страницы памяти
СБОРНИК ВОСПОМИНАНИЙ РАБОТНИКОВ ГОСПЛАНА СССР О ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ
Москва
Профиздат* 1982


Составители
Н. И. ЗАПРУДСКИЙ, Н. И. МОСКОВКИН Литературная запись Н. И. ЛАВРОВА
От составителей
За оказанное внимание, помощь и содействие при составлении и подготовке к печати настоящего сборника мы сердечно благодарны руководству, партийному и профсоюзному комитетам, совету ветеранов, комитету ВЛКСМ, Управлению делами, общему отделу и отделу подведомственных организаций Госплана СССР.
Особая благодарность выражается тт. Губанковой О. П., Игнатовскому П. А., Коробковой 3. И., Павловой Л, К, Орне- ли Г. С., Чурсину А. А, и многим другим товарищам
© Госплан СССР-1982


ПРЕДИСЛОВИЕ
Никогда не изгладятся в нашей памяти огненные дни и ночи Великой Отечественной войны советского народа против фашистской Германии и милитаристской Японии. В веках будет жить героизм и слава тех, кто по зову Коммунистической партии поднялся на защиту Родины, кто ценой огромных жертв, неимоверного напряжения сил разгромил ненавистного врага и зажег счастливую звезду Победы.
Советскому народу война была не нужна. Но вскормленный реакционными кругами империалистических держав германский фашизм вероломно ворвался в наш дом. Мощь заранее подготовленной гитлеровской военной машина обрушилась на наши города и села. От Баренцева до Черного моря развернулось невиданное по ожесточенности сражение с врагом.
Коммунистическая партия, не скрывая сложности положения, четко определила цели Отечественной войны, разработала программу мобилизации сил и средств Советского государства для защиты завоеваний социализма. Убедительно подтверждая правоту вывода В. И. Ленина о том, что в период военных испытаний «идеалом партии пролетариата является воюющая партия», она стала поистине сражающейся партией, организатором и вдохновителем всенародного отпора врагу.
Чеканная формула ленинской партии: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами» вселяла оптимизм и веру в силу социалистического строя. Подобно набату, она звала рабочих, колхозников, интеллигенцию, воинов армии и флота на героическую защиту Родины. Каждый, кто мог держать в руках оружие, считал своим долгом быть в боевом строю, там, где решался исход борьбы с захватчиками.
В первые дни войны ушли на фронт и десятки ответственных сотрудников Госплана СССР. Они стали пехотинцами и артиллеристами, танкистами и саперами, авиаторами и моряками. Вместе с боевыми товарищами они били захватчиков на полях Подмосковья и у стен Сталинграда, на Северном Кавказе и Курской дуге, на Украине и под Ленинградом, в Белоруссии и Заполярье. В боевом строю армии и флота многие сотрудники Госплана освобождали от гитлеровской оккупации народы Европы, участвовали в битве за Берлин.
3


Победа в Великой Отечественной войне ковалась не только на фронте. Великий подвиг совершили рабочий класс, колхозное крестьянство, советская интеллигенция. На протяжении всей войны фронт и тыл представляли собой единый боевой лагерь.
Громадную работу по переводу советской экономики на военные рельсы выполнил Госплан СССР. Накопленный в предвоенные годы опыт социалистического планирования позволил в кратчайшие сроки разработать планы военного времени на третий и четвертый кварталы 1941 года, на 1942 и последующие годы. Одновременно действенно осуществлялся постоянный контроль за выполнением этих планов.
Самоотверженная работа коллектива Госплана СССР в значительной степени способствовала преодолению огромных трудностей первого периода войны, а в дальнейшем наращиванию мощностей советской экономики. При меньших материальных ресурсах наша страна превзошла выпуск военной техники фашистской Германией, на которую фактически работала вся Европа.
Партия и правительство высоко оценили самоотверженный труд работников Госплана в годы войны. 365 наиболее отличившихся специалистов были отмечены правительственными наградами.
Еще гремели бои, еще яростно сопротивлялись фашистские войска, а в Госплане СССР по заданию партии уже разрабатывались планы первой послевоенной пятилетки. И это тоже был подвиг, в котором нашло выражение умение представить себе завтрашний день нашей Родины, светлые дали ее коммунистического будущего.
Гигантские задачи, вытекающие из решений XXVI съезда Коммунистической партии, Пленумов ЦК КПСС, указаний Генерального секретаря, Председателя Президиума Верховного Совета СССР товарища Л. И. Брежнева о повышении экономического могущества Родины, стоят перед Госпланом СССР и сегодня. И приятно сознавать, что в планирование экономического и социального развития страны вносят весомый вклад участники Великой Отечественной войны. Занятые важными государственными делами, они находят возможность и для активного участия в военно-патриотическом воспитании нашей молодежи. Наглядное свидетельство этому — книга «Страницы памяти>. В ней собраны воспоминания ветеранов войны, работающих ныне в Госплане СССР.
Эта книга — подлинный документ, на ярких примерах раскрывающий силу патриотизма и интернационализма советских людей, рассказывающий о воинском мастерстве и боевой дружбе фронтовиков, о верности всех поколений советских людей славным революционным, боевым и трудовым традициям партии и народа. Ее с интересом прочтут и убеленные сединой ветераны, и вступающие в жизнь юноши и девушки.
Генерал армии А. А. Епишев


В. В. КОЛОТОВ
ВСТАВАЙ, СТРАНА ОГРОМНАЯ
Не так уж много времени отделяет нас от того горького дня, когда страну потрясла весть, заключенная в одном страшном, беспощадном, неотвратимом слове: война!.. Не так уж много времени прошло, но этот день уже нельзя назвать памятным для всех: новое поколение знает о дне начала Великой Отечественной войны по датам в календаре, из рассказов старших, из фильмов и книг... И пусть не испытает оно того, что довелось испытать старшему поколению! Пусть не наступит для него день, подобный 22 июня 1941 года...
Как много улыбок стер начисто этот день...
Сколько скорби и страданий принесли последующие за ним...
Сыновья и дочери многонационального социалистического Отечества в едином мужественном порыве поднялись на защиту Родины.
Еще вчера, многоголосая и шумная, затихла Москва. Молча шагали по ее улицам отряды бойцов...
А по радио прозвучала песня, выразившая общее настроение и тут же подхваченная миллионами голосов:
Вставай, страна огромная, Вставай на смертный бой! С фашистской силой темною, С проклятою ордой...
На рассвете 22 июня гитлеровская Германия вероломно, без объявления войны, внезапно обрушила на нашу страну удар огромной силы. «Около 4 часов утра тысячи немецких орудий открыли огонь по советским пограничным заставам, по возведенным вдоль границы полевым и долговременным укреплениям, по штабам, узлам связи и районам расположения частей и соединений Красной Армии. Одновременно крупные силы бомбардировочной авиации вторглись в воздушное про5


странство СССР. Особенно сильные удары с воздуха были нанесены по аэродромам, расположенным в западных приграничных военных округах, по военно-морским базам: Севастополю, Кронштадту, Измаилу, железнодорожным узлам и другим крупным военным объектам. Фашистская авиация подвергла варварской бомбардировке многие города Прибалтийских республик, Белоруссии, Украины, Молдавии и Крыма» L
И внезапность нападения, и временное превосходство в боевой силе и технике сделали свое дело — ценой больших потерь врагу удалось в короткий срок — к началу июля — захватить Литву, западную часть Белоруссии и Украины. Опьяненный первыми успехами, враг рвался к Ленинграду, Москве, Киеву.
Развязанная фашистской Германией война потребовала в кратчайшие сроки перестроить все народное хозяйство, перевести его на рельсы военной экономики. И прежде всего, необходимо было переключить машиностроительные и другие предприятия на обслуживание нужд войны, в предельно сжатое время реконструировать и построить новые заводы, обеспечить максимальные мощности по производству военной техники и боеприпасов. Величайшая ответственность легла на Государственную плановую комиссию.
Всего за несколько дней Вознесенский с аппаратом Госплана разработал на основе указаний ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 23 июня мобилизационный народнохозяйственный план на третий квартал 1941 года, который заменил собой ранее принятый мирный план развития экономики страны. Намечалось резко увеличить добычу угля и нефти, выплавку чугуна и качественной стали, производство цветных металлов и металлорежущих станков. Выпуск специальных видов проката должен был быть увеличен вдвое. Капитальное строительство ограничивалось строго установленным числом ударных строек на востоке страны. Главное внимание уделялось оборонной промышленности, она в первую очередь обеспечивалась рабочей силой. В пользу военного производства перераспределялись металл, уголь, электроэнергия, оборудование. Значительные ресурсы металла из мобилизационных запасов и 75 процентов распределяемых между всеми отраслями промышленности металлорежу-
1 История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941 — 1945. М., 1961, т. 2, с. 9.
6


щих станков передавались военным предприятиям. Размеры производства военной техники и вооружения, предусмотренные довоенным государственным планом развития народного хозяйства на третий квартал, намечалось увеличить на 26 процентов.
В первые месяцы войны страна понесла тяжелые потери...
От хозяйственного организма страны враг отсекал промышленные объекты, шахты и рудники...
Все это требовало серьезного пересмотра принципов планирования, изменения структуры Госплана СССР в соответствии с экономическими условиями военного времени. И Вознесенский обращается в правительство с предложением организовать в Госплане СССР специализированные отделы — боеприпасов, вооружения, судостроения, авиационной и танковой промышленности. Такие отделы были созданы. На них была возложена разработка программы выпуска военной техники всеми предприятиями страны независимо от их ведомственной подчиненности; они же должны были осуществлять контроль за материально-техническим обеспечением военно- промышленной программы.
Государственный Комитет Обороны 4 июля 1941 года создает комиссию во главе с Вознесенским, которой поручает выработать военно-хозяйственный план обеспечения обороны страны, имея в виду использование ресурсов и предприятий, существующих на Волге, в Западной Сибири и на Урале, а также ресурсов и предприятий, вывозимых в указанные районы в порядке эвакуации. При выработке плана предлагалось учесть как основные предприятия, так и смежные, чтобы можно было производить вполне комплектную продукцию.
Партия мобилизовала все ресурсы для победы над врагом.
Выполняя задания Государственного Комитета Обороны, Госплан СССР превратился в оперативный штаб военной экономики.
16 августа 1941 года ЦК ВКП(б) иСНК СССР одобрили представленный Госпланом военно-хозяйственный план на четвертый квартал 1941 года и на 1942 год для районов Поволжья, Урала, Западной Сибири, Казахстана и Средней Азии. Этот план был экономической военной программой, способной обеспечить победу в суровой и длительной борьбе против немецко-фашистских захватчиков.
7


Вознесенский работал без устали, часто почти круг* лыми сутками. Работал страстно и с вдохновением, забывая о личном, обо всем, что не относилось к делам фронта, к делам войны. Те, кто были рядом с ним в то трудное время, искренне восхищались этим самоотверженным трудом с полной отдачей сил и способностей.
Вспоминая первые месяцы войны, бывший заместитель председателя Госплана СССР Алексей Петрович Ковалев рассказывает, как однажды он провел с Вознесенским целую ночь на работе, в его кремлевском кабинете. Усталость, накопившаяся не только за сутки, давала себя знать: голова отказывалась работать — срабатывала физиологическая защита, и сознание мгновенно выключалось... Но Вознесенский поражал всех. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, но он был полон энергии, деловит, ясно и точно мыслил, словно и не было для него многих бессонных ночей.
Взглянув на Ковалева как раз тогда, когда тот в очередной раз «отключился», Николай Алексеевич перевел взгляд на часы и ахнул... Было уже утро.
Погасив свет, Николай Алексеевич подошел к окну, раздвинул шторы.
Кабинет пронизали лучи утреннего солнца.
— Простите, что без отдыха оставил, — сказал Вознесенский и, повернувшись к Ковалеву, улыбнулся. — Ну, ничего... Мы это поправим. Поезжайте поспите. Я вас разбужу...
Поспать Ковалеву удалось лишь час.
В девять утра его разбудил телефонный звонок.
- Ну как, выспались? — спросил Вознесенский.
Ковалев, еще не очнувшись толком, смотрел на часы и никак не мог сообразить, сколько же он спал. А когда понял, спросил:
— А вы?
— Я? Как вам сказать... Я не ложился. Принял душ. — И Вознесенский раскатисто рассмеялся. — Вполне заменяет сон! Рекомендую. — И уже серьезно добавил: — Вы мне нужны, Алексей Петрович. Приезжайте. Поедем на полигон.
...На одном из полигонов проводились очередные испытания реактивных снарядов. Вознесенский приехал с группой военных специалистов.
Это был не случайный выезд. Незадолго до этого Вознесенского утвердили членом Государственного Комитета Обороны, и на него была возложена персональ8


ная ответственность за обеспечение Советской Армии вооружением и боеприпасами.
Испытания начались...
Сначала производились одиночные выстрелы, потом началась стрельба залпами. Зрелище было необычным и захватывающим... Гордость и восхищение — вот чувства, которые владели присутствующими на испытаниях этого нового советского оружия. Одна за другой, оставляя огненные шлейфы, серии снарядов с воем уносились за горизонт.
Автомашины с реактивными установками быстро меняли огневые позиции, короткая команда — и снова залп...
Вознесенский присоединился к высокой оценке этой новой боевой техники, данной военными специалистами, сердечно поздравил конструкторов, поинтересовался дальностью полета реактивных снарядов. Услыхав, что снаряды летят на несколько километров, спросил, нельзя ли увеличить дальность полета — так, чтобы она исчислялась десятками километров.
— Работаем над этим, — коротко сказал главный конструктор.
— Надо сделать, — сказал Вознесенский.
Установка с реактивными снарядами, официально называвшимися «РСами», получила у советских солдат совсем не военное ласковое название «катюша», и это название прочно укрепилось за ней в годы войны. Известно, какую великую службу это великолепное по тем временам оружие сослужило в Отечественную войну. Мобильные, маневренные установки мощью своего огня поражали сразу большие площади вражеских позиций, сметали с лица земли укрепления, приводили солдат противника в ужас и смятение. Гитлеровцы панически боялись этого оружия и быстро заучили его русское название — «катюша»...
Вернувшись с полигона, Вознесенский вызвал к себе работавшего в аппарате Совнаркома СССР комбрига Александрова.
— Вот что, Анатолий Сергеевич, — сказал он. — Вы знаете, что мне поручено заниматься производством вооружения и боеприпасов. На организационные вопросы времени нет. Прошу вас сделать следующее. Из состава работников Совнаркома, а может быть, и наркоматов подберите группу военных специалистов, хорошо знающих теоретически и практически производство и при9


менение в боевой обстановке таких видов вооружения, как винтовки, пистолеты, револьверы, пулеметы, пушки всех систем и калибров... И боеприпасы — снаряды, патроны, авиабомбы, мины. Распределите между специалистами все виды вооружения и боеприпасов и дайте мне список на утверждение. Надо найти хорошего знатока современной взрывчатки — это важно. Состав группы не ограничиваю.
Через несколько дней такая группа военных специалистов была создана.
На первом, инструктивном совещании Вознесенский определил задачи группы, исходя из указаний ЦК партии и правительства. Он подчеркнул, что проверкой выполнения плана по выпуску вооружения и боеприпасов необходимо заниматься каждодневно, меры при возможных неувязках применять оперативно, немедленно. Всячески поддерживать инициативу рабочих и инженеров, способствующую повышению производительности труда, улучшению качества оружия и боеприпасов.
— Отныне вы подчиняетесь только мне, — сказал Вознесенский. — Предупреждаю, взыскивать буду строго, по законам военного времени. Поэтому еще раз повторю: каждый завод должен иметь четкий календарный график выпуска военной продукции; каждый из вас обязан наладить ежедневную систему контроля выполнения этого графика. Для этого, конечно, есть и телефон. Однако советую почаще бывать на заводах лично, чтобы знать конкретные особенности производства, — только тогда можно будет не администрировать, используя свой пост, а оказывать реальную и квалифицированную помощь в выполнении плана.
Ответственность за сводный ежедневный учет выпуска военной техники и боеприпасов Вознесенский возложил на заместителя заведующего секретариатом А. Ф. Шалина.
Гитлеровские войска подошли к Москве... Не было советского человека, который не волновался бы за судьбу Москвы, за судьбу Родины. Каждый стремился помочь обороне, защите своего Отечества.
К Вознесенскому нередко приходили люди с предложениями оборонного характера. О новых средствах уничтожения живой силы и боевой техники противника 10


думали все, независимо от их часто совершенно мирных профессий.
Так, однажды у Вознесенского появился один из заместителей наркома пищевой промышленности СССР.
— Есть одна идейка, Николай Алексеевич...
— Ну что ж, выкладывайте.
Помешкав, очевидно думая: стоит ли? — заместитель наркома извлек из своего объемистого портфеля обыкновенную пивную бутылку, наполненную темной маслянистой жидкостью и плотно закупоренную.
Вознесенский улыбнулся.
— И тут, в вопросах орудий уничтожения, сказывается ваша долгая работа в пищевой промышленности,— проговорил он. — Ну что ж, показывайте вашу бутылку...
Но через минуту, по мере того как посетитель разъяснял сущность своего предложения, Вознесенский уже не улыбался. Речь шла о бутылках с самовоспламеняющейся смесью, которые, как известно, сыграли немаловажную роль в первый период войны.
Выслушав заместителя наркома, Вознесенский какое- то время задумчиво молчал, вращая стоявшую на столе бутылку со смесью.
Потом сказал:
— А вы знаете, это дело! Ведь бутылку очень удобно бросать. И солдаты, тренированные в гранатометании, смогут бросать ее далеко и прицельно...
Замнаркома просиял.
— Письменное описание вашего предложения есть? — спросил Вознесенский.
— Вот оно, одну минутку...
Волнуясь, он долго искал в своем необъятном портфеле нужные листки бумаги...
Выпуск противотанковых бутылок был организован немедленно, и это простое, но достаточно эффективное оружие вскоре в массовом количестве появилось на фронте. Сотни гитлеровских танков вспыхивали кострами при подходе к окопам и траншеям советских оборонительных линий.
— Когда вы сможете выехать в Куйбышев?
Таким вопросом встретил автора этих строк Вознесенский, вызвав меня к себе в кабинет поздним вечером 16 октября 1941 года.
11


— В любое время, — ответил я.
— Текущие дела в порядке?
- Да.
— Тогда берите машину, заезжайте за чемоданом — и на вокзал. Где стоит поезд, скажут в комендатуре. Передайте это распоряжение и своему заместителю Ша- лину.
Спустя час мы с Шалиным въезжали в товарный двор Казанского вокзала, где должен был стоять нужный нам пассажирский состав. Ночь была на редкость темная. И ни единого огонька — война...
Мы изрядно побродили в кромешной тьме, спотыкаясь о рельсы и шепотом чертыхаясь, пока случайно не наткнулись на знакомого чекиста. Шагая уверенно, словно по ярко освещенному проспекту, он привел нас к поезду.
В вагоне мы не стали тратить время на беседу. Честно говоря, перспектива поспать без помех целую ночь после предыдущих бессонных ночей радовала нас, как нежданный подарок. Забравшись на верхние полки (там было теплее), мы мгновенно уснули.
Наутро я узнал, что в поезде едут М. И. Калинин, Н. М. Шверник, Р. С. Землячка и другие руководящие деятели страны.
— Часть правительства временно эвакуируется в Куйбышев, — пояснил мне Вознесенский.
В этой поездке запомнился такой эпизод.
Поезд остановился на небольшой станции.
Михаил Иванович Калинин после длинной осенней ночи, проведенной в вагоне, решил выйти подышать свежим воздухом. Едва он спустился со ступенек вагона на землю, как раздался женский крик:
— Ой, мамынька! Да это же Михаил Иваныч!..
Подхватив подол длинной юбки, молодая женщина бросилась бежать к станционному зданию, крича:
— Ой! Бабоньки! Скорей!..
Через несколько минут около вагона собрались все, кто был в тот момент на станции.
Но Калинин уже вернулся в вагон. Со смущенной улыбкой смотрел он на столпившихся людей через задернутые занавески.
В толпе переговаривались:
— Какое там? Почудилось ей, дурехе!
— А и вправду. Михаил Иваныч небось в Москве... Чего ему тут делать?
12


— Да ей-богу ж! — клялась молодая женщина. — Он! Точно он! Своими ж глазами... Как его не узнать?..
— Ох, — вздохнула другая. — Хоть бы одним глазком!..
Раздался протяжный гудок, и поезд медленно тронулся, постепенно набирая скорость.
А люди стояли, глядя вслед удалявшемуся вагону...
Известно, с какой любовью относился советский народ к своему президенту. За Михаилом Ивановичем прочно укрепился титул, родившийся в народе, — его уважительно и ласково называли всесоюзным старостой... Он прожил для всех ясную и всем понятную жизнь. Он был скромен и прост. Именно врожденная скромность заставила Калинина тогда скрыться в вагоне. Не терпел Михаил Иванович руководящих работников, которые любили покрасоваться перед народом, и резко критиковал их, называя подобное поведение петушиным кривлянием.
25 октября 1941 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление, в котором заместителю председателя Совнаркома СССР Н. А. Вознесенскому поручалось представлять в Куйбышеве Совет Народных Комиссаров СССР, руководить работой эвакуируемых на Восток наркоматов, и прежде всего наркоматов: авиапром, танкопром, вооружения, черной металлургии, боеприпасов, и добиться того, чтобы в кратчайший срок были пущены в ход заводы, эвакуированные на Волгу, Урал и в Сибирь.
СНК СССР и ЦК ВКП(б) обязали Н. А. Вознесенского каждые пять-шесть дней представлять в Москву сводки о ходе работ по восстановлению и пуску предприятий оборонной промышленности.
Прибывшая в Куйбышев часть аппарата Совнаркома СССР была размещена в здании штаба военного округа.
Прежде всего, необходима была надежная связь с наркоматами (некоторые из них были эвакуированы в Свердловск, Саратов и другие города) и заводами. Бесперебойная телефонная связь по прямым проводам была налажена.
Круглыми сутками Вознесенский не выходил из кабинета. Выслушивал жалобы наркоматов на нехватку металла, угля, продовольствия. Поручал аппарату Гос13


плана и Совнаркома определять действительно неотложные нужды и находить возможность удовлетворять их. Поддерживая постоянную связь с промышленными предприятиями. Там сложностей было немало... Не просто было вывезти оборудование заводов с территории, находящейся под угрозой оккупации, но не менее трудно было организовать работу эвакуированных предприятий на новом, подчас необжитом месте, вдохнуть в них.жизнь, начать массовое производство танков, самолетов, орудий, снарядов, бомб, патронов... Мало-помалу индустриальная жизнь страны входила в нормальную для военного времени колею — ту колею, которая через сравнительно короткий срок привела к полному нашему превосходству над врагом в боевой силе и технике.
Пришла пора подробно докладывать Государственному Комитету Обороны о ходе выполнения заданий, связанных с вводом в действие эвакуированных заводов, и Вознесенский вылетел в Москву.
После этого правительственный «Дуглас» с Вознесенским на борту часто летал в сопровождении двух истребителей в Москву и возвращался в Куйбышев.
А в последних числах ноября его отозвали из Куйбышева совсем...
Под Москвой продолжалась упорная кровавая борьба за стратегическую инициативу. Враг уже выдохся. К обороне он еще не перешел, но и наступать был не в силах.
Теперь, когда враг был остановлен на ближних подступах к Москве, Ставка Верховного Главнокомандующего в соответствии с разработанным планом отдала директиву фронтам перейти в контрнаступление и разгромить ударные группировки врага.
В ходе контрнаступления гитлеровцы были отброшены от Москвы на 100—250 километров, непосредственная опасность советской столице была устранена.
Потерпев поражение, фашисты вынуждены были перейти к обороне.
Стратегическая инициатива теперь находилась в руках Красной Армии. Советские войска сорвали гитлеровские планы «блицкрига», развеяли миф о непобедимости фашистской армии. Победа под Москвой явилась началом коренного поворота в ходе войны.
14


Для фронта, для победы!
Гитлеровцы оккупировали огромную часть территории нашей страны, в том числе южные районы. На захваченной врагом территории оказались все металлургические заводы юга. А война требовала металла, металла и металла... Положение было критическим.
Центральный Комитет партии поручил председателю Госплана СССР совместно с наркомом черной металлургии разработать мероприятия по форсированию строительства и ускоренному наращиванию производственных мощностей черной металлургии на Урале и в Западной Сибири.
Задание партии было выполнено в минимальный срок.
13 апреля 1942 года Государственный Комитет Обороны утвердил план мероприятий, разработанных под руководством Н. А. Вознесенского и наркома черной металлургии И. Ф. Тевосяна. Планом предусматривался ввод в действие 23 доменных и свыше 60 мартеновских печей; 22 электропечей и 7 бессемеровских конверторов; 25 прокатных станов и ряда трубопрокатных; коксовых печей и сопутствующих производств. Достаточно сказать, что практическое выполнение этого плана позволило увеличить производственные мощности — если сравнивать их с мощностями, введенными в действие за три с половиной предвоенных года, — по чугуну и стали почти в два раза и по прокату — почти в три раза.
В те дни Вознесенский особенно часто бывал на предприятиях — недопустимы были никакие, даже малейшие перебои в производстве вооружения и боеприпасов. Мало того, нужно было искать новые и новые пути увеличения их выпуска: фронт не ждал, фронт требовал...
— Завтра едем на Климовский машиностроительный, — сказал как-то Вознесенский специалисту по боеприпасам.
— На Климовский? — удивился тот. — Но ведь завод выполняет план...
— Фронт не хочет считаться с нашими планами, — ответил на это Вознесенский. — Солдат выпускает мину, согласуясь не с планом их производства, а с боевой 15


обстановкой... Нужны мины, много мин, и мы обязаны их дать фронту.
Приехав на завод, Вознесенский, прежде чем идти к директору, ознакомился с производством.
Ручная формовка корпусов мин. Дедовские способы разливки металла...
— Что нужно сделать для увеличения производства мин? — спросил Вознесенский директора завода.
Тот был опытным хозяйственником и хорошим технологом.
— Средства — это раз, специалисты — два, — ответил директор. — Корпуса мин можно отливать в постоянных металлических формах, а их надо изготовить. Разливку можно производить в карусельной установке, а ее надо построить...
— Что это даст? — спросил Вознесенский.
— Производство мин будет поставлено на непрерывный поток.
— В отношении специалистов — не знаю, а средства дадим, — сказал Вознесенский. — Подсчитайте точно и не зарываясь, сколько вам надо денег, металла. Зайдите с этими расчетами в Госплан к Борисову, моему заместителю. Если у него будут какие сомнения, пусть позвонит мне.
По возвращении в Москву Николай Алексеевич рассказал Борисову о заводской проблеме и велел ему лично проследить за механизацией производства мин.
Вскоре карусельная установка на Климовском машиностроительном заводе была построена, выпуск мин резко возрос.
Такие установки стали внедряться и на других заводах.
Вопросы производства мин волновали Вознесенского в те дни отнюдь не случайно. Артиллерийское орудие — сложный и дорогостоящий механизм. Иное дело — миномет. Простота изготовления минометов позволяла в короткий срок насытить этим оружием Красную Армию. При своей простоте минометы могли наносить мощные и прицельно точные огневые удары.
Освоение производства мин крупных калибров, обладавших особенно большим разрушительным действием, было поручено в числе других предприятий и московскому заводу «Борец».
— Помню, глубокой ночью раздался звонок, — рассказывал бывший директор завода «Борец» С. Ротен- 16


штейн. — Звонил председатель Госплана Вознесенский, Спрашивает: «Как идет освоение мин?» Я доложил, что ведем подготовку производства. Тогда он сказал: «Передайте, пожалуйста, рабочим и инженерам, что правительство считает это задание особенно важным. Мины нужны Красной Армии немедленно». И, помолчав, добавил: «Первую изготовленную заводом мину пришлите мне через три дня». Помнится, я опешил. Назначенный срок был не просто мал, он был невозможно мал...
Эта первая мина калибра 120 миллиметров, первая «стодвадцатка» с маркой завода «Борец» была доставлена в Кремль точно в срок.
А вслед за тем партии крупнокалиберных мин пошли на фронт.
Ценность руководителя такого типа, как Вознесенский, заключается не только и даже не столько в том, что они сами многое знают, умеют, многое могут подсказать, сколько в их умении заметить, оценить чужую инициативу и вовремя поддержать ее.
...Осажденный Ленинград остро нуждался в нефтепродуктах.
Путь в город был лишь один — по Ладожскому озеру. Путь опасный, приносивший много потерь: гитлеровцы обстреливали и бомбили суда.
Группа военных Ленинградского фронта предложила проложить по дну Ладожского озера трубопровод. Уполномоченный Госплана СССР по Ленинграду и Ленинградской области Л. М. Володарский позвонил Вознесенскому и сообщил об этом предложении.
— А каково ваше мнение? — спросил Вознесенский уполномоченного.
— Трудно, конечно... — уклонился тот от прямого ответа.
— Но — возможно?
— Думаю, да.
— А где взять трубы? Думали об этом?
— Можно подумать... Кстати, Николай Алексеевич, трубы необходимого диаметра есть в Колпине, на Ижорском заводе.
— Там идут бои...
— Если будет указание — вывезем!
— А без указания?
Помолчав, Володарский сказал:
17


— Указание нужно не нам, Николай Алексеевич, а командованию фронтом. Без соответствующих действий нашей армии вывезти из Колпина трубы будет невозможно.
Вознесенский долго молчал.
— Идея, как мне кажется, хорошая, — сказал наконец он. — Однако нужно все взвесить... Я позвоню вам позже.
Положив трубку, Володарский не отходил от телефона.
Звонок раздался спустя час.
— Трубопровод по дну Ладоги прокладывать будем, — сказал Вознесенский. — Не сомневаюсь, что Госкомитет Обороны поддержит и утвердит предложение ленинградцев. Времени не теряйте: соберите специалистов и решите точно, что для этого нужно и какая помощь потребуется от воинских подразделений...
К прокладке трубопровода приступили весной 1942 года, и вскоре нефтепродукты, так необходимые осажденному городу, бесперебойно потекли в Ленинград по трубам, лежащим на дне Ладожского озера.
В одну из апрельских ночей 1942 года Вознесенский вызвал автора этих строк к себе в кабинет.
— Известно ли вам, что жена инженера Королькова, эвакуированная в Куйбышев, находится в весьма затруднительном положении?
— Нет, Николай Алексеевич. Я ничего не знаю об этом.
Вознесенский молчал какое-то время, а я глядел на него и, признаться, недоумевал... От решения сложных и многообразных вопросов, которыми, позабыв о собственном отдыхе, занимался он, зависела судьба страны... Я знал, что Николай Алексеевич полностью отрешился от личных дел, с женой и дочерьми виделся изредка, урывками. А тут вдруг — жена Королькова, одного из рядовых сотрудников Госплана...
— Корольков, как вы знаете, работает здесь, в Москве, — сказал Вознесенский. — Жена его находится в Куйбышеве одна с четырехлетним сыном. Других близких людей около нее нет, а она вот-вот должна родить. Пригласите завтра утром инженера Королькова к себе, поговорите с ним, узнайте подробности и отправьте его попутным самолетом в Куйбышев. В Москву пусть воз18


вращается после того, как жена выйдет из роддома и немного окрепнет.
Я не выдержал и спросил, откуда стало известно все это Николаю Алексеевичу.
— Откуда знаю я — это не столь важно, — сказал он. — Плохо, что об этом не осведомлены вы.
Я удивился упреку и возразил:
— Но ведь Корольков не находится в моем подчинении...
— Это неважно.
Я хотел уйти, но Николай Алексеевич остановил.
— Вот что, — сказал он. — Установите тесную связь с партийным и местным комитетами Госплана. Необходимо лучше знать о нуждах эвакуированных семей наших работников, особенно фронтовиков. И оказывать помощь этим семьям. Там, где ваших сил не хватит, докладывайте мне. — И задумчиво добавил: — Как ни тяжело со снабжением тыла, надо делать все возможное для людей.
Наутро в разговоре с Корольковым выяснилось, что о подробностях своих семейных дел тот никому не сообщал. Долго мы с Корольковым ломали голову, как все-таки Вознесенский узнал о положении его семьи, но так ничего и не придумали.
Через некоторое время Корольков вернулся в Москву в хорошем, приподнятом настроении: у него появился второй сын — здоровый, крепкий малыш.
Назвали сына Николаем...
— Это что же, — спросили у Королькова, — знак признательности?
— Не только, — ответил тот. — Если вместе с именем мой Николай станет обладателем хоть части черт характера нашего (и Корольков кивнул на дверь приемной председателя)... я буду просто счастлив.
Отступив от хронологии повествования, сообщим, что сейчас своеобразному «крестнику» Вознесенского перевалило за тридцать. Николай Корольков — способный экономист. Получив в 1967 году диплом вуза с отличием, он вскоре закончил аспирантуру и теперь преподает политическую экономию в одном из высших учебных заведений. Трудно что-либо сказать о чертах характера, но профессию Николай Корольков выбрал, как видно, не по воле случая...
Забота о людях не была для Вознесенского явлением показным и случайным. Внимательное отношение 19


к сотрудникам было органической частью его натуры, и, наверное, поэтому оно не отошло на бесконечно далекий план и в тяжелейшие, полные нечеловеческого напряжения годы войны. Это было не простое внимание начальника к подчиненному, а товарищеское чувство локтя.
Помнится, когда меня после одной из трудных, бессонных ночей увезли в больницу с приступом стенокардии, Николай Алексеевич на другое же утро появился в палате.
Спросил, улыбаясь:
— Жив? Ну, тогда все в порядке.
И сделал все от него зависящее для моего скорейшего выздоровления.
Нужно сказать, что Николай Алексеевич, узнав о заболевании того или иного из своих сотрудников, всегда стремился поддержать его, помочь.
Болели в годы войны мало: как видно, сказывалось психическое напряжение, нервный подъем, оказывающий соответствующее влияние на физиологию организма.
А. Ф. Шалин искренне чувствовал себя виноватым, когда его «схватил» острый приступ аппендицита. Слишком уж «несерьезной» по тем временам казалась болезнь...
За первые успехи в развертывании производства вооружения и боеприпасов работники промышленности в начале 1942 года были удостоены орденов и медалей Советского Союза. Сотрудники военной группы, руководимой Вознесенским, получили боевые ордена Красной Звезды.
Известно, что в начале второй мировой войны гитлеровцы значительно превосходили нас в оснащении войск военной техникой. Но уже в первом полугодии 1942 года, когда героическим трудом рабочих, инженеров и техников были восстановлены на новом месте эвакуированные предприятия, когда вся промышленность напряженно работала для франта, выпуск военной продукции резко пошел в гору. Если во втором полугодии 1941 года каждый месяц выпускалось 5124 артиллерийских орудий, то в 1942 году производили ежемесячно 10 591 орудие. Среднемесячный выпуск самолетов возрос за это же время с 1630 машин до 2120. Еще большего эффекта добилась танковая промышленность. Ес20


ли во второй половине 1941 года среднемесячный выпуск танков составлял 696 машин, то в 1942 году — 2060 танков и самоходных артиллерийских установок.
Мы знаем, с каким совершенством умел использовать советский солдат данную ему в руки боевую технику... За приведенными скупыми цифрами стоит непрерывно наращиваемая страной боевая мощь, приведшая к уничтожению врага.
Все увеличивающимся потоком шли на фронт легендарные «катюши», знаменитые «тридцатьчетверки» — танки, признанные лучшими в период второй мировой войны, ильюшинские штурмовики, прозванные немцами «черной смертью», превосходные истребители — «Яки», «МИГи» и «Ла»...
Был момент, когда дальнейшее увеличение производства боевой техники стало целиком зависеть от обеспечения заводов, работавших на оборону, металлорежущими станками.
По указанию ГКО Вознесенский отдал распоряжение соответствующим подразделениям Госплана и специалистам военной группы исследовать производственные процессы станкостроения, устранить слабые звенья, изыскать возможности к тому, чтобы немедленно обеспечить промышленные предприятия станками требуемых типов и в нужном количестве.
Не раз Николаю Алексеевичу докладывали, что все возможности повышения производительности труда на том или ином предприятии исчерпаны... Он на это отвечал:
— Надо. Понимаете, надо.
Никаких громких фраз. Но это «надо» звучало так, что возражать не было охоты.
Сам он, по своему обыкновению, бывал на заводах при первой представлявшейся возможности.
Бывшему заместителю председателя Госплана СССР Н. А. Борисову запомнилась одна из поездок на станкостроительный завод. Вознесенский пригласил его с собой как специалиста, хорошо знающего станкостроение. В те времена Борисову было за сорок. Это был зрелый, широко образованный и знающий свое дело инженер. Человек увлекающийся, он превыше всего ставил технику, высоко ценил профессию инженера и склонен был цивилизацию и прогресс во всех его проявлениях рас21


сматривать лишь через одну призму — призму инженера. Его безмерное увлечение технизацией имело и сильные и слабые стороны...
Поездка на завод была вызвана тем, что Вознесенскому доложили: предприятие слабо справляется с выполнением плана выпуска станков, хотя потенциальные возможности для этого есть.
Приехав на завод, Вознесенский вместе с директором, главным инженером и главным технологом пошел по цехам.
И вскоре Борисов где-то отстал...
Уже заканчивая обход завода, Вознесенский увидел Борисова в механическом цехе — тот стоял на рабочем месте, у станка, и объяснял что-то внимательно слушавшему его токарю. Вознесенский и ранее предполагал, что кабинет Борисову куда менее близок, чем шумный цех с его неповторимыми для настоящего инженера звуками и запахами... Теперь он убедился в этом воочию. Борисов уступил место у станка рабочему, стал рядом и молча, но с живым интересом следил за работой токаря. Чувствовалось, что он мог бы часами стоять вот так и смотреть на тонкую, с легким дымком змеящуюся из-под резца металлическую стружку...
Подойдя к Борисову, Вознесенский не сразу спросил:
— Чем заняты, Николай Андреевич?
Тот повернулся и какое-то время смотрел на Вознесенского невидящим, затуманенным взглядом. Потом, словно очнувшись, сказал:
— Да вот, Николай Алексеевич... . Показываю, как надо находить угол установки резца, чтобы получить от станка наибольшую отдачу.
— И долго занимаетесь этим делом?
— Да сразу же... С того момента, как пришел в цех.
Этот ответ крайне удивил Вознесенского. Но он смолчал. Щадя престиж своих сотрудников, Николай Алексеевич никогда не устраивал им «разноса» в присутствии посторонних, предпочитая это делать на партсобрании или у себя в кабинете.
Впрочем, последовавший по возвращении в Госплан разговор с Борисовым отнюдь не походил на «разнос».
— Для чего мы поехали на завод? — спросил Вознесенский. — Молчите? Могу напомнить...
— Не надо, Николай Алексеевич...
22


— И чем же вы занимались, — продолжал Вознесенский, — вы, заместитель председателя Госплана? Вы обучали рабочего прогрессивным методам резания металла... Слов нет, дело это важное. На Западе даже говорят, что прибыль находится на острие резца. Но если бы капиталист сконцентрировал свое внимание на одном-единственном резце, он бы прогорел! Для чего, •спрашивается, в цехах существуют мастера?
— Я все понял, Николай Алексеевич... — начал было Борисов.
— Нет уж, дайте мне высказаться до конца! — отрезал Вознесенский и, помолчав, продолжил: — Я понимаю, вы пришли в Госплан с производства. Вы любите производство как истинный инженер... Хотите вернуться на завод?
— А что? — оживился Борисов. — Я не против...
— Нет, дорогой мой, — усмехнулся Вознесенский. — Вы с вашими знаниями, с вашей любовью к инженерному делу нужны здесь, и никуда я вас не отпущу! Партия поручила вам важнейшее дело... И вы обладаете всеми данными, чтобы выполнять это дело достойно и даже с блеском. Не смущайтесь, я никогда и ничего не преувеличиваю... Помните, что писал Маркс о специализации? Уровень развития производительных сил нации обнаруживается всего нагляднее в том, в какой степени развито у нее разделение труда. — Вознесенский улыбнулся. — Вот, Николай Андреевич, и представьте заботы о профессиональном уровне токаря мастеру, а сами специализируйтесь как государственный деятель! Подходит вам это?
Борисов молчал.
— Ну как, — с улыбкой спросил Вознесенский, — хватит на сегодня или продолжить?
— Пожалуй, хватит... — улыбнулся и Борисов. — А знаете, Николай Алексеевич, — сказал о*н уже уходя,— я нисколько не жалею, что занялся сегодня на заводе совсем не тем, чем следовало...
— То есть как? — удивился Вознесенский.
— Очень уж предметный урок вы дали... Запомню.
Уголь и хлеб...
Хлеб и уголь...
Решив проблему металла, страна испытывала острую нужду в угле и продовольствии — из топливного балан23


са выпали Донбасс и Подмосковный бассейн; житницы юга и запада находились под пятой врага. Зерно распределялось с учетом буквально каждого килограмма.
В кабинете Вознесенского раздавались тревожные телефонные звонки:
— Николай Алексеевич, нет угля!..
— Не сегодня-завтра дорога станет: нечем загружать паровозные тендеры...
Топлива не хватало. Заметно снижалась выработка электроэнергии. Не на полную мощность стали работать предприятия черной металлургии. Директор Нижне- Тагильского металлургического завода сообщал:
— Положение крайне тяжелое. Запасы топлива кончаются.
Такие же сигналы поступали с Магнитогорского металлургического комбината: из 19 мартенов там выплавляли сталь только 11, из 10 прокатных станов работало лишь 4...
На Златоустовском заводе был остановлен сталеплавильный цех, насчитывавший 10 электропечей...
Необходимо было принимать решительные меры. Недостаток угля порождал недостачу металла, а следовательно, приводил к сокращению выпуска боевой техники.
Проанализировав создавшееся положение, обсудив результаты анализа с ближайшими сотрудниками, Вознесенский представил в Центральный Комитет партии подробную докладную записку с конкретными предложениями, реализация которых способствовала бы ликвидации топливного кризиса. На основании этой записки Государственный Комитет Обороны принял действенные меры. В частности, были резко увеличены капиталовложения в электроэнергетику и угольную промышленность.
Чтобы пополнить запасы продовольствия, ЦК В КП (б) и СНК СССР принимают ряд энергичных мер. Для оказания содействия местным партийным и советским органам в выполнении плана хлебозаготовок в различные районы страны выезжали А. А. Андреев, А. Н. Косыгин, А. И. Микоян, Н. М. Шверник и другие товарищи.
Вознесенский, выполняя поручение ЦК партии, поехал в одну из главных житниц России — Сибирь. Предстояло на месте проверить, подсчитать, какое количество продовольствия может дать этот находившийся в глубоком тылу богатейший край.
24


Длинны дороги необъятной Сибири... Длинны зимние сибирские ночи... При коптилке, с карандашом в руках Вознесенский в окружении директоров совхозов и председателей колхозов, агрономов и бригадиров скрупулезно подсчитывает каждый центнер картофеля, каждый пуд хлеба, которые сможет дать Сибирь при напряжении всех своих сил и сверх того...
Агитационных речей произносить не приходилось. Сельские труженики понимали Вознесенского, представителя партии и правительства, с полуслова. И никому не надо было объяснять, какое место занимают хлеб, продовольствие в нуждах войны, в достижении конечной ее цели — победы.
На обратном пути из Сибири Вознесенский заехал в Челябинск. Предметом его внимания были расположенные неподалеку от города угольные разрезы.
Проверка работы разрезов вскрыла серьезные недостатки в организации добычи угля. Посоветовавшись с руководителями области, Вознесенский созвал совещание партийно-хозяйственного актива. Изложив на нем общие задачи, поставленные перед горняками Южного Урала в связи с оккупацией гитлеровцами богатых углем областей страны, Вознесенский резко раскритиковал постановку работы в челябинских угольных разрезах: механизмы используются из рук вон плохо, ремонт их не обеспечен, случаются простои рабочих...
— Ведь вот до чего доходит, — говорил он. — Пришли поздно вечером в один из разрезов, и что же? Горняки работают в полной темноте. Какая уж тут выработка!.. Спрашиваем у начальника разреза, в чем дело. Тот отвечает, что нет электролампочек, что нет их, дескать, во всем Челябинске. Ладно, пошли на склад, вызвали завскладом... И лампочки на складе оказались! Как это можно назвать? В условиях военного времени это уже не просто неорганизованность, для этого есть слово пожестче!..
Выступление Вознесенского не ограничилось критикой, в конце его он пообещал поставить перед Государственным Комитетом Обороны вопрос о присылке на угольные разрезы Южного Урала новых машин, оборудования и улучшении продовольственного снабжения горняков.
Необходимая помощь вскоре была оказана, и ежесуточная добыча угля в южноуральских разрезах круто пошла в гору...
25


Вознесенский всегда с удовольствием встречался с Иваном Алексеевичем Лихачевым, директором автозавода, который ныне носит имя этого незаурядного человека. Они были хорошо знакомы, симпатизировали друг другу и даже чем-то походили один на другого. Быть может, тем, что каждый из них был беззаветно предан своему делу, своей энергией, неутомимостью и одинаковой непримиримостью к людям недобросовестным, бездельникам и пройдохам.
Как-то после долгого телефонного разговора со штабом одного из фронтов Вознесенский отправился на автозавод.
Лихачев был заметно удивлен неожиданным приездом Вознесенского, но промолчал.
После коротких взаимных приветствий Вознесенский спросил:
— Есть что-нибудь новенькое, Иван Алексеевич?
— Как не быть, — ответил Лихачев и недоверчиво улыбнулся. — Любопытствуете?
— Любопытствую, — ответил ему улыбкой Вознесенский.
— Ну что ж, тогда прошу...
Они пошли в цех.
Лихачев показывал Вознесенскому новый метод окраски и сушки автомобилей в специальных камерах, давал пояснения, а сам в то же время выжидательно поглядывал на председателя Госплана: знал, не простое любопытство к техническим новшествам привело того на завод — не то было время...
— А что нового в производстве ППШ? — спросил Вознесенский.
— Там ничего особенно нового нет, — ответил Лихачев. — Производство отлажено, поставлено на поток... — Замолчав, он внимательно поглядел на Вознесенского. — Там все в порядке, Николай Алексеевич.
— Верю, — сказал Вознесенский. — Стрелковые испытания проходят нормально?
— Вполне... Если не опасаетесь оглохнуть, можно взглянуть.
— Не опасаюсь, — сказал Вознесенский.
В помещении, просторном и гулком, где испытывались стрелковые качества пистолета-пулемета системы Шпагина (сокращенно — ППШ), стоял непрерывный 26


дробный грохот выстрелов, глаза ела устоявшаяся пороховая гарь.
Стрельба очередями... Одиночными выстрелами... И — на фронт.
Вознесенский остановился у одного из стендов, понаблюдал. Потом прокричал на ухо Лихачеву:
— Нельзя ли провести испытание нескольких автоматов подольше, пожестче?
— Отчего же... Можно.
Лихачев подошел к стрелкам и отдал распоряжение.
И снова — очереди... И одиночные выстрелы. Очереди... И одиночные...
Но вот у одного из стрелков что-то произошло с автоматом.
Вознесенский и Лихачев подошли к стрелку.
— В чем дело? — спросил Лихачев.
— Непонятно... Не хочет стрелять одиночными, сбивается на очередь.
Вскоре то же самое произошло и с другим автоматом. Потом — с третьим.
Лихачев вопросительно взглянул на Вознесенского.
Тот усмехнулся, сказал:
— Вот-вот. Оно самое...
Когда вышли на свежий воздух, Лихачев спросил:
— Что же вы сразу-то не сказали, Николай Алексеевич?
— А зачем же было — сразу? Причиной неполадок в автоматической стрельбе могло ведь послужить и неправильное обращение о оружием... Не так ли? — Вознесенский улыбнулся. — Признаться, зная вас, я горой стоял за завод перед военным начальством...
— Немедленно соберу конструкторов и технологов, — сказал Лихачев. — Причину сбоя стрельбы найдем и устраним.
— Знаю.
И они распрощались.
Буквально через несколько дней Лихачев позвонил Вознесенскому, коротко сказал:
- С ППШ — полный порядок, Николай Алексеевич. Работает безотказно. Все сделали без остановки конвейера.
— Иного от вас и не ожидал, — сказал Вознесенский. — Спасибо, Иван Алексеевич.
И, положив трубку, восхищенно добавил:
— Золото, а не директор!
27


Наступил 1943 год.
Памятный для советских людей год коренного перелома в судьбах второй мировой войны.
Красная Армия начала массовое изгнание врага с советской территории. Пепел и дымящиеся руины оставляли после себя отступавшие захватчики.
Весной 1943 года был создан Комитет по восстановлению народного хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации. Вознесенский стал членом этого комитета. 17 марта Николай Алексеевич ставит на заседании Государственной плановой комиссии вопрос об участии Госплана СССР в восстановлении хозяйства южной части страны. Поддержав предложение Вознесенского, Государственная плановая комиссия принимает решение направить руководящих работников Госплана и ЦСУ СССР в Сталинград, Харьков, Донбасс и на Северный Кавказ. Необходимо было на месте оценить величину нанесенного ущерба и наметить пути восстановления промышленных объектов и жилья.
Советские люди повсеместно сами, повинуясь внутреннему долгу, патриотическому порыву, приступили к восстановлению разрушенного хозяйства.
Но нужен был план. Конкретный и всеобъемлющий.
Выехав на места, представители Госплана совместно с обкомами партии и облисполкомами детально намечали перечень первоочередных восстановительных работ. Их было немало... Шахты Донецкого бассейна и металлургические заводы, машиностроение, железные дороги и энергетика, предприятия легкой и пищевой промышленности...
Отдельно были подготовлены расчеты по восстановлению жилых домов и массивов.
Были в те времена такие настроения: все силы и средства нужно сосредоточить на подъеме промышлен7 ности, а строительство жилья, дескать, подождет...
Когда Николай Алексеевич услышал однажды подобное мнение, глаза его гневно сузились. Но тон его оставался спокоен и даже сух.
— Война навязала советским людям невообразимые лишения, — сказал он. — Да, они могли бы выдержать и большие... Но — хватит. Мы должны думать и о завтрашнем дне. А завтра советский человек должен и работать, и жить в нормальных условиях.
По инициативе Вознесенского на восстановление жилого фонда Госплан выделил максимум возможных 28


средств и материалов. Была также установлена специальная оперативная отчетность. Уполномоченные Госплана каждую пятидневку докладывали, сколько людей в той или иной области проживает в землянках и сколько за истекшие пять дней переселено из землянок в построенные или отремонтированные дома. И Николай Алексеевич всегда сам просматривал эти отчеты.
Одновременно с восстановлением народного хозяйства районов, подвергшихся оккупации, советские люди,, с прежней энергией и самоотверженностью работая на военных предприятиях, продолжали насыщать быстро продвигающуюся на запад Красную Армию великолепной боевой техникой.
Из биографической повести «Н. А. Вознесенский», М., Политиздат, 1974
П. П. МЕДВЕДЕВ
В МОСКОВСКОЙ ЗОНЕ ОБОРОНЫ
Трудно было узнать Москву поздней осенью сорок первого года. Наше поколение такой настороженной Москвы еще не знало. Жизнь в городе, казалось, замерла, притихшие улицы пустынны и суровы.
Совсем рядом с городом, где еще летом мы с женой и маленькой дочуркой в выходные дни собирали ягоды и грибы, враг.
Будучи офицером запаса первой категории, я сразу же после начала военных действий должен был явиться в Молодечное, в распоряжение командования 931-й танковой бригады, в которую согласно мобилизационному предписанию я был назначен начальником службы горюче-смазочных материалов. Правда, об этой службе я имел представление в самых общих чертах. В нефтяном институте, который я закончил в 1935 году, военное дело мы проходили по программе с артиллерийским уклоном и получили звания лейтенантов. Военкомат же при переаттестации присвоил мне звание воентехника первого ранга и установил новую военно-учетную специальность, которую пришлось осваивать уже в условиях военного времени.


вокзал. В военной комендатуре мне сообщили, что в первую очередь будут отправляться военнослужащие, возвращающиеся из отпусков, которыми был переполнен вокзал, воинские части и подразделения, а потом отправят и нас — «запасников», которых на вокзале также набралось на несколько эшелонов.
Сборы были недолги. Жена положила мне в сумку из-под старого противогаза батон хлеба и кусок колбасы, а дочка — пакетик с конфетами, и я — готов, полагая, что через несколько часов буду на месте предписания.
Однако обстоятельства сложились иначе.
Фашисты интенсивно бомбили и расстреливали поезда, идущие на запад. Наш эшелон также не избежал этой участи.
От Смоленска до Минска на обочинах железнодорожных путей то и дело встречались покореженные, догорающие остатки вагонов.
На потолке и стенах нашего купе появилось изрядное количество пулевых пробоин, а на противоположной стороне вагона зияло проломленное осколком рваное отверстие. Убитых и раненых оставляли на ближайших станциях. До Минска мы так и не доехали. Город горел. Наш эшелон получил предписание следовать в Калинин.
Обратный путь оказался еще более трудным и продолжительным. Кое-где были повреждены железнодорожные пути. Вынужденные остановки. Маневрирование под бомбами и пулеметным огнем противника днем, а ночью — под осветительными ракетами и густыми каскадами трассирующих пуль.
Недалеко от Борисова в сумерках раннего утра — очередной налет. Прямое попадание бомбы в один из вагонов. В воздух полетели сорванные крыши, обломки досок, куски железа, дым застилал глаза.
В Калинине нас обмундировали и мне поручили роту комсостава, таких же, как я, «запасников», доставить в Наро-Фоминск.
Там я был назначен начальником службы горючесмазочных материалов 15-го танкового полка.
Этот полк был запасной. Занимался он подготовкой командного и рядового состава и являлся как бы резервом для пополнения формируемых воинских частей, а при приближении противника одновременно выполнял -отдельные боевые задания.
30


Однажды комполка полковник Кузнецов, вызвав меня к себе ночью, спросил: что нужно для того, чтобы оставшаяся без горючего в лесу, в районе Боровска группировка численностью более батальона с несколькими орудиями могла вывезти личный состав и материальную часть?
При этом, посмотрев на часы, он взволнованно добавил, что в Боровске, вероятно, уже немцы и добраться туда не так-то просто, а оставить врагу пушки и другое имущество это — преступление.
Определенности в этой информации для моих расчетов было мало. Неизвестно количество машин, их марки, размеры грузов и расстояние передислокации.
Я знал, что при тогдашнем уровне оснащенности средствами связи нашего полка командование не могло- иметь более свежих и полных сведений о действительном наличии материальной части группировки, ведущей боевые действия за десятки километров. Поэтому все нужно сообразить и прикинуть самому.
Надо, исходя из полной укомплектованности группировки карбюраторными, дизельными, отечественными и, если есть, иностранными машинами, рассчитать для каждой из них по нормам расхода необходимые количества различных видов горюче-смазочных материалов и обеспечить их доставку.
Для выполнения задания могли бы быть использованы по прямому назначению автоцистерны, небольшим парком которых располагал полк.
Однако было известно, что любой транспорт и даже пешеходы не только на шоссе, но и на проселочных дорогах подвергались обстрелам и бомбежкам вражеской авиации, которая активно контролировала районы Боровска, Наро-Фоминска, Кубинки.
В этих условиях доставка горючего в автоцистернах, которые могут двигаться в основном по дорогам, была сопряжена с вероятностью их потери.
Как же обеспечить возможность транспортировки горючего и наименьшую его уязвимость?
И пока полковник нервно- ходил по просторному кабинету, я сделал небольшой расчет и доложил, что для заправки группировки необходим трактор (бронетранспортеров в то время у нас еще не было), два автоприцепа, один из которых предназначался под загрузку затаренными горюче-смазочными материалами, а во втором разместится отделение бойцов с ручным пуле-
31


метом на случай столкновения с диверсионными или разведывательными группами противника.
Полковник тут же дал соответствующие указания помощнику по технической части капитану Селезневу, дежурному по штабу полка и караульному начальнику.
При выходе из кабинета адъютант полковника пожелал нам счастливого пути и предупредил, что на перегоне Ворсино — Балабаново две гражданские машины недавно сожжены и одна взорвана. Вероятно, около этих станций орудуют затаившиеся вражеские радисты- наводчики.
Коротко объяснив личному составу отряда задачу, поставленную командиром полка, я приказал трогаться, и наш трактор-поезд еще затемно выехал из военного городка.
Длинны предрассветные осенние сумерки, видимость ограниченная. Мы сумели сделать довольно большой бросок на предельной скорости, на которую был способен наш ЧТЗ-НАТИ-5.
Когда совсем рассвело, мы старались двигаться малоприметными лесными дорогами и просеками, маскировались под пологом леса, в затененных частях оврагов.
Нам повезло. Противник нас не обнаружил, и мы довольно быстро достигли северо-восточных окрестностей Боровска. Город горел, над ним поднимались высоко в небо густые клубы дыма.
Встреченные жители сообщили, что с юга-запада, на подходе к городу, и в самом городе видели немецких мотоциклистов и автомашины с солдатами.
Выставив у замаскированного трактор-поезда караул и расставив посты кругового охранения, я послал сержанта и двух бойцов на поиски группировки, предполагая, что ее подразделения могут встретиться севернее или северо-западнее города, в начале шоссе Боровск — Верея. Район обследования был невелик.
Вскоре товарищи вернулись и доложили, что тыловая часть группировки расположена в лесу к северу от города. Рассказали также о той радости, с которой было встречено известие о нашем прибытии. Командование группировки, зная о приближении значительных сил противника, совсем потеряло надежду на получение горючего.
В обратный путь мы выехали с чувством глубокой удовлетворенности от выполненного долга, которое до- 32


поднялось искренней благодарностью товарищей, принявших груз, особенно важный в данной ситуации. В таком приподнятом настроении решили сократить обратный путь и частично использовать дороги, тем более что начался мелкий дождь и видимость сократилась. Но, как оказалось, мы недооценили противника.
Выехавший на дорогу трактор-поезд был тут же атакован двумя самолетами. Сделав по нескольку заходов и израсходовав весь боекомплект, фашисты улетели. К счастью, все обошлось благополучно.
Бойцы выбирались из придорожных кюветов и кустов, отряхиваясь от грязи, побледневшие и посерьезневшие, рассматривали пробоины <на трактор-поезде.
Больше не рисковали и дальнейший путь продолжали скрытно.
В военном городке узнал, что наш полк передислоцируется, а мне приказано помочь оставленному товарищу взорвать помещения эвакуированных складов и затем прибыть в полк.
Выполнив это задание, я через несколько дней был в полку.
Бронированные полчища врага уже находились на подступах к Москве.
Для защиты города был сформирован штаб обороны Москвы и Московской зоны обороны (МЗО). Для участия в работе штаба меня вскоре отозвали из полка.
О напряженных и грозных днях того времени напоминают многие места в, нашем городе и его окрестностях, волнуя до сих пор давно уже седовласых ветеранов обороны.
Как-то мне довелось быть дежурным по штабу.
После очередного налета вражеской авиации в нескольких местах возникли пожары, некоторые здания были разрушены. Поврежденные объекты быстро приводились в порядок или сносились специальными отрядами.
Сообщение о неразорвавшейся бомбе крупного калибра, упавшей в самом начале улицы Горького, не застало врасплох противовоздушную оборону города.
Срочно выехал на место для уточнения обстановки. Трудно, конечно, теперь представить, что вот сюда, где в настоящее время находится подземный переход от здания Госплана СССР до гостиницы «Националь» — одно из самых оживленных мест в городе, осенью сорок первого года фашистскому стервятнику, прорвавшемуся 2 Зак. 700
33


сквозь заградительный огонь, удалось сбросить 1000-ки- лограммовую бомбу.
Немедленно прибыли все необходимые службы: от охранного оцепления и саперов до эвакуаторов и санитаров.
Бомба, сброшенная, видимо, с большой высоты, пробила дорожное покрытие и ушла глубоко в землю. На поверхности асфальта было круглое отверстие диаметром около полуметра, засыпанное землей. Возможность замедленного действия этой бомбы увеличивала опасность проведения работ по ее извлечению и обезвреживанию.
Однако принятые меры предосторожности и самоотверженность работающих товарищей позволили довольно быстро предотвратить возникшую угрозу.
Случай не очень обычный даже в условиях военных действий.
О нем много позже рассказал я своему товарищу по работе Запрудскому Николаю Ивановичу, проходя мимо подземного перехода, который тогда еще строился. А спустя несколько лет мы посетили с экскурсией музей пограничных войск. Каково же было наше изумление, когда Николай Иванович, подтолкнув меня, удивленно произнес: «Это, кажется, ваша «знакомая»? — и показал на кожух авиабомбы высотой почти в рост человека с табличкой, откуда и когда она появилась.
Да, это была она, доставившая когда-то всем нам так много беспокойства и хлопот.
Ожесточенные бои в то время шли совсем недалеко от города. Артиллерийская стрельба была слышна почти во всех его районах, особенно в северо-западной части.
Глубокая ночь...
В холодных комнатах штаба шумно и деловито. В коридорах встречаются озабоченные военные всех родов войск и званий — в шинелях, полушубках, куртках, бушлатах, телогрейках, в цигейковых и меховых жилетах, в сапогах и валенках.
Сотрудники отдела снабжения горючим расположились в двух небольших смежных комнатах. Возвращаясь из воинских частей, с баз и складов, куда мы выезжали ежедневно по нескольку раз, проверяем расчеты обеспечения горюче-смазочными материалами подходящих и формируемых на защиту города воинских частей.
В одной из комнат начальник отдела полковник Игорь Николаевич Соколов и его заместитель, часто пе34


реговариваясь по телефону с командованием штаба, начальниками складов и баз, вот уже несколько часов обсуждают эти же вопросы.
Иногда подзывают нас — сотрудников отдела. Уточняют технические параметры горючего и масел, размеры расходов, исходя из норм намечаемых масштабов действий. Советуются о возможностях замены одного сорта другим. Отдают необходимые распоряжения по организации резервов и неприкосновенных запасов.
Слышу через открытую дверь, полковник возбужденным голосом сказал то ли по телефону, то ли своему заместителю: «А где нам взять столько масел?!»
Смысл этой случайно услышанной фразы более полно осознаю только потом, после выполнения своей части расчетов.
Фраза как будто совсем обычная. Может быть, я и не обратил бы на нее внимания, как и все присутствующие сотрудники отдела. Но она меня насторожила тем, что иногда за крупными делами часто теряются на первый взгляд вопросы «малосущественные», которые впоследствии могут вызвать сложнейшие ситуации.
Так было еще в первые дни войны с белофиннами, когда недостаточное внимание к подобным «малосущественным» вопросам порой обходилось очень дорого. Отдельные самолеты во время вылетов без каких-либо видимых причин вдруг терпели аварии. Удалось установить, что в некоторых узлах машин при воздействии больших скоростей и высоких температур происходило «задирание» металла, очевидно в результате частичного поверхностного изменения его структуры.
Наркому нефтяной промышленности Ивану Корнеевичу Седину было тогда предложено срочно разработать и обеспечить в соответствующих размерах необходимые компоненты в смазку для предотвращения выхода из строя этих узлов.
Управляющий трестом «Нефтемаслозаводы» С. М. Лисичкин и главный инженер Д. А. Черняев выполнение этого задания поручили мне, старшему инженеру треста, гарантируя от имени наркома широкие полномочия и требуя закончить работу в месячный срок.
Наша группа, куда входили сотрудники треста, главка и некоторых научно-исследовательских институтов, первые полторы-две недели потратила на поиск материала, способного оказывать стабильное смазывающее действие при его применении в экстремальных условиях 2*
35


эксплуатации. Наиболее подходящим для этой цели был выбран графит. Куски этого минерала размалывали, в различных пропорциях смешивали со всевозможными смазками и маслами. Исследования подтвердили возможность использования такого препарата. Но не всегда это удавалось. Наблюдения показали, что, видимо, из-за расслоения препарата на какой-то стадии эффект довольно часто значительно снижался, а иногда исчезал совсем.
Как показали многочисленные опыты, помол графита необходимо было довести до дисперсного состояния и подобрать наиболее подходящей вязкости термоустойчивый масляный компонент. Полученный коллоидно-графитный препарат не только полностью предотвратил аварии самолетов, но и полировал до зеркального блеска ранее «задираемые» трущиеся детали аварийных узлов. Это был успех. Но теперь было необходимо в оставшиеся две недели организовать промышленное производство нашего препарата.
Времени было в обрез, и мы решили использовать помещение гаража одного из московских заводов.
Проектировали и тут же «по невысохшим чертежам» строили и монтировали шаровые мельницы, смесители, емкости, коммуникации. Делали и переделывали. Работа шла круглые сутки. Но цех по производству препарата был готов к назначенному сроку.
Так что опыт у меня уже имелся. Я знал также о подходе к столице и формировании многих танковых, артиллерийских и механизированных частей, оснащенных не только нашей техникой, но и иностранной. При недостатке масел моторесурс может быть израсходован раньше, чем машины вступят в бой. Особенно танки. Да еще в осенне-зимнее время. Все это может оказаться небоеспособным, если нет достаточного запаса масел. А где их взять? В основном они вырабатываются на южных нефтеперерабатывающих заводах, дороги к которым блокированы.
Начальник нашего отдела — кадровый командир. Прекрасно знает систему и способы обеспечения войск ГСМ. Но в деталях технологию изготовления масел, конечно, может и не знать. Среди девяти остальных сотрудников отдела только я инженер-нефтяник.
Понимаю всю ответственность, сложность ситуации и сильно волнуюсь. Напряженно ищу выход из создавшегося положения и... не нахожу.
36


Снова и снова мысленно обращаюсь к нефтеперерабатывающим заводам...
А почему, собственно, к нефтеперерабатывающим? Разве в Москве мало заводов, где есть масла? На любых заводах. На заводах, которые эвакуированы или работают не на полную мощность.
И тут, видимо под воздействием общего психологического подъема, возникла технически необычная, до дерзости смелая мысль. Если положение безвыходное, то нельзя ли использовать веретенные, компрессорные, машинные, цилиндровые, трансмиссионные и другие масла, которых наверняка достаточно на московских предприятиях и нефтебазах. Правда, это не те масла, которые необходимы для танков. Это масла в основном индустриальные. У них другие технические параметры и условия эксплуатации. Но из них можно компаундированием 1 приготовить примерно такие, которые без особого риска будут использоваться в боевых машинах и максимально продлят их моторесурс. Это же лучше, чем ничего!
И я доложил полковнику. Он, как всегда, вежлив и предупредителен.
Выслушав, говорит: «Хорошо, хорошо, Павел Петрович, посоветуемся». И я ухожу, несколько разочарованный его спокойствием по такому, казалось бы, острому вопросу. Подумав, решаю, что, наверное, я не все знаю о запасах масел на наших базах. Возможно, положение не такое безвыходное, как представлялось. И я успокаиваюсь.
А утром заместитель начальника передал, что меня срочно вызывают в Управление снабжения горючим Красной Армии к майору Никитину, которому следует рассказать о моем предложении, доложенном полковнику.
Вот тебе и на! Даже не в отдел снабжения горючим фронта, как требовалось бы в порядке субординации, а в Управление снабжения горючим Красной Армии! Значит, вопрос может оказаться серьезнее, чем я предполагал.
Майор Никитин был уже информирован о существе дела и, выслушав меня, главное внимание обратил на практическую сторону вопроса.
По дороге в Управление я продумал свои соображе1 Подбор и смешение разных компонентов для получения продукта необходимых параметров.
37


ния, и они показались мне технически и организационно вполне осуществимыми.
Приготовление масел можно произвести почти на любой нефтебазе, но координаты нефтебаз, вероятно, были известны противнику. Неоднократные попытки их бомбить были не случайны. И только большая высота, на которой чаще всего осмеливались летать вражеские самолеты над Москвой, мешала им вести более точные бомбежки. Поэтому для обеспечения наибольшей надежности выполнения этой работы лучше всего было бы использовать небольшой завод местной промышленности, находящийся в Марьиной роще, директор которого, Борис Петрович Полещук, был хорошо знаком мне еще задолго до войны. Завод располагал довольно крупными мешалками, парком емкостей, небольшим насосным хозяйством и неплохо оснащенной лабораторией. И что очень важно — к заводу примыкал большой пустырь. Все это в условиях частых бомбардировок города вражеской авиацией было особенно благоприятно для приготовления легковоспламеняющихся жидких смесей, быстрого завоза сырья и немедленного вывоза продукции. Доставка индустриальных масел с нефтебаз и эвакуированных предприятий также не представляла больших затруднений. Для контроля за приготовлением масел требуемых параметров при необходимости можно было пригласить не эвакуированных с Наркомнефтью специалистов — масленщиков.
Как я и предполагал, все это было организовано довольно быстро и позволило нам обеспечить смазочными маслами войска, формируемые и прибывающие на защиту Москвы.
Многие части и подразделения заправлялись прямо около завода на пустыре и сразу же уходили в бой.
Тяжелое положение сложилось в Туле, почти полностью окруженной противником. Сообщение с городом по железной дороге было весьма ограниченным. Особенно затруднен подвоз взрывоопасных материалов — боеприпасов и горючего. Мне было поручено доставить туда большое количество горюче-смазочных материалов для наших войск, которые героически отражали ожесточенные атаки противника и готовились к контрнаступлению. Колонна, состоящая из 20 автоцистерн, выехала из Москвы в ночь. Двигались рассредоточенно, не зажигая даже «малого» маскировочного света. При приближении вражеских самолетов еще больше рассредо38


точивались, останавливались и глушили моторы. Так повторялось многократно. Примерно на половине пути до Тулы на довольно большой скорости нас обогнала «полуторка» с маскировочно зажженными фарами. Через некоторое время впереди на шоссе раздалась серия взрывов и пулеметная стрельба. Сразу же оттуда пролетел мимо нашей колонны вражеский самолет, набирая высоту. Вскоре мы увидели в кювете горящую полуторку, ту, что недавно обогнала нас. Водителя обнаружить не удалось. Соблюдение между машинами необходимых дистанций, которые следовало менять при появлении самолетов в полной темноте, дело очень нелегкое. Поэтому все сильно утомились и от нервного напряжения и физической усталости, как говорится, валились с ног. На рассвете прибыли в Тулу. В штабе укрепрайона нас приняли с радостью и по-хозяйски обходительно. Меня поместили в маленькой комнатушке, где я сразу же мертвецки уснул. Разбудил меня сильный стук в дверь. Открыв маленькое окошечко, вырезанное в дверях (вероятно, эта комнатка раньше была кассой), я увидел мужественное, гладко выбритое строгое лицо с мощным волевым подбородком над плотно облегающим шею воротничком кителя. На вопрос заглянувшего товарища: «Что я тут делаю?» — коротко ответил: «Сплю!» Не скрывая при этом раздражения, что разбужен раньше, чем условлено. В это время за дверью послышался разговор, и лицо заглядывавшего товарища как-то сразу подобрело. Я понял, что ему объяснили, кто я и почему нахожусь в этой комнатке. «Ну, спи, спи»,— сказал он, отходя от двери. Закрывая окошечко, я увидел на петлицах четыре звезды. Да ведь это командующий фронтом генерал Жуков! Вот так встреча!
В оперативном отделе штаба обороны Москвы в то горячее время так же, как и в других его отделах, ощущался крайний недостаток в людях. Штаты его далеко не соответствовали непомерно большим масштабам военных действий и объемам организационных работ. Поэтому часть оперативных заданий, как первоочередных, приходилось выполнять «не оперативникам».
Как-то вечером начальник нашего отдела полковник Соколов получил задание произвести проверку готовности к боевым действиям стрелковой дивизии, сформированной в Рязани. Конечно, это задание не вписывалось в технический профиль обязанностей отдела снабжения горючим. Мы не знали существа дела и тем более осо39


