поделки.
Ни о чем не знает летняя ночь
и не желает знать.

май 1982

МОСКОВСКИЙ ПРОСПЕКТ. ПЕРЕД ГРОЗОЙ
Словно вымерли все. Широкий проспект разлинован
резедой. Дремота июля гнездится в пыльной листве.
Асфоделью плывет прозрачный редкий троллейбус.
Воскресенье. Пусты голубятни швейных цехов.
Свалка стрекоз - в саквояжах трамвайного парка . . .
Этот мертвый, статичный район всегда проезжал транзитом,
никогда не видел монастыря в лесах . . .
Как без рифмы, нельзя б е з ремонта - каким Аидом
сквозит осыпавшийся асбест, кирпичный гравий и прах!
Датчиками иных миров расставлены здесь киоски
и телефонные будки. И страшен жесткий повтор
цветов, которыми на безжизненном перекрестке
отсутствующее движение р егулирует светофор красный, желтый, зеленый . . . Замасленных боеприпасов
в небесах молчит арсенал - туч кривошипы и шатуны.
Реанимация близится крон, под которыми спят Некрасов
и Тютчев, не слыша ни первых раскатов грома, ни тишины. . .

июнь 1982

РОЗА
Роза в Петродворце - помертвелая, даже пчель'r
не привлечь ей уже. Как чужая стоит под брезентом
серой, сернистой мглы,
разъедающей мрамор. И траурным лентам
уподобились травы вокруг ее стебля... Сравнишь
разве с нашими бедами это вселенское тленье!
Австро-Венгрию лишь
вспомнишь, Рим полусгнивший - положим,
в период правленья

Архаика (1974- 1982)

91

Александра Севера - и шпалы на станции Дпо:
назреванье некроза,
кисловатый финал... До чего же темно
в дни, когда умирают империи, роза!
Слизь уже в лепестках. Медноокисный сумрак разлит
в парке, где разлагаются позеленелые трупы
олимпийских богинь... Мнемозина, ты помнишь Тильзит?
разглядеть невозможно без лупы.
Ну, а глубже - всё гуще, всё глуше дурман и туман,
всё теснее сплетенье растений - названий не видно
и имен... Так на даче китайский роман
перечитываешь... Незавидна,
роза, участь твоя!
Роза, бедная роза! ..
Но, на бурые глядя бутоны, трепещешь - и я? ..
В каждом липком - таится угроза.
Как сюда мы попали? Зачем этот страшный процесс?
Разве нет ответвленья, какой-то лазейки?
Сохранить б.ы хоть зренье! Остаться б хоть без
ощущений - железной водою в разъеденной лейке!
июль

ПЕРЕКРЕСТОК
11
Кому живется весело? Опять в сто пятый раз - копают на углу
литейного и Пестеля. Ни дать,
ни взять - реинкарнация! К столу
яств, как германский империализм,
мы опоздали - нет ничьих земель:
уже зарифмовали всё, от клизм
до роз, поэты. Только карамель
да вермишель остались... Тот же шлак
и тот же щебень, та же нам летит
с карнизов лепка на головы (так
предсказано Некрасовым; петит
его разросся, вытеснив курсив
«общественных звучаний»). Никому
из пишущих спокойно на Руси
жить не дадут! В коричневом дыму
мазута плавят черный вар. Каток
бакинскую разравнивает смесь.
И если всё же выбьется росток,
то шинами его раздавят здесь.

1982, 1983

92

Архаика ( 1 974- 1982)

2
Куски асфальта. . . Из каких краев
загробных лето к нам вернулось! Тьма
нагретых зданий: в этом Муравьев
жил, в том - Некрасов... Все-таки зима
бодрее здесь ! .. Носы кариатид
облуплены. Кофейно-постный чад
из пирожковых. И песок летит
в потоке газа - выщербить фасад.
Здесь - распродажа пива. Там - ларьки
с газетами. Пустые имена на воске досок. Давка... Без руки
останешься, лишь палец дай, - темна
ли эта фраза Тютчева, в письме
оброненная? Церковь на Крови
не так уж далека. Держу в уме
«Воспоминанья» Витте и любви
к архитектуре соду. Мятежей
душа не жаждет - ей бы прясть и шить.
В ряднине этой, в грубой ткани ей
пусть не вольготно, но хоть можно жить.

з1
Извольский, Портсмут . . . Что за интерес
к восточным землям? Лично для меня
тут нет приманки - проживу и без
персидских роз и потного коня,
без гимнастерки выгоревшей... Вот жары и здесь довольно и солдат:
взметая пыль, идет из бани взвод.
Смотри, как в них младенчество и мат
совмещены, как мыло из ушей
не вымыто ! .. Куда мы все спешим,
верней - куда нас гонят всех взашей? . .
Подтягиванье сделай и отжим! . .
Ресурсы - мы, резервы. Б о г не съест
свинья не выдаст. . . Для чего живем?
Давай-ка мы, пока возможен жест,
махнем на всё - лишь временный заем
печали, горя . . . Только мусор, сквер
невыстиранный и теплоцентраль
бессмертны - как Некрасов, например:
хоть век смотри - всё времени не жаль !

июнь 1982

( С ОЛН ЕЧ Н Ы Е

*

*

ЧАС Ы )

*

Качает этажерка теплохода
бездельников притихшую толпу.
Гармония и тайная свобода
переполняют воздух и судьбу.
Винт катера выбрасывает лопасть,
подчеркивая выпуклость реки.
Вот замысла Петра высоколобость нагородить такие сквозняки!
Не для того ли легочною тканью
стиха пронизан город, чтобы здесь,
в разноголосице томясь и заиканье,
российской лиры пел скворечник весь?
Расколет петропавловская пушка
голубизны высокое стекло.
Не город - кислородная подушка.
Россия дышит, если тяжело .

май 1980
*

*

*

Прогулка по городу - Каменный остров, река".
Грозой, серебром и сиренью горят облака.
И зелень безумствует, как изумруд, в медальоне
широких проспектов. И архитектура сама
под яркой лазурью сегодня нас сводит с ума ампир и модерн в газированной липовой кроне.
И птицы щебечут". И даже представить другой
какой-нибудь город нельзя, чтоб другою иглой,
не Адмиралтейской, была бы приколота к миру

(Лыжня)

95

душа, словно бабочка, - так мы привыкли вдыхать
всей грудью пространство, слепящую невскую гладь,
и пальцами трогать сырую и ржавую лиру.

июнь 1979

*

*

*

С высот Александрийского столпа
он смотрит ниц, смиренный агнец Божий,
на вычурный дворец российских дожей,
в который входит резвая толпа
туристов. Этот люд разноязык,
самодоволен, к нам нелюбопытен:
вотще, вотще наш город самобытен !
ничто не исказит надменный лик...
«Икарусы» очкастые шуршат.
В плащи одеты, европейцы бродят
меж нас. Но ничего не происходит...
Европа - прохудившийся ушат.

май 1977

*

*

*

Мираж полуденный гранита,
сирени, бронзы, резеды . . .
Как в рамочках из эбонита сады в периметрах воды.
Среди распахнутых просторов,
раздвинув рельсы, вскинув меч,
завинчен штопором Суворов,
крамолу тщащийся пресечь
еще в зародыше - обвалом,
лавиной, падающей с Альп.
И ретроградский этот слалом
приветит пустотелый залп.

1 982
*

*

*

Попробуй пройти, не измазавши брюк,
по городу - весь перекопан. Солдаты
смуглы и по пояс раздеты. (Из рук
их мирный июнь да не вынет лопаты ! )
Белеет н а метр оголившийся люк.
Не выгорели на асфальте заплаты.
Ремонт. И приходится делать нам крюк,

96

(Лыжня)
чтоб мост перейти. Но мне город такой,
с прорехами, нравится даже сильнее:
томительный зной над тяжелой рекой,
бесформенный короб завода за нею,
ползущие баржи, урчащий буксир,
секиры в перилах. Неприбранный мир!

февраль 1982
*

*

*

Столетний пыльный поплин тополиных крон
и отработанный воздух в узорной тени бульвара.
На желтоватый гравий солдаты кладут гудрон,
их азиатские торсы блестят от пота и пара.
Ползет маслянистый поршень. Кто ж кофе горячий пьет
в такую жару? - но давка в полуподвальной котлетной.
Неплотно закрытый вентиль шипит под ногой. Завод
за полусонной Пряжкой дымится кирпичной Этной.
Как будто идем по цеху: дощатый свежий настил
укладывают на мосту, а наши с тобой объятья
и поцелуи в саду смущает треск бензопил.
Вернувшись домой, удивимся - откуда мазут на платье?
[Я чернорабочий город, его перманентный ремонт
люблю - и, раскрывши том суворинского изданья,
всё в тех же лесах и щебне, как и раскрывши зонт
во время нашей прогулки, увижу всё те же зданья.)

ноябрь 1982

*

*

*

Как снятый пиджак еще сохраняет тепло
и запах тела, так летний вечер хранит
изношенный воздух полдня, полуслепое стекло
реки, и пыльные кроны садов, и рыжий гранит
собора. И горький привкус прошедшей юности - пух
немых тополей, который так трудно уже вдыхать ...
О, гул медоносных соцветий! .. Тогда набухает слух
тампоном гибнущей астры. И тяжелеет кладь
безжизненная метафор. И зависть тебя берет
к тому, кто прозрачной ракеткой гоняет упругий мяч
на шелестящем корте в шортах и кто, как крот, при всем совершенстве зренья, и посему незряч.
И знаешь, что лет двенадцать назад на него похож
ты был. Но за прыть его ты вряд ли уже отдашь
и трезвую дальнозоркость, и взрослую эту дрожь
за великолепье жизни, пленительной от пропаж.

UЮАЬ 1983

(Лыжня)

97

КРЕСТОВСКИЙ ОСТРОВ

Нежаркое лето. Вот дом театральных старух,
античные позы
сих граций, теряющих зренье, и голос, и слух,
терзающих розы.
А рядом - сверкающей яхты последний фасон,
акриловый парус.
Сложил стрекозиные крылья примявший газон
прозрачный «икарус )) .
Как будто н а город эпюр монохронных кривых
наброшен. За теми
усталыми липами их, молодых и живых,
приветствуют тени.
2
По деревянному проЙду
мосту, повисшему над Летой.
листвою пахнет разогретой
в полуразрушенном саду.
Пловчиха в гипсовых трусах,
с ногой отбитой и невзрачной.
И вечер отрочества дачный
в сорящих пухом тополях.
В какой-то довоенный сон,
с его наивностью безмерной,
заброшен я. И тридцать первый
сияет год со всех сторон.
К реке баЙдарку, как в немой
документальной киноленте,
легко, не думая о смерти,
несут, подняв над головой.

з
Нагроможденье разрушенных дач. И садов
отяжелевшие кроны. Дождливое лето.
Остров Крестовский, пакгауз тридцатых годов,
полон трезвона трамвая и велосипеда.
Сам не пойму, что за странная прихоть - зачем
за поворотом увидеть студентов рабфака
хочется мне? И расцвет, и крушенье систем
всё объяснит мне прекрасная эта ватага?

98

(Лыжня)
Воздух истории, призрак свободы, размах
весел байдарочных, самозабвенная вера . . .
Пух тополиный прозрачно белеет впотьмах
над мотоциклом лимонным милиционера.
Мост перекинуr на остров Елагин. Волна.
В трубочку скручен распухший конспект сопромата ...
Год довоенный, и не за горами - война.
Вот и перила скользят, как цевье автомата.

4

Между погнуrых пруrьев решетки чугунной
выпирает листва.
И цементный фасад, Петроградской коммуной
возведенный, нам виден едва.
Пыльный, грузный, обвисший, изношенный тополь
облетает, увы!
С каждым часом мрачнее Крестовский некрополь груды мусора, щебня, травы . . .
Здесь в пинцете сентябрь, словно фотобумагу,
держит ту пятилетку, когда
сквозь свинцовые звуки « Ванцетти и Сакко»
проступала беда.
Здесь бессмертьем стахановок-многостаночниц
листопада мелькает челнок.
Мельтешенье осенних серебряных ножниц
и лавсановых арф холодок!
Здесь, над слоем листвы и асбестовой пыли,
как озноб, ощущаешь спиной
мир, в котором родители молоды были
перед прошлой войной.

1976 - 1981
В ПОДЪЕЗДЕ
«Лебединое озеро» в лестничной клетке - балет
тополиного пуха. Так лето за пыльным стеклом
разогрето, как будто мне снова четырнадцать лет.
И со скрежетом тащат внизу металлический лом
по асфальту, как я тоже, в школе, случалось, таскал.
Алый шелк мотыльком лепетал на пунцовой щеке.
Ах, какая акустика, боже мой, что за накал винтовой и ступенчатый гул на лепном потолке !
Хлопнет дверь наверху. Каблуки простучат «да, да, да. . . »

(Лыжня)

99

машинисткой в редакции. Женские эти труды!
Акварельная пахнет Невою в стакане вода с соболиной ворсинкой от кисти, ресницей звезды.
Рисовальщик не вышел из нас. Только запах томит,
вспоминаясь: стеклянный аквариум, илистый грот,
рыбий воздух зеленый, любви допризывный лимит,
«Лебединого озера11 призрачный водоворот.

февраль 1985

*

*

*

Во дворе, до начала вечернего фильма, в июле свист, и гвалт, и звонки, и шлепки физкультурной резины.
Сколько пуха и пыли лежит на столе и на стуле,
на полу - сразу видишь в пологих лучах Мнемозины.
Да и гомон ребячий так скомкан ветвями, так взвинчен
дребезжащей огромно-трамвайной фрамугою шаткой,
что раскрытый с утра фолиант Леонардо да Винчи
представляется мне пятиклассника мятой тетрадкой.
Там на тыльных листах, для диктовок гусиного шага
оказавшихся лишними, сказано: «Ветрова - дура11
и « Порфирьев - козел11, что-то вроде кинжала и флага
нарисовано, парусник, даже нагая натура
и можайские все, циолковские злые вертушки,
карандашные как бы мальки межпланетной ракеты
в завихрениях воздуха, вроде свернувшейся стружки" .
Начинается фильм про угрозыск, снимаются кеды . . .
Что нас в будущем ждет, увлеченный погонею гений?
Что таит за собою туманная эта завеса? . .
И не терпится снять. И обоз накопился сомнений.
И всё едет и едет вперед паровозик прогресса.

апрель 1985

ЕХ CATHEDRA
Увешанный жестью квадратных в сечении труб
кирпичный фасад: точно змеи ползут из подвала
и лезут по стенам, цепляясь за каждый уступ
и выступ. Сыпучая речь вытяжного металла.
Гудение. Дрожь. Для чего они воздух сосут
с почти самолетным, песочным, пропеллерным звуком?
Какие отравы весь день синтезируют тут? . .
Конца нет познанью, его вожделеньям и мукам.

(Лыжня)

100

Здесь, видимо, кафедра - лаков, должно быть, и смол. . .
Как фланцы, притерты бензольные кольца друг к другу .. .
Здесь запах эссенций. . . Ты тоже когда-то молол,
спекал глинозем с кремнеземом. Другую науку
пришлось изучить под напевчики горна . . . Обед
у них, надо думать. И лето. И душно в конторе.
И форточки настежь. И так далеко до побед
над клейкой природой, что жизнь хороша априори.

май 1984
*

*

*

Вот и ночь загорела, как все, к середине июля,
разве что под купальником облачность чуть побелее;
даже басмой накрасилась, модница, воображуля а какая блондинка, какая была Лорелея!
Сколько в мае сирени дарили поклонники - просто
Геркуланум какой-то сырого и нежного пепла !
Надо думать, курсовку достала в Мацесту и Хосту,
где, как прочие все, загорела она и окрепла.
И опять воротилась к трудам в ресторанном буфете
лимонады шипучие льет иностранным туристам;
а они бестолково толпятся, что малые дети,
в европейском эфирном восторге своем водянистом.

сентябрь 1985

КОПЬЕНОСЕЦ
Славянки лента девичья. И склон
холма. И грубоватые чертоги . . .
И ближе мне - не резвый Аполлон,
а смуглый копьеносец у дороги.
Не бог. У безымянного его
никто не просит рифмы и ответа.
Он - только он. И больше ничего.
Лишь слепок с «Дорифора» Поликлета.
И на пловцов он гипсовых похож,
и на солдат, копающих канаву.
И брат его, курчавый дуб , хорош как юноша, в пращу поймавший славу.
Мне дорог мир. Мне шумной жаль листвы
тысячелетий - что случилось с нею? . .
Но юный дуб н е клонит головы.
И, доблестному, думаю, - виднее.

октябрь 1984

101

(Лыжня)
*

*

*

Ту же критскую бронзу, с оливковым отблеском, в те же
заливает бессмертные формы на глинистом пляже
черноморское лето. И жаль мне, что с возрастом реже
вспоминаю о коже, прибоем обглоданной глаже
голышей шепелявых. . . Какое шипенье пивное
и по стенкам стакана культур средиземная пена!
И ладонь на ресницах. . . Ты бронзовой стала от зноя.
Ты лежишь на спине, округлив купола, как Равенна
или Айя-София, - восточные нежные слепки
напряженной лазури, отливки с ее полусферы.
Лишь заклепки на шортах да ловкие кольца на кепке
олимпийской и скажут, как много с рожденья Венеры
протекло. Лишь намокший газетный кулек с виноградом
возле левого локтя. Овидий (хоть живо, но все же
не для пляжа) заложен на пятой странице. Цикадам
душно. И не звенят. Так и нам растекаться негоже.
июль

*

*

1984

*

Таинственная жизнь, туманный сад в Форосе,
безлюдный и глухой, в один из влажных дней. . .
Мне кажется, - но здесь сквозит незнанье, - в прозе
я справиться бы мог увереннее с ней.
Пленительный ее, какой-то женский, сложно
организованный и непомельный вид
рифмованной скрепить застежкой невозможно
в ней строчку вычленить. Причесанность мертвит
инверсию ее и склонность к беспорядку
обманчивому. Жизнь, мне кажется, тебе
доступней во сто крат. Не взять ее в тетрадку,
в объятья - слезы вдруг и ливня звук в трубе . . .
Ты в лепетанье волн, так сгладившее драхму,
затем чтобы в нее, как в зеркальце, взглянуть,
одна нырнешь, а я побуду здесь и ахну
от удивленья - как похожи, не вздохнуть !
июль

*

*

-

октябрь 1982, 1983

*

О чем прибой шумит, и что влажней и глаже,
чей глянцевитый блеск целительней для глаз
гремящих голышей на черноморском пляже,
быть может, так и жизнь выглаживает нас?

1 02

(Лыжня)
Вон тот сошел на нет, уже насквозь протертый:
день недалек, когда возьмут как амулет.
Прнрода и сама, без нас, кипит ретортой,
в спиртовку эту спирт вливать и нужды нет.
Какая кислота так разъедает душу,
какие ужасы таят такой озноб,
как обмиранье то, когда из вод на сушу
выходишь ты, отжав волос тяжелый сноп?
В расширенных зрачках ночная свежесть бродит,
ребристых облаков посеребрив края.
И жаль до слез, что жизнь, медузный вал, отходит,
но смерти не боюсь: она сестра твоя.

