Содержание
Универсальная теория психического как феномен Дмитрия Узнадзе: эссе о любви. А.Г. Асмолов
Узнадзе: известный и неизвестный. Предисловие научных редакторов. И.В. Имедадзе, Р.Т. Сакварелидзе
Индивидуальность и ее генезис
Философия войны
Место petites perceptions Лейбница в психологии
Impersonalia
Об одном значительном факторе поэзии И. Гришашвили
Задачи психологии
Сущность сознания
Проблема бессознательного
Понятие подпсихического
Проблема соотношения между психическим и физиологическим
Теория сновидений
Тетради для заметок
Цели воспитания
Основная трагедия воспитания и экспериментальная педагогика
Игра. Теория функциональной тенденции
Основные интересы в школьном возрасте
Учение — основная форма поведения ребенка школьного возраста
К проблеме начала школьного возраста
Периодизация детского возраста
Комментарии
Труды Д.Н. Узнадзе
Text
                    Д.Н. УЗНАДЗЕ
Философия
Психология
Педагогика
наука о психической жизни


Д.Н. УЗНАДЗЕ Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Пол редакцией И.В. Имедадзе, Р.Т. Сакворелидзе МОСКВА смысл 2014
УДК [159.923+1] (082) ББК 88.3+87 У 346 Серия «Живая классика» Редактор-составитель Д.А. Леонтьев Перевод с грузинского Е.Ш. Чомахидзе Узнадзе Д.Н. У 346 Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни / Под ред. И.В. Имедадзе, Р.Т. Сакварелидзе. — М.: Смысл, 2014. — 367 с. ISBN 978-5-89357-332-9 Сборник работ из научного архива классика психологии XX века, охватываю- щих ряд научных дисциплин. Большинство работ публикуются на русском языке впервые Психологам, философам, педагогам, культурологам, историкам науки. УДК [159.923+1](082) ББК 88.3+87 © Д.Н. Узнадзе, 2014. ISBN 978-5-89357-332-9 © Издательство «Смысл», 2014.
Содержание Универсальная теория психического как феномен Дмитрия Узнадзе: эссе о любви. А.Г. Асмолов 4 Узнадзе: известный и неизвестный. Предисловие научных редакторов. И.В. Имедадзе, Р.Т. Сакварелидзе 10 Индивидуальность и ее генезис . 29 Философия войны 40 Место petites perceptions Лейбница в психологии 61 Impersonalia 76 Поэзия Абашели (о художественном творчестве) 94 Об одном значительном факторе поэзии И. Гришашвили 98 Основы экспериментальной психологии: принципиальные основы и психология ощущений. Т. 1. (Главы из книги) 102 Задачи психологии 102 Сущность сознания 114 Проблема бессознательного 125 Понятие подпсихического 133 Проблема соотношения между психическим и физиологическим 149 Теория сновидений 163 Основные положения теории установки (1941) 184 Основные положения теории установки (1950) 207 Тетради для заметок 250 Цели воспитания 266 Основная трагедия воспитания и экспериментальная педагогика 281 Теория развития ребенка (теория коинциденции) 289 Игра. Теория функциональной тенденции 299 Основные интересы в школьном возрасте 313 Учение — основная форма поведения ребенка школьного возраста 327 К проблеме начала школьного возраста 335 Периодизация детского возраста 347 Комментарии 355 Труды Д.Н. Узнадзе 361
...Будущее все-таки в руках человека. Дмитрий Узнадзе Универсальная теория психического как феномен Дмитрия Узнадзе: эссе о любви Когда жизнь прожита не зря? Когда она озарена любовью... Любовью к человеку или к людям, которые вне зависимости от того, современники ли они твои или ушедшие в бессмер- тие, наполняют твое существование смыслом и светом... Любовью к Идеям, которые ты выстрадал и передал другим, идеям, ставшим Государством Идей наподобие Государства Платона, получившего постоянную прописку в истории человеческой культуры. Когда-то Александр Герцен бросил о великом труде Гегеля «Феномено- логия духа» фразу: «Феноменологию духа Гегеля надо прострадать». Эти слова полностью приложимы и к феноменологии психологии, созданной трудом мас- тера психологической науки, классика мировой, советской и грузинской пси- хологии, энциклопедиста XX века, мыслителя, философа, педагога и Учителя Дмитрия Николаевича Узнадзе. Феноменологию универсальной теории психической жизни, вошедшей в науку под именем «психология установки Дмитрия Узнадзе», надо именно прострадать... Я сделал это, потому что любовь к Дмитрию Узнадзе и его научной школе стала для меня любовью к особой культуре мышления — «мышления поверх барье- ров», прошедшей через всю жизнь и без преувеличения озарившей всю жизнь. Поэтому я и пишу это краткое послание читателю нового издания не вы- ходивших ранее на русском языке работ Дмитрия Николаевича Узнадзе в стиле эссе о любви. Замысел о том, чтобы читатели вновь прикоснулись к научным открове- ниям Дмитрия Николаевича Узнадзе, родился буквально несколько лет назад, в 2011 г. В этот период пограничная ситуация в моей собственной жизни по- будила меня поставить извечные вопросы: «Если не я, то кто? Если я только для себя, то зачем я? Если не сейчас, то когда?» Стало до боли понятно, что человеческая катастрофа между Грузией и Россией, разразившаяся стараниями политиков в августе 2008 г., может на- рушить связь времен, связь между народами и странами, между культурами, между разными научными школами, между учителями и учениками и, главное, связь между любящими друг друга людьми. Этой катастрофе может быть дано множество объяснений, но не может быть дано хотя бы одного оправдания.
Универсальная теория психического как феномен Дмитрия Узнадзе: эссе о любви 5 И одно из лучших лекарств от бессмысленности этого разрыва, от беспа- мятства, от политического безумства — это мудрость наших Учителей: Дмит- рия Узнадзе, Льва Выготского, Алексея Леонтьева, Александра Лурия, Сергея Рубинштейна, Зигмунда Фрейда, Жана Пиаже, Виктора Франкла... Ряд можно было бы продолжить, но мне хочется остановиться на именах именно этих культурных героев психологии Они живут в нашем сознании и бессознатель- ном, побуждая нас совершать, говоря словами моего учителя Алексея Нико- лаевича Леонтьева, работу «на смысл», на поиск «значения-для-меня» наших сегодняшних действий и поступков. Приведенный выше ряд Бессмертных (напомню, что так называют ака- демиков во Франции) был бы для меня исторически и этически неполным, если бы я не назвал имя Мераба Мамардашвили, которого Алексей Николаевич Леонтьев в 1970 г. пригласил читать ключевой курс «Методологические основы психологии» выпускникам факультета психологии МГУ им. М.В. Ломоносова тех лет. Парадокс в том, что благодаря Мерабу Мамардашвили, который сам к психологической школе Д.Н. Узнадзе не принадлежал, мне удалось прочув- ствовать личностный смысл психологии установки Дмитрия Узнадзе, начать диалог между школой психологии установки Д.Н. Узнадзе и школой культурно- исторической деятельностной психологии Л.С .Выготского, А.Н. Леонтьева, А.Р. Лурия. Этот диалог не прекращается до сих пор. Наиболее полно он проя- вился в книгах «Деятельность и установка» (1979) и «По ту сторону сознания: методологические проблемы неклассической психологии» (2002), написанных мною по мотивам идей Дмитрия Узнадзе и Алексея Леонтьева в разные перио- ды жизни. Мотивация, движимая любовью к Дмитрию Узнадзе и Алексею Леон- тьеву, стала истоком государственной программы «Формирование установок толерантного сознания и профилактики экстремизма в российском обществе (2001-2005)», утвержденной Правительством России в 2001 г. В контексте этой политической и социокультурной программы, иногда кратко называемой «Формирование установок толерантного поведения», имплицитно проступа- ют идеи школ психологии установки Д.Н. Узнадзе и психологии деятельности А.Н. Леонтьева. Я одновременно и горжусь тем, что инициировал в России государственную программу по толерантности, символами которой для меня были имена Дмитрия Узнадзе и Алексея Леонтьева, и испытываю чувство стыда и боли от того, что идеи дружбы между Россией и Грузией, не говоря уж о толе- рантности, звучат как зловещий и иронический фарс на фоне бессмысленной войны 2008 г. Когда-то Мераб Мамардашвили обронил фразу: «Если мой народ выберет Звиада Гамсахурдиа, то я буду против моего народа». Ну а я, чтобы не проис- ходило, через всю жизнь выбираю людей, а не народы, превращающиеся под гипнозом политических манипуляций в толпы. Выбираю Личностей, которые как говорил еще один мой Учитель, писатель Владимир Тендряков, перестают быть личностями, когда начинают жить по формуле «чего изволите».
6 АН. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Именно поэтому вопреки политическим и историческим катаклизмам остаюсь эволюционным оптимистом. И верю, что диалоги между учеными и учителями, между Дмитрием Николаевичем Узнадзе и Алексеем Николаевичем Леонтьевым, между психологами школ установки и деятельности, между лю- бимыми и любящими людьми помогут нам пройти через безжалостное поли- тическое безвременье. Верю и надеюсь, что для этого нам не придется бродить по пустыням, в согласии с библейскими традициями, недолгие по исторической шкале, но долгие по человеческой мерке 40 лет. Чтобы понять психологию школы Д.Н. Узнадзе, необходимо постичь ме- тапсихологию психологии установки, открыть то, что стоит «за» ней, погру- зиться в ту культуру мышления, из которой школа Д.Н. Узнадзе произрастает. Вряд ли бы школа психологии установки столь органично вписалась в историю ведущих психологических школ XX века, если бы «за» психологией установки не проступали как ее исходные основания учение о монадах Готфрида Лейбница и «философия жизни», идеи о «жизненном порыве» как источнике творческой эволюции неутомимого французского философа Анри Бергсона. Д.Н. Узнадзе не раз писал и о том, что «душа проникла всюду». За этими словами угадыва- ется связь мировоззрения Д.Н. Узнадзе с философской культурой Бенедикта Спинозы. С его философией Д.Н. Узнадзе сближает мысль о человеке как при- чине самого себя, то есть идея о человеке как самопричинном и, тем самым, свободном существе. Эта мысль достигает своего апогея в положении о том, что человек приходит в свое настоящее не прямо из прошлого, а конструирует свое настоящее, как претворение эскиза будущих действий, как воплощение установок, то есть готовностей к будущим действиям. Любым ученым, которые рисковали говорить о роли будущего в целена- правленном поведении живых систем, был уготовлен «костер». Их обзывали еретиками, мистиками и телеологами. Но именно они, и среди них Дмитрий Николаевич Узнадзе, открыли путь в страну неклассического мышления, в мир неклассической психологии, в такую теорию относительности человеческих сознаний и бессознательного, которая под стать теории относительности Эйн- штейна. Теория установки по своей мировоззренческо-ценностной функции и в психологии, и в культуре изначально представляла протест против ра- ционального образа человека как существа изолированного, вырванного из мира, как марионетки. Мераб Мамардашвили не раз замечал, что для по- нимания культуры мышления того или иного философа необходимо вос- становить ту задачу, ради которой воздвигаются мировоззрения, системы, теории. Иначе мыслитель будет укоризненно смотреть на нас из прошлого и повторять: «Простите, но я не о том говорил». «Задачей» Д.Н. Узнадзе было порождение и исследование «человека свободного» как активного творца биосферы. Отсюда метапсихологии Д.Н. Узнадзе с самого начала присущи системно-исторический подход к человеку, положения о целевой детермина- ции жизнедеятельности и самодетерминации посредством функциональных
Универсальная теория психического как феномен Дмитрия Узнадзе: эссе о любви 7 тенденций поведения личности. Идеи Узнадзе, его вдохновенная критика экспериментального рационального разума помогли создать неповторимый Мир Дмитрия Узнадзе, в котором люди владеют не только прошлым и на- стоящим, но и будущим. Когда проникаешь «за» психологию установки в метапсихологию, то от- крывается возможность диалога между «психологией установки» и «психоло- гией деятельности». Д.Н. Узнадзе и Л.С. Выготский (иногда прямо, иногда косвенно) вклю- чились в еще не осмысленный с достаточной полнотой поединок за культуру неклассического мышления, поединок, до сих пор совершающийся между Спи- нозой и Декартом. Предлагаемое вниманию читателей издание трудов Дмитрия Николае- вича Узнадзе, включающее неизвестные ранее российскому читателю статьи Д.Н. Узнадзе, его соратников и учеников — это продолжение диалога между школами психологии установки и психологии деятельности о вечных пробле- мах психологии как универсальной науке о жизни, о сознании и бессознатель- ном, о человеке как самодвижении и причине самого себя, о мотивационном анализе действий и поступков личности, о предельных основаниях здания пси- хологии, и конечно, о людях, делающих и любящих психологию. Среди этих людей Александр Северьянович Прангишвили, возглавивший после ухода из жизни Д.Н. Узнадзе Институт психологии в Тбилиси, который стал Институтом психологии им. Д.Н. Узнадзе. Историческая правда состо- ит в том, что именно A.C. Прангишвили, какая бы вокруг него мифология ни порождалась, вопреки тоталитарной эпохе создал особый «эффект парника» для соратников, последователей и учеников Дмитрия Николаевича Узнадзе. A.C. Прангишвили, вице-президент Академии наук Грузинской ССР, вместе с бессменным деканом факультета психологии Тбилисского университета Рева- зом Григорьевичем Натадзе создали творческую атмосферу для «научной семьи» Д.Н. Узнадзе и помогли состояться нескольким поколениям учеников школы психологии установки. A.C. Прангишвили мог спорить, например, о статусе первичной установки с упрямым еретиком школы Д.Н. Узнадзе Ш.Н. Чхартиш- вили, автором методологического бестселлера «Некоторые спорные проблемы психологии установки» (1971). Но эти споры были спорами об истине, а не о месте под административным солнцем. Именно A.C. Прангишвили, воспользуюсь историческим штампом, про- рубил после Д.Н. Узнадзе окно, через которое идеи психологии установки во- шли в Европу и Америку, влились в поток сознания мировой психологии. Именно A.C. Прангишвили вместе с блистательным Филиппом Вениами- новичем Бассиным, автором монографии «Проблемы бессознательного» (1968) и поэтом философии Аполлоном Епифановичем Шерозией сделали в конце 1970-х гг. невозможное в СССР — Международный симпозиум по проблемам природы бессознательного, феерически открывшийся во Дворце шахмат в Тбилиси в 1978 г. и объединивший разные школы мировоззрения, течения —
8 Д.Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни от бихевиоризма и когнитивной психологии до психоанализа Лакана и «эго- психологии», от математиков до философов, биологов, психологов, медиков и поэтов — под сенью психологии установки. Коллективная четырехтомная монография «Бессознательное: его приро- да, функции и методы» под общей редакцией A.C. Прангишвили, Ф.В. Бассина, А.Е Шерозии (1978; 1984) по сей день остается примером научного и граждан- ского подвига в нашей истории. Особо скажу об Аполлоне Епифановиче Шерозии, в долгих ночных про- гулках с которым по набережным Москвы-реки в 1977-1980 гг. мы беседовали об универсальном — об Узнадзе, Нильсе Боре, принципе дополнительности как мыслительной конструкции, позволяющей вырваться за пределы ловушек бинарных оппозиций «психика и сознание», «психика и бессознательное», «деятельность и установка». И хотя он, будучи философом, непосредственно не входил в своего рода «прямой круг» соратников и учеников Д.Н. Узнадзе, во многом благодаря его неукротимой энергии международный симпозиум по проблемам бессознательного смог состояться. От культуры мышления Д.Н. Узнадзе А.Е. Шерозия перенял мотивацию «обнимать необъятное» — стремление к созданию универсальных теоретических систем, роднящих мышление философов, физиков, лингвистов, психологов, врачей и поэтов. Наиболее рельефно мотивация к конструированию универсальных теорий проявилась во втором томе трудов А.Е. Шерозии «К проблемам сознания и бессознательного психического. Опыт интерпретации и изложения общей теории», изданном в Тбилиси в 1973 г., и в работе «Психика. Сознание. Бес- сознательное. К обобщенной теории психологии» (Тбилиси, 1979). В этой по- следней книге многие мысли посвящены продолжению диалога между науч- ными школами психологии установки и психологии деятельности. Аполлон Епифанович трагично ощущал себя неуслышанным и непонятым. Симпозиум по бессознательному отнял у него много сил, стал его лебединой песней. В 1981 г., на шестом десятке жизни, этого мечтателя об универсальных теориях не стало. Эстафету у A.C. Прангишвили как директора Института психологи им. Д.Н. Узнадзе принял профессор Шота Александрович Надирашвили. Его перу ярчайшего общего и социального психолога, организатора науки, принадлежит немало статей и книг. Среди них рискну прежде всего обра- тить внимание на его монографию «Установка и деятельность», вышедшую в Тбилиси в 1987 г. Эта книга — вдумчивое продолжение диалога-моста между научными школами Д.Н. Узнадзе и А.Н. Леонтьева. Но сколь бы страстно (в рамках прокрустова ложа рациональности) представители наших школ ни спорили друг с другом о том, какая из категорий психологии — категория «установка» или категория «деятельность» — претендуют на пальму первен- ства в качестве универсального объяснительного принципа в психологии, они оставались понимающими и принимающими право на иную позицию людьми. Когда сегодня думаешь о спорах о примате первичности деятель-
Универсальная теория психического как феномен Дмитрия Узнадзе: эссе о любви 9 ности или установки, то невольно вспоминаешь следующий фрагмент из сказки Евгения Шварца: - В женихи принцессы намечены вы оба. - Но почему же оба?.. - Должен же быть у принцессы хоть какой-нибудь выбор. В женихи принцессы по имени Психология стремятся и деятельность, и установка, и бессознательное, и информация... Но эта принцесса так и не хочет выбирать кого-либо из женихов, какую-либо одну из категорий, претендующий на универсальность... В чем, на мой взгляд, принцесса Психология абсолютно права. Права, как и Шота Надирашвили, который во время пылкой дискуссии о первичности между деятельностью и установкой воскликнул: «Признайте, что в мире важнее всего любовь!..» — «Тут вы правы» — ответил я. Шота Алексан- дрович многозначительно улыбнулся и подытожил: «А любовь — это установ- ка». И тут мне уже было нечем крыть. Да, любовь — это ценностная смысловая установка личности. И она бо- лее сорока лет роднит меня с моими друзьями — блестящими психологами и неповторимыми по великодушию людьми: Рамазом Сакварелидзе и Ираклием Имедадзе. Они сделали все возможное и невозможное, чтобы труды Дмитрия Николаевича Узнадзе, в первую очередь, эта новая книга — «Философия. Пси- хология. Педагогика: наука о психологической жизни» стала не только мечтой, замыслом, но и вышла в свет. И это еще одно подтверждение того, что все начатое нами в уже дале- кие семидесятые годы — не зря. И жизнь озарена любовью к психологии, к диалогам между разными научными школами, в ходе которых через «святое недовольство» самим собой продолжаются поиски смысла, поиски того, ради чего существует наука Психология, ради чего вообще наши стремления и на- дежды. В поисках этих смыслов мы продолжаем учиться у Дмитрия Николае- вича Узнадзе не отчаиваться, решать сверхзадачи и, сколь бы это ни показалось наивным, мечтать вслед за ним об универсальной теории психической жизни, жизни, озаренной любовью. Александр Асмолов доктор психологических наук, профессор, академик РАО, зав. кафедрой психологии личности факультета психологии МГУ
Узнадзе: известный и неизвестный Предисловие научных редакторов Имя Дмитрия Николаевича Узнадзе, видного ученого, основателя грузин- ской психологической школы, создателя общепсихологической теории уста- новки пользуется заслуженным авторитетом психологической общественно- сти. Признанного классика советской психологии до сих пор изучают в вузах России. Тем более странно выглядит не раз отмеченное обстоятельство, что российскому читателю доступна лишь малая часть обширного научного на- следия Узнадзе. Причин тому множество как объективных, так субъективных; их анализ может составить содержание отдельного историко-психологического исследования. Спешим отметить, что данная книга, как следует из ее названия, ставит целью в некотором роде исправить положение. Определяя содержание данного сборника, мы руководствовались несколь- кими соображениями. Научное наследие Дмитрия Николаевича охватывает свыше 150 источников и несколько научных дисциплин: философию, педагоги- ку, историю, эстетику, психологию — общую, детскую, педагогическую, труда и т.д. Первостепенной задачей мы поставили предоставить русскому читателю возможность охвата всего спектра научных интересов Д.Н. Узнадзе, хотя рамки сборника, увы, не позволили в достаточной степени отразить его научную дея- тельность (например, в нем не нашли места работы Узнадзе в области «чистой педагогики» и истории). Однако основные направления исследовательской ра- боты Узнадзе все же так или иначе удалось осветить. Кроме того, мы старались по мере возможности проследить за измене- нием и развитием интересов и взглядов мыслителя, жившего и творившего в разные исторические эпохи — до и после революции. Поэтому в сборнике представлены исследования, отражающие все этапы творческого пути Дмитрия Николаевича. Поскольку ранние работы Узнадзе практически неизвестны рус- скому читателю, им уделено наибольшее внимание. Мы также старались показать эволюцию идеи установки в работах Узнад- зе, то есть развитие этой идеи от анализа философии Лейбница в начале века до теоретических головоломок мотивации и эмоций, представленных в научных тетрадях 1950-х гг. (кстати, доступной публикацией этих записей не избалован даже грузинский читатель). И, наконец, основной критерий заключался в неизвестности или мало- известности того или иного исследования. Соответственно большую часть
Узнадзе: известный и неизвестный 11 сборника составили специально переведенные работы или выдержки из работ, никогда не издававшихся на русском языке. В книгу вошли также некоторые важные, можно сказать — этапные работы, доступность которых так или иначе ограничена для русскоязычного читателя в силу вполне объективных причин (давность издания, количество изданий, тираж и пр.). * * * Творческую биографию Д.Н. Узнадзе можно условно разделить на не- сколько этапов: 1) с 1910 до 1918 г., когда он еще считал себя в основном фило- софом; 2) с 1918 до 1936 г., когда он взял на себя труд сформировать грузинскую школу психологии и создал основную часть своей теории; 3) с 1937 г. до его кончины в 1950 г. Начнем с обзора философских сочинений Узнадзе, созданных в первом периоде. Прежде всего это — работы по истории философии: солидная ста- тья, посвященная Лейбницу, и монографии, содержавшие изложение и анализ взглядов Вл. Соловьева и А. Бергсона. Есть также статьи, посвященные отдель- ным вопросам творчества этих философов. Ограниченные рамки данной книги позволили поместить лишь работу, посвященную Лейбницу. Фундаментальные исследования, посвященные Соловьеву и Бергсону, все еще остаются недоступ- ными для российского читателя. Учитывая интерес к этим мыслителям, осо- бенно к Соловьеву, найдется, наверное, возможность сделать известными и эти работы Узнадзе. Большинство философских статей Дмитрия Николаевича написано в 1910-е гг. в духе философии жизни и экзистенциального сознания. Другой цикл работ носит характер философско-педагогических очерков и эссе; имеется не- большая работа, относящаяся к теории познания. Наконец, явно философское звучание имеют рассуждения Узнадзе касательно основополагающих методо- логических проблем психологии, особенно в первой фундаментальной работе по психологии [59]. Характеризуя философско-мировоззренческие взгляды Узнадзе, откры- то отстаиваемые им до середины 1920-х гг., можно с уверенностью сказать, что в сфере гносеологии Узнадзе отдает предпочтение неокантианской точке зрения; в вопросе разделения естественных и гуманитарных наук склоняется к взглядам Вундта; в онтологии предстает автором гипотезы о «нейтральной реальности», оказываясь, тем самым, сторонником позиции «онтологическо- го плюрализма». В целом же Узнадзе считал, что все серьезные философские системы имеют «светлые» и «темные» стороны. Крупицы истины разбросаны всюду, нужно их собрать и объединить, необходим «органический синтез». Та- кой подход к философии ярко проявился в оценке, данной Узнадзе мировоззре- нию Соловьева, — в его системе предпринята попытка объединения различных подходов: теизма и пантеизма, монизма и дуализма, оптимизма и пессимизма, интуитивизма и рационализма, идеализма и реализма. Констатируя это, Узнад-
12 АН. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни зе завершает книгу о блестящем русском философе словами: «Он был благо- родным мыслителем». Думается, что теми же словами можно охарактеризовать особенности философского мышления самого Дмитрия Николаевича, мышления синтети- ческого по своей сути, сенситивного относительно любой значимой идеи, неза- висимо от того, откуда она исходит. Конечно, такой подход резко противоречил догматическому и воинствующему истмат-диамату, превратившему философию в арену классовой борьбы. Неудивительно, что со второй половины 1920-х гг. Узнадзе прекращает свои философские искания — несомненно, прежде всего, в виду явной нестыковки его представлений с позицией официальной идеоло- гической доктрины большевиков. В ранней работе, подобранной для данного сборника, уже отдаленно про- свечивает направление мысли, которое в итоге приведет к теории установки. Статья «Индивидуальность и ее генезис» выполнена сразу по возвращении из Германии, где за год до этого Узнадзе защитил диссертацию, посвященную философии Соловьева (1909). Тем не менее, ставя вопрос, откуда и как воз- никает индивидуальность, Узнадзе не увлекается метафизическими построе- ниями типа «вечного универсума» или «всеобщей силы» в духе Соловьева, а сразу переводит рассуждения в плоскость эмпирического психологического анализа. При этом он отчетливо видит ограниченность анализа психической жизни только на материале явлений сознания. Уже в этой, самой ранней рабо- те, рассматривается вопрос о сущности бессознательного и возможности про- никновения в него. Нащупывая решения этого вопроса, Узнадзе, естественно, обращается к измененному состоянию сознания, которое и сегодня являет- ся незаменимым источником познания бессознательного. В дальнейшем этот интерес к измененным формам сознания только возрос, и свидетельство это- го — заинтересованность проблемами сновидения (этот материал приведен в сборнике), внушения и гипноза. Здесь же Узнадзе говорит о так называемом нейтральном состоянии сознания (предвестник термина «нейтральная реальность» из биосферной концепции), когда мысли теряют определенность, как будто смешиваясь с друг другом, размываясь и практически утрачивая свое влияние. Такое нейтральное состояние — психологический факт, эмпирически наблюдае- мый, скажем, при засыпании или пробуждении, в состоянии между сном и бодрствованием. Оно характеризуется минимизацией, а то и полным ис- чезновением индивидуальных свойств предметов и явлений. При этом в психике отсутствует активное начало — апперцепция; сознание максималь- но ослаблено, и в этом смысле нейтральное состояние души можно считать бессознательным. Таким образом, индивидуальность не является имманентным свойством вещей. Она вносится в них сознанием. Так в творчестве грузинского мыслителя смыкается философская проблема с психологией. Категория бессознательного, безусловно, одна из ключевых в психологической системе Узнадзе. Тем не менее
Узнадзе: известный и неизвестный 13 то, как в действительности понимал бессознательное Дмитрий Николаевич, сделалось предметом неустанного обсуждения его интерпретаторов. Здесь, конечно, невозможно осветить этот вопрос во всей полноте, но ясно, что об- ращение к истокам, к тем произведениям, где шел поиск собственной позиции и разрабатывались первые варианты системы, чрезвычайно важно для пони- мания трансформации взглядов автора. В данной книге представлены две работы Узнадзе, исполненные в духе философии жизни. В них ставятся разные, но крайне важные, можно сказать — животрепещущие проблемы. Отличаются они и отношением к будущей психо- логической теории автора. Во второй из них — «Философия войны» — такая связь не прослеживается, хотя, исходя из обсуждаемых в ней тем, она содержит немало психологических моментов. Речь идет о таких вопросах, как жизнь и смерть, страх смерти, убийство и самоубийство, смысл жизни и его субъект, война и категории добра и зла, виды войн и др. Предоставляя читателю воз- можность самому составить впечатление от путешествия по увлекательному маршруту рассуждений автора, отметим актуальность и злободневность мно- гих положений этой удивительной работы, написанной без малого век назад, в другую историческую эпоху, без постмодерна, глобализации, общества все- общего потребления и прочих прелестей нашего мира. Возможно, это — от- голосок и того обстоятельства, что над исследованием работал не только про- фессиональный философ, но и историк. К первому периоду творческой биографии Узнадзе относится длинная се- рия статей, которая впоследствии привела к полноценной теоретической педа- гогической системе. В 26 лет он стал автором одного из первых в Российской империи учебника по экспериментальной педагогике [14]. Узнадзе активно участвовал в педологическом движении. Российский читатель в какой-то мере осведомлен о вкладе Узнадзе в пе- дагогику, детскую и педагогическую психологию. До 2000 г. знакомство с этой сферой исследований Узнадзе ограничивалось некоторыми статьями из цикла экспериментальных работ 1920-х гг., посвященных онтогенезу мышления, на- печатанных впервые в немецких журналах и принесших их автору европейскую известность. Они были представлены в вышедшей в 1966 г. в Москве книге «Психологические исследования», содержавшей основную работу по психоло- гии установки и несколько важных статей по общей психологии [141]. В 2000 г. увидел свет сборник, включающий в себя несколько исследований Узнадзе в сфере педагогики, педологии (детской психологии) и педагогической психо- логии [152]. Разумеется, эта маленькая книга не могла вместить все работы Узнадзе в данной области, но тем не менее содержала ряд ключевых идей и от- ражала круг основных тем исследований. Заинтересованный читатель найдет в предисловии к этому сборнику анализ научной, практической и организаци- онной деятельности Узнадзе в этой сфере. Отметим, что даже эта небольшая публикация позволяет оценить высокий уровень и впечатляющие размеры проделанной им работы.
14 Д.Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Сразу по открытии Тбилисского университета (1918), одним из основа- телей которого по праву считается Узнадзе, он организовал кафедру и лабора- торию психологии и начал титаническую организационно-просветительскую деятельность: подготовка кадров, создание терминологии, учебных пособий и т.д. Наряду с этим он переориентировал свою научную работу в интересах психологии, нацеливаясь на философские учения, содержащие интересный с его точки зрения материал для психологии. В ряду таких работ достойное место занимает исследование «Место petites perception в психологии». Не случайно, конечно, и обращение к творчеству Лейбница. Работа написана в 1919 г., когда Узнадзе уже взял на себя тяжелейшую обязанность создания психологической науки в Грузии. В результате появилось фундаментальное исследование «Анри Бергсон» (1920), а немногим раньше упомянутая работа по Лейбницу. В самом деле, к кому, если не к Лейбницу, обращаться в поисках пути, ведущего к бес- сознательному? Ведь именно он считается автором, внедрившим в науку дан- ную категорию. Следуя за хитросплетениями рассуждений Лейбница, Узнадзе анализирует целый ряд вопросов: входят ли в круг бессознательных психиче- ских явлений наряду с элементарными «малыми представлениями» и сложные душевные феномены; что означает осознание — просто повышение интенсив- ности малых переживаний или и их объединение в комплексы; какую роль в этом играет внимание; как следует понимать обратный процесс — переход из сознания в бессознательное; каковы виды бессознательного — сводятся ли стремления и чувства к petites perception и др. Разумеется, стараясь разобраться в этих специальных вопросах системы Лейбница, Узнадзе ставит конечной целью создание собственного представ- ления о сущности бессознательного. Влияние Лейбница сказалось в том, что Узнадзе еще больше утвердился в своем убеждении, скорее всего уже сформи- ровавшемся к тому времени; имеется в виду основополагающее положение о том, что психическое (переживание) атрибутивно, характеризуется так называ- емым первичным сознанием (об этом подробнее ниже). Соглашаясь с Лейбни- цем в том, что актуалгенез сознания логически приводит к бессознательному, Узнадзе не мог принять утверждение, что малые перцепции представляют со- бой истинное проявление бессознательного психического, поскольку они, бу- дучи переживаниями, тем самым уже являются носителями первичной формы сознания. В силу того же не может быть квалифицировано как бессознатель- ное психическое и упомянутое выше нейтральное состояние сознания. Стало быть, в поисках ключей к сознанию надо выйти за пределы психики (сознания) и копать глубже, дойдя до «неведомой области», порождающей психическую жизнь. Из этой аксиоматики начинается так называемая биосферная концеп- ция, в дальнейшем трансформировавшаяся в общепсихологическую теорию установки Узнадзе. Первый набросок будущей психологической концепции дан в работе «Impersonalia» (1923). Она посвящена анализу языкового сознания (воистину вначале было слово!), а именно, так называемых бессубъектных предложений.
Узнадзе: известный и неизвестный 15 Узнадзе изучает этот феномен глубоко и комплексно, рассматривая его с точки зрения грамматики, гносеологии, логики и психологии. Последняя позиция и ложится в основу довольно неожиданного решения вопроса. В случае метео- рологических имперсоналии мы имеем дело с потоком ощущений, вызванных некими атмосферными объективными процессами. Ощущения сами по себе представляют собой бесформенный материал, но он сразу организуется в со- держательные комплексы. Это упорядочение не объясняется ни внутренней природой ощущения, ни прошлым опытом, ни самим объективным процессом, ни бессознательной психикой; оно определяется доселе неизвестной областью, которую Узнадзе обозначает «подпсихической», поскольку она находится как бы между психикой и материальной действительностью, переводя на язык субъективности (сознания, психических процессов) объективное положение дел. Будучи той стороной действительности, где отсутствует противопостав- ление субъективного и объективного, подпсихическое определяется внешним воздействием, предопределяя, в свою очередь, всю психическую жизнь, вклю- чая и характерные особенности имперсоналии. Открытие этой новой действительности затруднено тем, что нашему сознанию ведома лишь реальность полюсов объективного и субъективного. Именно по этой причине реальность, в которой снята антитеза объективного и субъективного, оставалась незамеченной. Тем не менее некоторые интуитив- ные прозрения о такой реальности можно усмотреть в концепции анамнезиса Платона, по сути означающей, что истина существует до акта познания и в го- товом для познания виде. То же можно сказать относительно учения Лейбница о предустановленности гармонии между материальным и душевным. Узнадзе полагает, что именно он приоткрыл завесу над этой областью действительности, существование которой туманно предполагалось некоторыми мыслителями. Как видим, уровень притязаний достаточно высок. Очевидно, что столь мощ- ный объяснительный концепт нерентабельно создавать только для раскрытия природы имперсоналии — частного и редкого явления языкового сознания. По воробьям из пушек не стреляют. Теоретическое предположение подобно- го масштаба имеет смысл выдвигать, лишь намереваясь объяснить широкий круг явлений. В случае Узнадзе речь идет о всей психической жизни. Именно так ставится вопрос в этапном труде «Основы экспериментальной психологии: принципиальные основы и психология ощущений» (1925). Как явствует из названия, работа состоит из двух частей: во второй части дан обширный анализ всех основных данных, полученных к тому времени в психологии сенсорных процессов. Первая часть включает в себя рассуждения о наиболее фундаментальных и острых проблемах теоретической психологии. Тут Узнадзе предстает как маститый методолог, теоретик и историк психоло- гии. В книге излагается полное содержание биосферной концепции как про- должение гипотезы о подпсихическом, высказанной в «Impersonalia». Раскры- вается истинный масштаб данной теоретической системы. Как уже было от- мечено, она была задумана, как общепсихологическая концепция, нацеленная
16 Д.Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни на объяснение основных описательных характеристик сознания и поведения. Но до конкретного рассмотрения этих характеристик Узнадзе останавливает- ся на методологическом вопросе описания и объяснения вообще, считая их важнейшими и взаимосвязанными задачами психологического исследования. Более того, он полагает нужным говорить о двух видах понятий — дескриптив- ных и экпликативных (функциональных). Первые описывают феноменологию в чистом виде, а потому могут считаться специфически психологическими понятиями; вторые, будучи не связаны с непосредственным переживанием и исходя из задач объяснения, касаются транссубъективной (подпсихической, биосферной) реальности. Вообще мало кто из советских психологов так серьезно относился к вопросам описания психической жизни, как Узнадзе. Причем эта кропотли- вая и тонкая работа велась как в сфере поведения, так и в сфере психических процессов и отдельных переживаний. Свидетельством первого является уни- кальная даже для современной психологии классификация форм поведения Узнадзе, созданная более шести десятков лет тому назад; полны описательных характеристик рассуждения автора касательно произвольного поведения, сво- боды воли, мотивации, принятия решения и др. [141; 52]. Свидетельства пре- красных описательных характеристик психических процессов и переживаний находятся во многих работах [54], но особенно выделим солидные исследо- вания, посвященные специфике восприятия и представления [62], внимания [123] для которых, увы, не нашлось места в данной книге. Опираясь на исследования Бергсона, Брентано, Вундта, Гуссерля, Джейм- са, Дильтея, Мюнстенберга, Цигена и др., Узнадзе предлагает развернутый ана- лиз наиболее важных характеристик сознания. Особое внимание наряду с «це- лостностью» уделяется так называемой творческой природе сознания, которое, будучи специфической особенностью психического вообще, в наименьшей ме- ре поддается механическим, физиологическим объяснениям. При этом Узнадзе стремится показать адекватность объяснения в духе биосферных построений, опирающихся на понятие «подпсихической действительности». Но на пути к подпсихическому необходимо было разобраться с психи- кой и сознанием. И тут Узнадзе выдвигает концепцию «первичного сознания», на которую нанизывается вся нить последующих теоретических построений [146*]. Суть ее заключается в отождествлении психики с так называемой осо- знанностью, то есть утверждается, что психические феномены, являясь пере- живаниями, содержат в себе нерефлексивное знание, сообщение субъекту о том, что он находится в состоянии определенного переживания. Факт боли означает его переживаемость. Как только мы перестаем замечать боль, она пре- кращает существовать в качестве особого психического явления. В пылу боя раненый воин может не испытывать боль до определенного момента, и нет никаких оснований считать, что он испытывает боль до того, как почувствует * Далее приводятся страницы этой работы Д.Н. Узнадзе.
Узнадзе: известный и неизвестный 17 ее, до того, как она появится во внутреннем опыте. Рана существует до того, как человек почувствует боль, но боль, которая не болит, не есть боль. Переживание на то и переживание, что дает о себе знать (то есть переживание осознано). Разумеется, речь идет о знании совершенно другой природы, чем зна- ние, полученное через мышление. Это — непосредственное (первичное), не- рефлексивное знание, заложенное в самом переживании. Это же — первейшая особенность каждого психического феномена, чем, собственно, и отличается психическое от непсихического. Таким образом, первичное (атрибутивное) со- знание представляет собой изначально заложенное в самом переживании непо- средственное, нерефлексивное знание. Именно в этом смысле все психические феномены являются сознательными. Это положение — краеугольный камень так называемой биосферной концепции. Однако путь к этому концепту проходит через понятие бессозна- тельного. Для Узнадзе это ключевая проблема. В самом деле, если согласно теории первичного сознания все психическое характеризуется осознанно- стью, то есть все психическое сознательно, как быть с понятием бессозна- тельного? Без него, очевидно, обойтись невозможно, поскольку психика (со- знание) не находит объяснения ни в самом сознании (так как оно не является субстанцией), ни в органических, физиологических процессах (поскольку их природа принципиально отличается от психики). Рассматривая круг явлений, которые считаются бессознательными, Узнадзе заключает, что таковыми мо- гут быть лишь так называемые диспозиции — врожденные и приобретенные. Их существование постулировано, исходя из задачи объяснения различных психических (сознательных) феноменов. Само собой подразумевается, что то, из чего должно быть выведено сознание, на что оно должно опираться, должно быть бессознательным. При этом последнее должно иметь все при- знаки и свойства, необходимые для порождения сознания, его структуриза- ции и манифестации. Коль скоро физиологические процессы таковыми не располагают, то и так называемые бессознательные диспозиции логически могут быть по своей природе чем-то между душевным и телесным, то есть психофизиологическим. Анализ проблемы бессознательного Узнадзе завершает следующим за- ключением: «Бессознательное психическое переживание не существует. Однако, в то же время, самих психических переживаний недостаточно для объяснения их протекания. Необходимо выйти за рамки психического; но и физиологиче- ские факты не способны дать удовлетворительное объяснение своеобразного протекания психических переживаний» (с. 160). Можно было бы добавить и «поведения», ибо психическая жизнь, будучи реагированием на внешние воз- действия, имеет две формы: ментальную (переживания) и поведенческую (дви- гательную). Именно с анализа особенности протекания последней Узнадзе и начинает рассуждения, которые приведут к биосферной концепции. И уже в самой постановке проблемы видно, к какому решению должны привести эти рассуждения. Так и происходит — постулируется существование «психофизи-
18 Д.Н. УзнаАзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни чески нейтральной реальности», гипотетически представленной в имперсона- лии. Только здесь Узнадзе в основном говорит о поведенческих проявлениях психической жизни, анализируя их особенности и пытаясь найти объяснение за пределами «первичного сознания». Основную описательную характеристику всех видов активности Узнадзе усматривает в их целесообразности. Последо- вательно отвергая механистическое, психовиталистическое и гештальтпсихо- логическое объяснения данного явления, Узнадзе находит его, допустив, что поведенческая задача потенциально решена в сфере подпсихического до начала активности, то есть именно там, где необходимые для любого целесообразного поведения внутренние и внешние факторы находятся в неразрывном единстве. Поведение есть лишь развертывание во времени и пространстве этого алгорит- ма, данного in nuce. Тут начинается трудный поиск термина, положительно характеризую- щего эту психофизическую сферу. Использование термина «подпсихическое» уже представляется недостаточным, поскольку он несет преимущественно негативную нагрузку — подпсихическое, то есть ниже психического генети- чески, не психическое или не совсем психическое. Сначала Узнадзе пробует термин «ситуация», прямо указывая, что придется найти более адекватный термин, так как ситуация имеет устоявшееся значение, связанное с внешними обстоятельствами активности. Но реальная основа целесообразного поведения предполагает единство внешнего и внутреннего, потребности и предмета ее удовлетворения. Таким образом в ситуацию вносится субъективный момент, точнее — понятие «ситуация» трактуется как состояние самого индивида, в которое входят и объективные обстоятельства; ситуация — это сплав объек- тивного, перенесенного в субъективное. Иллюстрируется данное положение весьма удачно подобранным при- мером. «Когда бросаешь в воду камень, на поверхности воды возникают волнообразные движения, но происходит это по-разному, в зависимости от величины камня. Когда волны вызваны ветром, мы имеем одну картину, а когда кораблем — другую. Это означает, что в данном случае мы имеем дело не с простым изменением состояния поверхности воды, а совершенно опре- деленным изменением, в котором усматривается сущность вызвавшего его «агента». Соответственно в движении волн слиты воедино оба момента — и состояние поверхности воды, и его агент. Можно сказать, что состояние по- верхности воды реально является нерасчлененной целостностью, в которой усматривается и ее вид, и внешний агент» (с. 183). Далее термин «ситуация» заменяется термином «настрой», но и он ока- зывается неудачным. Дело в том, что слово «ганцкобилеба», переведенное в соответствии с духом теории как настрой, буквально означает эмоциональное состояние; это, по сути, настроение. И если термин «ситуация» имеет слиш- ком объективное звучание, то «настрой» слишком субъективен. Поэтому автор предлагает еще одну терминологическую новацию, вводя термин «биосфера», что можно считать попыткой дать большую онтологическую определенность
Узнадзе: известный и неизвестный 19 этой «до сих пор не выявленной сфере действительности». Определяя целесо- образность активности, она выступает в качестве «принципа жизни», в то же время как бы находясь между физическим (раздражителем) и ментальным (пер- вичным сознанием). «То, что подразумевается под ситуацией, или целостным настроем, представляет собой вызванное в биосфере состояние» (с. 189). Тем самым определенная биологизация этой сферы как бы сглаживает физикализм «ситуации» и психологичность «настроя». Введя понятие биосферы, Узнадзе сразу же наводит мосты с понятием психического. Подобно двигательным формам реагирования, психические пе- реживания возникают на основе «биосферного настроя»; их смысл заключается в своеобразном «внутреннем уяснении» биосферного состояния. «Следователь- но, работа сознания направляется биосферной диспозицией, которая, разуме- ется, полностью определяет его содержание. Поэтому биосферу, коль скоро речь идет о ее соотношении с сознанием, можно назвать и подпсихической» (с. 190-191). Круг замкнулся! Мы опять-таки пришли к термину и понятию подпсихи- ческого, которое теперь обозначает биосферную диспозицию. Ведь не случай- но глава, в которой излагается биосферная концепция, называется «Понятие подпсихического». Основная идея остается в силе: биосфера как диспозиция психической жизни — это сфера бессознательного, но не психического, так как всякое психическое наделено атрибутивным сознанием. И главной осо- бенностью этой действительности является отсутствие субъект-объектного противопоставления. В научно-психологическом плане биосферная точка зрения представляет собой попытку прорваться к искомому механизму целе- сообразности поведения, поскольку этот механизм должен объединить в себе данные и свойства внешнего и внутреннего. В философском плане биосфер- ная концепция, как попытка преодоления субъект-объектной дихотомии, слу- жит разрешению психофизиологической проблемы — коренной философско- методологической проблемы, без решения которой, по убеждению Узнадзе, невозможно построить психологическую теорию. Вслед за многими мыслителями прошлого, автор биосферной концеп- ции усматривает серьезные недостатки в существующих вариантах решения психофизиологической проблемы. Гипотеза психофизиологической каузаль- ности неприемлема, так как основывается на необоснованной идее каузальной взаимозависимости двух рядов явлений, не имеющих ничего общего. «Физио- логическое изменение протекает лишь в области физиологии, никогда не пере- секаясь с принципиально отличной сферой психической действительности» (с. 210). В этом случае нарушаются также два основополагающих принципа естествознания — «принцип замкнутой каузальности» и принцип «сохранения энергии». Теория параллелизма, в свою очередь, обязательно приводит либо к метафизической «гипотезе идентичности», либо к Богу; она недоказуема эмпи- рически, ибо эмпирически дана именно связь физиологического и психическо- го, объяснить которую она не в состоянии.
20 Д-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни После достаточно подробного анализа вопрос ставится так: следует отка- заться от параллелизма и показать, что идея взаимодействия физиологического и психического не столь уж и противоречит принципам научного мышления. С этой целью Узнадзе рассматривает различные, порой довольно-таки экстрава- гантные соображения, не уклоняясь от виталистических, психоэнергетических и даже спиритуалистических допущений. Этим ученый, крепко стоящий на фун- даменте позитивной науки, демонстрирует свою принципиальную открытость новым, нестандартным решениям. Биосферная точка зрения, с которой Узнадзе рассматривает проблему, в сущности, также является такого рода новым подхо- дом. Итак, предлагается постулировать существование такой реальности, кото- рая опосредует и свяжет между собой физическое и психическое, объективное и субъективное. «Объективное является принципиальным антиподом субъек- тивного и психологического» и, следовательно, их непосредственное взаимодей- ствие «было бы равносильно чуду». Соединяющим мостом служит биосфера, «психофизически нейтральная» область действительности. Она обеспечивает воздействие физиологического на психическое и, наоборот, психического на физиологическое, сама находясь с ними в непосредственной связи. На самом деле подобные построения не чужды некоторым восточным философско-религиозным системам. Да и с точки зрения современной западной философской и научной мысли, стремящейся заполнить субъект-объектную пропасть (особенно после методологических размышлений в квантовой физи- ке), биосферные идеи Узнадзе не покажутся особенно экстравагантными. Завершая главу о подсознательном (биосфере), автор признается, что это — лишь предварительный набросок, который должен приобрести более стройный и ясный вид благодаря тем материалам, которые он намерен полу- чить в будущем. Очевидно, что Узнадзе уже тогда был нацелен на эмпирическое изучение механизма целесообразного поведения, что естественно для ученого, прошедшего подготовку в лаборатории Вундта. И действительно, примерно в это время в психологической лаборатории ТГУ Дмитрий Николаевич вместе со своими учениками начинает закладывать фундамент экспериментальной рабо- ты в области психологии установки, получившей широкое признание мировой научной общественности. Результаты экспериментального изучения установки в школе Узнадзе достаточно хорошо известны российским специалистам по работе «Экспериментальные основы психологии установки», трижды издан- ной на русском языке. Ознакомится с ними, но в более кратком изложении, и читатель данной книги благодаря содержащимся в ней двум обобщающим, но значительно менее известным и доступным работам автора теории установки [99; 146]. На эмпирической части психологии установки мы не станем останав- ливаться. Что касается термина «установка», он впервые появился в уже упомяну- той статье о восприятии и представлении (1926), через год после описанных поисков адекватного термина. Не найдя нужного слова в грузинском языке, Узнадзе создает его сам — «ганцкоба» (установка), и делает это очень удачно.
