Психологическая Наука- Ш коле
• •
ОВ
•$
4*

ffll
Психологическая Наука- Шноле
Н.В.Жугииова
ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
УРОКИ
ОБЫДЕННОЙ
ЖИЗНИ
БЕСЕДЫ ПСИХОЛОГА
Книга для учителей и родителей
москад «просвещение» it»

ББК 88.8
Ж93
Рецензент: кандидат психологических наук //. И. Толстых
(НИИ обшей и педагогической психологии АПН
СССР)
Жутикова Н. В.
Ж93 Психологические уроки обыденной жизни: Беседы
психолога: Кн. для учителей и родителей.—М.:
Просвещение, 1990. — 256 с. — (Психол. наука —
школе).—ISBN 5-09-001745-Х
Старшие и младшие... Таким могло бы быть второе и*зм-
ние книги, раскрытой вами. На ее страницах раскрыты
многочисленные, большей частью не замечаемые старшими, пршшчно-
бездумные стереотипы их взаимоотношений с младшими,
приводящие не только к искривлению характеров и жизненных судеб
младших, но и к отягощению, по цепи причин и слеДСТ—i, »сей
нравственно-психологической атмосферы общества. КПП масы-
шена множеством эмоционально напряженных примеров; ■ ше-
которых из иих, быть может, читатель, как в зеркале, ■айдет
и себя... Книга принесет пользу всем тем взрослый, жто еще
не утратил в себе мужество самокритичности в отношениях с
младшими.
4306010000—427 _
Ж ^'!7Г~: 173-90 ББК МП
103(03)—90
ISBN 5-09-001745-Х © Жутикова Н. В., 1*М

ОТ АВТОРА
Этах книга, как и предыдущая («Учителю о практике
психологической помощи». — М., 1988), написана под
воздействием живого человеческого материала, с которым
связана работа психолога в психоневрологической
больнице. Эта связь дает возможность увидеть самые
насущные психологические нужды в сфере взаимоотношений
между Старшими н Младшими.
О них здесь и пойдет речь.
Адресована эта книга воспитателям (родителям,
учителям), но может пригодиться всем, потому что каждый
из нас и Старший, и одновременно Младший: у каждого
есть свои Младшие, даже если они «чужие», и свои
Старшие. И редко кто может похвастать, что эта сфера не
доставляла ему острых и горьких переживаний...
Труднее всего с Младшими, с детьми. Во всяком
случае так кажется большинству Старших.
Почему нам трудно':' В чем и как искать разрешения
этих трудностей? Не разочаровывайтесь, не находя в
книгах готовых ответов и рецептов, не ищите панацеи от всех
педагогических бед. Их не может быть. Да и не они
нужны вам, а то, что помогло бы разнить вашу способность
видеть и понимать.
Эта книга и представляет собой попытку передать
читателю опыт осмысленного отношения к Младшему и сам
процесс этого осмысления. В ней — живая практика
нашего участия в психологическом и нравственном
становлении тех, кто от нас зависит, практика извлечения уроков
нэ обыденной жизни.
Общий замысел книги потребовал включения
некоторых сюжетов, уже, возможно, знакомых читателю по
предыдущей моей книге, но взятых в другом ракурсе.
Большое количество писем читателей подтверждает жизненную
аяачимость этих сюжетов. Но общий объем этих
включений, соответственно переработанных, едва ли превышает
полтора-два десятка страниц.
3

Пусть не настораживает вас медицинская «подсветка»
работы. Вам не угрожает строгая академичность
информации. И никто не собирается поучать вас. Все
вышеизложенное примите как приглашение к беседе, результат
которой будет зависеть и от вашей активности, от ее
степени и направления. И если где-то вынужденный акцент
долженствования, адресованный вам, будет встречен вами
неприязненно, отложите книгу на время. Попробуйте
вернуться к ней позже и в ином состоянии. И если вам
удастся увидеть, что все эти «мы должны» или «мы не должны»
не придуманы автором или кем-то еще, а естественно
следуют из живой реальности и объективно существуюших
закономерностей, значит, ваша мысль уже проснулась.
Ради этого и написана книга.,,

ГЛАВА ПЕРВАЯ
«ОТКУДА ОНИ ТАКИЕ БЕРУТСЯ1»
Разговоры о детях...
Независимо от того, где они идут — в учительской или
на скамейках у подъездов, в очередях или на
родительских собраниях, — слышится навязчивая доминанта
сетований. Не жалуются только на самых маленьких:
выражением счастья родителей отмечены первая улыбка
ребенка, первый зуб, первые шаги, первые слова... Здесь и
радость, и гордость, и смех!
Но вот едва перешел малыш из ясельного возраста
в детсадовский, на него начинают жаловаться... Более
других вызывает жалобы взрослых подростковый возраст.
Сколько в них боли, возмущения и гнева! Еще бы! «У кого
что болит...» Сетуют — когда трудно. А если контакт с
младшим все более затрудняется, то младшего так и
называют — трудным...
А что если освободить фразу «Откуда они такие
берутся?» от бесплодной патетики и перевести ее в тональность
активной мысли? Пусть она станет деловым вопросом,
стимулирующим работу нашего мышления. И не надо
сводить его направленность к поискам виноватого (никакие
обвинения, изобличения и упреки здесь не помогут). Пусть
он будет инструментом выявления совокупности причин в
каждом индивидуальном случае.
Адресовать этот вопрос нужно себе. И вот почему.
Сталкиваясь с трудным ребенком (подростком), мы
сразу же реагируем — привычно, почти бездумными
штампами (своими или чужими). Какой бы грозный и
устрашающий оттенок ни придавали мы своим реакциям,
даже сама их повторяемость убеждает младшего в
полном нашем бессилии.. .^Бессильным нас делает абсолютное
преобладание эмоций^над мыслью^ Наши эмоции в этих
реакциях,"~как правило, отрицательные, и потому они не
способствуют созидательному процессу. А мысль... Она
настолько редуцирована, что от нее остались жалкие
штампы: «Ты как себя ведешь?!», «Ты думаешь своей голо-
5

вой?!», «Нет, вы посмотрите на него!!», «Ты это с кем,
нет, ты это с кем так разговариваешь, ты кому это
дерзить вздумал?!», «Ну подожди, я тебе покажу!», «Как об
стенку горох!».
У Все эти слова абсолютно бесполезны. И нх повторение
; в трудных ситуациях становится только вредным:
старее шнй теряет лицо, лишается уважения со стороны млад-
: шего.
Но вот вы впервые задумались: а действительно,
откуда они такие берутся? А вернее — как они становятся
такими? И может быть, вместо «они трудные» — «нам
трудно»? А почему? Попробуйте сохранить это пытливое
движение мысли и тогда, когда вам станет трудно в
непосредственном контакте с младшим. Само присутствие
этой мысли, ст ре мление понять „уже., ^Лизят^сте-
пень раздраженности, Й вы сможете что-то заметить,
увидеть, а потом и понят
А может, это ему трудно—младшему? Если вы
смогли увидеть хотя бы одну из причин трудности для него,
вы сможете увидеть пути ее устранения. И — не допустите
ее в будущем.
Развитию способности видеть и понимать более всего
препятствует убежденность в собственной непогрешимости.
Одним из наших глубочайших заблуждений является эта
убежденность: «Я старший, значит, я прав!» Ни наш
возраст, ни роль старшего, ни даже то, что мы именуем
«опытом», не гарантируют нам правильности нашего поведения
в обращении с младшим. Положение старшего налагает
на нас обязанность постоянно учиться, всю жизнь учиться
контролировать свои действия в отношении
младшего.
Если не хочется этого, что толку тогда сетовать,
жаловаться, ждать помощи. Помощь приходит только к
тому^кто хочет превозмочь"себя~ шагнуть заГрамкй при-"
внЧного, кто готов к усилию ума и души.
И если не вы, то кто же? Попробуйте! Научившись
видеть, где «трудность» зависит от вас, вы станете сильнее!
вы многое сможете изменить к лучшему.
ЗАПРЕТЫ
Старшие более всего жалуются на непослушание
младших. То, что «не дозовешься» и «не допросишься», «не
сразу заставишь» сделать что-то,—это полбеды, а вот
«

когда игнорируют запрещения, когда не понимают
«нельзя» — беда...
Рассмотрим хотя бы частично наши запреты: как мы
сами относимся к ним, как и что мы запрещаем детям?
Как мы относимся к нашим запретам?
Есть люди, которые в общении с детьми задаются
вопросами: что следует запрещать, а что не следует, что
служит причиной нарушения запретов. Думающий человек
так устроен, что ответы на свои вопросы
находит.непременно, но не успокаивается и сопоставляет свои
наблюдения ~с другими — что вернее?
Есть люди, которые об этом пока еще не начали
думать, но начнут —хотя бы сейчас, читая эти страницы.
На вас, дорогие думающие читатели, я очень
рассчитываю! Вокруг вас слишком много (пока много больше,
чем вас) тех, кто вообще не склонен обременять себя
мыслью. Их позиция в отношении запретов для младших
выражается примерно следующим образом:
— А чего тут думать? И какое тут может быть
отношение? Я —старший! Имею право — разрешить или
запретить. А он (младший) обязан подчиниться. Мое дело —
сказал, значит, все! Слово старшего — закон!
Такие не станут об этом читать. Попытайтесь вы — по-
соседски, по-товарищески, по-дружески вразумить их! Не
все же они безнадежны!
Вы посмотрите сами и попытайтесь показать им, что
они возводят в степень закона для своих младших! Ведь
в том, как они обычно запрещают, почти совсем нет
мысли, это слепое, бездумное волеизъявление,
приправленное отрицательными эмоциями:
— Ты куда? Куда?! Нельзя!
— Ты будешь, нет? Ты будешь?! Будешь?!!
— Я кому говорю! Я кому сказала?! 1 и т. п. (Это в
основном для тех, кто помладше.)
— Не разрешаю и все! И никаких «почему»!
— Я сказал, значит—все!
— А я запрещаю тебе с ним дружить! Не хочу и все,
понял? Запрещаю!.. (Это чаще всего для тех, кто уже
шагнул в отрочество.)
— Только через мой труп!
— Что-о?! Своевольничать?! Не выйдет, голубчик
(голубушка)! Пока ты сидишь на моей шее (за моей спи-
вой), пока я за тебя отвечаю, из моей волн не выйдешь!
7

— И думать не смей! Вот когда станешь
самостоятельным человеком, тогда — как знаешь, а сейчас — не пойдешь
и все! (Это уже тем, кто заглянул в юность...)
А потом они возмущаются:
— А ты подумал?.. Нет, ты думаешь своей головой?!
Но думать — не учат, потому что и сами не думают.
— А о чем тут думать?! (Удивятся и даже
рассердятся.)
Между тем наши запреты требуют серьезного
осмысления. Это та ключевая зона наших контактов с
младшими, от которой прежде всего и более всего зависит,
станет сегодняшний малыш или не станет трудным
подростком, зависит будущий характер взрослого человека, не
говоря уже о самом детстве, которое так легко можно
загубить.
Чтобы рассмотреть ключевые моменты этого процесса,
обратимся для удобства к более младшему возрасту. Что
мы запрещаем ребенку?
В целях его же сохранения запрещаем брать острые
(колющие и режущие) предметы, влезать на подоконник
и любую другую высоту (вдруг упадет?!), прикасаться к
раскаленным предметам... Опасаясь за сохранность
вещей, запрещаем их трогать, брать в руки, стучать по ним.
Оберегая свой покой, запрещаем бегать, прыгать и
шуметь. . .~1о есть мотивы наших запретов различны. Но они
могут быть сведены к общему знаменателю: многие
действия наших детей для нас нежелательны, и
поэтому мы их запрещаем. Мы запрещаем сами действия
вместо трге,_чтобь1 их изменить в должном направлении.
Теперь вспомним: что значит для ребенка действие?
Его целенаправленные движения, его предметные
действия—основа его развития. Даже бесцельное барахтанье,
беготня и возня ему необходимы как воздух! Физическое
действие для малыша — его способ жизни, в нем
проявляется нормальная, естественная, жизненно необходимая
активность ребенка. Взрослый, в распоряжении которого
есть и чисто мыслительные действия, может суметь
отказаться от действия физического, хотя и ему это тоже
может быть нелегко: всем известно, какими болезнями
оборачивается наша гиподинамия. Но когд^^ытребуем^от
ребенка_отказаться от действ ияьщ _тем самым
нарушаем^ условия для нормального развития, обрекаем
его на лшпение. Отсюда его.. дискомфорт, неудовольствие,
неприятие нашего запрета, нежелание его выполнить, "Гай
в

что, запрещая ребенку действия, мы заранее ставим его
в условия невыполнимости нашего требования!
Так же невыполнимы и нш|ли запреты для младших
подростков дружить с теми, кто нам не нравится,
невыполнимы запреты на первые самостоятельные шаги для
тех, кто старше. Отсюда — непослушание и ложь. И все
глубже н шире становится трещина между старшим и
младшим, все тяжелее цепь скандалов. И отсюда же —
многие совершенно сломанные судьбы.
Большой человеческой болью оплачено это знание.
Почти в каждой сломанной или надломленной судьбе,
прошедшей через кабинет психолога психиатрической
больницы, сыграли роль неправильные запрещения.
1. Бесполезно и вредно запрещать младшему то, что
ему жизненно нео15х_оди~мj\ Он все равно не
сможет выполнить наших требовании. Поэтому нужно
позаботиться не только о том, чтобы ваш ребенок был
накормлен, физически здоров и одет не хуже других.
Позаботьтесь о том, что ему необходимо для его психического
развития. А необходимо прежде всего, чтобы вы знали о
его психологических нуждах, о самых главных его
возрастных особенностях.
Вот теперь вы знаете, что м_алышу органически
необходимо движение, действия. И вместо того чтобы за ft
решать действие, почему-либо недопустимое, нужнО
изменить prnf Этп тррАурт пт няр и йнцмянмя| и терпеНИЯ, И
мысли. Цобъяснять ему в^жно^и^юказывать, как: надо
действовать^ и делать $iq . вместе с. ним — хотьГ дедолго!
От этого мы дважды в выигрыше —и за своего ребенка,
и за себя: мы сами становимся намного лучше!
2. Бесполезны и вредны многочисленные
запрещения. Чтобы понять это, нужно, опять же, всмотреться
в психологические особенности детского возраста. Для
удобства обратимся к самым младшим.
Здоровому н. психически нормальному малышу
свойственна познавательная активность. Для освоения
окружающего мира природа наделила его исследовательским
интересом. Ему просто необходимо двигаться и познавать —
на доступном, уровне. Если у него нет такой потребности,
значит, он нездоров. Для его познавательной деятельности
характерно непроизвольное внимание в сочетании с
действием. Предмет, который привлек внимание малыша,
вызывает стремление приблизиться к нему и познакомиться
с ним. Это стремление неодолимо, пока внимание не
отвлечено на другой предмет. У человеческого детеныша по-
9

зиавательный потенциал значительно преобладает над
инстинктом самосохранения, поэточу осторожность у него
очень медленно формируется как сдерживающий
противовес безоглядной, безбоязненной пытливости. Чтобы
почувствовать опасность падения, ему недостаточно видеть
кромку, обрыв, край поверхности, на которой он
находится, ему нужно ощутить край и испытать начало падения,
только тогда включается инстинкт самосохранения,
прекращающий его движение к «краю».
3. Слово «нельзя» — это всего лишь звук, и его нужно
сделать сигналом — убедительным в его
запрещающем значении. Для этого удобнее вначале «привязывать»
его к ситуации опасности посредством
соответствующего эмоционального интонирования.
Вспоминается эпизод. В деревне, под навесом у сарая,
седобородый дед, сосед моих родителей, ремонтирует к сенокосу грабли и
отбивает косы на специальном отбойнике, вбитом в чурбачок. Рядом
играет его правнук, мальчуган лет четырех. Этот дед — отличная
нянька, его часто можно увидеть с правнуком, они всегда заняты
чем-то на зависть уютным и интересным. Даже когда за обеденным
столом малыша чем-то не устраивает поданная матерью еда, дед
ест свою порцию так аппетитно, что безо всяких понуждений
правнук пристраивается со своей ложкой к его тарелке под дремучую
бороду. Он подражает его движениям, его позе, его интонациям,
повторяет его междометия. Но вот дед работает с опасными
предметами, и достаточно ребенку чуть приблизиться к ним, как ои
слышит неслщшим громкое, ло л,акое„грОзное1.._«Прочь .от. косы.!. Прочь!
Нельзя!» Мальчик замирает и удивленно смотрит на деда. Из-под
седой, с изломом приподнятой бровиши косо и непривычно сурово
выстреливает предупреждающий, останавливающий, отодвигающий
взгляд! Постояв в оцепенении, мальчик делает еще одно движение
в сторону деда и опять натыкается на. тот же взгляд, д. тот._же звук:
«Прочь! Нельзя!» Постояв, он садится на землю и долго сидит в
пеТШ¥Ш(юсти, глядя на работающего деда. Позднее суровое н
Грозное «Прочь! Нельзя!» будет он слышать каждый раз, когда
приблизится к тому месту, где находятся косы-литовки, только они!
Если ребенок наткнется на огромное лезвие косы, он может
погибнуть, получить увечье, порез, страшный не только болью, но и видом
обильного кровотечения... Сама ^орма этого инструмента коварна.
Вот и выделил дед именно _ее, .обозначив, своим четким и^$М0ШШ-
^диш-.^едительным "запретом. А вилы я грабли .он даже пригласил
"потрогать — самые острые места, чтобы малыш убедился: играть ими
не стоит: «Ofi-oft, колется!» Через год он смастерил внуку
маленькие, но настоящие грабли и деревянные вилы—не для игры, для
работы — н брал его с собой на покос,.,
4. Запрет в жизни ребенка — это одно из условий
развития * внутреннего активного торможения.
"Без внутреннего активного торможения невозможно
развитие способности к самоограничению, к отказу от удо-
10

вольствий ради человека и дела, к дисциплине. Оно
необходимо ребенку как основа активного,. сознательно
направляемого внимания, без которого невозможны
сложные формы обучения и самостоятельная работа.
Необходимая реакция на запретительные сигналы
вырабатывается постепенно — и у животных, и у людей.
Только у людей намного сложнее, и прежде всего потому,
что они нуждаются в понимании, в том числе и дети.
Притом действенность запрета, т. е. адекватная реакция
на запрещающие слова старшего, может быть достижима
только при их ограниченном, строго избирательном
адресе. Как недопустимо на неокрепший костяк и слабые
мышцы ребенка взваливать большие тяжести, так же не-
допустимо чрезмерное ограничение активности ребенка
многочисленными и беспорядочными запретами. У него нет
того «аппарата», того «механизма», который бы
справился с их многочисленностью, тем более если они
непоследовательны» неупорядочены, непонятны.'
Это общераспространенная ошибка старших: в форму
запрета облекают всякое ограничение действий ребенка,
почему-либо нежелательных для старших в каком-то
отношении или на данный момент.
Сонечка стоит перед зеркалом и рассматривает свой язык.
Поворачивается к бабушке: «Баб, ты смотри, какой у меня язык!»
Бабушка, улыбаясь, наклоняется к внучке. Но мать вдруг вскидывается
и шлепает ребенка: «Ты что это, паршивка, бабушке язик
показываешь?! Нельзя! Нельзя язык показывать!» Позднее возникла
проблема— заставить человека открыть рот перед врачом и показать ему
язык...
Очень много хлопот и беспокойства вызывает у
старших сохранность вещей, обстановки, убранства квартиры.
Детей часто одергивают окриками «нельзя!», не объяснив
толком, не показав, чего нельзя. И какую путаницу
вносят сами старшйе"в эти свои «нельзя»...
Вот купили Славику новые сапожки и, к вящей праздничности
события, усадили его в обновке на диван, чтобы сапожки были всем
хорошо видны. Одобрительно кивали головами, хвалили сапожки и
Славика. Он блаженно замер... В этих же сапожках он влез иа
диван и когда пришел после прогулки, с улицы. Влез и сел в той же
лозе, пытаясь вернуть уже пережитое состояние блаженства. И вдруг —
резкий окрик: «Куда! Куда! Нельзя! А ну-ка слезай сейчас же!*
Славик в полной растерянности...
Это — один из неисчислимого множества эпизодов,
которые в конечном итоге и создают растерянность детей,
их несобранность, трудности адаптации в новых условиях.
11

Квартиры украшены различными вещицами, которые
неодолимо притягивают к себе детей — их взгляд и...
руки! (Для них это совершенно естественно!) И если эти
предметы в зоне, вполне доступной им физически, они,
разумеется, будут пытаться взять их в руки. От окриков
в любом случае нет пользы. А слово «нельзя» и другие,
пусть самые категоричные, выражения
немотивированного, необъясненного или неубедительного запрета
малодейственны для любого возраста. А собственно — почему
нельзя? Сама по cej^ категоричность запрета неубеди-
тельна и непонятна, тем _более что старшие трогают эти
веТц1я7'титтшоТ>^ми>Г^
Ограниченный возрастными рамками круг
представлений ребенка не позволяет ему самостоятельно
ориентироваться в сложном мире, где кому-то что-то можно, а кому-
то это же — нельзя! А притягательность многих
окружающих его предметов непобедима! А познавательная
потребность, влекущая к исследовательским операциям над
предметами, неодолима! И нечем удержаться от соблазна,
когда другие на твоих глазах... Невольная подражатель-
ность, заразительность увиденного действия — также одна
из причин нарушений наших «табу». Если старший
запрещает своим детям то, что сам делает_ на_ их глазам ланр
или поздно его запреты будут нарушены.
5." Для псих'иче'скоТо" р&зШгШ~д^тЖ любого возраста,
а тем более самого раннего очень вредна
невыполнимость запрещающих требований старших. Так что все
наши бездумные многочисленные запреты—это палка о
двух концах: нам неприятно и тяжело неповиновение
нашего младГпего, но ему это попросту ломает жизнь-^Невы-
полнимос запрещающее требование вносит лезор га низа цию
J? жихическую жизнь ребенка и разрешает, фундамент дис-
^Ципл^н^ро^анности jt JMHOroe другое. Отсюда берут начало
"очень многие "случай невротического развития. Отсгбда
же — многочисленные срывы в отчаянно дикие выходки у
многих наших «трудных», которые протестуют против
нашего произвола, а заодно и против достаточно
правомерных притязаний. То, что с колокольни нашего возраста
кажется и разумным, и приемлемым, сплошь и рядом
оказывается практически совершенно неприемлемым для
младших. И каждый их бунт должен встречаться нами
не выкручиванием рук, не связыванием, не пощечинами —
физическими и моральными, а стремлением понять: что
делает неприемлемым наше требование, невыполнимым
наш запрет?
12

Невьшадаимостью наших запрещающих требований мы
создаем_потенциал для их нарушения, мы обрекаем чело-'
века на то, чтобы он стал нарушителем и чувствовал себя
таковым! Нарушителем — по нашей вине, и об этом он-
знает или смутно подозревает, но мы-то знать этого не
хотим! И в этом корень наших печалей...
6> Что же касается нравственного воспитания, то оно
обеспечивается не запретами, а всей «тканью»
повседневной жизни ближайшего окружения младшего, всем
опытом его жизни, посильно включенной старшими в их
жизнь^ Внутренний запрет нравственного порядка,
являясь следствием нравственного уклада семьи, группы, более
похож на отказ, на неприятие явлений
безнравственных. Разрыв такой «ткани», исключение младшего из
созидательного жизнетворчества, нарушение
последовательности в нравственно-этическом поведении старших
может привести к полному срыву внутреннего
«запретительного» торможения — и надолго! На многие годы младший
становится «неуправляемым», «непонятным», может
обрести склонность к правонарушению...
Один из таких ребят, Николай Ж., с которым мне
пришлось заниматься в его разные возрастные периоды,
недавно признался мне в канун своего 25-летня:
— Вот только в этом- году, буквально месяц назад, я
почувствовал, что перестал быть вором. У меня была возможность
безнаказанно забрать портативный магнитофон, а я этого не сделал,
хотя так н подмывало! Ведь я о таком маге сколько мечтал! И —
вот он! Ночь, на остановке — никого, только я да пьяный парень,
сидит, откинулся на спинку скамьи, спит, а магнитофон —рядом, на
скамье стоит... Я уже взялся за ручку. Вдруг как будто жаром
обдало, представилось: мать на меня смотрит: «Что же ты делаешь?!»
Разбудил я его, довез до дома, чтобы другой, вроде меня или
похуже, не ограбил... Не поддался! Почти двадцать лет не мог
удержаться и только теперь смог! Иду домой — и почувствовал себя
вдруг так хорошо, что даже немножко заплакал!..
А начиналось все так. Во дворе или в гостях шестилетний Коля
не брал чужого. £адитедн_часто объясняли ему: человеку, вдруг по»
надобится^ какая-то вещь, а ее не окажется'там, иуда он ее положил.
ему станет не*прц^7Н°. mQxPjl обидно.^Гадо делать только гак, чтобы
никому jje было плохо,!
Единственный ребенок в семье, он, однако, не был эгоистом.
Если скромный бюджет семьи позволял какое-то лакомство, ^рдя
зиал,^ что его вужно-делить поровну да троих, так как вкусное лю-
Вят~все. Без самопринуждення и с явным удовольствием он
делился— хотя бы с мамой! — конфетой, которой угощал его кто-нибудь
из взрослых во дворе. За столом .первую тарелку мама подавала
папе—-^самому старшему»™ Подум ав од на жды над этим, Kcwi?f
""спросил*: почему последняя тарелка не ему, как самому младшему, а
маме? На это мать ответила:
1Э

— Вспомни: когда корнит обедом папа, первую тарелку он
подает мне, а последнюю себе. Кто угощает, тот бедет себе в
последнюю, очередь. Когда ты подрастешь и тоже будешь готовить и
кормить, ты тоже будешь брать себе после всех.
— А почему так — кто кормит, тот после всех?
— Ужеслга. взялся, накормить, то надо, сделать это как следует
и позаботиться, чтобы всем хватило. Притом это такое
удовольствие.^ приготовить, а погом угостить! Когда хорошо едят, это так
приятно!
"Коля вздохнул.
— Это, наверное, не скоро будет, когда я кормить буду...
Родители переглянулись, помолчали. Они всегда не спешили
реагировать. В ближайший день своего «дежурства» по кухне папа
позвал Колю н показал ему, как надо мыть картошку, чтобы потом
сварить ее нечищенной. Мальчик даже немного побледнел от
волнения, когда узнал, что сегодня он будет кормить и что его блюдо
будет называться «картошка в мундире». Когда на обед пришла
мама, помогая ей раздеться, папа тихо сказал:
— Пожалуйста^ не_„огорчайся, мы тут тарелку разбили.., Дело
в том, "что mju готовили, .тебе,, сюрприз. — И тоном выше, несколько
торжественно пригласил: — Пожалуйста, мыть руки и к столу!
Сегодня нас кормит сын!
Коля был горд и счастлив. С тех пор он тоже раз в неделю
«дежурил» под руководством папы и мамы. Это приобщение к
«взрослым» делам не нарушило представлений Коли о том, что главный
распорядитель на кухне — мама. И он по-прежнему использовал
только то, что ему выдавалось. А когда родителей не было дома до
вечера, он закусывал тем, что было ему специально оставлено. Все
шло нормально. И вдруг...
Их семья увеличилась сразу на двух человек. У них поселились
сестра отца и ее сын, старше Коли на шесть лет, тетя Валя н Вова.
Сначала они воспринимались им как гости. Потом мама объяснила,
что снд_«очень бедные», что они уехали от своего очень плохого
папы,.,что^им3.цегде.жить и у них ничего нет. Коля помогал маме
устроить их получше. Ему было понятно, почему мама~отдала свое
платье тете Вале, почему папа принес Вове, а не ему, Коле,
новенький портфель н.-ботинки, и. радовался, как будто обновку
подарили ему.
Постепенно улеглось волнение новизны. Вова пошел в школу, в
шестой класс. Тетю Валю мама прописала и устроила на работу.
Теперь обедали вчетвером, тетя Валя приходила только к ужину,
В выходные дни она помогала маме с уборкой и потом опять
уходила куда-то до вечера. Папа не имел теперь свободных дней, кроме
воскресенья, и больше не «дежурил». Мама кормила всех каждый
день и все спешила, спешила. Коля даже не заикался о своем
«дежурстве», видел: всем не до этого. Он по-прежнему часто оставался
один, но уже ненадолго. Приходил из школы Вова. Иногда тетя Валя
неожиданно оказывалась дома в рабочее время. Она пекла оладьи,
кормила своего сына и Колю, ела сама, но Никогда не оставляла
родителям Коли. И никогда не готовила обед и ужни. Все это
вызывало у Коли смутное ощущение1 чего-то неправильного, ломало
привычное представление о порядке. Исчезло чувство цельности семьи,
равновесия и уюта. Его участие в ее жизни теперь было~иикому не
нужным. М_аме— некогда, папе — тоже, а тетя Валя и Вова с ним
вообще ие разговаривали. Он съедал оладьи, говорил «спасибо», и его
отсылали из кухни. Путаница представлений углублялась. В кухне
14

на крючке для полотеноа появилась сумка. Вова иногда засовывал
в иее руку, что-то доставал оттуда и клал себе в рот. Однажды
Коля тоже засунул руку в сумку... Он еле стоял, с удивлением
рассматривая вынутые камешки, которые пахли конфетами, когда в
кухню вошел Вова.
— Ты это что?1 Пакостить? По сумкам лазить?!
Он сгреб с ладошки Коли «камешки», бросил их в сумку и,
сорвав ее с крючка, начал би1Ь его по лицу — этой сумкой...
— Не лазь! Не лазь! Не лазь!
Когда пришла Колнна «ама, Вова сообщил ей с холодком
сознания своей правоты:
— Я сегодня Кольке надавал по морде вот этой сумкой!
Пакостливый он у вас, застал его на месте преступления. Здесь мама дер-
жнт для меня пряники и конфеты, а он — залез!
Мдма налплгр рагтерэддгь
Коля пережил настоящее потрясение, Его никто до этого не Сил.
Несерьезные шлепки старших по мягкому месту не в счет. А чтобы
вот так, по лицу... Он даже не заплакал, он просто перестад, лоди-
мать что-либо, кроме "тощ что Вова^очет ёсть_пряники и" конфеты
один, тетя "Вала, почему-то- «держмтж.ад^только. для .'негр, „Разве так
бывает? И почему-то мама не говорит^ что это_ неправильно,., Все
перевернулось'вверх дном.'" " ' * *" ' ~ *"""*'
С тех пор у него сломалось, исчезло само стремление
понять, как надо поступать и как не надо, что правильно
и что неправильно. Еще не окрепшая совестливость была
исковеркана проклятой сумкой, исчезло чувство стыда н
неловкости, пропала способность к сопереживанию, к
сочувствию. Уровень его потребностей резко упал, в них
больше не было той одухотворенной приподнятости,
которую им придает нравственное чувство,
пробуждающаяся совесть. Теперь в отсутствие родителей он не помнил
о них, не думал, понравится ли им то, что on делает.
А при них с тупой покорностью делал то, что скажут.
Так же тупо отмалчивался, когда мать пыталась вызвать
его на разговор, чтобы выяснить причины очередного
небывалого его поступка: оставаясь один, он стал брать и
портить вещи, которых раньше никогда не трогал.
Однажды он взял мамины тонкие шелковые перчатки, которые
она берегла. Одну потерял на улице, оставшаяся была измазана и
порвана, Мать горько плакала:
— Ты же знаешь, как мне дороги эти перчатки, я сколько раз
показывала их тебе и говорила! Это же на память! Я их даже не
носила!
Сын слушал с тупым видом и не пытался ее утешить. Он стал
по-настоящему трудным. Таким мне показали его в первый раз.
Взрослый Николай рассказывает:
— Можно сказать, я сделался самым настоящим пакостником.
Когда мать нэ-за меня плакала, я чувствовал, что сделал плохое,
мне было ее жалко, но будто на меня столбняк находил. Ничего я в
это время но думал, а только хотелось куда-нибудь деться. При
15

отце с матерью жил как во сне или за перегородкой, вроде в
завишу от них, а внутри — сам по себе. Остаюсь один — и сразу как
бес какой во мне просыпается: мне надо было всюду залезть, все
потрогать и попробовать. Наверное, действительно; как вы говорите,
сгорел» какие-то тормоза. Были у мамы красиво оформленные
альбомы с репродукциями на открытках. Как-то я добрался до них и
Цовыднрал листы, а зачем — не знаю! Не назло, нет! Сам до сих
пор не понимаю... Потом стал поджигателем — это когда уже в
школе учился. Сколько раз гакие огни устранвал1 Правда, сам же
и тушил... Но самый тяжкий мой грех — я часто стал красть. У
знакомых удерживался, потому что они хорошо ко мне относились. Был
как-то в гостях у приятеля, наши родители дружили, вижу — на
серванте сверток, деньги, как сейчас помню — десятками. И такой зуд
у меня был —стащить сколько-нибудь или даже все... А тут тетя
Зина угощает пирожками... Нет, не смог. Зато в школе на вешалке
по карманам иной раз шарнл. И по партам, бывало, лазил. И не то
чтобы очень уж хотелось заиметь что-нибудь, ничего же не берег!
А было что-то похожее на любопытство, какая-то сорочья тяга —
схватить, взять, что попало на глаза.
А позднее появилось что-то вроде азарта: украсть и не
попасться. Это когда Вовку, братца моего двоюродного, в тюрьму посадили.
Мне тогда было 11 лет, а ему 17, ом с дружками забрался ночью
в киоск. Жили они уже давно отдельно от нас, мы почти и не
виделись с ними. Узнал, что его посадили, и подумалось: надо
научиться не попадаться! Конечно, таскал не такое уж серьезное, а так,
всякую мелочь, а дома говорил, что нашел! Впрочем, крали почти
все. „Взрослые несли с работы, все: клей и краску, ватман и кальку,
стекло, дерево, инструменты... В магазинах же этого не "было! От
^.Jihkto и" не. таился, всем ребятам _все это было привычно... Во
всяком^ случае' все"пацаны," которые" совиной" "учились, понемногу
воровали, сам видел, иногда с кем-нибудь вместе и крали...
И все как-то глупо это было, бесцельно. Как-то увидел в школе
открытый чердачный люк — забыли, наверное, закрыть. Влез на
чердак, а там склад! Вижу — фанерные ящики с электролампочками,
набрал за пазуху несколько ламп, спустился и припрятал их за
батареей. Потом с одним дружком мы натаскали их десятка два и на
пустыре стреляли в них из рогаток... Так и липло к рукам' все, что
плохо лежало, и так же все куда-то девалось. Даже когда служил
в армии, и то все ловчился украсть что-нибудь, не у товарищей, а
казенное. Вот говорю сейчас об этом, как будто это и не я был,
а совсем другой человек. И как мать выдержала? На меня мало в
чем можно было положиться: как ребят видел, все ее просьбы и
наказы— все вылетало из головы! И так было долго, до другого
потрясения: родители разошлись в год моей демобилизации. Тут у меня
стало что-то вроде чувства ответственности появляться, да и мать
было жалко. А бес этот внутри еще долго давал себя знать...
Итак, налицо пример объективной, т. е. реально
существующей, а не кажущейся, трудности. Еще бы!
Ребенок утрачивает то, что ему было уже в какой-то
степени присуще: способность к участию и сочувствию, к
размышлениям, зародыш нравственного фильтра своих
потребностей, т. е. нравственного сознания и поведения,
совестливость. У него уже отчетливо проглядывала именно
16

нравственная ориентация: «Делан так, чтобы никому не
было плохо!э Он обладал хорошей синтонностью,
т. е. способностью_кэмоцирн^ль^
жйванию. Выл достаточно чуток. Не был" эгоистичным. Все
в нем было нормально сбалансировано и обещало
хорошего человека в будущем. Он в сущности уже и был
хорошим человеком, И вдруг — эмоциональная
отгороженность, практически безучастность даже по отношению к
матери, утрата совестливости, утрата склонности и
способности к размышлению, резкое снижение уровня
потребностей и сугубо «предметная» импульсивность
действий: увидел предмет —захотелось его взять... Как у
младенца, слияние предмета и цели... Какой уж тут
«нравственный фильтр»! И потому в дальнейшем — воровство и
безответственность.
Как это произошло?
Удары сумкой по лицу — они лишь довершили и
закрепили начавшуюся дегенерацию духовно-психических
достижений Коли.
У детей в неизмеримо большей степени, чем у
взрослых, психическая жизнь. !Ьавжпт. рт~ общего состояния,
организма. Мозг взрослого человека обладает не только
большей выносливостью, но и — в значительной мере —
способностью к сохранению и регенерации связей, которые
обеспечивались погибшими почему-либо нервными
клетками. Работу погибших берут на себя другие. Это потому,
что связей между нервными клетками в коре головного
мозга взрослого очень много и они давние, прочные!
Другое дело — у ребенка. Примерно до трех с половиной лет
его мозг изменяется и количественно: растет число
нервных клеток., А до совершеннолетия, практически два
десятка лет, идет невероятно сложная «настройка»,
образование таких связей в коре головного мозга, которые
обеспечивают социальную пригодность человекау его
нормальную психическую жизнь н то самое поведение, за
которое можно хотя бы не краснеть. I
Человеческий детеныш обладает очень хрупким
организмом, и самое хрупкое и уязвимое — его. .мозг*_Любое
продолжительное серьезное, лаб^ле^ание^ или потрясение,
психическая травма, психологическое лишение Шгут
приостановить, его психическое ..развитие или отбросить его
назад— на недели! месяцы^и даже годы!..
Нравственное чувство, зародыш нравственного
сознания, совестливость — это самые, тонкие образования!
(Прочность, устойчивость форм нравственного поведения, бодр-
8 3<мы« 5351
17

ствуюшая взыскательная совесть—все это достигается
постоянным подкреплением в продолжительном
и действенном контакте с другими людьми, чей
нравственный опыт намного прочнее и осмысленнее^ Прямой долг
старшего—регулировать степень нагрузок, защищать
младшего не только от прямой опасности его жизни, но
и от всего того, что может разрушить его тончайшие
психические достижения, в частности — ростки
нравственности.
Когда жизнь неожиданным поворотом вносит путаницу
в представления нашего сына или дочери о должном, о
том, как «надо» и как «че надо», это очень опасно! Хаос,
путаница на детскую ьсихику действует разрушающе!
И потому при всех переменад в .жизни нужно прежде все*
?о позаботиться о младших, не допустить разрушительной
путаницы, не допустить отчуждения!
Из этого не следует, что перемен нужно бояться. Они
необходимы для социально-психического развития. Любая
перемена жизненных обстоятельств содержит большие
возможности для новых достижений ребенка или пол
ростка. Но для их реализации необходимо
неослабно-внимательное участие старшего.
В семье Коли вначале так и было: его мать
объясняла ему ситуацию, вызывая у него сочувствие к
родственникам отца и вовлекая в дела по их устройству. Но у его
отца начались ссоры с сестрой («тетей Валей») из-за того,
что она не хотела учиться в вечернем техникуме или где
бы то ни было, что подружилась с пьющими соседками,
что не помогает на кухне, не заботится о своем сыне...
Напряженность в их взаимоотношениях все возрастала.
Отец перестал «дежурить» на кухне, приходил домой
только на обед и поздно вечером, был всем недоволен,
раздражался, выговаривал жене, что «исповадила
дармоедов», не замечал сына. А Кол и на мать рассказывала,
что она испытывала «смертельную усталость»: у нее были
уроки в обе смены, нужно было успеть к ним
подготовиться, проверить тетради, успеть купить продукты,
приготовить еду и своевременно всех накормить. Нужно было
носить воду в ведрах на коромысле из колонки, топить
печи... И все сама, Вову по воду не пошлешь, что он там
принесет. И углем топить он не умеет. Да и неудобно .
как-то... Притом отрывать мальчишку от уроков: учится
в двух школах, оказался способным к музыке. Он сам
нуждался в помощи 1 Было настолько тесно во времени и
в этих маленьких двух комнатках, особенно по вечерам,
18

когда собирались все пятеро и сгущалось напряженное
молчание. Мать видела, что Коля придавлен всем этим,
растерян, но у нее не было сил исправить положение и
как-то заняться сыном. Коля был предоставлен сам себе.
Не было больше интересных бесед. Никто из старших не
наталкивал его теперь на размышления. Вопросы если и
возникали, адресовать их было некому. Так пошла на
убыль мыслительная активность.
Всем психическим процессам, в том числе и тем, с
которыми связано нравственное сознание и поведение
(равно как и безнравственное), свойственна инерция, вернее —
инертность. Все они доступны «тренировке»: и включение
мыслительной активности, и оценивающая работа
сознания, и эмоциональная откликаемость, и совестливость.
И все они могут «детренироваться». Особенно легко
утрачиваются свежие, пока еще слабенькие следы этих
процессов (т. е. прежде всего у детей), и именно те, из
которых образуется фильтр нравственного сознания.
Мало того, что родители Коли, поглощенные
ситуацией каждый на свой лад, перестали им заниматься, они
отодвинулись и друг от друга. Это отчуждение создало не-
благополуч&ы&^амоцио/шльный фон. Ребенок обездолен
Почти по-сиротски» хотя у него есть крыша над головой,
чистая одежда и еда. Одиночество ребенка при
формальном наличии семьи и_'дома.— причина очень многих
отклонении"." Бедь это человеческий" детеныш! В
отличие от животных, которые сохраняют поведение своего
вида, вырастая и в изоляции от сородичей, ребенок не
может стать полноценным человеком, выросши в
изоляции от своих старших1 Даже если родители рядом, но
непосредственно им не занимаются. Чтобы «одичать»,
шестилетнему человеку нужно не так уж много времени.
Этому «одичанию» у Коли способствовала путаница,
нарушение привычных представлений о том, как надо
поступать.
До этого родители вводили сына в жизнь, не
ограничиваясь двумя положениями: «можно» и <нельзя»._К сло-
ву «нельзя» прибегали очень редко и всегда объясняли,
почему нельзя._Ёместо него часто употреблялись слова
«неправильно», «некрасиво», «стыдно», «неприлично» и т. п.
—"Выпрашивать угощёнКе стыдно; Могут подумать,
что у тебя нет гордости, что ты невоздержан, не умеешь
потерпеть...
— Когда кто-то говорит, перебивать его
—неправильно! Он тогда не сможет выслушать то, что хочешь сказать
В*
19

ты! Притом это же всегда интересно и нужно — узнать,
что же он хочет сказать!
— Есть вкусное тайком или стараться съесть больше
других—очень некрасиво и стыдно. Это значит быть хуже
животных. Ведь и среди животных есть такие, что любят
угощать. Ты видел в деревне, как петух угощал кур?
Едой, особенно вкусным, нужно всегда поделиться, от
этого становится вкуснее, потому что ты порадовал
угощением! ;
Для Коли впервые приготовленная им еда, первой
«дежурство» на кухне были этапными событиями.
Никакой подарок родителей, ничья похвала не вызывала у него
такого переживания гордости и счастья: он приготовил
«картофель в мундире» и может сам по-настоящему
накормить маму' и папу! Повторение дежурств закрепляло
чувство высокого удовольствн* и делило дейстаенной
и прйвыцл1д.й..^ТМ§^РИТР. позаботиться и накормить.
"Отец откровенно невзлюбил свою сестру и не смог или
не пожелал мириться с ее подружками, склонностью к
выпивке, с нежеланием учиться, с ее беспечностью как
матери. И вместо того, чтобы укрепить прежние
отношения в семье и тем усилить проявление лучших сторон
своего образа жизни, он «хлопнул дверью», стал избегать
семьи. Отец отступил перед тем, что считал
неправильным, и мать одна молча делала почти все... Когда тетя
Валя изредка пекла оладьи» то угощала ими только
детей. Когда это было впервые, Коля спросил к концу
трапезы:
— А вы оставили маме с папой? —она спокойно
сказала:
— Ешь.
А когда он доел свою порцию, то увидел, что на
блюде не осталось ничего... Сначала у него было чувство»
что он тоже делает что-то неправильное, принимая
угощение тети Вали. Но потом оно стало притупляться...
Мелочи?! Но ведь это ребенок! Его мир пока еще
очень мал, н «мелочи» играют в нем огромную роль! Вот
появилась сумка. Вова просовывал в нее руку, что-то брал
и клал себе в рот. Жевал.- Откуда Коле знать, что эта
сумка не общая? О ней ему никто ничего не говорил.
Едва ли он сам додумался бы ее исследовать. Он увидел,
как это делает Вова, и повторил его движение, его
действие! Он не знал, что берет «чужое»! Ведь в этом доме
мама кормила всех! Когда вынутые «камешки»
оказались конфетами, Коля растерялся: выходит, Вова их ел
20

один! Старший двоюродный брат! И когда брат стал
бить его по лицу этой сумкой: «Не лазь! Не лазь! Не
лазь!» — была окончательно сломана вся система прежних
представлений. Кроме того, потрясение непонятным и
непривычной болью вызвало нарушение внутреннего"
активного торможения/ на котором oc^^BajOTCH наиболее
сложные, сознательные' формы психической* деятельности
и высшие формьГ поведенными" том" числе м внутренние
запреТйй самоограничение). * ' ---*--
Даже если бы мама смогла тогда хоть что-то ему
объяснить, это едва ли могло помочь ликвидировать беду
полностью и немедленно. Нужно было и участие, н
время. .. Но мама ничего не объяснила сыну, растерялась...
■ Почти двадцать лет держались эти последствия таких
«мелочей»! И это несмотря на интенсивные поиски путей
к исправлению, которые приводили мать подростка
Николая к психологу- Слишком многое в окружении сына
подкрепляло импульс подобрать вещь, которая выглядит
бесхозной, и даже толкало к явному воровству и
откровенному грабежу. Было «модно» группой в три-четыре
человека открывать замки на погребах — не столько ради
банки варенья, сколько ради ощущения своей ловкости.
А позднее было «модно» отбирать шапки, гитары, и
Николай раза два в этом участвовал в возрасте уже около
16 лет. К тому времени он совсем отвык от отца, от его
участия в своей жизни. А мать жила такой скучной,
серой, безрадостной жизнью, что не хотелось
вслушиваться в то, что она пыталась сказать. Что бы она ни
говорила, он ничего не воспринимал, не слышал. По его
•словам, «внутри было нехорошо, что-то ныло, саднило,
хотелось прекратить, сбежать».
Следствием разрушительного действия «мелочей» была
и неожиданная неряшливость Коли. От той аккуратности,
которой он отличался до приезда родственников, не
осталось и следа. Он перестал видеть, чем различаются
порядок и1 беспорядок, разучился следить за костюмом и
пользоваться носовым платком. Мог есть немытыми
руками— с очевидными следами грязи на них. Совершенно
бездумно мог обменять новый шарф на чей-то обносок,
постоянно терял варежки и перчатки. И когда появилось
что-то похожее на подростковое франтовство, когда начал
сам сочинять какие-то нелепые галстуки и пробовал
красить волосы «для яркости»,— неряшливость осталась.
С удовольствием ходил в цирк, но от театра отказывался.
Читал только сказки и фантастику, без конца перечнты-
21

вая одно и то же. Учеба шла неплохо до седьмого класса,
потом стал прогуливать. В девятом классе чуть не
остался на второй год. В общем аттестат зрелости был вымучен.
Ему было «все равно», а мать страдала. Курил с пятого
класса. Учась в шестом классе, где-то в «пещере»,
вырытой между корнями сосны в обрыве над рекой, втроем
распили большую бутылку вина. Иногда не ночевал дома,
обманув мать: «еду к бабушке», и бабушку: «еду домой».
Научился скрывать от родителей даже состояние
опьянения, не говоря уже о прочем. К старшему подростковому
возрасту он стал очень ловким, мог бегать по льдинам,
долго сидеть под водой на дне, плавал быстро и
неутомимо, мог влезать на большую высоту чуть ли не по голой
стене. Мог долго не есть, не пить, мог терпеть холод и
жару. На спор мог не дрогнув принять удар «свинчаткой»
над переносицей. Давно получив паспорт, в допризывном
возрасте он продолжал утверждаться способами,
соответствующими значительно более младшему возрасту.
Мыслительные усилия, труд интеллектуальный он
отвергал. Отверг шахматы и классическую музыку. Научился
бренчать на гитаре, стащил у матери старинную золотую
брошь и обменял ее иа старенькую гитару. Когда мать,
обмирая от ужаса и сердечной болн, пыталась вызвать у
него хотя бы раскаяние, чувство стыда, у него покраснели
глаза, сморщилось лицо, но тупое выражение не исчезло.
Чудом он избежал инспекции по делам
несовершеннолетних. И потому миновал неизбежную в таких случаях
военную экспертизу. Мать со страхом ждала какого-нибудь
«ужасного сообщения» из армии и дождалась.., Команд
дир писал: способен, ловок, бесстрашен, но замечен в
пьянстве и в попытке продать казенное имущество...
Мать написала сыну: «Не смей красть! Заклинаю тебя!
Я не хочу быть матерью вора и потому умру. Ты
останешься один! Ты никому не будешь нужен. Понимаешь?
Никому. Ты думаешь — нужен тем, с кем вы
сговариваетесь о своих темных делах? Не ты им нужен, а добыча.
Ты же — лишь средство. Чтобы с тобой — добыть. Очнись,
сынок! Это страшно, когда ты никому не нужен...»
Тревожных писем из армии больше не было. Но тревога
матери осталась. Причины для нее — остались! И только в
возрасте 23 лет почувствовал Николай нарастающее
отвращение к своему привычному образу жизни.
— Тупик] Мне стало нехорошо. Ни в чем никакого просвета!
Какая-то возня с тряпками, барахолка, мотоцикл... Дружкн вечно
рыщут спекульнуть, разжиться на выпивку... V всех — н у меня
22

тоже! — не лица, а рожи!.. Как будто долго спал, видел скверный
сон я проснулся. Проснулся, а что делать — не знаю...
Постепенно он принял мысль о продолжении образования. Стал
учиться заочно в вузе и вдруг обнаружил:
— А учиться — интересно! Никогда не знал... А вот от
привычек отказаться не так-то просто. Привык нести что-нибудь с
работы: рейку, стекло, проволоку. Перед матерью оправдываюсь: в
магазинах кет) Курить бросил давно, а выпить иной раз хочется...
Проснулся интерес к жизни. Окрепла воля. Стало
пробуждаться нравственное чувство, и смог, наконец, сам
отказаться украсть, в связи с чем испытал радость
освобождения. ..
Нам удалось проследить и установить, как и почему
Николай сделался «трудным». Л почему он был им так
долго?
Путаница представлений о должном, отчуждение от
родителей, заброшенность и одиночество ребенка в
формально сохранной семье плюс потрясение — всем этим
была вызвана не просто задержка развития ' некоторых
психических сфер, но резкое снижение их уровня. Был
испорчен тот «механизм», тот материальный субстрат,
которым обеспечивалась жизнь этих сфер. В частности, был
нарушен один из видов внутреннего активного
дифференцированного торможения, с которым связаны
представления о том, «как надо» и «как не надо», базис высших
психических образований.
Вследствие этой ретардации («развития вспять»,
отставания) сформировался частичный психический ин'
фантилизм. Частичный — потому что практическая
сторона мышления, обучаемость не пострадала, но
потребности, сфера интересов и отношений, способы
самоутверждения— долго оставались на уровне более младшего
возраста.
Чтобы «вылечить» инфантилизм, нужно прежде всего
время для восстановления и созревания того самого
утраченного «материального субстрата», необходимого
свойства мозга. Нужно много времени для восстановления даже
в случае всего лишь приостановки психического развития
вследствие какой-то болезни. Но если то, что уже имелось,
силой обстоятельств и психического воздействия
разрушено (пусть и без соматического, т. е. телесного,
заболевания), тогда ребенок отброшен назад...
Даже в благоприятных условиях нужные многие годы для
восстановительной работы. Что уж тут говорить, если
окружение, условия не способствуют, а противостоят
этому!
23

О каких же «рецептах» здесь может идти речь?!
Бывают переломы руки, ноги. У детей кости
срастаются быстрее, легче, чем у пожилых людей, но для этого
тоже нужно время. А если травмирован и поврежден
позвоночник, долгие месяцы нужно лежать в гипсе,
неподвижно, а потом — еще дольше — носить жесткий корсет,
иначе — горб}, как вечный укор старшим. В последние
годы это становится редкостью: родители чаще всего
успевают принять нужные меры. Это в том случае, если
травма очевидна, если она замечена, если ребенок
пожаловался на боль. Его крик боли, плач, вызванный болью,
узнается родителями безошибочно, он не похож ни на
какой другой крик или плач. А бывает, что ребенок и не
жалуется... «Дитя не плачет — мать не разумеет!»
Травма психическая не всегда очевидна, не всегда
выявляется плачем и жалобами. И чем она глубже, чем
больше ее болезнетворное или разрушительное действие,
тем меньше у ее жертвы. способность сообщить о ней
старшим, дать словесное ее выражение. И тем
значительнее ее последствия.
Нежелательные отклонения в психическом развитии
детей вызываются не только психической травмой. Они
обязательно связаны с какими-то переменами в
обстоятельствах жизни ребенка, с изменениями условий, среды,
воздействия окружающих. Жизнь социальная, даже в самых
застойных из своих проявлений, динамичнее всех других
«способов существования белковых тел». А современная
жизнь — особенно. Никакой микросоциум, ничья семья
не может рассчитывать на гарантированную стабильность
определившегося благоприятного течения бытия. Если в
семье или рядом—дети, за нашу инерцию
беспечной"успокоенности расплачиваются первыми именно они! А мы
спохватываемся, только когда нам с ними становится
трудно! И тогда мы жалуемся, зовем на помощь —не им,
а себе!
Пока наши дети малы, мы сами еще молоды, мало
знаем и слишком заняты собой, своими личными и иными
проблемами. И не догадываемся попристальнее
всмотреться: а каково сейчас нашему младшему? И только став
старше начинаем догадываться, что в искалеченной
судьбе своего ребенка мы виноваты сами. Чтобы не мучило
опоздавшее и часто бесполезное раскаяние, пытайтесь
изменить свое отношение к детям с того самого момента,
как пришло к вам это знание.
24

ПРЕОДОЛЕТЬ ОДНОМЕРНОСТЬ
Передо мной огромное письмо-исповедь одинокой
отчаявшейся матери. Ее дочери Наде уже 20 лет, но она до сих
пор ведет себя как самый трудный из подростков. Ее
устройство на работу стало мучительной проблемой для
матери, и все труднее становится упросить тех, от кого
это зависит, чтобы ее не прогоняли, чтобы потерпели ее
еще хоть немногоГ Но — «она невыносима», «страшная
хулиганка», «опаздывает, грубит, ничего нельзя поручить,
ведет себя вызывающе, неуважительна»... А все из-за
каких-то мелочей: чайник попросят поставить — «почему это
я», пальто не туда вешает, на замечания не реагирует,
хлопает дверью, гремит ложкой, когда ест из термоса...
Она начинает переругиваться с окружающими, замечать
за ними: «Сами-то не работают — вяжут, придут с
обеда — одни разговоры, тряпки да магазины»... А в
результате одно: «Забирайте ее по собственному желанию, если
не хотите, чтобы ее уволили по статье».
В дошкольном возрасте у этой Нади было заболевание,
препятствовавшее посещению детского сада и резко
снизившее ее нервно-психическую выносливость. С девочкой
некому было сидеть дома, и чаще всего она оставалась
совсем одна. В школе была непонятна и трудна для учителей,
а друзей и подруг у нее не было. Сверстникам она
казалась странной, ее могли дразнить, обижать, доводить до
таких выходок, которые всеми — и старшими, и
младшими— рассматриваются как ЧП. Когда Надя приблизилась
к подростковому возрасту, ее родители разошлись и
неприятности участились. Ее мать пишет:
«В школе мне стали говорить, чтобы я сводила ее к
психоневрологу, принесла справку, может ли она обучаться в обычной школе..,
Психического заболевания у нее не нашли, но все же предложили
поместить ее в санаторное отделение психоневрологического
диспансера. Мотив — «сменить обстановку: девочке плохо и в школе, и дома
из-за развода родителей». Я послушалась—так она таи и пяти дней
не выдержала, грубила, колотила в дверь, а когда я приехала,
бросилась мне прямо к грязный сапогам, в ноги: «Забери меня отсюда!
Я буду хорошо себя вести!» До сих пор она вспоминает и, видно,
не может простить мне этого -*- куда я ее определила. Не
справлялась я с ней, все чаше брала в руки ремень и не столько била,
сколько она начинала орать, да так, что я уже била за то, что она
.так орет. И этого она мне не может простить — била...»
Из многочисленных фактов трудного поведения Нади,
описанных ее матерью, можно сделать вывод: у девочки
был и закрепился поныне дефицит внутреннего активного
25

ждать ее у поезда до последнего, а та ей на это ответила, чтобы
сдала билеты, что она звонила к ней на работу н женщины ей все
про нее рассказали... Говорила Олеся со мной отчужденно, холодно.
И вдруг в это время прибежала Надька, возбужденная, стала
переодеваться во все самое нарядное: она все еще надеялась, что Олеся
придет на вокзал, и хотела выглядеть перед ней... Тут подъехала
моя старшая сестра, и мы вместе навалились на
Надьку—выхватывать билеты — на полу... Еле смогли разжать ей руки от кармана н
отбиться от ног... Тогда сестра моя поехала на вокзал скорей
сдавать билеты. Надька же вся побелела, лицо какое-то стало' странное,
обреченное. С этих пор она сама уже Олесе не звонила, и та не
ввонила тоже. С работы вскоре пришлось уволиться... Опять — дом,
одиночество, безделье, тоска... Прихожу с работы — на мне
срывается: «Кто тебя просил лишать меня последней радости в жизни?
Ведь она для меня — все, последняя ниточка, за которую я еще
цеплялась в этой жизни!» И слезищн текут градом... Хуже, много хуже
стала она после этого: постоянное озлобление, хроническая
готовность сцепиться с кем-нибудь—в транспорте, на выставке, где угодно,
Дело доходит до мата и драки—со взрослыми женщинами (на
одной из экскурсий) и до милиции. В милиции над нами сжалились и
отпустили, ограничившись штрафом... И на работе перестала удер-.
живаться, совсем теперь не думает о своем будущем, сменила за зиму
четыре работы.. .»
Сколько удивительно похожих историй! Они и в моих
рабочих, протоколах психологических обследований, и в
груде писем, полученных за последние полгода.
Различия — в незначительных деталях...
Как только старшие начинают все чаще натыкаться
на неудобное своеобразие подростка, которому труднее
других, на него же и сыплются удары со всех сторон.
У старших вокруг него не хватает ни терпения, ни
милосердия, не говоря уже о любви. Таких любить трудно,
что и говорить! Именно они более других нуждаются
в человечности, но им-то в ней чаще всего и отказывают —
не только сверстники,, но и взрослые.
Смотришь иногда на толпу доброхотов-советчиков —
чем они лучше воронья или глупых кур, которые клюют
и могут заклевать до смерти чем-то не понравившегося
им собрата? Ни на кого не обрушивается столько
всевозможных «мер воздействия», как на тех, для кого они
особенно болезненны, особенно трудно переносимы, а
то и непереносимы совсем! Нам так хочется, чтобы
подросток был для нас (стал бы сию минуту!) вполне
удобен! Мы не хотим видеть рядом с собой никого,
кто не соответствует нашим понятиям о норме; нашему
эталону, нашим вкусам. А неудобного — либо гоним от
себя, либо пытаемся исправить, но как: упреками,
замечаниями, разоблачениями, лишениями — болью!
28

И самое ужасное, что и видя абсолютную
бесполезность и вред своих воздействий, старшие опять же
обрушиваются на этих колючих, взвинченных, взрывающихся
бедолаг. И возмущаются — ими же! Обижаются и
возмущаются, когда показываешь им эту бесполезность, этот
вред, и требуют: укажите выход! А когда указываешь на
необходимость терпения и спокойную доброжелательность,
обычно взрываются в негодовании:
— Да какого,терпения?! Какого терпения! Тут
никакого терпения не хватит! — И иногда продолжают
преследовать ребенка до тех пор, пока не загонят его в
психиатрическую больницу, в колонию, в петлю...
Если ребенок с детства физически не вполне
совершенен, мы смиряемся с этим и не обрушиваемся на него за
его несовершенство. Откуда-то берется и терпение, и
снисходительность к его психологическим шипам, к его
подростковой и вызванной физическим недостатком
колючести и несдержанности. Труден, а не только жалеем, но и
любим его!
Чем же виноват перед нами ребенок и подросток, если
он не физически, а психологически не такой, как нам
бы хотелось? Мало того, что мы напрочь отказываем ему
в дружбе (и даже в родительской любви), мы ведем себя
немилосердно по отношению к нему. И это — показатель
уровня психологической культуры нашего общества. Кто
же мы, если нашего милосердия хватает только на тех,
кто страдает физически? (Увы! Не у всех и не на всех...)
Мы можем посочувствовать тому, кто переживает утрату,
плачет от горя, но и то уже требуем: «Возьми себя в
руки! Слышишь?! Прекрати!» Безошибочно угадывая чью-
то особую уязвимость, мы немедленно вооружаемся —
против того, кому трудно психологически. В любом месте,
в том числе и в выставочных залах, в музеях, всегда
собирается толпа — поглазеть, как кто-то, с чувством
оскорбленной правоты и исполненного долга, крутит себе
пальцем у виска и кричит другому: «Чокнутый (или —
чокнутая)! Тебе лечиться надо!» А тот (или та)
набрасывается уже с кулаками или добирается ногтями до лица...
С какой готовностью толпа выносит приговор этому
«придурку»: «Лечиться надо!»—и добавляет своего масла в
этот костер вопиющей нетерпимости, вносит свою лепту
в разрушение его личности, которая не может
состояться под этим градом неприятия...
Старшие запрещают ему быть ..таким, какдр.,он
есть, но. постоянно делают его еще хуже. Они не дают ему

.самого К£Р0ЛШШ£ГО —с$0£го терпения и дружбы. И если
появляется друг, пусть и придума~нный\ чаще ~в"сег6
старшие делают все, чтобы их разлучить: либо этот друг их
1не устраивает, либо еще что-нибудь... Иногда это
делается безотчетно, а часто сознательно, целенаправленно!
И так редко кто из старших пытается сохранить это
бесценное средство к жизни — дружбу своего подростка с
тем, кого подарила ему судьба.
— Не водись с ним! Такая противная морда!
— Ты что, не видишь? Он же тебя ни во что не ставит!
— Гордости у тебя нет, сама навязываешься! Ты ей
безразлична! И что это за подруга: матери твоей
«здравствуйте» не хочет сказать!
— Да твой дружок плевать на тебя хотел, он предал
тебя, предал, понятно?! И никому ты такой не нужен!..
— Не люби ее. она плохая...
— Не водись с ним, он плохой...
Запрет на дружбу, запрет на привязанность, на
любовь. ..
Мы все и всегда — в большей или меньшей степени —
идеализируем того, что подарен судьбой нам как друг,
подруга, любимый, любимая... Это неизбежно.
Возможно, потому, что это необходимо! Есть своеобразная логика
в этой идеализации: она оправдывает неодолимую
привязанность и потребность в общении с ним (с ней),
украшает и усиливает, т. е. питает и поддерживает, эту
привязанность... Потому что она нужна, необходима:
она жизнетворна, она дает силы жить!
Запрещая —из любых мотивов—дружбу ц любовь,
разрушая ее, мы совершаем нечто, равносильное
убийству. Пусть это не подпадает под правовую формулу
«наказуемого деяния», но тем не менее оно остается деянием
в высшей степени безнравственным. Это похоже, на то,
как если бы мы перекрыли шланг, подающий человеку
воздух для дыхания в его скафандр. Мы перекрываем
шланг — своему ребенку.
' Мы так хотим, чтобы было гладко, удобно, хорошо.
Мы так хотим гарантий благополучия, что своими руками
ломаем, душим жизнь в том, для кого этого благополучия
особенно добиваемся. Разоблачаем! Ах, как мы любим
разоблачать, «раскрывать глаза», развенчивать!
Посмотрите, чем это оборачивается — помертвевшими глазами
вашего ребенка....
Мы запрещаем очень многое из боязни риска.
Хотим' гарантий, хотим обойтись совсем без риска! И жи-
*>

рем — за нашу дочь, sa нашего сына, все более делая их
зависимыми от нас, тогда как сам» природа возраст!
требует их независимости. Чтобы войти в жизнь
достаточно самостоятельными, способными обойтись без нас,
когда нас ае станет (мы обязаны думать об этом, если
хотим детям добра), наши дети д о л ж н ы р и с к о в а т ь.
Они имеют право а'а риск!
Вступая в жизнь, любое живое существо рискует
жизнью же. Человек не может быть исключением. И чем
больше и раньше он приучен к риску,, тем joh.
жизнеспособнее. Речь не о бессмысленном риске ради острых ощу-
ЩецийТа о том неизбежном риске, без которого
невозможна самостоятельная жизнь. Да,
бывает — калечатся ^ погибают. Это страшно, но это тоже —
жизнь! Когда мы пресекаем, запрещаем всё
попытки.оторваться от нас, шагнуть в непривычное, мы обрекаем
на зависимость от нас, насильственно задержанную,
уже вредную, уродливую. Мы лишаем своего сына нлн
дочь "возможности' научиться жить самостоятельно, без
нас, делаем их беспомощными и—еще того хуже —
психопатами.
J7c«jco(!fl;HA-He болезнь, но и не норма. Это —
изуродованный характер. Из приведенного выше письма
'матерТГ Девушки' вьГвидели, как может получиться
психопат. Последним уродующим фактом, окончательно
определившим психологический портрет психопатии, было
запрещение поездки, разрушение дружбы разоблачением
обмана, совершенное над девушкой насилие — физическое
и психологическое (мать и тетка отняли у нее билеты).
Кто теперь ей поможет? Не знаю...
Рот она — цена запрета, цена насилия. Вот плата за
страх. Мы боимся за дочь, за сына, и поэтому когда мы
слишком хотим гарантий покоя для себя, наш^ страх-
j^6ht jjauiirx..дет£й,.^н>убйт их; когда" делает нас^без-
^ассудно-эгонстичнычи в стдемдоод^побой.„ценой обес-
печить^ебе покой!,Нам-то кажется, что этсГот любви к
ребенку... Увы! Настоящая любовь делает душу большой
и сильной.^в jie(T обретается надежда и вера, и все это
создаёт' мощный 'канал^эмоциональной связи, по которому
любимый даже на большом расстоянии чувствует
защитное тепло, добрую и светлую силу. Эта сила может
сохранить ему жизнь, Здесь нет мистики, все закономерно.
Когда старший (отец, а особенно — мать) позволяет страху за
своего младшего одолеть себя, это равносильно
предательству: исчезает спасительная, охранительная сила любви.
31

потому что страх вытесняет веру, блокирует
действие созидательных сил души.
Мне известны случаи —не понаслышке! — когда мать,
поддавшись страху потерять сына (или дочь),
непроизвольно вызывала у него состояние» в котором тот,
утрачивая самоконтроль в рискованной ситуации, попадал в
беду. Сын одной такой матери (единственный ее ребенок)
погиб в 16 лет» и теперь— уже который год — она
терзается сознанием, что это она сама своим эгоистичным
страхом за него вызвала его гибель.
Нам бы поучиться у людей, которые и в наш
космический век не утратили связи с природой.
Одна старая учительница, прожившая перед войной
несколько лет на Чукотке, рассказывала: маленькие дети
едят там мясо, как и взрослые, отрезая его от большого
куска ножом в тот момент, когда часть этого куска
зажата в зубах. Причем движение ножа — снизу вверх,..
Сначала она наблюдала это со страхом: вот-вот ребенок
отрежет себе нос! Но ничего подобного не случалось. Она
просто поражалась ловкости н проворству крохотных
детских рук, точной координации движений. Родители' были
nrr^'yTVTir^j* fj* тттжр n^pP1Mrni""yaff ' ^вш^ыммцта
"нотом, они верили, что все^удет_*как надо».
"Это "отнюдь не следует истолковывать как" призыв к
подобным упражнениям. Но нелишне научиться
самообладанию родителей-северян. Притом жизнеспособность их
детей еще раз убеждает: есть смысл заменить
категоричный запрет обучением. Детей можно научить очень
многим целенаправленным сложным манипуляциям с
разными предметами, тем самым развивая их способность к
тонкой координации движений и усиливая комбинаторные
возможности. Мозг ребенка особенно интенсивно
развивается, если с раннего возраста он выполняет множество
разнообразных мелких и точных целенаправленных
движений руками, пальцами. Разумеется, научить
пользоваться острыми предметами, соблюдая осторожность в
отношении себя и других, трудновато, — ведь это требует от
нас терпеливого внимания и собранности. Но ведь не
будешь же всю жизнь прятать от подрастающего ребенка
ножи, ножницы, иглы! Чем раньше он будет научен
приемам их использования н технике безопасности, тем
меньше будет причин для страха за детскую жизнь, для
запретов н для жалоб на трудного ребенка. То же—и с
электроприборами» и со всякими инструментами и
приспособлениями. То же — н с водой: учить детей плавать t
12

нырять, но учить и той осторожности, которая
подкрепляется знанием конкретной опасности: здесь водоворот, здесь
мелко—нельзя прыгать с высоты, можно сломать шею,
здесь—острые камни... JCjo не войдет в
воду—пе_научится пдавать, а погибнуть можно и сидя за обеденным
столом. Запрещать то, что необходимо для нормального
самоутверждения подростка среди сверстников, — это
значит заранее ставить его в положение нарушителя:
подростки не могут обойтись без игр, требующих не только
ловкости, но и смелости, а стало быть — риска!
ПОВИНОВЕНИЕ И ИСПОЛНИТЕЛЬНОСТЬ
Почти всем воспитателям (и родителям, и учителям)
хочется, чтобы младший повиновался, причем тотчас же,
с радостной готовностью.
«А ну-ка, сейчас же!» — и бросай игру в самом
разгаре, отходи от телевизора за десять минут до окончания
захватывающей дух истории, иди не к товарищу, как
условились, а куда пошлют. Даже— брось уроки и сделай
что прикажут.
Нам, взрослым, кажется, что только наши дела
заслуживают внимания, что только мы имеем право
заявлять о своем дискомфорте, когда кто-то нарушает наши
планы. Наша бесцеремонность, наша беспардонность в
отношении младших поистине беспредельна. Вспомним,
часто ли случалось нам извиниться перед младшим за
вынужденную ломку его планов? «Еще чего!! Я еще буду
извиняться...»
Вот и накапливается у многих младших готовность к
мятежу или пока бессильный гнев, но с большим
потенциалом разрушительного действия. Ведь и для малыша
бывает слишком очевиден наш произвол, отсутствие
объективной необходимости именно вот сейчас — сию
минуту!— бросить интересное или нужное дело, пусть детское,
но его дело.
Еще очевидней бывает нелепость требований:
«Сначала ешь гарнир, а потом котлету!», «Держи
молоток в правой, а не в левой руке!», «Дружи не с К, а с М.!>
Нагромождение ненужных, необязательных, нелепых
распоряжений и требований, их противоречивость, н
произвол обеспечивают хронически негативное к ним
отношение, привычный протест н инерцию неповиновения.
Поэтому неповиновение может быть'и в тех случаях, когда
необходимо именно повиновение. Так избыточностью и не-
3 Заказ 5351
33

правильностью наших требований и запретов нарушается
формирование исполнительности — очень ценного
делового качества. Мы часто подменяем исполнительность как
готовность к незамедлительному выполнению объективно
необходимого дела беспрекословным повиновением
нашей воле, душевную откликаемость и чуткость —
абсолютным послушанием.
Ах, как мы любим послушных детей! С ними так
легко и удобно! ^1о_с_ними так же легко в насильнику. А
безропотным некритичным г!осЛушан"ием~вч'е^шнег6
младшего питается всяческий произвол как общественное
явление. Кого же мы растим? Личность, действительно
способную к реальной ответственности, или заурядного
нарушителя при видимом соблюдении законности?
Свободного человека или подхалима, приспособленца с «кукишем
в кармане»? Обретут ли наши младшие мужество
неповиновения произволу, деспотии, беззаконию? Или
станут воплощением покорности?
Из тех несчастных потерпевших подростков и девушек,
которые (слишком часто!) проходят у нас
судебно-психологическую экспертизу, редко кто способен к протесту и
^I^BjibiM формам_ сопротивления. Их родители и учителя
почти всегда говорят о них как о послушных, очень
доверчивых. .. И никто из них не встревожился по поводу
избытка этого качества у своих детей. О чем тревожиться?
_Онц достаточно удобны! Удобны и ьокорные «полутрупы»,
ха"нж"а~ И маленький хитренький подхалимчик... А кто
пробует проявить самостоятельность — тот неудобен! За это
на него ополчаются, а он' огрызается и становится
«невозможным». И нередко перестает быть здоровым. И
тогда обращаются к нам: помогите! Помогите сделать так,
чтобы с ним (с ней) было легко! Чтобы
слушался! Чтобы подчинялся — всему, что от нас, старших,
исходит. ..
Вот характерный эпизод, один из множества
вариантов получаемых мной писем и телефонных звонков.
— Помогите! Мы просто в ужасе! Дочь, ей 15 лет...
Представляете, обманула нас! Обманом, — сказала, что
ненадолго к подруге, — ушла с целой компанией встречать
Новый год в лесу. Вернулась под угро! Чуть с ума
не сошли!.. Отец дал ей пощечину и перестал с ней
разговаривать. А после этого она какая-то странная
стала...
Выясняется: ушла обманом по той причине, что «все
равно не разрешат», запрет на такой праздник выражен
34

дважды, максимально воплотив категоричность,
неизменность и убежденность в полуразвратном, полупреступном
характере предполагаемого «сборища». «Сборищем»
оказался весь ее класс, с гитарами, с костром, с украшенной
несрубленной елкой, с кофе в термосах, с той снедью,
которая вполне благопристойно готовилась девочками в
домашних условиях — не без участия мам. Многих родители
снабдили и тегллымн ковриками для сидения, и нужными
советами...
По этому поводу один «несгибаемый» старший заявил:
— Это каким надо быть идиотом, чтобы позволить
такое?! Помогать — этому?!
«Идиотом»? А как вы думаете?
НЕ СОЗДАВАТЬ ПРОБЛЕМ
Мы очень часто обрастаем проблемами именно потому,
что слепо живем «как все». Не утруждаем себя мыслью,
активной и критичной, не хотим пересматривать своих
привычек, пристрастий, предпочтений. Вот и растет
снежный ком наших проблем вместе с детьми.
Сколько матерей встречают своих детей, пришедших
с улицы, не только ворчанием, но и криком: «Ты
посмотри, на кого ты похож! Я тебе разрешала в лужи лазить?
Разрешала?! Ах ты...» И часто скандал обретает
осязаемость. ..
А потом дети не спешат идти со двора домой не
только из-за игр, но еще из-за ворчания и шума. Сколько
скандалов разыгрывается вокруг мокрых штанов,
заледеневших рукавиц и пальто, вокруг дырок — следов
суковатой высоты деревьев и заборов. Что толку скандалить,
создавая вредную напряженность отношений и
возделывая почву для вынужденного непослушания: ведь
ребенок не может не вываляться в снегу, не может
не лезть в лужу. Это противоестественно для него —
степенно обойти ее и не потоптаться в ней! И разве может
вырасти человек, ни разу не взобравшись ни на один
забор, на дерево, на крышу сарая? Немыслимо! Это —
нормально! Родители, понявшие это, давно уже нашли
хороший выход: если у ребенка есть парадная одежда, должна
быть и рабочая. Если человека выпускают на улицу,
чтобы вкусил радость свободного движения и освоения мира,
пусть одевается в спецодежду. Она должна быть удобной,
чтобы не стеснять, его движений, прочной, доступной
стирке, чистке и т. п. По возвращении с улицы человека
3*
35

учат — весело и серьезно! — сложной процедуре
вытирания ног и приведения одежды и обуви в порядок. Это
входит в привычку, но ее. постоянно нужно подкреплять —
долгие годы! — и не окриком, не только словесным
напоминанием, а еще и совместным действием. Старший моет
свои сапоги, младший — свои... Кстати, до сих пор
бытует представление, что стирке учить нужно только
девочек, а мальчики тут вроде не при чем. Едва ли это ара-
енлыю. Мне известны три поколения мужчин одной
фамилии, которые — сколько себя помнят — всегда стирали •
свои носки и трусы, чтобы не унизить этим ни мать, ни —
позднее — жену, а также тяжелые для женских рук вещи
вроде курток и рабочих штанов...
Можно обойтись без принуждения и из стирки можно
научить человека извлекать радость. Его нужно
заражать собственной радостью, собственным
удовольствием. ..
НЕ ЖДИТЕ ПОКОЯ!
Став старшим, мы навсегда утратили право мечтать
о покое. Самоуспокоенность, утрата бдительности, хотя бы
кратковременный отход, «отключение» от младших, пусть
по самой уважительной причине, — и можно пропустить те
изменения, с которых начинается серьезное
неблагополучие.
Нельзя вырастить своего ребенка, изолировав его от
других детей. Вот еючему «нет чужих детей»! Вот почему
каждый просвещенный не может не быть просветителем.
С хаосом приходится бороться, чтобы он не поглотил
нашего будущего, наших детей. А для этого —надо знать,
с чего начинается действие хаоса, где те щели, которые
стихия общения превращает в огромные дыры-промоины.
Любой мальчишка, любая девчушка, на время
подброшенные вам детсадовским, школьным или случайным
знакомством с вашими детьми, непременно должен получить
от вас горсть душевного тепла и человеческого внимания.
И тогда у него появится возможность вобрать в себя что-
нибудь доброе — от вас! Нельзя гнать ничьих детей!
Нельзя отпустить их, не омыв их волной своей человечности!
Ведь рядом, в нашей теснотище, такие пустыри
бездумности, бездуховности и безнравственности!
__J*l_kto ррждак}.х.оа ^ыть людьми, часто .воспитываются
как животные: режим питания, и сна, режимы запретов и
"разрешениAj наказаний и поощрений...
34

Детская пластичность мозга — великий дар природы,
она дает чудесные возможности развития и
совершенствования человека. Но если не развить и не реализовать того,
в чем должна состояться человеческая личность, то эта
нереализованность позднее отомстит за себя. Наименее
тяжко—заурядностью, тяжелее — ограниченностью. Но
чаще нереализованный потенциал «прорастает внутрь»,
либо вызывая разные формы психического
неблагополучия, либо — асоциальные, а то и антисоциальные
тенденции. И тогда человек становится почти необратимо
трудным.
Семьи, где вся педагогика подчинена одной тенденции:
чтобы ребенок не мешал, не причинял беспокойств,
сосуществуют с теми, где ребенок — живая игрушка, А
вернее— почти всегда вчерашняя живая кукла становится
слишком живой, чем вызывает недовольство родителей.
Им хочется, чтобы, позабавив и порадовав, ребенок рос
дальше, не требуя от них усилий мысли и души. И конечно
же, хочется, чтобы оставался цел и невредим! Вот и рож.
дается человеческой ограниченностью и убогими
предпочтениями одномерно-одностороннее «нельзя»...
До сих пор бытует наивное представление, будто «в
норме», «по идее» запрет должен вызывать только
полный отказ от желаемого. Ничего подобного! Любой
немотивированный, необъясненный, необоснованный запрет
вызывает этакий зуд — сделать вопреки ему! И этот зуд
выражен почти у всех, только в разной степени и
по-разному. Отсроченное нарушение запретов не опровергает
общей закономерности.* Вспомним Насреддина: «Не смей
думать об обезьяне!..»— и неотвязность образа обезьяны
обеспечена! Люди знающие используют эту закономерность
для того, чтобы побудить таким образом к желаемому
действию! В газете «Советская Сибирь» был когда-то
фельетон на эту тему. Пешеходы долго игнорировали
первый подземный переход и привычно перебегали широкую
улицу под дружные проклятия водителей транспорта.
Нашелся умный человек, и над спуском под землю появилась
табличка: jcBxQfl строго воспрещен 1» Табличка
раздражала и... В общем, когда она исчезла — никто не заметил.
Но с той поры людской поток преспокойно стекает с тро- '
туара по ступеням перехода — вниз!
-A^J^J.QTHiit„HiDjSBi.Ha ребенка запрет действовал
иначе! " ', " "" """"'
""""Иных удерживает (на время) страх наказания.
Исключение составляют дети с очень ограниченным запасом
31

выносливости, представители слабого типа: к послушанию
и к соблюдению запретов их вынуждает инстинкт
самосохранения (в отличие от детей более сильных и
активных, этим детям чаще свойственны тормозные реакции).
Иногда я слышу протест: «Это что же, все разрешать,
что ли? Тогда к чему придем?» И здесь опять тот же плен
привычной одномерности: запрещать—разрешать... Жизнь
человека — не вагончик, который чьей-то волей толкают
по рельсам от пункта «можно» к пункту «нельзя». Нам
просто пора начать думать. А для начала пересмотреть —
что и как мы запрещаем? Понять —почему
запрещаем? И заменить голый категоричный запрет чем-то
другим, что более соответствует познавательной активности
вступающего в жизнь человека.

