ВАЛЕРИИ ПОПЕНЧЕНКО
И ВЕЧНО бой
790J78
ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК ВЛКСМ «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ»
7АЭ-.3
П57
Светлой памяти мамы моей.
Книга олимпийского чемпиона, двукратного чемпиона Европы,
шестикратного чемпиона СССР по боксу, заслуженного ма-
стера спорта, кандидата технических наук, инженер-капитан-
лейтенанта Валерия Попенченко о боксе и о себе.
Литературная запись Георгия Сомова.
Художественное оформление книги олимпийского чемпиона,
заслуженного мастера спорта по боксу художника Владимира
Сафронова.
1. один
НА ОДИН
За крылом, едва оторвавшись от колес шасси,
неудержимо проваливалась вниз Япония.
Воздушный океан быстро набирал глубину, и
будто под тяжестью его невидимых толщ сглажива-
лись, выравнивались холмы, стирались, растворяясь
в дымке, контуры селений, и земля с каждой ми-
нутой утрачивала реальность, абстрагировалась,
3
приобретая обезличенную отчужденность огромной
географической карты.
В салоне появилась стюардесса, пошла вдоль
кресел, обнося непременной в таких случаях мине-
ральной водой. Вокруг было шумно. Штангисты и
легкоатлеты, гимнасты и ватерполисты, гребцы,
прыгуны, боксеры — все одинаково радовались
возвращению домой. Легкие, из дымчатого стекла
бокалы с нарзаном мелькали над креслами: спортс-
мены с нарочитой торжественностью чокались, ко-
го-то шутливо поздравляли, над кем-то беззлобно
подсмеивались, кому-то, дурачась, выражали сочув-
ствие...
В отличие от них, все еще взбудораженных, не
остывших от речей и сутолоки проводов, мне поче-
му-то захотелось побыть одному, помолчать, взгля-
нуть на себя со стороны, что-то вспомнить: и то,
что было вчера, и год назад, и, может быть, де-
сять... Случается так иногда с человеком; и это,
наверное, хорошо, что случается, и без этого жизнь
была бы неполной...
* * *
Вчера... Год назад... Десять лет...
Еще вчера было Токио. Был бой с Валасеком,
подытоживший нашу долгую, затянувшуюся на го-
ды дуэль; были пьедестал почета и золотая медаль
олимпийского чемпиона; были пресс-конференция
и речь президента АИБА Редьярда Рассела, вру-
чившего мне самую высокую награду любительско-
го бокса — кубок Вэла Баркера; были толпа жур-
налистов и вопросы, вопросы, бесконечные вопро-
сы, на некоторые из которых подчас так трудно
ответить, если, конечно, хочешь ответить на них
всерьез.
...Меня часто спрашивали, как я пришел в бокс,
что послужило начальной, побудительной, что ли,
пружиной? Спрашивали кому не лень: болельщи-
ки, шоферы такси, администраторы гостиниц, офи-
цианты, старушки в трамвае... Ну и, естественно,
журналисты. Особенно журналисты!
Вначале меня это заставало врасплох. Я пытал-
ся что-то втолковать, мямлил, молол всякую чушь
и даже неизвестно отчего смущался. Попробуйте
объяснить с ходу случайному человеку свою жизнь,
сформулировать десятком слов в кресле парикмахе-
ра или под пулеметными вспышками блицев свое
отношение к самому себе, к ставшему твоей
страстью, твоей душой делу... Я пробовал. И разу-
меется, не получалось. Наконец я сообразил, что
неизбежный этот вопрос не что иное, как обыкно-
веннейший стереотип, привычная фраза с привыч-
ным на конце ее вопросительным знаком, вроде по-
пытки примерить мимоходом чужую судьбу на се-
бя — просто так, из голого любопытства, на всякий
пожарный случай. Когда я это понял, дальше все
пошло гладко. Я скоро научился отделываться в та-
ких случаях тем, к чему все привыкли и чего втай-
не от самих себя ждали. Говорил, что еще маль-
чишкой мечтал о ринге (кто о нем не мечтал!), что
зачитывался Джеком Лондоном (у кого в детстве
не стояли его томики на полке!), что хотел стать
настоящим мужчиной (покажите мне того, кто это-
го не хочет!)...
У многих мастеров ринга, кстати, так оно и бы-
ло. Но не у меня. Для меня бокс оказался
5
случайностью. Правда, не такой, когда, поскольз-
нувшись на апельсинной корке, расквашиваешь нос,
но все же случайностью — из тех, которые мы на-
зываем осознанными и необходимыми.
Поэтому и Джек Лондон и мальчишеские меч-
ты — все это, разумеется, было чепухой. И даже не
привычной правдоподобной ложью, с помощью ко-
торой легко уйти от не к месту сложного и лишнего
разговора; скорее это был тот компромисс, та не-
избежная полуправда, которая в масштабе случай-
ной, наспех завязанной беседы или стандартного
газетного интервью устраивала одновременно и са-
мого меня и моих собеседников.
Теперь же, когда далеко внизу, под крылом са-
молета, остался позади олимпийский ринг Токио,
а вместе с ним и тринадцать долгих (половина всей
жизни!) лет боксерской судьбы, мне заново захо-
телось ответить на этот вопрос — ответить окон-
чательно, навсегда и всей правдой.
И тут мне припомнилась одна старая, давно на-
чатая игра. А может быть, вовсе и не игра... Конеч-
но, это была не игра — это был бой. Бой с самим
собой; бой против самого себя; бой за са-
мого себя.
Кажется, в последнем классе суворовского или
годом раньше столкнулся я с одним пустячком,
обычным житейским пустяком, мимо которых про-
ходишь чуть ли не всякий день, но который в тот
ч раз почему-то ошеломил меня, перетряхнул, как
спичечный коробок, и навел в итоге на непустяч-
ные мысли.
Вышло, что в то воскресенье слонялся я без де-
ла по расплавленному жарой Ташкенту и никак не
6
мог решить: то ли пойти на дневной сеанс в кино,
то ли к приятелю, которого почти наверняка не
оказалось бы дома, то ли вернуться в училище и
завалиться спать... Тут-то я и увидел его: крупный
толстогубый парень, из тех, кто успел наесть на
родительских хлебах раннее брюшко, выкатил из
калитки мотоцикл. Промокнув рукавом сырое от
пота лицо, он ушел назад, в дом, а я... остался.
Не за тем, чтобы дождаться и еще раз взглянуть
на него, — таких я уже встречал и знал, с чем их
едят; просто мотоцикл по тем временам был ред-
кость. Новехонький, без единой вмятины или ца-
рапины, он легко опирался на асфальт передним
колесом — заднее зависло над мостовой на метал-
лической рогульке подвесок. Чего бы я не отдал
тогда, чтобы оседлать эти шестнадцать лошадиных
сил, затаившихся под окрашенной в голубое и крас-
ное сталью!
Вновь хлопнула калитка; на этот раз владелец
мотоцикла вышел неузнаваемо преображенным. Не-
взирая на отчаянную жару, на нем была потертая
хромовая куртка, нарочито линялые, будто спе-
циально застиранные, фланелевые брюки и тупоно-
сые кеды на толстой рубчатой подошве. В одной
руке он держал белый пластмассовый шлем, в дру-
гой — кожаные перчатки с раструбами до локтей.
Как бы не замечая взглядов кучки набежавших
мальчишек и двух-трех прохожих, задержавшихся
в тени под тополем поглазеть на событие, он не-
брежно крутнул ногой педаль стартера и под треск
разбуженного двигателя важно полез в седло. Уже
сидя в седле, прочно прижав подошвы кедов к под-
ножкам, он нахлобучил на голову шлем и нето-
7
ропливо, не глядя по сторонам, принялся натяги-
вать свои перчатки.
А выглядел он смешно. Смешно было все: и то,
как он плавился под солнцем в своей куртке, шле-
ме и перчатках, и то, как пытался удержать на фи-
зиономии выражение деловитой сосредоточенной
отчужденности, и то, как, стремясь походить на ма-
терого, бывалого гонщика, забыл о таком пустяке,
вроде неубранных подвесок. Но он этого не пони-
мал, не видя комедии со стороны. Он весь был
в самом себе, нацело поглощенный теми последними
важными для него секундами, которые, как ему
казалось, резко выделяют его из толпы, делают зна-
чительным и неповторимым.
Покончив, наконец, с перчатками, он выжал
сцепление и дал газ — поднятое над мостовой зад-
нее колесо бешено закрутилось вхолостую, и маль-
чишки попадали в траву от хохота.
В тот день и началась моя игра, или, что все же
будет точнее, мой бой. В тот день я впервые за-
думался над тем, как это необычайно важно, как
необходимо всегда видеть себя со стороны. Видеть
без всяких скидок, придирчиво, до крохотных ме-
лочей; видеть, чтобы вовремя исправлять увиден-
ное, не повторять ошибок, не принимать желаемое
за действительность.
Для начала я завел тетрадь, с помощью кото-
рой попытался заглянуть в свое прошлое. Это был
как бы дневник, только написанный задним чис-
лом, причем написанный от третьего лица, где По-
пенченко писал о Попенченко, отторгая себя от соб-
ственной пристрастности с помощью нейтрального
местоимения «оно.
я
Результат не замедлил сказаться. Едва только
этот новый, чуть пугающий внезапно обретенной
самостоятельностью Попенченко, отъединясь от ме-
ня, зажил на страницах тетради своей собственной,
видимой мною уже как бы со стороны жизнью, тот-
час же многое в нем мне перестало нравиться. Кое
за что стало стыдно, что-то захотелось изменить,
перекроить по-новому, но было поздно — прошлое
никому не подвластно. Зато настоящее, подумалось
мне, зато завтрашний день... И тогда я решил про-
должать записи. Вскоре это стало привычкой, затем
потребностью, наконец, необходимостью, а глав-
ное — способом делать свою жизнь и в ней самого
себя.
В этих записях, которые я продолжаю вести
с тех дней, которые всегда и всюду со мной, — в
записях, ставших моим вторым «я», второй моей
жизнью, и следует искать ответ на тот давний,
вечно обновляющийся, так и не ставший привыч-
ным вопрос: как я пришел в бокс и чем он стал
для меня.
Здесь я хочу сделать одну оговорку — эти за-
писи я делал для себя, не думая о том, что когда-
либо они будут опубликованы. Вот почему я не могу
привести их дословно в моей книжке. Работая над
ней, я показал заветную тетрадь моему другу жур-
налисту Георгию Сомову, который и помог мне до-
вести отрывочные записи, как говорится, до кон-
диции. За это я приношу ему еще раз свою сер-
дечную благодарность.
2. СИЛУЭТЫ
ДЕТСТВА
«Только что отшумела гроза. Сумерки, собрав-
шиеся под огромной, прочернелой насквозь тучей,
так и не разошлись, незаметно подкралась ночь.
Под окном прохрустела под чьими-то шагами
галька садовой дорожки, в стекло резко забараба-
нили:
— Здесь дача Зентальеких?
10
Тишина. Через несколько секунд снова, только
громче и нетерпеливее:
— Это дача Зентальских? Эй, есть кто-нибудь?
Где-то близко, через дорогу, залаяла собака;
ободряюще хлопнула калитка, высокий девичий го-
лос сказал:
— Зентальские рядом! А тут дача Попенченко.
— Что они там, повымерли, что ли? — глухо
пробубнил, уже удаляясь, мужской бас, и вновь
хрустнула, затихая, галька.
— Поди, боится чертенок! Руфина Васильев-
на — мать это его — опять, видно, на службе за-
держалась... Валерка, чертенок, жив?..
Чертенок, конечно, жив. И конечно, боится.
Правда, держится он вполне сносно; только вклю-
чил в комнатах все до единой лампы — слышно,
как гудит, наворачивая киловатты, счетчик, зато
при свете не так страшно. Подвернув с края обеден-
ного стола тяжелую, с бахромой и кистями, парад-
ную скатерть, он надписывает обложки тетрадей:
«3-й «А». Попенченко Валерий...»
«3-й«А». Попенченко...»
— Валерий! — В комнате стоит высокая, с доб-
рым, но заметно осунувшимся от усталости лицом
женщина. За столом, уткнувшись щекой в ворох
тетрадей, посапывает во сне вихрастый, на диво
упитанный для тех несытных послевоенных лет де-
сятилетний мальчишка. — Что же ты при такой ил-
люминации спишь? — смеется женщина. — Кругом
люди, а у него опять душа в пятки ушла. Эх ты,
мужчина!..
Через несколько минут мать и сын садятся
вдвоем за поздний ужин...»
11
в ® ®
Так бывало не раз...
Отец погиб на фронте, когда мне не было еще и
пяти, и матери приходилось много работать. До-
поздна оставаясь один в пронзительно, до гулкости
в ушах, пустой даче подмосковной Немчиновки, я
впервые узнал, вернее — прочувствовал, что такое
страх.
Философия явилась потом, много позже, в раз-
думьях и анализе зрелости. Тогдашнему же десяти-
летнему сопляку, палившему понапрасну вместе
с электроэнергией и материны трудные деньги, бы-
ла, разумеется, недоступна спасительная своей трез-
востью мысль, что страх часто лишь естествен-
ная, эстафетой переданная через вереницу предков
реакция человеческого сознания на все временно
непонятное, уже увиденное, уже переживаемое, но
еще не объясненное до конца. Где ему тогда было
знать, что чаще всего страх можно победить про-
стым усилием ума и воли — стоит только осознать,
что все непонятное в конце концов непременно по-
нимается, а раз так, значит смешно трусить только
из-за того, что что-то еще не понято именно
теперь.
Но тогда, конечно, ничего этого еще не было;
тогда страх был только неосмысленным чувством,
которому нечего было противопоставить, а следова-
тельно, нечем и победить. И чувство это не раз опять
и опять возвращалось — ив десять лет, и в пят-
надцать, и еще позже... Но поводов для его втор-
жения в не защищенную еще зрелым разумом душу
с каждым разом все-таки становилось меньше: сна-
12
чала оттого, что капля по капле прибавлялся жиз-
ненный опыт, потом потому, что к этому жизнен-
ному опыту весомо добавился бокс.
* * *
«В палате одной из московских больниц выздо-
равливающие режутся в подкидного. Среди них
в большом, не по росту и размеру халате вертится
и мой добровольно отъединившийся от меня двой-
ник Валерка Попенченко.
К нему подходит сосед по койке — худощавый,
очень бледный человек, благополучно одолевший
на этот раз тяжелый сердечный приступ.
— Ну что ты торчишь здесь около карт? — го-
ворит он, морщась, может быть, от боли, может
быть, от чего-то другого, ведомого ему одному. —
Давай лучше в шахматы сразимся?
