Петерс
-латыш
Пассажир
(Полярной
Творческо-производственное
0(5ье тннение
«Истоки-

кинематографический

Фонд

Союза
кинема 101 рафистов
СССР
Составители: доктор филологических наук, профессор
В. Е. Балахонов.

кандидат филологических наук, доцент

Э.Л. Шрайбер

Художник Дмитрий Аникеев
© ТПО «Истоки», 1991.

© Оформление.

Д. Аникеев, 1991.

(Q Составление. В. Е. Балахонов.

Э. Л. Шрайбер, 1991.
Жорж Сименон и его романы

На Западе «полицейские» (или «детективные») романы пи-
шут все —пишут философы и политические деятели, журна-
листы и университетские профессора, врачи, ушедшие на «за-
служенный отдых» финансисты и просто люди, располагаю-
щие свободным временем. Пишут они плохо, но большей ча-
стью им удается публиковать свои сочинения, целые горы ко-
торых в ярких обложках громоздятся в темных углах букини-
стических лавок или на книжных развалах дешевых рынков,
где можно приобрести все что угодно. У подобной литерату-
ры есть свой читатель; собственно говоря, эти сочинители
и создают его, обращаясь к низменным человеческим ин-
стинктам, желанию отрешиться от монотонной повседневной
жизни, хотя бы прикоснуться к красивому или страшному ми-
ру надуманных героев, неистовых страстей и кровавых пре-
ступлений.

Часть такой литературы во Франции (да и не только во
Франции) получила название «вокзальной»: отправляясь
в длительную поездку, вы приобретаете в вокзальном киоске
книжонку из какой-нибудь «черной» или подобной ей серии,
листаете ее в вагоне поезда, чтобы по прибытии к месту на-
значения оставить на скамейке купе или выбросить в первый
же попавшийся мусорный ящик. В этом, на первый взгляд,
нет особой беды; одни потребляют псевдолитературные по-
делки со знанием дела, не лаясь, другие — скрывая свои при-
страстия как некий порок. Это — дело вкуса, наклонностей,
интересов каждого.

Беда в другом. В сознании большой части серьезной чи-
тающей публики «полицейский» роман именно в силу своей
серости, художественной и общественной несостоятельности
оказывается вообще за пределами того, что можно назвать
литературой, достойной этого имени. Что ж, он вполне заслу-
жил печальную славу, но мы нередко забываем, что престу-
пление (и, следовательно, его расследование), люди, вступаю-
щие в конфликт с законом, преступающие установленные об-
ществом нормы поведения, - неотъемлемая часть этого об-
щества. Кто и почему, в силу каких обстоятельств совершает
преступление — проблема, занимающая не только юристов,
социологов, но и писателей, ставящих фундаментальные во-
просы человеческого бытия. Многие романы У. Фолкнера,
«Преступление и наказание», «Братья Карамазовы» Достоев-
ского— произведения, принадлежащие к вершинам мировой
литературы, но это и произведения о преступлениях и пре-
ступниках, вместе с тем помогающие нам понять самих себя
и окружающий нас мир.

К числу писателей, которые дают возможность взглянуть
на мир по-новому, увидеть скрытые причины человеческих
поступков, ю, мимо чего мы зачастую проходим равнодуш-
но, заставляют читателя задуматься, если не о смысле са-
мой жизни— го о собственном своем месте в мире, своих воз-
можностях и своей ответственности перед другими, несом-
ненно, должен быть отнесен и Жорж Сименон, которого по
какой-то нелепой инерции мы все еще продолжаем восприни-
мать лишь как автора «полицейской» литературы. Между
тем—и нам уже не раз приходилось говорить об этом -
творческое наследие этого большого писателя, быть может,
как никакое другое, пострадало от снобистского, а подчас
и просто невежественного, некомпетентного отношения к не-
му со стороны многих критиков, как это ни печально, особен-
но в нашей стране.

В самом деле, с романами Сименона, значительная часть
которых увидела свет в межвоенные десятилетия, советские
читатели начали знакомиться лишь с конца 40-х годов, в пер-
вую очередь — с «полицейскими», главным героем которых
был ставший знаменитым во всем мире комиссар Мегрэ. Сте-
реотипы, сложившиеся у нас в отношении так называемой де-
тективной литературы, в свое время помешали разглядеть
высокий гуманистический пафос этих романов, пристальное
внимание Сименона к человеку, глубокое и разностороннее
знание жизни, но именно за это творчество Сименона ценили
такие писатели, как Ф. Мориак, А. Жид, Ж. Бернанос,
Р. Мартен дю Гар, Ж. Кассу, Ч. Сноу и многие другие. Охот-
но читали их А. Мальро, Э. Хемингуэй, У. Фолкнер, Ж. Кес-
сель, Л. Арагон...

Позже мы познакомились и с социально-психоло-
гическими. «трудными», как их называл сам автор, рома-
нами Сименона. В них большей частью вообще не было пре-
ступлений в узком смысле слова. Это были романы о чело-
веческих судьбах, чаще всего трагических, казалось бы, ис-
ключительных, но каждый раз в их исключительности обна-
руживались некие общие закономерности, пороки и недостат-
ки общественных систем, несовершенство законов, особенно-
сти человеческой природы.

Сегодня мы заговорили об общечеловеческих ценностях,
о значении каждой человеческой личности, вспомнили заветы
великой русской литературы, но мы будем тщетно перели-
стывать десятки, сотни книг современной зарубежной литера-
туры, чтобы найти в них ответы на волнующие всех вопросы:
как вновь обрести единение людей, возродить те высокие чув-
ства и отношения, которые и делают нас людьми. Сименон
принадлежит к числу тех немногих западных мастеров слова,
которые поняли необходимость в возвышающем человека
слове, забытых ценностях, принадлежащих всему роду чело-
веческому,- милосердии, душевной щедрости, солидарности
в радости и в горе.

М ногим писателям-современникам Сименона эти особен-
ности его творчества, его видения мира, умение проникать
в глубины сознания самого заурядного, обычного человека ка-
зались чем-то необыкновенным, А. Жиду — странной загад-
кой. Р. Нимье писал о созданном Сименоном мире: «Самое
положительное чувство этой невзрачной вселенной —
нежность и жалость. Этим, а также своим пристрастием
к обыденным деталям Сименон — русский романист из тех,
что писали в XIX в.». Разгадка, если уместно употребить
здесь это слово, заключается в том огромном влиянии, кото-
рое оказала на Сименона русская литература, но к этому мы
еще вернемся.

И еще одно обстоятельство, на которое хотелось бы обра-
тить внимание уже в самом начале. Постоянное обращение
к темным сторонам жизни, исследование преступлений, скры-
тых пороков, психических извращений могут вселить в душу
любого человека недоверие, если не отвращение ко всему ро-
ду человеческому. Сименон сумел сохранить едва ли не глав-
ное для писателя, полностью сознающего свою ответствен-
ность перед другими: показывая изнанку жизни, он продолжал
верить в человека, в жизнь. Как-то в последние годы жизни
у него вырвались слова, точно характеризующие его челове-
ческое кредо: «Жизнь — возможность смотреть на мир ра-
скрытыми глазами, ощущать его полноту — какое чудо, ка-
кой подарок!»

Разумеется, одних благородных чувств, благих намерений
недостаточно для создания художественного произведения.
Сименон шел к этому, может быть, не самым простым путем,
но последовательно и настойчиво. Его самокритичность, тре-
бовательность к себе, к собственному труду — особенно в зре-
лый период творчества — поистине примечательны во многих
отношениях. Всю жизнь он работал над совершенствованием
своего мастерства, над словом, над его выразительными воз-
можностями; этот процесс был неотделим от все более углу-
бленного, внимательного проникновения в окружающую
жизнь. Характерное признание содержится в одном из позд-
них писем А. Жиду: «В двадцать лет я написал: «Я опубли-
кую свой первый роман в тридцать лет». В тридцать я решил:
«Чтобы прожить, чтобы изучить жизнь, буду писать полули-
гературные романы, а свой первый настоящий роман напишу
в сорок лет».

По существу, для Сименона речь шла о том, будет ли ли-
тература назовем ли мы ее «полицейской» или «дстекл йе-
ной»— законной ветвью настоящей литературы или остане-
тся «вокзальным» чтивом. Всем своим творчеством Сименон
дал однозначный ответ на этот вопрос: литература может
быть либо явлением подлинного искусства, независимо от то-
го, о чем она говорит — о преступлениях или победах челове-
ческого духа, о пороках или достойных подражания приме-
рах, либо она перестает быть вообще литературой, если она
не служит утверждению человечности, если художник пре-
вращается в холодного и равнодушного ремесленника.
Между тем и другим Сименон провел решительную
черту.

На своем пути Сименон, как мы увидим, не был одинок.
И у него были те, кого Р. Роллан когда-то назвал своими
спутниками,— носители высоких идеалов, мастера слова.
Учителя, Творцы.

О жизни писателя мы знаем достаточно много. О ней,
о творчестве Сименона написаны десятки книг, сотни статей,
да и сам Сименон не раз возвращался к своему прошлому,
оставив интереснейшие — не только для специалистов-
историков литературы, но и для широкого круга читателей —
книги воспоминаний о пережитом.

Напомним основные моменты биографии Сименона. Ро-
дился он в 1903 г. в Льеже, одном из крупных промышленных
центров Бельгии. Отец его, Дезире Сименон, был мелким слу-
жащим страховой компании, мать до замужества —
продавщицей в универмаге, позже—сдавала комнаты с пан-
сионом приезжающим в Льеж, преимущественно студентам.
Семейный клан Сименонов, по матери — Брюлей, не принад-
лежал к числу людей состоятельных и избалованных жизнью.
Были среди них и чудаки, и просто неудачники, но насто-
ящими буржуа стали лишь немногие. Первоначальное обра-
зование будущий писатель получил в местной католичес-
кой школе. В детские годы его отношения с церковью бы-
ли весьма дружественными; быть может, поэтому в
12 лет ему хотелось стать священником или... чиновни-
ком, как его отец. Других возможностей тогда Сименон не
видел.

Уже в это время он отметил для себя разницу между бога-
тым и благополучным центром города и его бедняцкими
окраинами; он был невольным свидетелем забастовки шахте-
ров, разгона конными жандармами мирной рабочей демон-
страции. И все же наибольший отпечаток в памяти мальчика
оставили существовавшие тогда отношения между людьми,
разделенными классовыми предрассудками, принадлежно-
стью к разным общественным слоям, повседневные лицеме-
рие и ложь. Один из первых учеников в школе, он с раннего
детства, по его словам, был «бунтарем, бунтарем против
уродств жизни, бунтарем против несправедливости, против
эксплуатации человека человеком, против того, как организо-
вано общество и особенно — против лицемерия» («Скамейка
на солнышке»).

Семнадцатилетним юношей Сименон стал репортером
весьма консервативной католической «Газет де Льеж». Дол-
жность далеко не престижная. Писать приходилось о мелких
городских происшествиях, но для наблюдательного челове-
ка, каким был уже тогда Сименон, и репортерский труд стал
неиссякаемым источником для знакомства с закулисными
сторонами жизни, внутренними, скрытыми механизмами,
управляющими поступками людей. В автобиографической
книге «Человек как все» Сименон вспоминал: «Писал я пив-
ным образом о жизни Льежа, о городских событиях, более
или менее связанных с политикой, был весьма категоричен во
мнениях и довольно скоро приобрел некоюрую известность.
Подумать только! Даже мой огец читал скромные опусы
своего отпрыска и вечером, за столом, разт оваривал со мной
о них».

Относи 1слыю нравственных оснований, политической
чистоплотности большой части буржуазной журналистки
уже тогда Сименон не питал особых иллюзий. В более позд-
ние годы как-то раз перелистывая один из популярных амери-
канских журналов, он задумался над тем, «каким чудом еще
существуют в мире миллионы, десятки миллионов честных,
порядочных людей». Кстати сказать, трудно объяснить, поче-
му о хорошо ему знакомом мире журналистики Сименон
в романах почти ничего не писал, разве только о надоедли-
вой журналистской братии, осаждающей полицейских и сле-
дователей в ожидании каких-либо сенсационных сведе-
ний.

Репортажи самого Сименона, конечно, не были шедевра-
ми журналистского искусства, но вот весьма примечательные
размышления в одном из них. Говоря о молодом человеке,
старательно зазубрившем разные бесполезные сведения (на-
пример «об интимнейших подробностях жизни Генриха IV
или Рамсеса II» и т. п.), он замечает: «Сомневаюсь, что сей
ученейший молодой человек выработает когда-либо свой
собственный взгляд на жизнь и на обязанности каждого по
отношению к социальному механизму, хотя, вероятно, он
с присущей ему блестящей и бездумной эрудицией будет рас-
суждать о доброте, милосердии, человеческих чувствах
и переживаниях». С точки зрения Сименона, сам он, мечтая
о писательской карьере, не нуждается в бесплодной эрудиции
(впрочем, он будет черпать ее без всякого стеснения для своих
первых «народных», а проще сказать развлекательных, рома-
нов из многотомного энциклопедического словаря Ларусса)
Важно другое — постепенно он нащупает то, что станет ед
ва ли не основным в его литературном творчестве: необходи-
мость «вживаться», «входить» «в шкуру других людей», ви-
деть людей как бы изнутри: «если видеть человека, то обяза-
тельно стать на его место, страдать за него». В данном случае
можно было бы вспомнить, что еще в конце XIX в. на смеп\
жесткому рационалистическому детерминизму в литературе
приходил интерес к интуитивному постижению человека, н i
смену следованию сухим историческим фактам — именно
«вживание» в чужую жизнь. Так, в частности, молодой
Р. Роллан мечтал о том, чтобы перевоплотиться поочередно
в рейтара, наемного солдата, в герцога Гиза или предводи-
теля гугенотов адмирала Колиньи, чтобы до конца познать
интересующую его эпоху, в события прошлого. Сименону же
хотелось понять своих современников. Его «школой» была
и литература, и его собственная «практическая» жизнь. «Я мо-
гу быть речником, рыбаком, моряком дальнего плавания, са-
довником, столяром, солдатом, кем-то еще... Я хотел бы
узнать все профессии, все жизни.»

Все это придет со временем, а пока вернемся к реальным
обстоятельствам жизни Сименона. Честолюбивому молодо-
му человеку, готовящемуся завоевать признательность всего
мира своими сочинениями, в родном Льеже становится тесно.
В Париж бежали не только герои романов XVIII и XIX вв., но
и их авторы. Из Тура сюда прибыл, например, Бальзак, из
Руана — Флобер, из далекой провинции — Э. Габорио, при-
знанный «отец французского детективного романа». И вот
в один не самый прекрасный день декабря 1922 г. «худощавый
длинноволосый молодой человек в широкополой черной
шляпе и большом галстуке-бабочке, выбивающемся из-под
дешевого макинтоша, выходит в толпе приехавших с Север-
ного вокзала... В одной руке у молодого человека чемодан из
искусственной кожи, перетянутый ремнем, так как замок сло-
ман, в другой — сверток в толстой оберточной бумаге». Че-
ловеку, прибывшему в Париж почти без гроша в кармане,
в одном отношении повезло: ему действительно предстояло
испробовать разные профессии, прежде чем выбиться в люди.
Как читатель уже догадался, этим молодым человеком был
Сименон.

Парижский период в жизни писателя — период причудли-
вых поворотов в его судьбе, период интенсивного творческо-
го труда и бесконечных странствий по городу, который ма-
нил своими, казалось, неисчерпаемыми возможностями и со-
блазнами молодого Сименона и его юную супругу Тижи (для
женитьбы на ней он на несколько дней вернулся в родной
Льеж).

Сименон жадно впитывал в себя новые впечатления —
парижские краски, звуки, запахи—и все это прочно оседало
в его поразительной памяти. Один за другим в парижских
10
периодических изданиях появлялись его «народные» расска-
зы и романы, которые не принесли ему литературной извест-
ности, но обеспечивали вполне сносное существование и,
главное, способствовали его сближению со своеобразной сре-
дой парижской полубогемы, главным образом с художника-
ми «монпарнасского» периода, чьи имена вошли в историю
мирового искусства. Друзьями Сименонов стали Пикассо,
офранцузившийся японец Фужита, Вламинк, Кислинг, Па-
скин.

Из жалкой чердачной каморки, приютившей ее на первых
порах, молодая чета в конце концов перебралась в квартиру
на знаменитой Вогезской площади, где ее соседями (правда,
совсем в другие времена) могли бы быть герцог Ришелье, пи-
сатели А. Додэ, В. Гюго (квартира-музей которого суще-
ствует здесь до сих пор) и многие другие замечательные лич-
ности.

Жизнь поворачивалась своей светлой, радостной сторо-
ной. «Я играл в жизнь,— писал Сименон.— Играл ею. Все
меня забавляло, все радовало... Вогезская площадь, Монпар-
нас... Особый мир — сверкающий, веселый, пьянящий. Я был
уверен в себе, уверен в будущем. И убеждал себя: «года через
два начну писать по-настоящему». Действительно, это была
несколько странная жизнь. Сименон мог позволить себе арен-
довать охотничьи угодья под Парижем, иметь постоянный
столик в самом фешенебельном ресторане Парижа «Макси-
ме», проводить вечера в барах и дансингах Монпарнаса
и вместе с тем ежедневно писать сотни страниц произведений
на потребу не очень взыскательной публики, все еще только
готовясь к созданию настоящей литературы.

Постепенно Сименон расширял круг своих «географиче-
ских» интересов. На первый значительный гонорар — не то за
удачно пристроенный роман, не то за проданную Тижи кар-
тину (а Тижи была художницей!) супруги совершают поездку
на Поркероль, небольшой остров, расположенный в Среди-
земном море недалеко от побережья. Поразительно, с какой
точностью воспоминания, связанные с этой поездкой, были
воспроизведены через много лет в романе «Мой друг Мегрэ!»
Позже за этой поездкой последовали продолжительные путе-
шествия на приобретенных Сименоном парусных лодках —
сперва на «Жинетте», затем на «Остготе» — по рекам Фран-
ции, которую писатель видел, таким образом, в необычном,
новом для него ракурсе, Франции, по точному замечанию Си-
менона, наиболее «подлинной и древней».

Еще позже — путешествия в Бельгию, Голландию, Герма-
нию, Норвегию. Огромный опыт, накопленный в этих путе-
шествиях, знакомство с людьми разных профессий, состоя-
ний, национальностей, с их судьбами, подчас трагическими,
наблюдения, собранные за годы журналистской работы, по-
зволили Сименону наконец приступить к работе над серье-
зными романами.

Разумеется, не только личный опыт лег в основу первых
значительных произведений писателя: он был внимательным
читателем предшествующей классической литературы, без
влияния которой многое в творчестве Сименона осталось бы
непонятным, необъяснимым.

В первую очередь следует назвать русскую литературу,
накомство с которой относится еще к льежскому периоду
жизни Сименона. Мною раз исследователи его творчества
ншировали слова писателя: «В шестнадцать лег я прочитал,
верней, проглотил русских писателей: Пушкина, Достоевско-
I о. Гоголя, Толстого, Горького и других. Не знаю, когда
я спал. Почти все время я проводил, глотая книги». Особое
значение для Сименона имели книги Гоголя, которые не то-
лько помогли ему увидеть «маленького», внешне ничем не
примечательного человека, но и заставили понять и полю-
бить его. В произведениях Гоголя он находил шекспировское
сочетание комического и трагического. В книгах воспомина-
ний Сименон будет возвращаться к Гоголю не раз («Я пере-
читывал Гоголя, которого считал и до сих пор считаю вели-
чайшим русским романистом»).

Достоевский научил Сименона пониманию изломанных
и несчастных душ, в которых разыгрываются потрясающие
трагедии, мучительных поисков смысла жизни, показал цен-
ность и неповторимость духовного мира каждого человека,
12
самого маленького, униженного и оскорбленного. О «Крот-
кой» Достоевского Сименон вспоминал всю жизнь. И еще:
Достоевский сказал всему миру о возможности очищения,
возрождения и спасения человека — как бы низко он ни пал —
и о том, на каких путях можно найти спасение. Неизмеримо
далеки друг от друга Родион Раскольников и Франк Фрид-
майер Сименона (роман «Грязь на снегу»), но именно До-
стоевский помог найти Сименону тот единственный пово-
рот в судьбе Франка, который ведет к очищению, к лю-
дям.

У Чехова писатель учился бережному отношению к чело-
веку, пониманию того, что часто глубоко скрыто в человече-
ской душе за внешними, как будто нелепыми, странными и не-
понятными поступками чеховских героев. Роман «Господин
с собачкой», конечно, не подражание «Даме с собачкой» Че-
хова, но это произведение, написанное в значительной степе-
ни в чеховской «стилистике».

«Война и мир», «Анна Каренина» Толпою как будто не
оставили следа в творчестве Сименона. Эго предмет осо-
бого разговора, которого мы здесь касаться не будем. Боль-
шие эпические полотна были чужды творческому темперамен-
ту французскою писателя, но вот повести «Хозяин и работ-
ник» и «Смерть Ивана Ильича» он перечитывал многократ-
но. Как известно, «Смерть Ивана Ильича» произвела огром-
ное впечатление практически на всех больших писателей За-
пада (напомним хотя бы известных по переводам на русский
язык «Семью Тибо» Р. Мартен дю Гара или «Клубок змей»
Ф. Мориака): повесть Толстого определила и пафос, основ-
ную направленность сименоновско! о романа «Колокола
Бисегра» (1962), своеобразного французского варианта ис-
тории человека, который перед близкой смертью вдруг
понимает, что вся прожитая им жизнь «была не то», в ней
не было подлинного смысла, она была растрачена
впустую.

Конечно, будет несправедливо не сказаib хотя бы в двух
словах и о западных влияниях на творчество Сименона. Он
знал, любил и высоко ценил романы Бальзака, Стендаля.
С Бальзаком Сименона сближало ощущение драматичности
будничной, повседневной жизни, понимание связи человека
с окружающим его миром вещей и обстоятельств. Большое
значение для него имело знакомство с произведениями
Д. Конрада, У. Фолкнера и др. Многое сближало его с твор-
ческими установками М. Пруста. Есть что-то «прустовское»
в рассуждениях Сименона о том, как рождались его романы.
В частности, как и для Пруста, большую роль в его романах
играли детские и отроческие воспоминания, которые в ряде
случаев он восстанавливал с необыкновенной точностью. Не-
посредственным толчком для написания если не всего рома-
на, то его определенных страниц могли стать почти случай-
ные, но устойчивые впечатления, сохранившиеся из прошлого
или полученные в настоящем: «Толчком к началу творческого
процесса мне всегда служило мимолетное ощущение: запах,
цвет неба или даже тихое шарканье по полу. Через несколько
часов или дней возникала атмосфера романа и меня начинали
преследогать его персонажи, происхождения которых я не
знал и о которых ничего не мог сказать». Нечто подобное Си-
менон гозорит и в беседе с журналистом А. Парино: «Когда
я сажусь писать роман, я еще не знаю его темы. Мне известна
лишь некая атмосфера, некая мелодическая линия, наподобие
музыкального мотива. Часто это идет от запаха. В тот день,
когда я решил садиться за роман, я шагаю по дороге и вдруг
чувствую, ну, скажем, аромат сирени. И вот сирень вызывает
у меня в памяти какие-то образы из юности или другого пе-
риода жизни, какую-то деревню или какой-то уголок страны».
Все это, разумеется, так, но не следует забывать и того, что
возникающие у писателя мимолетные ощущения наклады-
ваются на весь его предшествующий опыт, накопленные до
этого знания.

Упоминания о конкретных исторических событиях разно-
го «калибра» в романах Сименона, в общем, весьма редки, но
где-то на втором плане они присутствуют, помогая созданию
определенной атмосферы, уточнению времени происходяще-
го в романе. Так, с участием в первой или второй мировой
войне связаны (где-то в оставшемся за рамками произведения
14
прошлом) некоторые обстоятельства жизни ряда персона-
жей; в одном из романов можно найти отклик на фашистскую
вылазку в Париже в 1934 г. или на революционные события
на далекой окраине Европы, в России, в другом — назван су-
дебный следователь Прэнс, участвовавший в расследовании
дела международного авантюриста и мошенника Стависко-
го. У кого-то из героев романа родственник погиб'на войне
в Сирии, у кого-то — во Вьетнаме и т. д. Что же касается су-
деб «придуманных» Сименоном героев его произведений, то
почти всегда за ними стоят судьбы реальных людей, которых
Сименон видел, знал, читал о них в газетах или отчетах о су-
дебных заседаниях, о которых он беседовал с сотрудниками
французской полиции.

Не так давно у нас была опубликована книга публицисти-
ки Сименона. В нее вошли и очерки о работе парижской поли-
ции— «Новые парижские тайны». Вот маленький пример,
взятый оттуда. Однажды было обнаружено тело девушки, от-
равившейся из-за несчастной любви. Перед смертью девушка
устлала свое ложе цветами. В романе Сименона «Вдовец» мо-
лодая женщина, бывшая проститутка, уходит от мужа и через
некоторое время в номере гостиницы кончает жизнь самоу-
бийством на кровати, усыпанной розами.

Подобных примеров можно было бы привести еще немало.

Сказанное выше имеет отношение и к идиому из первых
«серьезных» романов Сименона, в котором опять-таки впе-
рвые появляется ставший впоследствии знаменитым полицей-
ский комиссар Мегрэ. Этот роман, «Петерс Латыш», был на-
писан в 1929 г. почти «случайно» в голландском городе Делф-
зейле на борту полузатопленной баржи, где Сименон творил,
ожидая, когда будет закончен ремонт его «Остгота». «Петерс
Латыш» — произведение, далекое от совершенства, но вместе
с тем в нем присутствуют многие темы, мотивы, которые пи-
сатель будет разрабатывать позже. Прежде всего, здесь еще
немало «красивостей», от которых Сименона призывала из-
бавиться одна из первых его литературных учителей большая
французская писательница Колетт; с ее творчеством, к сожа-
лению, советские читатели все еще недостаточно знакомы.
Небольшой пример: в одной из служебных комнат роскошно-
го отеля обнаружен убитый полицейский инспектор Торранс:
«Это могло бы показаться гротескным! Нет! Это было ужас-
но! Это было трагично! Это было страшно!». Обилию «устра-
шающих» восклицаний мог бы позавидовать не один из пред-
шественников Сименона по «детективной» части, например,
создатели кошмарного «Фантомаса». В других романах писа-
теля мы с ними, пожалуй, больше встречаться не будем, да
и не входило в задачу Сименона вызывать у читателя чувство
ужаса, описывать кровавые подробности преступлений, рисо-
вать сцены насилия и жестокости. И уж кстати: с беднягой
Торрансом, надежно убитым гнусным преступником, про-
изошло то. что иногда случалось с персонажами и других пи-
сателей: в более поздних романах мы еще не раз встретимся
с Торрансом, живым и здоровым.

В «Петерсе Латыше» Мегрэ — еще второстепенный персо-
наж («я ограничился гем. что обрисовал его характер в общих
чертах»), если так можно выразиться, черновой набросок
главного сименоновского героя, который появится еще в во-
сьмидесяти романах. Уже здесь фигурируют люди, выбитые
из нормальной колеи жизни судьбой (или историческими об-
стоятельствами: именно в «Петерсе Латыше» есть намеки на
события, связанные с революцией в России),— беженцы из
стран Восточной Европы, уст рсмившиеся во Францию в пои-
сках работы и более или менее сносных условий существова-
ния. С ними мы встретимся не раз во многих романах Симе-
нона— в грязных, убогих отельчиках квартала Марэ, скры-
вающихся от полиции и почти неизбежно встающих на путь
преступлений.

Вот как, например, в романе «Мегрэ и мертвец» (1947)
описывается облава, устроенная парижской полицией: «С на-
ступлением ночи вдоль стен заскользили тени, но субъекты со
старыми чемоданами или старинными узлами в руках неиз-
менно наталкивались на инспекторов Мегрэ... Больше всего
суетни было в меблирашках. Хозяева наспех натягивали брю-
ки и угрюмо ждали в своих конторках... Кое-кто из них пы-
тался поднести стаканчик полицейским, дежурившим в кори-
доре, в то время как инспектора тяжелыми шагами поднима-
лись на верхние этажи... Заспанные мужчины и женщины в од-
них рубашках, бледные лица, испуганные, подчас бегающие
глаза. —Документы!— Все так же босиком постояльцы до-
ставали бумаги из-под подушки или из ящика комода; порой
им приходилось перерывать облезлые старомодные чемода-
ны, привезенные с другого конца Европы».

Со временем образ Мегрэ уточнялся—и в психологиче-
ском, и в социальном плане. В отличие от всех своих предше-
ственников— начиная от Ш. Дюпена Эдгара По до Шерлока
Холмса или Эркюля Пуаро — он обладает нормальной чело-
веческой жизнью, биографией, историей. Мы знакомы сею
женой, свояченицей, с его друзьями и недругами, с его колле-
гами, которые вместе с ним переходят из романа в роман.
Мегрэ — не статичная фигура, наделенная раз и навсегда
определенными свойствами: от ранних к более поздним ро-
манам он не просто становится старше, он изменяется, меняе-
тся его характер, его отношение к другим людям, к жизни
и управляющим его закоггам. Сименогг сознательно снимает
со своего героя тот «романтический» налет, который свой-
ствен знаменитым сыщикам и который изредка появлялся и
в ранних романах о Мегрэ.

Мегрэ — человек, как все. Но Человек. Ему не чужды
и простительные слабости, и мелкие недостатки, но в нем
есть главное — любовь к людям, к «маленьким» людям пре-
жде всего, любовь не созерцательная, но деятельная, актив-
ная. Мегрэ не раз рискует своим положением, идет против
буквы бесчеловечного закона ради спасения оступившегося
человека.

За «Петерсом Латышом» последовали «Покойный г-н
Галле» (1930), «Цена головы» (1930), «Кабачок ньюфаундленд-
цев» (1931) и т.д. Современная критика единодушно отмети-
ла глубокое знание Сименоном того, о чем он пишет, умение
достоверно показать скрытую жизнь его персонажей, точно-
сть в передаче деталей. В самом деле, и романы о Мегрэ, и со-
здававшиеся одновременно с ними «трудные» социально-
психологические романы вызывают у читателя ощущение
именно достоверности, правдивости; читатели верят Симено-
ну, изображаемым им людям, мотивации — какой бы неожи-
данной она ни казалась — их поступков, а ведь, пожалуй, ни
один из современных писателей не создал столь разнообраз-
ной, живой галереи персонажей, не просто названных, но
действующих, размышляющих, радующихся или страдаю-
щих на страницах его произведений. Рыбаки и коммивояже-
ры, министры и проститутки, чиновники разных рангов, воен-
ные, лица духовного звания, врачи, юристы, землевладельцы
и простые крестьяне, содержатели баров, кафе и притонов,
художники и писатели, клошары и уличные торговцы — нет,
у Сименона это не манекены, а живые люди, каждый со своей
судьбой, привычками, предрассудками. У кого-то из них —
двойная жизнь, скрытая от посторонних глаз, у кого-
то— трагический поворот, ломающий всю предшествующую
жизнь, кто-то, не выдержав схватки с судьбой, кончает жизнь
самоубийством или совершает преступление, или становится
клошаром-бродягой без имени, которого тщетно разыски-
вают родные. Лишь немногие выдерживают удары Фортуны
и находят возможность начать новую жизнь.

Иону Милька («Маленький человек из Архангельска»,
1956), ничем не примечательного владельца книжной лавки
и коллекционера почтовых марок, оставляет жена Джина.
Подозреваемый в ее убийстве, преследуемый окружающими,
он кончает с собой. Уходит жена и от некоего Жанте («Вдо-
вец»), скромного рисовальщика типографских шрифтов;
Жанте берет на себя воспитание ее сына, прижитого с любов-
ником: в смерти Жанны, кончившей жизнь самоубийством,
есть и его вина. Только после смерти г-на Галле выясняется,
что он был вовсе не Галле и, тайно от семьи давно оставив
свою работу в качестве коммивояжера, занимался совсем
другими делами.

Нечто подобное происходит и с «бедняком» Морисом
Трамбле («Бедняков не убивают», 1946), убитом прямо у себя
дома на глазах у жены; и у него была двойная, если даже не
тройная жизнь, о которой не подозревали его близкие: уже
семь лет Трамбле лишь делал вид, что уходит на работу. Мо-
лодой Юбер Кардино («Сын Кардино», 1941) разыскивает
свою, оставившую ради любовника семейный очаг жену
Марту, находит, прощает ее и возвращает к прежней —
нормальной привычной жизни. В предназначенном на слом до-
ме у Центрального рынка обнаружен труп убитого клошара
(«Мегрэ и одинокий человек», 1971). Им оказывается некий
Марсель Вивьен, много лет назад внезапно бросивший жену
и детей. Скромный учитель в небольшом американском по-
селке Спенсер Эшби, живущий в целом благ ополучной, раз-
меренной и спокойной жиныо, заподозрен в убийстве гостив-
шей в его семье молодой девушки. Не в состоянии доказать
свою невиновность людям, легко поверившим в то, что он
мог совершить убийство, Эшби совершает преступление, за
которое он почти наверняка будет казнен. Это — тоже род са-
моубийства, на которое решается человек, отчаявшийся най-
ти разумный выход.

Разные люди, разные судьбы...

Жизнь каждого из персонажей Сименона происходит
в определенной, точно очерченной среде, в том, что исследо-
ватели творчества писателя называли «атмосферой» его ро-
манов. Сименон — иногда соглашаясь с этим понятием атмо-
сферы, иногда — нет, был все же непревзойденным мастером
в создании обстановки, деталей жизни человека, которые,
в конечном счете, определяют его жизнь, ибьясняют его пове-
дение и характер. Удивительное здесь заключается в том, что
«атмосферу», «среду», в которой развивается действие, Си-
менон передает скупыми и вместе с тем необычайно вырази-
тельными средствами, способными дать читателю как бы жи-
вую картину происходящего, а ведь критики писали даже
о «стилевой бедности» Сименона.

Писатель, продолжая традиции реалистической литерату-
ры, вместе с тем создавал свой собственный, легко узнавае-
мый стиль, очищенный от всего лишнего, от той «литератур-
щины», которой страдает большая часть «детективной» лите-
ратуры. Выработке выразительной, точной, емкой фразы
в произведениях Сименона способствовал его интерес к твор-
честву некоторых художников, секретам их мастерства. Сре-
ди старых мастеров он особенно ценил Рембрандта, колорит
его картин, поразительное умение распорядиться отношения-
ми между светом и тенью. С Ван Гогом Сименона сближала
беспокойная, напряженная атмосфера полотен голландского
художника. С Сезанном, возможно, с фовистами--то, что
Сименон назвал весомостью и что он стремился реализовать
на страницах лучших своих романов: «Весомость листка бу-
маги, клочка неба, какого-нибудь предмета... весомость элек-
трического освещения, луча солнца... весомость всего, что во-
круг,— дождя, весны, жаркого солнца, солнечного зайчика на
столе, да мало ли чего еще».

Одной из достопримечательностей французской провин-
циальной (отчасти до последнего времени и парижской) жиз-
ни являются, с одной стороны — маленькие кафе, бары, би-
стро, проще сказать — «забегаловки», особенно на городских
окраинах, играющие роль своеобразных клубов, места сбора
жителей улицы, квартала, земляков какой-нибудь провинции,
ищущих дру1 в друге поддержку в борьбе с враждебным им
городом. Люди встречаются здесь, спорят, ссорятся, испове-
дуются первому попавшемуся собутыльнику, пьют, играют
в кости или карты, узнают все местные новости. Именно сю-
да Сименон часто приводит своих героев, и мы вместе с ними
входим в атмосферу этих заведений, столь различных в зави-
симости от их расположения - в рыбацком поселке, на ту-
ристском юге или в каком-либо районе Парижа.

С другой стороны, большое значение в жизни провинциаль-
ных городков, деревень имеет «главная» (городская или де-
ревенская), как правило, она же рыночная — площадь; здесь
обычно размещены мэрия, другие административные здания,
наиболее опрятные гостиницы, винные погребки, лавки, цер-
ковь. Это тоже место встреч, обмена новостями, сплетнями.
Тут подвизаются местные наблюдате.ш, мимо которых не
пройдет ни один новый человек в городе, ни одно происше-
ствие, и которые нередко осуществляют беспощадный «обще-
ственный» суд над нарушителями ханжеских моральных
предписаний.
Впрочем, кафе и другие заведения на рыночной площади,
наконец, церковь, играют и несомненно положительную
роль, особенно для людей, страдающих от одиночества. К со-
жалению, и эту свою роль они в наше время все больше утра-
чивают. «Постепенно, и чем дальше, тем больше,— замечает
Сименон,— одиночество становится уделом человека в горо-
де. В деревне знают друг о друге даже то, что скрывается,
а уж на похороны приходят все... Пока еще остаются кафе, но
таких, где посетители сидят за столиками, становится все ме-
ньше. Вместо них появляются бары, куда забегают, чтобы на-
спех что-нибудь выпить и тотчас же уйти.» И в другом месте:
«Рынок или торговая улица — это не только пестрое жизнера-
достное зрелище, где люди ощущают близость друг к другу,
но и контакт с природой, сведенный нынче к дням уик-энда.
В Льеже между фруктовым рынком и овощным было метров
пятьдесят. Там стоял такой запах, какого я больше никогда
не вдыхал: пахло дынями, и покупатели, прежде чем купить,
нюхали их, пахло сливами, абрикосами, яблоками... И все это
исчезнет? Я уверен.» («Следы шагов»).

Мы не случайно завели разговор об этой стороне твор-
чества Сименона: велика ее познавательная ценность.
Писатель говорит не только о том, что мы могли бы видеть,
но проходили мимо, не замечая, но и о том, что со временем
безвозвратно уходит в прошлое, о том, о чем, быть может, се-
годня уже не знают и многие современные французы. Исчез-
ли целые улицы старой части Парижа, дома которой пошли
на слом, все меньше становится всезнающих привратников
и привратниц, не бегают по городу неуклюжие мастодон-
гы-автобусы с открытой площадкой, на которой можно
было даже покурить, нет больше знаменитой парижской до-
стопримечательности— его Центрального рынка, описанно-
го еще Э. Золя в романе «Чрево Парижа», а именно здесь,
в романах Сименона,— завязка многих незаметных для
постороннего взгляда трагедий, таинственных преступле-
ний.

К описанию Рынка и происходящих на нем событий Симе-
нон возвращается не раз — в романах «Смерть Огюста»
(1956), «Мегрэ и одинокий человек», «Маленький святой»
(1964) и ряде других. Вот маленький Луи с матерью-
зеленщицей ранним утром отправляется на рынок: «Здесь уже
давно бодрствовали, так как рабочий день был в полном раз-
гаре, для многих он начался еще до полуночи, и за павильона-
ми, освещенными газом, откуда шел несмолкаемый гул: не-
прерывный шум шагов, крики, возгласы, ругань и взрывы
смеха,— маленький поезд выстраивал свои вагоны за локо-
мотивом, который мирно выпускал пар... Овощи, фрукты,
птица, ящики с яйцами были всюду: на тротуарах, на проез-
жей части, в битком набитых павильонах,— и все двигалось,
громоздилось сначала в одном месте, а затем переносилось
в другое».

Романы Сименона дают возможность читателю побывать
в разных уголках Франции. Мы попадаем то в портовые го-
рода Нормандии — Конкарно, Брест или маленький Пор-
ан-Бесен, где развертывается история простой служанки из
трактира для местных рыбаков, то на побережье Средиземно-
го моря или Атлантики где-нибудь в районе Ла-Рошели, то
в Эльзас, Турень или Овернь; каждый раз мы узнаем что-то
новое, обогащаемся новыми знаниями и впечатлениями, но
везде Сименона интересуют в первую очередь люди, их пов-
седневный быт, отношения между собой, ощущение ими свое-
го места в окружающем мире, их надежды и разочарования,
их прошлое, а иногда — и будущее.

Героев Мегрэ мы встречаем в местах, где нам, скорее все-
го, не придется бывать никогда в жизни, в том числе и в та-
ких, куда лучше не попадать вовсе, по ведь всюду — реальная
жизнь, живые люди, столь разные и вместе с тем в чем-то по-
хожие друг на друга, прежде всего естественным стремлением
к счастью, как бы они его ни понимали, желанием найти свое
место в огромном мире. С ними мы побываем в кабинете су-
дебного следователя или министра, в богатых апартаментах
и особняках или жалких лачугах, в номерах роскошных оте-
лей, дешевых портовых борделях и заведениях со стрипти-
зом, в книжной лавке, где из-под полы торгуют порнографи-
ческими изданиями, и в мастерской художника, в тюремной
камере, на борту самоходной баржи или тихоокеанского лай-
нера, в конторе нотариуса, приемной врача, в вагоне пасса-
жирского поезда или ателье скромного ремесленника —
всюду проникает внимательный взгляд писателя, постоянно
задающего вопрос: как и почему происходят драмы, ломаю-
щие человеческие судьбы? Кто виноват в совершаемых пре-
ступлениях, где их подлинные, глубинные корни? Почему лю-
ди так часто мучают друг друга, кто может помочь
им?

Эти вопросы задает не только автор романов, но и его
персонажи — самим себе, окружающим людям. В них воз-
никает потребность дойти до самой сути, не искать
упрощенных, утешающих решений, не делать поспешных вы-
водов, а докапываться во что бы то ни стало до некой прав-
ды, которая слишком часто оказывается горькой и обескура-
живающей.

Мы уже говорили о том, что Сименона не интересует
внешняя, поражающая своей жестокостью сторона престу-
плений; в его романах действительно практически нет сцен
насилия, характерных, например, для большой части амери-
канских детективных романов. Это нисколько не мешает то-
му, что Сименон умеет поддержать на протяжении всего про-
изведения не просто интерес читателей, но и определенную
внутреннюю напряженность повествования, создаваемую
именно поисками ответов на важные, сущее 1 венные, жизнен-
ные для его героев вопросы. Почему Джина ушла от Ионы
Милька? В силу каких причин талантливый врач, оставив се-
мью, обеспеченное положение, избрал участь клошара, но-
чующего под парижскими мостами? Почему убит молодой
человек, ставший любовником дочери богатого землевла-
дельца? Почему, куда и зачем, взрослея, дети бегут из бла-
гополучных семей, от заботливых и внимательных роди-
телей?

Далеко не сразу Сименон приходит к ответу на подобные
вопросы. Неблагополучие современной жизни уходит корня-
ми в десятилетиями складывавшийся социальный порядок,
калечащий человеческие души, в котором неразличимы
добро и зло. Корысть, собственнические инстинкты, жажда
наживы, стремление к власг и, кастовые и иные предрассудки
толкают людей на нелепые поступки, на преступления. Наси-
лие, жестокость, несправедливость в свою очередь рождают
разные, подчас совершенно неожиданные формы сопротивле-
ния со стороны «маленьких» людей, с их слабыми, неустойчи-
выми характерами. Доведенные до крайнего предела, эти лю-
ди оказываются способны и па преступление, защищая то,
что еще осталось у них от чувства собственного человеческо-
го достоинства, мстя за оскорбленную гордость, за годами
копившиеся обиды.

То, чего Сименон не прощает современному обществу,—
постоянное унижение более сильными и богатыми более сла-
бых и бедных, эксплуатацию доверчивости, слабости тех, кто
не умеет давать отпор, превращение их в простых марионе-
ток, выполняющих чужую волю.

«Думаю,— говорил он,— самое невыносимое для челове-
ка — утратить самоуважение, а самое худшее, что можно сде-
лать с человеком,— это унизить его. Унижение страшнее
смерти». К этой теме Сименон не раз возвращался в своих
произведениях, иногда почти точно воспроизводя уже опи-
санные им ситуации, каждый раз углубляя их психологиче-
скую разработку. Так, еще в 1950 г. он пишет роман «Время
Анаис», в котором некий Альбер Бош убивает своего старше-
го компаньона, обеспечивавшего ему, в общем, беззаботную
и вполне благополучную жизнь. Убитый, Серж Никола, был
любовником жены Боша, Бош прекрасно знал об этом, но не
ревность была главным в совершенном им преступлении: од-
нажды он случайно подслушал разговор, в котором Никола
говорил о нем, как о «претенциозном дураке», безропотно де-
лающим все, что ему скажут. Чувство унижения, наслоив-
шись на многое другое, и приводит Боша к убийству. В 1965 г.
Сименон публикует роман «Господин с собачкой», в котором
почти полностью повторяется эпизод, описанный во «Време-
ни Анаис». Феликс Аллар, слабовольный и мягкий человек,
тоже убивает своего компаньона и друга, любовника своей
жены, также подслушав сказанные о нем слова: «—Аллар?
Вот уж кто меня мало интересует. Он всего лишь тщеславный
болван, размазня, который будет и дальше плясать под нашу
дудку». В обоих случаях речь идет об унижении человека, ко-
торое и приводит к трагической развязке. Может быть, все
это в кратком изложении выглядит не столь уж убедительно,
у Сименона же описание того, что произошло с Ллларом
и Бошем, глубоко и достоверно разработанные психологи-
ческие драмы.

Еще раз вернемся к жизни самого писателя. В ЗО-е годы он
по собственной инициативе или в качестве репортера по зада-
нию редактора—издателя газеты «Пари-Суар» Пруво пускае-
тся в далекие путешествия за пределы Европы. В Африке он
посещает места, тогда еще совсем не затронутые современ-
ной цивилизацией, попадает к пигмеям бывшего Бельгийско-
го Конго, оказывается там, куда до него вообще не ступала
нога белого человека. В итоге этого путешествия были созда-
ны публицистические книги «Час негра» и «Груз — люди», где
Сименон выступает как суровый обличитель колониализма,
произвола белой администрации, жестокой эксплуатации
местного населения. До него — если, разумеется, не считать
«экзотических» колониальных романов — с подобного рода
произведениями выступали лишь немногие писатели. Пожа-
луй, во Франции можно было бы назвать только очерки и пу-
тевые заметки А. Жида, посетившего Северную и Централь-
ную Африку, да книги Ж. Р. Блока «На грузовом корабле»
и «Арахис и бананы».

Путешествуя по Африке, Центральной и Южной Амери-
ке или островам Тихого океана, Сименон пытался найти то,
что он называл «голым», «обнаженным» человеком, подни-
мая актуальную тему современной литературы, тему
подлинности человеческой личности, скрываемой под грудой
условностей, штампов, навязываемых ему обществом. Задача
писателя и заключается в том, чтобы выявить, «обнажить»
суть человека, увидеть то, что объединяет всех людей,
которые, при всей неповторимости каждого из них, состав-
ляют единый человеческий род. «Меня приводило в бе-
шенство, писал Сименон, — когда я слышал, как белые...
с презрением отзывались о канаках, как тогда говорили,
или о дикарях. Я открыл, что нет канаков, нет негров, нет
дикарей, есть люди».

Не раз Сименон задавался вопросом, что принесла циви-
лизация белых людей на Африканский континент? Последние
достижения техники, новые средства передвижения, новые
дороги, правда, стоившие тысячи жизней «туземцев», алко-
голь, жестокую эксплуатацию, законы, закрепляющие го-
сподство белого человека, уничтожение самобытной культу-
ры населяющих континент народов. Многое изменилось с тех
пор во всем мире, в Африке. С чувством законной гордости
Сименон мог вспомнить через много лет сказанные им про-
роческие слова: «Завтра негр... полный достоинства, безуко-
ризненный, будет заседать на международных конференциях.
А этот лейтенант-туземец... станет, быть может, генералом.
И не нашего государства, а своего».

То, что Сименон увидел в далеких заморских странах, на-
шло отражение в таких романах, как «Лунный удар» (1933),
«45° в тени» (1934), «Негритянский квартал» (1934), и других,
несомненно принадлежащих к числу его лучших произведе-
ний. Книга «Под несчастливой звездой» — собрание очерков-
репортажей о судьбах целой категории людей, которых, ве-
роятно, проще всего можно было бы назвать неудачниками.
Их было много в отдаленных французских и английских ко-
лониях— авантюристов, искателей приключений или спосо-
бов быстро разбогатеть, даже своего рода «идеалистов», бе-
жавших от опостылевшей им европейской цивилизации. Бо-
льшей частью их приключения кончаются неудачей: одни
спиваются, другие погибают от болезней и лишений, связан-
ных с тяжелым тропическим климатом, или, совершив пре-
ступление, скрываются от преследующего их закона. К по-
добным людям Сименон относится отчасти с жалостью и со-
чувствием, отчасти — иронически, ибо в жизни их часто
трагическое перемешивается с комическим или просто не-
лепым.

На несколько дней причудливые маршруты путешествий
приводят Сименона и в Советский Союз на кавказское побе-
режье Черного моря, в частности в Батуми. Подробных впе-
чатлений от своего пребывания здесь писатель не оставил, но
в 1932 г. им был опубликован небольшой роман «Люди в до-
ме напротив». В романе нет пространных описаний жизни
в этом уголке Страны Советов, но атмосферу, созданную ста-
линским режимом, Сименон почувствовал. То, что происхо-
дит в Батуми, как показал Сименон, сродни атмосфере рома-
нов Ф. Кафки. Каждый шаг, каждая просьба, каждое обраще-
ние к местным чиновникам приехавшего сюда турецкого кон-
сула Адил-бея наталкивается на неизменное и бесстрастное:
«Мы ждем указаний из Москвы», за которым никогда ров-
ным счетом ничего не следует. Люди из дома напротив —
сотрудники ГПУ, осуществляющие слежку за всеми находя-
щимися в Батуми иностранцами.

Г оды войны Сименон со своей семьей провел в районе го-
рода Ла-Рошель; он оказывал посильную помощь беженцам
из восточных районов страны, английским парашютистам,
заброшенным на территорию Франции. В 1945 г. Сименон
переезжает в Америку. Большую часть десяти лет, проведен-
ных на Американском континенте, он проводит в США, посе-
щает ряд провинций Канады, живет жизнью обыкновенных,
коренных американцев, обзаводится ранчо, где занимается се-
льским хозяйством, продолжая интенсивную литературную
деятельность. В 1946 г. после продолжительной поездки по
стране он публикует серию статей под общим названием «По
Америке в автомобиле». Статьи эти, как и написанные на
американском материале романы, вероятно, стоило бы вни-
мательно почитать всем, у кого одно только упоминание
США вызывает сегодня чувство блаженной эйфории. Увиден-
ное Сименоном около сорока лет назад во многом поучи-
тельно и сегодня. Писатель отдает дань американскому
народу, его достижениям в науке и технике, его практициз-
му в лучшем смысле этого слова, открытости. Однако в
очерках и в романах проступает нечто большее, нежели нотки
беспокойства за будущее Америки. Писатель пристально
вглядывается в судьбы рядовых американцев, принадлежа-
щих к самым различным социальным группам, разным райо-
нам страны.

Приехавший, как мы бы сказали, в служебную команди-
ровку в США Мегрэ («Мегрэ у коронера», 1949) пытается по-
нять, что же «неладно в этой стране, где у людей все есть». Он
«подозревал: американцам знакомы страх и тоска, терзаю-
щие каждого смертного, но из стыдливости они предпочи-
тают казаться жизнерадостными весельчаками».

Сильное впечатление оставляет роман «Братья Рико»
(1952), история двух братьев, с детства связавших свою судь-
бу с итальянской мафией в Америке; в романе тесно перепле-
тены предательство и верность, жестокость и нежность, по-
рок и желание начать новую жизнь, очищенную от грязи про-
шлого. Мечется по Америке Эдди, разыскивая, чтобы пре-
дать его, брата Тони, боссами мафии приговоренного к смер-
ти. С большой силой написаны страницы, где Тони, опасаясь
за жизнь своей ждущей ребенка жены, идет навстречу ожи-
дающей его гибели. Не рок, не безымянный фатум преследует
и Тони, и Джонатана Уорда («Новый человек в городе», 1949),
Спенсера Эшби («Смерть Беллы», 1951), а сложившиеся усло-
вия жизни, неписаные законы, правила бесчеловечной и же-
стокой игры.

«Часовщик из Эвертона» (1954) — горький и печальный ро-
ман о двух загубленных молодых жизнях, роман, в котором
Сименон мастерски передает атмосферу обыкновенного аме-
риканского провинциального городка. Бежит из дома Бен,
сын часовщика Дейва Геллоуэя. тихого, ничем не примечате-
льного человека; вместе с Беном — юная Лилиан, девочка из
соседней семьи. Совершенное ими преступление обнаружи-
вает огромную, необъяснимую для Дейва пропасть между
ним и сыном, неустойчивость жизни, готовой разрушиться
в одно мгновение. Трагична сцена, в которой Дейв приходит
на свидание с сыном и его подружкой, препровождаемыми
в тюрьму. «Взгляды отца и сына встретились. Бен нахму-
рился и прошел мимо; чуть погодя он обернулся, но не к Дей-
ву, а к Лилиан, и что-то сказал ей. Она была бледнее, чем
Бен... В дешевеньком пальто поверх ситцевого платья в цве-
28
точки, она рядом с надзирательницей казалась больной де-
вочкой. Бен не сделал ни малейшего движения к отцу... Шест-
надцать прожитых бок о бок лет, каждодневной близости как
не бывало». И все же в этом, одном из наиболее трагических
своих романов Сименон не расстается с верой в человека.
Старый часовщик будет делать все, чтобы родившийся в тю-
рьме ребенок Бена и Лилиан вошел в жизнь полноценным,
настоящим человеком.

Верой в возможность обрести новую жизнь для двух оди-
ноких, никому не нужных, заброшенных в многомиллионном
Нью-Йорке людей проникнут роман «Три комнаты в Ман-
хаттане» (1946): взаимная любовь поможет им преодолеть
лишения и трудности, временную разлуку...

Написанный в Америке, но построенный на «европей-
ском» материале роман «Грязь на снегу» (1948) по праву за-
нимает важное место не только в творчестве Сименона, но и
в современной ему французской литературе. Мы уже упоми-
нали о нем: главный его герой — сын содержательницы пу-
бличного дома, нравственный подонок, гадини, человек, со-
знательно выбравший путь законченного негодяя. Почему
так произошло с Франком Фридмайером — особый вопрос.
Сименон вводит нас в страшный мир оккупированного во
время войны города с его черным рынком, грязными махина-
циями мошенников, наживающихся на войне, грабежами
и царящим в нем беззаконием, но и этот роман — в конечном
счете роман доверия к человеку. Как сцену свидания Дейва
с сыном в «Часовщике из Эвертона», здесь хотелось бы отме-
тить сцену, когда к попавшему в тюрьму Франку приходят
Мицци, девушка, над которой он надругался, и ее отец. В ней
Франку дано и измерить всю глубину своего падения и при-
нять решение— умереть человеком* хотя бы смертью искупив
свою вину перед людьми. Из окна камеры Франк наблюдает
за далеким окном обыкновенного жилого дома («которое мо-
гло бы быть его окном»), за появляющейся в нем иногда мо-
лодой женщиной («которая могла быть Мицци»), за тем. чег о
он лишил себя сам.

К мыслям о современной молодежи, о «трудности быть
молодыми^' Сименон постоянно возвращается в своем твор-
честве. Уже в одном из первых социально-психологических
романов, «Пассажир „Полярной лилии“» (1932), речь идет
о становлении характера молодого человека, о его нравствен-
ном воспитании, о том, что именно в ранние годы опреде-
ляются, закладываются основы его дальнейшего поведения,
отношения к жизни. Какими станут сегодняшние юноша или
девушка, только еще начинающие жизнь? Сумеют ли они
преодолеть социальную несправедливость, сопротивление
враждебного им общества? Не произойдет ли так, что боль-
шая часть молодежи приспособится к буржуазному укладу
жизни, буржуазной морали, пойдет по тому пути, на который
ее будет толкать старшее поколение? Чего можно ожидать от
таких молодых людей, как несколько американских сержан-
тов, находящихся под следствием по делу о гибели девушки,
раздавленной поездом («Мегрэ у коронера»)? Могла ли быть
иной судьба, чем та, которая выпала на долю братьев Рико,
Франка Фридмайера, Бена и Лилиан, и что нужно сделать
для того, чтобы общество стало более благожелательным
по отношению к своим собственным детям, к их буду-
щему?

Мы говорили о большом познавательном значении ро-
манов Сименона. Значителен и их нравственный, воспита-
тельный смысл. Писатель хорошо понимает: одним из важ-
нейших критериев в оценке состояния общества, его мораль-
ного здоровья является положение и мироощущение молоде-
жи. Он верит: «Новую мораль создадут сегодняшние дети
и молодежь, которую упрекают за длинные волосы и за то,
что она выходит на улицы с плакатами в руках. Однако от
них рождается мир будущего». Сименон думает о том, что
мир переживает некий переломный этап в поисках новых ос-
нований жизни: «Сегодня все считают, что мы находимся ме-
жду двух цивилизаций, между двух укладов жизни, в особен-
ности— между двумя типами человеческих отношений».
Иногда ему кажется даже, что молодежь, выходящая на ули-
цы со своими требованиями, уже осуществляет революцион-
ное преобразование общества: «Что меня поражает... это
30
ослепление целой части того, что называют обществом. Они
хотят во что бы то ни стало помешать революции, которая
повредит их личным интересам, но они не отдают себе отчета
в том, что революция уже пришла».

Мир нуждается в преобразовании. Уезжая в Америку, Си-
менон предполагал найти там «страну свободы и демокра-
тии». В конечном счете надеждам этим не было суждено сбыть-
ся. Был момент, когда писатель хотел принять американ-
ское подданство и навсегда остаться в Соединенных Штатах.
Начало пятидесятых годов в Америке стало периодом разгу-
ла маккартизма. «Маккартизм,— говорил Сименон в инте-
рвью советскому журналисту Ю. Косинскому,— наводил
ужас на американцев, но все молчали. Меня в то время пора-
зило, что такая дикая кампания преследований и гонений за
убеждения возможна в стране, которую преподносили в мире
как оплот и идеал демократии».

В 1955 г. Сименон окончательно вернулся в Европу, с 1957 г.
обосновался в Швейцарии.

Постоянное общение с широким кругом людей разных
«рангов», разных взглядов и убеждений, продолжитель-
ные путешествия по всему свету, постоянное стремление
докапываться до самой сути происходящих явлений, по-
литических и общественных процессов, на глазах меняющих
облик нашей планеты,— все это не только обогащало Симе-
нона-писателя, но и вело его к пересмотру, уточнению пози-
ций по кардинальным проблемам современности. Мы не
имеем в виду какого-то коренного перелома, изменения
взглядов Сименона, но мы хорошо помним его многочислен-
ные заявления о его сознательной, принципиальной отстранен-
ности от любой политики, о том, что с его точки зрения поли-
тика делается только грязными руками, подчиняет себе чело-
века, делает несвободной его мысль. Правда, во время гра-
жданской войны в Испании, в годы Народного фронта во
Франции, агрессии фашистской Италии против Абиссинии
Сименон ощущал аполитичность как уклонение от выполне-
ния гражданского долга. «Бывают моменты,— писал он,—
когда отказ от вовлеченности в политическую деятельность
выглядит как предательство, и все оказываются против
тебя». За всем этим, в частности, и за противоречиями, кото-
рыми нередко изобилует мысль Сименона (писатель часто
словно спорит с самим собой, взвешивает все за и против),
есть нечто более важное для нас: художественное творчество
писателя, что бы он ни говорил сам, «вовлечено» в некую
«высшую политику», политику борьбы за Человека. Сименон
имел право сказать: «Я принадлежу к семье тех. кто посвя-
щает свое время попыткам улучшить жизнь человека, любо-
го, какого бы то ни было человека».

После войны Сименон расстается со многими иллюзиями,
наивными представлениями, нашедшими отражение и в его
романах. Так, в свое время ему хотелось сделать Мегрэ свое-
го рода положительным героем, «адвокатом человеческих
душ», «выпрямляющим» судьбы других людей, несчастных
и обездоленных, способным хоть что-то изменить в неблаго-
получном обществе. И позже Сименон не лишает Мегрэ
своих симпатий, он продолжает передоверять ему многие
собственные мысли, но ясно отдает себе отчет в том, что зло
никем не может быть побеждено в одиночку.

Можно, конечно, пожалеть о том, что в романах Симено-
на человек почти всегда —лишь жертва внешних по отноше-
нию к нему обстоятельств. В них нельзя найти тех, кто актив-
но восстал против установившихся бесчеловечных порядков
и законов. В лучшем случае на страницах некоторых романов
появляются- как бы на втором плане - фигуры революцио-
неров-анархистов, избравших бесперспективный путь инди-
видуального террора, но всегда это неудачники, заранее обре-
ченные на смерть, вроде несчастного Гастона Рамбюра из по-
вести «Льет дождь» (1939).

Не сразу писатель утвердился в мысли о том, что в жизни
нет и не должно быть места для «нейтралитета», отстранен-
ности от всего, что происходит в мире, даже если это проис-
ходит за тысячи километров от тебя. Человечество находится
в опасности, угрожающей ему и со стороны асфальтобетон-
ной цивилизации, наступающей на живую природу, и со сто-
роны жестоких диктаторских режимов, царящего во многих
32
странах голода, убивающего ежегодно сотни тысяч детей...
В опубликованной в 1970 г. автобиографической книге
«Когда я был старым» Сименон рассказывает не только
о прожитой им самим жизни; на страницах книги —
хроника современных событий, в которой речь идет об осво-
божденных от колониального гнета бывших колониях и
о странах, ведущих борьбу за национальную независимость.
Сименон пишет об Алжире и Кубе, Никарагуа, Анголе,
Конго.

Конец 50-х — 60-е годы в творчестве Сименона занимают
особое место. В это время им создан ряд очень сильных рома-
нов, в которых как бы находят завершение темы, постоянно
привлекавшие пристальное внимание писателя. Решая тему
политической власти и тех, кто ее осуществляет, ее воздей-
ствия на судьбы миллионов людей, Сименон в романе «Пре-
мьер-министр» (1957) поднимается к самым вершинам госу-
дарственной иерархии. Главным персонажем романа он де-
лает отошедшего от дел когда-то всемогущего председателя
Совета министров, который теперь получает возможность
взглянуть на прожитую им жизвь, трезво оценить результаты
своей деятельности. Власть не дала ему ни подлинной свобо-
ды, ни настоящей независимости, вместе с тем отняв то, что
составляет простые человеческие радости. В известной мере
«Премьер-министр» — еще один из «вариантов» того, о чем
с такой силой рассказал Толстой в повести «Смерть Ивана
Ильича».

Другая тема романов Сименона в этот период — семья
и складывающиеся в ней отношения. В сущности, все его
предшествующие произведения так или иначе касались этой
темы, но сейчас Сименон находит новые ее повороты, новые
аспекты и решения, по-своему продолжая сложившиеся во
французской литературе традиции семейного романа-
хроники (произведения Ж. Ренара, Ф. Мориака, Ф. Эриа
и многие другие). «Роман прошлого века,— иронически писал
он,— большей частью заканчивался свадьбой и канонически-
ми словами: они были счастливы и у них было много детей.
А я добавлял: вот с этого момента и начинается драма».

2 Жорж Сименон, i. I
Драмой является невыносимая жизнь пожилых супругов
Маргариты Шармуа и Эмиля Буавена в романе «Кот» (1966).
Она—избалованная, «тонко» воспитанная дочь фабриканта,
вдова салонного скрипача; он — тоже вдовец, бывший камен-
щик, простой рабочий. Оба они не находят, да и не ищут воз-
можности как-то устроить совместную жизнь, пойти друг
другу навстречу. Она отравила его любимого кота, он —
выщипал перья у ее попугая и отправил несчастную птицу на
тот свет. Это — не любовь-ненависть, воспетая античным
поэтом, но ненависть, соединенная с потребностью постоян-
но иметь рядом с собой существо, на которое можно излить
накопившуюся злость и обиды, коренящиеся в самих усло-
виях нелепой, пропитанной предрассудками жизни.

Можно ли преодолеть взаимную отчужденность, про-
пасть, отделяющую детей от родителей, вернуть людям уваже-
ние к самим себе и своим близким? Теперь Сименон хочет
дать положительный ответ на этот вопрос. Мы должны нау-
читься в самих себе находить силы прощать, научиться пони-
мать, а не судить, протягивать руку помощи тем, кто в ней
нуждается, оступился, согрешил.

В 1965 г. появляется роман «Сын». (Кстати, здесь уместно
будет упомянуть о том, что Сименон превосходно владеет
разными жанрами романной прозы: у него мы встретимся и
с романом-письмом, романом-исповедью, воспоминаниями,
повествованием от третьего и от первого лица.) «Сын» —
письмо отца сыну о том, что когда-то произошло в семье
и что проще всего было бы осудить, но из чего следует изв-
лечь важный нравственный урок. Понять прошлое — значит
помочь не совершать ошибок в настоящем, беспристрастно
вдуматься в поступки других людей, а в случае необходимо-
сти— быть готовым на самопожертвование. Еще за десять
лет до «Сына» Сименон написал роман «Большой Боб»,
историю некоего Роберта Дандюрана, которая заставляет чи-
тателя задаться вопросами: почему Робер, которого все зна-
ли жизнелюбивым, беззаботным человеком, неожиданно по-
кончил с собой? Почему когда-то он, сын известного профес-
сора, вдруг решил бросить все — привычную жизнь, универ-
34
ситетские занятия, родных, чтобы соединить свою жизнь со
случайно встреченной в кафе девицей? Быть полезным хотя
бы одному человеку, не быть в тягость другим (Большой Боб
болен неизлечимой болезнью) — один из ответов на возни-
кающие вопросы. Умение жертвовать собой ради других, на-
ходить в себе необходимые для этого силы — вот что делает
человека человеком.

Одинокой, лишенной смысла кажется жизнь удаливше-
муся от дел богатому банкиру Перре-Латуру в романе «И
все-таки орешник зеленеет» (1968). Когда-то она была запол-
нена делами, в ней были и друзья, и блестящие женщины, все,
что могут дать человеку деньги. Его апартаменты — на Ван-
домской площади в Париже, площади роскошных отелей
и дорогих, известных во всем мире ювелирных магазинов.
Ничто, однако, не заменит утраченных радостей простого че-
ловеческого общения, тепла, сознания собственной нужности
кому-то, кроме самого себя. Возрождение становится возмо-
жным именно тогда, когда возвращается способность чув-
ствовать чужую боль, когда появляется желание быть поле-
зным другим людям. Оно приходит не сразу. Перре-Латур
узнает, что в далекой Америке почти в нищете умирает его
первая жена Пэт. Внучка Натали рожает ребенка, навсегда
отказавшись от его отца. Смерть Пэт, сложное положение,
в котором оказывается Натали, заставляют старого банкира
по-новому взглянуть на жизнь; в ней теперь и для hci о есть
место среди людей. Перре-Латур принимает решение усыно-
вить ребенка Натали, дать ему свое имя. «Ну вот! У меня поя-
вился еще один сын! И этот уж будет жить со мной, в моем
доме. Я чувствую не просто радость, но словно освобожде-
ние... Я вспоминаю свою прогулку вдоль Марны, вспоми-
наю... и о фразе, которая невольно пришла мне на ум: «И все-
таки орешник зеленеет...» Вандомская площадь прекрасна.
И окна там, наверху, тоже. И все-таки орешник... Я вхожу
в квартиру и слышу крик ребенка».

