СЕВЕРО-ОСЕТИНСКИЙ ИНСТИТУТ
ГУМАНИТАРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
В. А. КУЗНЕЦОВ
АЛАНО-ОСЕТИНСКИЕ
ЭТЮДЫ
ВЛАДИКАВКАЗ —1993

АННОТАЦИЯ
Северо-Осетинский институт гуманитарных исследова-
ний предлагает вниманию читателей труд доктора
исторических наук В. А. Кузнецова, состоящий из трех
самостоятельных частей, именуемых автором этюдами и
внутренне связанных их причастностью к истории и культуре
осетинского народа. Первая часть — «Великий шелковый
путь» и Северный Кавказ» впервые подробно рассматривает
трассу этого крупного пути международной торговли и
обмена культурными ценностями через Северный Кавказ и
Западную Аланию, что стимулировало ее экономическое,
социальное и культурное развитие. Во второй части
«Аланы-ясы в Венгрии» освещена интересная историческая
судьба группы алан, бурными событиями XIII в. заброшенной
в среднее Подунавье и живущей там поныне под именем
летописных ясов. Последний этюд «Древние элементы в
материальной культуре осетин», построенный на сравнении
археологических фактов и живых этнографических
параллелей из быта осетин, проливает новый свет на
этногенетические связи этого народа.
Книга, иллюстрированная и оформленная как научное
исследование, доступна массовому читателю и адресуется
именно ему.

Посвящаю памяти трагически
погибшего молодого археолога
Владимира Николаевича Каминского.
ОТ АВТОРА
Осетинский народ, его история и культура — явление
уникальное в истории нашего Отечества. Осетины и
маленькое горное племя ягнобцев в теснинах Памира
представляют собой чудом сохранившиеся осколки некогда
огромного массива племен, говоривших на различных языках
и диалектах североиранской языковой семьи и вошедших в
древние письменные источники йод^ именами скифов,
савроматов, сарматов, саков, массагетов й т. д. Этот ныне
исчезнувший мир северных иранцев, иногда именуемый
туранским (а обитаемая ими территория — Туран), занимал в
течение примерно полутора тысяч лет огромное
пространство равнин и степей от Окса и Яксарта на востоке
до Дуная на западе и включал в себя как
оседло-земледельческие, так и кочевые племена. Он создал
яркую и самобытную культуру и внес свой вклад в
культурное развитие человечества. Древнее иранство
безраздельно господствовало в степях Евразии до эпохи
«Великого переселения народов», начавшейся в III в. н. э.
движением германского племени готов в степи Северного
Причерноморья и Крым. Гуннское нашествие, обрушившееся
на этот раз с востока в конце IV в., и последовавшие за
гуннами новые волны пришедших в движение азиатских
кочевников разметали иранцев. Началась эпоха господства
кочевников тюркоязычных — гуннов, аваров, болгар, хазар,
печенегов, половцев. Земли древних иранцев неуклонно
сокращались подобно шагреневой коже, их остатки были
оттеснены на периферию, к горным хребтам и
труднодоступным ущельям. Возникшая в предгорьях
Центрального Кавказа Алания рухнула около середины XIII в.
под напором татаро-монгольских завоевателей, и после этого
изолированные в горах «хохского» (по Вахушти) Кавказа
осетины остались по существу основными реликтовыми
наследниками языковой и культурной традиций
древнеиранского мира, наследниками его богатой истории.
Смешавшись с аборигенными племенами позднекобанской
3

культуры 1 тыс. до н. э. и веками живя в окружении
кавказских горцев, осетины в то же время стали кавказским
народом.
Мировая наука давно и пристально занимается изучением
исчезнувшего древнеиранского мира, этой драмой,
поставленной историей. Обнаружилось, что в языке,
фольклоре, религии, традициях и обычаях осетин
сохранились такие пласты древнеиранского наследия,
которые нередко являются единственными или основными
источниками для научных суждений и выводов при
исследовании древних иранцев Евразии. Этим объясняется
огромный интерес к осетинам в мировой иранистике. И если
скифологи давно выделили так называемую скифскую
триаду, мы можем говорить об осетинской триаде: язык,
нартский эпос, религия и этнография — основы
традиционной национальной культуры.
Будучи сотрудником Северо-Осетинского института
гуманитарных исследований я много лет занимался
вопросами средневековой истории и археологии осетинского
народа. В результате этих /творческих пересечений родилась
работа об архаичных элементах в материальной культуре
осетин, а три поездки в Венгрию для изучения венгерских
ясов дали возможность собрать источники об истории этой
малоизвестной у нас группы алан. Наконец, участие в
экспедиции по северокавказской трассе «Великого
шелкового пути» летом 1992 г. позволило создать
исследование на эту тему, важную для понимания некоторых
особенностей аланской истории — «шелковый путь»
проходил через территорию Алании и оказал на нее глубокое
влияние.
Объединяя предлагаемые три самостоятельных сюжета
под общим названием «Алано-осетинские этюды», я хотел бы
еще раз подчеркнуть выдающийся научный интерес
осетинской истории и культуры для познания давно угасшего
великого мира древнего иранства.

«ВЕЛИКИЙ ШЕЛКОВЫЙ ПУТЬ»
И СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ

Они торговали с тобою драгоценными
одеждами, шелковыми и узорчатыми
материями, которые они привозили на твои
рынки в дорогих ящиках, сделанных из кедра
и хорошо упакованных.
Библия. Книга пророка Иезекиила, 27.
1. ПРОЛЕГОМЕНА
История человечества — это история расселения
человеческих коллективов по земле, заполнения ими
различных по своим природно-климатическим условиям
экологических ниш и освоения местных ресурсов в процессе
жизнеобеспечения. В ходе расселения общества открывали
материалы и источники сырья, отсутствовавшие или редкие в
соседних регионах, что позволяло создавать продукцию для
торгового обмена. Последний фиксируется с эпохи палеолита,
когда (по Г. Чайлду — 1, с. ПО) раковины с берегов Черного и
Средиземного морей переправляли к стоянкам на Средний
Днепр, а раковины каури от Львиного залива к пещерным
жителям Дордони. Более регулярными экономические связи
стали, когда на сцену вышли металлы: медь, олово, затем
железо, необходимые всем, но не везде встречающиеся.
Металлические предметы и слитки начинают играть роль
древнейших денег. Обмен, совершавшийся по определившимся
путям, имел огромное культурное значение, ибо он
способствовал усвоению новых технических достижений
племенами, отстоявшими друг от друга нередко на расстоянии
в сотни и даже тысячи километров. С течением времени
формируются крупные торговые пути — такие, как
«Лазуритовый» (из Бадахшана), «Нефритовый» (из Хотана) в
Китай. Возможно, что тогда же — в 1 тыс. до н. э. —
функционировал и «Оловянный путь», снабжавший
бронзолитейное производство Северного Кавказа и Восточной
Европы оловом. Но он еще не изучен, а источники поступления
оловянного камня-касситерита пока не выявлены.
Интенсивность движения по торговым путям зависела от
состояния дорог и качества транспортных средств. При всей
их архаичности и примитивности в эпоху средневековья — по
словам Ф. Броделя «в этой области со времен сунского Китая
или Римской империи до Европы Ришелье или Карла V ничто
не изменится или изменится ничтожно мало!» (2, с. 441) —
изменения к лучшему все же наметились. Основные трассы

устоялись, в некоторых местах были элементарно
благоустроены и сопровождались постоялыми дворами
(караван-сараями на востоке, «госпиталями» на западе),
придорожными знаками и т. д. Улучшился колесный транспорт,
увеличилась его грузоподъемность, идет строительство мостов,
в качестве вьючных животных используются лошади, в
пустынных местностях верблюды. Изобретенный около 900 г.
н. э. хомут (1, с. 126) позволил более эффективно использовать
лошадь как тягловую силу и ускорить движение. Продолжают
широко эксплуатироваться водные пути; примером такой
стабильной коммуникации по рекам Восточной Европы может
быть знаменитый путь «Из варяг в греки» по Днепру.
Аналогичный крупный путь функционировал по Волге по
крайней мере с эпохи поздней бронзы — раннего железа (связи
ананьинской и кобанской культур; 3, с. 10—11, 77, 100) до
средневековья (4, с. 13 и ел.) и наших дней.
В настоящее время относительно неплохо разработан
вопрос о путях сообщения северопричерноморской Скифии
(5; 6); с методической точки зрения особенно интересна
статья Ю. В. Болтрик (7). Существенно, что по наблюдениям
автора, на древние дороги скифского времени накладываются
позднейшие пути — такие, как «Чумацкий шлях» из Крыма к
Кременчугу или «Солоный путь» к Сивашу (7, с. 39; 8,
с. 107—109). Важно и то, что восточная дорога скифского
времени по северному берегу Азовского моря ведет к
Елизаветовскому городищу в дельте Дона (7, с. 34). Тем
самым, кажется, намечается начало формирования той
системы путей, которая, начинаясь от устья Дона, от
Елизаветовского городища и Танаиса, уходит через степи за
Волгу и далее в Среднюю Азию. Это так называемый
«Степной путь» по И. Г. Андерссону (9), ставший прообразом
«Великого шелкового пути» (ВШП). Выгодное положение
Танаиса в месте соединения сухопутного «Степного пути» и
водного пути по Дону с выходом в Азовское и Черное моря
обусловило подъем этого города — эмпория, куда в римское
время устремился поток италийских импортов, оседавших в
сарматских курганах (10, с. 147—153; 11, с. 145—148; 12) как
Подонья, так и Северного Кавказа. Возможно, что
определенное значение при формировании ВШП на
территории Нижнего Поволжья и Северного Прикаспия имел
торговый путь первых веков н. э., упомянутый Страбоном,
как путь от «верхних аорсов» вдоль западного берега Каспия
к Дербентскому проходу и далее в Мидию (13, с. 480).
Существование караванного пути вдоль северного побережья
Каспийского моря в античную эпоху у исследователей
сомнений не вызывает (14, с. 15), следовательно дороги от
8

низовьев Дона в оазисные государства Средней Азии и далее
в Центральную Азию были проторены задолго до появления
ВШП. Встречное движение с востока на запад, с территории
ханьского Китая, показано в труде А. Херрмана (15). Важную
роль действовавшего со скифской эпохи евразийского
«Степного пути» для становления ВШП, с ответвлением к
Кавказским горам и Дербенту, отмечают М. Фрэнк и
Д. Броунстон (16, с. 32, 67—69) и В. В. Бартольд, писавший:
«Со II в. до н. э. через Среднюю Азию проходил караванный
путь из Китая на Запад, служивший потом преимущественно
для торговли шелка до насаждения шелководства в Персии и
Византии и остававшийся и впоследствии одним из главных
путей мировой торговли» (17, с. 790). Е. И. Лубо-Лесниченко
трассу этого пути воспроизводит следующим образом: из
Китая через Лобнор и Кашгар в Ферганскую долину, далее в
Кангюй, область Яньцай между Аралом и Нижней Волгой и
далее к «греческим колониям Северного Причерноморья»
(18, с. 90), т. е. скорее всего к тому же Танаису. Он же
справедливо отмечает, что «детальное описание
прикаспийских и закаспийских стран у Птолемея
предполагает наличие активной деятельности на северной
дороге в первые века н. э.» (18, с. 93), что подтверждается и
китайскими источниками, сообщающими, что «преемники
Аттилы из страны алан поддерживали торговые связи со
своими соплеменниками, оставшимися в Китае, и что из
страны алан приходили купцы в китайский город Ланьчжоу».
Страна алан здесь —упоминавшаяся область Яньцай —
Аланья между Аралом и Северным Прикаспием, а также (по
В. В. Бартольду) область Судэ (кит.) или Сугд-Согд в
бассейне Зеравшана (19, с. 314).
Как известно, термин «Великий шелковый путь» введен в
научный оборот К. Рихтгофеном (20, с. 454). Последний имел
в виду прежде всего иной и более южный путь, трасса коего
обоснована А. Херманном (21) и корректирована К. Шира-
тори (18, с. 92): из Китая в Яркенд, Ташкурган, Вахан, Балх,
Мерв, Гекатомпил, Зкбатану, Ктесифон, Антиохию и Дамаск
(18, с. 90; 22, с. 11, рис. 2; 23, с. 82). Когда по этому южному
пути началось поступление китайских шелков на запад? Е. И.
Лубо-Лесниченко резонно связывает сложение двух
крупнейших рынков Евразии с возникновением Римской и
Ханьской империй и последовавшей вслед за этим
активизацией торговых связей, а начало функционирования
ВШП датирует второй половиной II в. до н. э. (18, с. 90).
Р. Хенниг датирует начало ВШП 115 г. до н. э. (24, с. 277),
хотя констатирует первое появление шелка в Риме после
покорения Сирии Помпеем в 64 г. до н. э. и что в
классической литературе китайский шелк начинает

упоминаться около 30 г. до н. э. (24, с. 278—279). По
Ф. Броделю шелк в Риме появился в эпоху Траяна (2, с. 348),
т. е. в 52—117 гг., что совпадает по времени со
свидетельством Плиния Старшего (23—79 гг.) о
«просвечивающих одеяниях» римских матрон (25, с. 8). Как
видим, точную дату появления китайского шелка —
«серикума» в Риме установить трудно, но, очевидно, следует
согласиться с Е. И. Лубо-Лесниченко и Р. Хеннигом в том, что
ВШП начал функционировать в конце II в. до н. э.
Поставки китайского шелка в Римскую империю и
Византию растут и поскольку трасса ВШП проходила через
Парфию, позже через сасанидский Иран, эксплуатация ВШП
стала для них доходным предприятием. Как пишет Р. Хенниг,
парфяне, а затем сасаниды перехватывали китайский шелк и,
монополизировав посредническую торговлю, непомерно
удорожили его стоимость: если во времена императора
Аврелиана (около 275 г.) 1 кг шелка стоил 5157 золотых
франков, то во время императора Юстиниана I (около 550 г.)
его цена была уже 17190 франков, а основой богатства и
мощи Ирана в это время была торговля шелком (24, т. II,
с. 76). Ясно, что такое положение не устраивало Византию и
обостряло отношения двух держав, соперничавших за
владение путями и доходами от ВШП (26, с. 184—214; 27,
с. 325). Старая вражда и глубокие экономические интересы
столкнули Иран и Византию и вызвали несколько
ожесточенных войн VI в. Политическая ситуация в регионе
кардинально изменилась, западная оконечность ВШП
оказалась блокированной из-за военных действий. Не была
обстановка благоприятной и позже, в ходе завоевательных
войн Арабского халифата в VII—VIII вв. Все это побуждало
искать безопасные обходные пути для ВШП (18, с. 94; 23,
с. 82—83). И они были найдены. Новая трасса ВШП пролегла
в общем по древнему «Степному» пути, наметившемуся еще в
скифское время.
2. НЕМНОГО ИСТОРИИ
Поставлявший на запад великолепные шелка Китай долгое
время был его монопольным производителем: Китай признан
родиной шелководства. Начальным пунктом ВШП был город
Чаньан, откуда его трасса под прикрытием Великой
Китайской стены шла на город Дуньхуан (18, с. 93; 22,
с. 10—11, карта; 23, с. 72—73, карта; 28, карта). Наше
внимание привлекает раннесредневековая трасса ВШП,
сложившаяся ранее, но функционировавшая как в период
ирано-византийских войн, так и в эпоху Арабского халифата.
Применительно к этому времени ценные сведения
10

содержатся в жизнеописании Пэй Цзюя (историк династии
Суй, 589—621 гг.) «От Дуньхуана к западному морю идут три
дороги и у каждой из них имеются ответвления. Северная
дорога из Хами проходит у озера Баркуль, племя Тэле,
ставку тюркского кагана (близ оз. Иссык-Куль), идет через
Люхэшуй, доходит до Византии и достигает Западного моря».
Комментируя данное свидетельство, Е. И. Лубо-Лесниченко
пишет: «В описании северного пути у Пэя нашло отражение
возобновление торговых связей по древней дороге из
восточнотуркестанских и согдийских центров к
Черноморскому побережью» именно в связи с изменением
военно-политической ситуации на ВШП (18, с. 93—94).
Таким образом, от Ланьчжоу (куда приходили аланские —
среднеазиатские купцы, см. выше) трасса ВШП в VI—VIIbb.
шла восточнее озера Кукунор по долине р. Шулэхэ до
Дуньхуана, от последнего до Хами, далее через Турфанскую
впадину в Турфан, северо-восточнее оз. Баркуль — соврем.
Баграшкель в Урумчи, через «Джунгарские ворота» —
горный проход между Джунгарским Алатау и хребтом
Бирликтау — в Балхаш — Алакольскую котловину, оттуда
открывался путь к оз. Иссык-Куль и ставке тюркского
кагана. Использование «Джунгарских ворот» подтверждает-
ся находкой здесь 16 боспорских монет III в. до н. э. (15 монет
пантикапейских, 1 — фанагорийская; 29, с. 90). Путь через
«Джунгарс5кие ворота» был традиционным. От Иссык-Куля
прямой путь лежал в Ферганскую долину, в древний Согд и
Чач — центры среднеазиатского ремесленного производства
и культуры.
Не имея цели подробного рассказа о Согде-Согдиане,
отметим, что согдийцы в языковом отношении были иранцами
(30, с. 1—17; 31, с. 234; 32, с. 347), занимали долину
р. Зеравшан с центром в Самарканде, оазис Чача-Ташкента,
Семигорье (33, с. 7—11). Согдийцы в эпоху функцио-
нирования ВШП стали играть главную роль в Средней Азии в
качестве посредников между Китаем и Западом,
сосредоточили в своих руках торговлю шелком и алмазами
между Византией, Индией и Китаем, в VII—VIII вв. основали
свои колонии в Турфане и Лобноре, т. е. по северной трассе
ВШП (34, с. 83). Э. Шефер заметил, что согдийский язык стал
своего рода «лингва франка» на караванных дорогах
Центральной Азии (35, с. 27). Существенно, что согдийские
тексты с алфавитом, близким к уйгурскому, обнаружены
главным образом в Турфанском оазисе и в Дуньхуане (32,
с. 351), что подтверждает именно этот маршрут ВШП. Но для
нашей темы наиболее важно то, что, начав с посреднической
торговли шелком, согдийцы научились делать шелковые
ткани сами, добившись в этом успехов (23, с. 85). Вскоре
П

согдийские ткани начинают конкурировать с китайскими,
уступая последним лишь в устойчивости и яркости красок.
Наиболее популярными были шелка «занданечи»,
идентифицированные В. Хеннингом благодаря сохранившей-
ся согдийской надписи VIII в. на шелке из собора в г. Юй в
Бельгии; А. М. Беленицким и И. Б. Бентовичем
подчеркивается, что шелк «занданечи» производился в
селении Зандана близ Бухары (36, с. 77). Традиции развитого
шелководства и шелкоткачества на территории
исторического Согда сохранились до XX в. (37, с. 21—22).
Отметив эти важные факты, вернемся к вопросу о трассе
ВШП за пределами Согда.
Трассу ВШП нельзя рассматривать как неизменную. Она
имела различные варианты, использование которых зависело
от изменений политической ситуации, безопасности
торговых караванов, времени года, климатических условий и
т. д. Важно общее генеральное направление пути и
достаточно стабильные и жесткие координаты на этом пути в
виде оазисов, городов, надежных караван-сараев, речных
переправ, источников воды в аридных районах. В
промежутках между ними трасса ВШП представляла систему
дорог и караванных троп там, где рельеф это позволял, — на
равнинах. Амплитуда колебаний могла быть очень
значительной, и такую картину мы, кажется, наблюдаем на
отрезке ВШП от Согда до Волги. Здесь представляется
возможным говорить о двух вариантах.
Северная трасса ВШП в хазарское время из Согда шла по
долине р. Сырдарья к Аральскому морю и огибала его с
севера, что археологически и экологически обосновано Л. М.
Левиной (38). На этом пути находились такие средневековые
города, как Отрар, Сыгнак, Янгикент. Отсюда путь
направлялся через Эмбу к низовьям р. Урал (к Сарайчику?) и
далее к низовьям Волги. Согласно Р. Хеннигу, в VIII в. Плано
Карпини ехал на Восток именно этим путем — от Сарая на
Волге, севернее Аральского моря и далее через
«Джунгарские ворота» (24, т. III, с. 45). По знатоку
международной торговли XIV в. Пеголотти, данный путь
намечался следующим образом: Тана — Астрахань — Сарай
— Сарайчик на р. Урал — Ургенч — Отрар — Алмалык —
Ханджоу — Ханбалык (Пекин) и занимал 270 дней
достаточно безопасного следования (39, с. 50).
Южная трасса ВШП из Согда шла через Хорезм по долине
р. Амударьи, через города Ургенч и Куня-Ургенч на плато
Устюрт и далее через низовья Эмбы (Бокачи) к низовьям
Яика (р. Урал). На отрезке от Бокачи до г. Сарайчика в
низовьях р. Урал дорога пересекала р. Сагыз, где был
12

Рис. 1. Традиционные пути между Малой Азией и Китаем на
основании археологических материалов (по Кенигу, 1982 г.}
устроен искусственный брод в виде каменной плотины и
прямоугольный в плане караван-сарай 45x43 м, сложенный
из крупного жженого кирпича (40, с. 304, рис. 1). В г. Са-
райчик северная и южная трассы могли сходиться; этот город
был известен как золотоордынский, но С. П. Толстов
свидетельствует о наличии здесь дозолотоордынского
культурного слоя с хорезмийской керамикой XI в. (40,
с. 304). Выгодное местоположение при скрещении двух
караванных путей могло способствовать возникновению
здесь города.
Обезвоженное аридное плато Устюрт неблагоприятно для
движения караванов, и тем не менее дорога через плато
активно использовалась. Возвышение государства
Хорезмшахов во многом связано с торговлей по этому пути.
Он был открыт экспедицией С. П. Толстова в 1946—1950 гг.,
когда были обследованы «многочисленные развалины
раннесредневековых караван-сараев и других сооружений,
существовавших на этом важном торговом пути» (40,
с. 304). Позже рассматриваемая трасса ВШП была изучена
13

3. Бижановым и В. Лоховицем (41, с. 52—59). Из Хорезма в
Поволжье через Устюрт шли две дороги: от Ургенча на
Устюрт по подъему Каскажол, далее на Мангышлак, откуда
путь продолжался морем до низовьев Волги. Другая дорога от
Ургенча шла на Северо-Запад через рабат Заиджан (так
называем. «Ворота тюрок»), поднималась на Устюрт по
Караумбетскому подъему и за Эмбой (на р. Сагыз — В. К.)
разветвлялась: одно ответвление направлялось к хазарам,
другое — к булгарам. Путь был оборудован караван-сараями
Учкудук, Булак, Касбулак, Белеули, Чурук, Коскудук. Дата
караван-сараев XI—XII вв., причем 3. Бижанов и В. Лоховиц
объединяют их в единый комплекс. Караван-сараям Устюрта
посвящено специальное исследование Ю. П. Манылова (42,
с. 93—122), где автор говорит о важном наличии колодцев
при караван-сараях и о расположении их на расстоянии в
среднем 25 км, что составляет «нормальный переход
каравана». При раскопках 1975—1978 гг. в караван-сараях
найдена 41 монета (наиболее ранняя хана Узбека, 1312—
1342 гг, монеты чеканены в Хорезме, Сарае ал-Джедиде и
Азаке). Крайне интересно, что на стене караван-сарая Белеули
обнаружена надпись латинскими буквами, что указывает на
пребывание здесь западноевропейских купцов (42, с. 115).
Сказанное не оставляет сомнений в существовании
описанного южного ответвления ВШП в XI—XIV вв.
Северное его ответвление по Сырдарье известно менее,
особенно 300-километровый отрезок от Сарайчика на р. Урал
до Сарая на Волге. Но есть основание считать, что пути через
плато Устюрт и система колодцев здесь были разработаны
гораздо раньше: близ скотопрогонных колодцев Байте
обнаружены курганы, каменные выкладки и обломки
каменных антропоморфных изваяний V—II вв. до н. э. (43,
с. 196—206).
Остаются не совсем ясными выходы трасс ВШП на Волгу и
места постоянно действующих переправ. По В. А. Радкевичу,
путь, огибая территорию^ Хазарского каганата, шел по
левому берегу Волги, где были построены постоялые дворы
(23, с. 88). Это слишком не конкретно. Анализ трассы ВШП
через Устюрт 3. Бижанова и В. Лоховица показывает
разветвление за Эмбой на два направления: хазарское и
булгарское, следовательно, можно усомниться в том, что
ВШП огибал Хазарию. Взимание дани — десятины «ушр» с
провозимых товаров было важной статьей доходов хазарских
каганов, о чем сообщает ал-Истахри (44, с. 43, 70). Историки
Хазарии с основанием отмечают, что через Хазарию пролегал
путь, соединявший Азию с Европой, что Хазария находилась
на перекрестке важных торговых путей, играла видную роль
в международной торговле (4, с. 167; 45, с. 402—403; 46,
14

с. 114). Наиболее крупный рынок находился в столице
Хазарии городе Итиль и весьма вероятно, что трасса ВШП не
миновала этот рынок, где должен был существовать спрос на
шелковые и прочие дорогие ткани. Однако археологически
Итиль до сих пор не локализован; скорее всего он находился
на одном из островов в дельте Волги (45, с. 393; 46,
с. 129—131), прямые указания о чем содержатся в некоторых
источниках. Шел ли путь от Эмбы прямо в дельту Волги?
Дать однозначный ответ на этот вопрос трудно. Дело в
том, что дельта Волги состоит из множества рукавов и
проток, местами заболочена и покрыта густыми камышами (в
чем автор этих строк мог убедиться лично в июне 1992 г. в
ходе работы археологической экспедиции ИА РАН).
Пересекать все эти естественные преграды, тем более в
условиях паводков, было очень сложно и вряд ли
целесообразно. Поэтому главную переправу через Волгу
следует искать значительно севернее.
Вряд ли мы ошибемся, если эту переправу будем искать в
месте наибольшего сближения излучин Волги и Дона, где
издавна находилась переволока. Данный отрезок пути описан
П. Г. Любомировым: «с тех пор, как столицей Хазарии стал
Итиль, путь от Каспия начинался от устья Волги и шел по ней
примерно до нынешних Царицына, м. б. даже Камышина.
Отсюда, используя мелкие речки, караваны направлялись к
восточному выступу Дона и далее вниз по его течению до
устья Донца (47, с. 18). Функционирование здесь переправы,
как и путь вниз по течению Дона, подтверждается в
салтово-маяцкое (хазарское) время находками верблюжьих
костей в донских городищах Танаис, Правобережное
Цимлянское, Карнауховское, а в золотоордынскую эпоху в
районе переволоки возникли город Бельджамен, городище
Мечетное и Ахтубинское (48, карта I). Сейчас это
Туратурская переправа у Мечетного городища в районе
Волгограда, где в 1395 году побывал Тимур, преследующий
Тохтамыша (48, с. 221; 46, с. 114).
Не настаивая на окончательности своих суждений,
полагаем, что именно сюда, в район исторической' и давно
освоенной переволоки, и шел от Эмбы и Урала ВШП,
обходящий с севера Рын-пески через золотоордынский
Сарайчик. На переволоке пути расходились: по Волге можно
было подняться вверх, в Волжскую Булгарию, спуститься
вниз в Хаджитархан (Астрахань) и Итиль, через переволоку
выйти на Дон и либо подняться вверх в пограничные русские
земли, либо спуститься речным или сухим путем в Танаис.
Для ВШП могли использоваться оба пути. Картографирова-
ние В. П. Даркевичем византийских импортов на территории
Восточной Европы показывает как путь по Дону до
переволоки, так и волжский путь вверх к булгарам и вниз —
15

в дельту Волги (49, с. 97, рис. 1), что в значительной степени
подтверждается находками византийского стекла (50,
с. 171—172), а также (по мнению В. П. Даркевича) находками
серебряных среднеазиатских сосудов VII—VIII вв. на
Северном Кавказе (Азов, Дагестан, 51, с. 146). Теми же
путями в Тану-Азов в XIV в. поступали шелк-сырец, специи,
пушнина (52, с. 191). При этом надо признать справедливость
Б. Н. Заходера в его оценке вариантов движения: «В то время,
как сухопутные караванные связи, по нашему мнению,
носили, как правило, случайный характер, корабельные
связи по Волге и Каспию отличались в самое отдаленное от
нас время большей систематичностью и непрерывностью» (4,
с. 13). Ясно, что речное движение было быстрее и безопаснее
— проблема разбоя на купеческих дорогах была постоянной
(23, с. 74, 76—77).
Из сказанного видно, что ВШП в VII—IX вв. не миновал
Хазарию и Итиль, что подтверждается находками восточных
шелковых тканей в Калмыкии (23, с. 83; 53, с. ПО; 54, с. 79;
55, с. 165), хотя эти ткани еще не подверглись серьезному
изучению и публикации.
Наряду с путем от переволоки вниз по Дону к Тане и Азову
уже в VI веке определился еще один маршрут, быстро
ставший основной артерией ВШП на отрезке от низовьев
Волги на юг. Это был путь через Северный Кавказ.
Политическими предпосылками формирования северокавказ-
ского маршрута, вероятно, стало установление
относительной стабильности в регионе после сложения
Тюркского каганата и вхождения Северного Кавказа в его
сферу (45, с. 137—138; 56, с. 47), а также сближение
Тюркского каганата с Византийской империей на основе
борьбы с общим врагом — сасанидским Ираном и оформление
между ними союзнических отношений (45, с. 136; 56, с. 46).
Не последнюю роль должно было сыграть и то, что к этому
времени северокавказская Алания стала надежным
союзником Византии, обеспечивая движение «шелковых»
караванов через горные ущелья и перевалы кратчайшим
путем (57, с. 43—45). Данный путь, по Н. В. Пигулевской, для
византийцев был опасным, «не был привычным» (26, с. 198) и
тем не менее он использовался очень активно. Не ясно, чем
объясняется столь устойчивое перемещение трассы ВШП с
Дона — Танаиса в Предкавказье, но само перемещение —
факт.
Описание в источниках северокавказского отрезка ВШП
началось с неоднократно рассмотренного в литературе
византийского посольства во главе с комитом Земархом,
посланного императором Юстином в 568 г. в Тюркский
каганат с целью заключения военно-политического союза.
16

Посольство Земарха было ответом на посольство Маниаха,
побывавшее в Константинополе в том же 568 г. от имени
тюркского хана и проследовавшее из Средней Азии через
Кавказ. Таким образом, первый маршрут через Северный
Кавказ проложил согдиец Маниах. Обратно Маниах
возвращался вместе с Земархом и его людьми; после
длительного путешествия Маниах и Земарх прибыли в страну
согдийцев (24, т. II, с. 84). Менандр довольно подробно
повествует о теплом приеме посольства Земарха ханом
Дизавулом и о ханских шатрах, завешанных кусками шелка
(24, т. II, с. 85). Л. Н. Гумилев указывает, что «тюркюты
выкачивали из Китая огромное количество шелка в виде
дани» (56, с. 44). Но самое важное для нас — краткое
описание обратного маршрута Земарха и его каравана,
нагруженного шелком. Оставив главный город холиатов
(хорезмийцев — 45, с. 105), «они ехали крепостями»,
переправились через реку Оих — Яксарт — Сырдарью и
достигли Аральского моря. «Переехав трудные места», послы
добрались до Иха (р. Эмба) и Даиха (р. Яик — Урал) и
«разными болотами» прибыли к Аттиле — Итилю — Волге, в
ее болотистые низовья. Где-то здесь подвластные Дизавулу
угуры предупредили Земарха, что около реки Кофина
(Кубань) засела засада персов, чтобы захватить греков в
плен. Вождь угуров дал Земарху наполненные водой кожаные
меха для утоления жажды в безводной степи. Можно думать,
что каравану Земарха предстояло преодолеть безводные
районы нынешней Калмыкии, тем более, что через некоторое
время Земарх встретил на пути обширное озеро, в котором
следует видеть озеро Маныч — Гудило. Отсюда византийцы
прибыли в низовья Кубани и отправили лазутчиков для
поиска засады персов. Не обнаружив последней, они прибыли
в Аланию и были приняты владетелем этой страны Сародием
(Саросием). Саросий предупредил Земарха, что персидская
засада находится близ Суании — Сванетии и поэтому нельзя
ехать по дороге миндимианов, а следует двигаться по иной,
Даринской дороге. Земарх использовал эти советы и пошел по
Даринской дороге, оставив дорогу миндимианов слева (т. е.
восточнее) и прибыл в Апсилию. Апсилы — одно из
древнеабхазских племен с центром в г. Цхум — Сухуми (58,
с. 213). Апсилия занимала центральную и восточную часть
современной Абхазии (59, с. 3). Из района Рогатория
византийско-тюркское посольство отправилось морем до р. Фазис
— Рион, затем в Трапезунд и Константинополь (60, с. 380—384).
Рассказ Менандра имеет для нас значение основного
источника при реконструкции северокавказского (кавказ-
ского) отрезка ВШП. Более подробных сведений не дает ни
17

один другой источник, а учитывая его нарративный характер,
мы и не вправе требовать от него детального описания.
Исчерпывающих данных не дает ни один известный нам
древний итинерарий. Поэтому избежать определенной
степени гипотетичности в излагаемой ниже реконструкции
не удается. Речь идет о создании общей и достаточно
обоснованной схемы северокавказского отрезка ВШП, но и
это представляет шаг вперед в разработке проблемы ВШП.
Необходимо также подчеркнуть, что мы рассматриваем
северокавказский отрезок ВШП только в хронологических
рамках средневековья, т. е. с тех пор, когда через Северный
Кавказ пошли караваны с шелковыми тканями и иными
экзотическими товарами. Об этом приходится говорить
потому, что на фоне сложившейся сейчас «научно-предпри-
нимательской» конъюнктуры под реальное и конкретное
понятие ВШП стали искусственно подгонять все что угодно
— от проблем майкопской культуры III тыс. до н. э. до
мечетей Золотой Орды XIV—XV вв. н. э.
3. ПОИСКИ ИСТИНЫ
Первым серьезно поставил вопрос о существовании
крупного международного торгового пути через Кавказ А. Н.
Дьячков-Тарасов. Построения его сводились к тому, что в
древности Хорезм сообщался с Византией через Клухорский
перевал до Сухума, через Марухский перевал до Пицунды. В
промежутке между этими конечными пунктами А. Н.
Дьячков-Тарасов указывал три опорных пункта: городище
Маджары на р. Куме, городище Рим-гора на р. Подкумке,
Хумаринская крепость на Кубани, где был перевалочный
пункт и товары перегружались на животных,
приспособленных к передвижению по горным дорогам и
перевалам (61, с. 148—156). Свою реконструкцию с ВШП
А. Н. Дьячков-Тарасов не связывал (само понятие ВШП ему
не было известно и тогда еще не получило популярности), но,
безусловно, он имел в виду именно ВШП. Независимо от
этого идеи и факты, изложенные А. Н. Дьячковым-Тарасо-
вым, имеют для нас фундаментальное значение, ибо (хотя и
не полностью) соответствуют существующим сейчас данным
и современным представлениям о северокавказском отрезке
ВШП.
В дальнейшем отрезок пути из портов Абхазии через
перевалы Северо-Западного Кавказа и его разные варианты
обсуждались абхазскими учеными 3. В. Анчабадзе (62, с. 12—13),
Ш. Д. Инал-Ипа (58, с. 246), особенно Ю. Н. Вороновым,
побывавшим лично на многих перевалах (63, с. 46—53; 64; 65,
18

с. 61—62; 66, с. 48—50; 67, с. 68—69). В общем виде темы
трассы ВШП на севере Кавказа касалась А. А.
Иерусалимская, ставшая основным отечественным исследо-
вателем раннесредневековых шелков и ВШП (68, с. 35—39;
69, с. 55—78; 70; 71, с. 151—162; 72). А. А. Демаков и И. Л.
Чумак летом 1987 г. прошли часть предполагаемой трассы
ВШП от городища X—XII вв. Нижний Архыз до п. Псху в
Абхазии (73, с. 34—35). Наконец, появилась статья И. В.
Каминской, весьма подробно и убедительно осветившая
маршруты древних дорог в ущелье реки Большая Лаба (74,
с. 201—204). Последняя ознаменовала новый этап поиска
трассы северокавказского отрезка ВШП, производимого на
основе полевой работы с изучением местных
топографических условий и археологических реалий. Усилия
Ю. Н. Воронова, А. А. Демакова, И. Л. Чумака, В. Н.
Каминского и И. В. Каминской показали перспективность
именно такого комплексного изучения с привлечением всех
видов источников, в том числе старых и современных карт, и
проверкой на местности.
Летом 1992 г. археологической экспедицией ИА РАН
(начальник экспедиции Е. И. Савченко, научный
консультант В. А. Кузнецов) была осуществлена маршрутная
разведка северокавказского отрезка ВШП от района
Астрахани до перевалов Северо-Западного Кавказа.
Ограниченность времени и средств обусловила
рекогносцировочный вариант работы экспедиции. Тем не
менее в настоящее время это наиболее репрезентативное
полевое исследование северокавказской части ВШП, дающее
основу для дальнейшей работы и поиска. Ниже мы
попытаемся рассмотреть трассу ВШП на Северном Кавказе с
привлечением всех доступных источников и наблюдений,
сделанных в ходе полевой работы 1992 г.
Прежде всего следует определить те жесткие и
бесспорные константы, которые надежно фиксируют начало
и конец северокавказского отрезка ВШП. Судя по рассказу
Менандра, это были низовья Волги (Итиль, Хаджитархан) и —
на противоположном конце — порты Абхазии (Севастополис —
Цхум, Питиунт — Пицунда). Из последних путь в Византию
шел морем через промежуточный пункт Фазис при впадении
р. Риони в море (сейчас это г. Поти). Поскольку иной
интерпретации текст Менандра не допускает, в качестве
исходных констант для дальнейших построений принимаем
названные пункты: черноморские порты Абхазии — низовья
Волги.
Севастополис и Питиунт были основными портами
Абхазии. В первом из них в 1896 г. при строительстве
19

набережной был найден обломок каменной плиты с латинской
надписью, повествующей о прибытии сюда римского
наместника Флавия Арриана для осмотра римских
укреплений (II в. н. э.; 75, с. 289—290). Ясно, что выбор места
для римского укрепления и гарнизона был не случаен и
Севастополис имел связь с Римской империей по морю. О
связях «Великого» Питиунта красноречиво свидетельствуют
монеты, найденные при раскопках: их около 1400 экз., в т. ч.
четыре клада и две уникальные буллы. Судя по монетам II в.
до н. э. — IV в. н. э., Пицунда была тесно связана с Малой
Азией, прежде всего с Трапезундом (76, с. 413—415). Связь с
Трапезу ндом была морская. Таким образом, к началу
функционирования ВШП оба порта уже существовали, имели
предшествующую традицию и налаженные пути сообщения с
Малой Азией — Византией. Их использование для
обслуживания ВШП особых сомнений не вызывает.
Рис. 2. Верблюды-бактрианы и кибитка. Сулекская писаница,
р. Енисей (Хакасия), VIII—X вв.
Также не вызывает сомнений окончание северокавказско-
го отрезка ВШП в низовьях Волги. Выше об этом уже
говорилось: в хазарское время это был Итиль, позже
Хаджитархан севернее Астрахани. Сюда направлялись
«ханская дорога» с Черных земель и караванная тропа с
севера через Рын-пески, показанные на карте Л. Н. Гумилева
(77, с. 182, карта). Достоверность этой константы также
сомнений не вызывает: последние могут возникнуть при
обсуждении деталей направления пути в низовьях Волги, тем
более, что существует версия о гибели города Итиля в
результате трансгрессии Каспийского моря и поднятия его
уровня (78, с. 31—48; 79, с. 78—82; 80, с. 32—47).
Наибольшие трудности возникают при трассировке в
промежутке между конечными константами, особенно на
равнине Предкавказья, пересеченной многими дорогами, не
имеющими прямого отношения к ВШП, но вполне вероятно
20

обслуживавшими экономическое пространство ВШП. Таким
мог оыть открытый А. В. Гадло и А. В. Найденко путь вдоль
реки Егорлык, функционировавший в VIII—X вв. (81, с. 117) и
выводивший со Ставропольской возвышенности к озеру
Маныч, а отсюда — к Тане и Азову.
Рассмотрение трассы ВШП через Северный Кавказ
следует начать с портов Черного моря, ибо от них дороги
сразу уходили в горные ущелья и поднимались на достаточно
проходимые перевалы; местные орографические условия
диктовали возможность переходов караванов через
Кавказский хребет только по этим хорошо освоенным
ущельям и перевалам. Иных вариантов не было, вернее они
были неприемлемы из-за труднодоступности. Выявление
горных отрезков ВШП должно позволить нам получить тот
вектор направления, согласно которому должен был
пролегать ВШП на местности уже в условиях равнинного
Предкавказья. Методически это важно, так как повышает
степень достоверности, гносеологический уровень наших
реконструкций.
А. А. Иерусалимская отмечает, что с VI в. северокавказский
рукав Шелкового пути «становится регулярно функционирую-
щей торговой магистралью» (72, с. 5), но ограничивается
общим указанием на перевалы Западного Кавказа. Она же
высказалась за то, что основные пути проходили через
западные перевалы «не восточнее Клухорского» — более
восточные районы Грузии находились в сфере иранского
влияния (82, с. 43). С этим следует согласиться. Более
подробно данным вопросом занимался Ю. Н. Воронов. В пер-
вых по времени публикациях автор трассу современной
Военно-Сухумской дороги через Клухорский перевал
отождествляет с Даринским путем Менандра (64, с. 6), а
Мисимийский путь локализует вдоль Ингурского ущелья,
вероятно исходя из отождествления древней крепости
Бухлоон-Буколус с современным городом Пахулани (65,
с. 62), Те же построения находим в публикации 1992 г. —
Мисимианский путь проходил по Ингурскому ущелью через
перевал Накра, Даринский путь соответствует Клухорской
перевальной дороге через Цебельду к Севастополису (67,
с. 69). В публикации 1985 г. он также путь через Клухор
отождествляет с Даринским путем, путь по Ингури через
Накру, выводящий в Баксанское ущелье (перевал
Донгуз-Орун 3161 м. 83, с.56), считает «путем мисимиан», но
наряду с этими путями отмечает пути более западные:
Псеашхинский, Санчарский и Лабинский (через перевал
Лаба 2600 м. 83, с. 26). Ю. Н. Воронов признает, что
Санчарский путь «использовался аланами в их набегах на
21

Абасгию в VIII в., по нему двигались торговые караваны и
христианские миссионеры в Аланию», а по Лабинскому пути
«пролегло одно из ответвлений Великого шелкового пути»
(Мощевая Балка; 84, с. 53—54). Однако с упоминаемыми
Менандром путями ни одна из этих западных дорог Ю. Н.
Вороновым не связывается. Таким образом, Ю. Н. Воронов в
своей локализации Мисимианского и Даринского путей
вполне убежден.
Мне представляется, что схема расположения упомянутых
путей Ю. Н. Вороновым смещена в восточном направлении и
поэтому вызывает серьезные неувязки и сомнения. Вновь
солидаризируюсь с А. А. Иерусалимской — трассы ВШП (в
том числе Мисимианский и Даринский пути) не могли
проходить восточнее Клухорского перевала, Сванетия
довольно длительное время находилась в руках персов
(причем главным стратегическим интересом персов в
Сванетии было перекрыть дорогу на север Кавказа; 85,
с. 12—13; 86, с. 153, 157—158). Локализация Мисимианского
пути в ущелье Баксана не подтверждается археологическими
памятниками, в частности здесь нет ни крупных городищ, ни
крепостей, ни (что особенно важно) одной находки шелковых
тканей, которые могли бы быть связаны с ВШП.
Мисимианский путь, по Ю. Н. Воронову, оказывается вне
ареала многочисленных шелковых импортов, концентрирую-
щихся западнее. Есть и другое соображение: действительные
трассы ВШП, судя по тому же путешествию Земарха, были
хорошо известны византийцам и освоены ими, в их ареале
должны концентрироваться различные древности, имеющие
отношение к влиянию Византии на Северном Кавказе, в том
числе и христианские грекоязычные надписи и
архитектурные памятники. Район их наибольшей
концентрации выделен — это верховья Кубани (87, с. 15—17;
57, с. 55—56). В Кабардино-Балкарии они есть, но единичны,
архитектурных памятников византийского происхождения
нет. Все это не убеждает нас в приурочении Мисимианского
пути к Баксапскому ущелью и труднопроходимому перевалу
Донгуз-Орун. Реальный Мисимианский путь надо искать
западнее.
Одновременно с публикациями Ю. Н. Воронова появилась
статья И. Б. Квициани, где горное племя мисимиан
отождествляется со сванами, Мисимианский путь
соответственно намечен как у Ю. Н. Воронова — через ущелье
Баксана на перевал Донгуз-Орун и далее вниз по р. Накре на
Ингур (88, с. 167—169). Если верить И. Б. Квициани о том, что
мисимиане — это сваны, прохождение трассы ВШП через их
территорию становится просто невероятным.
22

Локализация племени мисимиан нашла положительное, на
наш взгляд, решение уже в начале нашего столетия:
мисимиане помещались в верхней части Апсилии с крепостью
Фуста, где был римский гарнизон Траяна (89, с. 622). Здесь
Фуста, вероятно, означает позднейший Цибилиум — в VII в.
Максим Исповедник упоминает эту крепость на границе
Мисимиании и Апсилии (58, с. 231). О местонахождении
Апсилии выше уже говорилось: мисимиане же по Агафию
(VI в.) «живут севернее народа апсилиев и несколько
восточнее» (90, с. 87). Я склонен согласиться с размещением
мисимиан в бассейне верховьев р. Кодор — там, где это племя
помещают абхазские историки 3. В. Анчабадзе (62, с. 19,
карта) и Ш. Д. Инал-Ипа (58, с. 226—231; 91, с. 48—49,
карта). Последний справедливо пишет о Мисимианском пути:
«в районе трассы самого пути не должно было быть ни сванов,
ни собственно Сванетии» (58, с. 231).
Наше мнение о направлении двух основных путей из
Алании к портам Абхазии — Мисимианского и Даринского —
опубликовано в первом приближении в 1984 г.: Мисимианский
путь проходил из Севастополиса — Сухума вверх по Кодору,
через земли мисимиан на Клухорский перевал и далее вниз
по ущелью Теберды; Даринский путь находился западнее,
вне территории мисимиан, и он может быть приурочен к
Санчарскому перевалу (92, с. 60). Тем самым автор этих
строк склонен отойти от своего прежнего построения о
Даринском пути, как идущем через Клухорский перевал (93,
с. 152), хотя эти построения были поддержаны Г. Е.
Афанасьевым (94, с. 5) и В. Б. Ковалевской (95, с. 134).
Специально занимавшаяся торговыми путями северо-запад-
ного Кавказа И. В. Каминская согласна с моим последним
пониманием трассы Даринского пути (74, с. 202).
4. МИСИМИАНСКИЙ ПУТЬ
Таким образом, Мисимианский путь, начинаясь в
Севастополисе — Сухуме, шел в насыщенную
археологическими памятниками второй половины 1 тыс. н. э.
долину Цебельды (историческую Апсилию); через Герзеул
(«Герзеульский проход» — место раздвоения дорог и
случайной находки крупного клада позднеримских монет; 96,
с. 19—21), он направлялся далее к мощной крепости
Цибилиум (96, рис. 1), контролировавшей этот путь (59; 97). За
Цибилиумом путь выходил в ущелье Кодора и через Чхалту и
Клыч, где есть развалины крепостей (в Клыче, на южном
склоне Клухорского перевала, их две — 64, с. 53, рис. 1),
достигал перевала достаточно доступного (2782 м, 83, с. 36) и
23

популярного и в наше время. Минуя через снежник Клухорское
озеро, путь выходил к скалам, в которых была пробита
караванная тропа, спускавшаяся к нынешнему северному
приюту. Можно считать, что отрезок от южного до северного
приютов (подъем на перевал и спуск) был наиболее сложным и
опасным. От северного приюта дорога шла вниз по долине
р. Гоначхир, лесистой и просторной, на протяжении 16 км (до
слияния с Тебердой). В долине Гоначхира давно известно
поселение «недалеко от р. Куначкир, в лесу», где отмечены
курганы и насыпи (98, с. 252). По свидетельству
старожительницы курорта Теберда И. П. Утяковой, ее отец,
местный краевед П. А. Утяков и археолог Е. П. Алексеева
обследовали на правом берегу Гоначхира, на 15 км, участок
древней мощеной дороги шириной примерно 3 м. В районе
слияния Гоначхира и Теберды, примерно в 4 км выше, на левом
берегу Теберды есть руины аланского городища — каменные
фундаменты, остатки стен, сложенных из обломочного
материала. Прошедшая здесь лавина 1987 г., по словам И. П.
Утяковой, раскрыла древние погребения. Далее по пути к
нынешнему курорту Теберда остатки аланского городища
отмечены на восточном притоке Теберды Уллу-Муруджу, где
на террасе левого берега есть много фундаментов и каменных
стен. Обширная горная котловина Теберды — трог гигантского
древнего ледника — была активно заселена в аланскую эпоху,
но эти поселения и могильники археологически еще не
исследованы. Здесь древние городища есть в местности
Тала-Баши на правом берегу реки, при подъеме на Алибек (в
районе «дачи Косыгина») и на «Персидской поляне» на
территории Тебердинского заповедника (все эти памятники
указаны нам в июне 1992 г. И. П. Утяковой).
Следующий вниз по Теберде археологический комплекс —
городище Амгата на левом берегу реки, известное в конце
XIX в. (99, с. 104—106), когда И. А. Владимиров описал здесь
небольшой одноапсидный храм. Городище расположено на
горном отроге и господствует над долиной Теберды. В 8 км
ниже еще один крупный археологический комплекс —
Сентинский храм X в., некогда расписанный византийскими
фресками (100, с. 1—14) и давший науке богатое захоронение
с византийской шелковой тканью с вышивкой золотой нитью
XI в. (101, с. 68—72; рис. 1—2). Открытие В. И. Марковиным
дорогой византийской ткани в Сентах подтверждает
правильность нашей реконструкции этой трассы ВШП, как и
плита с греческой надписью, найденная близ Нижней
Теберды (Сенты) в 1914 г. (61, с. 153). Далее следуют слабо
изученные памятники, находящиеся при слиянии рек Теберда
и Кубань и застроенные сейчас г. Карачаевском; здесь
известны крупные могильники X—XII вв. Дардон (102,
24