ГЛАВА ВТОРАЯ
ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ УРОКИ ОБЫДЕННОЙ
ЖИЗНИ
ТОРЖЕСТВО СТИХИИ
Подрывное действие разрушительных сил стихии общения
неожиданно и тем особенно опасно. Она побеждает
незаметно, в ходе, казалось бы, кратковременных отходов,
«отключений» от детей. Их можно потерять и продолжая
видеться с ними каждый день.
Так н получилось в семье Коли (в предыдущей главе).
Жизнь как будто нарочно пометила всеми признаками
бездумности поведение стети Вали», ее отношение не
только к детям, но и к себе. Это пассивный, относительно
«безобидный» вариант предельно выраженной
бездуховности, пример почти животного материнства.
Появление Валентины с сыном Вовой в семье брата
привело в конечном итоге к катастрофе: «испортился»
шестилетний Коля, распалась принявшая их семья, Вова
попал в тюрьму. Ее уровевь самосознания, осознания своего
образа жизни, своих отношений и поступков крайне
низок, хотя она была неглупа, читала книги, на
торжественных собраниях сиживала — за хорошую работу — в
президиуме. Была на свой лад доброй (помогала соседкам,
когда болели), спокойной и миролюбивой, никогда ни с
кем не затевала ссор и только «вскидывалась», когда
брат выговаривал ей за что-нибудь. Но она уходила от
всего, что требовало усилия ума и душевных затрат. И к
родным относилась только как к людям, которые обязаны
ей помогать, потому что они старше. За год совместной
жизни она ни разу не приготовила для всех обед, даже
когда свояченице нездоровилось. И все это без вызова,
без демонстрации, без нарочитости. Все спокойно и
естественно. И лгала так же спокойно. Если ей хотелось
прогулять рабочий день, она ссылалась на внезапное опасное
заболевание своего сына. Ей верили, потону что была уж
очень спокойна, ровна, миловидна и работала хорошо: как
будто и не очень быстро, зато удивительно споро, как
хорошая машина...
39

Какой смысл такую вот «тетю Валю» обвинять в том.
что произошло?.. Она —вся тут] И совсем уже не повс»
рачивается язык (и не только у Коли ной мамы) обвинитЕ
ее сына Вову. Он полагал, что поступает правильно,
«воспитывая» младшего двоюродного братишку, когда бил его
«по морде» сумкой. Никто не посеял в нем сомнений в
правильности его позиции — только получать и не
делиться даже с младшим братишкой («Здесь для меня мама
держит пряники и конфеты»). Вместе едим твое, а мое
не тронь, это для тебя чужое! Не лазь! А то получишь
в морду!
Когда Вова был осужден на лишение свободы за
кражу со взломом (втроем проникли ночью в киоск, где
продавалось сладкое), он очень'рано обрел свойства
личности властной и жестокой. В 18 лет он стал бригадиром,
Один его взгляд уже вызывал у многих окружавших его
взрослых мужчин чувство страха. Он был способен иа
изощренное холодное глумление. В тюрьме он побывал
всего три раза, второй и третий раз — за драку... с дядей!
Он возненавидел брата своей матери, человека,
который принял их под свой кров. Неблагодарность?
Звереныш? «Сколько ни корми...»
Обойдемся без ярлыков, они только запутывают нас,
мешают увидеть и понять.
У Вовы практически не было старшего, который бы
дал ему чувство защищенности, дружба с которым
обеспечила бы его образцом и опытом положительного
нравственного поведения. Он не был повторением своей
матери. Не пассивность, а до поры до ' времени дремавшая
сила — вот что было главной его чертой. Был он
незауряден и в других планах: оказался весьма способным к
музыке и к языкам, очень быстро научился читать
по-английски и без усилия мог запоминать огромные столбцы
слов, целые фразы и тексты. .Сила, не получив
реализации с положительным знаком, рано или поздно
обязательно проявится со знаком отрицательным. И потому
носителю большого потенциала любой силы нужен руководитель,
наставник, учитель. Подростку вообще, а _тэкому.—
особенно,, нужен старший, который был бы внимателен и добр
к~1ему *..ХР*«..5ЛДЗЙ*«?9 мудрой, просвещённой' силой.
Как рассказывает мать Коли, Вова охотно и хорошо
учился в обеих школах. Был он вроде бы как все, но
малословен. Когда он слушал кого-нибудь — смотрел в
упор твердым и холодноватым взглядом. Так он стал
смотреть на своего дядю после того, как тот при нем
рудо

гал его мать за ее образ жизни. И дело не только в том,
что он оскорбился за мать. До этих ссор и скандалов он
явно ждал чего-то от дяди, ждал молча и упорно. Мать
Коли повяла; он ждал, что дядя сможет стать для него
тем, кем не стал его родной отец! Но так и не
дождался. И не то что ласки, дружеского прикосновения
или неподдельного расположения в интонациях — где уж!
Не дождался он хотя бы и прохладного, но убедительного
уважения, одобрения или молчаливо выраженной приязни.
Сначала все желаемое, долгожданное как будто
намечалось: он получил из рук дяди обновки, музыкальную
школу, уроки игры в шахматы... Книги, музыка,
атмосфера чистоты, уюта и доброжелательства — после смрада
беспробудного' пьянства и драк в той, прежней жизни с
родным отцом... Это все было как обещание новых,
иных высот... И — не сбылось!
Не одобрив, не приняв образа жизни своей сестры,
дядя невзлюбил ее и перенес свою неприязнь на
ее сына. Перестал с ним разговаривать. А если и
замечал его, то для того, чтобы недовольно, а иногда и с
большим пристрастием выговорить за что-нибудь (повод
всегда находился). Жена мягко останавливала его,
пытаясь показать необоснованность замечания, тогда он
напускался и на нее: «Исповадила дармоедов! Ну и возись
с ними! Тащи это ярмо!»
Вова стал непроницаемо холодным при встречах с
дядей за обеденным столом н по вечерам. Робости н детской
застенчивости в нем никогда не было. А теперь стала
чувствоваться временами какая-то жесткость не по возрасту.
Позднее, когда уже жили врозь и виделись редко, когда
Валентина прибегала —не к брату, а к его жене
(«Вовка от рук отбился!» —и та бегом мчалась на помощь),
ей приходилось убеждаться в том, что подросток на свой
лад любил мать, но его тоже не устраивал ее мир, ее
образ жизни. Он выкрикивал ей в лицо: «Шалава ты!
Пьянчужка!»—и уходил, оглушительно хлопая дверью.
Потом приходил пьяный и, глумясь: «Дождалась? Не то
еще будет!» —падал на диван.,-. Увидев жену своего
дяди, он затихал, улыбался, а однажды, совсем по-детски
уткнувшись ей в руки, заплакал. Никогда раньше она не
видела его плачущим, а теперь ему было уже почти
16 лет. ..Ив другие встречи с ним, редкие и короткие,
она замечала два его взгляда: один —
неумело-приветливый, с непривычной тенью грусти в уголках его светлых
глаз, когда он здоровался с ней, спрашивал про Кольку
41

и о се здоровье, и другой — холодновато-ироничный и
жесткий, когда говорил о дяде. Став совсем взрослым в
тюрьме и выйдя на свободу после первого заключения, он
держался с ним по-родственному н с несколько презрительной
снисходительностью. Говорил даже как будто с гордостью;
«Я вырос в тюрьме! А что видел ты?!» Но когда их
встречи «обмывались» спиртным, вынесенная из детских лет и
заматеревшая в тюрьме ненависть взрывалась и
опрокидывала всю видимость родственной приязни. Драки были
кровавыми, с серьезным членовредительством..,
Так кто же, а вернее — что посеяло эту ненависть? Чем
вызван с детства холод отчуждения? Что в конечном
итоге развело, разметало всех?
Отец Коли был для всех «самым старшим». От него
завТГссло слишком многое, больше, чем' от всех остальных
старших. От него и ожидалось поэтому, кроме
материальной помощи, душевное участие. Вова был готов принять
его. Он ждал его! Но дядя отверг его вместе с его
матерью, вернее — вместе с ее образом бытия. Отверг,
хотя вполне мог бы заменить несостоявшегося отца. В том,
что он смог бы это, не позволяет усомниться весь
прежний уклад семьи, создававшийся обоими родителями
маленького Коли совместно! Ему хорошо давалось это
внутрисемейное сотрудничество, где он был
бесспорным лидером, тем более что был учителем.
Выходит, что же? Став пленником своей неприязни к
сестре и племяннику» он не пожелал ввести хотя бы
рациональный компонент в свое к ним отношение, счел
для себя слишком обременительным это «ярмо» — участие
в судьбе сына сестры. Победила слепая, неразумная сила
неприятия. Первой ее жертвой стал маленький Коля.
Второй — Вова. И после того, как Валентина с сыном
отделились, в семью Коли ничто прежнее не вернулось! В ней
стало холодно. Редкие островки радости сменялись
затяжными периодами мрачного отчуждения. Отец невзлюбил
«испорченного» Колю. Ему больше не нравилось общение
с ним, он стал тяготиться семьей. Развал был неизбежен.
Вспоминаются огромные семьи, где почти все или даже
все дети были усыновленными... И голод, и другие
лишения переносятся намного легче там, где никто не
чувствует себя лишним, чужим...
«Ярмо»!.. Стихия бездумности, инерция покоя,
пучина неприязни, отчуждение... Уж если такие, как отец
Коли, дают им поглотить себя, как не закричать: что же
вы делаете с жизнью, люди! Предать детей!
42

«Маленькую душу не сделаешь большой». Пусть так.
Но я знаю, многократно видела н участвовала в этом —
душа может расти! Может научиться вмещать
в себя многих людей, жить и их жизнью, находя в этом
радость. Только нужно, чтобы кто-то разбудил ее, посеял
в ней стремление осмыслить, осознать: что же я делаю?!
Как' живу? Как мой образ жизни отзовется на
младших?
Мы jix теряем живыми, потому что нам —не до них!
Тогда" ради чего мы живем? Что мы оставим после
себя? Что?!
Как-то в голодную пору ранней юности пришлось мне
идти по заснеженной степи железнодорожным путем. Уже
ночь. До станции оставалось еще километров двенадцать.
Слабеньким заревом огней она уже обозначилась на
горизонте, но никак не приближалась, хоть плачь или умри.
Выбилась из сил, хотелось лечь или хотя бы сесть.
Заметила— чернели на снегу торцы шпал рядом с полотном
дороги. Совсем было присела, ноги уже согнулись в
коленках... И вдруг — голос матери — где-то внутри меня,
в голове или в сердце: «Не смей! Не встанешь! Иди!» Не
раз мне приходилось от нее слышать, как замерзали в
пути, присев отдохнуть, обессилевшие люди... Я дошла
до станции...
Желанный покой, как он оьасен для тех, кто в пути!
Становясь старшими, мы тоже отправляемся в путь.
С нами — младшие! Куда мы приведем их? И ие
потеряем'ли 1по дороге, приведём лй? •.
ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ И ЧУТКОСТЬ
Одно из самых высоких достижений «очеловечивания» —
чуткость и отзывчивость как способность сопереживать,
сочувствовать и понимать переживания других людей,
внимательно и бережно относиться к ним, помогать,
заботиться о них. Еще более высокий уровень этого качества —
то, что А. Швейцер называет «благоговением перед
жизнью»,— бережное отношение ко всему живому.
Каждый нормальный новорожденный, а вернее —
каждый будущий новорожденный, еще находясь в утробе
матери, обладает «основой», всем необходимым для того,
чтобы из него старшие смогли вырастить человека чуткого
и отзывчивого.
Еще в старину люди знали, что Д-Утррбный. _ аернод
своего развития будущий человек чрезвычайно _чувстви-_
43

телен ко всяким воздействиям. На это указывает
обязательная перемена в отношении к беременной «невестушке»
со стороны самой сварливой свекрови. Если муж
поколачивал жену — беременную, его мать кричала: «По живо-
ту не бей!» В семьях с менее суровым бытом «молодуху
в тягости» по мере возможности старались освободить от
изнурительного труда, от подъема тяжестей. Мало того,
ее баловали «гостинчиками», подарками н угощением,
чтобы была весела, чтобы радовалась. В семьях других
сословий, где нередким гостем были книги и картинки,
молодой беременной женщине рекомендовалось читать
«спокойные и добрые» книги, подолгу и пристально
рассматривать красивые картинки. Если будущая мать была
в какой-то степени музыкантшей, ей советовали исключить
из своего репертуара шумные, чрезмерно трудные для
исполнения и слуха пьесы.
Все, что в настоящее время будущая мать может узнать
в женской консультации, нуждается в дополнении
информацией психологической.
Уже к полугодовалому возрасту младенцу доступно
обладание всей системой основных эмоций. Эмоции
ребенка— это г.ддд до е, аде но егр общения с
окружающими, его .контакта со средой на более высоком уровне,
чем контакт фичичегкстй If ftftflP мУ цечтя^м „об.отдывчи-
^^"■QJ^K0CI?^amji_x ^дущих^ детей,Ljp6 их .интуитив-
?i)^H^jQJDuy6H^_4^"B^^ этом з а-
додг о до. и х р о ж д е н ид. "' *~*
Чуткость основана на чувствительности
соответствующих образований в' коре головного мозга, на достаточной
их утонченности и разнообразии этих внутренних
«голосов» (чтобы было чему откликаться). Если использовать
сравнение с музыкальным инструментом, внутренних
«струн» должно быть много, разных по звучанию и легко
откликающихся на соответствующий им тон извне.
Для развития здоровой чуткости необходимо исклю-
чит^^Щшозиость и раздражительность, будущей матери,
травмы и вредности — как физические, так и психические.
И не только кто-то в общении с ней должен оберегать
ее от всевозможных «ударов». Сама она должна тоже
позаботиться о своей эмоциональной дисциплине.
Культивировать в себе капризность, оправдывая эту распущенность
раздражительностью, значит проявлять безответственность
к будущему материнству. С первых недель беременности
изменения в физическом состоянии должны быть
сигналом для работы сознания. Отношение к будущему ребенку
44

как к живой кукле, хмельной оптимизм беспечности («нам
все нипочем» и «море по колено») столь же мало
способствуют развитию основы будущего психологического
богатства, как и раздражительность и капризность.
Тоскливое и удрученное состояние беременной лишает будущего
ребенка необходимой психической выносливости. Поэтому,
она должна постоянно контролировать свое состояние —
и физическое, и~ психическое, и. готовиться, не только к
уходу' за будущим йалышом,' но л к общению с ыим.
Тон,"*Каким говорит будущая мать с кем бы то ни было,
следует соотносить с присутствием ребенка «под сердцем».
Он чрезвычайно чувствителен ко всем эмоциональным
оттенкам, ко всем движениям души, реализованным в з в у к е
голоса матери. Поэтому очень полезно петь для
будущего младенца, разучивая колыбельные песни и
песенки для маленьких, петь мелодичные, напевные, благо-*
звучные песни и непременно народные.
При выборе музыки для прослушивания нужно учесть,
что будущему малышу вредна шумная музыка и
крикливое исполнение песен. Особенно вредно, если будущая
мать привыкла слушать такую музыку часто и долго, при
усиленной громкости. Мягкие, негромкие, мелодичные
звуки музыки и '[Щтёрннского голосщ— вот. что ему
полезно! Всем существом настроившись на то, чтобы
передать красоту зримого и слышимого, мать действительно
формирует в еще не родившемся ребенке
чувствительность, «многострунность». - ■
Младенцам вообще присуща очень высокая степень
врожденной чувствительности ко всем эмоциональным
проявлениям людей, находящихся рядом. Медсестры и
нянечки родильных домов не раз замечали, что малютки
по-разному ведут себя даже в молчаливом присутствии людей,
различающихся нервно-психической конституцией: три
одном человеке все новорожденные спокойны, при другом —
чуть ли не хором начинают Плакать. Они чувствительны
и ко взгляду, направленному на них. Пристальный взгляд
в спинку трехнедельного младенца, положенного на бок,
может вызвать напряженное покряхтывание, беспокойное
движение — это н при добрых чувствах н полном
спокойствии того, кто смотрит! Когда младенец уже может
фиксировать взгляд и следить им, присмотритесь, как скоро
он начинает реагировать на различия в мимике и
взгляде, а еще раньше — на различия в интонациях!
Обращенные к нему ласковые интонации в сочетании с ласковым
выражением лица взрослого вызывают радостное «гу-
45

канье». Посерьезнеет лицо взрослого—серьезнеет и
младенец. Он может заплакать при виде плачущего липа.
Если среди окружающих его взрослых могут петь, им
нетрудно убедиться в удивительной чуткости ребенка к
мелодиям, к ритму, к эмоциональному настрою пения.
Как уже говорилось, к шестимесячному возрасту
(иногда и раньше) малыш уже обладает всей системой
основных эмоций. И несмотря на такое обещающее
начало часто вырастает вполне равнодушный человек с очень
скудным набором эмоций и с недоразвитой или
извращенной системой чувств. Предпосылки к этому могут быть
обнаружены тоже очень рано.
Вот мини-зарисовки с натуры.
С тех пор как элегантные детские коляски распространились
повсеместно, мамаши отвыкли носить ребенка на руках. И теперь
об их характере можно судить не по тому, как та или иная мама
несет своего ребенка, а как держит и катит коляску.
С одной такой мамой нам оказалось па пути, и я иду следом.
Рядом с невысокой площадкой мебельного магазина — строй
разноцветных детских колясок —с детьми и без них. Но эта мамаша
привычным движением ловко вкатывает свою коляску на крыльцо.
В магазине теснота, оставлен только проход, рассчитанный на
«безвстречное» движение грузчиков... Мамаша с коляской решительно
двинулась по этому проходу. Две продавщицы:
— Куда вы с коляской? Не видите, повернуться негде!
— Заткнись!
И коляска под матерщину встречных грузчиков, несших диван,
оттеснила их — грузчиков!—и исчезла в недрах магазина... Я
подождала на улице. Очень хотелось взглянуть на ребенка. Знакомый
изящный замшевый кузов легко скатился с крыльца. Идем. В
крошечном скверике молодая мамаша остановилась и склонилась над
коляской. Через несколько мгновений малыш был поставлен на
ножки, одной рукой мать придерживала его, а другой что-то делала
в коляске.
Удивительным было то, что ловкие движения матери
не стали мягче в прикосновениях к ребенку. Выражение ее
лица, холодно-отодвигающее, тоже не потеплело. И
никаких слов не было сказано ребенку. И он —не радовался,
не плакал, не кряхтел н не хныкал. Безо всякого
определенного выражения, непроницаемо смотрел он вокруг
себя, и мне стало нехорошо: в ребенке уже был испорчен
тот самый «аппарат», который обеспечивает чуткую откли-
каемость. Испорчен детреннрованностью: откликаться то
ему не на что! Он уже одет в ледяную корку
бесконтактности! ..
Чтобы состоялся человек, способный к синтонности
(непосредственной эмоциональной отклнкасмостн), с мла-
дбщем нужно беседовать, используя самые разнооб-
46

разные интонации. Но пусть они сменяют друг друга не
быстро, чтобы успевали оставить след. Играть с ним,
как с живой игрушкой, забавлять его, лишь бы не
плакал— мало1 И так же недостаточно—сводить общение с
малышом только к ласке. С ним нужно разговаривать и
серьезно, приглашать его чем-то полюбоваться, удивиться
и порадоваться, к чему-то прислушаться» кого-то
пожалеть... Пусть он слышит ае только интонации ободрения
и одобрения, но и укоризны, сигналы запрета н призывы
к усилию. Пусть с младенчества ему будут знакомы
разные ритмы'стихов и старинные народные песни.
Печальных песен избегать не надо. Слушание пения и негромкой
музыки (и легкой, и серьезной) развивает у ребенка
способность улавливать разнообразные оттенки
эмоциональных состояний людей и сопереживать им.
Однако в некоторых современных семьях врожденная
чувствительность ребенка детренируется чрезмерным
ограничением доступа многих звуков: при нем говорят
только шепотом, ходят только на цыпочках» до пяти-шести
лет укачивают на руках... А позднее жалуются на
бессердечие ребенка, на его взрывчатость, нетерпимость, эгоизм,
чрезмерную требовательность и эмоциональную
холодность своего чада.
Чаше отмечается противоположная тенденция: «Пусть
привыкает!» — и с первых месяцев врожденная
младенческая чуткость разрушается действием
сверхсильных для ребенка раздражителей: старшие говорят
слишком несдержанными голосами, кричат, слишком часто и
долго держат включенными всевозможные источники
музыкального шума. Сверхсильным и потому тоже
разрушающим раздражителем являются скандалы между
родителями. Эмоциональная напряженность атмосферы
скандала создает болезнетворный фон, на котором
выкрики старших действуют оглушающе. Так вместо чуткости
развивается нервозность. А если начинают кричать и на
самого малыша (за то, что он плачет, не спит, потому
что ему плохо), трясут его и даже шлепают — такого
маленького и беспомощного, эти Я"'Шрушают его чувство
безопасности рядом со старшим' и искажают дальнейшее
развитие чуткости.
Требовательность интонаций взрослых должна
выражаться в спокойной твердости, но не в крике.
Отзывчивость не разовьется в условиях грубости и
равнодушия. Не разовьет ее и ласковость, направленная
только на ребенка. Внимательность подрастающего ре-
47

бенка — сначала к членам семьи, а затеи я к другим
людям — не возникнет сама собой. Для этого нужно
(обращать его внимание на то, что вне erof учить его уходу
за растениями и животными, бережному отношению ко
всему живому, учить внимательной предупредительности
по отношению к старшим и особенно—к старым. Как
можно раньше следует научить ребенка делиться
лакомствами — и со старшими, и с другими детьми.
Рождение младшего братишки или сестренки может
быть толчком к развитию либо заботливости, либо
Чувства отверженности и эгоизма. Последнее порождается тем,
что все внимание и.ласку отдают новому младенцу,
противопоставляя его старшему ребенку, которого
отодвигают и тем вызывают чувство лишения, зависть и ревность.
№2?~° в^ес.Те-Р ^им 8а^отИ1ься. о малыше, вместе
любить.его. Соучастие^ в аафбте^д удоде и помощи
формирует готовность прийти на помощь, я умение оказать ее.
Вспоминается десятилетний Левушка, старший сын
моей бывшей ученицы. В ожидании рождения второго
младшего брата он деловито прикидывал:
— Пеленок и одежды у нас достаточно — от Максима
осталось и кое-что новое есть. А вот бассейн нужен
другой. . ■
В свои десять лет ои всегда был надежен в качестве
старшего, так как в нем как в товарище его старшие
нуждались всегда, сколько он себя помнит.
Привлечение детей всех возрастов к. практической
помощи родителям, а также"рольным и старым (родным и
чужим), обучение их оказанию этой - помощи развивает
внимание к нуждам старших, добросердечие, терпимрсть
и чуткость. Не следует материально награждать н
захваливать детеЙГ за_.их_ласку1_за их ^внимательность, заботу и
помощь. iocTajo4Ho/ckojw3fHjtix. слов, одобрения; ребенок
должен привыкнуть считать, такое доведение нормой.
Любое соревнование в оказании помощи и
бюрократизация добрых дел способствуют показухе и убивают в
детях ростки подлинной сердечности. Сколько вреда
психологии школьников принесли в свое время тетрадки «учета
тимуровского движения». За каждое сделанное «доброе
дело» «юные тимуровцы» вынуждены были просить своих
подшефных расписываться в этом своеобразном журнале,
иначе вожатая не поверит!
Часто ли дети слышат от своих родителей вопроса а как
дела у твоего товарища, подруги? Почему он (она) у тебя
не бывает? Разумеется, чаше они слышат; «А этому чего
48

здесь надо? Нечего ему здесь делать!», «Ты еще похуже
подружку не могла себе выбрать? Не водись с ней!».»
Часто ли мы рассказываем детям о наших делах» о
нашей работе и о людях, об их достоинствах? Часто ли
беседуем с ними как с товарищами, советуемся?
Мы требуем от наших младших, чтобы они стали вам
помощниками и товарищами, но не заражаем их
товарищеским отношением, не даем им образца товарищеского
отношения — к ним! А в его основе — уважение к
личности!
Совсем недавно один мой шестилетний гость,
обмениваясь с мамой впечатлениями, точно сформулировал,
что больше всего понравилось ему «в гостях»: «Уважитель-
нос отношение!» Оно укрепляет чувству, собственного
достоинства ребгнка~11~дёлаёт~'для' мго^е'приемлемьде
недостойное поведение, пр^драда^агйТёУ его к сот££Дии-
ч е ст в у с о^ с т а р ш и м. Не лишая~детёЙ
детства,"«солнечной' поры», можно сделать его первым кругом жизни
деятельной, осмысленной н человечной. Но до тех пор,
пока старший не научится сам видеть в младшем своего
товарища, трудно ожидать от него чуткости и
отзывчивости.
ЯД ИЛИ ЛЕКАРСТВО!
Беседа была той неожиданной импровизацией,
воспоминание о которой и сейчас вызывает у меня ощущение пота
на лбу и вздох облегчения: слава богу, это уже позади!
Перед школьниками я не выступала давно, беседовала
больше с учителями и родителями. По просьбе завуча
зашла в школу «на разведку», чтобы на месте
договориться о возможной лекции или беседе—либо для
учителей, либо для ребят. Перечисляя уже хорошо
«наработанную» тематику, я коснулась недавней конференции
психологов всесоюзного значения. Называлась она
«Психологическая наука и практика» и проходила в
Новосибирском Академгородке, в университете. В пышном
букете ее актуальнейших проблем меня особенно взволновала
проблема музыкальной наркомании.
— Как, как? Наркомании — музыкальной? — удивилась
завуч.
— Вы не ослышались, именно так!
Изложив вкратце самую суть, замечаю, что аавуч
тоже весьма неравнодушна к этой теме, ей хочется пого-
4 Эажвз 53St
49

ворить-об атом пообетоятельнее. Но звонит телефон.
Подняв трубку, она чему-то удивляется, огорчается, досадует:'
— Ах, ну что бы узнать раньше... Кого я сейчас
найду? Пропал урок! Не диктант же мне им давать!
Все еще досадливо морщась, она повернулась ко мне
и вдруг легонько хлопнула себя во лбу:
— Слушайте! А не могли бы вы?..
Первым моим побуждением был четкий отказ:
— Что вы] Я же совершенно не готова!
— А чего тут готовиться? Вы к разговору со мной
долго готовились? Пусть и это будет просто разговор,
беседа! Не урок же от вас требуется, а информация. В этом
десятом классе народ, надо сказать, любопытствующий,
им будет интересно. У них же теперь этику и психологию
«читают»! Они говорят, ожидали большего от этих
предметов. А тут им — живой психолог-практик!
Начинаю сдаваться...
— О чем же?..
— Да о чем угодно! Для начала, конечно, о том, что
им ближе всего—как сдавать экзамены, а там будет
видно по ходу дела. Живой разговор! И я там тоже буду!
Все, договорились!..
Первая часть беседы —как сдавать экзамены —
прошла как по маслу: как-никак впереди выпускные
экзамены, а у многих еще и вступительные — в вуз. Ребят очень
удивило, что преподаватели — «тоже люди»! И что им
чисто по-человечески может что-то понравиться, а что-то нет,
что они могут утомляться и потому какое-то время
слышать не содержание ответа, а преимущественно его
интонации и это определяет их отношение к отвечающему и
может повлиять на оценку ответа. Начнешь искать
сочувствия, прикладывать руку к голове, к горлу, вздыхать,
подкашливать, считай — пропал. Мало того, что сам
окажешься пленником собственных интонаций бессилия, ими
внушишь слушателю мысль: «Слабак. Выпрашивает...»
Всякое страдальческое выражение для экзаменатора —
сигнал «Тону!», и потому лучше всего спокойный, деловой,
уверенный и осмысленный тон: мужественно выкладывать
все, что знаешь, и смотреть в глаза, но не пялиться
неотрывно, а то.,.
Было весело. Даже эти двое —он и она (их
выделило сразу мое ориентировочное внимание как возможных
главных оппонентов)—даже они, переглядываясь, улы-.
бались и подавали реплики достаточно приязненно. Эти
двое были здесь неформальными лидерами явно интеллек*
SO

туального толка: уж очень независимо держалась она,
/гонким движением бровей выдавая работу мысля, а его
статус легко читался в ироничном прищуре, в горделиво-
небрежной позе, в обдуманном изяществе прически и в
том, как на него нет-нет да оглядывались другие...
Экзаменационная тема благополучно разрешалась, и
уже наступило затишье неизбежной паузы, когда какой-то
рыжеватый паренек, сам смеясь своему вопросу,
осведомился:
— А в вашей больнице есть настоящие сумасшедшие?
Расскажите!
Смех, галдеж. И вдруг завуч:
— Лучше расскажите им о музыкальной наркомании,
то самое, о чем говорилось на вашей конференции.
Школьникам — о научно-практической конференции?
Я же не готовилась к этому! Правда, рассказывала
однажды врачам-психиатрам, но это же другое дело!
Мысленно я ругнула себя, что вот так «вылезла»... Но вдруг
мне стало стыдно с иной стороны: до каких это пор мы,
старшие, будем пленниками заранее очерченных рамок
беседы? И не я ли в лекциях для учителей постоянно
говорю о наибольшей результативности бесед, непроизвольно
возникших в непредусмотренной ситуации! Страшновато,
конечно, когда никто не обязан тебя слушать... Зато
от тебя и не требуется, чтобы ты «вещала». Можно ведь
просто по-товарищески поделиться и н фор нацией.
И уже шагнув навстречу ожиданию притихших ребят, я
вдруг ощутила тот холодок — мурашками по спине и го
рукам — чувство значимости момента... Привычно
включаю «фильтр» принципа «Не вреди!».
.. .Они молча слушали, когда я перечисляла имена
ученых, приехавших на конференцию из Москвы и
Ленинграда, из Киева и Тбилиси, из Уфы, но все оживились,
услышав имена земляков — академика В. П. Казначеева и
зав. кафедрой психиатрии нашего мединститута Ц. П.
Короленко. Чуточку поскучнели, услышав, что преобладали
проблемы, связанные с психологией труда, и выжидающе
напряглись,-когда я излагала им прозвучавшую на
конференции мысль: решать проблемы го-новому мешают
всевозможные ограничения, в том числе и вызванные хаи*
жескими извращениями нашей идеологии. Десятилетиями
укоренялась привычка полностью отвергать, отрицать все,
что в какой-то степени присвоено себе чуждой нам
идеологией. Если это говорит наш идеологический противник,,
значит, это плохо и в любом случае для нас неприемлемо!
4*
51

Например, мы очень боялись социал-дарвинизма. Еще бы|
Переносит на общество законы эволюции животного мира!
И мы .напрочь отмели, зачеркнули вообще эволюцию а
применении к человеческому обществу. Развитие его
истории не отменило законов его эволюции, но она требует
совершенно новых подходов к ее изучению. Нужно
выявить, установить такие*законы н закономерности в
эволюции общества, чтобы ею можно было управлять хотя
бы настолько, насколько это необходимо для сдерживания
начавшейся деградации большой части человечества —
нравственной, психической, физической, а она особенно
заметна рядом с великими достижениями научной мысли
и технического прогресса,..
В классе было тихо-тихо. Завуч, сидя в крайнем ряду,
вытянула ко мне шею... Обобщенно и выборочно
передавала я то, что на конференции было наиболее значимым.
— Необходимо учесть, что в каждой системе
эволюцию обеспечивают неадаптивные, неординарные
элементы, попросту — необычные, из ряда вон выходящие.
Если в обществе преобладает социальный приказ, где
человек рассматривается только с точки зрения его
непосредственной полезности данной системе, данной группе
(«будь как все», «не высовывайся», «делай что тебе
говорят». ..), там эволюция социальной культуры падает, там
идет нивелировка индивидуальности, подгонка личности
под общий стандарт. Убивается индивидуальность,
убивается инициатива. И тогда начинается
нравственно-психическая деградация, падает чувство и осознание своей
ответственности. Социальный приказ ориентируется на
утилитарность, на «функцию» человека: человек
рассматривается как деталь в механизме группы, общества, как
муравей в сообществе подобных. Не следует путать этот
социальный приказ с социальным заказом, который
адресуется к личности. Замечательнейший русский
ученый, академик Владимир Иванович Вернадский назвал
наше время «психозойской эрой*, поскольку человеческая
мысль, человеческая психика стала геопреобразующнм
фактором. И потому ученые должны чувствовать себя
ответственными за последствия их открытий. И каждый
человек должен сжиться с принципом «Не вреди!». Меру
своей ответственности в любой сфере нашей жизни может
осознать личность, но не «винтик», который всего лишь
исполняет приказ. Привычное обезличивание привело к
взрыву в Чернобыле...
Сейчас пришло такое время, когда каждый человек
52

должен быть ориентирован на развитие своей личности,
а не только на повышение профессионального уровня,
учебно-производственного... И чтобы н е к т о-т о, а сам
ставил перед собой определенные задачи развития самого
себя как личности и своего характера. Настало время
говорить об уникальности человека и дорожить его
своеобразием, тем, что отличает его от других...
Как и все, он и она слушали молча. Что-то в них
изменилось. Что же?.. А-а! Исчезло выражение
потенциальной оппозиции... А завуч? Она незаметно кого-то
отыскивает глазами... Вот этого? Сидит насупившись,
чуть втянув голову в плечи, смотрит вбок... Давний
спор?..
— Это не значит, что нужно придумывать себя,
любой ценой пытаться не походить на других. Но и не
бояться^бытъ не похожим! Главное — рас к р ы т ь в j^efTel
в сФ~д У 4-"i-5 3» __ все~ свои способности! Jjp^ ^азривая их,
надо всегда помнить о главном законе* всей жизни:^«Нея
вредн!»^ Не вреди человеку, ие вреди всему жнвущему7
не вреди жизни! Вот в этой связи и говорилось о
музыкальной наркомании.
Мгновенный шквал эмоций —и опять ждут.
— Что такое наркомания, вам уже известно. Это
привыкание и пристрастие к какому-то веществу, которое
преимущественно воздействует на центральную нервную
систему. Хроническое, т. е. часто повторяющееся в
продолжение длительного времени, употребление какого-то
токсического вещества вызывает изменение реакции
организма на это вещество. Возникает психическая зависимость
(человеку вновь хочется вызвать это состояние) и
физическая (его стянет», организм уже как бы требует
очередной дозы этого вещества). Это приводит не только к
разрушению здоровья физического, но и к психической
деградации. Мне приходилось много раз проводить
психологическое обследование алкоголиков и иных наркоманов.
Даже у совсем молодых людей с. высшим образованием
тупеет мысль, снижается интеллектуальный потенциал,
слабеет память, нарушается внимание. Изменяется,
искажается личность, в ней утрачивается самое главное — ее
нравственный стержень. Деградация всегда начинается с
разрушения наиболее «человеческого», с самых тонких
нервно-психических образований. К ним и относится
нравственность. .. Человек думает только о выпивке, только
о повторении дозы — в любом случае, а если это курение
.(малая наркомании), то желание закурить сопутствует
S3

любому интересному, важному делу, примешивается к
любому переживанию достижения и утраты.
Человек ьродает сам себя за обманчивое
удовольствие отравления!
В последнее время большое распространение среди
детей н подростков получила токсикомания. Чтобы изменить
свое состояние, «забалдеть», вызвать эйфорию (беспечную
веселость) н даже галлюцинацию, идут в ход любые
вещества бытовой химии. Здесь нет физической зависимости,
как при курении, алкоголизме или любой другой
наркомании. Но подросток, в силу пластичности своей нервной
системы, быстро привыкает к состоянию «обалдения», оно
ему нравится все больше. Он начинает
экспериментировать, пробовать действие разных веществ. Это страшно:
подросток не замечает, как легко утрачивает всякие
другие жизненные интересы! Он еще не успел стать
человеком, но и то, что в нем было человеческого, самые тонкие,
именно наиболее человеческие движения души — ростки
нравственности и творческое начало — погибают!
Погибают навсегда. Этот человек уже никогда не
состоится как личность! Хуже того, если в нем сохранится
активность, она будет толкать его на растление других детей
и подростков: такой активный становится лидером в
группах подростков-токсикоманов... Кто еще сравнительно
недавно начал «баловаться» токсическими веществами, в
нем еще можно спасти человека, если навсегда оторвать
его от лидера. Но все же изменения, которые наступают в
центральной нервной системе при достаточно выраженной
токсикомании, мало обратимы: апатоабулия (нарушение
воли и апатия), оскудение работы воображения, утрата
эмоциональной откликаемости и интересов — всех1 —
кроме этих желаемых состояний... Все это—следствие
гибели каких-то структур мозгового вещества...
Тишина в классе приобрела напряженно-тревожный
оттенок. Мне показалось: большинство ребят избегают
встретиться глазами друг с другом и со мной,..
— Наши ученые, исследуя корни токсикомании,
считают, что их много! Одна группа причин связана с
ослаблением связей между старшими и младшими, с
отсутствием эмоционального контакта. А в другую входит все то,
что способствует пассивности. Например, замена
чтения просмотром экраяизации художественного
произведения. Не просмотр после чтения, а именно—замена.
«Телевизионная галактика» все больше вытесняет чтение!
Это легче, проще, не требует усилий мысли, активного
54

участия интеллекта. Нарастает инерция пассивного
подхода к жизни. Но самим этим подходом создается
психический вакуум, который требует, чтобы его
заполняли! И заполняют — полным отключением от жизни.
Преобладает гедонистическая направленность: даешь
наслаждение! Важно то, что сейчас! И не думать о том, что
будет! Младшие очень легко заражаются ею от старших,
ибо самое заразительное—то, что не требует усилий!
Усилий ума, воли, духа.
Говоря о токсикомании, ученые употребляли такие
выражения: «это грубое, примитивное, тупое, пассивное
стремление изменить свое состояние — на самое ближайшее
время», «заполнение своего вакуума еще большим отходом
от жизни, уходом во временное измененное состояние»...
«Ловить кайф» —в погоне за этим подросток зачеркивает
свое человеческое будущее.
— Вот мы и подошли к музыкальной наркомании.
— А музыка-то при чем? — Все как-то вскинулись,
задвигались и через мгновение опять затихли.
— А вот при чем. Что является характерным
признаком наркомании? Пристрастие, стремление увеличить дозу,
усилить воздействие, продлить и повторить... Когда
человек слушает эстрадную музыку слишком часто, он
привыкает к ней, она становится как бы необходимым фоном
всех его занятий и колпаком, которым он отгораживается
от иных воздействий. Чувствительность его притупляется,
и он усиливает громкость... -
И вдруг в классе все задвигалось и зашумело, как
бы расслаиваясь и диссимилируясь...
— Что я вам говорила?! —Это очень живая девочка,
похожая на киноактрису Остроумову.
— А что тут плохого? Не пьет же! Не балдеет даже!
Никого не трогает! Причем тут какая-то наркомания?
Человек музыку любит!
— Да какая музыка! Какая тут любовь! Один
барабан да крик хрипатый!
— Зато столько мысли, что твоему Шопену и не
снилось!
Вдруг подал голос тот, кто до сих пор лидировал
молча:
-1- По-моему, это уже натяжка, запрещенный прием
бьете ниже пояса! Приравнять музыку к наркоманят
Опять—только для того, чтобы оскорбить, унизить
эстраду, доказать, что современная музыка хуже традиционной.
Я сам играю джаз и разбираюсь! Я же не посягаю на
«

вашу классику! Каждому на его вкус! Мы же не
навязываемся, играем для тех, кому нравится! Слушают очень
многие и хвалят, между прочим; кто понимает...
— Игорь, не обижайся, речь не о том! — Это завуч
спешит мне на помощь, спасибо ей... — У нас
действительно хороший джаз (это она мне), его создал Игорь,
отмечали на смотрах! Ты не понял, Игорь!
— Да все я понял! — Он усмехнулся с горькой
иронией. — «Демократия», «личность» — это все только фасад!..
Джаз — плохо, рок — вреден, хевн-метал— хуже всех!
А собственно, судьи — кто? Извините, пожалуйста, но само
напрашивается.., Я не говорю о вас лично (он вскинул
на меня холодный серый взгляд с черными стрелками
неприязни), но все, кто постарше, признают только музыку
своей молодости! А все современное — нашу музыку, наши
песни — все отвергают с ходу, а знать ничего не знают!
Вот беда — хоть не о том, а прав!.. Я тоже затыкала
уши при первых же звуках...
— Я принимаю ваш упрек, Игорь! (Он не ожидал
этого, и поза его пока еще выражала непримиримость.) Это
верно, с возрастом мы труднее принимаем новое. То нам
бывает слишком некогда вслушаться, а то и просто не
хочется: слишком мила своя молодость... Покаюсь перед
вами: когда-то отвергала песни Высоцкого только из-за
хриплого голоса, не хотелось вслушиваться. Мне на всю
жизнь очень стыдно и тяжело: пока он был жив, я не
хотела его знать, и только после его смерти я услышала
за этим хрипом прекрасную, чистую и высокую душу...
Музыку я очень люблю, а вот слушаю редко. Слушать
«между делом», как фон, не могу, тогда она станет
слишком привычной и утратит значение праздника души. Она
требует внимания, а значит и времени. А у меня его
крайне мало. И потому слишком мало знаю современных. Да,
я воспитана на музыке классической, традиционной, но
настоящее, достойное внимания могу распознать и в том,
что мне не знакомо. Однажды увидела на телеэкране
«Дина Рида, он дирижировал огромным поющим залом, и,
еще не поняв, что поют, почувствовала духовную
значительность происходящего: таким светлым и вдохновенным
было его лицо... С интересом смотрю «Музыкальный
ринг»... Как-то слышала ансамбль «Экология» Пола
Винтера, помните — голос кита? Как будто из глубин
вселенной* таинственной и прекрасной. Разве можно отвергнуть
это? Мне подарили в дисках рок-оперу А. Рыбникова
«„Юнона" и „Авось"». Я прослушала ее в полном одино-
56

яестве от начала и до конца и долго сидела
потрясенная. .. «Я тебя никогда не увижу... Я тебя никогда не
забуду», — вдруг неожиданно для себя пропела я, и класс
удивленно замер...
— Да, я знаю слишком мало имен, но разве это
важно? Важно, что тот же тяжелый рок помог мне лучше
увидеть, что стоит между нами — старшими и младшими!
Это понимание необходимо—для преемственности, для
жизни! Вы же не только для себя» для «своих» поете.
Разве могут быть адресованы всего лишь сверстникам такие
невероятно тяжелые слова упрека?.. «Постой, не
уходи. ..» Помните? Такой низкий, тяжелый голос, скуластый
молодой человек, грива темных волос, голые руки, много
металла... Косой холодный взгляд, и так сурово и
холодно:
«Мы ждали завтрашний день.. >
«В наших глазах — потерянный рай...»
«В наших глазах — закрытая дверь.. >
— Не уверена, что все вы понимаете жуткую глубину
этой метафористики. А мне она понятна, дошла по адресу.
Она для меня — как пепел Клааса...
«Мы хотели пить — не было воды., >
«Мы хотели света — не было звезды...»
«Мы хотели песен — не было слов...»
«Мы носили траур — оркестр играл туш...»
— Я слышала это дважды н каждый раз слушала
стоя... Такие веши—не для отдыха. Они слишком
серьезны и тяжелы, чтобы развлекать, они не дают
расслабиться, напротив, заставляют думать. Но, повторяясь
часто, становясь привычными, они утрачивают свою
значимость откровения н превращаются в шум. И когда
такие записи включают на полную громкость, ударная
волна звука, тяжелый ритм и отсутствие мелодии делают
этот шум физически неприемлемым для всех, кто
постарше. Он оглушает, совершенно лишая человека возможности
принять его, так как он болезнетворен. Вот так вы сами
часто отталкиваете нас от своей музыки — не ее
содержанием, не ее характером, но прежде всего чрезмерной
громкостью и продолжительностью.
Л новая музыка необходима, с этим бессмысленно cnq-
рить. На то и есть молодость, чтобы создавать новое!
Иначе бы не было обновления.
Когда вы слышите выражение «музыкальная
наркомания», не стоит воспринимать это как посягательство на
ваше музыкальное достояние, на ваше творчество. Речь
»

влет только о том, как слушать музыку. Потерпите
немного, может быть, мне удастся вам объяснить. Думаю,
вам это пригодится.
Есть люди, которым кажется, что они слушают
музыку, но она не поглощает их внимания целиком, она
именно фон для их занятий. В некоторых семьях почтя
все время держат включенным радио. Вслушиваются
редко. Просто — «чего-то не хватает», если не включено. Мне
приходилось бывать в семьях, где одновременно в двух
разных комнатах гремели магнитофон и телевизор, а на
кухне —радио! Члены семьи переговаривались очень
громко, чтобы быть услышанными. Морщились,
досадовали, но ничего не выключали и не убавляли звука, пока
я не попросила об этом. И тогда они извинились:
— А мы и не замечаем, что громко, привыкли!
У нас в Академгородке — в университете и в
институте цитологии и генетики и независимо от них — в Уфе в
Башкирском университете и еще в других городах ученые
исследовали действие музыки на центральную нервную
систему человека и на всевозможные живые организмы.
В этих исследованиях были получены сходные данные.
Чрезмерная продолжительность звучания формирует
пристрастие. Человек привыкает к музыке как к фону.
Внимание не может так долго быть' направлено на слуховое
восприятие, поэтому ее звучание превращается не в
объект восприятия, а в фон. То есть практически человек
уже не слушает или вслушивается лишь урывками, а в
целом нет активного процесса слушания. Но на слуховой
анализатор, который в коре головного мозга, музыка
продолжает действовать! Если мы долго читаем —
глаза устают. Долго идем — устают ноги. Это мы
замечаем. Но утомление мозга действием музыки
обнаруживается не сразу. Обычно его замечают люди постарше. Они
чаще просят убавить громкость или выключить совсем.
И если молодой мозг не чувствует утомления слухового
анализатора, это не значит, что утомления нет. Чем
дольше он слушает, тем большую громкость может допустить,
тем реже выключает. И потом уже заявляет: «Я не могу
без музыки!» Это уже похоже на ту зависимость, какая
возникает при алкоголизме: человеку уже трудно
обойтись без алкоголя.
Если человек слушает в неделю не больше 6 часов,
т. е. до часа в день, это исследователями оценивается как
совершенно безвредная «норма». Когда слушают около
18 часов в неделю, уже развивается пристрастие, потреб-
58

ность в усилении громкости и в увеличении
продолжительности,— вот это уже признак наркомании. Если на
этом уровне привычку пресечь и вернуться к норме, то
без особых потерь можно восстановить исходное состояние
коры головного мозга, хотя для этого потребуется время.
Но если человек изо дня в день держит записи
включенными по 5—6 часов, это уже вызывает нарушения
биохимических процессов в коре головного мозга. И этот
процесс— малообратим! Вот что имеют в виду, когда говорят
о музыкальной наркомании.
— А как узнают об этих нарушениях?
— Есть специальные приборы, например энцефалограф.
И есть методы экспериментально-психологического
исследования. ,.
— А почему все-таки связывают «музыкальную
наркоманию» с эстрадной музыкой?
— Прежде всего потому, что подростки слушают
именно ее. А во-вторых, там больше, чем в классической
музыке, всевозможных шумов и крика там больше, чем
пения, — не так ли?.. Притом есть шум от заношенности
пленки, т. е. чисто технический...
— Мне хочется говорить с вами как с равными» как
с людьми, которым принадлежит будущее. Если мы
будем что-то просто хвалить или ругать, противопоставлять
одно другому, толку не будет. Нужно понять, как
действует и почему! А «нравится» — «не нравится»...
Вы же видите, что человеку может нравиться и алкоголь,
и разные другие яды. Почему «нравится» — вот что
требует понимания. К примеру, вы задумывались, почему так
долго — уже целое поколение держится мода на танцы —
вот такие, как сейчас? Параллельно с этим расцвел и
другой тип—* бальные танцы, как своеобразный гибрид
искусства и спорта, как великолепное в своей гармонии
зрелище! Но почему в массе никто их не танцует?
— А где их танцевать? Теснотища, толкотня..*
— Учиться долго!
— Разве так научишься? Сложно очень!
— А научишься —с кем танцевать-то? Кого
приглашать? А если девчонка — кто ей в партнеры сгодится?
— Да господи, как легче, так и танцуют! Что уж тут!
— Вот оно: «как легче»! А вы с этим согласны?
' — Конечно!
— Вот вы и установили одну из причин оскудения
культуры, в частности танцевальной культуры. А как вы
думаете, танец влияет на психическую жизнь человека?
59

— Наверное, влияет...
— Настроение поднимает!
— Сближает...
— Как сближает?
— Ну, как... Познакомиться можно. И вообще... Как-
то раскованнее, свободнее себя чувствуешь.
- — Еще бы! Обнимутся на виду у всех и стоят на
месте, качаются, — сближает!
— А тебе завидно?
— Помер от зависти! Очень надо!
— Зелен виноград!
— Да ну вас, прямо как эти!.. Когда знаешь, что
танцуешь красиво и кому-то нравится, конечно, приятно,
чувствуешь себя на высоте.
— Скажите, есть ли среди вас те, кто учился бальным
танцам, хореографии, народным танцам, фигурному
катанию на коньках? (Поднялось три руки.) Теперь вы, трое,
скажите — что вам больше нравится: танцевать вот так,
как легче, или так, как вы учились?
— Как учились, конечно!
— А почему?
— Интереснее!
— Чувствуешь красоту движения и фигур.
— Что-то там такое есть, чего не может быть в этих
обычных танцах. Чувствуешь какой-то подъем, особенно
когда выступает группа.
— Как будто ты — живое воплощение гармонии, не
правда ли?
— Да! Вот эта согласованность, синхронность. Хочется,
чтобы у всех было точно... Даже раздражает, если кто
опаздывает или опережает, не держит ритм.
— Это одна из основ гармонии в танцевальном дуэте
и в групповом танце — синхронность и
согласованность. Это требует обоюдного внимания к тому, что
делают партнер и соседние пары. А достигается это трудом,
разбором каждого движения, как в музыке, репетициями,
тренировкой. Трудно! Зато прекрасно! А прекрасное
всегда полезно для души и как зрелище, и как процесс, в
котором ты — создатель этой гармонии! Это необходимо для
психического здоровья и развития... Вы знаете, есть так
называемая ритмика...
— Ритмическая гимнастика?
— Аэробика? У нас многие девочки занимаются!
— Мне хочется рассказать вам о ритмике» которую мы
у себя в психоневрологическом диспансере назвали «психо-
60

ритмикой». В ее основе — связь «движение — состоя-
н и е». Обычно мы считаем: наши движения, мимика, позы
выражают наше внутреннее состояние. Но есть и
обратная'зависимость: на наше состояние влияет то, как мы
держимся и двигаемся. Вспомните артиста Хазанова с его
«кулинарным училищем». Может ли такая поза обеспечить
человеку уверенность в себе? Никогда! А если он стал
прямо и твердо на обе ноги, развернул плечи-;-ого!.. А как
вы думаете, какая поза сидя обеспечивает наибольшую
активность внимания?
— Как за роялем: весь вперед, спина прямая...
— Верно! Так вот, если встать, вытянуться и натянуть
все мышцы, которые у нас сзади, начиная от пяток и до
шеи, включая шею, поднять и твердо-твердо вытянуть
руки вверх ладонями вперед н очень твердо растопырить
пальцы, почувствуешь прилив сил. Попробуйте!
Вставайте, вставайте!
Все поднялись, кто улыбаясь, кто — серьезно, и
приняли показанную мной позу. Завуч — молодчина! — тоже.
— Ну как?
— Есть подзарядочка! В самом деле!
' — Правда, правда!
— Поднимали бы так на уроках...
— Сейчас! Поднимали б тебя...
— А что? Всего и дел-то на одну минуту, ну — две...
(Усаживаются.)
— Мы поднимали наших депрессивных больных
буквально физически, в четыре руки, упрашивая, сдвигали их
ноги с кровати и ставили на пол, постепенно выпрямляя —
под руки. И человек уже немного оживал. Это был первый
этап. Второй — больная вытягивалась уже без нашей
поддержки, сама, сначала придерживаясь за спинку
кровати, а потом — вытянув вверх руки. А третий этап —
переход к собственно ритмике. Неббльшая группа больных...
Да-да, психически больные люди учились делать под
музыку синхронные согласованные движения. Представляете:
это были люди с нарушенным мышлением, с нарушенной
эмоционально-волевой сферой, обыкновенные
«сумасшедшие». .. Некоторые легко вспыхивали агрессивной формой
раздражения... Но на занятиях ритмикой они так
торжественно, так серьезно выполняли все фигуры, требующие
внимания к своим партнерам! А потом был создан
шумовой оркестр, где каждая из больных дирижировала по
очереди! Вы бы видели, как это помогало им! Заметно, на
глазах улучшалось их состояние! Вот что делает согласо-
<
61

ванность, гармония движений и звуков! Гармония
обладает созидательным началом. Даже в неживой природе!
Вспомните — снежинки... узор на стекле ...А
дисгармония, хаос, неразбериха, шум — все это несет психике
разрушение.
— Подождите! А как же... Согласованность тоже
может разрушать! По неокрепшему льду — нельзя ходить в
ногу. А по мосту — по самому крепкому — строй солдат
никогда не ведут в ногу, иначе мост сломается!
— Ой, ну ты вообще... Здесь же просто сложение сил;
действующих в одном направлении, это совсем другое!
— А бывают такие колебания, это инфразвуки,
которые как-то совпадают с ритмом работы сердца, и человеку
от них становится плохо. Это я в старом журнале читал...
Тоже, наверное, сложение получается, колебания
резонируют в работе сердечной мышцы... Чего доброго, и
помереть недолго!
— Вы правы! Жаль, я не располагаю точной научной
информацией относительно этого. Но иногда не она нам
нужна, аживойурокжизни. Хотите, расскажу вам два
маленьких эпизода? Время еще есть?
— Есть! Расскажите!
— Как-то ехала я в поезде. Возвращалась из
Евпатории, с лечения. Мое место было в первом купе, рядом с
помещением для проводников, на верхней полке. С самого
начала пути транслировалась популярная музыка: марш
«Прощание славянки», старинные вальсы, песни из
кинофильмов. .. Выбор был большой и совсем неплохой. Но
музыка продолжалась почти непрерывно, повторяясь, с
утра до ночи. Звук был негромкий, но очень
зашумленный. Кроме того, вибрация стенок вагона, вызванная
движением, усиливала действие этих шумов и той вибрации,
которая создавалась музыкой. Обычно я человек
достаточно выносливый во всех отношениях. Правда, зубную
боль и зубоврачебное кресло — брр! — переношу
позорнейше плохо, Но всякие иные лишения... ничего, не хуже
других. А тут смотрю — все в купе и в вагоне как будто
ничего, а мне от этой музыки становится плохо! Я затыкаю
уши, но тело все равно эту вибрацию чувствует! И будто
тоненькое сверло впивается в затылок, подкатывает
дурнота, голова кружится, сердцу — плохо, руки и ноги
дрожат. Прошу проводника:
— Выключите, пожалуйста! Уже вторые сутки эта му: \
зыка... Не могу больше.
*2

А она — молодая, красивая и очень рослая —
отмахивается небрежно:
— На вас на всех не угодишь! Вам — не надо, а другие
ворчат, когда музыки нет, требуют! Она и так тихо!
К концу вторых суток мне стало так плохо, что я могла
только лежать. Глубокой ночью, когда весь вагон спал и
музыки уже не было слышно, я кое-как сползла со своей
верхней полки и почти на четвереньках подалась в туалет.
Меня тошнило, и это был признак острого
сердечно-сосудистого неблагополучия, И тут меня увидела эта наша
проводница. Она вдруг испуганно кинулась ко мне: «Что с
вами?! — подхватила и втащила к себе, уложила на свое
место. — Что вам дать, что принести? Что вам может
помочь?»
Через полчаса я уже лежала в совершенно свободном
купе, на нижнем месте, укутанная двумя одеялами, в ногах
у меня лежала горячая грелка, а на столике — три
разных флакона с «сердечным». Когда я, удивленная такой
переменой и очень благодарная, отправляла проводницу
к другим ее делам или чтобы она хоть чуточку отдохнула,
та вздохнула — так, как вздыхает человек очень
напуганный, и сказала, опустив глаза:
— Виновата перед вами... Я же не верила, что вам
плохо. Думала — просто каприз, ну... мало ли кому что
не нравится. В соседнем вагоне — там у меня подружка
проводником—тоже один... мужчина, совсем еще не
старый, молодой, можно сказать... Тоже просил выключить.
А другие кричат: «Да пусть играет! Что это за дорога —
без музыки.. .» Мы еще с ней посмеялись: большинство
решает] А потом он как закричал: «Мне плохо, убери свою
музыку, плохо мне!» А кто-то из другого купе — в ответ:
«Пить меньше надо!» Ну, она не придала значения. А к
вечеру стала чай разносить, а он уже остыл... Умер. Вот ыа
последней станции выносили его. Это я оттуда шла и как
вас увидела-«ну, думаю, все! Белая вся и на йогах не
стоите... Испугалась до ужаса, думала — и с вами то же
будет... Да кто ж его знал, что и от музыки тоже может
быть плохо! Теперь-то знаю... Уж простите меня! На всю
жизнь запомню.
На следующий день, отлеживаясь со всевозможными
удобствами., я решила использовать ситуацию в
просветительских целях. Уж если случилась такая страшная беда,
по чьему-то невежеству и недомыслию погиб человек,
нужно сделать так, чтобы эта смерть не осталась совсем уж
бессмысленной утратой. Проводница собрала ко мне в ку-
63

пе почти весь вагон, многие стояли в дверях и в коридоре.
Пугать смертью, которая была рядом, я не стала. Но на
примере своего педуга показала и объяснила, что делает
музыку болезнетворной и губительной — даже для того, кто
ее действительно любит...
Ребята молчали как-то непривычно: выражение их лиц
очень не походило на все- то, что было до сих пор...
— Музыка действует на нас не только через наш слух.
Многие глухие тоже «слушают» ее — телом... А если вы
бывали в большом зале нашей консерватории или в
концертных залах н костелах Прибалтики, может, замечали,
как органная музыка проходит через вас насквозь,
омывает и промывает, простите этот прозаизм! Заполняет и
очищает не только душу, но — кажется— и тело! Вы лучше
меня знаете физику, сами сможете объяснить — себе и
другим — сущность этого воздействия, его механизм. Эта
способность, вернее, свойство музыки используется в му-
зыкотерапии.
— А где это, кого так лечат?
— Хотя бы у нас в диспансере. Лет пятнадцать назад
обосновала ее у нас преподавательница по классу
фортепиано Валентина Васильевна Белоусова...
— Ой! Моя мама у нее училась!..
— Ей повезло! Так вот, выбирала она только
инструментальную классическую музыку, так как там мелодия
преобладает над шумом, ритмы мягче и ровнее, и
народную— в хорошей обработке, народные песнв в хоровом
исполнении. Вокал-соло не гарантирует желаемого
действия. И что интересно! В отделении неврозов, где
Валентина Васильевна проводила эти сеансы, лечились многие из
сел и деревень нашей области, которые не знали и не
любили классической музыки. И на первых порах некоторых
даже раздражало фортепиано («Гармошка, гитара —
другое дело!»). Но изменения в их состоянии после этих
сеансов происходили такие же, как и у тех, кто любил и
понимал классику. Они сами констатировали это! И все
признавали, что живое исполнение, а не запись
оказывает наиболее благотворное воздействие.
Вот Валентина Васильевна усаживает всех поудобнее
в кресла, просит расслабиться и закрыть глаза. Внушает
им ровное и легкое дыхание и состояние полного покоя и
релаксации, т. е. полного освобождения от мышечного
напряжения. И начинает играть... Она так подбирала группу
и музыкальные произведения, чтобы сначала произвести
катарсис, очищение от боли, от всего, что омрачает ду-
64

-шевное состояние. Ведь многих привод fit к нам беда, горе.
И вот она играет «Элегию» Рахманинова... Смотришь —
у того, у другого из-под ресниц слезы, у иных — градом...
Очищающий поток! Такая разрядка бывает совершенно
необходима. Не Щ£ЖНо д^51Ь^^а10^ХЛ£аы_гг^1о всегда пло-
xol _ПлохоГ"когла* делрвёк постоянно .киснет, в!?пр1ГшЙпаёт
жалость, навязывает свои слезы, демонстрирует их....
А чаще — они никому не мешают. Природой так устроено,
что слезы — не только затем, чтобы вымыть соринки и
пыль из глаз! Бывает нужно, чтобы человек заплакал,
вымыл бы, «выплакал» горе, а плакать не может. Вот тут-то
музыка и помогает...
А потом она играет что-нибудь посветлее. К примеру,
ноктюрн 19 Шопена или — еще светлее — под номером 15.
Радостное и праздничное включается в программу через
несколько сеансов, когда человек уже выплакался и
больше в этом не нуждается. Теперь его состояние требует,
чтобы его постепенно приподнимали и успокаивали. Если
у человека горе, а музыка будет радостной, это только
навредит: она становится мучительной. А если он уже не
печален, то продолжение, повторение печальной музыки
будет угнетать и раздражать.
Вот видите! Дело не только в том, кому что нравится!
Ест%> и общие закономерности воздействия. Попытайтесь
настроить ваш мозг на их обобщение. А я, перед тем как
закончить, расскажу еще один маленький эпизод.
Рядом с нашим домом — агитплощадка. Летом
каждую среду на ней какое-нибудь «мероприятие», и об этом
извещают примерно за час до начала — музыкой и такой
громкости, что она слышна не только в нашем длинном,
узком, похожем на колодец дворе, но и за несколько
кварталов от него. Обычно я возвращаюсь домой с работы
поздно, когда концерт или что другое уже закончено, и я
обо всем этом не знала. Но мои пожилые соседи, а их в
нашем и в соседних домах много, обычно в эти дни
жаловались кто на головную боль, кто на вдруг
подскочившее давление, кто на сердце. И часто именно в эти дни,
вечером или ночью, у нашего подъезда появлялась
машина скорой помощи. Как-то не виделось в этом никакой
связи с концертом: «скорая помощь» у нашего подъезНа —
не редкость в любые дни! Но эта связь обнаружилась для
меня совсем неожиданно. Однажды именно в среду у меня
появилась возможность уйти домой почти сразу по
окончании рабочего дня. За квартал от дома я поняла, что
замеченный мной издалека музыкальный шум рождается где-
в Заказ 5351
«5

то вблизи моего жилья. Когда я завернула за угол и у виде'
ла агатшющадку, я почувствовала звуковой yiaap. На
столбе у а гит площадки был укреплен динамик, и оттуда
шла невероятно громкая, тяжелая и вязкая лавина
звуков.
Я была утомлена работой с больными людьми,
чувствительность была обострена, а звуки были настолько
громкими, что я их не дифференцировала, не могла
воспринимать их как музыку. Этот рев, гул, шквал, эта лавина не
только ударила меня по голове, оглушила и почти
ослепила, но и по сердцу! Я едва шла в этом потоке — ему
навстречу, в этом конусе — к его вершине, мне нужно было
идти в направлении к источнику звука, подъезд — рядом...
Как в фантастическом фильме! Продиралась сквозь гущу
звуков, через свою боль и бессилие. Казалось, еще
немного — и я упайу и — конец. Людей на площадке пока еще
почти не было, и я не знала, чем вызвано это звуковое
наводнение. Войдя в дом, в квартиру, почувствовала, что от
звука вибрируют окна, стены, пол..: Это была страшная
пытка звуком, она напомнила мне то, что было в поезде.
Но здесь убийственной была сила звука. Спаслась я
только в ванной: открыла оба крана, наполнила ванну,
закрыла дверь и легла в воду... Два дня я чувствовала себя
совершенно разбитой. Мои соседи, которые были намного
старше меня, чьи квартиры были тоже с этой стороны,
чувствовали себя тоже очень плохо. В следующую среду я
задержалась на работе, но, прндя домой, заглянула к
соседям: они пожаловались, что опять орал громкоговоритель,
что опять «наделал беды» и что напутана Юлька, что
недавно родилась у молоДых... Через неделю я опередила
бригаду! Разыскала устроителя «вещания».,, А он,
оказывается, и не слышал, как резонирует его динамик в
нашем «колодце», не знает его исходной громкости! Я
попросила его включить, как он обычно включает свой
проигрыватель (это в жилуправлении), — звук в комнате
весьма умеренный. Но когда мы с ним вышли на улицу — он
чуть не упал! И бегом назад по лестнице! А я на улице
осталась! Через несколько мгновений звук стал вполне
приемлемой громкости, о чем я и сообщила устроителю...
Есть в психогигиене общения принцип «Не вреди!».
Мы чистим зубы не только для того, чтобы не болели.
Нечищенные зубы— это некрасиво! И людям неприятно,
если дурно пахнет изо рта. ..Ив ушах моем, н ногти
приводим в порядок. А вот чтобы не вредить своими прист-
растнямн,А своим предпочтением, своей любимой музы*
и

кой... Мне кажется, без вас, без молодежи, нам не спра*
виться с этим, на вас вся надежда. В самом деле, кого
послушают, кому поверят — старшему или своему
ровеснику? И объяснить вы сможете лучше, потому что у вас
мозг пластичнее, мысль свежее, да и знания поновее.
Любой из вас в доступных вам пределах мог бы без особого
труда ввести принцип «Не вреди!» в сознание каждого
любителя музыки вашего возраста и младше. Не вреди
другим; не вреди и себе! Это, пожалуй, самое существенное
из той психологической информации, которую вам сегодня
пришлось воспринять так неожиданно для обеих сторон...
— А сейчас, очень вас прошу, не постесняйтесь сказать
мне правду, я не обижусь, если она окажется для меня
горькой: стоило мне занимать этот час или я всего лишь вас
утомила?
— Стоило! — прозвучало хором. Но те двое (она и
он) промолчали... Что ж, не все и нам доступно. Не
смогла я дойти до этих двоих...
— И еще просьба. Мне хотелось бы узнать, какие соб*
ственные выводы сложились и осели в ваших юных
головах! Кто возьмет на себя труд подвести черту, сделать
«экстракт», «вытяжку» из всего, о чем мы тут говорили?
— Можно мие? — Это она, та, из лидеров, которая
молчала почти надменно... Что же она скажет?.. Ох!..
А он повернул к ней лицо с таким выражением, словно
она будет говорить и от него тоже..♦
— Мой дед, врач, говорит: все — яд н все — лекарст*
во. Музыка может быть и тем и другим. Она может
доставлять радость и может угнетать, мешать и раздражать,
может вызвать и музыкальную наркоманию. Музыка
может лечить, но может и убивать. Все зависит от того,
соответствует ли она своим характером и настроем состоянию
человека, а также от ее громкости и продолжительности.
И еще от вкуса, от потребности. Нельзя навязывать свою
музыку, свою потребность в ней другим людям. Это
может им не понравиться и даже навредить, вызвать
заболевание и... В общем, нам в наших спорах о музыке не
хватало этого лозунга «Не вреди!».
— Принципа.
— Да, принципа. Мы о психогигиене слышали, но
практически, вот так... Никогда не видели, где оиа, в чем
может быть..,
Вдруг зазвенел звонок — на перерыв. Но ребята
сидели и смотрели на эту тоненькую, похожую на гречанку
девушку, с неуловимым выражением требовательной и да-
5*
67