Узнадзе: известный и неизвестный 21 Корень остался прежним, но семантика изменилась в нужном направлении; в результате «настроение» действительно превратилось в «настрой», «направлен- ность» или, точнее, в «предутотовленность», чего и требовала теория. Следует отметить, что это слово совершенно естественно укоренилось в грузинском языке. Этот период научной деятельности Узнадзе плодотворен не только в пси- хологии, но и в педагогике. Его перу принадлежит фундаментальный учебник по педологии, изданный в 1933 г. Фактически данный учебник представляет собой психологию дошкольного возраста. В нем представлен обширный ма- териал, имевшийся к тому времени в педологии, а также данные, полученные самим Узнадзе и его сотрудниками. Особенно следует отметить эксперимен- тальное изучение образования понятия в дошкольном возрасте, высоко цени- мое специалистами, в том числе Л.С. Выготским. Второй том работы, посвя- щенный школьному возрасту, не успел выйти в свет до известного партийного постановления 1936 г., разгромившего педологию, а потому, естественно, был надежно «припрятан». В него должны были войти собранные Узнадзе данные об интересах детей школьного возраста, особенностях их технического мышле- ния и других важных вопросах. Соответствующие исследования Узнадзе начал проводить еще в 1920-е гг., публикуя результаты в солидных немецких научных журналах. Узнадзе специально разрабатывал теоретические вопросы, связанные с психологической сущностью учебной и игровой деятельности. В книге пред- ставлен материал, позволяющий составить впечатление о том, как он характе- ризовал игру. Теория игры Узнадзе строится на основе введенного им понятия «функциональной тенденции». Это очень важное для его теории понятие, весь- ма продуктивно используемое при характеристике различных форм активно- сти и состояний — таких как сновидения, творчество и др., в том числе и игры (даже рождение младенца Узнадзе объясняет его тенденцией функциониро- вания; функциональная тенденция является основной потребностью живого существа, от которой оно отворачивается лишь из-за необходимости получить что-то субстанциональное). Именно через это понятие вводится в теорию уста- новки принцип самоактивности индивида и личности. Читатель сам оценит некоторые несомненные достоинства данного концепта. Для теории установки особое значение имеет брошюра Узнадзе «Сон и сновидение», изданная в 1936 г. Именно в ней Узнадзе объясняет сновидения механизмом функциональной тенденции, выступающей в роли нереализован- ной установки. К тому же именно в этой работе Узнадзе дает оценку теории психоанализа, которая и через сорок с лишним лет позволит советской психо- логии вести дискуссию с западными коллегами. В указанной работе представ- лен также набросок концепции объективации и модели личности по теории установки. Итак, установка мыслится в качестве явления, реально опосредующего внешние воздействия и внутренние реакции. Чуть позже непосредственность
22 АН. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни этого воздействия была квалифицирована как главная ошибка всей предшест- вующей психологии — так называемый постулат непосредственности. Задача его преодоления («задача Узнадзе»1), по признанию ведущих российских мето- дологов и теоретиков, является всеобщей для психологии. Все системы совет- ской психологии, по существу, были направлены на это2, решая ее по-разному, выдвигая в качестве опосредующего начала то знак, то субъекта, то деятель- ность и пр. Тут можно много рассуждать об их взаимоотношении с теорий установки (что мы не раз делали3), но в данном случае ограничимся простой констатацией того, что формулировка этого принципа, введенная Узнадзе, не- сомненно представляет собой большое достижение методологической мысли в психологии. Впервые методологический принцип опосредованности в разработанном виде появился в работе «Основные положения теории установки» (1941). Эта относительно небольшая обобщающая работа вместе с «Общей психологией» [153] дает представление о том, как выглядела теория установки на серединном этапе своего развития. Автор уже смело противопоставляет свою теорию тра- диционной и современной ему психологии, находя во всех системах одну и ту же роковую ошибку, связанную с постулатом непосредственности. А поскольку непосредственность трактуется как «рефлексоидность», постольку вся предше- ствующая психология признается рефлексологией, причем не только бихевио- ризм, но и вполне «субъективистические» системы психологии. Рассуждая об установке как опосредующем звене, Узнадзе говорит о видах отражения, ха- рактеризующих психическую жизнь: созерцательное и действенное. Однако они понимаются как вторичные по отношению к первичному, так называемому установочному или личностному отражению, имеющему целостную природу, из которого проистекает как созерцательное, так и действенное отражение. Данное специфическое отражение есть модификация субъекта, в зависимости от ситуации дающая начало поведению и сознанию. Анализ в терминах отражения кто-то может посчитать данью марксист- ской идеологии. Возможно, но если не считать термин «буржуазная психоло- гия», вообще незаметно, что текст написан ведущим советским психологом, ставящим и решающим фундаментальные методологические, теоретические и эмпирические проблемы в сороковые годы, когда наука не могла быть вне идеологического, мировоззренческого контекста. При этом налицо полное от- сутствие догматических формулировок, даже простого упоминания классиков марксизма-ленинизма. Идеологическая сдержанность текстов Узнадзе вообще 1 Асмолов А.Г. Деятельность и установка. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1979. 2 Ярошевский М.Г. Д.Н. Узнадзе и Л.С. Выготский: к критике постулата непосред- ственности // Теория установки и актуальные проблемы психологии. Тбилиси: Мецнереба, 1990. С. 281-302. 3 Имедадзе И.В. Категория поведения и теория установки. Тбилиси: Мецнереба, 1991; см. также Имедадзе И.В. С.Л. Рубинштейн и школа Д.Н. Узнадзе // Философско-психологическое наследие С.Л. Рубинштейна. М.: Изд-во ИП РАН, 2011. С. 355-370.
Узнадзе: известный и неизвестный 23 примечательна. Несомненным везением можно считать то, что на это обратили пристальное внимание после его кончины, и доказывать идеологическую кор- ректность теории установки пришлось его последователям в ходе нескончае- мых дискуссий 1950-1960-х гг.; но политико-идеологический нажим, конечно, не мог не отразиться на работе Узнадзе, о чем несколько ниже. Работа «Основные положения...» [99] содержит некоторые формулиров- ки, весьма важные для понимания развития представлений Узнадзе. Так, он пишет: «...человек как целое является не суммой психики и тела, психическо- го и физиологического <...>, а самостоятельной реальностью, имеющей свое специфическое качество и свои специфические закономерности. И вот, когда на субъекта воздействует действительность, он как целое отвечает на воздействие, как эта специфическая, своеобразная реальность, которая предшествует част- ному психическому и физиологическому и не сводится к ним» (с. 24-25). Дан- ная специфическая реальность есть установка, природа и протекание которой «...настолько специфичны, что для их изучения непригодны обычные понятия и закономерности ни психического, ни физиологического» (с. 24). Итак, как и в биосферной концепции, перед нами специфическая реальность, несводимая к душевному и телесному и опосредующая их взаимодействие. Словом, налицо опять-таки методологический принцип «опосредованного взаимодействия». Следовательно, установка и тут предстает непсихическим явлением. В последних обобщающих работах данное положение претерпело ради- кальное изменение — установка была отнесена к сфере психического. Установ- ка как целостное состояние индивида — это совершенно другой вид психики. Она предшествует и определяет «частные психические феномены» в филогене- зе, онтогенезе и актуалгенезе. В общем установка мыслится не как «неведомая» область действительности, а психика, хотя и особая. С тех пор вопрос об онтологической природе установки стал предметом непрекращающихся дискуссий. Большинство представителей школы приняли этот последний вариант. Хотя были и остаются исследователи, указывающие на сложности, возникающие вслед за принятием тезиса о психичности уста- новки. Понять их опасения можно, ведь положение о том, что установка есть сфера бессознательной психики, нужно привести в соответствие с методоло- гическим принципом опосредования, на котором строится вся теоретическая система. Как, в частности, возможно, чтобы имеющая однозначно психиче- скую природу установка опосредовала взаимодействие между субъективным и объективным, психическим и физиологическим, с одной стороны, и самими психическими явлениями — с другой? Ведь речь идет не о рядовом измене- нии или уточнении, а о новации парадигмальной, меняющей весь смысл и об- лик теоретической системы. Естественно, встает вопрос, почему это произо- шло. Потому, что был соответствующим образом осознан методологический принцип развития психики, требующий допущения элементарной, первичной формы психики, как это следует из рассуждений самого автора теории. И это
24 Д.Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни несомненно так. Но вопросы все же возникают в свете неоспоримости того, что проблема развития психики всегда была предметом пристального внимания нашего теоретика. Проблема осложняется и тем, что Узнадзе нигде прямо не отмежевыва- ется от концепции первичного сознания, которая в принципе исключает вся- кую мысль о бессознательном психическом. Хотим быть правильно понятыми: можно вовсе не отвергать идею бессознательного психического и не соглашать- ся с концептом атрибутивного сознания, но при этом ставить вопрос о моти- вах, побудивших ученого на склоне лет диаметрально изменить позицию, всю жизнь активно отстаиваемую в науке. Уже не раз была высказана версия, что новая редакция теории установки создавалась под сильным воздействием идеологического пресса. Узнадзе стой- ко сопротивлялся ему всю жизнь, о чем было сказано выше. Первый звонок прозвучал еще в 1932 г.4 После этого рассуждения о биосфере, подсознатель- ном прекратились, и акцент перешел на экспериментальную работу. Но после «Общей психологии», с которой, по некоторым свидетельствам, был знаком сам вождь всех народов, начали звучать настойчивые требования написать обоб- щающую работу и тем самым пройти тест на политкорректность. В период раз- гула новой идеологической кампании, ликвидировавшей целые отрасли науки, уклониться от этого было нельзя. Известно, что книга «Экспериментальные основы психологии установки» была специально написана на русском языке и проходила долгую экспертизу в Москве в Институте психологии. На русском языке был написан и последний вариант работы «Основные положения теории установки». То, что опасность была более чем реальной, подтвердила первая же публичная дискуссия вокруг теории установки в Тбилиси (1952)5, да и дальней- шие обсуждения на «центральном уровне»6. Учитывая факты давления на Узнадзе и представителей его школы, ко- торые постепенно стали открываться после развала Советского Союза, по- добная интерпретация выглядит вполне возможной, хотя, как нам кажется, идеологический мотив едва ли был единственным и решающим. В конце кон- цов, почему Узнадзе не мог найти слабости учения об атрибутивном созна- нии, если это удалось сделать позже другим?7 Понятие «первичного созна- ния» и «бессознательной психики» исключают друг друга. Проникнувшись идеей существования нефеноменологической психики, Узнадзе оппонировал Фрейду, считая, что бессознательное в психоанализе — это перемещенное в 4 Прангишвили А. Об одной идеалистической системе в психологии («Биосферная психология» проф. Узнадзе) // Комунистури агзрдисатвис. 1932. № 5-7. С. 71-80; № 8-9. С. 81-88. 5 Некоторые вопросы советской психологии // Стенографический отчет совещания в АН ГССР. Тбилиси, 1952. 6 Обсуждение докладов по проблеме установки на совещании по психологии // Вопр. психол. 1955. № 6. С. 72-112. 7 Чхартишвили Ш. Установка и сознание. Тбилиси: Мецниереба, 1977.
Узнадзе: известный и неизвестный 25 сферу темной психики переживание, лишенное света сознания. Адекватна ли узнадзевская оценка, является ли такой вид бессознательного единственным в психоанализе — вопрос спорный8. Однако несомненно, что альтернативность этому направлению психологии, которое убедительнее всех раскрыло реаль- ную действенность бессознательной психики, было сильной мотивацией как при разработке, так и в дальнейшем развитии теории установки. Заметим, что сейчас данный вопрос представляет скорее исторический интерес, чем сугубо теоретический. В последних работах, осмысливая методологические основы теории установки и противопоставляя ее другим концепциям, Узнадзе сформулиро- вал так называемый эмпирический постулат. Согласно этому постулату, кото- рым грешили предшествующие психологические системы, между индивидом и средой лежит пропасть, заполнение которой (встреча этих двух необходимых для реализации поведения факторов) осуществляется через научение, то есть фактически случайным образом. Подобное понимание не может быть сочтено удовлетворительным хотя бы потому, что отданные на волю случая живые су- щества в ожидании нужной среды были бы обречены на гибель. Следовательно, связь между этими факторами существенна и органична. Данный принцип «единства или существенности», как явствует из тет- ради для заметок Узнадзе, частично представленной в этой книге, был экс- плицирован в 1944 г. [150]; он представляет собой более обобщенную версию теории коинцинденции и тесно связанного с ней понятия возрастной среды. Именно на это понятие опирается Узнадзе, решая проблему возрастной перио- дизации. Каждый возраст характеризуется своей специфической средой. Возрастная среда — это прежде всего социально организованная среда. Социальность — ее существенный признак. Поэтому нетрудно усмотреть мно- го общего с понятием «социальная ситуация развития» Л.С. Выготского, тем более что оба понятия используются для решения проблемы периодизации. Однако вопрос об их соотношении далеко не прост и нуждается в специальном исследовании. В дальнейшем Узнадзе продолжил плодотворную работу в сфере дет- ской и педагогической психологии: написал целый ряд статей, посвященных дисциплине и воспитанию воли, развитию мышления, определению школьной зрелости, анализу особенностей учебной деятельности, отношению педагогики и психологии и пр. Однако самым важным, конечно, было издание «Детской психологии» (1947) — книги, на которой воспитывались поколения грузин- ских психологов и педагогов. В нее наряду с данными мировой психологии того времени вошли результаты оригинальных исследований автора и представите- лей его научной школы, которая в этом направлении успешно работает по сей 8 Имедадзе И.В., Сакварелидзе Р.Т. Принцип развития и проблема бессознательного в трудах Л.С. Выготского, С.Л. Рубинштейна, Д.Н. Узнадзе и 3. Фрейда // Психология человека в современном мире. М.: Изд-во ИП РАН, 2009. С. 17-24.
26 ДН. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни день. Для иллюстрации достаточно сказать, что во впечатляющем количестве исследований множества авторов изучен онтогенез почти всех основных пси- хических процессов (восприятие, внимание, память, мышление, речь, эмоции, воля). Этой традиции положил начало сам Узнадзе исследованием генезиса мышления. Отмеченные работы изданы на разных языках, в том числе и на русском. Сам Узнадзе опубликовал более 50 работ по педагогике, детской и педагогической психологии. Они включают оригинальные экспериментальные разработки, а также исследования, посвященные коренным методологическим и теоретическим вопросам генетической психологии и психологии образова- ния9. Ключевыми для постижения своеобразия системы взглядов Узнадзе на онтогенетическое развитие психики являются понятия «коинцинденцйи», «возрастной среды» и «функциональной тенденции». Материал, содержащийся в данной книге, даст возможность читателю составить представление о соот- ветствующих концептах. Теория коинцинденцйи была предложена еще в «Педологии» для решения древней проблемы соотношения внутренних и внешних факторов развития [78]. Специфика подхода Узнадзе состоит в том, что следует говорить не о прос- той конвергенции этих факторов (как, например, в теории В. Штерна), а об их принципиальном и изначальном единстве. Полностью обособленное и гетеро- генное явление не может создать гармоничную связь, без которой немыслимы ни развитие, ни поведение. Как показывает история науки, все попытки по- строения теории, опирающиеся на изначально разобщенные факторы и усло- вия активности или развития, завершаются неудачей. Любой характеристике индивида соответствует какое-либо явление среды, или раздражитель. Исходя из этого, «понятие внутреннего уже содержит в себе то, что считается внеш- ним, и, наоборот, внешнее — то, что считается внутренним. <...> Полностью размежевать эти понятия друг от друга просто невозможно; следовательно, мы оказываемся перед фактом коинцинденцйи, единства внутреннего и внешнего, врожденного и приобретенного» [78, с. 52]. 9 Печально, что все это осталось незамеченным в работах специалистов истории психологии. В частности, в фундаментальном исследовании столь авторитетного и информированного исследователя, коим несомненно является Т.Д. Марцинковская (История возрастной психологии. М., 2004), развитие данного направления науки представлено без упоминания вклада Узнадзе и его школы. То же самое можно сказать и об остальных аналогичных исследованиях. Это трудно объяснить, поскольку Узнадзе жил и творил в период как Российской империи, так и советской действительности. На всех этапах своей деятельности он создавал научную продукцию в области педагогики, педологии, возрастной и педагогической психологии, на которую трудно не обратить внимания, излагая историю отечественной, русской или советской психологии. Сказанное касается и психотехнических работ Узнадзе, написанных, кстати, большей частью на русском языке. Среди них выделяется брошюра (Об актуальных задачах.., 1933), в которой актуальные вопросы психологии профессии рассматриваются с точки зрения теории установки. К сожалению, она также не «уместилась» в нашей книге.
Узнадзе: известный и неизвестный 27 Можно смело утверждать, что вся система взглядов Узнадзе, касающихся функционирования живых систем, является подлинно интеракционной10. Ведь одно из основных достоинств его главного детища — теории установки — за- ключается в том, что она органически объединяет внутреннее и внешнее, ин- дивида и среду. В настоящую книгу вошла самая последняя работа Узнадзе, в которой был окончательно оформлен и несколько развит «психический вариант» тео- рии установки [137]. Однако можно найти текстуальные подтверждения тому, что практически в период написания работы, знаменующей этап психичности установки и завершенной, судя по специальным подсчетам, в 1947 г., Узнадзе все еще находился под влиянием биосферных представлений. Так, в извест- ном исследовании «Внутренняя форма языка» (1947) проводится мысль, что установка ни в коем случае не является чисто субъективным состоянием, а специфическим целостным отражением, неким первичным «холотаксисным» процессом [120]. О «холотаксисном» (то есть установочном) эффекте, предва- ряющем и определяющем психические переживания, говорится также в одной заметке того же года. Очевидно, что сам термин (таксис по определению не психичен) указывает на некое более современное выражение биосферного со- держания. Очень показательна в этом смысле и заметка, сделанная в мае 1944 г., которая также приведена в этой книге. Она, кстати, указывает и на то, что мо- тивом изменения позиции не была концепция объективации, которой Узнадзе в значительной мере обогатил свою систему в последних произведениях. Дан- ная концепция хорошо известна, поэтому заметим лишь, что она сама по себе гетерогенна в отношении проблемы онтогенетической природы установки. В принципе то же следует сказать об экспериментальных данных психо- логии установки. После 1936 г., когда были опубликованы результаты иссле- дования постгипнотических эффектов фиксированной установки [84], ничего существенно нового, проливающего свет на взаимоотношения установки и со- знания, сделано не было. Как известно в том числе и из «установочных работ», приведенных в нашей книге, эти данные служат эмпирическим подтверждени- ем того, что установка действует вне сознания. Однако они ничего не говорят о ее психичности-непсихичности, иначе вопрос давно был бы решен. Мы уже не раз упоминали так называемые заметки [150]. Тетрадь для заметок содержит рабочие, требующие дальнейшей разработки идеи и сообра- жения по поводу исключительно широкого круга вопросов, входящих в сферу интересов автора масштабной общепсихологической системы. Обсуждаются важнейшие принципы, понятия, механизмы и т.д. «Заметки» дают возможность заглянуть в творческую лабораторию большого ученого, составить представле- ние о том, в каком направлении продвигалась его мысль. 10 Имедадзе И.В. Интеракционизм и теория установки // Психол. журн. 2012. № 3. С. 33-42.
28 АН. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Поскольку имелась возможность ознакомить нашего читателя лишь с малой частью этого материала, мы решили сосредоточиться на одной теме — психологии эмоций, по поводу которой имеется особенно много записей. Как видно, Дмитрий Николаевич намеревался написать большое исследование, о чем свидетельствует подготовленный им специальный курс лекций, стенограм- ма которого сохранилась в его архиве, и содержит основательный анализ всех значимых взглядов на эмоции, существующих на то время. Разбросанные в записях разных лет мысли в общем складываются в еди- ный план концепции, в которой обговариваются вопросы порождения эмоций, их виды, соотношение ментального и соматического компонентов как между собой, так и с порождающим началом (установкой), функции эмоций в по- буждении и регуляции поведения, связь эмоций с другими психическими про- цессами и др. Тетради содержат и некоторые мысли и темы, волновавшие автора заме- ток постоянно, в том числе связанные с творчеством. Они дополнят небольшой материал по теории эстетики, содержащийся в данном сборнике. Не вдаваясь в подробности соображений грузинского мыслителя касательно этой области знания, отметим только, что они несут на себе заметный отпечаток его фило- софских и особенно психологических взглядов. В конечном счете, в основе всего лежит идея целостной основы активности (в том числе творческой), един- ства внутреннего и внешнего, чувственного и телесного, индивидуального и универсального. В завершение хотелось бы выразить надежду, что русскоязычный заинте- ресованный читатель найдет много нового и интересного в предложенной книге. Однако очевидно, что работу в этом направлении следует продолжить, ибо остается еще немало серьезных исследований Узнадзе, ожидающих пере- вода и публикации. Ираклий Имедадзе, доктор психологических наук, чл.-корр. Национальной академии наук Грузии, президент Общества психологов Грузии Рамаз Сакварелидзе, кандидат психологических наук
Индивидуальность и ее генезис 1 Психическая жизнь человека объята тайной. Она является сложной на каждой ступени своего развития, и сколь бы примитивной ни была эта сту- пень, все равно невозможно найти в окружающем нас предметном мире такое сложное явление, которое хотя бы приблизительно передавало ее сущностный характер. Психическая жизнь человека — неиссякаемый источник необыкно- венного, необычного; она пребывает в постоянном действии, но при этом уди- вительно парадоксальна. Поэтому и ее развитие не является столь же простым, подчиняющимся обычным закономерностям, как это происходит в окружаю- щей нас природе. Протекание психической жизни человека не так односто- ронне и однообразно, не так четко и обычно, как физического мира. Здесь, в глубине психической жизни, удивительным образом одновременно переплете- но множество тенденций, очень часто в основном противоречащих друг другу, но одновременно и гармоничных, что делает анализ психической жизни осо- бенно интересным. Возникновение индивидуальности — плод развития психической жизни, но в то же время именно развитие порождает и совершенно противоположное протекание — в сторону универсальности. Вначале мы попытаемся проанали- зировать это последнее. Так или иначе (говорить об этом более детально здесь излишне) человек разделяет единый мир на две части, создавая между этими двумя частями тем- ную пропасть. С одной стороны он ставит свое Я, а с другой — противостоящий ему весь остальной мир. Как происходит это — совсем другой вопрос, которого мы коснемся ниже. А сейчас лишь отметим очевидный для всех факт — раз- делив мир на две части, человек все свои силы, всю свою энергию направляет на то, чтобы как-то заполнить им самим же вырытую пропасть или проложить над ней мост, чтобы приблизить к себе отдаленную вторую сторону, внешний мир, соединиться с ним, освоить его. И это безостановочное, вечное стремление к добровольно утраченной половине воплощается в виде неустанного стремле- ния к познанию. Это стремление проявляется в самых разнообразных видах, и каждое из них как попытка соединения краев пропасти предстает в форме той или иной науки. В этом своем устремлении психика человека открывает
30 Л-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни удивительную сокровищницу, выявляет бесчисленные тайные силы, проявляет потрясающую способность развития, тем самым раз и навсегда доказывая свою всесильность. 2 Однако это развитие, сколь бы многосторонним и многообразным оно ни было, изначально следует в одном направлении, по одному пути; этот путь — путь выявления общих законов, которым подчиняется противостоя- щая человеку вторая часть пропасти, действующий независимо от него мир. В летописи развития науки часто встречаются моменты, когда человек хотя бы временно приостанавливает свою безграничную устремленность и с гор- достью указывает на законы, которым, по его мнению, мир непременно дол- жен подчиняться. На протяжении веков таковой была философия Платона, таковыми являются сегодня представления Коперника и Галилея о мире. Но почему человек гордится этими законами? Чем они его удовлетворяют? Ведь число этих законов весьма ограничено, тогда как количество явлений в мире неиссякаемо! На первый взгляд действительно представляется невозможным, чтобы один закон управлял бесчисленными явлениями. Так чем же можно гордиться? Несомненно, что подобная удовлетворенность человека явствует о знаменательном свойстве познавательного устремления человека. Это свой- ство — размещение неопределенного в определенные пределы. Наука следует по одному пути, и конец этого пути должен знаменоваться открытием всеоб- щего закона, который полностью объяснит мир со всеми его бесчисленными явлениями. В самом деле, что означает для науки простой, незначительный листок, сверкающая звезда или неодушевленный кусок камня, олицетворение полной пассивности? Существует ли между ними какое-либо различие? Для некоторых отраслей науки никакого различия между ними нет! Науку интере- сует лишь то, какому закону подчиняются все эти три явления. Определенным образом они подчиняются закону всемирного притяжения; и коль скоро это так, эти явления, на взгляд науки, уже познаны, то есть ничего спорного и ин- тересного в них уже нет! Камень — то же самое, что звезда, а звезда — то же са- мое, что листок. Что касается самого явления, его специфических свойств, его индивидуальности — это с точки зрения науки неинтересно1, несущественно. Поэтому не удивительно, что она их не исследует. Всеобщность — вот та цель, к которой стремится наука, поскольку это и есть единственное средство, спо- собное соединить две противостоящие стороны мировой пропасти. Очевидно, 1 Разумеется, говоря о науке, мы подразумеваем здесь естествознание. Но разве естествознание не есть единственная настоящая отрасль современной науки! Разве культурология или история не следуют тем же путем, что и естествознание, — путем поиска общих законов? Другой вопрос, насколько правомерен подобный путь для истории, но факт остается фактом.
Индивидуальность и ее генезис 31 что развитие научного мышления — это поиск всеобщего для бесчисленного количества явлений. Поэтому этот поиск и является одной из сторон развития психической жизни человека, им полностью пронизана кровь и плоть куль- туры современного человечества. Наша эпоха — это эпоха неограниченного господства науки. В каждой неприметной или яркой сфере нашей общест- венной жизни гордо господствует всеобщность. Ее культ вознесен на самую высокую вершину. А потому и человек как будто постепенно утрачивает свое многообразие, и луч единообразия пронизывает его богатую и содержатель- ную психическую жизнь, и единообразие становится ее психически особым свойством. Наше самосознание принимает или рабски подчиняется этой тен- денции единообразия, а индивидуальное и личностное, особое и неповтори- мое постепенно все глубже и глубже окутывается плотным туманом. Природа человека меняется, и в ней на первый план все сильнее выдвигаются те сторо- ны, которые составляют содержание человека не как конкретного явления, а лишь общего понятия. Общее понятие как бы окончательно сокрушает и уни- чтожает индивидуальные и конкретные явления. Таким стал наш современ- ник. Соответственно и общество уподобляется одной большой мастерской, в пределах которой создаются лишь однообразные предметы. Оно превращается в фабрику, в которой мануфактурное производство заменено машинным, — такова одна сторона душевного развития человека, но ей всегда сопутствует и вторая, совершенно противоположная тенденция: возникновение и развитие индивидуальности. з Знаменательным свойством природы человека является стремление в ко- нечном счете объединить мир, предстающий перед ним в виде бесчисленной множественности. И он не успокоится до тех пор, пока не достигнет этого. Его познавательная устремленность будет постоянно и настоятельно требовать от него разрешения различных проблем. Тем самым человек уподобляется сла- бой лодке, которой играют своевольные морские волны, зачастую предвещая гибель. Лодке нужна пристань, и такой пристанью для души человека является всеобъемлющее единство. Откуда возникает это стремление к единству? Следует ли искать его ис- токи в реальном единообразии самих явлений? Или, быть может, источником этого ничем не ограниченного стремления является сама природа человека? Мы ничего не знаем об истинных свойствах объективного мира. Множествен- на или едина онтологически действительность? Ответ на этот вопрос окутан непроницаемой тьмой. Наш разум пытается развеять тьму, проникнуть в эту тайну, изыскав рентгеноподобные магические средства, раскрыть неведомые обычному человеку тайны. С этой целью он обращается к своим собственным средствам и действует ими. Результаты этих действий выявляются в виде самых
32 АН. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни разнообразных объектов, но в каждом отдельном случае эти действия с гораздо большей определенностью характеризуют природу самого человека, его силы и возможности, нежели свойства мира. Поэтому история познавательной устрем- ленности выявляет, прежде всего, сущность человеческой души, а не свойства прямого объекта познания: история науки и философии — это познание душев- ных сил человека, процесс самопознания. Следовательно, то единство, которое пытается укоренить человеческий разум в сфере объективной множествен- ности, в действительности представляет собой свойство разума человека, а не выражение единства самого объективного мира: это субъективный момент по- знания. Но этот момент является решающим: если мир со своими свойствами не предстает перед нами так, как этого требует субъективный момент, то в этом случае нам следует считать мир непознанным. Этому закону должны подчи- няться все без исключения универсальные явления. Поэтому глубокая истина заключена в словах бессмертного Канта: человек диктует миру его же собствен- ные законы. Таким образом, стремление к единству обусловлено не свойствами внешнего мира, а присущей природе самого человека потребностью. Именно поэтому познание никогда не приемлет дуализм или плюрализм как метафи- зические теории. Ему понятен только монизм: в основе мироздания должен лежать один принцип, представить иной мир человек не может. Но признав единство универсума, мы тотчас оказываемся перед лицом новых сложнейших проблем: чем объясняется возникновение этой множе- ственности, существование и развитие разрозненности и ограниченности, ха- рактеризующее мир в нашем опыте? Органическое и неорганическое, одушевленное и пассивное возникают на одной почве: мир на самом деле единообразен, многообразен и многолик он только в нашем представлении. И не суть важно, активен и одушевлен он сам по себе, в своем независимом от нас существовании, или пассивен, как это полагает материализм. Здесь, в этом необозримом для глаза и непостижимом для разума мире, все равно действует одна сила, и эта сила есть воплощение универсального существования. Данная сила ни в одном из уголков неразде- лимого мира не проявляется иначе: она всегда действует единообразно, следуя своему пути — ив значительном, и незначительном. Однако с другой стороны, в этом безграничном универсуме нет ничего такого, что бы не было носителем этой силы, так или иначе ей не подчинялось. В этом смысле здесь нет ничего, имеющего какие-либо другие свойства. Различие чуждо независимому от нас миру. Но представьте себе, что в одном из уголков мира вспыхнула искра и зародилось, на наш взгляд, нечто новое, и это нечто новое именуется созна- нием. Несомненно, что с этой минуты все меняется. Оснащенная сознанием одушевленная часть мира сама по себе является имеющей всеобщее значение силой. В ней, в этой части, действует то же самое, что действует в другом и для другого. Однако она познает эту силу и в результате этого познания овладевает ею. Теперь она уже созерцает весь мир с точки зрения различия: с одной сторо- ны — ее самость, с другой — все остальное сущее. Она является выражением
Индивидуальность и ее генезис 33 действия всемирной силы точно так же, как все остальное существующее. Но коль скоро она познала то, что независимо от нее проявляется в ней, оно пред- ставляется ей своей собственностью, чем-то таким, что вышло из ее недр. Она противопоставила себе как действующей силе весь остальной мир, разделив, таким образом, единый мир на две части, с темной пропастью между ними. Как видим, этим путем сознание породило идею собственного Я. Это была ошибка, и ошибка радикальная. Зародившись, сознание тотчас же встало на путь оши- бок, заложив тем самым основы познавательного устремления, постоянного поиска истины. И действительно, разве возможно такое устремление там, где сознание ясно представляет весь мир со всеми его настоящими свойствами?! Но чем можно объяснить эту радикальную ошибку? Почему она была допущена? Ответ на этот вопрос легче всего получить через анализ самого со- знания. Сознание ограничено рамками времени и пространства; универсум стоит вне времени и пространства; сознание в свои пределы вмещает разве что пять или шесть представлений, тогда как свойства универсума безгранич- ны. Как же могло узкое и ограниченное во времени сознание вместить в свои пределы и донести до нас весь беспредельный и вечный универсум во всей его действительности, то есть универсальную силу? Сознание поступило так, как могло: ограничило безграничный универсум в пространстве, а действующую вне времени силу поместило во временные рамки. Одним словом, сознание вы- разило эту силу в соответствии с собственной природой, заложив тем самым основы различия между собой и миром. Оно сочло своей собственностью то, что таковым на самом деле не было, то есть всеобщую силу, и этой своей ошиб- кой породило Я. Таково происхождение индивидуальности. Оно — плод радикальной ошибки сознания человека: именно поэтому наука ищет истину и в этом сво- ем поиске постоянно следует по пути объединения, общности. Если нужна четкая и определенная дефиниция, вряд ли можно найти лучшую форму- лу для определения индивидуальности с точки зрения ее генезиса, нежели следующая: индивидуальность — всеобщая сила, помещенная в узкие рамки самосознания. 4 Такое наше понимание индивидуальности можно обосновать и психоло- гическими соображениями. Но до этого необходимо рассмотреть один весьма важный вопрос, который в современной психологии все еще остается открытым. Это — проблема сознательного и бессознательного. Существует ли бессознатель- ное? Определенно ответить на этот вопрос можно двояко, и в зависимости от вы- бора ответа в истории современной психологии отмечается, по сути, только два направления: первое отрицает возможность существования бессознательных душевных явлений, а второе признает его непреложной истиной. Типичными 2 Философия. Психология. Педагогика
34 Д'Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни представителями первого направления являются Кант2 и его последователи, а в современной психологии — Вундт. На первом этапе своей научной деятель- ности этот последний был убежденным сторонником существования бессозна- тельного3, но под конец счел это психологическим абсурдом. По мнению Вунд- та, психология является наукой, которую интересуют сознание и его законы. Поэтому все то, что находится вне сознания или должно быть сочтено таковым, ео ipso выходит за рамки компетенции психологии, составляя предмет совсем другой отрасли науки. Каждое психологическое явление есть явление сознания, то есть «осознанное». Поэтому бессознательное психическое явление — такой же нонсенс, как, например, квадратура круга или теплый лед. Соответственно бессознательное, если в психологии вообще нужно использовать подобный термин, означает психический элемент, ранее существовавший в нашем созна- нии, но затем исчезнувший, вызвать который можно заново. Он представляет собой диспозицию возникновения таких новых представлений, составные ча- сти которых существовали в прошлом, а сейчас увязываются с исчезнувшими представлениями4. Представители второго направления не только глубоко убеждены в существовании бессознательного, но и некоторые из них прямо признают особую значимость бессознательного, его доминирование над сознательным. Человек постоянно мыслит, — считает Ницше, — но не всегда об этом знает. Сознательное мышление — лишь малая часть, поскольку лишь оно осущест- вляется словесно5. Еще дальше идет Гартман: для него бессознательное, то есть метафизическое, является основополагающим принципом бытия. Вся фило- софская система Гартмана построена на этом принципе. Именно поэтому он сам назвал свою философию «философией бессознательного». Оставив совре- менную философию и обратившись к первым ступеням истории новой фило- софии, мы убедимся, что учение о существовании бессознательного довольно часто встречается и здесь. Для Лейбница, например, сознание вне бессозна- тельного не существует. Бессознательное возникает через дифференциацию сознания на так называемые petites perceptions, которые сами по себе являются бессознательными. Сознание есть лишь результат взаимодействия бессозна- тельных психических элементов. В истории данного вопроса существует и третье направление, признаю- щее, подобно второму направлению, необходимость существования бессозна- тельного, но отличающееся от учения последователей этого последнего тем, что это признание носит не столько онтологический, сколько чисто теорети- ческий характер. Современный философ Иерузалем, например, полагает, что бессознательное должно считаться лишь средством мышления, необходимым 2 Kant I. Anthropologie. I. Königsberg, 1798. S. 35. 3 Wundt W. Beiträge zur Theorie der Sinnes Mahrnehmung. Leipzig, 1862. 4 Wundt W. Grundriss der Psychologie. Leipzig, 1904. S. 248. 5 Nietzsche F. Fröhliche Wissenschaft. Leipzig, 1882. S. 354.
Индивидуальность и ее генезис 35 для познания протекания душевной жизни. Ответ на вопрос, существует ли оно реально, покрыт тайной, поскольку через наш прямой опыт — важней- ший критерий реальности — постижение этого невозможно. Приблизительно таких же взглядов относительно бессознательных душевных явлений придер- живается американский прагматизм. Думается, уже достаточно сказано для того, чтобы ясно представить мно- гообразие мнений вокруг проблемы существования бессознательного. Разуме- ется, с нашей стороны попытка разрешить этот вопрос здесь и невозможна, и неуместна. Мы обратим внимание лишь на один важный момент и тем самым хотя бы приблизительно разъясним нашу позицию по данному спорному во- просу. Вопрос о существовании бессознательного — метафизический вопрос. Его окончательное решение выходит за рамки позитивной науки в сферу мета- физики, являющуюся для нашего разума непостижимой областью; разум здесь бессилен. Здесь значима совсем другая сила, сила поэтического вдохновения, когда душа человека, преодолевая рамки своей индивидуальности, становится универсальной. Результат действия данной психической силы состоит в ин- дивидуальном созидании универсального. По нашему глубокому убеждению, это и есть единственный источник познания метафизического. В науке же по- добное творчество менее значимо. Наука следует совсем иным путем, и когда она на этом своем пути часто (хотя и невольно) неожиданно встает перед воз- никшей метафизической трудностью, то пытается ее обойти. Для нее совер- шенно достаточно найти такое решение метафизического вопроса, которое будет способствовать ее прогрессивному ходу, пусть даже это решение с точки зрения метафизики будет ошибочным. Существует ли бессознательное? Этот вопрос интересует и науку, и его решение необходимо для психологии и истории. Наука также разрешает этот вопрос, но разрешает так, как это будет полезно для ее целей. Для историка, например, в случае отрицания бессознательных душевных феноменов оказывается непонятным и необъяснимым сам факт хода истории. Мы знаем, что творцом своей истории является народ; каждый отдельный его элемент так или иначе участвует в историческом развитии, вносит свой вклад в продвижение нации. Однако сознательные действия, взгляды, мысли и цели каждой единицы, элемента народа, отдельной личности подчас полностью про- тиворечат тому историческому эффекту, который следует считать результатом действий народа в целом. Зачастую этот результат бывает весьма неблагоразум- ным, хотя его создатели и стремились осуществить только разумное. Это явле- ние изумляет, однако вся история представляет собой прямо противоположное тому, что имели в виду ее творцы. Поэтому, полагая, что существуют только лишь сознательные психические явления, а бессознательное — всего лишь бес- смысленная и бессодержательная игра слов, придется полностью опровергнуть факт исторического развития. «Эпоха просвещения» и рационализм действи- тельно опровергли идею истории, признав лишь сознательное существование.
36 Д.Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Для нас же история — безусловный факт, а поэтому следует принять такую гипотезу, которая сделает этот факт «удобоваримым» для нашего разума. Такой же гипотезой является допущение существования бессознательной психиче- ской жизни. Данная гипотеза позволит объяснить многие исторические явле- ния, а науке больше ничего и не нужно. Какое значение имеет бессознательная психическая жизнь для решения проблемы индивидуальности? Здесь четко проявляется двоякое родство природы человека: 1) первое — это родство со стоящим ниже существованием — царством животных; 2) вто- рое — родство с подобными ему людьми. Первое родство проливает свет на ге- незис человека от царства животных, а второе — с другими людьми и, поэтому, беспочвенность радикальной индивидуальности. Животному индивидуальность неведома; его существенным свойством является общность. Каждое животное — повторение уже существующего, как и любые его действия — простое повторение действий других ему подобных или совершенных в другое время действий. Между животными различия нет. Таково же значение бессознательного в психической жизни человека. Когда я действую инстинктивно, моя личность, мои специфические качества без- действуют. Это удивительное явление является превосходным аргументом в пользу нашего соображения относительно индивидуальности. Индивидуаль- ность — результат развития жизни. Но если индивидуальность создана сознанием, тогда как же она возмож- на там, где сознания не существует, то есть в существующем вне нас неодушев- ленном мире? Сознание свойственно только человеку, но тогда его необходи- мым качеством должна быть и индивидуальность. Существующему же вне нас неодушевленному миру индивидуальность чужда. На первый взгляд подобное соображение противоречит здравому смыслу. В самом деле, ведь любая часть мира преисполнена бесчисленными различиями, везде и во всем царит мно- жественность — удивительное богатство свойств, характеризующих даже са- мое незначительное явление мира! Даже два листка трудно счесть полностью тождественными; невозможно найти две песчинки на берегу моря, полностью повторяющие друг друга. Природа и не любит, и не может повторяться. Она всегда созидает новое. Это очевидное для всех исходное соображение легло в основу философии Лейбница, позволив ему выдвинуть действительно неопро- вержимые аргументы против материализма. Платон по существу придержи- вался таких же взглядов, находя в мире воплощение многих идей. На этом же соображении основана философия В. Соловьева, его попытка объяснить тай- ну существования через синтезированную органическую сущность6. Однако разве только учение этих трех мыслителей опирается на данное соображение? 6 См. наше исследование, посвященное В. Соловьеву — W. Solowiow: Seine Metaphysik und Erkenntnisstheorie. Halle, 1909.
Индивидуальность и ее генезис 37 История философии свидетельствует о весьма удивительном явлении: многие в другом отношении глубокие мыслители в некоторых случаях проявляли уди- вительную близорукость, считая безусловной истиной то, что могло быть та- ковой лишь для наивного разума. Но философия не вправе возводить взгляды наивного человека на пьедестал философской истины, в противном случае она лишается своего raison dentre, поскольку ее первоочередной целью является критическое объяснение подобных взглядов. Кант бессмертен. Для нас Кант навсегда останется живым, поскольку он первым во всей полноте осознал не- обходимость подобной роли философии. Ошибка Лейбница и др. в том и состояла, что пригодность краеугольного камня их мировоззрения для этих целей ими вообще не проверялась — хотя утверждение о том, что множественность мира сомнениям не подлежит, пред- ставляет собой истину лишь для обычного разума. Философу же долженствует вначале критически рассмотреть то или иное положение и лишь после этого использовать его в качестве основы своих взглядов. Мы сейчас попытаемся следовать именно по такому пути. Весь существующий мир можно разделить на две части: с одной стороны, состояния и явления, возникающие, развивающиеся и исчезающие независимо от нас, а с другой — зависящая от нас в своем возникновении и развитии сфера искусства. Рассмотрим отдельно, как зарождается множественность в одной и второй сферах, существует ли она онтологически или же ей свойственна только эмпирическая реальность. Что касается второй сферы, сферы произведений искусства, общеизвестно, что каждое произведение искусства есть воплощение индивидуального мироощущения, переживаний и мыслей его творца. В этом отношении искусство — в максимальной степени индивидуальное явление в мире — совершенно иной мир, нежели природа. Существующая вне нас огромная неодушевленная природа, согласно И. Канту, представляет собой единство множества явлений и вещей. Здесь множественность — факт, однако данная множественность — непреложная истина только для эмпирического сознания. Множественность явлений и ве- щей подразумевает различие присущих им свойств, то есть квалитативное, качественное различие. Именно это различие в конечном счете превращает в индивидуальный предмет каждое частное явление, как составную часть огром- ной природы. Таким образом, эмпирическая множественность приводит нас опять-таки к признанию эмпирической индивидуальности. Но как возможна подобная эмпирическая индивидуальность? Наша теория генезиса индиви- дуальности легко разрешает данную проблему. И действительно, представьте себе такое состояние психики человека, когда сила его сущностного свойства, его активной части — апперцепции — почти полностью сведена на нет! Под- разумевается такое состояние, как, например, тот момент, когда человек либо засыпает, либо просыпается, то есть нейтральное состояние, когда он и не спит, и не бодрствует. Подобный нейтральный момент — психологический факт, а не результат бесплодной фантазии. В детстве всем нам доводилось испытывать
38 ДН. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни такое состояние, когда прекрасные чарующие нас картины, возникающие, когда нам рассказывали чудесную сказку, как будто волновали нас, но в то же время они настолько размывались, что почти полностью утрачивали свое влияние! Эти картины существовали для нас, но их существование как бы окутывалось плотным туманом, а потому в сознании цветные картинки сменялись размы- тыми контурами. Или, например, вспомним такой момент, когда при засыпа- нии наши мысли утрачивают определенность и индивидуальность и как будто смешиваются друг с другом, но при этом, в силу некого механизма, все-таки сохраняют свое различие. Вспомнив все это, вы согласитесь, что упомянутое выше нейтральное состояние сознания действительно является психологиче- ским фактом, а не плодом фантазии. Чем характеризуется это нейтральное состояние? Мы должны рассмот- реть его с двух сторон: вначале интересно затронуть его материальную сторону, то есть вещи и явления, переживаемые человеком в этом состоянии, а затем — его формальную, или психическую, сторону, то есть состояние самой психики, которая переживает вещи и явления. С первой, материальной стороной мы уже ознакомились, обосновывая существование самого этого состояния по ана- логии с засыпанием и пробуждением. Мы признали, что вещи и явления, со- ставляющие материальную сторону нейтрального состояния сознания, будучи многочисленными и различными, существуют как бы нереально, и каждое из них, будто утрачивая свой облик, подобно безликому призраку, в размытом виде возникает перед нами и исчезает. Одним словом, характерным моментом этого состояния является полное исчезновение индивидуальных свойств вещей или явлений. Что касается формальной, или психической, стороны, она для всех оче- видна. Здесь отсутствует существенное качество психики, или сознания, чело- века — активная апперцепция. Поэтому с полным правом можно сказать, что не существует и развитое сознание — в истинном смысле этого слова. Такова психическая сторона этого нейтрального состояния. Объединив обе эти сто- роны, получаем нейтральное существование души человека, которое одновре- менно характеризуется слабостью сознания и исчезновением индивидуальных свойств предметов. В соответствии с этим, сталкиваясь с этими двумя явле- ниями, следует помнить, что психика человека пребывает в нейтральной по- зиции. И отнюдь не обязательно искать оба эти явления: достаточно убедиться в наличии одного из них; тогда непременно там же будет и второе, и перед нами во всей своей полноте развернется это состояние. Эти две стороны функцио- нально увязаны друг с другом, поэтому там, где отмечается слабость сознания, непременно присутствует и размытость индивидуальных свойств предметов, и наоборот. Первое вызывает второе, а второе — обязательный спутник первого. Между ними существует прямая зависимость: чем яснее сознание, тем четче усматривается индивидуальность предметов. Что это доказывает? Только одно: причиной возникновения индивидуальности является сознание. Однако здесь причинность может быть двоякой:
Индивидуальность и ее генезис 39 1. Сознание является причиной возникновения индивидуальности по- тому, что оно приоткрывает занавес перед уже существующей, но окутанной туманом индивидуальностью вещей и явлений. 2. Сознание является причиной возникновения индивидуальности по- тому, что оно само вызывает, создает ее. Принять одновременно оба эти по- ложения невозможно, поскольку они исключают друг друга: правильно ли- бо одно, либо другое. Но которое? Разумеется, второе, поскольку допущение того, что сознание существовало раньше индивидуальности и независимо от нее, исключает возможность существования нейтрального состояния психики человека, когда до включения развитого сознания не проявляется даже следа индивидуальности. А то, что является носителем настоящей реальности, суще- ствует всегда, независимо от состояния сознания — развитого или неразвитого. Так возникает индивидуальность в существующем вне нас мире: она — плод нашего сознания, то есть человек сам создает множественность универсума.
Философия войны 1. Смерть как зло Каждый наш шаг продиктован чувством страха смерти, ведь с первого же момента нашего рождения мы пытаемся уклониться от ужасной косы смер- ти. Условия нашей общественной жизни, нашего частного существования, все формы нашего бытия созданы и обусловлены чувством страха смерти. Этот страх, стало быть, является управляющим принципом нашей жизни, главней- шим регулятором всей жизни человека. В этом его виде страх смерти — постоянный и неизбежный факт в жизни человечества. Нас всех пронизывает это чувство, и в соответствии с ним мы строим и разрушаем здание нашей жизни. Правда, встречаются некоторые неблаго- дарные и несчастные сыны нашей земной жизни, для которых вся жизнь чело- века представляет собой бесцельную и бессмысленную борьбу со всесильным могуществом смерти, борьбу, которая все равно в конце концов завершается победой смерти. Поэтому для них смерть является избавлением, величайшим добром. Конечно же, у них не должно быть страха смерти, и они с восторжен- ной скромностью взирают в слепые глаза смерти, будто с нетерпением ожидая проникновения в ее тайны. Подобных апологетов смерти называют пессимистами. Им должен быть чужд страх смерти, а потому жизнь такого человека должна быть исключением по сравнению с жизнью остальных людей. Однако в действительности это от- нюдь не так. Эти апологеты смерти являются ее друзьями лишь на словах, но, встав перед необходимостью продемонстрировать свою дружбу со смертью на деле, испытывают точно такой же страх перед ней, как и все обычные смертные. Вспомните Шопенгауэра! Разве был кто-либо лучшим пророком пессимизма? Но трудно найти человека, который бы в большей степени пытался избежать смерти. Таким образом, очевидно, что факт смерти одинаково ужасает каждого человека, одинаково потрясает нашу сущность и убивает надежду. И коль скоро это так, смерть для всех должна быть одинаковым злом, злом настолько абсо- лютным, насколько абсолютен вызванный ею страх.