с. 396—422), Усть-Тебердинский могильник (103), следы
поселений той же эпохи, а в нескольких километрах ниже по
течению Кубани, на ее левом берегу — комплекс
археологических объектов во главе с трехапсидным
купольным храмом X в. Шоана (104, с. 386; 105, с. 125—126;
рис. 28, табл. XIX; 106, с. 67—72, рис. 11—12). Это место
выхода Кубани на предгорную равнину было в древности
обжито очень густо, а солидный христианский приход
обусловил необходимость сооружения крупного христианско-
го храма. Я думаю, что район вокруг скалы Шоана с храмом
по обоим оерегам Кубани представлял почти сплошную
застройку из нескольких крупных поселений, имевших
тенденцию разрастаться в город. После курорта Теберда это
второй по значению остановочный пункт на караванной
трассе ВШП, где, возможно, делались длительные привалы со
сменой вьючных животных (а не в Хумаре, как считал А. Н.
Дьячков-Тарасов (61, с. 154).
В этом же районе караваны переходили с левого берега на
правый по естественному мосту у нынешнего поселка
Каменномостский. Дальнейший маршрут по правому берегу
Кубани следовал до впадения в Кубань ее восточного притока
р. Мара. Видимо, это место имел в виду А. Фиркович,
писавший: влево от Хумаринского поста (позже укрепления
— В. К.), по дороге, ведущей в Бургустан (старое название
Рим-горы в 17 км от Кисловодска — В. К.), между горами, где
добывается уголь, находятся две каменные плиты
одинакового размера, стоящие по обеим сторонам дороги
друг против друга. Длина их 5,5 аршина над землей, ширина 1
аршин. На плите с правой стороны дороги изображение в виде
якоря, с левой стороны дороги — византийский крест без
надписи (104, с. 386). Свидетельство А. Фирковича весьма
ценно для нас потому, что оно дает основание для вывода о
бытовании подобных плит с крестами и без могильных
эпитафий близ дорог в качестве придорожных ориентиров, с
благословляющей и охраняющей путников функцией. В
данном же случае указанные плиты особенно важны, ибо они
обозначают древнюю дорогу, эксплуатировавшуюся во время
широкого распространения византийского христианства в
верховьях Кубани — X—XII вв. и во время действия ВШП.
Описанные А. Фирковичем придорожные плиты, видимо,
отмечали начало подъема вверх по правому берегу Мары к
перевалу Кумбаши.
На противоположном левом берегу Кубани и почти против
устья р. Мары имелось другое ответвление дороги, шедшее
по балке Инджуркота в направлении рек Кардоник, Маруха,
Аксаут, Большой Зеленчук и далее вверх по Зеленчукскому
ущелью, к крупному городищу и аланскому центру X—
25

XII вв. в Нижнем Архызе, затем к перевалам в Абхазию. Мы
еще вернемся к этой трассе, она имела большое значение, ибо
связывала Мисимианский путь с более западным Даринским
путем. Таким образом, в районе современного а. Хумара
(несколько выше по Кубани) существовала исключительно
важная развилка с пересечением транспортных артерий,
ведущих как к перевалам на юг, так и в глубь Алании — на
запад и на восток. Экономически и стратегически важный
узел дорог вызвал здесь не только активное строительство и
сооружение Шоанинского храма, но и обусловил появление
Хумаринского городища — мощной крепости на плоской
вершине горы «Калеж» у а. Хумара. Хумаринская крепость,
имевшая оборонительную стену толщиной до 6 м и длиной
1900м, усиленная 15 башнями (107, с. 17, рис.26; 108,
с. 84—109), в VIII—IX вв. была занята хазарским гарнизоном
(109, с. 92). Совершенно очевидно, что крепость защищала
упомянутое скрещение путей с севера и контролировала
выход Мисимианского пути из гор на равнину. Раскопками
А. В. Гадло и X. X. Биджиева у крепостных ворот открыто
каменное святилище огня «квадрат в квадрате», генетически
связанное с зороастрийским культом огня и появлением
своим, очевидно, обязанное согдийским купцам, основавшим
в крепости факторию (ПО). Хумаринская крепость
фактически играла ту же роль, что крепость Цибилиум в
Абхазии.
Не доходя до Хумары, основная трасса ВШП —
Мисимианского пути сворачивала на восток и поднималась по
Марийскому ущелью вверх к перевалу Кумбаши (2313 м),
представляющему водораздел Кубани и Кумы. Это
кратчайший путь от Хумаринской развилки дорог в долину
реки Подкумка. Крупных археологических памятников здесь
нет — это зона хороших альпийских пастбищ. Зато в
бассейне р. Подкумок известна целая система аланских
крепостей, сложившаяся в VI—VII вв., т. е. тогда, когда
трасса ВШП пролегла в обход Каспийского моря и через
Северный Кавказ (95, с. 144). Проводившая здесь
разведочную работу В. Б. Ковалевская отмечает: «Через
каждые 2—3 км на оконечности мыса, господствующего над
рекой (высота их над уровнем реки колеблется от 10 до 50 м),
на удобных скотоперегонных тропах сооружалась такая
крепость. Иногда на относительно малом пространстве
создавалось целое гнездо крепостей: например, у Медового
водопада, вблизи Кисловодска, на территории Малокарачаев-
ского конного завода расположено пять таких крепостей —
они контролировали путь от Подкумка на Бермамыт,
Большое и Малое седло и в верховья Кубани, на
26

первоклассные альпийские пастбища» (95, с. 144). О
плотности средневекового аланского населения на Подкумке
говорит хотя бы то, что по долине Аликоновки на протяжении
12 км выявлено 14 крепостей (95, с. 145), а количество
исследованных в районе Кисловодска катакомбных
могильников достигает 35 — столько, сколько их известно на
остальной территории Северного Кавказа (111, с. 97).
Первым крупным археологическим памятником на пути с
перевала Кумбаши в Кисловодскую котловину является
городище Уллу-Дорбунлу на правом берегу Подкумка в 30 км
к юго-западу от Кисловодска. Городище занимает
треугольный в плане скальный мыс, омываемый р. Подкумок
и Уллу-Дорбунлу. От берега Подкумка вверх на городище
идет хорошо прослеживаемая и сейчас древняя дорога,
местами снабженная подпорными стенками; цитадель на
мысу укреплена тремя поперечными стенами толщиной до
4,40 м. Прилегающее к цитадели открытое поселение
занимает площадь около 15 га. А. П. Рунич датировал
городище X—XII вв. (112, с. 103), но наше обследование 1967 г.
свидетельствует, что в керамическом материале городища и
поселения внизу, на правом берегу Подкумка, присутствует
и материал VIII—IX вв., особенно много глиняных котлов с
внутренними ушками (113, с. 258, 28). В более поздней
публикации А. П. Рунич признает наличие этого раннего
материала, более подробно вместе с соавторами С. Н.
Савенко и Я. Б. Березиным характеризует следы древней
дороги шириной 3 м и считает, что эта дорога «являлась
частью древнего караванного пути из Севастополиса
(теперешний Сухуми) через горные перевалы в глубь
Кавказа, далее к низовьям Волги и городам Средней Азии»,
полагая, что это и есть Даринская дорога (114, с. 57—61). Я
не могу настаивать на подобном адресном отождествлении
данной дороги с трассой ВШП, скорее это дорога местного
значения, но с местоположением городища Уллу-Дорбунлу
на трассе ВШП по долине Подкумка следует согласиться. Что
же касается построения А. П. Рунича, Я. Б. Березина и С. Н.
Савенко о том, что в районе Уллу-Дорбунлу находился
«крупный торговый и административный центр Алании» (114,
с. 61) — с этим согласиться вряд ли возможно. Подобные
«центры» можно найти в любом ущелье. Действительный же
крупный центр находился в 13 км ниже по Подкумку и при
слиянии его с Эшкаконом (где, кстати сказать, найден
согдийский шелк «занданечи», 115, с. 200—202, рис. 2, что
указывает на верный путь нашей реконструкции и
включение ущелья р. Эшкакон в экономическое
пространство ВШП). Это крупное городище и
формирующийся аланский раннефеодальный город Рим-гора
(93, с. 151—152).
27

Рис. 3. Городище Рим-гора: 1 — общий вид, 2 — план.
Городище Рим-гора — крупнейший археологический
комплекс верховьев Подкумка. Неприступный детинец его
занимает плоскую вершину — плато огромного скального
останца площадью 16,3 га, протяженностью 2,2 км. Склоны
плато отвесные, высотой от 3 до 20 м. Из долины Подкумка на
плато вела древняя, хорошо заметная дорога шириной около
3 м, имеющая подпорные стенки, а также четыре вырубленных
в скале лестницы. У лестниц располагались вырубленные в
скале караульные помещения в виде сводчатых камер. На
стенах некоторых Н. Е. Макаренко зафиксировал типичные
византийские кресты и греческую надпись ICXC (116,
с. 124—125, рис. 107—ПО), а на плато — каменный крест с
греческой надписью «не позднее VII—VIII вв.» (116, с. 126). О
каменном кресте с греческой надписью из городища Рим-гора
было известно с 1846 г., упоминался он неоднократно (104,
с. 377; 117, с. 6), но ко времени публикации И. И. Помяловского
уже был перенесен в Пятигорск (117, с. 6).
28

В любом случае важно то, что в период функционирования
ВШП здесь документально засвидетельствовано византий-
ское влияние и присутствие. Сказанное подтверждается
неоднократными находками в районе Рим-горы импортных
предметов: мраморной овальной вазы с двумя ручками и
отбитой нижней частью (118, с. 160, № 3358), найденными
А. Фирковичем металлическими крестами, один из них из
«сплава» и с изображением Богоматери (104, с. 379),
монетами византийскими, иранскими и хорезмскими и
индикациями византийских монет в районе Рим-горы и
Кисловодска (119, с. 219—222), стеклянной посудой и т. д. К
плато Рим-горы прилегают три крупных катакомбных
могильника, функционировавших до XI—XII вв. (120,
с. 198—210); наиболее крупный, по А. П. Руничу, занимает
площадь около 16—17 га и насчитывает многие сотни
катакомб (121, с. 175, рис. 1). К детинцу городища с
северо-западной стороны примыкало большое неукреплен-
ное поселение, сейчас застроенное а. Джага. Площадь
поселения до 115—116 га (93, с. 151). Наконец, характеризуя
археологическое окружение Рим-горы, нельзя не отметить
найденный на территории Кисловодской мебельной фабрики
клад, состоящий из нескольких десятков медных фоллисов
византийского императора Юстиниана I (527—565 гг., 122,
с. 76). Монетные клады часто приурочены к торговым путям,
будучи зарытыми купцами во время опасности; это довольно
устойчивый индикатор для выявления таких путей. Напомню,
что конечная инстанция ВШП в Китае фиксируется
византийскими и сасанидскими монетами, сводка которых
опубликована Г. Г. Кенигом (123, с. 90—109). Кисловодский
клад византийских монет имеет для нас значение серьезного
аргумента.
Рассматривая вопрос об экономических связях
Кисловодской котловины V—VIII вв. с внешним миром, Г. Е.
Афанасьев наметил три основных направления этих связей:
среднеазиатско-китайское, закавказско-иранскос к визан-
тийско-причерноморское (119, с. 7—10). Особо активными, по
Г. Е. Афанасьеву, в это время были связи третьего
направления (119, с. 11). Мы можем отметить фактически то
же самое и для X—XII вв. К сожалению, остались не
атрибутированными обрывки пергаментных листков (121,
рис. 11), найденных в катакомбах Рим-горы при неизвестных
нам обстоятельствах и имеющих слабо заметные узоры или
стертые знаки письменности. Эта интересная находка могла
бы дать дополнительный материал для суждений.
Экзотическое наименование памятника «Рим-гора» может
показаться дополнительным аргументом в пользу тесных
29

связей с византийскими греками-румами, наследниками
Римской империи. Но это может быхь позднейшее
переосмысление фольклорной номинации Гум-кала,
упоминаемой в осетинском нартском эпосе под другим име-
нем города Калаки в Гумском (Кумском — В. К.) ущелье
(124, с. 114). Есть также сведения о том, что раннее название
Рим-горы — крепость Боргустан, о чем свидетельствует в
XVII в. Эвлия Челеби, называющий крепость «образцовой»
(125, с. 90—91). В таком случае следует признать
искусственность позднейшего названия «Рим-гора», а
наименование Боргустан этимологизировать на основе
тюркских языков как «Борг» (твердый, крепкий) и «стан»,
«стон» (страна, место); отсюда Боргустан — «твердое» или
«крепкое место». Однако и данная тюркская номинация,
восходящая к XIV—XV вв., вряд ли является древней и
первоначальной. Единственная допустимая в качестве
осторожной гипотезы версия может отождествлять Рим-гору
с аланским городом Фуст, упомянутым константинопольским
монахом Епифанием (93, с. 149).
В Кисловодской котловине открыта густая сеть аланских
городищ и поселений (126, с. 53—61) VI—IX вв., тяготеющих
к Рим-горе. Особо отметим городище Клин-яр на правом
берегу Подкумка, севернее Рим-горы. Геоморфологически
это такой же останец, как Рим-гора, с аналогичными
скальными обрывами и входом с южной стороны и
господствующий над долиной Подкумка, но значительно
меньших Размеров (127, с. 210—211; 112, с. 100—101, рис. 2).
Клин-яр оыл обжит, по крайней мере, с эпохи поздней бронзы
— раннего железа и дал яркие материалы этого времени;
функционировал он и во время ВШП: рядом с цитаделью
Клин-яра (на юго-восточном склоне) исследован
катакомбный могильник V—VIII вв. (128, с. 158), с Клин-яра
происходит и китайское металлическое зеркало II в. н. э.,
хранящееся в Ставропольском музее (28, с. 86, рис. 88).
Кстати заметим, что обломок другого китайского зеркала
X—XII вв., найденный в районе Рим-горы, находится в
Пятигорском музее.
Прослеживая трассу ВШП от Рим-горы по левому берегу
Подкумка, минуем городище у отстойника Кисловодского
озера с пирамидальным наблюдательным постом, открытое
поселение Кольцо-гора с салтово-маяцкой керамикой
VIII—X вв. (127, с. 223) и с богатыми катакомбными
захоронениями XI—XII вв. (129, с. 75—92), так называемую
«Аланскую крепость» VI—VIII вв. (112, с. 104—105, рис. 5),
далее аналогичный укрепленный пункт Острый мыс близ
станции Подкумок (112, с. 105; 127, с. 213). Здесь котловина
кончается и дорога вступает в узкую долину Подкумка, где
зо

Рис. 4. Фрагмент китайского зеркала X—XII вв. из района Рим-горы.
Пятигорский музей.
трасса ВШП контролировалась тремя сторожевыми
укрепленными постами: «Спящая красавица», «Чугуева
балка» и у ст. Белый Уголь (112, с. 106—107, рис. 5—6).
Сторожевые посты сопровождали трассу ВШП до широкой
долины в районе г. Ессентуки.
Полагаем, что здесь дорога разветвлялась на два пути,
идущих в меридиональном направлении, хотя прямых
археологических доказательств такого раздвоения пока нет —
район Ессентуков изучен слабо. Наша реконструкция
Ессентукской развилки, как и Хумаринской, основана на
объективном учете топографии местности, диктующей
наиболее удобные и рациональные маршруты дорог, и на
привязке этих двух дорог к последующим археологическим
объектам, известным достоверно. По выходу торговых
караванов в район Ессентуков они оказывались перед
довольно плотной группой лакколитов (наиболее крупные
г. Бештау 1401 м, г. Машук 994 м), окруженных густым
лесом. Один путь обходил г. Бештау с севера, другой с юга.
Миновав Пятигорск, пути далеко расходились. Рассмотрим
каждый путь в отдельности.
Северное ответвление. Оставляя по левую сторону
невысокие и лесистые Боргустанские горы, дорога от
нынешней станции Белый Уголь направлялась к роднику
31

Капельному в 5 км северо-западнее Ессентуков. Эту точку
намечаем условно, хотя караванные пути всегда зависели от
источников воды. Отсюда по удобному распаду трасса,
очевидно, шла в довольно просторное Острогорское (по име-
ни близлежащего поселка Острогорка) дефиле, образованное
двумя возвышенностями в 4 км севернее г. Лермонтова. Здесь
древняя трасса совпадает с современной автотрассой
Минеральные Воды — Кисловодск. Далее до хутора Воронов
близ северо-западной оконечности г. Развалка (3031 м)
направление дороги не реконструируется. У подошвы
г. Развалка есть несколько поселений с керамикой
кобано-скифского и аланского времени, еще почти не
изученных и не опубликованных, а на седловине г. Развалка
сохранились руины каменных оборонительных стен и зданий
от поселения — укрепления конца I — начала II тыс. н. э. по
датировке Я. Б. Березина, обследовавшего памятник в 1981 г.
(130, л. 14, рис. 31). С укрепления на Развалке
просматривается Острогорское дефиле. Особого внимания
заслуживает район от хут. Воронов у северного склона г.
Развалка до северного склона г. Змейка на протяжении
примерно 5 км. На этом остановимся несколько подробнее.
При застройке основанного в 1921 г. хут. Воронова
местные жители во время пахоты обнаружили дорогу,
вымощенную камнем. Остатки дороги выявлялись и в
огородах хутора. В 1926 г. пятигорский археолог-краевед
Н. М. Егоров посетил хут. Воронов и опубликовал две
газетные заметки о древней дороге (131; 132). Согласно
полученным данным, дорога залегала на глубине около 0,20 м,
ширина ее полотна до 5,50 м с двумя скатами. В южном
направлении прослеживалась на 3 км (в сторону
Острогорского дефиле? — В. К.).
Повторно обследование остатков дороги было выполнено в
1948 г. Н. М. Егоровым, А. П. Руничем и П. Г. Акритасом.
Произведена «раскопка» участка дороги. Привожу описание,
сделанное сотрудником Пятигорского музея краеведения
И. С. Гумилевским: «Дорога, мощеная бутовым камнем разной
формы и величины, находится под слоем земли, толщина
которого достигает 50 см. Ширина дороги 3 м, материал —
бештаунит с г. Развалки. Высота каменного мощения дороги
составляет около 35 см. Дорога пересекает улицу хутора и идет
в восточном направлении к горе Змейке, не доходя которой она
соединяется с другой также мощеной дорогой, идущей от горы
Развалки через совхоз «Привольное». Дальше дорога идет на
север, оставляя справа гору Змейку.
Эта же дорога имеет и западное направление. От хутора
Вороновского она идет к горам Бык и Верблюд, подходит к
32

реке Куме, по правому берегу которой и идет дальше на
запад. В районе Темпельгофа (бывшая немецкая колония —
В. К.) остатки этой дороги были обнаружены Н. М. Егоровым
еще в 1939 году» (133). В записях Н. М. Егорова есть
дополнительные детали: «камень укладывался в два-три слоя
без песочной подстилки, прямо на грунт». Он же считал, что
эти дороги вели к «многолюдным средневековым поселениям
алан и, по-видимому, представляют отрезки древнего
большого торгового пути от берегов Абхазии через
Предкавказье к Каспийскому морю» (134).
В моем распоряжении есть и записи Н. М. Егорова о его
изысканиях в районе с. Темпельгоф в сентябре 1939 г. Здесь
следы древней дороги нашлись на правом берегу Кумы. В
полукилометре на восток от бугра против совхоза
«Темпельгоф» открыто поселение с аланской керамикой; за
ним, в двух км от горы Верблюд, тянется длинная ровная
возвышенность вдоль Кумы. По ней и шла мощеная дорога, на
одном участке распаханная и обнажившаяся. Камень —
бештаунит и сенонский известняк. Бештаунита на месте нет
и он был привезен для вымостки дороги с г. Верблюд» (135).
Таким образом, следы древней дороги краеведами
Пятигорска были выявлены в районе от хут. Воронова (или от
Острогорского дефиле) до горы Змейка и п. Привольное, а
также на правом берегу р. Кумы близ совхоза «Темпельгоф»
(теперь с. Орбельяновка).
В июне 1992 г. следы древней дороги между хут. Воронов и
г. Змейка были обследованы экспедицией ИА РАН под
руководством Е. И. Савченко и при участии автора этих
строк. Дорога обнаружена в двух местах: на отлогом подъеме
от Воронова к урочищу Мамон и в самом урочище, на гребне.
Древняя дорога в этих местах была перерезана современной
грунтовой дорогой, обнажившей кладку. Размеры, материал и
техника кладки соответствуют описаниям краеведов.
Зачищена часть дороги длиной 4,80 м, шириной 3,50 м,
полотно дороги по бокам ограничено вертикально стоящими
камнями, наиболее крупные камни имели от 40 до 65 см в
длину. Зачистка другого участка дороги показала ее ширину
до 7,50 м, но этот участок находится на склоне и дорога здесь
может быть деформирована. Направление дороги, судя по
выявленным остаткам, от хут. Воронов к г. Змейка, обходя ее
с севера.
Данных для датирования дороги нет; нужны специальные
исследования, в частности тех поселений, которые
топографически привязаны к дороге. Судя по наблюдениям
краеведов, это поселения аланской эпохи I тыс. н. э.
В связи со сказанным возникает вопрос об отношении
выявленной древней дороги (или даже системы дорог) к
33

Рис. 5. Древняя дорога к сз. от х. Привольное.
золотоордынский город Маджар' ял l J;), посе
поехавшему в ставкуРхаД„а Ж, £*&$£, в"
34

днях пути от Маджара в местности, называемой Бишдаг
(Бештау). «На этом Пятигорье (находится) ключ горячей
воды, в котором тюрки купаются. Они полагают, что кто
выкупается в нем, того не постигнет кручина болезни» (136,
с. 289).
Надо полагать, золотоордынский хан Узбек (1312—1342 гг.)
не случайно имел летнюю ставку в Пятигорье: татар
привлекали не только благоприятные природные условия, но
и местоположение Пятигорья на трассе крупного торгового
пути и минеральные источники. Ибн-Баттута говорит о
горячем источнике. Где он мог находиться? Возможны два
варианта: Горячеводск и Железноводск, где такие источники
существуют. Их эксплуатация в древности подтверждается:
на Горячей горе в скале была высечена ванна «еще до
прихода сюда русских», в ней купался гарнизон
Константиногорской крепости, построенной в 1779 г. Ванны
эти, в количестве двух, описаны Ф. И. Гаазом и А. П.
Нелюбиным (137, с. 12—13). Можно не сомневаться в том, что
татаро-монголы не причастны к устройству ванн и они
пользовались существовавшими ранее и, следовательно,
вырубленными до XIII в. — скорее всего аланами,
документированными здесь археологически.
Признаки древнего использования нынешнего Смирнов-
ского источника в Железноводске описаны Ф. Байерном в
1866 г.: при благоустройстве источника обнаружены зола,
древесный уголь, полусожженные куски дерева и очень много
«поджаренных» костей, бронзовый браслет и т. д. «Все это
составляет доказательство того, что этот источник был в
употреблении с древнейших времен», — пишет Ф. Байерн
(138, с. 83—84). Вполне возможно, что и этот материал
восходит к раннему средневековью, но до нас он не дошел и
судить о сколько-нибудь конкретной дате нет оснований.
Речь идет лишь об эксплуатации источников Пятигорска и
Железноводска в древности.
Система древних мощеных дорог, выявленных пока только
в квадрате Железноводск — г. Змейка — правобережье
р. Кумы близ г. Минеральные Воды — если она увяжется с
системой аланских городищ — может быть увяжется также и
с использованием минеральных источников Пятигорья. В
таком случае мы получили бы сенсационную картину весьма
своеобразной древней курортной зоны, стоящей на трассе
ВШП, связанной этой трассой не только с ближними, но и
дальними соседями и располагавшей такими элементами
благоустройства, как лечебные ванны (есть сведения, что в
Железноводске они были деревянными) и мощеные дороги.
Вернемся к трассе ВШП. Судя по существующим
отрывочным данным, мощеная дорога, обходя г. Змейку с
35

севера, выходит к Куме близ города Минеральные Воды.
Сюда же направлялось ответвление, огибавшее горы Бык и
Верблюд. Видимо, в районе г. Минеральные Воды находился
брод через Куму, имеющую обрывистые глинистые берега. Я
не исключаю, что переправа через Куму находилась близ
с. Канглы, где маленькая речка Курсавка сливается с Кумой.
Именно в этом месте на левом берегу Кумы есть небольшое и
еще не изученное городище. На наличие удобного брода
через Куму близ с. Канглы указывает старый справочник
А. Твалчрелидзе: «По выезде из села по отлогому спуску
приходится переезжать р. Куму вброд. Дно в этом месте реки
каменистое, твердое; вода стоит невысоко и потому переезд
не представляет больших затруднений и неудобств» (139,
с. 54). Далее путь четко не прослеживается, но общее его
направление на северо-восток, к низовьям Волги, сомнений
не вызывает. Достаточно твердой константой при этом может
быть крупный клад восточных монет первой четверти IX в.,
случайно найденный близ с. Петровского (сейчас г. Свет-
лоград) в 1956 г. (сохранилось лишь 34 монеты). Клад был
изучен С. А. Яниной. Самая ранняя монета чеканена от имени
Ходжа джа ибн Юсу фа, самая поздняя — диргем
ал-Мухаммедии 804/5 гг. Из сохранившихся 14 монет
африканского чекана и это дало основание Е. А. Пахомову
считать, что путь следования монет шел не через Восточное
Закавказье и Дербент, а западным путем через Малую Азию
(140, с. 29). Последнее весьма существенно, ибо подтвер-
ждает нашу реконструкцию Мисимианской трассы ВШП.
Ориентация на Светлоград выводит в долину р. Калаус,
вытекающей с г. Брык (688 м) — главной вершины
Прикалаусских высот. Вполне возможно, что из района
Канглов дорога шла к г. Брык, обходя ее с севера.
Археологические памятники здесь почти не исследовались и
мало известны. В 1900 г. у с. Султановского И. А. Владимиров
доследовал курган высотой 8,50 м, под насыпью коего
оказался весьма интересный склеп, до сих пор игнорируемый
археологами. Склеп Оыл сложен из тесаного камня, с входом
с южной стороны, обрамленный каннелированными пило-
нами. Части пилонов и плиты стен скреплялись дубовыми
шипами и свинцом, залитым в специальные выбоины —
строительный прием, совершенно не типичный для местных
культур и напоминающий античные строительные традиции
(железные скрепы-пироны здесь заменены деревянными; 141,
с. 22). Размеры камеры 4,04x3 м, погребение было ограблено.
В насыпи оказалось впускное захоронение с железными
наконечниками стрел и бронзовым поясным прорезным
набором (142, с. 49—52, рис. 11—123) VII—VIII вв.
36

Рис. 6. Фрагмент византийского шелка VIII в, из Хасаутз.
Район г. Брык заслуживает серьезного внимания
археологов, тем более, что топографически он близко связан
с яркими памятниками как скифской, так и
раннесредневековой эпох западнее-юго-западнее с. Алек-
сандровское (напр., могильник VII—VI вв. до н. э.
Краснознаменский, городища Томузловское Северное,
Дубовая роща, Жуковское). В 1962 г. А. Л. Нечитайло
обнаружила в долине Калауса три поселения с керамикой
раннесредневековой и золотоордынской: «Полемисова
падина» севернее горы Кабан, на правом берегу Калауса близ
37

с. Султан и близ с. Сергиевского, а также 23 курганных
группы разных эпох (143). Но приурочение этих объектов к
древней магистрали весьма проблематично и требует более
весомых доказательств, хотя чисто умозрительно оно не
исключено. Если эта версия со временем будет подтверждена,
следует полагать, что путь от г. Брык шел по правому берегу
Калауса или по Прикалаусской возвышенности до
Томузловского городища, которое, согласно Н. А. Охонько,
было вторым по величине после Татарского близ Ставрополя
(144, с. 266) и расположено северо-западнее с. Алек-
сандровского, на правом берегу р. Томузловки. Городище
защищено валом с каменной стеной, общая их высота около
10 м. Средневековая дата памятника — VIII—X вв. (144,
с. 267, рис. 7, 6). Отсюда путь шел на север восточнее р. Ка-
лаус и через систему небольших соленых озер выходил в
Петровское — Светлоград. Остановка в этом пункте
защищалась городищем, занимающим лесистую гору Куцай
(сейчас на юго-западной окраине города). О кладе восточных
монет IX в. мы уже говорили.
Калаус выводит к Манычу, откуда лежит кратчайший путь
через Калмыцкие степи к низовьям Волги. От Светлограда и
горы Куцай, очевидно, шли левым берегом Калауса до
нынешней Дербетовки (где просматривается береговое
городище). При впадении Калауса в Маныч находится
водораздел Западного и Восточного Маныча, здесь же есть
скопление курганов (145), что служит ориентиром для
степных дорог. Отсюда — прямой путь через северную часть
«Черных земель» к современному калмыцкому пос. Южный и
далее в Хаджитархан — Астрахань. Проследить этот отрезок
дороги хотя бы предположительно с помощью традиционных
методов вряд ли возможно, ибо в плоской, открытой и
лишенной ориентиров степи строго выработанной трассы не
было: она разветвлялась и петляла, выдерживая лишь
генеральное направление и привязываясь к очень
немногочисленным источникам воды. Курганов здесь почти
нет и поэтому определенное значение индикатора может
иметь найденная в 1966 г. на северном берегу Восточного
Маныча (курган 4) надмогильная каменная плита с арабской
надписью (53, с. 111), вероятно, золотоордынской эпохи
XIV—XV вв. Следует полагать, что и в эту эпоху восточные
купцы поддерживали торговые сношения с Кавказом и
черноморскими портами по пути, ставшему традиционным.
Рассмотрение археологических источников по трассе
Северного отрезка Мисимианского пути показывает их
очевидную концентрацию в нескольких ограниченных
микрорайонах с повышенной плотностью населения и
38

находившихся в особо благоприятных экологических
условиях. Я называю их археологическими агломерациями.
На юге Кавказского хребта такой агломерацией была
Цебельда с крепостью Цибилиум, на севере намечаются пять
археологических агломераций: 1. Горная долина курорта
Теберда. 2. Район между г. Карачаевск и а. Хумара с
Хумаринской крепостью. 3. Кисловодская котловина с
крепостью Боргустан или Рим-гора. 4. Группа лакколитов
Пятигорья с системой мощеных дорог и минеральными
источниками. 5. Район с. Александровское с крупным и
хорошо защищенным Томузловским городищем.
Выделенные выше археологические агломерации
неравноценны. Наиболее крупными и значительными были
Хумаринская и Кисловодская с их тенденцией эволюции в
раннефеодальные города.
Далее на север, в сторону степей, уровень агломераций
снижается: Пятигорская агломерация уступает Кисловод-
ской, агломерация района Александровского развита еще
слабее, что в целом отражает разную демографическую и
социально-экономическую ситуацию.
Можно думать, что указанные археологические
агломерации и городище Куцай в Светлограде служили
базовыми остановочными пунктами на северном отрезке
Мисимианского пути. Интересны расстояния между ними: от
Цебельды до Теберды примерно 85 км, от Теберды до
Карачаевска 40 км, от Карачаевска до Кисловодска
приблизительно 85 км, от Кисловодска до горы Железной
40 км, от Канглов до Томузловского городища около 90 км, от
последнего до Светлограда 65 км. Установить длину дневного
перехода караванов мы не беремся, ибо она зависела от
многих обстоятельств и прежде всего, от рельефа местности,
состояния дороги и вида вьючных животных.
Имело значение время года и погодные условия.
Южное ответвление. От станции Белый Уголь южное
ответвление Мисимианского пути шло по левому берегу
Подкумка к г. Пятигорску. Расстояние 12 км, крупных
археологических памятников здесь нет, на правом берегу
Подкумка имеется большая группа неисследованных
курганов. Древние городища и поселения располагались
вокруг подошвы г. Машу к, особенно на его южной
экспозиции, где существовало крупное городище близ
Провала — ниже него по склону мною в 50-х годах
собиралась керамика сарматского и раннеаланского времени,
куски турлучной обмазки, найдена каменная ладьевидная
зернотерка. Эта нижняя часть городища со стороны реки
была укреплена валом длиной 40 м, шириной около 8 м и
39

высотой до 1,20 м. В середине вала был проем до 6 м ширины.
Верхняя часть городища располагалась несколько
северо-восточнее Провала, на плоском скальном выступе над
нижней частью. Видимо, это городище показано на карте
экспедиции А. А. Миллера 1930 г. под цифрой 1 (146, с. 65,
карта). В климатическом отношении Провал — лучшая часть
Пятигорска. Наиболее же крупное раннесредневековое
городище в районе Пятигорска лежит на правом,
возвышенном берегу Подкумка и имеет название «Дубровка».
Это резко выделяющийся в рельефе огромный холм-останец.
Холм вытянут с юго-востока на северо-запад, где омывается
ручьем Грязнушка, сложен из светло-желтой чистой глины
без щебня, накрытой гумусным слоем 0,30 м толщины.
Высота холма с юго-востока не менее 20 м, со стороны
Подкумка значительно выше, склоны очень крутые. Длина
холма 550—560 м, ширина от 8 до 50 м, благодаря
неровностям рельефа может быть разделен на четыре части,
в середине находится наиболее высокая часть с
тригонометрическим знаком 690,4. Если останец в целом
можно считать детинцем городища, то посад находился
внизу. Отсюда открывается прекрасный обзор долины
Подкумка, городищ у подошвы Машука и близ горы Юца.
Приблизительно в 800 м восточнее цитадели у обочины
дороги нами в июне 1992 г. обнаружен менгир со следами
отесывания, длина 2,54 м, ширина 0,47 м, толщина 0,33—0,40 м.
Верхняя часть менгира округлена. Возможно, это
придорожный камень. В целом городище «Дубровка»,
несмотря на свое явно ключевое положение, осталось
неизученным пятигорскими археологами-краеведами,
данных о нем очень мало. Городище контролировало долину
Подкумка от г. Ессентуки до горы Лысой (739 м)
северо-восточнее Пятигорска. Археологически район г. Лы-
сой не изучен, как и район г. Георгиевска, где Подкумок
впадает в Куму. Можно лишь указать большую группу
курганов на правом, возвышенном берегу Подкумка между
стан. Лысогорская и Незлобная и аланское поселение у стан.
Незлобной близ Георгиевска, известное нам по книге
поступлений Пятигорского краеведческого музея (материал
в июле 1941 г. сдал учитель Я. С. Шепета, 148, № 7833).
Далее путь лежал по долине р. Кумы — древнего Удона
Клавдия Птолемея (II в. н. э., 149, с. 246), носившего
иранское-сарматское название с первых веков н. э.; следует
полагать, название это свидетельствует о наличии
сарматского (аланского) населения. Общая картина
сарматского расселения в Предкавказье с последних веков до
н. э. вырисовывается достаточно четко после последних
40

исследований (150, с. 173) и подтверждается археологи-
ческими памятниками территорий, прилегающих к Куме
(151, с. 140—141; 152, с. 77—80; 153, с. 60—73; 154, с. 170 ел.).
Аналогично Удону сармато-аланское название Дирикдон в I в.
носил Терек (по Плинию; 155, с. 160), может быть, его
среднее и нижнее течение. В VII—VIII вв., согласно
армянскому географу Ананию Ширакаци, Терек носит
название Аландон — «Аланская река» (156, с. 30). Все это
свидетельствует о том, что как северное ответвление
Мисимианского пути, так и южное шли через аланские земли
вплоть до степей Калмыкии, где с начала эпохи «переселения
народов» — V в. — господствовали тюркоязычные кочевники
(вспомним свидетельство Менандра об угурах и о
наполненных водой кожаных мешках для перехода через
сухую степь). Это не удивительное тяготение трасс ВШП к
Алании объясняется протекционистским отношением
правителей Алании к ВШП и союзническими связями с
Византией, кровно заинтересованной в бесперебойном
функционировании ВШП.
В долине р. Кумы известна целая система
раннесредневековых аланских городищ. Ни одно из них еще
не подвергалось раскопкам и судить об их стратиграфии и
хронологии пока нет возможности, но об ооитании здесь
населения в Хазарскую эпоху VII—X вв. можно говорить
определенно. Некоторые памятники Кумы были обследованы
Т. М. Минаевой в 1940 г. Это поселения Солдато-
Александровское, Стародубское, занимающие останцы в
пойме реки (157, с. 148—150, карта). В 70-е годы поселения и
городища Прикумья обследовал А. В. Гадло, опубликовавший
об этом самую краткую информацию (158, с. 21), но
указавший, что памятники Кумы дают аланский (а не
салтово-маяцкий) материал (158, с. 20) и что р. Кума «была
границей между носителями салтово-маяцкой культуры
(занимавшими Ставропольскую возвышенность — В. К.)... и
тем населением, которое в VII—IX вв. обитало в предгорьях
центрального Кавказа. Материал прикумских поселений
аналогичен материалу, известному с городищ, расположен-
ных по рекам Малке, Золке, Баксану, Среднему Тереку и
Сунже» (159, с. 75).
Раннесредневековые городища и поселения Кумы
посещены и осмотрены экспедицией Института археологии
РАН в июне 1992 г. Это городище Стародубское (лесной
кордон 1) с цитаделью 35 х 25 м и рвом шириной 12 м, крупное
городище на левом берегу реки в с. Нины, четырехчастное, с
мощным рвом шириной до 40 м и глубиной до 15 м (есть
материал кобано-скифской эпохи), на свинокомплексе у
41

ft
Мисимианский путь
Дарннский путь
п^ти
Рис. 7. Мисимианский и Даринский пути ВШП и другие
средневековые пути Северного Кавказа.

с. Солдато-Александровское. Керамический материал в
целом подтверждает наблюдения А. В. Гадло о
принадлежности прикумских городищ к кругу аланских
памятников, но жесткую этническую границу между
аланским массивом и населением салтово-маяцкой культуры
Ставропольской возвышенности (болгаро-хазарами — В. К.)
вряд ли удастся провести: вблизи с. Ореховка Петровского
района раскопаны впускные в древний курган аланские
катакомбы (160, с. 123—124). Видимо, при преобладании
болгаро-хазар на территории северо-западнее Кумы в
составе населения были и аланские этнические группы.
Минуя прикумские городища трасса ВШП достигла г. Бу-
денновска, занимающего местность при впадении в Куму
р. Мокрая Буйвола. Здесь в золотоордынскую эпоху вырос
наиболее значительный город Северного Кавказа XIV в.
Маджар, известный в восточных письменных источниках.
Уже упоминавшийся Ибн-Баттута называет его городом
«большим, одним из лучших тюркских городов на большой
реке, с садами и обильными плодами» (136, с. 287). В Маджаре
Ибн-Баттута сотворил соборную молитву (значит, в городе
была соборная мечеть и малые квартальные мечети), на
базаре видел еврея из земли Андалусской — Испании (136
с. 288). И поездка самого Ибн-Баттуты, и пребывание
испанского еврея, который приехал из Испании не морем, а
сушей через Константинополь Великий, Римские земли
(Византию — В. К.) и страну черкесов (т. е. через Северный
Кавказ — В. К.), и то, что Ибн-Баттута был гостем шейха
Мухаммеда Эльбатаихи из Ирака, и присутствие у шейха
около 70 факиров «арабских, персидских, тюркских и
румских» (136, с. 287—288) документально свидетельствуют
не только о многоплеменности Маджар, но и о том, что этот
город стоял на действительно крупном магистральном пути,
весьма вероятно на скрещении больших путей, благодаря
чему сюда попадали купцы и путешественники с запада,
востока и юга. Бывали в Маджаре люди'и с севера: в 1319 г.
тело убитого в ставке хана Узбека за Тереком русского князя
Михаила Тверского везли на Русь через Маджары (161, с. 213,
215; 162, с. 197). Я не имею цели характеризовать
золотоордынский Маджар, чему посвящена целая литература
(163, с. 131—157; 164, с. 88—100; 165, с. 41—66; 166,
с. 149—162; 167). Здесь важно подчеркнуть главное:
экономическое значение города, чеканившего в XIV в.
собственную монету (166, с. 160—161, рис. 3), его обширные,
иногда достаточно далекие торговые связи, местоположение
на пересечении нескольких крупных путей. Последний
вопрос изучался Э. В. Ртвеладзе, опубликовавшим
43

специальную карту: Маджар стоит на интересующем нас
пути от Цхума через Рум-кала и Бишдаг к побережью
Каспийского моря и к Хаджитархану; через него проходит
другая магистраль от Тифлиса через Верхний и Нижний
Джулаты на север и, наконец, от Маджара отходят дороги на
Азак и Матрику в низовьях Кубани (166, с. 150, рис. 1).
Видимо, именно это выгодное положение на скрещении путей
объясняет пребывание в Маджаре ставок золотоордынских
ханов Узбека и Джанибека.
Совершенно очевидным кажется и то, что Орда не ,
случайно избрала для строительства своего города именно
это место. Пересечение путей должно было существовать
задолго до появления татаро-монголов в XIII в. и на месте г.
Буденновска можно было бы ожидать выявления большого
городища доордынского времени. Шансы на такое открытие
минимальны — золотоордынский город, а затем современный
последовательно уничтожали все, более древнее. Раскопками
В. А. Городцова в 1907 г. установлено наличие небольшого
поселения и могильника II—III вв. н. э. (168, с. 165), но Э. В.
Ртвеладзе исправляет эту дату на IV—I вв. до н. э. (166, с.
152). Он же упоминает находку монет Котиса II —
боспорского царя 124—133 гг. н. э. (166, с. 154). Сарматские
памятники II—III вв. в Буденновске есть, о чем свиде-
тельствует типичный сарматский кувшин, найденный в 1925
г. между городом и с. Прасковея (169). Керамика сарматского
времени, в том числе миски, а также аланские
чернолощенные кувшины (один с налепными сосками,
VI—VII вв.) выставлены в экспозиции Буденновского музея.
Все это определенно подкрепляет мысль Н. Г. Волковой о том,
что «постановка вопроса о существовании Маджар еще в
хазарское время, т. е. не позднее X в., вполне возможна»
(165, с. 50). Признавая допустимость подобного
предположения, мы тем самым признаем допустимость и
предположения о существовании на месте Маджар
пересечения двух важных путей — с юга на север и с запада
на восток. Последний и был связан с VI—VII вв. с
функционированием ВШП.
Справедливость предлагаемых реконструкций подтверж-
дается старым картографическим материалом. Так, на карте
Северного Кавказа, датированной Г. А. Кокиевым второй
половиной XVI в., дорога из района Маджар направляется в
Астрахань (170, карта 1). В экспозиции Буденновского музея
имеется фотокопия карты «План положения мест, лежащих
между Больших и Малых Маджаров», датированной 10 марта
1783 г. Показаны три дороги: к Бургун-Маджарам, по левому
берегу Кумы в Пятигорье и на север, с надписью «в
44

Царицын». Дорога с надписью «путь на Царицын» нанесена и
на карте Кавказа И. А. Гильденштедта 1771 г. (171, карта).
Этот путь на север от Маджар пролегает через «Kumanische
Steppe» — Куманские, т. е. Кипчакские степи, а ныне сухую
аридную степь в направлении на современный Арзгир и далее
на возвышенность Ергени. Однако экологические условия,
достаточно неблагоприятные сейчас, в древности были более
оптимальными, о чем свидетельствуют данные споропыль-
цевых анализов погребенных почв, полученные в Институте
географии АН СССР Р. В. Федоровой. «Когда-то здесь
шумели хвойные и лиственные леса и дубравы», — пишет по
этому поводу Е. И. Крупнов, но это заключение относится к
субатлантическому периоду 2—2,5 тыс. лет назад (172, с. 59).
К рубежу нашей эры полупустынные растения уже
преобладают, но в домонгольское время еще присутствуют
папоротник и злаковые растения, не свойственные аридной
флоре (172, с. 59). По вполне убедительному заключению
Е. И. Крупнова, основной причиной запустения и
опустынивания Ногайской степи и «Черных земель» была
антропогенная деятельность, состоящая в крайне
нерациональном использовании пастбищ и выбивании
тонкого растительного покрова огромными стадами овец в
золотоордынскую эпоху (172, с. 60). К этому можно лишь
добавить, что процесс так называемого «скотосбоя» был
длительным и не ограничивался эпохой Золотой Орды
(XIII—XV вв.), начавшись задолго до этого, о чем и говорят
споропыльцевые анализы. Начало «скотосбою» положили,
вероятно, сарматские кочевники; последующие- же
продолжали разрушительную работу. Золотоордынцы
нанесли природе Северо-Западного Прикаспия последний
УДар.
Вместе с тем замечено, что в интересующем нас регионе
курганы отчетливо тяготеют к руслам древних рек. Масса
курганов тянется вдоль древнего русла Кумы, численно
уменьшаясь в болотистой дельте. На междуречных
пространствах и вдоль коротких речек с местным питанием
их почти нет. В песках севернее Кумы курганов нет и только
в районе пос. Южный («Черные земли») их некоторая
концентрация объясняется наличием среди хвалынских толщ
солоноватой и пресной воды, которую могли добывать
кочевники (173, с. 248—250). В ходе работы экспедиции 1992 г.
нами также было замечено, что на «Черных землях» курганов
нет и при движении со стороны Астрахани первые курганные
группы появляются вблизи с. Величаевка, т. е. в долине
Кумы.
Исследовавший коммуникации Скифии Ю. В. Болтрик
подметил взаимопритяжение дорог и курганов (7, с. 31). В
45

таком случае можно, помимо пути на Царицын,
реконструировать с большой долей вероятия путь по Куме до
его пересечения с крупным древним путем, шедшим из
Закавказья через Дербент по западному берегу Каспия к
низовьям Волги. Это тот путь, который упоминал Страбон
как путь к «верхним аорсам» из Мидии (13, с. 480), и который
функционировал также в хазарскую эпоху («от Итиля до
Самандара 8 дней пути, от Самандара до Баб ал-Абваба 3
дня»... свидетельствует о нем ал-Истахри, X в.; 174, с. 170).
Данный путь был известен в XIV в. генуэзцам, на что ука-
зывают «Каталонский атлас» 1375 г. и карта Пиццигани:
между Астраханью и Терками перечислены пункты: Bachanti,
Mondasi, Cotaba, Fabinagi, Cubena — стоянки кочевников по
Е. СЗевакину и Н. А. Пенчко (175, с. 90), а в XVII—XIX вв.
он же известен как «Алабугская дорога». Привожу
малоизвестное описание «Алабугской дороги» И. В.
Ровинского (176, с. 210—211): «по Кизлярской дороге проехав
от Астрахани 186 верст, находится лучшая степная дорога
идущая к Маджарам: от Алабугской почты до реки Кумы 41
верста; откуда продолжается вверх по сей реке слишком 160
верст степью, имеющею то на тридцати, то на двадцати пяти
верстах или речную, или в копанях воду до самых Маджар. От
коих можно ехать довольно удобными дорогами во все города
Кавказской линии» (177, с. 53—54). Как видим, позднейшая
«Алабугская дорога» фактически накладывается на
прослеженную выше трассу ВШП.
Прослеженное выше северное ответвление ВШП, выходя-
щее по течению р. Калаус к водоразделу Западного и
Восточного Манычей, должно было пересекаться с дорогой
«на Царицын», направлявшейся от Маджар на Арзгир и далее
к Ергеням. Вероятное пересечение дорог находится на
водоразделе, откуда основной путь шел к нынешнему
черноземельскому пос. Южный, где находились уже
упоминавшиеся колодцы-копани с пресной водой. Северное
ответвление шло по Ергеням на Элисту и далее к переволоке
между Доном к Волгой. На Ергенях сосредоточено большое
количество разновременных (от эпохи бронзы до позднего
средневековья) курганных могильников; с 1961 по 1972 г.
здесь исследовано 519 курганов (53, с. 4). Притягательность
возвышенности Ергени для кочевников очевидна. Мы
рассмотрели те варианты Мисимианского пути, которые
возможно реконструировать на основании существующих
сейчас данных и четко выделенных трех твердых констант в
двух конечных и срединном пунктах. Наряду с генеральным
направлением трассы ВШП на участке к северо-востоку от
Пятигорска удалось проследить два ответвления — северное
46

и южное, которые могли использоваться в зависимости от
быстро изменяющейся в степи военно-политической
ситуации и, вероятно, дублировали друг друга. Какое
ответвление имело доминирующее значение — сказать
трудно. Можно предполагать, что приоритет принадлежал
северному ответвлению, ибо на его трассе выделяются пять
археологических агломераций с крупными поселениями и,
очевидно, рынками. Степной путь по Калаусу был хорошо
обжит и освоен, о чем косвенно свидетельствует (по И. В.
Ровинскому) тюркская этимология «Калаус» — «край
городов» (176, с. 219), где элемент «кала» в тюркских языках
означает крепость, город. Впрочем, путь по берегу Кумы был
обжит не хуже.
5. ДАРИНСКИЙ ПУТЬ
Еще раз коснемся рассказа Менандра о путешествии
византийского посольства Земарха в 568 г. в Тюркский
каганат и обратно. Возвращавшееся посольство Земарха,
миновав озеро Маныч-Гудило, прибыло в Аланию. Аланский
владетель Саросий предупредил византийцев о персидской
засаде близ Свании и опасности следовать по Мисимианскому
пути; он же рекомендовал ехать по другой Даринской дороге.
Земарх внял советам и направился по Даринскому пути,
оставив Мисимианский путь слева и благополучно прибыл в
Апсилию — область Абхазии с центром в г. Севастополе —
Цхум. Далее византийцы морем из Рогатория достигают
Византии (60, с. 380—384).
Из свидетельства Менандра можно сделать два важных для
нас вывода; 1) Даринский путь пролегал западнее
Мисимианского пути, ибо только так осмысливается его
местоположение, если Мисимианский остается при переходе
через Кавказский хребет слева, т. е. восточнее; 2) оба
упомянутых пути шли через территорию Западной Алании,
занимавшей пространство между Пятигорьем и долиной рек
Большая Лаба и Фарс (93, с. 11—14). Следовательно,
Даринский путь надо искать в пределах очерченной
территории, но западнее Мисимианского пути, приурочив
трассу Даринского пути к одному из удобных перевалов в
этой части Кавказского хребта. О локализации Даринского
пути в литературе высказаны разные точки зрения. Мое
прежнее мнение уже изложено выше и теперь я его не
придерживаюсь: через Клухорский перевал и по долине
Подкумка проходил не Даринский, а Мисимианский путь.
Г. Е. Афанасьев использует в качестве аргумента то, что
Боргустанский хребет первоначально назывался Даринским
47

(мне об этом неизвестно — В. К.) и что в этом названии
сохранилось название пути (94, с. 5). К этому можно было бы
добавить, что с упомянутого хребта берет начало маленькая
речка Дарья, сливающаяся с Кумой в станице Суворовской.
Аналогичное построение находим у Дюбуа де Монпере,
отождествлявшего Даринский путь с путем через Цебельду и
«главную деревню Цебельды Дал», и далее по долине
Подкумка и Бештау. Дюбуа де Монпере очень высоко
оценивал значение упомянутого пути: «Если Россия желает
когда-либо повелевать Кавказом и цивилизовать его, она
должна прежде всего позаботиться о восстановлении этого
великого пути» (178, с. 152, 155—156). Еще восточнее
Даринский путь находил Я. Рейнеггс, связывавший его с
известной древней крепостью в Дарьяльском ущелье:
«начитанные грузины утверждают, что настоящее ее
название Дарина» (179, с. 96). Вслед за Я. Рейнеггсом и
основываясь на некотором созвучии, о том же писал Ю. Клап-
рот (180, с. 465). Однако нетрудно заметить, что все эти
попытки локализации Даринского пути далеко не
согласуются с контекстом Менандра, представляющим
единственный источник для суждений. Если исходить из него,
Даринский путь однозначно приходится искать западнее
Мисимианского пути.
В 1984 г. автором этих строк впервые была высказана мысль
о том, что Даринский путь по территории мисимиан не
проходил, находился западнее и мог быть приурочен к
легкодоступному перевалу Санчаро (2642 м, 83, с. 26). В 1988 г.
появилась обстоятельная статья И. В. Каминской, вместе с В. Н.
Каминским прошедшей данный маршрут по ущелью р. Большая
Лаба. Вновь он был пройден в июне 1992 г. экспедицией
Института археологии РАН при моем участии. Последняя
экспедиция подтвердила результаты полевых разысканий
Каминских и убедительность их реконструкций. Поэтому нам
остается кратко охарактеризовать те варианты пути, которые
описаны И. В. Каминской. Их три (74).
Первый вариант И. В. Каминская начинает от Перво-
майского городища в долине Б. Лабы. Хутор Первомайский
лежит на правом берегу реки между пос. Курджиново и
станицей Ахметовской, западнее хутора возвышается
грандиозная отвесная стена горы Ахмет-кая, чрезвычайно
живописной. Городище расположено на плоской вершине
горы на правом берегу Б. Лабы, которую местные жители
называют «Желтая» (по цвету скал). Осмотрено нами 26
июня 1992 г. У подошвы скалистого обрыва в лесу заметны
выходящие на поверхность плиты каменных ящиков, в скалах
4 гробницы, раскопанных Каминскими и сложенных насухо
48