же надменной чистоты. Ей верили. И... ее почему-то
боялись! Завуч заметно перевела дыхание. Девушка
неторопливо обвела всех взглядом и чуть усмехнулась.
— Есть такое, о чем мы не любим говорить. Но думаю,
останется у всех, или почти у всех, вот это: учиться
слышать, чувствовать, когда другому больно! Издеваться
музыкой— это хуже, чем явное преступление. Не для того
она создается.,. Я не люблю, когда мне навязывает кто-то
свое. Но мы не замечаем, когда сами навязываем!
Кажется, все просто... Но пока не почувствуешь сам, как это
бывает больно... Мы сегодня хотя бы увидели это. А
может, кто и почувствовал... Знаете, почему?.. Вы не давили
и не навязывались. И ничего от нас не требовали—типа
«вы должны», «вы обязаны»... Честно скажу... Вы сами
просили сказать правду) Когда вы начали рассказ о себе,
это насторожило: есть у нас преподаватель, любит сводить
любой разговор на себя... — Класс зашевелился, завуч,
чуть улыбаясь, потупилась, качая головой. — Но у вас по-
• лучилось не о себе, а... как-то через себя, что ли. Вы не
побоялись доверить нам то, что было с вами, чтобы мы
увидели то, что за этим: чье-то пристрастие к музыке —
погромче и подольше — может кому-то обернуться пыткой
и даже смертью. Думаю, это дошло до всех! — Она,
обернувшись, посмотрела на ребят и подтвердила: — Дошло!
Но не знаю, дошло ли другое: если плохо мне. значит, н
еще кому-то плохо! ГХережитая^боль должна не питать
эгоизм, а служить человечности! Даже и смерть — пусть
служит делу жизни... Почти по Горькому... В общем это
был как бы урок — доверия и человечности, так что в
общем спасибо!
— Это вам спасибо — за терпение, за понимание и
поддержку!
...По дороге Домой не могла освободиться от
ощущения горячей свинцовости своих обычно бесплотных щек.
Эта девочка дала урок мне! И я уверена, что она
понимает это! Тем более спасибо ей за ее умную
деликатность. Пусть она поблагодарила, но и указала
определенную степень риска: в таких рассказах, где фигурирует
твоя собственная персона, очень легко скатиться до самого
заурядного менторства типа «Поступайте как я!» и до
чистейшего эгоцентризма, где утверждается твое жалкое «я»...
Каждая человеческая жизнь может стать уроком для
других. Но его надо суметь навлечь и передать так, чтобы
Он был принят. Вот этому нужно учиться всю жизнь,
постоянно оглядываясь на младших, прислушиваясь к их
68

восприятию. Не всегда они могут вот так сразу, как эта
девочка, прямо и умно выразить то, что входит в них с
нашими речами. Иной раз может войти и недоверие, и
осуждение—к нам. старшим, и, накапливаясь, вырасти в
презрение и отвращение.
Учиться у детей, у младших — мысль об этом
вызывает у многих старших дрожь негодования. Почему? Что
здесь оскорбительного? Не зря же: «Истина — устами
младенцев»— даже и в буквальном смысле! Именно ребенок
может вот так: «А король-то голый 1э Но вспомните, как
часто за такие истины мы наказываем ребенка: «Как ты
смеешь! Нельзя!»
Самой логикой положения воспитателей (родителей,
учителей) мы поставлены перед необходимостью
постоянно учиться у младших, т. е. извлекать
психологические уроки кз их оценочных реакций за наши
поступки, из всех зигзагов их поведения.
Одна из учительниц рассказывала эпизод из
дошкольного периода своей дочери, после которого в ее
отношении к младшим произошел полный переворот.
Поленьке было всего пять лет с небольшим, и ей очень не
хотелось вечером оставаться одной в квартире. А ее родителям, тогда
еще совсем, молодым, очень хотелось сходить в кино вдвоем, вместе)
Поля запротестовала. Тогда они пообещали ей. что ни в какое кино
пе пойдут, останутся дона, так что дочка может слЬкойно ложиться
спать.
— А вы не обманете? — Очевидно, у Поленьки уже был какой-
то опыт... '
— Что ты! Что ты!—в два голоса уверяли ее мама и папа,
поглядывая на часы... Почти не дыша, заговорщически
переглядываясь, они ждали, когда дочь уснет. Беззвучно цыкая друг на друга,
выбрались они из квартиры, бесшумно ч акрил и даерь... Оки
вернулись домой около полуночи. Так же бесшумно открыли дверь н
тихонько включили свет в передней... Что*то вдруг заставило их
повернуться в сторону проходной комнаты. В полумраке ее глубины,
в тейпом дверном проеме стояла маленькая фигурка в длинной
белой рубашке. Они испугались и торопливо включили в комнате свет.
Поленька держалась рукой за косяк двери в детскую и не мигая
смотрела на них. Позднее мать скажет о выражении глаз пятилетней
дочери:
— Никогда не видела такого обжигающе ледяного,
уничтожающего презрения!
Родители оцепенели. И вдруг в напряженной тишине отчетливо
и жестко прозвучал детский голос, дважды ударив, как хлыст;
— Две говны! — Дочь повернулась и ушла в детскую...
Ударила не столько непривычная грубость в устах
ребенка, сколько ощущение справедливости сказанных слов.
Понадобились годы, чтобы взгляд дочери не источал боль-
69

шё презрения. Но матери до сих пор «страшно вспомнить».
И вместе с тем: «Спасибо ребенку, дочке пятилетней,
отучила дураков-родителей врать...»
СЛУШАТЬ И СЛЫШАТЬ
(ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ УРОК В ТЕАТРЕ)
Всего три действующих лица, все трое — женщины, три
поколения. И все — под одной крышей.
За два часа перед глазами проходит день жизни
наших современниц, родившихся в разное время и
связанных самым близким родством: бабушка, мать, внучка.
(Как много таких семей известны мне по консультациям
психолога! Только иногда вместо внучки — внук.) День
обычный, хотя и слегка выпяченный из повседневности
совпадением выходного с днем рождения самой
младшей— внучки. Ее пробуждение окрашено в
золотисто-розовые и нежнейшей голубизны тона того праздника души,
которому имя—любовь, та самая, что дает начало новой
жизни. Совершеннолетие еще не достигнуто, но эта
вчерашняя девочка, по словам ее матери, человек глубокий и
тонкий, и нам видна светлая щедрость ее души, ее
понимание, миролюбие, приязнь, дочерняя нежность и
терпение к тем двум, старшим. Они все трое нужны друг другу.
Но «от именинница полдня пытается сказать своей матери
что-то очень-очень важное, что буквально переполняет ее.
Мы-то догадываемся, что это за сообщение. Но ее мать
находится как бы в коконе плотного переплетения
поэтической мечтательности, привычного затянувшегося
ожидания своего женского праздника и полусонной нежности к
дочке. Все это давно и прочно перевито ироническим
отношением к слабостям ее матери, самой старшей из троих.
Бывшая фронтовичка, бабушка н сейчас «на передовой» —
в решении всех повседневных бытовых задач. В противовес
своей дочери судит обо всем трезво и четко и действует
соответственно. О ней как будто и не скажешь, что она
«в коконе». Но ее духовное прибежище — воспоминания
о фронтовых друзьях. Святее этого для нее ничего нет.
В этом прибежище она нуждается часто, поскольку рядом
с дочерью нередко испытывает чувство одиночества н
пустоты, никчемности жизни. Они ссорятся, швыряют обратно
друг другу полученные в подарок разные красивые тряпки
и обувь. Чтобы омыть душу от серости такого бытия,
бабушка ставит пластинку «Вставай, страна огромная»; et
дочь затыкает уши, стонет: «Не надо, мама!..»
то

Когда они привычно скандалят, в зале кто-то смеется.
Но многим не до смеха» они, как и я, все более напряженно
ждут: когда же эти двое захотят услышать самую
младшую! Она не пытается прекратить их перебранку: они
скоро устанут и сами помирятся. Поэтому она надевает
наушники, отгораживаясь от них, и таким образом
сохраняет свое праздничное состояние — до того момента,
когда, наконец, ей удается сообщить матери о своей любви и
о том, что она тоже собирается стать матерью... Мать в
ужасе бросается к самой старшей. Виновницу запирают в
дальней комнате. Она стучит, требует: выпустите! А здесь,
не слыша ее криков, сводят счеты старшие мать н дочь,
обвиняя друг друга в случившемся и в своем неизбывном
женском и человеческом одиночестве. Забыв об «узнице»,
они в полный голос говорят и о том, что для нее было
тайной: мать не хотела ее рождения и собиралась сделать
аборт...
Устав от этой очень напряженной сцены, они вдруг
проникаются нежностью друг к другу и, примирившись с
неизбежным, принимают его. Теперь они уже начинают меч-'
тать о малютке, своей младшей, сооружают куклу,
забавляются ею... Наконец они решают выпустить свою узницу,
но теперь она заперлась изнутри. И затихла, не отвечает.
Поэтому дверь ломают... Но не здесь все возрастающее
напряжение получает свое жуткое разрешение. Младшая
осталась жива. И даже вскоре все трое принимают
гостей, а потом, после удачно прошедшего праздничного
вечера, старшие мать и дочь обмениваются мнениями, не
замечая неузнаваемо изменившегося лица младшей. А в нем
больше нет праздничного света, нет даже проблеска
света! В нем нет ни тепла, ни приязни, ни мира. И когда
раздается ее голос, в нем ничего не осталось от прежних
мягких, легких и глубоких модуляций. Он — как жесть—
плоский, жесткий, холодный, грубый. Она ненавидяще
одергивает мать — «вырядилась» и вдруг объявляет, что
завтра же пойдет на аборт. Она не хочет, чтобы будущий ее
ребенок возненавидел ее так же, как она свою мать. Не
так важна указанная ею в озлоблении причина.
Непереносимо страшна происшедшая в ней перемена: из нее ушла
любовь, ушла жизнь духа. Осталось только ожесточение.
И только эта неповторимая беда сурово прорезает «кокон»
матери этой вчерашней девочки. Никогда не умевшая
любить, она может только почувствовать вину: «Что же это я с
тобой сделала?..» — и в бесплодном отчаянии опуститься
71

перед дочкой на колени... Да и что тут сделаешь? Как
воскресить убитую душу?..
После спектакля должно было состояться обсуждение.
На него осталась примерно третья часть зала. ^
На авансцене поставили три стула, и их заняли три
актрисы, едва успевшие снять грим. Выступают зрители
резных возрастов. Вот «средний» возраст говорит о
проблемах воспитания в семье... Что ж, верно. Вот
«молодой»— об отношениях «отцов» и «детей»... А вот кто-то
неуклюже взялся учить актрису актерскому мастерству —
под хохот собравшихся. Мы переглядываемся с моим
соседом, оглядываемся на тех, чьи лица выражают
погруженность во что-то иное, более глубокое, нежели все уже
высказанное кем-то перед залом. И как будто все ждут...
Главный режиссер стоит у левой кулисы, грустно поту-
пясь. Ведущая (литсотрудник театра) заметно теряется
перед неуправляемым отходом обсуждения от чего-то
наиболее значимого для создателей спектакля. Еще два-три
выступления, отмеченные тем же молчанием
неудовлетворенности. Как будто все туже кто-то натягивает струну
ожидания. Неужели так никто и не скажет?!
Вопросительно-побуждающе смотрю на своего соседа, но он отвечает
определенно приглашающим жестом. И словно какая-то
пружина вдруг поднимает меня и заставляет говорить —
торопливо и так, будто кто-то гибнет, но еще можно
спасти...
— ...Они же не слышат друг друга! Они не
хотят услышать!.. Каждая — в коконе своих
переживаний, своих представлений, тенденций, желаний! И не
пытается услышать, чем дышит, живет, мучается, чего хочет
и почему — живущая рядом, под одной крышей! Дочь,
мать... И за это расплачивается самая младшая —
утратой в себе человечности! Незакаленная юная психика
слишком хрупка. Если ее радость жизни, ее любовь, ее
ожидание не услышаны своевременно, если они
разбиваются о запертую дверь, это чаще всего необратимо! Ее
любовь, ее будущий ребенок — вначале это катастрофа для
старших, для нравственных понятий бабушки и для
надежд матери на личное счастье. Но когда они «согласны»,
когда они примиряются с неизбежным, они и теперь не
думают о том, что сейчас происходит в душе младшей, за
запертой дверью! До этого им нет дела! Они играют в
будущего ребенка, он для них — та же кукла, которую
они сейчас нянчат, только живая.., А меж тем за за-
72

пертой дверью агонизирует юная душа, погибает то, что
было ее жизнью, — любовь! Они опоздали открыть
дверь!
Знаете, кто и что больше всего разрушает, убивает
самое человечное, самое светлое в наших детях, когда они
начинают становиться взрослыми? Это не кто-то чужой, не
со стороны! Мы! Свои, домашние, самые близкие старшие.
То, что юность может принять, стерпеть, вынести от
постороннего, то может стать совершенно невыносимым, если
оно исходит от самых близких. Многосторонняя
зависимость от ближайших старших плюс внутренняя,
психологическая— вот в чем дело! И когда юная, неопытная
самостоятельность вдруг упирается в эту зависимость,
такое столкновение обладает огромной взрывной силой.
И убивает эта сила прежде всего любовь к тем, от
кого зависит юность, уважение к своим ближайшим
старшим!
Вы задумывались над тем, что означает для юного
существа утрата любой любви? А вынужденное согласие
на убийство своего ребенка, на аборт? Вот она, живая
правда, сейчас она была перед вами! И все начинается с
неумения старших, с их нежелания услышать. Каждый
из старших завернулся в свое — даже в одиночество — и
потому несчастен сам и делает несчастным живущего
рядом. Но ведь есть выход, есть! Если раздвинуть свой
«кокон» и прислушаться к тому, чём живет твой ближний,
услышать его, вобрать его в свою душу — с его
счастьем, радостью и с его болью и несчастьем, то ты
больше ие одинок! Забывший о себе не может быть
несчастным!..
Меня удивило, когда режиссер сказал, уже в частной
беседе, что на всех ранее состоявшихся обсуждениях хотя
и были очень интересные выступления, но самого главного
никто не заметил, не услышал, не сказал...
— Но ведь это настолько очевидно, это же кричит о
себе: они не слышат друг друга и потому одиноки и
несчастны! Как этого не заметить!
А мой спутник сказал:
— Может быть, зрители не заметили этого по той же
причине: не умеют, не хотят слышать?
Литсотрудница уточнила:
— Не умеют. А хотеть — хотят, хотят и услышать, и
понять, для того и остаются на обсуждение. Вспомните,
73

как плруг захлопали! Значит, они были близки к тому,
чтобы понять и принять, но сами не сумели» не смогли
услышать. А тут — как будто им разомкнули слух и дали
надежду. ..
Хочу помочь читателю извлечь еше один урок. Если наш
младший вдруг совершенно неожиданно и непривычно вы-
ражае! к нам, старшим, неприязнь, отношение сугубо не*
гатнвпое, это следует воспринять как сигнал прежде всего
о нашем неправильном поведении. Это не исключает
действия и.других причин. Но каковы бы они ни были,
обращенная к нам неприязнь младшего обязывает нас
поискать ее причину в себе.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ЭГОЦЕНТРИЗМ И ВОКРУГ НЕГО
— ...Вы мало что видите вокруг. Ваши глаза повернуты
внутрь себя, и в этом нет участия вашего рацио... — так
говорил, бывало» на лекциях для своих больных
заведующий отделением неврозов в нашем диспансере.
Легко догадаться, что речь идет об эгоцентризме. Это
психологическое явление — в больном ли, в здоровом —
не вызывает, должно быть, симпатии ни у кого. Участники
моих бесед всегда довольно дружно выражали свое
осуждение любого «ячества» и «яканья» и подтверждали своим
поведением и высказываниями, что слова с корнем «эго»
вызывают преимущественно негативные реакции и готов-
ность подвергнуть если не поношению, то уж во всяком
случае осуждению любого, в ком можно заметить или
заподозрить слишком значительную занятость своим «эго».
Разница только в оттенках: «эгоизм» вызывает чаще
холодок враждебности, а в отношении к «эгоцентризму»
преобладают тона, близкие и презрению... И только один-
единственный человек на одной из бесед выступил с
веселой апологией эгоцентризма — в том его варианте, который
представлен Василием Теркиным и Пашкой Колокольнико-
вым (из фильма В. М. Шукшина «Живет такой парень»).
У каждого из нас слишком много причин (и личных,
и общесоциальных) для неприязни к чьему-то «я». Одна
из таких причин состоит в том, что нас десятилетиями
приучали либо "зачеркивать свое «я», либо прятать его за
удобное «мы», — это освобождало от личной
ответственности и создавало иллюзию безопасности...
«Эго» давно нуждается в спокойном и серьезном
пересмотре отношения к нему с точки зрения психогигиены
общения. Одни только эмоции неприязни, одно только
негативное отношение к любому явлению не может его
исправить, улучшить, нормализовать. Эгоцентризм не
исключение. Притом он неоднороден, неоднозначен, и
наше отношение к нему нуждается в дифференцированной
коррекции. Необходимо видеть, из чего рождаются самые
75

нежелательные его проявления, чтобы по мере своих
возможностей не способствовать их усилению и
закреплению.
Как уже говорилось, перед вами не учебник, а
пособие— для тех, кто хочет научиться извлекать
психологические уроки из самой жизни. Поэтому пусть не
обескураживают взыскательного читателя, знакомого с
соответствующими академическими дефинициями, некоторые
неизбежные несовпадения с ними. Жизнь намного шире н
многомернее той ее части, которая находит свое
отражение в специальных книгах для врачей...
Непосредственная работа с больными людьми дает
возможность лучше понимать и тех, кто'больным не
является. Когда-то давно, наткнувшись в стихах на строчку,
где автор «думал, как всегда, о себе», я могла, подобно
многим другим, неприязненно отодвинуться от них и от
автора, не пытаясь понять, почему это он думал всегда
о себе. А вот теперь у меня к нему совсем иное
отношение...
ЭГОЦЕНТРИЗМ «В НОРМЕ»
Есть люди, кохйЕые_о_ себе никогда не думали — в бук.
вадьном смысле слова. И с ними бывает н нелегко, и
неприятно. Когда такого человека беда приводит к нам в
диспансер, с ним очень трудно работать, хотя многие из них
имеют вузовские дипломы. Самосознание такого человека
не идет дальше обычных «анкетных» автобиографических
данных и своего отражения в зеркале... Он ничего не
может рассказать о себе, о своем характере, о своих
достоинствах и слабостях, о привычках и предпочтениях, не
может мотивировать своих поступков («захотел»,
«решил»...—а почему?). Отношения с другими_людьми
характеризует исчерпывающе безликим «Нормально»! Вот и
помогай такому... Но именно такие, с неразвитым
самосознанием, у которых нуль самопонимання, особенно тяжело
переносят вдруг вошедшую в их жизнь значительную
психологическую трудность. Кого-то похоронил... Нечаянно
отравился каким-то испарением, «угорел»... Пережил
несчастную любовь... Однажды почувствовал боль в сердце,
которое врачи вроде признают здоровым... Да мало ли
еще что! Человек с неразвитым самопониманием очень
легко инвалндизируется, потому что его трудно лечить: не
на что опереться!
76

Удельный вес самосознания («что я такое», «кто я»,
«какой»...) в структуре личности очень велик!
Своеобразным «подкладом» самосознания, его оборотной стороной
является самопонимание («почему», «каким образом», «с
какой целью»...). Как работать с личностью, если она
и слепа, и глуха, и ничего о себе не знает? Благо, если
человек еще молод, неразвитое можно еще развить. А если
он в своем недоразвитии уже закоснел? Если уже
полжизни прожито без мысли о своем «я», о своей личности?
Такие люди могут быть хорошими специалистами,
мастерами, умельцами, трудягами, могут быть удобными в
общежитии, в семье — пока не случилась беда,
исключающая привычный автоматим и безмыслие... Поэтому
любой невроз — это прежде всего болезнь личности.
В наше время, время больших городов и частых
перемен, мысль жизненно необходима. И не только
для того, чтобы сейчас выжить, прожить, а еще чтобы если
уж не улучшить, то хотя бы сохранить жизнь после себя,
чтобы научить этому младших.
Осмысленное построение своей жизни, а значит, и
безвредное для окружающего поведение не может быть достиг,
нуто ни самотеком, ни дрессурой. Человек рождается быть
мыслящим, а это значит, что ему"^5олжнсГ "быть доступно
решение ж'йзненЯых ЗаДач, осмысление своего участия. в
жизни, а стало быть, и осмысление самого себя, своего
«я» и всего, что с ним происходит] Тем более это должно
быть' доступно человеку, занявшему руководящую
должность. Иначе он становится источником всевозможного
головотяпства, одной из причин деградации вверенной ему
части социума, а не только дела.
Мысль о себе никогда не может быть совершенно
свободна от эмоций. Даже о постороннем нам человеке редко
думается без эмоциональных тонов нашего отношения,
вопреки нашей уверенности в своем к нему безразличии.
А о себе... Зрелый, очень добрый, высоконравственный (без
тени ханжества) человек восклицает в письме: «До чего
же трудно возлюбить себя!» Так велик дискомфорт от
сознания неустойчивости своих достижений в пожизненной
работе над собой... И это при очень большом опыте
действительно делового отношения к своей личности как
к «строительному материалу»! Умение критично смотреть
на себя со стороны и давать достаточно объективные
оценки по известным личностным параметрам не
исключает и глубокого дискомфорта недовольства собой. И все
же, несмотря на участие эмоций, в оптимальном ва-
77

рнанте эгоцентризма, т. е. » эгоцентризме «нормальном»,
преобладает сознательная установка на «деловое»,
рациональное осмысление себя своих качеств, своих проявлений,
поступков, действий, поведения, отношений, своей
сущности». Это здесь соединяется взгляд внутрь себя со взглядом
па себя со стороны, через оцепки, которые дают этому «я»
окружающие его люди. И «взгляд» этот достаточно
произволен, т. е. он «включается» и «выключается» по желанию
человека. В нем нет хронической, болезненной
навязчивости, застревания. Хотя периоды, когда человек остро
недоволен собой, отмечаются тем чаше и продолжительнее, чем
взыскательнее к себе личность. Без такого эгоцентризма
невозможна действенная самокритичность, самокоррекция,
сознательный регулирующий самоконтроль.
Это настолько нормальное и необходимое явление,
что, возможно, поэтому оно и не воспринимается как
эгоцентризм. Обычно, когда говорят и пишут о
самокритичности и самоконтроле, обходятся без слова «эгоцентризм»:
уж слишком отчетлив в нем ругательный призвук,
следствие привычного деления всего на белое и черное. Но когда
приходится изучать конкретную личность, выявлять и
уточнять штрихи ее психологического портрета, от которых
зависят психологический диагноз и медицинская
(психиатрическая) квалификация тех или иных ее сторон и
проявлений, то границы многих привычных понятий вынужденно
смещаются. Вот и эгоцентризм неожиданно оказался очень
многоликим! (Кстати, вспомните «разумный эгоизм» в
романе Чернышевского «Что делать?».)
В психологических исследованиях, подчиненных
конкретным практическим занятиям, не так уж часто
встречаются сугубо крайние, полярные и односторонние выражения
каких-то качеств, свойств в их «чистом» виде. Понятия,
которыми оперирует теория, вынуждены ориентироваться
на эти «полярности», поскольку варианты — необозримы!
Чем ближе смотришь на человека, когда ему плохо,
тем больше утрачивается одиозный, «ругательный»
характер многих терминов и понятий, которые используешь для
его психологического портрета. Это еще одна из причин
не только спокойно-терпимого, но и уважительного
отношения к содержанию понятия «эгоцентризм»: презрением
не вылечишь. И нет смысла осужаать тот эгоцентризм,
который заявляет о себе как о явлении нормальном:
если есть «эго» («я»), то оно должно быть познаваемо его
носителем н потому оно может быть в центре его внимания.
Эгоцентризм такого рода подобен психологическому
78

каркасу, это «леса» для работы над собой* Он доступен
и детям. Не у всех в одно время, но в младшем школьном
возрасте к этому уже есть достаточные предпосылки.
А именно: 1) в этом возрасте человек уже вполне может
различать себя, с одной стороны, и свои вещи, свои дела,
свое отношение к чему-то — с другой; 2) может оценивать
не только качество работы, но и поступок и отношение. Для
начала развития самоконтроля и самокритичности этого
уже достаточно. Но необходимо еще учесть следующее.
1. Подлинную самокритичность невозможно
вызвать требованием, осуждением, упреками. Все это только
нагнетает переживание эмоционального неблагополучия и
тем заслоняет, загораживает перспективу исправления
своих ошибок, неверного хода и т. п.
2. Чтобы побудить к исправлению своего «промаха»,
к искуплению вины, к исправлению последствий проступка,
необходимо уже в саму его оценку, в его констатацию
включать надежду на исправление, с акцентом именно на
этой перспективе — можно исправить, а не на том, как
трудно это исправить) (Сейчас речь идет только о
побуждения к действенной самокритичности, поэтому мы здесь
не рассматриваем случаи, когда бывает необходимо
показать н тяжелые последствия некоторых поступков и
действий.)
3. Помогая младшему увидеть, свои ошибки, мы должны.
и£Кл!б^йтъ^т^5х,Й1Ж^.ни^йГ Страх перед возмож- '
ным~ наказанием, -порицанием за"ошйЙку не" может
подвигнуть человека на ее "признание "перед другими, он может
парализовать волю даже зрелого человека. Стоит ли
удивляться, что ребенок или подросток прячет свои «грехи».
4. Рассматривая конкретное действие (поступок)
младшего, не следует расширять объем того, что подвергается
отрицательной оценке. Если человек поступил плохо, это
еще не значит, чтсмэн плохой! В противном случае
возникает чувство безнадёжности" И1 отверженности, чем
убиваются ростки побуждения «исправиться». Притом, если, за
давностью может быть прощено (по закону!) настоящее
преступление взрослого человека, то тем более
несправедливо и нецелесообразно припоминать подростку и прежние
его «Ефовинности».
5. Детям необходимо видеть проявления подлинной са:
мок р ит ичнбСт и; старших* знать» 5** это делается,
заражаться потребностью исправлять ~ положение. Наша
попытка выглядеть перед "младшим "вЬплощ^птгем" всех
добродетелей, без единого пятнышка на совести, без ела-
79

бостей, без ошибок и промахов — всегда приводит в
конечном итоге к их разочарованию в нас, а значит, не приносит
никакой пользы.
6. Приходится считаться с тем, что младшие быстрее
заражаются тем, что легче, тем, что не требует усилий ума
и души! Но то, что окрашено в светлые тона, их тоже г-ри-
влекает! В памяти у каждого из нас найдутся примеры
веселой самоиронии старших из нашего детства, когда,
призвав на выручку юмор, кто-нибудь из них признавался
нам, тогда еще молодым, что «свалял дурака»...
Маленькое отступление.
Мы, старшие, весьма далеки от совершенства во
многих отношениях. И полезно — во всех отношениях —;
признать это прежде всего перед самим собой. А
притворяться перед младшими не стоит. Это стреляные воробьи,'
, их не проведешь. Какой смысл сердиться на них, наказы- t
вать их за то, что они видят нас такими, каковы мы на
самом деле, какими мы предстаем перед ними! Тем более,
что даже из своих минусов всегда* можно извлечь нечто
полезное для младших.
Вспоминается одна преподаватель русского языка и литературы,-
Кузьма Семенович Пасекумов, который не умел читать стихов, не
мог доносить их ритм, мелодику, смысловые нюансы. Непослушные
модуляции его безнадежно тусклого голоса могли убить у
слушателя не то что зародыш любви к поэзии, но саму мысль о допусти*
мостя создания стихов! И он, умный и добрый старший, понял это
своевременно. Он выбирал чтецов из учащихся и заранее готовил их.
В- классе он обычно говорил так:
— У меня очень некрасивый н непослушпый голос. К тому же
мне слон на ухо наступил! А так нужно, чтобы вам эти стихи
понравились, ведь они чудо как хороши! Так что сам уж я не буду
читать, простите мне srol.,
И ему с удовольствием «прощали», ни в коей мере не лишая
его уважения. Он сумел внушить любовь к своему предмету и
оставил светлую, благодарную память о себе.
А вот маячит другой образ —не учителя, а ученицы. Такая
остроглазая и склонная к иронии особа, Нина А. С шестого класса
она приобрела у некоторых учителей репутацию «невозможнойу,
«ехидной», «дерзкой и наглой», В то же время другие учителя ничего
такого за ней не замечали, считали ее немного ленивой, но
наблюдательной н остроумной. На педсоветах о ней обычно спорили двое.
Классная руководительница считала, что к оценкам и суждениям это*
го подростка имеет смысл прислушаться, так как у девочки есть
обостренное чувство справедливости (она даже сравнивала Нину с
лакмусовой бумажкой). А преподавательнипа русского языка гневно
требовала самого сурового наказания.
— Это у вас она такая хорошая, у вас все хорошие! А вы бы
послушали, что она себе позволяет!
80

А позволяла она себе следующее. Если кто-то получал не
Заработанную пятерку, она могла с атакой ленивой задумчивостью
сказать учительнице прямо в глаза:
* — Что-то очень уж щедро... С чего бы это?
А когда кто-то из «отверженных», несмотря на большие
старания, получал за ответ неизменный трояк, слышалось сочувственно-
ироничиое:
— Зря стараешься! Ты же в черном списке!
Если было задано выучить наизусть какие-нибудь стихи или
отрывок, Нина осведомлялась со всевозможной учтивостью.
— А вы сами уже выучили?
Учительница взрывалась, гремела, швыряла и топтала мел,
кричала... Первую же паузу бессильной ярости неожиданно заполнял
спокойный холодноватый голос:
— И чего шуметь? Как вы, так и мы! Сами же требуете — с
вас пример брать, учиться у вас..
Пожалуй, комментарии не нужны.
Принято самокритичность противопоставлять эгоиент- -
ризну: первая—«хорошая*, а второй — «плохой»... Тысячи
психологических исследований для конкретных врачебных
задач привели к убеждению: резких и незыблемых границ
между психологическими явлениями нет.
Итак, удобства ради мы назовем «нормальным
эгоцентризмом» сознательную направленность внимания человека
на себя, на свою личность с «деловой» целью. С этой
направленностью связаны: самокритичность, самопонимание,
самосознание, самооценка, самокоррекция, самоконтроль.
ЭГОЦЕНТРИЗМ КАК ВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ
Л начинается эта направленность еще в детстве в виде
того самого «детского эгоцентризма» — тоже
нормального! — когда ребенок вдруг удивленно и озадаченно
переживает первый проблеск своего «я», стоящего, разумеется,
в центре всего его окружения.
К началу подросткового возраста человек знакомится
с собой заново, иногда подолгу простаивая перед
зеркалом. И вот тут —не одергивать, не иронизировать, не
осуждать интерес подростка к себе! А со всей серьезностью
тактично помочь ему (ей) познакомиться с собой поближе.
Только будет грубейшей ошибкой свести все это к перечню
недостатков. Вообще — для пользы дела — не следует
возрастные и индивидуальные особенности ребенка
квалифицировать именно как недостатки. Иначе у младшего сразу
же включатся защитные тенденции, которые блокируют,
перекроют установку на продолжение знакомства.
В нашей больничной практике было удобно начинать
с перечисления того, что подросток уже может н умеет
в Заказ 5361
81

и чему еше только предстоит учиться, с урока
самостоятельной оценки своей работы по предложенному
критерию, со спокойного подсчета своих ошибок, с анализа их
причин.
Подросткам очень помогает, когда мы рассказываем,
им о них же: что с ними происходит, почему они нередко
испытывают непонятное для них самих раздражение,
досадливость, почему изменяется их память, внимание и т. п.
* Им очень нужны благожелательные, но не навязчивые
советы. Сами они не догадываются обращаться по таким,
поводам, как собственная раздражительность, негативизм
и нетерпимость. Беседы об особенностях подросткового
возраста дают ребятам основы представления о самих
себе, Зачатки самопонимания и возможность развития созна-
", тельного самоконтроля. Лучше всего такие беседы
проводить индивидуально, а если в классе, то раздельно с
девочками и с мальчиками, во избежание чувства вынужденной
обнаженности...
- Знакомство с собой посредством так называемого
психологического зеркала (когда психолог говорит о ком-то
незнакомом, а слушатель относит это к себе), как правило,
сопряжено со значительными сдвигами в самоощущении,
в отношении к себе и к окружающим. Вот почему от
старших требуется прежде всего тактичность и уважительное
отношение к личности младшего, к его знакомству с самим
собой. И если этот подросток мне лично не импонирует
или попросту чем-то не нравится, я не имею морального
права на неуважение к его личности. Чувство собственного
достоинства, самоуважения можно посеять и взрастить
Только' при уважительнозюбращении.
Каждый случай внутреннего конфликта, переживаемого
младшим, тоже является показателем заостренной
сосредоточенности на себе. О таких конфликтах обычно говорит
внезапная перемена в поведении подростка. Он вдруг
может стать «невыносимым», очень дерзким или, напротив,
очень замкнутым, либо возбужденным, либо подавленным.
Как часто иронические замечания старших, окрики и
одергивания убивают в младших их потенциал доверия и
уважения к нам! Ведь наша прямая обязанность —
регулировать отношения нашего младшего с жизнью — во всех
ее проявлениях. Отсутствие нашего к нему уважения рубит
сук, на котором сидим: мы ничего не регулируем, а,
напротив, выводим из строя и надолго! А потом
оскорбляемся, когда он не подпускает нас «на выстрел». Уважение
непоказнре^не «наружное»,^подлинное — главный рычаг""
82

в правильном становлении личности и ее отношения к себе
у-другим;
* Вспоминается эпизод. Подросток Евгений С. очень живой и
активный, из тех, кто может все: хорошо учиться, сочинять стихи,
рисовать, мастерить, самостоятельно подготовить со сверстниками .и
провести — без помошн старших — интересный вечер, вдруг
обнаружил, что к десятому классу он так и не вырос физически, стал
самым маленьким в классе. Это совпало с периодом семейкой невзгоды:
семья осталась без отца (за.какое-то нарушение по службе он был
осужден). Евгений был старшим из трех детей. Обычно очень
общительный и контактный, он вдруг ощетинился против всех старших,
в том числе и учителей. Даже тот преподаватель, у которого был
статус самого уважаемого, самого справедливого и доброго,
огорченно качал головой:
— Кипит парень... Цепляется к каждому слову. Не слышит, не
чувствует добра, вот как закрутила его беда!
У менее выдержанных преподавателей он попросту срывал
уроки постоянными едкими придирками, полным неприятием всего, что •
слышал от старших. После одного очень уж трудного инцидента
педсовет (с участием матери Евгения, тоже учительницы) решил
отстранить его от занятий на уроках в школе с правом на консультации и
сдачу экзаменов вместе со всеми (до экзаменов оставался месяц).
Директор школы предложил записать в решении и попросил всех
учителей учесть следующее: Евгений не должен воспринять это как
наказание. Он отстранен от занятий — ради класса, чтобы нормалнзо- '
вать учебный процесс, и ради него самого, чтобы необходимость
присутствовать на уроках не толкала его на болезненную конфронтацию
с учителями н ие мешала ему заниматься делом. Нужно, чтобы он
знал: мы верим, что он справится. И что он имеет право приходить
в школу когда захочет, только не на уроки. Наедине с ним директор
нашел нужный уважительный тон.., И это было началом нужного
перелома.
В период экзаменов за него болели все ребята, все учителя,
включая и тех, кому с ним было особенно трудно. Он почти все сдал
отлично. Его горячо поздравляли, и эта открытая, искренняя радость
старших примирила его с ними. Он был приглашен на выпускной
бал и премирован за хорошую учебу и активное участие в жизни
школы...
Много лет спустя мне пришлось беседовать обо всем этом с
врачом-хирургом Евгением Александровичем С. Когда он говорил о
своих учителях, в его интонациях было только' тепло и никакой
обиды.
— Мне немыслимо повезло. Я был тогда жутко обозлен и
крайне подозрителен: ужасно боялся, что нас с матерью презирают из-за
отца. Из другой школы такого выставили бы с волчьим билетом.
А здесь что-то вроде почетного ареста... Так что иЯ расстоянии я
поостыл и зауважал наших учителей еще больше...
У взрослых и вполне зрелых людей тоже бывают
периоды повышенного внимания к своей личности. И они тоже
не свободны от эмоционального напряжения, поскольку
критические обстоятельства, трудные сами по себе, всегда
вносят что-то новое в «я-концепцию», представление чело-
6*
вэ

века о самом себе. Иногда это новое не сходится с ней
в самом главном и этим вызывает глубокое страдание из-за
рассогласования привычного образа самого себя и
реальности. Если роль психологического зеркала берет на себя
благожелательно настроенный человек, его уважение к
духовному усилию поможет благоприятному разрешению
внутреннего конфликта и ускорит духовный рост. Но по
незнанию мы часто позволяем себе выражение
брезгливости, какой не допустим по отношению к человеку с
насморком, забывшему носовой платок. Стоит кому вдруг
заговорить о какой-то своей личностной проблеме, выразить
тревогу, сомнения, неуверенность, как он слышит:
— Вы меня изумляете! Вы — и вдруг!..
— А не слишком ли ты много думаешь о себе?
— Терпеть не могу самокопания и всяких психопатов!
А ведь эти периоды и являются ступеньками духовного
восхождения. В нем—все толчками, чаще — через
страдания, через боль. Труд души не бывает легким! Это ТРУД!
Если человек поделился своей психологической
проблемой с вами, не упрекайте его в эгоцентризме, не
отталкивайте. Помогите хотя бы тем, что дайте ему возможность
выговориться. Выговориться бывает необходимо не раз.
Потерпите. Если вам пока еще .трудно найти что сказать,
ему поможет уже то, что вы внимательно и серьезно
выслушаете его.
Такие эгоцентрические состояния — явления тоже
вполне нормальные. Как проявление духовного роста они могут
отмечаться и на склоне лет, если человек не перестал
работать над своей сущностью. И не осуждать
(«непростительная незрелость»), а учиться этому нужно у стариков,
которые не утрачивают духовной озабоченности
до самого конца, готовясь к нему как к высшему экзамену.
ЭГОЦЕНТРИЗМ ПРИ НЕВРОТИЗАЦИИ
Но вот внутренний конфликт затягивается, оставаясь
неразрешенным. Это часто бывает связано с ситуацией
хронического внешнего конфликта. Всякая затянувшаяся.
неразрешенность дезорганизующе и даже болезнетворно
влияет на центральную нервную систему. Причина многих
неврозов состоит в самой продолжительности конфликта.
Резкой грани здесь нет: совсем недавно был здоров, а
сегодня — пожалуйте! — уже невроз... Невротизация
накапливается постепенно, переживаясь прежде всего как
напряжение и вызванное им переутомление, астения (нервная
64

слабость). И так же постепенно эгоцентризм из
«нормального» и «необходимого» превращается в тот самый
эгоцентризм* который в специальной литературе пишется без
всяких прилагательных: ведь медицина рассматривает
явление за пределами нормы.
Когда человек еще не болен неврозом, но уже на грани
заболевания, многое в его поведении делает его похожим
на больного. Это так называемые невротические
проявления. В подростковом возрасте и в ранней
юности особенно заметно следующее:
1. Возникают затруднения в речевом общении с людьми
наиболее значимыми, незнакомыми и малознакомыми.
2. В общении со значимыми людьми самооценка очень
заметно колеблется, часто надает, и это постоянно
выражается вербально (словесно), интонационно и мимически.
3. В присутствии значимых лиц снижается активность.
4. Ухудшаются качества активного внимания: оно хуже,
концентрируется и плохо распределяется, его объем
значительно уменьшается.
5. Заметно дезорганизуется прием информации.
6. Отстает и замедляется реализация знаний.
7. Снижается регулирующий (а зачастую и
регистрирующий) самоконтроль.
Причины невротизации могут быть разными, но они
в конечном итоге порождают сходные признаки у разных
людей. В этих признаках нетрудно увидеть тот самый
эгоцентризм* который уже утратил главную
примету нормы: свой «деловой» характер и управляемость
волей его хозяина. Он вылезает, как ослиное ухо, вопреки
осознанию его неуместности, ненужности. Человек даже
стыдится его, но это не помогает разорвать кольцо уже
совершенно непроизвольной фиксированности
на каком-то из секторов своего «я». Нередко это
приобретает характер недержания речи: человек вдруг начинает
рассказывать'что-то и никак не может остановиться, хотя
и осознает, что это уже излишество, утомительное для
собеседника.
Подобный пограничный характер эгоцентризма при
углублении невротизации может смениться собственно
эгоцентризмом, который рассматривается в
психоневрологии уже как болезненное проявление. Эгоцентризм
больного неврозом порождает тенденцию доказывать, как ему
трудно. Ему кажется, что его переживания — самые
тяжелые. Он уже настолько порабощен своим эгоцентризмом,
что не стыдится этого.
85

Как же нам с такими обращаться?
Тех, кто уже полностью поглощен проблемой своего
состояния и своим «я», нужно адресовать к
психоневрологу. Но обращаться с ними нужно примерно так же, как
с теми, кто еще не нуждается в госпитализации.
1. Прежде всего ни в коем случае не выказывать
неприязни к их эгоцентрической направленности. «Це^обви-
н^дть («Распустился!». «Сама виновата!»). Це презирать,
не_упрекать. и н^стыдиль. («Посмотри на себя: ты смё~
шон!», «Постыдилась бы — все о себе1»), Л_не_требовать
невозможного_!«Возьми себя в руки!», «Прекрати!»). Такие
формы прямой атаки на эгоцентризм только ранят
личность и тем усиливают, подкрепляют эгоцентризм.
Возможно, что после ваших упреков н замечаний этот
человек при вас удержится от вербальных выражений
эгоцентризма (будет стараться молчать), но и только.
Острым гвоздем обиды эгоцентризм углубится. Действует
здесь элементарная закономерность: неприязнью никого не
вылечишь, отрицательные эмоции могут вызвать у «объекта
воздействия» тоже только отрицательное отношение и к
воздействию, и к его источнику, т. е. к вам.
2. Если вы не можете преодолеть своей презрительной
брезгливости к человеку, который и сам тяготится своим
эгоцентризмом, которому очень трудно, вы можете отойти
от него, не скрывать, что вам тоже с ним трудно! Но
выказывать презрение не следует по причине, указанной выше.
3. Как и всякая боль (или психологическая трудность),
эгоцентризм невротический или близкий к нему может
породить острую потребность в сочувствии. Выдайте это
сочувствие полной мерой и всерьез! И не откажите при
этом в уважении!
4. И только при соблюдении этих условий можно и
нужно пытаться разорвать кольцо эгоцентризма. Для этого
используются самые разнообразные дела,
непременно требующие пристального внимания. Чем
разнообразнее и непривычнее они будут, тем больше от них будет
пользы.
Разумеется, тому, кто уже замкнут на самом себе,
независимо от исходных причин и обстоятельств, будет
трудновато концентрировать свое внимание на непривычном
деле. И чем больше «стаж» эгоцентризма, тем труднее.
И от вас потребуется выразить понимание этого
(«Конечно же, трудно, а как же! Еще бы!») и с необидной
настойчивостью добиваться этих разнообразных занятий.
Это прежде всего всяческое рукоделие, исключающее авто-
86

матизм. Допустим, если человек умеет вязать, то
монотонное вязание, где не требуется счет, годится лишь для
снятия напряженного возбуждения, но не для коррекции
эгоцентризма. Пусть осваивает новые типы вязания, новые
способы и новые рисунки.
Очень помогает склонить к такой коррекции собственно
психологическая информация. Нужно объяснить: если
сейчас не занимать мозг самыми разными делами, он детре-
нируется и совсем утратит способность к мыслительному
усилию, к концентрации и распределению внимания.
Всякая продолжительная сосредоточенность только на чем-то
одном («узком» и не требующем активности) изнуряет,
обессиливает кору головного мозга. Чем больше мы
делаем мелких и сложных, движений пальцами, тем больше
участков мозга включается в работу, ведь он прямо связан
с нашими руками, вернее — крест-накрест: с правой
рукой — левое полушарие, а с левой — правое... Руки имеют
огромное представительство в коре головного мозга! Очень
большое представительство имеют там и глаза. Чем
внимательнее будем всматриваться в то, над чем работаем, тем
больше пользы будет нашему мозгу! Проекция языка тоже
очень велика, поэтому просто необходимо включать в кор-
рекционные занятия организованную речь, речевые
упражнения, разнообразную словесность. Это
выразительное чтение стихов с разными размерами и коротких
текстов с последующим их пересказом, решение кроссвордов,
ребусов и их составление, решение анаграмм,
всевозможные игры в слова («балда» и т. п.). Занятия иностранным
языком, рисунком (особенно по памяти), лепкой,
фотографией, макраме, вязание морских узлов, печатание на
машинке, увлечение музыкой, танцем (разучивание
движений), аэробикой — все должно идти в дело! Даже игра
в бирюльки!
5. В самом начале подобных занятий наш «ведомый»
будет либо уклоняться, отказываться («Ничего у меня не
выйдет»), либо' подменять заданную работу выражением
самооценки, которая всегда будет очень низкой в каждом
непривычном деле. Такую самооценку нужно— не
обижая! — попросту запретить и запрет этот выдерживать
неуклонно.
Девочка 15 лет. Лнза В., получила, наконец, возможность
осуществить свою мечту — начать учиться музыке (фортепиано). Это
было очень сложно л о многим причинам и имело не меньшее
значение для всех, кто смог, наконец, предоставить ей такую возможность.
Ситуация содержала конфликт между родителями, в который были
87

втянуты и другие родственники. Лиза была на самом его острие,
поскольку родители уже года три говорили о разводе. Длительный
разлад в семье и неустойчивость ее существования, нерешенность
главного вопроса о .ней, ее^бытня —все это сузило круг направленности
внимания Лизы и подорвало ее активность, а споры родителей из-за
нее, их соперничество («Дочь — моя!»-г «Нет, моя1») еще более
способствовали углублению эгоцентрической направленности. Чем бы она
ни была занята, над всем доминировало* ощущение 'зыбкости и
неустроенности жизни, неприютности и одиночества. Она стыдилась
своего семейного неблагополучия перед сверстниками, сторонилась
одноклассников, учителям отвечала хмуро и отворачиваясь... Когда
она впервые в жизни села за инструмент в качестве ученицы, то.от
волнения не могла извлечь звук, как того .требовала учительница,'
и все время оправдывалась и извинялась. Дома у нее что-то
получилось, но па следующем уроке повторилось то же: вместо дела —
только разговоры о том, как плохо у нее это получается, что ей очень
стыдно, что, наверное, зря все это.., Учительница, однако, оказалась
очень опытной, умной и проницательной.
— Скажи, Лиза, ты сколько лет мечтала учиться музыке?
— Лет шесть-семь..„
— А разве ты больше не хочешь научиться!
— Ой, что вы!.. Только, наверное, поздно уже...
— А вот это предоставь судить мне! Конечно, поздновато. Будет
трудно еще и поэтому. Знаю: ты сейчас очень волнуешься, и это
тебе тоже мешает. Но заниматься с тобой — буду и научу тебя, ведь
данные у 'тебя есть! Только изволь уж выполнять все, что требую.
К делу! Повтори вот это движение руки!
— Ой, опять у меня не вышло!..
— Никаких разговоров! Делать!
— Да я только...
— Делать!!
Лиза закусила губу и со слезами на глазах едва попадала
пальцем на клавишу.
— Вот и молодец, уже получается! Главное, что сейчас от тебя
требуется, —-не разговаривать, а только делать, и
постепенно все получится!
Учительница оказалась права. За три месяца девочка справилась
с программой двух классов. Самооценка теперь стала достаточно
рациональной и не падала: Но вот первое участие в концерте для
родителей. Рядом с маленькими... Такая здоровенная!.. И Лиза опять
заныла. Вот тогда спас положение ансамбль. Она должна была
играть в четыре руки с маленькой первоклассницей н руководить ею
в этом ансамбле,'помогать ей!
6. Преодолению эгоцентризма очень способствует
помощь кому-то в любом отношении. Но более всего — в том
же самрм, _что в_данном случае наиболее значимо.
"~7,Лг"| ппа п сть i. ., - .... : малочисленная" из _^в х-
т »ех jrjjBeK • • . - j гг'щ "■ мая о» ще' з\ / - £Е№*г ь Тсо • -
Т'-т но*г«лизации сне>ы отношени, Если нет
возможности для ролевс игры, то сам деловой характер
непосредственной работы над своей личностью в присутствии
другого «такого же» и с его товарищеским действенным
участием, взаимный обмен функциями («исполнение» и
88 .
i

«контроль»J — все это освобождает от привычной замкну- J
тости своего внимания только^ на себе и своих проблемах. ■
"*" Здесь изложен неоТходимыЙ^шШймуы усЛовии
психогигиены общения с людьми, у которых выражена почти
болезненная эгоцентрическая направленность. В них
реализуются три главные правила:
1. Тем, что мы не обижаем «эгоцентрика» (упреками,
замечаниями, неуважением, презрением и т. п.),
соблюдается главный принцип психогигиены общения —«Не
вреди!». (Обидев, мы только навредили бы, усилив
эгоцентризм и посеяв неприязнь.)
2. Сообщение психологической информации, связанной
с эгоцентризмом и с его преодолением, способствует
распространению принципа «Не вреди!».
3. Наша реальная посильная помощь в преодолении
эгоцентризма нормализует отношение человека к себе и
к окружающим и этим оздоровляет сферу общения в
микросоциуме. Таким образом мы исправляем кем-то
причиненный вред.
ЕСЛИ ЭТО РЕБЕНОК...
Мы уже убедились,,что устойчивая фиксация внимания на
своей узколичной проблеме, на своем «я» связана с
определенной психологической трудностью чего-то для данного
человека. Она здесь и причина, и следствие. Основной
эмоциональный тон такого эгоцентризма — почти хронический
дискомфорт. И хотя это доступно коррекции, опирающейся
на работу сознания, такое планомерное воздействие на
личность не даст желаемого результата без великого
терпения и осторожности.
Намного труднее обстоит дело с эгоцентризмом у
ребенка, когда он приобретает остро выраженные
болезненные формы. Здесь нет той опоры на осознание, которая
худо-бедно доступна взрослому.
Ребенок заболевает. Его помещают в больницу. Сколько
споров вокруг того, нужно ли матери находиться там же...
«Мест нет!», «Питание на мать не отпускается» и т. п.
Мать нужна ему рядом, даже когда он. здоров. Его же
разлучают' с матерью, когда ему очень плохо, когда он
болен! А потом этот несчастный малыш, изнуренный бо*
лезнью и изголодавшийся по прикосновению матери,, по ее
пусть молчаливому, но живому присутствию, становится
«невыносимым»: он «капризничает», т. е. плачет, кричит,
требует мать. Теперь он будет очень долго цепляться за
89

нее и не отпускать, вызывая у окружающих досаду и раз*
дражение. А бывает, чти больного ребенка н не разлучали
с матерью, поместили в больницу обоих. Но он так тяжело
н долго страдал физически, что это изнурило его и
отодвинуло в возрастном отношении н а з а д, т. е. уровень психи*
ческого развития резко снизился, произошла
психологическая ретардация (скачок назад). Поэтому ребенок
цепляется за мать, прилипает к ней, как если бы он вдруг
стал много младше своего возраста. А иногда это выглядит
непохоже ни на какой возраст, настолько малыш
нуждается в физическом контакте с матерью.
Как-то в* ЛОР-отделении мне пришлось провести много дней в
одной палате рядом с молодой матерью и ее мальчиком лет четырех.
Лежали они уже давно. Всему населению палаты приходилось
мириться с его кряком и днем и ночью, стоило его матери на мипуту
отлучиться. Ewe дней десять назад он мог иной раз отпустить ее на
целый час — постирать, вымыться. В это время его можно было
чем-то занять, он даже мог прочесть какие-то стихи. Но приступы
острой боли и очень болезненные лечебные процедуры быстро
изменили картину. Теперь он почти ничего не говорил, а только кричал,
вытянув шею, согнувшись и тыча щепогью себе в грудь: «Меня?.,
Меня!,. Меня!..» Бедная мать отчаялась, не знала, что делать, как
себя вести. Кругом больные люди, взрослые н пожилые, им тоже
плохо, им нужен покой н сон, а он кричит по ночам особенно
истошно.
Кто-то ей посоветовал:
— Да вы уйдите совсем, пусть побудет один, покричит и
устанет, замолчит.
Мать, хотя и с сомнением, все же послушалась, оторвала от
себя сынишку и выбежала из палаты... Когда нестерпимые вопли
перешли в тяжкий стон, советчица испугалась и сама побежала за
матерью, а кто-то — за врачом.
В таких случаях нужно только терпение и время, Любые
попытки к пировать наенл- = ; < i< ечь такое noeeieH;- ^ог
• н ест к •"■ i: hi «П'авимо'—к г> «ом на*'тению эмоциональн -
волево с "еры...
Одна из бывших наших больных все никак не могла собраться
к паи, к психологам, с плановым визитом. Однажды она позвонила:
— Можно, я приду с дочкой? Не отпускает она меня никак.
Ее дочке Любе было около шести лет. Не так давно она провела
в больнице несколько недель, получая необходимый контакт с
матерью только по разрешению медперсонала и далеко не каждый день.
Хороший интеллект девочки, ее сообразительность как будто
остались без изменений, хотя стала заметна быстрая утомляемость. Но
что изменилось неузнаваемо, так это отношение к матери. Люба
стала очень ревниво требовать от матери, чтобы та ни с кем из
посторонних не общалась! С отцом и дедушкой — пожалуйста, но и то...
Если мать возвращалась с работы хотя бы с ничтожной задержкой,
дочь плакала и кричала: «Ты совсем меня не любишь! Ты не хочешь
меня видеть)..» Во избежание скандалов мать вынуждена была
водить ее с собой всюду, кроме своей работы, с чем дочь вынуждена
была смириться, так как уже была способна попять, что ее туда ни-
90

кто не пустит. Мать, человек интеллигентный и на редкость
скромный, стеснялась сложившегося положения, стыдилась вгацеатризма
дочери. Первое, что она сказала, войдя в кабинет психолога:
— Извините вас. но иначе пока не получается, только вот так,
13ДВОСМ. , .
Усадить девочку за отдельный маленький столик мы и не
пытались: она буквально прилипла к матери. Так, плотно прижавшись к
ней, н просидела весь прием, просунув свою руку под мамину «крен*
лсльком», и напряженно следила: не оспаривают лн у нее право на
мать. Мне понадобилась двойная тактика. Прежде всего необходимо
было сделать все, что от меня как от психолога требовалось в олене
подкрепляющей психотерапии, для матери (после ее выписки us
отделения неврозов). А параллельно с этим нужно каким-то образом
спать остроту эгоцентрических притязаний дочери.
У девочки умный взгляд — очень хорошо! Итак, маму у тебя,
девочка, инкто ие отнимает, можешь липнуть к ней сколько угодно!
Раз уж ты без этого никак не можешь, осуждать тебя никто не
собирается, истории из этого делать не будем! Будем считать, для
начала, вас обеих моими гостями, имеющими равные права на мое
внимание. (Разумеется, все это я про себя...) Вначале — обычный
«светский» разговор, в который — как взрослую!— включаю и
маленькую Любу. От неожиданности она чуть нервно хихикнула, ко
потом легко вошла в заданный мною тон: спокойный, естественный
и дружелюбный. Такая преамбула сделала свое дело: никто ее ие
отодвигал, не отнимал маму, не стыдил н не уговаривал. Мало того,
ее приняли уважительно, на равных, без всяких там подделок под
детский уровень н без снисходительно-покровительственных
интонаций... Это удивило, польстило, «обволокло» и успокоило...
Когда притязаний не оспаривают, они утрачивают остроту
выражения. Вот почему внимание девочки невольно передвинулось на
содержание беседы.
Теперь говорю только с мамой, но интонации рассчитываю на
Любу — дать почувствовать дочери, насколько важно сейчас
сосредоточить все внимание на маме, на том, что нужно для мамы.
Ведь маме все еще трудно, все еще плохо! Как бы нечаянно иногда
встречаюсь с девочкой искрение озабоченным взглядом, и она
перенимает эту озабоченность! Сочувственно и несколько озабоченно
поглядывает на маму снизу... Когда обсуждаем возможные варианты
выполнения моих рекомендаций, Люба уже вполне готова воспринять
как должное мое вполне серьезное обращение к ней—за помощью
маме.
Б ее отношении к матери ничто не нарушает теснейшую
органическую связь, но ее болезненный акцент неизбежно
слабеет, потому что девочка приобретает осознаваемые
полномочия, от которых зависит состояние матери, самого
значимого старшего.
Есть. немало семей, где единственный ребенок
вырастает не эгоистом и без особого эгоцентризма прежде всего
потому, что должен был долго ухаживать за больным
близким человеком, за бабушкой, дедушкой или за кем-то из
родителей. Посильная забота о больном, о другой
очищает и укрепляет душу.
91

ПОСЛЕ РАЗЛУКИ
Нам часто бывает неприятно видеть детей» которые ведут
себя неудобно для окружающих. Но спешить с осуждением
в адрес их родителей, пожалуй, не стоит, тем более' если
очевидно, что они и без того испытывают неловкость по
этому поводу.
Никто из самых умелых, знающих, многоопытных
воспитателей не застрахован от длительных разлук со своим
ребенком. Эти разлуки без всяких болезней становятся
причиной того, что младший очень долго не желает, не.
может отпустить от себя своего самого нужного ему
старшего. Чаще всего это мать. Если в раннем детстве
нарушен, разорван или надолго прерван контакт с матерью,
ребенок обездолен, лишен необходимого ему чувства
укрытия, защиты, он испытывает острое чувство эмоционального
и тактильного голода (потребность в ласковом
прикосновении матери). Такое лишение имеет глубоко
отрицательное значение для психического развития, намного
превосходящее по своим последствиям значение пищевого
голодания для развития физического. Дефицит психического
в человеческом детеныше невозможно компенсировать
физическим. «Лишь бы хорошо ел», «лишь бы был
здоров» — это годится разве что только для домашних
животных, но никак не годится для человека. Ничем не
нарушаемый контакт с матерью со дня рождения и хотя бы до
начала, подросткового врзра^ста^;з^ОасЙШ)Ди.мейшее условие
нормального...дсихнз£ского "развития человеческого дете-~
ныша.
Когда мы обрекаем своего ребенка на
продолжительную разлуку с нами, нужно помнить, что для него это —
бедствие, очень серьезное органическое лишение, которое
обязательно впоследствии скажется. И одним из
последствий будет вот эта неодолимая потребность ребенка
быть вместе с мамой — так, как если бы он был намного-
младше своего возраста. В иных отношениях в период
долгой разлуки он может даже шагнуть далеко вперед
(научиться читать, писать, рисовать, плавать и т, п.). Но
в отношении к самому нужному старшему после долгой
разлуки с ним обязательно на какое-то время происходит
сдвиг назад. И нормализовать это в короткий срок
попросту невозможно, нужно время, терпение и такт. Это
относится и к детям постарше — лет до десяти. Но намного
заметнее н тяжелее последствия у тех, кто младше. А
продолжительные разлуки (на многие недели н месяцы) для
п

тех, кто младше четырех лет, могут стать причиной
стойкого психического неблагополучия в отдаленном будущем,
могут стать причиной уродства характера.
В отличие от того эгоцентризма, где преобладает
собственная фиксация внимания на самом себе и своих
проблемах, в рассматриваемых случаях с детьми доминирует
болезненная потребность в постоянном внимании к нему
со стороны старшего, в физическом контакте с ним — так
же, как и после болезни. Эта ретардация (шаг назад)
возрастного уровня потребности в общении и ее болезненные
проявления делают эгоцентризм подобного рода очень уж
похожим на эгоизм. В сущности это и есть эгоизм: своим
значимым старшим, своей мамой этот несчастный младший
ни с кем не хочет, не может делитьзя: только «мне», только
«меня»! Пока что эгоизм связан только с этим, но может
перейти и на другие отношения, стать при попустительстве
и подкреплении со стороны старших «генеральной» чертой
личности.
А получается это и по незнанию, и по слепой любви,
когда младшему уступается и отдается все и вся — только
потому, что он младший.
^— А ты не хочешь? Не любишь это? — заглядывает
младший в лицо старшему, привычно ожидая его отказа
от своей порции лакомства, от лучшего места, от чего
угодно — ради него!
— Да я своему ребенку все отдам! На то и мать! —
И младший это слышит и легко привыкает к этому!
В этом отношении часто поругивают бабушек:
«избаловали»... Но нередко приходится наблюдать картины, когда
мама в транспорте усаживает здорового шести-восьмилет-
него сына, а сама стоит рядом или усаживает его к окну,
а сама, садясь ближе к проходу, мотивирует это так:
— Ты любишь у окна сидеть, вот и садись, а мне уж
ладно и здесь!
А правильнее была бы иная мотивировка: «Мне хорошо
все видно за окном и отсюда, а тебе из-за меня не было
бы видно. Притом в проходе тесновато, давят, а ты пока
еще не слишком силен...» Нужно каждый раз думать о
последствиях сказанного!
Эпизод в вагоне дальнего поезда.
Папа куда-то везет четырехлетнего "сынишку. Они неразлучны
и выглядят очень симпатичной парой. Говорят о чем-то тихо и в
тех милых интимных тонах, что заставляют окружающих частенько
посматривать на них н потихоньку вздыхать. Но вот на вторые сутки
вдруг слышится что-то непривычное. Кажется, малыш с чем-то не
93

согласен н выражает яротест слезам*. Негромкий пмос отид—тоже
вдру| — отдает металлом:
— А мы так но договаривались! Это что же — тебе надо, а мае—
ве надо?! Нет. брат, так яе пойдет.—И с той же суровой
серьезностью велел:—Сиди, никуда не годя, ждя! Я пряду ве скора
И яе вздумай плакать—тогда я яе явяду дпдяя»! Держись, мужик!
Малыш евдел почти совсем неподвижно, 'ничего не замечая во*
-яруг. ждал. Минут через сорок в тамбуре я увидела его отца. Он
держал в руках свертки с едой и поглядывал на ручные часы.
Увидев меня, спросил:
— Как там мой мужик, не ревет?.. Вот не знаю, как мне еще
минут десять выдержать, самому уже невмоготу, жалка.. Иди уж
хватят для начала, раз парень выдержал?..
А вот другой аегон, другой «парень» — лет шести, Саша. Такой
сосед в вагоне—сущее наказание для всех. Отвратительно
капризен, криклив, навязчив, У кого что увидел — требует себе: «Я тоже
хочу!» Никому не Дает спокойно посидеть за столиком: «Я сюда
хочу!»
Мать, оглядываясь на нас, пытается заискивающе уговаривать
его. Тот выпячивает нижнюю губу и живот,, вредничает, щиплет мать
за руку с выкручиванием. Она старается спрятать это от нас Он
всем неприятен, но те двое соседей все ему уступают, хотя и не*
охотно, недовольно хмурясь. Я не уступаю. Он начинает коситься
в мою сторону. Как-то получилось, что мы с ним надолго остались
в купе только вдвоем. Сижу у окна, за столиком, напротив — место
Саши я «го матеря. Он ничем яе может себя занять, все яремя те*
ребят кого-нибудь, но не «почемучкой», а навязываясь своей
персоной как-то бессодержательно н пусто. Ничто не вызывает у него
интереса, просто «отдай»—самоцель. Ужасно! И сейчас он
нацеливается на меня.*. Вяжу—нарочно лезет в обуви на мою постель.
х^= Сними талкн!
— Бе-бе-бе-бе!—Это он в ответ доказывает мне язык.
Быстрым движением срываю с него танки и сиять поворачиваюсь
: к окошку, игнорируя его язык. Он слезает с полки, подходят ко мне
и грубо*толкает:
— Уходи отсюда! Я хочу тут сидеть!
— Не смей толкаться. Ты плохо разговариваешь, просить
нужно не так.
— У-у1 — И он больно, с вывертом, щиплет меля эа руку.
Тогда я аабираю его ладошки в свои, плотно, но не до боли
сдавливаю их, чтобы почувствовал мою силу, и с холодным
спокойствием смотрю ему в глаза. Он извивается, пытаясь вырваться,
гримасничает, норовит пнуть. Тогда я сжимаю его руки чувствительнее.
Он кричит нечто, по его понятиям, оскорбительное:
-» У-yl Девка! Тетька!
Это я игнорирую. Вижу—собирается плюнуть мне в лицо, но
опережаю — усиленным пожатием. Он начал уставать. Но я не
отпускаю. Держу я молча смотрю на него. Теперь его попытки
вырваться стали слабее. Он уже не гримасничает, не пытается
оскорбить, не вредничает. Ему всего лишь хочется, чтобы я отпустила его.
— Отпусти!
— Грубо говоришь. Научись оросить вежливо: «Отпустите,
пожалуйста!»
Но это ему совершенно непривычно. Просто так сдаваться он
не намерен я потому снова пытается вырваться. Теперь, чтобы дать
ему возможность использовать предложенный мной способ общения
94

(«пожалуйста»), я отворачиваюсь от вето, смотрю спокойно за окно,,
продолжая держать его за руки. Боковым зрением вижу, как он,
широко распахнув глаза, рассматривает мое лицо. Оно сейчас яе
выражает никаких эмоция, никакой непряязии к нему, никакого
осуждения к нему, ибо в данный момент он ничего плохого не делает.
Время идет... И вдруг:
— Тетя Нина, отпустите, пожалуйста)
— Вот теперь правильно!—Отпускаю его я говорю это
спешило, как о чем-то само, собой разумеющемся, яе подчеркивая
значения этого достижения. Иначе будет любоваться каждым
своим нормальным шагом, выпрашивать за него награду.
- Младшие чувствуют силу старшего и пенят ее. Выдержка—одно
из необходимейших проявлении силы. Включать ее надо почаще!
Теперь Саша присмирел. Когда возвращаются в купе его мать
н наши соседи, он не перестает ориентироваться на то, как я
оцениваю его поведение, часто поглядывает в мою сторону... Пока он
слал, я поговорила с его матерью. Оказывается, все это время с
двухлетнего возраста он воспитывался у бабушки, а мать даже не
имеет опыта общения с вин н совсем не знает, как с ним разгона*
ривать. К концу совместного путешествия поведение Саши устойчиво
изменялось к лучшему. Мять кое-чему научилась.
Совершенно аналогичные случаи неоднократно
повторялись в самой разнообразной обстановке. И каждый раз
просительные, угодливо заискивающие интонации мате*,
ри выдавали не только слепую любовь, но н растерянность,
и педагогическую беспомощность, и незнание, т. е. все,
что было причиной эгоизма и эгоцентрической
навязчивости младшего.
ДЕМОНСТРАТИВНОСТЬ
Многие дети и подростки обнаруживают в .поведении
явную демонстративность как яркость самовыражения,
адресованное» поведения зрителю. Ничего плохого в этом
нет. Просто у человека все получается интереснее и
лучше, когда он видит, знает, что за ним наблюдают. Эта
особенность может пригодиться в профессии актера или иной,
где необходима «работа на публику». Эта зависимость от
зрителя—.тоже одно из проявлений эгоцентризма,
вернее— один из его вариантов, его разновидность.
Но демонстративность может иметь и «корыстную»,
симулятивную модификацию («Ах, мне дурно, я сейчас
в обморок упаду!»).
Всякое притворство мы все склонны осуждать и
достаточно сурово. Но чем оно вызвано?
Чаще всего — страхом. Боли, темноты, наказания,
лишения.
Другой, тоже распространенной причиной прнтворст-
95

па является дефицит уважительного, серьезного
внимания к ребенку.
Первоначальная функция притворства — выпросить жиз*
ненно необходимое. Все другое присоединяется позднее.
Годовалого малыша отец побил ночью — в кроватке,
в темноте!—за то, что тот почему-то плакал. Много
позднее мать долго не могла понять, почему сын разлюбил
любимую ранее процедуру укладывания в хорошенькую
новую кроватку, почему засыпает сидя на полу и плачет*
если его ведут к кроватке. Уже лежа под одеяльцем, он
вдруг с просительно-жалобным выражением лица начинает
нарочито кашлять... Он боится темноты и еще чего-то,
с чем связано его лежание в кроватке. И он, очевидно»
помнит, как ему было удобно на руках» когда он был
нездоров и кашлял. И сейчас он плачет, и кашляет,
выпрашивая утраченное эмоциональное благополучие! Малыш
утратил его по вине отца, которому мешал спать своим
плачем. Хорошо, что мать оказалась достаточно
понятливой. Она сделала все, чтобы тяжелые впечатления,
связанные с пребыванием в кроватке, ничем больше не
подкреплялись. Но на притворный кашель никак не
отзывалась, и «выпрашивание» прекратилось. Конечно,
потребовалось терпение н время.
А ведь в других случаях, когда ребенок хоть раз
добивается своим притворством (пусть и не осознаваемым)
того, что ему необходимо, у него этот механизм в
дальнейшем будет легко включаться вообще как способ
достижения желаемого. И прежде всего —чтобы добиться
внимания старшего.
(Попытайтесь вспомнить, проследить цепочку событий
вспять, в связи с чем ваш ребенок начал падать на пол,
выгибаться Кугой, стучать ногами...)
В обшении со своими детьми родители не всегда могут
заметить» где и в чем они допустили ошибку. Иногда
помогает статья, книжка, а иной раз — случайная встреча...
Как-то пришлось посетить семью, где была нужна консультация
психолога по поводу психического состояния старенькой прабабушхи.
После того как моя задача была уже выполнена, уже перед уходом
ва меча го на стене рисунок, явно детский,, ко очень интересный: смелые
я сильные линяй плюс изумительное сходство изображения (пор грет)
с главой семьи, молодым палой. Автор рисунка — яятнлетняя Анюта,
красивый и очень развитый ребенок. У нее много интересных работ.
И говорить с ней интересно. Но впечатление портит какая*то
неприятная манера, кривлянье, похожее на самонавязывание, в выражении,
лица я — одновременно — в движении головой (ухом к плечу и
вперед подбородком). Эге1 Это последствия не очень-то ловко скрытой
гордости родителей одаренностью дочери. Чтобы не возомнила о себе,
96

ей внушают, что ничего особенного она собой не представляет. Но
Анюта, как н большинство детей, очень наблюдательна н, конечно же,
очень легко читает за всем этим восхищение. Всякая фальшь с
детьми редко не вызывает неприятных последствий. Вот н здесь — в пять
лет Анюта уже привыкла к позиции заведомо ложной скромности и
заученно поет с родительского голоса: сКонечно, я рисую пока еще
плохо, как в все в моем возрасте...» Отсюда же н скромно-жеманная
аорма кривлянья как выражение потребности в серьезном признании,
я сказала згой пятилетней особе, вызвав оторопелое выражение на
лицах родителей, серьезным тонок, как взрослой, с доверием к ее
способности все понять правильно:
— Мне очень нравятся твои работы, они интересны, хотя,
конечно, ты еще не научилась рисовать правильно. Из тебя может
получиться художник. Но только зачем ты делаешь вот так? — Я скопи-
ровала ее манеру. —Это некрасиво и тебе не идет, не к лицу, на
тебя не похоже. Попробуй-ка сказать то же, что ты сейчас сказала,
но просто, без этих ужиыок.
Девочка смутилась н немного растерялась. Чтобы дать ей время
перестроиться и делай трамплин для ее реплики, воспроизвожу часть
нашего диалога, заканчивая своим вопросом — совершенно
естественными интонациями, будто говорю это впервые. Анюта, чуть
покраснев, отвечает с подлинной скромностью и очень просто.
— Вот так всегда и говори! — И я с уважением пожала ей руку,
как взрослой. Позднее приходилось видеть девочку много раз — и
никакого кривлянья, никакого жеманства!
А сколько детей, в которых оно укрепляется
тщеславием родителей, которые привычно «угощают»
обязательным выступлением своего чада каждого гостя. Ребенок
привыкает к тому, что его хвалят, и впоследствии» когда он
не получает привычных похвал, он страдает, как если бы
не получил чего-то органически необходимого. Он начинает
следить за всеми оценочными высказываниями старших,
ревниво и с завистью к тем, кого похвалили вместо него.
Зависть таких тонов может породить злокозненность и
интриганство— с целью оказаться впереди и выше в оценке
значимых.
ПОХВАЛА
Похвала ребенку нужна. Но* умеем ли мы хвалить
безвредно? Это требует самого тщательного осмысления
каждым старшим. Что же делает похвалу вредоносной?
1. Вредно, если хвалят ребенка за то, что ему дается
легко, за то» что ему дано самой природой. Похвала не за
труд, не за усилие, а всего лишь за наличие способности
не дает ничего, что действительно было бы необходимо
ребенку для его развития. А навредить она может, особенно
при ее повторении. Повторение похвалы без необходимости
действует как наркотик: ребенок привыкает к ней и ждет
7 Заказ S36I
♦7

ее. Он проникается чувством своего превосходства наЯ
другими, а если не приучен к труду, реализующему его
способности, то может не состояться как личность:
эгоцентризм полностью замкнет его на себе, он весь уйдет в
ожидание восхищения н похвал. Их прекращение вызовет тот
хронический дискомфорт, из которого рождаются зависть,*
мелочная обидчивость, ревность к чужому успеху,
подозрительность и прочие тягостные атрибуты эгоцентризма
несостоявшегося «гения».
2. Вдвойне вредно хвалить того, кому что-то дается
легко, ставя его в пример тем, кому это же дается трудно,
попреки усилиям. Ругая одного и хваля другого,
навязывая его как пример первом^ .их. противопоставляют друг
.другу. Сам факт несправедливой оценки усилия, вернее —
замалчивание, игнорирование его, тяжело травмирует
психику ребенка (и не только ребенка!), Это снижает
побуждение к делу. А противопоставление не может вызвать
желания «брать пример» с того, кого несправедливо хвалят.
Напротив, оно только отодвигает их друг от друга,
угнетая одного и развращая другого.
Противопоставление культивирует нездоровое сонерничество, которое
стимулирует вовсе не прилежание, а эгоцентрические
тенденции. Противопоставлением можно вызвать негативизм,
отказ от тех видов деятельности, которые не гарантируют
успеха.
3. Вредно, когда хвалят слишком часто, безо всякой
необходимости и неискренне. Это и обесценивает похвалу,
и приучает к дешевому успеху, и способствует бездумному
отношению к тому, что исходит от старших.
Наблюдая за детьми, за их старшими, вы сами сможете
увидеть и другие вредности необдуманной похвалы.
Как надо хвалить? Только искренне, серьезно и
убедительно. Отпускать похвалу в дозах, соразмерных с ее
целью!
Для чего нужна похвала ребенку? Для того чтобы
придать ему уверенность в себе, если ее не хватает.
Придать силы. Восстановить утраченное эмоциональное
благополучие. Компенсировать нанесенный кем-то ущерб (лк>*
бой)...
Ребенку нужен огромный запас оптимизма — на - всю
предстоящую жизнь, гДазиаченне_дохвалы— пополнить этот
запас или компенсировать его .утрату.
Среди полуграмотных стареньких прабабушек и
прадедушек есть многомудрые воспитатели, очень чуткие к
действию слова: «Хвалить-то с умом надоть!» И если замечена
98

