/
Author: Беляков Д.А.
Tags: художественная литература на немецком языке история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран монография художественная литература филология немецкая литература литературоведение поэтика
ISBN: 978-5-9765-3991-4
Year: 2019
Text
1
Д.А. Беляков
«ВОЛШЕБНАЯ ГОРА»
ТОМАСА МАННА
ОТ РОМАНА ИСПЫТАНИЯ
К РОМАНУ СТАНОВЛЕНИЯ
Монография
Москва
Издательство «ФЛИНТА»
2019
1/20
2
УД К 821.112 .2
ББК 83.3(2=432.4)6
Б44
Автор:
Дмитрий Александрович Беляков — канд. филол. наук,
старший преподаватель кафедры отечественной
и зарубежной литературы МГЛУ
Научный редактор:
д-р филол. наук, проф., зав. кафедрой отечественной и зарубежной
литературы МГЛУ, почетный работник высшего профессионального
образования РФ А.П. Бондарев
Рецензенты:
д-р филол. наук, доц., зав. кафедрой русской филологии,
зарубежной литературы и межкультурной коммуникации
НГЛУ им. Н.А. Добролюбова С.Н. Аверкина;
д-р филол. наук, доц., доц. кафедры иностранных языков
Литературного института им. А.М. Горького Н.В . Гладилин
Б44
Беляков Д.А.
«Волшебная гора» Томаса Манна : от романа испытания к рома-
ну становления [Электронный ресурс]: монография / Д.А. Беляков.
—
М. :ФЛИНТА, 2019. — 224 с.
ISBN 978-5 -9765-3991-4
Книга представляет собой первое в отечественном литературове-
дении монографическое исследование поэтики романа То м аса Ман-
на «Волшебная гора». Становление его главного героя Ганса Касторпа
рассматривается в контексте творческой биографии писателя и миро-
воззренческой панорамы эпохи. Особое внимание уделяется анализу
специфики жанровой природы романа сквозь призму открытий в сфе-
ре глубинной психологии первой четверти XX в., связанных с именами
З. Фрейда и К.Г. Юнга.
Для филологов, культурологов и всех, кто интересуется немецкой
литературой.
УД К 821.112 .2
ББК 83.3(2=432 .4)6
ISBN 978-5 -9765-3991-4
© Беляков Д.А., 2019
© Издательство «ФЛИНТА», 2019
2/20
3
ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение .......................................................................................................... 4
Глава 1. «Волшебная гора» Тома с а Манна в отечественном
и зарубежном литературоведении .............................................................. 8
Глава 2. От романа испытания к роману воспитания ......................... 23
2.1 . Ганс Касторп — «готовый герой» романа испытания ........................ 23
2.2 . Потенции романа воспитания и образ Лодовико Сеттембрини ........ 33
Глава 3. От романа воспитания к роману антивоспитания ............... 52
3.1 . «Разнобой и беспорядок» ...................................................................... 52
3.2 . От «пристойности» к «распущенности»: образ Клавдии Шоша ....... 60
3.3 . Лео Нафта — ментор романа антивоспитания .................................... 67
Глава 4. От романа антивоспитания к роману перевоспитания ....... 82
4.1 . Эдвин Кроковский — ментор романа перевоспитания ...................... 82
4.2 . Образ доктора Беренса ........................................................................ 115
4.3 . Ирония — объективация темы перевоспитания ............................... 119
4.4 . Питер Пеперкорн — «хозяин противоречий»? .................................. 129
4.5 . «Избыток благозвучий» и традиции «романа о художнике» ........... 135
Глава 5. От романа перевоспитания к роману становления ............ 141
5.1 . Процесс индивидуации — сюжетообразующая реальность
романа становления ............................................................................. 141
5.2 . Образ автора в романе ......................................................................... 172
Заключение ................................................................................................. 190
Библиография ............................................................................................ 194
3/20
4
ВВЕДЕНИЕ
Настоящая монография посвящена исследованию романа
То м а с а Манна (1875—1955) «Волшебная гора». Длительный
период работы над этой задуманной в 1913 г. и опубликованной
в 1924 г. книгой — время не только глобальных исторических
перемен, но и значительной трансформации художественных
установок писателя. Вероятно, именно в этом «промежуточном
положении» (Х. - Г. Гадамер) «Волшебной горы» причина того,
что подходы к изучению романа могут считаться, по утвержде-
нию авторитетных немецких критиков1
, принципиальными для
всего «манноведения» (Thomas Mann Forschung), поскольку во
многом организуют его парадигму.
Роман «Волшебная гора» анализируется в монографии главным
образом в контексте перманентно актуализируемой в науке о лите-
ратуре проблемы жанра2
, понимаемого вслед за М.М. Бахтиным
как «форма ви
́
дения и осмысления определенных сторон мира»3
.
Рассматривая жанр в качестве формально-содержательной кате-
гории — «органического единства темы и выступления за тему»4
,
1 Koopmann H. Forschungsgeschichte // Thomas-Mann-Handbuch / Hrsg.
von H. Koopmann. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 2005. S. 993;
Kurzke H. Thomas Mann. Epoche — Werk — Wirkung. München: C.H. Beck
Verlag, 2010. S. 188.
2 См.: Поспелов Г.Н. Типология литературных родов и жанров // Вестник
Московского государственного университета. Сер. 9 . Филология. 1978. No 4 .
С. 12—18; Чернец Л.В. Литературные жанры ( проблемы типологии и поэтики).
М.: Изд-во МГУ, 1982; Тамарченко Н.Д . Методологические проблемы теории
рода и жанра в поэтике XX в. // Теория литературы. Т. III. Роды и жанры ( основ-
ные проблемы в историческом освещении). М.: ИМЛИ РА Н , 2003. C. 81 —98;
Тюпа В.И . Жанр и дискурс // Критика и семиотика. Новосибирск; М., 2011.
Вып. 15. С. 31—42; Головко В.М. Герменевтика литературного жанра: учеб.
пособие. М.: Флинта: Наука, 2013.
3 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1979.
С. 332.
4 Медведев П.Н . (Бахтин М.М.) Формальный метод в литературоведении
// Бахтин М.М. (под маской). Фрейдизм. Формальный метод в литературоведе-
нии. Марксизм и философия языка. Статьи. М.: Лабиринт, 2000. С. 310 .
4/20
5
ученый обосновывает эстетическую природу его гносеологических
возможностей.
Историче ская типология романа, этого единственно «ста-
новящегося и еще неготового жанра»5
, перманентно сообра-
зующегося с боем «мировых историко-философских часов»6
,
описывается Бахтиным на основе особенностей построения
образа главного героя. При этом «тематическая завершен-
ность» каждой жанровой модификации романа охватывается
открытостью его «архитектонической целостности», не позво-
ляющей стабилизироваться ни одной из типологических раз-
новидностей7
.
Конкретизация и дифференциация методологических прин-
ципов М.М. Бахтина применительно к роману Т. Манна позво-
ляет комплексно исследовать многоступенчатую эволюцию лич-
ности «вопрошающего» и «взыскующего»8 главного героя, т.е .
центральный объект «осмысления» «Волшебной горы», и реа-
лизующие его художественные средства.
Т. Манн заметил в дневнике, что «Волшебная гора» — «са-
мое чувственное» (das Sinnlichste) из всех его произведений.
И добавил: «...но в холодном, сдержанном стиле»9
. Парадоксаль-
ное на первый взгляд утверждение проясняется при обращении
к более позднему тексту «Фрейд и будущее» (1936). Отдавая в
нем должное знаменательным открытиям З. Фрейда и К.Г. Юнга
в науках о духе, Манн особенно подчеркивает вклад их теорий в
5
Бахтин М.М. Роман как литературный жанр // Бахтин М.М. Собр. соч.:
в 7 т. М.: Языки славянских культур, 2012. Т. 3 . Теория романа (1930—1961 гг.) .
С. 608.
6 Лукач Г. Теория романа (Опыт историко-философского исследования) //
Новое литературное обозрение, 1994. No 9. С . 48 .
7
Бахтин М.М. Роман как литературный жанр. С. 611 .
8 Манн Т. Введение к «Волшебной горе» // Манн Т. Собр. соч.: в 10 т. М .:
Гослитиздат, 1960. Т. 9. С . 169.
9 Mann Th. Tagebücher 1918—1921. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1979.
S. 396. Зде сь и далее цитаты из иноязычных источников приводятся в нашем
переводе.
5/20
6
формирование культуры умеренного, серединного слова1
. Этим
концептуальным положением обусловлена направленность на-
шего исследования на анализ жанровой природы романа сквозь
призму открытий в сфере глубинной психологии начала XX в.
Каждый новый этап эволюции героя, обусловленный рас-
ширением его кругозора и последующей коррекцией жизненной
позиции, создает почву для смены жанрового регистра, вклю-
чающего иной, более обширный спектр повествовательных тех-
ник и приемов. Текучесть сменяющих друг друга психических
состояний героя значительно о сложняет их художественное за-
вершение.
Таким образом, цель работы — выявить и описать логику
смены жанровых форм объективации, воссоздающих услож-
нение душевной жизни главного героя в романе «Волшебная
гора».
Достичь поставленной цели призван комплексный под-
ход , включающий элементы биографического, культурно-ис-
торического, сравнительно-исторического, структурного и гер-
меневтического методов. Каждый из них, выявляя релевантные
внутри- и внелитературные корреляции, исследует определен-
ный уровень функционирования художественного текста. В рам-
ках биографического метода осуществляется анализ дневников,
писем и автобиографических статей Т. Манна. Кул ьтурно-ис-
торический метод обусловливает рассмотрение историко-
культурного и фило софского контекста жизни и творчества
Т. Манна. В логике сравнительно-исторического метода экс-
плицируются интертекстуальные (синхронические и диахро-
нические) соотнесенности романа «Волшебная гора» с други-
ми элементами западноевропейской литературной системы.
Структурный метод позволяет выявить и изучить иерархию по-
вествовательных форм в романе, описать новаторский тип сю-
жетообразующих взаимоотношений автора и героя. Наконец,
герменевтический метод обретает на страницах нашего исследо-
1 Манн Т. Фрейд и будущее // Путь на Волшебную гору / под ред. С .К. Апта.
М.: Вагриус, 2008. С. 198—217 .
6/20
7
вания форму юнгианской герменевтики — расшифровки архети-
пической семантики образов героев «Волшебной горы»2
.
Структура монографии обусловлена поставленной целью и
избранными методологическими установками. Работа состо-
ит из введения, пяти глав, заключения и библиографического
списка. В первой главе рассматривается история рецепции ис-
следуемого романа в отечественном и зарубежном литературо-
ведении. Вторая, третья, четвертая и пятая главы по строены на
анализе генезиса и эволюции привлекаемых Т. Манном жанро-
вых модификаций романа, а также исследовании специфики их
преломления в художественном мире «Волшебной горы».
2 См.: Турышева О.Н. Теория и методология зарубежного литературоведе-
ния. М.: Флинта: Наука, 2013. С. 61.
7/20
8
Глава 1. «ВОЛШЕБНАЯ ГОРА»
ТОМАСА МАННА В ОТЕЧЕСТВЕННОМ
И ЗАРУБЕЖНОМ ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИИ
Аналитическая литература, посвященная жизни и творче-
ству Т. Манна, нобелевского лауреата и классика мировой ли-
тературы, в десятки раз превышает объем его художественного,
публицистического, автобиографического и эпистолярного на-
следия1.
В данной главе мы остановимся на классических отечествен-
ных и зарубежных трудах по исследуемому роману, а также об-
ратимся к наиболее значимым современным работам.
Первая публикация романа «Волшебная гора» на русском
языке увидела свет в 1934—1935 гг. — в рамках шеститомного
собрания сочинений Т. Манна под редакцией В.А . Зоргенфрея
(1934—1938 гг.) . Р.М. Миллер-Будницкая, автор вступитель-
ной статьи2 (1935) к этому изданию, так характеризует творче-
ский путь Манна: исповедующий «фрейдистскую философию
искусств» писатель повествует о «крушении всечеловеческой
культуры» и, в конечном счете, оказывается в «бесплодной,
выжженной солнцем пустыне»3. Каждый из персонажей рома-
на «Волшебная гора» получает строгую отповедь: Сеттембри-
ни — как прошлое западной цивилизации, мадам Шоша — как
ее декадентское настоящее, Нафта — как тоталитарное буду-
щее, Беренс — апологет механистического материализма, Кро-
ковский — мистического идеализма. «Снежное» видение Ганса
1 Издаваемое в настоящее время «Полное франкфуртское собрание сочине-
ний с комментариями» насчитывает 38 томов: тома 1—12
—
художественные
тексты, 13—20
—
публицистика и литературно-критические статьи, 21—28
—
письма, 29—38
—
дневники.
2 Миллер-Будницкая Р.М. Смерть культуры // Манн Т. Собр. соч.: в 6 т. Л .:
ГИХЛ, 1935. Т. 1 . С . V—XXXII.
3 Там же. С. VI; XV; XXXII.
8/20
9
Касторпа — «предсмертный сон»4 капиталистической западной
культуры.
В статье Е.Г. Лундберга «Путь То м а с а Манна» (1936) «Вол-
шебная гора» удостаивается еще более критической оценки
и трактуется как «садистский» роман: «Чем больше их (геро-
ев. — Д.Б.) гибнет, чем тяжелее их муки, тем пышнее расцвета-
ет талант То м а с а Манна, тем остроумнее и тем, видимо, здоро-
вее писатель»5
.
Вступительная статья Б.Л. Сучкова6 (1959) к первому тому
десятитомного собрания сочинений Т. Манна (1959—1961) —
одна из первых в советском литературоведении масштабных
работ о совокупном творческом наследии писателя, во многом
определяющая парадигму дальнейшей рецепции «Волшебной
горы». Исследователь расставляет идеологически выдержанные
акценты, подчеркивая, что роман пронизан безжалостной кри-
тикой «буржуазного» общества и свидетельствует о том, что его
автор «начинает склоняться к социализму»7
. Особое внимание
уделяется критике Манном иррационализма (в том числе «мод-
ных теорий фрейдизма»8), готовящего почву для фашизма. При
этом единственным «здоровым» персонажем, олицетворяющим
возможность выхода из непродуктивного пространства споров
Сеттембрини и Нафты, является, согласно автору статьи, наве-
янная русской революцией 1917 г. Клавдия Шоша с ее подчер-
кнуто «небуржуазной» позицией9
.
В посвященной «Волшебной горе» главе книги «То м а с
Манн. Очерк творчества»10 (1960) В.Г. Адмони и Т.И. Сильман
4 Там же. С. XXIII.
5
Лундберг Е.Г. Путь То ма с а Манна // Интернациональная литература.
1936. No 10. С. 110—123.
6 Сучков Б.Л. То ма с Манн // Манн Т. Собр. соч.: в 10 т. М .: Гослитиздат,
1959. Т. 1. С. 5—62.
7
Там же. С. 27.
8Тамже.С.34.
9Тамже.С.33.
10 Адмони В.Г., Сильман Т.И. То м а с Манн. Очерк творчества. Л .: Совет-
ский писатель, 1960.
9/20
10
также подчеркивают роль Клавдии Шоша в развитии Ганса. Рус-
ская пациентка является «первичным толчком» в его во спитании
и «его постоянным сопутствующим элементом»1
.
Заслуживает
внимания и утверждение, что Ганс (в отличие от В. Мейстера и
Ф. Круля) «воспитывается <...> отсутствием событий»2
.
Более глубокий и разносторонний анализ содержится в ис-
следовании С.К . Апта «То м а с Манн» (1972). Оно интересно
прежде всего интерпретацией образа мингера Пеперкорна, ко -
торый, снимая одним своим присутствием «тезис» Сеттембри-
ни и «антитезис» Нафты, предстает «намеком на гуманистиче-
ский идеал автора»3
.
Важными представляются и сомнения в
жизнеспособности бюргера в новых исторических условиях4
.
В более поздней работе — «Над страницами То м а с а Манна»
(1980) — С .К . Апт, разбирая противоречивость изображенных
в романе идей, характеризует ее посредством формулы «парад
парадоксов»5
.
Исследователь справедливо акцентирует внима-
ние на том, что болезнь Касторпа есть в действительно сти не
что иное, как повышенный интерес ко всему новому6
.
М.С . Кургинян одна из первых в отечественном литературо-
ведении намечает возможность дифференцированного подхода
к жанровой природе «Волшебной горы». В своей монографии
«Романы То м а с а Манна (Формы и метод)» (1975) исследователь-
ница предлагает (со ссылкой на жанровую типологию М. Горь-
ко го ) исходить из того, что в случае с Гансом Касторпом речь
идет не столько о традиционном романе воспитания, сколько о
более широком жанровом образовании, включающем «не толь-
ко собственно во спитательный, позитивный для формирования
лично сти опыт, но и столкновение молодого человека со всей
1 Адмони В.Г., Сильман Т.И. То ма с Манн. Очерк творчества. Л .: Советский
писатель, 1960. С. 164 .
2 Там же. С. 152.
3 Апт С.К. То м а с Манн. М.: Молодая гвардия, 1972. С. 209.
4 Там же. С. 190.
5
Апт С.К. Над страницами То ма с а Манна. М.: Советский писатель, 1980.
С. 328 —329.
6 Там же. С. 310.
10/20
11
сложно стью жизни»7
. Касаясь психологического аспекта романа,
исследовательница категорична в оценке Кроковского: его дея-
тельность — пример «глумления и над наукой, и над здоровьем,
и над нормальными чувствами нормального человека»8
. Втоже
время анализ поведения Касторпа приводит исследовательницу
к подлинно психоаналитическому выводу о том, что «бессозна-
тельные поиски ухода от этой подавленности и определяют уход
Ганса в неведомые ему духовные выси»9
.
Т.Л. Мотылева в работе «То м а с Манн и русская литература»10
(1975), подчеркивая особенность истории Ганса Касторпа как
романа идей, заключает о сходстве «Волшебной горы» с «по-
лифоническими» романами Достоевского. В главе «То м а с Манн
после 1918 года», написанной для пятитомной «Истории немец-
кой литературы» (1976), Т.Л . Мотылева указывает на ирониче-
скую дистанцию между повествователем и героем как на один
из признаков этого интеллектуального романа11
.
Е.М . Мелетинский уделяет значительное внимание анали-
зу романа «Волшебная гора» в своей монографии «Поэтика
мифа»12 (1976) (глава «Антитеза: Джойс и То м а с Манн»). Наи-
более перспективным представляется тот факт, что исследова-
тель одним из первых отечественных ученых упоминает анали-
тическую психологию К.Г. Юнга в контексте изучения романа
Т. Манна.
Центральный тезис новаторской работы В.Д. Днепрова «Ин-
теллектуальный роман То м а с а Манна» (1980) состоит в не-
обходимости преодоления наивного представления, согласно
которому рациональный просветитель в духе XVIII в. — един-
7
Кургинян М.С. Романы То ма с а Манна (Формы и метод). М.: Худ о ж е -
ственная литература, 1975. С . 162 .
8 Там же. С. 174.
9 Там же. С. 207.
10 Мотылева Т.Л . То ма с Манн и русская литература. М.: Знание, 1975.
11 Мотылева Т.Л . То м а с Манн после 1918 года // История немецкой литера-
туры: в 5 т. / АН СССР, Институт мировой литературы им. А.М. Горького. М .:
Наука, 1976. Т. 5. С. 460.
12 Мелетинский Е.М. Поэтика мифа. М .: Наука, 1976.
11/20
12
ственная часть личности человека начала XX в.: «Каждый че-
ловек синтезирует в себе классика и романтика, рациональное
и интуитивно-психологическое, ясное и глубинное»1. Особое
место этого исследования в советском литературоведении обу-
словлено тем, что к своим выводам ученый приходит посред-
ством не вполне «конвенционального» деидеологизированного
восприятия работ Фрейда, а также разъяснения некоторых клю-
чевых психоаналитических терминов (например, «принципа
удовольствия»)2. Тем не менее образ доктора Кроковского оста-
ется без внимания исследователя.
В отличие от В.Д . Днепрова А.А . Федоров в книге «То м а с
Манн. Время шедевров»3 (1981) предпринимает попытку до-
казать, что интерпретировать «Волшебную гору» следует как
роман, изображающий столкновение обреченного декаданса,
представленного обитателями санатория, и здорового бюргер-
ского мировоззрения — полновесной истины, которой Касторп
изначально обладает. Интенция же писателя направлена глав-
ным образом на борьбу с релятивизмом4
. Ученый категориче-
ски отрицает значимость влияния теорий А. Шопенгауэра и
З. Фрейда на поэтику романа5
.
Подобное утверждение упро-
щает, на наш взгляд, художественную реальность «Волшебной
горы».
В монографии «Типология немецкого романа (1900—1945)»
(1982) Н.С . Павлова, рассматривая жанровую природу «Вол-
шебной горы», делает важное замечание о том, что в отли-
чие от классической немецкой традиции Ганс Касторп «не
учился у жизни, а “воспитывался” вопреки захватившему его
1 Днепров В.Д . Интеллектуальный роман То м а с а Манна // Идеи времени и
формы времени. Л.: Советский писатель, 1980. С. 344 .
2 Единственное известное нам постсоветское исследование о Т. Манне и
З. Фрейде: Эбаноидзе И.А . Писатель и психоанализ: То м а с Манн и Зигмунд
Фрейд // Дружба народов. 1996. No 5. С. 178 —183 .
3 Федоров А.А . То м а с Манн. Время шедевров. М.: Изд-во Мо ск. ун-та,
1981.
4 Там же. С. 85—86.
5
Там же. С. 94, 113.
12/20
13
“тупоумию”»
6
.
К концепции новой гуманно сти герой тоже во
многом приходит вопреки внушениям своих менторов: Сеттем-
брини с его «порхающими над жизнью» мечтами и Нафты с его
«выжженной пустыней нигилизма»7
.
Не менее значимой для концепции исследования представля-
ется общая идея цикла статей А.В . Карельского «От героя к че-
ловеку» (1990), раскрываемая в том числе на материале романов
Т. Манна и со стоящая в неуклонной эволюции западноевропей-
ской литературы от изображения объектного героя к исследова-
нию субъектной личности8
.
Не угасал интерес литературоведов к роману «Волшебная
гора» и в конце XX — начале XXI в., о чем свидетельствует це-
лый ряд изданных в этот период академических работ.
В.А. Пронин в книге «История немецкой литературы» (2007)
делает значимый вывод о судьбе классических гуманистических
идей, воплощенных в романе в образе итальянца Сеттембри-
ни: «гуманизм выродился в риторику, за которой нет реального
действия»9
.
Т. Мельник, автор вступительной статьи к очередному пере-
изданию «Волшебной горы» в 2010 г., отмечает среди прочего,
что история Касторпа выходит за рамки традиционного романа
воспитания: не только герой, но и «сама новоевропейская куль-
тура приходит к духовной зрелости»10
.
В статьях «Интеллектуальный роман» и «То м а с Манн»,
опубликованных в коллективной монографии «История немец-
кой литературы: Новое и новейшее время» (2014), Н.С . Павлова
выделяет, с одной стороны, философский характер немецкого
6 Павлова Н.С. Типология немецкого романа (1900—1945). М .: Наука,
1982. С. 46.
7
Там же. С. 33.
8 Карельский А.В. От героя к человеку: Два века западноевропейской лите-
ратуры. М.: Советский писатель, 1990.
9 Пронин В.А . История немецкой литературы. М .: Университетская книга;
Логос, 2007. С. 285.
10 Мельник Т. Рождения героя из таинства времени // Манн Т. Волшебная
гора. М.: АСТ, 2010. С. 22.
13/20
14
интеллектуального романа, а с другой — содержащуюся в нем
проблематизацию традиционной воспитательной парадигмы.
Выстоять тут можно не только «зная законы, по которым жи-
вет мироздание в его целостности»: «задачей становится их
преодоление»1
.
Принципиальным в контексте жанровой приро-
ды романа является итоговое замечание исследовательницы, ка-
сающееся «снежного» видения Ганса: «это трудная задача, а не
извне подаренное решение»2
.
Оригинальная трактовка истории Ганса Касторпа обнаружи-
вается в статье А.М. Хусиханова и Р.У. Исаевой «Фило софско-
символическая основа романа То м а с а Манна “Волшебная гора”»
(2015): процесс исцеления героя увязывается исследователями с
обретением им статуса «подлинного интеллигента»3
. К сожале-
нию, этот тезис не получает должного обоснования.
В главе «То м а с Манн», написанной Г.В . Якушевой для
ко л лективной монографии «Литературный процесс в Ге р м а -
нии первой половины XX века (ключевые и знаковые фигу-
ры)» (2015), отмечается связь «Волшебной горы» с «Фаустом»
И.В . Гёте и выделяется мотив зла, необходимого для сохране-
ния мирового порядка. Исследовательница проецирует этот мо-
тив на образ Лео Нафты4
, предпринимая попытку освободить
его от традиционно монологической негативной интерпре-
тации.
В 2000—2010-е годы в России были защищены кандидат-
ские и докторские диссертации, в той или иной мере затрагива-
ющие исследуемую нами проблематику.
1 Павлова Н.С . Интеллектуальный роман // История немецкой литературы:
Новое и новейшее время. М.: РГГУ, 2014. С. 615—616 .
2 Павлова Н.С . То м а с Манн // История немецкой литературы: Новое и но-
вейшее время. М.: РГГУ, 2014. С. 619. Курсив наш.
3 Хусиханов А.М., Исаева Р.У. Философско-символическая основа романа
То м а с а Манна «Волшебная гора» // Вестник Академии наук Чеченской Респу-
блики. 2015. No 3 (28). С. 72.
4 Якушева Г.В. То м а с Манн // Литературный процесс в Германии первой
половины XX века (ключевые и знаковые фигуры). М.: ИМЛИ РА Н , 2015.
С. 343.
14/20
15
В кандидатской диссертации Д.С . Петрова «То м а с Манн как
мыслитель и гуманист: Опыт социально-философского анали-
за»5 особый интерес представляют второй и третий разделы
второй главы: «Критика рационализма и иррационализма в фи-
лософском романе “Волшебная гора”» и «Философская катего-
рия возвышенного». Диссертант замечает, что роман Т. Манна
являет собой пример осмысления природы архетипа, однако
не развивает эту мысль и не связывает ее с эволюцией героя.
Д.С . Петров ограничивается промежуточным выводом о том,
что в случае с Касторпом архетип жизнеутверждающей люб-
ви, актуализирующий интерес к общественной и государствен-
ной жизни, сменяется архетипом романтической смертоносной
любви6
.
Рассмотрению «Волшебной горы» в контексте истории и
теории жанра романа воспитания (Bildungsroman) посвяще-
на значительная часть пятой главы докторской диссертации
В.Н . Пашигорева «Роман воспитания в немецкой литерату-
ре XVIII—XX веков. Генезис и эволюция»7
.
Исследователь
выделяет три этапа эволюции главного героя: воспитание
инстинктом (Клавдия Шоша), воспитание рационализмом
(Сеттембрини) и «воспитание» самоубийством Нафты, симво-
лизирующим нежизнеспособность его реакционной филосо-
фии8
. Вопрос о формирующем героя воздействии Кроковского,
Беренса и Пеперкорна в диссертации В. Н . Пашигорева не рас-
сматривается.
Кандидатская диссертация Е.В . Бариновой «“Русские”
кон цепты в творчестве То м а с а Манна 1890—1920-х годов»9
затрагивает среди прочего тему «Русский пласт в романе
5
Петров Д.С . То м а с Манн как мыслитель и гуманист: Опыт социально-фи-
лософского анализа: дис. ... канд. филос. наук. М., 2003.
6 Там же. С. 94—115.
7
Пашигорев В.Н. Роман воспитания в немецкой литературе XVIII—XX ве-
ко в. Генезис и эволюция: дис. ... д-ра филол. наук. Ростов н/Д., 2005.
8 Там же. С. 195—276.
9 Баринова Е.В. «Русские» концепты в творчестве То ма с а Манна 1890—
1920-х годов: дис. ... канд. филол. наук. Нижний Новгород, 2007.
15/20
16
“Волшебная гора”». В озаглавленном таким образом втором
разделе второй главы исследовательница подчеркивает зна-
чимость концепта Tür (дверь), заключает о создаваемом им
ощущении кризисного перелома и проводит параллель с на-
блюдениями М.М . Бахтина о ключевом для хронотопа романов
Ф.М . Достоевского концепте «порога»1
. Заслуживает внимания
и другая работа исследовательницы: статья «Жанровое свое-
образие романа То м а с а Манна “Волшебная гора”». Е.В . Бари-
нова подчеркивает значимый для нашего исследования факт
синтеза жанровых разновидностей романа, сводя их к следую-
щему перечню: роман воспитания, интеллектуальный роман,
автобиография2
.
Важные теоретические выводы об эволюции понятия
Bildung — от однократной инициации к длящемуся на протяже-
нии всей биографической жизни сознания и бессознательного
развитию — содержатся в кандидатской диссертации А.Н. Са-
дриевой «Трансформация западноевропейского романа воспи-
тания в культурном контексте современности»3
. Материалом ис-
следовательнице служит и роман Т. Манна, однако подробный
его анализ не осуществляется.
Обоснованию концепции «Волшебной горы» как романа ка-
тастрофы посвящена четвертая глава докторской диссертации
1 Баринова Е.В. «Русские» концепты в творчестве То м а с а Манна 1890—
1920-х годов: дис. ... канд. филол. наук. Нижний Новгород, 2007. С . 110 —131 .
Говоря о проблеме рецепции творчества Достоевского в «Волшебной горе»,
нельзя также не упомянуть работы И. Кузнецовой, которая особенно подчер-
кивает влияние романа «Бесы» на Т. Манна: Kuznetsova I. The Possessed: The
Demonic and Demonized East and West in Thomas Mann’s Der Zauberberg and
Dostoevsky’s Demons // German Quarterly. 2012 . Vol. 85. No 3. P. 275—294; Ку з -
нецова И. Следы Достоевского на снегу «Волшебной горы» То м а с а Манна //
Достоевский: Материалы и исследования. 2013 . No 20 . C. 438 —453.
2 Баринова Е.В. Жанровое своеобразие романа То м а с а Манна «Волшебная
гора» // Куляшовские чтения: мат-лы междунар. науч. -практ. конф.: в 2 ч. Ч . 1 .
Могилев: МГУ им. А .А . Кулешова, 2010. С. 275—280.
3 Садриева А.Н . Трансформация западноевропейского романа воспитания
в культурном контексте современности: дис. ... канд. культурологии. Екатерин-
бург, 2007.
16/20
17
С.Н. Аверкиной «Рецепция австрийской литературы эпохи би-
дермайер в творчестве То м а с а Манна»4
. Особенно актуальным
представляется наблюдение автора, согласно которому за привя-
занностью к феноменологии вещи, во многом обусловливающей
идилличность бидермайера, таится предчувствие неотвратимой
катастрофы5
.
Кандидатская диссертация Ю.Н. Лебедевой «Феномен бюр-
герства и повествовательный метод романов То м а с а Манна»6
посвящена в том числе анализу отображения бюргерской пси-
хологии на нарративном уровне «Волшебной горы». Намечает-
ся, но не получает иллюстративного выражения многообещаю-
щий тезис, касающийся ценностной позиции повествователя:
«Усложнение проблематики бюргерского мира предполагает бо-
лее сложное и трудно определимое отношение к нему »7
.
В немецком литературоведении можно с известной степенью
условности наметить четыре основных направления интерпре-
тации «Волшебной горы».
Первое направление: исследование истории Ганса Касторпа
как романа воспитания (или его многочисленных новаторских
модификаций). Решающее значение зде сь имеет акцентирование
восходящей градации романа. Одним из первых сформулировал
такой подход к «Волшебной горе» А. Эле ссер в своей моногра-
фии 1925 г. «То м а с Манн. Жизнь и творчество»8
. Нельзя не от-
метить роль американского филолога Г.Дж. Вейганда в станов-
лении данной парадигмы, чью работу9 Манн выделил в своем
принстонском докладе о «Волшебной горе». К выводам о «вос-
питательной» (Bildung) жанровой природе романа Т. Манна в
4 Аверкина С.Н . Рецепция австрийской литературы эпохи бидермайер в
творчестве Том а с а Манна: дис. ... д -ра филол. наук. Нижний Новгород, 2013.
5
Там же. С. 238—256.
6 Лебедева Ю.Н. Феномен бюргерства и повествовательный метод романов
То м а с а Манна: дис. ... канд. филол. наук. М., 2015.
7
Там же. С. 157.
8 Eloesser A. Thomas Mann. Sein Leben und sein Werk. Berlin, 1925.
9 Weigand H.J . Thomas Mann’s Novel „Der Zauberberg“. A Study. New York,
1933.
17/20
18
разное время приходили также Й. Шарфшвердт1
, Р. Зельбманн2
,
М. Нойманн3
, А. Браунайс4
.
Второе магистральное направление: прочтение «Волшеб-
ной горы» в качестве антивоспитательного (в широком по-
нимании) романа. В его основе — инволюционная тенденция
истории, обусловливающая стагнацию и/или деградацию лич-
ности Ганса (и окружающего его социума). Одна из первых
работ, демонстрирующих подход к роману Манна как к хро-
нике декаданса, — вышедшая в свет в 1925 г. статья B. Шу-
мана5
.
Особую роль в утверждении этой парадигмы сыграла
более поздняя работа — монография Б. Кристиансена6
, обо-
сновавшего конституирующую роль метафизики А. Шопен-
гауэра в поэтике романа. Г. Курцке подчеркивает факт анти-
воспитательной деперсонализации Ганса Касторпа7
. К схожим
выводам приходит У. Картхаус8
. Значительное место в своих
1 Scharfschwerdt J. Thomas Mann und der deutsche Bildungsroman. Eine Un-
tersuchung zu den Problemen einer literarischen Tradition. Stuttgart: W. Kohlham-
mer Verlag, 1967.
2 Selbmann R. Der deutsche Bildungsroman. Stuttgart: Metzler, 1994.
3 Neumann M. Ein Bildungsweg in der Retorte. Hans Castorp auf dem
Zauberberg // Thomas Mann Jahrbuch 10. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann,
1997. S. 133 —148 .
4 Brauneis A. Variation und Negation des Bildungsromans in den 1920-er
Jahren // Der Bildungsroman im literarischen Feld: Neue Perspektiven auf eine
Gattung. Berlin; Boston: Walter de Gruyter GmbH, 2016. S. 239—264 .
5
Schuman W. Zwischen Gestern und Morgen // Kunstwart und Kulturwart.
1925. No 38. S. 201 —205.
6 Kristiansen B. Unform — Form — Überform. Thomas Manns „Zauberberg“
und Schopenhauers Metaphysik. Kopenhagen: Akademisk Forlag, 1978. 390 S. От-
метим также недавнее крупное исследование этого же ученого: Kristiansen B.
Thomas Mann — der ironische Metaphysiker: Nihilismus, Ironie, Anthropologie
in Thomas Manns Erzählungen und im Zauberberg. Würzburg: Königshausen &
Neumann, 2013.
7
Kurzke H. Thomas Mann. Epoche — Werk — Wirkung. München: C.H . Beck
Verlag, 2010.
8 Karthaus U. Der Zauberberg — Ein Zeitroman (Zeit, Geschichte, Mythos) //
Deutsche Vierteljahrsschrift für Literaturwissenschaft und Geistesgeschichte. 1970.
No 44. S. 269—305.
18/20
19
исследованиях уделил данному вопросу Г. Визлинг, подчер-
кивавший, что основной причиной «путаницы» в манноведе-
нии послужили неоднократные упоминания самим Т. Манном
«Волшебной горы» в контексте немецкого романа воспитания,
а ее героя Ганса Касторпа — в неразрывной связи с Виль-
гельмом Мейстером. Эта освещенная авторитетом писателя
шаблонная формула в течение значительного времени якобы
затмевала собой объективную сущность жанровой природы
романа9
.
Отдельно стоит остановиться на исследованиях литературо-
ведов ГД Р, которые в силу своей специфики зачастую распола-
гаются на границе первого и второго направлений. Так, Г. Май-
ер пишет о педагогических устремлениях Манна, замысел
которого состоял в том, чтобы показать, как типичный молодой
немец своего времени, будучи но сителем «буржуазного» миро-
воззрения, неоднократно предстает «возможностью», но так и
не становится «действительно стью»10
. Г. Лукач подходит к рома-
ну более дифференцированно и заключает: автор «Волшебной
горы» — воспитатель своего народа, при этом воспитатель осо-
бого типа: он не из тех, кто вкладывает в голову ученика готовые
концепции11
. И . Дирзен решает проблему жанровой специфики
романа через призму идеологии. Озарения Ганса не находят в
развязке «Волшебной горы» практической реализации в силу
исчерпанности возможностей «буржуазного реализма». Подлин-
ное развитие, подчеркивает исследовательница, было бы воз-
можно лишь в случае перехода писателя на позицию рабочего
класса. Таким образом, Манн, несмотря на свой воспитательный
гуманистический пафос, оказывается своего рода заложником
9 Wysling H. Der Zauberberg // Thomas-Mann-Handbuch / Hrsg. von
H. Koopmann. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 2005. S. 397—
422.
10 Mayer H. Thomas Mann. Werk und Entwicklung. Berlin: Volk und Welt,
1950.
11 Lukács G. Thomas Mann. Berlin: Aufbau-Verlag, 1953. S. 30 —37 .
19/20
20
традиции позднебуржуазного романа воспитания, инволюцио-
нирующего к роману разочарования1
. О „Desillusionsroman“ не-
однократно писал и Г. Лукач.
Третье направление: прочтение «Волшебной горы» в каче-
стве так называемого «александрийского романа». Термин, от-
сылающий к художественной практике ученых-литераторов в
эллинистической Александрии, ввел Э. Хефтрих2
, исходивший
из того, что конструктивный принцип «Волшебной горы» —
интертекстуальная игра с мифологическими, фило софскими
и литературными источниками; своего рода чистое искусство.
Разделяли эту установку Г. Ленерт3 и Х. Коопманн4
.
В этом
ключе выстроена и посвященная мифологической символике
в «Волшебной горе» монография Л. Зандта5
. Условность этого
третьего направления со стоит в том, что в конечном счете ха-
рактер цитатности так или иначе маркирует отношение исследо-
вателя к категории Bildung: так, Э. Хефтрих в выводах к своей
книге классифицирует текст Манна как «александрийский вос-
питательный роман». А М. Диркс6, анализируя рецепцию идей
З. Фрейда в романе, заключает о его нисходящей — антивоспи-
тательной — структурной линии. Говоря о М. Дирксе, необхо-
димо заметить, что исследуемая в его многочисленных работах
проблема рецепции Т. Манном психоанализа является одной из
1 Diersen I. Thomas Mann: episches Werk, Weltanschauung, Leben. Berlin,
Weimar: Aufbau-Verlag, 1975. S. 135. К монографии Дирзен во многом восходит
актуальная по сей день трактовка «Волшебной горы» как Zeitroman (романа о
времени) и Gesellschaftsroman (романа об обществе).
2 Heftrich E. Zauberbergmusik. Über Thomas Mann. Frankfurt am Main:
Vittorio Klostermann, 1975.
3 Lehnert H. Thomas Mann. Fiktion, Mythos, Religion. Stuttgart, 1965.
4 Koopmann H. Die Entwicklung des „Intellektuallen Romans“ beI Thomas
Mann. Untersuchungen zur Struktur von Buddenbrooks, Königliche Hoheit und Der
Zauberberg. Bonn, 1962.
5
Sandt L. Mythos und Symbolik im Zauberberg von Thomas Mann. Bern:
P. Haupt, 1979.
6 Dierks M. Studien zu Mythos und Psychologie beI Thomas Mann. Frankfurt
am Main: Vittorio Klostermann, 2003.
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
20/20
21
наиболее актуальных в немецкоязычном манноведении второй
половины XX в.
7
.
Как правило, вне вышеупомянутых контекстов находятся
исследования в духе структурализма и нарратологии, образую-
щие условную четвертую группу. Таковы, например, посвя-
щенные повествовательным техникам и приемам монографии
и докторские диссертации Г. Райса8
, Э. Абади9
, М. Лоренца10
,
И. Фельауэр-Ленц11
, Н. Зайп-Изеле12
, Б. Молля13 и Й. Эвена14
.
Из представленного в данной главе перечня научных трудов
следует, что в отечественном литературоведении преобладают
комплексные обзорные исследования творчества Т. Манна. От-
сутствуют монографии, посвященные исключительно роману
«Волшебная гора». В немецкоязычной науке о литературе суще-
7
См. также: Finck J. Thomas Mann und die Psychoanalyse. Paris, 1973; Dierks
M. Doktor KrokowskI und die Seinen. Psychoanalyse und Parapsychologie in
Thomas Manns Zauberberg // Das „Zauberberg“-Symposium 1994 in Davos / Hrsg.
von Th. Sprecher. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 1995. S. 173 —196; Das
Unbewusste in Zürich. Literatur und Tiefenpsychologie um 1900. Sigmund Freud,
Thomas Mann und C.G. Jung. / Hrsg. von Th. Sprecher. Zürich: Verlag Neue Zürcher
Zeitung, 2000; Anz T. Indikatoren und Techniken der Transformation theoretischen
Wissens in literarische Texte — am Beispiel der Psychoanalyse-Rezeption in der
literarischen Moderne // Literatur und Wissen(schaften) 1890—1935 / Hrsg. von
C. Maillard und M. Titzmann. Stuttgart, Weimar: Metzler, 2002. S. 331 —347 .
8 Reiss G. „Allegorisierung“ und moderne Erzählkunst. Eine Studie zum Werk
Thomas Manns. München: W. Fink, 1970.
9 AbadI E. Erzählerprofil und Erzähltechnik im Roman „Der Zauberberg“.
Münster: Lit Verlag, 1998.
10 Lorenz M. Motivische Textur als ästhetische Selbstreferenz. Zur Komposition
von Thomas Manns Roman „Der Zauberberg“. Diss. zur Erl. des Doktorgrades der
Philosophie. Rheinische Friedrich-Wilhelms-Universität zu Bonn, 2006.
11 Fehlauer-Lenz I. Von der übersetzten Ironie zur ironischen Übersetzung.
Diss. zur Erl. des Doktorgrades der Philosophie. Martin-Luther-Universität Halle-
Wittenberg, 2008.
12 Seipp-Isele N. „Und somit fangen wir an“: ambivalente Poetologie in Thomas
Manns „Zauberberg». Würzburg: Königshausen & Neumann, 2015.
13 Moll B. Störenfriede: Poetik der Hybridisierung in Thomas Manns
„Zauberberg“. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 2015.
14 Ewen J. Erzählter Pluralismus: Thomas Manns Ironie als Sprache der Moderne.
Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 2017.
1/20
22
ствует целый ряд исследований такого типа, однако актуальная
проблема дифференцированного изучения жанровой природы
романа остается в тени.
С другой стороны, в отечественном литературоведении во-
просы, связанные с рецепцией Т. Манном глубинной психоло-
гии, практически не рассматривались. В немецкоязычном лите-
ратуроведении влияние классического психоанализа З. Фрейда и
аналитической психологии К.Г. Юнга на художественную прак-
тику Т. Манна в целом и на роман «Волшебная гора» в частно-
сти изучалось основательно — однако вне какой-либо связи с
поэтикой типологических разновидностей романа Нового и Но-
вейшего времени.
Таким образом, назрела необходимость синтеза этих подхо-
дов, что и обусловливает актуальность нашего исследования.
2/20
23
Глава 2. ОТ РОМАНА ИСПЫТАНИЯ
К РОМАНУ ВОСПИТАНИЯ
2.1. ГАНС КАСТОРП — «ГОТОВЫЙ ГЕРОЙ»
РОМАНА ИСПЫТАНИЯ
Жанр — «е сть сложная система средств и способов по-
нимающего овладения и завершения действительности»1
,—
писал М.М . Бахтин в 1928 г., подчеркивая при этом орга-
ническую взаимосвязь сущности жанра с доступной ему
реальностью. Развивая идеи Бахтина, В .М . Головко подчер-
кивает роль эволюции идеи человека в изменении художест-
венно-философского сознания, фиксирующемся «в динамике
жанров, в их дифференциации и интеграции, в появлении но-
вых форм и внутрижанровых разновидностей»2. А .П . Бонда-
рев, анализируя историю и теорию западноевропейского
романа Нового времени, заключает, что «этапы <...> социаль-
ной и духовной эволюции» героя «порождают соответствую-
щие романные разновидности»3. Все они, сменяя друг друга,
объективируют различные этапы спонтанно разворачивающе-
го ся события: дифференциацию душевной жизни героя и пер-
манентное усложнение его отношений с окружающей дейст-
вительностью.
Герой «Волшебной горы» Ганс Касторп, отправляясь в высо-
когорный санаторий «Бергхоф», предстает поначалу героем ис-
пытательного романа.
1 Медведев П.Н . (Бахтин М.М.) Формальный метод в литературоведении //
Бахтин М.М. (под маской). Фрейдизм. Формальный метод в литературоведе-
нии. Марксизм и философия языка. Статьи. М.: Лабиринт, 2000. C . 310 .
2 Головко В.М . Герменевтика литературного жанра: учеб. пособие. М .:
Флинта: Наука, 2013. С . 130 —131 .
3 Бондарев А.П . Поэтика французского романа XVII века: учеб. пособие.
М.: ИПК МГЛУ «Рема», 2010. C. 30 .
3/20
24
Согласно М.М . Бахтину принципиальная особенность рома-
на испытания состоит в том, что он «исходит из готового чело-
века и подвергает его испытанию с точки зрения также готового
уже идеала»1
. Коллизии судьбы в силах переустроить разве что
внешнюю жизнь героя, сам он внутренне не меняется: «Молот
событий ничего не дробит и ничего не кует, — он только испы-
тывает прочность уже готового продукта»2
. Если же в исключи-
тельных случаях обнаруживается момент внутренней эволюции
героя — например, факт принятия им новой веры (об этом пи-
сал А.Я . Гуревич3), — то акцентируется его трансцендентный
характер, а не обусловившее его социально-психологическое
развитие.
Так, герой средневекового западноевропейского эпоса (Ро-
ланд, Беовульф, Зигфрид, Руй Диас де Бивар) с неизменным
успехом испытывался на врожденные патриотизм и отвагу. Ге -
рою рыцарского романа надлежало выдержать испытание на вер-
ность куртуазному кодексу чести («Ивейн, или Рыцарь со львом»
Кретьена де Труа). Герой плутовского романа подвергался про-
верке на способность физического выживания в борьбе с враж-
дебной действительностью («Жизнь Ласарильо с Тор м е с а »).
Анализ немецкой «испытательной» традиции показывает,
что ее магистральное развитие в XIII—XV вв. характеризует-
ся трансформацией нравственно-религиозного идеала рыцаря в
светский идеал законопослушного бюргера. Б .И. Пуришев ко н -
статирует: «Теологические критерии отходили на второй план,
заменяясь критериями гуманистическими. Традиционное поня-
тие греха уступало место понятию неразумия»4
.
«Парцифаль»
1 Бахтин М.М. Слово в романе // Бахтин М.М. Собр. соч.: в 7 т. М .: Языки
славянских культур, 2012. Т. 3 . Теория романа (1930—1961 гг.). C. 148.
2 Бахтин М.М. Формы времени и хронотопа в романе // Бахтин М.М. Собр.
соч.: в 7 т. М.: Языки славянских культур, 2012. Т. 3 . Теория романа (1930—
1961 гг.). C. 363 .
3 Гуревич А.Я. Индивид и социум на средневековом Западе. М.: Россий-
ская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2005. С. 93.
4 Пуришев Б.И . Очерки немецкой литературы XV—XVII вв. М.: Гослит-
издат, 1955. С. 40 .
4/20
25
В. фон Эшенбаха и «Корабль дураков» С. Бранта представляют-
ся двумя полюсами, определившими эту эволюцию.
Сначала Парцифаль, главный герой одноименного стихот-
ворного рыцарского романа В. фон Эшенбаха (первая четверть
XIII в.), испытывается на приверженность своей детской и юно-
шеской мечте, затем на пригодно сть к рыцарскому званию, да-
лее на верно сть рыцарскому кодексу чести и, наконец, на спо-
собность осознать и искупить свой грех.
М.М . Бахтин не случайно назвал «Парцифаль» «первым
проблемным романом»5: помимо испытания в романе Эшен-
баха имплицирован целый ряд многообещающих мотивов,
адекватно разработать которые суждено будет гораздо более
поздним эпохам. Так, фигура Гурнеманца, наставника глав-
ного героя, приобщающего его к куртуазной этике (преднай-
денной цели рыцарского сословия), позволяет рассматривать
«Парцифаль» в качестве предвестника романа воспитания.
В мотиве же искупления греха, обусловленном фигурами хра-
нителя святого Грааля Анфортаса и отшельника Треврицен-
та, имплицирована категория автономного внутреннего роста
(противоположность социального воспитания), подробно рас-
сматриваемая в пятой главе нашего исследования и именуемая
становлением. В конечном счете это обстоятельство приводит
к Граалю именно Парцифаля, а не доблестного, но бездуховно-
го рыцаря Гавейна6
.
В своей сатирической поэме «Корабль дураков» (1494)
С. Брант заключает, что главная человеческая глупость состоит
в трагическом непонимании взаимообусловленности личного и
общественного блага. Именно в силу непройденного испытания
на приверженность этой важнейшей бюргерской этической кате-
гории — Gemeinwohlorientierung (ориентация на общественное
5
Бахтин М.М. Слово в романе. С. 132 .
6 В докладе «Введение к “Волшебной горе”» Т. Манн называет Ганса Ка-
сторпа искателем Грааля, указывая на духовную связь своего героя с Парцифа-
лем (Манн Т. Введение к «Волшебной горе» // Манн Т. Собр. соч.: в 10 т. М .:
Гослитиздат, 1960. Т. 9. С. 171).
5/20
26
благо)1
—
автор отправляет своих «неразумных» пассажиров в
Наррагонию, подальше от родной страны. М. Фуко писал, что
глупцы словно уплыли на поиски собственного разума2
.
Чисто дидактическая установка на обличение глупца как де-
структивного общественного элемента со временем релятиви-
зируется. Подчеркнуто амбивалентное изображение Мории в
«Похвале глупости» (1509) Эразма Роттердамского отсылает к
идее целостности человека. «Не мудрствуя лукаво» глупец не-
редко оказывается в состоянии представительствовать от лица
истины. Помимо Эразма традиции „Narrenliteratur“ в XVI в.
развивают и обогащают Ганс Сакс («Страна Шлараффия»,
«Школяр в раю», «Извлечение дураков» и другие фастнахтшпи-
ли и шванки), То м а с Мурнер («Заклятие дураков» и «Цех плу-
тов»), народные книги о шильдбюргерах и Тиле Уленшпигеле.
В XVII в. эта традиция окажет значительное влияние на сати-
рические романы И.М . Мошероша «Диковинные и истинные
видения Филандера из Зиттевальда» (1640), К. Вейзе «Тр и ве-
личайших в свете дурня» (1672) и К. Рейтера «Шельмуфский»
(1696).
Особое место в истории немецкой литературы XVI в. зани-
мает Й. Викрам, автор сборника шванков «Дорожная книжица»
(1555) и создатель назидательного бюргерского романа («Зерца-
ло юно сти», 1554, «Золотая нить», 1557). Мотив испытания обо-
гащается зде сь воспитательным мотивом. Главные герои этих
романов, Фридберт и Лейфрид соответственно, развивая в себе
бюргерские добродетели (прилежание, работо спо собность),
проходят тернистый путь — из про столюдинов к вершинам сла-
вы и общественному признанию.
В XVII в. традициям рыцарского романа, сатирической «ли-
тературы о дураках» и назидательной прозы Викрама суждено
продуктивно преломиться в первом немецком плутовском рома-
не «Симплициссимус» (букв. наипростейший) (1669). Примеряя
1 Hettling M. Bürgertum // Handwörterbuch zur politischen Kultur der Bundes-
republik Deutschland. Wiesbaden: Westdeutscher Verlag, 2002. S. 63 —66 .
2 Фуко М. История безумия в классическую эпоху. М .: АСТ, 2010. С . 19.
6/20
27
на себя маски шута, ландскнехта, бродяги, героя-любовника,
отшельника, Симплиций испытывается на возможность фи-
зического выживания и приверженность привитым с детства
этическим максимам на драматическом фоне Тридцатилетней
войны. Будучи «зерцалом (Spiegel) непо стоянства жизни чело-
веческой», герой отражает внешние перемены в значительно
большей степени, нежели изменяет свою сущность. Следует от-
метить, что многие исследователи называют «Симплициссиму-
са» в то же время первым немецким романом воспитания3
,по
причине изображения развития героя от детства до зрелых лет и
акцентирования добродетельной фигуры наставника — сначала
старика-отшельника, затем Херцбрудера (букв. сердечный брат).
Кроме того, в синтетической структуре романа Гриммельсгаузе-
на очевидным образом имплицирован также мотив антивоспи-
тания, воплощенный в образе отпетого негодяя Оливье. Однако
сюжетообразующим предстает в этом барочном романе все же
контекст испытания.
Идея испытания «неизменного в своей идеальности»4 ге-
роя — царствующей особы — лежит и в основе немецких при-
дворно-исторических романов: таких как «Ассенат» (1670)
Ф. Цезена, «Светлейшая сириянка Арамена» (1669—1673)
А.У. Брауншвейгского, «Азиатская Баниза» (1689) Г.А. Циглер-
Клипгаузена, «Арминий и Туснельда» (1689—1690) Д.К . Лоэн-
штейна.
Молодому Гансу Касторпу предстоит выдержать испыта-
ние на верность бюргерской морали, покоящейся на прочных
основаниях картезианского рационализма и про светительского
«здравого смысла», которая усердно прививалась ему всей ат-
3 См., например: История зарубежной литературы XVII века: учебник для
филол. спец. вузов / под ред. З.И . Плавскина. М.: Высш. шк., 1987; Чупракова
Е.И. Роман Э.Т.А . Гофмана «Житейские воззрения Кот а Мурра» в контексте
немецкого романа воспитания XVIII века: дис. ... канд. филол. наук. Калинин-
град, 2003.
4 Жеребин А.И . Кристоф Мартин Виланд // История немецкой литературы:
Новое и новейшее время. М.: РГГУ, 2014. С . 220 .
7/20
28
мо сферой северно-немецкого протестантского Гамбурга, «насы-
щенной запахами мировой торговли и сытой жизни»1
.
На первых страницах романа Ганс, несмотря на ряд автор-
ских замечаний и оговорок, истинный смысл которых раскро-
ется лишь со временем, являет собой вполне достойного пред-
ставителя своей «белокурой родины» — славного ганзейского
города. Читатель знакомится с аккуратно одетым молодым чело-
веком 22 лет, успешно выдержавшим итоговые экзамены в выс-
шей школе механики. Будущий инженер-кораблестроитель на-
правляется в швейцарский горный санаторий с благоразумными
целями: восстановить силы, истощенные напряженной учебой,
а заодно проведать больного кузена, чтобы спустя три недели
вернуться «совершенно таким же, каким уехал» (3, 11) („ganz
als derselbe zurückzukehren, als der er abgefahren war“
2
), посту-
пить практикантом к «Тундеру и Вильмсу» (судостроительные
верфи, машиностроительный завод, котельные мастерские) и
верифицировать обретенные теоретические знания необходи-
мым практическим опытом. Даже в отпуск Ганс берет с собой
профессиональную литературу — книгу «Ocean steamships», за
изучение которой — дабы не терять драгоценное время — при-
нимается еще в поезде.
Заслуживают внимания благовоспитанная сдержанность
Ганса во время приветствия кузена и неодобрительный возглас
в ответ на констатацию Иоахимом необходимости остаться в
санатории еще на полгода. Наделенный «наследственным бе с-
сознательным высокомерием» (3, 45), Ганс беспечно хохоч ет
1 Манн Т. Волшебная гора (главы первая—пятая) // Манн Т. Собр. соч.: в
10 т. М.: Гослитиздат, 1959. Т. 3 . С. 45. Далее при цитировании данного источ-
ника в скобках указываются номер тома и номер страницы.
2 Mann Th. Der Zauberberg. Roman. Stuttgart, Hamburg, München: Dt. Bücher-
bund, 1982. S. 24 . Далее при цитировании данного источника в скобках указы-
вается номер страницы. Цитаты из романа на языке оригинала приводятся вме-
сте с русскоязычным переводом В. Станевич и В. Курелла в трех случаях: при
высокой степени релевантных семантико-структурных отступлений перевода
от оригинала; при экспликации наиболее важных маркеров эволюции сознания
героя; при анализе особенностей образа автора в романе.
8/20
29
над рассказом кузена о психотерапевтическом «расчленении»
души, практикуемом в санатории, а также со снисходительной
улыбкой и «чувством превосходства» вспоминает сумбурность
посетивших его в первую ночь сновидений. Молодой человек
искренне недоумевает по поводу некультурного отказа Иоа-
хима надеть шляпу, неукоснительно следует старой привыч-
ке усердно питаться «из самоуважения», изысканно проявляет
добродетельную скромность, а в нужный момент «достойно
омрачает» лицо (ehrbare Verfinsterung), высказывая при этом
категорическое нежелание знакомиться с «невоспитанными»
(unmanierliche) русскими гостями санатория, имеющими на-
глость хлопать дверьми и заниматься любовью в неурочное
время.
«Симпатичная комнатка! Тут можно спокойно и приятно
прожить две-три недели!» (3, 20), — с удовлетворением конста-
тирует только что прибывший в «Бергхоф» молодой инженер,
оглядев свой номер в «трепетной ясности» верхнего о свеще-
ния. Однако эта «априорная» оценка почти мгновенно вступает
в конфликт с эмпирической реальностью санаторной действи-
тельности: «Два дня тому назад здесь умерла одна американ-
ка <...>, — между прочим замечает Иоахим, — кровь хлынула
горлом, два кровотечения — и конец» (3, 20). Его кузеном тем
временем овладевает «взволнованная рассеянность», переходя-
щая в «неуместную развязность».
Визит в ресторан, призванный восстановить силы устав-
шего с дороги гамбуржца, омрачается шоком, испытанным от
услышанного в коридоре кашля тяжелобольного австрийца.
Омерзительность звуков вызывает в глазах Ганса возбужден-
ный бле ск. Задевают Касторпа и ехидные замечания доктора
Кроковского относительно его безупречного здоровья, а также
последовавший чуть позже сомнительный комплимент гофрата
Беренса — в адрес врожденного таланта Ганса быть хорошим
пациентом. Позднее Цимсен рассказывает кузену о мексиканке
«Tous-les-deux», трагедия которой состояла в том, что ее абсо-
лютно здоровый младший сын, приехав в санаторий проститься
9/20
30
с умирающим старшим братом, сам превратился в «морибунду-
са». Касторп в смятении: разумеется, Иоахим — не «морибун-
дус», а сам он вовсе не приехал с ним проститься, однако усло-
вия для параллели между несчастными сыновьями мексиканки
и «сдержанными» немецкими кузенами уже созданы. Предпри-
нятая в оздоровительных целях утренняя прогулка омрачает-
ся встречей кузенов с Герминой Клеефельд — членом «Союза
однолегочных», — привычно провоцирующей новичков сана-
тория свистом пневмоторакса. Отвратительный звук, донося-
щийся из тела пациентки, в очередной раз выбивает Касторпа
из колеи: «Он был ужасно взбудоражен, хотя сам хорошенько
не понимал отчего» (3, 73). [„Er war außerordentlich erregt und
wußte nicht recht, in welchem Sinne“ (79).] Нервную реакцию
Ганса вызывают и последовавшие вскоре рассказы Иоахима о
кончине маленькой Гуйус, а также о повесившемся в лесу от
отчаяния студенте.