бенностей работы оперативного отдела. Однако задание необходимо было срочно выполнять.
Полковник, зная, что я в институте проходил военное дело, поручил его мне.
На рассвете следующего дня я был уже в Рязани.
Проверив по табелю состояние укомплектованности дивизии рядовым и командным составом, вооружением, обмундированием, транспортными средствами и другим имуществом, а также определив в соответствии с необходимой учебной программой уровень боевой и политической подготовки личного состава, вечером того же дня я снова был в Москве. Вручив пакет с документами о проверке дежурному оперативного отдела и доложив полковнику о выполнении задания, я сразу же завалился спать.
На другой день полковник, вернувшись с совещания от руководства, с улыбкой сказал: «Ну и «разнос» же нам сегодня учинили!»
Кто-то спросил: «И чего же вы улыбаетесь?»
Полковник ответил: «Ругали в основном «оперативников» и других начальников служб. Информация, которую доставил Павел Петрович, оказалась лучшей из всех, и нас поставили в пример».
Не считаясь с громадными потерями, враг оголтело рвался к Москве. Ожесточенные бои развернулись на станции Крюково, переходившей из рук в руки несколько раз. Вражеским мотоциклистам удалось даже просочиться до станции Химки, а передовые части, пытаясь обойти Москву с северо-запада, приблизились к Дмитрову.
Но как велико было ликование всего нашего народа, когда в сообщениях появилось долгожданное: под натиском наших войск освобождены Клин, Рогачев, Вы- соковск, Истра, Волоколамск, Дорохово, Можайск, Наро-Фоминск, Верея, Боровск, Малоярославец, Медынь, Юхнов, Одоево, Белев, Калуга и т. д., и т. д.
Итак, могучая лавина наших войск пошла на запад, ломая вражеское сопротивление. Несмотря на сильные морозы, когда от качества масел в наибольшей степени зависела работоспособность моторов и ходовой части машин, не было случая даже задержек выхода их на боевые рубежи.
Зарей грядущей победы назвал битву на подмосковных полях сражений наш выдающийся полководец Маршал Советского Союза Г. К. Жуков.
40


Г. А. ЖАМАКОЧАН
ПРЕЗИРАЯ СМЕРТЬ
Война застала меня в городе Измаиле, где нес охрану государственной границы Измаильский пограничный отряд. Мои фронтовые дороги пролегли вместе с ним через Кировоград, Кринички, Днепропетровск, Харьков, Сталинград.
В последние мирные дни обстановка на границе была особенно тревожной. Нарушения следовали одно за другим. По сведениям разведки, по ту сторону пограничных столбов скапливалась боевая техника, включая тяжелую артиллерию, рос контингент войск. Пошел слух, что румынская армия готовится начать против нас боевые действия 28 июня, то есть в годовщину освобождения нашими войсками Молдавии.
Мы чувствовали огненное дыхание войны и готовились к ней. Ночью скрытно проводили тренировки и учения. Старались учитывать все до мелочей.
Наши заставы размещались в старых домах. В первый же артналет врага мы поняли, что все они были хорошо пристрелянными ориентирами. Но этот момент мы заранее предусматривали в планах обороны застав на случай внезапного нападения. Личный состав на ночь выводился в опорные пункты. Бойцы вживались, привыкали к такой фронтовой, окопной жизни. Все понимали: так надо для обороны, для боя.
За несколько дней до войны был организован запасной КП отряда. Он находился в лесополосе, на высотке, в четырех километрах от границы. Отсюда был хороший обзор местности и флангов участка. Была проведена дублирующая телефонная линия с комендатурами, налажена надежная радиосвязь с заставами и штабом Дунайской флотилии. Правильность и своевре-* менность этого решения подтвердилась в первый же день войны.
Короче говоря, забот был полон рот. Когда отдыхали, спали, не помню. Работали день и ночь. И вместе с тем — ни ропота, ни жалоб. Каждый боец нес службу по усиленному варианту, а затем, прикорнув в окопе, работал за четверых по укреплению опорных пунктов.
Последним экзаменом боевой готовности отряда была московская инспекторская проверка. В конце проверки 19 июня по специальному плану было проведено 41


большое тактическое учение на тему: «Пограничный отряд уничтожает группу вооруженных нарушителей, прорвавшихся через границу».
Помню, дождь лил как из ведра. В бездорожье, распутицу бойцы подразделений капитана Гореватого и Ильина с полной выкладкой совершили 20-километровый марш-бросок, своевременно закрыли вероятные пути отхода нарушителей и выполнили боевую задачу.
После разбора учений в последний раз собрались мы вместе в тени старого дуба. Делились впечатлениями, шутили. Комиссар отряда Прибылов принес только что выпущенный номер газеты «За Родину» и вслух читал передовую об итогах инспекторской проверки.
Слушали комиссара штабные офицеры, коменданты и начальники застав, бойцы, а в глазах застыл немой вопрос: когда начнется то, ради чего не спали, к чему готовились, но где-то еще в тайниках души гнали прочь? Нервы у всех как струна, но внешне люди держались молодцом, ничем не выдавая внутреннего волнения. Твердостью взгляда, решимостью, уверенностью в себе запомнились мне мои товарищи в эти последние мирные дни.
В предгрозовую черную ночь на двадцать второе июня я — телеграфист штаба полка — сдал вахту и ушел в казарму около двух часов. Только заснул, как раздался сигнал тревоги: весь гарнизон был поднят в ружье.
Когда я бежал назад, на телеграф, улицей, спускавшейся к Дунаю, пули крупнокалиберных пулеметов уже секли молодые деревца и стены домов. Стало ясно — тревога не учебная, вооруженный конфликт налицо.
На телеграфе я увидел взволнованных товарищей, никто толком ничего не знал. Оба аппарата бешено выстукивали позывные нашего погранотряда. Я схватил телеграфный ключ и вышел на связь с Килией. Что у них случилось? Мой товарищ Мурин-Муха отстучал мне, что, видимо, это война, их бомбят самолеты. Тут же около нашего окна ахнул снаряд. Посыпались стекла, оборвалась телефонная связь. С улицы кричали, что огонь ведет вражеский монитор, вошедший в плавни Дуная.
Привели первого пленного. Он был ранен в живот и, видимо, понимал, что часы его сочтены. Из его сбивчивых ответов мы поняли, что наши пограничники и моряки захватили румынскую заставу — она находилась как раз напротив нас, на острове.
42


Тем временем над городом разгорелся первый воздушный бой. Наши летчики оказались молодцами: девять вражеских машин оставили черный шлейф в небе.
Начали поступать сообщения о выброске противником воздушного десанта. Однако фашистов быстро уничтожали отряды пограничников: вот когда в полной мере мы осознали пользу нелегких учений.
На заставе появился политрук С. А. Фисенко. Его узнали с трудом. Молодой человек всего двадцати с небольшим лет выглядел стариком: из-под окровавленных бинтов на голове торчали совершенно белые пряди волос. Политрук прямо на границе был ранен, схвачен гитлеровцами и чудом бежал. Вот что мы поняли из его рассказа.
Подтащив раненого командира к берегу, немцы взяли его за руки и за ноги, раскачали и швырнули, как мешок, в лодку. Через некоторое время Фисенко пришел в себя и увидел нашу заставу, ощетинившуюся огнем. Из блокгауза длинными очередями бил по врагу пулемет, ему вторили винтовочные выстрелы и глухие разрывы гранат. На сердце у Фисенко стало легче: жива застава!
Вокруг галдели и суетились немцы. Часть их залегла и вела огонь по заставе, другая сталкивала лодки на воду. Валялись убитые, слышались стоны раненых. Политрук с ужасом понял, что попал в плен. Это было хуже смерти. Что делать?! И тут он увидел, как один из немцев встал одной ногой на банку лодки, а другой задержался на берегу. Решение пришло мгновенно. Преодолевая боль и головокружение, политрук приподнялся и резко ударил немца под колено. Тот взмахнул руками и полетел в воду, политрук тут же прыгнул через другой борт. Дальнейшее было как в тумане. Фисенко то уходил под воду, то выныривал на мгновение, чтобы набрать в легкие воздуха, и снова нырял. В суете его не стали долго преследовать. Через короткое время он добрался до заставы и занял место в боевом строю.
26 июня наши пограничники совместно с 23-м стрелковым полком Перекопской дивизии и моряками Дунайской флотилии предприняли дерзкую операцию по форсированию Дуная и захвату опорного пункта врага в городе Килия-Веке. Наши войска овладели всем правым берегом от села Пардионо до Черного моря. В ходе боев было захвачено более 500 пленных, оружие, военная техника.
43


Вспоминая об этом подвиге дунайцев в первые дни войны, Маршал Советского Союза Н. И. Крылов в книге «Не померкнет никогда» писал: «Насколько я знаю, больше нигде на всем фронте советскому солдату не довелось в то время ступить на землю врага и хоть ненадолго на ней закрепиться».
Наши войска продержались на этой территории около месяца.
Пограничники на всем участке дислокации отряда более десяти дней сражались с врагом, причем ни одна застава ни на шаг не отступила, не оставила своих позиций. И лишь 3 июля по приказу командования пограничники передали границу регулярным частям.
В конце июля на Юго-Западном фронте сложилось очень тяжелое положение. Немецкие войска, окружив в районе Белой Церкви наши части, рвались к Днепру. Присоединив к отряду разрозненные группы красноармейцев, выходящие из окружения, начальник отряда подполковник С. И. Грачев организовал оборону Кировограда.
Фашисты при поддержке танков по нескольку раз в день атаковали пограничников и всякий раз откатывались назад, оставляя на поле боя подбитые горящие танки и десятки трупов.
Силами отряда были эвакуированы материальные ценности и денежные средства местного банка. Только после того, как вражеские танки начали обходить город, пограничники по приказу командования снялись с позиций и с боем вышли из окружения. Мне пришлось покидать Кировоград одним из последних на броневике. Город подвергался беспрерывному артобстрелу и бомбежкам. Центральная его часть лежала в развалинах. Но и враг понес немалые потери. В результате боев за Кировоград противник потерял более 500 солдат и офицеров, много техники.
Грачев приказал форсированным маршем выдвинуться к Днепру и переправлять беженцев и колхозный скот с правобережья. Пять дней бойцы не смыкали глаз, перевезли на левый берег тысячи людей, переправили сотни лошадей, коров и овец. Только дежурные пулеметчики не покидали окопов и связист Заставский сидел у телефонного аппарата бессменно, ждал звонка из соседнего села. Телефонистка должна была оповестить нас, если в селе появятся гитлеровцы. И вот звонок и тревожный голос:
44


— Фашисты! Мотоциклы и танки. Прощайте, товарищи! Разбиваю коммутатор!
Застава залегла полукольцом и приготовилась к бою. Нужно было не подпустить фашистов к переправе, пока не пустят колхозники весь оставшийся скот вплавь, сами не погрузятся на плоты и лодки и не отплывут хотя бы до половины реки.
Выстояла застава. Отбили мы несколько вражеских атак, а потом — в камыши, к замаскированным лодкам. Переправились без жертв, окопались на левом берегу и приготовились встретить фашистов.
А вот и они. Плывут на лодках, беспрерывно стреляют из автоматов. Подпустила застава их поближе и встретила дружным огнем; Понес фашистские трупы могучий Днепр вниз, за пороги. А тут и поддержка подошла: истребительный отряд и три легких танка. С такой силой можно было оборонять переправу. Но фашисты больше не пытались переправляться.
Вечером, уже в сумерках, фашисты расстреляли пассажирский пароход, спускавшийся к Днепропетровску с ранеными, женщинами и детьми. Начальник заставы лейтенант Русинов первым кинулся к лодке, за ним — остальные пограничники. Поплыли людей спасать. А фашисты открыли огонь из пулеметов.
Нескольких человек уже втащили Русинов и пулеметчик Шевченко в лодку, видят: женщина над водой двух малышей держит, старается повыше поднять, чтоб не захлебнулись. Подплыли к ней, успели спасти.
Перед рассветом к переправе подошел танковый полк. Русинов передал ее оборону полку, а сам с заставой двинулся на соединение с отрядом.
Враг рвался к Днепропетровску, рассчитывая смять наши части и ворваться в город. А нам надо было стоять насмерть. Ведь каждый день, каждый час, вырванный у врага, считался победным, он давал возможность эвакуировать нужное предприятие, спасти от смерти еще сотню женщин, стариков, детей.
...Дышать становилось все труднее и труднее. Солнце поднималось над горизонтом, и неподвижный воздух, напоенный терпким запахом созревающего подсолнечника, накалялся и, казалось, становился густым и тягучим. Пот щипал глаза, гимнастерки липли к телу. Но никто не обращал внимания на все это. На краю большого поля рыли окопы.
45


Появилась «рама», и тут же по цепи пошла команда: «Прекратить движение». Покружилась «рама» над селом Кринички, над полем подсолнечным и улетела.
— Добро, убралась, проклятущая, — проговорил пулеметчик Шевченко и, докончив разравнивать площадку перед окопом, поставил на нее «максим», укрыл кожух гимнастеркой, чтобы солнце не накаляло металл. Закурил, присев на горячую землю. Другие пограничники тоже заканчивали рыть ячейки и собирались в кружок. Покурить перед боем, посидеть вместе несколько минут. Все ли сойдутся после боя?
— Вот у меня какая думка, ребята, — заговорил Шевченко, обращаясь к товарищам. — Казачкй запорожские в Днепропетровске живут. Умеют они воевать. Кошевой атаман Иван Сирко с горсткой запорожцев тьму татар одолел у Старой Игрени. Вся Украина об этом знает. Хмельницкий Богдан шляхов из Кодака выбил. Белогвардейцам и махновцам здесь добре в кость давали. А что теперь случилось? Или перевелись запорожцы? Город такой, а мы перед ним одни.
Нет, не перевелись запорожцы на земле украинской.
Город готовил отпор врагу, город ощетинился тысячами железобетонных надолб, изготовленных рабочими заводов Днепропетровска и Днепродзержинска. Более сорока тысяч горожан вышли на строительство оборонительных рубежей. По решению Днепропетровского обкома КП (б) У на заводах были созданы бригады по ремонту танков, тракторов и автомашин для Красной Армии. Рабочие трубопрокатного завода им. Карла Либкнехта одевали в броню бронепоезд и формировали боевой экипаж. Прославится в боях с фашистами этот бронепоезд, пройдет тысячи километров по дорогам войны, громя захватчиков. Уже 19 октября 1941 года фронтовая газета «Во славу Родины» напишет: «За один рейс в тыл врага бронепоезд уничтожил 300 немецких солдат, разбил 18 противотанковых орудий, 16 минометов и много пулеметных гнезд».
Позже, когда заставам отряда будет приказано оседлать дорогу в районе Краснопавловки и остановить продвижение фашистских танков в сторону Харькова, в самый критический момент боя на помощь подойдет бронепоезд «За Родину», и будут они, пограничники и рабочие, стоять насмерть и не пропустят врага. «Упорные ребята», — скажет о бойцах погранотряда пулеметчик бронепоезда Николай Пименович Скрипник, под“ 46


держивавший связь с пограничниками во время боя. С ним согласится и командир орудия Евгений Францевич Ягельский.
Город готовился к обороне. Лучшие его сыны шли Й народное ополчение. Более ста тысяч горожан взяли в руки оружие. Четырнадцать тысяч коммунистов и сто двадцать девять тысяч комсомольцев города пополнили ряды Красной Армии. По приказу начальника Днепропетровского гарнизона полковника Семерикова вышли на рубеж балки Фабричная около трех тысяч курсантов Днепропетровского артиллерийского училища. Бывшие студенты, надевшие курсантскую форму, поклялись защищать родной город до последней капли крови. Они сдержали свою клятву.
Но это было потом. А пока...
— Жамакочана к начальнику отряда, — услышал я голос вестового.
— Вот что, Жамакочан, — сказал Грачев. — С танкистами в разведку пойдешь. Задача: обеспечить связь.
Мы выехали на броневике и грузовой машине по шоссе на запад. Миновали первый хутор, второй — фашистов не обнаружили. Километров через двадцать подъехали к небольшому домику. Сад густой, прямо к дороге подступает. Броневик свернул в сад.
— Здесь дозаправимся, — решил командир дозора.
Я повесил свой аппарат на плечо и направился к линии связи, рядом она, у края сада проходила. Только подключился, собрался докладывать в отряд, как на шоссе показался гитлеровский мотоциклист. Летел на полной скорости.
— Мотоциклиста пропускаем, — приказал командир дозора. — Ждем основные силы. Об их появлении доложишь в отряд и — бегом к броневику!
Предельно ясно: лежи, наблюдай за дорогой и жди врага.
Наконец показались. Сидели фашисты в машинах рядками. Я доложил:
— На дороге пятнадцать машин, впереди — легкий танк.
— Сейчас устроим пробочку, — такими словами встретил меня командир дозора, — и выскочим, пока у них паника.
Едва фашистский танк поравнялся с домиком, грянул выстрел. Танк вспыхнул факелом. Еще двумя точными выстрелами были уничтожены две машины. Остальные 47


сгрудились на дороге. Мы выскочили на шоссе и, продолжая вести огонь по фашистам, на полной скорости устремились к своим, X Кринички. Вдогонку над головами запели пули — немцы наконец пришли в себя.
В кузове вспыхнула бочка с соляркой. Надвигалась беда. Бочка была крепко приторочена веревкой к борту. Пришлось мне перестрелять ее. Потом вместе с ребятами подтащили ее к заднему борту и столкнули на шоссе. Отъехали метров двести — взрыв.
— Да, ребята, — сказал один из красноармейцев, вытирая пилоткой лоб. — Замешкались бы немного — считай, панихиду можно заказывать.
Сведения, которые мы добыли, свидетельствовали, что враг себя ждать не заставит и бой предстоит жестокий, неравный. Ни справа, ни слева соседей нет. Лишь за спиной танки 8-й дивизии полковника Пушкина. Окопы рыли с удвоенным рвением. Вскоре на дороге показались несколько танков и машины с немецкими солдатами. Боевое охранение, авангард. Мы лежали в густом подсолнечнике, вслушивались в приближающийся лязг гусениц. Вот уже и кресты на броне видны отчетливо.
— Огонь!
Короткий бой, и остались на дороге горящие танки и машины. А в небе надрывно завыли пикирующие бомбардировщики. Оставили мы в окопах дежурных пулеметчиков и отошли в глубь подсолнечного поля. Когда же вражеские самолеты, отбомбившись на пустые окопы, скрылись за горизонтом, быстро вернулись на оставленные позиции и стали их расчищать.
Первую атаку отбили без труда. Встретив дружный огонь, немцы быстро отошли. Обработали артиллерией оборону отряда и -снова полезли. Однако захлестнулись их и вторая, и третья атаки.
Мучила жажда, тошнило от терпкого запаха поспевающего подсолнуха, лопались и кровоточили пересохшие губы. Мы-то хоть и с трудом, но терпели, а вот пулеметам нужна вода во что бы то ни стало: закипала она в кожухах. Обматывали их пулеметчики смоченными гимнастерками, защищая металл от солнца, и просили только об одном: «Воды!»
Я вызвал на связь интенданта 3 ранга Янченко и передал приказ Грачева: «Подвезти воду на передовую».
Старший сержант Литвиненко с водителем Кокоревым выехали из Криничек с бочками, наполненными во48


дой. По балкам, без дороги, под артиллерийским огнем. Довезли благополучно. В нескольких местах кузов только осколками пробило. «Напоили» мы пулеметы, еще и самим по глотку досталось.
Началась четвертая атака. Пошли вперед вражеские танки.
— Вызывай наши танки! — бросил мне Грачев и выскочил из КП в окопы, к бойцам.
— Рано, — ответил мне командир танкового полка.— Не ввел еще враг в бой свои основные силы.
Через четверть часа отбили мы четвертую атаку, и тогда гитлеровцы бросили на нас свою главную силу? тяжелые танки. Неуклюже и медленно выползали они из балки и, набирая скорость, устремились на наши окопы. За танками — автоматчики. Густо бежали, как саранча. По цепи команда:
— Приготовить бутылки с горючей смесью и связки гранат! Пехоту отсекать ружейно-пулеметным огнем? Ни шагу назад!
Вслед за этой командой радостный крик:
— Танки! Наши!
Это был смелый и дерзкий со стороны наших танкистов бой. Прямой наводкой, в упор расстреливали они врага, но и сами вспыхивали, как факелы. В этом бою я впервые увидел танковый таран. Наши КВ таранили в бок гитлеровские машины, и те переворачивались, воя моторами и лязгая гусеницами.
Фашистские автоматчики лезли неудержимо, мы отбивались от них, кое-где сходились врукопашную. Пробивались к нашим горящим танкам, чтобы спасти экипажи. Многих вынесли мы тогда из огня. Отличились врачи и санитары отряда.
Не выдержали фашисты, отступили, и больше нас в этот день не атаковали. И это значило для нас, что еще десятки эшелонов с демонтированным оборудованием и эвакуированными ушли на восток, еще крепче стал оборонительный рубеж на подступах к городу.
Всю ночь мы расчищали и углубляли окопы, рыли новые запасные ячейки для пулеметов, набивали ленты и диски патронами, запасались гранатами, перевязывали раны.
На рассвете вздрогнула земля, поднялись пыльные фонтаны, зашипели осколки, срезая, словно бритвой, толстые подсолнухи. И вновь пошли в атаку гитлеровские автоматчики.
49


Сквозь разрывы снарядов и мин кинулись пограничники, предупрежденные наблюдателями, в окопы, и встретили огнем вражеские цепи. Залегли фашисты, поползли. А им на помощь вторая цепь автоматчиков. Уже гранаты полетели во врагов, врукопашную иные заставы сошлись. Захлебнулась атака фашистов, начали они отступать на многих участках.
Только1 от 2-й комендатуры не поступало донесений. Грачев начал беспокоиться, то и дело спрашивал меня:
— Ну, как там, связь будет?
Наконец от коменданта капитана Гореватого прибежал раненый связист:
— Комендатура окружена! Автоматчики прорвались!
— По одной заставе от каждой комендатуры в мое распоряжение. Сбор за полем, в балке, — бросил Грачев и выбежал из блиндажа.
Я тут же стал передавать приказ командира в подразделения.
Через полчаса бой затих. Фашистских автоматчиков, вклинившихся в оборону отряда и окруживших 2-ю комендатуру, наши бойцы уничтожили. Радостный вернулся Грачев на КП.
— Дали перцу фашистам! И еще дадим!
Но гитлеровцы не наступали до обеда, а в обед пришло распоряжение отойти отряду к Васильевке и организовать на подступах к ней новый рубеж обороны.
В остальные дни обороны Днепропетровска пограничники были отведены с передовой в город. Отсюда каждую ночь мы отправлялись в разные районы навстречу врагу, чтобы задержать выдвижение его частей и дать возможность эвакуироваться населению.
На левый берег Днепра пограничники перешли по уже горящему двухъярусному мосту одними из последних. Вскоре мост был взорван.
Весной 1942 года наши войска на юге оказались в тяжелом положении. В окружение попал и наш пограничный отряд. К исходу дня 25 мая 1942 года погран- ютряд получил приказ действовать во втором эшелоне 103-й стрелковой дивизии, наступавшей на село Лозо- веньки. Когда части дивизии были остановлены огнем противника, отряд по приказу Грачева ворвался в село и выбил из него противника, расчистив путь выходившей из окружения дивизии.
На рассвете 26 мая пограничники атаковали село Садки. Тяжелый бой продолжался весь день и ночь на 50


27 мая. В этом сражении погибли многие мои боевые друзья. В числе павших были Грачев, старший батальонный комиссар Прибылов, капитан Скляр, зам. военкома Халиулин и другие. Мне удалось вырваться из окружения только на следующий день в группе бойцов и командиров.
Группу прорыва возглавил танкист полковник Пушкин и комиссар Рахманинов. Первая линия окружавших нас фашистских войск была прорвана сравнительно легко, так как в начале прорыва мы еще располагали танками и орудиями. Но на первом же километре прорыва танки были подбиты, а орудия пришлось самим вывести из строя из-за отсутствия снарядов.
Основной бой разгорелся ночью вокруг небольшого населенного пункта. Стояла полная луна, и было отчетливо видно, как выскакивают из домов немецкие солдаты и разбегаются по сторонам.
Неожиданно наша колонна оказалась под перекрестным огнем врага. Бой был жарким. В конце концов немцы не выдержали и прекратили сопротивление.
Занимался рассвет, когда мы подошли к основной линии фронта. И вдруг будто гром грянул. Трудно было вначале что-либо понять. Полетели в небо осветительные ракеты, стреляли со всех сторон. Пересекая наш путь, промчался немецкий мотоциклист. Слышались крики и команды на немецком и русском языках. Позже мы поняли, в чем дело. Перед нами оказался лагерь наших пленных, которых немцы еще не успели отконвоировать в тыл. Воспользовавшись нашим прорывом и замешательством немцев, пленные бойцы и офицеры перебили охранявших их немецких солдат и присоединились к нам. Но все же немцы успели расстрелять из автоматов основную маосу пленных. Среди них погибло много раненых пограничников.
Немецкие самолеты-истребители, стоявшие неподалеку от лагеря, так и не поднялись в воздух. Видимо, фашистские летчики сбежали. Нам удалось уничтожить на земле более десятка самолетов.
Когда мы достигли леса на берегу Северского Донца, в небе появились пикирующие бомбардировщики и начали бомбить нашу колонну. Но все попытки немцев помешать нам уже не имели успеха. Фронт был прорван, и мы вышли к реке, на противоположном берегу которой стояли наши войска.
51


Мы заняли оборону на опушке леса и более часа отражали бешеные атаки немцев. Все больше и больше бойцов выходило из окружения. Некоторые смельчаки пытались вплавь достигнуть того берега, но силы людей были на исходе, и многие тонули.
Наконец мы нашли разрушенный мост и по его сваям перешли к своим. Перед нами появился молодой красноармеец, которому было поручено взорвать остатки моста. Мы целовали его и плакали от радости. Силы нас покидали, и мы валились на землю.
Знамя полка было вынесено воентехником 1 ранга Н. Заворухиным.
Так закончилась одна из страниц боевой славы Измаильского пограничного отряда.
А. А. АРХИПОВ
КРАСНОЕ ЗНАМЯ ОСМУССАРА
Летом 1940 года на маленький безлюдный остров Осмуссар, расположенный в устье Финского залива в 12 километрах от западной оконечности эстонского берега, прибыл 46-й отдельный строительный батальон Краснознаменного Балтийского флота. На то были веские причины.
Международная обстановка была тревожной. Это понимали все. На случай возможных военных действий надо было создать форпост, надежно прикрывающий вход в Финский залив. Поэтому в срочном порядке решили построить на острове мощные редуты береговых батарей.
В числе прибывших был и я, тогда совсем еще молодой старшина одной из строительных рот. Нам предстояло как можно быстрее вырубить в каменном грунте котлованы, забетонировать их для будущих орудийных расчетов дальнобойной береговой артиллерии. Никто из нас тогда не мог, конечно, предположить, что гарнизон острова вместе с прибывшими несколько позже артиллеристами и краснофлотцами из Ленинграда и Кронштадта сыграет большую роль в защите города Ленина от фашистских орд.
С началом Великой Отечественной войны работы по строительству батарей усилились. Одновременно по 12-километровому периметру острова рыли траншеи 52


полного профиля, строили дзоты, проволочные заграждения и минные поля.
В сентябре 1941 года гарнизон острова был подчинен военно-морской базе полуострова Ханко (Гангут). Орудия Осмуссара и Ханко надежно закрывали вход в Финский залив, а значит, исключали возможный прорыв кораблей противника к Кронштадту.
В суровые дни осени 1941 года, когда враг оккупировал Эстонию и рвался по побережью к городу Ленина, моряки-балтийцы стояли насмерть в глубоком тылу противника, в двухстах сорока милях от Ленинграда и тридцати милях от неприступного для врага Гангута.
Фашисты яростно пытались овладеть островом, однако все их попытки высадить десант разбивались о героизм защитников острова. Гарнизон численностью всего до тысячи человек успешно противостоял превосходящим силам врага.
На рассвете 4 ноября вахтенный батареи острова заметил приближающуюся с эстонского берега шлюпку с белым флагом. Командир гарнизона приказал шлюпке следовать вдоль острова к его возвышенной северо- западной оконечности, на которой стоит черно-белый осмуссарский маяк. Из лодки вышли парламентеры. Они вручили командиру гарнизона капитану Вержбицкому ультиматум. Фашисты обещали сохранить защитникам острова жизнь в случае капитуляции. Ультиматум был отвергнут без какого-либо обсуждения.
В канун празднования 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции над Осмусса- ром было поднято Красное знамя. В ответ на это фашисты открыли с материка мощный артиллерийский огонь. Гарнизон острова не отвечал: снаряды берегли для отражения очередного десанта противника.
Трудно теперь даже припомнить, сколько раз пытались десантные суда врага подойти к острову. Гарнизон не сдался. Гитлеровцы не прошли. Остров выстоял и, как кость в горле, застрял на пути кораблей противника, стремившихся пройти в Финский залив. В скупых сообщениях Совинформбюро не раз подчеркивался героизм защитников Осмуссара. И это была высокая награда для моих боевых товарищей, отдавших Родине самое дорогое, что есть у человека, — жизнь!
В конце ноября 1941 года, перед ледоставом, по решению командования Балтийского флота из Кронштадта и Ленинграда вышел отряд боевых кораблей, чтобы 53


снять обессилевшие, но выполнившие свою задачу гарнизоны острова Осмуссар и военно-морской базы Ханко. В сложных условиях, через плотные минные поля Финского залива, мимо вражеских батарей, установленных по побережью оккупированной фашистами Эстонии и Финляндии, караваны военных транспортов вышли на рейд полуострова Ханко. Отсюда ночью тральщик подошел к острову Осмуссар и снял его защитников.
Влившись в состав войск Ленинградского фронта, защитники острова доблестно обороняли Ленинград, а позже участвовали в прорыве вражеской блокады. Многие из них были награждены боевыми орденами и медалями.
Много лет спустя, в июле 1968 года, те, кто остался в живых после окончания Великой Отечественной войны, в том числе и автор этих строк, встретились на маленьком острове Осмуссар, чтобы почтить память погибших в тот памятный 1941 год.
С. М. БАБУРИН
ЗАСТАВА СТОЯЛА НАСМЕРТЬ
В апреле 1980 года получил я, наверное, самое дорогое и трогательное в моей жизни приглашение. В ознаменование 35-й годовщины Победы над фашистской Германией ЦК ВЛКСМ и Политуправление погранвойск организовали встречи ветеранов-пограничников, участников Великой Отечественной войны. Приглашали и меня — бывшего политрука 2-й пограничной заставы 98-го пограничного отряда.
Спазма перехватила горло, на глаза навернулись слезы. Надо ли описывать, с каким волнением, радостью и гордостью я собирался в эту поездку на Волынскую землю, обильно политую кровью моих друзей по оружию!
Вот он красавец город Луцк, залечивший тяжелые раны войны, сверкающий белизной новых современных зданий, шелестящий листвой парков и скверов, наполненных звоном ребячьих голосов.
В центре города — величественный монумент в честь героев войны. На мраморных плитах номера и названия частей, отличившихся в первых боях. И среди них — «2-я пограничная застава 98-го пограничного отряда». 54


Ни я, ни мои товарищи тогда, в грозном сорок первом, даже и не помышляли о том, что благодарный народ так высоко оценит наш ратный труд.
Два дня торжеств, дорогие минуты встреч с боевыми товарищами. Немногим досталось вкусить плоды Победы, уснули вечным сном герои под зелеными курганами братских могил, завещая нам хранить мир и спокойствие на земле. Сколько было вспомянуто, пережито вновь!
На третий день — поездка на границу. Мы ехали на заставу, где я служил, принял первый бой, получил боевую закалку политработника.
Предполагалось, что рапорт от начальника заставы примет генерал-лейтенант Н. К. Меркулов. Но уже в дороге секретарь обкома партии вдруг сказал:
— А знаете, товарищи, мне кажется, будет правильнее, если рапорт примет бывший политрук этой заставы, проливший здесь свою кровь. Мы тем самым подчеркнем неразрывную связь поколений. Честное слово, это будет убедительнее.
Посоветовались и согласились с этим предложением. Я, конечно, был очень тронут таким решением.
И вот наконец село, за ним застава. На улицах масса людей. Жители окрестных сел пришли на встречу воинов-пограничников с ветеранами, ..г
Выходим из автобуса — сплошной людской коридор. Аплодисменты, приветственные возгласы, объятия.
Начальник заставы капитан Малиновский отдает рапорт:
— Товарищ политрук! Застава, где вы служили и приняли в 1941 году первый бой, для торжественной встречи ветеранов-пограничников построена.
Затем — митинг, концерт, знакомство с заставой.
Да... Здорово изменился наш форпост. Не узнать. Двухэтажный дом со всеми удобствами, горячая вода, телевизор. О техническом оснащении и говорить не приходится — ясно без слов: врагу незамеченным не пройти.
Окружили молодые, крепкие парни в зеленых фуражках. Тысячи вопросов: об истории заставы, ее боевых делах и больше всего о том, как это было. Волнение мешает говорить. Да, как это было...
Было тяжело... очень тяжело. Враг перешел границу и дошел почти до Москвы. Но совесть наша чиста. Граница стояла насмерть!
55


Застава дислоцировалась в селе Грабово Шацкого района Волынской области, как раз на стыке Украины и Белоруссии. Выставлена она была в мае 1940 года и находилась на важном оперативном направлении. Граница проходила по реке Буг.
Обстановка на границе была напряженной и тревожной. Множество нарушений. Только за шесть месяцев 1940 года на заставе было два вооруженных столкновения.
Немцы очень активно вели разведку нашей стороны, организовывали провокации, включались для подслушивания в линию связи. Часто нарушали нашу территорию немецкие самолеты. В начале июня было замечено появление на сопредельной стороне новых войсковых подразделений и техники. И все же нам как-то не верилось, что скоро грянет война. Не верилось, потому что очень уж ее не хотелось.
В ночь на 22 июня 1941 года я находился на боевом посту. Ночную тишину, обычную для границы, будоражил шум машин, чувствовалась какая-то повышенная активность «соседей».
Я немедленно доложил по телефону об этом коменданту участка капитану Андрееву. Оказалось, что аналогичные сигналы! поступили ему и с других застав. Комендант приказал усилить охрану границы, а мне выехать на правый фланг участка и вести особо тщательное наблюдение.
Уже начинало светать. Поднялся я на вышку для наблюдения. Коновод Борисов с конями находился внизу, вблизи вышки. Ровно в четыре утра воздух вспорол мощный артиллерийский залп. Со страшным воем летели на нашу территорию артиллерийские снаряды и мины, причем снаряды были трассирующие — таких мы еще и не видывали.
Мощный взрыв около вышки. Лошади испуганно заржали и вырвались у коновода. Он кинулся их ловить, а я спустился с вышки и, маскируясь, стал пробираться к заставе.
Первые снаряды обрушились на мирные пограничные села, на мирно спящее население. Пожары, истошные крики, неразбериха...
Личный состав, бывший в это время на границе, получил приказ прибыть на заставу и занять оборону. Заняли огневые точки, приготовились к бою. Но и тогда мы все еще не могли смириться с мыслью, что это — 56


война. Только через несколько часов по радио услышали голос Москвы. Все сомнения рассеялись, и беда четко обозначилась в своей неотвратимой страшной реальности.
Из районного центра Шацка на помощь нам прибыла противотанковая артбатарея. Всего три орудия да наши станковые и ручные пулеметы. Это было все, и с этим надо было держаться. И мы держались. Раненые не покидали строя. Ни одна из застав нашей комендатуры в эти трудные часы не отошла ни на шаг.
К вечеру поступил приказ: «Оставить участок границы и заставу и прибыть в комендатуру». На пять километров в тыл. Тяжело было уходить, оставлять заставу и родную землю. Перед уходом на коротком митинге личный состав поклялся вернуться на родную заставу.
В комендатуру, в село Свитязьские Смоляры, прибыли поздно вечером. А ночью — новый приказ: прибыть в город Любомль, где дислоцировался штаб по- гранотряда и штаб дивизии.
Марш был трудным. Захватили первого пленного немца и на автомашине отправили в штаб дивизии. Да... раненые шли пешком, а здорового немца повезли на машине. Что делать, сведения были нужны как воздух.
В Любомле получили участок для обороны. Начались тяжелые бои. У нас не было ни боевого опыта, ни техники, чтобы противостоять озверелым бандам фашистов, вооруженным до зубов. Однако пограничники заставы и всего отряда дрались мужественно, храбро, самоотверженно, упорно обороняя свой участок. И все же перевес в технике дал себя знать, пришлось отступать.
При отходе из Любомля наша застава прикрывала отряд. Очень трудный бой, в котором я участвовал вместе с родной Грабовской заставой, разгорелся 26 июня в районе села Мациев, что под Ковелем. Весь день пограничники оказывали фашистам яростное сопротивление, уничтожали его живую силу и технику. Но враг лез напролом, бросал в бой все новые и новые силы. Штабу отряда грозило полное окружение. Нашей заставе было приказано произвести разведку, найти пути выхода из окружения, задержать противника на рубеже железной дороги.
Местность была пересеченной. Перелески, ложбины и высокая рожь позволили скрытно подойти к немцам. 57


Моя группа приблизилась к железнодорожному полотну, за которым находился враг. Сержант Яковлев, рядовые Мастюков, Каримов и другие бойцы выкатили станковый пулемет на железнодорожную насыпь и начали косить немцев, пытающихся пересечь железнодорожное полотно, обойти и окружить нашу группу. Много мы положили врагов, но и сами понесли ощутимые потери. Так бы все и погибли, если бы не кавалеристы во главе с капитаном Климовым. Увидев наше тяжелое положение, группа вихревым налетом слева по полотну разгромила одну из групп немцев и дала возможность нам отойти, тем более что задание было выполнено: штаб и основные силы погранотряда не попали в окружение, продолжали организованно выполнять боевую задачу.
Потери наши росли. 8-я застава отряда во главе с лейтенантом Старовойтовым почти вся полегла у моста через Буг, где немцы переправлялись на наш берег. В живых осталось всего три человека. (Село, где размещалась застава, теперь переименовано в село Старовой- тово.) Пограничники 9-й заставы под командованием лейтенанта Гусева уничтожили на подступах к заставе не одну сотню фашистов, но и сами понесли существенные потери.
А враг все наседал. Оставили мы Любомль, Ковель. С боями отступали в глубь украинской земли. И хотя войска отступали, героизм и отвагу пограничников трудно переоценить. Газета «Правда» 24 июля 1941 года писала: «Как львы, дрались советские пограничники, принявшие на себя первый внезапный удар подлого врага, бессмертной славой покрыли себя бойцы-чекисты».
22 июля 1941 года, ровно через месяц с начала войны, был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении участников первых боев на границе. В числе награжденных орденом Красного Знамени был и я.
В дальнейших боях я был тяжело ранен, больше полугода пролежал в госпиталях. Врачи едва спасли мне жизнь. Через тридцать с лишним лет разыскал меня полковник медицинской службы в отставке Евгений Михайлович Перешкольник, сделавший мне сложнейшие операции и поставивший меня на ноги. Эта встреча в 1973 году в Москве была очень трогательной и радостной для нас обоих.
...Заканчивалась наша встреча на заставе с молодыми воинами. Я уехал от них, будто испив «живой воды». 58


Ничто, вероятно, не дает столько сил, как уверенность в том, что дело твоих рук уверенно продолжают преемники. И я в этом воочию убедился.
Граница моей молодости по-прежнему на замке и, если потребуется, вновь готова стоять насмерть!
и. н. попов
ЗАПАХ ПОРОХА
Летом сорокового года 18-я танковая дивизия, стоявшая под Калугой, получила «солидное» пополнение. Многие из нас, молодых ребят, только что окончивших десятилетку и прибывших для прохождения воинской службы, видели танки только в кинофильмах. Поэтому смотрели мы на стальные громадины прямо-таки с благоговением. Неужели нам доверят эту мощь?! Да, нам просто повезло.
Строгой чередой потекли будни военной учебы. Вскоре бывших трактористов начали обучать искусству вождения танков, а ребят, хорошо подготовленных в области математики, стали готовить в башенные стрелки. Стал и я башенным стрелком сначала на танке Т-26, а потом на БТ-7.
В мае сорок первого года наша дивизия выехала в лагеря чуть южнее Калуги, близ Минского шоссе. После тяжелых осенних и зимних военных учений мы облегченно вздохнули, побольше стало личного времени, появилась возможность осмотреться, подумать о своей дальнейшей судьбе. Я и мои земляки подали рапорта о поступлении в военное училище.
21 июня дежурный по танковому батальону лейтенант Пономарев вызвал меня и моих товарищей Сушкова и Карпенко.
— По вашему приказанию явились! — отрапортовали мы.
— Ваша просьба удовлетворена. Завтра, 22 июня, получите документы и отправитесь в танковое училище.
Весь вечер мы прощались с друзьями, строили планы на будущее. Завтра выходной день, часам к десяти нужно явиться в штаб, а там — прощай, танковая дивизия, здравствуй, новая военная жизнь!
Утро 22 июня. Подъем, как обычно в выходной день, прошел вяловато. Позавтракали и разбрелись кто 59


куда: в библиотеку, на стадион. Однако через полчаса по палаткам поползли тревожные слухи. Около радиостанции толпились бойцы и тревожно, полушепотом говорили о таких вещах, верить которым никак не хотелось. Фашистские самолеты бомбили пограничные города. Неужели началось?
Лейтенант Пономарев объявил нам, что отправка в. училище отменена. В это же время по всему лагерю разнеслась команда:
— Боевая тревога!
— Вой-на-а-а! — понеслось по палаткам.
Осознать полноту навалившейся беды мы, молодые бойцы, конечно же, не могли, но сердцем почувствовали, что ждут нас великие испытания.
К вечеру вся дивизия была готова к маршу на боевые позиции. Первым отправился на фронт на мотоциклах и броневиках разведывательный батальон. 24 июня последние части дивизии покинули город.
— Вся Россия тронулась на запад, — произнес мой друг Леша Сушков. Его белесые ресницы время от времени часто моргают, а лицо расплывается в улыбке. — Смотрите, какая силища идет на фашистов!
Действительно, нескончаемые колонны войск двигались на запад. Над шоссейной дорогой висит облако едкой пыли. По обеим сторонам дороги длинной вереницей едут красноармейские пароконные брички. Завидуя мотострелкам, идут пехотные полки. Идут на запад/ Там уже бушует огонь войны.
Утром, когда шоссе вновь огласилось гулом моторов и пыль высоко повисла над колонной, в небе вдруг появился странный самолет с двумя фюзеляжами. «Рама» долго парила в васильковом безоблачном небе, а затем, описав дымовой круг, улетела на запад.
Спустя минут двадцать появились вражеские самолеты с крестами на крыльях. Зайдя с солнечной стороны, они стали пикировать на колонну и эшелоны, стоявшие на станции. Противный визг падающих бомб, оглушительные взрывы... На станции загорелись машины и вагоны, в которых эвакуировали на восток женщин, стариков, детей, раненых красноармейцев...
В начале июля 1941 года передовые части дивизии приняли бой за тихий зеленый белорусский городок, расположенный восточнее Минска.
Пехота прямо с машин густыми цепями пошла в атаку. Немцы не выдержали натиска и отступили. Первый 69


успех окрылил нас, молодых бойцов. Однако и потери были большие. Разведбат оставил на поле боя все броневики и просил помощи.
Подошли вторые эшелоны. Узкое шоссе до отказа было забито танками, машинами, пехотой. А в это время навстречу нам уже двигались машины с ранеными, безусыми пареньками. Они первыми встретили врага,, первыми кровью обагрили белорусскую землю.
— Бейте гадов! — кричат они.
Танки нашего батальона на полном ходу идут навстречу врагу. В триплекс я хорошо вижу противотанковую пушку, у которой суетится немецкий расчет. Вот он в перекрестье прицела. Выстрела почти не слышно, только вижу, как взметнулась земля у немецкой пушки.
— Еще один! — командует старшина.
— Пушки нет! — радостно кричу я.
Левее идет БТ-7. Там Сушков. Это он осколочными бьет по врагу. За танками с криками «Ура!» бегут пехотинцы. К вечеру бой стихает. Наступает тишина. Только где-то в тылу врага зло урчат моторы.
Утром бой вспыхивает с новой силой. Весь день небо и земля гудят от артиллерийской канонады и воя «юн- керсов». Наша танковая дивизия, истекая кровью, сдерживает продвижение немцев. Но фашисты постоянно вводят в бой свежие танковые соединения. Обороняясь из последних сил, наши части медленно с боями отходят на восток.
— Эй, Попов! Ты чего пешком? Где же «бетэш- ка?» — спрашивает Сушков.
— Там, где и твоя, — глухо и угрюмо отвечаю я.
— Подбили? — спрашивает он.
— Подожгли... С командиром выскочили, его легко ранило, а механик-водитель сгорел.
— Нашу подбило около пруда. Меня окалиной здорово поцарапало.
Теперь по узкому шоссе движемся на восток. Бойцы, не разговаривая, тяжело ступают по пыльной дороге.
Оставшихся без машин башенных стрелков, механиков-водителей, радистов свели в стрелковую часть. В речушке отмылись от гари и грязи, написали первые письма домой. Из штабов в военкоматы пошли первые сообщения об убитых и пропавших без вести. За восемнадцать дней войны штабные работники еще не привыкли сообщать родным и близким своих однополчан о гибели отцов, сыновей, братьев.
61


Наконец кончились дни отступления. Теперь мы стали пехотой — царицей полей. В районе Ярцево нас передают в подвижную группу генерала Рокоссовского в Московскую пролетарскую мотострелковую дивизию, части которой в середине августа 1941 года выдвигаются на высоты севернее Ярцево— на левый берег реки Вопь. Отрыли себе ячейки и окопы. Время от времени слышен гул артиллерии — это около Ярцево бьются наши товарищи.
После ужина наш сводный батальон, состоявший из -бывших танкистов, артиллеристов, допоздна засиживается у палаток. Каких только новостей не услышишь!
— Нынче ночью стою на часах у шоссе, — начинает молодой чернявый боец с забинтованной головой, — вдруг одна за одной на большой скорости идут какие-то чудные машины. Все под брезентом, только передняя часть выше, вроде понтонов, куда понеслись, ведь переправы и близко нет?
— Говорят, новая секретная пушка, — вставляет кто-то.
— Тут сообщение сегодня в газете. Под Ельней наши здорово били фрицев, — говорит Карпенко.
— Да, — подтверждает замполит, — под Ельней наши войска перешли в наступление и заняли город. Т'ам применялись «катюши» — это и есть наше новое грозное оружие.
— Это как же понять, товарищ замполит? — спрашивают его.
— Это многоствольная пушка со специальными снарядами, — пытается разъяснить он.
— Точно, это они! — радостно восклицает чернявый. — Я их видел на шоссе прошлой ночью.
— А как на другух фронтах? — спрашивают бойцы.
— Туго, товарищи. Очень тяжело. Идут тяжелые бои на Украине, в Прибалтике. Немцы рвутся к Ленинграду.
Из штабной палатки выходит старший лейтенант Пономарев. Осунулся и почернел наш командир, но бодрым голосом здоровается с бойцами. Начинается долгая и тяжелая беседа. Некоторые «безлошадные», как прозвали пехотинцы бывших танкистов, просятся в танковые части.
— Пока, товарищи, танков мало. Но они будут, обязательно будут. Тогда и отдадим вам броню, а пока будем драться в окопах, — разъясняет Пономарев. — Кто 62


сражался у Соловьевской переправы на Днепре, помнят, как рядовые разных родов войск и командиры стояли насмерть. Наш комдив полковник А. И. Лизюков первый подал пример отваги и геройства. Он собрал нас всех в одну часть, и теперь мы в третьем батальоне шестого мотострелкового полка.
Август. Раннее утро. Плотная дымка тумана обложила долину реки Вопь, батальоны 6-го мотострелкового, полка стали медленно переправляться на правый берег на высоты, туда, где враг наконец был остановлен и теперь сидел в окопах. Мы, пройдя с боями сотни километров по пыльным дорогам Белоруссии и Смоленщины, испытав горечь отступления, теперь идем вновь на запад, чтобы стоять насмерть на смоленском рубеже», севернее Ярцево. Ночью предстоит атака на узел обороны немцев.
Подтянулись тылы с кухнями, газетами, медчастью.
— Повар появился! — вдруг радостно кричит Карпенко. — Есть шансы поужинать!
Загремели солдатские котелки и ложки. Еда — дело ответственное, особенно перед боем. Кто знает, когда придется поесть в следующий раз.
Поев и затянувшись моршанской махоркой, бойцы тихо переговариваются. Разговор не клеится, все думают о том, как кончится эта ночь.
Тихо звучит команда: «Шинели свернуть в скатки. Вещмешки оставить, котелков не брать».
Карпенко выдает нам по три гранаты, добавляет:
— Патронов не жалейте, берите больше, пригодятся.
Начинает темнеть. Задача всем известна: «В двадцать два ноль-ноль тихо и бесшумно ворваться на высоты, занять деревню Холмы и удерживать ее». А команды все нет. Уставшие бойцы борются с наваливающейся дремотой. Наконец командир взвода тихо говорит: «Приготовиться к выступлению».
Поротно, цепями, почти касаясь локтями друг друга,, медленно и тихо выходим на опушку леса. Глаза постепенно привыкают к темноте, начинаем различать перед, собой неубранное ржаное поле. Цепи растянулись, охватив полукругом маленькую деревеньку на высоте. Идем молча. Молчат и немцы.
Взвод поднимается на взгорье правее деревни.
Справа наступает 175-й мотострелковый, ему первому предстоит выбивать фашистов с высот. В зареве пожара видны далеко наступающие цепи соседей. Оста-
65;


лось преодолеть метров сто, но каждый из них будто длиной в километр.
Вдруг в лощине по наступающим ударили пулеметы врага. Ночная атака страшнее, чем дневная, днем видишь соседа — товарища, а ночью кажется, что ты один. Но вот мощное «Ура!» разорвало ночную тьму. Оно накатывается, как волна, на эти черные, мрачные высоты. Только в лощине, нарвавшись на пулеметы, залегли наши бойцы.
Достигнув бугра, лихорадочно бьем по врагу и окапываемся. И вовремя — свинцовый веер пулеметного огня вжимает нас в землю. Пули со свистом то проносятся над головой, то впиваются в землю совсем рядом. Стонут первые раненые, к ним, рискуя жизнью, ползут санитары.
Из-под домов ударили батальонные минометы немцев. Смрадный серный запах от их разрывов удушливым облаком пополз по высоте. С визгом разлетаются осколки. У меня раздробило затвор винтовки. Теперь я лежу в окопчике, вооруженный тремя гранатами и лопаткой.
Но вот и наши цепи открыли огонь по засевшим в деревне фашистам. Делаем последний бросок и врываемся в деревню. Немцы подожгли все дома и сараи, стали отходить к дальнему лесу. В деревне тут и там мелькают фигуры отставших фашистов, бьем по ним из винтовок. Урча моторами, из-за пруда выползли два вражеских танка. Их тут же подожгли, и они задымили. Видно было, как немецкие танкисты поползли к плотине. По ним открыли огонь.
Бой откатывается за высоты и постепенно затихает.
Оглохшие от боя, бойцы ходят по полю, помогая санитарам. Ищем раненых и погибших товарищей. За сараем блестит зеркало воды.
Напившись и набрав воды во фляги, мы увидели трупы немецких танкистов.
— Тьфу! Нелюди, — мрачно сплевывает пожилой седоусый старшина. — Земли, видишь, им было мало. Теперь хватит. Всех гадов одарим. Русский народ — добрый. По два метра всем наберем.
Солнце стало пригревать. Батальон окопался на новом рубеже. Часов в одиннадцать из-за леса, со стороны Духовщины, вспыхнуло зарево от артподготовки немцев. Снаряды и мины начали обработку нашей линии обороны. В течение получаса над окопами бесновался смерч из металла и огня.
64


Вдруг огонь затих, и мы увидели, как справа и слева пошли вперед серые с крестами танки, обходя нас с флангов. За танками во весь рост, засучив рукава, шли немцы, автоматными очередями поливая наши окопы.
Один из снарядов, разворотив половину окопа, засыпал нас землей. Боль в левой руке — ранило. А танки уже подошли к опушке леса, туда, где лежали наши скатки, котелки и прочие теперь уже ненужные вещи.
— Смотри, ребята, — наши слева отступают...
По ржаному полю, полусогнувшись, перебежками отходили бойцы. И тут поле вспыхнуло — немецкие танкисты термитными снарядами подожгли сухие хлеба.
Около сарая на высотке осталась только наша группа. Разразилась запоздалая гроза. Проливной дождь хлынул, как из ведра. Закрыв плащами окопы, почти до вечера мы держимся и ведем огонь по немцам.
Вдруг из разбитого сарая, что стоит недалеко от окопов, открыл огонь немецкий пулемет. Теперь он своим огнем держит нас всех в щелях.
Старшина, захватив гранату и бутылку с горючей жидкостью, медленно пополз вперед. Уже начало смеркаться, и он почти не заметен на черно-бурой высотке. Наконец он дополз до сарая. Гулкий взрыв — и яркое пламя вспыхнуло на отсыревших стропилах. Вражеский пулемет смолк.
К утру над полем боя наступила зловещая тишина. В окопах до колен холодная вода. Плотный серый туман прижался к истерзанной земле.
Разбитая снарядами, сожженная в ночном бою деревня Холмы стоит на возвышении, как скорбный памятник лихой годины...
На Смоленском направлении продолжались позиционные бои.
Раненая рука так разболелась, что пришлось обратиться к санитарам.
— Когда ранило? — насупившись, спросил военфельдшер.
— Давно...
— Э! Разве можно было так запускать рану. Нет, теперь в санбат. Вот так и доложи Пономареву.
И вот я на чистой кровати в полевом госпитале. Как, оказывается, трудно привыкнуть к обычной тишине. В ней было что-то неестественное, пугающее.
В середине сентября 1-ю гвардейскую Московскую мотострелковую дивизию перебросили на Южный фронт. 3 Зак. 700
65


Нас, легкораненых, возвратили в свои части. И здесь я вновь встретился со своими товарищами.
19 октября дивизию сняли с Юго-Западного фронта и отправили под Москву, которая уже стала фронтовым городом.
По Окружной дороге и далее по Киевской наша мотострелковая дивизия следовала на Наро-Фоминск. В Апрелевке эшелоны стали разгружаться.
Застучали приклады винтовок, загремели котелки, мы шли быстро. Вот и Киевское шоссе. На правой обочине автострады длинной вереницей стояли полуторки.
— По машинам! — слышатся команды.
Чем ближе к Наро-Фоминску, тем сильнее ощущается фронтовая полоса. Зенитчики устанавливают свои «восьмидесятипятки» прямо на обочине шоссе, «зарывая» их в землю. Артиллерийские части по обе стороны дороги подготавливают огневые позиции. На лесных полянах задрала в небо пушечные стволы корпусная артиллерия, стучат топоры, саперные лопаты, визжат пилы, глухо стонут сосны и ели, падая на землю.
Машины останавливаются в трех километрах от перекрестка автострады и шоссе, идущего вдоль Нары. Ускоренным маршем направляемся на восточную окраину города. Справа за лесом слышится пулеметная перестрелка, это мотострелковый полк нашей дивизии уже ведет встречный бой. Разведка, посланная по обе стороны шоссе в юго-западном направлении, сообщила, что слева нет никаких частей и что в этот опасный разрыв могут вклиниться немцы.
Поздно вечером 21 октября завязалась перестрелка и на восточной окраине Наро-Фоминска.
Немцы подходят к красным корпусам ткацкой фабрики, что на правом высоком берегу реки Нары, и пытаются на западной окраине выйти к шоссе, соединяющему Наро-Фоминск с Кубинкой, на восточной — оседлать перекресток шоссе с автострадой.
Всю ночь шел бой на берегу реки. Рано утром 22 октября на правом фланге немцы начали наступление. К вечеру и наш, мотострелковый, принял на себя мощный удар танков и пехоты противника.
На десятки километров разносится грохот пушек и рвущихся снарядов. Потом открывает огонь дальнобойная артиллерия. Снаряды с ревом проносятся над нашими головами, в расположении врага вздымая в небо земляные фонтаны.
66


Ночью из района Федоровки вдруг ударил по врагу дивизион «катюш». Гул разнесся по всей округе. Мгновение — и мощный огневой вал прошел по немецкой обороне.
— Вот это да! — воскликнул Сушков.
— Алеша, эта машина в один миг обрабатывает многие гектары земли, — деловито разъясняет Карпенко.
В полночь старший лейтенант Пономарев повел батальон на правый фланг, туда, где на высоком берегу городской парк подступает к шоссе на Кубинку, соединяющему Киевскую и Минскую автострады. Здесь немцы потеснили наши части и готовились к новой атаке. Днем над полем боя повисли «юнкерсы». Они с небольшими перерывами бомбили шоссе и парк. Атаки на передний край следовали одна за другой...
После десятидневных непрерывных боев мы не отступили и закрепились на левом берегу реки Нары. Начались длительные оборонительные бои.
Наступили ноябрьские праздничные дни. Нам на передний край привезли подарки: рукавицы, теплые носки, кое-что из фруктов. И главное, прибыли на фронт люди в гражданской одежде, люди тыла, без которых мы не могли бы и шагу шагнуть, которые своим титаническим трудом обеспечивали наше ратное бытие. Это была трогательная встреча.
В конце ноября обострилась обстановка на Ленинградском шоссе. Часть бойцов нашего полка — сводный батальон — посадили на танки. Когда десант тронулся в путь, всем стало ясно: где-то еще хуже, чем у нас, под Наро-Фоминском.
Страшный холод сковывал движения. Температура — —40 градусов. Прижимаясь к броне, мы думали о предстоящем тяжелом бое. Около выхлопных труб, заделанных бронесеткой, тепло, а около башни при любом движении мы оставляли на броне куски от шинелей и рукавиц. К утру буквально свело все суставы.
Наконец тяжелый ночной марш завершился. Мы свалились с танков, и прошло немало времени, пока смогли начать бегать, толкаться, пытаясь согреться. А слева в районе Крюково уже шел бой.
— Товарищи, мы вышли на Ленинградское шоссе. С ходу прямо в бой, никакой остановки, немцы прорвались в направлении Черная Грязь, —'сказал Пономарев.
3*
67


Колонна снова двинулась вперед. Урча моторами и газуя соляркой, танки выползают на высоту. Гремит бой. Вот впереди эта самая Черная Грязь.
Над шоссе низко один за другим навстречу танкам пошли «юнкерсы». Вокруг машин загремели разрывы бомб. Во весь голос заговорили наши зенитки.
Батальон высадился у последних изб и занял оборону по обеим сторонам автострады. Деревню полукругом окаймлял еловый лес, а на правом фланге он почти подступал к домам. Впереди видна колокольня церкви.
В полдень на обочине шоссе появились немецкие танки и начали обстреливать нас из крупнокалиберных пулеметов. Ударила из-за леса и наша артиллерия. Снаряды ложились кучно вдоль опушки, вздымая чернобелые фонтаны мерзлой земли и снега.
На следующий день наше положение осложнилось. Враг наседал. С правой стороны опушки леса к нам потянулись разноцветные трассы пуль и малокалиберных снарядов. Немцы усилили нажим с правого фланга. Под прикрытием танков ударили по нашим окопам автоматчики. Цепи их приближались все ближе и ближе. Положение становилось просто угрожающим. И тут почти прямо над нашими головами вспороли воздух снаряды «катюш». Там, где наступали немцы, между опушкой леса и первыми домами деревни земля почти мгновенно от края и до края тяжело вздыбилась.
Немцы не дошли до высоты. Бой затих поздно ночью.
В январе 1942 года остатки нашего батальона после кровопролитных боев на Ленинградском шоссе были переданы в 11-ю гвардейскую стрелковую дивизию. В это время ускоренными темпами формировались минометные части. Поскольку в батальоне были в основном кадровые артиллеристы или башенные стрелки, нас направили в минометный батальон. Старший лейтенант Пономарев стал комбатом. Я, Сушков, Карпенко были назначены командирами минометных расчетов.
После окончания боев за Волоколамск дивизия была передана в 16-ю армию, под Сухиничи, где окруженная нашими войсками фашистская группировка пыталась с боями прорваться на юго-запад.
В районе Зимниц, Слободки, Думиничей развернулись затяжные тяжелые бои. 11-я гвардейская стрелковая дивизия вместе с другими частями 16-й армии прочно удерживала позиции на дальних подступах к Москве, а потом перешла в наступление. Ценой огромных 68


усилий освободили Слободку и Зимницы. Наступило временное затишье.
В большой избе разместилась вся минометная рота. Вечером зашел капитан Пономарев и сказал, что надо подумать о создании из минометчиков хотя бы одного взвода для помощи пехотинцам.
— В общем, половина останется у минометов, а половина пойдет в ночную атаку на деревню Маклаки. Приказано взять, а пехоты мало. Нам надо послать добровольцев в стрелковый полк дня на два, а потом обратно... Кто желает? — спросил Пономарев.
Вышли я, Сушков, Карпенко, старшина Зиновьев и другие товарищи из наших расчетов — всего человек тридцать.
Мартовский морозец крепко пощипывал щеки. Я тронул Карпенко за плечо.
— Знаешь что? Давай подадим заявление в партию» а? Воюем ведь давно.
— А Сушков?
— Он давно хочет, — ответил я.
— Давайте вместе. Право слово, в бой идти легче будет.
Перед наступлением на Маклаки в землянке шло партийное собрание.
— Товарищи! От Сушкова, Попова и Карпенко поступили заявления с просьбой принять их в члены ВКП(б), — объявил председатель. — Начнем с Сушкова. Расскажите о себе.
Сушков очень волновался, но его все поддержали. Потом выступили Карпенко и я. Все мы поклялись взять штурмом Маклаки и оправдать доверие товарищей...
Наступила ночь. В мартовском небе мерцали холодные звезды. Кругом снег. То тут, то там мелькают тени бойцов в белых маскировочных халатах.
Деревня зловеще молчит: ни огня, ни звука. Даже не верится, что через час здесь начнется смертельный бой.
Лежа в глубоком снегу рядом с Карпенко, я вспомнил деревню Холм на Смоленщине и ночную атаку.
— Алеша! — шепотом позвал я Сушкова.
— Ты что? — отозвался тот.
— Замерз.
— Страшно холодно, скорей бы атака! — процедил сквозь зубы Сушков.
— Карпенко где?
69


— Тут.
— Порядок, Алеша! Значит, до последнего вместе!
Тишину мартовской ночи в клочья разодрали автоматные очереди, вспыхнули ракеты. Из вражеских дзотов ударили пулеметы, и над снежным полем низко понеслись светлые, красные и зеленоватые огненные нити. В ответ от Зимниц ударила наша артиллерия. На окраине Маклаков огненные клубы разрывов. Атака!
По балке ползут минометчики во главе с Зиновьевым. Из подвала кирпичного дома вот уже полчаса бьет вражеский пулемет. Расчеты Сушкова и Карпенко пытаются обойти дзот, но фашисты шквальным огнем прижимают их к земле. Невольно вскрикиваю — правую ногу будто проткнули раскаленным прутом. Подполз Сушков.
— Что?
— Наверно, зацепило. Потерплю.
Карпенко и Сушков забрасывают дзот гранатами. И вдруг Карпенко падает. Сушков тащит его в овраг. Но друг наш уже мертв...
А наступление идет. И вот наконец громкое «Ура!».
Маклаки пали. Бой откатывается все дальше и дальше. Вдалеке еще слышны взрывы гранат, бьют пулеметы. Это остатки гитлеровцев загоняют в лес. Тяжело опираясь на винтовку, отправляюсь в санчасть. Около штаба полка разведчики набивают диски автоматов патронами. Им снова — вперед!
Последние дни апреля 1942 года выдались теплыми и тихими. Весна стремительно вступала в свои права. Сошел снег. Ярко-зеленый ковер травы покрыл все вокруг. Белоногие березовые рощицы оделись в нарядные зеленые сарафаны. Только старые окопы напоминали о прошедшем бое.
Деревню Маклаки я увидел издали с пригорка и не поверил своим глазам. На улицах играли ребятишки, в огородах копались женщины и старики. Около одного дома на шесте в новом скворечнике хлопотала пара скворцов. Их звонкое пение напоминало о жизни, о мире, до которого, как я понимал, было еще далеко.
Вот и овраг, где меня ранило, где последний раз вздохнул и умер Карпенко.
— Ребята! — сказал я каким-то не своим голосом. — Покажите братскую могилу.
Сразу притихшие мальчишки повели меня к зелено70


му холму. Долго стоял я молча. Молчали и пацаны. Потом я сказал:
— Ребята, здесь похоронен мой друг Карпенко. Он погиб в бою за вас, за то, чтобы вы стали людьми и всегда готовы были отдать все самое дорогое за счастье своей страны. Запомните это на всю жизнь!
В мае 1944 года наша 15-я артдивизия была переброшена на Карельский перешеек. В районе Выборга противником были сооружены две новые оборонительные линии, восстановлена и значительно усилена «линия Маннергейма».
Комбат Шаповалов и командир отделения разведки Киселев со связистами дни и ночи работают на НП, засекая огневые точки и подготавливая данные для стрельбы. По тому, как активно прибывали новые артиллерийские части, как много завозили боеприпасов, мы чувствовали — готовится наступление.
Командиры минометов Горбунов, Платонов и Бабаев тренируют расчеты, раскладывают мины по весу.
Шаповалов дал приказ о подготовке батареи. В среднем на ствол пришлось по 200 мин. Комбат провел смотр готовности расчетов к бою, проверил состояние материальной части и боеприпасов. Приказал старшине заменить обувь у разведчиков. Отправил на НП разведчиков во главе с Киселевым.
Перед боем, затянувшись махоркой, сели за письма. Комбат присел на бугорке, что-то торопливо писал отцу Евдокиму Шаповалову в далекую кубанскую станицу Славянскую. Рядом Горбунов с товарищами тоже склонились над блокнотами и тетрадными листками. Кто знает, когда теперь придется черкнуть весточку родным.
Шел десятый день июня 1944 года — день прорыва фронта на Карельском перешейке. Три часа утра.
— Снять чехлы! Приготовиться! Зарядить! — разносится команда по огневым позициям артиллерии.
— Огонь!
В тылу вспыхнуло пламя залпов реактивных минометов. Это сигнал начала артиллерийской подготовки. В тот же миг земля вздрогнула, и зыбкая почва заходила под ногами. Тысячи орудий и минометов в течение двух часов вели огонь по переднему краю и тылам противника. Враг не выдержал натиска нашей армии, начал беспорядочно отстреливаться и отходить. Полоса 71


прорыва расширялась. Командование вводило танковые и моторизованные соединения. Шоссе стонало от гула «тридцатьчетверок» и тысяч машин с пехотой.
20 июня над Выборгом взметнулось Красное знамя. А на север шли и шли штурмовики и пикирующие бомбардировщики, громя с воздуха отступающие колонны врага и огневые точки.
Отгремели бои на Карельском перешейке. Осенью 1944 года здесь смолкли пушки, и наши части были переброшены на 2-й Белорусский фронт — в Польшу.
Батарея расположилась в песчаных дюнах правобережья Нарева, в том месте, где река от Ружан вдруг круто поворачивает на юго-восток в направлении на Пултуск. Этот плацдарм на излучине реки в начале октября 1944 года наши войска начали медленно и упорно расширять по фронту и в глубину.
В последних числах декабря Наревский плацдарм был расширен настолько, что стало возможным готовить удар по древнему бастиону немцев — Восточной Пруссии.
С каждым днем все больше и больше прибывало новых частей. Прибывали скрытно, окапывались в мерзлой глинистой земле. На плацдарме стало тесно, особенно артиллерии.
Мы уже знали, что на переднем крае на прямую наводку устанавливают новые пушки «сотки», во всех оврагах и складках местности монтируют пусковые установки реактивных минометов, появились новые танки «ИС».
На суглинках плацдарма — бесснежье, непривычное для советского солдата. Батарея расположилась в красивом сосновом бору. До переднего края рукой подать. Ночью была проведена разведка боем. Батарея хорошо стреляла и отсекла немцев, преследовавших наших разведчиков, которые захватили одного танкиста и двух пехотинцев противника. Батарейцам была объявлена благодарность.
Однако спать не пришлось до самого утра. Как только захватили пленных немцев, враг открыл огонь по переднему краю. Одновременно его артиллерия накрыла нашу минометную батарею, частично повредила огневые позиции. Минометчики укрылись в блиндажах. Немцы вели огонь из шестиствольных минометов. Гро72


мадные фонтаны мерзлой земли взметнулись в небо. Но тут заговорила в полный голос артиллерия плацдарма.
С левого фланга в бой пошли наши мощные СУ-152. На большой луговине, на немецкой стороне, вдруг «ожили» припорошенные снегом копны сена. Это замаскированные «тигры». Они открыли огонь по нашим самоходкам. То тут, то там в небо поднялись черные столбы дыма. И вдруг мы увидели, как с правого фланга, подминая кустарник и молодые деревца, на врага грозно устремились приземистые, краснозвездные, с обтекаемыми башнями танки.
— Ура! «ИСы»! Дави их, ребята!
Стреляя с ходу, «ИСы» жгли одну копну за другой. Вечером бой затих. Немецкая контратака — последняя попытка сбросить наши части в Нарев провалилась.
Усталые до изнеможения, оглохшие от грома боя, батарейцы наскоро умылись холодной речной водой, загремели котелками — начался ужин.
На утро батарея снова вернулась на основные огневые позиции.
Утром 14 января, когда враг еще спал и густой туман с изморозью мощным шлейфом накрыл на протяжении сотни километров две противостоящие друг другу армии, пришли в движение наши отделения и расчеты, роты и батареи, батальоны и дивизионы, полки и бригады, дивизии, корпуса и армии. Все ждали начала артподготовки. Ведь прорыв всегда начинает бог войны — артиллерия.
— Зарядить! — разносится команда по всему Нарев- скому плацдарму. Тысячи орудийных стволов приняли в свои жерла снаряды, на которых были написаны слова «За Родину!». Команду «Огонь!» заглушили залпы реактивной артиллерии. Огненные хвосты от уходящих ракет чертят в небе фантастические узоры.
— После десятиминутного огневого налета приступить к плановой стрельбе по рубежам согласно установленному времени. Точность — минута в минуту, — передает Шаповалов с НП.
Батарея вот уже около двух часов ведет огонь по врагу. Опомнившись от огневого налета, немецкая артиллерия беспорядочно отстреливается. Теперь наша артиллерия резерва Главного командования обрушивает свой смертоносный груз на глубокий тыл противника. Немцы выдыхаются. Все реже и реже разрывы их снарядов. 73