нмн редкая и нужная способность в ребенке» они не скроют
ее от него, дадут ему понять, что одарен. Но—как! Мысль
о ценности отпущенного природой дара внушается
одновременно с мыслью об ответственности за этот дар,
о серьезном к нему отношении: «Дар—он вроде бы даром,
а отрабатывать его—всю жизнь...»
С какой стороны ня посмотришь, дефицитом серьезного,
вдумчиво-уважительного отношения к ребенку вызваны
многие минусы в его развитии, в том числе и
эгоцентризм—тот самый, который не проходит со временем, н
врастает в характер, по-разному уродуя его. Один
незаслуженно захвален и потому несносно спесив, заносчив,
высокомерен. Другой —не по размерам вины
—публично пристыжен (бытует, к примеру, еще такая чудовищная
форма садизма в детских садах — насильственное
обнажение ребенка перед сверстниками на осмеяние и стыд), и
теперь долгие годы он испытывает либо потребность
спрятаться (этакий «эгоцентризм наизнанку»), либо приступы
жгучей ненависти ко всему, что не он, либо еще
что-нибудь столь же аномальное. Третий, от природы стеничнын
(активный и сильный), не получил содержательной»
созидающей направленности своей активности в теперь грубо
навязчив в своем потребительском эгоизме. Четвертый,
привычно стоя в углу класса, обретает статус шута, но не
такого, из которого мог бы получиться хороший цирковой
клоун: у.Юрия Никулина кроме таланта великого шута'
есть тот уровень человеческого достоинства» который
вызывает глубокое уважение, адекватное глубине этой богатой
личности и серьезного актера. А кривляние из угла на
потеху классу, вызванное потребностью компенсировать
эмоциональную ущербность своего положения, становится —
опять же на долгие годы — одним из ведущих штрихов
психологического портрета: в нем самый жалкий вид
эгоцентризма, который почти исключает самоуважение (а
зачастую и без «почти»). Пятый.:. Десятый... Вариантов
эгоцентризма, помноженных на различные степени его
патологии, необозримое множество...
СДЕЛАЕМ ПАУЗУ!
Дорогие старшие! От вас много чего требуют. Вы
спешите, вы устали, вам трудно! Поэтому в обращении с
младшим многие из вас всего лишь реагируют на трудность
своего положения. В згой реакции преобладает выражетк
внутреннего дискомфорта. Вы кричите на младшего чаше
/•
99

всего потому, что вам трудно и вы не знаете или не
можете вдруг, вот сейчас сообразить, что же нужно делать с
вашим младшим. На вас давит вот это: «Надо же что-
то делать!»
Не надо! Сфера взаимоотношений с младшим — это та
область, где «что-то» и «хоть что-нибудь» — не подходит.
Поэтому не спешите «реагировать», когда вам стало
трудно с вашим младшим. Не трясите его! Не наказывайте! Не
уговаривайте!
Отодвиньтесь на время! Оставьте его в покое и дайте
себе паузу... Случаи, когда отношения с младшим
требуют совершенно неотложных действий, не так уж часты.
Если не получается — остановитесь! Этому тоже нужно
учиться!
Остановитесь! И спросите себя: «А что я делаю?
Чего я добиваюсь? Того ли я добиваюсь, что
действительно нужно? А может быть, это и не нужно? А как я
обращаюсь с ним (с ней)?.. Правильно ли? Не надоела (не
надоел) ли я ему? Что он (она) сейчас чувствует?»
Но опять все тот же негибкий голос: «Это непривычно.
Да и с какой стати! Какое мне дело до того, что он (она)
чувствует! Мне надо, чтобы было сделано что требуется,
чтобы вел себя как следует!» Такие возражения не редки.
«Мне надо», «что требуется», «как следует»,..
А надо ли? А чего ради требуется? И с чего вы
взяли, что именно вот так и следует?
— Ну как же... Он (младший) должен слушаться
старших! И вообще...
— Слушаться — даже когда мы требуем от него то, что
убивает в нем уважение к себе и к нам?
— Ну как же... Он обязан уважать старших!
— А вы могли бы уважать кого-нибудь' по
обязанности? Кто-то выше вас по должности, старший по отношению
к вам, своими действиями вызывает у вас антипатию,
чувство протеста, осуждение, неприязнь. И вдруг он
заявляет: «Вы обязаны меня уважать и во всем мне
подчиняться!» Интересно, как вам это понравится?
Обычно в ходе бесед речь об уважении к младшему у
многих вызывает удивление, недоумение, что-то вроде
шока. А у иных — клокотание яростного протеста: «А за что
их, скажите, пожалуйста, уважать?!»
Если не научитесь уважать, своих младших» то едва ли
сможете вырастить из них психически благополучных и
достойных людей и привить им вкус к атмосфере
уважительного обращения. Есть слово '«вежливость». От него
100

тянет холодком, но если уж вы никак не можете проник*
нуться уважением к младшему безо всяких заслуг с его
стороны, если вам недоступна добрая воля к
уважительному обращению, то возьмите себе на вооружение хотя бы
вежливость!
Взаимоотношения с младщимиг^зто та сфера, где в се
зависит" от К а с, от старших. _дт_ нашего отношения!
Здесь нам"дана та власть, которая и обязывает нас, "и дает
нам возможность регулировать эти взаимоотношения.
Насколько меньше было бы непоправимых ошибок» если бы
все старшие усвоили две тезы:
1. Старший самим своим положением старшего обязан
позаботиться о том, чтобы младший смог проникнуться
к нему чувством уважения! Чтобы было — за что! Не
заискивать, не покупать, не требовать, не выдавливать, а
заслужить1 Младшие — наше будущее, перед ним
заслужить— не унизительно! Тем более, что их уважение —
индикатор наших достоинств!
2. Наше уважительное обращение с младшими — самый
лучший инструмент воздействия на него!
ЭГОЦЕНТРИЗМ СТАРШЕГО
В жалобах, с которыми адресуются к психологу
воспитатели и родители, доминирует акцент: «С этим младшим
стало трудно»» т. е. «трудно мне, старшему»!
В ходе каждого собеседования убеждаюсь, что
существеннейшим камнем преткновения здесь является
эгоцентризм старшего. Этот старший (родитель, учитель,
воспитатель) может и не иметь в своем характере
преувеличенных черт эгоцентризма. Но во взаимоотношениях с
младшим он занимает эгоцентрическую позицию: «мне
трудно», «мне нужно», «я сказал, значит все!».
Эгоцентрическая позиция старшего — это не тот
случай, когда он делится воспоминаниями, когда на примере
своих ошибок, своей беды, своих полученных от жизни и
от людей уроков строит и передает свою «науку». И даже
не тот случай, когда местоимение «я» встревает в его речь
чаще, чем у кого-то другого. Эгоцентризм старшего, как
его позиция в отношении младшего, прежде всего
заключается в игнорировании личности младшего. Для него
подросток, а тем более ребенок не имеет никаких прав (на
собственное предпочтение, на свои потребности, на
выражение отрицательного отношения к старшему и к тому, что от
него исходит...).. Не имеет права даже на самозащиту, ког-
101

да старший загоняет его в угол во всех смыслах, не говоря
уж о контрпозиции. Не имеет права хотя бы на
кратковременную свободу от старшего, на отдых от общения с
ним!
Эта презумпция личностного бесправия младшего
нередко порождена просто-напросто инерцией следования:
так повелось! Ив таком случае, казалось бы,
достаточно разбудить старшего и показать ему, что из всего
этого получается. Он действительно начинает
всматриваться, понимать и исправлять свое отношение к детям,
начинает думать: что с ним, с младшим, каково ему
сейчас, почему ему (младшему) так трудно...
Но вот беда: «пробудившийся» старший нереЕко вновь
начинает биться в тенетах чьих-то требований и вновь
теряет едва достигнутую верную позицию, срывается. Ему,
старшему, опять трудно. И даже если он видит, что
младший уже почти раздавлен бременем невыполнимых и
непонятных требований, он «переживает» за него, но
продолжает ту же кем-то навязанную линию требований, ту
же систему взысканий. Не в состоянии втиснуть его в
жесткую клетку этих требований, старший кричит: что же
делать? Любой ценой он готов добиваться, чтобы младший
стал удобным, послушным, исполнительным, чтобы получал
только хорошие (самые лучшие!) оценки. А учителю еще
нужно, чтобы младший делал что-то только так, как
требует он, учитель, т. е. как, в свою очередь, кто-то требует
от учителя... Такова примерно схема эгоцентризма
старшего, рожйаемого и подкрепляемого инстанциями
«бездетной педагогики».
А цена оказывается жутковатой: всего за полгода
может неузнаваемо измениться маленький человек, которому
жизнь дала ближних старших для того, чтобы они
регулировали степень трудности при его вхождении в мир,
делали бы эту трудность посильной. А что делают они?
Приглашаю вас посмотреть на этот процесс со стороны
на примере очень распространенной трудности. Возможно,
она напоминает вашу ситуацию. Но все же в ней не вы и
не ваш ребенок, не ваш ученик, поэтому вам будет легче
заметить и понять, что происходит и почему. И возможно,
вы сами сможете и захотите ответить на вопрос,
заключенный в письме, которое предлагаю вашему вниманию. Это
письмо от Анны, с которой вы, возможно, знакомы по
первым двум главам моей книги «Учителю о практике
психологической помощи».
102

«...Извините, что даже не поздравила вас с Новым годом:
Оксана стала хуже учиться, недомогает, капризничает. Ребенок у меня
ранимый до предела, устает в школе, часто болит у нее горло, отекают
глаза... Жалуется, что глаза устают, что голова устает, устает вся.
Еще только первый класс, всего полгода проучилась, а уже какой-то
спад. Осенью за уроки садилась даже с волнением: так ей 'хотелось -
все сделать получше. Вы же видели, какая она была старательная
еще задолго до школы, а в детсаде выделялась аккуратностью.
И учительница в школе отмечала ее старательность и аккуратность.
А теперь может сесть делать уроки за грязный стол, может бросить
как попало ф°РмУ. не собрать портфель. Делает все неохотно. Я
думаю иногда, что я ее балую, жалею часто, поэтому она так делает...
А с другой стороны, это так похоже на усталость, на нервный срыв.
Пытаюсь наказывать. Чувствуется, что ей н в школе стало
«перепадать». Программа тяжелая. Сначала Оксане было легко, оказалась
подготовленной лучше Других (хорошо читала, могла писать, знала
счет и т. Д.). Во втором полугодин стало трудно, нагрузка большая,
все совсем какое-то непривычное. Я совсем теперь не знаю, требовать
ли от нее аккуратности во всем или ходить за ней, все собирать н
убирать, А как вообще вести себя с ней, когда она капризничает,
киснет? Тревожусь, а что делать—не знаю. Когда она заупрямится,
с ней говорить бесполезно. Она в это время несгибаема. V нее
упрямство проявляется приступами, на фоне абсолютного послушания,
неожиданно, как-то очень серьезно. И переломить это упрямство
трудно, просто невозможно. После она просит прощения и обещает,
что больше так делать не будет... Трудно мне с ней, иногда трудно
до тоски. Даже боюсь ее иногда. Боюсь, что просто ее покалечу.
И ее боюсь, и себя. Чувствую, что если Оксана что-то захочет, я ее
не остановлю никак. Проявление - ли это воли, характера или что-то
еще —не знаю...
Я все тянула, не хотела вам об этом писать: как-то пехорошо.
А может, это моя мнительность? Может, преувеличиваю? Мне трудно
и тревожно...
А вообще-то Оксана первое полугодие кончила с одной
четверкой по математике. Все полугодие были одни пятерки. В
контрольной по математике не написала условие задачи, никто не написал.
Потом вдруг оказалось, что она решает задачи в уме, а подробно
рассказать, написать это не может. Содержание некоторых задач до
нее не доходит, потому что написано сложно, непривычными для нее
словами. Когда она не понимает, то раздражается.
Сели с ней вчера решать задачу. Она сразу сказала ответ, не
задумываясь, и абсолютно правильный. Стали разбираться, что к чему.
Она не может разложить — что, откуда... Я говорю: в условии
задачи вот то-то не известно, а она мне в ответ: «Как не известно? Я же
сказала, что будет два». Правильно ведь, в результате получится
два, но в условии — не известно! И до того мы друг друга вчера
извели, что я легла в постель. Заводит она меня в какой-то тупик!
Учительница говорит просто: «Не хочет. Лень. Она прекрасно
все понимает, мы уже решали эти задачи». И я знаю, что Оксана не
дура. Но она с какой-то другой стороны подходит к решению задач.
Ответ говорит сразу, не задумываясь. Примеры решает быстро, в уме.
Учительница поставила ей по математике за полугодие «4», а до
этого ставила ей только «5».
Задачи у них теперь вот какие. Прочитал 10 страниц, из них
5 страниц на первой перемене. Сколько страниц прочитал на второй
перемене? У Оксаны сразу же готов ответ: «Пять!» Но, оказывается.
103

надо суметь записать условие задачи' Дети не понимают, hmktoI
С них и не требуют, а от Оксаны требуют, она считается самой
умной из класса. Но она не понимает, следовательно — не принимает.
Что делать? Не знаю...»
У Оксаны не все благополучно, есть своя «органика»!
в период беременности ею Анна попала в дорожную ка-,
та строфу (опрокинулся грузовик, в кабине которого она
ехала). Роды были трудными. Росла девочка тихой,
задумчивой, осторожной. Была послушной и аккуратной.
Это уже указывает на малый запас сил, дефицит нервно-
психической выносливости. У самой Анны было тяжелое
детство, последствием которого стало -ее невротическое
развитие, граничившее с психическим заболеванием. Его
болезненную доминанту вызвали действия значимых
женщин— матери и двух учительниц. Много лет
непосредственного контакта с психологом и целенаправленной
самостоятельной работы над собой помогли Анне нормально
адаптироваться, хорошо работать, создать хорошую семью.
Интуитивная от природы, с высокой чувствительностью,
обостренной собственными переживаниями, она стала
внимательной матерью: чутко' регулировала воздействия на
ее детей со стороны окружающих (у Оксаны была
сестренка на два года младше), находила верный тон в
любой сложной для них и для себя ситуации.
Пока Анна доверяла себе, ничто не мешало ей
слышать, чувствовать детей и ориентироваться на них, на их
состояние, их самочувствие — физическое и психическое.
Но однажды ее старшая дочка Оксана была в гостях
у родственников без нее, после чего у нее появились и
долго держались негативное отношение к перспективе
поступить в школу и отказ отвечать на многие вопросы:
«Забыла! Не знаю», отказ выполнить просьбы старших
что-то нарисовать, рассказать сказочку, стихотворение,
спеть песенку... Одна из сестер Анны, Ида, ставшая
позднее учительницей, сравнила Оксану с другим
ребенком, постарше и поразвитее — не в ее пользу, в той
форме, которая вызвала у девочки стойкую,
продолжительную утрату побуждения заниматься всем тем, что, с
точки зрения Иды, у нее получалось плохо. Это
педагогически бесцеремонное вмешательство сестры сбило Анну с ее
интуитивно верных позиций. Она перестала чувствовать,
что происходит в дочери и как нужно с ней говорить! По
совету этой же сестры стала часто делать ей замечания
и наказывать «за упрямство», т. е. за отказ читать стихи,
рассказывать сказку, рисовать. Однажды пятилетняя де-
104

вочка, обычно тихая и послушная, после того как мать в
раздражении дернула ее за руку, посмотрела на нее
страшными глазами: «Мама бешеная!»
Анна испугалась, написала мне отчаянное письмо. Из
этого ее письма и позднее при встрече я поняла, что Анне
незачем слушать сестру. Эта Ида дает отрицательные
характеристики ребенку, спровоцировав перед этим
неизбежные негативные проявления своим неправильным
воздействием. Когда ребенок еще только начал чему-то
учиться— охотно, испытывая удовольствие не только от
результата, но и от самого процесса освоения, он настроен
оптимистично, что обеспечено самой природой
ребенка. Иначе у него не будет импульса, побуждения к этим
видам деятельности. Но (""если кто-то из значимых
старших начинает оценивать его самые первые
достижения, акцентируя внимание на их мизерности, упрекая за
то, что они так скромны, да еще сравнивая с тем, у кого
это получается значительно лучше, это лишает
малыша эмоционального благополучия. И вместо того чтобы
«брать пример», «стараться», ребенок отворачивается от
«образцового» и надолго утрачивает побуждение
заниматься тем, что еще недавно доставляло ему радость.)
Ида воплощает в себе предельно выраженный
эгоцентризм старшего в «чистом» его виде, вне зависимости от
«инстанций» и чьих-то требований и давлений.
По письмам Анны, Ида — честный, собранный и очень
волевой человек. Но у нее слишком безоглядная
уверенность в бесспорной правильности всех своих действий.
Возражать ей бесполезно, указывать на ошибки
немыслимо. В своих воспитующих воздействиях она не принимает
в расчет самого ребенка: что он собой представляет и как
воспринимает ее действия, как они действуют на него.
Если действуют плохо—значит, плох ребенок!
Значит, мать или кто-то еще неправильно воспитывает!
Самочувствие ребенка она отметает. Ориентируется только на
свои догмы и на свои собственные психологические
возможности.
С известной долей моего участия Анне удалось
преодолеть последствия вмешательства Иды — и в себе, и в
Оксане. Два года до поступления в школу у девочки
отмечены большими хорошими сдвигами: она не только
вновь приняла перспективу поступления в школу, но и
стала мечтать о школе, готовиться к ней. Из всех
принятых в ее первый класс она оказалась подготовленной
лучше всех: хорошо читала, могла самостоятельно написать
10S

письмо печатными буквами, делала счетные операции в
пределах десятка, хорошо рисовала, могла сама сочинять
сказочки... А самое главное — все эти занятия вновь
доставляли ей большое удовольствие!
Анна писала, что дочь без ее вмешательства
добивалась, чтобы ее письма ко мне были предельно
аккуратными и красивыми, и переделывала, заново писала и
рисовала...
Как же не испугаться, как не растеряться Анне.' если
всего полгода спустя после начала занятий в школе у
Оксаны «спад»! «Делает все неохотно», «может сесть за
грязный стол», «бросить форму»... Как не отчаяться, если
послушный ребенок вдруг становится раздражительным и
обнаруживает «несгибаемое» упрямство... Не принимает
того, что не понимает... Учительница говорит, что она
просто «не хочет», «лень». Мать не спорит с ней, но
видит, что ребенок очень устает, отекают и устают глаза,
часто болит горло...
И посмотрите, что это за упрямство: «У нее упрямство
проявляется приступами, на фоне абсолютного
послушания, неожиданно, как-то очень серьезно. И переломить
это упрямство,., просто невозможно...» Чем все это может
кончиться?!
Причины для страха и основания для серьезных
опасений у матери есть. Если бы Анна смогла освободиться
от всего того, что вторглось в ее отношение к дочери, от
тех требований, непонятных, ненужных, которые
учительница вынуждена предъявлять к ребенку ради
наукоподобных нелепостей программы, ради привычного процента
отличников и хорошистов!.. Но Анна порабощена этим
вопиющим, санкционированным свыше эгоцентризмом
педагогики, требующей успеха и забывающей о самом
ребенке. И как теперь показать матери и тем более
учительнице Оксаны, что пока еще это не лень, но
может перейти если не в лень, то в неодолимое
отвращение ив глубокую апатию.,.
Как показать им, что ст^м^нш^^^еменгш^лереяо-
кить^^упрямство даже психически выносливых детей —
вещь'рискованная!А таких, как Оксана (с низким
уровнем выносливости), эта логика часто приводит к нам, в
психиатрическую больницу! Пытаться наказывать
младшего за последствия разрухи, которую производят в его
состоянии действия старших, значит усугублять эту
разруху!
В ответном письме к Анне, не удерживаясь в тонах
106

спокойных объяснений, кричу: ОСТАНОВИСЬ!
Вспомни себя1 Относись к дочерн так, как тебе хотелось, чтоб .
так относились к тебе, когда ты была маленькой!.. Всмот-.
рись в своего ребенка, вслушайся! Постарайся понять, что
сама Оксана чувствует. Не смейте ее ломать! Если ее мозг
так устроен, что считает в уме без этих новомодных глу- \
постей под видом науки, не ломайте его!
Потому кричу, что за 20 лет работы в «психушке»
насмотрелась на плоды безоглядной, слепой деспотии
эгоцентризма старших. Сколько лет пришлось работать с
той же Анной — в ее юности! И учительница Оксаны
сама является жертвой эгоцентризма еще более старших —
тех, кто над школой. Его жертва и носительница. Именно
под его действием оглохла, ослепла и замолчала чуткость
матери Оксаны.
Очень хочется верить, что она очнется и обретет силу
противостоять ему хотя бы настолько, чтобы не
изнурять Оксану продолжением тех ненужных требовании
дома, не держать ребенка в постоянном напряжении ради
«круглой отличницы», не ломать ее, когда приступ ее уп-.
рямства служит сигналом прекратить всякое
воздействие!
«Упрямство»... Если младший не выполняет
беспрекословно и немедленно любое наше требование, если не
принимает чего-то, нас это выводит из себя. Мы доходим до
состояния, в котором можем совершить непоправимое,
покалечить даже физически (как калечим психику —это
заметно не сразу!)—лишь бы сделать по-своему!.
Остыньте и постарайтесь понять, чем вызвано
неприятие того, что исходит от вас. Может быть, то, чего* вы
добиваетесь, совсем не стоит конфликта. Может, у вашего
младшего есть свое предпочтение, на которое он тоже
имеет право. Может, ваша форма воздействия
неприемлема. А__можег,_рн устал, ведь вы же устаете от него! Он
тем более может устать от вас!
tTcnra нам отучать себя от бездумных реакций типа
лишь бы «сломить», лишь бы настоять на своем! Вовремя
остановиться — самый первый, самый необходимый шаг.
А'потом — попытаться войти в состояние ребенка,
представить себя на его месте, увидеть себя его глазами!
Чем раньше вы сможете сделать это, тем менее
тягостными будут последствия вашего эгоцентризма. Надо
поискать его в своих действиях и поступках — спокойно, не
доходя до самоедства и самобичевания, деловито.
Посмотреть на себя со стороны при общении с младшим: а не
107

утверждаюсь ли я за его счет? Не пытаюсь ли я,
подавляя его волю, покоряя, «переламывая», навязывая ему
свое, компенсировать таким образом что-то, что не
получено мной в свое время от моих старших?
Эгоцентризм младших — всегда слепок, отпечаток,
продолжение эгоцентризма старших. Мы противопоставляем
себя младшему, он — нам... А потом, в будущем, он будет
противопоставлять себя своим младшим! И чем
уродливее эгоцентризм старшего, тем глубже будет
оставленный им уродливый след. У родителей-психопатов обычно
и дети вырастают с изуродованными характерами, где
эгоцентризм (патологический, описанный в медицинской
литературе) — на самом первом плане!
Но бывает и так. что старшие, не страдая никакой
патологией, могут вырастить в своем младшем
патологический эгоцентризм тем, что лишают его права быть самим
собой, требуют от него, чтобы он обязательно поступал
как они или как им хочется! Чрезмерная опека,
вмешательство во все его действия, постоянная критика всех
форм его поведения, постоянное открытое покушение на
способы самовыражения «я» младшего — все это тоже
ориентация старших только на свой эталон, на свое
предпочтение, на свои психологические возможности, т. е. это
обычный эгоцентризм старшего, пусть и без патологии.
Чем последовательнее и упорнее он проявляется — в
воспитательных целях! — тем больше вызывает у младшего
стремление защитить свое «я». Защитные тенденции не
становятся более зрелыми с возрастом, так как
эгоцентрическая ориентация старших («Я лучше тебя знаю, что
тебе надо!») консервирует их детский уровень. В результате
личность взрослеет неравномерно. Человек может обрести
вполне зрелое понимание происходящего вокруг него,
иметь внушающие уважение нравственно-этические
позиции и высокую гражданственность — даже планетарного
уровня, может быть отменным тружеником и искренним
доброхотом и добротворцем. Даже может иметь хороших
друзей и сам быть верным другом... Но отношение к
своему «я» останется детским! Оно будет соответствовать
тому возрастному уровню, на котором началась его
консервация. На этом уровне и останется его самозащита — во
всем, что прямо или косвенно затрагивает его «я», что
ближе всего к этому подступает.
Бросается в глаза несоответствие «я-концепции»
оценкам со стороны, дефицит рационального компонента в
представлении о себе. Имеется явная тенденция не
допуске

тить пристального рассматривания своего
психологического портрета, избежать психологической информации о
себе или наталкивающей на мысль о себе (страх — как
перед разоблачением); полное отрицание психологических
проблем, замалчивание внутреннего конфликта, т. е.: «Не
трогайте меня — ни в какой форме! Я хороший!»
Особенно остро выражена эта тенденция отстоять свое
«я» в общении с самыми значимыми старшими, с теми
самыми, которые невольно закрепили эти способы
самозащиты! Даже самое миролюбивое обращение с их
стороны, хотя бы слегка напоминающее критику, совет,
рекомендацию, уже вызывает реакцию протеста. Она при-
обретает все более острые формы по мере смещения
направленности «наседания» старших к его личности.
Эмоциональная напряженность стремительно возрастает, и
вдруг происходит аффективный взрыв! Это привычно
срабатывает механизм стремления к эмансипации (к
освобождению от значимых старших). С годами формы этого
протеста, не утрачивая остроты его выражения, могут
несколько измениться. Но вынужденное продолжение
контакта со старшими, которые не пытаются изменить
своего отношения к этому младшему, закрепляет у него
конфликтную готовность, негативизм ко всему* с чем они
адресуются к нему, блокирует развитие самопонимания.
«Я» младшего вынуждено постоянно бороться за свою
сохранность со своим ближайшим окружением. Этим и
порождается патологическое проявление эгоцентризма.
Патология— в дисгармонии: у взрослого человека — детское
отношение к своему «эго»; высокий интеллектуальный
уровень сочетается с нерациональной, неадекватной
защитой своего «я» даже от самых лояльных и
благожелательных попыток со стороны сделать это отношение к
себе более зрелым, выровнять, «дотянуть» его до
общевозрастного уровня; хорошее общее развитие, способность
понимать нюансы психических состояний человека — с
одной стороны, а с другой — неразвитое самопонимание.
Мало того: выражено упорное нежелание посмотреть на
себя со стороны, а иногда — яростное сопротивление
необходимости заглянуть в психологическое зеркало! И —
детское противопоставление себя всем остальным!
Консервация незрелых тенденций личности может быть
долгосрочной и пожизненной. Чем раньше такой младший
(в юности) отойдет от своих старших, тем больше у него
шансов избавиться от следов воздействия их эгоцентризма,
«дозреть», выровнять, дотянуть отношение к себе до свое-
109

го возраста. Правда, при встречах с ними могут быть
срывы в «незрелость», но временные. Если же контакт со
старшими сохраняется, это обычно приводит к
пожизненной консервации всех незрелых сфер младшего.
Происходит «затвердение» его психопатических черт. Он будет
решать свои- проблемы с помощью старших, но постоянно
тяготиться контактом с ними. Эмоциональная сфера
останется поверхностной, холодноватой, несколько
демонстративной и без глубины, без серьезной заинтересованности
другим человеком, его личностью, его проблемами,
связанной только с его отношением ко «мне»... Прежняя
зависимость от эгоцентризма старших оборачивается
хроническим конфликтом и агрессивными способами
самоутверждения—хотя бы в рамках самозащиты...
А начинается это незаметно...
Галина И., 30 лет. Окончила аспирантуру. Пишет рассказы,
повести и стихи. Имеет бесспорное литературное дарование. Это
отмечают все литконсультанты, к которым она обращалась. Но никто
пока не предвещает ей успеха, так как то, о чем она пишет, «ни
для кого не имеет значения, кроме автора»...
Когда-то ее старшая сестра Зоя училась в той школе, где я
была преподавателем. Иногда, гуляя со своими маленькими
сестренками-близнецами, Зоя заходила ко мне. Явно гордясь своей ролью
старшей сестры, она рассказывала о малышках, об их особенностях.
Первой из близнецов появилась на свет Катя. Она была тяжелее,
сильнее, спокойнее, увереннее, проявляла активность и инициативу
в общении и забавах. Двигалась неторопливо и с выражением
безмятежного покоя и удовольствия. С тем же выражением она
обнимала свою сестру Галю и иногда явно утесняла ее. Галя подвижнее
и легче, но слабее Кати. Как будто та еще в материнской утробе
забрала часть ее сил. Их лица тоже различались ч чертами и
выражением. На личике Галя часто возникала гримаска, выражавшая
какой-то дискомфорт, как будто ей что-то мешало и беспокоило ее.
Она и тянулась за Катей, и часто хотела освободиться от нее, так
как та не могла соразмерять своего веса с хрупкостью сестры и
придавливала, стесняла ее.
Их отец был нездоров, его заработок был нерегулярным. Мать
была очень чувствительной и вспыльчивой, иногда лечилась в
отделении неврозов от приступов безудержного раздражения.
Подлечившись, возвращалась к работе секретаря-машинистки. Семья жила ее
заработком, поэтому она часто брала работу на дом. Зоя привычно
заменяла своим сестренкам мать, ходила за покупками, стирала,
готовила... Много лет спустя, уже имея трудовой стаж после вуза и
оставшись с ребенком после неудачного замужества, она перебралась
в другой город, обосновалась там, получила большую комнату и
перевезла к себе сестренок. Она дала им трудовое воспитание: девочки
окончили электротехникум, научились делать и «мужскую» работу,
и тем более «женскую». Обе работали н учились в вузе. Все трос
заботились о малыше. Все было хорошо. Но... Зоя и Катя всегда
противостояли Гале —даже в самых трогательных заботах о ней.
Она не походила на них. Старшая сестра, очень заботливая,
разумно

пая, деловая, энергичная, с большим чувством ответственности, во
многом повторялась в несколько медлительной и добродушной Кате.
Обе были обеспокоены тем, что Галя, очаровательно веселая и
обаятельная при посторонних, дома стала устраивать истерики, шумно
протестовала при любом замечании, иногда становилась «совершенно
невозможной». Могла размахивать ножом и кричать что-то вроде:
<Ты убить меня хочешь?! На, убей меня, убей!» я т. а.
Как-то, будучи у них в гостях, я заметила, что Зоя и Катя,
достаточно спокойные и уравновешенные, требуют от Гали
невозможного: чтобы она была такой же, как они. У Гали с
детства, от рождения, не было достаточного запаса
нервно-психических сил, что вполне могло бы компенсироваться при других
обстоятельствах. Но ей досталась роль самой младшей в семье, которую
постоянно опекали, воспитывали и наставляли по поводу всех ее
проявлений. Это психологически утесняло ее, ущемляло ее право ия
самостоятельность и индивидуальность. И вот все те приступы
негативизма, которыми у нормального ребенка манифестируется
потребность в самостоятельности, у Гали в должном возрасте не
проявились! они были задержаны гиперопекой старших. Они дали себя
знать позднее, когда из подросткового возраста она уже вышла.
В ее поведении все больше появлялось поводов сестрам для того,
чтобы ее «повоспитывать», а это вызывало все более возрастающий
бурный протест Гали. Мои советы были приняты с доверием, все
трое вначале пытались что-то изменить в себе, но все это поглотила
рутина затвердевшего вэаимореагирования. Для
того чтобы исправить положение, сестрам нужно было жить отдельно
друг от друга, но — жилищный вопрос...
Позднее, когда Зоя второй раз вышла замуж и поселилась
отдельно, своей семьей, близнецы остались вместе. Теперь они
откровенно тяготились необходимостью совместного проживания,
постоянно ссорились, хотя привычно заботились друг о друге. Им было
уже по 25 лет, когда у Галв появилась подростковая (I)
спонтанная придирчивость и задиристость. Она буквально
наскакивала, вызывая любого на спор — сначала «интеллектуальный»,
философический, а затем переходивший в «переливание из пустого в
порожнее», потому что он служил только способом ее незрелой
самоакту алнзации и самоутверждения. И если с посторонними все это
могло сохранять видимость спора и не утрачивать относительной
благопристойности, то с родными это всегда заканчивалось шумным
скандалом. Острая вспыльчивость и раздражительность Гали проявлялась
вес безудержнее и размашистее. Она теперь уже не протестовала,
не отбивалась, она нападала. В манерах стала закрепляться
самоуверенность, которая ее никак не красила. Ее поведение стало
отпугивать всех, кому могла понравиться либо она, либо' Катя. Обе были
красивы, образованны, трудолюбивы, умны и талантливы. И обе
очень одиноки.
Мне было очень жаль, что их взаимоотношения вот так стихийно
задержали нормальное и своевременное формирование независимости
у Гали. К тому же дисгармония ее психического развития наслоилась
на унаследованную от матери повышенную возбудимость. Грустно
было и то, что помочь ей было нечем. Но вот Галя заинтересовала
меня своим литературным творчеством, и я попросила ее показать
мне свои работы.
В процессе чтения, параллельно с ощущением бесспорной
литературной одаренности, возрастало неприятное ощущение чего-то на-
til

вязчиво-тесного, слишком узкого, сугубо личного. И еще — отчетливо
была выражена эмоциональная холодность к самым близким...
Галина ожидала разговора, а мне хотелось его избежать» так
как бесполезность его была убедительное: ей скоро 30 лет, ее
дисгармоническое развитие закрепилось («затвердело»), поэтому она
негативно воспримет абсолютно все, кроме похвал. Теперь она — в
силу своего эгоцентризма — противопоставляет себя всем. И здесь
бессилен весь ^мой опыт подхода к человеку. Она не ждет и не хочет
никаких советов! Ей нужен разговор только для самоутверждения.
И вот в присутствии других людей она поставила стул в центре
комнаты и села под люстрой — красивая, эффектная.
— Я готова! Я слушаю!
— Надо ли? Может, позже? — и я кивнула на присутствующих.
— Ничего, я могу! Я слушаю! Итак!
Но едва я попыталась выразить свою первую мысль, как она
перебила меня:
— Вот буквально слово в слово мне говорят все литконсультан-
ты! — Это она вынесла нам приговор в ординарности и банальности.
Дальше она понеслась неостановимо, отметая прочь мои осторожные
попытки выразить хоть какую-то мысль:
— У вас неправильная позиция!.. И что такое ваш Чехов?! Он-то
о чем пишет?! Скукотища смертная!.. И плевать я хотела на
читателей!..
Мне было стыдно, что позволила втянуть себя в разговор,
который ничего не мог дать Гале Притом слушать, как она расшвыривает
и поносит всех и все, было очень тяжело и попросту вредно для
присутствующих. Поэтому пришлось остановить ее—мягко, ио
решительно:
— Извини, Галя, я напрасно позволила себе вступить в этот
разговор, я к нему не готова, гак что он не .имеет смысла — ио моей
вине. Тем более, что поучать тебя я не ногу в не хочу. Извини,
умолкаю!
Ни Галина, сверкая е победоносной улыбке великолепными
зубами, продолжала выпускать в меня эмоционально насыщенный за-
рил тех возражений, которые накопились у нее от встреч с литкон-
сультангамн. Тогда я поднялась, чтобы уйти... Было очень тяжело
еще раз почувствовать воплощенную- дисгармонию психического
развития, где способ самозащиты затвердел на уровне начала
подросткового возраста. Теперь он является самой выпуклой чертой
характера этой очаровательной женщины, у которой гак много подлинных
достоинств. Но одной ложки де1тя хватает с избытком, чтобы
испортить бочку меда... Самое грустнее, что ничье вмешательство ей не
поможет: все будет отвергнуто. Могло бы помочь, если бы она са«
ма искала, просила помощи — изменить хотя бы эту черту. Но до
этого невероятно далеко. Может быть, когда-нибудь... Иногда
побуждает к этому потрясение страданием... А сейчас — единственно,
на что остается надеяться, что сестры получат возможность
расселиться, жить отдельно друг от друга. Тогда по крайней мере будет
меньше поводов для столкновений, постепенно начнет слабеть
постоянная готовность к взрыву протеста. Трудности в общения с
близкими не будут оказывать заметного влияния на другие стороны жизни
Галины...
В этой главе многократно прозвучало: остановитесь!
Это первое, что нужно сделать, когда вам трудно с ва-
112

шим младшим. И это означает не только необходимость
паузы в общении с ним. Необходимо пересмотреть свои
Способы воздействия на него, способы общения с ним.
Необходимо остановить в себе, прекратить стихию общения
с младшим, остановить в себе эгоцентризм, преодолеть его
в себе, не дать ему отпечататься на характере и судьбе
вашего младшего!
Трудно? Да. Но — доступно. А без этого ничего
хорошего мы не сделаем для наших младших. «Добиваться»
от них чего-то «для их же пользы» прежними способами
психологического давления — дело во всех смыслах
безнадежное и к тому же безрадостное...
Как видите, психогигиена общения органично связана
с нравственностью: не повреди своим прикосновением...
Останови в себе ■ о еянное кем-то зло..
8 Заказ 5351
113

'ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
САМОУТВЕРЖДЕНИЕ И КОНФЛИКТЫ СТАРШИХ
И МЛАДШИХ
БАБУШКИНЫ УРОКИ
Из дневника молодой мамы.
«Сегодня мой Бориска сел1 Сам! Этого я не смогу забыть до
конца Дней моих. Как не записать такое событие!
Недавно показывала его детскому врачу. Говорит, что
развивается, нормально. Только слишком крупная голова, поэтому пока не
надо пытаться усаживать его, чтобы не вызвать искривления
позвоночника. А он свою тяжелую голову давно уже держит сам и так
смешно задирает ее кверху, когда я кладу его на животик. Врачу,
конечно, виднее. По ее совету после всяких процедур (гимнастики,
кормления, туалета) держу его в свивальнике, хотя мне это очень
не нравится. Наш папка называет это смирительной рубашкой.
Забавно и странно: когда при гимнастике развожу ему ручки в
стороны, он смеется, но не как обычно — улыбкой, а хохотом... Вот после
гимнастики он «погулял» немножко, потом завернула его и, как
обычно, связала свивальником. Лежит он поперек кровати между
подушками. А я взялась уборку делать. Мою пол, потихоньку пою и вдруг
слышу: сынуля мой кряхтит великим кряхтением... Ничего не
поделаешь! Придется побыстрее домывать пол, менять пеленки.
Тороплюсь... Отжимаю тряпку... Кряхтение стало каким-то непривычным.
Поднимаю голову — батюшки! Сынище-то мой, Бориска, сел!
Изогнувшись этаким крючком... И как смог он поднять свою огромную
голову при таких коротюсеньких ножках и маленьком теле?.. Да еще
связанный по рукам и ногам... От усилия, от огромного напряжения
весь красный и глаза — в разные стороны. Сел, продержался
секунды две и свалился набок — держаться-то нечем! Да и свивальник
страшно мешает... Я — бегом, руки ополоснула, размотала его,
сделала ему из подушек гнездо и усадила: заслужил, добился! Все,
теперь буду связывать только на ночь. С какой стати насильно
задерживать... Ну, сын, ну, молодчина...»
«Хоть и кажется, что все это незабываемо, а все же лучше
записать:.. Заходила бабушка-соседка. Прошла к сыну. Она так хорошо
в так интересно разговаривает с ним. Я ей рассказала, как он сам
впервые сел. А она ему так смешно:
— Ах ты, экой какой! Ты пошто же эдак-то, у мамки не
спросись! Накося, взял да и сел! Ишь ты, своевольный какой! И
молчком!.. Вот, мать, запоминай: иа роду ему положено быть спокойным
да сильным. Разве что болезнь-зараза или кто-нибудь сурочит...
Береги от глазу дурного! А только хучь и молчком, а делать-то
по-своему будет — ишь, какой! Так что готовься, мать: не все, ох, не все
по-твоему будет!.. Дак ты зря-то парня не укорочивай! Мужик — он
и есть мужик. Чтоб уж самостоятельный был. А подпяточный-то...
на кой он ляд — хучь хозяин, муж, стало быть, хучь тот же сын...
114

Как-то странно слышать н думать о сыне как о взрослом, в
будущем времени... «Мужик»! Этот кроха с нежными розовыми
пятками, с розовыми горошинками пальчиков, с пухлыми ручками —
«мужик?... А что ж, и впрямь мужик! Сел-то, сел-то как! Сам, хоть и
связанный!»
Вот посмотрите. Старенькая неграмотная бабушка...
Как много сообщил ей рассказ молодой матери! Все
отметила: и то, что малыш обнаружил редкую для младенца
силу, что не звал криком на помощь, действовал (а это
для него не просто движение, а очень сложное действие,
очень трудное) самостоятельно, проявил инициативу и
упорство, а также нечто, похожее на молчаливый протест
против ограничений в виде «смирительной рубашки».
И сразу же все это выстраивается в остов
психологического прогноза: будет спокойным, сильным, самостоятельным
(если болезнь не испортит), а уж это для мужчины черта
не из последних. И потому, когда молча будет делать по-
своему, «укрощать» его бесполезно и вредно! То есть
прогноз содержит и рекомендацию — квинтэссенцию
мудрости: сообразуйся с натурой ребенка, не сломай в нем
человека, личность!
Молодая мама пока еще не смогла оценить глубины
высказанного бабушкой: очень трудно думать о взрослом
сыне, когда перед глазами нежные пятки и розовые
горошинки пальцев. Но «зря не укорочивай» — это
запомнилось и сохранилось.
А нам нужно не только поклониться мудрости, не
только воспользоваться ее зерном, но и поучиться самому
процессу извлечения этого зерна! Обратите внимание:
«своевольный», «самостоятельный»... В сочетании со
спокойной силой «своеволие» обернется самостоятельностью.
И это своеволие, как росток будущей самостоятельности,
может заявить о себе в таком раннем возрасте!
Сейчас это вызвало удивление и восторг. А вот
примерно год спустя. Тот же дневник, но записи стали очень
редкими.
«А сын меня озадачил. Даю сегодня ему лекарство. Растерла
таблетку ложечкой в ложке, смочила, чтобы этот порошок не
разлетелся, и протягиваю сыну. Он сначала, как обычно, открыл рот, а
потом вдруг закрыл (перед самой ложкой) и отвернулся. Стою
перед ним с этой ложечкой, как дура, и не знаю, как это понимать и
что делать. Молчу. Посидел он этак, отвернувшись, потом на меня
смотрит. Я опять ему — ложечку и сама свой^ рот открываю, чтобы
он сделал так же. А он, наоборот, свой рот ^плотнее закрыл, губки
сжал и раза два-три мотнул головой в обе стороны, как обычно
делают, когда не согласны с чем-то («нет»). И опять я стою в полной
8*
115

растерянности. И что-то мне вдруг неспокойно на душе сделалось:
ну вот, уже и не слушается... Сколько мечтала о сыне, представляла,
какой он будет... И какие были мысли: ох, скорей бы побежал,
скорее бы заговорил, шалить бы начал!.. А вот сейчас не по себе стало:
что же мне делать, если не будет слушаться? Жаловаться папке, а
тот его — ремешком?.. Ремней?! Ну уж — нет! Стою и смотрю на
пего, а у самой вот такие беспокойные мысли. А он опять помотал
головой, потом посмотрел на меня и вдруг преспокойненько так
открыл рот! И так же спокойно из моих рук эапкл из чашечки.
Поморщился (горьковатое лекарство), но не заплакал.
Интересно, почему он то заупрямился, то вдруг согласился,
открыл рот, хотя я в это время не настаивала?..»
Все мы хотим, чтобы наши дети, подрастая, обрели
должную меру самостоятельности. Никто из родителей,
с кем приходилось беседовать, не умаляет ее значения
как черты характера. Но тут же привычно отмечается
этакое опасливое движение: «То есть... где-то там — в
учебе, в работе, в общении — с другими, с чужими! — там,
конечно, чтоб был вполне самостоятельный! А вот с
родителями...— чтоб слушался!.. Нет, конечно, чтоб жить
умел сам, пусть они все сами! А только чтобы
прислушивались к советам и вообще... чтобы родителей слушали
(«слушались»)!»
Молодым родителям трудно представить, а позднее
пережить момент, когда их дитя сможет обходиться без
них. Их частичка, их живое продолжение — отделяется!
Тугой струной натягивается что-то в родительской душе.
Но еще в старину было за мечено: {чем больше мы де-
ляем, рлц тот, чтобы наши дети смогла^Ш'одит'ься"без
нас, тем больше гаранте что они, повзрослев,придут к
няу""> лчпИпвмп, r yRa^fiHHPMJ Припут яя СОВеТОМ, ЗЭ
умом! И наоборот. Чем больше цепляемся за них,
удерживаем подле себя, решаем за них (опекаем или
угнетаем), тем больше они будут рваться прочь! Или, утратив
так и не окрепшую самостоятельность, будут
пожизненными неблагодарными иждивенцами с большим
потенциалом неприязни — вплоть до ненависти. Хотя бы поэтому
нужно настроиться на то, чтобы не повредить ростков
самостоятельности. Оказывается, они проглядывают иногда
немыслимо рано! Пусть вначале это чисто
подражательное: малыш видит старших в вертикальном положении,
сидящими, его тело помнит ощущение этого положения,
когда кто-то брал его на руки («столбиком») или
усаживал на ладошку, поддерживая другой рукой под грудку...
И он самостоятельно сел! Итак, первые ростки
самостоятельности не выходят за рамки подражания старшим и
116

вызывают у родителей только радостное удивление. А вот
позднее, примерно через год, малыш пробует нечто более
самостоятельное по содержанию действия. Ну, хотя бы
отказывается сделать то, чего от него ждут,
отказывается подражать (мать открывает свой рот, призывая
сына сделать так же и принять лекарство, а он,
наоборот, плотнее сжимает губки и мотает головой — «нет!»)
и даже может пытаться сделать что-то наоборот,
т. е. противоположное требованию или в нарушение
запрета. Это может и позабавить. Но многих родителей
настораживает как первое проявление непослушания!
ДЕТСКИЙ НЕГАТИВИЗМ
Для подлинного homo sapiens характерно постоянное
стремление стать еще более человеком. А для этого
ему нужно не только вобрать в себя все то, что даст ему
органическая связь с родившим его. Ему нужны многие
новые связи за пределами узкого круга семьи. И в них
он должен чувствовать себя не щепкой, плывущей по
течению, не организмом, реагирующим на раздражители,
не функционером, а личностью! Наиболее интенсивно
личность утверждает себя в подростковый период. А пока
ребенку предстоит еще познакомиться с собой, со своим
«я», выделить его из окружающей среды, отделить себя
от нее, удивиться этому, пережить это и освоиться на
этом новом этапе. Но еще до этого, перед этим, идет
своеобразная подготовка: неожиданные для взрослых,
спонтанные пробы самостоятельности чаще всего
приобретают негативные формы (детский негативизм), т. г.
формы отказа от ожидаемых действий. Часто они
приобретают оттенок игры, когда ребенок как бы
поддразнивает взрослых, демонстративно и лукаво делая то, что
они запрещали. Эти психологически нормальные
негативные формы поведения чаще наблюдаются в периоды
возрастных кризисов, когда у ребенка возникает устойчивая
потребность в самостоятельности и в самоутверждении.
Он говорит «нет», если от него ждут «да», нарушает
запреты, протестует против излишней опеки («я сам!») и
вообще делает все наперекор. Жесткой возрастной
периодичности искать не стоит: и в полтора года, и даже
раньше, и в двух-трехлетнем возрасте такая потребность уже
дает себя знать продолжительными периодами протеста и
своеволия. Чем энергичнее, активнее и самолюбивее
ребенок, тем активнее и его протест!
/
117

Как же себя вести в этих случаях? Помните: от того,
как мы будем реагировать на детский негативизм,
зависит самое важное—будущая личность, сфера ее
отношений, в том числе к людям и к себе.
В каком бы возрасте ни был малыш, впервые не
подчинившийся нашей воле, это должно послужить сигналом
для нас о необходимости кое-что изменить в своем
прежнем отношении к нему. В какую сторону? В сторону
укрепления и развития его самостоятельности!
Вот здесь у многих молодых воспитателей сразу
возникают неприятные ассоциации под отталкивающей
шапкой: «баловать», «потакать» и т, д. Ни то ни другое!
Везде, где возможно, пусть ребенок делает что-то для себя
сам и по своему усмотрению. Везде, где возможно,
следует дать ему реализовать свое предпочтение! Пусть делает
как хочет! Не следует устраивать скандалы из-за того,
что ребенок не повинуется вам. Не спешите «принимать
меры», выждите! Если нет острой необходимости, не
настаивайте на своем! А если вы вынуждены настаивать
(допустим, собрать игрушки, одеться, чтобы идти куда-
то, или, напротив, раздеться, чтобы ложиться спать,
п т. п.), то не акцентируйте внимания на его
отказе повиноваться. Выждать минуту-другую можно
почти всегда.
Если мы не оказываем сопротивления или, точнее, не
оправдываем ожидания младшим нашего сопротивления,
то контрпозиция слабеет. Выждав, мы можем сделать
вид, что никакого «негативизма» и не было! Вспомните,
как получилось у молодой мамы Вориски, когда она
предлагала сыну лекарство. Она от растерянности стояла
перед ним молча, но именно это как раз и было
нужно! Малыш сам открыл рот! Или, например, малыш
может методично поднимать ручонку к открытой болячке
после каждого запрещающего движения взрослых. Вот
он — самый безобидный пример реагирования на запрет!
И эти же эпизоды служат уроком «как быть?».
Здесь симпатична модель игрового разрешения
протеста! Почему бы не поиграть минуту в ту игру, которая
насытила бы притязания малыша?..
Слышу такое знакомое, привычное ворчание:
«Играть!.. Так наиграешься за день на работе...»
И все-таки дороже вашего ребенка у вас ничего нет!
Если он болен физически, вы же без возражений
бросаетесь ему на помощь! Там опасность для вас очевидна.
Зачем же вы ворчите, если речь идет о развитии его лич-
118

ности? Если вы будете подавлять, пресекать все попытки
самостоятельности у вашего малыша (то, что вам
кажется упрямством), это неизбежно задержит
своевременное^ развитие самостоятельности, может вообще
блокировать ее полное развитие (человек так и останется
несамостоятельным). Но при этом может развиться негативизм,
совсем не похожий на пробы и попытки самостоятельности.
Это уже такой негативизм, в котором отчетливо дает
себя знать эмоциональное неблагополучие, вызванное
подавлением. Это будет уже болезненная форма протеста!
Иногда с плачем и криком, иногда с тупой
неподвижностью— по-разному. Но нет здесь выражения свободы,
уверенности, внутренней независимости, как при
«нормальном» негативизме. Даже если иногда и отмечается
что-то похожее на игру, то игра эта — «болевая», в ней
налицо стремление причинить нам боль! Но как бы ни
проявлялся такой негативизм, он служит способом
защиты и утверждения своего <-ях>, своего права на
самостоятельность. Способ весома неприятный для нас и
безрадостный, болезненный для ребенка, но единственно
доступный ему.
Попытки взрослых «исправить» малыша грубым
подавлением его своеволия н наказаниями закрепляют у
него негативные формы поведения. Их закрепляет даже
простое привлечение к ним внимания! И с этого начинается
формирование негативизма как черты характера. Это уже
отклонение от нормального развития самостоятельности.
Вот здесь и проявится истинное
упрямство—привычное немотивированное сопротивление воздействиям «з-
вне — сначала своим значимым старшим, а потом и
любому воздействию.
ПОРОЧНАЯ ЦЕПЬ
У детей менее активных и выносливых подавление
самостоятельности может не вызвать внешне выраженных
негативных форм поведения. Но рано или поздно скажется
острый дефицит самостоятельности, который перейдет в
черту, которая так и называется личностной зависимостью.
Но и «зависимые» нередко обнаруживают запоздалые
проявления того самого негативизма, который является
закрепленной реакцией протеста против посягательства
на их право на самостоятельность.
Есть тяжелая закономерность: то, что не
получило возможности проявиться в свое время, в соответст-
119

вующем возрасте, обязательно проявится позднее и в
очень неприятной форме. И будет держаться много
дольше, чем могло бы в свое время. А может и сохраниться
на всю жизнь — как одна из тенденции незрелой
личности. И она будет давать о себе знать прежде всего в
контакте со старшими, с теми самыми значимыми» которые
задержали это развитие...
Но вчерашний младший не остается только младшим
на всю жизнь. Это его положение сохраняется лишь
относительно его старших. Бывшие подростки получают
паспорта, служат в армии, женятся и выходят замуж. И
обзаводятся своими собственными младшими!
Обратите, внимание: если к этому времени
сохранились незрелые тенденции личности, они не проходят
сами по себе, автоматически, с рождением детей. И они
неизбежно проявятся — при первом же столкновении с
попытками самостоятельности у новых младших! Незрелые
способы самоутверждения молодых родителей теперь
будут давать вспышки негативизма в общении со своими
старшими и подавлять самостоятельность у новых
младших, порождая в конечном итоге ту оке консервацию
незрелых тенденций уже в третьем поколении. И так — до
«седьмого колена»...
Когда вы нетерпеливо теребите книгу в поисках
прямых указаний, как сделать вашего трудного подростка
«хорошим», когда осаждаете психологов с требованиями
конкретных рекомендации и радикальнейших мер («вплоть
до гипноза!»), попытайтесь понять следующее. До тех
пор, пока мы, старшие, не захотим улучшить самих
себя, мы не сможем сделать наших детей лучше, чем они
получаются... Даже если кто-то со стороны вдруг сделал
«чудо»» смог что-то дельное пробудить в вашем сыне
(дочери), а вы себя не измените» улучшение будет нестойким,
неглубоким и мало затронет его отношение к вам.
Мой друг рассказал мне о своей бывшей сокурснице
по университету. Знал он ее беспечной, бесшабашной,
бездумной, склонной к нескромным шуткам... Всерьез ее
никто не принимал... На встрече выпускников через 15 лет
он был поражен переменой: вместо прежней пустельги и
болтушки перед ним был умный и красивый человек, с
манерами сдержанными и мягкими, с тем чувством
собственного достоинства, которое внушает уважение еще до
первых сказанных слов. И речь ее также была прекрасна,
проста и умна. В чем же причина такой разительной
перемены? Еще студенткой она вышла замуж и стала ма-
120

терью. Но после окончания вуза семья распалась.
Оставшись с маленьким сыном, пережив драму, она осознала
всю меру ответственности за его будущее. И ради сына
стала заново сознательно строить самое себя — изо
дня в день! И потому к юношескому возрасту сына
сделала его своим другом.
Мне известны многие семьи и одинокие матери,
которые смогли пересмотреть свой образ жизни, себя, свое
отношение к детям — даже в зрелом возрасте! И перемены,
происшедшие с родителями, благотворно повлияли и на
подростков, и на уже взрослых или почти взрослых детей.
Вот это и есть тот единственно верный способ
самоутверждения старшего перед своим младшим: постоянная,
пожизненная работа над собой. Здесь выигрывают
обе стороны! Это — творческий путь! До конца дней
своих вы не перестанете расти, а значит, не утратите
значения для своих детей как личность. Но это трудный путь.
По крайней мере он труден вначале.
Чаще избирают путь полегче, но он и порождает
«трудных» детей: старший утверждается за счет своего
младшего. Так и продолжается упомянутая выше цепь
передачи из поколения в поколение незрелых
способов самоутверждения. Пора прервать eel И если
вы уже решились на это, надо узнать, что же изменить в
себе, в своих отношениях.
ЧТО ОНИ ГОВОРЯТ О НАС
Все те трудные подростки, которых приводят к нам, при
психологическом обследовании показывают: у них
«трудные» старшие, «им ничего не докажешь!»—и это о
взрослых людях, в том числе и о тех, у кого высшее
образование.
Что же они обычно пытаются доказать? Свое право
на самостоятельность и на какое-то предпочтение, право
на уважение к своей личности, к своему мнению, право
носить одежду и прическу без санкции старших, право
самим выбирать себе друзей и профессию. Право
поступать по-своему в мелочах. Право на свои секреты и
тайны...
У меня хранятся дневники подростков, чьи родители и
учителя посягали на тайну их исповеди перед самим
собой. Разумеется, нам очень хотелось бы знать о наших
детях все или хотя бы как можно больше. Но мы
глубоко заблуждаемся, полагая, что младший не должен, не
121

имеет права скрывать что-то от нас, что он обязан
открываться нам. Даже в случае его максимального к нам
доверия он может иметь в себе нечто, не предназначенное
ни для чьих ушей. Дневник—это тот молчаливый
собеседник, который не посягает на личность пишущего,
ничего не требует, но очень помогает, снимая большое
эмоциональное напряжение, проясняя и углубляя мысль,
впечатление...
Став взрослыми, вчерашние подростки, чьи дневники
я прятала у себя, подарили их мне с правом публиковать
(разумеется, анонимно).
Перебираю старые тетрадки... Как похоже содержание
многих записей, сделанных в разные десятилетия
разными людьми в том возрасте» когда подросток входит в
юность.
Из дневника девочки 18 лет: «Какой отец странный... Ему
хочется показать свою заботу о нас, чтобы мы оценили это, чтобы за это
были ему благодарны, чтобы любили н уважали. Но он это так
«показывает», что все из рук валится. «Заботясь» обо мне, целый час
нудно ругал меня за то, что ходила на субботник в школу, кричал,
будто мне хочется там рвать сапоги и одежду... Никаких объяснений
с моей стороны не хотел слушать. Меня вообще дома не хотят
слушать, говорят со мной как с десятилетней. С моими мнениями не
считаются. И вообще замечается только мой рост. Не разрешают
никого приводить домой. За всю зиму единственный раз зашла
Надя, а сколько упрекали: «Что у тебя за подруга...» До чего тоскливо
и скучно дома!»
Из дневника другой девочки промерно того же возраста:
«Обидно, что я не имею права писать в своей тетради все, что хочу.
Вечная слежка со стороны матери. Но вот это — я все-таки пишу!
Несли мама прочтет это, пусть ей будет стыдно! Да! Пусть будет
стыдно .маме еще и за то, что придирается по пустякам, устраивает
скандалы, вместо того, чтобы сказать по-человечески. Она ничего-ничего
даже слышать не хочет, а я должна все выслушивать) А что
слушать-то? Один оскорбления: «дылда», «дура патлатая», «чтоб ты
сдохла!» — это самое приличное! А как она еше выражается, это я н
в своей тетради не могу написать, это неприлично! И такой человек
шпионит за мной, читает мой дневник н потом ехидничает,
высмеивает, что пишу... Вот если найдет дневник и на этот раз, пусть
читает. Не хочет услышать от меня самой, так пусть читает: мне все
это противно, я я не могу ее за это уважать. И виновата
в этом она сама! А я так хотела бы любить ее и уважать. Если бы
она могла понять, как это трудно и больно — любишь свою мать, но
не уважаешь...»
А вот пишет мальчик: «Никакому другу этого не расскажешь,
стыдно говорить такое о своих родителях. Но и за них тоже стыдно.
Маму, правда, жалко, отец доводит ее, она терпит-терпит, а потом
начинает кричать и плакать. Вчера он опять стал при нас с Алькой
ревновать маму. Сели за стол, мама суп разливает, Алыса тарелки
ей подает. И с чего отец вдруг прицепился, не помню. Но таким
гаденьким тоном... Противно, не хочу вспоминать. Я и брякнул ему:
122

сНу ты даешь, батя! Хоть бы при Альке поаккуратней со словами-
то* Мве в то неловко слунштьЬ А он мне: сА-а! Тебе, значит, за
отща неловко! Ну в катись.» Убирайся! Не смей жрать ял отцовским
столом!» Конечно, я ва-за стола вон» схватил куртку и на улицу.
А он—за мной. Догнал во дворе н с матои, при посторонних, как
■Of», хватает ал волосы в тают обратно. Я вырываюсь: «Ну уж.
матерн кого-нибудь другого, а не меня!» Тогда он надавал мве по
морд*—тоже при посторонних» разбил мне нос, нроаь пошла. Мать
тоже выбежала, увидела меня в крови, яа отца кинулась, откуда
силы взялись... Зачем все это? Ведь сам же опять насильно затолкал
меня 9а стол, а я есть не могу... И когда я разучусь плакать? Кое-
как справился с «той позорной соленой водицей н говорю отцу: «Ты
ни с кем не считаешься, чтобы только тебя слышали» а саи никого
слушать не хочешь». А он мне: «Давай ешь готовое н слушай
готовое! А тебя чего слушать? Что ты путного сказать можешь?..»
Из дневника ученицы десятого класса: «Скоро-скоро, как
вольная стая, разлетится вся наша семья... Как в старинной песне.
Семья—яе семья, а класс наш разлетится, начнем новую жизнь. Кто
в армию, кто на работу... А я —куда? Мама кроме своей больницы
знать ничего не хочет я настаивает, чтобы я поступала в медицинский.
А мне и мамина-то медицина надоела, вечная трескотня по телефону
только о своих психах, только о своих больных! Нет, конечно, это я
так с досады. Мамину одержимость ее действительно благородным
трудом я очень и очень уважаю. Но я не хочу быть врачом. Не
хочется и асе! Чувствую, что не такой я человек, чтобы возиться с
больными, у меня на людей не хватает ни нервов, ни ума. Ну. не
дура, конечно, учусь, слава богу, получите других Но не так умна,
как мама. А ока буквально умирает, что я не хочу в мед. Я сегодня
слегка с ума стронулась и как будто в эйфорин ей выдали: поеду в
деревню, буду ал комбайне работать, налаживать сельское
хозяйство— А что, мне в самом деле часто снятся доле, валах машины' и
хлеба. Очень мне понравилось, когда мы выезжали в колхоз
поработать. Конечно, в городе привычно в кажется, что лучше. Но
почему мне деревня снится?.. А мама, когда я ей про комбайн
завернула, как она кричала! Я же ее отпаивала валерианкой. Ладно, пойду
л мед, черт с инм. лишь бы мать так не кричала, Лряио невозможно
слушать: н ее жалко, и себе уж слишком тяжело. Только-—господи,
как все это скучно! И не знаю я, чего же мне хочется... Мама
считает, что я своевольная, глупая, думаю только о развлечениях, о
себе, что совсем о ней не думаю. Боится, видно, как бы я яе отколола
какой-нибудь номер. Наверное, подсматривает за мной, замечала, что
в портфель ко мне лазит... Ничего я не отколю, пороху не хватят.
Я, конечно, глупая, но смотрю иной раз на пел как яа девчонку,
бывают такие хорошие-хорошие отлячннцы-аануды, как наша Любаша...
Иной раз реву—все внутри на волю просится! Хочу попробовать хоть
что-нибудь сама1 Но никак не получается, мама во все вмешивается:
то не так, это не так, не с теми дружу, с кем надо, не так иглу
держу, не ту книжку читаю, не так вилку чищу, не так утюг вожу, не
так постриглась, яе те чулки видела... И из всего сцены устраивает.
• начинает причитать: и от рук я у нее отбилась, в не жалею ее. не
считаюсь е ней. в живет ова только для меня, отказалась от личной
жнэни с тех пор, как папа умер» Хорошо еще, что дежурства у нее
часто, отдыхаю от нее, хотя все равно авоннт мне по два раза за
И еще одна запись, сделанная мальчиком 14 лет: «Из меня
хотят сделать белого негра, раба. Дело не в том, что я делаю уборку.
123

бегаю по магазинам, даже стираю. Это я уже привык, Когда уже
все-все сделал, даже никто не придирается {потому что не к чемуЦ,
думаю: хоть сегодня заработал, отпустят в кино. Не пустили!
Почему, спрашивается? «Не пойдешь в все! Отчитываться еще перед
тобой!» Кореши посмеиваются: «А ты пошли его!» Это про отца. Как
же, пошлешь такого... Я его боюсь. И давно ненавижу. Наверное,
оы догадывается и унижает меня еще больше. Как вспомню, даже
сейчас прямо не знаю, что бы сделал от злости, как он меня при
пацанах со двора домой за ухо вел. То, что часто бьет — это ладно,
никто не видит. Но все равно обидно: зря ведь, ни за что бьет!
Мечтаю я об одном: чтобы ов утонул на рыбалке, пропал бы на охоте,
пусть его болото засосет! Ненавижу! Сидим сегодня за столом, едим
простую картошку с молоком. Он накладывает в тарелку, разминает
и заливает молоком. Такой поросячий корм получается, смотреть не
могу, воротит. Я разрезаю картофелину ложкой и запиваю молоком
из стакана. А он требует, чтобы я ел как ов, чтобы делал такое же
месиво. Я говорю, что мне так не нравится. Он ударил меня ложкой
по лбу и выгнал из-за стола. Мать заступилась, ей досталось тоже.
Чтоб ты сдох! Деспот! Самодур! Лодырь! Эксплуататор — вот кто он!
Ему лень самому для себя что-то сделать, а меня заставляет, даже
если совсем некогда. Уроки делаю, задачу трудную решаю, только
соображать начал, а он лежит на диване, ничего не делает. И
таким ленивым голосом: «Подай мне пепельницу и сигареты!» А в
другой раз что-нибудь еще. С рыбалки приедет, я должен его ящик-си-
душку в порядок приводить и сапоги, окуней его противных чистить.
Ему развлечение, а мне всю грязную и ненужную работу! Я для
него не человек. Но только пусть он не надеется, что когда вырасту,
будет так же помыкать! На улвцу не отпросишься, всегда найдет
дело. И все это только для него. То списки какие-то переписать, то
с акта копию сделать, то мопед почистить, а кататься не дает! Чем
не господин! Да только я не. буду его рабом! Не буду! Только бы
скорее вырасти, не таких господ свергают!..»
Как мы реагируем на такие изобличающие нас записи?
Самая распространенная реакция — взрыв
негодования:
— Да как он (она) смеет!
— Это он так платит за все, что я для него делаю!
— Этого не может быть! Этот паршивец, эта дрянь
врет! Я не такой! Я не такая!..
Даже менее эмоциональное реагирование выражает
чаще всего примерно то же, а именно: 1) подросток не
имеет права судить, обсуждать, критически относиться к
поведению, к поступкам и личности старшего; 2)
подросток проявляет черную неблагодарность, имея к старшему
такое критичное и явно отрицательное отношение, тогда
как старший дал ему жизнь, кормит и одевает его, делает
ему подарки, учит и воспитывает его; 3) подросток либо
заблуждается, либо клевещет; созданный им
психологический портрет старшего написан предвзято и потому
неверен; 4) это подросток такой скверный, потому что он
124

еще... подросток! А старший не может быть таким
плохим, потому что он... старший!
Возможны варианты.
Ах', как бы хотелось «позолотить пилюлю», на мягких-
мягких рессорах подвести расстроенных и шокированных
стаоших к следующим положениям:
Q) Младший — в любом возрасте! — имеет право
«судить», т. е. иметь и выражать свое отношение к
старшему, иметь и выражать свое суждение о нем, свое
понимание его действий, поступков, личности. Любой человек,,
независимо от возраста, может иметь свое отношение и
суждение о чем и о ком угодно! Потому что человек
без этого не является «человеком мыслящим». Он
перестает им быть, утрачивая отношение к окружающему,
утрачивая способность судить о нем. Ребенок не может
стать «человеком мыслящим», не развивая, не осмысляя
своих отношений и суждений. Одна из задач старшего —
вызвать у МПЯПТТ1РГП должное нравственное отношение и
развить способность к самостоятельному суждению. 1та-
, ло быть, нужно, чтобы отношения и суждения младшего
имели свободное выражение. Иначе — как мы сможем
своевременно узнать, что нами посеяно, что и как
корригировать?
Запрещать, преследовать, «искоренять» свободу этого
выражения — значит совершать чудовищную, нелепую
ошибку. А мы считаем дерзостью несогласие с нами, ус-
матриваем преступный бунт в попытках защититься от
нашей несправедливости! Одним из последствий этой
грубейшей ошибки является отчуждение от нас наших
младших, неприязнь, иногда переходящая в откровенную
враждебность.
(jTX/rapnmu не только воздействует, воспитывает,
оценивает младшего. Он сам служит объектом его оценок,
суждений и воздействий. В этой паре процесс воздействия
не может быть односторонним, это многажды доказано.
Пора нам привыкнуть к мысли: не карать нужно
младшего за его свободное выражение отрицательного
отношения к нам, а стараться понять, чем оно вызвано.
«Неблагодарность»? А за что им нас благодарить? Что
мы произвели их на свет? Что вскармливаем, даем
одежду и кров? Простите, но животные — на своем уровне —
делают тр S у нр трр^уют ^лягоцарности! Мы слишком
многое ставим себе в заслугу, а сами не даем детям того,
что требует от нас человеческий уровень. Вместо
9того упрекаем их, что причиняют нам хлопоты! Поль-
125

зуясь своей безнаказанностью, мы оскорбляем их за то,
что они младшие, позволяя по отношению к ним то, чего
не потерпит ни один взрослый... Мы — тот фильтр, через
который они воспринимают окружающий мир,
мы—ближайшие из него, нас они чувствуют особенно остро! Мы
еще хотим, чтобы они были всегда лишь нашей
принадлежностью, удобной живой собственностью, легко
подчиняемой н обожающей нас. Наша привязанность к ним
угнетает их. Наши амбиции требуют если уж не
поклонения нам, то постоянных подтверждений незыблемости
нашего авторитета. И мы силой добиваемся этого и
никак не можем добиться. Потому что подавление,
унижение и оскорбление не содержат ничего созидающего! Они
ничему хорошему не учат. Но они заразительны и
возвращаются к нам в реакциях младших на наше
нелепое и нерациональное поведение. Мы губим будущее
наших детей — потому, что всего-навсего утверждаемся за
их счет. Вот откуда их «неблагодарность»!
3. Мы пленники собственных незрелых тенденций,
поэтому яростно сопротивляемся освобождению. А без него
нет выхода из порочного круга. Наше
освобождение— в рациональной, здоровой, внимательной
самокритичности. Только она поможет нам открыть тяжелые
ворота в атмосферу конструктивного сотрудничества с
младшими. Дневниковые записи о нас, прозвища, какие
дают нам младшие, нелестные характеристики — все это
шокирует нас, потому что мы не привыкли видеть себя
со стороны, тем более глазами младших! «Я-концепция»,
представление о себе любого человека всегда в какой-то
степени расходится- с тем, как его воспринимают
окружающие. Но наибольшее несоответствие — между
самооценкой незрелой и авторитарной личности и оценкой ее
младшими. И они не заблуждаются, не клевещут! Судят
отнюдь не предвзято! Как можно «предвзято» судить об
ударе ремнем, о затрещине — физической и словесной, о
словесном уколе в самое больное место, о предательском
ударе по затылку, о каменной глыбе, придавившей тебя,
о цепи, которая не отпускает... Это мы сами
поворачиваемся к ним худшими сторонами, не пытаясь
контролировать своего самовыражения перед ними, не желая
квалифицировать свои действия в нравственных понятиях!
Мы не хотим трезво оценить и осудить себя, тогда это
делают они!
Логика нашего положения старших требует от нас
большого мужества. Мужество честности может выраба-
126

тываться и в период взрослости. Если человек хочет что-
то изменить в себе к лучшему, он должен и может
настроить себя на психологическое «зеркало», на
информацию о себе со стороны значимых младших — прежде
всего. Не выпытывать, не «будить спящего пса» требованием
откровенности и искусственным ее сбором в виде
специального анкетирования. Она достаточно выражена в их
поведен и и^ Принимать ее нужно достойно — без упреков и
причитаний, без ужимок ложной стыдливости. Нечего
стыдиться прозрения!. Первый знак мудрости старшего —
извлечение психологического урока из суждений младшего
о себе, из его отношения. Мудрость — не в угождении, не
в заискивании. Младший уважает силу. Но не ту,
которая^ ломает и ка"лечТ!т_ёго личность, а ту, которая
приподнимает! Выражение чувства собственного достоинства
действует неотразимо на любого подростка. И
подлинному достоинству нужно учиться и «чистить» его,
поддерживать самокритичными проверками всю жизнь!
Когда рядом младший, имеет значение в с е: что и как
мы делаем, что говорим детям (и при них), как говорим,
как двигаемся, как стоим, сидим, какие у нас жесты,
мимика. ..
Если взрослые перед детьми подтянуты только от
случая к случаю, напоказ, а в повседневности преобладает
всесторонняя (и нравственная) распоясанность,
невозможно ждать и требовать от детей иных форм поведения,
иного отношения, иного образа жизни. Как можно
требовать от них то, чего им никто не дал? «Но вот от нас же
требуете... А нам тоже никто не дал!»
Не я требую, а будущее ваших детей. Вам — «никто
не дал». В вашем детстве — да! Большинство из нас
многое недополучили в детстве. Кто — материнского тепла,
кто — отцовской защиты, кто — уважения, понимания,
участия, дружбы старшего,.. Но чтобы это не
повторилось с вашими детьми, вам предлагается многое, только
не отвергайте! Вам есть чем компенсировать
недополученное вами в детстве! Только захотите изменить
себя— и помощь найдете! Теперь это зависит от вас. Пора
начать!
Если взрослый человек отвергает психологическую
информацию, которая угрожает развенчанием его «я-кон-
цепции», прячется от знаний о самом себе, от суждений
о себе со стороны, это верный признак незрелого
отношения к себе и незрелых, нерациональных, детских способов
самозащиты. Но не надо презирать такого человека, боль-
127

шинство из вас прошли через это! Тем более не надо
отворачиваться от него, упрекать, подвергать критике
самое личность и сферу ее отношений! Если человек не
угнетает других, не унижает, не утверждается за счет
других, а всего лишь боязливо прячется от «изобличения»,
его надо отогреть добрым дружеским отношением и
попытаться «заразить» спокойным деловым отношением к
собственной личности, к своим внутренним конфликтам
и проблемам.
Если никто не страдает от чьей-то инфантильности —
бог с ней! Но если о чью-то незрелость разбивается
другая личность, ее нельзя оставить без внимания.
Невротическое развитие чаще всего вызвано самоутверждением
старшего за счет младшего. Его последствия тяжелы и
разнообразны: конфликтная готовность, утрата волевого
импульса, упадок сил, блокада самостоятельности,
личностная и эмоциональная зависимость, различные
варианты патологического эгоцентризма, гипертрофия чувства
вины и непереносимость стыда и, напротив, недоразвитие
чувства вины вплоть до полного ее отрицания, низкий
уровень самозащиты — от ступора до агрессии, садистские
наклонности, зависть, ревность, соперничество,
малодушие и т. д.
Конфликт сам по себе тяжел и очень вреден, но
вместе с тем он служит индикатором, сигналом
неблагополучия в отношениях. Его наличие между старшим и млад-
шим, вызвав тревогу, дает возможность установить его
причины и соответственно корригировать поведение
старших.
Много хуже и опаснее, когда самоутверждение
старшего идет без внешнего конфликта. Здесь может
произойти полное подавление личности младшего, вплоть
до ее десоциализации, до психической инвалидности, и
старший не догадывается, что это вызвано им самим, не
догадывается своевременно позвать на помощь.
Подчас сам факт подавления осознается довольно
поздно. О нем свидетельствуют так называемые
отсроченные' конфликты, которые разгораются вокруг новых
младших—вокруг внучат и переходят аа все «точки
касания» членов семьи, делая их все болевыми.
ОТСРОЧЕННЫЙ КОНФЛИКТ
Эти женщины познакомились в роддоме. Вначале ' их сблизило
удивление редким совпадением; обе произвели детей в день своего
рождения, и этот день у ниж оказался общим—дли обенж матерей и
128