февраль 1981

*

*

*

Смерть, возможно, похожа на зеркало то, что в кино
итальянском - названья не вспомню - я видел когда-то:
так, что комнату видно, с изнанки прозрачно оно,
даже - дверь на балкон, даже - дальше - сумятицу сада.
Вот чем будут нас мучить: любимые книги в шкафу
за стеклом, порыжевшим от слоя невытертой пыли!
Можно мысленно выйти и мысленно сесть на софу и пружины не скрипнут, как раньше скрипели и ныли.
Впрочем, может быть, всё, что нам дорого, там по цене
безделушкам равно на трюмо, огоньковским шарадам? "
Н о представить боюсь: ты зачем-то заЙдешь и п о мне,
поправляя прическу, скользнешь невнимательным взглядом.
Чистый, детски-высокий твой, жалобно-выпуклый лоб
будет столь же прекрасен, как прежде, и облачно-серы
молодые глаза. И куда ж тут - и бульканью колб
из готических текстов, и углям, и запаху серы!

октябрь 1983

*

*

*

Этот беглый кустарник, в который купальник отжать
ты зашла, где сосновыми иглами полон песок,
хоть ветвями и силится скрыть загорелую стать,
так прозрачен и робок, упругий, и так невысок,
что напрасны труды. Остролистою клейкой листвой
разве мыслимо жаркую бронзу завесить от глаз".
О, лежать бы вдоль пены, как Латвия, что ли, с Литвой!
Но железные звезды горят чуть левее от нас".
Лучший памятник мертвым - не этот ли клеверный луг

(Лыжня)

103

безвоенного лета, в котором, покуда ты жив,
о бессмертии думать не хочется и недосуг разве камешек рифмой забросить в пологий залив?

авrуст 1984

*

*

*

От соли и жары ресницы не поднять
на пляже, где песок, как щелок, гложет локоть.
лишь марево в зрачке - и стынущая гладь
залива, и кусты... А бездн не надо трогать
и хаос ворошить! Мы с возрастом умней
становимся: и здесь достаточно соблазна
для школьницы-души, а знать, что там - за ней,
за дымкою - она как бы и несогласна.
Возможно, для нее вся наша жизнь - сюжет
тургеневский: уже ей грезятся объятья.
В неведенье б держать и строгости. Да нет,
что толку: всё одно, как форменное платье,
когда-то скинет нас. Сказать бы: «Хороша ! »
Н о прок-то нам какой в е е смущенной краске,
в стыдливой наготе? И смотрим не дыша,
как учится она бессмертью строить глазки.

январь 1984

*

*

*

С друзьями толковать о Музе несподручно постельные почти, интимные дела.
Бессмертных разве что тревожим строчки - скучно
и глупо просто так сидеть вокруг стола.
Прозрачно-золотой в посуде хрупкой вермут
как можно променять на горький их нектар? . .
Но если б угадать п о признакам неверным,
что с нами здесь она и остужает жар
в прохладных лепестках капустницей жеманной,
лимонницей такой, напудренной, - тогда б? . .
Нет, шумно для нее. И слишком уж пространный
и стройный разговор, - вот сбивчив был бы, слаб. . .

март 1984

*

*

*

Как могла она Данту - и с чьих это слов, глуповата
как-то чисто по-женски, - стихи диктовать? Потому ль
продохнуть в них нельзя - тополей детородная вата

1 04

(Лыжня)

словно перекатилась комком из июня в июль . . .
Но оставим великих . Вопрос лишь о бабочке: что с ней
делать нам, если вот залетела на дачу, скажи,
и дрожит на веранде бумажкой своей папиросной
между Тосно и Мгой - аонида, подружка души?
Как, воздушной, вместить ей всех тысячелетий железо
ну, хоть нашу-то жизнь? Ведь она не увидит зимы! . .
Н и ума в ней, ни чувства. Н и смысла в н е й даже, н и веса.
Лишь прозрачно трепещет, смущая сердца и умы.

март 1984

*

*

*

Музы поют, как ласточки, что-то плетут и лепят
из повсеместной дряни: стебли травы, помет,
прутья годятся в дело ! Кто этот писк и лепет
на общедоступный язык переведет, поймет?
Слабеет ватная память, и меркнет зренье, и ухо
глохнет. Сосновых шпилек наволгший росою слой,
женский лобок муравейника. Припоминаю глухо:
Музы поют, как ласточки, зингеровской иглой
свежие кроны прошив. Запах коры и утра.
След от резинки. Швы велосипедных шин.
Капли стекла - в ботве клумбы. И перламутров
за ночь продрогший, за дверь выставленный кувшин.
В теле звенит истома соединенья с телом.
С кожи озноб сдувает наш о боюдный пот.
Музы поют, как ласточки, рея в осиротелом
воздухе. Записать бы! Да вот не знаю нот.

anpellЬ 1983

*

*

*

Нелепо мочить купальник в такую темную ночь.
Да и кого же смутим мы белизной неясной?
Разве что энтомолог заоблачный нами не прочь
полюбоваться, вооружась инфракрасной
оптикою и лупой. Но от его не страшней
присутствия и вниманья, да и от его булавки
скорее спокойней в скользком переплетенье корней:
без надобности не тронет. Часы отстегнув и плавки
сняв, в лунную воду нырнуть и плавать. Ах, как хорош.
особенно ночью, мир! Такая лафа - под кровом,

(Лыжня)

105

безличным и черным, звездным, что пробирает дрожь.
И здорово полотенцем вытереться махровым . . .
Трилистник кислицы к локтю прилип. Н а коленке
сосновой двойной заколки. И отсырели спички.
Где ж мы с тобой прислонили к дереву велосипед?
Трудно ориентироваться п о голоску электрички.

след

лето 1983, 1984

*

*

*

Только доски купальни, купальщиц тела и купальщиков
зеленеют русалочьи в сумерках. Ворох еловый
и болотный туман. От плесканья пловцов и ныряльщиков
шум над озером, как от тарелок в курортной столовой.
Сорванцы полотенцем махровым вихры и лопатки
растирают друг дружке, продрогши. Исчирканы спички.
Ах, как сладок дымок сигаретный и воздух ! На складки
брюк ложится крахмальный напевчик невидимой птички.
И босые касанья травы о стопу. И мурашки.
Нафталин мошкары и созвездий на бархате черном.
А потом по дороге лесной возвращенье в рубашке,
отсыревшей в росе и пропахшей смолою и дерном.
Еле видно. И грудь распирает желанья огромность:
вот бы в смутном краю, для которого нет и названья,
тоже озеро было б, и лес, ну хотя бы способность
вспомнить юность, и жизнь, и друзей, и ночное купанье.

февраль 1981

ПАМЯТН Ы Е

ЗАПИ С К И

СТУЖА
С амоедские нервы и кости . . .

Некрасов

Стужа. Оптика шалит. И туже
запахнись от лютой пустоты.
Сжато всё. И Мойка стала уже,
вот-вот лопнут гнутые мосты.
Так желто наточен угол Штаба!
Стужа. Всё пошло наперекос.
У бегущего в музей араба,
как сказал бы классик, сизый нос.
Каково ему в плаще зеленом
и в лиловых трубочках штанин,
Хаммурапи и Асархаддоном
выжженному, видеть этот клин?
По стеклу скользит он как попало.
Светопреставленье! Ну дела . . .
Как тут жил потомок Ганнибала
против ледокольного угла?

2
Как хорош наш город многоклеточный,
зыбкий, зимний, призрачный, эфирный!
Даже Пушкин этот статуэточный,
никому не нужный, сувенирный.
Даже ресторана « Европейского» ах, туда при жизни не взобраться нам!
хрупкая, альпийская, летейская
с пальмами во льду галлюцинация!

И глубоководные «икарусы»
в капилля рно-гарусном некрозе.

107

(Лыжня)
Как хорош наш город многоярусный
при тридцатиградусном морозе!
Даже это здание в локаторной
поросли, как ворс, заиндевелое,
и портал шумеро-дебаркадерный
с постовой фигуркой оробелою.
И пломбир сиреневый и пористый.
И заём витринно-трехпроцентный закругленный, выпуклый, напористый
трубчатый ментол люминесцентный!
Что с того, что гул филармонический
нас, как прежде, не берет за ворот,
если дан поверочный, метрический,
платино-иридиевый город!

з
Ну и стужа ! Ну и заморозило !
Упираясь твердыми ресницами
в выпуклые линзы, вспомним Бозио
соболями сжатую, куницами.
Как дышать чернильными колоннами,
наледью лоснящейся покрытыми,
гладкими шестидесятитонными
полированными монолитами?
Как ВХОДИТЬ в когтистый сад муллитовый,
по зрачку царапающий сучьями,
ощутив смятенье Ипполитово
перед невоздержанными, сучьими
репликами матери-материи,
где с таким же ужасом паническим
тополя, как вены и артерии
в атласе, хрустят, анатомическом?
Поднятые дыбом, словно волосы,
словно ворс песцовый или беличий,
горловиной, полою от голоса,
синевой морозной, новодевичьей!
Что нам та певичка? Не единожды
воздавалось и в стихах и в прозе ей.
Ну и стужа ! Ну и холодина же !
Хорошо у нас в России, Бозио !

108

(Лыжня)
4
Карповка вся извертелась, как шарф.
Сизы мороза бетонные вазы.
Стынет завода ждановский шкаф,
выдвинув словно все ящики сразу.
Кто ж в Ботанический сад в январе
ходит? Дались нам плющи и лианы!
Или в бутылях оранжерей
алчем узреть мы знойные страны,
берег турецкий? Что краше снегов
отчих! И воздух - резиновый мячик не шелохнется: профессор Попов
выключил свой передатчик.
Кельвинов нуль. Никаких амплитуд.
Молотый снег здоровей аскорбинки.
Пальму желали? Так вот она тут в маске железной, в испанском ботинке.

октябрь 1984, 1985

НЕЗРИМАЯ СКРИПКА
Прекра сной осе ни н е стало поутру . . .

Глеб Семенов
1
Как много снега навалило. Сад
стоит одним сугробом. Сколько света
в сети прозрачной. Или смерть поэта
на резкость навела узор оград?
Морозный звон на думской каланче . . .
Что вспомню я? - Берет е г о . Улыбку.
Прислушиванья сгорбленность . . . Так скрипку
трагическую держат на плече .. .
[Как вынести сквозную высоту?
Как этот зимний день взвалить на плечи?
Не тщетность рифмы и не тщетность речи
увижу я, но - большую тщету.]

2
Твердый воск, фанера, сочные стебли цветов.
И побелевший город, осунувшийся асбест за стеклом автобуса, - и щетина скверов, садов,
и мосты, и реки, на которых поставлен крест

(Лыжня)

1 09
для него. И насмерть перепуганный глаз

очевидца - расширенный, бездушный зрачок все детали копирует и бережет про запас,
как для входа в метро пятачок.

з
Он умер, а мы прочитали стихи
по-новому - словно не знали
почти назубок или были глухи незримую скрипку печали.
Как если бы смерть по набору прошлась,
стирая последнюю ретушь...
И в точность зимы погружается ·страсть.
И меркнущей осени нет уж.

февраль 1 982

*

*

*

Нам делать нечего, точнее , бог с ним, с делом с машинкой пишущей, с вязаньем шерстяным.
В воскресном городе, сквозном, осиротелом,
бессмертье пробует представиться живым.
Пойдем на улицу. Зимой так линий мало,
лишь небо белое да белая река полоска узкая, и ту гравировала
скупой художницы рука.
Одной ей баночки на век достало краски.
Январской графики что лучше может быть?
Прогулка легкая. Игольчатые ласки. . .
А о любви неловко говорить.
Другие пусть сюжет для жаркого рассказа
придумают, где страх воркует за спиной.
Мы всё возьмем с собой. Смотри в четыре глаза
на купол бронзовый и глянец ледяной.

gекабрь 1 985

*

*

*

Великокняжеский, кладбищенский, весь в арках
каких-то рухнувших, в подпорках весь, дворец
о платьях выцветших в оборках, о припарках,
о рюшах кружевных напомнит, наконец.
Ажурное белье ! Великий князь - ценитель
изящных был искусств и главный адмирал.

1 10

(Лыжня)
Меж ртугных амфитрит его крахмальный китель
и матовых церер взволнованно витал.

А

ныне битых плит собранье здесь и склепы,
руины - поделом такой им кислый плод,
Цусимы роковой ваятелям. Нелепый
полсада поглотил кондитерский завод.

И надо ли жалеть? Невнятная откуда
уверенность, что мир прекрасней наших свеч
единственных, что щедр, что никакого чуда
от поступи чудес железных не сберечь?
Мороз. И кардамон. И ромовая баба.
Всем кажется, что смерть Маньчжурии под стать:
и где-то далеко, и карту знаем слабо,
И шапками ее могли бы закидать.

март 1985
*

*

*

Мы здесь собирались учиться. Какой
простор и нехоженый сад за оградой
вдоль долгих Коллегий! Все сдуты судьбой
надеждьr, наброски, как листья. Не надо
мне жизни другой !
Тот физикой бредил, тому подавай
двугорлые колбы с дымящимся газом,
и магний, и цезий". О, юность, как рай,
темна и таинственна: где же туг разум
лишь гулкий бетон забиваемых свай.
Конспекты, таблицы" . От зыбких основ
еще далеко нам до косной системы.
Кустарник полуночных споров и снов.
Гроза. Экзаменационные темы:
Онегин, Печорин, Некрасов, Крылов.
О, память, прекрасный и грозный припас!
Какие туманные, странные снимки!
Вот тот, кто навеки уехал от нас
туда, где ему не найти и былинки.
А вот разгулявшийся к выпуску класс
на Стрелке. И сквер. И за кроной сырой
«Побi>дамъ Румянцова» камень точильный.
Речного гранита шинельный покрой,
прошитый суровою нитью двужильной".
Казалось игрой!

июнь 1982

(Лыжня)

111
ЗЕРКАЛО
Это зеркало помнит тринадцатый год,
трехсотлетие царской династьи,
разговоры про радий и про перелет
Блерио над Ла-Маншем; в контрасте
с бородами и лбами «Властителей дум»
репродукцию с голой скалою
и громадными буквами: «Взять Эрзерумъ
нашимъ доблестнымъ воинствомъ съ бою».
В шелестящих газетах - Стаханов, станки
и Утесов с Любовью Орловой.
Это зеркало помнит ночные звонки
и немые застолья в столовой,
физкультурные марши, снесенный собор,
перешлеп пионерских сандалий,
лютый холод, и лютый германский напор,
и сиянье победных медалей.
Это зеркало помнит ушедших от нас
в те края, где листва из железа
и цветы из пластмассы, анютиных глаз
где лежит между нами завеса.
П озже, следом за ними историей став,
мы с тобою войдем в нее тоже в эту чистую гладь, что, столетье вобрав,
словно совесть, сияет в прихожей.

gекабрь 1980
*

*

*

В от снимок - застолье. И мертвый встает
со стопкой, наполненно й водкой.
Он сорок девятый приветствует год
неслышной нам речью короткой.
Фужеры. Графины. Какая-то снедь.
И скатерть. А что за наряды!
И лучше б ы снимков таких не иметь.
Уже отсвистели снаряды.
И марши утихли. А нас еще нет.
Но те же всё стулья и кресла,
часы, этажерка и пачка газет.
С трюмо лакировка облезла.
И если б из комнаты той через дверь,
которой уж нет, мы прошли бы
в прихожую, стайшую шире теперь,
увидеть шинели могли бы

1 12

(Лыжня)
с погонами и без погон. И , надев
любую, почувствовать ворот.
Спуститься, дверные цепочки задев,
в нетопленый призрачный город.

январь 1981

*

*

*

Помню, жили в маневренном фонде у Дома культуры
Ногина, во дворе, где всегда штабеля стеклотары,
где в тезейских ночных коридорах - кошачьи амуры,
в полотняных кустах - переборы нетрезвой гитары,
где у гипсовой дамы на тум бе обломаны руки,
как у луврской Венеры, и телосложение - то же :
Метростроя ей были б ы впору широкие брюки
самохваловской грубой , испачканной в глине рогожи.
Помню, как проносили вдоль гулких трибун на загривке
нас с тобой среди мыльных шелков шелестящего Мая.
И щербинка осталась на коже от гнойной прививки.
И дороже всего кинохроника эта немая М немозина - с портретами школьными Зины П ортново й
и Марата Казея, с еще довоенной подкладко й
топонимики, с вечной - и всё же пленительно новой торжествующей жизнью, бездонной и жалобно -краткой.

май 1985

*

*

*

На месте гостиницы были какие-то, что ли , склады
и бани с пивным разливом и с мыльно-мочальным сором,
куда и тебя водили по зимним ночным прохладам ,
по запотевшим кафельным коленчатым коридорам ,
поскольку не было ванны в квартире до капитального
ремонта. И краснощекая, похожая на курсанта,
морозная , после купанья повсюду цвела Италия
из форточек Робертиновыми напевчиками глиссандо.
И трудное , в сущности, время было : в Карибском море
курсировали подлодки, и МИД составляло ноты
и памятные записки. Но тво й-то зрачок в узоре
снежинки тогда терялся, ты во йлочные длинноты
зимы бакалейной лишь видел... За выпуклым глицерином
мерцающей телелинзы к фуражке ладонь Гагарин
подносит. И было детство туманным таким и длинным,
что искренне грозному веку за это ты благодарен.

ноябрь 1984

1 13

(Лыжня)
*

*

*

Мутно сочится из форточек потный пар.
И простыней накрахмаленных тесен плен.
Что за Пергамский алтарь в бане, где млад и стар
то держат цинковый таз, то не встают с колен?
Хочется сесть или лечь - лишь бы вписаться во фриз,
либо поставить ногу на мраморную плиту.
Вот посетители входят - персы? - из-за кулис
в мокрых мехах. И видят мыльную наготу.
Нужно поторопиться - одеться и выходить:
ишь, рассиделись, - попарились, и привет! ..
Лермонтовский проспект тянет фонарную нить
через Египетский мост. Давно этой бани нет.
И детство давно прошло. И глупо жалеть о вещах
тысячелетья скрипят хрупко под каблуком.
Дальний потомок увидит всех нас в чугунных плащах
словно подросток, в Геракла метящий хитрым снежком.