Итак, уже в первые сутки пребывания героя в «Бергхофе»
проявляется несоответствие привычно постулируемого им «рав-
нинного» мировосприятия высокогорной реально сти. Обозревая
содержание 24 часов фабульного времени, проницательный чи-
татель испытывает первые сомнения в успешном о существле-
нии намеченных Гансом планов.
В дальнейшем традиции романа испытания проблематизиру-
ются по мере модификации гносеологической модели Касторпа.
Излюбленная Т. Манном лейтмотивная техника находит свое
выражение в том, что проблематизация испытательной поэтики
увязывается с числом 7.
Именно на седьмой день пребывания в «Бергхофе», действуя
как исторический герой, Ганс отваживается на встречу с неиз-
вестным и посещает психоаналитическую лекцию Кроковского
(лекция состоялась в понедельник днем, Ганс прибыл в санато-
рий во вторник вечером). Интуитивное предощущение Гансом
недостаточной эффективности собственной мировоззренческой
позиции в новых обстоятельствах получает вербальное выра-
жение.
10/20
31
Семь недель спустя совершается другое столь же знаковое
событие. Ганс Касторп решается написать третье письмо домой
и сообщить о намерении остаться в санатории на зиму. Под-
линно «дионисийская» свобода, дарованная этим текстом, —
важный шаг на пути к разрыву с бюргерской «равнинной»
(Flachland)1 психологией.
В ходе карнавала, празднуемого на исходе седьмого месяца
пребывания Ганса «наверху», герой романа испытания символи-
чески прощается с апологетом западного гуманизма Сеттембри-
ни, а в его лице — и с бюргерской моралью, чтобы, «попросив
карандаш» у Клавдии, всецело отдаться греховной «азиатской»
стихии2
.
«Благоразумная» мировоззренческая установка прибывшего
в Альпы добропорядочного бюргера Касторпа восходит к евро-
пейскому рационализму Нового времени. Исповедуя принципы
механистического детерминизма, Декарт отождествляет психику
и сознание. Он «стремится подойти к изучению страстей <...>
так, как подходят к изучению материальных природных явлений
или геометрических тел»3
, — отмечает С.Л. Рубинштейн. За-
кладывается влиятельнейшая философская традиция, согласно
которой психология большинством мыслителей XVII—XIX вв.
будет рассматриваться как наука о сугубо сознательных про-
цессах.
Картезианская рационалистическая установка проника-
ет и в художественную литературу. «В поэтике классицизма
противоречия душевной жизни имеют формально-логическую
1 Flachland в отличие от русской «равнины» содержит очевидные негатив-
ные коннотации, ведь прилагательное flach это не только низменный/ровный,
но и плоский, пошлый, поверхностный. Например: flaches Urteil — поверх-
ностное суждение, flache Literatur — пошлая литература.
2 В логике этой парадигмы угадывается и итоговая продолжительность лю-
бовно-болезненного пленения Касторпа, отсылающего среди прочего к мифу о
нимфе Калипсо, 7 лет удерживавшей Одиссея на острове Огигия, а также — к
немецкой народной легенде о Тангейзере и его семилетнему плену на горе Ге р -
зельберг у богини любви Венеры.
3 Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. СПб.: Питер, 2002. С . 67 .
11/20
32
основу»1
, — пишет Л.Я . Гинзбург, отмечая, что художествен-
ное изображение человека базируется в ней на принципах схе-
матической типизации механистически расчлененных свойств.
Именно во французской литературе XVII в. возникает техника
психологического анализа — детального воссоздания внутрен-
него мира персонажей, — нацеленного, в соответствии с упо-
рядочивающей тенденцией рационализма, на обнаружение под-
линного мотива поведения.
«Обнаружение противоречия между тем, что только ка-
жется, и тем, что есть, между видимостью и сутью — одна из
основных фило софских и морально-психологических проблем
XVII столетия»2
, — констатирует В.Я . Бахмутский. Из этого
противоречия рождается поэтика французского классицизма:
обусловленные духом эпохи стремления Корнеля и Расина к вы-
явлению логической структуры психологического конфликта
наметили пути продуктивного осмысления результатов столкно-
вения долга и страсти. В преодолении «видимости» на пути к
«сути» усматривает свое назначение французская моралисти-
ческая проза: «Человеку нередко кажется, что он владеет со-
бой, тогда как на самом деле что-то владеет им; пока разумом
он стремится к одной цели, сердце незаметно увлекает его к
другой»3
, — свидетельствует Ф. де Ларошфуко. Картезианский
пафос его «Максим» (1665) состоит в призыве к осознанию
главной «пружины» человеческих поступков — принимающего
различные формы «себялюбия» — и его дальнейшему последо-
вательному изживанию. Мадам де Лафайет, совершенствующая
в своем романе «Принцесса Клевская» (1678) приемы психо-
логического анализа, закладывает основы традиции, которая в
XVIII—XIX вв. породит психологические романы П.К . Мариво
(«Жизнь Марианны, или Приключения графини де ***», 1727),
1 Гинзбург Л.Я. О психологической прозе. Л .: Худож. лит., 1977. С. 274.
2 Бахмутский В.Я . Луч разума и глубины сердца (Французские морали-
сты) // Бахмутский В.Я. Пороги культуры. М.: Гелеос, 2005. С. 75.
3 Ларошфуко Ф. Максимы и моральные размышления // Ларошфуко Ф. Ме-
муары. Максимы. Л .: Наука, 1971. С. 154.
12/20
33
А. Прево («История кавалера де Грие и Манон Леско», 1731),
Ж. - Ж. Руссо («Юлия, или Новая Элоиза», 1761), Ш. де Лакло
(«Опасные связи», 1782), Б. Констана («Адольф», 1816), Стен-
даля («Красное и черное», 1830), Г. Флобера («Во спитание
чувств», 1869) во Франции; С. Ричардсона («Памела, или Воз-
награжденная добродетель», 1740) в Англии; И.В . Гёте («Стра-
дания юного Вертера», 1774) и К.Ф . Морица («Антон Райзер»,
1790) в Германии.
Отделяя подлинные мотивы от мнимых, психологический
анализ представляется упорядочивающим разрозненный мир яв-
лением — таков унаследованный от европейской культуры гно-
сеологический инструментарий «вознесшегося» на «Волшеб-
ную гору» наивного рационалиста Ганса Касторпа. Герметичная
среда высокогорного санатория, предстающая, в сущно сти,
опытной ретортой, способствует тому, что бюргерская оболочка
«испытуемого» героя начинает стремительно распадаться.
Следует заметить, что сам Т. Манн выдержал испытание
более стойко, чем его герой. Поздней весной 1912 г. писатель
навещал в Даво се супругу Катю, проходившую курс лечения
дыхательных путей. По сле трех недель пребывания в горном
санатории он, несмотря на настойчивые рекомендации местно-
го доктора Йессена задержаться на более длительный срок, все-
таки вернулся на равнину (в том числе и для того, вспоминал
писатель позднее, чтобы претворить интенсивный духовный
опыт в текст романа «Волшебная гора»)4
.
2.2. ПОТЕНЦИИ РОМАНА ВОСПИТАНИЯ
И ОБРАЗ ЛОДОВИКО СЕТТЕМБРИНИ
Рефлексируя над особенностями культурно-исторической
эволюции социума, многие мыслители в косвенной или прямой
форме рассматривали этапы испытания и воспитания в качестве
4 Heißerer D. Thomas Manns Zauberberg. Einstieg, Etappen, Ausblick.
Würzburg: Königshausen & Neumann, 2006. S. 16 .
13/20
34
коррелятивной пары. Таков, например, И.В . Гёте, взявший в ка-
честве эпиграфа к «Поэзии и правде» цитату из древнегреческой
комедии Менандра «Ὁ μὴ δαρεὶς ἄνθρωπος οὐ παιδεύεται» (нем.
„Der nicht geschundene Mensch wird nicht erzogen“: «неистерзан-
ный человек не воспитывается»).
При этом, сюжетная ситуация воспитания востребует — по
сравнению с испытательной — значительно более сложное со-
четание приемов художественной объективации. Ведь герою
надлежит уже не про сто «наивно» продемонстрировать вер-
ность данным ему от рождения качествам, но обнаружить такую
степень восприимчивости, которая позволила бы ему примирить
индивидуальные устремления с требованиями социума.
В силу свойственного немецкому менталитету консерватиз-
ма («аполитичности» по терминологии Т. Манна), во многом
обусловившего относительную устойчивость немецкой государ-
ственности и присущую ей строгую общественно-политическую
иерархичность, немецкой литературе XVIII—XIX вв. суждено
было сказать свое нормативное слово о романе воспитания «с
преднайденными целями»1
.
Историю воспитательного романа обычно начинают с «Ага-
тона» (1766—1767) К.М . Виланда и «Германа и Ульрики» (1780)
И.К . Вецеля. Однако идеальным образцом, архетипом этого жан-
ра в немецком (и не только) литературоведении принято считать
«Год ы учения Вильгельма Мейстера» (1795—1796) И.В . Гёте2
.
Сказав своим «Вертером» столь значимое слово в развитии ев-
ропейского психологического романа, Гёте посредством «Виль-
гельма Мейстера» формирует его немецкую разновидность,
преемственную и революционную одновременно, которая, по
определению Н.Я. Берковского, рассказывает о том, «как стро-
ится человек, из чего и как возникает его личность»3
. В рома-
1 Бондарев А.П. Поэтика французского романа XVIII века: учеб. пособие.
М.: ИПК МГЛУ «Рема», 2008. C . 67 .
2 См., например: Gutjahr O. Einführung in den Bildungsroman. Darmstadt:
WBG, 2007. S. 7; Selbmann R. Der deutsche Bildungsroman. S. 58.
3 Берковский Н.Я . Романтизм в Германии. Л.: Худож. лит., 1973. С. 128 .
14/20
35
не Виланда преобладает абстрактная политико-философская
воспитательная составляющая, исходящая из того, что «основ-
ные душевные свойства неизменны» („die Grundzüge der Seele
bleiben unveränderlich“)
4
. В романе Вецеля эволюция героя так-
же довольно схематична, а ее позитивный итог во многом обу-
словлен вмешательством властвующей особы — князя. Гёте
обогащает этот подход практической составляющей. Для него
воспитание индивида обусловлено в первую очередь выбором
профессии. Поиск и нахождение своего призвания5 и добросо-
вестный общественно полезный труд на избранном поприще от-
крывают для личности путь в мир общечеловеческой культуры
и, как следствие, подлинной свободы. «Сначала было дело» —
этот фаустианский мотив во многом определяет взросление
Вильгельма Мейстера. Избранная героем в «Годах странствия...»
(1821, 1829) профессия хирурга символична, поскольку «позво-
ляет изучать частности, не нарушая целого»6
. «От эстетической
иллюзии, возвышенной, но удаленной от практической деятель-
ности, к более продуктивным формам существования»7
—
так
В.Н. Пашигорев резюмирует характер эволюции героя просве-
тительского Bildungsroman.
Истоки концепции Bildung обнаруживаются в учении
средневековых немецких мистиков во главе с Мейстером Эк-
хартом о внутреннем совершенствовании человека по образу
и подобию Божьему (ср. Bildung — воспитание, формирова-
ние, образование и Bild — образ), которое, получив развитие
благодаря Реформации, затем было секуляризировано и преоб-
разовано в просветительский гуманизм с его ярко выраженной
педагогической доминантой. В ряду образовательных категорий
4 Wieland C.M. Geschichte des Agathon. URL: http://gutenberg.spiegel.de/
buch/geschichte-des-agathon-4642/1
5
Характерна этимология: Beruf (профессия) — от berufen (призывать).
6 Дмитриева Е.Е., Лагутина И.Н. Иоганн Вольфганг Гёте // История немец-
ко й литературы: Новое и новейшее время. М.: РГГУ, 2014. С . 308 .
7
Пашигорев В.Н. Роман воспитания в немецкой литературе XVIII—XX ве-
ко в. Генезис и эволюция: дис. ... д-ра филол. наук. Ростов н/Д., 2005. С. 99 .
15/20
36
XVIII в. Bildung сначала на равных соседствует с Erziehung и
Entwicklung. В результате их постепенной дифференциации в
Entwicklung начинает преобладать идея развертывания заложен-
ных природой возможностей, а в Erziehung акцентируется фор-
мирующее педагогическое вмешательство в природное самораз-
витие. Пафос же Bildung обусловлен органическим соединением
двух этих начал — «эстетически оформленной гармонизацией
внешнего и внутреннего»1
.
Не случайно И.Г. Гердер рассма-
тривал идеал Bildung сквозь призму тезиса «социализация как
персонализация»2
.
Современный исследователь резюмирует:
Bildung — «вечная немецкая тема синтеза»3
.
Важнейшую роль в становлении гуманистического идеала
Bildung и в последующем развитии романа во спитания сыграло
так называемое образованное бюргерство (Bildungsbürgertum).
Исследователи не раз указывали на определяющую роль
этики в бюргерском мировоззрении4
. Бюргер оправдывает соб-
ственное существование своей угодной Богу полезностью;
каждый день его жизни должен прино сить определенную при-
быль. Коммерсанта заботит исключительно финансовый доход,
мир духовной культуры (философия и искусство) отвергается
им как неутилитарный. Образованный же бюргер, напротив,
увязывает идею полезности со сферой духа. Воспитательный
идеал Bildung предстает именно такого рода инструментарием
накопления культурного капитала и бережной передачи его по-
следующему поколению, которое, образно выражаясь, сможет
1 Gutjahr O. Einführung in den Bildungsroman. S. 12 .
2 См.: Selbmann R. Der deutsche Bildungsroman. S. 3 .
3 Сдвижков Д.А. Bildungsbürgertum и интеллигенция — опыт сравнитель-
ной родословной // Россия и Германия / отв. ред. Б .М. Туполев. М .: Наука, 2004.
Вып. 3. С. 143.
4 Вебер М. Избранное: Протестантская этика и дух капитализма. М.;
СПб.: Центр гуманитарных инициатив; Университетская книга, 2014; Lukács
G. Thomas Mann. Berlin: Aufbau-Verlag, 1953; Bürger und Bürgerlichkeit im 19.
Jahrhundert / Hrsg. von J. Kocka. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1987;
Kurzke H. Thomas Mann. Epoche — Werk — Wirkung. München: C.H. Beck
Verlag, 2010.
16/20
37
извлечь из него некую образовательную выгоду, приращение в
виде некоего процента. Кроме того нетленный культурный ка-
питал создает адекватный идеологический базис для урегулиро-
вания проблемных сознательно-бессознательных отношений с
феноменом биологической смерти, предательски аннулирующей
нажитый материальный капитал и тем самым ставящей под со-
мнение краеугольную добродетель прозводительности труда.
С этой точки зрения «Волшебная гора» предстает иллюстра-
цией историографии среднего класса Германии. Консул Тина-
пель и его сын Джемс, будучи коммерсантами, принадлежат к
числу так называемых Wirtschaftsbürger (бюргеров экономи-
ки). К этой же группе принадлежал и покойный дед Ганса. Сам
Ганс — рантье, и, следовательно, Besitzbürger (бюргер владе-
ния). При этом внутренне он, очевидно, ориентирован на приоб-
щение к числу Bildungsbürger (образованных бюргеров). Еще до
визита на «Волшебную гору» он, по собственным признаниям,
подумывал о том, чтобы стать пастором (пастор, как и профес-
сор — своего рода архетип образованного бюргера, идеальный
представитель этой социальной группы)5
. «Материальные инте-
ресы после создания относительного капитала уступают уже в
следующем поколении место культурно-образовательным цен-
ностям», — отмечает современный исследователь6
. Ганс, таким
образом, следует магистральному направлению развития немец-
кого бюргерства.
В силу особенно стей государственного устройства Германии
представители третьего со словия были лишены возможности
оказывать существенное влияние на политическую жизнь, одна-
ко в качестве своего рода компенсации им было предоставлено
довольно обширное пространство для самореализации в куль-
турной сфере. В результате сложилась ситуация, которая позво-
5
Не случайно «Голодный пастор» (1864) В. Раабе становится во второй
половине XIX в. одним из самых читаемых в среде Bürgertum романов вос-
питания.
6 Сдвижков Д.А . Bildungsbürgertum и интеллигенция — опыт сравнитель-
ной родословной. C. 160.
17/20
38
лила Г. Фрейтагу заявить: «То т, кто пишет в Германии историю
литературы, искусства, философии и науки, занимается на са-
мом деле семейной историей образованного бюргерства»1
.
Образованное бюргерство со ставляло основу читающей пу-
блики и определяло общие тенденции развития рынка печатной
продукции. Становление бюргерского самосознания приво-
дит к тому, что в первой четверти XVIII в. получают развитие
так называемые моральные еженедельники („die moralischen
Wochenschriften“). На протяжении XVIII в. в Германии издава-
лось порядка 500 наименований подобных нравоучительных
журналов2
. (Интересно, что один из первых моральных ежене-
дельников „Die lustige Fama“ возник в 1718 г. на родине Ганса
Касторпа — в Гамбурге3
. ) Постепенно лейтмотивом подобных
изданий становился вопрос воспитания подрастающего поко-
ления, а позднее — и «формирование социокультурной иден-
тично сти своих читателей»4
. С их страниц все громче звучали
призывы развивать крупную художественную воспитательную
прозу5
—
то, что впо следствии (в 1803 г.) c легкой руки К. Мор-
генштерна будет названо Bildungsroman, в котором, как отметил
позднее М.М. Бахтин, «изменение самого героя приобретает сю-
жетное значение»6
. В . Дильтей в одной из своих поздних работ
так резюмировал три основных фактора, определивших фор-
мирование во спитательного романа: фило софия Г.В . Лейбница,
1 Цит. по: Сдвижков Д.А. Bildungsbürgertum и интеллигенция — опыт срав-
нительной родословной. C . 161 .
2 Stöber R. Deutsche Pressegeschichte: Einführung, Systematik, Glossar. Kon-
stanz: UVK, 2000. S. 86 .
3 Засурский Я.Н ., Вартанова Е.Л . История печати: антология. Т. 1 . URL:
http://www.studfiles.ru/preview/2366509/
4 Садриева А.Н . Трансформация западноевропейского романа воспитания
в культурном контексте современности: дис. ... канд. культур. Екатеринбург,
2007. С. 20 .
5
Martens W. Die Botschaft der Tugend. Die Aufklärung im Spiegel der deutschen
Moralischen Wochenschriften. Stuttgart: Metzler, 1971. S. 518.
6 Бахтин М.М. К «Роману воспитания» // Бахтин М.М. Собр. соч.: в 7 т.
М.: Языки славянских культур, 2012. Т. 3 . Теория романа (1930—1961 гг.).
С. 329.
18/20
39
«естественный» человек Ж. - Ж . Руссо и идея гуманности в духе
Г.Э . Лессинга и И.Г. Гердера7
.
Можно сказать, что роман воспитания с характерной для
его поэтики идеей роста в процессе жизнестроительства пред-
стает базой культурной самоидентификации бурно развиваю-
щегося образованного бюргерства (той самоидентификации,
которая у аристократии определяется рождением, а у ремес-
ленников — принадлежностью к цеху). «Мы, бюргеры, так
называемое третье сословие, — заявляет один из персонажей
“Будденброков” (1901), — хотим, чтобы существовала только
аристократия заслуги, мы больше не признаем тунеядствую-
щего дворянства»8
.
Идеал Bildung — плод Просвещения. Взошедший, однако,
на немецкой почве, он имеет довольно консервативный харак-
тер; прогрессивный революционный пафос французского толка
ему чужд.
«Письма об эстетическом воспитании» (1795) Ф. Шиллера
вносят весомый вклад в прояснение соотношения сфер полити-
ки и культуры с точки зрения веймарской классики. Cоциально-
политическому перелому (вроде критически рассматриваемой
Шиллером Великой французской революции) надлежит быть не
предпосылкой, а следствием постепенного эстетического рас-
ширения горизонтов гражданина. В пределах этой логики герой
классического романа воспитания, как отмечает А.П. Бондарев,
«применялся к преднаходимым обстоятельствам, которые по-
лагал возвышающимися над собой и в приспособлении к кото-
рым усматривал необходимое условие своего жизненного само-
утверждения и общественного признания»9
.
С течением времени образованное бюргерство обнаружи-
вает тенденцию к трактовке социализации как сохранения тра-
7
Dilthey W. Das Erlebnis und die Dichtung. Leipzig: Teubner, 1921. S. 327 .
8 Манн Т. Будденброки // Манн Т. Собр. соч.: в 10 т. М.: Гослитиздат, 1959.
Т. 1. С. 196.
9 Бондарев А.П . Мифология. История. Человек: Литература Великобрита-
нии и США: учеб. пособие. М.: ФГБОУ ВПО МГЛУ, 2014. С. 205.
19/20
40
диции — в противовес навязываемым временем новациям. Та-
кая концептуальная установка предполагает выработку образо-
вательного канона: реализуемый посредством гимназиальной
школьной системы, он служит дополнительным важным ин-
струментом самоидентификации Bildungsbürger. Характерный
пример ироничного изображения консерватизма образованного
бюргера обнаруживается в новелле Т. Манна «Непорядки и ран-
нее горе» (1926). Профессора истории, заключает ее герой док-
тор Корнелиус, неизменно отдают безоговорочное предпочтение
свершившейся, а не свершающейся истории1
.
В 1808 г. в «Речах к немецкой нации» И.Г. Фихте, которому
в 1811 г. суждено было стать первым избранным ректором от-
крывшегося в Берлине университета, провозгласил: «Воспи-
тание <...> должно спасти немецкую нацию»2
. Таким образом,
во спитание фактически обретает статус национальной идеи.
Ориентиром в претворении этой идеи в жизнь стала Пруссия, а
главным союзником образованного бюргерства — государство.
Реформатор немецкой системы образования В. фон Гумбольдт
рассматривал государственную машину лишь как временного
опекуна. Однако замысел выдающегося мыслителя в конечном
счете драматически разошелся с воплощением. Идеал «выле-
пления» своей личности (Bildung) сменился идеалом «приле-
пления» (Bindung) к государству, который неизбежно свелся к
безысходной корреляции «верноподданного» (по Г. Манну) и
«генерала доктора фон Штаат» (Т. Манн)3
. Т. Манн нашел такие
слова для описания пути немецкого бюргерства в XIX в.: «От
революции к разочарованию, к пессимизму, к смирившейся ду-
хом внутренней жизни под защитой власти»4
.
1 Манн Т. Непорядки и раннее горе // Манн Т. Собр. соч.: в 10 т. М.: Го с -
литиздат, 1960. Т. 8 . С. 137.
2 Фихте И.Г. Речи к немецкой нации. СПб.: Наука, 2009. С. 216.
3 См.: Сдвижков Д.А. Bildungsbürgertum и интеллигенция — опыт сравни-
тельной родословной. C. 149.
4 Манн Т. Страдания и величие Рихарда Вагнера // Манн Т. Собр. соч.:
в 10 т. М.: Гослитиздат, 1961. Т. 10 . С . 165.
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
20/20
41
В «Лекциях по эстетике» Г. Гегеля (исполнявшего, кст ати,
как и Фихте, обязанности ректора Берлинского университета в
1830—1831 гг.) отмечается, что эволюция героя Bildungsroman
предполагает его примирение с окружающим миром. К завер-
шению своих «годов учения» субъекту надлежит «перебесить-
ся» (sich die Hörner ablaufen) и интегрировать свои желания и
мнения в существующие разумные отношения5
.
Огосударствление гуманистического идеала Bildung рож-
дает понятие «образованный филистер» (Bildungsphilister),
введенное в обиход Ф. Ницше. «В конце концов, — читаем в
работе “Несвоевременные размышления: Давид Штраус, ис-
поведник и писатель” (1873), — дабы обосновать присущие
ему привычки, взгляды, симпатии и антипатии, он придумыва-
ет универсально действенную формулу “здоровья”, а всякого
неудобного нарушителя спокойствия отвергает под предлогом,
что тот болен или не умеет себя вести»6
. В XX в. эта проблема
получила дальнейшую философско-психологическую разработ-
ку в трудах Э. Фромма, среди прочего утверждавшего, что «с
точки зрения человеческих ценностей такой человек менее ис-
калечен, чем тот “нормальный”, который вообще утратил свою
индивидуальность»7
.
Все громче заявляющий о себе на рубеже XIX—XX вв. ла-
герь так называемых интеллектуалов (Intellektuelle) становится
главным оппонентом образованного бюргерства. Концепция Bil-
dung критикуется за изолированность от западной (прежде все-
го французской) цивилизации и политическую апатию. Т. Манн
со своими «Размышлениями аполитичного» (1918), исповедью
националистически настроенного Bildungsbürger, и его старший
брат Генрих, автор программного для Intellektuelle либерального
5
Hegel G.F.W. Ästhetik. Mit einem einführenden Essay von Georg Lukács.
Berlin: Aufbau, 1955. S. 557.
6 Ницше Ф. Несвоевременные размышления: Давид Штраус, исповедник и
писатель. URL: http://nietzsche.ru/works/main-works/david-shtraus
7
Фромм Э. Бегство от свободы. М.: АСТ, 2015. С. 135—136.
1/20
42
очерка «Золя» (1915), оказываются по разные стороны идеоло-
гических баррикад1
.
Выявленный Ницше феномен образованного филистер-
ства получит развернутую интерпретацию в работе Т. Адор-
но „Theorie der Halbbildung“
2
(1959), название которой можно
перевести как «Теория полуобразованности» или «Теория по-
лувоспитания». Адорно указывает на то, что в течение XIX в.
оторванный от своих теоретических оснований классический
гуманитарный канон Bildung редуцируется в общественном
сознании к составленному Г. Бюхманом двухсотстраничному
компендиуму мудрых мыслей под названием «Крылатые сло-
ва» (Geflügelte Worte) и подзаголовком «Цитатная сокровищ-
ница немецкого народа». Сборник выходит в 1864 г. и ежегод-
но переиздается, постепенно обретая статус настольной книги
мнящего себя образованным бюргера, который неизменно под-
черкивает свой «элитарный» статус тем, что не всегда уместно
и корректно его цитирует. Таким образом, Halbbildung, соглас-
но Адорно, являет собой показное поверхностно-утилитарное
образование, рассматриваемое как инструмент приспособлен-
чества или средство поддержания социоэкономического ста-
туса.
Стоит заметить, что в немецкой литературе XIX в. накапли-
вается целый пласт текстов, в принципиально неироничной
манере поэтизирующих этот процесс. По аналогии с производ-
ственным романом соцреализма можно говорить о своего рода
«конторском романе полувоспитания» (Halbbildungsroman).
Таковым, в частности, предстает роман Г. Фрейтага «Приход и
расход» (1855), главный герой которого Антон Вольфарт, оправ-
1 В 1933 г., накануне прихода нацистов к власти, Т. Манн признает оши-
бочность своих прежних взглядов, говоря о духовной конституции «немецкого
бюргерства, обманывавшего себя утверждением, что можно быть человеком
культурным и в то же время аполитичным...» (Манн Т. Страдания и величие
Рихарда Вагнера // Манн Т. Собр. соч.: в 10 т. М.: Гослитиздат, 1961. Т. 10 .
С. 165).
2 Adorno Th.W. Theorie der Halbbildung // Gesammelte Schriften. Frankfurt am
Main: Suhrkamp Verlag, 1972. Band 8. S. 93—121 .
2/20
43
дывает свое имя (букв. благоденствие) тем, что постепенно
усваивает все предпринимательские филистерские добродетели
и оптимистично смотрит в будущее своего класса, ведь на его
стороне: образование (Bildung), желание трудиться (Arbeitslust)
и кредитоспособность (Kredit) — категории, сменяющие клас-
сическую триаду истины, добра и красоты.
Критик Х.А . Крюгер утверждал в 1906 г., что романы В. Раа-
бе, старшего современника Фрейтага, подводят определенный
итог истории Bildungsroman и становятся на службу националь-
ному единству и согласию, так как им уда л о с ь максимально пол-
ным образом запечатлеть немецкий характер3
.
Завершая экскурс в историю воспитательного идеала
Bildung, неразрывно связанного с образованной частью немец-
кого третьего со словия, отметим, что сложный феномен бюргер-
ства как образа жизни и типа мышления воспринимался Т. Ман-
ном в качестве амбивалентной реально сти. С одной стороны,
он связан с рядом бесспорных добродетелей: ответственно-
стью, долгом, честностью, трудолюбием, верностью традициям.
С другой — все творчество писателя изображает историческую
обреченность «бидермайера», его нежизнеспособный консер-
ватизм: «Бюргер пропадет, погибнет для нового, рождающего-
ся мира, если не сумеет отрешиться от губительного душевного
комфорта <...> и мужественно принять будущее»4
.
Традиции классического воспитательного романа XVIII в.
обнаруживают себя в двух параллельных сюжетных линиях
«Волшебной горы».
Первая линия лишь намечена: она присутствует в тексте
романа в виде ряда дискретных точек — событий жизни Ганса
Касторпа до его роковой поездки в Давос. Прибегая к ретро-
спективной диахронии в эпизодах (Unterkapitel) «О крестильной
купели и о дедушке в двояком образе» и «Жизнь у Тинапелей и
3 Кrüger H. A . Der neuere deutsche Bildungsroman // Westermanns Monatshefte.
1906. 51. Jahrgang. 101. Band 1. Teil. S. 270.
4 Манн Т. Гёте как представитель бюргерской эпохи // Манн Т. Собр. соч.:
в 10 т. М.: Гослитиздат, 1961. Т. 10. С. 71.
3/20
44
душевное состояние Ганса Касторпа», автор вводит в повество-
вание двух первых воспитателей героя.
Его дед, сенатор Ганс-Лоренц, — глубоко верующий христи-
анин, придерживавшийся консервативных взглядов. Вероятно,
именно в его честь и назвали главного героя. Вводя воспитатель-
ный мотив, автор обращается к метафорической антитезе — об-
разу доблестного деда, «пустившего крепкие корни в жизнь»
(3, 31) [„im Leben zäh wurzelnde Natur“ (42)], который завора-
живает мальчика, являющего собой «еще не исписанную жиз-
нью страницу» (3, 53) [„dies unbeschriebene Blatt” (62)]. «Дети
и внуки взирают на отцов и дедов, чтобы восхищаться ими, а
во схищаясь, учатся у них и развивают в себе заложенное в них
отцами и дедами наследие» (3, 37), — резюмирует автор, пове-
ствовательная манера которого приобретает типичный для клас-
сического воспитательного дискурса морализаторский оттенок.
После смерти деда маленький Ганс попадает в новую сре-
ду — дом опекуна, консула Джемса Тинапеля. Под чутким оком
своего нового воспитателя (автор намеренно неоднократно под-
черкивает эту функцию консула) Ганс оканчивает гимназиче-
ский курс, знакомится с жизнью гамбургского порта, коротая
досуг неподалеку от верфей, получает ряд практических сове-
тов отно сительно размера дохода, необходимого для достойно-
го образа жизни в городе. Кроме того, Тинапель представляет
племянника старику Вильмсу, по совету которого Ганс решает
связать свою жизнь с кораблестроением. (Можно с уверенно-
стью утверждать, что если бы не роковой визит на «Волшебную
гору», то Вильмсу, твердо обещавшему «присмотреть за мальчи-
ком » после поступления к нему на фирму, суждено было стать
следующим воспитателем Ганса.)
Далее читатель, поднимаясь по ступеням традиционной для
во спитательного романа восходящей градации, знакомится с
кратким экскурсом в «ученические годы», проведенные героем
в Данциге, Брауншвейге и Карлсруэ, особый колорит которому
придает педантичное перечисление о своенных Гансом учебных
дисциплин, усиливающее «образовательный» эффект.
4/20
45
Воспитательные испытания, пережитые Гансом на данциг-
ской земле, реконструированы в духе постмодернизма польским
автором П. Хюлле, роман которого «Касторп» (2005) словно
восполняет содержание опущенной автором «Волшебной горы»
главы. Ю. Куркевич предполагает в предисловии к роману, что
«поклон, который Хюлле отвешивает Манну, последним был бы
воспринят с пониманием»1
.
Как было отмечено в предыдущем разделе, в первые семь
дней пребывания в санатории «Бергхоф» модель сознания Ка-
сторпа стремительно проблематизируется окружающей дей-
ствительностью. Помочь Гансу восстановить стремительно
утрачиваемые ориентиры добросовестно пытается Лодовико
Сеттембрини. С фигурой этого гуманиста-литератора, его «пе-
дагогической жилкой» и попытками влиять на Ганса Касторпа
«в должном направлении», связана вторая, основная, сюжетная
линия «Волшебной горы», воссоздаваемая в традициях романа
воспитания XVIII в.
«Молодому человеку всегда есть смысл состоять при ком -
то»2
, — утверждал аббат в романе И.В . Гёте «Го д ы учения Виль-
гельма Мейстера». Его соратник Ярно напоминал, что, достигая
определенной степени духовного развития, юноше надлежит на-
учиться «жить для других и забывать себя, трудясь над тем, что
сознает своим долгом»3
.
Сеттембрини определенно разделяет
эти тезисы, более того, ведет себя так, словно «Бергхоф» и есть
«Педагогическая провинция». Однако предвоенная атмосфера
нравственной деградации драматически расходится с гумани-
стической установкой просветителя-демократа. Таким образом,
эта воспитательная линия в романе во многом носит пародий-
ный характер, демонстрируя «несоответствие стиля и тематиче-
1 Куркевич Ю. Предисловие // Хюлле П. Касторп. М.: Новое литературное
обозрение, 2005. С. 5 .
2 Гёте И.В. Год ы учения Вильгельма Мейстера // Гёте И.В . Собр. соч.:
в 10 т. М.: Художественная литература, 1978. Т. 7 . С. 469.
3 Там же. С. 404.
5/20
46
ского материала»1
. Действительно, сопоставив этапы эволюции
Вильгельма и Ганса, можно заключить, что первый как герой
классического романа воспитания движется от индивидуально-
эстетического начала к социально-этическому, второй же, следуя
императиву автономного становления, — в противоположенном
направлении.
Итальянец, представительствующий от лица политически
активного романского бюргерства, уже при первой встрече про-
изводит на Ганса двойственное впечатление. С одной стороны,
речь о «потертости» (Schäbigkeit) — потрепанных предметах
одежды. С другой — об «изяществе» (Anmut): интеллигентном
выражении лица, грациозных жестах, приятной речи и проница-
тельной усмешке. Второй момент сближает амплуа Сеттембри-
ни с образом резонера в просветительской драме: «Отце семей-
ства» Д. Дидро (1758), «Школе злословия» Р. Шеридана (1777),
«Натане мудром» Г.Е. Лессинга (1778). Композиционная форма
нарастающей аффектации споров итальянца в борьбе за душу
Касторпа наглядно драматизирована.
Хотя Сеттембрини некоторое время и воспринимается утра-
чивающим привычную точку опоры инженером в качестве нор-
мативной инстанции, восстанавливающей нарушаемые диони-
сийским порывом пропорции, все же по мере стремительного
взросления Касторпа «изящество» во спитателя начинает осозна-
ваться им как позерство, а «потертость» оказывается не столько
внешней (стесненность в средствах), сколько внутренней (миро-
воззренческая несостоятельность).
Уж е в первые дни после знакомства приятная речевая ма-
нера Сеттембрини оборачивается агрессивным ригоризмом —
полной неспособностью внимать доводам собеседника, а гу-
манистическая «ясность духа» — поспешно стью в вынесении
безапелляционных суждений. Другой важной деталью пред-
стает спонтанное ассоциирование Сеттембрини с шарманщи-
ком . Психологическая восприимчивость не подводит молодого
1 Томашевский Б.В. Теория литературы. Поэтика. М .: Аспект Пресс, 1999.
C. 32.
6/20
47
Ганса: итальянец действительно регулярно заводит одну и ту же
«шарманку».
Идеализированное восприятие Касторпа итальянцем в зна-
чительной мере обусловлено национальными стереотипами.
От немца кораблестроителя, представительствующего от имени
«страны Лютера и Гутенберга» и олицетворяющего собой мир
«труда и практического гения», Сеттембрини ждет в первую
очередь работоспособности и дисциплинированности. Каждое
обращение к Гансу — посредством привычного «Инженер!» —
актуализирует ве сь этот имплицитный комплекс идей. Представ-
ления Сеттембрини коррелируют с рассказом Э.Т.А . Гофмана
«Мастер Мартин-бочар и его подмастерья» (1818), художествен-
ная реальность которого строится на идеализации бюргерско-
го быта Нюрнберга конца XVI в. Очевидно следующее: тонкая
ирония, привычно пронизывающая повествование Гофмана,
предстала бы с точки зрения итальянца «политически неблаго-
надежной».
«Эх, милостивый господин, сердце начинает веселиться в
груди, ко гд а я начинаю собирать какую-нибудь хорошую бочку,
ко гд а уже все части хорошо выструганы и пригнаны...»
2
,—рас-
сказывает Мартин, добродушно посмеиваясь и постукивая себя
по упитанному животу. Трудолюбивый, законопо слушный и
чистоплотный мастер, испытывающий благоговение перед ре-
меслом, готов отдать красавицу дочь лишь за такого же, как он,
порядочного бочара. Сеттембрини одобрительно отозвался бы о
практической, направленной на улучшение мира деятельности
ремесленника. Честный Иоахим так же, несомненно, чувство-
вал бы себя в мастерской Мартина «в своей тарелке». Консул
Тинапель, быть может, даже дал бы несколько дельных ком -
мерческих советов. Однако Касторпу, очевидно, ближе позиция
«заблудших бюргеров» Рейнхольда и Фридриха, для каждого из
которых звание мастера имело бы трагический смысл. «Пошлая
жизнь с женитьбой и званием мастера так близко подступила
2 Гофман Э.Т.А. Мастер Мартин-бочар и его подмастерья. М.; Л.: Детиздат
ЦК ВЛКСМ, 1937. С. 21 .
7/20
48
ко мне, тогда мне и показалось, будто меня должны по садить в
тюрьму и приковать к цепи»1
, — откровенно заявляет один из
них. Лаконичный вывод делает в разговоре с мастером Марти-
ном мудрый старик, отец погибшего подмастерья Валентина:
все дело в том, что у некоторых «на уме вещи более возвышен-
ные, чем наши бочки»2
.
В ходе развития сюжета просветительский пафо с представи-
тельствующего от имени разума и цивилизации итальянца под-
вергается все более решительной проблематизации и ирониче-
скому снятию, что, с одной стороны, находит свое отражение в
вербальных характеристиках Сеттембрини как «вечного оппо-
зиционера» (Oppositionsmann), «ветреника» (Windbeutel), «от-
чаянного критикана» (durch und durch ein Kritiker), «маловера»
(Zweifler) и «говоруна» (parleur), а с другой — в авторской ко н -
статации взросления героя, который «в своей понятливости до-
шел до того, что стал критически относиться к словам итальян-
ца или хоть в какой-то мере удерживаться от того, чтобы с ним
тут же соглашаться» (3, 307). Таким образом, амбивалентное от-
ношение к личности и идеям педагога сменяется все более од-
нозначным неприятием.
Включение яркого света в комнате «лежачего» Ганса —
единственный непосредственный про-свет -ительский по ступок
Сеттембрини в романе. Все остальные теоретические построе-
ния звучат в атмо сфере начала XX в. пародией на разумное обу-
стройство жизни, воспринимаются как тщетная попытка реа-
нимировать рационально-просветительские идеалы «здравого
смысла» в обстановке неуклонной дегуманизации повседнев-
ности.
Так, монологически-мифологическая приверженность Сет-
тембрини классицистической антитезе разума и чувства корне-
левского типа отражается в лейтмотиве иронически описывае-
мого «политического» подозрения к двусмысленным явлениям,
в числе которых оказываются музыка, психоанализ, тело и жи-
1 Гофман Э.Т.А. Мастер Мартин-бочар и его подмастерья. С . 79—80 .
2Тамже.С.85.
8/20
49
вая ирония. Рассуждая о технике, итальянец говорит о ней ис-
ключительно как о надежном средстве сближения и объеди-
нения народов — и это на заре века техногенных катастроф и
мировых войн с применением все более «прогрессивных»
видов оружия! Недостает аналитической дифференциации и
наивной оценки итальянцем актуальной политической ситуа-
ции: выясняется, что для установления «господства права и
счастья на земле» (3, 219) необходимо всего лишь разбить Ав-
стрию.
Решающим моментом расхождения во взглядах Касторпа и
Сеттембрини можно считать распадающийся на две части раз-
говор в эпизоде «Энциклопедия» пятой главы. Сначала Ганс
узнает, что не так давно его собеседник, следуя строгим предпи-
саниям Беренса, отказался от посещения важнейшего конгресса
некой «Лиги содействия прогрессу» в Лугано (вероятно, заседа-
ния масонской ложи). «Что поделаешь, я испугался смерти и не
поехал» (3, 341), — признается итальянец3
.
Спустя всего несколько минут Сеттембрини в порыве педа-
гогического энтузиазма патетически призывает своего «подо-
печного» немедленно спуститься в деятельный мир равнины.
Между тем все острее ощущая противоречие в словах и поступ-
ках «педагога», Касторп уже в состоянии достойно парировать
удар: «Очевидно, в отношении себя мы более осторожны, чем
в отношении других. Вы-то ведь не пренебрегли запрещением
врачей...» (3, 345). Другая, не менее патетическая, часть беседы
посвящена участию Сеттембрини в работе над «Социологией
страданий» — многообещающим двадцатитомным трудом, заду-
манным вышеупомянутой «Лигой» в лучших традициях метафи-
зической этики, и предусматривающим классификацию, анализ
и последующее изживание всех возможных человеческих мук.
3 Похожим образом поведет себя в кризисной ситуации и герой романа
Д. Фаулза «Любовница французского лейтенанта» (1969) Чарльз Смитсон: те-
оретическая необходимость приспосабливаться к изменениям в окружающей
среде, постулируемая исповедуемым им дарвинизмом, драматическим обра-
зом разойдется с его практическим поведением.
9/20
50
Сдержанно-одобрительная реакция Касторпа очень скоро
трансформируется в осуждающе-иронический выпад в адрес
наивной веры в силу слова. Вскоре после знакового разговора
с вдовой аристократа-австрийца герой так определяет свое ме-
няющееся отношение к итальянцу: «Он не только воображает,
что присвоил себе все виды человеческого достоинства, но и все
виды морали <...>, и <...> хочет их (страдания. — Д .Б.) систе-
матически искоренять с помощью словаря. А если мне именно
это кажется аморальным, что тогда?» (3, 411). Твердое наме-
рение окончательно и бесповоротно искоренить зло страданий
путем установления разумного и справедливого общества сбли-
жает Сеттембрини с традицией утопической литературы: «Уто-
пией» Т. Мора (1516), «Городом солнца» Т. Компанеллы (1602),
«Новой Атлантидой» Ф. Бэкона (1627), «2440 годом» Л. Мерсье
(1771).
Горькая ирония прочитывается в реакции Сеттембрини на
брошенный ему Нафтой вызов на дуэль. Пока хладнокровный
иезуит ищет пистолеты и размышляет о том, до какого миниму-
ма сократить дистанцию между дуэлянтами и насколько увели-
чить число разрешенных выстрелов, итальянец театрально при-
ободряется и с гордостью сообщает Касторпу о приобретенных
в молодости навыках фехтования.
Итак, образ итальянца строится на разрыве между идеалис-
тически-рационалистическим осмыслением ситуации и ее объ-
ективным значением. Ирония по отношению к Сеттембрини,
перерастающая в очевидное недоверие к его жизненной по-
зиции, подводит в конце первого тома к сцене символического
прощания Ганса с «равнинной» бюргерской моралью, персо-
нифицированной в образе наставника. На этом этапе эволюции
главного героя традиция романа воспитания исчерпывает свои
объективирующие возможности.
М. Вебер писал, что процесс становления бюргерства не-
разрывно связан с рационализацией и расколдовыванием
(Entzauberung) окружающего мира. Вслед за современным
10/20
51
итальянским исследователем Ф. Моретти1 мы задаемся вопро-
сом: что существеннее в процессе веберовского Entzauberung —
то, что «всеми вещами можно в принципе овладеть путем
расчета»2
, или тот факт, что результаты расчета более не в силах
«объяснить нам смысл мира»3? Для Ганса Касторпа второе по-
ложение предстает, очевидно, более важным. Именно поэтому
он позволяет «горе
́
» (Berg) так стремительно себя околдовать
(bezaubern), пытаясь в конечном счете постигнуть смысл чело-
веческого существования. Рассмотренное под этим углом зрения
интертекстуальное название романа Т. Манна отсылает читателя
к важнейшему положению веберовской социологии, иронично
переосмысляя его.
«Трудным дитя жизни» (Sorgenkind des Lebens) с некоторой
долей неодобрения именовал Касторпа Сеттембрини. Однако
именно этой «трудно сти», как покажет дальнейший ход собы-
тий, суждено будет открыть перед ним перспективу продуктив-
ного спонтанного саморазвития.
1 Моретти Ф. Буржуа: между историей и литературой. М.: Изд-во Институ-
та Гайдара, 2014. С . 96—97.
2 Вебер М. Избранное: Протестантская этика и дух капитализма. М.; СПб.:
Центр гуманитарных инициатив: Университетская книга, 2014. С. 553.
3 Там же.
11/20
52
Глава 3. ОТ РОМАНА ВОСПИТАНИЯ
К РОМАНУ АНТИВОСПИТАНИЯ
3.1. «РАЗНОБОЙ И БЕСПОРЯДОК»
«Я не из самых здоровых» (3, 85), — вынужденно замечает
Ганс Касторп вскоре по приезде. И действительно, едва пересту-
пив порог санатория «Бергхоф», он начинает ощущать недомо-
гания. Появляются озноб и странный жар лица. К ним присое-
диняются одышка и головокружения. Беспокоит и беспричинная
тахикардия: «Ко гд а тело начинает жить самостоятельно, вне
связи с душой, и воображать о себе невесть что, как при таком
беспричинном сердцебиении, — это жутко и мучительно. Вот и
ищешь формальной причины, какого-нибудь душевного движе-
ния (Gemütsbewegung), которое могло его вызвать» (3, 102) —
так описывает Ганс свои неконтролируемые состояния в бе седе
с Иоахимом, словно напоминая, что исповедуемая им «равнин-
ная» психология предполагает тождественность о сознания
мотива внутренних процессов волевому контролю над ними.
Между тем испытываемые героем психические и физические
осложнения сопровождаются «неведомым, радостным и вместе
с тем томительным беспокойством» (3, 24—25) [„eine besondere
freudige und doch etwas quälende Unruhe“ (37)]. Эксплицирую-
щей мотивировкой такой амбивалентности служит ретро спек-
тивное обращение автора к детству и юношеству Касторпа.
Консервативный сенатор Ганс-Лоренц, дед героя, и консул
Тинапель, его дядя, — представители благополучной бюргер-
ской среды, ассоциирующиеся со старшими поколениями Буд-
денброков. Пробуждающаяся же с годами собственная натура
Ганса ассоциируется с другим Будденброком — Ганно. Речь
идет о труднообъяснимой страсти к музыке — дионисийскому
искусству, воплощающему, по определению А. Шопенгауэра,
«слепоту воли», о склонности к созерцательности (характеризу-
12/20
53
емой недоумевающим дядей Тинапелем как привычка «клевать
носом» — dösen), об «уважительной нелюбви» к труду, непозво-
лительной нерешительности в выборе профессии, некоторой бо-
лезненности, наконец, об особом отношении к смерти. «Трудное
дитя жизни», как и хрупкий Ганно, склонно к рефлекторному
отторжению всего «само собой разумеющегося».
Тем не менее в «равнинный» период своей жизни Ганс в
целом успешно вытеснял этот комплекс. Необходимо отметить,
что вытеснение как форма психологической защиты было во-
обще крайне востребовано бюргерством, в том числе героями
«Будденброков»: такова природа отношения То м а с а к цветочни-
це Анне, а Тони — к сыну боцмана Мортену. Христиан, позво-
ливший себе слабость потворствовать своим чувствам, сурово
порицается консервативной семейной этикой.
Экзотические условия горного санатория и особенности
психофизической конституции Касторпа обусловливают воз-
можность интенсивного пересмотра им рационалистических
установок, унаследованных от законопослушных воспитателей.
Предстающий инерционным рационалистом, Ганс все более от-
ветственно соглашается на проблематизацию своего сознания,
в первый же день санаторной жизни сбивчиво заявляя кузе-
ну о более высоком благородстве умирающего по сравнению с
праздно разгуливающим по жизни дельцом. Высказывания го-
сподина Альбина, невольным слушателем которого становится
в час послеобеденного отдыха молодой инженер, с одной сторо-
ны, вызывают у него инерционно негативную оценку бунтаря-
пациента, но с другой — странную зависть к тяжелобольному:
ко гд а Касторп «постарался представить себе, что будет, если со-
всем освободиться от бремени чести (Druck der Ehre) и вкушать
лишь бездонные преимущества позора (die bodenlosen Vorteile
der Schande), то на миг с испугом ощутил неистовое блаженство
(wüste Süßigkeit), которое заставило его сердце биться еще то-
ропливее» (3, 115). И вот уже Ганс начинает отдавать себе от-
чет в чувстве злости — оттого, что «расчленитель душ» Кроков-
ский обходит его, имеющего «честь быть здоровым», стороной.
13/20
54
Новые условия герметического интернационального санатория
осложняют привычный процесс успокаивающего разрешения
противоречий посредством их психологического анализа. На-
мечающаяся деконструкция наивного рационализма получает в
романе революционное развитие.
Влияние на Т. Манна творчества Ф.М . Достоевского неодно-
кратно исследовало сь критикой1
. В контексте романа «Волшеб-
ная гора» продуктивным представляется обращение к повести
«Кроткая», построенной, по мнению М.М . Бахтина, «на мотиве
сознательного незнания»2
. В главном герое, поведение которо-
го обусловливается «отчаянной попыткой <...> обойти то, что
уже внутренне определяет его мысль и речь, как незримо при-
сутствующая “правда”»
3
, можно усмотреть сходство с Гансом
Касторпом. То т же механизм вытеснения правды жизни ради
спасения правды иллюзии неоднократно направляет его дей-
ствия уже в первые дни пребывания в «Бергхофе»: сначала он
категорически отказывается лежать на балконе, желая настоять
на своем статусе «здорового» гостя; позднее, несмотря на по-
холодание, решительно заявляет о бессмысленности покупки
спального мешка на смехотворно короткий срок своего «мимо-
летного» визита. Инерционно бюргерское социокультурное со-
знание Ганса отказывается считаться с творчески болезненной
природой его тела и духа. Психоанализ З. Фрейда, которому на
определенном этапе суждено будет сыграть сюжетообразующую
роль в романе, определит этот феномен как защитный механизм
рационализации.
Исторически тесно связанный с любовной тематикой,
картезианско-просветительский психологизм применяется к
«прояснению» отношений между Касторпом и мадам Шоша.
Являясь одним из важнейших элементов душевного кризи-
1 См., например: Баринова Е.В . «Русские» концепты в творчестве То м а с а
Манна 1890—1920-х годов. С. 74 —95. См. также сноску 1 на с. 16.
2 Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Советская Россия,
1979. С. 288 .
3 Там же. С. 289.
14/20
55
са, страсть Ганса интенсифицирует процесс иррационально-
го наваждения, претерпеваемого социально адаптированной
стороной его психики. Негодование от громкого звука хлоп-
нувшей двери — эмоция, впервые косвенно связавшая Ган-
са с Клавдией, — сменяется чувством «внутренней укоризны»
(Mißbilligung), сопровождающим каждый взгляд на эту «невос-
питанную женщину » (die ungezogene Frau). Вторая ночь героя в
«Бергхофе» знаменуется рядом причудливых сновидений: мадам
Шоша является Касторпу во сне трижды, и поцелуй ее ладони
вызывает у него ощущения «бешеного блаженства». Последнее,
как и «томительное беспокойство» во время первого визита в
ресторан, а также «неистовое блаженство» как реакция на речи
господина Альбина, отсылает к ницшеанскому пониманию дио-
нисийской стихии, в основе которой — «блаженный восторг (die
wonnevolle Verzückung), поднимающийся из недр человека»4
.
Спустя несколько дней возрастающий интерес Ганса к Клавдии
проявится уже наяву — герой начнет различать в шумной толпе
ее голос. Хотя в романе никак не комментируется утренняя реак-
ция Касторпа на сновидения второй ночи, есть основания пред-
положить, что она была далека от той снисходительной улыбки,
которая сопровождала его первое пробуждение на «Волшебной
горе». В сущности, большинство посетивших Ганса в эту ночь
видений («слепой ужас» и бегство от «расчленителя» душ Кро-
ко в с ко го ; гофрат Беренс, рассуждающий о «лихих годочках
службы» Касторпа «наверху»; «карандаш» Клавдии и мелькнув-
ший образ Хиппе; блаженство греховной страсти; наконец, «ме-
шающий» Сеттембрини) проясняют перспективы объективной
реальности куда отчетливее и достовернее, чем облаченный в
одежды психологизма «просвещенный» разум.
Далеко ли продвинулся психологический анализ в выявле-
нии «пружин» странного самочувствия и не всегда адекватного
поведения героя в первые дни его пребывания в экзотическом
мире «наверху»? Думается, что нет. Более того, ветер демониз-
4 Ницше Ф. Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм // Ницше Ф.
Соч.: в 2 т. М.: Мысль, 1990. Т. 1. С. 61.
15/20
56
ма все быстрее уносит «утлое судно» (А. Шопенгауэр) Кастор-
па из тихой обывательской гавани. Симптомы налицо: «непо-
нятный разнобой и беспорядок в себе» (3, 105) [„Unordnung und
Widerstreit“ (107)], ощущаемые Гансом, побуждают его сделать
беспомощное признание Сеттембрини: «У меня все время такое
ощущение, словно я не могу больше доверять своим пяти чув-
ствам» (3, 121).
Отсылающие к объективному социально-политическому и
психологическому кризису «разнобой и беспорядок» — след-
ствие хаотичного взаимодействия по меньшей мере четырех
мотивов. Выделим, во-первых, все чаще набегающий «блажен-
ный восторг» и его вариации, сознательно ассоциирующиеся
с движением от «гнета чести» к «бездонным преимуществам
греха». Эти преимущества и порождают продиктованные «со-
знательным незнанием» поступки: «честь» (увязываемая с «ра-
циональным» мировоззрением добропорядочного бюргера)
всячески тщится игнорировать «грех» (иррациональный утон-
ченный склад «трудного дитя жизни»). Во-вторых, отметим
обусловленный инстинктивным порывом оскорбительный для
разума и нравственного чувства интерес Касторпа к «невоспи-
танной» мадам Шоша. В -третьих, потребно сть интегрировать в
эту динамику образ отрезвляющего и ограничивающего демони-
ческие наваждения Сеттембрини. Наконец, в-четвертых, замут-
няющее воздействие на структуру душевных процессов фактора
физического недомогания Ганса.
Сложность данной констелляции прево сходит, как показы-
вают первые дни «наверху», разрешающие способно сти созна-
ния героя. Привыкший к выявлению доминирующего мотива,
объясняющего парадоксы поведения, психологический анализ,
единственный инструментарий инерционного рационалиста
Касторпа, пасует перед навязанной усложнившимся временем
необходимостью разбираться во взаимодействии мотивов —
дифференцированных психических функций1
.
1 См.: Юнг К.Г. Тэвистокские лекции. Аналитическая психология: ее тео-
рия и практика. М.: АСТ, 2009.
16/20
57
«Сознательное» стремление Ганса вырваться из запутанных
обстоятельств «горизонтального существования» и события
седьмого дня его пребывания в «Бергхофе», описанные в эпизо-
де «Хиппе» четвертой главы, — кульминационный этап продук-
тивной проблематизации наивного рационализма героя. «Я ре-
шил сейчас же после завтрака сделать хорошую прогулку <...>
и пойти просто куда глаза глядят, в широкий мир, — объявляет
Касторп кузену.
—
Возьму с собой чего-нибудь перекусить, и
тогда я ни от ко го не буду зависеть. Вернусь домой другим, вот
увидишь» (3, 163). [„Wir wollen doch sehen, ob ich nicht ein ande-
rer Kerl bin, wenn ich nach Hause komme“ (160).] В этом эпизоде
Ганс, с одной стороны, напоминает толстовского Ивана Ильича,
который старался отогнать мысль о нездоровье «как ложную,
неправильную, болезненную и вытеснить ее другими, правиль-
ными, здоровыми мыслями»2
.
С другой стороны, налицо ана-
логия с Томасом Будденброком, усердно пытавшимся — в тра-
диции бидермайера — преодолеть глубокий душевный кризис
болезненно-педантичным вниманием к внешним деталям: уча-
щенной смене белья, бриллиантину на усах и прохладе зубного
эликсира.
Весь ход вещей, однако, неотвратимо приближает Ганса к
постепенному осознанию важности скрытой созидательной ра-
боты бессознательного: накануне прогулки он уже внутренне
готов к объяснению преследующего его физического недомога-
ния не столько затянувшейся акклиматизацией, сколько воздей-
ствием до времени непостижимой сложно сти психических про-
цессов.
Эпизод «Хиппе» строится на уже знакомой контрастной
паре: «бодрое» восхождение Касторпа по луговой тропинке, со-
провождающееся песней, сменяется судорожной тахикардией,
дрожью в коленях, трясением головы, холодным потом и полу-
часовым носовым кровотечением. Органы, способные «отде-
2 Толстой Л.Н . Смерть Ивана Ильича // Толстой Л.Н . Собр. соч.: в 22 т. М .:
Художественная литература, 1982. Т. 12 . C. 86.
17/20
58
ляться от тела» и «вести самостоятельную жизнь»1
, своевольно
препятствуют запланированной разумной цели — с помощью
«здорового» направления мысли и целесообразного поведения
возвратиться к «нормальному», докризисному состоянию2
. Од-
нако именно это противоречие между намерением и его резуль-
татом запускает механизм осознания фундаментальной душев-
ной проблемы Ганса: установления ассоциативной связи между
Пшибыславом Хиппе и Клавдией Шоша. Невысокая продуктив-
ность поверхно стной оценки Гансом своего полуосознанного
открытия («ужасный вздор!») будет вскоре радикально пере-
осмыслена.