— Сразился бы, если б умел... Не умею.
— Научу! — коротко роняет мужчина, не за-
мечая, видимо, вспыхнувшего на мальчишеском
лице румянца.
Шахматы у них в семье почти традиция. Во
всяком случае, и дед и отец крепко ценили мудрую
древнюю игру, а вот Валерка пока не удосужился...
Он с нетерпением наблюдает, как сосед по кой-
ке расчерчивает огрызком карандаша на куске кар-
тона шахматное поле, расставляет на нем вырезан-
ные ножницами фигурки.
— Е2 — е4, — подцепив ногтем хлипкую, из
бумажной салфетки пешку, делает Валерка свой
первый в жизни шахматный ход.
Нет, он не совсем зеленый за этой расчерченной
на шестьдесят четыре клетки картонной доской!
13
Не раз он наблюдал из-за спины деда замыслова-
тую вязь шахматных баталий, прикидывая в уме
вес того или иного ловкого хода, придумывая ло-
вушки для чужих слонов и ферзей. Вот и теперь
Валерка видит промахи своего партнера, заранее
торжествуя, спешит воспользоваться выигрышной
ситуацией, бросается из атаки в атаку, но мнимые
промахи оборачиваются вдруг подвохами, которых,
если подумать, можно бы избежать.
Только думать трудно. Трудно быть спокойным
и хладнокровным, трудно трезво рассчитывать на-
перед ходы, когда душа ошалело рвется к близкой
победе, когда легкий выигрыш, казалось бы, под
рукой. Одно дело — взвешивать и раздумывать за
спиной деда, если ничего другого попросту не
остается, если за подсказку можешь схлопотать по
затылку; совсем не то, когда твой противник —
напротив, когда ведешь с ним не чужую — свою
игру!
То ли от волнения, то ли от недавнего жара
сладко кружится голова, путаются в глазах коряво
и наспех вырезанные, схожие одна с другой фигур-
ки... Зевок за зевком, ошибка за ошибкой; партия
медленно, но верно идет к своему гибельному кон-
цу... Ладно! Переживем! Держись теперь, дед! Ока-
зывается, и от скарлатины, если захотеть, случает-
ся иной раз польза...»
» * ф
Захотеть... Серьезно, по-настоящему захотеть —
значит уже знать, что ты способен на то, чего хо-
чешь. Верить или в себя или тем, кто это пока за
тебя знает.
14
Такая вера и такие люди пришли в мою жизнь.
Но в свое время.
А в сорок седьмом единственной из взрослых,
кому я верил целиком, без оглядки, была моя мать.
А мать знала немного. Как и я, она не знала тогда,
что меня может ожидать впереди, на что я должен
претендовать, к чему нужно себя готовить. В отли-
чие от других матерей она не строила за меня про-
гнозов на будущее, не навязывала ни своих склон-
ностей, ни своего выбора. Стану ли я врачом, архи-
тектором, токарем или музыкантом — этого она не
знала и не бралась угадать; жизнь сама проявит
и разовьет ею же заложенные способности.
Какого-либо одного — безразлично какого, но
зато четко выраженного, как это иногда случает-
ся, — призвания у меня не было; иллюзий на этот
счет у окружающих — тоже, поэтому «хотенья»
мои долго еще определялись всякими случайностя-
ми, вроде той, какая свела с шахматной доской
в больнице.
Шахматами я увлекся; много читал о них, еще
больше играл, добился в конце концов первого раз-
ряда. А вот призванием этот первый в моей жизни
вид спорта для меня так и не стал — был и до сих
пор остается, как теперь принято говорить, только
хобби. Но так уж, видно, устроена человеческая
жизнь, что ничто из прожитого не утрачивается, не
проходит бесследно. Сыграли в этом смысле свою
роль и шахматы.
Как-то, когда я уже стал чемпионом Европы по
боксу, один из скептиков спросил меня: можно ли
всерьез называть шахматы видом спорта? Как ни
странно, но многие все еще считают, что спорт —
15
это только сила, быстрота, ловкость — словом, мыш-
цы, и потому домашние, как им кажется, раздумья
за шахматной доской не дают права называться
спортсменом. Стоит ли лишний раз опровергать до-
садное заблуждение?
Скажу одно. Шахматы не просто большая физи-
ческая нагрузка, но и, что неизмеримо важнее,
колоссальный тренаж психики, позволяющий вы-
держивать огромные нервные перегрузки, развивать
и углублять волю к победе. К любой победе. В том
числе и той, которая начинается после ударов
гонга.
А право называться спортсменом дает не вид
спорта, а место в нем и отношение к нему.
* * *
«На Трубной в старом кирпичном доме сосед-
ствовала этажом ниже с Попенченко семья Румян-
цевых. Их сын Вильямс, или, по-дворовому, Виль,
учился в суворовском училище.
Когда Виль — ладный, аккуратный, подтяну-
тый — приезжал на каникулы домой, Валерка ста-
рался не упускать его из поля зрения. Во-первых,
потому, что Виль был и опытнее и старше, а во-вто-
рых, уж больно лихо сидела на нем казенная фор-
ма! Заутюженные до лезвия брюки с лампасами,
ловко заправленная под широкий кожаный ремень
гимнастерка, сдвинутая набекрень фуражка с крас-
ным околышем — все это неизменно вызывало и
восхищение и некорыстную мальчишечью откро-
венную зависть.
— Здорово, генерал! — сразу в несколько го-
лосов окликнули Виля, когда тот однажды утром
16
появился на заднем дворе, где разыгрывалось оче-
редное футбольное сражение. — Вали к нам! За бе-
ка гонять будешь...
— Посмотрю пока, — небрежно отозвался млад-
ший Румянцев, закуривая и оглядываясь по сто-
ронам.
Валерка в тот раз стоял вратарем в воротах.
Матч был пустяковый, между своими; можно и не
выкладываться, если бы вот только не этот Виль!
Затягивается как большой, и папиросы дорогие —
«Пушка»!
Валерка, чувствуя на себе оценивающий взгляд
своего кумира, решил блеснуть, показать класс:
посмотри, дескать, посмотри — и мы здесь кое-что
умеем!
Как раз назначили одиннадцатиметровый. Ва-
лерка вышел на несколько шагов из ворот, при-
гнулся не столько для дела, сколько ради кар-
тинной позы; знал про себя — все равно путно про-
бить некому.
Так и вышло. Мяч, хотя и направленный точно
в нижний, под самую штангу, угол, пошел вяло, без
резкой, опасной для вратаря скорости; Валерка
прыгнул, падая, уверенно выбросил над головой ру-
ки — есть! Мяч шлепнулся прямо в ладони. Вот
как оно у нас...
— А ну-ка я! — услышал он, поднимаясь, на-
смешливый голос.
Время игры не истекло, впереди была еще доб-
рая половина тайма, но ребята охотно уступили:
давай, мол, генерал, покажи, где раки зимуют! у.
Уже по тому только, как Виль остановил пмощ-
вой пущенный ему в ноги мяч, как быстрьи^^ехК
2 В. Попенченко
730П8 WW
ким взглядом окинул ворота, Валерка понял: на
этот раз позировать перед зрителями не придется.
Сердце панически екнуло, и вместо прилива сил,
внезапно и жестко затребованных моментом, ноги
затрепетали в коленках, а тело обреченно рассла-
билось. Через секунду он уже выгребал мяч из на-
тянутой позади спины старой, скрепленной кусками
бечевки сетки. Даже броситься толком не успел —
свистнуло над ухом точно пулей.
— Гол! — разом выдохнули ребята. — Да-
вай еще!
— Можно, — охотно согласился Виль.
Теперь сетку дернуло позади Валерки справа.
«В девятку, — запоздало прыгая, подумал он. —
Чисто, черт!»
Из пяти следующих мячей Валерка не смог
взять ни одного.
— Ловко ты его! — сказал кто-то восхищенно
Вилю. — А он у нас вратарь вообще ничего,
стойкий.
— Показуха! — небрежно обронил Виль, вы-
тряхивая из пачки на ладонь еще одну папиро-
су. — Мы у себя таких близко к воротам не под-
пускаем.
И хотя щеки у Валерки густо пылали, сказать
в ответ ему было нечего».
* * *
Кто из нас не болел этой детской, как корь или
скарлатина, болезнью! А у иных, кто не бережется,
кто не следит за собой, симптомы ее просматри-
ваются подчас и сквозь седину в шевелюре. Куми-
ры... У одних это такой же мальчишка, уличный
18
заводила и верховод, у других — герой из зачитан-
ного до дыр романа, у третьих — живой современ-
ник, приметная фигура в науке, спорте либо искус-
стве... Им ты подражаешь, с них берешь, если по-
везет, хороший, а не повезет, то и дурной пример,
они приходят, когда ты грезишь в сладких маль-
чишечьих мечтах, и уходят, едва начинается трез-
вая взрослость.
Мальчишеские кумиры... Их никому не сужде-
но миновать; они, как цыпки на ногах, — лишь
приметы возраста.
Хуже, если детская эта болезнь затягивается,
обретает с годами хронический, привычный харак-
тер. Так бывает, когда вместо того, чтобы стремить-
ся познать себя, приучаешься себя придумывать,
когда двигательная сила мечты вырождается в пу-
стое мечтательство, когда естественное в общем от-
сутствие каких-то желанных духовных качеств, не
получив завоеванной в борьбе с самим собой заме-
ны, неизбежно прорастает густым бурьяном чув-
ства личной неполноценности. Тогда мальчишеское
позерство, рисовка, ребяческое хвастовство, взрос-
лея и самоизощряясь, становятся нормой поведе-
ния, опасной маскировкой от окружающих и от
самого себя. Опасной хотя бы потому, что прости-
тельное в двенадцать лет не всегда прощается тем,
кому уже перевалило за двадцать. Вратарь, если уж
он взялся защищать чьи-то ворота, должен уметь
стоять в них сколько надо и насмерть.
* * *
«Чернила в классе опять замерзли. Впрочем,
в школе к этому почти привыкли. Москва сидела
2’-	19
на послевоенном энергетическом пайке, и старое,
латаное-перелатаное школьное здание едва отап-
ливалось.
— Попенченко, идешь в «Экспресс»?
Фойе «Экспресса», крохотного кинотеатра в кон-
це Цветного бульвара, нередко заменяло для Ва-
лерки и его приятелей-одноклассников занятия
в школе. Особенно в такие вот дни, когда черниль-
ницы в партах лоснились на зимнем солнце фиоле-
товыми лужицами ледяной каши.
— На утренних «Первая перчатка»! Идешь
или нет?
«Почему бы, собственно, не пойти, — взвеши-
вает «за» и «против» умудренный жизнью Валер-
ка. — Всех двоек все равно не исправишь; до кон-
ца четверти несколько дней, а их вдвое или втрое
больше. Деньги тоже есть, мать на тетради оста-
вила».
Через несколько минут туго набитые всякой вся-
чиной портфели и ранцы летят до вечера в окно
кочегарки: без них чувствуешь себя как-то иначе,
абсолютно свободной личностью. Засунув руки
в карманы пальто, приятели неспешно вышагивают
по затоптанному, побуревшему снегу узенького скве-
ра, вытянувшегося от самой Трубной до Самотеки.
— Скажи, а этот самый... ну как его?.. Демпси!
Он Королева бы нашего побил? — с почтением пе-
ред ожидаемой информацией спрашивает Валерку
сосед по парте рыжий Сашка Архангельский.
— Факт, не побил бы. У Королева в каждой
руке по нокауту; врежет хоть тебе с левой, хоть
с правой, и — привет! — с апломбом говорит Ва-
лерка, счастливый обладатель потрепанной книжки
20
Градополова, откуда почерпнуты почти все его све-
дения об отечественном и зарубежном боксе. —
И челюсть у него железная, любой удар держит...
— А мой сдержит?
Впереди, загородив дорогу, сгрудилось человек
пять шпаны с Самотеки. Тот, что спросил, в малень-
кой кепке-малокозырке, из-под которой над подня-
тым воротником торчат красными лопухами при-
хваченные на морозе уши; в прищуренных глазах
издевка и угроза; сразу видно: драки не мино-
вать.
— А мой удар сдержит? — повторяет он свой
вопрос.
— Отстань. Дай лучше пройти! — угрюмо гово-
рит, останавливаясь, Валерка.
— Далеко собрались?
— В кино мы, в «Экспресс». Пропустите, ре-
бята, а? — просит, струсив, кто-то из-за спины Ва-
лерки.
Зато Сашка уже затискивает в карманы вареж-
ки: без них, голыми кулаками, больнее.
— Может, поделимся? — с усмешкой предла-
гает вожак шайки и, оглядываясь на своих, делает
шаг вперед.
«Поделимся» на уличном жаргоне означает —
«отдай деньги!». Лопоухий на полголовы выше Ва-
лерки, и в правой рукавице у него наверняка свин-
чатка. Валерка, как и Архангельский, тоже стаски-
вает с рук варежки.
— Стыкнемся? — охотно соглашается будущий
бандит. Он своих рукавиц, наоборот, не снимает.
Драка начата и идет по всем правилам: пока
предводители обеих компаний на ногах, никто
21
больше не вмешивается. Валерка в предводителях
не от силы; тот же Сашка Архангельский покреп-
че, но кто первый сказал «а» — тому по тем же
неписаным правилам говорить и «б». Первым Ва-
лерка набивался в зачинщики гораздо чаще, чем
ему того бы хотелось. Вернее даже, никогда не хо-
телось. Только вот словно подзуживает внутри что-
то, какой-то предательский голос, а может, вовсе
и никакой не голос, а тщеславное хвастовство, смеш-
ной мальчишеский гонор... За него-то обычно Ва-
лерку и били: часто и крепко. Теории Градополова
что-то мало помогали на практике. Вот и сейчас
один глаз у него уже закрылся, а скула горит,
будто в нее ткнули горячей головешкой; так оно
и есть — в правой перчатке у противника кусок
свинца. Но и лопоухому, кажется, тоже досталось:
из разбитой губы сочится по подбородку кровь...
«Достану гада прямым с правой в челюсть, — зло-
радно мечтает, увертываясь от кулаков и одновре-
менно припоминая строки из заветной книжки, Ва-
лерка. — Достану в челюсть... И приве...»
Сноп искр, внезапно вспыхнув в другом глазу
Валерки, обрывает ход удачно складывающейся
мысли, и померкнувшее сознание на время засло-
няет его от горечи поражения. Когда он немного
погодя вновь приходит в чувство, шпаны в сквере
уже нет: разбежались, чего-то испугавшись; зато
Сашка Архангельский тут: трет ему снегом щеки.