февраль 1985
*

*

*

Оловянные лыжницы и фехтовальщицы. Слоники
как из крепкого мела. Открытки, в которых родителей
поздравляют со свадьбой. Плечом заслоняет Салоники
неизвестный поклонник прабабки - с усами и в кителе.
Черно-желтая ((Правда» с похожим портретом. Записочки
поминально-любовные ... Господи, как не сожгли-то их?
Помнишь, в тютчевских письмах - такие же «кисоньки»,

((КИСОЧКИ»

и Людовики - словно в обход запрещений горлитовых ...
И какие-то грамоты, справки, удостоверения
под лиловой печатью и с подписью важной такого-то. . .
Ах , чем: больше бумаги, тем, видимо, глуше забвение
ни нужды в вызывании душ, ни малейшего повода.
И такое пространство вокруг шелестяще-дрем:учее,
что и жизни не хватит в наследстве своем: разобраться нам,
как и им не хватило. А то б отыскалось при случае
здесь и черт знает что - переписка Овидия с Надсоном.

1 985
*

*

*

Там Тютчев погребен, здесь - Дельвиг. Но сильней
иные нас поля печальные волнуют, где влажная земля от корчеванья пней
черна, от ржавых лент, где нынче в бронзу дуют.

1 14

(Лыжня)
Под Парголовом. Где не выдохся бензин
автобусов с каймой. Где свеж колючий гравий
и желт плетеный страх распавшихся корзин
с копной гнилых цветов. Где глянец фотографий,
намокших от дождя, в потеках. Где кипит
работа там и тут, как в дачном садоводстве
о, жалоба пилы ! Где современник спит
и прадеду в его завидует сиротстве.
И хочется сказать: «Таков наш век, в метро
подземной толчее, в трамвайной давке - дома
с тобой мы. Романтизм , как мех и серебро,
не по карману нам и " смертная истома " ».
И славно , что нельзя с поэта перстень снять:
в болотистой воде найдет ли нас потомок?
И, право, лучше жить. Но если уж лежать,
то здесь - под рев турбин и грохот многотонок.

октябрь 1982

*

*

*

На панихиду обычно в трамвае пустом
едем - рабочее время... Ну, вспомни, куда
вместе с родными еще выезжал? " Под мостом
вертит веслом водомер и сверкает вода даже завидуешь ловкому парню в трико:
дома тебе подсказали, что нужно надеть".
День ослепителен. Ветрено так и легко.
Небо сияет! " Мрачнее , пожалуй , глядеть
и сострадательней надо".
Больница. Стоят
наши и курят, а женщины где-то внутри.
- ".эх, вот ведь жизнь-то!
И рукопожатье. И взгляд.
... в десять прощанье. Не все еще , нет. Прикури.
".но хоть не мучилась долго.
".и возраст!
".да-да!
Новая группа подходит с тряпичным венком.
- ".вот же ведь , вот ведь какие дела !
Никогда
этих не видел. И с теми едва ли знаком.
В десять выносят. У автомашины возня.
Леночка - странно - в джинсе и в мышином платке".
Той же дорогой обратно провозят меня.
Вышли. Помочь донести - или так, налегке?

(Лыжня)

1 15

О, голубой незабудковый этот глазет,
свежий, младенческий! Гроб-то бумажный почти года не выстоит . . .
- Ты на поминки?
- Нет-нет.
- ?
- В ночь я работаю, занят . . .
- Так звали к пяти.
Надо бы съездить. Они так просили. Они
так постарались, такой приготовили стол. . .
Только старухи в автобус садятся одни молча, привычно. И сладкий сосут валидол.

март 1986

*

*

*

Опершись на винтовку, в начале огромного века
он стоит в гимнастерке, белесой от стирок. Телега.
Пулемет. Лошадиная упряжь. Военный разброд.
Снизу надпись лиловая: «Августъ. Пятнадцатый годъ».
На другой фотографии он - в санаторном халате
на приморской террасе, спиною к волнам, балюстраде,
кипарисам, с тяжелым от войн и усталости лбом . . .
И не веришь, что зто - всего лишь семейный альбом.

авrуст 1981

РИЖСКОЕ БРАТСКОЕ КЛАДБИЩЕ
Ноздреватый песчаник 1-1 ржавых кустов квадрат,
повторяющий твердый квадрат неподвижных плит.
Здесь уже даже тем, что жив, ты пока виноват
перед мертвыми, жалко лепечешь: «Никто не забыт! .. »
Но не верят тебе эти всадники у ворот,
сорок лет возвращающиеся с кровавых нив
и везущие грозного знанья огромный плод
на подмятых конях, подбородки на грудь уронив.

И отец не поверит, вернувшийся чуть живым
из морозных болот, где лежали гуртом, гурьбой,
в госпитальный озноб блокады. Слоистый дым
подожженной листвы растворяется над тобой
и уходит в пространство, готовое всё принять,
чья текучая память - отнюдь не чета твоей,
осторожной и смертной, которому вечно б мять
и лепить эту глину, хоть больно и страшно ей.

октябрь 1984

1 16

(Лыжня)
ГАЛИЦИЯ
В полях Галиции. . . когда бы знать, как фразу
построить мне - в Галиции , в паху
Европы душном... Но нельзя же сразу
проб иться к месту действия... В пуху
ее подперном, в заячьем подшерстке в Галиции, на бархатных лугах,
сбегающих с холмов, - где как в наперстке игрушечная готика, где страх
меня преследует... Так трудно повернуться
в строфе, как в транспорте, когда со всех сторон
зажат соседями... Страх подан, как на блюдце,
в Галиции, могильщице корон,
в Галиции, где склоны так покаты,
как слог эклоги, где туда-сюда
таскали пушки и через Карпаты
брели за веком век... Так никогда
не доберусь до сути. И не надо.
Сюжет не дан. К чему он, бог с тобой!
В Галиции, где блеющее стадо
вдоль сглаженных течет на водопой
фортификационных укреплений,
заросших жирным клевером, где мак
на френче зреет, где ни для сравнений
нет места - ни для строк, ни для бумаг...
В Галиции, где, кроме смерти, нету,
за исключеньем жизни, ничего, в котле кровей... Как подойти к предмету,
как обойти бессмысленность его?

ноябрь 1983
*

*

*

О Штраусе в листве, об Оффенбахе,
о минах в акватории Дуная . . .
На Веберне прострелена рубаха . . .
В какие западаю времена я !
И голуби. И габсбургские марши,
мадьярские расшитые тужурки. . .
Н е разберешь - моложе или старше
Европа стала, наигравшись в жмурки.
Всё спуталось - все формулы, все ноты.
О Шёнберге и бомбе мы могли б ы
поворковать, но без того длинноты вокруг. И компиляции. И «джипы)) с парнями в зашнурованных ботинках на анемичной пене травертина.

1 17

(Лыжня)
О Клиберне, затерянном в пластинках,
о Робсоне, о связках Робертино . . .

Пора бы нам переменить понятья
о музыке - как в ней искать прогресса?
Помимо мод на шлепанцы и платья,
лишь Марсово меняется железо.
А жизнь всё та же: то смычково-робко,
то всею бронзой и со всем нажимом . . .
И ленточки. И пестрая коробка.
И как не пожалеть о содержимом!

март 1 984
*

*

*

Шаткий скрипичный ключик Штрауса и Легара,
венский скрипучий стульчик, на завитушку похожий,
топчется у телефона - видите ли, не пара
мы ему в коммунальной полупустой прихожей.

И оттого ли, что к старости напрочь лишился он веса,
летняя ли разнеженность спит в занавесках - не знаю,
только победные арии Трошина и Бернеса
вдруг наплывают, мелодии о голубом Дунае.
Что ж мне с флотилией делать здесь - дунаевской,
дунайской
на севастопольской как бы набережной
Лейтенанта Шмидта? . .
Так н а старушку похож стульчик: поплин первомайский,
и бигуди из газеты, и на весь мир обида.
- Ах, почему телефон занят весь день у Розы
Генриховны, и в поликлинике не отвечают тоже?
В ухе гуденье слушает и не меняет позы,
ежится на сквозняке, глазом косит все строже,
вроде покойной бабушки. Где же его эпоха,
головокружительное, великолепное время?
И любопытно на нас ему поглядеть. И плохо,
что от. шеренги отстал он, что не ушел со всеми.

лето 1985

НЕДОУМЕНЬЕ
1
Гимназия. Архив. Цензурный комитет.
Тетрадки жалки е с лиловыми стихами.

1 18

(Лыжня)
И пригородный быт. А славы нет и нет.

От осени несет дешевыми духами.

И глаз уже слезит дождливый едкий дым.
Услышан хриплый свист и скрежет поршня. Масло
машинное и медь увидены... С каким
восторгом им кричат: « Поэзия угасла ! »
И станция с глухим названьем жутким «ДНО».

Вагонный полумрак инспекторской карьеры.
С олидность статская. . . А выйдешь в сад - темно,
желто так и темно, и выше всякой меры ...
И возраст уж не тот. Не распространена
на прозу и стихи еще о рангах табель.
Печатать не спешат - отодвигают на
декабрь... О, мятный вкус чистосердечных капель! . .
И смерть уже близка. И шепот: «Он - маньяк.

Он - декадент. . . » Озноб . Тот мрамор голый, глина . . .
В с ё места нет для них в журналах. Габриак
какая-то их всем дороже Черубина ...
2

Так водянисты поздние астры, что слог
напоминают поэтов конца столетья:
не о чем говорить, только б найти предлог
для написанья строфы. Многоточия и междометья.
Клумба сырой земли. О, до чего же темно
на царскосельской веранде! И так надоели гости:
то на рояле тренькают, то вытащат домино.
Щелкают - вот мученье! - о лакировку кости . . .
С хрустом надуть манишку и вынимать часы важно, как в министерстве ... Ну, наконец-то! .. В ухо
лезут опять - то сын, на ночь скрепив усы,
то неживая жена - с пером бородатым старуха.
Не продохнуть от вещей. Даже не выйти в сад.
Впору бы срифмовать - вроде как выпить брома.
Но и в стихи набился тот же всё быт и ад.
К оль и дадут поблажку - так умереть вне дома.

з
Он, наверно, предчувствовал, что на вокзале умрет.
А иначе откуда калеки-кондукторы, мухи? ..

Станционный модерн - «Еврипида» его переплет.

И сигнальный флажок отыскался у лысой старухи.

(Лыжня)

1 19

А иначе зачем бы медузы с аттических стен
в вечно запертом лестничном, как бы избыточном зале,
где покатый каскад ослабелых коснулся колен,
в трисмегистовых касках - змеились, стекали, свисали?
Даже кажется: и перестроили спешно вокзал
в потакающем, партикулярном, услужливом стиле
лишь затем, чтобы он на такие ступени упал,
чтобы своды такие тоску Аониды вместили.
И морозный Толстой, с паровозных глядящий страниц
рокового финала". И Чехов - сердечные капли".

Он, теплушечный век отворяющий, падает ниц.
С саквояжем дуэльных лепажей явиться могла б ли? "

Не для милой ли тени все льнущие поручни здесь
извиваются, гладкие, все подлокотники гнутся вся пронзенная музыкой чадная взвесь? "
Чтоб на миг удержать. Чтоб ей было на что оглянуться.
1982, 1984, 1986

*

*

*

В золоте позднего пыла
скудной осенней ольхи
женщина мне объяснила,
что же такое стихи:
не волшебство, но сиротство,
зрение и мастерство,
светлое, страшное сходство
слова и тени его.
Вновь, когда минули годы
и поэтессы в живых
нет, напряженные своды
вижу небес голубых
над Ереваном. Как верно
сказано! Но сверх того
это ведь - жизнь и, во-первых,
сбивчивость и волшебство.
ноябрь 1974, 1984

ОХОТНИ КИ

НА С Н Е ГУ

Казалось, что умру с венозной рекой в разлуке
без моросящих небес, без каменных ная ву
снов о прошеgшем, rge поgнимают руки
кариатиgы, сgавая сь мозглому gню... Живу.

Здесь нельзя удивить туалетом,
и в июле напялив бушлат.
Так у Гоголя Чичиков летом
едет в шубе, и арки летят
флорентийские следом по снегу,
легковесный рисуя размер . . .
Каково ж выходить на Онегу
осетину в х/б, например?
Вот и ждет он шинели и шапки,
как пророком обещанных нег,
поутру из хрустящей палатки
босиком выбегая на снег,
обливаясь водою из бочки,
расколов ледяное стекло.
Просыпаясь. Но это цветочки!
С географией нам повезло.
II
Что ни скажи, а шинель тяжелей
курток, в которых привыкли ходить.
Пасмурный войлок осенних полей.
Грубая складка. Суровая нить.
Твердые плечи. Картонная грудь.
Помню, такой вот отцовский пиджак
был у меня. В ней нельзя и дохнуть!
Но не продуть ее ветру никак.

12 1

(Лыжня)
Ноги о ПОЛЫ, как в КОЛОКОЛ, бьют.
Ворот корявый уперся в кадык.
С оли еще и не начатый пуд
тащишь. Не вжился еще. Не привык.

III
Петрозаводск в июле южные городки
напоминает - прибрежные, средней руки:
главная улица вниз стекает - и вот вода. . .
Н о н е уплыть по глади блещущей никуда !
В клеящейся фуражке, ну для чего я тут?
Между собраньем и поездом тщетно часы текут бестолочью услышанных партхозактивных фраз.
Рюмочные закрыты . . . Ялта ! Да не про нас.

IV
И Батюшков в боях участвовал. И Блок
в болотах Пинских гнил. И время было круче.
Армейский лексикон, сухой суконный слог
уставов и присяг поэтов русских мучил.
И Фет - и Фет! - в полку лейб-гвардии служил.
А Баратынский был почти твоим соседом
по финской наготе сырых гранитных жил.
Не жалуйся, дружок, идя за ними следом.
Пей Ипокрены лед, подков согласных медь,
подкожный тайный ток батальной Аретузы . . .
Да и какую песнь, как не военну, петь
в России снегирю, покуда живы Музы?
Отечества шинель просторна и
колючий отворот ее онежский,
и кольский воротник, и О бская
Я знаю этот край ! Н е райский,

груба:
невский,
губа. . .
н о раевский.

v
В районном центре деревянном
сырым окурком пахнет шкаф.
Как жить в объеме этом странном,
гостиничном, сюда попав?
Положишь бритву и газету
на стол - клеенчатый, пустой . . .
Чем полость мне заполнить эту бездонную, как Лев Толстой?
Какой-то девяностотомный
день! Так играют в домино,

122

(Лыжня)
в лото. . . Давай, давай лото мне!
Но только в семь часов - кино.
А в десять - поезд. . . Маргарина
изучен весь ассортимент,
вся соль, вся слава Наварина трески стеклянный монумент . . .

Я не желаю, зренье, знанья !
Умри, бескалорийный слух !
Кто мыслить смеет «ДО свиданью>
чрез бездну часа или двух ?

VI
Безрадостна любовь по переписке
синий
остывший пульс чернил, глазетный монолог,
как если бы не ты, не я, какой-то Плиний
вдали от Рима свой оттачивает слог.
Как если бы не ты, не я, бесполый кто-то . . .
С пластинки стерли пыль - такая тишь и гладь . . .
Трагического рта смертельная зевота . . .
Гипс, полный немоты... Как больно отвыкать
от счастья целовать твердящие невнятно,
в потемках находить умолкнувшие . . . Ах,
ни шепота, ни губ, забывших шепот, - пятна
почтовых штемпелей. . . Ни ссадин на локтях,
ни спазм голосовых, ни интонационной
оборванности - лишь занозы запятых . . .
За что же зто мне! За обморок бездонный
в объятьях, за небес круженье после них?

VII
Я отведу солдат на танцы. Патефон
со съеденной иглой першит в охрипшем клубе соринкою в глазу. . . Расщелкавшийся фон
сквозь телефонный твой, пробившийся из глуби
пространства, голос так сквозит, сквозь голос мой,
редеющий в ночи, словно еловой веткой
завешенный: леса, сведенные зимой,
препятствуют ему, фильтруя. Ткани редкой
нет. Вата, глухота набухла. В трубку дуть.
« Не слышно ничего ! - кричать. - Совсем не слышно ! »
Нам раньше н е была в любви такая жуть
дана. Как на ветру, она раскрылась пышно.

{ЛЬIЖRЯ}

123
VIII

Трелевочный трактор сдирает черничник и мох,
ломает лозняк, зарываясь всё глубже в болото.
На лесоповале заквохчет, пожалуй: « Ох-ох! »
чистюля-эколог. Но весело мне отчего-то.
Сродни кукованью удары кувалды о сталь.
В древесные жилы вгр1;>1заются жадные пилы.
Вали и кромсай, отрясая росистый хрусталь
с ресниц мирозданья! .. Такие у нас Фермопилы. ·

И всё, Леонид, сплетено, словно нити в тросу:
не только тебе, а любому илоту без вести
пропасть не дадут. Потому и не страшно в лесу,
что много солярки и перекореженной жести...
Так прячьтесь, покуда я буду считать до трехсот,
и не шелестите: «Нам лавровый листик дороже! ))
Мы все - лишь трепещущий, режущий пальцы осот
в безжалостном мире, в затрепанном гроссбухе дрожи.

IX
Траур четырехдневный
мрачнее всего в глухом
месте: пар над деревней,
слух зарастает мхом.
Сыра и багрова карма сосново-банный угар.
Сквозит пустая казарма
стальной паутиной нар.
Одни ледяные флаги
и шелковый позумент у школьницы-бедолаги
отнятых мокрых лент.
Брезент моросит. Печально
стекло слезится. В тоске
куда мне деться? Читальня
и та - на ржавом замке.
И клуб закрыт. И чреваты
червивой плесенью сны...
Все-все кругом виноваты,
лишь он за собой вины
не ведает - на портрете,
вчера обведенном мной
такой же жирной, как эти
полые дни, каймой.

124

(Лыжня)

х
Воздух музыки вязок. Коням ступать
тяжело, Орфей: то уснут,
то очнутся с возом своих опять
слез, подвязок, колес и пут среди бурных скрипок, среди зыбей.
Полчетвертого, пять. Нет сил
слова вымолвить диктору, хоть убей.
Тот, что все небеса на груди носил? . .
Этот окунь с вывихнутой губой? . .
Как о н имя выговорит у ворот? . .
Композиторы, собранные гурьбой
изо всех столетий, со всех широт,
на него ишачить должны. Жуки
цепкой лапкой чешут брюшко . . .
Понимаешь, ему н е поднять руки,
чтоб смахнуть барокко и рококо!
Слышишь: пурпур крепом бровей оброс? . .
О, и Моцарт - среди корзин! . .
Милли о н, милли о н, м илли о н алых роз
и сырая пакля низин. . .
Зеленеет Дафною ель в глазах,
в лимузинной плывет возне . . .
И одна лишь музыка - вся в слезах,
(всё равно - о ком ей), в блаженном сне.
Подкадычница, маршальская звезда,
Божье мыло щипучее, вечный всхлип
(лучше, лучше всех нас ! и навсегда ! )
из-под глыб айдесских и венских лип.