Ав^^^^^^А^^^Шшад
Рис. 8. Первомайское городище, вид с востока.
из тесаных песчаниковых брусков (одна из них, наиболее
чисто сложенная в перевязь, встроена в специально
вырубленную нишу в скале). Гробница конструктивно и по
технике кладки вполне вписывается в ареал типичных для
раннего средневековья верховьев Кубани погребальных
сооружений (181, с. 43—48, рис. 14). Исследователи датируют
могильник X—XI вв. Площадь городища.около 60 га, цитадель
была укреплена стенами, рвами и естественными оврагами.
Севернее цитадели находился христианский храм с престолом,
перекрывающий руины более раннего и крупного
одноапсидного храма. На цитадели раскопано каменное здание
сухой кладки, размером 15x5 м, датируемое X в. (182, с. 54—55;
с. 75). И. В. Каминская обоснованно считает, что Первомайское
городище, находящееся при выходе Б. Лабы на равнину,
контролировало путь из предгорий в горы (74, с. 202).
Каминскими прослежена древняя дорога, идущая через
южные ворота Первомайского городища по водораздельному
хребту и через 15 км спускающаяся в ущелье р. Татарки
49

Рис. 9. Согдийская ткань из могильника «Мощевая балка».
(правый приток Б. Лабы). По нему путь шел к городищу
Псемен (близ одноименной речки), а от него к городищу
Мощевому в 5 км юго-восточнее пос. Курджиново. К этому
сейчас уже разрушенному городищу относится ставший
знаменитым скальный могильник «Мощевая балка» VII—IX
вв., предоставивший науке массу уникальных находок
импортных шелковых тканей китайского, согдийского,
византийского, сирийского производства благодаря сухости
микроклимата. Особо уникальны исследованные А. А.
Иерусалимской шелковый кафтан с изображениями
Сенмурвов в круглых медальонах (184, с. 183—211, табл. 1) и
так называемый «комплекс китайского купца», куда входят
фрагменты китайских рукописей, буддийский флажок и
живописная на шелке икона, фрагмент розовой бумаги со
скорописью: «...4-й месяц, 14-й день... 2000 вэней получено...,
купил мяса на 4 вэня»... А. А. Иерусалимская по этому поводу
пишет: «Этот документ носит, несомненно, личный характер,
являясь, скорее всего, приходно-расходными записями, а
потому он, безусловно, служит свидетельством того, что
здесь, на дороге к Лабинскому перевалу, побывал в VIII в.
китайский купец, либо тут погибший, либо ограбленный»
(72, с. 7). Я не останавливаюсь на других материалах из
«Мощевой балки», опубликованных А. А. Иерусалимской и
позволю себе лишь привести еще одно ее наблюдение о том,
что привозные шелка «в VIII—IX вв. вошли здесь в скромный
быт местных адыго-аланских племен в таких масштабах, что
их использовало практически все население — для одежды,
50

амулетных мешочков, всевозможных футляров, даже для
детских игрушек и отделки обуви» (72, с. 5). Подобное
обилие и доступность дорогих шелков для местных алан
можно объяснить не эквивалентными торговыми операциями
купцов с местным населением, а взиманием натуральной
пошлины с торговых караванов за проезд по ущелью и через
перевал. Нельзя не согласиться с А. А. Иерусалимской в том,
что «Мощевая балка» была ключевым пунктом,
контролирующим выход к Санчарскому перевалу (71,
с. 156—157).
Наиболее обстоятельно могильник «Мощевая балка»
исследован Е. И. Савченко, зафиксировавшим в скальном
навесе 569 погребений, из них лишь 37 оказались не
ограбленными. Но этот материал, указывающий на
значительность прилегающего городища на трассе ВШП, еще
не опубликован. Отметим, что Е. И. Савченко верхней датой
«Мощевой балки» считает X в.
Далее от Мощевого городища путь вверх по ущелью шел
по водораздельному хребту рек Урупа и Б. Лабы в пределах
альпийской зоны (до 1800 м над уровнем моря) до урочища
Нахшир. Существенно, что он здесь отмечен каменной
плитой с изображением креста (см. выше о двух плитах с
изображением якоря и креста у древней дороги в районе
Хумары — Нижней Мары) в 5 км к югу от горы Биден. По
консультации языковеда-ираниста В. М. Гусалова, это
название имеет весьма вероятную иранскую (аланскую —
В. К.) этимологию: ,Бадаен'— «место обитания богов» (осет.).
Из урочища Нахшир дорога спускается в долину Б. Лабы к
городищу (сов. поселку) Рожкао, находившемуся при
впадении р. Рожкао в Б. Лабу. Здесь мы вновь сталкиваемся с
прозрачной ирано-осетинской (аланской) этимологией:
Рожкао-,Рухскау'— «светлое селение» (185, с. 285, прим. I).
Отсюда путь по левому лесистому берегу реки до обширной
(13—15 км длины, 5—7 км ширины) долины Загдан или
Загедан с высотными отметками от 1160 до 1850 м над
уровнем моря. Лесистая прекрасная долина экологически
очень благоприятна, и географ С. В. Зонн считал, что лесные
поляны долины являются вторичными образованиями в
результате выкорчевки лесов человеком; все поляны
приурочены к наиболее освещенным частям долины и были
местами древнейшего обитания человека (186, с. 424—425).
К тем же выводам пришел и Н. Петрусевич, считавший, что в
долине Загедан по оставшимся следам «когда-то были
поселения», а на открытых от леса местах видевший
запашки, на которых растет рожь (187, с. 21). В 1890 г.
древние поля с колосившейся рожью и руины древних
51

Рис. 10. Река Большая Лаба и долина Загедан. На заднем плане
лесистая гора с руинами древней церкви.
52

строений засвидетельствовал К. Н. Россиков (188, с. 63, 255),
а затем Л. Я. Апостолов (189, с. 24). Можно полагать, что
виденная в долине Загедан исследователями дикая рожь —
это древняя рожь Куприянова (190, с. 77). Наличие же
раннесредневековых поселений в Загедане археологически
подтверждается открытием в 1978 г. экспедицией И. С.
Каменецкого городища и каменной одноапсидной церкви
14,50 х 7,50 м на горе Свинячей; нами аналогичной одноап-
сидной церкви в лесу северо-восточнее пос. Загедан, 15,50 х 7 м,
в июне 1992 г. (показал В. С. Ивлев). Никакого
сопутствующего археологического материала не найдено, но
архитектурно-типологические параллели и сухая техника
кладки стен указывает на вероятную дату церквей в
пределах X—XII вв. (106, с. 99—115, рис. 19—21).
Долина Загедан также носит древнеиранское-аланское
название ,Загедан' — «оленья река» (185, с. 285, прим. I).
Кстати заметим, что западный приток Б. Лабы между Рожкао
и Загеданом называется Закан, где мы имеем тот же корень
«саг» — олень, а долина Загедан в северной конечности
открывается рекой и поселком Дамхурц (осет. Донхурц —
«смытое водой место», пользуюсь консультацией В. М.
Гусалова). Сохранение аланской топонимики в верховьях
Б. Лабы указывает на длительное и массовое пребывание
здесь населения сармато-аланского происхождения и на то,
что данная территория входила в границы Алании.
Можно достаточно уверенно полагать, что долина Загедан
подобно долине Теберды была удобным местом отдыха
торговых караванов перед восхождением на перевал. В
южной оконечности долины находится небольшой пос. Пхия,
дальше населенных пунктов нет. Здесь также есть следы
древней деятельности человека — в 1978 г. севернее поселка
экспедицией И. С. Каменецкого выявлены каменные курганы
(сборы камней на полях), один у пос. Круглый, два на правом
берегу р. Чарох. От пос. Пхия на восток уходит широкое,
пологое ущелье реки Пхия, по которому древняя дорога
поднималась на плато Аркассара и выходила затем в ущелье
Большого Зеленчука. Это был важный и хорошо освоенный
путь, использовавшийся как ответвление Даринского пути.
На этом разветвлении по свидетельству С. В. Ваганова стоял
«условный знак»: совершенно правильный четырехгранный
камень-менгир (191, с. 43). Видимо, он также играл роль
придорожного указателя.
От Пхии до источника под перевалом Санчаро 18 км —
дневной переход в горах. От устья р. Санчаро дорога
разветвлялась: по Лабе она поднималась на Лабинский
перевал (иначе Цагеркер, 2270 м, 83, с. 25; название
53

перевала, возможно, древнеиранского происхождения —
,Цагаршр' — «лысая вершина»; пользуюсь консультацией
В. М. Гусалова), по р. Санчаро на перевалы Санчарский
(2642 м; 83, с. 25) и Адзапш (2492 м, 83, с. 25). И. В.
Каминская отмечает, что к перевалу Адзапш по ущелью
Ланштрак (с учетом звуковой инверсии возможна иранская
этимология: ,Ланкштыр' — «большая ложбина») ведет
хорошо пробитая тропа, местами по которой может проехать
арба, что «свидетельствует о широком применении этой
перевальной дороги». Исследователь соглашается с древним
использованием Санчарского перевала, но считает, что
большая часть караванов проходила через Адзапш, где
отмечено (не указано кем?) древнее святилище типа
святилища Напра в Абхазии, в котором найдены наконечники
стрел VIII—IX вв.
В старой литературе действительно упомянуто весьма
интересное святилище в интересующем нас районе. Его видел
разведчик русской армии барон Ф. Ф. Торнау, с группой
абхазов перешедший в 30-х годах XIX в. Кавказский хребет
между верховьями р. Бзыби и Большого Зеленчука. На
северном спуске с перевала была гранитная скала, похожая
на высокий жертвенник. К ее вершине вели высеченные в
граните ступени. Посреди площадки находилось круглое
углубление в виде «котла», заполненное наполовину
«древними монетами, железками от стрел, съеденными
ржавчиной кинжалами, пистолетными стволами, пулями и
женскими застежками и кольцами». Скала посвящена духу —
покровителю гор (192, с. 406). Существование такого
святилища на горной вершине вполне реально и у нас нет
оснований сомневаться в подлинности рассказа Ф. Ф. Торнау,
хотя в более поздних публикациях это святилище не
упоминается. Ф. Ф. Торнау не называет перевал, у которого
он видел святилище, но это действительно либо Адзапш, либо
Санчаро — спустившись* на север путники вышли к
верховьям Б. Зеленчука. Свидетельство Ф. Ф. Торнау ценно
для нас, ибо оно подтверждает давнее и активное
использование названных перевалов.
Перейдя через перевалы Адзапш или Санчаро, близ
которых Ю. Н. Вороновым отмечены круглые каменные
постройки — ацангуары для укрытия путников (193, с. 43),
караваны попадали в урочище Псху и ущелье р. Бзыби. Здесь
была возможна остановка для отдыха после трудного
перехода через Кавказский хребет. Урочище Псху было
освоено с глубокой древности, а его описание напоминает
нам долину Загедан: некогда густо населенная местность, на
что указывают свободные от леса площади и
54

«многочисленные здесь вековые грецкие орехи». Как пишет
М. М. Иващенко «из слов жителей можно заключить, что во
времена турецкого владычества в Абхазии здесь существовал
значительный пункт транзитной торговли»: с Северного
Кавказа через Санчарский и другие перевалы в Псху
направлялись пленники, захваченные на Кубани. Далее они
велись в Сухум через внутренний перевал Доу или Ачавчара.
На правом берегу Бзыби М. М. Иващенко осмотрел руины
сильного укрепления на вершине горы, мимо него проходит
дорога на упомянутые внутренние перевалы (194, с. 128—
130). Вероятно, это та крепость, о которой мне сообщил в 1977 г.
Ю. Н. Воронов: по периметру оборонительные стены,
сложенные на извести, достигают 700 м длины, внутри
крепости руины храма, дата крепости VIII—X вв.
Дальнейший маршрут из Псху до Сухума подробно описан
и картографирован К. И. Подозерским: через перевал
Ачавчар в урочище Доуляквара, минуя р. Ахипс в ущелье
р. Гумисты, затем в Сухум (195, с. 1—38, карта). Я думаю,
что данный маршрут имеет значение при изучении проблемы
Даринского пути. Второй вариант движения из Псху к
побережью моря — по ущелью Бзыби с выходом в порт
Пицунда. Оба пути могли функционировать параллельно. Из
Сухума и Пицунды путь лежал морем через Фазис в
Трапезунт, где находился крупный международный рынок, в
том числе и тканей (196, с. 24), и далее через Синоп в
Константинополь.
Второй и третий варианты трассы ВШП, по И. В.
Каминской, по существу представляют ответвления пути по
Б. Лабе, дававшие торговым караванам возможность
маневрирования и выхода на предгорную равнину в разных
направлениях. Согласно И. В. Каминской, в 10 км ниже
Рожкао, в урочище Нахшир, имелось разветвление: от
главной трассы в северо-восточном направлении по
лесистому ущелью р. Бахмутки уходила другая дорога,
достигавшая левого берега р. Уруп. Остановка была у
аланского городища VIII—X вв. между речками Петавой и
Косой, 6 км севернее пос. Уруп. Городище располагало
цитаделью площадью до 2 тыс. кв. м, Е. А. Миловановым
обнаружены руины двух маленьких одноапсидных церквей
обычного для верховьев Кубани типа (197, с. 139). Памятник
пока почти не исследован. От упомянутого Урупского
городища путь шел к Преградненскому городищу у станицы
Преградной (74, с. 204). Окрестности Преградной известны в
археологии благодаря плитам с крестами, каменным
средневековым изваяниям (198, с. 138, 141—142, табл. XXIII,
4) и комплексу интересных серебряных вещей второй
55

Рис. 11- Фрагменты каменного креста. Ильичевсксе городище.
половины VI—VII вв. (199, с. 133—137; 200, с. 78—81) с
византийскими фигурками львов. В районе Преградной, на
наш взгляд, трасса ВШП могла иметь очередное
разветвление: одна дорога уходила по дну северо-юрской
депрессии на восток и выходила к трассе Мисимианского
пути в районе современного а. Кумыш — с. Хумара (см. об
этом выше), вторая — по И. В. Каминской — поднималась
мимо горы Баранаха (вероятно древнеиранская этимология
,Бораеных' — «желтый выступ скалы»; пользуюсь
56

консультацией В. М. Гусалова) и вдоль Урупа шла к крупному
Ильичевскому городищу при слиянии Урупа ср. Кува. Городище
сопровождается скальными могильниками в балках Балабанка,
Гамовская и других; суммарная дата городища и могильников
VII—XIII вв. Отметим найденный на скале Барабан каменный
крест с греческой надписью, стоявший близ маленькой часовни
(201, с. 53, рис. 19, 1—2), и пять одноапсидных церквей, из коих
одна, наиболее крупная, представляет так наз. «трехцерковную»
базилику (202, с. 270—276, рис. 2; 106, с. 90—94).
Историко-архитектурное исследование базилики еще не
закончено и я не исключаю возможность ее интерпретации как
базилики эллинистического типа и датировании временем более
ранним, нежели X—XI вв.
Концентрация христианских древностей на Ильичевском
городище и его разветвленная система укреплений
свидетельствует о наличии здесь крупного аланского центра
в VII—XIII вв., возможно формирующегося раннефеодально-
го города. В осетинском нартском эпосе фигурирует река
Уарп и при ней крепость «Уарп-фидар», которую я
попытался сопоставить с Ильичевским городищем на р. Уру-
пе (124, с. 83—86). Дело в том, что Уруп в древности носил
иранское название Уарп, о чем уже писали П. С. Паллас (203,
с. 368) и Ю. Клапрот (180, с. 197) и что отражено на многих
старых географических картах. Напомню, что Уарп впадает
в Кубань — древний Уардан (204, с. 72) с явной
древнеиранской этимологией. Древнеиранская, сармато-
аланская топонимика в восточной части Закубанья
встречается слишком часто, чтобы ее не замечать, но тем не
менее исследователи ее не замечают (напр. Л. Г. Гулиева в
топонимике Кубани выделяет кавказский, тюркский и
восточнославянский пласты без иранского; 205, с. 93).
От Первомайского городища на Б. Лабе к Ильичевскому
городищу на Урупе мог действовать еще один путь — вниз по
долине Б. Лабы до станицы Ахметовской, отсюда в урочище
Куньша (на старых картах Кунча), где В. HL Каминским
открыто раннесредневековое городище и далее в урочище
Щелканка, к хутору Байбарис, от которого до хут. Ильич
5 км (расстояние от х. Ильич до Куньши в пределах
34—35 км). Данный вариант восстановлен нами по
топооснове 1:100000.
От Ильичевского городища на север Даринский путь
скорее всего пролегал по ровной, с возвышенными берегами
долине р. Уруп к Армавирской группе городищ (206, с. 27,
карта), а отсюда поднимался на Ставропольскую
возвышенность к крупному и длительно обитаемому (с пред-
скифского времени) Татарскому городищу (157, с. 125—130;
57

144, с. 249 ел.). На наличие древнего пути через
Ставропольскую возвышенность уже в античное время
указывают материалы раскопок А. В. Гадло и А. В. Найденко
на Грушевском городище под Ставрополем, давшие серию
клейменых родосских амфор III в. до н. э. (прямые связи с
Грецией, 207, с. 46—50, рис. 4—8), а также, возможно,
найденная в Ставрополе на Первой Воробьевской улице
драхма парфянского царя Орода I (57—37 гг. до н. э.; 164,
с. 44). Из района Татарского городища Даринский путь мог
идти в район г. Светлограда, где он мог соединиться с
Мисимианским путем. Ответвление пути из района
Ставрополя направлялось вниз по Егорлыку с выходом к
Манычу и Азову. Об этом мы уже упоминали.
Третий вариант по И. В. Каминской. Это ответвление
Даринского пути, начинавшееся от урочища Пхия и шедшее
на восток, в верховья Б. Зеленчука. Я позволю себе
остановиться на этой дороге более подробно, ибо она дает
возможность сделать некоторые интересные наблюдения и
выводы. Кроме того, этот путь вел к одному из крупнейших
городищ Западной Алании в Нижнем Архызе — средоточию
светской и духовной власти. Думается, что историческое
значение Зеленчукского ответвления ВШП было не меньше
значения Лабинского пути.
Выше уже говорилось, что от пос. Пхия на восток
простирается широкое и пологое ущелье р. Пхия. В устье
этого ущелья находилось разветвление дороги, обозначенное
(по С. В. Ваганову) крупным менгиром. Дорога отсюда по
ущелью Пхии поднималась вверх на плато Аркассара.
Дальнейший маршрут от плато Аркассара до устья
Зеленчукского ущелья пройден мною в конце 50-х гг. и
описан С. В. Вагановым: от Аркассара вниз по ущелью
р. Речепсты с выходом на р. Тукка (варианты — Атука,
Тукуа), а затем на р. Иркыз (вариант — Архыз). Как
свидетельствует Н. Петрусевич, «колесное сообщение по
долине р. Иркыза может производиться до самого перевала на
р. Пхию, в долину Лабы» (187, с. 25), а С. В. Ваганов
указывает, что дорога по Иркызу идет «по весьма обширным
полянам, имеющимся на левой ее стороне. В этом районе
происходит самый живой обмен между горцами: тут они
совершают куплю и продажу своего скота». И далее:
«Описанная дорога является единственным путем в 3
ветеринарном участке, по которому передвигается
промышленный скот из Кубанской области в Кутаисскую
губернию, причем рано весною партии скота, дойдя до р. Ту-
куа, следуют на малую ветвь на Пхию и затем на перевал
Санчара, который переходят по снегу. По окончании таяния
снега скот идет на большую ветвь через Тукуа и Аркассара.
58

Кроме того, дорога эта служит и для перегона очень
значительного количества скота с целью летнего выпаса.
Вообще, дорога эта — один из самых удобных путей
сообщения с Закавказьем» (191, с. 37). Отметим еще одно
наблюдение С. В. Ваганова: «в недалеком прошлом горы
Кавказа были изрезаны чрезвычайно удобными дорогами, а
теперь эти дороги или искусственно горцами замаскированы,
или от времени сами завалились» (191, с. 42). Н. Петрусевич в
долине Иркыза видел «собранные везде кучами камни..., всходы
ржи в двух местах и кое-где камни, сложенные в виде
четвероугольников» — основания деревянных домов (187, с. 14).
Как видим, данный маршрут для Зеленчукского ответвления
ВШП реален.
На левом берегу р. Иркыз в 50-х гг. еще существовал
небольшой поселок Верхний Архыз и сырзавод (теперь их
нет). В И км ниже по течению реки и уже после слияния
Иркыза с Большим Зеленчуком, также на левом берегу Б.
Зеленчука, расположена обширная горная котловина
площадью более 500 га (высота над уровнем моря около 1500 м;
208, с. 64, 70). В котловину веером сходятся долины рек
Иркыз, Пшиш, Кизгич. Это Архызская котловина,
напоминающая Загеданскую и также исключительно
живописная, самой природой предназначенная быть горным
курортом (209). Местное русское население не случайно
назвало Архызскую котловину «Старым Жилищем»: почти
повсюду в долине видны следы древнего обитания, бегло
описанные известным натуралистом Н. Я. Динником (210,
с. 12—16), в 1940 г. обстоятельно исследованные экспедицией
Карачаевского учительского института под руководством
К. М. Петролевича (211, с. 51—53), а в 1952—1953 гг. мной
(212, с. 351, карта). «Старое Жилище» — это раннесредне-
вековое (вт. пол. I — нач. II тыс.) городище на левом берегу
Б. Зеленчука, протянувшееся вдоль подножия хребта
Абишира-Ахуба, начиная от «Церковной поляны». На
последней действительно находрыась одноапсидная каменная
церковь, в плане представляющая так называемый «чистый
крест» (106, с. 84—86, рис. 17, 1—2) и окруженная склеповым
могильником, совершенно ограбленным. На городище и
прилегающих к нему возвышенностях нам известны руины
еще двух небольших церквей. Как установила экспедиция
К. М. Петролевича, удобные для обработки участки земли
распахивались и орошались, камни с них были собраны в
кучи типа курганов. Население долины было в X—XII вв.
христианским, помимо руин церквей на это указывают шесть
известных нам сейчас плит с крестами. Одна из них
уникальна. Это знаменитая в археологии Кавказа
59

Рис. 12. Верховья Большого Зеленчука и Архызская котловина.
Река Кизгич.
Зеленчукская надпись XI—XII вв., найденная в 1888 г. Д. М.
Струковым, повторно обследованная в 1892 г. Г. И.
Куликовским и лежавшая в лесу на правом берегу реки.
Надпись была впервые дешифрована В. Ф. Миллером,
пришедшим к выводу: «перед нами древняя осетинская
надпись, представляющая попытку выразить греческими
буквами осетинские слова» (107, с. 117).
Не будем останавливаться на околонаучных спекуляциях
некоторых северокавказских филологов, пытавшихся
сделать Зеленчукскую надпись кабардинской, балкарской,
чеченской. Критический анализ этих штудий выполнен
Л. Згустой, убедительно и детально обосновавшим
алано-осетинское чтение Зеленчукской надписи (214,
с. 20—58). Основные выводы В. Ф. Миллера оказались
непоколебленными. Для нашей темы Зеленчукская надпись
— исключительно важный источник, ибо она доказывает
прохождение Даринского пути через территорию Алании, что
полностью соответствует данным Менандра и подтверждает
их достоверность. Кроме того, она говорит о постоянном
пребывании в верховьях Большого Зеленчука византийских
греков, несших в Аланию христианство, греческое письмо и
60

византийскую культуру и добившихся в этом успехов, о чем
свидетельствует попытка создания аланской письменности
на основе греческого алфавита. Это не менее убедительный
аргумент в пользу функционирования ВШП по Б. Зеленчуку,
нежели многочисленные шелка в могильнике «Мощевая
балка».
Можно предположить, что в Архызской котловине
караваны делали большую остановку для отдыха:
дальнейший путь вниз по ущелью на протяжении 35 км был
трудным, местами опасным, перемещаясь то на правый, то на
левый берег реки. В некоторых местах, в частности в
возможных местах переправ через реку, были установлены
придорожные знаки в виде плит с крестами и менгиров.
Такую плиту мы нашли в 1966 г. на правом берегу
Б. Зеленчука против Богословской поляны; длина плиты 2,65
м, на лицевой стороне «византийский» крест 45x26 см. Плита
придорожная (215, с. 141). В древней Армении у дорог в
память строителей ставили кресты с надписями (216, с. 52).
Аналогичные путевые знаки — камни с изображением
крестов и иногда с надписями, большие кресты («Игнач
крест») ставились на речных путях древней Руси (217,
с. 295—298). В Северной Осетии подобным придорожным
крестом нужно считать «Зылын цырт» (XI—XII вв.) близ
с. Заманкул (218, с. 19).
В 35 км ниже Архыза расположена еще одна горная
котловина, но меньших размеров (длина 3,5 км, высота над
уровнем моря 1150 м), занимающая правый берег Б. Зелен-
чука и ограниченная лесистыми хребтами Ужум и Мыцешта.
Долина фактически на всем ее протяжении представляет
единый археологический комплекс, получивший в
литературе название Нижне-Архызского городища.
Городище известно давно (с 1803 г.) и не раз упоминалось в
литературе; в своей публикации о Зеленчукской надписи
В. Ф. Миллер высказал остроумную догадку о
территориальной связи этой надписи с крупным
христианским городом в нижней части Зеленчукского
ущелья, где В. Ф. Миллер помещал центр Аланской
христианской епархии, известной по византийским
источникам (213, с. 118). В наше время благодаря новым
археологическим исследованиям, в том числе и автора этих
строк, догадка В. Ф. Миллера блестяще подтвердилась (106,
с. 118; 215, с. 139; 219, с. 246). На территории города
находятся три крупнейших на Северном Кавказе
трехапсидных купольных храма X в. восточно-византийского
происхождения (106, с. 27—67; 220, с. 122—124), дати-
рованных нами X в. Всего в Нижнем Архызе сейчас выявлено
61

7т
ссяэ-ff
Рис. 13. Фрагмект согдийского шелка «занданечи» VIII—IX вв.,
из скальных погребений в Нижнем Архызе.
14 храмов, из коих 11 представляют однонефные капеллы
различного назначения (215, с. 139). Подобной концентрации
христианских древностей, включая сюда христианские
кладбища и эпиграфические памятники, на Северном
Кавказе больше нет. Более того, А. Федоровский считал
даже, что в Нижнем Архызе был византийский монастырь
(221, с. 157). Я не исключаю такой возможности. Городище
было укреплено системой оборонительных стен, а в
прилегающих скалах открыты скальные языческие
могильники, давшие подобно «Мощевой балке» некоторые
уникальные находки, в том числе ткани и обрывки
импортных шелков, преимущественно согдийского
«занданечи» (28, с. 153, № 207—208; 219, с. 242—243; 222,
с. 46, рис. 2; 223, с. 120—122). Северокавказские материалы,
кажется, подтверждают сообщение Нершахи (X в.) о том, что
«теперь более известна... во всех областях ткань занданичи»
(224, с. 441—442). Культурный слой городища датируется
нами X—XII вв. (219, с. 245) на основании обломков цветных
. 62

Рис. 14. Фрагмент согдийского шелка «занданечи» VIII—IX вв.,
из скальных погребений в Нижнем Архызе.
стеклянных браслетов, но есть основания полагать, что
начало формирования здесь крупного населенного пункта
относится к VIII—IX вв.
Для осмысления и исторической интерпретации
Нижне-Архызского городища важно признание его особого
экономического и социально-политического значения для
Западной Алании, как местного центра (219, с. 246). Ясно,
что трасса Даринского пути не могла миновать подобное
поселение, возможно располагавшее крупным торжищем.
Это тем более очевидно в связи с тем, что поблизости от
Нижнего Архыза могла находиться резиденция властителя
Алании второй половины XI в. Дургулеля Великого (225,
с. 76—91), т. е. та аланская аристократическая среда, которая
была регулярным потребителем экзотических товаров Запада
и Востока.
Нижний Архыз был средоточием целой системы древних
дорог и троп местного значения (225, с. 87—89, рис. 4). Не
касаясь последних, укажем, что основной путь от городища
через городские ворота в оборонительной стене близ
северного храма шел в северном направлении к балке
Бандитской, откуда четко прослеживается древняя дорога по
правому берегу реки. Дорога пройдена мной и Н. Г.
Змиевским в сентябре 1979 г. до п. Даусуз, т. е. до выхода на
предгорную равнину. Ширина дороги в среднем 3 м, в
некоторых местах со стороны реки она усилена каменными
63

подпорными стенками сухой
кладки. На выходе из ущелья
близ п. Даусуз дорога
отмечена курганом.
Другая дорога шла, ответв-
ляясь от только что описанной,
к броду через Б. Зеленчук
против балки Размытой. На
левом берегу брод отмечен
большой (длина 3,14 м) плитой
с изображением креста, тремя
объемными песчаниковыми
скульптурами воинов (226,
рис. 41) и менгиром с
высеченным на лицевой
стороне крестом (198, с. 141—
142). Могил здесь нет и
назначение названных памят-
ников скорее всего —
придорожные знаки. Отсюда
дорога через «Длинную
поляну» следует к с. Нижняя
Ермоловка (поселение алан-
ского времени), где в северном
конце села она отмечена
огромным (до 5 м высоты; 215,
с. 83) менгиром и выходит на
равнину. Место выхода из
Нижней Ермоловки на равни-
ну у местных жителей
именуется «Захарова поляна».
На ней в 1971 г. при пахоте
была найдена песчаниковая
плита высотой 1,05 м (конец
сломан) — остаток древнего
менгира. Все четыре грани
менгира покрыты высеченны-
ми вглубь изображениями,
напоминающими весьма ус-
ловную и схематичную карту,
где волнистой линией показа-
на река, прямыми — дороги (215, с. 78—82, фото на с. 79).
Дата менгира неясна. Чашечный камень с аналогичными
желобками и круглыми чашками из Альп опубликован Г. Ли-
нигером, который усматривает здесь карту местности с
указанием поселений (227, с. 10, рис. 5). Нельзя не заметить,
VdV V
Рис.15. Менгир с христианским
крестом на «Длинной поляне»,
ущелье р. Большой Зеленчук.
64

Рис. 16. Придорожный менгир с графическими изображениями на
северной окраине с. Нижняя Ермоловка. Зеленчукский район.
65

что размещение подобного придорожного «указателя» при
входе в ущелье было весьма целесообразно.
Далее путь направлялся в сторону станицы Зеленчукской,
вероятно по левому берегу реки. Он был отмечен двумя
курганами (в 5 км южнее Зеленчукской) со стоящими на них
четырехгранными тесаными каменными «столбами», один
высотой более сажени. «Между этими курганами, прямо в
поле, находится стоячая же плита» (221, с. 155). Я считаю,
что это придорожные плиты-знаки. Как шло
рассматриваемое ответвление Даринского пути севернее
станицы Зеленчукской — судить трудно, но можно считать
очевидным, что здесь оно соединилось с ответвлением,
шедшим по дну северо-юрской депрессии с северо-запада на
юго-восток, от Большой Лабы к Кубани и Хумаре, т. е. к тому
транспортному пересечению, о котором мы уже говорили
выше при рассмотрении Мисимианского пути. Тем самым
осуществлялась связка между путями Даринским и
Мисимианским. В какой-то степени эта дорога, шедшая почти
в широтном направлении, могла использоваться в
золотоордынское время XIII—XV вв. для внутреннего
северокавказского сообщения под названием «генуэзской»; о
ней знали М. Н. Каменев и Е. Д. Фелйцын. Дорога начиналась
в Анапе, шла на станицы Холмскую, Саратовскую, Ханскую,
Царскую, Псеменскую, оттуда на Кяфар, Большой Зеленчук,
Маруху к долине Кубани, откуда «одна ветвь
перебрасывалась через Главный хребет в Цебельду, а другая
шла по Тереку к прибрежью Каспийского моря. На этом пути
генуэзцы имели укрепленные фактории и складочные
пункты» (228, с. 24). Изучение этого пути не входит в наши
задачи? хотя историческое значение его могло быть не
меньшим, нежели трасса ВШП.
Так нами решается вопрос о трассировании Даринского
пути Менандра. Вероятность такой реконструкции
подтверждается И. В. Каминской, рассчитавшей
продолжительность продвижения по трем рассмотренным
выше вариантам и километраж. Если за исходные взять
крупные городища Первомайское, Ильичевское и
Нижне-Архызское, расстояние от них до перевалов Санчаро
и Адзапш составляет примерно равные интервалы: от
Первомайского и Ильичевского 4 дня пути, от
Нижне-Архызского 5 дней. От перевалов до Питиунта 2—3
дня (74, с. 203—204). Километраж в цифрах указан К. И.
Подозерским: от Сухума до Нижнего Архыза на Б. Зеленчуке
169 верст или 180 км (195, с. 20). Таким образом средний
дневной переход в летнее время составил 35—36 км. В
осенне-зимний период он заметно сокращался, увеличивая
66

количество дней в пути. Тем не менее следует согласиться с
тем, что так называемая Санчарская тропа через перевалы
Санчаро и Адзапш была наиболее удобным и кратким путем
сообщения западной части Абхазии с ущельями Б. Лабы и
Б. Зеленчука на севере Кавказа (191, с. 37; 229, с. 10).
Наличие относительно легко проходимых перевалов и
пересечение Абхазии торговыми путями, использовавшимися
и для грабительских набегов, побудило византийцев для
защиты своих интересов построить мощную, протяжением
160 км, Великую Абхазскую стену с 279 башнями,
обращенными на север (230, с. 157; 231, с. 5; 232, с. 79—83).
На рубеже XI—XII вв. византийский автор Мануил
Стравороман прямо засвидетельствовал о Великой Абхазской
стене: «...все, что не защищено стенами, было ежедневной
добычей врагов» (233, с. 236). Клухор и группа Лабинских
перевалов, как видно, привлекали не только миссионеров и
купцов, но и использовались также для военных и
грабительских набегов с севера.
6. ЭПИЛОГ: ЕЩЕ НЕМНОГО ИСТОРИИ
Известно, что шелк не был единственным объектом
международной торговли на «Великом шелковом пути». А. А.
Иерусалимская отмечает, что «множество других товаров
двигалось здесь, причем не только с Дальнего Востока, но и с
Запада на Дальний Восток: средиземноморское стекло и
«золотоподобная латунь», драгоценные камни и кораллы,
экзотические африканские птицы и животные,
среднеазиатские кони и плоды — «величиной с гусиное яйцо
золотые персики Самарканда», о которых пишут китайские
хроникеры эпохи Тан (VII—X вв.). Торговые контакты были
двухсторонними изначально» (72, с. 3). Этот перечень
товаров, разумеется, далеко не полный — более подробный
ассортимент блестяще показан Э. Шефером (35), хотя не
обязательно все они двигались во встречных направлениях по
северокавказским трассам ВШП. Но совершенно очевидно —
и археологические находки говорят об этом, — что по
трассам Северного Кавказа шел поток различных товаров и
это движение не могло не отражаться на экономическом,
социальном и культурном прогрессе в зоне действия ВШП.
Выше мы попытались показать именно трассы ВШП через
Северный Кавказ, но кроме них, несомненно, существовало
своего рода экономическое пространство ВШП, который был
осью притяжения для довольно значительных территорий. По
существу об этом давно писал В. А. Гурко-Кряжин: «Великий
евразийский путь от океана и до океана подобно спруту
67

протягивает сотни щупальцев во все стороны, во все углы
тогдашнего культурного человечества» (234, с. 268).
Вопрос об экономическом пространстве ВШП совершенно
не разработан применительно к территории Северного
Кавказа, и я не беру на себя смелость обсуждать его здесь.
Находки из скальных могил близ Хасаута согдийских,
византийских, египетских (Антиноя) шелков, шерстяного
паласа египского производства конца VII — начала VIII в.
(72, с. 7) указывает на то, что протяженность этого
экономического пространства только в одном направлении
достигала 100 км. Отсюда можно полагать, что территория
Западной Алании была полностью или почти полностью
включена в экономическое пространство ВШП. Как данное
обстоятельство отражалось на экономическом, социальном и
культурном развитии местного населения? Мне уже
приходилось писать о том, что ВШП в VII—IX вв. (и позже)
сыграл стимулирующую роль в социально-экономическом
развитии Западной Алании, через которую проходили пути
Мисимианский и Даринский: часть провозимых товаров в
виде торговой пошлины оседала в Алании, сосредотачиваясь
в руках местной феодализирующейся знати, и тем самым
содействовала несущественной и социальной дифференциа-
ции и процессу классообразования (57, с. 57). Устойчивое на
протяжении нескольких веков функционирование ВШП
через Западную Аланию и политика протекционизма со
стороны аланских правителей способствовали не только
ускоренному развитию, но и проникновению в верховья
Кубани, начиная с VII в. (235, с. 34), христианской религии
через посредство греческих миссионеров. В VII—IX вв. для
христианства была проторена дорога, по которой в начале X в.
в Аланию пришла массовая христианизация. В этом смысле
мы имеем полную возможность утверждать, что вслед за
воином и купцом шел священник. Не удивительна устойчивая
ориентация западных алан на Византию, и ВШП в этом
сыграл кс последнюю роль.
В свете наших разысканий становятся более понятными
причины, вызвавшие формирование крупного городского
центра X—XII вв. в Нижнем Архызе и в нем — центра
Аланской епархии с резиденцией аланских митрополитов.
Городище в Нижнем Архызе стало не только
культурно-религиозным средоточием, но и богатым торговым
городом и крупным местным рынком; при всей условности и
смелости сравнения я бы сопоставил аланский Нижний Архыз
с китайским городом Янчжоу, разбогатевшим в VIII в.
благодаря центральному месту в распределении по стране
соли, чая, тканей, гобеленов и других товаров,
68

доставлявшихся по реке Янцзы (35, с. 34). Данное сравнение
не есть сравнение масштабов, а сравнение функций и
конечных результатов. Глубина воздействия ВШП на
верхнекубанскую Аланию, возможно, в какой-то степени
объясняет аланскую этимологию слова «шелк» в русском
языке (по 3. А. Носковой, 236, с. 27—28). Механизм передачи
этого слова из аланского в русский неясен.
Есть еще один историко-филологический аспект возможного
влияния ВШП на алано-осетинскую культуру. Я решаюсь
изложить его в форме осторожной гипотезы, подлежащей
дальнейшей разработке. В осетинском нартском эпосе
неоднократно упоминаются загадочные люди «чинта» —
родственники нартов, на пирах они сидят вместе, а сами
нарты живут на северо-западном Кавказе, на берегах реки
Кубань (237, с. 86—88 ел.), т. е. там, где прочно
зафиксированы аланы — создатели осетинского варианта
нартского эпоса (238, с. 78; 124, с. 91—93, 135).
Комментаторы нартского эпоса не отвечают на вопрос — кто
такие «чинта»? Не вызывает сомнений этнический характер
понятия «чинта», состоящего из форманта «чин» и
осетинского показателя множественности «та» (букв, «чины»
— В. К.). Напомню, что в Европе Китай издавна носил
название Сина, персы называли китайцев «чин», Китай —
«Чинастан», армянские формы этих названий «Тчен» и
«Тченастан», «Чин», «Тченк» (239, с. 250, прим. 1; 240,
с. 264). Допустимо предположение, что ту же форму и то же
этническое содержание мы вправе усматривать и в нартском
этнониме «чинта» — «китайцы». Исторически знакомство
западных алан с китайцами вполне вероятно, ибо китайские
купцы нередко проходили по трассам ВШП через Аланию и
погребение китайского купца VIII в. из «Мощевой балки» это
подтверждает. Возможно иное понимание, указанное К. П.
Паткановым: речь может идти не о собственно Китае, а о
китайских владениях, в том числе и в Средней Азии (239,
с. 250, прим. 1). В таком случае это скорее всего могли быть
согдийцы—ираноязычньщ народ, действительно (в этом
отношении) родственный ираноязычным аланам, как это
фиксировано в нартском эпосе. Если эти наши дефиниции
верны и оправданы, историческая память о ВШП через
Аланию получает еще одно подтверждение (я не говорю о
многочисленных упоминаниях шелковых одежд в осетинском
нартском эпосе, в том числе и пурпурных шелковых тканей,
241, с. 330).
Многовековое (VI—XII вв.) функционирование ВШП
через перевалы северо-западного Кавказа втянуло Аланию в
систему мировой торговли того времени, поставив ее в
69

примерно равное положение с Хазарией («Хазарское
государство с самого начала своего существования утвердило
контроль над важнейшими торговыми путями», — пишет А. П.
Новосельцев: 46, с. 114, но на проблеме ВШП не
останавливается). История ВШП отныне не должна
рассматриваться, применительно к Восточной Европе, вне
его северокавказского отрезка и двух основных трасс —
Мисимианского и Даринского путей. Рассмотренный нами
материал опровергает установившийся в литературе
императив о непроницаемости Кавказского хребта для
«больших людских масс в условиях примитивной техники»
(242, с. 370) — транскавказский путь эпохи раннего
средневековья вполне обеспечивал движение торговых
караванов, в состав которых иногда входили тысячи людей и
вьючных животных (243, с. 228).
Наше исследование Мисимианского и Даринского путей и
их местных ответвлений с попыткой топографической
реконструкции следует воспринимать именно как попытку в
первом приближении. Несомненно, могут быть предложены
иные варианты в восстановлении тех или иных участков или
деталей, могут выявиться и спорные вопросы. Это неизбежно.
Я уверен лишь в главном: реальности существования
Мисимианского и Даринского путей на Северном Кавказе и
их огромном, еще недостаточно оцененном значении для
экономической, социальной и культурной истории Северного
Кавказа второй половины I — начала II тыс. н. э. Заканчивая
свою работу, процитирую иранский источник XI в.
«Кабус-намэ», слова коего с равным успехом можно было бы
сделать эпиграфом данного исследования: «Кто из алчности с
востока едет на запад, по горам и морям, и подвергает
опасности жизнь, и тело, и имущество, не страшится
разбойников, и бродяг, и пожирающих людей хищников, и
небезопасных путей, людям запада доставляет блага востока,
а людям востока доставляет блага запада, тот, конечно,
содействует процветанию мира, а это — не кто иной, как
купец» (244, с. 134).
ЛИТЕРАТУРА
1. Чайлд Гордон. Прогресс и археология. М., 1949.
2. Бродель Фернан. Структуры повседневности: возможное и
невозможное, т. 1, М., «Прогресс», 1986.
3. Смирнов П. Волзьский шлях! Стародовш Руси. Kniß, 1928.
4. Заходер Б. Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Горган и
Поволжье в IX—X вв., т. I, М., 1962.
5. Шилик К. К. Транспортные пути античного Северного Причерноморья.
В кн.: Материалы II Всесоюзн. симпозиума по древней истории
Причерноморья в эпоху Великой Греческой колонизации (VII—V вв. до н. э.).
Тбилиси, 1979.
70

6. Островерхое А. С. Ольвия и торговые пути Скифии. В кн.: Древности
Северо-Западного Причерноморья. Киев, «Наукова думка», 1981.
7. Болтрик Ю. В. Сухопутные коммуникации Скифии (по материалам
новостроечных исследований от Приазовья до Днепра). СА, 1990, 4.
8. Кудряшов К. В. Половецкая степь. М., 1948.
9. Andersson I. G. Der Weg über die Steppen. Bulletin of the Museum of Far
Eastern Antiquities I. Stockholm, 1929.
10. Кропоткин В. В. Из истории римской торговли с Восточной Европой. В
кн.: Историко-археологйческий сборник к шестидесятилетию А. В.
Арциховского. М., 1962.
11. Капошина С. И. Связи сарматских племен Нижнего Подонья со
Средиземноморьем в I в. до н. э. и в первые века нашей эры. В кн.: Античное
общество. М., 1967.
12. Raev Boris А. Roman Imports in the Lower Don Basin. BAR
International Series 278, 1986.
13. Страбон. География в 17 книгах. Перев. Г. А. Стратановского. Наука. 1964.
14. Мукашева Р. Р. К вопросу о торговом пути, проходившем по
территории Средней Азии * древности. В кн.: Древний-Восток и античный
мир. Сб. статей, посвященный проф. В. И. Авдиеву. Изд. МГУ, 1972.
15. Herrman Albert. An historical Atlas of China. Chicägo, 1966.
16. The Silk Road a History by Irene M. Frank and David M. Brownstone.
New York — Oxford, 1986.
17. Бартольд В. В. Кавказ, Туркестан, Волга. Соч., т. II, ч. I, М., 1963.
18. Лубо-Лесниченко Е. И. Великий Шелковый путь. ВИ, 1985, 9.
19. Бартольд В. В. Арабские известия о русах. Соч., т. II, ч. I, М., 1963.
20. Ricnthofen К. China. Bd. I. Berlin, 1877.
21. Hermann А. Die alten Seidenstrassen zwischen China und Sirien. Bd. I.
Berlin, 1911.
22. La Route de la Soie. Editions des Musees Nationaux. Paris, 1976.
23. Радкевич В. А. Великий Шелковый путь. М., 1990.
24. Хенниг Рихард. Неведомые земли, т. I, М., 1961.
25. Пьянков И. В. Восточный Туркестан в свете античных источников. В
кн.: Восточный Туркестан и Средняя Азия в системе культур древнего и
средневекового Востока. М., 1986.
26. Пигулевская Н. В. Византийская дипломатия и торговля шелком в
V—VIII вв. Византийский Временник, т. I (XXVI). 1947.
27. История Византии, т. I, М., «Наука», 1967.
28. The Treasures of noraadic tribes in South Russia.
Tokyo—Kyoto—Fukuoka, 1991.
29. Гайдукевич В. Ф. Боспорское царство. М.-Л., 1949.
30. Розенберг Ф. А. О показателях множественности в языках согдийской
группы. В кн.: Яфетический сборник, II, Петроград, 1923.
31. Оранский И. М. Введение в иранскую филологию. М., 1960.
32. Основы иранского языкознания. Среднеиранские языки. М., «Наука», 1981.
33. Кляшторный С. Г. Согдийцы в Семиречье. СЭ, 1959, 1.
34. Розенберг Ф. О. О согдийцах. ЗКВ, т. 1, Л. 1925.
35. Шефер Э. Золотые персики Самарканда. М., 1981.
36. Беленицкий А. М., Бентович И. Б. Из истории среднеазиатского
шелкоткачества. СА, 1961, 2.
37. Рассудова Р. Я. Шелководство в системе хозяйства оседлого
населения Ферганы XIX в. В кн.: Краткое содержание докладов
среднеазиатско-кавказских чтений. Ноябрь 1980 г. Л., «Наука», 1980.
38. Сужу по докладу Л. М. Левинбй «Восточное Приаралье на Великом
Шелковом пути», сделанном 30 мая 1992 г. на международном семинаре
71

«Степи Восточной Европы и Северный Кавказ во взаимодействии Востока и
Запада в древности и средневековье (Великий Шелковый путь)». Ставрополь
— Кисловодск.
39. Барбаро и Контарини о России. Перевод и комм. Е. И. Скржинской.
Л., «Наука», 1971.
40. Толстов С. П. Хорезмская археолого-этнографическая экспедиция
Академии наук СССР 1950 г. СА, XVIII, 1953 г.
41. Бижанов Е., Лоховиц В. Устюртский караванный путь из Хорезма в
Восточную Европу и Поволжье. Вестник Каракалпакского филиала АН
Узбек. ССР. Нукус, 1969, №2 (36).
42. Манылов Ю. П. Археологические исследования караван-сараев
Центрального Устюрта. В кн.: Археология Приаралья. Вып. 1, Ташкент, 1982.
43. Ольховский В. С, Галкин Л. Л. Культовый комплекс на Устюрте. СА,
1990, 4.
44. Ал — Истахри. Из книги путей царств. Перев. Н. А. Караулова.
СМОМПК, вып. XXIX, Тифлис, 1901.
45. Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962.
46. Новосельцев А. П. Хазарское государство и его роль в истории
Восточной Европы и Кавказа. М., «Наука», 1990.
47. Любомиров П. Г. Торговые связи Древней Руси с Востоком в VIII—
XI вв. В кн.: Ученые записки Гос. саратовского университета, т. I, вып. 3,
Саратов, 1923.
48. Егоров В. Л. Историческая география Золотой Орды в XIII—XIV. М.,
«Наука», 1985.
49. Даркевич В. П. К истории торговых связей Древней Руси (по
археологическим данным). КСИА, вып. 138, 1974.
50. Щапова Ю. Л. Византия и Восточная Европа. Направление и характер
связей в IX—XII вв. (по находкам из стекла). В кн.: Византия.
Средиземноморье. Славянский мир. Изд. МГУ, 1991.
51. Даркевич В. П. Художественный металл Востока VIII—XIII вв. М.,
«Наука», 1976.
52. Карпов С. П. Документы по истории венецианской фактории Тана во
второй половине XIV в. В кн.: Причерноморье в средние века. Изд. МГУ, 1991.
53. Эрдниев У. Э. Археологические памятники Южных Ергеней. Элиста, 1982.
54. Эрдниев У. Загадки древней степи. Элиста, 1989.
55. Цуцкин Е. В. IX «Крупновские чтения» (Элиста, 1979). В кн.:
Материалы по археологии Калмыкии. Элиста, 1991.
56. Гумилев Л. Н. Древние тюрки. М., «Наука», 1967.
57. Кузнецов В. А. Алания и Византия. В кн.: Археология и традиционная
этнография Северной Осетии. Орджоникидзе, 1985.
58. Инал-Ипа Ш. В. Вопросы этно-культурной истории абхазов. Сухуми,
«Алашара», 1976.
59. Воронов Ю. Н., Бгажба О. X. Главная крепость Апсилии. Сухуми, 1986.
60. Византийские историки. Перев. С. Дестуниса. Спб., 1860.
61. Дьячков-Тарасов А. Н. Неизвестный древний торговый путь из
Хорезма в Византию через Кавказ. «Новый Восток», кн. 28, М., 1930.
62. Анчабадзе 3. В. Из истории средневековой Абхазии (VI—XVII вв.).
Сухуми, 1959.
63. Воронов Ю. Н. Тайна Цебельдинской долины. М., «Наука», 1975.
64. Воронов Ю. Н. Древности Военно-Сухумской дороги. Сухуми,
«Алашара», 1977.
65. Воронов Ю. Н. Из истории византийско-аланских связей в VI—VII вв.
В кн.: Конференция по археологии Северного Кавказа — XII «Крупновские
чтения». Тезисы докладов. М., 1982.
72