Философия войны 41 2. Метафизическая смерть не есть зло Но так ли это? Действительно ли смерть является злом? Или, быть может, смерть есть добро, которое возрастает и созревает по мере развития и расши- рения каждой жизни? Ведь существуют некоторые мыслители, усматривающие в смерти скорее добро, нежели зло! Как видно, постановка подобной проблемы возможна, и, следовательно, признание факта смерти величайшим злом явля- ется не столь уж непреложной истиной. Попробуем выяснить, о чем говорит укоренившийся в сущности каждого из нас страх смерти. Думают, что смерть есть зло, в противном случае непоня- тен абсолютный страх, испытываемый нами в связи с фактом смерти. Но как зарождается и зреет этот страх в нашем существе? На протяже- ние своей жизни человек испытывает воздействие множества неизвестных явлений. Человек — нежное растение, которому для выживания непремен- но нужно приспособиться к условиям своей среды обитания. Поэтому это приспособление составляет основную задачу содержания всей жизни, всей деятельности человека, полностью предопределяя направление протекания его практической жизни. Именно в процессе приспособления зарождаются самые различные мысли, приближающие человека к его практической цели, направленной на поиск наилучших условий существования. В процессе этой практической деятельности совершенствуется разум человека. Но для то- го, чтобы человек наилучшим образом приспособился к условиям своего существования, совершенно не требуется осознание, познание сущности этих условий. Необходимо знать лишь их взаимовлияние и взаимодействие, осознавать их внешние свойства с тем, чтобы понять, что следует за тем или иным явлением, каких целей это позволит достичь или какую поль- зу может принести с тем, чтобы использовать все эти явления на пользу своей жизни. Зачем, например, человеку знать сущность того или иного дерева, коль скоро он знает, что в определенное время оно приносит спе- лые и вкусные плоды, ведь практически его ничего больше не интересует? Зачем человеку понимать сущность землетрясения, если он хорошо знает вредные последствия, которые оно может вызвать? Таким образом, человек изначально стремится к познанию взаимовлияния явлений, тогда как сущ- ностная сторона этих явлений остается за пределами сферы его интересов. Поэтому он приспособился скорее к скольжению по поверхности явлений, нежели постижению и познанию их сути. Очевидно, что в таких условиях человек остается как бы на поверхности явлений, следовательно, бесполезно требовать от закаленного в условиях практической жизни разума истин- ного, сущностного, абсолютного познания. Разве разум способен на такое абсолютное познание, коль скоро он развился в процессе сравнительного познавательного поиска? Поэтому, желая получить некое абсолютное, сущ- ностное знание, бесполезно обращаться к разуму, поскольку он никогда не сумеет дать окончательный ответ.
42 АН. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Аналогичное можно сказать и о чувствах, зародившихся в нашем выра- ботанном на почве практической жизни сознании. Желая получить истинную оценку какого-либо явления, не ждите удовлетворения этого вашего желания от подобного рода чувств. Они предназначены лишь для оценки практически значимых моментов, а значение того, что выходит за пределы практики, им не- ведомо и непонятно. Возьмем, к примеру, факт смерти; вы хотели бы оценить его сущностное значение. Очевидно, что для наших зародившихся на ниве обы- денной жизни чувств его значение будет исключительно отрицательным. Ведь смерть — это отрицание, завершение нашей практической жизни, поэтому она и оценивается нашими обычными чувствами, как величайшее зло. Однако вы хотели бы оценить не практическое значение смерти: вас интересует ее сущ- ностная, абсолютная ценность! Ясно, что разрешить этот вопрос через оценку обычными чувствами невозможно. Стало быть, когда обыденное сознание че- ловека оценивает факт смерти как величайшее зло, речь идет не об абсолютной, а о практической оценке. Но неужели это свидетельствует о том, что коль скоро сознание человека совершенствуется на почве практической жизни, то настоящее, абсолютное знание ему заведомо недоступно? Неужели мы не в состоянии хотя бы раз ото- рваться от поверхностной стороны вещей и постичь их истинную суть? Неуже- ли абсолютное познание человеку действительно недоступно? Стремясь к абсолютному познанию, мы желаем познать не поверхност- ную сторону явлений, а их суть, то есть метафизическую действительность. Человек со своим сознанием, подобно всем другим явлениям, является частью не только практической, обыденной действительности, но и метафизической. А потому его сознанию не должна быть чужда и эта метафизическая действи- тельность: пусть он приспособился к практическому существованию, но ведь он по сути своей является порождением метафизического бытия. Следовательно, он не может не понимать метафизическое бытие, раз уж он сам является его частью. Таким образом, оказывается, что двери абсолютного познания для наше- го сознания наглухо не закрыты. Однако вследствие работы нашего холодного разума на ниве практической жизни душа человека покрылась как бы ледяным покровом и «работает» на этом уровне, тогда как ее глубинные слои по причине постоянного бездействия привыкли к застою. Именно поэтому разум поставля- ет нам лишь относительные сведения, а наши чувства не в состоянии оценивать абсолютные ценности. Но духовная жизнь человека оледенела не полностью. Душу человека нужно привести в движение, необходим грозный ураган, который вызовет сильное волнение души, потрясет ее и растопит поверхность покрывшего ее льда. И тогда разрушатся кандалы, наложенные на наше сознание постоянной работой лишь на задачи практической жизни, открыв возможности познания абсолютной, метафизической действительности. Однако подобные потрясения случаются крайне редко; путы практического мышления спадают трудно, и пря-
Философия войны 43 мые силы нашей духовной жизни освобождаются редко. В подобные моменты мы как бы рождаемся заново, поднимаясь над соображениями практической жизни, и в отстраненном от них нашем душевном мире освобождается место для независимых чувств. Пусть подобное волнение души случается редко, но тем не менее нам всем доводилось его испытывать. Возьмем, например, факт самоубийства. Я помню один момент в моей жизни, когда всем моим существом овладело единственное чувство. Тогда я узнал о самоубийстве моего лучшего друга. Невзирая на мое крайнее неприятие самоубийства, я должен был подчиниться овладевшему мною сильному и бла- городному чувству. Этим чувством было сочувствие к самоубийству, что было, по сути, его оправданием, хотя я всегда считал смерть злом, а наложение рук на себя — служением злу. Но здесь мерки практической жизни уже не действовали. Выявившийся в данном случае взгляд на самоубийство, взгляд, сложившийся вне посредничества моей природы, был прямой естественной оценкой жизнен- ного факта. И поэтому я верил ему больше, нежели аргументам обычного пред- расположенного к размышлениям разума. Но оставим самоубийство, и в каче- стве примера обратимся к факту войны, который для наших целей окажется еще более очевидным и полезным. Наше обыденное мышление считает смерть крайним злом и бедствием, не находя ей никаких оправданий. Поэтому совесть, которая также развилась на ниве практической жизни, требует жесточайшего наказания убийцы как причины огромного зла. Но начинается война... и наши мысли и чувства в корне преобразуются. Война ураганом врывается в души, и стройная система наших ценностей мирного времени моментально развеивает- ся, разрушая устои объединяющей и завершающей ее силы — совести. Теперь весть о смерти врага ласкает наш слух. За один день уничтожаются тысячи молодых жизней; в мирное время это потрясло и преисполнило бы нас него- дованием, но теперь представляется желанной вестью. Мы гордимся теми, кто особо проявил себя в бою, называя их «рыцарями»; чем больше противников уничтожено, тем выше награда. И если в мирное время убийство даже одного человека удивительно жестоко наказывается, поскольку наш разум усматрива- ет в смерти величайшее зло, то сейчас уничтожение тысячи жизней не менее удивительно щедро награждается; если в мирное время убийца одного человека считался преступником, то во время войны руки, обагренные кровью тысяч людей, представляются руками благородного героя. Очевидно, что и война полностью освобождает нашу душевную жизнь от господства категорий разума, прокладывая тем самым путь прямой, неопо- средованной оценке. Таким образом, ясно, что в нашей жизни случаются такие сильные моменты, острота которых прорывает работающий на поверхности души разум, освобождая исходящие из глубины души прямые, неопосредован- ные переживания и оценки. И тут естественно встает вопрос: неужели и здесь нужно следовать про- ложенным разумом путем, не внимая нашим прямым, естественным чувствам?
44 Д-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Мы уже в достаточной мере убедились, что разуму непосильны оценка и по- нимание фактов жизни; стало быть, в таком случае надежнее полагаться на продиктованный неопосредованными переживаниями путь. И лишь встав на этот путь, мы сможем правильно решить вопрос войны и понять тот удиви- тельный факт, почему совершенное во время войны убийство представляется рыцарским поступком, а не преступлением. Итак, в военное время убийство представляется рыцарством; следова- тельно, жизнь каждого отдельного человека уже не есть величайшая ценность, а наше предназначение нельзя усматривать в самой жизни и, стало быть, ее расширении и углублении; напротив, жизнь — всего лишь средство воплоще- ния высшего предназначения существования человека. С точки зрения данного предназначения различие между смертью и жизнью отсутствует: иногда оно требует жизни, а иногда — смерти. Следовательно, смысл нашего существования следует искать не в преде- лах самой нашей жизни, а за ее пределами. 3. Философия войны у Владимира Соловьева Известный русский философ В. Соловьев подобно нам полагает, что предназначение человека состоит не субъективном настрое, или счастье; оно непременно должно иметь объективный характер. Но как понимает В. Соло- вьев этот объективный смысл нашего существования? Согласно этому фило- софу, присущие эмпирическому миру свойства есть не что иное, как господство разнузданного эгоизма; в этом мире мы постоянно сталкиваемся с разрознен- ностью, завистью и враждой, здесь царит нескончаемая война всех против всех. Совершенно иной характер имеет метафизическая действительность; по глубокому убеждению В. Соловьева, в ней царят безграничное согласие и лю- бовь; враждующих в миру здесь объединяют гармония и бесконечная любовь, являющаяся истинным принципом метафизической реальности. Таким обра- зом, по В. Соловьеву эмпирический и метафизический мир составляют два противоположных полюса. Но более внимательное наблюдение доказывает, что это не может быть действительно так: будь эмпирический мир только цар- ством безудержного эгоизма, если бы в этом мире действительно не существо- вало ничего, кроме эгоизма, то он мгновенно бы распался и, следовательно, не существовал. Однако эмпирическая действительность — непреложный факт. Чем объясняется это обстоятельство? По мнению В. Соловьева, объяснить это не так уж трудно. В самом деле, ведь эмпирический мир — отражение метафи- зической реальности, его порождение. Следовательно, принцип метафизиче- ского мира — любовь — должен проявляться и среди явлений эмпирического мира. Так оно и происходит. То, что мы именуем «законами природы» — на- пример, закон гравитации Ньютона или закон химического родства — есть не что иное, как выражение универсальной любви, лежащей в основе всего мета-
Философия войны 45 физического существования. Но законы природы не в достаточной степени вы- ражают эту универсальную любовь, а предназначение жизни, ее смысл и цель представляют собой ее полное выражение в земной жизни; и если это так, то и жизнь человека не может быть исключением, а потому все наше существование должно быть прямым выражением постоянного развития любви, или единства и солидарности1. В жизни человечества роль войны велика. Поэтому, по мнению В. Со- ловьева, война также должна служить воплощению (объединению) этого смысла жизни. В. Соловьев пытается обосновать это свое положение и исто- рически, ссылаясь на многие войны, которые действительно служили цели объединения. Но критическое осмысление взглядов русского философа о во- йне убеждает, что они довольно далеки от истины. Доказать то, что в общем война отнюдь не служит делу объединения человечества, не очень-то трудно. Вспомним, если угодно, войны, в результате которых распалась Римская импе- рия. Римская империя была универсальным государством, но войны большого переселения народов не пощадили этот объединяющий весь мир гигант, и только в Европе вместо одного государства возникло до десяти значительных монархий. Так называемая тридцатилетняя война вместо объединения при- несла Германии господство полного партикуляризма. Такой же характер но- сили и войны, разделившие Османскую империю на несколько национальных государств. Подобных примеров можно привести сколько угодно. Очевидно, что конструкция смысла жизни В. Соловьева исторически оказалась настолько слабой, что привести ее в соответствие с бесчисленными историческими фактами оказалось невозможно. Однако философия войны В. Соловьева ошибочна не только историче- ски, но и с другой точки зрения. Если объективная цель войны действительно служит предназначению существования мира — установлению всеединства и любви, тогда очевидно, что любая война, как служение универсальной цели, должна вызывать одинаковый душевный настрой среди воинов, быть источни- ком одинакового героизма и самоотверженности. И это потому, что коль скоро смысл жизни действительно находит свое выражение в любой войне, тогда очевидно, что каждый воин, как служитель осуществления смысла жизни, хотя бы на подсознательных глубинах своей сущности должен как-то чувствовать величие своего дела, а эти его чувства должны выражаться в виде героизма и самоотверженности. Однако общеизвестно, что отнюдь не каждая война вызывает у нас оди- наковый душевный подъем. Бывают войны, становящиеся источником удиви- тельного единства, героизма и самоотверженности всего народа, но случаются и такие, которые не порождают никакого сочувствия даже среди тех людей, кто сам послужил их причиной. 1 См. Uznadze D. Wladimir Solowiow: Erkenntnistheorie und Metaphysik. Halle, 1909. S. 162 и далее.
46 А-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Очевидно, что оценка смысла жизни В. Соловьевым, которая, как объек- тивное содержание существования человека, должна пронизывать каждый зна- чительный факт жизни, не может объяснить факт двоякого, противоположного отношения к войне. Поэтому предложенная философом конструкция смысла жизни должна быть сочтена ошибочной. Следовательно, придется нам самим вникнуть в процесс жизни с надеждой, что сумеем заметить то, что ускользнуло от внимания В. Соловьева. 4. Смысл жизни Желая понять действительно сущностный характер какого-либо явления, отнюдь не следует полагаться на разум человека. Он не в состоянии постичь суть явлений, ему доступны лишь поверхностные свойства явлений. Иное дело наша прямая, неопосредованная, идущая из глубин души оценка сущностной, абсолютной, непреложной природы явлений. Только такая оценка может быть надежной и неоспоримой. Именно такова оценка смерти, выстраданная и вы- рвавшаяся из глубин наших сердец под ураганом ужасов войны. Смерть от- дельного человека во время войны уже не порождает страх. Стало быть, наша жизнь оказывается не смыслом нашего существования, а служит средством процветания объективных целей, то есть приносится им в жертву. Такого рода объективный характер предназначения нашего существова- ния четко просматривается и в историческом прошлом человечества. В против- ном случае не были бы для нас бессмертными Фемистокл и Фидиас, Аристотель и Платон, Александр Македонский и Наполеон, которые могли гораздо лучше устроить свое личное счастье. Тогда вместо них первое место в пантеоне героев занимали бы Алкивиад и Красе, Катилина и Лукулл. Тогда Магомед и Будда, Конфуций и Христос склонили бы головы перед Эпикуром и римскими аристо- кратами, жизнь которых была еженощным наслаждением. Однако человечество преклоняется отнюдь не перед ними, не их имена вписаны золотыми буквами в нашу память. Нас гораздо больше интересуют те, кто посвятил свою жизнь не достижению личного счастья, а служению объективно значимому творчеству. Только жизнь таких людей заслуживает нашего внимания — именно потому, что они творили объективно значимое. Поэтому все историческое прошлое человечества можно представить себе в виде следующей картины: огромное основание, на котором должно быть возведено мощное здание, а вокруг снуют люди со всего света. Тысячи и тысячи людей суетятся вокруг будущего здания, кто-то несет на спине боль- шие глыбы, кто-то — известь и песок; у самого основания, вооружившись лопатами, кирками, молотками, неустанно трудятся другие. А в находящемся поодаль саду веселятся, поют и танцуют нарядно одетые мужчина и женщина. Радостные и довольные, они с удивлением и насмешкой взирают на суетящих- ся вокруг фундамента и что-то строящих странных людей, которые и сами не
Философия войны 47 знают, почему и для чего они это делают. Поэтому люди, посвятившие свой короткий век бессмысленному возведению какого-то здания, представляются им глупцами и безумцами. Наше историческое прошлое подобно этой работе. Нам тоже нужно воз- вести некое огромное здание, строить которое начали наши предки и завер- шить его поручили нам. Таким образом, у нас с самого рождения есть предна- значение, служению которому мы должны отдать все свои силы; следовательно, в этом смысле наш долг предопределен изначально. Поэтому не удивительно, что инстинктивно мы считаем достойными внимания и поклонения лишь та- ких личностей, которые всю свою жизнь посвятили возведению этого здания. Те же, кто строительство подобного здания считал глупостью и безумием, бес- следно исчезают из нашей памяти. Но что есть это здание, возведению которого отдает все свои силы луч- шая часть человечества? Обычно оно именуется культурным творчеством. Но зачастую само содержание понятия «культурного творчества» либо совершен- но непонятно, либо же трактуется по-разному. Во всяком случае, бесспорно, что данное понятие все еще остается проблематичным. Исторически известны два противоположных взгляда на факт культуры. Руссо и Толстой — противники культуры, их отношение к культуре отрица- тельно. То, что мы именуем культурой, им представляется скорее отступлением человечества назад, нежели шагом вперед. Поэтому они призывают отказаться от культурной жизни и вернуться к первобытным ступеням жизни. По глубо- кому убеждению этих мыслителей, культурная жизнь отнюдь не приводит к росту, развитию, улучшению рода человеческого, поэтому культура не означает развитие. Однако большинство мыслителей уверено в глубоком значении культур- ной жизни, хотя при этом не верит в возможность ее развития. По их убежде- нию, культурная жизнь не стоит на пути прогресса, отнюдь не обогащается и не расширяется с течением времени. Богатая культура древних эллинов существо- вала гораздо раньше, чем средневековая культура, но разве можно сравнить глубину и величие эллинской культуры с темной культурой Средневековья? Одним словом, культуре не свойственно постоянное развитие. Присмотревшись к прошлому, мы как будто действительно убеждаемся в отсутствии существенного развития культурной жизни с течением вре- мени. Ведь в нашем прошлом было немало моментов, в которых поверхност- ный взгляд обязательно усмотрит факт регресса и обратного хода. Вспомним хотя бы свержение богатой культуры эллинов и римлян и возведенные на ее руинах формы примитивной жизни варварских племен германцев — пример, на который часто ссылаются разномастные сторонники данного подхода. Но достаточно глубже вникнуть в движение культурной жизни, и мы тотчас об- наружим основную ошибку, на которой основывается взгляд о невозможности развития культурной жизни. И действительно, разве не очевидно, что в данном случае подразумевается некая единая культура, одна целостность, которой дол-
48 Д-Н- Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни женствует следовать в одном прямолинейном направлении! Но ведь на самом деле подобной единой культуры не существует, как реально не существует одно человечество, с необходимостью подразумеваемое понятием единой человече- ской культуры. Напротив, существует ровно столько направлений культуры, сколько наций. А потому, как это будет показано ниже, субъектом культурно- го творчества может быть только лишь определенная национальная единица. И коль скоро это действительно так, то факт одного обратного хода культуры по сравнению с культурой эллинов и римлян вовсе не доказывает невозмож- ность развития культурной жизни в общем. Этот факт указывает только на то, что на историческую арену вышли новые, в культурном плане более отсталые нации. От этого культура эллинов ничего не потеряла; художественные творе- ния Фидиаса и Праксителя остались такими же прекрасными, философские идеи Платона и Аристотеля такими же впечатляющими и глубокими, что и до прихода этих новых наций. Да и сам выход германских племен на культурную арену был предвестником того, что они встали на путь развития культурной жизни. Поэтому история Средневековья доказывает скорее возможность, а не невозможность развития культурной жизни. Стало быть, говоря о развитии культуры, необходимо подразумевать культурную жизнь одной определенной нации. И только обнаружив и в ней факт очевидного регресса и обратного хода, можно внести сомнения в воз- можность развития культуры. Древняя Греция достигла вершин в развитии философского мышления и искусства, тогда как византийская философия и искусство оказались куда более скромными, хотя и созидались культурным гением тех же греческих племен. Здесь как будто налицо явный регресс в куль- турном творчестве греков. Но вникнув глубже в византийскую философию и искусство, мы обнаружим, что характер византийского мышления и искусства в корне отличен от философии и искусства Древней Эллады. Мотивы и про- блемы философии и искусства Древней Эллады относятся к совершенно иной сфере, нежели византийской философии и искусства: если в первой это были мотивы и проблемы светского характера, то во второй — религиозные и хрис- тианские. Стало быть, различным было направление культурных интересов. Поэтому было бы большой ошибкой считать византийскую философию и ис- кусство продолжением философского мышления и искусства Древней Эллады. Зачатки византийской религиозной философии и религиозного искусства дей- ствительно существовали в Древней Греции. Но неужели, сравнивая Византию с ее религиозной философией и религиозным искусством с Древней Элладой, необходимо подразумевать лишь эти зачатки? По сравнению с этими зачатками Византия сделала огромный шаг вперед на пути развития. Светские же мотивы и проблемы византийскую культуру уже не интересовали, и с этой точки зре- ния может показаться, что культурная жизнь претерпела регресс. Таким образом, нам следует помнить, что в процессе культурного раз- вития существует два направления: одно подразумевает развитие и совершен- ствование одних и тех же проблем, а другое — постановку новых проблем и
Философия войны 49 покорение новых сфер культуры. Оба имеют равнозначную ценность, поэтому с точки зрения развития культуры важно и одно, и второе направление; различие лишь в том, что одно носит интенсивный характер, а второе — экстенсивный. Этим мы вовсе не пытаемся доказать, что в национальных культурах не бывают периодов полного застоя, а иногда и отступления назад. Нет никакого прод- вижения в культуре современной Греции или Греции под игом Османской им- перии по сравнению с Древней Элладой или даже Византией. Но в этом повинна отнюдь не сама культура; причины этого носят внешний характер и состоят в том, что в условиях господства османцев национальный дух греков утратил свои творческие силы, совершенно иссяк, истощился, даже временно исчез. Поэто- му не удивительно, что во времена османского ига культурная жизнь греков приостановилась и даже сделала шаг назад. Да и о каком культурном продви- жении Греции могла идти речь, если субъект этого развития, национальный дух Греции, уже не существовал. Итак, очевидно, что факт развития так или иначе все-таки выявляется в сложных условиях существования людей; пусть это развитие подчас надолго останавливается, зачастую сворачивает в сторону, а иногда и отступает назад, но в общем оно идет свои путем, не утрачивая в конечном счете свою бесспор- ную самость. Каким же образом возможно это развитие? Говоря о развитии, мы непременно подразумеваем рост, созидание новых форм и моментов. В таком виде развитие возможно лишь там, где такому росту ничто существенное не препятствует. Обратимся к вещественной, то есть неорганической материи. Возможно ли здесь развитие? По глубокому убеждению современной науки краеугольным камнем всей неорганической природы является принцип сохранения вещества и энергии. Согласно данному принципу, здесь ничего не теряется и ничего не возникает. Следовательно, возможность роста, возникновения и развития но- вых веществ и энергии заведомо исключены. Однако развитие подразумевает не только рост; необходимо учитывать и такое понятие, как творчество. Но вещественный, неорганический мир харак- теризуется глубокой пассивностью, тогда как творчество требует действенных, активных сил. Таким образом, развитие в вещественном мире не представля- ется возможным и с этой точки зрения. Понятие «развитие» содержит возможность логической незавершенно- сти, особенно тогда, когда оно касается не какого-либо одного определенного явления, а процесса жизни в целом. Подобная же незавершенность невозможна там, где количество вещества и энергии изначально определено раз и навсегда. Следовательно, признать факт развития в неорганическом мире не представля- ется возможным и по этой причине. Есть еще один момент, с необходимостью подразумеваемый понятием «развитие». Речь идет об оценке, отмечающей на каждой отдельной ступени развития рост и приближение к идеальной цели. Но такая оценка в заведомо пассивном и мертвом неорганическом мире не- возможна.
50 Л-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Однако это отнюдь не означает невозможность развития вообще. Дело в том, что в мире безусловно существует принцип активности, обладающий всеми свойствами, представляющими собой необходимое условие возможно- сти развития. Речь идет об активном моменте, который мы именуем «духов- ностью». Душе чужды тождественность и неизменность; напротив, каждый новый момент ее состояния с необходимостью подразумевает приобретение новых содержаний, добавляемых ею к уже имеющимся, и это удивительное свойство души со всей очевидностью проявляется в даре памяти. Задействование души происходит само по себе, автономно, она — ак- тивный момент мирового существования. Этим она в корне отличается от бездействия пассивного мира, который не в силах сам по себе вызвать какое- либо действие. Поэтому только человеческий дух может быть творцом. В то же время душа как бесконечная активность характеризуется незавершенным стремлением. Следовательно, она и есть абсолютный момент мира, но абсо- лютный не с точки зрения осуществления, а устремлений, возможностей. Это обстоятельство еще более ясно доказывает, что развитие, подразумевающее незавершенность, может корениться только в человеческой душе. Но если душа по своим устремлениям бесконечна, почему она не явля- ется осуществленным Абсолютом? Что же ей нужно, почему ее стремление бесконечно и к чему она стремится? По мнению древних философов (Платон, Аристотель), душа ограничена вещественным, поэтому она несовершенна. Она лишь стремится к такому со- вершенству, которое будет достигнуто только тогда, когда душа преодолеет и уничтожит вещество. Тогда стремление души и, стало быть, процесс развития завершится. Так думали древние мыслители. Сегодняшняя же наука четко утверждает, что уничтожение вещества не- возможно, стало быть, это должны признать и мы. Следовательно, душа, или активный момент мира, всегда должна бороться веществом, то есть с пассив- ным моментом мира. И именно эта необходимость нескончаемой борьбы дела- ет возможным бесконечное развитие. Но раз эта борьба нескончаема и никогда не завершится полным уничтожением пассивного момента, тогда очевидно, что цель этой борьбы должна состоять в постепенном примирении активно- го момента мира с пассивным. Этот последний должен постепенно открыться для активного момента, преобразоваться и стать похожим на него, то есть, так сказать, одушевленным. Образцом подобного одушевленного вещества являет- ся организм человека: здесь каждая клетка пронизана душой, и в этом смысле каждая клетка является живым, активным существом. Именно таков характер активного момента мира; он должен полностью вторгнуться в вещественный пассивный мир, преобразовав его в подобие организма человека, в живое су- щество. В этом состоит смысл культурного творчества. Таково содержание культурного развития. И действительно, ведь культура и в самом деле подразумевает такое по- знание, одушевление пассивного момента через активный. Рассмотрим для
Философия войны 51 примера науку. Незнакомое и непознанное для нашего разума является пассив- ной, неподвижной и бесполезной сферой, однако после его познания перестает быть незнакомым и бездейственным: мы его уже используем в соответствии со своими целями. Или, например, искусство! Мертвый материал, мрамор, в который творец вдохнул свой дух, превращается в одушевленное существо: ведь Венера Милос- ская или какая-либо другая скульптура — одушевленное существо! Ее тело — вещество (мрамор), а душа — идея творца, воплощенная в мертвом материале. Поэтому этот материал уже не есть совсем пассивный, мертвый момент; он оду- шевлен идеей художественного произведения, которая живет лишь благодаря этому. Обратившись к любой другой сфере нашей культурной жизни, мы всюду сталкиваемся с борьбой активной души с пассивными моментами и с прими- рением пассивного с активным, всюду видим попытку одушевления всего мира, вторжение души в пассивное вещество и пульсацию жизни в последнем. В этом состоит смысл культурного творчества, таковы цель и предназна- чение существования человека. На первый взгляд такое понимание предназначения нашего существо- вания и деятельности как будто похоже на старый идеал господства души над телом. Однако христианское уничижение и подавление плоти, присущее древнему аскетизму, было направлено на отрицание всей существующей жиз- ни. Ведь земная жизнь — царство дьявола, поэтому следовать ей не только бессмысленно, но и опасно, — полагал христианский аскетизм, всеми своими силами выступая против культурного творчества. Его идеал был перенесен в будущее, в рамки потусторонней жизни, а здесь, на бренной земле, следовало лишь заботиться о потустороннем. Наш же взгляд на предназначение, цель жизни и существование человека совершенно иной, направленный не на уничтожение земной жизни, а, наобо- рот, на ее возвышение, активизацию. Стало быть, идеал — земная жизнь, а не потустороннее существование. Поэтому, на наш взгляд, смысл жизни состоит в укреплении земного существования, признании его верховенства, абсолю- тизации его протекания. Здесь религия как бы опускается с неба на землю, потусторонняя жизнь оказывается лишней, а религиозные санкции берет на себя земная жизнь. Согласно Бытию, человек — венец творения; созданием человека Бог завершил свой творческий процесс. В человеке он наилучшим образом примирил дух с плотью, активное с пассивным. Однако при этом все остальное вещество мира Он оставил неодушевленным, тем самым как бы из- начально предопределив предназначение существования человека — такое же примирение активного момента с пассивным, как это сделал Он сам, создав человеческий организм. Таким образом, предназначение человека — продолжение начатого Богом дела, завершение начатого Богом миросозидания. И коль скоро это так, тогда очевидно, что наш неустанный труд очень важен, наша жизнь имеет глубокий смысл, а этот последний — религиозную ценность.
52 Д-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни 5. Личность и смысл жизни Таково наше понимание смысла жизни. Однако следует выяснить, кто является субъектом культурного творчества: каждая отдельная личность или иная, более сложная единица. Несомненно, что любое творчество зарождается и развивается только на почве земной жизни. Следовательно, оно с необходимостью подразумевает единство как духовного, так и физического характера. Таким же единством яв- ляется личность со своими определенными физическими и душевными силами. Поэтому очевидно, что только в рамках жизни личности и только ее силами можно ставить и воплощать ту глубокую и важную цель, которую мы опреде- лили, как смысл жизни. Однако здесь мы сталкиваемся с одной неизбежной трудностью: жизнь человека легко уничтожить, его легко убить. Но какое значение в данном случае имеет это обстоятельство? Обратимся к примеру совсем простого живого организма — маленького насекомого, дождевого червяка или к еще более наглядному для наших целей примеру муравья. Вся его жизнь — постоянное движение, неустанный труд на ниве наилучшего обустройства своей жизни. Общеизвестно, что в царстве муравьев четко прослеживаются примитивные формы общественной жизни; муравьи строят свои «дома», занимаются экономической «деятельностью», по- свящая весь свой короткий век налаживанию социальных отношений. Одним словом, жизнь муравьев строится с той же преднамеренностью и расчетом, что и жизнь человеческого общества. Во всяком случае, в жизни муравьев усматри- вается такой же примат верховенства построения своей жизни, как в жизни человечества. Однако что значит гибель одного муравья? Ровным счетом ниче- го. Разве мы с совершенно спокойной совестью не уничтожаем целые царства муравьиного сообщества? Чем объясняется эта удивительная жестокость на- ших действий, почему мы не испытываем мук совести? Очевидно, что в основе этой удивительной жестокости и безжалостности, этого непонятного молчания нашей совести лежит некая вера в то, что в этом мире у муравьев нет никакого предназначения, что их существование в этом мире совсем незначимо. А по- тому, лишившись одного или двух муравьев, мир ничего и не приобретет, и не утратит. Так же думаем и поступаем мы и в других подобных случаях. Одним словом, мерилом значения жизни каждого существа нам служит величина его предназначения, и жизнь некого существа представляется нам тем ценнее, чем выше предназначение, которому он служит. Обратимся к жизни человека! Со- весть человека, раздавившего муравья, остается спокойной, но лишение жиз- ни человека, приближение его смерти потрясает все наше существо, вызывая страшные муки совести у каждого нормально чувствующего человека. Почему это происходит? Очевидно, что человек создан во имя великого предназначения, и прек- ращение его существования означает для нас невозможность воплощения
Философия войны 53 его предназначения. Именно это и вызывает у нас глубокие сожаления, ста- новится причиной беспредельного страха перед неумолимым приближением смерти. Следовательно, получается, что субъектом воплощения глубочайшего смысла жизни является отдельная личность. Однако представим, что у каждого отдельного человека есть это важнейшее предназначение. Какой вывод можно сделать из этого? Каждое предназначение подразумевает возможность своего осуществле- ния. Не будь это так, не будь мы, например, уверены, что способны осуще- ствить свое предназначение, мы и не пытались бы сделать это, справедливо по- лагая, что нам это не дано. А потому любые попытки воплотить предназначение оказались бы пустой тратой времени. Таким образом, мы считаем, что если некто стремится к воплощению некого предназначения, то он должен иметь надлежащие силы. Там, где нет такого соответствия между силами и подлежа- щим воплощению ими предназначением, возможность реализации последнего заведомо исключена, а неосуществимое этими силами предназначение не пред- ставляется их предназначением. Исходя из этого, ясно, что в нем должны крыться и надлежащие силы для его воплощения. Следовательно, существование человека должно быть доста- точно прочным, по крайней мере — соразмерным его предназначению. Но так ли это? Увы, нет. Внезапная, случайная неосмотрительность — и человек умирает. Простой, совсем маленькой пули достаточно для того, чтобы лишить человека жизни, одна капля яда настолько сильнее прочности нашей жизни, что организм не в силах ее побороть; совсем немного грязи достаточно для того, чтобы отравить нашу кровь, навеки прервав пульсацию жизни; один неосмотрительный укол тонюсенькой иголкой в мозг совершенно достаточен для того, чтобы положить конец нашей неустанной суете. Таким образом, очевидно, что величайшее зло, именуемое смертью, удовольствуется совсем пустячным предлогом, чтобы положить конец нашей жизни, имеющей величайшее предназначение. Как видно, у жизни человече- ской явно не хватает сил самозащиты для того, чтобы обеспечить воплощение величайшего предназначения человека. А раз это так, неправильно полагать, будто на жизнь человека в общем возложено столь высокое предназначение. Очевидно, что если существует высокое предназначение миропорядка, то си- лами отдельного человека оно неосуществимо; его субъекта следует искать в другом месте. 6. Нация как субъект смысла жизни Не будь даже это так, еще одно обстоятельство вынуждает нас не призна- вать отдельную личность субъектом воплощения смысла жизни. Это обстоя- тельство — факт полной зависимости деятельности отдельного человека.
54 Д-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Например, для культурной деятельности необходима определенная поч- ва, на которой зарождается и развивается работа, собирается и разрабатыва- ется материал. Однако ни пассивный материал, который надлежит познать активной душе, сделав его прозрачным и для других, ни та активная сила, ко- торая должна слиться с этим материалом, не могут быть однородны везде и всегда. Это зависит во-первых, от особенностей природных условий, в раз- ных местах скрывающих в своих недрах неоднородный материал, и во-вторых, от особенностей прошлых переживаний, что в конечном счете так же тесно увязано с особенностями природных условий. В самом деле, первое чувство, первое устремление, первое желание в период зарождения духовной жизни человека непременно зависели от свойств физического окружения. Однако эта окружающая физическая среда в различных местах была различной. Сле- довательно, заведомо различными должны были быть и основанные на ней душевные переживания. Но однажды приобретенные особенности содержа- ния душевной жизни никогда не исчезают; напротив, они становятся основой еще более отличающихся переживаний в будущем. И это потому, что душевная жизнь человека — живой водоворот, в котором хранятся, никогда не исчезая, все однажды воспринятые, однажды пережитые чувства. И поскольку каждое новое впечатление, каждое новое переживание проходят сквозь призму ранее пережитого, окрашивая его своими красками, постольку чем сложнее состав прошлых переживаний, тем более своеобразным будет цвет новых впечатле- ний. Однако каждое новое впечатление, каждое новое переживание зависит от прошлых переживаний не только в данном аспекте. Существует и иная зависи- мость: приобретенное в прошлом содержание нашего сознания придает некое направление его активности, а потому оно способно получать новые впечатле- ния лишь в этом определенном направлении. Следовательно, вырабатывается то тенденциозное состояние нашей души, которое называют интересом. Но поскольку в одних и тех же природ- ных условиях приходится жить множеству людей, постольку их душевные качества в силу одинаковых впечатлений оказываются родственными, за- полняются одинаковыми устремлениями, направляются однородными ин- тересами. Это душевное единство ложится в основу возможности понима- ния душевной жизни друг друга, сопереживания, и порождает желание жить вместе. Так возникают прочные социальные нити, объединяющие людей в одну нацию, что, в свою очередь, становится основой их душевной жизни. После этого думать, чувствовать отдельно уже невозможно. Каждый момент работы душевной жизни прочными нитями перекрещен с мыслями и чув- ствами единомышленников. Таким образом, созидание основывается на этой общей почве, и без нее оно невозможно. Теперь в водоворот душевной жизни человека входят не толь- ко частные чувства и мысли, придавая ее протеканию своеобразный оттенок; необходимым элементом единства душевной жизни становятся теперь и об- щие чувства. Мысли и чувства человека перестают быть только его мыслями и
Философия войны 55 чувствами, теперь в них вплетаются мысли и чувства той сложной общности, частью которой он является. Именно поэтому невозможно представить, что отдельная личность яв- ляется субъектом культурного творчества. А с учетом того, что национальную единицу трудно разрушить и уничтожить, становится очевидно, что культур- ное творчество может создаваться лишь в рамках сложной единицы, то есть нации, что вне ее работа духовной жизни человека невозможна и, стало быть, невозможно и воплощение лежащего в основе нашего существования высо- чайшего предназначения. 7. Проблема войны А теперь рассмотрим проблему войны. Для отдельного сознания жизнь каждого отдельного человека является высшей ценностью. Поэтому смерть как завершение, последнее звено цепоч- ки жизни является источником непреодолимого страха. Но во время войны человек радикально преображается. Как будто навеки исчезает заложенный в нашем существе естественный страх перед острой косой смерти; будто бы привлекательный и дружественный дух вселяется в бездушный скелет смерти, а ее удушающие объятия уподобляются объятьям сердечного и долгожданного друга, наполняя все наше существо теплом и трепетом. Поэтому десятки тысяч молодых людей добровольно, бесстрашно и гордо идут на встречу со смертью. А известия об уничтожении противника наполняют нашу душу безграничной радостью и восторгом. Стало быть, во время войны исчезают и страх перед собственной смер- тью, и муки совести, вызванные убийством других людей. Выше мы уже го- ворили об этом поразительном явлении, этом таинственном качестве нашей души. Тогда это представлялось нам необъяснимой проблемой. Но теперь, когда снят занавес над тайной нашего существования, уже очевидно, что не- возможно иначе оценить смерть и убийство на поле боя. В самом деле, почему факт смерти должен вызывать страх на протяжении всей жизни человека, коль скоро предназначение человека не есть счастье, а заложено в осуществлении объективной ценности, лежащей вне нашей субъ- ективной жизни? Следовательно, отнюдь не удивительно, что независимый от нас объективный смысл жизни, осуществляемый неопосредованно и объек- тивно, то есть не спрашивая нас, вынуждает предпринять непонятные разуму шаги. Ведь будь в жизни моменты, сводящие на нет возможность воплощения и господства смысла жизни, то он и не был бы смыслом жизни. Смерть, как мы убедились, всегда бессмысленна только для нашего разума. Но с точки зре- ния объективного предназначения жизни смерть отдельной личности значения не имеет. Стало быть, чтобы бы ни говорили наш разум и воспитанные под его руководством наши чувства, смерть, если это потребуют интересы смысла
56 АН- Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни жизни, не является бессмысленной. В такие тяжелые моменты жизни сквозь обычные оценки и взгляды человека с затаенных глубин его существа проры- вается осознание предназначения своего существования в виде естественной и неопосредованной веры в то, что смерть на поле боя — рыцарство, а убий- ство — героизм. Исходя из этого, очевидно, что, согласно нашим убеждениям, война есть состояние, неразрывно связанное с целесообразным ходом воплощения смысла жизни; одним словом, получается, что война вызвана интересами предназначе- ния жизни, служит им, а потому является и необходимой, и желательной. Но так ли это? Решить этот вопрос не очень трудно, если не сворачивать с уже вы- бранного нами пути и не отступать от уже выработанной точки зрения. Смысл жизни — продолжение начатого Богом дела, одушевление и оживление всего мира. А субъектом, то есть агентом, обладающим надлежащими для этого си- лами, то есть тем, на которого данная миссия возложена, является душа отдель- ной нации. Национальная душа — эта та общая атмосфера, которой дышит и живет каждый частный член нации. Эта национальная душа есть одинаковость содержания сознания, созданная первыми общими впечатлениями, а эта одина- ковость — основа одинаковой оценки и одинакового освоения новых впечатле- ний, выбор одного и того же пути развития. А поскольку будущее полностью основывается и вытекает из недр прошлого и настоящего, постольку будущее национального духа есть стремление к определенному виду культуры. Такова природа национальной души. 8. Нация как субъект смысла жизни С этой точки зрения становится очевидной и глубина различий между душой отдельных наций. <.. .> Поэтому для живой нации ассимиляция с другой нацией равносильна смерти и полному уничтожению. Вследствие этого предназначение жизни лишается одного субъекта, а это означает возникновение факта, не только не подчиняющегося смыслу суще- ствования, но и создающего барьер на пути воплощения этого смысла. Таким образом, очевидно, что смысл жизни требует полного осуществле- ния интересов каждой отдельной национальной души. Однако наций много. Стало быть, истинный смысл жизни и его объективное предназначение толь- ко тогда встанут на путь своего воплощения, когда интересы наций не будут существенно противоречить друг другу. То есть когда в условиях отсутствия антагонизма и противоречий возможным станет одновременное развитие и совершенствование наций. Одним словом, истинный смысл жизни с необходи- мостью подразумевает и требует солидарности. Однако историческая реальность совершенно иная, она демонстрирует картину частой вражды наций и попыток поглощения ими друг друга. Она как будто постоянно убеждает нас в том, что солидарность наций представляет
Философия войны 57 собой плод богатой фантазии мечтателей, тогда как бесчисленные войны на- глядно свидетельствуют о невозможности солидарности. Столкновение наций, их вражда есть исторический факт, но разве данное обстоятельство на самом деле доказывает невозможность развития солидарности и, следовательно, оши- бочность того, что мы считаем смыслом жизни? Современные войны, как и большая часть прошлых, почти всегда были вызваны так называемыми экономическими интересами. Нации нужен или новый рынок, или новые земли для увеличившегося населения. Поэтому она вторгается в сферу интересов другой нации, оказывающей естественное и за- конное сопротивление захватчику, что почти всегда приводит к войне. Однако экономические интересы по своей сути совершенно не требуют посягательств на интересы других. Если какая-то нация стремится расширить свое производ- ство, накормить свое население, то для этого она может избрать другой путь, гораздо более естественный и благородный. Сила духа человека беспредель- на, а возможности использования природных сил неисчерпаемы. Необходимо полностью задействовать душевные силы, раскрыть тайны природы — одним словом, приложить свои силы для развития знаний. Но следует познать не только внешний мир. Возможности устройства общественных, государствен- ных и иных отношений также являются пассивными естественными момен- тами, которые нужно познать, найти для них наилучшие формы. Тогда будет решен вопрос удовлетворения всех потребностей, будь то экономические или какие-либо иные. Таким образом, получается, что возникновение новых экономических потребностей в жизни той или иной нации, по сути, ставит проблему только перед ее духовным потенциалом, требуя развития, действия. Однако некоторые нации движению и действию зачастую предпочитают застой и бездействие. Поэтому для удовлетворения своих потребностей они ищут другой, более лег- кий путь, нападая на другую нацию и пытаясь удовлетворить собственные ин- тересы за ее счет. Следовательно, истинные интересы нации войны не требуют. Напротив, захватническая война равнозначна предательству истинных интересов нацио- нальной души, которая, как мы уже убедились, находит свое предназначение в постоянном развитии и продвижении вперед, а никак не в напряженности и временной приостановке своего развития. А война вызывает напряженность интересов именно той нации, против которой она направлена, а также времен- ную приостановку духовного развития нации, которая начала войну, поскольку она вместо созидания новых форм удовлетворения своих интересов встала на путь ущемления чужих интересов. Таким образом, очевидно, что смысл жизни как таковой совершенно не требует войны как необходимого средства своего воплощения. Он не вызы- вает войну, но поскольку она становится фактом, смысл жизни уже пытается подчинить ее себе и использовать в собственных целях. Война с точки зрения смысла жизни не нужна начавшей ее нации, но может оказаться губительной
58 Д-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни для той нации, против которой она направлена. Отсюда явствует, что в данном случае нападающая нация встает на путь, противоположный направлению объ- ективного предназначения жизни, тогда как обороняющаяся нация пытается защитить себя, свое развитие и предназначение, то есть стоит на пути реали- зации своего предназначения жизни. Следовательно, в сознании каждой отдельной личности, в глубинах души которой таится осознание своего предназначения, создается двоякое отноше- ние к войне. Когда война носит оборонительный характер, тогда все силы каж- дой отдельной личности направлены на защиту своей национальной идентич- ности и своего существования как такового, то есть на осуществление смысла жизни; в этом случае все с удовольствием и восторгом приносят свою жизнь в жертву на алтарь войны. Во время такой войны исчезает обычный страх чело- века перед смертью, превращая людей в рыцарей и героев. Именно поэтому во время оборонительной войны царит удивительное единодушие, и даже ярост- ные противники войны с оружием в руках выступают против врага. Те, что враждовали со своими собратьями, падали в обморок при виде крови, жалели даже маленькую мушку, теперь превращаются в отважных воинов, яростно уничтожающих противника. Только оборонительная война может создать та- кие удивительные личности, какой была, например, Жанна д'Арк — француз- ская национальная героиня. Но когда война носит захватнический характер, когда она направлена на ущемление интересов другой нации и ее порабощение, тогда в глубинах со- знания каждой отдельной личности зарождается и постепенно, но постоянно растет глубокое неприятие этой войны, оценка ее, как величайшего зла. Тогда почти не встречаются самоотверженность и героизм, тогда страх смерти и тру- сость становятся обычным делом, распространяясь все шире; число дезертиров постепенно растет. Именно так смысл жизни жестоко наказывает тех, кто, по- пытавшись избежать трудностей на пути ее воплощения, выбрал более легкий путь. Таким образом, оборонительная война вызывает обычно героический душевный настрой, которому чужд страх перед смертью. В противовес этому захватническая война создает благодатную почву, на которой легко зарождают- ся и растут трусость, страх и недовольство теми, кто начал эту войну. Мы уже знаем, почему это происходит: в первом случае возникает угроза интересам на- ции, ее существованию, то есть уничтожения субъекта смысла жизни, а это акт, противоречащий смыслу жизни. В этом случае, следовательно, обороняющаяся нация выступает в роли защитника самого смысла жизни, поэтому война по- рождает героизм. Во втором же случае война направлена против смысла жизни, а потому очевидно, что такой войне в общем должны быть чужды героизм и самоотверженность. Но зачастую наступательная война принимает оборонительный харак- тер. Это происходит особенно тогда, когда противник оказывается сильным. Такова, например, сегодняшняя война. Ее начало правительство Германии, и
Философия войны 59 это была наступательная война, но сразу же было очевидным, что поражение немцев обязательно обернется угнетением и ослаблением всего немецкого. Та- ким образом, эта наступательная война превратилась в войну оборонитель- ную, и немцы чувствуют, что борются не только за расширение сферы своих интересов, но и за достойное сохранение себя. Только этим можно объяснить вовлеченность всех слоев немецкого общества в современную войну. Коль скоро наступательная война противоречит смыслу жизни, а обо- ронительная служит ему, ясно, что первая всегда должна приводить к пораже- нию, а вторая — непременной победе. В противном случае признанный нами смысл жизни не был бы истинным смыслом жизни. Ведь понятие «смысла жизни» подразумевает устремленность к нему протекания всей жизни, каж- дого ее момента. Следовательно, смысл жизни должен воплощаться в каждом факте существования, и не должно быть места ни одному противоречащему ему факту. Перелистав книгу нашего исторического прошлого, мы и вправду встретим множество моментов, блистательно доказывающих это положение. Обратимся, например, к войне Персии против Эллады. Общеизвестно, что силы противников были настолько неравными, что поражение эллинов казалось неизбежным. Однако для греков эта война прежде всего была самозащитой. И именно это обстоятельство вдохнуло нерушимый и непобедимый настрой в греческие племена, и война завершилась поражением бесчисленного персид- ского войска. Такой подъем души мы именуем обычно нравственной силой, и иногда эта нравственная сила объясняет неожиданные результаты многих войн. С другой стороны, в летописи войн часто встречаются и такие, которые свидетельствуют об обратном. Например, война римлян против пунийцев, за- вершившаяся полным поражением этих последних, тогда как по нашей же тео- рии следовало ожидать победы пунийцев. Однако исход войны предопределен не только нравственным моментом, большую роль играют и внешние условия. Например, стратегически невыгодные географические условия, многочислен- ность народа, общее техническое развитие. У пунийцев не было даже соб- ственной армии, чтобы сразиться с многочисленными римскими легионами. Занятые торговлей пунийцы не думали о развитии своих военных сил — у них были деньги, и они полагали, что сумеют нанять армию. Но наемники, чужеземцы — плохие защитники интересов нации. Поэтому не удивительно, что пунийцы потерпели поражение. Следовательно, данная война вовсе не противоречит выдвинутому нами положению; напротив, она даже свидетельствует в его пользу. И действитель- но, только оборонительная война может породить таких героев, каким был, скажем, великий Ганнибал. Во время последней войны, когда Карфагену гро- зило окончательное падение, все граждане проявили удивительную стойкость души: многочисленное войско римлян с огромным трудом взяло маленький, безоружный Карфаген. Римляне чуть было не потерпели поражение, но бла- годаря многочисленности и оружию взяли верх над самоотверженностью и героизмом жителей города, и Карфаген пал. Как видим, направление жизни и
60 Д-Н- Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни чувств жителей Карфагена и их поражение действительно скорее подтвержда- ют нашу теорию, а победа римлян противоречит ей. Таким образом, факт войны в корне противоречит основному направле- нию смысла жизни, и именно это обстоятельство объясняет то удивительное явление, что оборонительная война становится неиссякаемым источником са- моотверженности и героизма, а потому часто слабая и малочисленная нация благодаря всеобщему и несгибаемому душевному подъему одерживает победу. Однако в конце концов смысл жизни все равно направит в надлежащее русло многочисленные ошибочные и неприемлемые действия людей, подчинив все сферы существования человека своим целям. Как видно, должно наступить время, когда пустая и бессмысленная трата нашей энергии будет навсегда пре- сечена; должна наступить эпоха, в которой война канет в Лету. Но как наступит такая эпоха реально, будет ли современная война последним звеном этой обаг- ренной кровью цепи, уподобляющей современное культурное человечество диким предкам, — это уже проблема другого характера, решение которой вы- ходит за рамки настоящей работы.