XI
И Овидий, отправленный в Томы,
всё нам пишет про лед на Дунае,
про сарматские стрелы. И кто мы
безразлично ему. И, не зная
за собой прегрешенья, всё просит
снисхожденья. И Августа боmм
называет. И «Скорби)) приносит
миротворцу загробным оброком.
Наизусть - оценили б усердье он догматы твердит принципата.
Почему же в ушах милосерgъя
и лишь лервоm в перечне - вата?
О, не он ли, Назон, всей душою
был за слаgостный тверgый лоряgок?
Пишет: море - бездушно большое,
и горчит урожай его грядок.

И недаром муgрейший из муgрых
преподал золотые уроки -

(Лыжня)

125
словно рыбы во льду, в перламутрах
замерзают во Фракии строки.
Но никто здесь не знает латыни,
и чудовищны варвары эти. . .
С его жалобной книжицей ныне
легче жить адресату на свете.
XII

Озирая окрестности с башен фанерной крепости
в январе голубом, не решу всё, смурной со сна, я:
где же в этой сосновой татарской лесной свирепости
подо льдом занесенное русло лежит Дуная?
Засекречена карта. А с бдительным местным жителем
не столкуешься. «Хрен его знает, - ответит. - Трешкой
не богат ли до завтра? » И, хрустнув казенным кителем,
отплывет в неизвестность, влача сапоги гармошкой . . .
Разотри ж е щеку на крупчатом, как соль, морозе
озираясь, томясь, подражая рабам Аида,
прозябая Усиром, о том, что из Нижней Мёзии
дышишь тайным озоном, теням не подай и вида.

и,

хш
Такой снегопад. что, вернувшись в нетопленый дом
из роты, едва отворяешь фанерную дверь,
сугроб раскидавши лопатой. Застывший, с трудом
замок помается. В коросту солдатских, как зверь,
сырых одеял зарываешься, сняв сапоги,
гремящие об пол жестянками кровельных труб,
и думаешь: сколько же мрака вокруг и пурги ! ..
Пудовый, как север, в углу отмокает тулуп.
И думаешь, глядя на жарко нагретый вольфрам
рефлектора: спит ли она в Ленинграде, не спит?
читает? (а пальцы... но это описывать - срам! . .
в дурман забредают) наверно, с вязаньем сидит? . .
И почта беспамятства в долгий берет тебя путь:
намятой на стыках о полку щеке горячо ты лишь бандероль, и ремнем перетянута грудь,
вагонным ночным сургучом затекает плечо.
XIV

Колодца сруб медузами зарос.
Ведро отяжелело в десять раз.
Уже пора впадать в анабиоз,
реликтовый наладив керогаз.

(Лыжня}

126
Бесполой Музы жалобный укол во всех сосудах холодно, смотри!
Стеклянный мир прозрачен и тяжел
от РЬ О и РЬ2 Оз.
В лесу ревет белугой бензопил.
Несет почтарь газет морозный сноп.
И Ломоносов знобко залепил
тебе снежком железным прямо в лоб.
xv
Дворец Мариинский построить второй
январь-Штакеншнейдер в лесу умудрился:
покрыты деревья стеклянной корой,
асбестом ... В пушку у строителя рыльце!
Банально, как верст превращенье в Аи
и в хруст ассигнаций концессии косной,
сравненье дворца и стальной колеи
с лыжней, добежавшей до первой насосной.
Скрипит задубевший солдатский бушлат,
прикинулась просека мраморным парком,
и ты хороша среди пышных палат в моей гимнастерке и свитере жарком...
Скорей же, суставы в высоком снегу
намучив, вернемся в сарай! И за чаем,
рефлектор включив, из эфирных фигур
в мужчину и женщину жадно оттаем.

XVI
Ты после стирки в рубашке моей отдохнуть
в кресло садишься с брошюркою в три лепестка.
Влажных зрачков серовато-озерная ртуть.
Ворот широк. И рубашка в плечах велика.
Ну почитай. Я же предпочитаю смотреть
так на тебя. Что-то с возрастом меньше до книг
дела мне стало, хоть вечер прозрачней, чем смерть
Пети Ростова... И ворот рубашки велик.

И выше локтя широкий подвернут рукав.
Снятые кольца на книжке лежат записной.
Китель повесить жестяночный надо бы в шкаф,
глаз не могу оторвать, - что же это со мной?
Великовата рубашка в плечах и груди.
Тесная мне, так свободна природа тебе.
В сон тебя клонит. И рай, хоть сейчас заходи,
вон он - сугробы до окон и вьюга в трубе.

(Лыжня)

127
XVII

Трехвагонный от станции Мотка отходит состав.
Пахнет смазкой, скрипучим железнодорожным железом.
Тепловоз, на морозе махорочный дым распластав,
пропадает в сугробах за редким болотистым лесом.
Как мучителен северных елей и сосен хлороз,
как бескровен пейзаж! Обгорелую спичку ломая,
я подумаю: вот и опять наступает всерьез
и надолго разлука с тобой - до апреля, до мая? ..
Так темно на платформе, и станция тонет в снегу,
в штабелях древесины, которую валим и пилим
в приграничном краю, что представить себе не могу:
ты наутро раскроешь глаза под дюралевым шпилем
и увидишь вокзала стекло и железобетон.
(Если вдуматься, Питер - под боком, как заспанный локоть ... )
Мне пора возвращаться в поселок, немой камертон
позабытой тобою при сборах гребенки потрогать.
И не надо б на службу - уже протрубили отбой,
да к ночным караульным, к храпящим «дедам)) и « салагам))
выгоняет из сруба, где всё еще дышит тобой, постою на плацу под гремящим от холода флагом.

XVIII
Солдаты спят, как дети в детском
саду. В казарме полумрак.
В глухом районе Олонецком
лишь постовых скрипучий шаг
по нерасчищенному плацу
нет-нет прорвется тишиной
ночной. Как сладко разметаться
на жесткой койке жестяной !

И при дежурном освещенье,
ослабив плечи от погон,
в туманном спальном помещенье,
напоминающем вагон,
летящий в будущее, вынув
в потемках ноги из сапог,
спать, крепким храпом рот разинув,
вдыхать дремоты душный клок!
В раю Септимия Севера
реальность - мнимый Рим. Другим
гори, сферическая сера, покуда утром хриплый гимн
из репродуктора не грянет, бесчувствуй, мраморная «НочЫ> !
Ваятель кончил. Бездна манит.
Ничем сознанью не помочь.

128

(Лыжня)
XIX
В поселке у финской границы найдешь
от силы два-три кирпича. Только трубы
да печи. А прочее - дерево сплошь:
прогнившие бревна и черные срубы.
В сугроб, как дворян, погребают дрова.
Картаво трещит на морозе фанера.
Душа, проявляясь в солях Рождества,
смущает, теряя задор пионера.
Не то чтобы в Бога уверовал. Но,
когда так всё глухо в округе, так розов
закат, и безверие тоже смешно,
как спорящий с дедушкой Павлик М орозов.

хх
В морозном редком воздухе иглой
деревьев нитяные кружева
прочерчены. Кто с графикой такой
невиданной бы справился? Едва
ли кто. . . Чехонин разве? . Или нет,
и он не смог б ы за ночь целый лес
переписать и вытащить на свет
Средневековье кварцевых завес.
.

Вчера еще все ветви тяжелы
от снега б ыли. Где их грубый груз?
Летящие по стали от иглы
царапины и оптика медуз !
Лишь театральной люстрою мороз
зажгли, как ожил вмиг партер села:
то лыжник пробежит, то водонос,
как если б смерть, не оттепель, прошла.

XXI
После оттепели продолжительной
столько высыпало на мороз
зрителей, как будто местных жителей
перепись идет или опрос
по вопросу важности невиданной.
И солдаты тут уже как тут:
парят китель, в увольненье выданный,
и щетину бритвами скребут.
Между поселковыми рубаками
спор, и всяк оттачивает слог.
Школьники с коньками и собаками
всей гурьб ою вышли на каток.
Привезли товары на телеге ли?
Нет, мороз лишь поводом гульбе.

(Лыжня)

129
И - ветхозаветный, как при Брейгеле,
юный мир так нравится тебе.
< ххп
Всегда двусмыслен довод веский,
грехи до рая доведут и я, как пасмурный Раевский,
подростков вывел на редут.
А им, изысканным, в серале
глядеть бы с гуриями сны но вот портянки постирали
и спят под парусом сосны . . .
Кори - з а т о , что изнутри я
культуры вижу здешний свет,
но посмотри: Александрия в Медвежьегорске - Поликлет!

�

Бородина летит осколок и сразу плавится в луче . . .
Н о вандализм - кликухи тёлок
писать на мраморном плече !

И тут - «сосуд она, в котором?»
встает вопрос в сто первый раз,
а «Дорифор» гортанным ором
разбит в без6бразный Шираз. >

ххш
Колкий ельник младенческий, ростом по грудь,
крепконог до чего же и жестковолос !
Загорелую лапу и не отогнуть
от песка - как урчащий, игручий барбос,
распласталась, ощерилась . . . Посвист и грай
над водою - и гогот пяти языков.
Или вновь хлорофилл газавата Мамай
развернул, улыбаясь? .. Султанов каков!
Жеребец! Голубая лоснится спина.
Соколова лягнул, белозубо заржав. . .
Странно: плоть так светла, а душа так темна,
и природа не помнит рычавших держав,
и кумир Адриана повержен в песок,
и ... Но нужно очнуться - и крикнуть: « Кончай !
Одевайся! .. » Тончайший течет волосок
паутины с черничника на иван-чай.

130

(Лыжня)
< XXIV (ЛЕЖАЩИЙ В КУСТАРНИКЕ)

Un soldat jeune . . .
Rimbaud
В растущих из песка кустах, в озерных дюнах,
застигнутый врасплох смятеньем, затаись:
распластанный солдат - на голых р ебрах юных,
на впалом животе еще трепещет слизь
жемчужная, отчет о судорогах рая . . .
Спит? Рот полураскрыт, а веки смежены . . .
Всего лишь миг назад, с незнаемым играя,
входила плоть его в незримые ножны и вот теперь, темна, безжизненна, дугою
свисает на бедро с ладони, как укор . . .
чему, кому? . . Спроси: могла ли быть другою
Природа - не таить любви смертельных спор?
. . .Умоется, поди, сопляк, окончив дело . . .
Но вечное стоит, твердея, впереди
неведомое нам - и, если б захотело,
две красные дыры зияли бы в груди. >

< xxv
Солдаты, голые по пояс,
смолистотелый валят лес.
А ты бесчинствуешь, устроясь
под сенью лапчатых завес,
в тени. И лишь прикрой глаза ты
увидишь странные миры.
Предтечами Шехерезады
зудят и гибнут комары.

Гляgи, Алим: таким отваром
меня волшебник напоил,
что и кашмирским шароварам
не скрьипь взgымающийся пыл.
Приgи и стань моим налимом,
труби, Алим мой, как олень, светильник правеgным муслимам
начистить go блеска не лень.
Легко, как в сказке, с полуслова
сплетутся смуглые стволы...
Но просыпаюсь я от рева
раздерганной бензопилы:
стоит Алимов, пьет из фляги,
по животу бежит вода. . .
Сны! . . Сны, как и листы бумаги,
сгорят ли, милый, со стыда? >

(Лыжня)

131
XXVI
На плацу те же игры, что в Спарте:
пятернями борцовские торсы
зацвели, затвердели на старте
конькобежцы, морозны и борзы.
Сам комбат, отрешившись от чина
и тупых предписаний устава,
машет клюшкой, кричит: «Молодчина !
Так их, пидоров! .. Эх ты, раззява! .. »
Ибо в армии - так же, как в школе,
есть тихони свои, забияки,
и мальчишество спит на приколе,
вызревая до боли и драки.
Восхищенная
сладко ломит
Если выживу,
будут игрища

жжется ресница,
сведенные скулы ...
долго мне сниться
северной Фулы.

< XXVII
Полмира рухнуло. Но снова ты
всю ночь не спишь, припоминая
Оразгельдыева какого-то,
и в самом деле - разгильдяя,
очаровательно-наивного
на грани детского раздрая. . .
Что о н теперь, виденье дивного
киргиз-кайсацкого сарая?
Слезой ли блещет хлорциановой
в горах, торгует ли хурмою? . .
Опять истории внеплановой
разгул за утлою кормою:
вновь рухнут стены перед Навином
вновь отзовутся газаватом . . .
И я кажусь с е б е Державиным
в немом снегу зеленоватом. >

XXVIII

А. С. Кушнеру
И сразу не вспомнишь, кто первым прошел
большим одиночеством леса,
где самый тяжелый подъем не тяжел,
где снег на лыжне - как железо.
Здесь ветку задели задолго до нас и выбилась вечная хвоя.

132

(Лыжня)
Здесь голо, лишь лыжник один - сколько глаз
хватает - вдали. Или двое.
Куда ! - не догнать их уже, как ни жми.
Не выбрать, когда разойдутся.
И ты понимаешь, что• сбился с лыжни.
И страшно, что можешь вернуться.
XXIX

После лыжной прогулки так славно ввалиться в избу
разношерстной ватагой, и стягивать свитер с плечей,
раздвигая друзей и подруг молодую гурьбу,
краснощекую свежесть под лампой в пятнадцать свечей,
и железные щепки запихивать в ржавую печь,
и ботинки с шипами с носков пропотевших снимать
(и когда же с них на пол так много успело натечь?).
отсыревшими спичками мерзлый журнал разжигать,
разливать по стаканам добытый из погреба спирт,
и консервную банку от жира очистить платком,
и ложиться теснее вповалку (какой уж тут флирт
и стесненье! - облезлый диван и разодранный ком
одеял) , скипидарную лыжную смазку вдыхать,
свист «буржуйки» мерцаньем сознанья ловить, и, в руке
позабывши потухший окурок, тонуть, засыпать,
ощущая дыханье соседа на влажной щеке.
< ХХХ (СКАЗОЧНЫЙ ЛЕС)
Зима карельская раскоса.
И с ней, морозной, в унисон

немецкий лыжник близ Давоса,
рискуя жизнью, смотрит сон.
Там всё по-гречески красиво,
но сквозь оливы веет страх. . .
Не пил б ы кульмбахского пива
не заблудился бы в горах!
Теперь, малыш, пиши пшопало,
пиши шоша нашла пшеgел...
Как Сеттембрини длиннопалый
за барчуком недоглядел? . .
И я , очнувшийся в теплушке,

спросонок глушь не узнаю сейчас бы ломаной полушки
никто не дал за жизнь мою.
Снежок, заверченный раденьем,
обманно греет, как милоть,

(Лыжня)

133
предосудительным виденьем
еще наполненную плоть.
И диск луны огромной низок.
И странен сон , сходящий с век,
в котором грифельный огрызок
тебе протягивал узбек веселый конник полуголый,
чей взгляд был сладок и жесток . . .
Ах, честный Ганс - с начальной школой
и Польшей (тоже мне Восток! ) ...
В мозгу языческие гулы
зовут запаянную ртуть:
«О, гибкотелый, смуглоскулый,
сбей, сбей горячку как-нибудь! » >
XXXI

Лыжи сданы на склад. Из-под снега плац
выгребают солдаты лопатами . Дальний лес
разлинован дорогами , словно большой матрац.
И сырые деревья опять обретают вес.
Как и пегое небо, в котором опять провис
металлич еский провод. Какая на стеклах грязь!
Не пора ль возвращаться в родительский дом, Улисс,
постепенно оттаивая и становясь
вновь самим собою, таких повидав земель
на краю ойкумены , у ледовитых вод,
что сознанье едва уже держится - словно шмель,
переполненный медом познанья, едва плывет
по поверхности зренья? И город твой - как чужой.
Только ветер с залива по-прежнему груб и свеж.
Неужели, безумец, ты душу оставил в той
полутемной стране, как седую шинель, как вещь,
для которой в укладке ты места не смог найти?

Финских больше тебе не увидеть гнилых берез.
И поселок, где жил, оставаясь лежать в груди ,
в том же эпосе тонет. И жалко его до слез.
[ XXXIa
Выходной. Десять тридцать утра. Значит, в Мотке, в Карелии,
где служил я два года, сейчас капитан Луканин
перед картой стоит с указкой. Как не вспомнить мне о Валерии
Алексеевиче, о карте на потрепанной желтой ткани,

(Лыжня)

134

об указке с щербинкой на кончике? Там сейчас,
в строительной роте,
в помещении спальном идут политические занятия.
Повзрослевшие на год бездельники, как вы живете?
Через час, я уверен, начнутся спортивные мероприятия,
а потом будет лекция фельдшера о вреде курения,
и желающих порыбачить построит прапорщик Фицик.
Ну а вечером - танцы в клубе, воскресное увольнение.
Только в первую очередь надо вам с географией повозиться
и в обстановке сориентироваться международной.
Как забыть мне корявый почерк восточных этих тетрадок!
Мы с женой пойдем погулять на канал Обводный.
А они парадную форму тем временем приведут в порядок.
Ах, какие тюльпаны горят на сыром газоне !

Разве думал, что так же те будни мои засветятся?
Жаль-то как, что поселок лежит в пограничной зоне,
вот бы съездить туда - поглядеть и со всеми встретиться.
XXXIb (МАТЕРИАЛИЗАЦИЯ )
Собираюсь прогуляться, дверь
отворяю ... Мамочки ! - Луканин . . .
«Здравствуй, Алексей! » - Н у вот, не верь
в парапсихологию ! Из ткани
стиховой как будто вылез, мной
из своей загробной Мотки вынут. . .
« Понимаешь, внеочередной. . . »
И улыбки глянцевые стынут .
«Я так рад, ха-ха, ха-ха ! » - «Ха-ха !
А н е ждал? » - «ВЫ где так загорели? »
« Понимаешь, в Сочи. . . чепуха! ..
тапки ? . . в отпуск выперли в апреле,
потому.. . сюда ? . . и без жены,
ха- ха-ха ... » - «И что ж, купались? » - «В крытом . . . »
«В эту дверь... да, три . . . поражены? .. »
«Закусить? Пожалуй. Общепитом . . . »
«Может, пива? .. » - «Не-е, ну, Алексей,
ты же знаешь ... » - Да уж, мне не знать ли !
Перемыли кости роте всей.
«В десять тридцать? .. а не погулять ли? .. »
«Проводи».
«Всем-всем привет! » Ту-ту.
И стальная дрожь бежит по следу.
Вынырнул - и снова в черноту
канул, растворился. Будто нету.