— Понимаешь, какая штука, — неуверенно во-
рочая языком, спешит сообщить Валерка. — Ока-
зывается, свинчатка-то у него не в правой была,
а в левой...
— Дурак ты! — зло говорит Сашка. — Лезешь
22
всегда наперед. А я бы дал ему прикурить, я тяже-
лее... Дурак ты! Так и напишу твоему Градополо-
ву... — Сашка помолчал и сменил гнев на ми-
лость: — А свинчатки у него на этот раз никакой
не было».
* * *
Может, и в самом деле не было у лопоухого
с Самотеки свинчатки; больше я его никогда не
встречал. А воспоминания детства, размытые вре-
менем силуэты мальчишеских приключений по-
блекли в памяти, и с каждым годом труднее что-
нибудь точно, во всех подробностях, восстановить.
Можно бы, конечно, при случае спросить Саш-
ку Архангельского; спросить и непременно улыб-
нуться: это, мол, я так, не всерьез — Сашка, или
Александр Владимирович Архангельский, теперь
отец семейства и преподает студентам московского
вуза физику. Только незачем спрашивать. Даже и
не всерьез. А если все же не утерпеть и спросить,
то Сашка, то бишь Александр Владимирович, на-
верняка ехидно усмехнется и обязательно скажет:
«А про табель Кириллова ты забыл?»
Нет, конечно, я не забыл про табель. Доктор
математических наук Борис Кириллов когда-то
учился в одном с нами классе. А в табеле, который
он, видимо тоже в шутку, хранит как мальчише-
скую реликвию, черным по белому осталось от тех
времен запись о том, как ученик 4-го класса Борис
Кириллов был отстранен на неделю от занятий
в школе за то, что разбил нос ученику этого же
класса Валерию Попенченко.
Это ли не доказательства, что будущему олим-
23
пийскому чемпиону по боксу явно не везло в маль-
чишеских драках, независимо от того, зажата ли
в кулаке противника пресловутая свинчатка
или нет!
А если серьезно, то, перелистывая для этой гла-
вы свои записи, я вполне сознательно стремился
к отбору. Всматриваясь сквозь них в свое детство,
мне хотелось выделить в нем самое главное. А глав-
ное, пожалуй, как в фокусе, сосредоточено в том,
что был я самым обыкновенным, самым заурядным
и дюжинным мальчишкой на свете. Таким, кото-
рых, не ища, можно встретить в любом доме, на
любом дворе.
Ни о каких природных задатках спортсмена-
боксера не могло быть попросту и речи. А о таких
бесспорно великолепных мужских качествах, как
твердая воля, жесткая выдержка, самообладание,
хладнокровное мужество, приходилось только меч-
тать, так же как мечталось любому мальчишке
о могучих бицепсах и широких, в косую сажень,
плечах. Я с равным успехом мог бы сейчас пре-
подавать, как Сашка Архангельский, физику; мог,
наконец, стать футболистом, зубным врачом, ди-
ректором обувного магазина... Но стал боксером.
Почему? Поводов — я о них еще расскажу —
было много, но причин, веских, решающих при-
чин — одна. И как ни странно, объективно она не
имела ровно никакого отношения к боксу.
3. ПЕРВЫЙ
ШАГ
«В последний декабрьский день 1952 года
в Ташкенте было плюс восемнадцать. Вместо елок
люди несли живые цветы, а в арыках по-весеннему
пела голубая вода.
Курсант третьей роты Ташкентского суворов-
ского училища Попенченко возвращался после
увольнительной в город. Он все еще находился под
впечатлением разговора с матерью.
25
В тесную телефонную будку центрального Глав-
почтамта легко пробивался шум из зала для ожи-
дающих, а далекий, за шесть с лишним тысяч ки-
лометров, голос Руфины Васильевны едва доносил-
ся сквозь простудный хриплый треск мембраны.
Временами приходилось кричать, до боли стиски-
вать ухо трубкой, чтобы хоть что-нибудь разобрать
и услышать.
Мать поздравляла с наступающим Новым го-
дом, пеклась о хороших отметках, новых друзьях;
как всегда, тревожилась о здоровье, о настроении и
аппетите... Но Валерка пропускал все мимо ушей.
В сознании зацеплялось лишь то, что другим могло
показаться неважным, и говорилось просто так,
когда нужно заполнить паузу: «...Заходил на днях
справиться о тебе Саша Архангельский... Бабушка
запоздала послать к празднику деньги, наверное,
еще не получил?.. Видела Никаноровых из Немчи-
новки, передавали привет... В Москве сейчас два-
дцать шесть мороза...» Словом, мать всегда только
мать. Где ей догадаться, что интересует сына! Ну
конечно, здоров! Аппетит? Дай бог каждому! И от-
метки... И новые друзья... О чем говорить — пол-
ный порядок!
Только когда оплаченные из Москвы пять ми-
нут подошли к концу и голос невидимой телефо-
нистки бесстрастно сказал: «Ваше время истекло.
Отключаю», — только тогда сердце Валерки отчего-
то стиснуло, стало почему-то грустно и сиротливо.
Ему страстно захотелось вбежать назад в будку,
прижать к покрасневшему уху телефонную трубку,
чтобы снова и снова жовторять только что окончен-
ный и, как казалось за минуту до того, пресный,
26
скучный разговор, еще и еще слушать немного
искаженный волнением голос матери, жадно ло-
вить сквозь треск и помехи каждую его ноту, каж-
дый мимолетный оттенок...
Но пять минут истекли, и Валерка шагает по
раскисшим от тепла улицам Ташкента назад в учи-
лище...
В суворовском он уже третий год. Давно, ка-
жется, потускнела и сгладилась в душе острота
первой в жизни серьезной разлуки с родным домом
на Трубной, с Москвой, с Немчиновкой. Давно вро-
де бы свыклось сердце с тем, что не увидишь те-
перь, когда захочется, школьных приятелей-друзей
Сашку Архангельского или Бориса Кириллова, не
сбежишь с ними от нудных уроков на Цветной
бульвар или в тот же «Экспресс», в полупустой зал
на утренние... Уже и училище стало совсем своим
(даже странно, как мог жить без него раньше!), и
друзья новые нашлись (казарменная жизнь вяжет
крепче, чем общий двор или класс в школе!), и
повзрослел, подразобрался чуток в себе, отыскал
в характере необходимые для жизни точки опоры...
Все вроде так, все как нужно. А только вот всхлип-
нула, не сдержавшись, напоследок мать, оборвался
разговор короткими гудками отбоя — и раскис!
Будто бы и не существовало этих последних трех
лет, будто только что проскрежетал на рель-
сах, отправляясь в первую дальнюю дорогу,
поезд.
...В купе, которое на семь быстрых в дороге су-
ток стало тогда для них с матерью последним об-
щим перед разлукой домом, было суматошно и
тесно. Под взглядами посторонних Валерка, конеч-
27
но, стеснялся разделить с матерью свою растерян-
ность и тревогу. Будущее хотя и манило, влекло
близким свершением мечты, запавшей в мальчише-
ское сердце еще тогда, когда он примерял на себя
судьбу младшего Румянцева, блестящего курсанта-
суворовца и бомбардира футбольных ворот, но таи-
лось в нем; в этом будущем, много неясного, не-
привычного и оттого немного пугающего.
У матери сыскались свои заботы. Она боялась,
а что, если придерутся к школьному табелю и не
примут в училище, или вдруг там в Москве они
спутали и захватили с собой не те документы, или,
чего доброго, не доедут, заболеет Валерка в доро-
ге — вон и глаза у него опять красные, опять сле-
зятся... Глаза у Валерки и в самом деле порозовели,
только не от простуды, а от чудовищных порций
чеснока, которыми Руфина Васильевна пыталась
уберечь сына от возможных атак вездесущих, по
ее мнению, вирусов гриппа.
Обоих отвлекала дорога. Быстро меняющиеся за
откосом железнодорожной насыпи пейзажи прико-
вывали внимание, заставляя Валерку часами про-
сиживать у окна. И даже необоримый мальчише-
ский сон отступал перед взбудораженным любопыт-
ством, что оказалось особенно кстати, так как плац-
карта у них была одна на двоих и спать приходи-
лось по очереди.
К Ташкенту поезд подошел рано утром. Арыки,
буйная зелень и экзотика большого азиатского го-
рода потрясли обоих. По дороге в училище они не
утерпели и зашли в одну из бесчисленных здесь
чайхан попробовать узбекского чая. Все выглядело
необычно. И сама чайхана (открытый дощатый на-
28
стил, нависший прямо над потоком мутной воды,
бурлящей в берегах арыка вдоль улицы), и посе-
тители (медлительные, переполненные ленивой важ-
ностью и чувством собственного достоинства пожи-
лые узбеки в халатах, молча сидящие прямо на
полу, скрестив под собой ноги), и сам чай — зеле-
ный и терпкий, в огромных голубых пиалах, кото-
рые обжигают пальцы и из которых так неудобно
с непривычки пить... Но Валерка и Руфина Ва-
сильевна все же справились. Пили, подзадоривая
ДРУГ друга заговорщицкими взглядами, перемиги-
ваясь и исподтишка указывая глазами на того или
другого узбека-соседа; пили до тех пор, пока оба
чуть не задохнулись от сдерживаемого смеха. Едва
успев расплатиться, они забежали за угол какого-то
завешенного плотными ставнями домишка и там
неизвестно отчего долго хохотали до слез.
Но на следующий день мать уехала, а Валерка
остался. Остался один на один с этим огромным
незнакомым городом, к которому ему предстояло
привыкнуть и который необходимо было приучить
к себе.
Ну что ж, он выдержал экзамен с честью,
прижился, не растерялся, не показал никому ни
крошки из своих тогдашних опасений и страхов.
Теперь он может сказать это всем и себе самому.
Теперь, когда он неторопливо, с ленцой шагает по
не раз исхоженным и ставшим привычными ули-
цам Ташкента, ему даже чуточку смешно вспоми-
нать прежние наивные тревоги, и эта озорная,
немного горделивая смешинка помогает сейчас Ва-
лерке окончательно подавить разбойно напавшую
после телефонного разговора с матерью грусть.
29
...У проходной училища его поджидал Саша Гу-
левкин.
— Пончик! Шагай веселее, тебе перевод пришел.
Ну что тут поделаешь — «Пончик»! Преследует
треклятое прозвище, будто прилипло! Думал, вместе
с Сашкой Архангельским в Москве останется, так
нет, и сюда в Ташкент притащилось! Просил же
мать изменить фамилию: По-пен-чен-ко! Ничего не
поделаешь: рок судьбы!
— Знаю про перевод! Мать говорила, — ото-
звался Валерка, подходя к Гулевкину. — Матуле-
вича не видел?
— Раз десять спрашивал тебя. Папаша-тренер
и плод его отчих усилий — новая восходящая звез-
да бокса! Жить друг без друга не можете, а? Ну
ладно, ладно, не буду. Как покалякали?
— Слышимость дохлая, — буркнул Валерка.
Щемящий осадок после разговора с матерью все-
таки не совсем выветрился.
— Перезимуешь! — охотно согласился замять
малоинтересную тему Сашка Гулевкин. — Уделишь
из перевода десятку? Гвоздики, понимаешь, кончи-
лись...
«Гвоздиками» Гулевкин называл папиросы
«Прибой» — самые дешевые, рубль двадцать пач-
ка. Заядлый курильщик, он и двух часов не мог
без них, хотя вообще куренье в училище строго за-
прещалось. Но Гулевкину наплевать: он давно ре-
шил так или иначе отделаться от училища. «Не та
жизнь для дерзающего индивидуума, — все чаще
повторял он. — Ав дерзости —'изюм жизни!» Под
дерзостью Сашка понимал свободу от всех и все-
го. Личность, дескать, если она не из заурядных,
30
может самовыразиться только в свободном поиске.
А какой в армии может быть поиск — сплошной
устав плюс тиски дисциплины!
Гулевкин и в самом деле мог считать себя не
из заурядных; начитанный, всегда внутренне соб-
ранный, непоколебимо уверенный в себе, он оказы-
вал на Валерку заметное влияние. Тот, во всяком
случае, заколебался: а может, действительно прав-
да за другом; может, ерунда все это — погоны,
звания, будущее офицерство; может, и впрямь по-
слать училище к черту, залезть в первый отходя-
щий поезд, чтобы сойти затем, как предлагал Саш-
ка, на каком-нибудь полустанке и начать где-то
там, в неопределенности и неизвестности, единствен-
но достойную настоящего мужчины, свободную, ни
с кем и ни с чем не связанную жизнь... Залезть-то
можно, да ведь с дороги вернут! Просто так, за здо-
рово живешь, из училища не отчислят. Гулевкин
это понимает, оттого и дерзит напропалую, нарочно
нарывается на конфликты — добром не отпустят,
так выгнать как «разлагающий элемент» придется!
Сашка за последнее время только что не прописался
в штрафном кондуите: чуть ли не каждый день то
в наряде, то на губе.
— А ты все в мудрых раздумьях? Быть или не
быть? — будто подслушал мысли приятеля Гулев-
кин. — Ладно, пошли, тебя же Матулевич ждет не
дождется!
— Дай закурить, — решительно сказал Валер-
ка. И решение это некурящего в общем-то человека
могло засвидетельствовать только одно: быть!
...Юрий Бориславович Матулевич, тренер учили-
ща по боксу, действительно справлялся о Попен-
31
ченко. Несколько дней назад начальник училища
полковник Андреев разрешил провести соревнова-
ние на первенство рот по боксу, и Валерию в чис-
ле других разрядников была уготована роль судьи
на ринге.
Матч должен состояться вечером, и Матулевич
ждал от Попенченко твердого слова, что тот бро-
сил курить. Идеи Гулевкина не секрет в училище:
парень шел напролом. Вот и сегодня он демонстра-
тивно отказался участвовать в соревнованиях: не
хочется, и вообще, дескать, я не люблю бокс. По-
пенченко же, хотя ему пока и ка^кется все это
лишь очередным временным увлечением, на самом
деле без ринга не может и курить бросит. А нет,
так...
— ...Так твердо, говоришь, решил? Ну что ж,
твое дело. От участия в матче я тебя отстраняю.
В секцию на занятия тоже больше не приходи, не
пущу! — Голос Юрия Бориславовича звучит жест-
ко, ни намека на сожаление, ни малейшей попытки
отговорить — будто ничего и не было: ни третьего
юношеского разряда, ни трех лет возни с ним, с По-
пенченко, ни бесконечных многочисленных трени-
ровок. — Не пущу — и только!