Место petites perceptions Лейбница в психологии 1. С тех пор, как Бэкон наглядно продемонстрировал методологическую бесплодность силлогизма, указав науке на необходимость движения индук- ционным путем, анализ в научном познании постепенно занял должное, со- ответствующее его особому значению место. Необыкновенные достижения в развитии естествознания окончательно доказали, что выявление элементарных явлений эмпирическим путем методологически является наилучшим. Локк же показал истинность этого положения и для психологических исследований; с тех пор поиск элементарных видов психических процессов стал необходимой проблемой психологии. Лейбниц по многим основным вопросам был антагонистом Локка, однако он также считал необходимым поиск элементов сложного содержания нашей душевной жизни. Однако различие между этими двумя мыслителями и по это- му вопросу имело сущностный характер. Локка к осознанию необходимости анализа психических явлений привело убеждение в плодотворности эмпириче- ского метода, тогда как Лейбниц, усматривающий научную истину только в так называемых verite de raison, пришел к аналогичному выводу рационалистиче- ским путем. Данное обстоятельство наложило своеобразный отпечаток на «эле- менты сознания» Лейбница. Локк полагал, что анализ должен осуществляться эмпирическим путем; элементарные явления душевной жизни нужно выявлять путем наблюдения. Следовательно, элементарные явления нужно искать среди конкретных явлений сознания, тогда как Лейбниц предполагал найти истину не только в доступной наблюдению сфере, а считал плодотворным проведение исследований и поиск элементарных явлений душевной жизни и за пределами «конкретных явлений сознания». Постулат метода Локка был следующим: то, что существует за пределами сознания, для нас не существует, а потому тако- го рода поиск нужно считать заведомо неплодотворным. Иным был постулат Лейбница: границы действительности для сил разума не являются замкнуты- ми, поэтому истину можно искать везде, где сочтет возможным разум. Таким образом, эмпиризм довольствовался учетом реального образа фактической действительности, тогда как для рационализма этого было недостаточно, он полагал, что главное — это объяснение фактов. Именно по этой причине анализ Локка не выходит за рамки конкретно- го сознания, пытаясь обнаружить его элементы здесь же. А Лейбниц считает
62 Л-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни проблемой сам факт сознания и в поисках объяснения невольно обращается к лежащей за пределами сознания сфере действительности. Элементы душевной жизни Локка являются элементами сознания, тогда как Лейбниц полагает, что в объяснении нуждаются сами эти элементы сознания, поскольку, представляя собой элементарные составляющие сознания, они уже подразумевают то, что надлежит объяснению, то есть факт сознания. Таким образом, в конечном счете анализ Лейбница направлен на объяс- нение проблемы генезиса самого сознания, тогда как цель анализа Локка состо- ит в выявлении сложных содержаний сознания. В общем своей цели ни один из них не достигает; Локк по той причине, что обнаруженные ими элементы созна- ния оказались сложными, а Лейбниц потому, что его душевные элементы ока- зались более элементарными, нежели элементы конкретной действительности сознания. Зато несомненно глубокое методологическое значение предпринятых ими попыток: вопрос необходимости анализа был поставлен совершенно чет- ко. Следовательно, теперь все зависело от энергии будущих исследователей. Однако в каком направлении следовало развернуть будущие психоло- гические исследования — путем Лейбница или Локка? Где следовало искать элементы сознания — лишь в границах сознания или за его пределами? Ду- мается, нужно следовать и одним, и вторым путем, и путем Лейбница, и пу- тем Локка. Элементы сознания, разумеется, можно выявить лишь на основе анализа сознания, но уже сами эти элементы не являются реальным явлением конкретного сознания, они лишь содержат материал конкретного сознания и, стало быть, как таковые относятся скорее к бессознательной сфере, а не созна- тельной. Сознание — комплекс, а элементы — материал этого комплекса. Но в случае комплекса элементы в качестве элементов уже не существуют, а там, где нет комплекса, там нет и сознания. Следовательно, элементы сознания следует считать психическими элементами, но они как элементы должны быть лишены свойства сознательности, поскольку данное свойство они приобретают лишь в комплексе. Если бы Локк должным образом осознал это обстоятельство, его путь для науки стал бы единственно возможным. Однако он не сумел это сде- лать. Зато мышление Лейбница двигалось в более благоприятном направлении: он не только осознал значение данного обстоятельства, но и понимал значи- мость наблюдения за конкретными явлениями, довольно часто обращаясь к нему. Лейбниц как более многосторонний исследователь лучше чувствовал ве- дущий к истине путь, нежели Локк, а потому предпринятые им попытки более важны для истории психологии, чем Локка. 2. Дуализм Декарта обнаружил непреодолимую пропасть между веще- ственным и душевным. А коль скоро атрибутом душевного он счел мышление (cogitatio), а вещественного — протяженность, аналогичная пропасть разверну- лась и между сознательным и бессознательным. Соответственно, для Декарта вопрос о генезисе сознания просто не существовал, поскольку в познании Де- карта душевное отожествлялось с сознанием: для него душевное и мышление, мышление и сознание означали одно и то же.
Место petites perceptions Лейбница в психологии 63 В системе Лейбница основная проблема — проблема происхождения: его поиск начинается именно там, где Декарт поставил точку. Ссылку на всесиль- ность Божественного созидания для объяснения генезиса сознания Лейбниц считал asilus ignorantiae, пытаясь своеобразными средствами разрешить эту интересную проблему. Категорический дуализм Декарта между сознательным и бессознатель- ным для Лейбница был заведомо неприемлем. Как можно объяснить вопрос происхождения сознания, совершенно не затрагивая сферу бессознательного? Поскольку следует объяснить именно вопрос о том, как зародилось сознатель- ное из бессознательного, то очевидно, что необходимо изначально опроверг- нуть существование непреодолимой пропасти между этими двумя сферами. Однако это отнюдь не означает, что Лейбниц решает актуальную для своего времени проблему о зависимости между вещественным и душевным в виде теории взаимодействия; несомненным свидетельством этого служит теория предустановленной гармонии. Нет, Лейбниц опровергал возможность воздействия вещественного на душевное; следовательно, он не мог допустить возможность такого воздействия и в процессе генезиса сознания. Очевидно, что бессознательное и вещественное не было для него одним и тем же, но и сознательное, и душевное он не считал идентичными понятиями. Лейбниц по- лагал, что душевное — это понятие, содержащее как сознательное, так и бес- сознательное. «Неужели нужна большая проницательность для понимания того факта, что в нашей душе происходит нечто такое, что мы не осознаем», — го- ворит Лейбниц1, тем самым еще раз подчеркивая, что нашей душевной жизни имеются не только сознательные содержания, но и бессознательные2. Таким образом, Лейбниц усматривает двоякое протекание душевной жизни человека: сознательное и бессознательное. Соответственно проблема генезиса сознания совершенно не вынуждает его выходить за пределы душевной жизни и вести поиск в границах вещественной действительности. Коль скоро в душе протека- ют и бессознательные процессы, то очевидно, что истоки зарождения сознания следует искать именно в этих процессах. Лейбниц четко отмечает, что для того, чтобы у нас возникло нечто сознательное (замечаемое), оно должно состоять из таких частей, которые являются бессознательными (незамечаемыми)3. В дан- ном случае главным аргументом Лейбница является обнаруженный им так на- зываемый закон непрерывности (lex continui), согласно которому «ничего не возникает внезапно — ни мысль, ни движение»4. Таким образом, как видим, Лейбниц полагает, что между вещественным и сознательным существует бес- 1 Neuveaux essais sur Ientendement humain (сокращенно — N. E.); использован немецкий перевод Scharschmidt. В. II, сар. 1. Pilos. Bibi., В. 69. Leipzig, 1904. 2 Факт существования бессознательной душевной жизни для Лейбница является непреложной истиной. Это соображение Лейбниц высказывает настолько четко и неоднозначно, что считается основоположником теории бессознательного. 3 Ibid., сар. 1. Pilos. Bibi. (Курсив везде наш. —Д. У.) 4 Ibid., сар. 1.
64 ДН. УзнаАзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни сознательная душевная жизнь, и источником сознания, по его убеждению, яв- ляется именно данная промежуточная сфера. 3. Какова, по Лейбницу, данная промежуточная сфера? «Сознание должно состоять из частей, которые являются бессознательными», — полагает он. Сле- довательно, по убеждению Лейбница, каждое сознательное душевное явление представляет собой сложный феномен, который как таковой является созна- тельным, но состоящим из бессознательных элементов. Стало быть, содержа- ние бессознательной душевной жизни составляют именно части сознательных явлений, то есть простые, неделимые (indivisible) элементарные психические феномены. Допустим, что это не так, и среди элементарных душевных явлений некоторые все-таки являются сознательными. Очевидно, что в таком случае мы будем иметь дело с сознательным, возникающим не постепенно, а сразу, что противоречит всеобщему (Allgemeinheit) «закону непрерывности» Лейбница. Таким образом, очевидно, что содержание бессознательной душевной жизни составляют независимые психические элементы. Лейбниц назвал эти элементы petites perceptions — малыми переживаниями (perceptio), считая их материа- лом, создающим всю сознательную душевную жизнь. 4. Однако здесь естественно возникает вопрос: исчерпывается ли все со- держание нашей бессознательной душевной жизни только лишь petites percep- tions или же в круг бессознательных феноменов входят и сложные душевные явления? Данный вопрос носит основополагающий характер, и от его решения во многом зависит как концепция сознания, так и понимание психологиче- ского значения petites perceptions. Насколько нам известно, прямого ответа на данный вопрос Лейбниц не дает ни в одном из своих трудов. Причина этого, наверное, в том, что он не совсем четко учитывал психологическое значение самих «малых переживаний» как элементов душевной жизни. Наряду с этим поставленная им проблема имела преимущественно гносеологический харак- тер, и независимый психологический интерес двигал им в меньшей степени. Тем не менее Лейбниц не раз отмечал факт превращения сознательного в бес- сознательное, и именно это обстоятельство позволяет хотя бы приблизительно представить, каким могло быть направление движения мысли Лейбница при решении данного вопроса. Интересно, что философ для подтверждения существования бессозна- тельных явлений иногда ссылается на факт механизации душевных явлений. Известно, что в силу привычки душевные явления зачастую утрачивают со- знательный характер, превращаясь в бессознательные: «Те, кто живут вбли- зи мельницы, совершенно не чувствуют производимого ею шума», — пишет Лейбниц5. Очевидно, что здесь подразумевается превращение сознательного в бессознательное. Но как в данном случае следует понимать бессознательное? Лейбниц не раз отмечал, что как только то или иное переживание перестает обращать на себя наше внимание, оно тотчас переходит в сферу бессознательно- 5 N. Е., В. II, сар. 1,15. Vorrede 10.
Место petites perceptions Лейбница в психологии 65 го, да и воздействие привычки непосредственно проявляется только в притупле- нии внимания, вследствие чего «соседи мельницы перестают замечать шум». Таким образом, можно предположить, что если сознательное пережива- ние превращается в бессознательное только в силу действия нашего внимания, объективные свойства сознательного переживания должны оставаться неиз- менными, а в благоприятных условиях (сумев обратить на себя внимание) вос- станавливаться. Лейбниц допускает возможность подобного восстановления, тем самым как бы полагая, что преобразованное в бессознательное пережива- ние не утрачивает характеризующее его в бытность сознательным объективное качество: сложность своего состава. Соответственно, согласно Лейбницу, бессознательная сфера нашей ду- шевной жизни должна содержать не только petites perceptions, но и те слож- ные психические феномены, которые в силу изменения направления внимания лишились света сознания и оказались в тени. Но что следует за поддержкой Лейбницем подобного взгляда? Очевидно, что коль скоро бессознательная сфера нашей душевной жизни включает двоякое содержание, то и осознание этого содержания должно протекать двумя путями. Двумя путями потому, что petites perceptions как таковые, согласно закону непрерывности, не способны самостоятельно, без других психических элементов проникнуть в сознание и превратиться в сознательные. Путь их осознания пролегает через синтез, усложнение, но если бессознательные феномены уже сами по себе являются сложными, как это, по-видимому, допускает Лейбниц, то очевидно, что и путь их осознания должен быть иным. Итак, перед нами встала проблема процесса осознания бессознательных психических явлений. «У нас есть <...> слабые переживания, которые мы <...> не чувствуем. Разумеется, мы могли почувствовать эти переживания и пораз- мышлять о них, если бы их немногочисленность не вызывала нашу растерян- ность, или же если они не затенялись <...> под воздействием более сильных переживаний», — говорит Лейбниц6. Таким образом, он, очевидно, полагает, что для осознания бессознательные феномены должны быть достаточно ин- тенсивными и четкими. Еще более ясно он отмечает необходимость данных свойств, когда пишет о голоде: «В нашем желудке постоянно происходят ир- ритации, но они должны достаточно усилиться, чтобы вызвать голод»7; или: «если бы среди наших представлений некоторые не были определенными и, так сказать, наглядными и интенсивными, то мы постоянно пребывали бы в одурманенном состоянии»8. Но зачем нужна эта интенсивность бессознатель- ным душевным явлениям и как она превращается в средство их осознания? Ответ Лейбница очевиден: он полагает, что каждое переживание должно до- стичь определенной ступени интенсивности для того, чтобы мы обратили на 6 Ор. cit., 10. 7 Ibid., cap. 1. 8 Leibniz, Monadologie, 24.
66 Д-Н- Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни него внимание и отвели место в поле сознания. Стало быть, внимание и есть тот акт, что открывает двери сознания бессознательным феноменам, а направление самого внимания зависит от интенсивности переживания9. Но для этого толь- ко интенсивности недостаточно; Лейбниц четко отмечает, что «бесчисленное множество малых переживаний вызывает растерянность», то есть притупляет внимание. Следовательно, малые переживания нуждаются и во втором свой- стве, чтобы проникнуть в наше сознание: их количество не должно превышать объем нашего внимания. Но каков тот процесс, который возвращает сознательность душевным яв- лениям, которые под воздействием привычки стали бессознательными? «При- чиной того, что мы, прожив некоторое время рядом с мельницей или ручьем, уже не обращаем внимания на их движение, является привычка. Но это проис- ходит отнюдь не потому, что это движение не затрагивает наши органы чувств, а в душе не возникает ничего такого, что в силу существующей между душой и телом гармонии соответствует телесному впечатлению; причина этого в том, что душевные и телесные впечатления, утрачивая привлекательность новизны, перестают быть достаточно интенсивными для того, чтобы <...> вызвать наше внимание и память»10. Следовательно, и здесь Лейбниц отмечает, что интен- сивность переживаний и направление внимания являются факторами, превра- щающими душевные феномены в сознательные. Таким образом, путь осознания и «малых переживаний», и сложных пси- хических феноменов, переходящих из бессознательного состояния в сознатель- ное, одинаков; этот путь — внимание. Коль скоро в данном случае мысль Лейбница высказана однозначно и четко, следует предположить, что наше предварительное соображение, соглас- но которому Лейбниц считал возможным существование в бессознательной сфере двояких содержаний — простых и сложных, не соответствует истинным взглядам философа. Стало быть, сознательные душевные явления, став бес- сознательными, должны либо тотчас же распасться на простые элементы, либо полностью уничтожиться с тем, чтобы впоследствии, когда наше внимание найдет, так сказать, для них время, вновь родиться. Вторая возможность совершенно не соответствует основному направле- нию мысли Лейбница, поскольку в этом случае он должен был быть сторонни- ком существования только сознательных душевных явлений. В действительно- сти же, как известно, Лейбниц был категорическим противником взглядов Де- карта и Локка, согласно которым любое душевное явление непременно должно быть сознательным. Помимо этого, он прямо отмечает, что «от всех прошлых мыслей у нас что-то остается, и невозможно, чтобы какое-либо из них [душев- ных явлений] полностью исчезло»11. 9 D. E. Vorrede 4. 10 N. Е. Vorrede 10. 11 N. Е. В. II, сар. 1,14.
Место petites perceptions Лейбница в психологии 67 Остается первая возможность, согласно которой содержание бессозна- тельного составляют только элементарные, простые феномены, то есть petites perceptions; следовательно, превращение сознательного в бессознательное озна- чает только лишь распад на элементы. С этой точки зрения легко понять слова Лейбница о том, что «когда мы по причине падения, болезни или иного случая находимся в одурманенном состоянии, у нас возникают малые, смешанные (confusa) переживания, и даже смерть не способна вызвать другой результат в живой душе, поскольку эти переживания рано или поздно <...> должны вновь стать четко выраженными переживаниями». Таким образом, «одурманенное состояние» и смерть по сути не отличаются от привычки, поэтому с уверен- ностью можно сказать, что Лейбниц считал содержанием бессознательной ду- шевной жизни только petites perceptions. Однако этим вопрос до конца еще не решен. С одной стороны, мы знаем, что petites perceptions сами по себе никогда не бывают сознательными; знаем также, что для того, чтобы сознательное душевное явление перешло в сферу бессознательного, оно должно распасться на petites perceptions. Однако, наря- ду с этим, мы знаем и то, что как только интенсивность того или иного petites perceptions достигает определенного уровня, став, таким образом, объектом нашего внимания, оно мгновенно превращается в сознательное душевное явле- ние. Одним словом, с одной стороны, petites perceptions — феномен, лишенный свойства сознательности, а с другой — те же petites perceptions тотчас же при- обретают это свойство, став предметом внимания. Лейбниц часто отмечает, что как только интенсивность малого переживания достигает соответствующего уровня, оно становится сознательным. Исходя из этого, можно предположить, что petites perceptions является «малым» (petitesse) по причине его слабой ин- тенсивности, и что petites perceptions Лейбница представляет собой, если мож- но так сказать, «интенсивностный элемент». В самом деле, интерпретаторы Лейбница именно так и квалифицируют petites perceptions. Эдуард фон Гартманн, выступая против бессознательных ощущений (Empfindung) Фехнера, упрекает его в попытке заново ввести в пси- хологию petites perceptions Лейбница12. По словам Куно Фишера, «сознательное представление Лейбница отличается от бессознательного так, как в общем от- личается малое от большего — не противоположной сущностью, а степенью». Как видно, и для Куно Фишера petites perceptions являются малыми в силу ма- лой интенсивности, хотя, с другой стороны, он отмечает и то, что «сознатель- ное, интенсивное представление являет собой развитое малое, то есть бес- сознательное представление»; однако Куно Фишер не поясняет, какое развитие подразумевается в данном случае. Таким образом, в конечном счете получается, будто осознание petites perceptions зависит только от его интенсивности. 12 «То, что Фехнер называет степенями сознания, это лишь степень интенсивности ощущения. <...> Своим понятием о бессознательных ощущениях Фехнер надолго оживил злополучное petites perceptions Лейбница...» Гартманн Эд. Ф. Современная психология. М, 1902. С. 36.
68 Д-Н- Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Разумеется, в сочинениях Лейбница можно найти множество аргумен- тов в пользу этого. Однако сложность проблемы состоит как раз в том, как следует понимать силу, то есть интенсивность переживания. Куно Фишер, например, полагает, по-видимому, что сила, то есть интенсивность пережи- вания, означает лишь степень его осознания, что Лейбниц называет пережи- вание «малым» лишь потому, что мы в малой степени осознаем его. «В при- роде предметы кажутся тем больше, чем четче и заметнее они, и тем меньше, чем больше отдалены от нас. Здесь нам действительно кажется, что пред- ставления растут и уменьшаются. Сопоставление сознательных представле- ний с видимыми вещами настолько понятно, что наш философ несомненно подразумевал именно эту аналогию, отмечая, что представления становят- ся сознательными по мере своего роста и увеличения; поэтому он, с другой стороны, все нечеткие и бессознательные представления называет "малыми" представлениями»13. Однако если интерпретация Куно Фишера правильна, тогда следует считать, что малые перцепции Лейбница лишены всякого пси- хологического значения, что бессознательное является таковым в силу своей бессознательности (то есть «малости»), что любой бессознательный феномен мы можем назвать «малым» только потому, что он является бессознательным или в малой степени сознательным. Следовательно, даже сложные душевные явления, которые под воздействием, допустим, привычки переходят в сферу бессознательного (считающиеся малыми лишь в силу превращения в бес- сознательное), утрачивают свое объективное значение; они ничего не объ- ясняют, поскольку, помимо имени, ничем не являются. Однако мы знаем, что Лейбниц вкладывал в свои petites perceptions сущностное значение, и, стало быть, интенсивность малых переживаний для Лейбница должна иметь иное, более глубокое значение. Мы уже знаем, что элементарным душевным явле- ниям нужно достичь соответствующего уровня интенсивности для того, что- бы стать сознательными. Но, с другой стороны, мы знаем и то, что согласно закону непрерывности сами по себе эти элементарные душевные явления не могут быть сочтены сознательными до тех пор, пока они являются элементар- ными. Оба эти положения настолько очевидно выражают настоящие взгляды Лейбница, что можно признать их непоколебимым убеждением Лейбница. А если это так, несомненно, что интенсивность, или усиление, бессознатель- ных душевных явлений выражает не квантитативную, а другую, более суще- ственную сторону этих явлений. Итак, что подразумевает в данном случае под интенсивностью Лейбниц? Как уже отмечалось выше, интенсивность необходима лишь для привлечения внимания, и она может быть сочтена условием сознательности лишь постольку, поскольку превращает то или иное психическое явление в объект внимания. Однако интенсивность как условие привлечения внимания не представляет со- бой раз и навсегда определенную количественную степень. Напротив, в одном Фишер К. История новой философии, т. III. СПб., 1905. С. 500.
Место petites perceptions Лейбница в психологии 69 случае для привлечения внимания достаточно одной степени интенсивности, в другом нужна совсем другая ее степень: «шум мельницы» имеет одинаковую интенсивность и тогда, когда он осознается, и тогда, когда он в силу привы- кания становится бессознательным. И коль скоро одно и то же явление может иметь одинаковую интенсивность как в сознательном, так и бессознательном состоянии, очевидно, что причиной осознания данного явления является не интенсивность, а нечто иное. В этом случае интенсивность как условие воз- никновения сознательных явлений из petites perceptions не может быть кван- титативной стороной petites perceptions. Но существует еще одно соображение, согласно которому апперцепцию14 можно объяснить количественной интенсивностью перцепции. Допустив, что petites perceptions представляют собой единицу, или элемент, интенсивности, тогда апперцепцию можно счесть суммой таких единиц интенсивности. В этом случае действительно понятно, каким образом интенсивность стано- вится условием возникновения сознательных душевных явлений! Поскольку petites perceptions как единица, или элемент интенсивности, настолько мало, что не в состоянии достигнуть порога сознания, то ничего не мешает тому, чтобы этот порог преодолела сумма нескольких таких единиц. Логических возражений против такой возможности нет; по-видимому, такого же рода мысли возникли и у Лейбница. Например, в своей «Монадологии» он пишет: «О том, что природа наделила человека усиленными представлениями15, сви- детельствует то, что она обеспечила его органами, объединяющими несколько световых лучей или воздушных волн для того, чтобы благодаря этому объеди- нению они стали более ощутимыми». При этом он добавляет, что «происходя- щее в душе представляет лишь то, что происходит в органах»16. Очевидно, что, считая лучи и волны однородными, можно признать их количественны- ми единицами и объяснить их объединением возникновение сознательных явлений. Но ясно и то, что Лейбниц четко осознает квантитативное разли- чие petites perceptions: он прекрасно понимает, что степени интенсивности не могут создать специфические особенности цвета и звука. Но пусть даже единичное признание квантитативного различия petites perceptions уже само по себе опровергает допущение о том, что petites perceptions являются еди- ницами интенсивности. 6. Коль скоро мы признали невозможность того, что Лейбниц для объ- яснения возникновения апперцепции обращается к квантитативной интенсив- ности психических элементов, необходимо затронуть наш вопрос и с положи- тельной стороны. Что происходит с petites perceptions такое, что превращает их в элемент сознательного душевного явления? Мы уже убедились в том, что 14 Сознательная перцепция. 15 Подразумеваются сознательные представления. — Д. У. 16 Monadologie, § 25. Особенно четко эта же мысль выражена в предисловии к N. Е. (см. с. 13).
70 Д.Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни petites perceptions как таковые никогда не становятся сознательными, представ- ляя собой только лишь элемент сознательных душевных феноменов, которые являются комплексом таких элементов. Между прочим, и из данного положе- ния видно, почему количественная интенсивность petites perceptions не годит- ся для объяснения возникновения сознательных душевных явлений. Petites perceptions «образуют нечто удивительное — вкусовые и прочие ощущения; petites perceptions, объединившись вместе, становятся ясными, но имеющими темные составные части», — говорит Лейбниц17, тем самым подчеркивая, что: 1) каждое отдельное элементарное душевное явление, petites perceptions, явля- ется бессознательным; 2) комплекс же этих элементарных душевных явлений — ощущение — является сознательным. С другой стороны, мы уже отмечали, что по Лейбницу объединение petites perceptions усиливает их «интенсивность»18. Следовательно, можно предположить, что, согласно нашему философу, это «усиление» бессознательных душевных явлений, необходимое для их осозна- ния, состоит в увязке элементарных феноменов — petites perceptions; но тог- да утрачивают силу все соображения против интенсивности (усиления) как условия осознания душевных феноменов. Коль скоро интенсивность означает только усложнение, тогда очевидно, что она действительно может быть сочтена условием осознания. <...> Но как устанавливается эта связь между элементарными психическими явлениями, или как возникают сознательные душевные явления? Подобно Аристотелю, Лейбниц также убежден, что ни одно душевное явление бес- следно не исчезает. Соответственно душа содержит неисчерпаемую сокро- вищницу малых перцепций, и каждое новое впечатление вызывает либо волнение этого бездонного моря, либо же поднимает на его поверхность соответствующие перцепции. Вследствие этого их увязка и образование сложных и, стало быть, сознательных душевных явлений осуществляется естественным образом. Следовательно, там, где нет памяти, должно быть невозможно и возникновение сознательных душевных явлений, и Лейбниц четко отмечает это. Он говорит, что «сознание — это увязанное с памятью представление». Исходя из этого, понятна и роль, отводимая нашим филосо- фом акту внимания. «Сознание требует внимания»19, — отмечает он. И дей- ствительно, коль скоро внимание направляется на усиленное переживание, а это усиление происходит благодаря памяти, то очевидно, что в процессе возникновения сознательных душевных явлений внимание и память долж- ны действовать одинаковым образом. Сам Лейбниц роль памяти в процессе возникновения сознательных душевных явлений характеризует следующим образом: «Данное сильное представление, вызывающее яркое впечатление, <...> возникает либо благодаря величине прежних впечатлений, либо их 17 N. Е. Vorrede, § 10. 18 Monadologie, § 35. 19 N. Е. Vorrede, § 10.
Место petites perceptions Лейбница в психологии 71 количеству, поскольку зачастую сильное впечатление сразу же дает тот же результат, что и длительная привычка или множество старых умеренных представлений»20. Таким образом, Лейбниц безусловно четко представлял себе, что каждое сознательное представление создается из бессознатель- ных психических элементов, вызванных актуальным впечатлением, кото- рые вместе с этим последним создают ассоциативную связь. Как известно, в XIX веке данный процесс, именуемый «апперцепцией», стал предметом осо- бого внимания Гербарта. Невзирая на то, что теория апперцепции Гербарта по мнению самого ее автора в основном отличается от взглядов Лейбница, мы все-таки вынуждены признать, что существенного различия между ними нет: Гербарт лишь в своеобразной форме представил то, что было вскользь отмечено Лейбницем21. 7. Согласно одному из главных положений метафизики Лейбница, каж- дая монада является «зеркалом всего универсума»22. Следовательно, бесчис- ленные представления, составляющие содержание нашей душевной жизни, должны выражать объективную действительность, поскольку «представление имеет естественную связь с тем, что должно быть представлено»23. Но если это так, а универсум, со своей стороны, содержит целостную, упорядоченную действительность, следует предположить, что и содержание нашей душевной жизни, как зеркала универсума, составляет упорядоченную, целостную еди- ницу24. <...> Есть также второе положение, признающее существование бессознатель- ных врожденных истин. Но, поскольку истину следует искать в соответствии между нашими представлениями и касающимися их предметами25, очевидно, что речь идет о сложном душевном процессе; следовательно, должны существо- вать и бессознательные душевные процессы, обозначающие не разложенное на элементы, а сложное и целостное душевное состояние. Но насколько возможно, чтобы Лейбниц принимал оба эти положения и при этом считал бессознательную душевную жизнь только лишь царством простых психических элементов? Мне кажется, что и одно, и второе соображение окажется неправомер- ным, если вспомнить, что подразумевал Лейбниц под врожденностью истины. В своем «Nouveaux essais» он с уверенностью отмечает, что врожденными яв- 20 Monadologie, § 37. 21 К. Lange (Ueber Apperceptions, 1899) полагает, что вопрос о возникновении сознательных представлений из бессознательных, то есть вопрос об условиях апперцепции, поставил Гербарт и своеобразно решил его (S. 92). Но мы видим, что данный вопрос в философии Лейбница не только поставлен, но и решен так, как это в последующем попытался сделать Гербарт (для сравн. Herbart, Sämtl. Werke herausg v. Kaerbach. 1890, B. V. § 218). 22 Monadologie, § 56 и др. 23 Theodicea, В. И, § 356. 24 Monadologie, § 63; Theodicea, Bd. II, § 403. 25 N. E., § 426.
72 АН. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни ляются принципы познания, а их врожденность состоит лишь в том, что они представляют собой естественные свойства разума как определенные силы, заложенные в душе и развивающиеся вместе с ней. «Но это отнюдь не просто действие, состоящее только лишь в возможности понимания истины; это — зачатки способностей, сил, направляющие и приводящие в движение нашу душу с тем, чтобы она обнаружила истину в своих же недрах»26. Таким образом, очевидно, что для Лейбница врожденность истины означала необходимость мышления в соответствии с определенными принципами познания, что истина заложена в самой душе человека, но не в готовом виде, а как возможность, нуж- дающаяся в осуществлении. «Будь душа tabula rasa, истина была бы заложена в нас таком же виде, как фигура Геркулеса в мраморе, которому все равно, что будет создано из него — Геркулес или нечто другое; но, если представить, что у мрамора есть определенные жилы, более соответствующие фигуре Геркулеса, чем чему-либо другому, тогда очевидно, что этому камню изначально присущи определенные свойства, в силу которых фигура Геркулеса является для него как бы врожденной»27. Таким образом, очевидно, что в данном случае истина означает только своего рода характерный для человека настрой, а не определенное, сформиро- ванное положение, как это подразумевал, скажем, Декарт. На наш взгляд, для того, чтобы более конкретно представить мнение Лейбница, следует рассуждать следующим образом: из бесчисленного множества психических элементов, со- ставляющих содержание душевной жизни человека, выбираются и увязыва- ются, то есть превращаются в сознательные психические феномены (согласно теории апперцепции) только такие, которые соответствуют нашим принципам, силам и способностям28. Следовательно, осуществляется то, что мы именуем познанием. В таком виде учение Лейбница о врожденных истинах не только не противоречит нашей интерпретации бессознательной душевной жизни, а, на- против, говоря словами самого Лейбница, «все аргументы, приводимые против моих взглядов, только лишний раз доказывают их». То же самое следует сказать и о первой трудности. «Каждая монада — живое зеркало универсума», — го- ворит Лейбниц, а потому содержание нашей бессознательной душевной жизни должно соответствовать объективной действительности. Однако, если можно сравнить врожденность истины с настроем жил мрамора, то очевидно, что и в данном случае можно руководствоваться той же аналогией. Коль скоро монада со своими темными представлениями соответствует реальности универсума, то следует думать, что и здесь соответствие заложено в виде потенциальной возможности, а не актуальной истины. 26 N. Е. S. 43. 27 N. Е. Vorrede. S. 8, 43, 73. 28 В этом виде истина должна быть различной в зависимости от природы познающего субъекта. Лейбниц и сам говорит, что «каждая субстанция содержит весь универсум со всеми своими представлениями или ощущениями, а последовательность этих представлений упорядочивается в соответствии с особой природой субстанции» (Theodicea., В. II, § 503).
Место petites perceptions Лейбница в психологии 73 Но в чем должно заключаться это потенциальное соответствие? С одной стороны оно должно быть, так сказать, материальным, а с дру- гой — формальным. Материальное соответствие означает, что круг темных представлений монады должен предоставлять материал, необходимый для выражения светлых представлений универсума. Что касается формально- го соответствия, то для увязывания элементарного материала в универсум между petites perceptions должно существовать своего рода врожденное сродство, своеобразная, подобная «химическую афинитету», зависимость, которая, подобно жилам мрамора, потенциально позволяет надлежащим образом выразить универсум. Правда, данное соображение Лейбницем в прямой форме нигде не высказано, но это объясняется главным образом тем, что его, как уже отмечалось, petites perceptions интересовали не сами по себе, то есть не в качестве важной психологической проблемы, а лишь как средство решения некоторых гносеологических, этических и метафизиче- ских вопросов. Во всяком случае, ясно, что хотя монада и является зеркалом универсума, Лейбниц считал, что содержание бессознательной душевной жизни ограничивается кругом собранных вместе и смешанных друг с дру- гом многочисленных petites perceptions, не включая в себя сложные созна- тельные психические явления29. Таким образом, как видим, petites perceptions представляют собой эле- ментарные психические явления, которые как таковые являются бессознатель- ными. Сфера бессознательной душевной жизни полностью ограничивается кругом элементарных феноменов; генезис сознания следует искать в процессе усложнения и увязывания бессознательных душевных феноменов — petites perceptions. В основе этого увязывания лежит, с одной стороны, своеобразное сродство психических элементов, а с другой — врожденная направленность монады на универсум, и именно поэтому Лейбниц утверждал, что «монада яв- ляется живым зеркалом универсума». Но нам нужно выяснить еще один вопрос: насколько можно считать pe- tites perceptions психическими элементами? Дело в том, что Лейбниц считал свои petites perceptions объективными психическими феноменами, создающи- ми сложные познавательные душевные явления30. Следовательно, нужно по- лагать, что правильно одно из двух: либо наша душевная жизнь исчерпывается познавательными психическими феноменами, и тогда petites perceptions следует считать единственным психическим элементом, либо в содержании душевной жизни человека, помимо явлений объективного характера, протекают и другие процессы (чувства, воля). В этом случае наряду с petites perceptions нужно при- знать существование и других элементарных форм психики. Стало быть, вопрос касается, прежде всего, классификации душевных явлений. Монада Лейбница — действующая сущность, и ее действия воплоща- Theodicea, В. II, § 403. N. Е. Vorrede, § 13 и др.
74 Д.Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни ются в представлениях. В этом смысле все содержание душевной жизни носит познавательный характер. Однако в то же время монада — независимая сила, которая сама порождает все свое содержание; монада, как таковая, является носителем и второй силы, лежащей в основе последовательности ее представле- ний. «Действие этого внутреннего принципа, вызывающего переход от одного представления к другому, можно назвать стремлением»31. Следовательно, Лейб- ниц наряду с принципом познания признает необходимость и второго прин- ципа — принципа активности. Правда, он не раз отмечает тождественность познания и воли, но фактически феномены познания и воли всегда рассматри- вает и характеризует отдельно. Если зачаточной формой первого процесса — познания — Лейбниц считает «представление», или перцепцию, то основным видом воли считается стремление. Тем не менее в конкретной душевной жизни действие сил представления и воли тесно переплетены друг с другом. Поэтому невозможно, чтобы представление как объект стремления не оказывало на него решающее влияние. Если объект стремления является сознательным, тогда и стремление становится сознательным; но когда цель стремления — бессозна- тельное представление, или petites perceptions, тогда и само стремление пред- стает в виде темной примитивной силы, или инстинкта. Таким образом, в конечном итоге, своеобразие действия принципа воли полностью вытекает из того или иного состояния представлений. Следователь- но, элементарные формы волевых актов также следует искать в круге тех же petites perceptions. Чувство как независимый психический процесс было признано только после Лейбница32. До него оно считалось либо процессом познания, либо воли. Концепция чувства самого Лейбница четко не прослеживается ни в одном из его сочинений, поэтому среди исследователей по данному вопросу отмечается разногласие. По мнению Вундта, Лейбниц считал чувства особым выражени- ем познавательной деятельности; следовательно, чувство и представление для него были, по сути, явлениями одной и той же категории. Поскольку чувства даны нам в сознательном виде, Лейбниц действительно считает их познава- тельным процессом. К таким сознательным чувствам он относит чувства удо- вольствия и неудовольствия, считая их, стало быть, перцепциями33. Соответ- ственно, удовольствие и неудовольствие как сознательные душевные явления следует считать сложными процессами, а это означает, что и их элементарные составляющие нужно искать вне сферы сознания. Лейбниц действительно рас- суждает так, и у него удовольствие и неудовольствие представляют собой «на- бор перцепций»34. 31 Monadologie, § 415. 32 TetensJ. N. Philosophische Versuche über die Menschlishe Natur, B. 1.1777. S. 619. Reed T. Essais of the Intellect. Power of Man, 1785. 33 N. D., В IL S. 142. 34 Ibid. S. 143.
Место petites perceptions Лейбница в психологии 75 Таким образом, очевидно, что по убеждению Лейбница душевная жизнь по своему элементарному составу распадается на феномены petites perceptions, что petites perceptions представляют собой психические элементы, комплексом которых полностью исчерпывается состав любого сложного феномена нашей душевной жизни. * * # Таково психологическое значение petites perceptions, однако этим, разуме- ется, не исчерпывается та роль, которую они играют в философской системе Лейбница. Напротив, значение теории petites perceptions гораздо шире. На- пример, с точки зрения гносеологии данная теория служит основой гипотезы Лейбница «о предустановленной гармонии» и, стало быть, может быть сочтена главным условием существования истины. Рассмотрение теории «малых пере- живаний» в этом плане представляется особенно интересным и плодотвор- ным, но это предмет отдельного исследования, совершенно не затрагивающий основную проблему нашей статьи.
Impersonalia «Не принимая во внимание предложения, в которых указательные место- имения подразумевают определенный предмет или явление и которые поэто- му ошибочно причисляются к числу Impersonalia, как, например, ist Karl, es ist vollendet и т.п., тогда истинными Impersonalia следует считать так называемые метеорологические предложения», — пишет Вундт1. Прав Вундт или нет, это не важно; в любом случае бесспорно, что ни одно осмысленное предложение в имперсональной форме не распространено столь широко, как предложения, описывающие метеорологические явления. Поэтому совершенно естественно встает вопрос: какие свойства метеоро- логических явлений вынуждают любой язык выражать эти явления в форме имперсонального предложения, тогда как применительно к другим явлени- ям один язык способен указать на лицо, а второй — нет? Данный факт имеет симптоматическое значение, и его важность для выявления психологической природы так называемых impersonalia сомнений не вызывает. Именно отсюда и следует начинать, а выяснив своеобразное психологическое содержание ме- теорологических предложений, мы, тем самым, быть может, полностью уясним и природу любых impersonalia. «Цвимс», «товс», «елавс», «тчекс»2 — эти выражения, как известно, счи- таются имперсональными, или, по словам Хаизе, бессубъектными предложе- ниями3. Следовательно, в этих предложениях, согласно традиции, находит свое выражение акт суждения4. Однако суждение подразумевает наличие субъекта и предиката, а в бессубъектном предложении субъект не виден. По- этому возникает проблема: либо impersonalia — суждение, но тогда должен 1 Wundt W. Völkerpsychologie, В. И, Die Sprache, 2 Teil, 3, Aufl. 1912. S. 226. 2 Эти грузинские глаголы третьего лица имеют имперсональную форму, выполняя роль законченного предложения, не требуя других членов; на русский язык они переводятся, как «идет дождь», «идет снег», «вспыхивает молния», «гремит гром»; в русском языке из перечисленных фраз имперсональным глаголом выражается только один эквивалент фразы «идет дождь» — «моросит»; именно этой формой в дальнейшем мы будем пользоваться вместо всех остальных грузинских глаголов с тем, чтобы она полноценно выполняла функцию примера для русскоязычного читателя. — Прим. науч. ред. 3 Steinthal H. Zeitschrift für Völkerpsychologie und Sprachwissenschaft, В. I. S. 89. 4 Речь идет о психическом акте. — Прим. науч. ред.
Impersonalia 77 быть выражен субъект, либо impersonalia не является суждением, и тогда пред- ложение «моросит» нельзя считать предложением, коль скоро предложение всегда есть словесное выражение суждения; или, наконец, еще один вариант: impersonalia — не только предложение, но, безусловно, и суждение, но тогда субъект и предикат не должны считаться неотъемлемыми элементами акта суждения. Исторически преобладают две основные попытки решения проблемы impersonalia, но обе исходят из предварительного убеждения в том, что в дан- ном случае мы имеем дело с настоящим актом суждения. Различие между этими двумя подходами в том, что один из них считает субъект неотъемле- мым элементом суждения, пытаясь, соответственно, подтвердить его наличие и в случае impersonalia, а второй полагает, что субъект отнюдь не является органической частью суждения, рассматривая факт impersonalia в качестве одного из аргументов в пользу своей теории. Первое направление особенно характерно для взглядов Зигварта, Иерузалема и Вундта, а второе — школы Брентано. I. "Бессубъектными" эти предложения, — отмечает Зигварт, — могут считаться лишь в том узком смысле, что у них не достает предмета — субъек- та (Dingsubjekt). Однако эти предложения отнюдь не являются исключением с точки зрения общей природы предложения, выражающего суждение: они содержат синтез известного общего представления с настоящим явлением, и именно этот последний обозначает субъект; наряду с этим окончание глагола подразумевает субъект»5. Однако синтез представления данного явления с из- вестным общим представлением, по мнению Зигварта, подразумевает лишь наименование (Benennung) и ничего более. Следовательно, имперсональ- ные предложения на самом деле выражают только суждения наименования (Benennungsurteil): «моросит» — то же самое, что «то, что я вижу, это — дождь», а это означает, что под S должно подразумеваться воспринимаемое явление, а под Р — выраженное в глаголе наименование. II. Иного мнения придерживается Вундт. Он полагает, что учет настоя- щей природы impersonalia позволяет понять, почему в древних языках бес- субъектные формы встречались гораздо реже, чем в новых. Несомненно, что в содержании представлений, соответствующих имперсональным предложе- ниям, и сегодня встречаются элементы, вынуждающие нас обозначать под- разумеваемый глаголом субъект через окончание самого глагола; в некоторых современных языках он обозначается даже отдельным местоимением, как, например, в немецком: es regnet. Однако этот элемент имеет неопределенное значение, а потому и субъект самого предложения должен быть сочтен не- определенным. По мнению Вундта, это объясняется тем, что «психологически он обозначает весь комплекс константного содержания восприятия, данного в глаголе вместе с подразумеваемым в глаголе явлением или состоянием; из 5 Sigwart С. Logik, В. I, 3, Aufl. 1904. S. 83; см. также S. 80.
78 А-Н. УзнаАзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни этого содержания на передний план сознания выходит то одно, то другое, и именно непостоянная природа представления обусловливает невозможность его определенного логического выражения»6. Одним словом, в так называемой impersonalia субъект безусловно подразумевается, и этим субъектом является логически неопределенное предметное понятие (Gedenstandsbegriff), а психо- логически — весь комплекс содержания восприятий, данных к глаголе вместе с обозначаемым явлением или состоянием. Изначально, как полагает Вундт, они имели формы полного предложения, и «das eigentliche impersonale scheint damnach ein Stück Abbrevia tursprache zu sein, das unter der Wirkung häufiger Gebrauchs au seiner einst vollständigen Satzform hervorging» (с нем.: «настоящая безличная форма кажется куском аббревиатуры, произведенной от когда-то полной формы предложения»)7. Наряду с этим Вундт полагает, что «настоящие impersonalia своим непосредственным содержанием представляют собой прос- тые повествовательные выражения, столь же далекие от намерения выразить смысл сказанного или каузального понимания, как и от цели специального принятия ее действительности»8. III. Иерузалем по сути разделяет позицию Лотце, Шуппе и Бергмана9. Он также считает impersonalia полным двухчленным суждением, а потому оно должно подразумевать и понятие субъекта: «В impersonalia непременно должен быть субъект, — полагает Иерузалем. — Настоящее время в суждении о вос- принятом и, соответственно, и в метеорологическом предложении содержит очевидное соотношение с пространственной средой рассказчика, и именно эту пространственную среду следует считать субъектом рассказа»10. Особенно это касается метеорологических предложений, но с не меньшим правом данное положение можно распространить и на все остальные impersonalia, например, на такие предложения, как немецкое es fehlt all Geld («не хватает денег»). По мнению Иерузалема, с этим безусловно связан вопрос: «Wo fehlt es an Geld?» («Где не хватает денег?»), и настоящим субъектом такого рода суждения яв- ляется одна часть конкретной действительности — «Wo es an Geld fehlt» («Где денег не хватает»). IV. Совершенно иных взглядов придерживаются представители школы Брентано. Как известно, Брентано считает суждение простой, независимой функцией, в которой мы имеем дело только лишь с актом принятия или опро- вержения содержания того или иного представления. Следовательно, вовсе не необходимо, чтобы в суждении имелись оба обычных члена — субъект и пре- дикат. Образец этого — impersonalia только с одним представлением, в котором суждение ограничивается только лишь принятием или опровержением его со- 6 Wundt W. Völkerpsychologie, В. И. S. 278. 7 Ibid. S. 229. 8 Ibid. S. 226. 9 Jerusalem K. Die Urteilsfunktion. 1985. S. 126. 10 Ibid. S. 126.
Impersonalia 79 держания. С этой точки зрения impersonalia исполняют роль образца: тут всего лишь одно представление, а суждение исчерпывается лишь актом принятия или опровержения его содержания. Таким образом, бессубъектность имперсонального предложения вовсе не мешает ему в выражении содержания суждения. Однако какова природа суждения, словесно выраженного в виде impersonalia? Один из последователей школы Брентано, известный Марти, дает на этот вопрос совершенно определенный ответ. Он считает, что под так называемы- ми бессубъектными предложениями следует подразумевать экзистенциаль- ные суждения. Следовательно, согласно этой теории, «моросит» означает то же самое, что «дождь» или «дождь существует»11. Безусловно, что Марти ничего нового не говорит, поскольку доказать экзистенциальную природу impersonalia попытался еще Гербарт, а затем и Штейнталь, который усматривал подразуме- ваемого в имперсональном предложении субъекта в самом глаголе, так что для него impersonalia была носителем внутреннего субъекта12. # * * Нет необходимости отдельно оценивать все приведенные выше взгля- ды, поскольку они основываются на одном главном положении: бессубъектное предложение всегда выражает суждение. Поэтому совершенно достаточно рас- смотреть прежде всего именно это основополагающее положение. И действительно, что мы чувствуем, обозначая, например, факт дождя одним словом — «моросит»? Для ответа на этот вопрос необходимо хотя бы вскользь затронуть психологию восприятия и, частично, суждения13, «Моросит» — безусловно означает, что происходит определенный объ- ективный процесс, а в нашем сознании начинается движение потока соот- ветствующих ощущений. Следует полагать, что эти ощущения как таковые представляют собой бесформенный материал. Но вместе с множеством других представлений они мгновенно увязываются друг с другом, образуя целостный комплекс определенной формы. Что лежит в основе этого процесса увязки? Не природа ли внутренних особенностей самих ощущений? — Нет, поскольку тогда полученный таким образом комплекс не мог бы содержать переживания, выходящие за пределы 11 Marty А. Über subjertlose Sätze und das Verhältnis der Grammtik zur Psychologie und Logic. Vierteljahrsschrift für wissenschaftliche Philosophie. B. 17-19. 12 Steinthal H. Impersonale Verben. Zeitschrift für Völkerpsychologie und Sprachwissenschaft, B. I. S. 89. 13 Данная глава лишь вскользь касается нашей теории восприятия, понятия и суждения. Это только незавершенное предварительное изложение, а потому мы не ставили себе целью представить достаточное обоснование высказанного здесь главного положения. Все это можно потребовать лишь от обширного исследования, ныне подготавливаемого для печати, главная часть которого посвящена психологии мышления.