Сложную проблему предстоит решить молодой девушке
Лоре в романе «Ноябрь» (1969), и опять-таки чувство ответ-
ственности за другого человека поможет ей понять, что ее
стремление к светлой и чистой жизни может быть осуществ-
лено лишь тогда, когда она сумеет сделать именно такой
и жизнь своих близких.

Трудно быть настоящим человеком, не раз повторял Си-
менон. Его романы рассказывали о том, насколько труден, но
и необходим, и возможен для каждого из нас путь к человеч-
ности— через сострадание, через активную веру в человека,
через сознание ответственности за Жизнь. Нужно верить в че-
ловека, в это хрупкое существо, которое «со времен доисто-
рических пещер выжило, несмотря на потопы и землетрясе-
ния, холеру, чуму, бойни и голод», которое «никогда не теря-
ло окончательно надежду, потому что поколение за поколе-
нием оно не переставало продолжать свой род и воспитывать
своих детей в надежде на будущее».

В конце 1972 г. неожиданно для миллионов поклонников
его творчества Сименон навсегда оставил свою деятельность
писателя-романиста. Решение это вызревало постепенно и
в значительной степени объяснялось трудностями —
психологическими и даже физическими,—сопряженными
с необходимостью с каждым новым романом «переживать»
чужие жизни, «входить» в них, как бы отрекаясь от самого
себя. Теперь Сименон испытывал потребность говорить от
своего имени, о себе и о своем времени, словно заново пройти
путь, по которому он так долго шел.

Поселившись в небольшом доме на окраине Лозанны, Си-
менон «надиктовывает» свои воспоминания-размышления на
диктофон. Отпечатанные на машинке секретарем, выправлен-
ные, они поступают в издательство «Presses de la Cite» и, на-
конец, выходят в свет. Автобиографические элементы и рань-
ше присутствовали в произведениях Сименона («Я вспоми-
наю», «Педигри», «Льет дождь» и др.), но основная часть
воспоминаний в прямом смысле этого слова была создана
здесь, в Лозанне: двадцать одна книга, объединенная в цикл,
который можно было бы назвать «Я диктую» (так, в частно-
сти, была названа книга переведенных на русский язык от-
рывков из сименоновских «диктовок», выпущенная москов-
ским издательством «Прогресс» в 1984 г.). Трагической
36
истории любимой дочери Мари Жорж, не сумевшей и не за-
хотевшей приспосабливаться к тому, что она ненавидела и не
принимала, Сименон посвятил большой том «Семейных ме-
муаров» (1981).

«Я диктую» — бесценный материал для понимания не то-
лько обстоятельств жизни писателя, но и целой эпохи, неско-
льких десятилетий, определивших сегодняшнее состояние ми-
ра. Это книги, которые со временем займут место рядом с та-
кими свидетельствами о нашем веке, как знаменитые «Ме-
муары» и «Блокноты» Ф. Мориака, «Дневники» А. Жида, ав-
тобиографические книги А. Мальро или Ж. Бернаноса.

Творческое наследие писателя обширно. Возможно, не все
в нем равноценно, но его романы, его публицистика, книги
воспоминаний — одно из наиболее ярких явлений современ-
ной зарубежной литературы. Мы говорили о воспитательном
и нравственном значении произведений Сименона; подчер-
кнем и другое: Сименон был художником, мастером слова
в самом точном и высоком смысле слова. Нет никакого пара-
докса в том, что в век все более усложняющейся техники пи-
сьма ему удалось «старыми», «классическими» художествен-
ными средствами —впрочем, существенно обновляя их! —
проникнуть в мир чувств, отношений, свойственных человеку
нашего времени. Он доказал жизненность «традиционного»
психо погизма, но акцентировал его новые, ранее не исследо-
ванные в литературе аспекты. Не «опускаясь» до читателя, не
делая ему уступок, не приспосабливаясь к дурным вкусам
значительной части читающей публики, Сименон обращался
ко всем людям, встречая с их стороны благодарный отклик,
ибо говорил он о том, что волнует, трогает, заботит каждого
из нас.

Не забудем и того, что Сименон до конца своей жизни (пи-
сатель скончался в 1989 г.) оставался неизменно верным и по-
нимающим другом нашей страны, о которой всегда писал
с большой теплотой и симпатией.

В. Балахонов
Петерс Латыш

Роман

Перевод О. Кустовой
под редакцией Ю. Корнеева

I. «На вид года 32; рост 169 сантиме-
тров...»

«И.К.У.П.— французской уголовной полиции.

Xvzust Cracovie vimontra т ghks triv psot uv Peters-Letton
Bremesv tyz btolem»

Комиссар Мегрэ из уголовной опербригады поднял
голову: ему показалось, что он перестал слышать гуде-
ние пламени в чугунной печурке — ее уродливая труба
уходила под потолок, а сама печурка красовалась в се-
редине кабинета. Мегрэ отложил телеграмму, тяжело
поднялся из-за стола, открыл дверцу и бросил в печку
три лопатки угля.

Проделав это, он повернулся спиной к огню, набил
трубку и поправил пристежной воротничок — высоких
Мегрэ не носил, но и самые низкие натирали ему шею.

Он взглянул на часы: стрелки показывали четыре
утра. Пиджак его висел на крючке, прибитом за две-
рью.

Мегрэ медленно подошел к письменному столу,
перечитал телеграмму и негромко перевел ее вслух:

«Интернациональная комиссия уголовной полиции —
французской уголовной полиции тчк
Краковская полиция сообщает появлении и отбытии
Бремен Петерса Латыша тчк».

Интернациональная комиссия уголовной полиции
(И.К.У.П.), штаб-квартира которой находится в Вене,
занимается главным образом борьбой с европейским
бандитизмом и, в частности, осуществляет связь между
полицейскими ведомствами разных стран.

Мегрэ пододвинул к себе другую телеграмму: она
также была составлена на «полкоде» — тайном между-
народном языке, которым пользуются при переписке
все полицейские управления мира.

Ее он прочел по-французски:

«Бременское полицейское управление — Французской
уголовной полиции тчк

Указанный сообщении Петерс Латыш проследовал
направлении Амстердам Брюссель тчк».

Третья телеграмма, посланная нидерландским от-
делением И.К.У.П., гласила:

«Петерс Латыш следует Париж одиннадцатичасо-
вым утренним ,,Северная звезда" зпт вагон 5 зпт купе
Г 263 тчк».

Последняя депеша на «полкоде», отправленная из
Брюсселя, уведомляла:

«Присутствие Петерса Латыша 2 часа дня „Север-
ной звезде" Брюсселе купе зпт указанном Амстердаме
зпт подтверждаем тчк».

Вся стена, перед которой стоял письменный стол,
была занята огромной картой — перед ней-то и застыл
комиссар: грузный и широкоплечий, он стоял, засунув
руки в карманы, зажатая в зубах трубка торчала из
уголка рта.
Отыскав взглядом Краков, он перевел глаза на дру-
гую точку на карте, указывающую на Бременский порт,
затем взгляд его устремился к Амстердаму и Брюссе-
лю.

Он снова взглянул на часы. Двадцать минут пятого.
Сейчас «Северная звезда» идет где-то между Сен-
Кантеном и Компьенем со скоростью ста десяти кило-
метров в час.

До границы остановок не будет. Ход поезд тоже не
сбавит. В пятом вагоне в купе Г 263 Петерс Латыш, на-
верное, читает или следит за пейзажами, пролетающи-
ми за окном.

Мегрэ направился к стенному шкафу, в котором на-
ходился эмалированный умывальник, открыл дверцу,
вымыл руки, провел расческой по жестким темно-
каштановым волосам с чуть заметной проседью на ви-
сках, потом неумело поправил галстук, который так
и не научился правильно завязывать.

Стоял ноябрь. Вечерело. За окном виднелись Сена,
площадь Сен-Мишель, плавучая прачечная: все было
окутано синей дымкой, которую прорезали цепочки га-
зовых фонарей.

Мегрэ выдвинул ящик стола, пробежал глазами со-
общение из Международного бюро идентификации
в Копенгагене.

«Париж. Уголовной полиции.

Петерс Латыш 32 169 015112 0255 02732 03233 03243
03415 04144 04147 05221 ... и т.д.»

На этот раз он решил перевести шифровку вслух
и даже повторил ее содержание несколько раз, как шко-
льник, который учит урок.

Антроподанные Петерса Латыша: на вид года 32,
рост 169, спина прямая, линия плеч горизонтальная, ка-
дык небольшой, переносица без особенностей, уши не-
обычные (большая мочка, раковина небольшая, проти-
вокозелок выступает), носогубная складка прямая, не-
выраженная, складки вокруг рта нерезкие, верхняя че-
люсть выдается, лицо удлиненное, щеки впалые, брови
редкие, очень светлые, верхняя губа толстая, нависаю-
щая, шея длинная, белки глаз желтоватые, радужная
оболочка светло-зеленая, волосы очень светлые.

По этому словесному портрету Мегрэ мог предста-
вить Петерса Латыша не хуже, чем по фотографии,
если бы ею располагал. Невысокого роста худощавый
молодой человек с очень светлыми волосами, редкими
белесыми бровями, зеленоватыми глазами и длинной
шеей — таков, в самых общих чертах, был его облик.

Кроме того, Мегрэ знал, какой именно характерной
формы были его уши, а это значит, что даже в толпе,
даже если Петерс Латыш будет загримирован, он его
наверняка узнает.

Мегрэ снял с крючка пиджак, надел, натянул сверху
тяжелое черное пальто и водрузил на голову котелок.
Бросил последний взгляд на раскаленную добела пе-
чурку. Миновал длинный коридор и уже на лестничной
площадке, которая одновременно служила и приемной,
бросил:

— Жан, не забудь про мою печку, слышишь?

На лестнице порыв ветра чуть не сбил его с ног,
и чтобы раскурить трубку, ему пришлось укрыться за
выступом стены.

Монументальная стеклянная крыша не защищала
перроны Северного вокзала от гулявшего по ним ве-
тра. Во многих рамах не хватало стекол, и осколки их
устилали железнодорожное полотно. Лампы горели
вполнакала. Встречающие и пассажиры плотнее запа-
хивали пальто. У кассы их ждало не слишком обнаде-
живающее объявление: «Над Ла-Маншем буря».

У какой-то женщины, провожавшей сына в Фолк-
стон, было взволнованное лицо и покрасневшие от слез
глаза. Сын смущался и обещал ни минуты не задержи-
ваться на палубе.

Толпа встречающих ждала прибытия «Северной
звезды» ко второму перрону, и Мегрэ присоединился
к ним. Здесь собрались агенты всех больших гостиниц
города, даже агентства Кука*.

Мегрэ не двигался. Толпа вокруг него волновалась.
Молодая женщина, закутанная в норковое манто,
мерзла в тончайших шелковых чулках и расхаживала
по перрону, стуча каблучками.

Мегрэ не двигался: огромный, он стоял как вкопан-
ный, и только его внушительные плечи отбрасывали на
перрон черную тень. Комиссара толкали, но он про-
должал стоять, как стена.

Вдалеке показался желтый глаз поезда. Все тут же
загомонили, тяжело двинулись к выходу на перрон,
заорали носильщики.

Мимо Мегрэ прошло уже сотни две пассажиров,
когда взгляд его выхватил из людского потока невысо-
кого мужчину в зеленом дорожном пальто в крупную
клетку — пальто такого цвета и покроя носят только на
севере.

Мужчина не торопился. За ним следовали трое но-
сильщиков. Агент из какого-то фешенебельного отеля
на Елисейских полях угодливо прокладывал ему доро-
гу в толпе.

«На вид года 32, рост 169 сантиметров... нос...»

Мегрэ не шелохнулся. Он увидел ухо мужчины. Это-
го ему было достаточно.

Человек в зеленом прошел почти вплотную к нему.
Один из носильщиков задел его чемоданом приезжего.

♦ Агентство Кука - одно из самых известных в мире туристиче-
ских агентств. (Здесь и далее примечания переводчиков.)
В тот же момент мимо комиссара промчался про-
водник с «Северной звезды» и что-то торопливо сооб-
щил дежурному, стоявшему у выхода с перрона, там,
где находилась цепь, которой можно перекрыть движе-
ние пассажиров.

Цепь натянули. Послышались возмущенные голоса.

Мужчина в дорожном пальто уже успел выйти
с перрона.

Мегрэ курил торопливыми маленькими затяжками.
Наконец он подошел к вокзальному служащему, кото-
рый натянул цепь.

— Полиция! Что у вас тут?

— Убийство... Только что обнаружили ...

— Пятый вагон?

— Кажется ...

На вокзале шла обычная жизнь. Только второй пер-
рон выглядел необычно. Здесь столпилось около полу-
сотни пассажиров. Их не пропускали. Они волнова-
лись.

— Пусть проходят,— распорядился Мегрэ.

— Но ...

— Пропустите ...

Он смотрел, как тает последняя людская волна. По
радио объявили отправление пригородного поезда.
У одного из вагонов «Северной звезды» застыли в ожи-
дании несколько человек. Трое мужчин были в желе-
знодорожной форме.

Первым на перроне появился начальник вокзала:
несмотря на волнение, вид он сохранял внушительный.
Потом провезли носилки: толпившиеся на перроне лю-
ди, особенно отъезжающие, проводили их взглядом,
понимая — что-то произошло.

Мегрэ, тяжело ступая, шел вдоль поезда: трубка по-
прежнему торчала у него изо рта. Первый вагон. Вто-
рой ... А вот и пятый.
Да, люди толпились именно здесь. Носилки остано-
вились. Начальник вокзала слушал сразу троих — они
говорили одновременно.

— Полиция!.. Где он?

Все взглянули на Мегрэ с видимым облегчением. Он
невозмутимо всей массой тела раздвинул взволнован-
ных людей, оказался в центре группы, и сразу же все
оказались просто сопровождающими его лицами.

— В туалете.

Мегрэ втиснулся в вагон и справа от себя увидел от-
крытые двери туалета. На полу странным образом
перекрученное, как бы согнутое пополам, лежало тело.

На перроне начальник поезда отдавал приказания:

— Вагон отогнать на запасной путь... Минутку!..
На шестьдесят второй... И предупредить комиссара
вокзального отделения...

Сначала Мегрэ видел только шею мужчины. Одна-
ко, когда он сдвинул косо сидевшую на мертвеце фу-
ражку, стало видно и левое ухо.

«На вид года 32, рост 169 см».

На линолеуме краснело несколько капель крови.
Мегрэ осмотрелся. Служащие вокзала сбились в кучу
на перроне и на подножке. Начальник вокзала говорил
без умолку.

Тогда Мегрэ откинул назад голову потерпевшего
и еще крепче сжал зубами трубку.

Если бы он не видел, как проследовал мимо него
к выходу пассажир в зеленом пальто, направляясь к ма-
шине в сопровождении переводчика из отеля «Маже-
стик», у него могли бы еще оставаться сомнения. Но
приметы совпадали. Точно такие же маленькие светлые
усики под острым носом, подстриженные щеточкой.
Такие же редкие белесые брови. Даже глаза того же зе-
леноватого цвета.

Иначе говоря — Петерс Латыш!

Мегрэ было не пошевельнуться в тесном туалете,
1де из крана, который кто-то позабыл завернуть, про-
44
должала литься вода, а сквозь щель в обшивке проби-
валась струя пара.

Ботинки Мегрэ почти касались трупа. Комиссар
приподнял тело: в области сердца рубашка и пиджак
жертвы были прожжены — стреляли в упор.

На груди чернело большое пятно с фиолетовыми
сгустками крови.

Удивила комиссара одна деталь. Взгляд его случай-
но упал на ноги трупа. Одна лежала как бы поперек,
перекрученная, как и все тело, которое пришлось запи-
хивать в туалет, чтобы закрыть дверь.

Так вот, ботинок на ноге был дешевый, черный, та-
кой, как носят очень бедные люди. Его не раз чинили.
Каблук был стоптан на одну сторону, на подошве вид-
нелась круглая дыра — след долгой носки.

К вагону подошел комиссар железнодорожной по-
лиции, весь в нашивках, преисполненный уверенности
в себе, и начал прямо с перрона задавать вопросы.

— Ну что там еще?.. Убийство?.. Самоубийство?..
Ни к чему не прикасаться до прибытия прокуратуры,
слышите!.. Внимание!.. Здесь распоряжаюсь я!..

Чтобы выбраться из туалета, где было непонятно,
где его собственные ноги, а где ноги жертвы, Мегрэ по-
требовались нечеловеческие усилия. Быстрым профес-
сиональным движением он ощупал карманы мертвеца,
убедился, что в них ничего нет, ровным счетом ничего.

Из вагона он вышел в съехавшей на затылок шляпе,
с потухшей трубкой и кровавым пятном на манжете.

— Ба! Мегрэ... Что вы обо всем этом думаете?

— Ничего! Начинайте.

— Похоже на самоубийство?

— Пожалуй... В прокуратуру звонили?

— Как только мне сообщили.

Грохотал громкоговоритель. Несколько человек из
публики, догадавшиеся, что случилось нечто из ряда
вон выходящее, издалека наблюдали за опустевшим
составом и группой людей, теснившейся у подножки
пятого вагона.

Мегрэ круто повернулся, вышел из вокзала, подо-
звал такси:

— Отель «Мажестик».

Непогода усиливалась. Ветер гулял по улицам, сби-
вал с ног прохожих, которых шатало как пьяных. Кое-
где на тротуар падала черепица. Сплошным потоком
шли автобусы.

Елисейские поля напоминали собой пустынную до-
рогу. С неба упали первые капли. Швейцар отеля «Ма-
жестик» бросился к такси, держа над головой огром-
ный красный зонт.

— Полиция!.. У вас остановился кто-нибудь с «Се-
верной звезды»?

Швейцар мгновенно закрыл зонт.

— Да, один этим поездом прибыл.

— Зеленое пальто?.. Светлые усы?

— Да, да, пройдите в регистратуру.

Люди бежали, стараясь укрыться от ливня. Мегрэ
вошел в отель как раз вовремя, чтобы не попасть под
дождь — капли были холодны, как лед, и величиной
с добрый орех.

Служащие отеля и переводчики, пребывавшие поза-
ди барьера из красного дерева, сохраняли тем не менее
обычную корректность и элегантность.

— Полиция... Господин в зеленом пальто? Усики
маленькие, свет...

— Номер семнадцатый. Только что отправили на
лифте его багаж.

2.	Приятель миллиардеров

Сам факт присутствия Мегрэ в отеле «Мажестик»
таил в себе нечто враждебное. Комиссар представлял
собой некое тело, которое никак не могло вписаться
в окружающую его атмосферу.

И дело было не в том, что он походил на образ по-
лицейского, который приобрел популярность благо-
даря усилиям карикатуристов. Ему для этого не хвата-
ло усов и ботинок на толстой подошве. Пальто на
Мегрэ было приличного покроя, из достаточно тонко-
го сукна. Руки ухожены, да и брился он каждый день.

Однако весь облик комиссара выдавал в нем плебея.
Он был огромен и костист. Под пиджаком бугрились
хорошо развитые мускулы, самые новые брюки быстро
теряли форму на его мощных икрах.

Главное же заключалось в только ему присущей ма-
нере располагаться, где бы он ни был, так, что это вы-
зывало раздражение даже у его коллег.

Его манеру держаться нельзя было назвать надмен-
ной, но в ней было нечто большее, чем просто уверен-
ность. Он появлялся, как некий монолит, и сразу начи-
нало казаться, что об этот монолит — находится он
в состоянии неподвижности, стоя на слегка расставлен-
ных ногах, или перемещается — все должно непременно
разбиваться.

В зубах у него торчала вечная трубка. Даже в «Ма-
жестике» он не заставил себя вынуть ее изо рта.

Не делал ли он это умышленно, отдавая скрытую
дань вульгарности, уверенности в себе?

Фигура Мегрэ в солидном черном пальто с бархат-
ным воротником сразу бросалась в глаза в этом хоро-
шо освещенном холле, где дамы — само воплощение
элегантности — плыли в облаках дорогих духов, где
раздавались пронзительные смешки, перешептывания
и. приветствия в стиле хорошо выдрессированного об-
служивающего персонала.

Все это Мегрэ не беспокоило. Он оставался вне суе-
ты этой жизни.

Звуки джаза, долетавшие из дансинга, который на-
ходился в подвальном этаже, разбивались о него, как
о непроницаемый барьер.

Стоило Мегрэ сделать несколько шагов вверх по
лестнице, как его окликнул лифтер, предлагая восполь-
зоваться лифтом. Комиссар даже не обернулся.

На втором этаже у него поинтересовались:

— Вам куда?

Мегрэ, казалось, даже не расслышал вопроса. Он
оглядывал коридоры, по которым так, что от этого му-
тило, убегала в бесконечность красная ковровая дорож-
ка. Он продолжал подниматься.

На третьем этаже, по-прежнему засунув руки в кар-
маны, он принялся изучать бронзовые дощечки с номе-
рами комнат. Дверь № 17 была открыта. Коридорные
в полосатых жилетах вносили чемоданы.

Пассажир «Северной звезды», который уже успел
снять пальто, оказался очень худым изящным мужчи-
ной в твидовом костюме. Не выпуская изо рта папиро-
сы, он отдавал распоряжения.

№ 17 был не просто гостиничным номером, а пред-
ставлял собой настоящие апартаменты: гостиная, каби-
нет, спальня, ванная. Двери его выходили как раз на
стык двух коридоров, где, как скамейку на перекрестке,
установили широкий полукруглый диван.

На нем-то, прямо напротив распахнутой двери,
и устроился Мегрэ, вытянув ноги и расстегнув пальто.

Петерс Латыш заметил его, но продолжал отдавать
распоряжения: лицо его не выразило ни удивления, ни
недовольства. Когда коридорные закончили расстав-
лять чемоданы и портпледы на подставки, он сам по-
шел закрывать дверь, но придержал ее на мгновение,
чтобы рассмотреть комиссара.

Времени у Мегрэ было достаточно: он выкурил три
трубки и отправил восвояси двух коридорных и одну
горничную, которые хотели выяснить у него, чего он
тут дожидается.

Когда на часах пробило восемь, Петерс Латыш вы-
шел из номера в смокинге, строгий покрой которого
выдавал руку лучшего английского портного; он вы-
глядел еще более худым и опрятным, чем в час своего
приезда.

Латыш был без шляпы. Очень светлые коротко под-
стриженные и уже редеющие волосы начинались где-то
с середины головы, обнажая несколько покатый лоб,
через редкую шевелюру просвечивала розовая кожа.

Белые руки удлиненной формы. На безымянном па-
льце левой — тяжелая платиновая печатка с желтым
бриллиантом.

Он по-прежнему не выпускал изо рта папиросу. Ми-
моходом Петерс Латыш чуть не задел Мегрэ, чуть бы-
ло не остановился, взглянул на комиссара так, словно
ему взбрело в голову заговорить с ним, но, занятый
своими мыслями, проследовал прямо к лифту.

Десятью минутами позже он занял место за столи-
ком м-ра и м-с Мортимер Ливингстон, к которым было
приковано внимание всего зала.

Жемчуга на шее у м-с Ливингстон тянули на добрый
миллион.

Накануне ее муж помог выбраться из затруднитель-
ного финансового положения одной крупной француз-
ской автомобильной компании, при этом, конечно,
оставив за собой контрольный пакет акций.

Вся троица беззаботно болтала. Петерс Латыш не
закрывал рта, говорил негромко, слегка наклонясь впе-
ред. Чувствовал себя совершенно спокойно и, несмотря
на то, что темный силуэт Мегрэ в холле был ему хоро-
шо виден через застекленные двери, вел себя естествен-
но и свободно.

Мегрэ потребовал в регистратуре список постояль-
цев. У него не вызвало никакого удивления, что на ме-
сте, где Латыш должен был вписать свое имя, стояло:
«Освальд Оппенхайм, судовладелец, прибыл из Бреме-
на».

Вне всякого сомнения, паспорт у него в порядке,
и все акты гражданского состояния на это имя тоже
в наличии, как, впрочем, и на другие имена, которыми
он пользуется.

Не вызывало сомнений и то, что чету Мортимер
Ливингстон он уже встречал ранее — в Берлине, Варша-
ве, Лондоне или Нью-Йорке.

Возможно, он приехал в Париж только затем, что-
бы встретиться с ними и провернуть одну из тех колос-
сальных афер, на которых специализируется.

Учетная карточка, которая была в кармане у Мегрэ,
гласила:

«Чрезвычайно ловкий и опасный субъект неопреде-
ленной национальности, но, очевидно, из Северной
Европы. Предположительно латыш или эстонец; сво-
бодно владеет русским, французским, английским и не-
мецким.

Широко образован, известен как глава крупной ме-
ждународной банды, специализирующейся на мошен-
ничествах.

Банда оперировала сначала в Париже, потом в
Амстердаме (дело Ван Хевеля), в Берлине (дело
объединенных судовладельцев), в Варшаве (дело
Липмана), а также в других европейских городах,
где действия не были столь однозначно идентифици-
рованы.

Большинство сообщников Петерса Латыша предпо-
ложительно англосаксы. Один из них, чаще других
появлявшийся с Петерсом Латышом, был задержан
при предъявлении к оплате фальшивого чека в Федера-
льном банке Берна и убит во время задержания. Выда-
вал себя за некоего майора Хауарда из Американского
50
легиона,* * однако удалось установить, что это бывший
нью-йоркский бутлегер,** известный в Соединенных
Штатах под кличкой Большой Фред.

Петерс Латыш арестовывался дважды. Первый раз
в Висбадене за мошенничество на сумму в полмил-
лиона марок ущерба, нанесенного одному него-
цианту из Мюнхена; второй — в Мадриде за подоб-
ное же преступление, жертвой которого стала од-
на высокопоставленная особа при испанском
дворе.

Оба раза Петерс Латыш действовал одинаково.
Имел встречу со своей жертвой, которую, несомненно,
убеждал, что похищенные суммы находятся в наде-
жном месте и его арест не даст возможности вернуть
их.

Оба раза жалобы были отозваны, и пострадавшим
возмещены убытки.

С тех пор ни разу не был задержан на месте престу-
пления.

Возможна связь с бандой Маронетти (печатание фа-
льшивых денег и фальшивых ценных бумаг), а также
с бандой из Кельна (так называемые „сверлильщики
стен“)»-

Среди европейской полиции ходил слух, что Пе-
терс Латыш является шефом и «банкиром» одной
или многих банд, что в его руках сосредоточено,
считая инвестиции в промышленные компании, не-
сколько миллионов, помещенных на разное имя в бан-
ках.

Петерс Латыш вежливо улыбался, слушая м-с
Мортимер, которая рассказывала ему какую-то

♦ Американский легион крупнейшая организация ветеранов
войны в США. Основан в 1919 г. Финансируется крупными монопо-
лиями.

* * Бутлегеры — нелегальные изготовители и продавцы спиртно-

го во время «сухого>ч закона в США.
историю, а его белые пальцы обрывали ягоды с роскош-
ной грозди винограда.

— Простите, сударь. Не уделите ли мне минутку
внимания? — с этими словами Мегрэ обратился к Мор-
тимеру Ливингстону в холле отеля «Мажестик» в тот
момент, когда Петерс Латыш, равно как сопровождае-
мая им американка, собирался подняться в номер.

В облике Мортимера ровным счетом ничего не на-
поминало тип спортивного янки. Скорее он принадле-
жал латинскому типу.

Худой, высокого роста. Голова очень маленькая,
черные волосы разделены пробором.

На лице его застыло выражение постоянной устало-
сти. Тяжелые веки с голубыми прожилками. Правда,
жизнь, которую он вел, нельзя назвать спокойной: он
находил возможность показываться в Довиле, Майа-
ми, на Лидо, в Париже, Канне и Берлине, проводить не-
которое время на своей яхте и потом обсуждать очеред-
ное дело в одной из европейских столиц, и выступать
в качестве судьи на самых шумных матчах боксеров
в Нью-Йорке или Калифорнии.

Мортимер смерил Мегрэ высокомерным взглядом.
Проронил, не разжимая губ:

— С кем имею честь ...

— Комиссар Мегрэ, первая опербригада ...

Брови Мортимера еле заметно дрогнули, на секунду
он изобразил легкий поклон, всем видом показывая,
что задерживаться не намерен.

— Вы знаете, что только что обедали с Петерсом
Латышом?

— Это все, что вы хотели мне сказать?

Мегрэ не моргнул глазом. Приблизительно такого
ответа он и ожидал.

Он вновь зажал в зубах трубку, потому что, обра-
щаясь к миллионеру, соизволил вынуть ее, и провор-
чал:

— Да, все!

Казалось, он был доволен собой. Ливингстон с не-
проницаемым видом проследовал дальше и скрылся
в кабине лифта.

Стрелки перевалили за половину девятого. Симфо-
нический оркестр, который играл, пока подавали обед,
уступил место джазу. В холле стали появляться новые
лица.

Мегрэ еще не обедал. Он продолжал стоять посре-
дине холла, не выказывая никаких признаков нетерпе-
ния. Управляющий то и дело недовольно и тревожно
поглядывал на него издалека. Самые мелкие служащие
отеля, проходя мимо, принимали сердитый вид, стара-
лись ненароком толкнуть его.

Мегрэ был в «Мажестике» не ко двору. Он упорно
возвышался, как черная скала, среди позолоты
и люстр, шуршания вечерних платьев, меховых манто,
надушенных и сверкающих туалетов.

Первой из лифта вышла м-с Мортимер. Она успела
переодеться и теперь кутала оголенные плечи в блестя-
щую накидку, подбитую горностаем.

Казалось, она была удивлена, не найдя в холле тех,
кого ожидала, и принялась расхаживать по нему, мерно
постукивая высокими золочеными каблучками.

Круто остановившись у барьера из красного дерева,
за которым располагались служащие регистратуры
и переводчики, она что-то сказала им. Один из слу-
жащих нажал на красную кнопку, снял гелефонную
трубку.

На его лице отразилось удивление, он подозвал рас-
сыльного, и тот заторопился к лифту.

М-с Ливингстон проявляла заметное беспокойство.
Через стеклянную входную дверь можно было разли-
чить обтекаемые формы лимузина, стоявшего у края
тротуара.
Рассыльный вернулся, что-то сказал служащему.
Тот, в свою очередь, передал его слова м-с Мортимер.
Она отрицательно качнула головой. Похоже, бросила
что-то вроде:

— Но этого не может быть!

Мегрэ поднялся по лестнице, остановился у номера
17, постучал. Как и следовало ожидать после сцены,
свидетелем которой он был, ответа не последовало.

Мегрэ открыл дверь — гостиная была пуста. На
кровати в спальне лежал небрежно брошенный смокинг
Петерса Латыша. Один из чемоданов был открыт. Ла-
кированные туфли валялись на ковре, далеко отбро-
шенные один от другого.

'Явился управляющий, недовольно осведомился:

— Вы уже здесь?

— Ну что? Исчез, да?.. И Ливингстон тоже ... Ведь
так?

— Тем не менее не стоит драматизировать. Если ни
одного, ни другого нет в номере, это не значит, что их
нет в отеле.

— Сколько в отеле выходов?

— Три. Один — на Елисейские поля, другой на
улицу Аркад, наконец, служебный выход — на улицу
Понтье.

— Там есть вахтер? Позовите!

Телефон заработал. Управляющий был в ярости.
Отругал телефониста, который никак не мог уяснить,
что от него требуется. Потом враждебно взглянул на
Мегрэ.

— Что все это значит? — спросил он комиссара
в ожидании вахтера, который дежурил в маленькой за-
стеклённой будке у служебного выхода.

— Ничего или почти ничего, как вы говорите...

— Надеюсь, речь не идет о... о...

Слово «убийство» — кошмар всех владельцев гости-
ниц в мире, будь то скромный хозяин меблированных
комнат или владелец шикарного отеля — застряло у не-
го в горле.

— Это мы выясним.

Появилась м-с Мортимер Ливингстон и осведоми-
лась:

— Ну что?

Управляющий, изогнувшись в поклоне, что-то про-
бормотал. В конце коридора показалась фигура невы-
сокого старичка с неопрятной бородой; одет он был
кое-как и резко контрастировал с обстановкой отеля.

Конечно, ему предназначалось место в кулисах,
иначе на нем была бы красивая униформа и лицо его
было бы свежевыбрито.

— Кто-нибудь выходил?

— Когда?

— Несколько минут назад.

— Кто-то из кухни, наверное. Я не обратил внима-
ния. Какой-то мужчина в кепке.

— Блондин невысокого роста? — перебил Мегрэ.

— Кажется, да. Я не присматривался. Он шел очень
быстро.

— Больше никого не видели?

— Не знаю. Я ходил на угол за газетой.

Хладнокровие изменило м-с Мортимер Ливинг-
стон.

— Ах так! Хорошо же вы ищете! — взорвалась она,
обращаясь к Мегрэ.— Мне только что сказали, что вы
из полиции. Мой муж, может быть, уже убит. Чего вы
ждете?

Во взгляде, которым Мегрэ наградил американку,
был весь комиссар! Воплощенное спокойствие! Даже
равнодушие! Он отмахнулся от нее как от мухи, словно
перед ним стояла обычная женщина.

М-с Мортимер Ливингстон не привыкла, чтобы на
нее смотрели вот так. Она закусила губу, побагровела
под слоем пудры, раздраженно стукнула каблучком об
пол.
Мегрэ по-прежнему смотрел на нее.

Тогда, доведенная до крайности или просто не зная,
что предпринять, она изобразила нервный припадок.

3.	Прядь волос

На набережную Орфевр Мегрэ приехал около полу-
ночи. Гроза бушевала вовсю. Ветер нещадно трепал
деревья на набережной, и мелкие гребешки волн танце-
вали вокруг плавучей прачечной.

В Уголовной полиции было почти безлюдно. Одна-
ко Жан сидел на своем месте в приемной, наблюдая за
коридорами, вдоль которых тянулись пустые сейчас ка-
бинеты.

Из дежурки долетали громкие голоса. За ней то из-
под одной двери, то из-под другой выбивались полоски
света: какой-нибудь комиссар или инспектор никак не
мог закончить дело. Во дворе работал мотор одной из
машин префектуры.

— Торранс вернулся? — поинтересовался Мегрэ.

— Только что.

— А как моя печка?

— Пришлось открыть окно, так было жарко. Даже
стены запотели.

— Пусть принесут пива и сандвичей. Лучше с гор-
бушкой, ладно?

Мегрэ толкнул дверь, позвал:

— Торранс!

И бригадир Торранс последовал за ним в кабинет.
Перед отъездом с Северного вокзала Мегрэ позвонил
ему и приказал продолжать расследование.

Мегрэ было сорок пять. Торрансу едва стукнуло
тридцать, но во всем его облике уже было что-то вну-
шительное, делавшее его похожим на слегка уменьшен-
ную копию шефа.
Они провели вместе уже не одно дело и понимали
друг друга с полуслова.

Комиссар снял пальто, пиджак, расслабил узел гал-
стука. Повернувшись лицом к печке, он несколько ми-
нут наслаждался ощущением тепла, разлившегося по
телу, потом спросил:

— Ну что там?

— Представители прокуратуры прибыли очень бы-
стро. Научно-технический отдел сделал снимки, но от-
печатки пальцев — не потерпевшего, конечно,—
идентифицировать не удалось. Их нет в картотеке.

— Насколько я помню, в ней нет отпечатков Латы-
ша?

— Только его «словесный портрет». Ни отпечат-
ков, ни антропометрических данных.

— Значит, нет доказательств, что убитый — Петерс
Латыш?

— Но нет и доказательств, что это не он.

Мегрэ потянулся за трубкой и кисетом, где уже ни-
чего не оставалось, кроме коричневой пыли. Торранс
машинально протянул ему коробку прессованного ту-
рецкого табака.

Оба молчали. В трубке, разгораясь, потрескивал та-
бак. Затем послышались шаги и позвякивание посуды.
Торранс открыл дверь.

Вошел официант из пивной «У дофина», поставил на
стол поднос с шестью кружками пива и четырьмя тол-
стыми сандвичами.

— Хватит? — поинтересовался он, увидев, что
Мегрэ не один.

— Порядок.

Не прекращая курить, Мегрэ принялся за пиво
и сандвичи, не забыв при этом пододвинуть кружку
бригадиру.

— Дальше...

— Я спросил проводников поезда. Они подтверди-
ли, что в поезде был безбилетник. Или убийца, или уби-
тый. Судя по всему, сел в Брюсселе с другой стороны
вагона. В пульмановском вагоне спрятаться легче, чем
где-нибудь; в каждом вагоне есть большое багажное
отделение. Латыш заказал чай между Брюсселем и гра-
ницей, пролистал кучу английских и французских газет
с финансовыми вкладышами. Между Мобежем и Сен-
Кантеном посетил туалет. Проводник это помнит, так
как проходя мимо, Петерс Латыш сказал: «Принесите
мне виски».

— И он вскоре вернулся на свое место?

— Четверть часа спустя он уже пил свое виски. Но
проводник не видел, как он вернулся.

— Потом никто не пытался попасть в туалет?

— Подождите! Одна пассажирка пробовала от-
крыть дверь. Замок заело. Только в Париже проводник
сумел взломать дверь и обнаружил, что в замке были
металлические стружки.

— До этого никто не видел двойника Петерса?

— Никто, иначе на него обратили бы внимание, по-
скольку вид у него был обтрепанный — в таком виде не
ездят в фешенебельных поездах.

— Какая пуля?

— Стреляли в упор из шестимиллиметрового пи-
столета. Выстрел вызвал такой ожог, что врач считает:
его одного было бы достаточно, чтобы наступила
смерть.

— Следов борьбы никаких?

— Ни малейших. Карманы пусты.

— Знаю.

— Минутку. Я все-таки нашел вот это в жилетном
карманчике, который был застегнут на пуговицу.

И Торранс вытащил из своего портфеля прозрач-
ный конвертик из вощеной бумаги, в котором на про-
свет была видна прядь темных волос.

— Покажи.

Мегрэ продолжал жевать сандвич и прихлебывать
пиво.
— Волосы женские или детские?

— Судебно-медицинский эксперт считает, что жен-
ские. Я оставил ему несколько волосков, которые он
обещал досконально изучить.

— Что дало вскрытие?

— В десять часов все было готово. Приблизитель-
ный возраст тридцать два года. Рост один метр шесть-
десят восемь сентиметров.

Никаких врожденных физических недостатков. Од-
нако плохое состояние печени позволяет предполо-
жить, что мужчина страдал алкоголизмом. В желудке
найдены остатки чая и почти переваренная пища, со-
став которой сразу определить не удалось. Результаты
поступят завтра. Как только исследования закончатся,
тело доставят в Институт судебно-медицинской экспер-
тизы, где оно будет храниться во льду.

Мегрэ вытер губы, перешел на свое любимое место
у печки и протянул руку, в которую Торранс привыч-
ным жестом вложил пачку табаку.

— Ну а я,— начал комиссар,— наблюдал, как Пе-
терс или тот, кто занял его место, устраивается в «Ма-
жестике» и обедает с супругами Мортимер Ливингстон,
с которыми, судя по всему, у него была назначена
встреча.

— С миллиардерами?

— Именно! После обеда Петерс поднялся к себе
в номер. Я предупредил американца. Мортимер тоже
поднялся к себе. Они, пр всей видимости, договорились
куда-то идти втроем, поскольку миссис Мортимер ско-
ро спустилась вниз, наряженная в вечерний туалет. Де-
сятью минутами позже стало известно, что мужчины
исчезли.

Латыш сменил смокинг на нечто менее приметное.
Надел кепку, так что вахтер принял его за кухонного
рабочего.

Ливингстон же вышел в чем был, то есть в смокинге.

Торранс не проронил ни слова. Последовала долгая
пауза, и в установившейся тишине явственно слыша-
лись гудение огня в печке и завывание ветра, от которо-
го дребезжали оконные стекла.

— Что с чемоданами? — прервал наконец молчание
Торранс.

— Проверил. Ничего! Одежда, белье, все как пола-
гается состоятельному человеку. Ни намека на доку-
менты. Мортимерша клянется, что ее муж убит.

Где-то прогудел колокол. Мегрэ открыл ящик сто-
ла, куда днем бросил телеграммы, извещавшие о при-
езде Петерса Латыша.

Затем взглянул на карту. Провел пальцем линию,
соединявшую между собой Краков, Бремен, Амстер-
дам, Брюссель и Париж.

Где-то у Сен-Кантена палец его задержался: убий-
ство.

В Париже линия резко обрывалась. Двое мужчин
исчезают прямо посреди Елисейских полей.

Остаются только чемоданы в номере и м-с Морти-
мер, у которой в голове столько же мыслей, сколько
вещей в пустом дорожном бауле Петерса Латыша,
стоящем посреди его спальни.

В трубке Мегрэ так булькало, что это начало раз-
дражать комиссара: он вытащил из ящика связку пе-
рышек, прочистил мундштук, открыл дверцу печурки
и бросил туда грязные перья.

Четыре кружки были пусты, пена клочьями оседала
на их стенках. Из соседнего кабинета кто-то вышел, по-
вернув в замке ключ, и зашагал по коридору.

— Кто-то освободился,— вздохнул Торранс.—
Наверное, Люкас. Он задержал сегодня двух торговцев
наркотиками, и все благодаря одному маменькину сы-
ночку, который заглотал приманку.

Мегрэ помешал угли, выпрямился, лицо у него бы-
ло красное. Он машинально взял пакетик из вощеной
бумаги, вытащил оттуда прядь волос, блеснувших
в свете пламени. Затем вновь подошел к карте, на кото-
рой маршрут Латыша, намеченный невидимой линией,
изгибался, образуя почти полукруг.

Зачем из Кракова делать крюк, заезжая в Бремен,
вместо того чтобы прямо ехать в Париж?

Пакетик все еще был в руках Мегрэ. Он пробормо-
тал:

— Здесь должна была быть фотография.

В самом деле, это был один из тех конвертиков, ко-
торыми пользуются фотографы, выдавая клиентам фо-
тографии.

Однако фотографии такого формата делают теперь
только в деревнях и маленьких провинциальных горо-
дах. Раньше их называли «альбомными».

Фотография, которая должна была лежать в кон-
вертике, наверное, представляла собой желтоватый
глянцевый портрет, наклеенный на картонку примерно
в половину почтовой открытки.

— В лаборатории еще кто-нибудь есть? —
неожиданно поинтересовался комиссар.

— Еще бы! Они же не закончили с материалами по
убийству в поезде, проявляют снимки.

На столе оставалась всего одна полная кружка.
Мегрэ одним глотком осушил ее, надел пиджак.

— Пойдешь со мной?.. На таких портретах обычно
есть рельефный оттиск фамилии фотографа и его ад-
рес...

Мегрэ не понадобилось объяснять Торрансу, в чем
дело. Вместе с бригадиром они двинулись по сложному
переплетению лестниц и коридоров, добрались до чер-
дачного этажа Дворца правосудия и вошли в лаборато-
рию научно-технического отдела.

Сотрудник лаборатории взял в руки конвертик, по-
мял его в пальцах, вроде бы даже понюхал. Потом
устроился под яркой лампой, подвинул к себе устра-
шающего вида прибор на каретке.
Принцип был прост: на белом листке бумаги, со-
прикасающимся в течение известного времени с другим
листом, на котором написан или напечатан текст,
в конце концов отпечатываются буквы последнего.

Невооруженным глазом их не обнаружить, но отпе-
чаток становится виден на фотографии.

А раз уж в лаборатории была печка, Мегрэ неминуе-
мо должен был застрять около нее. Он так и простоял
почти час, не вынимая трубки изо рта. Торранс неот-
ступно следил за манипуляциями фотографа.

Наконец дверь в темную комнату распахнулась. Из-
за двери раздался голос:

— Кое-что есть!

— Что именно?

— Портрет подписан: «Леон Мутэ, фотоателье, Фе-
кан, Бельгийская набережная».

Поистине нужно было иметь профессиональное чу-
тье, чтобы прочесть еле заметный отпечаток на пла-
стинке, на которой Торранс, например, видел только
какие-то неясные тени.

— Хотите посмотреть фотографии трупа? — весело
спросил фотограф.— Получились превосходно! А ведь
в вагонном туалете и места-то не было. Представляете,
пришлось подвесить аппарат к потолку...

— В город — прямой? — осведомился Мегрэ, ука-
зывая на телефон.

— Да. После девяти вечера телефонистка уходит.
Тогда меня переключают напрямую.

Комиссар вызвал «Мажестик», на другом конце
провода подошел один из переводчиков.

— Мистер Мортимер Ливингстон вернулся?

— Сейчас узнаю, месье. С кем имею честь?

— Полиция.

— Он не возвращался.

— Господина Освальда Оппенхайма тоже нет?

— Еще нет.

— Чем занята миссис Мортимер?
Пауза.

— Она... По-моему, она в баре.

— Иначе говоря, пьяна?

— Да, выпила несколько коктейлей. Утверждает,
что не пойдет к себе до возвращения мужа. А...

— Что еще?

— Алло! — раздался в трубке другой голос.—
Говорит управляющий отелем. Есть что-нибудь новое?
Вы что-нибудь узнали? Как вы думаете, об этой исто-
рии будет сообщено в газетах?

Мегрэ цинично повесил трубку. Чтобы доставить
удовольствие коллеге, он пошел взглянуть на еще мо-
крые и блестящие фотографии развешенные в сушилке.

Рассматривая их. он не прекращал разговор с Тор-
рансом:

— Ты, старина, отправишься в «Мажестик». Глав-
ное, не обращай внимания на управляющего.

— А вы, шеф?

— Я отправлюсь к себе в кабинет. Поезд на Фекан
отходит в полшестого. Нет смысла заезжать домой
и будить жену. А скажи-ка, пивная, должно быть, еще
открыта? По дороге закажешь для меня кружку пива.

— Одну? — переспросил Торранс с невинным ви-
дом.

— Как тебе угодно, старина. У официанта хватит
соображения приготовить три или четыре. И пусть не
забудет сандвичи.

Один за другим они спустились по бесконечной вин-
товой лестнице.

Оставшись в одиночестве, фотограф, облаченный
в черную блузу, просмотрел ради собственного удов-
летворения только что проявленные снимки и принялся
их нумеровать.

В насквозь промерзшем дворе оба полицейских рас-
стались.

— Если тебе почему-либо понадобится уйти из оте-
ля, оставь там кого-нибудь из наших,— посове-
товал комиссар.— В случае чего звонить я буду
туда.

С этими словами Мегрэ поднялся к себе в кабинет
и с такой силой начал помешивать угли, что решетка
чуть не разлетелась.

4.	Старший помощник со шхуны «Мор-
ской дьявол»

Уже на станции Ла Бреоте, где в половине восьмого
появился Мегрэ, сойдя со скорого Париж — Гавр, мо-
жно было почувствовать, что такое Фекан. Темный бу-
фет, грязные стены, прилавок, на котором плесневели
песочные пирожные и выложенные пирамидой парочка
бананов да пяток апельсинов.

Шторм ощущался здесь еще сильнее. Дождь лил как
из ведра. Чтобы перейти с одного пути на другой, при-
ходилось шлепать по колено в грязи.

Дрянной «подкидыш» с давно отслужившими срок
вагонами. За окном еле различимые в бледном свете
пасмурного утра фермы, наполовину скрытые завесой
дождя.

Фекан! Стойкий запах трески и сельди. Груды бочек.
Силуэты мачт, вырисовывающиеся за паровозами. Рев
далеких сирен.

— Бельгийская набережная!

Никуда не сворачивать. Просто шагать по лужам
с жирными разводами на поверхности воды, где гниют
рыбьи внутренности и плавает чешуя.

Фотограф оказался одновременно лавочником
и продавцом газет. У него можно было купить зюйд-
вестки, красные парусиновые блузы, пеньковые канаты
и новогодние открытки.

При слове «полиция» этот хилый бесцветный чело-
век призвал на помощь жену. Явившаяся на зов краси-
вая фламандка не без вызова уставилась на комиссара.

— Не можете ли сказать, что за фотография была
в этом конверте?

Дело затянулось надолго. Из фотографа пришлось
просто вытягивать каждое слово, думать вместе с ним.

Начать с того, что фотография была сделана лет во-
семь назад, поскольку приблизительно с тех пор фото-
граф больше не печатает снимков такого размера. Он
купил новый аппарат и делает снимки величиной с поч-
товую открытку.

Кто тогда мог заказать этот портрет? Добрых чет-
верть часа ушло на то, чтобы г-н Мутэ сумел вспом-
нить, что у него в альбоме хранится по экземпляру всех
когда-либо заказанных ему снимков.

Жена отправилась за альбомами. Беспрестанно вхо-
дили и выходили моряки. Зашли ребятишки, купили
конфет на одно су. На улице поскрипывали тали рыба-
чьих судов. Волны перекатывали на молу гальку.

Перелистывая альбом, Мегрэ уточнил:

— Это должна быть молодая женщина, тонкие тем-
ные волосы...

Уточнять больше ничего не пришлось.

— Мадам Сванн! — воскликнул фотограф.

И тут же отыскал фотографию. Это был единствен-
ный раз, когда ему повезло с моделью.

Женщина была хороша собой. Выглядела лет на
двадцать.

Фотография точно входила в конверт.

— Кто она?

— По-прежнему живет в Фекане. Только теперь
у нее своя вилла на берегу, пять минут ходьбы от кази-
но...

— Замужем?

— Восемь лет назад еще не была. Работала кассир-
шей в железнодорожной гостинице.

— Гостиница, конечно, напротив вокзала?

3 Жорж Сименон, i. I
— Да, вы должны были заметить ее, когда шли сю-
да. Мадам Сванн сирота, она местная, родом из дере-
вушки тут неподалеку — Ле Лож. Слышали? В гостини-
це она познакомилась с одним иностранцем, он там
останавливался. Они поженились. Сейчас она живет
в городе с двумя детьми и прислугой.

— Господин Сванн не живет в Фекане?

Пауза. Муж и жена переглянулись. Жена первой
решается нарушить молчание.

— Раз уж вы из полиции, надо, наверное, говорить
все, правда? Да вы бы и сами узнали. Тут всякое гово-
рят. Месье Сванн почти не бывает в Фекане. Если
и приезжает, то всего на несколько дней. Редко, наезда-
ми.

Появился он здесь сразу после войны.* Тогда толь-
ко начали восстанавливать рыбный промысел на Нью-
фаундленде— он уже пять лет был в забросе. Месье
Сванн, если можно так выразиться, хотел изучить во-
прос и вложить капитал в дело, которое начало разво-
рачиваться. Выдавал себя за норвежца. Зовут его Улаф.
Рыбаки, которые ходят за сельдью и бывают иногда
в Норвегии, уверяют, что там это распространенное
имя.

Правда, это не помешало слухам — стали поговари-
вать, что на самом деле он немец и занимается шпиона-
жем.

Из-за этого, когда он обзавелся женой, ее начали
сторониться.

Потом стало известно, что он моряк, плавает стар-
шим помощником на немецком торговом судне и толь-
ко поэтому появляется здесь так редко.

В конце концов об этом забыли, но люди вроде нас
всегда чего-то опасаются...

— Вы сказали, у них есть дети.

♦ Имеется в виду 1-я мировая война.
— Двое. Девочке три года, мальчик родился совсем
недавно.

Мегрэ вытащил фотографию из альбома и попро-
сил показать ему дом г-жи Сванн. Идти представляться
хозяйке было рановато.

Битых два часа он провел в портовом кафе, слушая,
как рыбаки толкуют о лове сельди, который был в са-
мом разгаре. Вдоль набережной темнели силуэты пя ги
траулеров. Сельдь разгружали полными бочками, и да-
же штормовой ветер не мог разогнать рыбного запаха,
которым был пропитан воздух.

По дороге к дому г-жи Сванн Мегрэ прошел по пу-
стынному молу, обогнул казино, которое было еще за-
крыто на степах его пестрели летние прошлогодние
афиши.

В конце концов комиссар поднялся по крутой тро-
пинке, начинавшейся у подножия утеса. Пока Мегрэ
взбирался по ней, перед ним то и дело мелькала ограда
какого-то дома.

Вилла, которую он искал, оказалась небольшим
уютным домом из красного кирпича. Чувствовалось,
что летом за садом с дорожками, посыпанными белым
песком, тщательно ухаживают. Вид из окон открывае-
тся далеко на море и окрестности,

Мегрэ позвонил. Перед калиткой беззвучно возник
свирепого вида датский дог, обнюхавший гостя через
решетку. Служанка вышла только тогда, когда колоко-
льчик брякнул второй раз, сначала заперла собаку, по-
том спросила с местным акцентом:

— Что вам угодно?

— Я хотел бы видеть господина Сванна.

Она на минуту задумалась.

— Не знаю, дома ли он. Сейчас спрошу.

Калитку она не отперла. Дождь лил не переставая.
Мегрэ вымок. Он видел, как служанка поднялась по
лестнице, исчезла за дверью. Затем на окне дрогнула
занавеска. Вскоре девушка вернулась.

— Месье приедет не скоро. Он в Бремене.

— В таком случае я хотел бы видеть госпожу
Сванн.

Служанка опять задумалась, но калитку открыла.
— Мадам одевается. Вам придется подождать.

Она провела комиссара, с одежды которого капала
вода, в чистенькую гостиную с натертыми полами и бе-
лыми занавесками на окнах.

Мебель была добротной и совсем новой — так
обычно обставляют гостиные в домах мелкой буржуа-
зии. В 1900 году этот стиль называли «модерн».

Все из светлого дуба. Цветы в керамической вазе
«художественной работы». Салфеточки, вышитые ан-
глийской гладью.

Зато на маленьком столике серебряный самовар
ручной чеканки — он один стоил больше, чем вся обста-
новка гостиной.

Над головой комиссара раздавались чьи-то шаги.
А за стеной, в комнатах первого этажа, плакал младе-
нец, которого, судя по всему, успокаивали глухим и мо-
нотонным шепотом.

Наконец, в коридоре зашуршало, раздались приглу-
шенные шаги. Дверь отворилась, и перед комиссаром
предстала молодая, наспех одетая женщина.

Она была среднего роста, совсем не худышка: на
строгом красивом лице — следы легкого волнения.

Это не помешало ей улыбнуться.

— Что же вы стоите?

С пальто, брюк, ботинок Мегрэ стекала вода, обра-
зуя на натертом полу маленькие лужицы.

Не мог же он в таком виде усесться в гостиной на
кресла, обитые светло-зеленым бархатом.

— Вы госпожа Сванн, не так ли?

— Да, сударь.

Она вопросительно взглянула на комиссара.
— Простите, что беспокою. Не более чем пустая
формальность. Я из службы контроля за иностранца-
ми. Мы занимаемся сейчас переписью...

Она молчала. Непонятно было, волнуется она или
нет.

— Господин Сванн, кажется, швед, не так ли?

— Нет, норвежец, но для француза это одно и то
же. Я и сама сначала...

— Он флотский офицер?

— Он плавает старшим помощником на «Морском
дьяволе» из Бремена.

— Так. Следовательно, он служит в какой-то не-
мецкой компании...

Она слегка покраснела.

— Да, судовладелец — немец. По крайней мере, по
документам.

— То есть?

— Не думаю, что следует скрывать от вас... Вы, ко-
нечно, знаете, что после войны на торговом флоте кри-
зис. Даже здесь вам назовут капитанов дальнего плава-
ния, которым приходится из-за отсутствия места хо-
дить старшим или вторым помощником. Иные ведут
промысел на Ньюфаундленде или в Северном море.

В речи ее чувствовалась известная торопливость,
хотя говорила она ровно и спокойно.

— Мой муж не захотел подписать контракт на Ти-
хом океане. Там легче с работой, но в Европе ему бы
пришлось бывать только раз в два года. Почти сразу
же после нашей свадьбы какие-то американцы зафрах-
товали «Морского дьявола» на имя немецкого судовла-
дельца. И Улаф как раз приезжал в Фекан, чтобы
узнать, нельзя ли здесь купить еще шхуны.

Теперь вы понимаете? Речь идет о контрабандном
ввозе спиртного в Соединенные Штаты. *

Были созданы крупные компании с американским

* В 1920—1933 гг. в США действовал запрет на производство
и продажу спиртных напитков («сухой закон»).
капиталом. Они размещаются и во Франции, и в Гер-
мании. Вот на одну из таких компаний и работает мой
муж. «Морской дьявол» осуществляет перевозки по так
называемому «Ромовому маршруту». К Германии это,
как видите, не имеет никакого отношения.

— Он сейчас в море? — спросил Мегрэ, не отрывая
глаз от хорошенького лица хозяйки — оно располагало
к доверию, а временами становилось просто трогатель-
ным.

— Не думаю. Вы же понимаете, такие суда не ходят
по расписанию. Ноя всегда стараюсь хотя бы прибли-
зительно рассчитывать, где находится «Морской
дьявол». Сейчас они должны быть в Бремене или на
подходах к нему.

— Вы уже бывали в Норвегии?

— Никогда. Я, можно сказать, не покидала Нор-
мандии. Раза два-три, не больше, уезжала на несколько
дней в Париж.

— Вместе с мужем?

— Это было наше свадебное путешествие.

— Ваш муж блондин, не так ли?

— Да. Почему вы об этом спрашиваете?

— Маленькие светлые усики, подстриженные вро-
вень с губами?

— Да. Могу показать вам его портрет.

Г-жа Сванн открыла дверь и вышла. Мегрэ слышал,
как она ходила в соседней комнате.

Не возвращалась она дольше, чем можно было
ожидать. А по всему дому слышалось хлопанье дверей,
какие-то непонятные хождения взад и вперед.

В конце концов она появилась; от былой уверенно-
сти не осталось и следа, она была несколько смущена.

— Извините меня,— проговорила она.— Я не смо-
гла найти эту фотографию. Когда в доме дети, всегда
такой беспорядок...

— Еще один вопрос... Многим ли вы давали эту ва-
шу фотографию?
Мегрэ протянул ей снимок, который взял у фото-
графа. Г-жа Сванн залилась румянцем г пробормо-
тала:

— Я не понимаю...

— У вашего мужа она, конечно, есть?

- Да, я была его невестой, когда...

— Может ли этот снимок быть у кого-нибудь еще?

Она чуть не плакала. Дрожавшие губы выдавали ее
смятение.

— Ни у кого...

— Благодарю вас, сударыня.

Когда Мегрэ выходил, в прихожую выскользнула
маленькая девочка. Ему не понадобилось даже всма-
триваться в ее лицо. Это был вылитый портрет Петерса
Латыша.

— Ольга! -прикрикнула мать, подталкивая девоч-
ку к двери.

На улице комиссара снова ждал дождь с порывами
ветра.

— До свидания, сударыня.

Еще мгновение комиссар видел ее в дверях, ему по-
казалось, что эта молодая мать, которую он застал
врасплох, когда она считала себя надежно защищенной
стенами собственного дома, совершенно выбита из ко-
леи.

И еще в ее глазах, когда она закрывала за ним
дверь, он прочел что-то непонятное, неопределимое,
похожее на страх.

5.	Пьяный русский

Есть вещи, которыми не принято хвастаться, о ко-
торых, если и заговаривают, то с улыбкой, и тем не ме-
нее они требуют определенного героизма.

Мегрэ не выспался. С половины шестого до восьми
утра трясся в поезде, где гуляли сквозняки.
Уже в Ла Бреоте он вымок. Теперь при каждом ша-
ге его ботинки выплевывали грязную воду, котелок по-
терял форму, а на пальто и пиджаке не оставалось и су-
хой нитки.

Дождь вперемешку с ветром хлестал наотмашь.
Улочка, вернее просто идущая под уклон тропинка ме-
жду садовыми оградами, была пустынна. По середине
катился поток воды.

Некоторое время Мегрэ стоял неподвижно. Даже
трубка в кармане и та промокла. Найти рядом с виллой
укромное местечко было невозможно. Оставалось од-
но: поплотнее прижаться к ограде и ждать.

Редкие прохожие, заметив его, оборачивались. Мо-
жет быть, ему придется простоять вот так не один час.
Он ничем не мог доказать, что в доме находится муж-
чина. Да если и находится, зачем ему выходить?

Тем не менее Мегрэ, угрюмо набивая промокшую
трубку, все плотнее прижимался к своему ненадежному
укрытию.

Офицеру уголовной полиции здесь нечего делать;
работа для начинающих, не больше; в возрасте тридца-
ти двух — тридцати пяти лет он сотни раз выполнял та-
кие задания.

Зажечь спичку оказалось чертовски трудно. Спичеч-
ный коробок превратился в форменную тряпку. И, кто
знает, продолжал бы Мегрэ тут стоять, не зажгись чу-
дом спичка.

Со своего места комиссар видел только низкую
ограду дома и калитку, выкрашенную зеленой краской.
Ноги его путались в каких-то колючках. В шею дуло.

Фекан был где-то внизу, но города видно не было.
До комиссара долетал только гул моря, изредка разда-
вался рев сирены, шум проезжающего автомобиля.

Он простоял на своем наблюдательном посту, на-
верное, с полчаса, когда с ним поравнялась женщина,
с виду похожая на кухарку — она шла вверх по тропе,
нагруженная тяжелой корзиной с провизией. Мегрэ она
увидела, лишь поравнявшись с ним. Его громадная фи-
гура, неподвижно застывшая у стены на продуваемой
ветром улочке, настолько испугала ее, что она броси-
лась бежать.

По всей видимости, она работала на одной из вилл
наверху. Через несколько минут из-за поворота вышел
мужчина, посмотрел на Мегрэ издали, потом к нему
подошла женщина, и они вместе вернулись к себе.

Положение становилось смешным. Мегрэ знал, что
у него не больше десяти шансов из ста на успех этого
длительного ожидания.

Тем не менее он не двинулся с места, и все из-за како-
го-то подсознательного упрямства, которое и предчув-
ствием-то нельзя было назвать.

Скорее это была собственная теория — он никогда
не пытался ее развить, но она существовала, невыска-
занная, у него в голове: он называл ее для себя «теорией
трещины».

Каждый преступник, каждый злоумышленник — все
же человек. А кроме того — и это главное,— игрок,
противник, которого полиция старается найти и с кото-
рым, как правило, ведет борьбу.

Совершено убийство или какое-нибудь преступле-
ние? Следе 1вие начинается па основе более или менее
объективных данных. Это задача с одним или множе-
ством неизвестных—ее-то и должен решить разум.

Мегрэ действовал, как все. Как все, он использовал
те необычные методы, которые были переданы в распо-
ряжение полиции Бертильонами, Рейсами, Локарта-
ми, * и постепенно стали настоящей наукой.

Но комиссар подстерегал, искал, ждал именно тре-
щину. Иначе говоря, тот момент, когда за игроком
встает человек.

В «Мажестике» он имел дело с игроком.

Здесь, он это предчувствовал, все обстояло по-

* Видные французские криминалисты.
другому. Мирная, благоустроенная вилла выпадала из
той атмосферы, в которой вел свою игру Петерс Ла-
тыш. Эта женщина, дети, которых Мегрэ видел и чьи
голоса слышал,--все это принадлежало другой жизни,
входило в другую нравственную систему.

Вот поэтому он и стоял одиноко на этом липком ве-
тру, борясь с собственным отвратительным настрое-
нием, потому что больше всего на свете любил чугун-
ную печку у себя в кабинете, где ждали его па столе
кружки с пенис 1ым пивом.

Когда Mei рэ решил занять свой наблюдательный
ноет на этой улочке, было половина одиннадцатого.
В половине первого он услышал в саду скрип гравия
под ногами, увидел, как быстрым и точным движением
была распахнута калитка, и метрах в десяти o i комис-
сара появился мужчина.

Скрыться было некуда. Поэтому комиссар неподви-
жно или скорее равнодушно застыл на месте, широко
расставив ноги, облепленные промокшими брюками.

Мужчина, вышедший из калитки, поднял воротник
дешевого макинтоша с поясом. На голове у него была
старая кепка.

В таком виде он казался почти молодым. Засунув
руки в карманы, вобрав голову в плечи и поеживаясь от
резкой смены температуры, он начал спускаться по
тропинке.

Пройти ему предстояло в каком-нибудь метре от
комиссара. Именно в этот момент он замедлил шаг,
вытащил из кармана папиросы и закурил.

Казалось, он делает это нарочно, чтобы полицей-
ский мог внимательнее рассмотреть его лицо при свете
зажженной спички.

Мегрэ пропустил мужчину вперед, затем, нахмурив-
шись, двинулся следом. Трубка потухла. Весь его вид
выражал недовольство и в то же время нетерпеливое
желание понять.

Дело в том, что мужчина в макинтоше был похож
на Латыша и все-таки им не был. Роста он был такого
же — приблизительно метр шестьдесят восемь. Да
и лет ему можно было дать столько же, хотя в таком
виде, как сегодня, он выглядел скорее двадцатишести-
летним парнем, чем человеком, которому перевалило
за тридцать.

Имелись все основания считать его орш иналом то-
го «словесного портрета», который Мегрэ знал наи-
зусть и который в отпечатанном виде лежал у комисса-
ра в кармане.

И все-таки это был другой человек! Выражение глаз,
например, было более неопределенным, тоскливым.
Они были светло-серые, как будто промытые дождем.

Маленьких светлых усиков, подстриженных щеточ-
кой, тоже не оказалось. Но дело было не в этом.

Мегрэ поразило другое. В его манере держаться не
было и намека на выправку офицера торгового флота.
Такой человек не мог жить на этой вилле, вести разме-
ренный образ буржуазной жизни, воплощением кото-
рого был этот дом.

Стоптанная, старая обувь. А так как мужчина под-
дернул брюки, чтобы не запачкаться в грязи, комиссар
увидел простые серые застиранные носки с грубой
штопкой.

Макинтош был заляпан грязными пятнами. Весь
облик этого человека подходил к типу людей, которых
Мегрэ хорошо знал,— типу европейского бродяги, за-
частую выходца из Восточной Европы. Они ючятся
в самых скверных меблированных комнатах Парижа,
случается, ночуют и на вокзалах, редко появляются
в провинции, ездят в третьем классе или зайцем, на
подножке вагона и в товарных hocvkix

Все это подтвердилось уже через несколько минут.
В Фекане нет трущоб в прямом смысли ) i ого слова. Од-
нако там, где кончается порт, сечь несколько грязных
бистро, куда чаще заглядывают грузчики, чем рыбаки.
В десяти метрах от этих заведений находилось
чистое, светлое, приличное кафе.

Так вот, туда мужчина в макинтоше и не подумал
заглянуть, и самым непринужденным образом вошел
в самое грязное бистро, с видом, не оставляющим ни-
каких сомнений, облоко(ился о стойку, обитую цинко-
вым железом.

Так запросто в подобные заведения входят только
завсегдатаи. Даже если бы Мегрэ вздумалось передра-
знить его, из этого бы ничего не получилось.