для их дочек. Мало того, они были одинаково названы—Еленами.
Долго ля подружиться молодым женщинам, да еще пря подобном
стечении обстоятельств! Тем более, что вскоре представилась воэмож*
hocts поселиться в одном квартале —всего лишь через двор. И тем
более, что мужья стали работать вместе, в техотделе одного завода.
У женщин различались профессии, но обе любили поговорить о книге,
увлекались кулинарией, сходились во вкусах. Дети росли вместе н
очень сдружились. Когда они были вдвоем, нх называли «наши Еле*
ны Прекрасные» и окликали: «Елены!» А по отдельности одну звали
Лесей, а другу» — Лихой. Девочек одевали одинаково, как
близнецов. В шутку их называли близнецами — н в детском саду, и в школе.
Сидели они за одной партой из класса в класс.
Были они магнитом большой силы притяжения. Их любили я
сверстники, и учителя. Они хорошо учились и источали аромат благо*
получия. Однако и атом ореоле возникла черная полоска; мать Лики,
обеспокоенная головокружениями дочери, добилась ее освобождения
от уроков физкультуры в возрасте 13 лет. Ее освобождали от всех
видов физической нагрузки и в школе, и дома. У Лики появилось
устойчивое выражение затаенной обиды, глубокой уязвленности. Она
стала часто плакать, отворачиваться от всех. Леся ее прикрывала от
удивленных взглядов.
Позднее, когда Лика будет лечиться у нас в отделении неврозов,
она расскажет об этом периоде:
— Я оказалась под действием двух сил. С одной стороны, отец
вколачивал в меня с ранних лет добросовестность, что называется»
кровь из носа, а чтобы было сделано. А мать... Я чувствовала, что
она как-то н приподнимает меня над остальными, внушает мне чувство
собственной элитарности, но при этом ставят меня перед фактом моей
физической неполноценности...
Матери обеих Елен впервые обратились за консультацией к пснхо-
логу, когда девочки учились в девятом классе. Пришли они незавнся*
мо друг от друга, каждая со своей заботой: дочь стала трудной! Нет,
не в той смысле, когда отбиваются от рук и от дома. Обе Елены «все*
го лишь» отодвинулись от своих матерен, перестали с ними
разговаривать, делиться впечатлениями, отгородились. В их молчаливом
отношении к матерям стало доминировать презрение: у Лесн — холодное,
у Лики — «какое-то едкое». Оказывается, многолетняя дружба
матерей вдруг распалась. По вине матери Лики родители Леси разошлись.
Обе матери в ту пору не понимали, не допускали мысли, что это
обстоятельство стало основной причиной отчуждения дочерей. А это бы*
ло именно так. Леся запрезирала свою мать за то, что та позволила
обездолить себя н ее, Лесю, лишить отца. Значит, она как женщина
хуже, чем мать Лики! Хуже других, «несчастная».,. Ей стало
противно все: как мать говорит,' как держится, противна ее одежда,
прическа. Леся с гримасой убийственного презрения встречала любую ее
попытку хоть как-то добиться ее расположения. Мать, заметно
придавленная эгоистическими требованиями бывшего мужа, теперь унижалась
перед дочерью... А дочь перестала мыть посуду, делать уборку,
стирать...
Другая Елена, Лика, не могла простить своей матеря разрушения,
которое она произвела в семье Лесн. Дочь видела, что мать не
собирается ломать свою семью: ее муж был ей очень нужен как хороший
семьянин и удобен как исполнитель всех ее хозяйственных затей.
Значит, это была всего лишь игра, флирт, развлечение? И ради этого
сломать семью подруги? Ведь мать Леей не смогла примириться с
предательством двух близких людей и предпочла женское одиночество.
9 Зак&а 5351
U9

Лике било тяжело я стыдно эа мать. А к этому прибавилось к то,
что породило'внутренний конфликт на всю последующую жизнь:
♦Я должна быть лучше всех, любой ценой впереди всех и выше
всех... но. оказывается, я физически несовершенна!а
Обе матери получили рекомендации психолога. Речи,
конечно, не было о том, чтобы восстановить
разрушенную семью. Учитывались только реальные возможности.
Отец Леси был не против вернуться домой. Но для ее
матери это было неприемлемо, несовместимо с чувством ее
человеческого достоинства, с ее женской гордостью.
А если так, если они есть — и гордость, и достоинство,
то почему их не видит дочь? Зачем заискивать перед ней?
Заискивание, задабривание, попытки угодить — все это
ложный путь! Так же как и попытки выпросить
сочувствие и жалость.
На любого человека, а на подростка тем более, когда
он во власти неприязни, мало действует содержание
высказываний и даже действий. Доминируют отрицательные
эмоции, блокирующие возможности сознания. А воля
становится служанкой неприязни, укрепляя позиции упорного
неприятия и расширенного негативизма. Поэтому и
«ничего не докажешь»! В таком случае не следует делать
того, что бесполезно. Если ваш подросток отвернулся от
вас, не пытайтесь ему доказать словами, что он не прав.
(Вообще «прав — не прав» логически неприменимо к
эмоциональным состояниям! Неприятие, порожденное
отрицательными эмоциями, не есть суждение!) Действовать
нужно не через сознание, а иначе, непосредственно
на эмоции. Мы-то сами должны обдумать, пропустить
через свое сознание (что мы сейчас с вами и делаем),
выбрать сферу воздействия (мы ее выбрали — это
эмоциональная сфера Леси) и наметить тактику, выбрать
средства. Но все это адресовать не разуму, а эмоциям,
пока не наступит состояние сбалансированности, где разум
не будет закрыт эмоциями.
Мать Леси приняла это не сразу:
— Во всем этом что-то искусственное... Человек
должен оставаться самим собой...
— Вы хотите сказать, что это напоминает
притворство?
— Пожалуй, да.
— А как бы вы квалифицировали вот это: человеку
больно, а он скрывает боль, страх, тревогу? Это тоже
притворство, но с целью освободить себя и других от пора-
130

бощення болью и отрицательными эмоциями. А здесь вам
необходимо «притворяться» ради вашей дочери...
Перестаньте заглядывать дочери в лицо, ходить перед ней на
цыпочках, говорить просительны-м и заискивающим
тоном. Не называйте ее сейчас «Лесенкой». Ничего не
предлагайте, ни о чем не спрашивайте, кроме необходимого,
не заговаривайте. Не угождайте! Никак не
подчеркивайте ее негативного поведения, будто ее неприязни
к вам нет, будто она не имеет к вам никакого отношения!
Бот и все притворство! Вам ничего не нужно играть!
Вспомните себя такой, какой вы были до замужества:
свободной, независимой, с тем чувством собственного
достоинства, которое и сейчас у вас хорошо выражено — вне
дома, на работе и с посторонними! Вам всего лишь почаще
нужно подходить к зеркалу, чтобы вспомнить,
воспроизвести и сохранить дома при дочери ту самую осанку,
мимику и пантомимику, которая вам присуща вне дома, на
людях! И в одежде нужно что-то изменить, пусть
немного, но тоже в сторону большей подтянутости, неброской
элегантности.
Не делайте вместо Леси ее дбмашних дел. Если она
не вымыла посуду, дайте понять, что вы просто не
успеете приготовить пищу, если потратите время на мытье этой
горы грязной посуды. Говорите твердо и спокойно, без
просительных интонаций и без раздражения. С уборкой и
стиркой — точно так же, найдите сами тактический прием,
но чтобы без скандала.
Самим тоном выражения своего достоинства и
спокойного дружелюбия вы создадите необходимую
эмоциональную атмосферу, в которой постепенно исчезнет неприязнь,
так как вы ничем не будете ее подкреплять. А позднее
(вы заметите, когда это будет возможно или совпадет с
периодом вашего недомогания) позовите ее на помощь!
Без опасений, что не откликнется, нет! С полным
доверием к ее чуткости и отзывчивости, с верой в ее доброе
к вам отношение! И она отзовется! Но помните, что это
будет возможно только после того, как исчезнет
презрение и острота неприязни, когда останется только холодок,
след отчуждения, но уже без негативизма! Зовите на
помощь не жалобно — к этому не должно быть
возврата, а как зовут, когда приходит общая беда...
Мать Леси смогла принять все это, хотя и не сразу.
Пусть в дальнейшем еще два раза были у дочери
срывы в непродолжительное отчуждение, пусть у нее не
была благополучной ее женская судьба (неудачное заму-
9»
131

жество, развод), но трое детей Леси растут без печати
неблагополучия. Леся, став взрослой, сохранила уважение
и привязанность к матери, где дочерняя любовь имеет
здоровую основу дружбы и родства не только кровного...
Не последнюю роль в этом сыграло и то, что мать Леси
своевременно помогла ей поселиться отдельно, с первого
дня ее замужества, т. е. всемерно способствовала ее
самостоятельности. И еще — мать поддерживала дочернюю
привязанность Леси к ее отцу и дружеское расположение
к его второй жене, мачехе.
Третье поколение, дети Леси — очень симпатичны в
общении, хорошо развиты, без комплексов. И это самый
верный индикатор правильного отношения старших к
младшим, которое в невзгодах не испортилось, а
закалилось. Это и есть та самая гармония.
Мать другой Елены, Лики, не призналась ни мне, ни
самой себе, что негативизм ее дочери вызван ею самой.
Все, что н как она говорила, отвечая на вопросы, слишком
явственно выдавало стремление избежать каких бы то ни
было возможных обвинений по поводу недостаточного
выполнения ею долга матери. Под всем под этим читался
глубоко спрятанный внутренний конфликт: она любила
свою дочь, но мало занималась ею до ее подросткового
возраста. Контрольная информация подтвердила это: в
продолжение десяти лет она очень часто уезжала в
длительные командировки, оставляя дочку на попечение отца
и живущей у них родственницы. Сменив прежнюю
должность на более «оседлую», она вдруг обнаружила у
девочки головокружения, повышенную утомляемость и
раздражительность. Начала водить ее по врачебным кабинетам,
добивалась консультаций у именитых специалистов.
Рекомендация «щадящего режима» была ею воспринята с
готовностью снять с дочери все усилия...
Презрительно-едкое выражение на лице Лики мать
как бы отметала, развивая вокруг дочери кипучую
деятельность. У нее получалось так, что дочь была
вынуждена принимать постфактум свою отстраненность от всего,
что требовало усилий. И вместе с тем притязания на
элитарность подкреплялись. Но с ранних лет привитая отцом
добросовестность подстегивала взыскательность к себе, и
она своеобразно срослась с теми притязаниями. Вот и
родилась тенденция — никому не позволить быть впереди и
выше себя! Но из-за дефицита физической и
нервно-психической клтеливости (последствие тяжелого
заболевания матери в период беременности) достичь этого было
132

невозможно. Отсюда и глубочайший внутренний конфликт.
Плюс та самая история...
, Хотя мать Лики и отметала неприязнь дочери, но все
это ее огорчало и привело к психологу. Видя перед собой
эту красивую и знающую это женщину, очень активную,
с живым умом, практическим, но искушенным в
искусствах, я ощутила, как быстро ткется ею плотная ткань
своеобразного обаяния; оно лишало активности, парализовало
еолю, опутывало чарами невольного подчинения ей. Мне
стало понятно, что дочери с ней не справиться. С усилием
вырвавшись из этого обаятельного плена, я попыталась
объяснить, что полным освобождением Лики от
физических нагрузок можно еще более ослабить ее организм, де-
тренировать его. Этим же ослабляется ее побуждение к
физическому усилию и к закаливанию. Попыталась
внушить ей мысль о развитии самостоятельности Лики, но на
меня обрушился шквал контрдоводов: какая тут
самостоятельность, ребенок еле дышит, чуть не в обморок падает
каждый день после школы... Приняла мать Лики только
одну рекомендацию—не навязывать дочери своего
общества.
Когда она ушла, в моем самоощущении долго
держалось чувство безоружности и бессилия перед этой стихией
порабощения. Что доминировало, что хозяйничало в ее
поведении?_TttyiejHt||2j4>e_£HTb^
как мать делает для дочери В£е. что от нее зависит, |
что дочь оез нее обойтись не может, это было самоут- I
"вержаение в роли матерш и еще, этот человек потому *
мож^т пкутять чарами, что обаяние женственности и
живость умя пронизаны неподдельной добротой. Доброта
эта, как многажды убеждалась я впоследствии, была
подлинной в отношении многих посторонних людей и никак
не афишировалась. Но как хотелось этой женщине, чтобы
ее забота о дочери была отмечена как
самоотверженное выполнение материнского долга! Нужно же было ей
заглушить неумолчный, хотя и неосознаваемый голос
совести... Она была сиреной. И, жалуясь на негативизм
своей дочери, пела гимн... себе! Ее озабоченность была
лишена примет эмоционального неблагополучия,
угнетенности. Сквозь редкие слезы звенело, искрилось странное
ликование, особенно в тот момент, когда перечислялись
полученные консультации и Другие великие хождения...
Сознание, разум этой женщины изворачивались на
службе у этой тенденции. И настолько эта тенденция сильна,
133

что пробиться сквозь нее к сознанию, вопреки воле ее
носительницы, мне не дано! Увы!..
Она освободила Лику от экзаменов в десятом классе.
Устроила ее в институт культуры на библиотечный
факультет. Из ее поклонников выбрала ей мужа. После
свадьбы она ликовала, что теперь у нее хлопот полон рот,
теперь у нее двое и без нее молодые никак не
обойдутся. .. Когда они окончили свои вузы, она вынудила их
остаться у нее под крылом: ей удалось получить
трехкомнатную квартиру («Я же ради вас старалась, как мне
людям в глаза смотреть... Двое — в трехкомнатной!»).
Когда родилась внучка, молодая бабушка излучала
высшую степень счастья и торжествующей озабоченности.
Теперь-то они совсем не могли без нее!..
Как только внучке исполнилось полтора гсГда и Лика
могла вновь приступить к работе, ясли смогла «пробить>
только мать. И мать устроила Лику на работу — куда
считала нужным. При встречах она нанизывала на нить
своих рассказов одну проблему за другой. И все бралась
решать сама за всех. Лика после родов оправилась,
стала физически здоровее, чем до замужества. Но она вдруг
почувствовала себя как бы лишней: ее мать отвозит
малышку в ясли и забирает ее оттуда, дирижирует
купанием, кормлением — всем! Лика ничего не может еде-
лать по своей инициативе, по своему усмотрению! Ее муж
привычно обращался не к ней, а к ее матери! Она
рвалась к самостоятельной жизни, но мать не отпускала.
После двухлетней борьбы ей удалось добиться согласия
матери и ее содействия в размене квартиры. Расселились...
Лика, начав жить отдельно, охотно и быстро осваивала
премудрость домоводства. Но мать не оставляла ее в
покое! Она приезжала каждый день, переставляла мебель
на своп лад, хозяйничала и возмущалась
неблагодарностью дочери. Конфликт обострялся. Лика тем более
тяготилась матерью, что та обладала изумительной
способностью создавать проблему, с тем чтобы никто без нее не
смог ее разрешить. Как-то так получилось, что муж Лики
постепенно стал смотреть на жену глазами ее матери —
с постоянным осуждением. Кончилось тем, что они
разошлись. ..
Лика попала к нам в отделение неврозов. В ту пору
возможно было что-то изменить. Но для этого была не-
обходима изоляция Лики от матери на много
лет, чтобы ее личность окрепла в самоопределении. Но
мать Лики могла истолковать эту рекомендацию только
134

как попытку восстановить ее дочь против нее... И она
сделала обратное: устроила обмен квартиры, чтобы жить
поближе к дочери...
tlo-прежнему она вмешивается и в каждую мелочь, и
в существенное: она дважды «переводила» дочь с одноб
работы на ' другую, а внучку — из одного детсада в
другой. Она оскорблялась малейшей попыткой Лики сделать
хоть что-нибудь по-своему: не то платье надела, не так
повязала бант, не туда пошла гулять, не те обои купила...
Она умеет поссорить Лику с неугодной ей подругой (с
Лесей они давно разошлись), отвадить от дома возможного
искателя...
У Лики закрепилось выражение затравлен нос ги и
озлобления. В учреждении, где она работает, рядом с нею
быть нелегко: она очень ранима и ревнива, эмоционально
холодна и болезненно честолюбива. «Если мне кто-нибудь
окажет, что я получаю незаработанные деньги, я
повешусь!» Периоды предельной добросовестности сменяются
унынием и вялостью. Посетителей, которые почему-либо
обращаются не к ней, она — по их уходе*—награждает
убийственными характеристиками... Обладая развитым
интеллектом, прекрасной речью, способностью к
оригинальным и очень интересным суждениям, она, однако, очень
однообразна в высказываниях о себе и окружающих.
Проигрывается привычный сценарий самоутверждения.
«Я плохая, я не справляюсь с работой!» —означает:
пожалуйста, убедите меня в обратном! «У меня
недостаточно красивая фигура, короткие ноги», «Меня не за что
любить», «Никому от меня никакой пользы...». Разумеется,
все это нужно долго и убедительно опровергать... Когда
сотрудницам надоедает это, она начинает другую нудную
тему: «Я уже всем надоела своим нытьем... Уйду в
технички. ..» — и, разумеется, никуда не уходит.
Когда она вот так несчастна, она делает тяжелой
жизнь тех, кто рядом. Ее дочка пошла в первый класс,
мать и бабушка ссорятся из-за нее, отстаивая свое право
на ребенка. Самоутверждение двух старших за счет
младшего продолжается... Теперь перестроить Лику
действием извне было бы, мягко выражаясь, трудно, даже
если бы чудом удалось изолировать ее от матери: она
уже не может решать свои проблемы без нее и потому
не испытывает к ней тепла, а только едкое озлобление,—
таково свойство ее зависимости.
Произошла пожизненная консервация незрелых
тенденций. И воля, и работа разума в сфере межличностных
1»

взаимоотношений порабощены хроническим внутренним
дискомфортом, глубоким эмоциональном неблагополучием.
Осознание Ликой своих незрелых способов самозащиты
уже не побуждает ее к работе над собой, так как ей
всегда больно, и она тоже.делает больно самым
близким. Поэтому она теряет друзей... Какой вырастет
ее дочь?..
Самый лучший вид помощи младшим — научить их
обходиться без нас. Когда мы тешим свое самолюбие: «А
без меня-то — никак!» — когда лепим жизнь детей своими
руками, не следует рассчитывать на благодарность, так
1как мы становимся их тюремщиками. Мы собой
заполняем их жизнь, заменяем ее собой! Всмотритесь, как
велик социальный резонанс этой авторитарности, даже в
«домашнем», семейном варианте. Несчастный и
озлобленный человек сеет вокруг себя пессимизм, сковывает
инициативу, заполняет своим дискомфортом ближайшее
социальное пространство... Идет цепная реакция...—и
вширь и вглубь — в последующие поколения. I
Старшие, не навязывайте себя вашим младшим!
Чем шире поле самоутверждения авторитарной
личности, тем больше и социальный резонанс приносимого
ею вреда...
ЦИНИЗМ —ОТКУДА ОН1
Виктора в возрасте 14 лет привела ко мне его мать,
которую я знала давно как врача одной из больниц нашего
города. Мы договорились, что я помогу выправить его
осанку. В раннем детстве он перенес хорею, и с этим
мать связывала ужасающе неровный почерк,
приседающую походку носками внутрь и осанку типа «не полностью
раскрытый складной ножик». У мальчика была нарушена
координация движений, но специальными упражнениями
и тренировкой это можно было исправить.
С карикатурно преувеличенной готовностью он
принимал заданные положения. Лицо его непрерывно
кривилось гримасой, которая должна была выражать
самоиронию. Но она как будто плавилась, растворялась в
непривычном для него благодушии. Ему нравилось заниматься
«таким макаром», и он обещал мне написать «маленькое
эссе» «о преимуществах стенки перед углом» (мы
начинали с вытягивания вверх, спиной к стене). Он все время
балагурил, острил, иронизировал. Его распирало! Ему
13*

нужно было выговориться! Это очень походило на не
вротизацию...
Виктор охотно приходил в наш тесный кабинет, не без
смущения, но с явным удовольствием постигал «тайны
вертикального положения», «премудрость передвижения
на двух нижних элементах» и «секрет самоуправления
верхнего элемента, именуемого головой». Лексика
смешливого резонерства, иронические комментарии своих
действий обнаруживали некоторую вербальную
оснащенность, приличную для 14 лет эрудицию, черточки
старомодной интеллигентности и ту раскрепощенность
суждений, которая свидетельствовала об отсутствии зажатостн
в домашних условиях. Приятельские и доверительные
интонации в обращении к матери подтверждали это. Он не
обойден и дружбой, к нему часто приходят домой его со-
классники и вместе что-то мастерят. Виктор признается:
— Я открыл в себе склонность в присутствии друзей
заменять работу своих верхних конечностей работой
самого верхнего элемента, люблю давать ценные указания1
— А как на это смотрят друзья?
— Народ? Народ пока не ропщет! Им даже нравится:
реагируют дружным ржанием...
Не так уж часто встретишь сочетание этих двух
тенденций— повелевать и смешить. Откуда это?.. Отец?..
С отцом иногда бывают «короткие перестрелки», но...
— Мой предок мне весьма импонирует. Конечно, он
предпочитает музыке Вивальди суровую музыку станков
своего завода. Но он не только главный инженер, у него
и руки — все умеет! Я ленив на руки, но при нем
приходится выкладываться, иначе потеряешь лицо... даже если
это и не лицо, а рожа... Осенью закончили с ним
пристройку к даче.
Когда Виктор говорит об отце, то в непроизвольной
имитации отцовской манеры вдруг на мгновение
фиксируется начальственность, диктат, но с подсветкой
сыновьего восхищения.
Так, значит, отец, хотя и требователен, на Виктора не
давит, но вызывает потребность вот так же диктовать,
распоряжаться. То, что подросток отдает себе в этом
отчет (и не только себе), служит противовесом этой
потребности, уменьшает возможность устойчивой тенденции.
Но откуда гримасы, зубоскальство, шутовство?
Его мать — у меня в кабинете, в гостях и у себя
дома— не опускается до пустого балагурства, ее речь всегда
обдуманна, в ней все выглядит взвешенным, отмеренным
137

и очень точцо назначенным, что не исключает
своеобразной «фигуральности», неожиданности ее выражений.
Слегка старомодная изысканность ее интонаций придает
своеобразный шик нарочитым «демократичным» выражениям:
«забалдеть», «отпасть», «стоять на ушах», «до посинения».
Но это шалость. Она действительно остроумна. Беседы с
ней всегда содержательны. От нее можно услышать
оригинальную интерпретацию какого-либо жизненного
(бытового или социального) явления, события в жизни ее
больницы, кино, спектакля, книги, вернисажа.
Законодательница мод, ценительница духов, бижутерии, мехов и
тканей... Прекрасная портниха, отменный кулинар,
мастер интерьера... Эта поразительная способность вести
хозяйство без внешних усилий, с изящной легкостью, с
любовью к дому, где все всегда блещет чистотой и радует
глаз и вкус. И сама она — с ее роскошными голубыми
волосами— воплощенная элегантность, усиленная
изысканными манерами. При всем при этом — очень
добросовестный, знающий свое дело врач...
Однако в межличностном общении она способна
совершенно неожиданно нанести удар, иногда — в спину...
А потом — испытующе смотреть, как человек поведет
себя. Никто не избежит ее первого пробного удара. Но от
его повторения можно себя застраховать полным
игнорированием его факта: она очень ценит самообладание и
чувство собственного достоинства.
Ее сын при ней раскован. Она перед ним немного
кокетничает; «Ты теперь совсем покинул свою старенькую
маму...»
Неужели шутовство сына является отражением
манерности его матери? Как-то не похоже...
Школа?..
Бог ты мой! Стоило только начать разговор о школе,
как вдруг лицо подростка исказилось, исчезло
благодушное шутовство. Теперь он весь извивается в попытках
передать всю меру своего отвращения и ненависти! Он
захлебывается переполняющим его ядом сарказма!
Моя кол леса-невропатолог, с которой мы делим
кабинет, не выдерживает и выходит... А я долго молча
слушаю. Иногда лаконично задаю направляющий вопрос.
В непередаваемо карикатурной форме он воспроизводит
наиболее рельефные черты психологических и физических
портретов своих педагогов, которые у него похожи на
животных. Он то хрюкает, то блеет, то мяукает... Но вот у
136

него не хватило нужного звукового аналога... Выражение
пронырливой настороженности наклоняет и вытягнваег
era над столом, взгляд становится отталкивающе
злобным и колючим, пальцы рук превращаются в цепкие
коготки, подбородок отодвигается к затылку, нос
вытягивается и остро принюхивается...
— Крыса! — невольно вырывается у меня.
— Крысейшая из крыс!..
Что мне делать? Видеть это и больно и тяжело. Я
сама была учительницей! И у. меня были учителя!
Считанные единицы из них вызывали желание передразнить,
сделать карикатурное их изображение.
Спрашиваю Виктора:
— А кого из учителей ты любишь?
— Никого! Правда, русалка у нас ничего, на человека
больше похожа, ну и биолог — более или менее. Они с
нами ладят...
— То есть?
— Редко придираются по пустякам. Крику тоже не
любят, обходятся без истерик. За подсказку единиц не
ставят. Из класса не выгоняют. Не позорят. Мы у них
уроки не срываем. У них интересно бывает чаще, чем
скучно. И еще они не доносят на нас в учительскую, не
ябедничают. Можно сказать, на их уроках как бы
отдыхаем от того зверинца.., Но чтобы любить... А как это —
любить учителя?
Молчу в растерянности. Мы знали, что наши были
«настоящими», чувствовали это. Нам всем очень
хотелось быть возле них как можно дольше. Может быть, нас
притягивало и то, что им с нами тоже было интересно?
Выглядело так, будто они для собственного удовольствия
возились с нами на больших переменах и после уроков.
От них исходили магнитные токи приобщения,
посвящения, волшебство превращения... Они заражали творче-
оким порывом и чудесно поддерживали его, не столько
руководя, сколько соучаствуя в созидании. Они были
лучшей частью нашей повседневной жизни, восходя в нее
каждый день, подобно солнцу! «Как любить?..» Да как
же было не любить их! Как не пытаться быть на них
похожими! Это позднее, наедине с собой, в дотошном
психологическом анализе выискивала я главный секрет
любви к учителю — ее возникновения и ее сущности. Я
поделюсь с вами результатом в одной из последующих глав.
А пока я смогла сказать Виктору:
139

— Любить учителя — это, наверное, тянуться к нему,
хотеть быть с ним, радоваться встрече, хотеть быть на
него-в чем-то похожим, поступать как он...
— Пожалуй, это похоже на то, как я отношусь к моим
ближайшим родственникам, к самым младшим из
предков, к маме и к отцу. И к бабушке! У меня
чудо-бабушка! Жизни не хватит переслушать все, что она знает!
Живая история! Не то что наша хрюшка-историчка.
Виктор не мог не заметить, что меня коробит
«хрюшка», хотя я не одернула его ни разу. Именно потому, что
я не запрещала ему выражать его отношение, не осуж^
дала, не взыскивала, не воспитывала, он смог не
только заметить, он пытался смягчить произведенное
им впечатление, объясняя причину неприязни:
— Она жирная, как хрюшка... Ну, это бы ладно, у
меня бабушка тоже очень полная. Но вот о бабушке у
меня язык не повернется так сказать... Бабушка... Она
просто очень хорошая! А эта... Бывает плохой человек,
весь — противный! Ну вот, это наша исторична. Сквозь ее
физическое свинство не просвечивает ничего! Пытается
говорить с этакой легкостью: «Насобачитесь1», «Ты что
это, бухой сегодня?» — а глаза тупые, как у свиньи.
А главное — ведет себя по-свински. Не спрашивая, может
залепить двояк — за то, что подсказывал. И потом всю
четверть грозит: вот выведу за четверть двойку! И вот
ведь скотина — не спрашивает, а только взглянет,
усмехнется с тупым злорадством, довольнешенька! Ну как я
объясню отцу, что оценка — не за ответ! Он не верит, что
за подсказку, говорит, что быть такого не может.
Знания— одно, а поведение — другое1 Ну, я ему сдал зачет
«о истории, он по книжке проверял. Удивился! Но в
школу не пошел: «Сам заработал, сам и исправляй
положение!»— и матушке запретил ходить выяснять... А
хрюшка ждет поклона. Есть у нее пара любимчиков, но и те
над ней смеются. Когда она рассказывает, воем про себя
от отвращения: когда говорит, ее хрюкалка так противно
шевелится, притом противный голос, казенный слог,
ничего за ухо не цепляется, кроме скверного голоса...
Опять пытаюсь вернуть его к тем учителям, которые
с ними «ладят».
— Плохого про них сказать не могу. Этих двух все
ребята выделяют. Но не замечал, чтобы кто-то особо
тянулся к ним. У нас ни к кому не тянутся!
— А как ты думаешь, почему даже к этим двум нет
притяжения?
140

— А оно им ни к чему. Они отведут урок и скорее —
в учительскую, домой! У русалки —ребятенок маленький,
a yt биологички — двое, один в десятом, другой — где-то
там в младших. Им не до нас...
Внутри что-то сжалось, воспоминание опять вдруг
включило чувство пережитого стыда перед Светой Поло-
винкиной, бывшей моей ученицей. И я рассказала
Виктору:
— А ты знаешь, почему спешат? Вот говоришь — у
«русалки» ребенок... У меня тоже был маленький
ребенок. Ведешь урок, а мысли — там, с ним! Любая мать так
устроена. Особенно, если нездоров, если маленькому
трудно, плохо, если он с чужими... Была у меня в девятом
классе девочка Света Половинкина. Очень не глупая, но
предельно пассивная. Из-за парты вставала так, будто
сверху крюком ее подтягивали за одно плечо. Встанет —
и ждешь, когда она заговорит. И подгонять нельзя —
совсем ничего не скажет. И ждать — урок-то, сам знаешь,
короткий... Как-то затеяла я сделать литературный
альманах. Решила вовлечь Свету, чтобы ей стало интересно...
Все уже было организовано, сочинения ребята уже почти
все написали. А мне вдруг стало совсем не до того: сын
у меня заболел! И в больницу не берут, и в ясли нельзя,
а с кем оставлять? Упросила соседку... Ночь сижу над
ним, днем — на уроках во время ответов внезапно
засыпаю, забываю, на чем остановилась. Как-то вызываю
Свету, она вдруг резко встала и смотрит на меня такими
непривычно злыми глазами:
— Не хочу я вам отвечать! Можете единицу ставить! —
Села и отвернулась. Все неловко притихли. Я совсем
растерялась, кое-как справилась с собой. На перемене
подхожу к ней, пытаюсь выяснить:
—Света, что случилось? — А она своими глазищами
сверкнула (они у нее огромные, серые), как будто
полоснула холодным огнем.
— А то!.. Я вам поверила! Старалась, как дура,
радовалась, сочинение для альманаха писала...А никакого
альманаха нет! Неделю ношу с собой, а вы даже не
спросили!—Она вдруг лихорадочно рванула из парты сумку,
выдернула какую-то тетрадку и, разорвав ее, швырнула
на пол и выбежала из класса. Тетрадку я подобрала.
И альманах с ее сочинением был выпушен. Но Света
игнорировала меня и отвечала только по необходимости...
Уже летом я как-то встретила ее на улице, шла я с сы-
141

нишкой. Где за руку вела, где на руках несла. Она сухо
поздоровалась, но я подошла к ней:
— Света, мне очень стыдно перед тобой, я очень
виновата! Но ты все же прости меня, ведь я не по
небрежности тогда... Вот он (показываю на сына) был болен!
Я едва могла уроки проводить, почти не готовилась к ним,
на ходу засыпала...
Света вдруг покраснела:
— Ой, Нина Васильевна, это вы меня простите! Я же
не знала!.. Ну, а вы-то что же не сказали тогда?
— Оправдываться было неловко, ты была права.
— Ничего не права! Только не знала я... И напрасно
вы нам ничего не сказали, мы бы помогли вам, ведь нас,
девчонок, вон сколько! Нельзя же так! Ведь не чужие
же!..
— Вот видишь, Виктор, почему иной раз спешит с
уроков учитель. Ведь он тоже человек, ему тоже может
быть трудно и плохо. Когда видишь это, чувство
отстраненности и обиды исчезает, хочется помочь, правда же?
Виктор надолго посерьезнел и удивительно похорошел!
— Да на этих двух обиды и нет. Так, в общем,
спокойные отношения. Без эксцессов и без особого тепла...
Но эти... зверюги... — И его опять безудержно потянуло
судорогой неотвязного отвращения.
Значит, болячка эта слишком серьезна, слишком
давит на его психику. И потому нельзя прикрыть этот
жутковатый фонтан ненависти запретом или осуждением.
И вот, балансируя на проволоке профессиональной
деонтологии, осторожно, от встречи к встрече
продвигаюсь к истокам зла.
Оказывается, с первого класса он стал парией.
Учительница не могла понять, что подергивания головой у
ребенка — не кривляние, не шалость, а следствие
перенесенного заболевания. Этим же мать объясняла и плохую
координацию руки при освоении каллиграфии. Но
учительница насмешливо разглядывала сказочно-голубые
волосы элегантной мамаши и иронически кивала головой —
«пой, пташка, пой!».
— Конечно, вы врач, вы все можете объяснить, как
вам выгоднее! Но не надейтесь на поблажки, я заставлю
его работать! — И она использовала полученную от
матери информацию как материал для глумления:
— Эй ты, паралитик!..
— Ну-ка, инвалид с рождения!
— Где тот, который с холерой — тьфу! — с хореей?
142

Она ставила его в угол и высмеивала за прыгающие
элементы букв:
v- У твоих букв трясучка, такие же дерганые, как ты
сам! Вот стой в углу и дергайся сколько хочешь, а мы
посмотрим на тебя!
Однажды, стоя в переднем углу класса, между окном
и доской, он увидел, как его приятель специально для
него изображает что-то смешное. Виктор не выдержал и
рассмеялся. С той поры и началось его шутовство как
самозащита: оно помогало компенсировать унижающий
характер наказания. В дальнейшем, начиная с пятого
класса, ему пришлось искать дополнительных средств
самозащиты, так как среди новых учителей нашлись такие
же, которые утверждались за счет унижения учащихся.
Придирки по любому поводу и скандалы... И угрозы, и
оскорбления, и приводы к директору, и вызовы директора
в класс — на помощь учителю...
— Какая-то жалкая дешевка... Вонючая помойка...
Банное окно! — такими словами пытался Виктор передать
свои впечатления. Но это было не только вокруг него»
это проникало в него! И делалось это часто
предумышленно— с целью причинить боль...
— Редко кого не трогают! Есть у нас несколько
«живых трупов», народ невозмутимо покладистый. Что толку
их задирать, они же ничем не ответят! А нашим
менторам необходим шум! Чтобы было чувство победы. «Я не
таким рога сбивала!» — кричит одна. А другая: «Ты у
меня в руках! Так что моя власть! Ты у меня попляшешь!» —
и смотрит на тебя, будто ты у нее корову со двора увел,
а она выследила! Все время в чем-то уличают, внушают
нам, что мы гады, угрожают, стращают...
Диктат старшего, его авторитарные амбиции обросли
еще и личными мелочными счетами. Они были нацелены
на индивидуальные болевые точки каждого из ребят, кто
чем-то беспокоил. Таких точек у Виктора было больше,
чем у других...
Он защищался как мог. Он мог только защищаться!
Весь в шипах и колючках, он ничего хорошего не ждал...
Дома, перед родителями, он ничего этого не
рассказывал и не изображал — нельзя! Отец был в школе только
раз:
— С меня довольно этой болтовни!
Мать ходила на собрания и по вызовам, как могла
защищала сына перед учителями. Пыталась оправдывать
его учителей перед ним, но без особого энтузиазма. Иног-
143

да не пыталась скрыть иронического недоумения. К
этому прибавилось ожесточение матери против своего
собственного начальства: безо всяких поводов, без
предупреждения ее понизили в должности, заменив человеком со
стороны... С большим трудом приживалась она на новом
месте, где другая начальница говорила ей:
— У меня нет к вам претензий, вы дело знаете, свою
часть работы выполняете блестяще, вы образованны и
умны и прочее. Но вы слишком умны! Вас слишком
много! Да, вы одна можете выполнить работу трех врачей.
Но я предпочитаю иметь трех дур вместо вас одной...
Много лет продолжалось подобное положение дел. Она
научилась больно жалить — и не только в ответ, а и «про
запас», для предупреждающего устрашения. В ее
высказываниях все чаще проступал изысканно оформленный
цинизм. Муж, сам хорошо защищенный статусом
«дельного командира производства:*, не мог да и не пытался
что-то изменить в психологических судьбах жены и сына.
Цинизм...
Когда-то меня поразили слова молодого, весьма
неглупого человека. Стремясь передать незаурядность ума
одной особы, он оказал о ней уважительно:
— Умна до... цинизма!
В иерархии достоинств личности считать цинизм
вершиной... Говорить о нем с положительным знаком! Мне
тогда подумалось в оправдание говорившему: молод еще!
Станет старше, обретет зрелость души и высоту духа,
пересмотрит. .. Но вот спустя почти два десятка лет в
случайной встрече с дальним своим родственником,
участником Великой Отечественной войны, он бросил фразу:
— Родина!.. Да такую родину я б за пятерку
продал! — и это человеку, отдавшему за спасение Родины
лучшие молодые годы, здоровье и просто часть своего тела —
руку и ногу. Человеку, превозмогшему свою физическую
инвалидность созидательной активностью ради своего
человеческого достоинства, ради той же Родины, ради
людей. Можно ненавидеть все, чем она больна. Но за это —
цинично «продавать»?.. А ведь этот человек до
поступления в столичный вуз жил со своим отцом, который тоже
был изранен на войне и тоже, соединил свое человеческое
достоинство с мыслью о людях, ради которых жил,
которых учил... Много раз он превозмогал смерть мощью
своего духа и ненавидел цинизм во всех его проявлениях.
Так откуда же он?! И что его питает? Какова его суть?
Преднамеренно непристойное глумление над тем, что
144

людям дорого, над общественной моралью —такое
крайнее выражение цинизма допускается не так уж часто
людьми, претендующими на интеллигентность. У них он
чаще проявляется менее антисоциально — в иронии и
сарказме. Как умышленное выражение
пренебрежения впервые может отмечаться в подростковом
возрасте. 6 начале развития самосознания подростка ему
свойственна самонадеянность, повышенная критичность
ко всему, что исходит от старших, заносчивость. Взрослым
обычно не нравится такое самовыражение подростка,
хотя оно еще не содержит преднамеренного
оскорбления. И тем не менее старшие склонны оскорбляться и
в оскорбительной форме пресекать его. А это вызывает у
подростка протест. И если этот протест обретает
циничную форму, то прежде всего потому, что старший его
оскорбил тоже умышленно и незаслуженно! То есть одна
из причин цинизма — болезненный удар
несправедливостью старших.
Другая, тоже очень распространенная причина
цинизма— разочарование в людях, которых подросток
идеализировал. Первые разочарования переживаются очень
остро! Притом подросток вообще скор на выводы, а боль
утраты идеала придает им мрачный характер. Вот и
расширяется сфера циничного отношения по типу: «Все они
такие!» А если еще старшие лгут, если безнаказанно
нарушают те моральные нормы, за несоблюдение которых
подвергают оскорблению и унижению его, подростка?..
Если семья терпит крах, если родители в своем
конфликте игнорируют и его, и его отношение ко всему
этому, первопричиной цинизма может послужить и это. Как
и взрослые, подросток готов увидеть предумышленное
оскорбление его личности там, где его нет!
Семена цинизма очень быстро прорастают н в
оранжерейной атмосфере «элитарности»: положение отпрыска
человека именитого, изобилие «фирменных» вещей, чувство
превосходства без сознания ответственности за то, в чем
превосходит, невольное подражание близким старшим,
косвенное их внушение...
Цинизм очень легко приживается в психике
подростка! И когда его же наказывают за это, цинизм только
укрепляется. Дело в том, что одна из самых общих
возрастных особенностей подростка — потребность в
самоутверждении. С этим связан его эгоцентризм. К тому же
этот возраст взыскателен, придирчив и очень нетерпим
к боли, которую ему причиняют'старшие (умышленно или
10 Заказ 6361
I4S

по небрежности). Проявления цинизма — это для
подростка и самозащита, и самоутверждение.
Цинизм может сформироваться в стойкую
асоциальную позицию там, где утрачена вера в социальную
справедливость, а созидательные тенденции еще не окрепли
или даже не пробудились. (Особенно там, где душу
разъедает зависть и соперничество, где бездуховность гонит к
вещизму и порождает алчность...)
У подростка еще нет силы, которая обеспечила бы
стойкое противодействие, нравственный противовес
цинизму. Он может заразиться им непроизвольно. Менее всего
защищены от действия цинизма подростки из
неблагополучных семей — в силу хронического эмоционального
неблагополучия. Поэтому они быстрее перенимают вместе с
циничными формами поведения и его сущность, где
асоциальный компонент все более приобретает черты
антисоциальные. Эти младшие легко становятся резервом
преступного мира.
Но даже в атмосфере «патентованного» благополучия,
гарантированного благопристойностью, честно
заработанными средствами, бытовой опрятностью, хорошо
развитым вкусом, подросток является индикатором скрытых,
закамуфлированных, иногда неосознаваемых тенденций,
доминирующих в семье. И если цинизм является одной из
черт психологического портрета ближайшего старшего,
то никакие маски интеллектуальности не могут ни скрыть,
ни отгородить его от младшего. Там нет святынь. Могут
быть осмеяны самые высокие чувства. Под цинизмом
взрослого, пусть в самых утонченных его проявлениях,
высокое самомнение всегда сочетается с духовной нищетой
и безнравственностью или с духовной ограниченностью и
незрелостью. И все это отпечатывается на личности
младшего.
Цинизм напрочь лишен созидательного начала. Он по
природе своей разрушителен. И тем более вреден он для
подростка, поскольку разрушает в нем
духовно-созидательный потенциал. Вам приходилось читать литературную
продукцию циника? После этого очень трудно сохранить
желание видеть людей, не считать само человечество
трагической ошибкой природы...
Виктор рано попал под перекрестное действие двух
вредных факторов. В школе это было циничное глумление
над его физическим недостатком (пресс самоутверждения
учителя за счет унижения младшего), а дома — изысканно
оформленный цинизм матери. Пусть он был отчасти ее ре-
146

акцией на несправедливость у себя на работе и на
неэтичное обращение учителя с ее ребенком. Но как ни
оправдывай, объясняя его появление, вред его от этого не
уменьшится! Видимо, она не понимает, что теперь и от нее
тоже исходит нечто вредное для ее сына. Ее инерция
самозащиты теперь трансформировалась в пробы своей
психологической власти, ненаказуемого психологического
произвола: взять да и подшутить этак над человеком, чтобы
долго не мог прийти в себя, пригвоздить его к месту
внезапней иронической эскападой... А параллельно с этим
убийственная констатация — при сыне! — полной
педагогической несостоятельности учителей Виктора, с
которыми ей приходилось сталкиваться. Мало того, при нем же все
это подавалось гостям под соусом пикантного остроумия!
Он тоже перенял этот тон, но даже его рамки были
слишком тесны для выражения его истинного отношения.
Когда мы запрещаем выражать отношение, мы не
улучшаем его! Если длительное время происходила
кумуляция (накопление) отрицательных эмоций, то она, не
получая разрядки, может превратиться в своего рода ми*
ну замедленного действия. И в первую очередь она
разрушает или уродует личность ее носителя, вплоть до
полного психического краха. У каждого человека, а у
подростка тем более должно быть прибежище, где он может
безнаказанно, беецрепятственно излить все, что
переполняет его душу. Каждый человек, кому плохо, кому
трудно, должен быть кем-то выслушан!
1С на деле получается так. Мы требуем от младшего
не только повиновения, но и полного доверия, открытости
обращенной к нам души! Мы настаиваем, добиваясь
признаний, напоминающих донос и предательства Мы
вытягиваем только нужную нам информацию. Но "то, что наш
младший сообщает нам спонтанно (по собственному
внутреннему побуждению), мы выслушиваем очень редко, а
еще реже принимаем во внимание. А если информация
подростка содержит отрицательную оценку старших,
осуждение их действий, выражение неприязни к ним, это
расценивается как более чем дерзость — это считается
оскорблением! А ведь он всего лишь возвращает нам то,
что мы в нем посеяли. Затыкая ему рот, мы только
усугубляем зло, которое мы уже ему причинили.
Вот почему, слушая Виктора, я никогда не
возмущалась ни содержанием, ни формой его излияний. И не
перебивала. Он говорил, лицедействуя, утрированно
имитируя интонации своих «врагинь», до тех пор, пока дер-
10*
147

жалось отрицательное эмоциональное напряжение.
Несколько раз я провоцировала его на продолжение хулы,
он подхватывал этот мяч с готовностью, но все слабее.
Его резко отрицательное отношение слабело уже потому,
что на него не было давления. Если бы я стала уверять
его, что учителя не могут быть такими, и говорить все,
что обычно в таких случаях говорится, он бы стал яростно
доказывать, что они именно такие и есть! И это усилило
бы его ненависть и презрение к ним и оттолкнуло бы от
меня.
^Mы боимся оказаться в роли потакающих пособников
бунта подростков, их своеволия и распущенности. Ну, как
же это — не одернуть его, если он оскорбляет старших!
А ведь он чаще всего не стремится именно оскорбить. Это
старший хочет оскорбить его и унизить! А подросток
обычно отшвыривает ему обратно брошенное в него
.оскорбление («сами вы...»)I
Я не потакаю, а терпеливо выслушиваю и добиваюсь
снятия его эмоционального напряжения. Вот теперь он
выплеснулся, несколько астенизировался (ослабел),
обмяк. Учу его полной релаксации (мышечному
расслаблению), овладению своим дыханием. Пока он лежит на
кушетке с закрытыми глазами или за столом, положив
голову на руки, внушаю ему наслажденяе покоем, радость
освобождения от тяжелых эмоций. Постепенно мои
«формулы» включают фразы, подводящие Виктора к
.примирению с учителями.
Еслд_нет_уважения, К.ДЮбви, их не внушишь. Да и
кривить душой не хочу. У него сейчас на, первый рдян вы-
ступает (выпирает!) самозащита. Вот я ее и использую
как "платформу 'Для" формирования терпимости. Наличия
у них недостатков не оспариваю. Но объясняю, что ему
самому будет легче, будет менее противно с ними, менее
больно, если'он будет видеть в них просто очень усталых
людей, которым тоже трудно... Это более рациональный
способ "самозащиты — в виде осознанной миролюбивой
позиции. Он — «бескровный» или хотя бы с меньшими
потерями.
Виктору льстит, что он овладевает секретом регуляции
отношений с учителями. Он не глуп и принимает без
возражений вот это:Гд©стоннство человека не в том, чтобы
покрепче насолить обидчику, а в том, чтобы не дать
родиться злобной агрессии. Разрядить начавшуюся грозу, не
дать состояться конфликту — лучший способ
самоутверждения! ^
148

Учу рассматривать учителей просто как людей,
пытаться войти в их «шкуру». И он начинает проникаться
сочувствием даже к «хрюшке», видит, как ей физически трудно
передвигаться, как трудна вообще жизнь любого учителя.
Ему уже не хочется называть их прозвищами. Он стал
реже кривляться. Теперь нет необходимости приходить ко
мне каждую неделю. Когда видимся реже, заметнее
перемены. Виктор внутренне выпрямляется. Все чаще мне
хочется при встрече обнять его: «Сынок!» Но ему не это
от меня нужно, и я сдерживаюсь. По его выражению, он
«благополучно сошел со стапеля в воды вузовской
жизни». Адаптировался там быстро, стал «добрым и
глупым»— тоже по его выражению. В колючках надобность
отпала, и они исчезли. Мы с ним стали друзьями. Его
самокритичные рассказы о своих делах, являясь
модифицированным продолжением прежних излияний, были
очень информативны и неподражаемо красочны. Теперь
в них уже ничто не коробило...
Так прошел первый вузовский год. Но однажды он
пришел ко мне в конце июня в состоянии возбуждения, в
котором было что-то, напомнившее его подростковый
период и — непривычно жесткое.
— Вчера в нашей альма натер был выпускной вечер. Мы —
неразлучной троицей —двинулись... Даже галстуки иаделн! Причесывались
тщательнее, чем для объектива телекамеры! Как же! Целый год в
раалуке с родной школой! Свиданке) Идем пританцовывая, как в
полонезе. Портативный маг захватили—записать голоса дорогих
учителей... И знаете что?!—У Виктора вдруг напряглись глаза и
ноздри:—Нас не пустили в школу!
— То есть как не пустили?
— Элементарно! Директриса стояла рядом с дежурными парнями
и ие разрешила нам войти!
— Может, она ие узнала вас?
— Отлично узнала, потому и не впустила!
— Что же она сказала?
— Мы поздоровались, но она вместо ответного приветствия нам
говорит: «А ваше присутствие небезопасно для стен школы и потому
нежелательно. Прошу вас отойти от крыльца подальше!»
Мне трудно было воспринять, что говорил Виктор.
— .. .Но мы сунули дежурным наш портативный магнитофон. Очень
уж хотелось запись сделать иа добрую память — на всю оставшуюся
жиэнь1 И сделали! И я принес вам!
Виктор лихорадочно что-то там нажимал, чем-то щелкал... Треск,
шум голосов... Виктор сказал:
— Сейчас вы услышите речь нашего директора, этой самой
директрисы, которая нас не пустила в школу.
Хорошо поставленный женский голос с искусственным пафосом, с
заученной взволнованностью, перечислял заслуги школы, учителей,
напутствуя выпускников:
149

сНе забывайте, что всем лучшим в вас вы обязаны вашим
учителям. .. Помните, что мы всегда с вами!.. Родная школа всегда с
любовью встретит вас, распахнет перед вами двери, когда бы вы ни
пришли, откуда бы вы ни приехали! Счастливого ллавапия вам, дорогие
наши выпускники! Не забывайте нас!»
Виктор резким щелчком прервал шум аплодисментов. Он
полусидел на краю стола, чего с ним внкогда не бывало раньше, одна рука
жестким кулаком —в кармане, другая —на коробке магнитофона.
Лицо — в красных пятнах. В глазах — черные молнии ненависти. Впервые
предстала она передо мной, вполне очищенная от прежнего
подросткового кривлянья.
— Мы готовы были забыть все плохое, мы шли на праздник! Мы
даже обрадовались, увидев ее, директрису, рядом с дежурными
парнями! Разул ыбались, как младенцы, готовы были гукать и пускать
пузыриt А она.., Теперь вы понимаете, почему наша альма матер,
родная наша школа, вызывает, простите, единственное желание —
помочиться на ее крыльце!
И мне нечем было унять его боль ненависти... Нужно было
время. ..
В продолжение нескольких лет Виктор имел
прибежище, где мог снять душившее его напряжение, где
научился здоровому самоуважению. А другие? С чем они
вышли из той же школы? Какой способ общения
передадут они своим будущим младшим — детям и
подчиненным?
Мы сетуем на отсутствие культуры поведения,
культуры общения. Если бы каждый старший смог (захотел бы!)
взглянуть и осмыслить, не льстя самому себе,
какой социальный резонанс получает то, что он сеет! Не
доброе, не разумное! И дай бог, чтобы не вечное!

ГЛАВА ПЯТАЯ
СТАРШИЙ КАК РУКОВОДИТЕЛЬ
Когда рядом с вами возникает младший, вы неизбежно
становитесь руководителем. Понимание того, о чем
(дойдет речь дальше, не потребует от вас особых усилий.
Расслабьтесь и читайте спокойно. И тогда к вам придет
нечто нужное...
«ДВОЮРОДНЫЙ БРАТ» ЗУБНОЙ ЩЕТКИ
Зубная щетка прочно утвердилась даже на крайних
широтах, а принцип «Не вреди!.» все еще нуждается в
защите, все еще не принят всерьез даже в иных
медицинских учреждениях.
При чем здесь зубная щетка? При том, что речь — о
гигиене. О той самой, которая служит поддержанию,
сохранению здоровья.
«Не вреди!» как принцип психогигиены общения
приходится зубной щетке как бы двоюродным старшим
братом (он древнее). Он тоже служит сохранению и
поддержанию здоровья. Но этот принцип означает, что нужно
думать не столько о себе, сколько о других, чтобы им не
было плохо — ни сейчас, ни потом... Это требует
психического усилия! Приходится преодолевать не просто
собственную стихийность в общении, но и собственный
эгоцентризм и эгоизм...
— А я и так не врежу!
— Сейчас, разбежалась! Мне будут все нервы трепать,
а я им — не вреди!
— Ххосподи! Кому это надо?! Говорят, говорят...
Надоело!
А потом — те же голоса:
— И откуда они такие берутся?
— Совсем уж обнаглели, совести нет!
— Люди какие-то стали... Прямо совсем как эти!
И другие голоса, в которых кроме эмоций есть еще и
мысль, грустно констатируют то же пышное цветение
безнравственности.
1st

Принцип психогигиены общеаня «Не вреда!» является
своего рода универсалией, где органически
соединены аспекты здоровья н нравственвоств.
Мы шарахаемся и отмахиваемся от проблем
нравственного восовтавня: «Надоело!», «Бесполезно!»,
«Демагогия!». Но иногда вдруг сами начинаем не говорить, а
кричать—об аморальности и безнравственности. Это когда
нам становится больно оттого, что кто-то умышленно или
бездумно лишил нас эмоционального благополучия, нанес
ущерб. И тогда мы цепляемся за принцип «Не вреди!» в
порядке личного самосохранения, сиюминутного!
А ведь есть люди (и вы можете войти в их число!),
у которых уровень самозащиты настолько высок, что их
уже редко что может задеть лично. Эти люди всю свою
жизнь подчиняют требованию, обращенному к себе; не
вреди! Никому не вреди —ни делом, ни словом, ни даже
мыслью и чувством! Это удивительные люди! Они, как
магнит, притягивают к себе и детей, и людей зрелых.
Конечно же, и у них есть недоброжелатели н даже враги. Но
от колкостей, насмешек н всяческих эскапад они защите*
вы самой прочной броней—тем выражением
собственного достоинства, которое не натянуть на себя, как чулок*
маску. Оно рождается и выковывается в условиях
постоянного самоконтроля, где принцип «Не вреди!» соединяет
в себе н нравственный закон, н правила психогигиены. Его
соблюдение служит добру, так как совпадает с
положительным знаком нравствевности и свособствует развитию
нравственного контроля.
Нарушение правил психогигиены в сфере общения
вызывает цепную реакцию нервно-психического
неблагополучия, т. е. зла.
Мы часто не замечаем причиненного нами ала, потому
что не хотели, не собирались его совершить. Кроме того,
взяв на себя функцию воспитателей, мы слишком быстро
проникаемся чувством своей безусловной правоты и
утрачиваем элементарную самокритичность. И часто из самых
лучших побуждений грубейшим образом грешим против
педагогической деонтологии (это приложение
психогигиены общения к педагогической работе, т. е. нормы
поведения воспитателей в общении с воспитанниками). Чем
оборачиваются эти нарушения? Социальным бедствием:
паши дети попадают на скамью подсудимых, в
психиатрические больницы, в реанимационные отделения, уходят,
выпадают из нормальной жизни в социуме. (Но это
только зримая часть бедствия.)
ю

Об этом приходится говорить снова н снова. Не ради
упрека, п чтобы помочь тем старшим, в ком уже
пробудилось стремление остановить зло.
JU»AKTO—ЛИЧНОЕ ДЕЖН
Учитель несет детям не только знания. От самого порога
класса, на котором возникает его фигура, начинается
сложное взаимодействие его личности с личностями
учеников. Его психологический результат зависит от личности
учителя, от его сознательных установок, от его отношения
к людям вообще, к себе и к младшим, от того, как
выражается это отношение! То есть прежде всего от его
характера. Состояние учителя тоже играет роль, но опять же —
в зависимости от его характера и сознательных установок.
Есть в наших учительских люди, которые даже свое
физическое недомогание, состояние еще не утихшей боли
утраты, несчастья или стресса могут обернуть на пользу
младшим.
Авва Ивановна, преподавательвяща русского языка *н литературы.
ЕЙ около сорока лет. Дома у нее лежит юноша-сын: уже несколько
месяцев ему нельзя вставать нэ-эа болезни сердца. От постоянного
стража за его жизнь, от нервного напряжения у see вроиалает
голое—вдруг, иногда прямо на уроке. И тогда ребята знают, что их
учательвиве овить очень трудно, что ее сыну стало хуже. Когда
посреди урока или едва войдя в класс она беззвучно вонквелнт губами:
«Извините!»—в вввовато разведет руками, в классе становится тихо*
тихо, и вз-эа парты выходит «живой рупор» (так в шутку называется
зга «аварийная должность» — по выражению ребят). Учительница что-то
пишет «рупору» на листке, и тот дирижирует опросом, система
которого отлично отработана, так как- и в дни благополучия его обычно
на уроках русского языка ведут сами ребята, а учительница отходит
в сторонку. Ей остается потом только записать в журнал
выставленные ими друг другу оценки. Причем с места для ответа поднимается
каждый —и не раз, а «полнокровные»'оценки получает примерно
третья часть класса —за урок! На этих уроках бездельничать
совершенно невозможно, делом заняты все без исключения и ошибки
допускают не часто. И для уроков литературы у Анны Ивановны всегда
заготовлены какие-то тексты, стих» для чтения вслух, карточки, темы
для коротких упражнения в сочинении... С начала учебного года она
тратит недели две-три на тренировку самой организации вот такого
ведения урока, где само дело, сама гибкая система его организации —
как красивая, интересная игра, опа вовлекает активное внимание и
участие каждого, Анне Ивановне удается это прежде всего потому, что
ова воказывает ребятам, начиная с пятого класса, всю
привлекательность занятий языком, развитием речи, чтением вслух, сочинением.
У нее никогда не возникает скандалов! Она не требует внимания
и себе л в чао, не обижается на ребят за ошибки, а терпеливо учит,
подобранно в весело. С первых дней знакомства с пятиклассниками она
делает их сообщниками в интересной деловой втре, которая вз класса
в класс становится все герьезяее в незаметно перестает быть игрой.
1SS

Когда eft плохо, она не требует сочувствпя, она вменяется, что
не ножет устранить это! То есть ее личность орненгароваиа на дело,
на детей. Непосредственно в ходе обучения она передает ни свое
отношение к делу как оптимальный способ выражения себя через дело
я утверждения себя в деле—совместно, а не за чей-то счет. Она
руководят детьнн так, что они все больше обретают саностоятельлость и
внимательность не .только к делу,' во н к человеку!
В той же учительской есть антипод Аявн Ивановны, назовем ее
3. Л. Она сверлят коллегу яытлнвнм взглядом:
— И как это вам удается без голоса веста уроки у этих
обормотов? Странно, странно! Уж на что у меня командный голос —дай бог,
и то хоть пожарных вызывай! Там один Замятин чего стоит!
— ..,? — лицо Анны Ивановны выражает недоумение,
— Ну, это он у sac паинька, у вас все хорошие, слишком уж ,все
у вас хорошо!.. Нет, все же очень, очень странно!,.
Она не хочет видеть, насколько хорошо то, что делает Анна Ива-
новна, и не пытается понять, не хочет знать, как это делается. Сама
себе 3. Л. очень нравится и явно любуется своей манерой обращения.
Она со вкусом цепляется к каждому, въедливо «лрнскребается»,
подозревает, уличает, иронизирует. Бе слишком много, она почти никого
ие оставляет в покое, говорит и хохочет громко, несдержанно. Ее
бесцеремонность где-то слегка декорирована навязчивой игривостью,
претензией на пикантность. Она всех теребит, но никому ничего не ножет
дать. От нее осторожно отстраняются, стараются не связываться. Но
иногда н к ней адресуется чей-то возглас:
— Ой, ради бога, чуточку потише, не могу сосредоточиться)
Та немедленно парирует:
— Перед смертью не надышишься! Дона надо готовиться. Без
меня вы тут совсем закиснете. Говорите спасибо, что есть кому, вас
расшевелить...
Вдруг в учительской возникает мальчишечья фигура.
— Тебе чего?
— Мел нужен...
— Надо с перемены запасать] Пробегал? Лоботряс! Проболтался!
— Запасал. Но на троих разделили...
— Что, что? Уже начинаете «на троих» соображать?
— Ну, трое у доски сразу,,,
— Скажите, пожалуйста, нововведение. Новаторов развелось,
плюнуть некуда!
Пожилой учитель протягивает пареньку палочку мела и, мягко
взяв за плечи, поворачивает его к двери:
— Беги скорее в класс, тебя ждут, беги...
— Ах, хакие нежности! Не слишком ли?
— Должен же кто-то заделывать вмятины, которые остаются от
соприкосновения с вашим характером...—Это говорится спокойно, с
оттенком усталой безнадежности.
— Моего характера прошу не касаться! Мой характер—мое
личное дело!
— Если бы! Он настолько у вас... озвучен, что от него никому
нет покоя, от вас некуда спрятаться!
— И не спрячетесь!—в своих интонациях я в движения! она все
более «гарцует». — Может, во мне пропадает талант полководца!
Может, я прирожденный руководитель! Меня не затолкаешь в коробку,
не заставишь плясать под чью-то дудку! Такой у меня характер!
Пожилой учитель, не отвечая, роется в своем портфеле. Женщину
это не устраивает. Помолчав, ока вдруг язвит:.
154

— Говорят, вам даже карманные деньга на вашей же зарплаты
выдает жена, ха-ха-ха!..
Теперь она останавливается передо мной:
— это о вас говорят—психолог? Вы что, будете нал лекцию
чвтапъ да? А откуда вы, собственно говоря?.. А*я, яз психушка, ана-
явт,.. Ну-ву1 И что вы собираетесь мам рассказывать? Как ваши
бригады насильно госпитализируют психически здоровых людей?
Наслышаны, наслышаны, как же! Читаем, почитываем гаэеткн-та...
Ее интерпретация моих ответов н ироничные комментарии
исключают возможность диалога, и я замотаю. Тогда она, отвернувшись,
безо всякого стеснения н не сдерживая голоса, говорит:
— Ххослодн! За психов нас держат, что ли! Делать ям нечего, из
дурдома шлют — нас учить!..
Задеть меня такие люди уже давно не могут. Но тем,
кто с ними в одной учительской или в классе, очень
трудно сохранить в себе собранность, мир и тишину в душе. Она
мешает всем! Но это не входит в ее сознание. Ничто не
может поколебать этой на редкость ярко выраженной
самости, где ненасытное «я» угнетает и подавляет «я»
других людей шумной и прожорливой пустотой, разрушает
атмосферу сотрудничества, согласия, нормального
контакта...
«Прирожденный руководитель».., Ее терпят; а кто-то
даже заискивает перед ней, лишь бы не тронула, лишь бы
оставила в покое! Ее поглаживают комплиментами, чтобы
отвести ее словесную оплеуху. С ее присутствием
вынуждены мириться и те, которые не подлаживаются под нее и
могут дать ей отпор. Вот этот пожилой учитель — он не
боится ее и отвечает ей совершенно спокойно. А ее не
устраивает именно его спокойствие! Ей нужен скандал, это
главная пнща ее «эго»! Такие обычно хвастают тем, что
умеют довести человека «до белого каления» и «обломать
рога», ставят себе в заслугу, что их боятся! Их
действительно боятся те, кто зависит от них. Неутолимая жажда
власти над человеком — вот что направляет активность
такого «прирожденного руководителя». Его безотчетная, а
иногда и осознаваемая цель — вызвать у другого отрица*
тельное эмоциональное возбуждение и затем упиться его
унижением, его болью, растерянностью, подмять под себя,
заставить трепетать, внушить страх...
В таких людях есть что-то от вампира или — менее
экзотично — от наркомана: если в учительской не удалось
ни с кем поскандалить, вызвать отрицательные эмоции, то
В классе неизбежна нравственная бойня. Таких учителей
их бывшие ученики стараются потом не вспоминать: уж
слишком зловещи нх тени, слишком много боли с ними
связано.
155

"Оглянитесь вокруг себя. Почти в каждой учительской,
даже в вузах есть варианты этого типа, независимо от по*
ла. Конечно, как и любой человек, они могут иметь и
какие-то привлекательные черты. Но для младших они очень
вредны. Это из-за такой вот женщины, которую язык не
поворачивается назвать учительницей, онемел Георгий П.
после того, как она ударила его головой о шкаф. Такая
же вот «тирана» калечила жизнь Анны и многих еще.
Из-за таких дважды травилась Алла... Жертв слишком
много!
Такие, как эта 3. Л., превращают уаительсхую в-«камеру
пыток» для оступившегобяшкольника, а педсовет — в
судилище без права подростка на защиту,-посылают на
психологическое н нравственное избиение в комиссии, при
райисполкомах, где такими же довершается социальная
каз^ь "несовершепнолетннх^ Это из-за них чаще всего
попадают к нам в психиатрические больницы задерганные, не-
вротизированные дети и подростки, с заиканием, с психо-
патоподобными способами реагирования... Это их
жестокость чаще всего добела накаляет ненависть к школе,
отчуждает подростков от старших, гонит их в подъезды, в
пьяную подворотню, в тусовки хиппи, даже в тюрьму...
Характер — личное дело?! В Данном случае это
утверждает себя воинствующее невежество. Кто-то повторяет это,
невольно подражая от недостатка знаний, а кто-то —
отстаивая свою позицию безответственности, право на
бездумное проявление своей личности, на эмоциональную и
личностную распоясанность. А дети расплачиваются за это.
Никакие стены и двойные обитые двери не м,огут
изолировать атмосферу нашей учительской от детей. И потому
прислушайтесь: чем она дышит? Что вбирает в себя
находящийся в ней учитель?
Какая личность и чей характер в конечном итоге
создает эту атмосферу? Какое преобладает в ней отношение к
человеку, к учителю, к ученику, к классу? ..
Давно известно — развитие младших во всех
отношениях определяется отношением старших. Кто в этом плане
подлинный хозяин учительской, генератор отношения к
младшим вообще и к конкретным в частности?
Да, лично вы имеете свою собственную мысль и свое
отношение. И все же... Положа руку на сердце, сами себе
признайтесь, вспомните! Ведь бывало и у вас, что невольно
вы несли в класс из учительской не свое, а чье-то
эмоциональное отношение, чей-то упрек, чью-то подозритель-
156

ность и раздраженность, кем-то вызванную «вздерну-
тость», готовность к скандалу с младшим...
Сейчас (вот сейчас!) очень важно, чтобы вы вспомнили
хотя бы один эпизод, когда кто-то заразил вас
отрицательными эмоциями и они трансформировались в отчуждение
между вами и младшими! И пусть ваша совесть не рвет
попусту ваше сердце, а серьезно и спокойно покажет вам, где
и как вы невольно продолжали кем-то начатое
разрушительное действие. Вспомните, оглянитесь! И тогда
состоится урок жизни. Вы сами, своим умом, трудом своей
души обретете еще одно зерно мудрости. Вам захочется
разобраться и объяснить — сначала хотя бы себе! —
почему все это происходит.
ЧТО ЗНАЧИТ «ПОЛОЖИТЕЛЬНОЕ» И «ОТРИЦАТЕЛЬНОЕ» *
Известно, что когда у нас не включен сознательный
самоконтроль, подчиненный принципу «Не вреди!»» мы
подвержены непроизвольному заражению именно отрицательным
эмоциональным состоянием и отношением. Это происходит
постольку, поскольку прежде всего «заражает» то, что не
требует усилий ума, воли, души.
Если сравнить скорость действия «бациллы смеха» и
скорость шквального действия паники, то различие будет
слишком очевидным, чтобы его доказывать. «Радость
ползет улиткой, у горя — бешеный бег...» Дспортить
хоробр няртрпрнио человеку можно очень быстро, но как
трудно потом его .восстановить!
Какое эмоциональное состояние (настроение)
считается хорошим? Когда... хорошо! И все окружающее, и люди
как-то располагают, и работа спорится, и дышится с
удовольствием! Подъем или хотя бы приподнятость всех
потенций, всех возможностей! Возрастают созидательные
силы, повышается общая жизнеспособность. Вот почему все
окрашенное в светлые эмоциональные тона называется
положительным: положительные эмоции, положительное
психическое состояние, положительное отношение...
Но вот отношения «испорчены», «испорчено
настроение». .. Картина резко меняется: все «валится из рук»,
«голова не работает», «на сердце так тяжело, просто слов
нет», «не то что работать, сил нет жить»... Вот потому-то
эти состояния и называются отрицательными: они
снижают уровень жизнедеятельности.
Все отрицательные эмоциональные состояния легко
переходят от одного человека к другому, легко захваты-
157

вают и долго не отпускают. Даже уныние, с*кука, апатия,
депрессия — при всея их видимой «безобидности» —
лишают человека работоспособносги и побуждения искать
рациональный ни ход из этих состояний. И они угнетающе
действуют на тех, кто рядом! Вот почему даже
применительно к ним мы можем говорить об, а г ре с с ив н ос т и
отрицательных эмоциональных яостояциЗГ"""
* А если мы попали'в зону действия чьей-то нервозности?
Хорошо, если у вас уже работает самозащита на уровне
сознательного регулирующего самоконтроля, тогда лично
вам не угрожает опасность «заражения». Но если вы
забыли его «включить».*. И если у кого-то этот контроль еще
не развит» не включался ни разу... Посмотрите, как легко
вспыхивает (в очередях, в транспорте) раздраженность и
.вовлекает в перебранку, в ссору, в скандал, в потасовку
Зрелых и сильных мужчин! Как быстро вежливое «вы»
сменяется злобным «тыканьем», н йаже самый красивый
женский рот вдруг превращается в «варежку»... Мы и не
замечаем, как совершенно неожиданно для себя
оказываемся как бы подключенными к сети высокого
эмоционального напряжения...
Ожидательное эмоциональное напряжение сужает
работу сознания. И чем оно сильнее, тем меньше участвует
сознание в том, что делает человек. (Это не снимает с него
юридической и моральной ответственности, но речь
сейчас не об этом.) А что он в таком случае делает? Ему
хочется что-то отбросить, швырнуть, смять» сломать,
разорвать, разбить, чтобы дать выход этому напряжению! По
сути, к этому и сводится вся «деятельность» человека,
находящегося во власти такого состояния.
Почему так трудно вернуть хорошее настроение? Дело
в том. что порицательны^, состояния поглотают, огппмнпе
количество биохимических резервов организма. И для
восстановления положительного эмоционального состояния
нужна компенсация растрат. Это требует времени! А пока
создается цепная реакция заражения других людей
раздраженностью, нервозностью...
Перед тем как войти о учительскую, не забудьте
стряхнуть с себя — еще там, за порогом школы, где никто
вас не видит,, все то отрицательное, что налипло по
дороге... И включите бдительность самоконтроля: что вы
внесете в учительскую? Пусть это будет светлая
приподнятость Добра и Мира. Но она нуждается в защите, чтобы из
учительской донести ее до детей! Чтобы в класс не
просочилась «зараза»!
15В

Отрицательные эмоциональные состояния особенно
вредны в нашей общении с младшими: снижая уровень
жизнедеятельности, они подрывают учебную
продуктивность, содержат большую аффективную взрывоопасное! ь
и конфликтный потенциал большой разрушительной силы!
Для оздоровления атмосферы учительской прежде
всего нужна добрая воля и сознание своей значииостя, своей
силы. А она у вас есть!
Вы по-прежнему не навязываете себя. Но вы начинаете
иными глазами смотреть на все, что происходит в
учительской. Вы смотрите, слушаете и соотносите все это с
образом младших: а хорошо ли это для них? Ведь мы здесь—
ради них! И пот ваши глаза и уши обретают новую
чуткость. Вы уже не сжимаетесь при появлении кого-то, кто
инспектирует, кто навязывает вам нечто постороннее,
лишнее. Вы внутренне выпрямляетесь, все более входя в
состояние, той незавицимости, которая приходит с
осознанием правоты своего дела. Вы становитесь реальным за-
щнтником детей от того вреда, который есть не
меньшее зло, чем алкоголизация и наркомания. Теперь вы
учитесь видеть этот вред. Это первый этап психотерапии
общения, «неформальной» регуляции психологического
климата учительской. То, что будет хорошо для ваших
учеников, то благом отзовется и для ваших коллег...
ИРОНИЯ УМНАЯ И НЕУМНАЯ
У одного человека ироничность выступает одной из ярких
граней личности, где характер и ум находят гармоничное,
согласованное выражение: ирония кажется умной и не
принижает личность ее хозяина. Несмотря на остроту н даже
едкость, она не обижает и не оскорбляет! И... хочется
услышать еще!
А у другого... Вот он прекрасно ведет урок истории.
Вот он в учительской серьезно и очень умно говорит о ком-
то из отсутствующих, подчеркивая его хорошие стороны.
Столько непредумышленного достоинства в его речи! Но
вот сменился адресат высказываний и... Ну зачем он все
испортил! Сейчас он иронизирует... Каким он стал
некрасивым: колючим» мелким, маленьким, ехидным! То, что он
говорит, теперь неприятно даже сторонним наблюдателям,
а женщина — объект его иронии — уже плачет. Питаясь
защищаться, она что-то говорит сквозь слезы, но он
бросает последнюю колкость — «под занавес» и убегает, чтобы
159