80 Д-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни самих ощущений и указывающие на расположенную извне область. А этому комплексу присущ признак восприятия объективных условий. Может ли этот комплекс основываться на нашем прошлом опыте, на на- личии предварительного опыта слияния аналогичных ощущений в аналогич- ном случае в целостный комплекс? — Нет, поскольку речь идет не о повторном генезисе восприятия, а о процессе его первичного возникновения. Быть мо- жет, это — объективный процесс, возникающий в сознании в виде содержа- ния сознания? — Опять-таки нет, поскольку объективное — принципиальный антипод субъективного и психического, и было бы чудом, если лежащее по существу за пределами психического предопределяло направление процесса, призванного оформить именно психическое содержание. А может, следует ис- кать определяющий фактор в подсознательном? — Но это невозможно, если под содержанием подсознательного подразумеваются те же содержания созна- ния, но лишь с той разницей, что здесь они лишены характерного для сознания момента — сознаваемости: говорить о содержании сознания можно лишь в рамках сознания, и бессознательные ощущения, бессознательное восприятие, бессознательные чувства совершенно справедливо считаются образцом соп- tradictio adjecto. На наш взгляд, психический материал в качестве содержания восприятия того или иного объективного предмета, состояния или явления сливается в определенный комплекс, который тотчас же размещается в подразумеваемом вне пределов сознания объективном ареале. Слияние в такой комплекс предо- пределяет еще незнакомая нам подпсихинеская область, опосредующая объек- тивное и субъективное, ощущение и объект, представляя транссубъективное в чисто психическом (комплексе ощущений). Мы полагаем, что интенция на объ- ект, заложенная в каждом переживании восприятия, может опираться только лишь на эту незнакомую подпсихическую область. Уяснить природу этой подпсихической области трудно, поскольку все транспсихическое дано нам только в виде психического. Однако одно нам не- обходимо принять: в частности то, что она представляет собой еще неизвест- ную область действительности, которой совершенно чужды противоположные полюсы объективного и субъективного, что здесь мы имеем дело с первичным фактом их внутреннего, нерасчлененного существования. Представив эти два противоположных полюса действительности отдельно, мы будем вынуждены признать, что воздействие объективного на живое существо вызывает соответ- ствующее «изменение» в этой подпсихической области, являющееся адекватным выражением объективной реальности, поскольку оно не имеет субъективную природу. Но поскольку оно лишено и объективной природы, постольку в на- шем сознании оно переводится на язык психических процессов и, следователь- но, ложится в основу синтеза этих последних. Именно поэтому в переживании восприятия объективная ситуация представляется нам как воспринятая. Наше сознание способно познать лишь два полюса — объективное и субъективное. Поэтому легко понять, что для человека идея существования другой сферы,
Impersonalia 81 которой антитеза объективного и субъективного совершенно чужда, долгое время оставалась незамеченной. Несомненно, что и Платон, представляя по- знание как воспоминание и считая, следовательно, истину данным до акта по- знания готовым фактом, и Лейбниц, говоря об предустановленной гармонии духовного и физического, подспудно чувствовали эту подпсихическую реаль- ность. И именно по этой причине они достаточно ясно осознавали некоторые бесспорные истины, но не в силах были их объяснить, поскольку для этого было необходимо не только чувствовать существование данной области дей- ствительности, но и сделать ее предметом специального познания. Таким образом, мы полагаем, что представленный в нашем сознании материал ощущений формируется в подпсихической области в совершенно определенный комплекс сообразно природе объективной действительности, а потому всегда представляется в виде восприятия объективного содержания. Само же восприятие как комплекс ощущений имеет, разумеется, психическую природу; однако оно имеет и объективное значение, поскольку восприятие как «перевод» на язык переживаний «отпечатанной» в подпсихической области объективной ситуации предстает именно в виде образа этой последней. Но действительно ли здесь всегда отражена объективная действитель- ность? Разумеется, для сознания субъекта это безусловно так. Однако оформ- ление нашего сознания, его опредмечивание отнюдь не только и не всегда пред- определяется сообразно подпсихическому. К сожалению, сознание человека является узким и ограниченным, оно находится под влиянием и других воз- действий, имеющих чисто субъективное значение и генезис, а потому возмож- но слияние ощущений и представлений в комплексы, совершенно не соответ- ствующие тому, на восприятие чего эти комплексы направлены. Следовательно, использование мерила истинного и ошибочного применительно к восприятию вовсе не является невозможным. На мой взгляд, было бы правомерно раз и навсегда отобрать у акта суждения переданную ему Аристотелем «монополию» на истину, тем более что в конечном счете суждение как таковое является вто- ричной функцией, а потому подразумеваемая в нем истина представляет собой всего лишь реконструкцию возможной истинности восприятия. Очевидно, что восприятие гораздо ближе к истине, чем суждение, если под истиной подразумевать не только психическое или не только объективное, а «отпечатанную» на подпсихической области сущность транссубъективной действительности. Восприятие ближе к истине потому, что в нем непосред- ственно дано воздействие объективного на познающий субъект, а потому сущ- ность транссубъективного в актуальном виде «представлена» в подпсихической области субъекта. Поэтому установление соотношения между психическим со- держанием, в данном случае — ощущениями, и объективным — в условиях ру- ководящей роли актуального «состояния» подпсихического — гораздо легче. В суждении же наоборот: воздействие транссубъективного на субъект да- но отнюдь не непосредственно; поэтому сущность объективного в подпсихиче- ской области не актуальна, и акт соотнесения материала сознания — в данном
82 Д-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни случае — представлений — лишен руководства подпсихического. Например, в суждении «роза красная» представление «красная», разумеется, направлено на объективное, но по сравнению с подпсихическим оно менее яркое. В та- ких условиях акт соотнесения испытывает воздействие большего количества чуждых моментов, нежели в процессе восприятия. Помимо этого, в процес- се восприятия формируется первозданный комплекс содержаний сознания, в котором представлено объективное. В акте же суждения, наоборот, мы вновь восстанавливаем ранее созданный комплекс (восприятие, представление) с заметно сниженными коэффициентами содержания сознания, защищенный, главным образом, уже лишь субстратом подпсихического состояния, причем восстанавливаем, конечно же, под руководством подпсихического состояния. Этот бледный комплекс, почти совсем лишенный содержаний сознания и пси- хического, в основе которого, как уже отмечалось, лишь бессознательно соз- данный субстрат подпсихического состояния, и есть то, что обычно именуется понятием. Следовательно, в акте суждения мы, производя предикат, приписы- ваем понятию (субъекту) различные представления, то есть уже на этой канве вновь воссоздаваем комплекс представлений (или ощущений). Таким образом, суждение следует считать процессом реконструкции восприятия или построе- ния понятия в качестве представления, и высшей инстанцией его правомерно- сти безусловно является правомерность восприятия, реконструкция которого в нем производится. Но в процессе суждения проверяется и правомерность самого восприя- тия, поскольку восстановленное в суждении восприятие может весьма отли- чаться от обычного восприятия, но, невзирая на это, может быть ближе к ис- тине, чем это последнее. Таким образом, у нас есть основания признать, что не только восприятие является инстанцией суждения, но и суждения следует считать инстанцией восприятия. Данное положение можно считать прекрасным образцом circulus viltiosus, будь принцип эвидентности восприятия или суждения заложен в них самих. Но мы уже условились, что его нужно искать совсем в другом месте. Нам могут возразить, что наша теория суждения учитывает лишь одну группу суждений, полностью пренебрегая таким значительным крутом сужде- ний, как так называемые соотносительные суждения, в которых происходит не реконструкция восприятия, а соотнесение двух моментов. Но, рассмотрев основные образцы соотносительных суждений, мы убе- димся, что в нашей теории ничего существенного менять не придется. Для это- го совершенно достаточно остановиться только на суждениях, выражающих равенство, сходство, тождественность и различие14. Когда речь идет о сравне- нии двух воспринятых объектов («это дерево — такое же, то же или другое де- 14 Поскольку именно эти соотношения следует считать основные типами, по крайней мере — психологически; все остальные либо вытекают из них, либо же принимают другой вид в зависимости от особенностей членов соотношения (Ebbinghaus-Dürr H. Grundzüge der Psycholigie, В. II, 1913. S. 278).
Impersonalia 83 рево»), в нашем сознании предстает два комплекса ощущений. Сравнивая одно дерево с другим, мы пережитые ощущения из одного комплекса частично или полностью помещаем в другой комплекс. Поэтому и в этом случае безусловно происходит повторная реконструкция одного из комплексов. И в зависимости от того, насколько полно пережитые ощущения из одного комплекса удается перенести во второй, мы подтверждаем сходство, равенство, тождественность или различие между объектами. Момент реконструкции осуществляется еще более наглядно, когда один из членов сравниваемой пары представлен только в виде представления или понятия. Но бывают и случаи сравнения только понятий (например, «человек» и «животное»); в этом случае момент реконструкции менее нагляден. Однако в процессе сравнения и здесь, безусловно, решающее значение имеет полное или частичное подтверждение, обнаружение наличия признаков одного понятия в другом. Следовательно, в данном случае понятие становится содержанием сознания (в виде признаков), а потому несомненно, что и в данном случае мы имеем дело с аналогичным по существу процессом. Таким образом, очевидно, что в случае суждения действительно выяв- ляются два необходимых момента — субъект и предикат, ни один из кото- рых не выходит за пределы сознания, поскольку и один, и второй построены из материала сознания, а потому имеют выраженный осознанный характер: субъект — это то понятие (или восприятие, или же представление), на канве которого возводится представление реконструированного восприятия, а пре- дикат — отдельный материал сознания (отдельное ощущение, представление) субъекта, помещаемый в комплекс реконструированного восприятия или пред- ставления. Совершенно иначе обстоит дело в случае восприятия. Здесь в сознатель- ном виде представлено не два момента, а только один: тот материал сознания, который под руководством подпсихического сливается в единый комплекс, представая в виде восприятия объективного. Но зато здесь имеется второй мо- мент: объект, на который направлен материал ощущений и который, таким об- разом, воспринимается как состояние подпсихической области, расположенной за пределами сознания, а потому, разумеется, он не может быть представлен в нашем сознании: мы его не «чувствуем», для нашего непосредственного созна- ния он не существует, поскольку сознательность свойственна только психичес- ким явлениям. Поэтому совершенно естественно, что в словесном выражении восприятия имеется только один момент, тогда как в суждении представлены обычно два момента. * * * «Моросит»! Что означает это высказывание психологически? В объектив- ной, транссубъективной действительности протекает определенный процесс; он адекватно «отпечатывается» на подпсихической области, и разрозненные
84 А-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни ощущения, сливаясь под руководством подпсихического состояния в целост- ный комплекс, представляют в нашем сознании психический «перевод» этого последнего на язык переживаний, выявляясь, таким образом, в виде созна- тельного эквивалента объективного явления. Данный комплекс ощущений в целостном виде отпечатан в сознании, а его составные части, отдельные ощу- щения, слившиеся в комплекс, лишены момента сознательности. Это обстоя- тельство — естественный результат того, что задача нашего сознания состоит в постижении объективного процесса (соответствующего в транссубъектив- ной действительности слову «моросит»), а не в учете явлений самого сознания. Поскольку осуществление данной задачи возможно только лишь посредством подпсихического и построенный из материала сознания целостный комплекс есть не что иное, как «перевод» на язык сознания, а состояние, соответствую- щее объективному процессу самого подпсихического, есть целостное, нерасчле- ненное состояние, постольку элементы слившегося комплекса тотчас же утра- чивают сознательность; сознательным является только сам комплекс. Понятно и то, что в сознательном целостном комплексе фигурирует и один из наиболее наглядных моментов — интенция на объект. Но где этот объект? Разумеется, было бы ошибкой полагать, что он в данном случае представлен в нашем сознании независимо, вне комплекса ощущений, дающего психический перевод подпсихического состояния. На- против, представление объекта в каждый данный момент исчерпывается в сознании этим комплексом слившихся ощущений; без него не существует ни- какого представления об объекте, поскольку он сам и есть это представление. Но ведь такая интенция все равно существует! Откуда же она? Мы уже знаем, что комплекс чисто субъективных феноменов — ощущений — приобретает объективность лишь благодаря «отпечатанному» в подпсихической области состоянию; следовательно, очевидно, что здесь же нужно искать и основу ука- занной интенции. Но подпсихическое состояние как таковое является подпсихическим и, стало быть, бессознательным. Поэтому в случае процесса восприятия возни- кает совершенно особое состояние: с одной стороны, данный процесс с не- обходимостью подразумевает момент соотнесения с объектом, но с другой стороны, сам объект соотнесения находится вне пределов сознания. Потому не удивительно, что в таких условиях возможность открытого соотнесения с этим объектом заведомо исключена. Однако это обстоятельство, разумеется, отнюдь не уничтожает данность момента скрытого соотнесения в представле- нии восприятия, хотя весьма затрудняет его переживание. От глаз вниматель- ного психолога эта двойная природа восприятия безусловно не ускользнет, и коль скоро Тэн утверждает, что «любая галлюцинация непременно содержит момент подтверждения»15, то что же можно сказать о совершенно нормальном, обычном представлении восприятия! 15 Taine Я. De L'intelligence, В. И. 1870. S. 76.
Impersonalia 85 Когда в нашем сознании появляется сознательное отражение подпсихи- ческого эквивалента дождя, то есть целостный комплекс ощущений, в этом комплексе мы усматриваем отражение объективной действительности, а по- скольку в нашем распоряжении имеется только этот комплекс, постольку для его выражения мы используем только одно слово, которое, разумеется, нельзя считать выражением ни субъекта, ни предиката. Когда я говорю: «моросит», здесь не существует какого-либо иного соотношения, кроме интенции на объ- ект, «представленный» в подпсихическом в виде комплекса соответствующих ощущений. Поэтому мы вынуждены признать, что «моросит», по сути, выража- ет только лишь представление восприятия и ничего более. И психологически, и логически его не назовешь ни предложением, ни, стало быть, «имперсональ- ным» или «бессубъектным». Невозможно назвать «имперсональным» или «бессубъектным» потому, что говорить о лице или субъекте можно только в случае акта суждения или предложения. По этой же причине его невозможно назвать и предложением предиката или суждения (Prädikatssatz, Prädikatsurteil), но это только психоло- гически и логически! Однако с точки зрения грамматики положение несколько иное; совершенно очевидно, что слово «моросит» имеет третье лицо, а потому его нельзя считать ни «бессубъектным», ни «имперсональным»; в крайнем слу- чае наиболее подходящей формой можно счесть безличное имя, подразумевая, разумеется, что у данной формы есть не все лица, а только некоторые16. Но разве можно, чтобы грамматически лицо было бы обозначено, а его субстрат психологически и логически не существовал? Думается, что у язы- ка есть достаточно для этого мотивов. Как говорил Г. Мейер, «wo nicht Dinge, sondern Vorgänge und Zustande die Gegenstände der Wahrnehmungsurteile sind, da bietet sich impersonale Satzform»17 (с нем.: «Там, где речь идет не о вещах, а процессах и состояниях восприятия, употребляется безличная форма предло- жения»). Не вызывает сомнений, что impersonalia в качестве своего содержа- ния действительно подразумевает явления и состояния, а не предметы. В этом смысле мнение X. Мейера не лишено оснований. Однако язык для выражения явлений и состояний имеет в своем распоряжении только глагольные формы18. Когда определенное явление или состояние посредством слияния в целостный комплекс ощущений, то есть восприятие, становится осознанным, для сло- весного его выражения мы обычно вынуждены обратиться к глаголу: однако глагол может считаться настоящим глаголом только после увязывания с пер- сональным элементом. А этот персональный элемент глагола подразумевает субстрат состояния (Zustand) или явления (Forgang). Следовательно, нужно полагать, что в основе процесса развития глагола лежит апперцепция явления 16 Наши лингвисты так называемые имперсональные глаголы называют безличными глаголами, что, конечно же, подтверждает их здравую лингвистическую интуицию. 17 Meier К Psychologie des emotionalen Denkes. 1908. S. 148. 18 WundtK. Völkerpsychologie, П. В., 3 Aufl., 1912. S. 138.
86 Д-Н- Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни или состояния и его субстрата; иными словами, глаголы развивались на пси- хологической почве актов суждения, поскольку, как уже отмечалось, с таким субстратом мы имеем дело именно в процессе суждения. Иное дело процесс восприятия! В этом случае в нашем сознании пред- ставлен только один момент — само явление или состояние, которое мы не связываем с каким-либо другим восприятием, представлением или понятием. Следовательно, глагол, содержащий в качестве неотъемлемого элемента персо- нальный момент, а значит, подразумевающий определенный субстрат, следует считать неподходящим средством для обозначения представления восприя- тия: в крайнем случае только лишь infinitiv может быть сочтен единственным путем, позволяющим надлежащим образом словесно выразить представления восприятия применительно к состоянию или явлению. Однако известно, что infinitive по сути является скорее «номинальным производным глагола», неже- ли самим глаголом19, и именно поэтому обозначенный инфинитивом комплекс содержания сознания представляется скорее субстратом, нежели явлением. Конечно, если речь идет о состояниях или явлениях, которые должны быть представлены именно в виде субстрата, то тогда использование инфинитив- ной формы не только возможно, но и необходимо; не вызывает сомнений, что существование данной формы находит свою raison dentre в этом обстоятель- стве. Но как только в основу явления или состояния ложится представление субстрата, он тотчас же предстает уже в виде завершенного процесса, и отныне это скорее предмет, нем акт или процесс, и сам как таковой является носителем определенных свойств, к которым в акте суждения мы обращается либо по- отдельности, либо же совместно. В метеорологических impersonalia мы имеем дело с представлением перманентного акта чистого процесса, который не мо- жет превратиться в субстрат. Поэтому язык вынужден обойти инфинитивные и другие аналогичные формы и, следовательно, у него не остается иного пути, кроме использования третьего лица глагола. Безусловно, данное положение было бы особенно убедительным, ес- ли бы встречались случаи, когда сам глагол в общем нельзя счесть имперсо- нальным, но, невзирая на это, он иногда в предложении выполняет функцию настоящей impersonalia. К счастью, в языке такие глаголы встречаются. Для примера возьмем глаголы «остужать», «гретъ»; несомненно, что они под- разумевают и субъект, и объект: он что-то остужает или греет. Соответ- ственно, эти глаголы никак нельзя считать имперсональными; тем не менее в некоторых случаях эти же глаголы выполняют функцию impersonalia, выс- тупая в так называемых бессубъектных предложениях в роли равноценных безличных глаголов. Когда я говорю «простыл» или «бросает в жар», имея в виду свое состояние здоровья, никому не придет в голову спросить, что меня остужает или греет, поскольку такой вопрос абсурден; могут лишь 19 См., в том числе, WundtK. Op. cit. S. 286. То же самое можно сказать и о герундийных и партиципарных формах глагола.
Impersonalia 87 спросить, когда или по какой причине я простыл или меня бросает в жар. В данном случае обычный глагол берет на себя роль безличного, превращаясь в бессубъектный. Почему это произошло? Когда я говорю «нечто холодное охлаждает» и «нечто горячее греет», я тем самым подтверждаю перманентное наличие безу- словно определенных ощущений и представлений в определенном комплексе, а потому произвожу акт суждения. Но выражения «простыл» или «бросает в жар», употребляемые для обозначения состояния здоровья, содержат лишь здесь и сейчас переживаемый комплекс ощущений, а поскольку переживание в данном случае носит пассивный характер (можно мимоходом отметить и это), постольку я говорю, что этот комплекс возникает независимо от меня. Совер- шенно очевидно, что в данном случае мы имеем дело только с процессом вос- приятия. Но почему язык для обозначения совершенно обычного представления восприятия обращается к глаголу? Разве не легче использовать субстантив или какое-то другое имя? Ведь тогда языку не пришлось бы прибегнуть к грубому насилию, лишив глагол его жизненного органа — субъекта или лица? Безуслов- но, что другого пути у него не было, поскольку искажение слова равносильно искажению самого языка. Но коль скоро язык вынужден превратить персональ- ное в имперсональное, это, наверное, происходит потому, что лишь после такой операции глагол способен выполнить подразумеваемую языком функцию. Что это за функция? «Простыл», «знобит» — это и не субстрат, и не пред- мет, а, скорее, состояние или, если угодно, явление, процесс, а потому язык не может его выразить без использования глагола! Потому-то он и обращается к глаголу; но в данном случае он совершенно не намеревался словесно выразить содержание суждения, а личный глагол выражает именно суждение — язык вы- нужден отсечь то, что делает глагол неподходящим для его целей, то есть убрать лицо. Поэтому, когда я говорю «переохладился», а вы решите, что я рассуждаю, то сочтете, что меня от чего-то холодит; но поняв, что я говорю о состоянии своего здоровья, вы и не вспомните о субъекте. Отсюда очевидно, что имперсональные предложения выражают не со- держание суждения, а содержание восприятия, но восприятия состояния или процесса, а не предмета. Мы уже упоминали, что Мейер в своем монументаль- ном исследовании эмоционального мышления совершенно четко отметил, что impersonalia всегда выражают состояние или явление. Но эту здравую мысль он исказил, не посмев сойти с уже проторенного пути, и, следуя традиции, начал искать в бессубъектных предложениях содержание суждения. Правда, при этом он подразумевал элементарный акт суждения, который, согласно его воззрени- ям, должен осуществляться и в процессе самого восприятия, но совершенно очевидно, что психологически ни восприятие, ни суждение не являются тем, чем считал их Мейер. Однако критическая оценка теории Мейера уведет нас далеко; поэтому, к сожалению, здесь мы вынуждены ограничиться лишь сопо- ставлением его взглядов с нашими.
88 ДН. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Вы скажете: очень хорошо! Допустим, что в случае имперсональных пред- ложений мы имеем дело только с выражением содержания восприятия; но ведь ни в одном суждении не существует такого субъекта или предиката, который в конечном счете не опирался бы на восприятие? Или так: ведь не существует ни одного такого представления восприятия, которое нельзя было бы исполь- зовать в качестве субъекта или предиката суждения? Следовательно, коль ско- ро «моросит» выражает представление восприятия, у нас непременно должна быть возможность по необходимости использовать его в качестве субъекта или предиката суждения. Но разве не бессмысленно подумать или сказать, на- пример, что оно моросит, моросит полезно7. Хотя это и кажется бесспорным, все-таки рассмотрим этот вопрос немного подробнее. Когда мы имеем дело с обычным явлением или состоянием, мы всегда переживаем его в различных комплексах: проходящий человек, проходящее животное, проходящее время. Поэтому нам ничего не мешает изъять один из элементов комплекса восприятия, обозначив его соотношение с целостным комплексом. Это значит, речь идет об акте суждения, с обозначением обоих его элементов — субъекта и предиката. Я говорю: идет человек, идет животное, идет время и пр. Но когда речь о метеорологическом явлении, можем ли мы сказать, что оно тоже входит в какой-либо целостный и сложный комплекс? Если можем, то тогда ничего не мешает нам и здесь осуществить акт сужде- ния, обозначив и субъект, и предикат! Но в каком комплексе мы воспринимаем метеорологическое явление или состояние, допустим, дождь? Безусловно, от- нюдь не в комплексе восприятия человека, животного или какого-либо другого определенного предмета. Моросящий человек, моросящее животное, некий моросящий предмет никогда не были объектом моего восприятия. Но зато несомненно, что пред- ставление восприятия определенного времени или пространства может быть сочтено тем комплексом, в который входит представление восприятия того или иного метеорологического процесса. Поэтому совершенно очевидно, что мож- но подтвердить соотношение только лишь между временем или пространством и тем или иным метеорологическим явлением; в этом случае мы безусловно имеем представление и субъекта, и предиката. Когда Лотце и другие авторы, особенно Иерузалем, усматривают скрыто- го субъекта имперсональных предложений в пространственной и временной области, это не лишено оснований, поскольку такие предложения действи- тельно выражают содержание суждения. Однако главная ошибка в том, что такие предложения никто не считает бессубъектными или имперсональными, то есть они ломятся в открытые двери, причем с лицами победителей. Но ког- да метеорологические имперсоналии встречаются в бессубъектном высказы- вании (например, моросит), тогда никто не подразумевает ту временную или пространственную область, с которой соотносится данное метеорологическое явление или состояние. Но как только мы вознамеримся сделать это, мы сразу же называем то время или пространство, в контексте которого был воспринят
Impersonalia 89 дождь, но тогда говорим не просто «моросит», а всегда «здесь моросит», «вчера моросило». Таким образом, мы еще раз убеждаемся, что при надлежащем понима- нии истинной природы восприятия и суждения то обстоятельство, что так на- зываемые «метеорологические имперсоналии» употребляются для словесного выражения представлений восприятия, сомнений не вызывает. Но можно все-таки не согласиться с этим, возразив, что, мол, все это хо- рошо, но не следует забывать, что мы можем обозначить один и тот же факт двояким образом: ведь с равным правом можно сказать, с одной стороны, «не- приятно моросит», а с другой — «неприятный дождь»? Но ведь последнее вы- ражение безусловно следует считать словесным выражением акта суждения! Так какое же мы имеем право второй словесный эквивалент (моросит) считать только выражением восприятия? Следовательно, — возразит оппонент, — в имперсональном предложении мы имеем дело не с восприятием, а с актом на- стоящего суждения. И еще одно возражение: словесный эквивалент данной им- персоналии — «неприятный дождь» — бесспорно доказывает, что Миклозих и Марти совершенно справедливо усматривали в имперсональных предложениях выражение актов экзистенциальных суждений. Разумеется, данное замечание оппонента безусловно заслуживает внима- ния, тем не менее оно неправомерно. Оппонент говорит: 1) «Дождь идет» эквивалентно «моросит»; и если первое является сужде- нием, тогда суждением будет и второе. 2) «Моросит» — экзистенциальное суждение; если оно эквивалентно им- персональному высказыванию, то и это последнее следует считать словесным выражением экзистенциального суждения. Но вспомним, например, слова Ака- кия Церетели (и не только его!): Шел дождь... Бурка меня не уберегла... Но ведь он мог с полным правом вместо «шел дождь» сказать «был дождь»7. Но ведь «шел дождь» невозможно считать экзистенциальным суждением! Сле- довательно, и его эквивалент нельзя считать таким суждением. Однако с другой стороны, несомненно и то, что «моросит» — действительно экзистенциальное суждение. Стало быть, наша аргументация, опирающаяся на кажущуюся экви- валентность выражений, неправомерна, поскольку приводит к неприемлемым результатам. Таким образом, совершенно очевидно, что невозможно, чтобы имперсо- налии — «моросит» и пр. — имели такое же психологическое и, если угодно, логическое значение, как выражения «идет дождь» и пр., которые не являются эквивалентами имперсоналии. А коль скоро это так, тогда очевидно, что по- скольку «идет дождь» используется для выражения суждения, постольку «мо- росит» невозможно считать предложением, выражающим суждение. Более того, тот факт, что язык не довольствуется имперсональными вы- ражениями, зачастую обращаясь к полным предложениям, выражающим суж-
90 Д.Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни дение, безусловно доказывает ту бесспорную истину, что сами имперсоналии не в силах выразить акты суждения. В противном случае зачем наряду с без- личными формами употреблять полноценные предложения?! Тогда почему не встречаются аналогичные явления во всех других случаях? Если «моросит», согласно взглядам исследователей школы Брентано, представляет собой экзис- тенциальное суждение, тогда зачем языку обращаться к действительно экзис- тенциальному предложению в виде «идет дождь»? Если «моросит» является только повествовательным суждением, как это полагал Вундт, почему же тогда, имея действительно повествовательные намерения, мы говорим «был дождь» или «шел дождь»? И, наконец, если «моросит» — суждение наименования, как это утверждал Зигварт, тогда почему с целью наименования наряду с «моро- сит» используется и другое выражение, например «вот настоящий моросящий дождь» или просто «это дождь»? Но коль скоро язык ведет себя так, особым образом выражая содержание каждого отдельного суждения, очевидно, что бессубъектные формы ему нужны для выражения не суждения, а иных психи- ческих и логических содержаний. В пользу сказанного можно привести еще один аргумент: для обозначе- ния восприятия метеорологических явлений в языке никаких других форм, помимо имперсональных, нет. Но тут возникает вопрос: разве слова «дождь», «снег», «гроза», «холод», «жара» не выражают содержание восприятия? Конеч- но же нет, поскольку данные номинальные формы используются только для выражения субстрата представления: «снег», «жара», «гроза» обозначают не явление и акт, а только субстрат представления, который как таковой уже под- разумевает предварительное существование восприятия процесса, акта. Следовательно, можно заключить, что психологическим содержанием метеорологических имперсоналии следует считать только представления вос- приятия. Но опять-таки сняты не все сомнения, поскольку возникает еще один во- прос: допустим, это так, но почему язык использует формы безличного глагола именно для выражения метеорологических явлений, тогда как для обозначе- ния неметеорологических явлений или состояний в его распоряжении имеются обычные и преимущественно полные формы глагола? Следует отметить, что мы, словесно выражая представление восприятия того или иного явления, акта или процесса, делаем это с использованием гла- гола третьего лица: мы говорим: «приходит, уходит», подразумевая в данном случае только лишь представление восприятия явления и ничего более. Но обратите внимание, какие явления или акты мы здесь обозначаем? Перечис- лив все небезличные глаголы, вы убедитесь, что они всегда передают такие явления, которые непременно подразумевают определенный субстрат. А это означает, что достаточно обозначить восприятие такого явления соответ- ствующей формой надлежащего глагола, и в нашем сознании под импульсом персонального суффикса глагола тотчас же возникает и мысль о его субстрате, что вынуждает нас моментально преобразовать ничего не говорящий о самом
Impersonalia 91 явлении и его соотношении с субстратом процесс восприятия в акт суждения, и сразу же спросить: «Кто приходит, кто уходит?» Именно по этой причине для выражения представлений восприятия неметеорологических явлений исполь- зуются обычно глаголы небезличной формы, а использование этих глаголов в соответствующей форме мгновенно увязывает процесс восприятия с актом суждения. Совершенно иную природу имеют метеорологические явления: они представляются нам бессубстратными феноменами; даже специально попы- тавшись найти их субстрат, мы не сумеем это сделать, поскольку с точки зрения наивного, обыденного сознания у этих явлений такого субстрата нет. Следова- тельно, именно отсутствие субстрата и обусловливает, с одной стороны, бес- субстратность метеорологических предложений, а с другой — способствует тому, что имперсональные глаголы надолго сохраняют характер выражения представления восприятия в чистом виде. Тем не менее возникает вопрос: если бессубстратность некоторых явле- ний действительно является причиной отсутствия персонального момента у безличных глаголов, тогда почему для выражения представления восприятия неметеорологических бессубстратных явлений язык не использует имперсо- нальные формы? Однако дело как раз в этом! Не подлежит сомнению, что разум человека в физической действительности всегда подразумевает тот или иной субстрат явлений: он ищет его везде и находит в той или иной форме. Но в метеоро- логических явлениях найти такой субстрат очень трудно: в разуме наивного человека эти явления преломляются в виде прямого бессубстратного процесса. Ученые прошлого (да и современные, в том числе и Вундт), считали, что в ка- честве лица нынешних impersonalia наши предки подразумевали божество; а это не только не опровергает, а, напротив, подтверждает наш взгляд: коль скоро мифологическое мировоззрение действительно во всем подразумевало духов- ного агента, было бы удивительно, если бы наши предки не попытались найти субстрат метеорологических явлений. А поскольку наиболее подходящим суб- стратом в этом случае было божество, вполне естественно, что в основу ны- нешних имперсоналий было заложено такое же психическое содержание, что и у обычных вербальных категорий! Совершенно очевидно, что в этом случае для наших предков выражение «моросит» имело такой же характер, как для нас «уходит», «приходит». Ведь и мы, воспринимая процесс ходьбы, тотчас же на- чинаем искать его субстрат, превращая высказывание, обозначающее представ- ление восприятия, в предложение, выражающее суждение. Точно так же наши предки, воспринимая какой-либо метеорологический феномен, обозначали его глаголом третьего лица. Но этот последний (глагол третьего лица) мгновенно задействовал в их сознании мысль о субстрате; таким образом обозначающее представление восприятия высказывание «моросит» превращалось в выра- жающее суждение предложение: Zeu, £et. Но сегодня, когда мифологическое мировоззрение осталось в прошлом, мы уже не чувствуем субстрат метеоро-
92 А-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни логических явлений, а потому «моросит» и аналогичные выражения являются не eine Art Abbreviaturssprache, а настоящими безличными глаголами. Так естественно объясняется то обстоятельство, что в древних памятни- ках истории языка безличные глаголы встречаются реже, чем в относительно новых. # * * Однако существует сфера явлений, в которых субстрат подразумевается гораздо реже, чем в физической действительности — это феномены нашего сознания. Безусловным достижением современной психологии является и то, что психические явления сочтены совершенно бессубстратными процессами. Но это — достижение научного мышления, а язык никогда не основывается на научном мировоззрении. Для обыденного мышления собственный субстрат имеют и душевные явления; этим субстратом является Я, к которому мы от- носим наши психические процессы: я вижу, я страдаю, я чувствую, — говорим мы, считая носителем каждого из данных душевных феноменов самое себя, наше Я. Но разве везде с одинаковой очевидностью выявляется идея субстра- та психических явлений? Разумеется, нет. Когда мы активно переживаем тот или иной психический процесс, в нашем сознании четко вырисовывается идея о действующем субъекте — Я. Однако нередко в нашем сознании протекают процессы, не имеющие ничего общего с активностью Я: в этом случае мы ис- пытываем состояние пассивности, не чувствуя собственное Я субстратом про- текающих феноменов. Несмотря на то, что речь идет о наших собственных переживаниях, их произвело не Яу то есть это уже совершенно бессубстратные явления. Тогда мы говорим: «знобит», «лихорадит»... Глаголы данной катего- рии, пусть не всегда, но преимущественно используются для выражения ду- шевных процессов, протекающих пассивно и тем самым лишающих Я функции субстрата, в силу чего язык для их обозначения обращается в основном к фор- мам безличных глаголов. Думается, что здесь уже можно поставить точку. Основные мысли нашего исследования по всем вышеприведенным соображениям можно сформулиро- вать следующим образом: 1. Для выражения метеорологических явлений язык обычно обращается к безличным глаголам. Для уяснения природы impersonalia данное обстоятель- ство имеет несомненное методологическое значение. 2. Метеорологические impersonalia словесно выражают содержание вос- приятия соответствующих явлений, а не суждения. Поэтому бессмысленно ис- кать их субъект. 3. Специфической особенностью метеорологических явлений, вынужда- ющей язык использовать имперсональные формы для выражения восприятия этих явлений, безусловно следует считать их бессубстратность.
Impersonalia 93 4. Для выражения представлений восприятия явлений, подразумеваю- щих отсутствие субстрата, язык всегда использует impersonalia. 5. Использование небезличных глаголов для выражения представлений восприятия явлений, подразумевающих отсутствие субстрата, превращает эти глаголы в имперсональные. 6. Для выражения представлений восприятия явлений, имеющих суб- страт, язык использует глаголы третьего лица, однако под влиянием персо- нального суффикса тотчас же происходит апперцепция мысли о субстрате вос- принятого явления, мгновенно увязывающаяся с персональным суффиксом. Поэтому заведомо имперсональное выражение превращается в полное пред- ложение и, следовательно, в словесное выражение содержания суждения. 7. В процессе восприятия явлений, представляемых как бессубстратные, такое преобразование не осуществимо, а потому именно здесь мы имеем дело с чистыми имперсоналиями. 8. Выраженное имперсоналией представление восприятия может пре- вратиться в предикат суждения; в этом случае в качестве субстрата и субъек- та выраженного им явления подразумевается пространственная и временная среда.
Поэзия Абашели (о художественном творчестве) Ознакомление с мировоззрением другого человека далеко не всегда оди- наково ценно; это вызывает интерес только тогда, когда у носителя этого миро- воззрения имеется достаточно оснований для его оправдания, доказательства. Неаргументированные взгляды не интересны никому; следовательно, при раз- боре художественного произведения неуместна и попытка выявления мнений и взглядов его автора, поскольку аргументация — область логического мышле- ния, а художественное произведение должно быть далеко от сухих логических суждений. Если же в художественном произведении преобладают логические суждения, тогда все признают его негодным, отводя место подобному произ- ведению в сфере науки или философии. Однако достаточно просмотреть критику художественных произведений, чтобы тотчас же убедиться, что при оценке каждого художественного произ- ведения предпринимается попытка исследовать скрытые мысли и взгляды его автора. Обратившись к критическим статьям, посвященным произведениям любого поэта, вы увидите, что я не ошибаюсь. Так в чем же дело? Коль скоро неаргументированные положения совер- шенно неинтересны, а выдвигать в художественном произведении логически обоснованные положения и невозможно, и нежелательно, получается, что вся существующая критическая литература художественных произведений есть не что иное, как результат бесплодных и пустых усилий. Однако, к счастью, это не так. Инстинкт человека никогда не обма- нывает, именно этот инстинкт служит путеводной звездой одаренного и гениального человека. Этим же инстинктом руководствуются и критики, которые, разбирая художественное произведение, исследуют выраженные в нем автором взгляды. Следуй они голосу разума, подобное начинание оказалось бы просто невозможным. Правда, критики отдают себе отчет в том, почему в художественном произведении они пытаются выявить миро- воззрение, определенные взгляды его автора на тот или иной предмет или явление, однако неудовлетворительно их определение этого обстоятельства. Они утверждают, что скрытые в художественном произведении идеи необ- ходимо учесть для того, чтобы оценить художественную форму их внешнего воплощения.
Поэзия Абашели (о художественном творчестве) 95 Однако, на наш взгляд, если художественная форма — всего лишь вы- ражение, воплощение скрытых мыслей, то ей в художественном произведе- нии должна отводиться роль второстепенного элемента, поскольку главным является не то, что рисуешь, а то, что нарисовано, то есть содержание, а не внешнее выражение этого содержания1. Но искусство потому и есть искусство, что в нем первостепенное значение имеет именно внешняя форма, поскольку мысли и взгляды как таковые представляют собой результат работы разума, а не художественного творчества. Но коль скоро внешняя форма — главный стержень искусства, тогда совершенно невозможно, чтобы она была всего лишь выражением скрытого содержания — форма наверняка есть нечто большее, чем простое выражение, иначе, повторяю, в искусстве художественные элементы оказались бы гораздо менее значимыми, чем нехудожественные. Так в чем же дело?! В художественном произведении главной должна быть либо форма, либо содержание; если главной является форма, то при оцен- ке художественного произведения не следует исследовать содержание, а если содержание, тогда художественное произведение оказывается набором неаргу- ментированных положений, не имеющих как таковые сколь-нибудь серьезного значения. Однако важность искусства была и остается непреложной истиной, но, с другой стороны, мы являемся свидетелями того, что каждый серьезный ис- следователь художественного произведения с особым вниманием подходит к его «материальной» стороне — содержанию. Чем можно объяснить данное обстоятельство? Какое соотношение суще- ствует между художественной формой и содержанием? На наш взгляд, и форма, и содержание представляют собой необходи- мый элемент любого художественного произведения, однако форма в искус- стве более значима, чем это было бы, будь она только выражением особого содержания. Мы попытаемся доказать, что в искусстве форма исполняет для содержания такую же роль, как логическая аргументация в философском про- изведении. Если нам удастся доказать это, тогда исследование выраженного в художественном произведении мировоззрения можно будет считать столь же интересным и значимым, как изучение любых обоснованных взглядов. И настоящее философское мышление, и искреннее художественное твор- чество представляют собой результат своего рода душевного настроя, результат глубокого желания познать сокровенное содержание мира. Ни философа, ни художника не удовлетворяет мир в наглядном для всех виде. Их взор устремлен 1 Здесь представляется необходимым отметить, что в данном случае мы вкладываем несколько иной смысл в форму и содержание, чем это обычно подразумевается. Содержанием мы называем выраженное произведением положение, а формой — само художественное произведение со своим сюжетом и «художественной формой». Таким образом, содержание «Отшельника» Илии Чавчавадзе, например, состоит для нас в невозможности победы абсолютного духа человека над потребностями нашей обычной души, а форма — произведение в целом (сюжет и внешняя форма).
96 ДН. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни к сокрытому в его недрах смыслу, и оба с одинаковой настойчивостью пыта- ются его постичь. Но путь их различен; философ начинает с существующих, ясных форм и путем логических суждений проводит одну неразрывную интел- лектуальную нить к таинственной сущности мира; он следует за этой нитью, тем самым постигая скрытый смысл жизни: он познает его. Таким образом, результат устремлений психики философа — познание скрытого смысла сущего через логические формы. Оценивая познание философом таинственной сущности жизни, мы про- веряем прочность его логической нити, следуя его логическим аргументам. Если эта нить крепка, то есть логические суждения философа убедительны, тогда мы разделяем его познание смысла сущего. Но когда аргументы слабы, тогда и система философа представляется сомнительной. Таковы путь фило- софа и конец этого пути. Совершенно по иному пути следует художник. Он испытывает глубокое влечение к постижению скрытой сущности мира, но его не удовлетворяет мед- ленное следование по пути логической аргументации. Он прямо, не прибегая к помощи логики, постигает скрытую в недрах жизни таинственную сущность, представляя ее в своеобразной форме. Художественным вдохновением име- нуют тот момент, когда художник, не обращаясь к помощи разума, пытается постичь сущность жизни, а интуицией — силу, посредством которой он удов- летворяет свое устремление. Если результатом философского мышления было познание, здесь вместо познания перед нами раскрывается переживание таин- ственной сущности жизни. Оценить познание философа можно путем перепроверки его логической аргументации. Но у художника — иной путь. Но тогда невозможно и оценить истинность его переживания! Действительно ли художник благодаря своей ин- туиции постигает истинную сущность жизни? Быть может, его переживание вместо сущности жизни содержит нечто совсем иное? Каким же образом можно оценить истинность интуитивного пережива- ния художника? Художник — всегда творец, поэтому результат переживания сущности мира всегда служит началом художественного творчества. Художник в качестве мотива своего творчества использует пережитые им принципы жиз- ни, создавая в соответствии с этим принципом новую жизнь, новый мир. По- этому в конечном счете в основе результата его художественного творчества — воссозданной в его произведении жизни и реальной жизни, независимого от художника объективного мира — лежит один и тот же принцип. Роль худож- ника заканчивается с завершением художественного произведения; теперь оче- редь за критической оценкой. Критики ставят вопрос: соответствует ли худо- жественная действительность — результат переживания скрытой сущности реального мира — настоящей действительности, воплощению скрытой сущно- сти жизни? Если художником созданы такие образы, знаменательные свойства которых соответствуют образам реального мира, в этом случае мы имеем дело с переживанием истинной сущности мира. Но когда художественная действи-
Поэзия Абашели (о художественном творчестве) 97 тельность рисует нам фальшивые образы, нереальность которых оскорбляет наше чутье2 реальности, тогда очевидно, что интуиция изменила художнику, он не сумел постичь истинную сущность мира, не сумев его должным образом прочувствовать. Таковы, по моему глубокому убеждению, сущность и смысл художествен- ного творчества. Здесь мировоззрение художника (переживание сокровенной сущности жизни) — столь же глубокий и значимый момент, как и сама ху- дожественная действительность, предназначение которой состоит как раз в выявлении истинности этого мировоззрения. Таким образом, согласно нашей эстетической теории, форма художественного произведения имеет такое же значение, как логическая аргументация для философской истины. Но коль ско- ро это так, тогда понятно, почему мы в каждом художественном произведении ищем мировоззрение художника как содержание этого художественного произ- ведения; понятно, в то же время, почему надлежит оценивать внешнюю форму как важнейший момент художественного творчества. Всю сокровищницу искусства можно подразделить на две большие час- ти. С одной стороны — произведения, способные вызывать у нас те или иные чувства. В основе произведений этих жанров искусства лежит гармония как средство воздействия на диспозицию наших чувств. Предназначение этих про- изведений — вызывать в нас преимущественно чувства, испытываемые самим художником, когда он как бы снимает завесу с сокровенной задачи жизни и сущего. Если художник обращается к средствам, позволяющим ему вызвать в нас соответствующие чувства, то его цель следует считать реализованной. Такими жанрами искусства являются, прежде всего, музыка и лирика, а также архитектура. Совершенно иной характер носит вторая группа. Здесь чувства имеют меньшее значение. Здесь уже главное — созидание реальных образов жизни, их синтез в реальные единицы. Следовательно, здесь самое главное — сюжет и его исполнение. К этой второй группе искусства относятся такие жанры, как эпос, а также актерское искусство, представляющее собой, на наш взгляд, один из независимых и полноправных жанров. Между этими двумя группами среднее место занимает скульптура и жи- вопись, предназначение которых состоит как в том, чтобы вызывать реальные чувства, так и в том, чтобы созидать образы реальной действительности. Тако- ва вкратце наша эстетическая теория. 2 Следует отметить, что у каждого человека наряду с силой разума имеется также особая сила понимания процесса жизни: мы чувствуем, что в жизни может случится, а что не может. Эту силу мы здесь называем чутьем реальности жизни. Так вот, именно чутье и есть мерило ценности художественного произведения. 4 Философия. Психология. Педагогика
Об одном значительном факторе поэзии И. Гришашвили Поэзия Иосифа Гришашвили была внимательно проанализирована не- однократно; также неоднократно подчеркивалось оказываемое ею на нас силь- ное эстетическое впечатление. Тем не менее поэзия Гришашвили до сих пор остается для нас тайной. Разумеется, наш поэт — большой мастер слова, его ритм — сказочно естественный, оригинальный и многообразный, его худо- жественные образы — четкие и увлекательные, переживания носят отпечаток непосредственности и интимности, часто оригинальны и остроумны, но всегда естественные и настоящие... Конечно же, все это — очень важные факторы эстетического пережива- ния, и часто для постижения специфики творчества того или иного поэта их бывает вполне достаточно. Однако эстетическая ценность поэзии Гришашвили безусловно не исчерпывается лишь воздействием этих факторов; как видно, здесь доминантную роль исполняют не эти факторы, а какие-то другие, без учета которых непонятной остается и особенность воздействия самих этих вышеотмеченных факторов. Так какие же это факторы? Быть может, число этих факторов не так уж велико, но выявить их в этой маленькой статье все равно не удастся. Здесь мы хотели бы специально затронуть один фактор, исполняющий безусловно ведущую роль в поэтическом творчестве Гришашвили, фактор, без осозна- ния которого поэтическое лицо нашего поэта навеки останется объятым туманом. Для решения нашего вопроса крайне симптоматичное значение имеет одно наблюдение из истории поэтического влияния Гришашвили. Можно ска- зать, что Гришашвили вошел в нашу литературу как неожиданное открытие. На литературное поприще он вступил сорок лет тому назад; с его стихотво- рениями бесспорно были знакомы многие деятели литературы и до его «от- крытия», но, как видно, не многие считали, что в лице творчества Гришашвили в грузинскую поэзию вторгся столь оригинальный и высокий поэтический творческий поток. Мы не ошибемся, сказав, что это было обнаружено лишь в один прекрасный день, в частности, на одном литературном вечере, на ко- тором наш поэт со сцены прочел свое стихотворение перед широкой аудито- рией. Гришашвили сразу же очаровал зал; восхищены были все, наделенные способностью наслаждаться настоящей поэзией. Они сразу усмотрели в нем
Об одном значительном факторе поэзии И. Гришашвили 99 одаренного молодого поэта, и с тех пор Гришашвили в течение многих лет пользовался особой популярностью. Естественно возникает вопрос: что случилось на этом вечере такое, что столь категорично изменило отношение нашей интеллигенции к этому моло- дому поэту? Любой разумный человек, незнакомый с современной эстетикой и психо- логией творчества, ответил бы, скорее всего, так: ничего удивительного в этом нет; случилось лишь то, что молодой поэт прочел действительно замечательное стихотворение, которое во многом превзошло все написанное им ранее, а по- тому все признали его одаренность; либо у него оказался необыкновенный дар декламатора, и он привлек к себе внимание общества именно благодаря этому, а не поэтической ценности прочитанного стихотворения. Однако несомненно, что оба эти соображения неверны. Первое неверно потому, что Гришашвили не прочел на этом вечере ничего необычного для него, а второе потому, что Гришашвили в качестве декламатора имел и имеет столь большой успех лишь тогда, когда он читает собственные стихотворения. Не подлежит сомнению, что на этом литературном вечере публика оценила Гри- шашвили не в качестве хорошего декламатора, а прежде всего как одаренного поэта. Следовательно, наш вопрос остается вопросом: что произошло такое, что поэтический дар Гришашвили стал столь очевиден? Несомненно, что произошло лишь одно: Гришашвили сам прочел публич- но свое собственное стихотворение, а за этим последовало то, что все сразу же увидели его поэтический дар. Как видно, в звучание стихотворения был включен некий фактор, вне действия которого стихотворение не оказывало полноценного эстетического впечатления. По-видимому, стихотворение содержало определенные, имеющие существенное значение, эстетические моменты, которые зрение как таковое поймать не может, а потому при чтении про себя для глаз они оказываются затененными: они доступны только уху; стало быть, для их выявления необхо- димо озвучить стихотворение, прочесть его вслух. В истории художественного влияния поэзии Гришашвили данное обстоя- тельство выявилось с особой очевидностью: относительно полная эстетическая ценность его поэзии впервые стала ясной лишь при ее надлежащем звучании, когда автор приоткрыл те ее эстетические стороны, пережить которые возмож- но только при воздействии на слух. Очевидно, что здесь мы имеем дело с музыкальным компонентом поэти- ческого произведения, со свойствами его ритма и мелодии. Одним словом, с тем, что после блестящих исследований Зиверсом так называемого анализа звучания (Schatlanalyse) считается крайне важным фактором эстетического творчества в поэзии. Может показаться, что музыкальный компонент стихотворения, особен- ности его звучания самого поэта по существу не затрагивают, что все это зави- сит от чтеца, декламатора, следовательно, ни в коем случае не может считаться 4*
100 А-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни имманентной особенностью самого стихотворения. Однако исследования ос- нователя «анализа звучания» и его последователей не оставляют сомнений в том, что это не так; наоборот, у каждого настоящего поэтического произве- дения есть собственная звуковая художественная форма — форма, заложен- ная в него самим автором, а не декламатором, а ее соответствующее звучание возможно лишь в такой форме. Поэтому не удивительно, что любая попытка озвучить его иначе заметно препятствует постижению эстетической ценности произведения. По словам Зиверса, «акт любой поэтической концепции и ее оформления связан с определенным музыкальным, то есть ритмично-мелодичным настроем, который, в свою очередь, находит свое воплощение в специфических ритме и мелодии созданного произведения». Шиллер подтверждает правильность дан- ного положения следующим образом: «Музыкальная сторона стихотворения слагается еще до того, когда я сажусь его писать, до того, как я определюсь с его содержанием, до конца согласую его с самим собой». Вследствие этого поэт в процессе своего творчества настроен скорее на поиск слов и формы, спо- собствующих реализации его «ритмично-мелодичного» настроения, избегая таких, которые не удовлетворяют этому требованию. В результате художест- венное произведение строится так, что достаточно его озвучить, чтобы сразу же проявились особенности его ритма и мелодии. С учетом бесспорного положения о том, что связь между формой и содержанием носит не случайный, а сущностный характер, что каждое, по- настоящему оформленное содержание имеет лишь единственную соответству- ющую форму, становится понятно, что для оценки настоящего поэтического произведения особое значение имеет его музыкальная форма. Поэтому можно считать несомненным, что правильность показа музыкальной формы поэти- ческого произведения, точность его декламации во многом зависит от пра- вильного понимания этого произведения. Следовательно, не удивительно, что декламация Гришашвили собственных стихотворений сыграла столь большую роль в выявлении их художественной ценности. Разумеется, было бы неверно полагать, что эстетическое переживание стихотворений Гришашвили доступно только тем, кто слушал их в авторском исполнении. Несомненно, что среди поклонников поэзии Гришашвили най- дется немало людей, ни разу не слышавших авторского исполнения. Тем не менее это не мешает им восхищаться поэзией Гришашвили. Дело в том, что эстетическую ценность поэтического произведения создает отнюдь не только один фактор — фактор звуковой художественной формы. Как отмечалось в на- чале статьи, в возникновении художественного впечатления участвуют и дру- гие факторы, для задействования которых достаточно внимательно прочесть произведение. Следовательно, переживание эстетической ценности поэзии Гришашвили в определенных пределах возможно и без учета его звуковой ху- дожественной формы. Вопрос касается того, насколько велик вес этой формы в его поэзии.