Подавленный результатом утренней прогулки, которая лишь
усугубила его недоверие к «своим пяти чувствам», Касторп не
без труда заявляется на психоаналитическую лекцию доктора
Кроковского. Одной из причин посещения этого мероприятия
явилось «нескрываемое любопытство», мотивы которого в ин-
туитивном осознании Гансом неэффективности собственной
мировоззренческой установки в новых обстоятельствах. Эво-
люция в трактовке сновидений, а также догадки о психических
причинах физических недугов и робкая попытка анализа визио-
нерского образа Хиппе — этапы этого осознания. Инерционный
характер рационализма Касторпа не противится расширению
его сознания в той мере, в какой стенический консервативно-
беспроблемный рационализм Сеттембрини побуждает послед-
него высокомерно игнорировать опыты «расчленения душ».
«Априорный» гносеологический инструментарий Ганса,
плод картезианского детерминизма, настроен на механическое
упорядочение содержания сфер рационального и чувственно-
го и оказывается состоятельным лишь в про странстве статич-
ных свойств, а не амбивалентных психических процессов. Мо-
тив, удовлетворявший рационально-просветительское сознание
1 Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневеко-
вья и Ренессанса. М.: Художественная литература, 1990. С. 352.
2 Этот мотив ляжет в основу поздней новеллы Манна «Обманутая»
(1953).
18/20
59
XVII—XVIII вв., сметается описанными А. Шопенгауэром вол-
нами «бушующего моря», угрожающими самому существова-
нию «principium individuationis»3
.
В изображении драматического противоречия между опти-
мистической установкой механического рационализма и
ускользающей от его подходов демонизированной действитель-
ностью Т. Манн продуктивно развивает традиции новелл Э. По,
конструктивный принцип которых, базируясь на вышеописан-
ном конфликте, символически представлен «обломками» дома
Ашеров. В свою очередь автор «Волшебной горы» вписывается
в магистральное направление эволюции западноевропейского
романа XX в.: рассматриваемая проблематизация ментальной
структуры становится определяющей в поэтике Ф. Кафки и мно-
гих других представителей модернизма4
.
Сюжетообразующее
значение данная коллизия получает также в романах А. Мердок
и Д. Фаулза.
Необходимо подчеркнуть, что проблематизация класси-
ческого рационализма и его аналитического инструментария
представляется не слабостью сознания, а этапом его интенсив-
ного расширения. Драматически изменившаяся объективная
реальность потребовала принципиальной модификации гно-
сеологических моделей во имя более адекватного восприятия
«проблемы человека»5
, оказавшегося волей Истории на пороге
очередной смены культурной парадигмы.
Визит на лекцию доктора Кроковского во многом запечат-
левает этот поворот, запуская в сознании и бессознательном
Касторпа механизм перезагрузки, интуитивно давно назрев-
шей. Психологический анализ, к которому привычно прибега-
3 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Минск: Харвест, 2011.
С. 568—569.
4 Современные отечественные исследователи подчеркивают, что литера-
тура модернизма запечатлела «сомнения в возможностях рационального по-
стижения феномена природы, называемого “человек”» (Дудова Л.В., Михаль-
ская Н.П., Трыков В.П . Модернизм в зарубежной литературе: учеб. пособие.
М.: Флинта: Наука, 1998. С . 146).
5
Бубер М. Проблема человека. М.: ИНИОН РА Н , 1992.
19/20
60
ет Ганс, пытаясь с помощью моновалентного мотива осмыс-
лить поливалентную структуру имплицированного в фабуле
события, приближается к пределу своих когнитивных возмож-
ностей и саморазрушается, освобождая место для психоанали-
за — более адекватного способа исследования эмоциональных
процессов. Однако прежде, чем этот механизм, постепенно
преодолевая значительное интеллектуальное, нравственное и
эмоциональное сопротивление, накопит необходимые ресурсы
для соразмерного историческим реалиям мировоззренческого
перерождения героя, роману Т. Манна суждено в очередной
раз сменить жанровый регистр и претвориться в роман интен-
сивного антивоспитания: эстетического и концептуально-
идеологического.
3.2. ОТ «ПРИСТОЙНОСТИ» К «РАСПУЩЕННОСТИ»:
ОБРАЗ КЛАВДИИ ШОША
А.П. Бондарев пишет, что «инволюционная тенденция исто-
рии <...> создает условия для возникновения антивоспитатель-
ного романа»1
, Интенсивная проблематизация сознания Ганса
Касторпа вовлекает героя в его художественное пространство.
А.Ф. Строев отмечает, что в центре антивоспитательного
романа изображение моральной деградации героя2
. В.Н. Паши-
горев пишет о процессе «редуцирования и распада личности»3
.
Н.Т. Рымарь подчеркивает склонность героя «раствориться в
массе, чтобы забыть и потерять себя, о свободиться от бремени
ответственности»4
.
1 Бондарев А.П . Поэтика французского романа XVIII века. C. 66 .
2 Строев А.Ф . Роман антивоспитания во французской литературе XVIII в. //
Филологические науки. 1983. No 5. С . 29—35.
3 Пашигорев В.Н . Роман воспитания в немецкой литературе XVIII—XX ве-
ко в . Генезис и эволюция. С. 295.
4 Рымарь Н.Т. Проблематизация художественных форм в 20-е годы
ХХ века // Художественный язык литературы 20-х годов ХХ века: сб. ст. Сама-
ра, 2001. С . 25.
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
20/20
61
В немецкоязычном литературоведении одним из пер-
вых примеров этой типологической романной разновидно сти
(Antibildungsroman, Entbildungsroman, negativer Bildungsroman)
принято считать роман К.Ф . Морица «Антон Райзер»5 (1790),
повествующий о проблемном взрослении героя, честолюбивые
планы которого (карьера актера, учеба в университете) терпят
крушение во враждебном мире.
Р. Зельбманн и Г. Майер подходят к проблеме более диф-
ференцированно и предлагают в своих исследованиях два воз-
можных толкования термина Antibildungsroman. Речь идет не
только о мотивах разлада с собой, крушения надежд, мораль-
ного разложения и антигуманного целеполагания, но и о па-
родии на классический воспитательный роман6
.
О. Гутъяр
склонна расширить спектр значений термина и трактовать как
Antibildungsroman романы Г. Фрейтага и В. Раабе, нерефлекти-
рующие герои которых сознательно встают на путь подчеркну-
того конформизма7
.
Пример сатирического романа антивоспитания — «Верно-
подданный» (1915) Г. Манна. Восхождение талантливого при-
способленца Дидериха Геслинга по социальной лестнице со-
провождается его интеллектуально-нравственным падением.
Продажа героем собрания сочинений Шиллера предстает сим-
волом гибели гуманистических идеалов веймарского класси-
цизма.
Большинство немецких исследователей8 указывают на то,
что в творчестве Т. Манна антивоспитательная тема восходит
главным образом к предвоенной новелле «Смерть в Венеции»
(1912). Из сюжетообразующего конфликта этической и эсте-
5
Sölle D. Realisation: Studien zum Verhältnis von Theologie und Dichtung nach
der Aufklärung. Darmstadt, 1973. S. 139.
6 Selbmann R. Der deutsche Bildungsroman. S. 94; Mayer G. Zum deutschen
Antibildungsroman // Jahrbuch der Raabe-Gesellschaft. 1974. No 15. S. 41—64 .
7
Gutjahr O. Einführung in den Bildungsroman. S. 58—59.
8 Kristiansen B. Unform — Form — Überform: Thomas Manns „Zauberberg“
und Schopenhauers Metaphysik. S. 11—55; Kurzke H. Thomas Mann. Epoche —
Werk — Wirkung. S. 122 —132 .
1/20
62
тической мировоззренческих установок победителем выходит
гибельный для протагониста эстетизм. Думается, более оправ-
данно возведение генезиса этого мотива к «Будденброкам»: ве-
домый Шопенгауэром То м а с проходит аналогичный антивос-
питательный путь задолго до Ашенбаха. В «Волшебной горе»
социальная этика Сеттембрини разрушается природной эстети-
ко й Клавдии Шоша, персонифицирующей имморальную перео-
риентацию Касторпа.
Внимательно прослушать психоаналитическую лекцию док-
тора Кроковского Гансу не удается: соседство Клавдии рассеи-
вает внимание героя. Несколько часов назад видение указало
ему на связь мадам Шоша с Хиппе, и теперь он воспринимает
ее в новом свете — как автономное продолжение своей эротиче-
ской судьбы. Тема лекции — патогенная природа любви как ко н -
фликта ее телесной и духовной составляющих, проявляющего ся
в «симптомах болезни» — «замаскированной любовной актив-
ности» (3, 179). Бюргерские «инстинкты пристойно сти и поряд-
ка» (3, 179) интерпретируются Кроковским как сдерживающие
страсть. Ганс Касторп, завороженно созерцающий мадам Шоша,
размышляющий о феномене бесперспективного в бытовом от-
ношении интереса к больной, не способной к материнству жен-
щине, и неожиданно допускающий правомерность этого обна-
руживает крайнюю восприимчиво сть к структуре излагаемого
лектором конфликта.
Лекция многое проясняет в отношении героя к русской паци-
ентке. Его страсть к ней нарастает. Хитро, как бы между делом,
он выведывает у со седки по столу, фрейлейн Энгельгарт, ин-
формацию о таинственной незнакомке и постепенно приходит к
заключению, что именно влечение к Клавдии — причина дони-
мающей его тахикардии. И вот уже герой начинает со страхом
думать о слишком стремительном приближении своего отъезда.
Однако опасаясь «трибунала разума», Ганс не помышляет о бо-
лее близком знакомстве: очень скоро этот «каникулярный эпи-
зод» закончится, убеждает себя он. Вновь вступает в свои права
рационализация, подкрепляющаяся смежным защитным меха-
2/20
63
низмом девальвации — минимизирующей коррекцией масштаба
переживания.
Результат самоанализа приводит к неутешительному для раз-
ума и совести «трудного дитя жизни» выводу: отныне «нежное
чувство к больной — главный смысл и содержание его жизни
зде сь» (3, 201). На этом этапе «восхищение» попирает «гор-
дость», побуждая Касторпа к сладостному погружению в еще
недавно порицаемую им «распущенность» (Liederlichkeit), со-
провождаемому чередованием блаженства и ужаса.
Надеясь на случайную встречу с Клавдией, Ганс опаздыва-
ет в столовую. Робкой улыбкой встречает он приближающее к
Клавдии повышение температуры. Это и понятно: «задокумен-
тированный» жар снимает барьеры на пути к мадам Шоша, ле-
гитимизирует продление срока пребывания «наверху». Дело
доходит до того, что честный бюргер Касторп позволяет себе
страдать от недо статочно высокой температуры, отдаляющей
его от возлюбленной. «Позорное остывание», однако, регулярно
компенсируется каким-нибудь связанным с Клавдией чувствен-
ным приключением. Не меньшей распущенностью предстает
почти добровольная блокировка здравого смысла «блаженным
туманом» (süßer Nebel) и «сладострастным хмелем» (Rausch,
der sich selber wollte), царящими в голове Касторпа: установив,
что в анфас мадам Шоша выглядит более привлекательной, ге-
рой прекращает изучать ее в профиль. Далее Касторп пробует
перенять ее распущенные привычки, объясняемые теперь как
естественное удобство: хлопать дверью и не следить за осан-
кой . Не выглядит благоразумным и желание Ганса выставить
напоказ малознакомому санаторскому обществу свои чувства:
восторженные речи о Клавдии превращаются в представле-
ние, привлекающее падкую на сплетни публику. Еще большим
безумством выглядит бесцеремонное фланирование Ганса по
дому гофрата в обнимку с портретом Клавдии: «Беренс и Иоа-
хим смотрели на него с удивлением, спрашивая себя, что это за
импровизация и неужели ему не стыдно» (3, 362). Проявляет
себя Касторп и как ревнивец: сначала его беспокойство вызы-
3/20
64
вает навещающий Клавдию соотечественник. Затем балующий-
ся живописью гофрат, которому пациентка позирует. А однаж-
ды он перехватывает устремленные на нее вожделенные взоры
мангеймца. Повествователь подводит напрашивающийся итог:
«наш путешественник по уши влюблен в Клавдию» (3, 319). Од-
нажды поздним вечером Гансу Касторпу, изучающему на балко-
не очередной естественнонаучный труд, в облике мадам Шоша
является образ самой жизни — его «ночная муза»1
, представи-
тельствующая от лица той «вечной женственности», которой в
последних строках «Фауста» восторгался Гёте2
.
До поры лишь дисциплинирующее присутствие строгого
теоретика Сеттембрини, пытающегося пафосными речами от-
вратить героя от «Азии», и немногословного практика Иоахима,
демонстрирующего солдатскую выдержку в отношениях с Ма-
русей, удерживает Ганса от того, чтобы «попросить карандаш»
(einen Bleistift leihen) у Клавдии, т.е. светского знакомства с ней.
Все меняется на седьмом месяце пребывания в «Бергхофе» — в
«Вальпургиеву ночь».
Интертекстуальное название этого эпизода отсылает к пер-
вой части «Фауста» Гёте, на страницах которого шабаш ведьм
вводит тему обновления, переживаемого героем после трагиче-
ской истории с Гретхен. Схожим перерождением сопровожда-
ется и душевный кризис Касторпа: карнавал знаменует разрыв
с бюргерской культурой. Авторитет итальянского наставника
ощутимо ослабевает, равно как и эффективность механизма ра-
ционализации: «ощущение каникулярной безответственности»
(3, 217) заворожило Ганса, и он не хочет с ним расставаться.
Сползая с кресла и становясь на колени, герой, словно в
бреду, признается в любви Клавдии, искренне удивленной чув-
ственной прытью этого «маленького буржуа». Характерно, что,
с одной стороны, Ганс почти дословно повторяет вывод первой
лекции Кроковского (болезнь как измененная форма любви), а с
1 Мережковский Д.С. Л . Толстой и Достоевский. М .: Наука, 2000. С . 472 .
2 Гёте И.В. Фауст // Гёте И.В. Избранные произведения в 2 т. М.: Правда,
1985. Т. 2. С. 628.
4/20
65
другой — решительно отвергает три главные концепта Сеттем-
брини: «Наплевать мне на всех этих Кардуччи и на республику с
ее красноречием, и на прогресс с развитием во времени, оттого,
что я тебя люблю» (3, 482)3
.
Переживаемые Касторпом кризис и перерождение получат
более глубокое философско-историческое обоснование в главе
«В пещере» романа «Иосиф и его братья». Схожую проблема-
тизацию претерпевает и сознание Чарльза Смитсона в романе
Д. Фаулза «Любовница французского лейтенанта». Подобно то-
му, как знакомство Ганса с Клавдией символизировало кризис
бюргерской эпохи, встреча Чарльза с Сарой стала началом краха
викторианства.
В эпизоде «Вальпургиева ночь» декодируется название ро-
мана („Der Zauberberg“). Из уст Сеттембрини звучит обращен-
ная к Гансу цитата из «Фауста»: «Но помните! Гора сегодня чар
полна» (3, 452) („der Berg ist heute zaubertoll!“
4
). В контексте
эпизода «волшебство» «горы» разрушает бюргерскую оболоч-
ку Ганса, ослабленную отказом от механизмов психологической
защиты. Стремительное расширение сознания героя приводит
к тому, что он обретает трансгредиентную позицию по отно-
шению к взрастившим его ценностям бюргерской «равнинной»
культуры.
Санаторный праздник протекает в соответствии с описан-
ными М.М . Бахтиным этапами карнавального действа5
. Дата—
29 февраля — придает празднику гротескный характер. Коро-
лем карнавала становится «заблудший бюргер» и простак Ганс
Касторп (как известно, в немецком фольклоре имя Ганс эквива-
лентно русскому Иванушке), обращающийся ко всем на «ты».
Страстное признание в любви к больной русской пациентке —
карнавальное сближение жизни и смерти, противопоставленное
3 Здесь и далее в цитатах из романа курсив наш.
4 Goethe J.W. Faust: eine Tragödie. URL: http://gutenberg.spiegel.de/buch/-
3664/1
5
Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневе-
ковья и Ренессанса. С . 159—334 .
5/20
66
серьезному жизнестроительству, которым занят мир равнины.
Как следствие — «площадная брань» обращается против нраво-
учительной педагогики Сеттембрини. Мужское и женское нача-
ла также меняются местами — в той мере, в какой вытесненные
гомосексуальные влечения Ганса к Хиппе трансформируются в
гетеросексуальную завороженность Клавдией.
О событии их интимной близости читатель догадывается
на основании мимолетных замечаний повествователя в начале
второго тома («вкушение» Касторпом «плоти» на карнавале и
«внутренний портрет» Клавдии, презентованный герою в ее но-
мере в обмен на возвращенный карандаш). Нарративные эллип-
сисы — пропуски значимого эпизода в повествовании — неод-
нократно используются автором в романе. Такова особенность
манновского «духа повествования», вербализованная в позднем
романе «Избранник» (1953): «Он вводит читателей и слушате-
лей куда угодно <...>. Но он умеет также молчать и застенчиво
опускать то, что, по его мнению, вовсе не стоит воспроизводить,
а лучше спрятать в тени безмолвия, хотя бы события и не остав-
ляли никакого сомнения в наличии промежуточных слов, сцен и
картин»1
.
Символичен подарок, полученный Гансом от Клавдии по-
сле проведенной с ней ночи: «внутренний портрет» — рентге-
новский снимок болезненной грудной клетки, который подчер-
кивает смертоносный характер безрассудной всепоглощающей
любви, восходящей к архетипу роковой женщины, воссозданно-
му западноевропейским романтизмом и модернизмом («La Belle
Dame sans Merci» Д. Китса, «Коринфская невеста» И.В . Гёте,
«Джеральдина» С.Т. Кольриджа, «Лорелея» Г. Гейне, «Саломея»
1 Манн Т. Избранник // Манн Т. Собр. соч.: в 10 т. М.: Гослитиздат, 1960.
Т. 6 . С . 161 . Т. Манн, очевидно, колебался относительно выбора изобразитель-
ных средств в описании этой сцены. В так называемом « Йельском манускрипте
“Волшебной горы”», первоначальной рукописи романа, «Вальпургиева ночь»
заканчивается иначе. Мангеймец и фрейлейн Энгельгардт, шпионя за Гансом,
обнаруживают, что он пошел не на третий, а на второй этаж — гд е располагал-
ся номер Клавдии (см.: White J.F. The Yale „Zauberberg“-Manuscript. Frankfurt
am Main: Vittorio Klostermann, 1980).
6/20
67
О. Уайльда). Такова же функция смежного образа Пшибысла-
ва Хиппе, юношеской любви Ганса. Архисема слова Hippe в
немецком языке — садовый нож, с XVIII в. распространяется
его употребление в качестве синонима Sense (ко с а ) — символа
смерти. Этот комплекс определяет соответствующую дефини-
цию нравственности — праведности «сладострастия смерти»
(Г. Гессе): «ко гд а мы грешим, ко гд а отдаемся опасности, тому,
что нам вредно, что пожирает нас» (3, 478).
Наваждение страсти, неотделимое от «влечения к смерти»,
в конечном счете побуждает Касторпа внутренне отказаться
от привычной рационализации мотивов своего пребывания в
«Бергхофе» до «окончательного выздоровления» — ради роб-
кой , но благородной надежды дождаться возвращения возлюб-
ленной.
Тем самым образ мадам Шоша вводит в роман перспектив-
ный в гносеологическом отношении мотив эволюции сюжетной
функции героя от ответственно-исполнительской к творчески-
созидательной. Дионисийской стихии, от всех проявлений ко -
торой ментор Сеттембрини всячески старался уберечь своего
воспитанника, традиционно уподобляемого в масонской педа-
гогике необработанному камню2
, в итоге суждено будет отвер-
гнуть прекраснодушный гуманизм и до основания разрушить
филистерское сознание героя, чтобы сформировать кризисные
условия для его автономного спасительного перерождения.
3.3. ЛЕО НАФТА — МЕНТОР
РОМАНА АНТИВОСПИТАНИЯ
«Единственный способ избавиться от искушения — это
поддаться ему»3
—
данный парадокс О. Уайльда мог бы по-
служить эпиграфом к главам, вводящим в напряженное смыс-
2 Отеро Л.М . Масонство. История, символы, загадки. СПб.: Евразия, 2008.
С. 11.
3 Уайльд О. Портрет Дориана Грея. М.: Азбука-классика, 2007. С . 26 .
7/20
68
ловое поле романа интеллектуально-демонический образ Лео
Нафты.
В отечественном литературоведении этот персонаж традици-
онно подвергался сугубо отрицательной оценке: педагог-иезуит
характеризовался как террорист и предвестник нацизма, а его
самоубийство — как символ несостоятельно сти его человеконе-
навистнической идеологии1
.
Аналогичная тенденция наблюда-
ется и в немецкой науке о литературе2
.
Не отрицая деструктивной функции образа Нафты и его
саморазрушительной интеллектуально-идеологической ори-
ентации (Т. Манн в одном из писем называет Нафту «диа-
лектическим примером»3
, очевидно, имея в виду гегелевский
антитезис), постараемся раскрыть конструктивный потенциал
проблематизирующей педагогики второго наставника Ганса.
Встреча с ним, изображенная в начале второго тома, проис-
ходит в момент, ко гд а направляемое бюргерской этикой созна-
ние Касторпа начинает давать досадные сбои под воздействием
атмо сферы «Бергхофа». За плечами героя уже два символиче-
ских акта вероотступничества. Это знакомство с Клавдией и тай-
ное посещение «аналитического подземелья» Кроковского.
И галицийский еврей Нафта, и русская мадам Шоша, и док-
тор Кроковский с его экзотическим раскатистым «р» и знани-
ем русского языка — все они представительствуют в романе от
имени Во стока, в той или иной мере исповедуя дионисийство.
Драматургия отношений Ганса Касторпа с Клавдией, воссоздан-
1 См.: Апт С.К. Томас Манн. С. 207; Мотылева Т.Л. Томас Манн и русская
литература. C . 40 . Исключение составляет: Якушева Г.В. То м а с Манн // Литера-
турный процесс в Германии первой половины XX века (ключевые и знаковые
фигуры). С . 343 .
2 См.: Lehnert H. Leo Naphta und sein Autor // Orbis Litterarum. 1982. Vol. 37 .
Issue 1. S. 47 —69; Lubich F. Seine tiefste Lust ist der Gehorsam: Der Tugendkatalog
des internationalen Terrors findet sich schon in Thomas Manns „Zauberberg“ //
Frankfurter Allgemeine Zeitung. 2001. No 249. S. 55; Wißkirchen H. Zeitgeschichte
im Roman. Zu Thomas Manns „Zauberberg“ und „Doktor Faustus“. Bern: Francke
Verlag, 1986. S. 56—83 .
3 Манн Т. Письма. М.: Наука, 1975. C. 45.
8/20
69
ная в первом томе «Волшебной горы» и выстроенная в том чис-
ле с опорой на опыт по сещения психоаналитической лекции,
подготовила героя к восприятию идей иезуита, своего главного
идеологического «антивоспитателя».
Фамилию персонажа справедливо отнести к числу гово-
рящих. С одной стороны, ветхозаветное слово Naphtali в пере-
воде с иврита означает «бороться, спорить»4
.
С другой сторо-
ны, Нафта (или лигроин) — продукт переработки нефти, едкая
жидкость, применяемая как растворитель в лакокрасочной про-
мышленности. Действительно, Нафта при первом же контакте
с Гансом вносит существенный вклад в алхимический процесс
растворения бюргерской оболочки героя5
.
При знакомстве с Касторпом Нафта мгновенно и безошибоч-
но оценивает психолого-интеллектуальный фон его отношений
с Сеттембрини и незамедлительно приступает к рафинирован-
ной перевербовке «инженера». Он заводит разговор о Бернаре
Клервоском и его учении о степенях совершенства, высшая из
которых находилась на «ложе отдыха», а вовсе не «на мель-
нице» и не «на ниве». Прием «ловца человеческих душ» бьет
точно в цель: к ужасу своего гуманистического ментора Ганс
соглашается с антивоспитателем, заявляя: «ложе, то есть шез-
лонг <...> принесло мне больше пользы и научило меня боль-
шему, чем мельница на равнине за все прошедшие годы вместе
взятые»6
.
4 Grenville A. „Linke Leute von rechts“: Thomas Mann’s Naphta and the
ideological Confluence of Radical Right and Radical Left in the Early Years of
the Weimar Republic // Deutsche Vierteljahrsschrift für Literaturwissenschaft und
Geistesgeschichte. 1985. Vol. 59. Issue 4. P. 674.
5
Согласно первоначальному замыслу Т. Манна оппонентом Сеттембрини
должен был стать протестантский священник по фамилии Бунге. Bunge — в
переводе с немецкого — верша, конусообразная рыболовная снасть, заплыв в
которую рыба не имеет возможность выбраться (Wißkirchen H. Zeitgeschichte
im Roman. Zu Thomas Manns „Zauberberg“ und „Doktor Faustus“. S. 56).
6 Манн Т. Волшебная гора (главы шестая—седьмая) // Манн Т. Собр. соч.:
в 10 т. М.: Гослитиздат, 1959. Т. 4 . C . 51. Далее при цитировании данного ис-
точника в скобках через запятую указываются номер тома и номер страницы.
9/20
70
«Отточенно-острая» внешность Нафты — экстериориза-
ция остроты его ума. С другой стороны, она отсылает к остро-
те ножа его отца, шохета — ритуального забойщика скота. Со-
временный исследователь подчеркивает: новый знакомый Ганса
«обращает ритуальную жестокость своего отца в агрессивную
логическую аргументацию»1.
В основе риторики Нафты пробабилизм — этическая ко н -
цепция, санкционирующая безоговорочное принятие сомни-
тельного за достоверное, если это в интересах Святой Римской
церкви. В работе «Основы нравственной теологии» (1652) не-
мецкий богослов-иезуит Г. Бузенбаум выводит знаменитую мак-
симу: «Если допустима цель, допустимы и средства» („Wenn der
Zweck erlaubt ist, sind auch die Mittel erlaubt“)
2
. Таким образом,
нравственные правила иезуитов, резюмирует авторитетный ис-
следователь истории ордена Г. Бемер, учат, как «можно на-
рушить закон, не прегрешая перед буквой закона»3
. Этическая
максима Нафты формулируется им самим посредством катего-
рий «сообразности противоречий» и «абсолютной цели», освя-
щающей любое средство (4, 88; 233).
Слыша, что первым шагом к пропагандируемой Нафтой ис-
тинной свободе является преодоление страха перед реакцией,
Ганс выжидающе впивается в него глазами и признается Иоа-
химу в крайней заинтересованности новым знакомым. Интерес
не ослабевает, и с течением времени Лео предлагает Гансу ко н -
цептуально осмыслить многое из того, что он до поры ощущал
лишь интуитивно, тем самым поощряя углубление его интро-
версии.
1 Robertson R. The “Jewish Question” in German literature 1749—1939.
Emancipation and its Discontents. Oxford: Oxford University Press, 1999.
P. 244.
2 Lautenbach E. Latein-Deutsch: Zitaten-Lexikon: Quellennachweise. Münster:
LIT Verlag, 2002. S. 275. Часто автором этих слов называется так же Н. Макиа-
велли (1469—1527).
3 Бемер Г. История Ордена иезуитов // Орден иезуитов: правда и вымысел.
М.: АСТ, 2007. С. 210.
10/20
71
Педагогический запал Нафты умело направляется на дис-
кредитацию светского гуманизма, выродившегося «в обы-
вательскую форму защиты от психотического ужаса перед
Ничто»4
. В отличие от итальянца, в преддверии Первой миро-
вой войны высокопарно рассуждающего о грядущем единении
народов, направляемый имморальной интуицией иезуит вы-
сказывает ряд пророчеств, главное из которых формулируется
уже в первом наблюдаемом Гансом споре. Заявляя о последних
трепыханиях обреченного мироустройства, герой заключает:
«Катастрофа неминуемо должна наступить и наступит любым
путем и любым образом» (4, 56). Очевидно, что Лео Нафта по-
нимает больше, чем Сеттембрини. Его проблематизирующая
педагогика видит достойный духа выход из кризиса европей-
ского гуманизма в радикальном скепсисе и моральном хаосе.
«Мы, — заявляет он, — <...> пробуждаем сомнения более гл у -
бокие, чем это ко гда -либо снилось вашему скромному просве-
тительству» (4, 503).
Подтверждением продуктивности контрапунктической роли
иезуита в становлении Ганса является тот факт, что так называе-
мые сеансы «правления» протагониста — «ответственные ум-
ственные занятия» (4, 70) — начинаются лишь по сле знакомства
с «недомерком» Нафтой. «Правление» Ганса по своей природе
диалогично: Сеттембрини и Нафта олицетворяют собой две по-
лярности, конфликт между которыми интенсифицирует работу
души, спо собствующую личностному росту героя.
В этом ключе следует понимать слова Ганса о том, что встре-
чи с Нафтой существенно расширяют кругозор. Нигилисти-
ческий пафос Нафты, опирающийся на остроумную историко-
культурную аргументацию, приводит к тому, что с течением
времени в педагогических единоборствах двух менторов Ка-
сторп все чаще принимает сторону антивоспитателя. Свиде-
тельство исторической достоверно сти промежуточной победы
4 Бондарев А.П . К истории гуманизма: взгляд из XXI века // Вестник МГЛУ.
Сер. Философия и культурология. Социодинамика взаимодействия философии
и культуры в условиях глобальных изменений. 2014 . No 11 (697). С . 33 .
11/20
72
нового ментора над итальянцем обнаруживается в исследовании
Г. Бемера: «Главные враги иезуитских школ — гуманистические
учителя, у которых они всюду отнимали кусок хлеба»1
. Излю-
бленная Т. Манном диалектическая форма изложения выража-
ется в том, что об идеологическом, внутреннем превосходстве
Нафты над Сеттембрини во много свидетельствуют внешние
детали: «сказочный бле ск» его «шелковой кельи» противопо-
ставляется «чердачной комнатушке» итальянца.
События заключительных эпизодов «Волшебной горы» с го-
ворящими названиями — «Демон тупоумия», «Ссоры и обиды»,
«Удар грома» — в полной мере реализуют предсказания Нафты.
Говорить об идеологическом поражении итальянца можно еще
и потому, что, прощаясь в развязке романа с Касторпом, сбитый
с толку началом войны Сеттембрини, к удивлению героя, впер-
вые за семь лет обращается к нему на «ты». С одной стороны,
это лишь выражение почти отеческой симпатии, с другой —
косвенное признание сокрушительного торжества «нравственно
неупорядоченной вселенной» Нафты. Сам факт начала кровавой
бойни — следствие позорного провала дипломатии, констатиро-
вавшего необратимый кризис убеждающей силы гуманистиче-
ского слова.
«Мифы об Эдипе (архетип родового начала) и Оресте (архе-
тип исторического становления) задают алгоритм всем гряду-
щим конфликтам европейской культуры от античности до на-
ших дней»2
, — пишет А.П. Бондарев. В свете данного подхода,
проясняющего характер парадигмы фундаментальных историко-
культурных и философско-психологических корреляций, Лодо-
вико Сеттембрини ассоциируется с Орестом, а Лео Нафта — с
Эдипом. В споре «о древних и новых» гуманист, несомненно,
послужил бы образцом для новых, в то время как иезуит —
для древних. Сеттембрини — апологет «сентиментальной»
1 Бемер Г. История Ордена иезуитов. С . 202 .
2 Бондарев А.П . Тема и проблема: теоретическое литературоведение и ко н-
цепция лекционных курсов // Вестник МГЛУ. Сер. Филологические науки. На-
циональное и индивидуальное в языке и речи. 2009. No 578. С. 132 .
12/20
73
(Ф. Шиллер), а Нафта — «наивной» поэзии. Образ итальянца —
порождение аполлонической культуры, образ галицийского ев-
рея — дионисийской. Сеттембрини ассоциируется с деятельной
цивилизацией, Нафта — с бытийной природой. Все эти корреля-
ты продуктивно взаимодействуют лишь в «подлинном диалоге»3
оппонентов. Чем очевиднее становится для героя тот факт, что
его педагоги не в состоянии слышать друг друга, тем интенсив-
нее — сначала подспудно, а по мере внутреннего роста все бо-
лее осознанно — этот диалог начинает разворачиваться в его со-
знании во время ответственного «правления».
В творчестве Т. Манна комплекс вербализуемых Нафтой
идей во сходит к образам его ранних произведений. Это монах
Иеронимус из новеллы «Gladius Dei» (1902) — апологет тако-
го типа познания, «благодаря которому отмирают и угасают
страсти нашей омерзительной плоти»4
, безобразный и бесчело-
вечный гений Даниэль из новеллы «У пророка» (1904) и герой
пьесы «Фьоренца» (1907) Джироламо Саванарола, олицетворя-
ющий собой религиозный фанатический аскетизм.
Обращает на себя внимание революционно сть образа Лео
Нафты, обнаруживающая как формальные, так и содержатель-
ные составляющие. Во-первых, иезуит, как уже было сказано,
страстно жаждет обращения (лат. revolutio) молодого Ганса
в свою «веру» — строительство тысячелетней империи Хри-
ста в духе хилиазма. Во-вторых, прототип Нафты — философ-
марксист Георг Лукач — в 1919 г. занимал пост заместителя
наркома про свещения в революционном правительстве Венгер-
ской советской республики5
.
3 Бубер М. Диалог // Два образа веры. М.: Республика, 1995. С. 108.
4 Манн Т. Gladius Dei // Ранние новеллы. М .: АСТ : Астрель, 2011. С. 207.
5
«Покуда он говорил, он был прав» (Heine G., Schommer P. Thomas Mann-
Chronik. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 2004. S. 126), — впечатления
Манна от краткой встречи с Лукачем в 1922 г. в полной мере отвечают фили-
гранной софистике Нафты. Иезуит обязан Лукачу не только стилем аргумента-
ции, но и своим внешним обликом. Т. Манн неоднократно упоминает об этом
в своих поздних письмах. См.: Mann Th. Selbstkommentare: „Der Zauberberg“ /
Hrsg. von H. Wysling. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch, 1993. S. 168 .
13/20
74
С установлением в том же году другой советской республи-
ки — Баварской — во многом связано идеологическое напол-
нение образа Нафты. Дневниковые записи Т. Манна этой поры
пестрят противоречиями. С одной стороны, есть теоретически
возможный идеальный коммунизм, обещающий благо словен-
ный синтез Средневековья и Просвещения, с другой — опро-
вергающая его реальность революционного террора в Мюнхене.
Драматизм борьбы идей в сознании Т. Манна побудил его вклю-
чить эти «русско-хилиастически-коммунистические моменты»1
в «Волшебную гору».
По мере развития сюжета выясняется, что революционность
Нафты — особого толка. Он, согласно привычно проницатель-
ной оценке Касторпа, «революционер-охранитель» (Revolutionär
der Erhaltung). Данная характеристика не случайна. Гротескный
характер воссозданной в романе радикальной смены культурно-
исторической парадигмы обусловливает тот факт, что основным
способом построения амбивалентного художественного образа
Нафты является парадокс.
Важной формальной основой проблемности и внутренней
расколотости персонажа является его еврейство. Еще в 1907 г.
Манн подчеркивал, что противоречивость и сложность еврей-
ской натуры обусловливается, в его понимании, повсеместным
ощущением собственной чуждости и исключительности2
.
Родившись на границе Галиции и Волыни, Лео еще в дет-
ском возрасте оказывается в подлинно «пограничной ситуации»:
страшная гибель отца в результате погрома вынуждает бежать
с насиженного места и искать убежище в Форальберге. Вско-
ре, посредством перехода в католичество, минует еще одна гра-
ница.
В этой связи стоит отметить двойственность имени Лео.
С одной стороны, оно еврейское и являет собой вариацию име-
1 Mann Th. Tagebücher 1918—1921. S. 222 .
2 Mann Th. Die Lösung der Judenfrage // Mann Th. Gesammelte Werke in
13 Bänden. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 1990. Bd. 13 . S. 459.
14/20
75
ни Иуда3
. С другой стороны, оно прямо ассоциируется с католи-
цизмом: именно так звали Папу Римского (Лев XIII), на чье пре-
бывание на Святом престоле (1878—1903 гг.) пришлись «годы
учения» Нафты.
В силу профессии отца Нафта с раннего детства — отчасти
сознательно, отчасти бессознательно — парадоксальным обра-
зом ассоциирует кровь с благочестиво стью, а жестокость — с
набожно стью. В более зрелом возрасте эта установка транс-
формируется в лейтмотивную для его идеологии «святость тер-
рора».
В ходе многочисленных ожесточенных диспутов на «волшеб-
ной горе» аргументация Нафты при ближайшем рассмотрении
зачастую обнаруживает откровенно софистический характер.
Прямая авторская констатация любви еще юного Лео к парадок-
сам в начале о свещающего его биографию эпизода „Operationes
spirituales“ готовит читателя к этому обстоятельству. Расколо-
тость образа и двойственность морали Нафты подчеркиваются
временем его первого появления в романе, приходящегося на
летнее солнцестояние — конец астрономической весны и нача-
ло астрономического лета.
Полна неразрешимых с первого взгляда противоречий си-
туация, ко гд а иезуит, член католического монашеского ордена,
выступает апологетом воинствующего антирелигиозного ком -
мунизма4
. К роме того, вырисовывается еще один удивительный
момент: богач Нафта проповедует коммунистический аскетизм.
Не менее парадоксально то, что предвестником нацизма оказы-
вается еврей; позднее данный мотив будет развит в колоритном
образе Хаима Брейзахера в «Докторе Фаустусе» (1947). Вписы-
вается в этот ряд и лейтмотивная связь Нафты со строгой ис-
3 Benzoin C., Kaganoff. A Dictionary of Jewish Names and their history. New
York: Schocken Books, 1977. P. 24 .
4 Хотя еще Ф. Ницше писал о том, что социализм станет светской формой
иезуитства (Fornari M.C. Nietzsche und die politische Philosophie // Handbuch
Nietzsche und die Wissenschaften. Berlin; Boston: Walter de Gruyter GmbH, 2014.
S. 338).
15/20
76
панской дисциплиной в духе основателя иезуитского ордена
И. Лойолы: ментор Ганса одобрительно отзывается об инквизи-
ции, погубившей в Испании множество евреев — таких, как его
отец1
.
Литературоведами неоднократно отмечало сь, что образ Лео
Нафты — предостережение как от левой, так и от правой ради-
кальной идеологии2
. С этим трудно не согласиться, однако пред-
ставляется необходимым более подробно остановиться на пара-
доксальной природе данного момента.
Т. Манн подчеркивал, что социально-политическая состав-
ляющая — не предмет его художе ственного интере са и, соот-
ветственно, не сильная сторона его творчества3
. Однако идео-
логический синкретизм Нафты — странное на первый взгляд
пересечение в его образе противостоящих друг другу левого
(диктатура пролетариата) и правого («консервативная рево-
люция») радикальных течений — не являет собой недостаток
романа. Речь, напротив, о развитой творческой интуиции пи-
сателя, тонко уловившего амбивалентную природу феномена,
названного Г. Лукачем «романтическим антикапитализмом»4
,
а также тоталитарную форму воплощения революционных
идеалов. В . Страда отмечает: «Манн уловил в фигуре На-
фты <...> двойственность возможных исторических результа-
тов, но превалирует у него “большевистская” тенденция, что,
впрочем, в историческом плане оправданно, так как она поя-
1 Р. Клюгер указывает на главный парадокс немецкой литературы: евреи
в ней, как правило, представительствуют от имени иррационализма, в то вре-
мя как в действительности они (ассимилированные и эмансипированные) —
вернейшие сторонники Просвещения, так как всем ему обязаны (Klüger R.
Katastrophen. Über deutsche Literatur. Göttingen, 1994. S. 39—58).
2 Wysling H. Der Zauberberg // Thomas-Mann-Handbuch. S. 408 —410;
Grenville A. „Linke Leute von rechts“: Thomas Mann’s Naphta and the ideological
Confluence of Radical Right and Radical Left in the Early Years of the Weimar
Republic. P. 674 .
3 Mann Th. Briefe 1889—1936. Frankfurt am Main: Fischer, 1995. S. 238 .
4 Лукач Г. Душа и формы. Эссе. М.: Логос-Альтера: Eccehomo, 2006.
C. 245.
16/20
77
вилась раньше во времени и содержательное первенство тоже
принадлежит ей»5
.
Подтверждение исторической оправданности темы иезуитиз-
ма, сквозь призму которой автор «Волшебной горы» пророче-
ски осмысляет природу тоталитаризма, находим в монографии
Х. Хене: военизированные формирования СС строились по тем
же принципам, что и Орден иезуитов, а Гитлер нередко имено-
вал главу СС Г. Гиммлера «моим Игнатием Лойолой»6
.
То т факт, что Нафте, с одной стороны, посвящен ретроспек-
тивный эпизод „Operationes spirituales“
7
, раскрывающий генезис
его духовной эволюции, а с другой стороны, согласно наблюде-
нию В. Шнайдера его почти не затрагивает авторская ирония8
,
свидетельствует, по всей видимо сти, об осознании автором
продуктивности позиции Нафты для лично стного становления
Ганса Касторпа. Переживаемый антивоспитателем внутрен-
ний конфликт позволяет ему гораздо тоньше ощущать драма-
тизм исторического момента — «духовной ситуации времени»
(К. Ясперс).
Голос автора-повествователя посредством несобственно-
прямой речи неоднократно сливается с голо сом Нафты во вре-
мя его нескончаемых споров с Сеттембрини. Приведем один
из примеров, обозначив релевантные слова-маркеры курсивом:
«Затем Нафта напал на освободительные войны, на фихтевское
“воодушевление”, на восстание захмелевшего народа против не-
выносимой тирании, хот я, увы, хе-хе, она-то и воплощала в себе
свободу, т.е. идеи революции. Очень смешно! Замахнулись-то,
5
Страда В. Этика террора. От Федора Достоевского до То ма с а Манна.
М.: РОССПЭН, 2014. C. 134. Итальянский фашизм и немецкий национал-
социализм станут предметом художественной рефлексии в более поздних тек-
стах Манна: новелле « Марио и Волшебник» (1930) и романе « Доктор Фаустус»
(1947).
6 Höhne H. Der Orden unter dem Totenkopf. Die Geschichte der SS. München:
Bassermann, 2008. S. 125—150.
7
Аллюзия на главный труд И. Лойолы «Exercitia spiritualia» (1524).
8 Schneider W. Lebensfreundlichkeit und Pessimismus: Thomas Manns Figu-
rendarstellung. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 1999. S. 262 .
17/20
78
громко распевая, на революционную тиранию, а привело это к
реакционному гнету немецких князей, и все это сделали во имя
свободы! Молодой слушатель, конечно, увидит разницу и даже
противоречие между внешней и внутренней свободой, а также
ответит себе на щекотливый вопро с о том, какое же отсутствие
свободы более всего, хе-хе, или менее всего совместимо с че-
стью нации!» (4, 499). [„Und Naphta fiel auf die Freiheitskriege,
auf Fichte’sche Begeisterungen, auf jene rausch- und gesangvolle
völkische Erhebung gegen eine unerträgliche Tyrannei, — als wel-
che nur leider, he, he, die Freiheit, das heiße: die Ideen der Revolu-
tion verkörpert habe. Sehr lustig: Laut singend habe man ausgeholt,
um die revolutionäre TyranneI zugunsten der reaktionären Fürsten-
fuchtel zu zerschlagen, und das habe man für die Freiheit getan. Der
jugendliche Zuhörer werde da des Unterschiedes oder auch Gegen-
satzes von äußerer und innerer Freiheit gewahr — und zugleich der
kitzligen Frage, welche Unfreiheit mit der Ehre einer Nation am ehe-
sten, he, he, am wenigsten verträglich sei“ (873—874)].
Парадоксально проблематизируя в этом пассаже много-
численные конвенциональные социополитические категории,
Нафта эксплицирует ценность внутренней свободы, ни в ко ей
мере не коррелирующей ни с наполеоновской оккупацией, ни
с последовавшими за Венским конгрессом реформами. Ее ви-
тальный пафос — в отказе от внешней деспотии закона как та-
кового.
Суицид Нафты на дуэли, трагически экстериоризирующий
полемические аргументы, словно символизирует самоубийство
европейского континента — ведомое Танатосом абсолютное
торжество аффекта над рационализирующим просветительским
гуманизмом.
Природа самоубийства иезуита в значительной степени вос-
ходит к идеологическим построениям Кириллова, героя «Бе-
сов» Ф.М . Достоевского (1872)1
.
«Всякий, кто хочет главной
1 Подробнее о влиянии «Бесов» на «Волшебную гору » см.: Кузнецова И.
Следы Достоевского на снегу «Волшебной горы» То м а с а Манна // Достоев-
ский: Материалы и исследования. 2013. No 20. C . 438 —453.
18/20
79
свободы, тот должен сметь убить себя»2
—
таков главный по-
стулат его теории, предвосхищающей ницшеанского Сверхче-
ловека. Т. Манн, подчеркнем, характеризует этого инженера-
строителя не только как «исступленного нигилиста», но и
как «провидца»3
. В работе «Миф о Сизифе. Эссе об абсурде»
А. Камю называет самоубийство Кириллова «педагогическим»4.
Таковым предстает и проблемный финал Нафты. Вето на его
монологическую интерпретацию накладывает характерная для
Т. Манна оговорка: «Никто не вправе считать меня настолько
низким, <...> чтобы “счастье” для меня было аргументом, а ги-
бель — опровержением»5
.
Ответ на вопрос об отношении разрываемого изнутри про-
тиворечиями Нафты с традициями западноевропейской литера-
туры ожидаемо многозначен.
Лексика и стилистика второго наставника Ганса во многом
восходят к племяннику Рамо, герою одноименного сочинения
Д. Дидро (1761—1774), циничному казуисту и апологету впол-
не иезуитских по духу «моральных идиотизмов»6 — выгодных в
свете актуальной ситуации исключений из правил морали. Апо-
логия дионисийского инстинктивного порыва сближает Наф-
ту с французским просвещенным либертинажем XVIII в., на-
шедшим развернутое выражение в романах «Тереза-философ»
(1748) маркиза д’Аржана, «Развращенный крестьянин, или
Опасности города» (1775) Ретифа де Ла Бретонна, «Опасно-
сти совращения, или Опрометчивость миловидности» (1796)
П.Ж . - Б . Нугаре — с сюжетообразующей для всех них фигурой
2 Достоевский Ф.М. Бесы. М.: ЛитРес, 2008. С . 66 .
3 Манн Т. Достоевский — но в меру // Манн Т. Собр. соч.: в 10 т. М.: Гос-
литиздат, 1960. Т. 10. С . 332 —340 .
4 Камю А. Мир о Сизифе. Эссе об абсурде // Бунтующий человек. Филосо-
фия. Политика. Искусство. М.: Издательство политической литературы, 1990.
С. 83.
5
Манн Т. Размышления аполитичного. М.: АСТ, 2015. C . 89.
6 Дидро Д. Монахиня. Племянник Рамо. Жак-фаталист и его Хозяин. М .:
Правда, 1984. С. 75.
19/20
80
«ментора-совратителя»1
.
В этом же ряду — неоконченный ро-
ман Ф. Шиллера «Духовидец» (1787—1789).
Иезуитизм Нафты как важный конституирующий элемент
его образа, очевидно, восходит к «Кандиду» (1759) Вольтера и
«Легенде о Великом инквизиторе» в «Братьях Карамазовых»
(1880) Ф.М . Достоевского с характерными рассуждениями се-
вильского кардинала о пагубности свободы выбора. Склонность
Лео к парадоксам, развенчание им наивной веры Сеттембрини
в прогресс созвучно рассуждениям лорда Генри, героя романа
О. Уайльда «Портрета Дориана Грея» (1890—1891). «Дух отри-
цания», исповедуемый Нафтой, сближает его через образ гётев-
ского Мефистофеля с нигилизмом тургеневского Базарова. В то
же время «дух отрицания» смежен мотиву демонического двой-
ничества (Doppelgänger): тщательно разработанный Э.Т.А . Го ф -
маном в романе «Эликсиры сатаны» (1815) и новелле «Песоч-
ный человек» (1817), он во многом объясняет природу «темной
силы» героя (этот вопрос будет более подробно рассмотрен в
пятой главе).
Постулируемая Нафтой тоталитарная идеология созвуч-
на творчеству Ф. Кафки середины 1910-х годов («Процесс»,
«В исправительной колонии») и получает дальнейшее осмыс-
ление в многочисленных романах-антиутопиях первой по-
ловины XX в. Рассуждения иезуита о божественном характе-
ре грядущей диктатуры пролетариата уместно рассмотреть в
контексте признаний О’Брайена, главного «антивоспитателя»
в романе Д. Оруэлла «1984» (1949): «Власть — не средство,
она — цель. Диктатуру учреждают не для того, чтобы охранять
революцию; революцию совершают для того, чтобы установить
диктатуру»2
.
В заключение стоит подчеркнуть, что антивоспитатель-
ной — в буквальном смысле — рассмотренная в данной главе
линия романа предстает лишь в свете классической педагогики
1 Строев А.Ф. Роман антивоспитания во французской литературе XVIII в.
С. 29—35.
2 Оруэлл Д. 1984. М.: АСТ, 2014. С. 269.
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
20/20
81
Bildung (той, которая была реализована, в частности, Ж. - Ж . Рус-
со: его Эмиль стремился узнать лишь «полезное» и ничего сверх
того). Осмысляемая Т. Манном эпоха модерна стремительно су-
жает (а порой и стирает) грань между Bildung и Entbildung. Дио-
нисийский порыв предстает теперь не плохим «воспитанием», а
полноценной и неотъемлемой автономной частью культуры. На
страницах «Лотты в Веймаре» (1939) эта ответственная художе -
ственная позиция обретет многообещающую метафорическую
форму: «Разрушительная лава служит и удобрением»3
.
3 Манн Т. Лотта в Веймаре // Манн Т. Собр. соч.: в 10 т. М.: Гослитиздат,
1959. Т. 2. С. 636.
1/20
82
Глава 4. ОТ РОМАНА АНТИВОСПИТАНИЯ
К РОМАНУ ПЕРЕВОСПИТАНИЯ
4.1. ЭДВИН КРОКОВСКИЙ — МЕНТОР
РОМАНА ПЕРЕВОСПИТАНИЯ
Аналитическая рефлексия Ганса Касторпа, направленная на
антивоспитательную инициацию, позволяет ему дистанциро-
ваться от этого опыта. Постепенно в «Волшебную гору» вво-
дятся способы объективации, характерные для романа перевос-
питания, воссоздающего логику отказа героя от авторитарных
педагогических систем в пользу интерактивно-диалогической —
как более адекватной насущным требованиям гармонизации глу-
бинных интересов лично сти и общества.
Термин «роман перево спитания» был предложен отечествен-
ным литературоведом Т.Л. Мотылевой. Анализируя развитие
«антифашистского» романа в литературе ГД Р, исследовательни-
ца отмечала важность ситуации идейной «перестройки» и об-
новления сознания немцев. Герои романа перевоспитания «жи-
вут и духовно взрослеют в годы крутой исторической ломки, и
их собственное развитие по необходимо сти принимает характер
ломки. Этим героям приходится переделывать, переламывать
самих себя, не только вырабатывать для себя принципы жизни
в становящемся, складывающемся обществе, но и преодолевать
ложные, антигуманные навыки и взгляды, которые прививались
им с детства»1
.
1 Мотылева Т.Л. Роман — свободная форма. М.: Советский писатель, 1982.
С. 383. Схожую мысль мы находим и в одной из работ М.М . Бахтина, с которой,
конечно, была знакома исследовательница: «Процесс личного перевоспитания
человека вплетен зде сь в процесс ломки и перестройки всего общества...»
(Бахтин М.М . Формы времени и хронотопа в романе // Бахтин М.М. Собр. соч.:
в 7 т. М .: Языки славянских культур, 2012. Т. 3. Теория романа 1930—1961 гг.
C. 481).
2/20
83
Конец XIX — начало ХХ в., так называемый рубеж веков
(Jahrhundertwende), — время не менее радикальной трансфор-
мации общественно-политической и культурной парадигмы,
«глубоко расщепившей», по словам Т. Манна, «нашу жизнь и
сознание» (3, 8). Думается, что применение термина «роман пе-
ревоспитания» позволит пролить дополнительный свет на тра-
екторию эволюции Ганса Касторпа, более дифференцированно
подойти к анализу ее природы.
Помимо Т.Л . Мотылевой о романе перевоспитания писал
В.Н. Пашигорев, отмечавший, что «герой данного вида романа
появляется уже с готовым мировоззрением, которое ему пред-
стоит преодолеть»2
. Таким образом, протагонист подобного ро-
мана — молодой или зрелый человек (не подросток или юноша).
М.А . Литовская выявляет схему фабулы перевоспитательной
прозы: «первичное воспитание силами старого мира — неготов-
ность к существованию в условиях новой действительности —
перевоспитание силами нового мира»3
.
Продуктивное осмысление получил феномен романа пере-
воспитания („Umbildungsroman“) в западноевропейской и се-
вероамериканской науке о литературе. При этом смысловое
наполнение термина варьируется в широких пределах. Umbil-
dung — это и рефлексия на предмет юношеских ошибок, став-
ших причиной неудач в зрелом возрасте4
, и художественное
осмысление конца «эры Гутенберга», обусловливающего сниже-
ние познавательного потенциала печатной продукции и замену
ее иными медиатехнологиями5
. Стоит особенно отметить рабо-
ты Т. Пфау и Н. Лашанс. Речь в них идет, с одной стороны, о по-
2 Пашигорев В.Н. Роман воспитания в немецкой литературе XVIII—XX ве-
ко в. Генезис и эволюция. С. 8 .
3 Литовская М.А. Социалистический реализм в литературе XX века // Фи-
лологический класс. 2008 . No 19. С. 16—17 .
4 Encyclopedia of the Novel. Vol. 2. New York: Routledge, 1988. P. 540—
541.
5
Winthroup-Young G. Magic Media Mountain: Technology and the Um-
bildungsroman // Reading Matters: Narrative in the New Media Ecology. New York:
Cornell University Press, 1997. P. 29—52.
3/20
84
пытках Umbildungsroman наметить возможность диалогического
взаимодействия гуманистических идеалов, «здравого смысла»
и стихии Танатоса1
. C другой стороны — о критической пере-
оценке природы образования, функций педагога, роли учени-
ка, а также самой стратегии передачи знаний2
. Х . Эссельборн-
Крумбигель выводит следующую «перево спитательную» схему,
столь созвучную «Волшебной горе»: «растворение старого “я” в
хаосе бытия и формирование нового “я” в результате длительно-
го процесса деперсонализации»3
.
Переосмысляя вышеупомянутые жанровые дефиниции в
контексте проблематики исследуемого романа Т. Манна, мож-
но выстроить следующую схему. Традиционная сюжетная си-
туация испытания предполагает априорное соответствие героя
наличным параметрам ценностной системы; воспитание — его
адаптацию к заданным параметрам; антивоспитание — рево-
люционную бунтарскую попытку отвергнуть (или даже разру-
шить) системообразующие принципы. Пафос перевоспитания,
отвергающий тупиковые итоги антиво спитательной стратегии,
направлен на поэтизацию усилий рефлектирующего героя ин-
туитивно воспринять и применить к себе тенденции еще только
формирующегося будущего.
К числу наиболее частотных концептов, лейтмотивно мар-
кирующих ментальное перево спитание Ганса Касторпа, отно-
сятся: Grenze (граница), Wende (поворот, рубеж), Überschreitung
(переход), Steigerung (активизация, градация), Doppelsinn и
1 Pfau T. From Mediation to Medium: Aesthetic and Anthropological Dimensions
of the Image (Bild) and the Crisis of Bildung in German Modernism // Modernist
Cultures. 2005. No 1. P. 141 —180 .
2 Lachance N. “Thou shalt not believe (me)”: Nietzsche’s Ethics of Reading
and the Movement for Emancipation. Thesis submitted for the degree of Doctor
of Philosophy. Montreal: McGill University, 2009. Инвариантом романа пере-
воспитания предстает в этой работе «Так говорил Заратустра» (1883—1885)
Ф. Ницше.
3 Esselborn-Krumbiegel H. Der „Held“ im Roman: Formen des deutschen
Entwicklungsromans im frühen 20. Jahrhundert. Darmstadt: Wissenschaftliche
Buchgesellschaft, 1983. S. 121.
4/20
85
Zweideutigkeit (двусмысленность). Их ядро составляют диф-
ференциация, т.е. разделение на составные части, и релятиви-
зация — установление между ними причинно-следственных
связей и ценностных отношений. Они же определяют логику
наименования эпизодов, изображающих перевоспитательные
перипетии.
„Analyse“ («Психоанализ») представляет собой
«расчленение души». „Forschungen“ («Изыскания») становятся
возможными благодаря аналитическим способностям исследо-
вателя. „Veränderungen“» («Перемены») — поворот к чему-то
новому. „Fülle des Wohllauts“ («Избыток благозвучий») пред-
ставляет собой, с одной стороны, преодоление заданной верхней
границы (избыток), а с другой — согласование разнородных эле-
ментов (благозвучие, т.е. гармония). „Fragwürdigstes“ («Очень
сомнительное») — нечто, выходящее за рамки обыденных инте-
ресов. С формальной точки зрения вписывается в эту парадигму
и распадающийся на три временны
́
х и смысловых фрагмента
эпизод «Мингер Пеперкорн».
Перевоспитательную тему вводит в «Волшебную гору »
лекция доктора Эдвина Кроковского. Тем самым активируют-
ся художественные потенции романа перевоспитания, откры-
вающего перспективу более адекватного подхода к переживае-
мому Касторпом конфликту. Излагаемое Кроковским учение
З. Фрейда, согласно которому «Я» индивида «не является даже
хозяином в своем доме, а вынуждено довольствоваться жалки-
ми сведениями о том, что происходит в его душевной жизни
бессознательно»4
, возникает на горизонте Касторпа как шанс
разобраться в «непонятном разнобое и беспорядке» собствен-
ной психики, что превращает доктора в ментора романа пере-
воспитания. Прежде чем перейти к обстоятельному изучению
роли психоанализа и фигуры исповедующего его Кроковского в
становлении Касторпа, обратимся к истории этой жанровой раз-
новидности.
4 Фрейд З. Введение в психоанализ: лекции. СПб.: Азбука-классика, 2009.
С. 247.
5/20
86
Генетически роман перевоспитания восходит к средневе-
ко вом у агиографическому жанру «кризисного жития»1
, строя-
щегося по схеме: искушение и греховная жизнь — кризис и
нравственное перерождение героя — праведная жизнь святого
отшельника, заботящегося о спасении души.
Пример подобного перевоспитания — «Житие Марии Еги-
петской», составленное в VII в. Софронием Иерусалимским.
Его героиня, покинув в раннем возрасте родительский дом в
египетской деревне, отправилась в Александрию, где сделалась
блудницей. Через много лет она попала в Иерусалим, где , вне-
запно раскаявшись, уверовала во Христа. Следуя гласу Божьему,
Мария удалилась в пустыню и в строжайшей аскезе обрела ду-
ховную благодать.