Мегрэ вошел следом. Мужчина заказал некое подо-
бие абсента и молча зас гыл, уставившись в простран-
ство и не обращая никакого внимания на стоявшего
рядом комиссара.

Под расстегнутой одеждой виднелось сомнитель-
ной чистоты белье.

Переодеться таким образом невозможно. Рубашка,
воротничок которой дошел до состояния веревки, не
менялась неделями. В ней спали бог весть где! В бистро
было жарко. А снаружи по-прежнему лил дождь.

Костюм на мужчине был не лишен элегантности, но
носил на себе отпечаток все того же грязного бродя-
жничества.

— По второй!

Стакан был пус i. Хозяин наполнил его снова, подал
заказанную Мегрэ стопку водки.

— Значит, опять в наших краях?

Мужчина не ответил, залпом, как и первый, выпил
второй аперитив, отодвинул от себя пустой стакан
и знаком велел хозяину налить еще.

— Есть будете? У меня сегодня маринованная
селедка.

Мегрэ стал продвигаться к маленькой печке, под-
ставляя исходящему от нее теплу спину, пальто на ко-
торой блестело, как поверхность мокрого зонтика. Хо-
зяина не смутило молчание посетителя. Он бросил бы-
стрый взгляд на комиссара и продолжал, обращаясь
к мужчине в макинтоше.

— Кстати, у меня на прошлой неделе был ваш зе-
мляк. Русский из Архангельска. Он пришел на швед-
ском трехмачтовике, который укрылся в порту, чтобы
переждать бурю. И клянусь, ему было не до пьянки! Ра-
бота у них была просто адова. Паруса — в клочья, две
сломанные реи, ну и все остальное...

Посетитель, принявшийся уже за четвертый стакан,
старательно потягивал абсент.

По мере того как посетитель справлялся с очеред-
ной порцией, хозяин подливал снова, всякий раз заго-
ворщицки поглядывая на Мегрэ.

— А капитан Сванн так и не появлялся с тех пор,
как я вас видел в последний раз...

Мегрэ вздрогнул. Мужчина в макинтоше, прогло-
тив содержимое пятого стакана, нетвердой походкой
приблизился к печке, задел комиссара, протянул руки
к огню.

— Давайте-ка все-таки вашу селедку,— решил он.

Говорил он с сильным акцентом — русским, как
решил комиссар.

Теперь они стояли рядом, можно сказать, лицом
к лицу. Мужчина несколько раз провел рукой по лбу,
взгляд его еще больше помутнел.

— Где мой стакан? — нетерпеливо осведомился он.

Стакан пришлось всунуть ему в руку. Поднеся его
к губам, мужчина уставился на Мегрэ, и гримаса отвра-
щения пробежала по его лицу.

Ошибиться было невозможно: он смотрел на Мегрэ
именно с отвращением. И, словно желая подчеркнуть
свое отношение к комиссару, посетитель бросил стакан
об пол, уцепился за спинку стула и что-то пробурчал на
незнакомом языке.

Хозяин, испытывавший некоторое беспокойство,
как бы невзначай очутился рядом с Мегрэ и, считая,
вероятно, что говорит шепотом, произнес так, что
каждое слово его отчетливо долетело до слуха рус-
ского:

— Не обращайте внимания,- -он всегда такой.

Русский пьяно и неопределенно хмыкнул. Рухнув на
стул, обхватив голову руками, он застыл и сидел так до
тех пор, пока ему не подсунули под нос тарелку с мари-
нованной селедкой.

Хозяин пот ряс его за плечо.

Поешьте! Вам станет лучше.

Пьяный опять захохотал. Смех его походил скорее
на скорбный кашель. Он обернулся, ища Мегрэ глаза-
ми, и, нахально разглядывая комиссара, смахнул та-
релку на пол.

Выпить!

Хозяин воздел руки к небу и проворчал, словно
извиняясь:

— Ох уж эти русские!

И покрутил пальцем у лба.

Мегрэ сдвинул котелок на затылок. От одежды его
шел сизый пар. Он все еще не мог допить второй ста-
кан.

— Подайте и мне селедку! — проговорил комиссар.

Когда он принялся за селедку с куском хлеба, рус-
ский поднялся на непослушных ногах, огляделся, слов-
но искал, что бы еще предпринять, оглядел Мегрэ
и снова хмыкнул.

Затем, привалившись к прилавку, схватил первый
попавшийся стакан, вытащил из бака с холодной водой
какую-то бутылку.

Не глядя, что наливает, он сам наполнил стакан
и выпил, прищелкнув языком.

Потом извлек из кармана стофранковую бумажку.

— Этого хватит, каналья?—заорал он на все би-
стро.
Он подбросил купюру в воздух. Хозяину пришлось
вылавливать ее из раковины.

Русский тряс неподдающуюся ручку двери. Хозяину
вздумалось прийти на помощь клиенту, тот отпихнул
его локтем, и чуть не завязалась драка.

В конце концов силуэт его макинтоша растворился
в пелене дождя и тумана: мужчина двинулся вдоль на-
бережной по направлению к вокзалу.

— Ну и тип! — со вздохом заключил хозяин, спе-
циально для расплачивавшегося у стойки Мегрэ.

— И часто он к вам заходит?

— Время от времени. Однажды провел тут всю
ночь, как раз там, где вы сидели. Одно слово — русский!
Это мне сказали русские моряки, которые встретили
его здесь, в Фекане... Человек он вроде бы образован-
ный. Обратили внимание на его руки?

— Вы не находите, что он похож на капитана Сван-
на?

— А вы его знаете... Конечно! Не до такой степени,
чтобы их можно было спутать, однако... Я долго ду-
мал, что они братья.

Фигура в бежевом макинтоше исчезла за поворо-
том. Мегрэ прибавил шагу.

Он догнал русского на вокзале, когда тот входил
в зал ожидания для пассажиров третьего класса, где
тяжело опустился на скамейку, снова обхватив голову
руками.

Еще через час они уже сидели в одном купе в компа-
нии со скототорговцем из Ивето, который принялся
рассказывать Мегрэ всякие забавные истории на нор-
мандском наречии, время от времени пихая его локтем,
чтобы обратить внимание на соседа.

Русский без конца сползал с сиденья, потом кое-как
устроился и заснул, уронив голову на грудь и распро-
страняя вокруг себя запах алкоголя; лицо его было
мертвенно-бледно, рот полуоткрыт.

6.	Гостиница

«У Сицилийского короля»

Русский проснулся в Ла Бреоте и больше не спал.
Надо сказать, что экспресс «Гавр — Париж» был пере-
полнен, и Мегрэ вместе со скототорговцем пришлось
стоять в проходе, прильнув к окнам и вглядываясь в не-
ясные проплывающие мимо пейзажи, которые посте-
пенно тонули в наступающих сумерках.

Человек в макинтоше ни разу даже не взглянул на
комиссара. На вокзале Сен-Лазар ему и в голову не
пришло воспользоваться сутолокой, чтобы усколь-
знуть.

Напротив, никуда не торопясь, он спустился по
главной лестнице: заметив, что его папиросы размокли,
купил в вокзальном киоске новую пачку и чуть не за-
шел в вокзальный буфет. Передумал и двинулся вдоль
тротуара, волоча ноги; вся его фигура выражала такое
полное равнодушие, что было трудно смотреть на него
без сострадания — человек, пребывающий в подобном
отчаянии, уже ни на что не реагирует.

От Сен-Лазара до ратуши дорога неблизкая. Ну-
жно пройти через весь центр, а между шестью и семью
вечера тротуары запружены людскими потоками и ма-
шины движутся по улицам с такой же интенсивностью,
как кровь по человеческим артериям.

Узкоплечий, в грязном, заляпанном жирными
пятнами плаще, стянутом у талии поясом, в стоптан-
ных башмаках, он, не останавливаясь, тащился по осве-
щенным улицам; его задевали, толкали — он не огля-
дывался.

Улица 4-го Сентября, Центральный рынок —
дорогу он выбрал самую короткую: по всей видимо-
сти, знал ее хорошо.

Вот он уже на улице Розье, в центре парижского «гет-
то», миновал лавки с вывесками на идиш, кошерные
мясные, витрины с мацой.

На повороте у длинного темного прохода между
домами, больше походившего на туннель, какая-то
женщина взяла его под руку, но отшатнулась, навер-
ное, пораженная его видом. Мужчина не обратил на нее
никакого внимания.

Наконец он очутился на извилистой улице Сицилий-
ского короля, куда выходило множество переулков, ту-
пиков, кишащих людьми дворов, и которая служила
границей между еврейским и польским кварталом; еще
двести метров, и незнакомец нырнул в дверь гости-
ницы.

Над входом красовалась вывеска с фаянсовыми
буквами «У Сицилийского короля». Ниже то же назва-
ние повторялось по-еврейски, по-польски и еще на не-
скольких незнакомых языках, в том числе, наверное,
и по-русски.

Рядом возвышались строительные леса, закрывав-
шие полуразрушенное здание, которое пришлось под-
переть балками.

Дождь не прекращался, но ветер в эти закоулки не
проникал. Мегрэ услышал, как резко захлопнулись
створки окна на четвертом этаже. Комиссар, не коле-
блясь, последовал за русским.

В коридоре первого этажа — ни одной двери. Сразу
же начиналась лестница. За стеклянной перегородкой
между этажами обедала еврейская семья.

Комиссар постучал, но вместо двери перед ним от-
крылось маленькое окошечко. Пахнуло пригоревшим
маслом. Высунулась голова еврея в черной ермолке.
Его толстая жена продолжала есть.

— Что надо?
— Полиция! Как зовут вашего постояльца, кото-
рый только что вернулся?

Еврей проворчал что-то на своем языке, порылся
в ящике стола, вытащил оттуда грязную регистрацион-
ную книгу и, ни слова не говоря, просунул ее через око-
шечко.

В этот момент Мегрэ почувствовал, что за ним на-
блюдают с неосвещенной лестничной клетки. Он бы-
стро обернулся, и увидел, что десятью ступенями выше
того места, где он стоял, блеснули чьи-то 1лаза.

— Номер комнаты?

— Тридцать второй.

Комиссар перевернул несколько страниц и прочел:
«Федор Юрович, 28 лет, уроженец Вильно, чернора-
бочий, и Анна Горскина, 25 лет, уроженка Одессы, про-
фессии не имеет».

Еврей уже успел вернуться к столу и продолжал пре-
рванную трапезу с видом человека, которому нечего
опасаться. Мегрэ забарабанил пальцами по стеклу. Хо-
зяин с сожалением оторвался от еды, медленно под-
нялся.

— Давно он квартирует у вас?

— Наверное, года три.

— А Анна Горскина?

— Она — дольше. Года четыре с половиной.

— На что они живут?

— Вы же прочли. Он рабочий.

— Не рассказывайте сказки! — бросил Мегрэ таким
тоном, что поведение хозяина разом изменилось.

— Остальное ведь меня не касается, правда? —
залебезил он.— Платит он регулярно. Куда-то уходит,
возвращается, а следить за ним — не моя забота.

— У него кто-нибудь бывает?

— Может быть, иногда. У меня шестьдесят с лиш-
ним жильцов — за каждым не уследишь... Пока они че-
го-нибудь не натворят!.. Да и раз вы из полиции, вы
должны знать мою гостиницу. Регистрационная книга
у меня всегда в порядке. Бригадир Вермуйе вам подт-
вердит. Он приходит сюда каждую неделю.

Мегрэ обернулся, крикнул наугад:

- Анна Горскйна, спускайтесь!

На лестнице послышался шум, потом по пей начали
спускаться. Наконец, в луче света показалась женщина.

Выглядела она старше двадцати пяти лег, указан-
ных в книге. Виной тому, наверное, была ее националь-
ность. Как большинство евреек в этом возрасте, она
расплылась, но сохраняла еще былую привлекатель-
ность. Темные, почти черные глаза с ярко блестевши-
ми белками были прекрасны.

Однако впечатление портила неряшливость, разли-
тая во всем ее облике. Грязные черные волосы были пе-
прибрапы и густыми космами ниспадали на шею.
В разрезе старого пеньюара выглядывало белье. Чулки
были спущены так, что были видны слишком массив-
ные колени.

- Что вы делали на лестнице?

— Я, кажется, у себя дома...

Мегрэ сразу понял, с кем имеет дело. Эта вспыльчи-
вая бесстыжая бабенка ищет только повод для ссоры.
Она не упустит малейшей возможности устроить скан-
дал, поднять па ноги весь дом, примется пронзительно
визжать, придумывая, конечно, самые невероятные об-
винения.

А может быть, она чувствует себя в полной безопас-
ности? Во всяком случае, Анна Горскйна смотрела на
своего врага с явным вызовом.

— Вы бы лучше пошли помогли своему дружку.

— Эго мое дело.

За окошечком хозяин гостиницы укоризненно пока-
чивал головой слева направо и справа налево; лицо его
было печально, но глаза смеялись.

— Когда Федор ушел от вас?

— Вчера вечером. Часов в одиннадцать.

Врет! Это очевидно. Но уличать ее бессмысленно.
Для этого надо решительно сгрести ее за плечи и пре-
проводить в префектуру.

— Где он работает?

— Где понравится.

Грудь ее под небрежно накинутым пеньюаром зако-
лыхалась. Губы презрительно скривились.

— Зачем это полиции понадобился Федор?

Мегрэ лишь негромко обронил:

— Шли бы вы наверх.

— Когда захочу, тогда и пойду. Нечего мне прика-
зывать!

Ответить — значило только повредить следствию:
ситуация складывалась гротескная.

Мегрэ захлопнул регистрационную книгу, протянул
ее хозяину.

— Все в порядке, не так ли? — поинтересовался тот,
знаком велев Анне помолчать.

Но она не собиралась сдаваться и по-прежнему
стояла, подбоченясь, наполовину выступая из тьмы
лестничной площадки, куда не достигал падавший из-
за перегородки свет.

Комиссар еще раз окинул ее взглядом. Она выдер-
жала этот взгляд и, желая, чтобы последнее слово оста-
валось за ней, процедила:

— Ну, меня вам не запугать.

Мегрэ пожал плечами и пошел вниз, пачкаясь о вы-
беленные стены.

Внизу он столкнулся с двумя поляками в рубашках
без пристежных воротничков, которые, увидев его, от-
вернулись. На улице было сыро, свет отражался от мо-
крой мостовой.

Повсюду здесь — на углах, в тупичках, проходах ме-
жду домами и темных провалах — угадывалось присут-
ствие людей, скрытая, стыдящаяся самой себя жизнь.
К стенам жались какие-то тени. В лавках торговали то-
варами, даже название которых было неизвестно фран-
цузам.
А метрах в ста отсюда улицы Риволи и Сент-
Антуан— трамваи, простор, свет, витрины, полицей-
ские...

Мегрэ ухватил за плечо пробегавшего мимо лопоу-
хого мальчишку.

— Позови-ка мне постового с площади Сен-Поль.

Но мальчишка только испуганно взглянул на него
и ответил что-то невразумительное. Он ни слова не по-
нимал по-французски.

Комиссар присмотрел какого-то оборванца:

— Вот тебе сто су. * Отнеси эту записку легавому
с площади Сен-Поль.

Бродяга все понял. Не прошло и десяти минут, как
появился полицейский в форме.

— Позвоните в Уголовную полицию, пусть сию же
минуту пришлют сюда инспектора. Хорошо бы Дю-
Фура-

Но ему еще добрых полчаса пришлось вышагивать
по улице. В гостиницу кто-то входил, кто-то выходил,
но второе окно слева на четвертом этаже так и не по-
гасло.

На пороге появилась Анна Горскина. На пеньюар
она накинула зеленоватое пальто. Несмотря на дождь,
на ногах у нее были красные атласные тапочки, голова
непокрыта.

Шлепая по лужам, она пересекла улицу. Мегрэ
спрятался в тени.

Она вошла в лавку, откуда появилась уже через не-
сколько минут, неся в руках множество белых пакети-
ков и две бутылки, и скрылась в дверях гостиницы.

Наконец пришел инспектор Дюфур. Это был трид-
цатилетний мужчина, свободно говоривший на трех

* Пять франков.
языках, за что его и ценили, несмотря на его манию
усложнять даже самые простые дела.

Из обычного ограбления или карманной кражи он
умудрялся сочинить таинственную историю, в которой
сам же и запутывался. Однако для конкретного зада-
ния, например, для наблюдения или слежки, он вполне
подходил, потому что обладал редкой выдержкой.

Мегрэ сообщил ему приметы Федора Юровича
и его любовницы.

— Я пришлю тебе кого-нибудь. Если один из этой
парочки появится, пойдешь за ним, но наблюдение ну-
жно продолжать. Ясно?

— Это связано с «Северной звездой»? Очередное
преступление мафии, да?

Комиссар предпочел удалиться. Уже через четверть
часа он был на набережной Орфевр, к Дюфуру послан
напарник, а сам Мегрэ возился со своей печкой, кляня
Жана, который не протопил ее как следует.

Промокшее пальто Мегрэ повесил на вешалку,
и теперь оно стояло колом, сохраняя форму его плеч.

— Жена не звонила?

— Звонила утром. Ей сказали, что вы на задании.

Она к этому привыкла. Мегрэ знал, что, приди он
домой, она только поцелует его в щеку и отправится
греметь кастрюлями на кухню, чтобы накормить его
ароматным рагу. И лишь когда он сядет за стол, она
пристроится напротив и, подперев подбородок руками,
может быть, отважится спросить:

— Все в порядке?

Будь то в полдень или в пять утра, обед для него
был всегда готов.

— Торранс? — поинтересовался Мегрэ.

— Звонил в семь утра.

— Из «Мажестика»?

— Не знаю. Спросил только, ушли ли вы...

— А потом?
— Снова звонил днем, в десять минут шестого.
Просил передать, что ждет вас.

Кроме маринованной селедки, Мегрэ с утра ничего
не ел. Несколько минут он постоял у печки, где уже за-
гудел огонь — только комиссар знал секрет, как расто-
пить ее даже самым плохим углем.

Наконец, тяжело ступая, он подошел к шкафу с эма-
лированным рукомойником — здесь висело зеркало,
полотенце и стоял чемодан. Он вытащил чемодан на се-
редину комнаты, разделся, надел чистое сухое белье,
нерешительно провел рукой по небритому подбородку.

— О Господи!..

Мегрэ с сожалением бросил взгляд на так хорошо
принявшийся огонь, поставил рядом с печкой два сту-
ла, тщательно разложил на них мокрую одежду. На
столе лежал сандвич, к которому он не притронулся
прошлой ночью. Мегрэ съел его на ходу. Пива вот то-
лько не было. У комиссара пересохло в горле.

— Если что-нибудь случится, я в отеле «Ма же-
стик», пусть звонят гуда,— сказал он Жану.

Через несколько минут он уже сидел на заднем сиде-
нье такси.

7.	Третий антракт

В холле Торранса не было, и Мегрэ нашел коллегу
только в номере второго этажа перед превосходно се-
рвированным столом. Бригадир подмигнул.

— Это	управляющий!.— объяснил	он.—

Предпочитает видеть меня здесь, а не внизу. Чуть ли не
умолял меня занять этот номер и не отказываться от
обеда, который приказал подать прямо сюда.

Торранс понизил голос.

— Мортимеры живут рядом.

— Мортимер вернулся?
— Около шести утра, злой, промокший, одежда вся
в грязи и то ли в мелу, то ли в известке.

— Что он сказал?

— Ничего. Пытался пройти в свой номер незаме-
ченным. Но ему передали, что жена ждет его в баре.
И не соврали! Кончилось тем, что она пригласила ка-
кую-то бразильскую пару. Бар пришлось оставить от-
крытым только из-за них. Она здорово набралась.

— Дальше?

— Он побледнел. Скривился. Сухо поздоровался
с бразильцами, потом подхватил жену под руку и ута-
щил с собой, ни слова не говоря. По-моему, она про-
спала до четырех дня: до этого времени в номере все
было тихо. Потом я услышал за стенкой шепот. Мор-
тимер позвонил, чтобы ему принесли газеты.

— Газеты хоть молчат об этом деле?

— Молчат, выполняют указание. Только неболь-
шая заметка, что в «Северной звезде» обнаружен труп
и полиция подозревает самоубийство.

— Дальше?

— Официант принес в номер лимонный сок со
льдом. В шесть Мортимер спустился в холл, несколько
раз с озабоченным видом прошелся около меня. От-
правил шифрованные телеграммы в свой нью-
йоркский банк и секретарю, который вот уже несколько
дней как уехал в Лондон.

— Это все?

— Сейчас они кончают обедать. Устрицы, жареный
цыпленок, салат. Мне все сообщают. Управляющий
в восторге, что запер меня здесь, и готов разорваться
на части, чтобы мне угодить. Только что зашел сооб-
щить, что Мортимеры заказали места в «Жимназ».
Дают «Эпопею»! Четыре действия, кто играет — не
знаю.

— Номер Петерса?

— Пусто! Туда не входил ни один человек. Я запер
дверь на ключ и засунул в замочную скважину кусочек
воска: кто бы ни вошел, об этом мне станет известно.

Мегрэ схватил куриную ножку, за которую тут же
принялся без зазрения совести, тщетно оглядывая ком-
нату в поисках отсутствующей печки. В конце концов
он уселся на радиатор и спросил:

— Выпить нечего?

Торранс подал ему бокал превосходного белого ма-
кона. Мегрэ жадно выпил. В ту же минуту в дверь по-
стучали— на пороге с заговорщическим видом поя-
вился слуга.

— Управляющий просил передать, что месье и ма-
дам Мортимер вызвали свою машину.

Мегрэ окинул взглядом стол, все еще ломившийся
от снеди, так же тоскливо смотрел он недавно на печку
в своем кабинете.

— Поеду туда,— сокрушенно вздохнул он.—
Оставайся.

Он слегка привел себя в порядок перед зеркалом,
вытер губы и подбородок. Минутой позже он уже сидел
в такси, ожидая, пока Мортимер Ливингстоны сядут
в свой лимузин.

Они не замедлили появиться: на нем поверх фрака
было черное пальто, она, как и накануне, куталась в
меха.

М-с Ливингстон чувствовала себя, наверное, не
очень уверенно, потому что муж незаметно поддержи-
вал ее под локоть. Автомобиль бесшумно тронулся.

Мегрэ, который не знал, что в «Жимназ» премьера,
чуть было не остался на улице. У входа стоял пикет му-
ниципальной гвардии. Зеваки, невзирая на дождь, гла-
зели, как собирается публика.

Комиссару пришлось вызвать директора, помозо-
лить глаза в вестибюле — был он как белая ворона, по-
скольку один был не во фраке.
Директор нервничал. Махал руками.

— Только этого не хватало! Да вы двадцатый, ко-
торый просит у меня «одно местечко»! Нет больше
мест, нет! А вы даже не в вечернем костюме...

Директора теребили со всех сторон.

— Вот видите! Поставьте себя на мое место!

В конце концов Мегрэ пришлось стоять в проходе
у двери между билетершами и продавщицами про-
грамм.

У чегы Мортимер Ливингстон была заказана ложа.
Сидели в ней шестеро, включая одну принцессу и одно-
го министра. Люди входили и выходили. Склонялись
над протянутой для поцелуя рукой. Обменивались
улыбками.

Поднялся занавес, открыв залитый солнцем сад.
Послышалось шиканье. Шепот. Шарканье ног. Нако-
нец акгер начал свой монолог, сначала неуверенно, но
вскоре голос его окреп, спектакль начал набирать силу.

Однако опоздавшие продолжали занимать свои ме-
ста. Снова шиканье. Где-то захихикала женщина.

Мортимер выглядел как никогда шикарно. Фрак на
нем сидел безукоризненно. Белый пластрон оттенял
смуглость лица.

Заметил он Мегрэ? Или нет? Билетерша принесла
комиссару табурет, который ему пришлось разделить
с толстой дамой в черном шелковом платье — матерью
одной из исполнительниц.

Первый антракт, второй. В ложах постоянное дви-
жение. Искусственные восторги. Обмен поклонами ме-
жду партером и бельэтажем.

В коридорах, фойе, даже на галерке возбужденный
гул. Негромкое перечисление имен — махараджи, фи-
нансовые магнаты, государственные деятели, худож-
ники.

Мортимер трижды выходил из ложи, появился на
авансцене, потом в партере, вступил в беседу с бывшим
премьер-министром, чей звучный смех разносился на
двадцать рядов.

Конец третьего акта. Цветы на сцене. Овация худе-
нькой актрисе. Хлопанье страфонтенов, шарканье ног
по паркету.

Когда Мегрэ повернулся к ложе американцев, Мор-
тимера Ливингстона там уже не было.

Четвертый, последний акт. Наступил момент, когда
те, кто может себе это позволить, под любым предло-
гом пробираются за кулисы или в уборные актеров
и актрис. Другие осаждают гардероб. Хлопочут насчет
машин и такси.

Мегрэ потерял добрых десять минут, разыскивая
американца по всему театру. Потом, с непокрытой го-
ловой, без пальто, вынужден был наводить справки на
улице — у полицейских, рассыльного, муниципальных
гвардейцев.

В конце концов он выяснил, что Мортимер только
что уехал. Ему показали место, где стояла его маши-
на— как раз напротив бистро, облюбованного продав-
цами контрамарок.

Машина ушла в направлении заставы Сен-Мартен.
Пальто свое Мортимер из гардероба не взял.

На улице, повсюду, где можно было укрыться от
дождя, толпились зрители, дыша воздухом.

Комиссар, насупившись, раскурил трубку, засунул
руки в карманы. Раздался звонок. Зрители устремились
в театр. Даже муниципальные гвардейцы исчезли вме-
сте с ними, чтобы послушать последний акт.

Бульвары выглядели неряшливо, как обычно
в одиннадцать вечера. При свете фонарей пелена дождя
казалась менее плотной. Из соседнего кино схлынули
последние зрители, в зале погасили свет, убрали ре-
кламные щиты, закрыли двери.

Под фонарем с зеленой полосой люди ждали авто-
буса. Когда он подошел, завязалась перебранка: сво-
бодных мест не оказалось. Не обошлось без полицей-
ского: автобус уже тронулся, а страж порядка все еще
выяснял отношения с каким-то возмущенным толстя-
ком.

Наконец по асфальту скользнул лимузин. Как толь-
ко машина затормозила, дверца распахнулась. Морти-
мер, как был с непокрытой головой, во фраке, легко
взбежав по ступеням лестницы, уже входил в залитое
теплым светом фойе.

Мегрэ взглянул на шофера: стопроцентный амери-
канец, с резкими чертами лица и выдающейся вперед
челюстью, он неподвижно сидел за рулем, закованный
в ливрею, как в доспехи.

Комиссар лишь приоткрыл одну из обитых чем-то
мягким дверей. Мортимер стоял в глубине своей ложи.
Актер саркастически бросал отрывистые реплики. За-
навес упал. Цветы. Всплеск аплодисментов...

Зрители устремились к выходу. На них зашикали.
Актер объявил имя автора, нашел его на авансцене, вы-
вел на середину.

Мортимер целовал и пожимал руки, оставил сто
франков на чай билетерше, которая принесла ему
пальто.

Жена его была бледна, под глазами у нее легли фио-
летовые тени. Когда они сели в машину, произошла за-
минка. Супруги заспорили. М-с Ливингстон нервнича-
ла, не соглашаясь с мужем. Тот закурил папиросу, сер-
дито щелкнул зажигалкой.

Затем что-то бросил в переговорную трубку, и ма-
шина тронулась, такси Мегрэ — за ней.

Половина первого ночи. Улица Лафайет. Белые ко-
лонны собора Троицы, скрытые строительными леса-
ми. Улица Клиши.

Лимузин затормозил на улице Фонтен у «Пиквикс-
бара». Швейцар в синем с золотом. Гардероб. Красная
норгьера отодвинулась и опустилась, навстречу комис-
сару поплыли звуки танго.

Мегрэ последовал за супругами Ливингстон, оста-
новился у ближайшего к двери столика, который, на-
верное, никогда не бывал занят, так как находился на
самом сквозняке.

Ливингстоны выбрали столик поближе к оркестру.
Американец углубился в меню, выбирая, что заказать
на ужин. Перед его женой склонился наемный танцор.

Она пошла танцевать. Ливингстон как будто под-
стегивал ее своим взглядом. Она обменялась несколь-
кими фразами с партнером, но ни разу не обернулась
в ту сторону, где сидел Мегрэ.

В зале среди посетителей в вечерних туалетах было
несколько иностранцев в повседневной одежде.

Комиссар жестом отогнал проститутку, вознаме-
рившуюся присесть за его столик. Перед ним появилась
бутылка шампанского, хотя он ее и не заказывал.

Все было опутано серпантином. Летали ватные ша-
рики. Один из них угодил Мегрэ по носу, и комиссар
свирепо взглянул на старуху, которая целилась в него.

М-с Мортимер вернулась на свое место. Танцор
побродил по площадке, отошел к выходу и закурил си-
гарету.

Вдруг он приподнял красный бархатный занавес
и скрылся за ним. Минуты через три Мегрэ решил вы-
глянуть на улицу.

Танцор исчез.

Остаток вечера был долгим и скучным. Мортимеры
заказали обильный ужин: икра, трюфели в шампан-
ском, омар по-американски, сыр.

М-с Мортимер больше не танцевала.

Мегрэ, который терпеть не мог шампанское, тянул
его маленькими глотками, утоляя жажду. На столе
стоял жареный миндаль, который он имел неосторож-
ность попробовать, и теперь ему нестерпимо хоте-
лось пить.

Он взглянул на часы: два часа ночи.

Зал постепенно пустел. Танцовщица исполняла свой
номер при полном равнодушии публики. Какой-то
пьяный иностранец, за столиком которого сидели три
женщины, один производил больше шума, чем все
остальные посети гели бара вместе взятые.

Танцор, который отсутствовал нс более четверти
часа, пригласил еще нескольких дам. Теперь все шло
к концу. Во всем чувствовалась усталость.

Лицо м-с Мортимер приобрело свинцовый оттенок,
веки потемнели.

Муж ее сделал знак рассыльному. Ей принесли ме-
ха, ему — пальто и цилиндр.

Мегрэ показалось, что танцор, который стоял
рядом с саксофонистом и разговаривал с ним, озабо-
ченно на него поглядывает.

Мегрэ подозвал метрдотеля, заставившего себя
ждать. Мегрэ терял время.

Когда комиссар наконец вышел, машина американ-
цев уже сворачивала за угол Нотр Дам де Лоретт.
У тротуара стояло полдюжины свободных такси.

Он направился к одному из них.

Сухо хлопнул выстрел, и Мегрэ схватился рукой за
грудь; он огляделся, но ничего не заметил, только
услышал звук шагов, удалявшихся по улице Пигаль.

Комиссар пробежал несколько метров, влекомый
какой-то неведомой силой. К нему бросился швейцар
и подхватил его. Из «Пиквикс-бара» высыпали люди,
чтобы выяснить, что же происходит. Среди них Мегрэ
разглядел искаженное лицо танцора.
8.	Мегрэ выходит из игры

Шоферы, дежурящие на Монмартре, понимают все
с полуслова, даже если им ничего не говорят.

Как только прозвучал выстрел, в одном из такси,
стоявших у «Пиквикс-бара», тотчас распахнулась двер-
ца, и Мегрэ с трудом влез в машину. Шофер не знал ко-
миссара в лицо, но, по всей видимости, понял, что
имеет дело с полицейским.

Из небольшого бара напротив также выбежали лю-
ди. Не прошло и минуты, как вокруг раненого образо-
валась целая толпа. Тогда шофер в мгновение ока при-
шел на помощь швейцару, который помог комисса-
ру сесть и теперь не знал, что дальше делать. Еще се-
кунда, и машина помчалась. Мегрэ откинулся на си-
денье.

В течение десяти минут они колесили по городу
и остановились на какой-то пустынной улице. Шофер
вышел, открыл дверцу, увидел, что с пассажиром не
происходит ничего страшного и он сидит более или
менее нормально — только рука засунута под пид-
жак.

— Я думал, будет хуже. Куда вас о i везти?

Мегрэ крепился, но рана была поверхностной, и он
именно поэтому не мог скрыть боль, которую она при-
чиняла. Рана кровоточила. Пуля попала в грудь и вы-
шла где-то около лопатки.

— В префектуру полиции...

Шофер что-то пробормотал. По дороге Мегрэ пере-
думал.

— Нет, в «Мажестик». Высадите меня у служебного
входа на улице Понтье.

Мегрэ скомкал носовой платок, запихал его в рану
и понял, что кровотечение прекратилось.

По мере того как они приближались к центру Пари-
жа, выражение боли на лице Мегрэ сменялось беспо-
койством.

Шофер хотел помочь седоку выйти из машины.
Мегрэ отстранил его рукой и твердым шагом пересек
тротуар. В узком коридоре он нашел вахтера, дремав-
шего за окошечком.

Что-нибудь случилось?

— Что вы имеете в виду?

Было холодно. Мегрэ вернулся, чтобы расплати-
ться с шофером, который не мог скрыть недовольст-
ва, получив лишь сто франков за всю свою растороп-
ность.

Мегрэ являл собою впечатляющее зрелище. Он не
вынимал руку из-под пиджака, продолжая прижимать
платок к груди. Одно плечо задрал выше другого и,
хоть чувствовал себя неважно, старался не расходовать
силы зря. Голова у него немного кружилась. Времена-
ми комиссару казалось, что почва ускользает у него из-
под ног, и только усилием воли ему удавалось собра-
ться, вновь обрести ясность мыслей и точность движе-
ний.

Мегрэ устремился вверх по железной лестнице, ра-
спахнул какую-то дверь, очутился в коридоре, двинулся
по нему, как по лабиринту, и наткнулся на другую слу-
жебную лестницу, которая была в точности такой же,
как первая, но носила другой номер.

Мегрэ блуждал по задворкам отеля. К счастью, по
дороге навстречу ему попался повар в белом колпаке,
с испугом уставившийся на него.

— Проводите меня на второй этаж... К номеру
рядом с апартаментами мистера Мортимера.

Но, во-первых, повар не знал фамилий постояльцев.
Во-вторых, он никак не мог оправиться от испуга при
виде кровавых следов, которые остались на лице
Мегрэ, когда тот провел по нему рукой.

Этот гигант, неизвестно как попавший в узкие кори-
доры служебных помещений отеля, черное пальто, на-
96
брошенное на плечи, отсутствие белых манжет навы-
пуск, рука, которую он упорно не отнимал от груди, от-
чего жилет и пиджак вздувались пузырем,- - все это про-
сто пугало беднягу.

— Полиция! — начал терять терпение Мегрэ.

Он чувствовал, что вот-вот лишится чувств. Бок
жгло, как будто его кололи длинными иглами.

Повар в конце концов сдвинулся с места и, не оста-
навливаясь, пошел вперед. Вскоре Мегрэ почувствовал
под ногами ковровую дорожку. Он понял, что служеб-
ные помещения кончились, и он в самой гостинице.
Мегрэ поискал глазами номера комнат. Это была не-
четная сторона.

В конце концов ему удалось отыскать горничную,
которая испугалась его вида.

— Номер, который занимают Мортимеры?

— Это ниже. Но вы...

Пока он спускался по лестнице, по отелю уже рас-
пространился слух о каком-то странном раненом че-
ловеке, который, как призрак, блуждает по коридо-
рам.

Мегрэ только на минуту прислонился к стене, но на
ней тут же осталось кровавое пятно, а три темно-
красные капли упали на дорожку.

Наконец он увидел апартаменты Мортимера,
а рядом дверь номера, в котором расположился Тор-
ранс. Не очень твердой походкой комиссар подошел
к двери, толкнул ее.

— Торранс!

В комнате горел свет. Стол был все так же завален
снедью и заставлен бутылками.

Мегрэ нахмурил густые брови. Торранса нигде не
было видно. А в комнате стоял какой-то больничный
запах.

Мегрэ сделал несколько неуверенных шагов.
И вдруг замер около дивана.

Из-под него торчала нога в черном ботинке.
Ему пришлось проделывать это трижды. Стоило
только отнять от раны руку, как она начинала отчаян-
но кровоточить.

В конце концов он взял валявшуюся на столе сал-
фетку и запихал ее под жилет, на котором пришлось
как можно туже затянуть хлястик. Пахло в комнате
тошнотворно.

Мегрэ с трудом взялся за край дивана, приподнял
и развернул его на двух ножках.

Он уже знал: это Торранс.

Тело бригадира было скрючено, одна рука выверну-
та, словно ему переломали кости, чтобы засунуть в уз-
кую дыру.

На нижней части лица — повязка с незавязанны-
ми болтающимися концами. Мегрэ опустился на ко-
лени.

Движения его были спокойны, даже медлительны —
наверное, из-за его собственного состояния. Комиссар
не решался дотронуться до груди Торранса. Наконец
он положил руку ему на сердце и застыл на ковре, не
отрывая глаз от своего товарища.

Торранс был мертв! По лицу Мегрэ прошла легкая
судорога. Он стиснул кулаки. В глазах у него помути-
лось, и тишину запертой комнаты взорвало страшное
ругательство.

Нет, это не выглядело смешно. Это было грозно!
Трагично! Страшно!

Мегрэ посуровел. Он не плакал. Он не мог пла-
кать. Со стороны могло показаться, что он тупо ус-
тавился на Торранса, но на лице комиссара были на-
писаны другие чувства — неудержимая ярость сме-
нялась невыразимой болью и необъяснимым удивле-
нием.

Торрансу было тридцать. Вот уже пять лет, как они
работали вместе.

Рот у Торранса был полуоткрыт словно в отчаян-
ной попытке глотнуть свежего воздуха.
Как раз над тем местом, где находилось тело, в но-
мере наверху упали на пол чьи-то ботинки.

Мегрэ оглянулся: он искал врага. Грудь его тяжело
вздымалась.

Время шло, но комиссар не двигался; он поднялся
с колен только тогда, когда почувствовал, что силы его
на исходе.

Он подошел к окну, распахнул его. Перед ним рас-
стилалась пустынная лента Елисейских полей. Комис-
сар постоял, подставив лоб свежему ветру, затем вер-
нулся к Торрансу и снял с его лица повязку.

Это была камчатная салфетка с монограммой отеля
«Мажестик». Она еще распространяла слабый запах
хлороформа. Мегрэ стоял совершенно опустошенный,
в голове его, оставляя после себя тягостное ощущение,
роились неясные мысли.

Еще раз, как тогда в коридоре, он прислонился пле-
чом к стене и почувствовал внезапную слабость. Ему
казалось, что он постарел сразу на несколько лет, поте-
рял всякую надежду. В эту минуту он готов был разры-
даться. Но он был сделан из другого теста, слишком
крупен, слишком силен.

Перегораживавший комнату диван подпирал гак
и не убранный стол, на котором среди куриных костей
валялись на тарелке окурки.

Комиссар потянулся к телефонному аппарату. Но
тут же сердито щелкнул пальцами, опустил руку
и опять подошел к телу Торранса, от которого не мог
отвести пристального взгляда.

При мысли о предписаниях, прокуратуре, формаль-
ностях, предосторожностях, которые необходимо было
соблюдать, лицо его исказилось горькой иронией.

При чем все это? Речь идет о Торрансе! Все равно,
что о нем самом, о Мегрэ.

Торранс был свой, он ...

Под маской внешнего спокойствия в нем кипело i а-
кое бешенство, что, расстегивая жилет, Мегрэ с мясом
вырвал две пуговицы. И в этот миг он увидел то, чего
не заметил раньше. Лицо его приобрело свинцовый от-
тенок.

На сорочке Торранса, точнее -на уровне сердца,
темнело маленькое бурое пятнышко.

Горошина — и та казалась бы больше! Единствен-
ная капля крови, свернувшаяся в комочек величиной
с булавочную головку.

Ме1рэ потерянно взглянул на распростертое тело,
лицо его исказилось невыразимым негодованием.

При всей мерзости содеянного преступник доказал,
что изощренно владеет своим ремеслом. Ломать голо-
ву больше ни к чему! Мегрэ знал этот способ убийства,
он читал о нем несколько месяцев назад в немецком
криминологическом журнале.

Сперва салфетка с хлороформом, которая в считан-
ные секунды делает жертву совершенно беспомощной.
Потом длинная игла, которую убийца неторопливо
вводит между ребрами, нащупывая сердце. Чистая
и бесшумная смерть.

Именно такое убийство было совершено полгода
назад в Гамбурге.

Пуля может не попасть в цель или только ранить.
Примером тому - сам Мегрэ. Выстрел производит
шум, оставляет следы.

Игла, введенная в безжизненное тело, попадает
в сердце. Это безотказный, научный способ убийства.

Комиссару вспомнилась одна деталь. Вчера вече-
ром, когда управляющий сообщил, что Мортимеры от-
правляются в театр, он, Мегрэ, сидел на радиаторе,
грыз куриную ножку и так расслабился, что готов был
уже отправить за ними Торранса, а самому остаться
для наблюдений в отеле.

Эта мысль заставила его встряхнуться. С чувством
неловкости он взглянул на убитого коллегу, на него на-
100
валилась какая-то слабость, и Мегрэ не отдавал себе
отчета, что послужило ее причиной — рана, пережитое
волнение или запах хлороформа.

Мысль начать обычное расследование в соответ-
ствии с установленным порядком даже не приходила
ему в голову.

Перед ним лежит Торранс! Торранс, с которым он
за последние годы расследовал столько преступлений,
которому достаточно было сказать одно слово, подать
знак, чтобы он все понял! Торранс, жизнь которого
оборвалась на вздохе: его полуоткрытые губы все еще
ловили глоток кислорода, глоток жизни!

Слезы не приходили, но Мегрэ чувствовал себя
больным, разбитым, на плечи ему навалилась тяжесть,
в горле застрял комок.

Он снова подошел к телефону, снял трубку и загово-
рил так тихо, что его дважды переспросили, какой ему
нужен номер.

— Префектуру... Да... Алло! Префектура?.. Кто
у телефона? Не слышу... Тарро?.. Послушай, малыш...
Забеги к шефу... Да, к нему... Передай... передай ему,
чтобы он ехал ко мне в «Мажестик»... Немедленно...
Номер?.. Не знаю, но его проводят... Что?.. Нет, боль-
ше ничего... Алло!.. Что вы сказали?.. Нет, со мной ни-
чего.

Он повесил трубку, потому что на другом конце
провода начались расспросы: коллега счел, что голос
у комиссара странный, распоряжение, отданное им,—
подавно.

Некоторое время Мегрэ стоял, бессильно опустив
руки, избегая смотреть в тот угол, где лежал Торранс.
В зеркале он увидел свое отражение и заметил, что сал-
фетка уже насквозь пропитана кровью. Тогда он с тру-
дом стянул с себя пиджак. ,

Когда час спустя начальник уголовной полиции
в сопровождении служащего отеля, который довел его
до номера, постучал в дверь комнаты, она только слег-
ка приоткрылась, так что за ней с трудом можно было
различить фигуру комиссара.

— Вы можете идти! глухим голосом произнес ко-
миссар, обращаясь к служащему.

Дверь Мегрэ открыл только после ei о ухода. И то-
лько тогда начальник полиции понял, что комиссар до
пояса раздет. Дверь в ванную комнату была распахну-
та. На полу виднелись красноватые лужи.

— Закрывай те быстрее! — бросил комиссар, не за-
ботясь о соблюдении субординации.

Правый бок его был распорот выстрелом и вздулся.
На брюках болтались спущенные подтяжки.

Он мотнул головой в угол, где лежал Торранс, при-
ложил палец к губам.

— Тише!

Начальник полиции вздрогнул. Его охватило вне-
запное волнение, он спросил:

— Мертв?

Мегрэ опустил голову.

— Вы не пособите мне малость, шеф? —
бесцветным голосом попросил он.

— Но вы... Это же очень серьезно!

— Ерунда! Пуля вышла, это главное! Помогите
мне перевязать рану скатертью.

Мегрэ составил все со стола на пол, разорвал ска-
терть пополам.

— Это банда Латыша,— объяснил он.— Со мной
они промахнулись. Но не промахнулись с моим Тор-
рансом.

— Рану продезинфицировали?

— Да, мылом, потом йодом.

— Думаете, достаточно?

— Покамест — да! Игла, шеф!.. Они его усыпили,
а затем убили.

Перед начальником полиции стоял совсем другой
человек. Ему казалось, что он слышит и видит Мегрэ
через тюлевый занавес, который скрадывает движения,
гасит звук голоса.

— Передайте мне рубашку...

Фразы без интонации. Неторопливые точные
движения. Вместо лица — ничего не выражающая
маска.

— Мне нужно было, чюбы приехали именно вы.
Раз дело касается одного из наших... Не говорю уж
о том, что мне хочется избежать всякого шума. Пусть
за телом немедленно приедут. Ни слова в газетах. Вы
мне доверяете, шеф, так ведь?

И все-таки голос его чуть заметно дрожал. Это
поразило его собеседника, который взял Мегрэ за
РУКУ-

— Послушайте, Мегрэ, что это с вами?

— Ничего. Я спокоен, клянусь вам. Мне даже ка-
жется, я никогда не был так спокоен. Но теперь это де-
ло касается только их и меня, понимаете?

Начальник полиции помог ему надеть жилет и пид-
жак. Из-за повязки Мегрэ выглядел толще, чем был,
словно на боках у него появились жировые складки, фи-
гура оплыла, силуэт потерял четкость.

Мегрэ взглянул на себя в зеркало и скорчил ирони-
ческую гримасу. Он прекрасно сознавал всю свою уя-
звимость. Он уже не мог появиться перед противником
во всем блеске, а он любил выглядеть перед ними эта-
кой скалой, глыбой, а не человеком.

Бледное лицо с багровыми пятнами выглядело
отечным, под глазами набухали мешки.

— Благодарю, шеф... Вы думаете, с Торрансом это
возможно?

— Избежать огласки — да. Я предупрежу прокура-
туру. Сам пойду к прокурору.

— Хорошо! Ну, а я принимаюсь за работу.

С этими словами Мегрэ пригладил взъерошенные
волосы. Затем шагнул к Торрансу и, поколебавшись,
спросил:
— Могу я закрыть ему глаза, а? Думаю, он предпо-
чел бы, чтобы это сделал я.

Пальцы его дрожали. Он не сразу отнял руку от
глаз мертвеца, словно хотел его приласкать. Само-
обладание покинуло начальника полиции, он взмо-
лился:

— Мегрэ!

Комиссар поднялся с колен, в последний раз огля-
делся вокруг.

— До свидания, шеф! Пусть не говорят жене, что
я ранен.

Его фигура на минуту заполнила весь дверной про-
ем. Начальник уголовной полиции так разволновался,
что чуть не окликнул его.

Во время войны, перед тем как подняться в атаку,
товарищи по оружию так же спокойно, с такой же не-
выразимой нежностью говорили ему слова прощания.

И никогда не возвращались!

9.	Профессиональный убийца

Международные банды, специализирующиеся на
крупных аферах, редко идут на убийства.

Можно даже сказать, что, в принципе, они не уби-
вают, особенно тех, кого решили освободить от неско-
льких миллионов. Для этого они пользуются более хи-
троумным способом, большинство их членов —
джентльмены, которые никогда не носят с собой ору-
жия. Убивать им случается только при сведении счетов.
Каждый год где-нибудь совершается одно-два убий-
ства, которые невозможно раскрыть. Чаще всего жерт-
ва остается неопознанной, и хоронят ее под вымышлен-
ным именем.

Это чаще всего предатель или человек, болтнувший
лишнее под влиянием винных паров и слишком много
на себя взявший, просто второстепенное лицо, чье че-
столюбие грозит банде утратой завоеванного положе-
ния.

В Америке, стране стандартизации, подобные рас-
правы никогда не осуществляются руками членов са-
мой банды. Для этого прибегают к услугам специали-
стов, так называемых профессиональных убийц, кото-
рые по примеру официальных палачей имеют помощ-
ников и работают по определенным расценкам.

В Европе, бывает, тоже прибегают к их помощи:
профессиональными убийцами была, например, леген-
дарная «банда поляков», руководители которой закон-
чили жизнь на эшафоте; они не раз работали по зада-
нию преступников более высокого ранга, у которых от-
нюдь не было желания пачкать в крови собственные ру-
ки.

Обо всем этом думал Мегрэ, пока спускался по
лестнице, направляясь к администраторам «Мажести-
ка».

— С кем соединяют постояльца, если он звонил,
чтобы ему принесли еду в номер? — полюбопытствовал
он.

— Со специальным метрдотелем, обслуживающим
номера.

— Ночью тоже?

— Простите, после девяти вечера л им занимается
ночной дежурный.

— Где он находится?

— В полуподвальном этаже.

— Распорядитесь проводить меня туда.

И вот комиссар снова очутился в нижних помеще-
ниях этого роскошного улья, выстроенного для тысячи,
не больше клиентов. Дежурного, о котором ему сказа-
ли, он застал сидящим перед коммутатором в помеще-
нии, которое соединялось с кухнями. Перед ним лежала
книга записей. Было время затишья.

— Звонил ли вам бригадир Торранс примерно ме-
жду девятью вечера и двумя часами ночи?
— Торранс?

— Это полицейский агент, который занимает голу-
бой кабинет рядом с номером три,— перевел свой во-
прос Мегрэ на профессиональный язык администрации
отеля.

— Нет, не звонил.

— И никто не поднимался наверх?

Ход мыслей был предельно прост. На Торранса на-
пали в самой комнате, следовательно, кто-то в нее вхо-
дил. Чтобы прижать к лицу жертвы повязку, убийца
должен был находиться позади. И его присутствие не
вызвало у Торранса никаких подозрений.

Таким человеком мог быть только кто-то из обслу-
живающего персонала отеля — его мог либо вызвать
сам Торранс, либо он пришел по собственному почину,
чтобы убрать посуду.

Мегрэ, не выказывая никакой заинтересованности,
сформулировал свой вопрос по-другому:

— Кто из обслуживающего персонала ушел с рабо-
ты раньше времени?

Дежурный не скрыл удивления.

— Как вы об этом узнали? Это произошло случай-
но. Пепито позвонили и сказали, что брат его заболел.

— В котором часу?

— Приблизительно часов в десять.

— Где он был в это время?

— Наверху.

— По какому аппарату ему сообщили о заболев-
шем брате?

Пришлось звонить на центральный телефонный
коммутатор гостиницы. Там утверждали, что никто ни-
чего Пепито не передавал.

События разворачивались быстро. Но Мегрэ был
по-прежнему хмур и невозмутим.

— Где его карточка? Она должна у вас быть.

— Настоящей карточки на него нет. По крайней ме-
ре, их не заводят на тех, кто работает в зале: там люди
часто меняются.

Пришлось идти в канцелярию, где в это время нико-
го не было. Тем не менее Мегрэ заставил поднять реги-
страционные книги, где и нашел, что искал: «Пению
Морето, улица Батиньоль, 3, гостиница «Босежур».
Поселился ...»

— Соедините меня с гостиницей «Босежур».

Между тем, спрашивая другого служащего отеля,
Мегрэ выяснил, что Пепито Морето поступил в «Маже-
стик» по рекомендации одного из метрдотелей, ита-
льянца по происхождению, и произошло это за три дня
до приезда четы Мортимер Ливингстон. По службе на
него не было никаких нареканий. Его сначала прикре-
пили к «залу», но потом, по его просьбе, перевели на
«номера».

Наконец Мегрэ соединили с гостиницей «Босежур».

— Алло!.. Позовите, пожалуйста, Пепито Морето...
Алло? Что вы сказали?.. С багажом?.. В три часа ночи?..
Благодарю... Алло! Еще один вопрос. Корреспонден-
цию он получал на адрес гостиницы? Никаких писем не
было?.. Благодарю, все.

И Мегрэ с тем же противоестественным спокой-
ствием опустил трубку на рычаг.

— Который час? — поинтересовался он.

— Десять минут шестого...

— Вызовите мне такси.

Мегрэ дал шоферу адрес «Пиквикс-бара».

— Вы в курсе, что они закрываются в четыре?

— Неважно.

Машина остановилась напротив бара-кабаре, на
окнах которого были уже опущены металлические жа-
люзи. Из-под двери пробивалась тоненькая полоска
света. Мегрэ знал, что обычно в таких ночных заведе-
ниях обслуживающий персонал, насчитывающий до со-
рока и более человек, имеет привычку ужинать перед
уходом.
Ужинают в зале, откуда только что ушли последние
посетители, причем уборщицы уже берутся за работу.

Тем не менее в «Пиквикс-бар» Мегрэ не пошел. По-
вернувшись спиной к кабаре, он направился к табачной
лавчонке на углу улицы Фонтен. В такие лавочки слу-
жащие ночных заведений обычно заглядывают в пере-
рыве между танцами или после них.

Бистро было еще открыто. Когда Мегрэ вошел,
трое мужчин, облокотившись о стойку, разговарива пи
о своих делах за чашкой кофе, сдобренного спиртным.

- Пепито нет?

- Давно ушел, ответил хозяин.

Комиссар заметил, что один из посетителей, кото-
рый, по всей видимости, узнал его, сделал хозяину знак
замолчать.

— Мы с ним условились встретиться в два,—
пояснил Мегрэ.

Он был здесь.

— Знаю... Я попросил танцора из заведения напро-
тив передать ему пару слов.

— Жозе?

— Да. Он должен был предупредить Пепито, что
я занят.

— Жозе действительно заходил. По-моему, они
разговаривали.

Посетитель, который делал знаки хозяину, забара-
банил кончиками пальцев по стойке. Он побледнел от
бешенства: этих нескольких фраз, оброненных в би-
стро, вполне могло хватить, чтобы восстановить ход
событий.

В десять вечера или чуть раньше Пепито убивает Тор-
ранса в отеле «Мажестик».

Судя по всему, у него были подробные инструкции,
потому что он тотчас уходит с работы, заявив, что его
вызвали к брату, отправляется в бар на углу улицы
Фонтен и тут ждет.

Несколько позже танцор, которого, как только что
узнал Мегрэ, звали Жозе, переходит улицу и передает
ему задание; смысл его прост, как детская загадка:
убить Мегрэ, как только он выйдет из «Пиквикс-бара».

Иными словами, за считанные часы —два убийства.
И ге двое, что одни представляют опасность для банды
Латыша, устранены!

Пепито стреляе!, скрывается. Его роль закончена.
Никто его не видел. Следовательно, он может отправ-
ляться за своим чемоданом в гостиницу «Босежур».

Мегрэ расплатился и направился к выходу, но, обер-
нувшись на ходу, увидел, как трое посетителей осы-
пают упреками хозяина бистро.

Комиссар постучался в дверь «Пиквикс-бара»,
и уборщица открыла ему.

Как он и предполагал, служащие кабаре ужинали,
расположившись за сдвинутыми вместе столами.
Перед ними было все, что не сумели съесть посетите-
ли,— цыплята, куропатки, закуски. Тридцать голов по-
вернулись к комиссару.

— Жозе давно ушел?

— Давно. Сразу же после того, как ...

Но тут метрдотель узнал комиссара, которого сам
обслуживал вечером, и толкнул локтем говорившего.

Мегрэ не стал ломать комедию.

— Его адрес! И точный, слышите? Иначе вам нс
поздоровится.

— Я не знаю. Только хозяин...

— Где он?

— У себя в имении, в Ла Варенн.

— Дайте регистрационную книгу.

— Но...

— Молчать!

Служащие сделали вид, что ищут в ящиках малень-
кого бюро, стоявшего на возвышении для оркестра.
Мегрэ растолкал тех, кто возился около бюро, тут же
обнаружил, что искал, и прочел: «Жозе Латури, улица
Лепик, 71».
Он вышел, так же тяжело ступая, как и вошел, в то
время как успокоившиеся наконец официанты приня-
лись за прерванную трапезу.

Улица Лепик находилась в двух шагах. Но чтобы
добраться до дома 71, надо было довольно долго идти
в гору. Мегрэ пришлось дважды останавливаться, что-
бы перевести дух.

Наконец комиссар оказался возле меблированных
комнат в стиле гостиницы «Босежур», только еще
грязнее, и позвонил. Дверь открылась автоматически.
Мегрэ постучал в круглое окошко над дверью приврат-
ницкой, и в конце концов вытащил ночного портье из
постели.

— Жозе Лагури?

Портье взглянул на щит, висевший в изголовье его
раскладушки.

— Еще не возвращался. Ключ на месте.

— Давайте ключ. Полиция.

— Но...

— Быстрее!

В эту ночь с Мегрэ никто не спорил. А ведь обычные
его суровость и решительность куда-то подевались.
Наверное, люди смутно чувствовали, что сейчас комис-
саром движут мотивы поопаснее.

— Какой этаж?

— Пятый.

В длинной узкой комнате пахло затхлостью. По-
стель была неубрана. Жозе, как и большинство ему по-
добных, спал, наверное, до четырех дня, а позже комна-
ты в гостиницах уже не убирают.

На постели валялась старая пижама с вытертым во-
ротником и выношенными локтями. На полу — пара
прохудившихся туфель со смятыми задниками, они
служили их хозяину шлепанцами.

В дорожной сумке из искусственной кожи только
старые газеты да залатанные черные брюки.
На полке над умывальником кусок мыла, банка ка-
кой-то мази, аспирин и тюбик веронала.

На полу клочок бумаги, скатанный в шарик, Мегрэ
поднял его, осторожно развернул. Даже на расстоянии
комиссар почувствовал запах героина.

Еще через четверть часа комиссар, обыскавший
к этому времени весь номер, обнаружил небольшую
дыру в обшивке единственного кресла, засунул в нее па-
лец и начал вытаскивать оттуда пакетики с тем же зе-
льем, по грамму каждый. Таких пакетиков оказалось
одиннадцать.

Мегрэ сложил их в свой бумажник, спустился вниз.
На площади Бланш подошел к полицейскому, отдал
ему инструкции, и тот отправился вести наблюдение
к дому 71.

Мегрэ вспомнил черноволосого молодого человека,
болезненного вида жиголо * с бегающим взглядом, ко-
торый после разговора с Морето от волнения сту-
кнулся о столик комиссара, когда проходил мимо.

После того, что произошло, он не рискнул возвра-
щаться к себе, предпочтя бросить на произвол судьбы
свое нехитрое барахло и одиннадцать маленьких паке-
тиков, хотя за них можно было выручить в розницу
добрую тысячу франков.

Рано или поздно он попадется — умом он не блещет
и, видимо, потерял голову от страха.

Другое дело Пепито. Хладнокровия ему не зани-
мать, и он, наверное, ждет сейчас на вокзале отправле-
ния ближайшего поезда. А может быть, затаился где-
нибудь в пригороде или, что еще проще, просто поме-
нял район и гостиницу.

Мегрэ остановил такси и решил было отправиться
в «Мажестик», но передумал, сообразив, что там, по-

♦ Наемный танцор (франц.).
видимому, еще не все закончено. Иначе говоря, Тор-
ранса, наверное, до сих пор не увезли.

— Набережная Орфевр.

Проходя мимо Жана, Мегрэ понял: тот уже в курсе
дела. И комиссар виновато отвернулся.

Он даже не взглянул на свою печку. Не расстегнул
пристежной воротничок, не снял пиджак.

В течение двух часов он сидел, не двигаясь, положив
локти на стол, и лишь когда забрезжил рассвет, вспом-
нил, что надо прочесть бумагу, которую ему ночью по-
ложили на стол.

«Комиссару Мегрэ. Срочно. Около половины две-
надцатого в гостиницу «У Сицилийского короля» во-
шел мужчина во фраке и пробыл там десять минут. Уе-
хал в лимузине. Русский из гостиницы не выходил».

Мегрэ не шелохнулся. А новости все прибывали.
Первым делом позвонили из комиссариата квартала
Курсель.

«Некто Жозе Латури, профессиональный танцор,
найден мертвым у ограды парка Монсо. На теле следы
трех ножевых ранений. Бумажник не взяли. Когда
и при каких обстоятельствах совершено преступление,
неизвестно».

Но Мегрэ знал, как это произошло. Он тут же пред-
ставил себе, как Пепито Морето крадется за молодым
человеком, выходящим из «Пиквикс-бара». Жозе был
слишком взволнован, мог выдать себя, и его убили, да-
же не потрудившись забрать документы и бумажник,
словно бросали кому-то вызов. Убийца, казалось, гово-
рил:

— Думаете, через Жозе вам удастся выйти на нас?
Вот и забирайте его себе.

Половина девятого. На другом конце провода го-
лос управляющего отелем «Мажестик».

— Алло!.. Комиссар Мегрэ?.. Невероятно, неслы-
ханно!.. Только что позвонили из семнадцатого... Из
семнадцатого, помните?.. Того, где...
— Да, Освальд Оппенхайм... И что вы сделали?

— Послал официанта... Оппенхайм, лежа в посте-
ли, как ни в чем не бывало потребовал подать ему зав-
трак.

10.	Возвращение

Освальда Оппенхайма

Мегрэ два часа не двигался с места. Когда он захо-
тел встать, то еле мог пошевелить рукой. Пришлось
звать Жана, чтобы тот помог надеть пальто.

— Вызови мне такси.

Через несколько минут Мегрэ был уже у доктора
Лекурба на улице Месье ле Прэнс. В приемной ждали
шестеро пациентов, но Мегрэ провели в обход, через
квартиру, и как только кабинет освободился, врач его
принял.

Вышел комиссар только через час. Верхняя полови-
на его тела потеряла всякую подвижность. У Мегрэ из-
менился даже взгляд: черные круги под глазами выгля-
дели так неестественно, что, казалось, на лице нанесен
слой грима.

— На улицу Сицилийского короля. Где остановить-
ся—скажу.

Еще издали Мегрэ увидел двух своих инспекторов,
которые прохаживались перед гостиницей. Выбрав-
шись из машины, он подошел к ним.

— Юрович не выходил?

— Нет. Один из нас все время оставался на месте.

— Кто выходил из гостиницы?

— Какой-то невысокий старик, совсем дряхлый, по-
том два молодых человека, потом женщина лет трид-
цати.

Мегрэ вздохнул, пожав плечами.

— Старик был с бородой?
- Да.

Ни слова не говоря, комиссар повернулся, поднялся
по узкой лестнице, прошел мимо привратницкой. Еще
через несколько минут он стоял перед номером 32
и дср1ал дверь. Женский голос что-то ему ответил на
непонятном языке. Дверь отворилась, и перед комисса-
ром предстала полуголая Анна Горскина, которую раз-
будил его стук.

— Где твой любовник? -спросил комиссар.

Он не разжимал губ, не утруждал себя осмотром
комнаты, создавалось впечатление, что комиссар торо-
пится.

Анна Горскина зашлась криком.

— Вон! Вы не имеете права!

Но Мегрэ невозмутимо поднял с пола знакомый
макинтош. Искал же он, по-видимому, что-то другое.
У ножки кровати валялись сероватые брюки, принадле-
жавшие Федору Юровичу.

А вот никакой мужской обуви в номере не было.

Анна Горскина, глядя на пришельца злыми глаза-
ми, влезла в пеньюар.

— Думаете, раз мы иностранцы ...

Он не дал ей договорить и спокойно вышел, при-
крыв за собой дверь, которую она снова распахнула,
когда комиссар был уже этажом ниже. Анна Горскина
стояла на лестничной площадке и тяжело дышала, не
произнося ни слова. Перегнувшись через перила, она не
сводила с комиссара глаз, и вдруг, не в силах более
сдерживаться, испытывая настоятельную потребность
предпринять хоть что-нибудь, плюнула ему вслед.

Плевок глухо шлепнулся в нескольких сантиметрах
от Мегрэ.

Инспектор Дюфур осведомился:

— Ну что?

— Будешь вести наблюдение за женщиной. Уж ей-
то не удастся переодеться стариком.

— Вы хотите сказать, что...
Ну нет! Он ничего не собирался говорить. Не соби-
рался пускаться в объяснения. Он снова сел в такси.

— Отель «Мажестик».

Расстроенный, униженный Дюфур смотрел, как он
уезжает.

— Сделайте все, что в силах! — крикнул ему Мегрэ.

Комиссару не хотелось огорчать коллегу. Не его ви-
на, что он позволил себя провести. Разве сам Мегрэ не
позволил убить Торранса?

Управляющий ждал Мегрэ в дверях отеля —это бы-
ло что-то новенькое.

— Наконец-то!.. Понимаете, я уже не знаю, что
и делать. Вашего... вашего друга увезли. Меня завери-
ли, что в газетах не будет ни слова... Но ведь другой-то
здесь! Здесь!

- Никто не видел, как он вернулся?

— Никто! Именно это меня и... Послушайте, как
я вам уже говорил по телефону, он позвонил. Когда
официант вошел, заказал кофе. Он был в постели.

— А Мортимер?

— Вы считаете, здесь есть какая-то связь? Не может
быть!.. Это известный человек. К нему даже сюда при-
езжали министры, банкиры...

— Что делает Оппенхайм?

— Только что принял ванну. Думаю, теперь одева-
ется.

— А Мортимер?

— Мортимер еще не звонил. Они спят.

— Опишите, как выглядит Пепито Морето.

— Да. Мне сказали... Сам я его никогда не видел.
Я хочу сказать — не обращал внимания: у нас столько
служащих! Но я навел справки. Это смуглый черново-
лосый человек маленького роста, коренастый, за целый
день от него можно было не услышать ни слова.

Вырвав листок из блокнота, Мегрэ записал приме-
ты Морето, сунул листок в конверт и надписал адрес
шефа. Если прибавить отпечатки пальцев, которые бы-
ли наверняка обнаружены в комнате, где убили Тор-
ранса, этого вполне достаточно.

— Отошлите это в префектуру...

— Хорошо, господин комиссар...

В тоне управляющего появились слащавые нотки:
он чувствовал, что события могут принять'катастрофи-
ческий для отеля оборот.

— Что вы собираетесь предпринять?

Но комиссара рядом уже не было: его неуклюжая,
неловкая фигура виднелась в центре холла - так стоят
туристы посреди старинной церкви, стараясь самостоя-
тельно, без помощи ризничего, понять, что здесь заслу-
живает внимания.

Показалось солнце, и лучи его окрасили холл отеля
в золотистые тона.

В девять утра здесь почти никого не было. Несколь-
ко человек завтракали за отдельными столиками, углу-
бившись в чтение газет.

В конце концов Мегрэ опустился в плетеное кресло,
стоявшее около фонтана, который по каким-то причи-
нам в этот день не работал. Вуалехвостые рыбки непод-
вижно застыли в керамическом бассейне, то и дело хва-
тая ртом воздух.

Мегрэ вспомнил, что у Торранса был такой же по-
луоткрытый рот. Это воспоминание привело комисса-
ра в такое волнение, что он долго пробовал удобнее
устроиться в кресле.

Иногда мимо проходили слуги. Мегрэ провожал
каждого взглядом, понимая, что в любой момент мо-
жет раздаться выстрел.

Игра зашла слишком далеко.

То, что Мегрэ установил личность Оппенхайма, то
есть Петерса Латыша, еще ничего не значило, и с этой
стороны комиссар ничем особенно не рисковал. Латыш
действовал почти открыто и полиции не боялся в уве-
ренности, что улик против него нет.