06 одном значительном факторе поэзии И. Гришашвили 101 Как справедливо отмечают представители анализа звучания, в общем не- возможно, чтобы каждое слово не имело своего ритмично-мелодичного содер- жания. Это особенно касается поэзии, которая, как известно, вначале суще- ствовала лишь в виде песен, причем таких песен, которым сопутствовал танец, то есть ритмичные движения тела. Песня — одна из разновидностей музыки, следовательно, мелодия и ритм так же свойственны ей, как и любому другому музыкальному произведению. Отсюда понятно, почему поэзия не может суще- ствовать вне ритма и мелодии. Однако это не означает, что на музыкальный компонент возлагается оди- наково большая роль в любом поэтическом произведении: несомненно, что в одних случаях он играет ведущую роль, а в других его роль занимает какой- либо иной фактор. Разумеется, для переживания эстетической ценности поэти- ческого произведения музыкальный компонент имеет особое значение лишь в первом случае. В этом случае необходимость его специального изучения со- мнений не вызывает. Как мы убедились, для полноценного переживания художественной цен- ности поэзии Гришашвили ничто не имеет столь большого значения, как ее надлежащая декламация. А это означает, что нашего поэта следует отнести к числу той группы художников, в творчестве которых роль доминантного эсте- тического фактора исполняют ритм и мелодия. Следовательно, постижение и характеристика поэзии Гришашвили с необходимостью требуют тщательно- го анализа музыкального содержания его стихотворений; это представляется нам задачей первостепенной важности. Будущим исследователям поэзии Гри- шашвили в первую очередь надлежит заняться именно этим. Подобное иссле- дование позволит выявить, говоря словами одного из представителей анализа звучания, как звучит голос, должным образом декламируя произведения Гри- шашвили: высокий или скорее нижнего регистра, темный или светлый, произ- носится с большим напряжением или нет, обращается к малым или широким ритмичным единицам, какие делаются акценты — используются восходящие или нисходящие тона, неровный тон или плавный... Одним словом, в посвященной «анализу звучания» литературе достаточ- но подробно описана проблематика анализа звучания, причем разработана и методика. Исследователям поэзии Гришашвили долженствует все это серьезно изучить.
Основы экспериментальной психологии: принципиальные основы и психология ощущений Т. 1. (Главы из книги) Задачи психологии 1. <...> Психические переживания во всем их многообразии непосред- ственно даны нам в опыте. Это обстоятельство предоставляет особенно бла- гоприятные условия для их изучения, позволяя непосредственно наблюдать за ними. Необыкновенная сложность человеческих переживаний ни для кого не является секретом. Ничто не характеризуется такой общностью и неразде- лимостью, как психическая жизнь. Здесь каждый феномен существует лишь постольку, поскольку он переживается целостностью, и любое изменение это- го целого накладывает своеобразный отпечаток на его составные моменты, точно так же, как и наоборот: каждое изменение этих последних воздействует на целое. Психология, как и любая другая наука, имеет одну высшую цель: вы- явление закономерностей, которым подчиняется многообразная конкретная действительность ее предмета. Эта цель заведомо подразумевается любой нау- кой: совершенно невозможно, чтобы какая-либо сфера действительности ста- ла предметом специальных научных исследований до тех пор, пока она пред- ставлена в виде неупорядоченного хаоса. Каждая наука подразумевает, что ее предмет уже завершен и, следовательно, определен, то есть является носителем определенного смысла, логоса <...> Не будь это так, был бы невозможен сам факт существования любой позитивной науки, и все познание ограничивалось рамками философии. 2. Психология также занята поиском такого логоса психических пережи- ваний. Заведомо подразумевается, что в виду своеобразия ее предмета описание должно иметь совершенно особое значение. Первая основная задача, стоящая перед описанием, состоит в установле- нии того, в каком виде проявляются душевные феномены: существует ли некая определенная форма, структура выявления того или иного сложного фено- мена, или такие определенные структуры не существуют? А если существуют, какие они? Совершенно очевидно, что для изучения самих этих сложных струк- тур необходимо разложить их на составные единицы, каждая из которых мо- жет иметь собственную структуру. Следовательно, анализ — тот необходимый путь, который описательному методу не миновать при изучении психических феноменов.
Основы экспериментальной психологии 103 Однако анализ необходим не только для поиска сложных структур и вы- явления сложного строения. Вопрос построения того или иного душевного содержания останется полностью нерешенным, если исследование не займется поиском тех основных элементов, из которых в конечном счете строится лю- бой душевный феномен. Какова природа этих элементов или их количество? Разумеется, все эти вопросы невозможно решить без анализа. Само собой под- разумевается, что эти конечные элементы отдельно никогда не встречаются в содержании конкретного сознания. Следовательно, описание имеет дело с результатами искусственной операции, анализа, а не с живыми феноменами, то есть изучает не особенности живой душевной жизни, а продукцию отвле- ченного мышления. Однако понять живую действительность в общем невоз- можно до тех пор, пока надлежащим образом не будут изучены ее искусственно выделенные основные элементы. Это со всей очевидностью явствует из опыта естествознания: «Даже анатомия и физиология растений и животных вынужде- ны использовать метод анализа. Но по причине того, что этим путем изучаются отдельно мышцы, нервы и ткани, никто не станет предполагать, конечно, будто эти элементы и реально существуют отдельно»1. Изучение любого явления — ив этом отношении психические явления не составляют исключения — обязательно происходит с какой-либо точки зрения, с какой-либо целью; поэтому очевидно, что и описание психического должно производиться с определенной точки зрения. Иначе и невозможно, поскольку любой феномен, сколь простым бы он ни был, составляет тысячи и десятки тысяч соотношений и комплексов, и, следовательно, может быть рассмотрен в тысячах и десятках тысяч различных аспектов. Но ограниченные возможно- сти человеческого разума не в состоянии одновременно постичь сложность и глубину всего этого, а потому ему приходится предпринимать отдельные осто- рожные шаги. Очевидно, что при описании приходится выбирать отдельные стороны и моменты, а остальные хотя бы временно полностью игнорировать. Наряду с этим описание каждого отдельного индивидуально опреде- ленного конкретного переживания в том его виде, в каком оно представлено непосредственно в опыте, не в состоянии предоставить психологической науке надлежащие и достаточные основы и материал. Дело в том, что пси- хологию как науку о психических переживаниях интересует не просто пере- чень этих психических переживаний, а закономерности их протекания. Сле- довательно, для психологии гораздо целесообразнее наблюдение и описание общих свойств групп схожих феноменов, нежели индивидуальных явлений во всей их индивидуально предопределенной данности. Стало быть, психо- логия как описательная наука не сможет обойти стороной абстрагирование некоторых аспектов, моментов и индивидуальных обстоятельств психиче- ских феноменов. 1 Rickert H. Die Grenzen der Naturwissenschaftlichen Begriffsbildund. Eine Logische Ein- leitung in die Historischen Wissenschaften, 1902. S. 226.
104 Д-Н- Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Заведомо подразумевается, что описательная психология наряду с анали- зом должна обращаться и к синтезу: иного пути, кроме как возведение целост- ной структуры из выделенных элементов, просто не существует; иначе невоз- можно проверить результаты самого анализа. Очевидно, что в процессе описания явлений и их протекания психологии долженствует обратить особое внимание на один вопрос: коль скоро в необо- зримом многообразии душевных переживаний и их изменений заведомо под- разумевается определенная закономерность, то протекание каких явлений и изменений подчиняется одному и тому же порядку и в какой последователь- ности? Без выявления и подробного описания этой упорядоченной последова- тельности изучение психических закономерностей оказалось бы совершенно бесплодным. Однако описательной психологии следует всегда помнить об одном: при описании психических явлений следует обращать внимание и вносить в от- четы своих результатов лишь действительно и непосредственно пережитое. Разумеется, у каждого человека имеется собственное мнение о том или ином душевном переживании, и очень часто ему бывает трудно не счесть это свое мнение непосредственно данным в самом психическом переживании и, таким образом, размежевать сам факт от мнения об этом факте. Описательной пси- хологии долженствует всегда проявлять осторожность, чтобы в описание не вкрался гетерогенный момент. Наряду с этим очень часто встречаются случаи, когда человек при описании особенностей своих переживаний невольно отме- чает нечто такое, что по существу касается не самого феномена, а его условий. Таким образом, и в этом случае существует опасность смешения точек зрения, что значительно препятствует получению понятий чистого описания. Поскольку описание является одной из необходимых задач психологиче- ского исследования, то направленную на это психологию можно назвать опи- сательной (дескриптивной) психологией, или феноменологией. Соответственно феноменологическая, или дескриптивная, точка зрения означает непосредст- венное изучение психических переживаний, а ее цель состоит в разработке так называемых чисто описательных или, как говорит Коффка, дескриптивных понятий, то есть понятий, содержащих только «такие свойства, которые можно найти лишь в породившем их переживании» и, следовательно, «вытекающие из простого восприятия и описания переживаний» и «используемые для их подтверждения»2. Совершенно естественно встает вопрос о характере понятий описатель- ной психологии: какова природа понятий дескрипции? Имеют ли они такую же логическую конструкцию, как используемые в естествознании понятия? С этим связан один вопрос, до сих вызывающий ожесточенные споры среди психологов, в частности вопрос соотношения путей исследования психологии и естествознания. Поскольку данная проблема имеет обобщенную природу 2 Koffka К. Zur Analyse der Vorstellungen und ihrer Gesetze. 1922.
Основы экспериментальной психологии 105 и, следовательно, касается не только природы понятий дескриптивной пси- хологии, но и психологии в целом, предпочтительнее в первую очередь рас- смотреть вторую важнейшую задачу психологии и природу полученных на ее основании понятий. Еще Зигварт отмечал, что перед психологией, помимо описания, стоит и вторая основная задача, в частности — объяснения феноменологически под- твержденных переживаний. Соответственно наряду с дескриптивной психоло- гией должна существовать и объяснительная, или экспликативная, психоло- гия. Во избежание возможных недоразумений сразу же следует отметить, что, говоря о дескриптивной и экспликативной психологии, мы подразумеваем не две самостоятельные научные дисциплины, а всего лишь две задачи одной и той же науки. Под влиянием Дильтея противопоставление дескриптивной и экспликативной психологии в современной психологической литературе стало обычным явлением. Но для Дильтея это действительно были две принципи- ально различные науки, поэтому для него такое противопоставление имело под собой объективную основу. Современное мышление полное размежевание задач описания и объяснения, как это попытался сделать Дильтей, считает со- вершенно неосуществимым. Поэтому был прав Мюнстенберг, утверждая, что «любое описание — удел конструктивной психологии, и его размежевание от объяснения трудновыполнимое дело»3. Итак, для нас дескриптивная и экспли- кативная психологии не означают ничего, кроме подтверждения дескриптивной и экспликативной точек зрения в психологии. Однако объяснение можно понимать по-разному: А. Мы имеем дело с объяснением, подчиняя один какой-либо частный случай некоему общему правилу. Как справедливо замечает Мессер, такое объ- яснение не может стать целью теоретической психологии, которую интересуют общие закономерности. Он полагает, что это, скорее, входит в интересы при- кладной психологии. Б. Когда нам удается свести некое еще незнакомое нам явление к какому- либо другому, известному явлению, мы считаем его достаточно объясненным. Когда впервые было заявлено, что пищеварение — один из процессов горе- ния, этим было представлено удовлетворительное объяснение данного явления (Мессер). Разумеется, аналогичные случаи часто встречаются и среди психи- ческих феноменов. Например, еще не до конца объяснено, чем является по существу то, что обычно именуется чувством. Когда психолог Джеймс впервые заявил, что чувство представляет собой комплекс органических ощущений, он попытался объяснить это незнакомое явление лишь тем, что объявил его ком- плексом известных элементов (ощущений). Как уже отмечалось, психологии приходится расчленять сложные психические феномены на такие конечные элементы, тот или иной комплекс которых составляет содержание каждого от- дельного феномена. 3 MünsterbrgH. Crundzüge der Psychologie, В. 1.1900. S. 30.
106 Д-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Дильтей основным признаком описательной психологии считает именно это обстоятельство: «Она [описательная психология] выводит все факты вну- треннего опыта из определенного количества неких элементов...»; «Опреде- ленное количество неких элементов, из которого должны быть построены все явления душевной жизни, — вот капитал, на базе которого производит свои операции описательная психология»; «Она [объяснительная психология] вы- водит все находимые во внутреннем опыте <...> факты из однозначно опре- деленных элементов...»; «Ограниченное количество однозначно определенных элементов, из которого должны быть конструируемы все явления душевной жизни — таков, следовательно, капитал, которым оперирует объяснительная психология»4. Однако выделением элементов посредством анализа и изучением влияния или роли каждого из них в целостном психическом феномене — всем этим, как отмечалось и выше, может заниматься и описательная точка зрения. Более того, постичь все это иным путем, кроме описания, совершенно невоз- можно. Как, например, можно проверить, действительно ли чувство являет- ся только лишь комплексом ощущений, не обращаясь к изучению непосред- ственной данности этого психического феномена, то есть его описанию? Разве можно полагать, что то или иное переживание, возможно, представляет собой комплекс таких элементов, которые в процессе самого переживания никогда не проявляются?! В. Думается, что объяснение психических феноменов следует искать не в анализе их состава, а в выявлении условий, в которых они обычно происходят. В естествознании выявление причин имеет имманентное объяснительное зна- чение. Так должно быть и в психологии. Однако понятие причинности, являющееся достоянием естественно- научного мышления, основывается на механистическом принципе. Согласно данному принципу, между причиной и следствием должно быть признано пол- ное квантитативное и квалитативное тождество; соответственно, совершен- но невозможно, чтобы в следствии оказалось нечто такое качественное или количественное, что не подразумевалось в причине. Переносу точки зрения механистической причинности в протекание душевной жизни противоречит многое, прежде всего — основные особенности, признанные характерными для психической жизни. В чем состоят эти особенности, может стать ясным только после учета всей полноты психической жизни. Здесь ограничимся лишь общей, схематичной характеристикой этих особенностей. 1. После Джеймса, Бергсона и Вундта можно считать бесспорным, что психической жизни совершенно чуждо такое механическое отношение между явлениями, при котором эффект и количественно, и качественно, по сути, — повторение причины. Джеймс решительно боролся со взглядом, согласно которому сложное психическое явление якобы сводится к сумме составляющих его явлений и строит самое себя путем увязывания и суммирования этих 4 Дильтей В. Описательная психология. 1924. С. 26.
Основы экспериментальной психологии 107 составных элементов. Напротив, каждое сложное представление для Джеймса является совершенно новым психическим фактом, в котором простые эле- менты исполняют отнюдь не роль его составных частей, а являются условием возникновения этого факта. Для того чтобы это условие выполнило свое предназначение, необходимо, чтобы к данным элементам добавился некий третий элемент, под воздействием которого зарождается совершенно новый психический факт. Для Бергсона, в свою очередь, свобода и творчество составляют обязательные основные принципы душевной жизни. И, наконец, Вундт характеризует свободу и творчество душевной жизни следующим образом: «Принцип психической результантности находит свое выражение в том факте, что каждое психическое соединение (Cebilde) является носителем таких свойств, которые, хотя и могут быть поняты на основании свойств его элементов, все-таки совершенно невозможно считать простой суммой свойств этих элементов <...> в последствиях, таким образом, проявляется принцип, который в соответствии с порожденными результатами можно назвать принципом творческого синтеза»5. 2. Второе свойство, не менее характерное для психического, состоит в абсолютной невозможности его полного тождественного повторения. Соот- ветственно душевный феномен происходит лишь однажды, во второй раз это уже новый душевный феномен. Данное обстоятельство особенно подчеркивает Бергсон, но и учение Джеймса основывается на этом же взгляде. Мюнстенберг именно в этом и усматривает главное различие между психическим и физиче- ским: «В данном объекте мы психическим называем лишь то, что переживается только одним субъектом, а физическим — то, что может быть пережито нес- колькими субъектами»6. Это, разумеется, означает, что физическое в неиз- менном виде может повториться в опыте различных субъектов, а психическое происходит только единственный раз и только в жизни одного субъекта. 3. С этим связана и третья особенность психического: психическое не- возможно счесть количеством в том же смысле, что физическое. Ниже мы рас- смотрим этот вопрос подробнее, здесь же достаточно отметить, что попытка обнаружения в психическом какой-либо устойчивой единицы измерения за- вершилось полной неудачей, и сейчас уже никто ее не повторяет. 4. После исследований Бергсона, Наторпа и, особенно, Гуссерля посте- пенно выяснилась новая особенность психических феноменов: психическое невозможно представить объективно. Бергсон полагает, что попытки объекти- визировать ощущения, представления и другие психические феномены следу- ет квалифицировать, как сворачивание с пути их адекватного постижения и, стало быть, полное искажение истинной природы этих феноменов. Согласно Гуссерлю, настоящее постижение сущности психического возможно лишь в том случае, если оно не будет рассматриваться в связи с объектами природы 5 Münsterberg H. Grundzüge der Psychologie. В. I. 1900. 6 Wundt W. Grundriss der Psychologie. 1904. S. 391-392.
108 А-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни и, следовательно, как один из видов конкретного явления природы. Гуссерль полагает, что данное обстоятельство с необходимостью требует реформы всей философии и психологии: с этой целью он создает новую отрасль знания ос- новополагающего значения — так называемую чистую феноменологию. 5. Принцип механистической каузальности совершенно невозможно применить в сфере феноменов с вышеотмеченными особенностями: принцип творчества и свободы душевных феноменов, конечно же, радикально противо- речит механистической каузальности, которая, как известно, полностью от- вергает возможность роста и творчества. Отсюда понятна и непримиримая борьба Бергсона против принципа каузальности в психологии. Решительно отрицает возможность объяснения душевных явлений этим путем и Зигварт: «Если то, что следует считать следствием, содержит больше, чем его причина, то есть если к этому следствию добавляется нечто новое, не содержащееся в ис- ходном, то откуда возникает это большее, это новое? Коль скоро это так, тогда исходное само по себе, как явление, не в состоянии объяснить сопутствующее; это последнее только тогда будет считаться объясненным, если иметь в виду субъекта, в природе которого будет признано наличие способности создания нового свойства»7. Каузальная взаимосвязь явлений существует только в сфе- ре физической действительности, поскольку «принцип сохранения энергии и эквивалентность следующих друг за другом движений позволяет представить только физическое явление в виде одномерно протекающего потока, в котором в каждый последующий момент проявляется, пусть в другой форме, способ- ность такого же действия, что и в предыдущем; здесь не происходит ничего такого нового, что не было предварительно заложено в условиях». Совершенно очевидно, что если душевной действительности и вправду присуще творческое начало, то механистическая каузальность в этой сфере исключается. То же самое нужно сказать и об остальных особенностях: неповтори- мость психических феноменов, то есть невозможность их отожествления, ли- шает всякой почвы любые попытки приложения к этой сфере механистической каузальности. И действительно, коль скоро данный принцип основывается на идее квалитативной и квантитативной тождественности причины и следствия, а в душевной сфере говорить о такой тождественности невозможно, то очевид- но, что здесь механистическая каузальность неприменима. Принцип механистической каузальности требует такого же квантитатив- ного соответствия между причиной и следствием, как в объективной действи- тельности, в «природе», на объяснение последовательности явлений в которой он претендует. Очевидно, что в психической сфере, где нет ни настоящего ко- личества, ни настоящих объектов, поприще для механистической каузальности отсутствует. Таким образом, со всей очевидностью выясняется, что объяснение ду- шевных феноменов по принципу каузальности если не невозможно, то, во 7 Sigwart С. Logik. 1904. S. 214 и далее.
Основы экспериментальной психологии 109 всяком случае, весьма спорно. Думается, что отмеченные нами особенности психических феноменов в современной психологии считаются достаточно обоснованными, а потому беспочвенность принципа механистической кау- зальности в сфере душевной действительности представляется нам совершен- но бесспорным положением. 6. Однако это отнюдь не означает, что в психической действительности отсутствуют закономерности. Мюнстенберг, который, как и мы, является сто- ронником мнения о беспочвенности физической каузальности в психической действительности, <...> тем не менее считает возможным найти в психической сфере место для принципа своеобразных закономерностей. Он полагает, что хотя подтвердить здесь прямые закономерные связи не представляется воз- можным, зато ничего не мешает установлению непрямых связей. Так, взаимное увязывание психических явлений возможно благодаря тому, что «мы устанав- ливаем логические соотношения между ними и каузально взаимосвязанными физическими процессами»8. В современной психологии подобное объяснение психических явлений, то есть поиск их физических, в частности, физиологических коррелятов, по- лучило самое широкое распространение. Само собой подразумевается, что данное обстоятельство объясняется теми трудностями, которые препятствуют установлению чисто психических закономерностей в самой психической сфе- ре. Однако это оставляет впечатление не преодоления трудностей, а попытки обойти их. Поэтому, по мнению некоторых психологов, следует считать не- плодотворными и по существу неприемлемыми все попытки объяснения пси- хического путем выявления его физиологических коррелятов. Липе, например, считает подобное совершенно неприемлемым, полагая, что это означает отказ психологии от собственного пути. Бинсвангер выступает против «искусствен- ного альянса» психического с физическим, считая его даже излишним, посколь- ку психическое «увязано» с физическим и вне этого альянса, то есть оно имеет свои собственные закономерности. Но даже независимо от того, имеет или не имеет психическое свои соб- ственные закономерности, все равно приходится изучать его в связи с физи- ческим, в частности, физиологическим. Несомненно, что психические пережи- вания имеют физические и физиологические условия своего возникновения и протекания. Разумеется, описательной психологии надлежит в первую очередь исследовать психические условия этих переживаний, однако для полноты кар- тины нужно изучить и их физические условия. Очевидно, что там, где подоб- ные условия непременно подразумеваются, их выяснение будет способствовать пониманию психического явления хотя бы в той мере, в которой это можно в общем сказать касательно изучения любого рода условий. Изучение физиологических условий имеет совершенно особое объяс- нительное значение в случае таких психических феноменов, как, например, Münsterberg Н. Grundzüge der Psychologie. В. I. 1900. S. 89.
ПО Д.Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни ощущения, которые в силу периферийности своей природы особенно тесно связаны с внешними условиями. Здесь объяснительная психология никак не может обойтись без разработки физиологических теорий. То же самое следует сказать и о тех случаях, когда чисто психологический поиск в самой психиче- ской сфере не находит ничего такого, что сделало бы более или менее понятным исследуемый психический процесс или феномен. В таких случаях внимательное изучение физиологических условий феномена — единственный путь осветить данный феномен. Поэтому, разумеется, сворачивание с этого пути или полное пренебрежение им может стать недопустимой ошибкой для психологии. 7. Однако задачи экспликативной психологии только этим, конечно, не исчерпываются: ей надлежит вести поиск объяснения психических феноменов прежде всего в душевной сфере. Но вопрос как раз в том, насколько успешным может оказаться подобный поиск? Как уже отмечалось, с одной стороны, любая наука, стало быть, и психо- логия, с необходимостью подразумевает закономерность природы своего пред- мета, иначе само научное исследование этого предмета теряет всякий смысл. С другой стороны, психические феномены оказались носителями таких свойств, к которым совершенно неприложим принцип каузальной закономерности. Следовательно, создается весьма парадоксальное положение: либо психо- логия ставит себе целью изучение психической действительности, но тогда она не может быть экспликативной наукой, поскольку феномены с вышеотмеченными свойствами не подчиняются объяснению с каузальной точки зрения, либо же она является экспликативной наукой, но тогда она не изучает настоящую психиче- скую жизнь и подразумевает необходимость вмешательства другой науки. <...> 8. Основная трудность, препятствующая решению проблем объяснитель- ной психологии, — это факт творческой природы психической жизни. Имен- но поэтому для предотвращения этой трудности оказывается необходимой попытка конструирования двоякой психологии — первая изучает истинную психическую действительность со всеми ее выявленными особенностями, а вторая в целях объяснения вместо живой действительности исследует ее ви- доизмененную форму, размещая протекающие в пределах этой живой дейст- вительности процессы в рамки искусственной каузальной закономерности. Однако удовлетворительное разрешение проблемы этим путем оказывается невозможным. Главное, что следует в общем сказать о такого рода попытках, это то, что психические процессы в основном отличаются от физических, и именно в силу этого характерный для вышеотмеченных попыток подход явля- ется заведомо неприемлемым. Когда речь идет о физической действительности, то здесь, разумеется, мы имеем дело не с ее настоящим лицом, а проявления- ми, видоизмененными в соответствии именно с умственными категориями: здесь эмпирическая действительность и предмет исследования науки отнюдь не представляют собой две различные сферы, из которых одна является носителем совершенно особых свойств, а вторая — искусственно преобразованным видом первой; преобразованной в том смысле и с той целью, чтобы можно было по-
Основы экспериментальной психологии 111 стичь ее умственными категориями. Нет! Эмпирическая действительность как таковая уже заведомо должна быть сочтена «искусственной», преобразован- ной действительностью, поскольку она преломляется сквозь категориальные формы нашего созерцания и мышления. Таким образом, естественнонаучная точка зрения для изучения эмпирической действительности и есть именно та точка зрения, которая должна быть сочтена единственно надлежащей для по- стижения всех ее особенностей. Совершенно иная действительность психическая сфера: здесь у нас нет никаких аргументов для того, чтобы говорить об эмпирическом и неэмпири- ческом. Единственная действительность — та, которая дана непосредственно в переживании, и подразумевать какой-либо другой вид этой действительности невозможно: она имманентна по своей сути и как таковая, разве может быть видоизмененной только вследствие преломления сквозь призму умственных форм! Предметом науки она может стать только в этом ее единственном виде, в частности, как данная в виде непосредственного переживания. И когда встает вопрос о закономерностях этой действительности, вовсе не представляется не- обходимым полагать, что ее нужно искусственно преобразовывать до тех пор, пока она не примет вид, доступный и удобный для установления неких законо- мерностей. Этому существенному различию между физическим и психическим не уделяют надлежащего внимания ни Мюнстенберг, ни другие исследователи, усматривающие задачи эмпирической психологии в научном исследовании ис- кусственно преобразованной действительности. В противном случае было бы совершенно непонятно, почему они поместили психологию в тот же ряд, что и естествознание! Нет! Мы полагаем, что перед психологией стоит не только задача описа- ния настоящей психической действительности (а не искусственно видоизме- ненной), но и ее объяснения. Следовательно, определенные, своеобразные зако- номерности, которые надлежит открыть психологии, должны быть не внесены ею же в эту действительность, а установлены в самой этой действительности. Именно в этом состоит задача психологии — преломленная сквозь психологи- ческое мышление действительность должна быть такой же настоящей, как эм- пирическая действительность в естественнонаучном мышлении. Но тогда что можно сказать о принципе творческой природы психического? Совершенно очевидно, что этот принцип является непреодолимым препятствием не только для приложения механистической каузальности, но и затрудняет признание любого рода закономерности. Это непреложная истина. Однако дело в том, что здесь не уделяется должного внимания одному обстоятельству: в частнос- ти, вопросу о том, где проявляется это творческое начало! Дано ли оно непо- средственно в переживании? Является ли понятием дескрипции? Совершенно очевидно, что ответ отрицательный: в непосредственном протекании сознания мы его не замечаем. Здесь даны лишь определенные продукты, определенные переживания, все свойства которых невозможно вывести из элементов, пред- положительно входящих в их состав. Поэтому в таких случаях мы вынуждены
112 Д-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни прибегать к умозрительным выводам касательно творческой природы пси- хической действительности. Таким образом, творческое начало психического не есть дескриптивная или феноменологическая его особенность, это скорее объяснительное понятие. Поскольку психическое является несомненно сознательным, а творческое начало психического непосредственно в сознании не выявляется, естественно возникает вопрос: не следует ли полагать, что принцип творчества, несмотря на его проявления в психическом материале, существует за пределами самого психического? Разумеется, согласно тому, что сегодня известно о психическом, мы вынуждены полагать, что данный принцип следует искать либо в сфере физиологии, либо так называемого бессознательного. Однако физиологиче- ское — это арена действия механистической каузальности, стало быть, го- ворить о творчестве здесь никак нельзя. Остается «бессознательное», однако его, на наш взгляд, невозможно считать психическим. Следовательно, несоот- ветствующим является и его наименование. Мы вместо него вносим в психоло- гию понятие «подпсихического», размещая основания творчества здесь, в этой подпсихической сфере. Соответственно наша проблема должна быть решена следующим образом. Психическая сфера действительности представляет собой совокупность сознательных переживаний: как таковая она разворачивается в виде взаимо- связи сознательных или узнаваемых предметов и явлений. Это означает, что каждый психический феномен, представление, будь то эмоциональное пережи- вание, сложный мыслительный процесс или любой иной акт, возникает под воз- действием переживаемых нами явлений действительности или в связи с ними. Для нашего сознания совершенно необходимо, чтобы между его содержанием и явлениями объективной действительности существовала несомненная и обяза- тельная связь. В этом отношении Брентано совершенно справедливо увязывал психическое с представлением, считая его интенциональным переживанием. Но если это так, то очевидно, что психическое увязано с закономерностями внешней действительности, подчиняясь, таким образом, этим закономерно- стям. Само собой подразумевается, что закономерности психического исходят из закономерностей внешней действительности. Но этого нельзя сказать о всей психической реальности. Ясно, что с большим правом и с большей уве- ренностью это можно распространить на психические переживания, особен- но тесно связанные с внешними объектами. К таковым, прежде всего, следует отнести периферийные переживания: ощущения и простые чувства (sinnliche Cefüble). Они связаны и с физическими, и, особенно, физиологическими зако- номерностями, а потому их объяснение нужно искать именно здесь. Однако это отнюдь не означает, что периферийные переживания замкнуты в круге физико- физиологических закономерностей: ведь они являются переживаниями, хотя и периферийными, а потому испытывают воздействие и общих психических условий. Следовательно, экспликативной психологии надлежит проводить ис- следования и в этой сфере.
Основы экспериментальной психологии 113 На основании периферийных переживаний построены слои пережива- ний центральной природы, и ясно, что чем выше расположен такой слой, тем меньше он зависит от воздействия физико-физиологических условий и тем очевиднее проявляется в нем психическая закономерность, обусловленная под- психическим. Таким образом, решение вопроса приобретает следующий вид: дес- криптивная психология изучает протекание психических феноменов, непо- средственно данных в переживании. Это протекание не носит хаотический характер; напротив, оно имеет совершенно определенную, сформированную природу. Но дескриптивная психология не находит ничего такого, что бы сде- лало это протекание понятным: в самом непосредственном переживании не видно, почему это оно является именно таким, а не каким-то иным. Почему психические феномены предстают в виде то одних, то других комплексов и связей? Для решения этого вопроса психология вынуждена преодолеть рам- ки непосредственно данного, то есть содержания сознания, и искать смысл установленных здесь структур за его пределами. В случае круга периферийных переживаний она обращается, прежде всего, к сфере физиологии. А для объ- яснения более сложных, особенно — структурных явлений, ей надлежит вести поиск в сфере подпсихического. Первое будет особенно полезно в тех случаях, когда в нашем сознании, как будто без всякой связи с его актуальным протеканием, вдруг появляет- ся новое содержание. Например, в данный момент мое сознание занято четко определенным содержанием. Оно касается основной проблемы экспликатив- ной психологии, не имеющей ничего общего, скажем, с ощущением боли. Но я внезапно чувствую головную боль. Совершенно невозможно вывести про- исхождение этого нового содержания моего сознания — ощущение боли — из этого его актуального состояния — оно ему совершенно чуждо, и головная боль в равной степени могла возникнуть или не возникнуть, будь мое сознание занято другим содержанием. Ощущения в нашем сознании всегда возникают свободно, независимо от актуального содержания сознания. Поэтому несо- мненно, что здесь следует выйти за рамки сознания, обратившись, в частности, к тем физико-физиологическим условиям, в которых сознание приобретает это новое содержание — новое ощущение. Подпсихическая область действительности позволяет объяснить более значимые явления. Мои представления в определенном порядке увязываются друг с другом, создавая определенные связи; в моем сознании появляются то такие, то иные комплексы и структурные формы, совершенно не сводимые к свойствам их составляющих частей, а также многие другие аналогичные фе- номены, с дескриптивной точки зрения подтвержденные в непосредственном переживании. Но почему все это в одном случае происходит так, а в дру- гом случае — иначе? Что лежит в основе предопределенности того или иного комплекса переживаний? Объяснить это через непосредственно данное в со- знании содержание никак нельзя. Однако удовлетворительного объяснения
114 Л-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни не дают и физиологические условия. В таких случаях остается единственная возможность — искать основания возможного объяснения в подпсихической области. Соответственно экспликативная психология создает такие понятия, роль которых состоит в установлении объективных основ непосредственно пере- живаемого психического. По терминологии Коффки, эти понятия, в отличие от дескриптивных, можно назвать функциональными. Различие между этими по- нятиями — сущностное: если первые учитывают только состояние, доступное непосредственному переживанию, а потому понятное только субъекту, кото- рый испытывает это переживание, то функциональные понятия затрагивают действительность вне пределов непосредственного переживания. Это различие между природой основных понятий психологии позволяет легко решить вопрос о научной сущности психологии. Со всей очевидностью видно, что психология содержит двоякие понятия: существенно отличающиеся от естественнонаучных и, следовательно, специфически психологические (дес- криптивные понятия), и понятия, близкие к естественнонаучным (функцио- нальные понятия). Сущность сознания 1. Психические феномены, или переживания, известны и как факты или содержание сознания. На первый взгляд может показаться, что сознание — ши- рокое понятие, либо включающее в свое содержание различные психические феномены, либо же являющееся своего рода хранилищем, в которое можно поместить то одно, то другое содержание. Для обыденного мышления так оно и есть, о чем свидетельствует и наша обычная речь. Ведь мы довольно часто говорим: «Наше сознание сегодня обогатилось еще одним наблюдением», «со- знание Шекспира гораздо сложнее и богаче, чем обычного смертного»... На- сколько правомерно подобное использование этого слова, сейчас для нас не- важно; в любом случае очевидно, что здесь сознание осмысливается отдельно от психических феноменов, а их взаимоотношение — как зависимость между неким индифферентным хранилищем и случайно помещаемыми в него содер- жаниями. Однако это — не единственное значение, вкладываемое в обычной речи в понятие «сознание». Несомненно, что, согласно нашему повседневному убеж- дению, между сознанием и его содержанием существует своего рода специфи- ческая зависимость: там, где такой зависимости нет, нельзя говорить и о том, что то или иное переживание стало содержанием сознания. Какова природа этой специфической зависимости? Вместе со словом «сознание» часто употреб- ляется и слово «осмысление». Мы говорим, например: «невозможно заставить его осознать нечто», «невозможно заставить его осмыслить нечто». Тем самым мы, разумеется, хотим сказать, что для того, чтобы нечто стало содержанием
Основы экспериментальной психологии 115 сознания, то есть, так сказать, вошло в него, нужно его как-то переработать: необходимо понять его. В данном случае слово «осознание» употребляется в значении понимания. Соответственно содержанием сознания может стать лишь то, что удается понять. Но мы часто говорим и о сознательности человека, что, однако, отнюдь не означает, что тот или иной субъект является носителем неких психических переживаний. Нет, переживания могут иметься и у несознательного человека, и они у него фактически есть. В данном случае мы хотим отметить лишь то, что некому субъекту свойственны обдуманные и заранее просчитанные поступки: он знает, что должен сказать или как вести себя в определенных условиях. С этим тесно увязано еще одно значение сознания: я сознательно без- дельничаю, то есть в силу каких-то причин считаю необходимым отдохнуть, поэтому могу взять на себя ответственность за свое безделье. Совершенно очевидно, что в обыденном мышлении слово «сознание» имеет много различных значений, гораздо больше, чем в наших примерах. 2. Однако многозначность понятия «сознание» характерна не только для обыденной речи; от многозначности оно не свободно и в научной литературе, в частности, в психологической. Гуссерль выделяет три основных значения, в которых обычно используется понятие «сознание». Нам придется специально остановиться на каждом из них. A. Каждое переживание в том его виде, каким ему надлежит быть, может считаться фактом сознания лишь в том случае, если оно входит в совокупность остальных переживаний. Так происходит с любым переживанием; в противном случае его невозможно счесть чьим-нибудь переживанием. Когда я чувствую удовольствие, это значит, что это чувство — мое, то есть оно включено в сово- купность моих остальных переживаний и представляется мне ее своеобразной частью или моментом. Чувство не было бы чьим-нибудь чувством, не занимай оно места в круге живых переживаний некого субъекта. Все душевные феноме- ны, или переживания, человека неразрывно увязаны друг с другом, представ- ляя собой, таким образом, целое, единство которого, невзирая на постоянную смену его составных частей, всегда остается непоколебимым. В современной психологии данную особенность явлений душевной жизни человека, эту их целостность и единство, чаще всего именуют сознанием. Первое понятие соз- нания у Гуссерля содержит именно этот момент единства переживаний. Б. Но иногда сознание имеет и другое значение. Если в первом случае оно означает лишь факт целостности переживаний, то есть, соответственно, то или иное переживание считается сознательным только потому, что оно принадле- жит этому целому, то во втором случае сознание означает только то, мы непо- средственно осведомлены о наших переживаниях: как говорит Гуссерль, «мы узнаем о них внутренне» (gewahrwerden). B. Чаще всего подразумевается третье значение сознания: в каждый мо- мент у человека имеется множество переживаний, из которых каждое может стать предметом его наблюдения. Если наш внутренний взор направлен на
116 Д.Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни наши переживания, они становятся предметом нашего внутреннего восприя- тия. Сознание — совокупность внутренне воспринимаемых переживаний. По словам В. Вундта, сознание — лишь общее наименование душевных фактов, имеющихся у каждого отдельного субъекта. Таково третье значение сознания, выделенное Гуссерлем. Разумеется, что у Гуссерля есть своеобразная концепция каждого из выше- приведенных значений сознания. В данном контексте нам не нужно учитывать все это; важно отметить лишь то, что в современной психологии действительно чаще всего встречаются именно эти три значения нашего понятия. 3. Невзирая на многозначность использования понятия «сознание» как в обыденной речи, так и в научной литературе, оно все-таки содержит одну основную мысль, на которую в конечном счете опираются все его остальные значения. В первую очередь нам необходимо выявить это значение. Называя психические феномены фактами сознания, мы подразумевали именно это основное значение. В данном аспекте сознание — основополага- ющая особенность, отличающая психическое от всего того, что не может счи- таться психическим. В чем именно состоит данная особенность? Обратимся к такому обычному переживанию, как боль. Я испытываю боль. Что особенно характерно для данного переживания? Несомненно, что у меня имеется это переживание до тех пор, пока я его замечаю, пока знаю, что у меня что-то болит. Как только мое внимание отвлечет другое интенсивное впечатление, боль может быть совершенно забыта: раненый воин в разгаре боя не замечает свою рану до тех пор, пока, скажем, кровь или необычная физиче- ская слабость не изменит направление его внимания. У нас нет никаких осно- ваний полагать, что воин испытывал боль до тех пор, пока она не привлекла его внимание. Можно с уверенностью признать только одно: рана существо- вала и до того, как воин ее почувствовал; боль, которая не болит, не есть боль. Даже не касаясь физиологического момента — использования наркоза во время операции, сошлемся на психологические наблюдения: наркотические вещества расслабляют сознание человека, делают его нечувствительным. Человек, как говорят обычно, засыпает, что дает достаточные основания считать, что боль- ной боли не чувствует. Это отнюдь не означает, что боль у него есть, но он ее просто не замечает; нет, у него действительно нет никакого переживания боли. Одним словом, для нас бесспорно, что факт боли и осознание боли — одно и то же явление, что одно перекрывает второе, что существование одного означает существование второго. Все то, что было сказано касательно боли, в неизменном виде можно по- вторить и об удовольствии и неудовольствии. Разве можно говорить о чувстве удовольствия, если точно не знаешь, что это — именно удовольствие, а не нечто иное? Это, разумеется, не означает, что мы фактически испытываем чувство лишь после того, как сделаем его предметом специального внимания, срав- нивая с другими чувствами и этим путем подтверждая отличие от них. Нет, в данном случае не подразумевается ничего подобного. Напротив, как толь-
Основы экспериментальной психологии 117 ко удовольствие возникает, мы уже знаем, что наш душевный настрой таков. Поэтому совершенно справедливо говорят: удовольствие, не испытываемое как удовольствие, не может считаться удовольствием. Примеры боли и удовольствия-неудовольствия со всей очевидностью свидетельствуют о том, что их существование и знание этого сопутствуют друг другу, что первое совершенно невозможно без второго. 4. Следует подчеркнуть, что здесь осознание боли имеет совершенно осо- бое значение. Его природа сущностно отличается от акта, с которым мы обыч- но имеем дело в случае обычного познания и которое достигается с помощью мышления. Знание в данном случае не приобретается через процесс мышления, это — совершенно иное состояние. Говоря о мышлении, в каждом отдельном случае мы непременно под- разумеваем один момент: сколь бы простым ни был акт мышления, в нем всегда существует своего рода направленность — мы направлены на нечто. Заведомо подразумевается, что это нечто в этом акте направленности подразумевается отдельно. Не будь это так, не было бы и этого акта направленности, поскольку направленность с необходимостью требует своего предмета. Однако это от- дельно существующее нечто впервые возникает отнюдь не тогда, когда мы об- ращаемся к нему; оно уже существовало, в противном случае мы не смогли бы обратиться к нему. Невозможно быть направленным на нечто безадресное, несуществующее. Однако коль скоро этот предмет направленности — назовем его сейчас предметом обыденного мышления — подразумевается данным еще до факта мышления, то очевидно, что его следует считать носителем определенной при- роды, и именно это обстоятельство и обусловливает наше обращение к нему в процессе мышления: мы хотим постичь эту его природу, понять ее, то есть при- обрести определенное знание. Очевидно, что это знание, поиск которого осу- ществляется через акты мышления, имеет совершенно иное значение, нежели то, которое заведомо дано нам в фактах переживания боли или удовольствия. Для того чтобы переживание боли или удовольствия стало объектом мышле- ния — с целью изучения природы или структуры этих переживаний — необ- ходимо, чтобы они уже существовали, но поскольку, как мы уже убедились, существование этих переживаний определяется в рамках знания о них, очевид- но, что акт мышления изначально подразумевает наличие первичного знания, заведомо данного в переживании. Поэтому это первичное знание, в отличие от полученного путем мышления знания, следует назвать непосредственным знанием. Тогда непосредственное знание удовольствия означает то же самое, что переживание удовольствия. 5. Все то, что было сказано относительно удовольствия-неудовольствия и боли, можно повторить и применительно ко всем без исключения психиче- ским феноменам. Любое переживание одновременно является и определенным знанием, и именно этим оно сущностно отличается от всего того, что не есть переживание.