Валерка хотел было что-то сказать, но переду-
мал, махнул рукой и поплелся в актовый зал через
вход для зрителей.
В зале битком, чуть не все училище. И хотя
бокс пользовался у курсантов самым наивысшим
почетом, Валерка все же не ожидал такого массо-
вого, можно даже сказать, повального интереса.
Оттуда, где они изгнанниками сидели вместе
с Гулевкиным, ринг хорошо просматривался. Возле
32
канатов уже топтались, спеша закончить послед-
ние приготовления, корифеи училищного бокса —
старшекурсники Гена Зайцев, Ленька Яблочкин,
Толя Повещенко...
Валерка всеми помыслами рвался туда, к про-
низанному ярким светом квадрату, где его еще не-
сколько часов назад ожидало почетное место судьи
на ринге, но сегодня путь туда для него заказан.
Стоило только взглянуть на непреклонное, бесстра-
стное лицо Юрия Бориславовича, когда взгляд его
случайно сталкивался со взглядом Валерки, или на
Сашкину презрительно-саркастическую усмешку,
которой тот молча, но едко реагировал на каждое
новое проявление душевной сумятицы со стороны
приятеля, как сразу же становилось ясно, что чуда
не произойдет и им весь вечер суждено проторчать
здесь зрителями.
Перед самым началом матча на сцену поднял-
ся начальник училища.
— Я солдат, — обращаясь к затихшему залу,
сказал он просто и без предисловий. — А солдату
необходимы мужество и сила. Поэтому я не только
разрешил сегодняшние соревнования, но и сам хо-'
чу посмотреть, на что некоторые из вас способны.
А ты, Саша, — внезапно закончил он, круто обер-
нувшись к Гулевкину, — просто трус! И всем нам
за тебя стыдно.
Валерка от неожиданности даже замер. Все
в зале разом повернулись в их сторону, и щеки его
от сотен скрестившихся в одной точке любопытных
взглядов обдало густым и стыдным жаром.
На Гулевкина же все это, казалось, не произвело
никакого впечатления: он по-прежнему спокойно
3 В. Поленченко
33
разглядывал ринг, под канаты которого подлезала
первая пара боксеров.
Ударил гонг. Но Валерке уже не было до него
дела; он незаметно от соседей наклонился к Гу-
левкину, сказал шепотом, но зло:
— Иди на ринг! Промолчать на труса —
значит стать им!
Вот теперь-то Гулевкин вздрогнул. Странно по-
смотрев секунду-другую в глаза Попенченко, он не-
решительно поднялся и пошел в коридор, где Ма-
тулевич готовил к выходу следующую пару.
Валерка остался сидеть один. Злость прошла,
но на душе осталась какая-то недосказанность.
Что мелькнуло в глазах у Сашки? Неужели тру-
сость? Валерка знал, что боксировать Гулевкин не
умеет. На тренировки он ходил всего несколько
недель, и весь его боевой арсенал исчислялся дву-
мя-тремя самыми элементарными приемами, кото-
рым за последний год чуть ли не силком обучил его
на заднем дворе Валерка. Сашка считал, что куль-
тивировать следует не физическую, а интеллек-
туальную силу. «Кулаки в наш век техники ни-
что, — любил он говорить в таких случаях. — Мир
нынче покоряется только дерзости мысли».
— Вот и давай! — не остыв до конца от вне-
запного оскорбления в адрес друга, бурчал Валерка
себе под нос. — Покажи, на что способна твоя «дер-
зость мысли».
Гулевкина выпустили на ринг в паре с Витькой
Брыкиным. Валерка даже привстал от такой под-
лости: Брыкин же третьеразрядник, так измоло-
тит Сашку, что костей не собрать! Вот так Матуле-
34
вич, вот так Юрий Бориславович, счеты за старое
сводит?!
Сашка неумело подлез под канаты, встал в даль-
ний угол; лицо его залила смертельная бледность,
губы и те, кажется, тряслись. Да, трусит, подумал
Валерка и закрыл, чтобы не видеть надвигающегося
позора, глаза. Так он и просидел, зажмурившись,
несколько минут, когда вдруг в зале обрушился
гром аплодисментов.
Глаза все-таки пришлось открыть. За канатами
вовсю разгулялся Брыкин. Голова Сашки дергалась
от частых ударов, кулаки Брыкина добросовестно
обмолачивали беспомощного противника, но апло-
дировать и орать во все глотки было, собственно, не
из-за чего. «Хоть бы ложился скорее, — вновь на-
ливаясь бессильной злостью, подумал Валерка. —
Судья после нокдауна наверняка прекратит бой».
Но Сашка не ложился. Наоборот, он все время
шел вперед. Шел, неумело тыча в воздух перчатка-
ми, шел, почти не защищаясь от ударов против-
ника, шел, упрямо наклонив вниз голову, капая
на брезент кровью из разбитого носа... И Брыкину,
третьеразряднику Витьке Брыкину, технично и по
всем правилам избивающему противника, все же
приходилось отступать. На десяток его ударов Саш-
ка отвечал едва ли одним; да и то чаще мазал,
сотрясал, как говорят боксеры, попусту воздух.
Жалкое зрелище! И все-таки, с удивлением отме-
тил вдруг про себя Валерка, за Сашку ему теперь
почему-то уже не стыдно. Больше того: Сашку ему
не жалко. Пожалуй, он им даже гордится! И тут
вдруг вновь прошумел шквал аплодисментов: один
из шалых ударов Гулевкина неожиданно достиг
£♦
35
цели: Брыкина пошатнуло, кинуло спиной на ка-
наты. Брыкин, впрочем, тут же оправился, нырнул
под Сашкину перчатку и вновь оказался в центре
ринга. Но Валерке на это было уже наплевать; он
вскочил на ноги и, запоздало догоняя аплодисмен-
ты зала, заколотил изо всей силы ладонью в ла-
донь. Рядом кто-то фыркнул, и вслед рассмеялись
сразу несколько человек. Но Валерка не обратил на
них ни малейшего внимания.
Брыкин обозлился и стал работать грубее. Очков
он и так набрал много больше, чем нужно, и те-
перь, видимо, решил продемонстрировать не технич-
ность ударов, а их мощь. Руки у Валерки так и че-
сались; уж он бы показал Брыкину, как избивать
младенцев! Но «младенец», кажется, не нуждался
в чужой помощи; пропустив два сильных удара
в голову, Сашка упрямо продолжал делать то, что
умел: лезть вперед.
Судьи перешептывались; наверное, собирались
прекратить бой за явным преимуществом Брыкина.
Но прозвучал гонг. Минутная передышка. Секун-
дант Сашки, вытирая мокрым полотенцем разби-
тый нос, настырно шептал ему что-то на ухо: убеж-
дал, видимо, отказаться от безнадежного поединка.
Но Сашка, не слушая, только мотал упрямо го-
ловой.
Со второй половины раунда Гулевкин уже не
шел, а валился вперед. Ноги у него подкашивались,
поминутно сгибаясь в коленках, но он все валился
и валился вперед. Брыкин, видно, тоже выдохся и,
кажется, растерялся. Во всяком случае, он со своим
третьим разрядом уже ничего не мог больше сде-
лать с противником. Очки, правда, он продолжал
36
набирать, но отступал от неумолимо валившегося
на него тела Сашки уже готовно и без прежней
застенчивости.
Так он и кончился, этот раунд. Брыкин отсту-
пал, по инерции набирая очки, а Сашка пер и пер
на него грудью, словно привязанный к своему про-
тивнику невидимым, но прочным канатом.
Судьи долго спорили, совещались и, наконец,
большинством в один голос отдали победу Брыки-
ну. Но Валерка даже не огорчился; про себя он
знал, что судьи правы, что победу действительно
одержал Брыкин, но что в общем все это — и ре-
шение судей и победа Брыкина — мелочи и ерун-
да, а настоящий, подлинный именинник всей этой
сегодняшней заварушки все-таки он, Сашка Гулев-
кин! И не о чем тут, собственно, говорить!»
# # #
Не о чем говорить! Так я думал тогда. Тогда
все для меня было ясно. У меня только добавилось
к Саше Гулевкину уважения, и трещинка, которая
после слов полковника образовалась было в нашей
дружбе, сразу же и навсегда затянулась.
Саша вернулся с ринга все таким же бледным,
и губы его все так же тряслись. Но я уже понимал,
что причиной тому вовсе не трусость, а боль от того
неверия, от тех обидных, если не сказать преда-
тельских, подозрений, следы которых он прочел
у меня на лице, когда я требовал его выхода на
ринг.
Позже я понял еще и другое. Я понял, что трус
не тот, кто почему-либо не отвечает на случайно
брошенное оскорбление; трус тот, кто боится им
37
показаться в глазах других. Саша доказал свое му-
жество. Он, кстати, и не считал тогда слова пол-
ковника оскорблением. Его оскорбило мое преда-
тельство. Что же касается полковника, то тот толь-
ко ошибался. На расстоянии это простительно;
лицом к лицу — нет. Но Саша никогда не страдал
излишней категоричностью. Он, видимо, уже тогда
понимал, что не всякому по плечу исключительные
обстоятельства. Он понимал, что внезапное обви-
нение поколебало не саму дружбу, а лишь мой
рассудок, который не сумел выдержать обрушив-
шейся на него чрезвычайности ситуации. Такие
вот вещи он, очевидно, и имел в виду, когда гово-
рил о необходимости культивировать не мощь тела,
а мощь разума.
Отчасти Саша был, безусловно, прав. Но только
отчасти. Чтобы успешно драться, одной воли к по-
беде мало. Самая тренированная психика не вос-
полнит недостатка физической выносливости, куль-
туры готовых к любым критическим перегрузкам
мышц.
Когда я говорю — драться, я, разумеется, имею
в виду не только бои на ринге; драться— это
и в смысле жить. Человека часто можно рассмат-
ривать как единство противоречий, а личную
жизнь — как бесконечную, многоликую их борьбу.
Каждый из нас непрестанно воюет не только со сре-
дой и временем, но и со своими привычками, подсо-
знательными влечениями, ленью, инертностью чувст-
ва, нажитыми привязанностями и вкусами, с тыся-
чью других мелких и крупных разночтений ума и
сердца — словом, с самим собой. Стоит только вспом-
нить про такие вещи, как жестокость, озлобленность,
38
зависть, эгоизм, черствость... Да мало ли их, врож-
денных и враждебных теней, которые скачут вер-
хом в своих генетических седлах вслед за челове-
чеством из потемок прошлого и с которыми всем
нам в той либо иной мере приходится иметь дело,
приходится вступать в бой. К счастью, человек не
раб, а хозяин своей моральной наследственности;
любые врожденные задатки, любые инстинкты обра-
тимы — они могут быть не только ослаблены, их
можно полностью погасить. Но для этого недоста-
точно лишь желания, мало одной только здоровой,
пусть даже, как мечтал Саша Гулевкин, хорошо
тренированной психики — мало хотя бы потому,
что любая психика неразрывно связана с жизне-
деятельностью всего организма, что само мораль-
ное здоровье вырастает из здоровья физического и
опирается на него. Только имея за плечами и то и
другое, можно рассчитывать на успех в этой борь-
бе за себя и с самим собой.
И биография лишь пунктирный след этой не
затихающей, пока жив, ни на минуту борьбы, след
твоих в ней побед и твоих поражений.
Однажды я наблюдал в одном учреждении, как
заполняют анкеты. За длинным общим столом си-
дели сразу несколько человек. У многих это полу-
чалось как-то уж слишком легко и просто; гра-
фа — два-три быстрых слова, графа — прочерк,
снова прочерк и опять прочерк... Промокнул листки
пресс-папье, встал, уступил место другому. Гладко,
скоро, без сучка без задоринки — как на конвейе-
ре! А мне вдруг стало не по себе, даже чуточку
страшно: люди черкали в бланках авторучками, ни
на чем не спотыкаясь, ни над чем не задумываясь.
89
Не был, не имею, нет... А где же — «был», где
их — «имею», их — «да»?! Отчего так получается,
что у одних биография как биография, а у дру-
гих — пустое место, сплошной, по всем графам,
прочерк?! Я не оговорился: по всем! Ведь фа-
милия — это еще не личность; цифра в графе воз-
раста — еще не жизнь. Если годами находиться
в нокауте от собственной изнеженности, лени или
привычек — такое можно назвать существованием,
но где же тут жизнь? И анкета в этом смысле не бю-
рократическое изделие отдела кадров; она твое ин-
тимное зеркало, куда, кроме самого тебя, неизбеж-
но будут заглядывать и другие. А значит, чтобы
глядеться в него без стыда и горечи, надо, безуслов-
но, иметь и волю к победе, но и уметь вести за нее
бой. Надо, как говорят спортсмены, обрести
форму.
Быть же в форме — значит овладеть гармонией,
той неизбежной для успешной борьбы гармонией,
когда человек действует как единое слитное целое
всех душевных и физических сил. Одно от другого
не может существовать в отрыве. Действующая,
активная воля не может не опираться на достаточ-
ные запасы жизненной энергии. А энергию мы чер-
паем по двум руслам: морально — в дерзости за-
мыслов и мысли, материально — в клетках трени-
рованных мышц.
Говорят, даже чтобы надеть на голову шляпу,
нужны руки, чтобы на нее заработать, и ноги, что-
бы добраться туда, где ее можно купить. А голова
вроде бы не только затем, чтобы носить шляпу;
случается, ее владелец ставит перед собой и более
подходящую, более достойную цель.
40
* * *
«У Попенченко прорезался удар! Эта новость
третий день гуляла по училищу и, если говорить
честно, уже изрядно приелась. Впрочем, сегодня ве-
чером она, кажется, снова в цене.
— У тебя будто бы кросс справа пошел, — об-
ронил в тот раз как бы невзначай Матулевич. —
А ну-ка давай на лапки!
Лапа — это противник. Кто ее не видел, тот,
конечно, не знает, что на поверхности этой напялен-
ной на ладонь тренера кожаной галоши, которая
мотается перед твоим носом, есть свои глаза, свое
чутье, свой характер. Матулевич не спускает взгля-
да с Валерки, сразу чувствует, откуда тот готовит
очередной удар, а вместо челюсти выставляет... свою
галошу!
Если удар не точный, Валерка мажет и перчат-
ка рассекает воздух — в этом проявляется харак-
тер лапы! А заодно и техничность тренируемого
боксера.