Подобная модель перевоспитания актуальна и в куртуазной
литературе высокого Средневековья. Такова поэма Гартмана
фон Ауэ «Бедный Генрих» (ок. 1195), представляющая собой
симбиоз ситуации испытания (которое не выдерживается, а
следовательно — проблематизируется испытательная тради-
ция) и перевоспитания. За грех чрезмерной гордыни герой на-
казан проказой. Вместо того, чтобы возносить молитвы Госпо-
ду, Генрих ищет спасение в лекарствах, совершая тем самым
второй грех. Готовность почти языческим образом принести в
жертву невинную девочку во имя своего исцеления — третий
грех. Наконец, осознание необходимости смирения перед волей
Божьей, свершающееся в форме озарения, приносит прощение
накопленных грехов, а вместе с ним — чудесное исцеление, чи-
стую любовь и райское блаженство, венчающее перевоспита-
тельный путь.
В литературе Нового времени жанр романа перевоспитания,
не порывая структурной связи с агиографией, трансформирует-
ся. С одной стороны, лежащий в основе кризисных житий миф о
«великом грешнике» актуализируется в «Таисе» (1872) А. Фран-
са и «Легенде о св. Юлиане Милостивом» (1877) Г. Флобера.
1 См.: Бахтин М.М . Формы времени и хронотопа в романе. С . 371 .
6/20
87
С другой стороны, стремительно развивается светский роман
перевоспитания, перено сящий акцент на гносеологические воз-
можности реалистического психологизма, призванные пере-
осмыслить итоги земной, посюсторонней антивоспитательной
инициации.
Пример такого рода перевоспитания — «Исповедь графа
де***» (1742) Шарля Дюкло. Совращаемый гедонизмом старе-
ющей маркизы де Валькур, герой романа ведет распутный образ
жизни, пока встреча с добродетельной г-жой де Сельв не про-
буждает в нем облагораживающего высокого чувства. «Пройдя
школу либертинажа, герой отвращается от порока, переживает
своего рода перерождение, в результате которого возвращается
на стезю добродетели»2
, — резюмирует современный исследо-
ватель.
Схожая сюжетная схема развернута в романе Жана Поля
«Тит ан» (1800—1803). Личностное развитие принца Альба-
но обусловлено не только классическим воспитанием, реали-
зуемым наставниками вроде Гаспарда, Августи, Веймайера и
Фальтерле. Вольнодумец-библиотекарь Шоппе указывает на
необходимость драматических душевных потрясений, способ-
ствующих нравственному и интеллектуальному взрослению.
Тоскующая по смерти Лиана и эгоистичная Линда позволяют
герою познать греховный мир любовных страстей. Злой гений
и эстетствующий разрушитель Рокайроль завершает процесс
антивоспитания Альбано. Обогащенный знанием демониче-
ской стороны человеческой природы, перевоспитанный герой
восходит на престол.
Процесс взросления Филиппа Пиррипа, главного героя ро-
мана Ч. Диккенса «Большие надежды» (1860), реализует ту же
перевоспитательную схему. Наивные «годы учения» в роли
подмастерья неунывающего Джо обрывает визит в Сатис-Хаус.
«Дав социальной мифологии обворожить себя»3
, герой вступает
2 Бондарев А.П. Поэтика французского романа XVIII века. С . 76 .
3 Бондарев А.П . Мифология. История. Человек: Литература Великобрита-
нии и США. С. 266.
7/20
88
на антивоспитательный в нравственном отношении путь. Кру-
шение «больших надежд» обусловливает кризис и перерожде-
ние героя. Нравственно и интеллектуально повзро слевший Пип
перевоспитывается в развязке до способности сострадать не-
счастной мисс Хэвишем.
Одним из факторов, повлиявших на новаторское пере-
осмысление и актуализацию традиции «перевоспитания» (Um-
bildung) в творчестве Т. Манна, стала работа С.Н . Булгакова
«Героизм и подвижничество» (1905), которую писатель внима-
тельно изучил в период работы над «Волшебной горой». Днев-
никовая запись от 9 октября 1918 г. свидетельствует о «вели-
чайшем интересе»1 к этой статье. Ее смысловой центр — два
возможных пути революционной русской интеллигенции. Геро-
изм — путь большинства — представляет собой установку на
стремительную и решительную трансформацию внешних сто-
рон жизни общества. Подвижничество же утверждает первич-
ность внутреннего преображения личности: «Нужно покаяться,
т.е. пересмотреть, передумать и осудить свою прежнюю душев-
ную жизнь в ее глубинах и изгибах, чтобы возродиться к новой
жизни»2
.
Сюжетную ситуацию, ко гд а «“губитель”, дойдя до крайней
степени зла, перерождался в “cпасителя”»
3
, Ю.М. Лотман счи-
тал доминирующей в русском классическом романе. Хорошо
зная русскую литературу, Т. Манн, несомненно, ощущал продук-
тивную диалектику этого сюжета. В «Русской антологии» (1921)
он пишет, что высказанная Н.В . Гоголем в одном из писем ху-
дожественная установка «выставить черта шутом гороховым»,
предполагающая преодоление пагубного влияния «совратителя»
посредством вживания в его ценности с последующим нрав-
ственным дистанцированием от них, во многом обусловливает
1 Mann Th. Tagebücher 1918—1921. S. 29.
2 Булгаков С.Н. Героизм и подвижничество // Вехи: сб. ст. о русской интел-
лигенции. М.: Новости, 1990. С . 58—59.
3 Лотман Ю.М. Сюжетное пространство русского романа XIX столетия //
Избранные статьи: в 3 т. Таллин: Александра, 1993. Т. 3 . С. 91—106.
8/20
89
его понимание «святости» русской литературы, упоминаемой
еще в «Тонио Крегере»4
.
Ход немецкой истории в середине XX в. подводит Т. Манна
к необходимости осмысления диалектики антиво спитания и пе-
ревоспитания на примере собственного народа. В организован-
ном «BBC» радиообращении к немецким слушателям в январе
1942 г. он рассуждает об особенностях нравственного перерож-
дения соотечественников после неизбежного поражения на-
цизма. Манн предостерегает от «принудительного воспитания»
(Zwangserziehung) немецкого народа извне. Подлинное очище-
ние (Reinigung) может принести лишь о сознанная необходи-
мость внутреннего труда «перевоспитания» (Umbildung)5
.
В статье «До стоевский — но в меру» (1946) Манн указывает
на устремленность парадоксальных героев русского писателя к
новому, углубленному гуманизму, лишенному риторики и про-
шедшему «через адские бездны мук и страдания»6
.
Поздний роман Т. Манна «Избранник», восходящий к поэме
Г. фон Ауэ «Грегориус» (ок. 1190), демонстрирует богатство ху-
дожественных возможностей ситуации перевоспитания, актуа-
лизируя выводы Н.А. Бердяева, согласно которым «Добро, побе-
дившее Зло, есть Добро большее, чем то, которое существовало
до явления Зла»7
.
Вернемся к фрейдовскому психоанализу. В то время как
психологический анализ — гно сеологический инструментарий
просветительского рационализма — настроен на выявление до-
минирующего поведенческого мотива, учение З. Фрейда откры-
вает перспективу проникновения в его динамическую структуру.
В свете психоанализа классический рационализм сводится лишь
4 См.: Манн Т. Русская антология // То ма с Манн. Аристократия духа. Сбор-
ник очерков, статей и эссе. М.: Культурная революция, 2009. С . 69—80 .
5
Mann Th. Deutsche Hörer! // Mann Th. Gesammelte Werke in 13 Bänden.
Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 1990. Bd. 11 . S. 1027 .
6 Манн Т. Достоевский — но в меру. С. 345
7
Бердяев Н.А. Философия свободного духа. М .: Республика, 1994.
С. 126.
9/20
90
к «рационализации» — одному из многочисленных «защитных
механизмов» психики1
.
Французский психологический роман XIX в. наглядно де-
монстрирует процесс ревизии рационально-просветительской
модели сознания, постепенного удаления от безусловного для
XVII в. логоцентризма. Если в главном герое романа Б. Ко н -
стана «Адольф» (1815), отмечает Л. Я . Гинзбург, сталкивают-
ся страсть и проекция разума — эгоизм («душевная охлажден-
ность»), то в «Красном и черном» (1830) Стендаля Жюльеном
Сорелем поочередно овладевают две страсти — любовь и че-
столюбие2
.
Дальнейшая модификация психологизма проблема-
тизирует принцип маятника: поэтика романов Г. Флобера «Ма-
дам Бовари» (1856) и «Воспитание чувств» (1869) основывается
на признании значительной роли бессознательного и понима-
нии того, что «равнодействующую поведения образует теперь
множество противоречивых, разнокачественных воздействий»3
.
В традиции «боваризма» создается социально-психологический
роман Т. Фонтане «Эффи Брист» (1895), одна из вершин немец-
ко го поэтического реализма.
В психоанализе З. Фрейда принцип маятника трансфор-
мируется в перманентное пребывание «Я» между Сцил-
лой биологического «Оно» — совокупностью бессознатель-
ных инстинктивных влечений — и Харибдой социального
«Сверх-Я» — системой строгих моральных императивов, обере-
гающих культуру. Неудивительно, что, с точки зрения Р. Зельб-
манна, роман эпохи модернизма повествует о «душе, знакомя-
щейся с самой собой»4
.
В статье «Фрейд и будущее» (1936) Т. Манн нашел такие
слова для описания революционного процесса смены пара-
1 Овчаренко В.И. Защитные механизмы // Психоанализ: новейшая энци-
клопедия / сост. и общ. ред.: В.И . Овчаренко, А.А . Грицанов. Минск: Книжный
Дом, 2010. С. 278 —280.
2 Гинзбург Л.Я. О психологической прозе. С. 282.
3 Там же. С. 286.
4 Selbmann R. Der deutsche Bildungsroman. S. 148.
10/20
91
дигмы исследования эмоциональных процессов: «Открытие
огромной роли, которую играет в душевной жизни человека
бессознательное, “не-Я ”, было и остается для классической
психологии, для которой осознанность и душевная жизнь —
одно и то же, таким же предосудительным, каким шопенгауэ-
ровское учение о воле было для всякой философской веры в
разум и дух»5
.
В «Продолжении лекций по введению в психоанализ» (1933)
Фрейд сравнивает «Оно» с лошадью, а «Я» — с находящимся
в седле всадником6
. Последний хочет считать себя хозяином си-
туации, однако на практике он зачастую оказывается в подчине-
нии у закусившего удила животного. Данную метафору остро-
умно, в свете логики перевоспитания, развивает в упомянутой
выше статье Т. Манн, отмечая, что «этим несколько незаконным
образом “Я” продвигается дальше всего»7
.
Проблема рецепции Т. Манном психоанализа является одной
из наиболее актуальных в немецкоязычном манноведении вто-
рой половины XX в.: ей посвящены работы М. Диркса8
, Ж. Фин-
ка9
, Т. Шпрехера10
, Т. Анца11 и многих других ученых.
5
Манн Т. Фрейд и будущее // Путь на Волшебную гору. С . 202 .
6 Freud S. Neue Folge der Vorlesungen zur Einführung in die Psychoanalyse.
URL: http://gutenberg.spiegel.de/buch/925/3
7
Манн Т. Фрейд и будущее // Путь на Волшебную гору. С . 206 .
8 Dierks M. Der Wahn und die Träume in „Der Tod in Venedig“. Thomas Manns
folgenreiche Freud-Lektüre im Jahr 1911 // Psyche. 1990. No 44 (3). S. 240 —268;
Dierks M. Doktor KrokowskI und die Seinen. Psychoanalyse und Parapsychologie
in Thomas Manns Zauberberg // Das „Zauberberg“-Symposium 1994 in Davos /
Hrsg. von Th. Sprecher. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 1995. S. 173 —
196; Dierks M. Studien zu Mythos und Psychologie beI Thomas Mann. Frankfurt am
Main: Vittorio Klostermann, 2003.
9 Finck J. Thomas Mann und die Psychoanalyse. Paris, 1973.
10 Das Unbewusste in Zürich. Literatur und Tiefenpsychologie um 1900.
Sigmund Freud, Thomas Mann und C.G . Jung. / Hrsg. von Th. Sprecher. Zürich:
Verlag Neue Zürcher Zeitung, 2000.
11 Anz T. Indikatoren und Techniken der Transformation theoretischen Wissens
in literarische Texte — am Beispiel der Psychoanalyse-Rezeption in der literarischen
Moderne // Literatur und Wissen(schaften) 1890—1935 / Hrsg. von C. Maillard und
M. Titzmann. Stuttgart; Weimar: Metzler, 2002. S. 331 —347 .
11/20
92
Исследуя вопрос о продуктивном взаимодействии худо-
жественной литературы и глубинной психологии, Т. Анц раз-
работал перечень внутри- и внетекстовых индикаторов пси-
хоаналитической рецепции. К первому типу он относит
упоминание в художественном тексте работ по психоанализу,
использование специальных терминов, наличие профессионально
связанных с психоанализом персонажей, символическое
кодирование
табуированных
содержаний,
манифестации
различного вида бессознательных процессов. К индикаторам
второго типа принадлежат размышления писателя о психоанализе,
эксплицированные на страницах дневников, записных книжек,
писем, интервью и публицистических работ1
.
Роман «Волшебная гора», очевидным образом, изобилует
многочисленными индикаторами обоих типов, позволяя сфор-
мулировать тему следующей части раздела так: рецепция Ка-
сторпом психоанализа, опосредованная личностью Кроковского
и рассматриваемая в контексте преодоления героем душевного
коллапса — с учетом специфики рецепции открытий Фрейда са-
мим Т. Манном.
***
Первое упоминание о психоанализе в романе приходится
на самое начало первой главы (эпизод «Приезд») и значитель-
но опережает все иные высокогорные педагогические инстан-
ции. Характерна реакция Ганса на замечание Иоахима о сеансах
«расчленения душ» — истерический смех, причина которого в
явлении, названном Фрейдом «сопротивлением», т.е. немотиви-
рованным бессознательным неприятием анализа. Данная реак-
ция мотивируется проницательным лексическим наблюдением,
которому мы обязаны Т. Анцу2: неодобрительное восклицание
1 Anz T. Indikatoren und Techniken der Transformation theoretischen Wissens
in literarische Texte — am Beispiel der Psychoanalyse-Rezeption in der literarischen
Moderne // Literatur und Wissen(schaften) 1890—1935 / Hrsg. von C. Maillard und
M. Titzmann. Stuttgart; Weimar: Metzler, 2002. S. 336 —339.
2 Ibid. S. 339.
12/20
93
Ганса — „widerlich!“ (в переводе В. Станевич — «гадость!») яв-
ляется слоговым омоформом упомянутого психоаналитического
термина „Widerstand“
3
(сопротивление). Другой немецкий фило-
лог М. Диркс справедливо резюмирует: «Касторп привез с со-
бой в Даво с самые веские основания бояться психоанализа»4
.
Помимо эпизода «Психоанализ» (середина главы 4), изо-
бражающего первое посещение лекции доктора Кроковского,
который обогащает сознание героя знакомством с реальностью
бессознательного и намечает пути более адекватной адаптации
к «экзотическим» условиям санаторной жизни, психоаналити-
ческое перевоспитание Ганса Касторпа продолжается еще в
двух эпизодах: «Перемены» (начало главы 6), кратко информи-
рующем о развитии взаимоотношений Ганса и Кроковского, и
«Очень сомнительное» (конец главы 7), описывающем участие
героя в организованном психоаналитиком спиритическом сеан-
се.
Значительная часть подробностей знакомства Касторпа с пси-
хоанализом, хронологически расположенная между этими точка-
ми, не отражена в тексте романа, однако этот процесс перевоспи-
тания, несомненно, протекал интенсивно и системно. Известно,
что Ганс продолжает регулярно, раз в две недели, посещать пу-
бличные лекции Кроковского. Кроме того, на определенном эта-
пе, он начинает проходить индивидуальные сеансы психоанализа.
В эпизоде «Перемены» описывается, как честный Иоахим оказы-
вается случайным свидетелем исчезновения кузена в «аналитиче-
ском подземелье» Кроковского. В эпизоде же «О граде божьем и о
лукавом избавлении» Касторп размышляет о том, чем Кроковский
«с недавних пор занимался с ним в тиши затемненного кабинета»
(4, 69). Как и в случае с описанием ночи после карнавала, Т. Манн
прибегает к технике нарративного эллипсиса, заставляя читателя
лишь догадываться о случившемся. Собственно говоря, в свете
3 Wider (нем.) — вопреки, напротив.
4 Dierks M. Doktor KrokowskI und die Seinen. Psychoanalyse und Parapsy-
chologie in Thomas Manns Zauberberg // Das „Zauberberg“-Symposium 1994 in
Davos. S. 173 .
13/20
94
теории психоанализа беседы Ганса и Кроковского и должны оста-
ваться «за кадром», поскольку еще во «Введении в психоанализ»
(1916—1917) Фрейд отмечал, что психоаналитический сеанс ка-
тегорически не допускает присутствия постороннего, ставящего
под угрозу «волшебную силу» (Zauberkraft) врача1
.
Фигура доктора Эдвина Кроковского, предстающего основ-
ным ментором романа перевоспитания, нарочито парадоксаль-
на2
. Парадоксально первое впечатление Касторпа от Кроковского,
будто бы сочетающего в себе основательность и идеалистич-
ность. Парадоксальна «чернявая бледность» доктора: его необы-
чайно прозрачное, просвечивающееся лицо и свинцово-черные
брови, борода и костюм3
. Парадоксальна постулируемая Кроков-
ским принципиальная двусмысленность явлений (в квантовой
механике Н. Бора это будет названо «принципом дополнитель-
ности»). Наконец, парадоксально расположение рабочего места
Кроковского. Психоаналитический кабинет находится на так на-
зываемом «подвальном» этаже, из которого — по причине кру-
тизны горного склона — открывается вид на альпийскую доли-
ну. Работая одновременно и над землей и под ней, Кроковский
посредничает между сферами духа и тела. Спонтанное прони-
цательное наблюдение Касторпа о сходстве кабинета доктора с
кладовой символически отсылает к «кладовой» бессознательно-
го подвергающихся психоанализу пациентов.
В немецком литературоведении4 образ Кроковского выво-
дится из фигуры «аскетического священника», изображенно-
1 Фрейд З. Введение в психоанализ: лекции. С. 9 —10 .
2 Ранее, на примере Нафты, уже был выявлен продуктивный характер пара-
докса как характеристики персонажей в романе. Характерно, что Сеттембрини,
по его собственному эмоциональному признанию, презирает парадоксы.
3 Сеттембрини однозначно трактует черный цвет психоаналитика как сим-
вол нечистоты мысли, забывая, что его дед тоже принципиально носил черную
одежду.
4 См., например: Dierks M. Doktor KrokowskI und die Seinen. Psychoanalyse
und Parapsychologie in Thomas Manns Zauberberg // Das „Zauberberg“-Symposium
1994 in Davos.; Langer D. Erläuterungen und Dokumente zu Thomas Mann: Der
Zauberberg. Stuttgart: Reclam, 2009. 478 S.
14/20
95
го в работе Ф. Ницше «Генеалогия морали» (1887). «Чтобы
стать врачом, ему надобно прежде нано сить раны; утоляя затем
боль, причиняемую раной, он в то же время отравляет рану —
уж зде сь-то он знает толк, этот чародей и укротитель хищных
зверей, в чьем окружении все здоровое неизбежно делается
больным, а все больное — неизбежно ручным»5
. П ри более при-
стальном рассмотрении такой генезис представляется неудо-
влетворительным: пафос практикуемого Кроковским аналити-
ческого «расчленения души» прямо противоположен установке
героя Ф. Ницше, который вытесняет страдания и болезни в бес-
сознательное, чтобы сформировать комплекс вины и, таким об-
разом, подготовить пациента к подчинению.
Приобщающее к психоанализу по сещение лекции Кроков-
ского способствует интенсивному расширению сознания героя.
Ощущение «неустойчивости смысла» (schwankender Sinn), по-
рожденное амбивалентными формулировками доктора, прежде
было незнакомо Гансу, привыкшему к четкому изложению мате-
риала на лекциях по кораблестроению, но именно оно запускает
механизм о смысления и изживания полимотивного внутреннего
кризиса — «непонятного разнобоя и беспорядка», остро ощу-
щаемого по прошествии первой недели «наверху».
В частно сти, «блаженный восторг», переживаемый героем,
предстает порождением стихии бессознательного. Лежащее в
его основе драматическое столкновение «бездонных преиму-
ществ греха» и «гнета чести» оказывается конфликтом инстин-
ктивных влечений и требований культуры. В сущности, Ганс
Касторп оказывается в средоточии проблемы, анализ которой
составит содержание работы З. Фрейда «Неудобства культу-
ры» (1930). «Какими средствами пользуется культура, чтобы
сдержать противо стоящую ей агрессию, обезвредить ее или по
возможности устранить?» — задается вопросом Фрейд и пред-
лагает парадоксальный ответ: «Агрессия, собственно говоря,
направляется туда, откуда и произошла, то есть обращается про-
5
Ницше Ф. К генеалогии морали // Соч. в 2 т. М.: Мысль, 1990. Т. 2 .
С. 496.
15/20
96
тив собственного “Я”. Там она овладевает частью “Я” и в каче-
стве “Сверх-Я” противопоставляет себя оставшейся части и уже
как “совесть” осуществляет по отношению к “Я” ту же непре-
клонную готовность к агрессии, которую “Я” могло бы удовлет-
ворить за счет посторонних индивидов»1
. Выявленные Фрейдом
механизмы психологической защиты, обеспечивающие возмож-
ность избежать непосредственного удовлетворения влечений,
предстают предпосылками возникновения и гарантами суще-
ствования культуры. Трудоемкий поиск баланса между индиви-
дуальными притязаниями и всеобщими требованиями культу-
ры становится смыслом пребывания Касторпа на «волшебной
горе».
Динамика психологической структуры образа героя вплоть
до праздника карнавала свидетельствует о доминировании в ней
защитного механизма рационализации.
Так, после первого посещения лекции Кроковского, Касторп,
определенно заинтригованный декларируемой возможностью
изживания болезни путем просветления бессознательного, спе-
шит напомнить себе, что вообще-то он здоров, а кроме того, яв-
ляется «наверху» лишь гостем и ко времени следующей лекции
благополучно вернется на равнину.
В конце третьей недели своего визита Ганс в разговоре с
Иоахимом с удивлением отмечает невысокую стоимость пре-
бывания в санатории: речь примерно о шестистах восьмидесяти
франках в месяц. «Ты скажешь, — продолжает Ганс, — что есть
еще всякие побочные и накладные расходы. Ну ведь тратишь же
деньги на вино, косметику, сигары, <...> время от времени опла-
чиваешь счет сапожника или портного. <. . .> Однако при всем
желании ты даже тысячи франков в месяц не истратишь! Даже
во сьмисот марок. А в год это не составит и десяти тысяч марок»
(3, 224). Иоахим удивлен. Во-первых, он не ждал от не обладав-
шего математическими способно стями кузена столь быстрого
подсчета сумм в уме. Во-вторых, не ясно, отчего в его потенци-
1 Фрейд З. Неудобства культуры. СПб.: Азбука-классика, 2010. С . 94—95.
16/20
97
альный годовой счет включены расходы на костюмы — о заказе
которых в течение всего срока своего лечения Иоахим и думать
не смел, а также на сигары — ведь он всю жизнь был некуря-
щим. Первый факт объясняется тем, что все необходимые рас-
четы педантичный Ганс Касторп произвел заблаговременно, в
письменной форме. Второй же — тем, что бе седа с Иоахимом,
очевидно, представляет собой «замаскированный под диалог
монолог»2: обращаясь к кузену, Ганс в действительности раз-
говаривает с самим собой. Оставаясь, пусть и инерционно, до-
бропорядочным бюргером, Касторп не может позволить себе
погрузиться в дионисийскую стихию, не подкрепив этот шаг
предварительными финансовыми расчетами.
Приобретя градусник, Касторп обнаруживает, что у него
жар: уже в утренние часы ртутный столбик поднимается до от-
метки 37,6. Реакция Ганса на этот факт по-прежнему обуслов-
лена рационализирующим мотивом: сознание мгновенно (хотя
уже не столь уверенно) заявляет, что это всего лишь «про студ-
ная» температура. Ту же позицию транслирует герой вовне. При
этом Ганс чувствует, что в действительно сти не все так про сто:
он испытывает приступы сильного кашля, его охватывает гл у -
бокое волнение, а кроме того, оставаясь наедине с собой, герой
не в силах сдержать странную улыбку. На предсознательном
уровне Касторп охвачен «блаженным восторгом»: повышенная
температура служит убедительным для цензурирующего созна-
ния предлогом на законных основаниях вкусить «преимуществ
греха».
Ганс соблюдает постельный режим, прописанный гофратом
Беренсом, и постепенно в его сознание интегрируется еще не-
давно недопустимая модель: «мне нужно сначала привыкнуть к
мысли, что я тоже пациент, — говорит Касторп кузену, — совер-
шенно такой же, как вы, а не просто го сть, как я воображал вна-
чале» (3, 257). Однако психическая инерционность порождает
новые рационализации. Иоахим, как и полагается рассудитель-
2 Бубер М. Диалог // Бубер М. Два образа веры. М.: Республика, 1995.
С. 108.
17/20
98
ному бюргеру, говорит о необходимости поскорее сообщить на
«равнину» о болезни Ганса, а также попросить прислать денег,
теплой одежды и обуви. «Если, — парирует Ганс, — е сли мне
все это понадобится» (3, 258). Таким образом, рациональная
сторона его психики упрямо сопротивляется вербализации, и уж
тем более реализации «принципа удовольствия».
«Свобода» — так озаглавлен эпизод, в котором Ганс при-
нимает решение сообщить дяде о вынужденном продлении
своего пребывания в «Бергхофе». Поведение героя характери-
зуется знакомой амбивалентностью, обусловленной непрекра-
щающейся модификацией его гносеологической модели: он и
боялся этого послания, и писал его со всевозрастающей легко-
стью. За окном конец сентября; на страницах письма Ганс упо-
минает о результатах обследования и настоятельной, в высшей
степени «разумной», рекомендации врачей провести здесь по
меньшей мере часть зимы. «Это обычно и полагается делать»
(3, 312) [„So gehörte es sich“ (294)] — этот аргумент Ганс адре-
сует не «равнинному» дяде Тинапелю, а своему «равнинному»
сознанию.
Второй элемент душевного кризиса Ганса — интерес к «не-
во спитанной» Клавдии Шоша — также предстает в свете пси-
хоанализа проекцией стихии бессознательного. Клавдия как бы
указывает Гансу на те черты его характера, которые ощущаются
им как наиболее опасные: склонность к созерцательности, от-
сутствие интереса к практическому труду, известную болезнен-
ность. Другими словами, некоторые важные бессознательные
стремления Ганса «проецируются» на мадам Шоша. Именно
поэтому культуртрегерское сознание героя до поры инерционно
противится признавать власть своих чувств к ней. Постепенно
Клавдия преодолевает сопротивления Ганса собственным бессо-
знательным желаниям, ослабляет действие защитных механиз-
мов его психики.
В свете фигуры Пшибыслава Хиппе историю взаимоотно-
шений Ганса Касторпа и Клавдии Шоша можно интерпретиро-
вать как иллюстрацию процесса «возвращения вытесненного».
18/20
99
«В виде навязчивых импульсов пережитое врывается в <...>
жизнь, руководит <...> действиями, навязывает <...> симпатии
и антипатии, довольно часто определяет <...> выбор объекта
любви, не допускающий рационального обоснования»1
,—сви-
детельствует З. Фрейд. Именно таким извилистым путем вытес-
ненные сексуальные влечения к Хиппе возвращаются в любви к
Клавдии.
Бессознательное, согласно Фрейду, — вневременная реаль-
ность. В одном из пророческих сновидений Ганс интуитивно
приближается к постижению этого психоаналитического фе-
номена. Ему видится, что время — это «немая сестра», так па-
циенты шутливо именуют градусник без цифровых отметок.
Определить температуру врач может лишь, приложив к нему из-
мерительную шкалу. Другим образом вневременной жизни бес-
сознательного становится выдвижной ящик парты Ганса, в кото-
ром хранились стружки заточенного им карандаша Хиппе. Сами
стружки символизируют вытесненные воспоминания, в любой
момент готовые выйти на поверхность. Образ Хиппе навечно
поселился в бессознательном Касторпа, оказывая перманентное
воздействие на его восприятие окружающего мира. В «Бергхо-
фе» этот образ проецируется на Клавдию.
«Возвращение вытесненного» проходит в несколько этапов,
каждый из которых, прямо или опосредованно, связан с идеей
школы. При первом же взгляде на мадам Шоша Ганс сравни-
вает ее со школьницей, и на миг вспыхивает робкое, но много-
обещающее во споминание. Речи тяжелобольного господина
Альбина напоминают о тревожном блаженстве, испытанном
Гансом-гимназистом, оставленным на второй год. В сновиде-
нии во время второй ночи «наверху» Касторп оказывается на
школьном дворе и просит мадам Шоша одолжить ему каран-
даш. В другом сне он страстно целует ее руку, испытывая зна-
комый восторг. В видении, посетившем его перед лекцией Кро-
ков с ко го , торжествует реальность действительно бывшего — на
1 Фрейд З. Человек по имени Моисей и монотеистическая религия. М .:
Наука, 1993. С. 145.
19/20
100
школьном дворе герой просит карандаш у Пшибыслава Хиппе.
Допущенное предыдущим сном смещение преодолено, посколь-
ку воздействие «герметической» среды санатория ослабляет ме-
ханизм сопротивления. Обильные санаторские трапезы, облича-
емая болезнью телесность и физическая праздность активируют
либидо Касторпа.
Теория «возвращения вытесненного» во многом развива-
ет философскую традицию А. Шопенгауэра, согласно которой
«идея» воплощается в сменяющих друг друга объектах. Оче-
видная художественная экспликация этой традиции проявляет-
ся в романе Т. Манна «Признания авантюриста Феликса Круля»
(1913, 1954), ко гд а мадам Гупфле откровенничает в разговоре с
главным героем: «Веришь ли, любимый, что с тех пор, как я на-
училась чувствовать, я любила только тебя, тебя одного. Ну, не
тебя, конечно, но идею такого, как ты»1
.
Специфика «Волшебной горы» состоит в том, что эта «идея»
воплощается одновременно в мужском и в женском персона-
жах: вытесненное гомосексуальное влечение Касторпа к Хиппе
трансформируется в гетеросексуальное к мадам Шоша. Каран-
даш как медиум связывает прошлое с настоящим — предчув-
ствие с осуществлением. При этом «патология» не устраняется:
чувство к Пшибыславу, уступая место чувству к Клавдии, оста-
ется «нетрадиционным» в той мере, в какой его обусловливает
болезнь.
На страницах эпизода «Вальпургиева ночь» Ганс, эмоцио-
нально признаваясь в любви к Клавдии, с одной стороны, факти-
чески до словно повторяет вывод первой лекции Кроковского, а с
другой — уверенно оперирует принципом «возвращения вытес-
ненного», знакомство с которым произошло, как уже было заме-
чено, за пределами непосредственного повествования: «И лихо-
радка, и мучительное сердцебиение, и озноб во всем теле — это
вовсе не случайные явления, а, напротив, не что иное, как... не
что иное, как моя любовь к тебе, да, любовь, овладевшая мной в
1 Манн Т. Признания авантюриста Феликса Круля // Манн Т. Собр. соч.:
в 10 т. М.: Гослитиздат, 1960. Т. 6 . С. 439.
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
20/20
101
тот же миг, ко гд а мои глаза тебя увидели, или, вернее, которую я
узнал, едва только узнал тебя» (3, 481).
Вытесненное не только возвращается в страсти к Клавдии,
но и получает дальнейшее развитие — облагораживается и гу-
манизируется, определяя дальнейшее направление эволюции
Касторпа.
«Ограничивающее» воздействие аргументации Лодови-
ко Сеттембрини являет собой третий элемент переживаемо-
го героем «разнобоя и беспорядка». Психоанализ отводит
итальянцу место проекции культуры — «Сверх-Я», инстанции,
которая была введена в научный обиход в работе Фрейда «Я и
Оно» (1923), незадолго до публикации «Волшебной горы». Од-
нако еще в 1914 г., в статье «О нарциссизме», Фрейд писал об
«Идеале-Я», олицетворяющем сверхличные требования куль-
туры: «Этот идеал, помимо индивидуального, имеет еще со-
циальную долю, он является также общим идеалом семьи, со-
словия, нации»2
.
В этой связи понятна сюжетообразующая
антагонистичность образов Сеттембрини и Клавдии, соотнося-
щихся друг с другом как «Сверх-Я» и подчиненное принципу
удовольствия «Оно». «Я» Ганса Касторпа оказывается в проме-
жуточном положении между ними.
Сначала интуитивно, а по мере взросления все более осо-
знанно герой приходит к мысли, что прославляемое Сеттембри-
ни общественное производство деструктивно по отношению к
отдельно взятой личности и едва ли достойно того, чтобы воз-
вращаться на равнину и «пускать корни в жизнь». Вот как опи-
сывает это обстоятельство автор-повествователь: «Касторп едва
ли продлил бы свое пребывание здесь наверху сверх намеченно-
го срока даже на один день, если бы его скромной душе открыл-
ся в глубинах времен хоть какой-то удовлетворительный ответ
на вопро с о смысле и целях его служения жизни» (3, 320). Ци-
вилизация, «проглатывающая человека живьем и без остатка»3
,
2 Фрейд З. О нарциссизме. URL: http://fictionbook.ru/author/freyid_zig-
mund/o_narcizme/read_online.html?page=1
3 Манн Г. Верноподданный. М .: Художественная литература, 1982. С. 32 .
1/20
102
никогда не воспринималась Касторпом как ценность, которой
следует принести себя в жертву. Интуитивно герой настроен
на борьбу за право на бо
́
льшую духовную самостоятельность.
В «разряженной» атмосфере «Волшебной горы» защитные ме-
ханизмы рационализации, сопротивления и вытеснения, обеспе-
чивающие устойчивость бюргерской психологии, все очевиднее
дают сбой, подготавливая символическое прощание героя с Сет-
тембрини на карнавале.
Разочаровываясь в бюргерской этике, со стоящей на службе
у закона технического производства, Ганс превращается в ро-
мантического, «безо сновного» (Я. Беме, М. Бубер) героя. Кузен
Ганса, напротив, видит в скорейшем возвращении на равнину —
священный результат своих санаторских мучений. «Вытряхнуть
всю эту ученость из головы» (3, 13), надеть мундир и занять
свое место в строю — такова его жизненная установка. И она
символична: бюргерской равнине нужен «солдат», «армия» ста-
новится метафорой мира, функционирующего, по выражению
К. Ясперса, «в качестве аппарата обеспечения существования» и
принуждающего «все служить ему »1
.
«Перевоспитатель» главного героя Эдвин Кроковский каче-
ственно отличается от «воспитателя» Сеттембрини. Во «Вве-
дении в психоанализ» Фрейд подчеркивает, что освоение его
теории невозможно посредством традиционного для универси-
тета прослушивания лекций2
.
Думается, этот факт удивил бы
итальянца, чья гуманистическая вера в слово заставляет считать,
что Гансу для превращения в подлинного гуманиста достаточно
прилежно внимать пластичным речам ментора. У Сеттембрини
в отличие от Кроковского вообще нет установки на придание
беседам с Гансом доверительного характера. Пожалуй, на пу-
блике он произно сит свои воспитательные речи даже охотнее.
Форма и содержание этих выступлений, насколько может су-
дить читатель, ни в ко е й мере не зависят от адресата: ведь речь
1 Ясперс К. Духовная ситуация времени // Смысл и назначение истории.
М.: Республика, 1994. C . 334 .
2 Фрейд З. Введение в психоанализ: лекции. С. 8 —12 .
2/20
103
идет о своего рода истине в последней инстанции. «Просвети-
тельский» пафос итальянца в полной мере иллюстрирует слова
Х. - Г. Гадамера о том, как борьба с предрассудками сама превра-
тилась в коренной предрассудок Просвещения3
.
Намек на истоки четвертого элемента «непонятного разнобоя
и беспорядка» — физического недомогания, а затем и болезни
главного героя — Ганс извлекает из первой же психоаналитиче-
ской лекции, очевидным образом резюмирующей раннюю рабо-
ту З. Фрейда «Три очерка по теории сексуальности» (1905). К ее
лейтмотиву, состоящему в том, что симптомы есть следствие
неудовлетворенного либидо, натолкнувшегося на сопротивле-
ние4
, восходит будоражащий санаторную общественность вы-
вод Кроковского о вторичном характере органических явлений.
В свете этого заключения самочувствие Ганса, с одной стороны,
предстает результатом описанной выше констелляции чувств к
Пшибыславу Хиппе и Клавдии Шоша. С другой стороны, состо-
яние героя объясняется процессом соматизации. В пяти лекциях
о психоанализе, прочитанных в 1909 г. в США, Фрейд указыва-
ет на феномен «бегства от неудовлетворяющей действительно-
сти в болезнь»5
—
неосознаваемое стремление к заболеванию
как способу ухода от конфликта с реальностью. Во «Введении
в психоанализ» бегство в болезнь предстает аналогом ухода в
монастырь6
. Защитный процесс соматизации — следствие остро
ощущаемых «трудным дитем жизни» Касторпом «неудобств
культуры», бессознательный протест против того, что индиви-
дуальная свобода не является культурным благом7
.
Несмотря на нередко звучащий в адрес Кроковского иро-
ничный тон (достаточно вспомнить сравнение его нескончае-
3 Гадамер Х. -Г. Истина и метод. М.: Прогресс, 1988. С . 327 .
4 Фрейд З. Три очерка по теории сексуальности // Фрейд З. Психология
бессознательного: сб. произв. М.: Просвещение, 1990. С . 143 .
5
Фрейд З. О психоанализе. Пять лекций: Методика и техника психоанали-
за. СПб.: Алетейя, 1997. С. 60 .
6 Фрейд З. Введение в психоанализ: лекции. С . 236 .
7
Фрейд З. Неудобства культуры. С . 56.
3/20
104
мых лекций со сказками «Тысячи и одной ночи» или сомнения
секундантов накануне дуэли в умении этого «спиритуалиста»
перевязать рану), повествователь не склонен недооценивать
познавательную продуктивность психоаналитических штудий
доктора. Эдвин Кроковский как неавторитарный ментор романа
перевоспитания выступает одним из компетентных проводников
на пути, ведущему к «новому гуманизму». Особенно наглядно
это проявляется в эпизоде «Мингер Пеперкорн (продолжение)».
Описывая душевный русский поцелуй, подаренный Клавдией
Гансу после ее возвращения в «Бергхоф», повествователь не
упускает возможности проанализировать его сложную приро-
ду и при этом «невольно» привлекает некоторые положения из
лекций Кроковского. Положения эти при первом упоминании
характеризуются как «далеко не бесспорные и даже зыбкие» —
ведь феномен любви трактуется доктором неоднозначно: и как
благоговейное чувство, и как плотская страсть. В дальнейшем,
однако, эта амбивалентность характеризуется повествователем
как единственно возможное, соразмерное целому человеческой
лично сти определение: «Разве это не прекрасно и не возвышен-
но, что в языке существует одно слово для всего, что под ним
разумеют, начиная от высшего молитвенного благоговения и
кончая самым яростным желанием плоти? Тут полное единство
смысла в двусмысленности...» (4, 363) [„vollkommene Eindeu-
tigkeit in der Zweideutigkeit“ (755)]. Этот парадоксальный тезис
берется на вооружение повествователем, а затем и Гансом Ка-
сторпом с подачи Эдвина Кроковского. Личность психоанали-
тика, его бытовое поведение и научные взгляды лейтмотивно
увязываются с концептами «зыбкости» и «двусмысленности»,
которые в контексте эволюции Ганса положительно трансфор-
мируются в новое, более адекватное усложнившейся действи-
тельности качество.
На определенном этапе возникает еще один лейтмотив —
«омерзение» (Scheußlichkeit, Scheuß). На нем стоит остановить-
ся подробнее, поскольку он нередко интерпретировался кри-
4/20
105
тикой1 как свидетельство категорического неприятия героем (а
иногда и автором) олицетворяемого Кроковским психоанализа.
В эпизоде «Перемены» Ганс действительно использует сло-
во «омерзение», однако оно характеризует не научные интересы
Кроковского, а то, как в его устах звучит военное (а значит су-
губо «равнинное») словечко «ветеран», обращенное к главному
герою как по стояльцу «Бергхофа». Кроме того омерзительным
Касторп находит акцент Кроковского („Ich gdieße Sie“ — «пьвет-
ствую»), никоим образом не относящийся к мировоззренческой
позиции психоаналитика.
Дальнейшее употребление слова «омерзение» в эпизоде «Пе-
ремены» обусловлено тем, что описание визитов Кроковского в
комнату Ганса — один из редких случаев в романе, ко гд а про-
странственная и ценностная точки зрения принадлежат не авто-
ру и главному герою, а Иоахиму Цимсену. Рассмотрим следую-
щий отрывок: «Ганс Касторп, заложив, разнообразия ради, руки
за голову, тоже улыбаясь, отвечал ему, — пусть преисполненный
омерзения, но все же отвечал. Беседа велась вполголоса, и хотя
стеклянная перегородка балкона не доходила доверху, Иоахим
не мог, да и не пытался разобрать, о чем они говорят. Иногда он
слышал, как двоюродный брат вставал с кресла и уходил с док-
тором Кроковским в комнату» (4, 37). «Преисполненный омер-
зения» — отношение к Кроковскому консервативного сознания
Иоахима, проецируемое на сознание его кузена. Подлинное
отношение главного героя к доктору-визитеру проясняется аб-
зацем ниже: автор-повествователь отмечает их духовную бли-
зость, предполагая обширный перечень общих интересов и де-
сяток тем для дискуссий у тех, «в чьих воззрениях на мир явно
преобладает идеалистический элемент» (4, 37).
Есть и еще один аспект, который заслуживает внимания при
анализе маркера «омерзение». Во «Введении в психоанализ»
1 Dierks M. Doktor Krokowski und die Seinen. Psychoanalyse und Parapsy-
chologie in Thomas Manns Zauberberg // Das „Zauberberg“-Symposium 1994 in
Davos. S. 173 —196; Кургинян М.С. Романы То м а с а Манна (Формы и метод).
С. 161 —210 .
5/20
106
Фрейд подчеркивает, что обывателю намного приятнее и проще
допустить, что «в нормальном состоянии нет ничего бессозна-
тельного», чем «признать все те мерзости (Scheußlichkeiten),
которые мы будто бы открыли»1
. То т же концепт встречается в
«Трех очерках по теории сексуальности»: Фрейд подчеркивает
значительную роль душевной работы в «самых отвратительных
(abscheußlichsten) перверзиях»2
.
В данном контексте концепт
Scheuß очевидным образом подчеркивает новаторское содержа-
ние психоаналитической парадигмы.
Завершая рассмотрение психоаналитических лейтмотивов,
выделим восходящую к образу Кроковского однозначно поло-
жительную характеристику. Исследовательская позиция доктора
такова, что научное содержание его лекций не противоречит, а
гармонично сочетается с поэтичной манерой изложения. Таким
образом, фигура психоаналитика предвосхищает возможность
гуманистического синтеза науки и искусства, к которому взрос-
леющий Касторп придет в другом «перевоспитательном» эпизо-
де «Изыскания» и который в свою очередь ляжет в основу при-
миряющего жизнь и дух эпизода «Избыток благозвучий».
Особого внимания заслуживает последний внутритексто-
вый индикатор психоаналитической рецепции романа — эпизод
«Очень сомнительное». Распространенная интерпретация изо-
браженных в нем событий в качестве подтверждения оконча-
тельной дискредитации научной позиции доктора Эдвина Кро-
ко вс ко го 3 нуждается в существенной коррекции.
Заглавие эпизода дополняют лейтмотивные «зыбкость» и
«мерзость» идей доктора крайней формой «сомнительности»,
которой с течением времени предстоит раскрыть свое положи-
1 Фрейд З. Введение в психоанализ: лекции. С. 121.
2 Фрейд З. Три очерка по теории сексуальности // Фрейд З. Психология
бессознательного: сб. произв. С . 142 .
3 Neumann M. Thomas Mann. Romane. Berlin: Erich Schmidt, 2001. S. 68;
Ogrzal T. Kairologische Entgrenzung: Zauberberg-Lektüren unterwegs zu einer
Poetologie nach Heidegger und Derrida. Würzburg: Königshausen & Neumann,
2007. S. 189.
6/20
107
тельное содержание. Прежде всего стоит обратить внимание
на буквальное значение немецкого прилагательного fragwürdig,
субстантивированный суперлатив которого лежит в основе ори-
гинального названия эпизода („Fragwürdigstes“) — «достойный
спроса». Оживление этимологии лейтмотива меняет акценты
восприятия, по скольку сближает его с ключевой авторской ха-
рактеристикой эволюционирующего Касторпа, этого «вопроша-
ющего» героя (der Fragende)4
.
Повествователь находит привычно дистанцированные фор-
мулировки для выражения собственной подчеркнуто «остра-
ненной» позиции по отношению к событиям этого эпизода.
Двусмысленность образа Кроковского оказывается иронично
созвучна оценкам доктора со стороны авторской смысловой вне-
находимости.
Ироничный, а порой и насмешливый тон автора в адрес
предпринятого Кроковским перевода «главного аттракциона
заведения» — психоанализа — на «путь магии» сменяется за-
мечанием, проблематизирующим авторское всеведение: «фи-
лософские горизонты настолько расширялись, что перед слу-
шателями вдруг вспыхивали такие загадки, как связь между
материей и психикой, и даже загадки относительно сущности
самой жизни, приблизиться к решению которых, оказывается,
можно было скорее дорогами жути и болезни, чем здоровья...»
(4, 441).
То обстоятельство, что научные интересы Кроковского и
проблематика его лекций с течением времени претерпевают
коррекцию (от взаимообусловленно сти любви и болезни к фено-
мену смерти в свете ботаники и от него — к проблеме взаимо-
действия материального и идеального, проясняемой с помощью
оккультизма), прочитывается как факт непрерывного исследо-
вательского поиска, отвергающего монологические «истины».
Именно эта недогматичность психоаналитика подкупает сторо-
нящегося готовых ответов Ганса.
4 Манн Т. Введение к «Волшебной горе» // Манн Т. Собр. соч.: в 10 т. М .:
Гослитиздат, 1960. Т. 9. С . 169.
7/20
108
И вот уже автор желает «посрамить легковерные умы», усмо-
тревшие в научных изысканиях Кроковского неподобающие ин-
тимные мотивы, тогда как на самом деле действующего на свой
страх и риск ученого направляет «логическая последователь-
ность» и «сама необходимость». Следующая характеристика
доктора в эпизоде — «патологический идеалист», противопо-
ставленный «материалисту, опирающемуся лишь на философию
ядреного здоровья (der bloßen Robustheit)» (4, 442), — раскрыва-
ется в контексте всего творчества Т. Манна как сугубо компли-
ментарная.
Анализ участия Ганса в спиритическом сеансе, осуществля-
емый в контексте его личностного роста, выявляет два аспекта.
Во-первых, именно Гансу Кроковский поручает контролировать
медиума — Элли Бранд. Эти «особые, почетные права» соот-
ветствуют этапу эволюции героя, пытающегося посредничать
между сферами духа и жизни, т.е. самому выполнять в ценност-
ном отношении функцию медиума. Во-вторых, две детали экс-
плицируют познавательную продуктивность спиритизма. Вызы-
ваемый участниками сеанса дух Холгера дает Гансу правильный
ответ на вопрос героя об итоговом сроке его пребывания в
«Бергхофе». Напомним, что вопрошающему надлежало «пройти
свою комнату поперек» (4, 457) [„quer durch sein Zimmer gehen“
(837)]. «Ходьба» поперек номера 34 разделяет это число на 3 и
4, сумма которых указывает на роковую для Касторпа семерку.
Дух Иоахима же предстает перед собравшимися в военной фор-
ме, с саблей и кобурой на поясе, предсказывая надвигающуюся
на континент мировую войну.
По-человечески понятная эмоциональная реакция Ганса
в финале спиритического сеанса ни в ко е й мере не упраздняет
главной заслуги инициированного Кроковским опыта, которая
со стоит в том, что не отступающее перед сферой запретного
любопытство «разъезжающего с образовательной целью» путе-
шественника претворяется в «мораль», свидетельствующую о
беспрецедентном расширении кругозора героя, востребованно-
го надвигающимся сломом европейской культурной парадигмы.
8/20
109
«Что такое реальность <...> недвусмысленно еще не выяснено,
поэтому нельзя определить и что такое обман» (4, 459), — зая-
вит герой возмущенному Сеттембрини, желающему разоблачить
спиритический кружок Кроковского.
Перейдем к внетекстовым — литературно-биографическим —
индикаторам восприятия Т. Манном психоанализа, которое непре-
рывно обогащалось и эволюционировало.
Знакомство писателя с учением З. Фрейда приходится, по
мнению биографов, на 1910-е годы. На этом этапе его восприя-
тие было скорее настороженным. Бюргерское сознание Т. Ман-
на с подозрением относилось к сексуальности как базовому
принципу психоанализа и акцентированию иррационального на-
чала в человеческой психике. При этом следует заметить, что, с
одной стороны, первое знакомство писателя с работами Фрей-
да было достаточно поверхностным. С другой стороны, хотя
психоанализ, по выражению Т. Манна, в эти годы и «висел в
воздухе»1
, «его истинный облик, — отмечает М. Диркс, — был
еще неразличим»2
, по скольку примитивно понятое учение про-
поведовалось большим числом дилетантов и откровенных
шарлатанов. К тому же непрерывно эволюционировал и сам
З. Фрейд: если в 1900—1910-х годах в его работах доминирует
психотерапевтическая, клиническая составляющая, то в 1920—
1930-х годах акцент смещается на близкий Т. Манну философ-
ский аспект человеческого существования.
Т. Манн критически воспринимал попытки психоаналитиков
проникнуть в тайну творческого процесса. «Психология — са-
мое опасное подрывное орудие, которым располагает демокра-
тическое просвещение»3
, — пишет Т. Манн в статье «Старик
1 Цит. по: Dierks M. Studien zu Mythos und Psychologie bei Thomas Mann.
S. 129.
2 Dierks M. Doktor Krokowski und die Seinen. Psychoanalyse und Parapsy-
chologie in Thomas Manns Zauberberg // Das „Zauberberg“-Symposium 1994 in
Davos. S. 175.
3 Манн Т. Старик Фонтане // Манн Т. Собр. соч.: в 10 т. М.: Гослитиздат,
1960. Т. 9. С. 449.
9/20
110
Фонтане» (1910). В «Размышлениях аполитичного» (1918) он
продолжает критику науки о душе, отмечая ее связь с пошло-
стью и ненавистью; ни жизни, ни искусству она не принесла
никакой пользы1
. Итак, в 1910-х годах речь идет скорее о скеп-
тическом отношении к психоанализу и довольно поверхностном
представлении о нем, оказавшем, однако, — как это будет пока-
зано ниже — известное влияние на творчество Т. Манна.
В 1920-х годах подход к психоаналитическому учению пре-
терпевает серьезные изменения. В 1925 г. Манн приобретает со-
брание сочинений Фрейда и приступает к тщательному изуче-
нию его трудов2
. Впоследствии он создаст целый цикл заметок
и статей по психоанализу: «Мое отношение к психоанализу»
(1925), «Место Фрейда в современной истории духа» (1929),
«Рыцарь между смертью и дьяволом» (1931), «Фрейд и буду-
щее» (1936). Т. Манн так объяснял логику своей творческой эво-
люции: «Стоило мне как повествователю перейти от бюргерски-
индивидуального к мифически-типическому, моя тайная связь
с психоаналитической сферой вступила, так сказать, в свою ак-
тивную стадию»3
.
Есть о снования полагать, что именно во время работы над
«Волшебной горой» писатель приходит к пониманию того, что
смысл психоанализа вовсе не в легитимизации бессознательных
аффектов, а в стремлении разработать методологию их «осо-
знавания» и постепенного изживания. В статье «Место Фрей-
да в истории современного духа» Т. Манн констатирует: «Его
антирационализм означает глубокое понимание фактического
властного преобладания влечения над духом; но он не означает
во схищенного преклонения перед этим превосходством и уни-
чижения духа»4
.
1 Манн Т. Размышления аполитичного. С. 182 —184 .
2 Dierks M. Studien zu Mythos und Psychologie bei Thomas Mann. S. 129.
3 Манн Т. Фрейд и будущее // Путь на Волшебную гору. С. 209.
4 Манн Т. Место Фрейда в истории современного духа // То м а с Манн. Ари-
стократия духа. Сборник очерков, статей и эссе. М .: Культурная революция,
2009. С. 177 .
10/20
111
В заметке «Мое отношение к психоанализу», появившейся в
печати сразу после выхода «Волшебной горы», Т. Манн отмеча-
ет, что доктор Кроковский — «фигура несколько комичная, но
комизм его, пожалуй, есть лишь своего рода компенсация глуб о -
кого признания, которое автор выражает психоанализу в недрах
своего творчества»5
. В этих словах психоаналитик усмотрел бы
нечто схожее с сопротивлением — защитным механизмом, к ко -
торому прибегали Ганс Касторп (истеричный хохот при первом
упоминании «расчленения души») и Лодовико Сеттембрини
(принципиальное игнорирование лекций Эдвина Кроковского).
И все же отношение Т. Манна к психоанализу было далеко
от идеализации. В одном из поздних писем он замечает, что не
желал бы применения глубинной психологии ко всем великим
явлениям литературы в качестве единственного «спасительно-
го» метода, манифестируя тем самым свое неприятие методоло-
гической монополии психоанализа в сфере культуры. «Ко гд а я
думаю о посвященном Мольеру эссе Сент-Бева, ничего не знав-
шего о сексуальных символах и комплексах, мне становится
легче»6
, — признается писатель.
Возвращаясь к 1910—1920 гг., сделаем предварительный
вывод. Работая над романом «Волшебная гора», Т. Манн про-
шел долгий и сложный путь, отразившийся прежде всего в его
эволюции от консервативных «Размышлений аполитичного»
(1918) к речи «О немецкой республике» (1922). Изменение ми-
ровоззренческой позиции повлекло за собой и ревизию взглядов
на пcихоаналитическое учение. Анализируя этапы становления
Ганса Касторпа, следует помнить и о нелегком пути становле-
ния самого Томаса Манна.
По мнению М. Диркса, в 1911 г. — на первом этапе рецеп-
ции психоанализа — происходит знакомство Т. Манна с теорией
«возвращения вытесненного». Писатель почерпнул ее из очерка
5
Mann Th. Mein Verhältnis zur Psychoanalyse // Mann Th. Gesammelte Werke
in 13 Bänden. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 1990. Bd. 13 .
S. 749.
6 Цит. по: Finck J. Thomas Mann und die Psychoanalyse. S. 53.
11/20
112
З. Фрейда «Бред и сны в “Градиве” Йенсена» (1907) и использо-
вал в новелле «Смерть в Венеции», над которой работал как раз
в это время1
. «Без Фрейда я никогда бы не подумал о том, что-
бы разработать этот эротический мотив, или, по крайней мере,
разработал бы его совершенно иначе»2
, — вспоминал Т. Манн в
1925 г.
Знакомясь с концепцией «возвращения вытесненного», Манн
одновременно проясняет и упорядочивает собственный душев-
ный опыт, анализирует вытесненные им гомосексуальные влече-
ния. О наличии последних исследователи говорят сегодня с уве-
ренностью, опираясь как на анализ художественной продукции
писателя (пары Ганно Будденброк — Кай Мельн, Тонио Кре-
гер — Ганс Гансен, Густав Ашенбах — Тадзио, Ганс Касторп —
Пшибыслав Хиппе и др.), так и на эксплицитные размышления
в дневниках и письмах.
Историю с Пшибыславом Хиппе Г. Курцке называет «важ-
нейшим автобиографическим элементом романа»3
.
На страни-
цах «Волшебной горы» Манн художественно осмысляет реаль-
ные обстоятельства — свою влюбленность в Виллирама Тимпе,
сына доктора Иоаганна Генриха Тимпе, держателя пансиона, в
котором юный То м а с пребывал в 1892—1893 гг. Подобно Гансу
То м а с просит у Тимпе карандаш, затачивает его и хранит в пар-
те несколько стружек; подобно Гансу То м а с не признается Вил-
лираму в своих чувствах4
.
Влечение к юношам действительно имело место в жизни
Т. Манна. Те м не менее он женился на любимой женщине, Кате
Принсгейм, прожил с ней в браке до самой смерти, стал отцом
шестерых детей и гордился ролью главы семейства. В одном
1 См.: Dierks M. Der Wahn und die Träume in «Der Tod in Venedig». Thomas
Manns folgenreiche Freud-Lektüre im Jahr 1911 // Psyche. 1990. No 44 (3). S. 240—
268.
2 Цит. по: Dierks M. Studien zu Mythos und Psychologie bei Thomas Mann.
S. 129.
3 Kurzke H. Thomas Mann: das Leben als Kunstwerk. Eine Biographie. Mün-
chen: С.Н . Beck, 1999. S. 329.
4 Ibid. S. 51.
12/20
113
из писем периода работы над «Волшебной горой» Т. Манн за-
явил: «В культурном отношении однополая любовь явно так же
нейтральна, как и другая; в обеих все решает индивидуальный
случай, обе родят низость и пошлость, и обе способны на нечто
высокое»5
. И там же отмечает: «Я по инстинкту и убеждению
сын семьи и отец семейства. Я люблю своих детей, особенно го-
рячо — девочку, которая очень похожа на мою жену <...> — вот
Вам “бюргер”»
6
. В свете психоанализа Ганс Касторп, страсть и
любовь которого включают в себя как мужскую, так и женскую
«реализацию», предстает проекцией амбивалентной сексуаль-
ной ориентации автора.
В свете сформулированных в настоящем разделе положений
роман Т. Манна «Волшебная гора» предстает ярким примером
продуктивной встречи литературы и глубинной психологии, пе-
режившей бурное развитие в начале XX в. — в эпоху, которая, по
выражению А.И. Жеребина, «узнавала себя в образах болезни»7
.
Однако логика сюжета и вектор эволюции героя демонстрируют,
что речь здесь не только о художественной объективации пере-
ход а от бюргерского психического синкретизма к дифференциа-
ции и релятивизации сознательно-бессознательного содержания
психики. В недрах глубинной психологии, олицетворяемой док-
тором Кроковским, определенно просматриваются очертания
исторически закономерного перехода от психоанализа З. Фрейда
к аналитической психологии К.Г. Юнга.
Приведем несколько примеров из рассмотренного выше эпи-
зода «Очень сомнительное».
Во-первых, рассуждения повествователя о глубинных связях
между «индивидуальной» и «общей» душой недвусмысленно
коррелируют с феноменом коллективного бессознательного.