Вдруг взревели тысячи моторов, запах солярки густой волной хлынул на нас. Это танки и самоходные орудия пошли на передний край.
А оттуда уже доносился стрекот пулеметов, дробно ударили автоматы, заухали разрывы гранат и громкое «Ура-а-а!» разнеслось по всему переднему краю. Ну, пошла царица полей!
К вечеру наши войска, отражая многочисленные контратаки противника, продвинулись на пять — семь километров.
Туман еще несколько дней плотно прижимался к израненной земле. Но наши войска вгрызались во вторую линию обороны противника. Прорыв и в глубину и по фронту расширялся и днем и ночью.
Наступил вечер четвертого дня прорыва. Вот уже трое суток мы не спали, а может быть, и спали. На этот вопрос никто бы тогда и не ответил, так как за эти дни и ночи не было команды «Отбой!», не было долгого марша, когда, сидя в кузове, можно немного подремать. Дремали стоя, сидя, ели тогда, когда чуть-чуть затихала стрельба.
После артподготовки из глубокого тыла, из-за На- рева раздался мощный гул. Так шумит надвигающийся ураган по верхушкам леса. Этот гул все нарастал и нарастал. С каждой минутой становилось все яснее, что к фронту идут какие-то новые силы. И вдруг из-за поворота появились темно-зеленые танки, и тысячи щелевидных фар засветились на шоссе. Задрожала земля. 5-я гвардейская танковая армия начала входить в прорыв. Час, другой, третий шли танки и мотопехота. Шум этой бронированной армады звучал в наших сердцах сладостной музыкой грядущей победы.
Всю ночь стонало шоссе от тяжести брони. Масса войск передвигалась в направлении на Цеханув и далее на Млаву. Противник теперь понял, что наступление советских войск только начинается, и в ночь он начал отходить за Млавский укрепрайон.
На пятый день наступления наши войска подошли к Млаве. Голубое и безоблачное небо напоминало васильковое поле. Легкий мороз пощипывал кончики ушей и румянил серые от долгой бессонницы щеки. Кругом, насколько видит глаз, на поле и в низинах, сосредоточились тысячи танков, самоходок, бронетранспортеров, автомашин. Теперь стало ясно, что фронт врага прорван.
74


Утром 19 января небо очистилось от облаков. Из-за Нарева выплыли косяки дальних бомбардировщиков. Они шли на Данциг и косу Фрише-Нерунг. Вслед за ними — новая волна легких бомбардировщиков и штурмовиков. Эти летели на Млаву — здесь шел тяжелый встречный танковый бой.
Артиллерия снова, теперь уже при поддержке с воздуха, начала обрабатывать Млавский укрепрайон...
Вскоре наши войска вышли к Балтийскому морю — восточно-прусская группировка фашистской армии была отрезана, а в апреле 1945 года уничтожена.
и. н. КУЧУГУРНЫЙ
В БОЯХ ПОД ТУЛОЙ
32-я танковая бригада, в рядах которой мне довелось участвовать в боях за Тулу, формировалась в октябре 1941 года во Владимире.
К этому времени под Тулой сложилось тяжелое положение. Вторая немецкая танковая армия под командованием генерала Гудериана, имея целью захватить Тулу и наступать далее на Москву, приблизилась к окраинам города.
31 октября второй танковый батальон нашей бригады по железной дороге подходил к Туле, но станция разгрузки находилась под обстрелом противника. Решили разгружаться прямо на разъезде без каких-либо приспособлений. Танки Т-34 разворачивались на платформах на 90 градусов и «прыгали» под откос. Разгрузку произвели быстро, танки не получили повреждений, но часть платформ остались поломанными. Сняв с брони брезент и дополнительные топливные баки, танковый батальон ушел на окраину города.
В атаку обычно ходят на рассвете. Нарушая это правило, наш батальон под командованием майора Новикова атаковал противника этим же вечером. Больших успехов мы не добились, однако противник убедился в том, что наши войска имеют танки, и пошел в обход города.
Фашисты готовились обрушиться на город с юга. Тогда мы решили сами атаковать — решительно, дерзко и неожиданно. В нашем плане был, конечно, риск — основные силы бригады еще не подошли. Однако надо 75


было дать врагу почувствовать, что мы готовы не только к обороне, но имеем силы и для наступления.
В бою, как и в любом другом сложном деле, есть люди, непосредственно выполняющие главную его часть, и люди, обеспечивающие это выполнение. Чем больше техники и чем она сложней, тем больше людей занято техническим обеспечением. Мы, «помпотехи», как нас обычно называли, обеспечивали исправность, эвакуацию с поля боя, ремонт, заправку горючим и вообще все техническое обслуживание танков вплоть до обучения механиков-водителей. А если обстановка требовала, то помпотехи, не долго раздумывая, садились за рычаги управления танков и вели их в бой.
На исходной позиции перед этим боем нас, помпоте- хов, было трое: А. Н. Евсеев, Л. А. Демидов и я. Мы имели в своем распоряжении два трактора «Ворошило- вец» и одну ремлетучку. Для пункта технического наблюдения мы облюбовали оконный проем пустого зала студенческой столовой механического института. Прямо за окнами столовой — передний край нашей обороны, затем сто метров нейтральной полосы, противотанковый ров и передовая противника.
Пока танки стояли в укрытии, я прямо извелся: все казалось, что какой-либо танк в последний момент обязательно подведет. А ведь каждый из нас любой свой танк знал, как мать ребенка. Рядом со мной так же переживал Алеша Евсеев, родом из-под Козельска — совсем мальчик, розовый и улыбающийся, нетерпеливый и бесстрашный. Когда в 1942 году он погиб (ехал на бронетягаче эвакуировать танк, и пуля ударила его в темя), многие плакали.
Танки в атаку пошли дружно. Сразу же обозначился уставной тактический порядок «углом вперед». Так атаковали, если о противнике знали мало. Из этого порядка удобно перестраиваться в другие.
Закончились первые боевые сутки. К утру все танки, кроме двух, оставшихся на нейтральной полосе, находились в строю. Застрявшие два танка Т-34 находились под обстрелом противника. Их эвакуация легла на нашу службу, а я был тогда в должности помощника командира танковой роты по технической части.
Надо было раздобыть много тросов. Большую помощь нам оказал в этом деле первый секретарь Тульского обкома партии В. Г. Жаворонков. Несколько ночей под огнем противника наши бойцы откапывали за76


стрявшие танки, после чего их удалось эвакуировать и вернуть в строй.
Тем временем противник начал брать Тулу в кольцо.
Наша 32-я танковая бригада поддерживала 413-ю стрелковую дивизию, которая вела оборонительные бои, изматывая противника. В середине ноября 1941 года мы находились на окраине города Болохово, что в 30 километрах юго-восточнее Тулы.
Противник, используя превосходящие силы, предпринял меры к окружению 413-й стрелковой дивизии. Командующий 50-й армией генерал Болдин отдал приказ об отходе дивизии. Для прикрытия в Волохове был оставлен стрелковый полк и наша танковая группа под командованием капитана Запорожца.
Противник окружил Болохово. Стрелковый полк и танковая группа, заместителем командира по технической части которой я был назначен, с боем отходили к зданию горсовета. 19 ноября к шести вечера около взвода оставшихся в живых защитников города сосредоточились в здании горсовета. В это время танки противника подошли на расстояние 70—80 метров и начали обстрел здания из пушек прямой наводкой.
Командир стрелкового полка приказал командиру танковой группы капитану Запорожцу атаковать противника. Но ситуация сложилась неудачно. Два танка Т-34 и один Т-60 вышли из-за здания горсовета и, тут же попав под обстрел танков противника, загорелись. Оставался последний танк КВ, но он не мог участвовать в атаке, так как у него был прострелен ствол пушки и заклинена башня. Из экипажа этого танка оставался в живых только башенный стрелок. Командир полка приказал мне вывести из окружения этот танк.
Выскочив через окно, я сел в танк, где уже находился башенный стрелок, завел двигатель и начал выезжать из-за здания. По нас вели огонь несколько танков противника, но броню КВ они пробить не смогли.
Проехав несколько метров, я начал переключать передачу, но ее заклинило, и танк остановился. Фашисты приближались к нам. Башенный стрелок открыл огонь из пулемета, и немцы откатились. Наконец я с трудом включил передачу, и мы вырвались в поле.
Было темно, шел небольшой снег. Ориентироваться было очень трудно. Смотровая щель механика-водителя забилась снегом. Пришлось открыть смотровой лючок и периодически в него посматривать.
77


Километра через два после выезда из города я увидел горящий сарай. По моим сведениям, там должны были быть наши. Поэтому я повел танк в направлении сарая. Когда мы подъехали к нему на расстояние 500— 600 метров, неожиданно по нашему танку был открыт артиллерийский огонь. Один из снарядов попал в смотровой лючок, и двигатель танка загорелся. Через люк механика-водителя вылезти не удалось. Заклиненная башня была в таком положении, что он не открывался. Пришлось выскакивать через люк башни. Укрылись было под танк, однако вовремя вспомнили, что в танке есть снаряды, которые в любую минуту могут взорваться. Быстро начали отползать от танка.
Встал вопрос: куда идти? Впереди немцы, да и сзади тоже. Все же решили вернуться в Болохово. Вслед нам стреляли немцы, но, на наше счастье, было уже темно. Добрались до окраины города, укрылись в каком-то сарае. В ушах звенело, я ничего не слышал, понял — контужен.
Вскоре мы увидели немцев, которые нас преследовали, но они нас, к счастью, не заметили. Возле сарая была вырыта щель, перекрытая досками и заваленная землей, в которой мы решили укрыться. Я шел по щели первым. В конце мы наткнулись на людей. Это были санинструкторы из нашего стрелкового полка.
Таким образом, нас стало уже четверо, вооруженных одним моим наганом. Я, как старший по званию, взял командование группой на себя.
Из укрытия мы выбрались в час ночи, осмотрелись. Немецких солдат не было, только в поле виднелись часовые. Оценив обстановку и изучив периодичность смены часовых, я приказал своим следовать за мной строем, имитируя развод часовых. Приняв нас за караул, немцы ничего не заподозрили. Так и ушли мы в поле.
Целые сутки оврагами и лесом мы выходили из окруженного Волохова. По пути встречались деревни, судя по доносившемуся шуму, занятые врагом. На следующий день мы вышли к своим.
Прибыв в расположение 32-й танковой бригады, я сделал подробный доклад обо всем заместителю командира бригады, а потом меня отправили к санитарам.
Измотав противника в боях под Тулой, 50-я армия, в составе которой была и наша танковая бригада, 8 декабря 1941 года перешла в наступление и погнала немцев, освобождая Советскую землю.
78


К. В. КОМАРОВ
ЗА СТРОКОЙ ФРОНТОВОГО ПИСЬМА
Каждое событие, даже исключительно крупномасштабное, невозвратно уходит в историю, превращается в обычные страницы бесконечной летописи жизни человечества. И как бы бережно ни хранили мы эту рукопись, постепенно страницы ее блекнут, шрифт стирается, иллюстрации тускнеют — время безжалостно. Для сегодняшнего молодого поколения, а тем более для всех последующих, Великая Отечественная война все больше и больше будет превращаться в одно грандиозное событие с двумя датами — начала и конца. Потому что все меньше и меньше остается нас — очевидцев и участников этой великой битвы за светлое будущее человечества. Потому что все больше и больше «раскопки» героических руин войны будут становиться монополией военных историков.
О Великой Отечественной войне существует большая мемуарная литература. Но, к сожалению, не так уж много у нас мемуаров простых, рядовых бойцов, тех, которые лично на поле боя осуществляли замыслы военных операций.
Одним из таких бойцов был и я. Между мной и противником не было никаких промежуточных дистанций, кроме ничейной полосы. Мы не вели дневников, но в редкие минуты отдыха писали письма близким. Моя мама и сегодня с любовью хранит эти пожелтевшие, бесконечно дорогие ей бумажные треугольники. И сегодня, перебирая их, я снова ощущаю боль ран, слышу стоны умирающих товарищей, чувствую запах гари спаленных деревень, снова вижу войну.
Строка фронтового письма:
«Милая мама! Больше не пиши. Ухожу. Не волнуйся. Бодр и весел. Целую крепко. 19.VIII-41 г. Твой К.»
Первый день войны
22 июня 1941 года я не спал до двух часов ночи. Белая ленинградская ночь была такой теплой, что все окна нашей палаты, расположенной на втором этаже Кронштадтского военно-морского госпиталя, были открыты. Тишина была поистине «звонкозвучной», и в ней четко 79


слышались не только все шорохи из сада и шумы ночного города, но даже гудки паровозов из Ораниенбаума. Светло же было так, что можно читать, сидя у окна.
В госпиталь я попал из учебного отряда КБФ с воспалением легких, которое подхватил на шлюпочных учениях. Болел долго, но теперь практически уже поправился и ждал выписки.
Впереди, недели через две, меня ожидал внеочередной месячный отпуск домой. Глядя в госпитальный парк с громадными липами и вязами, я рисовал себе радужные картины прибытия в Москву. Стройный балтийский моряк — брюки клеш, бушлат пригнан по фигуре, бескозырка сурово надвинута на брови — сходит с «Красной стрелы». Его встречают мама, папа, друзья. Цветы, улыбки, поцелуи! Прогулки во всем флотском блеске по улицам и бульварам столицы. Поездка в Крым или на Кавказ. Теплое Черное море, жаркое южное солнце. Наконец, возвращение в школу окрепшим и загорелым, с небольшим чубчиком, уже разрешаемым по второму году срочной службы.
После двух лет действительной службы — поступление в Высшее военно-морское инженерное училище имени Дзержинского. А можно, конечно, подумать и о торговом флоте, например, закончить мореходное училище. Тогда долгие плавания по всем морям и океанам.
Правда, навестивший меня вчера Гена Конецкий рассказал, что по флоту уже три дня объявлена боевая тревога, всем в отряде розданы винтовки с патронами и противогазы. Но ведь только что было заявление ТАСС, в котором наши взаимоотношения с Германией характеризовались как самые мирные и прочные.
Помечтав, наконец заснул. Спал крепко, но сквозь сон все же слышал отдаленную канонаду. Слышали ее и мои товарищи. Обменялись мнениями и порешили, что это флотские артиллерийские учения.
Однако около 10 часов утра начали поступать тревожные сведения. Финны затопили в морском канале на траверзе Петергофа пароход с зерном, купленным у нас немцами, и тем самым закрыли путь по каналу. Слышанная сквозь сон канонада была стрельбой зениток по немецким самолетам, пытавшимся бомбить Кронштадт. Говорили, что в наш госпиталь поступили раненые.
В 12 часов дня по радио объявили заявление Советского правительства по поводу нападения на нас фа80


шистской Германии. Слухи, увы, превратились в факты. Кончился мир — началась война.
Внезапно послышались резкие выстрелы зениток, и все бросились к окнам. В ясном небе рвались снаряды. Послышался гул, и почти над госпиталем пронеслись самолеты. Опознать их сквозь деревья парка мы не успели. Зенитки стреляли все отчаяннее, небо густо стало покрываться облачками разрывов. Гул усилился, и опять, уже значительно правее госпиталя, показались три самолета, и на них мы увидели кресты! Самолеты веером разошлись в разные стороны и скрылись из глаз. Стрельба зениток постепенно прекратилась. Мы были взбудоражены и обескуражены. Откуда могли взяться немцы — ведь граница так далеко? Как им удалось долететь до нас невредимыми? Где же наши истребители? Оказалось, что война не где-то там, далеко, а здесь, рядом с нами.
Весь день шло бесконечное обсуждение виденного и слышанного.
На следующий день с утра начала работать медкомиссия. Меня и других выздоровевших стали готовить к отправке в свои части — выписывать документы, выдавать со склада форму. Во второй половине дня за мной зашел Гена Конецкий, и мы отправились в отряд. Начинались суровые военные будни.
Становлюсь бойцом
«Милая мамуська!
Пишу с фронта. Пока что жив и невредим, но только здорово устал. Испытал на опыте все военные термины: атака, наступление, оборона и прочее. Писать нет времени и места. Впечатления есть, но об них не стоит писать. Жив буду, увидимся — расскажу.
Целую крепко твой К.»
Весь наш учебный отряд встал на оборону Кронштадта.
В то время Кронштадт был тыловой базой Балтийского флота с большим арсеналом, складами разного судового имущества, нефтехранилищами, морским заводом с сухими доками еще петровской постройки, со школами и военно-морскими училищами. Понятно, что это были уязвимые для авиации и для диверсантов 81


объекты. Поэтому мы находились в непрерывной караульной службе. Несколько раз участвовали в погрузке мин и торпед на корабли. На крышах домов были устроены площадки, и на них поставили зенитные пулеметы.
Во дворах вырыли щели на случай бомбежек, появились ящики с песком для тушения зажигалок, окна заклеили газетными лентами крест-накрест. На плацу звучали команды: «Коротким коли!», «Длинным коли!» — и мы вонзали штыки в хворост или мешки с соломой, укрепленные на деревянных подставках.
Через некоторое время я узнал, что на базе учебного отряда начала формироваться бригада морской пехоты. Сразу же попросился зачислить в нее — отказали, на вторичную просьбу — опять отказ. В третий раз я пошел прямо к комиссару школы и уговорил-таки его.
Меня зачислили в бригаду командиром пулеметного отделения. Костяк бригады, почти половину, составили краснофлотцы учебного отряда, остальные — призванные из запаса бывшие краснофлотцы. Так уж получилось, что командирами отделений, а то и взводов оказались мы — молодые ребята, а у нас в подчинении — «дядьки» по 25—35 лет.
Формирование велось в спешном порядке. Мы — командиры отделений — только-только успели научиться быстро собирать и разбирать «максимы» и винтовки СВТ. Ни стрельб, ни тактических занятий, ни командирских учений провести не удалось. Внезапно днем 19 августа было объявлено построение бригады для отправки на фронт.
День был серый, слегка моросил дождь. Мы шли со скатками шинелей на плечах, с вещмешками за спиной, с СВТ на ремне по ставшим теперь таким родным кронштадтским мостовым и пели песню о комсомольцах, уходящих на гражданскую войну. На тротуарах стояли редкие прохожие, в основном женщины, утирали слезы и махали нам руками.
Погрузка в порту шла допоздна. Со своим отделением я оказался на палубе буксира. Прибыв ночью в Ораниенбаум, расположились вблизи железной дороги. Начали довооружаться. Появились и противогазы, и котелки, и патроны, и саперные лопатки, и каски, но пулеметов пока не дали, сказали: получите на передовой.
На следующий день нас погрузили в теплушки и повезли. Ехали несколько дней. Под Ленинградом видели колоссальное количество людей, в основном женщин, 82


рывших противотанковые рвы и окопы. Проезжая мимо, обменивались с ними невеселыми улыбками и махали друг другу руками. Навстречу попадались эшелоны с ранеными и эвакуированными.
Карельский перешеек в это время был удивительно красив. Стояли ясные теплые дни. Небо было кристально чистым, озера синими, зелень хвои сочной и темной. Кое-где проглядывали желтеющие листья берез.
Ранним утром 28 августа нас выгрузили из эшелона, остановившегося прямо среди леса. На построении было объявлено, что финны высадили десант, перерезали приморскую железную дорогу и шоссе на Выборг. Наша задача: сбросить десант в море, открыть путь на Выборг, а уж потом ехать дальше. Затем нас повели походной колонной по лесной дороге в сторону, где слышались редкие пушечные выстрелы.
Через некоторое время на поле, справа от дороги, в группе кустов и деревьев, мы увидели ту самую батарею, выстрелы которой слышали при разгрузке эшелона. Тут же виднелись зарядные ящики и лошади. Это были полковые пушки, трехдюймовые на конной тяге. После каждого залпа трехдюймовок через несколько секунд за лесом впереди нас слышались разрывы снарядов. Ответного артиллерийского обстрела не было. Пошли дальше.
Подойдя к очередному лесу, колонна остановилась, вперед побежали командиры рот. Немного погодя ротные собрали взводных и отделенных и сказали, что теперь нужно тихо, без разговоров, рассыпавшись поотде- ленно, пройти лес и сосредоточиться на другой его стороне. Дорогу будут показывать пограничники.
Все свернули вправо с дороги. Я сказал своим, чтобы они держались плотнее друг к другу и не теряли меня из виду. Сняв винтовки с ремня, пошли по густому хвойному лесу. Очень скоро мы вышли на небольшую валунную гряду и, подойдя к опушке, залегли в канаве. Неожиданно слева послышались крики: «Ура!», «За Родину!», «За Балтику!» — и мы увидели бегущих по полю краснофлотцев с винтовками наперевес. Я тоже вскочил, крикнул: «За мной!» — и побежал вперед. Вокруг засвистели пули. Справа застрочил пулемет. Противника я не видел. В глазах было только поле, приближающиеся кусты и далекий еще лес. Не стрелял, не кричал, а только быстро бежал. Одновременно было и жарко и холодно. Справа и слева падали люди.
83


Обстрел продолжался, причем выстрелы слышались не только спереди, но и сзади и над нашими головами. Мелькнула мысль — не обошли ли с тыла? Не сразу догадался, что это идет стрельба разрывными пулями, которые при малейшем ударе о ветку разрывались. Отсюда и иллюзия стрельбы с тыла. Опасности ранения разрывной пулей я еще не представлял. Да вообще и испугаться-то по-настоящему не успел.
Огляделся. За соседним валуном залег один мой краснофлотец, невдалеке — еще двое, живые и невредимые.
Стрельба стихла.
Сзади, в лесу, перекликались голоса, видимо командиры собирали бойцов. Время шло, начало смеркаться. К моей группе присоединилось еще человеек десять— пятнадцать из других рот. Сообща решили — с гряды никуда не уходить. Перебрались на ее тыловую сторону и расположились в густом кустарнике, образовав круговую оборону. Стало еще темнее, опустился туман, было тихо: ни выстрелов, ни человеческих голосов не было -слышно. Переговаривались шепотом, прислушиваясь к каждому шороху. Так прошла ночь.
С рассветом пошли назад, к дороге: наверняка там были наши, впереди же—неизвестность. С заряженными винтовками в руках осторожно пошли краем леса. Пройдя немного, улышали стоны и увидели лежащего в кустах можжевельника раненого краснофлотца. Причем рана была с ладонь величиной. Вот он, результат удара разрывной пули!
На перевязку ушли все наши индивидуальные пакеты. Я снял с себя скатку, расстелил шинель, мы положили на нее матроса и, взявшись за борта, вчетвером понесли. Он был грузен. Идти по кочковатому лесу было неудобно, мы спотыкались, импровизированные носилки качались, раненый стонал. Облегчить его страдания мы не могли.
Впереди послышались голоса, и мы вышли к глубокой яме. Вокруг нее валялись бревна. На краю ямы сидел лейтенант у молчащего полевого телефона, рукоятку которого он часто и, видно, безрезультатно крутил. Тут же было несколько санитаров, возившихся с десятком или двумя ранеными, лежавшими поодаль. Положили рядом с ними нашего матроса.
.84


Рядом проходили шоссейная и железная дороги. Через них, пригибаясь к земле, туда и обратно перебегали с носилками санитары, перенося раненых к медсанбату.
Лейтенант попросил нас помочь санитарам, а потом разведать лес.
В лесу, до самого края, откуда началась атака, никого не было. Мы доложили об этом лейтенанту. Подошла еще группа из нашего отряда. Оказалось, что командир бригады убит, а ротный ранен в руку. Прозвучала команда отходить, и мы двинулись по краю леса вдоль дороги, но не выходя на нее.
К ночи группа собралась в одном из брошенных домов. В большой комнате топилась печь. Было так тесно, что, кажется, и отступить некуда, однако, потеснившись, мы все усталые, промокшие, озябшие и голодные, повалились как придется и мгновенно заснули. Наутро всех построили и пересчитали — оказалось в наличии около 300 человек. Из моего отделения никто не был ни убит, ни ранен — все нашлись. Раздали мясные консервы и хлеб. Разожгли костры, организовали горячую еду.
После этого первого для нас боя мы отошли на левый берег реки у поселка Йоханнес, километрах в 15 от Выборга, и заняли оборону. Левый фланг обороны упирался в шхеры Финского залива, а правый терялся в густом лесу. Моему отделению достался участок между шоссейной и железной приморскими дорогами на левом конце готовой части противотанкового эскарпа. Эскарп представлял собой бревенчатый частокол высотой метра в два с половиной, заваленный с тыльной стороны хворостом и засыпанный песком. На этом песчаном валу мы и вырыли стрелковые ячейки в рост, а внизу, у подножия вала, узкие щели для ночлега.
На следующий день финны вышли на нашу оборону, но расположились в лесу на противоположной стороне реки. Они изредка постреливали из автоматов да пускали небольшие мины. Появилась у них и небольшая пушка, которая обстреливала дзот, что был у железнодорожного моста слева от нас, метрах в ста. У одного краснофлотца была снайперская винтовка, и я взял ее у него, чтобы посмотреть в прицел на финнов. Пробравшись через наваленный хворост недостроенного эскарпа, через щель в частоколе стал рассматривать место, откуда стреляла пушка. Саму пушку не было видно, ее присутствие выдавал слабый дымок от выстрелов, но недалеко, на большой ели, виднелось темное пятно. Я посчи85


тал, что это наблюдатель, и быстро сделал по нему два выстрела. Может быть, ранил или убил врага — не знаю, но пятно исчезло. Это был мой первый выстрел по конкретному врагу.
Нас собрали у КП батальона и сказали, что мы передислоцируемся на другой рубеж. Шли лесом, в полной темноте, спотыкаясь о валуны, проваливаясь в выбоины с водой. Мое отделение двигалось в голове колонны. Впереди были только командир батальона да с ним человек пять. С детства я хорошо ориентировался на местности, в том числе и в лесу — родился и вырос в деревне в лесном краю. Ночь была ясная, и, посматривая на звезды, я понял, что мы очень резко выходим вправо, к дороге, на которой финны могли устроить нам засаду.
Я высказал свои опасения командиру батальона. Он со мной согласился и предложил идти впереди колонны. Мне повезло, я вывел колонну на шоссе метров за двести сзади нашего завала на дороге. А ведь ночью, не разобравшись, и свои могли обстрелять нас, окажись мы перед ними.
Остановились мы на острове Бьерке, как раз напротив поселка Койвисто с кирхой в центре. И здесь, врывшись в землю, мы простояли в обороне ровно два месяца, прикрывая путь из Ханко в Кронштадт от возможных действий кораблей противника из шхерного района.
Первое письмо с фронта и было написано мной с острова в тот период, когда мы рыли окопы и землянки и ставили проволочные заграждения.
Получит ли мама мою весточку? Я не был в этом уверен.
На «Малой земле» Ленинградского фронта
В начале ноября 1941 года ночью нас неожиданно подняли и спешно двинули на Ораниенбаумский плацдарм на восьмом километре шоссе Петергоф — Гости- лицы.
Уставшие, невыспавшиеся, мы почти механически двигались по зимней дороге. Кругом были заснеженные поля и леса. Мороз стоял градусов под двадцать, и над темной извивающейся колонной поднимался пар от дыхания людей. Вдалеке за лесом колыхались зарева пожаров, слышалась отдаленная редкая артиллерийская стрельба.
86


К этому времени фронт здесь уже стабилизировался. Немцы зарылись в землю на границе досягаемости артиллерии береговой обороны Кронштадта, его фортов и боевых кораблей. Второй месяц шла затяжная война. Никто не предпринимал попыток продвигаться вперед.
В селе, где мы остановились, нам устроили баню и выдали зимнее белье, телогрейки и ватные штаны. От холода все, что нам выдавали из обмундирования или случайно попадалось нам под руку, мы натягивали на себя. Так, на мне, например, были надеты: тельняшка, белье, фланелевка, гимнастерка, кожушок, сшитый мной из обрезков овчины, телогрейка и шинель (на посту, при ночлеге в снегу надевалась, кроме того, плащ-палатка). На голове подшлемник и ушанка, на руках трехпалые рукавицы. Конечно, мы были неуклюжи, зато мороз был не страшен. Только вот на ногах оставались уже изрядно поизносившиеся сапоги. Ноги мерзли, и на привалах мы их грели, становясь на горячую золу костров, а спать ложились «валетом», укутывая друг другу ноги шинелями.
После бани нас отправили во второй эшелон обороны юго-восточной части плацдарма. Маленькие землянки на 5—10 человек находились на краю старого елового леса. Впереди было небольшое замерзшее болотце с мелкими кустами, за ним начинался безлесный холм. По его правому от нас склону раскинулась деревня Большие Илики, дорога в которую из Ораниенбаума проходила рядом. За проселком справа был смешанный лес, в котором стояла артиллерия.
Во втором эшелоне мы не задержались. На передовой сложилась тревожная обстановка, и нас срочно направили туда. Передовая находилась на противоположном скате холма в двух-трех километрах от второго эшелона.
Здесь наш взвод расположился в противотанковом рву и сразу же стал рыть небольшие землянки в его скате, а остальные взводы выдвинулись метров на пятьдесят вперед, в первую линию.
Обстановка у нас была относительно спокойная: обычная беспорядочная автоматная стрельба немцев и светящиеся ракеты по ночам, а днем — дежурный утренний монотонный обстрел да одиночные, очевидно пристрелочные, артиллерийские залпы. Мы были заняты строительством своих землянок и на огонь немцев не отвечали.
87


Линия обороны на принятом нами участке представляла собой стрелковые ячейки глубиной не более полутора метров, рыть глубже было нельзя, начинались грунтовые воды. Некоторые ячейки были перекрыты одним накатом и превращены в укрытия, а также в землянки с зигзагообразными входами, закрывавшимися двумя-тремя рядами висящих плащ-палаток, и печуркой, сделанной из ведра.
В землянках вечно было сыро и чадно — никаких дымоходов или вентиляционных ходов не было из-за требований маскировки. Ни дымка, ни пара, ни отблеска света. Иначе сразу же минометный обстрел немцев. Стенки не были заделаны, внизу набросан лапник. В землянку можно было забираться только на корточках и сидеть там, прижавшись друг к другу и непрерывно поддерживая бездымный костер. Все эти скромные фортификационные сооружения располагались на пологом склоне, спускавшемся в сторону немецких окопов, до которых было от 50 до 150 метров на разных участках нашей обороны. Одним словом, все наши позиции были на виду у противника и свободно им простреливались.
Однажды ночью мне с двумя бойцами было приказано отправиться на левый фланг обороны нашей роты. В полный рост, не хоронясь, пошли мы к окопам и тут же поплатились: нас обстреляли из минометов. Я почувствовал удар под левую лопатку. Он был настолько сильным, что рука онемела и повисла. Боли из-за онемения я не почувствовал и не особенно испугался, думая, что это несерьезно. Пришлось ползком под обстрелом возвращаться. В землянке командира взвода с меня начали снимать мои многочисленные одежки. Вот где «слоеный пирог» сослужил великую службу и спас от тяжелого ранения.
Осколок мины оказался плоским куском металла размером в пятачок. Он потерял силу удара, пробивая многочисленные одежки, и словно прикипел к коже. Скорее, это была контузия, а не ранение. Осколок вынули, рану залили йодом, перевязали, и я лег спать здесь же, отказавшись идти в медсанбат — боясь отбиться от своей части.
Шло время. Блокада Ленинграда начала ощущаться и у нас. Мы недоедали и приходилось экономить силы, беречь боеприпасы.
А зима все «заворачивала» — по ночам морозы доходили до 20—25 градусов, днем немного теплело. Дни 88


стояли солнечные, и в затишке даже пригревало. Снегу было полно, и новые воронки отчетливо чернели на его белизне.
20 ноября стоял такой же ясный солнечный день. Заснеженные поля просматривались отлично как на нашей, так и на немецкой стороне — все боялись обнаружить себя, не высовывались. Я стоял дневную двухчасовую вахту. Опираясь руками о края окопа, притоптывал ногами от холода и изредка выглядывал из-за бруствера в сторону немцев. Вдруг заметил, что метрах в трехстах от меня на поле, за шоссе Петергоф — Гостилицы, где у противника были окопы, появились два немца. Один из них — левый — присел, а второй, в длинной шинели, стоял справа и наблюдал за тем, что делал первый. Что уж он там делал, я не разобрал. Мишени были отличные — две черные, четкие на белом фоне фигуры по пояс и в рост. На бруствере у нас всегда лежали готовые для стрельбы в автоматическом режиме винтовки СВТ.
Установив правильную дистанцию на прицельной планке и тщательно прицелившись в фашистов, я дал очередь примерно на полмагазина. Стоящий немец упал, а второй сразу же исчез, как провалился. Из нашей землянки спросили о причине стрельбы. Я объяснил и сказал, что пора уже меня сменять. Однако оказалось» что до конца вахты оставалось еще минут десять. И тут я допустил непростительную ошибку, оставшись на том же месте, откуда стрелял. Меня засекли.
Свиста мины я не слышал — внезапно справа под ногами в полуметре от меня вспыхнул с резким разрывом бело-оранжево-красный с синими прожилками лучей шар. Правую ногу обожгло. Опираясь руками на края окопа, на одной левой ноге я стал перебираться влево, где была стрелковая ячейка, перекрытая сверху накатом. Даже несмотря на боль, сообразил, что немцы уж если начнут стрелять из миномета, то выпустят не один десяток мин. Однако на этот раз они выпустили еще только две мины, которые разорвались где-то дальше от меня.
Ко мне подскочили товарищи, появились носилки. Попытались нести меня по ходу сообщения, однако из этого ничего не вышло, так как носилки не проходили через зигзаги окопов. Тогда ребята приняли смелое решение: выползли из окопа, вскочили и вчетвером, прямо в полный рост, бегом потащили меня в тыл. Бежать 89


нужно было метров 100—150 в сторону гребня холма. Немцы не ожидали этого и опомнились только тогда, когда вся группа проскочила опасную зону.
Я просил пить. Болела только правая нога. Меня перебинтовали прямо по сапогу и наложили выше колена жгут. Когда кончился обстрел, сначала по ходу сообщения, а потом за гребнем холма в прикрытии кустов, опять же в полный рост, друзья положив носилки на плечи, понесли меня в тыл. На дороге у деревни попались дровни, на которых уже везли раненых. К ним пристроили и меня.
Вот она фронтовая дружба. Если бы ребята дождались темноты, а не приняли смелого решения под огнем, под самым носом у немцев тащить меня в тыл, я бы наверняка истек кровью и умер. Где они сейчас? Живы ли? Память о них я всю жизнь храню в своем сердце.
В светлой палатке медсанбата с меня срезали оба сапога — оказалось, что и вторая нога ранена. Промыли и перевязали раны, сделали какие-то уколы, заполнили какую-то карту, положили ее мне на грудь, накрыли плащ-палаткой и снова на дровнях повезли дальше в тыл. Дорога шла сквозь лес. По ней к вечеру меня доставили в военно-морской госпиталь Больших Ижор.
И вот я в операционной. Это была светлая комната, полная людей в белых халатах. С меня начали снимать мой «слоеный пирог» и обнаружили, что ранено предплечье левой руки в двух местах. Несколько мелких осколков попало также в кожу правой кисти — их сразу же вытащили.
Нижнюю одежду не снимали, а срезали ножницами. Как оказалось, обе ноги были ранены и в голени, и в бедра.
Кто-то сказал: «Будем ампутировать правую ногу». Услышав это, я слабо прошептал: «Не надо. В крайнем случае сохраните хоть колено». Женщина-врач сочувственно посмотрела на меня.
Ассистентом при переливании крови оказалась женщина врач-окулист и, очевидно, по чисто профессиональной привычке обратила внимание на мой правый глаз, осмотрела его через увеличительное стекло и заметила четыре мелких осколочка мины, неглубоко врезавшихся в глазное яблоко.
Вся операция длилась, наверное, около часа.
Наконец, всего забинтованного уложили меняв мягкую белоснежную госпитальную кровать, укрыли теп90


лым одеялом, напоили горячим какао, дали бутерброд из мягчайшей булки. На стене часы показывали час ночи, и я закрыл глаза. Наступила разрядка, и слезы совершенно непроизвольно полились по щекам.
Я спросил фамилию хирурга — Федорова. Сразу же после войны я пытался найти мою спасительницу, запрашивал Ленинградский военный округ, но так и не сумел ее разыскать. Ей я благодарен на всю жизнь за прекрасную операцию — коленный сустав был сохранен, и я не только могу теперь свободно ходить на протезе, танцевать, ездить на велосипеде и мотоцикле, водить машину с обычным управлением, но даже и кататься на лыжах, в том числе и с горок.
Первая шеренга
День Победы я встретил в Ленинграде, где жил и учился в Ленинградском кораблестроительном институте с сентября 1944 года.
Я приехал в Ленинград через полгода после полного снятия блокады и застал еще картину блокадного города. На перекрестках, в углах домов доты и дзоты, витрины больших магазинов — Пассажа, Елисеевского и других — заделаны щитами с песчаной засыпкой, Гос- тинный двор — сгоревший, Петр Первый — в чехле, шпиль Адмиралтейства — в матерчатой маскировке, коней Клодта — нет, множество домов разрушено до основания, в Александровском парке — зенитные батареи. К весне 1945 года жизнь в городе все больше налаживалась. Он опять стал многолюдным: возвращались из эвакуации коренные ленинградцы, а вместе с заводами и учреждениями приезжали жители из других мест. Много было военных и выписавшихся из госпиталей раненых.
Я жил недалеко от Московского вокзала. В этот счастливый день — 9 мая — в моей комнатушке собрались студенческие друзья. Каждый принес с собой кто что мог. Мы выпили за победу и пошли на Невский.
На улице все поздравляли друг друга. Мы шли развернутой шеренгой по середине Невского к Дворцовой площади. Я шел на костылях. Многие из нас были в армейском обмундировании, только без погон, но с медалями, орденами и красно-желтыми нашивками за ранения. К нам присоединялись по пути такие же бывшие 91


фронтовики и военные. Сзади выстраивались другие шеренги. Все радовались, пели.
На Дворцовую площадь пришли, когда там уже было много народу, но люди все подходили поодиночке и группами, и площадь забивалась до отказа. Со всех сторон слышались поздравления. Толпа бурлила.
Много лет спустя в Ленинграде была заведена традиция: 9 Мая в День Победы от Московского вокзала к Дворцовой площади отправляется шествие во главе с шеренгами сводного военного оркестра.
Первая такая шеренга 9 мая 1945 года была наша.
п. С. МИНАКОВ
БРОНЕВОЙ УДАРНЫЙ БАТАЛЬОН
В лесу было тихо, только поскрипывали от ветра деревья, да с легким шуршанием падал на пожухлую траву сухой августовский лист. Сквозь ветви куста, за которым я лежал, над обширной поляной отчетливо вырисовывался квадрат бледно-серого предрассветного неба. Оттуда должен был появиться враг.
Час назад нас, молодых новобранцев, проходивших военное обучение в летних лагерях под Тулой, подняли «в ружье». Через три минуты после сигнала тревоги вся рота застыла в строю.
— Ну вот, товарищи, раньше, чем мы думали, настал час вашего боевого крещения, — сказал командир роты лейтенант Василенко. — Служба ПВО сообщила: к расположению нашей части приближается вражеский самолет. Возможна высадка десанта противника. Приказываю повзводно рассредоточиться вдоль опушки леса, вести тщательное наблюдение. В случае выброса парашютистов открыть по ним огонь и уничтожить врага. Действовать спокойно, четко, без суеты. Вопросы?
Вопросов не было. Какие, например, вопросы могли быть у меня, вчерашнего студента, только-только изучившего винтовку и не нюхавшего пороху.
Быстро заняли позицию, начали поудобнее пристраивать оружие. Время тянулось нестерпимо медленно. Через час-полтора послышался рокот приближающегося самолета. Во рту сразу стало сухо. Со всех сторон залязгали затворы, кто-то приглушенно сказал: «Смотри в оба, ребята», — и вновь тишина.
92


Гул моторов нарастал. В небе появился силуэт вражеской машины. Неожиданно вблизи от нее появились белые пятнышки парашютистов, под ними обозначились черненькие точки, росли, увеличивались на глазах. Прозвучала команда:
— Открыть огонь по врагу!
Пулеметный треск вспорол тишину. Будто кто-то могучий и невидимый рванул надвое серый лоскут неба. Я лихорадочно загонял в казенную часть обоймы с патронами и раз за разом нажимал на спусковой крючок. А на противоположной стороне поляны, как гигантские медузы, колыхались над землей и гасли купола парашютов.
Больно хлестнуло по правой голени, словно кнутом полоснуло. Схватился рукой за ногу: кровь.
Уже утром в медсанбате я узнал, что десант мы уничтожили: двадцать восемь захватчиков так и не встали с русской земли, шестеро сдались в плен.
Недели три ушло на поправку. И вот я снова вернулся в строй.
Через месяц в конце сентября сорок первого меня, как четверокурсника Государственного экономического института, направили в Военно-политическую академию имени В. И. Ленина.
Помню тревожный день 16 октября. Враг, несмотря на упорное сопротивление наших войск, рвался к Москве. Командование академии объявило готовность к возможному участию в боях за Москву всего личного состава. В тот же день на площади Маяковского я наспех прощался с женой. Она тоже уже была одета в шинель военврача. Семья Минаковых шла на фронт.
Вскоре академия была эвакуирована в предураль- ский город Белебей Башкирской АССР. Потянулись дни напряженной и серьезной учебы. На бронетанковом отделении учился я хорошо, с большим рвением старался постичь военную науку, хорошенько изучить боевую технику — отечественные танки БТ-5, БТ-7, Т-26, английские «Матильда» и «Валентайн», американские — М-2 и двухбашенные М-3, а также такие военные науки, как история войны и военного искусства, военная тактика, вооружение, управление танками в бою и т. д.
В декабре 1942 года мы закончили ускоренный курс академии и ждали с нетерпением отправки на фронт, однако, как выяснилось, напрасно. На полях погибал урожай, а армию надо было кормить. Поэтому по прось93-


бе Белебеевского горкома партии направили нас в пожарном порядке в колхозы на обмолот пшеницы. Сказали: считайте, что вы тоже на фронте.
В тот год действительно выдался небывало богатый урожай. По дороге я видел очень много необмолоченного хлеба. Его надо было срочно молотить. Но как? На десятки колхозов, расположенных в округе 100—150 километров, работал только один механик МТС, а в колхозах комбайны на стационарном обмолоте обслуживали молодые парни 16—17 лет, побывавшие по 2—3 недели на ремонтных работах в МТС подручными рабочими и, естественно, еще не овладевшие техникой.
Привезли меня в колхоз прямо на поле, к стоящему комбайну. Вокруг него бестолково суетились два паренька. Какая-то женщина, видимо бригадир, со слезами на глазах то и дело говорила им:
— Миленькие, ну что же машина-то стоит, ведь солдатам на фронте хлеб нужен, постарайтесь.
Ребята сокрушенно разводили руками: все, мол, испробовали...
Председатель сельсовета отрекомендовала меня:
— Вот привезла к вам командира-танкиста из академии, он постарается помочь.
Откровенно говоря, я чувствовал себя неуверенно — все же не механик, но в то же время сам себя подбадривал: раз с танками справлялся на «отлично», так неужели с комбайном не справлюсь? Повозившись полтора-два часа, проверив основные детали мотора, я, к моему удовольствию, обнаружил, что в карбюраторе был неправильно установлен игольчатый клапан. Поставив все на свое место и убедившись, что горючее есть, масло в картер залито по норме, молотильный аппарат и другие детали комбайна в исправности, мы включили зажигание, и мотор с полуоборота завелся.
Полтора месяца молотьба шла полным ходом, люди — по большей части женщины и подростки — работали посменно круглые сутки на молотьбе, а отвозили зерно пожилые мужчины и несколько вернувшихся из госпиталей фронтовиков.
Вскоре пришла телефонограмма с вызовом меня для отправки на фронт. Не могу без волнения вспомнить процедуру моих проводов. Всем колхозом провожали, дали мешок замороженных пельменей, килограммов пять сала: «Угости товарищей на фронте». В резерве Западного фронта находиться пришлось недолго.JB мае. 94


или июне 1943 года меня в числе нескольких выпускников Военно-политической академии имени В. И. Ленина вызвали в управление кадров и сказали, что командование сочло целесообразным направить нас не на политическую, а на командную работу, учитывая острую необходимость и успешную учебу в академии. Мы переглянулись, но никто никаких возражений и даже реплик не подал.
Так я был направлен на должность командира танковой роты в 42-ю гвардейскую танковую бригаду, действовавшую в составе 31-й армии Западного фронта.
Вскоре я прибыл в свою часть, находившуюся западнее Вязьмы. Меня встретили очень радушно комбриг полковник Котов и комбат майор Лукашов. Полковник Котов, коренастый, рослый, как говорят, крепко скроенный мужчина, с доброй улыбкой пожал мне руку и сказал: «Мы очень рады, что к нам прибыло такое солидное пополнение, ведь вы — «академик». Вам, товарищ старший лейтенант, доверяется большая боевая сила — десять великолепных танков Т-34, укомплектованных грозным вооружением и хорошим личным составом. Надеемся, оправдаете доверие Родины».
Я немного растерялся и, видимо, поэтому неестественно громко выкрикнул:
— Служу Советскому Союзу!
И окончательно смутился.
Комбриг в сопровождении комбата и своего адъютанта повел меня в расположение роты, которой мне предстояло командовать. На опушке леса мы остановились, и комбриг сказал:
— Ну вот, и ваши орлы.
— Извините, товарищ комбриг, но я вижу только одного танкиста с автоматом и густой кустарник на опушке леса.
Котов слегка похлопал меня по плечу и сказал:
— Умелая маскировка. Вы должны быть благодарны своему предшественнику старшему лейтенанту Смирнову за отличную выучку личного состава. Хорошее подразделение. Он многое бы рассказал вам о бойцах, но, к сожалению, контужен и отправлен в госпиталь.
Вокруг было спокойно, только издали доносился гул артиллерийской канонады, да в небе плыл глухой рокот самолетов.
Пока мы вели этот разговор, на опушке леса выстроился личный состав роты и лейтенант Воронов, заме-
95


нявший командира роты, подбежал к комбригу с рапортом.
Когда мне представили командиров взводов в звании от старшины до лейтенанта, познакомили с личным составом, показали боевые машины — танки Т-34, я, признаться, немного оторопел, хотя и старался не показывать этого. Подчиненные мои имели боевой опыт, а эти прекрасные приземистые, выкрашенные в темно-зеленО- ватый цвет танки я вообще увидел впервые. Однако когда стал знакомиться с машинами, то убедился, что они в какой-то степени напоминают танки БТ-7, только гораздо мощнее, с более прочной броней, более мощным мотором и оружием. Тут я немного успокоился и стал чувствовать себя увереннее.
Потекла обычная фронтовая, будничная жизнь. Мы с боями успешно продвигались на запад. Появились и новые товарищи. Я очень сдружился с лейтенантом Мишей Чернышевым.
Как-то под вечер мы с ним пошли проверить несение службы часовыми. Уже стемнело. Шли лесной тропинкой. Вдруг Миша оступился и вскрикнул.
— Что с тобой?
— Да вот оступился...
На другой день в трудном и упорном бою в числе других Миша погиб. На опушке леса на пригорке мы похоронили их, поставив над братской могилой памятник с надписью: «Вечная слава героям!»
На ближних подступах к Ярцево немцы имели сильно укрепленные позиции, глубоко эшелонированную оборону. К этому огневому рубежу пробивались мы вместе со стрелковыми частями и артиллерией две недели, ведя беспрерывные тяжелые бои.
Запомнился один из завершающих боев за Ярцево. С обеих сторон в бою участвовало до 100 танков. После часовой артподготовки пехота с участием танков нашей бригады двинулась в атаку по фронту шириной примерно в полтора километра. Танки с ходу открыли огонь из пушек и пулеметов по засеченным целям. Удалось подавить несколько огневых точек. Тогда немцы пустили в ход до 40 своих танков. Завязалась танковая дуэль. Шла непрерывная стрельба с обеих сторон, и у немцев и у нас загорелось по нескольку танков. Тут сказала свое слово наша противотанковая артиллерия — она смогла подбить свыше 15 немецких машин. Оставшиеся немецкие танки развернулись и стали отходить. Пресле-96


дуя отступающих фашистов, наши войска заняли город Ярцево, который являдся воротами к Смоленску,
В середине сентября 1943 года в нашу армию пришло подкрепление. 42-я танковая бригада получила приказ поддержать стрелковые соединения, наступающие на Смоленск.
В один из боевых дней утром наша артиллерия открыла ураганный огрнь пр переднему краю обороны немцев. Через час-полтора огонь был перенесен в глубину обороны, и в бой пошди наша пехота и танки, ца ходу ведя интенсивный огонь, подавляя действующие огневые точки и оттесняя пехоту противника-. Такие атаки предпринимались по три-четыре раза в день, ц каждый раз мы закреплялись на все бодее удобных по-, зициях.
Наконец 25 сентября войска 5-й и 31-й армцй при поддержке тднков нашей бригады и артиллерии ворвались в Смоленск.
Вскоре нам был зачитан приказ Верховного Главнокомандующего о присвоении нашей бригаде наимено-, вания: «42-я гвардейская Смоленская»,
Небольшая передышка. Несмотря на потери в живой силе и технике, нашу бригаду из боев не вывели, а пополнили новой техникой, личным составом и снова бросили в бой.
Мы продвинулись от Смоленска километров на десять— пятнадцать, и тут случилось так, что прервалась связь штаба батальона с тремя танками, посланными в разведку. Комбат назначил меня офицером связи и поставил задачу попытаться разыскать танки, а также принять меры к их возврату в расположение батальона.
Благополучно преодолев километра три-четыре, я добрался до железнодорожной ветки. Только успел перейти ее, как начался артобстрел. С трудом нашел небольшое углубление и вжался в него. Признаться, неуютно себя чувствовал; осколки разрывавшихся снарядов так и хлестали землю поблизости от моего убежища.
Наконец стихло. Я пошел по лощине и вскоре, к своей великой радости, увидел метрах в семистах один из нащих танков. Стал осторожно подбираться к нему. Метров за пятьдесят притаился и стал наблюдать. Смотрю: кто-то шевелится под танком. Наш! Узнал его. По- пластунскн пополз к танку. Под танком оказался стрелок-радист, его радости тоже не было границ. Механик- 4 Зак. 700
97


водитель погиб от прямого попадания вражеского снаряда в смотровую щель, командир танка тяжело ранен, рация вышла из строя. Спрашиваю, где еще два танка. Оказалось, что один танк, который первым вырвался на возвышенность, был сразу подбит и сгорел. Судьба экипажа неизвестна. (Позже выяснилось, что они добрались целыми и невредимыми до расположения батальона.) Третий танк находился в укрытии с перебитой гусеницей метрах в ста пятидесяти от нас. Гусеницу удалось восстановить, и под прикрытием темноты мы добрались к своим.
Шли ожесточенные бои на подступах к Орше. Стрелковые части, поддерживаемые нашей бригадой, шаг за шагом пробивались к городу. Роте, которой я командовал, была поставлена задача: подавить вражескую огневую точку на высоте 164.
Было хмурое ноябрьское утро, моросил мокрый снег. Девять наших танков приняли боевой порядок углом вперед. Танк, из которого я вел огонь, шел в середине правого крыла.
Бой длился, наверное, не более часа. Мы потеряли три машины. Одна из них была та, из которой я управлял действиями роты и сам вел стрельбу из пушки. Приказал снять с танка пулемет, выбрать удобное место и вести огонь судя по обстановке. Сам пересел во второй танк, сменив раненого его командира.
По рации принял приказ комбата: «Изменить направление движения танков на 45 градусов правее и сосредоточить огонь по скоплению противника». Узнал также по рации, что в этом же направлении начала действовать вторая рота нашего батальона. К вечеру бой затих, и комбат нам сообщил, что за успешную операцию командование приняло решение многих представить к наградам, среди них была и моя фамилия.
Следующий день — 17 ноября 1943 года — оказался для меня роковым. Мы продолжали вести бой на подступах к Орше. Погода была гадостная, шел небольшой снег с дождем. Впереди, метрах в восьмистах, виднелась реденькая рощица, из которой то и дело били пушки в нашу сторону.
Получил приказ: выступить в составе трех взводов, сосредоточить огонь на скоплении противника. Отдал я приказ командирам взводов, и пошли мы в сторону рощи, ведя интенсивный огонь из пушек и пулеметов. Я успел сделать около пятнадцати выстрелов. Затем во 98


время короткой остановки сориентировался через открытый люк, дал еще два выстрела по цели, и снова тронулись вперед. Вдруг стрелок доложил: с замком пушки что-то неладно. Приказал ему занять мое место, а сам перелез на его. Пока осматривал пушку, приказал механику-водителю отвести танк в какое-нибудь укрытие. И вдруг в башне вспыхнул сноп искр. И темнота— я потерял сознание.
Очнулся на земле под танком и сразу почувствовал сильнейшую боль в обеих ногах. Около меня лежал механик-водитель Саша Белов. Спросил его, что с остальными членами экипажа. Оказалось, что стрелок-радист ранен в пятку левой ноги, а башенный — погиб. Фашистский снаряд ударил прямо под венец башни. Саша оказался невредимым, он с большим трудом вытащил меня через нижний люк. Спросил, почему мы под танком? Он ответил, что делал попытки оттащить меня куда-нибудь в сторону от дымившегося танка, но вокруг будто свинцовый дождь идет.
Не знаю, сколько мы там пролежали, сознание у меня снова помутилось. Но очнулся я уже на дне траншеи и опять увидел сидящего около меня Сашу. А совсем рядом дымился наш танк. Саша сказал, будто извиняясь:
— Ты побудь здесь, командир, немного. Потерпи, ладно? Я за подмогой сбегаю. Мигом... А то не осилить мне одному, хоть убей!
— Иди, чего там...
И тут загорелся наш танк. Я хорошо слышал, как он потрескивал, будто ворох сухих дров. Предчувствия у меня были самые мрачные. Ведь в танке осталось больше половины боекомплекта, горючее в баках. Взрыв неминуем, а я от танка всего в нескольких метрах.
Сколько прошло времени — не знаю, и вот раздался сильнейший взрыв. Сверху обрушилась земля. Почувствовал, что начали тлеть мои ватные брюки. Левая рука — в крови, небольшим осколком поврежден безымянный палец, левый глаз не видит. С трудом правой рукой засыпал песком тлеющие брюки. Опять впал в забытье и очнулся от какого-то шороха. Открыл глаза и увидел Сашу Белова и военфельдшера — рослого парня. Вдвоем они и вытащили меня из могилы. Нестерпимая боль в ногах вновь отключила мое сознание. Очнулся я в просторном блиндаже. Здесь уже было пятеро раненых танкистов из нашего батальона. Смертельно хотелось 4
99


пить, но воды не было. Эвакуировать нас подальше, в тыл, тоже было нельзя: светло, неподалеку передовая. Но ноябрьский день, да еще в пасмурную погоду короток, и сумерки наконец наступили.
Мой Саша с военфельдшером перетащили меня и еще одного тяжело раненного танкиста через противотанковый ров на плащ-палатке. Остальные раненые потихоньку добирались сами. Метрах в ста от противотанкового рва стоял танк с перебитыми гусеницами. Под ним была кем-то вырыта яма, и нас всех с трудом в нее поместили. Военфельдшер вызвался пойти в тыл, достать танк и с ним приехать за нами. Так мы и остались на попечении Саши.
Уже было совсем темно, хоть глаз коли. Вдруг с неприятельской стороны послышалась пулеметная стрельба. Справа и слева прошили ночную тьму разноцветные нити трассирующих пуль. Никто не хотел оказаться в плену у врага. Заволновались: как быть? Я, хотя и тяжелее всех был ранен, но, как старший по званию и по должности, должен был принять решение. Определили наличие оружия. Оказалось, что у нас имелись немецкий автомат, два пистолета и две гранаты-лимонки. Решили отстреливаться, если фашисты появятся возле нашего убежища. Если же не удастся отбиться, последнюю гранату взорвем в нашей яме.
К счастью, делать последнего не пришлось. Обстрел вскоре прекратился, а еще короткое время спустя мы услышали с нашей стороны рокот танкового мотора. Танк остановился около нашего убежища. Военфельдшер быстро соскочил с корпуса машины, держа в руках небольшую канистру с кипяченой еще теплой водой. Какое блаженство было ее пить! Несколько глотков сразу прибавили нам сил.
Двоих раненых и военфельдшера поместили внутрь танка, а нас — тяжело раненных и Сашу Белова — на жалюзи. Как приятно было ощущать тепло родной брони, ведь все время, пока мы находились в блиндаже и в яме под танком, знобило и никак не удавалось согреться.
В пятнадцати километрах от передовой под прикрытием небольшого лесочка располагалась большая палатка медсанбата. Меня поместили вблизи от входа на носилках. Около меня неотлучно находился Саша. Я попросил его записать мое представление к наградам особо отличившихся танкистов и, прежде всего, его самого.
Через некоторое время меня уложили на стол, стояв100


ший в центре палатки под единственной электролампочкой, питающейся от аккумуляторной батареи, и сделали первую медицинскую обработку ран, а потом на носилках отнесли в кузов стоявшего поблизости грузовика. После двадцати минут езды мы прибыли на какой-то полустанок, где стояли паровоз с пятью товарными вагонами. Быстро поместили нас в вагоны, в которых было темно, холодно и неуютно. Стояли, наверное, не менее полутора часов, пока не были загружены ранеными все вагоны. Наконец, состав тронулся.
Не помню теперь, сколько мы ехали. Поездом, потом снова в грузовиках, пока не прибыли в армейский госпиталь в Смоленск. Разрушенный город представлял собой тягостное зрелище. Невредимых зданий вовсе не было.
Госпиталь, в который нас доставили, размещался в большом товарном складе, не имеющем даже потолка. К счастью, меня уложили на кровать поблизости от большой «буржуйки». И вот тут-то я наконец согрелся. Но стала донимать нестерпимая боль. Мне сделали укол, и я уснул.
На следующий день меня приготовили к операции. Делали ее под общим наркозом, и поэтому не могу сказать, сколько она длилась. Очнулся я на своей кровати, у печки-времянки. Лежу на спине, закованный в гипс, с широко расставленными ногами. Мне снова сделали укол. Говорят, что я спал часов шесть, потом стал стонать, сам услышал свой стон и проснулся. Из ноги у меня удалили осколок толщиной около сантиметра и длиной около двух сантиметров. Он поразил вначале правую ногу, а затем левую, где и застрял. Кроме него в ногах сидело много других мелких осколков.
Спустя три дня после операции мне стало хуже. Сняли гипс с левой ноги и сообщили, что придется ампути- ровать ее выше колена. Я наотрез отказался. Врачи колебались. И тут мне повезло. В нашем госпитале проводил консультации один видный профессор из Москвы. Он осмотрел мою ногу и сделал заключение: угрожающей жизни опасности нет, но меня нужно срочно эвакуировать в Москву, чтобы спасти ногу.
На другой день самолетом меня доставили в Москву и поместили в госпиталь к профессору Вишневскому. К вечеру он меня осмотрел и сказал:
— Ноги мы вам сохраним. Но после операции придется полежать в гипсе месячишка три-четыре. Это не101


легко, конечно. Но потерпим, молодой человек, что же делать. Ноги этого стоят.
Трудно описать все страдания мои в период пребывания в гипсе. На третьем месяце неподвижного лежания на спине образовались пролежни. Пришлось на время снимать гипс и лечить их. А потом снова в гипс.
Добрым словом хочется вспомнить ведущего хирурга Смелякова Сергея Ивановича, который так внимательно опекал всех нас, подбадривал и вселял уверенность в успешное лечение.
После трехмесячного моего пребывания в госпитале приехал навестить боевой товарищ — младший лейтенант Московкин, который привез выписку из приказа по 31-й армии о награждении меня орденом Красной Звезды, а в июле 1944 года я получил его из рук М. И. Калинина. Посланец родного батальона сообщил, что наши войска закрепились на удобных позициях восточнее Орши примерно в тех местах, где я был ранен. Потом стало известно, что летом 1944 года возобновилось наступление наших войск, освобождена Орша.
Наконец пришла пора снимать гипс. Теперь настал черед упорной работы массажистов, физио- и механотерапевтов, да и моей собственной. Можно себе представить мое настроение — ноги как палки, с недействующими суставами, не могу ни оторвать их от кровати, ни сесть, а до того, чтобы ходить, было еще далеко. Месяца полтора упорной борьбы с самим собой, интенсивного массажа, лечебной гимнастики, механотерапии — и я стал понемногу передвигаться на костылях.
Так кончилась для меня война. А мой броневой ударный батальон шел на запад.
Н. И. ЗАПРУДСКИЙ
МИНУТА МОЛЧАНИЯ
Каждый год 9 мая ровно в семнадцать пятьдесят пять я включаю телевизор. На экране появляется мраморный барельеф пятиконечной звезды, озаренный светом вечного неугасимого огня. И нет над головой чисто выбеленного потолка — есть осклизлый бревенчатый накат землянки, нет сияющей люстры — есть коптилка, наспех сделанная умелыми солдатскими руками из снарядной гильзы, нет фужера с вином — есть помятая
102


алюминиевая кружка с законными боевыми ста граммами.
И нет их, дорогих сердцу фронтовых друзей. Потому что это в их честь горит телевизионный огонек памяти. Они не дожили до Победы, но она была бы невозможна без них.
«Вечная память героям...» — говорит звенящий от сурового напряжения голос диктора.
Сколько тяжелых неизгладимых картин оживают в памяти и проносятся в сознании за одну короткую, но такую бесконечную минуту...
Июль сорок первого выдался на редкость сухим и жарким. Пыль над дорогой стояла такая, что солнце сквозь нее казалось расплывшимся малиновым шаром. Две живые нескончаемые ленты буравили эту пылевую стену с двух сторон. Вперед, на запад, навстречу врагу шли воинские части, назад, в глубь страны, — вереницы беженцев со скарбом на тележках, телегах, повозках, уныло ревущий, блеющий от жажды скот. Плач детей и женщин, суровые окрики командиров, визг грузовиков — все слилось в какую-то грозную какофонию.
Он шел рядом со мной, в одном строю, тяжело сопя и отплевываясь от пыли. На плече — видавшая виды «трехлинейка». Коренастый, с жесткой черной копной волос, лохматыми кустистыми бровями, на крутых скулах играют желваки — ни дать ни взять — цыган, только бороды не хватает.
— Как звать-то, земляк? — спросил его молодой белокурый ополченец, балагур и любимец всей батареи.
— Мишка, — неохотно буркнул тот и вновь ушел в себя, будто на ключ закрылся.
— Откуда только такие берутся? — не унимался белокурый. — Где работал-то, спрашиваю?
— На машиностроительном, — как отрезал Мишка. — Еще есть вопросы? Пол? Возраст?
— Черт с тобой. Так и помрешь молчуном.
— Не бойся, не хуже тебя сумею. Только не в одиночку. Нескольких фашистов с собой прихвачу.
Идти было нестерпимо тяжело, и мне не хотелось ни участвовать в их перепалке, ни останавливать ее. Костюм для похода у меня был явно неподходящий: черный шерстяной пиджак с широченными ватными плечами, необъятной ширины модные брюки «чарльстон»,
юз


пижонские скороходовские ботинки, успевшие через полста километров пешего марша разлететься вдрызг. На плечах винтовка и противогаз, на брючном ремешке саперная лопатка и патронташ. Дикий, видимо, был вид.
Наконец спасительная команда: «Привал! Перекурить, переобуться!»
До чего же это вкусная вещь — вода! Кажется, нет сид оторваться от фляги. Буквально усилием воли заставляю себя отстранить горлышко. Нельзя расслабляться, иначе идти будет еще тяжелее. Как-то сейчас дома, что думают обо мне, ведь ни одной весточки послать близким пока не удалось. Да и удастся ли...
Стон... Я оглянулся. Поодаль, за бугорком, лежал Мцщка. Он, видимо, только снял ботинки. Его носки и портянки были какого-то непонятно бурого цвета.
И вдруг я понял суть этой окраски — кровь!
— Михаил, ты что? -- оторопело спросил я его.— Развяжи... Давай помогу.
Мцщка скрипел зубами, разуваясь.
— Сейчас бы не след. Потом хуже будет. До вечера надо дотерпеть. Плоскостопый я. Такая, брат, история.
Поглядев на ноги парня, я в первый момент даже растерялся.
Подошел политрук Кочуров:
— Что тут у вас? Это что такое, почему скрыли?
— Не взяди бы в ополчение. Потому и скрыл. А я их бить должен. И буду бить.
Мишка цедил эти фразы сквозь зубы, морщась от боли — нога в ботинок не влезала,
— Да, да, конечно, — как-то не по-военному мягко произнес политрук. — Вот что, товарищ боец, — обратился он ко мне, — найдите санитара, пусть перевяжет — и в обоз. Скажете: я распорядился.
Уже отходя от нас, Качуров похлопал меня по плечу и сказал убежденно: «Не победить нас Гитлеру. Нет, не победить, пока такие ребята есть».
«...павшим в боях за свободу и независимость Родины», — продолжает диктор.
Будто кто-то невидимый, сильный сжимает рукой горло. Это не огонь горит на мраморной плите — это Мишка живой свечой горит на броне фашистского танка. Его первый и последний бой...
104


На желтом нескошеном поле обозначились серо-зеленые кубики. Легкий монотонный, будто шмелиный, гул нарастал, переходя в грозный рокот и лязг. Это шли танки. За ними черная россыпь точек. Но на них уже не концентрировалось наше внимание, хотя каждая точка — озверевший головорез, опьяненный жаждой убивать» грабить и к тому же вооруженный лучше нас. Танки, только танки в поле зрения. Смертоносный стальной магнит, диктующий психологический настрой боя» властно забирающий на себя все внимание бойца. Вот сейчас это чудовище навалится на тебя, будет вминать в землю. Но вместе с тем всплывает и другое чувство. Его не охарактеризуешь просто. Это какое-то злобное отчаяние с осознанием твердой уверенности, что уступить ты права не имеешь. Ни при каких обстоятельствах. Иначе гибель не только тебе — всем: родным, близким, до боли родной земле.
Неудержимо идут танки. И вдруг... громовой залп из-за спины, будто небо раскололось. Это наша артиллерия пришла на помощь. «Ура!» — раздалось по окопам. «Мы не одни!» — радостно выстукивает сердце. Вот задымилась одна зеленая громадина, другая зачадила и завертелась на месте, подгребая землю, будто стараясь насыпать вал. Еще залп, еще... Залегла пехота врага.
Но что это? Два танка все же прорвались к нашему первому окопу. Мишкиному окопу. Выдвинул он его немножко вперед, не рассчитал и получился сейчас на острие атаки. Теперь не поправишь положение.
Вот головной уже на подходе к окопу. Едва пули прошли смертоносным веером поверх бруствера, Мишка приподнялся во весь рост и спокойно, как на учении, швырнул связку Гранат пОД гусеницы. Оглушительный взрыв. Танк Остановился, пламя рвануло из люка. С горящей брони посыпались на землю немецкие танкисты в черных комбинезонах. Катались по пожухлой траве, стараясь сбить пЛамя, спрятаться в воронке. Нет, не хотела поруганная ими земля спрятать их от пуль Мишкиной трехлинейки.
Расстреливая гитлеровцев, увлекся боец. Не заметил, как второй танк появился сбоку окопчика. И сражаться больше было нечем: кончились гранаты.
Мы видеЛИ, как поднялся Михаил навстречу танку. Он яростно что-то кричал, В поднятых руках у него были зажаты две последние бутылки с горючей смесью. 105


Солдат шел на стальную махину один на один, гордо, во весь рост.
Пуля разбила бутылку, горящая жидкость вылилась на бойца. Весь в огне, он успел запрыгнуть на танк, разбил у жалюзей вторую бутылку и исчез в снопе пламени.
Многие из нас на секунду закрыли глаза рукавом: не было сил смотреть — и вновь припали к ложу винтовок. Хочу верить, что ярость удвоила нашу меткость и счет, который Михаил предъявил фашизму за жизнь свою, был немалым. Мне кажется, что, если бы в этот момент гитлеровцы хоть на миг очутились в наших окопах, ни один в живых не остался, голыми руками бы разорвали — такой была наша ярость.
После боя комиссар сказал:
— Друзья! Вы все видели, как гордо умирает советский человек за свою Родину. Кто останется в живых, расскажите об этом своим детям.
Замолкает диктор. В торжественном молчании горит вечный огонь. Он будет гореть на телевизионном экране еще целую минуту, вырывая своим немеркнущим светом из тьмы небытия дорогие нам лица.
Я вижу тебя, как живого, главстаршина, подводник Сорокин. Если бы не ты, лежать мне в братской могиле на орловской земле. Я пью горькую чарку в твою память, отважный моряк, не доживший до светлого часа Победы.
Бой затих, но запах пороховой гари не проходил. Казалось, он навсегда пропитал истерзанную землю и уже не выветрится. Впереди дымились обгоревшие остовы домов, одиноко торчала какая-то чудом уцелевшая печная труба — все, что осталось от маленькой орловской деревни Городище. До нее — рукой подать, еще метров триста. Две линии окопов, которые враг не отдаст без боя.
Я, согнувшись, пробираюсь по траншее, только что отбитой у фашистов.
Вот он лежит, мертвый, с головой, неестественно откинутой набок. Это он, пришедший с Запада «сверхчеловек», чуть не лишил меня жизни. Всего полчаса назад из-за поворота окопа высунулся ствол его автомата. 106


За спиной кто-то крикнул: «Ложись, лейтенант!» Падая от мощного толчка, я успел увидеть, как в окоп прыгнул главстаршина Сорокин. Его пудовый кулак, как кувалда, опустился на каску фашиста. Тот свалился как подкошенный, а автоматная очередь прошила воздух над моей головой.
Наш взвод взял первую линию быстро. Успеху в немалой степени способствовала штурмовая группа моряков-дальневосточников под командованием главстаршины Сорокина. Они дрались яростно. Недаром немцы так боялись их. Да и вообще надо сказать, что солдат сорок третьего года разительно отличался от солдата сорок первого года. Пропала робость, убедились, что гитлеровцев можно успешно бить. Возросло чисто военное мастерство. Ну и победа под Сталинградом подняла наш боевой дух до высшего предела. Мы были уверены: как бы тяжело ни пришлось впредь, в боевых действиях произошел коренной перелом, и этот перелом в нашу пользу.
Я продолжал искать своего спасителя. Жив ли?
За поворотом я увидел у бруствера окопа моряка богатырского сложения. Он раскуривал самокрутку. Радостно крикнул ему:
— Сорокин! Живой?
— Как видишь, лейтенант.
— Спасибо тебе. Жизнью обязан.
— Какие счеты! Завтра ты меня спасешь.
— Как ты его... просто кулаком...
— Кулак — он тоже оружие, — сказал Сорокин. — Особенно когда злой. А я зол на них.
Кто-то крикнул:
— Где комвзвода? Не видели? Посыльный из штаба...
— Ну вот, Сорокин, это по нашу душу. Я думаю, насчет нового наступления команда будет, — сказал я великану.
Так и случилось. Посыльный принес приказ: нам предлагалось развить атаку и освободить деревню. Однако относительно пополнения — ни слова.
— Ну, что будем делать, — старшина? — задумчиво произнес я.
— Думаю, так. Я с братвой попробую ворваться во вторую линию окопов на правом краю, — Сорокин показал рукой, — и закрепиться, чтобы потом с фланга поддержать ваш бросок.
107