Но сейчас у Матулевича другая задача —
кросс справа. Поэтому лапа не финтит, не дер-
гается перед Валеркой, а упрямо лезет под его
удар: сейчас важна не реакция, а мощь этого са-
мого кросса. Кулак раз за разом описывает одну и
ту же кривую, а лапа упруго пружинит, завершая
на себе его взрывчатый путь. Звук шлепков — ха-
рактеристика качества. Когда кривая заканчивает-
ся на сантиметр до или позади лапы, шлепка прак-
тически нет, настоящего удара — тоже. Настоящий
удар — тот, что кончается точно на поверхности
лапы; тогда, если у боксера есть подходящая ско-
41
рость, она сокрушающе помножится на его соб-
ственный вес.
На этот раз все было в полном порядке: лапа
всхлипывала так, как надо, а Матулевич одобри-
тельно кивал головой.
— Быка еще не убьешь, а противника, если
подсунет челюсть, свалишь, — улыбнулся Юрий
Бориславович, отходя от Валерки. — Да, Попен-
ченко! — окликнул он его еще раз, оборачиваясь.—•
Противник-то у тебя уже определился. Слыхал про
такого — Чичава? Из «Спартака»!
Чичава вышел на ринг остервенелый и мрач-
ный. Ему, известному в Ташкенте средневесу, во-
зиться с каким-то суворовцем-мальчишкой! Что там,
у них в «Динамо», никого нет, кроме младенцев?!
Боксеры, конечно, в «Динамо» имелись. И не
хуже, чем в «Спартаке». Недоставало лишь подхо-
дящего в среднем весе. Вот и пришлось, чтобы избе-
жать баранки, выставить среди взрослых шестна-
дцатилетнего второразрядника. В связи с этим хо-
дили упорные слухи, что Чичава непременно
«убьет» этого «выскочку», эту зазнавшуюся «моло-
дую звезду»; по той же самой причине новость
о прорезавшемся Валеркином ударе вновь обрела
свою утраченную было за три дня ценность: убьет
Чичава Попенченко или нет?
— Кросс кроссом, — отговаривали с самого
утра Матулевича маловеры. — Только спартако-
вец — это вам не детский сад: девяносто с лишним
боев на ринге!
— Какой кросс? — удивлялся Юрий Борисла-
вович. — Просто Попенченко парень крепкий, да и
когда бьют, он этого не любит.
42
С первым ударом гонга Чичава медведем пошел
навстречу Валерке. Тот в отличие от Матулевича
не переоценивал своих антипатий к возможности
быть битым; Чичава — боксер черствый, он эмоций
противника в расчет принимать не станет. И хотя
Матулевич сказал: «Не тушуйся. Работай спокой-
нее, как дома в спаррингах. Чичава, он вроде на-
шего Лени Стародворова», — Валерка все-таки за-
метно нервничал. Может, и похож спартаковец на
Леню Стародворова, да только не очень — приземи-
стый, с могучей, буйно заросшей волосами грудью
грузин выглядел вдвое старше легкого, стройного
Лени и впятеро опытнее.
Грузинский боксер решил не тратить попусту
время на разведку; ткнув с ходу левым в голову,
он тут же обрушил на противника лавину быстро
чередующихся одна за другой серий. И хотя удары
его не отличались особой точностью — большинство
пришлось на плечи или перчатки, — Валерка все-
таки растерялся. Утратив обычную раскованность
и подвижность, он решил, что единственный его ко-
зырь сейчас — кросс справа.
Но кросс не вытанцовывался. Козырь, если его
выкладывают раньше времени, перестает быть ко-
зырем. Валерка походил на внезапно разладив-
шуюся машину, которая вместо четкой, скоордини-
рованной единством взаимодействия всех частей
работы нелепо и бессмысленно крутила одну-един-
ственную шестеренку; и потому кросс его, будучи,
как трезвый на свадьбе, весь на виду, не достигал
цели. И один лишь накопленный в тренировках
автоматизм защиты спасал Валерку от скорого, по-
зорного поражения.
43
В перерыве между первым и вторым раундами
Матулевич ошарашил Валерку ясной, безоблачной
улыбкой. Крутя в воздухе мокрым полотенцем, он
лукаво подмигнул ему и подчеркнуто восхищенно
сказал:
— Молодчина! Ты правильно сделал, что дал
ему показать себя в первом раунде. А теперь валяй
сам. Покажи им, на что ты способен! А кросс свой
до времени припрячь, поработай пока так, погуляй
по рингу, покажи технику...
Валерка ожидал всего, только не этого. Он ждал,
что Матулевич разозлится, наговорит всяких слов:
дескать, ринг не читальня, на ринге надо бокси-
ровать, а не спать... Словом, что-нибудь в этом роде.
А он, оказывается, считает, что все было правильно!
Он, оказывается, настолько уверен в Валерке, что
даже думает, будто тот нарочно сковал себя, чтобы
дать противнику возможность порисоваться перед
зрителями.
И Валерка вдруг успокоился, почувствовал себя
уверенно и легко; он вдруг отчетливо увидел все
слабые места противника, как бы заново разгля-
дел все его промахи, затянутые, запаздывающие на
долю секунды удары, открытую во время атак го-
лову...
Когда снова ударил гонг, Валерка уже был дру-
гим. От скованности его не осталось и следа; теперь
он быстро передвигался по рингу, легко уходил от
ударов, финтил, обманывал противника и ногами
и корпусом... Чичава, наконец, заметил невыгод-
ную для него перемену. Но вместо того чтобы
вникнуть в изменившуюся ситуацию, он оконча-
44
тельно разъярился и ринулся напролом. Валерка
быстро сделал шаг в сторону, и противник, прова-
лившись в ударе, упал в канаты. Это окончательно
вывело его из себя. Под свист и улюлюканье зала
он бросился в очередную, совсем уже сумбурную
атаку. Валерка взял два-три его прямых на плечи,
затем на долю секунды раскрылся, нырнул под
спровоцированный боковой и, выпрямляясь, резко
ударил в голову.
Чичава рухнул лицом в брезент.
И только когда судья на ринге поднял вверх
Валеркину руку в черной перчатке, когда не опра-
вившийся еще после нокаута Чичава, пошатываясь,
обнял своего противника, когда, наконец, ушей
Валерки достиг многоголосый рев взбудораженного
зала, только тогда он вдруг сообразил, что завер-
шивший встречу удар был не кросс справа, а аппер-
кот левой.
Неожиданно для самого Валерки вдруг оказа-
лось, что козырей у него в этой игре не один, а, ка-
жется, значительно больше».
* * *
Матулевич в моей жизни как раз и был первым
из тех, кто знал за меня, что я могу и на что
я способен.
Конечно, Юрий Бориславович отлично понимал,
чем на самом деле была вызвана моя скованность
в первом раунде против Чичавы; понимал, но сде-
лал вид, будто не понимает, чтобы вдохнуть в меня
свою собственную веру. Он верил в меня, но не
слепо, не выдавая желаемое за действительное; его
45
вера основывалась на тренерском опыте, на умении
отъединить внешнее и случайное от главного, на-
стоящего. Он это хорошо умел делать, но не од-
но это.
Как-то, много позже истории с Гулевкиным, уже
тогда, когда Саша добился все-таки своего и был
отчислен из училища, я случайно узнал, что тот
бой был целиком подтасован. Поставлен, как на
сцене. Причем Матулевич взял на себя режиссуру,
а Брыкин, насквозь известный всему нашему курсу
Витька Брыкин, явился перед училищем в роли
тонкого и умного артиста.
Матулевич хотя и не одобрял крамольных
идей Саши Гулевкина, но видел в нем не только
«парня с заскоками»; он сумел рассмотреть Са-
шину собранность, целеустремленность, настоящее,
большое мужество. И вот, когда Гулевкин
напросился из-за меня на бой, перед Юрием Бо-
риславовичем встала трудная педагогическая ди-
лемма: поставить его с равным, дать возможность
победить на ринге — значило бы укрепить в парне
и без того гипертрофированное самомнение; выста-
вить же против него сильного, опозорить на ринге
перед всем училищем — значит толкнуть Сашу на
новую серию скандалов, которых у него и без того
хватало. Матулевич поступил иначе. Он избрал
третий путь, путь компромисса. Витьке Брыкину
даны были указания разыграть этот бой как спек-
такль. И Брыкин, как все видели, справился. Отлич-
но справился! А сверх того еще и сумел впослед-
ствии молчать об этом.
Итак, Саша Гулевкин не был унижен, но не
было у него также и причин задрать после боя
46
нос. Он почти победил и почти проиграл. Это-то
«почти» и разрешило дилемму.
То же знание человеческой души, то же внутрен-
нее чутье помогло Матулевичу сделать верный
психологический ход и в моем бое с Чичавой. Про-
стых слов о том, что он верит в меня, что видит
возможность и резервы для моей победы, — только
одного этого тогда оказалось бы недостаточно. Тре-
бовалось более действенное средство, чтобы возвра-
тить мне самого себя, сбить скованность, вызванную
неуверенностью в собственных силах. Таким сред-
ством и оказался грубый, лобовой обман, будто
Матулевич настолько вместе со мной убежден
в моей победе, что якобы даже одобряет придуман-
ную для меня им самим ширму, прячущую мою
растерянность. В любой другой трезвый момент
я сам первый расхохотался бы над этой явной, не
лезущей ни в какие ворота сказкой. Но тогда было
не до смеха. Тогда я все принял за чистую монету.
И эта нелепица, эта наивная, почти ничем не при-
крытая ложь так тогда пришлась кстати, так мне
понравилась, что тотчас же стала правдой. Стала
правдой потому, что мне страстно, до колик в душе
захотелось, чтобы это было именно так. Именно
так это затем и стало. Сначала в эту ложь поверил
я один, а поверив и вместе с тем выиграв бой, сде-
лал ее правдой на самом деле. Даже сам Чичава
позже жаловался, якобы я ловко купил его, так
умело стемнив в первом раунде!
Сложная эта штука быть тренером. Далеко не
всякий, пусть даже очень хороший, талантливый
в прошлом спортсмен сумеет им стать. Талант
спортивный и тренерский — разные вещи. Спортс-
47
мен борется и думает лишь сам за себя, а за себя
это делать гораздо легче. Самолюбие, собственные
планы и мечты — могучий в таких случаях стимул.
Для себя никогда не лень лишний раз пошевелить
мозгами; это получается как бы само собой, без
принуждающего вмешательства воли. Способ мы-
шления тренера складывается на принципиально
иной основе. Конечно, и у него есть самолюбие, пла-
ны и мечты, конечно, все это так или иначе тоже
связано с успехами тренируемого им спортсмена, но
такая связь более абстрактна, более условна —
в ней нет и не может быть острого привкуса той
интимно личной заинтересованности, когда важен не
только сам успех, но и все детали, все оттенки, его
сопровождающие.
Тренер бьется в последнем счете за конечную
цель, спортсмен — за нее и за себя на пути к ней.
Причем за себя не только с позиций здравого смыс-
ла, но и субъективного, личного вкуса. Здесь уж
ничего не поделаешь!
Хороший тренер понимает это и не пытается
изменить естественного положения вещей, не про-
тивопоставляет насильно субъективному объектив-
ное. Он поступает иначе, он ищет тот компромисс,
который максимально приблизит одно к другому.
Разобравшись в склонностях и особенностях спортс-
мена, он находит для них оправданное в бою место.
Стремится, иными словами, направить, переориен-
тировать их так, чтобы они не мешали, а помогали
делу.
Для этого необходимы не только опыт, не толь-
ко знания, но и особый дар. Дар уметь, когда
надо, видеть вещи чужими глазами, уметь поста-
48
вить себя на место спортсмена, уметь, наконец, не
раздражаясь, принимать его заскоки всерьез.
Матулевич таким даром обладал в полной мере.
Он не любил навязывать свое, он предпочитал
искать внутри самого спортсмена.
Бокс, как и все в жизни, имеет не одну грань;
в нем не все сразу и легко познается. Не сразу
в боксе нашел свое место и я. Мне его помогли
найти сама жизнь и такие вот люди, как Мату-
левич.
Когда на первом курсе суворовского Юрий Бо-
риславович построил после занятий нас во дворе,
ринг для меня означал лишь место, где разрешают
досыта и вволю подраться. А я особой страсти
к подобному 'способу самоутверждения никогда не
питал, поэтому слушал Матулевича вполуха, без
повышенного интереса.
Сам в прошлом чемпион Ленинграда в среднем
весе, Матулевич мог говорить о боксе чуть ли не
белым стихом, но в тот раз ограничился лишь пун-
ктирной схемой: мужество, самообладание, физиче-
ская и моральная стойкость — вот те вехи, которые
он обозначил для нас в качестве первой прицель-
ной приманки. Первокурсники! Он еще никого
толком не знал; незачем в таком случае было
и рассыпать- бисер. Кончил Матулевич совсем ко-
ротко, по-солдатски:
— Кто хочет заниматься в секции — шаг впе-
ред!
Шаг этот, конечно, выполнила вся шеренга.
Матулевичу оставались сущие пустяки: всего-
навсего сделать так, чтобы этот первый наш кол-
лективный шаг в бокс не стал для большинства
4 в- Попенченко
49
и последним. И он это в общем сумел сделать.
Не всякий, конечно, стал боксером высокого,
в масштабе страны, класса, но боксом в практиче-
ском его смысле овладел почти каждый.
Одинаково не жалея времени на всех, Матуле-
вич, естественно, приглядывался на тренировках
к наиболее способным. Во мне, например, он раз-
глядел боксера гораздо раньше, чем я сам, а раз-
глядев, уже не упускал из виду. Не раз он слы-
шал, как я, уже получив третий, а затем и второй
юношеские разряды, высказывался о боксе небреж-
но, как о попутном, хотя и интересном, занятии.
Но то были только слова; бокс уже завладел мною
изнутри, хотя самому мне долго еще казалось, что
увлеченность им временна и никак не серьезна.
Матулевич же умел смотреть глубже, он уви-
дел, на что я гожусь, верил, что из меня со време-
нем может получиться хороший боец, и терпеливо
ждал, когда я им захочу стать. А это, он верил,
придет неизбежно. Потому что чего-либо по-настоя-
щему и надолго хотеть — лишь производное от того,
на что ты потенциально уже способен.
Именно благодаря таким людям, как Матулевич,
мой неосознанный в общем-то шаг в бокс вместе
с шеренгой таких же, как я, одиннадцатилетних
мальчишек стал первым шагом на долгом и труд-
ном пути к олимпийскому рингу.
4. ДЕЛАТЬ
СЕБЯ
«— Кто он, этот Ковригин? — спросил без осо-
бого интереса Попенченко, намазывая на булку
масло. — Восходящая звезда?
— Никакая он не звезда. Просто способный па-
рень, — спокойно сказал Матулевич. — Удар, прав-
да, у него есть, так что рот очень не разевай...
А в общем работай с ним как обычно.