66. Воронов Ю. Н. Взаимосвязи горных и равнинных районов Абхазии в
античности и раннем средневековье. В кн.: Душетская научная конференция,
посвященная проблеме взаимоотношений между горными и равнинными
регионами. Тбилиси, 1984.
67. Воронов Ю. Н. Еще раз о раннесредневековых перевальных путях
через Западный Кавказ. В кн.: XVII «Крупновские чтения» по археологии
Северного Кавказа (тезисы докладов). Майкоп, 1992.
68. Иерусалимская А. А. К вопросу о торговых связях Северного Кавказа
в раннем средневековье. СГЭ, вып. 24, 1963.
69. Иерусалимская А. А. О северокавказском «шелковом пути» в раннем
средневековье. СА, 1967, 2.
70. Иерусалимская А. А. «Великий шелковый путь» и Северный Кавказ.
Л., 1972.
71. Иерусалимская А. А. Аланский мир на «шелковом пути». В кн.:
Культура Востока. Древность и раннее средневековье. Сб. статей. Л.,
«Аврора», 1978.
72. Иерусалимская А. А. Кавказ на шелковом пути. Каталог выставки.
Спб., 1992.
73. Демаков А. А., Чумак И. Л. Транскавказский Шелковый путь. В кн.:
XVI «Крупновские чтения» по археологии Северного Кавказа (тезисы
докладов). Ставрополь, 1990.
74. Каминская И. В. Лабинские варианты торговых дорог
Северо-Западного Кавказа. ВВ, т. 49, 1988.
75. Трапш М. М. Древний Сухуми. Труды, т. 2, Сухуми, 1969.
76. Дундуа Г. Ф. Монетное обращение и торгово-экономические связи
Бичвинта по нумизматическим данным во II в. до н. э. — IV в. н. э. В кн.:
Великий Питиунт, I. Тбилиси, «Мецниереба», 1975.
77. Гумилев Л. Н. Открытие Хазарии. М., «Наука», 1966.
78. Ковалевский С. А. «Карта Птолемея» в свете исторической географии
Прикаспия. ИВГО, т. 85, вып. 1, 1953.
79. Гумилев Л. Н. Хазария и Терек (ландшафт и этнос). Вестник ЛГУ,
№24, вып. 4, 1964.
80. Гумилев Л. Н. История колебаний уровня Каспия за 2000 лет (с IV в.
до н. э. по XVI в. н. э.). В кн.: Колебания увлажненности Арало-Каспийского
региона в голоцене. М., 1980.
81. Гадло А. В., Найденко А. В. Разведка по Егорлыку. АО 1972 года. М.,
«Наука», 1973.
82. Иерусалимская А. А. Кавказский «Шелковый путь» как фактор
связей гор и равнин в эпоху раннего средневековья. В кн.: Душетская
научная конференция, посвященная проблеме взаимоотношений между
горными и равнинными регионами (аннотации). Тбилиси, 1984.
83. Высокогорные перевалы. М., Профиздат, 1990.
84. Воронов Ю. Н. Из истории западнокавказских перевальных путей. В
кн.: Археология и краеведение — вузу и школе. Тезисы докладов и
сообщений. Грозный, 1985.
85. Атанелишвили Г. С. Сванетский вопрос в византийско-иранских
дипломатических взаимоотношениях (562—590 гг.). Автореф. канд. дисс,
Тбилиси, 1961.
86. Очерки истории Грузии, т. II. Грузия в IV—X веках. Тбилиси,
«Мецниереба», 1988.
87. Лавров Л. И. Эпиграфические памятники Северного Кавказа на
арабском, персидском и турецком языках, ч. 1. М., «Наука», 1966.
88. Квициани И. Б. Мисимианцы и мисимианская дорога. Труды
Тбилисского гос. университета, вып. 266, 1986.
73

89. Miller Konrad. Itineraria Roraana. Stuttgart, 1916
90. Агафий. О царствовании Юстиниана. М.—Л. 1953.
91. Инал-Ипа Ш. Д. Абхазы. Сухуми, 1960.
92. Кузнецов В. А. Очерки истории алан. Орджоникидзе, «Ир», 1984.
93. Кузнецов В. А. Алания в X—XIII вв. Орджоникидзе, «Ир», 197L
94. Афанасьев Г. - Е. К вопросу об экономических связях
раннесредневекового населения Кисловодской котловины — Малокарачаев-
ского района (вт. пол. V— пер. пол. VIII вв.). В кн.: Вопросы средневековой
истории народов Карачаево-Черкесии. Черкесск, 1979.
95. Ковалевская В. Б. Кавказ и аланы. Века и народы. М., «Наука», 1984.
96. Бгажба О. X., Воронов Ю. Н. Памятники села Герзеул. Сухуми,
«Алашара», 1980.
97. Воронов Ю. Н., Бгажба О. X. Материалы по археологии Цебельды
(итоги исследований Цибилиума в 1978—1982 гг.) Тбилиси, «Мецниереба»,
1985.
98. Павлов Д. М. Искусство и старина Карачая. СМОМПК, вып. 45,
Махачкала, 1926.
99. Владимиров И. А. Развалины старинного храма близ речки Амгаты.
ЙАК, вып. 1,Спб., 1901.
100. Владимиров И. А. Древний христианский храм близ аула Сенты в
Кубанской области. ИАК, вып. 4, Спб., 1902.
101. Марковин В. И. Византийская ткань с золотым шитьем из
Сентинского храма. В кн.: Проблемы археологии и этнографии
Карачаево-Черкесии. Черкесск, 1983.
102. Кузьминов А. К. Средневековый могильник на горе Дардон у
Карачаевска. В кн.: Из истории Карачаево-Черкесии. Труды КЧНИИ, вып.
VI, серия историческая. Ставрополь, 1970.
103. Минаева Т. М. Могильник в устье реки Теберды. МИСК, вып. 7,
Ставрополь, 1955.
104. Фиркович Авр. Археологические разведки на Кавказе. ЗИЛО, т. IX,
вып. 2, Спб, 1857.
105. Сысоев В. М. Поездка на реки Зеленчук, Кубань и Теберду летом
1895 года. МАК, вып. VII, М., 1898.
106. Кузнецов В. А. Зодчество феодальной Алании. Орджоникидзе, «Ир»,
1977.
107. Биджиев X. X. Хумаринское городище. Черкесск, 1983.
108. Биджиев X. X. Крепостные сооружения Хумаринского городища. В кн.:
Проблемы археологии и этнографии Карачаево-Черкесии. Черкесск, 1982.
109. Кузнецов В. А. Аланы и тюрки в верховьях Кубани. В кн.:
Археолого-этнографический сборник, вып. I, Нальчик, 1974.
ПО. Кузнецов В. А. Святилище огня Хумаринского городища. Доклад на
международном семинаре «Степи Восточной Европы и Северный Кавказ во
взаимодействии Востока и Запада в древности и средневековье (Великий
Шелковый путь)». Ставрополь —Кисловодск, май 1992 г.
111. Рунич А. П. Укрепления раннего средневековья в Кисловодской
котловине. В кн.: Археолого-этнографический сборник, вып. 1, Нальчик, 1974 г.
113. Kuznecov V. А. Nordkaukasische Tonkessel. Die Keramik der
Saltovo-Majaki Kultur und ihrer Varianten. Varia Archaeologica Hungarica.
Budapest, 1990.
114. Рунич А. П., Березин Я. Б., Савенко С. Н. Комплекс памятников
раннего средневековья в верховьях реки Подкумок. В кн.: Проблемы
археологии и этнографии Карачаево-Черкесии. Черкесск, 1983.
115. Кузнецов В. А., Рунич А. П. Погребение аланского дружинника IX в.
СА, 1974, 3.
74

116. Макаренко Н. Археологические исследования 1907—1909 годов.
ИАК, вып. 43, Спб., 1911.
117. Помяловский И. Сборник греческих и латинских надписей Кавказа.
Спб., 1881.
118. Museum Caucasicura, т. V. Тифлис, 1902.
119. Ртвеладзе Э. В., Рунич А. П. Находки индикаций византийских
монет вблизи Кисловодска. ВВ, т. 32, 1971.
120. Рунич А. П. Катакомбы Рим-горы. СА, 1970, 2.
121. Рунич А. П., Михайлов Н. Н. Городище Бургусант или Рим-гора.
МИСК, вып. 14. Ставрополь, 1976.
122. Афанасьев Г. На караванной тропе. Альманах «Ставрополье», 1973, 3.
123. Koenig I. I. Fruhbyzantinische und sassanidische Munzen in China.
Ield aus China. Kunst und Altertum ara Rhein. Fuhrer des Reinischen
Landesmuseums. Bonn, 1982
124. Кузнецов В. А. Нартский эпос и некоторые вопросы истории
осетинского народа. Орджоникидзе, «Ир», 1980 г.
125. Челеби Эвлия. Книга путешествия, вып. 2. М., «Наука», 1979.
126. Афанасьев Г. Е. Поселения VI—IX вв. района Кисловодска. СА, 1975,3.
127. Кузнецов В. А. Археологические разведки в Кабардино-Балкарии и в
районе Кисловодска. В кн.: Сборник статей по истории Кабардино-Балкарии,
вып. IX, Нальчик, 1961.
128. Флеров В. С. Работы в урочище Клин-яр близ Кисловодска. АО, 1985
года. М., «Наука», 1987.
129. Савенко С. Н. Этнокультурная характеристика богатых погребений
конца XI — первой половины XII вв. могильника Кольцо-гора. В кн.:
Этнокультурные проблемы эпохи бронзы Северного Кавказа. Орджоникидзе,
1986.
130. Архив ИАРАН, р-1, дело № 8710.
131. Газ. «Терек», № 251 от 31 октября 1926 г.
132. Газ. «Советский Юг», № 254 от 9 ноября 1926 г.
133. Отчет И. С. Гумилевского хранится у автора этих строк и был
получен вместе с архивом Н. М. Егорова.
134. Рукописный архив Н. М. Егорова.
135. Егоров Н. М. Темпельгофские древности. Рукописный архив Н. М.
Егорова.
136. Тизенгаузен В. Сборник материалов, относящихся к истории
Золотой Орды, т. 1, Спб., 1884.
137. Пантелеев И. Я. Очерк истории изучения и развития Кавказских
Минеральных Вод, М., 1955.
138. Байерн Фр. Каталог геогностического музея при Кавказских
Минеральных Водах в Пятигорске. Пятигорск, 1866.
139. Твалчрелидзе А. Ставропольская губерния в статистическом,
географическом, историческом и сельскохозяйственном отношениях.
Ставрополь, 1897 (репринтное издание 1991 г).
140. Пахомов Е. А. Монетные клады Азербайджана и других республик,
краев и областей Кавказа. Вып. VIII, Баку, 1959.
141. Блаватский В. Д. Античная полевая археология. М., «Наука», 1967.
142. ОАК за 1900 г. Спб., 1902.
143. Архив ИАРАН, Р-1, дело № 2297.
144. Охонько Н. А. Археологические памятники Ставропольской возвы-
шенности и вопросы заселения Центрального Предкавказья в древности и
средневековье. МИСК, вып. 15—16, Ставрополь, 1988.
145. Спец. карта Европейской России. Издание картографич. отдела
корпуса военных топографов, л. 96, 1920 г.
75

146. Миллер А. А. Десять лет работы ГАИМК в Северо-Кавказском крас.
СГАИМК, 1932, №9—10.
147. Девицкий В. И. Микроклиматические исследования в Пятигорске. В
кн.: Бюллетень Гос. Центрального бальнеологического института, № 4,
Пятигорск,1935.
148. Книга поступлений Пятигорского музея 1925—1941 гг. Рукописный
архив Н. М. Егорова.
149. Птолемей Клавдий. Географическое руководство. Перев. В. В.
Латышева. ВДИ, 1948, 2.
150. Сергацков И. В. О времени заселения сарматами северной части
Волго-Донского междуречья. СА, 1992,1.
151. Найденко А. В. Раскопки курганов в долине р. Томузловки. АО 1972
года. М., «Наука», 1973.
152. Романовская М. А. Аланское погребение из Ставрополья. КСИА,
вып. 186, 1986.
153. Мирошина Т. В. Новые сарматские погребения в Ставропольском
крае. КСИА, вып. 186, 1986.
154. Мирошина Т. В. Сарматские погребения, исследованные
Ставропольской экспедицией. СА, 1986, 2.
155. Муравьев С. Н. Заметки по исторической географии Закавказья.
Плиний о населении Кавказа. ВДИ, 1988,1.
156. Из нового списка географии, приписываемой Моисею Хоренскому.
Перев. К. Патканова. ЖМНП, Ч. CCXXVI, Спб., 1883.
157. Минаева Т. М. Памятники эпохи раннего средневековья на
Ставропольской возвышенности. МИСК, вып. I, Ставрополь, 1949.
158. Гадло А. В. Кавказская археолого-этнографическая экспедиция,
1966—1981 гг. (краткие итоги работ). Вестник ЛГУ, 1982, 2.
159. Гадло А. В. Памятники салтово-маяцкой культуры в Центральном
Предкавказье. В кн.: Пятые «Крупновские чтения» по археологии Кавказа.
Тезисы докладов. Махачкала, 1975.
160. Андреева М. В., Кореневский С. Н. Работы Ставропольской
экспедиции. АО 1985 года. М., «Наука», 1987.
161. ПСРЛ, т. V, Софийская летопись. Спб., 1851.
162. ПСРЛ, т. VII. Воскресенский список. Спб., 1856.
163. Минаева Т. М. Золотоордынский город Маджар. МИСК, вып. 5,
Ставрополь, 1953.
164. Минаева Т. М. Очерки по археологии Ставрополья. Ставрополь, 1965.
165. Волкова Н. Г. Маджары (к истории городов Северного Кавказа)
КЭС, V, М., «Наука», 1972.
166. Ртвеладзе Э. В. К истории города Маджар. СА, 1972, 3.
167. Ртвеладзе Э. В. Из истории городской культуры на Северном Кавказе в
XIII—XIV вв. и ее связей со Средней Азией. Автореф. канд. дисс. Л., 1975.
168. Городцов В. А. Результаты археологических исследований на месте
развалин г. Маджар в 1907 г. Труды XIV АС, М., 1911.
169. Пятигорский музей краеведения, инв. №5632.
170. Кокиев Г. Очерки по истории Осетии, ч. I. Владикавказ, 1926.
171. Güldenstadt I. А. Reisen durch Russland und im Kaukasischen Ge-
bürge,t. I.Spb., 1787.
172. Крупное Е. И. К истории Моздокской степи и Западного Прикаспия.
МАДИСО, т. II, Орджоникидзе, 1969.
173. Лаврентьев А. И. Курганы и речная сеть юго-запада Прикаспийской
низменности. СА, 1968, 3.
174. Ал-Истахри. Извлечения из «Китаб месалик ал-мемалик» по изд. Де
Гуе (ВСА, I). МИТТ, т. I, М.—Л., 1939.
76

175. Зевакин Е. С, Пенчко Н. А. Очерки по истории генуэзских колоний
на Западном Кавказе в XIII и XIV вв. «Исторические записки», т. 3, 1938.
176. Гниловской В. Г. Первое печатное географическое описание
Ставрополья. МИСК, вып. 6, Ставрополь, 1954.
177. Хозяйственное описание Астраханской и Кавказской губерний по
гражданскому и естественному их состоянию в отношении к земледелию,
промышленности и домоводству, сочиненное по начертанию Императорского
Вольного Економического общества, Высочайше одобренному и тщанием
оного общества изданное в Санкт-Петербурге, 1809 г.
178. Фредерик Дюбуа де Монпере. Путешествия вокруг Кавказа, т. I,
Сухуми, 1937.
179. Осетины глазами русских и иностранных путешественников
(XIII—XIX вв.). Орджоникидзе, 1967.
180. Klaproth I. Voyage au raont Caucase et en Georgie, 1.1, Paris, 1823.
181. Кузнецов В. А. Аланские племена Северного Кавказа. МИА СССР № 106,1962.
182. Каминская И. В., Каминский В. Н. Исследования Первомайского
городища в долине реки Большой Лабы. В кн.: XIV «Крупновские чтения» по
археологии Северного Кавказа (тезисы докладов). Орджоникидзе, 1986.
183. Каминская И. В. Жилища Первомайского городища на Большой Лабе
(по материалам раскопок 1987—1988 гг.). В кн.: XVI «Крупновские чтения»
по археологии Северного Кавказа (тезисы докладов). Ставрополь, 1990.
184. Ieroussalimskaja А. Le Cafetan aux Simourghs du tombeau de
Mochtchevaja balka (Caucase Septentrional). «Studia Iranica», t. 7, fasc. 2,
Leiden, 1978.
185. Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор, I, М.—Л., 1949.
186. Зонн С. В. Долина Загедан в верховьях реки Большой Лабы на
Северном Кавказе (краткий физико-географический очерк). ИВГО, т. 78,
вып. 4, 1946.
187. Петрусевич Н. Извлечение из отчета об осмотре казенных свободных
земель нагорной полосы между реками Тебердой и Лабой. ССКГ, вып. IV,
Тифлис, 1870.
188. Россиков К. Н. В горах Северо-Западного Кавказа. Спб, 1890.
189. Апостолов Л. Я. Географический очерк Кубанской области. Тифлис, 1897.
190. Скрипчинский В. В. Кормовая рожь на Ставрополье. МИСК, вып. 6,
Ставрополь, 1954.
191. Ваганов С. В. Значение охранно-карантинной линии по границе
Кубанской области с Закавказьем, в связи с условиями животноводства в
нагорной полосе. В кн.: Известия общества любителей изучения Кубанской
области, вып. I, Екатеринодар, 1899.
192. Т. Воспоминания кавказского офицера. «Русский вестник», № 9—12,
М., 1864.
193. Воронов Ю. Н., Левинтас В. Б. По древним тропам горной Абхазии.
Сухуми, «Алашара», 1982.
194. Иващенко М. М. Развалины в Псху. В кн.: Известия Абхазского
научного общества, вып. IV, Сухуми, 1926.
195. Подозерский К. И. Санчарская через* Главный Кавказский хребет
тропа и урочище Псху. ИКОИРГО, т. XVI, № 2, 1903.
196. Манандян Я. А. О торговле и городах Армении в связи с мировой
торговлей древних времен. Ереван, 1930.
197. Милованов Е. А. Средневековое городище на р. Уруп. АО 1972 года.
М., «Наука», 1973.
198. От редакции. МАК, вып. VII, М., 1898.
199. Минаева Т. М. Находка близ ст. Преградной на р. Уруне. КС ИИМК,
вып. 68, 1957.
77

200. Амброз А. К. Хронология древностей Северного Кавказа. М.,
«Наука», 1989.
201. Ложкин М. Н. Аланы на Урупе. В кн.: Вопросы археологии и
этнографии Северной Осетии. Орджоникидзе, 1984.
202. Ложкин М. Н. Новые памятники средневековой архитектуры в
Краснодарском крае. СА, 1973, 4.
203. Pallas Р. S. Bemerkungen auf einer Reise in die Südlichen
Statthalterschaften des Russischen Reichs in den Iahren 1793 und 1794. Bd. I,
Leipzig, 1799.
204. Захаров H. А. Древнее наименование реки Кубань. Известия гос.
Русского географического общества, т. LXII, 1, 1930.
205. Гулиева Л. Г. К изучению топонимии Кубани. СЭ, 1968, 3.
206. Анфимов Н. Из прошлого Кубани. Краснодар, 1958.
207. Очерки истории Ставропольского края, т. I, Ставрополь, 1984.
208. Малыхин С. Г. Архыз —жемчужина Кавказа. Черкесск, 1959.
209. Долина Зеленчука («Старое Жилище» на Кубани). Новая
горноклиматическая станция и дачная местность на Кавказе. Петроград,
1917.
210. Динник Н. Верховья Большого Зеленчука и хребет Абишира-Ахуба.
Тифлис, 1899.
211. Лайпанов X. О. К истории карачаевцев и балкарцев. Черкесск, 1957.
212. Кузнецов В. А. Археологические разведки в Зеленчукском районе
Ставропольского края в 1953 году. МИСК, вып. 6. Ставрополь, 1954.
213. Миллер В. Ф. Древнеосетинский памятник из Кубанской области.
МАК, вып. 3, М., 1893.
214. Zgusta Ladislav. The old Ossetic Inscription from the River Zelencuk.
Verlag der Osterreichischen Akademie der Wissenschaften. Wien, 1987.
215. Кузнецов В. А. В верховьях Большого Зеленчука. М., «Искусство»,
1977.
216. Ерицов А. Исторический очерк торговых путей сообщения в древнем
Закавказье. ССК, т. 1, Тифлис, 1871.
217. История культуры Древней Руси, т. 1, М.—Л., 1951.
218. Кузнецов В. А. «Зылын цырт» у с. Заманкул. В кн.: Вопросы
осетинской археологии и этнографии, вып. 2, Орджоникидзе, 1982.
219. Кузнецов В. А. Нижне-Архызское городище X—XII вв. —
раннефеодальный город Алании (историко-географическая характеристика
и некоторые итоги исследований). В кн.: Новое в археологии Северного
Кавказа. М., «Наука», 1986.
220. Перфильева Л. А. Архитектурные памятники средневековой Алании:
к вопросу о генезисе. В кн.: Конференция «Культурные взаимосвязи народов
Средней Азии и Кавказа с окружающим миром в древности и средневековье».
Тезисы докладов. М., 1981.
221. Федоровский А. Археологические заметки о Кубанской области.
ИАК, вып. 47, Спб, 1913.
222. Демаков А. А. К вопросу об этнической принадлежности скальных
захоронений. В кн.: Вопросы древней и средневековой археологии
Карачаево-Черкесии. Черкесск, 1990.
223. Сысоев В. М. Поездка на реки: Зеленчук, Кубань и Теберду летом
1895 года. МАК, вып. VII, М., 1898.
224. Бартольд В. В. Хлопководство в Средней Азии с исторических
времен до прихода русских. Соч., т. II, ч. 1, М., 1963.
225. Кузнецов В. А. Дургулель Великий и Нижний Архыз. В кн.:
Методика исследования и интерпретация археологических материалов
Северного Кавказа. Орджоникидзе, 1988.
78

226. Минаева Т. М. К истории алан Верхнего Прикубанья по
археологическим данным. Ставрополь, 1971.
227. Liniger Hans. Schalenbrauchtum und Felsgravüren in zeit und Raum.
Basler Beiträge zum Schalensteinproblem, Heft 4, 1970.
228. Фелицын Е. Д. Некоторые сведения о средневековых генуэзских
поселениях в Крыму и Кубанской области. В кн.: Кубанский сборник, т. V,
Екатеринодар, 1899.
229. Извлечение из отчета военно-топографического отдела за 1902 год.
ИКОИРГО, т. XVI, № 3, Тифлис, 1903.
230. Стражев В. И. Руинная Абхазия. В кн.: Известия Абхазского
научного общества, вып. I, Сухуми, 1925.
231. Гурко- Кряжин В. А. Абхазия. М., 1926.
232. Бгажба О. X. Материальная культура средневековой Абхазии.
Рукопись канд. дисс. Сухуми, 1972.
233. Литаврин Г. Г. Новые сведения о Северном Причерноморье (XII в.).
В кн.: Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе. Сб. статей,
посвященный Л. В. Черепнину. М., 1972.
234. Гурко-Кряжин В. А. Великие пути в мировой истории. «Новый
Восток», 1925, № 8—9.
235. Кузнецов В. А. Христианство в Алании до X века. ИЮОНИИ, XXIII,
Тбилиси, «Мецниереба», 1978.
236. Носкова 3. А. Аланское происхождение слова шелк в русском языке.
В кн.: Вопросы иранистики и алановедения. Тезисы докладов. Владикавказ,
1990.
237. Бязров А. Остатки начальной фазы нартского эпоса. «Фидиуаг»,
1972, 8.
238. Абаев В. И. Нартски^ эпос осетин. Цхинвали, 1982.
239. Патканов К. Ванскиё надписи и значение их для истории Передней
Азии. ЖМНП, ч. ССХХХ, ноябрь — декабрь 1883. Спб, 1883.
240. Хоренский Моисей. История Армении. М., 1893. (Коммент. Н. О.
Эмина.)
241. Осетинские нартские сказания. Перев. Ю. Либединского.
Дзауджикау, 1948.
242. История СССР с древнейших времен до образования древнерусского
государства, ч. 1—2, М.—Л., 1939.
243. Кропоткин В. В. Караванные пути в Восточной Европе. В кн.: Кавказ
и Восточная Европа в древности. М., «Наука», 1973.
244. Кабус-намэ. Перев. Е. Э. Бертельса. М., 1953.
79

АЛАНЫ-ЯСЫ В ВЕНГРИИ

Древняя история венгерского народа тесно связана с
историей нашего Отечества. Эти факты достаточно широко
известны. Менее известно то, что часть древнего населения
Восточной Европы — группы ираноязычных алан и
тюркоязычных половцев — около середины XIII в. в
результате сокрушительного татаро-монгольского нашест-
вия мигрировали на запад, осели на территории современной
Венгрии и постепенно влились в венгерскую нацию, сохраняя
в то же время свою этническую территорию и этническое
самосознание. Это обстоятельство связывает историю наших
стран еще более тесными узами.
Естественно, что интерес к происхождению и истории
венгерских ясов-алан и кунов-половцев прежде всего
проявляется в венгерской историографии. Уже в первой
половине XIX в. в монографии П. Хорвата был серьезно
поставлен вопрос о связи венгерских ясов с аланами и
роксоланами (1, с. 89), а в работе И. Хорвата обсуждался уже
тогда дискуссионный сюжет о молдавских ясах и
этимологической связи названия города Яссы в Румынии с
этнонимом ясов (2). Вслед за этим И. Палудьи предлагает
этимологический ряд «яс-ас» и их варианты «языги, ясоны»
(3, с. 3—4), выходит в свет «История ясов и кунов» Л. Фекете
(4), в 1870—1855 гг. — четырехтомный труд И. Дьярфаша с
большими документальными приложениями (5). Таким
образом, к концу XIX в. венгерская наука уже имела
определенную традицию в изучении венгерских ясов и кунов,
что, по-видимому, стимулировало интерес русских ученых к
данной теме: не случайно в 1889 г. появляется статья П. В.
Голубовского о половцах Венгрии (6), а в 1899 г. статья
академика В. И. Ламанского о венгерских ясах-аланах (7,
с. 294—297). Обе статьи не утратили научного значения по
сей день.
Мы не можем обойти вниманием и разыскания филологов.
17 декабря 1885 г. известный датский лингвист В. Томсен
выступил на заседании историко-филологического общества
в Копенгагене с докладом об осетинских словах в венгерском
языке, положившим начало новому плодотворному научному
поиску. Выявлением языковых изоглосс между венгерским и
осетинским занялся Б. Мункачи (8, с. 1—19); русский академик
83

В. Ф. Миллер, высказав сомнения относительно некоторых
этимологии Б. Мункачи, тем не менее признал доказанной
версию о древнем соседстве алан и мадьяр (9, с. 18—19). Идеи
В. Томсена и Б. Мункачи получили развитие в статьях 3.
Гомбоца (10, с. 105—ПО) и монографии шведского ученого Н.
Шельда об осетинских (аланских) словах в венгерском (11).
Эти разыскания продолжаются по настоящее время и
представляют в распоряжение науки новые факты и
наблюдения (12). Особое значение для интересующей нас.
темы имело открытие и публикация Д. Не- метом ясского
глоссария XV в., документально подтвердившего факт бы-
тования аланского языка у венгерских ясов (13). Полученные
языковедами результаты имеют принципиально важное
значение для правильного понимания истории и самого
происхождения ясов Венгрии.
Занимаясь в течение многих лет историей и культурой
алан Северного Кавказа, автор этих строк не мог миновать
сложный, сопряженный с многими трудностями, но весьма
интересный вопрос о венгерских ясах. Нам представляется,
что научное значение этого вопроса заключено в двух
основных аспектах: 1) история венгерских ясов как части
восточно-европейского северокавказского населения эпохи
раннего средневековья во взаимодействии с венграми и их
культурой; 2) феномен выживания небольшой этнической
группы в условиях анклава в течение ряда столетий и
сохранения этнической территории и этнического
самосознания до наших дней, что может представить не
только практический, но и теоретический интерес. В то же
время история и культура венгерских ясов — часть более
крупной проблемы контактов и взаимовлияний древних
угро-финнов и иранцев.
Предлагаемая работа посвящена истории одной группы
восточноевропейских мигрантов в бассейн среднего Дуная —
ясов. Логика исторического исследования подсказывает
целесообразность одновременного рассмотрения исторртче-
ских судеб и ясов, и кунов: их судьбы были тесно
переплетены с самого начала появления половцев в степях
Восточной Европы и Северного Кавказа (14, с. 253—254). Но
подготовка подобного комплексного исследования — дело
будущего, требующее больших дополнительных усилий.
Изучение истории венгерских ясов отдельно от кунов
нежелательно, но не исключено, и мы попытаемся
использовать эту возможность. С целью сбора материала мне
удалось осуществить две поездки в Венгрию в 1985 и 1988 гг.
Работа в музеях городов Сольнок и Ясберень, личное
общение и постоянная помощь венгерских коллег Ласло
84

Сабо, Ласло Шелмеци, Яноша Тота, Ласло Талоша обогатили
меня ранее труднодоступными источниками и литературой и
позволили опубликовать небольшую статью о венгерских
ясах (15, с. 40—45; 16, с. 32—40), представляющую попытку
первого подхода автора к проблеме. Теперь, особенно после
поездки 1988 г., есть возможность представить новую работу,
более полную и обоснованную.
Считаю своим приятным долгом выразить особую
признательность Иштвану Эрдели, Марианне Тот и Эдену
Хоргоши за помощь в переводах с венгерского, а также А. Н.
Карсанову, обратившему мое внимание на некоторые сюжеты
и литературные источники, полезные для изучаемой темы. К
сожалению, остался недоступным ряд венгерских источников
(особенно документальных), доклад С. Шадецки «К вопросу
о понтийско-кавказском фоне венгерской предыстории»,
прочитанный в 1980 г. на V Международном конгрессе
финно-угроведов и содержащий важный вывод о связи
древней истории венгров с Кавказом (17, с. 310) и
исследование финского ученого Туомо Пекканена об истории
иранских племен Венгрии. Привлечение этих работ,
несомненно, могло бы усилить некоторые положения нашего
опыта изучения истории венгерских ясов, который автор
склонен оценивать не как оригинальное исследование, а как
обзор известных и доступных источников, выполненный
системно и достаточно доступно.
1. АЛАНЫ-ЯСЫ И МАДЬЯРЫ ДО XIII В.
Глубокие историко-культурные связи между территорией
современной Венгрии и Юго-Восточной Европой — Северным
Кавказом наметились уже в эпоху бронзы — раннего железа
(II—I тыс. до н. э.). Культуры эпохи раннего железа Венгрии
испытали, как это признано в научной литературе, влияние
синхронных культур Северного Кавказа (18; 19, с. 107—118).
При посредстве племен Северного Причерноморья и
Молдовы эти связи стали особенно активными в VIll—VI вв.
до н. э., когда на Севере Кавказа процветала яркая кобанская
культура, базировавшаяся на местной традиции
металлопроизводства, а в Центральной Европе сложилась не
менее великолепная гальштатская культура. Взаимопроник-
новение элементов этих бронзовых культур показано в
исследованиях венгерских и советских археологов (20,
с. 304—334; 21, с. 20—21).
В VI—III вв. до н. э. на территории Восточной Европы
получают распространение предметы, вполне типичные для
культуры скифов-ираноязычных подвижных номадов,
кочевавших в степях Северного Причерноморья. На
85

Рис. 1. Группа языгов на колонне императора Траяна, I в. н. э.
(по Бартоли).
венгерской равнине Альфельд появляются скифские курганы
с отдельными конскими захоронениями — Тепиоселе, Хевеш,
Сентеш-Векерзуг, Артанд (22, с. 273—301; 23, с. 25—91; 24,
с. 27—63), но скифское проникновение не привело к смене
населения, о чем свидетельствует сохраняющаяся
преемственность культурных традиций местных племен. Со
скифами было связано первое известное нам проникновение
ираноязычных этнических элементов в Венгрию.
На рубеже нашей эры на территории современной Венгрии
возникла римская провинция Паннония, включавшая в себя
также северные области нынешней Югославии и восточные
области Австрии. Паннония имела огромное военно-страте-
гическое значение для Рима, входя в его лимес — защитную
буферную зону вдоль северо-восточной границы Империи и
предназначенную прежде всего для отражения восточных
кочевников. Лимес, укрепленный системой крепостей с
гарнизонами, отделил римский мир от варварского.
С последним связано дальнейшее проникновение древних
иранцев в Паннонию. В середине I в. н. э. в междуречье Дуная
86

и Тисы появилось сарматское племя языгов, потеснившее
даков. Вскоре весь Альфельд вплоть до нынешней южной
границы Венгрии оказался в руках языгов. В 1943 г. на берегу
озера Фехер экспедиция Сегедского университета раскопала
поселение I—II вв., приписываемое М. Пардуцем языгам.
Открыто основание треугольной в плане небольшой
постройки, выложенное каменными плитами (25, с. 39—45,
рис. 1). М. Пардуц сближает эту любопытную постройку с
камышовыми «юртами» венгерских пастухов «kontyos
kunyho», дожившими в Альфельде до XX в. (26, с. 25, рис. 20;
27), что кажется вполне допустимым в условиях кочевого
пастушеского быта, отличавшегося известной консерватив-
ностью. По Я. Харматта, с конца II в. для сарматов Венгрии
наступил новый период, отличавшийся в материальной
культуре от более раннего появлением металлических
предметов и типов жемчужных бус, до тех пор неизвестных в
Карпатском бассейне. Ближайшие аналогии этим предметам
дает Ольвия — античная колония на Бугском лимане,
входившая в римскую провинцию Мезия. Это наводит на
мысль, что главной базой черноморской торговли языгов, не
терявших связи с Северным Причерноморьем, была именно
Ольвия (28, с. 10—18).
В начале II в. у восточных границ Дакии появилось другое
сарматское племя — роксоланы (иран. «светлые аланы»).
Роксоланы были отделены от языгов даками, но римский
император Марк Аврелий после окончания Маркоманнских
войн позволил языгам сноситься со своими соплеменниками
роксоланами через территорию Дакии (29, с. 277). Видимо,
этим обстоятельством и объясняется направление восточных
связей языгов на Ольвию, которая во II—III вв. находилась в
окружении роксолан. По заключению Я. Харматта, до III в.
роксолан нужно считать главным фактором на территории
Северо-Западного Причерноморья (28, с. 18). Он же отмечает
появление в сарматских погребениях Венгрии с конца III в.
роксоланских черт (панцыри из костяных чешуек,
неизвестные языгам длинные мечи). Следовательно, к концу
III в. роксоланы появились в Паннонии, видимо, сдвинутые на
запад вторжением готов. Вторгшиеся большие массы
роксолан, соединившихся с языгами, стали главной
опасностью для Рима. В III в. лимес Нижней Паннонии
получил даже название «сарматского берега» и занимал
левый берег Дуная от Эстергома до Костолаца в Сербии (30,
с. 43—52). В 70-х годах III в. сарматы участвуют в войне
против Рима вместе с германским племенем вандалов;
потерпев поражение, они участвуют в триумфе Аврелиана
(31, с. 189—190). Как видим, в лице роксолан ираноязычные
87

аланы в Паннонии фиксируются с III в., а аккумуляция
восточных кочевников здесь, особенно в восточной и южной
частях, усиливается. Мы видим в роксоланах одно из
аланских племен, вошедших в состав аланского племенного
объединения, в отличие от Я. Харматты, не сближающего
роксолан и алан (28).
Присутствие сармато-раннеаланского населения на
территории Альфельда подтверждается их археологическими
памятниками, получившими разработку в трудах М. Пардуца
и других венгерских ученых (32). Они представлены главным
образом могильниками — такими, как Якабсаллаш,
Сентеш-Киштеке, Яношсаллаш, Монор, Фелшейож,
Чонград-Венделхалом, Дебрецен, Ясалшосентдьердь, Хорто-
бадь и др. (33, с. 280—290). Сарматская материальная
культура, принесенная из Северного Причерноморья,
испытала воздействие со стороны культуры кельтов, даков и
римлян. Группа погребений IV — первой половины V в., по
М. Пардуцу, в этническом отношении вполне может быть
аланской (32, III, с. 259).
Около середины IV в. на Альфельде осела новая группа
сарматов, пришедших из районов восточнее Карпат (34,
с. 443—448; 35, с. 170—182), т. е. с территории Украины. С
этих пор языги и роксоланы в источниках больше не
упоминаются и в них начинают фигурировать
сарматы-аргараганты и сарматы-лимиганты (видимо,
подчинившие старое сарматское население).
В 372 г. орды азиатских кочевников-гуннов переправились
через Волгу и вторглись в земли алан-танаитов, живших в
Нижнем Подонье. Аланы были разбиты и вступили в союз с
гуннами, а затем совместно с ними обрушились на готов.
Спасаясь от гуннов, вестготы переселились в пределы
Римской империи, а вскоре на Нижнем Дунае появились
преследовавшие готов гунны со своими союзниками аланами.
Новая волна сармато-аланских переселенцев, вероятно,
соединилась с более ранним сарматским населением
Паннонии и образовала здесь значительный этнический
массив. Так, в 376 г. начался 50-летний период господства
гуннов в Паннонии (36, с. 99). В 378 г. гунны и аланы были
уже на р. Тиса. В 380 г. император Грациан поселяет часть
готов и алан на правах федератов в южной Паннонии;
вождями алан Иордан называет Алафея и Сафрака (36, с. 92,
94). По оценке Л. Варади алан в группе Сафрака было до 20
тыс. воинов (37, с. 377). Как видим, это была значительная
масса населения (с учетом семей). По словам римского
панегириста Паката (391 г.), прежний враг Рима «наполнил
города Паннонии... Гот, гунн, алан стали в ряды войск,

сменялись на часах, боялись оказаться неисправными по
службе» (38, с. 28).
Император Грациан расселил алан Сафрака в южной
части Паннонии, недалеко от Савии; позже аланы под
руководством префекта Саула были расселены в провинции
Валерия, западнее современного Будапешта (37, с. 365, 388).
После смерти Аттилы и поражения гуннов при Недао готы в
471 г. покинули Паннонию, а их место было передано новым
федератам; скирам, герулам, гепидам (германские племена,
— В. К.) и аланам (37, с. 397). Приводимые здесь факты,
сообщаемые в монографии Л. Варади, не подвергнуты
сомнению в обстоятельной рецензии Я. Харматты (39,
с. 362—368), содержащей упрек в адрес Варади относительно
некоторого преувеличения им роли гунно-гото-аланских
федератов в истории Паннонии. Они вполне достоверны.
Заслуживают внимания и некоторые данные в рассказе
Аммиана Марцеллина о столкновении гуннов и готов в
Северном Причерноморье в середине 70-х годов IV в.
Согласно А. Марцеллину, предводитель готов-тервингов
Атанарих под давлением гуннов передвинулся со своим
народом «в область Кавкаланда, местность, недоступную
благодаря высоким, поросшим лесом горам, вытеснив оттуда
сарматов» (40, с. 244—245, 249). Нетрудно заметить
фонетическое сходство названия Кавкаланд (где композит
«ланд», вероятно, представляет немецкое Land — страна) с
названием Кавказа, но это явно не Кавказ. Определенную
ясность в этот вопрос вносит русская «Повесть временных
лет», где находим следующий пассаж: «Иафету же достались
северные страны и западные: Мидия... до Понтийского
(Черного) моря на север: Дунай, Днестр, Кавкасийские горы,
т. е. Венгерские, а оттуда до Днепра» (41, с. 10, 206). Следует
согласиться с Д. С. Лихачевым в том, что «Кавкасийские»
или Угорские горы «Повести временных лет» — Карпаты (41,
с. 210); об этом свидетельствуют такие сопутствующие
«Кавкасийским» горам географические ориентиры, как
Дунай, Днестр, Днепр. В то время, когда создавалась
«Повесть временных лет», венгры уже перевалили через
Карпаты и заселили Карпатский бассейн, прикрепление их
этнонима к Карпатам закономерно так же, как и то, что
Кавказский хребет никогда не именовался Венгерским.
Смешение Кавказского хребта и Карпат А. Марцеллином и
древнерусским летописцем, видимо, не случайно и
свидетельствует о длительной (от конца IV до X в.)
географической традиции, путавшей два хребта.
Как бы то ни было, мы можем достаточно уверенно
фиксировать главное — процесс постепенной аккумуляции
89

восточных номадов-сарматов и алан на территории восточной
Венгрии и прежде всего Альфельда. Этот процесс
продолжался по крайней мере до V в. и важен для нашей темы
потому, что остатки сармато-аланского этнического пласта,
накопившегося здесь, могли сохраниться и в последующем,
вплоть до обретения родины мадьярами в конце IX в.
Археологические памятники алан на территории Венгрии
эпохи «великого переселения» фактически не выделяются из
массы древностей этого времени. Большие и почти
непреодолимые трудности подобных атрибуций примени-
тельно к аланам объясняются сильно смешанным характером
их погребального обряда и материальной культуры
вследствие частых перемещений и племенной чересполоси-
цы, осложненных провинциально-римским влиянием.
Аланские комплексы конца IV—V вв. не выделены и в
обобщающих трудах А. Альфельди и М. Пардуца (42—43),
хотя отдельные попытки таких атрибуций есть. Так,
могильник с погребениями в подбоях близ г. Кестхей К. Шаги
считает германским (44, с. 185—189), тогда как М. Пардуц их
приписал сармато-аланам (45, с. 390). В конце IV—V вв. на
территории Западной Европы, в районах продвижения
восточных кочевников, получили распространение
искусственно деформированные черепа, картографирован-
ные И. Вернером и Т. Сулимирским (46, рис. 73—74; 35, рис.
70). Часть их должна была принадлежать аланам, у которых
обычай искусственной деформации черепа был
распространен. Это тем более вероятно, что ареал черепов
совпадает с общим направлением движения алан и
германцев по Западной Европе. Одним из аланских
погребений конца IV — начала V в. могло быть грунтовое
погребение богатой женщины с деформированным черепом
из Регей, опубликованное Г. Месарошем (47, с. 66—91). Но и
эта этническая атрибуция спорна и неясна; указанное
погребение может быть приписано также германцам, хотя и
отмечена аналогия черного кувшина в Озоруково
Кабардино-Балкарской ССР (33, с. 294).
С другой стороны, не исключено, что в рассматриваемую
позднеримскую эпоху могло иметь место и встречное
движение с запада на восток. В этом отношении заслуживает
внимания интересный комплекс из кургана 13 близ с. Кишпек
в Кабардино-Балкарии, опубликованный Р. Ж. Бетрозовым
(48, с. 11—39). Воинское снаряжение, керамика, медные
котлы, полихромные украшения, пояса и железные
трехногие канделябры были найдены на глубине 2,50 м в
большой четырехугольной могильной яме размером 4,8x3,55 м,
с деревянным двухкамерным погребальным сооружением
90

внутри этой ямы. Одна из камер, судя по публикации,
предназначалась для погребенного, вторая — для инвентаря.
В северокавказских древностях первой половины 1 тыс. н.э.
подобные конструкции могил нам неизвестны; так же
оценивает факты и автор раскопок: «кишпекские курганы
можно расценивать как явление новое в северокавказской
археологии» (48, с. 13, 19, 26, рис. II).
Необычность могильного сооружения подкрепляется
необычностью погребального инвентаря. Центральное место
в нем занимает железный каркасный шлем типа шишака,
украшенный в лицевой части четырьмя сердоликовыми
вставками в специальных золотых гнездах. Каркасные
шлемы в памятниках позднеримской эпохи на Северном
Кавказе известны (49, с. 79—80, рис. 1, 41), но Кишпекский
шлем уникален упомянутыми сердоликовыми вставками. Нет
сомнения, что по бокам шлем имел подвижные нащечники, от
них сохранились две пары ушек для . крепления, не
замеченные Р. Ж. Бетрозовым. Каркасные пластины шлема
покрыты серебряной фольгой; таким образом, шлем был
дорогим и, вероятно, принадлежавшим не рядовому воину.
Наиболее близкой аналогией Кишпекскому шлему
является хорошо сохранившийся железный шлем с золоченой
облицовкой и двумя нащечниками из Эшкютер в Будапеште
(«Eskuteri sisak»), украшенный зелеными, голубыми и
красными вставками в специальных гнездах, рельефным
штампованным геометрическим орнаментом и фигурой
геральдического животного близ нащечников (50, табл.
CXXVIII; 51, с. 11, рис. 6). Это офицерский шлем
позднеримской эпохи, подобные шлемы найдены на
территории исторической Паннонии недалеко от Цибал
(совр. Винковцы в Югославии), где в 314 г. произошла битва
между войсками императоров Лициния и Константина (33,
с. 247). Следовательно, шлем Эшкютер может быть
датирован первой половиной IV в. Тем же временем я
полагаю возможным датировать и шлем из Кишпека.
Несмотря на различия в оформлении декора (шлем Эшкютер
декорирован богаче), оба шлема стилистически принадлежат
к продукции, выпускаемой мастерскими позднеримской
эпохи Паннонии или иной римской провинции. В частности,
будапештский шлем мог быть изготовлен в Сирмиуме в
южной Паннонии (52, с. 166).
Дополнительный свет на вопрос о возможной связи шлема
из Кишпека с Паннонией проливает великолепный поясной
гарнитур: большие золотые бляхи, накладки на ремни и
зажимы, украшенные такими же сердоликовыми вставками в
гнездах, как на шлеме. Лишь на двух бляхах сердоликовые
91

вставки сопровождаются вставками из синей стеклянной
пасты (48, рис. V, I; рис. XV). И на шлеме, и на поясном
гарнитуре сердолик решительно преобладает. Но наиболее
важное наблюдение сделано А. К. Амброзом (53, с. 302):
кишпекские «полихромные изделия с синими стеклами и
сердоликами, украшенные фольгой с вытисненными
звездочками, дужками, кружками с выпуклой точкой в
центре, с широкими рубчатыми валиками, характерны для
провинциально-римского ремесла III—IV вв. на Дунае
(например, на парадных офицерских шлемах есть и мелкие
предметы); в Херсонесе и Керчи (могила с золотой маской,
могила на усадьбе Месаксуди)». Я полностью согласен с А. К.
Амброзом (54, с. 3—4). Орнаментация кишпекских
полихромных изделий уводит нас прежде всего на Дунай, в
частности, те же элементы орнамента (дужки, кружки с
выпуклой точкой в центре и т. д.) мы видим на шлеме из
Будапешта. Видимо, кишпекский поясной гарнитур был
произведен в начале IV в. в одной из паннонских мастерских.
Как провинциально-римские вещи паннонского
происхождения попали в глубь Северного Кавказа? На этот
вопрос мы вряд ли сможем дать однозначный ответ, но
наиболее вероятны два варианта: либо мы имеем дело с
перемещением только вещей в результате обмена, либо с
перемещением людей из Паннонии на Северный Кавказ.
Оригинальность и необычность могильного сооружения в
кургане 13 Кишпека побуждает отдать предпочтение
второму варианту, но вопрос требует специального изучения.
Если данный вариант подтвердится, будет возможность
высказать предположение о миграции какой-то группы
сармато-аланского населения Паннонии на восток, на свою
исходную территорию.
После периода «великого переселения» письменные
источники оо аланах Венгрии практически отсутствуют до
XII в. и мы ничего достоверно не знаем о возможных новых их
перемещениях в бассейн среднего Дуная.
В 1150—1153 гг. в Венгрии жил арабский путешественник
Абу Хамид ал-Гарнати, приехавший сюда из Восточной
Европы. В своем путешествии по Восточной Европе
ал-Гарнати побывал на Кавказе и в Поволжье, сведения его
отличаются высокой степенью достоверности. Венгрию
ал-Гарнати называет страной Ункурийа, самих венгров —
народом башкирд, что отражает его представление о родстве
венгров с башкирами. Описывая Венгрию, ал-Гарнати
свидетельствует, что в ней живут «тысячи хорезмийцев,
которым тоже нет числа. А хорезмийцы служат царям и
внешне исповедуют христианство, а втайне — ислам» (55,
с. 38). Кто эти хорезмийцы и как они оказались в Венгрии?
92

Этот вопрос уже рассматривался в научной литературе. В
первой половине XIX в. венгерский историк Янош Эрнеи
свидетельствует, что от 970 до 1231 г. венгерские источники
«беспрерывно упоминают об измаильтянах или сарацинах.
Они были мухаммеданской религии и чрезвычайно склонны к
торговле... Постепенно они приобрели вес и влияние,
торговля и земские сборы перешли в их руки». Причину
появления «измаильтян» — мусульман в Венгрии Я. Эрнеи
видел в разорении Волжской Болгарии русскими в 969 г.,
откуда эти мусульмане (хорезмийцы ал-Гарнати) бежали в
Венгрию. Во времена Я. Эрнеи сведения ал-Гарнати еще не
стали достоянием науки и Я. Эрнеи не мог упоминаемые им
венгерские источники корректировать достоверными
данными ал-Гарнати, что и привело исследователя к
смешению упомянутых «измаильтян» с венгерскими кунами
и ясами (56, с. 734—736)1.
Вопрос о пребывании хорезмийских мусульман в Венгрии
в наше время рассматривал Д. Дьерффи. Ссылаясь на Хрбе-
ка, он считает, что мусульмане на Дунай переселились из
Саксина на Волге, хотя к ним был также привязан
этно-географический термин «магрибиты» (что в свою
очередь может указывать на Магриб в Африке). Однако
Африка здесь ни при чем: до конца XIII в. в Венгрии жили
мусульмане аланского происхождения, которые могли в
местной среде называться магрибитами. Отсюда Д. Дьерффи
делает вывод, что часть алан Венгрии была мусульманами
(57, с. 57—59). Последнее подтверждается тем, что в XIV в. и
Ибн-Батута упоминает алан-мусульман.
В комментарии к русскому изданию ал-Гарнати судьба
венгерских хорезмийцев не нашла отражения; сказано лишь,
что сведения ал-Гарнати подтверждены византийскими
источниками. Прямых данных о миграции хорезмийцев в
Венгрию нет и мы ограничиваемся предположительной
реконструкцией событий.
В качестве исходной посылки я исхожу из признания
большой достоверности сведений ал-Гарнати, как
непосредственного очевидца. Этнотопонимическая номина-
ция «хорезмийцы» в его устах не случайна и мы должны
обратить на нее особое внимание, исключив из исследования
термин «магрибиты» как явно вторичный и поздний. Древние
хорезмийцы — жители государства Хорезм в низовьях
Аму-Дарьи, согласно Страбону (58, с. 485), относились к
*Я. Эрнеи ссылается на венгерского анонима, говорящего о том, что в
последние годы жизни князя Токса прибыли из страны Булар в Венгрию двое
знатных людей — Била и Боксу — с «большой толпой измаильтян и получили
здесь в разных краях, и между прочим в укрепленном месте Песте, земли для
поселения» (56, с. 734).
93