На том и порешили. Вскоре Сорокин со своей группой ворвался в намеченный участок.
Немцы немедленно перешли в контратаку, и тут же сосредоточили сильный минометный огонь на участке, отделявшем нас от моряков.
Мы обратились за помощью в штаб с просьбой поддержать штурмующую группу артогнем. Просьбу нашу артиллеристы выполнили, но плотность огня оказалась явно недостаточной. Усилить ее было нельзя, иначе под ударом оказались бы и наши бойцы.
Через некоторое время приполз истекающий кровью связной. Известия были плохие: сорокинцы держатся на одном героизме, атаку отбили, но потери велики, а главное — боезапас на исходе. Послали бойцов с патронами, но гитлеровские снайперы убили их.
Мы слышали, что сорокинский окоп резко снизил активность огня. До крови кусали губы: рядом гибли товарищи и не было никакой возможности их выручить. Оставить с кровью отвоеванную у немцев первую линию мы не могли: враг неминуемо ударил бы нам во фланг, можно было бы потерять захваченную с таким трудом первую траншею.
Решили подождать до утра, тем более что стрельба с обеих сторон затихала. Среди ночи до нашей траншеи с трудом доползли двое оставшихся в живых моряков. Они вынесли на себе уже полуживого Сорокина. Рассказали, что отбивались до последнего патрона. Изрешеченного пулями старшину они оторвали от бесполезного теперь пулемета буквально силком. В смертельном бреду он никак не мог осознать, что стрелять уже нечем. Потом процедил сквозь запекшиеся кровью губы:
— Оставьте. Все равно буду руками душить гадов... Но сил уже не было. Сорокин впал в забытье. Только поэтому и удалось утащить его из окопа.
Старшина пришел в себя на минуту уже перед смертью. Спазма сжала мне горло. Сквозь кровавую пену на губах он прошептал, обращаясь ко мне:
— Прощай, лейтенант. Помни...
Конца фразы я не расслышал. Ушел из жизни главстаршина Сорокин. Ушел, до конца выполнив свой сыновний долг перед Отчизной.
Кончается день очередной годовщины Победы. Давно ушли гости, легли спать домашние, только память, 108


взбудораженная разговорами о былом, пережитом в тяжелые годы фашистского нашествия, продолжает бодрствовать. И перебирает она страницы суровой летописи военных лет.
Больше всего вспоминаются первые месяцы всенародного горя, первые этапы тяжелого пути, пути войны.
3 июля 1941 года. Я, тогда студент второго курса Московского технологического института, пришел в красный уголок нашего общежития на Котельнической набережной. Здесь мы все вместе — и студенты, и преподаватели — собрались, чтобы прослушать выступление по радио товарища Сталина. До сих пор звучат в ушах эти отрывистые, четкие, проникающие в сердце слова.
«Товарищи! Граждане!
Братья и сестры!
Бойцы нашей армии и флота!
К вам обращаюсь я, друзья мои!
Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину, начатое 22 июня, продолжается...»
Все присутствующие затаили дыхание.
И. В. Сталин от имени Центрального Комитета партии объяснил сложившуюся на фронтах обстановку и призвал советский народ незамедлительно перестроить свою жизнедеятельность и экономику страны соответственно требованиям войны с сильным, коварным и жестоким врагом. Он призвал партию и народ подняться на священную борьбу с врагом, покончить с беспечностью и резко повысить бдительность.
Слова Сталина, обращенные к народу, звучали как могучий тревожный набат, в котором слышались отзвуки знаменитого ленинского призыва: «Социалистическое отечество в опасности!» Мы были уверены, что гневный и призывный голос этого набата замолкнет только тогда, когда гитлеровские захватчики будут разбиты.
Прозвучали последние слова: «Все наши силы на поддержку нашей героической Красной Армии, нашего славного Красного Флота! Все силы народа — на разгром врага! Вперед, за нашу победу!» Репродуктор умолк.
Переговаривались вполголоса, обсуждали услышанное. Стало ясно: война предстоит неимоверно трудная и изнурительная, она потребует отдать всего себя святому делу борьбы с сильным, хитрым и злобным врагом. Понятно было и то, что в этой войне столкнулись два 109


мира и две идеологии — фашизм и социализм, идеология рабства и мракобесия с идеологией света, добра и справедливости.
Стихийно, как бы сам собой, возник митинг. Решение было коротким: «Всем идти на фронт!» Из многих страстных, ярких и горячих выступлений запомнилось мне одно, вернее его концовка.
Преподаватель химии Зайончковский пламенно и страстно закончил свою речь: «Мы забьем осиновый кол в могилу немецкого фашизма».
После митинга, не сговариваясь, все, как один, двинулись через Устьинский мост на улицу Осипенко, к институту. Там уже собрались все студенты и преподаватели, наверное не менее тысячи человек. Люди были возбуждены до крайности, в их взглядах чувствовались тревога и беспокойство за судьбу оставленных врагу городов, за нашу истекающую кровью армию. Но я не помню, чтобы в чьих-то глазах были безысходность, обреченность. Нет, я видел во взглядах людей жажду мести и ненависти к врагу. Кто-то с крыльца парадной лестницы скомандовал: «Товарищи! Идем к райкому партии». Без команды выстроились в колонну по четыре и, сохраняя четкий строй, шли по улице уже не по- граждански, стараясь печатать шаг. Было заметно, что все подтянулись, посерьезнели и посуровели. Чей-то сильный голос запел «Священную войну», и в ту же секунду песню подхватила вся колонна.
На площади у Павелецкого вокзала, где находился Кировский райком партии, — яблоку негде упасть. Сюда шли и коммунисты, и беспартийные, и старые, и молодые, и рабочие, и инженеры, и домохозяйки, и пенсионеры, — словом, все, кто по-настоящему любил свою страну, кому были дороги ее честь и свобода. Потом я узнал: так было везде.
Уверен, что, если бы в этот самый день фашистские главари хоть одним глазом взглянули бы на то, что происходило в городах и селах нашей страны, видели бы, как ответил народ на призыв партии о защите своей отчизны, они бы поняли гораздо ранее сорок пятого, что проиграли войну.
Запись добровольцев в Московское народное ополчение шла полным ходом. Тут же назывались подразделения. Я был зачислен в артиллерийский дивизион стрелковой дивизии народного ополчения Кировского района Москвы.
110


О молниеносности формирования Московского ополчения можно судить хотя бы по тому, что в столице в июле 1941 года двенадцать стрелковых дивизий были готовы к выходу на фронт.
Военные будни для нас начались буквально с первых часов службы. Быстро построили и представили командиров и политработников. В ожидании получения оружия слушали радио, сообщения не радовали. «После тяжелых и продолжительных боев наши войска оставили город...» Горько и обидно было слушать подобное. Казалось, что начинает кровоточить сердце.
Наконец долгожданная команда: «Для получения оружия становись!» Всех охватило радостное и горделивое чувство, которое испытывает человек, получивший в руки оружие для защиты правого дела. Но каково же было всеобщее огорчение, когда из раскрытых ящиков стали извлекать... учебные винтовки. Многие ребята были откровенно расстроены. Политрукам пришлось немало потрудиться, чтобы объяснить новоиспеченным солдатам: фашист — убийца профессиональный, бить его надо по науке. Поняли. Разбирали и собирали затворы винтовок, надевали и снимали штыки, чистили детали уже со всей серьезностью.
После ужина снова команда: «Становись!» Прибыли представители райкома партии и командиры из штаба дивизии. Секретарь райкома поблагодарил за проявление высокого патриотизма и поздравил с вступлением в ряды народного ополчения. Один из командиров зачитал приказ о выступлении и о проведении нашего военного обучения в процессе похода.
Москва провожала нас настороженная, встревоженная. Окна в осиротевших домах заклеивались бумажными полосками на случай бомбежки. По улицам везли огромные надутые брезентовые колбасы-аэростаты. Они должны были затруднить полеты вражеским стервятникам. Устанавливались прожектора.
И только когда мы немного отошли от Москвы, вдруг заметили, что солнце светит по-прежнему, все так же беззаботно поют птицы, будто и не пала на мир зловещая тень коричневой чумы. Только тогда мы поняли, что жизнь продолжается, но за нее надо драться. Драться до последнего. Чтобы хоть потомки наши видели эту изумрудную зелень берез, а не мрачные сторожевые вышки концлагерей и заборы с колючей проволокой.
111


Возраст ополченцев был самый разный — от 16—17 до 60 лет и даже более. Были здесь и бывшие военные, и сугубо штатские люди. В нйш дивизион вошли студенты и преподаватели Московского института легкой промышленности, рабочие и служащие кожзаводов и обувной фабрики «Парижская коммуна», железнодорожники, рабочие с машиностроительных заводов, учителя. Несмотря на разнородность состава, уже в течение нескольких дней дивизион стал одним дружным коллективом. Этому во многом способствовали командир и комиссар дивизиона.
Командир — в прошлом участник гражданской войны, затем директор средней школы — был человеком волевым и чутким. Фамилии его, к сожалению, память не сохранила.
Особой любовью и уважением пользовался у всех комиссар дивизиона, тоже участник гражданской войны, политрук Качуров. Ему было уже за 50. До войны он работал на кожзаводе. Это был пролетарский вожак в подлинном смысле слова, честный и преданный Родине человек, настоящий большевик. С первых дней службы в ополчении он для нас — молодых — был и другом, и товарищем, и отцом, и наставником, и учителем.
В тяжелую минуту он как-то незаметно, исподволь умел направить ход разговоров в нужное русло, подбодрить уставших. Он постоянно был среди бойцов и для всех нас представлял образец для подражания. Прошло уже много лет, а его строгое, но какое-то вдохновенное лицо видится и сегодня.
В Первые дни среди молодых ополченцев комиссара единодушно нарекли «отец». По-моему, это высшая оценка, которая может быть дана руководителю вообще.
Повезло нам и на командира батареи. Лейтенант Розин был выпускником Подольского артиллерийского училища 1941 года. Молодой, но уже получивший боевое крещение на Карельском перешейке, он был нам очень симпатичен. Розин все делал с какой-то неподдельной восторженностью. Видимо, был романтиком. Дело знал: отлично владел всеми вйдами стрелкового оружия. И впоследствии мы убедились в его прекрасном умении командовать подразделением.
Особенно тяжелыми и изнурительными были первые дни похода. Почти все мы были городскими жителями, 112


не привыкшими еще спать на голой земле, делать большие переходы, терпеть жажду. Кроме того, мы ведь должны были в перерывах между переходами, хоть в первом приближении, готовиться к бою, к встрече с противником, научиться обороняться, научиться наступать, владеть саперной лопатой, бросать гранаты и бутылки с горючей смесью. Надо было в общих чертах изучить тактику боя. К тому же нас готовили стать артиллеристами, а это вдвойне усложняло задачу.
Так, как говорится, и жили. Днем — нестерпимая жара, ночью — холод и сырость. Днем — изнурительный переход, вечером — занятия по боевой подготовке с преодолением препятствий, рытьем окопов и другие нелегкие упражнения. А ведь среди нас были люди, перешагнувшие полувековой рубеж. Но не помню, чтобы кто-либо роптал. Величайший советский патриотизм и безграничная любовь к Родине вели этих людей на бой с фашизмом, вЛивали дополнительные силы.
Дыхание войны становилось все ощутимее. 22 июля ночью впервые услышали глухое урчание вражеских бомбардировщиков, идущих на большой высоте в сторону Москвы. Появившуюся в походных буднях некоторую успокоенность сразу как рукой сняло. Более сотни километров отделяли нас от Москвы, но мы видели, как родной город отражал вражеский налет. Световые пальцы прожекторов беспокойно перебирали небо. Вырывались из тьмы разрывы зенитных снарядов. Зрелище было зловещим и фантастичным. Потом нам казалось, что возвращающиеся назад стаи фашистских стервятников изрядно поредели. Это вселяло уверенность, что воздушная оборона Москвы налажена хорошо и врагу не прорваться к сердцу Родины.
Дни шли и шли. Где-то за Вязьмой нас обмундировали и выдали настоящее боевое оружие. Теперь у нас быЛи пилотки со звездочками, гимнастерки, военные брюки, кавалерийские куртки, которые ночью спасали нзе от холода. С трудом, но научились заворачивать и обмотки.
Освоили и новое оружие. Нам выдали новенькие, только с завода, самозарядные винтовки системы Токарева. Выдали в разобранном виде. Правило же их сборки и пользования во всем дивизионе знал толком один лейтенант Розин да еще несколько бойцов. Мучились два дня, пока не научились владеть новым оружием. Тут же организовали стрельбы.
113


К середине августа приблизились к фронту. Проходили разрушенные фашистскими самолетами дома и станции, видели расстрелянные с воздуха колонны пеших беженцев и автомашин.
Первое крещение наш дивизион получил вблизи небольшого старинного русского городка.
После марша объявили привал на берегу узенькой речушки, мы молниеносно разделись и, как по команде, бросились в воду. Было истинным наслаждением окунуться в прохладную воду после долгого перехода. Но вдруг из-за поворота реки прямо на нас вынырнули три «мессершмитта». Это было настолько неожиданным, что все оторопели. Вывел из оцепенения чей-то истошный крик: «Воздух!»
Самолеты без разворота сразу устремились на нас, спикировав, бросили несколько бомб и начали поливать из пулеметов. Голые люди метались из реки на берег и обратно. Наука, как вести себя при бомбежке, была полностью забыта. Кто-то пытался командовать, но тщетно. Я видел, как один пожилой ополченец закрутил огромную самокрутку, закурил и сидел, бессмысленно улыбаясь, глядя на бешено ревущие самолеты. Вой моторов, грохот разрывов, противное цоканье пуль оводу.
Бомбежка длилась недолго, но безоружным, не обстрелянным в боях ополченцам это короткое время показалось вечностью.
Когда самолеты ушли, мы осмотрелись вокруг и взглянули друг на друга. Поднялся общий нервный смех. Было стыдно и обидно. Обидно от беспомощности перед лицом врага. И вместе с тем радостно, что остались живы. Ведь до этого нам попадались только развалины зданий, разбитые эшелоны и автомашины, мы наблюдали бомбежки со стороны.
Однако этот случай явился для всех отличной школой и уроком на многие дни и годы вперед. И командиры, и бойцы поняли, что война не прощает даже малейшей беспечности. Поняли и то, что паника, страх, неразбериха — это первые и самые страшные враги.
Мы стояли в строю перед комиссаром, понурившись. Понял наш «отец» общее состояние и сказал: «Ну что, товарищи? Хорошо, что такое не случилось на передовой. Там за подобное нас ждало бы всеобщее презрение. Пусть впредь для нас это будет жестоким уроком». До последнего своего дня он нам ни разу не напоминал о происшедшем.
114


Командир батареи сообщил, что нас передают на пополнение регулярной армии в дивизию, которая сильно поредела в тяжелых боях на подступах к Смоленску.
Ночью за горизонтом вспыхивали зарницы взрывов и отдаленный тяжелый гул доносился до нас со стороны фронта. Посуровели лица у командиров и бойцов. Все как будто напряглись. Инстинктивно почувствовали: впереди бой, встреча с врагом лоб в лоб. И не ошиблись.
В эту августовскую ночь уже не отдаленный, а близкий гул шел по полям и лесам, огни пожарищ светили почти по всему горизонту. Но нам некогда было разглядывать и прислушиваться. Мы лихорадочно работали лопатами, готовя окопы, теперь уже настоящие боевые окопы — в полный рост. До сих пор я с благодарностью вспоминаю командира батареи, который привил нам уважение к саперной лопате, этому неприхотливому инструменту, который здорово мешает в походе, но так необходим солдату перед боем. Скольким бойцам помогла она дожить до победы! Хотя мы были артиллерийской частью, но во всем дивизионе была всего одна пушка, и та старенькая. Не успели нас вооружить артиллерией. Поэтому оборону заняли, как обычное стрелковое подразделение. К тому времени в нашей батарее, теперь уже взводе, было три ручных пулемета,, два автомата ППД, штук двадцать самозарядных винтовок СВТ и около десятка старых русских трехлинеек. Патронов хватало, а также гранат и бутылок с зажигательной смесью.
Дивизиону предстояло защищать высоту, господствующую в этом небольшом районе, с которой хорошо1 простреливалась шоссейная дорога.
К рассвету не только вырыли окопы, но и во многих местах соединили их ходами сообщения. Получилась довольно солидная линия обороны. Отрыли мы и что-то вроде блиндажа для комсостава дивизиона и взвода. Как будто все было готово к бою.
Со стороны фашистов всю ночь слышался рев моторов, часто вспыхивали фары машин, ночную тьму прорезали сигнальные ракеты. Никто не спал. Говорили мало, команды подавались коротко, отрывисто.
Рассвело неожиданно и быстро. Над головами, на высоте примерно в километр, прошли два немецких разведчика и разбросали листовки с обыкновенной дешевой фашистской пропагандой. Еще до рассвета, часам 115


:к четырем, комиссар дивизиона вместе с командиром батареи обошли все окопчики и проверили боеготовность каждого бойца. По их озабоченным лицам чувствовалось — положение нелегкое. Да и сами мы ощущали, что впереди по фронту накапливается крупная механизированная, а может и танковая, группа.
После облета разведчиков, минут через 20—30 грянуло...
Хотя артподготовка и не дала, видимо, фашистам желаемых результатов, психологическое воздействие ее, конечно, было значительным. Адский грохот, вой и звон, столбы земли и дыма, едкая гарь, шипение осколков— все смешалось воедино. Солдат обстрелянный артподготовку воспринимает как что-то страшное, но понимает, что настоящий бой впереди. А вот в первый раз...
Хотелось залезть на самое дно окопа, забиться в самую укромную складку матери-земли — выручай, родимая.
Артподготовка завершилась минут через двадцать, так же резко и неожиданно, как и началась. Будто оборвалась струна. Тишина полная. Даже слышно, как жужжат мухи. Только гарь, да вспоротая земля, да истерзанные деревья.
Оглохшие и обалдевшие, мы растерянно огляделись и едва расслышали команду: «Доложить о потерях». К счастью, судьба и на сей раз оказалась к нам милостива. Потери небольшие. Убиты были двое. Из них один пожилой рабочий. Он воевал с немцами еще в первую мировую, был в плену больше года и все предупреждал нас: «Ребята! Эти гады такие жмоты, что не дай бог к ним попасть в плен. Заморят голодом». Его засыпало в окопчике. Так и похоронили прямо в нем, насыпали холмик земли.
Не успели отдышаться, перевязать раны, как разда- .лось зловещее урчание — из-за рощи выползло несколько танков. Мы их насчитали сначала семнадцать, затем во второй линии еще двенадцать. За второй линией замелькали фигуры автоматчиков, еще не развернувшихся в цепь.
Что было дальше... Сейчас даже и не вспомнить. Помню, стрелял, бросал гранаты, яростно кричал что-то. Потом ударила наша артиллерия, и серо-зеленая волна мундиров покатилась назад...
В песне поется: «Последний бой, он трудный самый». Не знаю, спорить не буду — до Берлина не дошел. 116


.Может, так и было. Но для меня этот первый бой был -самым трудным. Хотя были потом сражения и подраматичнее и, прямо скажу, потруднее...
Утро следующего дня мы встретили уже бывалыми солдатами. По крайней мере, так были твердо убеждены. Нас поразила какая-то странная тишина. В течение всей ночи непрерывно слышалась стрельба вдоль линии обороны из винтовок, автоматов и пулеметов, вспыхивали ракеты, а к утру почти по всему фронту все затихло. В чем дело? Что произошло? Командование дивизиона выслало группу ополченцев в разведку. Часам к десяти они вернулись и доложили — немцев впереди нет. То .же самое нам подтвердили соседи справа и слева.
Из дивизии прибыли представители политотдела, принесли газеты и письма, но что-либо вразумительное о нашем положении и наших последующих задачах сказать не могли. Были слышны звуки боя где-то на правом и левом фланге, но, судя по всему, это было километрах в 8—10 от нас. Обстановка была и непонятной, и какой-то угнетающей. Курили, разговаривали, но как-то рассеянно. И вдруг со стороны тыла поднялась пальба из пулеметов и автоматов. На полном скаку пролетел на повозке мимо наших окопов повар с дымящейся кухней: «Немцы окружают!» Организовали круговую оборону. Потом комиссар дивизиона принял решение идти вперед. Если немцы не оставили там заслона — прорвемся. Будем сидеть между двух огней, нас всех перебьют. Километра полтора—два прошли вперед быстро, с оружием наперевес. Никого нет. Тогда остановились и решили обсудить положение. Комиссар дивизиона и командир батареи подсчитали, что в группе в общей сложности человек триста. Автоматная трескотня сзади прекратилась. Но вдали где-то слышны звуки боя.
Над головами ревели самолеты, шедшие на бомбежку.
Замаскировались мы в небольшой рощице, окруженной густым кустарником. Здесь перед вчерашним боем стояла какая-то немецкая часть. Видны были следы кованых сапог, колеи от их машин и пушек. Комиссар принял решение до ночи остаться в роще, не обнаруживать себя. Окопаться и приготовиться к круговой обороне. Если уж давать бой, то драться до последнего. Всем было ясно: раз мы в тылу врага, только железная дисциплина и выдержка могут спасти часть от гибели.
117


Комиссар, как старший по званию и по опыту, принял на себя командование всей группой. Распорядился насчет расхода еды и боеприпасов. Приказал провести разведку и уточнить, как двигаться на восток для соединения с нашими войсками. Ночью предстоял трудный бросок по тылам фашистов.
С наступлением темноты пошли. Сразу поняли: выйти будет нелегко. По крупным магистралям почти сплошным потоком шли немецкие танки и машины с пехотой.. Горизонт был багров, горели деревни, поселки.
К полуночи колонны машин на шоссе поредели, а скоро прошли совсем. Стало немного легче на душе. Появилась возможность покурить. К утру, вымученные до предела, остановились недалеко от опушки небольшого леска. Утренний туман еще не совсем рассеялся. К комиссару подошли разведчики и доложили, что примерно в двух километрах отсюда по проселочной дороге движется в нашу сторону колонна советских военнопленных человек 400—500 в сопровождении небольшой группы фашистов. Решили отбить эту группу пленных и вместе с ними пробиваться к своим.
Лейтенант Розин принял на себя командование. Все было продумано. Создали атакующую группу, оставили резерв, группу прикрытия на случай неожиданного нападения с тыла.
Залегли вдоль дороги с обеих сторон. И когда охранники вместе с колонной поравнялись с нами, лейтенант выстрелом из пистолета дал команду к атаке.
Немцы не успели организовать сопротивления. В считанные минуты все было кончено. Ни один из фашистов не ушел живым.
Потрясенные военнопленные вначале не разобрались, что произошло, а когда поняли, что они свободны и среди своих, началось что-то невообразимое. Я никогда раньше, да и потом не видел, чтобы так много мужчин, а их было около пятисот человек, рыдали от счастья. А ведь они меньше суток пробыли в фашистской неволе.
Теперь возникла другая проблема. Отряд наш превратился в довольно крупную единицу. Скрытно передвигаться было трудно. Однако от намеченного плана решили не отступать.
С оружием у нас было неплохо. Имелось несколько ручных пулеметов, сохранили винтовки с патронами, гранаты.
118


Около двух суток двигались по сложному и запутанному пути, но все же на восток. Бои шли где-то в стороне. В деревнях жители сообщали, что немцы или не приходили, или были и куда-то ушли. Мы начали верить в то, что скоро будем у своих. Очень хотелось этому верить. Но на третьи сутки прямо на рассвете случилось непоправимое. Уверовав в свою безопасность, мы на какой-то миг потеряли бдительность и... попали в ловушку.
Мы вышли из леса и хотели до рассвета миновать маленькую деревушку и на день остановиться в лесочке за глухой балкой. Наша разведка прошла до конца деревни, вошла в лесок, где мы предполагали провести день. Видя, что разведка прошла беспрепятственно, вся колонна, как и раньше, единым строем пошла к деревне. И в тот момент, когда мы подошли к первым домам, замаскировавшиеся немцы открыли почти в упор шквальный огонь. Мы попали в настоящую западню, замкнутую со всех сторон, отступать было некуда. Уцелели только те, кто пошел на фрицев в лоб, навстречу губительному свинцу, поняв, что назад дороги нет.
Некогда, да и невозможно было сосчитать, сколько бойцов уцелело, но все, как один, стали спрашивать друг у друга, где комиссар и командир? Ответы были безрадостны. Кто-то глухо прошептал, что видел, как комиссар упал с пробитой головой. Несколько человек подтвердили это. Один сказал, что подполз к комиссару, но он уже не дышал. Если в первые минуты после прорыва нас охватило чувство радости — не убиты, не в плену, то известие о гибели комиссара уничтожило его напрочь. Ошеломленные, стояли мы в небольшом болотце и не стыдились своих слез.
В последующие двое-трое суток мы пробирались сквозь лесные чащи, через нескошенные поля и пустые деревни. Неожиданно вышли на боевое охранение какой-то стрелковой части, откуда нас направили на сборный пункт.
Так закончилась для меня служба в ополчении. Потом были новые бои уже в составе регулярных частей Красной Армии, были радости побед и тяжелое ранение под Орлом, выбившее меня из боевых рядов до конца войны. Но эти первые два месяца Великой Отечественной войны никогда не сотрутся в моей памяти.
119


А. К. ТИХОМИРОВ
В ЗЕНИТНОМ ДИВИЗИОНЕ
Солдатскую гимнастерку я надел в сороковом году. После окончания средней школы призвали меня в ряды Красной Армии.
Учебная батарея 252-го зенитно-артиллерийского полка, где я служил, стояла в окрестностях Баку. В ней готовили среднее командное звено зенитной артиллерии, поэтому батарея и носила название учебной. Конечно, учеба учебой, но боевых задач с нашего подразделения никто не снимал. В связи с этим командование старалось максимально приблизить условия нашей службы к боевой обстановке: стрельбы — постоянно, тревоги — иногда каждую ночь. В мае 1941 года группу наиболее подготовленных красноармейцев (я попал в их число) направили на учебу в Мелитопольское авиационное училище. Надо ли описывать нашу радость! Кто в те годы из молодежи не мечтал побывать в небе!
Занятия велись интересно и довольно уплотненно. Намаявшись за день, спали прямо-таки богатырским сном. Так было и в роковую ночь на 22 июня.
Помощник дежурного по связи курсант Кутковой вбежал в учебное отделение сам не свой:
— Ребята! Проснитесь! Да проснитесь же, говорю! Война, наверное! Сейчас сам слышал — немцы Киев бомбят!
Все сорок курсантов просыпались довольно неохот^ но. В такое страшное известие никто не хотел верить. Не иначе как Кутковой что-то напутал. Пока мы соображали, раздался сигнал: «Подъем! Строиться!» Только теперь мы поняли, что дело нешуточное.
Перед строем комиссар объявил, что фашистская Германия вероломно напала на нашу страну, мирная жизнь окончена, нас ждут суровые испытания, пришло время показать результаты нашей боевой выучки.
Жизнь наша действительно изменилась. После учебы ходили рыть окопы вокруг аэродрома, по ночам охраняли его, охотились за диверсантами, постоянно пускающими ракеты в сторону взлетного поля. Днем на него беспрестанно садились и улетали наши самолеты, а По ночам прилетали немецкие и бомбили его. Приходилось в кровь сбивать руки на ремонтных работах: взлетная полоса должна была оставаться в строю.
120


В конце июля — начале августа училище эвакуировали в Саратовскую область. Все ценное оборудование, в том числе много авиационных двигателей, было вывезено. В эшелонах на каждой платформе были установлены турели с авиационными скорострельными пулеметами для отражения налетов авиации противника. Однако добрались до места относительно спокойно.
По прибытии на новое место немедленно приступили к занятиям, хотя быт обустроить не удалось, спали на нарах в бараках, занимались в разных местах — частично в школах, частично в помещениях различных учреждений. Но и в этих условиях полный курс обучения мы закончили в марте 1942 года, а в апреле сдали экзамены.
В апреле же пришел приказ о расформировании училища и направлении личного состава в действующую армию. Из-за отсутствия самолетов нас направили не в авиационные части, а в те рода войск, в которых служили прежде. Так я попал в отдельный зенитно-ар- -уиллерийский дивизион, где и был назначен командиром орудия.
Дивизион формировался в небольшом городке, но вскоре был перебазирован под Малоярославец и включен в 6-й танковый корпус. Корпусом в то время командовал генерал Гетман. После укомплектования корпус был направлен на передовые позиции под Ржев.
Сразу же пришлось включиться в грозную круговерть сражений. Бои были крайне тяжелыми. Наши войска в основном вели наступательные бои, а немцы ожесточенно сопротивлялись и контратаковали. Обе стороны несли большие потери в живой силе и технике.
В многочисленных боях под Ржевом и Сычевкой наща батарея сбила несколько самолетов, участвовала в отражении контратак танков и пехоты немцев.
В один из декабрьских дней, когда части 33-й армии выходили на исходные рубежи для наступления, немецкие самолеты непрерывными бомбардировками старались рассеять передвигающиеся к линии фронта войсковые подразделения. Погода была пасмурная, облачность низкая, это позволило зенитчикам вести более прицельный огонь по самолетам противника. Фашистские стервятники один за другим падали на землю вблизи продвигающихся вперед наших войсковых частей. Бойцы бросали вверх шапки. Кричали: «Ура!», «Молодцы зенитчики!», «Всыпьте им еще!».
121


За время боев под Ржевом и Сычевкой наша батарея потеряла около 20 человек, в основном ранеными, оснастку двух орудий и две автомашины ЗИС-5.
За мужество, проявленное в этих боях, ряд наших товарищей из орудийных расчетов были награждены правительственными наградами.
В феврале 1943 года в составе 6-го танкового корпуса мне довелось принять участие в ликвидации Демянского выступа немцев.
В марте части нашего корпуса перебазировались в район Курской дуги и разместились в нескольких километрах севернее и северо-западнее Белгорода. Наш корпус был включен в состав 1-й танковой армии генерала Катукова. Было очевидно, что в районе между Курском и Белгородом накапливается большое количество войск.
Началась упорная подготовка личного состава и техники к предстоящим боям.
Весна 1943 года была с самого начала теплой и дружной. Снега было много. Некоторые части, в том числе и наш дивизион, находились на пересеченной местности и оказались недели на две отрезанными паводком от баз снабжения. Трудные это были дни по снабжению войск продовольствием. В определенной мере выручил картофель, которым жители близлежащих деревень нас снабжали.
После окончания паводка снабжение быстро наладилось и все пошло размеренно, своим чередом. Настроение личного состава улучшалось. По вечерам в землянках звучали песни.
В конце июня немцы предприняли попытку разбомбить Курск, направив туда 400 самолетов «Юнкерс-88». На подступах к городу эта армада была встречена нашей истребительной авиацией и зенитной артиллерией. Боевые порядки немцев были рассеяны, фашисты бросали бомбы куда попало.
По данным разведки, наступление фашистских войск намечалось на утро 5 июля 1943 года.
Действительно, в этот день рано утром, уже после упреждающего удара нашей артиллерии, немцы перешли в наступление. Бои были крайне ожесточенными. Немцы огромными силами рвались вперед, наши оборонялись, никто не отступал. Один наш танк Т-34 за первый день боев уничтожил несколько немецких танков, а на следующий день сам был подбит.
122


Так дрались наши бойцы за каждую пядь советской земли. 12 июля в районе Прохоровки произошло грандиозное танковое сражение, с обеих сторон в бою участвовало 1200 танков, немцы понесли тяжелые потери, потеряли инициативу, войска Брянского и левого крыла Западного фронтов перешли в наступление.
Запоминающийся эпизод произошел 9 июля. По возвращающемуся в сумерках из немецкого тыла нашему самолету Ил-2 немцы открыли огонь из орудий и крупнокалиберных пулеметов. Основная масса снарядов и пуль были трассирующими, так что нам отчетливо были видны два разноцветных конуса с вершинами у самолета. Зрелище было впечатляющим и тревожным. Однако наш самолет, не меняя курса, пролетел над врагом, не был сбит, но, как нам сообщили на следующий день, имел множество пробоин.
Начиная с 5 июля, то есть с момента наступления немцев, над полем боя постоянно находились самолеты (бомбардировщики, штурмовики и истребители) обеих сторон, производившие непрестанные бомбежки, штурмовку и захватывающие воздушные бои — «карусели».
Наша батарея в боях на Курской дуге сбила несколько самолетов и дважды участвовала в боях с танками и пехотой противника. И июля в особенно жестоком и трудном для нас бою с немецкими «тиграми» я был тяжело ранен и отправлен в госпиталь.
н. и. московкин
ПО ВОЕННОЙ ДОРОГЕ
Теплым майским вечером я возвращался домой. Время было позднее, и народу в вагоне метро ехало мало.
На очередной остановке вошли трое мужчин. Они оживленно о чем-то спорили. Но не на это обратил я внимание. На лацканах пиджаков увидел родной знак ветерана 139-й дивизии. Учащенно забилось сердце. Подошел к ним.
— Извините, товарищи. В каком полку воевали?
— А что?
— Да я ведь тоже из сто тридцать девятой. В триста шестьдесят четвертом немца бил.
123


— Да ну! Вот так встреча! А мы из шестьсот девятого. Мы с тобой, выходит, бок о бок... Вот ведь бывает. Чего сегодня на вечере не был?
Выяснилось, что в ЦДСА был вечер встречи ветеранов. До меня открытка с приглашением почему-то не дошла. Было, конечно, досадно, но радость встречи с боевыми товарищами заслонила огорчения. Обменялись- телефонами, обещали звонить друг другу.
— Но вообще, — сказали мне на прощание, — учти, что мы каждый год встречаемся в День Победы. На ВДНХ, у памятника Циолковскому.
Шли дни. Телефоны, записанные в метро, я, откровенно говоря, потерял, да и мне новые «старые знакомцы» не звонили. Это понятно: у каждого горы своих каждодневных забот. Но про встречу на ВДНХ запомнил крепко и очень ее ждал.
Через год с утра я был в условленном месте. Возле памятника Циолковскому небольшими группами стояли пожилые уже люди. У каждого на груди поблескивали ордена, медали, каждый отличался какой-то строевой подтянутостью.
Походил, походил — никого из знакомых не встретил. А может, просто проходил мимо, не узнав. Ведь прошло столько лет! Было даже как-то обидно: неужели никого из боевых друзей не встречу?
А народ все прибывал. Слышались радостные возгласы. Такое было впечатление, что все говорят только одну фразу: «А помнишь?»
— А помнишь Витьку Филимонова? Какой парень был! И за два дня до конца войны... Умирал тяжело... Все жену звал... Эх...
— А помнишь... уже в предместье Берлина. На стене дома по-немецки: «Русские в Берлин не войдут». Углем кто-то перечеркнул — и по-русски: «А куда он от нас денется!» Как сейчас, помню.
Я посмотрел в сторону говоривших и... весь подобрался. Вполоборота ко мне стоял человек и незнакомый, и знакомый мне одновременно. Все тот же крутой открытый лоб, нос пуговкой, но очки... Тут, будто почувствовав мой взгляд, мужчина повернулся и посмотрел на меня:
— Да ведь это же Колька Московкин! Не сойти мне с этого места — он!
— Витя...
124


Мы крепко обнялись с моим старым боевым другом: Виктором Барышниковым, отличным снайпером, пометившим карающей русской пулей не одного гитлеровца..
Трудно описать радость нашей встречи. Мы не виделись целых 34 года! Даже позже, уже за дружеским обедом, мы больше говорили, чем ели. Теперь уже с нашего языка не сходила фраза: «А помнишь?» Нам было что вспомнить. Ведь судьба свела нас буквально с первых дней призыва. Конечно, наши воспоминания были сумбурны, потому что радость долгожданной встречи будто встряхнула наши души, каждый спешил подарить другому кусочек прошлого, сохранившегося в памяти. Только потом, по дороге к дому, калейдоскоп воспоминаний обрел наконец стройность и последовательность, позволяющие пройти по цепочке: как это началось — как это закончилось.
Действительно, как это начиналось?
А начиналось это надрывным, раздирающим сердце бабьим плачем. Во всяком случае, первые дни войны у меня ассоциируются именно с ним. Женщины рыдали в. голос, так искренне, как умеют только на Руси.
Я, пятнадцатилетний парень, гостил тогда вместе с мамой у тетки в небольшой деревушке Костюнино, недалеко от Москвы.
Чуть не сбив с ног плачущую тетку, я вбежал в избу:
— Мама, что случилось, кто умер?
— Мир умер, сынок. Война. Собирайся, мы немедленно едем в Москву.
В один из первых же дней войны мы с дружком Шуркой Рубцовым отправились в Краснопресненский военкомат проситься на фронт. Шурка был старше меня на три года, поэтому не сомневался, что его возьмут. По дороге бубнил снисходительно:
— Ну, со мной дело ясное. Я, считай, уже боец. Как-то вот мне тебя устроить? Не дрейфь, что-нибудь сообразим.
В военкомате было много народу. Гомон стоял невообразимый. Куда-то тащили учебные винтовки. В комнате, около которой мы встали в очередь, грозный бас распекал какого-то Панова за халатное отношение к противогазам. Подошла наша очередь.
За столом сидел пожилой лейтенант с усталым лицом. Перекинул изжеванную папироску в другой угол рта, не поднимая головы, буркнул:
— Повестку...
125*


— Мы, собственно, повестки еще не получили, — начал Шурка. — Они, наверное, вот-вот придут. Сейчас почта ведь знаете как работает.
— Что? Какая почта? — ответил лейтенант и наконец поднял голову. — Васильев! — крикнул он.
Вошел молоденький красноармеец.
— Почему пацанов пускаешь?
— Виноват. Не доглядел.
— Не доглядел, — миролюбиво повторил лейтенант. — Это восьмой уже с утра. Работать не дают, понимаешь... Идите по домам, ребята. Придет и ваш -черед, а пока учитесь. Следующий! — И он с треском распечатал новую пачку «Беломора».
Васильев подтолкнул нас к двери:
— Идите, идите. Влетает только из-за вас, мальцы.
— «Мальцы», — обиженно протянул Шурка. — Сам больно старый. Еще неизвестно, кто из нас гранаты ..лучше бросает. Да я в школе...
— Во, во, там и бросай.
Так бесславно закончился наш первый поход на войну. В октябре сорок первого Шурка добился своего, но... домой не вернулся.
Мой черед настал через два года, в военкомате уговаривать никого уже не пришлось. Вскоре я со своими сверстниками семнадцатилетними добровольцами прибыл в город Кулебаки Горьковской области, в школу стрелков снайперской подготовки.
Занятия в классе, овладение снайперской винтовкой, стрельбы, обучение искусству маскировки в засаде — так началась моя новая жизнь.
В школе я и познакомился с Витей Барышниковым, Борей Борзовым, Мишей Демичевым и другими молодыми ребятами.
Запомнился мне командир взвода лейтенант Михаил Борисов. Это был боевой опытный офицер, участник битвы под Москвой. На груди его был орден Красной Звезды. Человек требовательный, но справедливый и по-отечески чуткий, он многому научил нас.
— Главное, — учил он нас, — встать над страхом. Стыдно не испытывать чувства страха, стыдно — поддаваться ему. И потом помните всегда: фашист ведь тоже боится, потому что в физическом смысле слова он тоже человек. Больше того, ему страшнее, чем вам. Он за что рискует помереть? За чужое, награбленное. А ведь за чужую корову, ой, как помирать неохота. Была 126


бы она даром, другое дело. А вы рискуете за свою землю, за свой народ, за свою власть. Ваш страх меньше. Поэтому смело идите на него. Конечно, смело — это> не значит бездумно. Науку побеждать надо освоить крепко. Пока в школе — осваивайте ее на совесть. Многим она жизнь сохранит.
В сентябре сорок четвертого весь наш выпуск направили на 2-й Белорусский фронт. У нас было только одно желание: сразу на боевые позиции. Каждый считал себя вполне подготовленным снайпером. По ночам снились хорошо замаскированные секреты и фашисты в перекрестье оптического прицела. Каково же было наше огорчение, когда мы узнали, что направляют нас в учебный батальон.
— Стрелять, говорите, умеете, — сказал командир батальона. — Это хорошо. А вот, если артобстрел или танк, скажем, на траншею навалится, знаете, как уберечься? Нет, не знаете. Я тоже так думаю. Поэтому давайте-ка поучимся, как вести себя в условиях, максимально приближенных к боевым. А ваши фашисты от вас не уйдут. Они уже сейчас себе молебен заказывают.
И начались суровые учебные будни. Учились грамотно окапываться, штурмовать различные укрепления и заграждения, совершенствовались в стрельбе. Могу смело утверждать, что эта наука сослужила мне в дальнейшем добрую службу, а возможно, и спасла жизнь.
После учебного батальона направили меня в роту автоматчиков 364-го Ломженского Краснознаменного ордена Кутузова стрелкового полка. Получил новую снайперскую винтовку и патроны. Рота автоматчиков была особым подразделением, являлась резервом командира полка и выполняла особые задания, в том числе охраняла святая святых — полковое Знамя.
Мое сердце было переполнено чувством гордости за то, что мне, восемнадцатилетнему мальчишке, оказана высокая честь — защищать Советскую Родину, Советскую власть, доверено оружие для того, чтобы бить ненавистных фашистских захватчиков.
Полк наш в это время после летнего наступления находился на отдыхе, расквартирован был в лесу, в районе города Ломжи. Конечно, отдыхом можно было это назвать только условно — возводили оборонительные рубежи, рыли траншеи. Дневная норма отрытия траншеи для бойца — десять метров в длину, пятьдесят
127


сантиметров в ширину, на метр восемьдесят сантиметров в глубину. Да еще и бруствер надо замаскировать. Почти десять кубометров земли надо было выбросить лопатой да разровнять. Бывало, так намаешься за день, что ни рукой, ни ногой не пощевелить.
К тому же караульная служба, уход за оружием и мрого всяких других обязанностей. Вот и весь отдцх.
В ноябре полк занял оборону на реке Нареве. Наша рота автоматчиков занимала позицию в двух-трех километрах от передовой.
Вот что было неожиданным. Передовая поразила меня тишиной. Командиры отдавали распоряжения вполголоса, все наши разговоры ведись шепотом. По траншее ходили настороженно, пригнувшись. И там, за Наревом, казалось, все как будто вымерло, нет ни единой живой души. Но было в этой тишине что-то затаенное, грозное.
Снайперы, разведчики, наблюдатели с обеих сторон неустанно следили за передним краем. Все, от бойца до командира батальона, были начеку. Малейшее неосторожное передвижение вызывала кратковременный огонь то с той, то с другой стороны.
Начались и у нас, снайперов, первые радости и первые горести. Миша Локтионов, мой сверстник, находясь на передовой, выследил и уничтожил фашистского снайпера, а на следующий день в засаде неосторожным движением выдал себя и поплатился жизнью. Ушел из жизни смелый и храбрый парень, почти юноша. Его утрата нам, новичкам, послужила суровым уроком. Поняли, что имели дело с хорошо подготовленным, коварным врагом и расслабляться нам нельзя ни на минуту.
После гибели Миши Локтионова было приказано — уничтожить снайперов противника.
К первому выходу, как тогда говорили, на охоту <6ыла проведена тщательная подготовка. Пристреливали винтовки, подгоняли маскировку и снаряжение, прикидывали план действий. Дня два-три изучали рельеф местности, подходы к переднему краю обороны противника.
Еще до рассвета взвод снайперов пришел на передовую. Конечно, мы все очень волновались. Командир старший сержант Ягонцев представил нас командному составу и наблюдателям роты, занимавшей рубеж. Зачтем разбил зону обороны на участки, распределил их между нами и приказал занять позиции.
128


Первые дни успехов нам не принесли. Фашистские «кукушки» хорошо замаскировались. На четвертый день Лева Крылов в березовой роще метким выстрелом снял с дерева фашистского снайпера. За ним Витя Глебов, Боря Борзов и другие мои товарищи открыли свои личные снайперские счета. Когда же придет наконец и ко мне удача?
До сих пор хорошо помню тот ноябрьский день. Я был в засаде на склоне реки Нарев и из замаскирован- ного под кустом окопа вел наблюдение. Видимость была хорошей, оборона противника просматривалась четко. Мое внимание привлек подозрительно качающийся бугорок на фоне леса, метрах в трехстах от меня. Приглядываюсь внимательней: так и есть, замаскировавшийся фашист. Теперь надо было ждать, когда он потеряет осторожность. Ждал довольно долго. Наконец гитлеровец осмелел и высунул голову в каске. По всем канонам снайперской науки беру его на прицел точно по центру перекрестья, делаю выдох, как учили, плавно нажимаю на спусковой крючок, и... выстрела не последовало. Сердце дрогнуло, я растерялся. Что случилось? Почему нет выстрела? Еще вчера винтовка стреляла, а сегодня нет, почему? Хорошо помнил, что перед выходом в засаду заполнил магазин винтовки до предела патронами и один патрон загнал в ствол.
Все оказалось просто: позицию-то занял, а затвор винтовки с предохранителя не снял. Пока я приходил в себя, фашист исчез. Ругал я себя самыми последними словами, какие только знал.
На следующий день вновь пришел рано утром на передовую, заполз в свой окопчик и стал вести наблюдение. О, радость! Гитлеровец был на месте. Он то появлялся, то исчезал. Еще раз проверил, снят ли предохранитель, и приготовился к выстрелу. Немец перестал появляться. Минуты казались мне вечностью. Ага, наконец-то. Над бугорком показалась каска. Нажимаю на курок. Гремит выстрел. Гитлеровец исчез не сразу, а как бы подпрыгнул, какое-то время постоял и только потом рухнул. Его винтовка приподнялась вверх, а затем упала, подтверждая, что я не промахнулся. Первым меня поздравил наблюдатель. В справке, которую мне выдали, значилось, что я метким выстрелом в голову сразил фашиста.
Постепенно приходил боевой опыт. Теперь, прежде чем сесть в засаду, я заходил к наблюдателям и справ5 Зак. 700
129


лялся у них, не заметили ли чего подозрительного. Один раз мне показали место, где раньше немец регулярно переползал от кочки к кочке невдалеке от траншеи противника. Заняв прямо в траншее удобную позицию, стал наблюдать. Действительно, примерно через час в оптический прицел увидел ползущего фашиста, который тянул за собой что-то наподобие ящика. Не мешкая, прицелился в голову и плавно нажал на спусковой крючок. Фашист вытянулся и замер. Он пролежал до темноты. Его убрали только ночью.
К концу ноября я уже освоился на передовой окончательно. Появилась раскованность, уверенность в себе. Понял, что могу «вызвать на дуэль» вражеского снайпера.
Однажды, находясь в засаде, я вел наблюдение. Солнце висело высоко, пригревая спину. Ветер тихонько качал голые ветки. На расстоянии четырехсот метров на стороне противника из-под куста в траве вдруг мелькнул световой блик. Отраженный от стекла луч солнца то появлялся, то исчезал. Сомнений не было — передо мной снайпер. Он ведет наблюдение, ищет цель. Я взял этот подозрительный куст на прицел. Когда солнечный зайчик снова появился, поймал его на перекрестие и нажал на спусковой крючок. Прогремел выстрел. В прицел мне было хорошо видно, как подскочила винтовка.
Постепенно научился быть хитрее противника. В декабре 1944 года выпал снег, стоял легкий морозец. Я вместе с Левой Крыловым вел наблюдение из нашей траншеи. Было тихо. И вдруг с той стороны раздался выстрел, и о бруствер чиркнула пуля. Мы удвоили внимание, но заметить на той стороне что-либо подозрительное не смогли. Тогда я снял свою шапку, надел ее на ствол винтовки и стал поднимать над окопом. Когда немец, поддавшись на нашу уловку, выстрелил по моей шапке, Лева тотчас же засек его местонахождение по вспышке огня. Я продолжал приподнимать шапку, а Лева взял на прицел замаскировавшегося под кустом противника и метким огнем уничтожил его. Шапка моя была пробита пулей, но старшина Незамут- динов — аккуратный, бережливый и строгий человек — без разговоров выдал мне новую, сказав при этом: «По шапке — за фашиста... На такой обмен я готов».
Наш фронтовой день обычно начинался рано утром, еще затемно, когда повара только начинали разжигать 130


свои походные кухни. Вылезали из промерзших за ночь землянок и для того, чтобы согреться, бегали по целине, хлопали себя руками по бокам. Умывались, как правило, снегом. Получали у старшины хлеб, сахар, табак. Потом завтракали и уходили на позиции. Без ложной скромности могу сказать, что снайперы нашей роты внесли свой вклад в дело победы над врагом. Из нашего пополнения Витя Глебов был первым награжден медалью «За боевые заслуги». Он вывел из строя семь гитлеровцев.
В январе 1945 года наш полк принимал участие в прорыве немецкой обороны на подступах к Восточной Пруссии.
В сумерках скрытно, соблюдая осторожность, занимали исходные позиции. Шел снег, дул пронизывающий ветер. Ночь провели в лесу. Спали прямо на снегу, подстелив под себя лапник. О костре не могло быть и речи, запрещалось даже открыто курить.
Утреннюю тишину вспороли громовые раскаты артподготовки. Через наши головы с воем и визгом летели снаряды. Мелькали огненные хвосты снарядов грозных «катюш». Началось наступление.
Противник упорно сопротивлялся, но оборона его все же была прорвана. За первый день полк продвинулся, как тогда говорили, на Запад на пять-шесть километров.
Днем 24 января 1945 года мы пересекли границу Восточной Пруссии и вступили на землю фашистской Германии. По деревне, в которую мы вошли, вслед за передовыми частями, стелился черный дым. Население сбежало. Брошено было все — добротные, под черепицей, крашенные в коричневый цвет дома, домашний скарб, скот.
Напугали немецкий народ фашисты. Только потом, через некоторое время убедились люди: пришли не завоеватели, пришли освободители.
У первого на нашем пути горевшего дома сидели довольные красноармейцы и с чувством исполненного долга курили. Рядом стояла полевая кухня.
Радости нашей не было предела. Мы, советские люди, освободили родную землю, выполнили наказ партии, родных, близких. Теперь надо было добить фашистского зверя в его логове.
В конце января 1945 года снялись с занимаемых позиций и пошли дальше — на Запад. В иной день про5*
131


ходили до восьмидесяти километров. Спали в буквальном смысле слова на ходу.
Дорога превратилась в бесконечный поток людей в серых шинелях, повозок, грузовиков, длинноствольных и тупоносых пушек, танков, зачехленных брезентом «катюш». Казалось, весь фронт снялся со своих позиций и вышел на дорогу.
Идешь, бывало, изнуренный многодневным переходом с неотвязной мыслью: когда привал? И вдруг какой-нибудь балагур крикнет: «Воздух!» Вдали от передовой мы это понимали не как грозящую с неба опасность, вовсе наоборот. Усталость как рукой снимало. Красноармейцы преображались и молодцевато шагали мимо медсестры или регулировщицы.
После долгого двухнедельного перехода через города Алленштейн в Восточной Пруссии, Торунь, Быдгощ в Польше полк сразу же вступил в бой.
Утро 12 февраля 1945 года выдалось ненастным, стоял туман.
Сразу после завтрака прозвучала команда: «В ружье!» Встав в строй, мы узнали, что на участке наступления нашего полка противник перешел в контратаку и что нам, роте автоматчиков, необходимо его уничтожить. Бегом направились к лесу, где контратаковал противник.
По полю бежать было тяжело, снег уже растаял, почва превратилась в вязкое глинистое месиво. На опушке леса развернулись в цепь. В лесу идти легче, корка осевшего снега была плотной и не давала увязать в грязи. За строем деревьев противника еще не было видно, но он находился где-то рядом, близко, слышалась нарастающая автоматно-ружейная стрельба.
Скрытые деревьями, мы почти вплотную приблизились к противнику. Внезапно передо мной прямо из-за дерева появился немец. Запомнилось его искаженное страхом лицо и ствол винтовки, направленный на меня. Казалось, что дуло растет прямо на глазах. Я выстрелил и нагнулся. Над головой просвистела пуля. Немец упал. А рядом наши ребята уже вели огонь из винтовок и автоматов. Лес мгновенно наполнился грохотом выстрелов, свистом пуль, пороховым дымом и громогласным: «Ура!» Ошеломленные яростным ударом гитлеровцы смешались и побежали. Мы продолжали стрелять, преследуя врага.
132


В этом бою был убит мой друг Лева Крылов, с которым я делил тяготы войны.
Он был смелым и храбрым бойцом, отличным парнем. Друг друга мы с ним понимали с полуслова. Свой фронтовой долг он выполнил достойно. В час смертельной опасности Лева, как, впрочем, и все наши ребята, не дрогнул. Я очень хорошо запомнил его последние шаги, последние секунды жизни.
Шли мы цепью под градом свинцового дождя, отвечая врагу огнем из снайперских винтовок. Лева был от меня метрах в десяти. Как сейчас, вижу, опускается он на левое колено и целится в противника. Но выстрелить не успел. Слышу его стон и вижу, как он валится на бок. Бросаюсь на помощь. Поздно... Лежит мой друг на левом боку, глаза открыты, нос и губы начали синеть. Перевернул я его на спину, расстегнул ворот шинели и гимнастерки. Но так и не проронив ни единого слова, Лева застыл на моих глазах. Ему было всего восемнадцать лет. Все свои прожитые и непрожитые годы он отдал Родине. Светлая ему память...
Через день после гибели Левы Крылова с утра в составе роты я находился на командном пункте командира полка, располагавшемся на возвышенной опушке леса, который маскировал нас. Рота ждала приказа.
Противник активных действий пока не предпринимал. Было тихо. Каждый из нас занимался своим делом: кто углублял свой окоп, кто проверял оружие, кто просто перекуривал. Я ни на чем не мог сосредоточиться. Лева стоял перед глазами, как живой.
Занятый своими мыслями, я не слышал воя снаряда, его взрыва, только увидел, что мои товарищи почти мгновенно, как мне тогда показалось, без причины попрятались в окопы. Будто какая-то неведомая сила их подхватила и унесла — были и нет. И в тот же миг я почувствовал сильнейший удар в спину. Осколок величиной с указательный палец, пробив шинель и ватную телогрейку, впился под левую лопатку. От неожиданности, еще не осознав, что произошло (в горячке боли не почувствовал, она появилась потом), широко открытым ртом пытался схватить воздух, вздохнуть. Отправили меня в медсанбат.
Когда после излечения я вернулся в свою роту автоматчиков, с горечью узнал, что, пока меня лечили, из шестидесяти бойцов роты в строю осталось только одиннадцать человек.
133


Меня назначили командовать взводом, и — снова вперед, снова бой. На нашем участке фронта немцы оказывали упорное сопротивление. Чтобы не дать противнику закрепиться, наступление велось и днем и ночью. Особенно тяжело было наступать ночью — темно, соседа не видно. Пока разведка выявляет противника, пехота окапывается. Ведь, где бы пехотинец не остановился, он прежде всего обязан окопаться на случай обороны. Бывало, что полчаса продвигались вперед, а час окапывались. И так всю ночь. Сон, усталость одолевали. Но все понимали: до Берлина еще далеко, а дойти надо.
На подступах к Оливе в предместье Данцига, когда только-только начинал заниматься ясный мартовский день, мы заняли хутор, который находился на берегу небольшой речушки. В нем было всего два дома. Едва наш танк, две самоходки и мы, пехота, перешли мост, немцы открыли сильный пулеметный огонь. В ответ по вспышкам огня ударила наша артиллерия. Заняли оборону. Впереди танк и самоходки, позади, по берегу реки — пехота.
Когда взошло солнце, увидели, что немцы примерно в 120 метрах от нас, на высоте, заняли очень удобную для обороны позицию.
Крутые склоны, покрытые вековыми соснами, не позволяли танку и самоходкам атаковать противника. В сложившейся обстановке только пехота могла решить исход боя.
Часов в десять утра группа численностью человек сорок, развернувшись цепью, пошла на высоту. Но ата’ ка захлебнулась.
Вскоре меня вызвал командир полка полковник Петров.
— Слушай, ефрейтор. Надо взять высоту. Немного автоматчиков тебе добавлю и действуй. Помни, крепко на твой взвод надеюсь.
Заместитель командира батальона капитан Матвеев через некоторое время спросил:
— Как думаешь выполнять задачу, Московкин?
Решили на первом этапе атаковать не цепью, а по одному, короткими перебежками, при одновременной поддержке артогнем и пулемета танка.
С первыми взрывами снарядов на позиции противника мы по одному стали выскакивать из укрытия. Я пробежал метров десять, лег и окопался. Осторожно 134


посмотрел по сторонам. Все шестнадцать человек живы. Вскакиваю, кричу: «Вперед!» — и бегу, уже не оглядываясь.
Адский грохот... Чувствую, что отрываюсь от земли. Тяжелый удар о землю, горячая боль в груди, темень в глазах. С трудом прихожу в себя. Монотонный гул в голове, сильная боль в груди. Ранило осколком.
Внушаю себе: «Надо, надо встать, иначе конец».
Не помню, как поднялся, не помню, как бежал, падал, окапывался и вновь бежал.
Проскочили мы опасную зону, приблизились к нашей самоходке. По высоте продолжали бить дивизионные пушки, самоходки и танковый крупнокалиберный пулемет. Под их прикрытием взвод приблизился к подножию высоты на опушке леса и занял первую траншею противника. До второй его траншеи оставалось не более сорока—пятидесяти метров.
После занятия первой траншеи противника наша артиллерия прекратила огонь. Стало тихо-тихо. Наблюдая за поведением противника, подумал, что если дать длинную очередь из пулеметов (их у нас было три) по брустверу траншеи, то немцы невольно прижмутся к земле, нагнутся в траншее и на какое-то время потеряют нас из поля зрения. Этого будет достаточно, чтобы выскочить из укрытия и забросать их гранатами.
Приказал пулеметчикам дать длинную очередь. Взвод по команде дружно поднялся. Во вражескую траншею полетели гранаты. Высота была взята.
За этот бой вся наша штурмовая группа автоматчиков была представлена к боевым наградам. Я был награжден орденом Красного Знамени, Боря Борзов — орденом Отечественной войны II степени, Витя Барышников — орденом Красной Звезды.
— Дядя Коля, — вывел меня из задумчивости звонкий мальчишеский голос, — смотри, ты нам всю крепость поломал. Идешь прямо как танк.
Только тут я заметил, что уже подошел к своему подъезду и по рассеянности сшиб ботинком бастион из мокрого песка, сложенный на асфальте.
— Вот незадача... Действительно, урон вам нанес. Что же, извините, ребятки.
И тут же подумал, открывая дверь: «Нет, не зря погибли Миша Локтионов, Лева Крылов и другие наши 135


замечательные парни под стенами тех настоящих, плюющих смертельным огнем крепостей. Иначе не было бы этих, ребячьих...
Из мокрого песка.
На чистом асфальте.
Н. И. СЕРЕБРЯКОВ
ЛИЦОМ К ЛИЦУ
Летом сорок второго года фронтовая судьба привела меня в 304-ю стрелковую дивизию, занимавшую оборону на подступах к Сталинграду. Я был назначен в разведотдел дивизии переводчиком.
Надо сказать, что служба в этом подразделении была достаточно интересной, если такое понятие можно применить к войне. Участвуя в допросах пленных «языков», я оказывался лицом к лицу с врагом, мог воочию видеть, как менялась психология гитлеровских вояк, как поверженный «сверхчеловек» постепенно снимал свою горделивую маску, как терял он вроде бы боевой, а на самом деле гнилой антиморальный дух геббельсовской идеологии. Если первые допрашиваемые мною пленные (в основном офицеры) отказывались отвечать на вопросы, нагло заявляли о своей верности присяге фюреру, то позднее, уже к концу Сталинградской битвы, те же бравые вояки не стеснялись говорить: «Гитлер капут», — и охотно давали показания о расположении своих войск и резервов.
В сентябре 1942 года наша дивизия занимала оборону в районе Клетской и вела бои за расширение плацдарма на правом берегу Дона. Наши части входили в состав 21-й армии, которой командовал генерал-майор Чистяков.
Приближалось время нашего наступления. Разведотдел дивизии силами полковых разведвзводов и раз- ведроты при штабе дивизии проводил уточнение огневой системы и группировки частей противника, организуя дневное наблюдение и ночные поиски с целью захвата «языка».
Однажды начальник разведотдела майор Батырев вызвал командира разведроты старшего лейтенанта Овчинникова и приказал подготовить отряд разведчиков для проведения ночного поиска и захвата «языка». 136


В него вошли 12 разведчиков, командир взвода и я. Решено было разбиться на две группы: захвата — во главе со мной и прикрытия — во главе с командиром взвода разведки лейтенантом Семченко.
Весь день мы с Семченко провели на наблюдательных пунктах батальонов, выбирая объект для нападения и маршрут движения отряда в ночное время. После тщательного изучения местности мы приняли решение атаковать отдельно стоящий блиндаж врага, находящийся в 10—15 метрах за передней линией траншей противника.
С наступлением темноты обе группы сосредоточились на исходном рубеже в небольшой балке. Тронулись вперед с интервалом в пятьдесят метров. Ночь была темной, и потому очень важно было не сбиться с намеченного маршрута.
Нам удалось скрытно подползти к траншее противника. Группа прикрытия рассредоточилась и залегла. Моя группа броском ворвалась в траншею. Сидевшие у пулемета два фашиста, увидев нас на бруствере траншеи, не успев сделать выстрела, бросились бежать. Мгновенно мы атаковали блиндаж.
Из блиндажа выскочил унтер-офицер. Разведчик Саша Гладков бросился на него и оглушил прикладом автомата. Разведчики Чайка и Василенко схватили «языка» и потащили его в нейтральную зону. Мы тем временем забросали блиндаж гранатами и стали отходить. Не прошло и трех минут, как противник открыл ураганный огонь из автоматов и минометов, одновременно освещая полосу обстрела ракетами.
Закончили поиск под ураганным огнем противника. Группа понесла потери: один разведчик был убит и двое ранены. Раненых и убитого вынесли с поля боя в расположение своих частей. Закон разведки гласит: никого не оставлять на поле боя, как бы трудно это ни было.
Пленный унтер-офицер был доставлен в штаб дивизии и на допросе дал важные показания. Разведгруппа, участвовавшая в поиске, получила благодарность командования, а разведчики Гладков, Чайка и Василенко были представлены к награде.
Так в разведке и шли мои фронтовые будни, шли до конца войны — лицом к лицу с врагом.
137


В. А. ЯКОВКИН
ЛИСТАЯ ФРОНТОВОЙ БЛОКНОТ
Война застала нас, зимовщиков гидрографической экспедиции Главсевморпути, на небольшом островке Малый Таймыр у юго-восточного побережья архипелага Северная Земля. О ее начале я узнал в июле 1941 года, вернувшись с маршрута на базу. Ни я, ни мои товарищи не представляли серьезности события, силы врага. Считали, что разгром его — дело недолгого времени и сожалели, что не успеем внести свой вклад в ответный удар по фашизму.
С зимовки нас эвакуировал в Игарку ледокольный пароход «Дежнев» — тот самый «Дежнев», который, будучи вооружен одними 76-миллиметровыми зенитными пушками, в августе 1942 года вел неравный бой с тяжелым немецким крейсером «Адмирал Шеер» и совместно с 152-миллиметровой береговой батареей вынудил его отступить с акватории острова Диксон — важной базы Севморпути. Сам «Дежнев» получил сильные повреждения, потерял 7 моряков убитыми и свыше 40— ранеными.
Войну мне довелось встретить в должности командира топографического взвода одной из частей, сформированной в Красноярске и прибывшей на фронт в конце декабря 1941 года для развития московского контрнаступления.
Находясь на фронте, урывками, изредка я делал краткие пометки во фронтовом блокноте о виденном и пережитом. Сейчас они помогают оживить в памяти суровую атмосферу военных дней.
25 ноября 1941 года. За 10 суток прибыли из Красноярска в Вологду. Нашим воинским эшелонам была открыта «зеленая улица». Во время ночных переходов к фронту и дневок впервые увидел разрушенные поселки и сгоревшие деревни. Стоят морозы. После переправы по льду через Волхов увидел три трупа фашистов. Одеты легко. В 150 километрах от Ленинграда пересекли Октябрьскую железную дорогу. Один путь снят, поезда ходят только до Волхова.
В лесу располагаемся в шалашах, в старых землянках. Нам, сибирякам, привычно, а вот в соседних частях красноармейцы казахи и узбеки сильно мерзнут.
138


5 февраля 1942 года. Сегодня вместе с Осадчим, Поляковым и Тарасовым выследили и уничтожили «кукушку» — немецкого автоматчика на елке. Впервые попали под прямой пулеметный и автоматный огонь на «ничейной полосе». На глазах были убиты несколько наших бойцов.
Понемногу налаживаем быт. В землянках сделали из обгоревших листов железа печки, стало тепло и уютно. Едим просто, но сытно, щей, каши — хватает.
9 февраля 1942 года. В поселке Спасская Полисть в двух каменных домах все еще сидят немцы. Ночью наши «кукурузники» неслышно планировали на них, сбрасывали небольшие бомбы и, стрекоча, возвращались на свой аэродром, километрах в двадцати за Волховом.
Наш топовзвод определил точные координаты огневых позиций и наблюдательных пунктов командиров батарей и развернул два пункта сопряженного наблюдения артиллерийских дивизионов полка для засечки огневых точек и батарей противника.
Подготовили разведсхему целей, штаб полка спланировал огонь по опорному пункту немцев на переднем крае.
13 февраля 1942 года. Сегодня после артподготовки и налета наших штурмовиков заняли поселок Мостки на шоссе Чудово — Новгород. Из 30 домов осталось 10 полуразрушенных. Вокруг деревни — окоп по грудь. У каждого дома блиндаж, в сараях амбразуры. Захватили две исправные 150-миллиметровые пушки с тягачами. Несколько танков подбили. На улице — сожженные автомашины, около сорока убитых немцев и несколько испанцев из «Голубой дивизии». Испанцы лежат в ботинках, а большинство немцев — в войлочных или соломенных сапогах на толстой подошве. Завоеватели!
Вечером в поселке видел двух пожилых женщин, возвратившихся из лесу. Оборванные, плачут. Несколько жителей в поле ищут мерзлую картошку.
В одном из домов — без окон и дверей — уцелело пианино. На нем кто-то выстукивает «чижика». Странными казались среди тишины и разрухи знакомые и простые звуки пианино.
17 февраля 1942 года. Радостный день — получил кандидатскую карточку в члены партии большевиков. Надо еще лучше биться с врагом, чтобы оправдать до139


верие партии. Инструктор политотдела дивизии Алексеенко прямо в лесу прочел лекцию о тяжелом положении в Ленинграде. Крепитесь, товарищи, мы скоро придем!
8 марта 1942 года. Наши войска непрерывно идут на Новгород. Видел громадные пушки на шестиколесном ходу, «катюши» под брезентом и колонну трофейных автомашин.
Сегодня праздник! Мылись в бане-шалаше, сменили белье. Чистые, причесанные. Хорошо. Вечером смотрели на лесной поляне кинофильм «Доклад т. Сталина 6 ноября 1941 г.». Узнал, что заседание проходило в подземном зале станции метро «Площадь Маяковского».
21 марта 1942 года. В воздухе господство нашей авиации. В стороне Чудова сильная артканонада, — видимо, пришло время расправиться с фашистами по-настоящему.
Днем во время разведки целей попал под сильный артналет немцев. Осколок снаряда на излете ударил меня прямо по шапке. Выходит, уцелел чудом.
Когда возвращались в штаб, тяжело ранило младшего лейтенанта Куликова. Жаль его страшно. Ведь только что шел рядом. Отправили его в медсанбат.
На южной окраине поселка вытаивают из-под снега трупы немцев. На пряжках у них написано: «Готт мит унс» — «С нами бог». Никто им не поможет.
6 апреля 1942 года. После короткой артподготовки десяток наших танков в сопровождении пехоты прорвали оборону противника. Когда возвращались, из одного танка извлекли убитого осколком командира. Из-за пазухи выпала книга — стихи Пушкина. Прощай, незнакомый товарищ...
Вечером наши бомбардировщики строем бомбили опорные пункты противника на второй позиции. Взрывы большой силы. Над кронами деревьев взлетали обломки блиндажей. Самолеты наводил на цель с нашего НП незнакомый мне майор авиации.
Повар Ерофеев, сибиряк, в районе огневых позиций проволокой стянул расщепленную снарядом ель. Интересно, выживет ли она.
10 апреля 1942 года. Оттепель. Снег тает, везде вода. В землянке на полу лужа, сверху капает. Коптилка в гильзе все же светит и вздрагивает от каждого разрыва. Уже 3 часа ночи. Составил разведсхему целей и пишу донесение в штаб полка.
140


Днем слышно пение птиц, а ночью — только треск пулеметов. Такая вот нынче весна.
Вчера был в захваченных немецких блиндажах. Фрицы побросали ночные туфли и пилотки с кокардой «мертвая голова». Омерзительно. Надо уничтожить фашистов всех до единого.
Наша артиллерия взорвала немецкий бензосклад в полутора километрах от переднего края. Даже на нашем НП почувствовали ударную волну.
20 апреля 1942 года. Три «юнкерса» с воем начали заходить на бомбежку, однако были атакованы нашими истребителями. Немецкая бомба угодила в НП батареи старшего лейтенанта Ковальчука и убила пятерых бойцов.
Сразу после взрыва вновь зачирикали птички — неистребима жизнь. Вечером прошел первый весенний ливень с громом.
1 мая 1942 года. Наступление нашей дивизии и 7-й отдельной танковой бригады тщательно подготовили. В половине пятого утра 29 апреля залпом «катюш» началась артподготовка, уже в шесть наша авиация нанесла бомбовый удар по опорным пунктам немцев в направлении Мясного бора. В шесть-десять — атака при огневой поддержке артиллерии и штурмовой авиации. Танки и пехота вклинились в оборону немцев на два километра и овладели лесопунктом. Фашисты перешли в контратаку.
К вечеру контратаки немцев были отбиты, но и мы понесли чувствительные потери.
Тепло, солнышко. Выдали по 100 граммов водки. Повар Ерофеев убил в лесу сохатого и сделал праздничный обед для всего артдивизиона.
Весна, все зеленеет, расцвела черемуха.
16 мая 1942 года. Этот день мне не забыть никогда. Сегодня меня приняли в члены ВКП(б). Это большая честь и партийная ответственность за судьбы нашей Родины, за нашу победу над врагом.
3 июня 1942 года. В конце мая меня назначили начальником разведки артдивизиона. Познакомился с начальником разведки 24-й гвардейской стрелковой дивизии старшим лейтенантом Панниковым. Он награжден орденом Красного Знамени за захват немецкого полковника.
У немцев неплохо организована звуковая разведка наших батарей. Нам следует шире применять «кочую141


щие» орудия и маскировку огневых позиций, улучшить оптическую засечку батарей противника по вспышкам.
Однако и мы ие спим. Удалось засечь две батареи немцев и подавить их огневыми налетами двух артдивизионов.
26 июня 1942 года. Вчера из окружения вышло много бойцов и командиров 2-й ударной армии. Коридор выхода в районе Мясного бора удерживают дивизии 59-й армии.
Нашу 374-ю стрелковую дивизию ввиду больших потерь вывели на восточный берег Волхова.
Во втором эшелоне куда спокойнее. Раз в неделю получаем письма из дому. За успехи по разведке целей и подготовку огней артиллерии полка в предыдущих боях меня направили на пять дней в дивизионный дом отдыха. Сказочно: чистая койка с простынями и подушкой, баня, новое обмундирование, кино.
22 сентября 1942 года. В конце августа наша дивизия была передислоцирована к северу. Грузились в эшелон на станции Большая Вишера. Вся станция разрушена, остовы вагонов разбросаны в стороны взрывами немецких бомб. Лес весь посечен.
За три ночи наш эшелон добрался до станции Волховстрой. Днем отстаивались на полустанках. Первенец ГОЭЛРО — плотина и здание гидростанции сохранились, гидротурбины эвакуированы. Немецкая авиация периодически бомбила станции и районы сосредоточения войск, нацеленных на прорыв кольца окружения Ленинграда в районе Шлиссельбурга на Неве.
Наступление началось 27 августа. К 10 сентября до соединения с войсками Ленинградского фронта оставалось всего 7—8 километров. Однако их преодолеть так и не удалось. В районе Синявинских болот образовалось вклинение наших войск в оборону врага глубиной до 15 километров при ширине «горла» 6—8 километров. Разведчики действовавшей впереди 24-й гвардейской стрелковой дивизии установили личную связь с частями Ленинградского фронта. Однако сил не хватило, и наступление застопорилось.
Начались изнурительные затяжные бои в болотистой местности. Ежедневное продвижение составляло сотни метров. Непрерывно бомбила немецкая авиация. То и дело шли воздушные бои. Немцы спешно перебросили в район прорыва крупные силы, и опорный пункт Синя- 142