4*
51
Они завтракали в пустом буфете гостиницы.
Обоих, если судить со сторону, ничто особенно не
тревожило. Правда, вечером начинались финальные
бои на первенство СССР среди юношей, но к боям
им не привыкать; у Попенченко на счету их уже
двадцать девять, и среди них ни одного поражения.
Правда, сегодня предстояло драться с чемпионом
страны москвичом Ковригиным, но Валерий о его
чемпионстве ничего не слыхал, а Матулевич верил
в победу.
Если что и волновало сейчас Валерия, так это
завтрашний день, день, когда придется прощаться
с Матулевичем, как он уже распрощался с суво-
ровским училищем. Кончилось когда-то в Москве
детство, теперь вот кончается юность. И все, что
от нее осталось, — золотая медаль аттестата зре-
лости да этот последний день с Матулевичем, ко-
торый привез его из училища сюда, в Грозный, что-
бы провести с ним вместе бои, а затем помахать на
перроне вокзала, проводив своего ученика в новую
жизнь.
Жизнь эта уже поджидала Валерия в Ленин-
граде. Сразу после выпускных экзаменов он был
зачислен в Высшее пограничное военно-морское
училище, куда давно успели уехать его друзья по
суворовскому Игорь Демух, Лева Семенов, Эдик
Балашов. Они там, наверное, уже обжились, обега-
ли полгорода, Неву, Фонтанку... А он все еще тут,
в Грозном.
Матулевич, видя, что Валерий задумался, от-
кровенно, не таясь, разглядывал напоследок свою
«первую перчатку». Отличный парень вырос!
И характер выровнялся, и силенкой бог не обидел.
52
Не даст он себя избить столичной звезде, как про-
рочат некоторые... А вообще-то он, Ковригин, хо-
рош! Видел его М&тулевич в четвертьфинале...
И техника великолепная, и удар хоть с правой, хоть
с левой, будьте покойны! Может, он зря от Валерия
скрыл: парень-то Попенченко твердый, не из пуг-
ливых...
Попенченко вышел на ринг в самом деле со-
вершенно спокойным. Восторженный гул зала, ко-
торым зрители приветствовали Ковригина, никак на
него не подействовал. Валерий не спеша прошел
в свой угол, где за канатами уже поджидал Мату-
левич, и только оттуда взглянул на своего против-
ника. Москвич производил впечатление. Среднего
роста, с широкой могучей грудью и хорошо разви-
тыми предплечьями немного длинных при его
комплекции рук, Ковригин, несомненно, был в от-
личной спортивной форме, не оставляя никаких со-
мнений в смысле физической подготовки. «Он тут,
видно, свой парень, — подумал, реагируя на крики
и аплодисменты, Попенченко. — А я что? Я здесь
темная лошадка...»
Первый раунд, можно сказать, прошел почти
мирно, в обоюдной разведке. Единственное, что до-
бавил этот раунд к первым впечатлениям Валерия,
так это то, о чем он и сам догадывался: техника
у москвича тоже есть. И кажется, жесткая! Но все
же раунд остался за ним, за Попенченко.
— Будь внимательнее! — сказал ему в переры-
ве Матулевич. — Сейчас он пойдет в атаку.
Едва только прозвучал гонг, как слова тренера
сразу же подтвердились. Ковригин взорвался и об-
рушился на противника шквалом резких, но вместе
53
с тем расчетливых серий. И тут Попенченко совер-
шил ошибку; вместо того чтобы огрызаться на от-
ходах, дать Ковригину хоть немного выложиться,
он решил, как тогда с Чичавой, пустить в ход свой
кросс справа. И хотя теперь не было и следов
тогдашней растерянности и скованности, хотя он
дрался сейчас с москвичом на равных, риск все-
таки оказался лишним, легкомысленным и ничем,
кроме юношеского задора, не оправданным. Коври-
гин быстрым нырком ушел от удара, молниеносно
приблизился, и... Попенченко оказался на полу.
Правда, судья даже не успел открыть счета, как
он снова стоял на ногах, но в голове тупо гуде-
ло — удар все-таки потряс его.
Ковригин не упускал понапрасну времени: оче-
редная атака прижала Валерия к канатам; он сде-
лал попытку войти в клинч, но Ковригин неожи-
данно отступил в сторону, и Попенченко вновь
оказался на середине ринга. Теперь уже он был
осторожен, следил за защитой, бил только на
контратаках... А Ковригин все наращивал и без того
бешеный темп; казалось, он вот-вот должен выдох-
нуться, но он не выдыхался. Валерка пропустил
один удар в голову, второй... поднял перчатки, со-
бираясь уйти в глухую защиту, но не успел... Ко-
вригин пригнулся, его правая мелькнула в воздухе,
и острая, как нож, боль полоснула Валерия по
сердцу.
Сознание он сохранил, но, лежа боком на хо-
лодном брезенте, Валерий никак не мог заставить
себя встать. Он, как сквозь вату, слышал счет судьи
на ринге, видел вскочивших со своих мест зрителей
на трибунах, но ничего, ровно ничего не мог с со-
54
бой поделать! Боль, пронзающая, рвущая на тысячи
кусков сердце, докатилась до мозга и сделала Ва-
лерия ко всему на свете равнодушным и безразлич-
ным. Победа? А что это такое? Чем, собственно,
она отличается от поражения? Сейчас он — вот
только полежит немного, только стихнет чуточку
эта чертова боль! — сейчас он встанет и уйдет
в гостиницу; там в номере он будет тихо лежать
в кровати и смотреть в потолок; там в номере го-
стиницы никого не будет: ни Ковригина, ни зри-
телей, ни Матулевича — никого, ни единой души
до самого утра! А утром он сядет в поезд и уедет
в Ленинград, в военно-морское училище, где надо
ходить на лекции, сдавать экзамены и зачеты и не
надо лежать на брезентовом полу ринга, терпеть
боль и слушать, как отсчитывает секунды судья...
— Шесть!.. Семь!..
Судья на каждом счете резко рубит рукой воз-
дух. Ковригин равнодушно ушел в свой угол: он,
видимо, решил, что бой для него уже позади.
— Восемь!..
И тут вдруг Валерий почувствовал, что он
встает. Боль была почти все такой же острой; но
руки уже отыскивали опору, и в следующую се-
кунду Ковригину пришлось выходить из своего
угла. Москвич и не думал играть в благородство,
дать противнику оправиться после тяжелого удара;
он вновь навалился на Валерия, бил в него, как
в мешок, расчетливо, трезво, мощно. «Такое назы-
вается — добивать, — вяло подумалось Валерию. —
И добьет как пить дать!»
Но все же он устоял до конца раунда; ноги как
бы сами по себе, независимо от отравленного болью
55
сознания, передвигались по рингу, руки тоже не
оставались без дела, с грехом попоДам удерживая
Ковригина на дистанции... Но раунд был безнадеж-
но проигран.
Когда Валерий плюхнулся на табурет в своем
углу ринга, Матулевич все же сказал:
— Может, отказаться от боя?
— Зачем? — искренне удивился Валерий. Се-
кунды острой, растворяющей волю слабости уже
миновали.
— Вот и я говорю — зачем?! — обрадовался
Матулевич. И яростно закрутил в воздухе полотен-
цем. — Дыши глубже, дыши! Сейчас для тебя глав-
ное — дыхалка!
Валерий дышал. Втягивал, проталкивал, загла-
тывал в себя кислород, гнал его себе в легкие
всеми известными и неизвестными до этой минуты
способами. Под сердцем все еще тлела предавшая
было его боль, но в тело широкой, смывающей все
волной вливались вместе с кислородом силы.
— Вот и я говорю — зачем! — не прекращая
махать полотенцем, повторял ни к селу ни к городу
Матулевич. Будто он не знал и не хотел сейчас
никаких других слов, будто именно в ней, в этой
случайно соскочившей с языка фразе сосредоточи-
лись теперь весь смысл и вся суть жизни. И только
вместе с гонгом, убирая под канаты табуретку, он
сказал внятно и совсем другим голосом: — Еще
с минуту клинчуй, потом лови на встречный! —
И уже совсем вслед, в спину: — Ковригин — чем-
пион прошлогоднего первенства.
Валерий понял. Чемпион! Восходящая звезда!
Вспомнил: «А я что? Я здесь темная лошадка...»
56
Ясно, Юрий Бориславович, ясно! Только незачем
было тогда за завтраком лгать...
Так оно и оказалось. Москвич был уверен, что
его противник раздавлен и сломлен, что он теперь
не опасен и нечего церемониться, нечего больше
тянуть. Ковригин, едва только судья произнес
«Бой!», сразу пошел в откровенную, чтобы добить,
атаку. Валерий решил было послушаться совета
и войти в клинч, но в какую-то светлую долю се-
кунды (боль в сердце уже отпустила, а тело вновь
было полно упругих могучих сил!) передумал:
слишком уж открыто, самоуверенно атакует мо-
сквич! И он принял атаку; шагнул вперед и не-
много раскрылся. Ковригин ударил, промахнулся,
и, когда он проваливался вслед за своей перчаткой,
Валерий встретил его точным боковым справа
в челюсть.
Зал снова встал, обрушился, замолотил в уши
нарастающими волнами гула — на этот раз на бре-
зенте лежал Ковригин».
# ф #
...Я читаю эти записи и только теперь по-настоя-
щему, до конца понимаю, чем был для меня тот
бой. Нет, я не думаю, что именно тогда окончатель-
но, раз и навсегда определилась моя судьба боксе-
ра. Так думать у меня нет оснований.
Все было гораздо проще и гораздо сложнее.
Начну с того, что сразу после того боя впервые
ошибся Матулевич. В раздевалке он заглянул мне
в глаза и негромко, но твердо сказал:
— Ну, Валера, ты выиграл не просто титул
57
чемпиона. Ты выиграл больше — теперь ты боксер!
Настоящий боксер!
Два подряд восклицательных знака — прежде
за Матулевичем этого не водилось. И они, если
глядеть в будущее, были неоправданны и на этот
раз. Боксером, настоящим боксером я стал значи-
тельно позже. Тогда же я только захотел им стать.
В те дни я, тоже впервые, понял, что бокс для
меня может стать лучшим способом вылепить из
себя человека, теми молотом и наковальней, с по-
мощью которых искусный кузнец воплощает свой
замысел в бесформенном прежде куске металла.
Это и только это послужило той единственной ре-
шающей причиной, которая, объективно не имея
ровно никакого отношения к боксу, сделала все же
в будущем из меня боксера.
В Грозном я уже вел свои дневники не задним
числом, а прямо по следам событий. Записывая от
третьего лица в гостинице свой бой с Ковригиным,
я ясно увидел, что одержал победу не столько над
ним, сколько — ив этом главное — над самим со-
бой. Нет, я не был больше похож на того ташкент-
ского парня с мотоциклом; лежа на полу ринга
и уже привыкнув постоянно видеть себя со сто-
роны, я сумел найти моральные силы, сумел заста-
вить себя подняться, чтобы не презирать себя, не
выглядеть потом в собственных глазах смешным.
Завоеванное в борьбе с самим собой уменье оттор-
гаться, когда нужно, от собственного «я», видеть
себя чужими, сторонними глазами — это и было то
самое необходимое мне кузнечное искусство для
тех молота и наковальни, которые я для себя из-
брал.
58
С того вечера давно намеченные жизненные
цели обрели для меня ясный действенный способ,
который сделал возможным их со временем осуще-
ствить. Я знал теперь, что под объективным контро-
лем дневников и с помощью бокса сумею завязать
свой характер в единый и прочный узел, начисто
обрубив те его нити, которые бы помешали мне
вести борьбу против и за самого себя.
Конечно, тогда мне казалось все значительно
проще, чем это было на самом деле. Не так-то лег-
ко из рядового человеческого сырья, которое выда-
ла мне авансом природа, лепить изо дня в день,
воюя с собственным «я», с собственной натурой,
личность. Лепить ее такой, какой она складывалась
не под давлением среды, чужих влияний и нажи-
тых в прошлом привычек, а лишь в собственных вы-
ношенных мечтах. Не раз еще мне суждено было
отступать от намеченного, поддаваться слабости,
оступаться, но в главном я не ошибся: мой способ
делать себя в последнем счете всегда приносил свои
все окупающие плоды.
5. ЕСЛИ
ОДНАЖДЫ...
«Ленинград, может быть, и город, но что же то-
гда — музей? А музей, если он раскинулся на
площади в тридцать с липшим тысяч гектаров, за
каких-йибудь два месяца, на которые опередили
Валерия его друзья по суворовскому, так просто не
обойдешь. Неразведанных мест хватало. Не хватало
другого — времени. И взятый было совместно курс
60
на знакомство с достопримечательностями уникаль-
ного города пришлось отложить до лучших, более
просторных времен.
Дни без остатка поглощались занятиями. В учеб-
ном расписании, вывешенном в фойе училища, ма-
нили новизной незнакомые прежде слова: начер-
тательная геометрия, математический анализ, кол-
локвиум, лекция, семинар... Попенченко вместе
с Игорем Демухом и Эдиком Балашовым допоздна
засиживались в библиотеке училища, чертили, зу-
брили формулы, выписывали бесконечные ряды ма-
тематических уравнений. А сверх всего непобеди-
мый герой Ташкента и чемпион страны среди
юношей, средневес Попенченко кропал по ночам
стихи.
Рифмы давались трудно; труднее, чем эпюры
по начерталке или коронный кросс правой в голо-
ву. Но не писать стихов было просто никак нельзя.
Валерий впервые в жизни влюбился. Избранницу
сердца звали милым пушистым именем — Валя, и
жила эта Валя по соседству с училищем: улица Гер-
цена, дом 65. Какая же в неполных девятнадцать
лет любовь без стихов?
Словом, бокс временно отодвинулся в сторону.
Временно потому, что в избранном пути ничто не
изменилось и не могло измениться. И еще потому,
что секция бокса была под боком и руководивший
ею мастер спорта Пичугин просто не мог не знать
имен чемпионов текущего года.
Но пока продолжалось затишье. Временами,
правда, тело тосковало по въевшемуся в плоть и
кровь распорядку боксерских тренировок, но в об-
щем-то физических нагрузок хватало: и обязатель-
61
ная гимнастика, и строевые учения, и баскет по
вечерам, и новый для южных аборигенов вид спор-
та — лыжня.
Дни летели, как образцовая команда пожарни-
ков на пожар. Первый семестр в училище шел
к концу. В один из субботних вечеров, за несколь-
ко дней до нового, 1956 года, Валерий захлопнул
учебник по органической химии и потянул к себе
другой — по английскому языку. В комнату на
дружеских правах — без стука ввалился румя-
ный от ветреного декабрьского мороза Эдик Ба-
лашов.