Доказательством тому служила серия телеграмм,
которые с точностью фиксировали его перемещение от
Кракова к Бремену, от Бремена к Амстердаму, от Ам-
стердама к Брюсселю, от Брюсселя к Парижу.

Но ведь в «Северной звезде» произошло убийство!
И, что самое важное, Мегрэ сделал открытие: между
Латышом и Мортимером Ливингстоном существует
неожиданная связь.

В этом-то открытии и заключалось самое главное!
Петерс был преступником, который не скрывал того,
что он преступник, и спокойно предоставлял междуна-
родной полиции разрешать предлагаемую им задачу:
«Попробуйте взять меня с поличным».

Мортимер же, по всеобщему мнению, был порядоч-
ным человеком.

Только двое были способны догадаться о существо-
вании неких отношений между Петерсом и Мортиме-
ром.

И в тот же вечер Торранс был убит. А в Мегрэ стре-
ляли на улице Фонтен. Был устранен и третий —
профессиональный танцор Жозе Латури: он, по всей
вероятности, почти ничего не знал, но растерялся и мог
навести полицию на след.

Таким образом, Мортимер и Латыш, причастные,
без сомнения, к этому тройному преступлению, могли
спать спокойно. И теперь они были тут, в роскошных
апартаментах, принимали ванну, завтракали, одева-
лись и отдавали распоряжения по телефону всему об-
служивающему персоналу отеля.

Мегрэ готовился встретиться с ними в одиночку:
в неудобной позе он сидел в плетеном кресле, ощущая
неприятное покалывание в туго забинтованной груди
и тупую боль в правой руке, которая почти не двига-
лась.
Он мог их арестовать. Но он знал, что это ничего не
даст. На худой конец он получиi свидетельские показа-
ния против Петерса Латыша, называющего себя Федо-
ром Юровичем или Освальдом Оппенхаймом: имен
ему, по всей видимости, нс занимать; будет среди них,
наверное, и имя Улафа Сванна.

Но какие показания получит Мегрэ против Морти-
мера Ливингстона, американского миллиардера? Не
пройдет и часа после его задержания, как поступит но-
та протеста из американского посольства. Французские
банки и промышленные компании, контрольный пакет
акций которых находится у него, приведут в движение
всю политическую машину.

Где доказательства? Где улики? То, что он, вслед за
Латышом, на несколько часов исчез?

Что он ужинал в «Пиквикс-баре», а его жена танце-
вала с Жозе Латури?

Что какой-то полицейский инспектор видел, как он
входил в грязную гостиницу под вывеской «У Сицилий-
ского короля»?

Все это разлетится в пух и прах. Придется прино-
сить извинения и даже принимать какие-то меры, дабы
удовлетворить Соединенные Штаты, отстранять от
должности Мегрэ, ну хотя бы для видимости.

А Торранс мертв. Едва забрезжил рассвет, его, ве-
роятно, вынесли на носилках через этот холл, если то-
лько управляющий, озабоченный, как бы не удручить
печальным зрелищем какого-нибудь раннего посети-
теля, не добился, чтобы тело было вынесено через слу-
жебный выход.

Наверное, так оно и было. Узкие коридоры, винто-
вые лестницы, где носилки задевали за перила.

За барьером из красного дерева зазвенел телефон.
Все пришло в движение. Раздались поспешные распоря-
жения.

Подошел управляющий.

— Миссис Мортимер Ливингстон уезжает. Из но-
мера только что погвонили, чтобы пришли за чемода-
нами. Машина уже у подъезда.

Мегрэ чуть заметно усмехнулся.

— Каким поездом? — осведомился он.

— Она летит в Берлин самолетом из Бурже...

Не успел управляющий закончить фразу, как появи-
лась м-с Мортимер в сероватом дорожном манто, с су-
мочкой из крокодиловой кожи в руке. Она торопилась.
Однако, подойдя к вращающейся двери, не удержалась
и обернулась.

Чтобы она смогла его увидеть, комиссар с трудом
поднялся с кресла. Он был уверен, что, поспешно поки-
дая отель, она кусает губы и жестикулирует, отдавая
распоряжения шоферу.

Управляющего куда-то вызвали. Комиссар остался
в одиночестве, он стоял у фонтана, который неожидан-
но ожил. Воду здесь, наверное, включали в определен-
ное время.

Было десять утра.

Он снова усмехнулся про себя и со всеми предосто-
рожностями опустился в кресло — при малейшем дви-
жении рана, которая становилась все более и более бо-
лезненной, причиняла ему страдания.

— Избавляются от слабых!

Да, именно так! После Жозе Латури, которого со-
чли не очень надежным и вывели из игры тремя удара-
ми ножа в грудь, настала очередь м-с Мортимер — она
тоже впечатлительная особа. Ее отсылают в Берлин.
Излюбленный прием!

Оставались только сильные: Петерс Латыш, кото-
рый все еще занимался своим туалетом, Мортимер Ли-
вингстон, не потерявший своей аристократической вы-
лощенности, и Пепито Морето — его держали в банде
как профессионального убийцу.

Они были связаны между собой невидимыми нитя-
ми, они готовились.
Враг был рядом с ними, среди них, в центре начи-
нающего оживать гостиничного холла; враг сидел
в плетеном кресле, вытянув ноги и подставив лицо во-
дяной пыли мелодично журчащего фонтана.

Стукнула дверь лифта.

Первым из него с сигарой «Генри Клей» во рту вы-
шел Петерс Латыш в великолепном светло-коричневом
костюме.

Он чувствовал себя как дома. За это было заплаче-
но. Уверенной и непринужденной походкой он пересек
холл, то и дело задерживаясь у витрин, которые уста-
навливают в роскошных отелях крупные торговые фир-
мы: рассыльный поднес ему спичку, и Петерс Латыш,
пробежав последний валютный бюллетень, остано-
вился метрах в трех от Мегрэ, около фонтана и при-
нялся разглядывать вуалехвосток, которые выглядели
совершенно ненатурально; потом стряхнул ногтем пе-
пел со своей сигары прямо в бассейн и удалился в на-
правлении читального салона.

11.	День хождений

Проглядев несколько газет, Петерс Латыш нат-
кнулся взглядом на единственный номер «Ревалер бо-
те» — эту эстонскую газетенку, по всей видимости, уже
давно забыл в «Мажестике» какой-нибудь постоялец.

Около одиннадцати он раскурил новую сигару и,
выйдя в холл, отправил рассыльного к себе в номер за
шляпой.

Одна сторона Елисейских полей просто купалась
в лучах солнца, и на улице было не холодно.

Латыш вышел без пальто, только в костюме и серой
фетровой шляпе, медленно дошел до площади Звезды;
казалось, ни о чем, кроме прогулки на свежем воздухе,
он и не помышляет.
Мегрэ, не думая прятаться, шел за ним на неболь-
шом расстоянии. Прогулка эта доставляла ему совсем
немного радости: при каждом движении повязка напо-
минала о себе.

На углу улицы Берри в нескольких шагах от Мегрэ
раздался негромкий свист, но комиссар не обратил на
него внимания. Свис г повторился. Тогда Мегрэ обер-
нулся и увидел инспектора Дюфура, который, самозаб-
венно жестикулируя, пытался с помощью таинствен-
ных знаков дать понять своему шефу, что ему надо кое-
что сообщить.

Инспектор стоял на улице Берри, делая вид, что ув-
леченно разглядывает витрину аптеки: при этом каза-
лось, что все эти жесты обращены к восковой голове
женщины, одна щека которой была основательно пора-
жена экземой.

— Подойди! Пошли. Живо.

Дюфур был и возмущен, и огорчен одновременно.
Битый час он бродит вокруг отеля, прибегая для маски-
ровки к самым изощренным хитростям, а тут комиссар
сразу предлагает ему себя обнаружить!

— Что случилось?

— Эта женщина...

— Вышла из гостиницы?

— Она здесь. А так как вы заставили меня к вам по-
дойти, она сейчас нас видит...

— Где она?

— В «Селекте». Она сидит там. Да вот же! Занаве-
ска шевелится.

— Продолжай наблюдение.

— В открытую?

— Поди выпей аперитив за соседним с ней столи-
ком, если это доставит тебе развлечение.

Теперь, когда борьба достигла предельного накала,
прятаться было бесполезно. Мегрэ пошел догонять Ла-
тыша, которого обнаружил в двухстах метрах впере-
ди— тому и в голову не пришло воспользоваться
встречей двух полицейских, чтобы ускользнуть от на-
блюдения.

Да и зачем? Игра велась на новом поле. Противни-
ки были на виду друг у друга. Почти все карты были
биты.

Петерс дважды прошелся от площади Звезды до
Круглой площади, и Мегрэ, изучивший, казалось, его
внешность до мельчайших подробностей, сумел теперь
разобраться и в особенностях его характера.

Латыш обладал нервной, утонченной внешностью:
порода чувствовалась скорее в нем, чем в Мортимере,
но порода эта была особой, характерной для выходцев
с севера Европы.

Мегрэ знавал несколько человек такого склада, все
они были интеллектуалами. И те, кого он встречал
в Латинском квартале, когда еще не бросил изучать ме-
дицину, всегда оставались загадкой для его латинского
ума. Ему припомнился один из них, тощий белобрысый
поляк, который начал лысеть уже в двадцать два года;
у него на родине мать работала прислугой, а он в тече-
ние всех семи лет обучения ходил в башмаках на босу
ногу и довольствовался на все про все куском хлеба
и одним яйцом вместо ежедневного завтрака, обеда
и ужина.

Он не мог покупать печатные конспекты и выну-
жден был заниматься в публичных библиотеках.

Париж, женщины, французы — ничто для него не су-
ществовало. Но едва он закончил курс обучения, как
ему предложили занять крупную кафедру в Варшаве.
Пять лет спустя Мегрэ снова увидел его в Париже в со-
ставе делегации иностранных ученых; он был так же
сух, холоден, но обедал в Елисейском дворце. ♦

Знавал комиссар и других. Людьми они были раз-
ными, но почти все поражали его количеством и разно-

♦ Резиденция президента Франции.
образием вещей, которые они хотели познать и позна-
вали.

Учиться, чтобы учиться! Как тот профессор из како-
го-! о бельгийского университета, который знал все
языки Дальнего Востока (около сорока), но поскольку
его нога ни разу не ступала на землю Азии, жизнь наро-
дов, до анализа языков которых он был большой охот-
ник, его совершенно не интересовала.

В серо-зеленых глазах Петерса Латыша читался во-
левой характер людей подобного склада. Но стоило то-
лько Мегрэ отнести его именно к этой категории интел-
лектуалов, как в Петерсе Латыше начинали проявля-
ться совершенно противоположные черты, которые ни-
как не вязались с первым впечатлением.

На безукоризненную фигуру постояльца отеля «Ма-
жестик» как бы накладывалась неясная тень Федора
Юровича, бродяги в макинтоше, который явился во
Францию из России.

В том, что это был один и тот же человек, Мегрэ
уже почти не сомневался и располагал почти материа-
льными подтверждениями этого.

Вечером, в день своего приезда, Петерс исчезает. На
следующее утро Мегрэ находит его в Фекане, но это
уже не он, а Федор Юрович.

Он возвращается в гостиницу на улице Сицилийско-
го короля. Спустя несколько часов в ту же гостиницу
приходит и Мортимер. Потом оттуда выходят неско-
лько человек, среди которых какой-то бородатый ста-
рик. А наутро Петерс Латыш вновь оказывается у себя
в номере в отеле «Мажестик».

Самое удивительное, что, если не обращать внима-
ния на их просто удивительное физическое сходство,
между двумя этими людьми не было ничего общего.

Федор Юрович представлял собой законченный тип
бродяги-славянина — одержимый, опустившийся чело-
век, тоскующий по прошлому. Ни одной фальшивой
ноты. Ошибка исключена: достаточно вспомнить, как
он облокачивался о стойку в феканском кабаке.

С другой стороны — Петерс Латыш, тип безупреч-
ного интеллектуала, само воплощение аристократиз-
ма, что бы он ни делал: просил у портье огня, надевал
шикарную английскую шляпу из серого фетра или не-
брежно прогуливался по солнечной стороне Елисей-
ских полей, принимая воздушные ванны и разглядывая
витрины.

Само совершенство, не имеющее ничего общего
с показным лоском! Мегрэ тоже приходилось порой
перевоплощаться. Вообще-то полицейские гримирую-
тся и переодеваются гораздо реже, чем это принято
считать, но, случается, этого настоятельно требуют об-
стоятельства.

Так вот, какое бы обличье ни принимал Мегрэ, он
оставался самим собой — его выдавал взгляд, дрожа-
ние век.

Приняв, например, облик крупного скототорговца
(ему пришлось однажды выступать в этой роли, и весь-
ма успешно), Мегрэ «играл» этого скототорговца. Но
он не перевоплотился в него. Это была лишь маска.

Петерс Латыш же, становясь то Петерсом, то Федо-
ром, полностью перевоплощался.

Комиссар мог бы так сформулировать свои впечат-
ления: это был одновременно и тот, и другой человек,
и не только внешне, но и внутренне. Вероятно, уже дав-
но, а может быть, и всегда, этот человек вел попере-
менно эти два, столь разных образа жизни.

Но комиссару пока не удалось собрать свои мысли
воедино — может быть, слишком соблазнительно легка
была та атмосфера, которая окружала его во время не-
торопливой прогулки по Елисейским полям. Однако
неожиданно в образе Латыша появилась трещина.

Обстоятельства, предшествовавшие этому собы-
тию, заслуживали внимания. Петерс остановился на-
против ресторана Фуке и уже начал было переходить
124
проспект, явно намереваясь выпить аперитив в баре
этого роскошного заведения.

Но тут он изменил свое решение, вновь двинулся
вперед по тротуару, постоянно ускоряя шаги, и неожи-
данно резко свернул на Вашингтонскую улицу.

Там находилось бистро, одно из тех заведений, ко-
торые встречаются в самых шикарных кварталах
и предназначаются для шоферов гакси и прислуги.

Петерс вошел. Комиссар последовал за ним и ока-
зался в бистро как раз тогда, когда то г заказывал себе
некое подобие абсента.

Он стоял перед подковообразной стойкой, по кото-
рой время от времени проводил грязной тряпкой офи-
циант в синем фартуке. Слева от него расположилось
несколько каменщиков в пропыленной одежде. Справа
оказался инкассатор газовой компании.

Окружающие были шокированы безупречным
обликом Латыша, изысканной роскошью мельчайших
деталей его туалета.

Видно было, как блестят его слишком светлые, под-
стриженные щеточкой усики, редкие брови. Латыш
зглянул на Мегрэ, вернее, на его отражение в зеркале,
в котором они и встретились глазами.

И комиссар уловил подрагивание губ, чуть замет-
ное трепетание ноздрей.

Чувствовалось, что Петерс вынужден следить за со-
бой. Вначале он пил медленно, но затем залпом про-
глотил то, что еще оставалось в стакане, указав паль-
цем:

— Повторите.

Мегрэ заказал себе вермут. В тесном баре он выгля-
дел еще крупнее, еще массивнее. На Латыша он смо-
трел неотрывно.

Действие перед комиссаром разворачивалось как бы
на двух сценах одновременно. Как это уже было с ним
недавно, образы накладывались друг на друга. Из-за
нынешней декорации проглядывало убранство грязно-
го бистро в Фекане. Петерс раздваивался; Мегрэ видел
его одновременно в двух обличьях: в светло-
коричневом костюме и поношенном макинтоше.

— Самому мне, что ли, себя обслуживать? — шумел
один из каменщиков, стуча стаканом о стойку.

Петерс принялся за третий аперитив; комиссар со
своего места чувствовал, как отдает анисом эга опало-
вая жидкость.

Служащий газовой компании передвинулся гак, что
Мегрэ и Петерс оказались совсем рядом, почти касаясь
друг друга локтями.

Мегрэ был на две головы выше его. Они стояли на-
против зеркала, поглядывая друг на друга из его серой
мути.

Лицо Петерса стало меняться, первыми помутнели
глаза. Он сухо щелкнул пальцами, указывая на свой
стакан, провел рукой по лбу.

И этот жест как бы послужил сигналом к началу
сражения, которое развернулось на его лице. На Мегрэ
смотрел в зеркале то постоялец отеля «Мажестик», то
борющийся с душевной мукой любовник Анны Горски-
ной.

Однако это выражение ни разу не задержалось на
его лице надолго. Отчаянным усилием воли Петерсу
Латышу удавалось вернуться к прежнему образу. Толь-
ко глаза оставались глазами русского бродяги.

Он вцепился левой рукой в стойку. Его качало.

Мегрэ решил поставить опыт. В кармане у него бы-
ла фотография г-жи Сванн, которую он вытащил из
альбома фотографа в Фекане.

— Сколько я должен? — обратился он к официанту.

— Сорок пять су...

Комиссар сделал вид, что роется в бумажнике и как
бы невзначай выронил фотографию, которая угодила
в лужу на стойке.
Не обращая внимания, Мегрэ протянул пятифран-
ковую бумажку. Но взгляд его был неотрывно устре-
млен в зеркало.

Официант, который подобрал фотографию со стой-
ки, с расстроенным видом вытер ее углом фартука.

Петерс Латыш не шелохнулся: рука его по-
прежнему сжимала стакан, лицо было непроницаемо,
глаза жестко смотрели в пространство.

Потом неожиданно раздался треск: этот негромкий
звук был настолько резок и прозвучал так явственно,
что хозяин, возившийся у кассы, круто обернулся.

Рука Латыша разжалась, и на стойку посыпались
осколки стекла: Петерс так сжал стакан, что тот лоп-
нул. Из пореза на указательном пальце закапала кровь.

Петерс бросил стофранковую купюру на стойку
и вышел из бистро, не взглянув на Мегрэ.

Теперь он шел прямо в «Мажестик». Никаких при-
знаков опьянения. Он выглядел так же, как при выходе
из отеля — шаг был твердый.

Мегрэ упрямо следовал за ним. Когда впереди по-
казался отель, он увидел, как от подъезда отъехала зна-
комая машина. Это был автомобиль научно-
технического отдела, увозивший аппаратуру для фото-
графирования и снятия отпечатков пальцев.

Эта встреча обескуражила Мегрэ. На мгновение он
потерял веру в себя, почувствовал себя брошенным, ли-
шенным поддержки, точки опоры.

«Селект» остался позади. Инспектор Дюфур через
стекло сделал комиссару знак, который, вероятно, счел
незаметным, однако по нему безошибочно можно было
определить, за каким столиком расположилась Анна
Горскйна.

— Мортимер здесь? — спросил Мегрэ, остановив-
шись около администратора отеля.
— Только что приказал отвезти его в посольство
Соединенных Штатов, где он будет на завтраке.

Петерс Латыш уселся за свой столик — кроме него,
в зале никого не было.

— Вы тоже будете завтракать? — спросил у Мегрэ
управляющий.

— Да. Поставьте мой прибор на его столик.

Управляющий чуть не поперхнулся.

— На его столик? Это невозможно: в зале никого,
и поюм...

— Я сказал, на его столик.

Управляющий, не сдаваясь, засеменил за комисса-
ром.

— Послушайте, он наверняка закатит скандал.
Я посажу вас за столик, откуда он вам будет прекрасно
виден.

— Я сказал, на его столик.

Только сейчас, в холле отеля, Мегрэ понял, что
устал. Это была та неуловимая усталость, которая
вдруг охватывает все тело, даже все существо — тело
и душу одновременно.

Он тяжело опустился в плетеное кресло, в котором
сидел утром. Пара, расположившаяся. напротив,—
несколько перезрелая дама и холеный молодой чело-
век — тут же поднялась, и женщина, нервно крутя в ру-
ках лорнет, произнесла так, чтобы ее можно было
услышать:

— Эти отели становятся просто невыносимы. По-
любуйтесь на это.

«Это» — обозначало Мегрэ, который даже бровью
не повел.

12.	Женщина с револьвером

— Алло!.. Гм... Это вы, да?

— Да, Мегрэ! — вздохнул комиссар, узнав голос
инспектора Дюфура.
— Тише!.. Два слова, шеф... Пошла в туалет. Оста-
вила сумочку на столе. Я подошел, а там револьвер.

— Она все еще в ресторане?

— Ест.

Дюфур, наверное, стоял в телефонной будке с ви-
дом заговорщика, пугающе и таинственно жестикули-
ровал. Не говоря ни слова, Mei рэ повесил трубку. У пе-
го не было сил отвечать Дюфуру. Эти маленькие стран-
ности инспектора, которые обычно вызывали у него
улыбку, сейчас вызывали у него тошноту.

Управляющий смирился с необходимостью поста-
вить для Мегрэ прибор напротив Латыша, который
уже готовился приступить к еде и поинтересовался
у метрдотеля:

— Кому предназначено это место?

— Не знаю, месье. Мне приказано...

Латыш не стал уточнять. В зал вторглась семья ан-
гличан из пяти человек, и появление их несколько раз-
рядило обстановку.

Оставив тяжелое пальто и шляпу в гардеробе,
Мегрэ направился к столику: прежде чем сесть, он при-
остановился и даже изобразил нечто вроде привет-
ствия.

Петерс, казалось, не видел его. Он словно и не пил
те четыре или пять порций абсента. Был холоден, кор-
ректен, все движения точны.

Ни на секунду он не высказал ни малейшего волне-
ния: взгляд Петерса был устремлен вдаль, и его вполне
можно было принять за инженера, погруженного
в решение технической задачи.

Пил он мало, но выбрал одно из лучших сортов
бургундского двадцатилетней выдержки. Да и обед
он заказал легкий: омлет с зеленью, эскалоп и сме-
тана.

Латыш терпеливо ждал перемены блюд, положив
перед собой руки и не обращая внимания на происходя-
щее вокруг.
Зал оживал.

— У вас отклеились усы,— выпалил вдруг Мегрэ.

Петерс не шелохнулся, только несколько секунд
зпустя как бы случайно коснулся рукой лица, небрежно
проведя двумя пальцами по верхней губе. Мегрэ был
прав — еще немного, и усы отклеились бы.

Комиссар, славившийся в префектуре своей невоз-
мутимостью, сейчас с трудом сохранял хладнокровие.

А ведь день только начался, и бог знает какие еще
испытания ждали его впереди.

Конечно, он не рассчитывал, что Латыш, когда с не-
го ни на минуту не спускают глаз, рискнет как-нибудь
себя скомпрометировать.

Но ведь сегодня утром Мегрэ заметил в его поведе-
нии первые признаки паники. И разве нельзя было на-
деяться, что его постоянно маячившая перед Латышом
фигура— Мегрэ просто застил ему свет — вынудит его
совершить нечто необдуманное?

Латыш выпил кофе в холле, велел принести ему лег-
кое пальто, вышел на Елисейские поля и после двухча-
совой прогулки оказался в зале одного из расположен-
ных неподалеку кинотеатров.

Вышел он оттуда только в шесть вечера, не обме-
нявшись ни с кем ни словом, никому не передав ника-
кой записки, не сделав ни одного подозрительного
жеста.

Удобно устроившись в своем кресле, он вниматель-
но следил за перипетиями какого-то детского фильма.

Если бы по дороге к площади Оперы, куда Латыш
затем направился выпить аперитив, он обернулся, то
заметил бы, что Мегрэ постепенно теряет терпение.

Наверное, он мог бы также почувствовать, что ко-
миссара начинают грызть сомнения.

Это было тем более похоже на правду, что в течение
долгих часов, проведенных в темноте перед экраном,
где мелькали кадры, в которых Мегрэ и разбираться-то
130
не хотелось, комиссар не переставал думать о возмо-
жности внезапного ареста.

Но он прекрасно знал, что его в этом случае ждет.
Неопровержимых улик никаких. Зато масса позодов
для нападок на судебного следователя, прокуратуру,
даже на министров иностранных дел и юстиции!

Мегрэ шел, слегка сутулясь. Рана болела, а правая
рука окончательно утратила подвижность. А ведь врач
ему настоятельно советовал:

— Если боль усилится, немедленно приходите. Зна-
чит, в рану попала инфекция.

Ну и дальше что? Было ли у него время об этом ду-
мать?

— Полюбуйтесь на это! — заявила утром одна из
обитательниц отеля «Мажестик».

Боже мой, ну конечно! «Это» относилось к нему, по-
лицейскому, который пытается помешать крупным
преступникам продолжать свои подвиги и старается во
что бы то ни стало отомстить за своего товарища, уби-
того в этом самом отеле.

К человеку, которому не по карману английские
портные и у которого нет времени наведываться по
утрам к маникюрше, к человеку, чья жена вот уже три
дня напрасно и безропотно готовит ему обед, ничего не
зная о судьбе мужа.

К комиссару первого класса с жалованьем в две ты-
сячи двести франков в месяц, который, после того как
следствие будет закончено и убийцы займут свое хместо
за решеткой, должен будет сесть перед листом бумаги
и составить список своих расходов, приложив к нему
расписки и оправдательные документы, а потом препи-
раться по этому поводу с кассиром.

У Мегрэ не было ни машины, ни миллионов, ни ар-
мии сотрудников. И если ему случалось привлечь на
помощь себе одного-двух агентов, надо было объясня-
ться, зачем он это сделал.

Петерс Латыш, который шел в трех шагах впереди,
расплачивался в бистро пятидесятифранковой купюрой
и не брал сдачи. Эго либо мания, либо блеф! Вот он за-
шел в магазин мужских рубашек — в шутку, конечно,—
и провел там добрых полчаса, выбирая себе двенад-
цать галстуков и три халата, кинул на прилавок свою
визитную карточку и направился к выходу в сопрово-
ждении спешащего за ним безукоризненного продавца.

Конечно, рана начала гноиться. Временами все пле-
чо пронзала острая боль, и у Мегрэ мучительно ныла
грудь, словно у него болел желудок.

Улица Мира, Вандомская площадь, предместье
Сент-Опоре. Петерс Латыш не думал возвращаться.

Воз наконец и отель «Мажестик», рассыльные, бро-
сившиеся открывать перед ним входную дверь.

-- Шеф!

— Опять ты?

Из полутьмы нерешительно выступил Дюфур, он
тревожно оглядывался вокруг.

— Послушайте, она исчезла.

— Что ты мелешь?

— Клянусь, я сделал все, что мог. Она вышла из
«Селекта». Через минуту вошла в дом пятьдесят два,
это магазин готового платья. Я прождал час, потом
обратился к швейцару. На втором этаже магазина ее не
видели. Она проело прошла через него и вышла через
другой выход на улицу Берри.

— Ладно!

— Что мне теперь делать?

— Отдыхать.

Дюфур взглянул комиссару в глаза, потом быстро
отвернулся.

— Клянусь вам, что ...

К великому удивлению инспектора, Мегрэ потрепал
его по плечу.

— Ты славный парень, Дюфур. Не огорчайся, ста-
рина!

И Мегрэ вошел в холл отеля, где заметил, как изме-
нилось при его появлении лицо управляющего, и по-
слал ему улыбку.

— Латыш?

— Только что поднялся к себе в номер.

Мегрэ подошел к лифту.

— Третий этаж...

Комиссар набил трубку и внезапно вспомнил, что
уже несколько часов не курил. Он снова улыбнулся, но
улыбка вышла горше прежней.

Остановившись перед дверью номера 17, Мегрэ не
испытывал никаких колебаний. Постучал. Ему крикну-
ли: «Входите». Он вошел и закрыл за собой дверь.

В гостиной, кроме радиаторов, был еще и камин,
который разжигали для уюта. Латыш, облокотившись
о каминную доску, подталкивал носком ботинка к дро-
вам какую-то пылающую бумажку, чтобы она скорее
сгорела.

С первого взгляда Мегрэ понял, что Латыш утратил
прежнее спокойствие, но у комиссара хватило само-
обладания не показать, что это его обрадовало.

Золоченый стул с хрупкими ножками был для Мегрэ
слишком миниатюрен, рука комиссара на его спинке
выглядела просто лапой, он поднял стул и поставил
в метре от камина. Затем уселся на него верхом.

Что же с пучилось — он снова почувствовал в зубах
трубку или, выйдя из состояния недавней подавленно-
сти, вернее, нерешительности, всем своим существом
устремился к действию?

Как бы там ни было, в этот момент он чувствовал
себя сильнее, чем когда-либо. Он был дважды Мегрэ,
если можно так выразиться. Не человек, а изваяние из
старого дуба или, точнее, из глыбы песчаника.

Локти он положил на спинку стула. Чувствовалось,
что доведенный до крайности, он способен своей широ-
ченной лапищей сгрести противника за горло и ударить
головой о стену.

— Мортимер вернулся? — спросил он.

Латыш, наблюдавший, как догорела бумага, мед-
ленно поднял голову.

— Не знаю...

От Мегрэ не ускользнуло, что пальцы Латыша судо-
рожно сжались. Заметил он и то, что у дверей спальни
стоял чемодан, которого раньше в номере не было.
Красная цена ему не составила бы ста франков, и весь
вид этой дешевой дорожной сумки никак не вязался
с обстановкой в номере.

— Что у вас там?

Латыш не ответил. Только лицо его несколько раз
нервно дернулось. В конце концов он спросил:

— Вы меня арестуете?

Несмотря на тревожный тон, в голосе Латыша, ка-
залось, сквозила нотка облегчения.

— Еще не время.

Мегрэ встал, подошел к чемодану и, подтолкнув его
ногой к камину, открыл.

Там лежал совершенно новый серый костюм, ку-
пленный в магазине готового платья, даже этикетка
с ценой еще болталась на нем.

Комиссар снял телефонную трубку.

— Алло... Мортимер вернулся?.. Нет?.. И никто не
приходил в семнадцатый?.. Алло... Да... Пакет из мага-
зина на Больших бульварах?.. Можете не приносить.

Комиссар повесил трубку и пробурчал:

— Где Анна Горскина?

— Ищите.

Иначе говоря, в номере ее нет. Но она здесь была.
Она принесла этот чемодан и письмо.

Латыш поспешно разворошил пепел, так что сож-
женная бумажка рассыпалась в прах.

Комиссар понимал, что сейчас не время заниматься
пустыми разговорами, что он на правильном пути, но
134
малейший ложный шаг может лишить его преимуще-
ства.

Движимый силой привычки, он встал и так быстро
шагнул к камину, что Петерс вздрогнул, поднял было
руки для защиты, но тут же устыдился своего жеста
и покраснел.

Мегрэ хотел всего-навсего пристроиться спиной
к огню. Он стоял и курил, часто попыхивая трубкой.

В номере воцарилось молчание, такое длительное
и тягостное, что от него сдавали нервы.

Латыш не мог скрыть волнения, хотя и старался
держаться. По примеру Мегрэ, закурившего трубку, он
зажег сигару.

Комиссар принялся вышагивать взад и вперед по
комнате и, опершись на маленький круглый столик
с телефонным аппаратом, чуть не сломал его.

Петерс не заметил, как Мегрэ нажал на рычаг. Резу-
льтат не заставил себя ждать. Звонок раздался тут же.
На проводе был администратор.

— Алло!.. Звонили?

— Алло!.. Да!.. Что вы говорите?

— Алло!.. Это администрация отеля.

Мегрэ остался невозмутим.

— Алло... Да... Мортимер?.. Благодарю. Я его сей-
час увижу

— Алло!.. Алло!..

Едва комиссар положил трубку, как снова раздался
звонок. Управляющий упорно не мог ничего понять.

— Что происходит? Не понимаю.

— К черту!..— громыхнул Мегрэ.

Он устремил взгляд на заметно побледневшего Ла-
тыша, который хотел было броситься к двери.

— Пустяки,— успокоил его комиссар.— Вернулся
Мортимер Ливингстон. Я просил предупредить меня.
Он увидел капли пота, выступившие на лице собе-
седника.

— Мы говорили о чемодане и письме, которое
в нем было. Анна Горскйна...

— Анна здесь не при чем...

— Простите ... Я думал... Разве письмо не от нее?

— Послушайте...

Латыша трясло. Это бросалось в глаза. И это была
не обычная нервозность. Лицо его, все тело дергались,
как от тика.

— Послушайте!..

— Слушаю,— проронил Мегрэ, повернувшись спи-
ной к огню.

Рука его скользнула в револьверный карман. Чтобы
вытащить оружие, ему понадобится меньше секунды.
Мегрэ улыбался, но за улыбкой скрывалось обострен-
ное до крайности внимание.

— Итак?.. Ведь я же вам сказал, что слушаю.

Но Латыш, схватив бутылку виски, процедил сквозь
плотно сжатые зубы:

— Тем хуже.

Он налил себе полный стакан, осушил его залпом
и посмотрел на комиссара — взгляд его был мутный,
как у Федора Юровича, на подбородке блестела капля
виски.

13.	Два Петерса

Никогда Мегрэ не видел, чтобы человек пьянел так
мгновенно. Правда, он никогда не видел, чтобы кто-
нибудь выпил залпом стакан виски, наполнил его снова
и снова выпил, налил в третий раз, потом потряс бу-
тылку и выцедил последние капли шестидесятиградус-
ного напитка.

Результат был потрясающий. Петерс Латыш поба-
гровел, а через секунду стал мертвенно бледен. На ще-
136
ках, правда, еще алели красные пятна. Губы стали бес-
кровными. Держась за столик, он сделал несколько ша-
гов и, пошатываясь, промямлил с безразличием пьяни-
цы:

— Вы этого хотели, не так ли?

Латыш издал непонятный смешок, в котором сме-
шалось все: cipax, ирония, горечь, может быть, даже
отчаяние. Он опрокинул стул, на который хотел опе-
реться, вытер влажный лоб:

— Заметьте, сами бы вы не разобрались. Это слу-
чайность.

Мегрэ не пошевелился. Ему было настолько не по
себе от всего происходящего, что он чуть было не за-
ставил собеседника что-нибудь принять или понюхать.

На его глазах происходило то же превращение, что
и утром, только в десять, в сто раз более страшное.

Совсем недавно он имел дело с утонченным интел-
лектуалом, который обладал редкой силой воли и пре-
красно владел собой.

Ученый, светский лев с безукоризненными манера-
ми.

И прямо на глазах он превратился в комок нервов,
в марионетку в руках у безумного кукольника. Перед
Мегрэ дергалось и гримасничало мертвенно-бледное
лицо с синюшными пятнами.

Латыш смеялся! Но, смеясь и продолжая бесцельно
двигаться, он постепенно прислушивался, наклонялся,
словно хотел уловить некий шум внизу, у себя под но-
гами.

Внизу находился номер Мортимера.

— Придумано было здорово! — хрипло выкрикнул
Латыш.— Вам ни за что не разобраться бы, если бы не
случайность, говорю вам, скорее цепь случайностей!

Он наткнулся на стену и застыл, привалившись
к ней спиной в неестественной позе: количество выпито-
го было столь велико, что грозило отравлением, и
у Латыша, наверное, разламывалась голова, потому
что на лице его было написано страдание.

— Ну, попытайтесь ответить мне, пока еще есть
время, какой из Петерсов — я? По-французски Петерс,
Пьер, произносится почти как «питр» — шут, ведь так?

Зрелище было одновременно омерзительное и печа-
льное, комичное и ужасное. Латыш пьянел прямо на
глазах.

— Странно, что они не идут! Но они придут, и тог-
да!.. Ну-ка, угадайте — какой из Петерсов?

Латыш внезапно изменил позу, обхватил голову ру-
ками, и гримаса физического страдания исказила его
лицо.

— Вам никогда не понять. История двух Петер-
сов... Вроде Каина и Авеля. Вы ведь, наверное, като-
лик... У нас на родине все протестанты, и мы живем по
Библии... Но все зря. Я вот уверен, что Каин был
добряком, этаким доверчивым парнем. А вот Авель...

В коридоре послышались шаги. Дверь распахну-
лась.

Мегрэ был настолько взволнован, что ему при-
шлось стиснуть зубы, чтобы удержать в них трубку.

В номер вошел Мортимер, он был в шубе, лицо
оживленное, как у человека, который только что вкусно
отобедал в приятной компании.

Он принес с собой легкий аромат ликеров и дорогих
сигар.

Как только он оказался в гостиной, выражение его
лица изменилось. Мортимер побледнел. Мегрэ заме-
тил какую-то неуловимую асимметричность, которая
придавала чертам американца выражение озабоченно-
сти.

Было ясно, что он пришел с улицы. От складок его
одежды веяло вечерней прохладой.

Спектакль начал разыгрываться сразу с двух сто-
рон. И Мегрэ кое-что недоглядел.

Его больше интересовал Латыш, который, как толь-
ко улеглось первое волнение, попытался взять себя
в руки. Но время было упущено. Он слишком много
выпил. Петерс чувствовал это сам и теперь делал от-
чаянные попытки призвать на помощь всю свою волю.

Лицо его дергалось. Люди и предметы, должно
быть, расплывались у него перед глазами. Стоило ему
оторваться О1 стола, как он пошатнулся и чуть не упал,
но чудом сумел удержаться на ногах.

— Дорогой Мор...— начал он.

Он перехватил взгляд комиссара и совсем другим
голосом выдавил:

— Тем хуже, верно? Тем...

Хлопнула дверь. Послышались быстрые удаляю-
щиеся шаги. Мортимер спешно ретировался. В то же
мгновение Латыш рухнул в кресло.

Мегрэ одним прыжком очутился у двери. Но, пре-
жде чем выскочить в коридор, он прислушался.

Шаги американца уже растаяли в шумной суете
отеля.

— Я утверждаю, что вы этого добивались,—
пробормотал Петерс заплетающимся языком; что он
говорил потом, комиссар уже не сумел понять —
говорил Латыш не по-французски.

Мегрэ закрыл дверь на ключ, прошел по коридору,
бегом спустился по лестнице.

Он достиг площадки второго эгажа как раз во-
время, чтобы схватить на ходу убегающую женщину.
Различил запах пороха.

Левой рукой комиссар поймал беглянку за одежду.
Правой сжал запястье, женщина выронила револьвер,
в ту же секунду грохнул выстрел, и стекло в кабине лиф-
та разлетелось вдребезги.

Женщина отбивалась. Она оказалась на удивление
сильной. Комиссару ничего не оставалось, как зало-
мить ей руку за спину — женщина упала на колени
и прошипела:

— Мерзавец!

Отель пришел в движение. Во всех коридорах и за-
коулках стало непривычно шумно.

Первой прибежала горничная в белом фартуке на
черном платье, воздела руки к небу и в страхе броси-
лась прочь.

— Не двигаться! — приказал Мегрэ, имея в виду не
горничную, а свою пленницу.

Обе застыли как вкопанные. Горничная воскликну-
ла.

— Пощадите! Я же ничего не сделала.

И с этого момента хаос начал нарастать. Сразу ото-
всюду набежали люди. В центре одной из групп раз-
махивал руками управляющий. То и дело мелькали да-
мы в вечерних туалетах, и надо всем этим плыл нест-
ройный гул.

Мегрэ занялся своим делом: нагнулся к пленнице,
которая оказалась не кем иным, как Анной Горскиной,
и надел на нее наручники. Она сопротивлялась. В пылу
борьбы у нее треснуло платье, и она сидела теперь с об-
наженной грудью, что, впрочем, не было для Мегрэ
в новинку; глаза ее сверкали, рот перекосился, и все-
таки она была великолепна.

— Номер Мортимера...— бросил комиссар управ-
ляющему.

Но тот совершенно потерял голову. Вокруг одиноко
возвышающегося среди толпы Мегрэ сновали охвачен-
ные паникой люди; в довершение всего женщины кри-
чали, плакали, а то и топали ногами.

Номер Мортимера был совсем рядом. Комиссару
не пришлось даже открывать дверь — она так и остава-
ясь распахнутой. На полу еще дергалось окровавлен-
ное тело.

Мегрэ бегом бросился на третий этаж, припал ухом
к двери, которую собственноручно закрыл на ключ:
в номере царила полная тишина. Комиссар повернул
ключ в замке.

В номере Петерса Латыша никого не было!

На полу, около камина, по-прежнему стоял чемодан,
через который был перекинут костюм из магазина го-
тового платья.

Через открытое окно тянуло холодом. Оно выходи-
ло во двор-колодец. Внизу чернели прямоугольники
трех дверей.

Пока Мегрэ, тяжело ступая, спустился вниз, толпа
несколько успокоилась. Среди постояльцев нашелся
врач. Но ни женщинам, ни тем более мужчинам не бы-
ло никакого дела до Мортимера, над которым колдо-
вал медик.

Все взгляды были прикованы к Анне Горскиной, си-
девшей в наручниках посреди коридора: брань, прокля-
тия, угрозы, обращенные к зрителям, непрерывным по-
током слетали с ее губ.

Из лифта с разбитым стеклом вышел переводчик
администрации в сопровождении полицейского.

— Увести,— приказал Мегрэ.

За его спиной раздались приглушенные крики про-
теста. Казалось, комиссар один заполнял весь коридор.

Упрямый, неповоротливый, Мегрэ подошел к Мор-
тимеру.

— Ну что?

Врач пустился в длинные объяснения: он был не-
мцем, французским владел плохо и постоянно путал
слова обоих языков.

Выстрелом миллиардеру практически снесло че-
люсть. На ее месте зияла красно-черная дыра.

Рот, который не был больше ртом, неожиданно
приоткрылся, оттуда вырвалось клокотанье и хлынула
кровь.

Никто ничего не понял — ни Мегрэ, ни врач, кото-
рый, как выяснилось впоследствии, был профессором
Боннского университета, ни те несколько человек, что
стояли ближе всего к умирающему.

На шубе Мортимера лежал пепел от его сигары. Од-
на рука так и осталась разжатой, застыв с растопырен-
ными пальцами.

— Мертв? — спросил комиссар.

Врач отрицательно качнул головой, и оба замолча-
ли.

Шум в коридоре стихал. Полицейский шаг за шагом
оттеснял сопротивляющихся любопытных.

Губы Мортимера сомкнулись и опять приоткры-
лись. Врач застыл и несколько секунд не двигался.

Потом поднялся, словно стряхнув с себя тяжесть,
и сказал:

— Мертв, ja*... Это было тяжело.

На шубу убитого кто-то ступил, и на одной поле
явственно отпечатался след ботинка.

В дверном проеме возник и молчаливо застыл поли-
цейский сержант с серебряными галунами.

— Какие распоряжения?

— Заставь выйти всех без исключения,— приказал
Мегрэ.

— Женщина вопит.

— Пусть вопит.

И Мегрэ застыл около камина, в котором так и не
развели огонь.

14.	Корпорация «Угала»

У людей каждой расы свой запах, которого не пере-
носят представители других рас. Мегрэ открыл окно
и беспрестанно курил, но запах продолжал раздражав
его.

♦ Да (нем.).
Неужели его одежда успела им пропитаться, пока он
был в гостинице «У Сицилийского короля»? Или так
пахло на улице? Мегрэ начал ощущать этот запах уже
тогда, когда хозяин гостиницы в черной ермолке при-
открыл перед ним окошечко на своей двери.

Запах усиливался от этажа к этажу.

В комнате Анны Горскиной он был особенно густ.
Правда, там повсюду была разбросана еда. Куски
дряблой колбасы отвратительного розового цвета, на-
шпигованной чесноком. На блюде — жареная рыба,
плавающая в кислом соусе.

Окурки русских папирос. Полдюжины чашек
с остатками чая на донышке.

Постельное белье казалось все еще влажным, от все-
го несло кислятиной, как в помещении, которое никог-
да не проветривается.

Этот маленький серый полотняный мешочек Мегрэ
нашел во вспоротом им матрасе.

Из него выпали несколько фотографий и диплом.

На одной из них была запечатлена неровно вымо-
щенная уходящая под уклон улица, по обеим сторонам
которой стояли старые дома с коньками на крышах: та-
ких домов много в Голландии, только в отличие от них
эти были выкрашены в ослепительно белый цвет, на
фоне которого выделялись черные контуры окон, две-
рей, карнизов.

На переднем плане — дом с вывеской, надпись на
ней напоминала одновременно готический и русский
алфавит: «Ул. Рютсеп, 6. Макс Йохансон, портной».

Дом был большой. Над коньком возвышалась пере-
кладина, несущая блок, предназначавшийся когда-то
для загрузки зерна на чердак. Перед входной дверью —
крыльцо с шестью ступеньками и железными периль-
цами.

На крыльце вокруг маленького невзрачного серого
мужчины лет сорока, который стоял с суровым и отре-
шенным видом — наверное, это был сам портной,—
сгрудилась вся семья.

Жена его в атласном платье, которое, казалось, вот-
вот лопнет на ней, восседала на резном стуле. Она ра-
достно улыбалась фотографу и только уголки губ были
слегка опущены, чтобы выглядеть «комильфо».

Перед нею — двое детей, держащихся за руки. Ма-
льчики лет шести — восьми в брючках, доходящих до
половины икр, в черных чулках, с белыми вышитыми
морскими воротничками и расшитыми отворотами ру-
кавов.

Одного возраста! Одного роста! Поразительно по-
хожи друг на друга и на портного.

Однако разница в характерах мальчиков сразу бро-
салась в глаза.

У одного было решительное, даже агрессивное вы-
ражение лица, в аппарат он смотрел с вызовом. Другой
украдкой поглядывал на брата. Во взгляде его сквози-
ло доверие и восхищение.

Внизу была вытиснена фамилия фотографа: «К.
Акель. Псков».

Второй снимок был интересней и больше первого.
Сделан явно во время банкета. Три длинных стола, за-
ставленных бутылками и тарелками и уходящих в глу-
бину комнаты, где у стены находилась целая коллекция
из полудюжины знамен, гербового щита, на котором
было изображено что-то непонятное, двух скрещенных
шпаг и охотничьего рога.

За столом сидели семнадцати — двадцатилетние
студенты, все в фуражках с узкими козырьками и сере-
бряной окантовкой, чехлы на фуражках были того си-
не-зеленого цвета, который так любят немцы и север-
ные их соседи.

Волосы коротко подстрижены. У большинства —
четкие черты лица. Одни беззаботно улыбались фото-
графу. Другие поднимали вверх деревянные пивные
кружки необычной формы и с резьбой. У некоторых на
144
фотографии были зажмурены глаза: их ослепила вспы-
шка магния.

На самом видном месте в центре стола красовалась
грифельная доска, на которой было выведено мелом:
«Корпорация „Угала”. Тарту».

Это, по всей вероятности, было одно из тех об-
ществ, которые создаются студентами во всех универ-
ситетах мира.

Среди молодых людей выделялся один, снятый
перед гербовым щитом. Кроме того, он был без фураж-
ки, а наголо обритая голова придавала его лицу стран-
ное выражение.

В то время как почти на всех его товарищах была
повседневная одежда, он был облачен в черный фрак,
который сидел на нем несколько неловко, так как спа-
дал с узких юношеских плеч. По белому жилету —
широкая лента через плечо, как большая лента ордена
Почетного легиона.

Это были знаки отличия президента студенческого
общества.

Любопытная вещь: в то время как большинство лиц
было обращено к фотографу, самые робкие инстинк-
тивно смотрели на своего юного предводителя. И пре-
даннее всех смотрел на него его двойник — он сидел
рядом с ним и вытягивал шею, чтобы не упусзить ни
одного его движения.

Студент с широкой лентой на жилете и тот, что по-
жирал его взглядом, были, без сомнения, теми двумя
мальчишками, которые стояли на крыльце дома,
в Пскове, сыновьями портного Йохансона.

Диплом был написан по-латыни на пергаменте
в подражание старинным документам. В изысканной
архаичной форме в нем сообщалось, что Ханс Йохан-
сон, студент философского факультета, посвящается
в члены корпорации «Угала».

На месте подписи значилось: «Великий магистр
корпорации Петерс Йохансон».
В этом же полотняном мешочке находился второй
пакет: он был перевязан шнурком и, кроме фотогра-
фии, в нем лежало несколько писем, написанных по-
русски.

На фотографиях значилось имя коммерсанта из Ви-
льно. На одной из них была запечатлена еврейка лет
пятидесяти, толстая, угрюмая, усыпанная драгоценно-
стями, как церковная реликвия.

Одного взгляда было достаточно, чтобы опреде-
лить сходство между ней и Анной Горскиной.

На другом снимке, кстати, и последнем,—
шестнадцатилетняя девушка в шляпке-токе, отделан-
ной горностаем.

Что до писем, социальное положение их отправи-
теля было указано там на трех языках: «Эфраим Гор-
скин. Оптовая торговля мехами. Сибирский горностай.
Вильно — Варшава».

Что было в письмах, Мегрэ прочесть не мог. Он толь-
ко заметил, что одна фраза, встречающаяся во мно-
гих письмах, была подчеркнута жирной чертой.

Он сунул бумаги в карман, в последний раз для
очистки совести осмотрел комнату. Она не походила на
безликие меблирашки: в ней слишком долго жил один
и тот же человек.

По любой ничего не значащей вещи, пятнам на
обоях, даже по белью можно было прочесть биогра-
фию Анны Горскиной.

Повсюду валялись волосы, толстые и жирные, как
обычно у восточных женщин. Десятки окурков. На по-
лу— упаковки из-под сухих бисквитов и куски самих
бисквитов, имбирь в горшочке. В большой консервной
банке с польской этикеткой — остатки маринованного
гуся. Икра.

Бутылки из-под водки и виски, маленькая колба со
слежавшимися листьями, которые, когда Мегрэ их по-
нюхал, оказались остатками необработанного опиум-
ного мака.
Уже через полчаса Мегрэ слушал перевод писем, за-
поминая на ходу некоторые фразы.

«Ноги у твоей матери отекают все больше...»

«Твоя мать спрашивает, не отекают ли у тебя ло-
дыжки, когда ты много ходишь: она думает, что
у тебя та же болезнь, что у нее...».

«У нас все, можно сказать, в порядке, хотя вопрос
с Вильно все еще не решен».* Мы живем между литов-
цами и поляками. И те, и другие терпеть не могут
евреев...».

«Пожалуйста, наведи справки, кто такой господин
Левассор, проживающий в доме 65 по улице Отвиль.
Он заказал мне партию кож, но не прислал никаких
документов, подтверждающих его платежеспособ-
ность...».

«Когда ты закончишь учиться, надо, чтобы ты вы-
шла замуж и вы с мужем занялись торговлей. Твоя
мать больше мне ни в чем не помощница...»

« Твоя мать все время сидит в кресле. Характер у нее
становится просто невыносимым. Тебе следовало бы
вернуться...»

«Сын Гольдштейна, приехавший две недели назад, го-
ворит, что ты не поступила в Парижский университет.
Я сказал, что это неправда...»

«Твоей матери пришлось делать пункцию, они...»

«Тебя видели в Париже в компании людей, которые
тебе не подходят. Я хочу знать, что с тобой делае-
тся...»

«Мне опять сообщили о тебе неприятные вещи. Как
только позволят дела, я приеду сам...»

«Если бы не твоя мать, которая не хочет оставать-

♦ 21 апреля 1919 года буржуазная Польша оккупировала Виль-
нюс, освобожденный 14 июля 1920 г. Красной Армией, но 9 декабря
1920 г. вновь захваченный поляками и окончательно возвращенный
Литве Красной Армией 17 сентября 1939 г.
с я одна — врач сказал, что дни ее сочтены, я немед-
ленно поехал бы за тобой. Я приказываю тебе вер-
нуться...»

«Я послал тебе 500 злотых на дорогу...»

«Если ты не вернешься через месяц, я прокляну
тебя...»

Потом снова о ногах матери. Потом пересказ того,
что говорил какой-то еврейский студент, возвратив-
шийся в Вильно, о том образе жизни, который Анна ве-
дет в Париже.

«Если ты не вернешься немедленно, между нами все
кончено...»

Наконец, последнее письмо.

«Как тебе удается существовать, если уже год я не
посылаю тебе денег? Твоя мать очень несчастна. Во
всем, что произошло, она обвиняет меня...»

Комиссар ни разу не улыбнулся. Он положил доку-
менты в ящик стола, закрыл его на ключ, перечитал не-
которые телеграммы и отправился в дом предварите-
льного заключения.

Анна Горскина провела ночь в общей камере.

Однако комиссар все-таки распорядился перевести
ее в оз дельное помещение и, прежде чем войти в каме-
ру, заглянул в глазок. Анна Горскина, сидевшая на та-
бурете, даже не шелохнулась: она медленно повернула
голову к двери, увидела комиссара, и лицо ее выразило
презрение.

Мегрэ вошел и с минуту молча разглядывал ее. Он
знал, что с ней не стоит хитрить, обиняком ставить во-
просы, которые вырывают иногда невольное призна-
ние.

Она была слишком хладнокровна, чтобы попасться
на подобные уловки, и допрашивающий, ничего не до-
148
бившись, только потеряет свой престиж. Поэтому он
ограничился ворчливым:

— Признаешься?

— Нет!

— Продолжаешь отрицать, что убила Мортимера?

— Отрицаю!

— Отрицаешь, что купила серый костюм для свое-
го сообщника?

— Отрицаю!

— Отрицаешь, что послала костюм к нему в номер
отеля «Мажестик» вместе с письмом, где сообщала, что
намерена убить Мортимера, которому назначила сви-
дание на улице?

— Отрицаю!

— Что ты делала в отеле «Мажестик»?

— Искала номер мадам Гольдштейн.

— Женщина с такой фамилией в отеле не прожи-
вает.

— Я этого не знала.

— А почему ты убегала с револьвером в руке, когда
я тебя встретил?

— На втором этаже в коридоре я увидела какого-то
мужчину, который стрелял в другого, потом бросил
оружие на пол. Я подобрала его, боясь, что он выстре-
лит в меня, и побежала предупредить персонал.

— Ты никогда не видела Мортимера?

— Нет.

— А ведь он приходил в гостиницу «У Сицилийско-
го короля».

— Там проживают человек шестьдесят.

— Ты не знаешь ни Петерса Латыша, ни Оппенхай-
ма?

— Нет.

— Но это не лезет ни в какие ворота!

— А мне-то что?

— Продавца, у которого ты купила серый костюм,
найдут.
— Пусть!

— Я сообщил твоему отцу в Вильно...

При этих словах она впервые вздрогнула. Но тут же
усмехнулась.

— Если вы хотите, чтобы он двинулся с места, не
забудьте выслать ему стоимость билета, иначе...

Мегрэ сохранял спокойствие, в его глазах сквозило
любопытство, даже некоторая симпатия. В характере
ей не откажешь!

На первый взгляд ее поведение не выдерживало кри-
тики. Факты явно говорили сами за себя.

Но именно в таких случаях полиция чаще всего ока-
зывается не в состоянии противопоставить запиратель-
ству задержанного вещественные доказательства его
вины.

В данном случае их просто не существовало. Рево-
львер был неизвестен парижским оружейникам. Значит,
доказательств, что он принадлежит Анне Горскиной,
нет.

В момент убийства она находилась в отеле «Маже-
стик», и что из того? В большие отели заходит множе-
ство народу и расхаживает по ним, как по улице. Она
утверждает, что кого-то искала. A priori ♦ этого не ис-
ключить.

Никто не видел, как она стреляла. От письма, со-
жженного Петерсом Латышом, ничего не осталось.

Предположения? Их можно делать сколько угодно.
Но присяжные, которые с недоверием относятся к са-
мым бесспорным доказательствам из боязни судебной
ошибки — а об этом не устает напоминать защита,— не
выносят вердикт на основании предположений.

Мегрэ выложил свой последний козырь.

— Латыша видели в Фекане.

На этот раз он попал в цель. Анна Горскина вздрог-

* Заранее, в принципе (лат.).
нула. Но она, видимо, решила, что комиссар лжет, и,
успокоившись, отпарировала:

— Ну и что?

— Сейчас проверяется анонимное сообщение, что
он скрывается на вилле у некоего Сванна.

Она подняла на комиссара темные глаза —
выражение их было сурово, почти трагично.

Ненароком бросив взгляд на лодыжки Анны Гор-
скиной, комиссар заметил, что опасения ее матери
подтвердились — она страдала отеками.

Редкие волосы Анны, сквозь которые просвечивала
кожа, растрепались. Черное платье было грязным.

Над верхней губой проступал весьма заметный пу-
шок.

Тем не менее она была красива какой-то вульгар-
ной, животной красотой. Слегка съежившись, вернее,
инстинктивно собравшись, как перед опасностью, през-
рительно скривив рот и не отрывая от комиссара вни-
мательного взгляда, она прорычала:

— Зачем меня допрашивать, если вы все знаете?

Глаза ее вспыхнули, и она с оскорбительным сме-
хом добавила:

- Или вы боитесь ее скомпрометировать, а? Ведь
так, правда? Ха-ха... Я—другое дело: иностранка, деви-
ца из «гетто», живущая невесть на что. Зато она! Ну да
ладно.

Чувства захлестывали ее, она не могла останови-
ться. Поняв, что, начни он внимательно слушать, он
вспугнет ее, комиссар с равнодушным видом уставился
в сторону.

— Ну, ладно, ничего... Проваливайте! Слышите? —
сорвалась она на крик.— Оставьте меня в покое. Ниче-
го вам не скажу. Ни-че-го!

Она бросилась на пол столь стремительно, что, да-
же зная по опыту, как ведет себя такая категория жен-
щип, комиссар не сумел это предвидеть. Истерический
припадок! Анну Горскину было просто не узнать. Она
стучала ногами, заламывала руки, тело ее сотрясала
крупная дрожь.

Еще минуту назад это была красивая женщина; те-
перь на нее было страшно смотреть: она клочьями рвала
на себе волосы, не обращая внимания на боль.

Мегрэ не удивился. Комиссар уже в пятый раз на-
блюдал припадки такого рода. Он нагнулся за стояв-
шим на полу кувшином. Кувшин был пуст.

Мегрэ позвал надзирателя.

— Воды. живо...

Минуту спустя он уже лил холодную воду прямо на
лицо /Анны Горскиной: она тяжело дышала, жадно ло-
вила воздух ртом; взгляд ее остановился на комиссаре,
по она не узнала его и впала в тяжелое забытье.

Время от времени по телу ее еще пробегала легкая
дрожь.

Мегрэ опустил койку, поднятую согласно уставу
к стене, расправил тонкий, как галета, матрас и с тру-
дом перенес на него Анну Горскину.

Проделал он все это без малейшего раздражения,
с мягкостью, на которую его считали неспособным; по-
правив платье на коленях несчастной, Мегрэ пощупал
пульс, и, встав у изголовья, долго не отрывая от Анны
Горскиной взгляда.

Теперь перед ним было лицо уставшей тридцатипя-
тилетней женщины. Больше всего выдавали возраст
мелкие неглубокие морщины, обычно незаметные.

Полные руки с ногтями, покрытыми дешевым ла-
ком, были неожиданно изящной формы.

Мегрэ набил трубку неспешными мелкими ударами
указательного пальца, как человек, который не сли-
шком хорошо знает, что будет делать в следующую
минуту. Какое-то время от вышагивал по камере, дверь
в которую так и оставалась полуоткрытой.

Вдруг он удивленно обернулся, не веря себе.
Анна Горскина натянула на лицо простыню. Теперь
эта отвратительная серая ткань скрывала уже не бес-
чувственное тело. Оно судорожно вздрагивало. При-
слушавшись, Мегрэ разобрал звук приглушенных ры-
даний.

Прикрыв дверь, комиссар бесшумно вышел из каме-
ры, прошел мимо надзирателя, по, отойдя на несколь-
ко шагов, вернулся.

— Скажите, чтобы ей принесли еду из пивной «У
дофина»,— ворчливо бросил он.

15.	Две телеграммы

Мегрэ прочел их вслух судебному следователю Ко-
мельо, который выслушал комиссара с раздосадован-
ным видом.

Первая телеграмма была ответом м-с Мортимер
Ливингстон на сообщение о смерти ее мужа.

«Берлин тчк отель «Модерн» тчк больна зпт высо-
кая температура зпт приехать не могу тчк Стоун сде-
лает все необходимое тчк».

Мегрэ с горечью усмехнулся.

— Вам понятно? А вот телеграмма с Вильгельм-
штрассе. Она составлена «полкодом». Я переведу:
«Миссис Мортимер прибыла самолетом зпт останови-
лась Берлине отеле «Модерн» зпт где ее застала теле-
грамма Парижа зпт когда она вернулась из театра тчк
Легла постель велела вызвать американского врача
Пэлгрэда тчк Врач прикрылся соблюдением профес-
сиональной тайны тчк Подвергать ли больную осмо-
тру эксперта тчк Прислуга отеля не заметила никаких
следов болезни тчк».
Как видите, господин Комельо, эта дама не стреми-
тся к встрече с французской полицией. Заметьте, я не
утверждаю, что она является сообщницей своего мужа.
Напротив, на девяносто девять процентов уверен, что
ей были неизвестны его дела. Мортимер был не из тех
мужчин, что доверяются женщинам, особенно своим
женам. Но за ней, во всяком случае, числится записка,
которую она передала однажды вечером в «Пиквикс-
баре» некоему профессиональному танцору, тело кото-
рого сейчас хранится во льду в Институте судебно-
медицинской экспертизы. Возможно, это единственный
случай, когда Мортимер прибегнул к ее помощи, да
и то в силу необходимости.

— А кто такой Стоун? — поинтересовался следова-
тель.

— Главный секретарь Мортимера. Обеспечивал
контроль Мортимера за различными делами, которые
тот вел. В момент убийства уже неделю находился
в Лондоне. Жил в отеле «Виктория». Я постарался его
не настораживать. Позвонил в Скотланд-Ярд, чтобы
им занялись. Заметьте, когда английская полиция яви-
лась в «Викторию», о смерти Мортимера в Англии еще
не знали, разве только в редакциях некоторых газет. Но
это не помешало птичке упорхнуть. Стоун сбежал за
несколько минут до прихода инспекторов.

Следователь мрачно взирал на груду писем и теле-
грамм, которыми был завален его стол.

Смерть миллиардера — событие, волнующее тыся-
чи людей. И го, что умер Мортимер насильственной
смертью, встревожило всех, кто имел с ним дело.

— Вы думаете, стоит распустить слух, что это убий-
ство на почве ревности? - нерешительно спросил Ко-
мельо.

Думаю, такая предосторожность будет нелиш-
ней, иначе на бирже возникнет паника и вы разорите
ряд солидных предприятий, начиная с французских
154
фирм, которым Мортимер недавно помог выйти из за-
труднений.

— Так-то оно так, но...

— Послушайте, посольство Соединенных Штатов
потребует доказательств, а у вас их нет. У меня — тоже.

Следователь протер стекла очков.

— И что же?..

— Ничего! Я жду вестей от Дюфура, который со
вчерашнего дня в Фекане. Пусть Мортимеру устроят
пышные похороны. Какое это может иметь значение?
Будут речи, официальные делегации...

Несколько секунд следователь с любопытством
смотрел на Мегрэ.

— Вы как-то странно выглядите,— неожиданно вы-
палил он.

Комиссар улыбнулся и доверительно сообщил:

— Морфий!

— Что?..

— Не беспокойтесь, у меня это еще не стало поро-
ком. Просто укол в грудь. Врачи хотят удалить два ре-
бра, уверяют, что это совершенно необходимо... Но это
долгая история! Нужно лечь в клинику, проваляться
там бог знает сколько. Я выпросил у них двое с полови-
ной суток отсрочки. Все, чем я рискую,— удалят третье
ребро. Будет на два ребра меньше, чем у Адама, вот
и все. Ну-ну, вы тоже воспринимаете это как трагедию.
Сразу видно, что вы не беседовали о последствиях та-
ких ранений с профессором Коше, а он копался во вну-
тренностях почти всех королей и сильных мира сего.
Он рассказал бы вам, как мне, что у тысячи людей в ор-
ганизме много чего не хватает, а они прекрасно суще-
ствуют.

Вот, например, первый министр Чехословакии. Коше
удалил ему печень. Я ее видел, эту печень. Он мне все
показал: чьи-то легкие, желудки... А их владельцы за-
нимаются всем понемногу в разных уголках нашего
мира.
Мегрэ посмотрел на часы, пробурчал себе под нос:
— Чертов Дюфур!

Лицо его вновь приобрело серьезное выражение.
Кабинет судебного следователя утопал в сизых клубах
дыма от его трубки. Мегрэ сидел на краешке стола
и чувствовал себя как дома.

— Кажется, мне самому стоит поехать в Фекан! —
вздохнул он наконец.— Через час есть поезд.

— Скверное дело! — заключил г-н Комельо, отод-
вигая папку с делами.

Комиссар погрузился в созерцание клубов дыма,
которые окутывали его фигуру. Молчание нарушалось,
вернее, подчеркивалось только потрескиванием труб-
ки.

— Взгляните на эту фотографию,— неожиданно
сказал он.

И Мегрэ протянул следователю псковскую фото-
графию, на которой был изображен дом портного с бе-
лым коньком на крыше и выступающей из-под него
балкой, крылечком из шести ступенек и всем семей-
ством — мать, восседающая на стуле, отец, застывший
в торжественной позе, двое мальчишек в вышитых ма-
тросских воротничках.

— Это в России. Пришлось заглянуть в географиче-
ский атлас. Недалеко от Балтийского моря. Там теперь
много мелких государств: Эстония, Латвия, Литва. Их
с двух сторон теснят Польша и Россия. Границы госу-
дарств не совпадают с границами расселения народов.
В двух соседних деревнях могут говорить на разных
языках. И в довершение всего — евреи, которые живут
повсюду, но представляют собой обособленную на-
цию. Прибавьте к этому еще коммунистов. Стычки на
границах. Армии сверхнационалистов. Люди питаются
шишками из местных хвойных лесов. Бедняки — еще
беднее, чем где бы то ни было. Они умирают от голода
и холода.

Интеллигенты. Одни борются за немецкую культу-
ру, другие—за славянскую, третьи — за собственный
угол и сохранение древних языков. Там есть крестьяне,
похожие на лапландцев и калмыков, есть этакие бело-
курые бестии и, кроме того, масса ассимилированных
евреев, которые употребляют чеснок и режут скот не
так, как другие.*

Мегрэ забрал фотографию из рук следователя, ко-
торый разглядывал ее довольно равнодушно.

— Забавные мальчишки! — вот все, что услышал от
него комиссар.

Возвратив фотографию следователю, Мегрэ спро-
сил:

— Смогли бы вы сказать, кого из них я ищу?

До поезда было еще три четверти часа. Г-н Комельо
по очереди вглядывался в лица мальчиков: один, каза-
лось, бросал вызов фотографу; другой, его брат, повер-
нул голову, словно спрашивая у него совета.

— Такие фотографии чертовски красноречивы,—
снова начал Мегрэ.— Невольно задаешь себе вопрос,
как родители, учителя, которые видели этих детей, нс
угадали с первого взгляда их судьбу.

Посмотрите-ка на оща семейства. Его убили одна-
жды вечером во время беспорядков на улице, когда
шли бои между националистами и коммунистами. Он
не принадлежал ни к чем, ни к другим. Просто вышел
за хлебом. Я совершенно случайно получил эти сведе-
ния от содержателя меблированных комнат «У Сици-
лийского короля», он тоже родом из Пскова.