(Лыжня)

135
ХХХПа

Жанату Каgыргалиеву
Казахский я степной не выучил язык,
узбекский . . . Как же так? - ведь спал в палатке тесной
и ту же кашу ел, выдерживать привык им было тяжелей - заснеженный, железный
карельский зимний лес. Крошится цепь, хоть вой.
И за ночь трактора вмерзают в грунт болотный попробуй отдери. В работу с головой,
как в омут, - в шесть утра. . . И сладок дым походной
солдатской кухни... Хоть две строчки написать,
хоть подворотничок подшить намокшей ниткой.
· Поверка. И отбой. И снег. И спать! И спать!
Нет, сапоги сушить, бушлат сушить над плиткой.
Отслужим. И шинель навек повесим в шкаф.
Вернемся к золотым своим летучим иглам
и хлопковым полям, в горячий ворох трав
Евразии, но тем невыносимым тиглем,
в котором плавились, мы объединены.
И может быть, потом когда-то, в Небит-Дагский
заеду я район. Но привкус есть вины узбекский я язык не выучил, казахский ... ]

XXXII
Жанату Каgыргалиеву
Эпикантусом словно прикрытую речь с полуфразы
узнаю, но ни слова не знаю, - казахский степной
кареглазый язык, смуглотой монголоидной расы
отдающий на вкус, жеребячьей пахучей копной,
и кизячным дымком, и ознобом кочевничьей шубы,
островерхою шапкой" . Но, зреньем _во мне становясь,
эти звуки безадресны, а неумелые губы
не вольны развязать твоего языка коновязь.

< В тайных дебрях друидов, в краю Адрианова вала,
где в магический мир иногда отворяется дверь,
нас с тобой только вьюга, на пошлость собьюсь, целовала" .
Как живешь в Трапезунде своем теплокровном теперь?
Не горяч и не холоден века закат. И объятья не такие, как прочил горячечный блоковский бзик!
Твой кочующий шум не умею на смыслы разъять я ...
Или лучше не знать, чем он тянет меня за язык? >

хххш (Из Тр ахля }
По вечерам гремят рыжие рощи
Оружием ржавым; золотые нивы
И синь озер под угрюмым меркнут

136

(Лыжня)
Светилом; укрывает ночь
Мертвых солдат, звериные стоны
Их разорванных ртов.
Медленно собирается туч
Красный клубок - в нем разгневанный бог живет
Кровопролития, лунный холод;
Все дороги ведут в черноту распада.
Под золотой кроной звездного неба
Сквозь дремоту ветвей мерцают тени сестер
И кровавая ратников марля;
Слабо звучат в камыше осени темные флейты.
О, горделивая скорбь! Жаркое пламя
Бронзовых алтарей великая ныне питает печаль
Неродившихся внуков.

XXXIV (Из Трахля }
Смолкают к ночи стоны
Кукушки в лесу.
Ближе колос к земле
И красный мак.
Кутает холм гроза
Громом и мраком.
Древний напев сверчка
Замер в траве.
Не тревожит ничто
Сон каштанов.
Шуршит о ступени
Твой подол.
Тускло свеча пылает
В опочивальне.
Серебряная ладонь
Тушит ее.
Слепая, немая ночь.

1982 - 1984, 1996 - 1997

-

=
=
Q)
...с

1

N
=
Q)
...с

-

БИТВА НА МАРНЕ. Из Вильгельм а Кл е мм а
Медленно начинают камни вздрагивать и бормотать.
Травы застыли зеленым металлом. Засады
низких, густых лесов проглатывают колонны.
Лопнуrь грозит небес бумажно-белая тайна.
Два колоссальных часа катятся по минутам.
Нарывает пустой горизонт.
Сердце мое велико, как Германия с Францией вкупе,
всеми пулями мира пробито.
Батарея в пространство свой львиный рык
подает шестикратно. Свистят гранаты.
Тихо. Клокочет дальний огонь пехоты.
В течение дней, недель.

(1 984)

год. Из Трахл.я
Тихий сумрак младенчества. Меж зеленых вязов
Кротость синие блики пасет, золотой покой.
Мрак восхищает запахом фьялок, трепещет колос
Под вечер; кротости золотые тени и зерна.
Плотник тешет бревно, и на померкшей земле
Мелет мельница. Красная крона орешника свод
Человеческих губ образует, склоняясь к дремлю щей влаге.
Осень немая, духи лесов, облака золотые
За одиноким следят, черные тени внуков.
Каменный склеп. Под седым кипарисом
В роднике скопились полночных призраков слезы,
В ечности золотые зрачки, темная мука заката.

(1984)

Архаика (1982- 1988)

139

КАРИАТИДА
Как бы с гравюры Вильнера сошла
кариатида: соляным раствором
разъеден гипс; и в сердце - не игла,
а ржавый крюк с расколотым фарфором
катушки изоляторной забит;
железный прут с обломками колена. . .
Шипя, гидролизуется карбид.
И сквер дрожит в пылу ацетилена
голубовато-призрачном. Какой
ей пол был дан формовщиком при родах неясно. Над заброшенной рекой
стоит, отражена в помойных водах,
где, как медуза зыбкая, плывет
презерватив, влача волокна слизи
вслед за собой, и мертвый голубь . . . Вот
и нам бы - хоть такой Элизий!

ноябрь 1983

ОТРОКУ ЭЛИСУ. Из Тракл.я

Элис, черный дрозд кричит в темной чаще,
Это твоя погибель.
Губы твои пьют голубой лед горного родника,
Ибо лоб твой уже окровавила
Седая легенда,
И темны гадания птиц.
Но, завороженный, ты идешь пурпурным
Виноградником сумерок
И небу раскрываешь объятья.
Терновник звенит
Там, где твои лунные очи.
О, как долго, Элис, пребывать тебе мертвым!
Гиацинты - твое тело Мертвят восковые пальцы монаха.
Чернота дупла - наше молчание.
Редко оттуда нежный зверь виден,
Утомленно смеживший веки.
Сны твои полны черной росы,
Позолоты поздних созвездий.

140

Архаика (1982- 1 988)
2

Совершенно безмолвие этих золотых дней.
Под столетним дубом
Появляешься ты, Элис, молчун круглоглазый.
Отражают зрачки дремоту любовников,
Из твоих уст
Розой веют их воздыхания.
Вечером полную сеть рыбак выбирает.
Добрый пастух
На опушку стадо выводит.
О, сколь кристально чисты, Элис, все твои дни!
На камень
Голой стены припадает сон оливы.
Старика смолкает мутный напев.
И золотая ладья
В пустых небесах, Элис, - твое сердце.
3

Колокола гудят в груди Элиса
Вечером.
Голова - на черной подушке.
Сизая дичь
Исходит кровью в терновнике.
Уединенное дерево
Роняет сиреневые плоды.
И созвездья
Растворяются в озере к ночи.
За холмами уже зима наступила.
Голуби
Пьют по ночам ледяной пот,
Выступающий на хрустальном челе.
Вечный гул
Одинокого ветра в ограде.

(1983)
*

*

*

Прозрачный и нагой аквариум модерна,
с большими окнами холодными фасад лишь пробный вариант; и потому, наверно,
в нем чувствуется боль - так вермут горьковат.

Архаика (1982- 1 988)

141

Так городского грудь запавшая подростка
бледна - ключиц непрочный мел... У рек
двенадцать только лет и строили - и жестко
ослепший от войны с ним обошелся век.
Не знаю, может быть, в тех странах, где своею
он умер смертью, где в безвкусице погряз
и пошлости, обрюзг и приглянулся Лею
и Герингу, жалеть не стоит. Но у нас
босого подвели его к стене кирпичной за барские черты и тонкое белье ...
Нет не о камнях реЧь - о жизни и о личной
обиде, о стране и жалобах ее.
О царских дочерях. О всех десятках тысяч,
на мельнице вражды размолотых ... О, пир кровавый, вековой - спалить, картечью высечь! . .
Еще дрожит модерн. Уже остыл ампир.

октябрь 1982
АРХАИКА

Тополиные сорные воды.
В них, по щучьим веленьям Щуко,
вознесен классицизм несвободы
и трусливая рябь рококо.
Здесь, вторенью терцин потакая,
сам Витрувий свистит, как сурок,
сквозь рядно РККА и токая
оперенье неся ветерок
ледяной от зеленки залива.
Диск, источник неярких лучей,
ухмыляется - кисло, сонливо,
как Зиновьев на слете ткачей.
И, зияя воронками арок,
U-образный огромный магнит
предлагает загробный подарок подземельем лозину блазнит.

2
Бросив в пасть турникета монету,
флорентинец не знает: куда
унесет его - к лету ли, в Лету? неживая ночная вода

142

Архаика (1982- 1988)
катакомб, неуютных для Музы ,
но союзных масштабу времен , сквозь лепные снопы кукурузы
и драпри запыленных знамен . . .
Тут Геракл одолел Гераклита.
И, стреножено грубым силком ,
стынет время - из бронзы отлито ,
что никчемный шахтер с молотком.
Созерцай же немые штандарты
и орнамент немеркнущих зал.
Но познать геометрию Спарты
не дерзай - как никто не дерзал.

1 з
Так же как в современном романе
или физике , спутав пласты
временные, не знаешь заране ,
где в итоге окажешься ты,
бросив в щель турникета монету,
в духоте девяностых годов,
где налеплен асбест _без просвету;
в наготе пролетарских садов,
где вросла Триумфальная арка
до могучих Самсоновых плеч
в геометрию Спарты; средь парка,
сквозь который увидишь мечеть
и проспект, устремленный на север ,
сочетающий чувство вины
с восхищеньем , - пленительный реверс
баррикад и японской войны ;

4

Сверстник первых подземных дворцов ,
где в помпезную бронзу отлит
год рожденья, в эпоху отцов
молодых, как велел Гераклит в ту же воду ты входишь, в какой
их медалей защитный металл
тяжелел . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . в неглохнущий зал,
где шахтер с молотком и солдат
с автоматом, где пахарь с серпом ,
в ледиик самой большой из расплат

Архаика (1982- 1 988)

143

Отчий словно проветрили кров
и с карболкою вымыли пол.
И хотя, как и прежде, багров
век, алголом разъеден глагол.
5

От хлебозавода ванилью и тмином
пахнет в июле. А липы могли б
запахом соревноваться с жасмином.
Тополь, токуя, на стекла налип.
Слой серовато-оранжевой пыли на фонарях, словно налит токай
в холод пузатой прозрачной бутыли.
Сумерки летнего города. Рай
бывших окраин. И в кинотеатре,
ярком образчике стиля «индустр»,
первые титры, рябящие в кадре,
и дребезжание гаснущих люстр. . .
Неблагодарный, но зоркий наследник,
сколько бы раз ты сюда ни входил в этот район, в этот склеп, в этот ледник
жаркий - волненья сдержать нету сил.
Здесь и в стихи-то, как с блеклой картинки,
лезет сатиновых юбок покрой,
сладкий мотивчик затертой пластинки
рифмы какие, размерчик какой!
6

Летящие арки тридцатых
и пятидесятых годов,
в багровых и желтых заплатах
склероз пролетарских садов,
их раннюю старость - потертый,
помятый отцовский костюм и этот бегущий, нетвердый
размерчик, дурманящий ум
и душу, - люблю! - эти скверы с гречихой и привкусом сна,
и, словно из серой фанеры,
фасады, в которых видна
пижамная как бы повадка,

144

Архаика ( 1982- 1988)
больничное что-то... Во мрак
ушедшей эпохи облатка
как мятою пахнет! И как
волнует дрожаньем неясным
прозрачно-стеклянный, как сон,
в тумане за кладбищем Красным
построенный микрорайон.

7

За оградой
осенней, чугунной,
сквозь которую сучья торчат, стынет сад. где качают внучат
старики под листвою латунной,
и нордический, Петрокоммуной
возведенный цементный фасад.
Здесь подросток с короткою стрижкой,
наклонясь над технической книжкой,
серый взор из-под строгих ресниц
упирает в чертеж самолета.
Здесь - замшелая лодка ОСВОДа,
осторожное пение птиц.
И над жидкой зеленкой залива,
угомленный от пышных речей,
тусклый солнечный диск сиротливо
багрецу заводских кирпичей
улыбается - кисло и криво,
как Зиновьев на слете ткачей.
8

По громоздким и плотным телам
истомился, где плоскость сечет
плоскость, куб расколов пополам,
где подробности, наперечет,
архаичной колонной даны
и уступом балкона... Как сер
этот пористый шлак! Как темны
эти грани, лишенные сфер!
Как топорщится первых ДК
мешковина в прорехах своих!
Пароходного дыма, гудка
ждешь, с опаской взирая на них ...
Помнишь зал. неуютный для Муз,
но союзный масштабу времен,

Архаика (1982-1988)

145

Афродит самохваловских груз,
и тяжелую бронзу знамен,
и пропеллер, проросший травой,
меж разбитых кладбищенских плит. . .
Т ы - железная скрепка. Он - твой
вороной U-образный магнит...
Темных вод остановлен разбег
на бетонных гребенках плотин.
И нельзя докричаться сквозь век,
сквозь его многослойный ватин. )
1980 - 1983

*

*

*

Особенно в сентябре, когда от сырого мрака
еще занавешен пыланьем чернильно-черный зрачок,
роскошествует проспект, размотанный, как бумага
рулонная, с юга на север, - Меркурием со всех ног
бегущий по вольнолюбивым делам свободной торговли
(но сапожищам века некогда сданный внаем)
на Острова Блаженства - от лазуритной кровли,
от усача-утконоса . . . Особенно если вдвоем
гуляем, он так пленителен, как дар небывшей свободы,
как вариант Набокова, дожившего до седин
на родине, как возможность иной, расширенной, квоты,
иной, ворсистой, истории, наряженной в габардин.
феврйllЬ 1984, 1988

*

*

*

После пьянки ночной в темноте возвращаюсь, еду
в несгораемом ящике вдоль кораблей. И жалко,
что нельзя мне уже прикорнуть на плече соседа,
как суконным курсантам, которые спят вповалку,
словно валенки в пахнущей ваксой каптерке. Справа
Крузенштерн промелькнул, вот уже и на мост свернули.
Ну и ладно, приеду домой - отосплюсь на славу!
Слева в кляксах чернила раскрыта тетрадь грязнули,
а верней - на державинской голубоватой бумаге
проступает рисунок, которого краше нету.
Вдоль перил ратоборец-февраль ледяные флаги
развернул - и поземка бежит по стальному следу.
Проплывают заводов наждачные стены, красно­
серебристый кирпич о фруктовом твердит пломбире.
Может быть, и курсанты о чем-то таком неясно
вспоминают во сне, о морозной родной Сибири?
Еще спят профсоюзы в своем областном совете,

146

Архаика (1982- 1 988)
непомерный бульвар пропадает во мрак и холод.
О, какой же нежданный 'подарок вот эти дети
получили - совсем им ненужный волшебный город!

яяваръ 1984
*

*

*

Весной все заклепки в гремящих мостах
как будто слабеют, и сеть проводов
грубей нависает, и шире размах
щетинистых, ржавых, железных садов,
как бы выметающих воду в залив,
серебряно-тусклые ниже снега.
И ты замечаешь, что этот надрыв
и грохот ломают фактуру стиха
и оптику зренья: фасады мрачней
в потеках, гранитный набух парапет.
И город, столетьями дыбить коней
устав, переходит на внутренний свет.
Он служит, как ты. Он не может шинель
до срока тяжелую, душную снять.
Завидуя Ялте - какая фланель
на той! - он не хочет судьбу поменять.
И мы не хотим, как и этот размер
чугунный, и ритм этот, эту любовь.
Всё тронулось, дрогнув. И новый Люмьер
апрель разошелся, фуражку на бровь
надвинув кондуктору. Прибыл состав,
оцепленный паром. И ты, отпускник,
дорвался, сугробы страны пролистав,
до этой сумбурной, но лучшей из книг.

март 1 984
*

*

*

Мастерская, вернее, слесарня весны городской:
кривошипно-шатунные лязги пролетов И скоб.
линзы лопнувших рек размороженной пахнут треской.
И облитый негролом до мая не тает сугроб.
И коленчатый судостроительный выпуклый гул
заполняет всю дельту. Мосты повернул ледоход.
И такая любовь в эти дни, точно ветер подул
от мартеновской печи, горячая, нас обдает.
Словно выпал из кладки кирпич . И вгоняет нас в пот.
И зрачки запотели, как в тесной котельной стекло.
Словно вентиль с тобой открутили запретный - и вот
мир, прекрасный и грозный, оттуда дохнул тяжело.

ноябрь 1984

Архаика ( 1982- 1988)

147
*

*

*

Только те города, где уже побывал, где уже
ты оставил рассаду души, раскрывают в душе
запыленные комнаты памяти - жаждою Рима
почему же она всё сильней смущена и ранима?
Там упругая бронза крестом в раскаленный июнь
упирается. Там с лепестков - только тронь, только дунь
розы сходит магический образ Сильвестра 11.
Там в любовном блаженстве латыни безмолвствует слово,
прижимаясь к другому на мраморном воске плиты . . .
Или в русской поэзии Рим - умиранья синоним,
и тоскует душа, что - покуда мы с нею слиты маслянистую ветку и пористый камень не тронем?

1984
*

*

*

Сором резинки стирательной теннисный корт
густо усыпан ввиду прорисовки фигур.
О, как старателен предпочитающий спорт,
лук заменивший прозрачной ракеткой Амур !
Август еще и не знает - с какой темнотой
имя его будут связывать дней через пять.
Так хорошо под асбестово-пыльной листвой
с войлочным мячиком в воздухе теплом летать!
Через неделю от силы все канет во мрак,
заполыхает, как Рим при Нероне. Эпох
здесь не жалеют - ну что им любовь наша? - так,
шорох невнятный в ветвях, неоформленный вздох.
Фибровый старый пора собирать чемодан все ощутимей безумье в повадках стрекоз:
то шелестят на ветру, развернув целлофан
крыльев, то жирно замрут - словно воск или лёсс.
Мир каждой нитью и жилой еще разгрет,
каждый, непрочный и тонкий, дрожит волосок. . .
Был б ы таким он волнующим, если бы след
голой стопы не зализывал влажный песок?

1984
*

*

*

Природе, говоря по правде, скучновато
без трупов и руин - и цезарей она
старается играть: сентябрьский сад, как вата,
набряк и раздобрел от крови и вина -

148

Архаика (1982-1988)

рубином, янтарем накапливает капли.
Ей, бессердечнейшей и лучшей из актрис,
представить невтерпеж все ужасы на Капри,
статистами включив нас в траурный каприз.
То в пурпур облачась, то мрамором пугая,
то раскурив вулкан и пепел руша ниц,
то старая карга, то девушка нагая,
она является нам - Байя из гробниц!
1 984
*

*

*

И с летом можно Рим сравнить, и с ноябрем настолько он безлик: и пыль на медных латах,
и сумрачно... Мы весь словарь переберем,
но будет речь как речь, не надо слов крылатых ...
Лохматый, как листва, пусть синтаксис, грубей
день ото дня, твердит, что тесно жестким жилам
под жирной воркотней топленых голубей...
Чем путанее речь, тем легче теням милым
прислушиваться к ней. Не им ли гнезда вью?
Ни прутика у них, ни перышка - лишь слово­
соломинка: залог возврата к бытию для них, к небытию склоняющий живого.
UIORЬ 1984
ПАВЛОВСК

Излишне картинный парк напоминает Лоррена.
Ему не хватает правды в сравненье с Царским Селом:
там больше воды, и мрака, и лир, и сырого тлена,
и арок, там каждый гуляка в бездонный глядит пролом.
Неподлинный, он поминутно берет фальшивые ноты,
петляет - согласно руслу помпезного ручейка.
Но все его выкрутасы, все выверты, завороты
листва принимает шумно, как публика из райка.
Затем ли, что вышел из нежных младенческих лет столетья,
ни рифмы к нему не липнут, ни войны? И, в купорос
опущенный сентября и забранный цепкой медью,
как легкий балет смолянок любительский, он курнос.
Здесь нет никаких отсылок к той ночи и к той подушке,
здесь смуглый не бродит отрок лишь внешнему зренью корм:

Архаика (1982- 1988)

149

на тупо раскрывших рты тритонов похожи пушки,
при виде которых предок дичился и ждал реформ.