— Долбишь, старик? А про тебя Пичугин се-
годня спрашивал! Как, говорит, там ваш ташкент-
ский чемпион? Может, забежит на минутку?
И сердце Валерия екнуло. Не слыша уже, что
еще молотит языком Эдик, он сгреб со стола учеб-
ники, забросил на полку и, всовываясь на ходу
в рукава кителя, вылетел пулей в коридор. По до-
роге его несколько раз бросало то в жар, то в хо-
лод. Он наспех придумывал для Пичугина оправ-
дания, которые так или иначе сводились все
к одному: вовсе он никакой не зазнайка, просто,
мол, закрутила новая жизнь — перевести дух не
дает. «Не надо упреков! — повторял он про себя
заготовленную впрок фразу. — Я все понимаю.
Я виноват. Я каюсь».
Но каяться ему не пришлось.
Едва только Валерий, здороваясь, увидел выра-
жение на лице Пичугина, он тотчас понял, что все
придуманные им фразы и оправдания тому просто-
напросто ни к чему. Пичугин вяло глянул на По-
пенченко, сказал, ровно мимоходом:
62
— Первенство ЦС «Динамо» у нас в училище
проводить решено. Слыхал?
— Ребятам интересно будет, — отозвался вме-
сто ответа Попенченко.
Он как-то сразу погас. По дороге он размечтал-
ся, предвкушая после первых слов неизбежного
объяснения, не спеша, обстоятельно и со вкусом
поговорить с Пичугиным как единомышленники,
как боксер с боксером. Вспомнить знакомые обоим
имена, разобрать по косточкам чей-нибудь бой, и не
просто разобрать, а обязательно чтоб с боксерскими
терминами, с теми смачными жаргонными словеч-
ками, по которым так крепко стосковалась душа...
Но Пичугин сказал «угу!» и добавил только:
— Ну, танцуй в раздевалку. Разомнись не-
много.
В зале, кроме Попенченко, оказалось еще чело-
век семь-восемь, не больше. Одна пара волынилась
в спарринге; видно было, что они мало что толком
умеют и оттого, тыча друг в друга набившим оско-
мину прямым левым, не видят в своем занятии ни-
чего, кроме скуки. Остальные занимались кто чем.
Один бесцельно хлестал по мешку, не жалея ни
своего времени, ни кулаков. Мешок то вздрагивал,
как ему и положено, то — и так чаще — мотался
из стороны в сторону от могучих, но бесполезных
в боксе толчков. Другой парень барабанил по гру-
ше; может, у него и была какая-то своя скрытая
цель, но Валерию ее обнаружить не удалось. Еще
трое лениво перебрасывались тяжелой, набитой
тряпками старой футбольной покрышкой. А послед-
ний — здоровенный, с великолепной атласной ко-
жей гигант, видно, совсем новичок, — ломался
63
перед Пичугиным во всех суставах, старательно
пытаясь принять классическую боксерскую стойку.
Правая перчатка у подбородка; левая рука, согну-
тая в локте, выдвинута вперед; прочно заброниро-
ванная голова устремлена чуть правее линии левой
ноги; одна пятка слегка приподнята, другая под-
вернута внутрь...
Попенченко усмехнулся: не очень-то ты, видно,
чувствуешь себя в своей тарелке — с такой фигу-
рой можно бы и попросторней встать! Ну да где
там классика! Сам Валерий работал всегда
в вольной, единственно для себя удобной, с трудом
найденной в долгих тренировках стойке; Матуле-
вич справедливо считал, что сколько людей, столь-
ко должно быть и фасонов костюма. Конечно,
и классическая, вывезенная в свое время с Британ-
ских островов стойка — штука полезная, да не для
всех! Боксер це манекен с витрины, боксер должен
искать свою боевую форму в самом себе, прилажи-
вать не себя к ней, а ее к собственному позвоноч-
нику и костяку. Но Пичугин, судя по всему, при-
держивался иной точки зрения.
Что ж, дело хозяйское! Попенченко поплевал
на ладони, взял скакалку, зачастил в меняющемся
ритме легкими подскоками вдоль стены. Пота не
было. «Это хорошо! — с удовлетворением подума-
лось Валерию. — Лыжи да баскет даром не пропа-
ли. Пока в форме!»
Минут через пять подошел Пичугин. Поглядел
немного, чему-то хмыкнул, потом сказал:
— Может, на лапы раунд-другой? Похвались,
чем можешь.
Пичугин на лапах, кажется, был мастак. И темп
64
сразу взял подходящий и встречал пружинисто,
плотно... Только вот будто скучно ему... Но Валерий
решил не спешить с выводами. Отработал оба раун-
да с аппетитом, честно, вкладываясь, когда надо,
в удар.
— Ничего, в правой у тебя есть железка...
И резкость в порядке, — одобрил Пичугин, сбрасы-
вая в угол лапы. — Затекли малость, — встряхивая
руками, опять усмехнулся чему-то своему он.
«Чего он все мямлит? — уже зло подумалось
Валерию. — Не по нраву, что ли, ему пришелся?»
А Пичугин уже пошел от него, бросив на-
последок :
— Тренируемся по вторникам, четвергам и суб-
ботам! Остальное ты и без меня знаешь: валяй
рисуй сам!
Это следовало понимать только так: хлопот, де-
скать, и без тебя много, а ты не новичок, опыт
у тебя есть... Ну и давай не отнимай зря
время!
В следующие четверг и субботу было все то же
самое. Пичугин подолгу что-то черкал в контроль-
ном журнале; приноравливал новичков к насмерть,
видимо, полюбившейся ему классической стойке;
секундировал в однообразных, похожих, как два
гривенника, друг на друга спаррингах. К Попенчен-
ко он подходил только на пять-десять минут, чтобы
дать тому поработать на лапах.
В следующий вторник Валерий уже совсем было
собрался на тренировку, но вдруг остановился
в дверях, несколько секунд о чем-то раздумывая,
а потом махнул рукой и ушел до ночи
в «читалку».
б в. Попенченко
65
❖ * ❖
«Начало и середина января промчались, не дав
оглядеться. Возвращаясь однажды вечером из го-
рода, Попенченко наткнулся в вестибюле училища
на афишу. В афише говорилось, что в следующее
воскресенье в актовом зале начнутся бои на пер-
венство ЦС «Динамо».
До воскресенья оставалось три дня, и Валерий,
даже не раздевшись, бросился искать Пичугина.
— Ну чего волнуешься! — удивился тот. —
Я же с самого начала сказал: будешь в среднем ра-
ботать. А в списки я тебя давно уже внес. Пойдем
взвесимся.
«Эк ведь как у него все просто! — злился, идя
следом за Пичугиным, Попенченко. — Даже пар-
шивого спарринга не провел ни разу со мной... Не-
ужели ему все до лампочки? Или, может быть, на
чемпионство мое надеется?»
— Ты, Попенченко, не тушуйся. Я в тебя ве-
рю, — будто угадал мысли сопящего у него за спи-
ной спутника Пичугин. — Удар у тебя поставлен,
физически ты в полном порядке... Чего еще?
«Ав самом деле, чего еще? — чуть было не
взорвался Валерий. — Из зала ты меня не гнал...
На лапах со мной поработал... По плечу при встре-
чах похлопываешь... Чего же еще?! Вот если
и остальных участников первенства тренируют тоже
Пичугины, тогда действительно — полный поря-
док!» Но вслух он ничего не сказал. А вес оказал-
ся тютелька в тютельку. Хоть с этим-то без забот:
ни сгонять, ни добирать не придется...
Первого своего противника, крепкого, но мало-
66
техничного парня откуда-то с востока, Валерий сва-
лил в первом же раунде.
Соревнования проводились в актовом зале. Еще
накануне в училище вдруг вспомнили, что Попен-
ченко чемпион прошлого года среди юношей. Эта
бородатая новость, как бы заново родившись, бук-
вально не сходила теперь ни у кого с языка. К Ва-
лерию подходили в читальне, останавливали в ко-
ридоре, подсаживались к его столику в столовой.
Все непременно выражали твердую надежду, что он
не подведет, постоит за честь училища и так далее
в том же роде. И все непременно кончали тем, что
размашисто хлопали его по плечу. Валерий к концу
дня уже начал морщиться — так, чего доброго,
и в землю вогнать можно!
В зале добрая треть состояла из его болельщи-
ков. Валерию это, конечно, льстило, но вместе
с тем он побаивался своей авансом выданной попу-
лярности. Все очень хорошо, все просто прекрасно,
но тренировок-то настоящих перед матчем все-таки
не было.
Когда парень, кажется, он приехал из Хабаров-
ска, лег в первом раунде и не пожелал встать, ре-
бята в зале чуть с ума не посходили от чрезмерных
восторгов. Герой суворовского, кажется, становился
и героем военно-морского училища. Кто-то даже не
поленился сбегать в дом № 65 по улице Герцена,
сообщить там приятную новость. Пичугин, как все-
гда, хмыкнул, чему-то усмехнулся, треснул тяжелой
ручищей по плечу.
Второй бой был с москвичом Сосниным.
Валерий сразу почувствовал, что Соснин тер-
тый калач и на откровенный, как хабаровчанина,
6*
67
удар его не посадишь. Поначалу москвич завел иг-
ру в кошки-мышки; финтил, постреливая от слу-
чая к случаю одиночными прямыми, внимательно
щупал глазами противника. Но уже во втором раун-
де он что-то понял, что-то нашел, что искал, стал
неожиданно сам стремиться к ближнему бою. Ва-
лерий не возражал. Растраченной за месяцы без
тренировок техники все равно не хватало, а в ближ-
нем возможностей провести внезапный сильный
удар куда больше.
Схватывались все чаще и чаще. Москвич в этой
изнурительной силовой рубке ничуть не уступал.
Во всяком случае, очки они набирали ухо в ухо.
И вдруг Соснин... сел! Сначала сел, а потом, видно,
передумал и лег на бок.
Попенченко поначалу даже не понял, что, соб-
ственно, произошло, какой из его беспорядочных,
сумбурных ударов дошел. Но потом, видя, как Сос-
нин хватает раскрытым ртом воздух, понял: солнеч-
ное сплетение!
В зале неистовствовали; болельщики-курсанты
не жалели ладоней, грохотали в паркетные полы тя-
желыми, подбитыми стальными подковками подош-
вами. Валерий, окончательно уверовав в счастливую
звезду Пичугина, с нарочитой ленцой пошел через
ринг к себе в угол.
Соснина спас гонг.
Правда, на седьмой секунде он сумел встать на
ноги, но бой вести вряд ли бы мог. Его секундант,
верткий, худощавый паренек лет двадцати двух,
двадцати трех — не больше, живо оттянул ему ре-
зинку трусов и зашептал, зашептал, кивая головой
в сторону Попенченко. Соснин молча закрывал гла-
68
за, стараясь втягивать в себя воздух как можно
глубже. Потом он отвел перчаткой руку тренера,
улыбнулся и сказал тому что-то коротко и очень
уверенно.
В третьем раунде с первых же секунд все пошло
не так; везение Попенченко как-то вдруг сразу
и наотрез кончилось. Сначала он пропустил в го-
лову довольно сильный удар, а потом внезапно
почувствовал — не от удара, нет! — прочную, до
конца раунда усталость. Он не сложил оружия, он
продолжал наступать, продолжал бить, но москвич,
будто обретя второе дыхание, легко и по всем ста-
тьям его переигрывал.
В рядах недоуменно примолкли; во втором раун-
де был один Попенченко и почти не было Соснина,
а тут вдруг все наоборот — есть Соснин, но где же
Попенченко? Откуда было ребятам знать — на тре-
нировки-то они с ним не ходили!
Соснин продолжал набирать очки. Легко дви-
гаясь по рингу, он кружил, как ястреб, вокруг отя-
желевшего, потянувшегося к земле противника,
расстреливая его с дистанции, а со второй половины
раунда внезапно изменил тактику и пошел в атаку.
Попенченко ничего больше уже не мог сделать. По-
нимая, что бой безнадежно проигран, он только
тянул, обреченно торопя, подгоняя время.
Так он и кончился, этот третий раунд.
И когда судья поднял вверх руку Соснина, Ва-
лерий опустил голову».
* * *
Это был нокаут. Первый и последний в жизни
нокаут. И что досаднее всего: нокаут я получил без
69
удара. Нокаутирована была моя вера и в самого
себя и в бокс. И самое страшное, я не знал: только
ли в Соснине и в Пичугине все дело?
Помню, как сразу же после боя я накинул ши-
нель и убежал из училища, как бродил по промерз-
шим пустынным улицам, как скрипел от стыда
зубами, как проклинал все на свете. Ну да, Пичу-
гин! Ну да, Соснин! А ты-то, ты сам?! Разве не ть!
говорил себе перед матчем, что недостаточно трени-
рован, что нельзя с одним сносно поставленным
ударом и физической — на лыжах да у баскетболь-
ного кольца! — подготовкой лезть на ринг? А кто
красовался после легкой, ни черта не стоящей
победы над хабаровчанином, кто пыжился, играл на
зрителя, когда Соснин свалился в нокдаун от слу-
чайного, шального удара? Вот и получил по заслу-
гам! Вот и не посрамил честь училища!
Мысли были бессвязные, рваные. Разобраться
в них, доискаться до чего-то путного не хватало
сил. Голова раскалывалась от тупой, нудной боли.
Уши горели то ли от мороза, то ли от стыда.
А в висках стучало все одно и то же: к черту!
К черту Соснина* К черту Пичугина! К черту бокс!
И бокс действительно полетел к черту. Я пере-
стал ходить на тренировки, засунул на дно чемо-
дана алую чемпионскую майку, боксерки, сверток
со своими ташкентскими и грозненскими призами
и отослал все это в Москву матери малой товарной
скоростью. «Хватит с меня и занятий в училище.
Стать морским офицером — не так уж этого ма-
ло!» — решил я тогда. Но было в таком решении
много непродуманного, много фальши. И суть за-
ключалась не в том — стать или не стать морским
70
офицером. Здесь, собственно, вопроса не было. Важ-
но — каким стать! Китель с погонами — только ки-
тель с погонами. А что под ними, какой человек
их будет носить?! Как быть с самосовершенствова-
нием, с деланием самого себя? Отказаться от бок-
са — означало бы не только временно отступить,
сдать позиции; нужно было искать ему эквивалент,
замену, которая смогла бы заполнить собою обра-
зовавшийся во мне вакуум.
И я стал искать.