вино (в 18 километрах южнее Шлиссельбурга) так нам и не удалось взять.
В газетах появились заметки о боях на Синявинском направлении. Родные, вероятнее всего, и не заметили их. А ведь каждый день боев — это сотни жизней, горя, нервов, невероятной усталости. Да, война — это не зимовки в Арктике, где тоже бывало нелегко и тоскливо. Да, только теперь тот суровый край кажется раем.
Стоит золотая осень, голубое небо, пригревает солнышко. 21 сентября немецкая авиация и артиллерия сосредоточили удары по единственной дороге из тыла к нам. Мы отбили несколько атак противника, но уже сегодня ночью немцы захватили Гайтолово и оседлали дорогу на восток, в наши тылы. Мы попали в окружение, в «мешок».
26 сентября 1942 года. Четвертый день окружения. По ночам «кукурузники» сбрасывают нам продукты и патроны.
Западнее нас — километрах в пяти—семи — мощная артподготовка и взрывы бомб. Это войска Ленинградского фронта наносят удары по врагу, прорываясь на соединение с нами.
Командование отдало приказ о переходе к круговой обороне.
2 октября 1942 года. Приняли решение о выходе из окружения в ночь на 30 сентября. Наша дивизия получила задачу прикрыть двумя полками отход окруженных частей. Главные силы корпуса при поддержке артиллерии должны были прорвать кольцо окружения в районе Гайтолово.
При перемещении двух пушечных и гаубичной батарей на новые позиции немецкая авиация и артиллерия повредили шесть пушек, две гаубицы и вывели из строя почти всех лошадей.
Командир полка приказал мне и лейтенанту Ветлуж- скому расстрелять оставшиеся боеприпасы по противнику, оседлавшему дорогу, а потом подорвать пушки, чтобы они не достались врагу.
Выполнили задание комполка и стали возвращаться. Недалеко от шоссе увидели группу немцев, которые кричали: «Рус ком, ком!» Я выстрелил по ним из пистолета, Ветлужский бросил гранату. Под автоматным огнем вернулись мы на КП дивизии, у моста через Черную речку.
143


Вскоре на опушке леса показались немецкие автоматчики. Мы быстро организовали круговую оборону, огнем минометов, пулеметов и винтовок отразили атаку немцев. В этом бою особо отличились минометчики во главе с политруком батареи — смелой девушкой, фамилии которой, к сожалению, не сумел узнать. В некоторых блиндажах на западной опушке леса немцы захватили часть наших раненых и расстреляли.
В одном из блиндажей отдыхала группа бойцов. Незаметно подошли три немца и велели выходить по одному. Политрук, бывший пятым, выхватил из-за спины автомат и в упор застрелил двух немцев, третий бежал. Позже вся группа — семь человек — вышла из окружения.
По плану предусматривалось выходить около полуночи тремя эшелонами — впереди группа прорыва, справа и слева группы прикрытия, внутри — раненые и штабы.
Пошли... Послышались разрывы ручных гранат, брошенных по дзотам немцев. Пулеметный огонь ослабел. Все поползли вдоль проволочного заграждения к шоссе на юг. Пули с сухим свистом летели над головой. Как только огонь чуть стихал, вскакивали и в несколько прыжков перебирались через шоссе. Многие падали, как подкошенные, — огонь все же был плотный.
Я перебежал шоссе во весь дух, с размаху упал в воронку. Вижу, кто-то передо мной замер на бруствере следующей воронки. Оказался раненый. Помог ему спуститься в воронку, перевязать ногу и переползти в лощину, в безопасное место.
Все меньше и меньше пулеметных очередей било с фланга, огонь оставался где-то позади.
Наша артиллерия, расположенная восточнее «мешка», прикрывала выход из окружения огнем на флангах по немецким дзотам и минометным батареям. Раненых выносили на руках.
Уже на рассвете 30 сентября совсем как-то незаметно прошли по болоту свой передний край и, только увидев на дороге наши подводы из-под боеприпасов, окончательно убедились, что выбрались из окружения. Возиицы показались самыми родными на свете людьми. Санитары принимали раненых и клали их на повозки.
Все знамена дивизии и полков были вынесены из окружения. Говорят, что нас должны теперь вывести в 144


резерв фронта, на доукомплектование личным составом и вооружением.
14 октября 1942 года. Наши бои сыграли свою роль. Оценка им дана в сообщении Совинформбюро от 12 октября:
«Южнее Ладожского озера, в районе Синявино, в сентябре месяце советские войска предприняли наступательные бои. Целью этой операции явилось оттянуть часть сил немецкой армии с южного участка фронта. Эта цель была достигнута. Несколько немецких дивизий, в том числе четыре пехотные дивизии, стоявшие в Крыму, а именно — 24, 28, 132 и 170-я, — и предназначавшиеся для операций под Сталинградом и на Тереке, спешно были переброшены в район Синявино и здесь были разбиты или основательно растрепаны советскими войсками. В ходе этих боев были разгромлены 223-я и 227-я немецкие пехотные дивизии и понесли большие потери 5-я горнострелковая, 24, 28, 121, 132 и 170-я пехотные дивизии. Противник потерял убитыми, ранеными и пленными не менее 60 тысяч солдат и офицеров. За это же время подбито и уничтожено до 200 немецких танков, 244 орудия, до 400 минометов, 730 пулеметов и сбито 260 немецких самолетов.
В результате боев в районе Синявино была прорвана оборона противника и захвачен ряд его опорных пунктов, которые, несмотря на все контратаки противника, прочно удерживаются нашими войсками».
20 января 1943 года. Новый 1943 год принес радостные вести: на юге, в Сталинграде, окружена 6-я гитлеровская армия, на нашем Волховском фронте прорвана блокада Ленинграда южнее Ладожского озера.
Новый год встречал в Вышнем Волочке в новой должности начальника штаба артиллерии 23-й особой бригады 3-й ударной армии вместе с командирами дивизионов Сидельниковым и Рандюком. Получил от родителей и жены сразу несколько писем. Вот это подарок!
В начале января наша бригада пополнилась моряками-дальневосточниками, вооружением и была переброшена в Великие Луки. Большая часть города оказалась полностью разрушена. В крепости еще держится окруженная группировка немцев.
Ведем бои по отражению попыток немцев доблоки- ровать извне свою окруженную в крепости группировку.
145


На этом записи мои обрываются.
В составе 3-й ударной армии мне довелось воевать вплоть до осени 1944 года. Принимал участие в освобождении Невеля, Пустошки, Латвии.
В сентябре 1944 года меня назначили командиром 313-го артиллерийского полка 115-й стрелковой дивизии 43-й армии. Пришлось распрощаться со своими боевыми товарищами.
В составе 43-й армии участвовал в тяжелых наступательных боях в Литве и Латвии. Поздней осенью наша армия с боями пересекла границу Восточной Пруссии.
В январе 1945 года 313-й артиллерийский полк поручил наименование Тильзитского за форсирование Немана и обеспечение взятия Тильзита. В начале февраля наша 115-я дивизия, преодолевая упорное сопротивление противника, вышла на берег Балтийского моря в 50 километрах севернее Кенигсберга.
За две недели до взятия Кенигсберга я был тяжело ранен и День Победы встречал на койке в госпитале г. Двинска. Это был незабываемый, самый счастливый день моей жизни.
И. Н. ГЕРАСИМЕНКО
В ТЕ СУРОВЫЕ, ГРОЗНЫЕ ГОДЫ
В воскресенье 22 июня 1941 года я шел тихими, зелеными улочками подмосковного города Подольска на родной завод. Настроение было хорошее. В этот день мы с товарищами намеревались сделать опытную сборку секции большого кольца проходческого щита Бромберга из сварных тюбингов. По случаю воскресенья в цехе был свободен мостовой кран, так нужный нам и обычно занятый до предела в будние дни. Поэтому все дружно решили отложить свои воскресные дела и использовать представившуюся возможность. Ведь заводу предстояло выдать первый экспериментальный образец щита для механизированной проходки угольных пластов. Но не дождались нашего трудового подарка горняки.
В 12 часов дня мы услышали выступление по радио В. М. Молотова, официально заявившего о вероломном нападении фашистской Германии на нашу страну. За146


вод должен был переходить на изготовление оборонных заказов: противотанковых ежей, бронезащиты паровозов и т. д.
С конца июля над Подольском слышался гул фашистских бомбардировщиков, летевших к Москве. По сигналу воздушной тревоги затемнялся город, а мы занимали места на постах противовоздушной обороны. Подольск не подвергался прямым бомбардировкам, однако отдельные самолеты противника, отогнанные от Москвы, сбрасывали бомбы в пригороде.
Бронированные полчища врага продвигались к Смоленску, Ельне, приближались к Подольску. Началась эвакуация нашего завода на Урал. Я тоже должен был уехать 16 октября с заводом, но твердо решил, что мое место в действующей армии, на фронте. Отгрузив заводское оборудование и посадив в эшелон жену с ребенком, я отправился в Подольский райвоенкомат и почти с боем добыл у военкома приказ о зачислении меня в Красную Армию.
В то время в районе Подольска уже проходила фронтовая полоса. Поэтому в военкомате мне вверили команду военнообязанных и отставших от своих частей военнослужащих и поручили сопровождать их на сборный пункт Московского военного округа.
Стоял ноябрь, шли непрерывные дожди. Мы шли по полям и лесам, по раскисшей земле, легко одетые. Над нами часто пролетали самолеты противника, и тогда мы прятались в лесу или оврагах. Несмотря на долгий маршрут и отсутствие военного опыта, все 150 человек прибыли на сборный пункт, где нас распределили по подразделениям в соответствии с родами войск. Я был назначен в команду танкистов, поскольку ранее проходил службу в 13-й мехбригаде и изучал танки БТ-5, БТ-7 и другие.
В скором времени нас, группу танкистов, направили в Магнитогорск на Ленинградские бронетанковые курсы усовершенствования командного состава. Здесь мы изучали новую технику, тактику танковых подразделений и другие специальные предметы. Готовились основательно, понимали — для достижения победы над врагом нужна высокая выучка.
После успешного окончания бронетанковых курсов меня вместе с другими офицерами направили в запасной танковый полк, где я был назначен командиром танкового взвода. Здесь мы готовили экипажи машин 147


Т-34. Бойцы быстро и хорошо овладевали вождением танков, отлично стреляли по движущимся целям, успешно преодолевали различные препятствия. Затем формировались маршевые роты, которые в полной боевой готовности отправлялись в действующую армию.
В конце 1943 года меня перевели командиром в маршевую роту. Мы погрузили машины в эшелон и отправились на фронт. Наша рота вошла в 54-ю танковую бригаду 7-го танкового корпуса 1-го Украинского фронта.
Весной 1944 года в Западной Украине шли проливные дожди, и земля так размокла, что основательно затрудняла передвижение войск.
В районе Тернополя противник закрепился и оказывал упорное сопротивление. Наша бригада сосредоточилась в небольшом населенном пункте недалеко от торода. Надо было дозаправить машины и получить дальнейшее задание. Наша танковая рота расположилась на окраине деревни, соблюдая все условия маскировки.
Поздно вечером командир бригады собрал весь руководящий состав. Подвел итоги боевых действий бригады, обратил особое внимание на то, что в наступательных боях мотострелковый батальон, преследуя противника, далеко оторвался от основных сил — танковых батальонов бригады — ив результате чуть было не попал в окружение.
«Еще раз проверьте надежность связи, товарищи, — сказал он.— От нее во многом зависит оперативность действий подразделений. И не забудьте про полный боекомплект».
На другой день я лично проверил состояние экипажей и наличие бронебойных снарядов для борьбы с «тиграми» и «пантерами», а также обеспечение осколочными снарядами, пулеметными дисками. Провел беседу с личным составом роты.
Тем временем определилось положение на переднем крае линии фронта. Складывалась благоприятная обстановка для окружения большой группы немецко-фашистских войск в районе Тернополя, пытавшихся любой ценой удержаться на занятых рубежах. Они спешно создавали систему «крепостей». Такими «крепостями» объявлялись любые города Украины, в том числе Ковель, Броды, Тернополь. К тому же враг рассчитывал на подкрепление.
148


По сигналу боевой тревоги я подал роте команду: «По машинам!» Быстро построились в походную колонну. Наша бригада получила задачу вместе с частями 'бО-й армии окружить противника в городе и не допустить подхода к нему подкрепления.
Многое зависело от стремительности наших действий. Танки на предельной скорости подошли к городу, прошли по его окраине и замкнули кольцо окружения.
Появление большой группы наших танков ошеломляюще подействовало на противника. Огневым ударом мы практически отрезали фашистским войскам пути •отхода. Тем не менее гитлеровцы пытались пробиться из окружения. Пробовал противник также разорвать кольцо извне, однако наши части отбивали все его контратаки.
Становилось темно, бой стихал. Я отдал приказание отрыть окопы для танков.
Всю ночь мы «закапывали танки», чтобы обезопасить их от артиллерийского огня. После захода танков в окоп над поверхностью земли оставались только башни с орудиями. Затем они были замаскированы. Таким образом, почти исключалась возможность обнаружения танков, а тем более прицельного попадания в них артиллерийскими снарядами.
В последующие дни все попытки вражеских войск прорваться в том или ином направлении терпели неудачи.
В результате успешных действий наших частей в Тернополе была окружена большая группа немецко- фашистских войск общей численностью до 16 тысяч человек. В наших танковых подразделениях на каждой машине имелась радиостанция для связи и управления. Поэтому, когда 15 апреля 1944 года в столице нашей родины Москве был произведен салют в честь освобождения Тернополя, мы об этом сразу узнали. Танкисты были очень обрадованы, так как знали, что в этой победе есть и их доля участия.
Вскоре группу офицеров, в числе которых был и я, направили с 1-го Украинского на 3-й Белорусский фронт. Как нам стало потом известно, в то время готовилось наступление в районе Орши.
Оно было мощным и стремительным. Многие из разбитых немецко-фашистских частей, поняв безнадежность сопротивления, большими и малыми группами сдавались в плен, другие же подразделения пытались 149


лесами пробраться к Балтийскому морю, надеясь бежать оттуда на катерах на Запад. Причем некоторые небольшие группы пробивались через шоссе Москва— Минск. Поэтому на отдельных участках танкистам поручалась защита магистрали от нападения отходящих частей противника.
В результате быстрого наступления было взято в плен много солдат и офицеров противника. Они были собраны в большую колонну (около 60 тысяч человек) и в пешем строю направлены в Москву.
Минск был освобожден от немецко-фашистских захватчиков. 213-я отдельная танковая бригада, в которой я теперь служил, продолжала продвигаться вперед, через Вильнюс, Друскеники к Восточной Пруссии — колыбели прусского милитаризма. Гитлеровцы ставили задачу любой ценой не допустить Советскую Армию на германскую территорию и спешно укрепляли свои позиции. Они создали три полосы обороны: три ряда траншей, проволочные заграждения, сплошные минные поля, сосредоточили мощную военную технику, тяжелые танки «тигры» и «пантеры», самоходные орудия «фердинанды», а также легкие танки и бронетранспортеры.
В августе 1944 года мы в составе войск 3-го Белорусского фронта сосредоточились на подступах к границам Восточной Пруссии. Наша танковая бригада была усилена — организовали третий танковый батальон под командованием капитана Петра Дудника. Это был мужественный, храбрый командир. Меня тоже включили в состав этого батальона. Однако для полного укомплектования штата батальона недоставало инженерных кадров. Однажды комбат вызвал меня к себе:
— Вот что... У нас в батальоне не хватает заместителей командиров рот, а ты инженер. Как смотришь на новое назначение?
Я согласился: надо, — значит, надо. Мы готовились к прорыву укреплений противника и дальнейшему наступлению в составе 11-й гвардейской армии. Все солдаты и офицеры понимали важность предстоящего наступления. Тщательно подготавливали танки, укомплектовывались боеприпасами, изучали карту местности, отрабатывали тактические задачи. Я проверял готовность машин к боевым действиям. Когда все приготовления были закончены, состоялось партийное собрание. На собрании были рассмотрены вопросы о приеме в пар150


тию и о задачах подразделений и экипажей в предстоящем бою. Выступавшие говорили о том, что они отдадут все силы и умение для победы над врагом, будут биться, не щадя себя, выполняя свой интернациональный долг перед порабощенными народами мира.
Вечером мы вышли на исходные позиции. Ночь провели в машинах.
Утром 16 октября 1944 года мощный шквал артиллерийского огня обрушился на передний край противника: наступление началось. После двухчасовой артиллерийской подготовки наша бригада двинулась в атаку, прорвала заграждения противника и, ведя интенсивный огонь по точкам сопротивления, развила наступление в направлении населенного пункта Кайри. Я, техник Мишин и сержант Большаков следовали за танками роты, вели наблюдение за полем боя и действием танков, принимали меры к восстановлению поврежденных машин, оказывали помощь пострадавшим экипажам.
Преодолевая сопротивление противника, примерно через полчаса танки достигли рубежа Манжуце—Свири. Пытаясь остановить наше наступление, противник к вечеру начал интенсивную бомбардировку и обстрел танков с воздуха. Основной удар фашистских войск был направлен против нашей бригады. Однако, несмотря на это, танки 3-го батальона продвигались вперед и к ночи достигли пункта Кайри.
17 октября продолжалось наступление наших войск. Мы заняли Войдоты, что вынудило вражеское командование снимать и перебрасывать сюда части с других участков фронта. Однако это не приостановило нашего продвижения. Танкисты действовали слаженно и активно.
Утром 18 октября танкисты нашего батальона вышли на границу Восточной Пруссии. При этом особенно отличился комбат капитан П. Т. Дудник. Он с ходу подавлял огневые точки противника и лично уничтожил два вражеских танка в районе пограничного столба № 127.
Вступление на территорию Восточной Пруссии вызвало у танкистов большой боевой подъем. Так, прямо во время боя, не обращая внимания на свистящие пули, лейтенант Павлов и младший лейтенант Заславский выпрыгнули из своих танков, обнялись и расцеловались.
На одном из пограничных столбов была сделана надпись: «Здесь 18 октября 1944 года в 11 часов 30 минут 15!


комбаты Мирза Мамедов и Казаков первыми со своими гвардейцами пересекли границу».
В боях в Восточной Пруссии отличились и были награждены боевыми орденами многие танкисты нашей танковой бригады. Я был награжден орденом Красной Звезды.
После прорыва обороны противника и вступления наших войск в Восточную Пруссию военный совет 11-й гвардейской армии обратился ко всем подразделениям с листовкой, в которой говорилось:
«Доблестным гвардейцам — героям прорыва!
Дорогие друзья!
В этот радостный день мысли и чувства советского народа с Вами. Вы прорвали вражескую оборону и первыми ворвались на землю Германии. Сбылись чаяния нашего народа — Вы бьете фашистского зверя в его логове.
Ваша доблесть, мужество и отвага, проявленные в этой исторической битве, войдут в летопись Великой Отечественной войны как одна из. ярчайших страниц.
Военный совет объявляет Вам благодарность и выражает твердую уверенность, что Вы также умело, мужественно и бесстрашно будете бить врага, пока до конца не выполните приказ — добить раненого фашистского зверя в его собственной берлоге.
Смелее вперед!
Крепче гвардейский удар!»
Наиболее успешно развивалось наступление в полосе 11-й гвардейской армии, где действовала и наша танковая бригада, которая находилась всегда на острие атаки. После прорыва всех трех полос обороны противника на реке Писса 22 октября вошел в прорыв 2-й гвардейский Тацинский танковый корпус. Он развил наступление в направлении на Гумбинен (ныне город Гусев). Бой приобретал все более напряженный характер. Противник подтягивал все новые резервы.
23 октября 1944 года мы с радостью узнали, что приказом Верховного Главнокомандующего за прорыв долговременной, глубоко эшелонированной обороны противника и продвижение на глубину до 30 километров войскам фронта объявлена благодарность. В этот день, как известно, Родина салютовала войскам 3-го Белорусского фронта. Танкисты нашей 213-й бригады были воодушевлены высокой оценкой их ратного труда и продолжали громить врага.
152


Несколько позже 213-й танковой бригаде была поставлена задача сосредоточиться в районе Сувалок для отражения готовящейся вражеской контратаки. Спускалась ночь. Танковая бригада быстро направилась в заданный район и заняла указанное ей место. В отличие от Восточной Пруссии в Сувалках было очень холодно, мороз 26—28 градусов. Тем не менее мы поддерживали танки в*постоянной боевой готовности.
Появление наших танков сорвало атаку противника на этом участке и через несколько дней мы вернулись в Восточную Пруссию, где продолжали боевые действия.
На территории Восточной Пруссии еще задолго до начала войны были созданы многочисленные долговременные укрепления (доты), существенно осложнявшие дальнейшее развитие наступления. Они имели железобетонные наружные стенки толщиной до двух метров и внутренние стенки — около метра. Перекрытие дота тоже было внушительным — до 1,2 метра, сверху земляной покров в 50—80 сантиметров, а на нем трава и деревья. Глубина дота составляла 6—8 метров, а над землей он возвышался всего на метр. Эти сооружения были неуязвимы для снарядов калибра до 203 миллиметров.
Кроме того, впереди дотов имелись окопы с огневыми точками, минными полями и проволочными заграждениями. Рельеф местности также не благоприятствовал продвижению вперед: заболоченные участки, гряды холмов, между которыми были озера и ручьи.
И все же превосходство нашей техники и умелые действия советских воинов оказывали решающее воздействие на исход боев. Наши танки Т-34 хорошо преодолевали препятствия и болотистые места, в то время как танки противника часто застревали в низинах, имели меньшую скорость, а многие из них тонкую, легко пробиваемую броню. Как правило, они выходили из строя после первого же попадания. Кроме того, на этих танках были установлены бензиновые двигатели, и поэтому они легко воспламенялись при попадании в них снарядов. Но наряду с легкими и средними танками противник имел много крупных тяжелых танков — «тигров», «пантер», самоходных орудий «фердинандов». Для борьбы с ними на наших «тридцатьчетверках» были установлены пушки восьмидесятипятимиллиметрового калибра.
153


В захваченных или подбитых танках противника всегда обнаруживалось большое количество награбленных вещей.
Бои в Восточной Пруссии повсеместно носили ожесточенный характер. Понесли потери и наши войска. Погибли командир 213-й отдельной танковой бригады полковник И. М. Клименко и два командира роты 1-го батальона, в районе Альт-Катенау погиб командир 3-го танкового батальона нашей бригады П. Т. Дудник.
Однажды после тяжелого дневного боя необходимо было пополнить батальон танками, чтобы утром продолжать наступление. Меня направили с группой механиков-водителей на ремонтную базу в тылу фронта, чтобы привести отремонтированные танки Т-34. Казалось бы, что здесь особенного. Тем не менее дорогой я присматривался к маршруту, так как возвращаться, вероятнее всего, придется к вечеру.
Получив машины, мы тронулись в обратный путь. На полпути нас застала темнота, упал густой туман. Становилось невозможно вести машины. Тогда я забрался на крыло первой машины и все внимание направил на дорогу, определяя по отдельным приметам правильность движения. Было нелегко. Ведь в Восточной Пруссии через каждые один-два километра проселочные дороги имеют разветвления. Так что сбиться с дороги — пара пустяков. Однако, к удивлению товарищей, мы прибыли совершенно точно на место стоянки батальона, хотя было уже около 10 часов вечера. Батальон смог утром продолжать марш.
Наступление наших частей продолжалось. В одном местечке командир танка и механик-водитель, продвигаясь вперед, не заметили слегка покрытое коркой льда и снега небольшое болото. Машина глубоко погрузилась в воду. Пришлось срочно звать на помощь другую машину. Зацепив тросами за крюки, выдергиваем танк из болота. Он продолжает движение вместе с ротой.
При взятии населенного пункта на одном из танков оказались разбитыми два трака гусеницы. Вместе с экипажем танка мы заменяем поврежденные траки на новые, которые всегда имелись в запасе. Считанные минуты — и танк входит в боевые порядки роты. Искусством вытаскивания танков, а также быстрого их восстановления я овладел еще тогда, когда готовил танкистов маршевых рот. Теперь эта наука сослужила мне неоценимую службу в боевых условиях.
154


А наступали мы уже в направлении Фридлянд, Прейсиш-Эйлау, Цинтен, Бладиау, стараясь отрезать Кенигсберг с южной стороны. Повсеместно встречались сильно укрепленные районы с многочисленными дотами, которые приходилось каждый раз брать с большими боями. Противник понимал, что, отрезав с юга Кенигсберг, мы лишали его широкой автострады Кенигсберг—Берлин, по которой проходили основные коммуникации, и поэтому сопротивлялся яростно. В этих боях я был награжден вторым орденом Красной Звезды, а также повышен в звании. Меня перевели в 1-й батальон, которым командовал майор Литвинов.
Чем дальше мы продвигались в глубь вражеской территории, тем чаще встречались концлагеря, в которых находились люди самых разных национальностей. Наши активные боевые действия спасли их от угона на Запад и, скорее всего, от смерти.
Шли решающие дни боев за выход к морю южнее Кенигсберга. Сопротивление гитлеровцев нарастало. Так, по занятому нами городу Бладиау они били из дальнобойных орудий крупного калибра целую ночь. Но все же к концу марта наши части вышли к Балтийскому морю.
Наша бригада получила задание сосредоточиться на Земландском полуострове. Бригада обошла в восточном направлении город и вышла севернее Кенигсберга. Там она была придана 39-й армии и вместе со стрелковыми частями продолжала громить немецко-фашистские войска. В результате упорных боев мы вышли к заливу Фришес-Хафф около населенного пункта Фишхаузен. Таким образом, Кенигсберг был полностью окружен вместе с находящимися там гитлеровскими частями.
Следует сказать, что вокруг города была высокая стена с фортами, а перед стеной был глубокий и широкий ров, заполненный водой. Нужно было взять эту главную крепость в Восточной Пруссии. В течение четырех дней до начала штурма города артиллерия и авиация разрушали форты, доты и баррикады на улицах города. Город горел, разрушались и стихали форты. Тогда на штурм Кенигсберга пошла пехота. Главный бастион фашизма в Восточной Пруссии пал 9 апреля 1944 года. Я был награжден медалью «За взятие Кенигсберга».
После взятия Кенигсберга предстояло закончить ликвидацию Земландской группировки немецко-фашист155


ских войск (около 66 тысяч человек), опирающейся на район Пиллауского полуострова и город Пиллау.
Бои носили ожесточенный характер, однако мы продвигались вперед и в ночь на 17 апреля заняли Фиш- хаузен. При этом противник понес значительные потери. Однако ему удалось избежать окружения и отвести войска на Пиллауский полуостров, имеющий в длину около 15 километров и в ширину от 2 до 5 километров: в его южной оконечности, где расположены крепость и военно-морская база Пиллау. На Пиллауском полуострове гитлеровцы сильно укрепили позиции и организовали оборону на узком фронте, создав шесть оборонительных линий, удаленных друг от друга на 1—2 километра.
20 апреля наши войска—11-я армия, 213-я танковая бригада и другие части — после мощной артиллерийской подготовки и сильных ударов авиации начали наступление. Однако удалось продвинуться всего на километр. На второй день противник предпринял девять ожесточенных контратак, с кораблей противника били орудия. Это сдерживало наше продвижение вперед.
22 апреля наши части начали теснить противника и вклинились в оборону врага на три километра. Однако, чем дальше мы продвигались, тем сложнее были укрепления противника: система бетонных и бронированных дотов, противотанковых рвов, траншей и т. п.
25 апреля наши части вышли на окраины Пиллау. В городе было много водных преград, узких и кривых улочек, здания были превращены в форты с большим числом бойниц. Танкам, самоходным орудиям и артиллерии пришлось разбивать своим мощным огнем баррикады, заграждения, а затем и ворота крепости. Пал и этот мощный опорный пункт противника.
Бойцы и офицеры, воодушевленные этим успехом, продолжали боевые действия против отходящего противника на косу Фрише-Нерунг. Эта коса отделена от Пиллау водным проливом шириной 600—1000 метров, ширина ее составляет от 300 до 2000 метров. Длина косы около 65 километров, почва песчаная, покрытая кустарником и деревьями.
Фашисты создали на косе ряд серьезных оборонительных сооружений, сосредоточили здесь плотную группировку войск и вели интенсивный огонь по проливу и занятому нами берегу.
156


Под прикрытием артиллерийского огня и дымовой завесы на косу был высажен десант, а затем наведен понтонный мост, по которому переправились танки, а за ними и другие наши части. Противник упорно сопротивлялся. Условия для маневрирования были исключительно неблагоприятными: плацдарм — узкая полоса, с обеих сторон море. Поэтому наши части вынуждены были буквально «прогрызать» оборону противника.
Преодолевая упорное сопротивление противника, мы последовательно отвоевывали участок за участком. За пять суток удалось продвинуться на глубину около- 40 километров в направлении Данцига. Это были последние действия нашей 213-й отдельной танковой бригады, после которых мы вернулись в район восточнее Кенигсберга, в местечко Кондрасвальде.
В Кондрасвальде 1-й батальон разместился в большом помещичьем доме. Впервые за долгое время мы получили возможность отдохнуть, и это казалось чем-то непривычным и противоестественным.
В дальнейшем мы поехали сначала в Потсдам, а затем в Росток. Вскоре я был демобилизован и уехал на Родину.
Ф. М. ИВАНЦОВ
ЛЕТАЮЩИЕ ТАНКИ
Чудесным было лето сорок первого в Ленинграде. Прекрасная теплая погода, прозрачные белые ночи.
Мы, курсанты 2-го Ленинградского военного авиационно-технического училища, с нетерпением ждали торжественного открытия летнего сезона знаменитых петергофских фонтанов. Увы! Вместо них забили фонтаны слез народных — вспыхнула война, самая кровопролитная и жестокая за всю историю человечества.
Всю войну я провоевал в одном полку — в 235-м штурмовом авиационном. После освобождения города Проскурова (ныне Хмельницкий) наш полк получил наименование Проскуровского.
Будучи старшим техником по авиавооружению, я отвечал за полную боевую готовность всего вооружения самолетов ИЛ-2, имевшихся в эскадрилье.
Это была прекрасная машина, подобной не было ни в одной армии мира! Наши штурмовики наводили ужас 157


на фашистов, недаром они назвали их «черной смертью». Этого высокого «звания» у противника «ильюша» заслужил не только и не столько тем, что был малоуязвим (по сравнению с другими самолетами), а, главное, тем, что имел самое мощное вооружение для самолетов, причем вооружение многоцелевого назначения, и благодаря самоотверженной работе оружейников работало оно прекрасно, что ощутимо чувствовал немец.
Самолет был вооружен двумя 20-миллиметровыми, а <с 1943 года 23-миллиметровыми автоматическими пушками (150 снарядов на каждую), двумя скорострельными (1800 выстрелов в минуту) пулеметами. Кроме того, ИЛ-2 мог брать на борт шестьсот килограммов бомб и восемь реактивных снарядов.
Неотвратимой карой с неба обрушивались на фашистов наши «Илы», сея панику, смерть и разрушение. 16 пушек и 16 пулеметов восьмерки штурмовиков буквально вгоняли врага в землю. Одних противотанковых бомб на каждом самолете около 300 штук! Потери «фашистов от налетов наших штурмовиков всегда были большие, и они, если уж обнаруживали наши аэродромы, старались уничтожить «Илы» любыми средствами.
Сначала самолет был одноместный, но с середины войны он стал двухместным: появился воздушный стрелок, вооруженный крупнокалиберным пулеметом с 200 патронов. Он надежно прикрыл заднюю полусферу самолета.
Двигатель самолета, кабина летчика и бензобак были защищены броней, так что ИЛ-2 был своего рода летающим танком с мощным вооружением. Делали его рабочие и служащие Куйбышевского авиационного завода. Делали, недоедая, недосыпая, падая от усталости, но всегда качественно и своевременно.
Чтобы мощное вооружение ИЛ-2 работало безотказно, за ним нужно тщательно ухаживать: своевременно чистить, смазывать, проверять. Всю эту работу и выполнял оружейник.
В процессе подготовки самолета к вылету оружейнику необходимо было подвесить бомбы, реактивные снаряды, заложить в патронные ящики снаряды для пушек и патроны для пулеметов — всего более 800 килограммов. Если самолет делал четыре-пять вылетов в день, а это было нередко, то оружейник, обеспечивая их, грузил на самолет три-четыре тонны боеприпасов. В конце дня, когда летный состав уходил отдыхать, оружейники 158


снимали пушки и пулеметы с самолетов, чистили их,, смазывали, проверяли. Потом устанавливали, проверяли работоспособность и заряжали. А ведь каждая пушка весила 66 килограммов.
К этому следует добавить и частые повреждения: смотришь — то трос управления перебит, то пневмосистема повреждена. И все такие неисправности надо было быстро устранить. Старший техник обязан был так организовать эту работу, чтобы к утру все самолеты эскадрильи были готовы к вылету. Часто уходили на отдых: в час, а то и в два ночи, иногда и вовсе не ложились, ведь с рассветом техсостав должен быть у самолетов.
Приходилось работать в темноте, только в крайнем случае пользовались переносной маломощной лампочкой: ведь самолеты противника постоянно искали аэродромы штурмовиков. Не раз вспоминал я добрым словом своих учителей из училища. Это они научили меня работать на ощупь, в темноте, заставляли разбирать и собирать пушки и пулеметы с завязанными глазами. Спасибо им, их наука здорово пригодилась на войне.
Но все же, как ни тяжело было нам — техсоставу, летчикам доставалось еще больше. Ведь каждый вылет на штурмовике — это по сути дела та же штыковая: атака, но не на земле, а в воздухе. Значит — двойной риск. Летчики-штурмовики были беспримерно храбрыми людьми. И не случайно у нас в полку за время войны 12 летчиков получили звание Героя Советского Союза.
Война шла. Кара с неба все более и более губительно обрушивалась на фашистов. Оружейники, как и весь состав полка, стали опытными мастерами своего дела. И вдруг в июне 1942 года на должность оружейника самолета прибыли... девушки. Молоденькие, лет по восемнадцать-девятнадцать, какие-то прямо хрупкие.
Нам стало не по себе. Как эти нежные создания будут подвешивать стокилограммовые бомбы, поднимать- на плоскость самолета тяжелые ленты с патронами для пушек? Как они будут снимать и устанавливать пушки? Однако наши «нежные создания» оказались волевыми, крепкими труженицами. Вот уж действительно: «Есть женщины в русских селеньях...»
Готовили их для обслуживания истребителей, а волей обстоятельств попали они к нам, на штурмовики.. Пришлось девушкам срочно осваивать вооружение нашего «ИЛЬЮШИ».
159-


Вскоре они стали работать не хуже мужчин. Чистили же они оружие даже качественнее, однако снятие и установку пушек мы им не позволяли, это была уж очень трудоемкая работа.
В общем, девушки благотворно повлияли на нашу боевую работу, фронтовую жизнь. Конечно, им было значительно тяжелее, чем нам, война — не женское дело. Однако утром, как бы короток ни был ночной отдых, они всегда появлялись в чистых комбинезонах, опрятные, улыбающиеся. Когда они успевали постирать и выгладить одежду — известно только им! Но за ними подтянулся и мужской техсостав.
Когда во второй половине войны ИЛ-2 стал двухместным, работы оружейникам прибавилось — появилась еще одна огневая точка. Но эта работа не была нам в тягость: появление воздушного стрелка резко •сократило потери. А что может быть тяжелее на войне, чем потеря боевого товарища. Как бы ни говорили, что войны без потерь не бывает, но, когда не возвращался с задания твой командир экипажа, глаза невольно увлажнялись, зубы стискивались, пальцы сжимались в кулак. Думаешь: до утра бы месяцами грузил машину, только бы ты, брат, живой вернулся. А не возвращались они часто...
В конце, сорок четвертого и начале сорок пятого мне пришлось четыре раза слетать на задание в качестве воздушного стрелка.
Не раз нашим воздушным стрелкам удавалось •сбивать немецкие самолеты, но многие погибали в неравном бою. Плохо было то, что у воздушного стрелка была защищена броней только спина. Поэтому даже от шальной пули или осколка зенитного снаряда воздушные стрелки часто гибли.
Прошло 35 лет после окончания войны. Страна залечила раны, стала богаче, сильнее. Новые, современные самолеты находятся на вооружении наших ВВС. На них летают смелые, отлично подготовленные ребята, но подвиги летчиков Великой Отечественной войны никогда не будут забыты. Никогда не будет забыт и великолепный самолет ИЛ-2 — живая кара с неба.
В августе 1980 года у нас была встреча однополчан. Мы все собрались в очень красивом городе, чистом, нарядном, ухоженном. И горожане, веселые, улыбающиеся люди, свято чтут память тех, кто сражался за эту счастливую жизнь.
160


АВТОРЫ СБОРНИКА «СТРАНИЦЫ ПАМЯТИ» — РАБОТНИКИ ГОСПЛАНА СССР, УЧАСТНИКИ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ
В. В. Колотов
А. 	А. Архипов
П. П. Медведев
С. М. Бабурин
Г. А. Жамакачан
И. Н. Попов


И. Н. Кучугурный
Н.
И. Запрудский
Н. В. Комаров
А.
К. Тихомиров
П. С. Минаков
Н.
И. Московкин
Н. И. Серебряков


В. А. Яковкин
Ф. П. Кузин
И. Н. Герасименко
Г. Г. Философов
Ф. М. Иванцов
В. 	Я. Переладов
Д. Д. Бессонов


В. М. Гальцев
В. Н. Фредов
С. 	А. Лариков
В. А. Мочалов
А. А. Белов
Н. Н. Казанский


Не забыт и наш полк. На мемориальной доске, установленной на пьедестале монумента в честь советских воинских соединений и частей, освобождавших город во время Великой Отечественной войны, высечено: «235-й штурмовой авиационный полк...».
ф. п. КУЗИН
ОСВОБОЖДЕНИЕ ЧЕРНИГОВА
Шел 1943 год. Оправившись после тяжелого ранения на Курской дуге, я возвращался в строй. Фронт стремительно смещался на запад. Вдоль дорог валялась разбитая немецкая военная техника, мелькали и свеже- насыпанные курганы братских могил. Кружил в воздухе желтый лист, третье военное лето становилось достоянием истории.
Путь мой лежал в 567-й артиллерийский полк 148-й стрелковой дивизии, куда я был назначен командиром орудия.
Мимо полуторки, на которой я трясся по разбитой дороге, прошагал взвод с лопатами за плечами. Это уже напоминало что-то свое родное, артиллерийское. Ведь быть артиллеристом — это значит не только вести прицельный огонь по врагу, выкатывать орудие на прямую наводку против стальных серо-зеленых махин, но и постоянный труд... землекопа. Да, да, землекопа. Сколько земли и нашей и ненашей пришлось перекидать нам на долгом пути к Берлину! При смене огневых позиций требовалось прежде всего отрыть огневую позицию для орудия (как правило, в расчете на круговой обстрел), замаскировать ее, вырыть укрытия для людей, боеприпасов, укрыть автомашину и т. д.
После отдыха и доукомплектования наша дивизия заняла исходное положение для наступления. 3 сентября наш Центральный фронт начал наступление. В короткий срок войска 13-й армии, в состав которой входила наша стрелковая дивизия, вышли широким фронтом к реке Десне. Взгляд на правый берег солдатское сердце не радовал: чувствовалось по всему, что противник подготовился к обороне основательно, и платить нам за тот крутой берег придется дорогой ценой.
Мы, артиллеристы, быстро заняли позиции. Надо было метким огнем поддержать стрелковые подразде6 Зак. 700
161


ления нашей дивизии, которые с ходу, используя все возможные переправочные средства, начали форсировать реку. Многие огневые точки удалось быстро поразить, но часть орудий врагу удалось хорошо замаскировать, и они смогли нанести нам существенный урон. То один, то другой плот опрокидывался от близких разрывов и бойцы вплавь пытались добраться до берега. Осколки хлестали по воде смертельным веером. Видно было, как некоторые раненые гребли к берегу из последних сил, оставляя за собой кровавый шлейф. Многие тонули на глазах, и помочь им было нечем. У нас, видевших это, до крови были искусаны губы, ногти сжатых в кулак пальцев впивались в ладони.
Все же плацдарм на том берегу был занят.
Вечером и ночью продолжая огонь, мы одновременно готовились к переправе. Сооружали прочные плоты для орудий, разбирали дома и сараи в ближайшей деревне. Когда совсем рассвело, стали сниматься с огневых позиций.
— Ну, ребятки, сейчас переплывем Десну и дадим фашистам огоньку. Угости-ка, браток, своей грузинской сигарой, — весело обратился к моему заряжающему командир соседнего орудия сержант Клюев. Товарищи знали: Зурабу в письмах присылают всегда несколько очень ароматных листьев табака. Мы их держали в резерве, а уж в особо исключительных случаях курили всем миром. — Эх, хорош табачок, — смачно затянулся Клюев в последний раз. — Ну, теперь пока в Чернигов не войду, в рот не возьму. Пошли, ребята!
Переправились быстро, неожиданно для врага, а потому — успешно. Пехота наша воспрянула духом, когда увидела, что мы присоединились к ней. Наши стрелки за ночь окопались у краев огородов, спускавшихся к прибрежному лугу Десны.
Орудия мы замаскировали в зарослях, недалеко от берега. Часам к десяти утра немцы открыли массированный минометный огонь по позициям нашей пехоты. Однако наши орудия, расположенные за рекой, быстро подавили вражеские минометы. После артподготовки фашистские автоматчики пошли на наши окопы. Тут мы и открыли огонь прямой наводкой осколочными снарядами по врагу. Гитлеровцы понесли большие потери и отступили.
Послышался нарастающий мощный гул. Это наши самолеты шли в глубину обороны противника, чтобы 162


поддержать наземные войска бомбовым ударом. Слева от нас за ночь саперы навели переправу — понтонный мост. По нему потоком пошли танки. Бой разгорался.
К середине дня наша пехота перешла в наступление при поддержке танков и артиллерии. На моем участке бой складывался тяжело. Мы располагались на лугу, а огороды и дома, занятые противником, находились на взгорье. Однако при мощной поддержке артиллерии бойцы заняли часть домов, а к середине дня 21 сентября наши войска ворвались на окраину Чернигова. Фашисты стали поспешно отступать. К 4 часам дня Чернигов был полностью освобожден. На железнодорожной станции противник оставил много составов с военными грузами: техникой, обмундированием и продовольствием.
За освобождение города Чернигова нашей 148-й стрелковой дивизии было присвоено наименование Черниговской.
г. г. ФИЛОСОФОВ
ЭТИ ТРУДНЫЕ КИЛОМЕТРЫ...
Их было пройдено более двух тысяч. По пропахшим пороховой гарью фронтовым дорогам, по лесным тропам и горным кручам, по разбитым булыжным мостовым наших и ненаших городов, мимо дымящихся котлованов и развалин домов. Когда на броне танка, когда на разбитой полуторке, а больше — пешком в пропыленных, видавших виды сапогах.
Мой родной 496-й отдельный пулеметно-артиллерийский батальон, в котором я сначала был командиром минометного взвода, а потом командиром минометной батареи, прошел путь от Москвы до Сталинграда и Киева. Участвовал в окружении Сталинградской и Кор- сунь-Шевченковской группировок противника, в боях за освобождение Румынии, Венгрии, Польши. С 18-й армией в составе 4-го Украинского фронта мы прошли через Карпаты и дошли до Праги.
Миномет — добротное оружие. И надо сказать, что минометчики внесли достойный боевой вклад в общее дело победы над врагом. Хотя в начале войны у отдельных командиров стрелковых рот, батальонов и некоторых штабных работников наблюдалось этакое недо163
6*


верие, я бы сказал, ироническое отношение к минометному оружию. Минометчиков так и называли «самовар- ники». По-видимому, причиной тому был внешне неказистый вид 82-миллиметрового миномета. Действительно, по сравнению с противотанковыми орудиями или гаубицами — самоварная труба, да и только.
Надо прямо сказать, что в первые дни войны мы еще не умели в полную меру использовать преимущества этого весьма эффективного оружия.
Постепенно приходил опыт. Да и промышленность быстро дала фронту отличные батальонные минометы улучшенной, по сравнению с довоенной, конструкции. Они не только быстро и легко изготавливались к бою, но и имели колеса для передвижения. Минометные расчеты получили возможность быстрого и скрытного маневра во время боя. Одним словом, в конце войны с нашими минометными подразделениями враг уже вынужден был считаться всерьез на всех дорогах войны.
Эти трудные километры вобрали в себя многое: первые нелегкие дни обучения ратному мастерству и удачно проведенные боевые операции, грозную круговерть кровавых боев и малые радости фронтового досуга, счастье победы и непроходящую горечь потерь однополчан. Вот только некоторые этапы этого тернистого солдатского пути.
Опыт дорогой ценой
В июнё сорок первого в институте стали, где я учился на первом курсе, шла экзаменационная сессия. Никто из нас тогда не знал, что самые суровые экзамены ждут нас впереди. Известие о начале войны грянуло как гром среди ясного неба.
Как и все мои сверстники, я с нетерпением ждал возможности встать в боевой строй, но в военкомате сказали: «Ваша обязанность закончить экзаменационную сессию. Будете нужны, вызовем».
Однако случилось так, что ровно через месяц — 22 июля 1941 года мне пришлось получить первое боевое крещение и первое тяжелое ранение.
В эту ночь в Москве была объявлена воздушная тревога. Немецкая авиация совершила первый налет на столицу. Большинство старших ребят нашего двора были инструкторами и бойцами-добровольцами группы 164


самозащиты ПВО. Мы дежурили на крыше своего дома, который стоял на Метростроевской улице, рядом со строившимся Дворцом Советов.
На чердаках московских домов в то время были уже приготовлены ящики и небольшие мешки с сухим песком, стояли бочки, наполненные водой. Основным нашим «вооружением» были большие брезентовые рукавицы. Приемы обезвреживания «зажигалок» нам всем казались простыми и сравнительно безопасными. Они были изучены и отработаны на занятиях по противовоздушной обороне.
С крыши, на которой мы дежурили в эту ночь, было видно, как вражеские самолеты бомбили жилые районы города. Во многих местах начались пожары.
Вдруг послышался звук летящего совсем близко самолета. И тут же — град ударов по крыше. Кто-то крикнул: «Зажигалки!» Часть бомб скатилась с крыши во двор, другие, пробив кровлю, упали на чердак. Через пробитые отверстия был виден свет: начинали гореть фосфор и термитная зажигательная смесь. Вдвоем с Колей Рожновым мы протиснулись сквозь слуховое окно на чердак.
Отработанным на занятиях приемом я быстро схватил за хвостовой стабилизатор не успевшую разгореться «зажигалку» и бросил ее в бочку с водой. На чердаке становилось ослепительно светло. Это разгорались еще несколько «зажигалок». Мы с Колей стали быстро их засыпать песком. А когда подбежали к последней, раздался сильный взрыв — бомба оказалась не только зажигательной, но и осколочно-взрывной, замедленного действия.
Я ощутил резкий сильный удар по ногам. Стало совсем темно. Быстро зажег карманный фонарь и увидел на руках... кровь. Боли в ногах еще не ощущал, но понял, что ранен. Друг мой тоже получил ранение в ногу.
Так мы с Колей Рожновым, которому было тогда не более 16 лет, оказались в госпитале. Он размещался в хирургическом отделении клиники Первого медицинского института на Пироговской улице.
Много лет прошло с тех пор. Впоследствии на фронте я был ранен еще дважды, но всегда вспоминаю главного хирурга Николая Николаевича Бурденко. Ему и другим лечащим врачам мы с Колей Рожновым обязаны тем, что смогли ходить.
165


В госпитале мы постоянно ощущали сердечное и доброе отношение наших медсестер, студенток медицинского института. Запомнились их ночные дежурства в палатах возле тяжелораненых во время ночных авиационных налетов на Москву. В первые месяцы войны в бомбоубежище из палат уводили только легкораненых, тех, кто мог передвигаться сам. Тяжелораненые оставались в палатах, только их койки отодвигали подальше от окон и ставили поближе к внутренним стенам зданий. При этом славные наши девчата в белых халатах никогда не покидали нас, несмотря на наши настойчивые просьбы. Так и слушали вместе свист летящих бомб.
Через несколько дней после операции по извлечению осколков у меня началось сильное воспаление. Поднялась температура. Состояние было тяжелое, грозила ампутация. Настроение было — мрачнее некуда. И здесь большую моральную поддержку оказали мне медсестры Ира Шик и Вера Агина. Они успокаивали меня, как могли, отвлекали от тяжелых мыслей разговорами, читали вслух. После войны я, вернувшись в Москву, безуспешно пытался разыскать их.
Когда дела все же пошли на поправку, я понял, что не имею права праздно лежать в госпитале. Надо изучать оружие врага, готовиться к борьбе с ним.
В то время Военным издательством была выпущена в помощь партизанскому движению довольно объемная книжка — пособие карманного формата, изданная на тонкой, почти папиросной, бумаге. Книга называлась «Спутник партизана». Это была своеобразная карманная энциклопедия, напечатанная мелким шрифтом, с многочисленными рисунками и схемами, с обширными сведениями о немецком стрелковом оружии, о гранатах и минах самой различной конструкции и назначения. В «Спутнике партизана» кратко излагались необходимые сведения по ориентированию на местности, давались советы по методам и тактике партизанских действий в различных условиях. Я ее добросовестно проштудировал. В дальнейшем она стала моим добрым советчиком в боевых походах, хорошим учебником практики и военного ремесла. Добрым словом поминал я ее и во время уличных боев в Сталинграде, и в Татрах, и особенно когда приходилось вести многодневные бои в тылу противника в отрыве от основных сил, иногда в окружении.
166


В боевом строю
В конце 1941 года группа студентов московских вузов была направлена на краткосрочные курсы подготовки командного состава для Московской зоны обороны. Учебные занятия по теории и военной подготовке проходили в здании средней школы на Русаковской улице. Практические навыки мы получали на ближних подступах к Москве, на рубежах Северного сектора Московской зоны обороны.
Жили мы на казарменном положении. Часто по тревоге вывозили нас по Савеловскому шоссе на разные участки обороны. Здесь мы — будущие командиры взводов — выполняли, как теперь говорят, роль дублеров командиров взводов старших возрастов, призванных из запаса. Передавали бойцам полученные на курсах знания материальной части. Учили пользоваться приемами ближнего боя, проводили политбеседы, сами учились стрелять из минометов и стрелкового оружия, как отечественного, так и немецкого. По окончании курсов нас направили командирами взводов на рубежи Московской зоны обороны.
После разгрома немцев под Москвой наше соединение оставили в резерве Главного командования, а позднее, летом, отправили под Сталинград.
Бои в Сталинграде, в условиях города и его заводских районов, подтвердили эффективность минометного огня, особенно во время уличных боев среди кирпичных завалов. Здесь артиллерия вынуждена была отставать от пехоты, а минометные расчеты могли сопровождать ее повсюду и неотступно. В дальнейшем возникла необходимость объединения минометных расчетов в батарею. Стала надежнее работать своя телефонная связь, появились вьючные лошади и повозки. В десятки раз увеличилась обеспеченность боеприпасами. В батарее было организовано отделение разведки и наблюдения.
Постепенно удачной стрельбой как днем, так и ночью наша минометная батарея получила признание и авторитет у стрелковых взводов, а затем и у командования.
Сталинград стал нашей школой военного мастерства, мужества, вселил в нас уверенность в победу над врагом. В оборонительных и наступательных сталинградских боях мы научились успешно применять не только свое, но и трофейное оружие. Часто, захватив вражеские позиции, мы немедленно приводили в порядок 167


брошенное оружие врага и направляли его в сторону контратакующих фашистов.
Как-то раз, наступая в районе Тракторного завода, мы заняли огневую позицию вражеских минометчиков. Миномет-то они успели забрать, а мины — штук 60 — бросили. Мы быстро установили на вражеской позиции свои минометы, стреляя по контратакующим автоматчикам на близком расстоянии немецкими минами, нисколько их не экономя. В рядах врага возникло замешательство, а затем и паника: немцы были уверены, что на этом направлении у них только свои минометы. И когда они побежали, тут уж минометы доказали свою эффективность в полной мере. За инициативу и находчивость в бою командир расчета Петр Иванов был награжден медалью «За боевые заслуги».
Впоследствии я неоднократно убеждался во все новых преимуществах этого простого и вроде бы не грозного с виду оружия. Так, во время боев по окружению и ликвидации Корсунь-Шевченковской группировки немцев мы организовали группы «кочующих» минометов. Используя пересеченную местность, балки и овраги, минометчики скрыто занимали заранее разведанную огневую позицию в непосредственной близости от противника. Доставляли туда запас мин и делали огневой налет на расположения немцев в местах, недосягаемых для стрелкового огня.
Близость цели, внезапность стрельбы и скорострельность миномета делали свое дело.
Звук миномета, стреляющего на первом заряде, очень глухой и почти не слышен противнику. Мины летят по крутой траектории и падают сверху, как авиационные бомбы. После шквального минометного огня, воспользовавшись замешательством врага, мы быстро покидали позицию и успевали отойти в безопасное место, где нас обычно ожидала повозка или вьючные лошади.
За участие в рейдах «кочующих» минометов командиры расчетов сержанты Кудрявцев и Толстых были награждены орденами Славы.
Награды получили также наводчики Абрамов и Трофимов.
Впоследствии кочующий миномет стали называть снайперским. Обычно командир батальона приказывал мне обеспечить более опасный участок именно снайперским минометным расчетом.
168


Об одном удачном действии минометного расчета расскажу подробнее. Это было 1 октября 1944 года в Румынии, в Карпатах. Рота капитана Долженко выполняла боевое задание. Нам следовало занять одну из высот в тылу противника, с тем чтобы огнем поддержать наступление нашей части на этом направлении. Со стрелковой ротой был направлен минометный расчет. Шли с проводником по лесистому склону скрытно от противника. По ходу марша проводник рассказал, что впереди на берегу горной реки расположена усадьба богатого румына, где он встречал немцев. Поэтому решили выдвинуть вперед небольшую группу.
Подошли к опушке леса. Действительно, на крутом берегу реки виднелась большая усадьба, обнесенная высоким плотным забором. Было тихо. Никаких следов присутствия противника. Залегли и стали наблюдать. Лежащий рядом со мной сержант Белявцев тихо сказал:
— Товарищ лейтенант, посмотрите в направлении дерева с развилкой.
Я прильнул к биноклю. По берегу реки по направлению к усадьбе двигалась колонной по одному большая группа немцев. Вооружены они были в основном автоматами и ручными пулеметами. Подошли к усадьбе и скрылись во дворе. Через некоторое время подошла еще одна группа. Я прикинул: общая численность вражеских солдат, скрывшихся во дворе усадьбы, примерно человек восемьдесят. Жаль было упустить такой случай, но задание есть задание. Посовещались и приняли компромиссное решение. Командир роты капитан Долженко должен был обойти опасный участок и продолжать движение по направлению к заданной нам высоте. А минометный расчет оставили на месте и подготовили для ведения огня, на случай если противник обнаружит и попытается атаковать нашу роту.
Прошло около получаса. Рота отошла от опасного места километра на два. Было по-прежнему тихо. Вероятнее всего, противник расположился на отдых. За глухим забором он считает себя скрытым от наблюдения и опасности не ждет. Внезапный минометный налет ошеломит его, тем более что близость цели — до усадьбы не более четырехсот метров — гарантирует точность попадания. Приняли решение: обстрелять усадьбу.
Меньше чем за минуту было сделано 15 выстрелов. Разрывы ложились точно в цель. Убедившись в эффек169


тивности стрельбы, мы с сержантом быстро покинули наблюдательный пункт. Несколько раньше и расчет снялся с огневой позиции. А еще через некоторое время над нашими головами с характерным шуршанием пронеслись тяжелые снаряды и глухие взрывы раздались по лесу: тяжелые орудия противника начали обстрел площади, откуда мы совершили налет. Но мы уже отдыхали от быстрого бега, укрывшись под обрывистым склоном.
Впоследствии от пленных стало известно, что во время минометного огневого налета на усадьбу было убито не менее 15 солдат и два офицера противника. Сколько же было раненых, мы так и не узнали.
Это был удачный бой. Однако случалось и нам, минометчикам, попадать в переплет.
Во время весеннего наступления в Польше в районе населенного пункта Липница Велька* на самой вершине высоты, поросшей лесом, мы оборудовали наблюдательный пункт батареи. С него хорошо просматривались и наши позиции, и основные позиции врага. Замаскировали свежевырытую траншею. Установили связь с батареей, пристреляли основные цели, записали установки, ждем вызова огня...
Мы знали, что в горах можно ожидать внезапного нападения блуждающих групп автоматчиков, человек по 15—20, из специальных горнострелковых подразделений дивизии «Дубовый лист», обученных боевым действиям в горных условиях. Поэтому, прежде чем расположиться на отдых, выставили наблюдателя.
Через некоторое время младший сержант Агафонов взволнованно докладывает:
— Товарищ лейтенант, фрицы!
Посмотрел я осторожно через бруствер окопа. Действительно, с левого фланга, снизу, перебираясь с камня на камень, поднимается десяток немецких автоматчиков. Идут друг за другом, похоже, что к нам. А у нас всего на троих два автомата, один пистолет с двумя запасными обоймами да гранат штук 10—12 в вещевом мешке (гранаты обычно на наблюдательный пункт вместе с консервами, хлебом и салом в одном вещевом мешке носили).
Посовещались и решили не выявлять стрельбой свою малую численность, чтобы автоматчики не обошли нас с разных сторон. Тем временем группа противника вышла на вершину высоты и направилась уже точно в 170


нашем направлении. Идут быстро, стреляют на ходу из автоматов и что-то друг другу кричат. Мы уже по опыту знали: когда немецкий автоматчик стреляет на ходу, а тем более на бегу, то он, как глухарь токующий, — ничего, кроме своей стрельбы, не слышит и ничего, кроме своего автомата да старшего по званию, не видит. Старается шумом и треском панику навести.
Не скажу, что «весело» нам было втроем, но подпустили мы немцев поближе и ударили из автоматов прицельным огнем. Полетели во врага и гранаты, которые я разложил под рукой.
Не выдержали хваленые «рыцари дубового листа» и бросились наутек. Автоматы они разрядили, а перезарядить их под гранатными разрывами уже не смогли. Бегут назад, один из них, видимо офицер, пистолетом размахивает, все остановить бегущих пытается. Тут уж мои ребята прицельными короткими автоматными очередями стрелять стали. И я со своим «вальтером» к ним присоединился.
Отбили мы атаку, четверо немцев лежать на поляне остались. Остальные автоматчики больше не возвращались. Позднее в кустах мы обнаружили того, который пистолетом размахивал. Его кто-то автоматной очередью достал. Только это был не офицер, а ефрейтор. Все равно одним врагом меньше! А в послужном списке моего личного дела появилась запись: «В районе Липница Велька (Польша) на высоте 758 с двумя бойцами автоматным огнем и гранатами отбил атаку группы противника».
В минуты фронтового досуга
На фронте мы жили, конечно, не только атаками, выживанием под бомбежками и артиллерийскими обстрелами. На передовой в непосредственной близости от противника шла своя жизнь. Люди остаются людьми. В редкие минуты передышки мы читали, спорили, писали письма родным, пели.
У нас в батарее петь любили и умели многие, пели тихо в землянке и громко, с задором, походные песни на марше. Особенно вдохновенно пели, когда шли по улицам освобожденных населенных пунктов. Была у нас и гармошка. Играли на ней сержант Решетников и Королев. Оба погибли. Пробовали играть другие. Как-то не получилось, и гармошку передали в дивизионную 171


артиллерийскую батарею. А вот патефон, наш, русский, советский патефон, прослужил нам, что называется, верой и правдой до Победы.
Но, пожалуй, ни с чем не сравнить влияние на самочувствие солдата, на его настроение и боеспособность и, если можно так сказать, выздоравливаемость в госпитале писем. Писем, которые получали из дома, от родных и знакомых.
Среди документов, сохранившихся у меня с военных лет, есть и письма, присланные с фронта родным.
Вот одно из них. Оно написано в марте 1945 года: «Сегодня я получил сутки отдыха после одного удачно выполненного задания командования и могу в спокойной обстановке написать это письмо. Правда, отдых мой своеобразен, так сказать, без отрыва от «производства».
Но все же я могу не только помыться в бане, что в наших условиях огромное удовольствие и счастье, но и выспаться за многие сутки впервые в тепле. Могу даже выпить сверх положенных 100 зимних грамм и послушать пластинки. Я уж не говорю о том, что на сутки мне можно забыть о только что пережитом на переднем крае. О дневных боях, когда приходится, несмотря на пулеметный огонь противника и близкие разрывы снарядов, вести корректировку стрельбы из блиндажа наблюдательного пункта, производить часто без записи пусть не очень сложные, но все-таки расчеты. Причем ошибка может привести к тому, что огневая точка противника будет подавлена несвоевременно и мои боевые товарищи будут ранены или убиты. Забыть о только что выполненных трех ночных заданиях, когда мне пришлось поддерживать отсечным огнем группу разведки, доставляющую «языка» из расположения противника. Три ночи были проведены без сна на опушке горного леса, прямо на снегу в 150—200 метрах от немецкой обороны.
В минуту, когда пишутся эту строки, Москва спит. Враг, нарушивший нашу мирную жизнь, омрачивший лучшие наши годы, далеко от столицы — за тысячи километров и никогда больше близко к ней не подойдет.
Пройдут дни, и вы получите это письмо. Никто не знает, что станет со мной к тому времени, где буду я, когда вы прочитаете эти строки. Не полагается мне писать в письмах о своих боевых делах, поэтому расскажу об обстановке, в которой пишу эти строки.
172


Глубокая лощина гор занесена сугробами. В ней расположились наши минометы. Ночь, темно. Летом в это время уже светает. За окном вторые сутки не прекращается снежная вьюга. Сильный ветер со снегом сбивает с ног, слепит глаза. Небольшой пограничный хутор, затерявшийся среди гор. Пожалуй, это даже не хутор, а несколько отдельно стоящих домов — дворов, приютившихся у подножия горы, поросшей хвойным лесом. Часть домов сожжена, другая разрушена снарядами, жителей нет: передний край фронта близко, вверху, в горах.
Я сижу за простым деревянным некрашеным столом. В доме тепло — дров вокруг много. Свободные от дежурства бойцы отдыхают прямо на полу, не раздеваясь. Ночью у нас обычно бодрствует один расчет, готовый открыть огонь по заранее пристрелянному месту немедленно. Бойцы этого расчета в любую погоду должны находиться непосредственно на огневой позиции.
Рядом со мной за столом расположился с полевым телефоном телефонист — молодой боец. В батарее зовут его по имени-отчеству — Павел Иванович. Он занят своим любимым занятием — накручивает патефон. Приставив микрофон телефонной трубки к играющему патефону, передает в пулеметные расчеты на передовую танцевальную музыку. Это любимое его занятие в ночные дежурства. В паузах между пластинками он осведомляется по телефону «об обстановочке» на переднем крае и, убедившись, что все в порядке, продолжает свой концерт.
— Павел Иванович, — говорю я, — после войны тебе в радиокомитет идти работать нужно. У тебя к концу войны солидный опыт телефонной трансляции патефонной музыки по проводам будет.
Он улыбается, довольный своей выдумкой. А в это время в землянке у пулеметчиков телефонную трубку положили в солдатский котелок. Если сидеть тихо» то можно слушать, словно по радиорепродуктору, музыку, напоминающую о мирной жизни, о доме, о близких.
Время от времени открывается дверь на улицу, и с клубами ночного морозного пара входят освободившиеся от дежурства бойцы. Запорошенные снегом, стряхивая его с полушубков и валенок, они крепким русским словцом награждают ночной мороз, раздеваются и, достав с плиты всегда горячий чай, подсаживаются к столу. Наш разведчик Володя Белявцев садится на лав173


ку, задумчиво свертывает самокрутку, закуривает. Затем тянется ближе к свету, достает полученное накануне сложенное треугольником письмо от жены и присланную в письме ниточку — смерок с сына. Он поднимает нитку над столом, потом прикладывает к ноге. Ни к кому не обращаясь, удивляется: когда он уходил на фронт, сын был ростом в два раза меньше. Володя берет артиллерийский треугольник с делениями и измеряет длину нитки— 105 сантиметров!
Наблюдая эту картину, я невольно отрываюсь от письма — совершенно ясно, что только что во сне наш Володя побывал дома. Во сне... Когда же, наконец, удастся побывать нам дома наяву, да и придется ли?
А на улице по-прежнему завывает вьюга, снежный ветер бьет в окна. Каково-то сейчас пулеметным расчетам, стоящим, прижавшись друг к другу, в траншее, открытым всем ветрам.
Заканчиваю письмо. Что рассказать о себе? Жив, здоров, вполне бодр. Почти ежедневно вместе с моими минометными расчетами помогаю нашей доблестной пехоте отправлять фашистов группами и в одиночку на тот свет или в госпиталь. Командование и мои друзья- пехотинцы довольны нашей работой. А работа моя обычная: выявил цель, определил данные по расстоянию и направлению, сделал небольшие расчеты (часто в уме) и передал команду на батарею. Подождал разрыва мин, сделал корректировку и открыл огонь на поражение. Записал установку и результаты стрельбы. Все очень просто».
Единой семьей
В нашей минометной батарее единой дружной боевой семьей жили и воевали люди самых различных национальностей. Бок о бок сражались и крепко дружили узбек Рыспеков и чуваш Родионов, казах Жуматаев и русский Бесчетников, украинец Рыженко и мордвин Каракулов, татарин Самсонов и поляки Плевако и Лу- говский, карело-финн Кузнецов и молдаванин Дэмо.
В батарее были люди разных профессий: шахтеры Кудрявцев и Трофимов, инженерно-технические работники Панов и Киценко, ветфельдшер Владимир Тимофеевич Белявцев. Агафонов и Каретников сбежали из школы на фронт, в совершенстве освоили специальность 174


батарейных связистов-телефонистов и четко и бесперебойно передавали команды на батарею с наблюдательного пункта. Обеспечивали связь в любой обстановке боя в дневное и ночное время, в любую погоду.
Многие из них не дожили до Победы. Почти все имели ранения и награды. После пребывания в тыловом госпитале или медсанбате все, за исключением инвалидов, возвращались в родную батарею и даже приводили с собой пополнение. Этому помогало то, что номер полевой почты у батареи был один и не менялся всю войну.
Всюду, где бы ни шли бои, крепкая всепобеждающая дружба воинов, постоянно смело смотрящих в лицо смерти, помогала нам ковать победу.
Помню, во время одного из боев в Карпатах, когда мы совершили очередную вылазку в тыл врага и закрепились на высоте с отметкой 674, около нашего миномета разорвался снаряд. Был тяжело ранен в грудь наводчик Бесчетников. До санчасти его вызвался проводить боец Родионов. Нужно было преодолеть не менее трех километров сильно пересеченной местности, занятой противником. Путь был нелегкий. Дважды сталкивались бойцы с группами немецких автоматчиков. Замаскировав раненого Бесчетникова, боец Родионов смелым маневром отвлекал огонь автоматчиков на себя и заманивал их в чащобу леса, сбивал с толку и возвращался за раненым другом. Передав раненого в санчасть, Родионов не только сам сумел вернуться к нам на высоту, но и доставил на двух вьючных лошадях боеприпасы и новый прицел, а также объемный походный термос с горячей картошкой с салом и, главное, несколько почтовых треугольников от родных и близких.
Так, в далеке от Родины, в предгорьях Карпат, где нам пришлось вести бои в составе доблестной 18-й армии, солдатская дружба служила символом нерушимого единства советского народа и его непобедимости.
В. Я. ПЕРЕЛАДОВ
РУССКИЙ ХАРАКТЕР
Италия, провинция Модена. Славный партизанский край, край людей, не склонивших колени перед фашистской чумой в тяжелые дни войны, форпост интернацио175


нальной борьбы с гитлеризмом. Здесь сражался наш «Русский ударный партизанский батальон», командиром которого я имел счастье быть. Здесь каждый камешек, каждый светлый ручеек бесконечно дороги моему сердцу. В этой свободолюбивой земле остались лежать навеки мои боевые товарищи, являвшие собой высокие образцы мужества и героизма, показавшие дорогому мне итальянскому народу величие русского характера, неистощимого на доброту и неукротимого в ярости ко всякому злу и насилию.
Шестнадцать лет спустя мне довелось присутствовать в составе делегации Советского комитета ветеранов войны на пятом съезде Национальной ассоциации итальянских партизан. Встретил я на нем много своих старых боевых друзей, и в их числе бывшего командующего партизанскими силами в горах Марио Риччи — Армандо. Это он пригласил нас, бывших советских партизан, посетить места партизанских боев в провинции Модена, встретиться с местным населением, которое очень многое сделало для нас в годы борьбы с фашистами.
Это были волнующие, незабываемые встречи. Куда бы мы ни приехали, обязательно находились бывшие партизаны, часто знакомые лично, бесконечно родные мне люди, постаревшие, как и я сам. Дружеские объятия, сбивчивая от волнения речь. Много и незнакомых лиц. Это преимущественно юноши и девушки, знающие о войне только по книгам и по воспоминаниям родных. Наиболее бойкие протискиваются поближе, шепотом спрашивают:
— Кто это?
— Владимиро. Капитано Руссо, — с гордостью отвечает чей-то голос. — Только что приехал из России. Воевал здесь против немецких и наших фашистов.
Смотрят с уважением, говорят что-то восторженно дружеское. Смущаюсь, решительно не знаю, как реагировать на их комплименты. Хотя прекрасно понимаю, что их похвалы относятся не столько ко мне, сколько ко всем моим боевым товарищам — партизанам.
Дорогами провинции едем в сам город Модену. В те суровые военные годы мы, партизаны, только и говорили о нем как о своей конечной цели. Освобождение Модены обязательно ассоциировалось у партизан с окончанием войны. Но так и не удалось мне увидеть этот город, хоть и лежал он рядом. Там стояли крупные 176


вражеские гарнизоны и воинские части, направляемые на передовую. Передовая же проходила по другую сторону от партизанского края — по гребням и перевалам Апеннинского хребта. Собственно, мы были зажатыми между Падуанской равниной на севере, где хозяевами положения были фашисты, и так называемой линией «Готика» на юге, по которой враг держал фронт против союзников.
Сейчас в Модене обосновалось одно из крупнейших и деятельных отделений национальной ассоциации итальянских партизан. Возглавляет его бывший политкомиссар нашей дивизии коммунист Адельмо Беллели,. или, как все его тогда называли, Эрколе (Геркулес).
Модена — один из «красных» городов Италии. Позиции коммунистов и социалистов здесь, как, впрочем, и во всей провинции, довольно устойчивы и влиятельны. Память о партизанском движении священна. На центральной площади города у стены — огромный, обрамленный живыми цветами щит с портретами патриотов,, которые погибли в боях за освобождение провинции и ее столицы. С этой своеобразной мемориальной доски смотрят на нас и многие советские люди, бойцы и офицеры Советской Армии, боровшиеся в этом далеком краю против гитлеровцев. Сюда приходят взрослые и дети, чтобы поклониться памяти тех, кто отдал свои жизни светлому делу победы.
Из Модены едем ближе к горам, в городок Сассуо- ло. Здесь я попадаю в крепкие объятия своих боевых друзей — Нормы Барболини и ее мужа Эмилио Ниччо- ли, известных на всю округу бесстрашных партизан, которые исключительно много сделали для нас, советских людей, бежавших из фашистской неволи.
С городком Сассуоло меня связывает многое. Именно сюда доставили меня итальянские патриоты после того, как я бежал из лагеря военнопленных под городом Луго в провинции Равенна. Здесь’ меня, переодетого в крестьянскую одежду, спрятали в велосипедной мастерской. И вот сейчас, через много лет, мои спасители Дини Гуэррино и его жена Роза сидят рядом со мной в доме Эмилио Ниччоли, гладят меня старческими натруженными руками, плачут от радости:
— Спасибо, сынок, за то, что не забыл нас...
Из Сассуоло на машине Армандо поднимаемся в горы. Едем мимо наших партизанских троп. Мой бывший командир, а сейчас гостеприимный хозяин — Ма177


рио Риччи сам правит машиной. Внимательно слушаю его рассказ о последнем этапе борьбы, о послевоенной •судьбе моих боевых товарищей. Понимаю, что многих не увижу. Не все дожили до победы... А впереди, как и раньше, изумрудная гряда Апеннин. Шестнадцать лет — это много для человека, но мгновение для величавых гор. Они — немые свидетели наших ратных партизанских будней.
Машина Армандо забирается все выше и выше в горы. Вот мы проскакиваем мостик через речушку Сек- кия и едем по берегу ее притока Доло. Тормозим.
— Выходи! — весело кричит Риччи. Лицо его раскраснелось, седые волосы сбиты ветром на сторону. — Смотри, Владимиро, вот он, наш край.
Обняв меня правой рукой, Риччи левой делает широкий полукруг в сторону горизонта.
Величественная панорама! Впереди на высокой горе расположилось селение Монтефиорино — бывшая столица нашей партизанской республики. Справа местечко Тоано, с которым тоже связано много воспоминаний: это там в одном из тяжелых боев погиб замечательный наш партизан москвич Григорий Дубовой. Слева, за горами — городок Павулло. Его мэром после войны стал и остается до сих пор наш Армандо — коммунист, воевавший еще в Испании, затем брошенный в застенки фашистами, а в годы войны руководивший партизанскими силами всего этого горного района. После войны •его наградили золотой медалью «За военную доблесть».
Монтефиорино. Бой за него был первой серьезной и крупной операцией, в которой отличились советские 'бойцы. При взятии этой сильной и хорошо укрепленной вражеской крепости итальянцы воочию убедились в 'безграничной смелости, храбрости и находчивости наших советских ребят.
И вот я снова хожу по узким и кривым улочкам Монтефиорино, фотографирую, осматриваю высокие стены крепости. Взволнованно жмет мне руку старый хозяин местной харчевни, одно время он кормил наш отряд. Снова собирается народ. Снова возгласы, приветствия и дружеские объятия. Улыбаясь и путаясь в своей длинной черной сутане, торопливо идет навстречу мне священник дон Альберто Дзенароли. Нет, он не воевал вместе с нами, с нами воевал другой священник и в одном из боев погиб как настоящий партизан. Но дон Дзенароли был партизанским капелланом в соседней 178


партизанской бригаде. Он сердечно пожимает руку советскому человеку, воевавшему с фашистами за освобождение этого края. Чувствуется, что от души приглашает нас в соседнее кафе, предлагает выпить «за мирное сосуществование» по бокалу вина. Да... мира, конечно, желают все простые люди земли.
Подходили к нам незнакомые, но, безусловно, настроенные очень дружелюбно люди. Протягивали бокалы с вином, чокались, хлопали по плечу. Кто-то задал вопрос, как я, русский человек, попал в годы войны к итальянским партизанам.
Спазм волнения сдавил горло. Как будто встала перед глазами эта нелегкая, кровью политая дорога, что* привела меня в Италию.
Стоять насмерть
Октябрь сорок первого... Смертельная опасность нависла над столицей. Бронированные полчища фашистов, обойдя Вязьму с юга и севера, отрезали наши армии. В составе 32-й армии была 29-я стрелковая дивизия (бывшая 7-я московская дивизия народного ополчения Бауманского района). В ее рядах я и принял боевое крещение.
Нам было приказано занять оборонительный рубеж на 242-м километре Минского шоссе и стоять насмерть. Мы знали, что помощи нам ждать неоткуда — окружение ни для кого секретом не было. Но сознание того, что от нашей стойкости зависит мощь фашистского* удара на Москву, придавало силы. Никого не надо* было агитировать, все отлично понимали: умереть — можно, отступить — нет.
На рассвете 7 октября перед нашим рубежом обороны появились немецкие танки. Они шли по шоссе открыто, прямо-таки нагло. Видимо, фашисты были уверены— сопротивления не будет. Тут наши открыли по* ним огонь прямой наводкой. Немцы буквально оторопели: откуда может быть у них в тылу организованное сопротивление частей Красной Армии? А тем временем два танка уже зачадили густым жирным дымом. Противник отошел и вызвал авиацию.^ На наши позиции обрушился жестокий бомбовый удар. Вздыбилась земля, послышались крики, стоны. Но когда дым рассеялся, я увидел, что расчеты, хотя и поредевшие, вновь заняли места у орудий.
17?