Мать все еще жива и даже продолжает жить в том
же доме. По воскресеньям она надевает праздничное
платье и высокий чепец с ниспадающими на щеки края-
ми, как принято в тех местах...

— А мальчуганы...— Мегрэ остановился и загово-
рил другим тоном.— Мортимер родился на ферме
в штате Огайо и начал свою карьеру с продажи шнур-

* Ортодоксальные евреи при забое скота спускают кровь живот-
ного («кашерное» мясо).
ков в Сан-Франциско. Анна Горскйна родилась в Одес-
се, а юность провела в Вильно. И, наконец, м-с Морти-
мер— шотландка, которая ребенком эмигрировала во
Флориду вместе с родителями.

Все они оказались под сенью собора Парижской бо-
гоматери, а мой собственный отец был егерем в одном
из самых старых охотничьих угодий на Луаре.

Мегрэ снова взглянул на часы, указал на того из ма-
льчишек, запечатленных на фотографии, который
с восхищением взирал на своего брата.

— Задержать мне сейчас предстоит вот этого маль-
чугана.

Он выбил трубку в угольное ведерко и машинально
чуть не подкинул в печку угля.

Несколько минут спустя следователь Комельо, про-
тирая очки в золотой оправе, сказал своему письмово-
дителю:

— Вы не находите, что Мегрэ изменился? Он мне
показался, как бы это сказать, немного не в себе, что
ли, немного...

Он напрасно искал подходящее слово и, так и не
найдя его, отрезал:

— За каким чертом к нам едут все эти иностран-
цы?

После чего резко придвинул к себе дело Мортимера
и начал диктовать:

— Пишите: «Год тысяча девятьсот...»

Если инспектор Дюфур и стоял в том самом месте,
где Мегрэ в штормовое утро дожидался появления че-
ловека в макинтоше, то лишь потому, что это был
единственный закоулок на спускающейся под гору ули-
це, которая, после того как кончались виллы, построен-
ные на склоне утеса, превращалась в тропинку, теряв-
шуюся в конце концов в скошенной траве.

Дюфур был в черных гетрах, коротком пальто
с хлястиком и морской фуражке, какие носят в Фекане
многие — наверное, он купил ее по приезде.

— Ну что? — осведомился Мегрэ, подойдя к нему
в темноте.

— Все хорошо, шеф.

Этот ответ немного напугал комиссара.

— Что именно хорошо?

— Мужчина не входил и не выходил. Если он рань-
ше меня добрался до Фекана и проник на виллу, значит,
он все еще там.

— Расскажи подробно, что происходило.

— Вчера утром — ничего! Служанка ходила на ры-
нок. Вечером меня сменил Борнье. Ночью никто не
входил и не выходил. В десять часов свет в окнах погас.

— Потом?

— Утром я занял свой пост, а Борнье отправился
спать. Он сейчас должен снова сменить меня. Часов
в девять, как и накануне, служанка пошла на рынок.
Примерно через полчаса вышла и молодая дама. Она
скоро должна вернуться. Наверно, отправилась с визи-
том,

Мегрэ не издал ни звука. Он чувсшовал, что от та-
кой слежки не стоило многого ждать. Но сколько пона-
добилось бы ему человек, чтобы она могла дать резу-
льтат?

Трое, по меньшей мере, только для того, чтобы на-
блюдать за виллой. И еще один полицейский, который
следил бы за служанкой, и еще один для «молодой да-
мы», как ее назвал Дюфур.

— Значит, она ушла полчаса назад?

— Да. Слышите? Это Борнье. Теперь я пойду поем.
Со вчерашнего дня проглотил один сандвич, ноги око-
ченели.

— Иди.

Агент Борнье был совсем молодым человеком и то-
лько начинал свою службу в оперативной бригаде.

— Я встретил госпожу Сванн,—доложил он.
— Где? Когда?

На набережной. Только что. Она шла к молу.

— Одна?

— Да, одна. Я чуть было не пошел за ней следом.
Но потом подумал, что меня ждет Дюфур. Далеко она
уйти не может: мол никуда не ведет.

— Как она была одета?

— В чем-то темном. Я не обратил внимания.

— Так я пойду? — спросил Дюфур.

— Я же сказал — иди.

- - Если что-нибудь случится, вы меня предупреди-
те, ладно? Достаточно три раза позвонить в дверь го-
стиницы.

Какая глупость! Мегрэ уже не слушал. Он приказал
Борнье:

— Оставайся тут.

Комиссар круто повернул к вилле Сванна и так
яростно дернул за звонок, что чуть не вырвал его из ка-
литки. Увидел, как на первом этаже в комнате, ко-
торая, как он помнил, служила столовой, зажегся
свет.

Комиссар прождал пять минут, но никто не поя-
вился; тогда он перепрыгнул через невысокую огра-
ду, подошел к двери и забарабанил по ней кула-
ком.

Внутри послышался испуганный голос.

— Кто там?

Заплакали дети.

— Полиция. Открывайте.

Молчание. Шарканье.

— Открывайте! Живо!

В коридоре было темно. Войдя, Мегрэ различил
в тени бледное пятно — передник служанки.

— Где госпожа Сванн?

В этот момент открылась дверь, и комиссар увидел
девочку, которую приметил во время первого своего
визита.
Служанка не двигалась. Она словно приросла спи-
ной к стене: страх парализовал ее.

— Кого ты встретила сегодня утром?

— Клянусь вам, господин агент...

Она разрыдалась.

— Клянусь вам, я...

— Это был господин Сванн?

— Нет!.. Я... Это был деверь мадам. Он попросил
меня передать хозяйке письмо.

— Где ты его встретила?

— Напротив мясной. Он ждал меня.

— Ты уже выполняла подобные поручения?

— Нет, никогда. Я видела его только здесь.

— А ты знаешь, где он назначил свидание госпоже
Сванн?

— Ничего я не знаю! Мадам весь день так волнова-
лась. Она тоже задавала мне вопросы. Интересова-
лась, как он выглядит. Я сказала правду: у него был
вид человека, который собирается сделать что-то
ужасное. Я даже испугалась, когда он подошел ко
мне.

Мегрэ внезапно повернулся и вышел, не закрыв за
собой дверь.

16.	Человек на скале

Агент Борнье, попавший на службу в полицию
прямо со школьной скамьи, был очень взволнован, уви-
дев промчавшегося мимо начальника, который молча
задел его на бегу и при этом оставил дверь виллы от-
крытой.

Борнье дважды окликнул его.

— Комиссар! Комиссар!

Мегрэ не оглянулся. Только через несколько минут,
оказавшись на улице Этрета, где все-таки попадались

6 Жорж Сименон, г. I
редкие прохожие, он замедлил шаг, свернул направо,
зашлепал по грязи набережной в направлении мола
и снова побежал.

Не сделав и сотни шагов, он заметил силуэт женщи-
ны. Мегрэ свернул, чтобы оказаться поблизости от нее.
На вантах траулера, который стоял на разгрузке, ра-
скачивалась карбидная лампа.

Мегрэ остановился, дав женщине возможность дой-
ти до освещенного места, и увидел взволнованное лицо
г-жи Сванн. Взгляд ее блуждал, походка была торопли-
вой и неверной, как будто она шла по ухабам и чудом
умудрялась сохранять равновесие.

Комиссар сделал несколько шагов вперед, решив бы-
ло подойти к ней. Но, взглянув вперед, увидел пустын-
ный мол, похожий в темноте на длинную черную
линию, окаймленную по обеим сторонам пеной
волн.

Он двинулся в эту сторону. Дальше за траулером не
было ни души. Темноту прорезали только зеленые
и красные огни, указывающие кораблям фарватер.
Маяк на скалах через каждые пятнадцать секунд озарял
большой участок моря, высвечивая подножие утеса, ко-
торое возникало и пропадало в его лучах подобно при-
зраку.

Мегрэ наткнулся на причальные кнехты, ступил на
мостки, которые опирались на сваи, и его тут же со всех
сторон обступил грохот волн.

До боли в глазах он вглядывался в темноту. Взвыла
сирена — какое-то судно запрашивало разрешения на
выход из шлюза.

Перед Мегрэ расстилалось море, туманное и грохо-
чущее. Позади был город с лавками и грязной мосто-
вой.

Мегрэ быстро двигался вперед, время от времени
останавливаясь и оглядываясь со все возрастающей
тревогой.
Место было ему незнакомо, поэтому, желая срезать
угол, он сделал лишний крюк. Мостки на сваях привели
его к подножию семафора с тремя черными шарами,
которые он машинально пересчитал.

Немного дальше он перегнулся через перила: внизу,
между выступающими из воды скалами, стремительно
растекались потоки белой пены.

С головы у комиссара слетела шляпа. Он побежал
за ней, но она уже успела упасть в море.

Пронзительно кричали чайки, и время от времени
на фоне неба мелькало белое крыло птицы.

Может быть, г-жа Сванн никого не нашла на месте
встречи? Или назначивший ее человек успел уйти? Или
он был уже мертв?

Мегрэ не мог спокойно стоять на месте: он был убе-
жден, что все вот-вот решится.

Комиссар уже добрался до зеленого фонаря, обо-
шел железные опоры, на которых он был установ-
лен.

Никого! Только волны, взметая вверх свои гребни,
одна за другой разбивались о мол, оставляя за собой
широкую белую дорожку, откатывались, чтобы вновь
вернуться с еще большей силой.

Шуршала перекатываемая галька. Неясно вырисо-
вывался силуэт безлюдного казино.

Мегрэ искал человека.

Он повернул назад и двинулся вдоль пляжа: лежав-
шие там камни напоминали в темноте чудовищные
картофелины.

Комиссар шел вдоль самой воды. До лица его доле-
тали соленые брызги.

Внезапно он обнаружил, что начался отлив, осно-
вание мола обнажилось, и оказалось, что он окружен
поясом черных скал, хмежду которыми бурлила
вода.

Это было просто чудо, что Мегрэ заметил чело-
века. Сначала ему подумалось, что это неодушев-
пенный предмет, неясная тень среди таких же теней

Мегрэ вгляделся. Вот и последняя скала, под ко-
торой волна особенно горделиво возносит свой
гребень перед тем, как превратиться в водяную
пыль.

Да, там есть кто-то живой.

Чтобы добраться туда, Мегрэ пришлось протисну-
ться между сваями, поддерживающими мостки, по ко-
торым он вышагивал всего минуту назад.

Камни были покрыты водорослями. Подошвы ско-
льзили. Воздух был полон шорохами: то казалось, что
слышно, как убегают сотни крабов, то лопались пузы-
рьки воздуха или какие-то морские ягоды, то разда-
вался неуловимый шелест ракушек, которыми до поло-
вины обросли сваи под мостками.

Один раз Мегрэ оступился, и нога его по колено по-
грузилась в воду.

Мегрэ потерял человека из виду, но знал, что движе-
тся в правильном направлении.

Человек, видимо, добрался до этого места, когда
уровень воды был еще ниже, потому что перед комис-
саром возникла вдруг лужа шириной почти в два ме-
тра. Мегрэ попробовал измерить глубину ногой, но
чуть не поскользнулся и не полетел в воду.

В конце концов, он перебрался через лужу, перехва-
тывая руками у себя над головой арматуру свай, на ко-
торой крепились мостки.

В такие моменты лучше всего, чтобы тебя никто не
видел. Совершаешь самые неожиданные движения.
В любую минуту тебя, как неудачливого акробата, под-
стерегает ошибка. Но какая-то сила гонит тебя вперед.
Падаешь и снова поднимаешься. Барахтаешься
в грязи — и тут уже не до красоты и престижа.

Мегрэ глубоко расцарапал щеку и потом уже никог-
да не мог припомнить, из-за чего это произошло: упал
он навзничь на камни или задел гвоздь, торчавший
в сваях.
Перед ним снова возник силуэт человека, но Мегрэ
уже начал сомневаться, человек ли это, настолько тот
напоминал какой-то скальный камень, который легко
принять издалека за человеческую фигуру.

Еще несколько шагов — и ноги комиссара погрузи-
лись в воду. Да, моряком он не был.

Инстинк! подсказывал Мегрэ, что надо спешить,
и он устремился вперед.

Наконец он достиг камней, на которых должен был
находиться преследуемый. Человек стоял в метре
над ним, не больше. Их разделяло всего пятнадцать
шагов.

Мысль вытащить револьвер даже не приходила
Мегрэ в голову, он продвигался на цыпочках, насколь-
ко это было здесь возможно, и шум сталкиваемых им
вниз камешков сливался с шумом отлива.

Затем, без подготовки, Мегрэ внезапно прыгнул на
застывшую фигуру, обхватив человека за шею согну-
той рукой и опрокинул на спину.

Оба едва не скатились в воду, и их чуть не накрыло
самой высокой волной, которая докатилась до этого
места. Если этого не произошло, то лишь по чистой
случайности.

Повтори они этот номер десять раз, все десять раз
он должен был бы плохо кончиться.

Человек, который не видел, кто на него напал, вы-
рывался, выскальзывал из захвата, как угорь. Несмо-
тря па то, что голова у него была зажата, он извивался
всем телом с такой гибкостью, что в данных обсюяге-
льствах она казалась прямо-таки нечеловечес-
кой.

Мегрэ отнюдь не собирался задушить его. Он про-
сто попытался удержать его, упираясь носком в по-
следнюю сваю. Это и мешало обоим свалиться в
воду.

Человек сопротивлялся недолго. Это была лишь не-
произвольная защитная реакция зверя.
Как только прошел первый шок и стоило человеку
узнать Мегрэ, чья голова находилась на уровне его ли-
ца, как он затих.

Он прикрыл веки в знак того, что сдается, и когда
Мегрэ освободил ему горло, неопределенно кивнул на
волнующуюся массу воды и срывающимся голосом
выдохнул:

— Осторожно...

— Давайте побеседуем, Ханс Йохансон,—
предложил Мегрэ, держась руками за липкие водоро-
сли, которые забивались ему под ногти.

Потом он рассказывал, что в этот самый момент со-
беседник мог одним ударом ноги отправить его барах-
таться в море.

Это было бы секундным делом, но Йохансон, кото-
рый пристроился на корточках около первой сваи, не
воспользовался этой возможностью.

Так же чистосердечно Мегрэ признавался и в
том, что в какой-то момент сам должен был ухва-
титься за ногу задержанного, чтобы взобраться на
скалу.

Затем оба молча пустились в обратный путь. На-
чался прилив. Берег был всего в нескольких шагах, но
из-за лужи, которая недавно доставила комиссару сто-
лько хлопот и стала с тех пор только глубже, они не мо-
гли добраться до суши.

Латыш первым ступил в воду, метра через три он
поскользнулся, грохнулся в грязь и встал, отплевыва-
ясь— вода доходила ему теперь до пояса.

Мегрэ двинулся за ним. Был момент, когда комис-
сар зажмурился: ему показалось, что тело его оседает
под собственной тяжестью, перестает слушаться. Вы-
брались на каменистый берег они совершенно мокрые,
вода с одежды бежала ручьями.

— Она заговорила? — спросил Латыш безжизнен-
ным голосом, в котором не было ничего, что может
привязывать человека к земле.
Мегрэ имел право на ложь. Он предпочел призна-
ться:

— Она ничего не сказала. Но я и так знаю.

Оставаться на берегу было невозможно. Под поры-
вами ветра их одежда превратилась в ледяной ком-
пресс. Латыш первый застучал зубами. При неясном
свете луны Мегрэ заметил, чю у задержанного посине-
ли губы.

Он был без усов. На Мегрэ смотрело нервное лицо
Федора Юровича, псковского мальчугана, пожираю-
щего взглядом своего брата. Но теперь в его беспокой-
ных серых глазах появилось новое неуловимо жесткое
выражение.

Повернув голову вправо, двое мужчин смотрели на
утес, где виднелось несколько светящихся точек: одной
из них была вилла г-жи Сванн.

Когда на маяке вспыхивал огонь, этот дом, где на-
шли прибежище двое детей и испуганная служанка,
возникал из тьмы, словно под взмахом кисти худож-
ника.

Пойдем,— произнес Мегрэ.

— В комиссариат?

В голосе Латыша слышалась покорность, гранича-
щая с безразличием.

— Нет.

Мегрэ знал одну из портовых гостиниц под назва-
нием «У Леона». Там был вход, которым, если Мегрэ
не изменяла память, пользовались только летом, да
и то редкие в Фекане любители морских ванн. Эта
дверь вела в зал, который переоборудовался в летнее
время в столовую полулюкс.

Зимой рыбакам хватало и зала кафе, чтобы заказать
там выпивку да поесть сельдей и устриц.

Мегрэ толкнул именно эту дверь. Вместе со спутни-
ком он прошел по темному залу, очутился в кухне, где
при их появлении вскрикнула от ужаса невысокая слу-
жанка.

Она крикнула, не сходя с места.

— Месье Леон! Месье Леон!

— Комнату...— приказал комиссар, когда тот поя-
вился.

— Месье Мегрэ, да вы промокли! Разве вы...

— Комнату, быстро!

— В комнатах не топят, а с переносной печкой вам
не согреться.

— У вас найдутся два халата?

— Конечно. Мои. Но...

Он был на три головы ниже комиссара.

— Тащите!

Они взобрались по крутой с фантастическими изги-
бами лестнице. Комната была чистая. Месье Леон соб-
ственноручно закрыл ставни, предложил:

— По стаканчику грога, да? И поесть?

— Именно. Но сначала халаты.

Мегрэ снова почувствовал, что простуда берет свое.
Та сторона груди, где была рана, просто онемела от хо-
лода.

Между комиссаром и его спутником за несколько
минут установилась непринужденность, свойствен-
ная людям, живущим в одной комнате. Они разде-
вались, стоя друг напротив друга. В приоткрытую
дверь просунулась рука месье Леона с двумя хала-
тами.

— Мне тот, что побольше,— сказал комиссар.

Латыш сравнил халаты.

Протягивая один из них комиссару, он увидел
намокшую повязку, и лицо его нервно передерну-
лось.

— Это серьезно?

— На днях должны удалить два или три ребра.

Затем воцарилось молчание. Его прервал месье
Леон, крикнувший из-за двери:
— Все в порядке?

— Входите!

Халат доставал Мегрэ только до колен, открывая
мощные волосатые икры.

Латыш, худенький и болезненный, с белокурыми
волосами и женственными лодыжками походил в этом
наряде на клоуна.

— Грог сейчас будет. Я прикажу высушить вашу
одежду, не возражаете?

И месье Леон, подобрав две кучи мокрой одеж-
ды, с которой стекала вода, крикнул кому-то на лест-
нице:

— Эй, Анриетта, как там грог?

Затем вернулся в комнату и попросил:

— Не говорите громко. За стеной спит коммивоя-
жер. У него поезд в пять утра.

17.	Бутылка рома

Возможно, будет преувеличением утверждать, что
между полицией и теми, у кого ей поручено добить-
ся признания, часто возникают сердечные отноше-
ния.

Однако почти всегда между полицейским и преступ-
ником, если, конечно, он не тупое животное, устанав-
ливается нечто вроде близости. Это происходит от-
того, что в течение недель, а иногда и месяцев по-
лицейский и преступник заняты только друг дру-
гом.

Следователь делает все, чтобы как можно глубже
проникнуть в прошлое обвиняемого, пытается восста-
новить ход его мыслей, предвидеть любую возможную
реакцию.

И тот, и другой рискуют в этом поединке собствен-
ной шкурой.
И когда они, наконец, встречаются, то обстоятель-
ства этой встречи достаточно драматичны, чтобы ду-
мать о сохранении того вежливого безразличия, кото-
рое преобладает в отношениях между людьми в пов-
седневной жизни.

Известны полицейские, которые, с большим трудом
арестовав преступника, до такой степени проникались
к нему симпатией, что навещали его в тюрьме, мораль-
но поддерживали до самого эшафота.

Это отчасти може! объяснить отношения, которые
возникли между двумя людьми, оказавшимися в одной
комнате гостиницы. Хозяин принес им топившуюся
древесным углем переносную печку, на которой теперь
посвистывал носом чайник. Рядом с ней, между дву-
мя стаканами и сахарницей, возвышалась бутылка
рома.

Обоим было холодно. Закутавшись в позаим-
ствованные халаты, они склонились над печкой,
слишком маленькой для того, чтобы они могли со-
греться.

В их позах была та полковая, солдатская неприну-
жденность, что возникает только между людьми, для
которых на время перестают существовать социальные
условности.

Может быть, им просто было холодно? Или, что бо-
лее вероятно, на них обоих одновременно навалилась
усталость?

Все было кончено. Им не надо было говорить об
этом — все было ясно и так.

И теперь, добравшись каждый до своего стула,
они протягивали к чайнику руки, затуманенным взо-
ром разглядывая синюю эмалированную печку, ко-
торая представлялась им символом их воссоедине-
ния.

Латыш первым потянулся к бутылке и начал уверен-
но готовить грог.

Отпив несколько глотков, Мегрэ спросил:
— Вы хотели ее убить?

Ответ прозвучал сразу же и был столь же естествен:
— Я не смог.

Но тут лицо Латыша стало подергиваться от
нервного тика, который, вероятно, постоянно мучил
его.

Он быстро моргал, рот перекашивало то в одну, то
в другую сторону, ноздри то втягивались, то раздува-
лись.

Волевое и умное лицо Петерса как бы расплыва-
лось.

Перед Мегрэ снова стало возникать лицо русского
бродяги с расшатанными нервами, на которого комис-
сар старался не обращать внимания.

Именно поэтому он и не заметил, как рука его собе-
седника вновь потянулась к бутылке. Наполнив стакан,
Латыш одним глотком осушил его, и глаза у него за-
блестели.

— Петерс был ее мужем? Ведь он и Улаф Сванн —
одно и то же лицо, верно?

Не в состоянии усидеть на месте, Латыш встал, пои-
скал вокруг папиросы и, не найдя, кажеюя, огорчился.
Оказавшись около стола, на котором стояла печка, он
снова налил себе рому.

— Начинать надо не отсюда,— сказал он. Затем,
глядя прямо в лицо собеседнику, продолжал: — В об-
щем, вы знаете все или почти все.

— Два брата из Пскова. Близнецы, не так ли? Вы —
Ханс, тот, кто с восхищением и покорностью смотрел
на другого...

— Еще когда мы были совсем маленькими, он за-
бавлялся тем, что обращался со мной как со слугой.
И не только когда мы были одни — перед товарищами
тоже. Он не говорил «слуга», он говорил «раб»... Он за-
метил, что мне это приятно. Почему приятно, я так до
сих пор и не знаю. Я смотрел на все только его глазами.
Отдал бы за него жизнь. Позднее...
— Когда — позднее?

Лицо Латыша задергалось. Он заморгал. Отпил
глоток рома.

Пожал плечами, словно говоря: «В конце концов...»
Когда он заговорил, голос его звучал глухо:

— Позднее, когда я полюбил женщину, я думал,
что не смогу быть больше предан... Наверное, мог.
Я любил Петерса как... Не знаю, как. Я дрался с товари-
щами, которые не хотели признавать его превосход-
ство, а поскольку я был самым слабым, то принимал
удары с чем-то вроде ликования.

— Такое подчинение одного другому встречает-
ся у близнецов,— вставил Мегрэ, приготовляя се-
бе второй стакан грога.— Вы не подождете ми-
нутку?

Он подошел к двери, крикнул Леону, чтобы тот при-
нес ему трубку, которая осталась в кармане пальто,
а также табак.

Латыш перебил его:

— А мне папиросы, пожалуйста.

- И папиросы, хозяин... «Голуаз бле».

Мегрэ вернулся на место. Оба молча ждали, поку-
да служанка не принесла то, что они просили, и удали-
лась.

— Вы вместе учились в Тартуском университете,—
продолжил Мегрэ.

Латыш не находил себе места. Он курил, покусывая
гильзу, сплевывал крошки табака, мерил комнату ре-
зкими шагами, хватался за вазу, стоявшую на камине,
переставлял ее, речь его становилась все лихорадоч-
нее.

— Именно там это и началось. Брат учился блестя-
ще. С ним носились преподаватели. Студенты терпели
его превосходство. Терпели до такой степени, что даже
избрали его президентом корпорации «Угала», хотя он
был одним из самых молодых.

Мы много пили пива в кабачках. Я — в особенно*
сти. Не знаю, почему я так рано начал пить. Причин
у меня не было. Словом, я пил всегда.

Думаю, главное, потому, что после нескольких ста-
канов мир представлялся мне таким, каким я его выду-
мал, и я играл в нем блистательную роль.

Петерс был очень груб со мной. Называл меня
«грязным русским». Вам этого не понять. Наша бабу-
шка по материнской линии была русской. А у нас рус-
ские, особенно после войны, считались пьяницами, без-
дельниками, мечтателями.

В это время начались беспорядки, разжигаемые
коммунистами. Брат возглавил корпорацию «Угала».
Они отправились за оружием в казарму и ввязались
в бой прямо посреди города.

А я струсил. Это не моя вина. Я струсил. Не смог
идти. Остался в кабачке за закрытыми ставнями и пил
все время, пока это продолжалось.

Мне казалось, что мое предназначение — стать ве-
ликим драматургом, как Чехов, чьи пьесы я знал наи-
зусть. Петерс смеялся над этим. «Ты? Ты всегда бу-
дешь неудачником!» — потешался он.

Беспорядки, столкновения тянулись целый год, все
пошло кувырком. А так как армии было не справиться,
горожане создали нечто вроде ополчения для защиты
города.

Мой брат, глава корпорации, превратился в важную
особу, с ним стали считаться даже серьезные люди.
У пего еще и усов не было, когда о нем заговорили как
о будущем государственном деятеле свободной Эсто-
нии.

Но порядок восстановился, и тут обнаружился скан-
дал, который с трудом удалось замять. При проверке
счетов выяснилось, что Петерс использовал корпора-
цию прежде всего для личного обогащения. А посколь-
ку он был членом нескольких комитетов, то подделы-
вал все подписи.

Ему пришлось уехать. Он отправился в Берлин, от-
куда написал, чтобы я ехал к нему. Вот там мы оба
и дебютировали.

Мегрэ наблюдал за Латышом, за лихорадочным
возбуждением на его лице.

— Кто изготовлял фальшивые бумаги?

— Петерс научил меня подделывать любой почерк,
заставил пройти курс химии. Я жил в маленькой ком-
нате, и он давал мне двести марок в месяц. Через неско-
лько недель он купил себе машину и стал катать в ней
любовниц.

Мы подделывали главным образом чеки. Из чека на
десять марок я делал чек на десять тысяч, а Петерс
сплавлял их в Швейцарии, Голландии, один раз даже
в Испании.

Я много пил. Он презирал меня, обращался со мной
жестоко. Однажды из-за меня его чуть не арестовали —
я не совсем удачно подделал чек. Он избил меня тро-
стью.

А я молчал. Я по-прежнему им восхищался. Не
знаю, почему... Впрочем, он всем внушал восхищение.
Одно время он мог, если бы захотел, жениться на доче-
ри немецкого министра.

Из-за неудачно подделанного чека нам пришлось
уехать во Францию, где я сначала жил на улице Эколь
де медсин.

Петерс уже не работал в одиночку. Он связался с не-
сколькими международными бандами. Много бывал за
границей и все реже прибегал к моим услугам. Разве
что иногда, когда надо было подделать ка-
кую-нибудь бумагу; я в этом деле здорово налов-
чился...

Он давал мне немного денег. «Ты годен только на
пьянство, грязный русский!» — не уставал он повто-
рять.
Однажды он объявил, что уезжает в Америку для
какой-то грандиозной аферы, которая сделает его мил-
лиардером. Приказал мне перебраться в провинцию,
потому что в Париже служба контроля за иностранца-
ми уже несколько раз меня допрашивала.

— Сидеть тихо — вот и все, о чем я тебя прошу. Не-
много, правда?

Я уехал в Гавр.

— Там вы встретили ту, которая стала госпожой
Сванн?

— Ее звали Берта...

Он замолчал. На шее резко обозначился кадык.

Наконец, Петерс не выдержал:

— Тогда я еще мог захотеть «кем-то стать». Она
была кассиршей в гостинице, где я жил. Видела, как
я каждый день прихожу пьяный. И бранила меня. Она
была совсем молоденькая, но серьезная. Глядя на нее,
я думал о доме, о детях...

Однажды вечером, когда она читала мне мораль и
я был не очень пьян, я разрыдался в ее объятиях и по-
клялся, что стану другим человеком. Мне кажется,
я сдержал бы слово. Мне все опротивело. Мне надоело
бродяжничать.

Так прошел почти месяц. Понимаете, это глупо...
По воскресеньям мы вдвоем отправлялись на концер-
ты. Стояла осень. Мы возвращались через порт, смо-
трели на корабли.

О любви мы не говорили. Она утверждала, что она
мне только Друг. Но я знал, что когда-нибудь...

Так вот, однажды вернулся брат. Я ему срочно по-
надобился. Он привез с собой целый чемоданчик чеков,
которые надо было подделать. Спрашивается, где он
их только набрал! Там были чеки всех крупных банков
мира.

По случаю он сделался морским офицером и взял се-
бе имя Улафа Сванна. Он остановился в моей гостини-
це. Пока неделями напролет — это тонкая работа! — я
подделывал чеки, он носился по портам побережья
и скупал суда.

Новая его афера продвигалась. Он объяснил мне,
что договорился с одним из крупнейших американских
финансистов, который, судя по всему, должен был
играть в комбинации закулисную роль. Речь шла о том,
чтобы объединить в одних руках все крупные междуна-
родные банды.

Уже удалось создать синдикат бутлегеров. Нужны
были малотоннажные иуда для контрабанды спиртных
напитков...

Стоит ли вам рассказывать, что было дальше? Пе-
терс запретил мне пить, чтобы заставить меня рабо-
тать. Я жил взаперти у себя в комнате, обложенный
лупами часовщиков, кислотами, перьями, чернила-
ми всех сортов, был даже портативный печатный
станок.

Однажды я неожиданно зашел к брату. Берта лежа-
ла в его объятиях.

Латыш нервно схватился за бутылку, где рому оста-
валось только на донышке, и залпом допил ее.

— Я уехал,— заключил он не своим голосом.—
Ничего другого сделать я не мог. Уехал. Сел в поезд.
Очутился на улице Сицилийского короля мертвецки
пьяный и смертельно больной.

18.	Семейная жизнь Ханса

— Видимо, я способен внушать женщинам только
жалость. Когда я проснулся, около меня хлопотала ка-
кая-то еврейка. Она тоже вбила себе в голову, что
я должен перестать пить. Как и та, обращалась со
мной, словно с ребенком.

Он засмеялся. Глаза его увлажнились. Следить за
всеми переменами в его лице было утомительно.
— Только эта выдержала. А Петерс... Не зря же
мы, в конце концов, близнецы, есть в нас что-то
общее.

Я вам говорил, что он мог жениться на немке из
высшего общества. Так нет же! Он женился на Берте,
только не сразу, а когда она переехала и начала рабо-
тать в Фекане. Он не сказал ей правду. Это естественно!
Понимаете, человеку нужно иметь свой уголок, чистый,
спокойный. У него пошли дети...

Латыш больше не мог сдерживаться. Голос у него
сел. На глаза навернулись настоящие слезы, но они
тут же высохли, словно выжженные раскаленными
веками.

— Еще сегодня утром она считала, что вышла за-
муж за капитана дальнего плавания.

Время от времени он приезжал навестить ее и де-
тей— дня на два, иногда на месяц. А я все это время ни-
как не мог избавиться от другой, от Анны.

Кто может сказать, почему она любила меня? Но
она любила, это точно.

А я обращался с ней так, как всю жизнь обращался
со мной брат. Оскорблял ее. Без конца унижал.

Когда я напивался, она плакала. И я пил нарочно!
Я даже начал курить опиум и прочую мерзость. Нароч-
но!

Потом я заболел, и она две недели выхаживала
меня. А потом все сломалось.

Он с отвращением взглянул на свое тело. Спросил
умоляюще:

— Вы не попросите принести еще выпить?

Секунду поколебавшись, Мегрэ гаркнул на всю
лестницу:

— Рому!

Латыш даже не поблагодарил его.

— Иногда я убегал, ездил в Фекан, бродил вокруг
виллы, где жила Берта. Потом я увидел ее с коляской
у нее родился первый ребенок.
Из-за того, что мы были так похожи друг на друга,
Петерсу пришлось признаться, что я его брат.

Однажды мне пришла в голову мысль... еще когда
мы были мальчишками, я настолько восхищался бра-
том, что старался подражать его повадкам.

Словом, я настолько извелся, что однажды оделся,
как он, и отправился туда.

Служанка ничего не поняла. Но в тот момент, когда
я уже собирался войти, появилась малышка, закричала:
«Папа!»...

Я просто дурак! Я убежал. И все-таки это засело
у меня в голове.

Иногда Петерс назначал мне свидания. Ему нужны
были фальшивые бумаги. Я их изготовлял. Почему?
я ненавидел его и тем не менее подчинялся. Он ворочал
миллионами, бывал во дворцах, салонах. Два раза по-
падался и оба раза выпутывался. Я никогда не интере-
совался делами его организации, но вы о них догады-
ваетесь и без меня. Пока он был один или с кучкой со-
общников, он отваживался только на не очень крупные
аферы.

Однако Мортимер, с которым я недавно познако-
мился, заметил его. Брат был ловок, дерзок, если хоти-
те, просто гений. У Мортимера был размах и солидная
репутация во всем мире.

Петерс стремился объединить под своей властью
крупных аферистов, организовывал дела. Мортимер их
финансировал.

Мне все это было безразлично. Как сказал мой
брат, когда я был еще студентом в Тарту, я —
неудачник. И, как все неудачники, я пил, впадал то в де-
прессию, то в возбуждение. Моим единственным спаса-
тельным кругом, который еще мог удержать меня на
поверхности среди всех этих водоворотов, была Берта.
До сих пор не могу понять — почему? Наверное, встре-
тив ее, я впервые в жизни понял, что могу быть счаст-
лив.
Я имел несчастье поехать туда в прошлом месяце.
Берта читала мне нравоучения. И в конце добавила:
«Почему бы вам не последовать примеру своего бра-
та?»

Тогда меня осенило. Я не понимал, почему не поду-
мал об этом раньше. Я же могу стать самим Петерсом,
стоит только захотеть...

Несколько дней спустя он написал мне, что едет во
Францию и что я ему понадоблюсь.

Я отправился в Брюссель встречать его. Забрался
в вагон с неположенной стороны, спрятался за чемода-
нами и сидел тати до тех пор, пока не увидел, что
он встал и пошел в туалет. Я оказался там раньше
него.

Я убил его. Перед этим я выпил литр джина. Самое
трудное было раздеть труп, натянуть на него свою оде-
жду...

Он пил с жадностью, которую Мегрэ и вообразить
себе не мог.

— Во время вашей первой встречи в «Мажестике»
Мортимер что-нибудь заподозрил?

— Думаю, что да. Но это было лишь смутное по-
дозрение. Я тогда думал только об одном: вновь уви-
деть Берту.

Я хотел сказать ей правду. У меня, собственно го-
воря, не было угрызений совести, но извлечь выгоду из
своего преступления я не мог. В чемодане Fleiepca была
самая разнообразная одежда. Я переоделся бродягой,
что было мне привычнее. Вышел из отеля через за-
пасной ход... Я почувствовал, что Мортимер сле-
дит за мной и целых два часа старался сбить его со
следа. Потом сел в машину и велел отвезти себя в
Фекан.

Берта так ничего и не поняла. А я стоял перед ней,
отвечал на ее расспросы, но не нашел в себе мужества
признаться. Потом появились вы. Я увидел вас из ок-
на. Сказал Берте, что меня преследуют за кражу и
попросил ее спасти меня. Когда вы ушли, она ска-
зала: «Теперь уходите! Вы позорите дом своего
брата...»

Прекрасно! Именно так она и сказала. И я ушел.
И мы оба, вы и я, возвратились в Париж.

Я вернулся к Анне. Конечно, была сцена, слезы.
В полночь появился Мортимер. На этот раз он все по-
нял, угрожал убить меня, если я действительно не зай-
му место Петерса.

Для него это был главный вопрос, Петерс был един-
ственным связующим звеном между ним и бандами.
Без него он не имел над ними власти.

Снова «Мажестик». И вы — позади меня. Я услы-
шал об убитом инспекторе. Увидел, что вы держитесь
неестественно прямо.

Вы не представляете себе, какое я чувствовал отвра-
щение к жизни. При мысли, что я обречен вечно играть
роль брата...

Помните тот маленький бар? И фотографию, кото-
рая у вас выпала?

Когда Мортимер явился в гостиницу «У Сицилий-
ского короля», Анна начала протестовать. Она чув-
ствовала, что в этой ситуации будет лишней. Пони-
мала, что моя новая роль отдалит нас друг от
друга.

Вечером в номере «Мажестика» я нашел чемодан
и письмо.

— Серый костюм из магазина готового платья
и записку от Анны, где говорилось, что она собирается
убить Мортимера и назначает вам где-то свидание?..

В номере стало теплее, в воздухе плавали клубы
дыма. Сквозь них еле проступали очертания пред-
метов.

— Вы приехали сюда, чтобы убить Берту...—
отчеканил Мегрэ.
Его собеседник продолжал пить. Прежде чем от-
ветить, он опорожнил стакан, ухватился за край ка-
мина:

— Да, чтобы со всем этим покончить! И с собой.
Мне все осточертело, все! В голове крутилась только
одна мысль — брат называл такое «русскими мыс-
лями». Умереть вмесзе с Бертой, в объятиях друг
друга.

Он замолчал, голос его сорвался:

— Это идиотизм! Нужно выпить литр, чтобы такое
полезло в голову. У двери стоял полицейский. Я про-
трезвел. Начал кружить вокруг виллы. Сегодня утром
передал служанке записку: я написал своей невестке,
что буду ждать ее под мостками на молу и что если она
не принесет мне немного денег, меня схватят. Подло,
да? Она пришла.

И тут, положив голову на каминную доску, он раз-
рыдался, но плакал он как ребенок, а не как мужчина.
Говорить ему мешала икота.

— У меня не хватило смелости! Мы сшили в тем-
ноте. Море шумело. На ее лице появилось беспокой-
ство. Я все ей сказал, все! И про убийство, и про пере-
одевание в тесном туалете. Потом, когда увидел, что
она совершенно обезумела, стал клясться, что все это
ложь. Подождите... Нет, не убийство, а то, что Петерс
был Hei одяем. Я кричал ей, что придумал все это, что-
бы отомстить за себя. Она, должно быть, поверила. Та-
кому всегда верят. Она уронила на землю сумочку с де-
ньгами, которые мне принесла. Сказала мне... Нет! Она
ничего не смогла сказать.

Он поднял голову, повернул к Мегрэ сведенное су-
дорогой лицо, попытался сделать несколько шагов, но
пошатнулся и вынужден был снова ухватиться за ка-
мин.

— Дайте-ка мне бутылку, ну!
И в этом «ну» послышалась какая-то угрюмая не-
жность.

— Послушайте, дайте мне на минутку фотогра-
фию. Вы знаете...

Мегрэ вытащил из кармана портрет Берты. Это бы-
ла единственная ошибка, которую он допустил: ему по-
казалось, что в это мгновение голова Ханса была заня-
та только мыслями о молодой женщине.

— Нет. Другую...

Ему нужна была фотография с двумя мальчишками
в вышитых матросских воротниках.

Латыш не мог отвести от фотографии безумного
взгляда. Комиссар видел снимок вверх ногами, но даже
так было заметно, с каким восхищением смотрел на
брата более светловолосый из мальчиков.

— Вместе с костюмом они унесли мой револь-
вер,— внезапно сказал Ханс, оглядываясь вокруг.
Голос его звучал безразлично и совершенно спо-
койно.

Мегрэ залился краской. Неловко кивнул на кровать,
где лежало его оружие.

Тогда Латыш оторвал руку от камина. Он больше
не качался. Видимо, призвал на помощь всю свою во-
лю.

Он прошел в каком-то метре от комиссара. Оба
они были в халатах. Вместе выпили две бутылки
рома.

По обеим сторонам стола, на котором возвышалась
переносная печка, по-прежнему стояли два стула —
один напротив другого.

Взгляды двух мужчин встретились. У Мегрэ не хва-
тило мужества отвести свой. Он ждал, что Латыш оста-
новится.

Но Ханс выпрямился, пересек комнату, сел на край
кровати и пружины скрипнули под ним.

Во второй бутылке еще что-то оставалось. Комис-
сар поднял ее. Горлышко звякнуло о стакан.
Пил он медленно. Или только делал вид, что пьет?
Он затаил дыхание.

Наконец, грохнул выстрел. Мегрэ залпом допил
остатки рома.

Официально эго звучало гак:

«... ноября 19.. в десять часов вечера некто Ханс Йо-
хансен, выходец из России, уроженец Пскова, эстонец
по национальности, без определенных занятий, прожи-
вающий в Париже на улице Сицилийского короля, при-
знав себя виновным в убийстве своего брата — Петерса
Йохансоиа, которое он совершил в поезде «Северная
звезда» ... ноября того же года, покончил жизнь самоу-
бийством выстрелом в рот немного спустя после его за-
держания в Фекане, осуществленном комиссаром
Мегрэ из первой оперативной бригады. Пуля калибра
6 мм, пройдя через небную дугу, застряла в мозгу.
Смерть наступила мгновенно.

Тело направлено на исследование в Институт судеб-
но-медицинский экспертизы, который выдан расписку
в его получении».

19.	Раненый

Перед уходом санитаров г-жа Мегрэ угостила их
стаканчиком сливянки, которую приготовила сама, от-
дыхая летом в эльзасской деревушке, откуда была ро-
дом.

Когда дверь закрылась и шаги на лестнице стихли,
она вошла в спальню с букетами роз на обоях.

Мегрэ, немного уставший, с еще заметной синевой
под глазами, растянулся на большой крова!и под крас-
ной шелковой периной.
— Тебе было больно? — задала она вопрос, не пере-
ставая прибираться в комнате.

— Не очень.

— Есть тебе можно?

— Самую малость.

— Подумать только, что тебя оперировал тот же
хирург, что делал операции королям, людям вроде
Клемансо*, Куртелина**.

Она открыла окно, чтобы вытрясти коврик, на ко-
тором наследил один из санитаров. Затем пошла в
кухню, передвинула кастрюлю, приоткрыв на ней
крышку.

— Скажи-ка, Мегрэ...— осведомилась, она, возвра-
щаясь.

— Что? — спросил он.

— Ты веришь в эту историю преступления на почве
страсти?

— О ком ты говоришь?

— Об этой еврейке, Анне Горскиной, которую су-
дят сегодня утром. О женщине с улицы Сицилийского
короля, которая утверждала, что любила Мортимера
и убила его из ревности.

— А! Уже сегодня?

— Это так неправдоподобно...

— Ну, знаешь ли, жизнь весьма сложная вещь...
Приподними-ка мне подушку.

— Ее не оправдают?

— Оправдывают же за это других!

• — Именно это я и хочу сказать... А она не была за-
мешана в твоем деле?

— Точно неизвестно,— вздохнул Мегрэ.

Госпожа Мегрэ пожала плечами.

♦ Клемансо Жорж (1841 —1929) — выдающийся французский
государственный деятель.

♦♦ Куртелин (Жорж Муано) (1858—1929)—французский дра-
матург.
— Вот уж, действительно, не стоит быть женой
офицера полиции,— проговорила она и улыбну-
лась.— Когда что-нибудь происходит, я узнаю об
этом от привратницы: у нее племянник — журна-
лист.

Мегрэ тоже улыбнулся.

Перед операцией он дважды навестип Анну в Сен-
Лазаре.

В первый раз она расцарапала ему лицо. Во второй
дала показания, позволившие на следующий день аре-
стовать в меблированных комнатах в Баньоле Пепито
Морето, убийцу Торранса и Жозе Латури.

День за днем ничего нового. Иногда какой-нибудь
малоутешительный звонок, бог знает откуда; потом
в одно прекрасное утро Мегрэ рухнул в кресло, как че-
ловек, который не может больше выдержать и пробур-
чал:

— Вызови мне доктора.

Г-жа Мегрэ с довольным видом сновала по кварти-
ре, что-то ворчала для отвода i лаз, помешивала буль-
кающее в кастрюле рагу, передвигала ведра с водой,
открывала и закрывала окна, интересуясь время от вре-
мени:

— Трубку не дать?

Когда она задала этот вопрос еще раз, ответа не
последовало. Мегрэ спал, красная перина сползла,
обнажив верхнюю половину тела, голова утопала
в большой перьевой подушке, а привычная домаш-
няя обстановка наложила печать покоя на спящее
лицо.

Во Дворце правосудия Анна Горскина защищала
свою жизнь.

В тюрьме Санте Пепито Морето, находящийся под
особым надзором, кружил по камере под хмурым
взглядом надзирателя, лицо которого маячило в за-
бранном решеткой окошечке двери. Он знал, какая ему
уготована участь.

В Пскове старуха в национальном головном убо-
ре— чепце, края которого закрывали щеки,— ехала, по
всей видимости, в церковь. Из-под саней летел снег,
и пьяный кучер нахлестывал лошаденку, казавшуюся
издали просто игрушечной.

1931 г.
Пассажир
«Полярной лилии»

Роман

Перевод Ю. Корнеева

1. Сглаз

Это болезнь, которая внезапно поражает кораб-
ли на всех морях земного шара, и причины ее таятся
в необозримых пределах того, что именуется Слу-
чаем.

Даже если первые ее проявления малозаметны,
взгляд моряка все равно распознает недуг. Вдруг, ни
с того ни с сего, ванта лопается, как скрипичная струна,
и отрывает марсовому руку. Юнга, чистя картошку,
царапает себе палец, а с рассветом уже воет от флег-
моны.

Бывает и хуже: то не удается маневр, то шлюпка
сдуру ударится о форштевень.

Но это еще не сглаз. Сглаз — это когда одна беда ва-
лится за другой. И редко случается так, чтобы в ночь
или на утро после первой не стряслась вторая.

А уж тогда все начинает ищ и вкривь и вкось, и эки-
пажу остается лишь стискивать зубы и считать удары.
Именно в такие минуты машину, тридцать лет рабо-
тавшую без единой аварии, неожиданно заедает, как
старую кофейную мельницу. Вопреки опыту, самым
тщательным расчетам и благоприятным метеорологи-
ческим прогнозам противные ветры не унимаются по
три недели, да еще там, где им никак не полагается
буйствовать в такое время. Первая же волна смыва-
ет за борт матроса. И в довершение на борту начи-
нает свирепствовать если уж не чума, то дизенте-
рия.

Счастье еще, если судно не сядет на банку, которую
до этого благополучно огибало раз сто, или не вреже-
тся в мол при входе в порт.

Как явствовало из объявления на почтовом ящике
возле трапа, «Полярная лилия», пришвартованная
у пирса № 17, в одном из самых дальних и грязных
уголков гамбургского порта, отваливала в три часа по-
полудни.

Не пробило еще двух, как капитан Петерсен уже по-
чувствовал: жди сглаза.

А ведь человек он был энергичный, здоровый, очень
сильный, хоть и невысок ростом. С девяти утра он без-
остановочно мерил шагами палубу, присматривая за
погрузкой.

Над портом, сочась ледяной сыростью, висел не-
обычайно плотный изжелта-серый туман, настолько
пропитанный копотью, что города было почти не вид-
но— только огни трамваев да освещенные, как ночью,
дома.

Кончался февраль, стояли холода, и влажная пыль,
сквозь завесу которой на ощупь пробирались прохо-
жие, оседала изморозью на лицах и руках.

Надсаживались гудки, и в их оглушительной како-
фонии тонул скрежет подъемных кранов.

Палуба «Полярной лилии» была почти пуста: толь-
ко у носового трюма суетилось четверо матросов, то
застрапливая, то отцепляя ящики и бочонки.

А может быть, капитан Петерсен почуял сглаз еще
в десять утра, когда вернулся Вринс?

Пароход у Петерсена был самый заурядный —
водоизмещение примерно тысяча тонн, палуба вечно
загромождена грузом. Насквозь пропахший трес-
кой, он обслуживал линию Гамбург — Киркенес с за-
188
ходом в самые мелкие порты норвежского побе-
режья.

«Полярная лилия», судно смешанного грузо-
пассажирского типа, могла принять на борт пятьдесят
пассажиров первого класса и столько же — третьего.
В Норвегию она везла машины, фрукты, солонину. От-
туда — сотни бочонков трески, а с самого Крайнего Се-
вера— медвежьи шкуры и ворвань.

До Лофотенов климат был еще туда-сюда. Дальше
сразу же начинались морозы и полярная ночь.

Офицеры были норвежцы и славные ребята. Они за-
ранее знали, сколько бочонков возьмут у «Олсена и К°»
в Тромсё и кому предназначены станки, погруженные
в Гамбурге.

В то утро Петерсен сам оторвал от тужурки послед-
нюю нашивку — она держалась на ниточке.

И на тебе! Компания присылает ему вместе с кучей
рекомендаций нового третьего помощника —
девятнадцатилетнего голландца, такого тощего и узко-
плечего, что на вид ему не дашь и шестнадцати.

Мальчишка неделю назад закончил мореходное
училище в Делфзейле. На корабль явился вчера, блед-
ный, взволнованный, в умопомрачительно отутюжен-
ной форме, вытянулся, руки по швам.

— К вашим услугам, господин капитан.

— Вот что, господин Вринс,— усмехнулся Петер-
сен,— в данный момент я не нуждаюсь в ваших услугах.
Вы свободны до завтра. В качестве третьего помощни-
ка займетесь посадкой пассажиров.

Вринс ушел. Ночью не вернулся. А в десять утра ка-
питан увидел, как он вылезает из такси — лицо земли-
стое, веки набрякли, в глазах испуг, по трапу поднялся
с трудом.

Петерсен повернулся к нему спиной, услышал, как
щелкнули каблуки в знак приветствия, и Вринс просле-
довал к себе в каюту.

— Совсем раскис,—доложил чуть позже стюард.—
Попросил кофе покрепче. Растянулся на койке, ед-
ва языком ворочает, ко рту спичку поднеси — вспых-
нет.

Разумеется, это еще не катастрофа. Но когда привы-
каешь жить со своими офицерами одной семьей,
не очень-то приятно получить себе на шею этакого
юнца, особенно после письма директора компании с
просьбой посодействовать новичку на первых по-
рах.

В девятнадцать лет Петерсен мореходку не кончал,
зато успел трижды обогнуть земной шар.

Он мог бы предсказать это заранее. Беды пошли ва-
литься одна за другой. Засунув руки в карманы и попы-
хивая трубкой, Петерсен обходит пароход и замечает
рыжего верзилу; тот прислонился спиной к фальшбор-
ту и свертывает папироску. Приветствует капитана еле
заметным кивком и туг же лезет в карман за спич-
ками.

Ясное дело, портовая крыса! Один из тех бродяг Се-
вера, что непохожи на остальных бродяг земли. Муж-
чина лет сорока, высокий, сильный, здоровый на вид,
несмотря на недельную щетину и чуточку ввалившиеся
щеки. Он неторопливо покуривает, выпятив грудь
в стареньком ландверовском ♦ мундире, на котором
сменил пуговицы.

- Ты что тут делаешь?

Неизвестный подбородком указывает на старшего
механика — тот как раз проходит по мостику. Стармех
объясняет капитану:

— У Ганса приступ малярии. Пришлось оставить
его на берегу. А тут, гляжу, на пирсе этот парень бол-
тается. Вот и взял его угольщиком. Сдюжит —
крепкий.

— Документы есть?

* Ландвер — в Германии до 1918 г. войсковые части из военно-
обязанных второй очереди.
— В порядке: выпущен из тюрьмы в Кёльне,—
рассмеялся стармех и ушел.

— Второй сюрприз! — буркнул Петерсен.

Вообще-то ему совершенно безразлично, что нови-
чок вышел из тюрьмы: в угольщики берешь кого попа-
ло. Но этот тип сразу пришелся не по душе Петерсену.
Расхаживая по палубе, капитан украдкой наблюдает за
ним.

Самоуверенность, нахальство, даже дерзость —
обычные приметы немецких бродяг. У этого вдобавок
во взгляде ирония. Чувствует, что к нему присматри-
ваются, но продолжает курить: подклеит языком па-
пироску и смотрит, как дым смешивается с тума-
ном.

— Как зовут?

— Петер Крулль.

— За что сидел?

— В последний раз — ни за что. Судебная ошибка.

Говорил новичок не спеша, тягучим голосом, и от-
ступить пришлось капитану.

К тому же в этот момент лопнул трос, и ящик
с трактором грохнулся в трюм с шестимезровой вы-
соты.

А тут еще появился первый пассажир. Петерсен
успел рассмотреть лишь зеленый чемодан да серое па-
льто.

— Где Вринс? — спросил он стюарда.— Надеюсь,
он не заставит меня заниматься пассажирами?

— Сидит в салоне над пассажирским списком.

Это была правда. Вринса наверняка мутило, голова
раскалывалась, но он был на своем посту. Встретил
пассажира, записал паспортные данные, проводил до
каюты.

Как всегда, последние два часа прошли сумбурно.
Машины с грузом опоздали, а подъемные краны все
равно быстрей работать не заставишь.

— Тем хуже! Чего не погрузим — оставим.
Традиционная, никого не пугающая угроза! На борт
в сопровождении носильщика поднялась пассажирка.
Полиция прицепилась к Вринсу — он заполнил не все
графы.

С первым ударом колокола путь перед «Полярной
лилией» был свободен. Но пять минут спустя, когда от-
дали швартовы, большой английский танкер ухитрился
стать к ней бортом, и пришлось выполнять сложные
маневры.

По своим делам шла себе еле заметная над водой
моторка с одиноким попыхивавшим трубкой моряком
у руля.

Ее чиркнули бортом. Она наполовину погрузилась
в воду и только чудом продолжала лавировать между
черными корпусами грузовых судов, высившихся во-
круг нее, как стены.

По Эльбе двигалась целая процессия — три карава-
на пароходов, тянувшихся друг за другом в тумане, ко-
торый не давал разглядеть даже кормовой огонь впере-
диидущего, и гудки непрерывно затевали меж собой
яростную перебранку.

Суда побыстроходней упорно старались обогнать
остальные. Между пароходами пробирались парусни-
ки, и бледно-серые их фоки * внезапно вырастали мень-
ше чем в кабельтове** от «Полярной лилии».

— Малый вперед!.. Стоп!.. Задний ход!.. Стоп!.. Ма-
лый вперед!.. Средний ход!.. Стоп!..

Позвякивал машинный телеграф, и пароход кое-
как, рывками продвигался сквозь ледяную муть.

В семь вечера «Полярная лилия» все еще шла по ре-
ке, и Куксхафенский маяк, за которым начинается мо-
ре, до сих пор не выступил из тумана.

Оставив на мостике второго помощника в обществе
лоцмана, капитан спустился вниз и приготовился к дру-

♦ Прямой, самый нижний парус на передней мачте.

♦♦ Морская мера длины, равная 185,2 метра.
гой своей тяжкой обязанности — играть роль хозяина
за столом для пассажиров.

Стюард шагал мимо кают, настойчиво орудуя гон-
гом: он по опыту знал — в первый день пассажиры не
торопятся.

— Пять приборов? — удивился Петерсен.

— Трос мужчин, одна дама... Вот и она.

Вид у дамы, державшей во рту папиросу в нефрито-
вом мундштуке, был совершенно непринужденный,
а туалет такой, словно ее ждал обед на борту шикарно-
го трансатлантического лайнера: казалось, на ней нет
ничего, кроме черного шелкового платья.

Странное создание! Маленькая, тоненькая, нервная,
чувственность в каждом движении, и все это подчеркну-
то самоновейшими ухищрениями моды. Словом, со-
вершенно особый тип женщины!

Волосы у нее были белокурые, как у ребенка, и такие
же мягкие. Разделенные на пробор и только на висках
чуть-чуть подвитые, они падали на щеки, оттеняя удли-
ненный овал лица.

Зрачки у нее темные. Ресницы, чтобы еще больше
усугубить контраст с шевелюрой, подкрашены черным.
Рот небольшой.

— Капитан?..— вопросительным тоном начала
она.

— Капитан Петерсен.

Он едва успел умыться. По его густым волосам не
худо было бы пройтись гребешком.

— Не угодно ли сесть?

Пассажирка и это проделала все так же неприну-
жденно, выбрав подобающее ей место—справа от ка-
питана.

Вошел один из пассажиров, пожал Петерсену руку,
машинально бросил:

— Дрянная погода!

Это был Белл Эвйен, управляющий Киркенесскими
рудниками, ежегодно ездивший в Лондон и Берлин; ме-

1	Жорж Сименон, т. 1
сяц назад он отплывал на той же «Полярной лилии» из
Киркенеса. Эвйен с интересом взглянул на молодую
женщину. А еще через секунду, не сказав ни слова,
с присутствующими поочередно раскланялся новый
пассажир, высокий молодой человек с бритой головой,
без бровей и ресниц и в очках с такими толстыми сте-
клами, что глаза под ними казались просто огромны-
ми.

— Подавайте, стюард! К пятому пассажиру посту-
читесь позже.

Один прибор оказался свободен. Меню было типич-
но скандинавское: суп, горячее второе, всевозможные
холодные блюда — копчености, соленья, рыбные консе-
рвы, потом компот и сыр.

— Номер восемнадцатый не отвечает.

— Скажите третьему помощнику — пусть займет-
ся.

Дважды Петерсен, встревоженный внезапным за-
медлением хода, поднимался на мостик. Обстановка не
изменилась: туман, вереница пароходов, гудки и свист-
ки.

За столом молчали. В перерыве между двумя
блюдами пассажирка прикурила папиросу от зажи-
галки, подлинного чуда ювелирного искусства. Петер-
сен решил, что она и бритоголовый пассажир —
немцы.

— Кофе подадут в салон,— вставая, произнес он
наконец формулу, которую вот уже двенадцать лет
повторял в каждом рейсе.

Остановившись у своей каюты, он набивал трубку,
когда пассажирка проследовала мимо него к узкому
трапу, ведущему в курительный салон. Пока она под-
нималась, Петерсен любовался ее ногами, которым
черный шелк придавал особую стройность, точеными
коленями и ослепительной кожей.

— Ну-с, господин Вринс?

Молодой человек непроизвольно вытянулся. Губы
у него дрожали. Он застыл, как будто неожиданно
очутился в самой гуще каких-то драматических со-
бытий.

— Пассажира нигде нет. А багаж в каюте.

— Кто он?

— Эрнст Эриксен из Копенгагена. Я видел его ме-
ньше чем за час до отплытия.

— Господин в сером пальто, чемодан зеленый?

— Так точно... Я все обшарил.

— Значит, сошел на берег за газетами и опоздал
к отходу.

Эвйен и молодой человек в очках вернулись к се-
бе в каюты. В салопе осталась только пассажирка.
Вдруг Петерсен услышал, как она вскрикнула. Хлопну-
ла дверь, и наверху у трапа появилось черное шелковое
платье.

— Капитан...

Дама казалась взволнованной, прижимала руки
к груди, унимая сердцебиение, но все-таки силилась
улыбнуться.

— Что случилось?

— Не знаю... Я, наверное, зря перепугалась. Вошла
в салон. Кофе и чашки уже на столе. Я стала себе на-
ливать. Тут мне почудилось, что сзади кто-то есть.
Оборачиваюсь и вижу какого-то человека. Убежде-
на: он тоже испугался, потому что вскочил и выбе-
жал.

— Куда?

— Вон в ту дверь. Она ведь выходит на прогулоч-
ную палубу?

— Он был в сером пальто?

— Да, в сером... Я закричала. Почему он убе-
жал?

Пассажирка говорила, а Петерсену казалось, что ее
слова адресуются не столько ему, сколько Вринсу.

— Сходите проверьте! — приказал он помощнику.

Тот явно колебался. Особенно отчетливо это стало
видно, когда ему, чтобы разминуться с пассажиркой,
пришлось пройти почти вплотную к ней.

— Успокойтесь, сударыня. Мы сейчас во всем раз-
беремся.

Она изобразила нечто вроде улыбки и с кокетливой
гримаской полюбопытствовала:

— Значит, я останусь в салоне одна?

— К вам не замедлят присоединиться ваши спутни-
ки.

— А вы сами разве не пьете кофе?

Петерсен ощущал слабый аромат ее духов, он даже
поклялся бы, что чувствует тепло, излучаемое ее телом.
Когда чуть позже она наливала ему кофе, он разглядел
каждую линию ее фигуры и, обернувшись, юная дама
заметила, что он, раскрасневшись больше обычного,
поправляет галстук.

Вошел Эвйен.

Когда капитан выходил из салона, рассчитанного
на пятьдесят человек и довольно комфортабельного,
хотя не очень уютного — помещение было отделано
слишком светлым дубом,— Эвйен, сидя в углу, про-
сматривал коммерческие документы, извлеченные
им из портфеля. В противоположном углу моло-
дой человек в очках читал газету «Берлинер Тагеб-
лат».

На столе, расположенном на равном от обоих уда-
лении, пассажирка, достав колоду миниатюрных карт,
раскладывала пасьянс.

— Не дадите ли прикурить, капитан?

Ему пришлось вернуться. Она потянулась к нему
своим длинным мундштуком и наклонилась так низко,
что взгляд Петерсена невольно скользнул к ней за вы-
рез платья.

— Благодарю... Выходим в море?

— Да, скоро Куксхафен. Мне пора на мостик.

Вблизи Петерсен заметил, что у нее, как и у Вринса,
веки набрякшие, лицо усталое, словно после бессонной
196
ночи, а то и нескольких. Как и у Вринса, губы порой не-
ожиданно начинают дрожать.

На мостике он застал третьего помощника — тот
как раз искал капитана, и лицо у него было такое расте-
рянное, словно он только что плакал.

— Нашли?

— Hei. Он где-то прячется — это ясно. А я ведь
взял с собой трех матросов. Но дело не в этом...

Петерсен не слишком ласково взглянул на него.
— В чем же?

— Я хотел сказать вам, капитан, что... что я беско-
нечно сожалею о...

Голос его надломился, на глаза навернулись
слезы.

— Клянусь, это чистая случайность. Я в жизни не
пил. Но прошлой ночью... Не могу вам объяснить, но
мне нестерпимо думать, что вы...

— Все?

Вринс побелел, и в капитане затеплилась жа-
лость.

— Вы считаете, я все еще пьян? Даю честное сло-
во...

— Идите!

Едва Петерсен натянул кожанку и встал рядом
с лоцманом, в нескольких метрах от «Полярной лилии»
проскользнул зеленый бортовой огонь грузового паро-
хода, шедшего вверх по Эльбе.

— До сих пор не выбрались?

Лоцман ткнул левой рукой во мрак и буркнул:

— Куксхафен!

Он был лоцман-речник, и у портового маяка его
ждала моторка.

Капитан угостил его в штурманской рубке тради-
ционным стаканчиком шнапса, обменялся с ним неско-
лькими общими фразами. Налил еще стаканчик, но
тут машина сбавила обороты, а затем вовсе останови-
лась.
Вскоре во тьме, над самой водой, засверкал огонек.
Казалось, до него очень далеко, но не прошло и секун-
ды, как он превратился в карбидный фонарь, кото-
рый уже можно было разглядеть в деталях. Толчок
в корпус под штормтрапом. Короткое рукопожа-
тие.

— Доброй ночи!

Стюард заканчивал уборку ресторана. Никто из
трех пассажиров, сидевших в салоне на расстоянии ме-
тров в восемь с лишним друг от друга, казалось, по-
прежнему не обращал внимания на соседей, хотя Эвйен
то и дело поглядывал на молодую женщину.

Лоцман спустился в моторку и сразу же крик-
нул:

— Эй, капитан! Тут к вам...

Перегнувшись через поручни, Петерсен разглядел
мужчину в длинном пальто и с объемистым чемоданом
в руке.

— Что вам угодно?

— Сейчас объясню.

Мужчине пришлось помочь взобраться по трапу.
Очутившись на палубе, он с беспокойством огляделся
и представился:

— Советник полиции фон Штернберг. Не поспел на
пароход в Гамбурге и догнал вас на автомобиле.

Это был человек лет пятидесяти и довольно необыч-
ной внешности: острая бородка, густые брови, сво-
бодное пальто неопределенного цвета, скрадывающее
фигуру.

— Есть буду у себя в каюте,—добавил он, когда
«Полярная лилия» вновь начала набирать ход.— Если
пассажиры спросят...

— Их всего трое.

— Если пассажиры спросят, вы ответите, что я бо-
лен и не встаю. Фамилию назовете другую. Скажем,
Вольф. Герберт Вольф, меховщик. Стоимость проезда
я оплачу.
— Вы в командировке? — осведомился Петерсен,
настроение у которого еще больше испортилось.— У
меня на борту кто-нибудь...

— Я сказал: советник полиции, а не инспектор.

— Но...

Капитан, разумеется, знал, что советник полиции —
высокий чин в Германии: в обязанности такого лица не
входит поимка злоумышленников. Но речь шла о поли-
ции, и этого было достаточно, чтобы Петерсен пришел
в раздражение: он, капитан, любил чувствовать себя
хозяином на судне.

— Поступайте, как знаете,—проворчал он.—
Только вот что: если вас интересует Эрнст Эриксен,
сразу предупреждаю — он испарился. Исчез и прячется
неизвестно где, хотя проезд оплатил и багаж его в каю-
те. Стюард! Проводите пассажира в одну из свободных
кают. Туда и будете подавать еду господину... Вольфу.
Так, не правда ли? — добавил он, обращаясь к человеку
в пальто.

На вахту Петерсен заступил в шесть утра, и ему дав-
но полагалось бы спать. Он вернулся к себе, лег на кой-
ку, но не смог отключиться и по-прежнему чутко при-
слушивался к шагам в коридоре.

Услышал, между прочим, как вернулись в свои каю-
ты Эвйен и бритоголовый. Но хотя было уже за пол-
ночь, дверь пассажирки все еще не открылась. Капитан
звонком вызвал стюарда.

Все легли?

— Нет, не все. Дама...

— Все еще раскладывает пасьянс?

— Виноват, она прогуливается по палубе.

— С кем?

— С господином Вринсом.

— Он что, посмел подсесть к ней в салоне?

— Нет, был у себя в каюте. Она сама попросила
меня позвать его.

Капитан тяжело повернулся на койке и пробормо-
тал что-то невнятное по адресу стюарда; тот постоял
немного и вышел.

2.	Необычный пассажир

На другой день первый пассажир появился на палу-
бе в девять утра, когда капитан давно уже нес вахту.

Было воскресенье. В принципе, оно на «Полярной
лилии» ничем не отличалось от будней. И все-таки нечто
неуловимое в атмосфере, царившей на судне, делало
этот день непохожим на остальные.

Под утро температура воздуха упала до нуля и даже
чуть ниже. Когда неумытый и небритый Петерсен натя-
гивал перед вахтой кожанку, воздух был еще пропитан
чем-то вроде дождевой пыли.