сако-массагетам, т. е. к древним иранцам. В раннем
средневековье хорезмийцы подвергаются нарастающему
влиянию со стороны окружающих Хорезм степных (в
основном тюркоязычных) племен и это влияние затрагивает и
сферу языка. Хорезмийский ученый ал-Бируни в начале XI в.
свидетельствует, что часть хорезмийпев после наводнения
р. Джейхун переселилась на побережье Хазарского
(Каспийского — В. К.) моря и, что «это род аланов и асов, и
язык их теперь смешанный из хорезмийского и
печенежского» (59, с. 194), т. е. тюркского. Время этого
переселения точно неизвестно; Т. М. Калинина относит его к
VIII в. (60, с. 205, прим. 103). В результате переселенцы
скорее всего оказались на территории Хазарии. В этой связи
возникает вопрос о многолюдной хорезмийской колонии, в
начале X в. существовавшей в столице Хазарии городе Итиле
на Волге. О ней сообщает ал-Масуди: «Большинство в этом
городе (или стране) составляют мусульмане, так как из них
состоит царское войско. Они известны в городе как
алларисийа (арисийа и т. д.) и они являются переселенцами
из окрестностей Хорезма. В давние времена после
возникновения ислама в их стране разразилась война и
вспыхнула чума, и они переселились к хазарскому царю. Они
доблестны и храбры и служат главной опорой царя в его
войнах... В настоящее время около 7 тыс. из них садятся на
коня вместе с царем, вооруженные луками, облаченные в
панцири, шлемы и кольчуги (61, с. 191—194). Комментируя
эти сведения ал-Масуди, В. Ф. Минорский писал о хазарских
хорезмийцах, что они, «по всей вероятности, аланы, которые
жили сначала за Каспием на юг от Аральского моря» и что
«арсийа» звучит очень похоже на древнее аорси — по-
персидски «ас», по-грузински «оус-ет»и» = осетин (61, с. 193,
прим. 23). В целом на тех же позициях стоял М. И.
Артамонов, допускавший вероятность, что какая-то часть
народа арси, «скорее всего обитавшая в Туркмении, после
арабского завоевания и принятия ислама в силу тех или иных
причин переселилась в Хазарию и вступила на службу
хазарскому царю» (62, с. 407; 63, с. 243).
В начале второй половины X в. Хазария, как политическое
образование, рухнула. Гибель Хазарского каганата
сопровождалась обширными миграциями населения Хазарии,
спасавшегося от хлынувших с востока кочевников. Через три
года после разгрома Хазарии русским князем Святославом
Ибн-Хаукаль засвидетельствовал хазарских беженцев в
Грузии (62, с. 431). Не исключено, что тогда же
хорезмийско-мусульманская гвардия из разгромленного
русскими Итиля ушла на запад и поселилась в Венгрии.
Именно после этого остатки хазар, оставшихся без военной
силы, согласно Ибн-Мискавейху, обратились за помощью в
94

Хорезм (62, с. 432). Можно думать, что это было
традиционное обращение за наемным войском к
хорезмийцам. Что же касается миграции хорезмийско-асской
гвардии в Венгрию, она не случайна. В начале IX в. в
результате гражданской войны из Хазарии к мадьярам
бежала часть побежденных хазар, о чем сообщает
Константин Багрянородный (64, с. 16). Эта часть хазар стала
называться кабарами, она осела в Карпатском бассейне, на
что указывает собранная И. Эрдели местная топонимика
хазарского происхождения (65, с. 174—180). На этом
основании И. Эрдели пишет о тесных связях венгров с
хазарами в IX в. и о вхождении венгров в состав Хазарского
каганата (со ссылкой на Д. Дьерфи (66, с. 23). В Хазарии,
очевидно, знали о новом местожительстве кабаров, и
хорезмийцы последовали за кабарами, осев на территории
современной Венгрии. Здесь они выполняли те же
социальные функции, что и в Хазарии — несли военную
службу венгерским королям и, в частности, участвовали в
войне с Византией в 1150 г. (55, с. 75, прим. 113).
Как видим, в лице упоминаемых ал-Гарнати хорезмийцев
мы вправе усматривать крупную этническую группу
среднеазиатского происхождения алан-асов, вероятно,
расселившихся в Венгрии во второй половине X в. и живших
здесь до середины — конца XII в. Очевидно, это была
последняя в домонгольскую эпоху волна ираноязычного (в
данном случае, может быть, смешанного с тюркским)
населения в среднем Подунавье. Можно также предположить,
что остатки этого населения сохранились здесь до прихода
татаро-монголов и новой группы иранцев.
На основании приведенных выше материалов и фактов
можно заключить, что на территории Венгрии, начиная со
скифской эпохи (VI в. до н. э.) происходил почти
непрерывный процесс постепенной аккумуляции и оседания
восточных ираноязычных кочевников-скифов, сарматов,
алано-ясов. Этот процесс важен для кашей темы потому, что
он подготавливал почву последней миграционной волне
середины XIII в., когда в Венгрии расселились ясы и куны.
Обратимся к рассмотрению другого аспекта — контакты
раннесредневековых мадьяр с аланами в Восточной Европе.
Известно, что в соответствии с данными письменных
источников и некоторых археологических памятников
древнюю прародину венгров «Magna Hungaria» связывают с
Башкирией и нижним течением р. Камы (67, с. 90—101; 68,
с 307—309; 69, с. 301—311; 70, с. 117—128; 71; 72, с. 113—
161). Отсюда перешедшие к кочевому скотоводству мадьяры
двинулись на юго-запад, в начале IX в. они локализуются в
95

так называемой Леведии — области, вероятно, между
низовьями Дона и Днепра; А. Барта в этом районе помещает
венгерскую область Этелькез (72, с. 257—324, карта 4).
Интересен топонимический факт, отмеченный В. П.
Загоровским: на востоке Воронежской области существует
река Токай, приток реки Елани. В тюркских языках «токай»
означает небольшой лес в низине, в долине реки. В. П.
Загорский считает, что поскольку венгры при своем
переселении на запад останавливались в Подонье, они могли
осесть на берегах Токая, воспринять это название, а затем
перенести его на территорию современной Венгрии, присвоив
данный топоним небольшим горам у Тисы и городку,
славящимся своим вином (73, с. 103).
Независимо от различий в локализации Леведии очевидно,
что именно здесь мадьяры вступили в контакт с носителями
салтово-маяцкой культуры VIII—IX вв., среди которых были
и переселенцы с Кавказа — аланы (74, с. 184; 14, с. 110—111;
66, с. 20)2. В ареале салтово-маяцкой культуры аланы-асы
жили компактным и многочисленным этническим массивом,
их хорошо вооруженный воинский контингент входил в
войско кагана Хазари и (вместе с алано-асской гвардией из
Хорезма), а территория их какое-то время соприкасалась с
территорией мадьяр. Видимо, в результате этих контактов у
древних венгров распространяется слабо изогнутая сабля с
наклоном рукоятки в сторону лезвия, в советской
археологической литературе некоторое время именовавшая-
ся «хазарской» (76). Как полагает Л. Ковач, «древние венгры
могли заимствовать это оружие от болгарских племен,
передвигающихся к Волге, в район будущей Волжской
Болгарии, или от носителей салтово-маяцкой культуры» (77,
с. 7; 78, с. 246—248). Указывая, что у болгар и алан сабли
этого типа появились рано, И. Эрдели пишет: «Ближайшие
аналогии древневенгерских сабель мы находим в долине
р. Кубани и предгорьях Кавказа (Колосовка и др.)».
Колосовский могильник в Адыгее датируется XI—XII вв. —
временем, когда венгры уже заселили свою родину и поэтому
для решения вопроса о генезисе венгерских сабель данная
параллель не подходит. Но высказанная И. Эрдели мысль
(33, с. 340; 66, с. 22) нам в целом представляется интересной
и заслуживающей внимания при дальнейших разысканиях.
Как бы там ни было, сабли «хазарского» типа (употребляем
этот термин чисто условно) с территории Восточной Европы
венгры унесли с собой в Карпатский бассейн, где их найдено
свыше 100 экземпляров. Тогда же венграми были
^Аланскому варианту салтово-маяцкой культуры посвящено
специальное исследование Г. Е. Афанасьева (75).
96

Рис. 2. Схема движения древневенгерских племен в IX в.
(указано стрелками), по А. Барта.
заимствованы и принесены на запад и некоторые типы
восточноевропейских боевых топоров (77, с. 11—12).
Не менее ярки и показательны лингвистические
заимствования между венгерским и аланским языками,
вскрываемые через материал осетинского языка. На
интереснейший факт наличия осетинских (аланских — В. К.)
слов в венгерском, как отмечалось выше, первым обратил
внимание В. Томсен в 1885 г., что вызвало специальное
исследование венгерского ученого Б. Мункачи, а затем
шведского филолога Н. Шельда (8, с. 7—19; 11). Шельд
приводит словарь осетино-венгерских языковых схождений,
среди которых отметим такие, как мужское имя Аладар,
известное уже в эпоху Арпадов (осет. алдар), ассонь —
женщина, жена (осет. ахеин, афшин), хид — мост (осет. хид),
кард — меч, нож (осет. кард) и т. д. (11, с. 16—25), словарь
сопровождается наблюдениями по фонетике, консонантизму.
97

Важен вывод Н. Шельда о том, что алано-осетинские
заимствования в венгерский идут из тагаурского диалекта
осетинского языка (по Н. Шельду), то есть из иронского (11,
с. 74—78). Н. Шельд полагал, что мадьяры во время своего
переселения могли пройти через страну осетин и, что район
контакта мадьяр с ираноязычными племенами —
Астраханские степи (11, с. 80—81). Он же указывает, что Б.
Мункачи считал районом этих контактов северокавказские
степи между Волгой, Кубанью и Тереком в VII—IX вв., сам
Шельд их датирует узко промежутком между 725—775 гг.
(11, с. 84—90,98).
Вопрос о контактах венгров и алан в ареале
салтово-маяцкой культуры сомнений не вызывает; Г. В.
Вернадский считал даже, что в VIII в. Верхнее Салтово было
на время занято мадьярами (79, с. 269). Более спорен вопрос
о пребывании венгров на Северном Кавказе. Основные
направления разысканий намечены в докладе И. Эрдели на
IX «Крупновских чтениях» в Элисте (80, с. 36—37)3.
Попытаемся рассмотреть и несколько развить тезисы,
высказанные И. Эрдели, ибо обзор основных источников и
литературы интересен и полезен для освещения недавно
поднятой В. П. Кобычевым проблемы древних угро-финнов
на Кавказе (81, с. 10—37) и для истории и археологии
северокавказского региона.
Возможность пребывания венгров (или части их) в
пределах Северного Кавказа в венгерской историографии
обсуждается давно. Так, в статье Б. Мункачи в связи с
венгерской генеалогической легендой затрагивается вопрос
о приурочении места действия этой легенды на Кавказе в
районе Азовского моря. В заключение автор размещает
болгар, алан и мадьяр на севере Кавказа — болгары на
Кубани, аланы на Тереке (8, с. 1, 19). В 1942 г. появилось
специальное обширное исследование Л. Бендефи «Прародина
венгров на Кавказе» (82), оставшееся мне недоступным и
известное по рецензии А. Бана. Судя по последней, Л. Бен-
дефи выделил «Венгрию на р. Куме» (так наз.
«Куммадьярия»), полагая, что после нападения печенегов в
885—890 гг. одна часть мадьяр двинулась в область
Этелькез, другая на Кавказ, где и положила начало
«Куммадьярии». А. Бан подчеркнул, что Л. Бендефи должен
был доказать все это (83, с. 160—161). Наконец, сюжет о
возможном пребывании мадьяр на Кавказе затронут в
новейшей монографии А. Барты, указавшего, что
3ß другой публикации И. Эрдели осторожно пишет: «существуют
данные, которые как будто позволяют связывать более древний этап
(древней истории венгров — В. К.) с Предкавказьем» (66, с. 20).
98

генеалогическое предание венгров связано с фольклором
народов Северного Кавказа, кавказский период истории
венгерского народа привлекает еще мало внимания ученых
(со ссылкой на Д. Кришто) и, что мадьяро-кавказскими
отношениями будут заниматься многие историки (72, с. 346).
Арабский автор IX в. ал-Баладзори сообщает, что некие
савардиты (в армянских источниках «савордик», «севордик»)
разрушили город Шамхор в Азербайджане: «это был народ,
который стекался с разных сторон, усиливался и
бесчинствовал после того, как Язид ибн-Усайд покинул
Армению» (84, с. 14). И. Маркварт (85, с. 36—40)
отождествил упомянутых савардитов с венграми-савартами-
асфалами (крепкими савартами), о которых в X в. писал
Константин Багрянородный; однако М. И. Артамонов оспорил
отождествление И. Маркварта: савардии известны в
Закавказье с 752 г. и «следовательно, они не могут быть
частью мадьяр, поселившейся в персидских владениях в IX в.
Остается думать, что Константин Багрянородный что-то
напутал и скорее всего смешал мадьяр с савирами», которые
много раньше VIII в. действительно проникли в Закавказье и
стали известны под именем севордик-савардиев. В. П.
Кобычев также склонен отождествлять этнонимы
саварт-савьяр-савиры, т. е. считать их тюрками (62, с. 349;
81, с. 27).
Следует признать, что проблема истинной этнической
принадлежности закавказских савардитов-савордиков
запутана и окончательно не выяснена, их связь с
гуннами-савирами исторически и фонетически вполне
вероятна. Положение осложняется тем, что сваны называли
савирами (савиар) ираноязычных осетин. Касаясь
обсуждаемой темы, Н. Г. Волкова пишет, что «определение
этнической сущности савиров — задача в настоящее время
невыполнимая» (86, с. 109), хотя в исторической литературе
принято савиров считать тюрками и ставить их в связь с
Хазарским каганатом.
Как говорилось, в первой половине X в. византийский
император Константин Багрянородный сообщает о
венграх-савартах, отколовшихся от основного мадьярского
этнического массива, покинувших Леведию (А. Бартой
локализуемую между средней Кубанью и нижним Доном) и
переселившихся на восток «в персидские владения», откуда
саварты-асфалы поддерживали сношения со своими
сородичами на Дунае (72, с. 331, карта 4; 64, с. 17—18).
Относительно достоверности этого свидетельства Константи-
на Багрянородного — автора достаточно авторитетного —
единого мнения у историков нет. Как мы видели, М. И.
99

Артамонов считал, что венценосный автор смешал мадьяр с
савирами. У А. Барты не возникает особых сомнений в
рассказе Багрянородного, он помещает венгров-савартов
примерно на стыке современных Грузии и Армении4; особо в
аргументации А. Барты отметим, что в начале 30-х годов VIII в.
группа венгерских доминиканцев, зная что где-то на востоке
живут их соплеменники, отправилась на их поиски и
севернее Кавказа встретилась с представителями
венгров-савартов, обитавших южнее алан (72, с. 149, 218,
331). Об этом рассказал единственный вернувшийся в
Венгрию монах Отто. С. А. Аннинский упомянутых савартов
помещал «в киргизских степях близ Волги» (88, с. 72).
Приведенные А. Бартой данные позволяют с большим
доверием отнестись к рассказу Константина Багрянородного.
Переселение группы венгров-савартов на Кавказ могло
иметь место в первой половине IX в., следовательно, время
обитания савартов здесь может быть намечено в пределах
первой половины IX — первой половины XIII вв. Для нас
существенно указание, что саварты живут южнее алан,
несмотря на всю нечеткость и неопределенность данных
сведений. В начале XIII в. Алания занимала центральную
часть Северного Кавказа и в таком случае можно думать, что
саварты живут в Закавказье. Но, вместе с тем, в указанное
время Алания находилась в состоянии феодальной
раздробленности и венгры-саварты вполне могли обитать
южнее одной из аланских групп в пределах и Северного
Кавказа. Однозначный ответ на эти вопросы дать
невозможно, важна констатация близкого соседства алан и
савартов.
В этой связи коснемся этимологии термина «саварты». По
мнению С. Шадецки, он финно-угорского происхождения
(89, с. 281), однако в последнее время В. П. Яйленко
обоснована иранская этимология, где элемент «сав» (вслед за
И. Тюри и И. Марквартом) определен как иранское «сау» —
черный. В. П. Яйленко напоминает, что Константин
Багрянородный в другом своем труде «Церемонии
византийского двора» говорит о кавказских савартах —
«черных сыновьях» и подкрепляет это свидетельство русской
«Повестью временных лет», где упомянуты приходившие к
Киеву в IX в. угры черные: «паки идоша угри чернии мимо
Киеве, послеже при Олзе» (здесь же названы и угры белые).
Автор обосновывает иранскую этимологию и второго
4 Масуди (X в.) считал это племя ветвью армян, что, согласно В. Ф.
Минорскому, свидетельствует об арменизации этой группы венгров.
Центром ее В. Ф. Минорский называет Тавус между Ганджой к Тифлисом
(61, с. 214).
100

элемента в среднеиранской модификации «Savart» —
«черные сыновья» и пишет: «это название было дано венграм,
обитавшим в междуречье Дона—Днепра, соседним иранским
населением» (41, ч. 1, с. 14; 90, с. 67—68). Соседнее иранское
население — скорее всего аланское и соседство это скорее
всего могло быть не в Этелькезе, а в Леведии и
Предкавказье. К тем же хронологически ирано-аланским
влияниям может относиться упомянутое в древнейшей
венгерской хронике название страны венгров Дентумогер, на
что (со ссылкой на Л. Гаала) обратил внимание М. И.
Артамонов: с учетом дигорского «донти» оно переводится как
«речные мадьяры» или «мадьяры междуречья» (62, с. 341,
прим. 16).
Сказанное выше, кажется, позволяет поставить вопрос о
возможности дифференциации закавказских савардитов
ал-Баладзори и севордик армянских источников и
савартов-асфалов Константина Багрянородного и считать их
разными этническими группами, смешиваемыми вследствие
фонетической схожести их этнонимов. По той же причине
возможны и контаминации тех и других. Но главный вывод, к
которому можно прийти в результате всего
вышеизложенного, — пребывание группы древних венгров в
IX—XIII вв. на Кавказе и близ алан вполне вероятно.
Где могла находиться эта группа? Применительно к IX в.
следует учесть сведения персидского автора XI в. Гардизи,
проанализированные И. Марквартом. Согласно Гардизи, на
северо-западном конце Кавказа река Куба (Кубань)
отделяет мадьяр от народа «тулас», который был
христианским (85, с. 31—32, 164). Это важное для нашей
темы свидетельство, ибо оно приурочивает местопребывание
венгров (видимо, до их ухода в Этелькез) к средней или
нижней части Кубани. Возникает вопрос о загадочном народе
тулас, известном также ал-Бекри: на конце области мадьяр
есть горы, которые населяет народ тулас, владеющий
лошадьми, стадами и полями для посевов. И. Маркварт
расчленил этноним тулас на две части: тул-ас, где элемент
«ас» представляет название одного из аланских племен (85,
с. 32, 164). С этим был согласен и Ф. Вестберг (91, с. 23).
Некоторые историки пошли дальше и отождествили народ
тулас с осетинской территориальной группой «туалта» (груз,
«двалы»), жившей в верховьях р. Ардон (92, с. 457; 87, с. 111,
прим. 5; 93, с. 93—96). Однако мы не можем привести
никаких аргументов в пользу былого обитания
алано-осетинской группы туалта в Прикубанье; напротив,
она прочно привязана к высокогорной части Центрального
Кавказа. Попытка Ю. С. Гаглойти переместить группу
101

туалта в район рек Кубань, Зеленчук, Лаба, Теберда
искусственна и не может быть принята (93, с. 94).
Представляется более обоснованным и убедительным иное
предположение, высказанное И. Марквартом и А. В. Гадло:
учитывая звуковую ассимиляцию «д» и «т», в этнониме тулас
можно видеть «дулас», т. е. составной (как у Маркварта)
этноним «дул-ас». Разъяснение элемента «дул» находим у И.
Маркварта, который, ссылаясь на Джейхани, пишет об
аланском князе Дула (Дуло). Этноним Дул (а) И. Маркварт
убедительно расценивает как персонификацию племени алан
Дула, вблизи которого некоторое время жили мадьяры (85,
с. 172).
Версия И. Маркварта — А. В. Гадло подтверждается
венгерским преданием о происхождении венгров. Впервые
оно фигурирует у Анонима времени короля Белы (конец XII
— начало XIII вв.) и упоминает повелителя алан Дула
(principis Dulae Alanorum duas filias), но в достоверности
этого источника высказаны сомнения (57, с. 147; 18, с. 172).
Однако то же предание находим у автора второй половины
XIII в. Шимона Кезаи в его труде «Деяния венгров», который
не пользуется таким скепсисом в историографии. Не
подвергает его сомнению и И. Маркварт, отмечающий
фольклорное происхождение легенды. Согласно последней,
прародители — этнархи венгров братья Гунор и Могор
охотились на оленя близ болот Меотиды (Азовское море),
встретили здесь болгар и похитили их женщин и детей. Среди
захваченных находились и две дочери аланского князя Дула.
Аланки стали женами Гунора и Могора и от этих браков
пошел венгерский народ (85, с. 172).
Известно, что основанная ханом Кубратом династия Дуло
существовала и у болгар (94, с. 87; 62, с. 162). Не допустили
ли Аноним и Шимон Кезаи путаницу, которая стала
традицией и повторилась в «Кепеш-хронике» XIV в. (95,
с. 38) и других более поздних источниках? Вполне
правдоподобную версию объяснения предложил А. В. Гадло,
разделяющий предположение И. Маркварта о персонифика-
ции имени князя Дула, в этнониме дул-ас (асы или аланы
Дула): «род Дуло не обязательно мог быть представителем
тюркского подразделения Дулу, он мог иметь корни в
местной западно-кавказской среде, и, в частности, мог быть
связан с одним из подразделений соседних оногурам-булга-
рам алан. В пользу этого мнения может свидетельствовать
также, имя наиболее известного из сыновей Кубрата
Аспаруха, которое им^ет древнее ирано-кавказское
происхождение» и означает в переводе «светлый конь» (96,
с. 117—118; 97, с. 157; 98, с. 247), Наконец отметим, что
102

И. Эрдели (со ссылкой на А. Кристенсена) отмечает имя Дуло
в сарматских надписях (66, с. 21), а фамилия «Дулата» —
Дулаевы у осетин существует до сих пор. В. И. Абаев по
этому поводу пишет: «совпадение имени легендарного
аланского князя с реальным осетинским фамильным именем
весьма примечательно» (12, с. 521). Аланское происхождение
князя Дуло признано в венгерской историографии (100,
с. 66).
Известно, что легенда об охоте на оленя близ Меотиды
восходит к тюркскому фольклору, она применительно к
гуннам в VI в. зафиксирована Иорданом (101, с. 24—25). На
этом основании X. Короглы считает, что венгерский миф
генетически связан с гуннским мифом (101, с. 26). Однако, не
отрицая этого, А. Барта: указывает, что данный сюжет —
олень ведет на родину — известен не только у гуннов и
оногуров, но и у алан-осетин (72, с. 68). Действительно, в
осетинском нартском эпосе присутствует красочный рассказ
о неудачной охоте нарта Сослана на волшебного оленя (102,
с. 137—138). Мотив оленя и охоты на него в мифологии и
искусстве Евразии был распространен чрезвычайно широко и
во времени, и в пространстве и связывать венгерскую
генеалогическую легенду с каким-то одним, узко
ограниченным влиянием, в настоящее время кажется
нереальным.
Как видим, район пребывания древних венгров на Кавказе
в IX в. может быть определен как территория
северо-западного Кавказа, прилегающая и к Меотиде, и к
Кубани — между нижним и средним течением Кубани и
нижним Доном. В VII в. здесь находилась Великая Болгария
хана Кубрата (62, с. 160; 103, с. 80), а пребывание здесь части
болгар после распада Великой Болгарии засвидетельствовано
археологией до IX в. (105). В среднем Прикубанье в
последние годы стали выявляться и аланские
археологические памятники VIII—IX вв., например,
катакомбный могильник у станицы Старокорсунской (106,
с. Из—27). Этногеографическая ситуация IX в. на
рассматриваемой территории соответствует тем географиче-
ским и этническим ориентирам, которые известны из легенды
о Гуноре и Магоре.
К сожалению, мы не можем выделить в Прикубанье
археологические памятники венгров. «Никаких археологиче-
ски уловимых следов венгры в восточноевропейских степях,
прилегающих к Хазарии, не оставили», — отмечает С. А.
Плетнева (74, с. 28). Однако заметим, что восточно-
приазовская степь археологически изучена очень слабо и
здесь возможны открытия. И. Эрдели предпринята попытка
103

мадьярской этнической атрибуции грунтового погребения
341 на могильнике Кепы (Таманский полуостров),
датируемого VIII—IX вв. (107, с. 249—252). Насколько нам
известно, предложенная И. Эрдели атрибуция могилы 341 ни
кем не отвергнута, и этот путь археологических разысканий
остается в силе до получения более значительных
материалов.
Говоря об археологических атрибуциях, нельзя обойти
пока единичные, но достаточно выразительные находки
отдельных археологических предметов, которые могут иметь
отношение к проблеме алано-венгерских контактов на
Кавказе. Прежде всего это типичная мадьярская (хорошо
известная по находкам на территории Венгрии) кожаная
подвесная сумка с серебряными украшениями из аланского
катакомбного могильника X в. Мартан-Чу в
Чечено-Ингушетии (катакомба № 10). Комментируя находку
из Мартан-Чу, И. Эрдели связывает ее с возможным
пребыванием венгров на Северном Кавказе до эпохи
освоения родины и указывает в этой связи на переселение
венгров-савартов на юг и на факты алано-венгерских
брачных связей (108, с. 211—220, рис. 4, 11). В этой же
катакомбе был найден металлический флакон с рельефным
изображением орнамента и орла на лицевой стороне. Такие
же флаконы, необычные для материальной культуры алан,
были выявлены в Дардонском склеповом могильнике X—XI
вв. у Карачаевска в верховьях Кубани . Ближайшие
аналогии им находим в материалах из Болыпе-Тиганского
могильника VIII—IX вв. в Татарии, отождествляемого Е. А.
Халиковой с мадьярами (71, табл. XXXI, 7; XXXII, А, 4; 109,
с. 141—156). Выводы Е. А. Халиковой не получили полного
признания советских и венгерских археологов (ПО, с. 294—
298) и стали предметом дискуссии, входить в которую нам
неуместно. Но обратить внимание на эти параллели
целесообразно, тем более, что специальному изучению они
не подвергались. Кроме того, в Дардонском могильнике
выявляются поясные бляшки, аналогичные венгерским
второй половины X в. (111, с. 75). Все эти вопросы требуют
специальной разработки, до которой пока далеко, ибо
венгерские древности до сих пор убедительно не выделены
даже на той территории, где находилась прародина венгров
— в среднем Поволжье и Приуралье. Прежде чем искать эти
древности на Кавказе, необходимо выделить четкие эталоны
на севере.
5 Материал хранится в Пятигорском музее краеведения (не
опубликован).
104

^*——
r
л
Рис. 3. Маршрут путешествия доминиканца Юшана на восток.
По Д. Дьерффи.
В Венгрии помнили о древней прародине («Великой
Венгрии»), находившейся далеко на востоке. В начале 30-х
годов XIII в. венгерские доминиканцы отправили на поиски
своих восточных соплеменников группу в составе четырех
миссионеров. Трое из них погибли в трехлетнем
путешествии, четвертый — брат Отто — вернулся и вскоре
умер от истощения, успев рассказать о пути в «Великую
Венгрию». По этим следам на восток в мае 1235 г.
отправляется новая группа миссионеров из четырех человек,
включающая и Юлиана. Завершилось путешествие в декабре
1236 г. Текст источника и комментарий в Венгрии издан
дважды — Л. Бендефи и Д. Дьерффи, на русском языке С. А.
Аннинским (112—113; 88, с. 71—94). Рассмотрим маршрут
путешествия Юлиана и спутников — монахов.
Венгерские монахи —доминиканцы, вероятно, выехали из
Буды и через месяц прибыли в Константинополь. Отсюда по
морю они прибыли в город Матрика в Зихии (Таманский
полуостров, Матрика — соврем. Тамань — В. К.). Зихи —
одно из западноадыгских племен, сведения источника
Достоверны. У зихов венгры встретили дружественный прием
и покровительство главной жены местного правителя.
105

«Отправившись оттуда дальше, по совету и с помощью
вышеуказанной госпожи, они в течение 13 дней прошли через
пустыню, где не нашли ни домов, ни людей» и пришли в
Аланию (88, с. 78).
Где находилась упомянутая Алания? Л. Бендефи и вслед за
ним С. А. Аннинский поместили ее у Каспийского моря между
рек Терек, Кума и Яик (Урал — В. К.), т. е. в северном и
северозападном Прикаспии. Маршрут венгерской миссии при
этом (в переводе С. А. Аннинского) строится так: из Матрики
по линии р. Кубани до ее излучины (район станицы
Темижбекской), далее на северо-восток к горам Эргени ив
западную от Волги часть «Киргизской пустыни», после чего
посольство и достигло Алании, где миссионеры и пробыли
шесть месяцев в сильной нужде. Весной 1236 г. монахи
Юлиан и Герард с группой попутчиков двинулись дальше на
север и через 37 дней еле живые достигли загадочной страны
Вела, где в городе Бунда умер Герард. Оставшись один,
Юлиан нанялся слугой и около 20 мая с хозяином был уже в
Великой Булгарии, «где-то близ нынешнего Оренбурга».
Отсюда Юлиан, по совету встреченной им венгерской
женщины, направляется на р. Этиль (по Л. Бендефи — Белая)
и здесь находит восточных венгров.
Предложенная Бендефи—Аннинским реконструкция
маршрута группы Юлиана представляется весьма спорной.
На это совершенно справедливо указал И. Эрдели (68,
с. 308). Прежде всего невозможно помещать Аланию там, где
ее ищут Л. Бендефи и С. А. Аннинский: ни в XIII в., ни ранее
эта страна не находилась в северо-западном Прикаспии. Эти
аридные или полуаридные сухие степи к XIII в. давно
находились в руках кочевников-половцев, тогда как
описание Алании Юлианом дает иную экологическую
картину — жители Алании занимаются пахотным
земледелием, возделыванием проса, ведут лесные разработки
и оседлый образ жизни. Хозяйственно-экологическая
характеристика полностью соответствует тому, что мы знаем
о северокавказской Алании, где действительно было развито
пахотное земледелие, выращивалось просо, существовали
лесные массивы, особенно по долинам рек. Выявлены и
древосечные топоры (114, с. 49—73, рис. 4). У меня нет
никаких сомнений в том, что Юлиан со спутниками побывал
именно в Алании Северокавказской, которая располагалась
восточнее страны зихов и была им хорошо известна.
Тринадцать дней пути через пустыню, где нет ни домов, ни
людей — это путь от Матрики по правому (степному) берегу
Кубани, где находились подвижные половецкие кочевья.
106

Постоянного оседлого населения в то время здесь не было,
оно находилось в Закубанье и Затеречье.
Невозможно принять и локализацию Великой Булгарии в
районе Оренбурга. Речь в источнике, безусловно, идет о
Волжской Болгарии, соседившей с «Великой Венгрией» в
районе рек Кама и Белая.
Современные венгерские исследователи дают гораздо
более реальный маршрут Юлиана. Так, согласно Д. Дьерффи,
миссия Юлиана из Матрики проследовала в Аланию в
верхнем течении Терека, а отсюда в Великую Булгарию
(113). А. Барта, последним касавшийся данной темы, считает,
что миссия из Матрики проехала в Аланию через Кубань и
Терек, а отсюда степью между Волгой и Доном — в город
Ёундаз (Буртас) и Великую Венгрию (72, с. 141—152).
Рассматривая маршрут миссии Юлиана на восток, мы
должны задать себе вопрос: почему эта миссия, несомненно
зная о местоположении «Великой Венгрии» в среднем
Поволжье близ Волжской Булгарии, не избрала кратчайший
путь через Карпаты—Киев, которым в XII в. из Волжской
Булгарии в Венгрию проследовал ал-Гарнати и которым в
Венгрию возвращался сам Юлиан? Почему был избран
странный маршрут через Кавказ и Аланию?
А. Барта пишет, что маршрут Юлиана был ему известен и
получен от короля Белы IV (72, с. 49). Следовательно,
посещение Алании было запрограммировано заранее, как и
посещение северо-западного Кавказа. В этой связи
напрашивается единственное возможное, на наш взгляд,
объяснение: в Венгрии помнили о пребывании части
мадьярского народа на Северном Кавказе и перед миссией
Юлиана была поставлена задача проверить эти сведения на
месте. Поскольку район временного обитания мадьяр в IX в,
находился (как мы видели выше) в районе нижнего й
среднего Прикубанья, миссия Юлиана из Константинополя
направилась на Тамань. Не обнаружив здесь следов своих
единоплеменников, венгры проследовали в Аланию, делая
при этом большой, но не случайный крюк. Он может быть
объяснен тем, что в первой половине XIII в. венгры еще
сохраняли память как о контактах алан с мадьярами, так и о
савартах-асфалах. В тексте источника об этом прямых
указаний нет, но предлагаемый вариант объяснения вытекает
из анализа контекста на фоне общей истории
алано-венгерских отношений.
В данной связи имеет смысл еще раз коснуться
алано-венгерских языковых контактов и напомнить, что
выявлены не только алано-осетинские элементы в
венгерском, но и венгерские в осетинском. Заслуга этого
107

открытия принадлежит В. И. Абаеву, писавшему в
заключение: «в степях между Волгой, Доном, Азовским
морем и Кубанью три этнические группы находились в
тесном соседстве и оживленных сношениях: аланская,
венгерская и тюркская. Языковый материал полностью
подтверждает такую ситуацию» (12, с. 529). Тот же В. И.
Абаев выявил первый венгерский топоним на территории
Северной Осетии (12, с. 521): с. Тоборза в Туалгоме
(верховья р. Ардон). В. П. Кобычев пишет, что в освещении
древних пластов этнической истории «наиболее
перспективными представляются данные топонимии» и
приводит карту распространения финно-угорских: топонимов
на Кавказе (81, с. 10, рис. 1), в которых, разумеется, не
обязательно видеть именно венгерские по происхождению
названия; в целом топонимика Северного Кавказа с позиций
венгерского языка пока еще недостаточно проработана и
анализ ее может дать неожиданные результаты. Весьма
интересны выводы Н. Шельда: осетинские слова в венгерский
идут из тагаурского диалекта, под которым исследователь
явно имел в виду иронский диалект (11, с. 74); на то же,
собственно, указывает и В. И. Абаев (12, с. 518). Отсюда
можно предположить, что во время пребывания на Северном
Кавказе древние мадьяры соприкасались с носителями обоих
диалектов осетинского языка — дигорского (на западе) и
иронского (на востоке) Алании. Говоря об этом, следует
учесть и отдельные археологические факты, уже
упоминавшиеся выше (венгерская сумка из могильника
Мартан-чу, бляшки и флаконы из Дардонского могильника и
т.д.).
Из всего вышесказанного вытекает, что контакты венгров
и алан в IX в. могли осуществляться в двух основных
ареалах: 1) ареал салтово-маяцкой археологической
культуры VIII—IX вв. в верховьях Дона и Донца, где
находилась зона контакта с исторической Леведией, 2) на
Северном Кавказе, в его северо-западной и, возможно, в
центральной части, откуда могло состояться перемещение
венгров-савартов в Закавказье. Если историческая
реальность первого ареала обоснована вполне убедительно,
то реальность второго ареала алано-мадьярских контактов и
взаимодействий нуждается в дальнейшей разработке и
обосновании, в чем следует согласиться с Д. Кришто и
А. Бартой.
Вывод о пребывании венгров на Северном Кавказе вновь
ставит старый вопрос о племени и городе Маджар. В
венгерской литературе он дискутируется с начала XVIII в.,
когда эмигрант-венгр на русской военной службе Ш. Туркай,
108

служивший на Сулаке, в своем письме в Венгрию дал первое
описание развалин города Маджар на р. Куме, который он
считал венгерским (68, с. 311, прим. 59). Впоследствии об
этом писали венгерские путешественники по Кавказу
Я. Бешше и М. Вошински (115, с. 13—17; 116, с. 21), ученые
Б. Мункачи и Л. Бендефи, реконструировавший
«Куммадьярию» или «Венгрию на Куме» (8, с. 2; 83, с. 160). Б.
Мункачи, ссылаясь на Феофилакта Симокатту, помещал на р.
Куме племя маджар уже в VIII в. (8). Обзор русской
историографии выполнен Н. Г. Волковой: большинство
авторов отрицают возможность связи города Маджар на Куме
с мадьярами, сходство двух терминов — географического и
этнического — чисто внешнее. Сама же Н. Г. Волкова столь
категорично не высказывается и пишет: «Этнически область
Маджар, возможно, скрывала какое-то тюркское племя,
населявшее Дешт-и-Кипчак до прихода монголов. В пользу
этого предположения свидетельствует широкое распростране-
ние в этнонимии тюркских народов имени Маджар» (117, с. 42).
Сходное объяснение дает Э. В. Ртвеладзе: название города
Маджар происходит от личного имени Маджар, бывшего в
употреблении у монголов, город мог получить название от
имени своего монгольского владетеля (118, с. 155).
Существует иная этимология термина Маджар. Как
отмечал уже К. Я. Грот, «Маджары» не собственное имя и на
татарском языке означает «развалины» (цит. по: 119, с. 91). К
тому же (вопреки сказанному выше) склоняется Н. Г.
Волкова: на Северном Кавказе словом маджар, мадзар
обозначалось любое заброшенное каменное городище, тогда
как Л. И. Лавров сближает название города Маджар с
арабским «мазар» — почитаемые могилы (117, с. 43; 99,
• с. 191). Я с недоверием отношусь к арабской этимологии Л. И.
Лаврова, так как чисто фонетическое сходство (да и то
сомнительное) не подкреплено семантически: не почитаемые
могилы, а именно древние развалины на Кавказе называли
«маджар», примером чего кроме Маджар на Куме может быть
Нижне-Архызское городище X—XII вв. на Большом
Зеленчуке, черкесами именуемое «Маджар-унне» (120; 121,
с. 377). В этом смысле объяснение Н. Г. Волковой
убедительнее объяснения Л. И. Лаврова.
Но суть дела не так проста и однозначна, как это может
показаться на первый взгляд: на Кавказе в раннем
средневековье существовал этнос, в источниках
называвшийся Маджар. Сводка этих данных выполнена В. П.
Кобычевымб, что избавляет меня от необходимости нового
6 Укажем, что проблеме Маджар и маджарцев посвящены обстоятельные
статьи В. М. Батчасва.
109

обзора; напомню только, что первое достаточно достоверное
сообщение о племени маджар в соседстве с печенегами
принадлежит Константину Багрянородному (пер. пол^Х в.),
в XIV в. о них упоминает ал-Омари, а в русских летописях
маджары фигурируют до XVI в. «Основу данного имени, —
пишет В. П. Кобычев, — составляет этническое название,
которое намного древнее известного поселения на Куме».
Автор отмечает и топонимику южных губерний России с
корнем «мажар»; И. Эрдели насчитывает их только в
Поволжье более двадцати (81, с. 23—24; 68, с. 309). Однако в
построениях В. П. Кобычева есть определенная
противоречивость. Отрицая стремление части ученых
увязать данный топоформант с этническим именем мадьяр,
если это делается «без связи с соответствующими
историческими реалиями», В. П. Кобычев не увязывает с
топоформантом «маджар» на Северном Кавказе такую
реалию, как достоверное свидетельство Вильгельма Рубрука,
проехавшего через Предкавказье в 1253 г. во время его
путешествия в Монголию. Двадцатая глава труда В. Рубрука
называется «О Русских, Венграх, Аланах и о Каспийском
море»; двигаясь через степи Предкавказья, ранее
принадлежавшие «Команам Капчат», миссионеры «ощущали
сильный страх: именно Русские, Венгры и Аланы, рабы их
(Татар?), число которых у них весьма велико, собираются
зараз по 20 или 30 человек, выбегают ночью с колчанами и
луками и убивают всякого» (122, с. 117). Следовательно, еще
в середине XIII в. в степи между нижним Доном и Волгой и в
соседстве с аланами находилось немало венгров («число
весьма велико») и это обстоятельство, недостаточно
учитываемое венгерскими историками, серьезно усиливает
аргументацию в пользу связи названия города Маджар с
этнонимом мадьяр, находившихся здесь задолго до появления
татаро-монголов и строительства города Маджар в XIV в.
(123, с. 131—157); кстати, Рубрук об этом городе ничего не
знает.
Сказанное определенным образом подтверждается
фольклором некоторых народов Северного Кавказа, в
частности осетин, не использованных В. П. Кобычевым и
позволяющих несколько расширить наши представления о
загадочном народе маджар. Так, в дигорском
генеалогическом предании о происхождении феодалов —
бадилят говорится, что некто Бадил пришел в Дигорию из
города Маджар вместе со своей дружиной и стал здесь
алдаром (князем). В. Б. Пфаф свидетельствует, что сами
бадилята «относят этот город к венгерцам» (124, с. 85, прим.
4; 125, с. 154—155). Согласно народным преданиям,
по

зафиксированным Н. Дубровиным, дигорский Бадел,
принесший в Осетию первое ружье, был родом из Венгрии
(126, с. 354). Любопытно в этой связи отметить, что ружья не
только у осетин, но и у чеченцев назывались «мажар-топ»,
т. е. венгерскими (127, с. 48). Этот сюжет может быть
предметом самостоятельного разыскания, еще ни кем не
выполненного. Насколько реальна память о каких-то
далеких и смутно сознаваемых этнических связях осетин с
венграми и не есть ли это плод фантазии, имевшей обычную
социальную направленность — утверждение «особого»
происхождения и общественного положения дигорских
баделят? Подобные примеры в науке известны. Дать
однозначный ответ на такой вопрос трудно, но и
отмахиваться нельзя: память о венгерском происхождении
бадилят Дигории не стоит особняком и находит неожиданное
подтверждение в осетинской антропонимии: фамилии
Алдатовы, Белаоновы, Бутаевы, Гутиевы, Газдановы,
Тавасиевы имеют венгерское происхождение (12, с. 520—
521). Учитывая выводы В. И. Абаева как филологический
факт, мы сталкиваемся с необходимостью найти ему
удовлетворительное историческое объяснение. Сейчас оно
может быть одно: ареальные контакты предков осетин с
мадьярами в пределах Северного Кавказа и возможное
инкорпорирование какой-то мадьярской группы алано-осс-
кой этнической средой.
Подводя итоги сказанному выше, подчеркиваем, что
аккумуляция ираноязычного населения на территории
Венгрии, особенно активная с сарматского времени и
продолжавшаяся до XII в., сформировала здесь этнический
пласт, который сыграл определенную роль в дальнейшей
истории иранцев в Венгрии. Процесс накопления и
этнокультурной интеграции пришлых иранцев с другими
жившими в Венгрии племенами подготовил почву для
миграции группы ясов около середины XIII в. и, возможно,
обусловил направленность этой миграции.
Не менее существенное значение имели и контакты
венгров с аланами-асами на территории Восточной Европы в
VIII—IX вв. Ареалами контактов были район
салтово-маяцкой культуры и степная часть Северного
Кавказа — скорее всего между правобережьем нижней и
средней Кубани и нижним Доном. После ухода основной
части древневенгерских племен на средний Дунай во второй
половине IX в. группа венгров-савартов осталась на Кавказе;
в северо-кавказских степях они зафиксированы около
середины XIII в. Вильгельмом Рубруком. Возможно, с целью
их поиска миссия доминиканца Юлиана побывала в Алании в
111

1235—1236 гг. В этой связи заслуживают более
внимательного отношения фольклорные и письменные
свидетельства о племени маджар, мажар на Северном
Кавказе и о неясной еще связи этого племени с названием
золотоордынского города Маджар на реке Куме.
II. КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ЯСОВ ВЕНГРИИ
Исследователь ясской этнографической группы Л. Сабо
как-то заметил, что полное описание истории венгерских
ясов заняло бы несколько томов (128, с. 25). Сам Л. Сабо
издал свой труд «Ясская этническая группа» в двух томах,
посвященный главным образом этнографическому описанию
Ясшага и ясов. В 1942 г. вышел капитальный труд Ф. Фодора
«Биография Ясшага» с обширной библиографией,
содержащей 474 названия (129). Наконец, еще в XIX в. был
издан четырехтомный труд И. Дьярфаша «История ясов и
кунов» (130), где история венгерских ясов получила
подробное освещение. Разумеется, я не имею возможности
заниматься столь детальной разработкой истории венгерских
ясов и ограничиваюсь лишь ее общими контурами и наиболее
крупными событиями.
Выше был показан процесс накопления и оседания
ираноязычных кочевников на территории нынешней Венгрии.
Как он соотносится с историей ясской этнографической
группы? Мы уже говорили, что аккумуляционные и
интеграционные процессы древнеиранского населения,
Венгрии подготовили почву и обусловили направление
ясской миграции XIII в. и отрицать такую преемственность
нет никаких оснований. Но в венгерской литературе
высказана иная точка зрения: позднейшие ясы генетически
связываются с сарматским племенем языгов и таким образом
реконструируется континуитет (непрерывность) историче-
ского развития ясов Венгрии с середины I в. н. э. В частности,
подобные построения находим в работе К. Рушваи
«Происхождение и язык ясов». Справедливо отмечая, что ясы
говорили на аланском языке, относились к иранской ветви
индоевропейской языковой семьи и их «родственниками»
являются скиры, парфяне, персы, осетины, К. Рушваи пишет,
что предки ясов аланы жили на севере Кавказа уже в VII в. до
н.э., что под натиском гуннов во II в. до н. э. аланское племя
ясов ушло на запад, а за ними последовало племя роксолан
(131). Путаница и ошибки в хронологии здесь очевидны:
аланы не предки ясов, ибо «ясы» — русское название самих
алан (18, с. 95); алан не существовало в VII в. до н. э., как и
гуннов во II в. до н. э. и т. д. Автор смешивает языгов с ясами,
предлагая лишь отделить «ранних» ясов (языгов) от
112

«поздних» (131, с. 3). Но принадлежность тех и других к
кругу древнеиранских племен и фонетическая близость
этнонимов «языги» и «ясы», отмеченная в русской и
советской историографии (132, прим. 362; 133, с. 71), еще не
дает оснований их отождествлять, тем более, что
хронологически ясы от языгов отделены тысячелетием.
Далее К. Рушваи приводит карту Птоломея (II в.) и названия
восьми городов, помещенных на ней и основанных, якобы,
ясами, за исключением Абиеты (131, с. 6—10, рис. 1 и 3).
Сомнительность этих построений уже отмечалась нами (15,
с. 41; 134, с. 118). Речь может идти о картине, близкой
континуитету, но с некоторыми хронологическими
перерывами; история собственно венгерских ясов начинается
лишь с 30-х годов XIII в. В этом состоит наше расхождение с
К. Рушваи в понимании происхождения и истории венгерских
ясов.
Ясы — древнерусское название алан, мусульманскими
источниками именуемых асами, что было самоназванием
алан согласно Вильгельму Рубруку, Плано Карпини и
Иосафату Барбаро. Эти свидетельства заслуживают полного
доверия. Тождество этнонимов «ас» и «яс» общепризнано
(135, с. 1284; 136, с. 469), а происхождение термина «ас»
скорее всего связано с древнеиранской этнонимикой, в
которой известны такие племенные названия, как асианы,
асии (усуни китайских источников), апасиаки, по Э. Шар-
пантье и С. П. Толстову обозначавшие азиатские племена —
предков алан (137, с. 357; 138, с. 245). Видимо, группа алан
пришла в Венгрию в XIII в. с этнонимом «асы» и венгры стали
называть их тем же этнонимом в русской огласовке (128,
с. 46—47). Весьма примечательно, что и половцы в Венгрии
стали известны под их русским названием «полоци» (139,
с. 38). Это неудивительно — ясы и куны-половцы
переселились из Восточной Европы, где они долго соседили с
русскими.
Причина появления большой группы алан-ясов в Венгрии
известна достоверно: татаро-монгольское нашествие на
Восточную Европу. Менее ясны точное время и
обстоятельства переселения, Н. М. Карамзин указывал, что
половецкий хан Котян был разбит монголами в Астраханских
степях в 1238 г. и тогда же бежал в Венгрию с 40 тыс.
половцев (132, т. IV, с. 4—5). Поскольку ясы появились там
вместе с половцами как их военно-политические союзники,
Дата миграции тех и других должна быть одна. Тот же 1238 г.
называет и В. И. Ламанский (7, с. 294). По П. Голубовскому,
миграция половцев в Венгрию состоялась «после нашествия
татар 1237 г.», хотя тут же он указывает три разные даты:
113

1239 г. по Прак), 1241 г. по А. А. Кунику и 1242 г. по Рогерию
(140, с. 4—5). В венгерской литературе в качестве даты
переселения половцев можно встретить 1242 г. — время
после ухода татаро-монголов из Венгрии.
Под Рогерием П. Голубовский явно имел в виду
венгерского автора второй половины XIII в. Рогера Местера,
написавшего «Жалобную песнь о разрушении Венгрии
татарами». Поскольку этот автор был очевидцем событий,
его сведения могут быть наиболее достоверными. Согласно
Рогеру Местеру, половцы в XIII в. поселялись в Венгрии
дважды. Первый раз они появились здесь в 1239 г. во'главе с
ханом Котяном, принимавшим участие в битве на р. Калка 31
мая 1223 г. на стороне русских, а затем вновь разбитым
монголами в 1238 г. Венгерский король Бела IV, несмотря на
предупреждение великого монгольского хана не принимать к
себе беглых половцев, лично торжественно встретил Котяна
и его орду на границе. Котян признал королевскую власть и
обещал принять христианство. Однако вскоре венгерские
феодалы, недовольные ростом политического влияния
половцев и усилением королевской власти, организовали
заговор и убили Котяна и группу половецких неофитов.
После этого половцы покинули Венгрию и ушли в район
нижнего течения Дуная (141, с. 205).
Второй раз половцы появились в Венгрии после ухода
татаро-монголов в 1242 г. На этот раз они прочно осели
здесь. Точная дата второго поселения половцев не
установлена, но в 1279 г. они уже получают привилегии от
короля Ласло IV (142, с. 10—12). Историк Я. Эрнеи принял
1279 г. за дату поселения половцев (56, с. 738, 758), но она
крайне сомнительна: это дата объявленных королевских
привилегий, но не заселения половцев, которое должно было
быть несколько раньше. Видимо, мы вправе считать, что
окончательное расселение половцев (и ясов) в Венгрии
состоялось между 1242—1279 гг., скорее всего вскоре после
1242 г.
Какова численность половцев-кунов и алан-ясов,
оказавшихся в Венгрии? Она может быть определена лишь
приблизительно. Как уже говорилось, Н. М. Карамзин имел
сведения о 40 тысячах половцев, но его источники нам
неизвестны. По данным Яна Ферента, ссылающегося на
амстердамское издание «Истории монголов» К. Доссона, у
Котяна было 40 тысяч шатров (в таком случае кунов было не
менее 100 тысяч человек). Однако венгерский специалист по
истории кунов А. Палоци-Хорват в личной беседе со мной
признал более вероятной цифру 40—50 тысяч человек. Ее и
следует принять. Что касается количества ясов, оно указано
114