2
Слепя, покрывало по склону полого сползает на луг.

Я знаю, зачем Аполлону вручен умозрительный лук,
а мнится: радушно объятья раскрыла горящая медь . . .
О , нет шкуродерней занятья, ч е м в тонкую душу дудеть!

И чем получается лучше, тем гнев Мусагета черней.
Реб ячливый Марсий, забудь же сквозную игрушку теней!
В какие Освенцимы метишь... Но снег, но волшебная дрожь
когда в леденящие въедешь ворота - ты помнишь?
войдешь!

И финские сани, и лыжи, и белки мгновенный дымок... .
Лети же, размерчик, скользи же, замерзших не чувствуя ног!
И счастья и жизни дороже твой жгучий озноб шерстяной,
хоть тотчас лыжню - ну и что же ! стирает метель за спиной.
В душистую варежку дышишь, щеку деревянную трешь.
Пока ты и видишь и слышишь, что хочешь шепчи не умрешь.
И неженка в снежной папахе , Эрато, как маршал какой,
все вечнозеленые страхи легко отстраняет рукой.

сентябрь 1984, январь 1987

ЗИМНИЕ СН ИМКИ
В углекисло-зимнем Ломоносове,
в цитрусовом Ораниенбауме
все мы самородками курносыми
примерзаем к стекловидной зауми.
Чуть левей подвинься, чуть левее,
дай настрою выдержку и вспышку,
девочку в папахе - Ниобею подержи за крепкую лодыжку. . .
На морозе как не веселиться,
близ Фелицы как не улыбаться?
Век такой - смешливый, круглолицый
лоций, элоквенций и реляций.
Жалко мне - не выйдет твой румянец!
Жалко, что бесцветна наша пленка . . .
Лишь метель, как неаполитанец,
ноту высоко берет и тонко.

150

Архаика ( 1982- 1988)
лишь метель, как неаполитанка,
липко задрожит и белозубо сладкое и мятное бельканто,
муrная ментоловая шуба. . .
Снегири н а скатерти бумажной
так слепят, что глазу невозможно !
Барскими огурчиками важно
снег хрустит под лыжами вельможный.
1985

*

*

*

Скрипичный лимонад с цветущей осетриной.
В витрине шоколад сверкает балериной.
И лодочка лежит с агатовой икрой.
И публика спешит, взволнована игрой
оркестра, со всех ног по хрупкому паркету
в блаженную страну салфеточную эту.
Шампанского пальба уже слышна оттуда !
Прозрачная смычок спешит сменить посуда.
Хоть ложечки звенят о вазочки не в такт,
спасителен такой для музыки антракт.
Иначе нет ее, нанизанной на нитке Бизе и Дебюсси с меренгами, и Шнитке . . .
Да, только туг могу и я взлетать, играя,
из ада в рай, спускаться в ад из рая ...
Но вот что я спрошу, а ты, дружок, ответь:
ужель и жизни две способны мы иметь?
Приподыми, прошу, мой тяжкий сумрак Виев:
где Ростропович, где Барышников, Нуриев? . .
1985

ПУБЛИЧНАЯ БИБЛИОТЕКА
Амазонка с <<Пушкой» на пышной жопе
у дверей. Баснописец сошел с ума бы,
ибо дичь - в раболепном искать ззопе
постиженья величья российской бабы.
Но кому ж стеречь дочерей Аона,
как не ей? Дела есть стыдней Гулага:
тяжело раба отогнать от трона,
неспособна вовсе краснеть бумага.
Неуютно здесь, где ее - навалом.
Столько кип исписали, а все не спится.

151

Архаика (1982- 1988)
Монотонно триера плывет по залам,
шелестят гребцов целый день страницы.
В сотый раз прочтя, не составлю смысла:
что слоеный пирог, рассыпаясь, вянут
строки. Или в мозгу засорилось, скисло?
Почему Щедрин (Салтыков) помянут,
а не Гоголь? На псарне искать сатиру?
Поднимать партийному Вию веки? ..
Полно ! Мимо буфета пройду к сортиру это лучшие комнаты глиптотеки!
Клинописный паноптикум. Морг. На время?
На ночь? Пыльная участь публичной книги
источаться знаньем, служить триреме
на манер безголово-безрукой Ники.

1985

*

*

*

Балерина - что девочка лет девяти-десяти:
та же, та же предпубертатная худоба ...
Разве есть амплуа мучительней, чем травести,
белокурое перышко Дягилева и Петипа?

И еще ты циркуль напоминаешь мне,
инженерную графику, институт ватман так разворачивается, и в окне
сквознячок так вертится, мятный божок простуд.
Роковая планета в платьице, жестяной волчок
катится по паркету из детских лет ах, не наехала б сослепу на сучок! ..
Вот и стихи сочинять - балет:
всё на штырьке там держится, на волоске. Желал
я бы круженье видеть с ярусов и из лож,
но положить не могу карандаш в пенал на балерину в гробу похож.

ноябрь 1985

ОФЕЛИЯ. Из Георrа Ге й м а

Крысиное гнездо - в эшафодаже,
И пальцы в кольцах - словно плавники.
Такой ее проносит сквозь миражи
Прибрежных рощ течение реки.

152

Архаика (1982- 1988)

Последним солнцем, рухнувшим во мрак,
Наполнен мозга тонущий ларец.
Как умерла? Зачем? И наконец,
Зачем укрыта в папоротник так,
Увита тиной? Трепетный камыш
Буро-зеленый выдохнет крыло
Летучей мыши. Облачностью лишь
Замутнено плывущее стекло
Ночной воды. Белеющий скользит
Над грудью угорь. Блик кладет на лоб
Светляк. И слез у ив не хватит, чтоб
Оплакать боль ее немых обид.
2

Зерно. Посевы. Полдня красный пот.
И желтых нив безветренные сны.
Она, с крылом лебяжьей белизны,
Как птица усыпленная, плывет.
Лиловых век пергамент затенен.
Под звоны кос и песни косарей,
Под поцелуи водорослей ей
В могиле вечной снится вечный сон.
Но мимо, мимо. К шумным городам.
Туда, где дамбой сжат седой поток И разъярен. Туда, где так жесток
Ярем цепных мостов. Туда, где гам
Бурлящих улиц. Колокол. Набат.
Машинный визг. Борьба. Туда, где слит
С далеким эхом рокот. Где грозит
В слепые стекла сумрачный закат,
В котором, как увенчанный тиран,
Как Молох в окруженье черных слуг
Коленопреклоненных, тяжесть рук
Гигантских распростер подъемный кран.
Невидима она для толп, в конвой
Взята водой, ее несущей прочь
От мест, где крылья гневной скорби ночь
Раскрыла над чертой береговой.
Всё дальше, дальше, дальше. В темный кров
Исхода лета, где высокий день
Стоит, где бесконечность стелет тень
Изнеможенья в зелени лугов.

Архаика (1982- 1 988)

153

Всё дальше, дальше. К траурным портам
Иной зимы. Туда, в пустую тьму,
Где горизонт дымится потому,
Что время вышло - и лишь вечность там.
(1984)

СКОРЫЙ. Из Готфр u gа Бенна
Бронза каштанов, коньяк, йод, малайский орех скорый «Берлин - Треллеборг и морские курорты».
Голая плоть.
И от моря буро во рту.
Ты созрел для античного счастья.
Как обильно лето перед тоской серпа!
И девятый месяц уже на исходе.
Поздний миндаль и жнивье томится в нас.
Плодоношение, кровь и соседство
георгин нас наполняют тьмой.
Смугло-мужской напирает на смугло-женский:
Женщина есть нечто на одну ночь.
А хороша, тогда - на вторую.
А затем - вновь зто существованье в себе,
эта замкнутость и выпрямленье ритма.
Женщина есть нечто, что пахнет.
Вне слов . Резеда. Потрясенье.
Южный залив внутри. И спит
на каждом склоне блаженство.
Женский янтарь, упоенно, кофейно-мужскому:
Падаю ! Эй, держи же !
Невыносимый затылок !
Ах, лихорадочна сладость
последних запахов сада.
(1985)

НОВЫЙ СВЕТ
Князь Лев Сергеич Голицын
шампанский завод в Крыму
построил. Повеселиться
царь приплывал к нему.
На яхте. В крахмальном кителе.

1 54

Архаика ( 1982- 1988)

С супругою и детьми. . .
Любящие родители
с милыми дочерьми! . .
Недалеко о т Ливадии что ж! .. И изо дня в день:
о водах, о грязях, о радии
курортная дребедень.
И гребля. И чтенье Лейкина.
Купальники. «Бим» и «Бом».
И пойманная уклейка,
трепещущая серебром...

•.

Вот так же и мы с тобою,
уткнувшись в мокрый журнал,
огромное, голубое,
бунтующее у скал
не замечаем море ...
А уж скала не та,
с которой в тютчевском споре
не сделалось ни черта.
1985

*

*

*

Маня, Дуня,

Оля,

Нюра . . .
ч.

Советчики-врачи о тетках всё, о бабках
хорейчиком скулят. . . Кто Фета ближе мне
и Тютчева? Я их в халатах видел, в тапках,
все письма их читал. Что знаю о родне троюродных своих милейших сестрах, братьях?
Сойдемся у гробов раз в год, а то и в два в костюмчиках своих наглаженных и платьях
бог весть что о себе решившая трава ...
Кто в душу дар вложил мучительный случайно,
сухую опустил соломинку тебе?
Безумье это всё кошмарное - но тайно
не мыслишь ли спастись при общей молотьбе?
И даже говорить об этом как-то стьwю.
как будто на большой позарился кусок.
Бессмертье? Так его и Тютчеву не видно:
завидую родным - им вроде невдомек.
Для них он - школьный день какой-то позабытый,
и майская гроза, и трели соловья . . .

Архаика (1982- 1 988)

1 55

Как странен этот мир, по колбочкам разлитый,
когда сквозь глаз чужой его представлю я !
1 985

*

*

*

«Всё отнял у меня, - прочту, - казнящий Бог . . . »
Кожевенный, сырой сентябрь дрожит, как в мыле.
д!3а года не был здесь - Китайский городок
отштукатурили, почти восстановили.
И кровлю золотой коронкою зубной
надели. И войну надули, обманули . . .
Что ж я-то все не рад? Какой еще виной
Сальери отравил мое напареули?
Журнальчик издавать? В архивчики засесть?
Не мальчик, а весь век - лишь кислое варенье . . .
«Китайщину», гляди, отстраивают здесь Китаев, как страшны мне их поползновенья! . .
Н е странно ли: вся жизнь прошла среди руин?
Но бабочка зимы не знает иглокожей
и осени сквозной. И выбитый один
ей дорог летний день - расхоженный, расхожий.
1 985

*

*

*

Назойливую смерть, да-да ! - вот так, как муху,
отгоним от лица. . . да-да - вот так, рукой,
отгоним хоть на миг. . . была бы сила руку
поднять - отгоним смерть дрожащею строкой.
Пальмиры во сто крат пышнее город: рыжих
колонн не обоймешь столетних, что секвой ...
Шепни мне: « Где душа? » - «Она уже в Париже»,
охрипший бард листвы першит над головой. . .
О, в полиэтилен бы нефтеналивную
пластинку поместить - смежи раскосый глаз. . .
Спи, едкий хоботок свирельный! .. Н е ревную
ни музыки, ни Муз - лазутчиц и пролаз ...
Зачем спешит, шипя, спиралевидный желоб
о, жизнь! - в водоворот, скорее и тесней к отверстию, к щелчку? Заело б, запороло б:
«В Пари... пари... пари.. ·" Не сговоришься с ней.
1 985

156

Архаика (1982- 1988)
*

*

*

Праздного лета дворы проходные и скверы,
рыхлый сорбент отработанных крон и фасадов ...
Столь неподвижен под слоем морщинистой серы
мир, что сгодятся слова « Глазунов» и «Асадов»
для описанья идиллии в Невском районе:
облые дети и стеганый дядя в халате".
Вот оно, наше бессмертие, боже мой ! " Кто не
очень доволен - спроси их: с какой это стати?
Что намечтали себе? " Ну а, хоть меня режь, я
пальцем не двину, попав в эту патоку, словно
умерли или уехали на побережья
Мертвого моря желания все поголовно".
Всем подавай световые эффекты и страсти,
гибель Помпеи и статун в полупаденье, я же согласен на липко-сиропное счастье,
мне и такой идиотский июль - загляденье.
1 985

*

*

*

Пригибаться приходится там, где еще вчера
проходил, не клоня головы - ах, почти летел.
До чего тяжела листва в августе и сыра!
Еще не зажелтело, но это уже предел
долгожданному лету. И тополем клейкий лоб
остужают, спасибо. Калитка скрипит, нет сил" .
Так, наверное, пахло, когда всемирный потоп
отменили - и днище Брема осело в ил".
Я теперь понимаю - откуда его запой,
машинально трамвайный билетик скрутив и им
прочищая дупло в «восьмерке» ... Несчастный Ной!
Пузырящие ткань над отцом Иафет и Сим
в наши зенки впились и, смущаясь, не знают, как
опустить ее, нам на секунду скосить не дав
глаз на стыдную тайну, на вечнонаркозный мрак сквозь спортивный зверинец, под пролежни мокрых трав.
1 985

*

*

*

Адмиралтейское горькое пиво разлили
здесь, - и не надо искать ни причины, ни цели
в неповторимой и непоправимой кадрили
лиственной смерти". Побольше бы тмина и хмеля! "

Архаика ( 1982- 1988)

157

О, зкзерциргаус, плотно набитый курсантами, белоколонный и желтопростеночный стиль еще ...
Зыбкая, но с уставными ее вариантами,
жизнь хороша, как учеба в военном училище.
май 1985

АРКАДИЯ
Триумфальный словарь - тополя трехэтажные, арки . . .
Аух ихь вар геборэн на гребне Четвертого Рима в парикмахерской, где после волжско-дунайской пропарки
бреют Веспасиана, угрюмо на нас, нелюдимо,
ненавистно глядящего .. . Вечнозеленого «Шипра»
горький запах, козлиный напев - Ифигения, Федра . . .
Где смывает «ура» уроженку ажурного Кипра и Амуры нещедро
проницают сердца... Где тяжелые плавают слепки
бронзолиственной музыки - краснознаменной удавки . . .
Где стоит футболист загипсованный - в майке и кепке,
и казарменный шар - на подставке . . .
Две пятерки срослись с единицей рублевой, с девяткой,
и, к терновой пшенице, не знают, прижаться ли, к вербе
царскосельской? .. Ах, Фридрих, и я из Аркадии - падкой
рокотать в репродукторах рыком оваций: «Ихь штэрбе!»

1985

*

*

*

Как будто ночью не убьют, как будто можно
в блаженных сумерках от смерти затеряться:
заботой призрачной и жалостью подложной
чистосердечные созвездия ветвятся,
зла не держащие. Так разве с лучшим другом
молчать решаются, забывшись, с милым Брутом,
так доверительно. Лишь дымка так над лугом
безвольно стелется, к волнообразным путам
рыбешка ластится - к прозрачно-сероватым,
неотличимая... И у тебя такая ж
природа темная, душа, - и ждешь возврата
в среду туманную, едва не вытекаешь
из чуждой емкости. И только сумрак может
тебе препятствовать - глухой, глубоководной".
Темно - и кажется, что не растет, не гложет
нас червь прижизненный, бамбук бесповоротный.

1986

158

Архаика (1982- 1988)
*

*

*

Если б не>Кенкой ласковой я родился безусой
в парусиновом городе греческом, в дельте Нила,
то болтливым глазком, средиземной зеленой бусиной,
я тебя бы пленил." то есть - я бы тебя пленила.
Или ты бы, дру>Кочек, дурное сменил обличье,
недотрогою стал бы, ломакой с поД>Катой губкой,
полыханье черничное пряча в сети ресничной, нам бы воздух прозрачной ореховой был скорлупкой".
Ах, досадно зависеть в соблазне от плоти косной!

Но сверло не сменить на отверстье с курчавой стру>ККо й.
Опоздали" . Теперь да>Ке персики, папиросной
перело>Кенные бума>ККой, ле>Кат друг с дру>ККо й.
Пре)КДе ватный спартанский тампончик вло>КИть в ушные
Фермопилы могли, малодушной уловкой детской
персов цокот отсрочив; теперь времена иные от пластинки стеной заградиться нельзя соседской".
То ли с реверсом стесанным выдали нам монету,
то ли вовсе - банкноту без водяного знака?
И лишь дро>КЬ непомельна, с какой мы фальшивку эту шелестящую, >Каркую - все бере>Кем, однако.

1986
ЭКЛОГА
Ле>Кать на локте и подглядывать бесстЫдно за волосатым
вельмо>Кным шмелем, терзающим без>Калостно целый час
бледнолиловую чашечку. Парчовая полоса там
у недовольного увальня, где поясок у нас.
Медведь! Но в негоциантской, в ганзейской какой-то шубке.
Одни лишь венецианцы, и то напрокат, могли,
судя по Тициану, достать для своей голубки
(козочки?) мех такой >Калобный где-то из-под земли.
Глаз поменяв, не двигаясь - как хорошо, что два их!
словно ресницей полезного перелистав Реклю,
Бирму уви>Ку и ФИД>Ки: в лу>Ке люпин на сваях" .
Господи, как >Ке безродность дачную я люблю !
Астра горит Ифигенией. Бабочка-Клитемнестра
бледнобума>Кными крылышками вздрагивает у костра.
А голосящей газете трубочкой быть - лучше места
нет - для охапки сирени: скручена и сыра.