не слышать ее ответа... Разоблачающий шаг! Вот где ум
с характером не в ладу...
И в том и в другом-случае ирония —один из способов
самовыражения, выражения своего отношения. Но в первом
случае ирония умная, а во втором она как бы опровергает
все то, в чем человек уже бесспорно явил себя! Одним
словом, неумная, некрасивая и..* непорядочная! Потому что
язвит, колет и щиплет — лишь бы причинить боль!
Укусил — и бежит, прячется. Здесь нарушен принцип «Но
вреди!» в самом мотиве действия: психический дискомфорт,
страдание человека становится самоцелью. Такая ирония
унижает ее автора, разоблачая его мелочность,
комплексы, реэрелость самозащитных тенденций...
Ирония умная имеет иной мотив. Он прежде всего
пропущен через фильтр принципа «Не вреди!». В сущности он
является своеобразным воплощением этого принципа.
Стремясь указать на какой-то минус, нуждающийся в
исправлении, избегая бестактной болетворноЙ
прямолинейности, человек прибегает к иносказанию, к
фигуральности и ироничным интонациям.
Если хотите почувствовать грань меры — вспомните
стихи-пародии. Как только пародийные строки,
разделавшись с неудачным словом или стихом, начинают уже
глумиться над личностью автора, за пародиста становится
стыдно: бьет ниже пояса, роняет себя.
Ирония вполне допустима и желательна для
поддержания жизненного тонуса и как психологическое лекарство
для неглупых и неслабых, как упражнение в остроумии.
Фехтуйте на здоровье! Но только не за счет личности,
которая ае может защититься от уязвления! Избирайте себе
партнера, который может ответить на равных или которому
доступна оценка вашей иронии, побуждайте к острому а
яркому ответу!
«ПРАВДУ И ТОЛЬКО ПРАВДУ...» НО КАК!
Одна мудрая бабушка говорила своему внуку:
— Прежде чем сказать слово, ты его пожуй! Мало ли
что правдатТёй более, что Правда! Пожуй! Подумай, зна-
чит, к а к ее сказать!
Есть люди убийственно прямолинейные, как пушечный
ствол. Одни из них не замечают этого за собой и бьют
наповал, недоумевая: а что я такого сказал? А другие
гордятся своей разящей правдивостью, количеством жертв,
доведенных до сердечного приступа, до аффекта.
160

Нет и не может быть точных разработок о том, как и
когда говорить правду. С позиций психогигиены общения
имеет значение только одно: правда не должна причинить
вред, а должна служить человечности.
Вот взрослый человек, показывая череп шестилетнему
ребенку, сказал правду: «Все люди умирают. И твоя мать
умрет, и ты умрешь, закопают, все сгниет, останется вот
это», — и неотвязная мысль о смерти отравила всю его.
жизнь до седых волос частыми вспышками необоримого
ужаса...
Кто-то из взрослых сказал об одной маленькой
самодеятельной балерине при ней же: «А эту зачем поставили
в первый ряд? Скелет! Лучше всех танцует? Ну и что! Все
равно некрасива, слишком худа! Поставили бы вперед
хорошеньких!» — и девочка сникла, навсегда отказалась от
танцев и каких бы то ни было выступлений, стала
замкнутой, а впоследствии — мрачной и суровой.
Сколько таких бывших детей со всевозможными
комплексами раскрывают в беседе с психологом, как
неосторожная, грубая, неумелая правда тяжело придавила, вогнала
в сердце занозу, лишила свободы и радости жизни,
подорвала желание жить.
Взрослый тоже бывает беззащитен перед грубой
правдой. «Горькую правду» говорить все же приходится.
И нужно сказать ее так, чтобы человек ее принял, учел!
Чтобы не отверг ее и вас!
«Скажешь правйу — нехорош!» Так обычно дают
понять, насколько плох тот человек, который не принял
горькую правду, обиделся на критику, рассердился. Скажите,
а вам нравится дубина, которой вас бьют? «Горькая
правда» и сама по себе тяжелая вещь и уже поэтому даже при
самой лояльной подаче не каждому посильна! И требовать
от человека, чтобы он «имел мужество посмотреть правде
в глаза», бывает так же бесполезно, как потребовать,
чтобы легковес поднял штангу, доступную только тяжеловесу.
А если эту правду еще сопровождают нравственной
зуботычиной или оплеухой — вот тебе, получай! — что можно
ожидать кроме негативной реакции?
Правда из «благих побуждений» не должна зачеркивать
личность, не (должна лишать перспективы, оскорблять.
Нужно, чтобы она не закрывала той цели, ради которой она
говорится! Подвергая критике чью-то работу, урок,
поступок, необходимо внушить и показать возможность
исправления. Вот почему критика не должна содержать неприяз-
II Закээ 5361
161

ни, унижающего пренебрежения, огульного или
расширенного осуждения и отрицательных эмоций.
Очень немногие люди, сильные, с хорошо развитым
самоконтролем, способны извлечь и из хулы и бцани врага
полезную информацию для работы над собой. Но дети
пока еше слишком слабы. И у большинства современных
учителей степень психической выносливости невысока, и это
не позволяет адресовать им критические замечания
безоглядно. Обидеть учителя легко! А ему идти к детям. Как
отзовется на его состоянии и на его учениках чья-то
неумная, неосторожная правда?
Если вы в затруднении, то поставьте себя на место того,
кому вы собираетесь сказать вашу правду, — не важно,
коллега это или ученик. Младшие еще более ранимы.
Представьте себе, как хотелось бы вам, в какой форме, в каком
виде услышать то, что вы готовитесь сообщить. И вам
удастся сделать вашу правду и приемлемой, и корригирующей.
А пока преобладает такое: критические замечания
справедливы по сути, но выражены так, что полностью
убивают желание работать и подрывают жизненные силы. Что
же вам делать? Возьмите на себя труд негласного
миротворца. Таким образом вы будете выполнять и третье
правило психогигиены общения: исправлять нарушенное
другими.
ТРЕТЬЕ ПРАВИЛО В ДЕЙСТВИИ
Обычно мы как поступаем? Если человека обидели,
сочувствуем ему и зачастую укрепляем его в личной
неприязни, в конфликтной готовности, в дуэлянтской позе.
Сердобольно забиваем клин, углубляем разлом, браня обидчика,
и всячески закрепляем Действие зла.
Присмотритесь. Ребенок ушибся о выступ. Кто-то из
взрослых, успокаивая, берет его ручонку и^5ьет ею по
выступу: «Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе!..» А в другом месте,
другие люди в аналогичной ситуации поступают иначе:
поглаживают ребенку ушибленное место, дуют на него и
приговаривают: «Все прошло, уже не больно! Все прошло!»
И чтобы малыш был кннмательиеедюдводят к тому
выступу, о который ушибся, поглаживают и его, дуют и на него:
«Все прошло!..»
Второй способ утешения пока еще удручающе редок.
Зато первый бытует широко и в общении между
взрослыми: тебе больно — побей (!) того, кто сделал больно или
кого придется...
162

Помирить, утвердить мир — это не значит непременно
сделать бывших врагов друзьями. Важно погасить
тенденцию продолжать зло, погасить аффективную вспышку
обидь и гнева, смягчить раздражение, пробудить
способность к разумному поведению. Как это достигается?
Увидеть это легче на живом примере.
К концу рабочего дня ко мне зашла санитарка
Анастасия Васильевна, убиравшая кроме нашего кабинета еще
два соседних.
— Извините.,. Вот ключ от вашего кабинета. Он мне
больше не понадобится. Ухожу.., Совсем... — У нее
задрожал голос, немолодое доброе лицо ее было расстроенным»
глаза опухшие и красные.
— Что случилось?
Однако добиться ответа было не простым делом.
Анастасия Васильевна стеснялась жаловаться, да еще за
глаза. .. Беспокоилась не о себе:
— Мне-то уж теперь никто хуже не сделает, все равно
ухожу... Буду жить пенсией...
Я обещала eft, что ее сообщение никому не причинит
вреда. И, тогда, потупив взгляд, всхлипывая и тихонько
сморкаясь в совсем мокрый платок, она рассказала, что
произошло.
Врача из соседнего кабинета, К. И., вызвали к
главному врачу. Полчаса спустя она вернулась оттуда — словно
подменили ее. На какой-то вопрос санитарки ответила
неожиданно резко и грубо. Анастасию Васильевну это
«ударило в самую душу».
— Теперь я просто физически не могу остаться, у меня
подскочило давление, кружится голова, с сердцем плохо...
И потом — за что? Что я ей сделала?.. У меня теперь
совсем нет сил переносить грубости... И еще от кого! Она
всегда была такая приветливая и даже ласковая. И вдруг...
Я чуть не умерла тут же!
Допустить, чтобы она ушла — в таком состоянии, с
такой раной! Как могу успокаиваю, но у нее так разболелась
голова, сейчас ей нужнее всего — добраться йо дома, лечь,
и чтобы никто не беспокоил. Проводив ее, отправляюсь на
поиски этой К. И., врача из соседнего кабинета. Нахожу ее
в конце пустынного коридора. К. И. сидит у окна в
несвойственной ей каменкой неподвижности. Я долго стою за
ее спиной, вживаясь в ее состояние. Ей очень плохо! Ее
тоже нужно выводить из этого состояния!
Я тихонько обхожу ее и становлюсь напротив. Ее глаза
невероятно широко раскрыты и ничего не видят. Меня, та-
11"
163

кую большую, она не замечает, не воспринимает! Окликаю
ее по имени. Ее зрачки чуть дрогнули, -фиксируя взгляд на
мне. Резкий голос, короткое, тычком, восклицание:
— Что! — Действительно, ее «подменили»! И нужно
снять с нее это, достучаться до ее человечности.
В таких случаях нельзя противопоставлять иное
состояние, и я беру соответствующий тон. Я действительно
обеспокоена, встревожена и преисполнена сочувствием.
— Вам сейчас трудно... И все же попытайтесь
услышать меня. У нас беда стряслась, Анастасия Васильевна
ушла!
— Ну и что! — Так же тычком...
— Она совсем ушла. И больше не прнЖет!
— А мне какое дело! Пусть уходит!
— Это не вы говорите! Это ваша боль вместо вас
говорит! Когда вы придете в себя, вы будете сокрушаться, что
она ушла.
— Мне все равно, пусть все уходят!
— Ведь вы всегда любили ее! Вы же очень добрая!
— А кто ко мне добр? Кто?!
— Вас, наверное, обидели...
— Обидели?! Меня убили! Расстреляли!! И оставьте
меня! Оставьте меня все! — Но это уже «отраженная
волна». Я все время говорю с ней хотя к сочувственно, но
настойчиво н твердо. Самая первая реакция—негативная,
иа все! Но через некоторое время защитный механизм
меняется: хотя содержание речи еще не входит в сознание, но
спокойная твердая настойчивость уже производит
впечатление (уговаривать робко и неуверенно — бесполезно),
благожелательное и сочувственное обращение делает свое
дело. Разумеется, если оно искреннее! Продолжаю:
—Но вы-ТО не такая! Вы не можете убить, расстрелять,
вы — не такая! И никто не может убить вашей доброты!
— А как ее оценили?! — Я не знаю, о чем шла речь у
главврача, но догадываюсь. — Вам сделали больно. Мы с
вами поговорим об этом, но позже. Сейчас нужно спасать
человека, и это можете сделать только вы! — Я внушаю ей
то, что может компенсировать полученный ею удар по
самооценке.
— Не хочу больше никого спасать!
— Но вы же добрая, и вас замучит совесть, если вы
сейчас ничего не предпримете!
— Почему — я?
— Вы нечаянно обидели Анастасию Васильевну. Вы не
1*4

хотели этого, а ей стало плохо, она тяжело заболела,
может умереть. Только вы сможете ей помочь!
— Какая Анастасия Васильевна?
— Наша санитарка. Я увидела ее очень расстроенной
и совсем больной. Она собиралась домой и сказала, что
работать у нас больше не может..„
В глазах К. И. появилось что-то похожее на внимание:
— Почему?
— Когда вы пришли от главврача, вам было так
плохо, что, не помня себя, вы сказали ей что-то такое... Она
не говорит — что, но это было для нее непереносимо...
Медленно, но все же занавес тяжелого эмоционального
состояния раздвигается.
— Так это она из-за меня уходит? Из-за меня ей
плохо?
— Только не казнитесь этим, вы же не хотели этого.
Сейчас ей нужно помочь, и скорее!
К. И. пришла в себя н лихорадочно заспешила... Три
дня подряд она ездила к санитарке домой. На четвертый
день удалось добиться значительного улучшения ее
состояния и полного прошения. Поправившись, Анастасия
Васильевна смогла вернуться на работу, и прежние
отношения восстановились. Но теперь нужно было вынуть занозу
из сердца самой К. И. Поскольку я включилась в инцидент
и помогла ей сохранить свое лицо, она сообщала мне о
результатах своих покаянных хождений. Теперь, когда
кризис в отношении Анастасии Васильевны миновал, она
пришла поговорить о себе, о том, что произошло у главврача,
пожаловаться...
Слушая ее, я имела возможность еще раз убедиться: мы
часто склонны преувеличивать свои заслуги перед
производственным коллективом, перед людьми. Да, К. И.
безотказно и бескорыстно помогала очень многим — и
сотрудникам, и их родным и знакомым. Она внимательна и добра к
нашим больным во время приемов. Но Жалобы на то, что
назначенные приемы нередко срывались, что застать ее
в рабочее время в кабинете было не частой удачей, имели
основания. Именно об этом и шла речь у главврача. Но как
это было сказано? После этой аудиенции человек был п
совершенно невменяемом состоянии! И поэтому мог нести
только психологическое разрушение. Вот и сейчас—уже
прошло четыре дня, К. И. как будто вполне пришла в
себя, но у нес сохранилась острая обида, убежденность, что
с нею обошлись несправедливо н бесчеловечно.
165

— Это я-то для них мало делала! Я — мало?! — И
такова своеобразная логика уязвленного самолюбия
оскорбленной личности: — Я теперь совсем ничего не буду им
делать! Клянусь! Принимать — только больных, а
сотрудники пусть ходят в свои поликлиники по месту жительства!
Пусть походят! Пусть все их родственники н знакомые идут
туда, а не ко мне! И никаких общественных дел! Все!
Подавляю тяжелый вздох. Интересно, а я — на месте
главного врача — смогла бы сказать ей горькую правду
так, чтобы она не сочла себя несправедливо обиженной?
Не знаю.,. Но допустим, что К. И. только так и может
реагировать на любые критические замечания. Что же,
презирать ее за это? Значит, пусть живет с обидой в сердце,
пусть ходит и жалуется» ворчит и фыркает, как
рассерженная кошка... Все мы с каким-то изъянцем, у всех у нас
есть что-то малоудобное- и малоприятное для других, почти
не поддающееся исправлению. А как же терпимость,
мирное сосуществование, сотрудничество? Не лучше ли
повернуть человека к другим людям лучшей его стороной? Ведь
у каждого она есть! Есть!
Молча долго слушаю, пока К. И. не выговорилась.
Наконец после паузы она спрашивает:
— Почему вы молчите?
— А мне грустно стало. Очень! — Это для нее
неожиданно. По уже привычным ей сценариям полагалось шумно
сочувствовать, поддакивать и утешать: «Плюнь и разотри!»,
«А пошли они все подальше!», «Они ногтя твоего не
стоят!» Но ничего этого нет. Все неожиданно-непривычное
изменяет привычные реакции и прежде всего привлекает
внимание.
— Это почему «грустно»? — В ее тоне готовность к
защите своих позиций.
— Я представила, что получится в результате. А вот вы
не подумали об этом.
— Почему я должна думать? Это пусть они думают! —
Она опять напоминает рассерженную кошку. Если ее
обидело замечание, что она мало работает, значит, ей совсем
не безразлично, как оценивается ее работа. И я использую
это.
— Хорошо. Допустим, вы позволите себе ничего не
делать. Кому от этого будет хорошо? Вам будет от этого
лучше?
— А чем они меня отблагодарили? — опять вспышка
той же обиды.
— И все же попытайтесь представить. Вот вы персста-
t*6

ли помогать. Вам станет лучше? — Она молчит, не
понимая.— Тогда у главврача будет гораздо больше поводов
бить вас, И никто уже не будет вам сочувствовать. Вы
представьте себе такую картину: к вам пришла коллега и
просит помочь, а вы ей отказали! Она-то чем виновата
перед вами? Но вы ей отказываете, потому что вас обидел
другой человек. Конечно, она пойдет в поликлинику. Но как
разрастется неприязненное удивление: отказать в
медицинской помощи своей коллеге! Разве вам от этого буде-i
хорошо? Вас перестанут уважать, любить. Вы станете для
всех чужой и неприятной. А ведь вы добрый человек! Вы
это вот сейчас, простите» хорохоритесь от обиды. Но если
вы сами себя поставите в такое положение, плохо станет
вам же* Вы совсем лишитесь той радости, которую вам
доставляла возможность проявить доброту и помочь!
Она слушает в каком-то растерянном удивлении.
— Да это же несовместимо с вашей психической
конституцией! Чтобы вы и вдруг злорадно отправляли от себя
ни в чем неповинных людей, нуждающихся именно в
вашей помощи! Ведь к вам идут не потому, что далеко идти
в поликлинику и долго ждать, а потому, что вы ласковая,
обходительная! От того, как вы смотрите больную, как с
ней разговариваете, ей уже легче! Вы не сможете без
этого! Это равносильно социально-психологическому само
убийству? Вы зачеркнете себя в глазах людей, которые вам
были благодарны, и исковеркаете свою человеческую
сущность! Вы совершите преступление против самой себя!
Становясь на путь такого отмщения, вы прежде всего
зачеркнете себя!
Но есть иной путь. Вы ходите сияющая и светлая! Будто
никто не говорил вам ничего неприятного! Все мы не без
греха, я если какой-то упрек главврача имел основание, я
бы на вашем месте непременно исправила положение,
чтобы оснований для этих критических замечаний больше не
было. И тогда — какое удовольствие — знать, что у тебя
все в порядхе1 Мало того, на вашем месте я придумала бы
что-то очень нужное для всех и интересное — для себя и
других. И тогда у вас забудутся все огорчения, н все будут
рады. Вот это будет победа: выигрывают все — благодаря
вам!
Если человек становится на путь отмщения, он
обязательно этим накажет себя. А второй путь — самый
благодатный. Если даже у вашего заклятого врага вдруг
изменится к вам отношение в лучшую сторону — что может
быть лучше такой победы!..
167

Я живописала картины блистательного благополучия»
перемежая их серьезными объяснениями закономерностей
динамики отношений личности и коллектива. Никаких
«должна», «должен»! у обиженного человека это не имеет
никакого успеха. Мне удалось дать лочувствовать коллеге
и тем убедить, что избранный ею путь несовместим с ее
потребностями и тенденциями, что ои причинит ей ущерб,
она останется в большом психологическом убытке. И в то
же время в ярких красках ей представлены
психологические преимущества второго пути. В натуре К. И.
преобладает эмоциональность, поэтому красок я не жалею. И в
конце концов она принимает второй путь и благодарит, так
как ей стало легко, боль исчезла.
Прошло совсем немного времени. Встречаясь в нашем
коридорчике с К. И., я видела выражение радостного
возбуждения и счастливой озабоченности. Однажды она,
интригующе улыбаясь, пригласила меня в красный уголок...
Около пятидесяти женщин, сбросив белые халаты, стояли
вокруг миловидной незнакомки в яркой кофточке и
брюках, которая показывала изящные движения... Это К. И.
организовала нам ритмическую гимнастику! Это было
событием. ..
Однажды К. И. сказала:
— Все так и получилось, как вы говорили. Главная
встретила меня и говорит: «Слышу столько восхищенных
отзывов! Поздравляю! Я очень рада1» А мне и самой очень
нравится... Так что спасибо!
Вот это "И есть психотерапия общения, работа «неглас-
нот» миротворца. Для этого совсем не обязательно быть
в должности психолога. Нужно всего лишь выполнять три-
главные правила психогигиены общения, подчиненные
принципу «Не вреди!». Рассмотренный пример
соответствует третьему правилу: ликвидировать последствия
нарушения принципа «Не вреди!». Кто-то его нарушил, а вы
исправляете это!
Погасить костер зла, не Йать разгореться пожару.—
какой нужный труд души! Это такой труд, в котором не
растрачиваются, а, напротив, растут духовные силы.
СРЕДСТВО ОТ СКАНДАЛОВ
ш
Не будем искать виноватых. Сейчас речь пойдет о том, как
остановить, прекратить скандалы и ссоры. Обратимся
опять к народной мудрости. Есть такая побасенка...
148

Жилн-Оыли старик со-старухой. Детей у них не было. Живут —
как кошка с собакой: не то что каждый день, а что ни час, ю и пыль
до потолка Он ей слово, она ему — десять. Он ей двадцать, она —
сто!v Уж н забыли, как добрые слова говорятся, все криком да с
бранью. Как-то старуха пожаловалась соседям:
— Худо живем 1 Я ему слово — он мне десять! Я ему двадцать, он
мне — сто! Чуть не до драки — не то что каждый день, а н каждый
час, покуда вместе..-
Ей и присоветовали:
— Сходи в соседнюю деревню, там старик есть мудрый, знахарь, он
поможет! •>*
Пошла старуха. Пришла, обсказала. Старый тот знахарь взял
склянку, налил в нее воды, пошептал над ней и подает бабке:
— Hal К^к только старик твой неладно скажет, ты хлебни воды из
склянки-то да со святой молитвой в держи во рту. Не сплюнь в ие
сглотни! Держи, пока не замолчит путем. И уж тогда — сглотни.
Помни!
Только пришла старуха домой, ее старик — тоже на порог. С
работы он, голодный, обедать требует, а у нее не готово, проходила
сколько времени... Вот и зашумел он на нее. А она — раз! — и
хлебнула из склянки и молча быстренько на стол собирает уж что есть.
Он ей: «Онемела, что ль?» Молчит старуха, молитву святую в уме
творит. Удивился старик и тоже замолчал. Так и пошло. Чуть он
зашумит, она — раз-"И хлебнет из склянки... Радовалась старуха,
хвалилась соседям: помог знахарь. И старик не раз говаривал: чудо,
старуха-то наладилась!
Желая остановить детскую (и не детскую) ссору,
иногда говорим: «Кто умнее — замолчит первым Г» Люди давно
поняли, что_для прекращения ссоры нужно, чтобы кто-то
один .замолчал, отказался в ней участвовать.
Но чем хороша побасенка: мало того, что старуха воды
в рот набрала, она еще и снятую молитву творит в уме!
И это помогает ей не слышать, не обращать
внимания на .то обидное, что содержится в речах старика.
Переведем все это на язык психологической
информации, которой вы сможете поделиться со всеми
заинтересованными людьми (редко кто не ссорится!).
1. Если вы хотите научиться избегать скандалов и
ссор, для начала необходим сознательный отказ от
ссоры, возведенный в принцип. Практически он
трансформируется в установку всего вашего поведения на этот
отказ — упорный, стойкий!
2. Чтобы выработать в себе этот отказ, нужно понять:
в ссорах или скандалах никто никогда никому ничего не
может доказать. «Ему разве что-нибудь докажешь?!» Это
в равной степени относится к каждому участнику ссоры,
поскольку отрицательное эмоциональное воздействие
блокирует способность принимать, соглашаться, учитываться^
нТмаТьГт. е. останавливает работу мысли. Значит, незачем
169

и пытаться что-то доказывать, когКа кто-то из сторон
находится в состоянии отрицательного возбуждения.
3. Если так уж получилось, что вы незаметно для себя
оказались втянутым в ссору, главное — вспомнить:
gjjjUfl а я м плч a т,ь|. He от «противника» требовать —
«замолчи!», «прекрати!», а от себя! Добиться этого от себя
легче, чем от другого.
4. Молчание дает возможность выйти из ссоры и тем
прекратить ее. Это же просто: для ссоры, для конфликта,
скандала нужно участие двух сторон, а если одна
исчезла — с кем ссориться?
5. Если ни один из участников не склонен пресечь
конфликт, обоих очень быстро захватывает отрицательное
эмоциональное возбуждение. Его напряжение
стремительно возрастает. В таком «диалоге» взаимные реакции
участников только подливают масла в огонь. Отрицательное
эмоциональное возбуждение одного человека никогда не
сможет уменьшить такое же возбуждение у другого, они
только взаимно подкрепляют друг друга. Чтобы погасить
это возбуждение, нужно убрать то, что его подкрепляет*
Вот почему нужно кому-то замолчать.
6. Молчание не должно быть обидным для партнера.
Если же оно окрашено издевкой, злорадством и вызовом,
оно может подействовать как красная тряпка на быка.
Чтобы скандал прекратился, нужно молчанием
игнорировать сам факт ссоры, само отрицательное возбуждение
партнера, как если бы ничего этого не было!
7. Следует всячески избегать словесной констатации
отрицательного эмоционального состояния партнера («Ну
вот,, полез в бутылку!», «А чего ты нервничаешь, чего
злишься?», «И чего ты бесишься!»), так как это только его
укрепляет и усиливает.
8. Ссору можно прекратить, спокойно выйдя из
комнаты. Но если при этом хлопнуть дверью или перед уходом
сказать что-то обидное, можно вызвать аффект страшной,
разрушительной силы. Известны трагические случаи,
вызванные именно оскорбительным словом «под занавес»
(«Лишь бы мой верх!»).
9. Если вы замолчали и партнер склонен рассматривать
ваш отказ от ссоры как капитуляцию, лучше уж не
опровергать этого. Держите паузу, пока он не остынет. То есть
позиция отказавшегося от ссоры должна исключать
полностью что бы то ни было обидное и оскорбительное для
партнера, чтобы ничто не подкрепляло его
отрицательного эмоционального возбуждения. Побеждает не тот, кто
170

оставляет эа собой последний разящий выпад, а тот, кто
сумеет остановить скандал, не дать ему состояться. Так
нужно и детей учить сохранять мир.
10. Дети перенимают наше отношение к ссорам и к
скандалам. И к миру. Войн м» ет п> »е »■ •
от Bojfebi. Нужно учить детей отказываться от ссор. А это
достигается прежде всего силой собственного примера
взрослых.
11. Ссоры, семенные скандалы и конфликты в школе —
все это оборачивается еще и детскими страхами, чувством
безысходной обездоленности, невротическим развитием,
психопатиями и соцнопатиями, скудоумием и десоциализа-
цией, включая уход из жизни... Слишком дорогая плата
за наше стремление в ссоре — уязвить побольнее!
«ЩИТ»
Во время бесед с учителями приходится слышать и такой
вопрос: «Как нам защищаться от них?» То есть
защищаться от тех, кого мы учим...
Оставим морализацию. Что толку упрекать
воспитателя в efo бессилии! Слишком часто оно порождено
незнанием.
Механизм зашиты может оказаться мостком к новому
отношению между старшими и младшими. Поэтому не
будем спешить с осуждением, а попробуем увидеть, на чем
этот механизм основывается и как он строится. Причем
принцип его действия одинаков, от кого бы мы ни
защищались: от наших младших или от тех, кто для нас
является по роли старшим, или от других значимых...
Есть закономерности, которым подчинена динамика
психических состояний (и отношений) почти одинаково для
любого возраста.
1. Прежде всего, правильное поведение может быть
вызвано только правильным поведением. «Задать тон»...
Мы задаем его, даже не подозревая об этом! Если мы
обращаемся к человеку с мыслью, что он все равно не
проявит к нам должного внимания, что нас постигнет
неудача,— все это найдет выражение в наших интонациях и в
мимике, во всем нашем облике и вызовет
соответствующую небрежность. Если мы не уверены, что нас ныелуша-
ют, то едва ли нас будут слушать. Наш
раздраженно-неприязненный тон вызовет такой же. Проявления
неприязни, ненаказуемое оскорбление личности зависящего от нас
171

младшего рано или поздно вызовут его агрессию
самозащиты. ,.
2. Дети уважают силу. (И не только дети!) Они, как
правило, чувствуют и силу, и слабость, Их трудно ввести в
заблуждение. Истеричность поведения старших, их
возмущенные выкрики, драматизированные монологи и
угрозы — все это принижает их в восприятии детей* делает их
неприятными, ио никак не сильными (так же как
заискивание и задабривание: из них дети извлекают выгоды, но
ja это напрочь отказывают в уважении).
i 3. Ничто так не передает ощущение силы личности,
как невозмутимое, спокойное "дружелюбие* Оно может
стать щитом для взрослого, которым он ограждает себя
от отрицательного эмоционального воздействия со
стороны подростка (ребенка), и инструментом воздействия
на него.
4. Если хотите, чтобы младший не дерзил вам,.не
хамил, не кривлялся, для этого нужно оТфаЩАТь'Йя "£' ниЦ так,
как если бы это был уважаемый .взрослый человек.
«Много чести»?! А вы попробуйте и увидите —вам же
будет легче и лучше. Только без фальши, без срывов в
уничижительную иронию, иначе это будет воспринято как
издевательскво. Только искренний уважительный тон! Он
«обволакивает» младшего и не дает ему «распоясаться»
в привычной небрежной манере поведения.
о. Если подросток еще не успел войти в заданный вами
корректный тон, если это Йля него слишком ново и у него
пока еще не выработаны соответствующие способы
поведения, не делайте ему замечаний! Сохраняйте
спокойную настойчивую учтивость и не замечайте инерции
хамства.
Все эти привычные способы самовыражения — от
нагловатого кривлянья до явного хамства и готовности к
агрессивным способам самозащиты обычно
подкрепляются нашими окриками и резкими замечаниями, даже
простой их констатацией. Окрик, брань, осуждение, кон-
стация,, не научают требуемым формам поведения. Мы
должны Выть'постоянным воплощением тех'форм
поведения, которых требуем от младших, чтобы у них был
образец для невольного подражания.
6. А вот «ставить себя в пример» не надо. И никого
не надо ставить в пример. Нужно заражать своей
корректностью через уважение. Доминирующее уважение к
личности младшего, спокойные деловые интонации — все $то
лишает подростка потребности утверждаться обычными
m

способами. Все его выверты* не получив подкрепления
(поскольку мы их «не замечаем»), повисают в воздухе. И чем
дольше н чаще подросток будет пребывать в таком режиме
общения с вами, в атмосфере, где он является объектом
уважительного внимания, тем больше у него закрепляются
вами заданные корректные способы поведения,
приобретается благоприятный поведенческий опыт,
нормализуется отношение и к вам, н к себе. И тогда вы надежно
защищены!
7. Есть дети и подростки с повышенной возбудимостью,
с трудными характерами. Их психическое состояние
неустойчиво, для сто нарушения Достаточно затруднения в
речи, в решении задачи, ошибки в ответе у доски. Если
хотите, чтобы они вели себя спокойнее, попробуйте
обойтись без словесных замечаний, без упреков. Напоминание
об отрицательных сторонах характера и иных
нежелательных особенностях обычно вызывает их, провоцирует и
усиливает их проявление! Вот почему лучше обходиться без
упреков. Достаточно спокойного дружелюбного взгляда,
мягкого успокаивающего прикосновения, стойкого
проявления миролюбивой, но убедительной силы.
8. Если хотите научиться защищаться от раздражения,
то вам может пригодиться следующее знание. "
Напряжение, вызванное отрицательными эмоциями,
уменьшается при мышечной релаксации (освобождение
мышц лица и тела от напряжения) и при умышленном
умеренном замедлении темпа речи и движений.
Обычно агрессия отрицательных эмоций больше
использует наш слух. Поэтому в напряженных ситуациях
следует фиксировать внимание не на слуховых неприятных
ощущениях, а на зрительно воспринимаемых объектах.
Человек, раздражающий вас, продолжает говорить что-то, что
вызывает отрицательную эмоциональную реакцию, а вы,
чтобы отгородиться от Действия его речи, постарайтесь
увидеть его лицо —как можно отчетливее, во всех
деталях, как если бы вы собирались затем по памяти
воспроизвести, нарисовать его портрет. Нужно смотреть
молча, очень внимательно, ко не «пялиться», а именно
активно рассматривать, чтобы увидеть! Во время этой
умышленной паузы, т. е. когда вы вспомнили о том, что нужно
замолчать, и замолчали, постарайтесь увидеть как
можно больше деталей обстановки рядом с вашим стрессором.
Чем больше предметов или деталей вам удастся увидеть,
тем больше вы овладеете своим вниманием н состоянием,
173

тем больше у вас будет возможности овладеть ситуацией,
благополучно разрешить ее напряженность.
Кто бы ни был ваш стрессор — начальник или
подчиненный, старший или младший, ваше внезапное,
неожиданное молчание непременно вызовет у него реакцию: его
эмоциональная напряженность тоже пойдет на убыль!
Сознательно сохраняемое спокойствие всегда является
проявлением силы духа и поэтому дает его хозяину
огромное преимущество. Вот почему оно обладает большой
силой воздействия, Но для этого нужно, чтобы ваше
молчание и активное рассматривание было без признаков
неприязни и без примеси насмешки, иронии, издевательства.
«Овладеть ситуацией» — значит подчинить ее динамику
своему сознательному регулирующему контролю. А его
цель —не дать состояться ссоре, скандалу, конфликту,
привести уже возникшее осложнение ситуации к
благополучному разрешению.
Если же кто-то «взял верх* и заставил другого
замолчать, оскорбив его, унизив, подавив превосходством своей
атакующей агрессии или изощренностью словесных
ударов, такая «победа» не совмещается с принципом «Не
вреди!». И лучше, если вы сами попытаетесь, опираясь на
свои уроки жизни н с помощью изложенного выше,
объяснить себе н другим, почему такая «победа» дорого
обходится. ..
ДИРЕКТОР
Много лет имея дело с психологическими жертвами
разного вида руководителей, а также прикасаясь и к
благодарной памяти многих людей, я попыталась увидеть, что
же является в руководителе главным^ с точки зрения
психогигиены общения.
/* Если^у ко водите ль ненавязчиво, но неуклонно обраща*
jer (поворачивает) своих подчиненных (или воспитуемых)
Чдруг к другу положительными сторонами, лучшими гра-
(нями, способствует их взаимной приязни, эта приязнь бу-
/дет распространяться и вовне» везКе оставляя ощущение
[чего-то настоящего, правильного, доброго.
L-- Руководитель* который «разделяет, чтобы властвовать»*
сеет рознь ради собственного самоутверждения,
отталкивает людей друг от друга или сталкивает их между собой*
вызывает цепную реакцию страха и зла, которая тем
страшнее, что не всегда очевидна сразу. И сам он получает
возвращенное ему его собственное зло рано или поздно...
т

Только редко кто из таких способен оценить, осознать
меру сотворенного ими зла — даже после показа им
результатов психологического исследования их жертв. И чтобы
мы*смогли своевременно их распознать и обезвредить, нам
важно иметь е своей памяти кого-то из тех, кто учит при-
язйш. Это и будет способствовать консолидации»
накоплению общечеловеческого опыта слияния светлых н добрых
сил. Без этой преемственности человечество платит
слишком дорого за склонность все начинать с нуля.
Хочу рассказать вам о директоре Нине Владимирове
Артемьевой, руководившей Бердским педучилищем, куда
после университета я направилась на работу.
Внешне это была самая обыкновенная женщина,
скромно, совсем неприметно причесанная и одетая. Держалась
она буднично просто, но без небрежности. С ней сразу же
было легко н просто. Но легкость эта как-то незаметно
вводила в тебя готовность к делу и не оставляла никаких
щелей для ненужного и лишнего.
Привела меня в преподавательскую:
— Вот вам наша новая молодая коллега. Знакомьтесь
сами, без меня у вас лучше получится,— и пошла по
своим директорским делам.
Нигде, пожалуй, мне еще не встречалось такое
собрание ярко выраженных-явдивидуальных особенностей в
одной учительской, таких различий! И притом никто не
претендовал на исключительность н не подчеркивал своей
индивидуальности.
Никто, казалось, не наблюдал, не следил за моими
реакциями на новые явления. Но стоило появиться еще
одному из коллег или вдруг заглянуть кому-то из
учащихся, сразу же кто-нибудь оказывался рядом и
рассказывал, какой это хороший, какой интересный человек!
Они не были навязчивы. И в своей
предупредительности обходились без елея н патоки. Никакого умиления
благополучием, никаких восторгов, никакой нарочитой
задушевности. При всем разнообразии проходивших передо
мной психологических и физических портретов, па всех на
них, казалось, была своеобразная единая печать,
уподоблявшая их директору. Это была доминанта спокойной
приязни, органичного дружелюбия, естественного
тяготения к выявлению и консолидации лучшего, что есть в
каждом человеке, даже если он причиняет значительное
беспокойство.
При училище была базовая начальная школа. Хотя
среди будущих учителей можно было встретить уже вполне
175

взрослых семейных женщин, основную массу учащихся
училища составляли те же старшеклассники, большинство
из них были приезжими, жили в общежитии и «блажили»,
опьянев от ощущения своей самостоятельности и
приобщенности к миру взрослых. Были срывы в пьянку, был
случай, когда шестнадцатилетняя наивная девчушка «вы-
хоХила замуж». Были я вовсе тяжелые хлопоты с теми,
кого запущенная с голодных лет военного времени болезнь
приводила в больницу. И совсем уж немыслимо горько
было хоронить учениц...
Наш директор Нина Владимировна не скрывала
обыкновенной человеческой растерянности перед очередной
внезапной проблемой, не имевшей прецедента. Никаких масок
всезнайства и многозначительности! Она обращалась за
советом не только к любому из нас, но и ко многим
учащимся.
Когда проблема была связана с чем-то, что, по
терминологии инспекторов, означало «проступок учащегося» и
давало повод для нелепых упреков («допустили!»), Нина
Владимировна при дружной поддержке преподавателей
вежливо выпроваживала «начальство» и срочно собирала
пеДсовет.
Педсоветы, которые проводила Нина Владимировна,
запомнились мне на всю жизнь как образец деловой
упорядоченности «коллективного мышления». Регламентация
совершенно утрачивала привычные формальные рамки:
ничего натянутого, искусственного, официального!
Простота почти домашняя. Но в ней не было ничего «халатного»
и «кухонного». То есть простота — высокой пробы, как
результат серьезной работы. Всеми давно было усвоено
правило: педсовет должен идти не больше полутора часов.
Если дольше, то скажется снижение умственной
работоспособности, и толку от такого совещания утомленных
людей уже не будет. И вообще — время дорого всем! И еще...
На таком совете время дается только на высказывание
дельных мыслей, конструктивных соображений. Так что
выражать эмоциональное отношение, а тем более искать
виноватого, упрекать, стыдить попросту некогда...
Разбирались в инциденте, в явлении, в том, что составляло
проблему, до педсовета. Каждый должен был
принести на совет уже готовую мысль или материал для нее,
информацию. Обычно говорили с места и очень коротко. Нп-
на Владимировна ловко дирижировала
последовательностью этих высказываний. Если слишком быстро
создавалось единомыслие, она включала скепсис К. К* или внима-
174

тельную осторожность Э, И., или способность К. М.
посмотреть на любое дело совершенно с иной, новой точки
зрения. Никто не настаивал на своей мысли только ради
того* что она его собственная. Здесь вообще никто не
цеплялся за «свое», никто не испытывал никакого
дискомфорта от того, что ие его» а чья-то мысль оказалась более
нужной.
Когда речь шла о ком-то из учащихся, то педсовет
обычно вырабатывал «стратегию» и намечал «тактику».
И потом все расходились, кроме тех, кто осуществлял
«тактику». Эти несколько преподавателей оставались
вместе с директором и приглашали «именинников» (так здесь
называли и провинившихся, и вообще всех, из-за кого
«ломали головы»). Могли присутствовать желающие препо--
, даватели и частенько кое-кто из учащихся, кто мог чем-то
помочь. Припоминается такой случай...
В учительской стало известно, что поссорились наши
«Ромео и Джульетта» — так у нас называли самую яркую
пару влюбленных. Они были из одной группы, заметили
Друг друга с первого дня первого курса. У них было
решено, что иа последнем курсе, в будущем году, они
поженятся. И вдруг — ссора. И не просто ссора, а очень
некрасивая. Причем от «Ромео», т. е. от Володи К., можно было
ожидать резкости и «нарушения приличий». Но чтобы
«Джульетта», Оленька С, самая хорошенькая в училище,
чтобы она нецензурно выражалась, — этого никто ие мог
себе представить. И от этого расходилось кругами что-то
очень неприятное. Даже до малышей нз базовой школы
стали доходить какие-то слухи.
Нина Владимировна открыла педсовет," объяснив
причины его экстренности. Потом очень коротко говорили
другие, а она «подводила черту»:
— Ссора не осталась сугубо их личным делом. Она
вредно подействовала на всех, в том числе и на
малышей. — Это было общим мнением.
Затем ставился вопрос: что делать? И опять говорили
многие. Получилось, что не так важно формальное
примирение нашей пары. Важнее, чтобы они увидели со стороны
и себя, и тот безобразный резонанс, который был вызван
их некрасивым поведением в ссоре. Чтобы дошло до них —
это первая задача. А вторая — чтобы захотели исправить
последствия ссоры, чтобы каждый из этой пары
восстановил свое лицо! И тем самым способствовал бы
нормализации психологической атмосферы в училище.
12 Зажаэ 6361
177

После этого очень быстро установили, кто из
преподавателей будет «работать» с «Ромео», а кто — с
«Джульеттой». Остальные преподаватели иогли уйти, могли и
остаться.
С Володей разговор вели мужчины. И совсем не
случайно были приглашены несколько ребят, его товарищи,
чтобы он чувствовал их поддержку и чтобы они тоже
«набирались ума». И с Олей тоже были ее подружки. Там
разговор вели женщины. Я слушала и думала; если бы все
наши прежние, университетские комсомольские судилища
заменить бы вот такими действительно советами,
насколько бы сократилось действие зла...
Никто не стыдил девчонку. С ней разговаривали — так,
чтобы она, отвечая на вопросы, рассказывая и объясняя,
что, как и почему получилось, сама поняла бы все это.
Присутствие девочек-подружек ей помогало: она не была
одна среди старших. Притом их тоже вовлекали в
разговор. Ее не осуждали, не унижали перед ними. Напротив,
без всяких натяжек чувствовалось, что их пригласили для
нее, ради нее, чтобы ей было легче. И в том, что говорили
ей старшие, не слышалось никакой хулы, никаких
обвинений. Когда ей (опять с косвенной помощью девочек)
рисовали картину, как все это выглядит со стороны, какое это
имеет значение для училища и для детей, все это
сопоставлялось со всем тем, что было в ней хорошего: «ты такая
веселая и добрая», «такая хорошая рукодельница», «такие
у тебя были интересные сборы», «ты так хорошо
выступала в дуэте», «такая хорошенькая»...
И чем больше перечислялось этих разномасштабных
достоинств и плюсов, тем больше краснела наша
«Джульетта»: со всем этим никак не совмещалось то, как она
вела себя во время ссоры... И она заплакала со стыда,
которого никто ей не навязывал. Ее не спешили утешать,
дали попереживать, поплакать. И когда она спросила: «Что
же мне теперь делать?» — опять никто не стал навязывать
ей готового решения. Получалось так, будто она сама, с
помощью девочек решила: сначала она в группе при всех
попросит Володю простить ее. «Если не захочет больше
дружить — все равно не обижусь, раз виновата. А чтобы
хоть грубость мою простил. И перед ребятишками — тоже
покаюсь. И никогда... Никогда больше...» И она опить
плакала. Теперь ее утешали.
На праздничном вечере, когда на пашей сцепе
появились одновременно оба из нашей пары, зал разразился
дружными веселыми аплодисментами. В первых рядах —
178

иа полу, у самой сцены — сидели малыши и тоже хлопа*
ли...
Меня удивляло, как удавалось Нине Владимировне
пробудить в человеке чувство стыда, вызвать состояние
осознанной устыженности, которое не отодвигало от нее,
не придавливало» не угнетало, не делало больно, а,
наоборот, пробуждало нечто похожее на благодарность, и
непременно — стремление изменить, исправить то, с чем была
связана эта устыженность. Еще удивительнее было. то,
что этой способностью владели почти все обитатели
преподавательской.
Нина Владимировна передавала всем нужный тон
спокойной простоты в общении с учащимися. В общежития
она держалась гостьей. Молоденькие хозяйки искали у
нес защиты от придир-мальчишек с их рейдами санитарной
проверки, доверительно говорили о своих общих нуждах
и шепотом, на ушко — о личной нужде какой-нибудь из
подружек. Она вносила дух семейственности в лучшем
смысле этого слова: это были прежде всего дети, хотя и
большие, дети вдали от своих мам, и она обращалась с
ними как мать (хотя и без скороткости»).
Эта Нина Владимировна внесла в мою память, в мое
сознание зерно мысли, которая в дальнейшем пашла
развитие в беседах о психогигиене дружбы. Заметив, что две
подружки поменялись платьями, она нарочно называла нх
по именам хозяек платьев. Сначала это забавляло их, а
потом насторожило, и окружающих — тоже. Но Нина
Владимировна, очевидно, ждала, когда они захотят что-то
услышать, попросят рассказать. И только после этого
заговорила. И мне впервые пришлось тогда вместе с Девочка-
Ми услышать, почему часто ссорятся самые близкие
подружки.
— Виснут сначала друг на друге, всегда вместе. И
перестают следить за тем, чтобы подруге было
необременительно и приятно. И незаметно наступает пресыщение,
утомление друг другом. Чья-то попытка найти паузу,
чтобы отдохнуть, вызывает обиду, ревность, упреки, так как
уже появилась привычка быть вместе и чувство
собственности. Ко всему плюсуется раздраженность от
пресыщения. Это вначале кажется, что никогда не надоест.
Надоест! Потому что человеку необходимо бивать и одно-
му, в полном уединении. Это не осознается» но это так*
А если еще исчезла радость встреч... Ведь если
неразлучны, то нет встреч, нет этой радости, и уже ничто не
украшает, не освежает дружбы, она затерта... Особенно сзатн-
12'
17»

рает» ее бесцеремонность, распоясанность. А все игры с
переодеванием в платье подруги, все эти попытки
полностью присвоить себе личность друга в конце концов
приводят к ускорению разрыва. Если хочешь сохранить
дружбу» избегай заполнять собой все время и все пространство
своего друга.
Не заполняй собой все время ■ жизненное
пространство друга... Не навязывай себя!
У Нины Владимировны это правило осуществлялось в
отношениях со всеми! Не навязывать себя, не подменять
собой, не заполнять собой... С любым подчиненным и
младшим ни в коем случае не давить — ни силой, ни
авторитетом, ни знаниями, ни умениями. Не подавлять! Быть
с ним вместе, а не против него! (Если стать над ним, то
только для того, чтобы защитить его, или в случае, если он
умышленно совершает что-то скверное.)
Нам всем необходимо стучаться и в собственную
память» чтобы найти истоки, найти своего сеятеля, которому
мы обязаны становлением того лучшего, что есть в нашем
<!ЯЗК • •

ГЛАВА ШЕСТАЯ
«МЫ» И «ОН». «Я» И «ОНИ»
ДЕЗЕРТИР
Несколько лет назад мне пришлось увидеть дезертира.
Причины побега из армии были настолько несовместимы с
моими тогдашними представлениями о жувни солдата, что
воспринять их можно было только как уродливую
случайность, явление совершенно не типичное. Но
военно-психологические экспертизы, постепенно занявшие одну треть
моего рабочего времени, все чаще вызывали в памяти этот
эпизод. И вся работа с подростками* связанная с призывом
или с припиской к военкомату, так или иначе высвечивала
за этим фактом немалые масштабы серьезного
социального неблагополучия...
Как-то поздним осенним вечером один из моих
знакомых попросил меня по телефону незамедлительно приехать
к ним домой. Приезжаю. Встречают, усаживают. Молчат,
переглядываются.
— Да говорите же, наконец, что случилось?
— Тимка вернулся...
— Как это «вернулся»? Ему же еще почти год
служить. ..
— Сбежал.
Я не поняла. Что значит «сбежал»? Из армии? Тимур?
Это в книжках, в кино кто-то мог сбежать из армии, с
фронта, все это было далеко и давно. И это были не
известные мне люди. А здесь — этот славный Тима,
добродушный и миролюбивый, но способный противостоять хамству
и наглости и молча драться с двумя и даже с тремя
любителями нападать на одного... Ловкий, сильный...
— То есть, вы хотите сказать, что Тимур из армии...
— Дезертировал. Это называется именно так, —
ровным голосом сказал его отец. И тогда они оба — отец
Тимура и старенькая бабушка — рассказали, дополняя друг
Друга...
Первые полгода службы у Тимура прошли на курсах, где, помимо
общей воинской подготовки, новобранцы обучались обслуживанию
авиатехники. Он писал домой бодрые письыа. Ему нравились даже
181

трудности армейской повседневности. В этом временном ограничении
свободы, в суровости дисциплины и субординации он видел пользу
«для обуздания собственной персоны, когда того требуют
обстоятельства»,—так писал он отцу. По окончании этих курсов он был
направлен в другое место, как уже обученное новое пополнение в авиачасть.
Так получилось, что он оказался единственным новеньким в от-
делении, где кроме него было шесть человек «старослужащих». Очень
скоро «старики» сложили на него почти всю работу. Ввиду
начальства они тоже брались за дело, но обычно бездельничали и в глумливой
форме отдавали ему распоряжения. При необходимости совместного
труда они превращали его в аттракцион издевательств. Тимур
возмутился и запротестовал. Тогда все шестеро вместе жестоко избили его,
стараясь не задеть лицо. А потом объяснили, что «таков порядок».
Среди них—три «деда», у них привилегированное положение «по
закону». Они год назад тоже «вкалывали будь здоров», а теперь имеют
право «учить», т. е. заставлять работать вместо себя, «молодых». Трое
других — «помазки», или «черпаки», дедовство у них еще впереди, но
год службы уже давал им право подчинять себе тех, кто поступил
хотя бы на полгода позже, а тем более новобранцев. Тимур не был
новобранцем, он уже прослужил полгода — на курсах и потому мог
называться «шнурком», т. е. на одну ступень он был ближе к «старикам».
Но в атом отделении, где не было ни одного новобранца, его «шнур-
ковство» ничего ие стоило: для всех он оказался «молодым», «сыном»...
Вскоре они потребовали от него личных услуг: они заставляли его —
все! — чистить кх оружие, мыть нх обувь, стирать их обмундирование,
сурово взыскивая за плохо простиранные спецовки и портянки. Он был
лишен отдыха и сна, настолько велик был объем работы. Любая
попытка протеста вызывала только страдания физические и нравственные,
Она оказывалась всего лишь поводом к очередным изощрениям в
«популярности»: «Объясни ему популярнее...»—это была команда лндер-
ствующего «деда» к спектаклю, где режиссура служила садизму. Чем
страшнее н унизительнее была пытка, тем веселее хохотали мучители
Тимы. Жаловаться было нельзя. Некому II
В письме домой он попытался недомолвками дать понять, что ему
плохо. Отец встревожился и ответил, что приедет и попытается
разобраться, в чем дело. Конверт с письмом отца «старики», как они посту*
пали всегда с его корреспонденцией, при нем же вскрыли и прочли
вслух... Все прежние мучения меркли перед ужасом, который ему
пришлось пережить теперь. Это была уже не просто боль, помноженная на
унижение. Сама смерть в непристойном и гнуснейшем облике встала
перед ним как неотвратимое разрешение непереносимой боли и
моральных страданий. И гибель, которую ему обещали в случае, если приедет
его отец, была страшна не только как преждевременный нелепый конец
едва начавшейся жизни. Более всего ужаснула мерзость такого конца:
его обещали утопить заживо в выгребной яме летнего нужника
(никто не найдет!) н продемонстрировали (сделали примерку!), как легко
им будет сделать это... Они далн ему в руки бумагу и ручку и
продиктовали письмо: «Дорогой папа, не беспокойся, у меня все в
порядке. .. Был немного болен, а сейчас все прошло, так что приезжать ие
надо...»
Тима не помнит, как прошел и закончился день. К ночи перед
ннн свалили в кучу спеповкя л портянки— стирать. Едва соображая,
что делает, н превозмогая боль в избитых руках н во всем теле, он
возился с тряпьем, а перед глазами зияла отвратительная пасть
выгребной ямы... Мелькнула мысль — опередить, умереть раньше, а
там — пусть топят мертвого... И вдруг что-то толкнуло от всего это-
182

го в сторону: нет! Погибать из-за этих подонков! Умирать только
потону, что нм этого хочется! Herll Тип* еще не имел никакого коа-
кретцого плана, но с безотчетной преувеличенностью гремел ведрами и
тазами, а потом прислушивался, ждал... Глубокой ночью он
пробрался за пределы расположения...
Уже перед рассветом дошел он до железнодорожного полустанка
Он был избит, измучен, голоден, утомлен. В конце сентября ночи
прохладные, а тут еще мелкий дождь. Тима промок и продрог... Долго
стоял он в нерешительности перед высокой калиткой у аккуратного
дома. Его заметила хозяйка, вышедшая подоить корову. Она
накормила его, дала ему сухую одежду и денег, усадила в поезд. Тима ехал
на багажной полке, и его все время почем у-то трясло, несмотря на
куртку, подаренную доброй женщиной. И непонятно ему было, спал он
или нет. Приехал в город рано утром и напугал родных своим
появлением в видом. Попросил: «Дайте снотворного, горячую ванну it спать.
Расскажу потом». Когда в ванной снял рубашку, подававшая ему
белье бабушка пришла в ужас от его синяков, ссадин и худобы я
позвала своего сына, отца Тимы. После ванны он долго спал. Потом
рассказывал — как в полусне или в бреду, Потом вызвали меня... «Что
нам делать?»
Прежде всего мне нужно было увидеть его. Когда
Тимур вошел, я едва сдержала возглас горестного изумления,
настолько он был не похож на себя прежнего. И не
только тем, что был острижен, очень хуй и бледен до синевы.
У него был вид потерянного человека, загнанного,
затравленного существа. Его взгляд ни на чем не фиксировался.
Как будто человек прислушивался с мучительной тревогой
к чему-то, что неотвратимо и теперь уже скоро навсегда
отсечет его от всего живого. Беседа с ним была очень
затруднена. На многие мои вопросы он отвечал почтя
шепотом:
— Я уже это рассказывал...
— Но ты расскажи еще хоть немного, — просила
бабушка. Но Тима безнадежно шептал:
— Теперь уже все равно. Кончено. Пусть лучше меня
расстреляют... Только не назад» только не это,.. —
Налицо были все признаки реактивного состояния.
То, что произошло с Тимуром» никак не позволяло
предполагать ничего похожего на проявление трусости. Это
было следствием изощренной жестокости группы к одному
человеку, который не мог рассчитывать на поддержку и
защиту ни с чьей стороны! Он никак не мог изменить
своего положения к лучшему. Выхода из смертного тупнка не
было. Эта абсолютная безвыходность, бессмысленная н
несправедливая, когда у него &аже не было реальной
возможности бороться, совершенно зачеркивала его заживо.
Он бежал домой от ужаса, от немыслимо отвратительной
its

расправы, но без надежды на спасение. Бежал домой в
мыслью, что несет родным беду, позор...
Тнма то оцепенело сидел в полной неподвижности,
устава в пол невидящий взгляд, то беспокойно метался по
комнате, беззвучно шевеля губами и изредка слабо
взмахивая рукой... Иногда отчетливо слышалось: «Все равно...
Конец.., Ничего сделать нельзя.. ->
Он был госпитализирован. Понадобилось около двух
месяцев лечения, чтобы освободить его от изнуряюще на-
вязчивых представлений, от частых вспышек отчаяния,
чтобы вернуть волю к самостоятельным целенаправленным
действиям, пробудить интерес к жизни. Госпитальные
врачи рекомендовали для дальнейшего прохождения службы
перевести его в другую часть, что и было сделано. Так что
у этой истории конец благополучный.
Но на моей памяти за последние 5—7 лет были
истории с иным концом...
Так называемые «неуставные отношения» часто ставят
молодого солдата в положение, в котором у него
возникают реакции по типу «короткого замыкания», когда
доведенный до предела терпения молодой солдат хватает
автомат и стреляет в окружающих без разбора. Бывают н
случаи самоубийств.
Что же это такое — «дедовщина»? Прежде всего это
реализованная идея воспитания и обучения новобранцев
уже опытными солдатами. У взрослых людей, давно нро-
шедших службу, эта идея сама по себе не вызывает
осуждения, так как содержит здоровое «рациональное зерно».
Но армия — это огромное зеркало социального
неблагополучия и сути бытующих в обществе отношений между
старшими и младшими. И постепенно содержание этого
слова все больше приобретало отрицательный оттенок...
Почему?
В рассказах бывших солдат, познавших «дедовщину»
изнутри и извне, ее влияние на человека, нормальное или
Уродливое ее лицо определялось прежде всего тем, каким
пришел в армию человек, особенно человек, ставший
лидирующим «дедом». Если им оказался человек, склонный
утверждать себя, подавляя других, унижая их и глумясь,
этим легко заражаются и другие «деды», не имеющие
серьезного нравственного противовеса. Мало того,
им'непосредственно подражает их ближайшая смена. Эту заразу
впитывают в себя и унижаемые «молодые», чтобы потом,
в свое долгожданное «дедовство», отыграться на будущих
«молодых»; Чем ниже нравственный и культурный уровень
184

солдат, тем заразительнее грубое барство и жестокость.
Как уже говорилось, пжуще, всегда заразительно, так как
не Требует усилий воли, ума, души. К тому же это наи-
Оолее доступный cnocbo самоутверждения для тех, кто
вынес из «гражданки» неутоленную жажду утверждения
своей личности. Да и сам этот способ самоутверждения —
через подавление и унижение младших и нижестоящих —
внесен в армию тоже с «гражданки».
А какова во всем этом роль командиров? Насколько
зависит от них психологическая атмосфера в подраздо.^
лениях, в казармах? Конечно, социальные черты застоя не
обошли и армию. Показуха, связанная с карьеризмом,
замалчивание нравственных бедствий и уродств,
невмешательство, отстраненность командиров от жизни в
казармах— это условия, почва, питательная среда, в которой
вольготно живет «дедовщина».
Еще несколько лет назад редко кто из проходивших
военно-психологическую экспертизу выражал нежелание
служить в армии. Но в настоящее время это перестало
быть редкостью. Многие юноши боятся идти в армию.
Боятся не тех трудностей, которые составляют своеобразие
воинской 1ДОииЯ8сгй._ Боятся именно неуставной субо£дц^
нации, которая гиперболически проявляет самое худшее
в человеке, с чем он уже пришел в армию. Боятся жесто-
ДОСТД. старших, и слухи о ней не преувеличены. """
Это наши детн служат в армии. Это наше дело — не
допустить, чтобы в нашу армию, в жизнь! — из наших
любящих рук ушли живые мины замедленного действия, не
допустить, чтобы наши питомцы и сыновья оказались
теми носителями зла, которое набирает силу и
распоясывается, достигнув ступени «дедовства». Не допустить, чтобы
другие наши дети стали бессильными жертвами их
произвола. Для этого нужно увидеть, как появляются ростки
этого зла.
ГОНИМЫЕ
Спросите себя: когда-нибудь приходилось вам
интересоваться всерьез обезболенными ребятами, кому выпало на
долю постоянно принимать чьи-то колотушки, пинки и
издевательства? Не случалось ли вам огульно делать
замечания и тому, кто ударил, и тому, кого ударили? И не
бывало ли так, что вам был неприятен именно тот, кого
щиплют, пинают и бьют, и вы отворачивались, отдавая его во
власть мучителям?
т

Если вы вызываете к доске тщедушного, слабосильного
подростка, и тот немеет, отворачиваясь от класса,
попытайтесь прислушаться, откуда слышится издевательское
подначивание. Незаметно присмотритесь: кто почти
открыто издевательски ухмыляется, а кто изображает
невозмутимость и непричастность? Не спешите одергивать: этими
замечаниями на ходу ничего не исправить. Действовать
нужно только хорошо подумав и наверняка, чтобы не
ухудшить положения. Наши скоропалительные и
поверхностные меры всегда только вредят тому, чье положение и
без того плохо. Поверхностное заступничество мимоходом
только распаляет мучителей,, усиливает тенденцию
причинить ему боль. Распаляет их и бессилие жертвы, ее
неспособность к отпору. Не оставляйте без внимания —
пристального и серьезного — все проявления вражды между
подростками. 3hro уже не тот возраст, когда через
полчаса после ссоры опять мирно играют вместе. В
подростковом возрасте .отношения инертнее и жестче. Стабильнее'
оказываются роли гонителей и гонимых. «Сами
разберутся» — это допустимо только там, где доминирует
социально здоровое, нравственное начало.
«Разобраться» в случае вражды между подростками —
дело непростое. Тут бесполезно приказывать:
«Прекратите!» Приказ повиснет в воздухе. И формальное
примирение, его видимость тоже ничего не даст: то, что
породило вражду и гонение, останется не выясненным и не
исправленным, и вражда останется тоже. Все это требует
осмысления каждой конкретной ситуации, зрелых и
обдуманных решений, планомерных, но гибких действий.
Подход должен быть индивидуальным к каждому случаю, но
есть и общее.
1. Вражду не искоренить наказаниями и
насильственными мерами.
2. Прекращению вражды способствует очень значимое
общее дело, общая забота, общая беда.
3. Вражда может прекратиться, если кто-то
«нечаянно» выручает из беды своего «врага».
4. Большое значение имеет поведение старших,
корректность их обращения к обеим сторонам.
5. Если отчетливо усматриваются позиции «гонитель»
и «гонимый», то нужно немедленно пересмотреть и
изменить свое отношение к гонимому, чтобы он почувствовал
поддержку и укрепился.
Мы обыкновенные люди, и нас раздражает вид
несчастного человека. Мы очень занятые люди, и в спешке мы
186

проходим мимо... Но если хоть один человек (в любой
группе) имеет статус гонимого, угнетаемого, если кто-то
пробует утверждать свою личность на его страданиях,
наше равнодушие попустительствует безнравственности и
жестокости, порождает бессердечие и равнодушие к
человеческому бедствию и к факту угнетения и
безнравственности. И потому — самое первое — нужно пересмотреть
свое отношение к гонимому*
Такой подросток, как Илья К-, есть в каждом классе каждой
школы. Тоненькая, хлипкая, узкоплечая длинная фигура. Очки.
Рассеянный, как бы спросонья, взгляд. Когда его вызывают к доске, до него
не сразу доходит, что вызывают именно его. Сосед сзади больно тычет
ему ручкой в спину. Он вздрагивает, вскрикивает, над ним смеется
класс, преподаватель недовольно морщится, раздраженно покрикивает)
— Проснулся? Все не выспишься, бедный! Пошевеливайся!
Господи. .. Да ступай же, наконец, к доске!.. Вот горюшко-то...
Илья высвобождает свои длинные ноги и бредет, опустив голову,
к доске. Если это урок математики, он часто совершенно теряется от
окриков и стоит молча спиной к классу. Если это литература или исто*
рня, он всегда хорошо знает урок, знает много больше заданного, так
как читает охотно, все это ему интересно. Но он скован хроническим-
пренебрежением учительницы и" иногда получает двойку, поскольку не
может преодолеть свое заторможенное состояние. Насмешки учителей
заставляют его отворачиваться от класса к доске. Учительница
раздраженно понукает его, бранит за полусонный согбенный вид, за то, что
стоит отвернувшись, за то, что молчит. А в классе сидят не только
враги. Есть там и девочка, которая очень нравится. Ему тяжело,
стыдно. Вся атмосфера класса и действия учительницы для него—*
сверхснльныА раздражмтель. Все это подавляет его, лишая
способности к речевой активности. Он маячит, и его раздраженно
прогоняют па место, провожая либо убийственной, уничтожающей
репликой, либо безнадежным вздохом... Знакомо?
' Как нужно, чтобы учителя поняли, что на таких нельзя
кричать, нельзя подвергать их осмеянию. Это слишком
вредно во многих отношениях: для него, для класса, для
его мучителей, для статуса самого учителя. Остановите
себя на полуслове, всмотритесь в этого подростка и
попытайтесь понять, почему он такой! И тогда вам будет легче
отказаться от привычного раздраженного или
язвительного тона. И возможно, у вас появится желание что-то
изменить в его жизни, помочь ему. У вашего изгоя могут быть
иные причины, иные исходные данные. Но история Ильи
поможет пробудить мысль об этих причинах н желание
узнать их! Итак...
Илья К., 15 лет. Учится в восьмом классе. Отец и мать —
кандидаты наук. Илья —их единственный ребенок. Его воспитанием
занимается преимущественно мать. После его продолжительной болезни в
возрасте 10 лет возникла необходимость наверстывать упущенное. Мать
т

взяла это на себя» так как el не правилось, как занимается с сивом
стел. Но у нее самой бистро «ломается терпение». Бе возмущает, как
его можно не вонять ссамоочемдвеаимж ■оложсявА»?) И занятая
мдут на крике. Очень часто мать срывается ма оскорбления. Мальчик
начинает макать. С каждым годом он становятся все более
пассивным, затюканным. Мать вменшвается во все его дела, везде требует
абсолютного повиновения, во всем диктует свою водах Она требует
самостоятельности, но только-в строго очерченных ею пределах. Ма*
леипме отклонение от ее установлений вызывает крик: «Не так дер*
жяшь тарелку!» (когда моет посуду), «Не так выжимаешь тряпку!»
(когда моет пол), «Не в той последовательности выполняешь уроки».
«Не так отдыхаешь», «Не так ешь» и т. п. Нетерпимость матери с
годами стала проявляться в болезненных формах: она стала
нарываться и бить сына, когда от ее крика он впадал в состояние
заторможенности. Им овладела апатия, тупое безразличие. Будучи очень начитан*
ным (в семье —культ хорошей книги, серьезного чтения), обладая
способностью к точному выражению мысли и обширным активным
словарем, подросток, однако, разучился отвечать по литературе и истории.
Его растерянность и рассеянность в классе вызывают насмешки у
ребят и раздражение у учителей. Теперь, когда его оскорбляют
сверстники, он не может защищаться, тем более что никогда не дрался.
Однако он и в апатии непокорен, он не принимает, не делает того, к
чему принуждают его потехи ради его мучители. И это вызывает у
них еще и злобу. Они избивают его, ломают очки. Зна» его
брезгливость, суют ему в рот всякую гадость, его вортфеяь н шавку бросают
в мусоросборник. Когда он ирнходнт докой без шайки в очков» с
изувеченным портфелем, на него набрасывается мать..,
Отен пытается исправить положение, но мять е негодоааннем
отвергает его вмешательство («Не так!.л), вместе с тем обвиняя «го ш
самоустранении... У нее и у Ильи закрепилась определенная реакция
друг на друга; у матеря—нетерншмость и озлобление; у
сына—торможение психической деятельности. На пятнадцатом году жизни он
поступил к нам в состоянии, которое было квалифицировано как сапа*
тоабулнческнй синдром». Подросток был вял н безразличен ко всему.
В свои 14 лет наряду с серьезным чтением он любил совершенно
детские забавы (младшего школьного н даже дошкольного возраста) —
следствие деспотии матери. Перед госпитализацией он был настолько
апатичен, что не читал и не играл. Предоставленный самому себе, он
мог только сидеть неподвижно или лежать, а на уроках кик бы спал
с открытыми глазами.
Психологическим исследованием было установлено, что
это состояние подростка прежде всего было вызвано
конфликтом с матерью, а отношение к нему усугубило его.
Это подтвердилось рассказом отца. В период* лечения
Ильи в стационаре мать вынуждена была уехать по делам
почти на три недели. За время ее отсутствия Илья ожил:
рассказывал сверстникам что-то из прочитанного,
участвовал в уборке, рисовал больничную стенгазету» радовался
посешенням отца н стал проситься домой — «к папе».
Коррекцнонвые беседы проводились с обоими родителя-
ми вместе н порознь. Отец принял без возражений все
рекомендации. Мать же, несмотря на свою ученую степень н
ftt

бесспорно хороший интеллект, не приняла тезиса о том,
что необходимо предоставить сыну хотя бы частичную
свободу, в мелочах.
— Допустить, чтобы он делал неправильно? Если я
позволю ему неправильно выжимать тряпку, он так
никогда и не научится выжимать ее как следует! Он 'должен
делать все как следует! Все!
Не приняла она и тезис о том, что однолинейное,
прямое требование («в лоб»), постоянное давление следует
прекратить, как и всякое воздействие, если оно не дает
положительного результата.
— То есть как это «прекратить»? Это что же — бросить
все на произвол? Пустить на самотек?
О «подходах» она вообще не желала слушать:
— Ради бога, только не говорите мне ни о каких таких
подходах! Я признаю только один подход: обязан— йе-
лай! И изволь делать как следует! Какие тут могут быть
подходы? Меня глубоко возмущают все неправильные и
небрежные действия!
— Но вот вам пришлось поместить сына в
психиатрическую больницу. Как вы объясняете себе причину его
заболевания?
— Он ослаблен физически, уроков много.
Переутомился. Это же естественно в подростковом возрасте...
Мать напрочь отказалась от самокритичного взгляда
на свои действия. Она отметала саму мысль о том, что
может допустить в обращении с сыном ошибку. Тогда
пришлось искать подход к ней самой, чтобы отодвинуть ее от
сына, так как дальнейшее ее воздействие на него могло
вызвать уже необратимые изменения, разрушающие его
психику. Отец хотел сам заняться воспитанием сына и
таким образом вывести его из состояния хронического
конфликта с матерью. Но чтобы мать не вмешивалась, нужно
было попросту обеспечить ее отсутствие почаще и
подольше. Ему удалось через свое начальство стимулировать ее
к дальнейшему научному росту, а это требовало частых
и продолжительных отлучек из дома. Так Илья был
спасен.
Освободившись от постоянного травмирующего
конфликта с матерью, от давления с ее стороны, он стал менее
беспомощен и в классе. Конечно, отцу было с ним трудно.
Приученный матерью к постоянному подталкиванию, к
нажиму, к понуканиям, он отвык сам браться за дело, за
уроки, за решение задачи. И от его отца требовалось
колоссальное терпение, чтобы не сорваться с доброжелатель-
1*9

ного и разумного тона, не сбиться с пути планомерного и
постепенного развития самостоятельности у сына...
Терпение нужно было и для того, чтобы с достоинством выйти из
тех бесконечных споров, в которые его втягивала вдруг
появившаяся у Ильи склонность к возражениям и
сомнениям, к оппозиции. (Так запоздало в нем проявился
подростковый негативизм — не в начале, а на исходе
подросткового возраста!) И все же у отца хватило этого терпения:
он ни разу не сорвался на оскорбительный тон. И это
повлияло на самочувствие и поведение его сына в классе: он
уже не впадает в состояние заторможенности, не
отмалчивается у доски. Но вот беда: классная руководительница
не замечает этих перемен, ей «вообще не нравятся такие
хлюпики и всякие рассеянные». И когда отец Ильи
пытается объяснить ей, что наспех сказанное домашнее
задание Илья не успевает воспринять и что он пока еще
нуждается в напоминаниях, она ие без яда осведомляется:
— Это что же, мне самой записывать в его йневник
каждое задание? Ну, знаете ли!..
Сейчас Илья К- учится в десятом классе. Дружелюбное
и разумное участие отца сделало его несколько увереннее,
сильнее, самостоятельнее. Но он по-прежнему беззащитен
перед натиском хамства, грубости, жестокости. И его отец
боится: куда такого в армию? Он содрогается при мысли
об этих «дедах». Единственная надежда — вдруг Илье
удастся поступить в вуз,..
У меня есть несколько знакомых семей, где сыновья
похожи на Илью. Похожи своей беззащитностью и
положением гонимого в классе, миролюбием, склонностью к
уединению и преобладанием мысли над действием. У каждого
из них впереди армия, у кого нынешней весной, а у кого
через год-два. По состоянию здоровья они не могут быть
освобождены от воинской повинности. Обучить
воинскому труду их можно, хотя едва ли долговязый
медлительный «фитиль» да еще «очкарик» (почти все они.носят
очки) сможет стать отличником боевой подготовки. Научить
их стрелять можно. Никто из них не боится пойти один в
лес, не празднует труса перед злой собакой, обидчиками и
любой другой физической опасностью. Но никто из них
за свою жизнь ни разу не смог ударить человека. Ни
разу! Даже когда их вызывают на это, когда им самим
наносят удары! Какой отпор они могут дать садизму
«дедов»?
В семье моих друзей я выпросила характеристику,
которую мать и огец совместно писали на своего сына для
190

военкомата. Это очень удачно написанная характеристика:
ока отражает именно те психологические особенности
молодого человека, которые особо значимы для службы в
армии прежде всего потому, что пока еще жива
«дедовщина». Родителям этого юноши я обещала анонимность
используемой характеристики. Вот выдержки из нее:
*.. .Мягок, доброжелателен, миролюбив. Как правило,
предпочитает тихие, спокойные занятия (чтение, рисование, нзгогозденнс тежнн*
ческнх моделей и т. п.). В делах, выбранных по собственному
желанию, настойчив и терпелив. Охотно проводит часть времени с друзьями,
но нуждается в уединении и больших компаний не любит. Избегнет
коллективных посещений кино, музеев, театров. В классе
адаптирован плохо, нередко подвергается травле со стороны физически более
сильных парней. Переживает это очень болезненно, на Згой почве до*
статочно невротнзирован. Драться не умеет. Инфантилен, в житейских
делах не сноровист. К нарушениям общественного порядка склонности
не имеет. Алкоголя никогда не употреблял и не стремится к этому.
То же — с курением. Тяжело переносит проявление жестокости по от*
ношению к животным.
Медлителен, неорганизован, часто опаздывает, постоянно имеет не*
приятности из-за недостаточной собранности (не слышит объявлений,
путает задания и т. п.). В ситуациях, требующих быстрых действий,
легко впадает в растерянность. Не умеет скрывать своих слябогтей
(повышенную брезгливость, боязнь малого пространства).
Нетерпим к формализму, склонен выполнять только те грсбоиа*
яня, смысл которых ему ясен. Ценит юмор, хотя на насмешки
обижается, подчас чрезмерно. Честен. Хитрить не умеет. В суждениях
самостоятелен, не конформен...»
Родители написали в военкомат просьбу об отсрочке
«до наступления надежной социальной зрелости,
защищенности, стойкости, иначе он — жертва «неуставных отноше*
ний» с возможным роковым исходом». С точки зрения
психолога просьба вполне обоснованная. Год-два — и этот
частичный психический (и социальный) инфантилизм
компенсируется. И все же... Каково ему будет в армии—с
ее «дедовщиной»?-
ПРОТИВОПОСТАВЛЕНИЕ
...Маячит образ загнанного Тимы. А ведь он был вполне
нормально адаптирован, силен, ловок и даже умел
драться...
Тяжело читать о «загнанных». Но еще
тяжелее—писать. Каждая такая судьба — ожог. Жжет тем сильнее, что
эти страдания младших порождены нами, старшими. 51
прошу вас — прочтите в моей книге «Учителю о практике
психологической помощи» последнюю главу. Нужно, чтобы
191

вам был видев реальный процесс отталкивания, изгнания
младшего за кромку жизни... Эти истории повторяются,
их — много! Каждый день прикасаясь к личности
младшего, мы не имеем права не знать, чем и как мы уродуем и
губим его. Это горькое, но необходимое знание. Оно
помогает— в учебных заведениях, в райисполкомах, в
милиции—изменить отношение к оступившимся подросткам и
к младшим вообще.
Учитесь видеть. В противопоставлении—общий
корень отчуждения, вражды и жестокости.
Мы заражены тенденцией отравлять детям жизнь,
нагнетая противопоставление! Мы захваливаем одного за
то, что ему дается легко, и принижаем другого, кому
это очень трудно. Чьи-то успехи и достижения мы
превращаем из радостного стимула в источник черной зависти,
отвращения и вражды тем, как мы «ставим в пример»...
Вместо того чтобы поддержать оптимизм в начале
учебного пути* упрекаем в мизерности успехов,
наказываем за ошибки... И не желаем видеть, как отвращаем
ребенка от цели.
Вместо того чтобы тренировать внимание и
воспитывать внимательность, наказываем подростка за его
рассеянность, издеваемся над ним, заражая класс,
глумлением. -.
Вместо того чтобы обеспечить ребенку чувство
защищенности, мы наносим ему предательские удары—за то,
что ему плохо, страшно!
Вместо того чтобы регулировать степень нагрузок на
ребенка при его вхождении в жизнь, мы наказываем его
за то, что он'—ребенок, что причиняет этим беспокойство
нам, старшим...
Противопоставляем младшим—себя, свою
волю—везде, во всем.,.
Педсоветы. превращаем., в. ,едкдищ&и гдев одному
беззащитному подростку противопоставляем 'целое собрание
старших... " "
■ 'Выжимаем слезу на уроках истории н литературы иад
забитыми насмерть («сквозь строй»)... Но так же
водим провинившегося ребенка, заставляя
других—каждого!— ударить его криком: «Позор!» Школьную линейку
превращаем в место социальной казни....
Какая жестокая, слепая, противоестественная
педагогика. ..
19?