Вражеские танки вновь пошли в атаку. На нашу батарею сорокапятимиллиметровок устремились шесть из них. А бронебойных снарядов у нас — раз, два и обчелся. Выход был один — подпустить танки на максимально близкое для прицельного огня расстояние. Так и сделали.
Не дрогнули нервы у артиллеристов, метров с четырехсот они метко ударили по врагу. Особенно отличился расчет первого орудия, командиром которого был Александр Баранов. Два танка вывел он из строя. На долю других расчетов пришлось также два танка. Остальные не выдержали и свернули в близлежащий лес. Конечно, мы радовались, как дети, что обратили врага в бегство. Но понимали, что самые тяжелые дела еще впереди. Так оно и случилось.
До сих пор не могу забыть день 10 октября 1941 года, когда на наши позиции немцы обрушили ураганный артиллерийский огонь. Отдельных разрывов снарядов •совсем не было слышно. Над всем передним краем обороны стоял сплошной и оглушительный гром. Несколько раз крупнокалиберные снаряды разрывались так близко от наших орудий, что их отбрасывало. Дышать было трудно от тошнотворного запаха взрывчатки.
Оглушенный, я буквально зарылся в окоп, вырытый у основания большой березы. Ясно было, что, как только артиллерийский шквал затихнет, фашистские танки снова пойдут в атаку. Вдруг рядом услышал голос нашего комиссара полка Петра Федоровича Силантьева, который каким-то чудом оказался возле меня:
— Смотри в оба, чтобы ни один фашистский танк не прорвался на твоем участке обороны. Я — к соседям, посмотрю, как там.
Хотелось остановить комиссара, но он так же быстро исчез, как и появился. «Действительно, — подумалось, — ведь кроме нашей батареи есть и другие. Может, там еще тяжелее. А мы-то что... Выстоим. Обязаны выстоять!» Словно угадав мои мысли, командир первого орудия Саша Баранов громко крикнул:
— Не волнуйтесь, комбат, все будет в порядке! Пушки целы, ребята тоже, врежем фашистским гадам как надо!
Примерно минут через двадцать артиллерийская канонада стала заметно стихать. Уже слышны отдельные разрывы снарядов тяжелых дальнобойных орудий. Затем появились как бы «просветы» в общем артил180


лерийском гуле, и наконец наступила необычайная тишина. Густая черная пыль медленно оседала на землю, стало просвечивать тусклое осеннее солнышко. Бойцы выбирались из своих полуразрушенных окопов, «стряхивали землю, поправляя каски. От многих деревьев •остались лишь расщепленные пеньки, трава вся выгорела. Да какая могла остаться трава, когда вся земля вокруг была изрыта воронками! Некоторые наиболее крупные из них еще дымились, в воздухе висел неприятный запах амонала. Вражеских танков пока не было видно.
И вот в этой пугающей тишине послышался далекий ноющий звук летящих самолетов. Этого еще нам только не хватало! Никто из нас не предполагал, что после столь ожесточенной артподготовки на нас пойдут еще и самолеты.
Через минуту-другую «юнкерсы» уже были отчетливо видны невооруженным глазом. Они разворачивались в сторону нашей обороны и один за другим стали входить в пике. Снова вой летящих к земле бомб и грохот. Оглушительный грохот — немцы сбрасывали бомбы весом примерно в 200—300 килограммов.
После окончания бомбежки трудно было найти нетронутый клочок земли. На многие десятки метров вокруг лес поврежден. Большинство временных оборонительных укреплений и землянок было уничтожено.
Не успели еще немецкие самолеты улететь на запад, как из близлежащего леса появились танки, перестраиваясь на ходу для очередной атаки. Но и она была отбита, правда дорогой ценой. Нас оставалось совсем немного. А эти немногие продолжали стоять насмерть. Я думаю, что стоять насмерть — это не значит всем погибнуть в неравном бою. Главное в данном понятии — как можно больше уничтожить врагов, сражаться до тех пор, пока бьется твое сердце, а глаза видят.
Последним, шестым днем героической обороны рубежа на 242-м километре Минского шоссе был день 12 октября 1941 года.
Ранним утром гитлеровцы, применив артиллерию и авиацию, обрушили на наши позиции новый шквал огня. А затем опять — уже в который раз! — пошли танки. Многие из них подрывались на противотанковых минах, не доходя до переднего края обороны. Однако отдельным танкам все же удалось прорваться буквально по трупам советских бойцов.
181


Противник нарушил связь штаба дивизии со своими полками и подразделениями. Бойцы, измотанные и обессиленные многодневными тяжелыми боями, дрались с врагом до последней капли крови, верные воинской присяге — не отступать ни на шаг без приказа. Подавляющая часть личного состава нашей дивизии погибла в этой кровавой схватке с численно превосходящим врагом, но приказ командования был выполнен, немцы были остановлены на несколько дней, именно на столько хватило сил у дивизии. Бойцы и командиры сложили головы, но не покорились. Таков русский характер.
Спустя много лет на 242-м километре Минского шоссе встал памятник-обелиск. На мемориальной доске памятника золотыми буквами написано: «НА ЭТОМ РУБЕЖЕ ДРЕВНЕЙ РУССКОЙ СМОЛЕНСКОЙ ЗЕМЛИ В ОКТЯБРЕ 1941 ГОДА ВОИНЫ 7-й МОСКОВСКОЙ ДИВИЗИИ НАРОДНОГО ОПОЛЧЕНИЯ БАУМАНСКОГО РАЙОНА СТОЯЛИ НАСМЕРТЬ, ЗАЩИЩАЯ СТОЛИЦУ НАШЕЙ РОДИНЫ МОСКВУ ОТ НЕМЕЦКО-ФАШИСТСКИХ ЗАХВАТЧИКОВ».
Выходя из окружения в октябрьские дни 1941 года,, в одной из атак у деревни Всходы Смоленской области я был тяжело контужен и в бессознательном состоянии взят немцами в плен.
Долго не мог я оправиться от последствий серьезной контузии — пропали и долго не восстанавливались слух и речь. Трудно описать все издевательства, которым подвергали нас гитлеровцы. У меня была только одна мысль — бежать. И при первой же возможности я это сделал. Но силы свои я переоценил. Недалеко от линии фронта, которая проходила по реке Угре, немцы меня снова поймали и водворили в другой походный лагерь,, предварительно избив до полусмерти. Особенно сильно повредили позвоночник и левую ногу. Но желание бежать вновь и гнать их с родной земли все же не отбили.
Осенью 1943 года под все нарастающими ударами Советской Армии немецко-фашистские войска стали отступать с нашей земли. Стали угонять и нас, военнопленных. Погрузили в теплушки, двери закрыли на замки, окна наглухо заколотили и повезли, как потом оказалось, в Италию для использования на строительстве оборонительных укреплений так называемой линии 182


«Готика». Жуткое, полное лишений десятидневное путешествие.
В новом лагере, куда нас привезли, я еще более настойчиво стал искать малейшую возможность для того, чтобы убежать, тем более что местные итальянские антифашисты изредка упоминали слово «партизан». Сочетание двух итальянских слов «волье шкаппаре» (хочу бежать) и одного интернационального — «партизаны» решило мою судьбу, и с помощью итальянских патриотов в середине сентября 1943 года я наконец убежал из лагеря.
Со слезами на глазах смотрели на меня — человека- скелета — итальянские товарищи, накормили, переодели в крестьянскую одежду и переправили к надежным людям в городок Сассуоло в провинции Модена. Здесь спрятал меня в своей мастерской простой рабочий человек Дини Гуэррино. Его единственный сын — Дирче был насильно включен в состав Итальянского экспедиционного корпуса в России и погиб на советско-германском фронте. Старый отец проклинал фашистов, виновников бесславной гибели своего сына. Он ухаживал за мной, как за родным, обнимал своими большими заскорузлыми рабочими руками и все твердил: «Фильо мио, фильо мио» (сын мой, сын мой).
Потом он съездил в горы к партизанам и попросил их спуститься в Сассуоло за советским офицером, который убежал из немецкого плена и желает снова бороться с врагом.
Вдали от родины
В первые дни пребывания в партизанской бригаде я еще был очень слаб, но все же пытался внести свой вклад в общее дело. Стал составлять листовки для узников, томившихся в Сассуольском лагере.
Надо было разъяснить им, что недалеко, в горах, их ждут друзья-партизаны, и помочь бежать из лагеря. Через надежных связных мои листовки-пропуска, написанные от руки на листочках школьной тетради, передавались в лагерь советским военнопленным.
Вот содержание этой листовки.
«Товарищи военнопленные!
Недалеко от вас, в горах, действуют большие пар183


тизанские силы, которые успешно бьют немецко-фашистских оккупантов и итальянских чернорубашечников.
Я тоже находился в плену, но бежал из лагеря и сейчас с оружием в руках включился в борьбу по уничтожению немецко-фашистских банд.
Товарищи военнопленные! Следуйте моему примеру. Убежав из плена, вы приблизите час окончательной победы над врагом. Бегите от немцев и активно включайтесь в борьбу за наше правое дело. Борясь с оружием в руках, вы со спокойной совестью поедете на Родину. Наша Родина не забудет тех, кто, убежав из плена, возьмет в руки оружие и будет сражаться за наше общее дело.
По этой листовке итальянские патриоты переправят вас в горы.
Смелее решайтесь и бегите к партизанам!
Смерть немецко-фашистским оккупантам!
Бывший военнопленный, офицер Советской Армии Владимир Переладов».
Помню, как после небольшого отдыха мне вручили боевое оружие. От радости я целовал его. В качестве рядового партизана меня включили в отряд коммунистов Бруно, крепкого, очень подвижного и жизнерадостного итальянца, носившего эспаньолку. Отряд Бруно в это время насчитывал всего два с половиной десятка бойцов и выполнял важные задания: взрывал мосты,, разрушал телефонную связь, совершал внезапные налеты на вражеские гарнизоны и склады и проводил другие диверсии. Основной задачей партизан в то время было как можно больше и быстрее добыть оружия, расширять район своих действий и отвоевывать у врага все новые и новые территории. Скоро в отряде появился еще один советский боец—Петр Соколов, родом из Владимирской области. Он, как и я, бежал из лагеря.
Одной из наиболее значительных наших операций того периода было нападение на фашистский гарнизон в селе Фрассиноро. В операции участвовало 85 партизан — все, кто имел оружие. Наше командование возлагало большие надежды на эту операцию и подготовило ее самым тщательным образом. И действительно, благодаря полной внезапности и быстроте нападения мы не только разгромили гарнизон итальянских фашистов- чернорубашечников, но и захватили много столь необ184


ходимого нам оружия. Среди трофеев были пулеметы, карабины, автоматы и гранаты. Каждый из нас прихватил с собой для ожидавших в горах товарищей по два- три карабина или автомата, набил карманы «лимонками». Кроме того, мы доставили в партизанский лагерь несколько ручных пулеметов и четыре ящика боеприпасов. Руководил этой операцией Джузеппе Барболини — бесстрашный партизан, награжденный после войны высшей наградой республики — золотой медалью «За военную доблесть».
О нашей победе над фашистами в селе Фрассиноро тогда заговорила вся провинция. Это было в феврале 1944 года. А вскоре, в результате «листовочных операций» ряды наши стали быстро пополняться все новыми и новыми советскими бойцами и офицерами. Приходили к нам и люди, бежавшие из других лагерей. Из тех, кто пришли первыми, помню сталинградцев Василия Топоркова и Павла Соловьева, рязанцев Николая Владимирова, Андрея Самошина, Степана Половинкина и Ивана Горностаева, курян Ивана Черкасова и Василия Шашкова, смолян Михаила Плющева и Ивана Привалова, сибиряков Ивана Суслова и Алексея Баранова, ленинградца Михаила Кобиясова, тбилисцев Сулико Барнабишвили и Емельяна Гоцеридзе, харьковчанина Михаила Алмокаева.
Это они составили ядро русской группы, которая сначала выросла до отряда, а затем и до «Русского ударного батальона». Очень быстро Русский ударный батальон проявил русский характер. Вот как это было.
Примерно в середине июня 1944 года партизанское командование поручило нам взять Монтефиорино — очень важный в тактическом отношении населенный пункт. В городке укрепился сильный гарнизон итальянских фашистов: не менее двухсот хорошо вооруженных солдат и офицеров. Они засели в каменных домах городка и в господствующем над местностью средневековом замке с толщиной стен в два-три метра. Как выкурить их оттуда? Ведь у нас не было ни минометов, ни пушек.
Сначала Русский ударный батальон вместе с итальянскими партизанами занял собственно сам городок, то есть выбил фашистов из каменных домов. Часть их во главе с начальником гарнизона полковником «Черной гвардии» позорно бежала. Но в замке, стоящем на самой горе, укрепилось около сотни фашистов. Трое суток 185


они отбивали атаки партизан, все надеялись, что подоспеет помощь из Модены. На все предложения о сдаче — массированный огонь. Дальше тянуть было нельзя. Да и потери росли. Тогда мы, русские, попросили итальянское командование разрешить нам штурмовать.
На четвертые сутки осады среди белого дня, когда засевшие в замке фашисты меньше всего этого ожидали, мы пошли в атаку. Сначала ударная группа отряда незаметно подобралась под крепостные стены. Остальных людей я расставил так, чтобы каждый мог вести прицельный огонь по отведенному ему окну-амбразуре. Таким образом, когда по моему сигналу наши ребята и итальянские партизаны открыли ружейно-пулеметный огонь, фашисты почти не могли на него ответить. Одновременно с этим ударная группа пошла на приступ. Наши быстро вбежали в мертвую зону, кто-то перелез через верхний проем крепостных ворот и открыл внутренние запоры. Фашисты не успели и опомниться, как мы были уже повсюду: снаружи, под стенами, и внутри, во дворе крепости. Вражеская цитадель пала, девяносто пять фашистов было взято в плен.
Наша победа совпала с каким-то народным праздником. Все население Монтефиорино высыпало на улицу. И командование, и местные жители горячо поздравляли и благодарили нас. Всеобщему ликованию не было предела. Ключевая позиция в горах на перекрестке трех шоссейных дорог полностью перешла в руки партизан.
В большом двухэтажном особняке бывшего начальника гарнизона полковника «Черной гвардии» обнаружили мы массу награбленного добра. Видимо, обирал он не только своих земляков-итальянцев, но порядочно награбил добра и в других странах. По решению партизанского командования и политуправления дивизии все имущество матерого фашиста нами было описано и роздано местному населению, в частности, тем бедным семьям, которые больше всего пострадали от фашизма, и тем, чьи дома пострадали во время штурма Монтефиорино.
С освобождением Монтефиорино и других пунктов — Вилла Миноццо, Тоано, Чередело, Червароло, Палага- но — партизаны контролировали территорию почти в 1000 квадратных километров. Вскоре здесь образовалась целая республика со своими демократическими порядками, выборной властью, судом. Налаживалась новая свободная жизнь.
186


Со времени разгрома фашистов в Монтефиорино наш русский отряд стал быстро расти. Пришел ленинградец Анатолий Тарасов — бывалый партизан. Он участвовал во многих боевых операциях вместе с итальянскими товарищами в отряде братьев Черви. Человек этот был грамотный, очень жизнерадостный, хорошо владевший итальянским языком. Одним словом, в отряде не хватало именно такого человека. Общая же обстановка настоятельно требовала усиления воспитательной работы среди партизан. Я обратился к руководству партизанских соединений с предложением назначить Анатолия Тарасова комиссаром отряда. Со мной согласились. Руководить отрядом мне сразу же стало легче. Тарасов проводил с партизанами политбеседы, обсуждал сводки Совинформбюро. После таких бесед партизаны отряда становились как-то подтянутее и выдержаннее. Каждый задумывался над тем, что он хоть и вдали от Родины, но сегодня представляет ее вооруженные силы в интернациональном партизанском соединении. И мы представляли их достойно.
Наш отряд получал из партизанской казны деньги и на них покупал у крестьян необходимую провизию. Надо сказать, что и местное население ценило авторитет и нравственную чистоту советского воина, делилось с ним последним куском хлеба.
К осени 1944 года в нашей партизанской зоне сложилось тяжелое положение с продовольствием. Фашистских гарнизонов, где мы часто пополняли свои продовольственные запасы, в ближайшей округе уже не было, партизаны давно их ликвидировали. Однако людей надо- было чем-то кормить. Пришлось разработать и осуществить довольно опасную, но необходимую продовольственную операцию.
По данным нашей партизанской разведки, в селении Лама-Моконье провинции Модена жил богатый итальянский фашист, откармливавший свиней для гитлеровских оккупантов. Селение располагалось на большой, хорошо охраняемой автомобильной дороге государственного значения. По ней гитлеровцы снабжали свои фронтовые части всем необходимым. Кроме того, в самом селении стоял хорошо вооруженный немецкий гарнизон.
Пришлось пойти на хитрость.
Посоветовавшись с комиссаром батальона Анатолием Тарасовым и итальянскими товарищами, мы решили
187


забрать свиней под «долговую расписку». В батальоне у нас был немец с Поволжья — Давид Краупер, с которым мы и разработали в деталях план задуманной операции.
Для начала нужно было уточнить расположение постоянно действующих постов охраны в деревне, а также узнать пароль при смене караула. Оставалось много и других сложностей. Надо было запомнить в деталях, какую форму и знаки различия носят гитлеровцы, расквартированные в деревне Монтеченере, подумать, как пройти через село и не натолкнуться на настоящих немцев. Весь разговор с фашистом и встречными немцами должен вести один Давид Краупер на родном ему немецком языке. Команда же «немецкого фельдфебеля» должна спокойно стоять в течение всего диалога и оформления документов. Только после того, когда они получат свиней и погонят их по деревне в наше расположение, им разрешалось произносить отдельные заученные фразы и ругательства на немецком языке.
И вот все готово. Ребята построены. Чувствуют себя немного неловко, находясь в немецком облачении. Смотрю на их лица и вижу, что волнуются, хотя стараются делать вид, что это не так. Мы с комиссаром еще раз придирчиво осматриваем всех вместе и каждого в отдельности. Напоминаю, что от успешного выполнения ими операции зависит обеспечение отряда продовольствием и, следовательно, его боеспособность.
После ухода «продовольственной команды» я перебазировал отряд, чтобы в условленном месте встретиться с командой Давида Краупера. Стали ждать. Ночь я провел на ногах, курил сигарету за сигаретой.
Утром, посмотрев в бинокль, я увидел, что от соседней деревни по направлению к нашему расположению движется более десятка немецких солдат, хворостинами гоня впереди себя свиней. Обрадовался я очень: это возвращались наши ребята. Значит, операция прошла успешно, все живы и здоровы.
Через короткое время Краупер отрапортовал мне:
— Товарищ командир батальона! Ваше задание выполнено, операция прошла успешно, все бойцы отделения вели себя достойно, как настоящие... представители арийской расы.
Общий хохот покрыл его последние слова.
Все действительно прошло удачно. Ребята дошли до селения Лама-Моконье быстро, без приключений и шу-
188


ма. Надо отдать должное нашим итальянским товарищам-проводникам, которые отлично знали каждую тропинку, хорошо ориентировались на местности даже ночью. Без их помощи вряд ли удалось бы без шума оказаться во дворе у фашиста.
Все шло хорошо, когда Давид торговался о цене и количестве хрюшек. Однако потом фашист потребовал наличных денег за свой товар в виде немецких оккупационных марок или итальянских лир.
Немецких марок в отряде не было. Правда, были итальянские лиры, но их было явно недостаточно. Тогда Давид авторитетно потряс в воздухе заранее приготовленной липовой долговой распиской и заверил фашиста,, что после победы немецкого оружия он получит указанную сумму сполна и с процентами.
Если бы этот прохвост знал содержание нашей долговой расписки, его определенно хватил бы удар. Она очень напоминала письмо запорожских казаков турецкому султану. Правда, мы знали, что итальянец по-немецки читать не может. Он повертел в руках нашу расписку и махнул рукой в знак согласия. При этом он попросил Давида передать немецкому командованию его заверения в преданности великой Германии, а также личные приветы и добрые пожелания коменданту «нашего» гарнизона, расположенного в деревне Монтече- нере. Краупер, конечно, обещал все его пожелания и просьбы исполнить незамедлительно.
Пока мы решали продовольственную проблему, враг продолжал готовиться к удару. Ведь партизаны перекрыли ему все пути, связывающие город Модену с фронтом.
А батальон наш все разрастался. Он состоял теперь не только из русских, хотя нас и было большинство — более сотни человек. С нами воевало много итальянцев. Они особенно были полезны в разведке, обеспечении продовольствием и вообще для связей с местным населением. Кроме того, многие итальянские партизаны прямо выражали желание воевать именно вместе с нашими ребятами.
В батальоне был взвод чехословаков, отделение югославов, два англичанина, австриец и негр. Всего около трехсот бойцов и командиров. В сущности, по численному составу батальон был интернациональным. Однако на общем собрании партизан отряда все сошлись на том, что назвать его по большинству бойцов следует
18»’


все же «русским». Для партизан это звучало солиднее, я для врагов страшнее.
Ради оперативного удобства батальон делился на два отряда. Командиром 1-го отряда и одновременно всего батальона избрали меня, а командиром 2-го отряда — кировоградца Николая Черноуса. Комиссаром же батальона был Анатолий Тарасов.
На таком разделении батальона настояло партизанское командование. В случае прорыва врага одновременно в разных местах можно было бросать на поддержку или выручку обороняющимся советских товарищей, за которыми уже к этому времени прочно укрепилась •слава надежных и отважных бойцов.
И вот началось большое вражеское наступление. <3 юга, с той стороны, откуда мы ждали наших союзников-англичан и американцев, нагрянули гитлеровцы.
19 июля около десяти больших немецких грузовиков с прицепленными к ним горными пушками, крупнокалиберными пулеметами и минометами внезапно появились на дороге выше деревни Пьанделагготи.
Партизанское командование забило тревогу. Армандо вызвал меня в штаб и отдал приказ: выехать на помощь к итальянским партизанам в район прорыва нашей обороны. Нам подали два больших грузовика, и мы — часть нашего батальона — из Монтефиорино отправились в Пьанделагготи в распоряжение Марио, командира 4-й гарибальдийской дивизии. Как только мы приехали к месту боя, Марио приказал нам отрезать немцев от их грузовиков, взорвать дорожный мост, захватить машины и атаковать немцев с тыла. Не успели мы еще занять исходные позиции, как враги ворвались в деревню. Слы- ■шались крики и рыдания расстреливаемых и истязаемых мирных жителей: стариков, женщин и детей. Горе- . ло много домов.
Марио приказал нам тотчас вернуться и выбить гитлеровцев из деревни. Посоветовавшись с итальянскими командирами и заручившись их поддержкой с флангов, я предложил пойти в штыковую атаку. Сосредоточил своих ребят за косогором, немного выше деревни, для того, чтобы с этой удобной позиции повести их в рукопашную.
— Ну, братцы, дадим фрицам жару? Пусть здесь, в Италии, вдали от нашей Родины, они почувствуют силу удара советских партизан! — обратился я к бойцам.— Вперед!
190


Как снег на голову обрушился батальон на врага.. С высоты, откуда началась наша атака, нас поддерживали пулеметным огнем ленинградец Михаил Кобиясов и итальянец Освальдо Кло. Они без устали поливали немцев свинцом. Заслышав наше мощное русское «Ура!»,, немцы оторопели, а потом словно ошалелые побежали назад, к грузовикам и вниз к речке. Враг понес в этой атаке большой урон. Из наших же ребят был только* легко ранен Андрей Прусенко.
Как только закончился бой, попрятавшиеся местные жители заполнили улицу. Их лица еще хранили следы недавнего ужаса. Они не могли сразу понять, откуда здесь взялись русские, которые их освободили. Кинулись к нашим ребятам, их буквально зацеловали, затискали. Гриша Дубовой запел «Катюшу», и так, с песней мы и выехали в свое расположение.
Весть о нашей победе над врагом быстрее нас долетела до партизанской столицы. Все население Монте- фиорино собралось на центральной площади. Я построил отряд, командующий партизанскими соединениями зоны Армандо зачитал приказ, в котором было сказано, что- за образцовое выполнение боевого задания и своевременную помощь итальянским товарищам всему личному составу Русского ударного батальона от лица центрального командования объявляется благодарность.
Кто же из наших ребят в этой операции особенно отличился? В приказе по отряду записано следующее: «За блестящее выполнение боевой операции по разгрому немецкого карательного батальона в районе деревни Пьанделагготи провинции Модена и проявленное мужество в бою вынести благодарность перед строем отряда отличившимся бойцам и командирам: командиру взвода Суслову, командирам отделений — Самошину и Владимирову, пулеметчикам — Кобиясову и Горностаеву, автоматчикам — Половинкину, Топоркову, Вергасову,. Плющеву».
Вскоре против партизанской республики Монтефио- рино были брошены регулярные немецкие дивизии и части итальянских фашистов. С июля и до ноября мы вели беспрерывные маневренные бои с противником, наступали и отступали, наносили ему удар за ударом, но и сами несли тяжелые потери. Погибли смертью храбрых бойцы нашего батальона: мой земляк Павел Васильев, донской казак Григорий Коноваленко, житель- Северного Кавказа Алексей Исаков, москвич Григорий 191


Дубовой. Многие наши товарищи получили тяжелые ранения, и среди них — харьковчанин Миша Алмокаев. Была схвачена врагом и повешена бесстрашная разведчица нашего батальона итальянская девушка Виттория Каваццоли, которую в отряде нежно называли Вита. Погибли и многие другие товарищи и друзья.
Мне особенно запомнилась боевая операция в районе деревни Тоано, где погибли и похоронены в одной братской могиле советские и итальянские партизаны. В этом бою особенно ярко проявилась братская дружба и взаимовыручка между нашими людьми, и мы, оставшиеся в живых, дали клятву быть верными ей до конца своей жизни.
Бой за деревню Тоано начался рано утром. Немцы и итальянские фашисты пошли в наступление. Мы залегли высоко на склоне горы и следили за приближающимся врагом. Вот несколько гитлеровцев вошли в крестьянский дом. Через некоторое время они вывели на улицу оставшуюся в доме семью, отделили двух мужчин и на глазах у женщин и детей расстреляли. Я яростно взмахнул рукой. Заработали наши тяжелые пулеметы.
Вместе с нашим отрядом в этом бою участвовали партизанские соединения итальянцев: отряд Стелла Росса (Красная звезда) и бригада под командованием товарища Анчески. Враг пустил в ход артиллерию. Бой <>ыл очень тяжелый, появились первые раненые и убитые среди наших бойцов. Даже не верилось, что смерть может скосить такого весельчака и жизнелюба, как Гриша Дубовой. Только вчера мы слушали Гришины песни и прибаутки, и вот его уже нет. Через некоторое время пронесли тело убитого итальянского партизана. Быть может, он так же, как и наш Гриша, любил петь песни... Теперь они оба, русский и итальянец, лежат рядом.
Бой нарастал с каждым часом. Пули с чмоканьем впивались в деревья, жужжали над нами, подрезая сучки и ветки больших каштанов. Усилился артобстрел. Положение наше стало критическим.
Около пятидесяти фашистов неожиданно выскочили из-за укрытия, хотели пробраться в мертвую зону. Медлить было нельзя ни минуты. Я дал команду о перенесении огня по прорвавшейся группе, но враг уже почти достиг наших позиций. В этот момент группа бойцов отряда во главе с командиром взвода И. М. Сусловым
192


бросилась в контратаку. Среди фашистов началась паника, уцелевшие от огня гитлеровцы побежали назад. Дальнейшее преследование было небезопасным, окружение смыкалось. Отогнав прорвавшихся чернорубашечников, мы снова заняли свои позиции. В этой смелой атаке был тяжело ранен в голову наш «Аустриа- ко» — Карл. Через три дня он скончался в партизанском госпитале.
Во второй половине дня к нам пришел командир соседней бригады товарищ Анчески и передал приказ нашему отряду: вместе с другими соединениями удерживать этот участок обороны до наступления вечера, для того чтобы можно было полностью эвакуировать партизанскую столицу Монтефиорино. А как только наступит темнота, прорываясь через вражеское кольцо, идти на соединение с основными силами партизан в сторону провинции Болонья.
Приказ командования мы выполнили и стали сниматься с позиции. Сменяя друг друга, рыли для убитых товарищей могилу. Насупился Сулико Бернабешвили, Саша Лучевецкий не мог сдержать слез. Скоро около церкви, там, где мы сегодня рано утром встречали восход солнца, появился холмик свежей земли: под ним лежат два солдата, два партизана — советский и итальянец, которые погибли в этом бою, защищая мир от^фа- шизма. *
Когда мы вышли из окружения, Марио Риччи перед строем сказал:
— Мы, итальянцы, никогда не забудем подвига вашего отряда, который вместе с нами защищал «республику Монтефиорино»!
И снова продолжались тяжелые кровопролитные бои. Наш батальон вместе с итальянскими соединениями партизан продолжал драться не на жизнь, а на смерть. Боевые успехи русского батальона неоднократно отмечались в приказах центрального командования. Ему было присвоено наименование «Ударный». За мою голову фашисты обещали триста тысяч лир. Грозились повесить вниз головой. Не вышло. Не нашлось предателей среди родного мне итальянского народа. Узы братства связывают меня с ним и поныне.
Незадолго до смерти мой спаситель Дини Гуэррино написал мне в своем последнем письме:
«Дорогой Владимиро!
Вот уже столько времени, как мы не получаем от
7 Зак. 700 193


тебя никакой весточки. Это явилось для нас причиной серьезной озабоченности и глубокой горечи, потому что в наших сердцах ты занимаешь место сына, к которому летят все лучшие и самые искренние чувства любви.
Твоя постоянная память о днях, проведенных среди наших партизан, все больше приближает тебя к нашей душе, и мы признаемся тебе, что время не изглаживает наших воспоминаний, а оживляет их все новой любовью и свежестью.
Твои Папа и Мама».
В своем очень небольшом рассказе о боевых делах нашего Русского ударного партизанского батальона, который сражался с немецкими оккупантами и итальянскими фашистами вдали от своей Родины, я, конечно, не мог рассказать о всех его славных делах. Да это и не входило в мою задачу. Мне только хотелось бы подчеркнуть, что настоящие советские люди в трудное для них время ни на минуту не забывали о своем долге перед Родиной. Таков русский характер.
д. Д. БЕССОНОВ
КОРИДОРОМ СМЕРТИ
Шел 1944 год. Красная Армия стремительно наступала на всех фронтах. Война катилась на Запад, теперь и на Крайнем Севере, позднее, чем где-либо, мы тоже перешли в наступление.
Одним из важнейших укрепленных пунктов противника в Заполярье был порт Линахамари, расположенный в заливе Петсамо. Этот залив никогда не замерзает и судоходен круглый год. Через порт снабжалась вся немецкая группировка войск, действующих в Заполярье и в Северной Норвегии. Кроме того, этот район богат никелем, в котором особенно нуждалась германская авиационная промышленность.
Сам порт небольшой, в нем было восемь причалов общей длиной 500—600 метров, и оборудован он был не на высоком уровне. Немцы, заняв Линахамари, рассчитывали остаться в нем навечно и взялись за его оборудование. Со свойственной им методичностью они подправили шоссейные дороги, ведущие в норвежский порт 194


Киркенес, районы Северной Финляндии, и шоссе к линии фронта на востоке. Они даже сделали подвесную дорогу, по которой подавались на передний край продукты и боеприпасы.
Но лучше всего был укреплен вход в узкий со скалистыми берегами залив — проход в порт. Его называли «коридор смерти». И, надо сказать, довольно точно. Пройти через этот коридор невредимым, гем более таким слабо защищенным кораблям, как катера, было почти невозможно. А надо было не только прорваться в порт, но и высадить десант. Но иного выхода не оставалось — наносить удар врагу лучше всего было именно здесь, в заливе, в самом порту Петсамо, чтобы лишить гитлеровцев возможности эвакуировать свои войска и подвозить морем резервы и воинские грузы. Со своей стороны, немцы принимали меры по укреплению порта. Они прекрасно понимали, что потерять Линахамари — это отдать, ключ к Заполярью.
По специальному приказу Гитлера 19-й горнострелковый корпус «Норвегия» был пополнен людьми, кораблями, подводными лодками и самолетами. Сами фашисты называли свою оборону «гранитным валом» и считали, что прорвать ее невозможно. Всем нам было ясно, что операция предстоит тяжелая.
Для нас, моряков, крайне необходимо было узнать расположение противоторпедных сетей и боно-сетевых заграждений. Они могли повредить корпуса кораблей, намотаться на винты и задержать их движение. В этом случае наши корабли подверглись бы ураганному обстрелу 150-миллиметровых батарей противника, стоявших на берегу, и малокалиберных орудий с мыса Крестового.
7 октября 1944 года началась Петсамо-Киркенесская наступательная операция войск Карельского фронта и Северного флота. Прорыв и высадку десанта в Линахамари было решено произвести 12 октября. Причем десант молниеносный, чтобы при отступлении фашисты не взорвали порт и его сооружения. Первыми в Линахамари должны были идти два небольших торпедных катера типа Д-З с 25 десантниками на борту, имея задачу прорваться и разведать наиболее безопасный путь к причалам для основных сил, а также указать остальным катерам наиболее удобные и выгодные места для высадки десанта.
Группа торпедных катеров обеспечивала прикрытие 195
7*


десантного отряда от возможного появления кораблей противника.
Тщательно обсуждали, кому возглавить отряд, которому предстояло первым идти через «коридор смерти». Ведь надо найти вход в залив сразу же, в полной темноте и под возможным обстрелом противника. Выбор пал на Александра Шабалина, который до этого неоднократно организовывал дерзкие атаки на корабли противника.
Мы все понимали, что это будет, возможно, наш последний выход в море. Трудно было предположить, что из «коридора смерти» можно выйти живым. Каждый десантник давал клятву, что не пожалеет ни сил, ни жизни для того, чтобы выполнить поставленную задачу.
И вот катера вышли в море. Тьма кромешная. Где-то совсем рядом вход в залив, но как его найти? И вдруг с вражеского берега поднялись и повисли в воздухе гроздья осветительных ракет, стало совсем светло. Воспользовавшись этим, первый катер ловко проскочил во вход залива, а за ним и другой. Затем мы замедлили ход и стали прижиматься к правому отвесному берегу, прямо под огневые точки противника.
Скалы нависли над водой. Сверху простреливались середина залива и левый берег, а мы вошли в мертвую зону.
Но самое трудное было впереди: «коридор смерти» приближался неотвратимо. Вот уже катера, все время меняя курс и скорость, шли по нему. Прожекторы, беспрерывно шарившие по воде, нащупали нас. Яркий свет слепил лица. Начался обстрел. Нервы у всех были напряжены до предела. С сопок и берегов не прекращался ни на секунду ураганный огонь. Катера ловко уходили От снарядов и мин.
До конца «коридора смерти» оставались считанные метры, но каждый из них казался для нас километром, а каждая секунда — вечностью. Но вот катера проскочили зону, из-за мыса Девкин появились гавань и порт. Разъяренные гитлеровцы тщетно старались поразить наши катера. Наверное, не было такого вида оружия, из которого они не вели бы огонь, а катера упорно шли к своей цели.
При подходе к причалу южной стороны мы резко затормозили. Катера остановились. Мгновенно сцени- ли обстановку: пирс причала заминирован. Катера дали 196


всеми моторами полный назад и прижались носовой частью к каменистому берегу. Всего несколько секунд потребовалось, чтобы десантники выскочили на сушу. Гитлеровцы подожгли бензобаки — на причале стало светло как днем, с новой силой артиллерия врага ударила по катерам. Но мы уже успели выбросить дымовую завесу, которая прикрыла катера и не дала гитлеровцам вести прицельный огонь.
Бой шел по всему берегу. Грохотали взрывы, полыхали пожары в порту. Тщетны были все попытки противника удержать свои опорные пункты. Не помогли им ни батареи, ни проволочные заграждения, ни заминированные причалы, ни численное превосходство в живой силе. Ничто не смогло устоять перед советскими моряками. Порт Линахамари пал. А наши части сухопутных войск при содействии кораблей и десанта 15 октября овладели городом Петсамо (Печенга) — важной военно-морской базой и мощным опорным пунктом обороны немцев на Крайнем Севере.
В честь этой победы Москва салютовала двадцатью четырьмя залпами из двухсот двадцати четырех орудий.
В. М. ГАЛЬЦЕВ
НАД ВОЛНАМИ БАРЕНЦЕВА МОРЯ
Большая часть моей военной биографии — биография воздушного стрелка-радиста — связана в основном с боевой деятельностью авиации Краснознаменного Северного военно-морского флота. И я горжусь этим.
Мне приходилось принимать участие в выполнении боевых заданий в Баренцевом море у берегов Северной Норвегии в составе экипажей Героев Советского Союза Н. И. Зайцева, М. П. Боронина, К. Ф. Шкарубы, Ю. П. Кочелаевского. Эти имена мне дороги, как и имена многих других летчиков, штурманов, с которыми я выполнял боевые задания. Всего за период Великой Отечественной войны мне пришлось летать в составе 7 летных экипажей (28 человек) 9-го гвардейского Краснознаменного Киркенесского минно-торпедного авиаполка.
Отдельные страницы их славных боевых биографий и хотелось бы мне открыть перед читателями этой книги.
197


Знакомлюсь с небом
Небом грезили мы все. В школе на переменах, во дворах на скамейках, на крышах возле голубятен среди мальчишек только и было разговоров о том, как попасть в летчики. Фамилии Чкалова и его друзей произносили с благоговением, мечтали быть похожими на них.
Я жил тогда недалеко от аэродрома Тульского городского аэроклуба. Летом, забираясь на вершины деревьев, я вместе с соседскими мальчишками подолгу наблюдал за летным полем, где учебные самолеты непрерывно производили взлет и посадку. Не было для меня тогда зрелища более притягательного.
После окончания восьмого класса я и мои школьные товарищи Борис Афанасьев и Николай Лебедев пошли в аэроклуб с просьбой зачислить нас в учебный летный отряд. Однако медицинскую комиссию прошел только Коля, нас с Борисом забраковали. Коля потом успешно закончил обучение в аэроклубе и поступил в летное военное училище, стал летчиком-истребителем. В годы войны он громил гитлеровцев в небе, защищая нашу Родину, и погиб в одном из боев.
Конечно, я очень расстроился, узнав, что для летного дела не подхожу, но все равно решил не порывать с авиацией и стать конструктором самолетов. Однако и здесь мне не повезло. Экзамены в Московский авиационный институт имени Серго Орджоникидзе я сдал успешно, но по конкурсу на самолетостроительный факультет не прошел и был зачислен в Тульский механический институт. А вскоре подошел срок моего призыва в армию.
Нас, призывников, направили в Краснознаменный Балтийский флот. Еще одна комиссия, и меня распределяют в ВВС КБФ.
Служилось, прямо скажу, нелегко. В ноябре 1939 года началась война с Финляндией. Пришлось и охранять склады с боеприпасами в сорокаградусные морозы, и вылавливать финские лыжные диверсионные группы, проникавшие по льду Финского залива.
В январе 1940 года меня в числе нескольких молодых краснофлотцев направили в Петергофскую авиашколу для обучения специальности воздушного стрелка-радиста. Я был очень рад — на трассе земля—небо для меня вдруг обозначился запасный путь.
198


После авиашколы попал в прославленный 57-й бомбардировочный авиаполк ВВС Краснознаменного Балтийского флота. Это был уже опытный, высококвалифицированный и сплоченный коллектив морских летчиков.
Командовал им Е. Н. Преображенский. Это он уже позже, в августе 1941 года повел летчиков-балтийцев на город Берлин. Тогда в фашистском логове не было даже светомаскировки — удара с воздуха не ожидали.
Командиром моей третьей эскадрильи был капитан Бабушкин — сильный добродушный человек.
Свой первый полет на самолете-бомбардировщике я совершил в экипаже капитана Есина. Он проходил по плану боевой подготовки с выполнением бомбометания на специальном полигоне, воздушной стрельбы по конусу, который поочередно сбрасывали и буксировали два самолета (ведущий и ведомый). На отдельных этапах маршрута забирались на высоту до восьми тысяч метров. Начиная с четырех с половиной тысяч надевали кислородные маски: кабины самолетов тогда еще не были герметизированы.
Этот первый продолжительный полет (около 8 часов) едва не стал для меня последним.
В районе полигона нужно было выбросить полотняный конус-колбасу и далее буксировать его на фале длиной 250 метров на установленной высоте, пока ведомый самолет не отстреляется по нему. Стреляли из бортовых пулеметов сначала штурман, а потом из турельной установки стрелок-радист. Конус вместе с фа- лой был уложен в мешок и находился в моей кабине. По команде командира экипажа его надо было выбросить в люк.
По неопытности я перепутал команды и выбросил конус раньше времени — скорость самолета была велика. Кроме того, еще на земле фалы неправильно уложили в мешок. В результате все петли фала сразу выскочили из мешка вслед за конусом и начали «гоняться» за мной по кабине, угрожая захлестнуться на мне петлей и вытащить из самолета через нижний люк. До сего времени не представляю, как этого не случилось.
Кончилось это тем, что конус вместе с фалом оторвался от самолета и упал на вспаханное колхозное поле, а наш ведомый экипаж на этот раз не выполнил воздушные стрельбы. Конечно, для нашего экипажа это было .ЧП. Крепко, помнится, досталось мне. Но 199


никто не злорадствовал. Это были мужественные, добрые люди, до сих пор вспоминаю их с чувством благодарности.
Экипаж капитана Есина погиб при возвращении с боевого задания после бомбардировки Берлина.
Нет в живых и большинства однополчан, которые помогали мне овладевать боевым опытом воздушного стрелка-радиста. Погибли над водами Балтики и Черного моря Семен Аштапов, Гриша Шкурко, Саша Меньшиков, Петр Клюев, Коля Карманов, Витя Калганов и другие. Вечная им память!
Необычное задание
В конце 1941 года группа летного состава ВВС Краснознаменного Балтийского флота из числа штурманов и стрелков-радистов была откомандирована в Закавказье. Здесь нам предстояло освоить самолеты МБР-2, которыми намечалось пополнить авиацию Северного флота.
Летные экипажи формировались на базе самолетного парка Военно-морского училища имени Леваневского, имевшего в числе инструкторского состава квалифицированных морских пилотов. Самолет МБР-2 для довоенного времени имел хорошие летно-технические данные. По конструкции он представлял собой свобод- нонесущий моноплан с двухреданной деревянной лодкой. Самолет имел выносной мотор, расположенный на четырех стойках над средней частью фюзеляжа. Кабины штурмана и стрелка-радиста были открытого типа и вооружены турельной установкой с пулеметом большой скорострельности типа «ШКАС».
После основательной наземной подготовки были сформированы летные экипажи. Меня включили в состав экипажа командира звена старшего лейтенанта Фомина, бывшего инструктора-пилота.
Тренировочные полеты в районе Каспийского моря и Закавказья проходили без особых происшествий.
Условия жизни нашего палаточного лагеря у озера были крайне неблагоприятные: большая часть озера была заболочена и кишела малярийными комарами. Несмотря на принятые меры, все же третья часть летного состава заболела.
После окончания тренировочных полетов нам надо было перегнать самолеты из Закавказья в Заполярье. 200


Практики таких перелетов в морской авиации не было. Даже на более короткие расстояния самолеты МБР-2 переправлялись по железной дороге. Нам же предстояло совершить перелет по маршруту протяженностью более 1500 километров с посадкой на реках и озерах для заправки горючим.
Приходилось торопиться с перелетом, пока не замерзли реки и озера. Однако наш экипаж все же на некоторое время отстал от своей группы. В районе Гурьева мотор на нашем самолете забарахлил, а затем и совсем остановился. В это время мы пролетали над рекой Урал. Как сейчас, помню сообщение штурмана: «Будем делать вынужденную посадку в историческом месте. Здесь погиб Василий Иванович Чапаев».
Река была покрыта крупными барашками. Приводнились. Раздался грохот, будто под дном лодки была булыжная мостовая. Дул сильный ветер, и самолет нужно было срочно пришвартовать к берегу, пока его не отнесло ветром на середину реки. Я быстро надел резиновый костюм и плюхнулся за борт — дна под ногами не было, стал передвигаться к хвостовому редану, чтобы развернуть самолет хвостом к берегу. Тут меня опрокинуло вверх ногами. С трудом принял нормальное положение. Кое-как все же удалось развернуть самолет и пришвартовать его к берегу. Из ближайшей авиачасти вызвали техников и мотористов. На следующий день взяли курс на Куйбышев.
Наконец прибыли к месту постоянного базирования, в Заполярье, в 22-й разведывательный авиаполк. Тут я свалился с сильнейшим приступом малярии, а пока выздоравливал, с моими друзьями случилась беда. При выполнении боевого задания в районе мыса Канин Нос наш самолет попал в снежный заряд. И столкнулся с ведомым самолетом. Оба экипажа погибли...
Это горе еще раз убедило нас, что летать в Заполярье далеко не простое дело.
Низкая торпедная атака
Наши самолеты-торпедоносцы были в то время грозой для кораблей противника. Авиационные торпеды сбрасывались с бреющего полета на дистанции до тысячи метров. Торпеда, ударяясь о борт корабля под водой, взрывалась и образовывала в корпусе пробоину до . 11 метров в диаметре.
8 Зак. 700
201


Низкая торпедная атака корабля была, конечно, самой эффективной, но и прямо-таки гибельной для самолета. Ведь, чтобы подойти к цели и сбросить торпеду, необходимо преодолеть мощный заградительный огонь корабельной артиллерии, бьющей по машине в упор с самой малой дистанции. В таких условиях у торпедоносца было очень мало шансов уцелеть еще до подхода к цели и почти не было их для того, чтобы уберечься от огня зенитной артиллерии и пулеметов на отходе, когда угловое перемещение самолета в прицеле зенитчиков близко к нулю.
...Это было 29 января 1943 года у берегов Северной Норвегии в районе Берлевог. Воздушная разведка обнаружила конвой противника из четырех транспортов под охраной боевых кораблей. Для нанесения удара вылетели шесть наших самолетов. В торпедную атаку входили попарно. Несмотря на плотный огонь сторожевых кораблей, торпедоносцы близко подошли к конвою и с тридцатиметровой высоты торпедировали вражеские транспорты.
Первыми пошли в атаку экипажи В. Н. Киселева и П. Н. Зайченко. Они отправили на дно моря два транспорта, один водоизмещением в 9 тысяч тонн, другой — в 10.
За нами ринулись в атаку торпедоносцы Островского (штурман Кулешов, стрелок-радист Петенков, стрелок Лутовинов) и Малыгина (штурман Минеев, стрелок-радист Горчаков, стрелок Никитин). Еще один транспорт отправлен на дно Баренцева моря!
В самолет Островского, когда он выходил из атаки, попал зенитный снаряд. Тяжело были ранены штурман и стрелок. Несмотря на это, Островскому все же удалось дотянуть самолет до Цып-Наволока и в районе маяка посадить машину на фюзеляж.
Завершающий удар произвела пара, ведомая Г. Н. Перегудовым. Они потопили оставшийся транспорт.
В результате торпедных атак четыре вражеских транспорта общим водоизмещением тридцать пять тысяч тонн были потоплены. Победа большая, но она досталась не без потерь. Сильным зенитным огнем были сбиты и два наших торпедоносца.
На следующий день капитан Глушков и старший лейтенант Балашов в одном из фиордов обнаружили транспорт в сопровождении дозорного корабля. Глушков
202


пошел в атаку на транспорт, Балашов на сторожевик. Торпеды сброшены точно в цель. Выходя из атаки, Глушков понял, что не успеет отвернуть. Навстречу ему вырастала огромная масса транспорта. Экипаж уже различал фигурки людей, метавшихся на палубе. Над самым транспортом в правую плоскость самолета что-то ударило. «Прямое попадание», — подумал Глушков. Но самолет послушно лег на разворот. Рядом пристроился Балашов. Стрелки-радисты доложили: «Торпеды поразили цель».
На аэродроме техники осмотрели машину Глушкова, подсчитали пробоины и из плоскости самолета извлекли... штырь антенны вражеского корабля, ставший впоследствии одним из экспонатов Центрального военно-морского музея в Ленинграде.
Комбинированный удар по конвою
Чем больше гитлеровцы несли потерь на морских коммуникациях, тем ожесточеннее становилось их сопротивление. Они значительно усилили противовоздушную оборону судов, увеличили мощность зенитных орудий на кораблях. Особое внимание стали уделять прикрытию конвоя самолетами-истребителями. В результате торпедоносцам самостоятельно подходить к цели стало гораздо труднее.
Поэтому в боевой деятельности авиации Северного флота стали широко применяться так называемые комбинированные удары по конвоям противника. Штурмовики, пикировщики, торпедоносцы, истребители, взаимодействуя между собой и с кораблями флота, последовательно наносили удары по одному и тому же конвою, добиваясь его полного уничтожения.
20 сентября 1943 года воздушная разведка обнаружила у мыса Макаур вражеский конвой в составе пяти транспортов, шедших под прикрытием двух миноносцев и двух десятков малых боевых кораблей. Над конвоем патрулировали более двух десятков самолетов противника. Для нанесения по нему торпедного удара вылетела группа наших торпедоносцев во главе с командиром полка майором Ф. В. Костькиным. Ее прикрывали шестнадцать самолетов-истребителей.
В районе цели наши встретили небывало мощный огонь кораблей. Кроме того, атаковали вражеские
8*
20&


истребители. Однако это не помешало краснозвездным торпедоносцам выйти на дистанцию прицельного сбрасывания торпед. Хотя и дорогой ценой: прорываясь через заградительный огонь, гвардейцы понесли тяжелый урон. Менее пяти минут находились они в зоне обстрела, но огонь был настолько плотным, что все машины получили пробоины, а два самолета загорелись.
Торпеды все же пошли в цель. В результате групповой торпедной атаки был потоплен крупный транспорт водоизмещением 14 тысяч тонн и два сторожевых корабля.
А в полковом журнале учета боевых потерь появилась черная запись: не вернулись с боевого задания самолеты ведущей группы — командира полка Кость- кина, а также Яковлева, Васильева, Манеева. Сбиты в воздушном бою в районе цели. Самолет заместителя командира 2-й авиаэскадрильи капитана Островского сбит огнем зенитной артиллерии. Самолеты затонули, экипажи погибли.
13 октября 1943 года разведывательная авиация флота обнаружила на подходах к Варангер-фиорду вражеский конвой в составе трех транспортов и 21 корабля охранения. Над конвоем непрерывно патрулировали два десятка истребителей. По всему было видно — на транспортах особо ценный груз. Пропустить его было нельзя.
С аэродромов Северного флота было поднято 48 самолетов, в том числе 6 самолетов Ил-2, 5 пикирующих самолетов Пе-2, 6 наших торпедоносцев и истребители прикрытия.
На весь комбинированный удар потребовалось 10 минут. Вперед ушла ударная группа истребительного прикрытия, с тем чтобы связать боем и отвести от конвоя вражеские истребители. Разгорелся жестокий воздушный бой, несколько самолетов гитлеровцев были сбиты, остальные отошли от конвоя. Тут на корабли пошли штурмовики. Навстречу им ударил шквал зенитного огня с судов охранения. Густые шапки разрывов юкружили «илы». Четыре штурмовика получили повреждения. Однако они все отбомбились по цели. Один из транспортов загорелся, ушел под воду сторожевик. Поврежденные штурмовики под охраной истребителей •пошли на аэродром.
В это время на конвой обрушили бомбовый удар пять пикирующих бомбардировщиков, ведомые командиром полка майором С. С. Кирьяновым. Еще несколь204


ко вражеских кораблей получили повреждения. Во время атаки прямым попаданием был сбит один наш самолет.
А уж затем свое решающее слово сказали торпедоносцы. В атаку пошло их первое звено во главе с майором С. К. Литвиновым. Удачно! Торпедами был поврежден транспорт водоизмещением в 10 тысяч тонн.
Завершающий удар нанесло звено торпедоносцев, ведомое командиром 3-й эскадрильи гвардии капитаном С. А. Макаревичем. Транспорт пошел ко дну. Однако гвардейцы также понесли потери. На отходе от цели зенитным огнем были подбиты самолеты Макаревича и Величкина. Оба экипажа на аэродром не вернулись. Трудно передать словами боль сердец людей, которые не встретили в этот день экипаж гвардии капитана С. А. Макаревича и его боевых товарищей: гвардии капитана Калугина — штурмана и гвардии сержанта Глазунова — стрелка.
Герой Советского Союза гвардии капитан С. А. Макаревич совершил 195 боевых вылетов, потопил три транспорта, два сторожевых корабля, тральщик.
Утром 25 мая разведка принесла весть: в Тана-фиор- де обнаружено местонахождение сильно охраняемого конвоя. Для удара по нему были привлечены многие авиационные полки Северного флота. Основную ударную силу составляли торпедоносцы и штурмовики. Их прикрывали истребители.
На цель пошла первая эскадрилья нашего полка. Вел ее мастер торпедных ударов К. Ф. Шкаруба. Рядом шел самолет парторга эскадрильи О. П. Губанова. Торпедоносцы с высотными торпедами вышли на цель столь стремительно и неожиданно, что противник не успел даже создать огневой заслон. Торпеды сброшены, эсминец и транспорт врага затонули. Однако и противнику удалось сбить два торпедоносца.
В бою с вражескими истребителями была повреждена машина О. П. Губанова. Тяжело раненный воздушный стрелок Чередниченко, истекая кровью, продолжал отражать пулеметным огнем атаку врага. Ведущий капитан К. Ф. Шкаруба поспешил на помощь товарищу. Он занял место в хвосте поврежденной машины, отбивая атаки истребителей противника. Губа- новцы все же дошли до своего аэродрома, дошли на одном моторе. Техники посчитали пробоины в самолете: их оказалось почти две сотни.
205


Следующим в атаку вышло звено 2-й эскадрильи под командованием лейтенанта П. Я. Гнетова. Прорываясь сквозь плотный огонь вражеского конвоя, все три машины загорелись. Пламя бушевало на плоскостях самолетов, густой шлейф дыма тянулся за торпедоносцами. Несмотря на это, гвардейцы не свернули с боевого курса, прицельно сбросили торпеды. Погибая, они победили. Словно салют Победы, прозвучали два мощных взрыва. Эсминец и сторожевик пошли ко дну.
После торпедоносцев на корабли спикировали восемь штурмовиков. Огонь с конвоя не прекращался. Грохот залпов, фонтаны от взрывающихся на воде бомб, снарядов, тучи брызг превратили небольшой участок моря в клокочущий ад. Прижимаясь к воде, самолеты проскочили над боевыми кораблями гитлеровцев и устремились к транспортам. Самый большой транспорт атаковал экипаж капитана Д. В. Осыка. Бомбы разворотили борт судна, в образовавшуюся брешь хлынула вода. Готов! Другие штурмовики потопили сторожевик. Завершили удар несколько групп истребителей-бомбардировщиков.
Конвой был разгромлен, враг потерял два транспорта, два сторожевика и восемь самолетов.
Вместе с торпедными катерами
13 сентября 1944 года экипаж старшего лейтенанта О. П. Губанова, в который входил и я, получил очередное боевое задание — посветить нашим торпедным катерам в момент атаки вражеского конвоя. Встреча с торпедными катерами между мысами Харбекер и Ма- каур, высота подсветки 1200 метров над уровнем моря. Техники по вооружению подвесили на нашу машину осветительные бомбы, и по сигналу с командного пункта авиаполка мы взлетели.
Самолет идет вдоль Кольского залива, набирая высоту. Темно. Разворачиваемся на запад и идем курсом, параллельным побережью Северной Норвегии. Чтобы не быть обнаруженными вражескими береговыми и корабельными радиопеленгаторными установками, не подаем никаких радиосигналов. В то же время все сообщения с базы на самолет проходят четко.
Около часа летим в кромешной тьме, береговая кромка еле просматривается. Облачность 8 баллов, вы206


сота облаков 100 метров, видимость 5—6 километров. Слышу в наушниках голос штурмана лейтенанта Ф. М. Довгаля:
— Подходим к мысу Макаур, приготовиться к сбрасыванию САБов.
Высота 1400 метров, время 22 часа 25 минут. Сброшена первая бомба. Из черного пространства высвечиваются очертания восьми кораблей, из них четыре — крупные транспорты и, похоже, четыре корабля охранения. Сбрасываем остальные бомбы. Напряженно, до рези в глазах вглядываемся в поверхность моря. Вот они! Севернее мыса Макаур движутся четыре черные точки — это наши торпедные катера.
Слева от самолета блеснула огненная шапка разрыва зенитного снаряда. Самолет маневрирует, уходя вправо вниз от следующего снаряда. Рядом еще вспышка. Самолет сильно встряхивает, чувствую, что падаем. Нестерпимо давит на уши. Острая боль... и тьма. На короткое время потерял сознание и командир. Когда он посмотрел на высотомер, то прибор показывал всего 150 метров высоты. Однако он все же посадил машину на свой аэродром.
На другой день утром меня на катере доставили в военно-морской госпиталь. Через несколько недель слух мой, хотя и неполностью, но восстановился. Пока я лечился, мой экипаж продолжал выполнять ответственные боевые задания.
28 октября 1944 года гвардии старший лейтенант О. П. Губанов получил боевое задание по фотофиксации результатов бомбоудара по северо-западному причалу норвежского порта Киркинес. В И часов 45 минут он взлетел и взял курс на Киркинес. Самолет прикрывала группа наших истребителей.
В журнале боевых потерь полка записано: «Самолет № 11 с боевого задания не вернулся 28.10.1944 г. Предположительно сбит зенитной артиллерией в 4 километрах северо-западнее Трифона».
На «свободной охоте»
Широкое распространение среди летчиков-североморцев получила тактика «свободной охоты» самолета- торпедоносца за вражескими транспортами и подводными лодками. При этом торпедоносцы уходили в 207


крейсерский полет поодиночке в наисложнейших метеоусловиях. Это обеспечивало внезапность нападения на вражеские конвои. Кроме того, «охотники» проникали в глубокий тыл врага, поскольку не были связаны истребителями собственного прикрытия, у которых радиус полета гораздо меньше, а требования к метеоусловиям выше. Так мои товарищи держали немцев на их «собственных» коммуникациях в постоянном напряжении. Приходилось участвовать в таких вылетах и мне.
19 декабря 1943 года в штаб Северного флота поступила разведсводка о том, что из Германии к берегам Северной Норвегии приближается гитлеровский конвой в составе трех транспортов и десяти судов охранения. Цель дальняя, погода нелетная. Однако нельзя было допустить столь внушительного пополнения неприятельского фронта свежими силами: это серьезно бы осложнило положение частей 14-й армии. Выбор пал на экипаж торпедоносца гвардии старшего лейтенанта Н. И. Зайцева, в котором летал и я. И не случайно: мой командир уже имел хороший опыт нанесения низких торпедных ударов по вражеским конвоям на «свободной охоте».
Взлетели скрытно. На бреющем полете по Кольскому заливу вышли в Баренцево море. Море штормило, а низкие сплошные тяжелые облака прижимали самолет вплотную к воде. Через три часа полета обнаружили предполагаемый конвой противника у берегов Северной Норвегии в районе островов Инге. Транспорты шли, прикрываясь со стороны суши отвесными высокими берегами, а со стороны моря — двойным кольцом боевых кораблей охранения. Дело плохо: подойти к транспортам можно было лишь со стороны моря.
Решили с ходу ударить торпедой по головному транспорту. Легли на боевой курс. Корабли охранения открыли массированный огонь, а маневрировать на боевом курсе нельзя.
Буквально продираемся сквозь разрывы зенитных снарядов. Цель все ближе. Пора! На высоте 25 метров бросаем торпеду. При выходе из атаки, чтобы не врезаться в скалы, разворачиваемся прямо над вражескими кораблями буквально на уровне мачт.
Когда самолет вышел из зоны обстрела, я никак не мог поверить, что мы целы, и все ощупывал себя. Отчетливо видно было, что корма транспорта погружается в воду.
208


— Тонет, — доложил я по внутренней связи самолета. Это были, пожалуй, мои первые слова за время полета от базы до конвоя противника. В ответ услышал команду:
— Приготовиться на повторный заход для фотографирования тонущего транспорта!
И на этот раз обошлось: хотя фотографировали не доходя трех километров до цели, но орудия врага били по нас не менее яростно, чем на первом заходе.
Развернулись и пошли домой. И тут наткнулись на истребителей-перехватчиков. Чтобы оторваться от преследования, взяли курс... на Северный полюс. Подумали, что вряд ли гитлеровцы рискнут далеко отрываться от своей базы, горючего не хватит. Расчет наш оказался верным, вражеские истребители отстали. Но появилась другая проблема: у нас горючее также было на исходе. Однако дотянули. Когда перевалили сопку со стороны Кольского залива и сели на летное поле без предварительного захода на посадку, бензобаки были сухие.
На аэродроме нас встретил командующий ВВС СФ генерал-майор А. X. Андреев и поздравил экипаж с важной и трудной победой. Ведь наш полет проходил и очень тяжелых метеорологических условиях. Затем он дал указание командованию дивизии представить экипаж к награде.
22 февраля 1944 года Указом Президиума Верховного Совета СССР заместителю командира эскадрильи гвардии старшему лейтенанту Н. И. Зайцеву и штурману звена гвардии лейтенанту М. П. Боронину было- присвоено звание Героя Советского Союза.
11 мая 1944 года они погибли при выполнении боевого задания. Самолет утонул в Баренцевом море. Широта 69 градусов 59 минут, долгота 30 градусов 45 минут. Это координаты морской могилы моих боевых товарищей...
С наступлением полярной ночи североморская торпедоносная авиация перешла главным образом на самостоятельные крейсерские полеты. В одиночку или группами самолеты без прикрытия истребительной авиации выходили на морские трассы в Баренцево море в поисках цели, выполняя одновременно функции разведывательной и ударной авиации. В одном из таких, вылетов находчивость спасла самолет и экипаж.
Это случилось 18 декабря 1943 года. Экипаж гвардии старшего лейтенанта В. В. Пирогова на «свободной 200


охоте» обнаружил два транспорта в сопровождении трех кораблей охранения. Командир применил противозенитный маневр и вышел на боевой курс со стороны берега. Надо заметить, что в условиях побережья Северной Норвегии это требует большого искусства вождения и управления самолетом. Навстречу ударили зенитки. Снаряды рвались плотно, сжимая кольцо вокруг машины. Но торпеда все же была сброшена прицельно.
На развороте самолет бросило в сторону: отказало рулевое управление. Над волнами поднялся черный столб дыма, головной транспорт разломило, и он быстро погрузился в воду. Теперь торпедоносец шел только по прямой, удаляясь в море.
Пирогов сделал еще несколько попыток развернуть самолет — бесполезно. Осмотрелся вокруг — огня и дыма нет, моторы работают, приборы в порядке. Значит, лететь он может до тех пор, пока есть топливо в баках. А дальше? Неожиданно в шлемофоне он услышал голос стрелка-радиста:
— Прямым попаданием снаряда перебило оба троса рулей поворота, повреждение устранил.
Летчик осторожно потянул рычаг. Чудо! Самолет как бы нехотя стал крениться на правое крыло, разворачиваясь на восток. Торпедоносец пошел курсом к своим берегам.
На аэродроме стрелок-радист В. И. Черемных подробно рассказал о том, как он производил ремонт самолета в воздухе. Когда он увидел размочаленные концы перебитых тросов, то понял, почему самолет упрямо идет на север, и сразу решил: надо попытаться срастить перебитые тросы. Под рукой нашел шнур от переносной лампы, с его помощью кое-как соединил между собой концы оборванного троса. Нужно было связать и второй трос. Пустил в ход брючный ремень— не хватило, добавил бинт. И второй трос также «заработал».
Я счастлив, моя боевая судьба свела меня с такими смелыми, мужественными людьми, как североморские летчики. Это были патриоты своей Родины в самом высоком смысле слова.
«Гвардеец умирает, но побеждает. Гвардеец не сворачивает с боевого курса. Если нечем бить врага, гвардеец идет на таран. Только таким должен быть гвардеец» — эти слова записал в записную книжку парторг 2-й эскадрильи младший лейтенант П. Я. Гнетов.
210


Когда на «свободной охоте» он обнаруживал крупный конвой, тут же шел в атаку невзирая ни на какой заградительный огонь. Однажды в одном из фиордов Северной Норвегии он обнаружил конвой, состоявший из восемнадцати единиц. Вражеские зенитчики поставили перед торпедоносцами трехъярусный заслон. От удара тяжелого снаряда самолет Гнетова сильно тряхнуло. Не успел летчик выровнять курс, как вторым снарядом разворотило плоскость. Клочья обшивки крыла посыпались веером. Но парторг эскадрильи не свернул с боевого курса и торпеду сбросил прицельно. Находясь в шквале огня, Гнетов крикнул штурману Грачеву и стрелку-радисту Боброву:
— Ребята, а ведь транспорт тонет!
Высокое мастерство проявлял гвардии лейтенант Е. И. Францев. Однажды, обнаружив у острова Квале две подводные лодки, шедшие в сопровождении эсминца, он атаковал их и потопил одну. Через несколько дней он же уничтожил у вражеского побережья еще одну гитлеровскую подводную лодку, а в паре с капитаном П. П. Гусевым в двух вылетах отправил на дно Баренцева моря два транспорта. Через неделю новая победа: в исключительно сложных погодных к условиях экипаж Францева обнаружил танкер и торпедировал его.
Президиум Верховного Совета СССР Указом от 19 августа 1944 года присвоил звание Героя Советского Союза гвардии старшему лейтенанту Е. И. Францеву и гвардии лейтенанту П. А. Галкину за участие в потоплении двух подводных лодок, трех транспортов, танкера и мотобота.
15 сентября 1944 года Герой Советского Союза гвардии старший лейтенант Е. И. Францев не вернулся с боевого задания. Предположительно он был сбит истребительной авиацией противника в Порсангер-фиорде при отходе от места атаки.
В одной из передовых статей газета «Правда» сообщала: «Сокрушительные удары по вражеским коммуникациям наносит 9-й гвардейский минно-торпедный авиационный полк. Полк молодой, но молодость не мешает ему занимать первое место среди торпедоносной авиации Военно-Морского Флота. За короткий срок авиационный полк отправил на дно около двух десятков вражеских транспортов. Метко разят врага летчики-торпедоносцы».
211