1987

Архаика (1982- 1988)

159

ОЗЕРО
Очки, и часы, и носки - в башмаке.
И липкие доски с причмоком. И зараз
манту, бецеже - кровопийцы! - перке
привили, пока мы лохматили заросль.
И - как в балахоне с балкона - бултых-х-х! . .
Ой, нет л и пиявок в оглохшей бутылке?
Но выхлоп. Но хлопоты верткой лапты.
Отплыли. Лафа - побалдеть на затылке.
Лениво лежишь и лениво гребешь
ладонью в прохладном, зеленом, упругом,
сыром отражении плюшевых лож
еловых, нависших сплошным полукругом,
над зыбью вращеньем расчесанных трав
лелея сознанье свое холостое
на пленке двубездной... И критик мой прав:
купальный восторг - показатель застоя.
Гнильца в нашей Дании... Тянет к пыльце
капустниц. И страусом голову в воду...
Пощечин пловца петушиный фальцет,
ильцом малодушья подшитый с исподу...
Но колбочка пробует гладь с валуна из рая прислали ее по ленд-лизу?
С песочным скольженьем в суженье, она
пеньковою пробочкой заткнута снизу.
Не высыпись! Прыгай скорее! Не трусь!
Не холодно. Я подплыву и поймаю,
вот только с тугим заливным разберусь. . .
Такая льняная не снилась Мамаю ! ..
Любимая, знаешь - как любит поэт,
нашлепав озерный резиновый мячик?
Транзитом в альковах ольховых тенет
вспугнем сухостой сопляков и соплячек.
(Поэзия - заводь общественных вод?
Нет! - вен и артерий жилица. К лафету
прикрученный хвоей лавровой, и тот лишь звонкий сосун, досаждающий Фету.
А Фет? .. Посему и прошу не серчать
за спертый словарик, за жалкую кражу.
К лицу ли словам именная печать,
экслибрис? Плотва ведь. Ловите пропажу.)
Роскошный - фельдмаршальский! - брызжущий брасс.
Лесная лежит, как, скорее, кастрюля,
чем блюдо, глазница (сервиз не про нас),
в зеркальных ресницах июль карауля.

1986

160

Архаика (1982- 1988)
*

*

*

Дактиль или с пиррихием хитрый хорей? всё не соображу я, - но араукарий
брат, и сосен пицундских, и греческих рей,
Посейдоном сердитым в сухумский дендрарий
занесенный из Аттики, говором вод;
даже имя забылось в пути, вот досада . . .
Не о т волн ли его долговечный завод,
Аполлон Мусагет и Афина Паллада?
Ботанический точный люблю пантеон,
Летний сад двуязычных, двудомных табличек:
кипарис накрахмален, а лавр заплетен не распутать и Фебу упрямых косичек . . .
Амфибрахий? анапест? . . Не знаю . . . Улис с !
Полиглот-путешественник - где ты, Итака?
цепкий плющ, по странице сползающий вниз,
дабы корни свои отыскать среди мрака.

январь 1987

*

*

*

Пицунда - скорее Паланга на длинных ресницах немых.
Курортный как будто из шланга обдали холодного жмых.
Пляж сплошь отгорожен забором от рощи трудящихся хвой.
С каким-то литовским пробором льняным этот юг угловой.
Здесь бронхам органа несладко в глухой византийской груди . . .
Ах, мятная эта облатка - абхазской жары посреди,
последняя льдинка Европы - почти у турецкой черты ! . .
Душа, зто создано, чтобы в раю погостила и ты?
Прогулочный катер на сушу выбрасывается, как кит.
Его черноморскую тушу от пасмурных сосен знобит.
И я понимаю поэта, влюбленного в этот макет
страны: наломали полсвета - роскошный и жадный букет! . .
Скорее - Паланга, н о только - в Афинах, скорее - Пирей,
гречанка - скорее. . . нет, полька, дитя средиземных морей
француженка и пассажирка ! .. И миролюбивая гладь как будто закончена стирка и вот собрались полоскать . . .
И хочется в скомканной жизни сто сказочных жизней
прожить . . .
Разбейся о камни - и брызни, разрушив волшебную нить;
и, снова во тьме обнаружив, на гребне гони и круши
у берега в крошеве кружев воздушную пену души !

1 987

Архаика ( 1982- 1988)

161

БЕРЛИН. ПОРТОВАЯ ПЛОЩАДЬ. Из Гюнтера А йх а
Где в полдень ссорятся чайки
на кровельном языке,
течет, темна без утайки,
ночь - подобно реке к вечнозеленым Нилам от фонарей с их льдом.
Прижмусь к железным перилам
разгоряченным лбом!
Полупустые лодки
гонит Ландверканал.
Волны столь же нечетки,
как лодок гудок, сигнал.
Спускаюсь вниз по ступеням.
Камень влажен и глух.
Внемлет забытым теням
обострившийся слух.
Выше крон, выше зданий
дует ночной зюйд-вест.
Словно сплю без желаний !
Только фонарный шест,
качаясь, вот-вот утонет
в дрожи черных зеркал.
Помертвелые гонит
годы Ландверканал.

(1985)
ПРАЖСКИЕ СТАНСЫ
Тут кататься в стальных тараканах лепота! То с улыбочкой, то
с красной рожей". О прочих датчанах
пожалеем, гуляя в Градчанах по-хозяйски легко, без пальто.
На неласковость чехов и чешек
(даже гид наш, и тот - вечно злой)
что ж пенять - мы достойны насмешек".
Но и ты, пустоватый орешек,
горьковат под кленовой золой.

О, конечно ! - витражный, хороший,
драгоценно-резной". Но, увы,
больше нет ни евреев, ни бошей.

1 62

Архаика ( 1982- 1988)
Не страшит ли свобода под ношей
чуждой тысячелетней листвы?
И недаром пронырливый самый
твой мышонок в норе страховой
снежным настом и сном - амальгамой
океанской волны, Алабамой одеялом укрыт с головой.

1987

ДУНАЙСКИЕ ВОЛНЫ

Неужели отсюда всего за час
мы могли бы, раз плюнув, доплыть до Вены
на крылатом кораблике, да? И нас
допустили б до оперной пышной пены
брадобреи барокко, свои смычки
утерев о рукав дирижерским жестом?
Неужели не видишь - протри очки пожелтелое небо над всем норд-вестом?
Это Вена - тебе говорят ! " Увы,
милый Вольфганг, прости, мне туда «неможно»
добежать по рольгангу сырой листвы" .
Жуковатый «фольксваген» спешит к таможне,
и кузнечик моста голубой Дунай желтоватый, гороховый - держит в лапках" .
Кто в судьбе записал: никогgа не знай,
как там венки JУЛЯЮm в крикливых Ul.ЛЯilКax?"

( Я кажусь себе Марсом, но свой хитин,
зубы гусеницы на пыльцу Гермеса
я сменил бы - поскольку из всех картин
жизни двум или трем лишь нужна завеса. )
(Братислава)
2
Здесь Меркурий в босоножках, в медной кепочке пернатой
держит жезл витиеватый на бегу
среди ста витринных стекол. . . Жаль, что волю словно ватой
обложили - нет, ни выбрать, ни купить я не могу
ничего. И всё не веришь: эта роскошь на неделю.
А потом опять потемки, сардинелла, маргарин,

Архаика (1982- 1988)

163

крупы, крупы, крупы, крупы. . . Или мыслью оскудели,
как туземцы, в зазеркалье электрических лепнин?
Десять курток перемеришь - и скривишь, нельзя кислее ,
рожу. . . Боже мой, как жалко отдавать з а туалет
золотистую монетку! (Но меняешь, не жалея,
на тяжелый круглый никель пятитысячный билет.)
Мы - в начале анфилады, лишь в прихожей, в первом классе.
Слушай гидшу, рот раскрывши - «О, фи снаете, ин Вин . . . »
Что нам венцы рассказали б про US и Japan, лясы
если б с нами поточили! . . Ручки держишь, как пингвин.
Груша плавает в бутылке - несъедобней, чем зародыш . . .
А таможник тупо спросит: «Не куплял порнокассет? »
И купил бы, да не хочешь. . . то есть - хочешь, но не можешь
единичным чем-то общий ограничить этот пышный
рассыпающийся, рушащийся бред.

(Буgапе шт)

з
Все никак не заучивалось название - Секешфекеш? .. фейерверком шарахающимся . . . Ну! - Фекешвар?
Секешфекешвар?.. Кажется, шарик шерстистый лепишь. . .
Сехерфехервар?. . Ворох ворсистых шуршащих фар на чернильном асфальте. Прозрачный сервант отеля.
То ли шторы считаются роскошью, жалюзи?
То ли тут гигиена такая? Но еле-еле
привыкаешь быть рюмочкой выставленной . . . «Перевези . . .
фу-ты ! - переведи, наконец, погляди п о книжке,
как же пишется тщетный сезам этот, тройка треф ? »
И в стекляшке сидим, и шипящих еще н е излишки! . .
« Где ты Секешварфехервар ищешь? » Ну да - на эф . . .
Укатались, забегались, выдохлись. Магазины
и музеи в мозгу поселились. Бросает в дрожь
слово - словно из вулканизированной резины
«Секешфехервар» . . . Варваром вынырнет, лишь заснешь. . .
Помнишь, в сессию так вот готовились н а экзамен:
выплавлялось в зубрежке, а шлак отходил к утру. . .
Секешфехервар - жаркий шахтерский подкожный пламень,
горнорудные муки фонемы . . . Не весь умру!
4
Эту парочку с плаката невозможно никакой
соблазнить сейчас одежкой - о, роскошный эпителий !
Снизу «Ибус» разъясняет их разнеженный покой:

«На курортах Балатона жgет Вас множество отелей».
Или что-то в этом роде ... Ну, пошли , пошли - не пляж!
Мы ведь брюки собирались присмотреть из ткани сносной

164

Архаика ( 1 982- 1988)

поторопимся. Вопросник, нам предложенный, не наш как прожить стране без моря при семье восьмиколесной?

И потом ... эти колбасы, знаешь, вина и сыры. . .
Это всё - и з Пастернака. И не лучшего. И скучно . . .
М ы уже - что те, с рекламы - разомлели о т жары,
одурели. Мы и тряпки ищем как-то . . . ненаучно.
Вот, положим, та же Лора . . . Или уж, наоборот,
нужно плыть, как этот Жора, ни на миг не просыхая,
как реальность отражает он, сам черт не разберет,
но зато и не печалит его горечь никакая . . .
М ы и х внутреннего моря не увидим никогда !
Даже тающей картинки этой - вольной, но не слишком . . .
Словно сон в о сне приснился: солнце, воздух и вода Балатон, песок, прилипший к мокрым ребрам и подмышкам.

(Эстергом)
5
Сорок марок вин и водок среди фруктов и конфет.
Как их вмиг не расхватают, удивительное дело . . .
Опускаю близорукий свой макаренковский «ФЭД» спи, щелкунчик, - сам не хуже я моргаю обалдело.
Всё понятно. Но откуда наша мрачная нора неприкаянный, промозглый, в восемь запертый литейный?
Все закрыты «соки-воды» - для чего вы, вечера?
Лишь метель крупу катает - страх и ужас бакалейный!

Или мы не заслужили (Достоевским и Толстым)
ну чуть более пристойной, хоть не вылущенной, жизни?
Всё стреляем в зимний воздух - бух ! - зарядом холостым,
всё сидим по воскресеньям тише мыши, как на тризне . . .
Это - будущее наше, никогда н е наступить
норовящее подспудно ? Или - только для немногих . . .
Сорок марок вин и водок! И н е нужно сразу пить
всё, все фрукты сразу лопать . . .
Райский сон, блаженный отдых !

(Поезg Буgапе шт - Ленинграg)
6
С чемоданами, набитыми альбомами,
с долгожданными нежаркими штанами
выползаем из вагона. Вот и дома мы !
И вокзал сквозными жабрами над нами
сложнопрофильными дышит, виртуозными . . .
Нет, теперь построить так не хватит духа!

Архаика (1982- 1988)

165

Здесь зима уже, взгляни - карнизы блеснами
ослепительно сияют. Показуха.
Отменили наш троллейбус. За мороженым
нет хвоста. И в таксопарке пересменок . . .
Всякий раз, вернувшись, смотришь огорошенно
на побеги перемен и переменок.
« Ну, как съездили? .. У нас? Да всё по-прежнему».
Ничего себе ! Ослепли? А зима-то?
Сухо, ясно ! Словно ходим по валежнику,
дверь со скрипом отворили каземата.
А журналы ! А газеты ! Никогда еще
не читали их так судорожно, жадно.
Даже с клавишей, досадно западающей,
жизнь - прекрасна, грандиозна, неоглядна.
Как вокзал этот - тревожное сплетение
мерзлых нитей и реснитчатых объятий . . .
О, цвети, оранжерейное растение !
Нет счастливей нас, несчастней, виноватей.

1987

ТЕМА И ВАРИАЦИЯ

Здесь как прежде светло, и морозно, и мерзло,
и рожок почтальона, увы, ни гугу. . .
Кто нам весть с опозданьем приносит и з О сло,
из Стокгольма - колеса зимуют в снегу.
Еле слышно, о чем он картавит у трона . . .
Всё равно это - счастье, какого н е ждал:
словно вспять повернули «Титаник» Харона,
и шарманки вращается радиовал.
О, еще он вернется, как тот египтянин,
тезка хищного грифа и тезка щегла ! . .
И Исакий студеной тоской отуманен,
и польщенной антенной сияет игла.

2
Ярко-синий лед витражный, кружевной мороз резной.
Конькобежец трикотажный держит локоть за спиной,
с твердой волей олимпийской он седую режет нить в жаркой шапочке фригийской хорошо на свете жить!
Из Норвегии туманной. . . нет, из Швеции сухой
кто спешит к нам долгожданной, западающей строкой?

166

Архаика ( 1982- 1988)
В зимнем воздухе из жести птица гибнет, почта спит,
лишь волна приносит вести ликований и обид.
Вьюги трудная шарманка провернуть не может вал. . .
Здравствуй, Муза-иностранка, кто тебя н е целовал,
итальянка в русской шубке ! - повторю в который раз
я, не в силах от голубки отвести горячих глаз.

январь 1988

ПРО ВОДЫ ГОСТЕЙ
Гости домой.
И среди овечьей
тесной прихожей
твоих предплечий
лед голокожий.
Волшебный мой,
о,
локоточек!
Смешно же, глупо
шубы на пляже,
шарфы, тулупы . . .
Ялта зимой?
Жалкий росточек!
Милее, глаже
нет ничего.
«Чья перчатка? Ваша ? ))
«Наша.
Его)).
«Чего ? ))
« В ы на метро ли? ))
«Да, н е гасю>.
Странные роли !
«Мы на такси)).
Ну, нализались!
«Шапка? Спас-си . . .
Сумка у Оли ? ))
Но alles, alles!
« Ну, позвоню)).
«Всё. Едем, едем» .
Мы - прямо ню
среди медведей.
Чудища эти
к шелку и льну
лезут облапить.
« Ну, просто на пять!
На пять! »
« Ну-ну? »

Архаика (1982- 1 988)

167
«Верну».
«Наоборот».
«Эти замки . . . »
О, Эрот,
всё не с руки чугь потерпи же.
«Дайте, я сам».
«Их? Увижу».
Альтам, басам
гулкая штольня
вдруг отперта
многоугольно­
многоглагольно . . .
Вольно ! Ушли же
кисочка, ближе !
Ох, ни черта
себе - я врезал. . .
как-то невольно.
«Слушай, посуда» .
О , дьявол! Кресел
двиганье . Груда
рюмок. Окурки . . .
Хана всем планам !
Горькие шкурки. . .
О, Геркуланум!
Он-то удобней
(хлобысь - и гладь ! )
Клиочке, чтоб ей
не убирать . . .
Места нет лобней
кухни. В кровать!
О, бормотанье !
О, пьянь!
О, бред!
Встать бы и выпить
воды. Но встань я . . .
О , винегрет гаже, чем Припять!
Что за топтанье?
То ли в мозгу?
Ну, не могу.
Сколько же можно
вздрагивать, зыбить?
О, как ничтожно !
«Ты спишь? »
«Угу» .
. . . словно камыш . . .
Но - тш-ш!

1 988

168

Архаика (1982- 1988)
УШ НАЯ РАКО ВИНА
Ну и жарища Каир, Хартум !
Визги и брызги,
бац-бац! бум-бум !
звон по резине.
« Слышь, не сгоришь, а?
Пошли домой».
«Зине ... нет, Зине ! »
« Ой ! ))
«Боже мой ! )>
Словно из миски
одной выходной
в пляжной корзине.
« Ну-ка, немедленно вон из воды ! ))
«Nзr-ды-ды-ды . . . ))
О, удавки! Петли !
«Мне до дуды>).
« Нет, они в Сиэтле )).
« Ну же, я долго ? ))
О, балаболка!
« Стольник? Лады)) .
«Киев)). «Э-э . . . Волга)).
«Волга не город)).
Словно распорот
я!
«Д)>I-ДЫ-ДЫ)).
О, как завидует
спящим глазам
голая дырка !
Что еще выдуют?
«Nзrк ее зам . . . ))
«Шурочка? )> «Ирка ! »
«Вон из воды, я тебе! . . »
Ого-го!
Просто психушка.
«Бе-бе-бе-бе . . . »
Ничего, ничего,
бедное ушко,
ну, засыпай.
И песок под щекой,
зыбкий, под мышкой ...
Баюшки-бай.
Шелковистый покой в люльке,
в кастрюльке
под крышкой ...

Архаик.а (1982- 1988)

169

И - ни рукой,
ни ногой,
ни рукой. . .

«Ну, ПОГОДИ, ПОГОДИ, ПОГОДИ,
гадкий мерзавец! ))
Ух, разбудили. Сердце в груди
скачет, как заяц.
Сел и расклеил ... в липкий пупок
( сп�ти�ь - так близко ! )
..
� к-ек-ек-ек.
О, одалиска
(из бакалеи? ) ,
сядь н а диету!
« Спичечек нету?))
Молчок, молчок!
Чирк. . .
«Ну, спаси-и-ибо)).

И, точно рыба -

весь в чешуе, в полусне, в поту,
в воду
ту-ту.

1 988

(РЕНУАР)
За пианино садилась - знать не могла, что мы
будем в ее свеченье всматриваться из тьмы
марта - теснясь, номерком окольцевав свой палец . . .
Ну, наконец убедился - какой ты неандерталец?
То есть - не то, не так . . . Сказочные очки
выдал жемчужный волшебник - 0 2 , Оз, Q4 !
радужный кислород усваивают зрачки,
и заресничный мир кажется краше, шире . . .
Пахла цветами, пальцы нежные к пастиле
клавишей крались, глаза в нотном вязанье спицей
вязли... А вот пушистые персики на столе рядом с Арлезианкой, жесткой и желтолицей! . .
Где нынче эта музыка - хочешь л и т ы ответ
знать? .. Но щемящей жизни смысл и сюжет не нужен.
Видишь? - она всего лишь потусторонний свет
мертвых, растущих из мутной, влажной среды жемчужин.

1988

Архаика (1982- 1988)

1 70
*

*

*

Брусничник - пружинящий, скрученный тесно,
курчавый, пластмассовый как бы. . . А рядом влажнее Ундины - черничник... Чудесно
ладонью сравнить их фактуру - и взглядом.
Так, словно записана разным размером и вот не узнать ее - фраза всё та же.
Подмышка, и локон, и ... к жарким примерам,
поверь, я склоняюсь не для эпатажа . . .
Здесь нет золотой середины ! Объятья
и наши, как флора лесная, различны:
всё должен увлечь, уломать, настоять я,
а ты - делать вид, что тебе безразлично . . .
Мне нравится эта двоичность горящих,
сгорающих искр на прельстительной тризне.
И грех разговаривать в солнечных чащах
отдельно - о смерти, отдельно - о жизни.