Во-вторых, символичен и исторически мотивирован мо-
мент перехода к исследованию оккультизма. Позитивистской
5
Манн Т. Письма. C. 27.
6 Там же. С. 27—28.
7
Жеребин А.И . Вертикальная линия. Венский модерн в смысловом про-
странстве русской культуры. СПб.: Изд-во им. Н .И. Новикова, 2011. С . 414 .
13/20
114
материалистической программе Фрейда, состоящей в обраще-
нии ведомого сексуальной энергией либидо «Оно» в «Я»1
, Юнг
противопо ставляет «реабилитацию культурно-цивилизационной
значимости динамических процессов бессознательного»2
, осу-
ществляемую им с опорой на сравнительную мифологию, исто-
рию религии и литературы, средневековую мистику, антрополо-
гию и этнографию.
Представитель гуманистического психоанализа середины
XX в. Э. Фромм, обозревая деятельность Фрейда, ставит ему в
вину неспособность «представить, что возможно существование
могучих физических сил, физиологические корни которых не
могут быть продемонстрированы»3
. Основой своей методологии
основатель психоанализа утверждал сексуальность — феномен,
пребывающий в искомом промежуточном положении между фи-
зиологией и психикой. «Позже Юнг, — продолжает Фромм, —
отказался от этой концепции и тем самым <...> сделал действи-
тельно ценный вклад в учение Фрейда»4
.
Наконец, в-третьих, известно, что в основу эпизода «Очень
сомнительное» положены впечатления писателя от личного уча-
стия в спиритическом сеансе, проведенном известным парапси-
хологом А. Шренк-Нотцингом в 1923 г. Этот опыт был подробно
описан Манном в статье «Оккультные переживания». Однако за
пределами внимания критики о ставался тот факт, что Шренк-
Нотцинг активно сотрудничал с Юнгом в 20-е годы, проводя с
ним исследования в цюрихской клинике «Бургхольци»5
.
Этим
1 Freud S. Neue Folge der Vorlesungen zur Einführung in die Psychoanalyse.
URL: http://gutenberg.spiegel.de/buch/925/3
2 Бондарев А.П . Полицентризм — диалогическая форма поликультурно-
сти // Вестник МГЛУ. Сер. Исторические и политические науки. Актуальные
проблемы внешней и внутренней политики государства. 2013. No 24 (684).
С. 88.
3 Фромм Э. Теория Фрейда: Миссия Зигмунда Фрейда. Анализ его лично-
сти и влияния. Величие и ограниченность теории. М.: Астрель, 2012. С. 132 .
4 Там же.
5
Jaffé A. Aufsätze zur Psychologie C.G . Jungs. Daimon, 1982. S. 23 .
14/20
115
обстоятельством косвенно обусловливается еще один юнгиан-
ский подтекст данного эпизода.
На страницах «Оккультных переживаний» Манн пишет, что
наблюдаемое им в течение сеанса «болото духов» — кощунство,
издевательство над человеческим достоинством, но при этом де-
лает важную оговорку: «Обладают ли понятия достоинства и хо-
рошего вкуса весомыми правами там, где речь идет о науке, об
исследовании истины?»6 Эту мысль не дано вербализовать Ка-
сторпу, однако он во многом реализует ее на практике. И далее
Манн недвусмысленно обозначает свою позицию, подчеркивая,
что «лишь средний академический уровень подвержен опасно-
сти научного чванства», состоящего в самодовольном игнори-
ровании всего противоречащего «точному» знанию о природе
и жизни7
.
Релевантность вышеприведенных размышлений пи-
сателя в свете психоаналитической проблематики «Волшебной
горы» подтверждается тем, что статья «Оккультные пережива-
ния» фигурирует в числе трех «прямых духовных отпрысков»8
романа.
Юнгианский подтекст и контекст романа не исчерпываются
вышеизложенными наблюдениями. Исследованию фундамен-
тальной категории аналитической психологии К.Г. Юнга — про-
цесса индивидуации, имплицитно определяющего магистраль-
ное направление эволюции Ганса Касторпа и развитие сюжета
романа, по священа пятая глава нашей работы.
4.2. ОБРАЗ ДОКТОРА БЕРЕНСА
Сущность процесса перевоспитания главного героя, оттал-
кивающегося от антивоспитания, сформулировал сам Т. Манн в
статье «О духе медицины» (1925). В той же степени, в какой ме-
6 Манн Т. Оккультные переживания // То м а с Манн. Аристократия духа.
Сборник очерков, статей и эссе. М.: Культурная революция, 2009. С. 83 .
7
Там же. С. 107.
8 Манн Т. Введение к «Волшебной горе». С. 161 .
15/20
116
дицина, занимаясь смертью и болезнью, остается наукой о жиз-
ни, в той же мере Касторп, осваиваясь в «Бергхофе» в царстве
патологического, вырабатывает свое представление о подлинно
человеческом, подходя к предчувствию «нового гуманизма»1
.
Если бы не существовало смерти, подчеркивает писатель, эво-
люция едва ли была бы возможна. В свете этой логики понятно,
почему перипетии перевоспитания героя инициируются двумя
врачами.
В сравнении с Кроковским Беренс играет вспомогательную
роль. Это становится особенно очевидным во втором томе, на
страницах которого гофрат, несмотря на свой формальный ста-
тус руководителя, упоминается на порядок реже ассистента.
Материализм и здоровый цинизм Беренса, утверждающего,
что «жизнь в основном это всего-навсего кислородное сгорание
клеточного белка» (3, 371), представительствуют от лица есте-
ствознания начала XX в. Если Кроковский «расчленяет» душу,
посвящая героя в ее бездонные глубины, гофрат «просвечивает»
рентгеновскими лучами тело, обнажая всю объективную слож-
ность этой материальной конструкции.
Обращает на себя внимание многообещающая открытость
Беренса всему новому, подчеркивающая его авторитетный ста-
тус перевоспитателя. Под непосредственным руководством глав-
ного врача в «Бергхофе» внедряются новейшие методы диагно-
стики (рентген) и лечения (шкала Гафки, психоанализ), а также
организуются отвечающие духу времени формы культурного до-
суга (граммофон). Т. Манн отмечал, что Беренс с присущей ему
«дерзкой манерой фантазировать» — один «из наиболее привле-
кательных персонажей книги»2
.
При всех различиях между Беренсом и Кроковским их пере-
во спитательную функцию характеризует одна общая деталь: оба
говорят о своем предмете тогда, ко гд а их о нем спрашивают, ко г -
1 Манн Т. О духе медицины. Открытое письмо издателю «Немецкого меди-
цинского еженедельника» // Манн Т. Собр. соч.: в 10 т. М .: Гослитиздат, 1960.
Т.9.С.51.
2Тамже.С.46.
16/20
117
да наблюдается живой интерес слушателя. В терминах педагоги-
ческой науки давосские врачи — тьюторы, а не учителя3
. Вэтом
их принципиальное отличие от Сеттембрини и Нафты, готовых
вербовать неофитов все 24 часа в сутки, относясь к своим вы-
сказываниям словно к снарядам для интеллектуального орудия.
Гофрат болен. Больной врач — очередной парадокс в ху-
дожественной системе «Волшебной горы», повышающий по-
знавательный статус персонажа, поскольку все «само собой
разумеющееся» обесценивается «пограничной» ситуацией, со-
ставляющей хронотоп романа. То т факт, что Беренс — один из
немногих персонажей с неизвестным читателю именем, намека-
ет на его о собые отношения с небытием, которому только и по-
зволено обращаться к нему на «ты» и по имени. «Я знаю смерть,
я давно служу при ней, ее переоценивают, поверьте мне!» (4,
271), — признается гофрат.
Особенно ярко преобразовательное воздействие Беренса на
Касторпа изображено в эпизодах «Humaniora» и «Изыскания».
Как и Касторп, Беренс — заядлый курильщик. Именно в
разговоре о сигарах, шороховатая поверхность которых свиде-
тельствует об их принадлежности к органической природе, они,
словно ненароком, выходят на тему живописи, которая в свою
очередь служит прелюдией к визиту в полную собственных по-
лотен квартиру Беренса. Сбивчивые, взволнованные вопросы
потрясенного портретом Клавдии Ганса побуждают доктора
предпринять «образовательный» экскурс в вопросы физиологии
и органической химии.
Стоит особенно отметить наблюдение гофрата о преимуще-
ствах художника, являющегося одновременно физиологом и зна-
ющего, таким образом, «что находится под эпидермой» (3, 360).
Ганс Касторп с большой отзывчивостью во спримет эту мысль и
несколько мгновений спустя облечет ее в утверждение о един-
стве науки и искусства как сфер деятельности, предметом по-
3 См.: Богин В.Г. Школа рефлексии и рефлективности // Методология со-
временной лингвистики: Проблемы, поиски, перспективы. Барнаул, 2000.
С. 41—51.
17/20
118
знания которых является человек. По мере своего дальнейшего
развития он будет с разных сторон возвращаться к этой мысли.
Физиологические комментарии Беренса к собственному
творчеству, а также комплиментарные замечания о «небывалой
смелости» своего гостя завораживают любознательного Ганса и
побуждают его заняться интенсивным книжным самообразова-
нием, описанным в эпизоде «Изыскания».
Характеризуемый отныне не иначе как «исследователь», Ка-
сторп по мере своих возможностей погружается в чтение приоб-
ретенной им немецко-, англо- и франкоязычной литературы, по-
священной фундаментальным вопросам биологии, физиологии
и анатомии1
. Ганс читает, лежа на спине, и тяжелые тома упира-
ются нижним краем ему в грудь. Они «давили его, но он готов
был терпеть» (3, 381). Иронический смысл этого высказывания,
амбивалентно отсылающий как к физическому, так и к идейно-
му весу научных изданий, позволит Т. Манну в одной из крити-
ческих статей заметить, что «храбро, по-солдатски» вел себя в
романе не только Иоахим, но и Ганс2
. Главный герой предстает
своего рода интеллектуальным «солдатом», все более о сознанно
и уверенно воспаряющим над филистерской равниной.
Посредством трудоемкого процесса аналитического чтения
Касторп приходит к ряду востребованных его становлением вы-
водов, созвучных высказанному в квартире у Беренса тезису.
С одной стороны, речь о системообразующей для всех видов
наук (естественных, технических, гуманитарных, социальных)
идее человека. С другой стороны, размышления касаются по-
иска «посредствующих звеньев», связывающих органическую
и неорганическую природу, материальное и нематериальное.
Автор подчеркивает: смело сть мыслительного процесса героя
1 Касторп мог бы легко взять книги на время у Беренса, однако бюргерская
основательность, пусть и инерционная, дает о себе знать: герой любит читать,
делая пометки, которые допустимы лишь в собственных книгах.
2 Mann Th. Die Schule des Zauberbergs // Mann Th. Gesammelte Werke in
13 Bänden. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 1990. Bd. 11. S. 599—
601.
18/20
119
во многом обусловлена имеющимся у него «опытом в области
запретного» (3, 396). Несмотря на оригинальные размышления,
прийти к обобщающему выводу герой Т. Манна пока, конечно,
не в силах. Формулируемый во внутреннем монологе идеализм,
для которого материя — лишь «уплотнение духовного, его пато-
логическое разрастание» (3, 398), проблематизируется посеща-
ющим героя в конце эпизода образом самой Жизни — предель-
но телесным, плотским и именно потому столь сладостным.
4.3. ИРОНИЯ — ОБЪЕКТИВАЦИЯ
ТЕМЫ ПЕРЕВОСПИТАНИЯ
Т. Манн писал, что роман «Волшебная гора» задумывался
как полный юмора и гротеска рассказ, своего рода «драма са-
тиров», контрастирующая с «трагической новеллой» «Смерть в
Венеции» и выполняющая роль «стилистической передышки»3
.
Несмотря на то, что замысел претерпел в процессе воплощения
радикальные изменения, продуктивное использование иронии
сохранило комическое начало в качестве одной из доминант ро-
мана. Исследованиям художественной функции иронии в твор-
честве Т. Манна посвящена огромная литература4
.
Едва ли не
самым предпочтительным объектом анализа является роман
«Волшебная гора».
Возможности иронии способны обеспечить адекватную ху-
дожественную объективацию процесса перевоспитания, мо-
дифицирующего «равнинную» психологию Ганса Касторпа.
3 Манн Т. Введение к «Волшебной горе». С. 158.
4 См.: Alt P. -A . Ironie und Krise. Ironisches Erzählen als Form ästhetischer
Wahrnehmung in Thomas Manns „Der Zauberberg“ und Robert Musils „Der Mann
ohne Eigenschaften“. Frankfurt am Main, 1989; Baumgart R. Das Ironische und die
Ironie in den Werken Thomas Manns. München: Carl Hanser Verlag, 1964; Ewen J.
Erzählter Pluralismus: Thomas Manns Ironie als Sprache der Moderne. Frankfurt
am Main: Vittorio Klostermann, 2017; Solheim B. „Placet experiri“: Spielarten
der Ironie in Thomas Manns Roman Der Zauberberg. Bergen, 1996; Walser M.
Selbstbewußtsein und Ironie. Berlin: Suhrkamp, 1981.
19/20
120
31 марта 1920 г. Т. Манн записал в дневнике, что им отвергается
как рационализм, так и романтизм. Первый вызывает презрение
(verächtlich), второй — подозрения (verdächtig). Лишь присущая
его натуре доброта препятствует превращению в нигилиста. Ре-
шением становится ирония — возможность посмеиваться над
обеими крайно стями1
. К такой стратегии поведения эволюцио-
нирует и Ганс Касторп. Чем дольше герой пребывает в «Бергхо-
фе», чем большей зрело сти он достигает, тем ироничнее стано-
вится его мироощущение.
Экспозиция — точка отсчета ироничного дискурса, посколь-
ку в первых пяти абзацах намечаются те основные линии ис-
пользования иронии, которые в дальнейшем будут очерчивать
художественное «перевоспитательное» пространство романа.
Бросается в глаза многозначность вынесенного в заголовок
слова Vorsatz (в русском переводе — «Вступление»). С одной
стороны, это замысел или намерение, с другой стороны, речь
о полиграфическом термине «форзац» — листе, соединяющем
крышку переплета с книжным блоком.
С первых же строк устанавливается ироническая дистан-
ция между повествователем и героем. Автор сообщает, что,
хотя читателю и предстоит познакомиться с историей Ганса,
протагонистом этот «самый обыкновенный» молодой человек,
пожалуй, не является. Здесь тематизируется и амбивалентная
категория времени. Оно заявляет о себе и как одаряющая «бла-
городной ржавчиной» (Edelrost) старина, и как «загадочная сти-
хия» (geheimnisvolles Element) с ее «сомнительностью» (Frag-
würdigkeit) и «своеобразной двойственностью» (eigentümliche
Zwienatur). Призывая далее «искусственно не затемнять» со-
вершенно ясный вопро с о сути времени, автор тут же сам себя
опровергает: разъясняющий ментальный посыл контрастирует
с замутняющей его формой изложения. В данном абзаце, со-
стоящем из пяти предложений, задействуются: усложненный
синтаксис (6 типов придаточных: цели с „um... zu“, причины с
1 Mann Th. Tagebücher 1918—1921. S. 317 .
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
20/20
121
„daher, dass“, уступительное с „wenn auch“, два вида определи-
тельных с „mit dessen“ и „was“, а также сравнительное с „je...
destо“), дифференцированная морфология (переплетение вре-
менных глагольных форм: презенс — spielt, претерит — spielte,
перфект — hat gespielt; сослагательное наклонение — könnte),
подчеркивающая незавершенность мысли пунктуация (много-
точие), а также парадокс — с началом войны «началось столь
многое, что потом оно уже и не переставало начинаться» (3, 8)
[„mit dessen Beginn so vieles begann, was zu beginnen wohl kaum
schon aufgehört hat“ (21)]. «Разъясняющий» пассаж увенчивается
утверждением, что проблематизированная эпохой история Ганса
близка по своей природе к сказочному дискурсу.
Отмеченная «сомнительная двойственность» времени ил-
люстрируется примером. В интонации автора, с пафосом отзы-
вающегося о «стародавних днях» перед «великой войной», на
которые пришлась история Ганса, трудно не уловить самоиро-
нию, если принять во внимание, что война началась после того
(1914), как Т. Манн взялся за написание романа (1913).
В по следнем абзаце вступления автор, «гадая» о длитель-
ности событийного времени, «ненароком» вводит важнейший
лейтмотив — число 7, а затем «случайно» проговаривается о
сроке пребывания Ганса в «Бергхофе» (тем самым раскрывая
свой замысел — Vorsatz).
Во вступлении обнаруживает себя и другой излюбленный
прием Т. Манна — парентеза, вставная конструкция, лишающая
магистральное высказывание одноакцентности и тем самым
проблематизирующая тему. Вот несколько примеров. «История
Ганса Касторпа, которую мы хотим здесь рассказать, — отнюдь
не ради него...» (3, 7) [„Die Geschichte Hans Castorps, die wir er-
zählen wollen, — nicht um seinetwillen.. . “ (21)] — противительная
конструкция. «Для истории это не такой уж большой недостаток,
скорее даже преимущество...» (3, 7) [„Das wäre kein Nachteil für
eine Geschichte, sondern eher ein Vorteil...“ (21)] — обобщающее
уточнение. «Семи лет, даст бог, все же не понадобится» (3, 8)
[„Es werden, in Gottes Namen, ja nicht geradezu sieben Jahre sein“
1/20
122
(21)] — сомнение, якобы обусловленное авторским неведением.
Все эти усложненные формы актуального членения свидетель-
ствуют о том, что «прямое, безоговорочное, непреломленное
слово»1 отвергается ироничным романом Т. Манна как неадек-
ватное его полифоническому содержанию.
Другим характерным примером использования иронии явля-
ется уже упоминавшийся эпизод «Свобода», события которого
разворачиваются в конце седьмой недели Ганса «наверху».
С одной стороны, ирония становится в нем предметом бе се-
ды главного героя с воспитателем Сеттембрини. «Остерегайтесь
процветающей здесь иронии, инженер!» — в привычной мане-
ре заявляет итальянец. — «Если ирония <...> хоть на мгновенье
расходится с трезвой мыслью и напускает туману, она становит-
ся распущенностью, препятствием для цивилизации» (3, 307).
С другой стороны, важен насмешливый тон реакции стреми-
тельно взрослеющего Ганса. «Не хватало еще, чтобы он и иро-
нию объявил политически неблагонадежной», — думает герой,
припоминая недавний приговор итальянца музыке, и продолжа-
ет: «Ирония, которая ни на мгновенье не расходится с трезвой
мыслью, что же это, с позволения сказать, за ирония, если уж на
то пошло? Сухая материя, прописная истина!» (3, 307). Обрам-
ляет эту сцену двуголосое ироническое слово автора, формаль-
но объективирующее нерадивость ученика, но содержатель-
но — ко сно сть педагога: «Так бывает неблагодарна молодежь в
тот период, ко гд а формируется ее личность. Ее одаряют, а она
опорочивает полученные дары» (3, 307—308). Ироничен и сам
заголовок эпизода, по скольку слово «свобода» может интерпре-
тироваться как с позиции либерализма Сеттембрини, так и в эк-
зистенциальном духе Касторпа, прощающегося в адресованном
дяде письме с «равниной».
При ближайшем рассмотрении обе трактовки дискредитиру-
ются их носителями. Итальянец, желающий по причине личной
неприязни к двусмысленности лишить своего подопечного прав
1 Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С . 235.
2/20
123
на иронию, парадокс и психоанализ, демонстрирует «двойные
стандарты» в понимании свободы и тем самым компрометирует
ее. В случае с Касторпом экзистенциальные мотивы, звучащие в
последних абзацах письма, тоже компрометируются защитным
механизмом рационализации: во спитанному бюргеру Гансу «са-
мому становилось ясно, насколько убедительны его доводы, с
которыми домашние полностью должны согласиться» (3, 312).
Таким образом, он оправдывает перед «трибуналом разума» ре-
шение продлить свое пребывание «наверху ».
Эпизод «Хоровод мертвецов», повествующий о благотвори-
тельной деятельности Касторпа и Цимсена, отмечает очеред-
ной этап эволюции — укрепление самосознания главного героя.
Оно включает как критическое осмысление неодобрительной
реакции Сеттембрини на визиты кузенов к «морибундусам»:
«Шарманщик, конечно, в оппозиции, этого следовало ожидать»
(3, 430), так и мягкую самоиронию (размышления Ганса о своем
«безупречно христианском» поведении и его восприятии окру-
жающими).
Излюбленные Манном лейтмотивы, определяемые И. Фель-
ауэр-Ленц как «эхо минувшего и предвосхищение грядущего»2
,
работают в том же продуктивном направлении размывания
«односторонней риторической серьезности»3: повторяющееся
включение прежних структурных элементов в новые контексты
расширяет диапазон их значений. Так, число 7, изначально от-
сылавшее к благовоспитанной бюргерской среде (7 имен пред-
ко в на купели), по мере развития сюжета становится маркером
проблематизации филистерства4
.
Специального рассмотрения заслуживает использование в
романе несобственно-прямой речи — еще одного приема, вводя-
щего ироничное «преломленное слово». Несобственно-прямая
2 Fehlauer-Lenz I. Von der übersetzten Ironie zur ironischen Übersetzung.
S. 149.
3 Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневе-
ковья и Ренессанса. C . 136 .
4См.с.30.
3/20
124
речь иронична в том смысле, в каком открывает перед повество-
вателем двойную перспективу: он и вживается в чувства и мыс-
ли героя, и объективирует их, устанавливая ценностную дистан-
цию. Виртуозное переплетение голосов автора и героя приводит
к тому, что «одно и то же слово принадлежит одновременно
двум языкам, двум кругозорам <...> имеет два разноречивых
смысла, два акцента»1
, на границах которых и рождается содер-
жательное богатство текста.
Голос автора сливается с голосом главного героя по мере
того, как последний, «перево спитываясь», совершает новые от-
крытия, разрушающие его прежнее замкнутое бюргерское со-
знание. Вот он, заявляясь на первую лекцию Кроковского по
психоанализу, зачарованно созерцает сидящую перед ним Клав-
дию: «Ганс Касторп грезил, устремив взгляд на руку мадам
Шоша. Как женщины одеваются! Они показывают какую-то
часть своего затылка и своей груди, окутывают плечи прозрач-
ным газом! Они ведут себя так на всем земном шаре, чтобы про-
будить в нас страстное желание. Господи боже мой, ведь жизнь
прекрасна!..» (3, 180) [„Hans Castorp träumte, den Blick auf Frau
Chauchats Arm gerichtet. Wie die Frauen sich kleideten! Sie zeigten
dies und jenes von ihrem Nacken und ihrer Brust, sie verklärten ihre
Arme mit durchsichtiger Gaze. Das taten sie in der ganzen Welt, um
unser sehnsüchtiges Verlangen zu erregen. Mein Gott, das Leben war
schön!..“ (175)].
Желание продлить свое пребывание рядом с Клавдией при-
водит к тому, что герой начинает страдать от «капризов мерку-
рия» — недо статочно высокой температуры, умаляющей его
в собственных глазах: «Ганс Касторп целых два дня жестоко
страдал, ибо за это время не произошло ничего, что могло бы
пролить бальзам на его пылающую душу. Почему этот взгляд?
Почему, во имя пресвятой троицы, такое презрение? Или она
смотрит на него как на какого-то приехавшего снизу дуралея,
чья восприимчивость к болезням ограничивается невинными
1 Бахтин М.М. Слово в романе. С . 57.
4/20
125
пустяками?..» (3, 325) [„Hans Castorp litt grausam unter diesem
Vorfall zweI Tage lang; denn nichts geschah unterdessen, was Bal-
sam für seine brennende Wunde gewesen wäre. Warum dieser Blick?
Warum ihm ihre Verachtung in des dreifaltigen Gottes Namen? Sah
sie ihn an wie einen gesunden Gimpel von unten, dessen Aufnahme-
lustigkeit nur zum Harmlosen neigte?“ (305)].
Приведенные отрывки имеют схожую структуру. В первом
предложении содержится внешнее авторское наблюдение за ге-
роем, который при этом называется по имени и фамилии. Затем
вводится несобственно-прямая речь, объективирующая проис-
ходящее с позиции как героя, так и автора. Описательное пред-
ложение не может выразить нарастающую экспрессивность:
требуется диалогизирующая цепочка восклицательных предло-
жений в первом случае и риторических вопросов — во втором.
Аналогично по строена и большая часть эпизода «Изыска-
ния», изображающего изучение Гансом естественнонаучной ли-
тературы. «Остраненное» описание читательских предпочтений
и рецептивной манеры Касторпа предваряет страницы текста,
отражающие обдумывание героем прочитанного. Индикатив-
ный имперфект повторяющегося вопроса „Was war das Leben?“
(354—356) («Что есть жизнь?») — маркер несобственно-прямой
речи (о косвенной речи свидетельствовал бы конъюнктив). То
есть „Was war das Leben?“ — это вопрос, которым задается Ка-
сторп вместе с автором и на который предпринимается попытка
найти полные сомнений, выражаемых многоточиями, ответы.
Таким образом, широко понимаемая авторская ирония явля-
ется своего рода автономной доминантой, изнутри организую-
щей все иные средства художественной объективации процесса
перевоспитания Ганса Касторпа — такие как омонимия, пара-
докс, парентеза, лейтмотив или несобственно-прямая речь.
Способствуя ослаблению догматизма и размыванию моноло-
гической чопорности, ирония претворяет «Волшебную гору» в
роман с подлинно «карнавальным мироощущением» (М.М . Бах-
тин), позволяющим искать и находить познавательно продук-
5/20
126
тивное положение между полюсами жизни и духа, здоровья и
болезни.
Развенчание монологизма осуществляется автором в не-
скольких направлениях. Помимо рассмотренного смыслового
момента, подвергнутого ироничному дистанцированию, в духе
А. Бергсона проблематизируются ньютоновская и кантианская
концепции темпоральности. Диалогизируются и пространствен-
ные отношения: гора, как Arbor mundi (Мировое древо), пред-
стает архетипом середины — сближения между землей и небом,
адом и раем.
В романе Т. Манна выделяются три типа иронического дис-
курса, прямо или косвенно используемого участниками станов-
ления Ганса Касторпа.
Сеттембрини актуализирует античную иронию, являющую
собой риторический прием с присущей ему аффектированной
театральностью и дидактической прагматичностью, направ-
ленной на до стижение по ставленной воспитательной цели.
А.Ф . Ло сев писал, что посредством иронии Сократ стремился
вмешиваться в человеческую жизнь и совершенствовать ее в
определенном направлении1
.
Идеологическое содержание образа Нафты опирается на ро-
мантическую иронию. Романтизм превращает иронию из рито-
рического приема в полемику с просветительской гносеологи-
ей. В отличие от античной иронии идеал, парящий в высоких
духовных сферах, недостижим, но представим. Этот принцип
наиболее наглядно реализуется в стихотворениях Й. Эйхендор-
фа «Лунная ночь» и Г. Гейне «Девица, стоя у моря...» . Воссо-
здаваемый в первой строфе каждого из них благотворный иде-
ал природы в последней строфе предательски опровергается
реальностью. Недосягаемым образцом для Нафты, причиной
его «мировой скорби», предстает христианское средневековье,
«диктатура наместника божия на земле» (4, 85).
1 Лос ев А.Ф. Ирония античная и романтическая // Эстетика и искусство: из
истории домарксистской эстетической мысли. М.: Наука, 1966. С. 54—84 .
6/20
127
Теоретик романтизма Ф. Шлегель утверждал в «Атенейских
фрагментах», что «для духа одинаково смертельно иметь систе-
му и не иметь ее»2
. Духу надлежит соединить эти два подхода —
выстроить систему, готовую к перманентной проблематизации.
Подобная критическая саморефлексия созвучна «радикальному
скепсису » Нафты.
Ирония, пишет Шлегель в другой работе, есть «абсолютный
синтез абсолютных антитез»3
. Важно подчеркнуть, что «синтез»
для ранних романтиков означает не «позитивное» снятие проти-
воречий в духе диалектики Гегеля, а «по стоянно воспроизводя-
щее себя взаимодействие двух борющихся мыслей»4
, претворя-
ющееся у Нафты в «сообразность противоречий».
Романтиче ская ирония девальвирует эмпирическое позна-
ние, утверждая субъективно-интуитивное «вчувствование».
В статье «О непонимании» (1800) Ф. Шлегель заключает, что
цель иронии не в обретении позитивного знания, а в разруше-
нии видимости такового5
.
Ретроспективно обозревая теоре-
тиче ские изыскания немецких романтиков, Н.Я . Берковский
отмечал, что парадоксальность их дефиниций призвана была
напоминать о принципиальной невысказываемости подлин-
ных истин6
.
В свете этого положения вовлеченным в орбиту
иронического дискурса романтизма также оказывается Кро-
ковский.
2 Шлегель Ф. Из «Атенейских фрагментов» // Литературные манифесты
западноевропейских романтиков. М .: Изд-во Моск. ун-та, 1980. С . 57.
3 Шлегель Ф. Фрагменты // Литературная теория немецкого романтизма.
Л., 1934. С. 174.
4 Там же.
5
Schlegel F. Über die Unverständlichkeit // Athenüum. Eine Zeitschrift von
August Wilhelm Schlegel und Friedrich Schlegel / Hrsg. von Gerda Heinrich.
Leipzig: Reclam, 1984. S. 370—381.
6 Берковский Н.Я. Романтизм в Германии. С. 31. Д . Кемпер подчеркивает,
что драматический разрыв «между порядком бытия и порядком мышления»,
обоснованный И. Кантом, «продолжает определять проблематику нашей куль-
туры» (Кемпер Д. Гёте и проблема индивидуальности в культуре эпохи модер-
на. М.: Языки славянской культуры, 2009. С. 17).
7/20
128
Третьей со ставляющей иронического дискурса романа мож-
но считать ростки постмодернистской иронии, эстетические по-
тенции которой все активнее осваивает автор. Деконструкция
означаемого (Ж. Деррида) и постулирование «смерти автора»
(Р. Барт) — размывание конструктивного принципа произведе-
ния — трансформируют рецепцию сферы идеального. Опреде-
ляющая романтическую «мировую скорбь» недосягаемость воз-
вышенного идеала сменяется в постмодернизме развенчанием
всего множества накопленных культурой «истин» посредством
ироничного цитирования. При этом под сомнение ставится и
сам развенчивающий. Современный исследователь В.О. Пигу-
левский так характеризует эстетическую программу постмодер-
на: «игра текста или объекта против смысла (универсального
значения) в пространстве интертекстуальности, игра, инсцени-
рующая плюралистическую вселенную <...> и меняющая усло-
вия личностной идентичности»1
. И.П . Ильин пишет о «познава-
тельном релятивизме»2
.
Приведем один из примеров интертекстуального цитирова-
ния из «Волшебной горы». Сеттембрини характеризуется Ган-
сом как «ветреник» (Windbeutel) — оценка, которая позднее ста-
нет лейтмотивной в отношении ментора. Оно свидетельствует
о проницательной интуиции Ганса, но вместе с тем отсылает к
Шопенгауэру, отзывавшемуся таким образом о Гегеле3
. Взгляд
на дальнейшие взаимоотношения «трудного дитя жизни» и его
«заботливого» ментора сквозь такого рода призму интертексту-
альности нагружает их дополнительными ироническими конно-
тациями.
Что касается аукториальной иронии, она также имеет зна-
чимое место в поэтике «Волшебной горы»: ироническому дис-
танцированию подвергаются не только протагонист и его много-
1 Пигулевский В.О . Ирония и вымысел: от романтизма к постмодернизму.
Ростов н/Д.: Фолиант, 2002. С. 44 .
2 Ильин И.П . Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. М.:
Intrada, 1996. С. 223 .
3 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. С. 20 .
8/20
129
численные менторы-идеологи, но и повествующая инстанция.
Повествователь охотно заслоняет свое эпическое всеведение
понятийным кругозором героя: «Мы приводим эти соображения
лишь потому, что примерно таковы были мысли Ганса Кастор-
па» (3, 147).
Размышления Гёте в романе Т. Манна «Лотта в Веймаре»
схватывают суть постмодернистской иронии ничуть не хуже про-
фессиональных теоретиков: «Благоговейное разрушение, улыбка
при прощании. Охранительное подражание, уже ставшее шуткой
и поношением. Возлюбленное, священное, древнее, величавый
прообраз, повторенный в той стадии и наполненный таким со-
держанием, которые уже накладывают на него печать пародий-
ности и делают продукт позднейшим»4
.
«Волшебная гора» подготавливает такие романы Манна, как
«Доктор Фаустус», «Избранник» и «Признания авантюриста Фе-
ликса Круля», в которых, как показывает Н.В . Гладилин5
, пост-
модернистские тенденции приобретают все более отчетливый
сюжетообразующий характер.
4.4. ПИТЕР ПЕПЕРКОРН —
«ХОЗЯИН ПРОТИВОРЕЧИЙ»?
В последней, седьмой, главе романа расширяющемуся со-
знанию перевоспитывающегося Ганса Касторпа суждено стол-
кнуться с человеческим феноменом Питера Пеперкорна.
Парадоксальности первого впечатления Касторпа («кре-
пыш» — robust и одновременно «мозгляк» — spärlich), ка -
залось бы, суждено обеспечить новому герою функцию
ментора-интеллектуала (по аналогии с Сеттембрини, Нафтой и
Кроковским). Однако довольно скоро становится ясно, что все
4 Манн Т. Лотта в Веймаре С. 655—656.
5
Гладилин Н.В . Постмодернизм в литературе стран немецкого языка:
генезис и основные тенденции развития: дис. ... д-ра филол. наук. М., 2012.
С. 66—76 .
9/20
130
«мозговое» — умозрительное — ему глубоко чуждо, а «отры-
вистое бормотание» — привычная для него речевая манера —
служит для нового пациента препятствием на пути к активному
участию в дискуссиях. В голо се автора слышится вздох облегче-
ния: «мы не покажем здесь еще одного зачинателя умственного
и педагогического сумбура» (4, 289).
Однако первая же сцена с непосредственным участием гол-
ландца демонстрирует воспитательный эффект его масштабной
лично сти: «В сущности, он ничего не сказал, но голова его была
настолько внушительна, мимика и жесты до такой степени <...>
выразительны, что слушателям <...> казалось, будто они узнали
нечто чрезвычайно важное...» (4, 293). В работе «Поэтика ран-
невизантийской литературы» С.С . Аверинцев уподоблял мир че-
ловеческой истории «книжному» педагогическому процессу, а
мир природы — набору наглядных пособий1
. Именно такова ло-
гика перевоспитательного воздействия Пеперкорна на Касторпа.
Книжные аргументы отступают на задний план перед внуши-
тельным смысловым целым лично сти нового знакомого. Фило-
софское обеспечение жизненной позиции Пеперкорна дано в
материальной этике М. Шелера, критически переосмысляющей
кантовский формализм и постулирующей недоступное логиче-
ским дефинициям «материальное априори».
Тождество формы и содержания величественного голландца
изящно обыгрывается Т. Манном. Если Сеттембрини появляется
в эпизоде «Сатана», Нафта — «Еще некто», а Клавдия — «Ко -
нечно, женщина», то эпизоды с участием спутника мадам Шоша
именуются «Мингер Пеперкорн», «Мингер Пеперкорн (продол-
жение)» и «Мингер Пеперкорн (окончание)»: его имени, как и
его внешности, полагается говорить самим за себя.
Очевидна закономерность имени этого кофейного планта-
тора. В германских языках Peeperkorn — перчинка, гороши-
на перца (нем. Pfefferkorn, нидер. peperkorrel, дат. peberkorn,
швед. pepparkorn, норв. peppercorn, англ. peppercorn). Кроме
1 Аверинцев С.С. Поэтика ранневизантийской литературы. СПб.: Азбука-
классика, 2004. C. 155—188.
10/20
131
того, в немецком языке бытует идиоматическое выражение
Pfeffer haben, приблизительный русский эквивалент которо-
го — «иметь изюминку». Действительно, голландец добавляет
изюминку витализма, «зеленеющего древа жизни», в пресное,
«сухое», теоретизирование Сеттембрини и Нафты. Замечание
Касторпа, что «царям ирония неведома», точно характеризует не
ведающего ни умозрительных, ни душевных конфликтов Пепер-
корна, пребывающего по ту сторону охватываемого авторской
иронией дуализма добра и зла.
Появление Пеперкорна — очередной шаг в направлении ди-
алогизации сознания Ганса, в сторону более самостоятельного и
ответственного мышления. Повествователь замечает: «Если бы
не было никакого Питера Пеперкорна, каждый почувствовал бы
гораздо решительнее свой долг встать на сторону одной из бо-
рющихся партий» (4, 344).
Пеперкорн появляется в седьмой главе, в эпизоде 43 (число,
сумма составляющих цифр которого равна семи). Связь образа
голландца с лейтмотивно нагруженным числом семь акцентиру-
ет его деятельное вовлечение в перевоспитание Ганса Касторпа.
Простое присутствие в мире Пеперкорна суверенизирует
ценностную позицию главного героя по отношению к «сверх-
болтунам» Сеттембрини и Нафте. Автор с удовлетворением ко н -
статирует интеллектуальное взросление Ганса под воздействием
личности голландца: он «уже не путался и не сбивался, <...> не
застревал по средине фразы. Он договаривал все до конца, по-
нижал голос, соблюдал точку и продолжал говорить как настоя-
щий мужчина» (4, 340—341). Если знакомство с Сеттембрини
активизирует в Касторпе процесс умственной деятельности как
таковой, а знакомство с Нафтой — проблематизирует его и при-
дает форму бессловесного «правления», то знакомство с Пепер-
корном поощряет усилия к вербализации диалогизированного
содержания сознания.
Что касается возвратившейся с Пеперкорном Клавдии, то
Касторп востребован ею в статусе «хорошего человека» („guter
Mensch“), которого мадам хотело сь бы иметь с собой рядом. От-
11/20
132
метим маркер „gut“, отсылающий к выводу из «снежного» виде-
ния Ганса („ich will gut sein“), латентно направляющего его эво-
люцию1
.
Самоубийство страдающего тропической лихорадкой гол-
ландца, казалось бы, открывает Гансу путь к Клавдии, однако
повзрослевший герой не спешит на него вступать. Дружеский
поцелуй в лоб символически увенчивает любовь Касторпа к ма-
дам Шоша. Согласимся с Г. Визлингом в оценке роли ожидания
Клавдии в эволюции Ганса: его страсть постепенно приобретает
все более гуманный характер2
. П роисходит это во многом бла-
годаря Пеперкорну, ведь именно с его помощью Ганс познает
феномен равноправной мужской дружбы — кратковременной,
но свободной от модуса «учитель—ученик». «Я рад за тебя, как
будто я — это ты!» (4, 382) — разве мог Касторп обратиться так
к ком у -либо еще из своего окружения?
Замысел и художественное воплощение колоритного обра-
за мингера Пеперкорна о существлялись в корреляции с рядом
философских и литературных традиций. Один из ключей к по-
ниманию образа спутника Клавдии заключен в эссе «Гёте и То л -
стой. Фрагменты к проблеме гуманизма» (1922), относящемся,
по словам Т. Манна, к числу уже упоминавшихся «духовных
отпрысков романа»3
.
Эпитеты, отбираемые писателем для вы-
несенных в заголовок гениев мировой литературы — «олимпий-
ство» И.В . Гёте, «богоподобность» и «язычески-богатырская»
мощь Л.Н . Толстого, — практически в неизменном виде пере-
носятся в «санаторный» роман и проецируются на Пеперкорна4
.
Важно и то, что Пеперкорн, подобно Гёте и Толстому, являет
собою «личность». Понятие личности имеет в контексте фило-
1 Подробный анализ эпизода «Снег» будет дан в пятой главе монографии.
2 Wysling H. Der Zauberberg. S. 415.
3 Манн Т. Введение к «Волшебной горе». С . 161 .
4 Прототипом внешнего облика голландца послужил Герхарт Гауптманн,
называвший себя, как известно, наследником Гёте. См.: Mann Th. Gerhart
Hauptmann // Mann Th. Gesammelte Werke in 13 Bänden. Frankfurt am Main:
Fischer Taschenbuch Verlag, 1990. Bd. 9 . S. 813 —814 .
12/20
133
софских размышлений Т. Манна 1920-х годов диалогизирующее
значение. «Личность, — читаем в упомянутом эссе, — не связа-
на непосредственно с духом, да и с культурой тоже. Это понятие
уводит нас за пределы рационального <...>, мы вступаем в сфе-
ру мистического и стихийного, в сферу природы»5
.
Мистическая притягательность Пеперкорна на первых порах
явно завораживает даже повествователя, которому в отличие,
например, от образа Сеттембрини нелегко дается его ценност-
ная объективация. Отсюда формулировки наподобие: «Насколь-
ко можно было его понять...» (4, 312) [„Verstand man ihn recht...“
(709)].
Живой интерес Ганса к «личности» Пеперкорна обуслов-
лен предчувствием возможности примирения духа и природы
и предстает, таким образом, намеком на «третий путь» — «но-
вый гуманизм», определяемый новоиспеченной максимой Ган-
са, согласно которой «человек — хозяин противоречий» (4, 215).
Прообразом такого «хозяина», пусть и карикатурным, выглядит
Питер Пеперкорн. Интерес к голландцу совсем не означает, что
в нем Ганс увидел совершенное воплощение недавних виде-
ний: во многом главный герой чувствует, мыслит и действует по
принципу «от противного». Согласимся с С.К . Аптом: голлан-
дец — лишь намек на идеал6
. Сам Манн, характеризуя в одном
из писем этого «величественного заику», замечает, что «ничего
лучшего нынешнее время не предлагает»7
.
С другой стороны, кофейный плантатор Пеперкорн предста-
вительствует от лица агрессивной западной деловитости, вопло-
щенной в господине Клетериане, брутальном персонаже ранней
новеллы Т. Манна «Тристан» (1903). Схожими предстают и не-
которые их внешние характеристики: крупный рот и расширен-
ные ноздри, очевидно подчеркивающие присущий им автори-
5
Манн Т. Гёте и Толстой. Фрагменты к проблеме гуманизма // Манн Т. Собр.
соч.: в 10 т. М.: Гослитиздат, 1960. Т. 9. С . 506.
6 Апт С.К. Томас Манн. С. 209.
7
Thomas Mann: Dichter oder Schriftsteller? Der Briefwechsel zwischen Thomas
Mann und Josef Ponten 1919—1930. Bern, 1988. S. 63 .
13/20
134
тарный тон и вызванное неуемной активностью интенсивное
дыхание.
Общей идеей образа Пеперкорна выступает гедонизм, по-
буждающий его «хорошенько поесть, чтобы отвечать требо-
ваниям жизни» (4, 310). Сущность восходящего к античному
мыслителю Аристиппу гедонизма, сводящего все многообразие
этических требований к чувственному наслаждению, находим у
А.С . Пушкина в стихотворении «К вельможе» (1830):
Ты понял жизни цель: счастливый человек,
Для жизни ты живешь...
1
Созвучен мировоззрению голландца и Маркиз де Сад, раз-
вивающий положения гедонизма выводом о том, что «Счастье
со стоит не в наслаждении, а в желании»2
. Ведь именно утрата
желания становится главной причиной суицида Пеперкорна.
Дионисийство Ф. Ницше и эстетизм О. Уайльда, локализую-
щие в понимании Манна феномен европейского имморализма
конца XIX в.
3
, также привлекаются для построения колоритного
образа Пеперкорна. Анализ образа голландца позволяет прийти
к выводу, что его дионисийский гедонизм по своей природе от-
нюдь не так наивен, как кажется. При ближайшем рассмотрении
он оказывается своего рода защитным механизмом, обуслов-
ленным, очевидно, ослаблением сексуальной функции. Это об-
наруживается в беседе голландца о чувствах Ганса к Клавдии.
Несмотря на перенесенный накануне приступ лихорадки, Пе-
перкорн оказывается в состоянии говорить размеренно и вразу-
мительно, даже излагать свою мировоззренческую программу.
Он демонстрирует развитую память, наблюдательность и обна-
руживает ораторские навыки, делая уместные паузы и варьируя
интонации.
1 Пушкин А.С. К вельможе // Пушкин А.С . Собр. соч.: в 6 т. М.: Правда,
1969. Т. 1. С. 323.
2 Де Сад М. Сто двадцать дней Содома. М., 1993. С. 130.
3 См.: Манн Т. Художник и общество. Статьи и письма. М., 1986. С . 178 .
14/20
135
Трагический финал Питера Пеперкорна — симптом деструк-
тивно сти гедонизма, оказывающего ся в условиях культурно-
исторической революции начала XX в. жертвой филистерских
представлений о счастье как наслаждении.
4.5. «ИЗБЫТОК БЛАГОЗВУЧИЙ»
И ТРАДИЦИИ «РОМАНА О ХУДОЖНИКЕ»
Изображаемые в эпизоде «Избыток благозвучий» духовно-
музыкальные приключения увенчивают парадигму открытий,
перевоспитывающих личность Ганса Касторпа.
Приобщение героя к миру музыкальной культуры объекти-
вируется в традициях «романа о художнике» (Künstlerroman).
Истоки этой типологической разновидности Bildungsroman
отыскиваются в романтизме. Роман Л. Тика «Странствия Фран-
ца Штернбальда» (1798), роман Новалиса «Генрих фон Офтер-
динген» (1802), роман Э.Т.А. Гофмана «Житейские воззрения
кот а Мурра» (1819, 1821) и др. воссоздавали историю станов-
ления творчески одаренной личности, гения (живописца, поэта,
композитора), мир его художественных фантазий, структуру его
конфликта с филистерской средой. Приобщение Ганса Кастор-
па к миру музыки на правах не творца, но вдумчивого слуша-
теля, существенно сужает спектр авторских повествовательных
приемов, однако этот духовный опыт, внося весомый вклад во
всестороннее развитие героя, заслуживает анализа.
«Писателю нужно быть композитором»4
, — сказано в одном
из «Фрагментов» Новалиса. Т. Манн — благодарный ученик ав-
тора «Генриха фон Офтердингена». Он всегда относил себя к
музыкантам среди писателей, указывая во «Введении к “Вол-
шебной горе”» (1939), что санаторный роман был для него «сим-
фонией, произведением, основанным на технике контрапун-
кта, сплетением тем, в котором идеи играют роль музыкальных
4 Novalis Fragmente. URL: http://gutenberg.spiegel.de/buch/fragmente-6618/23
15/20
136
мотивов»1
. Формальный и содержательный аспекты пересеклись
в эпизоде «Избыток благозвучий»: в нем роль «музыкальных
мотивов» играют моменты восприятия взрослеющим героем
музыкальных произведений.
Появление в «Бергхофе» граммофона переводит любовь Ка-
сторпа к музыке в активную фазу, превращая ее в «новое любов-
ное бремя». В качестве героя Künstlerroman Ганс обнаруживает
во сприимчивость к звучащему образу мира и становится храни-
телем музыкального Грааля — «волшебной шкатулки». Осталь-
ная санаторская общественность, жаждущая развлекательных
«равнинных» песенок, предстает на фоне Касторпа легкомыс-
ленной публикой.
Уединения в музыкальной комнате существенно гармони-
зируют душевный мир Ганса. Мелодии его любимых пласти-
нок способствуют благотворному «о страняющему» эффекту
ретроспективного самоанализа. Вслед за поэтом Генрихом фон
Офтердингеном Касторп приходит к выводу об очевидном пре-
во сходстве внутреннего во сприятия над теоретическим пости-
жением идеи человека2
.
Роль эпизода «Избыток благозвучий» проясняется в свете
трактовки искусства, данной в «Размышлениях аполитичного»:
оно «наладило равно дружественные отношения и с жизнью, и
с чистым духом»3
.
Хронологическое местоположение эпизода
указывает на этот новый этап синтетического освоения героем
жизненной синергии. В этом же направлении работает тот факт,
что ни один из менторов Ганса не обнаруживает во сприимчиво-
сти к музыкальному искусству.
Размышления о феномене музыки находят свое выражение
не только в публицистике Манна. Они лейтмотивно проходят
через значительную часть его романной и новеллистической
продукции, развивающей традицию Künstlerroman: от «Будден-
броков» и «Тристана» через «Лотту в Веймаре» к «Доктору Фа-
устусу». Их анализ позволяет пролить дополнительный свет на
1 Манн Т. Введение к «Волшебной горе». С . 164 .
2 Новалис Генрих фон Офтердинген. М.: Ладомир: Наука, 2003.
3 Манн Т. Размышления аполитичного. С. 525.
16/20
137
место эпизода «Избыток благозвучий» в музыкальной компози-
ции «Волшебной горы».
В одной из сцен романа «Будденброки» взволнованный
Пфюль, органист Мариенкирхе, отзывается о «Тристане и
Изольде» Р. Вагнера как о конце всякой нравственности в ис-
кусстве. Развитая интуиция Ге р д ы позволяет ей более адекватно
воспринимать революционные возможности вагнеровской эти-
ки: «Но ведь здесь-то она и налицо. Так же, как у Баха. Только
грандиознее, глубже, осознаннее»4
.
Опере Вагнера, ставшей предметом обсуждения в «Будден-
броках», суждено было претвориться в мировоззренческую
основу новеллы Манна «Тристан». «Наивное», т.е . непосред-
ственное, восприятие Габриэлой Клетериан музыки Вагнера
приводит ее к смерти. В сравнении с ней «сентиментальная» по-
зиция Касторпа предстает более зрелой и жизнеутверждающей.
Духовные приключения героя очерчивают вектор понимания
амбивалентного «волшебства» романтической музыки.
На страницах «Лотты в Веймаре» сущно сть абсолютного ис-
кусства постигается диалогически ориентированной метафорой
взгляда, образуемого глазом райской любви и глазом адского
равнодушия5
.
В романе «Доктор Фаустус» возведенная в систему дву-
смысленность музыки позволяет говорить обо всем, ничего не
называя6
.
Тако е понимание когнитивно-эмоциональной уни-
версальности искусства звуков позволяет во спринимать эпи-
зод «Избыток благозвучий» как завершение этапа эволюции
главного героя от подражательно-репродуктивной позиции к
созидательно-аналитической7
.
4 Манн Т. Будденброки. С. 543.
5
Манн Т. Лотта в Веймаре. С. 429.
6 Манн Т. Доктор Фаустус // Манн Т. Собр. соч.: в 10 т. М .: Гослитиздат,
1960. Т. 5. С. 64, 642.
7
Обратим внимание на то обстоятельство, что Адриан Леверкюн, как и
Ганс Касторп, родился в 1885 г. В свете творческого педантизма Т. Манна едва
ли можно считать это случайностью.
17/20
138
Лейтмотивом эпизода «Избыток благозвучий» звучит сна-
чала «симпатия к смерти», но контрапунктом, как уже отмеча-
лось, все отчетливее нарастает стремление к ее преодолению.
Ментальное перевоспитание Ганса, дефинируемое зде сь как
«герметически-педагогическая переработка (Steigerung) сво-
их внутренних сил» (4, 438), позволяет герою сделать важ-
ный шаг вперед и эмансипироваться от роковой музыкально-
романтической сферы. Герой «осознал “значительность” своей
любви и ее объекта», утверждается на страницах «Избытка бла-
гозвучий», что в конечном счете «побудило все это подвергнуть
сомнениям совести» (4, 438).
Стоит указать на связь «Избытка благозвучий» с речью, про-
изнесенной Т. Манном 15 октября 1924 г. по случаю 80-го дня
рождения Ф. Ницше (спустя всего три недели после завершения
работы над романом). Многие концептуальные формулировки
доклада отсылают к важнейшим мотивам «Волшебной горы» в
целом и «Избытка благозвучий» в частности. Так, Манн говорит
о романтизме, представляющем собой волшебную песнь смерти
(Zauberlied des Todes), а затем о феномене Рихарда Вагнера, ко -
торый надлежало преодолеть правящему духу (regierender Geist)
Ницше1
.
В концовке «Избытка благозвучий» эта мысль поч-
ти дословно повторяется: «Да, преодоление себя, — вероятно,
в этом и состояла сущность преодоления этой любви — этого
волшебного плена души с мрачными последствиями» (4, 440).
Исторический закон становления предписал и «простаку» Ка-
сторпу, и рафинированному философу Ницше двигаться в одном
направлении. Подтверждение эволюционирующего мироощу-
щения героя состоит в модифицирующихся метафорических
характеристиках граммофона: если в начале эпизода это «вол-
шебная шкатулка» (Wundertruhe), то в его концовке — «музы-
кальный гроб» (Musiksarg).
1 Mann Th. Vorspruch zu einer musikalischen Nietzsche-Feier // Mann Th.
Gesammelte Werke in 13 Bänden. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag,
1990. Bd. 10. S. 182.
18/20
139
Стоит также напомнить об одной важной подтекстовой де-
тали. Несмотря на общую танатическую тональность любимой
Гансом «Липы», ее лирический герой, вопреки своим душевным
терзаниям, вопреки ностальгии по грезам в тени прекрасного
дерева, принял ответственное решение покинуть это райское
место, отказаться от чувства мифологической защищенности и
отправиться навстречу неизвестному:
И злой холодный ветер
Ночную песнь завел,
С меня сорвал он шляпу,
Ноявсешелишел2.
Пер. С. Заяицкого
В итоге герой оказывается «далеко», в «стране чужой», а
спорадические позывы возвратиться к прежней жизни, очевид-
но, носят инерционный характер. В этом контексте стоит вспом-
нить, что Т. Манн писал: участие Ганса в сражениях на полях
Первой мировой войны предстает в его понимании «борьбой
за Новое»3
. Окончательный поворот к «новому гуманизму » —
«двойному благословению» — в полной мере будет разработан
в тетралогии «Иосиф и его братья» (1933—1943).
В заключение отметим, что акцентированное преодоление
«волшебства» шубертовской «Липы» намечает провидческое,
опережающее свое время осмысление роковой роли «наивной»
рецепции романтизма в историческом развитии Германии пер-
вой половины XX в. Не случайно речь в эпизоде заходит и о
возможности «придать этой песне исполинские размеры и по-
корить ею весь мир» (4, 440), а также о том, что «можно было
бы создать на ее основе целые царства» (4, 440) (в оригина-
ле „Reiche“ — империи). «Избыток благозвучий» выполня-
ет функцию пролога к последующей культурно-исторической
2 Мюллер В. Липа. URL: http://rulibs.com/ru_zar/poetry/antologiya/5/j147.
html
3 Mann Th. Tagebücher 1918—1921. S. 200.
19/20
140
и философской разработке этой темы на страницах «Доктора
Фаустуса»1
.
Итак, музыка обретает статус сферы, создающей «алхимиче-
ски пресуществленные (gesteigerte) мысли» (4, 440), посредни-
цы, примиряющей чувственное и рациональное. Ведь если все
иные искусства, по словам А. Шопенгауэра, «говорят только о
тени», музыка рассказывает «о существе»2
.
Восприимчивость Ганса Касторпа к музыкальному образу
мира концептуализирует тот факт, что постигаемая героем идея
человека принципиально невыразима в рамках логоцентрично-
го типа мышления и аполлонического мировосприятия. «Сен-
тиментализация» антиво спитательной природы этой воспри-
имчивости — положительный итог духовного перевоспитания,
открывающего многообещающую перспективу самоактуализа-
ции личности героя.
1 То т факт, что Ганс Касторп напевает «Липу» на полях смертоносных сра-
жений Первой мировой войны, прочитывается и как ироничное развенчание
романтического культа смерти.
2 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. С. 423 .
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
20/20
141
Глава 5. ОТ РОМАНА ПЕРЕВОСПИТАНИЯ
К РОМАНУ СТАНОВЛЕНИЯ
5.1. ПРОЦЕСС ИНДИВИДУАЦИИ —
СЮЖЕТООБРАЗУЮЩАЯ РЕАЛЬНОСТЬ
РОМАНА СТАНОВЛЕНИЯ
В разделе 4.1 были затронуты некоторые аспекты «юнгиан-
ского» контекста романа «Волшебная гора», связанные с эпи-
зодом «Очень сомнительное». Напомним, что на его страницах
авторские рассуждения касались глубинных связей между «ин-
дивидуальной» и «общей» душой.
Содержательные и формальные корреляции между романом
«Волшебная гора» и аналитической психологией обусловлива-
ются, конечно, не одним этим обстоятельством. Еще в эпизо-
де «Вальпургиева ночь» системообразующая для юнгианской
концепции категория общечеловеческих праструктур психики
воссоздается более эксплицитным образом. Ганс Касторп рас-
суждает: «Гр е з ы -то ведь зарождаются не в одной твоей душе,
сказал бы я, грезишь безымянно и коллективно, хотя и на свой
собственный лад. Великая душа, частицей которой ты явля-
ешься, грезит — через тебя и по-твоему...» (3, 213). На стра-
ницах своего романа Т. Манн обращается к реальности коллек-
тивного бессознательного почти одновременно с ее активной
разработкой К.Г. Юнгом (этот термин введен им в научный
обиход в 1916 г. в работе «Психология бессознательного про-
цесса»).
Содержанием коллективного бессознательного являются, со-
гласно Юнгу, архетипы. По мнению С.С . Аверинцева3 Т. Манну
принадлежит одно из самых точных и емких определений архе-
3 Аверинцев С.С . Архетипы // Мифы народов мира: Энциклопедия в 2 т.
М.: Советская энциклопедия, 1980. Т. 1 . С. 110 .
1/20
142
типа. В докладе «Иосиф и его братья» (1942) он пишет: «В ти-
пичном всегда есть очень много мифического, мифического в
том смысле, что типичное, как и всякий миф, — это изначаль-
ный образец, изначальная форма жизни, вневременная схема,
издревле заданная формула, в которую укладывается осознаю-
щая себя жизнь, смутно стремящаяся вновь обрести некогда
предначертанные ей приметы»1
.
Именно тетралогия об Иосифе чаще всего исследовалась
(прежде всего в американском и немецкоязычном литературо-
ведении) с позиций юнгианской герменевтики2
, методология
которой базируется на расшифровке архетипической семантики
литературных образов3
. Не менее продуктивен такой подход и к
«санаторному» роману.
Т. Манн неоднократно отмечал, что «Волшебная гора» —
самая немецкая его книга, поскольку ее лейтмотивом является
идея середины, а немцы по убеждению писателя — срединный
народ4
. В свете аналитической психологии «срединность» «са-
наторного» романа состоит в том, что он описывает индивидуа-
цию главного героя.
1 Манн Т. Иосиф и его братья. Доклад // Манн Т. Собр. соч.: в 10 т. М.:
Гослитиздат, 1960. Т. 9 . С. 175.
2 См., например: Bloch A. The Archetypical Influences in Thomas Manns
„Joseph and his Brothers“ // German Review. 1963. No 38 . P. 151—156; Ikeda K.
„Kunst“ und „Analyse“: Sinn einer „unwillkürlichen Übereinstimmung“
zwischen dem Joseph-Roman von Th. Mann und den tiefenpsychologischen
Einsichten von C.G . Jung // Doitsu Bungaku — Die deutsche Literatur. 1984.