Этим полком командовал коммунист Борис Павлович Сыромятников. На Северном флоте он воевал с июня 1942 года по 16 октября 1944 года. Совершил 49 боевых вылетов, в качестве ведущего группы торпедоносцев участвовал в потоплении трех транспортов. Горжусь, что мне пришлось воевать под его началом. Это был чуткий, заботливый, душевный, скромный, грамотный и храбрый командир.
Все мы запомнили его последний бой. Накануне войска Карельского фронта при содействии кораблей и частей Северного флота овладели городом Петсамо. Враг начал спешно перегруппировывать свои силы.
16 октября 1944 года из Киркенеса вышел конвой. В его составе были три транспорта, два грузовых судна, несколько барж с войсками. Боевое охранение состояло из 24 кораблей различного класса.
Конвой был уничтожен тремя последовательными ударами с воздуха. Первый удар нанесли по кораблям охранения четыре группы штурмовиков и истребителей- бомбардировщиков. Они частично подавили и дезорганизовали зенитную оборону конвоя. Затем в атаку пошли двумя группами 10 торпедоносцев 36-го авиационного полка. Торпедоносцы потопили транспорт, оба грузовых судна и «охотник».
Завершающий удар конвою нанесла эскадрилья торпедоносцев нашего 9-го гвардейского минно-торпедного авиаполка. Ее вел командир полка гвардии подполковник Б. П. Сыромятников.
Группа Сыромятникова шла с моря, и на нее пришелся основной огонь кораблей охранения. Сыромятников избрал своей целью самый крупный транспорт. Однако при заходе на боевой курс в левый мотор самолета попал снаряд. Торпедоносец вспыхнул. По всем правилам экипажу полагалось выйти из боя. Но Сыромятников твердо скомандовал:
— Так держать.
Чем ближе подходили самолеты к цели, тем яростнее становился огонь кораблей охранения. До выбранного транспорта оставалось несколько сот метров. Торпеда пошла! Облегченный самолет взмыл вверх, и в этот миг в него попал второй снаряд. Пламя охватило и правый мотор. Напрягая последние силы, Сыромятников вновь повел торпедоносец на транспорт, сбросив вторую торпеду. Она так же точно пошла на цель. Ярким факелом машина пронеслась сквозь вражеский караван 212


и упала на берег. Но еще раньше над бухтой от взрыва поднялся огромный столб воды. Фашистское судно пошло ко дну.
Ведомые Б. П. Сыромятникова, несмотря на то что большинство самолетов еще на подходе к конвою получили повреждения, следуя примеру командира, прицельно сбросили торпеды и потопили оставшийся транспорт, сторожевой корабль, тральщик и «охотник».
Но победа далась дорогой ценой. Кроме экипажа Б. П. Сыромятникова полк потерял еще три летных экипажа: гвардии младшего лейтенанта Храмова (Гра- молин, Цернев, Яценко), гвардии лейтенанта Коноваль- чика (Андрейченков, Поляков, Сергеев), гвардии младшего лейтенанта Злобина (Азимов, Стадник). Они затонули в море в районе Кибиргнеста.
Президиум Верховного Совета СССР Указом от 5 ноября 1944 года (посмертно) удостоил звания Героя Советского Союза командира экипажа торпедоносца гвардии подполковника Б. П. Сыромятникова, штурмана экипажа гвардии майора А. И. Скнарева, стрелка- радиста гвардии старшего сержанта Г. С. Асеева.
На горящем торпедоносце
Почти каждая низкая торпедная атака самолета- торпедоносца заканчивалась успехом — потоплением или серьезным повреждением вражеского корабля, что в целом наносило огромный ущерб гитлеровцам, но, как я уже писал, со своей стороны вражеские конвои подвергали атакующие торпедоносцы такому мощному обстрелу, что выйти из-под него невредимыми удавалось буквально единичным экипажам.
При пожаре на самолете или отказе моторов машину сажали на воду. На волнах она могла держаться 3—4 минуты. За это время члены экипажа могли выбраться в спасательных поясах в ледяную воду, извлечь из самолета и накачать резиновую шлюпку и попытаться спастись. Все это было реально при многих «если». Если пилот жив и в состоянии благополучно посадить машину на воду, если спасательные пояса и шлюпки не пробиты осколками зенитных снарядов. Во всяком случае, факты спасения летных экипажей, самолеты которых произвели посадку на воду, я могу пересчитать по пальцам.
•213


20 июля 1943 года вылетел на боевое задание самолет-торпедоносец, пилотируемый гвардии капитаном П. П. Гусевым. Истребители врага самолет подбили. При этом воздушный стрелок Цветов был убит, а штурман Мацко тяжело ранен. Моторы отказали. Самолет приводнился вдали от берегов Северной Норвегии. Оставшиеся в живых Гусев, стрелок-радист Тараканов и тяжелораненый Мацко перебрались в шлюпку и стали бороться с четырехбалльным Баренцевым морем. От полученных ран штурман Мацко вскоре скончался.
Резиновая шлюпка была обнаружена вражеским самолетом-разведчиком, который некоторое время преследовал ее и пытался расстрелять, хотя фашисты должны были отчетливо видеть, что в крошечной шлюпке находятся два беззащитных человека. Море штормило, и, к счастью, попасть с самолета в мотающуюся лодчонку было не совсем просто. Дав несколько пулеметных очередей, фашист ушел в сторону Норвегии.
Без воды и пищи Гусев и Тараканов держались сколько могли. Потом Тараканов все же умер, и капитан Гусев остался один в дрейфующей шлюпке. Его прибило к полуострову Рыбачий, где шлюпку подобрали торпедные катера Северного флота. Полуживой Гусев был отправлен в госпиталь. А через несколько месяцев он был за штурвалом транспортного самолета.
В январе сорок третьего стояла неблагоприятная для полетов погода. Плотные облака лежали даже на вершинах сопок. Временами возникали сильные снежные заряды.
В районе Варде воздушная разведка 14 января обнаружила вражеский конвой: четыре транспорта под прикрытием миноносца и нескольких сторожевиков. Для нанесения торпедного удара вылетели два экипажа, но из-за урагана в районе цели самолеты возвратились на аэродром. Когда погода улучшилась, на торпедирование конвоя вылетело звено под командованием заместителя командира эскадрильи В. Н. Киселева, за ним шли командир звена А. А. Баштырков и капитан Б. С. Громов.
Торпедоносцы точно вышли в район местонахождения вражеского конвоя. Гитлеровцы открыли ураганный заградительный огонь. Вот сильно тряхнуло самолет Баштыркова, правый двигатель охватило пламя. Однако самолет не свернул с боевого курса.
В боевом донесении капитан Киселев сообщил:
214


«Когда мы увидели конвой в глубине фиорда, мой ведомый капитан Баштырков вышел в атаку в полукилометре от меня. Транспорт, который я выбрал для торпедирования, не был самым крупным в конвое. Но по тому, как его оберегали миноносец и сторожевики, я решил, что на нем находится самый ценный груз. Баштыркову я оставил на выбор три других транспорта. Легче всего ему было атаковать меньшие суда, шедшие в отдалении от центра конвоя! Огневое сопротивление он встретил бы там незначительное... Но летчик-большевик, ставивший превыше всего интересы Родины, Андрей Баштырков и его товарищи Владимиров, Кузьмин и Шпунтов пошли на цель, наиболее достойную для удара».
Самолет прицельно бросил торпеду, охваченный пламенем, повернул в сторону сторожевого корабля, но не дотянул до него и врезался в воду. Герои погибли, но победили. Большой транспорт врага вместе с грузом лег на дно Баренцева моря.
Президиум Верховного Совета СССР Указом от 22 февраля 1943 года присвоил звание Героя Советского Союза капитану Баштыркову и штурману сержанту Владимирову. Командующий Северным флотом приказом от 4 февраля 1943 года посмертно наградил стрелка-радиста старшину Кузьмина и воздушного стрелка Шпунтова орденами Отечественной войны 2-й степени.
Доблестно бил врага летный экипаж Героя Советского Союза В. П. Балашова. Вот только один эпизод из его богатой боевой биографии.
...Погода в Заполярье, как известно, капризная. Едва наши самолеты подошли к полуострову Рыбачьему, как тучи закрыли солнце, повалил густой снег. Истребители прикрытия сообщили:
— Из-за погоды возвращаемся на базу!
«Полечу без прикрытия, — решил Балашов. — В такую метель «мессеры» вряд ли появятся».
Но словно по волшебству, растаяли лохматые тучи, снегопад прекратился, засияло солнце. И сразу Балашов увидел вдалеке конвой: сначала корабли охранения, а потом транспорт.
— Командир! Справа сверху «мессеры»! Атакуют...— крикнул стрелок Емельянов и открыл огонь.
Балашов бросил машину в сторону, огненные трассы пронеслись мимо. Затем летчик прибег к испытан215


ному приему: он резко снизился и далее повел самолет на переменной высоте — то приподнимется, то прижмется к воде. Это опасно, но зато в бою дает некоторое преимущество: противник может атаковать только сверху. Фашистский летчик это и делал, но, боясь врезаться в воду, стрелял издалека, и все мимо. Но вот все же попал, самолет вздрогнул, из правого мотора вырвался оранжевый язык пламени.
Балашов выключил поврежденный мотор и скольжением на крыло пытался сбить пламя. Но этого не получалось. А конвой уже приближался. Орудия всех кораблей прикрытия вели плотный огонь по торпедоносцу. Однако летчик не думал об опасности, все его помыслы и действия были сосредоточены на одном: успеть прицельно бросить торпеду, пока пожар не добрался до бензобака.
Наконец, корабли охранения остались позади. Глубоко сидящий в воде транспорт шел на большой скорости, часто меняя курс. Самолет качнуло, штурман самолета Ю. П. Кочелаевский бросил торпеду, и она стремительно помчалась к цели, оставляя за собой светлую дорожку.
«Успел! — облегченно вздохнул Балашов. — Только бы не промахнуться». Транспорта он уже не видел, но услышал в шлемофоне голос стрелка-радиста Бадю- ка: «Тонет!» Теперь надо было думать, как уйти от конвоя и дотянуть до базы на одном моторе. Балашов решил отходить на минимальной высоте и так прижал машину к воде, что брызги достигали ветрового стекла. Он направил торпедоносец прямо между кораблями. Вражеские артиллеристы, боясь поразить друг друга, прекратили огонь, и машина благополучно вырвалась в открытое море.
В этот момент стрелок предупредил: «мессер». Балашов подумал, что теперь ему на одном моторе не уйти. Это, видимо, понимал и враг. Он не торопясь зашел в атаку, но... выручило непостоянство погоды Заполярья: вдруг налетел снеговой заряд и белой пеленой закрыл подбитый самолет.
Теперь смертельная опасность осталась вроде бы позади, появилась надежда дотянуть до своих. До берега уже недалеко, но и пламя все больше разгорается. В кабине запахло гарью. Из-за приборной доски потянулась кудрявая струйка дыма. Больше медлить было нельзя, и Балашов скомандовал экипажу:
216


— Приготовиться! Садимся на воду!
Самолет коснулся волн. Дробный стук, будто сели на каменный гребень. Водяные струи обдали машину, и горящий мотор окутался облаком пара. Пламя сбито, но теперь это уже не имело значения. Едва летчики успели выйти из машины и надуть резиновую шлюпку, как самолет, высоко задрав хвост, нырнул в пучину. Стал слышен гул прибоя, и сквозь сетку снегопада показались черные прибрежные скалы. Артиллеристы береговой батареи заметили летчиков и поспешили к ним на помощь. Экипаж остался жив.
Мне хотелось бы закончить свои воспоминания краткой оценкой славной деятельности морской авиации видным советским военачальником, Адмиралом Советского Союза А. Г. Головко: «Следует особо сказать о морской авиации. До войны считалось, что будто возможности для боевых полетов на Северном театре весьма ограничены из-за неблагоприятных условий природы и метеорологических условий. Война показала несостоятельность этих суждений. Буквально все типы самолетов, пополнявших на протяжении военных лет состав воздушных сил Северного флота, использовались круглый год. Авиация стала неотъемлемой боевой частью флота в борьбе за господство в воздухе, на ближайших подступах и на дальних морских путях, самостоятельно и в совместных операциях с другими силами... В годы Великой Отечественной войны в общем строю защитников самого северного участка советской земли вместе с моряками североморцами и воинами 14-й армии Карельского фронта стояли морские летчики Северного флота. В смертельной схватке с врагом они покрыли себя неувядаемой славой, вписав немало ярких страниц в летопись борьбы с фашизмом на Крайнем Севере» (А. Г. Головко. Вместе с флотом).
с. А. ЛАРИКОВ
ХРОНИКА ВОЕННЫХ БУДНЕЙ
Каждый из нас, наверное, навсегда запомнил свой школьный выпускной вечер. Танцы, песни, гулянье по ночному городу и вместе с тем щемящее чувство грядущей разлуки с товарищами, осознание чего-то нового, неведомого, тревожного, горячие споры о планах на 9 Зак. 700
217


будущее. Кто из нас знал тогда, в июне сорок первого, что через несколько дней жизнь внесет в эти планы свои жесткие поправки и станет «актриса» воспитателем в детдоме, а «академик» обвяжется гранатами и бросится под стальную грохочущую громадину, чтобы не молотила она черными гусеницами хлеб земли родной.
Я и мой друг Володя Шмелев собирались поступать в артиллерийское училище. На следующий день после выпускного вечера мы отнесли свои документы в военкомат. Хотели чуток отдохнуть и вновь засесть за учебники: знали — вступительные экзамены выдержать будет нелегко. Однако жизнь отменила их — война.
Повестка из военкомата пришла уже вечером 22 июня. Меня направили в 1-е Ленинградское артиллерийское училище.
Обучение наше велось ускоренными темпами. Вместо двух лет за восемь месяцев. В феврале 1942 года мы сдали госэкзамены, получили звание «лейтенант» и — на фронт. Я был направлен в 33-ю армию генерала М. Г. Ефремова, в 557-й артиллерийский полк командиром огневого взвода. В этом полку прошел весь свой боевой путь. Встретил победу в мае сорок пятого в составе войск 2-го Белорусского фронта командиром^ артиллерийской батареи.
Не так давно я обнаружил маленький блокнот с потертой черной обложкой, при виде которого невольно вздрогнул. Сомнений быть не могло: это тот самый блокнотик, который я носил в кармане гимнастерки в конце сорок четвертого — начале сорок пятого года, отмечая в нем координаты вражеских целей. Там были записаны даты стрельбы и названия польских и немецких населенных пунктов. Довольно отчетливо всплыли военные будни октября—декабря 1944 года на Нарев- ском плацдарме и наш стремительный прорыв в Восточную Пруссию в январе 1945 года.
Обычные военные будни. Но за ними громада нелегкого солдатского труда, героизм советских людей. И пусть это только единицы из миллионов. О них тоже стоит рассказать.
На Наревском плацдарме
14 октября 1944 года. Ежедневно ведем изнурительные бои за расширение плацдарма на берегу реки На- рев. Продвигаемся вперед медленно. Буквально «про218


грызаем» немецкую оборону. За последний месяц продвинулись всего на 12—17 километров.
Вчера получили неприятную весть: ранило Гришу Сальмана — командира 1-й батареи. Чувствительная потеря. Гриша — опытный командир и прекрасный товарищ. Мы с ним одногодки, оба кончили артиллерийские училища в Ленинграде. Но когда я еще был курсантом, он уже воевал на западном направлении.
Вечером командир артполка подполковник Макарьев приказал мне принять 1-ю батарею. Я был командиром огневого взвода, командиром взвода управления, а с сентября сорок второго — старшим на батарее. Что ж, теперь обязан освоить новую военную должность. Недаром говорят: когда станешь командиром батареи, можешь считать себя настоящим артиллеристом.
Сегодня утром тепло прощался со своими огневиками, с которыми прошел с боями от полей Подмосковья до польской земли. Каждому пожал руку, поблагодарил за нелегкий ратный труд и пожелал дальнейших успехов в боях.
На наблюдательном пункте 1-й батареи меня встретил командир взвода управления батареи лейтенант Крылов — опытный командир, воевавший с лета сорок первого года.
Прежде всего нужно было досконально ознакомиться с немецкой обороной и уточнить карту. Внимательно рассматриваю местность в стереотрубу. Кроме засеченных огневых точек отмечаю для себя и наиболее заметные ориентиры: от них мне надо будет отсчитывать углы на цели.
Позиции врага будто вымерли. Немцы теперь днем на поверхность из траншей не показываются. Еще бы! Это не сорок первый и не сорок второй годы, когда мы вынуждены были экономить каждый снаряд.
22 октября. Позавчера утром на наблюдательный пункт неожиданно прибыли начальник штаба полка майор Борисов и его заместитель капитан Фиксель. Ознакомились с передним краем обороны немцев, посмотрели, как окопался наш взвод управления. Борисов предложил мне подготовить исходные данные для открытия огня по «макушке» высоты «Лысой» методом полной подготовки данных. Я давно уже составил себе специальные таблицы для более быстрой подготовки этих данных. Укладываюсь в норму, даю на огневую позицию по телефону команду: «Первому, один снаряд,
9Ф
219


огонь!» Разрыв снаряда произошел точно на макушке высоты. Борисов положил мне руку на плечо: «Так держать!»
Сегодня наши части попытались расширить плацдарм. Ночью без артподготовки бойцы стрелкового полка подползли к первой немецкой траншее, забросали ее гранатами и захватили. Немцы открыли бешеный артиллерийский огонь по этой траншее. Мы вместе с Крыловым со своего наблюдательного пункта тщательно определяли, какие немецкие батареи ведут огонь. Оказалось, что три батареи уже были нам известны, а одна новая. Мы ее засекли и нанесли на планшет, доложили об этом в штаб полка. В семь утра артиллерия нашего участка по команде из штаба армии накрыла плотным огнем немецкие позиции. Стрелковый полк ворвался во вторую траншею немцев. В этот день ширина плацдарма на нашем участке увеличилась еще на 3—5 километров. Оставляем свой наблюдательный пункт и занимаем новый — перед самой деревней Маковица.
2 ноября. Временное затишье. Немцы пока не пытаются «сдвинуть» нас назад, — видимо, выдохлись. Наша армия, закрепившись на достигнутых рубежах, концентрирует силы.
Использую эту временную передышку для того, чтобы лучше ознакомиться с личным составом батареи. Съездил на огневую позицию, побеседовал с бойцами и командирами огневых взводов лейтенантами Санаевым и Шатерным. Оба они в нашем полку с лета 1943 года, Санаев из Рязани, ему 34 года. Авторитетный командир, человек с хорошей практической сметкой. У его бойцов всегда добротные землянки, обставленные самодельной мебелью. Многое может делать сам и научил этому бойцов.
Шатерный помоложе, 1924 года рождения. Мне в нем нравится не только знание артиллерийского дела, но и его невозмутимый, спокойный характер, не теряется в любой ситуации.
Командиры орудий Сервин, Петрухин, Романов, Ни- кифиров — все с большим опытом, в полку с 1941 года.
Основной состав огневиков — тоже народ зрелый, можно сказать, обстрелянный. Большинство — участники обороны Москвы на рубеже Наро-Фоминска. Каждый способен заменить вышедшего из строя товарища. Моральный дух очень высок.
220


Минуты затишья нас не расхолаживают. Днем и ночью дежурим поочередно у стереотрубы. Замеченные батареи немцев немедленно наношу на карту, затем сверяю эти точки с данными, полученными на НП соседних батарей. Уточненные огневые точки немцев становятся целями и получают очередной номер. По каждой из них готовлю исходные данные для стрельбы, по возможности методом полной подготовки. Четыре раза в сутки нам сообщают из штаба полка «метеоогневой» — то есть данные метеорологических условий. Каждый раз перерассчитываю и вношу поправки в исходные данные для стрельбы по основным целям. Батарея всегда должна быть готова к открытию прицельного огня.
19 ноября. Впервые торжественно отмечали только что учрежденный Указом Президиума Верховного Совета СССР праздник — День артиллерии. Праздновали свой день прямо на огневой позиции. Лейтенант Санаев построил батарею и доложил мне. Здороваюсь с личным составом и произношу короткую речь. Рассказываю о сути Дня артиллерии, о значении нашего рода войск, боевых действиях артиллеристов в Отечественной войне и о ближайших задачах, вытекающих из подготовки к решающему наступлению. В это время к нам на огневую прибыли заместитель командира полка по политической части майор Виноградов и секретарь партбюро полка майор Пикулин. Они рассказали красноармейцам о блистательных победах нашей армии над врагом на всех фронтах в 1944 году.
После праздничного завтрака наши батарейцы дали небольшой самодеятельный концерт. Были и песни, и соло на баяне, и пляски. Полюбились всем сатирические частушки в исполнении радиста Златина и телефониста Гусельникова. Эти веселые парни — общие любимцы всего подразделения, своего рода батарейные Теркины. Стоило кому-нибудь загрустить, как кто-нибудь из них тут как тут. Моментально сочинят какую-нибудь веселую историю, споют. Смотришь — бойцы уже смеются, шутят.
Бурными аплодисментами были встречены заключительные слова их куплетов: «Пусть содрогаются фашисты, идет Россия на Берлин!» Сколько пришлось нечеловеческой работы вынести вот этим бойцам-артиллеристам! Сколько бессонных ночей! Не все дошли до сегодняшнего дня. Но какими орлами они выглядят! Рослые, здоровые, знающие, за что воюют, в полную 221


силу владеющие искусством ведения огня в любых условиях.
Да, но пока до Берлина еще 500 километров. Далеко? Но и не так чтобы очень по сравнению с 1942 годом.
29 ноября. Наш наблюдательный пункт в 70 километрах севернее Варшавы. Прямо перед нами обгоревшие остатки деревни Маковица, за которой отчетливо видны большие островерхие дома и башня города Маку в.
Первая траншея немцев проходит через восточную окраину Маковицы. Мы уже подробно изучили здесь системы немецкой обороны. Слева от нас, на нейтральной полосе, наша подбитая самоходка, далее, уже в немецкой полосе обороны, — еще одна. Прямо перед нами — замаскированный блиндаж. Правее — небольшая роща, за ней — минометная батарея и ряд изб, в которых устроены пулеметные гнезда. За Маковицей — вторая немецкая траншея, и далее, в низинах, замаскированы артиллерийские батареи. Но каждая из этих батарей уже засечена и нанесена на наши планшеты.
Мы прочно обжились на новом наблюдательном пункте, имеем надежную телефонную связь с огневой позицией и со штабом полка. Связаны мы и со стрелковым полком, командир которого часто бывает у нас.
Наш командир взвода управления лейтенант Крылов оказался на редкость хозяйственным. Под его руководством нашу землянку переоборудовали: изнутри отделали тесом, соорудили удобный стол, сиденья, место для телефона, рации, отвели угол и для кухни.
Вчера всех командиров батарей, и меня в том числе, пригласил к себе командир полка Василий Никитович Макарьев. Время от времени он собирал нас просто так, для более тесного знакомства друг с другом.
Как-то очень умело наш «батя» (так любовно мы звали комполка между собой) заводил непринужденный дружеский разговор. Он рассказывал интересные эпизоды из своей жизни, давал возможность рассказать о себе каждому из нас. Я был на такой встрече впервые, и она мне очень понравилась, будто среди старых друзей побывал.
16 декабря. Начались частые холодные дожди, переходящие в снег. Стрельба с обеих сторон почти прекратилась. Заехал к нам заместитель начальника штаба полка капитан Фиксель — весельчак, родом из Одессы. Поговорили о новостях. Главная в следующем: коман222


дующим нашим 2-м Белорусским фронтом назначен маршал Рокоссовский. Эта весть не оставила никого равнодушным. Ведь с именем этого прославленного маршала связаны многие блистательные победы наших войск.
8 января 1945 года. Меня и старшего на батарее лейтенанта Санаева срочно вызвали в штаб полка. Туда прибыли также другие командиры батарей и старшие на батареях: Макаров, Старостин, Педченко, Скворцов, Тебин и Прудкин. Нам выдали выписки из таблицы огня. Готовность — номер один.
Обратно вышли из штаба все вместе, обменивались мнениями сдержанно, но радостно. Еще бьц теперь уже скоро начнем!
Незаметно пробираемся по снежной тропе. Орудийный выстрел с немецкой стороны прервал разговоры. Вроде бы обычное дело, но шум свистящего снаряда и разрыв довольно близко. При втором выстреле мы на всякий случай залегли, только лейтенант Тебин продолжал идти как ни в чем не бывало, приговаривая в шутку: «Отдохните, отдохните». Шуршащий звук вспорол воздух, и взрыв раздался буквально в нескольких метрах от нас. Тебин упал.
Когда мы подбежали к нему, он был еще жив. Осколок попал ему в живот. Скворцов кинулся за помощью, но ничто уже не помогло нашему товарищу. Могучий организм Тебина боролся со смертью только два часа.
Тяжело терять близкого боевого товарища, тем более когда победа уже близка. В Москве у Тебина остались жена и четырехлетняя дочь, фотокарточки которых он показывал мне еще недавно. Это уже седьмой погибший из моих близких полковых друзей...
Мы отомстим за вас!
13 	января. С утра готовились к пристрелке. С моего пункта место пристрелки видно плохо, решил идти на вышку командира 4-й батареи Шмалько. По дороге встретил «батю», который одобрил мои намерения и приказал готовиться основательно к завтрашнему дню.
Погода начала портиться, поднималась какая-то дымка. Залез на вышку, но, увы, туман уже окутал все цели. Придется пристреливать звуковой репер. Пошел в штаб, чтобы взять новые карты и проверить исправленные исходные данные по целям.
В штабе все заняты: склеивали карты-двухкилометровки. Я посмотрел: Пшасныш—Млава—Данциг! На223


правление, о котором мы мечтали давно. Дело будет...
Проверил координаты целей, взял новые карты. Пошли с Поляковым на свой НП. Темно, тепло. Когда пересекали шоссе, увидели нескончаемые колонны нашей боевой техники. Ясно: немцам придется туго.
Вечером «батя» вызвал меня по телефону, дал команду: после прорыва немецкой обороны продвигаться левее высоты 110,1 на западную окраину Макува.
Вперед, на Запад!
14 	января. Ночь... Я непрерывно занимаюсь исправлением установок по целям по последним метеоданным. Изредка выхожу на воздух. С немецкой стороны ни единого выстрела, только изредка — обычные осветительные ракеты. В нашей первой и второй траншеях тоже тишина.
Около шести утра прилег, в семь разбудили: принесли обращение Военного совета фронта к войскам. Собираю всех в свой блиндаж и торжественно зачитываю. Чувствую, что говорю каким-то несвоим, чужим, но твердым голосом. Бойцы подобрались, слушают напряженно. Всем действительно ясно: наступает час большого удара по врагу.
Время около 10.00. Туман сильнейший. Позвонил на огневую — проверил еще раз правильность последних установок на орудиях.
10.00. Справа загрохотало — Горбатов начал... Канонада подступает все ближе. На огневой наводчики натянули шнуры. Дошла очередь до нас. Командую: «Огонь!» Звуков своих пушек уже различить не могу. Залпы орудий сливаются с могучим эхом разрывов снарядов на немецкой полосе. Стоит сплошной грозный гул. Славный час! Я никогда еще не испытывал такого необыкновенного подъема. Это праздник! Хочется кричать в сторону фашистов: «Получайте, гады, знайте, что такое Россия!»
Далеко слева — нарастающий грохот. Слышна работа «катюш». Там — направление главного удара. Левее нас пошла в атаку пехота. Ворвалась в первую траншею немцев. Наши батареи перенесли огонь дальше. Активность немецкой артиллерии усилилась. Ее снаряды стали рваться чаще и ближе к нам. Осколком убило стоявшего между Даниловым и мной офицера 224


связи стрелковой дивизии — высокого и грузного капитана. В тумане различаем только по слуху, откуда бьют немецкие батареи. Вот явно «работает» цель № 503 — батарея стопятимиллиметровок. Звоню Санаеву — дать по этой цели 10 снарядов — всей батареей. Цель замолкает. Переносим огонь на другую батарею. Наши стрелковые роты между тем взяли вторую траншею немцев.
Вторая половина дня. Пехоте дальше второй траншеи пока продвинуться не удается. Под прикрытием огня маневрирующих самоходок немцы пытаются выбить наших из второй траншеи. Не тут-то было.
Темнеет, однако бой не затихает, пехота вплотную подошла к городу Макуву. В эту ночь отдохнуть, видимо, не удастся, надо «ловить» те немецкие батареи, которые оживали. Снова и снова вводить поправки в исходные данные для стрельбы по засеченным огневым точкам.
15 	января. В 8 утра опять началась наша артподготовка. Вот и пригодились откорректированные за ночь данные для стрельбы. В течение получаса бьем по немецким батареям.
Роты поднялись, однако пулеметный огонь врага не дает им продвинуться.
Данилов подбегает ко мне и кричит, что с высоты левее Макува нашу пехоту контратакуют немецкие танки и автоматчики. Такой вариант мы предусмотрели, восточный пологий склон этой высоты пристрелян всеми орудиями полка. Немедленно сообщаю в штаб полка Фикселю. Всем четырем батареям подана команда. Более сотни снарядов наших тяжелых пушек обрушились на склон высоты. Четыре танка завертелись на месте, один загорелся. Немецкие автоматчики побежали назад. Легкие орудия начали усиленно обстреливать дома в Макуве, подавляя немецкие пулеметы.
К полудню слышим нарастающее «Ура!». На склон высоты на огромной скорости движутся наши танки. Их много, не менее сотни. Всю ночь саперы проделывали проходы в минных заграждениях. Немцы начали поспешно отходить из Макува, и наша пехота ворвалась в город.
Мне приказ: передвигаться на юго-западную окраину Макува. Сматываем связь. Батареи пошли вперед.
Темнеет. Мы со всем взводом управления батареи двигаемся по левой окраине деревни Маковица. Пере225


секаем овраг. В нем три разбитых немецких орудия, далее опрокинутые и горящие автомашины, повозки, трупы солдат и лошадей. Вот он результат работы нашей артиллерии. Бой идет западнее Макува километрах в пяти — там еще одна полоса немецкой обороны. Но наши танки уже далеко обошли эту линию, и немцам здесь долго не удержаться.
Ночь проводим в Макуве. Батареи развернулись в боевой порядок. Я опять с командиром батальона Даниловым. Выбрали для НП небольшую высотку — метров семьсот. Долбим ячейку, чтобы установить стереотрубу, налаживаем связь.
16 января. Утро. Телефонная связь с огневой позицией установлена. Около нашего НП появились еще разведчики-артиллеристы во главе с молодым лейтенантом — командиром батареи дивизионных пушек. Знакомлю его с обстановкой, будем воевать вместе. Бойцы Данилова окопались впереди нас, готовые к атаке. Звонит Фиксель и сообщает координаты двух целей, по которым нужно быстро готовить данные для нашей батареи.
В 12.30 все орудия открывают огонь. Наша батарея бьет по указанным целям. Впереди все в дыму. Появляются наши самолеты. Идут волна за волной в сторону Млавы. Доносится мощный гул бомбовых разрывов. Земля под ногами дрожит.
Немцы пытаются контратаковать при поддержке двенадцати «тигров». Накрываем их точным артиллерийским огнем, затем в бой вступают наши танки. Это было последнее усилие врага сдержать натиск наших наступающих частей. Фашисты потерпели полное поражение: девять «тигров» были подбиты, сотни трупов вражеских солдат остались на поле боя.
17 января. Грохот боя удаляется на запад. По шоссе на Пшасныш и Млаву двинулась наша 5-я гвардейская танковая армия. Выстраиваемся в походную колонну и вливаемся в общий поток войск фронта, устремившихся в сторону Восточной Пруссии.
20 января. Двигаемся прямо на север. Последние деревни на территории Польши — Куклин, Кандин. Темнеет. Вот он — торжественный момент! Пересекаем границу Восточной Пруссии! Без боев, как на параде.
Ровное широкое шоссе обсажено с двух сторон деревьями. Поля, покрытые снегом, рощи. Колонна двигается с максимальной скоростью. Звуков войны не 226


слышно. Только на горизонте, далеко на севере, появляются отдельные всполохи орудийных выстрелов.
Километров через двадцать подъезжаем к первому городу Восточной Пруссии — Найденбургу. Он словно вымер. В отдельных кварталах пожары.
24 января. Вчера вечером наш полк вступил в крупный город Алленштайн, который был только что захвачен кавалеристами генерала Осликовского. Стремительный бросок кавалеристов застал немцев врасплох. В городе шла жизнь в соответствии с приказами немецких военных властей: на железнодорожную станцию только что прибыли три немецких эшелона с танками и орудиями. Все они в целости были захвачены нашими кавалеристами.
Сегодня сразу же за местечком Геткендорф батарейные разведчики обнаружили большую группу немцев с танками и самоходками, двигавшуюся в нашу сторону. Батареи полка были приведены в боевую готовность. Первыми с нашей стороны открыли огонь семидесятишестимиллиметровые дивизионные пушки.
Немецкая колонна остановилась. Тогда по ней открыли огонь наши батареи. Две самоходки были подбиты, оставшиеся ушли, не сделав ни одного выстрела. Встречного боя не получилось. Это было первое столкновение наших батарей с немцами в Восточной Пруссии.
27 января. Вчера позвонили из штаба и дали задание быть у командира стрелкового полка, чтобы помочь ему артогнем в выполнении задачи. Командир стрелкового полка расположился в отдельном домике на опушке рощи. Быстро уточняем с ним передний край обороны врага на моей карте, договариваемся о действиях в случае контратаки.
Известно, что фронт своим левым флангом уже вышел к морю у Эльбинга. Мы же находимся примерно в 60—70 километрах к юго-востоку от Эльбинга. Так, что на нашем участке немцы могут делать попытки прорваться. Но пока тишина. Пока...
В два часа ночи орудийные разрывы в расположении полка нарушили тишину. Немцы, как мы установили, били тремя батареями. Мы с Ивановым и Поляковым их засекли. Наношу их на планшет и подготавливаю исходные данные для стрельбы.
Немецкая пехота начала наступать на левый фланг стрелкового полка. Сообщаю об этом немедленно в 227


штаб полка и даю координаты немецких батарей. По немецкой пехоте уже открыли огонь дивизионные пушки, заработали пулеметы наших стрелковых батальонов. Через несколько минут батареи нашего полка открывают огонь по трем немецким батареям. Немцы отходят.
Сегодня взяли деревню Розенгарт. Мы с Ивановым облюбовали для наблюдательного пункта один из самых высоких домов этой деревни. Установили стереотрубу на чердаке. Сообщаю по радио в штаб полка новые координаты своего НП. Установили телефонную связь с огневой позицией. Неожиданно в расположении наших батальонов начали рваться снаряды. Тут же появились немецкие самоходки: четыре — шли по дороге, слева, на поле, — еще четыре, по другую сторону дороги — еще пять. Внимательно смотрю в стереотрубу. Вижу, по шоссе идет колонна автомашин с пехотой.> Это уже серьезно. Возможно, немцы пытаются прорвать наш участок фронта и выйти к Висле.
Волнуемся, конечно. Но это уже не то чувство, что мы испытывали в подобных ситуациях в сорок первом и сорок втором годах. Теперешнее волнение зиждется на уверенности: сейчас вы свое получите! Твердо знаю, что в эти секунды не менее десятка других командиров батарей ожидают подхода врага к пристрелянным заранее рубежам.
Однако у моей батареи пока еще нет пристрелянного рубежа. Оцениваю рубеж, на котором самоходки будут через четыре-пять минут, и готовлю по нему данные для стрельбы. Времени в обрез. Успеваю сделать только два пристрелочных выстрела.
Вижу, как открыли огонь наши противотанковые орудия. Остановилась одна самоходка. Остальные открыли огонь и продолжали движение в нашу сторону. С нашей стороны огонь также усиливался.
Вот первые две самоходки подходят к моему пристрелочному рубежу. По телефону даю команду: «Батареей, десять снарядов, беглый огонь!» Разрывы покрывают левую половину рубежа. Слабая была пристрелка! Но вот еще одна самоходка задымила. Огонь резко усилился. Я по звуку и виду разрывов определяю, что еще две батареи нашего полка «включились в работу». Подаю команду: «Правее, ноль ноль один, пять снарядов, беглый огонь!» Вся площадь, где сейчас идут немецкие самоходки и автомашины, в огне и дыму. Кажет228


ся, что там уже ничего не может уцелеть. Весь наш участок продолжает изрыгать смертоносный огонь.
Попытка немцев прорваться обошлась им дорого. Из тринадцати самоходок удалось уйти обратно только трем. Все автомашины были уничтожены.
Невольно — в который раз — появляется мысль: «Это вам не сорок первый год, а сорок пятый!» На душе радостно — батарея свою боевую долю в общее дело внесла.
30 января. Десятый день идем по гладким дорогам Восточной Пруссии. Почти сплошные владения крупных помещиков. По полям бродят брошенные многочисленные стада коров. Ухоженные лесные массивы. Среди деревьев часто проскакивают коричневые пятнистые косули. В редких хуторах жителей нет.
Сегодня прибыли в Вальтерсдорф. Личному составу полка выпала наконец возможность отдохнуть.
Командиров батарей пригласил к себе «на дачу» заместитель командира полка гвардии майор Лемени- Македони.
, Организуем дружеский обед. Кто-то достал трофейный патефон. Пластинок в доме много. Для них даже сделано специальное сооружение на бамбуковых ножках, похожее на этажерку. Среди пластинок оказались и наши, советские — танго «Счастье мое» в исполнении Виноградова, «Андрюша» в исполнении Шульженко и другие. На огонек зашли две девушки из штаба полка — Катя и Наташа. Так что были даже танцы. Совсем не верилось, что только позавчера мы вместе с пехотой отбивали яростные атаки немцев.
31 января. Отдых закончился досрочно. На рассвете была объявлена тревога. Большая группа немцев движется на прорыв в северо-западном направлении. Немедленно развертываем орудия в боевое положение.
Лежа в снегу, наблюдаем с Ивановым в бинокль за деревней Эльдиттен, где скапливаются немцы. Неожиданно слева начал строчить немецкий пулемет. Пули веером прошли над нами. Вжимаемся в снег и отползаем в сторону. Ясно: нас заметили. Надо быстро менять наблюдательный пункт, тем более что я еще не доложил свои координаты в штаб. Немцы, видимо, определили, что перед ними небольшие силы. Наш участок стали «обкладывать» минометы. Засекать их трудно. Зарываемся в снег. Прошу штаб дать огоньку по всей деревне Эльдиттен. Минут через двадцать с полсотни 229


снарядов обрушилось на деревню. Ее заволокло дымом, когда он рассеялся, мы увидели, что немцы отходят из деревни. По ним открыли прицельный огонь наши легкие орудия.
Однако обрадовались мы рано. На левом фланге стрелкового полка немецкие танки и самоходки обошли наш участок. Пришлось отойти назад примерно на два километра. От этого как-то уже отвыкли.
С нового наблюдательного пункта я увидел, как из леса северо-западнее Эльдиттена движутся двумя колоннами немецкие танки, самоходки и автомашины с солдатами. Они были встречены огнем дивизионных орудий. Два передних танка задымили, но остальные разошлись в стороны и продолжали движение, ведя огонь. Всего было около сорока танков и самоходных орудий. Автомашины остановились, солдаты выскочили и побежали за танками. Огонь с нашей стороны усиливался. Вот еще одна батарея полка открыла беглый огонь по танкам. Пехота врага залегла. Уже чадили черным дымом более десятка танков.
Я пристрелялся к дороге с автомашинами и дал по шесть снарядов беглого огня. Несколько автомашин взлетело на воздух. Огненный смерч прошел по всей дороге. Было отчетливо видно, как разбегались в разные стороны немецкие солдаты.
На наблюдательный пункт прибыл командир четвертой батареи Яша Шмалько и с завидной быстротой включил в работу свою батарею.
На просеке к селу, недалеко от нас, показались колонны «катюш». Существенная помощь! В бой включались все новые и новые орудия. После залпов «катюш» танки и самоходки начали отходить. Пока что это в Восточной Пруссии у нас самый крупный бой. Фашисты потеряли в нем более двадцати танков, самоходных орудий, на земле остались сотни трупов гитлеровцев. С нашей стороны потери очень небольшие.
3 февраля. Оборудовали наблюдательный пункт в шести километрах от огневой позиции. Впереди в полутора километрах проходит шоссе Эльбинг—Вормдитт, на котором в нашем поле зрения две деревни: Швелл- мец — слева и Крикенен — справа. В обеих этих деревнях находятся немцы. Хорошо видна дорога на север, на которой расположен крупный населенный пункт Деберн. Там сосредоточена группа немецких войск с танками, самоходными орудиями и артиллерией. По230


этому за дорогой из Деберна на юг нам надо глядеть особенно внимательно. Взвод управления расположился в двух домиках лесника. Хозяева не покинули своих жилищ, но напуганы до предела. Через некоторое время поняли, что пришли не грабители и не мстители. Лесник, мужчина лет 45, и его сосед становятся разговорчивее.
Садимся ужинать, приглашаем за стол и хозяев. Из всех наших в батарее немецким владею один я. Остальные объяснялись на пальцах. Узнал, что немецкие солдаты здесь только прошли, но не задерживались. Хозяева родились и выросли здесь, родители их тоже были здесь лесниками. Мужчины вспоминали войну 1914 года, когда русская армия тоже вошла с юга в Восточную Пруссию, но до этих мест не дошла.
Хозяева проклинали войну. Мы объясняли им, что предпочли бы сейчас ужинать в своем доме. Однако фашисты... Немцы кивали головами в знак согласия. Мне показалось, что искренне.
5 февраля. От нашего НП до Пайскама примерно три километра — одолели за час. Зашли в предпоследний дом деревни. В одной из комнат в кровати лежал больной старик. Посмотрел на меня испуганным немигающим взором, видимо, впервые увидел советского офицера. Спрашиваю: когда ушли немецкие солдаты. Ответил, что утром.
Подозрительный шорох в шкафу. Ларкин резко распахивает дверцы, так и есть — за одеждой мужчина в одном белье. Ясно, что это не успевший переодеться солдат. С перепугу только икает. Потом началось «нихт шиссен, нихт шиссен»— «не стреляйте». Лопочет, что хотел остаться здесь. Воевать осточертело, да и за что воевать-то? До войны был рабочим — печатником в городе Котбусе, имеет жену и четверых детей. Зовут Карлом.
Куда его девать? Одно ясно — в безоружных советский солдат не стреляет. Стрелять надо там, впереди, где воюют. Передали пленного сопровождавшим повозки санитарам, направлявшимся в тыл.
До Шенайха добрались без приключений. Однако дальше идти пока нельзя, обстановка неясная. Шенайх находится северо-восточнее Деберна примерно в трех километрах. Впереди проходит железная дорога Эль- бинг — Вормдитт. Послал вместе с ротой разведчиков Лепехина и Полякова, чтобы они дошли до железной 231


дороги и «заглянули» за нее. Со штабом полка мне пока связаться не удалось.
Неожиданно из леса у железной дороги выползло пять немецких самоходок. Стреляя на ходу, они двинулись к Шенайху. Ситуация осложнилась. Пришлось вернуться к лесу. В кустах быстро развернули радиостанцию. К счастью, удалось связаться наконец со штабом полка. Докладываю обстановку и прошу дать отсекающий огонь на пути самоходок. Однако дело плохо: три батареи в пути и только одна развертывается. Положение спасли батареи противотанковых пушек, которые подоспели к лесу и оперативно развернулись для стрельбы прямой наводкой. Огонь их был точен. Одна самоходка вскоре была подбита, остальные ушли обратно.
Вновь вместе со стрелковой ротой вошли в Шенайх, где и провели ночь.
9 февраля. В 2 часа дня батареи всего участка, в том числе и нашего полка, дали короткий, но мощный огневой налет по району Вузена. Бойцы стрелкового полка начали перебежки вперед. Однако враг также открыл весьма плотной артиллерийский и особенно пулеметный огонь. Роты залегли.
Стараемся засечь немецкие орудия. Вот нащупали два из них. Наношу быстро на карту, еще раз сверяю с местностью. Короткая пристрелка — и беглый огонь. Дивизионные орудия в это время вели огонь по немецким пулеметам и минометам. Пехота теперь короткими перебежками приближалась к Вузену. Но появились новые немецкие орудия и отдельные самоходки, которые меняли свои позиции и били по нашей пехоте. На шоссе из Вормдитта на Вузен показались немецкие автомашины с солдатами. Видимо, немцы решили задержать здесь наши части.
Однако огонь нашей артиллерии на всем участке все больше нарастал. Как сказали мне сегодня в штабе, немцы понесли очень большие потери, главным образом от меткого огня артиллерии. Более трехсот убитых, восемнадцать автомашин, шесть орудий разного калибра и одна самоходка.
Наступила темнота, все стихло. Немцы начали отходить. Получил указание из штаба: всеми орудиями батареи сопровождать пехоту. Сматываем связь.
10 февраля. Проезжаем Вузен. Многие дома избиты осколками, валяются искореженные автомашины, трупы 232


солдат. Выезжаем на дорогу в направлении Вормдитта». объезжаем разбитую автоколонну. Здесь особенно хорошо видны результаты работы нашей артиллерии. Прибыли в район, где надо развернуть орудия в боевое положение. Орудия необходимо установить на пологом западном склоне возвышенности слева от дороги. Наметили огневую позицию, и трактор потащил первое орудие ближе к вершине. Вдруг оттуда неожиданна застрочил пулемет. Вскрикнул тракторист Николаев — ранен, бойцы расчета залегли. Пулемет продолжал строчить. Надо было немедленно выводить трактор с орудием из-под огня, спасти Николаева. Я быстро подползаю к трактору, вскакиваю в кабину. Вот когда пригодилось мне умение водить эту незамысловатую машину. Николаев без сознания, навалился вперед на муфту. С трудом сдвигаю его, включаю первую скорость, тяну за муфту и разворачиваю трактор. Пулемет продолжает стрелять, но «мертвое пространство» уже близко. Еще, еще несколько метров. Все... Пули пели уже где-то над головой. Орудие отцепили от трактора и стали приводить в боевое положение. В это время на бугре раздались взрывы. Это наши разведчики Ларкин и Иванов забросали бугор гранатами.
11 	февраля. Сегодняшняя ночь вполне могла стать последней в моей жизни. Спал я крепко, умаявшись за день. Страшный грохот. Вскакиваю молниеносно. Темнота. Ледяной ветер свищет в оконные проемы. Кричу: «Иванов! Левин!» Ответили. Нащупал карманный фонарик. Дверь не поддается, выскакиваем через оконный проем. Все ясно — немецкий снаряд угодил прямехонько в наш дом. Фронтовая мудрость гласит: старайся располагаться на ночлег в той части дома, которая не обращена к противнику. На всякий случай. Такой случай как раз и произошел. Остались все трое целы и невредимы, только грязные, помятые и порезанные стеклами из разбитой оконной рамы. Всего два выстрела сделали немцы по Вузену, и вот один из двух снарядов попал в наш дом. Нет, определенно суждено мне дойти до Берлина.
13 февраля. Утром 11 февраля наша первая батарея и четвертая батарея лейтенанта Шмалько выстроились в походную колонну. Внушительно. Восемь мощных орудий, которые тянут сильные трактора СТЗ-5, двинулись по шоссе в южном направлении на Деберн, который еще совсем недавно наблюдали в стереотрубу. 233


Разбитые немецкие орудия, сгоревшие автомашины, искореженные самоходки. Во всем этом явно есть и доля нашего ратного артиллерийского труда.
Перед нами задача: передислоцироваться из Восточной Пруссии в Восточную Померанию. Готовилось наступление на Данциг. Нам предстояло своим ходом преодолеть свыше двухсот километров и прибыть в район населенного пункта Гросс Цаппельн, уже за Вислой. Остававшиеся в Восточной Пруссии части нашего фронта передавались 3-му Белорусскому фронту, которому ставилась задача закончить разгром зажатой здесь группировки немцев и взять город Кенигсберг.
Наша же задача — вперед, на Запад!
А. А. БЕЛОВ
ШТУРМ ЦИТАДЕЛИ
Когда несколько лет назад мне предложили поехать ма экскурсию в город Калининград, я не раздумывал ни минуты. Собственно, вопрос «да» или «нет» для меня даже и не стоял. Как можно было отказать себе в возможности заглянуть в свое солдатское прошлое?
В боях за бывший Кенигсберг полегло много моих товарищей, руины фортов этой хорошо укрепленной -фашистской цитадели обильно политы их кровью.
Наша туристская программа не позволила мне войти в город маршрутом сорок пятого года — с запада. Но все же мне удалось побывать на отдельных местах оже- •сточенных сражений боевых частей нашей 11-й гвардейской армии, где доблесть советского воина прошила гранитную грудь бастионов.
Когда мы осматривали один из разрушенных фортов, стоявшая рядом со мной девушка задумчиво, будто обращаясь сама к себе, произнесла:
— Махина... Какую же нужно было иметь силу, боевой дух, чтобы сокрушить ее. Да... Это мог сделать только советский человек.
Я молча кивнул в ответ.
Трудна и терниста была наша фронтовая дорога к Кенигсбергу.
Город был опоясан кольцом фортов, способных выдерживать самое мощное наступление: что ни дом — то крепость. Эти сведения мы получали от своих коман234


диров, а также из фронтовых газет, которые доставлялись нам на передовую. Впоследствии так оно и оказалось.
Наш батальон причислили к штурмовым. Надо было готовиться к тяжелым сложным боям в непривычных условиях. Для этих целей нас отвели от передовой для специальных занятий. На них мы старались постичь всю науку штурма сильно укрепленного города-крепости. Много внимания уделялось ведению уличного боя, захвату домов, взаимодействию с танками и артиллерией. Кроме того, нам предстояло обеспечивать безопасность наших танков и артиллерии, прежде всего от «фаустников», стрелявших из окон и полуподвалов. На практике изучали наиболее уязвимые места танков, присматривались, как безопаснее пользоваться гранатами и бутылками с зажигательной смесью. Цель была одна: сохранить себя и товарищей, а врагу наносить как можно больший урон.
Из-за ожесточенного сопротивления немцев нам не удалось выйти с западной стороны города к заливу,, чтобы отрезать Кенигсберг.
Сильный пулеметный и автоматный огонь, плотные разрывы снарядов и мин вывели из строя многих наших бойцов, наступление захлебнулось. Волной от разорвавшегося снаряда меня отбросило в сторону. Ранение было легкое, и из строя я не вышел.
Осталась узкая полоса вдоль залива, но бетонированная автотрасса Берлин—Кенигсберг уже была перерезана. Снова заняли оборону, копали ячейки и соединяли их в линию окопов.
Поредевшие наши ряды пополнились. Ждали нового* наступления. Тем временем наши разведчики ходили за «языком», но безуспешно. Перед нами на нейтральной полосе стоял дом, с которого немцы ночью выпускали осветительные ракеты. Незаметно подкравшись к нему, наши саперы заминировали его и взорвали, когда немцы в очередной раз стали запускать ракеты. После взрыва оставшийся в живых немец, потеряв ориентацию, прибежал к нам в окоп. Его немедленно отправили в полк.
По тому, как часто стали посещать нас вышестоящие командиры, связисты, представители других родов войск, мы чувствовали: наступление близко.
Наконец грянуло. После артиллерийской подготовки мы вышли к заливу Фриш-Хафф, лишив таким образом 235


город связи с западом. Позднее Кенигсберг был отрезан и с противоположной стороны залива, откуда осуществлялась связь города с портом Пиллау, одной из баз морского флота фашистской Германии. Началось сжатие кольца окружения.
Пригород Кенигсберга был похож на все пригороды •больших городов — небольшие одно-, реже двухэтажные дома дачного типа. Серьезного препятствия они для нас не представляли, так как легко разрушались. Немцы здесь не оказывали большого сопротивления, хотя продвигаться приходилось все же с боем. В отдельных высоких домах засели немецкие снайперы. Они доставляли нам много хлопот.
Запомнился такой эпизод. Около нас остановилась 45-миллиметровая противотанковая пушка на конной тяге. Артиллеристы ее разворачивали, чтобы дать несколько залпов по дому, из которого строчил пулемет. В спешке лошадь выпрячь не успели. Тут же немецкий снайпер убил лошадь, лишив тем самым артиллеристов возможности передвигать орудие. Больше он не стрелял, чтобы не выдать себя.
Так и двинулись вперед, а исправное орудие и прислуга отстали и не могли оказать нам поддержки.
Дома становились массивнее, сопротивление врага усиливалось, и скорость нашего продвижения уменьшалась. На ночь вынуждены были остановиться: нужно было пополниться свежими силами, боеприпасами. Дивились мы диву, как в такой обстановке находили нас снабженцы. Когда же нас не находили свои старшины, питались в других подразделениях и там же брали боеприпасы, хотя и не состояли у них на довольствии. К сожалению, случалось и так: везут еду на списочный состав, а состава уже частично нет.
Ночью вышли к каким-то сооружениям — складам, кранам, а когда рассмотрели у причалов корабли, то поняли, что это речная пристань. Кенигсберг разделен рекой Прегель на части, и это явилось дополнительным препятствием для нас.
Форсирование реки ночью прошло успешно и настолько тихо, что к нам, ничего не подозревая, приблизилась колонна немцев, которую мы и атаковали: частью уничтожили, частью обратили в бегство. Только теперь немцы и узнали, что в эту часть города уже вошли советские войска.
С рассветом бой возобновился с новой силой.
236


Немцы стали прибегать к хитрости. Зная, что мы относимся гуманно к населению, немецкие военные, особенно офицеры, стали переодеваться в гражданские костюмы. Берешь с боем дом, откуда только что фашисты вели огонь, а в доме военных нет и оружие спрятано. Вот и разбирайся, кто же стрелял в тебя, а времени на это не отпущено.
Помню, как очищали от немцев большое серое здание. Бросали гранаты вдоль коридора, реже в отсеки, но из автоматов простреливали все закоулки и группой продвигались дальше. С первым этажом кое-как справились. Как быть дальше? Разделились на группы, чтобы брать второй этаж с разных сторон: немцам труднее будет обороняться. Появилась и другая сложность. Бросать гранату на второй этаж надо было так, чтобы она не скатывалась назад.
С грехом пополам ворвались на второй этаж и двинулись по нему навстречу друг другу. На пути двери. Какие, куда открываются и что за ними — не знаем. Боеприпасы тоже надо беречь. Нашли выход. Снизу принесли камни и давай бросать их в двери, пусть немцы думают, что это гранаты. Наконец, соединились со своими. Открываем одну из дверей и, держа автоматы на изготовку, кричим: «Хенде хох!>, а там стоит группа людей и тоже кричит нам: «Хенде хох!»
До сих пор не могу понять, что нас тогда удержало от выстрелов. На следующих этажах мы вели себя благоразумнее. Не встречая сопротивления, поднялись на последний этаж, где и оказались немцы. Часть сдалась сразу без боя, других уничтожили или принудили к сдаче.
Здание оказалось громадным складом, в котором хранились зерно, мука, масло и другие продукты. Через некоторое время в здании возник пожар и нам пришлось уходить. Не заметили мы где-то притаившихся немцев, они и подожгли склад.
Недалеко от этого здания мы попали в подвальные помещения, приспособленные немцами под полевой госпиталь. В одном из отсеков шла операция, а в других стояли двухъярусные нары для раненых. Сильно пахло кровью, лекарствами. Медицинский персонал и раненые смотрели на нас с испугом, думая, что мы их сейчас начнем расстреливать. Велико же было их удивление, когда мы покинули помещение, не причинив никому зла.
237


Шаг за шагом продвигались мы к центру города, к крепости. Сопротивление немцев все возрастало. Особенно тяжело нам приходилось на перекрестках улиц и площадях, так как дома здесь были выгодно для фашистов расположены и особенно сильно укреплены. Из амбразур полуподвалов и окон кроме пулеметов торчали скорострельные пушки, а перед некоторыми домами были вкопаны танки и стояли орудия на прямой наводке. На помощь нам пришла наша артиллерия и танки, которые постепенно подавили огневые точки противника.
Перед одной из больших площадей немцы нас остановили и не давали возможности продвигаться дальше,, несмотря на все наши усилия. Тогда подогнали к нам несколько танков, разъяснили, как садится десант, что потом делать и, наконец, команда: «На танки садись!» Пронеслись мы на большой скорости через площадь. Не скажу, чтобы было удобно. Трясло, да и держаться особенно не за что. Один зацепился за бак с горючим, другой за скобу, а мы за них и друг за друга. Соскочили в установленном месте с танков и пошли выбивать немцев из домов по улице и вокруг площади.
Наступление в городе имеет свои особенности. Бежишь, скажем, по улице, дворами и вдруг попадаешь в соседнее подразделение или в другую часть и теряешь связь со своими.
Бои в городе не стихали ни днем ни ночью, и без осветительных ракет было светло от пожаров. Наконец фашисты капитулировали, пленные вереницей потянулись за город на сборные пункты.
Я брел по развалинам в поисках своей части. В воздухе стоял запах гари и крови. В одном из дворов увидел трупы наших солдат. Рядом валялось оружие. Я поднял с земли немецкий пистолет неизвестной мне системы, стал вертеть в руках, прикидывая, как им пользоваться. И вдруг увидел мальчугана, который пытался мне объяснить устройство пистолета. Удивлению моему не было предела: пацану было лет девять-десять. Как выяснилось, его этому учили в школе. В третьем классе школы!
Я показал ему на убитых и в свою очередь попытался объяснить, что эти люди погибли за то, чтобы он гонял мяч, а не стрелял в товарищей. Возможно, он что-либо понял из моей ломаной сбивчивой речи.
А город продолжал дымиться.
238


В. Н. ФРЕДОВ
НА ГЛАВНОМ НАПРАВЛЕНИИ
Мне пришлось воевать немного, но мой боевой путь пролег на самом главном направлении удара по врагу. Я ушел в армию в августе сорок четвертого, когда мир уже не сомневался в нашей победе. Вернулся домой после демобилизации в октябре сорок пятого. Воевал до исторического 9 мая 1945 года всего 260 дней, а затем служил в комендатуре Берлина и в штабе 5-й ударной армии еще 180 дней. Итого 440 дней в видавшей виды красноармейской гимнастерке.
На фронте был пехотинцем, стрелком-автоматчиком. Не отличался какими-то особыми боевыми качествами, в меру боялся смерти, но, когда шел в бой, забывал о ней. К этому меня обязывало звание комсорга роты и присяга солдата.
Грозная прелюдия
В канун войны я жил в подмосковном поселке Джамгаровка на станции Лось. По другую сторону железной дороги находился известный в то время поселок строителей метро. Было мне тогда 22 года, работал в конструкторском бюро Мытищинского машиностроительного завода. Проектировали мы первые вагоны метро.
В июне сорок первого я был в учебном отпуске — сдавал летнюю экзаменационную сессию за второй курс вечернего машиностроительного института. Как сейчас, помню, сидел утром 22 июня у открытого окна и готовился к сдаче теоретической механики. На душе было спокойно, пройденный материал повторялся легко. Из радиоприемника лилась тихая музыка, и вдруг... голос диктора сообщил о важном выступлении Наркома иностранных дел СССР В. М. Молотова.
В первые же дни буквально толпы ребят и девчат, совсем пожилых мужчин осаждали военкоматы с просьбой направить на фронт. Я тоже пошел в Мытищинский военкомат, но нам отвечали одинаково: «Идите работайте, когда будет нужно, вызовем».
Вскоре многих из нас зачислили в народное ополчение. На стадионе в Мытищах, после работы, мы начали 239


проходить военную подготовку. Несколько моих товарищей, и я с ними, начали готовиться идти в партизаны. Это было уже осенью 1941 года. Каждый из нас имел наготове вещевой мешок с лыжным костюмом, сменой белья. Лыжные ботинки мы оковали жестью, сделали себе на заводе финские ножи и другое снаряжение, по нашему разумению, необходимые в лесу. И хотя мы себе не представляли, как попасть в партизаны, все равно готовились, благо нас никто не отговаривал.
Через месяц после начала войны фашистские самолеты прорвались к Москве. Мы стали по ночам дежурить на работе и дома, на крышах цехов и чердаках.
Как-то в сентябре ночью раздались сигналы воздушной тревоги. Захлопали зенитки. И вдруг оглушительный взрыв потряс поселок. Бомба попала прямо в пруд. На берегах пруда валялась выброшенная взрывом, оглушенная серебристая рыба. На поселок посыпались зажигалки. Все — от мала до велика, позабыв про страх, бросились их тушить. Сбрасывали с крыш и чердаков, закидывали песком. Нам казалось, что война далеко, но она была рядом.
Один из фашистских самолетов был сбит. Падая, он строчил из пулеметов и пушек по поселку. Я стоял, прижавшись к стене сарая, и ясно видел в лучах цепко его державших прожекторов кресты на крыльях и вспышки пулеметных очередей. Как в меня не попала ни одна пуля, не понимаю и сейчас. Вокруг меня были следы от пуль. Это, наверное, было мое первое военное счастье. Самолет с грохотом упал в поле, в двух-трех километрах от нас. Грянуло громкое «ура!». Это кричали... девушки-зенитчицы. Стало стыдно: девчата — и те воюют. Твердо решил вновь утром идти в военкомат.
Однако мой очередной поход вновь не увенчался успехом: подвело зрение, я еще с прошлого года ходил в очках. А в довершение всего мне дали броню от призыва на заводе.
В конце октября нам объявили об эвакуации завода в Пермь. Вот тебе и фронт! Я начал было упираться, но мне сказали: эвакуация это то же, что и призыв в армию, и нужно ехать.
В Перми я был назначен мастером в цех боеприпасов. Как же самоотверженно работали люди в этот период! По 11 часов в сутки трудились женщины и особенно дети — ученики школы ФЗУ при заводе 12— 240


14 лет. Они были главной рабочей силой. Недоедали, засыпая, падали у станков, но снаряды фронту давали.
Меня по-прежнему угнетало чувство, что я, здоровый, молодой человек, сижу в тылу. И вот свершилось. В августе 1944 года я был, наконец, призван в армию. Через день после получения повестки я был уже под Свердловском в военных лагерях. Короткая подготовка стрелка-пехотинца, присяга Родине и — вот он, долгожданный путь в действующую армию.
Первые ратные будни
В Ковель наша часть прибыла к вечеру, город только что освободили. Он горел огромным костром. Мы шли пылающими кварталами, шли с застывшим горем в глазах, с комком ненависти в горле.
На окраине остановились. Ночевали прямо у стенки сарая, подстелив немного сена. Это была моя первая ночевка по-фронтовому, долго не мог уснуть.
Утром нас построили, выдали оружие. Я узнал, что нахожусь в составе 6-й роты второго батальона 270-го гвардейского стрелкового полка, 89-й гвардейской Белгородско-Харьковской Краснознаменной дивизии 5-й ударной армии 1-го Белорусского фронта. Все это нам рассказал командир роты, плотный коренастый человек лет сорока. Вскоре заместитель командира батальона по политчасти собрал коммунистов и комсомольцев, познакомился с нами. Был выбран парторг роты. Комсоргом выбрали меня. Это было ново и страшновато: справлюсь ли с таким назначением — ведь мы уже на фронте, промашек делать нельзя.
Жарко прошло первое наше фронтовое комсомольское собрание. Выступали комсомольцы кратко, но эмоционально, клялись беспощадно бить врага. Запомнилось выступление комсомольца Ткаченко:
— С врага сбили арийскую спесь наши сверстники, смертельно ранили его. Много советских людей полегло в этой схватке. Так не пожалеем и мы своей жизни, чтобы добить фашизм в его логове.
В 20-х числах сентября мы двинулись в наступление. Враг отступал на широком фронте, и наши части не должны были дать ему закрепиться.
Начались и первые бои, я их плохо помню. Теперь- то я понимаю, что это были мелкие стычки с отступающим противником (отступал он быстро), но тогда нам 241


казалось, что шли упорные бои с многочисленным врагом. При первых выстрелах, раздававшихся впереди, нас разворачивали в цепь. Пробежав несколько десятков метров, мы по команде быстро падали на землю и открывали стрельбу. Что и говорить, часто беспорядочную. Ведь когда стреляешь, меньше ощущаешь страх, а свистящие над головой пули постоянно вызывали его. Очень уж не хотелось в первых же боях быть раненым или еще хуже — убитым, хотелось раньше убить хоть одного фашиста. Так думали мы — новички, попадая под обстрел.
Видно, у немцев было задание: мелкими группами попридержать наш быстрый ход, дать возможность оторваться от нас их частям. Используя складки местности, дзоты и доты, дома и окопы, фашисты открывали пулеметно-минометный огонь. Это зачастую было неожиданностью для нас, появились первые убитые и раненые. Еще не научились мы быстро зарываться в землю, эта наука давалась с кровью.
Особенно запомнился мне один бой на территории Польши. В нем я открыл свой лицевой счет уничтожения врага.
Наступали мы на какой-то поселок, который был расположен на высоте. Несколько домиков вытянулись в линию на гребне холма, и там засели фашисты. Наступали мы короткими перебежками. Но вот немцы открыли сильный огонь, и он прижал нас к земле.
Залегли мы в овраге, пули свистели выше, прямо над головами. Немцы перебегали от дома к дому. До них было метров триста. Командир взвода запретил «жечь» патроны — цель была далеко. Была дана команда стрелять прицельно, и только тем, у кого есть винтовка. Мой сосед начал стрелять, но неудачно. Я попросил у него оружие: «Дай стрельнуть». Нажал на курок, толчок в плечо, и... бежавший фашист упал! Вот он приподнялся, но снова упал и уже больше не двигался. Не знаю, ранил его или убил? Но это был мой первый фашист.
Сосед крикнул: «Хорошо, давай еще!» Я перезарядил винтовку и выстрелил вновь, но промахнулся. Еще раз выстрелил и опять промахнулся. Сосед в сердцах сказал: «Отдай винтовку, мазила». Помню это событие очень хорошо, но описать свои чувства от первого уничтоженного врага я, наверное, не смогу: было какое-то смятение чувств.
242


Из-за реки начали бить по этим домам наши «сорокапятки», немцы огрызались минометным огнем. Мы цепью двинулись на поселок. В этот момент кто-то крикнул: «Убит парторг Абрамов!» Командир роты сказал мне, чтобы я снял с убитого полевую сумку с документами.
Парторг остался позади нашей цепи, метрах в тридцати. Пригнувшись, побежал к нему — был сильный минометный огонь. Я быстро срезал с него сумку и вернулся к роте.
Вскоре немцы были выбиты из поселка. На улицах валялись убитые, дымились разбитые снарядами дома. Мы быстро построились и пошли дальше по дороге на запад...
В октябре 1944 года наш полк остановился на отдых и пополнение в одной польской деревушке. Наш батальон разместился в усадьбе у польского помещика. Любопытно было — первый раз в жизни увидеть настоящего помещика.
Дом был одноэтажный, комнат на десять. Его окружал запущенный парк. Мы решили привести его в порядок. Подрезали деревья, подстригли кустарник, сделали дорожки, посыпав их песком. Помещик, худенький старикашка, и его такая же худенькая жена удивленно таращили на нас глаза, пытались помочь и все благодарили по-своему: «Дзьянкую». Они все еще жили под впечатлением зверств немцев, и наше поведение было для них непонятным.
Некоторые бойцы выражали неудовольствие, почему мы должны работать на помещика-эксплуататора. Я, как комсорг, пытался им разъяснить необходимость такого шага, говоря, что воины Красной Армии должны быть образцом поведения во всем и даже место, где находятся, содержать образцово.
Это помещичье имение было последней нашей длительной стоянкой перед большими боями за Варшаву, Одер и Берлин. Трогательно попрощались с нами старики-помещики. Старушка, стоя на крыльце, все крестила нас, уходящих. Командир роты скомандовал: «Запевай!» — и я запел (я был запевалой): «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой...» Рота дружно подхватила припев.
Мы шли хорошими дорогами, обсаженными сплошь деревьями. Шли больше ночью, днем отдыхали в лесах. Когда мы проходили города, поселки и деревни, поляки 243


нас встречали с цветами, угощали кто чем мог, иногда и вином, прямо на ходу.
На нашем пути появлялись какие-то блуждающие, разбитые немецкие части, которые большей частью удирали от нас, но отдельные подразделения навязывали нам бои. Как правило, мы их быстро разбивали. Тем более что теперь вместе с нами шли артиллерия и минометные части.
Выпадали нам и редкие минуты передышек. Читали письма родных, сами писали короткие весточки домой, читали фронтовые газеты. Сколько было радости, если приезжали артисты! А иногда и своими силами устраивали концерты. Эти концерты очень остро воспринимались нами, напоминая мирную жизнь.
Помню, как однажды на привале, в березовой роще, осенним солнечным теплым днем, наш боец — хороший гармонист — играл: «С берез неслышен, невесом слетает желтый лист»... Эта картина, как живая, до сих пор стоит перед глазами.
А сколько удовольствия доставляла нам простая баня! Это было несложное сооружение. Две огромные бочки из-под горючего наливались водой. Одна бочка стояла на подставках, и под ней раскладывался костер, другая — с холодной водой стояла рядом. Еще одна бочка служила для пропарки белья.
В зимнее время разжигался еще один большой костер, а вся баня окружалась еловыми лапами, чтобы меньше продувал ветер. На землю клали тоже ветви елок.
Раздевались у костра, становились ногами в шайку с горячей водой, а товарищи поливали моющихся теплой водой. Несколько полотенец висели у костра для обтирания. Вытирались энергично, чуть ли не влезая в костер, он жег с одной стороны, а с другой — холодный ветер.
Белье приносили после пропарки слегка влажное. Держишь его у костра, сушишь, а сам танцуешь «дикий» танец, чтобы не замерзнуть. А когда оденешься, прогреешься у костра, чувствуешь себя легко и хорошо, будто сил прибавилось.
Весь декабрь мы двигались по направлению к Варшаве, к плацдарму на реке Висла, добивая по пути мелкие группки разбежавшихся фашистов.
Постепенно темп марша нарастал, мы двигались все быстрей и быстрей. Наши танковые части далеко впе244