Я. Ферентом — 10 тысяч человек, названо и имя ясского
вождя Качар Огала (143, с. 86—87). Характерно, что вождь
ясов носит явно тюркское имя7. Благодаря Рашиду ад-Дину
нам известно имя другого аланского вождя Качир-укуле,
который около середины XIII в., т. е. одновременно с вождем
Качар Огала в Венгрии, вместе с «эмиром» кипчаков
(половцев — В. К.) Бачманом вел партизанскую борьбу
против татаро-монголов в низовьях Волги и здесь погиб (144,
с. 35—26). В обоих случаях мы у аланских предводителей
встречаем тюркские имена и подобные примеры не единичны
— на фоне общего сближения и союзничества алан и
половцев заимствование тюркских имен аланами
закономерно (145, с. 23—24). С точки зрения
филологической интересно, что два названных выше
аланских предводителя носят одно имя, видимо, оно было
популярным.
Затронем вопрос о территории первоначального
расселения ясов в Венгрии. Он также должен
рассматриваться в связи с вопросом о расселении
половцев-кунов. Последний специально изучался А.
Палоци-Хорватом: согласно привилегиям, данным Ласло IV,
в 1279 г. им был назначен верховный судья «надор»
(наместник короля) и отведена территория междуречья
Дуная и Тисы по рекам Кереш, Марош и Темеш (146, с. 201—
209, 147, с. 316). В настоящее время это земли комитата
Бач-Кишкун — «основное место поселения расселяющихся
по Венгрии номадов-куманов» (148, с. 15). А. Палоци-Хорват
локализовал на карте местонахождение семи кунских кланов
в 1282 г.; седьмой клан, наиболее выдвинутый к северу по
реке Задьва, — ясский или языгский «алано-осетинского
происхождения» (147, с. 323, карта 2). Ближайшими соседями
ясов оказались куны клана Улаш, освоившие район
восточнее Сольнока с центром в Карцаге.
Как видно, с самого начала расселения в Венгрии ясы
заняли свою нынешнюю территорию, получившую название
Ясшаг. Не исключено, что выбор этого места был не случаен:
согласно Яну Ференту, еще в XII в. венгерский король Лас-
ло I взял в плен небольшую группу ясов и поселил их между
Тисой и Задьвой, а также хотел их крестить (143, с. 39).
Возможно, освоение Ясшага ясами можно начинать с этого
небольшого эпизода. П. Голубовский подметил, что
размещение кунских (и ясских) поселений преследовало
цель обезопасить границу с Польшей и Русью (6, с. 10),
очевидно, как наиболее беспокойную и подверженную
7 Письмо В. И. Абаева к автору от 22 апреля 1986 г. У осетин и сейчас
существует фамилия Хачирта — Хачировы.
115

Будапешт
■
ЯСФЕКЬСОСЕН
О Ю 10 30 км
• ЯсА^ОКСАЛАШ
i • Яелго *$[
Л^ЯСБЕРБНЪ^Яснакохааиа # -
- Рис. 4. Схема размещения ясских сел Ясшага.
нападениям кочевников. Следовательно, поселившиеся в
40-х годах XIII в. в Венгрии куны и ясы как бы продолжили
функции федератов, обязанных за полученные земли и
королевские милости нести службу по охране границ —
картина, которую мы наблюдали в римской Паннонии.
Эта сравнительно небольшая равнинная территория,
орошаемая тихими речками Задьва и Тарна, стала основной
этнической территорией венгерских алан-ясов, обеспечив-
шей их многовековое существование. Здесь расположился
главный массив ясских селений, возникавших одно за
другим: по имеющимся данным наиболее древними являются
села Ясладань (с 1067 г.), Аллатиан (с 1212 г.), Яношхида (с
1283 г. под названием Szentkristof), Ясароксаллаш (с 1356 г.
под названием Arukmelleke), Ясберень (с 1357 г. под
названием Вегеп), Ясиакохалма (с 1357 г.), Ясапати (с 1391
г.), Ясалсосентдьердь (с 1399 г.), в 1433 г. появились крупные
села Ясдожа и Ясфенисару, в 1458 г. г. Ясболдогхаза, в 1466
г. Ясиван (149, с. 93, 175, 189, 195 и ел.; 150, с. 387—413; 129,
с. 350—469). В настоящее время на территории Ясшага
имеется 16 населенных пунктов, в названии которых
содержится этнический формант «яс». Часть их приведена
116

выше. В то же время отдельные группы ясов поселились за
пределами Ясшага, о чем свидетельствует топонимика,
приводимая венгерскими исследователями. В таких случаях
алано-ясская основа обычно сопровождается тюркским
суффиксом «лар»: Eszlar, Oszlar, Azlar, Azalar; Д. Месарош,
со ссылкой на 3. Гомбоца, указывает 7 таких названий в
разных районах Венгрии (151, с. 50—51; 57, с. 55). Эти
топонимы встречаются как на севере (комитат Саболч), так и
на юге (комитат Шомодь). Д. Немет отмечает, что «везде, где
имеются куманские поселения, мы можем встретить также
ясские поселения». Два ясских села Ясфалу существовали
вне Ясшага: одно в комитате Комаром, другое в районе
Пилиша в 20 км северо-западнее Будапешта. «Местностью с
ясским населением оыл У дол в коминате Бач, недалеко от
Селица», — свидетельствует Д. Немет (152, с. 4—5).
Отсюда можно сделать вывод, что наряду с районом
компактного расселения, ясов в Ясшаге имело место и их
диффузное расселение во многих других районах Венгрии.
Характеру организации ясских сел посвящена специальная
статья Д. Дьерффи (153, с. 69—72) и мы на этом не
останавливаемся.
Как уже говорилось, ясы, мигрировавшие в Венгрию
вместе с половцами, представляли численное меньшинство и
некоторое время в источниках не отделялись от
половцев-кунов. Первое их упоминание в письменных
источниках как «natione Jasonice» — латинский эквивалент
этнонима «ясы» —относится к 1318 г. (128, с. 27; 153, с. 69). С
начала XIV в. куно-ясские отношения характеризуются
постепенным ослаблением власти кунов и все большей
самостоятельностью ясов. На это, в частности, указывает
грамота короля Карла Роберта, данная в 1323 г. 18 ясам об их
освобождении от власти сыновей некоего Кеверге (1, с. 105—
106; 4, с. 17). По мнению Л. Сабо, Кеверге был куном (128,
с. 28). С чем была связана власть куна Кеверге и его сыновей
над ясами? Известно, что согласно одной из грамот короля
Ласло IV куны должны были жить не в шатрах (юртах), а в
домах, как христиане, и в конце XIII в. в грамотах
появляется выражение «христианские куны», но в начале
XIV в. это выражение исчезает, а с 1347 г. вновь появлется
определение кунов как «живущих в шатрах» , т. е. ведущих
кочевой образ жизни (154, с. 50—51). Аланы-ясы, как мы это
знаем по восточноевропейским материалам, давно уже были
оседлыми земледельцами и, вероятно, продолжали свои
земледельческие традиции в плодородном Ясшаге. Возможно,
что причина конфликта 18 ясов с сыновьями Кеверге
заключена именно в этой специфике отношений кочевников
117

и земледельцев, где земледелец всегда стремится
освободиться от зависимости от кочевника.
В грамоте 1323 г. приводятся как имена упомянутых 18
ясов, так и имена их отцов, всего 30 имен, представляющих
научный интерес. Ясские имена в русской транскрипции:
Ларсан сын Зокана, Ивахан сын Фурдуха, Яколус сын
Кешкене, Хареф сын Амбултана, Деметрус сын Пубула,
Стефаниус сын Бегзана, Паулус сын Мокзуна, Андреас,
Хакан, Захарас и Георгиус, Деметрус сын Курмана, Гурз,
Арпан, Андреас сыновья Звагана, Задух сын Колхена,
Георгиус сын Мадьяра, Петрус сын Хомоза.
Упомянутые ясские имена еще подлежат тщательному
филологическому анализу, который позволит извлечь из них
дополнительную историческую информацию. Касаясь
происхождения имен, В. И. Ламанский писал, что «из них, за-
исключением Мадьяр, если не все остальные 19, то по
крайней мере значительное их большинство, не тюркского, а
иранского облика и характера», с чем солидарен Л. Сабо
(128, с. 55). Нам представляется, что такие имена, как
Кешкене, Хакан, Курман могут быть тюркскими. В. И.
Ламанский справедливо обратил внимание на то, что 10 ясов
имеют христианские имена Димитрий, Стефан, Павел,
Андрей, Захар, Георгий, Петр, причем эти имена более
типичны для восточных (православных) христиан, нежели
для западных (католиков). Поскольку половцы-куны в
начале XIV в. в основном еще были язычниками (7, с. 295),
ясские христианские имена не могли быть заимствованы от
кунов и остается предполагать, что христианские имена
ясами были принесены из Восточной Европы, где они и
познакомились с византийским христианством до нашествия
монголов (140; 155, с. 25—36; 156, 178—183).
Королевская власть, давая освобождение группе ясов от
власти кунов, преследовала при этом и собственные цели.
Известно, как усилилось политическое значение
половцев-кунов во второй половине XIII в., когда куны
оттеснили венгерских вельмож от королевского двора,
состояли ближайшими советниками королей и участвовали в
решении государственных дел, а сын Белы IV Стефан
женился на одной из дочерей хана Котяна. Возвышение
пришельцев-кунов вызывало острое недовольство
венгерских феодалов, поддерживаемых римским папой. В
этих условиях королевская власть была вынуждена
лавировать. Преобладание половцев во внутриполитической
жизни Венгрии стало сокращаться после событий 1290 г.,
когда группа половецких князей организовала заговор,
убила короля Ладислава и сама была казнена (6, с. 11—13,
118

23—24). Не удивительно, что ясы выходят на историческую
арену Венгрии вскоре после этих драматических событий, а
затем начинают получать от властей льготы и привилегии.
Король удовлетворил просьбу 18 ясов, позволил им самим
выбирать себе судью, а также дал ясам право проходить
военную службу в королевских войсках. В 1339 г. центр
Ясшага город Ясберень и его сек (административная
единица) стали равными с кунскими секами (128, с. 29). К
концу XIV в. у ясов появляется ранее неизвестный
социальный термин «капитан» (sandrini capitanei Jazinorum)
(153,-с. 72). По словам М. Кринга, точное значение этого
термина до сих пор неясно, но ясно, что термин «капитан» не
связан со структурой венгерского общества и употреблялся
для обозначения вождей родов и племен (154, с. 51). Тот же
М. Кринг обращает внимание на одновременное появление
термина «капитан» и у кунов (в грамоте 1347 г.) и делает
вывод о значительной социальной дифференциации кунов и
ясов, когда знатные и незнатные противостоят друг другу
(154, с. 61).
В середине XIV в. этноним ясов в документах сменяется
названием «филистеи» (Philisteorum), впервые упомянутым в
латинском тексте грамоты короля Лайоша II 1357 г., затем в
грамоте короля Жигмонда III 1393 г. (Philisteos seu Jassones
nostros constituto). Термин «филистеи» применительно к
ясам сохраняется и в XV в., а город Яссы в нынешней
Румынии, по венгерски именуемый Jaszvasar, еще в 1711 г.
носил название «forum Philistinorum» (1, с. 106—107; 56,
с. 735; 7, с. 295, 154, с. 289). Причины данной этнонимической
трансформации неясны, как и происхождение самого
термина «филистеи». И. Палудьи полагал, что название
филистеев происходит от «balista» («balisteus» —
«Phalisteus» — «Philisteus»). В. И. Ламанский новое название
ясов производил от немецкого Pfeil — стрела, но эта
этимология, как и этимология И. Палудьи, не представляется
убедительной (3, с. 3—4: 7. с. 295). Также неубедительной
кажется и версия Д. Дьерффи (57, с. 58—59),
предположившего в ясах-филистеях видеть магрибитов—по-
томков алан-мусульман, зафиксированных в Венгрии Абу
Хамидом ал-Гарнати в XII в. (под магрибитами автор имеет в
виду вообще мусульман, покрытых названием мусульманско-
го Магриба в Северо-Западной Африке, т. е. западных
мусульман). Наиболее обоснованной кажется гипотеза
Ф. Фодора, разделенная Л. Сабо: присвоенный венгерским
ясам новый этноним «филистеи» происходит от имени
библейского народа филистимлян, так как масса ясов
придерживалась своих языческих верований, что и вызвало у
119

окружающих их ортодоксальных христиан это название —
прозвище (129, с. 114; 128, с. 56). Во второй половине XVII в.,
при короле Леопольде (1657—1706 гг.), термин «филистеи»
постепенно отходит, ясов начинают называть языгами,
возможно, под влиянием их немецкого названия (56, с. 735,
прим. 24). Как справедливо писал В. И. Ламанский, названия
филистеи и языги книжные и искусственные, поэтому они не
удержались и подлинное имя народа «ясы» сохранилось до
наших дней (7, с. 295).
Культура венгерских ясов конца XIII—XV вв. нам
известна благодаря исследованиям могильника и поселения
Недьсаллаш близ с. Ясдожа. Роль археологических
материалов в воссоздании раннего этапа истории ясов и
кунов чрезвычайно велика, так как своей летописной
традиции во время переселения они не имели, а такие
субстанции культуры, как язык и фольклор, оказались
утраченными и теперь не существуют. Поэтому
археологические памятники Недьсаллаша весьма информа-
тивны. Этот населенный пункт существовал вплоть до
турецкого завоевания, затем был разрушен и заброшен, но
руины ясского Недьсаллаша на берегу р. Тарны около .
с. Дожа были известны еще в первой половине XVIII в.8.
Окончательное запустение Недьсаллаша относится к XVI в.
(4, с. 105; 129, с. 147).
Могильник Недьсаллаш стал известен еще до второй
мировой войны благодаря случайным находкам, частично
опубликованным Йожефом Прюклером и Йожефом
Комароми. Это бронзовое кольцо (перстень? — по рисунку
Комароми неясно) с острыми выступами и фибула (157, с. 115,
рис. 1—3-а, З-б), а также прямой меч (длина 62 см, ширина
клинка 3,5 см), бронзовые шпоры, пуговицы-бубенчики и
круглая ажурная фибула с иглой. Й. Прюклер эти вещи
датировал XIV в. и первым обратил внимание на восточное
происхождение некоторых из них (158, с. 127—128, рис. 27). В
1982 г. в Сольноксном музее им. Яноша Дамианича я получил
фотографию предметов, случайно обнаруженных на
могильнике Недьсаллаш в 1942 г. и в настоящее время
утраченных9. В комплекс входят две бронзовые или
серебряные (неизвестно) серьги в виде вопросительного
знака с шариком на конце и ножкой, обмотанной тонкой
проволокой, несколько раковин-каури, две ногтечистки в
"Об этом свидетельствует хранящаяся в военно-историческом архиве
карт в Будапеште составленная инженером Самуэлом Миковиньи карта
Ясшага; копия любезно предоставлена мне Иштваном Эрдели.
9 Выражаю свою благодарность за этот материал археологу музея Ласло
Мадарашу.
120

виде крючков с ушками для
подвешивания, сломанный
перстень, три металличе-
ских кольца, возможно
височных, нагрудное укра-
шение в виде двух круглых
металлических блях с
рельефными изображениями
лилий, соединенных неболь-
шой круглой бляхой, и,
вероятно, служившей для
скрепления бортов одежды;
большие бляхи пришива-
лись, о чем свидетельствуют
отверстия по краям. Нако-
нец, отметим серию бронзо-
вых литых или пустотелых
пуговиц-бубенчиков, анало-
гичных опубликованным Й.
Прюклером.
В 1980 г. на могильнике
Недьсаллаш начал раскопки
археолог Ласло Шелмеци,
сразу получивший весьма
интересные результаты. К
сожалению, основная инфор-
мация о раскопках еще не
опубликована, и мы можем
использовать лишь специ-
альную статью Л. Шелмеци
и некоторые дополнительные
сведения о Недьсаллаше,
попавшие в печать (159,
с. 165—178; 160, с. 83—86;
161, с. 113—114).
Л. Шелмеци приводит
следующие исторические
данные о Недьсаллаше: в
1864 г. Флори Селе сообщал о стариках, помнивших, что
старое название с. Ясдожа было Недьсаллаш й, что к югу от
села были его руины. Недьсаллаш упоминается в турецкой
переписи 1550 г. отдельно от Дожа (162, с. 78). До нашествия
турок жители Недьсаллаша вместе с другими селами и
городом Ясберень платили венгерским королям подати. В
1550 г., согласно данным переписи, в с. Дожа еще
сохранились такие ясские имена, как Токан, Пал, Бокатор
Рис. 5. Ясский могильник
Недьсаллаш. Случайная находка
1942 г., хранилась в Сольнокском
музее (прорисовка по
фотографии). Крестиком
отмечены ногтечистки
алано-кавказского
происхожде ния.
121

(162, с. 78; 159, с. 166). Впервые же Недьсаллаш упоминается
в 1391 г.; через два года он вновь фигурирует в грамоте
короля Жигмонта в связи с жалобой жителей с. Апати на
жителей с. Недьсаллаш. В 1433 г. Жигмонт издал еще одну
грамоту, в которой приказал капитану Недьсаллаша отдать
территорию, отнятую у жителей с. Сентандраш (159, с. 167).
В 1438 г. королева Эржебет приказала ясским селам, и в том
числе Недьсаллашу, платить дань Иштвану Похарнок.
В 1449 г. Ласло Комполт был последним капитаном
Недьсаллаша; перед смертью он передал свою землю
недьсаллашским ясам. В 1469 г. король Матиаш разрешил
филистеям, т. е. ясам, сел в Берень, Недьсаллаш, Фенисару и
Ароксаллаш платить дань отдельно — как у других ясов. В
1492 г. король Уласло II издал грамоту о том, что ясов может
судить только судья, избранный самими ясами, и освободил
ясов от пошлины внутри страны. Недьсаллаш всегда входил в
число этих привилегированных ясских сел (159, с. 168—169;
154, с. 56).
Все эти достоверные факты убеждают в том, что население
Недьсаллаша было именно ясским. Поэтому могильник
Недьсаллаша тоже можно уверенно считать ясским. Это
важное и хорошо обоснованное положение Л. Шелмеци.
В 1980 г. был заложен первый раскоп площадью 220 кв. м
на хуторе Сиксан, упоминаемом Й. Прюклером в связи со
случайными находками (163, с. 55). Были открыты остатки
готической церкви с пятигранной апсидой. Длина церкви
13 м, ширина 7,50 м. Признаков внутренних опор в виде
столбов не отмечено, вход находился (судя по чертежу) в
западной части южной стены. Здание было построено на
территории действующего кладбища, ибо некоторые могилы
оказались разрушенными. Как думает Л. Шелмеци, они были
языческими. Он же предполагает, что римско-католическая
христианизация ясов закончилась со строительством церкви
(159, с. 169). Время сооружения церкви исследователь определяет
на основе исторических данных, представляющих самостоятель-
ный интерес. С середины XIV в. среди кунов и ясов работали
католические миссионеры, а с 1472 г. группа миссионеров
поселилась в Ясберени по разрешению римского папы. Как писал
Конрад Санто, миссионерская работа здесь завершилась в 1460-х
годах; на этом основании Л. Шелмеци делает вывод о том, что
недьсаллашская церковь была построена до 1460 г. и, что строили
ее францисканцы (159, с. 170; 160, с. 84).
На восточной окраине Недьсаллаша, на низком холме,
была обнаружена еще одна церковь, окруженная кладбищем.
Л. Шелмеци считает, что первая (описанная выше) церковь
более ранняя, вторая — поздняя. Возможно также, что
122

раннюю церковь построили францисканцы, поздняя
сооружена местными жителями.
К 1986 г. на могильнике Недьсаллаш было вскрыто более
700 погребений, совершенных в грунтовых ямах по
христианскому обряду — вытянуто на спине, головой на
запад. Л. Шелмеци особо подчеркивает положение рук,
согнутых в локтях и положенных на грудь, живот или пах.
Исходя из этого Л. Шелмеци считает, что на кладбище были
погребены восточные православные христиане, связанные с
византийским христианством (159, с. 170; 160, с. 84). С точки
зрения католической церкви восточные христиане были
язычниками, поэтому францисканцы в XV в. еще раз
обратили ясов в христианство. На христианство указывает и
отсутствие остатков ритуальной пищи в могилах (159,
с. 172), а также остатки истлевших деревянных гробов
(погребение 18) или железные скобы от них (погребения 42,
57, 86). В погребении 93 скелет был завернут в ткань, в
погребении 96 вокруг погребенного были камни. Отдельные
группы могил Л. Шелмеци считает семейными участками на
кладбище.
Наиболее ранние погребения автором раскопок
датируются второй половиной XIII в. В погребениях 64 и 86
были найдены бронзовые монеты византийского типа короля
Белы III (1173—1196 гг.), однако они происходят из женских
могил и носились в качестве украшений, поэтому мы должны
датировать погребения с хронологической поправкой (164,
с. 19—20). Видимо, Л. Шелмеци прав, относя наиболее ранний
горизонт Недьсаллаша ко второй половине XIII в. Такие
монеты найдены в кунском могильнике Оргондасентмиклош,
который не может быть раньше середины XIII в. Наличие
синхронного горизонта погребений XIII в. в кунском и ясском
могильниках свидетельствует об одновременности
переселения кунов и ясов в Венгрию.
Самые поздние могилы Недьсаллаша Л. Шелмеци относит
к середине XVI в. — времени завоевания и опустошения
Ясшага турками и гибели селения Недьсаллаш. Верхний
горизонт поздних могил был разрушен при пахоте (159,
с. 171). Таким образом, общая дата могильника — вторая
половина XIII — середина XVI вв., могильник функцио-
нировал 300 лет.
Кратко коснемся погребального инвентаря. Л. Шелмеци
отмечает, что остатки одежды в погребениях выглядят
архаично и характеризуют культуру восточных кочевников,
мужские захоронения более скудны находками, нежели
захоронения женщин и детей. В погребениях мужчин
обнаружены железные, реже бронзовые пряжки, поясные
наборы (159, с. 173; 165, с. 5), железные однолезвийные мечи.
123

Важно, что подобные мужские захоронения в кунских
могильниках не встречаются. Отметим особо костяной
резной набор пояса из могилы 142, хранящийся в фондах
Сольнокского музея. Пряжка также костяная. Преобладаю-
щий орнамент — циркульный в виде концентрических
кружков, покрывающих как круглые, так и квадратные
бляшки. Подобный циркульный орнамент был излюбленным
мотивом, украшавшим костяные вещи степей Восточной
Европы и Северного Кавказа в половецкое и
золотоордынское время XII—XIV вв. (166, с. 127—128, рис.
81—93; 167, с. 104). Круглые серебряные бляшки на мужских
поясах XIII—XIV вв. найдены в Чольош и Кигьошпусте, но
стилистически они другие (168, с. 100, рис. 7). Можно
предположить, что костяной поясной набор из могилы 142
отражает восточную традицию, принесенную в Венгрию
кунами и ясами.
Внимания заслуживают прямые мечи или палаши
Недьсаллаша, ибо они не вяжутся с вооружением
восточноевропейских кочевников половцев и алан, какими
представляют их себе венгерские археологи. Венгерское
название этого вида оружия «кард» явственно указывает на
аланское происхождение, но и кавказские, и салтовские
аланы с начала VIII в. (если не с конца VII в.) были уже
вооружены изогнутой саблей (76, с. 160—161; 169, с. 86), а не
мечом. Как уже говорилось выше, в конце IX в. венгры
пришли на Средний Дунай с развитой саблей
восточноевропейского образца. Половцы — куны Восточной
Европы также имели на вооружении саблю, а не меч (169,
с. 215). Отсутствие в Недьсаллаше сабель и присутствие
мечей, равно как и отсутствие стремян, удил и прочих
атрибутов конской сбруи (кроме, быть может, крупных
железных пряжек) ставит перед исследователями
могильника Недьсаллаш ряд вопросов, на которые сейчас
найти ответ трудно.
Как отмечает Л. Шелмеци, характерной чертой мужских
погребений является наличие пряжек. К поясу подвешивали
нож или другие инструменты.
Более богаты инвентарем женские захоронения, причем
Л. Шелмеци подчеркивает отличие инвентаря женских
захоронений Недьсаллаша от женских погребений кунов.
Ясские женщины покрывали голову платком, к которому
пришивались пластинчатые металлические бляшки с
отверстиями по краям. Иногда их заменяли монеты. Много
серег «восточного типа», встречены серебряные,
позолоченные дисковидные аграфы, при помощи которых
застегивалась верхняя одежда. Много бус, среди которых
124

Л. Шелмеци особо выделяет крупные из горного хрусталя,
называемые им «кавказскими» (165, с. 6). В ожерельях часто
употреблялись раковины каури, перемежавшиеся пастовыми
бусами. Как свидетельствует Л. Шелмеци, в кунских могилах
ни хрусталя, ни каури нет (159, с. 174). Большое количество
каури обратило на себя внимание с самого начала раскопок.
Но самой характерной вещью из женских могил являются
бронзовые и костяные игольники цилиндрической формы,
иногда с резным орнаментом. Бывает по 2—3 игольника в
одном захоронении. Игольники обычно обнаруживались
около тазовых костей и это позволяет считать, что они
подвешивались к тканевому поясу, который завязывался —
пряжек не было. Видимо, практиковались и женские
матерчатые сумочки —ладанки, подвешивавшиеся к поясу. В
сумочке погребения 1 была вставка в перстень, в погребении
70 остатки разложившегося железа и бронзы в кучке,
янтарные бусы, стеклянная пластинка синего цвета, в
погребении 76 бронзовый наперсток, в погребении 117
железные нож и кольцо и т. д. Игольников этого времени
нигде в Карпатском бассейне нет (159, с. 175; 165, с. 7).
Таковы самые общие сведения о могильнике Недьсаллаш.
Теперь коснемся некоторых предметов, изученных нами в
Сольнокском музее или по фотографиям, подаренным
автором раскопок Л. Шелмеци. В целом представляется, что
материальная культура Недьсаллаша второй половины
XIII—XIV вв. имела синкретический характер, включая в
себя элементы местной венгерской культуры, восточноевро-
пейские и кавказские. Есть византийские импорты.
Местная культура представлена перстнем с именем Сабо
Дечи, шпорами, фибулой, круглым нагрудным украшением
или застежкой с орнаментом из лилий; аналогичный предмет
в материалах XIV в. происходит из Кечкемета, раскопки
Пирошки Бицо (163, с. 57, рис. 23; 158, с. 127; 170, с. 350,
рис. 18). Вероятно местное происхождение бронзовой бляшки
в виде круглой, многолепестковой розетки, сходной с такой
же бляшкой от головного убора из тех же раскопок в
Кечкемете (170, с. 332, рис. 1) и колесовидного амулета с
положенной на бок и сильно стилизованной антропоморфной
фигурой, аналогии которой известны в венгерских
древностях10. К числу местных вещей можно также отнести
большие круглые золоченые застежки одежды — аграфы,
броши-фибулы, возможно, восходящие к византийским
прототипам. Описываемые аграфы из Недьсаллаша — два
Та же схема, но отличающаяся в деталях, происходит из
позднеаварского могильника в Тисафюреде. См.: 171, с. 166, рис. 3, 7.
125

Рис. 6. Ясский могильник Недьсаллаш. Серебряные серьги
восточноевропейского происхождения, стеклянные бусы и
раковины каури, бронзовая бляха от застежки.
диска диаметром 5,5—6 см, покрытые рельефным
орнаментом и соединенные при помощи петель. Аналогичные
по форме и назначению, но варьирующие в деталях аграфы
из более ранних находок на территории Венгрии нам
известны из с. Сирак, Сабадкигъош, Дьер позднеаварского-
хазарского времени (172, с. 79, рис. 29, 1; 173, с. 68—69, рис.
18, табл. VII; 174, с. 330, рис. 2, 12), что может
свидетельствовать о местном производстве аграфов,
бытовавших до XIV в. Диски-аграфы нашивались на борта
верхней одежды около грудей. В Сабадкигьоше, по
реконструкции Чанада Балинта, типологически сходными
круглыми бляхами были украшены борты и полы женской
одежды (173, с. 72, рис. 21).
Восточноевропейские элементы весьма выразительны.
Прежде всего это характерные для Восточной Европы
бронзовые (серебряные) височные кольца из проволоки,
спирально загнутой на конце. Подобные височные кольца, но
со спиралью, завернутой в другую сторону, происходят из
материалов XI в. Новогрудка и рассматриваются как
126

местный вариант височных колец с завитком (175, с. 120—
121). Встречаются височные кольца этого типа и в
кочевнических древностях XI—XIV вв. Восточной Европы
(176, рис. 6, 11), причем Г. А. Федоров-Давыдов указывает на
их распространение также в Венгрии, в комплексах XIV в.
Волжской Болгарии, в памятниках XIII—XIV вв. на Северном
Кавказе и в Мордовии (176, с. 39—40). Кроме того, на
Северном Кавказе укажем аналогичные височные кольца со
спиральным завитком вправо (как в Недьсаллаше) из Дере в
Чечено-Ингушетии и Ардона в Северной Осетии (177, с. 27,
рис. 10, 15; 178, с. 82, рис. 23, 11—12). Кажется, есть
основание рассматриваемые височные кольца Недьсаллаша
считать принесенными из Восточной (точнее Юго-Восточ-
ной) Европы.
Еще более показательны бронзовые или серебряные
серьги в виде вопросительного знака и с колонкой,
обмотанной тонкой проволокой, с несколькими шариками на
конце, напоминающими виноградную гроздь (159, с. 174, рис.
11, 2; 165, с. 8). Данный тип серег имел распространение на
территории Юго-Восточной Европы и на Северном Кавказе в
эпоху Золотой Орды, что было подмечено уже А. А.
Спицыным (179, с. 43—46). Укажем несколько близких
аналогий с территории Северного Кавказа — Кобань и
Дзивгис в Северной Осетии (180, табл. 48, 4), Дере в
Чечено-Ингушетии (177, с. 47; рис. 10, 16); этим круг
аналогий не исчерпывается. Нельзя не отметить
поразительное сходство серебряных серег с «виноградной
гроздью» из Недьсаллаша, изученных нами в натуре, с
такими же серебряными серьгами из погребения XIV в. у
апсиды храма «Дзивгисы дзуар» в Алагирском ущелье
Северной Осетии (наши раскопки 1982 г., материал не
опубликован). Сходство настолько велико, что обе вещи
можно принять за продукцию одной мастерской.
Наше внимание должны также привлечь бронзовые
пуговицы — бубенчики. В Восточной Европе они появляются
в хазарское время (ГТерещепино); в VIII—IX вв, получая
массовое распространение, например, в салтово-маяцкой
культуре (181, с. 292). Ареал бубенчиков, вошедших в моду и,
очевидно, сменивших более дорогие фибулы, был очень
широк, охватывая не только Восточную Европу и Кавказ, но
и всю византийскую периферию (182, табл. 111, 2119).
Поэтому, указывая на возможное восточноевропейское
происхождение пуговиц-бубенчиков из Недьсаллаша, мы в то
же время настаивать на этом не можем.
В могилах 161 и 236 Недьсаллаша Л. Шелмеци обнаружил
особо примечательные находки — два бронзовых
креста-энколпиона, которые он считает византийскими (165,
127

с. 5). Относительно креста из могилы 236 этот вывод не
вызывает особых сомнений: форма креста с
четырехугольными расширенными концами, иконография
его изображений (сильно стерты и неразличимы в деталях)
ставят этот крест в один ряд с такими произведениями
византийской металлопластики, как бронзовые энколпионы
XII—XIII вв. из с. Сахновка Киевской области, из Княжей
горы (бывшей Каневский уезд), как крест из района горы
Бештау близ Пятигорска, Северный Кавказ (183, с. 223, 224,
231; 184, с. 257—258, рис. 1, 2). Можно также указать медный
крест с фигурой Богородицы Оранты и евангелистами на
концах из Галиции XI—XII вв., а также кресты из Херсонеса,
Болгарии. (185, с. 38, табл. XXV, 89; 186, с. 44, рис. 25; 187,
с. 79, рис. 14), роскошные византийские кресты из
Кенсингтонского музея и Христианского музея Ватикана
(188, с. 24; 189, с. 507, рис. 303; 190). Последние аналогии
относительны, но они указывают на византийское
происхождение или влияние, отразившееся на кресте из
могилы 236 Недьсаллаша.
Рассматривая крест из Бештау, нам приходилось
отмечать, что данный тип энколпионов «встречается на всех
территориях, так или иначе связанных с Византией» и, что
«трудно сказать — представляют ли эти последние
произведения византийского искусства или сделаны по
византийскому образцу на месте, но во всяком случае
византийский источник их происхождения представляется
несомненным» (184, с. 258). Сказанное полностью приложимо
к первому кресту из могильника Недьсаллаша. Этот крест
может быть датирован XII в. и связан с влиянием
византийского христианского искусства.
Второй крест-энколпион с изображением Распятия в
центре и фигурами евангелистов в медальонах на концах
скорее всего имеет древнерусское происхождение и
вписывается в круг тех крестов, которые были разнесены по
всей Восточной Европе до Поволжья и Северного Кавказа в
результате татаро-монгольского нашествия XIII в. (191,
с. 527—531) А. А. Медынцева и М. Д. Полубояринова
подобные энколпионы датируют концом XII — первой
половиной XIII в. (192, с. 63—68; 193, с. 58—59); крест
интересующего нас типа был обнаружен в слое XIII в.
Новгорода (194, табл. 4, 16). Энколпион из могилы 161
Недьсаллаша иконографически близок энколпионам из
Нового Сарая, Березовки, Маджар (193, рис. 5, 1; рис. 37, 1;
рис. 45, 1) и, можно думать, в 40-х годах XIII в. был занесен в
Ясшаг в ходе его заселения ясами. Могила 161 может быть
датирована второй половиной XIII в. и являться вместе с
128

могилой 236 одной из наиболее ранних на могильнике
Недьсаллаша. Сказанное подтверждается русским
крестом-энколпионом XIII в. из с. Царевец в Болгарии, также
занесенным во время миграций периода татаро-монгольского
нашествия (195, с. 87—89).
Как видим, рассмотренные кресты представляют ценные
исторические источники. Прежде всего они позволяют
датировать ранний пласт погребений на могильнике
Недьсаллаш второй половиной XIII в., что полностью
соответствует его датировке Л. Шелмеци, основанной на
находке бронзовых монет короля Белы III (1173—1196 гг.),
чеканенных по византийскому образцу. Две монеты были
украшениями: одна входила в состав ожерелья, другая была
пришита к головному платку. Как указывает Л. Шелмеци,
эти две ранние могилы составляют один хронологический
горизонт с могилой 59 в Оргондасентмиклоше, относящейся
ко второй половине XIII в. Поскольку последняя
принадлежит кунам, Л. Шелмеци делает важный вывод об
одновременном переселении кунов и ясов в Венгрию (165,
с. 3; 159, с. 170).
Большое значение энколпионов из Недьсаллаша состоит
также в том, что они подтверждают наличие у ранних
венгерских ясов восточно-православного христианства.
Хорошо известно, что аланы приняли христианство из рук
византийских миссионеров в начале X в. (140; 14, с. 204) и,
следовательно, были православными. Восточнохристианской
церкви принадлежали не только северокавказские, но и
крымские аланы, что видно из «Аланского послания»
епископа Феодора (196, с. 15—27). Аналогичные сведения
находим у Вильгельма Рубрука, писавшего в 1253 г., что
аланы «христиане по греческому обряду» (122, с. 106). Судя
по этим фактам, различные группы алан-ясов Восточной
Европы исповедовали православное христианство, хотя
венгерский монах Юлиан в 1235 г. писал о «смеси христиан и
язычников» у алан (88, с. 79). Вывод о православии ясов
Недьсаллаша указывает на их именно восточноевропейское
происхождение.
С восточноевропейской материальной культурой мы
также связываем бронзовую бляшку от головного убора (?) с
фигурой единорога. Рог единорога (нарвала) высоко ценился,
так как считался волшебным средством от различных
болезней и оберегом, предохраняющим от порчи. Возможно,
что бляшка с единорогом из Недьсаллаша играла роль такого
оберега. Есть другой вариант интерпретации: императоры
Византии для четырех больших префектур государства ввели
гербы — орел для Италии, гриф для Иллирии, единорог для
Азии (197, с. 24). Как видим, единорог являлся
129

геральдической эмблемой византийского происхождения,
попавшей к ясам на фоне распространения у них
византийского христианства. В золотоордынских древностях
XIV—XV вв. Восточной Европы нам известно еще одно
изображение единорога на роговой пряжке из Гос. Эрмитажа
(198, рис. 21).
Интересен костяной поясной набор из могилы 142. В своих
истоках он может иметь сибирское происхождение, где
костяные наборы поясов у кочевников получили
распространение с последних веков до н. э. Рассматривая
костяные пряжки Венгрии, К. Мештерхази привлекает
кочевнические материалы Сибири (199, с. 242—245), что
может указывать путь дальнейших разысканий.
Небольшие археологические материалы, проанализиро-
ванные выше, подтверждают старое наблюдение Й. Прюк-
лера о сохранении в материальной культуре Недьсаллаша
восточных элементов (158, с. 128).
Кавказские элементы. Выше уже говорилось о
проволочных височных кольцах и серебряных серьгах с
«виноградной гроздью» на конце колонки, распространенных
как в Восточной Европе, так и на Северном Кавказе в XIV в.
На основании этих аналогий делать вывод о
северокавказском вкладе в культуру Недьсаллаша было бы
преждевременно. Однако в могильнике Недьсаллаша есть и
достаточно ясные ив то же время локальные
северокавказские предметы. Наиболее яркими из них
являются две металлические ногтечистки в виде крючков с
ушком для подвешивания. В археологических памятниках
Венгрии такие предметы не встречаются. Крючки-ногтечист-
ки вполне типичны для аланского (катакомбного) варианта
салтово-маяцкой культуры (200, табл. 331; 66; 74), но
последняя прекратила свое существование в начале X в.,
поэтому говорить о ее воздействии на культуру Недьсаллаша
не приходится. Зато в северокавказской аланской культуре
крючки-ногтечистки, наряду с другими туалетными
принадлежностями, бытуют вплоть до татаро-монгольского
нашествия — например, в Змейском катакомбном
могильнике XI—XII вв. и синхронном горном могильнике
Саниба (201, с. 111, рис. 14; 202, табл. IV, 11—15; 180,
табл. 49, 15). После татаро-монгольского нашествия эти
характерные принадлежности женского туалета сохраняются
в течение XIV в., о чем свидетельствуют находки в пещерном
склепе у с. Дзивгис (14, с. 289, рис. 41, 6—7). Ту же картину
синхронно мы видим в Недьсаллаше.
Нет особых сомнений в том, что ногтечистки из
Недьсаллаша имеют аланское-северокавказское происхож-
130

дение. Это ценное, в полном смысле документальное,
подтверждение генетических связей ясов Венгрии с
северокавказскими аланами.
Еще один аргумент в пользу сказанного — бронзовые и
костяные игольники из Недьсаллаша. Л. Шелмеци пишет:
«для инвентаря женских погребений очень характерны
игольники в виде костяной или бронзовой трубочки. Они
были прикреплены либо к поясу, либо положены в мешочек
вместе с другими мелкими предметами, как, например,
наперстки. Игольники в археологическом материале данного
периода в Венгрии раньше не были найдены» (159, с. 174, 178,
рис. 11, 6—9; 165, с. 4). Для Венгрии они эндемичны.
Игольники Недьсаллаша имеют близкие аналоги в
аланских древностях Северного Кавказа. В качестве
примеров укажем бронзовые игольники из катакомбы 34
Змейского могильника и из катакомбы VIII—IX вв. в Лаце
(202, с. 42, табл. IV, 9; рис. 25). На Северном Кавказе
неизвестны костяные игольники и в этом состоит локальная
специфика Недьсаллаша. Но в целом и эта группа вещей
может быть своим происхождением обязана Северному
Кавказу.
Во время пребывания в Будапеште мне удалось видеть
рисунки двух металлических колесовидных амулетов у
автора раскопок Л. Шелмеци. На Северном Кавказе
подобные амулеты представлены весьма широко (169,
рис. 64, 70—71)11, их северокавказское происхождение также
вероятно. В старой публикации И. Комароми помещен
рисунок (к сожалению недостаточно четкий) бронзового
кольца с острыми выступами на внешней стороне,
напоминающий кавказские боевые кольца. Но без
ознакомления с предметом в натуре утверждать это нельзя.
Наконец, с Кавказа могли быть занесены бусы из горного
хрусталя.
Наш анализ показывает, что можно ставить вопрос не
только о наличии восточноевропейских элементов в
материальной культуре Недьсаллаша, но и элементов
алано-кавказских. Последние численно невелики, не в
равной степени поддаются узко кавказской атрибуции и в
некоторых случаях могут вызывать сомнения, однако
кавказская струя в культуре Недьсаллаша присутствует,
хотя и в стертом виде. Это не удивительно: в своем движении
с Северного Кавказа на запад аланы-ясы утратили важные
компоненты своей традиционной культуры, заимствовав
многое от нового этнокультурного окружения, поэтому
Подобные солярные фигуры с глубокой древности были известны и в
странах Европы (204, с. 122—142).
131

материальная культура Недьсаллаша второй половины
XIII—XIV вв. синкретична.
Заметим, что этнокультурная связь венгерских ясов с
алано-осским этническим массивом Северного Кавказа,
пунктирно улавливаемая по археологическим данным из
могильника Недьсаллаш, находит подтверждение в выводах
других научных дисциплин. Здесь следует выделить два
принципиально важных факта. Особое значение для
этнической диагностики имеют выводы антропологов Т. Д.
Гладковой и Т. А. Тота, основанные на специальном
исследовании дерматоглифики венгров. В ходе исследования
Т. А. Тотом были собраны отпечатки ладоней и пальцев
мужчин в различных сельских районах Венгрии, в том числе
жителей Ясшага. В частности, в последнем изучена группа
жителей с. Ясапати. Вывод антропологов относительно
данной группы однозначен: «Группа Ясапати в пальцевых
узорах обнаруживает наибольшее сходство с кавказскими
осетинами» (205, с. 10).
Второй не менее важный факт — язык венгерских ясов. Ни
у кого из венгерских исследователей истории ясов уже в XIX
— начале XX в. не вызывала сомнений общность или
близость языка венгерских ясов и северокавказских осетин
— потомков алан (Б. Мункачи, Я. Мелих, 3. Гомбоц,
И. Дьярфаш, П. Хорват, Ф. Фодор). Но окончательный свет
на этот вопрос пролила находка Антона Фекете Надя,
обнаружившего в 1957 г. архивный документ с ясским
словником-глоссарием 1422 г. Последний издан на немецком
и венгерском языках Д. Неметом; на русском языке издание
источника (по Д. Немету) осуществлено В. И. Абаевым (13;
206, с. 233—259; 152). Глоссарий содержит около 40 слов,
записанных человеком, хорошо знавшим ясский язык, и
поэтому «его список ясских слов представляет бесспорно
надежный памятник языка венгерских ясов» (152, с. 8). В
документе упоминается селение Чев, граничившее с
селением Ясфалу, поэтому Д. Немет считает, что глоссарий
был составлен для использования в этом ясском селении
(Ясфалу), известном в документах с 1325 г. и позже
разоренном турками. Упомянутое с. Ясфалу находилось вне
Ясшага, юго-восточнее г. Эстергом, между ним и
Будапештом (206, с. 238, карта), но у нас есть все основания
считать, что жители Ясшага говорили на том же языке.
Список ясских слов открывается приветствием «daban
horz», идентичным осетинскому «да бон хоре» —
здравствуйте. Я не имею цели приводить здесь все
осетинские слова глоссария — их тщательный
филологический анализ выполнен Д. Неметом, В. И. Абаевым
132

Рис. 7. Ясский глоссарий 1422 г.
133

и Р. П. Риттером. Д. Немет, в частности, пишет: «материал
рассмотренного нами ясского глоссария свидетельствует, что
ясский язык этого памятника недалеко отстоит от
осетинского, что речь идет о двух не очень разошедшихся
диалектах одного языка» и, что «ясский язык примыкает к
дигорскому» диалекту осетинского языка. Весьма важно и
другое общее заключение Д. Немета: «мало вероятно, чтобы
ясы говорили на каком-то древнем, искони бытовавшем на
север от Понта аланском наречии. Они относятся по языку ку
кавказским аланам, т. е. осетинам» (152, с. 13).
По мнению В. И. Абаева, Д. Немет с полным основанием
говорит о близости ясского языка дигорскому диалекту.
Отметим также важный вывод В. И. Абаева о том, что в
ясском, как и в осетинском, для обозначения быка и лошади
имеем слова «гал» и «бах», усвоенные на Кавказе из местного
языкового субстрата. «Это обстоятельство очень важно. Оно
говорит о том, чтр венгерские ясы XV века являются
отпрысками не южнорусских' или крымских алан, а
северокавказских» (152, с. 21, 23). Проверка глоссария и
отдельные уточнения Р. П. Риттера не повлияли на главные
выводы Д. Немета и В. И. Абаева: список родствен
современному дигорскому диалекту осетинского языка —
очевидно языка «венгерских алан» ясов (207, с. 245).
Выводы об ираноязычии венгерских ясов, вытекающие из
глоссария 1422 г., подтверждают заключения В. И.
Ламанского, Д. Немета, Л. Сабо и других исследователей,
считавших ясские имена в грамоте 1323 г. также иранскими.
Таким образом, ираноязычие ясов, сохранявшееся до XVI в.,
можно считать установленным фактом, причем особенности
языка ясов позволяют сделать вывод об их северокавказском
происхождении.
Решающие изменения в сфере языка происходят в XVI в.
на фоне турецких вторжений. Постепенно ясские фамилии
исчезают. В это же время происходит процесс замены ясского
языка венгерским. В XVII в., по свидетельству Франца
Отрокочи (152, с. 6), ясы уже говорили по-венгерски,
полностью утратив свой язык.
В конце XIV в. начались столкновения венгров с турками
на Балканах, но сопротивление балканских государств
спасало Венгрию от турецких вторжений. В битве на Косовом
поле в 1389 г. турки нанесли поражение войскам Боснии,
Сербии, Болгарии и Валахии (в битве участвовал и
венгерский отряд). После этого турки впервые вторглись в
южную Венгрию. Началась тяжелая борьба венгров с
турецкими завоевателями, дальнейшая судьба Венгерского
государства зависела от исхода этой борьбы.
134

Альфельд, часть которого составлял Ясшаг, стал ареной
турецкой агрессии. Первый турецкий поход в землю ясов
состоялся в 1536 г., в результате чего область была разорена,
а оставшееся население стало концентрироваться в
Ясберени. Здесь и в 12 ясских селах в 1550 г. было
переписано 752 семьи, из них 437 семей проживало в
Ясберени. После турецкого нашествия 1552 г. на территории
Ясшага в 1572 г., по неполным данным, жило уже 1049 семей
(128, с. 67). При проведении дефтера (налоговой переписи)
1550 г. был зарегистрирован ряд фамилий ясского или
кунского происхождения, среди которых отметим: Куча,
Баксан, Шабуран, Барла, Гарган, Гоган, Дурган, Бакатор,
Бало, Бодон, Бодор, Бузган, Карачон, Кашкан, Олан (алан
по К. Рушваи), Тар, Токан (208, с. 113—143; 162, с. 9; 131,
с. 32—33). Фамильные имена Куча, Баксан, Барла, Карачон,
Тар имеют семантические и фонетические аналогии на
Северном Кавказе. Фамильные имена с суффиксом «он», по
Ф. Фодору и Д. Немету, имеют алано-ясское происхождение
(129, с. 140; 128, с. 71). Л. Сабо отмечает также фамилии,
явно указывающие на ясское происхождение их носителей
(Яз, Яс) и бытовавшие вне Ясшага на территории северной
Венгрии. Большинство фамилий жителей Ясшага имеет
венгерский облик, но это не значит, что носители данных
фамилий по происхождению не были ясами: постепенно они
сменили фамилии.
Турки завоевали Ясшаг в 1552 г. и построили крепость в
Ясберени (209, с. 333—340, карта на с. 337). Город платил
дань султану, но находился в лучшем положении, чем другие
поселения Ясшага. Разными привилегиями население
привлекалось обратно в Ясберень и он растет: на левом
берегу Задьвы возникает католический район города
Ясварош, на правом — протестантский Мадьярварош. Это
деление относится к XVI в. (129, с. 430). Наиболее
критический период в жизни Ясшага наступил после взятия
турками г. Эгера в 1596 г., когда Ясшаг почти опустел, а
административно был включен в Эгерский турецкий вилайет.
Беженцы из Ясшага расселяются среди хайду в
Северо-Восточной Венгрии и в крепости Фюлек (210, с. 18). В
1608 г. ясы присутствуют на коронации Матьяша II
Габсбурга под своим знаменем. Следовательно, хотя ясы в
ходе турецкого завоевания и понесли большие потери, они не
были истреблены и сохранились как этнографическая
группа. Этому вопросу посвящено исследование Л. Сабо,
показавшего, что неупоминание Ясшага в письменных
источниках 1599—1608 гг. не свидетельствует о гибели его
населения и последующей замене его другим населением
135

(как думал Ф. Фодор). Как полагает Л.. Сабо, ясское
население не погибло, а приняло и ассимилировало новых
поселенцев, привив им свою культуру, «ясы сохранили
большую роль в формировании облика района и населяющего
его народа не только по крови и антропологически, но и с
точки зрения культуры» (211, с. 40—41).
К концу XVI — началу XVII вв. завершилось феодальное
закрепощение венгерских крестьян (18, с. 302). Но в Ясшаге
крупного землевладения не было, ясы оставались лично
свободными, что и отражено в документах («szabad kun»,
«szabad jasz»). В этом немалую роль сыграли их привилегии
— ясы поставляли правительству воинов (128, с. 160—161;
212, с. 339). В грамотах они нередко именуются
«благородными ясами». Но 11 января 1702 г. эти королевские
льготы были потеряны: Ясшаг и оба Куншага (Большой и
Малый) были проданы Тевтонскому рыцарскому ордену за
500 тысяч рейнских форинтов (150, с. 103). Началась
длительная борьба ясов и кунов за свободу и возвращение
привилегий.
В 1703 г. в Венгрии вспыхнула национально-освободитель-
ная война против австрийского владычества под
руководством Ференца Ракоци. Естественно, что
свободолюбивые ясы и куны приняли в ней активное участие.
Не ограничиваясь выплатой крупного годового налога,
управление Тевтонского ордена хотело ввести в Яскуншаге
крупное помещичье хозяйство и насадить здесь
насильственно феодальные отношения. Ясы и куны,
ссылавшиеся на былые свободы и давние привилегии и
желавшие освободиться от тяжких повинностей, одними из
первых примкнули к восстанию Ф. Ракоци. Военные отряды
ясов и кунов участвовали в борьбе до ее окончания, а Ясшаг
стал важнейшим военно-операционным базисом освободи-
тельного движения. Яскуншаг, обладавший развитым
сельским хозяйством, служил источником снабжения армии
Ракоци. В свою очередь Ф. Ракоци специальным указом
вернул ясам и кунам их привилегии, но обязал каждого
жителя Яскуншага, способного носить оружие, участвовать в
восстании.
В 1711 г. восстание под руководством Ф. Ракоци
закончилось поражением. Ясшаг был занят иноземными
войсками, были восстановлены органы управления
Тевтонского ордена, началось возобновление помещичьего
землевладения (213, с. 35—83). На этом фоне наблюдается
некоторый рост крестьянских хозяйств и усиление
крестьянского сословия (214). Но ясы и куны собрали
необходимую сумму и, приняв на себя обязательство
136