No 73. S. 102 —112; Schulze J. Traumdeutung und Mythos: über den Einfluss der
Psychoanalyse auf Thomas Manns Josephroman // Poetica. 1968. No 2. S . 501—
520; Smith E.L . Descent to the Underworld: Jung and his Brothers // C.G. Jung
and the Humanities: Toward a Hermeneutics of Culture. London: Routledge,
1990. P. 251—264.
3 Турышева О.Н . Теория и методология зарубежного литературоведения.
М.: Флинта: Наука, 2013. С. 61; Эсалнек А.Я. Архетипичность в структуре
романного жанра // Память литературного творчества. М.: ИМЛИ РА Н , 2014.
С. 255—261 .
4 Манн Т. Любек как форма духовной жизни // Манн Т. Собр. соч.: в 10 т.
М.: Гослитиздат, 1960. Т. 9 . С. 90.
2/20
143
Индивидуация — процесс и результат актуализации архети-
па целостности, именуемого Самостью, равноудаленного как от
сознания, так и от бессознательного5
. Это обретение индивиду-
альности, обеспечивающее развитие ответственной лично сти,
художественно объективируется жанровой разновидно стью,
именуемой нами романом становления.
В современном отечественном литературоведении терми-
ны «роман воспитания» и «роман становления» употребляются
преимущественно на правах синонимов6
—
что в свою очередь
во многом обусловлено работами М.М. Бахтина7
, который четко
не разграничивал эти понятия. Нами предпринимается попытка
обосновать необходимость этой дифференциации.
Общечеловеческий масштаб поэтизируемых романом ста-
новления событий, подчеркивает А.П . Бондарев, «выходит да-
леко за пределы конечной цели воспитания — интеграции ге-
роя в социальность по мере достижения им профессиональной
зрелости»8
.
Если в романе воспитания герой формируется для
других, в романе становления он совершенствуется для себя, в
интересах познания своей внутренней природы и раскрытия
подлинных потребно стей. По наблюдению Н.Т. Рымаря, перво-
степенная проблема такого героя состоит в сложности очертить
5
Юнг К.Г. Брак как психологическое отношение. URL: http://jungland.net/
node/550
6 См., например: Краснощекова Е.А . Роман воспитания — Bildungsroman —
на русской почве: Карамзин. Пушкин. Гончаров. Толстой. Достоевский. СПб.:
Пушкинский фонд, 2008. 480 с.; Махмудова Н.А . Своеобразие жанра романа
воспитания в творчестве Чарльза Диккенса // Филологические науки. Вопро-
сы теории и практики. 2010. No 3(7). С. 106 —110; Теличко А.В . Трансформа-
ция жанра «Роман становления» в творчестве Г. Майринка // Вестник БФУ
им. И. Канта. 2013 . No 8 . С.151—156.
7
Бахтин М.М. Роман воспитания и его значение в истории реализма // Бах-
тин М.М. Собр. соч.: в 7 т. М.: Языки славянских культур, 2012. Т. 3 . Теория
романа (1930—1961 гг.). С. 180 —217; Бахтин М.М. К «Роману воспитания» //
Бахтин М.М. Собр. соч.: в 7 т. М.: Языки славянских культур, 2012. Т. 3 . Теория
романа (1930—1961 гг.) . С . 218 —336 .
8 Бондарев А.П . Мифология. История. Человек: Литература Великобрита-
нии и США. C. 485.
3/20
144
границы личности, «определить то ее устойчивое ядро, которое
позволило бы найти равновесие между я и не-я»1
.
В немецком литературоведении последних десятилетий
предпринимались отдельные попытки осмысления путей транс-
формации Bildungsroman в XX в. и исследования его новатор-
ских внутрижанровых разновидностей в контексте открытий,
совершенных социогуманитарной наукой Новейшего времени
применительно к «проблеме человека».
Так, Х. Эссельборн-Крумбигель предлагает именовать
модернистский роман воспитания «субъектным романом»
(Subjektroman). На смену морализаторскому дискурсу приходит
экзистенциальный: первостепенное значение получает не при-
обретение героем позитивного опыта, а поиски собственной
лично стной цело стно сти2
.
Н. Ратц обо сновывает возможность
прочтения Bildungsroman в качестве «романа идентичности»
(Identitätsroman), о сновной структурный признак которого —
интенсивная саморефлексия героя3
. М . Вюнш указывает на то,
что литература модерна имеет дело не с преднаходимым геро-
ем, а с «по стоянно искомым» — разрываемым сознательно-
бессознательными противоречиями, переживающим экзистен-
циальный кризис, ведомым императивом «самоосуществления»
(Selbstverwirklichung)4
.
Все указанные выше структурные признаки представляются
неотъемлемой частью описанного Юнгом процесса индивидуа-
ции и обобщаются нами по средством термина роман станов-
ления.
Субъектность героя романа становления преодолевает
объектность героев испытательных, воспитательных и анти-
1 Рымарь Н.Т. Проблематизация художественных форм в 20-е годы ХХ века.
С. 24.
2 Esselborn-Krumbiegel H. Der „Held“ im Roman: Formen des deutschen Ent-
wicklungsromans im frühen 20. Jahrhundert. S. 119—121 .
3 Ratz N. Der Identitätsroman. Eine Strukturanalyse. Tübingen: Maх Niemeyer,
1988. 159 S.
4 Wünsch M. Die Fantastische Literatur der Frühen Moderne (1890—1930):
Definition. Denkgeschichtlicher Kontext. München: Fink, 1991. S. 230 —231 .
4/20
145
воспитательных романов. «Подавляющее большинство лю-
дей выбирает не собственный путь, а конвенции, — отмечал
К.Г. Юнг, — и вследствие этого каждый из них развивает не са-
мого себя <...>, а <...> нечто коллективное за счет собственной
целостности»5
.
Становление превосходит и уровень ментального перевос-
питания, как его понимает классический психоанализ. Если
психотерапевтическая методология З. Фрейда направлена на
«осознавание» бессознательного, на обращение «Оно» в «Я»,
то аналитическая психология воспринимает бессознательное не
столько как препятствие на пути эмансипации «Я», сколько как
«функцию роста», пробуждающую и латентно корректирующую
саморазвитие личности. Полемизируя с фрейдовским прима-
том сексуального, Юнг расширяет психоаналитическое понятие
«либидо», которое отныне становится синонимом всего много-
образия психической энергии человека. Аналитическая психо-
логия интересуется не фрейдовским «почему?», а юнгианским
«зачем?»6.
Цель данного раздела состоит в том, чтобы проследить эта-
пы личностной эволюции Ганса Касторпа в свете юнгианской
аналитической психологии и показать, как процесс индивидуа-
ции героя становится сюжетообразующим мотивом романа ста-
новления. Достижение этой цели предполагает среди прочего
прояснение истории взаимоотношений Т. Манна и К.Г. Юнга,
отражающей эволюцию мировоззрения писателя.
А.Н . Майкова, представитель юнгианской литературоведче-
ской школы, отмечает, что потребность в интерпретации содер-
жания архетипов сближает литературоведов и психологов, «чьи
усилия направлены на выявление и понимание скрытых зна-
чений, системных связей между образами. В одном случае это
способствует исцелению, в другом — более полному и глубоко-
5
Юнг К.Г. Психологические типы. М.: Университетская книга: АСТ, 1998.
C. 194.
6 Руднев В.П . Словарь культуры XX века. М.: Аграф, 1999. С . 282 .
5/20
146
му прочтению текста»1
. Р.Г. Каралашвили, исследуя взаимосвязь
литературы и глубинной психологии, заключает: «Лики бессо-
знательного обладают такими характеристиками, которые по-
зволяют рассматривать их как автономные личности»2
. В свете
этого подхода, который мы охотно разделяем, все главные дей-
ствующие лица романа «Волшебная гора» предстают элемента-
ми своеобразной архетипической матрицы, ведущей к пробуж-
дению Само сти в душе Ганса Касторпа.
С точки зрения юнгианской герменевтики, первый наставник
героя Лодовико Сеттембрини олицетворяет архетип Персоны —
образ, обусловленный требованиями социума и транслируемый
индивидом во внешний мир. По ходу развития сюжета амбива-
лентное отношение к личности и идеям итальянца сменяется
однозначным неприятием: ощущая противоречие в словах и по-
ведении «педагога», Касторп все более достойно парирует его
морализаторские выпады.
Ирония по отношению к Сеттембрини перерастает в процес-
се становления героя в очевидное недоверие, завершающееся
символическим «карнавальным» прощанием с педагогом. Эво-
люция во сприятия итальянца свидетельствует о том, что про-
рыв архетипического содержания в сознание героя не приводит
к пагубному для процесса индивидуации отождествлению с той
глубоко чуждой его душевному складу социальной функцией,
которую настойчиво стремится актуализировать в нем «равнин-
ный» мир.
Контрапунктом Персоны предстает Лео Нафта, являющий
собой Тень Ганса Касторпа. Процесс осмысления Тени, неиз-
менно начинающийся как ответ на вызовы глубокого душевно-
го кризиса, — один из ключевых этапов индивидуации. Тень
содержит все неприемлемые с точки зрения социума пережи-
1 Майкова А.Н. Интерпретация литературных произведений в свете теории
архетипов Карла Юнга: дис. ... канд. филол. наук. М., 2000. С. 37 .
2 Каралашвили Р.Г. Функция персонажа как «фигуры» бессознательного в
творчестве Германа Гессе // Бессознательное. Природа. Функции. Методы ис-
следования. Тбилиси: Мецниереба, 1978. Т. II. С. 532.
6/20
147
вания — тенденции, несовместимые с сознательным представ-
лением индивида о себе. Архетип Тени значительно глубже
Персоны укоренен в коллективном бессознательном, а следо-
вательно, при правильной «проработке» способен обеспечить
индивиду продуктивный доступ к большему объему бессозна-
тельного материала, способного направлять развитие его ду-
шевной жизни. Одна из первых попыток дать истолкование при-
роде этого процесса была предпринята в 1912 г. ученицей Юнга
С. Шпильрейн в работе с характерным названием «Деструкция
как причина становления»3
.
Важно подчеркнуть, что осмысление, по Юнгу, не тожде-
ственно осознанию. Если в психоанализе З. Фрейда сознание
перерабатывает и фактически вбирает в себя содержание бес-
сознательного («Гд е было Оно, должно стать Я»4), в аналити-
ческой психологии установка принципиально иная: бессозна-
тельное и сознание должны — посредством гармонизирующего
психическую жизнь процесса индивидуации — объединиться в
Самости.
«Угадать наперед, символизирует ли отрицательный персо-
наж недостаток, который мы должны побороть, или же полную
значения часть жизни, которую следует принять, — это одна из
труднейших проблем на пути к индивидуации»5
.
Диалектика
столкновения сознания с архетипом Тени, описанная соратницей
Юнга М. - Л. фон Франц, удивительно созвучна поэтике «сана-
торного» романа. Близкие по смыслу высказывания мы находим
и в письмах Т. Манна: «То , что называют разлагающим, — заме-
чает он, — бывает часто направлено не против жизни, а на осве-
жение и обновление жизни»6
. В случае с Лео Нафтой, очевидно,
3 Шпильрейн С. Деструкция как причина становления // Лого с. 1994. No 5.
С. 207 —238 .
4 Freud S. Neue Folge der Vorlesungen zur Einführung in die Psychoanalyse.
URL: http://gutenberg.spiegel.de/buch/925/3
5
Франц М.- Л . фон. Процесс индивидуации // Человек и его символы. М .:
Медков С.Б .: Серебряные нити, 2013. С. 182.
6 Манн Т. Письма. С . 50.
7/20
148
верно второе утверждение. «Встреча» с Тенью не приводит Ган-
са к идентификации с этой автономной фигурой бессознатель-
ного. Принимая Тень, герой интегрирует ее в свою более диф-
ференцированную по отношению к ней душевную жизнь. Это
определяет среди прочего и стратегию поведения Ганса в более
поздних эпизодах «Демон тупоумия» и «Ссоры и обиды».
Надо сказать, что Нафта предстает Тенью не только Ганса
Касторпа, но и самого То м а с а Манна. В середине 1910-х
—
на-
чале 1920-х годов писатель исповедовал схожие взгляды, на-
зывая себя приверженцем так называемой консервативной ре-
волюции. В книге «Размышления аполитичного» (1915—1918)
Т. Манн занимает ультраконсервативную позицию, утверждая,
что Запад ведет цивилизационную борьбу против особого (то
есть указанного Тенью) немецкого пути и пытается навязать его
соотечественникам духовно чуждые им ценности. Демократию
же (то есть Персону) автор характеризует как гигантскую аферу
Нового времени1
.
Спустя несколько лет в речи «О немецкой республике»
(1922) Т. Манн неожиданно для многих называет себя при-
верженцем последней. Принято считать, что речь едва ли идет
об искренней смене убеждений2
. Скорее писатель в известном
смысле переступает через себя, поскольку с 1918 г. насторожен-
но наблюдает за подъемом праворадикальных экстремистских
движений, исповедующих в том числе и изложенные им в «Раз-
мышлениях» взгляды. Ощущая их опасность, Манн называл
эту книгу «свободной от намерения подвести окончательный
итог»3
. Всю неоднозначность отношения художника к собствен-
1 Г.Дж. Вейганд писал об ощущении, будто «Размышления аполитично-
го» вышли из-под пера Нафты (Weigand H.J . Thomas Mann’s Novel „Der
Zauberberg“. A Study. P. 177).
2 См.: Беркович Е.М. То м а с Манн в свете нашего опыта // Иностранная ли-
тература. 2011 . No 9. URL: http://magazines.russ.ru/inostran/2011/9/be4.html; Fest
J. Betrachtung über einen Unpolitischen: Thomas Mann und die Politik // Merkur.
1981. No 8 (399). S. 83—90.
3 Цит. по: Fest J. Betrachtung über einen Unpolitischen: Thomas Mann und die
Politik. S . 85.
8/20
149
ному эссе иллюстрирует и тот факт, что для собрания сочине-
ний 1927 г. «Размышления» были сокращены на 30 страниц, а
в первое послевоенное собрание сочинений и вовсе не были
включены.
При этом, ретроспективно обозревая свой творческий и жиз-
ненный путь, Т. Манн неоднократно заявлял, что не считает себя
подлинным приверженцем демократии: роль ее «странствующе-
го проповедника»4 вынужденно принята им перед лицом фашиз-
ма. «Я человек равновесия, — признается писатель.
—
Я ин-
стинктивно склоняюсь влево, ко гд а лодка дает крен вправо, — и
наоборот...»
5
.
Психологическую природу консерватизма писателя остро-
умно подметил И. Фест: «В общественно-политических заяв-
лениях, обращаясь к публике непо средственно, То м а с Манн
выступал как единомышленник <...> Сеттембрини, а в глубине
души <...> питал смутную симпатию к Нафте»6
.
Итак, в свете ретро спективной биографии Т. Манна споры
Сеттембрини и Нафты — история его собственного духовного
становления. Не случайно авторитетный манновед Й. Рикман
называет роман «Волшебная гора» духовной автобиографией
писателя7
.
Вернемся, однако, к духовной биографии Ганса Касторпа.
Помимо Тени бессознательная сфера мужской психики содер-
жит, согласно Юнгу, дополняющее женское начало — Аниму.
В свете юнгианской герменевтики от ее имени представитель-
ствует мадам Шоша.
На начальном этапе образ Анимы совпадает с Тенью. С не-
одобрительной ухмылкой («конечно, женщина!») встречает
Ганс появление хлопающей дверьми невоспитанной русской па-
4 Манн Т. Письма. С . 315.
5
Там же. С. 63.
6 Fest J. Betrachtung über einen Unpolitischen: Thomas Mann und die Politik.
S. 88.
7
Rieckmann J. Der Zauberberg: eine geistige Autobiographie Thomas Manns.
Stuttgart: Akademischer Verlag Hans-Dieter Heinz, 1977. 127 S.
9/20
150
циентки. В период между этой сценой и карнавалом Касторп —
отчасти сознательно, отчасти бессознательно — отмечает в
Клавдии те черты, которые он сам для себя считает опасными.
Являющийся Касторпу на балконе образ самой жизни в обличье
мадам Шоша — проекция Анимы, знак того, что ее образ диф-
ференцировался в бессознательном героя. Гуманизация чувств к
Клавдии свидетельствует о том, что, как и в случае с Персоной
и Тенью, личности героя удается вобрать в себя ее архетипиче-
ское содержание, избежав идентификации с архетипом.
И галицийский еврей Нафта, и русская Клавдия с ее широ-
кими скулами и киргизскими глазами представительствуют в
романе Т. Манна от лица Во стока. У Юнга мы находим слова,
характеризующие аналитико-психологическую поэтику «Вол-
шебной горы»: с Востока, пишет он, «на Запад глядит, ухмыля-
ясь, его собственная тень»1
.
В последней, седьмой, главе романа сознание становяще-
го ся героя встречается с феноменом мингера Пеперкорна. Го л -
ландец ассоциируется с фигурой Мудрого Старца, восходящей
к архетипу Духа. К .Г. Юнг отмечал, что исходом конструктив-
ной «встречи» с этим архетипом является обретение внутренней
силы и уверенности в себе. «Мудрость» голландца — особого
толка. К ней применимы слова С.С . Аверинцева, писавшего, что
«в истории культуры не раз возникали семантические системы,
доверявшие сакральную функцию не патетике „высокого сти-
ля“, но просторечно-детскому, про сторечно-стариковскому ле-
пету уменьшительных форм»2
.
Итак, динамичное взаимодействие архетипических образов
Персоны, Тени, Анимы и Духа обусловливает процесс индиви-
дуации Ганса Касторпа — актуализацию центра его личности —
и выступает сюжетообразующим мотивом романа.
Психологическая типологизация является наряду с теорией
архетипов краеугольным камнем аналитической психологии. Ее
1 Юнг К.Г. К вопросу о подсознании // Человек и его символы. М.: Мед-
ков С.Б.: Серебряные нити, 2013. С. 84.
2 Аверинцев С.С. Поэтика ранневизантийской литературы. С . 155—188 .
10/20
151
экстраполяция на смысловое пространство «Волшебной горы»
позволяет еще более детально исследовать корреляцию образов
героев романа.
В свете юнгианской типологии Нафта, очевидно, представ-
ляется мыслящим интровертом. Суждение такого мыслителя
«является холодным, непреклонным, произвольным и ни с чем
не считающимся»3
.
В психотипе Клавдии преобладает интровертное чувство
(К.Г. Юнг не раз отмечал, что его примат типичен для женщин
с меланхолическим темпераментом). Интровертная установка
сближает Шоша с Нафтой. Их духовное родство подчеркивается
следующим фактом: русская пациентка, узнав о том, что иезу-
ит — оппонент Сеттембрини, незамедлительно высказывает же-
лание с ним познакомиться.
Итальянский гуманист-просветитель — тоже мыслящий
тип, однако его установка экстравертна. Мораль такого мысли-
теля «запрещает ему допускать исключения, так как его идеал
должен при всех обстоятельствах становиться действительно-
стью, <...> быть общезначимой истиной, необходимой для блага
человечества»4
.
Сеттембрини близка фигура честного Цимсена, установка
которого также экстравертна. При этом мыслительная функция
у Иоахима, очевидно, не дифференцирована. Вот его кредо: «От
разговоров и словопрений ничего, кроме путаницы, не получа-
ется <...>. Всего лучше вообще не иметь никаких мнений, а вы-
полнять свой долг» (4, 64). Ему, определенно, близок наивный
материализм в духе К. Фогта, утверждавшего, что мысль нахо-
дится в том же отношении к мозгу, что и желчь к печени. Од-
нако честный Иоахим — рациональный тип. Вследствие этого
его можно было бы определить как чувствующего, опирающе-
го ся на бюргерскую этику экстраверта. Сеттембрини полно стью
одобряет направленно сть либидо близкого по духу Цимсена на
объект — «внешнюю» жизнь на равнине. У экстравертов, сви-
3 Юнг К.Г. Психологические типы. С . 467 .
4 Там же. С. 423.
11/20
152
детельствует К.Г. Юнг, «разумность соответствует тому, что кол -
лективно считается разумным»1
.
Мингер Пеперкорн близок к типу ощущающего экстраверта.
Все «мозговое» ему чуждо, а кроме того он прирожденный ге-
донист, которому нужно непременно «хорошенько поесть, что-
бы отвечать требованиям жизни» (4, 310). В «Психологических
типах» читаем: постоянный мотив ощущающего экстраверта со-
стоит в том, чтобы «ощущать объект, иметь чувственные впечат-
ления и, по возможности, наслаждаться»2
.
В отличие от других героев психологический тип не задан
Гансу Касторпу как определяющая его мышление и поведение
характеристика и претерпевает значительные модификации.
В процессе становления его личности интровертное начало на-
чинает доминировать над экстраверсией. Завороженность объ-
ектом (бюргерской «равниной») сменяется завороженностью
идеей (философским аспектом «проблемы человека»). Кроме
того меняются местами основная и вспомогательная функции:
из ощущающего Ганс превращается в мыслящего, рефлектиру-
ющего героя.
Подчеркивая важность перманентного процесса гармониза-
ции спонтанно дифференцирующихся психических функций,
Юнг отмечает необходимо сть проявлять особое внимание к
вспомогательным и подавленным функциям: «Помыслив мир,
вы сделали лишь одну четвертую часть того, что положено;
остальные три функции могут оказаться против вас»3
. Думает-
ся, Ганс Касторп интуитивно понимает это. Эволюционируя по
направлению к рефлектирующему типу, он не склонен при этом
переоценивать мыслительную функцию. Разумность — всего
лишь один из видов глупости, заявляет герой ошарашенному
Лодовико Сеттембрини.
1 Юнг К.Г. Психологические типы. С. 440 .
2 Там же. С. 443.
3 Юнг К.Г. Тэвистокские лекции. Аналитическая психология: ее теория и
практика. С. 80 .
12/20
153
Э. Фромм, размышляя в работе «Бегство от свободы» о ха-
рактерных чертах «безосновного» психологического со стояния
индивида начала XX в., выделяет три главных механизма, позво-
ляющих ему «заглушить сомнения». Во-первых, это убежден-
ность в способности безграничного знания фактов обеспечить
искомое чувство уверенности. Во-вторых, подчинение вождю,
принимающего на себя ответственно сть за чувство уверенно сти
остальных. Наконец, в-третьих, ненасытное стремление к успе-
ху. Однако, заключает мыслитель, сами «сомнения не исчезнут
до тех пор, пока человек не преодолеет свою изоляцию, пока
его положение в мире не приобретет какого-то смысла и значе-
ния, удовлетворяющего его человеческие потребности»4
.
Этот
программный вывод Фромма подтверждает проницательность
Т. Манна в вопросах психологии. Ведь речь в этом перечне идет
именно о тех формах защиты, которые реализуются самодоволь-
ными наставниками Ганса: Сеттембрини, Нафтой и Пеперкор-
ном соответственно. Сам же главный герой, ведомый автоном-
ной логикой становления, оказывается в продуктивной позиции
«преодоления своей изоляции».
В письме от 10 января 1925 г. Т. Манн делает странное на
первый взгляд замечание: в его недавно вышедшем романе
речь идет не о покорении вершины горы („Gipfel-Forcierung“),
а проникновении в нее („Eindringen in den Berg“)
5
.
Другими
словами, подчеркивается, что в основе «Волшебной горы» —
не вертикальный (мифологический) путь развития главного
героя, а горизонтальная (историческая) эволюция, обуслов-
ливающая расширение его познавательных горизонтов. В до-
кладе о романе «Иосиф и его братья» Т. Манн, возвращаясь к
особой природе приключений Ганса Касторпа, размышляет о
психологических предпосылках темпоральной инверсии за-
вязки и развязки в романе6
.
Писатель заключает, что генезис
4 Фромм Э. Бегство от свободы. С. 78 —79.
5
Thomas Mann: Dichter oder Schriftsteller? Der Briefwechsel zwischen Thomas
Mann und Josef Ponten 1919—1930. S. 23.
6 Манн Т. Иосиф и его братья. Доклад. С . 176 —177 .
13/20
154
исторического события — начала Первой мировой войны в
1914 г. — следует искать в эзотерических императивах душев-
ной жизни, опережающих их экзотерическое, внешнее само-
осуществление. Ганс уже в 1907 г. втягивается в поисковую ра-
боту, к которой историки приступят лишь спустя несколько лет
после окончания Первой мировой войны. В свете этого выво-
да по-новому прочитывается другая цитата Т. Манна о Гансе,
«который вернулся с войны еще до ее начала» („der vorm Krie-
ge schon über den Krieg hinauskommt“)
1
.
Касторп, как диало-
гически мыслящий герой романа становления, существует не
только в своем биографическом пространстве, он поселяется
и в пространстве «большого исторического времени». Анало-
гичная многозначительная ретроспективная диахрония ляжет
в основу композиции романа «Доктор Фаустус». Схожим обра-
зом мыслит в романе «Любовница французского лейтенанта»
Д. Фаулз.
Возвращаясь к композиции «Волшебной горы», стоит осо-
бо отметить роль написанного в 1923 г. эпизода «Снег». Не бу-
дет преувеличением утверждение, что именно в его напряжен-
ном «пограничном» смысловом пространстве осуществляется
очередной перевод истории эволюции Ганса Касторпа в новый
жанровый регистр. Взаимодействие апофатики протекающих
в душе Ганса спонтанных процессов, с одной стороны, и алеа-
торики этапов культурно-исторической эволюции — с другой,
трансформирует его в героя романа становления2
.
Необходимо подчеркнуть, что события эпизода «Снег» зна-
менуют собой лишь наиболее эксплицированную — кризисную
1 Dichter über ihre Dichtungen: Thomas Mann: in 2 Bänden. Frankfurt am Main:
S. Fischer, 1975. Bd. 1. S. 497.
2 Под «апофатикой» мы вслед за А.П. Бондаревым понимаем «непредска-
зуемое взаимодействие дифференцированных функций психики героя». «Алеа-
торика» же отсылает к обусловленным им «неожиданным поступкам» или к
«внешним, вторгающимся в жизнь героя событиям, которые нередко чреваты
кризисом и перерождением» (Бондарев А.П. Мифология. История. Человек:
Литература Великобритании и США. С. 353).
14/20
155
и кульминационную — фазу автономного процесса индивидуа-
ции, но не ее финал. Имплицитно перманентный процесс инди-
видуации распространяется на все художественное простран-
ство романа, организуя его структуру (что и было рассмотрено в
первой части раздела).
С тонкой иронией Т. Манн выявляет в эпизоде «Снег» вза-
имосвязь тела и духа: запланированная в оздоровительных це-
лях лыжная прогулка оборачивается духовным перерождением
героя. Прослеживается определенная параллель между этими
событиями и эпизодом «Хиппе», в котором моцион по пересе-
ченной горной местности, хотя и обернулся «поражением» тела,
привел — посредством видения — к установлению о сознанной
ассоциативной связи между Пшибыславом Хиппе и Клавди-
ей Шоша. Более сложная структурная организация «снежного»
сна отражает стремительный душевный рост героя во время его
пребывания «наверху».
В целом лейтмотив эпизода «Снег» — претворение оппози-
ции «влечения к жизни» и «влечения к смерти» в коррелятивную
пару — единство аналогии и противопо ставления. Прологом
к этой трансформации предстает умышленная потеря Гансом
ориентиров в начале бури, сменяемая отчетливым намерением
бороться за жизнь. Попытка убежать от себя непреднамерен-
но подводит героя к возможности возвратиться к себе — найти
себя. «Интерес к смерти и болезни не что иное, как своеобраз-
ное выражение интереса к жизни» (4, 214) — таков один из ито-
гов сновидения Ганса.
В уже упоминавшейся речи «Фрейд и будущее» Т. Манн,
одобрительно размышляя об ориентации глубинной психоло-
гии на депатетизацию жизни и проблематизацию ее наивно сти,
остроумно оживляет этимологию немецкого слова „Bescheiden-
heit“ (скромность), происходящего от „Bescheid“ (информация,
„Bescheid wissen“ — владеть какой-либо информацией). «Скром-
ность оттого, что ты в курсе дела, — заключает Т. Манн, —
предположим, что таково и будет главное настроение весело от-
15/20
156
резвевшего мирного мира, приблизить который призвана, быть
может, и наука о бессознательном»1
. Именно такова природа по-
ведения «солнечных людей» из видения Ганса, их «разумного и
благородного товарищества» на фоне «омерзительного кроваво-
го пиршества» (4, 214).
Посредством символического «снежного» видения к герою
приходит понимание того, что оба педагога: и Нафта — «злой
сладострастник» (wollüstig und boshaft), и Сеттембрини — дис-
кредитирующий гуманизм бесконечной игрой на «дудке разума»
(Vernunfthörnchen) — «болтуны». Касторп осознает, что «воспи-
татели» исчерпали свои монологические аргументы, и принима-
ет ответственное решение дистанцироваться от них и положить-
ся на самого себя: ведь в процессе индивидуации, подчеркивает
М. - Л. фон Франц, «мы непрерывно ищем и находим нечто пока
никому не известное»2
.
«Человек — хозяин противоречий»
(4, 215) — так звучит еще одна из новоиспеченных максим Ган-
са: противоречий между жизнью и смертью, духом и телом,
наконец — по Юнгу — между различными архетипическими
фигурами бессознательного, а также между дифференцирован-
ными психическими функциями.
Душевно-интеллектуальный рост в отличие от биологиче-
ского совершается исключительно в культурной среде. Именно
«правление» Ганса, эта диалогически ориентированная реф-
лексия по философской «проблеме человека», лейтмотивно со-
провождающая расширяющего свой кругозор героя с первых
эпизодов второго тома, подготавливает грядущие «снежные»
прозрения.
Cтихотворение И.В . Гёте «Блаженная тоска» (1815), во мно-
гом предвосхищая открытия глубинной психологии, намечает
перспективу снятия оппозиции «влечения к жизни» и «влече-
ния к смерти» и тем самым оказывается столь созвучно рома-
ну «Волшебная гора». Поэт заявляет, что намеревается «воспеть
1 Манн Т. Фрейд и будущее // Путь на Волшебную гору. С. 216.
2 Франц М. - Л. фон. Процесс индивидуации. С . 169.
16/20
157
все то живое, что тоскует по смертельному пламени»3
.
Завер-
шается стихотворение известной максимой: „Stirb und werde!“
4
,
которую в свете юнгианского учения следует интерпретировать
как призыв к Эго, «умирающему» в отречении от социально-
мифологических наваждений, и «воскресающему» во имя слу-
жения несравненно более гуманному «правителю» — Само сти.
В других стихах Гёте провозглашает:
Volk und Knecht und Überwinder,
Раб, народ и угнетатель
Sie gestehn, zu jeder Zeit:
Вечны в беге наших дней.
Höchstes Glück der Erdenkinder
Счастлив мира обитатель
SeI nur die Persönlichkeit.
Только личностью своей.
Jedes Leben sei zu führen,
Жизнь расходуй как сумеешь,
Wenn man sich nicht selbst vermißt; Но иди своей тропой.
Alles könne man verlieren,
Всем пожертвуй, что имеешь,
Wenn man bliebe, was man ist5
.
Только будь самим собой6
.
Пер. В. Левика
То т факт, что обозначенная К.Г. Юнгом в 1910—1930-х го-
дах проблема становления личности в течение последующих
десятилетий не потеряла своей актуальности, подтверждают
слова Э. Эриксона из его книги «Детство и общество» (1950):
«Изучение лично стной индивидуально сти становится такой же
стратегической задачей второй половины XX века, какой было
изучение сексуально сти во времена Фрейда»7
.
3 Goethe J.W. West-östlicher Divan. URL: http://gutenberg.spiegel.de/buch/-
3656/9
4 «Умри и обновись» в переводе Б.В. Заходера, «Умри и будь» в переводе
В.А . Тишковой, «Умри и стань» в переводе В.В . Вересаева; последний вари-
ант — самый точный, „werden“ — становиться, делаться.
5
Goethe J.W. West-östlicher Divan. URL: http://gutenberg.spiegel.de/buch/-
3656/9
6 Гёте И.В. Западно-восточный диван. // Гёте И.В . Собр. соч.: в 10 т. М .:
Художественная литература, 1975. Т. 1 . С. 375.
7
Эриксон Э. Детство и общество. URL: http://psihoanalitiki.ru/library/Erik_
Erikson_biblio/e.erikson-dietstvo-i-obshchiestvo
17/20
158
Момент спонтанного востребования Самости, манифести-
руемый в главе о лыжной вылазке Ганса, объективируется на
различных уровнях. С одной стороны, привычно парадоксаль-
но. «Шестиугольное неистовство» (4, 217) [„das hexagonale
Unwesen“ (626)] — такие слова находит Т. Манн для описания
снежной бури, этого «хаоса белой тьмы» (4, 183) [„Chaos von
weißer Finsternis“ (595)], вырастающего в символ примирения
противоположностей: именно в конструктивно-деструктивной
стихии, экстериоризирующей динамику бессознательных про-
цессов, герой приходит к своим принципиальным открытиям.
С другой стороны, нарративно: ведь это один из немногих мо-
ментов в романе, ко гд а фабульное время (erzählte Zeit) почти
полностью совпадает с повествовательным (Erzählzeit). Нако-
нец, чисто графически. «Во имя любви и добра человек не дол-
жен позволять смерти господствовать над его мыслями»
(4, 216) — единственное в романе выделенное курсивом пред-
ложение предстает его обобщающим итогом.
Снежный сон Ганса с его выраженным аллегорическим
стержнем представляет собой, в сущности, самостоятельную
вставную новеллу и генетически во многом восходит к жанру
средневекового загробного видения, достигающему своего клас-
сического выражения в «Божественной комедии» (1321). Харак-
терно, что топография «снежного» видения Касторпа идентична
устройству загробного мира у Данте. Совершающееся внутри
храма кровавое пиршество отсылает к Аду, наполненное солнеч-
ными людьми побережье — к Раю, ступени лестницы, ведущей к
приземистому храму, на которых располагался созерцающий Ка-
сторп, предстают «промежуточным» пространством Чистилища.
Ганс Касторп оказывается идеальным ясновидцем, который
согласно наблюдениям Б.И. Ярхо обнаруживает способность,
с одной стороны, «воспринимать содержание видения чисто
духовно», а с другой — «ассоциировать содержание видения с
чувственными образами»1
.
Традиционный для средневекового
1 Ярхо Б.И . Из книги «Средневековые латинские видения» // Восток—
Запад: Исследования, переводы, публикации. М., 1989. Вып. 4 . С. 21 .
18/20
159
жанра видения испуг визионера вскоре приводит к разрешению
волнующего его вопроса, следствием чего становится пропо-
ведь. В случае с Касторпом она принимает довольно скромные
формы, так как герой уже успел испытать на себе непродуктив-
ность подобного монологического дискурса.
Размышлениям Ганса о зачарованности Танато сом как пути к
Эросу суждено выйти далеко за пределы художественного про-
странства «Волшебной горы» и стать со временем эстетическим
кредо Т. Манна, так охарактеризовавшим свое творчество: оно
«друже ственно по отношению к жизни, хотя и знает о смерти»2
.
В интервью, данном 30 октября 1925 г., Манн делает неха-
рактерное для себя признание: «Композиционная ошибка моей
книги в том, что глава “Снег” не является заключительной»3
.
«Исправляя» ошибку писателя, мы, несколько нарушая внутри-
текстовую хронологию, позволили себе осуществить анализ
этого кульминационного эпизода лишь после исследования ла-
тентных этапов индивидуации героя, рассеянных по тексту ро-
мана.
Также стоит подчеркнуть, что этапы перево спитания и ста-
новления главного героя как хронологически, так и концепту-
ально не всегда поддаются однозначной дифференциации. Их
познавательные границы размываются спонтанным взаимодей-
ствием синхронно протекающих психических процессов. В этом
причина того, что «Снег», эпизод «становления», предшествует
некоторым «перевоспитывающим» Касторпа событиям (напри-
мер, эпизоду «Очень сомнительное»). Это соответствует объек-
тивному ходу эволюции, направляющий вектор которой можно
было бы определить так: героя перевоспитывает логика его ав-
тономного становления.
Новаторский роман Т. Манна, объективирующий процесс
становления личности протагониста, коррелирует со многими
2 Heine G., Schommer P. Thomas Mann-Chronik. Frankfurt am Main: Vittorio
Klostermann, 2004. S. 154.
3 Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909—1955 / Hrsg. von
V. Hansen, G. Heine. Hamburg: Knaus, 1983. S. 79.
19/20
160
романами XX в., дифференцирующими душевную жизнь героя
и возвышающими тематизирующую авторскую интенцию до
исторического само сознания.
Таков роман Д. Лондона «Мартин Иден» (1909). Изживание
«модуса обладания» (Э. Фромм), выражающееся в отказе от
«буржуазной» супруги в лице Руфь Морз и карьеры успешного
литератора, вовлекает главного героя в орбиту «модуса бытия»:
отрекаясь от мирской суеты, он намеревается обрести душевный
покой на небольшом тихоокеанском острове.
Схожую природу обнаруживает художественная реальность
романа С. Мо эма «Бремя страстей человеческих» (1915). Ус т а -
новка Филипа Кэри на поиск смысла бытия и определение сво-
его подлинного жизненного призвания обусловлена относитель-
но независимым от внешних условий процессом индивидуации.
Обретенная Самость приносит герою душевное равновесие в
развязке романа.
Разно стороннее и глубокое художественное о смысление по-
лучила проблема становления личности в творчестве Г. Гессе1
.
Герой романа «Демиан» (1919) Писториус заявляет: «Кто хочет
только судьбы, у того уже нет ни образцов, ни идеалов»2
. Со-
гласно британскому исследователю Д. Саймонсу «Демиан» слу-
жит доказательством органической трансформации немецкого
романа воспитания в психоаналитический роман3
.
Ответствен-
ное решение положиться на самого себя организует поэтику ро-
мана (повести) «Сиддхартха» (1922). Автономная логика само-
познания и «самоактуализации» (А. Маслоу) главного героя
уводит его от конвенциональных жизненных вариантов в сто-
рону собственного пути. Роман Гессе «Нарцисс и Гольдмунд»
(1930) прочитывается как попытка отрефлектировать возмож-
1 К слову, проходившего курс лечения у ученика Юнга — доктора
Ланга.
2 Гессе Г. Демиан // Гессе Г. Собр. соч.: в 10 т. Т. 2. М.: Прогресс-Литера;
Харьков: Фолио, 1994. С. 299.
3 Simons J.D. Hermann Hesse // Encyclopedia of the Novel / Edited by Paul
Schellinger. Vol. 2 . New York: Routledge, 1988. P. 540—541.
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
20/20
161
ность гармонизации интровертного и экстравертного мироощу-
щений.
К обретению субъектной полноты устремлены и герои ро-
манов Г. Майринка «Голем» (1915) и «Ангел западного окна»
(1927), насыщенных многочисленными каббалистическими и
алхимическими мифологемами.
В направлении героя романа становления эволюционирует
герой «Человека без свойств» (1930—1943) Р. Музиля Ульрих,
переживающий как трагическую невозможность социальной ак-
тивности, так и бездействия. В «свойствах» герой видит «лишь
пустые формы, сгустки сугубо профессиональных качеств, ни-
велирующих личность»4
.
Проблематика всех вышеупомянутых романов попадает под
определение романа становления.
Пожалуй, главным камнем преткновения в интерпрета-
ции романа «Волшебная гора» является проблема «забывания»
Гансом Касторпом своего «снежного» видения5
.
Как известно,
эпизод «Снег» завершается замечанием повествователя о том,
что уже вечером того же дня Ганс едва ли мог вспомнить свои
мудрые выводы. Является ли «снежное» видение переломным
моментом в личностном становлении Ганса? Или этот сон дей-
ствительно забывается и не оказывает значительного воздей-
ствия на дальнейшую жизнь героя? Мы склоняемся к первому
предположению.
Приведем несколько доводов в пользу того, что «забывание»
не стоит понимать буквально, а затем обратимся к примерам сю-
жетного развития «срединного» вывода Ганса Касторпа.
Современная исследовательница А. Яхимович тонко под-
мечает, что Гансу свойственно «забывать» решающие моменты
4 Седельник В.Д . Австрийский роман межвоенных десятилетий // Зарубеж-
ная литература конца XIX — начала XX века / под ред. В .М. Толмачева. М .:
Академия, 2003. С . 236 .
5
См.: Erkme J. Nitzsche im „Zauberberg“. Frankfurt am Main: Vittorio Kloster-
mann, 1996. 388 S.; Jachimowicz A. Der Sieg der „Unform“. Das „Schnee“-Kapitel
des „Zauberbergs“. Convivium. 2011 . S. 237 —270 .
1/20
162
своей жизни1
. В первый раз подобное происшествие имело ме-
сто в случае с Пшибыславом Хиппе. Переезжая из родного го-
рода и покидая школу, Ганс, по словам автора, не переживает,
так как уже успел «забыть» еще недавно обожаемого сверстни-
ка. Едва ли стоит напоминать о том, в какой значительной мере
вытесненные чувства к Хиппе повлияли на последующее разви-
тие героя.
Реплику о забывании сновидения можно также интерпре-
тировать как свидетельство защитной амнезии героя. Согласно
эмпирическим выводам М. - Л . фон Франц «обязательства, взя-
тые по отношению к процессу индивидуации, часто ощущаются
скорее бременем, чем немедленным благом»2
. Мотив защитной
амнезии встречается уже в «Будденброках». Отсылая к максиме
А. Жида («Легко освободиться, трудно оставаться свободным»3),
он определил характер рецепции Томасом Будденброком фило-
софии А. Шопенгауэра.
Другое возможное объяснение заключается в том, что духов-
ное приключение Касторпа во время лыжной прогулки обрам-
ляется общением с Сеттембрини. Перед прогулкой из уст ита-
льянца звучит традиционное предостережение от чрезмерного
погружения в дионисийство. Сразу по сле прогулки Ганс прини-
мает решение навестить итальянца. Думается, что данная «гу-
манистом» интерпретация сна, о содержании которого Ганс ему,
несомненно, поведал, несколько девальвировала «срединные»
выводы героя.
Наконец согласно Юнгу переоценивать значимость одного
конкретного сна не стоит, ведь он являет собой своего рода под-
сказку, намек на возможность разрешения конфликта, который,
как правило, не приходит однократно, а имеет тенденцию к воз-
вращению. «Ко гд а сознательная жизнь, — читаем у Юнга, —
становится односторонней или принимает ложную установку,
1 Jachimowicz A. Der Sieg der „Unform“. Das „Schnee“-Kapitel des „Zauber-
bergs“. S. 264 .
2 Франц М. - Л. фон. Процесс индивидуации. C . 223 .
3 Жид А. Имморалист. Л .: Academia, 1927. С. 100.
2/20
163
эти образы (то есть архетипические.
—
Д.Б.) “инстинктивно”
поднимаются на поверхность во снах и видениях <...>, чтобы
восстановить психический баланс...»
4
. Есть основания полагать,
что склонный к интроспективной рефлексии Ганс Касторп в бу-
дущем, выходящим за пределы романного времени, адекватно
воспринял подсказку бессознательного.
В письме от 5 февраля 1925 г. Т. Манн отмечает, что Ганс
забывает свой вывод, потому что его личность еще не доросла
до этой возвышенной мысли5
. Тем самым он еще раз косвен-
но подчеркивает тот факт, что события «снежного» эпизода,
обозначив значительный этап автономного процесса индиви-
дуации, ни в ко е й мере не знаменуют его катарсическое завер-
шение.
Вновь обратимся к Г. Гессе: претерпевающий глубинный
психологический кризис Гарри Галлер, главный герой «Степ-
ного волка» (1927), также оказывается не в состоянии сразу
освоить все тонкости «магического театра», символизирующе-
го многообразие сознательно-бессознательной жизни. Однако
в развязке Гарри демонстрирует решимо сть «ко гд а -нибудь сы-
грать в эту игру получше»6
.
Соглашаясь с Г. Визлингом, заключающим, что духов-
ный вывод из видения героя «не претворяется в политическую
программу»7
, мы тем не менее отмечаем, что на протяжении ше-
4 Юнг К.Г. Психология и литература. URL: http://jungland.net/node/1564
5
Thomas Mann: Dichter oder Schriftsteller? Der Briefwechsel zwischen Thomas
Mann und Josef Ponten 1919—1930. S. 63.
6 Гессе Г. Степной волк // Гессе Г. Собр. соч.: в 10 т. Т. 3 . М.: Прогресс-
Литера; Харьков: Фолио, 1994. С. 400 . Говоря о Гессе, стоит вспомнить одну
биографическую деталь. В дневниковой записи, упоминая публикацию «Игры
в бисер», Манн резюмирует: «Напоминание о том, что ты не одинок в этом
мире, всегда неприятно» (цит. по: Baumann G. Thomas Mann und Hermann
Hesse. Aspekte einer literarischen Freundschaft. URL: http://www.gss.ucsb.edu/
projects/hesse/papers/Baumann-Lecture-2006 .pdf). Не лишенная творческой рев-
ности пометка свидетельствует среди прочего о созвучности поэтики романов
Г. Гессе художественному сознанию Т. Манна.
7
Wysling H. Der Zauberberg. S. 415.
3/20
164
стой и седьмой глав Касторп неоднократно опровергает мнение
автора о своей забывчивости.
Уж е в следующем после «Снега» эпизоде — «Храбро, по-
солдатски» — Ганс, узнав о планируемой поездке мадам Шоша
в Испанию, уверенно оперирует понятием «гуманистическая
середина»: родина о снователя ордена иезуитов Лойолы так же
удалена от нее к полюсу жестокости, как Россия — к полюсу
мягкости. Быть может, размышляет герой, пребывание Клавдии
в Испании даже приведет к тому, что «оба антигуманистических
лагеря» «сольются в человечности» (4, 227).
После «снежного» видения герой окончательно меняет стра-
тегию отношения к диспутам своих менторов. Отныне он зани-
мает более само стоятельную, а следовательно — диалогическую
позицию. Автор-повествователь так описывает эту эволюцию:
Гансу «кажется, что гд е -то по середине между непримиримыми
полярностями, между болтливым гуманизмом и неграмотным
варварством, и находится то, что можно было бы примиритель-
но назвать человеческим или гуманным» (4, 253). Итак, осо-
знание непродуктивно сти «формального» диалога движущихся
по замкнутому кругу «педагогов» облекается в формы «непо-
верхностного гуманизма» (Н.А. Бердяев) и приводит к тому, что
вскоре по сле эпизода «Снег» герой попросту перестает их слу-
шать и все смелее позволяет себе собственные высказывания.
Следующим примером «срединного» решения, по мнению
А. Яхимович1
, которое мы разделяем, являются два друже ских
союза, заключенных Гансом в последней главе романа: с оли-
цетворяющей болезнь и смерть Клавдией и олицетворяющим
дионисийский жизненный порыв Пеперкорном. При этом обла-
гораживающая любовь Ганса к Клавдии претворяется в «полное
единство смысла в двусмысленности» (4, 363), указывая на ко н -
структивный принцип романа.
Решительное намерение Ганса зажечь свет и прервать спи-
ритический сеанс созвучно максиме, позднее сформулиро-
1 Jachimowicz A. Der Sieg der „Unform“. Das „Schnee“-Kapitel des „Zauber-
bergs“. S. 266 .
4/20
165
ванной Т. Манном в новелле «Закон» (1944): Земля — «юд о л ь
скорби», «но не свалка для падали»2
. Резко зажженный Гансом
свет повторяет поступок Сеттембрини в эпизоде «Суп вечно-
сти и внезапное прояснение» пятой главы романа, однако путь,
пройденный главным героем в процессе становления, позволя-
ет утверждать: этот свет исходит из отвоеванного у тьмы фили-
стерства нового гуманизма.
Символическое значение обретает и мотив табакокурения.
На определенном этапе своего пребывания «наверху» Ганс Ка-
сторп отказывается от столь почитаемой еще с «равнинных»
времен «Марии Манчини» в пользу сигар „Rütlischwur“, чье на-
звание, отсылая к национальному швейцарскому мифу о незави-
симости («Клятва на Рютли» в XIII в.), манифестирует познава-
тельную автономность героя романа становления.
Справедливости ради стоит заметить, что в романе соверша-
ется немало событий, не вписывающихся в тему поступательно-
го становления героя. Так, Касторп не предпринимает попыток
предотвратить дуэль между Нафтой и Сеттембрини, карикатур-
но рационализируя свои переживания по этому поводу. Возвра-
щение же в «равнинный» мир — не самостоятельный поступок,
а решение, обусловленное внешней причиной — призывом на
военную службу. Наконец, в критике не раз отмечалось, что
«симпатия к смерти»3
, преодоление которой утверждалось в
единственном выделенном курсивом предложении романа,
вновь заявляет о себе с появлением в санатории граммофона.
Более того, именно с шубертовской «Липой» на устах Касторп
в последний раз предстает перед взором повествователя. Анали-
тическая психология, однако, не усматривает зде сь противоре-
чия. Подобно тому, как свет, включенный Касторпом во время
спиритического сеанса, не походит на свет, зажженный Сеттем-
2 Манн Т. Закон // Манн Т. Собр. соч.: в 10 т. М.: Гослитиздат, 1960. Т. 8 .
C. 382.
3 „Sympathie mit dem Tode“ — формула, неоднократно встречающаяся в
записях Манна, в том числе применительно к роману «Волшебная гора». См.,
например: Манн Т. Размышления аполитичного. С. 38.
5/20
166
брини во время посещения «лежачего» героя, так и «влечение к
смерти», с детства присущее Гансу, мало походит на его воспри-
ятие Танатоса в последних главах романа. Думается, что «симпа-
тия к смерти» не исчезла бесследно (чего, безусловно, страстно
желал Сеттембрини), а стала отрефлектированной — утратила
прежнюю непосредственно сть. Эта продуктивная рефлексия не-
разрывно связана с о сознанием Тени, которое, как подчеркивал
К.Г. Юнг, в конечном счете позволяет обрести «иммунитет от
любых моральных и умственных проказ и происков»1
.
Таким образом, становление утверждается в романе Т. Ман-
на как автономная психическая функция роста, изнутри иниции-
рующая поиск «соучастия в рамках своей ситуации»2 и перера-
батывающая весь накопленный европейской культурой материал
в целях сохранения и упрочнения жизненных оснований для
лично стной самоактуализации.
***
В заключение раздела обратимся к малоисследованной про-
блеме истории взаимоотношений Т. Манна и К.Г. Юнга — в той
ее части, которая коррелирует с темой нашего исследования.
Интеллектуально-психологическая близо сть Т. Манна и
К.Г. Юнга — немецкого писателя и швейцарского психоло-
га — неоднократно отмечалась как отечественными, так и за-
рубежными исследователями. Еще при жизни обоих, в 1950 г.,
в предисловии к издаваемой переписке И.В . Гёте и Ф. Шиллера
цюрихский филолог К. Шмидт проводит параллель между пара-
ми мыслителей: Манн — Юнг и Гёте — Шиллер3
.
Особый интерес для филолога представляют письма Ман-
на, хранящиеся в Цюрихском архиве писателя (Thomas-Mann-
Archiv an der ETH Zürich) и дающие почву для размышлений от-
носительно характера его отношений с Юнгом в 1920-е годы.
1 Юнг К.Г. К вопросу о подсознании. С. 85.
2 Ясперс К. Духовная ситуация времени. С. 343 .
3 Цит. по: Bishop P. Thomas Mann and C.G . Jung // Jung in Contexts. London
and New York: Routledge, 1999. P. 165.
6/20
167
17 марта 1921 г. Манн пишет Августу Феттеру, лично знако-
мому с Юнгом, и в привычно сдержанных тонах просит орга-
низовать ему встречу со швейцарским психологом4
. Подтверж-
дение того, что инициированная писателем встреча со стоялась,
мы находим в его письме Анне Якобсон от 22 февраля 1945 г.,
где Манн пишет: «Однажды он (Юнг. — Д .Б.) навестил меня в
Мюнхене» и «произвел <...> впечатление чрезвычайно умного
человека»5
. Б ританский исследователь П. Бишоп в своей рабо-
те «То м а с Манн и Карл Густав Юнг» делает следующий вы-
вод: уже в начале 1920-х годов Т. Манн «был настолько заин-
тересован аналитической психологией, что искал встречи с ее
основоположником»6
. К схожим заключениям приходят многие
немецкоязычные исследователи. М . Диркс, говоря о хронологии
и специфике рецепции Манном глубинной психологии, делает
вывод: уже поэтика «Смерти в Венеции» ближе к учению Юнга,
чем психоанализу Фрейда7
. И. Шульце8 убедительно доказывает,
что Т. Манн был знаком с книгой Юнга «Либидо, его трансфор-
мации и символы» (1912), подготовившей разрыв последнего с
Венской школой.
1 апреля 1929 г. датируется личное письмо Т. Манна швей-
царцу. В нем писатель благодарит Юнга за высланную ему
«прекрасную и значительную» публикацию и выражает свое
признание его аналитической психологии9
. Не исключено, что в
4 Mann Th. Briefe 1889—1936. S. 71 .
5
Манн Т. Письма. С . 176 .
6 Bishop P. Thomas Mann and C.G. Jung. P. 157.
7
Dierks M. Thomas Mann und die Tiefenpsychologie // Thomas-Mann-Hand-
buch / Hrsg. von H. Koopmann. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag,
2005. S. 284 —300 .
8 Schulze J. Traumdeutung und Mythos: über den Einfluss der Psychoanalyse
auf Thomas Manns Josephroman // Poetica. 1968. No 2 . S. 501—520.
9 Briefkarte von Thomas Mann an Carl Gustav Jung, 1.4.1929, ETH-Biblio-
thek, Hochschularchiv, Hs 1056: 422. URL: https://blogs.ethz.ch/digital-collec-
tions/2014/05/16/cgj-und-thomas-mann/. Речь в письме идет о статье Юнга „Die
Probleme der modernen Psychotherapie“, опубликованной в „Schweizerisches
Medizinisches Jahrbuch“ в начале 1929 г.
7/20
168
середине 1920-х годов Т. Манн и К.Г. Юнг обменялись еще не-
сколькими письмами (о судьбе которых ничего неизвестно), —
иначе с чего бы вдруг швейцарец вздумал по сылать автору
«Волшебной горы» свою работу. Пролить дополнительный свет
на историю взаимоотношений двух мыслителей могли бы лич-
ные дневники, которые с истинно немецким педантизмом вел
склонный к интроспекции Т. Манн (на сегодняшний день их из-
дано 10 томов). Однако свои дневники за 1921—1933 гг. писа-
тель уничтожил.
В 1930-х годах наступает перелом в отношении автора
«Волшебной горы» к К.Г. Юнгу. Дело в том, что в 1933 г. швей-
царец, сменяя на этом посту еврея Э. Кречмера, становится
президентом Немецкого общества психотерапевтов, а также
главным редактором его печатного органа — «Журнала по пси-
хотерапии и смежным областям» и занимает эти должности
вплоть до 1940 г. Многие интеллектуалы восприняли этот шаг
как выражение открытой симпатии нацистскому режиму. Начи-
ная с середины 1930-х годов на страницах писем и дневников
Т. Манна все чаще появляются критические замечания в адрес
Юнга. Так, в дневнике 1934 г. Манн называет его поведение
«сомнительным»1
,ав1935г.
—
«отвратительным»2
.
В марте
1935 г. Манн пишет: «Он плывет по течению. Он умен, но не-
достоин подражания»3.
Ирония судьбы состоит в том, что Манн пишет эти строки,
находясь в добровольной эмиграции, в тот момент, ко гда сам
он еще публично не высказал осуждения новой нацистской
власти, и многие европейские интеллектуалы взирают на него
самого с тем же неодобрением, с каким он смотрит на Юнга.
Психоаналитик усмотрел бы зде сь защитный механизм проек-
1 Mann Th. Tagebücher 1933—1934. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1977.
S. 522.
2 Mann Th. Tagebücher 1935—1936. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1978.
S. 56.
3 Ibid. S. 58—59.
8/20
169
ции: К.Г. Юнг в известном смысле выступает в качестве Тени
Т. Манна.
Главной причиной более чем трехлетнего отказа Манна
публично выступить против Третьего рейха стало, по мнению
его биографов4
, нежелание терять немецкого читателя. Ведь
вплоть до середины 1936 г. книги Манна издавались в Ге р м а -
нии, и вследствие этого он, вероятно, не терял надежды найти
с новой властью общий язык. Несмотря на приказ о заочном
аресте писателя, изданный в 1933 г. баварской политической
полицией (он обвинялся в «антинациональной позиции» и сим-
патии марксизму), власти старались не применять к нобелев-
скому лауреату 1929 г. жестких санкций. Министр пропаганды
Й. Геббельс до последнего надеялся сподвигнуть Манна к воз-
вращению на родину: авторитет писателя возвысил бы образ
новой Германии в глазах международного сообщества. Лишь
в 1936 г., после трехлетней паузы, выдержанной Т. Манном, в
„Neue Zürcher Zeitung“ выходит статья, обличающая преступ-
ный нацистский режим. Ее автора незамедлительно лишают
немецкого гражданства, и лишь «с этого момента, — пишет
Е.М . Беркович, — на сцену выходит привычный для нас образ
писателя-антифашиста»5
.
Провести параллель между реакционно-консервативной
позицией Манна во время Первой мировой войны и позицией
Юнга накануне Второй мировой решился в 1946 г. хорошо зна-
комый с обоими мыслителями Карл Кереньи. «Только это уж,
правда, немного чересчур, — писал в ответ явно задетый срав-
нением Манн. — Человек сугубо немецкого воспитания, ученик
Гёте и Ницше, вполне мог в прошлую войну отно ситься с из-
вестной иронией к якобинско-пуританским риторическим добле-
стям другого лагеря. Но не распознать сразу же в такой дьяволь-
4 Беркович Е.М. То м а с Манн в свете нашего опыта. URL: http://magazines.
russ.ru/inostran/2011/9/be4.html; Fest J. Betrachtung über einen Unpolitischen:
Thomas Mann und die Politik // Merkur. 1981. No 8 (399). S. 83 —90.
5
Беркович Е.М. То м а с Манн в свете нашего опыта. URL: http://magazines.
russ.ru/inostran/2011/9/be4.html
9/20
170
ской гадости, как немецкий национал-социализм, дьявольской
гадо сти, а говорить о ней поначалу нечто совсем другое, весьма
неловкое — это было, по-моему, менее простительно»1
.
В любом случае, какие бы изменения ни претерпева-
ло отношение Т. Манна к личности швейцарского психолога
в 1930-е год ы, его интере с к аналитической психологии не
ослабевал. Сам же образ К.Г. Юнга попадает под защитную
амнезию: отныне Манн фактически приписывает его идеи бо-
лее «конвенциональным» мыслителям: З. Фрейду и, отчасти,
К. Кереньи.