реди громили бегущего противника. Мы торопились, на привалах останавливались только на 10—15 минут и — опять подъем. Ох, как это тяжело было подниматься и идти, идти, идти бесконечно долго! В походе бойцы ухитрялись поспать и на ходу, так сильно уставали, но кончалось это, как правило, трагикомически. Идет, идет, голова его начинает качаться из стороны в сторону, дыхание становится глубокое, даже всхрапывает, и тут, если товарищ, идущий рядом, возьмет под руку, можно и поспать немного. А если сосед не доглядит, то плюхнется бедняга в кювет под дружный хохот роты. Такое происходило, как правило, ночью. Сон как рукой снимало не только со спящего, но и со всех идущих бойцов, и мы дружно прибавляли шагу. Командиры смотрели на такие вещи сквозь пальцы, не считая это нарушением дисциплины.
Сейчас я понимаю, почему нас так торопили вперед и вперед. Готовилась Висло-Одерская операция с захватом плацдарма на реке Одере. Оттуда до Берлина оставалось рукой подать — каких-нибудь восемь десятков километров.
Все ближе подходили мы к Висле. Нам пополнили боезапас, дали рожковые магазины для автоматов, гораздо более удобные, чем дисковые. Получили мы и. противотанковые гранаты. Эта граната не очень удобна, тяжелая и большая. Но сила взрыва у нее была отменная. Она мне очень пригодилась впоследствии для подрыва дзота.
Уже стал хорошо слышен главный фронт. Грохотала артиллерия, самолеты летали над головой днем и ночью. Нам запретили курить в походе, шли мы только ночью, днем втягивались в деревни, городишки или леса, чтобы нас не заметили с воздуха. Ночью по обочине дороги шла пехота, а по шоссе — танки, артиллерия,, машины с боеприпасами, все в огромных количествах.
В конце декабря 1944 года мы заняли сначала окопы второго эшелона (какая-то армия отходила в тыл на пополнение и отдых), затем так же скрытно заняли, первую линию окопов. Уходящие бойцы желали нам успеха.
Когда мы огляделись, то были буквально поражены: на одном километре, а может, й меньше было размещено множество орудий. Никогда раньше я ничего подобного не видел. Это был буквально лес замаскированных стволов всех калибров, какие только существо245


вали. Нетрудно было представить, что произойдет, когда они «заговорят».
В двухстах—трехстах метров от наших окопов находились немцы, ночью непрерывно пускали осветительные ракеты, слышалась игра на губной гармошке. Ча- -сто вдруг по неизвестной причине возникала пулеметная стрельба, пули били по брустверу окопа, на голову сыпалась земля. Однако все равно было хорошо — не нужно никуда шагать.
Приближался новый, 1945 год.
Берлин все ближе
Позже мы узнали, что находимся на направлении главного удара, удара на Варшаву, а затем — на Бер- .лин. Только тогда поняли, почему на нашем небольшом Магнушевском плацдарме было сосредоточено столько военной техники. Это была могучая сила, подготовленная тылом, самоотверженной работой женщин, подростков. Я-то хорошо знал, чего стоило им создать такую технику, и рассказывал об этом товарищам.
Огромная масса военной техники вселяла в нас уверенность и спокойствие. Мы уже не боялись, что враг может нас сбить или остановить, нет, этого уже не мог- ло случиться. Все бойцы считали дни, когда будем в Берлине.
Встретили новый, 1945 год в окопе с отличным настроением. Выпили положенные сто грамм и пожелали друг другу остаться в живых до победы.
Вечером 13 января нам сказали, что утром после артподготовки начнется наступление и мы пойдем в атаку на первую линию обороны немцев. Партийная и комсомольская организации провели короткие собрания. Клялись друг другу в бою быть примером, оказывать друг другу помощь, спасать раненых. Однако на душе -было тревожно: ведь в боях такого масштаба никто из нас не участвовал. Но внешне мы этого не показывали.
Бойцы не спали, отказывались от еды, хотя кухня привезла очень вкусную пшенную кашу с мясом. Я съел одну ложку, но больше не смог, не было аппетита.
Большинство бойцов дремали на дне окопа. Было -очень тихо, только немцы пускали в небо осветительные .ракеты, видно, волновались. Часа в два-три ночи вперед ушли саперы. Так просто, молча вылезли из окопов /246


и поползли к проволочным заграждениям резать их и. разминировать проходы для пехоты. Я был поражен их спокойствием, оно вселяло бодрость и в нас.
Примерно через час-полтора они также тихо вернулись, были готовы проходы для пехоты. Мы скрутили огромные козьи ножки и закурили, скрытно, в кулак.
Было еще совсем темно, когда показалось, что небо треснуло от залпа. Это было что-то страшное, и это трудно описать. Над головами непрерывно шелестели летящие снаряды, а впереди, там, где были немецкие- окопы, бушевал сплошной вал огня. Тысячи орудий вели огонь, стоял такой грохот, что мы не слышали друг друга, в окопы сыпалась земля. Воздух от снарядов нагрелся, посыпал мелкий дождик. И тут заговорили «катюши». Это было необычайное, величественное зрелище. Знай наших!
Сколько длилась артподготовка — не помню. Сначала огонь несколько стих, а затем грянул с новой силой, но был уже перенесен дальше. И тут же последовала команда: «В атаку, вперед!» Мы выскочили из- окопов на ничейное поле и, растянувшись цепочкой, ринулись к первой линии окопов. Я думал, что после такой артподготовки никого из живых в окопах у немцев не осталось, но не тут-то было. То ли они быстро перебежали из второй линии в первую после перенесения огня артиллерии, то ли были хорошо защищены, но, когда мы бежали по полю, они открыли сильный пулеметный и минометный огонь. Вскрикивали и тут же падали раненые и убитые. Упал товарищ рядом со мной, я подскочил к нему, но он закричал:
— Беги дальше! Бей гадов за меня!
У проволочного заграждения мы вскакивали друг за другом в прорезанный саперами проход. Проскочив проволочное заграждение, я начал снова стрелять из- автомата в сторону немцев. Я мчался вперед, делая большие скачки, скорей, скорей к немецким окопам. И вдруг под ногами вспыхнуло пламя, жаром ударило- в лицо. Показалось, что лечу куда-то. На самом же деле, как мне потом рассказали очевидцы, меня подбросило взрывом мины. Стало вдруг темно и тихо. Наконец пришел в себя. Подвигал руками, ногами, они действовали, и боли никакой я не ощущал. Но на правой ладони увидел кровь, она уже запеклась. Откуда кровь? Попробовал понять, что со мной. И вдруг почувствовал, что ничего не слышу. Вижу взрывы, а звука нет^ 247


только какой-то шум и звон. И тут сработал инстинкт самосохранения: скорей к окопам, там наши, там мое спасение. Быстро поднялся и побежал.
Спрыгнул в окоп и сразу попал в объятия друзей. Мне что-то говорили, но слышал я очень плохо, хотел сам что-то сказать, но и меня плохо понимали. Контузия была налицо.
Хотели отправить меня в санбат, как раз туда уходил раненый командир взвода, но я наотрез отказался. Уйти из роты от товарищей, куда потом попаду? Нет, останусь, обойдусь без санбата. Ран нет, крови нет. Не уйду! И я остался.
Наступление продолжалось, и мы двинулись дальше. Не заметил, как мы прошли оборону немцев. Помню только, что увидел наши танки, когда мы уже были во второй или третьей линии окопов.
Дня через два-три слышать стал лучше и разговор мой стал более понятен. Голова болела еще долго. Наверное, с месяц глотал таблетки, которые давал мне полковой фельдшер.
Потом были новые бои, но фашисты уже бежали. Мы вышли, как нам говорили командиры, на «оперативный простор», рванули вперед, именно рванули. Проходили до сорока километров в сутки, а может, и ‘больше. Близилась граница Германии.
Вскоре мы вышли к реке Пилица, притоку Вислы. Небольшая речушка, шириной двадцать—тридцать метров. Подошли мы к ее крутому берегу с несколькими домами, справа от нас стоял добротный деревянный мост. Мы еще подумали: неужели немцы не успели его взорвать? Однако было не до размышлений, все мы смертельно устали, и рота тут же на берегу повалилась на землю. Все моментально заснули. Сколько прошло времени, не знаю, но я проснулся, как будто кто-то толкнул меня. Никак со сна не мог сразу понять, что вокруг творится. На берегу было светло как днем: горели дома, а с противоположного берега били в нас пулеметы чуть ли не в упор. Рывком кинулся я за колодезный сруб и только теперь начал приходить в себя.
Оказалось, когда мы заснули, немцы зажгли несколькими выстрелами дома и стали бить в нас, лежащих, как на ладони, из пулеметов и минометов. Одним словом, спасся я чудом.
Весь противоположный берег светился вспышками выстрелов. Я пристроился поудобней и стал тоже стре248


лять из автомата по вспышкам на том берегу. Кто-то из-за горящего дома крикнул:
— Не стреляй, толку мало! Далеко, а тебя быстро засекут!
Командиры начали выкрикивать номера рот и собирать своих бойцов. Стрельба стала заметно стихать, а когда включилась наша артиллерия, огонь немцев совсем прекратился.
Снова навалилась усталость, но нужно было спасать раненых, своих товарищей. Многие из них ползли или ковыляли сами в санбат, который расположился в низине, в этой же деревне. Перетащив более десятка тяжелораненых, я уселся в избе у дверей на пол передохнуть. Санитарки при свете коптилки перевязывали раненых.
Многих товарищей мы не досчитались в роте в ту ночь. Вконец усталые, улеглись на связки камыша в низине, уже подальше от реки, и все опять уснули.
Утром нас разбудил грохот стрельбы. Била наша артиллерия. На том берегу оказалось много укреплений, дзотов и окопов. Район был подготовлен к обороне хорошо.
Когда артиллерия перенесла огонь чуть дальше от реки, вперед пошли наши танки. Несколько рот, в том числе и наша, сели на танки, и они на большой скорости перевезли нас через мост.
Метров через пятьсот мы соскочили с танков и залегли. Впереди были немцы, слева и чуть сзади от нас остался их дзот. Из него немцы вели сильный пулеметный огонь по бегущим в нашу сторону бойцам. Товарищи гибли. Ясно было, что кому-то надо вступить в единоборство с дзотом. Я был ближе к нему, чем другие, и у меня была противотанковая граната.
Поле было покрыто высохшей травой, довольно высокой, и она меня скрывала. Подползая ближе к дзоту, увидел небольшое углубление. Это, наверное, была межа. Втиснулся в нее и прополз еще метров десять. Наконец по звуку выстрелов понял, что дзот близко, не промахнусь. Взрыва я почти не слышал, скорее почувствовал его: посыпались комья земли на спину. Приподнявшись, увидел, что бойцы из моей роты поднялись в атаку. Только теперь понял — единоборство выиграно!
Вскоре меня и еще нескольких товарищей из нашего взвода наградили орденом Красной Звезды.
Ю Зак. 700
249


Советские войска освободили Варшаву. Нашей роте не пришлось вести сильный бой, то ли мы шли вторым эшелоном, то ли с окраины Варшавы, куда мы вышли, немцы бежали особенно быстро.
Честно говоря, я так и не понял, с какой стороны мы вошли в Варшаву. Это было ночью. Города не было, были сплошные развалины. Нам не встретилось ни одного хоть сколько-нибудь уцелевшего дома. Фашисты, уходя, взрывали все. Это нас всех потрясло. Вскоре мы увидели группу плачущих поляков-солдат на развалинах своего города. Это были бойцы польской дивизии. Такого разрушения я больше нигде не встречал. Берлин и тот был разрушен значительно меньше.
После Варшавы мы двинулись в сторону Познани. Темп марша еще более усилился, шли днем и ночью, останавливались только поесть и немного отдохнуть. Были мелкие стычки, налетали немецкие самолеты, но мы особенно на них уже не обращали внимания. Услышишь крик: «Воздух!» — быстро в кювет и пережидаешь налет.
В Познань вошли днем после небольшой перестрелки. Гарнизон крепости уже был окружен другой армией, и мы, немного передохнув, двинулись дальше, догонять отступающих фашистов.
И вот наступил радостный, долгожданный час — 29 января 1945 года мы пересекли границу Германии и вошли в Померанию.
Очень хорошо запомнил это событие. Была ночь, очень темная, и вдруг вспыхнули огни светофоров — красные, зеленые. Оказалось, мы подошли к железнодорожной станции. Она была освещена, но на вокзале не было ни одной живой души. Чувствовалось, что фашисты только что удрали, даже свет в помещениях не успели потушить. Валялись опрокинутые стулья и бумаги.
Командир роты поздравил нас с переходом границы Германии. Мы прокричали «Ура!» и пошли дальше. Наступали так стремительно, что за несколько дней захватили немецкие города Мезеритц, Цвибус, Цюллихау и Ландсберг. Первые города дались нам малой кровью. Бои были короткие. Устоять против такой лавины войск было трудно, и города, собственно, брались с ходу.
В эти дни я подал заявление о приеме в партию. Партийное бюро собралось в окопе. Как сейчас, помню, прислонившись к огромному корню вывороченной
250


сосны, стояли мы — несколько человек, подавших заявления. Волновался, когда политрук батальона зачитывал мое заявление. Снаряды рвались близко, но никто из нас не наклонился, не присел в такой торжественный момент. Приняли меня в члены партии и должны были выдать билет, но получить его мне не удалось — рани- ло, а потом попал в другую часть. На мой запрос ответили, что документы потеряны при форсировании Одера. Снова вступил в партию уже после войны, в 1949 году.
Из Познани мы двинулись к Одеру. Это был трудный поход, вымотались, как говорится, до предела. Все стрелки-автоматчики помогали попеременно нести противотанковые ружья, пулеметы, ротные минометы.
В самых первых числах февраля ночью мы вышли из леса, прошли мимо каких-то домиков и увидели внизу, под обрывом, ленту замерзшей реки. Это был Одер.
Светила яркая луна. На берегу лежали вмерзшие в лед лодки. Лед был толстый. Кругом было тихо, ни огонька, ни осветительных ракет.
Наш командир взвода не знал, что предпринять. С одной стороны, можно было очень просто форсировать Одер: буквально пять минут, и мы на той стороне, на дамбе, занимай плацдарм и окапывайся. С другой стороны, мы не знали, насколько от нас отстали основные силы. Старые бойцы были осторожны, не рекомендовали переходить. Молодые, наоборот, говорили: перейдем, зароемся в землю, и нас никто не выбьет с дамбы, будем первые.
Вдруг мы заметили, как в предрассветной тьме черные тени скользят через Одер и пропадают на дамбе. Ну вот! Пока мы тут раздумываем, нас смельчаки обгонят! А мы что, лыком шиты? Вперед!
Перебежали спокойно Одер и быстро стали окапываться, рыть индивидуальные окопы. Понимали — от него, от окопа, зависело все: удержим ли плацдарм, останемся ли жить. Не будет к утру отрыт окоп, значит, смерть. Мы были уверены, что утром враг попытается отбросить нас обратно за реку, а это значит, огонь будет мощный.
Спешно копали окопы, но дело продвигалось медленно, промерзшая земля не поддавалась. Спать хотелось ужасно. Усталость брала свое.
К утру вырыл маленькую ямку, в которую можно было спрятать только голову и сверху накрыться лопа- 10* 251


той. Ясно было, что спасительного окопа мне не вырыть.
Настало утро. Утро, которое не забуду до конца дней своих. Часов, наверное, в девять налетели «мессершмитты» и начали выбивать нас пулеметным огнем. Заговорили немецкая артиллерия и минометы, лед, пробитый снарядами, опустился метра на полтора под воду. Это было сделано для того, чтобы мы не могли вернуться обратно. Затем фашисты начали метр за метром, с немецкой методичностью, обстреливать дамбу минами и с самолетов. В бессильной злобе строчил я из автомата, лежа на спине, по летавшим на бреющем полете самолетам.
Попытка броситься в атаку с дамбы, уйти к домам деревни за дамбой не имела успеха — убийственный огонь бросил всех на землю, место было пристреляно, у нас было уже много раненых, а еще больше убитых.
Когда от роты осталось человек десять—пятнадцать, мы только и могли, что, лежа за рельсами, отстреливаться от наступавших немцев. А вражеские мины не давали нам поднять головы. Вскрикнул рядом со мной боец, я увидел — от виска по его щеке потекла маленькая струйка крови. Вытащил индивидуальный пакет, хотел перевязать его, но он был уже мертв. Посмотрев по сторонам, увидел бойцов нашей роты, лежащих неподвижно. Рядом со мной лежал мой командир взвода, совсем еще молоденький сержант.
— Что будем делать? — спросил его.
— Драться до последнего вздоха, — ответил он.
У меня патроны были на исходе. Но за пазухой был еще пистолет, немецкий «парабеллум», на всякий случай.
Рядом раздался свист, я успел накрыть голову лопаткой. Острая боль пронзила правую руку, что-то сильно ударило в саперную лопатку, которой я прикрылся, и у меня зазвенело в голове. Взводный пронзительно вскрикнул и скатился к воде. Я взглянул на руку и увидел сильно бьющую струйку крови. Схватив свой перевязочный пакет, я зубами и левой рукой туго замотал раненую кисть. Потом дополз до взводного. Он был ранен в ногу. Осколок пробил ему пятку и вышел в подъеме. Попробовал стащить с него ботинок, но он истошно закричал. Пришлось замотать ему ногу прямо вместе с ботинком. Не видя другого выхода, взвалил я сержанта на себя — он ухватился за мою шею — и 252


стал осторожно продвигаться по льду. Но лед опустился, и мы оказались в воде. Так и шли мы, по горло в воде, не чувствуя холода, стараясь не упасть при сильном течении. Следили за пробоинами во льду — они выделялись темными пятнами. Брели, время от времени ныряя под воду от пролетавших самолетов.
Сейчас мне самому трудно поверить в реальность происшедшего. Но так было. Мы находились в холодной, адски холодной воде, а нам хотелось пить, как в знойный жаркий день, и мы пили и пили и никак не могли напиться.
На берегу я потерял сознание. Пришел в себя уже на руках у санитаров. Была всего одна подвода, и ее загрузили до предела. Мне, ходячему, пришлось идти в санбат потихоньку пешком.
Темнело. Войдя в лес, увидел бойцов у маленького костра, они что-то разогревали. Они сразу поняли, откуда я пришел, усадили к самому огню. Только тут я почувствовал, как замерз. Мне дали котелок, в нем был горячий суп с макаронами. Ел жадно, обжигаясь. Потом один из них спросил: «Как, тяжело было?»
Я ответил: «Очень. Мы не успели отрыть окопов». Потом, в санбате, доктор осматривал нас и всем делал противошоковые уколы. А санитары вносили все новых раненых. Один из санитаров подскочил ко мне:
— Володька! Живой! А я думал, тебя еще на Висле миной прикончило...
Это был один из моих товарищей, тоже раненный на Висле и теперь ставший санитаром. Он затащил меня на второй этаж, сказав, что он сам перевяжет мою руку.
Рана была в самом деле небольшая. Маленький осколок мины ударил в руку. После перевязки боль утихла. Выпил я водки, сбросил мокрую грязную одежду и упал на койку. Проспал я почти сутки.
Наступил перерыв в моих боевых действиях. Меня увезли на машине в госпиталь в какой-то маленький немецкий городок недалеко от фронта. В госпитале я пробыл с 3 февраля до 8 марта 1945 года.
Последний бой, он трудный самый...
8 марта 1945 года меня выписали из госпиталя в резерв. Помню, приехал к нам майор Сиротин и забрал меня, как окончившего техникум и два курса институ253


та, для работы в штабе. Мои попытки отказаться и вернуться обратно в свой стрелковый полк не увенчались успехом. Так я попал в штаб 5-й ударной армии, в роту охраны. Началось несение караулов, различные дежурства у штабных помещений, прочесывание городков и близлежащих лесов от спрятавшихся фашистов, которые стреляли в нас из-за угла.
Конечно, в штабе было полегче: окопов копать не надо было, ежеминутно жизнью не рисковать. Но нас было мало, а поручений очень много. Носились мы и днем и ночью, выполняя поручения наших офицеров.
Шел апрель сорок пятого. Готовился последний бой, последнее наступление на Берлин. Работы было много: нужно было ездить по полкам, дивизиям и корпусам армии. Развозили пакеты, охраняли офицеров штаба. Все знали, что готовится наступление, может быть, последнее в этой войне. Непрерывно прибывали воинские части и техника. В воздухе уже господствовала наша авиация, а артиллерия быстро пресекала любую попытку обстрела немцами наших позиций.
В ночь на 16 апреля я проснулся от сильнейшей канонады. Было пять часов утра. Световые трассы «катюш» озарили всю местность. В воздухе нарастал несмолкаемый рокот бомбардировщиков. Противник молчал.
Вдруг стало светло как днем. Это вспыхнули сотни прожекторов, расположенных через каждые 150—200 метров. Фашисты были ошеломлены и ослеплены, и это спасло жизнь многим нашим бойцам, шедшим в атаку.
Артиллерия еще больше усилила огонь, пехота и танки дружно пошли вперед.
Последний мощный огненный вал войны сметал все на своем пути. Офицеры штаба сразу же направились в наступающие войска, и нам, их сопровождавшим, порой приходилось вступать в бой. На Одерском плацдарме и у Зееловских высот, в пригороде Берлина и в самом Берлине.
На Зееловских высотах немцы сопротивлялись отчаянно, много полегло наших бойцов, но и многим тысячам немцев не дали уйти в Берлин и защищать его.
После Зееловских высот через несколько дней мы уже были в пригороде Берлина. Помню двор, окруженный высокими домами. Здесь впервые встретился с немецким населением. Надо было проверить, кто спрятался в подвалах. Нет ли военных и переодетых фашистов. 254


Спустился в подвал. Он был огромный, народу там было много. Когда проходил мимо испуганно жавшихся женщин, стариков и детей, молодых вроде бы не было. Не найдя военных, спокойно пошел назад. Показалось мне, что немцы были удивлены: завоеватель ушел, не причинив им зла.
Вскоре Берлин был окружен. Наши танки, артиллерия, самоходки заполнили все его улицы. Они вели непрерывный огонь по засевшим в домах, подвалах, метро фашистам. Почти каждый дом был приспособлен к обороне и напичкан оборонявшимися. Особенно донимали нас фаустпатронщики. Они поджигали наши танки и самоходки.
Артиллерия била по центру Берлина, по всем правительственным зданиям. Наши артиллеристы, закладывая снаряд в ствол, писали на нем: «Гитлеру» или «Геббельсу». Описать, что происходило, невероятно трудно, шел последний жестокий бой. Непрерывно шли наши самолеты, сбрасывая бомбы на центр Берлина, все еще остававшийся в руках фашистов. Центр Берлина, как огромный котел, клокотал в огне и взрывах.
Берлин горел, густой дым не давал дышать, в воздухе летала крупными хлопьями сажа, тронешь руками лицо, и оно тут же становится черным. Земля содрогалась. Рушились стены домов.
Как мне тогда казалось, все смешалось, и разобраться в этой круговерти невозможно. Но так только казалось. На самом деле все командиры четко выполняли свои задачи.
Бои шли за каждый дом, за каждый метр улицы. Особенно отчаянно сопротивлялись войска СС, которых в городе было немало и они в основном защищали центр Берлина. Но натиск наших войск был настолько силен, что и эсэсовцы капитулировали. Почти на каждом здании развевались наши флаги.
Хочу немного рассказать о взятии рейхсканцелярии. Наши бойцы брали ее с ходу, штурмом, попав в здание, молниеносно захватывали комнату за комнатой, хорошо используя «карманную артиллерию» —гранаты. Над домом появился наш флаг. Кто-то еказал, что это рейхстаг. На стенах появились росписи солдат, я тоже расписался, думая, что расписался на рейхстаге.
Забежал в кабинет Гитлера: огромный зал с огромными люстрами, которые мало пострадали от огня. Кругом валялись книги, много каких-то бумаг.
255


Когда выбрался на улицу, увидел группу куривших бойцов. Один из них сказал:
— Это не рейхстаг. Это «канцелярский дом», а рейхстаг туда, дальше, вон он, горит.
В рейхстаг попал только 2 мая. Бои заканчивались, немцы не выдержали нашего штурма и сдавались, выходя из подвалов. Кругом рейхстага спали крепким сном наши бойцы, в изорванных шинелях, все закопченные, спали там, где их застал конец боя. Все приходившие старались их не разбудить. Все обнимались, поздравляли друг друга с победой, с концом войны. Было очень радостно и легко на душе.
Мы с майором Корневым побежали в рейхстаг расписаться на стене. На высоте вытянутой руки уже везде были росписи. Тогда майор Корнев сказал:
— Становись мне на плечи!
Взял кусок обугленного дерева, взобрался ему на плечи и написал: «Майор Корнев и солдат Фредов из Москвы». Тогда же взял в рейхстаге маленький обломок кирпича на память, который потом отправил посылкой из Берлина в Москву отцу и матери. Когда они ее распаковали, очень удивились, зачем сын прислал им кусочек кирпича, и чуть было его не выбросили.
Еще когда в Берлине и его окрестностях шли бои, советское командование на основании решений нашего правительства уже приступило к организации нормальных жизненных условий для населения Берлина.
28 апреля 1945 года был опубликован приказ № 1 советского военного коменданта Берлина Героя Советского Союза генерал-полковника Н. Э. Берзарина о переходе всей полноты власти в Берлине в руки советской военной комендатуры.
Офицеры, с которыми я работал, быстро подобрали для нее здание. Оно стояло на улице Альтфридрихс- фельде в районе Лихтенберг. Это был большой дом с множеством квартир-комнат. Рота охраны тщательно проверила здание, были расставлены посты. Двор окружал кирпичный высокий забор с глухими железными воротами. Вскоре на этом здании появилась вывеска «Военная комендатура» на немецком и русском языках. У входа встали двое часовых.
Меня сделали писарем. 28 апреля принесли большие лачки первого приказа советского коменданта Берлина. Их нужно было расклеить в городе, в котором еще шли бои. Первый экземпляр приказа я решил повесить 256


сам, все-таки историческое событие. Приказ был приклеен неподалеку от комендатуры на круглой тумбе для объявлений. Клея у меня не было, я размял во рту хлебный мякиш и им приклеил этот приказ. Вокруг него сразу собрались жители, читали, некоторые записывали, несколько позже я снял с тумбы этот первый приказ и повесил другой, а исторический листок взял себе и затем передал его в Музей Вооруженных Сил СССР.
Однако бывали задания и потруднее расклейки приказов. Так, однажды пришлось прочесывать кусок тоннеля метро. Как нам сообщили, там засели фашисты и отказываются сложить оружие.
И все же мирная жизнь потихоньку налаживалась. Распределялись роты и коменданты по вновь организованным районным комендатурам. Брались под охрану многочисленные склады Берлина. Появились новые склады, которые возникали после сдачи немцами всех видов огнестрельного и холодного оружия. Но главным в работе комендатуры было восстановление разрушенного Берлина, всех его коммуникаций, торговли. Нужно было спасать население города, особенно детей, от голода и болезней. Нужно было расчищать город, восстанавливать городской транспорт. Много сил отдавал этой благородной работе Н. Э. Берзарин.
Из Советского Союза шли хлеб, мясо, масло, сахар, медикаменты и многое другое, что нужно было для населения поверженного Берлина. Наши полевые кухни буквально заполнили город. Автомобильные лавки развозили хлеб, масло, крупу, молоко. Заработали магазины. Город ожил в два-три месяца.
Помню такой случай. Однажды утром приехала полевая кухня и остановилась недалеко от нашей комендатуры. Повар быстро раздал содержимое и куда-то ушел. Проходя мимо кухни, я увидел мальчика лет десяти с. большой кастрюлей, прислонившегося к кухне, и спросил его: «Что ты тут делаешь?» Он ответил: «Пришел за кашей, у меня голодная больная мама, и я тоже хочу есть».
Я объяснил ему, что теперь еду привезут только и 2—3 часа дня. Однако мальчик не уходил. Он сказал,, что будет стоять и ждать: он очень хочет есть и боится' опять опоздать. Тогда я пошел к себе, взял хлеба, сахара, сала и отдал мальчишке.
Надо было видеть растерянность и благодарную улыбку на его лице.
257


Вспоминаются встречи с американцами, англичанами и французами в нашей комендатуре. Решался вопрос о размещении в Берлине союзников. С офицерами приехали сопровождавшие их солдаты. Мне было поручено накормить и устроить их на ночлег. Угостить их по-русски, хлебосольно. Союзники подвыпили изрядно и вдруг... стали выхватывать пистолеты. Я подумал, сейчас начнут палить по люстрам, но, оказывается, они хотели нам показать фотографии своих близких, вмонтированные в прозрачные пластмассовые ручки пистолета. Было много произнесено тостов за победу, за дружбу. Они хвалили нас, восхищались, как мы здорово разбили немцев, говорили, что мы самые лучшие парни в мире и они наши преданные друзья. С большим трудом, уже поздно ночью, уложили их спать.
Запомнились мне союзники и с другой, не очень приятной стороны. Сразу за Бранденбургскими воротами, в районе парка Тиргартен, в конце мая, стихийно возник «черный рынок». Там очень бойко шла торговля. Это был огромный рынок, куда стекались тысячи солдат союзников и гражданских немцев. Наших там почти не было.
На этой торговле особенно наживались американские солдаты, торговавшие своими часами, сигаретами, тушенкой и многими другими вещами. Покупали в основном немцы. Голодные, они несли на рынок различные ценности, золото, серебро, антикварные изделия, книги, картины, выменивая все это на еду. Как сейчас, вижу: нацепит американский солдат на обе руки до десятка часов и торгует ими. Грустно было смотреть на это зрелище. Только что здесь шли жестокие кровопролитные бои, гибли лучшие сыны нашей Родины, уничтожая фашизм; как-то не вязалось одно с другим. Вот оно знаменитое «делать деньги». Для русского человека этокжорее ассоциировалось с понятием: «делать грязь».
Стоит рассказать, как встретили мы официальное «сообщение о капитуляции Германии.
Мы не знали, что готовится подписание капитуляции, ■наверное, это держалось в секрете, офицеры нам, конечно, тоже ничего не говорили. Но когда офицеры восьмого вечером начали начищать сапоги и подшивать новые воротнички, мы поняли — это неспроста. Не говоря ни слова, они вскоре ушли, а затем уехал и заместитель коменданта. Его ординарец сказал мне:
— Наверное, сегодня подпишут акт капитуляции :258


Германии. Давай съездим в Карлсхорст, к военно-инженерному училищу. Кажется, там будут подписывать договор о капитуляции Германии.
Часовые у здания училища нам точно сказали: сейчас будет подписана капитуляция Германии. Было как- то торжественно и тихо.
Проехало много машин. Мы стояли далеко и, конечно, не видели, кто приезжал. Потом шум машин утих, и через некоторое время машины начали проезжать обратно. Часовые сказали: уехали немцы, а остальные остались.
Ярко светились окна в офицерской столовой. Мы с ординарцем обнялись, поздравили друг друга с окончанием войны и еще раз почувствовали в этот исторический майский вечер радость и гордость за нашу победу. Очень захотелось домой. Мы быстро вернулись в комендатуру, по пути сообщая встречавшимся о торжественном событии. Все друг друга поздравляли.
Когда в частях узнали об этом, такая в Берлине поднялась стрельба из винтовок и автоматов! Это был солдатский салют Победе. Стреляли все. Я тоже выбежал на улицу, встретил на пути незнакомого мне бойца, мы обнялись, расцеловались. Он не мог спокойно говорить, все время плакал и смеялся. У него была полная фляжка спирту, мы прямо на улице прикладывались к ней и стреляли в воздух из его автомата, а потом из моего пистолета. Расстреляли все патроны. Он сказал:
— Давай выстрелим по последнему разу, и пусть это будут последние выстрелы войны.
Мы так и сделали и взяли себе на память эти стреляные гильзы. Это происходило на железнодорожном мосту в Лихтенберге. И еще последнее. У Бранденбургских ворот был устроен парад наших войск и войск союзников по случаю Победы. Парад принимал маршал Жуков. Было неописуемо радостно смотреть, как проходили наши бойцы под звуки марша. Парад нас окончательно убедил, что война закончилась. Война начала уходить в прошлое. Правда, еще часть войск ушла на Прагу, добивать фашистов в Чехословакии, а другие поехали на Дальний Восток. Война для нас была закончена.
259


В. А. МОЧАЛОВ
НА ЗАБАЙКАЛЬСКОМ ФРОНТЕ
После разгрома японских интервентов в районе реки Халхин-Гол летом 1939 года отдельные наши воинские части остались на территории Монголии. Это было сделано по просьбе правительства МНР. Необходимо было учитывать очень сложную международную обстановку и огромную протяженность границ Монгольской Народной Республики — от пустыни Гоби до сопок Маньчжурии. В числе оставшихся в МНР воинских частей был 185-й артиллерийский полк резерва Главного командования, в котором я и служил.
Время было тревожное. Пожар второй мировой войны в Европе уже разгорался. Поэтому наши войска поддерживали высокую степень боевой готовности, изучали опыт прошедших боев, новую технику, поступающую на вооружение, решали тактические задачи. Мы понимали: империалистическая Япония — потенциальный враг, и надо быть готовым в случае необходимости отстаивать наши восточные границы.
Войска готовились к защите Родины в условиях, максимально приближенных к боевой обстановке. Жили мы в землянках и палатках, ели из походных кухонь. Солнце, песчаные бури, ливневые дожди — все закаляло солдат и впоследствии окупилось сторицею. В критические моменты сражений под Москвой и Сталинградом лучшие танковые, артиллерийские и стрелковые части снимались с территории Монголии (скрытно от японцев) и прямо «с колес» вступали в бой с отборными немецко-фашистскими дивизиями. Так, например, мы с удовлетворением узнали, что в сражении под Москвой с самой лучшей стороны показала себя прибывшая из Монголии танковая бригада под командованием полковника Мишулина.
Мне пришлось обучать гранатометчиков — истребителей танков. В боях с японцами в 1939 году мы иногда 'пробовали бороться с танками противника при помощи бутылки с горючей жидкостью, свободно привязанной шнуром к длинному шесту. Из узкого окопа на проходящий танк можно забросить эту бутылку. Она разбива- .лась о броню, жидкость воспламенялась и затекала в воздухозаборные щели танка, «выкуривая» из него экипаж. Но такие случаи были редки.
.260


Кроме боевой подготовки мне пришлось руководить погрузкой и отправкой на фронт боеприпасов в пограничном пункте на станции Наушки, где кончалась железная дорога из СССР в Монголию. В любое время суток, как только подходил железнодорожный состав на станцию Наушки, мы грузили в вагоны ящики со снарядами и патронами, ручными гранатами и отправляли их в Москву, искренне сожалея, что пока не можем лично принять участие в битве с фашистами.
Запомнился мне июль 1944 года, когда меня приняли в ряды Коммунистической партии. Было это в городе Тамцак-Булак. В политотделе 17-й армии получил я партийный билет. Вот теперь-то, думал я, меня обязательно пошлют на Западный фронт, но этого не случилось. На Дальнем Востоке назревали крупные события. По взаимной договоренности руководителей стран антигитлеровской коалиции в Тегеране нам предстояло начать военные действия против Японии. Теперь уже с Запада на территорию Монголии постепенно начали прибывать колонны автомашин с боеприпасами и другой военной техникой, а также и отдельные воинские части. Делалось это по возможности скрытно, по ночам. К лету 1945 года меня перевели из штаба командующего артиллерией 17-й армии, где я служил около двух лет старшим офицером отдела артснабжения, на должность заместителя начальника фронтового артиллерийского склада боеприпасов. Начальника склада капитана арт- техслужбы Михаила Емельянова я знал еще по Ленинградскому артиллерийскому техническому училищу, которое окончил до войны.
И вот мы — небольшая группа военных специалистов и взвод обслуживания (охрана, повар, шофер, бухгалтер, финансист) — сумели организовать буквально в голой степи фронтовой склад боеприпасов, где хранились в невысоких аккуратных штабелях, замаскированных брезентами с камуфляжной окраской под степной бурьян, уложенные по калибрам и заводским партиям десятки тысяч артиллерийских, реактивных снарядов, миллионы патронов для автоматов и пистолетов. По нарядам начальника артснабжения фронта в любое время суток наш склад выдавал воинским частям необходимые боеприпасы. Навсегда запомнился один случай, когда пришлось собрать всю силу воли, знание и умение, чтобы выполнить в установленный срок задание командования о разгрузке большой колонны авто261


машин с боеприпасами. Колонна была в пути уже шесть часов и за час до рассвета должна была подойти на разгрузку. Вот за этот час боеприпасы и должны были быть разгружены.
В указанное время пришла колонна в 200 «фордов». Ехали без света, благо, в монгольских степях практически нет дорог — песчаная почва, выровненная и спрессованная степными ветрами за тысячи лет, позволяет ехать автомашинам везде.
Сложность создавшегося положения была в том, что некому было разгружать этот внушительный транспорт. Все, кто мог носить оружие в нашей части во главе с начальником, ушли ночью ликвидировать японский десант, явно нацеленный на наш склад. Дежурный из штаба фронта позвонил и предупредил, что колонна автомашин до рассвета должна уйти, чтобы не демаскировать артсклад, так как утром ожидается налет авиации противника.
Водителями новеньких двухтонных «фордов» оказались девушки-комсомолки из Москвы. Они ехали всю ночь по двое в кабине, сменяя друг друга за рулем. Я-то знал, прослужив в Монголии пять лет, как выматывает даже опытных шоферов-мужчин езда по монгольским степям без света, в сплошном облаке пыли. Конечно, девчата смертельно устали, были голодны и, естественно, надеялись на маленький отдых. У них был всего один час, обещанный командиром колонны, чтобы хоть кое-как умыться, поесть чего-нибудь из походной кухни горяченького и чуть-чуть отойти от жары и шума двигателя, от напряжения в пути. А дальше — снова в путь, побыстрее из опасной прифронтовой зоны за новыми грузами для лавины советских войск, двигающихся с запада двумя потоками через Малый и Большой Хин- ган к линии фронта.
Мои настойчивые просьбы и уговоры командира и комиссара колонны приказать водителям самим разгрузить свои машины ни к чему не привели. Они не могли отказать в обещанном часовом отдыхе измученным ночным рейсом девушкам, которым через час снова предстояло проехать более 300 километров в облаках пыли, под палящим солнцем Монголии, в ожидании возможного налета авиации противника. Тогда остался последний шанс — мое личное обращение к водителям. В этом отказать мне командир колонны не мог, он понимал, что может произойти, если автобатальон не уедет до рас262


света из прифронтовой зоны да еще демаскирует артиллерийский склад.
И вот водители построены в два ряда, образовав почти замкнутое каре. Все в одинаковой форме — комбинезоны с множеством карманов, на голове армейские пилотки и в новеньких телогрейках не всем по росту. Сразу видно было, что они еще совсем молодые и необстрелянные.
Со всей откровенностью, по возможности кратко я обрисовал сложившуюся обстановку, объясняя, к чему может привести промедление с выгрузкой боеприпасов. И еще что-то говорил я горячо и убежденно, взывая к комсомольцам, как молодой коммунист. После моего трехминутного выступления наступила тишина, и вдруг одна девушка-водитель, по-моему, самая молодая, самая красивая и самая слабенькая физически из всех 400 водителей, вышла вперед и сказала:
— А что, девушки, поможем!
— Поможем! — грянуло в ответ.
Быстро разделились на шестерки, поставили автомашины по три в ряд с разрывом в десять метров. Разгрузку ящиков с боеприпасами производили одновременно с обеих сторон в один штабель. Два человека в кузове подносили ящики весом по 62 килограмма к краю кузова, двое снимали ящик с кузова и относили в общий штабель, двое подменяли уставших через 10 минут. Вся «операция» заняла полчаса.
Через 50 минут после прибытия на артсклад разгруженная колонна отъезжала из опасной зоны. По моему совету командир автобатальона решил сделать заправку бензином машин, дать обед и отдых водителям, отъехав примерно на 20 километров от артсклада, в небольшой лощине, чуть в стороне от накатанной степной дороги, куда заранее была отправлена походная кухня, цистерны с горючим и цистерна с питьевой водой из резерва артсклада: надо же было отблагодарить водителей. Своя вода у автобатальона была только техническая, для заливки в радиаторы автомашин. Трудно было в Монголии с питьевой водой, и мы все за годы службы привыкли к необходимости ее экономии.
Доложив по телефону о досрочном выполнении приказа, я привел в немалое изумление старших начальников. Действительно, в создавшихся условиях действовать было очень трудно. Помогла высочайшая политическая сознательность девушек-бойцов.
263


Трудно забыть и нельзя не рассказать еще об одном эпизоде из военных действий в 1945 году на территории Монгольской Народной Республики.
Одна из танковых частей, прошедшая своим ходом не одну сотню километров, была остановлена командованием на время в чистом поле. Танкистам было приказано «окопаться», то есть вырыть ручными лопатами в песке ямы для своих танков и замаскироваться брезентами и сухой травой.
На рассвете второго дня танки ушли на выполнение боевого задания. Авиация японцев обнаружила эти вырытые ямы только тогда, когда была снята маскировка и танков уже на месте не было, и отбомбила весь участок. По возвращении с задания танкисты спокойно могли бы снова воспользоваться своими укрытиями: второй раз одну цель авиаторы почти никогда не бомбят. Могли бы, но... Мощная авиабомба, попавшая в один из окопов почти в центре площади, не взорвалась, ушла неглубоко в песчаный грунт, оставив за собой круглый ход.
Что делать? Покидать участок, поскольку бомба может взорваться в любой момент? Но тогда сотне танкистов придется снова рыть укрытия для своих машин, а у них и так уже руки в кровавых мозолях. Вызвали меня в штаб части, как пиротехника, для консультации и помощи. Вот когда пригодились знания, полученные в училище от военного инженера II ранга Богданова, который в течение двух лет читал нам курс лекций по боеприпасам. Он научил, как определять по диаметру калибр, а значит, примерный вес и устройство любого снаряда, как уничтожать неразорвавшиеся артиллерийские снаряды и авиабомбы и многому другому.
По моему совету было принято решение уничтожить авиабомбу взрывом на месте как можно быстрее, до возвращения танков.
При осмотре места падения авиабомбы выяснилось, что диаметр ее около 100 сантиметров, значит, вес должен быть примерно 1000 килограмм. А это значило, что у авиабомбы должно быть два взрывателя — головной и донный под стабилизатором. Донный взрыватель, как и головной, кроме инерционного предохранителя имеет крыльчатую вертушку, которая при полете авиабомбы под действием обтекающей струи воздуха вращается и вытаскивает предохранитель у взрывателя. Если меха264


низм сработал нормально, при ударе о грунт или танк бомба взорвется. Бывают случаи, когда вертушку заедает, она не вращается и взрыватель не срабатывает. Но их же два, есть еще головной взрыватель. Он почему-то тоже отказал. Бывают взрыватели замедленного действия — это коварство самое страшное. Не узнаешь, когда произойдет взрыв. Однако, как говорят, голова страшится, а руки делают...
Осторожно выбрал песок из отверстия от авиабомбы, наткнулся на искореженный стабилизатор, а под ним увидел смятую вертушку с бронзовыми лепестками. У меня было всего две толовые шашки по 400 грамм. По нормам саперного дела маловато для подрыва такой махины, но другого выхода не было. Я попросил дежурного по части оповестить всех о взрыве через пять минут. Дежурный офицер, как он мне потом рассказал, решил не поднимать паники, так как было время обеда и все в части собрались около походной кухни в километре от участка подрыва. В это время на территории части остались службы тыла: артснабженцы, штабные работники, продовольственная служба и медсанчасть.
Наличие поврежденной вертушки в донной части авиабомбы подтверждало мои предположения: часового механизма здесь нет. Я стал действовать увереннее. Однако быстро понял, что от удара о землю все детали во взрывателях сместились. Жало пока не доходит до капсюля детонатора, но ведь малейшего сотрясения может быть достаточно, чтобы предельно сжатая боевая пружина толкнула жало на капсюль и тогда — взрыв.
Уложив шашки тола на взрыватель, я зажег бикфордов шнур длиной около 50 сантиметров. Это значило, что взрыв произойдет через 25 секунд, ибо скорость горения бикфордова шнура 2 сантиметра в секунду. Отбежав наверняка не менее 100 метров, я бросился на горячий песок. И тут же огненно-серый вихрь взметнулся на стометровую высоту, могучий грохот взрыва, казалось, вошел на мгновение в каждую клетку тела. Наступила необычная тишина. Слышен был только клекот орлов в небе да карканье вороньей стаи, вспугнутой взрывом.
Задание было выполнено, часть осталась на прежнем месте. Но не обошлось и без курьезов, а для меня — неприятностей вместо благодарности за мою рискованную работу.
265


Дело в том, что, не оповещенные дежурным по части о подрывных работах, несколько необстрелянных молодых бойцов во время взрыва авиабомбы на территории танкового парка решили, что это повторный налет японской авиации и с криками: «Воздух!» — попрыгали в ближайшие окопы с котелками горячих щей и обварили более проворных своих товарищей, уже сидевших в окопчиках. Под горячую руку руководство «задало мне перцу», однако потом недоразумение быстро выяснилось.
Война с Японией закончилась довольно быстро. Но все же это была война с горестями и кровью.
Однажды мне довелось увидеть, как наш советский летчик на поврежденном самолете возвращался из боя. Самолет медленно снижался, он все летел и летел у самой земли, но никак не мог приземлиться. Мы вскочили в машину и помчались за ним. Наконец самолет все же сел и остановился, попрыгав на кочках. Подъехав, мы увидели, что летчик сидит за штурвалом без сознания, но двигатель выключен, — видимо, кончилось горючее. Оказывается, пуля пробила броневую спинку сиденья и застряла у него в спине. Летчику оказали немедленно помощь, и он вскоре встал на ноги. Какую же силу воли, жажду жизни надо было иметь, чтобы стараться до последнего спасти самолет и свою жизнь для продолжения борьбы! Жаль, что не запомнил фамилию этого отважного парня, но сам факт забыть никогда не смогу.
Вообще война на Дальнем Востоке велась в необычных условиях. Даже бывалые фронтовики — командиры с Западного фронта вставали иногда в тупик при решении военных заданий командования на Дальневосточном театре военных действий. Здесь не было обычных для Западного фронта заправочных пунктов для машин и танков, не было воды. Трудно было с едой — пусто кругом — ни людей, ни домов для ночлега, ни простой крыши над головой от непогоды. Все буквально надо было везти за собой на колесах. Бензин, вода, пища — все выдавалось строго по норме, на штатное количество техники и личного состава каждой части.
С большой гордостью за нашу Советскую Армию, за нашу великую Родину наблюдал я, как могучий стальной поток танков лавиной двигался на Маньчжурию.
266


Это была стремительная операция, продуманная и осуществленная блестяще. Результаты ее еще долго будут изучать в военных академиях всего мира.
Была окружена и разгромлена Квантунская группа войск противника.
Это свидетельствует, прежде всего, о силе духа советского солдата, о высокой технической оснащенности и морально-политической подготовке личного состава Советской Армии. Без всего этого мы не могли бы победить во второй мировой войне.
Н. Н. КАЗАНСКИЙ
ВОСТОЧНЕЕ ОГНЕННЫХ БУРЬ...
В один из летних дней предгрозового тысяча девятьсот сорокового года от одного из московских вокзалов отошел необычного вида поезд. В составе преобладали товарные пульмановские вагоны. Из приоткрытых дверей неслись песни, распеваемые молодыми задорными голосами, слышался смех, лились звуки гармони.
На одном из полустанков поезд сбавил ход, потом и вовсе затормозил. Из окошек тут же повысовывались молодые парни, загомонили.
— Батя! Где едем? — крикнула чья-то вихрастая голова обходчику, деловито постукивавшему железным щупом по буксам.
— А тебе куда надо, орел?
— Мне, отец, далеко надо, к самому Тихому океану.
— Чего забыл-то там?
— А ничего. Служить там буду. Командиром Красной Армии хочу стать.
— Это добре... Только путь тебе еще неблизок. Мытищи вот пока. Ну, бывай. Служи, как надо. Смотри, японцев к нам не пусти.
— Не сомневайся, дед, — гаркнул мой сосед по полке — крепкий рыжеволосый парень. — Японцев только в кино и увидишь. А я, если увижу их, передам от тебя привет.
Дружный хохот потонул в протяжном паровозном гудке. Поехали...
За окном в сумерках замелькали опоры электрической подвесной сети, стучали на стыках колеса. В такт им радостно стучало сердце. Впереди ждала воинская служба, новая, тревожная, но интересная жизнь.
267


Нас, группу призывников, везли к Тихому океану, так, во всяком случае, утверждали наиболее осведомленные (не известно, по каким каналам) ребята. Говорили, что будем учиться на командирских курсах. Говорили... да чего только не говорили за долгих двадцать дней пути.
Наш воинский эшелон продвигался через всю страну на Дальний Восток. Промелькнули Уральские горы, степи Западной Сибири, тайга, красавица Ангара и сказочный Байкал, забайкальские степи, могучие широкие реки. Наконец поезд остановился, с высокого берега открылась широкая гладь неизвестного морского залива. Мы выскочили из вагонов и как зачарованные смотрели на безбрежную океанскую синь.
Начались первые нелегкие дни обучения солдатской профессии. Обстановка на границе была напряженная. Хотя массовых переходов японцев через границу и боев, как это происходило два года назад, не было, но отдельные нарушения с их стороны случались. Уходя с развода на объекты, которые располагались в нескольких десятках метров от границы, мы всегда были готовы к нежелательным встречам.
В начале 1941 года я был направлен на учебу в школу, готовящую авиаспециалистов. Меня обучили нехитрой профессии военного метеоролога. Выпуск наш должен был состояться 1 сентября. Но черное 22 июня ускорило его. Уже в июле я, получив звание сержанта, был направлен в один из батальонов аэродромного обслуживания, который обеспечивал размещенную здесь дальнебомбардировочную авиацию.
Тревожные вести с западных фронтов, угроза родной Москве обусловливали напряженный ритм работы нашей метеостанции, затерявшейся в Приамурских степях. Каждые два часа — наблюдение за погодой, кодирование метеорологических данных и передача их в эфир, получение данных о погоде с других метеостанций по радио и составление на их основе синоптических карт. Однако все это не отвлекало нас от невеселых дум...
Вскоре из других подразделений батальона — стрелковых и автомобильных рот, хозяйственных подразделений — стали отбираться группы для отправки на пересыльные пункты, где формировались части для западных фронтов. Пришлось проделать ряд «маневров», чтобы уговорить начальство направить меня на такой пересыльный пункт. Ехал с надеждой в скором времени 268


отправиться на Западный фронт. Но здесь быстро выяснилось, что метеорологам пока надлежало оставаться на Дальнем Востоке.
На новом месте мне довелось сначала служить в строевой роте помощником командира взвода, а после «организации здесь метеостанции при аэродроме меня перевели в состав авиационной группы, участвующей в обслуживании воздушных трасс, по которым осуществлялась перегонка самолетов с востока на запад, в том числе и американских.
Наш городок был расположен в суровом крае. Гористая необжитая местность, вечная мерзлота, суровая зима. Помню, иногда морозы доходили до пятидесяти градусов. Жили мы во временных сооружениях. Было холодно, голодно. Ведь нам полагался скудный тыловой паек, который в основном отоваривался концентратами и сухарями.
Скоро подразделения батальона сильно «постарели». К нам прибыли «старички» из запаса, а также первые участники войны, получившие ранения или даже увечья. В начале 1942 года в аэродромную роту прибыло первое женское пополнение. Трудности, которые раньше нам, юношам, казались невыносимыми, теперь стали привычной нагрузкой.
Работа моя на метеостанции проходила успешно. Я не только стал квалифицированным метеорологом, но, самостоятельно изучив специальные учебные пособия по синоптической метеорологии, овладел навыками прогнозирования синоптических процессов. После окончания краткосрочных курсов я был назначен уже старшим метеорологом в метеобюро, обслуживающее авиационную дивизию.
В большом гарнизоне, вдали от железной дороги, прошли последние два года войны. Несмотря на то, что на Западном фронте наши самолеты были очень нужны, они стояли здесь в полной боевой готовности, вероятно, на случай возможного осложнения обстановки на Дальнем Востоке.
Мощная радиоаппаратура нашей станции представляла возможность нам получать широкую информацию о военных действиях. В процессе работы нам приходилось слышать радио наших союзников, а иногда и японские передачи на русском языке. Настрой последних изменялся по мере нарастания победных действий нашей Красной Армии. В начале войны, когда отступле269


ние наших войск вызывало душевную боль и горечь, тон японских известий был резко враждебный и содержал явно фашистскую интерпретацию событий на советско-германском фронте, почерпнутую непосредственно из геббельсовской канцелярии. Такие известия вызывали у нас, с одной стороны, ненависть к самурайскому духу, его агрессивной устремленности, а с другой стороны, внутреннюю тревожную настороженность к их возможным действиям, оправдывающую в какой-то степени наше пребывание здесь. Но вот после разгрома фашистов под Сталинградом японское радио стало перестраиваться. В его передачах появлялись сообщения со ссылкой на нейтральные источники информации—Стокгольм, Берн, сообщения о победах наших войск, специальные разборы отдельных операций наших войск. Коварный враг неспроста делал переоценку нашей силы. Это не могло не радовать нас.
Жизнь проходила размеренно: суточные дежурства на метеобюро, занятия с техническим и летным персоналом, заправка аккумуляторов радиопередатчика, водородных баллонов для зондирования верхних слоев атмосферы, установка самозаписывающих приборов и т. п. Изредка эта размеренность нарушалась летными учениями, когда приходилось выезжать на запасные аэродромы.
Медленно, но верно наша армия перемалывала военную гитлеровскую машину и отвоевывала занятые врагом территории. С большим удовлетворением я проводил в автомобильной роте батальона политические информации о положении на фронте. Внимание всех было приковано к карте, на которой регулярно отмечалось движение наших войск. В глазах бывалых солдат читалась радость и надежда на полную победу. В то же время у всех нас было какое-то внутреннее чувство «невиновной виновности» в том, что разгром фашизма совершается без нашего непосредственного участия.
Может быть, поэтому свои трудности и лишения мы просто не замечали. А они, конечно, были и объяснялись всемерной экономией всего, что требовалось фронту: продуктов питания, одежды, горючего и прочего.
Осенью 1943 года я столкнулся с заболеванием ранее мне неизвестным. Мы с сержантом Кузнецовым были направлены на две недели в небольшое село, где заготавливались дрова для гарнизона. До него было 40 километров. Переночевав в единственной на нашем 270


пути деревне, мы надеялись добраться до села в конце дня. Однако наступил вечер, а лесной дороге не видно было конца. С наступлением сумерек мы заметили, что плохо различаем дорогу. То и дело попадали в лужи и колесную колею, заполненную водой. А когда наступила полная темнота, мы уже ничего не видели. Как потом нам пояснили, это была «куриная слепота».
Зажигая спички, мы видели огонь. Все же остальное пропадало в кромешной тьме. Кое-как вышли к опушке леса — почувствовали это по исчезновению дорожной колеи. Потом окончательно сбились с пути, так как вместо дороги пошли по скошенному лугу. Через некоторое время наткнулись на стожок сена. Забрались в глубь него и, согревшись, пережидали ночь до утра.
Лежали в темноте и молчали. Вдруг в полной тишине — слабый собачий лай. Значит, где-то недалеко деревня. Мы пошли, ориентируясь на звук, и вскоре наткнулись на забор поскотины. Встретили нас приветливо и стали лечить домашними средствами: давали пить отвар каких-то трав, кормили овощами, угощали медом. У нас был сильный авитаминоз.
Именно с этого времени у меня стало ухудшаться зрение. Спустя несколько лет, уже после возвращения в Москву, врачи обнаружили у меня развивающуюся катаракту обоих глаз. Но тогда мы смотрели на «куриную слепоту» как на забавное приключение, хотя оно и повторялось с нами еще много раз.
Но вот пришла долгожданная победа. Как мы все радовались ей! Сразу же наступили перемены и в нашей обычной жизни. Получили новое (в первый раз за три года) обмундирование, резко улучшилось питание. Чаще стали летать летчики. В подразделениях стали появляться офицеры и сержанты, принимавшие непосредственное участие в военных операциях на Западном фронте. В авиационных полках были организованы дополнительные эскадрильи из фронтовиков. Появилась новая техника.
Скоро мы получили приказ перебазироваться на юг Приморья. Я во главе небольшой группы метеоспециалистов поехал по железной дороге через Хабаровск к большой узловой станции Манзовка. На всех станциях •бросалось в глаза обилие воинских частей и разнообразной военной техники. Да, много пришлось поработать нашим железнодорожникам в июне—июле 1945 года.
271


Началась непосредственная подготовка к последнему сражению Великой Отечественной войны, в котором довелось принять участие и мне.
Сразу по прибытии на аэродром мы занялись подготовительными работами к приемке наших самолетов. В небольшой избушке на краю аэродрома развернули и установили приборы, радиостанцию, организовали рабочие места. Началась напряженная работа по составлению синоптических карт. Другие подразделения готовили взлетную полосу, завозили горючее и боеприпасы. И вот наши самолеты делают посадку. На аэродроме становится тесно.
Вскоре я получил задание готовить прогноз погоды по маршруту наш аэродром — Харбин. Мы все включились в работу. Двое суток выполняли весь доступный для нашего небольшого коллектива комплекс метеорологических работ. Составили четыре подробные синоптические карты на азиатскую часть СССР и около 20— на территорию Приморья, провели более десяти измерений скорости ветра на различных высотах с помощью шаров-зондов.
Трудность прогноза заключалась в том, что западнее нашего места расположения, откуда направлялись к нам воздушные массы, находилась обширная территория, занятая японцами, и, естественно, данные о состоянии метеорологических условий здесь отсутствовали. Тем не менее прогноз погоды мы определили правильно, хотя он оказывался неблагоприятным.
В этот период в Приморье часты муссонные дожди, связанные с прохождением циклонов вдоль Тихоокеанского побережья. На синоптической карте прощупывалась ложбина низкого давления в сторону Маньчжурии от нашего города Биробиджана. Следовательно, в ней может прятаться холодный фронт, который оказался бы на пути наших самолетов. Холодный фронт по тем временам был непреодолимой преградой для авиации. В нем помимо электрических явлений развивались нисходящие и восходящие потоки воздуха такой силы, которую не выдерживали самолеты. Грозовой вал поднимался от 150 до 200 метров до 9—10-километровой высоты, недоступной тогдашним самолетам. В то же время ширина холодного фронта была небольшая —100—150 километров.
И вот 10 часов вечера 8 августа. На аэродроме выстроен наш полк. Командир полка обращается к лет272


ному составу с призывом выполнить приказ командования и разбомбить стратегические объекты Квантунской армии в Харбине. Уточняется задача полета штурманом полка. Затем предоставили слово мне для сообщения о метеорологической обстановке по маршруту. Штурманы и летчики обступили меня, подробно рассматривали карту. Ясно было одно: прогноз неблагоприятный и потребуется все мастерство, чтобы в сложных условиях достойно выполнить поставленное задание.
Взлет! Тяжелые бомбардировщики, загруженные бомбами, медленно отрывались от взлетной полосы и плавно разворачивались по изгибам долины реки, набирая высоту, а набрав ее, кружили над аэродромом в ожидании своих товарищей. Как сейчас, вижу этот долго продолжающийся взлет и построение самолетов в высоком темном небе.
Наступило томительное ожидание. Радисты и наблюдатели продолжают принимать погоду, расшифровывать закодированные метеосводки, наносить данные на дежурные карты. Как только раздавался шум самолета, все выходили из своих помещений на улицу. Никто не спал в эту ночь.
Три самолета из фронтовой эскадрильи вернулись, не одолев грозовой вал. Только под самое утро, когда небо уже светлое, на аэродром вернулся первый дошедший до цели самолет. Через некоторое время за ним сделал посадку другой. Экипаж Виктора Костенко разбомбил железнодорожный узел Харбина и получил за эту операцию орден Красного Знамени. По его словам, он проскочил разрывы облачности холодного фронта на низкой высоте. Но многие экипажи в эту ночь потерпели аварии.
Все вернувшиеся летчики собрались около метеостанции, где я обрабатывал очередные метеосводки. Многие из них никуда не уходили до самого утра, пока не была составлена основная дежурная синоптическая карта с данными метеорологической обстановки на семь часов утра. Все ждали прогноза по маршруту на другую цель, которую намечено было бомбить на следующую ночь. Но скоро их пришлось отправить спать: на хвосте холодного фронта образовался молодой циклон, и ясно было, что к вечеру наш аэродром будет закрыт уже на один-два дня плотной облачностью теплого фронта.
273


Во время циклона я отоспался. Вскоре восстановилась летная погода, и наши летчики бомбили укрепленные позиции квантунцев под Муданьцзяном.
Через неделю пришел приказ собираться в дорогу. Мы снова грузимся на железнодорожную платформу и двигаемся на юг. Слева скоро показывается кромка Японского моря. Мы едем вдоль заливов и наконец прибываем на известную мне станцию Посьет. Отъезжаем подальше от железнодорожной станции, поближе к морскому берегу. Большой по площади полуостров почти пуст. У ровной площадки морской причал тоже пуст. Постепенно, день за днем приходят эшелоны, и весь полуостров заполняется людьми, орудиями, танками, машинами, снаряжением. За неделю понаехало столько, что мы размышляли: сколько же надо пароходов, чтобы всех забрать и перевезти в дали неизвестные.
Прошла другая неделя. Все теснее и теснее становилось. Наступило 2 сентября. В середине дня неожиданно поднялся шум, раздалась сначала одиночная стрельба, а затем — залпы стрелкового оружия, всех видов пулеметов и зенитных установок. Так мы узнали о подписании акта безоговорочной капитуляции Японии.
На следующий день пришел большой морской военный транспорт и началась погрузка. Целую неделю день и ночь трюмы корабля поглощали снаряжение, технику, машины. Красная ватерлиния все уходила вниз и, наконец, скрылась за бортом причала. Вот и наш автобус встал на палубе корабля. На полуострове остались одни люди. Несколько часов потребовалось для того, чтобы они по двум широким трапам поднялись на корабль.
Мы отплыли вечером. Осторожно прошли первые минные поля. Наш корабль направлялся в корейский порт Вонсан, близ которого определилось новое место нашей военной службы. Было радостно от того, что близилось наконец возвращение в родную Москву, к любимым и близким людям. Огненные бури остались позади.


КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
КОЛОТОВ Василий Васильевич — кавалер орденов Отечественной войны I степени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды и «Знак Почета».
В 1939—1949 годы — заведующий секретариатом Председателя Госплана СССР, пенсионер союзного значения, занимается литературной деятельностью.
МЕДВЕДЕВ Павел Петрович принимал участие в битве за Москву. Заслуженный работник нефтяной и газовой промышленности РСФСР.
В Госплане СССР работает с 1944 года, старший эксперт отдела территориального планирования и размещения производительных сил.
ЖАМАКОЧАН Геворг Алексанович принимал участие в первых боях на границе, в обороне г. Сталинграда, в освобождении Крыма. Имеет ранения, заслуженный экономист РСФСР.
В Госплане СССР работает с 1955 года, старший эксперт отдела сельского хозяйства и заготовок.
АРХИПОВ Алексей Александрович принимал участие в обороне г. Ленинграда, кавалер ордена Славы III степени.
В Госплане СССР работал с 1959 по 1981 год, персональный пенсионер республиканского значения.
БАБУРИН Сергей Михайлович принимал участие в первых боях на границе. Имеет тяжелое ранение. Кавалер орденов Красного Знамени и Красной Звезды.
В Госплане СССР работает с 1969 года, начальник отдела кадров управления административными зданиями.
ПОПОВ Иван Николаевич принимал участие в битве за Москву, в освобождении народа Польши, в штурме оборонительных рубежей в Восточной Пруссии. Инвалид Отечественной войны. Кавалер орденов Отечественной войны II степени, Красной Звезды и «Знак Почета».
В Госплане СССР работал с 1960 по 1980 год, персональный пенсионер союзного значения.
275


КУЧУГУРНЫЙ Иван Никитович принимал участие в битве за Москву, кавалер двух орденов Красной Звезды.
В Госплане СССР работает с 1973 года, старший эксперт отдела подведомственных организаций и материально-технического снабжения.
КОМАРОВ Николай Васильевич принимал участие в обороне г. Ленинграда. Инвалид Отечественной войны, кавалер ордена Отечественной войны II степени.
В Госплане СССР работает с 1965 года, главный специалист отдела внешней торговли.
МИНАКОВ Павел Семенович принимал участие в освобождении г. Смоленска. Инвалид Отечественной войны, кавалер орденов Красной Звезды и «Знак Почета».
В Госплане СССР работает с 1944 года, заместитель начальника подотдела сводного пятилетнего и годового планирования.
ЗАПРУДСКИЙ Николай Иванович добровольно вступил в Московское ополчение, принимал участие в битве за Москву. Инвалид Отечественной войны. Кавалер ордена Красной Звезды. Заслуженный работник культуры РСФСР.
В Госплане СССР работает с 1966 года, главный специалист отдела территориального планирования и размещения производительных сил.
ТИХОМИРОВ Анатолий Константинович принимал участие в освобождении г. Ржева, в битве на Курской дуге. Инвалид Отечественной войны, кавалер ордена Отечественной войны II степени.
В Госплане СССР работает с 1952 года, старший эксперт.
МОСКОВКИН Николай Иванович принимал участие в освобождении Польши и г. Данцига. Имеет ранения. Кавалер ордена Красного Знамени.
В Госплане СССР работает с 1963 года, заместитель начальника подотдела отдела территориального планирования и размещения производительных сил.
СЕРЕБРЯКОВ Николай Иванович принимал участие в Сталинградском и Курском сражениях. Трижды ранен. Кавалер орденов Отечественной войны II степени, Красной Звезды и «Знак Почета».
В Госплане СССР работает с 1959 года, начальник подотдела отдела внешней торговли.
ЯКОВКИН Владимир Авенирович принимал участие в освобождении Калининской области, в штурме оборонительных рубежей в Восточной Пруссии. Кавалер орденов Красного Знамени, 276


Отечественной войны II степени и Красной Звезды, кандидат военных наук.
В Главном вычислительном центре Госплана СССР работает с 1969 года.
ГЕРАСИМЕНКО Иван Николаевич принимал участие в освобождении Украинской ССР, Белорусской ССР, Литовской ССР, в штурме оборонительных рубежей в Восточной Пруссии. Кавалер двух орденов Красной Звезды, лауреат Государственной премии СССР.
В Госплане СССР работает с 1965 года, главный специалист сводного отдела машиностроения и межотраслевых производств.
ИВАНЦОВ Федор Михайлович принимал участие в обороне г. Ленинграда, в освобождении Украинской ССР, Польши, Румынии, Венгрии, Австрии и Чехословакии. Кавалер трех орденов Красной Звезды.
В Главном вычислительном центре Госплана СССР работает с 1973 года.
КУЗИН Федор Павлович принимал участие в сражении на Курской дуге, в освобождении г. Чернигова, Польши, в штурме оборонительных рубежей в Германии. Кавалер ордена Славы III степени.
В Госплане СССР работает с 1961 года, заместитель начальника подотдела отдела сельского хозяйства и заготовок.
ФИЛОСОФОВ Георгий Геннадиевич принимал участие в Московском и Сталинградском сражениях, в освобождении Украинской ССР, Румынии, Польши, Венгрии и Чехословакии. Кавалер орденов Красного Знамени и Отечественной войны II степени.
В Госплане СССР работает с 1962 года, главный специалист государственной экспертной комиссии.
ПЕРЕЛАДОВ Владимир Яковлевич добровольно вступил в Московское ополчение, принимал участие в битве за Москву. Был тяжело ранен и контужен, попал в плен. В 1943 году, будучи в Италии, бежал из плена. Возглавил русский ударный батальон. Кавалер ордена Красного Знамени, дважды Герой итальянского антифашистского Сопротивления.
В Госплане СССР работает с 1963 года, главный специалист сводного отдела капитальных вложений.
БЕССОНОВ Дмитрий Дмитриевич принимал участие в освобождении порта Петсамо (Печенга) и в штурме морской крепости Кенигсберг.
В Главном вычислительном центре Госплана СССР работает с 1967 года.
277


ГАЛЬЦЕВ Василий Михайлович принимал участие в разгроме фашистского морского флота на Балтийском и Баренцевом морях. Кавалер орденов Отечественной войны II степени и «Знак Почета».
В Госплане СССР работает с 1965 года, старший эксперт общего отдела.
ЛАРИКОВ Сергей Алексеевич принимал участие в освобождении г. Смоленска, Белорусской ССР, Польши и г. Данцига. Кавалер «орденов Александра Невского, Отечественной войны I и II степени и Красной Звезды.
В Госплане СССР работает с 1961 года, старший эксперт отдела жилищного и коммунального хозяйства.
БЕЛОВ Анатолий Александрович принимал участие в освобождении Литовской ССР, в штурме оборонительных рубежей в Восточной Пруссии и ее крепости г. Кенигсберга. Кавалер ордена Красной Звезды.
В Госплане СССР работает с 1964 года, заместитель начальника подотдела отдела территориального планирования и размещения производительных сил.
ФРЕДОВ Владимир Николаевич принимал участие в освобождении Польши, в штурме оборонительных рубежей Германии, кавалер ордена Красной Звезды.
В Госплане СССР работает с 1964 года, главный специалист -отдела экономического сотрудничества СССР с социалистическими •странами.
МОЧАЛОВ Виктор Александрович принимал участие в разгро-" ме японских интервентов на реке Халхин-Гол в МНР и Квантунской армии на Дальнем Востоке, кавалер ордена Красной Звезды.
В Госплане СССР работает с 1962 года, эксперт отдела химической промышленности.
КАЗАНСКИЙ Николай Николаевич принимал участие в разгроме японской Квантунской армии на Дальнем Востоке, кандидат географических наук, заслуженный экономист РСФСР.
В Госплане СССР работает с 1966 года, начальник подотдела отдела территориального планирования и размещения производительных сил.


СОДЕРЖАНИЕ
П редисловие 3
B. В. Колотов. Вставай, страна огромная 5
П. П. Медведев. В Московской зоне обороны 29
Г. А. Жамакочан. Презирая смерть - 41
А. 	А. Архипов. Красное знамя Осмуссара 52
C. М. Бабурин. Застава стояла насмерть 54
И. Н. Попов. Запах пороха 59
И. Н. Кучугурный. В боях под Тулой 75
Н. В. Комаров. За строкой фронтового письма 79
П. С. Минаков. Броневой ударный батальон 92
Н. И. Запрудский. Минута молчания 102
A. К. Тихомиров. В зенитном дивизионе 120'
Н. И. Московки н. По военной дороге 123
Н. И. Серебряков. Лицом к лицу 136
B. А. Я к о в к и н. Листая фронтовой блокнот 138
И. Н. Герасименко. В те суровые, грозные годы 146
Ф. М. Иванцов. Летающие танки 157
Ф. П. Кузин. Освобождение Чернигова 161
Г. Г. Философов. Эти трудные километры... 163
В. Я. Переладов. Русский характер 175
Д. Д. Бессонов. Коридором смерти 194
B. М. Гальцев. Над волнами Баренцева моря 197
C. А. Лариков. Хроника военных будней 217
A. А. Белов. Штурм цитадели 234
B. Н. Фредов. На главном направлении 239
В. А. Мочалов. На Забайкальском фронте 260
Н. Н. Казанский. Восточнее огненных бурь... 267
Краткие сведения об авторах 275-


СТРАНИЦЫ ПАМЯТИ
Сборник воспоминаний работников
Госплана СССР о Великой Отечественной войне
Редактор В. Е. Вучетич
Художник Е. С. Скрынников Художественный редактор А. П. Ерасов Технический редактор Н. Д. Коробова Корректоры Л. П. Квашу к, Т. А. Дунцева, Т. П. Конова
Сдано в набор 01.07.82. Подп. в печать 01.12.82. А13540. Формат 84Х1081/32- Бумага тип. № 1. Гарнитура литературная. Печать высокая. Усл. печ. л. 14,70+0,21 вкл. Уч.-изд. л. 15,86+0,09 вкл.
Тираж 3 000 экз. Заказ 700. Цена 1 р. 10 к.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство ВЦСПС Профиздат. 101000, Москва, ул. Кирова, 13.
1-я типография Профиздата. Москва, Крутицкий вал, 18.