выставлять 1 тысячу кавалеристов в королевские войска, в
1745 г. внесли этот выкуп императрице Марии Терезии,
вернув былые свободу и привилегии (215; 212, с. 489—497).
Выплата Марии Терезии огромным бременем легла на
экономику Ясшага и затормозила его развитие. Несмотря на
то, что все ясы были признаны юридически равноправными,
фактическая разница между богатой социальной верхушкой
— «капитанами» и рядовой массой стала еще заметнее.
В XV в. ясы приняли католичество, центром которого
(равно и административно-культурным центром) становится
город Ясберень. История этого города заслуживает
специального исследования. Выше отмечалось, что с 1339 г.
Ясберень и его сек были признаны равными с кунскими
секами и что с 1357 г. этот населенный пункт известен под
названием Берень (129, с. 153). Интересна этимология этого
названия, еще недостаточно выясненная. Д. А. Расовский под
1305 г. отмечает terra — Berencz в Толнском комитате, где в
названии Berencz видит этноним тюркского племени
берендеев, перекочевавших в Венгрию из Руси (139, с. 41). В
таком случае можно было бы предполагать, что до появления
ясов на месте Ясберени располагалось селище кочевников
берендеев. Дополнительные разъяснения дает Н. А.
Баскаков: «beren» — лучшая сталь, сабля, кинжал с
переносным значением «мудрый», «славный»; основой
племенного названия берендеев могло служить второе
переносное значение — мудрый, славный (216, с. 43). В
любом случае название Ясберень, по-видимому, восходит в
своей ранней основе к этнониму тюрок-берендеев,
современное имя Ясберень город получил в 1533 г. (149,
с. 239).
В распространении католического христианства в
Ясберени и Ясшаге большую роль сыграли
миссионеры-францисканцы, основавшие здесь монастырь и
построившие в центре Ясберени в XVI в. большой темплон
(церковь) с погребальными камерами-криптами в
подвальном этаже (217, с. 10, рис. 1—2). В XVII в. на
противоположном левом берегу Задьвы архитектор Янош
Майерхофер возвел еще один большой темплон в стиле
барокко, и поныне украшающий центр Ясберени. К собору
прилегает монастырь с капеллой Розалии Каролины (217,
с. 12—15, рис. 3—4). Рядом с монастырем и темплоном в 1926 г.
был открыт памятник ясским гусарам, павшим в годы первой
мировой войны. На главной площади города сооружается
здание ратуши объединенного округа Яскун, существовавше-
го до 1786 г. (217, с. 15, рис. 7). Ясберень — старинный
культурный центр Ясшага, давший Венгрии ряд выдающихся
137

Рис. 8. Католический собор XVIII века
и памятник ясским гусарам в центре г. Ясберень.
138

Рис. 9. Рог Лехеля. Ясский музей.
культурных деятелей таких, как известный педагог Янка
Зирзен, актриса Роза Лаборфалви, музыкант Аладар Рац,
оперный певец Михай Секей.
Говоря о Ясберени и его культурной жизни, нельзя не
упомянуть Ясский музей, открытый в 1874 г., и Ясский
пединститут. Ясский музей — центр научного изучения
Ясшага (218, с. 5—8), хранилище ценных коллекций, среди
которых первое место занимает так называемый рог Лехеля.
Рог длиной 43 см вырезан из слонового бивня и украшен
резными изображениями всадников, охоты на оленя и льва,
борьбы с кентавром, герба с изображением орла между
крылатыми грифами; в нижнем фризе помещены акробаты,
музыканты, фокусник. Смысл этих сцен раскрывается
изображением открытой ладони — цирковые игры в Византии
начинались после того, как император поднимал открытую
ладонь в сторону трубачей. Византийское. происхождение
рога можно считать установленным. Значительные
расхождения вызывает его дата: И. Хампель отнес его к IX в.
(219, с. 163), И. Чемеги к X—XI вв. (220, с. 88—91), Д. Ласло
к середине X в. (221, с. 21), В. П. Даркевич к XII в. (222,
с. 182). Вопрос окончательно не решен, но датировка Д. Ласло
явно синхронизирована с событиями, излагаемыми в легенде
о Лехеле и его героической гибели. Содержание легенды
таково: венгерские военные вожди X в. Лехель и Булчу,
воевавшие с немцами, потерпели поражение под
Регенсбургом и попали в плен. Приговоренный к смертной
казни Лехель пожелал в последний раз протрубить в свой
139

боевой рог. Его желание было исполнено и, улучив момент,
Лехель нанес своим рогом смертельный удар по голове
германского императора. Легенду донес до нас Шимон Кезаи,
и она имеет историческую основу: Лехель и Булчу являются
историческими лицами X в., а постоянный эпитет Лехеля в
хрониках «трубач».
Рог Лехеля является реликвией и символом Ясшага. В 1642 г.
он был изображен на штампе ясбереньской реформатской
церкви; другим символом области Ясшаг было знамя Лехеля
(221, с. 20; 223, с. 283—288).
Основой экономики венгерских ясов издавна были
земледелие и животноводство, причем земледелие, опираясь
на хорошие почвенные условия, было более развито в
сравнении с Куншагом, где доминировало традиционное для
половцев-кунов животноводство (особенно выраженное в
степи Хортобадь). Главными зерновыми культурами была
пшеница и кукуруза, выращивались различные овощи.
Животноводство было обеспечено достаточным количеством
кормов и сена, благодаря чему оно имело стойловый
характер. Большие ясские семьи имели в своем хозяйстве до
300 овец, 20 свиней, 15 лошадей; такие хозяйства считались
средними. Прекращение внутренних войн в начале XVIII в.
создало предпосылки для восстановления хозяйства,
началась обработка пустовавших земель и экономическое
освоение земель Венгрии (18, с. 453). В связи с усилением
феодальной эксплуатации в северных и западных комитатах
начался массовый уход крестьян в южные районы,
требовавшие рабочей силы. На фоне этих социально-эконо-
мических процессов начинается отток ясского населения в
более южные районы страны. Немало ясских семей
расселяется в районах городов Кечкемет, Кишкунфеледьха-
за, Кунсентмартон и других. Примером такого довольно
Дальнего переселения и образования хуторов-таньа может
ыть село Лайошмиже недалеко от Кечкемета, в XVIII—XIX
вв. бывшее владением города Ясберень. Степь в
окрестностях Лайошмиже использовалась для выпаса скота.
В 1745 г. два ясских селения — Ясфенисару и
Ясалшосентдьердь — выкупили у помещика Фельдвари степь
Кара на правом берегу Тисы, а жители с. Ясалшосентдьердь
кроме того владели отдаленной степью Кишсаллаша между
Кишкунфеледьхазой и Чонградом. В ходе весеннего выгона
скота стада, продвигавшиеся в Кишсаллаш, имели остановку
и отдых в степи Кара. После отмены яскунских привилегий в
1848—1849 гг. начался процесс раздела земель Куншага,
сопровождавшийся переселением жителей Ясшага на вновь
приобретенные земли с использованием их под земледелие
(224, с. 159—160).
140

Рис. 10. Жители города Ясберень. Литография 1852 г.
141

С начала XIX в. в Ясшаге начала развиваться новая
система организации хозяйства — хуторская. Хутора-таньа
становятся производственными центрами земледелия и
животноводства и постепенно отрываются от больших'
селений — фалу (225, с. 177—178). Хуторская система в
Ясшаге существовала и успешно функционировала до 60-х
годов нашего столетия, но в настоящее время в связи с
организацией крупных коллективных хозяйств большая
часть хуторов заброшена и в них сохранилась только треть
былого населения, переселяющегося в города (226, с. 192—
193). В структуру хутора обычно входили жилой дом с
тремя—четырьмя помещениями, конюшня, коровник,
свинарник, курятник, закрома, погреб, мастерская, летняя
кухня, сарай для кукурузы. Хуторские участки имели до
1,5 га земли (227, с. 115—116). Хуторское хозяйство еще в
XX в. во многих местах велось в рамках большой семьи, под
одной крышей жило несколько поколений, руководимых
старшим мужчиной (228, с. 94). Многочисленные хутора
окружали селения — фалу. Так, вокруг с. Ясапати
насчитывалось до 800 хуторов, вокруг с. Ясиван 614, средний
надел земли здесь составлял 4 га (полевые записи автора
1982—1985 гг.).
Тщательное этнографическое исследование Л. Сабо
показало некоторое своеобразие хозяйства и структуры
поселений Ясшага в сравнении с соседним Надькуншагом
(районом расселения кунов). Например, для Ясшага более
характерна хуторская система расселения и сочетание более
дифференцированного земледелия со стойловым животновод-
ством, тогда как в Надькуншаге преобладало пастушеское
животноводство со своей этнографической спецификой, ярко
отраженной в пастушеском музее Хортобади. Я не ставлю
своей задачей давать этнографическую характеристику
венгерских ясов, что сделано Л. Сабо в его двухтомном труде
и в других публикациях этнографов (229, с. 164—178).
Вместе с тем необходимо отметить, что в советской
этнографической литературе уже наметилась тенденция
демонстрации не столько явных, сколько мнимых
генетических связей этнографических традиций ясов и
осетин, что не может способствовать установлению истины.
Так, А. X. Магометов утверждал, что им «установлена
преемственность в традиционной культуре (материальной,
социальной и духовной) осетин Северного Кавказа и
венгерских ясов» (230, с. 30). Однако наука не делается
подобными императивами, как бы нам не хотелось выдать
желаемое за действительное. Декларации на уровне
142

общекультурных схождений вполне обычны и для статей
Б. А. Калоева о венгерских ясах (231, с. 98—107; 232,
с. 58—70). Бесспорно, нужен иной исследовательский подход,
основанный на полевом изучении и тщательном анализе
деталей. Прав Л. Сабо, считающий, что сближать
этнографическую культуру венгерских ясов и осетин еще
рано, сначала предстоит собрать и изучить большой
материал по этнографии, верованиям, обычаям ясов и что
нельзя сравнивать эти материалы прямолинейно (233, с. 64).
Утратив свой язык, ясы подверглись естественной в таких
условиях венгеризации во всех сферах хозяйственной,
социальной и культурной жизни и стали этнографической
группой венгерского народа. Наряду с этим венгерские ясы
обнаружили необычайную жизнеспособность и стойкость,
пронесенные ими через века тяжелых испытаний. «Ясский
феномен» состоит в том, что сознавая себя неотъемлемой
частью венгерского народа, ясы осознают, что они — особая
его часть со своим особым происхождением и историей.
Формулу «мы венгры, но мы ясы» мне не раз приходилось
слышать в Ясшаге. Общность территории, этническое
самосознание и общий древний этноним «ясы» цементируют
устойчивость ясской этнографической группы, причем на
первое место я бы поставил этническое самосознание. Это
мощный этноформирующий фактор, значение которого мы,
возможно, недооцениваем. Антропологическое исследование
Д. Хенкеи в с. Ясболдогхаза выявило некоторое своеобразие
физического облика ясов (234, с. 226), но решающим в
настоящее время является именно этническое самосознание,
рассмотренное в историческом аспекте Л. Сабо (233).
Представляется, что в этом смысле история венгерских ясов
уникальна для этнографов, как не так уж частый пример
анклавного выживания небольшой этнической группы,
находящейся в окружении более многочисленного и сильного
народа в течение многих столетий. Формула «мы венгры, но
мы ясы» отражает реальную этническую ситуацию и
иерархию этнической структуры Венгрии, где венгры
составляют подавляющее большинство, а группы не
мадьярского происхождения адаптируются к указанной
ситуации. Отсюда двухзначность этнического самосознания
ясов, осознающих свою этническую самобытность и в то же
время свою принадлежность к венгерской нации. Этноним
«ясы» и их этническое самосознание выполняют
этнодифференцирующую функцию, ибо этническое
самосознание «выступает в качестве непременного условия
функционирования каждого этноса» (235, с. 180).
143

Таковы основные вехи истории небольшой группы наших
соотечественников — ясов, в середине XIII в. оказавшихся
волей судьбы заброшенными в Центральную Европу вместе с
другой группой соотечественников — половцами или кунами.
Северокавказское происхождение венгерских ясов
представляется в свете имеющихся научных данных
наиболее вероятным. Тем самым приоткрывается новая и
интересная страница в дальнейшей разработке многогранной
аланской проблемы, имеющей отношение (как мы это
попытались показать выше) не только к истории Осетии и
осетинского народа, но и к истории Венгрии. Выявление
таких глубоких связей и контактов — благодарная задача
историка. Насколько она удалась автору, судить читателю.
ЛИТЕРАТУРА
1. Horvath Р. Ertekezes а kunoknak, es jaszoknak. Pesten, 1825.
2. Horvath J. Jaszok. Pesten, 1829.
3. Palugyay J. Jasz-Kun keruletek s kulso Szolnok varmegye leirasa. Pest,
1854.
4. Fekete L. A jaszkunok tortenete. Debreczen, 1861.
5. Gyarfas J. A Jasz-Kunok tortenete. Kecskemet-Szolnok-Budapest,
1870—1885. T.I—IV.
6. Голубовский П. Половцы в Венгрии. Исторический очерк. Киев, 1889
(отд. оттиск из «Университетских известий»).
7. Ламанский В. И. Заметка об ясах-аланах. //Археологические известия
и заметки, издаваемые Ими. Московским археологическим обществом, 1899,
т. VII, №8—10.
8. Munkacsi В. Alan nyelvemlekek szokincsunkben. Ethnographia, XV, 1—2
szara, 1904.
9. Древности восточные. М., 1907. Т. III, вып. 1.
10. Gombocz Z. Osseten-Spuren in Ungarn. Streiberg-Festgabe. Lcipzig, 1924.
11. Skold H. Die ossetischen Lehnworter im Ungarischen. Lund, 1925.
12. Абаев В. И. К алано-венгерским лексическим связям. //Europa et
Hungaria. Congressus Ethnographicus in Hungaria. Budapest, 1965.
13. Nemjeth J. Eine Worterliste Jassen, der ungarlandischen Alanen.
Abhandlungen der Deutschen Akademie der Wissenschaften zu Berlin. Klasse
fur Sprachen, Literatur und Kunst. Berlin, 1959, №5.
14. Кузнецов В. А. Очерки истории алан. Орджоникидзе, 1984.
15. Кузнецов В. А. Ясы в Венгрии (краткий исторический очерк).
//Известия СКНЦ ВШ, 1985, 3.
16. Kuznecov V. А. А magyarorszagi jaszok. //«Jaszkunsag», 1985, 4.
17. Седов В. В., Смирнов К. А. V Международный конгресс
финно-угроведов.// СА, 1983, 1.
18. История Венгрии. М.: Наука, 1971. Т. 1.
19. Gazdapusztai G. Zusammenhage der ungarischen Tiefebene und des
Nordkaukasus in der Skytenzeit. //Acta Antiq. et Archaeologica. Szeged, 1965.
20. Gazdapusztai Gy. Caucasian Relations of the Danubian Basin in thc
Early Iron Age. Acta Archaeologica, 19, Budapest, 1967.
144

21. Козенкова В. И. Средняя Европа и Северный Кавказ: контакты и
хронологические соответствия в эпоху поздней бронзы — раннего железа.
//XIII «Круиновские чтения» по археологии Северного Кавказа (тезисы
докладов). Майкоп, 1984.
22. Parducz M. Western relations of the Scythian ade culture of the Great
Hungarian Plain. // Acta Antiq. et Archaeologica. Szeged, 1965. T. XIII.
23. Parducz M. The Scythian Age cemetery at Tapioszele. // Acta
Archaeologica, 1966, t. XVIII, fasc. 1 — 4.
24. Parducz M. Probleme der Skythenzeit ira Karpatenbecken. // Acta
Archaeologica, 1973, t. XXV, fasc. 1—2.
25. Parducz M. Adator a Magyarorszagi szarmatak tarsadalomtörtenetenez
Archaeologiai Ertesitö', 79, 1—2, 1952.
26. Györffy J. Aszilaj pasztorok. Karcag, 1928.
27. Bellon T. Nagykunsag. Gondolat, Budapest, 1979.
28. Harmatta J. A Magyarorszagi szamatak törlenetenez. // Archaeologiai
Ertesitö, 77, 1, 1950.
29. Дион Кассий. Римская империя. Перев. В. В. Латышева. // ВДИ, 1948, 2.
30. Soproni S. Limes Sarmatiae. // Archaeologiai Ertesitö, 1969, 96.
31. Ременников А. Борьба племен Подунавья с Римом в 70-х годах III в. н. э.
Античное общество. М., 1967.
32. Parducs M. Denkmäler der Sarmatenzeit Ungarns. Teil I—III.
Archaeologia Hungarica, XXV, XXVIII, XXX, Budapest, 1941—1950.
33. Археология Венгрии. М.: Наука, 1986.
34. Barkoczi L. Transplantations of Sarmatians and Roxolans in the Danube
Basin. // Acta Antiqua. Budapest, 1959. Vol. VII.
35. Sulimirski T. The Sarmatians. London, 1970.
36. Иордан. О происхождении и деяниях готов. Перев. Е. Ч. Скржинской.
М., 1960.
37. Varady L. Das letzte Jahrhundert Pannoniens 376—476. Budapest, 1969.
38. Кулаковский Ю. Аланы по сведениям классических и византийских
писателей. Киев, 1899.
39. Harmatta J. The last century of Pannonia. // Acta Antiqua. Budapest,
1970, t. XVIII, fasc. 3— 4.
40. Марцеллин Аммиан. История. Перев. Ю. А. Кулаковского. Киев,
1908. Вып. III.
41. Повесть временных лет. Ч. 1. М.—Л., 1950.
42. Alfoldi А. Funde aus der Hunnenzeit und ihre ethnische Sonderung. //
Archaeologia Hungarica. Budapest, 1932, IX.
43. Parducz M. Die ethnischen Probleme der Hunnenzeit in Ungarn.
Budapest, 1963.
44. Sagi K. Hunkori sir Kesthelyen. // Archaeologiai Ertesitö, 82, 1955.
45. Parducz M. Archaeologische Beiträge zur Geschichte der Hunnenzeit in
Ungarn. // Acta Archaeologica. Budapest, 1959, t. XI, fasc. 1—4.
46. Werner J. Beiträge zur Archaologie des Attila-Reiches. München, 1956.
47. Meszaros G. A regölyi kozai nepvandorlaskori fejedelmi sir. //
Archaeologiai Ertesitö, 97, 1970.
48. Бетрозов Р. Ж. Курганы гуннского времени у селения Кишпек. //
Археологические исследования на новостройках Кабардино-Балкарии.
Нальчик, 1987. Т. 3.
49. Ждановский А. М. Подкурганные катакомбы среднего Прикубанья
первых веков нашей эры. // Археолого-этнографические исследования
Северного Кавказа, Краснодар, 1984.
50. Alfoldi А., Nagy L., Laszlo G. Budapest tortenete I. Budapest ar
okorban. Budapest, 1942.
145

51. Будапештские музеи. Будапешт, «Корвина», 1985.
52. Nagy Т., Gyorffy G., Gerevich L. Budapest tortenete I. Az oskortol az
Arpad-kor vegeig. Budapest, 1973.
53. Амброз А. К. К итогам дискуссии по археологии гуннской эпохи в
степях Восточной Европы (1917—1984 гг.). //СА, 1985, 3.
54. Кузнецов В. А. Предисловие к книге: Археологические исследования
на новостройках Кабардино-Балкарии. Нальчик, 1987, Т. 3.
55. Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати в Восточную и Центральную
Европу (1131—1153 гг.). Перев. и коммент. О. Г. Большакова и А. Л.
Монгайта. М., 1971.
56. Куник А. А. О тюркских печенегах и половцах по мадьярским
источникам, с указанием на новейшие исследования о черноморско-тюрк-
ских народах от Аттилы до Чингисхана. // Ученые записки Импер.
Академии наук по первому и третьему отделениям. Спб., 1855. Т. III.
57. Gyorffy G. Tanulraanyok а magyar allam eredeterol. Budapest, 1959.
58. Страбон. География в 17 книгах. Перев. Г. А. Стратановского. М.:
Наука, 1964.
59. Волин С. К. К истории древнего Хорезма. // ВДИ, 1941, 1.
60. Калинина Т. М. Арабский источник X в. (географический трактат
«Чистых братьев») о территории СССР и сопредельных районах. //
Древнейшие государства на территории СССР. М., 1984.
61. Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербенда X—XI веков. М., 1963.
62. Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962.
63. Толстов С. П. По следам древнехорезмийской цивилизации. М.—Л.,
1948.
64. Багрянородный Константин. Об управлении государством.
//ИГАИМК. М.-Л., 1934. Вып. 91.
65. Эрдели И. Кабары (кавары) в Карпатском бассейне. // СА, 1983, 4.
66. Эрдели И. Венгры на Дону. //Маяцкое городище. М., 1984.
67. Мольнар Э. Проблемы этногенеза и древней истории венгерского
народа // Studia Historica, Budapest, 1955, 13.
68. Эрдели И. «Большая Венгрия» // Acta Archaeologica, 1961, t. XIII,
fasc. 1—4.
69. Erdelyi J. F. Fouilles archeologiques en Bachirie et la prehistoire
Hongroise. // Acta Orientalia, Budapest, 1972, t. XXV.
70. Erdelyi J. Zur Frage der lokalisation der Wohnorte des Urungarntums.
Mitteilungen des Archaologischen Institut der ungarischen Akaderaie der
Wissenschaften, 5. Budapest, 1976.
71. Chalikowa E. A. — Chalikow A. H. Altungarn an der Kama und im Ural
(das Graberfeld von Bolschie Tigani). Magyar Nemzeti Muzeum, 1981.
72. Bartha А. А magyar nep ostortenete. Budapest, 1988.
73. Загоровский В. П. Как возникли названия городов и сел Воронежской
области. Воронеж, 1966.
74. Плетнева С. А. От кочевий к городам. М., 1967.
75. Афанасьев Г. Е. Население лесостепной зоны бассейна Среднего Дона
в VIII—X вв. // Археологические открытия на новостройках. М.: Наука,
1987. Вып. 2.
76. Мерперт Н. Я. Из истории оружия племен Восточной Европы в раннем
средневековье. // СА, XXIII, 1955.
77. Ковач Л. Вооружение венгров — обретателей родины: сабли, боевые
топоры, копья. Автореф. канд. дисс. М., 1981.
78. Kovacs L. Die Waffen der Landnehmenden Ungarn: Säbel, Kampfäxte,
Lanzen. // Mitteilungen des Archäologiscen Instituts der Ungarischen
Akademie der Wissenschaf ten. Budapest, 1982, 10/11.
146

79. Vernadsky G. Ancient Russia. New Hawen, 1944.
80. Эрдели И. Поиски следов древних венгров на Кавказе. // IX
«Крупновские чтения» (тезисы докладов). Элиста, 1979.
81. Кобычев В. П. Некоторые вопросы этногенеза и ранней этнической
истории народов Кавказа; финно-угры на Кавказе. // КЭС. М., 1989. Т. IX.
82. Bendefy L. А magyarsag kaukazusi öshazaja. Gyeretyan orszaga.
Budapest, 1942.
83. Ban A., Bendefy L. A magyarsag kaukazusi Öshazaja. Budapest, 1942,
510 p. // Ethnographia — Nepelet. Budapest, 1942, LIII.
84. Баладзори. Книга завоевания стран. Текст и перев. П. К. Жузе. Баку,
1927.
85. Marquart J. Osteuropäischen und ostasiatische Streifziige. Leipzig, 1903.
86. Волкова Н. Г. Этнонимы и племенные названия Северного Кавказа.
М., 1973.
87. Namitok А. Origines des cirkassiens. Paris, 1939.
88. Аннинский С. А. Известия венгерских миссионеров XIII—XIV вв. о
татарах и Восточной Европе. // Исторический архив. М.-Л., 1940.
89. Szadeczky-Kardoss S. Adalek а szavard magyarsag problematikajahoz.
Magyar östorteneti tanulmanyok. Budapest, 1977.
90. Яйленко В. П. Этноним угров-савартов и оногуры. // Советская
тюркология. Баку, 1987, 4.
91. Вестберг Ф. К анализу восточных источников о Восточной Европе. //
ЖМНП, новая серия. Спб., 1908. Ч. XIV.
92. Hudud al-Alam. Translated and explained by V. Minorsky. London, 1937.
93. Гаглоев Ю. Об этнической принадлежности племени тулас. //
Фидиуаег, Сталинир, 1959, П.
94. Тихомиров М. Н. Именник болгарских князей. //ВДИ, 1946, 3.
95. Kepes Kronika. Budapest, 1978.
96. Гадло А. В. Этническая история Северного Кавказа IV—X вв. Изд.
ЛГУ, 1979.
97. Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор. М.—Л., 1949, Т. 1.
98. Бешевлиев В. Ирански елементи у първобългарите. Античное
общество. М., 1967.
99. Лавров Л. И. Этнография Кавказа. Л., 1982.
100. Erdeli J. Az ösmagyararsag regeszeti emlekei Kelet-Europaban.
Magyar Östörteneti tanulmanyok. Budapest, 1977.
101. Короглы X. К тюркско-венгерским фольклорным связям. //
Советская тюркология, 1988, 3.
102. Осетинские нартские сказания. Дзауджикау, 1948.
103. Чичуров И. С. Экскурс Феофана о протоболтарах. // Древнейшие
государства на территории СССР. М., 1976.
104. Ковалевская В. Б. Археологические следы пребывания древних
болгар на Северном Кавказе. // Плиска-Преслав, 2, София, 1981.
105. Тарабанов В. А. Ранние болгары на средней Кубани. // Доклад на XI
«Крупновских чтениях» по археологии Северного Кавказа в г.
Новороссийске 14.10.1981 г.
106. Каминский В. Н. Раннесредневековые аланские катакомбы на
средней Кубани. // Вопросы археологии и этнографии Северной Осетии.
Орджоникидзе, 1984.
107. Erdeli I. Les anciens Nongrois ont-ils ete dans la Region du Kouban? //
Studia Archaeologica. Budapest, 1977.
108. Vinogradov V. B. Altungarische Parallelen zu einigen Gräbern des
Alanischen Gräberfeldes bei Martan-Cu. Acta Archaeologica, 35 (1-2),
Budapest, 1983.
147

109. Халикова Е. А. Раннсвенгерскис памятники нижнего Прикамья и
Приуралья. // СА, 1976, 3.
ПО. Халикова Е. А. Еще раз о проблеме происхождения венгров. // СА,
1978, 4.
111. Макарова Т. И., Плетнева С. А. Пояс знатного воина из Саркела. //
СА, 1983, 2.
112. Bendefy L. Az ismeretlen Julianusz. Budapest, 1936.
113. Györffy G. Julianus barat es napkelet fö'lfedezese. Budapest, 1986.
114. Кузнецов В. А. Алания в Х—XIII вв. Орджоникидзе, 1971.
115. Besse J. Kaukazusi tudositasai. Közreadia Vasari Istvan. Budapest, 1972.
116. Szilagyi M. Wosinsky Мог а Kaukazuban. «Dunataj», ev. III, sz. 3,
Szekszard, 1980.
117. Волкова Н. Г. Маджары- (из истории городов Северного Кавказа). //
КЭС.М., 1972. Т. V.
118. Ртвеладзе Э. В. К истории города Маджар. // СА, 1972, 3. -
119. Артамонов М. И. Очерки древнейшей истории хазар. Л., 1936.
120. Carte de la Georgie et d'une partie de la Perse, вып. Хатовым в 1826 г.,
лист III.
121. Klaproth. Sur les anciennes eglises chretiennes dans le Caucase
au-dela du Kouban. // Nouveau Journal Asiatique. Paris, 1830.
122. Гильом де Рубрук. Путешествие в восточные страны. //
Путешествие в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М., 1957.
123. Минаева Т. М. Золотоордынский город Маджар. Материалы по
изучению Ставропольского края, вып. 5, Ставрополь, 1953.
124. Пфаф В. Б. Материалы для истории осетин. // ССКГ. Тифлис, 1871.
Вып. V.
125. Хамицаева Т. А. Историко-песенный фольклор осетин. Орджо-
никидзе, 1973.
126. Дубровин Н. История войны и владычества русских на Кавказе,
Спб., 1871. Т. 1,кн. 1.
127. Лаудаев Умалат. Чеченское племя. // ССКГ. Тифлис, 1872. Вып. VI.
128. Szabo L. А jasz etnikai csoport. // А jasz etnikumes a Jaszsagi
müveltsegi egyseg nepraiza. Szolnok, 1979, 1.
129. Fodor F. A Jaszsag eletrajza. Budapest, 1942.
130. Gyarfas J. A Jasz-Kunok törtenete, I—IV, Kecskemet—Szolnok—
Budapest, 1870—1885.
131. Rusvay К. А jaszok eredete es nyelve. Kecskemet, 1977.
132. Карамзин H. M. История государства Российского. Спб., 1833. Т. 1.
133. Гаглойти Ю. С. Аланы и вопросы этногенеза осетин. Тбилиси. 1966.
134. Кузнецов В. А. Аланы-ясы в Венгрии. // А Jaszkunsag kutatasa.
Szolnok, 1988.
135. Paulus. Real-Encyclopädie der Classischen Altertums-wissenschaft
Stuttgart, 1894. T. I.
136. Encyclopaedia Britannica, 1911, vol. 1.
137. Charpentier J. Die ethnographische Stellung der Tocharer. //
Zeitschrift der Deutschen'Morgenländischen Gesellschaft, 1917, 71.
138. Толстов С. П. Древний Хорезм. М., 1948.
139. Расовский Д. А. Печенеги, торки и берендеи на Руси и в Угрии. //
Seminarium Kondakovianum, VI, Praha, 1933.
140. Кулаковский Ю. Христианство у алан. // ВВ. Спб., 1898. Т. V.
141. Пашуто В. Т. Монгольский поход вглубь Европы. // Татаро-монголы
в Азии и Европе. М., 1970.
142. Mester Roger. Siralmas Eneke . a Tatarktol elpuszitott
Magyarorszagrol. Budapest, 1903.
148

143. Ferent J. A kunok cs p'ustöksegük. Budapest, 1981.
144. Тизенгаузен В. Сборник материалов, относящихся к истории
Золотой Орды. М.—Л., 1941. Т. II.
145. Абаев В. И. Тюркские элементы в осетинской антропонимии. Теория
и практика этимологических исследований. М., 1985.
146. Paloczi-Horvath А. Situation des recherches archeologiques sur les
Comans et Hongrie. // Acta Orientalia. Budapest, 1793. T. XXVII, fasc. 2.
147. Paloczi-Horvath A. L'immigration et l'etablissement des Comans en
Hongrie. // Acta Orientalia. Budapest, 1975. T. XXIX, fasc. 1.
148. Хорват А. Предисловие к «Cumania». // Archeologia. Kecskemet,
1972. Т. I.
149. Adatok Szolnök megye törteneteböl, I kötet. Szolnok, 1980.
150. Jasz-Nagykun-Szolnok varmegye multja es jelene. Szerkesztctte
Scheftsik György. Pecs, 1935.
151. Meszaros G. Rovasirasos kun nyelvemlekek. Jazyg nyelvemlek
Magyarorszagon. Szeged, 1937.
152. Немет Ю. Список слов на языке ясов, венгерских алан. Перев. и
прим. Абаева В. И. Орджоникидзе, 1960.
153. Györffy G. А jaszok megtelepedese. Emlekkönyv а Turkevei Muzeum
fennallasanak narmincadik evfordulojara. Turkeve, 1981.
154. Kring M. Kun es jasz tarsadalomelemek a kozepkorban. // Szazadok,
Budapest, 1932, LXVI.
155. Кузнецов В. А. Христианство в Алании до X века. // ИЮОНИИ.
Тбилиси: Мецниереба, 1978. Вып. XXIII.
156. Кузнецов В. А. О распространении христианства в Алании. //
Литературная Осетия. 1988, 72.
157. Komaromy J. Jelentes az ujabb regeszeti leletekrol. A Jaszberenui
Jaszmuzeum Evkonyve 1938—1943. Budapest, 1943.
158. Prückler J. Ujabb Jaszbereny-negyszallasi leletek. // A Jaszberenyi
Jaszmuzeum Evkönyve, 1938—1943.
159. Selmeczi L. A Negyszallasi jasz temetö. Communicationes
archaeologicae Hungariae. Kiado, Budapest, 1981.
160. Selmeczi L. A kunok es jaszok elekanyaganak kutasa. Közepkori
regeszetiink ujabb eredemenyei es idoszerü feladatai. Budapest, 1985.
161. Шелмеци Л. Новые результаты археологических исследований в
Ясшаге. // А Jaszkunsag kutatasa 1988. Szolnok, 1988.
162. Fekete L. Hatvani szandzsak 1550, evi adoosszeirasa. Jaszbereny, 1968.
163. Prückler J. Negyszallasi gyurü-lelet. // A Jaszberenyi Jaszmuzeum
Evkonyve 1937. Jaszbereny, 1937.
164. Балинт Ч. О датировке центрально- и восточноевропейских степных
древностей раннего средневековья (трудности и возможности). //
Interaktionen der Mitteleuropaischen Slawen und anderen ethnika im 6—10.
Jahrhundert. Simposium. Nitra, 1984.
165. A jaszok regeszeti emlekci. // Jasz Muzeum. Jaszbereny, 1985.
166. Смирнов А. П. Волжские булгары. М., 1951.
167. Милорадович О. В. Христианский могильник на городище Верхний
Джулат. // Средневековые памятники Северной Осетии. МИА СССР. М.,
1963, №114.
168. Paloczi-Horvath А. Regeszeti adatok а kunok viseletcnez. //
Archaeologiai Ertesito, 109, evi 1, Budapest, 1982.
169. Степи Евразии в эпоху средневековья. // Археология СССР. М.,
1981.
170. Biczo Р. Jelentes а Kecskemet-Kossut teren vcgzctt asatasrol. Cumania
IV. Archaeologia. Kecskemet, 1976.
149

171. Garam E. Sz. Spätawarenzeitliche durchbrochene Bronzescheiben. //
Acta Archaeologica. Budapest, 1980. T. XXXII, fasc. 1—4.
172. Niederle L. Prispevky к vyvoji Byzantskych sperku ze IV—X stoleti.
Praga,1930.
173. Balint Csanad. X szazadi temeto a szabadkigyosi-palligeti tablaban. //
A Bekes Megyei Muzeumok Közlemenyei. 1971, 1.
174. Tomka P. Les groupes interieurs du cimetiere avar de Gyor-Teglavetö
dülo. // Acta Orientalia. Budapest, 1972. T. XXV, fasc. 1—3.
175. Павлова К. В. Об одном типе височных колец древнего Новогрудка.
// КСИА, 1969. Вып. 120.
176. Федоров-Давыдов Г. А. Кочевники Восточной Европы под властью
золотоордынских ханов. М., 1966.
177. Марковин В. И. Исследование памятников средневековья в
высокогорной Чечне. // КСИА, 1962. Вып. 90.
178. Марковин В. И. Новые материалы по археологии Северной Осетии и
Чечни. // КСИА, 1964. Вып. 98.
179. Спицын А. А. Татарские курганы. // Известия Таврического
общества истории, археологии и этнографии. Симферополь, 1927. Т. 1.
180. Уварова П. С. Могильники Северного Кавказа. // МАК, вып. VIII. М., 1900.
181. Амброз А. К. Хронология раннесредневековых древностей Восточной
Европы V—IX вв. Докт. диссертация, рукопись, М., 1973.
182. Corinth, vol. XII. The minor objects by Gladis R. Davidson. Princeton,
NewJersey, 1952.
183. Ханенко Б. И., Ханенко В. Н. Древности русские. Киев, 1900. Вып. П.
184. Кузнецов В. А. Два Византийских креста из Алании. // СА, 1971, 2.
185. Уваров А. С. Галиция. Археологические заметки. // Уваров А. С.
Сборник мелких трудов. М., 1910. Т. II.
186. Кондаков Н. Русские клады. Спб., 1896. Т. 1.
187. Велева Ю. Средневековни кръстове-енколпиони от Националната
художествена галерея. // Археология, София, 1981. Кн. 1—2.
188. Dalton О. М. Catalogue of Early Christian Antiquities and Objects from
the Christian East. London, 1901.
189. Dalton О. М. Byzantine Art and Archaeolody. Oxford, 1911.
190. Munoz A. Art Byzantin a l'Expozition de Grotaferrata. Roma, 1906.
191. Рыбаков Б. А. Ремесло древней Руси. М., 1948.
192. Медынцева А. А. О датировке некоторых типов энколпионов. //
Археологический сборник, М., 1961.
193. Полубояринова М. Д. Русские люди в Золотой Орде. М., 1978.
194. Седова М. В. Ювелирные изделия древнего Новгорода. // МИ А
СССР, 1969, №65.
195. Алексиев Й. Бпонзов кръст-енколпион от Търиовград. //
Археология. София, 1981. Кн. 1—2.
196. Епископа Феодора «Аланское послание». Перев. Кулаковский Ю. //
ЗООИД. Одесса, 1898. Т. XXI.
197. Вилинбахов Г. Русские знамена XVII века с изображением
единорога. // СГЭ, 1982, XLVII.
198. Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. М.—Л.,
1950.
199. Mesterhazy К. Nepvandorlaskori csontcsatok. // Archaeologiai
Ertesito, 1969. 2.
200. Покровский А. М. Верхне-Салтовский могильник. // Труды XII АС.
М., 1905. Т. 1.
201. Кузнецов В. А. К вопросу о позднеаланской культуре Северного
Кавказа. //СА, 1959,2.
150

202. Кузнецов В. А. Исследования Змейского катакомбного могильника в
1958 г. // Средневековые памятники Северной Осетии. МИА. М., 1963. Вып. 114.
203. Архив ИА АН СССР, Р-1, дело № 4651.
204. Wilke G. Die Religion der Indogermanen in archäologischer
Beleuchtung. Leipzig, 1923.
205. Гладкова Т. Д., Тот Т. А. Дерматоглифика венгров (к проблеме
происхождения венгерского народа). // IX Междун. конгресс
антропологических и этнографических наук. Доклады советской делегации.
М., 1973.
206. Nemeth J. Egy jasz szojecyzek az orszagos leveltarban. A Magyar
Tudomanyos Akaderaia Nyelv-es Trodalomtudomanyi osztalyanak közleraenyei
XII. kötet 1—4 szamabol, 1958.
207. Ritter R. P. Bemerkungen zur «Jassischen WÖrterliste». Acta
Orientalia. Budapest, 1976. T. XXX, fasc. 2.
208. Fekete L. Eine Konskription von den Jassen in Ungarn aus dem Jahre
1550. // Acta Orientalia. Budapest, 1960. T. XI, fasc. 1—3.
209. Komaromy J. Jaszbereny palank-vara es torökkori települese. //
Jubileum Evkönyv. Jaszbereny, 1974.
210. Szabo L. Jaszsag. Gondolat. Budapest, 1982.
211. Szabo L. A kozepkori jaszsagi lakossag etnikai jellegenes. // Jubileun
Evkönyv. Jaszbereny, 1974.
212. Kele J. A Jasz-Kunsag raegvaltasa. Budapest, 1903.
213. Kiss J. Jazkunok a Rakoczi-szabadsagharcban. Töztenelmi Szemle,
XIV, 1—2, Budapest, 1971.
214. Kiss J. A Jaskun Kerület parasztsaga a Nemet Lovagrend földesuri
hatosaga idejen (1702—1731). Budapest, 1979.
215. Articuli Jazygum et Cumanorum. Posonii, ex Tipographia Joannes
Michaelis Landerer, 1751 (хранится в Ясском музее).
216. Баскаков Н. А. Микроэтнонимы узов (огузов). // Acta Orientalia,
Budapest, 1982. Т. XXXVI, fasc. 1—3.
217. Saros A. Jaszbereny müeralekei, emleküvei, emlektablai. Jaszbereny,
1971.
218. Toth J. 100 eves a Jasz Muzeura. // Jubileum Evkönyv. Jaszbereny, 1974.
219. Hampel J. A jasz kürt dombormüvei. // Archaeologiai ErtesitÖ.
Budapest, 1903, XXIII.
220. Csemegi J. A Lehel kürtje kerdesenez. // Archaeologiai Ertesitö.
Budapest, 1956, 83, 1.
221. Laszlo G. Lehel kiirtje. Jaszbereny, 1973.
222. Даркевич В. П. Светское искусство Византии. М., 1975.
223. Foltiny J. А Lehel-huszarok zasloja. // А Jaszberenyi Jaszmuzeum
Evkonyvc, 1938—1943.
224. Берецки И. Т. Общественно-экономическая предыстория купли
степи Йене. // А Jaszkunsag kutatasa. Szolnok, 1988.
225. Новак Л. Этнографические отношения заселения Яскуншага. Там же.
226. Пете Л. Результаты социологического исследования Яссентан-
драша. Там же.
227. Barth J. Tanyai telepules es epitkeres Lajosmizsen. // Jubileum
Evkönyv.
228. Bellon T. Arokszallasi tanyak. Там же.
229. Szabo L. A Jaszsag neprajzi kutatasanak nelyzete. A Jaszkunsag
kutatasa. Kecskemet-Szolnok, 1985.
230. Магометов А. Х. Взаимодействие культур иранских (скифов,
сарматов и алан) и финно-угорских народов. История, этнография и
культура народов Северного Кавказа. Орджоникидзе, 1981.
151

231. Калоев Б. А. Поездка к венгерским ясам. // СЭ, 1984, 6.
232. Калоев Б. А. Снова в стране венгерских ясов (алан). // ИЮОНИИ.
Тбилиси: Мецниереба, 1988. Вып. XXXII.
233. Szabo L. Az Oszet-Jasz rokonsag neprajzos szemmel. // Forras, 1985, 9.
234. Henkey G. Jaszboldoghaza nepessegenek etnikai emdertani vizsgalata.
// Jubileum EvkÖnyv.
235. Бромлей.Ю. В. Очерки теории этноса. М., 1983.

ДРЕВНИЕ ЭЛЕМЕНТЫ
В МАТЕРИАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЕ
ОСЕТИН
(АРХЕОЛОГО-ЭТНОГРАФИЧЕСКИЕ
ПАРАЛЛЕЛИ)

Более 100 лет тому назад появилась статья В. Ф. Миллера
«Черты старины в сказаниях и быте осетин» (1, с. 191—207; 2,
с. 9—11), положившая начало ретроспективному поиску
архаичных элементов в материальной и духовной культуре
осетин конца XIX — начала XX вв. Как видно из названия
статьи, прежде всего рассматривались «сказания» —
нартский эпос, воспевавший подвиги древних героев —
нартов; при этом В. Ф. Миллером с поразительной
наблюдательностью были показаны параллели между
скифским бытом по Геродоту и некоторыми обычаями
легендарных нартов. Тем самым подтверждалась как
глубокая древность отдельных сюжетов осетинского
нартского эпоса, так и культурно-генетическая диахронная
преемственность осетин от скифов, шире говоря, от древней
североиранской среды, безраздельно господствовавшей в
Великом поясе степей от Средней Азии до Дуная вплоть до
гуннского нашествия V в. н. э. Данное направление поисков
было продолжено и успешно дополнено В. И. Абаевым (3,
с. 16—17; 4, с. 42—43) и Ж. Дюмезилем (5, с. 151—166; 6,
с. 153—158; с. 253—257; 7).
Второе заданное В. Ф. Миллером направление поиска
состоит в выявлении параллелей между скифским бытом и
этнографически известными осетинскими обычаями и
обрядами. Научный интерес прослеженных В. Ф. Миллером
параллелей не вызывает сомнений, особенно описанный
Геродотом скифский обычай гадания на палочках (ивовых
прутьях; 8; с. 203), известный по описанию В. Ф. Миллера,
С. Кокиева и Л. А. Чибирова (9, с. 183—184) у осетин. К
сожалению, это направление разработано слабо.
Но существует еще одно направление, почти не
привлекавшее внимание исследователей: выявление
параллелей между археологическими прототипами и их
этнографическими дериватами в быту осетин. Здесь следует
отметить интересную статью А. А. Иерусалимской (10,
с. 102—113), где совершенно справедливо говорится о том,
что этнографические аналоги «приобретают двоякий
интерес: помогая в интерпретации археологических фактов,
они в то же время намного удревняют корни ряда
этнографически зафиксированных явлений» (10, с. 102).
155

Примером плодотворности такого подхода для более древней
эпохи является экстраполяция этнографически засвидетель-
ствованного горнокавказского жилища на подобное срубное
жилище с кровлей-свесом из поселения Уллубаганалы эпохи
кобанской культуры (11, с. 65—69, рис.; 12, с. 88—98; 13,
с. 359—372). Можно полагать, что и в этом направлении
сделаны лишь первые шаги.
Развивая идею об археолого-этнографических параллелях
в материальной культуре осетин, мы рассматриваем
несколько дополнительных артефактов, частично затрону-
тых в монографии В. А. Кузнецова (14, с. 287—289), но
заслуживающих более подробного анализа, важного в плане
этногенетических исследований.
1. Столик — «фынг». Широко употреблявшийся в
осетинском быту до недавнего времени трехногий (иногда
четырехногий) деревянный столик — «фынг» всегда был
круглым (15, табл. 56) и предназначался для принятия пищи.
Однако его социальная нагрузка не сводится к чисто
утилитарным целям: «фынг» явно несет сакральные
функции, связанные как с отношением осетин к пище, так и к
самому «фынгу». Материал для суждений сохранился в
ценном очерке Саввы Кокиева «Записки о быте осетин»; акт
еды у осетин считался чрезвычайно важным и даже
торжественным, сопровождаясь молитвой, а сам «фынг»
занимал второе место в доме после очажной цепи, т. е. очень
высокое положение в иерархии осетинских ценностей. По
свидетельству С. В. Кокиева, хозяин дома никому не прощал
оскорбления «фынга», его именем проклинали и божились
(16, с. 81), в чем особенно проступает связь этого предмета с
культовой практикой. В наше время О. А. Габуевой выявлена
еще одна культовая функция «фынга»: он использовался в
качестве «жертвы» и в таком случае назывался «нывондаг» —
предмет, жертвуемый и посвящаемый покойному. Как
засвидетельствовал О. А. Габуевой житель с. Даллагкау 3. К.
Ваниев. «фынг» специально приобретали или заказывали к
дню «Новогодних годовых поминок» (Ног азы афаедзы
хист»). После тризны «фынг» посвящался покойному и
считался его собственностью, его не могли ни отдать ни
продать (17, с. 89—90).
Осетинский этнографический «фынг» — предмет глубоко
архаичный, восходящий функционально к жертвенникам,
генетически к индоевропейской традиции по В. С. Уарзиати
(18, с. 107—108), отмечающим также, что отношение к
«фынгу» граничит со святостью. Первое упоминание его в
письменных свидетельствах принадлежит Ю. Клапроту
(1807—1808 гг.): «Посередине комнаты стоит невысокий
156

Рис. 1. Столики «фынги»: 1 — осетинский (по Б. А. Калоеву);
2 — катакомбный могильник XI—XII вв. Кольцо-гора; 3-катакомбный
могильник X—XII вв. Рим-гора; 4 — склеп Анфестерия в Керчи,
I в. н. э.; 5 — скифский курган у с. Нартан, VI—V вв. до н. э.
14 — дерево, 5— бронза.
157

круглый деревянный стол на трех ножках» (18, с. 171).
Обратимся к археологическим материалам. Они невелики
количественно.
Наиболее древний «фынг» происходит с территории
Северного Кавказа и найден в скифском кургане VI—V вв. до
н. э. у с. Нартан близ Нальчика. Это единственный «фынг»,
изготовленный из бронзы. По описанию В. М. Батчаева,
столик круглый, по краю вертикальный бортик 3 см, три
бронзовых ножки сделаны отдельно и приклепаны к столику.
Столик имел следы ремонтов. На нем стояли две
миниатюрные чернолощенные миски с узором (19, с. 29, табл.
27, 17) — использование этнографически нам уже знакомое.
Бронзовый «фынг» из Нартана уникален.
Другой древний «фынг» изображен в красочной росписи
склепа Анфестерия (I в. н. э.) на горе Митридат в Керчи. Это
тот же низкий и круглый столик на трех ножках (но
изогнутых), на столике стоят сосуды с пищей и питьем (20,
с. 402, рис. 71). Как видим, назначение и этого столика то же,
что у осетин, а изображение его в склепе позволяет провести
параллель с осетинским обычаем посвящения «фынга»
усопшему. Полное подтверждение сказанному находим в
материалах раскопок археологических памятников: остатки
двух деревянных «фынгов» в 1938 г. были найдены Е. Г.
Пчелиной в аланском катакомбном могильнике VII—IX вв. в
Архоне (Северная Осетия; 21, 22, с. 20—21), а Е. И.
Крупновым в Галиатском склепе, хорошо датированном
монетой VIII в. Согласно Е. И. Крупнову, здесь среди прочих
вещей оказались два «деревянных блюда на ножках» (23,
с. 115), ножки были отломаны, блюда имели закраину —
бортик подобно этнографическим «фынгам». Во время
поездки И. Иванюкова и М. М. Ковалевского в Хасаут
(теперь Карачаево-Черкесия) на отвесной скальной стене
было раскрыто древнее пещерное погребение, в котором
оказался «деревянный приземистый столик на четырех
ножках; столик той самой формы, которая доселе попадается
в Осетии» (24, с. 103). Это «фынг», что подтверждено
новейшей находкой аналогичного деревянного столика на
трех ножках из Хасаута (25, с. 174, рис. 47). «Фынг»,
добытый в 1885 г. М. М. Ковалевским, описан Г. М. Минаевой:
«Овальное из ясеневого дерева блюдо длиною 0,51 м и
высотою 0,27 м на четырех ножках» (26, с. 102). В комплексе
с упомянутым «фынгом» были обнаружены фрагменты
согдийских и византийских шелковых тканей; по фрагменту
из египетской Антинои А. А. Иерусалимская данный
комплекс датирует «не позднее конца VII — начала VIII вв.»
:27,с.7).
158