Наиболее очевидно это проявилось в докладе «Фрейд и буду-
щее», многие положения которого являются, в сущности, скры-
тыми цитатами из юнговских комментариев к «Тибет ской книге
мертвых» (которые Манн — о чем свидетельствует и сохранив-
шийся в Цюрихском архиве экземпляр книги — прорабатывает
с карандашом в руках). Э .Л. Смит в связи с этим замечает, что
логичнее было бы назвать доклад Манна «Юнг и будущее»2
.
И действительно, на его страницах писатель фактически всту-
пает в полемику с Фрейдом. Утверждение Манна о том, что
«соединение субъекта и объекта, их втекание друг в друга, их
тождество, проникновение <...> в тайну действительности как
создания души» есть «альфа и омега всякого психоаналитиче-
ского начинания»3
, верно. Вот только концептуально оно ближе
не классическому психоанализу, а аналитической психологии
К.Г. Юнга.
В 1954 г. Т. Манн неожиданно заявляет: «Я никогда не читал
Юнга»4
. Слова, сбившие с толку многих филологов, в свете гл у -
бинной психологии предстают еще одним примером защитной
амнезии.
1 Манн Т. Письма. С. 206—207.
2 Smith E.L. Descent to the Underworld: Jung and his Brothers // C.G. Jung
and the Humanities: Toward a Hermeneutics of Culture. London: Routledge, 1990.
P. 260.
3 Манн Т. Фрейд и будущее // Путь на Волшебную гору. С. 198.
4 Цит. по: Bishop P. Thomas Mann and C.G. Jung. P. 166 .
10/20
171
***
Опираясь на сформулированные выше положения, сделаем
выводы.
Выявленные в настоящем разделе этапы индивидуации
Ганса Касторпа, персонифицированные в главных действую-
щих лицах романа, можно рассматривать в корреляции с фор-
мами художественной объективации, присущими описанным
в предыдущих главах типологическим романным разновид-
ностям.
Так, художественная реальность романов испытания и вос-
питания отсылает к «встрече» с архетипом Персоны. Поэтика
романа антивоспитания обусловлена актуализацией архетипи-
ческих образов Тени и Анимы. Роман перевоспитания воссозда-
ет интеграцию в сознание Тени и Анимы, венчаемую встречей с
Мудрым Старцем. Наконец, роман становления, организующий
все предыдущие жанровые разновидно сти, являет собой худо-
жественную проекцию пробуждения центрального личностного
архетипа Само сти. Таким образом, процесс индивидуации орга-
низует не только формы душевной жизни героя, но и формы ее
жанровой объективации.
Согласно основополагающему постулату аналитической
психологии процесс личностного становления принципиально
незавершим. Однако эта незавершимо сть, пишет К.Г. Юнг, «не
является доводом против идеала, потому что идеалы — не что
иное, как указатели пути, но никак не цели»5
.
Именно в этой
перспективе стоит рассматривать вопро с дальнейшей судьбы
Г. Касторпа, о которой Т. Манн высказался в заметке «Школа
“Волшебной горы”» (1938): «Если ему уд а л о с ь выжить, я ду-
маю, он не сильно изменился. <. . .> Конечно, он стал серьезнее,
увереннее, хладнокровнее, но он по-прежнему о ставался учени-
ком , почтительным и веселым слушателем — проверяющим, от-
вергающим, выбирающим...»
6
.
5
Юнг К.Г. О становлении личности // Конфликты детской души. М .: Ка-
нон, 1997. С. 191.
6 Mann Th. Die Schule des Zauberbergs. S. 601 .
11/20
172
Эта характеристика определяет новаторскую архитектони-
ческую форму романа становления. Его герой Ганс Касторп —
«самоактуализирующийся» индивид (А. Маслоу), отвергающий
«модус обладания» во имя «модуса бытия» (Э. Фромм), устрем-
ленный к тому, чтобы «быть процессом» (К. Роджерс), а не са-
модовольно застывшим результатом и, таким образом, в полной
мере реализующий эстетический и мировоззренческий потенци-
ал системообразующего архетипа Само сти (К.Г. Юнг).
5.2. ОБРАЗ АВТОРА В РОМАНЕ
Цель настоящего раздела состоит в том, чтобы выявить осо-
бенно сти образа автора и установить ценностную иерархию по-
вествовательных форм в романе Т. Манна «Волшебная гора»,
пролив дополнительный свет на новаторский тип сюжетообра-
зующих взаимоотношений автора и героя. Соотношение нар-
ративных форм регулируется авторской трансгредиентностью
(М.М. Бахтин) — временно
́
й, пространственной и смысловой
вненаходимостью1
.
Анализ и последующий синтез динамики
авторского избытка ви
́
дения позволяют по-новому прочитать ро-
ман «Волшебная гора», традиционные воспитательные (Bildung)
элементы которого переподчиняются новаторской эстетикой
Т. Манна задачам востребованного XX в. жанра романа станов-
ления, трактующим и объективирующим эволюцию героя прин-
ципиально иным образом.
Начнем с анализа категории временно
́
й вненаходимости.
В первых строках «Вступления» автор тематизирует эпиче-
скую объективность грядущего повествования, подчеркивая
«благородную ржавчину старины», успевшую покрыть исто-
рию героя, и обусловленные ей нарративные преимущества
повествователя, этого «шепчущего заклинателя имперфек-
та» — „der raunende Beschwörer des Imperfekts“ (21). Уп о м и -
1 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. С. 7 —180 .
12/20
173
наемые «стародавние дни» перед «великой войной» работают
в том же направлении и призваны подчеркнуть исключитель-
ную временну
́
ю трансгредиентность автора, в действительно-
сти имеющую куда более скромные формы: ведь Первая ми-
ровая война завершилась всего за шесть месяцев до того, как
Т. Манн принялся за написание «Вступления» (апрель 1919 г.) .
А приступил он к работе над романом более чем за год до на-
чала войны — в июле 1913 г.
Несовпадение временны
́
х кругозоров автора и героя находит
эксплицированное выражение в эпизоде «Прогулка по берегу
моря», представляющему собой своего рода экскурс в основы
нарратологии. Эволюционирующему наряду с героем читателю
надлежит проникнуться мыслью о том, что повествовательному
тексту всегда «присущи два времени: во-первых, его собствен-
ное, музыкально-реальное время, определяющее самое течение
рассказа», и, «во-вторых, время его содержания, которое подчи-
нено законам перспективы» (4, 279).
По мере развития сюжета содержательное время непрерыв-
но уплотняется. В первой главе изображается приезд героя в
санаторий и его первый вечер там, в третьей — первый день в
«Бергхофе», в четвертой — изображаются следующие 17 дней,
пятая глава повествует о событиях, укладывающихся в 6,5 ме-
сяца, на долю шестой приходится 1 год и 9 месяцев, наконец,
седьмая глава охватывает целых 4 года и 8 месяцев2
. Счет, таким
образом, идет на все более значительные и обесценивающиеся
с событийной точки зрения временны
́
е отрезки. При этом пове-
ствование дробится на все более дискретные эпизоды. Динами-
ка соотношения фабульного и сюжетного времени коррелирует
с постепенным изменением чувства времени героя, поломка ча-
сов которого обретает символическое значение: Касторп не счи-
тает нужным отдавать их в починку, чтобы не дать хронометру
подчинить себе ставший автономным процесс становления. Под
воздействие безвременья, по-видимому, попадает и сам автор-
2 Ретроспективно обозревающая детство и юношество героя вторая глава
стоит особняком.
13/20
174
повествователь. «Еще раз слышим мы голос гофрата Беренса —
прислушаемся же к нему внимательно. Быть может (vielleicht),
мы слышим его в последний раз!» (4, 399) — так начинается
эпизод «Демон тупоумия».
В эпизоде „Vingt et un“ таинственной стихии темпораль-
ности суждено уравнять в растерянности не только наррато-
ра и протагониста, но и реципиента: «Если мы поищем в эти
минуты Ганса Касторпа, то найдем его в читальне, в той са-
мой комнате, гд е ко гд а -то (это «ко гд а -то» звучит довольно ту-
манно — рассказчик, герой и читатель уже не совсем ясно себе
представляют, ко гд а именно) ему были открыты очень важные
тайны» (4, 301).
Темпоральное всеведение автора проблематизируется грам-
матическими средствами в концовке финального эпизода рома-
на, выполняющей функцию эпилога. «Благородная ржавчина»
претерита, позволявшая возвыситься над текучей эмпирией
жизни, вытесняется ужасом становящегося «зде сь и сейчас»
презенса.
Выбор времени развязки, конечно, не случаен. 1914 год по-
мимо объективной исторической важности наделен субъек-
тивной значимостью для Т. Манна. Он во многом оказывается
переломным в его творческой и общественно-политической
биографии. В августе 1914 г. писатель направляет рефлек-
сию на тщательно игнорируемую ранее сферу политики, поч-
ти на 4 года прерывая работу над «Волшебной горой». В те-
чение последующих месяцев из-под пера Манна выходят
несколько милитаристских эссе, намечающих контуры его
консервативно-националистической позиции. Ее проблематиза-
ция — смысловой центр начатого в октябре 1915 г. и с трудом
завершенного в феврале 1918 г. шестисотстраничного эссе «Раз-
мышления аполитичного», по служившего причиной столь дол-
гих дискуссий как в современной Манну, так и в более поздней
критике. «Не есть ли мировой слом самое время для каждого за-
глянуть в себя, посоветоваться с совестью, провести генераль-
14/20
175
ную ревизию своих основ?»1
—
задается вопросом писатель,
тон которого, очевидно, коррелирует с финальным вопро ситель-
ным предложением «санаторного» романа. Дальнейший творче-
ский путь Т. Манна показывает, что установке на «генеральную
ревизию своих о снов» суждено стать лейтмотивом его сложных
и динамичных взаимоотношений с общественно-политической
реальностью. Лето 1914 г.
—
развязка «Волшебной горы» —
оказывается точкой отсчета новой перманентно проблематизи-
руемой «духовной ситуации времени» (К. Ясперс), вовлекающей
в диалог автора и героя, уравненных историей в своих мировоз-
зренческих правах.
Перейдем к рассмотрению пространственной вненаходимо-
сти. Особенно сть хронотопа «Волшебной горы» со стоит в том,
что обрамляющий героя авторский временно
́
й кругозор смежен
пространственному кругозору героя. Иными словами, внешние
проявления мира высокогорного санатория даются читателю
преимущественно посредством надежно «отражающего» созна-
ния наблюдательного Ганса Касторпа, а не через прямую реги-
страцию повествователем.
Вот несколько характерных примеров. Ганс сидит в купе
поезда, прибывающего в Швейцарские Альпы. Обитые серым
сукном стены, чемодан из крокодиловой кож и , портплед, лежа-
щая на столе книга в мягкой обложке и другие изображаемые
предметы — содержание его кругозора, фиксирующееся разви-
той наблюдательностью. Автор не прибегает к своему избытку
ви
́
дения, полностью доверяясь герою-отражателю. При этом
речь не только о визуальном, но и о тактильном восприятии:
прохладный ветер вынуждает героя поднять «воротник широ-
кого модного пальто из шелковистой ткани» (3, 10). Высокое
качество ткани — не авторское наблюдение, а сенсорное ощу-
щение Ганса — воротник мягко касается его шеи или щеки.
Вскоре дает о себе знать острый слух героя, различающий в
шуме железнодорожной станции «неторопливый гамбургский
1 Манн Т. Размышления аполитичного. С . 63 .
15/20
176
голос» кузена (3, 12). Изображенный в этом же эпизоде горный
пейзаж вводится мимолетным, но принципиальным авторским
упоминанием того факта, что Ганс выглянул в окно. Детальное
описание широты плеч Иоахима Цимсена, цвета его волос, за-
горелого лица, выражения глаз, формы усов, губ и особенностей
строения ушей предваряется фразой: «Ганс искоса по смотрел на
двоюродного брата» (3, 14).
Следствием подобной нарративной техники, обусловленной
акцентированием наблюдательности героя, явится отсутствие
внятного описания его внешнего облика, контрастирующее с
объемными образами встречаемых Гансом персонажей. В целом
же на данном этапе повествования автор ценностно отождест-
вляется с героем без ущерба для «эпической» полноты миро-
восприятия.
В эпизоде «Мингер Пеперкорн» автор тематизирует наблю-
дательность Ганса, удостаивая его комплимента за изображение
колоритного облика голландца и тем самым за содействие в по-
вествовательном труде: «Ему было предоставлено набросать
примерный портрет нового пациента, и он справился со своей
задачей удовлетворительно, в сущности и мы сделали бы не
лучше» (4, 291).
Если Ганс чего-то не видит или не слышит, повествование
компенсирует лакуны восприятия специальными маркерами:
«вероятно» (wahrscheinlich, wohl), «казалось» (es schien) и т.п .
Вот как изображен диалог изумленного Ганса с «просвечивае-
мым» у Беренса кузеном: «“Я вижу твое сердце”, — пробормо-
тал он сдавленным голосом. “Пожалуйста, пожалуйста”, — по-
вторил Иоахим и, вероятно (wahrscheinlich), покорно улыбнулся
там, в темноте» (3, 303).
Ярким примером особенностей пространственной формы
героя предстает эпизод «Господин Альбин». Со своего балкона
Ганс может наблюдать лишь фрагмент галереи для лежания в
саду — именно там находится шезлонг господина Альбина. Вот
почему повествование содержит внешние характеристики этого
взбунтовавшегося пациента: белокурые волосы, по-детски ро-
16/20
177
зовое лицо, размашистые движения. По скольку бо
́
льшая часть
галереи недоступна визуальному восприятию главного героя,
находящиеся там дамы, взволнованные провокационными заяв-
лениями Альбина, характеризуются только с аудиальной точки
зрения: эмоции воссоздаются их голосами и интонациями.
Организованная мингером Пеперкорном поездка к грохоча-
щему водопаду — противоположный пример. Здесь невозмож-
ность слухового восприятия речи голландца компенсируется
оптическими впечатлениями от его монолога.
Избыток пространственного ви
́
дения, позволяющий авто-
ру описывать внешние реакции героя, обнаруживается в тех
нередких случаях, ко гд а дело касается его аффектированных
состояний. Синкретический психический аппарат Ганса, адек-
ватно отражающий внешние явления, до поры не спо собен
обеспечить взаимоотражение составляющих его сознательно-
бессознательных компонентов. Автор в свою очередь не торо-
пится компенсировать своими разъяснениями недостаточно раз-
витое самосознание героя. В результате многозначный аффект
тяготеет к овнешнению.
Узнав от Цимсена о практикуемом в «Бергхофе» расчлене-
нии души, Ганс «так начал хохотать, что слезы потекли у него
из-под руки, которой он, наклонившись вперед, прикрыл глаза»
(3, 18). Объективация же растерянно сти Ганса, обусловленной
внезапно даруемой в шестой главе доктором Беренсом «воль-
ной», строится на акцентировании его бледности и пульсации
сердца между ребрами. Автор активно обнаруживает простран-
ственную вненаходимость по отношению к переживающему
кризисное со стояние герою после возвращения Клавдии в ком -
пании Пеперкорна. Читатель видит глазами автора побледнев-
шее лицо Ганса, его во спаленные от бессонницы глаза, а также
гневные складки, образовавшиеся между бровями.
Итак, «центро стремительная»1 поэтика «Волшебной горы»
обусловливает специфику топических отношений автора и ге-
1 См. Затонский Д.В. Искусство романа и XX век. М.: Художественная ли-
тература, 1973.
17/20
178
роя. Пространственное во сприятие почти полностью передо-
веряется главному герою. Дистанцирование ви
́
дения автора от
ви
́
дения Касторпа осуществляется с целью фиксации примет
аффектированного состояния последнего.
Обратимся к исследованию категории смысловой вненахо-
димости. Даруемая герою с первых страниц повествования от-
носительно самостоятельная позиция «отражателя» не делает
его автоматически выразителем смыслового целого. Продолжи-
тельность пребывания Ганса Касторпа в санатории «Бергхоф»
обратно пропорциональна объему смыслового избытка ви
́
дения
автора.
Простота и наивность осваивающегося на «волшебной горе»
Ганса, ограниченные возможности его интро спекции — отправ-
ная точка авторской объективации его спонтанной эволюции.
Автор берет на себя роль юмористично-ироничного толкователя
чувств, ощущений и, реже, мыслей героя.
«Если бы их проанализировать и заключить в слова, то эти
впечатления можно было бы примерно выразить так...» (3, 41)
[„Aufgelöst und in Worte gefaßt, hätten sie sich ungefähr folgen-
dermaßen ausgenommen...“ (52)] — так комментирует повество-
ватель события детства и юности Ганса Касторпа в эпизоде
«О крестильной купели...» . Подобные комментарии будут неод-
нократно во спроизводиться по ходу объективации претерпевае-
мых «равнинным» сознанием героя трансформаций.
Для построения смысловой формы героя в главах 1—5 при-
влекаются глаголы чувственного восприятия: empfinden, sich
fühlen, spüren. Смутно ощущаются: отсутствие безусловной
любви к труду, усталость и озноб, стыд и негодование, канику-
лярная безответственность. Безотчетно переживаются: течение
времени, блаженный восторг, глубокая тоска, страх и ужас, «не-
понятный разнобой и беспорядок», окрыляющая влюбленность,
растроганность и благоговение, до сада, наконец — впечатления,
производимые со седями по санаторию: Иоахимом, Сеттембри-
ни, Клавдией.
18/20
179
Во всех этих случаях автор берет на себя труд осознания,
переработки и иерархической классификации испытываемых ге-
роем состояний. Вот пример анализа реакции Касторпа на «не-
пристойную возню» в «нехорошем» соседнем номере: «Вначале
он из добродушия старался все объяснить самым безобидным
образом. Впрочем, добродушие это можно было истолковать
различно: более пресно — как чистоту души, более возвышен-
но — как суровую стыдливость, более уничижительно — как
лицемерие и боязнь правды и даже как благочестивый и мисти-
ческий страх перед грехом; впрочем, в чувствах Ганса Касторпа
было всего этого понемножку» (3, 57) [„Obgleich er sich anfangs
aus Gutmütigkeit bemühte, es harmlos zu deuten. Man hätte dieser
Gutmütigkeit auch andere Namen geben können, zum Beispiel den
etwas faden der Seelenreinheit, oder den ernsten und schönen der
Schamhaftigkeit, oder die herabsetzenden Namen der Wahrheitsun-
lust und Duckmäuserei, oder selbst den einer mystischen Scheu und
Frömmigkeit, — von alledem war etwas in Hans Castorps Verhalten
zu den Geräuschen nebenan“ (65—66)].
Дифференцирующее и релятивизирующее сознание автора-
аналитика, скромно маркирующее себя неопределенно-личным
местоимением „man“, приходит на помощь констатирующему
кругозору героя-отражателя.
Не раз обращаясь по ходу повествования к вопросу о при-
родной одаренности Ганса, автор уже в первой главе делает
важное для определения жанровой функции героя замечание:
«Здесь опять возникает вопрос о том, “посредственность” ли он,
или стоит выше по средственности; однако мы предпочли бы не
связывать себя определенным ответом» (3, 51). И в дальнейшем
автор старательно избегает завершающего суждения о типологи-
ческой сущности своего героя, оставляя за ним право выходить
за собственные пределы, эволюционировать в непредрешенном
воспитательным романом направлении — от самого себя данно-
го к самому себе заданному. Композиционно автор оставляет за
собой функцию «всезнающего», однако не прибегает к приему
проспективной диахронии, предоставляя и становящемуся Ган-
19/20
180
су, и самому процессу рассказывания-воплощения возможность
реализоваться во всей не предусмотренной замыслом жизнен-
ной полноте и достоверности. И не ошибается, поскольку по
мере личностного роста героя характер его ценностных отно-
шений с автором претерпевает существенные трансформации.
Стартовая корреляция ощущение / мысль по степенно сменяется
корреляцией смысловая часть / смысловое целое.
Размышляя о героической стойкости Иоахима, автор умо-
заключает об универсальной онтологической проблемности
смерти: «Это забывчивое доверие к судьбе, этот самообман —
грустное, но закономерное явление даже у самых мужественных
натур в тот период, ко гд а процесс распада близится к летально-
му исходу, — явление закономерно-безличное, оно сильнее вся-
ко го индивидуального создания и подобно соблазнительному
сну, который сковывает замерзающего, или хождению по кругу
заплутавшегося» (4, 270). Далее герой предпринимает попытку
самостоятельно развить часть авторского целого, о чем в ко с -
венной речи с характерными ремарками и сообщается читате-
лю: Ганс Касторп, «описывая этот факт в разговорах с Нафтой
и Сеттембрини, строил всевозможные хитроумные, но шаткие
теории и получил от итальянца даже выговор, ко гд а заявил, что
ходячий взгляд, будто философская вера и надежда на победу
добра служат признаком здоровья, а склонность все видеть в
мрачном свете и все осуждать — признак болезни, — видимо,
ошибочен» (4, 270—271).
В той же дискурсивной манере изображаются в эпизоде
„Operationes spirituales“, предшествующем визионерским озаре-
ниям героя, его множащиеся сомнения в жизненной основатель-
ности теоретических построений менторов. Голос повествова-
теля эксплицирует сущность проблемы: «Никакой стройной и
ясной концепции не получало сь; <...> ибо <...> оппоненты не
только противоречили друг другу, но и самим себе» (4, 174). Ге -
рой осмеливается на самостоятельное умозаключение относи-
тельно одного из ее проявлений — непо следовательно сти идео-
логической позиции Нафты: «Так ли это, думал Ганс Касторп, и
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
20/20
181
как же это согласуется с “безымянным и коллективным” — что-
бы в качестве примера сразу указать хотя бы на одну из бесчис-
ленных несообразностей?» (4, 175).
Переход от первого тома ко второму характеризуется тем,
что в процессе объективации смыслового целого героя автор все
чаще привлекает глаголы не ощущения, а мышления: bedenken,
überlegen, verstehen, begreifen — размышлять, обдумывать, по-
нимать. В главах 6—7 они используются в сумме 16 раз1
. Тако-
вы проявления редукции избытка авторского понимания. При-
вычно тонкий анализ событий отныне нередко завершается
обобщающим суждением: в схожем ключе мыслит и герой. Так,
аналитическая рецепция стремительно прогрессирующей болез-
ни Иоахима передоверяется рефлексии героя: «Между нами и
смертью не возникает никаких конкретных связей, это такое яв-
ление, которое нас вообще не касается, и лишь отчасти касается
мира и природы, почему все создания взирают на нее с большим
спокойствием, хладнокровием, безответственностью и эгоисти-
ческим простодушием. За последнее время Ганс Касторп тоже
подметил в Иоахиме эту безответственность и простодушие и
понял, что хотя двоюродный брат и знает, но ему нетрудно хра-
нить пристойное молчание» (4, 265). Здесь понимание героя воз-
вышается до авторского мировоззрения.
Становление Ганса Касторпа отражается на его эволюцио-
нирующей речевой культуре. Ее анализ позволяет выделить три
характерных этапа.
В речи «равнинного» героя доминируют простые предло-
жения: короткие во склицания и риторические вопросы. Выска-
зывания Ганса констатируют все само собой разумеющееся, не
требующее ответа. Усилительные частицы «же» и «ведь» (doch,
ja) подчеркивают уверенную позицию говорящего. «Ты ведь по-
том вместе со мной вернешься вниз?» (3, 14) [„Du kommst doch
gleich mit mir hinunter?“ (27)]. «Чем он занимается? Расчленени-
1 До эпизода «Психоанализ» о размышлениях Ганса речь заходит лишь
дважды.
1/20
182
ем души? Вот гадо сть!» (3, 18) [„Was treibt er? Seelenzergliede-
rung? Das ist ja widerlich!“ (27)].
На втором этапе не требующие ответа риторические вопро-
сы сменяются познавательным интересом (верят ли масоны в
Бога?). Нарастает критическое отношение к собственному он-
тологическому статусу, порождающее сдержанно-критическую
оценку своих мыслей: «Я лежал тут и предавался размышле-
ниям, — впрочем, размышления, пожалуй, слишком громкое
слово» (3, 269). Вербализуется (пусть и ко свенно) скептическая
оценка монологической позиции Сеттембрини: «Он же меня в
порошок сотрет своими пластическими речами, да еще заявит:
“Предостерегаю вас, инженер!” А думать по-своему мне все-
таки хочется» (3, 411). Параллельно усложняется синтаксис;
парентезы варьируют модальную окрашенность высказывания;
прорываются робкие, не доводимые до конца попытки фило-
софских умозаключений: «Не знаю, понятна ли моя мысль, но
если человек глуп, да в придачу еще болен — это на меня как-то
особенно действует, такое сочетание, наверно, самая печальная
вещь на свете. И совершенно не знаешь, как быть: ведь к боль-
ному надо относиться серьезно и с уважением, болезнь — это
ведь что-то почтенное, если мне позволено будет так выразить-
ся» (3, 136) [„Ich weiß nicht, ob ich mich richtig ausdrücke, aber
mich mutet es ganz eigentümlich an, wenn einer dumm ist und dann
auch noch krank, wenn das so zusammenkommt, das ist wohl das
Trübseligste auf der Welt. Man weiß absolut nicht, was man für ein
Gesicht machen soll, denn einem Kranken möchte man doch Ernst
und Achtung entgegenbringen, nicht wahr, Krankheit ist doch gewis-
sermaßen etwas Ehrwürdiges, wenn ich so sagen darf“ (136)].
На третьем этапе суждения героя, высказываемые посред-
ством все более развернутых предложений, не только доводятся
до логического завершения, но и обретают самостоятельный ха-
рактер. Мысленное парирование реплик менторов переходит в
вербальную фазу (особенно с появлением Пеперкорна). Парен-
тезы и оговорки — «слова с лазейкой» (М.М. Бахтин) — пре-
творяются в маркеры развитого самосознания (включающего
2/20
183
языковую саморефлексию), отдающего себе отчет в принци-
пиальной незавершимости становления. Вот как эволюцио-
нирующий Ганс строит высказывание в диалоге с Сеттембри-
ни: «Я этой остротой вовсе не гнался за парадоксами. Я хотел
только указать на большие сложности, которые возникают при
определении понятий “глупости” и “разумности”. Ведь возни-
кают? Верно? Их так трудно отделить одно от другого, они так
легко переходят друг в друга <...> это иногда совершеннейшая
тайна <...>, а ведь разрешается же интересоваться тайнами, при
наличии честного стремления по возможности глубже проник-
нуть в их сущность» (4, 339) [„Nein, Sie sehen mich gar nicht auf
der Jagd nach Paradoxen mit meinem mot. Es war mir nur darum
zu tun, auf die großen Schwierigkeiten hinzuweisen, die die Bestim-
mung von Dummheit und Gescheitheit bereitet. Also: bereitet, nicht
wahr? Das ist so schwer auseinander zu halten <...> das ist zuweilen
ein komplettes Mysterium, und es muß doch erlaubt sein, sich um
Mysterien zu kümmern, vorausgesetzt, daß das ehrliche Bestreben
vorhanden ist, ihnen nach Möglichkeit auf den Grund zu kommen“
(734)].
Особая роль отводится автором несобственно-прямой речи.
Согласно наблюдениям О. Лерха утверждение этой техники
как о сознанной и концептуально функциональной связано в не-
мецкой литературе именно с фигурой Т. Манна и его первым
романом «Будденброки»1
.
Бо
́
льшая степень аукториально сти
повествователя в «Волшебной горе», с одной стороны, и пер-
манентная эволюция героя — с другой, порождают динамиче-
ский характер релевантного взаимодействия их голо сов. Голос
повествователя, остраненно фиксирующий или монологически
эксплицирующий логическую структуру сознания героя в пря-
мой и ко свенной речи, отождествляется в несобственно-прямой
речи со смысловой интенцией героя. Это отождествление свиде-
тельствует о минимизации, а то и полном устранении ценност-
1 Lerch E. Ursprung und Bedeutung der sog. „Erlebten Rede“ („Rede als
Tatsache“). URL: http://www.icn.uni-hamburg.de/narrbib/ursprung-und-bedeutung-
der-sog-erlebten-rede-rede-als-tatsache
3/20
184
ной дистанции, ощутимо разделявшей в начале романа позиции
автора и героя. Спонтанное умножение случаев использования
несобственно-прямой речи является убедительным вербальным
подтверждением духовного роста Ганса, расширяющийся кру-
гозор которого стремится к слиянию с авторским кругозором.
В скрупулезном статистическом исследовании Э. Абади от-
мечается, что мысли Касторпа 52 раза передаются в форме
прямой речи, 86 — в косвенной и 90 — посредством несобст-
венно-прямой речи1. Приведем примеры, иллюстрирующие ко г -
нитивный эффект употребления каждой из этих трех дискурсив-
ных форм, организующих эпизод «Ярость. И еще нечто крайне
тягостное», в котором описывается кратковременное возвраще-
ние Иоахима Цимсена на равнину.
Вот как вводится в презенсе прямая речь героя: «Ганс Ка-
сторп, заикаясь, пролепетал: “Как... то есть? Разве я здоров?”»
(3, 108) [„Hans Castorp stotterte: Das heißt... wieso? Bin ich denn
gesund?“ (530)].
Косвенная речь передается посредством конъюнктива: Ганс
«...заявил, что берет на себя смелость более доверять прежним
многократным советам гофрата оставаться здесь до полного из-
лечения, с тем чтобы не было больше надобности возвращать-
ся» (3, 112). [Hans „...hatte erklärt, er erlaube sich, auf des Hofrats
frühere vielfältige Ermahnungen, seinen Fall hier gründlich auszu-
heilen, damit er niemals wiederkommen müsse, mehr Gewicht zu le-
gen“ (533).]
Несобственно-прямая речь строится на основе «эпическо-
го» претерита, о сложненного конструкцией würde + Infinitiv:
«Значит, он должен остаться и жить здесь наверху один, без
Иоахима? Да, должен. До каких же пор? До тех пор, пока Бе-
ренс не отпустит его как вполне здорового, не отпустит всерьез,
а не так, как сегодня. Но, во-первых, срок этот был настолько
неопределенен, что перед его необозримостью оставалось толь-
ко развести руками, как это в свое время сделал Иоахим, и, во-
1 AbadI E. Erzählerprofil und Erzähltechnik im Roman „Der Zauberberg“.
Münster: Lit Verlag, 1998. S. 145—149.
4/20
185
вторых, спрашивалось: станет ли тогда невозможное более воз-
можным? <...> О, как гуманист и педагог станет призывать его
ухватиться за руку и пойти за вожаком, ко гд а гуманист и педа-
гог узнает о такой возможности!» (4, 110—111) [„So würde er
also allein und ohne Joachim hier oben weiter leben? Ja. Wie lange?
Bis Behrens ihn als geheilt entließ, und zwar im Ernst, nicht so wie
heute. Aber erstens war das ein Zeitpunkt, zu dessen Bestimmung
man nur, wie Joachim einst bei irgendeiner Gelegenheit, in die Luft
hinein die Gebärde des Unabsehbaren machen konnte, und zweitens:
würde das Unmögliche dann möglicher geworden sein? <...> Wie
würde humanistische Pädagogik ihn mahnen, die Hand zu ergreifen
und die Führung anzunehmen, wenn die humanistische Pädagogik
von der Gelegenheit erfuhr!“ (532)].
Таким образом, количественное умножение случаев употре-
бления несобственно-прямой речи отражает сближение миро-
воззренческих позиций автора и героя.
Взро сление Ганса, обретение им духовной зрелости, прояв-
ляющейся в самостоятельности мышления, все отчетливее обна-
руживает себя на фоне педагогических споров Нафты и Сеттем-
брини. Повествователь иронично дистанцируется от попытки
изложить их противоречивое и путаное содержание ввиду «ри-
ска безнадежно растечься» (4, 230). Однако в дальнейшем —
констатирует факт совпадения своего смыслового кругозора с
кругозором героя: «Спор продолжался, нам эта игра знакома,
Гансу Касторпу — тоже» (4, 348—349).
По мере того как позиция Ганса по отношению к его окруже-
нию приобретает все более корректный и этически взвешенный
характер, становится возможным «удивление» повествователя,
констатирующего факт спонтанного взросления протагониста:
«Мы даже удивляемся, каким образом наш неприметный герой
удерживал их подле себя, и объясняем это особым хитроватым
и веселым дружелюбием его натуры» (4, 335).
В эпилоге авторская позиция познавательно и творчески
продуктивно инволюционирует от эпического всеведения к ро-
манной растерянности. Автор взволнованно «сдерживает го-
5/20
186
лос», «предчувствует»; он — в числе «испуганных призрачных
теней на дороге, постыдно ищущих призрачной безопасности»
(4, 524). Автор не констатирует, а вопрошает; он вживается в
героя, по скольку претерпеваемый последним опыт участни-
ка кровавой бойни Первой мировой войны неведом автору-
человеку. В позднем романе «Избранник» автор не без иронии
заметит: «Рука моя никогда не размахивала габилотом, не дер-
жала пику наперевес <...>. Но таков уж дух повествования, во-
площаемый мною; он делает вид, будто отлично разбирается во
всем, о чем ведет речь»1
.
В заключение обратимся к анализу эпизода «Избыток бла-
гозвучий» как частной форме авторского присутствия в романе.
На его страницах индивидуальность автора раскрывается осо-
бенно выразительно. Параллельно тому, как приобщающийся к
миру музыкальной культуры герой изображается в традициях
романа о художнике (Künstlerroman), объективным эпическим
автором «завладевает» субъективный автор-романтик. Для по-
следнего, по словам М.М . Бахтина, характерно «до самозаб-
вения экспрессивное прямое авторское слово»2: «Захваченные
таинственным очарованием ее предмета, мы готовы присту-
пить к рассказу, мы просто жаждем поведать об этом читате-
лю» (4, 415). В «Избытке благозвучий» автор «Волшебной
горы» оказывается таким образом между Сциллой назревшей
необходимости раскрыть амбивалентную сущность олицетво-
ряемой музыкой «симпатии к смерти», столь значимой в свете
становления героя, и Харибдой автобиографической ценности
изображаемого материала, побуждающей обозначить собствен-
ную позицию, преобразовать себя из автора в протагониста
эпизода.
Те кст эпизода полон прямых и скрытых отсылок к глав-
ным духовным наставникам Т. Манна. Это А. Шопенгауэр и
его философия музыки как «отпечатка воли». Воспринимае-
мая без участия разума, она именно поэтому предстает в глазах
1 Манн Т. Избранник. С. 23.
2 Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С . 233 .
6/20
187
Сеттембрини «политически неблагонадежной». Это Р. Вагнер,
скрытый, по мнению Д. Лагнер3
, за существительным „Seelen-
zauberkünstler“ и за местоимением третьего лица единственного
числа во фразе «Все мы чувствовали себя его сынами» (4, 440)
[„Wir alle waren seine Söhne“ (822)]. Наконец, это Ф. Ницше. Та
же Д. Лангер полагает, что формула «преодоление себя» (Selbst-
überwindung) — отсылка к эволюции ницшеанской рецепции
Вагнера (преодоление романтизма)4
.
Не желая, по выражению М.М . Бахтина, «охлаждать себя
преломлениями»5
, автор, еще недавно удостоивший героя похва-
лы за словесный портрет Пеперкорна, не доверяет ему описание
граммофона, этого «рога изобилия» и собрания пластинок, име-
нуемых не иначе как «волшебные книги». Речь тут, очевидно, не
о привычном ироничном дистанцировании. Оно исключается
из спектра объективирующих приемов эпизода, в котором автор
обнаруживает себя знатоком музыки и дает своего рода искус-
ствоведческие комментарии к излюбленным произведениям —
своим и героя. Он возвращается на время к технике анализа и
вербализации эмотивных со стояний Ганса, словно напоминая о
своей все еще высокой компетентности в этом деликатном во-
просе: «Но объяснить, что значила для него эта песня, эта ста-
ринная песня о липе, — задача весьма деликатная, и, приступая
к ее разрешению, необходимо соблюдать величайшую сдержан-
ность в интонации, иначе можно скорее напортить, чем помочь»
(4, 437).
В отличие от героя, отгородившегося от санаторного окру-
жения, повествователь активно ищет собеседника, четырежды
апеллируя к реципиенту на 20 страницах текста6
. Он не только
вовлекает его в пространство своего столь заметного избытка
ви
́
дения, но и призывает разобраться в деталях изображаемого
3 Langer D. Erläuterungen und Dokumente zu Thomas Mann: Der Zauberberg.
Stuttgart: Reclam, 2009. S. 358.
4 Ibid. S. 308.
5
Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 233.
6 В остальных эпизодах глав 6 и 7—15 таких обращений.
7/20
188
явления. А затем предвосхищает возмущенные реплики «поря-
дочного» читателя, вызванные специфической рецепцией геро-
ем романтического мира музыки. Читатель оказывается в про-
дуктивном промежуточном положении, создаваемом сложным
рисунком игры голо сов повествователя и героя в характерной
несобственно-прямой речи, проникающей в глубинные основы
их взаимозависимого бытия: «Неужели пленительная песня о
то ске по родине, душевная область, к которой она относилась,
сердечное влечение к этой области — «болезненны»? Ничего
подобного! Они — самое душевно здоровое, что только может
быть» (4, 439) [„Holdes Heimwehlied, die Gemütssphäre, der es an-
gehörte, und die Liebesneigung zu dieser Sphäre sollten —,krank‘
sein? Mitnichten! Sie waren das Gemütlich-Gesundeste auf der
Welt“ (821)].
Поглощенность автора музыкальной темой и аудиальный ха-
рактер «Избытка благозвучий» сказываются на номинации адре-
сата повествования: в концовке эпизода читатели превращаются
в „Zuhörer“ — слушателей1
. Устное обращение повествователя
подчеркивается также местоимением второго лица множествен-
ного числа: „Ihr Guten!“
2
.
Подведем итоги. Спонтанная эволюция Ганса Касторпа
предъявляет повышенные требования к нарративным техноло-
гиям, обусловливающим специфику образа автора в романе.
Отчетливо проявляющееся в экспозиции юмористически-
ироничное отношение автора-повествователя к герою транс-
формируется в возрастающее сочувствие, а затем и в уважение
к нему. Временна
́
я, пространственная и смысловая дистанции
между автором и героем сокращаются по мере становления лич-
ности последнего. Апелляция к читателю — как, например, в
субъективно окрашенном эпизоде «Избыток благозвучий» — со -
действует выверению контуров ценностной авторской позиции.
По мере приближения к развязке авторский избыток ви
́
дения,
очевидно, исчерпывается: герой знает о себе и о мире не меньше
1 Хотя в русском переводе — все-таки «читатели».
2 В русском переводе «Нет, друзья!» колорит также утерян.
8/20
189
автора. Совпадение этих рецепций происходит, однако, не в тра-
диции классического романа воспитания, описывающего возвы-
шение сознания героя до общественного сознания. Автор, диа-
логически ориентированный на героя и читателя, и взыскующий
Самости апофатический герой «Волшебной горы» расстаются
в развязке романа становления как равноправные участники
«эстетической деятельности».
9/20
190
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Проведенное исследование показало, что непрерывное
усложнение душевной жизни главного героя романа «Волшеб-
ная гора» Ганса Касторпа обусловливает необходимость смены
привлекаемых Т. Манном жанровых форм ее художественной
объективации. Исчерпывая свои познавательные возможности,
одна типологическая разновидность романа уступает место дру-
гой, обеспечивающей объективацию более высокого уровня са-
мо сознания героя. Ко гда и она обнаруживает ограниченность
собственных ресурсов, повествовательная техника передове-
ряется следующей жанровой модификации, обещающей более
адекватное изображение беспрецедентного эмоционально-воле-
вого опыта.
На первых страницах «Волшебной горы» Ганс Касторп ока-
зывается в художественном про странстве испытательного
романа, предполагающего проверку героя на соответствие за-
данным параметрам ценно стной системы. Его «равнинному » —
рационально-просветительскому — мировоззрению предстоит
выдержать испытание на жизнеспособность в высокогорном са-
натории, на арене драматических споров по «последним вопро-
сам» духа и тела, жизни и смерти, материи и сознания, цели и
назначения человека.
По мере введения в повествование ретроспективно обозре-
ваемых гамбургских опекунов героя, его «ученических лет» в
Данциге, Брауншвейге и Карлсруэ, а также в ходе знакомства с
гуманистом Лодовико Сеттембрини, норовящим восстановить
утрачиваемые Касторпом ориентиры и возвратить его в деятель-
ный мир равнины, актуализируются традиции Bildungsroman.
Роман воспитания привносит с собой более изощренные спосо-
бы изображения: герою надлежит не просто продемонстрировать
верность присущим ему от рождения качествам, но обнаружить
такую степень восприимчивости, которая позволит примирить
его индивидуальные интересы с требованиями общества — т.е.
адаптироваться к наличным параметрам социальной системы.
10/20
191
Бюргерская психология Ганса Касторпа, предполагающая
способность сознания контролировать все многообразие пси-
хических процессов, стремительно проблематизируется бо-
лезненной атмосферой санатория «Бергхоф» и оборачивается
бунтарской попыткой героя отвергнуть принятые на «равнине»
системообразующие принципы. Тем самым он вовлекается в
художественное пространство романа антивоспитания, орга-
низуемое «роковой женщиной» Клавдией Шоша, а затем изо-
щренным интеллектуальным иезуитизмом Лео Нафты с его ир-
рациональной идеологией саморазрушения.
Антивоспитательная инициация обнаруживает в романе ам-
бивалентный характер. Деформируя филистерское сознание ге-
роя, дионисийская стихия в то же время формирует кризисные
условия для его спасительного перерождения. По завершении
трудоемкого процесса самоопределения антивоспитательная
стратегия отвергается Гансом Касторпом как тупиковая. В оче-
редной раз меняется жанровый ракурс, трансформирующий
«Волшебную гору» в роман перевоспитания, который вос-
создает интуитивное восприятие рефлектирующим героем но-
вой, еще только обретающей смутные очертания системы цен-
ностей.
Излагаемое Эдвином Кроковским психоаналитическое уче-
ние возникает на горизонте Касторпа как шанс разобраться в
законах динамики душевной жизни, осмыслить и изжить поли-
мотивный внутренний кризис, подготовиться к существованию
в условиях новой действительности. То обстоятельство, что на-
учные интересы доктора и проблематика его лекций с течени-
ем времени претерпевают коррекцию, прочитывается как факт
непрерывного исследовательского поиска, преодолевающего
«истины в последней инстанции». Именно эта недогматичность
психоаналитика подкупает сторонящегося готовых ответов
Ганса.
Помимо Кроковского художественное пространство рома-
на перевоспитания, преодолевающего дуализм жизни и духа,
формируется также естественнонаучным мировоззрением док-
11/20
192
тора Беренса, магическим воздействием витальной личности
Пеперкорна, наконец, приобщением героя к аналитическому
во сприятию европейской музыкальной культуры в традиции
Künstlerroman — романа о художнике.
Эпизод «Снег», описывающий кризисный момент о сознания
Гансом Касторпом исторической бесперспективности моноло-
гических аргументов своих менторов, а также принятое им от-
ветственное решение дистанцироваться от них, обусловливает
очередную смену жанровой объективации героя, оформляя ху-
дожественное пространство романа становления (его отдель-
ные элементы обнаруживаются во всех семи главах «Волшеб-
ной горы»).
Роман становления — жанровая модификация, поэтизи-
рующая процесс индивидуации — спонтанное пробуждение
центрального личностного архетипа Самости, равноудаленно-
го, согласно К.Г. Юнгу, как от сознания, так и от бессознатель-
ного. Именно к нему отсылает обретенная Гансом Касторпом
философско-антропологическая позиция, в соответствии с кото-
рой человек — хозяин противоречий.
Становясь собой, обретая себя, герой романа становления
выстраивает собственную автономную ценностную систему,
отвечающую подлинным потребностям его личности. Субъект-
ность такого героя преодолевает объектность героев испыта-
тельных, воспитательных и антивоспитательных романов. «По-
давляющее большинство людей выбирает не собственный путь,
а конвенции, — отмечал К.Г. Юнг, — и вследствие этого каждый
из них развивает не самого себя <...>, а <...> нечто коллективное
за счет собственной целостности»1
.
Становление превосходит и уровень ментального перевос-
питания, как его понимает классический психоанализ. Отступая
от фрейдовского требования обращения «Оно» в «Я», реабили-
тируя культурную значимость бессознательного, расширяя по-
нятие либидо и постулируя принципиальную незавершимость
1 Юнг К.Г. Психологические типы. М .: Университетская книга: АСТ, 1998.
C. 194.
12/20
193
личностного ро ста, аналитическая психология К.Г. Юнга пред-
лагает более адекватные подходы к полицентрическому дина-
мизму душевной жизни героя.
Установленная в дальнейшем корреляция между этапами ин-
дивидуации Ганса Касторпа, персонифицированными в главных
действующих лицах романа, и поэтикой описанных ранее типо-
логических романных разновидностей, позволила нам прийти к
выводу, что процесс индивидуации организует не только дина-
мику душевной жизни героя, но и формы ее жанровой объекти-
вации.
Автономная логика становления регулирует весь спектр
«преломленных слов» (М.М. Бахтин) — таких востребованных
в романе художественных приемов, как ирония, гротеск, пара-
докс, парентеза, ретроспективная и проспективная диахрония,
лейтмотив, нарративный эллипсис, несобственно-прямая речь.
Все они призваны обеспечить адекватное изображение непре-
рывно расширяющего ся сознания героя.
Принципиально незавершимый характер становления Ган-
са Касторпа обусловливает специфику образа автора в романе.
Юмористически-ироничное отношение автора-повествователя к
герою трансформируется в возрастающее сочувствие, а затем и
в уважение. Временна
́
я, пространственная и смысловая дистан-
ции между автором и героем сокращаются и сходят на нет по
мере личностного роста протагониста.
Становление Ганса Касторпа сопровождается повышением и
его собственной речевой культуры. Семантическая, синтаксиче-
ская и прагматическая структуры его высказываний непрерывно
усложняются.
Выявленные и описанные этапы эволюции Ганса Касторпа
от героя испытательного романа к герою романа становления
прочитываются как развертывание философско-исторического
концепта Т. Манна, проясняющего гуманистический вариант
разрешения «проблемы человека», трагически обострившейся к
началу XX в. — времени «на некоем рубеже и перед поворотом,
глубоко расщепившим нашу жизнь и сознание...» (3, 8).
13/20
194
БИБЛИОГРАФИЯ
ИСТОЧНИКИ
Манн Т. Собрание сочинений: в 6 т.: пер. с нем. / под ред. В.А . Зор-
1.
генфрея. — Л .: ГИХЛ, 1934—1938. — Т. 1 —6 .
Манн Т. Собрание сочинений: в 10 т.: пер. с нем. / под ред.
2.
Н.Н . Вильмонта и Б.Л . Сучкова.
—
М.: Гослитиздат, 1959—
1961. — Т. 1 —10.
Манн Т. Аристократия духа. Сборник очерков, статей и эссе: пер.
3.
с нем. / под ред. И . Эбаноидзе.
—
М.: Культурная революция,
2009. — 368 с.
Манн Т. Иосиф и его братья: тетралогия в одном томе: пер. с
4.
нем. — М .: АСТ: Астрель, 2010. — 1180 с.
Манн Т. Письма: пер. с нем.; отв. ред. Б.Л . Сучков. — М.: Наука,
5.
1975. — 464 с.
Манн Т. Поздние новеллы: пер. с нем.
—
М.: АСТ: Астрель,
6.
2011. — 480 c.
Манн Т. Путь на Волшебную гору: пер. с нем. / предисл., сост.,
7.
коммент. С.К. Апта. — М .: Вагриус, 2008. — 464 с.
Манн Т. Ранние новеллы: пер. с нем. — М .: АСТ: Астрель, 2011. —
8.
639 c.
Манн Т. Размышления аполитичного: пер. с нем.
—
М.: АСТ,
9.
2015. — 544 с.
Манн Т. Художник и общество. Статьи и письма: пер. с нем. / сост.
10.
и предисл. С.К. Апта. — М .: Радуга, 1986. — 4 40 с.
Гессе Г. Демиан // Гессе Г. Собрание сочинений: в 10 т.: пер. с
11.
нем. — М .: Прогресс-Литера; Харьков: Фолио, 1994. — Т. 2 . —
С. 205—324.
Гессе Г. Степной волк // Гессе Г. Собрание сочинений: в 10 т.: пер.
12.
с нем. — М .: Прогресс-Литера; Харьков: Фолио, 1994. — Т. 3 . —
С. 223—400.
Гёте И.В . Западно-восточный диван // Гёте И.В. Собрание со-
13.
чинений: в 10 т.: пер. с нем. — М .: Художественная литература,
1975. — Т. 1. — С. 321—424.
14/20
195
Гёте И.В. Го д ы учения Вильгельма Мейстера // Гёте И.В. Собра-
14.
ние сочинений: в 10 т.: пер. с нем. — М .: Художественная литера-
тура,1978. — Т.7. — 526c.
Гёте И.В . Фауст // Гёте И.В. Избранные произведения: в 2 т.: пер.
15.
с нем. — М.: Правда, 1985. — Т. 2. — С. 125—628.
Гофман Э.Т.А . Мастер Мартин-бочар и его подмастерья: пер. с
16.
нем. — М .; Л.: Детиздат ЦК ВЛКСМ, 1937. — 104 с.
Де Сад М. Сто двадцать дней Содома: пер. с фр. — М ., 1993. —
17.
318 с.
Дидро Д. Монахиня. Племянник Рамо. Жак-фаталист и его Хозя-
18.
ин: пер. с фр. — М.: Правда, 1984. — 544 с.
Достоевский Ф.М . Бесы. — М .: ЛитРес, 2008. — 39 0 c.
19.
Жид А. Имморалист: пер. с фр. — Л.: Academia, 1927. — 200 с.
20.
Кафка Ф. Роман, новеллы, притчи: пер. с нем. — М .: Прогресс,
21.
1965. — 615 с.
Ларошфуко Ф. Максимы и моральные размышления // Ларош-
22.
фуко Ф. Мемуары. Максимы: пер. с фр.
—
Л.: Наука, 1971.
—
С. 149—190.
Манн Г. Верноподданный: пер. с нем. — М.: Художественная ли-
23.
тература, 1982. — 3 67 с.
Мюллер В. Липа: пер. с нем. — URL: http://rulibs.com/ru_zar/po-
24.
etry/antologiya/5/j147.html
Новалис. Генрих фон Офтердинген: пер. с нем. — М .: Ладомир:
25.
Наука, 2003. — 280 с.
Оруэлл Д. 1984: пер. с англ. — М .: АСТ, 2014. — 318 с.
26.
Пушкин А.С. К вельможе // Пушкин А.С. Собрание сочинений: в
27.
6 т. — М.: Правда, 1969. — Т. 1. — С. 323—326.
Толстой Л.Н. Смерть Ивана Ильича // Толстой Л.Н . Собрание
28.
сочинений: в 22 т.
—
М.: Художественная литература, 1982.
—
Т. 12. — C. 54—106.
Уайльд О. Портрет Дориана Грея: пер. с англ.
—
М.: Азбука-
29.
классика, 2007. — 320 с.
Dichter über ihre Dichtungen: Thomas Mann: in 2 Bänden / Hrsg.
30.
von H. Wysling. — Frankfurt am Main: S. Fischer, 1975. — 760 S.;
708 S.
15/20
196
Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909—1955 / Hrsg.
31.
von V. Hansen, G. Heine. — Hamburg: Knaus, 1983. — 4 40 S.
Mann Th. Briefe 1889—1936 / Th. Mann. — Frankfurt am Main: S. Fi-
32.
scher, 1995. — 600 S.
Mann Th. Briefkarte an Carl GustaV Jung, 1.4 .1929, ETH-Bibliothek,
33.
Hochschularchiv, Hs 1056: 422. — URL: https://blogs.ethz.ch/digital-
collections/2014/05/16/cgj-und-thomas-mann/
Mann Th. Der Zauberberg. Roman. — Stuttgart, Hamburg, München:
34.
Dt. Bücherbund, 1982. — 8 9 9 S.
Mann Th. Gesammelte Werke in 13 Bänden. — Frankfurt am Main:
35.
Fischer Taschenbuch Verlag, 1990. — Bd. 1—13.
Mann Th. Selbstkommentare: „Der Zauberberg“ / Hrgs. von H. Wys-
36.
ling. — Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch, 1993. — 207 S.
Mann Th. Tagebücher 1918—1921 / Hrgs. von P. de Mendelssohn. —
37.
Frankfurt am Main: S. Fischer, 1979. — 920 S.
Mann Th. Tagebücher 1933—1934 / Hrgs. von P. de Mendelssohn. —
38.
Frankfurt am Main: S. Fischer, 1977. — 818 S.
Mann Th. Tagebücher 1935—1936 / Hrgs. von P. de Mendelssohn. —
39.
Frankfurt am Main: S. Fischer, 1978. — 7 2 2 S.
Thomas Mann: Dichter oder Schriftsteller? Der Briefwechsel zwischen
40.
Thomas Mann und Josef Ponten 1919—1930 / Hrsg. von H. Wysling
und W. Pfister. — Bern, 1988. — 182 S.
Goethe J.W. Faust: eine Tragödie. — URL: http://gutenberg.spiegel.
41.
de/buch/-3664/1
Goethe J.W. West-östlicher Divan. — URL: http://gutenberg.spiegel.
42.
de/buch/-3656/9
Novalis. Fragmente.
—
URL: http://gutenberg.spiegel.de/buch/frag-
43.
mente-6618/23
Wieland C.M . Geschichte des Agathon
44.
. — URL: http://gutenberg.spie-
gel.de/buch/geschichte-des-agathon-4642/1
НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Аверинцев С.С ., Михайлов А.В. Манн То м а с // Культурология.
1.
ХХ век: Энциклопедия: в 2 т. / гл . ред., со ст. и авт. проекта С.Я. Ле-
16/20
197
вит.
—
СПб.: Университетская книга, 1998.
—
Т. 2: М—Я.
—
С. 9 —10.
Аверинцев С.С. Архетипы // Мифы народов мира: Энциклопедия в
2.
2 т. — М .: Советская энциклопедия, 1980. — Т. 1 . — С. 110—111 .
Аверинцев С.С. «Аналитическая психология» К.Г. Юнга и законо-
3.
мерности творческой фантазии // Вопросы литературы. — 1970. —
No 3. — С. 113—143.
Аверинцев С.С . Поэтика ранневизантийской литературы. — СПб.:
4.
Азбука-классика, 2004. — 4 78 с.
Аверинцев С.С . Риторика и истоки европейской литературной
5.
традиции.
—
М.: Школа «Языки русской культуры», 1996.
—
448 с.
Аверкина С.Н . Рецепция австрийской литературы эпохи бидер-
6.
майер в творчестве То м а с а Манна: дис. ... д -ра филол. наук.
—
Нижний Новгород, 2013. — 3 9 8 с.
Адмони В.Г., Сильман Т.И . То м а с Манн: Очерк творчества. — Л.:
7.
Советский писатель, 1960. — 350 с.
Апт С.К. Над страницами То м а с а Манна: Очерки. — М .: Совет-
8.
ский писатель, 1980. — 3 92 с.
Апт С.К. Томас Манн. — М.: Молодая гвардия, 1972. — 349 с.
9.
Ауэрбах Э. Мимесис. Изображение действительности в запад-
10.
ноевропейской литературе: пер. с нем. — М.: Прогресс, 1976. —
557 с.
Баринова Е.В. «Русские» концепты в творчестве То м а с а Манна
11.
1890— 1920-х гг.: дис. ... канд. филол. наук. — Нижний Новгород,
2007. — 185 с.
Баринова Е.В. Жанровое своеобразие романа То м а с а Манна «Вол-
12.
шебная гора» // Куляшовские чтения: мат-лы междунар. науч. -
практ. конф.: в 2 ч. / под науч. ред. Л . Килевая. — Могилев: МГУ
им. А .А. Кулешова, 2010. — Ч . 1. — С. 275 —280.
Барт Р. Избранные работы: Семиотика: Поэтика: пер. с фр. / сост.,
13.
общ. ред. и вступ. ст. Г.К. Косикова.
—
М.: Прогресс, 1989.
—
616 с.
Бахмутский В.Я . Луч разума и глубины сердца (Французские мо-
14.
ралисты) // Пороги культуры. — М .: Гелеос, 2005. — С. 64—92.
17/20
198
Бахтин М.М . Собрание сочинений: в 7 т. — М .: Языки славян-
15.
ских культур, 2012. — Т. 3. Теория романа (1930—1961 гг.) . —
880 с.
Бахтин М.М . Проблемы поэтики Достоевского. — М .: Советская
16.
Россия, 1979. — 320 с.
Бахтин М.М . Творчество Франсуа Рабле и народная культура
17.
Средневековья и Ренессанса. — М .: Художественная литература,
1990. — 543 с.
Бахтин М.М . Эстетика словесного творчества. — М .: Искусство,
18.
1979. — 424 с.
Беляков Д.А. Образ автора в романе Т. Манна «Волшебная гора» //
19.
Вестник Московского государственного лингвистического уни-
верситета. — 2016. — No 3 (742). — С . 80 —96. — URL: http://www.
vestnik-mslu.ru/Vest-2016/3_742 .pdf
Беляков Д.А . Эволюция главного героя романа Т. Манна «Волшеб-
20.
ная гора» в свете аналитической психологии К.Г. Юнга / Д.А . Бе-
ляков // Вестник Московского государственного лингвистического
университета. Сер. Филологические науки. — 2014. — No 2 1 (707).
Литература и словесное творчество. — С. 18—44 .
Бемер Г. История
21.
Ордена иезуитов: пер. с нем. // Орден иезуи-
тов: правда и вымысел.
—
М.: АСТ: АСТ МОСКВА, 2007.
—
С. 9 —260.
Бердяев Н.А. Философия свободного духа.
—
М.: Республика,
22.
1994. — 480 с.
Беркович Е.М . То м а с Манн в свете нашего опыта // Иностран-
23.
ная литература. — 2011. — No 9. — URL: http://magazines.russ.ru/
inostran/2011/9/be4.html
Берковский Н.Я. Романтизм в Германии. —
Л.: Художественная
24.
литература, 1973. — 568 с.
Бондарев А.П. К истории гуманизма: взгляд из XXI века // Вест-
25.
ник МГЛУ. Сер. Философия и культурология. Социодинамика вза-
имодействия философии и культуры в условиях глобальных из-
менений. — 2014. — No 11 (697). — С. 21—36.
Бондарев А.П. Мифология. История. Человек: Литература Вели-
26.
кобритании и США: учеб. пособие. — М .: ФГБОУ ВПО МГЛУ,
2014. — 568 с.
18/20
199
Бондарев А.П . Полицентризм — диалогическая форма поликуль-
27.
турности // Вестник МГЛУ. Сер. Исторические и политические
науки. Актуальные проблемы внешней и внутренней политики
государства. — 2013. — No 2 4 (684). — С. 84—102.
Бондарев А.П. Поэтика французского романа XVII века: учеб. по-
28.
собие. — М.: ИПК МГЛУ «Рема», 2010. — 110 с.
Бондарев А.П. Поэтика французского романа XVIII века: учеб. по-
29.