С наступлением дня она превратилась в иней, и со-
лнце вскоре растопило покрывавший палубу слой кро-
шечных белых крупинок.

Странное солнце! Слепит, а не греет, хуже того, не
веселит. Дул холодный ветерок, и вода посверкивала
резко, как белая жесть.

«Полярная лилия», огибая Данию, шла довольно
мористо — берега было не видно.

Первым проснувшимся пассажиром оказался моло-
дой человек в очках. Он был в брюках гольф и пулове-
ре, пиджак нес под мышкой.

«Арнольд Шутрингер, инженер, Мангейм»,— прочел
Петерсен: он захватил с собой в рубку пассажирский
список.

Ознакомившись, так сказать, с местностью, Шу-
трингер облюбовал бак, положил пиджак на кабестан
и занялся утренней гимнастикой — неторопливо, заин-
тересованно, с упорством.

Очки он снял, и глаза у него оказались обычного
размера. Очевидно, такими большими они выглядели
из-за сильной кривизны стекол.
Капитан был один на мостике. Позади него, за сте-
клом рубки, положив руки на медное колесо штурвала
и не отрывая взгляд от компаса, стоял рулевой.

Камбузник в белом колпаке выскочил на палубу,
вытряхнул за борт очистки, заметил молодого челове-
ка и на минуту застыл: пассажир, лежа на спине, разме-
ренно, как автомат, то складывался, то вновь распря-
млялся, сопровождая каждое движение удовлетворен-
ным «х-ха!».

За его упражнениями следил еще один человек, за-
метив которого, Петерсен недовольно скривил губы.

Это был угольщик Петер Крулль. Он сидел у люка,
ведущего в кубрик, и попыхивал папироской, приклеив-
шейся к нижней губе.

Свободных у него выдалось только два часа.
Обычно машинисты и кочегары не дают себе труда
ни мыться, ни переодеваться ради такой короткой пе-
редышки.

Новичок не снял даже брезентового берета, сменил
только синюю робу на старый ландверовский мундир,
распахнутый на обнаженной, заросшей рыжими воло-
сами груди.

Судовые порядки не запрещали ему находиться
там, где он сидел; вернее сказать, зимой, когда пасса-
жиров мало, на такие вещи смотрят сквозь пальцы. Его
лицо еще сильней, чем накануне, поразило, пожалуй,
даже смутило капитана. Петерсен испытывал чувство
сродни тому, которое заставляет нас отворачиваться,
когда мы читаем разум в глазах животных.

Видимо, при всей глубине падения Крулль до сих
пор сохранял слишком много непринужденности, са-
моуверенности, даже элегантности.

Взгляд его не отрывался от Шутрингера. Закончив
гимнастику и надевая пиджак, инженер заметил это.
Капитану почудилось, что молодому человеку стало не
по себе; как бы то ни было, ушел он крупным шагом, не
оглядываясь.
Чуть позже на мостик взобрался Эвйен: в плавании
он по привычке каждое утро приходил здороваться
с капитаном.

— Хорошо спалось?

— Недурно. Кажется, кто-то из пассажиров забо-
лел?

— Вот именно! — проворчал капитан сквозь зу-
бы.— Что там у вас, господин Вринс?

На мостике появился третий помощник, почти та-
кой же подавленный, как накануне, и скороговоркой
доложил:

— Только что осматривал трюм. Вдруг слышу
шорох за ящиками. Передо мной мелькнул тот пасса-
жир...

Наступило молчание. Эвйен уставился на капитана:
это еще что за новости?

— Скажите^ Вринс...

Помощник вздрогнул, нет, скорее напрягся, словно
в предчувствии опасности.

— В котором часу вы сегодня легли?

— Н-не знаю.

— Зато я знаю. В два часа вы еще разгуливали по
палубе. Предыдущую ночь тоже не спали. А до этого
провели ночь в дороге...

— Что вы хотите этим сказать?

— Что боюсь, как бы у вас не начались галлюцина-
ции. Возьмите сколько нужно людей и разыщите мне
этого пассажира-призрака, понятно?

Опять та же история! Все первые часы вахты Петер-
сен непроизвольно думал о вчерашних событиях, и ему,
злому и полусонному даже после чашки черного кофе,
все это казалось в ледяной предрассветной мгле каким-
то кошмарным сном, в котором поочередно возникали
третий помощник, угольщик из Гамбурга, загадочный
Эриксен, знакомый капитану лишь по серому пальто,
и прелестная юная дама.

Ясно одно: если высокопоставленный полицейский
чиновник дает себе труд гнаться за «Полярной лили-
ей» до самого Куксхафена и принимает столько пре-
досторожностей, значит, на борту что-то происхо-
дит.

И что-то нешуточное! Недаром сам Штернберг так
резко подчеркнул, что он не инспектор, а советник по-
лиции.

Не Эриксена ли он ищет? Но, когда капитан загово-
рил о датчанине, Штернберг и бровью не повел. Не за-
дал никаких вопросов.

А может быть, Петера Крулля?

Вон он как раз уходит, приволакивая ногу,— ему
пора на вахту в угольную яму.

И зачем пассажирке было вызывать Вринса в
полночь, а потом гулять с ним по палубе до двух
ночи?

Рядом с капитаном, всматриваясь серыми глазами
в горизонт, стоял высокий породистый Эвйен.

— Полагаете, плавание будет спокойным?

— Вы завтракали?

— Еще нет.

— Не знаете, пассажирка в ресторане?

— Когда я проходил мимо, ее там не было. Она не-
мка?

— Да, немка, Катя Шторм... Но, по документам,
проживает в Париже, на улице Вавен.

— Едет в Берген?

Вот и не угадали. В Киркенес! Шутрингер тоже.
На этот раз все сходят в Киркенесе, куда обычно плы-
вете только вы.

— Поездка, разумеется, увеселительная?

Эвйен явно заинтересован пассажиркой. Сам при-
знался, что мельком заглянул в ресторан. Видимо,
решил повременить с первым завтраком в надежде
сесть за него вместе с молодой дамой.

Наконец капитан и Эвйен увидели, что она тоже на-
правляется к мостику, над которым высились их фигу-
ры. Нос она высунула наружу не без робости, слов-
но вылезла из ванны и боится, как бы ее не про-
дуло.

Она сменила туалет: сейчас на ней были серая юбка
и розовый жакет, сшитые, как и вчерашнее платье, в ка-
ком-нибудь известном парижском ателье мод. Лицо
свежее, волосы только что уложены.

Она подняла голову, заметила обоих мужчин, улыб-
нулась.

— Доброе утро, капитан.

Затем, более сдержанно, кивнула Эвйену.

— Погода будет хорошая?

— Хочу надеяться.

Сквозь полуоткрытую дверь выглянул стюард, ли-
цо которого выражало отчаяние; завтракать никто
не спешит, и утро у него уходит на бесплодное ожи-
дание.

Эвйен произнес что-то банальное, спустился с мо-
стика, и Петерсен увидел, как управляющий прохажи-
вается по палубе, стараясь незаметно приблизиться
к Кате Шторм, следящей за полетом чаек.

Капитан затруднился бы сказать, почему атмосфера
на судне рождает в нем тревожное ощущение пустоты.
Пусто было небо, безоблачное и в то же время зловеще-
серое. Пусто было на пароходе, где люди слонялись
равнодушно, без настроения. В нем самом тоже была
пустота.

Ему казалось, он чего-то ждет, только вот чего? За-
метив Вринса и троих матросов, вылезавших из носо-
вого трюма, Петерсен крикнул:

— Ничего?

— Ничего.

Черт побери! В трюме штабели разных ящиков
и мешков, которые нельзя перекладывать: они уложе-
ны в порядке портов назначения. Там можно с успехом
скрываться много дней.

Неожиданно палуба опустела. Эвйен и Катя
Шторм, видимо, завтракают. Вринс отправился к себе
в каюту. Только камбузник время от времени подни-
мается наверх и что-то выбрасывает за борт.

Так прошли два часа. Петерсен поглядывал то на
горизонт, то на компас, и в голове у него складывались
самые разные предположения, зачем все-таки Штерн-
берг прибыл на «Полярную лилию».

Пробили склянки. Настал черед третьего помощни-
ка занять место на мостике, куда Вринс и поднялся, за-
тянутый в слишком узкую, но украшенную нашивками,
тужурку и в фуражке с большой кокардой.

Капитан оглядел его с головы до ног, чуть опять не
съязвил, но сдержался и лишь устало бросил:

— Курс норд-норд-вест.

Целый час Петерсен мылся и переодевался. Прохо-
дя мимо салона, он заметил там трех пассажиров: Бел-
ла Эвйена и Катю Шторм за одним столом. Шутринге-
ра в другом углу — немец просматривал альбом с вида-
ми, который нашел на радиаторе.

Покончив с туалетом, капитан с минуту побродил по
левому коридору, единственному, где каюты были за-
няты. Первой по счету и более npoci ирной, чем осталь-
ные, была его собственная; один из ее углов служил ему
кабинетом. Соседнюю занимал Эвйен, следующая бы-
ла свободна. Затем шла пресловутая восемнадцатая,
откуда сбежал Эриксен, прятавшийся теперь в трюме.
Наконец, двадцатая, двадцать вторая, двадцать четвер-
тая— Катя Шторм, Арнольд Шутрингер и советник по-
лиции.

Остальные были пусты. В конце коридора медная
дощечка указывала вход в туалеты и душевые.

Мимо капитана взад и вперед сновал стюард со
стопками тарелок в руках — он накрывал на стол.

- Господин фон Штерн... Я хотел сказать — номер
двадцать четвертый, господин Вольф, вам еще не зво-
нил?

— Нет.
— Завтрак готов?

— Сейчас будет.

И действительно, расставив тарелки, стюард взял
гонг, в который и ударил у двери салона.

В солнечных лучах, врывавшихся сквозь иллюмина-
торы, сверкали стоявшие на столах флажки судоходной
компании.

Свежевыбритый, еще распространяя вокруг запах
мыла, Петерсен щеголял в касторовом костюме, в ко-
тором выглядел полнее, чем на самом деле, и несколь-
ко неуклюже.

Опершись на спинку стула, он выждал, пока все
усядутся. Эвйен и дама вошли вместе, заканчивая
разговор о зимнем спорте в Шамони * и Тироле.
Лицо у Шутрингера было совершенно такое же,
как ранним утром, когда он занимался гимнасти-
кой.

Перед тем как сесть, капитан повернулся лицом
к двери: ему показалось, будто он что-то упустил. Впо-
следствии он не раз вспомнит об этом неясном трево-
жном предчувствии.

Именно тогда он и услышал странный крик, сперва
приглушенный, затем пронзительный, настоящий
предсмертный вопль.

Катя Шторм резко повернулась к капитану. Эвйен,
что-то говоривший ей, оборвал фразу на полуслове.
Шутрингер, разворачивавший салфетку, положил ее
и спросил:

— Что это?

Петерсен шагнул к двери и различил в полумраке
коридора белую куртку стюарда, прижавшегося к пере-
борке как раз напротив распахнутой каюты советника
полиции.

Стюард прикрывал голову локтем, весь обмякнув
и словно силясь вдавиться в стену. Крик издал он, но

♦ Городок в Савойе (Франция), центр зимнего спорта.
крикнуть снова был уже не в состоянии: у него подгиба-
лись ноги.

Петерсен побежал. У двери каюты остановился как
вкопанный, стиснув кулаки и сжав челюсти.

Недаром он ждал чего-то плохого!

Одеяло соскользнуло на пол, матрас лежал поперек
койки, простыни были скомканы и закапаны кровью.
Одна из них лежала у Штернберга на лице; видимо, это
было сделано для того, чтобы он не мог позвать на по-
мощь.

На обнаженной груди под расстегнутой пижамой —
несколько колотых ран, багровые подтеки, следы окро-
вавленных пальцев.

С койки свешивалась посиневшая голая нога, и Пе-
терсену даже не понадобилось дотрагиваться до нее,
чтобы констатировать: мертв.

Стюард не шевелился. Слышно было только, как
стучат у него зубы; он по-прежнему закрывал голову
рукой. Трое пассажиров медленно подходили все бли-
же. Первым шел Эвйен.

— Что тут стряслось?—спросил он.

В этот момент капитан заметил, чю молодая жсп
щина еще не увидев труп, но, уже разглядев пятна кро-
ви, судорожно стиснула пальцами правой руки локоть
управляющего.

В ту же самую секунду ему показалось, что Шутрин-
гер, несмотря на очки, почти ничего не видит. Немец
придвигался все ближе и ближе. Постоял, хмуря брови,
на пороге, потом выдавил:

— Кто это?

— Успокойтесь,— сказал Эвйен, похлопывая Катю
Шторм по руке.— Вам лучше уйти отсюда.

Ею постепенно овладело волнение, которое—это
было ясно — могло в любой момент кончиться нерв-
ным срывом.

— Да уведите же ее! — яростно рявкнул капитан
и оттолкнул Шутрингера.
Дверь в глубине коридора, ведущая в камбуз,
открылась, и в ней замаячили фигуры матросов, сго-
рающих от любопытства, но не решающихся по-
дойти.

— Входи! — приказал Петерсен стюарду.

— Нет! Только не это! — простонал бедняга.

Капитан потом и сам не мог вспомнить, как он
схватил стюарда за руку и, крутанув, впихнул в
двадцать четвертую каюту, дверь которой захлопнул
ногой.

— Он позвонил?

— Нет... Когда вы упомянули о нем, я подумал, не
постучаться ли. Но было уже поздно... Шума я не слы-
шал. Приоткрыл дверь... Ой, отпустите меня!

И стюард боязливо вскрикнул, потому что, шевель-
нувшись, нечаянно задел рукой за голую ногу мертве-
ца.

— Ладно, иди. Пришли ко мне...

— Кого?

— Не знаю... Никого.

К кому мог прибегнуть Петерсен? Капитан, а зна-
чит, единственный представитель власти на корабле —
он сам.

— Иди, но запри за собой дверь.

Труп не пугал его; он даже поднял свесившуюся
ногу и уложил ее на постель — она мешала ему дви-
гаться.

На всякий случай Петерсен потрогал грудь покой-
ника. Тело уже застыло и окостенело. Преступле-
ние, вероятно, совершено ночью: кровь успела свер-
нуться.

Чемодан Штернберга снят с багажной сетки и лежит
посреди каюты. Он вскрыт. Содержимое в беспорядке
разбросано по ковру.

Белье, второй костюм, крахмальные воротнички,
галстуки.... И еще лакированные ботинки.

Петерсен старался не касаться вещей без особой ну-
жды. Однако выйти из каюты не решался: он был убе-
жден— убийца оставил хоть какие-нибудь следы. Ору-
жия он не обнаружил, но, чуточку сдвинув подушку, за-
метил высунувшиеся из-под нее французскую и немец-
кую газеты.

Убийство произошло не без борьбы. В противном
случае преступник не стал бы накрывать Штернбергу
голову скомканной простыней. Кровавые следы на те-
ле убитого оставлены им самим: агонизируя, он хва-
тался за грудь — недаром пальцы у него до сих пор
липкие.

Вид каюты и трупа оставлял потрясающее впечат-
ление: с одной стороны, зверская жестокость; с дру-
гой— неопытность и неловкость.

Сцена была, без сомнения, страшная. Природа не
обделила советника силой. Застигнутый в постели, он
отчаянно отбивался, и убийца продолжал наносить
удары наугад, лишь бы не дать жертве закричать.

И никто ничего не слышал! Пассажиры, занимав-
шие соседние каюты, уверяют, что спалось им прекрас-
но.

Пиджак висел на распялке. Пстсрссп запустил руку
в карманы, но там оказалось пусто; а вот в пальто он
обнаружил бумажник, где лежали пять тысяч марок,
визитные карточки на имя Штернберга, письмо и удо-
стоверение на право бесплатного проезда по герман-
ским железным дорогам.

Лишь после этого капитан вытащил из специально-
го отделения фотографию черноглазой девушки
лет пятнадцати с вьющимися, почти курчавыми воло-
сами.

Петерсену даже не пришло в голову закрыть покой-
нику глаза, да и накрыть тело простыней он принудил
себя не без усилия.

В коридоре он застал Эвйена и Шутрингера; каждый
сам по себе, они расхаживали взад и вперед, но при его
появлении одновременно подняли головы.
— Ничего не могу сказать,— ответил капитан.— В
полночь придем в Ставангер, и делом займется поли-
ция. Где фрейлейн Шторм?

— У себя в каюте. Попросила оставить ее одну.

Петерсен направился было к себе, но передумал. От-
крыл только дверь каюты, бросил газеты и бумажник
на койку и занял свое место за столом.

Поколебавшись несколько секунд, оба пассажира
последовали его примеру. Совершенно подавленный
стюард подал завтрак. Он все еще не мог прийти в себя
и плохо соображал, что делает.

Все приступили к еде, но Петерсен встал из-за стола
раньше времени: он неожиданно вспомнил, что не вы-
мыл руки.

3.	Покойница с улицы Деламбр

Петерсен свободно читал по-английски и по-
немецки, но лишь прибегнув к словарю, с грехом попо-
лам разобрался в статье из французской газеты: только
эта статья могла иметь касательство к появлению
Штернберга на «Полярной лилии».

Номер был от 17 февраля. «Полярная лилия» от-
плыла 19-го, в три часа дня, иными словами, почти
в тот самый момент, когда парижские газеты от 17-го
поступили в продажу в Гамбурге.

«Преступление на Монпарнасе» — возвещал заголо-
вок. А подзаголовок уточнял: «Опять наркотики!»

Стекло иллюминатора казалось зеленым. Капитан
на секунду прижался к нему лбом, убедился, что к
ночи туман станет таким же густым, как накануне,
прислушался к ходу машины и сел наконец за
бюро.

На переборке висел фотопортрет его жены, мило-
видной, здоровой, веселой женщины.
Ниже был приколот любительский снимок: Петер-
сен в одной рубашке играет с двумя своими ребятишка-
ми в садике коттеджа на холмах Бергена.

Капитан листал словарь, повторяя вполголоса, хотя
и с чудовищным акцентом, нужные французские слова.
В общих чертах смысл статьи он уловил.

«Чрезвычайно прискорбное происшествие вновь
пролило неприглядный свет на космополитическую
жизнь Монпарнаса, нравы которого все разительнее
отличаются от нравов подлинного Парижа.

В доме 19-а по улице Деламбр, в двух шагах от неско-
льких пивных, с утра до вечера гудящих от разговоров
на всех языках мира, вот уже несколько лет квартирует
мюнхенский художник Макс Файнштайн, мастерская
которого на первом этаже имеет отдельный выход на
улицу.

Макс Файнштайн приобрел некоторую известность
и много путешествует, в частности каждую зиму прово-
дит два-три месяца на Ривьере и пляжах Адриатики.

Отправляясь в поездку, он обычно оставляет ключ
кому-нибудь из приятелей, чтобы тот мог воспользова-
ться пустующим помещением.

В этом году он уехал в первых числах января, преду-
предив привратницу, что в мастерскую будут иногда
заходить его друзья, и попросив ее при случае делать
там уборку.

Мы уже сказали, что у мастерской отдельный вход.
Добавим, что в кладовке, переоборудованной художни-
ком под ванную, есть замурованная дверь, выходившая
когда-то в привратницкую.

Только благодаря этой двери, позволяющей рас-
слышать шум в мастерской, мы и можем сейчас, хотя
бы отдаленно, представить себе, что там произошло.

Привратница повторила нам то, что уже сообщила
полиции. Воспроизводим ее рассказ дословно:
— О господине Максе много не скажу. Это хоро-
ший жилец, человек хоть и молодой, но степенный, то-
лько добрый слишком. Без конца приводит к себе обни-
щалых соотечественников. Иные живут у него по неде-
лям, спят на диване в мастерской.

Шум я впервые услышала в воскресенье, после его
отъезда. Но внимания не обратила — меня же преду-
предили. Заметила только, что в мастерской было, са-
мое меньшее, человек шесть, что в том числе две или
три женщины; разговор шел по-немецки; хлопали про-
бки от шампанского.

На другой день я пошла туда убираться и чуть было
не написала господину Максу: его друзья превратили
помещение в форменную конюшню. По всем углам ва-
лялись бутылки и битые стаканы. В ванной стояла
грязная вода, гости вытирали руки о занавеси. Об оста-
льном не говорю.

Так вот, некоторое время никто не появлялся. По-
том—кажется, была среда — я улышала голоса. В этот
раз пришли всего двое — мужчина и женщина, которые
провели в мастерской ночь. К утру из-под двери ко мне
пробился такой сильный запах эфира, что меня подмы-
вало пойти и выставить их. Но дело-то было не мое,
верно?

В последний раз эта публика нагрянула в прошлое
воскресенье; было их человек пять-шесть. Мне было не
до них — у меня гостила невестка из Аржантейля. Но
я все-таки узнала голоса, которые слышала в первое во-
скресенье.

Ушли они, по-моему, очень поздно. На следующий
день рабочие начали расчистку двора, и мне было недо-
суг заглянуть в мастерскую. А во вторник у меня вы-
ходной.

По правде говоря, меня заранее тошнило при одной
мысли о грязи, которая там меня ждет, и с духом я со-
бралась только в четверг.

Остальное вам сообщила полиция. Я так испуга-
лась, что сломя голову выскочила на улицу и схватила
за руку первого попавшегося прохожего.

На постели лежала обнаженная девушка! Молоде-
нькая и, должно быть, хорошенькая, но с синяками на
лице и теле.

Повсюду валялись бутылки из-под шампанского
и виски. Я нечаянно наступила на шприц и раздави па
его, но экспертам все-таки удалось сделать анализ.

Экие подлецы, верно? Увидели, что умерла — и бе-
жать. А ее бросили одну-одинешеньку.»

Петерсен взглянул на фото своего дома —
крашеного, нарядного, словно игрушка,— и его заму-
тило, как мутит человека, впервые увидевшего какую-
нибудь особенно отталкивающую болезнь.

Дальше в статье говорилось:

«Последние слова привратницы достаточно исчер-
пывающе резюмируют положение. Уголовная полиция
ведет следствие. В отношении жертвы оно дало извест-
ные результаты; в отношении виновных — нет.

Осмотр трупа позволил установить, чю погиб-
шая — здоровая, не страдавшая никакими наследствен-
ными недостатками двадцатилетняя девушка в воскре-
сенье вечером приняла сильную дозу алкоголя и нарко-
тиков.

Смерть, однако, последовала в результате инъекции
морфина, след которой обнаружен на левом бедре.

Фотография, помещенная во вчерашних вечерних
газетах, дала возможность установить личность погиб-
шей. Ею оказалась Мари Барон, уроженка Амбуаза,
продавщица в магазине на улице Клиши, проживаю-
щая одна в меблированных комнатах на бульваре Ба-
тиньоль.

Ее родители живут в департаменте Эндр и Луара,
поэтому труп был опознан подругой покойницы, явив-
шейся в Институт судебной медицины.
Подруга заявила также, что прошлое воскресенье
они собирались, как обычно, провести в «Луна-парке».
Но в субботу Мари Барон сказала, что познакомилась
с мировыми ребятами и предпочитает отправи-
ться с ними на Монпарнас.

Восстановить события не составляет труда. Как это
часто бывает, шайка морфинистов сочла пикантным
прихватить с собой девушку, еще не отведавшую их зе-
лья.

Оргия, подстегнутая присутствием Мари Барон, на-
чалась с обильных порций шампанского, спиртного по-
крепче и героина.

Вероятно, девушка оказалась не слишком поклади-
стой. Во всяком случае, ясно одно: ввиду своей неопыт-
ности она не могла сделать сама себе укол
в бедро. Значит, произвести его — вероятно, неожи-
данно для погибшей — пришлось одному из ее прияте-
лей.

Доктор Поль полагает, что имел место шок,
и смерть наступила почти мгновенно. Перепуганная
компания не замедлила удрать, постаравшись, однако,
не оставить на месте происшествия ничего, что помо-
гло бы опознать соучастников преступления. Это очень
важная деталь: она показывает, что присутствовавшие
или хотя бы некоторые из них были не в таком уж не-
вменяемом состоянии, как может показаться.

Поиски в космополитической среде Монпарнаса не
дали никаких результатов. Только художник Макс
Файнштайн мог бы ответить, кому он перед отъездом
доверил ключ. Но увы! Телеграфные запросы в Ниццу
и Канн запоздали. По последним сведениям, он еще не-
делю назад отбыл на один из адриатических курортов,
а на какой — неизвестно.

Все без исключения подробности этого дела вызы-
вают чувство глубокого отвращения.

Что касается престарелых родителей Мари Барон,
читатель и сам представит себе изумление, недоверие,
214
наконец, отчаяние, с каким они восприняли подобное
известие.

Полиция делает все, что в ее силах. Тем не менее
власти справедливо опасаются, что к моменту, когда
имена виновных будут установлены, сами они окажу-
тся уже далеко».

Петерсен пробежал заголовки немецкой газеты, но
не нашел ничего относящегося к делу.

Он был бледен: его мутило и в переносном, и
в прямом, физическом смысле слова.

Он стал моряком в тринадцать лет. Был свиде гелем
побоищ в портовых притонах. Однажды пьяный ма-
трос исповедовался ему в своих преступлениях. С тех
пор как он сделался капитаном, полиция неоднократно
производила аресты у него на борту. В первый раз
взяли международного авантюриста, в последний —
поляка, задушившего в припадке ревности жену
и двоих детей.

Все это оставляло Петерсена почти равнодушным.
Добрый протестант, он свяю верил, что в человеческой
душе борются благие и греховные побуждения.

Сейчас капитана захлестывал стыд. В Париже он не
бывал, но попытался представить себе этот Монпар-
нас, о котором говорится в газете, мастерскую худо-
жника, оргию, обнаженный труп на диване...

Он старался не думать, связана ли история на улице
Деламбр с убийством советника полиции фон Штерн-
берга, и тем не менее почти бессознательно был убе-
жден в этом.

Капитан непроизвольно перебирал в памяти лица
и фигуры: Эриксен в сером пальто, которого он видел
только со спины и который прячется в трюме; матрос
Петер Крулль с его вселяющей тревогу улыбкой; Вринс
с покрасневшими веками и болезненной нервозностью;
безбровый Шутрингер и его глаза-шары без ресниц.
Он смущенно вспомнил, как покраснел от возбужде-
ния, увидев Катю, и честно признался себе, что по ме-
ньшей мере два раза постарался пройти мимо пасса-
жирки так, чтобы коснуться ее.

Но все эти мысли оттесняло на задний план созна-
ние того, что в его, Петерсена, мире что-то надломи-
лось. Оно настолько обескураживало, что капитан си-
дел, подперев голову руками, пока не пробило шесть,
и он не вскочил как ужаленный.

Даже его пароход был теперь не тот, что раньше.
Выйдя из каюты, он настороженно оглядел длинный
коридор и отметил, что стюард вертится около его
двери.

— Где они? — голосом, в котором звучало подозре-
ние, осведомился Петерсен.

— Кто?

— Пассажиры... Эвйен, Шутрингер.

— Наверху, в салоне.

— А дама?

— Тоже отправилась к ним.

Тяжело ступая, Петерсен поднялся по трапу, ра-
спахнул дверь салона и с каменным лицом остановился
на пороге. Пассажиры расселись так же, как утром:
Белл Эвйен с Катей вдвоем за бутылкой минеральной
воды; Шутрингер в противоположном углу играл сам
с собой в шахматы.

Зажегся свет. Три головы повернулись к капитану.
Эвйен, который был с ним более короток, чем осталь-
ные, раскрыл рот, собираясь заговорить.

Тут Петерсен резко захлопнул дверь и направился
вверх по трапу на мостик. Он различил в полумгле уз-
коплечую фигуру Вринса, только что сдавшего вахту
второму помощнику. Почему Петерсен бесшумно по-
дошел к голландцу сзади и неожиданно положил руку
ему на плечо? Молодой человек весь задрожал, лицо
его выразило полную растерянность.
— К-капитан...— выдавил он, заикаясь и силясь ов-
ладеть собой.

— Что с вами? Вы же весь дрожите!

— Ничего... Я... я не ожидал...

— Идите!

— Правда, что на судне т-труп, капитан?

— Да, правда. Ну и что из того? Идите!

Голос его звучал так сухо, что второй помощник,
знавший Петерсена много лет, не на шутку удивился.
Парню этому было под тридцать, дипломом он не об-
завелся, но терпеливо тянул лямку, уверенный, что го-
дам к сорока пяти станет капитаном. Жил второй по-
мощник с матерью в Тронхейме.

— Скверная история! —сказал он, когда Вринс уда-
лился.— А человека, который скрывается у нас на бор-
ту, все-таки надо взять.

— Где мы сейчас?

Оба моряка склонились над картой. Петерсен про-
ворчал:

— При таком тумане придем в Ставангер не рань-
ше часу ночи. А в половине третьего уже отваливать.
Эх, будь у нас рация, которую нам третий год обе-
щают...

Петерсен не находил себе места. Такое в плавании
случилось с ним впервые. Чтобы вернуться в свою каю-
ту, ему пришлось пересечь прогулочную палубу, вдоль
которой тянулись иллюминаторы салона. Он заглянул
гуда и заметил, что Кати Шторм там нет.

За обедом Петерсен ни разу не раскрыл рта: он был
явно обеспокоен тем, что место пассажирки пустует.

— Она ест у себя в каюте? — спросил он стюарда.

— Ее там нет.

Лоб капитана перечеркнула глубокая складка. Он
резко встал и пошел на нос, где помещались его офице-
ры.

Когда он подходил к каюте Вринса, дверь ее распах-
нулась, оттуда выскочила Катя и, увидев в двух шагах
от себя капитана, остановилась как вкопанная. На се-
кунду у нее перехватило дыхание, но она тут же взяла
себя в руки и осведомилась.

— За стол, надеюсь, еще не сели? А вы не за мной?

— Нет. Вас ждут в ресторане.

Петерсен сделал вид, будто ему что-то нужно в каю-
те второго помощника, которая была сейчас пуста. Но
не успела Катя скрыться, как он распахнул дверь Врин-
са. Голландец лежал на койке, сжав голову руками.

Молодой человек юропливо и неловко вскочил, не
сумев украдкой смахнуть со щек блестящие влажные
полосы.

- Капитан?..

- Ничего. Лежите.

И Петерсен проследовал дальше еще более хмурый
и сам не понимая, что ему взбрело в голову. Молодую
немку он застал уже за столом. Она часто поворачива-
лась к капитану, и ее звонкий голосок не умолкал ни на
минуту.

Однако Петерсен делал вид, что ее болтовня адре-
суется не к нему. Шутрингера тоже не было, и Катя по-
неволе вынуждена была обращаться исключительно
к Эвйену.

Ее беспокоила стоянка в Ставангере.

— Как вы думаете, полиция нас не очень долго за-
держит? Мне почему-то кажется, что, если судно хоро-
шенько обыскать, этот человек будет в конце концов
пойман. Напомните, пожалуйста, его фамилию. Эрик-
сен? Наверное, она не настоящая.

Капитан чувствовал, что Эвйену несколько неловко,
особенно в присутствии его, Петерсена, постоянного
гостя четы Эвйенов в Киркенесе. Управляющий рудни-
ками предпочел бы, чтобы разговор стал общим.

В пяти милях от порта «Полярная лилия» приняла
на борт лоцмана, подвалившего к пароходу на малень-
ком катере. Море здесь усеяно подводными камнями,
к тому же туман сильно сгустился, и чуть ли не весь
экипаж пришлось поставить впередсмотрящими.

Матросы столпились на баке, возбужденными голо-
сами передавая на мостик свои наблюдения.

В темноте «Полярная лилия» казалась светящимся
облаком, но, увы, с мостика нс просматривалась даже
корма!

Не переставая, ревел гудок, и моряки пытались на
слух определить направление, откуда периодически до-
носился похожий на отдаленный стон ответный вопль
другого гудка.

Пассажиры в салоне прильнули к иллюминаторам.
Увидели, как судно взяли в кольцо какие-то белесые
круги. Потом совсем рядом отчетливо, как при галлю-
цинации, зазвучали голоса.

Пассажирам казалось, что до берега еще много
миль — они ведь не разглядели даже маячного огня. А
пароход был в десяти метрах от причала, и матросы
уже бросали швартовы.

Моросило. В ложбинах до сих пор лежал рыхлый
снег.

Когда опустили трап, человек двадцать докеров
устремились к заранее открытым трюмам и с места
в карьер приступили к разгрузке. Полицейский чинов-
ник в мундире откозырял Петерсену и справился:

— Пассажиров много?

Города, расположенного на горном склоне, было не
видно, если не считать одной, круто спускающейся
к морю улицы, где фонари освещали редкие деревян-
ные домики с зелеными или цвета темной охры фасада-
ми.

— Немедленно вызовите вашего начальника,—
потребовал капитан.— На борту совершено преступле-
ние.

Шел уже второй час ночи. В Норвегии порядки стро-
гие: все кафе были закрыты, нигде ни одного прохоже-
го. Мелькали только тени грузчиков, застрапливавших
и вытаскивавших ящики из обоих трюмов.

Несколько секунд ошарашенный полицейский пре-
бывал в растерянности. Наконец сообразил, что де-
лать, и застучал в ставни ближайшей гостиницы: там
был телефон.

Со стороны причала туман был как бы разодран
двигавшимися взад-вперед фигурами, и в разрывах его
можно было различить людей и предметы.

Зато рейд был затянут непроницаемым беловатым
облаком, ледяное дыхание которого то и дело достига-
ло палубы. Воды под черным бортом судна — и той бы-
ло не видно.

Вот у этого борта вдруг что-то и произошло. Не-
смотря на скрип лебедок и стук ящиков о плиты прича-
ла, все расслышали всплеск, словно в воду упало что-то
тяжелое.

Петерсен, направлявшийся к полицейскому, пере-
махнул через бочонки и бросился к правому коридору.
У входа в него он столкнулся с Вринсом. Голландец,
задыхаясь, пролепетал:

— Там!.. Скорей!.. Я видел, как он прыгнул...

— Кто?

— Человек в сером... Эриксен...

Полицейский ничего не понимал. Капитан пере-
гнулся через поручни, но ничего не увидел и не услы-
шал.

— Вы не ошиблись?

— Что-то в самом деле плюхнулось в эту жижу,—
подтвердил один из грузчиков, работающий метрах
в шести от капитана.— Но что?

— Я разглядел только, что он в сером,— повторил
третий помощник.

— Лодку! Живо!

Спускать шлюпку было некогда. Петерсен сбежал
по трапу и отвязал баркас, причаленный у каменных
ступеней спуска к воде.
Полицейский мчался за ним. Грузчики у трюмов
прервали работу; стюард в белой куртке, заметной да-
же в темноте, перегнулся через фальшборт.

Заплескали весла. Капитан крикнул:

— Фонарь!

Кто-то спустил с палубы фонарь на тросике, но и
с фонарем разглядеть в разрывах тумана удалось од-
но— черную поверхность лениво колыхавшейся воды.

Неужели беглец успел добраться вплавь до одного
из спусков с причала?

Капитан яростно орудовал веслами, хотя гребки де-
лал мелкие. Полицейский в меховой шапке с кокардой,
наклонясь вперед, старательно обшаривал мрак глаза-
ми.

Контуры «Полярной лилии» вырисовывались во
тьме с феерической театральностью: яркие пятна, боль-
шие затененные промежутки между ними. В одном
из световых кругов Петерсен различил наклоненную
голову Вринса и за его спиной светлый силуэт Кати
Шторм, рука которой лежала на плече молодого че-
ловека.

— Пошли назад! — проворчал он.

— Ничего не слыхать, правда? Наверняка разом по-
шел ко дну.

— Вот именно — наверняка.

Полицейский не без растерянности посмотрел на ка-
питана; он не понимал ни его раздраженного тона, ни
слишком поспешных и противоречивых решений, ни
порывистых жестов.

Начальник полиции примчался на машине, еле
успев натянуть поверх пижамы черные брюки и шубу.
Это был худой мужчина с аристократической внешно-
стью, двигавшийся и говоривший так, словно он не на
палубе, а в гостиной.

— Мне сообщили, что совершено преступление...
Петерсен увел его к себе в каюту, предупредив поли-
цейского в мундире:

— Мне думается, вам лучше никого не выпускать
с судна.

Тон у него был безапелляционный, прямо-таки при-
казной.

— Присаживайтесь, господин начальник. Попро-
бую как можно короче ввести вас в курс дела. По ра-
списанию мы отваливаем в два тридцать. Сейчас уже
больше двух, а в двадцати пяти норвежских портах на-
селение ждет нас к определенному сроку. У меня на
борту почта, продовольствие, машины, газеты... И еще,
к несчастью, убитый.

Чем спокойней Петерсен становился с виду, тем си-
льней клокотало в нем возбуждение. Он не метался, не
жестикулировал, но в голосе его слышалось глухое
бешенство. Расхаживая по каюте перед сидящим нача-
льником полиции, он изложил события, последовав-
шие за отплытием из Гамбурга, не забыв вкратце пере-
сказать статью из французской газеты, по-прежнему
лежавшей на столике.

Два раза он останавливался и выбегал на палубу
присмотреть за разгрузкой и поторопить людей.

— Что вы собираетесь предпринять? — поинте-
ресовался он наконец, плюхнувшись на койку и под-
перев голову рукой.

Норвежское побережье представляет собой горную
цепь, лишь на юге прорезанную немногочисленными
шоссе. Севернее Тронхейма их уже нет, железных до-
рог— подавно.

Все коммуникации, почтовая связь и снабжение про-
довольствием обеспечиваются исключительно каботаж-
ными судами вроде «Полярной лилии».

На севере, к примеру, источников питания всего три:
треска, тюленье мясо, оленина.

Стоит судам не прийти, как население окажется от-
резанным от мира: сзади — непроходимые горы, спере-
ди— волны Атлантики.

Вот почему судоходные компании получают казен-
ную дотацию и как бы состоят на государственной
службе.

Вид у начальника полиции был озабоченный.

— Вы говорите, этот Эриксен бросился в воду?

— Я сказал, что какой-то предмет упал в воду,
а мой третий помощник видел фигуру в сером.

— Это одно и то же.

— Если хотите...

— У остальных документы в порядке?

— Паспорта, как обычно, проверяла немецкая по-
лиция в Гамбурге.

— Я проверю их снова. Выход вижу один —
созвониться с Осло. Со столицей свяжусь минут через
двадцать. За это время врач осмотрит труп, а мой спе-
циалист сфотографирует каюту и попытается снять от-
печатки пальцев. Мы проведем паспортный контроль.
Кроме того, обыщем пароход сверху донизу. Для вас
это составит опоздание на час, которое вы легко навер-
стаете. Если убийца — Эриксен, а мне кажется, есть все
основания это предполагать, и если не обнаружится ни-
каких улик против остальных пассажиров, я не имею
права их задерживать.

И начальник полиции поднялся со вздохом, кото-
рый дал понять, как трудно осуществить все эти ре-
шения, кажущиеся такими простыми.

Сойдя с парохода, он еще раз напомнил полицей-
скому:

— Никого не выпускать!

Докеры выгружали последние ящики, а стюард гла-
зел на них: он не знал, куда себя деть, и предпочитал
мерзнуть на палубе, лишь бы не бродить в одиночестве
по обезлюдевшему судну.

Автомобиль тронулся и, надсадно урча, полез в го-
ру. А меньше чем через четверть часа полдюжины аген-
тов в форме заполонили «Полярную лилию»: одни спу-
стились в носовой трюм, другие — в кормовой и обша-
рили все закоулки, светя себе карманными фонарика-
ми.

Шутрингер в пиджаке и жокейском кепи расхаживал
гимнастическим шагом по палубе: он ревниво пекся
о своей физической форме.

Белл Эвйен выглядел раздосадованным; он ста-
рался оказаться поближе к капитану--видимо, хотел
его расспросить.

Когда Петерсен направился на корму, где было чу-
точку посветлее, позади зачехленного запасного шту-
рвала раздался шепот и сразу за ним — поцелуй.

Капитан молча сделал еще несколько шагов, разли-
чил в темноте две обнявшиеся фигуры и молочное
пятно — два лица, прильнувшие губами друг к другу.

Вглядываться в них ему не понадобилось: новенькие
нашивки Вринса поблескивали достаточно ярко. А на
плече у него белела на фоне темной тужурки обнажен-
ная рука Кати.

4.	Два билета

Когда пассажиров и офицеров собрали в салоне, на-
чальник полиции с изящной непринужденностью про-
изнес короткую речь:

— Сударыня, господа, вы в курсе трагического про-
исшествия, которым объясняется мое появление на суд-
не. До сих пор все дает нам основания полагать, что
преступника среди вас нет — он прыгнул за борт сразу
по приходе в Ставангер. Правда, нам предстоит выпол-
нить некоторые формальности, но прошу верить, что
я постараюсь по возможности облегчить их для вас.
Благоволите не расценивать их как признак недоверия:
они продиктованы исключительно желанием позво-
лить «Полярной лилии» продолжать рейс. Пусть каж-
дый вернется к себе в каюту и приготовится к визиту,
который будет ему нанесен.

Другой полицейский в чине комиссара, обратив-
шись к команде с несколькими фразами покороче, уже
обыскивал койки, мешки и чемоданы матросов.

Лебедки остановились. Судно было готово отва-
лить— оставалось лишь получить разрешение полиции.

В каюте № 24 два эксперта зафиксировали положе-
ние тела и сделали серию снимков. Затем труп положи-
ли на носилки, спустили их на берег, и они исчезли в ту-
мане.

Трудно было проявить больше такта и разрядить
атмосферу деликатнее, чем это удалось начальнику по-
лиции. Однако даже после его речи, нет, именно после
нее, лица у всех, от Эвйена до второго помощника, при-
няли одинаково натянутое выражение.

В конце концов, раз никто не арестован, значит, под
подозрением остается каждый.

И каждый следил за собой, силясь выглядеть как
можно естественнее. Особенно неловко чувствовал
себя, видимо, Петерсен: начальник полиции пригласил
его обойти с ним каюты. Капил ан потребовал начать
с его собственной, сам, подавая пример, открыл чемо-
дан, вытащил ящик маленького бюро, даже приподнял
матрас.

— Ну что вы, что вы!—запротестовал начальник.

Следующую каюту занимал Эвйен, который ожи-
дал обыска, стоя в ногах койки. Держался он, как путе-
шественник во время таможенного досмотра. Заранее
снял чемоданы с багажной сетки и отпер замки. Неско-
лько раз пытался улыбнуться, особенно когда показы-
вал разную неожиданную мелочь.

— Это кларнет для моего старшего — ему двенад-
цать... Это рабочая корзинка для моей младшей —ей
семь... А это новые грампластинки — я запасаюсь ими
ежегодно... Книги... Это? Жена, знаете ли, дала пор/дс-
ние: привезти постельную клеенку для нашего малыша.
— Достаточно, достаточно! — запротестовал нача-
льник полиции.

Но Эвйен выложил еще три костюма, смокинг, тон-
кое белье со своей меткой, счета от «Савоя» в Лондоне
и «Мажестика» в Берлине.

— Благодарю вас. Не будете ли так любезны пре-
дъявить свой паспорт инспектору, дежурящему навер-
ху. Вы же понимаете: простая формальность... Вы са-
ми, естественно, никого не подозреваете?

— Нет, никого! — суховато отозвался Эвйен.

Следующая каюта была свободна. Затем шла та,
где лежал багаж Эрнста Эриксена, исчезнувшего пасса-
жира.

— Вещи я изымаю,— объявил начальник поли-
ции.— Распорядитесь спустить их на пристань... Пос-
мотрим! Вещевой мешок, старый костюм. Две сорочки.

Багаж был скудный. Одежда хорошего покроя, но
поношенная. Запасных носков и тех нет.

— Пойдем дальше.

Катя Шторм последовала примеру Белла Эвйена.
Она заранее выложила вещи на койку и, так как началь-
ник полиции постеснялся перерывать ее платья и белье,
сама проделала это, хотя и дрожащими руками.

Петерсен остался в дверях. Он чувствовал себя уни-
женным и почему-то слегка встревоженным. Однако
именно он приметил на полу маленький сиреневый бу-
мажный веер, поднял его и вполголоса прочел:

— «Кристаль-палас», Гамбург.

— Моя последняя ночь на суше! — рассмеялась
Катя. -Заехала на час в «Кристаль»: захотелось потан-
цевать.

— Вы были там одна? — поинтересовался началь-
ник полиции.

- - Разумеется, одна.

Туалетов у нее десятка полтора, один другого эле-
гантней и ослепительней. А такое белье бывает только
у светских красавиц. Несессер из чеканного серебра.
Любой предмет, даже самая пустяковая безделушка,—
подлинное произведение искусства.

На всем марки магазинов с авеню Оперы, улицы
Мира *, а также лондонских и берлинских торговых до-
мов.

Контрастировал с этой роскошью лишь короткий
зонтик, купленный в Брюсселе, самое большее, фран-
ков за сто. Катя опять рассмеялась и с наигранной ве-
селостью пояснила:

— В Бельгии я попала под дождь и зашла в первую
попавшуюся лавку.

— Вы обычно живете в Париже?

— В Париже, Берлине, Ницце.

— С художником Максом Файнштайном знакомы?

— Нет. Он мой соотечественник? И, конечно, еврей?

— Когда вы прибыли в Гамбург?

— В четверг вечером. Рассчитывала, что в пятницу
будет пароход, идущий в Норвегию.

— Приехали из Парижа?

— Не прямо оттуда. Неделю провела в Брюсселе,
два дня в Амстердаме.

Она старалась сохранять непринужденный вид, смо-
трела собеседнику в глаза. Но в подобных случаях
опасно судить о человеке по манере держаться: неви-
новный, чувствуя себя на подозрении, нередко теряется
сильней, чем преступник.

В каюте пахло духами, пол был усеян окурками. На
столике стояла наполовину пустая бутылка ликера.

— Благодарю, мадам.

— Мадемуазель,— поправила она.

— Долго рассчитываете пробыть в Норвегии?

— Несколько недель. Хочу посмотреть Лаплан-
дию.

Петерсен собрался было вмешаться и спросить:

♦ Улицы в Париже, на которых сосредоточены самые модные
и дорогие магазины.
«Сколько у вас с собой денег?» — но покраснел при од-
ной мысли об этом.

Последний визит — к Арнольду Шутрингеру —
оказался самым кратким. Багажа мало. Одежда, удоб-
ная, но недорогая. Почти новые туалетные принадле-
жности— такие продаются в любом универмаге. Сло-
вом, человек обстоятельно подготовился к поездке.

Спокойный, тяжеловесный, он, чуть нахмурясь,
смотрел, как расхаживает по каюте начальник поли-
ции, но сам ни во что не вмешивался и на вопросы не
напрашивался. Ответил на них в самых кратких словам

— Итак, документы у всех пассажиров в порядке.
Никаких улик ни против кого нет. Убийца, как уверяет
мой инспектор, орудовал в перчатках, поэтому снимать
отпечатки пальцев бесполезно. Агенты, обыскивавшие
трюм, ничего не обнаружили, и есть основания пола-
гать, что этот Эриксен бросился за борт в надежде
добраться вплавь до причала. Вы доверяете своему тре-
тьему помощнику? Ведь это он видел, как пассажир
прыгнул в воду, не так ли?

Петерсен уклонился от ответа. Шел уже четвертый
час. Формальности выполнены, а толку никакого.

— Я свяжусь с немецкой полицией, прикажу начать
поиски на рейде и в городе.

Напускной самоуверенностью начальник полиции
маскировал беспокойство, которое внушала ему эта
история.

— Повторяю, я не вправе задерживать судно до
окончания следствия. И даже если бы должен был оста-
вить кого-нибудь в распоряжении правосудия, у меня
не было бы оснований предпочесть одного другому
и мне пришлось бы арестовать весь экипаж и всех пас-
сажиров.

Капитан молчал. Мрачный и непроницаемый, он
ждал, лишь иногда, приличия ради, утвердительно ки-
вая головой.

В тумане запорхали мелкие снежные хлопья. Двери
на пароходе без конца распахивались и захлопывались,
повсюду гуляли сквозняки.

— На всякий случай я отправляю с вами своего ин-
спектора. Это отчасти снимет ответственность и
с меня, и с вас.

Без четверги четыре Петерсен еще расхаживал с на-
чальником полиции вдоль кают, хотя команда уже при-
готавливалась к отплытию. Два лоцмана, которые бу-
дут сменять друг друга на мостике во время плавания
вдоль норвежского побережья, поднялись на палубу.
Одежда на них была меховая, сапоги на деревянной по-
дошве, рундучки из потемневшего от времени дерева
вскинуты на плечо.

На причале до сих пор торчало несколько зевак.
Один из инспекторов на машине начальника полиции
поехал за теплой одеждой. Его и ждали.

Говорить капитану с начальником полиции было
больше не о чем, и они без особого интереса обменива-
лись ничего не значащими фразами.

— Ваша пассажирка, должно быть, пользуется
успехом. Еще бы! Одна среди стольких мужчин! К тому
же она... как бы эю сказать?., очень пикантна. Прелю-
бопытная особа!

Старший помощник, не менее мрачный, чем капи-
тан, занял свой пост на мостике и стоял, опершись о по-
ручни и вглядываясь в туман. Белл Эвйен после визита
полиции остался у себя в каюте. Шутрингер тоже. А вот
Катя перебралась в салон — ее было видно сквозь ил-
люминатор. Держа между пальцами нефритовый
мундштук, она раскладывала на столе пасьянс.

Наконец послышалось тарахтенье автомобиля. Он
затормозил, прочертив две черные полосы на снегу,
слой которого стал уже довольно толстым.

Инспектор поднялся на судно. Петерсен пожал руку
начальнику полиции.

— Счастливого плавания! — попрощался тот, и ли-
цо капитана посуровело.
Трехкратный рев гудка. Отрывистые команды, то-
пот бегущих ног. Швартов, плюхнувшийся в бурун за
кормой «Полярной лилии».

— Скажите стюарду, пусть отведет вам каюту,—
бросил Петерсен инспектору, человеку лет тридцати,
вежливому, неприметному, похожему скорее на служа-
щего, чем на детектива.

И зашагал взад-вперед по палубе, не зная куда себя
деть. Два раза брался за ручку дверей салона. Потом
чуть было не направился к офицерским каютам с тай-
ной мыслью проверить, лег ли Вринс.

Но тут молодой человек, не заметив капитана, вне-
запно появился в двух шагах от него, прильнул лицом
к иллюминатору и вошел в салон.

Петерсен в жизни ни за кем не шпионил. Тем не ме-
нее он, не задумываясь, в свой черед заглянул в иллю-
минатор и увидел Катю Шторм. Она подняла голову
и заговорила с третьим помощником.

Капитан различал движения губ, но слов не слы-
шалморе шумело все громче.

Вринс, сидя рядом с девушкой, почти прижавшись
к ней, говорил с таким жаром, словно о чем-то умолял.

Голландец так волновался, что на него было страш-
но смотреть: в голову невольно приходил вопрос: как
он может так долго выдерживать такое нервное напря-
жение?

Каждая черточка его лица лихорадочно подергива-
лась. Он дрожал всем телом. Ни секунды не сидел спо-
койно, все время жестикулировал; глаза его непрерыв-
но перебегали с предмета на предмет.

В довершение всего он, видимо, подхватил насморк,
потому что во время разговора, длившегося минут де-
сять, отчаянно сморкался.

Катя Шторм несомненно смотрела на него другими
глазами, нежели капитан. В самый разгар его тирады
она вдруг зажала ему ладонью рот, наклонилась и ла-
сково, как старшая сестра, поцеловала в глаза.
Она смеялась — смеялась обезоруживающим сме-
хом, в котором слышалось что-то невысказанное: иро-
ния, желание, нежность, может быть, капелька испуга.

Потом она поднялась, Вринс двинулся за нею, и Пе-
терсен увидел, как оба они направились к пассажир-
ским каютам. Вниз он не спустился, но все-таки рас-
слышал, как хлопнула дверь. Шаюв после этого пс по
следовало.

Третий помощник остался у пассажирки.

Стюард прямо-таки валился от усталости. Однако
заглянул в салон проверить, все ли в порядке, расста-
вить по местам стулья, потушить лампы.

Он застал там капитана. Нагнувшись чуть ли не до
полу около места, где сидела Катя, Петерсен поднимал
два кусочка розового картона, выпавшие из кармана
у Вринса, когда тот доставал носовой платок.

— Знаете, капитан, я рад, что его увезли. Я думал,
заболею от одной мысли, что он рядом. Вы заметили,
рот у него остался открыт?

Петерсен не слушал — он рассматривал розовые
квадратики, оказавшиеся билетами в «Кристаль». По-
том вздохнул и положил их в бумажник.

— Останетесь здесь? — удивился стюард.

— Нет. Можешь гасить и ложиться спать.

— Как вы считаете, этот Эриксен в самом деле
прыгнул за борт? А вдруг он все еще на судне?..

Стюард не дождался ответа. Капитан, пожав плеча-
ми, уже вышел на прогулочную палубу и кинул взгляд
на мостик, где различил папиросу старпома и широкие
плечи лоцмана, лицо которого почти исчезло под мехо-
вой шапкой.

В тумане мерцал еле заметный белый огонек —
рыбацкий баркас, разумеется. «Полярная лилия» про-
шла так близко, что на ней расслышали спокойные го-
лоса двух рыбаков, сидевших на носу.
Петерсен впервые в жизни был так недоволен собой,
так растерян, хотя и не мог бы сказать — почему. Это
напоминало смутные кошмары, которые бывают по
ночам при несварении желудка. Ничего страшного не
происходит. Никакой опасности нет. Но самые ничто-
жные предметы, которые видишь во сне, приобретают
какой-то отталкивающий облик. Одеяло становится чу-
довищно тяжелым. Вокруг некий враждебный мир,
хотя этого не сознаешь, и тебя томит неясное желание
проснуться, но это не удается.

«Полярная лилия» стала другой. И все на ней,
вплоть до полицейского, кстати очень вежливого
и сдержанного, угнетало капитана.

Волна стала высокой. Началась килевая качка. Суд-
но вышло из фьорда и набирало нормальный ход, два
раза в минуту подавая обязательный сигнал гудком.
Время от времени туман прочерчивало белое крыло
чайки.

Неожиданно Петерсен сделал полуоборот, при-
гнулся и распахнул железную дверцу, ведущую в ма-
шинное отделение. Под трапом, в резком свете ламп
без колпаков, он увидел старшего механика — тот регу-
лировал давление масла. Под циферблатом машинно-
го телеграфа спал машинист в синей робе.

Петерсен спустился вниз. Стармех вместо привет-
ствия проворчал:

— Кончились наконец эти истории? Наверху опять
спокойно?

— Да, кончились.

Капитан пробрался вдоль машины, брызгавшей на
него капельками масла, распахнул другую, еще более
низкую дверцу, и в глаза ему сверкнул красный огонь
топок.

Обнаженный до пояса кочегар, кидавший в топку
уголь, даже не обернулся, лишь поднес черную руку
к черному лицу.

Петерсен двинулся дальше. Теперь ему приходи-
лось сгибаться вдвое. Уголь сыпался у него под нога-
ми. По лицу струился пот.

Наконец, он очутился в яме, где на угле сидел чума-
зый до неузнаваемости человек и, жуя ломоть хлеба
с маслом, ждал приближения капитана.

Это был Петер Крулль. Сквозь слой угольной пы-
ли, покрывавшей лицо, пробивались золотистые воло-
ски бороды. Белки глаз посверкивали еще ироничнее,
чем всегда.

Он не встал, не поздоровался и, не переставая же-
вать, с набитым ртом, почти нечленораздельно полю-
бопытствовал:

— Ну, нашелся ваш пресловутый Эриксен?

И буззвучно, словно про себя, рассмеялся. Потом
наклонился в сторону топок, посмотрел, не время ли
подавать уголь.

— Ты его знаешь?

— Спрашиваете!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что, если угодно, я вам хоть сейчас такого Эрик-
сена сделаю. И еще как похожего!

Крулль доел хлеб, последний кусок которою был
так же черен, как его руки, подобрал в углу пустой ме-
шок, бросил туда десяток брикетов и объявил:

— Нате!

— Это еще что?

— Это Эриксен. Тот самый, что давеча бросился
в воду... Я заметил, что из ямы исчез один мешок. Ког-
да пришли в Ставангер, я сменился и вышел на палубу
подышать воздухом. Вдруг вижу: у фальшборта стоит
мой мешок. Качни — и он за бортом.

— Кто его столкнул?

— Осторожно! Кочегар внизу требует угля... К то-
му же больше я ничего не знаю.

Он наклонился, всадил лопату в кучу угля и равно-
мерными сильными движениями принялся его перебра-
сывать.
Капитан пристально посмотрел на Крулля, открыл
рот, собираясь что-то сказать, но угрюмо промолчал и,
проделав в обратном направлении весь пройденный
путь, вдохнул наконец ледяной воздух морского про-
стора.

В темноте, у него над головой, лоцман и старший
помощник, не заходя в рубку, передавали друг другу
кисет с табаком и спички.

5.	Корнелиус Вринс

— Позовите Вринса.

— Он на вахте.

— Неважно! Раз лоцман на мостике...

Сразу после отхода из Бергена, где трехчасовая
остановка целиком ушла на беготню, хлопоты, форма-
льности и рукопожатия, Петерсен с озабоченным ви-
дом заперся у себя в каюте.

В правлении компании, которой принадлежала
«Полярная лилия», капитана успокоили:

— Полно! Вы-то при чем тут? Кроме того, коль
скоро на борту представитель полиции...

Но человек, сказавший это, был администратором,
а не капитаном. Он просто не понимал таких вещей.
Кстати, это был тот самый директор, что подписал ре-
комендательное письмо Вринсу, о котором дал теперь
Петерсену дополнительные сведения.

— Лично я с ним незнаком, но мой друг, возглав-
ляющий мореходное училище в Делфзейле, написал
мне о нем на шести страницах. Отзывается о Вринсе,
как о парне исключительного трудолюбия и честности.
Отец его вроде бы заместитель начальника метеослуж-
бы на Яве. В десять лет по слабости здоровья мальчи-
шка должен был уехать с Востока и провел юность
в голландских пансионах. Семейной жизни практически
не знал. За девять лет всего два раза ездил на каникулы
к своим. Два года назад мать его умерла на Яве, и, есте-
ственно, он не сумел повидать ее перед смертью.

С тех пор он стал работать еще упорней, и по во-
скресеньям в Делфзейле его приходилось выманивать
на берег хитростью или выгонять с учебного корабля
в приказном порядке...

«Полярная лилия» начинала вторую половину рей-
са. От Гамбурга до Бергена — это еще юг, усеянный
большими городами. А вот теперь, особенно после зав-
трашнего захода в Тронхейм, судно будет останавлива-
ться лишь у свайных причалов перед поселками, пред-
ставляющими собой кучку деревянных домишек.

Уже сейчас склоны фьордов справа от парохода бы-
ли совершенно белы. Над самой водой летели гаги,
иногда в волны ныряли морские ласточки.

Для начала капитан сделал ежедневную запись
в вахтенном журнале. Затем положил локти на бюро
красного дерева и начал чертить на чистом листе бума-
ги нечто неопределенное.

Мало-помалу из его каллиграфических забав роди-
лась своего рода схема: жирная точка, затем тонкое-
одним движением пера — тире и новая точка; потом
опять тире, опять точка... Точка... Тире.

А в целом — неправильная геометрическая фигура,
ломаная линия с черной точкой на каждом углу.

Первая точка олицетворяла советника полиции фон
Штернберга, убитого у себя в каюте. Дальше шел
Эрнст Эриксен, вопреки всему существующий во плоти
либо где-то в Ставангерском порту, либо в каком-
нибудь закоулке «Полярной лилии». Затем Петер
Крулль...

Тире удлинилось, утончилось и стало точкой
Катей Шторм, рядом с которой Петерсен пометил
Вринса.

Все? Капитан колебался, потом медленно двинул
рукой, и с его пера соскользнуло шестое жирное пятны-
шко— Арнольд Шутрингер.
А почему бы и нет?

Бессознательно капитан придал фигуре форму мно-
гоугольника, но без одной, последней стороны.

Петерсен сердито перечеркнул рисунок, встал и ра-
скурил трубку. Вот тут-то он и позвонил стюарду, при-
казав разыскать третьего помощника.

Пожалуй, больше всего Петерсена раздражало чув-
ство, что между этими шестью пятнышками, этими ше-
стью людьми, есть некая общность, есть точки сопри-
косновения, может быть, даже соучастия, а он бессилен
в этом разобраться.

В Бергене, поглощенный всяческими формальностя-
ми, Петерсен не успел даже обнять жену и малышей,
отчего пришел в еще более мрачное настроение.

— Войдите! — неожиданно рявкнул он, садясь на
место.

Это был Вринс, явившийся прямо с мостика в пол-
ной форме, с плечами, припорошенными инеем.

— Вы и впредь собираетесь стоять вахты в таком
вот виде?

И капитал ткнул пальцем в золоченую пуговицу на
голубом, украшенном нашивками реглане, который,
как и тужурка, был слишком легок для здешних широт.

— Капитан, я...

Нет, это невозможно! Вринс задохнулся от обиды.
Да и что тут можно сказать? Нет у него ничего другого.
Всего две недели назад он был простым воспитанником
и носил форму училища... Он едва успел съездить
в Гронинген и заказать себе одежду, которой его те-
перь попрекают.

— Садитесь, господин Вринс.

Петерсен был i ем более зол, что сам не знал, зачем
вызвал молодого человека. Взгляд его упал на листок,
где две из шести точек располагались совсем рядом
друг с другом, но то. что он затем сказал, не имело ни-
какого отношения к рисунку:

— Вы весьма меня обяжете, если, заступая на вахту,
будете брать взаймы теплое пальто у одного из ваших
коллег или лоцманов, ясно?

— Ясно, господин капитан.

— Я вам уже сказал: просто капитан! Я также про-
сил вас сесть.

Почему его подмывает сгрести мальчишку за плечи
и хорошенько встряхнуть?

Глядя на подтянутого, узкоплечего голландца, осо-
бенно на его побелевшее лицо с лихорадочно блестящи-
ми глазами и заострившимся носом, которое потряса-
ло, может быть, еще глубже, чем вид трупа Штернбер-
га, Петерсен невольно бесился.

— Прежде всего должен вернуть вам вот это...

Он протянул третьему помощнику розовые билеты
в «Кристаль», и Вринс, не совладав с собой, привскочил
на стуле.

— Разумеется, на берегу вы вольны развлекаться,
как вам вздумается. Предпочитаю, однако, ч^обы вы
занимались этим не в обществе наших пассажирок.

Петерсен почувствовал, что он не прав. Он никогда
не делал подобных замечаний подчиненным. Напро-
тив! Летом, когда «Полярная лилия» принимала на
борт до сотни туристов, каждый рейс сопровождался
приключениями, о которых потом, стоя на вахте, офи-
церы со смехом рассказывали друг другу.

— Кто вам сказал?..

— Что вы были в «Кристале» с фрейлейн Шторм?
А вы это отрицаете?

Вринс поднялся. Он побледнел еще больше, хотя,
казалось, это уже невозможно. Губы у него были сухие,
бескровные.

Он стоял, вытянувшись, негодуя и мучительно си-
лясь сохранить хладнокровие.

— >Кцу, что вы скажете дальше,— произнес он
сдавленным голосом.

— Вы знали эту особу до своего прибытия на паро-
ход в Гамбурге?
Третьему помощнику едва исполнилось девятнад-
цать. Петерсен был вдвое шире и тяжелей его. И все-
таки, раззадорясь, как молодой петушок, голландец
выпалил:

— Есть вопросы, на которые джентльмен не отве-
чает.

Капитан побагровел, в свой черед поднялся и чуть
было не влепил мальчишке пощечину.

— А с каких это пор джентльмены лгут? — жестко
отпарировал он.— С каких пор джентльмен клянется,
да еще в присутствии полиции, что видел, как человек
бросился за борт, хотя это вовсе не человек, а мешок
с углем?

Капитан почл и тут же раскаялся в своей вспышке —
так страшно исказилось лицо Вринса. Молодой чело-
век раскрыл рот, не в силах ни заговорить, ни вздох-
нуть. Зрачки его с отчаянием и тревогой впились в Пе-
терсена. Побелевшие пальцы беспомощно задвигались.

- Я .. Я...

— Еу-с? Вы в самом деле видели, как Эриксен
прыгнул в воду?

На лбу третьего помощника заблестели капли пота,
кадык судорожно заходил вверх и вниз.

— Мне нечего сказать.

А ведь он вот-вот разрыдается!.. Капитан был уве-
рен в этом, настолько уверен, что его подмывало хлоп-
нуть щенка по плечу, крикнуть ему:

«Перестаньте себя изводить, дуралей! И не вооб-
ражайте, что какая-нибудь там Катя Шторм стоит
этого».

Но Петерсен промолчал, о чем вскоре и пожалел.
Он взглянул на свой незаконченный многоугольник
и еще раз мысленно сблизил точки, означавшие влю-
бленных.

Он был слишком взбешен, а гнев — плохой совет-
чик.

— Вот, значит, кого в Делфзейлском училище счи-
тают парнем исключительной честности! — пробурчал
он достаточно внятно, чтобы его расслышали.

И тут Вринс со слезами на ресницах чуть ли не про-
стонал надломленным голосом:

— Разве в Норвегии честность состоит в том, что-
бы предавать женщину?

Он больше не владел собой. Был готов на все. Ды-
шал прерывисто и шумно.

Капитан на секунду потерял дар речи.

— Даже если эта женщина — вульгарная...

— Замолчите! Запрещаю вам...

И Петерсен замолчал. Кончилось! Ярость его вне-
запно улеглась. Он понял, насколько смешна эта сцена
и омерзителен подобный разговор.

Эдак он, чего доброго, кончит дракой с перевозбу-
жденным подростком, губы которого пляшут в конву-
льсивной дрожи!

Омерзительно! И, как всегда в таких случаях, начи-
наются намеки, обидные для другой нации!

Воцарилась тишина. Капитан мерил шагами три
погонных метра своей каюты.

— Чем могу еще служить? — с трудом выдавил
Вринс.

Петерсен опять промолчал, лишь взял на ходу ли-
сток с многоугольником и скомкал его.

— Один уже мертв,— тихо вымолвил он.

В сущности, это был способ извиниться, не принося
извинений. Вринс исюлковал реплику по-другому:

— Значит, вы обвиняете меня...

— По-французски читаете?

— Немного.

— Тогда взгляните.

Петерсен протянул помощнику газету, найденную
под подушкой у Штернберга, сел за бюро и, чтобы не
мешать Вринсу, сделал вид, что углубился в вахтенный
журнал.
Он был не слишком доволен собой. Все получилось
на редкость нескладно.

Прежде всего, зачем он начал с Вринса, а не с дру-
гих?

Конечно, от билетов в «Кристаль» и веера Кати
Шторм никуда не уйдешь. Не забыл Петерсен и то, в ка-
ком виде молодой человек вернулся на «Полярную ли-
лию» в десять утра.