УРОК МИРА И ДОБРОТЫ
Совсем старенькая бабушка дала мне урок «психотерапии
общения» во дворе, где играли дети,..
Проходя чужим двором, я заметила—в отдалении от
других детей — косоглазенькую девочку в очках. Она
ковыряла землю носком ботинка, угрюмо поглядывала на
шумно игравшую группу. Слишком уж отверженной
выглядела эта девчушка, чтобы можно было пройти мимо.
И я подошла. Спрашиваю о чем-то, вовлекаю в разговор,
доступный восьмилетнему человеку. Девочка понемногу
начала оживать. Вдруг подходит к нам согбенная» с
палочкой* прозрачная от ветхости старушка. И слабеньким
таким голосом говорит:
— Да ты пошто, дева, отделилась-то ото всех? —
Девочка опять уныло уставила очки в землю.
И было столько глубокой благожелательности в тоне
н во всем облике бабушки, когда она сказала:
— Видно, чижало тебе, дак ты поплачься...
Поплачься вот нам с тетей) — что девочка, задрожав
подбородком, прошептала:
— Дразнятся... «косая», «уродина»...
— Вот оно как! Дак это они еще глупые! А ты вот
послушай-ка... Красота-то всем поровну дана, у всех она
есть. И у тебя тоже она есть! Только у всех она
по-разному оказывает себя. Эвои у той кудри какие—в кудрях
краса. А вот у этой — смех какой, слышь, как заливается,
краса, значит, в смехе. А вон та, черненькая, — в лице у
нее краса. А у тебя самая главная краса в душе, в
сердечке, вот тут! —И старушка, как добрая колдунья,
положила свою невесомую сморщенную руку девочке на
сердце.
— Попомнн, что скажу, всю жизнь помни! Вот тут, в
сердце,.главная красота и есть! Ты полюбуйся на чужую
красу, и тебе красы прибавится. И тебя будут любить, к
сердцу твоему льнуть будут! Иди-ка к ним. Гляди на всех,
как картинки глядишь, без зла, без обиды! И будет
красы у тебя в сердце, в душеньке — все боле... Ступай! —
И она повела девочку. В некотором отдалении и я пошла
за ними: это ж такая редкость — услышать мудрость
глубинную, вековую, мудрость сердца! Едва ли эта бабушка
умела читать. Речь ее была слишком далека от речи
грамотного человека, ее своеобразие во всей его полноте
уловить не удавалось. О смысле некоторых ее слов пришлось
просто Догадываться. Но все, что она говорила, воспрнни-
13 За к 13 5351
193

малось как нечто неопровержимое, не подлежащее
сомнению. И достигалось это тем неуловимым
интонированием, которое рождается только стремлением дать
необходимое, восстановить, соединить разорванную связь,
внести мир. И девочка поняла ее! И те дети, к кото*
рым она подошла, прекратили игру и слушали ее
доверчиво и с полным пониманием. Это легко читалось по их
лицам, удивительно быстро менявшим выражение.
— Деточки, а я вашу потерю нашла и к вам привела.
Вы подружку свою боле не теряйте. Глазки-то у нее
слабеньки, да к и вовсе ей одной-то нельзя. Вот и
доглядывайте, чтоб не отбивалась, чтоб с вами была] Она вас всех
любит, сердце у нее доброе, красивое. Вот и берегите ее!
Вы ведь тоже добрые!.. А что глазик косой, так и
дождик косой, а без него трава не растет1 И солнышко,
бывает, косо смотрит, а с ним нам радость! И косы плетут
косо, а хорошо. Если кто про это не знает, начнут
дразнить вашу подружку, вы не давайте ее в обиду,
растолкуйте тому — вот как я вам. Вон вас сколько — и все ей
заступницы! Берегите друг дружку — и хорошо вам будет! —
И дети послушались...
И ведь никаких слов упрека! «Ваша подружка», «ваша
потеря», «вы ведь тоже добрые», «все ей
заступницы». .. — вот она, наука мира и доброты!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
«ПРАЗДНИЧНАЯ»
Наряду с задачей сотрудничать с младшими и научить и;
этому для их будущего существует и другая задача, не
менее важная, но более расширенная — научиться (и
научить!) ценить, сохранять и накапливать духовные
достижения наших предшественников. ^Нравственная
деградация неизбежна тамг где взрослые люди~Упнваются незре-
"лой мыслью, будто «в&^ач}та£одь^_нас»ь Эгоцентризм
таких масштагхиГ агрессивен, бесплоден, разрушителен.
У каждого времени свое лицо, свое содержание, свои
формы социальной жизни. Но любое прошлое, хорошее
или плохое, яркое или тусклое, всегда содержит урок: i
нем можно найти и то, что не должно повториться, и то
что пригодилось бы в решении сегодняшних задач.
Хотелось бы показать живую преемственность самогс
естественного и правильного отношения между
поколениями. Пусть наша память — каждого конкретного челове
ка — послужит сохранению и развитию человечности. Без
прошлого нет будущего!
НАША СТЕНГАЗЕТА
На одном из педсоветов я вызвалась заново
организовать выпуск школьной стенгазеты. Была я тогда еще
молода, но кое-какой опыт внеклассной работы у меня уж(
был, так что бралась уверенно. Мое самозванство, нале
сказать, удивило коллег: тогда было принято «давать»
общественные поручения, не слишком считаясь с
предпочтениями порученца. А инициатива поощрялась только в
указанных сверху границах... К тому же в этой школе была
я пока еще новичок, в ней уже много лет за школьнук
стенгазету «отвечал» преподаватель рисования и черчения
Никита Васильевич Ш.
В тишине, которой ответил педсовет на мое
предложение, прозвучало удивленно-ироническое: «Н-да?» — ц
13*
i9i

свернувшись, я увидела под круто вздернутой пышной
бровью пытливо-насмешливый взгляд...
Никита Васильевич хорошо рисовал н частенько сам
полностью оформлял школьную стенгазету. Выпускалась
она только к праздникам, перед ней останавливались
только в первый день ее появления и то ненадолго. Дольше
рассматривали новогодний выпуск, иногда смеялись
помещенным в ней шаржам. В общем, «как у веех».иНо
сказать об этом вот так прямо — только оскорбишь и ничего
не 'Дооьешься. ироничным^^вижением брови и^м"ким1К№
"домётием ННКиты Васильевича вдруг сразу открылось: для
пользы дела важно не только что сказать, но и как! (Вся
исследующая жизнь с людьми показала мне, как один и
тот же факт может стать правдой и жизнетворной, и
смертельной — в зависимости от того, как этот факт
выражен в слове.».) И я учла позицию Никиты Васильевича.
— Газета у нас очень красивая, и в этом бесспорная
заслуга Ни кит и Васильевича. Поэтому мое предложение
никак не означает, что впредь это дело может обойтись без
него. Напротнв1 Зона его эстетической опеки только
расширится. ..
— Благодарю вас! —Никита Васильевич сделал вид»
будто привстает в полупоклоне. Внутренне отметив это как
заявку на неоднозначные осложнения и стараясь проявить
максимум лояльности, я продолжала:
— То, что умеет Никита Васильевич, я не умею и не
смогу. И примазываться к его заслугам и тем более
отнимать у него хлеб не собираюсь. На себя я хотела бы взять
лишь организацию —с таким расчетом, чтобы вовлечь в
газетное Йело как можно больше ребят.
Возник шум, который означал разные смысловые
оттенки вопроса:
— Зачем?!
— Затем, чтобы из самого процесса выпуска, из
процесса его организации извлечь максимум пользы. Важно не
только то, какой получится газета. Конечно, она должна
быть отлично оформлена. Конечно, она должна быть еще
н газетой, т. е. чтобы она отражала содержание, динамику
нашей внутришкольной жизни, наши заботы и проблемы,
чтобы это стадо интересным для всех, тогда она сможет
действовать как газета. Но, повторяю, важно не только
то, какой она будет. Сам процесс ее создания может
обрести не меньшую действенную ценность, если не большую!..
Школа привыкла эксплуатировать Никиту Васильевича,
вынуждая его тратить время очень нерационально — непо-
iw

средственно на оформление стенгазеты. Сейчас около нею
набираются ума, помогая с газетой, два-три ученика. В той
системе организации, которую собираюсь предложить,
художников-газетчиков, будет 20—30 человек (вспышка
шумного удивления), и они бы составили ядро изостудии
Никиты Васильевича, которая обогатила бы его как
художника и преподавателя, и ребят; всю школу! Чувство
ответственности, чувство сотрудничества, чувство созидания н
опыт организации — все это можно умножить на десятки
ребят!
Это было настолько непривычно, что тут же
послышались протесты:
— Какой толк от того, что их будет много? Какая тут
ответственность?] У семи нянек — дитя без глаза...
Пришлось повторять — на разные лады —несколько
раз:
— Будет несколько редакционных групп разного воз-
Sacra, в каждой — ребята из старших и средних классов,
ылускать газету группы будут поочередно, по заранее
расписанному графику, каждая—по три номера за
учебный год. Нагрузка — умеренная, но опыт участия хорошо
закрепится и останется ярким, не затертым! Возникнет
стихийное соревнование: чья газета будет лучше!
Возможность сделать три выпуска за год создает перспективу
улучшить собственную продукцию. Здесь неминуема
трезвая оценка чьих-то достижений, чьих-то преимуществ я
своих недоделок. Вот вам мощный толчок к развитию»
практическому становлению самокритичности! И какой
простор творчеству!
Газета будет выходить каждые две недели, т. е. в
месяц —!два номера... ,
— С ума сойти! Не успеют!..
— Так ведь по очереди! У каждой группы по графику—
свой срок. Начать работу, сделать заготовки можно и
задолго до срока выпуска.
— Да прочитывать не успеют!
— Успеют! Как раз двух недель хватит, чтобы прочли
все! Появится внимание к газете, к труду своих
товарищей! И возрастная обособленность будет пробита. Старшие
ребята научатся работать с младшими. Разные виды
шефства и работа вожатого —это слишком мало, все это Имеет
характер «нагрузки» и формы отношепий, исключающих
подлинное содружество. А здесь...
— А здесь разве не нагрузка?
— В том-то и дело, «то нет. Это будет добровольное
19*

дело н по сути самодеятельное. Они буйут все делать
сами. Я не собираюсь ни давить на них, ни нянчить.
Кураторство со стороны Никиты Васильевича, конечно,
необходимо и неизбежно, но ребята сами будут к нему
обращаться. А мое участие после «запуска» этого дела будет
малозаметным...
— Утопия все это! .,.Разные возрасты... В семьях —
все свои, и то младший старшему не товарищ,
подзатыльники от него получает, а тут... Какой десятн-девятнклас-
сник потерпит рядом шести-, а то и пятиклассника?
«Сотрудники»! ..
Тогда я рассказала коллегам-горожанам об игре в
лапту, без которой был немыслим деревенский летний
досуг довоенного времени. Играть принимали независимо от
возраста. Рядом со взрослыми становились в очередь к
мячу и подростки, и мелкота младше десяти лет. «Матки»
(капитаны) команд не гнушались нами, мелюзгой, у
каждого оказывались преимущества перед взрослыми: хотя
бы те же малые «габариты» — попробуй попади мячом в
стремительно летящего по полю пацана.., А кого-то брали
еще и за то, что руки сами ловили мяч. И просто так
брали —«пусть привыкают»...
Кто-то поддержал:
— Мы тоже играли когда-то. Верно, и мелюзгу брали...
— Вот видите! Когда в живом деле — пусть это всего
лишь игра—заняты вместе разные возрасты, это' самая
лучшая основа для правильных отношений между ними!..
В конце концов, после шума и смеха, после
откровенной иронии и вздохов сомнений, педсовет дал «добро».
На ближайшей школьной линейке я обратилась к
ребятам, опасаясь, что не смогу сказать так, чтобы многие
захотели и сами бы попросились в это газетное дело и
чтобы уже сегодня к концу дня от каждого класса был
список будущих «журналистов»: из числа сочинителей,
художников, шутников, фотографов, каллиграфов,
любителей рисовать на классной доске и на стенах («Не
бойтесь, за прошлые грехи не взыщем!»).
Запомнилось молчаливое удивление, когда сказала, что
не надо выбирать, как это делали go сих пор,
голосованием. Надо по желанию* Но если кто-то постесняется
назваться, пусть товарищи ему помогут, укажут на него. И
даже если кто еще не умеет хорошо рисовать, сочинять
эпиграммы я прочее, но хочет поучиться газетному делу,
тоже пусть назовется. Корреспондентами не рождаютсп,
ими становятся!
198

Слова «корреспондент», «журналист», «газетное дело»
вызвали ветерок оживления...
На неходе большой перемены в учительскую уже
принесли первые списки будущих «журналистов»
шестиклассники...
Через день в самую большую классную комнату были
внесены дополнительные сидения: нужно было разместить
без малого сотню человек.
И вот я стою перед ними. Они еще возятся, усаживаясь
в невероятной тесноте. Глаз отмечает: .самые старшие —
не только девушки, но и парни — усадили с собой самых
маленьких... Позднее я пойму, почему эти пока еще
малознакомые мне ребята и эта новая для меня ситуация
вызывают странное чувство уже давно пережитого, волнующе
близкого, почти родного... Только тогда не я стояла
перед множеством ребячьих глаз, под их мощным излучением
ожидания. В этом ассоциированном видении я, одна из
самых маленьких, сидела вот так же, прилепившись к
сити взрослой девушке и выглядывая у нее из-под мышки.
Господи, до чего же хорошо было мне тогда» в прошлом!
И это памятное переживание, живое ощущение блага
исходило и от сидевших рядом и вокруг, н особенно от того.
кто стоял перед нами, как и что он говорил и делал. И было
ожидание. В этих ассоциациях оно окрашено только
радостью, потому что не было обмануто, не было отравлено
разочарованием. Рождаясь заново, оно каждый раз
оставалось светлым.
До чего же кстати, ко времени — память вдруг
вспыхнула этим видением прошлого! Всего несколько
мгновений, но не они ли, вот такие мгновенные вспышки памяти,
и реализуют подлинную связь времен? Мы редко можем
дать себе в этом отчет, но именно в такие мгновения мы
действуем, принимаем решения, обретаем определенный
тон под влиянием тех давних впечатлений.
Как великое благо восприняла я эту короткую
весточку прошлого: она дала мне увиШеть будущее этих
нынешних ребят, его зависимость от этих минут, от того, как
я проживу вместе с ними предстоящий час. И не обману
ли их ожидания, не разочарую ли их потом, в продолжение
предстоящего учебного года...
Держу паузу, оглядываю собравшихся. Тишина. И вдруг
мальчишеский понимающий голос:
— А Никита Васильевич не пришел!
Мне неловко. Делового разговора с ним построить
никак не удается: о» слишком эгоцентричен, а я пока еще
199

не обрела должной меры такта н дипломатии. Особенно
неловко от того, что он много старше меня в в этой шко*
ле старожил, а я — «вылезла», оттеснила. Конечно, ему
обидно... И опять тот же голос:
— Да вы не переживайте, он всегда так. Мы уже
привыкли!
Добродушный смех подтвердил это. Я развела руками:
— Но как же без него? Ведь он нам нужен!
Тут подали голос старшие:
— Да мы уладим) Он покапризничает, но все-таки
поможет. Мы уж знаем, как к нему подойти.
— Ну, спасибо, полагаюсь на вас!
По правде говоря, я обрадовалась его отсутствию: без
оглядки на него мне легче думалось о деле. Заметно
было, что и ребят его отсутствие в данном случае тоже
устраивало.
Теперь установилась тишина, которая ждала,
требовала дела.
— Итак, вы хотите делать стенную газету. А какую?
Хорошую или — лишь бы газета?
— Хорошую! — короткий гул.
— А что это значит—хорошую? Какая она? —
Оказывается, это мало кто представлял конкретно. Помолчали.
Встала одна десятиклассница и рассказала, какую
стенгазету видела она в одном из НИИ.
— Она яркая — не только своим оформлением. Она
вся живая, по ней можно узнать многое о жизни
коллектива, об отдельных его людях. И настолько интересней,
что даже постороннему человеку — и то хочется прочесть
все, что в ней есть. Только такую и стоит делать!
И она подробно рассказала, что в газете есть и
фотографии, и шаржи, и стихи, и хроника, и
зарисовки-фельетоны, и серьезные размышления, но все это —коротко и
очень легко воспринимается. Нет скуки!
Началось короткое и стремительное обсуждение
содержания будущей газеты, ее рубрик, обязательных
разделов. Решили, что сверх обязательного каждая
редакционная группа может выдумывать сколько угодно. Решили
отказаться от «деревянной» формы и опостылевшего «ящика
для заметок» (пустой же!), отказались называть се
«органом». Просто—«стенгазета такой-то школы» и номер
редакционной группы.
— А теперь, пока мы еще не разделились па группы,
поговорим о самых общих принципах, или правилах,
гаде»

эетчнков. Прежде всего, скажите, как бы вы отнеслись
к человеку, который в газете солгал?
Ответом был неловкий, неравномерный шум. Кое-кто
начал» вытягивая шею, оглядываться» высматривая, а кое-
где мелькнуло растерянное выражение.*. Эге! Наверняка
внутриклассные стенгазеты давали повод к дуэлям. И вдруг
ломкий голос подростка выпрыгнул из общего гула:
— Известно как: по шее! —На «шее» он дал «петуха»,
и все засмеялись.
— Так вот, кто напишет неправду, из-за него
пострадает лицо всей редакционной группы, опозорит своих же.
Кто врет, тот сбивает с толку и пачкает других, но
больше всего — себя. Потом понадобится много лет, чтобы тебе
начали верить. Итак, договоримся раз и навсегда:
газетчик не имеет права...
— Врать! — грянуло в классе.
— Во-вторых. Вот, .скажем, ты с кем-то в ссоре. Или
просто не нравится тебе кто-то. Или, наоборот, досадно,
что этот человек на тебя не обращает внимания. А ты
теперь — не шутите!—газетчик, - журналист! И пользуясь
своим положением, начинаешь сводить через газету счеты
с этим человеком, забирать его, подкалывать: вот, мол, я:
чувствуй меня! — Класс ответил возмущенным гулом,
смехом, выкриками...—Как сформулируем второй принцип?
Одна из девочек выпалила скороговоркой:
— Не использовать стенгазету в своих личных целях!
— Третье. Мы обычно превращаем стенгазету либо в
украшение на стене, либо,в колючку. Угрожаем
«продернуть», «пропечатать»... Газета не только для критики! В
ней должно быть обо всем, что есть хорошего, интересного,
что пока еще мало заметно. Независимо от должности в
редакционной группе (фотограф, художник, переписчик, не
говоря уж о «штатных корреспондентах») каждому
придется постоянно наблюдать и замечать вокруг себя вес
достойное внимания, учиться видеть явления и события,
слышать жизнь! И не спешить сразу привычно
оценивать— ох, как плохо, или — ах, как хорошо! Иногда н
невозможно оценить: хорошо или плохо, белое это или
черное. Могут быть и другие цвета, другие оценки. Будем
учиться замечать и думать и побуждать других: а что вы
думаете по этому поводу? Добросовестно описывайте,
зарисовывайте, фотографируйте, но свою интерпретацию, свое
мнение не считайте единственно возможным и самым вер?
ним...
201

— Будем учиться замечать и думать и не считать себя
умней других!.. —примерно так ребята сформулировали
третий принцип.
— Теперь вот о чем. Мы упразднили ящик для заметок,
потому что он всегда пустой. Канючить «пода-айте замет*
ку!» и ждать, когда напишут, дурной тон. Настоящий
журналист никогда не будет выпрашивать и ждать чьих-то
заметок. Другое дело — напоминать читателям» что они
могут, если захотят, что-нибудь написать. Поощряйте к
этому и ваших болельщиков, но с достоинством! Клян*
чить и ныть — ни-ни! Может, заметите чьи-то удачные
стихи, интересный рисунок, сочинение, предложите публика*
дню в своем номере. Учитесь брать интервью обо всем, что
вам покажется интересным. Итак...
— Не клянчить, а предлагать! И побуждать к участию
в газете с достоинством!
После этого я предложила выбрать главного редактора.
Ребята дружно выдохнули: «Вас!» Но я согласилась быть
лишь советником:
— Это ваша газета. Пусть кто-то из вас, самый
надежный, самостоятельный и с хорошим литературным
вкусом,—Младшие вдруг повернулись к той
десятикласснице, которая так хорошо рассказывала о стенгазете в НИИ.
Старшие подали голос о ней же:
— Лию Шмакову!— И все захлопали.
Так же быстро нашли ей заместителей — диспетчера и
снабженца. Теперь предстояло создание редакционных
групп. Я призналась ребятам, что не знаю, как можно
сделать, чтобы получилось быстро и чтобы группы были
примерно равны по силам, чтобы в каждой группе были
представлены лесенки всех классов и все необходимые
специальности.
— Я вас еще почти не знаю, вот беда!
— Не беда] Мы сами! — Это встала Лия. Она вызвала
к столу своих замов, назвала девять возможных
редакторов» с чем никто не спорил, и предложила этим Девяти
выйти вперед и набрать себе группы. А сидящим объявила:
— Все вы их знаете, вот они! Можете сами выбрать,
к кому вам хочется. И когда его очередь подойдет,
назоветесь!
И она начала по очереди представлять редакторов,
помогая им быстро набирать группы из тех, кто тянул руку,
сообразуясь с чем-то еще, чего я не успевала улавливать.
Было шумно, особенно к концу. Ребята не зря выбрали
Лию: она сумела вовлечь з хлопотное дело распределе-
2№

ння уже сформированные группы. Мне оставалось только
переждать шум, в котором отлично обходились без меня.
За 10—15 минут черновики списков групп были в руках их
командиров или, иначе, ответственных редакторов.
Лия н ее заместители остались у стола. Я была
ошеломлена тем, как быстро реализовалось то, о чем
говорилось два-три {дня назад. Вот я стою в стороне и лишь
«подаю мяч»:
— Очередность выпусков...
— Сроки.,.
— Праздничные номера...
— Отношение между группами...
«Мяч» с готовностью подхватывают, и Лия четко
подводит черту. Мне можно было уйти.
Это был час, когда я как старшая повзрослела: я
смогла увидетьf что мялЯшил un?ijr nfo}4Tticj^fip!^меня^без моей
опеки, что в моем вмешательстве исчезла необходимость и
что оно теперь было бы уже вредным. И еще: увидев это,
я смогла остановить свою инерцию дирижера. И мне не
было горько и обидно, напротив! Было чувство облегчения,
что-то вроде: и слава богу! Могут — и "хорошо! Наконец...
Бее запланированные номера выходили точно по
графику, и все было именно так, как ожидалось, как и
должно было быть.
У стенгазеты толпились и.большие, и маленькие,
вспыхивал и замирал смех. Даже звонком на урок невозможно
было оторвать их от свежей газеты, и только ворчание
дежурных да замечания шедших на уроки учителей как-то
ограничивали общую ажитацию.
Очередная редакционная бригада первый день тоже
находилась здесь почти каждую перемену, чувствовала
себя творцом всешкольного праздника. Ее членов можно
было узнать по выражению лиц, где гордость сменялась
настороженностью, когда подходили особо значимые
читатели. А таковыми были учителя, но более всего — свой
брат газетчики из других бригад. А кое-кого тянули к
газете, подталкивая сзади, и чья-то насмешливо-услужливая
рука показывала на огромном листе определенное место...
И человек этот потом отходил с красным лицом или с
кривой улыбкой: «подумаешь!» Равнодушных не было^
Теперь торопились, спешили прочесть эту огромную
газетищу, так как через две недели вместо нес будет
другая. Новую газету теперь ждали!
Учительская утратила дух иронии и скепсиса. И кое-
кто уже выражал иные опасения: не слишком ли свободп»
203

разговорились школьники в своей газете? Но такие были
в убедительном меньшинстве. Газета притягивала к себе.
Все шло хорошо. Почти все. Но однажды график был
нарушен. И когда! Перед самым новогодним праздником!
Это было ЧП. И все потому, что самостоятельность ребят
столкнулась с амбицией старшего. Когда редактор и
художники очередной газетной бригады обратились к
Никите Васильевичу с эскизом праздничного номера, он на-
смешливо пошевелил бровями н непонятно промолчал,
возвращая набросок. Ребята долго стояли перед ним
столбами, а он смотрел иа них с усмешкой н с каким-то
непонятным значением. Тогда редактор позволил себе спросить
еще раз:
— Ну как, Никита Васильевич, подойдет или нет? —
И опять долгое таинственное молчание. И когда газетчики
начали растерянно переглядываться, он насмешливо
произнес:
— Оригинально!,. Крайне!.. Редчайшая безвкусица) —
Отвернулся и пошел. Опомнившись, ребята побежали за
ним, догнали:
— Вы нам скажите: переделать? А что переделать?
— Я вас так не учил. Вот и идите к тому, кто учит вас
фокусничать!
Разговор иа этом кончился, это было теперь ясно. Но
что делать дальше? Решили подождать до завтра, чтобы
посоветоваться со мной, а меня назавтра в школе не было
совсем: заболел мой кроха-сын... За три дня до Нового
года смогла я, наконец, появиться в школе. Тем временем
ребята сделали заготовку и нарисовали праздничную
шапку газеты, несколько изменив прежний эскиз. Когда
Никиту Васильевича упросили посмотреть, у него, по их словам,
«совсем брови на лоб полезли». Он только бросил:
«Запрещаю!»— и ушел. Все!
Дальнейшая работа была полностью парализована.
Вконец изнуренные неразрешимостью ситуации и
подавленные чувством своей несостоятельности, пришли ко мне
ребята в первый день моего появления в школе. Их
заготовка, на мой взгляд, совсем не была безвкусицей. Может
быть, слишком замысловата, сложна, зато очень занятна,
интересна! И выглядела, вопреки понурым позам ребят,
весело, празднично. Я бы с удовольствием отменила
тяжелое вето, но это было бы неэтично по отношению к
Никите Васильевичу. И я пошла к нему. Он встретил меня без
его обычной иронии. Возможно, он жаждал конфликта,
которого до сих пор мне удавалось избегать. В его теат-
204

рально-гневных выкриках, гулких, но каких-то пустых, бы;
отталкивающе явный голос неутоленного властолюбия
И была торопливость выпадов—тех самых, когда хотят
переложить вину на другого.
По годам давно уже зрелый человек, он слишком
долго ломался н куражился перед Детьми, чтобы убедить все:
и себя, что без него не обойтись) Без него пропадет, буде-i
загублено дело! Но зашел слишком далеко: своевремен
ный выпуск праздничного номера газеты был под угрозоГ
срыва. Для него это был немыслимый нонсенс, катастро
фа! Не столько сам факт — Новый год и без праздничное
газеты, нет! Страшнее было то, что за это кто-то должсч
отвечать! И он, защищая себя от возможного взысками*
«сверху», обрушился на меня в присутствии коллег i
завуча:
— В командиры лезем!.. Не рано лн командовать бе
ретесь?.. А как до дела — в кусты!..
Я вспылила:
— Это вы сейчас — в кусты! Не о деле, а о себе думае
те! Перед Детьми стыдно! Зрелый человек, а самолюбш
как у подростка!
— Что?
В общем разразился самый заурядный скандал, из ко
торого тогда еще я не сумела выйти, и меня со смехом уве
лн из учительской под руки завуч и еще одна коллега.
— Это он со страху пугает, а вам-то зачем шуметь? —
говорила завуч, похлопывая меня по руке. Мне было стыд
но, хотя говорила она спокойно и добродушно, не упрекая
Это была та самая Нина Владимировна, которая до этого
директорствовала в Бердском педучилище. Когда его рас
формировали (строилась ГЭС, город БерКск переносил!
на другое место), Нину Владимировну назначили завуче*
в ту же школу, куда была переведена и я*
Ведет она меня под руку, слегка подшучивает, а мн<
сначала становится стыдно, но затем в душу приходи*
мягкая тишина, какая бывает, когда принято нравствен»'
верное решение. Нина Владимировна была права: Никит;
Васильевича никакими словами нельзя, убедить в том, чт<
он неправильно действует, * Так что же теперь, воевать <
ним из-за этого? Скандалить? Любой упрек, замечание
несогласие с ним он воспринимает неисправимо болезнен
но. Стоят ли ставить ему в упрек еще и это? Бесполезно
а значит, н вредно. А работать с ним нужно, он йействн
тельно-много знает и умеет. И нужно повернуть его к рс
2С

б я там лучшей его стороной. Как это сделать? А это думать
надо, искать...
Это был очень серьезный урок.
А второй урок, извлеченный из этого инцидента с
помощью Нины Владимировны, породил окрепшую с годами
тенденцию взращивать рядом с собой и вокруг себя
самостоятельность, предельную независимость — от
начальства, друг от друга и тем более от меня лично. Не
обременяй человека зависимостью от тебя — это стало одним
из главных принципов в любых моих контактах,
временных и постоянных, с чужими и своими. И младших учу
тому же. Сделай так, чтобы в любом случае смогли обойтись
без тебя. Пусть будет минимальной вынужденная
практическая необходимость в тебе: чтобы без тебя не
остановилось дело, чтобы без тебя не попали в беду, не оказались
беспомощными!
После скандала в учительской Никита Васильевич сам,
без просьб, набросал эскиз, где замысел ребят обрел
неотразимую элегантность, и с невероятной Йля него
оперативностью сделал все от него зависящее. Он даже сам,
рядом с художниками редакционной группы, что-то там
делал, стоя на четвереньках на& огромным листом в
пионерской комнате. И газета, хотя и с опозданием» в самый
последний день, но все же перед праздником висела на
стене. Правда, сейчас читать ее подробно было некогда...
И редакционная бригада, утомленная вышеописанными
передрягами* так и не испытала иной радости творчества,
кроме завершения нелегкой работы.
Зато Никита Васильевич ходил гоголем, держался с
молчаливым достоинством, не иронизировал и не
насмешничал. Но иногда я ловила на себе его
настороженно-пытливый взгляд...
ШКОЛЬНЫЙ ПРАЗДНИК
В третьей четверти я должна была организовать и
провести литературный вечер.
Каждый учитель должен уметь создать праздник. Еще
только набрасывая его примерные контуры, я вдруг
почувствовала неодолимое погружение в бсловодье памяти,
в свое школьное прошлое...
Должно быть, моя память потому так благодарно
хранит и поныне не потускневшую яркость школьных
праздников, что наши учителя создавали их вместе с нами не
только для нас, но и для себя тоже.
206

Среди глубоких снегов, в деревне, откуда до районного
центра, йо деревянного городка Колпашева нужно было
зимой добираться санным путем два дня, а до областного
Томска — пять суток, жили эти люди — в основном из тех,
кто был сослан в Сибирь в разное время. До сих пор
вызывает восхищенное удивление неистребимая
интеллигентность, аромат которой, должно быть, и обеспечивал
особую, редкую притягательность этих людей. В такой
глухомани смогли они сохранить в себе и передать нам зерна
духовности! И это—вопреки своей спецпереселенческой
опальностн, вопреки репрессиям, вопреки страху, который
долго давал о себе знать ночами прикрученным фитилем
керосиновой лампы после очередного ареста... Кроме
наших мест ссылки, были места еще более отдаленные и
такие, откуда уже не возвращается никто...
В их жизни не было камуфляжа, она была на виду у
всех. Нам, &етям, казалось, что их настоящая жизнь — в
школе» а домашняя — всего лишь приложение к ней, ее
малозначащее продолжение. И та педагогическая
молодежь, которая приезжала к нам по распределению после
окончания педучилищ и учительских институтов,
перенимала этот образ жизни.
Удивительное дело—у нас приживались только
«настоящие», а «ненастоящие» почему-то задерживались
ненадолго. И если была у кого-то домашняя жизнь, о которой
говорили — с усмешкой, с домыслами, это не были
настоящие. За ними иногда подсматривали, чтобы потом
посмешнее рассказать... Тянулись не к ним.
Мы никогда не слышали, не видели, чтобы настоящие
наши учителя тяготились нами и необходимостью быть в
школе. Мы были уверены, что им, как.и нам, тоже не
хочется уходить домой...
Школа нас притягивала к себе и не отпускала. Многие
из нас часто оставались в ней после второй смены или,
если учились с утра, приходили вечером, когда классы
освобождались от занятий. Смотришь, в одном классе большая
группа парней постарше внимательно и серьезно слушает
Леонида Николаевича Бурова. Сухопарый и высокий, чуть
с сутулинкой, он стоит перед ними, расставив ноги
циркулем, и интерпретирует события международной жизни.
Рассказчик он замечательный. Даже экономическая
география на его уроках становилась захватывающе интересной,
не говоря уж об экзотичных экскурсах географии
физической. Наши ошибки в ответах встречались такой веселой
иронической интерпретацией, что весь класс необидно сме-
707

ялся вместе с тем, кто ошибся... На переменах обычно
вокруг него толпились те, кто постарше и посерьезней, и не
просто спрашивали и слушали, а разговаривали с ним
серьезно и на равных о «событиях текущей политики»...
В другом классе можно было увидеть его жену
Елизавету Михайловну Бурову. Вот она зачем-то принесла
примус и парафиновые свечи. Возле нее — сделанные из
папье-маше яблоки. Она берет кисточку и наносит красной
краской черточки, делает яблокам румянец, очень похожий
на настоящий. Нас вокруг нее становится больше. Вот
кто-то просит: «Ой, можно я тоже?» И Елизавета
Михайловна передает кисточку, а сама разжигает примус и
начинает растапливать свечи. Потом она обмакнет
покрашенные яблоки в чашку с парафином, и они станут совсем
как настоящие! Это она готовит «вазу с фруктами» для
спектакля. Елизавета Михайловна не могла не притягивать
к себе: все, что она делала — неспешно и без видимых
усилий, отличалось каким-то неуловимым изяществом, как и
ее непринужденная манера в каждом ее движении. Всегда
спокойная, почти домашняя, но изящная простота ее
обращения, ее скромно-изысканный вкус в одежде, ее
материнская внимательность делали ее уроки биологии и
рисования похожими на отдых, во время которого очень многое
само понималось, запоминалось и будто само собой
делалось хорошо у всех!
Л здесь настраивают струнные музыкальные
инструменты. Здесь н моя сестра Вера, вот она сидит с гитарой.
Я могу войти, как и любой другой, и меня не прогонят,
хотя я пока еще и маленькая. Могу посидеть и послушать,
как сыгрывается, репетирует наш школьный оркестр. Здесь
магнитом является даже не столько музыка, сколько ее
ценитель и творец, учитель Николай Васильевич
Булгаков, серьезно-остроумный и всегда импозантный,
прекрасный музыкант и блестящий танцор, отличный
преподаватель физики! Его объяснения на уроках были остроумно-
наглядны и точны, каждый урок шел упруго и приподнято,
как на пружинах... Приборы, стоявшие на учительском
столе, в его руках обретали свойственную ему четкую гра-
фичность, как он сам в чардаше или в мазурке... Никита
Васильевич чем-то отдаленно напоминал его: может,
округлым овалом лица, пышными дугами бровей,
артистичностью... Но, бог мой, какая разница в отношениях с
младшими! Та же, казалось бы, ироническая
насмешливость, но у Николая Васильевича Булгакова не было
никакой утрированной многозначительности, не было ложной
208

таинственности, подчеркнутого молчания, которым обычно
выдает себя неутоленная жажда самоутверждения! Он не
утверждался, он дарил, отдавал! И нужно было успевать
подхватывать, ловить, парировать! Он очень ценил
меткий, «зубастый» ответ! Он задавал тон собранности и
мобильности! Серьезный и своеобразно властный, он никого
не подавлял, но поднимал! А какой он был отличный
актер! Б школьных спектаклях он брался за самые
отрицательные роли, потому что никто другой не смог бы так
перевоплотиться.
Его жена Евгения Васильевна Булгакова избегала
выступать на сцене, зато руководила и спектаклем, и всей
подготовкой к нему. И делала это так же, как проводила
свои уроки русского языка и литературы, — сдержанно-
корректно, немногословно, ненавязчиво.
Это она привила нам уважение к слову. Сколько
вечеров- провели мы вокруг ее керосиновой лампы, слушая
затаив дыхание то, что не вмещала в себя школьная
программа'! С пятого класса помню я не только
лермонтовского Арбенина, но и Вадима, н боярина Оршу... Это
Евгения Васильевна, в далекой деревенской глуши, первая
ввела нас в волшебный мир поэзии, книг, в сказку
школьных спектаклей, детской оперы н балета. Балет... Дух
захватывало от восторга еще на репетициях! Что уж говорить
о невыразимом счастье—танцевать под звуки нашего
оркестра, когда они соединяются с запахом царственной елки
невероятной пышности!
Праздники в школе нашего детства были разными, но
все они оставили свою яркую отметку в графе счастья.
Наши учителя вместе с нами играли в спектаклях.
Вместе с нами они, едва сняв грим, после спектакля пелн
хором песни тех лет, разделяя и тем умножая нашу
радость, которую приносит чувство единства, органического
слияния голосов и настроения. А перед нами стоял и
блистательно дирижировал огромным хором — во весь зал —
совсем юный (19 лет!) математик Борис Николаевич Яров-
ский. Его ребячливость и склонность к шалостям не
мешала нам всем, независимо от нашего возраста, любить и
уважать его. Он не, пытался зачеркнуть в наших глазах
своей молодости, ему. очевидно, не хватило детства, и он
шедро делился с нами именно избытком своей молодости,
озорной, веселой, гораздой на всевозможные выдумки. Он
мог ездить на велосипеде, жонглируя консервными
банками, и мы визжали от восторга. Он катал нас по очереди,
и мы -делали для его велосипеда украшения. Он выше всех
14 Закаэ 5351
209

ребят взлетал на качелях и «гигантских шагах», н мы,
любуясь им, не роптали, что приходится долго ждать своей
очереди. Он танцевал фокстрот с такой стремительностью
и с такими невероятными выкрутасами, которые не
втиснешь в короткое название «па»... Однажды он пришел на
спевку хора в новеньком сером костюме с жилетом и был
встречен радостными аплодисментами (ходил до этого в,
куцем ветхом пиджачке со студенчества). С той поры он
вооружился дирижерской палочкой, что переполнило чашу
нашего восхищения... Он был заслуженным, признанным
коноводом у ребят постарше. -Как же им было не признать
в нем старшего и когда он входил в класс на урок? И учил
он тоже весело! Смеялись на его уроках часто, он шутил
сам и поощрял к остроумной шутке ребят, не возбранял
остроумных реплик с места. Но было в нем, в таком юном,
отличное чувство меры и ответственности за свое дело, за
то, чтобы мы поняли, усвоили, смогли! Никогда — ни на
уроке, ни вне урока — никак не хотелось нарушить этой
сбалансированности в отношениях, никто не переступал ту
грань, за которой начинается панибратство и утрата
достоинства. ..
Были на наших праздниках и комнаты, оборудованные
одна для любителей патефонной музыки, шахмат и
чтения, другая для игры в биллиард, в третьей были какие-то
неожиданные превращения и что-то очень таинственное...
И была комната-буфет, где стоял огромный самоварище,
на столах были стаканы и тарелочки "с колбасой, селедкой,
хлебом и печеньем. И сюда тоже мог приходить кто угодно.
Родители и родственники учащихся — это само собой. Но
и те, у кого в школе никто не учился, тоже приходили,
угощались (бесплатно!) и тоже выходили в зал,
освобожденный от сидений и подготовленный для танцев и игр...
Вот на сцене наш оркестр... Вальс! Начинает, как
всегда, Николай Васильевич —с пионервожатой или с кем-
нибудь из учениц постарше. Танцуют все, кто желает,
конечно. И нас, малышей, не прогоняют. Никто здесь не
лишний, хотя зал и тесноват. Бывают минуты, когда все плот:
ио стоят учтен, делая шире круг единственной ларе: это.
в чардаше чеканит каждое движение Николай Васильевич,
или две девочки показывают новенькую польку, или ребята
постарше устраивают неповторимый перепляс... Делали
такой круг и для тех, кто поменьше. Никогда не забуду,
как мне, десятилетней, пришлось изощряться в
изобретательности, сочиняя самые невероятные ла, чтобы
«переплясать» девочку года на четыре старше меня. Выходил

на круг и кто-нибудь из гостей... А потоп, взяв друг друга
под руки, ходили в три кольца по кругу, н малыши—тоже*
прилепившись к большим, мерно ступая все в ногу, и пели,
пели..;
Было счастьем — петь со всеми, было счастьем и слу-
шать кого-то другого... Вот Яша Стремяков читает стихи
под музыку. И забываешь о его подшитых растоптанных
валенках и линялой серенькой косоворотке, подпоясанной
крученым белым пояском. Перед нами прекрасный чтец,
настоящий, с редкой чувствительностью к мелодике стихи,
к тончайшим нюансам смысла. Его голос уже чуть огрубел,
но Яша не позволяет ему срываться, и звучит он так же
послушно его воле и чувству, как послушно его
подобранное, стройное тело и певучие руки, парящие в свободном
жесте. Нет, это не деревенский подросток, сын
«раскулаченных» спецпереселенцев, это выступает настоящий артист!
Или — лицеист... перед самым благородным собранием...
Разве не счастье?
А вот ставят стул, и на него садится с гитарой
чернявый веснушчатый мальчик с очень живыми карими
глазами—Толя Чижик... Вальс «Грусть» он играет так, что
даже его наставник в музыке Николай Васильевич, чуждый
сентиментальности, восхищенно приподнимает брови и»
полузакрыв глаза, весь тянется к музыканту, не замечая
этого. А девочки и даже учительницы сдержанно шмыгают
в носовые платки... Так плакать—тоже счастье1
О праздниках Старо-Короткннской школы можно было
бы написать сотни страниц.
Не знаю, осознавали ли их устроители, какое место
займут они в нашей жизни, или просто сами не могли жить
без этих праздников, без нас?
Осознают ли старшие в настоящее время глубокое
значение праздников в жизни человека вообще, а особенно в
жизни младших?
Настоящий праздник — не мероприятие ради галочки,
не животная праздность, не однообразное топтание под
музыку. Праздник органично связав с самой жизнью, он
необходимый ее орган, ее цветок, прекрасная
эмоциональная кульминация, яркая вспышка живого, жизненного
процесса на определенном его отрезке. Он дает разрешение*
выплеск напряжения тех творческих потенции, которые,
никогда не могут полностью реализоваться в будни. Он
открывает и стимулирует новые возможности
человека-созидателя. Полезно побывать даже всего лишь гостем на
таком празднике, где в создания радости участвуют все его
И* 311

хозяева. И нет ничего скучнее праздничных
«мероприятий», где кто-то по обязанности развлекает других.
Заразить радостью, поделиться ею может только жаждущий
праздника. Для младших эти сгустки радости — как
мощный энергетический заряд, запас светлых чувств на долгий
путь. Праздники—это маяки и прекрасные острова в
океане» это роскошные оазисы и привалы па трудных
караванных дорогах...
И как можно было ке любить тех, кто дарил это
жизненно необходимое великолепие, кто вовлекал в его
созидание! Они и были н всегда оставались нашими любимыми
учителями! Это они наполняли деревенскую неполную
среднюю школу редкой притягательной силой. Как охотно,
ходили мы в эту деревянную одноэтажную школу рано
утром, затемно, по длинной-длинной заснеженной безлюдной
улице, затем отогревали руки у высоких печей, в темном
зале или в классах с керосиновыми лампами... С какой
подобранностью вставали, встречая входившего в класс
любимого учителя! Как хотелось не испортить, не нарушить
того силового поля( которое сразу возникало с появлением
учителя!
Рассматриваю фотографию нашего класса,
припоминаю характер каждого и общую атмосферу. Способвостн
к учебе у всех были разными. Но лентяев среди нас не
было! Я была на два года младше самого младшего в
классе, н хотя училась хорошо, но в силу своего малолетства не
могла в ту пору оценить в достаточной мере усилий ребят и
того, что называлось прилежанием. (Сейчас это слово не в
моде —не потому ли, что и прилежание исчезло?) Но даже
меня, несмышленыша той поры, часто удивляли очень
содержательные, вдумчивые, прекрасные ответы „многих
ребят по разным предметам. А ведь большинство из них
жили на квартирах у чужих людей, вДали от родных. И не
было рядом с ними родной бабушки, как у меня и моей
сестры Веры, которая готовила бы еду, будила по утрам,
заботилась бы, как это могут делать только бабушки...
Они жили самостоятельно — и девочки, и мальчики, сами
варили себе еду — кто что имел н как мог, с разрешении
хозяев («на хлеба» брали редко, неохотно, так как
постояльцам это было не по карману, Да и харчи были
жидковаты даже для своей семьи...). И не каждую неделю
могли эти ребята сходить на воскресенье домой, в свою
деревню: не пускали сильные морозы и метели. Но они не
выглядели* обездоленными, заброшенными, запущенными!
Много раз чиновные и вконец растоптанные валенки и ла*-
212

таные локти рубах не вызывали мысли о суровой бедности.
Замечалось не это! Замечалось все отчетливее
проступавшее в рблике большинства ребят чувство собственного
достоинства, внутреннее самоуважение—независимо от
возраста. А возраст... В каждом классе тогда еще оставалась
возрастная пестрота. Например, в нашем пятом сБ» были
представлены все возрасты от 12 до 16 лет да еще мой
десятилетний. На следующий год, в шестом классе, кто-то
из парней уже брился. На ночь смоченные волосы
стягивали ремешком, чтобы «лежали». Новая рубаха, новое
платье оставались новыми целый год. И в суровых
материальных ограничениях кое-кто умудрялся добыть
«взрослый» галстук —не ради девочек! Хотелось быть похожими
на наших учителей, хотелось заслужить их одобрение и в
этом тоже, хотелось во всем оправдать их уважительное
и потому требовательное ожидание.
Трезво спрашиваю себя сейчас: не потому ли это мило,
что давным-давно прошло? Но все это было мне так же
дорого и тогда, в начале моего трудового пути, когда мне
шел только третий десяток... И тогда и сейчас память
честно показывает и картины тогдашних ЧП, эпизоды
растущего тревожного напряжения, когда суровел взгляд
любимого учителя, а в его голосе слышался холод.
Становилось не по себе, когда Евгения Васильевна, побледнев н не
глядя на провинившегося, говорила две-три фразы с
расстановкой, постукивая жестко выпрямленным пальцем о
край стола,.. Когда у Леонида Николаевича веселая
ирония уступала место ледяной вежливости... Когда Николай
Васильевич непереносимо твердо смотрел в упор... И
становилось совсем уже не по себе, когда вдруг кого-то
многозначительно приглашали в учительскую... Когда он
возвращался оттуда, к нему никто не приставал: человек
садился за парту и падал красным лицом в согнутый
локтевой изгиб руки. Так что идиллии не было. Но мы не
помним публичных скандалов. Если кто-то из нас был
виноват, наши настоящие учители умели внушить чувствб
стыда за проступок, не роняя этого человека перед
другими. Никто из тех, кто выходил из учительской с краевым
лицом, не чувствовал себя несправедливо обиженным. Ни
один из наших «настоящих» не посеял ненависти и
вражды. Нам очень повезло с учителями!
А когда появлялся «ненастоящий», мы все это
чувствовали сразу... И чаще всего он вскоре от нас уезжал.
Наверное, и такие были на время нужны в нашей школьной
жизни, чтобы мы научились чувствовать и ценить учителей
2»

настоящих. Чем они различались? При всем разнообразии:
тех н других, с «настоящими» всегда было интересно, мы'
ни верили, доверяли, радовались им, хотели быть на вих
похожими! Они никогда не отодвигались от нас* но и ие
заигрывали перед нами, не заискивали. Они жили вместе
с нами. Им самим с нами было интересно! Мы были
нужны им тоже. И они поднимали нас своим непоказным
уважением к личности — будь то взрослый парень,
заневестившаяся «дева» (так в деревне обращались к любой
представительнице женского пола) или совсем еще лопоухий
младший.
А «ненастоящие» сразу выдавали себя: по-разному» но
все они были слишком заняты собой^Никто из них не мог
вызвать интереса к своему,.цредмету, так как- требовауГ
слишком много "внимания к своей персоне. Кто-то из них"
нудно обижался на учеников, кто-то истерически выбегал
из класса, швыряя журнал, кто-то надувался важностью...
Нас в чем-то уличали, подозревали в чем-то нехорошем,
обижались на наши вопросы, придирались по пустякам,
всегда находили повод поскандалить с кем-нибудь из
учеников, с наслаждением ставили плохие оценки и, упиваясь
сознанием своей власти, угрожали «срезать» на экзамене,
выгоняли из класса... Тогда мы не знали слова
«самоутверждение», но обо всех этих «ненастоящих» можно было
сказать, что они самоутверждались за счет урока, за счет
унижения личности ученика. О смехотворных и
скандальных подробностях их домашней жизни говорила вся
деревня, знал самый тихий из школьников. Таких никто не
любил и никто не жалел, когда они уезжали. Имен их
мы не помним. Они были в нашей школе эпизодически и
слишком мало значили даже для тех, с кем скандалили,
кого хотели унизить. Это очень хорошо, когда имена таких
учителей не удерживаются в памяти учеников: значит, в
школе преобладает доброе, разумное и светлое начало.
В наше время часто говорят о «корнях». Вот они —
корни] Вот она — живая преемственность поколений! Это
оттуда — представление о «настоящем» учителе, оттуда —
уважение к личности младшего, оттуда, от тех корней и
мое нынешнее понимание места и значения праздника в
жизни школы... Оттуда же была и моя собственная
потребность в празднике, который я собиралась устроить в
школе...
С той поры как стенгазета вызвала небывалый интерес
и, не утрачивая завоеванного статуса, продолжала обнови
литься каждые две недели, а газетчики почувствовали се'
214

бя людьми, на которых смотрят, в учительской уже никто
больше не упоминал о «пустозвонном прожектерстве
молодых».
Так 'что на сея раз, когда я заговорила в учительской
о предстоящем литературном вечере, а вернее о празднике,
как я его себе представляла, никто не иронизировал, не
протестовал. Напротив, на переменах можно было
услышать непривычно взволнованные, радостно-удивленные
возгласы: «Ой, что вы! Да я уже и выступать разучилась!» —
что, в сущности, означало: «Очень, очень хотелось бы, но
как меня примут?»
Кто-то в ответ на мое предложение выступить широко
раскрывал глаза, молча прижимая к груди классный
журнал или стопку тетрадей, и после такой пантомимы,
означавшей восторг воскрешения давно почившей мечты,
говорил вдруг привычным трезвым голосом: «А не засмеют? ..»
Надо сказать, что я тщательно обдумывала перед этим,
к кому можно и нужно было обратиться с предложением
принять участие в сценическом выступлении. «Можно»
опиралось на артистический потенциал, который умирает
только вместе с его носителем, а угадать его в человеке
не такое уж трудное дело. «Нужно» базировалось на
трезвой оценке того, что даст участие этого человека
празднику, а стало быть—младшим и ему самому и атмосфере
учительской (полагаю, что это самое «нужно» произросло
из семян, посеянных Ниной Владимировной).
Обратиться к Никите Васильевичу я сочла и
возможным, к нужным. Почему-то я нисколько не сомневалась
в его согласии и сама выбрала то, что, мне казалось, более
всего ему подошло бы. Когда я разговаривала с другими
коллегами о том, что им хотелось бы прочесть со сцены,
своим затылком и краем уха я почувствовала, как Никита
Васильевич напряженно застыл в странном ожидании
чего-то... И тогда я повернулась к нему:
— А на вас, Никита Васильевич, я рассчитываю как
ни на кого другого. Эти стихи Горького никто хроме вас
не сможет прочесть так, как нужно!
Конечно же, его пышные брови взлетели на лоб от
радостного изумления, которое он не пытался скрыть:
— Как? Меня?!.. И это после того... инцидента?..
Поразительно! .. Первый раз в жизни...
О нем было известно, что конфликтовал он часто,
любил изображать гордую жертву интриг, мог долго н
попусту дуться н враждовать и никогда первый не мирился.
И это очень мешало всем н ему самому, так как он дейст-
215

вительно был своеобразно даровит и его дарования
оставались за семью печатями. Просто необходимо было
повернуть его к младшим хотя бы одной из лучших его
сторон!
Не знаю, как бы принял мужской состав десятых и
девятых классов мое приглашение на сцену раньше, в самом
начале знакомства. Но сейчас, после успеха газеты, я
была уверена, что никто не откажется. Так оно и было.
Даже Геня Г., страдавший заиканием, не отказался от
совершенно непривычного для всех дела — хоровой
декламации «Буревестника», Одна девушка внешне так была
похожа на Ниловну, что я — всего лишь
предположительно— начала подумывать об инсценировке эпизода на
вокзале. После первой же пробы я увидела, что она
родилась для этой роли. Нашлись и Челкаш с Гаврилой...
Нашлись все для исполнения того, что было задумано
мной. Но что куда важнее — сами ребята начали и
предлагать, и делать... Это они сами создали настоящий штаб
по подготовке к празднику. Большая группа готовила
всевозможные литературные ребусы, загадки, викторины и
целый каскад литературных аттракционов. Под них
планировалось занять две классные комнаты. Кто-то взялся
устроить еще и литературную «гостиную» — с шахматами
и прочим (есть люди, которым хочется и в праздник тихо
посидеть рядом с весельем). Репетиции шли почти
каждый день...
Обычная предпраздничная суета вдруг приобрела
нечто, уже содержавшее в себе определенное обещание
необычного. Учителя будут выступать — удивление этим
растаяло быстро, но ощущение значительности
готовящегося события не исчезло.
Уже вблизи срока, обсуждая детали и порядок
действий, я сказала ребятам из большого отряда
распорядителей:
— Чтобы абсолютно гладко — такого ни у кого не
бывает. У нас могут быть промахи и ошибки. Но нужно
настроиться так, чтобы никто этого не почувствовал, не
заметил и не запомнил. Для чего мы все это затеяли?
Чтобы был праздник! И чтобы его запомнили именно как
праздник. А литературное его содержание — это повод,
предлог для праздника. Когда нас будут видеть и слышать,
нам простят любой промах, лишь бы мы не уронили, не
сломали праздничного настроя. Промах — не беда, делай
вид, что этого не было! Запомните: от вас,
распорядителей, больше всего зависит атмосфера вечера, вы будете
216

ближе всех одновременно и к тем, кто выступает, и к тем,
кто смотрит и слушает. Тем, кто выступает, работает,
помогите не заметить их ошибок и всяких ляпсусов.
Праздник—это не тот случай, когда ошибки нужно
фиксировать, учитывать. Понадобится для пользы дела, они
вспомнятся сами, но позже, когда в этом возникнет
необходимость. А сейчас забота должна быть о том, чтобы любая
возможная неудача ни в коем случае не была замечена.
Чтобы никто из тех, кто выйдет на сцену или на круг, не
почувствовал себя после этого несчастным!..
Я тогда еще не была психологом, хотя эта
специальность— рядом с двумя другими —была указана в моем
университетском дипломе. Много лет спустя мне придется
лечить, не раз корригировать последствия пережитых па
празднике неудач в самом разном возрасте —от
детсадовского до раннего юношеского. А тогда я еще не знала,
что праздник кроме обычной своей функции в жизни
ребенка, подростка, юноши может сыграть и
положительную роль трамплина, подкидной (доски для
«распечатывания» какой-то способности, и роль сугубо отрицательную,
когда блокируются многие потенции, когда после
праздника, на котором человек вдруг пережил провал, неудачу,
несостоятельность, возникает реактивное состояние,
которое может послужить началом невротического развития с
его болезненным эгоцентризмом.
Всего этого тогда я не знала, но установку
распорядителям давала психологически верную. Откуда это? Об
этом я сейчас спрашиваю себя. И память отвечает опять
голосами учителей моего школьного детства: «На то и
праздник, чтобы радость была для всех!»
Это же так просто, это — нормально! И для
настоящих учителей это само собой разумеется. Мне больше всего
хотелось быть похожей на них. И хотя многое делалось
без этого прицела, без осознанной ориентации на их опыт,
все равно он прорастал в моих предпочтениях, в моей
убежденности, в моих отношениях!
В редкие встречи с моей, сестрой Верой Васильевной
мы наперебой («А помнишь?») вспоминаем нашу Старо-
Коротким с кую школу Колпашевского района Томской
области. И сестра моя тоже убеждена, что н ее выбор
профессии, ее отношения с ее учениками в школе, а
позднее со студентами в вузе определялись еще тогда, в
детстве, всем образом жизни наших учителей. И это они — не
только своим повседневным нормальным уважительным
обращением, но н школьными праздниками—спасали от
т

невротизацни, которая без них была бы неизбежна в силу
своеобразия наших семейных обстоятельств. У всех — свои
обстоятельства, и у очень многих они калечат психику.
Школа может и должна выполнять еще и
целительную функцию!
Пусть тогда не могла я сказать этого. Но благодаря
моим учителям я уже знала: человеку в школе должно
быть хорошо! А на празднике он Должен максимально
приблизиться к тому состоянию, которое называется
счастьем. И уж во всяком случае нельзя допустить, чтобы
он почувствовал себя несчастным или не в своей тарелке.
Мы многого недооцениваем. Недооцениваем младших:
«Что они там могут чувствовать!», «Что они понимают!». А
они очень чувствительны, они — понимают! И многое
могут сделать лучше нас! Лишь бы ничем не сломать в
них стремление, желание сделать! Ведь многое ломается
невосстановимо, необратимо! Недооцениваем значение
праздника, недооцениваем действие наших слов...
У меня была пациентка Клара Г., уже не очень молодая
девушка, которая ненавидела свой умеренно высокий рост
и, стараясь его уменьшить, совершенно испортила фигуру
умышленной сутулостью и каким-то скособоченным
приседанием. Ее лицо тоже было испорчено неизменным
взглядом исподлобья и выражением нарочитого пренебрежения.
Она в детстве очень любила танцевать, сама сочиняла
танцы и исполняла их на пионерских и школьных
праздниках. Но вот однажды, когда девочка училась в восьмом
классе, после очередного выступления одна учительница
сказала ей: «Не то! Все-таки не забывай, что ты уже
выросла, а танцевать на сцене к лицу только маленьким. Мне
не нравится, когда танцуют большие!» И она отвернулась,
совсем не подумав о том, что совершила нечто
равносильное убийству. Выработать заново осанку было трудно, но
возможно. Можно было добиться и примирения Клары с
се ростом (подумаешь, 170 см —в наш-то век!). Но как
исправить остальное? А остальное — это глухая тоска и
едкая зависть, зависть ко всем, кто танцует на сцене или
где угодно» зависть к миниатюрным девушкам и
женщинам, зависть ко всем, кто младше, и очень болезненная
реакция на любое критическое замечание: после острого
приступа ненависти к себе и ко всем падают руки,
полностью исчезает побуждение что-либо продолжать! Это ли
не убийство? И разве это единичный случаи?..
Мало кто знает, а нужно, чтобы это знали все: не уто-
jwejHHag своевременно психологическая потребность и не
218

реализованная психологическая ., потенция . Способность
плюс потребность) искажают психическое развитие, а нног-
"да действуют и_ разрушающе.
Потребность в тактильном и эмоциональном контакте
с матерью (или с заменившим ее человеком), потребность
в чувстве защищенности, гарантированной безопасности
рядом со старшим, когда ребенок еще'мал, потребность в
старшем друге, когда он подрастает, в психологическом
прибежище, потребность в безнаказанном проявлении
доверия и нежности, потребность в уважении, в
самостоятельности, в свободе самоакту ал изацни, в свободе
самовыражения в творчестве — это все органические, жизненно
важные психологические потребности.
Не удовлетворенные в свое время, самые насущные
психологические потребности потом невозможно
компенсировать полностью! Последствия этой неудовлетворенности не
однозначны, поливариантны, но все же тяжелы и
неблагоприятны (вредны]) Щля развития личности. Это те
невзгоды, которые, обостряя чувствительность, замыкают душу
на своей боли...
У меня сохранились стихи одной девушки, которая
запретила себе любить («некрасива!»):
...без смеха
На дурнушку влюбленную взглянет ял кто?
Нет) Не смей любить — на потеху!...
И вот психологическая закономерность:
невостребованная, нереализованная, запрещенная нежность,
оскорбленная любовь тем и мучительны, что как бы прорастают
внутрь души. Поэтому психологически достоверны горькие
строчки:
Меня счастьем не грел дней весенних поток,
Мертвым светом сияя, промчался...
Вороватой любви даже слабый росток
В сердце ржавым гвоздем впивался!..
Действие нереализованного творческого потенциала
подчинено той же закономерности, хотя на первый взгляд
это переживание менее остро.
Непроявленныс, т. е. невыявленные, неосознанные,
нетронутые, творческие способности мстят за себя
бездуховностью, вещизмом, безмыслием, животной доминантой.
Слегка кем-то или чем-то задетые, еще не вполне
осознаваемые, но уже проснувшиеся творческие потенции
заявляют о себе беспокойством, потребностью что-то соз-
219

давать, творить, пробовать одно, другое... Так начинается
то, что некоторые уважительно и сочувственно, а другие
с пренебрежением и сарказмом называют «поиском пути
к самому себе». Творческие возможности очень
индивидуальны, и социум не всегда может их востребовать, дать
им проявиться! Иной человек только на склоне лет вдруг,
наконец, найдет именно то, о чем смутно тосковала
душа. .. Что же тут смешного и предосудительного, если
человек ищет путь к себе? А те, которые не ищут, могут всю
жизнь прожить в смутном томлении какого-то ожидания,
в тоскливой неудовлетворенности, с перепадами состоянии
от кратковременного подъема к вялости и апатии.
Острее и с более убедительным неблагополучием
переживается блокада потребности в творчестве, уже вполне
заявившей о себе, осознанной, проявленной в
целенаправленных творческих действиях. Блокированная
обстоятельствами, перебитая, пришибленная безответственным
высказыванием значимого старшего, она становится
своеобразным ядом для психики, особенно в случае, если в
этом повинен старший.
В наименее тяжелых случаях человек, став взрослым,
страдает повышенной психической утомляемостью, часто
впадает в состояние апатии или раздражительного
беспокойства, ему «что-то нужно», «чего-то не хватает», «что-то
мешает», он чувствует себя несчастным, «богооставлен*
ным». Это одна из наиболее глубоких причин затяжных
депрессий, заболевания алкоголизмом и наркоманией. И
это одна из очень распространенных причин
невротического развития, которое редко поддается коррекции.
Два десятка лет общения с такими людьми показали
мне всю глубину бедствия, порожденного блокадой
творческого потенциала. И если я привязываю эту тему к,
казалось бы, беспечальной теме школьных празднеств, то
опять же потому, что до сих пор для многих старших
остается неизвестным то, что открывает именно практика
психоневрологической больницы: действие праздника может
быть неоднозначным! В силу своей эмоциональной
экстремальности, огромной эмоциональной насыщенности он
является мощным психологическим рычагом, который либо
повернет психику младшего (ребенка, подростка, юноши)
к дальнейшему восхождению, раскрытию, расцвету, либо
отбросит далеко назад, на много лет вызывая ретардацию
развития определенных сфер психической жизни, либо
психически искалечат непоправимо. И поворачивают этот
рычаг чаще всего значимые старшие. У подростков и в
220

юношеском возрасте такими значимыми становятся и
сверстники.
Вот почему об атмосфере праздника нужно
позаботиться. Но не так, как это нынче принято. Нанятый
затейник— чужой, поэтому он не может подарить радость, ни
за какую плату невозможно радоваться по заказу.
Чрезмерная заорганизованность, когда не остается места
свободной непринужденности, непосредственности и
импровизациям, тоже нежелательна. Нужна легкость. Не должно
быть места никакому давлению, пусть и с самыми
благими целями, при вовлечении в праздник. Только легкость,
оухухствие ..явных понужденин^может ^вызвать з а р а ж_о:
'н и е актив нос т ь ю. Чрезмерноё~ внимание, настойчи вые
приставания («спляши», «спой», «расскажи») могут
вызвать тормозную и негативную реакцию не только у
малышей, но и у подростков, а это уже может быть беда,
подлинные размеры которой проявятся позднее.
Вот и нужно участие учителей, участие старших в
празднике не только и не столько в качестве устроителей,
дирижеров, распорядителей, а еще и {вернее — главным
образом!) просто в качестве рядовых, которым доступна
обыкновенная человеческая радость. Тогда старший будет
не «огнетушителем» на празднике, а носителем радости
и только тогда сможет ею заражать и тем обеспечивать
нужную для праздника легкость! И возраст старшего не
имеет никакого значения. Непритворная, ненаигранная,
истинная его радость — лучший из рычагов, который
превращает праздник в трамплин для «распечатывания»
способностей у младших!
Тогда, много лет назад, я не могла бы этого объяснить,
но интуитивно чувствовала подлинное значение живого
участия учителей в проведении вечера. Мы освободили их
от организации, от роли нянек и т. п. Их активность
должна быть активностью рядовых участников праздника.
Иначе, уже испорченные инерцией руководительства, они, чего
доброго, не желая того, задавят живую радость, так и не
заметив содеянного. -.
Вот почему я делала наставления об атмосфере вечера
распорядителям из учащихся. Когда ими это было
усвоено, я подвела их к мысли о том, что не худо бы поделиться
предстоящим великолепием с теми, кто помладше. Седьмой
класс решено было пригласить полностью, пусть приходят
все, кто захочет. А вот шестые и пятые классы
полностью — не выйдет: и зал тесен, н не разрешить проблему
доставки их по домам (поздно будет, темно, маленькие
221

же!)... Решили: кто из старших классов захочет
пригласить кого из младших и сможет позаботиться потом об их •
доставке домой, пусть берут на себя, пусть
договариваются с их родителями. После того как «мелюзга» показала
себя отнюдь не балластом в работе над стенгазетой,
старшеклассники уже не морщились, когда я заговорила о
младших. Этот народец стал им даже интересен!
И вот наступил тот день. И праздник состоялся.
Настоящий!
Как-то лет десять-двенадцать, спустя однажды на
улице меня остановила молодая женщина:
Извините, вы меня не знаете, а я вас знаю! Я была
гостьей на вашем литературном вечере, посвященном
Горькому. Все эти годы я помнила... Мне так хотелось сказать
вам: никогда и ничего подобного я не видела и не
переживала. Все было настолько интересно, н был такой...
душевный подъем... Даже слово «весело» не подходит. Что-то
другое, больше, лучше, выше, чем «весело». Спасибо вам!
Я обрадовалась и смутилась. Это был не единственный
праздник, за который меня благодарили — много лет
спустя!— незнакомые мне люди. И каждый раз мысленно я
низко кланялась моим учителям...
Ни к чему описывать этот вечер, так как это уже
ничего не Добавит к тому, что сказано по поводу праздников.
Разве что некоторые детали...
Открывала вечер я сама — надо же было задать
нужный тон! И конечно же, стоило сидеть ночью и строчить
длинную, до пола, юбку колоколом, чтобы плотно набитый
зал восхищенно зааплодировал, когда высокой вспышкой
голубого пламени я вдруг возникла перед ним на сцене.
(Позднее моим номером в программе сценических
выступлений была «Девушка и Смерть».)
За кулисами рядом с учениками «переживали»,
ожидая своего выхода, коллеги-учителя. Их всех встречали
и провожали щедрыми аплодисментами, и выражение
счастья освежило, украсило и помолодило эти лица, сейчас
совершенно утратившие черточки педагогического
занудства. Я видела, как стоящие рядом за кулисами ученики
просто любуются ими!
Но подлинный триумф выпал на долю Никиты
Васильевича, ..
Сначала, когда он только появился на подмостках,
ребята захлопали щедро и весело. Но от его коренастой,
плотной и четкой фигуры сейчас исходило нечто,
вызвавшее тот холодок между лопатками, который предвещает
222

особую значительность... Никита Васильевич молчал и
серьезно смотрел в зал — непривычно и по-настоящему
таинственно! Он весь был сейчас иной, без той нарочитой
многозначительности* без всего того, что делало его и
удным, и смешным. Он был по-настоящему значителен,
когда он, медленно прохаживаясь do сцене взад-вперед,
заговорил:
— В лесу, над рекой, жила фея... —
зал уже весь был в полной его власти. Ему отпустили все
его маленькие и большие грехи, о которых знали все его
ученики! Ему простили йаже нешуточное волокитство за
хорошенькими ученицами; об этом его наибольшем
прегрешении и не вспомнили, когда он говорил самые, казалось
бы, малоподходящие для такой аудитории строки:
.. .Схватил он красавицу-фею
И стал целовать ее жарко!..
И никому не было неловко и стыдно, так прекрасно было
то, что звучало со сцены:
А фея, как гибкая ветка,
В могучих руках извивалась
Да в Марковы очи глядела
И тихо чему-то смеялась...
Вот он — звездный час Никиты Васильевича... Когда
он с невероятной внутренней мощью проговорил, резко
выбросив твердую руку в зал:
— А вы на земле проживете,
Как черви слепые живут!
Ни сказок о вас не расскажут,
Ни песен о вас не споют! —
все лица как будто слились в одно застывшее лицо... Он
закончил и ушел — без поклона, а зал сидел и молчал...
Потом разом вдруг взорвался таким грохотом
благодарных аплодисментов, что Никита Васильевич сначала
растерялся, и нам даже пришлось чуть не выталкивать его на
сцену. Но потом он понял и вышел вновь, величавый и
значительный, и долго стоял в изящном поклоне. А когйа
вернулся за кулису, в глазах у него блестели слезы. Он
поцеловал мне руку и пррШептал:
— Спасибо1
— Это вам спасибо, Никита Васильевич!
Наверное, вот это и называется — повернуть человека
к людям лучшей его стороной...
Нет, не напрасно учителя моего школьного детства
создавали праздники!
223
if

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ОЩЫ, ГДЕ ВЫН
ЧЕГО НЕ МОЖЕТ ЖЕНЩИНА...
Одной из примет нашего времени давно стала
феминизация, т. е. преобладание женщин во всех сферах, активно
формирующих личность, н соответствующие; последствия
этого.
Женщина, конечно, может научить решительности,
прямодушию, целеустремленности, благородству,,
великодушию, честности, мужеству и мальчиков, и девочек, может
развить в младшем качества, необходимые будущему
лидеру, организатору... Женщина просто поставлена перед
такой необходимостью — уметь обходиться без мужчины в
доме да и в школе тоже, и потому ей волей-неволей
приходится заменять его! Женщина может многое! Может
даже превосходить мужчину в чисто мужских качествах
(«мужская решительность», «мужская прямота», «муж-
ское великодушие» и пр.), может быть мужественнее
многих мужчин... Вспоминается, как начальник огромного
техотдела одного завода «песочил» своих подчиненных:
«Больше ста мужиков в отделе, а настоящий мужчина —
один-единственный, да и то...» И он назвал имя
женщины!
Одного не может женщина — быть мужчиной.
Пусть не таким решительным, не слишком мужественным,
не бог весть каким благородным н великодушным, как
хотелось бы, а просто мужчиной, хотя бы и с множеством
недостатков...
А между тем, как бы ни была мать достойна уважения
своего сына, как бы ни радовался он тому, что похож на
нее, все же идентифицировать себя он может
только с мужчиной.
Присмотритесь к детям детсадовского возраста. Никто
не говорит мальчику: ты должен подражать мужчинам или
старшим мальчикам. Он сам безошибочно выбирает
жесты и движения, присущие мужчинам. Еще совсем
недавно малыш бросал свой мячик или камешки беспомощно,
замахиваясь откуда-то из-за уха, как и все малыши. Но
224

вот к концу лета, проведенного в общении с более
старшим возрастом, этот же мальчуган, прежде чем бросить
камешек, палочку, делает чисто мужской замах, отводя
руку в сторону н перегибая к ней корпус, А Ьевочка, его
ровесница и подружка, по-прежнему замахивается из-за
головы... Почему?
Почему маленький Олег копирует жесты своего деда,
а не бабушки? Почему маленький Борис оскорбляется,
когда слышит вполне дружелюбное обращение
встречного сверстника, который не прочь завязать знакомство:
«Эй, ты куда пошля?» После этого f пошл я» Борис
наотрез отказывается надевать пальтишко с капюшоном,
обложенным бархатом, н успокаивается, когда капюшон
отпарывают, заменив невзрачным воротником и «мужским»
беретом,..
Правда, в последние десятилетия форма одежды почти
утратила атрибутику определенного пола, становясь все
более «бесполой». Однако будущие мужчины требуют себе
не юбку, не платье, а «штаны строченные», «джинсы с
карманами». ..И как прежде, склонны оскорбляться, если их
принимают'за девочек. То есть срабатывает механизм
однополой идентификации.
Птенцам певчих птиц нужно в определенное время их
возраста услышать пение их взрослого соплеменника,
иначе они так и не научатся петь.
Мальчику необходим контакт с мужчиной — в разные
возрастные периоды, а лучше — постоянно. И не только
для идентификации... И не только мальчику, но и
девочке — тоже...
О СВЯЗЯХ «ОРГАНИЧЕСКИХ»
Мы очень мало знаем о тех видах органической
зависимости одного человека от другого, которую пока еще не
измеришь приборами, не обозначишь известными научными
терминами. И все же эта органическая зависимость
косвенно обнаруживает себя в условиях психоневрологической
больницы.
Прежде всех других обнаруживает себя органическая
потребность ребенка в физическом и эмоциональном
контакте с матерью, нарушение которого служит причиной
разных форм психического неблагополучия. Ребенок —
плод материнского тела, и даже отделившись от него,
становясь физически все более автономным, он долго еще
будет нуждаться в тепле этого тела, в прикосновениях матс-
15 3*км S38I
225