собие. — М.: ИПК МГЛУ «Рема», 2008. — 106 с.
Боровкова Н.В. Проблема человека в художественной историосо-
30.
фии М. Горького и Т. Манна: дис. ... канд. филол. наук. — Магни-
тогорск, 2006. — 162 с.
Бочкарева Н. С. Роман о художнике как «Роман творения», гене-
31.
зис и поэтика: На материале литератур Западной Европы и США
конца ХVIII — ХIХ в.: дис. ... д-ра филол. наук. — Пермь, 2001. —
390 c.
Бубер М. Диалог // Два образа веры: пер. с нем. — М .: Республика,
32.
1995. — С. 93 —124.
Бубер М. Проблема человека: пер. с нем.
—
М.: ИНИОН РАН,
33.
1992. — 146 с.
Булгаков С. Н. Героизм и подвижничество // Вехи: сб. ст. о русской
34.
интеллигенции. — М .: Новости, 1990. — C. 27 —73.
Вебер М. Избранное: Протестантская этика и дух капитализма:
35.
пер. с нем. — 3 -е изд., доп. и испр. — М .; СПб.: Центр гуманитар-
ных инициатив: Университетская книга, 2014. — 760 с.
Веселовский А.Н . Историческая поэтика. — М .: Высшая школа,
36.
1989. — 404 с.
Вильмонт Н.Н . Художник как критик // Манн Т. Собрание сочине-
37.
ний: в 10 т. — М.: Гослитиздат, 1961. — Т. 10. — С. 621—660.
Вильмонт Н.Н . Шесть эссе о Т. Манне // Великие спутники. — М.:
38.
Советский писатель, 1966. — С . 401—599.
Волошинов В.Н . (Бахтин М.М .) Марксизм и философия языка //
39.
Бахтин М.М . (под маской). Фрейдизм. Формальный метод в ли-
тературоведении. Марксизм и философия языка. Статьи.
—
М.:
Лабиринт, 2000. — С . 350—486.
19/20
200
Габдулатзянова Л.К. Роль полемического диалога с Гёте в исто-
40.
рии немецкого романа воспитания // В мире научных открытий. —
2013. — No 11 (47). — С. 253—260.
Гадамер Х. - Г. Истина и метод: пер. с нем. — М .: Прогресс, 1988. —
41.
704 с.
Гайжюнас С.В . Роман воспитания. Динамика жанровой структу-
42.
ры. — Вильнюс, 1984. — 5 2 с.
Гессе Г. Художник и психоанализ: пер. с нем. // Магия книги: Эссе
43.
о литературе. — СПб.: Лимбус Пресс: Издательство К. Тублина,
2010. — С. 217 —226.
Гинзбург Л.Я. О психологической прозе. — Л.: Художественная
44.
литература, 1977. — 4 48 с.
Гладилин Н.В . Постмодернизм в литературе стран немецкого язы-
45.
ка: генезис и основные тенденции развития: дис. ... д -ра филол.
наук. — М., 2012. — 433 с.
Голик И.Е . Литературно-эстетические принципы То м а с а Манна и
46.
русская классика // Манн Т. Художник и общество: статьи и пись-
ма. — М .: Радуга, 1986. — С. 387—405.
Головко В.М . Герменевтика литературного жанра: учеб. посо-
47.
бие. — М .: Флинта: Наука, 2013. — 184 с.
Грифцов Б.А. Теория романа. — М .: Совпадение, 2012. — 2 2 4 с.
48.
Гуревич А.Я. Индивид и социум на средневековом Западе. — М .:
49.
Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2005.
—
424 с.
Деррида Ж. О грамматологии: пер. с фр. — М.: AD MARGINEM,
50.
2000. — 540 с.
Диалектова А.В. Воспитательный роман в немецкой литературе
51.
Просвещения. — Саранск: Изд-во СПГИ, 1972. — 3 8 с.
Дмитриева Е.Е . Ранняя романтическая эстетика: понятия «новая
52.
мифология» и «романтическая ирония», теория жанров // Исто-
рия немецкой литературы: Новое и новейшее время / под ред.
Е.Е . Дмитриевой, А.В . Маркина, Н.С. Павловой.
—
М.: РГГУ,
2014. — С. 368 —379.
Дмитриева Е.Е ., Лагутина И.Н . Иоганн Вольфганг Гёте // Исто-
53.
рия немецкой литературы: Новое и новейшее время / под ред.
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
20/20
201
Е.Е . Дмитриевой, А.В. Маркина, Н.С . Павловой.
—
М.: РГГУ,
2014. — С. 283—330 .
Днепров В.Д . Интеллектуальный роман То м а с а Манна // Идеи
54.
времени и формы времени. — Л.: Советский писатель, 1980. —
С. 307—384.
Дудова Л.В., Михальская Н.П ., Трыков В.П . Модернизм в зару-
55.
бежной литературе: учеб. пособие. — М .: Флинта: Наука, 1998. —
240 с.
Жеребин А.И. Вертикальная линия. Венский модерн в смысловом
56.
пространстве русской культуры. — СПб.: Изд-во им. Н .И. Нови-
кова, 2011. — 536 с.
Жеребин А.И . От Виланда до Кафки. Очерки по истории немец-
57.
кой литературы. — СПб.: Изд-во им. Н . И . Новикова, 2012. —
474 с.
Жеребин А.И . То м а с Манн и «Юношеский миф русской литера-
58.
туры» // Известия Российской академии наук. Серия литературы и
языка. — 2013. — Т.72.No1. — С.45—51.
Жирмунский В.М . Немецкий романтизм и современная мисти-
59.
ка. — СПб.: Аксиома, 1996. — 232 с.
Затонский Д.В. Искусство романа и XX век. — М .: Художествен-
60.
ная литература, 1973. — 534 с.
Затонский Д.В. То м а с Манн как представитель эпохи // Наше вре-
61.
мя. — М.: Советский писатель, 1979. — С. 211 —229.
Зачевский Е.А. История немецкой литературы времен Третьего
62.
рейха (1933—1945). — СПб.: Крига, 2014. — 8 9 6 с.
Зинченко В.Г., Зусман В.Г., Кирнозе З.И . Литература и методы ее
63.
изучения. Системно-синергетический подход: учеб. пособие.
—
М.: Флинта: Наука, 2011. — 280 с.
Знаменская Г.Н . О противоположности и братском единстве //
64.
Г. Манн, Т. Манн. Эпоха. Жизнь. Творчество. Переписка. Ста-
тьи. — М.: Прогресс, 1988. — С. 3—35.
Иванова Е.Р. Литература бидермейера в Германии XIX в.: дис. ...
65.
д-ра филол. наук. — М., 2008. — 384 с.
Ильин И.П . Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодер-
66.
низм. — М .: Intrada, 1996. — 2 55 с.
1/20
202
История зарубежной литературы XVII века: учебник / Н.А. Жир-
67.
мунская, З.И . Плавскин, М.В. Разумовская и др.; под ред. З .И . Плав-
скина. — М .: Высшая школа, 1987. — 2 48 с.
История литературы Германии ХХ века / отв. ред. В .Д . Седель-
68.
ник, Т.В. Кудрявцева. — Т. I. Кн. I. — М.: ИМЛИ РАН, 2016. —
864 с.
Какабадзе Н.М. То м а с Манн: Грани творчества. — Тбилиси: Ме-
69.
рани, 1985. — 2 15 с.
Камю А. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство:
70.
пер. с. фр. — М .: Издательство политической литературы, 1990. —
415 с.
Каралашвили Р.Г. Мир романа Г. Гессе.
—
Тбилиси, 1984.
—
71.
263 с.
Каралашвили Р.Г. Функция персонажа как «фигуры» бессозна-
72.
тельного в творчестве Германа Гессе // Бессознательное. Приро-
да. Функции. Методы исследования.
—
Тбилиси: Мецниереба,
1978. — Т. II . — С. 529—535.
Карельский А.В. От героя к человеку: Два века западноевропей-
73.
ской литературы. — М .: Советский писатель, 1990. — 405 с.
Кемпер Д. Гёте и проблема индивидуальности в культуре эпохи
74.
модерна: пер. с нем. — М .: Языки славянской культуры, 2009. —
384 с.
Кожинов В.В. Происхождение романа. — М .: Советский писатель,
75.
1963. — 440 с.
Корнилова Е.Н. Погружение в глубины психики и тайна раздво-
76.
ения личности в романах Э.Т.А. Гофмана и Г. Гессе // Вестник
Московского университета. Сер. 10. Журналистика.
—
2014.
—
No 2. — С. 97—108.
Косиков Г.К . К теории романа (роман средневековый и роман Но-
77.
вого времени) // Литература Средних веков, Ренессанса и Барокко.
Проблемы жанра в литературе Средневековья. — М .: Наследие,
1994. — Вып. 1. — С. 45—87.
Косиков Г.К. О принципах повествования в романе // Литера-
78.
турные направления и стили: сб. — М .: Изд-во МГУ, 1976. —
С. 65—76.
2/20
203
Краснощекова Е.А. Роман воспитания — Bildungsroman — на
79.
русской почве: Карамзин. Пушкин. Гончаров. Толстой. Достоев-
ский. — СПб.: Пушкинский фонд, 2008. — 480 с.
Кузнецова И. Следы Достоевского на снегу «Волшебной горы»
80.
То м а с а Манна // Достоевский: Материалы и исследования.
—
2013. — No 20. — C. 438—453.
Кургинян М.С . Романы То м а с а Манна (Формы и метод). — М .:
81.
Художественная литература, 1975. — 3 3 6 с.
Куркевич Ю. Предисловие // Хюлле П. Касторп. — М .: Новое ли-
82.
тературное обозрение, 2005. — С. 4 —5 .
Кэмпбелл Д. Тысячеликий герой: пер. с англ.
—
М.: Рефл-бук:
83.
АСТ; Киев: Ваклер, 1997. — 3 84 с.
Лагутина И.Н . Типология жанра немецкого романа конца
84.
XVIII века: Гёте, Тик, Новалис: дис. ... канд. филол. наук. — М .,
1989. — 195 с.
Лебедев В.Ю ., Федоров А.В . Герменевтика религиозного про-
85.
странства: «Волшебная гора» То м а с а Манна как модель меня-
ющегося мира // Вестник РХГА. — 2015. — No3. — С. 296—
306.
Лебедева Ю.Н . Феномен бюргерства и повествовательный метод
86.
романов То м а с а Манна: дис. ... канд. филол. наук. — М ., 2015. —
203 с.
Литературная энциклопедия терминов и понятий / под ред.
87.
А.Н. Николюкина. Институт научн. информации по обществен-
ным наукам РА Н . — М .: Интелвак, 2001. — 1600 стб.
Литературный энциклопедический словарь / под общ. ред.
88.
В.М . Кожевникова, П.А . Николаева. — М .: Советская энциклопе-
дия, 1987. — 750 с.
Литовская М.А. Социалистический реализм в литературе XX века //
89.
Филологический класс. — 2008. — No 19. — С. 14 —21 .
Лосев А.Ф. Ирония античная и романтическая // Эстетика и ис-
90.
кусство: из истории домарксистской эстетической мысли / сост. и
общ. ред. П.С. Трофимова. — М .: Наука, 1966. — С. 54 —84.
3/20
204
Лотман Ю.М. Сюжетное пространство русского романа XIX сто-
91.
летия // Лотман Ю.М. Избранные статьи: в 3 т. — Таллин: Алек-
сандра, 1993. — Т. 3 . — С. 91—106.
Лотман Ю.М . Структура художественного текста // Об искус-
92.
стве. — СПб.: Искусство-СПб, 1998. — С. 14 —288.
Лукач Г. Душа и формы. Эссе: пер. с нем. — М .: Лого с-Альтера:
93.
Eccehomo, 2006. — 264 c.
Лукач Г. Теория романа (Опыт историко-философского исследо-
94.
вания): пер. с нем. // Новое литературное обозрение. — 1994. —
No9. — С.19—78.
Луков Вл.А. Литература: теоретические основания исследования //
95.
Знание. Понимание. Умение. — 2005. — No 2 . — С. 136—140.
Луков Вл.А . Мировая литература в контексте культуры: новые
96.
подходы к исследованию // Вестник Вятского государственного
гуманитарного университета. — 2008. — No 1 . — С. 64—69 .
Лундберг Е.Г. Путь То м а с а Манна // Интернациональная литера-
97.
тура. — 1936. — No 10. — С. 110—123.
Майкова А.Н. Интерпретация литературных произведений в свете
98.
теории архетипов Карла Юнга: дис. ... канд. филол. наук. — М .,
2000. — 168 c.
Макаренко Л.В., Харитонова П.А . Роман воспитания: к вопросу
99.
дефиниции и классификации // Научный альманах.
—
2015.
—
No 14. — С. 375—378.
Мальчуков Л.И . Становление диалогизма как принципа поэти-
100.
ки Генриха и То м а с а Маннов, 1890—1910 гг.: дис. ... д-ра филол.
наук. — СПб, 1995. — 372 с.
Мамонова Е.Ю . Мотив «второго рождения» в немецкоязычном
101.
романе первого десятилетия XX века: Т. Манн, Г. Ге с с е , Р. Му -
зиль, Р.М . Рильке: дис. ... канд. филол. наук. — Пермь, 2006. —
197 с.
Маслоу А.Г. Дальние пределы человеческой психики: пер. с
102.
англ. — СПб.: Евразия, 1999. — 432 с.
Махмудова Н.А . Своеобразие жанра романа воспитания в творче-
103.
стве Чарльза Диккенса // Филологические науки. Вопросы теории
и практики. — 2010. — No 3 (7). — С. 106—110.
4/20
205
Медведев П.Н . (Бахтин М.М .) Формальный метод в литературове-
104.
дении // Бахтин М.М . (под маской). Фрейдизм. Формальный метод
в литературоведении. Марксизм и философия языка. Статьи.
—
М.: Лабиринт, 2000. — С . 186—348.
Мелетинский Е.М . О литературных архетипах.
—
М.: РГГУ,
105.
1994. — 136 с.
Мелетинский Е.М . Поэтика мифа. — М .: Наука, 1976. — 406 с.
106.
Мельник С.П . Культурософская публицистика То м а с а Манна: со-
107.
циокультурный контекст, гуманистический идеал, мифопоэтика:
дис. ... канд. филол. наук. — Воронеж, 2006. — 1 7 2 c.
Мельник С.П . Фрейдизм в публицистике То м а с а Манна // Ак-
108.
центы: новое в массовой коммуникации. — 2004. — No 5 —6 . —
С. 29—33.
Мельник Т. Рождение героя из таинства времени // Манн Т. Вол-
109.
шебная гора. — М.: АСТ, 2010. — С. 5—22.
Мережковский Д.С. Л . Толстой и Достоевский.
—
М.: Наука,
110.
2000. — 588 с.
Миллер-Будницкая Р.М . Смерть культуры // Манн Т. Собрание со-
111.
чинений: в 6 т. — Л.: ГИХЛ, 1935. — Т. 1. — С. V—XXXII.
Михайлов А.В . О То м а с е Манне // Обратный перевод. — М .: Язы-
112.
ки русской культуры, 2000. — С . 657—668.
Михайлов А.В. Проблемы исторической поэтики в истории не-
113.
мецкой культуры. — М .: Наука, 1989. — 2 2 4 c.
Моретти Ф. Буржуа: между историей и литературой: пер. с итал. —
114.
М.: Изд-во Института Гайдара, 2014. — 264 с.
Мотылева Т.Л . Роман — свободная форма. — М .: Советский писа-
115.
тель, 1982. — 400 с.
Мотылева Т.Л . То м а с Манн и русская литература. — М .: Знание,
116.
1975. — 64 с.
Мотылева Т.Л . То м а с Манн после 1918 года // История немецкой
117.
литературы: в 5 т. / АН СССР, Институт мировой литературы им.
А.М . Горького. — М .: Наука, 1976. — Т. 5. — С. 453—493.
Никола М.И ., Попова М.К ., Шайтанов И.О . История зарубежной
118.
литературы Средних веков: учебник для вузов.
—
М.: Юрайт,
2014. — 451 с.
5/20
206
Ницше Ф. К генеалогии морали: пер. с нем. // Ницше Ф. Сочине-
119.
ния:в2т. — М.:Мысль,1990. — Т.2. — С.407—524.
Ницше Ф. Несвоевременные размышления: Давид Штраус, ис-
120.
поведник и писатель: пер. с нем. — URL: http://nietzsche.ru/works/
main-works/david-shtraus/
Ницше Ф. Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм: пер.
121.
снем.//НицшеФ.Соч.:в2т. —
М.: Мысль, 1990. — Т. 1. —
С. 48—157 .
Овчаренко В.И . Защитные механизмы // Психоанализ: новейшая
122.
энциклопедия / сост. и общ. ред. В.И . Овчаренко, А.А . Грица-
нов. — Минск: Книжный Дом, 2010. — С. 278—280.
Отеро Л.М . Масонство. История, символы, загадки: пер. с исп. —
123.
СПб.: Евразия, 2008. — 2 5 4 с.
Павлова Н.С . Интеллектуальный роман // История немецкой ли-
124.
тературы: Новое и новейшее время / под ред. Е .Е . Дмитриевой,
А.В. Маркина, Н.С. Павловой.
—
М.: РГГУ, 2014.
—
С. 612—
615.
Павлова Н. С. Типология немецкого романа (1900—1945). — М .:
125.
Наука, 1982. — 280 c.
Павлова Н.С. То м а с Манн // История немецкой литературы: Но-
126.
вое и новейшее время / под ред. Е .Е. Дмитриевой, А.В. Маркина,
Н.С. Павловой. — М .: РГГУ, 2014. — С. 617—624.
Пашигорев В.Н . Роман воспитания в немецкой литературе XVIII—
127.
XX веков. Генезис и эволюция: дис. ... д -ра филол. наук. — Ро с-
тов н/Д., 2005. — 333 с.
Петров Д.С. То м а с Манн как мыслитель и гуманист: Опыт
128.
социально-философского анализа: дис. ... канд. философ. наук. —
М., 2003. — 153 с.
Пигулевский В.О. Ирония и вымысел: от романтизма к постмо-
129.
дернизму. — Ростов н/Д.: Фолиант, 2002. — 4 18 с.
Поспелов Г.Н . Типология литературных родов и жанров // Вестник
130.
Московского государственного университета. — Сер. 9 . Филоло-
гия. — 1978. — No 4. — С.12—18.
6/20
207
Пронин В.А . Иоганн Вольфганг Гёте, его современники и по-
131.
следователи: монография. — М .: МГУП имени Ивана Федорова,
2014. — 208 с.
Пронин В.А. История немецкой литературы. — М .: Университет-
132.
ская книга; Логос, 2007. — 384 с.
Пропп В.Я . Морфология волшебной сказки.
—
М.: Лабиринт,
133.
2001. — 192 с.
Пузырникова Е.Ю . Проблема декаданса в творчестве Т. Манна:
134.
отечественная журнальная полемика 30—40-х годов XХ века //
Вестник Оренбургского государственного педагогического уни-
верситета. — 2007. — No 2. — С. 73—78.
Пуришев Б.И. Очерки немецкой литературы XV—XVII вв. — М.:
135.
Гослитиздат, 1955. — 391 с.
Резник В.Г. О писателе То м а с е Манне и некоторых его произведе-
136.
ниях // Пояснения к тексту. Лекции по зарубежной литературе. —
СПб.: Алетейя, 2017. — C. 16—74.
Роджерс К. Взгляд на психотерапию. Становление человека: пер. с
137.
англ. — М .: Прогресс, 1994. — 480 с.
Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии.
—
СПб.: Питер,
138.
2002. — 720 с.
Руднев В.П . Словарь культуры XX века. — М .: Аграф, 1999. —
139.
384 с.
Русакова А.В. То м а с Манн. — Л.: Издательство Ленинградского
140.
университета, 1975. — 184 с.
Рымарь Н.Т. Поэтика романа. — Ку йбышев: Изд-во Саратовского
141.
ун-та, Куйбышевский филиал, 1990. — 2 5 2 с.
Рымарь Н.Т. Проблематизация художественных форм в 20-е годы
142.
ХХ века // Художественный язык литературы 20-х годов ХХ века:
сб. ст. — Самара, 2001. — С. 16—26.
Рымарь Н.Т. Романное мышление и культура ХХ века // Литера-
143.
турный текст: Проблемы и методы исследования. Аспекты теоре-
тической поэтики: К 60-летию Н.Д. Тамарченко: сб. науч. тр. —
М.; Тверь, 2000. — Вып. 6 . — С. 88 —102.
7/20
208
Садриева А.Н. Трансформация западноевропейского романа вос-
144.
питания в культурном контексте современности: дис. ... канд.
культурологии. — Екатеринбург, 2007. — 165 с.
Сдвижков Д.А. Одинокий интеллигент в поисках середины: То -
145.
мас Манн, Германия и Россия в XX веке // Россия и Германия /
отв. ред. Б .М . Туполев. — М .: Наука, 2001. —
Вып. 2. — С. 155—
174.
Сдвижков Д.А . Bildungsbürgertum и интеллигенция — опыт срав-
146.
нительной родословной // Россия и Германия / отв. ред. Б.М . Тупо-
лев. — М .: Наука, 2004. — Вып. 3 . — С. 140—183.
Седельник В.Д . Австрийский роман межвоенных десятилетий //
147.
Зарубежная литература конца XIX — начала XX века / под ред.
В.М . Толмачева. — М.: Академия, 2003. — С. 229—248.
Страда В. Этика террора. От Федора Достоевского до То м а с а Ман-
148.
на: пер. с итал. — М.: РОССПЭН, 2014. — 151 с.
Строев А.Ф . Роман антивоспитания во французской литературе
149.
XVIII в. // Филологические науки. — 1983. — No 5. — С . 29—
35.
Сучков Б.Л. То м а с Манн // Манн Т. Собрание сочинений: в 10 т. —
150.
М.: Гослитиздат, 1959. — Т. 1. — С. 5—62.
Тамарченко Н.Д . Методологические проблемы теории рода и
151.
жанра в поэтике XX в. // Теория литературы. Т. III . Роды и жан-
ры (основные проблемы в историческом освещении) / отв. ред.
Л.И. Сазонова. — М.: ИМЛИ РАН, 2003. — С. 81—98.
Теличко А.В. Трансформация жанра «роман становления» в твор-
152.
честве Г. Майринка // Вестник БФУ им. И . Канта.
—
2013.
—
No 8. — С. 151—156.
Толмачев В.М ., Фейгина Е.В. Творчество братьев Манн и немец-
153.
кая литература начала XX века // Зарубежная литература конца
XIX — начала XX века / под ред. В .М. Толмачева. — М .: Акаде-
мия, 2003. — С. 408—422 .
Томашевский Б.В. Теория литературы. Поэтика.
—
М.: Аспект
154.
Пресс, 1999. — 3 34 с.
Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в об-
155.
ласти мифопоэтического: Избранное. —
М.: Прогресс, 1995.
—
624 с.
8/20
209
Тураев С.В. Немецкая литература XVIII в. // История всемирной
156.
литературы: в 8 т. / АН СССР; Институт мировой литературы им.
А. М. Горького. — М.: Наука, 1988. — Т. 5. — С. 193—244.
Турышева О.Н . Теория и методология зарубежного литературове-
157.
дения. — М .: Флинта: Наука, 2013. — 1 76 с.
Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. — М .: Наука,
158.
1977. — 574 с.
Тюпа В.И . Жанр и дискурс // Критика и семиотика. — 2011. —
159.
Вып. 15. — С. 31—42.
Федоров А.А . То м а с Манн. Время шедевров. — М .: Изд-во Мо-
160.
сковского ун-та, 1981. — 3 3 6 с.
Фихте И.Г. Речи к немецкой нации: пер. с нем. — СПб.: Наука,
161.
2009. — 349 с.
Фрай Н. Анатомия критики: пер. с англ. // Зарубежная эстетика
162.
и теория литературы XIX—XX вв.: трактаты, статьи, эссе / сост.
Г.К . Косиков. — М .: Изд-во Московского университета, 1987. —
С. 232—263.
Франц М. - Л . фон. Процесс индивидуации: пер. с нем. // Человек
163.
и его символы. —
М.: Медков С.Б.: Серебряные нити, 2013.
—
С. 162—237.
Фрейд З. Введение в психоанализ: лекции: пер с нем.
—
СПб.:
164.
Азбука-классика, 2009. — 4 16 с.
Фрейд З. Неудобства культуры: пер с нем.
—
СПб.: Азбука-
165.
классика, 2010. — 192 с.
Фрейд З. О нарциссизме: пер с нем. — URL: http://fictionbook.ru/
166.
author/freyid_zigmund/o_narcizme/read_online.html?page=1
Фрейд З. О психоанализе. Пять лекций: Методика и техника пси-
167.
хоанализа: пер с нем. — СПб.: Алетейя, 1997. — 2 23 с.
Фрейд З. Три очерка по теории сексуальности // Психология бес-
168.
сознательного: сборник произведений: пер с нем. — М .: Просве-
щение, 1990. — С . 122 —199.
Фрейд З. Человек по имени Моисей и монотеистическая религия;
169.
пер. с нем. — М.: Наука, 1993. — 172 с.
Фромм Э. Бегство от свободы: пер. с англ. — М .: АСТ, 2015. —
170.
288 с.
9/20
210
Фромм Э. Теория Фрейда: Миссия Зигмунда Фрейда. Анализ его
171.
личности и влияния. Величие и ограниченность теории Фрейда:
пер. с англ. — М .: Астрель, 2012. — 315 с.
Фуко М. История безумия в классическую эпоху: пер. с фр. — М .:
172.
АСТ, 2010. — 698 с.
Хализев В.Е . Теория литературы. — М .: Высшая школа, 2007. —
173.
405 с.
Хусиханов А.М ., Исаева Р.У. Философско-символическая основа
174.
романа То м а с а Манна «Волшебная гора» // Вестник Академии
наук Чеченской Республики. — 2015. — No 3 (28). — С. 69—73.
Чавчанидзе Д.Л. Феномен искусства в немецкой романтической
175.
прозе: средневековая модель и ее разрушение: дис. ... д-ра. филол.
наук. — М., 1995. — 396 с.
Чернец Л.В . Литературные жанры (проблемы типологии и поэти-
176.
ки). — М .: Изд-во МГУ, 1982. — 192 с.
Чупракова Е.И . Роман Э.Т.А. Гофмана «Житейские воззрения
177.
Кота
Мурра» в контексте немецкого романа воспитания XVIII века:
дис. ... канд. филол. наук. — Калининград, 2003. — 2 23 с.
Шатова Е.Н . Философская антропология То м а с а Манна в ко н-
178.
тексте немецкой философии XVIII — первой половины XX вв.:
дис. ... канд. философ. наук. — СПб, 2007. — 187 c.
Шелер М. Избранные произведения: пер. с нем.
—
М.: Гнозис,
179.
1994. — 413 с.
Шиллер Ф. О наивной и сентиментальной поэзии: пер. с нем. //
180.
Шиллер Ф. Собрание сочинений: в 7 т. — М.: Художественная ли-
тература, 1957. — Т. 6 . — С. 385—477 .
Шиллер Ф. Письма об эстетическом воспитании человека: пер. с
181.
нем. // Шиллер Ф. Собрание сочинений: в 7 т. — М .: Художествен-
ная литература, 1957. — Т. 6 . — С. 251—358.
Шкловский В.Б. О теории прозы.
—
М.: Советский писатель,
182.
1983. — 384 с.
Шлегель Ф. Из «Атенейских фрагментов»: пер. с нем. // Литера-
183.
турные манифесты западноевропейских романтиков. — М .: Изд-
во Московского ун-та, 1980. — С. 55 —59.
10/20
211
Шлегель Ф. Фрагменты: пер. c нем. // Литературная теория не-
184.
мецкого романтизма / под ред. Н .Я. Берковского. — Л ., 1934. —
С. 169—185.
Шмид В. Нарратология: пер. с нем. — M .: Языки славянской куль-
185.
туры, 2008. — 3 04 с.
Шопенгауэр А. Мир как воля и представление: пер. с нем.
—
186.
Минск: Харвест, 2011. — 848 с.
Шпильрейн С. Деструкция как причина становления: пер. с нем. //
187.
ЛОГОС. — 1994. — No 5. — C. 207—238.
Эбаноидзе И.А. Личность автора в художественном пространстве
188.
ранних новелл То м а с а Манна: дис. ... канд. филол. наук. —
М.,
1994. — 193 с.
Эбаноидзе И.А. Писатель и психоанализ: То м а с Манн и Зигмунд
189.
Фрейд // Дружба народов. — 1996. — No 5 . — С . 178—183.
Эриксон Э. Детство и общество: пер. с англ.
—
URL: http://
190.
psihoanalitiki.ru/library/Erik_Erikson_biblio/e.erikson-dietstvo-i-
obshchiestvo
Эсалнек А.Я. Архетипичность в структуре романного жанра //
191.
Память литературного творчества.
—
М.: ИМЛИ РА Н , 2014.
—
С. 255 —261.
Эсалнек А.Я. О понятии архетип в психологии и литературоведе-
192.
нии // Русская словесность. — 2015. — No 6. — С. 47—52.
Эсалнек А.Я . Типология романа (теоретический и историко-
193.
литературный аспекты): монография. — М .: Изд-во Московского
ун-та, 1991. — 1 59 с.
Эстетика немецких романтиков / сост., пер., вступ. статья и ком -
194.
мент. А .В. Михайлова. — М .: Искусство, 1986. — 736 с.
Юнг К.Г. Брак как психологическое отношение: пер. с нем.
—
195.
URL: http://jungland.net/node/550
Юнг К.Г. К вопросу о подсознании: пер. с нем. // Человек и его
196.
символы. — М .: Медков С.Б.: Серебряные нити, 2013. — С. 14 —
104.
Юнг К.Г. О становлении личности // Юнг К.Г. Конфликты детской
197.
души: пер. с нем. — М .: Канон, 1997. — С. 185—208.
11/20
212
Юнг К.Г. Психологические типы: пер. с нем. — М .: Университет-
198.
ская книга: АСТ, 1998. — 7 20 с.
Юнг К.Г. Психология и литература: пер. с нем.
—
URL: http://
199.
jungland.net/node/1564
Юнг К.Г. Тэвистокские лекции. Аналитическая психология: ее
200.
теория и практика: пер. с нем. — М .: АСТ Москва, 2009. — 2 5 2 с.
Якушева Г.В. То м а с Манн // Литературный процесс в Германии
201.
первой половины XX века (ключевые и знаковые фигуры). — М .:
ИМЛИ РАН, 2015. — С. 318—369.
Ярхо Б.И. Из книги «Средневековые латинские видения» //
202.
Восток—Запад: Исследования, переводы, публикации. — М .: На-
ука, 1989. — Вып. 4. — С. 18—55.
Ясперс К. Духовная ситуация времени // Ясперс К. Смысл и на-
203.
значение истории: пер. с нем. — М .: Республика, 1994. — С. 288—
419.
Abadi E. Erzählerprofil und Erzähltechnik im Roman „Der Zauber-
204.
berg“. — Münster: Lit Verlag, 1998. — 2 40 S.
Adorno Th. W. Theorie der Halbbildung // Gesammelte Schriften:
205.
in 20 Bänden.
—
Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1972.
—
Bd. 8. — S. 93—121.
Alt P. -A . Ironie und Krise. Ironisches Erzählen als Form ästhetischer
206.
Wahrnehmung in Thomas Manns „Der Zauberberg“ und Robert Musils
„Der Mann ohne Eigenschaften“.
—
Frankfurt am Main: P. Lang,
1989. — 363 S.
Anz T. Indikatoren und Techniken der Transformation theoretischen
207.
Wissens in literarische Texte — am Beispiel der Psychoanalyse-
Rezeption in der literarischen Moderne // Literatur und Wissen(schaften)
1890—1935 / Hrsg. von C. Maillard und M. Titzmann. — Stuttgart;
Weimar: Metzler, 2002. — S . 331—347.
Baumgart R. Das Ironische und die Ironie in den Werken Thomas
208.
Manns. — München: Carl Hanser Verlag, 1964. — 230 S.
Benzoin C., Kaganoff A. Dictionary of Jewish Names and their
209.
history. — New York: Schocken Books, 1977. — 2 50 p.
Beßlich B. Faszination des Verfalls. Thomas Mann und Oswald
210.
Spengler. — Berlin: Akademie Verlag, 2002. — 1 70 S.
12/20
213
Beta O. Darwin, Deutschland und die Juden oder der Juda-Jesuitismus.
211.
33 Thesen nebst einer Nachschrift über einen vergessenen Factor der
Volkswirthschaft. — Berlin: Selbstverl. des Verf., 1875. — 46 S.
Bishop P. Thomas Mann and C.G . Jung // Jung in Contexts / Ed.
212.
P. Bishop. — London; New York: Routledge, 1999. — P. 154 —190.
Blankertz H., Goldstein E., Müller W. Zauberberg erneut bestiegen. —
213.
Wetzlar: Büchse der Pandora, 1994. — 1 4 4 S.
Bloch A. The Archetypical Influences in Thomas Manns “Joseph and
214.
his Brothers” // German Review. — 1963. — No 38. — P. 151 —156.
Brauneis A. Variation und Negation des Bildungsromans in den 1920-er
215.
Jahren // Der Bildungsroman im literarischen Feld: Neue Perspektiven
auf eine Gattung / Hrsg. von E. Böhm, K. Dennerlein.
—
Berlin;
Boston: Walter de Gruyter GmbH, 2016. — S . 239—264.
Bruhn G. Parodistischer Konservativismus. Zur Funktion des
216.
Selbstzitats in Thomas Manns „Zauberberg“ // Neuphilologus.
—
1974. — No 58. — S. 208—224.
Bulhof F. Transpersonalismus und Synchronizität. Wiederholung als
217.
Strukturelement in Thomas Manns „Zauberberg“. — Groningen: Van
Denderen, 1966. — 181 S.
Bürger und Bürgerlichkeit im 19. Jahrhundert / Hrsg. von J. Kocka. —
218.
Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1987. — 317 S.
Darmaun J. Thomas Mann, Deutschland und die Juden. — Tübingen:
219.
Niemeyer, 2003. — 1 5 2 S.
Das Unbewusste in Zürich. Literatur und Tiefenpsychologie um
220.
1900. Sigmund Freud, Thomas Mann und C.G . Jung. / Hrsg. von
Th. Sprecher.
—
Zürich: Verlag Neue Zürcher Zeitung, 2000.
—
200 S.
Dettmering P. Dichtung und Psychoanalyse: Thomas Mann — Rainer
221.
Maria Rilke — Richard Wagner.
—
München: Nymphenburger
Verlagshandlung, 1969. — 2 28 S.
Dierks M. Ambivalenz. Die Modernisierung der Moderne beI Thomas
222.
Mann // Thomas Mann Jahrbuch 20. Beiträge der Lübecker Tagung
2006 „Abschied und Avantgarde“ / Hrsg. von Th. Sprecher,
R. Wimmer. — Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 2007. —
S. 155 —170.
13/20
214
Dierks M. Der Wahn und die Träume in „Der Tod in Venedig“. Thomas
223.
Manns folgenreiche Freud-Lektüre im Jahr 1911 // Psyche. — 1990. —
No 44 (3). — S. 240—268.
Dierks M. Doktor Krokowski und die Seinen. Psychoanalyse und
224.
Parapsychologie in Thomas Manns „Zauberberg“ // Das „Zauberberg“-
Symposium 1994 in Davos / Hrsg. von Th. Sprecher. — Frankfurt am
Main: Vittorio Klostermann, 1995. — S. 173—196.
Dierks M. Studien zu Mythos und Psychologie bei Thomas Mann. —
225.
Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 2003. — 293 S.
Dierks M. Thomas Mann und die Tiefenpsychologie // Thomas-Mann-
226.
Handbuch / Hrsg. von H. Koopmann. — Frankfurt am Main: Fischer
Taschenbuch Verlag, 2005. — S. 284—300 .
Dierks M. Typologisches Denken bei Thomas Mann — mit einem Blick
227.
auf C.G . Jung und Max Weber // Thomas Mann Jahrbuch. Band 9 /
Hrsg. von E. Heftrich. — Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann,
1996. — S. 127—154 .
Diersen I. Thomas Mann: episches Werk, Weltanschauung, Leben. —
228.
Berlin, Weimar: Aufbau-Verlag, 1975. — 433 S.
Dilthey W. Das Erlebnis und die Dichtung.
—
Leipzig: Teubner,
229.
1921. — 476 S.
Eloesser A. Thomas Mann. Sein Leben und sein Werk.
—
Berlin:
230.
Fischer Verlag, 1925. — 207 S.
Encyclopedia of the Novel: in 2 Vol. / Ed. P. Schellinger. — New York:
231.
Routledge, 1988. — Vol. 2. — 838 p.
Engelhardt D., Wisskirchen H. „Der Zauberberg“ — die Welt der
232.
Wissenschaften in Thomas Manns Roman.
—
Stuttgart: Schattauer
2003. — 217 S.
Erkme J. Hans Castorps „biologische Phantasie in der Frostnacht“. Zur
233.
epischen Integraton naturwissenschaftlicher Texte im „Zauberberg“
von Thomas Mann // „Weil ich finde, daß man sich nicht,entziehen‘
soll“. Gesammelte Aufsätze zu Thomas Mann und seinem Werk / Hrsg.
von L. Blum, H. Rölleke. — Trier: WVT Wissenschaftlicher Verlag,
2001. — S. 347—365.
Erkme J. Nitzsche im „Zauberberg“. — Frankfurt am Main: Vittorio
234.
Klostermann, 1996. — 38 8 S.
14/20
215
Esselborn-Krumbiegel H. Der „Held“ im Roman: Formen des deutschen
235.
Entwicklungsromans im frühen 20. Jahrhundert.
—
Darmstadt:
Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1983. — 211 S.
Ewen J. Erzählter Pluralismus: Thomas Manns Ironie als Sprache der
236.
Moderne. — Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 2017. — 292 S.
Fehlauer-Lenz I. Von der übersetzten Ironie zur ironischen Übersetzung.
237.
Diss. zur Erl. des Doktorgrades der Philosophie.
—
Martin-Luther-
Universität Halle-Wittenberg, 2008. — 3 3 9 S.
Fest J. Betrachtung über einen Unpolitischen: Thomas Mann und die
238.
Politik // Merkur. — 1981. — No 8 (399). — S. 83—90.
Finck J. Thomas Mann und die Psychoanalyse.
—
Paris, 1973.
—
239.
382 S.
Fornari M. C. Nietzsche und die politische Philosophie // Handbuch
240.
Nietzsche und die Wissenschaften / Hrsg. von H. Heit, L. Heller. —
Berlin; Boston: Walter de Gruyter GmbH, 2014. — S. 322—340.
Freud S. Neue Folge der Vorlesungen zur Einführung in die
241.
Psychoanalyse. — URL: http://gutenberg.spiegel.de/buch/925/3
Gloystein C. Mit mir aber ist es was anderes. Die Ausnahmestellung
242.
Hans Castorps in Thomas Manns Roman „Der Zauberberg“.
—
Würzburg: Königshausen & Neumann, 2001. — 200 S.
Goerke B. Thomas Manns „Der Zauberberg“ und James Joyces
243.
„Ulysses“: flanieren (im) Erzählen; zweI Romane auf dem Weg in die
Moderne. — Hamburg: Kovač, 2011. — 189 S.
Grenville A. “Linke Leute von rechts”: Thomas Mann’s Naphta and
244.
the ideological Confluence of Radical Right and Radical Left in the
Early Years of the Weimar Republic // Deutsche Vierteljahrsschrift
für Literaturwissenschaft und Geistesgeschichte. — 1985. — Vol. 59.
Issue 4. — P. 651—675.
Gutjahr O. Einführung in den Bildungsroman. — Darmstadt: WBG,
245.
2007. — 162 S.
Hansel B. Liebesbeziehungen der Helden im deutschen Bildungsroman
246.
und ihr Zusammenhang mit der bürgerlichen Konzeption von
Individualität. — Frankfurt am Main: Lang, 1986. — 326 S.
Härle G. Die Gestalt des Schönen: Untersuchungen zur Homosexua-
247.
litätsthematik in Thomas Manns Roman „Der Zauberberg“. — König-
stein im Taunus: Hain, 1986. — 165 S.
15/20
216
Heftrich E. Zauberbergmusik. Über Thomas Mann. — Frankfurt am
248.
Main: Vittorio Klostermann, 1975. — 3 8 3 S.
Hegel G.F.W. Ästhetik. Mit einem einführenden Essay von Georg
249.
Lukács / Hrsg. von F. Bassenge.
—
Berlin: Aufbau, 1955.
—
1174 S.
Heimendahl H.D . Kritik und Verklärung: Studien zur Lebensphilo-
250.
sophie Thomas Manns in „Betrachtungen eines Unpolitischen“, „Der
Zauberberg“, „Goethe und Tolstoi“ und „Joseph und seine Brüder“. —
Würzburg: Königshausen & Neumann, 1998. — 3 6 0 S.
Heine G., Schommer P. Thomas Mann-Chronik. — Frankfurt am Main:
251.
Vittorio Klostermann, 2004. — 629 S.
Heißerer D. Thomas Manns Zauberberg. Einstieg, Etappen, Ausblick. —
252.
Würzburg: Königshausen & Neumann, 2006. — 136 S.
Hettling M. Bürgertum // Handwörterbuch zur politischen Kultur der
253.
Bundesrepublik Deutschland / Hrsg. von M. Greiffenhagen, S. Grei-
ffenhagen.
—
Wiesbaden: Westdeutscher Verlag, 2002.
—
S. 63—
66.
Hoffmann G.E . Das Motiv des Auserwählten bei Thomas Mann. —
254.
Bonn: Bouvier Verlag Grundmann, 1974. — 2 10 S.
Hoffmeister W. Studien zur erlebten Rede bei Thomas Mann und
255.
Robert Musil. — London; Den Haag: Mouton, 1965. — 1 73 S.
Höhne H. Der Orden unter dem Totenkopf. Die Geschichte der SS. —
256.
München: Bassermann, 2008. — 6 00 S .
Ikeda K. „Kunst“ und „Analyse“: Sinn einer „unwillkürlichen
257.
Übereinstimmung“ zwischen dem Joseph-Roman von Th. Mann und den
tiefenpsychologischen Einsichten von C.G. Jung // Doitsu Bungaku —
Die deutsche Literatur. — 1984. — No 73. — S. 102—112 .
Jachimowicz A. Der Sieg der „Unform“. Das „Schnee“-Kapitel des
258.
„Zauberbergs“ // Convivium. — 2011. — S . 237—270.
Jacobs J. Wilhelm Meister und seine Brüder. Untersuchungen zum
259.
deutschen Bildungsroman.
—
München: Wilhelm Fink Verlag,
1972. — 332 S.
Jacobs J., Krause M. Der deutsche Bildungsroman: Gattungsgeschichte
260.
vom 18. bis zum 20. Jahrhundert. — München: C.H . Beck, 1989. —
246 S.
16/20
217
Jaffé A. Aufsätze zur Psychologie C.G . Jungs. — Einsiedeln: Daimon,
261.
1982. — 160 S.
Karthaus U. Der Zauberberg — Ein Zeitroman (Zeit, Geschichte,
262.
Mythos) // Deutsche Vierteljahrsschrift für Literaturwissenschaft und
Geistesgeschichte. — 1970. — No 4 4 . — S . 269—305.
Klüger R. Katastrophen. Über deutsche Literatur.
—
Göttingen:
263.
Wallstein Verlag, 1994. — 256 S.
Koopmann H. Die Entwicklung des „Intellektuellen Romans“
264.
beI Thomas Mann. Untersuchungen zur Struktur von „Buddenbrooks“,
„Königliche Hoheit“ und „Der Zauberberg“.
—
Bonn: Bouvier &
Company, 1962. — 1 7 4 S.
Koopmann H. Forschungsgeschichte // Thomas-Mann-Handbuch /
265.
Hrsg. von H. Koopmann. — Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch
Verlag, 2005. — S . 941—1006.
Kristiansen B. Thomas Mann — der ironische Metaphysiker:
266.
Nihilismus, Ironie, Anthropologie in Thomas Manns Erzählungen und
im „Zauberberg“. — W ürzburg: Königshausen & Neumann, 2013. —
566 S.
Kristiansen B. Unform — Form — Überform: Thomas Manns
267.
„Zauberberg“ und Schopenhauers Metaphysik.
—
København:
Akademisk Forlag, 1978. — 39 0 S.
Кrüger H.A. Der neuere deutsche Bildungsroman // Westermanns Mo-
268.
natshefte. — 1906. — 5 1 . Jahrgang. — 101. Band, 1. Teil. — S. 257 —
272.
Kurzke H. Thomas Mann. Epoche — Werk — Wirkung. — München:
269.
C.H . Beck Verlag, 2010. — 349 S.
Kurzke H. Thomas Mann: das Leben als Kunstwerk. Eine Biographie. —
270.
München: C. H. Beck Verlag, 1999. — 671 S.
Lachance N. “Thou shalt not believe (me)”: Nietzsche’s Ethics of
271.
Reading and the Movement for Emancipation. Thesis submitted for
the degree of Doctor of Philosophy. — Montreal: McGill University,
2009. — 230 p.
Langer D. Erläuterungen und Dokumente zu Thomas Mann: Der
272.
Zauberberg. — Stuttgart: Reclam, 2009. — 4 78 S.
17/20
218
Lautenbach E. Latein-Deutsch: Zitaten-Lexikon: Quellennachweise. —
273.
Münster: LIT Verlag, 2002 — 932 S.
Lebenstraum und Todesnähe: Thomas Manns Roman „Der Zauberberg“.
274.
Die Davoser Literaturtage 2012 / Hrsg. von H. Koopmann und
Th. Sprecher. — Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 2015. —
190 S.
Lehnert H. Leo Naphta und sein Autor // Orbis Litterarum. — 1982. —
275.
Vol. 37. Issue 1. — S. 47—69.
Lehnert H. Der Taugenichts, der Geist und die Macht: Thomas Mann
276.
in der Krise des Bildungsbürgertums // Thomas Mann. 1875—1975 /
Hrsg. von B. Bludau, E. Heftrich, H. Koopmann.
—
Frankfurt am
Main: Fischer, 1977. — S. 75 —94.
Lehnert H. Thomas Mann. Fiktion, Mythos, Religion.
—
Stuttgart:
277.
Kohlhammer, 1965. — 267 S.
Lehnert H. Thomas Mann: Schriftsteller für und gegen deutsche
278.
Bildungsbürger // Thomas Mann Jahrbuch 20. Beiträge der Lübecker
Tagung 2006 „Abschied und Avantgarde“ / Hrsg. von Th. Sprecher,
R. Wimmer.
—
Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 2007. —
S. 9—27.
Lerch E. Ursprung und Bedeutung der sog.
279.
„Erlebten Rede“ („Rede als
Tatsache“). — URL: http://www.icn.uni-hamburg.de/narrbib/ursprung-
und-bedeutung-der-sog-erlebten-rede-rede-als-tatsache
Loose G. Naphta. Über das Verhältis von Prototyp und dichterischer
280.
Gestalt in Thomas Manns „Zauberberg“ // Ideologiekritische Studien
zur Literatur. Essays I / Hrsg. von K. Peter. — Frankfurt am Main:
Lang, 1972. — S . 215 —250.
Lorenz M. Motivische Textur als ästhetische Selbstreferenz. Zur
281.
Komposition von Thomas Manns Roman „Der Zauberberg“. Diss. zur
Erl. des Doktorgrades der Philosophie. — Bonn: Rheinische Friedrich-
Wilhelms-Universität zu Bonn, 2006. — 490 S.
Lubich F. Seine tiefste Lust ist der Gehorsam: Der Tugendkatalog
282.
des internationalen Terrors findet sich schon in Thomas Manns
„Zauberberg“ // Frankfurter Allgemeine Zeitung. — 2001. — No 2 49. —
S. 55.
Lukács G. Thomas Mann. — Berlin: Aufbau-Verlag, 1953. — 107 S.
283.
18/20
219
Lützeler P.M . Die Europa-Asien-Diskussion in Thomas Manns
284.
„Zauberberg“ // Moderne begreifen. Zur Paradoxie eines sozio-
ästhetischen Deutungsmusters / Hrsg. von Ch. Magerski, R. Savage,
Ch. Weller. — Wiesbaden: DUV, 2007. — S. 193—203.
Marcus-Tar J. Thomas Mann und Georg Lukacs.
—
Köln; Wien:
285.
Böhlau, 1982. — 208 S.
Marquardt F. Judentum und Jesuitenorden in Thomas Manns
286.
„Zauberberg“: zur Funktion der „Fehler“ in der Darstellung des
jüdischen Jesuiten Leib-Leo Naphta // Deutsche Vierteljahrsschrift für
Literaturwissenschaft und Geistesgeschichte.
—
2007.
—
No 81.
—
S. 257 —281.
Martens W. Die Botschaft der Tugend. Die Aufklärung im Spiegel
287.
der deutschen Moralischen Wochenschriften.
—
Stuttgart: Metzler,
1971. — 593 S.
Mayer G. Der deutsche Bildungsroman: Von der Aufklärung bis zur
288.
Gegenwart. — Stuttgart: Metzler Verlag, 1992. — 5 10 S.
Mayer G. Zum deutschen Antibildungsroman // Jahrbuch der Raabe-
289.
Gesellschaft. — 1974. — No 1 5. — S. 41 —64.
Mayer H. Thomas Mann. Werk und Entwicklung. — Berlin: Volk und
290.
Welt, 1950. — 4 15 S.
Moll B. Störenfriede: Poetik der Hybridisierung in Thomas Manns
291.
„Zauberberg“. — Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 2015. —
288 S.
Neumann M. Ein Bildungsweg in der Retorte. Hans Castorp auf dem
292.
Zauberberg // Thomas Mann Jahrbuch 10 / Hrsg. von E. Heftrich,
Th. Sprecher. — Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 1997. —
S. 133—148.
Neumann M. Thomas Mann. Romane.
—
Berlin: Erich Schmidt,
293.
2001. — 227 S.
Ogrzal T. Kairologische Entgrenzung: Zauberberg-Lektüren unterwegs
294.
zu einer Poetologie nach Heidegger und Derrida.
—
Würzburg:
Königshausen & Neumann, 2007. — 4 5 1 S.
Petersen J.H. Der deutsche Roman der Moderne: Grundlegung —
295.
Typologie — Entwicklung.
—
Stuttgart: Metzler Verlag, 1991.
—
424 S.
19/20
220
Pfau T. From Mediation to Medium: Aesthetic and Anthropological
296.
Dimensions of the Image (Bild) and the Crisis of Bildung in German
Modernism // Modernist Cultures.
—
2005.
—
No1.
—
P. 141—
180.
Pütz P. Krankheit als Stimulans des Lebens. Nietzsche auf dem
297.
Zauberberg // Das „Zauberberg“-Symposium 1994 in Davos / Hrsg. von
Th. Sprecher. — Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 1995. —
S. 249—264.
Ratz N. Der Identitätsroman. Eine Strukturanalyse.
—
Tübingen:
298.
Max Niemeyer, 1988. — 1 59 S.
Reich-Ranicki M. Thomas Mann und die Seinen. — Berlin: Fischer
299.
Taschenbuch, 2011. — 461 S.
Reiss G. „Allegorisierung“ und moderne Erzählkunst. Eine Studie zum
300.
Werk Thomas Manns. — München: W. Fink, 1970. — 2 56 S.
Rieckmann J. Der Zauberberg: eine geistige Autobiographie Thomas
301.
Manns. — Stuttgart: Akademischer Verlag Hans-Dieter Heinz, 1977. —
127 S.
Robertson R. The „Jewish Question“ in German literature 1749—1939.
302.
Emancipation and its Discontents. — Oxford: Oxford University Press,
1999. — 544 p.
Root J. Ironischer Stil bei Thomas Mann // Ironie als literarisches
303.
Phänomen / Hrsg. von H. Hans-Egon, G.A . Mohrlüder.
—
Köln:
Kipenheuer u. Witsch, 1973. — S. 229—239.
Sandt L. Mythos und Symbolik im „Zauberberg“ von Thomas Mann. —
304.
Bern: P. Haupt, 1979. — 3 65 S.
Sauereßig H. Lübeckische Anklänge im „Zauberberg“ // Thomas Mann,
305.
geboren in Lübeck / Hrsg. von J. Herchenröder, U. Thoemmes.
—
Lübeck: Weiland, 1975. — S. 125 —129.
Savage P. -P. Der Begriff des Terrors in Thomas Manns
306.
„Zauberberg“ //
Dialog. Literatur und Literaturwissenschaft im Zeichen deutsch-
französischer Begegnung / Hrsg. von R. Schönhaar.
—
Berlin:
E. Schmidt, 1973. — S. 184—193.
Scharfschwerdt J. Thomas Mann und der deutsche Bildungsroman.
307.
Eine Untersuchung zu den Problemen einer literarischen Tradition. —
Stuttgart: W. Kohlhammer Verlag, 1967. — 284 S.
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
20/20
221
Schlegel F. Über die Unverständlichkeit // Athenüum. Eine Zeitschrift
308.
von August Wilhelm Schlegel und Friedrich Schlegel / Hrsg. von
G. Heinrich. — Leipzig: Reclam, 1984. — S. 370—381.
Schlieckau F. Sorgenkinder des Lebens — Königskinder der Moderne:
309.
Liebe als Bewältigungskonzept für Modernisierungsprozesse in der
Literatur des frühen 20. Jahrhunderts am Bespiel von Heinrich,
Thomas und Klaus Mann.
—
Berlin: Freie Universität Berlin,
2015. — 439 S.
Schneider W. Lebensfreundlichkeit und Pessimismus: Thomas Manns
310.
Figurendarstellung.
—
Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann,
1999. — 498 S.
Schulze J. Traumdeutung und Mythos: über den Einfluss der
311.
Psychoanalyse auf Thomas Manns Josephroman // Poetica. — 1968. —
No 2. — S. 501—520.
Schuman W. Zwischen Gestern und Morgen / W. Schuman // Kunstwart
312.
und Kulturwart. — 1925. — No 38. — S . 201—205.
Schwöbel Ch. Die Religion des Zauberers: Theologisches in den
313.
grossen Romanen Thomas Manns.
—
Tübingen: Mohr Siebeck,
2008. — 289 S.
Seidlin O. The Lofty Game of Numbers: The Mynheer Peeperkorn
314.
Episode in Thomas Mann‘s “Der Zauberberg” // PMLA. — 1971. —
Vol. 86. No. 5. — P. 924—939.
Seipp-Isele N. „Und somit fangen wir an“: ambivalente Poetologie
315.
in Thomas Manns „Zauberberg“.
—
Würzburg: Königshausen &
Neumann, 2015. — 2 7 2 S.
Selbmann R. Der deutsche Bildungsroman.
—
Stuttgart; Weimar:
316.
Metzler, 1994. — 204 S.
Smith E.L . Descent to the Underworld: Jung and his Brothers //
317.
C.G . Jung and the Humanities: Toward a Hermeneutics of Culture / Ed.
K. Barnaby, P. D’Acierno. — London: Routledge, 1990. — P. 251 —
264.
Solheim B. „Placet experiri“: Spielarten der Ironie in Thomas Manns
318.
Roman „Der Zauberberg“. — Bergen: Universität Bergen, 1996. —
109 S.
1/4
222
Sölle D. Realisation: Studien zum Verhältnis von Theologie und
319.
Dichtung nach der Aufklärung.
—
Darmstadt: Neuwied, 1973.
—
409 S.
Stanzel F.K. Theorie des Erzählens.
—
Göttingen: Vandenhoeck &
320.
Ruprecht, 1979. — 339 S.
Thieberger R. Der Begriff der Zeit bei Thomas Mann vom „Zauber-
321.
berg“ zu „Joseph“. — Baden-Baden: Verl. für Kunst und Wissenschaft,
1952. — 102 S.
Tholen T. Neues vom Dunkelmann Leo Naphta // Heinrich Mann-
322.
Jahrbuch 8 / Hrsg. von H. Koopmann, P. - P. Schneider.
—
Lübeck:
Schmidt-Römhild, 1990. — S. 81—99 .
Thomet U. Das Problem der Bildung im Werke Thomas Manns. —
323.
Bern: Lang, 1975. — 322 S.
Vom „Zauberberg“ zum „Doktor Faustus“: die Davoser Literaturtage
324.
1998 / Hrsg. von Th. Sprecher.
—
Frankfurt am Main: Vittorio
Klostermann, 2000. — 316 S.
Walser M. Selbstbewußtsein und Ironie. — Berlin: Suhrkamp, 1981. —
325.
212 S.
Weigand H.J. Thomas Mann’s Novel “Der Zauberberg”. A Study. —
326.
New York, 1933. — 183 p.
White J.F. The Yale “Zauberberg”-Manuscript. — Frankfurt am Main:
327.
Vittorio Klostermann, 1980. — 1 7 2 S.
Winthroup-Young G. Magic Media Mountain: Technology and the
328.
Umbildungsroman // Reading Matters: Narrative in the New Media
Ecology / Ed. J. Tabbi, M. Wutz.
—
Ithaca; New York: Cornell
University Press, 1997. — P. 29—52 .
Wißkirchen H.
329.
„Gegensätze mögen sich reimen“. Quellenkritische
und entstehungsgeschichtliche Untersuchungen zu Thomas Manns
Naphta-Figur // Jahrbuch der deutschen Schillergesellschaft / Hrsg. von
W. Scheffler. — 1985. — No 29. — Stuttgart: Alfred Kröner Verlag. —
S. 426—454 .
Wißkirchen H. Zeitgeschichte im Roman. Zu Thomas Manns
330.
„Zauberberg“ und „Doktor Faustus“. — Bern: Francke Verlag, 1986. —
248 S.
2/4
223
Wünsch M. Die Fantastische Literatur der Frühen Moderne (1890—
331.
1930): Definition. Denkgeschichtlicher Kontext.
—
München: Fink,
1991. — 268 S.
Wysling H. Der Zauberberg // Thomas-Mann-Handbuch / Hrsg. von
332.
H. Koopmann. —
Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag,
2005. — S . 397—422.
Wysling H. Narzissmus und illusionäre Existenzform. — Frankfurt am
333.
Main: Vittorio Klostermann, 1995. — 584 S.
Zons R. Naphta // Zeitschrift für Deutsche Philologie.
—
1993.
—
334.
No 112. H. 2 . — Berlin: Erich Schmidt. — S . 231—250.
3/4
224
Научное издание
Беляков Дмитрий Александрович
«ВОЛШЕБНАЯ ГОРА» ТОМА СА МАННА
ОТ РОМАНА ИСПЫТАНИЯ К РОМАНУ СТАНОВЛЕНИЯ
Монография
Подписано к выпуску 20.08 .2019.
Электронное издание для распространения через Интернет.
ООО «ФЛИНТА», 117342, г. Москва, ул. Бутлерова, д. 17-Б, комн. 324 .
Тел./факс: (495) 334-82-65; тел. (495) 336-03 -11 .
E-mail: flinta@mail.ru; WebSite: www.flinta.ru
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
4/4