Кроме того, не случайно же немка еще в первый ве-
чер послала за третьим помощником и битых два часа
гуляла с ним по палубе.

И, наконец, ночь в Ставангере: двое влюбленных
в одной каюте.

Ну и что? Разве Катя Шторм совершила хоть малей-
ший поступок, позволяющий заподозрить ее? Француз-
ская газета пишет не о ней. более того, вообще не
упоминает никакой женщины. Да женщина и не мог-
ла бы заколоть Штернберга с такой силой и так
зверски.

Петерсен покраснел: он вспомнил, как в день отплы-
тия. когда пассажирка поднималась по трапу в салон,
сам любовался ею.

Что, если он попросту ревнует к своему третьему
помощнику? И бесится, видя, как тот без всяких усилий
помешал капитану свести интрижку?

«Неправда! — мысленно одернул себя Петерсен.—
Я чувствую: за этим что-то кроется».

Но понять, что именно,— он не мог. И, грызя себя
за это, испытывал унижение, неуверенность.

— Что скажете, Вринс?

На этот раз он отказачся от иронического «госпо-
дин Вринс». Статью молодой человек уже пробежал,
но газету все еще держал в руке, машинально продол-
жая читать дальше.

Лицо у него потускнело, фигура утратила подтяну-
тость.
— Зачем вы показали это мне? — обеспокоенно
проговорил он.— Какое отношение...

— Сейчас скажу. Судя по всему, советник фон
Штернберг появился на «Полярной лилии» в поисках
убийцы Мари Барон и, вероятно, его сообщников. Не
забывайте: на улице Деламбр были и женщины.

Вринс решительно человек контрастов. Его поведе-
ние опять резко изменилось.

— Это все? — с ледяным спокойствием осведо-
мился он.

И все-таки глаза у него потерянные.

— Вам этого мало?.. Человек убил девушку. Он
у нас на борту...

— И вы предполагаете, это я?

Вринс произнес эти слова с бледной улыбкой, куда
более горькой, чем рыдание. Терпение Петерсена ис-
сякло.

— Ступайте! --буркнул он.— Идите достаивать
вахту. Надеюсь, свежий воздух пойдет вам на пользу.

Капитану хотелось, чтобы Вринс не подчинился. Он
следил за ним краем глаза. Но молодой человек повер-
нулся кругом и вышел.

Оставшись один, Петерсен поднял лисюк, где по-
ставил точки и тире, разгладил его, потом опять ском-
кал и швырнул в мусорную корзину.

Вечером, за едой, Катя Шторм дважды попросила
у капитана прикурить и все время заговаривала с ним
о пейзажах, которыми любовалась в пути.

Йеннингс, полицейский из Ставангера, сам попро-
сил кормить его отдельно, так что в конце стола по-
прежнему сидела все та же горсточка людей, за спиной
которых, робко учыбаясь, мелькал блондин с иоард
в белой куртке.

На месте хозяина сидел капитан, справа от него
Катя Шторм, рядом с нею — Эвйен, напротив нее —
Шутрингер.

Когда девушка молчала, за едой подчас вообще не
возникало разговоров. Потом оставалось лишь одно:
доплестись до салона, где — это уже стало тради-
цией— кофе разливала немка. Стюард только подавал
кофейник и чашки.

— А когда начнутся настоящие морозы?

Ответил на вопрос Эвйен:

— В такое время года особенно холодно не бывает:
минус двенадцать на широте Лофотен, семнадцать-
восемнадцать— в Ледовитом океане.

Петерсен с досадой отметил, что на Эвйена тоже
действует общество Кати. Это было тем более необыч-
но, что ему случалось за целый рейс не обменяться ни
словом с соседями, которые недоуменно поглядывали
на этого холодного господина с размеренными движе-
ниями и серыми, как море, глазами, способного прово-
дить долгие часы на палубе или в салоне, не шевелясь
и уставясь в одну точку.

«Неужели все до одного начнут увиваться за
нею?» — думал капитан, поглядывая на Шутрингера.

Но бритоголовый немец, который последние два
дня выходил к столу в свитере, продолжал есть с осно-
вательностью, граничащей с обжорством.

Среди копченостей, подаваемых каждый вечер, был
язык — без сомнения, любимое блюдо немца: он каж-
дый раз отрезал себе чуть ли не десять кусков да еще
намазывал маслом. К тому же куски он отмахивал та-
кой толщины, что стюард то и дело с беспокойством
поглядывал на капитана, словно предупреждая: «Эдак
нам до конца рейса не дотянуть!»

Когда Петерсен поднялся, Катя спросила:

— Есть новости насчет пассажира, который прыг-
нул за борт в Ставангере? Бергенская полиция, должно
быть, в курсе...

Капитан посмотрел ей в глаза и, наверное, смотрел
слишком долго: он заметил, что Эвйен отвернулся.
Значит, прочел в его взгляде подозрение.

Катя, однако, и бровью не повела. В зубах девушки
торчал ее чуть ли не тридцатисантиметровый мунд-
штук. Она в самом деле была ослепительна!

Как объяснить чувственность, которую излучало
все ее существо и атмосфера которой окружала ее?
И главное, как примирить это с детским выражением
лица?

А ведь Катя, действительно, казалась ребенком. По
уже испорченным ребенком. Вернее: невинным, но уже
испорченным.

Оба эти взаимоисключающие слова были равно
применимы к ней и притом не поочередно, а одновре-
менно.

Если на нее смотрели, она никогда не отводила гла-
за. Вместе с тем в них никогда не читайся вызов. И тем
не менее...

Даже управляющий Киркенесскими рудниками Эвй-
ен, человек с Крайнего Севера, чье лицо от долгого
пребывания под холодным солнцем утратило всякие
краски, и тот порой в ее присутствии так багровел, что
старался отворачиваться от капитана.

В чем бы она ни была — в черном или розовом,
в шерстяном свитере или в шелке,— формы ее всегда
отчетливо угадывались, и окружающие, казалось, ощу-
щали аромат и тепло ее тела.

Петерсен ненавидел ее и поддавался ее обаянию.

— Вы боитесь этого пассажира?--спросил он.

— Но это же убийца, верно? Значит...

Вы были бы рады узнать, что он утонул?

— Скорее -что его нет на борту.

Даже страх приобретал у нее чувственную окра-
ску— от него плечи ее начинали трепетать.

— Так вот...

Петерсен поколебался. Посмотрел на Шутринге-
ра, по всей видимости не одобрявшего этот разговор:
из-за него задерживался кофе, потом на Эвйена и,
наконец, на Катю, не сводившую влажных глаз с
собеседника.
— Мы не можем доказать, что убийцы на пароходе
нет.

— Вы просто хотите напугать меня, правда?

— Может быть.

— Да объясните же, капитан! Коль скоро видели,
как он бросился в воду...

Петерсен почувствовал, что в нем вскипает мелкая
недостойная злоба: он внезапно представил себе, как
пассажирка входит с Вринсом в свою каюту. И, глядя
на ее плечи, он не в силах был отогнать образ третьего
помощника: Ставангер, темный ют, мальчишка,
спрятавший лицо у нее на груди.

— Не бойтесь! Его, несомненно, арестуют, прежде
чем он успеет совершить новое убийство.

Эвйен уже выказывал нетерпение. Шутрингер, что-
бы не тратить время зря, опять принялся за консерви-
рованные абрикосы и поедал их с той же основательно-
стью, с какой брался за любое дело.

— Мне страшно с вами, капитан! — отозвалась де-
вушка, и шея у нее мелко задрожала.— Злой вы сегодня
какой-то.

Капитан встал, пропустил пассажиров вперед, за-
держался как всегда в коридоре и набил трубку.

Тут к нему подошел стюард и нерешительно спро-
сил:

— Вы правду сейчас сказали? Убийца на...

— Да нет же. нет!

- Так я и думал. Иначе...

— Что иначе?

— Я ушел бы в Тронхейме с парохода. Стоит мне
подумать, что...

Петерсен заглянул к себе в каюту, опять вышел,
встретил полицейского: направляясь в свой черед в рес-
торан, инспектор любезно и почтительно поздоровался
с ним.

Поднимался ветер. Это чувствовалось по движению
судна. Волны все злее били в форштевень, особенно
с левого борта.

Отправиться в салон, заглянуть в каюту к Вринсу,
который уже сдал вахту, или еще несколько минут по-
дышать воздухом на мостике?

За последние трое суток капитан столько хмурился,
столько ломал себе голову, что виски у него трещали
от тупой неутихающей боли.

Петерсену был виден Йеннингс: за едой инспектор
просматривал купленные в Тронхейме иллюстрирован-
ные журналы. Капитан поймал себя на том, что под-
ставляет на место чернильных точек имена и фамилии:
«Вринс... Катя... Шутрингер... Питер Крулль... Белл
Эвйен...»

Да, теперь и Белл Эвйен, которого он знает целых
восемь лет!

Послышался звонок. Стюард, пробегая мимо, бро-
сил:

— Меня требуют в салон.

Спускаясь обратно, он удивленно и почтительно до-
ложил:

— Полдюжины шампанскою. Барышня распоря-
дилась.

Наверху появилась Катя.

— Поднимитесь на минутку, капитан! — крикнула
она.— И не отнекиваться! Я вспомнила, что сегодня
мой день рождения. Его надо отпраздновать: я ведь
очень суеверна. Пригласим всех. Ваших офицеров —
тоже.

Петерсен медленно поднялся по трапу. И все время
мысленно представлял себе черные точки, то сближая
их между собой, го огодвшая три 01 трута

На этот раз Белл Эвйен и Шутрингер сидели в сало-
не за одним столом, обмениваясь для первого знаком-
ства банальными фразами.

— Я всегда была убеждена: не повеселишься в день
рождения — весь год будет неудачный,— оживленно
и радостно болтала Катя Шторм.— Дайте прикурить,
капитан... Нет, от трубки... А уж сегодня мы повесе-
лимся, верно? Надеюсь, ночью штормить не будет?

— Пригласите сюда обоих свободных от вахты по-
мощников,— приказал Петерсен стюарду, появивше-
муся с полдюжиной шампанского и бокалами.

Одиноко сидя в столовой, где его никто не обслужи-
вал, инспектор время от времени вставал и шел за блю-
дом, стоявшим слишком далеко от него.

Как и Шутрингер, он первым делом налег на язык,
но, отличаясь более утонченным вкусом, поливал каж-
дый кусок сливовым компотом.

Когда стюард вернулся и пустился в извинения, по-
лицейский с набитым ртом и благодушной улыбкой ото-
звался:

— Ничего, я сам все взял. А почему это наверху так
расшумелись?

6.	День рождения Кати

Второй помощник, не догадываясь, зачем его зовут,
пришел в повседневной одежде, поношенной, засален-
ной куртке из грубой шерсти, и оказался в салоне в тот
самый момент, когда Катя пустила бокалы по кругу.
Получив свой, он повернулся к капитану, словно спра-
шивая у него совета, и заметил, что вид у Петерсена не
менее растерянный, чем у него самого.

От смущения он чуть было не выпил слишком рано.
К счастью, девушка, повернувшись к двери, объявила:

— Недостает еще одного.

Наконец подоспел Вринс и на секунду задержался
на пороге, опешив под устремленными на него взгляда-
ми.

— Зайдите выпить за мое здоровье, дорогой.

Праздничной атмосферу назвать было пока нель-
зя— не хватало тепла и подъема. Суетилась, шутила,
246
улыбалась одна немка, и оставалось только удивля-
ться, как ей удается не падать духом, видя, что ее ожив-
ление не встречает отклика.

— По-русски! Залпом! — крикнула она, поднося бо-
кал к губам.

Девушка слегка запрокинула голову, до капли вы-
пила искристое вино, попросила Эвйена:

— Будьте добры, откройте еще бутылку.

Потом Вринса:

— Принесите из моей каюты патефон и пластинки,
дорогой.

Капитан и Шутрингер сидели, но остальные стояли,
и второй помощник ждал, казалось, лишь случая уйти.

Эвйен по просьбе Кати услужливо, хотя и не без
смущения, помогал ей: раскупоривал бутылки, подли-
вал в бокалы.

— Здесь ужасно холодно, капитан. Не работают ра-
диаторы?

Петерсен наклонился над батареей, упрятанной
в декоративный шкафчик, и до конца отвернул кран, из
которого вырвалась струйка пара. С этой минуты ши-
пение его, заглушаемое, правда, шумом, уже нс умол-
кало.

— Ваш бокал, капитан! Это не кофе — смело може-
те пить.

Вернулся Вринс с патефоном и двумя коробками
пластинок и водрузил все это на стол.

— Прекрасно! Вы просто душечка! А теперь поста-
вьте нам танго... Танцуете танго, капитан?

— Я не танцую.

— Вообще?

— Вообще. Так что извините.

— А вы, господин Эвйен?

— Очень плохо.

— Неважно. Потанцуем?.. Нет, сначала выпейте.
А вы, дорогой, наполните бокалы.

Последние слова адресовались Вринсу, пустившему
патефон. Атмосфера начала оттаивать. Полилось тан-
го, мелодию которого подчеркивал голос тенора-
немца.

— Да вы превосходно танцуете! Почему вы уверя-
ли...

Конец фразы заглушила музыка. Гибкая Катя ут-
кнулась лицом в грудь Эвйена; тот был гораздо выше
девушки, вынужден был наклониться к ней и делал это
чуточку чопорно и принужденно.

Чтобы пробраться за бокалом к столу, Вринсу при-
шлось пройти вплотную мимо капитана.

— Виноват,— пробормотал он, отводя глаза.

Шутрингер, не шевелясь, сидел на банкетке и смо-
трел в одну точку через очки, из-за которых глаза его
казались огромными. Катя хохотала — кавалер шепнул
ей, видимо, что-то смешное.

Возбуждена она была чрезвычайно. Но Петерсен, не
перестававший наблюдать за нею, дал бы голову на от-
сечение, что это — искусственное возбуждение.

— Как! Никто не пьет? — возмутилась она-, когда
танец кончился.

Жестом, выдающим скрытое нетерпение, она вы-
хватила у покрасневшего Вринса бутылку, которую то-
му никак не удавалось открыть, и сорвала с нее латун-
ную проволоку.

— Поставьте другую пластинку... Что вы делаете?

В других обстоятельствах Петерсен не удержался
бы от улыбки. С той минуты, как Вринс появился в са-
лоне, Катя только и делала, что гоняла его взад и впе-
ред. Он повиновался, но с явной неохотой.

— Да нет же! Не этот старый хлам. В розовой ко-
робке есть прекрасный блюз.

И, подойдя ко второму помощнику, который не
знал, куда себя деть, она кокетливо предложила:

— Потанцуем?

Когда и в какой момент проскочила искра? Во
всяком случае, далеко не сразу. Стюард, вызванный
звонком Кати, принес еще полдюжины шампанского.

— Почему никто не пьет? — огорчалась она. —У
меня день рождения! Хочу, чтобы все веселились!

На это она не жалела усилий. Пригласила Арнольда
Шутрингера, который танцевал так же прилежно и ста-
рательно, как делал утреннюю гимнастику, и ни разу не
открыл рот.

Вдруг с ноги у нее слетела атласная туфелька.

— Подайте, дорогой,— бросила она, и Вринсу при-
шлось опуститься на колено.

Она смеялась, хотя втайне ей, вероятно, хотелось
расплакаться. Пила больше, чем другие, потому что
поминутно подходила к кому-нибудь с двумя бокалами
в руках:

— Прозит!.. Ну, за компанию!

После каждого бокала лицо ее розовело все больше,
глаза блестели все ярче.

— Можно мне, наконец, уйти и лечь?—тихо спро-
сил через час второй помощник.

Капитан знаком велел ему остаться. Радиаторы на-
чали греть чересчур сильно. В воздухе плыл густой па-
пиросный дым. Когда девушка в очередной раз раскры-
ла портсигар, он оказался пуст; Эвйен протянул ей
свой, но она отказалась:

— У вас слишком крепкие. Вринс принесет мне пач-
ку из моей каюты. Хорошо, дорогой?

Это были очень дорогие папиросы с розовыми гиль-
зами, но она швырнула их прямо на стол, заставленный
бутылками и бокалами. Патефон не умолкал. Белл Эвй-
ен несколько раз завязывал разговор с Шутрингером,
однако услыхал настолько лаконичные ответы, что
прекратил дальнейшие попытки.

Бритоголовый молодой немец делал одно — пил.
Он опрокидывал бокал за бокалом, как за столом по-
глощал куски языка. Лицо его лоснилось, выражая бла-
женное довольство.
Петерсен тоже пил, потому что не пить было просто
невозможно.

Катя протягивала ему один бокал за другим.

Сколько их он уже опрокинул? Капитан затруд-
нился бы это сказать. Обычно он соблюдал трезвость.
Летом, когда туристы устраивали вечеринки такого же
рода, он ссылался на судовые правила, запрещающие
команде и офицерам употреблять спиртные напитки.

Сегодня, однако, Петерсен делал это не без удово-
льствия. Может быть, хмель помогал ему острее ощу-
щать то странное, невысказанное, смутное, что носи-
лось в воздухе. В салоне гремел патефон, а черная гро-
мада «Полярной лилии», подгоняемая мощным вин-
том, прокладывала себе дорогу среди валов, и лоцмана
наверху едва не залило с ног шквальным ветром.

Так случалось и раньше. Контраст забавлял тури-
стов. Женщины приходили в восторг, слыша, как за-
ключительные аккорды джаза сменяет хриплый крик
чайки.

Теперь этого контраста как не бывало. Внешний
мир словно перестал существовать. О нем никто не ду-
мал. Никто не прижимался лбом к иллюминаторам,
любуясь снежной стеной фьордов.

Все происходило в самом салоне. Но что собствен-
но происходит — сказать никто бы не мог.

Молодая красивая женщина заливалась хохотом,
запрокинув голову, с каждой минутой хмелея все боль-
ше и пытаясь заставить других последовать ее при-
меру.

А Петерсен разгадывал взаимосвязь событий. Шесть
черных точек на листке бумаги, соединенных нерешите-
льными тире...

Связь с мертвым Штернбергом, связь с Мари Ба-
рон, чей нагой труп обнаружен в мастерской на улице
Деламбр, связь с убийцей...

Ни разу ему не удалось встретить взгляд Вринса,
которому было явно не по себе в навязанной ему роли.
— Чего вы ждете? Почему не открываете следую-
щую бутылку?

Вот уж кому тоже хочется заплакать! Катя не могла
этого не заметить, хотя выпила порядочно. Она неожи-
данно поцеловала его в щеку и тихо бросила:

— Ты такой смешной и милый! Потанцуем. Я так
хочу.

Петерсен пересчитал пустые бутылки. Их было во-
семь. А пили они вшестером!

Пьян никто не был. Но Эвйен уже следил за порхав-
шей Катей чересчур красноречивым взглядом. Шутрин-
гер, напротив, клевал носом. Выпьет еще два-три бока-
ла и обязательно захрапит.

Нервы не сдали только у Кати, и все держалось бла-
годаря ей. Она это чувствовала. Поминутно отпускала
новую шутку. Или заливалась смехом. Или дурачи-
лась.

— Вы скучаете! — тем не менее вздыхала она.— А
мне так хочется, чтобы всем было весело. Это нелюбе-
зно с вашей стороны, капитан. Потанцуйте же со мной!

Она почти что внушала жалость — такой умоляю-
щий был у нее голос. И в глазах ее порой читался
страх — страх перед тишиной, которая обрушится на
нее, как только она уймется.

Петерсен неуклюже танцевал с ней под взглядом
Вринса, одиноко стоявшего в углу.

— Почему вы такой серьезный?

- Но...

— Вы все серьезные. А я не могу так жить... Пой-
демте выпьем. Да, да! Я так хочу.

Она потащила его к столу, служившему им буфет-
ной.

— Иди сюда, дорогой,— позвала она Вринса.— Да
иди же! Не хочу я, чтобы вы все были вот такие. Это
просто невыносимо!

На этот раз она переборщила. Выпила три бокала
подряд, провела рукой по лицу.
— Дайте мне папиросу. Нет, не такую... Здесь где-
то валяются мои... Вринс!

Она нетерпеливо топнула ногой.

— Неужели некому завести патефон?

В первый раз за все пребывание в салоне она села,
взглянула на Шутрингера и пожала плечами: этого рас-
шевелить не легче, чем глыбу камня.

— Садитесь сюда, капитан... А ты вот здесь, доро-
гой.

Петерсена она хотела усадить справа от себя.
Вринса — слева. Молодой человек заколебался. Тут
она взорвалась:

— Да что с вами со всеми? Можно подумать, мы на
похоронах. Налейте мне выпить. Да, да, я так хочу.
Пить буду одна. Тем хуже!

— Успокойтесь! — неловко вмешался капитан.

— С какой стати мне успокаиваться? Разве у вас не
пароход, а собор? Пусть дадут музыку.

Теперь это была совсем другая женщина. Напряже-
ние, которое обычно лишь угадывалось в ней, вырва-
лось наружу. Она сошла с рельсов и уже не могла ни
остановиться, ни взять себя в руки.

Вринс наклонился и прошептал ей на ухо несколько
слов, видимо, призывая к благоразумию.

— Отстань! Я хочу пить. Это мое дело, понятно?

Дело шло к нервному срыву. Капитан чувствовал
это, боясь и радуясь одновременно.

Неужели благодаря этой душной, как в теплице, ат-
мосфере, он наконец что-нибудь выяснит? Пожалуй, он
уже сейчас лучше понимает рассказ привратницы с ули-
цы Деламбр. мысленно представляя себе и мастерскую,
и бывших в ней похожих на Кагю женщин.

— Дайте прикурить.

Катя посмотрела на три еще непочатые бутылки.
Шутрингер раскуривал толстую черную едко пахну-
щую сигару. Эвйен старался держаться как можно не-
принужденней.
Вдруг она вскочила, одним махом сбросила бутыл-
ки на пол и побежала к дверям. На пороге задержалась,
обернулась, заметила, что за нею спешит Вринс.

— Нет! Не надо...— прерывистым голосом проле-
петала она.

И так стремительно понеслась по трапу, что едва не
грохнулась.

Молодой человек поколебался и тоже выскочил из
салона.

Петерсен посмотрел на остальных. Все совершенно
растерялись. Второй помощник выдавил:

— Мне можно пойти и лечь?

Эвйен мрачно расхаживал взад и вперед. Капитан
подошел к двери и на пороге чуть не столкнулся со
стюардом.

Петерсен потащил его за собой на прогулочную па-
лубу, где их сразу осыпали хлопья снега, кружившиеся
под ветром,— надвигался шквал.

— Где она?

— В каюте. Что случилось? Она пробежала мимо
меня вся в слезах.

— А Вринс?

— Она заперлась перед самым его носом. Он объ-
ясняется с нею через дверь. Что говорит — я не расслы-
шал. Она что, пьяна?.. Один вопрос, капитан: шампан-
ское занести на ее счет?

— Разумеется. Иди.

В темноте Петерсен различил чью-то фигуру. Вер-
нее, сначала различил лишь красную точку папиросы.
Он быстро шагнул вперед, но, лишь подойдя вплотную
к неизвестному, узнал Петера Крулля.

— А ты что тут делаешь?

Угольщик неторопливо вынул самокрутку изо
рта.

— Как видите, дышу свежим воздухом.

— Отдыхаешь?

— Нет. Просто дал крону напарнику, чтобы он под-
менил меня. Это мое право. Раз кочегару хватает
угля...

Крулль не пытался ни оправдать свое пребывание
здесь, ни даже прикинуться простачком. Напротив! Его
глазки посверкивали еще ироничнее, чем всегда.

— А дамочка-то нервная!—добавил он, пока капи-
тан сообразил, как ему поступить.

— Ты подсматривал через иллюминатор?

— Да, все время.

Петер сплюнул за борт и, несмотря на ветер, свер-
нул себе новую папироску.

— Ты что, встречал ее раньше?

— Почему обязательно ее? Вообще женщин такой
породы. Была у меня одна...

— В каком-нибудь гамбургском притоне? —
съязвил капитан, чтобы поставить наглеца на место.

— Нет, в Берлине, в западной части. На Якоб-
штрассе бывали? Тихая такая улица, большие совре-
менные виллы, вокруг них сады...

Крулль порылся в карманах, ища спички.

— Что же ты там делал?

— Путного мало. Записался в адвокатуру стаже-
ром, но в суд и носу не казал. Держал большую маши-
ну— знаете, двухтактную, одну из первых моделей.

И все время этот ироничный взгляд, эта подчеркну-
тая невозмутимость, сбивающая Петерсена с толку!

— А женщина?

— Была моей подружкой. Разводка. Сперва был4
за Брекманом, рурским стальным магнатом. Теперь,
кажется, живет в Египте — вышла за английского то ли
консула, то ли посла.

Капитан заглянул через ближайший иллюминатор
и увидел, что Эвйен выходит из салона, а Шутрингер,
все такой же сонный, допивает оставшихся два полных
бокала.

Слова Крулля смутили Петерсена своей несуразно-
стью. Добропорядочный норвежец из средних слоев, он
254
предпочитал не замечать двусмысленных ситуаций, не-
избежно возникающих порой в этом мире.

«Почем знать, не лжет ли он?» — успокоил себя ка-
питан.

Тем не менее украдкой поглядывая на угольщика,
он вспоминал первое впечатление, произведенное на не-
1 о Круллем, и отдавал себе отчет, что в любом случае
этот человек не всегда был портовой крысой.

Инстинктивно он перешел на «вы».

— Зачем вы поднялись на мостик?

— Чтобы посмотреть.

— На кого?

— На них.

Пароход шел мимо заснеженного утеса, огибая
красный буй, предупреждающий: «Подводный ка-
мень!» У подножия утеса на несколько секунд мелькнул
деревянный домик.

Там, за десяток километров от ближайшего селе-
ния, жили люди. А ведь туда нет даже дороги. Го-
лая отвесная скала и клочок земли под нею, где мо-
гут прокормиться разве что несколько коз или
овец.

Шутрингер в салоне встал, устало потянулся, заме-
тил, что в бокале Петерсена еще оставалась золотистая
жидкость, и допил ее.

— Вроде бы пустяки...

Капитан чуть не подскочил от неожиданности,
услышав голос Крулля,— такая звучала в нем тоска.

— Что «вроде бы пустяки»?

— Шампанское! Оно у вас не из лучших, но все-таки
шампанское. Ладно, вам этого не понять. Пойду-ка
сменю напарника, а то он с меня еще крону потребует.
А вам добрый совет, капитан: не лезьте вы в это.

Крулль пошел прочь. Петерсен готов был позвать
его обратно, но счел это ниже своего достоинства и вы-
ждал, пока угольщик не скрылся. Проходя мимо сало-
на, капитан заметил, что там никого нет.
Коридор внизу тоже был пуст, если не считать
стюарда: он сидел на своем месте, дежуря до полуночи.

— Вринс?

— Понял, что она не откроет, и ушел.

— Остальные?

— У себя в каютах. Господин Эвйен потребовал бу-
тылку минеральной воды.

Петерсен на мгновение остановился и с досадой по-
чувствовал, что в ногах нет обычной твердости, хоть он
и не пьян.

— Угольщик тут не шатался?

— Какой угольщик?

— Неважно. Все в порядке. Кофе мне, как всегда,
к половине шестого.

Петерсену показалось, что из каюты Кати Шторм
доносится шум, но в присутствии стюарда он не ре-
шился пойти и послушать у двери.

Еще через минуту он уже раздевался и вдруг поймал
себя па том, что вслух пробурчал:

— Что он хотел сказать?

Капитану не давала покоя фраза Петера Крулля: «А
вам добрый совет, капитан: не лезьте вы в это».

Ночью ему приснилось, будто Катя, оказавшаяся
женой английского консула, пригласила его танцевать
в салоне первого класса трехтрубного пакетбота.

Она неожиданно, при всех, целовала его в губы,
а тем временем метрдотель, как две капли воды похо-
жий на Петера Крулля, расхаживал по салону, словно
торговец арахисом, и выкрикивал:

— А ну, кому налить? Это же шампанское!

7.	День краж

Среда, начавшаяся двухчасовой стоянкой в Трон-
хейме, прошла настолько спокойно, что это не могло не
показаться неестественным.
С самого отплытия из Гамбурга Петерсен спал сли-
шком мало, к этому прибавилось вчерашнее шампан-
ское, и он чувствовал себя вялым как физически, так
и душевно.

Когда стюард, поднявшись на мостик, доложил,
что Катя Шторм больна и останется в каюте, капитан
лишь пожал плечами и чаще задымил трубкой.

Вринса он не видел все утро. Правда, на палубе, где
мело мелким, как песок, снегом, который словно заби-
вался во все поры, вообще не было ни души.

Пароход приближался к Полярному кругу. Дома на
склонах попадались все реже. Трижды за этот день
«Полярная лилия» заходила в поселки из десятка до-
мов, где люди в меховых шапках увозили на санях вы-
груженные с судна ящики и бочонки.

В третьем по счету порту слой снега достигал почти
шестидесяти сантиметров, и мальчишки носились на
лыжах и коньках.

Небо было серое, море — тоже. Свет исходил, каза-
лось, лишь от ярко-белых гор, вдоль изрезанной линии
которых двигалось судно.

К завтраку вышли всего трое: капитан, Эвйен, Шу-
трингер. Эвйен, приличия ради, произнес несколько
фраз, и разговор заглох.

Выходя из-за стола, Петерсен обменялся рукопожа-
тием с неприметным полицейским, который старался
как можно меньше показываться на людях.

— Если так будез дальше, ничего больше не случит-
ся, и рейс пройдет превосходно! — порадовался Йен-
нингс.— Убежден, что убийца покоится в Ставангер-
ском порту на глубине в несколько сажень.

Капитан предпочел не возражать.

— Что она делает? — спросил он стюардессу, выхо-
дившую с подносами из каюты Кати.

— Лежит на койке лицом к переборке. Почти не
ела. Разговаривать не хочет.

Около трех, подремав часок, Петерсен поднялся на
мостик, где вахту нес Вринс. Молодой человек щелкнул
каблуками, но капитан лишь поднес руку к фуражке
и обратился к лоцману, вместе с которым плавал уже
раз сто, если не больше.

— Как, по-вашему, не стоит задраить люки?

До сих пор «Полярная лилия» шла под прикрытием
почти непрерывной цепи островов и скал. Эта цепь во-
зобновляется у Лофотен, но к вечеру пароход окажется
в открытых водах, а ветер, безусловно, начнет креп-
чать.

— Не повредит,— отозвался колосс, закутанный
в мех и обутый в огромные сапоги на деревянной по-
дошве.

Вринс по обычаю стоял в углу мостика, в центре —
лоцман, время от времени жестом указывавший руле-
вому курс; его рука в оленьей варежке казалась чудо-
вищно распухшей.

Капитан окинул обоих сравнивающим взглядом
и снова пожал плечами. Заговорить с молодым челове-
ком он не решался, понимая, как неловко сейчас Врин-
су: тот и глаза-то поднять на него боится.

Однако голландец неожиданно шагнул вперед и не-
громко заговорил:

— Хочу вас заверить, капитан...

Петерсен ждал, глядя через плечо на третьего по-
мощника.

— ... что сразу же по возвращении я, разумеется,
подам в отставку.

Вместо ответа он услышал только неразборчивое
ворчание. Петерсен спустился по трапу и на ходу загля-
нул в салон, где Белл Эвйен разложил деловые бумаги.

Конец дня прошел уныло. Обед отличался от зав-
трака только тем, что «Полярная лилия» оказалась на-
конец в открытых водах, началась бортовая качка, и та-
релки с рюмками заскользили по столу. Эвйен дер-
жался молодцом, хотя улыбался все-таки несколько на-
тянуто.
Вдруг Арнольд Шутрингер, уже с минуту стискивав-
ший зубы, рывком поднялся с места и большими не-
уклюжими шагами устремился к двери.

— Она в самом деле больна? — осведомился Эвйен.

Петерсен ответил уклончивым жестом.

— Странная девушка! Я еще вчера подумал, что это
добром не кончится.

Капитан напряженно прислушивался к ударам волн
о корпус, а когда масса воды обрушилась на бак, от-
швырнул салфетку и выскочил на мостик, сорвав на бе-
гу с вешалки свою кожанку.

Наверху он увидел две фигуры, вцепившиеся в по-
ручни. В вихре мелких снежинок были уже различимы
огни крошечного порта, куда судну предстояло зайти.
Петерсен на секунду всмотрелся в бескровный профиль
Вринса и заметил, что челюсти голландцу свело так же,
как Шутрингеру.

— Больны? — ворчливым тоном спросил он.

— Нет!

Молодой человек выкрикнул это, весь напрягшись.
Чувствовалось, что он дрожит с головы до ног в своей
слишком легкой одежде.

— Наденьте-ка.

Петерсен швырнул ему свое пальто, обменялся не-
сколькими словами с лоцманом и отправился спать.
Петера Крулля он за весь день не видел ни разу.

А Катя?.. Он представил себе ее: лежит, скорчив-
шись на койке, мучится от морской болезни, по упрямо
никого не хочет позвать.

Самым лучшим временем в четверг оказались для
Петерсена утренние часы, когда он стоял на вахте
рядом с лоцманом.

«Полярная лилия» миновала Будё и пробиралась
через Лофотены, уже много часов пробивая себе путь
сквозь снежную бурю.

За несколько минут видимость упала до нуля, от-
крыть глаза стало невозможно. Ледяная пыль забива-
лась в мельчайшие швы одежды и обуви.

Капитан с лоцманом топтались на месте, пытаясь
согреться и передавая друг другу кисет или зажигалку.
Термометр показывал двенадцать градусов ниже нуля;
изредка, когда появлялся просвет и показывалось блед-
ное солнце, позволявшее заметить два-три шквальных
облачка на горизонте, глазам представали белосне-
жные горы — ни пятнышка, ни домика, ни травинки, ни
души.

Необъятный простор. Очертаний некоторых вер-
шин можно различить больше нем за тридцать миль.

Время от времени почти вплотную к «Полярной ли-
лии» проходил рыбачий баркас длиной в восемь —
десять метров, с обледенелыми вантами и заваленной
снегом палубой, на которой, перегнувшись через поруч-
ни, ловили треску два человека, казавшиеся бесформен-
ными под четырьмя-пятью слоями одежды.

Воздух леденил легкие. Несмотря на это, Петерсен
с жадностью дышал чистым кислородом, словно тот
возвращал его к жизни, отгоняя кошмарные образы:
голую девушку в постели на улице Деламбр, Штернбер-
га с исколотой грудью и скомканной простыней на ли-
це.

Капитан с неподдельным безразличием взглянул на
ставангерского полицейского: не зная, чем заняться,
инспектор прислонился к переборке, защищавшей его
от ветра, и любовался пейзажем.

Вдруг Петерсен вздрогнул: позади него кто-то ка-
шлянул. Нахмурясь, он спросил внезапно появивше-
гося у него за спиной Шутрингера.

— Что вам угодно?

Под трапом висело объявление, запрещавшее пасса-
жирам подниматься без надобности на мостик.

— Поговорить с вами с глазу на глаз, капитан.

Шутрингер никогда еще не произносил столько слов
зараз. Вид у него был надутый, но нерешительный. Он
260
снял свое жокейское кепи, и на морозе его голый череп
производил совершенно ошеломляющее впечатление.

— Накройте голову! Итак, в чем дело?

Немец указал на лоцмана.

— Можете говорить при нем.

— Меня обокрали!

— Что такое?

— Вчера вечером или сегодня утром кто-то за-
брался ко мне в каюту и украл две тысячи марок, а так-
же несколько сот крон, лежавшие у меня в чемодане.
Страшно огорчен, что доставляю вам новые хлопоты,
но я во что бы то ни стало должен разыскать деньги:
это все, что я захватил с собой в поездку.

Лоцман с любопытством разглядывал пассажира.

— Вы уверены, что деньги пропали? — спросил Пе-
терсен, мрачнея.

— Абсолютно. Из осторожности я положил их не
в бумажник, а в простой синий конверт и сунул под бе-
лье.

— Что вы делали утром?

— В восемь принял душ. Таким образом, моя каю-
та оставалась пустой. Потом сходил в ресторан и погу-
лял по юту... Когда же я...

Капитан повернулся к лоцману.

— Обойдетесь пока что без меня?

И первым спустился по трапу. Проходя мимо ресто-
рана, наткнулся на стюарда.

— Не видели, никто не входил сегодня утром
в двадцать вторую?

Стюард вскинулся, как чертик в коробочке с пру-
жинкой, и пролепетал:

— В двадцать вторую тоже? Господин Эвйен как
раз спрашивал, не входил ли кто к нему.

Эвйен, каюта которого была открыта, вышел на по-
рог: он услышал разговор.

— Капитан, не заглянете ли ко мне на минутку?

Он нервничал, но сохранял самообладание. Только
вот руки, ухоженные, с длинными пальцами, слегка
дрожали.

— У вас что-нибудь украли?

Эвйен подозрительно глянул на Шутрингера.

— Зайдите все-таки на минутку.

И закрыл за собой дверь.

— Вы знаете, я езжу на юг всего раз в год. Оттуда
привожу наличные, необходимые для эксплуатации
рудников в течение полугодия: банка у нас в Киркенесе
нет. Еще вчера вечером в этом саквояже из свиной кожи
было пятьдесят тысяч крон кредитками и несколько зо-
лотых монет — у меня привычка дарить их жене.

— Исчезли?

— Саквояж пуст. Я только что это обнаружил. Ра-
ботал в салоне, и мне понадобился документ, также ле-
жавший в саквояже... Саквояж вытащили из-под оста-
льных моих вещей, замок взломали.

В коридоре нетерпеливо расхаживал Шутрингер.

— Будьте добры покамест никому не рассказывать
о случившемся.

— Что вы намерены предпринять? Не кажется ли
вам...

Не дослушав, Петерсен вышел и попросил немца то-
же хранить молчание.

— Необходимо во что бы то ни стало...— повто-
рил тот.— Вы же понимаете, у меня больше ни гро-
ша и...

Капитан нашел Йеннингса на том же месте палубы,
а полицейский, заметив его, изобразил на лице любе-
зную улыбку.

— Добрый день, капитан. Какие красивые места!
Южане даже не подозревают, что...

— Следуйте за мной.

Петерсен втащил инспектора к себе в каюту и с си-
лой захлопнул дверь.

— На борту совершены две кражи. В каюте четыр-
надцатой, соседней с этой, похищено пятьдесят тысяч
262
крон; в двадцать второй — приблизительно две тысячи
марок.

— Быть не может! — вскричал ошеломленный ин-
спектор.— Здесь, на борту?

— Да, вчера вечером или сегодня утром. Я хочу,
чтобы вы, нс теряя времени, предприняли вот- что: во-
первых, тщательно обыскали каюту Кати Шторм...

— Вы считаете...

— ... и, если возникнет необходимость, поручили
стюардессе обыскать ее лично. Во-вторых, осмотрели
каюту моего третьего помощника. Наконец, если все
это ничего не даст, занялись неким Петером Круллем,
работающим в угольной яме.

— Мне думается, было бы разумней начать поиски
именно в этом...

— А я предпочитаю, если у вас нет возражений,
чтобы вы начали с немки. Она у себя.

— Что ей сказать?

— Что пропали кое-какие вещи, и вы обязаны обы-
скать весь пароход.

— Вы пойдете со мной?

Петерсен поколебался, но тут же, еле сдерживаясь,
принял решение.

— Да, пойду.

На трапе он встретил Эвйена.

— Будьте добры, пройдите вместе с господином
Шутрингером в салон и ждите там результатов.

И приказал стюарду:

— Впредь до новых распоряжений в коридор нико-
го не пускать.

Внешне капитан был спокоен, но внутри весь кипел.
Сам постучался к Кате, однако ответ услышал не сразу.

— Кто там?

— Капитан. Неотложное дело.

— Я собиралась сегодня полежать.

— Я вынужден войти, сударыня. Прошу нас изви-
нить.
Как это принято на судах, каюты «Полярной ли-
лии» изнутри не запирались. Петерсен повернул ручку
и сделал инспектору знак войти.

От крепкого запаха табака и духов у вошедших за-
першило в горле. Дым был так густ, что они не сразу
увидели девушку, растянувшуюся в пижаме на койке.

Волосы у нее были растрепаны, кожа влажная, лицо
усталое, верхняя пуговица пижамы расстегнута. Она
инстинктивно отодвинулась к переборке, пытаясь натя-
нуть на себя простыню, на которой лежала, но не смо-
гла ее вытащить.

— На борту совершена крупная кража и...

— И вы подозреваете меня в...

— Я никого не подозреваю. Но, как инспектор по-
лиции, обязан обыскать весь пароход.

Она вызывающе и зло расхохоталась и спрыгнула
с койки, не думая больше, приличный ли у нее вид.

— Ну что ж, ищите. Вот не предполагала, что у но-
рвежцев принято...

Уже второй раз в разговоре затрагивают национа-
льность. Вринс тоже бросил что-то очень похожее и
с такой оскорбительной интонацией.

— Мне выйти? Хотите порыться в моей постели?

Лихорадочными движениями она сорвала простыни
и одеяло, смахнула на пол немецкий роман, который,
видимо, только что начала читать.

Петерсена поразило, насколько изменилось ее пове-
дение. До сих пор, если не считать вечера, когда она бы-
ла пьяна, Катя сохраняла самообладание, никогда не
терялась и не давала повода в чем-нибудь ее заподоз-
рить.

А теперь она неумело маскирует негодованием под-
линную панику. Язвит, мечется, еле удерживается от
брани. Снимая чемодан с сетки, уронила его, и вещи
разлетелись по каюте.

— Мое белье. Полагаю, вас оно тоже интересует?

Она была не одета, не напудрена, не накрашена, ко-
жа у нее блестела от пота, и это, естественно, усугубля-
ло ее замешательство.

— Что вам еще угодно посмотреть? Кстати, почему
бы мне не спрятать деньги под пижамой? Снять ее?

Она расстегнулась.

— Убедились теперь, капитан? Минутку! Вы забы-
ли мою шляпную картонку.

Инспектор, покрасневший до ушей, лишь неуклюже
отмахивался.

Однако Петерсен, стоявший в дверях, оставался
мрачен и невозмутим. Он вспомнил фразу Крулля: «Не
лезьте вы в это».

Он, кажется, начинал понимать его. Разве Катя
Шторм не столь же чужда и непонятна для него, как ла-
пландка из Финмарка, несущая детей на спине через
тундру?

Госпожа Петерсен была старшей дочерью проте-
стантского пастора. Капитан ухаживал за нею целый
год. Их свидания происходили в саду при деревянной,
выкрашенной в зеленый цвет церкви, и влюбленные
вечно были окружены младшими детьми, самому ма-
ленькому из которых было всего шесть лет.

Она играла на органе. Петерсен аккомпанировал на
скрипке. И в нем не оставалось даже воспоминаний
о портах, где он побывал, и грубых сценах, очевидцем
которых нередко становился, не пытаясь вдуматься
в происходящее.

У его второго помощника была невеста, у старшего
механика — восемь детей.

Летом, когда пароход заполняли туристы, в салоне
гремел патефон, и по всем углам шел флирт, ему тоже
случалось проводить ночь в чужой каюте.

Но уже наутро все забывалось. Он старался изгла-
дить из памяти чужое лицо. И привозил своим малы-
шам лапландские игрушки из Тромсё.

Приключения такого рода научили его одному: бы-
вают чрезмерно нервные, пожалуй, даже опасные жен-
щины, которые не способны спокойно жить в удобных,
уютных коттеджах. Кое-кто из них так смущал его, что
ему не терпелось прервать свидание и вернуться к себе
на мостик.

Катя наверняка из той же породы. И Петерсен упор-
но вглядывался в нее, не сомневаясь: в конце концов он
разберется.

Все в каюте его шокировало — и запах, и расстегну-
тая пижама. Подметил он и другие детали: бутылку зе-
леного шартреза, скомканные окурки, белье, какое его
жене и не снилось.

На мгновение он представил себе здесь Вринса в ту
ночь, когда парочка укрылась в каюте.

— Ничего! — сконфуженно пробормотал полицей-
ский.

— Неужели кончено? Значит, я не воровка? А ма-
трас вспороть вы не считаете нужным?

Горло у нее перехватило так, что казалось, ей легче
разрыдаться, чем выдавить членораздельное слово.
Выпрямившись, уперев руки в бока, она не двинулась
с места, пока мужчины не вышли.

И лишь когда дверь вновь захлопнулась от яростно-
го толчка изнутри, Петерсен вспомнил, что забыл изви-
ниться.

— К Вринсу!

— Вы ее подозреваете? — спросил инспектор.

Его замешательство, красные уши, бегающие глаза
ясно доказывали, что он тоже растерян, что этот визит,
в известном смысле, выбил и его из колеи.

Это было словно вылазка в другой мир, в область
неизведанных волнений и чувств.

Кто-то из матросов надраивал медные ручки и на-
кладки на дверях офицерских кают.

— Третий помощник у себя?

— Нет, я его не видел.

Петерсен толкнул дверь. Первым, что бросилось
ему в глаза, была висевшая над койкой большая черно-
белая фотография Делфзейлского учебного корабля, ют
которого заполняла толпа воспитанников в парадной
форме и светлых перчатках; самые юные лихо вскараб-
кались даже на реи.

На столе норвежский справочник «Огни и знаки»,
еще раскрытый на главе о буях и сигналах.

— Обыскивать? — вздохнул полицейский.

Спутник его устало пожал плечами.

— Действуйте!

В чемодане лежали белье с большими красными
метками, выданное еще в училище, и другая фотогра-
фия, снятая на выпускном балу: бумажные гирлянды,
хлопушки, конфетти, молодые крепкие голландки впе-
ремешку с молодыми людьми в форменных тужур-
ках.

Вринс в гофрированном бумажном колпаке держался
в стороне, словно стесняясь своего смешного наряда;
вспышка магния заставила его зажмуриться.

Йеннингс вытащил из саквояжа три словаря, достал
батистовый носовой платочек, от которого пахло духа-
ми Кати, и увидел под тетрадью толстую пачку креди-
ток.

Петерсен заметил ее одновременно с инспектором.
Оба переглянулись.

— Пересчитайте! — выдавил капитан внезапно ох-
рипшим голосом.

Целые две минуты слышалось только шуршанье
почти квадратных билетов по тысяче крон.

— Сорок.

— Точно?

— Пересчитал дважды.

Раздались шаги. В дверном проеме выросла фигура
Вринса.

Вид у него был такой же обиженный, как на фото-
графии с выпускного бала. Он взглянул на капитана,
потом на Йеннингса и, наконец, увидел деньги.

Преобразился он с ошеломляющей быстротой. Его
и так уже усталое лицо заострилось, плечи поникли, как
у больного.

Он не сказал ни слова. Опустил руки и, не отводя
глаз от сорока тысяч крон, словно окаменел.

8.	Содержимое Катиной сумочки

Не дожидаясь вопросов, Вринс рухнул на край кой-
ки, загроможденной открытым чемоданом.

— Будьте добры объяснить, откуда у вас эти день-
ги,— потребовал капитан голосом, в котором, незамет-
но для самого Петерсена, звучало нечто похожее на не-
жность.

Молодой человек беспомощно пожал плечами. Его
невидящий взгляд не отрывался от линолеума.

— Я не крал.

— Выходит, кто-то попросил вас спрятать деньги
у себя?

— Я знать не знал, что они там. Сегодня в семь
утра их еще не было.

Вринс говорил монотонно, даже не пытаясь убедить
собеседников. Вытянуть из него удалось одно:

— Я не крал. Ничего не знаю.

Не успели капитан с Йеннингсом выйти, как за две-
рью раздались душераздирающие рыдания, настоящий
вопль отчаяния. Взволнованный инспектор растерянно
взглянул на Петерсена.

— Вы считаете, он...

— Ничего я не считаю! — неожиданно запальчиво
оборвал его спутник.

— Не хватает десяти тысяч крон.

— И, кроме того, двух тысяч марок Шутрингера.

Капитан ускорил шаг. В коридоре еще звучал гонг,
и Белл Эвйен усаживался на свое место в столовой. Шу-
трингер, как раз входивший в нее, первым заметил пач-
ку в руках Петерсена.
— Мои деньги! — вскрикнул он, делая несколько
быстрых шагов вперед.

— Их у меня нет. Пока что мы разыскали только
сорок тысяч крон, принадлежащих господину Эвйену.

— Сорок?—переспросил тот, считая кредитки.

— Надеюсь, инспектор Йеннингс скоро вернет вла-
дельцам и остальное.

— Кому могло прийти в голову...

— Прошу больше ни о чем меня не спрашивать.

— Извините,— с упрямым видом вмешался Шу-
трингер.— Меня несомненно обокрал тот, кто обокрал
и этого господина. Следовательно, я вправе знать...

— Стюард, подавайте! Фрекен Шторм не выходи-
ла?

— Не видел.

— Не звонила?

— Нет, капитан.

— Не спрячете ли эти деньги в свой сейф до конца
рейса? — попросил Белл Эвйен, которого сильно за-
трудняла толстая пачка.

Немец r очках заворчал:

— Мне следовало сделать то же сразу по прибытии
на пароход... Веселенькая история получится в Кирке-
несе, если...

Дальше Петерсен слушать не стал. Он вернулся к се-
бе в каюту, открыл несгораемый ящик, и тут два раза
прогудел гудок. Капитан схватил кожанку, на ходу бро-
сив стюарду:

— Завтрак мне подадите позже.

Это был Свольвер, куда в феврале на ловлю трески
стягиваются со всей Норвегии тысячи три-четыре ры-
бачьих баркасов, построенных из ели.

Лес мачт. Острый запах смолы. Городок, насчиты-
вающий обычно не больше двух тысяч жителей, забит
санями, кишит людьми в мехах и зюйдвестках. Повсю-
ду осыпающиеся кучи уже засоленной трески, которую
перекидывают лопатами.
В центре порта — черный сейнер, окруженный тучей
неугомонных баркасов. Прямо с них на него перегру-
жают рыбу, которая в тот же вечер, без выгрузки на су-
шу, пойдет в Олесунн.

Петерсен пожимал руки, выслушивая новости и ци-
фры, а инспектор, стараясь держаться как можно неза-
метней, дежурил у трапа.

Накануне погибло три баркаса - унесло в Маль-
штрём*. Зато меньше чем за месяц выловлено сорок
пять миллионов штук трески.

Капитан слушал вполуха. Взгляд его скользил по
знакомому пейзажу и знакомым лицам: деревянные до-
мики, выкрашенные в блеклые по преимуществу тона;
крутые заснеженные улицы; мальчишки, ловко проска-
льзывающие на лыжах между санями, ящиками, бочон-
ками.

У того же причала, где пришвартовалась «Поляр-
ная лилия», стояло несколько пароходиков тонн по
пятьдесят — сто водоизмещением; на каждом была
аспидная доска с названием поселка Лофотенов, кото-
рый обслуживается судном. Со всех пароходиков Пе-
терсена окликали, и он силился сохранить на губах
улыбку.

Он видел Эвйена и немца, сидевших друг против
друга в ресторане. На краю свайного причала стоял ла-
пландец в пестром наряде и четырехугольной шапке и,
казалось, восторженно созерцал царившее вокруг
оживление, а вдали, за проливом, угадывались белые
горы, с которых он сюда спустился.

Все было ярко, весело, всюду кипела жизнь, но без
суетливости, с той нордической степенностью, которая
неизменно восхищала Петерсена.

Стараясь вжиться в эту успокоительную атмосферу,
он представлял себе, как еще потная после теплой
постели, полуодетая Катя стоит в своей пропахшей

Водоворот в районе Лофотенских островов.
духами каюте. И тут у него внезапно мелькнула одна
мысль.

Вдоль «Полярной лилии» шел баркас, в котором
два человека, по колено в треске, точными движениями
отрубали рыбинам головы, вырывали печень, бросали
в чан, рассекали тушки пополам, а хребты и внутренно-
сти выкидывали за борт.

Петерсен взглядом следил за ними, но воспринимал
их вряд ли четче, чем зрители — театральный задник;
зато он мысленно видел перед собой каждую линию
Катиной фигуры.

«У нее в каюте не было денег!»

Он перебрал в уме все движения Йеннингса. При-
помнил тонкое белье, в особенности черные шелковые
рубашки, так поразившие его.

Но денег там не было! Бумажника — тоже!

Он восстановил в памяти детали первого обыска
в туманном Ставангере. Нет ни намека на кредитки!

Инспектор стоял, привалясь спиной к трапу, по ко-
торому гуськом двигались грузчики.

Затем Петерсен увидел Крулля. Тот все еще не
побрился, лицо его заросло рыжей щетиной. Капитану
показалось, что угольщик наблюдает за ним, и он от-
вернулся.

— Первый колокол! — приказал он второму по-
мощнику за десять минут до отхода.

— Скажите, капитан, правда ли то, что рассказы-
вают? Вринс?..

— Ничего не знаю.

— А на вахту он выйдет?

— Не выйдет — ты заменишь.

Временами по небу как бы пролетало облако золо-
той пыли, освещало паруса, сверкающую корму, чере-
пичную колоколенку и тут же сменялось серыми, отя-
желевшими от снега тучами.

Лапландец, поколебавшись, поднялся на «Поляр-
ную лилию» и взял билет третьего класса до Хаммер-
феста. Но в каюту пройти отказался и уселся на кабе-
стан, где три часа спустя Петерсен увидел его в той же
позе.

— Второй колокол!

Грузовые стрелы подобрали по-походному, люки
пустеющих трюмов задраили.

Несмотря на густой запах рыбы, висевший над пор-
том и городом, капитан все еще ощущал аромат Кати-
ной каюты.

— Вринс на мостике?

Да, третий помощник стоял на вахте. Поднимешь
голову — и вот он наверху, в углу мостика, застывший,
немыслимо напряженный. Не человек — африканский
идол!

Все, должно быть, кружилось у него перед глазами,
звуки смешивались в сплошную какофонию; тем не
менее по знаку лоцмана он подошел к трубе и триж-
ды потянул за ручку пронзительно взревевшего
гудка.

За кормой кипела вода. Баркасы разбегались, как
перепуганные овцы. Перед носом метались чайки.

— Будете завтракать, капитан?

Это блондин стюард в белой куртке. Как всегда
робко улыбается.

— Попозже.

Петерсен никак не мог оторвать глаз от порта. Суд-
но шло мимо фабрики — всего лет десять назад здесь
перерабатывали китовое мясо, а теперь производят то-
лько рыбий жир.

Затем «Полярная лилия» круто легла на другой
галс, и перед ней открылось бледно-зеленое море, окай-
мленное сверкавшими на солнце снежными горами.

Это был апофеоз, и насладиться им следовало без-
отлагательно: золотой свет уже слабел, и над водой как
завеса раскидывалась пепельно-серая туча.

Через три минуты горы стали всего лишь бледными
айсбергами.
Петерсен молча прошел мимо полицейского и,
встретив в коридоре Эвйена, задержавшегося после
завтрака, сделал вид, что ему нужно зайти к себе в каю-
ту-

Как только путь оказался свободен, он снова вы-
шел, постоял секунду у двери Кати Шторм, нервно
щелкнул пальцами и, не постучавшись, открыл
каюту.

После его утреннего визита там ничего не измени-
лось, все так же было жарко и пахло духами. Простыня
свисала до полу, и окурок прожег в ней круглую корич-
невую дырочку.

Ни слова, ни жеста. Немка в пижаме, босая, непри-
чесанная, сидела на койке спиной к переборке и глядела
на незваного гостя глазами, которые словно помутнели
от расплывшейся на ресницах туши.

Капитан закрыл дверь и, споткнувшись о чемодан,
перешагнул через него.

— Я пришел задать вам один вопрос,— сказал он.

Она слушала с полным безразличием. Возбуждение,
владевшее ею утром, улеглось. Былые нервозность
и кокетство исчезли, в уголках губ пролегли горькие
складки.

Петерсен старался говорить ласково. Более того,
ему хотелось дать ей понять, что его появление здесь
без инспектора полиции продиктовано совсем не вра-
ждебностью.

В нем происходило нечто противоположное тому,
что он испытывал совсем недавно. Он все еще был во
власти открывшейся перед ним картины оживленного
порта, и образ девушки лишь накладывался на это во-
споминание.

— Скажите, сколько денег было у вас с собой при
отходе из Гамбурга?

Она улыбнулась безнадежно и в то же время сарка-
стически. Но этот сарказм был обращен не на собесед-
ника, а на себя самое, вернее, на судьбу.
— Эти деньги должны быть при вас,— поспешно
добавил Петерсен.— Вы не могли истратить их на па-
роходе: расчеты производятся после рейса.

— Значит, со мной их не произведут.

Она не двинулась с места, только подняла руку. Ее
сумочка из крокодиловой кожи с маркой одного из луч-
ших галантерейных магазинов Лондона лежала в бага-
жной сетке над головой.

Катя потянула за ручку, и сумочка упала на койку.

— Возьмите и сосчитайте. Только сперва передайте
мне мои папиросы.

Капитан не шевельнулся. Тогда пассажирка сама
раскрыла сумочку, протянула Петерсену, щелкнула за-
жигалкой из чеканного золота.

— Это все, что у меня есть. Как! Вы не решае-
тесь?

Она прищурилась: папиросный дым ел ей глаза. До-
стала из сумочки носовой платок — точно такой же, ка-
кой нашли в чемодане Вринса, резную металлическую
коробочку с губной помадой, пудрой, тушью для
ресниц и вытряхнула на койку тонкую пачечку кре-
диток.

— Считайте... Десять марок. Пятьдесят бельгий-
ских франков. Три французских бумажки по десять
франков... Да, забыла! Два с половиной голландских
флорина.

Она смахнула на пол пустую сумочку, еще теснее
прижалась к переборке и повторила:

— Это все.

Если в голосе ее и слышалось возбуждение, то при-
глушенное. Лицо у нее стало совсем обыкновенным
и мало чем отличалось от лиц, знакомых Петерсену.

Однажды его шестнадцатилетняя соседка, с кото-
рой он гулял в горах, споткнулась о корень ели и вы-
вихнула себе ногу. Она была кокетлива. Еще за минуту
до падения подшучивала над ним. Она не заплакала.
Даже продолжала улыбаться. Но лицо у нее стало жал-
274
кое, растерянное, пошло пятнами, губы беспомощно
задрожали.

Сейчас Катя чем-то напоминала капитану эту моло-
дую норвежку; в свою очередь девушка безусловно по-
чувствовала, что он смотрит на нее новыми глазами:
недаром она так неожиданно и незаметно запахнула
пижаму.

— Так вот, мне нечем рассчитаться даже за шам-
панское, которым я вас угощала. У меня было ровно на
билет — шестьсот марок, если не ошибаюсь. Все, что
оставалось сверх этого, я спустила в последнюю ночь
в Гамбурге.

— С Вринсом в «Кристале»?

Разговаривать Петерсену было бы удобней сидя. Но
сесть он мог только на край койки, то есть слишком
близко к девушке. Пол был загроможден вещами и,
чтобы не наступить на них, Петерсену пришлось
стоять, широко расставив ноги.

— Что вы собирались делать в Киркенесе?

Она не ответила, лишь с сожалением поглядела на
него и пожала плечами.

— Оставьте меня! Что вам за прок от этих разгово-
ров? Передайте мне лучше сумочку.

Она достала из нее зеркальце и с иронией огляде-
ла себя. Схватила губную помаду, но тут же отшвыр-
нула.

— Есть у вас родные?

— Какое это имеет значение? В Киркенесе вы про-
сто сдадите меня в полицию за неоплаченное шампан-
ское и вино, которое я пила за столом. А стюард не по-
лучит чаевых.

Заплачь она, рви на себе волосы — и тогда Петерсен
не почувствовал бы в ней большего отчаяния, большей
подавленности.

— Вы завтракали? — спросил он только затем, что-
бы не молчать.

— Нет.
Ногти на ногах — она касалась ими капитана —
были такие же розовые и ухоженные, как на руках.

— Вам известно, что часть похищенных денег най-
дена в каюте третьего помощника?

— У Вринса?

Наконец-то вскинулась и она. Не глядя, отшвырну-
ла папиросу.

— Что вы сказали? Это невозможно! Неужели вам
непонятно, что этого не может быть?

Девушка попробовала приподняться, но в слишком
тесной каюте ей некуда было поставить ноги и при-
шлось встать коленями на койку.

— Послушайте, капитан. Даю вам слово, что...

Тут руки ее опустились, она смолкла, устало пону-
рилась, и Петерсен заметил, что кожа у нее на лбу по-
краснела: простудный прыщик.

— Уходите! Вы не поверите мне, даже если я...
И все-таки это нужно как-то уладить.

— Вы были на улице Деламбр в Париже?

Она не вздрогнула, словно ждала этого вопроса.

Лишь опять пожала плечами и повторила:

— Уходите.

Потом неожиданно спохватилась:

— Где Вринс?

— Стоит вахту на мостике.

— Оставьте меня. Я должна...

Она встала на чемодан. Сняла с вешалки платье.

— Вам, кажется, угодно оставаться здесь?

Катя приняла решение — это чувствовалось. Она не-
ожиданно сбросила с себя пижамную куртку и натяну-
ла платье.

Не найдя повода, которым он мог бы объяснить
свой уход, Петерсен молча отступил. В ресторане при-
бор его все еще стоял на столе, у дверей ждал стюард.

— Завтракать будете, капитан?

Однако Петерсен поднялся в салон, где Эвйен бес-
покойно расхаживал взад-вперед, а Шутрингер опять
играл в шахматы сам с собой, что не помешало ему
поднять голову и осведомиться:

— Нашлись мои две тысячи марок?

— Пока что нет.

— Не понимаю одного — куда делись десять тысяч
крон и золотые монеты,— начал Белл Эвйен, видимо,
долго размышлявший об этом.— Вору незачем было
делить деньги на две неравные части. Это имело бы
смысл только в случае, если бы мы куда-нибудь захо-
дили.

— Вор принял все меры предосторожности! —
проворчал Шутрингер. Он сделал ход черным слоном,
подпер подбородок рукой и обдумывал положение.—
И теперь, когда у него есть...

Петерсен увидел тень, мелькнувшую за иллюмина-
торами, и, хотя не узнал проходящего, у него сложи-
лось твердое убеждение, что это Петер Крулль.

— Каково мнение инспектора?—продолжал Эвй-
ен.— Вы не находите, капитан, что наш полицей-
ский— человек неглупый? Он напоминает мне... Как бы
это сказать?..

— Обыкновенного полицейского,— снова вставил
немец в очках.

И, проведя языком по губам — так они пересохли
у него от напряжения,— он передвинул ладью на три
клетки и пробормотал себе под нос:

— Шах и мат!

Спускался вечер. Теперь только горы излучали свет,
да и тот был какой-то неестественный. Серые тона по-
степенно темнели, и волны, сливавшиеся на горизонте
с небом, были совсем уж чернильного цвета.

Когда капитан вышел и направился к трапу на мо-
стик, оттуда спускался Крулль с прилипшим к губе
окурком. Встреча с капитаном явно не привела его в во-
сторг.

— Зачем лазил наверх?

— Подышать — я сейчас свободен.
— Ты что, читать не умеешь?

И Петерсен указал на объявление, запрещающее по-
сторонним вход на мостик.

— Это первый пароход, где...

— С кем говорил?

— Ни с кем. Все молчат, как треска.

У капитана появилось неприятное ощущение, что
собеседник старается прочесть его мысли. Это было
ему тем более неприятно, что в них сейчас царил сум-
бур.

— Убирайся! — процедил он и пошел вверх по тра-
пу.

Лоцман, стоявший у компаса, указал Петерсену ру-
кой на запад и объявил:

— Ночью похолодает. Если так пойдет и дальше,
в Киркенесской бухте придется пробиваться сквозь лед,
как в середине зимы.

На ветру лицо Вринса совсем побелело. Крылья мо-
стика с двух сторон забраны стеклами, чтобы служить
укрытием вахтенному, но молодой человек оставался
на не защищенной ничем середине, хотя жестоко мерз
в своем тонком реглане. Он не повернул головы, услы-
шав лоцмана. Губы у него посинели, руки без перчаток
вцепились в поручни.

— Что я приказал? — рявкнул Петерсен.

Вринс остолбенело взглянул на него, напрягая па-
мять.

— Я приказал вам, заступая на вахту, брать теплое
пальто у кого-нибудь из коллег. И перчатки!

— Есть, капитан.

Вринс не шелохнулся.

— Сколько оборотов?

— Сто десять.

— Сколько сажень под килем?

— Восемьдесят.

Этого мальчишку со впалой, слегка вздымающейся
грудью и синевой под глазами хотелось отхлестать по
278
физиономии или оставить без сладкого — столько не-
мыслимо ребяческого было в том, с каким отчаянным
усилием воли он стискивал челюсти, чтобы выглядеть
как можно более лихо в новенькой форме с золотыми,
еще не потускневшими нашивками.

9.	Племянник Штернберга

Сумерки наступали быстрей чем обычно. Было все-
го три часа дня, а уже пришлось включить свет.

— Пусть задраивают люки — так спокойней,—
распорядился капитан.

Он все еще стоял на мостике, украдкой наблюдая за
Вринсом, когда увидел инспектора Йеннингса с лист-
ком бумаги в руке. Вид у полицейского был взволно-
ванный.

— Простите. Нам нужно поговорить- не здесь,
конечно. Судовой экспедитор только сейчас вручил мне
эту телеграмму, хотя валялась она у него с часу дня.

Вринс, коюрый, несомненно, услышал полицейско-
го, не обернулся и не вздрогнул. Капитан зашел в штур-
манскую рубку и углубился в чтение.

«СТАВАНГЕР ПОЛИЦИЯ ИНСПЕКТОРУ ЙЕН-
НИНГСУ БОРТУ „ПОЛЯРНОЙ ЛИЛИИ"

ПАРИЖСКАЯ СЮРТЕ* УВЕДОМЛЯЕТ УБИЙ-
ЦА МАРИ БАРОН УСТАНОВЛЕН ЗПТ РУДОЛЬФ
ЗИЛЬБЕРМАН ИНЖЕНЕР ДЮССЕЛЬДОРФА ПЛЕ-
МЯННИК СОВЕТНИКА ШТЕРНБЕРГА ТЧК
СВЯЗЬ ОБОИМИ ПРЕСТУПЛЕНИЯМИ НЕСОМ-
НЕННА ТЧК ВЕРОЯТНО ЗИЛЬБЕРМАН ЧУЖИМ
ИМЕНЕМ ОТБЫЛ „ПОЛЯРНОЙ ЛИЛИИ" ГАМ-
БУРГА ТЧК ПОИСКИ РЕЙДЕ СТАВАНГЕРА БЕЗ-
РЕЗУЛЬТАТНЫ ТЧК УСИЛЬТЕ НАБЛЮДЕНИЕ

* Общенациональная французская уголовная полиция.
СУДНОМ ЗПТ ДЕЛО ПОЛУЧИЛО БОЛЬШУЮ
ОГЛАСКУ ГЕРМАНИИ»

— Что вы на это скажете?