ри, в ее ласке. И всю свою жизнь, уже став взрослым,
будет нуждаться в ее любви. Он — прежде всего прямое
физическое ее продолжение, и уже поэтому его
психологическая зависимость от нее — органическая. (Когда мама
выходит замуж за «чужого дядю», это часто воспринимается
как посягательство постороннего на самую важную в
жизни ребенка связь! Осуждение его поведения, упреки в
эгоизме, прямое давление, принуждающее «принять» чужого
дядю в отцы, — все это вызовет только отрицательное к
нему отношение. Нужен особый такт, чтобы ребенок не
почувствовал лишения жизненно важного тепла матери и
ее внимания,)
Подобная связь у ребенка бывает и с отцом — в том
случае, если по каким-то причинам он вынужден заменить
ему мать.
Но обычно отец воспринимается иначе. Уже став
взрослыми, бывшие мальчики н девочки редко могут передать
словами свои первые ощущения его близости. Но прежде
всего — в норме — это ощущение силы, родной и близкой,
которая и окутывает тебя, защищая, и как бы входит в
тебя, становится твоей собственной, дает ощущение своей
неуязвимости. Если мать — источник жизни и
жизнетворного тепла, то отец — источник силы и убежище, первый
старший друг, который делится с ребенком этой силой,
силой в самом широком смысле этого слова. Дети долго не
могут отличить силу физическую от психической, но
отлично чувствуют последнюю и тянутся к ней. И если нет от-
ца, но есть рядом любой мужчина, который стал
убежищем и старшим другом, ребенок не обездолен.
Старший — мужчина для ребенка, начиная с раннего
детства и почти до подросткового возраста, нужен для
формирования нормального чувства защищенности от
всего, что содержит угрозу: от темноты, от непонятного грома,
от злой собаки, от «сорока разбойников», от «космических
гангстеров», от соседского Петьки, от «чужих»... «Мой
папа (или «мой старший брат», или «наш дядя Саша»)
ка-ак даст! Он самый сильный!»
Те из наших пациентов, которые росли без отца и без
старшего — мужчины, рассказывают (разными словами
и в разных выражениях) о чувстве, которое одни называла
завистью, другие — тоской, третьи — обездоленностью, а
кто-то никак не называл, а рассказывал примерно так:
— Когда Генка при встрече опять начинал хвастать:
«А мне папа конфет привез и еще ружье купит!» — я либо
поворачивался и уходил, либо лез драться. Помню, не лю«
226

бил видеть Генку рядом с его отцом. А позднее не хотел
заходить Домой к тем, у кого есть отец. А вот был у нас
пастух дед Андрей, жил один на краю деревни. К нему я
ходил часто, но только один, без ребятишек...
Многие дети из тех, у кого не было близкого
старшего— мужчины, в подростковый период обрастали
острыми шипами преувеличенной склонности к самозащите без
необходимости в ней. Обнаруживалась болезненная
значимость защиты у всех, кто не получил ее в должной
степени в раннем возрасте.
И подростку отец тоже нужен как старший друг. Но
уже не убежище, а скорее прибежище, источник
самоуважения.
До сих пор наши представления о функции
старшего— мужчины в жизни подростка удручающе неверны,
примитивны, убоги: «Острастка нужна...», «Дать бы
ремня, да некому.. >, «У-у, безотцовщина проклятая, пропасти
на вас нету, страху никакого, без мужиков растут...» До
сих пор мы подменяем уважение страхом!
Страх в какой-то мере может—-до поры до
времени— сдерживать некоторые побуждения. Но на
страхе ничего хорошего не может вырасти! Уважение —
вот единственно благодатная почва, необходимое условие
положительного влияния старшего на подростка, провод-.
ник его силы. И это уважение можно вызвать,
заслужить, но невозможно выпросить, бесполезно требовать,
вменять в обязанность. Заставить уважать силой тоже
нельзя. Насилием уважение уничтожается. Холуйство
лагерных «шестерок» — не в счет. Мы ведь хотим, чтобы
наши дети обладали нормальным чувством человеческого
достоинства. Значит, мужчина своим положением старшего
обязан почаще смотреться в психологическое и
нравственное зеркало: смогут ли дети уважать его? Что возьмут от
него? Захочет ли его сын быть похожим на него?
НЕПРИВЫЧНЫЙ РАКУРС
ряг r нпрмр у ребенкд лпчжни. fibiTK отец и мать, и они
должны-^жить все вместе. Но нормальная совместная
жизнь родителей нередко становится невозможной. Часто
это бывает по причине низкой культуры взаимоотношений.
Но бывает и — тоже часто — по причине психологической
несовместимости, которая все более остро дает себя знать
уже после рождения ребенка.
15*
227

Именно ради детей мы учим сохранять и укреплять
семью, прежде всего ради них пытаемся приобщить
родителей к культуре взаимоотношений. И ради них же,
ради их спасения приходится'рекомендовать и разрыв
между родителями. Иногда — временный, для смены
стереотипов поведения, чтобы потом попытаться начать совместную
жизнь заново. Но бывает нужен и полный разрыв.
Обойдемся без паники необоснованных «обобщений»,
без ненужных «далеко идущих выводов». И пусть
ратоборцам в пользу сохранения семьи «любой ценой» не
покажется кощунственным это сообщение. Мы настолько
приникли относиться формально ко многим серьезным вещам,
что п упор не желаем видеть реальности.
Иногда действительно возникает необходимость
рекомендовать родителям ребенка разойтись. Если ничто и
никто не может научить их хотя бы мирному
сосуществованию, побудить их относиться друг к другу корректно,
терпимо и по-товарищески, если нет ни проблеска
взаимного уважения, если кого-то из супругов душит
отвращение, у кого-то в присутствии другого «падают руки»,
«исчезает мысль», «никнет все существо», «гаснут все благие
побуждения», «не хочется жить», «даже нет сил подумать о
ребенке».., если в семье вместо тепла н света сплошная
холодная чернота отталкивающих эмоций — как все это
отзовется на детях? Сколько горьких воспоминаний,
сколько мрачных исповедей приходится слышать от
бывших детей, глубоко невротизированных, психически
обессиленных с раннего возраста этим тяжким
неблагополучием! Что можно сказать о такой семье, если в ней
младший мечтает о смерти родителя?.. Жутковато? Трудно
представить? И все же — кто мечтает о свободе? Тот, у
кого ее нет! Кто жаждет независимости? Тот, кто очень
зависим!
Всякая зависимость, когда она ощущается и
переживается именно как зависимость, тяжела для зависимой
личности. И в таких случаях холод неприязни к тому, от кого
она зависит, может перейти в ненависть... А изменить
своего положения подросток не может по многим
причинам, где большое место занимает зависимость — и
личностная, и социально-правовая, и материальная. Ненависть
порабощает всю психическую жизнь подростка, отравляет
ее, искажает ее своей мрачной доминантой. Куда от нее
уйдешь? Куда убежишь? Вот н молит он судьбу* чтобы
тот, or кого он так тяжко зависит, исчез из его жизни,
отовсюду, чтобы его нигде не было...
228

Так что иногда приходится рекомендовать развод.
Но если семья в была неисправимо уродливо! я раз-
рык был неизбежен, дети все равно переживают его
болезненно. И долг старшего, который остался рядом, всемерно
смягчить эту резкую перемену в нх жизни.
Л что делаем мы? Нам трудно, больно, поэтому мы
льем в детскую душу свою горечь, свою желчь и свою
ненависть: «Папка нас бросил, понятно?! Мы ему не
нужны!», «У тебя больше нет отца! Он отрекся от тебя,
оставил! Он предал тебя!», «Твоя мама проститутка, ее
место на панели!» Это выписки из юридических документов...
Так мы нарушаем принцип «Не вредиЬ. Так
совершаем нравственное преступление. Ратуя только за свои права,
готокы разорвать детскую душу надвое: «Я тоже имею
право нл ребенка!!»
Да разве о наших правах нужно думать и говорить?
Крича о ребенке, судорожно хватаемся за
исполнительный лист, еще бы—его же надо одевать, обувать,
кормить. И учит£ музыке. И водить в бассейн... Много чего
надо ребенку! Но о самой главной, о психологической его
нужде думать не хотим, ревннво обходим eel А нужда у
него — в контакте с тем, с кем ему пришлось расстаться.
И потому* что это органическая нужда, ее надо
обеспечить, если действительно хотите &обра своему ребенку. Me
нужно препятствовать встречам, если ребенок хочет их,
ждет нх! Другое дело, если не по наущению, а сам не
хочет этих встреч, тогда навязывать ему их не надо. Но
поддерживать в нем и даже.вызывать доброе чувство к тому,
кто дал жизнь, нужно.
*StQ cefJ неприязнь- JfflLB?.H0 или Поздно становится ее
жертвой. Кто сеет'дрбррё"*от"ндшецие. тот делает добро и
репенку, it себе, И тому третьему — тоже.
Никого не надо оттирать, уничтожать в глазах деи'П.
■ : . ...;' и; - • ; • - „ . , , : Эта СОбСТВСИ"
ническая установка обязательно нанесет ущерб именно
ему, младшему. Чем больше взрастите в нем приязни к
людям, тем больше он будет «ваш».
ДЕТИ. КОТОРЫЕ ЖДУТ...
Мы иногда видим иа экране глаза детей, которые ждут:
ждут, что аа ними кто-то придет н возьмет к себе, ждут,
что кто-то нх позовет... Ждут ве только детдомовцы.
Вглядитесь в лица детей и младших подростков — в
транспорте, в очере&ях* просто ва улице. Есть лица, которые сразу
229

выделяются этой печатью ожидания. Вот опо только что
жило самостоятельно, независимо от вас, поглощенное
своими заботами. И вдруг, почувствовав ваш взгляд, оно гак
будто просыпается, и со дна его глаз вырастает
неосознанный их хозяином вопрос: «„.Ты? Это ты?»
Возможно, этот вопрос вспыхивал когда-то и в вапк-н
душе. Может быть, и у вас до сих пор не отпущена тую
натянутая струна ожидания старшего друга, учителя...
Пусть недолгой была бы встреча, но она жизненно
необходима. Неутоленная жажда, потребность в старшем
друге — почти как открытая рана на всю жизнь...
Но не поддавайтесь первому, ничем не обеспеченному
порыву, никогда не обещайте детям то, чего...не__сможете
дать! Трудно в двух словах сказать об "уроне", который
тгрпит неокрепшая детская душа, наткнувшись на наши
безответственные обещания, за которыми ничего нет!
Всесторонне обманутые нами, младшие, повзрослев,
поют сегодня, тяжело звеня холодным металлом на теле
и в голосе:
«Постой, не уходи...»
«Мы ждали завтрашний день.. .>
«В наших глазах — закрытая дверь...»
«В наших глазах — потерянный рай...»
Вы спешите по своим делам, среди которых так много
места занимают книга, приятельская встреча, футбол,
рыбалка» пара пива.*. Вы проходите мимо мальчишки,
который провожает вас взглядом... Чужой? Какое имеет
значение, чей он сын! Чужих детей нет. Если он
обернулся к вам — ответьте ему дружески, дайте ему хотя бы то
немногое, что' можете, что вам ничего не стоит: дружеский
привет, ласковое прикосновение! Толпа притиснула к вам
в транспорте ребенка — оградите его, и пусть из вашей
ладони войдет в него добрая сила!
«Я сам», стремление к автономии — это одно. «Ты мне
нужен, старший друг» —это другое. Оно редко находит
у младшего словесное выражение, но это так! И между
первым и вторым нет противоречия. Друг не мешает, а
помогает этому «я сам»...
И когда младшие отворачиваются и ухоЯят от нас, за*
щищая свою автономию, шумно протестуют против всего,
что исходит от нас, это значит, что мы пожинаем плоды
нашего бездумного к ним отношения в, возможно, вашего
предательства. ^Если ближа.йщий старший не хочет
научиться быть.другом.младшему, не хочет понять его
насущные психологические нужды, он уже предает его...
230

Мне очень мешает, что я уже не молода, что я всего
лишь женщина, вечно перегруженная чужими бедами. И все
же иногда я останавливаю подростков. От незнакомых в
ответ на мое «здравствуйте» можно услышать и такое:
«А мы здороваемся только со знакомыми!» И затем,
горделиво отворачиваясь или уходя: «А с незнакомыми мы не
здороваемся!» Но эти же подростки, услышав мое
«здравствуйте» второй раз, проявляют любопытство и не спешат
уходить... С ними редко кто говорит уважительно и как
с равными... У них нет опыта беседы о серьезных вещах,
а ведь у них есть свои соображения о многих сторонах
нашей жизни! Иногда эти слоняющиеся из подъезда в
подъезд юноши напоминают пустые сосуды, которые
ждут, когда" их наполнят. Некоторые уже не верят, что их
кто-то позовет. Да если и позовут — куда? Ради
очередной ГЭС сокрушать природу, «осваивать» новые места,
«ускорять прогресс» — какой? Они знают о судьбе Арала,
Балхаша, Кара-Богаз-Гола, усмехаются, услышав о
БАМе... То презрение, которое читается в их глазах, нами
заслужено.
И все же они ждут. Ждут, когда мы поделимся с ннми
силой, пока она есть в_ нас, доверием,, уважением. Ждут,
что старший" одарит настоящей мужской дружбой,
ненавязчивой н уважительной'.
Мужчины» идите к детям — к своим и чужим, к детям
любого возраста! Вы очень нужны им!
Знала я одного учителя-математика — Капнтона
Михайловича Бадашова, который работал йо глубокой
старости. Где-то уже на исходе девятого десятка лет он
оставил школьные классы. Но взял на себя роль дедушки в
ближайшем детском саду. Он готовился к каждой встрече,
репетировал, собираясь «сказывать сказку», подбирал
картинки к ней. Казалось бы, ветхий дед — кому такой
нужен? НуженII Детишки очень любили его и ждали: «А
когда н а ш дедушка придет?»
Дети — маленькие и большие — ждут вас, даже не
отдавая себе отчета. Ждут и те, у кого есть родные отцы.
Трудно сказать, кто больше обездолен; те, кто своего
отца никогда не знал, или те дети, которые прошли через
отвращение, презрение н ненависть к родному отцу...
Как нужно, чтобы кто-то из вас, мужчины, пришел на
иомощь такому. Таким... Может, одни из них где-то
поблизости. Станьте хоть на время рядом с ним. Пусть вы
останетесь воспоминанием, но войдите в него светлой
силой, иначе он может не состояться как человек...
231

ОБЫЧНАЯ ИСТОРИЯ
Его судьба очень похожа на судьбы других персонажей
этой книги. Но в его жизни, на всех важных ее этапах,
наиболее значимой оказывалась личность мужчины...
Те» кто был близок к его родителям, знали
определенно: неподходящая пара! И не удивлялись частым
скандалам, после которых мать брала Сережу за руку и уходила
в ночь к кому-нибудь из друзей. У них было -две такие
семьи. В каждой были дети, сверстники Сережи. И хотя
жилищные условия у них были ничуть не лучше, каждый
ребенок имел свой уголок, безраздельно ему
принадлежащее место. Дети росли, и это место изменялось:
игрушки обретали статичность — на полках и в коробках, вместо
кукольной мебели появлялась парта... Все книжки и
тетради, нужные для работы, были размещены удобно...
Сережа охотно гостил у своих друзей и не просился
домой. А когда возвращаться было все-таки нужно, он
заметно грустнел и вздыхал, как взрослый. Дома у него не
было своею уголка. Игрушек было совсем немного, все
они помещались в коробке из-под папиных туфель. Эту
коробку он задвигал под диван — подальше, чтобы папа ее
не увидел.
Когда Сергей начал ходить в школу, мать делала много
попыток выделить ему определенное место. Но в
двухкомнатной квартире все было подчинено только интересам
отца. У себя дома он не хотел себя стеснять ничем. Из-за
уголка для сына было много очень шумных скандалов, так
как мать настаивала. Но ничего не добилась.
В гостях у друзей Сережа мог подойти к любому из
взрослых, и они с ним разговаривали как с равным,
серьезно и внимательно. А если шутливо, то это не было
обидно. К папе в гостях подходить совсем не хотелось. И дома
желание подойти к нему появлялось все реже.
Правда, оставались веселые минутки, когда нужно
было звать папу обедать... Тут можно было и повозиться,
поднимая его с дивана, отнимая книгу... Но
непостижимая для ребенка вещь: иногда во время этой возни папа —
после хорошего смеха — вдруг внезапно ожесточался...
и наносил предательский удар, от которого сын бледнел,
теряя дыхание. Мать возмущалась:
— За что?! Что он тебе сделал?!.. Звери и те
соразмеряют с детенышем свою силу!
Отец в ответ вызывающе смеялся.
Он не любил дома утруждать себя мыслью. Да и де-
232

лом тоже. Малосильная мама сама делала в квартире
ремонт и всевозможные «мужские» поделки, пока папа
отдыхал на пляже. Попросить его вбить гвоздь в стену было
рискованно: можно было напороться ва грубость. Первую
клюшку сыну сделала мать. А его коньками отец занялся
только потому, что купил коньки себе и маме. Подарки он
делал. Но чаще это были необходимые вещи — одежда,
обувь. Иные подарки не очень радовали... Как-то летом
{было Сергею пять лет) купил ему отец резиновый круг с
веревочками и надул его. На берегу реки он объяснил, как
с этим кругом можно плавать, и подтолкнул ребенка к
воде. Сережа тогда был медлителен. И к воде он пока
еще не привык. Отец начал толкать его в воду. Малыш
испугался, заплакал. Тогда отец ударил его кругом по
голове, нехорошо обозвал, плюнул и отошел прочь...
Он часто уходил от сына. Когда они отправлялись
вдвоем на прогулку, домой нередко возвращался из них кто-,
нибудь один: отец шел не оглядываясь, как если бы
никакого сына у него не было.
Отец обладал большой физической силой. Но Сережа
не гордился этим. Он не чувствовал себя в безопасности
рядом с отцом: его сила слишком часто внезапно
обрушивалась на Сергея. Она все чаще была против него. И что
бы ни случилось с сыном во дворе, на улице, эта сила не
была его убежищем никогда. Отец, считавшийся на работе
человеком справедливым, не пытался быть справедливым
дома. Не было случая, чтобы он разобрался, помог сыну
советом, заступился бы за него или за кого другого. За
любой инцидент во дворе или в школе он только
наказывал. Ему нужно было, чтобы сын не .мешал. Вот и все! Что
чувствует сын — ему было глубоко безразлично. А что мог
чувствовать Сергей? Психиатры в подобных случаях
говорят: «Это противоестественно! Ребенок не может не любить
своего отца! Это ненормально!»
Да, это ненормально. И действительно
противоестественно. Но это закономерно — там, где отец не
пытается заслужить эту любовь, потому что он сам равнодушен
к внутреннему миру своего ребенка.
Так и рос Сергей — в стерильной чистоте квартиры, где
у него не было места, в семье без тепла, без дружбы..'.
Мать часто болела. Ей все казалось, что это она виновата,
чего-то не знает, не умеет, делает что-то не так. Она
пробовала подойти к мужу и так и этак, но без результата.
Когда она слабела, он поднимал на нее руку. От оскорблен
ний, от бессилия пробудить в нем отцовское чувство к
233

сыну она впадала в отчаяние. И тогда,ее жизненные силы
таяли. Тоска...
Сколько бессонных ночей провела она, взвешивая:
уйти? остаться? Но — куда уйти? Где найти жилье, как жить
у кого-то на квартире? Ведь ей, с ее зарплатой, нечем
будет платить. Притом с ее-то здоровьем... Что будет с
сыном? Он же останется совсем один, у чужих людей... Пусть
сейчас Сергей не нужен отцу, но сыну-то отец нужен!
Может, заговорит когда-нибудь, проснется и у того
отцовское чувство?.. Замучает совесть, когда сын вправе будет
потом упрекнуть ее: лишила отца!
Уже взрослый Сергей только раз упрекнул мать — в
том, что долго не могла решиться уйти. Но позднее
понял, чтб более всего удерживало ее.
В их жизнь, однако, с его шестилетнего возраста извне
вошло нечто очень похожее на праздник. И оно могло
продолжаться, только пока они все трое живут под одной
крышей. .. Уйдут они от отца, и это исчезнет тоже. И взамен
этого уже никогда ничего не может быть.
А было это вот что.
Один их знакомый, который уже не один год проводил
лето с семьей на Обском «самодельном» море, уговорил
родителей Сергея тоже обзавестись моторной лодкой и
палаткой. Мать ухватилась за эту идею: как-никак это даст
семье многие перемены к лучшему. И отец увидел в этом
возможность интересного отдыха, который, кстати, помог
бы ему избавиться от недавно обозначившейся, но
быстро прогрессирующей полноты...
И врт в их жизни появилось то, о чем можно было,
захлебываясь от восторга, рассказывать! Не соседям, не
коллегам, нет — не поймут! А тем же «морским бродягам»,
которые вовлекли их в эти дела, в эти путешествия,
которые вошли в их жизнь самой яркой ее частью.
Была у них девочка Катя, помладше Сергея, которая
иногда гостила у бабушек и потому в лодочных походах
не всегда участвовала, так что первую свою «навигацию»
Сергей провел без своей будущей подружки. Но и без нее
было хорошо: началась новая жизнь, и в ней была очень
повеселевшая мама и еще — добрая тетя Надя, а самое
главное — дядя Веня, Венедикт Степанович!
Вот они, все четверо старших, склонившись над
столом, изучают карту Обского моря с его заливами и ост-
ровами и дают им свои названия. Вот намечают день
отплытия и назначают место и срок встречи... Наконец
долгожданный самый первый выход в море. Из-под дерсвян-
2)4

ных скул лодки — два снопа брызг в разные стороны!
Солнечные блики на воде... Ровно гудит мотор,.. Где-то
далеко-далеко берега — левый и правый, а впереди
солнечный, сказочный простор! Родители счастливо
переглядываются. Сережа то радостно визжит, когда лодку
встряхивает на посерьезневших волнах, то смеется, вытирая
брызги с лица... Хорошо!
А первая стоянка на берегу, на опушке леса! Первый
настоящий костер, в котором горели палки, давно
высохшие на обмелевшем песчаном берегу, Сергей с
удовольствием собирал их и укладывал в поленницу, как учила
мама. Волшебная первая ночь в палатке у большой березы.
А над лесом — луна... И не важно, что папа в палатке
спит на раскладушке, а Сережа и мама — внизу, на
полу. Немного страшновато: а вдруг на палатку нападет
модпедь? Но мама говорит, что медведи далеко, в тайге, а
здесь просто лес, в нем только птицы и зайцы... А
утром— рыбалка! И первая в жизни Сергея удочка, и
первый улов! И вообще это замечательная, прекрасная жизнь,
когда сидишь на каком-то чурбачке перед доской,
изображающей обеденный стол, и мама подает тебе в мисочке
уху, о которой сказано:
— Из твоих и папиных окуней!
А какое удовольствие — перекладывать из своего
маленького ведерка в мамину большую корзину своп
грибы, потом перебирать их с ней вместе, разводить костер н
следить, как мама их жарит. Грибы особенно вкусны,
когда по их поводу сказано отцу:
— А ведь Сергей уже хорошо различает съедобные и
несъедобные. Он собрал больше, чем я, и все хорошие!
Но что может сравниться с той радостью, когда
родители вдруг начинают прислушиваться: гудит знакомый
мотор! Встают, всматриваются из-под руки вдаль... Потом
все трое, ликуя, мчатся к берегу, кричат, машут руками,
свистят условным свистом, и — вот он! На песок до
половины корпуса с ходу выбрасывается легкая лодка, и в ней,
ПО-гусарски подкручивая якобы несбритыЙ ус и с
нарочитой картинностью подбоченившись, сидит дядя Веня!
Когда он приезжает — вот так, долгожданный, но
всегда неожиданно, один или с тетей Надей, жизнь
становится такой, что хочется только одного: чтобы все это
никогда не кончалось...
Все хорошо! И самый настоящий шторм — в шесть
баллов!— это такая красота! Однако у взрослых кончается
отпуск, на£о ехать домой, а ветер дует уже третнй день и
235

стихать не собирается. 'Отшвартоваться в такую погоду и
отойти от берега для начинающих навигаторов очень
трудно. А пройти по таким волнам пятьдесят километров, а
затем изловчиться пристать к берегу и высадиться — дело
нешуточное и для бывалых. И Венедикт Степанович берет
Сергея в свою лодку:
— Я вас втравил в это дело — я несу за вас
ответственность. Если, не дай бог, перевернетесь, все же двонх
вылавливать легче, чем троих...
Много лет пройдет с тех пор, и Сергей будет с трудом
вспоминать подробности этого далекого шторма. Но будет
ему помниться уютное ощущение присутствия дяди Вени и
тети Нади, редкое чувство покоя и безопасности. Он стоит
впереди, держась руками за бортик палубы, тетя Надя
рядом сидит на «банке», дядя Веня на корме у мотора.
Волны поднимают лодку на высоту третьего этажа и оттуда —
вниз, как с горы! И кажется» что сейчас лодка врежется в
водяную стену... Но вот они уже где-то внизу, как в по*
гребе, по бокам стены из воды. И нисколько не страшно,
потому что тетя Надя читает книгу, а дядя Веня, когда
Сергея оглядывается на него, спокоен, как на рыбалке!
Но вот он сбавляет обороты, поджидая отставших
родителей Сергея. Огромные волны разделяют две лодки, но
наконец они оказываются на двух соседних гребнях...
— Ура-at — кричит Сергей. — Мама!
Наконец обе лодки на одной волне, затем вместе
падают в глубокую впадину. Тетя Надя отрывает голову от
книги:
— В жизни не видела такого шторма. Как в кино,
ужас! Так страшно, боже мой, так страшно! — и...
продолжает читать. Сергей смеется: тетя Надя шутит. Когда
страшно, разве читают?..
С той поры каждая весна обещала новые походы —
почти на целое лето! И в этих походах светлое пятно радости
все отчетливее концентрировалось вокруг дяди Вени и его
семьи. Когда приходилось долго жить без них, то как бы
ни было красиво место стоянки, как ни хорбш был улов,
удачна грибная охота, было немного грустно. Чего-то не
хватало. Наверное, самого главного.
Помнит Сергей такую картину. Он уже большой, ему
девять лет. Их стоянка расположена в очень красивом и
удобном месте: уютная бухта, полуостров, на нем плотная
заросль из молодых крепких сосен, а на коренном берегу
таинственный смешанный лес Сергей хозяйничает, возится
236

с костром н часто заглядывает в мамину отдельную
палатку. Мама как-то странно болеет. Говорит, что у нес
ничего не болит, но ослабела уже настолько* что ничего не
может делать и есть совсем не хочет. Только пьет
сделанный сыном чай — из смородиновых листьев н мяты.
Сын тревожится тем более, что отец давно сидят на
широком старом пне, молча курит и смотрит в
пространство, и его лицо совсем ничего не выражает. Как будто
нет здесь ни Сергея, ни палатки с больной мамой, ни
другой палатки, где теперь спят они, мужчины. Из нее нужно
вынести и развесить для просушки одеяла. У Сергея не
хватает роста повыше натянуть веревку. Да и силенок
тоже пока маловато, никак не натянуть туже. Но он не
обращается за помощью к отцу, который его не замечает.
Он сросся с пнем. Кажется таким же неживым и
бездушным. Длительное безмолвное бездействие отца как-то
давит на Сергея. Легкий ветер шевелит кусты и ветки
сосен, но как будто все кругом оцепенело, умерло, потому
что отец вот так сиДит с самого утра.
Сергей вздыхает. Может, мама, потому и болеет, что и
здесь, на берегу, стало так же холодно и тоскливо, как я
дома? Никогда не знаешь, чего ждать от отца, каким он
сегодня будет, что собирается делать. Спросишь:
— Пап, завтра будем рыбачить? Или мне по грибы?
— Не знаю.
— Погода хорошая будет, вон закат какой тихий,
золотой. Ты хочешь завтра рыбачить?
— Откуда я зкаю1 Отстань! — бас отца тяжелеет от
раздражения.
Сергей всегда недоумевает: как это не знать, чего ты
хочешь сам? Он-то знает, что хочет пойти в лес. Лучше бы
С мамой, но она не встает уже второй день. А нужнее —
хорошая рыбалка, вейь нужна еда. Утром они доели
жареную рыбу, а сейчас Сергей варит гороховый суп, это при
наличии двух-то рыбаков в семье! Ему неловко. Но с тех
пор как мать лежит, он не может надолго отлучиться от
стоянки, оставить маму. А отец к ней не подходит, будто
ее нет. И вообще живет так, будто нет и Сергея.
И вдруг... Ухо еще не успело услышать, а мозг
осознать, но сердце радостно дрогнуло! И вот уже слышна
знакомая песня мотора, самый желанный сейчас,
бесценнейший в мире звук!
— Дядя Веня едет! Венедикт Степанович!..
...Вот он» в старенькой куртке и выгоревшей кепке,
чуть сутулясь, слился с мотором. Точно рассчитав, он эа-
237

ставляет лодку выпрыгнуть до кормы на песчаную отмель,
И нет никого на свете, кто был бы сейчас нужнее!.. Он
уже на берегу. Привычным движением сдвигает кепку на
затылок:
— Привет, народы! Сергей, дружище!.. — До чего же
хорошо вот так заглянуть в его чуткие, с ироничным
прищуром глаза. Он все понимает.
— Что, друг, опять Стихея? — Сергей коротко кивает.
«Стихея» — стихия. Это они заочно так называют отца.
Тетя Надя как-то сказала ему при всех:
— Вы — воплощенная стихия, на ваши предпочтения
трудно ориентироваться, тем более трудно их
предугадать.
— А я — смотря по настроению. Откуда я могу знать,
какое у меня будет настроение?
Венедикт Степанович насмешливо дернул выгоревшей
бровью:
— Здесь больше подходит не «стихия», а с более
широким звучанием — «стихея»...
Отец Сергея на это не обиделся. На Венедикта
Степановича он никогда не обижался, не получалось! Был он
весьма неглуп и проницателен, видел, что его не хотят
оскорбить и унизить, хотя и знал, что многие его
проявления вызывают ироническое отношение.
Уже в последний год войны, совсем юным, Венедикт
Степанович попал на фронт. Он был несколько
нетерпелив, иногда резковат, а порой и несдержан, если
сталкивался с чем-то, что не совмещалось с его представлением
о должном.
Ему стоило больших усилий сдерживать себя, когда в
«караванном походе», едва причалив, «Стихея» начинал
заниматься собой: купался, плавал, фотографировал...
А его жена и маленький сын переносили из лодки багаж,
расставляли палатку, надували резиновые матрасы,
делали таган, собирали и рубили дрова... В его семье все это
делал он сам, его жена готовила еду и кормила, и этого,
полагал он, было вполне достаточно, так как три раза в
день возиться с котелком и костром, даже имея под
рукой готовые дрова, и три раза кормить семью — это та же
работа, а не отпуск. В семье Сергея отец оставил эа собой
только мотор. И то после того, как мать наотрез
отказалась этим заниматься, чтобы оставалось время ходить по
ягоды и грибы. Венедикт Степанович видел, как «Стихея»
с его эгоизмом обессиливает женщину и придавливает
ребенка. Не имея возможности изменить положение дел в
238

их семье, старался сдерживаться, чтобы резким словом пе
ухудшить доли матери и сына. И только разваливая на
дрова.старый сосновый пень» каждым ударом топора он
недвусмысленно выражал к этому свое отношение;
вполголоса жестко приговаривая что-то.
Сергей, сидя вместе со всеми у роскошного костра»
смотрел то на отца, то на дядю Веню. И вдруг ему стало
не по себе: отец показался ему сооершенно чужим
человеком! И было странно знать, что этот чужой человек — твой
отец, а вот этот, родной-роДной в каждом его движении, в
каждом его взгляде, почему-то «чужой», отец Кати. Пусть
бы он назывался и его папой!
Он никогда не прогоняет, а, наоборот, часто зовет его '
к себе. И так радостно бежать к нему, потому что...
— Слушай, Сергей, мне с тобой посоветоваться надо.
У меня получилось разногласие с моими женщинами. Тут,
понимаешь, нужен совет мужчины. Мы палатку ставили
наспех, впотьмах, там же, где удалось ночью приткнуться
к берегу. Нужно переставить. Как ты думаешь, где самое
лучшее место? — И сам дядя Веня незаметно помогает
Сергею думать:
— А почему здесь?.. Ты хочешь сказать, что с утра
здесь быстрее будет прогреваться на солнце? Верно! Но...
позволь! А как же в жаркий день? Палатка может
накалиться So нестерпимой духоты. Тетя Надя с ее пшерю-
иней не выдержит, ей же и полежать нужно... — И с лука*
вой серьезностью он наблюдает, как Сергей крутит голо-
вой, глядя сначала на то место, где по утрам встает
солнце, а потом — туда, где оно бывает выше всего, и косится
на верхушки деревьев,
— Верно рассуждаешь! Ну, выкладывай свои
соображения! — И Сергей выкладывает... И когда они вместе
подходят к женщинам* дядя Веня говорит:
— Сергей тоже считает, что именно там лучшее место,
он сам его выбрал! — И добавляет совершенно серьезно:
— А вы мне не верили, спорили! Вот что значит глаз
мужчины — сразу оценил.,.
Сергей очень рад, он польщен. Но именно потому, что
Дядя Веня говорит абсолютно серьезно, у него возникает
беспокойство: а вдруг это не самое лучшее место? Но тетя
НаДя и Катя уже приняли этот вариант и готовы
переселяться...
Конечно, Сергей понимает, что он никак не годится в
советчики самому дяде Вене. Но так получается, будто и
в самом деле он, Сергей, посоветовал. И еще получается
239

так, будто он действительно нужен дяде Вене, когда тот
ремонтирует лодку, перебирает мотор. Он часто слышит:
— Как считаешь, а сейчас что надо сделать? — И
выслушав очень скромный, совсем не уверенный ответ, дядя
Веня говорит весело: — Верно! И я так думаю!
Но часто он говорит и вот так:
— Н-да? А теперь попытаемся представить, что из этого
выйдет! — И выходило... нехорошо. Сергей конфузился.
Тогда дядя Веня сдвигал кепку на затылок, выпрямлялся.
— Я и сам когда-то так же думал. Но — на своих же
ошибках и учимся! Зато тебе представляется
возможность в данном случае поучиться на моих ошибках!..
Годится?
— Годится...
— Переживем?
— Переживем! — Так весело разрешалось все, что
могло содержать в себе огорчение. И когда нужно было
по просьбе дяди Вени куда-то сбегать, что-то принести,
Сергей делал это с большим удовольствием, тем более что
потом он всегда слышал:
— Спасибо! — Или: — Премного благодарен! — Или
шутливое: — Я вам, как вы уже догадываетесь, весьма
благодарен!
Уходить от него если иногда и хотелось, то только
потому, что еще была мама... А вот на голос отца, который
иногда его тоже звал, идти не хотелось совсем. Отец не
просил его, а только приказывал неприятно тяжелым го-
, лосом, отвернувшись, грубо и холодно. И не благодарил
никогда. И не хвалил. И совета никогда не спрашивал.
И если, подражая Венедикту Степановичу, пытался
шутить, то это не веселило и не радовало. Никакой дружбы
с отцом не получалось. И когда приходилось попадать в
трудные положения, язык не поворачивался звать отца на
помощь. А вот дядя Веня умел помочь, так, что после
«трудных положении» всегда казалось, будто ты и впрямь
уже почти мужчина.
Как-то Сергей и Катя катались в лодке по заливу.
Мальчику трудновато было орудовать тяжелыми веслами,
лодка плохо слушалась, но ему нравилось физическое
усилие и преодоление, нравилось, что Катя полагается на него
почти как на своего папу. Совершенно неожиданно крутая
волна от прошедшего катера сильно накренила лодку.
Сергей сгце не успел испугаться, как услышал с берега голос
дяди Вени:
— Не бойтесь, это не страшно! Сергей, поверни лод-
240

ку поперек волны! — И напомнил, как это сделать. Свою
лодку он -уже держал на воде, «в поводу», как коня,
готовый в случае необходимости через несколько секунй
оказаться рядом. Но он издали руководил Сергеем и дал ему
возможность справиться и со своей растерянностью, и с
лодкой. И когда мальчик выгреб к берегу и пристал, дядя
Веня сказал серьезно:
— Молодцы, ребята, не испугались! Ты, Сергей, все
делал правильно. А самое главное — ты не струсил, хотя
и было, наверное, страшно. Было ведь?
— Да-а, вон какая волна, мы чуть не выпали из
лодки! — Это Катя.
— Было... — признался Сергеи.
— А ты не поддался страху, переборол его. И не дал
испугаться Катерине, спасибо тебе! Ты вел себя как
подобает мужчине!
А отец молча стоял рядом, рассматривая лодку: не
ободралась ли краска о коряги...
Пройдут годы, и Сергей, учась на первом курсе
техникума, напишет домашнее сочинение. Мне был подарен
случайно уцелевший черновик, из которого приведу
несколько отрывков.
«.. .Мотор гудит спокойно, равномерно, оставляя красивый бурун-
чик за кормой. Так мы едем целый день. Впереди нас — наши друзья.
Их тоже трое, если не считать их животяги. Это редкое лопоухое и
мохнатое создание, с еле виднеющимися из белой шерсти черными
глазами н черным носом. Создание очень крикливое. Обладает
своеобразным характером и капризами. Создание очень благородное (таким оно,
наверное, себя считает). Зовут этого пса, хотя псом его трудно
назвать,—весь вид его говорит-против этого и по величине этот
товарищ чуть больше кошки, — зовут «Том-в-скобках-Федор». Он
представляет собой центральную фигуру среди нашей компании. Том голоден!
Тома беспокоят комары! Том волнуется! Когда темнеет, он первый
заходит в палатку и залезает куда-нибудь в тряпки, где потеплее. Утром
встает поздно, когда уже готов завтрак... «Пес»!
Вот мы все дальше и дальше уезжаем вниз по Оби. Вечер. Мы ищем
стоянку и находим живописный песчаный островок. Вся его
растительность представлена небольшими ивами. Здесь мм прожили два дня
в назвали это место —«Остров плюющих улиток». Стоило зайти в
ивняк, как сверху начинали сыпаться клочья белой пены. Это
выделения улиток. Вот и все достопримечательности нашей стоянки. Я,
конечно, не говорю о «колонизаторах», населяющих эту землю, т. е. о
комарах. ..
...На пятый день пути проезжаем крупное село Шегарку.
Гигантские краны, горы бревен... Все остается позади...
Почему-то забарахлил мотор, н нас потащили на буксире наши
друзья, все дальше увлекая от дома.,.»
Это не дневник, а сочинение, поэтому Сергей не пишет,
что так было всегда: дядя Веня тащил их на буксире,
16 Заказ 5361
241

разыскивал их на своей «летучей» лодке и выручал из
беды, подставляя свое худое плечо под любую их тяжесть,
которую совсем не спешил поднять его отец, хотя и
заметно рисовался своим сложением, разворотом мускулистых
плеч — рядом с этим сутуловатым и узкоплечим
«муравьем», как его называли женщины. Думать об этом,
вспоминать и тем более писать об этом было неловко, стыдно
за отца. Притом благодаря участию в его жизни
Венедикта Степановича в ней преобладали светлые тона,
определившие его восприятие и доминанты в сфере отношений.
Когда дядя Веня был близко, то все неприятное, что было
связано с отцом, как бы не существовало. И потому в его
сочинении — мир подростка, щедро освещенный солнцем.
«Нашу последнюю стоянку мы выбрали километрах в двадцати от
устья Томи, на большом лесистом острове в стороне от фарватера.
Остановились в естественной гавани. Песчаный берег — дальше, а здесь
галечная отмель. Красиво! Обещала быть хорошей н рыбалка...
Короче, все блага! Даже комаров почти не было, так нам показалось
вначале. В обшем, мы обосновались недурно и прочно. Палатки
поставили недалеко от воды, в ивняке. Костер устроили в ложбинке, над ним
сразу же повисли котелки. Я, конечно, отправился исследовать остров...
Потекли дни. Мы ремонтировали мотор, потом рыбачили в
протоке. А когда мне это надоело, я целыми днями торчал в воде, строил
плоты и плавал вокруг острова. На берег я не выходил по причине
вражды с Томом. Он меня очень невзлюбил. Как-то раз ему после
обеда досталась рыбья голова. Он оставил ее про запас и закопал у
обрывчика. Я случайно проходил мимо, и вдруг он обрушил на меня всю
свою собачью ярость, Мне пришлось позорно бежать в палатку. Он
отошел на некоторое расстояние и стал сторожить меня. Стоило
высунуть голову из-за полога, как раздавался пронзительный лай и Том,
распустив уши по ветру, мчался ко мне. Я нарочно высовывал пятку
и с удовольствием слушал, как ругается этот «интеллигент»...
.. .Время шло. Наши друзья, собираясь съездить в Томск,
попрощались с нами. А мы решили возвращаться домой,
Мы съездили с отцом в ближайшую деревню за бензином. Добыли.
Едем обратно. Дело к вечеру. Вода гладкая, как зеркало. Ни ветринки.
Вот показался и наш остров. Подъезжаем к нашей гавани, и вдруг
мотор, дико взревев, выскочил из воды и заглох... При осмотре мы
убедились, что соскочил винт. Здесь было неглубоко, и весь остаток
дня мы шарили ногами по дну, но ннчего не нашли. Запасного винта
у нас не было, друзья уехали, еды осталось на три-четыре дня, деньги
были почти совсем истрачены... С этого и начались наши
злоключения.
На следующий день я перевез отца на веслах на другой берег.
Оттуда он отправился в палаточный гсродок лодочников километрах
в десяти вверх по течению. Весь день мы с мамой, собрав наши по*
житки, мучились ожиданием. Вечером я привез отца. Винт он достал.
,Положение спасено. На следующий день мы трогаемся домой...»
Уже не в сочинении Сергей рассказывает, как они с матерью «оне-
' мели» от глупого упрямства отца, когда он истратил все деньги иа
совершенно ненужные детали — «на всякий случай». Остались жалкие два
рубля.
242

«...Солнце печет, невыносимая жара. Я поливаю себе голову
водой из кружки. Проезжаем мимо деревни. Мотор вдруг опять ревет,
выскакивает из воды и 1лохнет... Опять исчез винт! Мы и не пытались
его искать: глубина, середина фарватера. Быстро сносит течением.
Я сажусь за весла, н мы причаливаем ниже деревни километрах в
полутора. Мы tie смотрим друг на друга, молча расставляем палатку.
Я беру удочку и иду рыбачить, отец копается в моторе.. И вдруг
делает открытие: в редукторе стерлись шестеренки. Положение
безвыходное: нет винта, а тут еще шестеренки. Я просидел остаток дня
с удочкой, но так ничего и не поймал. Скудно поужинали. Экономим
хлеб...»
Взрослый Сергей рассказывает, что отец, ие желая утруждать
себя, загодя не перебирал мотор в целях профилактики. Мать
досадовала, выражала всяческие опасения, но он грубо обрывал ее. И вот
теаерь...
«На следующий день мы с мамой отправляемся в деревню искать
винт и шестеренки. И хлеб. Мы ходим по дворам, расспрашивая, но
везде натыкаемся на недоверие. Обещаем по приезде домой выслать
деньги, но нам говорят: «Много вас тут таких!» Делать нечего, мы
устали. Купили хлеба и отправились обратно. Отец, весь в мазуте,
копался в моторе. Изо рта торчал потухший грязный окурок. Над ним вились
оводы и слепни. Мы подошли молча. Он все понял.
Стали совещаться. Решили на следующий день продать лодку и
мотор и уехать домой на «ракете»... Сели обедать. Кроме хлеба,
остатка заплесневевшего сыра и чая ничего не было...
По берегу шел человек. Он приблизился, поздоровался,
разговорились. Это оказался мужчина лет сорока пяти, низенький, неказистый,
но с добрыми глазами. Выслушав отца, он встал и, сказав, что еще
придет, ушел. Вечером он действительно пришел. Он принес и винт, н
шестеренки. Кроме этого в его сумке оказалась двухлитровая байка
молока и сало... Взять у нас остатки деиег он отказался, лишь
попросил, чтобы по приезде домой мы купили и отправили ему килограмм
капроновой нити. Он поверил нам на слово...
Мы сидели и смотрели ему вслед. Бывают же н такие люди!
А ведь эти запчасти у него не лишние, н было видно, что человек он
ие денежный...
Теперь мы могли мечтать о доме и уже вслух заговорили о
ванне, о кроватях...
И вдруг... Не может быть! Знакомый звук мотора, знакомая
лодка. .. Мы не верим глазам. Лодка быстро приближается. Наши друзья!
Мы вскочили и начали махать белыми тряпками. Нас заметили...
Вскоре мы обменивались новостями, попивая крепкий чай.
Они доехали до Томска и намеревались подняться вверх по Томи,
но она оказалась в это время года мелководной. Пришлось повернуть
обратно. У них тоже почти ничего не осталось, ни деиег, нн еды. Но
они рассчитывали послезавтра быть дома, если бы не встретили нас.
Так рядом с нашей палаткой появилась другая. Но и мы тоже не
собирались здесь задерживаться.
Наутро отец собрал мотор, поставил его на лодку. Мотор
завелся, и мы дали ему прогреться. Затем отец включил скорость. Мотор
вдруг весь задергался, загремел, грозя или взорваться, или смолоть
шестеренки. Мы подъехали к берегу на веслах...
Два дня с утра до вечера отец копался в моторе. На малом газу
он еще кое-как работал, а стоило чуть прибавить обороты — начинал
угрожающе греметь. Наши друзья больше не могли с нами оставэть-
16*
243

ся, у них кончился отпуск. Притом есть было нечего. И делать было
нечего тоже. Они погрузились и отъехали, поделившись с нами
скудными остатками еды...»
Подросток не пишет, как тяжело ему было видеть: отец
с тупым упрямством игнорирует совет Венедикта
Степановича— дать мотору поработать («Погремит-погремит
и потянет! Шестеренки новые!»). Ему хотелось, чтобы
мотор заработал как следует еще на берегу, н разбирал его
больше пятидесяти раз! Он отметал и все иные попытки
Венедикта Степановича как-то помочь с мотором:
— Мне самолюбие не позволяет!
Но его самолюбие не мешало ему съедать толстые
ломти последнего хлеба, обильно намазанные маслом, тогда
как у друзей не было ни масла, ни хлеба даже для их
дочки. Не ела и мать'Сергея, и когда она протягивала
сыну тонкий ломтик, слегка намазав его маслом, тот хмуро
отказывался:
— Пусть он ест один!
И отец ни разу не спросил, не голоден ли сын, не
поинтересовался положением дел у друзей, которые торчали
на неудобном, бесплодном берегу из солидарности, а п
общем — из-за его тупого упрямства. Венедикт Степанович,
желваками на худых скулах выдавая свое состояние,
уходил подальше и долго сидел на корточках, удил. Его жена
Надя жарила «на воде» пойманную им рыбешку, кормила
свою йочь, Сергея и предлагала мужу:
— Поешь, Веня!
Тот яростно вскидывался:
— «Поешь, Веня!» А ты ребенка накормила?!
— Катя уже поела...
— А Сергей?
— Накормила и Сергея...
Ей было тяжело. Она понимала, что мужа разрывает
на части чувство долга перед своей семьей и перед теми,
кто рядом. Но об отца Сергея можно было разбиться,
никакими подходами не удавалось сдвинуть его с места!
Нужно было просто оставить его одного, тогда исчезнет
нелепый дух сопротивления любому благому пожеланию.
То есть нужно было уехать. Но как решиться? Кроме того,
видеть, как он один, не оглядываясь на сына и жену,
поедал хлеб с маслом, было выше сил Венедикта
Степановича. Надя принимала на себя выплеск его гнева.
В утро отъезда Венедикт Степанович был свиреп и
мрачен. Оставить на пустом берегу маленького подростка
и его мать — рядом с этим человеком... И никак нельзя
244

дать гневу сорваться в его адрес: все отзовется на тех
двоих, которым сейчас тяжелее всех. И он, избегая их
взглядов, коротко и глухо велел своей жене отдать матери
Сергея последнюю картофелину, половину содержимого
последней консервной банки н шесть рублей — все, что у
них оставалось. Так и уехали, не простясь я не
оглядываясь. ..
В сочинении Сергея этого нет. Там дальше вот что:
«Мы решили в этот же день доехать до деревни и продать лодку»
Быстро собрались н погрузились. Мотор еле тянул против течения.
Вдруг в глазах отца мелькнул недобрый огонек. Он резко до отказа
повернул ручку газа на полные обороты, мотор взревел и...
Мы проезжаем мимо деревни, обгоняем теплоход. Душа поет у
каждого, но вслух боимся выразить свой восторг; вдруг опять
что-нибудь случится...
Продать лодку? Вот еще! Ведь мы едем! Едем опять теми же
протоками. Вот н живописный Остров плюющих улиток» а на
нем—знакомая палатка! Мы причаливаем незамеченными, выходим из лодки и:
«Эге-rel А вот и мы!» Пьем смородиновый чай в палатках, накрапывает
дождь. Всю ночь шел дождь, а к утру прояснилось, открывая для нас
путь. Впереди только одна стоянка и все—мы дома! Мы едем. День
проходит в радужных мечтаниях о супе, колбасе и поми-до-paxl..
Вечер. Горит наш последний в этом сезоне костер... Лето еще не кои*
чилось, и я вдыхаю его всей грудью...»
А взрослый Сергей и его мать рассказывают то, чего
не пишут подростки в своих сочинениях. Перед неожидан*
ной встречей с друзьями на Острове Плюющих Улиток они
смогли на отданные им последние деньги купить
бензина— полный бак и две большие канистры. Наутро
Венедикт Степанович попросил у отца Сергея немного
бензина. .. И отец отказал! Сергей не пишет, как он плакал
едкими слезами стыда за отца, презрения к нему и
ненависти, когда они отъезжали от острова, где теперь
остались те трое других...
А самый последний костер был утром следующего дня.
О нем он может рассказывать только теперь, став
взрослым. В этом костре сгорели остатки сыновнего
расположения к отцу...
С утра погода была сносная. Если не затянуть отъезда,
то можно было без особых осложнений за один короткий
переход йойти до шлюзов. До Новосибирска было рукой
подать, но если разыграется ветер, то проходить
непосредственно часть реки, разделяющую город на две части,
будет трудно: там очень много всевозможных судов и
суденышек, создающих беспорядочный «плескунец*. который
в сильный ветер становится опасным. Нужно было успеть!
245

Ветер короткими легкими порывами подгонял, заставлял
стремительно собирать вещи, снимать палатку, приводить
лодку в состояние полной готовности. Все это сделали
Сергей и его мать. Но отец потребовал, чтобы для него
вскипятили чай! И Сергей, скрипя зубами, разжег костер
и быстро вскипятил чайник, пока мать загружала лодку...
Чайник стоял на углях. Мать и сын вдвоем держали
лодку, стараясь сохранить нужное ее положение
относительно поднимающейся волны. Отец же, неторопливо
побрившись, неспешно пошел в воду — поплавать! Он видел, что
жена и сын уже изнемогают от невыносимого
напряжения— физического и нервного. Но он наслаждался! Он мог
наслаждаться, если кому-то рядом было плохо. А теперь он
наслаждался сознанием своей власти. Он издевательски
поглядывал на них, раскинувшись на волне, и красовался.
А волны становились все круче. Выйдя на берег и злобно
оскалившись, он долго вытирался полотенцем, а потом
неторопливо пил чай...
Волна поднялась настолько, что отойти от берега уже
было трудно. Лодку захлестнуло, и пришлось
вычерпывать воду, едва отплыли... В черте города отец посадил
за руль сына. Со своей замедленной реакцией он боялся
вести лодку в этом трудном месте. И вот он навис над
сыном, дергая его злобными замечаниями...
Но вот все уже позади. И шлюзы—тоже. На станции
привычно приготовили лодку к зимовке. А мотор нужно
было отвезти домой в коляске, привязанной к велосипеду.
Для взрослого человека проделать 12 километров с таким
прицепом не так уме и сложно. Но отец заявил:
— Я устал, поеду домой на автобусе.
И уехал, предоставив этим двум добираться как могут.
Так и добирались. Двенадцатилетний голодный сын с
трудом крутил педали на небольших подъемах, а мать, тоже
ослабевшая, подталкивала тележку сзади, а потом
бежала за ним бегом. Сергей оглядывался и вынужден был из-
за нее ехать медленнее, чем мог бы. Видеть, как она,
задыхаясь, бежит за ним, было тяжело...
С той поры он почувствовал глубокое отвращение к
отцу. Взрослый Сергей вспоминает о том времени: отец
стал совершенно непереносим. Хотелось — неотступно,
неотвязно— чтобы он вдруг умер, утонул, чтобы его
насмерть сбила машина, чтобы его нигде, никогда больше
не было!
Извращение? Что посеешь!..
246

Сергея К. мне пришлось обследовать для военной
экспертизы много лет назад. Он учился на третьем курсе
одного из техникумов, но перед призывом был исключен за
плохое поведение. В его направлении значился диагноз
«психопатия неустойчивого круга» — под вопросом,
предположительно. Основанием для направления было то, что
Сергей К. состоял на учете в инспекции по делам
несовершеннолетних, у него были приводы в милицию. Он
оказался сыном моей давней знакомой еще по школе, где мы
обе учительствовали. Его самого я тоже неплохо знала
в разные периоды его жизни, знала и того человека,
которого называю в рассказе Венедиктом Степановичем.
Ребенком Сергей выглядел несколько забитым, но в
школе первые три года ему жилось неплохо. Его первая
учительница не поднимала шума из-за того, что дети есть
дети. И когда Сергей, подобно другим, допускал
оплошность или шалил, она не видела в этом оснований для
конфликта. И соответственно преподносила это родителям.
Наказывала редко и необидно.
Но вот его семья переселилась в [другую часть
городского района, и он сменил школу. Учительница одного из
четвертых классов, М. Н., соблазнившись тем, что мальчик
хорошо учился, хорошо рисовал и пел, уговорила его мат!
записать его к ней. Но уже в первый месяц М. Н. была
разочарована. Сергей оказался обыкновенным
десятилетним мальчишкой, хотя и хорошо учился. М. Н.,
обиженно отворачиваясь, жаловалась его матери: вертится,
разговаривает. .. Он быстрее других выполнял классную
работу и занимал себя как мог, вместо того, чтобы просто
сидеть смирно без дела. Когда мать посоветовала ей иметь
для него в запасе дополнительное задание, чтобы занять
его делом, та оскорбилась:.
— Это в честь чего я буду ему еще какие-то особые
задания придумывать?
На педсовете, называя Сергея в лучших по
успеваемости, жаловалась на его «хулиганские замашки»: вертится,
разговаривает, смеется.., Единственный учитель-мужчина,
присутствовавший на совете, заметил насмешливо:
— Вот шельмец! Обижает учительницу! Живой! Нет
чтобы трупом прикинуться...
Но кое-кто запомнил будущего «хулигана» и
насторожился. В их числе была учительница, ставшая его
классным руководителем с пятого по восьмой класс. С первых
же дней она отнеслась к нему предвзято и с подозрение
247

ем. Часто говорила ему, просто встрстясь с ним взглядом:
— Ох, не нравишься ты мне! О-ох, не нравишься!
Во время урока она могла подойти к нему и внезапно
обыскать его парту, вывернуть ему карманы. Не
ограничиваясь этим проявлением подозрительности, она легко
находила повод для открытого конфликта. Обиженный
незаслуженным подозрением, насилием и несправедливыми
упреками, мальчик начинал протестовать:
— А что я сделал?
Это обычно служило пусковым механизмом для
скандала:
— Ты еще и грубить?!
Все эти годы, начиная с пятого класса, у него шел
процесс кумуляции (накопления) эмоционального
неблагополучия и нравственно-этического извращения — и дома, ив
школе. Это неизбежно задерживало уровень самозащиты,
извращало сферу побуждений. Замкнулся порочный круг.
Атмосфера дома становилась все тяжелее. Он чувствовал,
что мать почти всегда права, но бессильна, а отец почти
никогда не был прав, но был хозяином положения. Отцу
было хорошо, а матери плохо (впоследствии это очень
мешало ему принять образ жизни матери и то, чему она
учила). В школе был неразрешимый для него конфликт с
классной руководительницей и еще с одной учительницей,
которая требовала от него невозможного — полной
неподвижности на уроке. Поведение этих учительниц в
навязанном ими конфликте, их манера вести урок — все
развенчивало их нравственные эталоны, дискредитировало их
самих и от них отталкивало. Вопреки их стремлениям, они
невольно побуждали к самоутверждению в иной среде и
именно в «криминальных» поведенческих формах.
Сергей сошелся с компанией ребят, которые угоняли,
а потом подбрасывали велосипеды, мотоциклы н лойкн,
вскрывали погреба, часто- жгли костры, делали «бомбы»,
устраивали взрывы «вонючек»..,
— Меня безудержно тянуло на улицу. Тех ребят, с
которыми водился, я не любил, мне было неприятно в них
многое; Но я учился у них, стал превосходить их во всех
видах «уличной доблести» и заслужил их одобрение. Они
приняли меня, признали, и мой авторитет у них был мне
в то время дороже всего...
Когда Сергей впервые был приведен в милицию за
«бомбу» (с карбидом), он объявил, что если сообщат его
родителям, то он станет настоящим бандитом и с
удовольствием сядет в тюрьму.
248

— Тюрьма меня даже притягивала. Я только боялся за
мать, она бы этого не перенесла, у нее часто были
сердечные приступы. И это меня иногда удерживало. Но с
ребятами я забывал и о ней, — рассказывал Сергей на
обследовании.
В последующих столкновениях с милицией его уже
трудно было уличить в каком-то наказуемом поступке,
настолько он стал ловок. Дружки особенно ценили в нем то,
что он научился ускользать от обвинений, ни на кого не
сваливая своей вины, «не продавал».
Учебу забросил, - и в девятом классе его оставили на
второй год. Он объявил, что уходит из школы. От него
рады были избавиться. Приняв решение поступить в один из
техникумов, он тщательно готовился и прошел по
конкурсу одним из лучших.
С чем он пришел в техникум?
Ненависть к отцу произвела опустошение в его
духовной жизни, исказила его нравственно-этические
представления, извратила побуждения. Ненависть всегда
разрушительна. Она заостряет обычный негативизм подростка,
усиливает его чувствительность ко всем недостаткам взрослых
и протест против всех их установлений. Порожденная ею
мстительность не ограничивается мечтами, она
действенна. И не важно, что ненависть вызвана одним-единст-
веяным человеком. Не имея возможности отомстить
именно ему за произведенное им разрушение, подросток
подстерегает любую возможность испортить настроение
каждому старшему, который не добр, не справедлив, который не
ладит с кодексом нравственности, и просто
«малопочтенным» старшим.
Теперь он в упор не видит отца, мрачно повинуясь ему,
если нет возможности уклониться, и не уважает никого из
окружающих его взрослых. Пошатнулось и уважение к
матери — за то, что не уходит от такого отца. Венедикта
Степановича уже давно нет рядом, он очень болен.
И все же потребность в контакте с «нормальным»
старшим осталась! Дядя Веня оставил след, требовавший
подкрепления, превратившийся в ожидание повторения...
Сергея обрадовало, что в техникуме, куда он поступил, много
преподавателей-мужчин, что директор н завуч тоже
мужчины. Он смутно надеялся найти среди них того, кому
можно доверять. Ну, если уж не как Венедикту Степановичу,
то все же... Чтобы было кого уважать!
Обрадовался он и тем строгостям, которые завуч
декларировал на первом же собрании,..
249

Строгость.,. Старшие часто спорят, что нужнее —
ласка или строгость? Пряник или кнут? Или — и то и другое?
А многие уже давно поняли, что говорить нужно не об
этом.
Есть сила, которую боятся, поэтому и подчиняются ей,
и ненавидят ее. Что из этого получается, мы уже знаем,
В старшем нужна та сила, которая не подавляет, не
угнетает, не оскорбляет, но вызывает и укрепляет в
подростке то, что потом становится основой самоуважения,
ядром собственного достоинства личности. Такая сила
старшего нужна всем подросткам: сильным — чтобы их сила не
утратила человечности, слабым — чтобы стали сильнее.
ведь у них, особенно у слабых, не только и не столько
«понятия» не хватает, сколько нервно-психических
возможностей в силу их возраста!
Так что, говоря о строгости, имею в виду не подавление,
не жесткость и проявления властности. Имеется в виду
строгость как разумная и серьезная сила, способная
регламентировать внутреннее отношение подростка к его
обязанностям, к долгу. Такая последовательная строгость
соответствует его потребности чувствовать силу старшего.
Наличие этой потребности подтверждается неисчислимыми
примерами уважительного и добровольного подчинения
подростков тем, в ком эту силу они обнаруживают, — в
больнице, в закрытых исправительных школах и в обычных
учебных заведениях. Некоторые подростки осознают в
себе эту потребность и говорят о ней. Это не значит, что они
не нарушают порядка. Строгость им и нужна, как они
признаются, прежде всего потому, что они без этого пока
еще не могут себя «собрать», легко дезорганизуются,
разбалтываются. Самодисциплина нуждается в серьезных
подпорках извне, в том числе и у многих взрослых. Впрочем,
потребность в этой разумной строгости живет и в тех, кто
не осознает ее в себе, даже в тех, кто настроен бунтарски
против любого порядка...
До начала занятий в техникуме нужно было провести
ремонт помещений учебного корпуса. Сергей был назначен
бригадиром и успешно справился с делом. Он жаждал на-
гтоящего порядка... Ему казалось: вот здесь, должно
быть, состоится настоящая жизнь, здесь пригодится то,
чему учила его мать. Он был всего лишь подростком,
который всю жизнь до этого жил под давлением со стороны
отца. Поэтому у него не могло быть устойчивым
побуждение к самодисциплине, тем более что он уже имел опыт
подростковой «вольницы». Более чем кто-нибудь он нуж-
250

дался в последовательности серьезных требований. И он
осознавал это...
Вот почему он обрадовался обещанным строгостям.
С начала занятий он жил в приподнятом состоянии
обретения.
Однако вскоре он увидел, как многим сходили с рук
всевозможные нарушения, прогулы, пьянки. Хуже того, он
увидел, что и мужчина в роли руководителя тоже может
быть и мелок, и несправедлив, и совсем несостоятелен как
старший. Старый школьный мотив повторялся в мужском
варианте...
На втором курсе Сергей позволил себе выпивку и два
прогула. Учился он хорошо, но завуч его не любил и особо
выделял придирками при каждой встрече с их группой.
С провинившимся Сергеем он разговаривать не стал,
вызвал его мать.
Этот эпизод в кабинете завуча мне известен по
рассказам и Сергея, и его матери — по отдельности.
Завуч принял ее достаточно учтиво. Сказал, что у
Сергея есть два прогула и случай пьянки. Учится хорошо, но
непочтителен к старшим. Безобразие. Теперь полетит со
стипендии.
Сергей был вызван с урока. Увидев мать, он потемнел
лицом, потупился. Завуч поставил его посередине
просторного кабинета и начал отчитывать. Он суетливо бегал за
своим столом, останавливался и выкрикивал снизу вверх
в лицо высокому парню много слов о долге, о порядке и
дисциплине, об уважении к старшим. Он все более
распалялся и начал терять непривычную вежливость.
— Ты что из себя строишь? Нет, ты что из себя
корчишь? Сопли еще не научился вытирать, а как стоишь?
Нет, вы посмотрите, как этот мерзавец стоит!..
Сергей стоял опустив голову, заложив руки за спину
и слегка ослабив одну ногу в колене.
Завуч сыпал оскорблениями, среди которых были и
«подонок», и «сукин сын», и «выродок проклятый», и...
«дерьмо собачье»...
— Ты бы своей матери постыдился! — Тут, метнуи
взгляд в ее сторону, он заметил, что она, побледнев,
держится за сердце.
— Ты мать не жалеешь! Ты посмотри, что ты с ней еде
лал! До чего довел!
У Сергея вздулись желваки на бледных скулах, а
пальцы за спиной сжались в кулаки. Очевидно, почувствовав
что-то неладное, завуч велел ему идти в класс..
251

Если он мог так обзывать молодого человека в присут-
стнии его матери, то можно представить, как он
«воспитывает», не будучи стесненным ничьим присутствием.
Как и следовало ожидать, после этого разноса Сергей
резко сорвался.
— Мне стало как-то все безразлично, будто что-то
совсем распалось, разошлось, развалилось...
Он стал выпивать, ходить с приятелями по
общежитиям. Дрался.
Как-то завуч застал его в общежитии спящим на
кровати своего товарища, рядом на тумбочке был стакан с
остатками вина. На следующий день он был исключен из
техникума. Временно до призыва в армию он устроился
грузчиком на железнодорожной станции. Призывная
комиссия, увидев противоречивые данные в его личном деле
и особенно факт многолетнего пребывания на учете в
инспекции по делам несовершеннолетних и исключение из
техникума, направила его на военную экспертизу.
Я пообещала Сергею, что его откровенность не будет
использована ему во вред. Он поверил мне и помогал
понять его, рассказывая о себе то, что скрывал от матери
и от милиции. Конечно, он смущался, понимая, как
выглядит в кабинете психолога его «уличная доблесть»...
Используя его хороший интеллект, я подтолкнула его к
попыткам разобраться в себе, объяснив ему, насколько это
важно для его будущего. Это ему показалось
интересным. ..
Пытаясь понять себя, он говорил:
— Я мог бы стать другим, если бы мой отец захотел
быть справедливым ко мне и к матери, если бы он просто
был человеком. И если бы не было так нудно и тошно в
школе, с вечными скандалами из-за каждого пустяка, из-
за ошибки. Взрослые тоже ошибаются, а когда учишься —
как же без ошибок? Ну-у! Такой поднимают шум, будто
совершил преступление, противно вспоминать... А ведь
когда поступил в техникум, мне захотелось стать другим,
хорошим! И рад был строгости и порядку. Но порядки
оказались липовыми. А после всяких этих разносов у меня
что-то совсем рушится внутри, становится все равно.
Характерное свидетельство дефицита
нервно-психической выносливости: после каждого разноса (это было и
дома, и в школе, и в техникуме) у Сергея резко снижалась
способность к внутреннему активному торможению
(«сгорали тормоза»), так как огромное эмоциональное
напряжение вызывало у него перерасход нервно-психической
252

энергии. (Вот почему многие дети и подростки после
«разборов» ведут себя еще хуже!)
По данным экспериментально-психологического
обследования у психиатров не было достаточного основания
диагностировать у Сергея психопатию. Его характер
можно было признать нормальным, но все же близким к
патологии. Позволить ли ему идти в армию? Был риск.
Совещались. Разговаривали и с ним, и с его матерью. Сам он
решил для себя:
— Служить — надо. Что же, хуже других, что ли? И
может, там найду порядок, все же армия!
Мы рискнули...
На втором году его службы мать получила письмо от
командира его части. Он писал, что ее сын — отличник
боевой и политической подготовки, самостоятельно и с
высоким качеством выполняет очень ответственные задания.
Но — «.. .в повседневной - службе проявляет
недисциплинированность. .. С командирами всех степеней грубит.
Проявляет нечестность, склонен к круговой поруке.
Неоднократно замечался в употреблении спиртных напитков.,,».
Командир просил помощи, совета.
Мать написала сыну: «За тебя поручились хорошие
люди, они верят в тебя, не подведи их, не позорь себя и
меня. ..» А командиру мы написали вместе всю историю
Сергея. Мы подчеркнули, насколько важно для Сергея и
теперь— поведение старших, пример старшего: «Он
никогда не смог бы непочтительно разговаривать со
старшим, если бы тот вел себя достойно и был справедлив. Он
никогда не дерзил матери и тем, кого уважал».
Сергей отслужил положенный срок и вернулся домой.
Он рассказал, что командир дал ему прочесть наше
письмо, спросив: «Тут все верно?»
— И после этого что-то в нем мелькнуло, похожее на
Венедикта Степановича. Он стал ко мне совсем иначе
относиться. Так что просто неудобно было бы обмануть его
доверие и ожидание...
Позднее он как-то признался:
— Дело прошлое. Сейчас я не тот. Но тогда, в армии,
если бы командир не переменил своего отношения, я мог
бы стать убийцей (И) в полном смысле этого слова. Был у
нас... садист. Глумился изощренно. И я задумал его
убить. И убил бы — настолько он был несказанно
невыносим. Хуже всякого гада. Но после вашего письма
командир, наверное, что-то почувствовал, и этого сержанта
убрали.
253

Сейчас Сергей — взрослый семейный человек. Его ноя- ~
нует и беспокоит предстоящее отцовство.
— Я не знаю, что говорить и делать с детьми. У кого
мне было учиться? Только у матери? Но ведь я не мать,
а отец!.. Я мог усвоить только грубость, ее в мем ЛММ
всю мою жизнь и со всех сторон. И сейчас льют. Мае во-
ка нечем от этого заслониться: нет хороших привычек, ХО-
тя понимание есть. Я весь отстал от своего понимав»*...
Временами мне хочется плакать — таким жалким В
Маленьким себя чувствую. И все же я рад, что вы с мамой
повернули мое сознание на 180 градусов. Я уже не хочу
возвращаться назад... Но — как трудно взрослеть!..
Пока эта книга была в работе, Сергей стал ОТЦОМ —
родилась дочь. Его мать как-то сказала мне:
— О своем отце все еще слышать не хочет. Тем более,
что у того новая семья. А вот о Венедикте Степановиче
говорит как о самом родном, гордится. А иногда тоскует
о нем: он долго болел и его не стало...
Отцы, где вы?
Это великое, жизненно необходимое и прекрасное
дело— научиться отцовству! Стать тем старшим —
мужчиной, от которого ваш или чей-то сын, чья-то дочь возьмут
добрую и умную силу человечности!
Душу_подррстка пробудить^ к. добру можно только ува-
жительной любовью, ненавязчивой и .серьезной. Нужна
большая . н мужественная душа — принять его а себя,
ершистого, недоверчивого и всячески уже испорченного...
Но как бы ни был подросток непригляден и труден, не
может того быть, чтобы никто и никогда не коснулся его
добром и лаской. Значит, в каждом это осталось, пусть и
совсем неприметным зернышком. А значит, подросток ждет
и надеется...
Идите к нему. И не бойтесь его циничной гримасы. Все
равно-он ждет...

СОУЦПКАНИЕ
От автора 3
Глава первая, «Откуда они такие берутся?» 5
Заорет 6
Црецдолеп одномерность 25
По—но—не и исполнительность 33
Не создавать проблем . 35
На ждите покоя! . 36
Глава вторая. Пснхологическне уроки обыденной жизни 39
Торжество стихии * * —
Чувствительность и чуткость 43
Яд или лекарство? * « 49
Слушать и слышать (Психологический урок в театре) . . , . 70
Глава третья. Эгоцентризм и вокруг него 75
Эгоцситрнм «в норме» 7G
Эпжвитрмы как временное состояние 81
Эпииштриам при невротнзацин 84
Если вто ребенок .* 89
После разлуки : 92
Демонстративность 95
Похвала , i 97
Сделаем паузу! ' > 99
Эгонентркам старшего 101
Глава четвертая. Самоутверждение и конфликты
старших .* 114
Бабушкин* уроки —
Детски* негативизм 117
Порочная день t 119
Что овн говорят о нас 121
Отсроченный конфликт 128
Цинизм— очжуда он? 136
Глава пятая. Старший как руководитель 151
сДвоюроднын брат» зубной щетки . —
Характер—личное дело? 153
Что значит «положительное» и «отрицательное» , . 157
Ирония умная и неумная 159
«Правду и только правду...» Но как? ' , . 160
Третье выаимяо в действии^ 1С2
255

Средство от скашдою gft
сЩит> 171
Директор * 174
Глава шестая. «Мм» • «■*». «Л» ■ ими 181
Дезертир —•
Гонимые - ... 185
Пралшснюспвлаше 191
Урок мира и доброты 193
Глава седьмая. «Праздничная Itto]
Наша стенгазета
Школьный праздник
Л
Глава восьмая. Отцы* где вы?1
Чего не может женщина
О связях «органических» 7
Непривычный ракурс 2'
Дети, которые ждут 22 ■
Обычная история 23
Упбное ■здаяяе *
Жутякова Нмяа Васильев**
ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ УРОКИ ОБЫДЕННОЙ ЖИЗНИ I
Зав. редакцией Я. /7. Сфмыкин >
Редактор А. И. Лунькое L
Младший редактор И. Г. Полякова I
Художественный редактор Е, Л, Ссорина ■:
Художник В. Р. Орловский ,•
Технический редактор С, В, Китаееа j'
Корректор М. Ю. Сергеева с
И Б № 12300 *
Сдано в иэбо» М.0М9. Подписало к печати 23.02.90. Формат MX IDS'/». Буи*
твпигряф. № 2. Гарнитур* литера гурная. Печать высокая. Усл. ие*. л. 1Э»44+
*QM фор. Уел кр-ФГГ. МЛ*. УЧ.«ЭД. л. 15.«в+О.М фор. Тираж 9М«М «К*.
Заказ № 5351. Цела 00 к.
Ордена Трудового Краевого Зкаиаав шамтепство «Пропешнле» Гогударгт*
венного комитета РСФСР по делам издательств, волвграфня в книжно* тор-
мм. ДОИБ, Москва, Э-в вроаэл Марьино* рмин, 41-
О&иасгая типография управлении яавательетв. иалмгвнфня ■ книжно* *
гоми. Ивановского облисполкома. 153629; г. Иваново, ул. Типографская, а.