118 Д.Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Обратимся к отдельным примерам. Я вижу цвет, я слышу звук, то есть испытываю цветовые и звуковые ощущения. До тех пор, пока я считаю цвет и звук переживаниями, я знаю, что у меня есть эти переживания, то есть вмес- те с этими двумя переживаниями имеется и своего рода знание и об одном, и о втором: но это знание — совершенно непосредственное, данное в самом факте переживания, причем так, что переживание и знание совпадают друг с другом. Не будь цвета и звука, то есть не переживая цвет как цвет, а звук как звук, я никогда не смог бы говорить о них, точно так же, как не в состоя- нии говорить об ощущениях, которых у меня не было и не будет, если у меня не появится некий новый орган чувств. Появись у меня такой новый орган чувств, у меня возникло бы совершенно новое ощущение, и уже факт этого нового ощущения породил бы новое знание: я бы знал и об этом ощущении. После этого, разумеется, можно было бы уже и размышлять об этом ощуще- нии, в некотором роде познав его. Все это со всей очевидностью доказывает, что каждому переживанию — в данном случае ощущению — непременно со- путствует своего рода непосредственное знание, причем неразрывно от само- го факта переживания. Можно ли сказать то же самое о непсихическом? Мы сейчас же убедимся, что это невозможно. Все существующее вне психики является непсихическим; например, колебание эфира, воздушные волны или некий внешний объект. Разумеется, что их существование и знание о них не перекрывают друг дру- га: мы подразумеваем, что они как-то существуют, но для того, чтобы узнать что-либо о них, считаем необходимым специально обратить, если можно так сказать, нашу психику к ним, наладить с ними связь, испытать их воздействие на себе. Мы можем сказать об этих объектах что-либо лишь после того, как в наших переживаниях возникнет связанный с ними некий новый момент. Одним словом, для того чтобы узнать что-либо о непсихическом, его нужно как-то пережить. Без этого переживания оно только существует, причем об этом существовании неведомо никому, кроме того, кто его уже как-то пережил. В этом смысле действительно можно повторить слова Беркли: esse est percipi. Таким образом, вне какого-либо воздействия на нас непсихического возможно лишь существование этого последнего, но это его существование не содержит ничего, кроме существования. Знание о нем появляется лишь в том случае, если он породит какие-либо переживания в нашей психике. Только благодаря тому факту, что переживание одновременно является и знанием, мы можем су- дить об объективном, говорить о возможности его познания. В данном случае не подразумевается возможность научного познания; это — другой вопрос, требующий иных логических основ; речь идет лишь о простом знании. В этом смысле пределы возможностей познания не выходят за рамки возможностей переживания. 6. Присуща ли данная особенность всем психическим переживаниям? Всегда ли психические переживания связаны с таким знанием? Поскольку мы считаем именно это свойство психического сознанием, именно в этом усмат-
Основы экспериментальной психологии 119 ривая первое основное значение сознания, наш вопрос можно поставить и в такой форме: являются ли все психические феномены сознательными в этом смысле? Здесь мы не будем затрагивать такие психические феномены, сознатель- ность которых не отрицает никто и в более далеко идущем смысле, это было бы лишним. Рассмотрим только такие феномены, которые считаются скорее бес- сознательными, чем сознательными. Наилучший пример этого — переживания сновидения. Совершенно бесспорно, что увиденный во сне цвет или ситуация в целом является таким же реальным переживанием, как пережитое наяву. Обще- известно, что мы запоминаем сновидения, вследствие пережитого во сне испы- тываем очевидные сильные приятные или неприятные чувства, причем иногда настолько очевидные, что в первом случае даже жаль просыпаться, а во втором, просыпаясь, радуемся, что это оказался сон, а не явь. А иногда нам даже труд- но отличить увиденное во сне от пережитого наяву: разве редко встречаются случаи, когда не можешь решить, испытал ли ты это наяву или всего лишь во сне? Все это со всей очевидностью доказывает, что переживания сновидения также следует считать сознательными. Еще один аргумент в пользу этого — то обстоятельство, что в случае связанного с возникшими во сне переживаниями бреда человек отвечает на то или иное реальное впечатление в соответствии с содержанием своего сновидения. Задав какой-либо вопрос этому челове- ку, можно получить такой ответ, который убеждает, что вопрос он не только услышал, но и понял, ответив, однако, в соответствии с содержанием своего сновидения. Здесь я хочу привести случай, под впечатлением которого сейчас нахожусь. Прошлой ночью меня разбудил сильный шум: нечто выпрыгнуло из окна комнаты, пробежавшись, наверное, и по разложенной на веранде постели, в которой спал один из членов семьи. Я услышал крик спящего: «Куда ты не- сешь газету?!» — «Что случилось?» — позвал его я, на что спящий совершенно внятно ответил: «Украли газету». Разумеется, никто бы не стал красть старую газету, оставленную на веранде... Но в данном случае интересно не это, а то, что спящий услышал мой вопрос, понял его, но дал ответ, соответствующий содержанию его сновидения. Этот факт еще раз доказывает, что переживания спящего уже в силу са- мого факта своего существования являются сознательными переживаниями, причем настолько сознательными, что могут увязываться с переживаниями бодрствующего человека. По сути то же самое можно сказать о любых других переживаниях, если только это реальные переживания. 7. Но что означает это непосредственное, первичное знание, сопутствую- щее всякому переживанию, или, иными словами, превращающее любой психи- ческий феномен в переживание? Какова его природа? Переживания меняются, следуют друг за другом. Не меняется ли вместе с ними непосредственное знание о них, их осознаваемость? Нельзя ли пред- положить, что непосредственное, нерефлекторное знание о переживании чувства — это одно, а об ощущении — другое, что каждому переживанию
120 Д-Н- Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни сопутствует собственное непосредственное знание, имеющее иную природу, чем знание, соответствующее другому переживанию? Гайзер в связи с Арис- тотелем и Джеймсом совершенно справедливо отмечает: «Когда перед нами стоит вопрос о том, многообразно ли воспринимающее содержание сознания примитивное знание или, наоборот, единообразно, в пользу этого последнего соображения свидетельствует то обстоятельство, что мы можем рассмотреть каждое содержание и непосредственно сравнить со всеми остальными, при- знав его в том или ином смысле схожим или отличным от любого из них. Но эти акты установления сходства или различия возможны лишь в случае заведомого единообразия знания применительно к различным объектам, по- скольку будь знание об одном объекте отлично от знания о другом, постиже- ние их сходства или различия было бы так же невозможно, как невозможно тогда, когда, скажем, один объект осознан мною, а второй — другим лицом. Следовательно, многозначности и различности содержания сознания каждо- го человека надо противопоставить единство с точки зрения знания об этом содержании»9. 8. Но коль скоро это так, мы как будто вынуждены признать различие между нашими переживаниями и их непосредственным, нерефлекторным зна- нием и, стало быть, раздельность их существования. Само собой подразуме- вается, что говорить о подобном раздельном существовании фактически со- вершенно невозможно. Нельзя сказать, что знание существует отдельно, как отдельный независимый акт, а переживание — отдельно, что знание направля- ется к переживанию, лишь после этого становясь знанием о нем. Нет, такое, так сказать, пустое знание не существует, знание не предшествует переживанию. Напротив, оно дано вместе с переживанием, его данность означает данность переживания, однако оно не есть такой же простой момент переживания, как, например, модальность или интенсивность. Нет, переживание само по себе является постижением, знанием переживания. А такое непосредственное, не- рефлекторное знание, как мы уже знаем, является характерной особенностью любого психического явления. 9. Подобное определение непосредственного знания не чуждо современ- ной психологии. Тем не менее оно все-таки значительно отличается от опреде- лений сознания, предлагаемых психологами нашего времени. Наиболее энергично тождественность психического и сознания защища- ет Брентано. Он исходит из известного факта о том, что, например, «когда у нас есть представление некого тона, мы знаем, что у нас есть это представление»10, то есть мы не только слышим тон, но и знаем о том, что слышим. Это — из- вестный факт, но проблема возникает именно здесь: сколько у нас в данном случае представлений: одно или несколько? Отдельно представление тона и от- дельно представление представления тона? Ответ Брентано следующий: непо- 9 Geyzer I. Lernbuch der Allgemeinen Psychologie, В. I. 1920. S. 112. 10 Brentano Fr. Psychologie vom Empirischen Standpunkte. 1874. S. 166.
Основы экспериментальной психологии 121 средственный опыт показывает, «что между представлением тона и представ- лением представления тона существует такая своеобразная внутренняя связь, что первое своим существованием способствует существованию второго»11. Оба эти представления — один психический феномен, лишь логически раз- деленный на два, из которых одно — физическое (тон), а второе (факт того, что он услышан) — психическое. Этот единый психический феномен имеет двой- ное содержание: первичное — сам тон, который мы слышим, и вторичное — то, что этот тон услышан. Таким образом, каждому психическому феномену сопут- ствует представление о нем; это и есть то, что называется сознанием. Однако сознание отнюдь не исчерпывается только этим. Правда, каж- дому психическому феномену сопутствует собственное представление, пре- вращающее его в сознательное, однако это, по мнению Брентано, лишь одна из разновидностей сознания, наряду с которой существуют и другие. Таковыми следует считать: познание, или суждение, чувства, устремления и пр. «Бесспорно, что психическому феномену часто сопутствует и позна- ние», — говорит Брентано. «У нас, как известно, есть представления о психиче- ских актах, однако с этими представлениями связано — так же непосредствен- но, как представление со своим содержанием, — познание, или суждение: это именно этот, а не другой психический феномен. Следовательно, это познание совершенно невозможно считать отдельным актом, лишь сопутствующим пси- хическому феномену. Нет, здесь мы безусловно с имеем дело с таким же внут- ренним соотношением между сознанием и объектом сознания, как в случае представления. То же самое следует сказать и относительно чувств: нужно так- же отказаться от мысли отдельного существования акта чувства, иногда сопут- ствующего психическому феномену, а иногда — нет; напротив, оно в общем связано с любым психическим актом». Соответственно «каждый психический акт является сознательным; его сознательность изначально дана в нем самом. Любой, даже самый простой пси- хический акт имеет двойной объект — первичный и вторичный. Первичным объектом простейшего акта — скажем, мы слышим некий тон — является этот тон, а вторичным — представление о самом этом акте как психическом фено- мене, в котором мы слышим тон. Применительно к этому вторичному объекту сознание представлено в трех видах: воспринимающее, познающее и чувству- ющее. Таким образом, любой психический акт, даже самый простой, имеет че- тыре стороны, с которых его можно рассматривать. Психический акт можно рассматривать как представление своего первичного объекта (например акта, в котором мы слышим некий тон), но можно рассматривать и как представление о нем самом, познание и чувствование. В совокупности этих четырех сторон он является предметом представления о самом себе, познания самого себя и чувств к самому себе»12. 11 Ibid. S. 167. 12 Ibid.
122 АН. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Таков взгляд Брентано на сознание. Мы не станем детально касаться этого необыкновенно глубокого анализа сознания; отметим лишь то, что здесь возможность понимания непосредственного, нерефлекторного знания обос- нована с редкой убедительностью, но тем не менее для нас эти взгляды все равно неприемлемы. Брентано, как мы убедились, различает два момента: пер- вичные и вторичные объекты, считая психический акт сознательным лишь постольку, поскольку он содержит представление своего вторичного объекта. Однако ведь и сам «первичный объект» следует считать психическим: ощу- щение тона несомненно является предметом психологического исследования, следовательно, факт непосредственного осознания должен быть дан еще до представления «вторичного объекта». С другой стороны, Брентано считает первичными видами сознания познания, чувства и представления. Однако непосредственное наблюдение со всей очевидностью доказывает, что здесь мы имеем дело либо с искусственной конструкцией, либо же, в лучшем случае, с приписыванием первичному сознанию не изначально присущих ему свойств, а возникающих на его основе с участием других актов. В действительности же первичное сознание есть простое нерефлекторное узнавание, которому еще совершенно чужда определенная дифференциация, возникающая лишь в ре- зультате специального наблюдения, сущностно отличного от нерефлекторного сознания. 10. Как мы убедились, основное значение сознания состоит в том, что каждый психический феномен представляет собой переживание, то есть со- держит непосредственное, нерефлекторное знание, данное вместе с пережи- ванием и в самом переживании. Это и есть основная особенность любого психического феномена, и именно она делает понятным то обстоятельство, что познание возможно лишь через психику. Из этого основного значения сознания вытекают и другие его значения. Говорят, что сознание представля- ет собой совокупность и целостность психических переживаний. Подобное определение сознания не лишено оснований: коль скоро любое психическое сознательно, а сознательно только психическое, то очевидно, что рамки со- знательного и психического совпадают, а потому объединение всей совокуп- ности психических явлений определенного субъекта под понятием сознания совершенно правомерно. Поскольку сознание все-таки есть знание, пусть не- рефлекторное и непосредственное, причем знание не многообразное, а единое по своей сути, постольку оно объединяет в себе психические переживания. Поэтому признание того или иного переживания сознательным действитель- но то же самое, что превращение его в часть целого, объединенного на почве знания других существующих переживаний. Таким образом, наша концепция сознания как изначально данного в са- мом переживании непосредственного, нерефлекторного знания, оправдывает и другие главные значения сознания, что, разумеется, свидетельствует в пользу ее обоснованности. Однако перед ней стоит одно большое препятствие, преодо- ление которого связано с огромными трудностями.
Основы экспериментальной психологии 123 И действительно, если в каждом переживании дана его сознательность, если в этом смысле каждый психический феномен следует признать сознатель- ным, тогда что можно сказать о психических явлениях и состояниях, именуе- мых бессознательными7. 11. Но прежде чем перейти к рассмотрению проблемы бессознательного, необходимо затронуть один связанный с сознанием вопрос — вопрос о том, одинаковы ли по своей полноте наши переживания. Иными словами, даны ли нам все психические феномены с одинаковой полнотой или же одни из них останавливаются на какой-либо предыдущей ступени развития и уничтожа- ются, не достигая своего развитого, завершенного вида? Очевидно, что коль скоро сознание дано нам в самом переживании, тогда и осознание подобных переживаний будет таким же неопределенным и незавершенным, как сами эти переживания. Существует множество теоретических соображений в пользу возмож- ности таких неразвитых психических феноменов. Особенно наглядно эти со- ображения касаются так называемых ощущений, не утрачивая, однако, своей силы и применительно к другим переживаниям. В дальнейшем мы увидим, что ощущение возникает в определенных физиологических условиях: необходимым условием возникновения того или иного ощущения является беспрепятственное протекание нервного возбуж- дения и распространение до соответствующего центра, однако и само нервное возбуждение с необходимостью подразумевает воздействие соответствующе- го раздражителя. Как совершенно справедливо отмечает Гайзер13, развитию как одного, так и второго моментов может воспрепятствовать многое. Для того чтобы вызвать соответствующее возбуждение, раздражителю приходится преодолевать довольно значительные препятствия. Среди этих препятствий следует отметить следующее: 1) действие раздражителей иного характера (за- частую — противоположного), вследствие чего уменьшается энергия данного раздражителя; например, услышать тон при шуме, различить цвета в темноте; 2) приспособление соответствующего органа к определенному раздражителю, что препятствует обычному воздействию другого раздражителя: воздействие белого цвета на привыкший к красному цвету глаз вызывает ощущение не белого цвета, а зеленого; 3) многое зависит от общего состояния организма: действие раздражителей при усталости менее успешное, чем в отдохнувшем состоянии. Со многими препятствиями сталкивается и само протекание нерв- ного возбуждения, так что физиологическое условие ощущения часто остает- ся в зачаточном состоянии: иногда развивается слабо, часто останавливаясь на середине пути своего развития. Совершенно очевидно, что и соответству- ющий психический феномен — в данном случае ощущение — проявляется в различных ступенях своего развития, то есть либо в завершенном, либо же в неразвитом виде. 13 Geyzerl. Lernbuch der Allgemeinen Psychologie, В. I. 1920. S. 122.
124 Д-Н- Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Первый такой опыт проведен Вестфалем. Правда, в основе его исследова- ния лежала иная концепция сознания, тем не менее полученные им результаты значимы и для наших целей. Вестфаль наряду с определенной главной задачей ставил перед своими испытуемыми и случайную, второстепенную задачу. В ходе протекания опы- тов выяснилось, что сознательное переживание этой последней включало не- сколько различных ступеней. Соответственно, Вестфаль сделал общий вывод о существовании «ступеней сознания». Согласно его исследованию, существует пять таких ступеней сознания: 1. На первой ступени сознание представлено наиболее слабо, поэтому по сути испытуемый не переживает заданную второстепенную задачу ни в каком виде, кроме сомнения (Vermutung); однако по некоторым признакам он заклю- чает: ведь это переживание должно было быть как-то связано с сознанием, иначе оно не могло появиться в показаниях. 2. Вторая ступень сознания — «сознательная данность». Это означает, что впечатление мы обязательно замечаем, но только замечаем и ничего более; оно не становится предметом отдельной рефлексии; мы даже не подразумеваем, что оно как-то связано с задачей. Подобная простая констатация впечатле- ния — необходимое условие мышления: невозможно размышлять о чем-либо, если оно не дано предварительно. 3. Третью ступень Вестфаль именует вниманием (Beachten), которое он считает двояким: ослабленное внимание, когда мы обращаем внимание на не- кое впечатление, но при этом даже не пытаемся понять, что это такое. Это — состояние, которое часто называют «отупевшим, застывшим взором». Тупой, конечно, не лишен способности внимания, но его внимание совершенно бес- смысленно: он и не старается понять, что есть то, на что обращено его внима- ние. Иное дело — полное внимание, то есть мы не просто обращаем внимание, а направляем его с определенной точки зрения, с которой предмет узнается, как определенный предмет. 4. Четвертая ступень представляет собой ближайший результат тре- тьей ступени. Вестфаль именует ее ступенью «потенциального знания». Она выражается именно в том, что с определенной точки зрения предмет вни- мания узнается как определенный предмет. Здесь, следовательно, нам дано определенное знание, однако оно все равно не может быть сочтено обычным полным знанием — для этого ему недостает словесного выражения. Мы, безу- словно, часто пользуется таким лишенным словесной формулировки знани- ем. По мнению Вестфаля, это дает заметную экономию времени и душевной энергии, освобождая нас от сложного поиска соответствующего словесного выражения. 5. Пятая и последняя ступень — ступень актуального, высказанного зна- ния. Решая задачу, испытуемый подтверждает свое переживание словесно или через какой-либо заранее согласованный знак.
Основы экспериментальной психологии 125 Проблема бессознательного 1. Специфические особенности психических феноменов следует ис- кать в сознании. Соответственно совершенно бесплодными представляются любые попытки, направленные на подтверждение бессознательной области среди психических феноменов. Таков вывод, вытекающий из нашего анализа сознания. Однако, с другой стороны, этому нашему выводу вполне можно противопоставить, например, следующее высказывание психолога Бехера: «Мы не можем в корне опровергнуть мысль о том, что и в нашей душе могут существовать реальности, пусть прямо нами не воспринимаемые, но кото- рые можно подтвердить умозрительно. Совершенно непонятно, почему все душевное непременно должно быть замечаемым и сознательным?»14 И дей- ствительно, по убеждению Ал. Фишера, одним из результатов значительного развития современной психологии стало и то, что если раньше мысль о су- ществовании бессознательного психического считалась contradiction in ad- jecto, теперь уже сама структура сознания, сами сознательные переживания указывают на бессознательное. В современной психологии, как и философии, многие видные исследова- тели признают существование бессознательной психической сферы. По мне- нию Эрдмана, это — одно из основных достижений данных наук, открытие новой, ранее совершенно неизвестной сферы действительности. На факт бессознательного впервые указал Лейбниц (XVII век). После него в психологии бессознательному была отведена особенно важная роль Гер- бартом, а в философии — Эд. Гарманом, философская система которого — так называемая бессознательная философия — основывается, по сути, на данном понятии. Бергсон в одном из своих публичных докладов превосходно обосно- вал, сколь богатой должна быть данная сфера действительности, потребовав для ее исследования такие же экспедиции, которые посылались на изучение новых континентов. Среди современных психологов необходимость исследо- вания сферы бессознательного признавал, между прочим, и Липе. И, наконец, психоанализ Фрейда, ставший сегодня мощным интернациональным науч- ным движением, почти всей своей тяжестью опирается на принцип бессоз- нательного, во всяком случае — в направлении выявления душевной работы в данной сфере. 2. Совершенно естественно возникает вопрос: какой мотив вынуждает науку признать сферу бессознательной действительности, которая принципи- ально не может быть дана когда-либо и где-либо в нашем опыте? По мнению Виндельбанда15, главный мотив внесения в науку гипоте- зы бессознательного не следует искать в нуждах самой эмпирической пси- хологии, он вытекает из философских интересов. Быть может, Виндельбанд 14 Becher H. Gehirn und Seele. 1911. 15 Windelband W. Die Hypothesen des Unbewussten. 1914.
126 Л-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни по существу прав; вполне возможно, что бессознательное принципиально не нужно психологии, однако фактически основой внесения этого понятия несомненно стало направление мысли, рассматривающее психические фе- номены с эмпирической точки зрения. А. Фишером дан анализ психологи>- ческих проблем, которые, на его взгляд, следует считать мотивом внесения гипотезы бессознательного16. A. Как известно, перед психологией, помимо описания и анализа ду- шевных феноменов, стоит и задача их объяснения; психическое протекает во времени, оно зарождается, а затем куда-то исчезает. Поэтому естественно воз- никает вопрос: каково происхождение фактов сознания, почему и как они возникают и куда исчезают? Как отмечает Фишер, заведомо подразумевается, что данный вопрос касается не факта происхождения сознательного или пси- хического вообще, а только возникновения факта индивидуального сознания. В частности, он звучит следующим образом: почему происходит так, что у меня сейчас возникает это желание, этот аффект, это представление? Необ- ходимость найти ответ на данный вопрос выводит нас — по крайней мере, в некоторых случаях — за рамки сознания, указывая на бессознательную об- ласть. Таким образом, один из мотивов внесения гипотезы бессознательного вытекает из нужд объяснения психической действительности. Б. Однако существует и другой мотив, связанный с первостепенной за- дачей психологии — описанием и анализом феноменологической структуры и состава душевной жизни. В сознании зачастую встречаются и такие пережива- ния, которые невозможно считать сознательными — хотя бы в определенном смысле этого слова. С примерами подобных переживаний мы ознакомимся ниже. B. И, наконец, в пользу существования бессознательного свидетельству- ет и факт таких переживаний, которым для того, чтобы стать сознательными, требуются определенные условия. Поэтому хотя бы до появления этих условий оказывается необходимым признать их существование в бессознательном виде: иначе понять эти переживания было бы невозможно. Таковы основные мотивы, вынуждающие современную психологию признать факт бессознательного. 3. Но какие психические факты следует признать бессознательными? Для ответа необходимо предварительно решить основополагающий вопрос: в ка- ком смысле то или иное переживание именуется бессознательным? Подобно сознанию, бессознательное безусловно подразумевает множе- ство различных значений. А. Фишер три выделенные Э. Гуссерлем значения со- знания увязывает и с понятием бессознательного. Еще дальше идет В.Г. Гельпах, выделяя восемь различных значений бессознательного, а именно: 1) невспом- ненное; 2) ненамеренное; 3) незамеченное; 4) механическое; 5) репродуцируе- мое; 6) продуцированное; 7) психически реальное и 8) абсолютное. Говоря о бессознательном, подразумевают все эти значения. 16 Fischer АЛ. Untergründe und Hintergründe des Bewusstseins. Z.f. päd. Psychologie. 1916.
Основы экспериментальной психологии 127 Для того чтобы оценить правомерность этих взглядов и окончательно ре- шить, какое значение следует вкладывать в понятие бессознательного, рассмот- рим предварительно тот фактический материал, который обычно считается бессознательным. Для этого обратимся к какому-нибудь психологу, признаю- щему существование бессознательного, и посмотрим, какой психологический материал, какие психические случаи он считает бессознательными. 4. Как уже отмечалось, Фишер различает в психологии три основных мо- тива, в соответствии с которыми он выделяет три группы бессознательных фактов. Начнем с группы фактов, связанных с мотивом объяснения. В данной группе первое место занимают так называемые диспозиции памя- ти. Что это такое? С феноменологической точки зрения несомненно, что человек может представить не только непосредственно созерцаемое, но и увиденное или, в общем, пережитое в прошлом. Тот факт, что я могу вспомнить увиденное или пережитое в прошлом, сомнений действительно не вызывает, но как этот факт возможен? Обычный ответ на данный вопрос следующий: самые разные впе- чатления, получаемые человеком, отнюдь не исчезают бесследно: они оставляют своеобразный след, который каким-то образом остается и после уничтожения впечатления. В соответствующих условиях происходит задействование этого следа, и тогда мы вспоминаем это впечатление. Такой след называется диспози- цией; следовательно, ее существование необходимо прямо признать, коль скоро наличие у человека способности припоминания действительно факт. Однако можно ли признать эту диспозицию человека сознательной? Совершенно бесспорно, что переживание факта диспозиции в сознании никог- да не дано непосредственно, и в современной психологии ни один из исследо- вателей не считает диспозицию памяти сознательной: она для всех непременно находится за пределами сознания. Вопрос может быть поставлен лишь касательно того, имеет ли она пси- хическую природу. Большинство считает диспозицию памяти явлением физио- логической природы: это — своего рода изменение головного мозга человека, производимое однажды полученным впечатлением. Однако Фишер полагает, что только лишь изменение мозга ничего не объясняет, поскольку впечатление, в основе которого оно лежит, является психическим феноменом, а психическое невозможно объяснить только физиологическим. Поэтому он считает ее «час- тично психофизическим условием» определенного сознательного содержания. Следовательно, диспозиция памяти для Фишера пусть не полностью, но хотя бы частично является психической. Второе место в этой же группе занимают так называемые способности (Anlage). Диспозиция памяти зависит от полученных субъектом впечатлений: если, допустим, я никогда не видел цвет, я не могу его представить. Если, ска- жем, я не слышал ни одного китайского слова, я не смогу его припомнить. Од- ним словом, в условиях отсутствия определенного впечатления отсутствует и соответствующая ему диспозиция. Таким образом, в любом случае диспозиция памяти — приобретенное явление. С другой стороны, несомненно, что сохра-
128 АН- Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни ненное в нас бессознательно в виде диспозиции памяти некогда было содержа- нием сознания: то, чего в сознании никогда не было, вспомнить невозможно. Следовательно, диспозиция памяти — это преобразование некогда сознатель- ного факта в бессознательный. Иное дело заведомо данные каждому индивиду врожденные диспозиции, которые никогда не представлены в сознании в своем непосредственном виде. Таковыми являются все особенности, придающие особый нюанс психической конституции индивида и накладывающие своеобразный, всегда неизменный, формальный отпечаток на его мышление, чувства и волю. Это — врожден- ные, заведомо бессознательные способности, лежащие в основе направления душевной динамики человека. Именно в соответствии с этим мы различаем разумных, остроумных, глупых людей или художественную, музыкальную, на- учную одаренность. Фишер подобные диспозиции считает не только бессозна- тельными, но и психическими. И, наконец, к этой же группе относятся так называемые свойства (Eigen- schaften), которыми мы отличаемся друг от друга и развитие которых зависит от привычек, упражнения и приспособления. Все эти бессознательные факты Фишер объединяет в одну, первую груп- пу: врожденные способности (Anlage) и специальные таланты вместе с любого рода врожденной психической одаренностью, приобретенные диспозиции па- мяти и основанные на упражнении свойства относятся к бессознательному. 5. Вторую сферу бессознательного составляет группа феноменологичес- ки бессознательных фактов. Фишер и сам признает, что в данном случае слово «бессознательное» имеет уже другое значение: теперь им обозначены не психи- ческие диспозиции, выведенные путем умозаключения, а психические факты, подтверждающиеся тем же путем, что и сознательные психические явления. Следовательно, в данном случае мы имеем дело не с теоретическим поняти- ем, используемым в целях объяснения, а феноменологическим, дескриптивно характеризующим своеобразные переживания. Феноменологически бессозна- тельное содержит содержание, противоположное содержанию сознания; пе- реживание некого содержания как сознательного означает не только наличие переживания, но и знание того, что оно существует, знание его особенностей, тенденций, а также его проверку, критику и, наконец, подтверждение, посколь- ку сознательное переживание согласовано с нормами личности (а в идеальном случае — с нормами любого сознания), а потому входит в организованную це- лостность ~ систему внутреннего мира. Стало быть, феноменологически бес- сознательное представляет собой еще недоступное рефлексии и не поддающее- ся критике, еще не внесенное в целостность нашей личности переживание. Подобное определение феноменологически бессознательного совершен- но не исключает его своеобразную сознательную природу — сознательную в смысле, вкладываемом нами в первичное сознание. Поэтому, в сущности, осо- бенно учитывать данную группу фактов бессознательного не было нужды. Од- нако для выявления состояния самой проблемы, и особенно характеристики
Основы экспериментальной психологии 129 сознания, мы сочли полезным в общем рассмотреть все эти так называемые бессознательные факты. Фишер выделяет пять групп таких фактов. К первой группе относится совокупность так называемого случайного и мимоходом усвоенного умственного материала. Здесь Фишер подразумевает всевозможные впечатления, полученные нами самыми разнообразными путя- ми, с детства по сей день, но полученные бесконтрольно, безоценочно, между прочим, невольно. Многие из них нам непонятны или совершенно не интерес- ны, многие неожиданные. Разумеется, у нас обычно нет ни желания и ни вре- мени для того, чтобы все это надлежащим образом оценить и усвоить уже со- знательно. Тем не менее нельзя полагать, что все это из нашей душевной жизни исчезает бесследно; напротив, всегда существует возможность того, что некая случайно приобретенная мелочь в определенный момент нашей жизни окажет- ся значимой и бессознательно предопределит наши чувства и действия. Но ни в коем случае нельзя и полагать, что эти переживания существуют в пассивном, неподвижном и неизменном состоянии; напротив, они увязываются друг с другом, видоизменяют друг друга и, в общем, протекают в соответствии со своеобразными закономерностями. Они изменяются независимо от нас, зачастую изменяя и наши сознательные переживания. Так наш душевный мир вбирает в себя множество видоизмененных независимо от нас психических феноменов. Здесь мы уже имеем дело со второй группой бессознательного, примеры которого можно подтверждать ежеминутно, обращаясь к нашему сознанию. Возьмем хотя бы так называемые сновидения наяву, наши грезы. Даже совсем незначительного повода достаточно для того, чтобы в нашем сознании внезап- но возникли удивительные образы. Интересно то, что это случается невольно, как будто само собой. Мы не можем сказать, что это происходит сознательно. Следующую группу бессознательного составляют душевно незавершенные психические факты. В данном случае речь идет о таких фактах, которые мы начали сознательно перерабатывать, оценивать, но не довели до конца, оста- вив их, таким образом, в незавершенном виде. Такие душевные факты часто полностью забываются. Но иногда они невольно и совершенно неожиданно вмешиваются в работу нашего сознания, придавая ей соответствующее себе направление. Именно поэтому мы зачастую обнаруживаем в своих взглядах и мыслях чужие взгляды, убеждаясь в невольном плагиате. Особенно боль- шое значение такие совершенно незавершенные душевные психические факты имеют в сфере чувств и воли, то есть в процессе «становления характера лич- ности»: «лишь некоторые однозначно реализуют в них заложенное». Особен- но наглядно это проявляется при выборе профессии: мы часто уже с детства думаем о своей будущей профессии; слышим о преимуществах и недостатках многих профессий, но, по большому счету, не оцениваем эти профессии, не со- относим с собственными силами и возможностями. Но когда наступает время выбора профессии, мы невольно руководствуемся этими предварительными сведениями. Наверное, именно потому очень редко кому удается найти свое истинное призвание и быть довольным своей профессией. 5 Философия. Психология. Педагогика
130 Д-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни В четвертую группу феноменологически бессознательного входят такие душевные факты, которые по той или иной причине субъект либо не жела- ет переживать, либо не желает признать, что они у него есть. Фишер такие переживания именует непризнаваемыми (uneindestanden). Особенно часто это происходит в связи с нашими личностными чертами: у меня есть определен- ная черта, которая, скажем, никому не нравится. В таком случае я стараюсь не только скрыть ее, но и борюсь с собой для того, чтобы избавиться или изменить ее. Зачастую достигнуть этого не удается, но, вопреки этому, у меня постепенно растет убеждение, что этой черты у меня уже нет. Я не желаю признаться в том, что она у меня есть, не только другим, но и самому себе. Подобное отношение к некоторым переживаниям в конце концов пол- ностью вытесняет их из области сознания, но не уничтожает полностью. Так постепенно собирается целый круг подобных вытесненных переживаний. Не- смотря на то, что они не проникают в сознание, тем не менее иногда полностью определяют его протекание. Особенно часто число подобных вытесненных переживаний растет под влиянием воспитания и нравственных норм, распро- страненных в обществе и противоречащих желаниям и взглядам подростка. Психоанализ Фрейда с особым вниманием исследует именно такие ставшие бессознательными переживания. И, наконец, существует и третья большая группа бессознательного. Фишер противопоставляет ее как первой (психические явления, утратив- шие сознательность), так и второй (переживаемые без рефлексии) группам как переживания, еще не ставшие сознательными, но в соответствующих усло- виях (с помощью актов абстрагирования и сравнения) несомненно могущие стать таковыми. В данном случае Фишер подразумевает все те психические переживания, которые когда-нибудь в будущем могут стать содержанием со- знания. В соответствии с этим человек, созерцающий, скажем, треугольник, вносит в свою душевную сферу всю геометрию треугольников, но, разуме- ется, бессознательно. Когда ребенок созерцает небесные светила, он тем са- мым бессознательно постигает всю астрономию. В этом смысле можно сказать, что возможности будущего развития научного знания уже сейчас в бессоз- нательном виде существуют в каждом из нас. Очевидно, что в данном случае бессознательное содержит все потенциально сознательное: здесь бессозна- тельное и потенциально сознательное — одно и то же. Совершенно ясно, что в данном случае мы имеем дело с понятием бессознательного Лейбница. Однако у Лейбница бессознательное представлено в виде малых восприятий (petites perceptions), психическая природа которых была для него непреложным фак- том, хотя этого нельзя сказать о Фишере: не видно, почему потенциально со- знательное непременно следует считать психическим. Однако в данном случае для нас это не имеет особого значения. Наша цель состояла лишь в учете всех тех фактов, которые по тем или иным соображениям считаются бессознатель- ными. Как мы убедились, Фишер между прочим признает бессознательным и потенциально сознательное.
Основы экспериментальной психологии 131 6. Достаточно пересмотреть все эти три группы бессознательного, чтобы тотчас убедиться, что каждая из них (это признает и сам Фишер) подразумева- ет совершенно различное значение бессознательного. Если основное значение сознания состоит в непосредственном, нерефлекторном знании, ограничиваю- щемся только просто наличием, данностью переживания, то тогда очевидно, что в этом смысле признать бессознательным можно лишь теоретическое по- нятие бессознательного, внесенное в целях объяснения. Но данное понятие совершенно не подходит ко второй группе бессознательного — феноменоло- гически бессознательного; каждое входящее в эту группу психическое пере- живание можно считать бессознательным лишь постольку, поскольку оно не соответствует тому значению сознания, согласно которому таковым считается лишь осознаваемое через рефлексию. Однако рефлексия того или иного психи- ческого переживания с необходимостью подразумевает предварительную дан- ность этого переживания в первом значении сознания. Следовательно, его не- возможно считать бессознательным в этом первом значении. Это не отрицает и сам Фишер, признавая феноменологически бессознательное в этом смысле сознательным. Поскольку входящее в третью группу бессознательное остается таковым до тех пор, пока оно не станет предметом специального внимания, сравнения и абстрагирования, следует полагать, что и оно считается бессознательным постольку, поскольку противостоит тому значению сознания, согласно кото- рому сознательным признается внимательно рассмотренное, сопоставленное и абстрагированное, то есть, одним словом, познанное содержание. Следователь- но, «пока еще бессознательное» означает еще не познанное мысленно. Соответ- ственно, очевидно, что, подразумевая первичное основное значение сознания, бессознательной нельзя считать и эту третью группу. Таким образом, из выделенных Фишером фактов у нас остается лишь одна группа, которую можно назвать бессознательной. Это обстоятельство осознает и сам Фишер, отмечая в завершении своего исследования следую- щее: в общем противоположным сознанию <...> является бессознательное, лишенное даже в минимальной степени сознательности, то есть представлен- ности в сознании. Все то, что ни в каком виде не представлено в сознании, как, например, врожденные и приобретенные диспозиции, а также то, что лишь готово перейти в состояние представленности, следует считать бес- сознательным. Итак, рассмотрим прежде всего данную группу фактов. Тут следует ре- шить вопрос, насколько правомерно считать хотя бы диспозиции бессознатель- ным психическим. 7. В первую очередь необходимо затронуть вопрос о существовании самих этих диспозиций. В качестве теоретического понятия, разъясняющего непре- ложный факт припоминания, оно безусловно полезно. Наше непосредственное наблюдение со всей очевидностью свидетельствует, что мы способны не только повторно представить однажды пережитое, но и убеждены в том, что некогда 5*
132 АН- Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни пережили это содержание и оно входит в содержание нашего сознания сейчас не впервые, а отмечалось и в прошлом. Объяснить этот факт было бы совер- шенно невозможно, не подразумевая, что нечто каким-то образом в нас сохра- няется, благодаря чему вновь возникшее представление идентифицируется как некогда пережитое. Именно по этой причине редко кто отрицает существова- ние своего рода следа, диспозиции. Однако, как уже отмечалось вскользь, речь идет о природе диспозиции: имеет ли диспозиция психическую природу или является лишь физиологи- ческим фактом? А быть может, в ней представлено и то и другое вместе, и ее следует считать психофизиологическим процессом? То, что диспозиция может иметь физиологическую природу, подтверж- дают физиологические наблюдения над животными. Так называемые услов- ные рефлексы как будто должны формироваться на основании факта памяти. Остается впечатление, что на зов хозяйки по утрам курицы сбегаются именно потому, что ее голос напоминает им пищу. Когда животное получает пищу в сопровождении некого тона, в дальнейшем этот тон тотчас же вызывает у него слюнотечение. Как будто и в данном случае имеем дело с фактом припомина- ния. Однако физиологи считают доказанным, что в данном случае решающее значение имеет факт распространения возбуждения по проторенному пути, и припоминание здесь ни при чем. Это видно и из простого наблюдения: при виде солений у нас невольно, а иногда и незаметно подступает ко рту слюна. В этом случае невозможно сказать, что вначале мы представили своеобразный вкус солений и только после этого, под воздействием этого представления, про- изошла секреция слюны. В действительности речь идет о чисто физиологи- ческом процессе. Таким образом, распространение возбуждения по обычному пути да- ет схожий с припоминанием эффект, то есть мы имеем дело с определенным следом или диспозицией, имеющей физиологическую природу. Для некоторых исследователей это — непреложный факт. Естественно возникает вопрос: если признание существования подобной диспозиции необходимо лишь для объяснения фактов памяти человека, но, с другой стороны, феноменологически она никогда не дана, а при этом существо- вание физиологических диспозиций считается безусловным фактом, не следует ли полагать, что в любом случае подобная диспозиция имеет физиологическую природу? Большинство психологов именно так и решают данный вопрос. Однако очевидно и то, что на пути подобного решения вопроса существу- ет одно непреодолимое препятствие. Дело в том, что факт припоминания — психический факт: вызванное в памяти представление является психическим переживанием, а не неким физиологическим процессом. Но разве может фено- мен чисто физиологической природы объяснить происхождение психического? Физиологическое изменение протекает лишь в области физиологии, никогда не пересекаясь с принципиально отличной сферой психической действитель- ности. Следовательно, если в основе фактов памяти лежат какие-либо диспо-
Основы экспериментальной психологии 133 зиции, они должны иметь психическую природу либо полностью, либо хотя бы частично. Так думает, между прочим, и Фишер. Что можно сказать в связи с этим? Во-первых, очевидно по крайней мере то, что здесь диспозиция не счи- тается чисто психическим феноменом. Следовательно, если бессознательной следует считать только такую диспозицию, получается, что можно говорить не о бессознательном психическом, а только психофизическом феномене: но тогда не остается места для бессознательного психического; стало быть, от него нужно отказаться. Но не будь даже так, коль скоро любой психический феномен, кроме дис- позиции, дан в сознательном виде, а, с другой стороны, психический момент приписывается диспозиции лишь в целях объяснения, что, собственно, обя- зывает нас возлагать на диспозицию роль такого исключения? Очевидно, что здесь нужна иная точка зрения, способная объяснить непонятное на первый взгляд явление не только в этом случае, но и во всех остальных: невозможно предположить, что существует совершенно особая, своеобразная область дей- ствительности, роль которой проявляется лишь в одной группе фактов душев- ной жизни, в частности, фактов припоминания. Таким образом, результат нашего анализа следующий: бессознательное психическое переживание не существует. В то же время самих психических переживаний недостаточно для объяснения их протекания. Необходимо вый- ти за рамки психического; однако и физиологические факты не способны дать удовлетворительное объяснение своеобразного протекания психических пере- живаний. Понятие подпсихического 1. Чем, по существу, является то, что следует считать бессознательным7. Думается, что в данном случае мы имеем дело с одной из сложнейших про- блем, от решения которой полностью зависит наше психологическое мировоз- зрение. Не зря же говорят, что сознательные переживания человека — всего лишь разбросанные островки, всей своей тяжестью опирающиеся на скрытое от взора сознания прочное дно. Возникает вопрос, можно ли постичь своеоб- разную структуру этих «островов», смысл их распределения, состав, не изучив строение самого дна? Успешное развитие школы психоанализа, ее необычайно стремительный рост и непрерывно возрастающее влияние на чисто психологи- ческое мышление главным образом объясняется тем, что именно этой школой предприняты самые смелые попытки проникнуть в сферу бессознательного. Вопрос о том, насколько правомерны ее представления о природе бессозна- тельного, разъяснится в ходе изложения нашей концепции так называемого бессознательного. На наш взгляд, основная ошибка всех существующих теорий «бессознательного» состоит в признании его психической природы. Мы проти-
134 А-Н- Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни вопоставляем данному взгляду понятие подпсихического, полагая, что именно это и есть та сфера действительности, к которой обращается психологическое мышление в поисках так называемого бессознательного. Какие аргументы име- ются у нас в пользу признания ее существования? 2. Начнем с рассмотрения нескольких бесспорных фактов. Первый факт таков: существует субъект и существует внешняя действи- тельность, воздействующая на субъекта в виде раздражителей. Для психолога достаточно признания этого факта, служащего предпосылкой его научных ис- следований. Но как только данный факт превращается в проблему, как только возникают вопросы о том, какова природа внешней действительности, какова та логическая основа, лежащая в основе признания этой внешней действитель- ности, каковы отношения переживаний субъекта с подразумеваемыми в этой внешней действительности объектами и пр., — роль психологии завершается, уступая место теории познания. Мы остаемся на позиции психологии, прини- мая факт воздействия внешней действительности на субъекта без каких-либо гносеологических соображений. На воздействие внешней действительности субъект отвечает некой ре- акцией. Это — второй бесспорный факт, заведомо подразумеваемый любой эмпирической психологией. Реакция бывает различной: она — либо моторная, то есть представляет собой какое-либо движение, либо — психическая (сенсор- ная, эмоциональная или волютивная). Каждая ответная реакция живого суще- ства на внешнее воздействие непременно имеет некий определенный смысл, некую определенную цель. В противном случае эта реакция, как ненужная, или не возникнет вообще, или же рано или поздно исчезнет. Данный смысл, данная цель имеет биологический генезис и должна быть рассмотрена прежде всего с биологической точки зрения. Примечательно, что моторная реакция может быть двоякой: одна — это так называемый рефлекс, а также все движения вообще, не требующие участия сознания, а вторая — волевые движения, подразумевающие широкое участие сознания. Целесообразность последнего понятна и сомнений не вызывает: по- лученное внешнее впечатление перерабатывается в сознании субъекта, обу- словливая выбор пути и вида реагирования. Зато так называемый рефлекс, или инстинкт, реагирует на воздействие раздражителя непосредственно: сознание здесь полностью или частично остается в стороне. Невзирая на это, реагиро- вание целесообразно, а иногда и более целесообразно, чем волевое движение, освещенное светом сознания. 3. Чем объясняется целесообразность рефлекса и подобных ему реакций? Данный вопрос переводит нас уже из сферы фактов в область гипотез. До сегодняшнего дня рефлексы изучались в основном с физиологической точки зрения. Заведомо подразумевается, что именно по этой причине был и остается наиболее распространенным взгляд, согласно которому рефлекс сле- дует понимать с чисто механистической точки зрения. В пользу этого приво- дятся следующие доводы: 1) во время глубокого сна, наркоза или экстирпации
Основы экспериментальной психологии 135 головного мозга сознание не действует. Вопреки этому рефлекторные движе- ния продолжают происходить, иногда с еще большей интенсивностью; 2) время реакции рефлекторного движения гораздо меньше, чем сознательного движе- ния. Это означает, что рефлекс готов еще до проявления психической реакции и, следовательно, не требует участия сознания. Таким образом, современная физиология полностью отрицает смысл участия сознания в происхождении рефлексов. Но что предлагает она взамен? Как известно, с точки зрения целесообразности рефлексов особое зна- чение имеют факты их координации и торможения. Когда некий нормальный организм в ответ на раздражение сгибает ногу, он производит весьма сложную, но вполне скоординированную работу. Одна группа мышц ноги активно уко- рачивается, а вторая антагонистическая группа остается неподвижной. Наряду с этим различается и интенсивность сокращения мышц: одни сокращаются в большей степени, другие — в меньшей. Так координируется движение, вызван- ное через центральный орган. Ясно, что в основе сокращения каждой мышцы лежит процесс возбуждения соответствующего координационного аппарата, центральная возбудительная иннервация. <...> Несомненно, что в координа- ционном аппарате происходит определенный активный процесс и примени- тельно к несокращающимся мышцам — активный процесс, препятствующий сокращению этих мышц и обеспечивающий их бездействие. В данном случае речь идет об определенной иннервации, которую можно назвать тормозящей иннервацией. Заведомо подразумевается, что в скоординированном движении возбуждающая иннервация одной группы мышц и тормозящая иннервация другой группы взаимосвязаны. Лангердорф эти факты координации и торможения объясняет с чисто механистической, а точнее, с химической точки зрения. Распад вещества нерв- ной клетки, то есть диссимиляция, вызывает действие нерва, а восстановле- ние этого вещества, то есть ассимиляция, — прекращение действия. Соответ- ственно, когда в возбужденный нерв входит новое возбуждение, действующее в направлении диссимиляции, рефлекс, разумеется, усиливается, а когда это возбуждение вызывает процесс ассимиляции, то вследствие встречи или ин- терференции с существующим возбуждением рефлекс ослабляется, и, таким образом, проявляется явление торможения. 4. На такую же механистическую точку зрения опирается и объяснение так называемых инстинктивных движений. Сегодня в естествознании наиболее распространена теория инстинктов Спенсера. Согласно этой теории, инстинкт представляет собой простую цепочку рефлексов (теория цепных рефлексов). Определенный раздражитель вызывает некое рефлекторное движение, которое либо само становится раздражителем для нового движения, либо способствует воздействию на субъекта какого-либо другого раздражителя, вызывающего новую моторную реакцию. Эта последняя, в свою очередь, действует анало- гичным образом; так продолжается до тех пор, пока инстинктивное действие не завершится. <...>
136 Д-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Что лежит в основе этой цепочки движений? Согласно распространенно- му мнению, здесь, как и в случае простых рефлексов, подразумевается прочный врожденный путь, переносящий возбуждение с сенсорной системы на мотор- ную. Следовательно, определенные раздражители вызывают определенные дви- жения. Но как впервые возник этот путь, связывающий сенсорное впечатление с целесообразным движением? Объяснить это можно по-разному: 1) согласно неодарвинизму, данная связь возникла на основе отбора. Это означает, что из тех бесчисленных путей, которыми в процессе течения жизни некое определенное сенсорное впечатление связывалось с нейронами движения, вследствие мно- гократного повторения были «проторены» лишь некоторые — направленные на целесообразное движение; 2) согласно ламаркизму, эти пути «проторены» на почве сознательно выбранного движения и сознательного многократного повторения, а затем наследственным путем переданы новой генерации. Соот- ветственно инстинкт представляет собой ставшее привычкой приобретенное движение; 3) обе эти гипотезы можно объединить, получив, таким образом, взгляд старого дарвинизма. Однако на пути подобного объяснения целесообразности инстинкта возникает заметное препятствие. В первую очередь следует отметить, что ин- стинктивные движения отнюдь не всегда однозначно связаны с сенсорными впечатлениями. Напротив, замечено, что одна и та же ситуация может вызвать множество различных инстинктивных реакций: если грудному младенцу по- ложить в рот палец, он начинает его сосать: вначале сосательное движение такое же, как при сосании груди, но поскольку молоко не поступает, он начи- нает сосать энергичнее. Столь же энергичную реакцию вызывает и материн- ская грудь при сниженной лактации. Одним словом, одно и то же сенсорное впечатление вначале направляется к одному моторному нейрону, а затем — ко второму, и так продолжается до тех пор, пока цель не будет достигнута. Оче- видно, что в данном случае инстинктивное движение предопределено целью. А это означает, что дать определение инстинкта с механистической точки зре- ния невозможно. <...> Бехер выдвигает одно значительное соображение против механистиче- ской теории инстинкта. Существует вид пауков, инстинктивно убегающих от пчел. В данном случае раздражителем не является цвет, запах или величина пчелы: в одном случае пчела находится в одном положении, а в другом — в со- вершенно ином и т.д. Одним словом, «в глазах» паука пчелы могут быть совер- шенно различными, но тем не менее паук все равно убегает. Что говорит этот факт о теории инстинкта? Если инстинкт действительно опирается на прочные связи между определенными сенсорными и моторными нейронами, как это утверждает механистическая теория, тогда очевидно, что в этом примере сле- дует признать существование стольких связей, сколько существует образов, в которых паук может увидеть пчелу. Несомненно, что необходимость призна- ния неисчислимого количества путей следует считать безусловным доказатель- ством бессилия механистической теории.
Основы экспериментальной психологии 137 5. Однако коль скоро механистическая теория не в состоянии предло- жить удовлетворительное объяснение целесообразности рефлексов и инстинк- тов, она должна уступить место психовиталистическим теориям. Здесь мы не станем подробно рассматривать эти теории, достаточно коснуться главного принципа. Согласно этим теориям, объяснить целесообразность рефлексов и инстинктов можно лишь психологическим путем (или, по мнению некоторых исследователей, и психологическим путем): «Как неприятное чувство останав- ливает или препятствует произвольному движению, а приятное чувство его усиливает, точно так же некий психический фактор должен играть определен- ную роль в задержке и взаимной поддержке рефлексов»17. Роль психического фактора становится особенно очевидной, если вспомнить, что в качестве раз- дражителя выступает обычно предмет или явление определенного очертания. Поскольку раздражитель всегда предстает перед субъектом в новом виде — в зависимости от своей величины или его ориентации относительно органов чувств (как это видно из примера о пауках), приходится признать, что в основе инстинктивных движений может лежать тот или иной раздражитель лишь в том случае, если он, невзирая на все свои возможные видоизменения, всегда дает один неизменный специфический эффект. Таким эффектом следует счи- тать то обстоятельство, что форма, очертание не меняется вместе с элемента- ми, она относительно независима от этих последних, поэтому, несмотря на их изменение, она может оказывать на субъекта одно и тоже воздействие. «Воз- действие очертания, наверное, и в случае инстинкта следует объяснить пси- хологически. Переживание очертания возбуждает аппетит и вызывает другие чувства и устремления; инстинктивное поведение должно вызываться такими же переживаниями, такими же психическими факторами»18. Психовиталистические теории не пользуются особым влиянием. И это, конечно, так и должно быть, причем не только потому, что мышлению нашего времени уже не удовлетворяет механистический подход, но и особенно пото- му, что нет никаких доводов в пользу того, чтобы предполагать существование психических факторов там, где сознание их никогда не подтверждает. Суще- ствует целый ряд не только рефлексов, но и сложных инстинктивных движе- ний, протекающих вне сознания. Сомневаться в этом не приходится, а признать здесь психический фактор можно разве что гипотетически. Но разве мы вправе назвать психическим нечто такое, что полностью лишено основного свойства психического — сознания7. Именно поэтому некоторые исследователи говорят об особом виде психического, которое сущностно отличается от выявленных в нашем непосредственном сознании психических процессов. 6. Естественно возникает вопрос: а нельзя ли решить нашу проблему и вне механистически-виталистической альтернативы? Нельзя ли предположить, что в данном случае существует и третий путь? Lange С. Über Gemütsbewegungen. 1889. Becher H. Gehirn und Seele. 1911. S. 400.