Телеграмма совершенно сбила Йеннингса с толку.

— Вы полагаете, убийца до сих пор прячется в трю-
ме?

Петерсен перечитал сообщение и выглянул из руб-
ки: «Полярную лилию» неожиданно качнуло так силь-
но, что он забеспокоился.

— Нет, здесь Эриксена нет. Во-первых, пароход
дважды обыскали, причем один раз силами бергенской
полиции и со всей возможной тщательностью. Во-
вторых, трюмы почти разгружены и не могут больше
служить убежищем. В-третьих, Эриксена видели на
борту только Катя Шторм и Вринс.

— А вы сами?

— За два часа до отхода я со спины видел человека
в сером пальто, и третий помощник сказал мне, что это
Эриксен. Но у того было достаточно времени покинуть
«Полярную лилию».

— Зачем? Проезд он оплатил, багаж его был на
борту...

— Вот именно — зачем? И таких «зачем» немало.

— Докуда он взял билет?

— До Ставангера.

Капитан снова подошел к двери и хмуро спросил
лоцмана:

— Люки задраены?

Тот указал ему на горизонте подозрительно светлое
серо-аквамариновое пятнышко.

— Но вы ведь проверили их паспорта,— продолжал
Петерсен, вернувшись назад.

Инспектор тоже забеспокоился — нет, он, конечно,
не предвидел шторм, но усиливающаяся качка рождала
в нем смутную тревогу.

— Вопрос о паспортах лучше не поднимать,—
возразил он.— Отличить фальшивый от подлинного
почти невозможно. Во всех больших городах, особенно
портовых, вроде Гамбурга, существуют лавочки, где
вас снабдят любыми удостоверениями личности, под-
час даже подлинными: их либо крадут у владельцев, ли-
бо при помощи тайных связей добывают в официаль-
ных учреждениях.

— Значит, Зильберманом...

— Может оказаться кто угодно: Эриксен, Вринс,
Эвйен, Шутрингер, Петер Крулль.

— Эвйена исключите: я знаю его восемь лет.

— Остаются четверо.

— Долой Эриксена: даю голову на отсечение, его
никогда не существовало.

— Для чего тогда Катя Шторм и ваш третий по-
мощник упорно пытаются внушить, что он здесь, на па-
роходе?

— А для чего мешок из-под угля?—в тон ему под-
хватил Петерсен.— А кража? А почему в саквояже
Вринса, который мог бы приискать хоть сотню тайни-
ков понадежней, найдено только сорок 1ыияч?

Первый вал взметнулся над форштевнем и разбился
о бак. Тем не менее инспектор попытался изобразить
улыбку.

— Надеюсь, это не шторм?

— Еще нет.

— Что же вы посоветуете делать?

— Не взглянуть ли вам на пожитки Петера Крулля?

— Это в самом низу?

— Да. Его койка слева от машинного отделения.
Старший механик вас проводит.

Температура падала с такой удручающей быстро-
той, что, выйдя из рубки, капитан дважды обмотал
шарфом шею.

Перегнувшись через поручни, он разглядел четырех
матросов, забиравших люки под брезент. Но было уже
поздно. Пароход обогнул какой-то островок, и ветер
внезапно навалился на него прямо с траверза. «Поляр-
ная лилия» сильно рискнула, и, сломав крепежные ры-
мы, тяжелый комнатный ледник, который не успели до-
полнительно принайтовать, покатился по палубе на ле-
вый борт.

Одного из матросов чуть не задавило. На мгнове-
ние все опешили, а тут судно легло на правый борт,
и махина размером два на два метра, сделанная из
тяжелых дубовых досок да еще выложенная изнутри
свинцом, угрожающе поползла в обратном направле-
нии.

Петерсен кубарем скатился с мостика, схватил трос
и вместе с четырьмя матросами бросился в погоню за
ледником. Когда им уже почти удалось остановить его,
он вдруг вырвался, налетел на ванту, перевалился через
борт и исчез в волнах.

Авария прошла бы незамеченной, если бы с носа не
донесся отчаянный вопль.

Лопнув от удара, ванта щелкнула, как бич, хлестну-
ла лапландца, все еще сидевшего на кабестане, и слома-
ла ему лопатку.

Несчастный не заметил аварии и, не понимая, что
случилось, совершенно обезумел.

— В каюту его! Живо!.. Позовите Эвйена.

В Киркенесе нет врача, и Беллу Эвйену частенько
случалось оказывать первую помощь пострадавшим
рабочим.

Судно шло по узкому проливу между двумя остро-
вами. Волна была низкая, но в нескольких кабельтовых
простиралось открытое море, где вздымались голово-
кружительно высокие валы.

К Петерсену бежал старший помощник, проснув-
шийся от грохота на палубе.

— Займитесь раненым... Я — на мостик.

Вринс не шелохнулся. Прижавшись спиной к кра-
шенной эмалью штурманской рубке, он смотрел впе-
282
ред. Фуражку с него сдуло, белокурые волосы упали на
лоб.

Он щурился, чтобы его не слепила ледяная пыль, ко-
торую нес с собой ветер.

— Что же это творится? — проворчал капитан,
глядя на компас.

Снова одно к одному, как в Гамбурге! Сперва лед-
ник, потом лапландец.

Мало того! Лампочка подсветки компасной карту-
шки вдруг начала меркнуть. Нить ее стала краснова-
той, потом коричневой и, наконец, потухла.

Петерсен посмотрел вниз и убедился, что такая же
история — со всеми лампами. Ореол света, обычно
окружавший пароход, исчез.

— Малый ход! Шестьдесят оборотов, пока не выяс-
нится...

Выяснилось скоро. В рубку влетел старший помощ-
ник.

— Аккумуляторы сели. Видимо, где-то закоротило.

— А динамо?

— Стармех уже там, но говорит — неисправны.

Петерсен спустился в салон, где стюард зажег обе
подвесные масляные лампы.

В темном углу одиноко сидела Катя. Она обхватила
голову руками и не поднимала глаз.

— Где лапландец?—спросил капитан у стюарда.

— В первой каюте по правому борту. С ним госпо-
дин Эвйен.

Петерсен отправился туда и еще метров за двадцать
услышал вопли.

Эвйен, закатав рукава, умелыми, как у хирурга дви-
жениями длинных белых пальцев ощупывал плечо по-
страдавшего.

— Что-нибудь серьезное?

— Перелом лопатки. Могу сделать одно —
шинировать спину с помощью доски. Придется отпра-
вить в больницу. Когда будем в Тромсё?
— К полуночи.

— У вас нет морфия?

Петерсен вздрогнул, не сразу сообразив — почему,
подозрительно взглянул на Эвйена и обозлился на себя
за то, что невольно сопоставил его с убийцей Мари Ба-
рон.

Никогда еще атмосфера на пароходе не была такой
тревожной. Масляные лампы тускло освещали коридо-
ры. В каютах горели только свечи.

Голый по пояс лапландец, пестрая одежда которого
валялась на полу, истошно вопил, являя собой тем бо-
лее удручающее зрелище, что при каждом крене бедня-
гу швыряло на переборку и лицо его искажалось от бо-
ли.

Порядка ради капитану следовало бы дойти до ма-
шинного отделения и разобраться, что с динамо. Но
его не оставляла мысль о том, что на мостике лишь
Вринс и лоцман. Думал он сейчас обо всем сразу.

«Только бы Йеннингс не сорвался с трапа и не уго-
дил под мотыли...»

Где Шутрингер? Он что-то его не приметил.

На своем ли посту Крулль?

Надо же! Все это в минуту, когда дело начало прояс-
няться или уж когда, на худой конец, он добыл первые
конкретные факты!

Второй помощник вызвал его на мостик.

— Мы не удержимся на шестидесяти оборотах. Нас
сносит.

— Иду.

Петерсен так и не позавтракал. Проходя мимо
своей каюты, он прихватил с собой сапоги на деревян-
ной подошве, потому что предчувствовал: непогода —
надолго.

— Где Шутрингер? — окликнул он спешившего ми-
мо стюарда.

— Только что стоял с кем-то на палубе.

— С кем? С угольщиком?
— Может быть. Я не обратил внимания.

Тем хуже! Нельзя одновременно заниматься
и своим пароходом, и убийцей.

— Держать восемьдесят оборотов! Нет, сто! —
скомандовал он.— Где мы сейчас?

— Вот-вот Лёдингенский маяк увидим.

Ветер стал настолько сильным, что Петерсен по
примеру Вринса и лоцмана привалился спиной к рубке.
При каждом крене всех троих отрывало от стенки и,
качнув, через секунду снова швыряло на крашеное же-
лезо.

«Рудольф Зильберман. Убийца Мари Барон. Пле-
мянник и убийца советника фон Штернберга...»

Капитан в двадцатый, наверно, раз украдкой
взглянул на Вринса. Этот ведь тоже мог быть Зильбер-
маном: никто в Гамбурге раньше его не видел.

Молодой человек спешит из Делфзейла, чтобы за-
нять пост третьего помощника на «Полярной лилии».
Доехать до места назначения ему не дают. Зильберман
выдает себя за него и является на пароход.

— Нет! — неожиданно проворчал капитан себе под
нос, вспомнив фотографию учебного корабля.

И, однако, из всех, кто может оказаться Зильберма-
ном, Вринс внушает наибольшие подозрения!

Во-первых, он любовник Кати. А Катю ведь тоже
можно заподозрить в том, что она участница трагиче-
ской оргии на улице Деламбр.

И зачем они вдвоем придумали мифического Эрик-
сена? Сперва он у них разгуливал по «Полярной ли-
лии», затем в Ставангере исчез — в виде мешка с углем.

У Кати ни гроша, а на борту кража! И основная
часть украденного найдена у ее любовника!

— Огонь, капитан.

— Четверть румба вправо... Китовый мыс лучше
обойти мористей.

Петерсен силился поймать нить своих мыслей
и злился на себя, что не может сосредоточиться.
Все трое буравили глазами тьму, высматривая в ней
буи.

Идти приходилось почти наугад. Вдоль побережья,
от которого «Полярная лилия» не удалялась больше
чем на две мили, тянется цепь островков и подводных
камней, разделенных узкими проливами, где, кипя,
сталкиваются противоположные течения.

Задача состояла в том, чтобы вовремя заметить ми-
гание зеленых, красных, белых буев.

Три человека порою по полчаса не разжимали губ.
Потом кто-нибудь указывал рукой в пространство,
остальные сразу же обнаруживали слабый свет, и тог-
да, наконец, произносилось название:

— Стокмаркнес... Суртлан...

«Если Вринс — это Зильберман...» — вновь прини-
мался за свое Петерсен, хмурил лоб, перечеркнутый
глубокими морщинами, и восстанавливал в памяти со-
бытия, пытаясь объяснить их с новой позиции.

Несмотря на подозрение, его нисколько не раздра-
жало общество молодого человека, хотя из-за качки
Вринс порой прижимался плечом к капитану.

«Если это Петер Крулль...

Но зачем тогда Крулль раскрыл трюк с мешком из-
под угольных брикетов?.. А вдруг он соврал? Вдруг не-
кий Эриксен или тот, кто выдал себя за него, действите-
льно прыгнул в Ставангере за борт?

Тела его не нашли, но это в портах обычное дело.
Трупы зацепляются под водой за старый трос или
якорь; иногда отлив уносит их в открытое море».

— Капитан!

Оторванный от раздумий Петерсен вздрогнул
и увидел стюарда. Тот осторожно пробирался по палу-
бе, напуганный скачками судна и особенно зрелищем
белых от пены волн, которые, словно ожив, неслись
с сумасшедшей скоростью вдоль бортов «Полярной
лилии».

— Инспектор...
— Где он?

— У себя в каюте. Заболел. Хочет немедленно гово-
рить с вами.

Капитан проверил курс, посмотрел на лоцмана,
Вринса и рулевого, казавшегося бледной тенью в по-
лумраке застекленной рубки. Потом спустился по тра-
пу, отметив про себя, что Катя по-прежнему сидит на
том же месте в углу салона и что стекло одной из ламп
уже закоптилось.

Нет, это невыносимо! И атмосфера какая-то кош-
марная, и вид у всех какой-то необычный, насторожен-
ный!

Что она там делает? Плачет? Потешается над всем
и вся? Или у нее тоже морская болезнь?

Никогда еще на «Полярной лилии» не было так
мрачно и тревожно. Даже комнатный ледник и тот да-
веча прыгал по палубе с подлинным коварством!

В девяноста девяти случаях из ста лопнувшая ванта
никого не задевает. И надо же было, чтобы, несмотря
на холод, ветер и брызги, которые, едва коснувшись па-
лубы, тут же превращаются в лед, лапландец уселся
именно на кабестан!

А ведь бедняге ничего не втолкуешь — он по-
норвежски ни в зуб ногой. Знай себе бросает вокруг
злобные взгляды, словно тут его нарочно искалечили.

Нет, все началось еще в Гамбурге, когда лопнул
трос. Вринс вернулся вдребезги пьяным, и «Полярная
лилия» чуть не пустила моторку ко дну.

«Ну что теперь?»

Петерсен распахнул дверь в каюту инспектора и за-
стал его согнутым над картонным бачком, который вы-
дается пассажирам на случай морской болезни.

От свечи остался лишь огарок сантиметра в три, не
больше. Он освещал искаженное лицо, слезящиеся гла-
за, скривившийся рот.

— Ох, когда же меня наконец вырвет!.. Ужасный,
наверно, шторм?
— Покамест ничего особенного.

— Вы считаете, что...

— Вы меня звали?

— Да. Погодите минутку — никак не устроиться.
Ложусь — еще хуже. Неужели от этого нет никакого ле-
карства? Минутку, капитан... Я спустился вниз. Чуть не
убился на этих ваших железных лестницах. Обыскал
вещевой мешок Крулля. И вот что нашел...— Йеннингс
указал на несколько золотых монет, лежавших на сто-
лике рядом с мокрым полотенцем.— Господин Эвйен
их опознал. Это его монеты.

— Крулль вас видел?

— Его не было: кажется, пошел на палубу поды-
шать. В Тромсё надо проследить, чтобы он не удрал.
Не знаю, буду ли в состоянии... Видите!

На секунду он, разинув рот, опять склонился над
бачком; грудь его несколько раз конвульсивно дерну-
лась.

— Вот видите... Не могу. И голова кружится... Что
это?

Инспектор насторожился и привстал. На палубе
что-то загрохотало.

— Волна.

Петерсен тоже встревожился: он понимал, что эта
волна задела мостик.

— Лежите.

— Нет... Я...

Петерсен решил повременить с возвращением на-
верх и торопливо добрался до машинного отделения,
где стармех все еще возился с динамо.

— Наладили?

— Пока не придем в порт, ничего не получится.

— Крулль на месте?

Стармех повернулся к топке и повторил вопрос. Ко-
чегар на минуту высунул черное лицо из приоткрытой
железной дверцы и разразился проклятьями.

Крулль вот уже два часа болтается невесть где, а тут
только успевай давление поддерживать! Второму уго-
льщику в одиночку не сдюжить. Кочегар требовал еще
одного человека, хоть какого, лишь бы уголь переки-
дывал.

— Он не у себя в койке?

Нигде его нет.

— Сейчас пришлю одного из матросов.

В машинном отделении было не менее жутко, чем
наверху: при масляных лампах людям приходилось
проявлять чудеса ловкости, чтобы не угодить под мо-
тыли.

Выходя на палубу, изнервничавшийся Петерсен ви-
тиевато выругался, словно от грубой брани ему могло
стать легче.

Он перехватил пробегавшего мимо матроса.

— Марш в угольную яму — там помочь надо.

— Но мне же...

— Живо!

Сейчас не до споров. Наклонившись, капитан разли-
чил во мраке красный буй — подводные камни Рису-
тюхамма. А тут еще появился Белл Эвйен. Он тоже
едва стоял на ногах. Кончик носа у него был жел-
товатый и блестел — верный признак морской бо-
лезни.

— На минутку, капитан. Небольшое происшествие.
Как я вам уже говорил, пострадавшему пришлось вве-
сти морфий: боль была невыносимая. Стюард принес
мне аптечку, которую я оставил в каюте...

— Отравился?

Петерсен был готов к чему угодно, даже к самым
немыслимым неприятностям. Уж раз пошло одно к од-
ному ...

— Нет. Там была коробка с шестью ампулами мор-
фия. Так вот, она исчезла. Не нашел я и шприца.

— Кто входил в каюту?

— Это знает только лапландец. А он не понимает,
что ему толкуют. Внушил себе, что его хотят убить,

10 Жорж Сименон, т. 1
и забивается в угол койки, как только к нему подой-
дешь.

— Стюард ничего не видел?

— Говорит, был на мостике.

— Ладно.

Петерсен тяжело поднялся по трапу и добрался до
лоцмана с Вринсом насквозь промокший: на полпути
его со спины накрыла волна.

Он молча втиснулся между обоими и привалился
спиной к переборке, с какой-то странной иронией про-
водив глазами волну, набежавшую с борта и такую вы-
сокую, что она порвала найтовы одной из шлюпок под
трубой.

К полуночи капитан совсем закоченел, рот его зло
кривился, но он упорно оставался на месте, высматри-
вая буи.

Не курил он уже три часа — для этого пришлось бы
вытащить руки из карманов, распахнуть пальто, зайти
в рулевую рубку, чтобы чиркнуть спичкой.

С вант свисали форменные сталактиты, а на гру-
зовой стреле и баке от постоянно накатывающихся
волн образовался целый айсберг, круглый, голу-
боватый, сверкающий и похожий на чудовищную
медузу.

10.	Тромсё

— Вринс!

Голландец неторопливо повернулся, хотя оклик ка-
питана после многочасового молчания явился для него
полной неожиданностью.

— Петера Крулля нигде нет. Наверно, сбежал
в Свольвере?

Петерсен испытующе посмотрел в лицо молодому
человеку, и ему тут же стало стыдно — так оно осуну-
лось от усталости, тревоги и особенно печали, хотя
290
в нем, может быть, впервые появилось нечто зрелое,
подлинно мужское.

Капитан собирался вырвать у него неожиданное
признание, какую-нибудь фразу, которая выдала бы
его, но сразу сообразил: это не к месту и не ко времени.
Справа от Петерсена закутанный в шубу лоцман вытя-
гивал шею, вглядываясь в темноту: они сегодня видели
столько сигнальных огней, что будет чудо, если буи не
начнут мерещиться там, где их нет.

Рулевой в своей рубке—и тот был на пределе: он су-
дорожно вцепился в медное колесо и не отрывал глаз
от компаса. Каждые десять секунд «Полярную лилию»
встряхивало так, что трещали все шпангоуты, и лю-
дям приходилось напрягаться, чтобы устоять на
ногах.

Три волны, одна за другой, взлетели до самого вер-
ха красной с белым трубы, и третья, сорвав спасатель-
ную шлюпку, которая держалась теперь лишь на
шлюпталях, унесла ее в кипящую бездну.

— Капитан!

Лоцман явно напрягал все свое внимание.

— Разбираете, что нам сигналят?

И он указал на мигающие огни, которые Петерсен
разглядел не сразу.

— Как! Уже Тромсё? — удивился он.

— Да, Тромсё. Но ручаюсь: нам приказывают нс
заходить в порт. Разве не видите?.. Минутку — опять
начали. Три белых... Один красный... Один белый...

— Два белых! — глухим голосом поправил Вринс.

— А потом?.. Ну, видите?

Капитан шагнул вперед, обеими руками схватился
за поручни и все же пошатнулся под водопадом ударив-
ших в лицо брызг.

— Стоп машина!—скомандовал он.— Не уверен,
но...

Световые сигналы с берега непрерывно повторяли
одно и то же.
— Надо ответить... Пари держу, наши сигнальные
фонари не готовы.

Петерсен тут же пожалел о своих словах. Вринс был
уже в рулевой рубке и сам зажигал фонари.

— Посигнальте: «вас понял»,— бросил капитан и,
обращаясь к подошедшему лоцману, пояснил: —
Передают, чтобы мы оставались на внешнем рейде.
В порт не войти: затонувший нынче вечером траулер
загородил фарватер.

Он взялся за ручку машинного телеграфа:

— Средний вперед!

И снова ни огонька. Потом из тьмы выступило рас-
плывчатое пятно света, и гудок «Полярной лилии» три-
жды издал долгий рев.

Тромсё лежал слева, за поясом скал, прохода между
которыми еле-еле хватало для судна среднего тоннажа.
На молах вокруг затонувшего траулера несомненно ве-
лись работы — оттуда доносился скрип подъемного
крана. Течение сносило пароход на подводные камни.
Пришлось маневрировать: двигаться вперед, останав-
ливаться, давать задний ход, снова останавливаться;
несмотря на это, «Полярную лилию» по-прежнему сно-
сило, и всякий раз стоило больших трудов вернуть ее
на курс.

Прибежал второй помощник.

— К нам идет катер с почтой,— объявил ему Петер-
сен.— Готовьте штормтрап. Лапландца спускать как
можно осторожнее.

Он был даже доволен новым происшествием:
в Тромсё его все знали, местный агент компании был не
дурак выпить, и капитану пришлось бы со многими
здороваться и разговаривать, чего ему сейчас никак не
хотелось.

Во мраке затарахтел мотор катера, но лишь спустя
несколько минут его белый сигнальный фонарь сколь-
знул под бортом «Полярной лилии», от кормы к носу.
292
Началась серия нудных маневров: «Вперед!.. Стоп!..
Задний ход!.. Малый вперед!»

Раз десять катер оказывался в нескольких сантиме-
трах от трапа, раз десять его отбрасывало волной.

Наконец его удалось пришвартовать. На палубу вы-
нырнули двое в дождевиках. Петерсен встретил их, по-
жал руки.

— Что там у вас случилось?

— Новенький траулер с отличным дизелем, в пер-
вый раз шедший на лов трески к югу от Шпицбергена.
Лоцмана, ясное дело, не взяли, на борту никто здешние
воды не знает. Немцы полагаются только на свои кар-
ты. Это их не спасло: пошли ко дну прямо на фарвате-
ре.

— Кто-нибудь погиб?

— Юнга лет пятнадцати: при толчке свалился в во-
ду. Наши спорят, не взорвать ли траулер динамитом.

Экспедитор принес мешки с почтой. Три матроса со
всеми предосторожностями вынесли лапландца на па-
лубу. Бедняга, которому невозможно было что-нибудь
объяснить, иступленно отбивался, издавая нечеловече-
ские вопли.

— Этого в больницу. И немедленно...

Спустить лапландца на катер оказалось еще труд-
ней. Он так вырывался из рук, что в конце концов сва-
лился с двухметровой высоты, стукнулся головой
о планширь и потерял сознание.

— А знаете, ваших бортовых oi ней в кабельтове —
и то не видно.

— Знаю,— пробурчал Петерсен.

— Будьте осторожны! Из Киркенеса идут два ан-
глийских рудовоза. Должны быть здесь еще ночью.

— Ладно.

Капитану не терпелось поскорее все закончить.
«Полярная лилия» находилась в опасной близости от
города, огни которого уже проступали сквозь ледяной
туман.
Опять налетел снеговой заряд; снежная крупа кро-
шечными иглами колола кожу, проникала в обувь
и под одежду.

Петерсен ни на секунду не переставал наблюдать за
суетой у катера. Как только отдали швартовы, он пере-
считал людей на суденышке и дал сигнал отправления.

Маневром руководил с мостика Вринс, и капитан
внимательно прислушивался: он испытывал известное
беспокойство. Но винт стучал без перебоев. Едва катер
отвалил, пароход повернул на полрумба вправо, и те-
леграф передал в машину: «Восемьдесят оборотов!»
Потом — «Сто двадцать!»

А ведь мальчишка наверху бледен сейчас как мел,
пальцы его стискивают ручку телеграфа, глаза сверлят
темноту, где видны только беловатые гребни ближай-
ших волн.

Петерсен не сразу поднялся наверх — сперва зашел
в ресторан, где на одной из банкеток растянулся земли-
сто-серый стюард.

— Что? Нехорошо?

— Вы же знаете, я всегда так: слабую качку выдер-
живаю, но такую!..

— Кого-нибудь видел?

— Позвонил господин Эвйен: потребовал минера-
льной воды.

— Худо?

— Есть малость. Но все-таки держится. Собирался
лечь.

— Как остальные?

— Не знаю. Инспектор только что пытался выйти,
но тут же вернулся. Раскис почище, чем я.

Стекло на лампе разлетелось, фитиль едва тлел. Ка-
питан посмотрел на тускло освещенный коридор и не-
ожиданно направился к каюте Арнольда Шутрингера.
Собрался было постучать, но пожал плечами и распах-
нул дверь.

Немец, сняв очки, без которых глаза у него приобре-
тали нормальные размеры, сидел на краю койки; лоб
у него был в испарине.

Капитан с первого взгляда понял, что пассажиру
пришлось прибегнуть к бачку из промасленного карто-
на— тот еще стоял посреди каюты.

— В котором часу будем в Тромсё? Что за маневр
сейчас выполняли?

— Тромсё мы прошли.

— Что вы сказали?

Немец рывком вскочил на ноги, и лицо его сдела-
лось почти угрожающим — так он был возмущен.

— Прошли Тромсё? Без захода?

Свеча еле теплилась. Тем не менее Петерсен разгля-
дел на шишковатом лбу Шутрингера капли пота.

— Вчера вечером на фарватере затонул траулер.

— Ну и что?

— Почту доставили нам прямо на борт. Груз сда-
дим на обратном пути.

Шутрингер впервые утратил хладнокровие; было
видно, что он разъярен.

— Интересно, имеет ли компания право...—
заворчал он.

— Вы хотели сойти в Тромсё?

— Нет, просто дать телеграмму.

— Почему же не предупредили заранее? С почты
прислали бы кого-нибудь. Вы, видимо, собирались за-
требовать из Германии перевод?

Молодой человек промолчал.

— В таком случае могу заверить, что ваши деньги
вскоре будут найдены. Мы уже разыскали золотые мо-
неты в матрасе угольщика Крулля. Сам он скрывается
где-то на судне.

— Благодарю! — сухо бросил Шутрингер и потя-
нулся к дверной ручке с явным намерением закрыть
каюту.

Петерсен шел, опустив голову и вздрагивая всякий
раз, когда пароход бросало особенно сильно. Будь у не-
го свободные люди, он приказал бы любой ценой найти
Петера Крулля: в нем сидела уверенность, что после от-
хода из Свольвера угольщик все еще оставался на бор-
ту.

Он медленно поднялся по трапу в салон и различил
в темноте чье-то лицо.

— Капитан!

Голос был Катин — и пока что неуверенный. Петер-
сен молча стоял на пороге.

— Послушайте, мне надо видеть Вринса. Хотя бы
на минуту. Он на мостике?

Капитан по-прежнему не отвечал.

— Умоляю вас! — настаивала девушка.— Клянусь,
он не виноват! Все это должно наконец разъясниться.
Мы что, ушли из Тромсё?

— Мы в него и не заходили.

Она вскочила и бросилась к нему. Эффектное зрели-
ще! Черное платье сливается с темнотой, лицо искаже-
но непривычным освещением.

Петерсен заметил, что прыщ на лбу пассажирки по-
багровел, пересохшие губы потрескались. Да у нее жар!

— Нет, это невозможно! Отвечайте же, почему без
захода? Когда следующая стоянка?

— Завтра вечером в Хаммерсфесте.

Катя вцепилась в него, и он почувствовал, что ее
бьет дрожь.

— Но тогда...

Девушка провела рукой по лбу, болезненно помор-
щилась и умоляюще простонала:

— Кто остался на борту?

— Все, кто был. Вернее, исчез только один — некий
Петер Крулль.

Петерсен не сводил с нее глаз. Ноги у него подраги-
вали от нетерпения: с минуты на минуту его могут вы-
звать наверх. Место капитана — на мостике. Разглядят
ли Вринс с лоцманом Шервёйский буй, один из тех, что
видны хуже всего?
В то же время он сознавал всю исключительность
момента. Собеседница на пределе. Страх и шторм сло-
мили в ней последнюю волю к сопротивлению.

Но не дай ему бог произнести хоть одно неосторо-
жное слово! Она еще способна напрячься, обрести бы-
лое присутствие духа.

С Петерсена капала вода — на нем было мокро все:
и кожанка, и большие сапоги, в которых ноги его каза-
лись живыми колоннами.

— Я могу передать Вринсу ваше поручение. Из-за
найденных у него денег он фактически под арестом. А
в Хаммерфесте будет передан...

— Нет! Нет! — вне себя вскрикнула Катя.—
Замолчите! Дайте мне сказать! Вернее...

Она озиралась вокруг, словно ища, за что ухватить-
ся.

— Во-первых его привлекут к ответственности за
кражу. Во-вторых, он обязан будет доказать, что не
имеет ничего общего с неким Рудольфом Зильберма-
ном.

Девушка отступила на шаг и неприязненно посмо-
трела ему в глаза.

— Вы о ком?

— Об убийце Мари Барон, убийце и племяннике со-
ветника фон Штернберга. О Рудольфе Зильбермане, ин-
женере из Дюссельдорфа, едущем на «Полярной ли-
лии» под чужим именем.

Катя села. И — странно! — стала так спокойна, что
капитан даже испугался.

Она сидела в двух метрах от него, опершись локтем
на стол, где еще стояла пустая бутылка, и, опустив го-
лову на руку, смотрела себе под ноги.

— Что вам еще известно?

Она отбросила упавшие на лицо волосы, машиналь-
но поискала рукой сумочку, чтобы достать папиросу.
Но сумочка, видимо, осталась в каюте.

В этот момент пароход так качнуло, что Катя упала
бы вместе со стулом, если бы не успела уцепиться за
стол. Петерсену и тому пришлось схватиться за двер-
ной наличник.

Заревел гудок. Капитану не терпелось вернуться на
мостик. Перед глазами у него неотступно стоял черный
океан, в котором он должен разглядеть Шервёйский
буй.

«Еще минуту»,— мысленно дал он себе срок и про-
должал:

— Зильберман в сопровождении какой-то женщины
бежал в Гамбург, где сел на «Полярную лилию», совер-
шив буквально чудеса, чтобы сбить полицию со следа.
Придумал даже мифического пассажира.

Девушка нервно рассмеялась.

— Ну, дальше!

— От самого Гамбурга он ловчит, стараясь все за-
путать. Его спутница постоянно ему помогает. Он убил
Штернберга. А теперь, чувствуя, что его обложили со
всех сторон, попытается, вероятно...

— Перестаньте!

От недавнего спокойствия Кати ничего не осталось.
Она раздирала ногтями голубоватый носовой плато-
чек.

— Дайте мне поговорить с Вринсом, капитан. А
еще лучше... Нет, бесполезно. Теперь все бесполезно.

— Зильберман ваш любовник, так ведь?

— Перестаны е! И уходите.

-- Отвечайте.

— Да нет же! Ничего вы не поняли. Идите.

- - Кто же он?

Девушка была так издергана, что малейшее прикос-
новение — и она подскочила бы на стуле. Ее потрескав-
шиеся губы судорожно подергивались.

— Зачем все это? Слишком поздно!

— Вы можете предотвратить новое преступление!

— Умоляю, оставьте меня. Пощадите! Клянусь
вам, не могу... Скажите Вринсу... И поверьте: он не ви-
298
новат ни в чем, в краже — тем более. Скажите ему,
что...— она подбирала слова, затравленно озираясь.—
что все кончено и он может...

— Что?

— Ничего. Ничего я не знаю. Разве вы не видите,
что я па пределе, что у меня... Уходите! Тем хуже!..

И, повалившись пластом на банкетку, Катя обхвати-
ла голову руками и неудержимо разрыдалась.

Гудок ревел с необъяснимой настойчивостью.

Глядя на фигурку Кати в черном, на ее белокурые
волосы, Петерсен все еще колебался. Задерживаться он
больше не мог, он охотно оставил бы здесь кого-
нибудь вместо себя, например, Эвйена,— пассажирка
не на шутку его тревожила.

Однако спускаться в каюты было уже некогда.

Он поднялся на мостик, и по пути его дважды на-
крыло волной. У рулевой рубки Вринс, не дожидаясь
вопросов, задыхающимся голосом выдавил:

— Слышите? Вон там...

Голландец указал рукой в пространство.

— Шум машины... Явно один из рудовозов... Два-
жды ответил, потом замолчал.

Пальцы его впились в ручку гудка. Оба судна тону-
ли в таком вихре снега, что если бы на них и обнаружи-
ли встречные огни, все равно было бы слишком поздно.

— Шестьдесят оборотов! Сорок! — скомандовал
Петерсен.

Даже лоцман, ходивший на этой линии тридцать
лет, и тот больше не скрывал беспокойства.

— Эти англичане плюют на все правила... Да где же
они наконец!

Если бы не шторм, англичане услышали бы его сло-
ва, потому что в ту же секунду меньше чем в тридцати
метрах от судна проскользнул красный огонь. С «По-
лярной лилии» различили туз пик на белой трубе и ярко
освещенный ют.

Не обращая внимания на воду, струившуюся по
одежде, Вринс с вымученной улыбкой утер лоб мокрым
платком, словно пот досаждал ему больше, чем ледя-
ные брызги.

Петерсен, стоявший вплотную к нему, не столько
расслышал, сколько угадал подавленный всхлип. Этот
звук затронул лучшее, что было в капитане,— его мор-
скую душу, и он все понял.

Мальчишка в первом рейсе! И больше четверти часа
провел один на мостике, напрягая нервы и высматри-
вая во мраке это чудовище — рудовоз, идущий двад-
цать узлов!

Красный огонь пронесся мимо, как метеор.

Сейчас у Вринса ноги словно ватные. И его задним
числом колотит от страха — это-то Петерсен знал на-
верняка.

Тихий всхлип...

Молодой человек сунул платок в карман, присло-
нился к штурманской рубке и опять уставился в темно-
ту, высматривая сигнальные огни.

— Вринс...

Капитан тут же пожалел, что окликнул голландца:
он представил себе недоверчиво повернутое к нему ли-
цо, издерганное, бледное от усталости.

Ему так хочется сказать парню что-нибудь ласко-
вое! Нет, успокоительное.

Он, Петерсен, еще не все разгадал. Но уже смутно
представляет себе, какую роль сыграл его третий по-
мощник.

— Слушаю, капитан,— хрипло отозвался тот.

— Гудок каждые тридцать секунд! Нас предупре-
ждали о двух рудовозах; значит, остался еще один,—
устало закончил Петерсен.

В таких материях он чересчур неловок, и это сдержи-
вает его.

Легко ли, да еще в теперешних обстоятельствах,
взять и сказать мальчику:

«А знаете, я вам верю».
Особенно, когда чувствуешь, что вот-вот добавишь:
«Извините, что я был так суров, но...»

Нет, в море, когда пальто на тебе набухло, а ноги
застыли, гораздо проще выдавить:

— Гудок каждые тридцать секунд!

Гудок ревел так, что чуть не лопались барабанные
перепонки.

11.	Ночь в Гамбурге

Было восемь утра, и в первом сером свете уже про-
ступали белые очертания гор, когда шторм начал ути-
хать. Ветер заметно слабел, хотя волна была еще высо-
кая и Атлантика покрыта длинными полосами белой
пены.

«Полярная лилия» легла наконец на другой галс, во-
шла в защищенный скалами пролив, и, хотя ванты еще
гудели от ветра, наступил, казалось, полный штиль.

Нервы, мускулы, кости — все было словно измоло-
то. У трех мужчин на мостике покалывало глаза, тупо
ныло в затылке, ломило поясницу.

Первым делом капитан вытащил из кармана труб-
ку, вытряхнул из нее кристаллики снега, набил таба-
ком.

— Второй помощник выспался, сейчас он нас сме-
нит,— подбодрил Петерсен Вринса, который, решив
держаться до конца, напрягал последние силы, чтобы
не свалиться от усталости.

— Есть, капитан.

Петерсен посмотрел на компас, счетчик оборотов,
оглядел выплывший из мрака совершенно обледенелый
пароход.

— Капитан...— начал Вринс, отводя глаза в сторо-
ну.

Он безусловно чувствовал, что взгляд у Петерсена
сердечный, ободряющий, и словно стеснялся этого.
— Правда, что Крулль сбеэцал с парохода в Своль-
вере?

— Не думаю. Он прячется где-то на борту. Сейчас
я прикажу его разыскать.

И, внезапно положив коллеге руку на плечо, капи-
тан спросил:

— Он ее любовник? Муж?

Вринс опустил голову, потом поднял и с беспокой-
ством посмотрел на Петерсена.

— Брат,— тихо вымолвил он	наконец.—

Она—девушка.

— Пошли!

Капитан потащил его вниз по трапу, распахнул са-
лон, и обоим мужчинам предстала картина, от которой
им сделалось неловко.

Одна из масляных ламп все еще горела, желтым
пятном выделяясь в серой утренней полумгле. Бутылка
с минеральной водой упала и разбилась. А на одной из
банкеток Спала Катя. Если бы не чуть слышное дыха-
ние, ее можно было бы принять за мертвую.

В лице, посуровевшем от усталости, не осталось
и намека на прежнюю веселость. Волосы прилипли
к влажным вискам. Правая рука свесилась на пол.

Даже во сне ее черты выражали страдание и трево-
гу. Губы сложились в горькую гримасу — обычный
признак морской болезни.

Вринс отвернулся. Петерсену пришлось увести по-
мощника к себе в каюту, где шгорм тоже похозяйни-
чал, в частности опрокинул бутылку чернил и те разли-
лись по линолеуму.

Капитан позвонил.

— Садитесь.

Он чувствовал, что голландец еще пытается сопро-
тивляться, но попытки эти становились все слабей,
и когда Вринс опустился на койку, у него вырвался
усталый вздох.

В дверь постучался стюард. Он натягивал на ходу
свежую куртку, и шевелюра его хранила следы мокрого
гребешка.

— Передайте старшему помощнику: любой ценой
взять Крулля.

Когда дверь закрылась, капитан бросил Вринсу:

— Это конец, верно? Он сообразил, что его обло-
жили. Думаю, он хотел сбежать с «Полярной лилии»
в Тромсё: но нас выручил случай — стоянку пришлось
отменить. Его сестра это поняла.

Петерсен протянул кисет, молодой человек непрои-
звольно отозвался:

— У меня нет трубки. Курю только папиросы.

Из иллюминаторов струился холодный свет, в кото-
ром лицо голландца выглядело еще более измученным.

— Теперь можете говорить все, Вринс. Я знаю, вы
не убивали и уж подавно не крали денег у Эвйена и Шу-
трингера. Однако при создавшемся положении я сразу
же по приходе в порт буду вынужден передать вас по-
лиции. Убийца держался до конца, но все-таки про-
играл. Его приведут с минуты на минуту.

Петерсен сел напротив молодого человека, из труб-
ки его поплыла тонкая струйка дыма.

— Вы познакомились с ней в Гамбурге? Раньше не
встречались?

— Скажите, ее тоже арестуют? Разве попытка спа-
сти брата — преступление?

У обоих перед глазами неотступно стояла новая
Катя, лишенная всякой кокетливости, более того, жен-
ственности и буквально раздавленная случившимся.

— Я люблю ее! — объявил Вринс и заморгал ресни-
цами.

— Все произошло в «Кристале»?

— Нет. Я только что сошел с поезда. Было уже тем-
но. Порта я не знаю, поэтому отправился в гостиницу.
Катю увидел не сразу. Ночной портье оказался гол-
ландцем, стал меня расспрашивать—сперва, чтобы за-
полнить на меня карточку, потом из любопытства. Мы
разговорились. Я сказал, что должен явиться на кора-
бль, куда назначен третьим помощником. Только под
конец я заметил, что она сидит в холле и слушает. Она
попросила прикурить...— Вринс смолк и безнадежно
махнул рукой.— Вам не понять...

На этот раз капитан улыбнулся с нескрываемой не-
жностью.

— Вы познакомились, ушли вдвоем?..

— Она — не такая, как все. Не знаю, как вам объяс-
нить...

Петерсену и не нужны были объяснения. Мальчик
вырывается из училища и разом попадает в кильватер
такой женщины! Как тут не потерять голову!

— О чем она вас попросила?

— Сначала уступить мое место ее брату. Он явится
на пароход под моим именем. Призналась, что с ним
в Париже стряслась беда. Он пристрастился к наркоти-
кам... Остальное вы знаете... Во время одного из сбо-
рищ погибла девушка. Он бежал: сперва в Брюссель,
где друг снабдил его деньгами; затем в Гамбург. Но
я не мог — вы же понимаете. В общем, ушел, чтобы не
видеть ее больше, не поддаться соблазну...

— Тогда она отправилась на «Полярную лилию»
как пассажирка?

— Да. Брата ее я не видел, хотя предполагал, что он
на судне. Когда исчез Эриксен, я понял, что это его ра-
бота.

— Сама объяснила?

— Она призналась мне, что это хитрость, приду-
манная им на случай, если в последнюю минуту на него
поступит материал из Парижа,— тогда с помощью
своей уловки он подведет под подозрение несуще-
ствующее лицо. Утром один его приятель, надев серое
пальто, взял до Ставангера билет на имя Эриксена,
оставил в каюте кое-какой багаж и скрылся.

— А Штернберг?

Вринс стиснул голову руками.
— Не знаю. Она тоже не поверила, что советника
убил ее брат. Уговорила меня устроить так, чтобы все
решили, что Эриксен бросился в воду. Понимаете —
зачем? Чтобы следствие не успели начать на борту...
Мешок угольными брикетами набил я: я ведь тоже хо-
те п бежать с нею... Я вам не говорил, что они отправи-
лись в Киркенес с одной целью — уйти в Финляндию?

Больше из Вринса не надо было вытягивать ответы:
у него самого появилась потребность выговориться.

— Тогда я еще не знал, что мне делать. Клянусь, ка-
питан, вам меня не понять. Бывали минуты, когда я ду-
мал, что готов вас убить: я предчувствовал, что в конце
концов вы догадаетесь.

— Она вам не сказала, какое имя взял себе ее брат?

— Нет. Но не из недоверия — скорее из деликатно-
сти. Я стал следить за всеми: Эвйеном, Шутрингером,
особенно Петером Круллем — я часто видел, как он
шатается по палубе. Я знал: деньги кончились и у се-
стры, и у брата. А когда произошла кража, сообразил...

Я предвидел, что до Киркенеса им не дотянуть.
План у обоих был схожий. Катя призналась, что брат
в одиночку попытается удрать в Свольвере или Тромсё.
Для этого нужно, чтобы заподозрили другого. Напри-
мер, меня.— Вринс занервничал и поднялся.— Я дол-
жен видеть ее, капитан. Катя не виновна, клянусь
в этом памятью матери. Она только пыталась спасти
брата, верно? Например, когда устроила свой день ро-
ждения. Это была неправда. Катя встревожилась, пото-
му что выяснила: в самоубийство, может быть, в суще-
ствование Эриксена больше не верят. Она придумала
отвлекающий маневр, но он не имел успеха. Это было
ужасно.

— Ваша мать умерла, Вринс?

— Да, на Яве.

— И вы единственный ребенок. У вашего отца нет
никого, кроме вас. Я видел его фотографию среди ва-
ших вещей...
Не закончив фразу, Петерсен подтолкнул помощни-
ка к двери.

— Не лучше ли вам пойти поспать, пока мы покон-
чим со всем этим?

— Нет, не хочу.

— Тогда дайте слово, что будете мужчиной. Вы же
носите форму! Сегодня ночью...

— Что сегодня ночью?

— Я был доволен вами. Вы сделали честь своему
училищу.

У Вринса невольно мелькнула слабая улыбка, кото-
рую он попытался спрятать, повернув голову.

— Теперь нужно и впредь держаться так же. Идем-
те.

На мгновение Петерсену показалось, что под две-
рью кто-то подслушивает. Но, распахнув ее, он увидел
только Шутрингера, расхаживавшего взад-вперед по
дальнему концу коридора, причем увидел его со спины:
немец упорно смотрел в другую сторону. Когда капи-
тан с Вринсом вышли на палубу, раздался крик:

— Вон в той шлюпке! В той!

Мимо пробежал старший помощник. Все глаза сле-
дили за ним. Он взлетел на мостик, обогнул трубу.

Из четырех спасательных шлюпок осталось только
три. Едва старпом остановился, брезент на одной из
них приподнялся, и из-под него вылез угольщик.

— Ваша взяла,— вздохнул он.

Петерсен посмотрел на напрягшееся лицо Вринса.
Старпом, чуть стесняясь, приказал:

— Спускайтесь! Руки из карманов!

Тем, кто стоял внизу, почудилось, что Крулль без-
звучно усмехается.

— Мы еще не в Хаммерфесте? — поинтересовался
он.

Никто не ответил. Из какой-то двери робко высуну-
лась голова стюарда.

— Инспектор поднялся?
— Только что вышел из каюты. Попросил пить.

Тут же действительно появился Йеннингс и первым
делом ликующе объявил:

— Меня вырвало, капитан!

Он весь сиял, хотя был еще несколько бледен. По-
том заметил Крулля, спускавшегося по трапу в сопро-
вождении второго помощника и одного из матросов.

— Его взяли? Что же нам...

Инспектор не осмелился договорить:

«Что же нам с ним делать?»

Но взглянул на Петерсена с некоторой растерян-
ностью.

Улыбался только Крулль. Все остальные испытыва-
ли одно — болезненную усталость.

Глаза у всех были красные, губы бескровные, никто
не успел побриться.

Когда Крулля вели мимо салопа, дверь отворилась,
и на пороге возникла Катя Шторм в помятом платье.

Свет падал не с неба, а от сверкающей снежной го-
ры, почти впритирку к которой шла «Полярная лилия».
И свет этот был мертвенный, гнетущий.

Катя, остолбенев, посмотрела на Крулля, нашла
глазами Вринса и отвернулась.

— В салон! — поколебавшись бросил Петерсен.

Угольщика вталкивать не пришлось — он вошел
сам, пригладил рукой растрепанные волосы, пощупал
бороду, отросшую уже сантиметра на четыре.

— Примите вахту.

Второй помощник кивнул, направился к мостику
и исчез, а капитан, впустив в салон инспектора и Врин-
са, захлопнул за ними дверь.

На мгновение воцарилось замешательство. Петер-
сен смотрел на Йеннингса, Йеннингс на Петерсена. Кто
первый возьмет слово?

Катя отошла в глубь помещения. Затем неожиданно
уткнулась лицом в иллюминатор.

— Я арестую вас, Рудольф Зильберман,— объявил
полицейский, хотя голосу его недоставало уверенности,
тем более что с губ задержанного це сходила улыбка.

В ту же секунду у девушки вырвался подавленный
вопль. Вринс кинулся к другому иллюминатору и кри-
кнул:

— Капитан!

В салоне услышали, как по прогулочной палубе бе-
жит матрос.

Петерсен мало что увидел. Он скорее угадал, чем
отчетливо различил силуэт человека, перемахнувшего
через борт и скрывшегося в волнах.

Он распахнул дверь, наклонился и заметил трижды
приподнявшуюся над водой бритую голову, причем
в третий раз — уже почти за кормой.

— Стоп машина! — крикнул он вахтенному.—
Задний ход!

Второй помощник не понял, знаком попросил пов-
торить, поднес руки к ушам.

Откуда-то раздался голос Крулля:

— Да бросьте вы его!

— Стоп машина!

Пароход остановился так резко, что нос задрался
кверху. Но, обшарив с помощью бинокля волны, под-
нятые «Полярной лилией», моряки не обнаружили ни-
чего, кроме изжелта-белых бурунов.

Все совершилось с такой быстротой, что каждый
в отдельности успел увидеть лишь малую долю случив-
шегося.

Люди в тягостном оцепенении смотрели друг на
друга. В салон вошел Эвйен, свежевыбритый, с идеаль-
ной складкой на серых брюках, в начищенных до бле-
ска ботинках.

— Что произошло? Почему остановка?

Опершись на поручни мостика, вахтенный ждал ко-
манды.

— Вперед! — крикнул наконец Петерсен.— Полный
вперед!
Катя не лишилась чувств. Она лишь впилась обезу-
мевшими глазами в плещущие волны, которые опять
побежали вдоль бортов парохода.

— Уведите ее, Вринс. Только без глупостей, ладно?

Петерсен сопроводил свой приказ таким взглядом,
что молодой человек попробовал сказать что-то при-
знательное, но не нашел слов и просто посмотрел, но
выражение его глаз было не менее красноречиво.

Капитан снял, вернее, сорвал с себя кожанку: несмо-
тря на семнадцать градусов ниже нуля, он был весь
в поту.

— Входите, Эвйен. И закройте дверь.

В салоне, где до сих пор горела масляная лампа, их
было всего четверо. Первым заговорил Крулль.

— Поняли теперь? — спросил он с оттенком раз-
дражения в голосе.

— Зильберман? — наивно удивился Йеннингс.

— Вы что, не видели, как он прыгнул в воду? Осто-
чертело мне это. Вот и вся правда.

— Молчать! — приказал Петерсен и с решитель-
ным видом, четко выговаривая слова, начал: — Вы го-
ворили, что были адвокатом...

— Да, когда-то. Можете проверить это по моему
уголовному делу... Я наделал глупостей, но согласи-
тесь— за святого себя не выдаю. Мошенничество, ко-
каин. Потом катился вниз, пока не пошел ко дну. Тюрь-
ма в Кёльне и Мангейме. Опустившись на известную
глубину, уже не выплывешь — нс стоит даже пробо-
вать. Точно так же, как вам не стоит пытаться понять...
Короче, я не Зильберман, а Крулль и нанялся на «Поляр-
ную лилию» потому, что остался без пфеннига в карма-
не. Никакой тайны за этим нет. Только попав на паро-
ход, нет, только после убийства советника, я сообра-
зил: происходит кое-что интересное. Я случайно по-
добрал французскую газету и прочел об истории с нар-
котиками. Пока вы ломали себе голову, я сразу обо
всем догадался: кто сам балуется «снежком», тот не
ошибется. Вы никогда не вглядывались в лицо Шутрин-
гера? Не замечали легкого тика, вот здесь? Напрасно он
брил голову, придумывал себе личину, носил очки,
в которых ничего не видел.— Крулль указал на свою
челюсть и чуть заметно задвигал ею.— Это подергива-
ние— безошибочный симптом. А так как я три недели
в глаза кокаина не видел, мне пришлось деликатно по-
трясти Шутрингера. У него было двенадцать пакетиков
по одному грамму. Я оставил ему два. Вы, кажется, до
сих пор не поняли? Да к тому же не умеете допраши-
вать. С каждым надо говорить на его языке, черт возь-
ми! С наркоманом говорят о наркотиках... Могу вам
поручиться: стоило мне намекнуть Шутрингеру на Ма-
ри Барон, он сразу стал шелковым. Вы присутствовали
при его занятиях гимнастикой и прочем. Так вот, одно
это уже доказало мне, что парень темнит. Кто пристра-
стился к марафету, у того таких привычек не бывает.
Шутрингер насиловал себя: притворялся прямой про-
тивоположностью тому, чем был на самом деле. Обыч-
ная уловка человека, выдающего себя за другого. Ма-
ло-помалу я раскусил его. Во-первых, он брат дамочки.
Правда, она еще не так отравлена, как он, но в конце
концов... Во-вторых, убив дядю, он обезумел от стра-
ха. Вот именно обезумел. Готов на все, лишь бы выпу-
таться.

Крулля не перебивали. Присутствующим было не-
ловко, особенно Эвйену, чей утонченный облик разите-
льно контрастировал с внешностью босяка.

— Он воспользовался вашим молоденьким помощ-
ником, чтобы отвести от себя подозрения. А также для
трюка с мешком из-под угля. Смею вас заверить, этот
Зильберман был неглупый парень. Один недостаток:
слишком еще дорожил своим социальным лицом. От-
плыви он в Южную Америку в качестве кочегара или
эмигранта — и дело было бы в шляпе. Но для этого ну-
жен период ученичества, долгое скольжение по наклон-
ной плоскости. Выходить на улицу без воротничка — и
310
то надо привыкнуть. Возьмем, к примеру, фокус с при-
ятелем, который покупает билет и тут же исчезает. Это
же находка! Допустите, что дядя Штернберг ничего бы
не заподозрил и не сел на пароход. Допустите даже, что
в Ставангере или Бергене узнали, что на «Полярной ли-
лии» прячется некий Зильберман... Подозрение немед-
ленно пали бы на Эриксена и остальных пассажиров
оставили бы в покое. Парень, способный изобрести та-
кой ход,— и тем не менее... Нервы, разумеется! Стран-
ная смесь хладнокровия и трусости! Так вот, в Париже,
после смерти девчонки, он не оставил никаких следов.
Рассчитал, что полиции потребуется известный срок,
чтобы выйти на его друга Файнштайна. Зильберман,
видимо, задержался в Брюсселе: у него не было денег.
Он раздобыл их столько, чтобы хватило до Гамбурга,
где ему предстояло вытряхнуть дядюшку. Но все это
отняло время. Достать, например, паспорта, когда ты
на мели,— и то... С минуты на минуту из Парижа могла
прийти телеграмма, а тут потеряна целая неделя! Это
выбило его из колеи, и, увидев, что его дядя садится на
«Полярную лилию», он свалял дурака. По-моему,
Штернберг, прочтя газету и во всем разобравшись,
явился на пароход, чтобы вытащить племянника из
переплета, а заодно принять меры, чтобы скандал не
повредил ему самому. Нервы! А может быть, и зелье.
В таких случаях всегда принимаешь усиленные дозы.
Морфий я вытянул у него по-мирному. Я же видел:
у парня сдают нервы. Сильнее всего он перепугался,
узнав, что трюк с мешком разгадан. Ему опять нужны
были деньги. Он их украл и оказался достаточно ловок,
ч т обы изобразить себя ограбленным, хотя у него не бы-
ло больше ни кроны. Он хотел во что бы то ни стало
добраться до Киркенеса, а покамест любой ценой отве-
сти от себя подозрения. Рассчитывал он главным обра-
зом на мальчишку, втюрившегося в его сестру. В Сво-
львере он увидел телеграмму на имя инспектора. И гут
страх превратился в панику. Он сам пришел ко мне,
решив в Тромсё удрать и предоставить Кате выпутыва-
ться, как она сумеет. Но для этого было необходимо,
чтобы ему дали сойти с парохода. Вы не очень-то вери-
ли в виновность вашего помощника — это было замет-
но. Значит, Зильберманом могли счесть только Шу-
трингера или меня. Он предложил мне тысячу крон,
если я на сутки оттяну подозрения на себя. Вот она!
Чем я рисковал? Небольшим сроком? Я отсидел двад-
цать месяцев, и ничего со мной не стало, разве что
в угольную яму угодил. Я согласился. Спрятал золо-
тые в койку, а сам забрался в одну из шлюпок. Остано-
вись «Полярная лилия» в Тромсё, все сошло бы гладко.
Меня бы вы, конечно, взяли, но в конце концов убеди-
лись бы, что я не Зильберман. А он с припрятанными
деньгами сумел бы найти способ добраться до матери-
ка и подыскать себе местечко поспокойней: из Тромсё *
в Нарвик каждый день есть пароход. Когда я услышал,
что стоянки не будет, меня подмывало вылезти на па-
лубу, но потом я решил дать ему последний шанс.

— Неслыханно! — процедил сквозь зубы Эвйен, ко-
торый со все возрастающим любопытством разгляды-
вал стоящий перед ним редкостный экземпляр людской
породы.

— А что тут неслыханного?—отпарировал
Крулль.— Верно, для таких, как вы, у кого есть жена,
дети и нет пороков, это неслыханно. Но дайте мне два
месяца, и вы у меня за одну понюшку черту на рога по-
лезете. Зильберману не повезло. Он потерял меру: мор-
фий— не для девчонок. Дальше им уже руководил
страх. А страх способен толкнуть человека на что угод-
но.

Крулль повернулся к иллюминатору, пожал плеча-
ми и закончил:

— Теперь он успокоился. А мне идти перекидывать
уголь?

♦ Город Тромсё расположен на острове.
12.	Эльза Зильберман

Обстановка весь день была гнетущая. Одного пейза-
жа и то было довольно, чтобы довести до неврастении.
«Полярная лилия» шла узкими проливами, вырастав-
шими один из другого, как ходы в кротовой норе. Небо
было такое низкое, что казалось герметической кры-
шкой, опустившейся на головы людям.

Белые горы. Серая или черная — в зависимости от
освещения — вода. Изредка вдали — одинокий дом на
сваях да еловый баркас на якоре в бухточке.

Иронически откланявшись, Петер Крулль вернулся
на свой пост.

Около десяти утра трое мужчин: Петерсен, Йеннингс
и Эвйен — заняли места в ресторане под испуганным
взглядом стюарда.

Инспектор случайно сел там, где раньше сидел Шу-
трингер, и двое остальных несколько раз отводили гла-
за в сторону.

— Сумасшедший! — внезапно взорвался Эвйен.—
Не понимаю, как он выдержал такую дозу.

Все пять ампул морфия, похищенные в каюте ла-
пландца, были обнаружены у Шутрингера и оказались
пусты.

Перед тем как прыгнуть за борт, он, видимо, про-
ию1ил их содержимое, потому что шприц так и не
отыскался.

— Как вы поступите с его сестрой? — спросил
управляющий у инспектора.

— Не знаю. Придется телеграфировать начальству.
Налицо два преступления: то, что произошло на улице
Деламбр,— дело французской полиции; а вот убийство
Штернберга в международных водах на борту норвеж-
ского судна касается только нас. Соучастие Кати
в обоих практически не доказано.
Петерсен молчал и ел с аппетитом, поражавшим
стюарда.

Конец дня не ознаменовался никакими происше-
ствиями. Эвйен занял прежнее место в салоне, разло-
жил папки, сделал пометки. Встретив капитана, напом-
нил:

— В Киркенесе вы, как всегда, обедаете у нас. Моя
жена будет в восторге... А знаете, инспектор-то ока-
зался даже сообразительней, чем я предполагал. Он на-
шел в башмаке Крулля четыре тысячи крон. Этот су-
бъект назвал нам лишь пятую часть полученной сум-
мы.

И все-гаки, особенно с трех до семи вечера, когда,
избавившись от морской болезни, инспектор беспро-
будно спал, на пароходе наблюдалось некоторое ожив-
ление.

Несколько раз Вринс выходил из каюты Кати, где
заперся с самого утра, и стучался к капитану.

На третий раз Петерсен спросил:

— Вы, надеюсь, не просите больше отставки?

Молодой человек молча покачал головой.

— В таком случае могу выдать вам авансом жало-
ванье за первые три месяца. Ваш оклад — четыреста
крон, грехмесячный составит тысячу двести.

- Но это же полностью...

Идите!

В шесть Петерсен вызвал стюарда.

— Как гам инспектор?

- Все еще спит. Просил разбудить по приходе
в Хаммерфест. По-моему, пора.

— Сначала принесите мне обед в каюту. Пока не
пришвартуемся, Иеннингсу нечего делать.

Судно опять шло во тьме. Но волны почти не было.
Подойти к причалу удалось на редкость плавно, без
единого толчка.

Не успели завести швартовы на кнехты, как Петер-
сен выглянул в коридор, вернулся в каюту и налег на
314
еду — не то чтобы со зверским аппетитом, но с какой-
то неестественной основательностью.

Он даже велел подать вина, чего с ним никогда не
бывало, и что вынудило стюарда потерять без малого
четверть часа на поиски ключа от шкафа, где хранилось
спиртное.

В конце концов ключ нашелся в кармане у самого
капитана. Тот извинился и тут же спросил:

— А фруктов у нас нет?

Докеры выгружали товары, грузили новые.

Наконец Петерсен вытащил из кармана часы:

— Разве Йеннингс не велел его разбудить?

— Да, да. Иду.

Города было не видно, если не считать редких до-
миков, занесенных снегом до середины окон.

Капитан все еще обедал. Сквозь полуоткрытую
дверь он увидел Вринса, вернувшегося с палубы, и на
него пахнуло ледяным воздухом.

В ту же секунду появился Йеннингс, еще заспанный
и еле ворочающий языком.

— Не выдержал! — вздохнул он. Я, кажется, мог
бы двое суток подряд проспать. Где мы?

— В Хаммерфесте.

— Давно?

— Добрых минут двадцать.

— На берег никто не сходил?

— Не знаю. Я так проголодался, что велел подать
обед в каюту.

Инспектор вышел. Слышно было, как он снует туда
и сюда. Через минуту он возвратился.

— Знаете, девушки, Кати Шторм, нигде не видно.

— Серьезно?

— Я беспокоюсь. Она ведь тоже способна броси-
ться в воду. Дам-ка я телеграмму в Ставангер.

Десять часов? Одиннадцать?

Когда стоишь на мостике, а температура восемнад-
цать—двадцать градусов ниже нуля, течение времени
как-то перестает ощущаться.

Они стояли втроем, прислонясь к ходовой рубке:
Петерсен посередине; справа лоцман, чудовищно тол-
стый в меховой шубе; слева неподвижный, слишком на-
пряженный Вринс.

Случайность? Как бы то ни было, в момент, когда
«Полярная лилия» в очередной раз тяжело перевали-
лась с боку на бок, рука третьего помощника нащупала
руку капитана и нерешительно пожала ее.

— Уехала? —спросил Петерсен сквозь шарф.

— Нашла лапландца с санями й двумя оленями. Но
ведь впереди такие горы!..

Голос Вринса звучал глухо от подавленной тоски
и тревоги.

— Она не пыталась?..— начал было капитан.

— Она запретила мне сопровождать ее.

Молчание длилось не то минут пятнадцать, не то
целый час. Глаза искали огни буев. Чей-то голос про-
изнес:

— Хоннингсвог.

Первый порт на Ледовитом океане.

Когда лоцман зашел в рулевую рубку — на ветру не
прикуришь,— Вринс скороговоркой выпалил:

— Знаете, она мне все сказала. У них кончились де-
ньги. Телеграфировать отцу в Берлин они не решились.
Вынуждены были остановиться в Брюсселе — там у них
друг. В Гамбурге безуспешно стучались во все двери.
Потом, отчаявшись, Зильберман пошел к Штернбергу,
своему дяде, и наплел какую-то вымышленную исто-
рию. Это его и погубило: вскоре советник получил
французские газеты. А у него пятнадцатилетняя дочь.
Катя, вернее, Эльза — это ее настоящее имя — обожает
свою кузину.

Бортовые огни озаряли их своими зелеными и крас-
ными лучами — динамо наконец заработали.
Лоцман чиркнул спичкой, и пламя осветило его
склоненную голову в меховой шапке.

— Эльза Зильберман,— повторил Вринс и пояс-
нил:— Родители ее матери живут в Финляндии. Она
попробует...

Он вытащил папиросу из золотого, знакомого Пе-
терсену портсигара.

— С девятьюстами крон... Вы же понимаете! Даже
если они живы, им о ней ничего неизвестно. Ее отец же-
нился вторым браком на актрисе.

Они стояли плечом к плечу у скользкой холодной
рубки. Тяжело ступая, вернулся лоцман и проворчал:

— А гудок?

На этот раз сам капитан поднял руку и потянул за
ручку, возвещая о прибытии «Полярной лилии» в Хон-
нингсвог, где к причалу уже стягивались сани, гружен-
ные треской.

В зеленом свете вырисовывался профиль Вринса
с оттопыренной нижней губой.

И тут в голове Петерсена веером развернулась вере-
ница образов: стройные ноги в черных шелковых чул-
ках, которыми он любовался однажды вечером; увели-
ченный фотопортрет его жены на переборке в каюте
и маленький любительский снимок — его ребятишки
в белом; выпуск в Делфзейле и светлые перчатки воспи-
танников, самые юные из которых взобрались на реи;
господин Вринс-отец в колониальном костюме за сто-
лом в стиле Людовика XVI.

— Такие, как Катя, не про нас, старина! —
пробормотал он.

Но он так и не нашел слов, чтобы выразить ими но-
вый наплыв образов: Шутрингер, делающий гимнасти-
ку на палубе; окровавленный труп Штернберга; все тот
же Шутрингер, крадущий ампулы, глотающий морфий,
вздрагивая от малейшего шороха и с безумными глаза-
ми прыгающий за борт; или, наконец, Петер Крулль,
который когда-то владел особняком на Якобштрассе,
а теперь восемь часов кряду лопатит черный уголь
в черной яме.

«Ладно! Зато одним мужчиной стало больше».

И капитан отвернулся, чтобы не видеть ни грустной,
чуть вымученной улыбки Вринса, ни его глаз, устре-
мленных к белым, как больничная палата, горам, где
тряские сани километр за километром приближались,
должно быть, к границе с Финляндией.

1932 г.
СОДЕРЖАНИЕ

В. Балахонов. Жорж Сименон и его романы........... 3

Петерс Латыш. Роман. Перевод О. Кустовой......... 38

Пассажир «Полярной лилии». Роман. Перевод Ю. Корнеева 187
ЖОРЖ СИМЕНОН

Сочинения
в двадцати томах

ТОМ ПЕРВЫЙ

Редактор Э. АРИСТОВА

Технический редактор М. ПЛЕШАКОВА

Корректоры Е. КРОНГАУЗ, Т. ШАПОШНИКОВА

Сдано в набор 08.10.90. Подписано в печать 29.11.90 г. Формат 70 х 1ОО*/з2- Бумага
офс № 1. Гарнитура «Таймс». Печать офсешая. Усл.печ.л. 12,96. Усл.кр.-огт.
13,28. Уч. изд. л. 15,15. Тираж 250.000 экз. Зак. 1640. Цена 10 р.

125319, Москва, ул. Черняховского, д. 3 ТПО «Истоки»

Можайский полиграфкомбинат В/О «Совэкснор! книга» Государственного комите-
та СССР по печати.

143200, Можайск, ул. Мира, 93.
10 руб.

«Я думаю, что русских привлекает гуманный характер
моих книг». В этих как всегда точных словах Жоржа Симе-
нона---ключ к его читательскому успеху в нашем Отече-
стве. И, если хотите, побудительный мотив «Истоков»
к изданию произведений Мастера. «Истоки» исходят из
того, что Добро должно порождать только Добро. А посе-
му вырученные от данного издания средства, мы намере-
ны употребить для всеобщей пользы, осуществив целый
ряд гуманитарных программ. Вот они:

«Истоки» за собственный счет открывают в одном из наи-
более престижных вузов страны факультет для особо ода-
ренных крестьянских детей России; строят в Гжели дет-
ский эстетический центр; финансируют целый ряд про-
грамм по возрождению и развитию народных художе-
ственных промыслов Сибири и Нечерноземья; созданию
сериалов о народном искусстве и искусстве кино; уча-
ствуют в создании реабилитационного центра матери и ре-
бенка в Минске; в осуществлении уставной социальной
деятельности Союза кинематографистов СССР.

Действуя подобным образом, «Истоки» хотели бы
вслед за Жоржем Сименоном честно сказать себе и лю-
дям: «Я ощущаю родственную близость с теми, кто посвя-
щает свое время попыткам улучшить жизнь человека».