Еще . один известный нам археологический «фынг»
происходит из раскопок А. П. Рунича на катакомбном
могильнике городища Рим-гора в 17 км западнее
Кисловодска. В катакомбе № 48 найден «круглый дубовый
(определение визуальное) столик на трех ножках, на нем —
деревянная чашка, в которой были пять грецких орехов,
остатки от яблок, деревянная ложка и овальный деревянный
сосуд с такой же ложкой внутри». Судя по приложенному
рисунку и разрезу, «фынг» имел возвышенный над дном
отогнутый наружу бортик, а ножки вставлялись в
специальные круглые пазы (28, с. 202, рис. 6, 1). Второй
такой же столик был обнаружен в катакомбе № 52, на нем
стояли деревянная чашка и глиняный сосуд (28, с. 206).
Время Римгорского катакомбного могильника X—XII вв. (в
одной из ранних катакомб найдена золотая византийская
монета императоров Константина VII и Романа II,
945—959 гг., 28, с. 207).
В первой половине 80-х годов С. Н. Савенко и Я. Б.
Березиным исследовался могильник близ Кольцо-горы под
Кисловодском. В комплекс вещей, поступивших из
катакомбы 8, входил и круглый низкий столик на трех
ножках (29, с. 77, рис. 3, 1). Это типичный «фынг». К
сожалению, древесина не определена," а размеры не указаны.
Катакомбный могильник Кольцо-гора С. Н. Савенко
датирован XI—XII вв.
Последняя известная нам археологическая находка
«фынга» происходит из скального могильника в Гамовской
балке на Урупе, датируемого IX—X вв. (раскопки И. В.
Каминской; 30, с. 141). Не опубликован.
Как видим, функции «фынга», установленные
этнографически (ритуал приема пищи, жертва «нывондаг»,
посвящаемая покойному) полностью соответствуют тем
функциям, которые выявляются в археологических
исследованиях, причем с I в. н. э. «Фынг» — не только
чрезвычайно древний элемент материальной культуры
осетин, но и необыкновенно устойчиво сохранивший свое
утилитарно-сакральное назначение. В этой связи будет не
лишне напомнить о подобной функции «фынга» в Осетинском
нартском эпосе, как известно, отличающемся глубокой
архаикой: снежнобородый Урызмаг на «фынге» режет барана,
когда последний «изготовился», «фынг» стал перед
Урызмагом, и он ест мясо и пьет бульон (31, с. 18, 22—23, 35,
36, 37, 67).
2. Шкатулка «Бинатхцау». Первое описание культовой
функции деревянных шкатулок, бытовавших в осетинском
традиционном быте и предназначенных для хранения
159

Рис. 2. Шкатулки «Бинатхцау»: 1— осетинская (по Е. Г. Пчелиной);
2— пещерный склеп Дзивгис, XIV в.; 3— Нижний Архыз, балка
Подорваная; 4—6—могильник «Мощевая балка», VII—IX вв.
160

äife-,
Рис. 3. Крышка от пенала «Бинатхцау». Нижний Архыз,
гора Церковная, X—XII вв.
«цикурайы фардыг» — бусины счастья, клавшейся в вату и
шелковые нитки, принадлежит Е. Г. Пчелиной (32, с. 40, рис.
58). Шкатулки, посвященные «Бинатхцау», носили имя
осетинского домового, подробно описанного этнографами
(33, с. 148—149; 34, с. 177), обычно они хранились в
специальном углу дома и тщательно оберегались. Часто
шкатулки делались в виде пенала с крышкой, снабженной
ручкой и двигавшейся по пазам в продольных стенках, и
орнаментировались.
Как и осетинский «фынг», деревянные шкатулки
«Бинатхцау» чрезвычайно архаичны. Их историческая
ретроспектива прослеживается далеко не полностью, а
археологические находки достаточно редки из-за
недолговечности материала и выявляются только в
погребениях с особо благоприятными для консервации
дерева условиями. Большинство известных в настоящее
время аналогий осетинским шкатулкам «Бинатхцау»
происходит из раннесредневековых (с VIII по XII в.)
скальных могильников Северо-Западного Кавказа. Это
прежде всего «Мощевая балка» в ущелье р. Большая Лаба (12
км южнее поселка Курджиново; 35, с. 151—162; 36, с. 7—8). В
коллекции из «Мощевой балки» их более 80 (10, с. 106).
Кроме того, такие шкатулки, типа пеналов и ящичков,
обнаружены в скальных (пещерных) захоронениях
Нижне-Архызского городища X—XII вв. (37, с. 92, рис. 27,
15; 38, рис. 208), в скальных могилах Гамовской балки на
р. Уруп (хут. Ильич Отрадненского района Краснодарского
края) и в упоминавшемся выше Хасаутском могильнике (10,
с. 105, сн. 9; с. 109), А. А. Иерусалимская называет эти
161

археологические пеналы «поразительно близкими по форме и
устройству» позднейшим осетинским и, поскольку
этнографические аналогии связаны с ираноязычной
осетинской средой, предполагает, что «данный культ был
принесен в долину Лабы иранскими-аланскими племенами»
(10, с. 107, 109). Видимо, есть все основания согласиться с
этим выводом и усматривать прямую генетическую
преемственность между раннесредневековыми деревянными
шкатулками-пеналами и этнографически зафиксированными
шкатулками «Бинатыхицау», хотя «невозможно считать
пеналы VIII—IX вв. по их функциям полным эквивалентом
этнографическим «Бинатыхицау», отдаленным от первых
более, чем тысячелетием» (10, с. 108). Промежуточное
положение между аланскими пеналами и этнографическими
«Бинатхцау» занимают пеналы XIV в. из пещерного склепа в
с. Дзивгис (14, с. 289, рис. 41, 4).
3. Медные котлы. В осетинском быте практиковались два
вида медных котлов: громадные остродонные котлы для
варки пива «саджинаг» и менее емкие плоскодонные котлы, к
верху суживающиеся, для ежедневного употребления и
подвешивавшиеся на цепи над очагом (15, табл. 50; 39, с. 168,
169, 172). И те, и другие склепаны из хорошо раскованных
полос меди при помощи заклепок с круглыми шляпками,
имеют загнутые наружу венчики, ручки или дужки для
подвешивания, остродонные котлы завершаются цельным
днищем конической формы. Производство котлов требовало
профессиональной квалификации и делало их очень
дорогими. По свидетельству С. В. Кокиева, одним пивным
котлом нередко уплачивалась кровь или калым за невесту
(16, с. 189). Вместимость котлов колебалась в пределах от 60
до 100 ведер (16, с. 189; 33, с. 159). Такие котлы иногда были
собственностью не одного, а нескольких дворов; Г. Ф. Чурсин
в с. Цона Южной Осетии видел котел объемом 80 ведер,
принадлежащий 6 дворам (33, с. 159). В горных селениях
Северной Осетии, сейчас почти опустевших, еще можно
найти огромные пивные котлы «саджинаг»; например, два
котла мы видели в специальном помещении-пивоварне
«баганыстон» в с. Дзивгис (Куртатинское ущелье), один
котел в с. Каккадур (Даргавское ущелье, Тагаурия), еще
один котел в руинах заброшенного дома в с. Цамад
(Алагирское ущелье).. Фактически они ничем не отличаются
от котла, опубликованного в 20-х годах Б. Е. Хижняковым
(40, с. 154, рис. 22). Похожие клепаные котлы
зафиксированы в Сванетии (41, с. 54, рис. 4).
Большие медные котлы известны по крайней мере со
скифской эпохи. Уже «отец истории» Геродот (V в. до н. э.)
162

сообщает, что скифы мясо варят в «котлах местного
изделия»... «котлы эти очень похожи на лесбосские сосуды
для смешения вина, но только гораздо больше». Далее
Геродот рассказывает о местности Эксампей между реками
Борисфеном и Гипанисом, в которой «стоит медный сосуд
величиной, пожалуй, в шесть раз больше сосуда для
смешения вина, который Павсаний, сын Клеомброта, велел
посвятить богам и поставить у входа в Понт. Кто не видел
этого сосуда, тому я его опишу: он свободно вмещает 600
амфор, а толщина этого скифского сосуда шесть пальцев. По
словам местных жителей, сделан он из наконечников стрел»
(8, с. 201, 208). Скифские медные котлы на высокой
ножке-поддоне хорошо известны археологически (42, табл.
X). Разумеется, речь может идти только о бытовании медных
котлов в древнеиранской среде, но не о прямой
преемственности осетинских котлов от скифских (или
савромато-сарматских) — и формы, и технология
изготовления у осетинских «салжинаг»-ов иные. В связи же с
легендой Геродота об изготовлении гигантского скифского
котла из наконечников стрел следует напомнить осетинское
предание об изготовлении пивных котлов Дзивгиса из
медных монет, привезенных старшиной Б. Абациевым из
Петербурга (43, с. 149, прим. 41), хотя здесь мы, конечно,
имеем дело с чисто внешним сюжетным сходством.
Известны медные котлы и в сарматских памятниках. Так,
котел на поддоне найден в п. Шульц (курган В 4,
прохоровская культура; 44, табл. 21, 22), но для нас особо
интересен остродонный котел, найденный случайно в
Чечено-Ингушетии и В. Б. Виноградовым датированный I в.
до н. э. — I в. н. э. (45, с. 91—92, рис. 41, 1). Это важная
находка, указывающая на время формирования остродонных
котлов «саджинаг» в северокавказском регионе в эпоху
первого появления и расселения здесь алан.
Традиция производства медных котлов в древности была
распространена не только у североиранских, но и у тюркских
племен, в том числе у присутствовавших на Северном
Кавказе гуннов (так наз. «гуннские котлы», ближайшая
находка в Хабазе, Кабардино-Балкария; 46, с. 256—258; 47,
с. 43, 135, рис. 2.1.). Остродонные или круглодонные котлы
делались и на Кавказе местными племенами, свидетельством
чего служат известные средневековые кубачинские котлы из
Дагестана, на трех ножках, с кольцом или петлями для
подвешивания на венчике (48, с. 318, рис. 1; 49 с. 183—192,
рис. 1—5). По мнению В. И. Марковина, они «очень
напоминают хорошо известные скифские котлы» (50, с. 173).
В целом же история и генезис осетинских пивных котлов
163

Рис. 4. Медные клепаные котлы: 1— пивной «саджинаг», с. Даргавс;
2— осетинский надочажныи котел (зарисовки И. Алдатова, 1926 г.);
3 —сарматский литой котел из Чечено-Ингушетии
(по В. Б. Виноградову); 4 — изображение котла на цепи на задней
стене «царского» мавзолея р. Кривой, XI в.;
5— котел из катакомбного могильника VI—VII вв. на территории
санатория им. Орджоникидзе в Кисловодске.
164

«саджинаг» во многом еще остается неясной, хотя их
архаичность (включая технику клепки) особых сомнений не
вызывает.
Второй тип осетинских медных котлов, плоскодонных и
преимущественно надо.чажных, археологическим материа-
лом освещается более полно, хотя вопрос об их генезисе
однозначно решаться не может. В качестве паллиативного
варианта здесь можно отметить возможность связи форм
этнографически засвидетельствованных котлов с италийски-
ми котелками римской эпохи, широко импортировавшимися в
первых веках н. э. в Поволжье, Подонье и на Северный
Кавказ (51, с. 216—219). Объясняется ли формально-типоло-
гическое сходство римских котелков и более поздних
восточноевропейских котлов (вплоть до этнографических)
генетической преемственностью или это результат
рациональности именно такой формы котла над очагом —
сказать трудно. Не исключена и связь медных котлов
позднеримского времени с появлением аналогичных
глиняных котлов с внутренними ушками (52, с. 255—274)
через промежуточную ступень, представленную медными
клепанами круглодонными котлами с железными дужками из
аланского катакомбного могильника в санатории имени Г. К.
Орджоникидзе в Кисловодске (53, с. 105—106, табл. VI, 1—2).
Но и этот вопрос еще не решен. По И. Л. Шевцову, наиболее
ранние металлические котлы у восточноевропейских
кочевников появились в IV—V вв., что хронологически не
противоречит высказанной выше идее о возможном
воздействии на их генезис со стороны италийских котелков.
Всего И. Л. Шевцовым в зоне степей от Днепра до Волги
насчитано 37 находок котлов-казанов (54, с. 192—201). В
условиях горного Кавказа использование подобных
повседневных кухонных котлов было органически связано с
очагом и надочажной цепью «рахыс», ставшей (по
этнографическим материалам) объектом специального
культа (33, с. 146; 34, с. 133, рис. 37; 39, с. 150 и др.). Очажная
цепь у осетин имела своего патрона Сафу (1, с. 203).
Глубокая древность железной цепи и висящего на ней
медного или железного котла подтверждена как находкой
обрывков цепи и обломков стенок медного котла в одном из
жилых помещений Нижне-Архызского городища X—XII вв.
(55, с. 236), так и рельефным изображением котла на цепи на
задней стене «царского» дольменообразного склепа на р.
Кривой, датируемого XI—XII вв. (56, с. 108, рис. 41,1). С того
же Нижне-Архызского городища происходит случайно
найденная медная (или бронзовая) ручка от котла с загнутой
наружу петлей, тремя заклепками и кусочками
165

Рис. 5. Вилки для мяса «фыдисан»: 1 —осетинский XIX—XX вв.
(по Б. А. Калоеву); 2— Маяцкое городище, VIII—IX вв.
(по В. К. Михееву); 3— Нижне-Архызское городище, X—XII вв.,
случайная находка 1968 г.
166

пластинчатых медных стенок, сохранившихся под
заклепками с внутренней стороны. Ручка была украшена
косой насечкой (14, с. 286, рис. 40). Нижне-Архызская
пластинчатая ручка очень близка по форме ручкам
осетинских котлов.
4. Железные двузубые вилки — «фыдисаен» употребля-
лись для вытаскивания мяса из котла. Представляют длинный
витой стержень, в сечении круглый с петлей на конце (для
подвешивания). Противоположный, рабочий конец раскован,
имеет четырехугольное сечение и завершается двумя
острыми крюками (15, табл. 47, 5—6; 39, с. 167, рис. б—в).
Описываемые вилки были распространены в осетинском
этнографическом быте и, очевидно, составляли единый
комплекс с котлом (атрибуты священного очага). В 1969 г.
такой комплекс — большой остродонный котел, «саджинаг»
емкостью 18 пудов солода и железный витой «фыдисаен»
длиной 1,01 м обследован В. А. Кузнецовым в доме жителя
с. Каккадур А. А. Гадзалова. Этот образец вполне типичен.
И данный предмет осетинского быта весьма архаичен,
сосуществуя с котлом для варки мяса. Наиболее ранние
известные нам бронзовые крюки для мяса происходят из
памятников майкопской культуры III тыс. до н. э., но эти
крюки иные, снабженные круглой втулкой для насаживания
деревянной рукоятки (57, с. 249, рис. 52). Встречаются они и
в дольменах Северо-Западного Кавказа (III—II тыс. до н. э.,
58, с. 261, рис. 130, 12—18), часто с одним или тремя крюками.
В материалах кобанской культуры I тыс. до н. э. такие
предметы неизвестны и говорить о непрерывной линии
преемственности не приходится.
Наиболее ранние бесспорные прототипы осетинского
«фыдисаен» происходят из древностей салтовомаяцкой
культуры VIII—X вв., бытовавшей в бассейне Верхнего Дона
и принадлежавшей аланским переселенцам с Северного
Кавказа (59, с. 65—80; 60, с. 5, 91; 14, с. 110—112). Это пять
целых или фрагментированных железных витых «вилок» с
двумя крючками на конце из Маяцкого городища (61, рис. 37,
1—5). Два целиком сохранившихся экземпляра дают полное
представление о предмете — он почти не отличим от
осетинских этнографических аналогов и функционально
идентичен (61, с. 90). Другой раннесредневековый
«фыдисаен» происходит из Нижне-Архызского городища
X—XII вв. в ущелье р. Большой Зеленчук (Карачаево-
Черкесия). Предмет найден случайно местным жителем П. Н.
Бордаковым в руинах одной из построек. Стержень (ручка) в
сечении круглый, витой, завершается петлей для
подвешивания, рабочий конец раскован в плоскую двузубую
167

о
/ \
I
V
Рис. 6. Вертелы «уагст»: 1 —осетинский XIX—XX вв-; 2— Маяцкое
городище, VIII—IX вв. (по В. К. Михееву); 3 — из района
г. Карачаевска (могильник Дардон, XI—XII вв.?).
168

вилку (14, с. 286, рис. 40). Длина предмета 50,5 см, толщина
1,2 см.
Иных находок археологических «фыдисаен» нам
неизвестно, судя по всему это предмет, встречающийся не
часто. Его аланское происхождение весьма вероятно, что
подтверждается находками в ареале салтово-маяцкой
культуры. Кстати заметим, что связь последней с Северным
Кавказом отмечена (среди многих других фактов) также
железной надочажной цепью с крюками для подвешивания из
с. Пятницкое Чугуевского района Харьковской области,
найденной в 1977, длиной 2,10 м (61, с. 11, рис. 12, 14). Это
вполне типичная осетинская цепь «рахыс».
5. Железный вертел «уаегст». Функционально к вилкам
«фыдисаен» примыкают железные вертелы с витыми ручками,
петлей для подвешивания на одном конце и копьевидным
лезвием на другом (15, табл. 47, 4). В этнографическом быте
осетин именовались «уагст» и употреблялись для жарения
мяса на огне.
Подобно «фыдисаену» древние прототипы этих бытовых
предметов восходят к салтово-маяцкой культуре VIII— X вв.
Два вертела под названием «шампуры» из раскопок
Маяцкого городища опубликованы В. К. Михеевым (61,
с. 146, рис. 37, 7—8), один имеет короткий витой стержень и
очень длинное лезвие, другой наоборот — очень короткое
лезвие, но длинный стержень. В целом же тождество с
этнографическим осетинским вертелом несомненно.
В фондах Ставропольского краевого музея им. Г. К. Праве
хранится такой же предмет, найденный в раннесредневеко-
вых погребениях около г. Карачаевска (вероятно, в
могильнике Дардон). Трехгранное лезвие имеет длину
40,5 см, ширину 2,8 см, длина витой рукоятки 49 см, на конце
ее выкована округлая головка (62, с. 96—97, рис. 9). Дату
Дардонского могильника определяют как IX—XI вв. (63,
с. 421), что может суммарно датировать описываемый вертел.
Как видим, вертельт «уяегст» для мяса представляют еще
один архаичный элемент осетинской этнографии. Отметим,
что подобной формы вертелы употреблялись также у
карачаевцев (64, с. 92) в этногенезе коих аланы участвовали
в качестве одного из компонентов.
6. Светильник «црагдараен». Входит в этнографический
комплекс очага. Имеем в виду осетинский этнографический
светильник типа канделябра на трех ножках, с витым
вертикальным стержнем и круглым или четырехугольным
ажурным поставцом для плошки с жиром и фитилем, или
укрепления лучины (15, с. 28, табл. 45, 1; 34, с. 138,
рис. 41,2—4). Как отмечает Л. А. Чибиров, такие
169

J
Рис. 7. Светильники-канделябры «црагдаран»: 1—2—осетинские
XIX—XX вв. (по Л. А. Чибирову); 3— Кишпек, IV в.; 4— «Золотое
кладбище» на Кубани, III в. (по А. М. Ждановскому).
170

«подлучинники» бытовали также в Карачае, Балкарии,
Сванетии, Мтиулетии, Дагестане (34, с. 138), т. е. почти по
всему горному Кавказу. Мы не беремся указать какой-либо
единый источник происхождения всех этих светильников и
можем высказать лишь осторожные предложения о
некоторых (возможно не случайных) археологических
параллелях осетинскому «црагдараену» типа канделябра.
Наиболее ранние канделябры на Северном Кавказе
появились в эпоху греческой колонизации Северного
Причерноморья — в Семибратних курганах V в. до н. э. был
обнаружен бронзовый канделябр на трех ножках и с круглым
поставцом (65, табл. LXVII, 11). Но распространение они
получили в позднеримскую эпоху, о чем свидетельствует
сводка римских импортов В. В. Кропоткина (66, с. 37 см.
также 67, с. 87, рис. 29). К ней сейчас можно добавить
находку железных канделябров из раскопок «Золотого
кладбища» у станицы Тбилисской (68, с. 73, 82, рис. 1, 38; 2,
63), II—III вв. н. э. и сарматских курганов I в. н. э. у станицы
Михайловской на Кубани (69, с. 230, рис. 4, 5). Наиболее
поздние канделябры из железа, украшенные головками
оленей и датируемые IV в. н. э., происходят из Кишпека в
Кабардино-Балкарии (70, с. 4, 16, рис. VII, 1—2). Высота их
81 и 54 см. Канделябры из Кишпека, давшего комплекс с
рядом предметов позднеримского происхождения, произво-
дят впечатление местных, сделанных по римскому образцу.
На местное происхождение указывают головки животных с
длинными рогами — элемент, восходящий к метал-
лопластике кобанской культуры 2 тыс. до н. э. (73, с. 32). В
таком случае находки из Кишпека представляют как бы
переходное звено в эволюции от античного бронзового
канделябра к позднейшему осетинскому «црагдараену».
Второй тип этнографического светильника XIX в. условно
можно назвать подвесом. Благодаря изогнутой железной
пластике с тремя концами, украшенной головками козлов и
баранов с большими рогами, он крепился к потолку. Три
крюка поддерживали круглый поставец, украшенный по
кругу такими же головками животных с изогнутыми рогами.
(15, табл. 46). При рассмотрении подобных осетинских
подвесных светильников особое внимание следует обратить
на упомянутые головки животных. Пластически они
действительно чрезвычайно схожи с аналогичными
произведениями кобанского прикладного искусства, богатого
бронзовыми протомами рогатых животных, что делает облик
подвесных «црагдараен»-ов достаточно архаичным. На это не
раз обращал внимание Е. И. Крупнов (71, с. 390; 72, с. 49), а
В. М. Батчаев подверг специальному исследованию (73,
171

Рис. 8 . Очажные подставки «тъарт»: 1— осетинская, XIX—XX вв.
(по Б. А. Калоеву); 2— о Кипр, VIII в. до н. э. (по В. Карагеоргису);
3— Курджипский курган, IV в. до н. э. (по Л. К. Галаниной);
4— осетинская петля «гаркъа»; 5 — костяная петля из Дмитриевского
селища VIII—IX вв.; 6— район Кисловодска; 7— осетинская обувь
«арчиаг дзабыр» (по Б. А. Калоеву); 8—9—Нижний Архыз, X—XII вв.
172

с. 29—32). Не настаивая на непременной генетической связи
кобанской металлопластики с протомами рогатых животных
осетинских светильников (тем более связи прямолинейной),
тем не менее мы не можем и отрицать такую диахронную
преемственность при наличии возможного промежуточного
звена в Кишпеке. В то же время не следует игнорировать и
возможность подмеченной В. М. Батчаевым генетической
связи горских подвесных светильников с византийскими
бронзовыми светильниками — хоросами, также
украшенными зооморфными фигурками по кругу (73, с. 31).
7. Очажная подставка «тъаерт». Как составной элемент
осетинского очажного комплекса этнографами не
описывались. Внимание на этот предмет обратила Л. К.
Галанина, прорабатывавшая археологический материал из
старых раскопок Курджипского кургана IV в. до н. э. (в 22 км
южнее Майкопа). В кургане, среди прочих вещей, была
обнаружена железная очажная подставка длиной 49 см,
высотой 11 см, состоявшая из двух подковообразных ножек и
ромбовидной в сечении перекладины (74, с. 101—102,
рис. 81). Л. К. Галанина приводит этой подставке аналогии:
VIII в. до н. э. из Аргоса и Кипра (Греция), VI в. до н. э. из
этрусского некрополя Ольмо-Белло, из кельтских
погребений I в. до н. э. — I в. н. э. и более поздние, в том числе
этнографические образцы из Западной Европы (74, с. 53,
рис. 23). На Кавказе исследователь указывает осетинские
очажные подставки (15, с. 28, табл. 43; 74, с. 101). Последние
типологически очень похожи на подставку из Курджипского
кургана, приписываемого меотам (75, с. 136).
Подводя итоги вышесказанному, мы можем отметить, что
все атрибуты очага в осетинской этнографии — котлы,
надочажная цепь, двузубые вилки, вертелы, светильники,
очажные подставки — своими истоками уходят в глубокую
древность, что лишний раз подчеркивает древность культа
очага и огня.
8. Деревянные и костяные «гаркъа». В этнографии осетин
это приспособление — петля для завязывания веревок и
ремней (33, с. 151—152; табл. 19, 2; 28, 3). Аналогичная петля
употреблялась у карачаевцев (64, с. 70, рис. 76; с. 100). В. М.
Батчаев допускает возможность проявления в данном случае
аланских традиций в сельском хозяйстве Балкарии и Карачая
(73, с. 46). Типичная осетинская «гаркъа» из дерева
сфотографирована нами в 1970 г. во дворе Аппаевых,
с. Верхний Кобан.
Совершенно аналогичный предмет, вырезанный из кости,
найден в ходе раскопок городской мощеной «площади» на
городище Верхний Джулат в 1962 г. (траншея I, XIII —
XIV вв.). Нет особых сомнений в том, что функциональное
173

назначение предмета то же, что и осетинской петли «гаркъа».
Тем же целям служил такой же предмет, происходящий из
Дмитриевского селища салтово-маяцкой культуры VIII—IX
вв. на р. Короче (77, с. 64, рис. 30, 1). Круг аналогий может
быть расширен, в чем нет необходимости, ибо существенно
было показать бытование «гаркъа» именно в алано-
осетинской среде.
9. Кожаная обувь «арчита». Изготавливалась из
сыромятной кожи и была характерна для этнографического
быта всех горцев Кавказа. Б. А. Калоев выделяет три типа
обуви, из которых археологически известны образцы
наиболее близкие по второму типу «арчъиаг дзабыр»,
описанному Б. А. Калоевым очень кратко: «делались из
цельного куска кожи высотой — до щиколотки — со швом
спереди. Она завязывалась шнурками и носилась
преимущественно зимой жителями Центральной и Северной
Осетии» (39, с. 180). В своем альбоме Б. А. Калоев приводит
рисунок только «арчи» для хождения по горам, с плетеной
подошвой (15, табл. 68, 2), хотя в целом этот тип (по Калоеву
первый) схож со вторым. Ту же обувь охарактеризовал в
своем этнографическом очерке К. Л. Хетагуров (78, с. 12),
затем Е. Н. Студенецкая. (79, с. 33) и Т. Д. Равдоникас (80,
с. 113). Обувь типа «арчиаг дзабыр» мало привлекала
внимание этнографов и описана довольно поверхностно, ее
древние прототипы не выявлялись. Известно, в частности,
что из соседних народов ее употребляли балкарцы и
карачаевцы (76, с. 112).
Обувь типа «арчиаг дзабыр» со сплошной подошвой и
скроенная из цельного куска сыромятной кожи, с швом по
верху и шнурком из такой же кожи, прикрепленным к
пяточной части, известна из раскопок аланских могильников.
Три экземпляра происходят из скальных (пещерных)
погребений Нижнего Архыза: из балки Церковной (37, с. 91,
рис. 27, 16) с прокладкой из ткани и растительных волокон
внутри (то же практиковалось и в обуви, описанной
этнографами), из случайных находок в балке Подорваной
(детский «сапожок», возможно типологически отличающий-
ся) и из погребения, разграбленного в скалах против п. Бу-
ково и доследованного нами в 1964 г. Последний наиболее
выразителен и представляет типичный «арчиаг дзабыр»,
датируемый временем Нижне-Архызского городища X—
XII вв. На его подошве сохранились заплатки.
Остатки древней обуви были обнаружены в скальных
могилах ущелья р. Уруп (район хут. Ильич), но М. Н. Ложкин
не привел их описания (81, с. 52). Две пары чувяков про-
исходят из погребений Мощевой балки в ущелье р. Большая
174

Лаба, кратко описаны А. А. Иерусалимской. Первая пара
сшита «каждый из одного куска дубленой, окрашенной в
черный цвет кожи, шов — по подметке». Длина 24 см, высота
16 см. Вторая пара также сшита из одного куска дубленой
кожи, окрашенной в черный цвет, на холщевой подкладке,
шов — по подметке, длина 24 см (36, с. 17, 19). Рисунки или
фотографии не опубликованы, материал относится к VII—
IX вв. Аналогичная, отличающаяся в деталях обувь под
названием «поршни» была распространена в Древней Руси
(82, с. 236—239, рис. 150; 83, табл. XXX в.); остроносые и без
подошвы и каблука «ботинки», также цельнокроеные, носили
в Западной Европе XIV—XV вв. (84, с. 77, рис. 108).
Промежуточным звеном между осетинскими «арчиаг
дзабыр» и их археологическими предшественниками могут
быть «арчита» и «арчиаг дзабыр», найденные В. X. Тменовым
в склепах XVII—XIX вв. известного «Города мертвых» у
с. Даргавс Северной Осетии. Изготовлялись из сыромятной
кожи, цельнокроеные, шов на заднике, подошва плетеная и
гладкая, стягивались на ноге с помощью узкого ремешка,
внутрь подстилалась трава (85, с. 119, рис. 24, 4).
10. Пятиугольные амулеты. С VII в. в аланских
археологических памятниках появляются (сначала кожаные,
потом бронзовые) складные амулеты, состоявшие из двух
симметричных пластинок, между которыми вкладывалось то
или иное вещество, обладавшее магическими свойствами.
Аланские амулеты-складни разнообразны, наше внимание
привлекают пятиугольные амулеты в виде вытянутой, слегка
расширяющейся вниз пластинки с треугольным концом.
Наиболее ранние бронзовые происходят из Верхне-Салтов-
ского могильника VIII—IX вв. близ Харькова (раскопки А. М.
Покровского; 86, табл. XXI, 76, три экземпляра). В своем
очерке о салтовских амулетах С. А. Плетнева эти амулеты не
рассматривает (60, с. 171—179). В работе о Дмитриевском
археологическом комплексе VIII—IX вв. она однопластинча-
тые бронзовые амулеты с пунсонным орнаментом по краю
считает украшением одежды — нашивками (77, с. 111, рис.
58, 151 и 154).
Пятиугольные бронзовые амулеты получили развитие в
аланской археологической культуре X—XII вв. Выявлены
В. А. Кузнецовым в Змейском катакомбном могильнике
Северной Осетии. На одном из предметов из катакомбы 7 в
орнаментальную плетенку были заключены две хищные
птицы, второй предмет имел 7 петель для подвешивания. В
катакомбе 14 такой двупластинчатый складень был украшен
рельефной плетенкой (87, с. 111—112, рис. 15, 1). Функции
этих предметов, сопутствующих обычно копоушкам,
175

8
Рис. 9. Металлические и кожаные амулеты: 1—2 — Змейский
катакомбный могильник, X—XII вв.; 3— Кисловодская мебельная
фабрика, катакомбы XI—XII вв., 4—5—катакомбный могильник
Камунта, VII—IX вв.; 6 — «Город мертвых» Даргавс, XVII—XVIII вв.;
7— «Мокрая балка» у Кисловодска, VII—VIII вв.;
8 — Владикавказ, телецентр, VII в.; 9 — осетинская подвеска из
дзуара, XIX—XX в. (по А. А. Миллеру).
1—3 и 7—8 —бронза, 4—6 — кожа, 9— дерево.
176

ногтечисткам и другим предметам женского туалета, не были
ясны. Их назначение прояснилось, когда в 1958 г. при
строительстве Кисловодской мебельной фабрики № 1 был
открыт катакомбный могильник XI—XII вв., синхронный
Змейскому. В одной из катакомб Н. Н. Михайловым были
найдены такие же складни, орнаментированные плетенкой и
скрепленные шерстяной ниткой. Внутри лежала истлевшая
шерсть (88, с. 121, табл. XII, 5, 7). Тем самым
устанавливалась принадлежность этих загадочных складней
к амулетам: позднейшие этнографические дериваты с
различным содержанием внутри (вплоть до молитв и
заклинаний), подвешивавшиеся на грудь, описаны Г. Ф.
Чурсиным (89, с. 41—42). В другой катакомбе того же
могильника, раскопанной Е. Е. Ивашневым в 1959 г., был
найден еще один пятиугольный бронзовый амулет с кусочком
желто-зеленого войлока внутри (фонды Пятигорского музея
краеведения). Из катакомб Рим-горы происходит
двупластинчатый амулет-складень грибообразной формы,
сплошь покрытый пунсоном; пластинки были сшиты
шерстяными нитками, внутри лежала ткань, вырезанная по
форме амулета (28, с. 205, рис. 7, 18).
Пятиугольные амулеты были не только металлическими,
но и кожаными. Последних до нас дошло очень мало.
Наиболее ранние происходят из катакомб VII—IX вв.
Камунты и опубликованы В. Б. Антоновичем (90, с. 258, табл.
VIII, 39, 40), Э. Шантром (91, табл. XII, 6) и П. С. Уваровой
(92, с. 316, рис. 248—249). По краям прошиты, изображения
человеческих фигур с широко расставленными руками и
ногами выполнены наколами; П. С. Уварова считала, что эти
изображения были прошиты шелком (92, с. 317), а сами
амулеты называет «мешками». Кожаные амулеты из
Камунты заслуживают особого внимания благодаря вышитым
на них человеческим фигуркам, чрезвычайно характерным и
представлявшим самостоятельный амулет, хорошо
известный археологам в металлическом (бронзовом)
исполнении. В том же могильнике Камунты был обнаружен
подобный бронзовый амулет с аналогично расставленными
руками и ногами (поза ритуального танца) и хорошо
моделированной головой в шлеме (90, табл. VIII, 257). По
В. Б. Ковалевской, посвятившей аланским антропоморфным
амулетам специальную статью, это амулет I типа,
появившийся во второй половине VI—VII вв. и
изображающий Главное Божество Неба, аналогичное Роду
древних славян (93, с. 48). Мы не можем ни подтвердить, ни
оспорить предположение В. Б. Ковалевской, но именно
сакральный характер амулетов в виде «пляшущих
177

человечков» не подлежит сомнению. Это окончательно
убеждает в назначении рассматриваемых кожаных
пятиугольных предметов из Камунты как амулетов-оберегов.
Вместе с тем определяются функции аналогичных по форме
металлических предметов, украшенных уже не
антропоморфными культовыми фигурками, а орнаментом,
хищными птицами и пунсоном. Это — развитие исходных
форм, возникших в VII в. в языческой культовой практике
алан и прослеживаемой вплоть до татаро-монгольского
нашествия XIII в. Кожаные пятиугольные амулеты без
изображений сосуществуют с металлическими до XIII в.
(Змейский могильник, катакомба 7; 88, с. 121).
Вновь пятиугольные кожаные амулеты появляются в
склепах «Города мертвых» Даргавса в XVII—XIX вв. Форма
их не подверглась сколько-нибудь существенным
изменениям и это делает их сходство с древним прототипом
удивительным. Края амулетов из Даргавса оторочены
тесьмой, для подвешивания служил шнурок. Один такой
поздний кожаный амулет происходит из раскопок Л. П.
Семенова в 1928 г. (22, с. 39, рис. 13, 9), второй найден и
опубликован В. X. Тменовым (85, с. 118, рис. 24, 2). Ношение
«различных» амулетов-оберегов с железной стружкой,
камнем «чертовыми когтями» и клочком черной бязевой
материи отмечают осетинские этнографы (9, с. 180).
Неизвестно, что вкладывалось внутрь этих этнографических
амулетов-ладанок; сохранение же древней, более чем
тысячелетней традиции почти без изменений и невероятная
устойчивость языческих представлений осетин побуждает
вспомнить заключение Ж. Дюмезил, относительно
осетинского языка и фольклора: «по языку и фольклору
осетины оказались одними из самых бережно относящихся к
традициям индоевропейских народов» (6, с. 153) и для
ученого, а не политика, этот «анахронизм со всеми
ценностями, которые он сберег живыми», чудесно
притягателен (6, с. 9). В этом смысле осетинский
традиционализм действительно уникален для научного
изучения и к упомянутым Ж. Дюмезилем языку и фольклору
можно смело добавить языческие культы осетин и их
традиционную этнографию.
Последнее обстоятельство наглядно подтверждается
сохранением образа Главного Божества Неба (по В. Б.
Ковалевской), с передачей основных иконографических
черт, в одной из деревянных подвесок, служившей
жертвенным предметом «нывондаг» в осетинских дзуарах.
Опубликована А. А. Миллером, видевшим здесь
воспроизведение жертвенного животного (94, с. 90, рис. 6, 2).
178

С этим трудно согласиться — интересующая нас
антропоморфная подвеска несомненно изображает
стилизованную человеческую фигурку с раздвинутыми
руками и ногами, а ее пожертвование в святилище — дзуар
свидетельствует о каких-то архаичных инициациях,
связанных с магией и представлением о функции этого
предмета как апотропея. Однако данный вопрос еще далеко
не ясен и требует изучения.
Тот же образ, иконографически очень близкий аланским
антропоморфным бронзовым амулетам и вышивкам,
сохранился в прикладном искусстве балкарцев и
карачаевцев, в частности национальных ковров «кийизы»
(95, табл. 29, 14). По Е. Н. Студенецкой, с которой согласен
В. М. Батчаев (73, с. 77, табл. XIV), антропоморфные фигуры
на балкаро-карачаевских коврах являются «поздними
дериватами именно таких аланских амулетов», В. А. Батчаев
считает их «магической символикой» (73, с. 77).
Мы рассмотрели десять сюжетов, отражающих тему
древних элементов в материальной культуре осетин.
Разумеется, ими тема не исчерпана и число архаизмов в
упомянутой культуре будет увеличиваться, демонстрируя
огромную глубину исторической перспективы осетинского
народа. Наличие двух диахронных традиций в осетинской
материальной культуре: аланской (иранской) и кобанской
(кавказской) представляется очевидным даже на нашем
ограниченном материале. Тем самым подтверждается тезис о
том, что этногенез и культурогенез осетинского народа
связан с процессом взаимодействия аланского суперстрата и
кобанского субстрата.
В заключение отметим, что прав был Л. И. Лавров,
писавший: «Этнографические материалы станут массовым
историческим источником лишь тогда, когда ученые
откажутся от статических описаний быта и обратятся к
истории разных его элементов у разных народов на разных
территориях» (96, с. 69). Рассмотрение некоторых элементов
традиционной материальной культуры осетин показывает
перспективность подобных разысканий.
ЛИТЕРАТУРА
1. Миллер в. ф. Черты старины в сказаниях и быте осетин. ЖМНП,
Ч' С?^лШ' КН* УШ' Спб*1882'
2. Миллер в. ф. Черты старины в сказаниях и быте осетин. «Древности»,
т. IX, вып-П—щ, м., ,g83i протоколы.
i. оказания о нартах. Осетинский эпос. Перев. Ю. Либединского. М.,
«Советская Россия», 1978 (предисловие В. И. Абаева).
179

4. Абаев В. И. Нартовский эпос осетин. Цхинвали, «Ирыстон», 1982.
5. Le Livre des Heros. Legendes sur les Nartes traduit de l'ossete par
Jeorges Dumesil. Paris, «Jallimard», 1965
6. Дюмезиль Ж. Осетинский эпос и мифология. М., «Наука», 1976.
7. Дюмезиль Ж. Скифы и нарты. М., «Наука», 1990.
8. Геродот. История в девяти книгах. Перев. Г. А. Стратановского. Л.,
«Наука», 1872.
9. Чибиров Л. А. Древнейшие пласты духовной культуры осетин.
Цхинвали, «Ирыстон», 1984.
10. Иерусалимская А. А. Археологические параллели этнографически
засвидетельствованным культам Кавказа (по материалам могильника
«Мощевая балка»). СЭ, 1983,1.
11. Ковалевская В. Б. Кавказ и аланы. Века и народы. М., «Наука» 1984.
12. Ковалевская В. Б. Древние традиции в домостроительстве горцев
Северного Кавказа. СЭ, 1984, 6.
13. Kovalevskaja Vera. Le Caucase et les Alains. Dialogues d'histoire
ancienne, vol. 15, №2, Besanson, 1989.
14. Кузнецов В. А. Очерки истории алан. Орджоникидзе, «Ир», 1984.
15. Калоев Б. А. Материальная культура и прикладное искусство осетин.
Альбом. М., «Наука», 1973.
16. Кокиев С. В. Записки о быте осетин. Сборник материалов по этнографии,
издаваемый при Дашковском этнографическом музее, вып. I, М., 1885.
17. Габуева О. А. Крестьянские промыслы осетин во 2-й половине XIX —
начале XX века. Рукопись канд. дисс, М., 1977.
18. Уарзиати В. С. Традиционный столик («Фынг») в мифологии
алан-осетин. В кн.: А. Jaszkunsag kutatäsa 1988 Szolnok, 1988.
19. Осетины глазами русских и иностранных путешественников
(XIII—XIV вв.). Орджоникидзе, 1967.
20. Батчаев В. М. Древности предскифского и скифского периодов. В кн.:
Археологические исследования на новостройках Кабардино-Балкарии, т. 2,
Нальчик, «Эльбрус», 1985.
21. Гайдукевич В. Ф. Боспорское царство. М.—Л., 1949.
22. Архив ЛОИА АН СССР, ф. 35, дело 49/1938.
23. Кузнецов В. А. Аланские племена Северного Кавказа МИА СССР № 114,
1962.
24. Крупное Е. И. Галиатский могильник как источник по истории
алан-оссов. ВДИ, 1938, 2 (3).
25. Иванюков И., Ковалевский М. У подошвы Эльбруса. Очерк. «Вестник
Европы», январь —февраль 1886 г.
26. Рунич А. П. Скальные захоронения в окрестностях Кисловодска. СА, 1971,2.
27. Минаева Т. М. К истории алан Верхнего Прикубанья по
археологическим данным. Ставрополь, 1971.
28. Иерусалимская А. А. Кавказ на Шелковом пути. Санкт-Петербург, 1992.
29. Рунич А. П. Катакомбы Рим-горы. СА, 1970, 2.
30. Савенко С. Н. Этнокультурная характеристика богатых погребений конца
XI — первой половины XII в. могильника Кольцо-гора. В кн.: Этнокультурные
проблемы эпохи бронзы Северного Кавказа. Орджоникидзе, 1986.
31. Каминская И. В. Исследования скального могильника «Гамовская
балка» на Урупе. В кн.: Первая Кубанская археологическая конференция.
Тезисы докладов. Краснодар, 1989.
32. ПНТО, вып. I, Владикавказ, 1925.
33. Пчелина Е. Г. Дом и усадьба нагорной полосы Юго-Осетии. В кн.:
Ученые записки института этнических и национальных культур народов
Востока, II, М., 1930.
180

34. Чурсин Г. Ф. Осетины. Этнографический очерк. В кн.: Юго-Осетия.
Труды Закавказской научной ассоциации, серия I, вып. I, Тифлис, 1925.
35. Чибиров Л. А. Осетинское народное жилище. Цхинвали, «Ирыстон»,
1970.
36. Иерусалимская А. А. Аланский мир на Шелковом пути («Мощевая
балка» — историко-культурный комплекс VIII—IX вв.). В кн.: Культура
Востока. Древность и раннее средневековье. ГЭ, Л., 1978.
37. Иерусалимская А. А. Кавказ на Шелковом пути. Каталог.
Санкт-Петербург, 1992.
38. Кузнецов В. А. Археологические исследования в верховьях Кубани
(1960—1961 гг.). КСИА, вып. 96, 1963.
39. The treasures of nomadic tribes in South Russia. Tokyo-Kyoto, 1991.
40. Калоев Б. А. Осетины. Историко-этнографическое исследование. М.,
«Наука», 1971.
41. Хижняков Б. Е. Описание кустарных промыслов нац. областей С. -К.
края. Записки Северо-Кавказского краевого горского научно-исследова-
тельского института, т. II, Ростов-на-Дону, 1929.
42. Уварова П. С. Поездка в Пшавию, Хевсуретию и Сванетию. МАК,
вып. X, М., 1904.
43. Граков Б. Н. Скифы. Изд. МГУ, 1971.
44. Уарзиати В. С. Дзвгисы-дзуар. В кн.: Вопросы археологии и
этнографии Северной Осетии. Орджоникидзе, 1984.
45. Мошкова М. Г. Памятники Прохоровской культуры. САИ. Вып. Д
1—10, М., 1963.
46. Виноградов В. Б. Сарматы Северо-Восточного Кавказа. Грозный, 1963.
47. Батчаев В. М. Гуннский котел из селения Хабаз. СА, 1984,1.
48. Чеченов И. М. Новые материалы и исследования по средневековой
археологии Центрального Кавказа. В кн.: Археологические исследования на
новостройках Кабардино-Балкарии, т. 3, Нальчик, «Эльбрус», 1987.
49. Грач А. Д. Кубачинский котел из археологического собрания музея
антропологии и этнографии. СМАЭ, т. XV, 1953.
50. Ferenczy Laszlo. Daghestan bronze Cauldrons. Az Jparmüveszeti
Muzeum es а Норр. Keletasiaai Muzeum Ev-Könyvei, t. VI, Budapest, 1963.
51. Марковин В. И. Скифские курганы у селения Гойты
(Чечено-Ингушетия). СА, 1965, 2.
52. Raev В. А. Les Chaudrons marteles: les Traditions italiques dans les
Ateliers provinciaux. Toreutik und figürliche Bronzen römischer Zeit. Berlin,
1984.
53. Kuznecov V. A. Nordkaukasische Tonkessel. Die Keramik der
Saltovo-Majaki Knltur und ihrer Varianten. Budapest, 1990.
54. Рунич А. П. Аланские катакомбные могильники V—VIII вв. в городе
Кисловодске и его окрестностях. МАДИСО, т. II, Орджоникидзе, 1969.
55. Шевцов М. Л. Котлы из погребений средневековых кочевников. СА,
1980, 2.
56. Кузнецов В. А. Нижне-Архызское городище X—XII вв. —
раннефеодальный город Алании (историко-географическая характеристика
и некоторые итоги исследований). В кн.: Новое в археологии Северного
Кавказа. М., «Наука», 1986.
57. Кузнецов В. А. Средневековые дольменообразные склепы Верхнего
Прикубанья. КСИА, вып. 85, 1961.
58. Мунчаев Р. М. Кавказ на заре бронзового века. М., «Наука», 1975.
59. Марковин В. И. Дольмены Западного Кавказа. М., «Наука», 1978.
60. Готье Ю. В. Кто были обитатели Верхнего Салтова? ИГАИМК, т. V,
1927.
181

61. Плетнева С. А. От кочевий к городам. М., «Наука», 1967.
62. Михеев В. К. Подонье в составе Хазарского каганата. Харьков, 1985.
63. Кузнецов В. А. Алания в X—XIII вв. Орджоникидзе, «ИР», 1971.
64. Кузьминов А. К. Средневековый могильник на горе Дардон у
Карачаевска. Труды Карачаево-Черкесского научно-исследовательского
института, вып. VI, серия ист., Ставрополь, 1970.
65. Карачаевцы (историко-этнографический очерк). Черкесск, 1978.
66. Античные государства Северного Причерноморья. Археология СССР.
М., «Наука», 1984.
67. Кропоткин В. В. Римские импортные изделия в Восточной Европе. М.,
1970.
68. Цветаева Г. А. Боспор и Рим. М., «Наука», 1979.
69. Ждановский А. М. Подкурганные катакомбы Среднего Прикубанья
первых веков нашей эры. В кн.: Археолого-этнографические исследования
Северного Кавказа. Краснодар, 1984.
70. Каминская И. В., Каминский В. Н., Ньянков А. В. Сарматское
погребение у станицы Михайловской (Закубанье). СА, 1985, 4.
71. Бетрозов Р. Ж. Курганы гуннского времени у селения Кишпек. В кн.:
Археологические исследования на новостройках Кабардино-Балкарии, т. 3,
Нальчик, «Эльбрус», 1987.
72. Крупное Е. И. Древняя история Северного Кавказа. М., 1960.
73. Крупное Е. И. Древнее искусство Северного Кавказа. В кн.: История
искусства народов СССР, т. I, М., «Искусство», 1971.
74. Батчаев В. М. Из истории традиционной культуры балкарцев и
карачаевцев. Нальчик, «Эльбрус», 1986.
75. Галанина Л. К. Курджипский курган. Л., «Искусство», 1980.
76. Анфимов Н. В. Древнее золото Кубани. Краснодар, 1987.
77. Уарзиати В. С. Культура осетин: связи с народами Кавказа.
Орджоникидзе, «ИР», 1990.
78. Плетнева С. А. На славяно-хазарском пограничье. Дмитриевский
археологический комплекс. М., «Наука», 1989.
79. Хетагуров Коста. Быт горных осетин. Сталинири, 1939.
80. Студенецкая Е. Н. Одежда народов Северного Кавказа XXVIII — XX
вв. М.,« Наука», 1989.
81. Равдоникас Т. Д. Очерки по истории одежды населения Северо-
Западного Кавказа (V в. до н. э. — конец XVII в.). Л., «Наука», 1990.
82. Ложкин М. Н. Аланы на Урупе (археологический очерк). В кн.:
Вопросы археологии и этнографии Северной Осетии. Орджоникидзе, 1984.
83. История культуры Древней Руси, т. I, М.—Л., 1951.
84. Гончаров В. К. Райковецкое городище. Киев, 1950.
85. Ястребицкая А. Л. Западная Европа XI—XIII вв. М., «Искусство», 1978.
86. Тменов В. X. «Город мертвых» (позднесредневековые склеповые
сооружения Тагаурии). Орджоникидзе, «ИР», 1979.
87. Покровский А. М. Верхне-Салтовский могильник, Тр. XII АС в
Харькове 1902 г., т. I, М., 1905.
88. Кузнецов В. А. К вопросу о позднеаланской культуре Северного
Кавказа. СА, 1959, 2.
89. Кузнецов В. А. Змейский катакомбный могильник (по раскопкам
1957 г.). МАДИСО, т. I, Орджоникидзе, 1961.
90. Чурсин Г. Ф. Амулеты и талисманы кавказских народов. Махачкала,
1929.
91. Труды Предварительных комитетов V АС в Тифлисе, I, М., 1882.
92. Chantre E. Recherches anthropologiques dans le Caucase, t. III,
Paris—Lyon, 1887.
182

93. Уварова П. С. Могильники Северного Кавказа. МАК, вып. VIII, М.,
1900.
94. Ковалевская В. Б. Антропоморфные амулеты VI—IX вв. на Северном
Кавказе. КСИА, вып. 176, 1983.
95. Миллер А. Жертвенные предметы из осетинских дзуаров. В кн.:
Материалы по этнографии, т. III, вып. I, Л., 1926.
96. Кузнецова А. Я. Народное искусство карачаевцев и балкарцев.
Нальчик, «Эльбрус», 1982.
97. Лавров Л. И. Карачай и Балкария до 30-х годов XIX в. КЭС, IV, М.,
«Наука», 1969.
183

ОГЛАВЛЕНИЕ
I. Великий Шелковый путь и Северный Кавказ . 5
II. Аланы-ясы в Венгрии . 81
III. Древние элементы в материальной
культуре осетин 153
КУЗНЕЦОВ
Владимир Александрович
АЛАНО-ОСЕТИНСКИЕ
ЭТЮДЫ
Формат 60x84 1/16. Объем 12 1/8 п.л. Тираж 10000.
Заказ 821. Бумага офсетная.
Типография издательства «Кавказская здравница», г. Минводы.