138 Д-Н- Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни Современная гешталътпсихология положительно решает этот вопрос. Она отрицает альтернативную природу нашей проблемы, указывая на воз- можность третьего пути. Видный представитель данного психологического на- правления Коффка усматривает особенность инстинктивных движений в их целостности. «Типичное инстинктивное движение в том его виде, в каком оно встречается в естественной жизни животных, оставляет впечатление не прос- той суммы отдельных частей, не имеющих ничего общего, а, напротив, целост- ного протекания, непрерывной последовательности движений. Инстинкт — не множество отдельных движений, а целостное, естественным образом структу- рированное поведение, особенности которого одинаково распространяются как на его начало, так и на завершение. Каждый член этого действия определяется местом, занимаемым им не только относительно предыдущего движения, но и всех остальных, особенно того последнего, которое достигает цели. Инстинкт оставляет впечатление не неупорядоченной последовательности отдельных то- нов, а мелодии. В инстинкте реакция приспособлена к раздражителю, а не только вызвана им, и приспособленной является именно сама реакция, а не только ее следствие»19. Таким образом, характерной особенностью инстинктивных дви- жений следует считать их «направленность на цель». Откуда возникает подобная направленность на цель, когда животное о ней не имеет никакого представления? Именно в этом и состоит основная про- блема, и Коффка решает ее вне механистически-виталистической альтернати- вы. Он отмечает, что нередко мы направлены на движение вперед, хотя ничего не знаем о цели: можно находиться в ожидании чего-то, но не знать, чего имен- но. С первого же акта драмы можно почувствовать, что случится нечто страш- ное, и считать каждую сцену подготовительным этапом, предпосылкой этого, при этом вовсе не зная, что именно может произойти. Еще нагляднее мысль Коффки иллюстрирует пример мелодии: звучит мелодия, которая внезапно обрывается. Несмотря на то, что слышишь эту мелодию впервые, все равно чувствуешь, что она не завершена. Или, например, совсем простая фигура ZA. Что это такое? — «Треугольник с открытой вершиной», — ответит любой, хотя здесь налицо всего лишь два утла. Одним словом, мы часто чувствуем «неза- вершенность ситуации». Ясно, что говорить о незавершенности можно лишь там, где имеется внутренняя целостность. Инстинкт также представляет собой «явление, аналогичное ритму, мелодии и фигуре», и секрет его природы следует усматривать именно в этом. Что лежит в основе этой целостности? Механистическая теория усмотре- ла бы ее основу в аппарате врожденных связей нейронов, психо-витализм — в участии психических факторов. Коффка отрицает и одно, и второе. Он опира- ется на результаты известных исследований Вертгеймера и Кёлера, согласно которым как нервным, так и неорганическим процессам присущи свойства ритма, мелодии — все то, что именуется гештальтом и оставляет впечатле- 19 Koffka К. Die Grundlagen der Psychischen Entwicklung. 1922. S. 70.
Основы экспериментальной психологии 139 ние целостности. Но если это так, если в нашем организме «целостность» свойственна и физико-химическим процессам, тогда понятно, к чему следует обратиться, пытаясь объяснить инстинктивные движения: «Для объяснения инстинктивных движений следует искать не врожденную систему связанных нейронов, а изучать, какие целостные физико-химические процессы в каких условиях» вызывают удивительные результаты, именуемые нами инстинкта- ми20. Исходя из этой гипотезы, целесообразность инстинкта, как и рефлекса (который, по мнению Коффки, есть не что иное, как «окаменевший инстинкт»), объясняется так: «Коль скоро начальная и конечная фазы инстинктивного действия представляют собой одно целое, то понятно, что они связаны друг с другом отнюдь не внешне; между ними существует внутренняя и сущностная связь»21. 7. Теория Коффки безусловно весьма интересная попытка, однако, на наш взгляд, и она не сумела решить проблему. Главная идея, на которую она опирается, имеет, несомненно, сущностное значение: инстинкт есть не сумма случайно увязанных движений, приобретенных живым существом на основа- нии прошлого опыта, а целостная единица с сущностно взаимосвязанными частями. Но этого явно недостаточно. Мелодия, ритм также является целостно- стью. Однако разве это означает, что каждый отдельный член такой целостно- сти уже изначально предопределяет ее природу? Разве начальный тон мелодии или ровная линия сразу же диктует, с какой мелодией или какой фигурой мы имеем дело? Разумеется, нет. Некий начальный тон мелодии вполне может быть началом другой мелодии, как и прямая линия — основанием многих фигур: в одном тоне мелодия еще не видна, а в одной линии треугольник еще не усмат- ривается. Элементам целостности не присущ ее нюанс, этот нюанс мы получаем лишь на почве завершения целостности. В противном случае невозможно было бы даже говорить об общих элементах: ведь четыре точки \ I, представляемые в виде четырехугольника, и четыре точки V, воспринимаемые в виде крестика, одни и те же четыре точки! Распространив это соображение на инстинкты, мы понимаем, что взгляд Коффки отнюдь не решает проблему. В самом деле, как можно объяснить тот факт, что в определенной ситуации живое существо производит одно движе- ние, а затем другое, уже более целесообразное? Коффка здесь указывает на по- нятие незавершенного состояния. Однако о незавершенности можно говорить лишь в том случае, когда или целое дано заранее, или у нас есть уже столько элементов, что вид целого можно счесть определенным: для мелодии — оп- ределенная последовательность нескольких тонов, а для треугольника — три, пусть незавершенные, линии. В начальной же фазе инстинкта дано лишь одно движение, еще ничего не говорящее об определенном целом; но с него возмо- жен переход на движение во многих различных направлениях: ведь одно и то 20 Koffka К. Die Grundlagen der Psychischen Entwicklung. 1922. S. 75. 21 Ibid.
140 А-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни же движение может входить в различные системы движений! Фактически же животное ведет себя в соответствии с ситуацией. 8. Совершенно очевидно, что в каждый данный момент возможен выбор многих систем движений и, следовательно, многих целостностей действий. Когда в определенной ситуации живое существо выбирает именно определен- ную целостность движений, это, наверное, происходит потому, что сама ситуа- ция и возникшие на ее почве движения связаны друг с другом не случайно, а сущностно; они вместе создают единое целое. Заслуга Коффки, между прочим, состоит и в том, что он первым отметил этот момент целостности: «Реакция приспособлена к раздражителю». Однако он не сумел то ли почувствовать важ- ность этой мысли, то ли развить ее и сделать соответствующие выводы. Дело не в «приспособлении», поскольку и приспособление можно считать случайно обретенным состоянием и, следовательно, механистическим процессом. Нет! Главное здесь то, что с определенной ситуацией сущностно связаны опреде- ленные движения, и когда живое существо делает выбор между различными возможностями движения, создавая, таким образом, целостную систему этих движений, это должно быть предопределено самой ситуацией: основой целост- ности движений является именно ситуация. Однако прежде следует выяснить, каким образом совокупность инстинк- тивных движений в одно и то же время, отдельно и в связи с ситуацией, пред- ставляет собой одну и ту же целостность? Почему присоединение ситуации, то есть нового члена, ничего не добавляет к целостности инстинктивных движе- ний, совершенно не меняет ее? Разумеется, это может стать понятным лишь в том случае, если предположить, что ситуация каким-то образом уже изна- чально дана в целостности инстинктивных движений. Невзирая на то, что на первый взгляд мысль о включенности ситуации в систему движений может показаться фантастической, объективно она соответствует истинному поло- жению вещей. Несомненно, что, говоря о ситуации, не следует подразумевать только раздражители, только объективные обстоятельства. Нет! Отдельно взятый раздражитель сам по себе никогда не является настоящей ситуацией, которая может вызвать то или иное поведение живого существа. Раздражитель создает настоящую ситуацию только вместе с моментальным состоянием субъекта: кусок мяса для голодной собаки — одна ситуация, для сытой — другая, а для спящей — и вовсе никакая. Таким образом, под ситуацией следует подраз- умевать два момента: один можно назвать объективным (раздражитель сам по себе), а второй — субъективным. Заведомо подразумевается, что они пред- ставляют собой реальные компоненты не единой целостной ситуации, а лишь понятия. Реально любая ситуация является единой нерасчлененной целостно- стью, поэтому в ней нельзя противопоставлять субъективное и объективное. Разумеется, ситуация не существует вне раздражителя. Однако это безусловное обстоятельство совершенно не обязывает нас полагать, будто раздражитель сам по себе представляет собой саму ситуацию или ее компонент. Разве не пра-
Основы экспериментальной психологии 141 вильнее сказать, что раздражитель является столь же необходимым условием ситуации, как и сам субъект! Ведь факт, что ни кусок мяса сам по себе, и ни го- лод как таковой не может стать ситуацией. С другой стороны, не будь ни куска мяса, ни голода или одного из них определенная ситуация возникнуть не могла бы. Сама ситуация — это особое состояние, возникающее, скажем, в момент восприятия голодной собакой куска мяса: в ней оба эти момента объединены так, как в форме, или гештальте, объединены его элементы, которые можно вычленить лишь путем абстрагирования от формы. Очевидно, что это состоя- ние не является и объективным, то есть существующим вне самого субъекта. Будь это так, тогда под понятием ситуации следовало бы подразумевать только один, а именно — объективный момент. Это — состояние самого живого су- щества. Но тогда не придется ли опять-таки признать наличие только одного момента, на сей раз — субъективного? Нет! Когда бросаешь в воду камень, на поверхности воды возникают волнообразные движения, но происходит это по-разному, в зависимости от величины камня. Когда волны вызваны ветром, мы имеем одну картину, а когда кораблем — другую. Это означает, что в данном случае мы имеем дело не с простым изменением состояния поверхности воды, а с совершенно определенным изменением, в котором усматривается сущность вызвавшего его «агента». Соответственно в движении волн слиты воедино оба момента — и состояние поверхности воды, и его агент. Можно сказать, что состояние поверхности воды реально является нерасчлененной целостностью, в которой усматривается и ее вид и внешний агент. Сказанное относительно воды с гораздо большими основаниями можно повторить в случае живого организма. Любой воздействующий на меня раз- дражитель безусловно как-то влияет на меня, вызывая некое изменение. Но считать это изменение случайным невозможно. Оно создано не только мною, в него свой вклад внесен и внешним агентом. Поэтому это изменение, разу- меется, является прежде всего моим состоянием, однако в каждом отдельном случае в нем отражается и сущность внешнего агента. С такой точки зрения это также и состояние переноса в меня внешнего агента. Моим состоянием, следовательно, является то своеобразное состояние, в котором встречаются и сливаются субъективное (Я, мое состояние) и объективное (внешний агент); при этом отличающиеся аспекты субъективного и объективного уничтожают- ся, становятся ненужными, и оно предстает в виде особого нерасчлененного целого. Тем не менее отрицать в нем участие субъективного и объективного невозможно, и именно поэтому мы говорим о них, как о моментах понятия этого состояния (а не его компонентах). Теперь ясно, что мы подразумевали, говоря о понятии ситуации. Си- туация есть именно то целостное состояние, в котором сливаются субъект и объект. Понятно и то, почему под понятием ситуации следует подразумевать оба эти момента. Однако еще не видно, какие доводы позволяют нам утверждать, что ситуация и система инстинктивных движений является единым целым. Этот
142 Д-Н- Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни вопрос еще предстоит решить. Как мы убедились, в ситуации каким-то образом объединены оба момента — и субъективный, и объективный. Но если это так, если ситуация является состоянием субъекта, но таким состоянием, в которое одновременно входят и объективные обстоятельства, то есть объективное пере- несено в субъективное, это означает, что ситуация содержит в себе решение изначально. Для прояснения этой главной мысли мы не можем не обратиться к аналогии из содержания сознания. Совершенно бесспорно, что психологиче- ски познание означает субъективное постижение объективного, перенос объ- ективного в субъективное. До тех пор, пока это не произойдет, объективное не станет нашим; никто не говорит о познании объективного до тех пор, пока его не затронет сознание, пока внешнее не станет внутренним, пока оно остается трансцендентным. То же самое можно сказать и о нашем понятии ситуации, которое, подобно сознательному познанию, подразумевает овладение объек- том. Различие лишь в том, что в первом случае овладение осуществляется со- знательно, а во втором субъект о нем ничего не знает. Но это различие не имеет сущностного характера, а потому ничто не мешает нам повторить, что ситуа- ция уже изначально представляет собой решенную задачу. Но она еще не дана на уровне сознания самого субъекта. Она как тако- вая представляет собой свершившийся факт, но для сознания субъекта ей еще предстоит произойти. Она решена, так сказать, in nuce, а для субъекта будет решена тогда, когда развернется во времени. В случае инстинкта она разворачи- вается в виде отдельных движений, и неудивительно, что эти движения вместе с самой ситуацией создают целостную единицу: ведь по существу эти движения есть развертывание самой ситуации. Таким образом, теперь наша концепция инстинкта уже полностью опре- делена: весной птица находится в сексуально возбужденном состоянии. Она видит перья, высохшую траву; собирает все это в одном месте, причем в совер- шенно определенном порядке: она строит гнездо. Сколько движений, сколько различных действий потребуется для того, чтобы подготовить для птенцов действительно надлежащее убежище! Она ничего не знает об этой своей цели, не имеет никакого представления о плане построения гнезда. Тем не менее она, как будто совершенно механически, во всяком случае — без сознательного зна- ния, почти всегда безошибочно достигает своей цели. Здесь мы имеем дело с типичной системой инстинктивных движений. Как происходит все это? Восприятие материала для гнезда вызывает у специфи- чески возбужденной птицы особое состояние: то, что мы назвали ситуацией. Отныне перья и трава для нее уже не обычные перья и трава, а нечто каким- то образом объединенное с ее моментальным состоянием. В эту ситуацию не входят, скажем, камни или черви: в ней имеет «место» лишь то, что объективно годится в качестве материала для гнезда. Таким образом, в ситуации уже из- начально осуществлен выбор материала. Но не только это: в ней, так сказать, уже готово и гнездо, поскольку птица находится в специфическом состоянии, и ситуация создана этим состоянием и восприятием объективного материала.
Основы экспериментальной психологии 143 Следовательно, если материал выбран уже в самой ситуации, если само гнездо дано в ней же, тогда очевидно, что движения птицы следует признать изначаль- но определенными: они с начала до конца направляются созданной ситуацией. Однако нельзя забывать о главном: данная ситуация представляет собой со- стояние самой птицы, она дана в ней, а не извне. Теперь уже не остается ничего таинственного в удивительной целесо- образности инстинкта. Если решение задачи птицы дано уже в ситуации, если она сама владеет этой решенной задачей, то что мешает птице среди множества возможных движений обратиться именно к целесообразным? Решенная задача живет в ней, и неудивительно, что она руководствуется ею. Ясно, что здесь не идет речь об осознанном руководстве. Нет, здесь мы имеем дело лишь с развер- тыванием во времени в виде движений in nuce решенной задачи, а руководство в данном случае означает лишь то, что происходит саморазвертывание решен- ной задачи, а не что-либо иное. Тот факт, что в случае инстинкта животное ино- гда совершает ошибочное движение и только потом находит соответствующее, не только не годится в качестве аргумента против нашей гипотезы, а, напротив, даже свидетельствует в ее пользу. Торндайк и Коффка для объяснения этого факта совершенно правомерно использовали понятие незавершенности. Но ни один из них не сумел найти то основное, что лежит в его основе. Как уже отме- чалось выше, для этого не годится ни возбудительная готовность путей врож- денных нервных связей Торндайка, ни понятие «незавершенной структуры» Коффки, подразумевающее фактически предварительную данность структуры. Зато для нашей гипотезы данная трудность вполне преодолима. Задача живот- ного, находящегося в том особом состоянии, которое мы назвали «ситуацией», уже решена: инстинктивные движения представляют собой развертывание in nuce решенной задачи, поэтому неудивительно, что животное тотчас отказыва- ется от случайного несоответствующего движения и ищет новое; после одного совершенного движения животное либо продолжает действовать в направле- нии другого возможного движения, либо вообще перестает действовать. Если само состояние животного содержит решенную задачу, если оно внутренне владеет ею, в своем поведении разворачивая ее, то очевидно, что животное вы- берет именно систему определенных движений, то есть систему, позволяющую развернуть уже предварительно решенную задачу. С этим связано и второе преимущество нашей гипотезы. Известно, что при инстинктивном действии животное никогда не повторяет одно стереотип- ное движение: птица, воспринимая материал для своего гнезда, не в состоянии предвидеть, какие движения она совершит в ответ на это: ведь для достиже- ния одной и той же цели можно совершить тысячи и десятки тысяч частных движений. Поэтому и птица один раз обращается к одному движению, а во второй раз — к другому. Этот своеобразный факт инстинкта, столь схожий с сознательным произвольным движением, удовлетворительно не может объ- яснить ни одна из известных гипотез. <...> С позиций нашей гипотезы эта трудность снимается: коль скоро задача решена предварительно и структурное
144 Д.Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни целое возможных движений дано заранее, то очевидно, что дело не в отдельных движениях, а в целом, в которое в качестве компонента может попасть любое движение, лишь бы оно позволяло развернуть задачу. Вернувшись к нашему примеру, можно сказать, что когда птица строит свое гнездо, она испытывает совершенно особое состояние, в котором построение гнезда дано in nuce. Сре- ди тех многообразных движений, в которые выливается это ее состояние, для него в равной степени приемлемы любые, лишь бы они соответствовали этому ее состоянию. 9. Основной смысл нашей гипотезы, как это уже неоднократно отме- чалось, состоит в понятии «ситуация»: имеющее определенную потребность, определенный настрой живое существо испытывает воздействие предметов и явлений внешней действительности. Но в данный момент из круга этих послед- них отклик в природе живого существа находит лишь объективно связанное с его моментальным настроем, его потребностью. Встреча этих двух моментов — объективной обстановки, с одной стороны, и субъективного состояния — с другой, создает у живого существа новый, совершенно своеобразный «на- строй», в котором происходит взаимное слияние обоих моментов, превращение в единое целое. Мы могли бы назвать это объединение и взаимным приспособ- лением, но с одним условием: если будет забыто значение этого понятия, вы- работанное на почве механистического мышления. Совершенно очевидно, что объединение и взаимное приспособление этих моментов уже означает решение задачи, и постольку, поскольку этот «настрой» представляет собой настрой живого существа, оно является носителем решенной задачи. Но задача еще не решена фактически, эмпирически. Для этого необходимо, чтобы внешняя дей- ствительность изменилась так, как предусмотрено в «ситуации», объединяю- щей субъективное с объективным. В случае инстинкта это осуществляется в виде движений. Следовательно, система инстинктивных движений есть не что иное, как внешнее и фактическое развертывание внутренне решенной задачи. Но коль скоро это так, тогда факт удивительной целесообразности инстинкта утрачивает всю свою таинственность. Но разве только инстинкта?! 10. Для иллюстрации понятия «ситуация»22 выше мы обратились к ана- логии брошенного в воду камня. Тогда это нам понадобилось для того, чтобы направить мысль в нужное русло. Но сейчас эта аналогия уже совершенно бес- полезна: ведь целостный настрой, то есть то, что мы назвали «ситуацией», никогда не встречается в неживой природе, так как в ней подразумевается и момент субъективного настроя, или потребности, что в неживой действитель- ности, хотя бы эмпирически, не имеет места. Следовательно, такой целостный настрой может иметь только живое существо: только перед ним действитель- ность ставит определенную задачу, поскольку способность свободного выбора 22 Термин «ситуация» не подходит для нашей цели. В науке он имеет вполне определенное значение, а потому внесен лишь для временного пользования. В будущем придется найти более подходящий термин.
Основы экспериментальной психологии 145 реакции дана только ему. Как только живое существо утратит эту способность, то перестает быть живым — оно умирает. Однако коль скоро в основе целесообразности свободной реакции лежит только лишь объединяющий субъективный и объективный моменты настрой, получается, что этот последний и есть принцип жизни. Поэтому, думается, можно с полным правом признать, что в его лице мы имеем дело с до сих пор не выявленной сферой действительности, которую можно назвать биосферой. Предполагается, что то, что подразумевается под «ситуацией», или целостным настроем, представляет собой вызванное в биосфере состояние. Поэтому не- удивительно, что задача решена еще до тех пор, пока живое существо осуще- ствит ее в виде движений. Неудивительно и то, что зримое поведение живого существа протекает под руководством биосферы: напротив, это заведомо под- разумевается. И поскольку наша гипотеза обосновывает именно данное сооб- ражение, то следует считать ее несомненным преимуществом. 11. Мы уже знаем, что биосфера не является областью психической дейст- вительности, что созданный в ней настрой не является сознательным пережи- ванием субъекта. Но ведь существуют и сознательные реакции! Так какое от- ношение существует между этими последними и биосферой? Факт воздействия внешней действительности на живое существо вызы- вает у него биосферный специфический настрой. В случае инстинкта живое существо развертывает ее в виде последовательности определенных движений. Но понятие биосферы не включает ничего такого, что изначально подразуме- вает переход к осуществлению движений. Напротив, сложность живого орга- низма усложняет и сам биосферный настрой, что препятствует, затрудняет ее разворачивание в виде непосредственных движений. Именно поэтому внешние впечатления вызывают реакции человека не непосредственно, а лишь после их прохождения через его сознание и выбора одного из них. Между полученным впечатлением и ответной реакцией появляется своего рода временной пробел, заполняемый так называемой работой сознания. Таким образом, теперь пря- мая связь устанавливается не между реакцией и объективной обстановкой, а между этой последней и работой сознания. Разумеется, данное обстоятельство не меняет природу отношений между живым существом и внешним впечат- лением (или, если угодно, внешней действительностью): роль биосферы и здесь остается такой же, как в случае инстинкта. Все это означает, что наши пси- хические переживания появляются на почве биосферного настроя, их смысл состоит в своеобразном уяснении биосферного состояния, они предназначены для сознательного отображения данного в нем положения дел. Следовательно, работа сознания направляется биосферной диспозицией, которая, разумеется, полностью предопределяет его содержание. Поэтому биосферу, коль скоро речь идет о ее соотношении с сознанием, можно назвать и подпсихической. Таким образом, все то, что находит и предоставляет нам сознание, дано, по сути, уже в подпсихическом. Различие состоит лишь в том, что в подпсихи- ческом оно представлено in nuce, а в сознании переводится на язык психики, и
146 А-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни уже виде поведения разворачивается в пространстве и времени. Позволив себе обратиться к аналогии, мы могли бы сказать, что в подпсихическом объектив- ная действительность дана так же, как на непроявленной фотопленке сфото- графированный ландшафт. Для того чтобы этот ландшафт стал зримым, нужно проявить негатив. Сознание, то есть психическое, представляет собой именно подобное «проявление» подпсихинеского. 12. Подобная концепция сознания позволяет разъяснить многие до сих пор невыясненные вопросы; и это обстоятельство, конечно же, говорит в поль- зу ее правомерности. Мы здесь назовем только некоторые вопросы. Выше мы говорили о строении сознания и убедились, что наиболее ха- рактерной для него является структурная целостность. Однако в то же время оно включает множество отдельных содержаний. Довольно значительная груп- па психологов пытается вывести эту целостность из факта множественности элементарных переживаний. Подобная психология известна под названием атомистической психологии, и естественно, что в противовес ей зародилось мощное направление, которое с течением времени все более и более успешно развивается. Несводимость целостности сознания — вот основная мысль, обос- новываемая этим направлением под названием структуры, гештальта или персонализма. Но тем не менее нельзя сказать, что вопрос решен окончательно. Структурная психология имеет одно большое преимущество: она опирается на принцип целостности, а поскольку она подтверждает это фактами, мы чув- ствуем, что истина на ее стороне. Однако сам факт нуждается в объяснении; до сегодняшнего дня именно это обстоятельство и подпитывает атомистическую психологию. До тех пор, пока вопрос не будет разрешен, структурная психоло- гия, все еще пребывающая, по сути, на уровне дескрипции, не сумеет подорвать основы атомистической психологии. Думается, что наша концепция должна способствовать решению данно- го основного вопроса. Целостность сознания — факт. Но этот факт никто и не отрицает. Проблема в том, откуда возникает этот факт, и в свете гипотезы подпсихического данная проблема утрачивает всю свою остроту. В самом деле, если подпсихический настрой в каждый отдельный момент является целостным состоянием, а психика, со своей стороны, представляет собой лишь проявление этой целостности, разве можно считать, что сознание сво- дится к сумме элементов, а его целостность — вторичное явление? Думается, данный вопрос в ответе не нуждается, настолько ясно он вытекает из нашей концепции. 13. С вопросом целостности сознания связан второй основной вопрос, а именно, вопрос целостности и тождественности Я. Разумеется, здесь мы не сможем затронуть все связанные с данной проблемой вопросы: необходимого для этого материала у нас еще нет. Как известно, наши переживания следуют друг за другом: первое сменяет второе, второе сменяет третье; сознание в каждый отдельный момент содержит целостность различных переживаний. Вопреки этому непосредственно чувству-
Основы экспериментальной психологии 147 ешь, что все эти переживания принадлежат тебе, что в их основе лежит один субъект. С другой стороны, несомненно и то, что на протяжении всей нашей жиз- ни содержание нашего сознания многократно меняется: переживания детства — это одно, а периода возмужания или старости — совсем другое. Сон без снови- дений создает безусловный разрыв между вчерашним и завтрашним сознанием. Тем не менее мы все равно говорим о тождественности своего Я: переживания детства или вчерашние переживания — мои переживания, такие же мои, как и те, что я испытываю сейчас. Вопрос о том, что лежит в основе этой целостности и тождественности субъекта, или Я, до сих пор остается спорным. Так называемая ассоциативная психология, то есть направление психоло- гической науки, согласно которому в основе протекания всей нашей душевной жизни лежат ассоциации простых переживаний, решает вопрос тождествен- ности и целостности Я в соответствии с этим же принципом: «Говорим же мы, что у растения есть корни, ветви, листья; но в действительности растение и есть эти его части и ничего более. Так и человек: то, что мы называем Я, считая субъектом переживаний, в действительности не содержит ничего, кроме сово- купности этих переживаний»23. Таково мнение ассоциативной психологии (на- пример, Эббингауза). Соответственно здесь излишне говорить об отличном от переживаний, всегда одном и том же субъекте, или Я: таковое не существует. Однако те, кто считают невозможным отрицать принцип активности в нашем сознании, не смогут принять и предложенное ассоциативной психологией реше- ние проблемы Я. Так называемая психология актуальности, основоположником которой следует считать Вундта, предлагает своеобразное решение проблемы Я: «Целостность сознания — факт. Однако что лежит в основе этой целостно- сти? Ответ на этот вопрос такой: простая и неизменная душевная субстанция. Однако будь это действительно так, тогда чем можно объяснить бесспорный факт многообразия и изменения явлений сознания?»24 — спрашивает Вундт. Поскольку психические переживания сами являются действительностью, а не ее проявлением, поэтому принцип их единства следует искать в ней же, — про- должает он. Таким принципом Вундт считает волю, или душевную активность. Следовательно, в основе душевной жизни лежит воля, и именно на непрерыв- ности ее активности и основывается тождественность и целостность Я. Думается, что вместо критической оценки этих двух противоположных теорий предпочтительнее непосредственно противопоставить им наш позитив- ный взгляд. Мы уже знаем, что подпсихическое состояние представляет собой биосферный настрой, на канве которого проступает содержание сознания в каждый данный момент. Но если это так, то никак нельзя предположить, что различные состояния подпсихического сменяют друг друга скачкообразно или с разрывами. Напротив, каждое такое состояние безусловно строится на основе предыдущего и носит его отпечаток. То, что это так, видно из предложенного 23 Ebinghaus H. Grundzüge der Psychologie. 1919. 24 Wundt W. Grundriss der Psychologie. 1908.
148 Д-Н- Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни нами выше определения понятия «ситуация». Следовательно, тот факт, что мы никогда не встречаем переживание субъекта, или Я, в содержании сознания, обусловлен тем, что в основе такого единого и неизменного Я лежит целост- ность и тождественность биосферного состояния. 14. Здесь вкратце следует затронуть и понятие диспозиции, считающе- еся главным аргументом в пользу бессознательного. Диспозиция — экспли- кативное понятие, признание которого обусловлено нуждами объяснения феноменологической природы памяти: полагают, что пережитое содержание должно оставлять некий след, иначе факт припоминания оказался бы совер- шенно необъяснимым. Однако где возникает этот след и какова его приро- да? Удовлетворительного ответа на этот вопрос все еще не видно. Наиболее приемлемой можно считать физиологическую теорию, не зря же она получила столь широкое распространение! Однако основным фактом памяти является не столько сохранение единожды полученного переживания, сколько узнавание этого сохраненного переживания, признание его однажды уже испытанным в определенных условиях. Но здесь физиологическая теория бессильна. Много- кратное повторение переживания усиливает возбудимость соответствующих нервных путей, что облегчает его возобновление. Однако что такое может со- держать усиленная возбудимость нервного пути, что позволяет узнать соот- ветствующее переживание? Безусловно, ничего. Более того, физиологическая теория не позволяет объяснить и сохранение переживания, поскольку физио- логически трудно понять, почему не происходит взаимное уничтожение этих путей, ведь память вмещает огромное количество впечатлений? Мы полагаем, что для объяснения факта памяти вовсе не требуется понятие диспозиции. Признав понятие подпсихического, с одной стороны, и учитывая ее отноше- ние и роль применительно к психическому — с другой, становится понятным, почему мы думаем так. Действительно, ведь психическое есть всего лишь со- знательное проявление подпсихического настроя. Следует полагать, что с по- вторением психического содержания мы имеем дело только в том случае, когда заново возникает состояние самого выявляемого: возможность независимого возникновения переживаний, пусть даже путем репродукции, на наш взгляд, следует полностью исключить. Следовательно, в случае припоминания мы всег- да имеем дело с повторным возникновением переживаний. Если это так, тогда нельзя говорить об их сохранении в том или ином виде в сознании или где- либо за пределами сознания. Однако возможно ли повторение биосферного настроя? Поскольку в него входит и момент состояния живого существа, то, разумеется, такое повторение невозможно. Но, с другой стороны, поскольку в объективной действительности мы встречаем однородные и схожие явления и комбинации, они должны пере- ходить и в область подпсихического. Следовательно, можно предположить, что в подпсихическом происходит если не полное, то хотя бы частичное повторе- ние. Но если это так, тогда что может помешать повторному возникновению в сознании тех же переживаний!
Основы экспериментальной психологии 149 Подобная концепция памяти имеет одно большое преимущество: она делает понятным основной факт целостности памяти, то, что ассоциативная связь представлений на одной единой почве — это одно, а на второй — другое: одно и то же представление бывает увязано с огромным количеством самых разных представлений. Тем не менее в одном случае оно репродуцирует одно, а во втором случае — другое. Замечено, что данное обстоятельство зависит от целостного настроя сознания. Однако, во-первых, неизвестно, чем обуслов- лена эта таинственная целостность сознания, а, во-вторых, если в основе па- мяти лежат известные законы ассоциации, то почему она «считается» именно с этой целостностью? С точки зрения гипотезы подпсихического подобный вопрос не возникает, целостность дана уже изначально: это — целостность подпсихического настроя. И когда в какой-то момент сознания одно опреде- ленное переживание напоминает именно такое переживание, которое связано с целостностью актуального содержания сознания, это происходит потому, что эти переживания фактически не оживляют друг друга, а возникают на почве определенного настроя подпсихического. Заведомо подразумевается, что эти переживания связаны друг с другом только в пределах актуальной целостности, а не какой-либо другой целостности, в которую они не входят. Очевидно, что в таких условиях сам собой снимается и вопрос узнавания. Мы полагаем, что предварительное определение понятия подпсихиче- ского можно считать завершенным. Материал, имеющийся в нашем распоря- жении на настоящий момент, не позволяет постичь данное понятие во всей его глубине. Проблема соотношения между психическим и физиологическим 1. Факты локализации со всей очевидностью доказывают существование связи между психическими и физиологическими процессами. Но не будь даже этого, на факт такой связи указывает и обычное наблюдение, причем буквально на каждом шагу: ощущение возникает лишь в ответ на внешний раздражитель, наши желания и устремления достигают своей цели только в виде надлежащим образом выбранных движений организма. Даже факт культуры был бы лишь иллюзией, будь психическое связано только с психическим, а физическое — с физическим. Но непосредственное наблюдение ничего не говорит нам о характере этой связи. Факт, что за моим желанием следует соответствующее движение тела, что ранение сопровождается ощущением боли. Однако из самого этого пере- живания совершенно не виден характер связи, существующей между прочно увязанными рядами явлений. Для постижения природы этой связи не остается иного пути, как выйти за пределы прямого наблюдения и приступить к поиску в области теоретических размышлений. Вопрос о природе взаимоотношения
150 Д-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни между психическим и физическим (или физиологическим) безусловно является теоретической проблемой. 2. Но что превращает данный вопрос в проблему? Разве не общеизвест- но, что связь между психическим и физическим имеет каузальный характер? Наивному человеку даже не придет в голову, что можно сомневаться в при- чинной связи между ранением и болью или неким произвольным движением и желанием. Одним словом, мы все заведомо уверены, что между психическим и физическим существует причинная взаимосвязь. Однако научное мышление наших дней сформировалось именно в про- цессе борьбы с подобной теорией. Раньше, когда наука еще находилась на на- чальной фазе развития, и вместо нее разумом человека руководила вера, все объяснялось силой Божественного провидения. Для примитивного мышления, говоря словами Эббингауза, «мир был полон духами, демонами, нимфами, фея- ми, которые постоянно вмешивались во все процессы, направляя физические закономерности в соответствии со своими желаниями»25. Тенденция истинной науки всегда была направлена против этих чуждых сил: ею руководило же- лание объяснить все явления физической действительности действующими в рамках этой же действительности процессами. И данная тенденция, особенно после Галилея, была признана необходимым признаком научного мышления. Современное естествознание развилось именно в этом направлении, и сейчас считается совершенно неприемлемым объяснять какое-либо физическое явле- ние иначе, чем путем физической причинности: «Любое изменение веществен- ной природы, будь то неорганическое или органическое (в частности, нервной ткани), имеет только лишь физическое значение, представляя собой исключи- тельно физико-химическое изменение, обусловленное только лишь физической причиной»26. Это Вундт именовал принципом замкнутой причинности и считал необходимым постулатом научного мышления. Очевидно, что мысль о причинном взаимовоздействии психического и физического плохо сочетается с данным принципом. Коль скоро возможно из- менение нервных процессов под воздействием психического, то физиология, в частности, должна отказаться от принципа замкнутой причинности и вернуть- ся на ту ступень развития научного мышления, на которой она находилась до Галилея. Тогда перед нами развернется следующая картина: «Везде, во всей дей- ствительности, движение прекращается только тогда, когда движущиеся части- цы встречаются с какими-либо препятствиями, либо приостанавливающими движение, либо вынуждающими эти частицы преодолеть некое сопротивление, а вызванные этим изменения подготавливают новое движение. Не вызывает сомнений, что аналогичные процессы происходят и в живом организме, когда речь идет о мышцах, легких или кровообращении. Согласно теории взаимо- воздействия, в некоторых областях мозга действительно разворачивается по- Ebinghaus H. Grundzüge der Psychologie, 4. А., 1919. Ranze H.H. Психология. 1922.
Основы экспериментальной психологии 151 трясающее зрелище. Здесь колеблющиеся или движущиеся частицы должны останавливаться внезапно, как будто натолкнувшись на глухую дверь, вопреки отсутствию какого-либо вещественного препятствия... Или же вдруг начина- ется колебание неподвижных частиц, без пресечения какого-либо веществен- ного столкновения или существующего препятствия. В таком случае физиолог должен был сказать: вот здесь видимое движение превратилось в невидимую мысль, или: здесь желание животного сдвинуло с места неподвижные части- цы»27. Разумеется, «физиология не может так легко отказаться от аксиомы, что физические результаты вызывают только физические причины»28, и это зарож- дает сомнения в правомерности взглядов теории взаимовоздействия. 3. Но существует и второе соображение, делающее проблематичным мысль о каузальности психического и физического. Принцип замкнутой при- чинности связан с одним из основополагающих принципов научного мышле- ния, на который, можно сказать, полностью опирается современное естество- знание; речь идет о принципе сохранения энергии. О чем говорит этот принцип? Коль скоро в физической действительно- сти речь может идти о причинной зависимости только между физическими явлениями и физические результаты вызваны исключительно физическими причинами, не следует ли полагать, что все эти явления, по сути, есть не что иное, как изменение форм одинаковых по своей сущности процессов? Положи- тельный ответ на данный вопрос создал бы весьма благоприятные обстоятель- ства для естествознания, позволив подчинить неиссякаемое многообразие фи- зической действительности одному и тому же понятию, обосновав тем самым необходимость подхода с единой точки зрения. Результаты эмпирических научных исследований фактически подтверж- дают подобный взгляд. Выяснилось, что каким бы ни было физическое явление и какими бы ни были вызвавшие его причины, одно свойство всегда остается неизменным, в частности то, что можно назвать способностью механической работы, или перемещения массы в пространстве. В науке данная способность именуется «энергией» и считается знаменательным свойством любого физиче- ского явления. Однако еще более интересен второй факт, а именно: уничтожение того или иного физического явления отнюдь не означает, что вместе с ним уни- чтожается и его энергия. Напротив, она продолжает существовать в вызванном этим процессом следствии. Когда некое явление порождает другое явление, то очевидно, что ему для этого приходится расходовать свою энергию — если не полностью, то хотя бы частично. Примечательно, что эта израсходованная часть энергии переходит в вызванный результат в совершенно неизменном виде. Создается впечатление, что в физической действительности существует изначально определенный запас энергии, количество которого и не растет, и 27 Ebinghaus H. Grundzüge der Psychologie, 4. А., 1919. 28 Pauken F. Einleitung in die Philosophe. 1892.
152 Д-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни не уменьшается; изменение означает лишь перераспределение энергии меж- ду различными явлениями. В естествознании это обстоятельство называется принципом константности и сохранения энергии, и вся современная физика в широком смысле этого слова построена именно на этом принципе. Разумеется, наука может отказаться от него лишь в том случае, если в противовес ему будут выявлены какие-либо фактические обстоятельства. Только лишь теоретические соображения совершенно бессильны пусть даже в некоторой степени поко- лебать это подтвержденное эмпирически убеждение. Напротив, все теории, содержащие какой-либо противоречащий данному принципу элемент, уже по этой причине доказывают свое бессилие. 4. Каково соотношение между теорией взаимовоздействия и принципом сохранения энергии? Допустим, психическая причина (желание) вызвала не- кий физический эффект (движение руки). В физической действительности тем самым возникает новое обстоятельство, новое явление, на которое никакой энергии затрачено не было: ведь причина не была физической! Однако само это новое явление, как физическое, безусловно должно обладать способностью про- изводить определенное действие, то есть обладать определенной энергией. Сле- довательно, вместе с его возникновением запас физической энергии пополнился новой энергией, что, разумеется, нарушает принцип сохранения энергии. Допустим теперь, наоборот, что физический процесс вызвал определен- ный результат в психической действительности. Несомненно, что запас физи- ческой энергии уменьшился в размере необходимой для этого энергии и раз- веялся где-то вне физической сферы. Как видим, принцип сохранения энергии нарушается и в данном случае. Но происходит ли это так фактически? Быть может, среди живых организмов действуют совсем иные законо- мерности, а принцип сохранения энергии распространяется на них лишь по аналогии? Для решения данного вопроса нужен фактический материал, кото- рый у современной науки имеется. Опубликованное в 1894 году исследование Рубнера касалось именно этого вопроса. Согласно принципу сохранения энер- гии, тепловая энергия живого организма должна равняться количеству энергии усвоенной пищи. Рубнер проводил свои опыты на животных; путем тщатель- ного измерения выделяемого организмом тепла и энергии принятой пищи он доказал, что между ними существует почти полное соответствие (различие со- ставило лишь 0,5%, что, исходя из условий опыта, следовало считать неизбеж- ной погрешностью). Следовательно, можно считать доказанным, что принцип сохранения энергии подтверждается и в случае организма животных. Однако поскольку душевная жизнь животных, согласно взглядам неко- торых исследователей, весьма незначительна, а другие и вовсе считают ее спор- ной, для окончательного решения вопроса оказалось необходимым провести аналогичные опыты и на людях. Данная задача была решена Атватером (1904). Предметом его наблюдения стали пять академически образованных лиц, так что не приходилось сомневаться в наличии у них душевной жизни. Условия опытов были соблюдены самым тщательным образом, и наблюдение в течение
Основы экспериментальной психологии 153 нескольких дней окончательно подтвердило, что результаты Рубнера остаются в силе и применительно к организму человека: здесь также выявилось полное соответствие между полученной и переданной энергией (обусловленная усло- виями эксперимента неизбежная погрешность составила 0,005%). Таким образом, выясняется, что теория взаимовоздействия в том ее виде, в каком она представляется наивному мышлению, противоречит не только прин- ципу замкнутой каузальности, но и принципу сохранения энергии. Этого, ко- нечно, вполне достаточно для того, чтобы поколебать нашу наивную теорию и превратить в проблему вопрос о природе зависимости между психическим и физическим. Существует два выхода: либо переработать нашу наивную теорию, подчинив ее основным принципам научного мышления, либо уступить место какой-либо другой теории. В соответствии с этим в науке известны два главенствующих подхода: один — теория каузальности, то есть взаимовоздействия психического и физического, представляющая собой научно переработанные «естественные» взгляды, и второй — так называемая теория психофизического параллелизма. 5. Теория психофизического параллелизма опирается на оба вышеупомя- нутых принципа научного мышления: по большому счету можно сказать, что данная теория основывается не столько на фактическом материале, сколько на убеждении в неприкосновенности принципов замкнутой каузальности и сохранения энергии. Коль скоро физические явления вызваны только физическими причи- нами, а, с другой стороны, запас физической энергии остается квантитативно неизменным, очевидно, что причины любого психического явления следует искать только в психическом, а физического — в физическом: эти два круга действительности никогда и нигде не пересекаются. Получается, что на про- текании всей физической действительности нигде и никогда не сказывается воздействие психического: существует ли психическое — это для физической действительности не имеет никакого значения, ведь она в любом случае оста- ется такой, какая она есть. Аналогичное можно сказать и о психическом: она такая, какая она есть, не потому, что существуют физические раздражители, а потому, что таковы ее закономерности. По словам Эббингауза, считающегося преданным защитником психо- физического параллелизма, положение следует представить следующим об- разом: вещественная действительность «представляет собой непрерывный ряд материальных изменений... С первого колебания, вызванного внешними раздражителями, до иннервации, предшествующей действию мышц, про- никшие в мозг нервные возбуждения создают тысячи переплетений, рас- пространяясь тысячами путей: здесь они тормозят друг друга, там, наоборот, содействуют друг другу, активируя встречающийся им на пути запас энер- гии — разумеется, в большей или меньшей степени, в зависимости от соб- ственной интенсивности, преобразуются частично в тепловые, а частично в электрические процессы и, наконец, после многочисленных трансформаций
154 ДН. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни в теле вновь выходят наружу в виде движений ног, рук, речи и движения дру- гих органов. Этот ряд никогда не прекращается, всегда оставаясь замкнутым протеканием чисто вещественных процессов, начальный член которых вы- зывает последний по принципиально таким же физико-химическим законам, как это происходит в машине или автомате»29. Одним словом, многообраз- ные процессы, разворачивающиеся не только извне, но и в нашем физичес- ком организме, следует рассматривать исключительно с физико-химической точки зрения. Зато по вторую сторону существует действительность — так называемая психическая жизнь, также представляющая собой независимый ряд последовательности явлений, применительно ни к одному из членов ко- торой нельзя сказать, что она меняется под воздействием ряда физических явлений. Таким образом, психическое и физическое представляют собой две со- вершенно независимые, обособленные реальности, а поскольку они изменя- ются, никогда и нигде не пересекаясь, можно сказать, что их протекание имеет параллельный характер. Именно поэтому данный взгляд известен как теория психофизического параллелизма. Но неужели теория параллелизма отрицает безусловный факт связи между психическим и физическим? Разумеется, нет. Она считает совершен- но бесспорным тот факт, что психическое переживание непременно связано с определенным физиологическим процессом: одно с одним, а другое — с другим. Согласно этой теории, определенному звену цепочки физических (или физио- логических) явлений соответствует только определенное психическое явление. Однако это отнюдь не означает, что в основе этого непременно лежит при- чинная взаимозависимость. Нет, здесь мы имеем дело лишь с фактом прямого взаимного соответствия определенных точек двух параллельных прямых или с чем-то подобным. Но как представляет теория параллелизма это соответствие: соответ- ствует ли каждому члену физического ряда соответствующий член психиче- ского ряда и, наоборот, психическому — физический? Для теории паралле- лизма положительный ответ на данный вопрос не является логически необхо- димым. Те, кто обосновывает параллелизм метафизически (Спиноза, Фехнер, Эббингауз), полагая, что в основе соответствия между обоими рядами лежит единая реальная сущность, необходимым проявлением которой и является каждый из этих рядов, должны решить наш вопрос положительно: каждому звену ряда физических явлений непременно соответствуют один и только один член ряда психических явлений, и наоборот. Однако для тех, кто пыта- ется обосновать параллелизм только эмпирически (например, Вундт), более естественен иной ответ: вовсе не обязательно, чтобы каждому члену ряда физических явлений соответствовал свой член ряда психических явлений и, наоборот, каждому психическому процессу — некий физиологический про- Ebinghaus H. Grundzüge der Psychologie, 4. А., 1919. S. 47.
Основы экспериментальной психологии 155 цесс: принципам замкнутой каузальности и сохранения энергии не противо- речит и такой параллелизм. Подобное направление параллелизма имеет одно бесспорное преимуще- ство — для него, в отличие от первого направления, вопрос существования бессознательных психических явлений остается открытым: коль скоро каж- дому физиологическому процессу должен сопутствовать соответствующий психический процесс, то очевидно, что следует признать существование этого последнего и там, где непосредственное сознание его не подтверждает; стало быть, необходимо изначально признать бессознательное психическое фактом. С другой стороны, если каждый психический феномен подразумевает свой соответствующий физиологический эквивалент, то его нужно искать и там, где эмпирическими фактами он никогда не подтверждается. Таким образом, первое направление теории психофизического параллелизма, возникшее бла- годаря убеждению в непоколебимости основных принципов эмпирического научного мышления, в конце концов само оказывается в коллизии с другими, не менее значимыми принципами эмпирического мышления. Подразумеваем принцип, согласно которому в науке должен главенствовать язык фактов, а не дедуктивно выведенные постулаты метафизического генезиса. Поскольку дан- ное направление теории психофизического параллелизма не считается с этим принципом, оно невольно возвращается на ступень научного мышления пред- шествующей Бэкону эпохи. Следовательно, согласно теории параллелизма, факт соответствия между психическим и физическим не должен вводить нас в заблуждение: при учете явлений как первого, так и второго рядов не следует выходить за их пределы. Однако к чему обязывает данное положение теорию параллелизма? Говоря об учете физических (физиологических) явлений, понятно, что следует обратиться к их причинной связи: категория причинности обнаружена в процессе протекания физических явлений, но как объяснить последователь- ность ряда психических явлений? Коль скоро в данном случае следует обра- щаться исключительно к явлениям этого ряда, не следует ли полагать, что воз- можность объяснения каждого этого явления дана здесь же? Но это означает, что вопрос причинной взаимозависимости психических явлений решен изна- чально. Для тех, кто считает психическое настоящей реальностью (например, Эббингауз), решить этот вопрос иначе невозможно. Следовательно, в этом слу- чае параллелизма причинная связь существует не только между физическими, но и психическими явлениями. Однако для теории параллелизма неприемлемым не является и иной взгляд: можно полагать, что поиск каузальности в ряде психических явлений безнадежное дело. Тогда остается единственно возможный путь: признать ряд психических явлений тенью физического ряда, то есть эпифеноменами, и, стало быть, встать на точку зрения полного отрицания их реальности. Рибо, напри- мер, разделяющий данный взгляд теории параллелизма, отводит психическому лишь роль «приложения» (surajoute). Все формы теории параллелизма про-
156 А-Н. Узнадзе Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни низывает одна основная мысль. Коль скоро психическое и физическое пред- ставляют собой отдельные независимые ряды явлений, между которыми суще- ствует параллельное соотношение, то очевидно, что невозможно, чтобы одному и тому же явлению из психического или физического ряда соответствовало один раз одно, а в другой раз — другое явление второго ряда. Напротив, бес- спорно, что различным членам одного ряда всегда должны соответствовать различные члены второго ряда. Таковы положительные основополагающие взгляды теории параллелизма. Разумеется, мысль о параллельной согласованности психофизических явлений заведомо носит отпечаток некой таинственности: и действительно, каким об- разом протекание психического и физиологического дает эффект причинно- следственной зависимости, на самом деле совершенно не являясь таковым? Не следует ли подразумевать некую таинственную силу, которая либо ежеминутно вмешивается в протекание миропорядка, согласовывая физическое и психическое по образу причинно-следственной связи, либо же изначально предопределяет миропорядок так, чтобы эта согласованность проявлялась всегда и во всем? Психофизический параллелизм вынужден искать сколь-нибудь удовлетворительный ответ на данный вопрос. Как уже вскользь отмечалось и выше, ныне наиболее широко распространен взгляд, согласно ко