1988

ЛИШ Ь ДВЕ ВЕ ЩИ . Из Готфр и gа Бенна
Столь много форм претерпели
Тобой, и Им, и Мной
были, но не сумели
ответить на основной
вопрос - «зачем? » . Он - ребячий.
Узнаешь позже: дано
лишь долженствованье, задача в надежде, в речи, в плаче
терпеть. Всё предрешено.
Метели, розы, прибои
бушуют, упадок тая.
Даны лишь две вещи
закрепощенное Я.

Ничто и

(1 985)

СОДЕ Р ЖАН ИЕ

АРХАИКА ( 1 974- 1 982)
(1)
«- Живу я, а Ты незаметен . . . » .
« Недаром над финским гранитом . . . »
«Он, как стакан граненый . . . »
« Грузинский храм. Лишь битый камень тут . . . »
« Грузинский храм, и битый камень . . . »
«Здесь только скудость глины сиротливой . . . »
« Пусты постель и чаша . . . »
Екатерининский канал
Шиповник . . . . . . . .
Китайская проза
«Хорошо на даче зимовать. . . »
« Полузабыт уже Державин . . . »
Книга
1 . «Я книгу холодную в руки беру . . . »
2. «Умывался на заре . . . »
. . . . .
«Сниму я трубку телефона . . . » . . . . .
«Захлопнута книга - и нечем заняться душе . . . »
« Что знает о светлом подарке . . . »
«Дело не в литературе . . . »
«Я уже почти не замечаю . . . »
Три стихотв о р е н ия
1 . « Напрасно пестовал Державин . . . »
2 . «Да, нужен желчный стих, змеиный взор . . . »
З. « Какая сухость языка . . . » . . . . .
« Четыре цвета Евридики нежной . . . »
« О , я устал от близости Летнего сада. . . »
« Как сладко на грани распада . . . »
« Поговори еще! - Звезда . . . »
« Старик Державин сух . . . » . . . .
Осенний день. Из Рильке
« Квадратный февраль никуда . . . »
« Как странно, что в мире еще . . . »
« Как хорошо в грачином холоде. . . »
«Лопоухий Батюшков, довольно . . . »
«Лопоухий Батюшков! Из глины . . . »
« Как хорошо меж выцветших дворцов . . . »
Зимний пейзаж . . . . . . .

6
6
7
7
7
9
9

. 1о
. 1о
. 1 1
. 12
. 12
. 1з
. 1з
. 1 4
.15
.15
. 15
. 15
. 16
.16
17
. 17
. 17

.

.

.
.
.
.
.
.
.

18
18
18
19
19

20
20
21

. 22
. 22
. 22

(2)
«В Царском Селе, запотевшем, как тонкий стакан . . . »
«А хорошо ли уйти навсегда . . . »
Анапесты Гераклиту
. . . . .
Д в а с о н ет а
1 . «Август - розы опали . . . »
2 . « Был полон март сырой . . . »
«О, нет, не для славы . . . Тогда для чего . . . »
. . . . . . .
Знаки
«Я ехал на поезде мимо того . . . »

. 24
. 24
. 25
. 25
. 26
. 26
. 27
. 27

« Веневитинов долго на перстень смотрел " . »
« Несчастный Вяземский с листа . . . »
« Благословен да будет граф Хвостов . . . » .
« Чернильная надпись на книге "Сады" . . . »
« Как сладко жить в конце столетья . . . »
« Посмотри еще немного . . . »
« Будет всё, что прежде было . . . »
Пастораль .
Сновидение . . . . . . . . . .
Элегия
.
. . . . . . . . .
«Женщины, розы, плоды, твердь - только лист, н а котором . . . »
« Хлопья дряхлой листвы выпадают, как феррум-о-аш- . . . »
« Как тошно, Господи, в Тобою . . . »
« Какая неправда в стихах ! . . »
На Обводном канале
.
. . . . .
«Фотография в книге. Зачем . . . » .
« Смежит мне вежды смерть, как говорили прежде . . . »
« Вычеркнет лишнее осень . . . »
.
. . . .
Тарту
1 . « Студенты в шапочках гуляют. . . »
2 . « В готической библиотеке . . . »
3 . « Мокрая ночь - за молочным окном . . . »
Дерптские в ариации
1 . « Заштатный городок по склонам кроны лепит. . . »
2 . « С нег, Гейдельберг, Марбург, бравада, вино . . . »
3 . « Карманный Гейдельберг пятнадцатого века . . . »
4 . «Языков стоит у окна . . . »
. . . . . .
5. « Мне приснилась такая петрушка . . . »
« Кинохроника - тридцать второй . . . »
« И не надо! Мы жили всегда . . . »
. . . . .

. 28
. 28
.

29

.29
. 30
. 30
. 3 1
.31
. 33
. 34

.35
.35
36
36
. 36
. 37
. 37
. 38
.
.

38
38
. 39

.
.

.39
. 39

.40
. 4О
.40
42
.

.42

(3)
« Я куда-то всё езжу во сне. . . »
. . . . . . . .
« Мне приснится Венеция осенью . . . »
. . . . . .
« Приснилась Венеция: голуби, сорный канал . . . »
Туча . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
« Какой-то то ли мох, то ли лишайник . . . »
« Звезда - над виноградною лозой . . . »
«Туча ползет по вершине горы . . . »
«- Создатель в миру растворен . . . »
« В кармане белокурого юнца . . . »
« Гармонический почерк Растрелли . . . »
« Когда мы свернем от руины направо . . . »
« Парк меняет мундир на траур . . . »
. . . . . . . . . . . . . . . .
Бог
« Вот сон. Сырым напором ветра . . . »
Звезда . . . . . . . . . . . . . . .
« М ы над коляскою благоговейно . . . »
Трамвай . . . . . . . . . . . . . .
«Так липко, так приглушены разговоры . . . »
«Саднящею занозой . . . »
. . . . . . . .
« Разругавшись с подругой, широким . . . »
« Н ичего на листе не напишешь . . . »
Сад
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
« Он умер. В июльском саду. . . »
«Тот, кто писем ничьих не хранил, вероятно, и прав . . . »

. 43
. 43
. 4 4
. 4 4
. 4 5
. 4 6
. 46
. 47
. 47
. 48
. 48
. 49
. 49
. 49

. 50

.51
.51
.52
. 52
.53
.53
. 54
. 56
.57

«Август приносит плоды в дом на фарфоровом блюде. " »
Стансы
.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Осень . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
« Столетье клонилось к закату под скрип . . . » . .
* « Шепот ночной, задыханья, безумства какие! . . »
Альбом
. . . . . . . . . . . . . . .
«Лютеранское кладбище в Риге . . . »
« Кто готики не любит! Но дышать. " »

.57
. 57
. 59
. 59
. 60

. 60
. 63
63
.

(4)
Роман

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

. . . . . . . . . . . . . . . 64

.

(5)

*

Сентябрь
. . . . . . . . . .
.
. . . . . . .
« Почему-то люблю закоптелый район . . . »
. . . . .
« Итальянку в России не в силах спасти соболя! .. »
Наброски письма
. . . . . . . . . . . .
«Дворы Парижа и Берлина. " »
. . . . .
«Любили в армейских нарядах ходить. . . »
Фонтан
. . . . . . . . . . .
« Сад пахнет марлей. След . . . »
(Стихи с аллюзиями)
« Вот Царскосельский сад - ларьки со снедью возле. " »
« Где стоит древесина осенних дубов и лип . . . »
Пригород
. . . . . . . . . . . . . . . .
« Мешковина тополя, слюда и смальта . . . »
«Травертин, и мел, и мутное море" . »
Порт. Варварские офорты . . . . . . . .
« В конце концов надоедает. . . » . . . . . .
«Не царствуйте, цари, и ты, uмлератрица. . . »
«В лампе слабеет накал . . . »
. . . . . . . . .
« Карповка - сваи, трава, катера . . . »
«Австро-Венrрию вспомню - дунайскую плесень, цветенье . . . »
«В корявом парке стариковском " . »
«Сугробы рифмуются с Римом . . . » . . . . .
. . . . .
« Крупный эсеровский шрифт . . . »
«Летящая архитектура времен диктатуры . . . »
«Льняная ткань сугробов и ветвей . . . »
« Коньячный зной. Античный хор . . . »
« Разбухла книга от закладок . . . »
« Неприбран пригород, как тело . . . »
Восьмистишия . . . . . . . . . . .
«За краткий срок существованья . . . »
Тезисы
. . . . . . . . . . . . . .
Июльская ночь
Московский проспект. Перед грозой
Роза . . . .
Перекресток . . . . .

. 70
.71
.72
. 72
.73
.73
. 74
. 75
. 76
.77
. 77
. 78
79
. 79
. 80
.81
.81
. 82
.82
.83
.83
. 84
. 84
. 84
. 85
. 85
. 86
. 86
. 87
88
88
89
90
90
.91
.

.

.
.

.

.

(ЛЫЖНЯ)
(Солнечные часы)
* « Качает этажерка теплохода . . . »
. . . . . . . . . .
* « Прогулка по городу - Каменный остров, река . . . »

. 94
. 94

*
*
*
*

*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*

«С высот Александрийского столпа . . . »
« Мираж полуденный гранита . . . »
« Попробуй пройти, не измазавши брюк . . . »
« Столетний пыльный поплин тополиных крон . . . »
« Как снятый пиджак еще сохраняет тепло . . . »
К р е ст о в с к и й о ст р о в
1 . « Нежаркое лето. Вот дом театральных старух . . . »
2 . « По деревянному пройду . . . » . . . . . . . . . .
3 . « Нагроможденье разрушенных дач. И садов . . . »
4 . « Между погнутых прутьев решетки чугунной . . . »
В подъезде . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
« Во дворе, до начала вечернего фильма, в июле . . . »
Е х cathedra
. . . . . . .
. . . . . . . . . . .
« Вот и ночь загорела, как все, к середине июля . . . »
Копьеносец
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Ту же критскую бронзу, с оливковым отблеском, в те же . . . »
«Таинственная жизнь, туманный сад в Форосе . . . »
« О чем прибой шумит, и что влажней и глаже . . . »
« С мерть, возможно, похожа на зеркало то, что в кино . . . »
« Этот беглый кустарник, в который купальник отжать . . . »
« От соли и жары ресницы не поднять . . . » . . . . . . . .
«С друзьями толковать о Музе несподручно . . . »
. . . . .
« Как могла она Данту - и с чьих это слов, глуповата . . . »
« Музы поют, как ласточки, что-то плетут и лепят . . . »
« Нелепо мочить купальник в такую темную ночь . . . »
«Только доски купальни, купальщиц тела и купальщиков . . . »

. 95
. 95
.95
. 96
.96
.97
. 97
.97
.98
. 98
.99
. 99
1 00
1 00
1О1
1О1
1О1
102
1 02
1 03
1 03
103
1 04
1 04
1 05

Памятные записки

* С тужа
1 . « Стужа. Оптика шалит. И туже . . . »
2 . « Как хорош наш город многоклеточный . . . »
3 . « Ну и стужа ! Ну и заморозило! . . »
4. « Карповка вся извертелась, как шарф . . . »
* Незримая скрипка
. . . . . . . . . . . . . .
* « Нам делать нечего, точнее, бог с ним, с делом . . . »
* « Великокняжеский, кладбищенский, весь в арках . . . »
* « Мы здесь собирались учиться. Какой . . . »
* Зеркало . . . . . . . . . . . . . . . . .
* « Вот снимок - застолье. И мертвый встает . . . »
* « Помню, жили в маневренном фонде у Дома культуры . . . »
* « Н а месте гостиницы были какие-то, что ли, склады . . . »
* « Мутно сочится из форточек потный пар . . . »
. . . . .
« Оловянные лыжницы и фехтовальщицы. Слоники . . . »
* «Там Тютчев погребен, здесь - Дельвиг. Но сильней . . . »
«На панихиду обычно в трамвае пустом . . . »
* « О першись на винтовку, в начале огромного века . . . »
* Рижское братское кладбище . . . . . . .
* Галиция . . . . . . . . . . . . . . . . .
* «0 Штраусе в листве, об Оффенбахе . . . »
* « Шаткий скрипичный ключик Штрауса и Легара . . . »
Н едоум е н ье
1 . « Гимназия. Архив. Цензурный комитет . . . »
2 . «Так водянисты поздние астры, что слог . . . »
3 . «Он, наверно, предчувствовал, что на вокзале умрет . . . »
* «В золоте позднего пыла . . . » . . . . . . . . . . . . . . . . .

106
1 Об
1 07
1 08
1 08
1 09
1 09
1 1О
1 1 1
1 1 1
1 12
1 12
1 13
1 13
1 13
1 14
1 15
1 15
1 16
1 1б
1 17
1
1
1
1

17
18
18
19

Охотни ки на снегу

« Казалось, что умру с венозной рекой в разлуке" . »

•
•

•

•
•

1. «Здесь нельзя удивить туалетом " . »
11. « Что ни скажи, а шинель тяжелей . " »
111. « Петрозаводск в июле южные городки . . . »

IV. « И Батюшков в боях участвовал. И Блок . . . »
V. « В районном центре деревянном " . »
VI. « Безрадостна любовь по переписке - синий. " »
VII. «Я отведу солдат на танцы . Патефон . . . »
V I I I . «Трелевочный трактор сдирает черничник и мох " . »
I X. «Траур четырехдневный . . . »
. . . . . .

Х. « Воздух музыки вязок. Коням ступать. . . »
X I . «И Овидий, отправленный в Томы . . . »
•

•
•
•

•
•

•

•
•

•
•

•

.

Х П . «Озирая окрестности с башен фанерной крепости . . . »
X I I I . «Такой снегопад, что, вернувшись в нетопленый дом . . . »
XIV. « Колодца сруб медузами зарос . . . »
. . . . . . .
XV. «Дворец Мариинский построить второй " . » . . . . .
XVI. «Ты после стирки в рубашке моей отдохнуть" . » . .
XVll. «Трехвагонный от станции Мотка отходит состав . . . »
XVIII. « Солдаты спят, как дети в детском . . . »
XIX. «В поселке у финской границы найдешь" . »
ХХ. «В морозном редком воздухе иглой " . »
XXI. « После оттепели продолжительной . " »
XXll. « Всегда двусмыслен довод веский . . . »
XXIl l . « Колкий ельник младенческий, ростом по грудь . . . »
. . . . .
XXIV (Лежащий в кустарнике)
XXV. «Солдаты, голые по пояс . . . » . . . . . .
XXVI. « На плацу те же игры, что в Спарте . . . »
XXVII. « Полмира рухнуло. Но снова ты . . . »
XXVIll. « И сразу не вспомнишь, кто первым прошел " . »
XXIX. « После лыжной прогулки так славно ввалиться
в избу . . . » . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
ХХХ (Сказочный лес) . . . . . . . . . . . . . . . . . .
XXXI. «Лыжи сданы на склад. Из-под снега плац" . »
ХХХ!а. « Выходной. Десять тридцать утра. Значит, в Мотке,
в Карелии . . . » . . . . . .
ХХХ!Ь ( Материализация)
ХХХПа. « Казахский я степной не выучил язык . . . »
ХХХП. « Эпикантусом словно прикрытую речь
с полуфраз ы . " »
ХХХШ (Из Тракля)
XXXIV

(Из Тракля)

1 20
1 20
1 20
121
121
121
1 22
1 22
1 23
1 23
1 24
1 24
1 25
1 25
1 25
1 26
1 26
1 27
1 27
1 28
1 28
1 28
1 29
1 29
1 30
1 30
131
131
131
1 32
1 32
1 33
1 33
1 34
1 35
1 35
1 35
1 36

АРХАИКА ( 1 982-1988)

•
•
•

Битва на Марне. Из Вильгельма Клемма
Год. Из Тракля
Кариатида . . . . . . . . . . . . . . .
Отроку Элису. Из Тракля
. . . . . . .
« Прозрачный и нагой аквариум модерна . . . »
Архаика . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Особенно в сентябре, когда от сырого мрака . . . »
« После пьянки ночной в темноте возвращаюсь, еду . . . »
« Весной все заклепки в гремящих мостах . . . »
« Мастерская, вернее, слесарня весны городской . " »
«Только те города, где уже побывал, где уже . . . » . .

1 38
1 38
1 39
1 39
1 40
141
1 45
1 45
146
146
147

« С ором резинки стирательной теннисный корт . . . »
« Природе, говоря по правде , скучновато . . . » . . .
« И с летом можно Рим сравнить, и с ноябрем . . . »
Павловск
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Зимние снимки . . . . . . . . . . . . . . . . .
« С крипичный лимонад с цветущей осетриной . . . »
Публичная библиотека
. . . . . . . . . . .
* « Балерина - что девочка лет девяти-десяти»
Офелия. Из Георга Гейма
Скорый. Из Готфр иgа БeRRa
Новый свет . . . . . . . . .
« Советчики-врачи о тетках всё, о бабках . . . »
« " Всё отнял у меня, - прочту, - казнящий Бог . . . " »
« Н азойливую смерть, да-да! - вот так, как муху . . . »
« Праздного лета дворы проходные и скверы . . . »
« Пригибаться приходится там, где еще вчера . . . »
« Адмиралтейское горькое пиво разлили . . . »
Аркадия . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
« Как будто ночью не убьют, как будто можно . . . »
« Если б неженкой ласковой я родился безусой . . . »
Эклога . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Озеро . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Дактиль или с пиррихием хитрый хорей? .. »
«Пицунда - скорее Паланга на длинных ресницах немых . . . »
Берлин . Портовая площадь. Из Гюнтера А йха
Пражские стансы . . . . . . . . . . .
Ду н а й с к и е в о л н ы
1 . « Неужели отсюда всего за час . . . »
2 . « Здесь Меркурий в босоножках, в медной кепочке
. . . . .
пернатой . . . » . . • . . . • . . . .
3 . « Все никак не заучивалось название - Секешфекеш?. . »
4 . «Эту парочку с плаката невозможно никакой . . . »
5 . «Сорок марок вин и водок среди фруктов и конфет . . . »
6 . «С чемоданами, набитыми альбомами . . . »
Тема и вариация
Проводы гостей
Ушная раковина
(Ренуар) . . . .
« Брусничник - пружинящий, скрученный тесно . . . »
Лишь две вещи. Из Готфр иgа Бенна
. . . . . . . .

1 47
1 47
1 48
1 48
1 49
1 50
1 5О
151
151
1 53
1 53
1 54
1 55
1 55
1 56
1 56
1 56
1 57
1 57
1 58
1 58
1 59
1 6О
1 60
161
161
1 62
162
1 63
1 63
1 64
1 64
1 65
1 66
1 68
1 69
1 70
1 70