Не умея придумать ничего другого, я вновь об-
ратился к спорту. Выбирать было из чего. В суво-
ровском по укоренившимся там традициям высоко
котировалась спортивная всесторонность: чем боль-
ше разрядов, тем весомее авторитет. У меня были
разряды по боксу, гимнастике, шахматам, футболу,
метанию диска, плаванию, бегу — словом, целый
набор!
Выбор помог сделать Игорь Демух. Он, едва
приехав в Ленинград, увлекся бегом. Мы с ним еще
с зимы регулярно, изо дня в день, устраивали про-
бежки. По утрам в окрестностях училища было
почти безлюдно, и нам никто не мешал. Игорь от-
носился к своим тренировкам весьма серьезно, гля-
дя на него, втянулся и я. «А почему бы тебе всерь-
ез не заняться легкой атлетикой? — часто говорил
Игорь. — Ну хотя бы тем же бегом с барьерами?»
«Ав самом деле! — решил после боя с Сосни-
ным я. — Барьеры так барьеры! Чем это хуже бок-
са? В конце концов любой вид спорта, если его
приноровить к своим интересам, даст все, что нуж-
но, что прежде мне давал бокс».
И я стал заниматься бегом с барьерами. Раздо-
71
былся формой, выпросил у нашего завхоза шиповки
и стал вместе с Демухом ходить на стадион.
Но на душе все-таки было муторно. Я все еще
не понимал того, что же, собственно, произошло.
Верно или ошибочно мое решение бросить бокс?
Не в Соснине же и не в Пичугине искать ответа!
Ответ на мои сомнения мог быть только во мне
самом. И он, этот ответ, эта единственная тогда
правда, сводился коротко к тому, что я проиграл
не Соснину, а собственному легкомыслию; дело,
если оно тебе дорого, если ты ставишь на него все
свое будущее, нельзя подчинять минутным, случай-
ным желаниям, нельзя приносить в жертву деше-
вому фанфаронству, пижонской позе, нельзя, пусть
даже временно, допускать, чтобы девизом этого
дела становилось извечное русское «авось»! Именно
в этом и были тогда весь урок и вся суть.
Но в то время я еще не понимал всего. Не по-
нимал и продолжал ходить на стадион с Игорем
Демухом.
* * *
«Забег на полторы тысячи начался ровно.
Но уже к концу первого круга Демух оторвался от
основной группы. Не то чтобы он рискнул на ран-
ний рывок; просто Игорь обдуманно наращивал
скорость. Бежал он легко, изящно; на него было
приятно смотреть. В самой манере его бега ощуща-
лось что-то математическое; казалось, Игорь, точно
знает, на что способен, рассчитал до грана свои ре-
зервы и ведет бег четко по графику, будто перед
глазами у него циферблат часов, по которым он све-
ряет свои секунды.
72
Так оно примерно и было.
Попенченко, следя за забегом, вспоминал, как
Игорь десятки, если не сотни, раз тщательно выве-
рял по хронометру каждую каплю накопленных на
тренировках сил, скрупулезно зондировал запасы
моральной и физической энергии. И сейчас бег его
напоминал работу бесстрастной, не знающей сомне-
ний машины: он не соревновался с соперниками —
он просто выкладывал свои карты на стол. И если
на остальных участниках забега сказывались такие
неизбежные в спорте вещи, как влияние соседа, дух
соперничества, боевой азарт, Игоря все это не каса-
лось. Казалось, что он бежал не по гаревой дорож-
ке, а по циферблату часов, бежал вслед за стрел-
кой, темп которой был отрепетирован, выверен
и окончательно задан. И темп ее — в этом Игорь
был совершенно уверен! — опережал силы против-
ников. Он задолго до соревнований узнал лучшее
время лучшего соперника и перевел свою стрелку
на несколько секунд вперед.
На залитых ослепительным апрельским солнцем
трибунах царило затишье. Победитель забега явно
определился, уверенно и неодолимо шел к финишу,
и ждать сюрпризов или неожиданностей, казалось,
не было никаких причин. Разве что чудо произой-
дет! Но чудес, как известно, ни в жизни, ни
в спорте не бывает.
И чуда не произошло. Просто один из участни-
ков забега, рыжий парень в просторной, не по пле-
чу, запачканной мелом синей майке, оторвался от
основной группы и пошел вперед. Сначала на трибу-
нах решили было, что рывок Рыжего — жест отчая-
ния и сейчас же иссякнет. Так же подумалось
73
и самому Игорю, который хотя и оглянулся на
внезапное движение трибун, но нисколько не утра-
тил своего уверенного спокойствия. Но рывок не
иссяк. Может быть, он и был актом отчаяния, толь-
ко Рыжему было на это наплевать. Рыжий просто
хотел победить и для этого все быстрее шевелил
ногами. Лицо его свело внутренним напряжением,
стянуло мукой, которая возникла где-то в нервной
петле завязанных в один узел желания и воли
к победе; но разрыв между ним и Игорем сокра-
щался.
Трибуны встали. Казалось, порыв, который
толкнул Рыжего к подвигу, к самой трудной из зем-
ных побед — победе над самим собой, этот могучий,
яростный, полный ликующей одержимости порыв
передался и зрителям, поднял их на ноги.
Попенченко не спускал глаз с Рыжего и жадно
ему завидовал. Он знал, что тот переживает сейчас
секунды слепящего, острого счастья. И в то же вре-
мя Валерий знал, что сам он в своей возне с барь-
ерами вряд ли когда-нибудь испытает подобное чув-
ство. А именно его-то ему так не хватает послед-
нее время!
А Игорь между тем сдался. Нет, он не сошел
с дорожки, он даже попытался было убыстрить бег,
но по лицу его уже растекались растерянность
и недоумение. Момент внезапно потребовал боль-
ше, чем он рассчитывал сделать, и неспособный от-
ступить от ранее заданной программы механизм
разладился. Окрыленность, безудержный нервный
взрыв — эти свойства присущи лишь бунтующему
в борьбе духу; в точный, но бесстрастный матема-
тический расчет их не заложишь.
74
...Валерий не стал ждать конца забега; он знал,
что карты Игоря биты. Так и не сумев окончатель-
но стряхнуть сумятицу навалившихся на него
чувств, Попенченко долго еще бродил по стадиону.
Он, конечно, знал, что в западной части стадиона
уже сколочен из неструганых, сочащихся пахучей
смолой досок широкий навес, который должен был
защищать от дождя недавно установленный там
ринг, и ноги всякий раз, когда их хозяин забудет-
ся или задумается, сами по себе приводили его
туда. Валерий чертыхался в душе, напускал неза-
висимый, равнодушный вид и поворачивал
назад...
В один из таких моментов за спиной у него
раздался негромкий, чуть насмешливый голос:
— Эй, парень! Послушай-ка. Если тебя внезапно
пихнут к стенке и ударят прямым правой в голову,
что ты тогда сделаешь?
— Скажу, что мне это доставило массу удоволь-
ствия! — огрызнулся, оборачиваясь, Валерий.
Перед ним стоял плотный, кряжистый человек
лет сорока, с красной, будто натертой наждачной
бумагой, физиономией. На широких скулах смеш-
ливо подрагивали крепкие желваки, а в прищурен-
ных светлых глазах просматривалась глубоко за-
прятанная хитринка. Здоровяк нисколько не оби-
делся, подбросил вверх на ладони плоскую белую
лепешку из глюкозы и витамина С, поймал ее,
ловко сунул за щеку и, будто не слыша, повторил:
— Прямым правой в голову. А?
— Ну, уйду под руку и боковым в солнечное...
А что?
— Нет, ничего, — быстро отозвался мужчина.
75
И добавил: — Видел, как ты на барьерах валан-
даешься... Могу, если желаешь, помочь.
— А вы кто? — спросил ни к селу ни к городу
Попенченко. — С бегуном вас и в потемках не спу-
таешь...
— Кусикьянц! — тотчас назвался незнакомец,
протягивая руку. — Да и ты такой же барьерист,
как я мадам Кюри-Склодовская. Слыхал про такую?
— Слыхал, — отозвался, совсем сбившись, По-
пенченко. — Слыхал! Ну, а дальше?!
— А дальше опять слушай. Я не мадам, я тре-
нер по боксу, — как ни в чем не бывало сказал
Кусикьянц. — И ты тоже не мадам, ты боксер.
А боксер боксирует. Хочешь?
Попенченко хотел, очень хотел, но предпочел
промолчать. Уж очень напористый попался ему дя-
дя! Черт его знает, может, разыгрывает...
Но Кусикьянц не разыгрывал.
— По барьерам я, конечно, не такой уж спец,
но кое-что дельное подсказать могу, — сунув за ще-
ку вторую лепешечку, продолжал он. — А вот на
мешке или на лапах — тут ты не пожалеешь...
Не договорив, Кусикьянц вдруг повернулся и по-
шел. Спокойно так пошел, будто и не было у них
никакого разговора. И хотя Попенченко, идя сзади,
понимал, что в несмолкаемом ни на миг гуле ста-
диона шагов его наверняка не слышно, он каким-то
подсознательным чутьем абсолютно точно знал, что
Кусикьянцу незачем оглядываться, чтобы убедить-
ся, что его новый знакомый шагает за ним следом.
Под дощатым навесом, куда, наконец, дошагал
за Кусикьянцем Попенченко, работали сразу че-
ловек десять. Тренировка, как понял Валерий, нача-
76
лась совсем недавно, и кое-кто из ребят уже плавал
в собственных майках. Первый пот — самый обиль-
ный; его выжимают, чтобы боксер стал суше.
Влаги должно остаться ровно столько, сколько на-
до, чтобы мышцы не теряли эластичность; излиш-
ки — за борт, от воды еще никто не становился
сильнее.
Только на одном майка оставалась почти сухая.
Впрочем, он, судя по всему, ни черта и не делал.
Здоровенный верзила, с могучей, как фонарный
столб, загорелой шеей и литыми вислыми плечами,
стоял, расставив ноги, возле груши и легонько по-
колачивал в нее кулаком. Не ради работы, просто
так, от скуки.
— Мотовилов! — окликнул его Кусикьянц, под-
ходя к навесу. — Проснись на минутку, я тут тебе
противника привел. — И только тогда обернулся
к Попенченко. — Значит, говоришь, уход под руку
и с правой в солнечное? Ну что ж, орел, покажи,
как ты это делаешь...
Попенченко обозлился. Во-первых, в Мотовилове
за девяносто; во-вторых, нельзя же вот так, сразу;
а в-третьих... А в-третьих, едва только сунув руки
в подставленные уже кем-то перчатки, едва ощутив
на запястьях упругое, чуть туже, чем надо, кольцо
шнуровки, Валерий неожиданно почувствовал в ду-
ше легкую, бездумную радость, словно он после
долгой, нудной и изнурительной работы на солнце-
пеке окунулся вдруг в теплую, ласковую, освежаю-
щую ум и тело речную волну. И, уже подлезая под
канаты ринга, Валерий удивился, что совершенно
не ощущает привычной застенчивости, а, наоборот,
чувствует себя легко, будто вокруг не незнакомые
77
ему, чужие парни, а чуть ли не давние приятели
и друзья. «Хороший, видно, он мужик, этот Ку-
сикьянц! С ним просто...» — подумалось еще Вале-
рию, перед тем как он выпрямился по ту сторону
канатов ринга.
И случается же так иногда в жизни, что Мото-
вилов сразу же толкнул его спиной на канаты
и, будто торопясь выполнить тайный уговор, тяже-
ло ударил в голову прямым правой. Валерий быстро
присел, уведя голову вниз и вправо, и, ощутив аван-
сом весь свой вес в правой перчатке, бросил ее
вместе с корпусом в резком хуке чуть выше резин-
ки мотовиловских желтых трусов. Тяж согнулся
пополам, гулко два раза и медленно, будто демон-
стрируя, что ему некуда спешить, повалился на пол.
Но Валерий даже не ощутил законного бы в та-
кой ситуации чувства гордости. Помогая подняться
все еще пребывающему в недоумении Мотовилову,
он даже и не пытался вслушиваться в посыпав-
шиеся за рингом восклицания в его адрес; он толь-
ко чувствовал огромную, ни с чем не сравнимую ра-
дость оттого, что наконец-то вновь и теперь уже
навсегда вернулся в бокс.
Потом к нему подошел Кусикьянц, окинул взгля-
дом его откровенно по-детски счастливую физионо-
мию, насмешливо развел руками и сказал:
— Это, парень, чепуха — ткнуть случайно кула-
ком куда надо. Мотовилов, он у нас добряк; попро-
сишь —и в другой раз даст такую возможность!
Ну, а теперь говори: почему бросил бокс?
— А кто же его бросал? Я его не бросал, —
сказал неожиданно для себя Валерий.
Сказал и вдруг сам понял, что это была правда».
78
* # #
Да, это была правда. И Кусикьянц мне ее помог
понять. Так же, как в свое время мне помогали
понять правду о себе Матулевич, сосед-суворовец
Виль Румянцев, школьные приятели Саша Архан-
гельский, Борис Кириллов...
Может показаться, будто в каждой новой ситуа-
ции, в каждой жизненной перипетии заключается
всякий раз своя собственная, не имеющая ничего
общего с предыдущими правда, будто с изменением
условий изменяется и содержащаяся в них истина.
Но это не так. Мне думается, что правда для че-
ловека всегда одна, и правда эта — он сам. Она, эта
правда, в зависимости от обстановки облекается
в те или иные поступки, в ту или иную форму по-
ведения, но суть ее всегда остается неизменной, так
же как на протяжении всей человеческой жизни
остаются неизменными группа крови или отпечатки
пальцев. Понять себя и значит узнать эту правду.
Но понимается она не вся и не сразу. Процесс
самопознания сопровождает нас всю нашу жизнь.
И чем богаче человек, чем сложнее личность, тем
больше иксов и игреков на его пути. Раскрыть их
истинное содержание нельзя в одиночку. Без по-
мощи, без сочувствия окружающих ни один из нас
не в состоянии этого сделать. Но человек может
сознательно выбирать для себя и цель и маршрут
к ней. Кто жаждет самопознания, тот всегда будет
искать таких людей и таких ситуаций, которые
глубже и острее способны раскрыть его внутренний
мир, обнажить его неповторимую индивидуаль-
ность.
Мне в этом везло не больше, чем остальным.
79
Ища себя, я часто блуждал в потемках, еще ча-
ще ломился в открытые двери и уж совсем часто
разбивал в кровь кулаки, сражаясь не с действи-
тельным противником, а с выдуманными призрака-
ми, или, как говорят в боксе, со своей тенью. Но бой
есть бой; любой бой, пусть даже с тенью, закаляет
и учит. Так получается в боксе; точно так же вы-
ходит и в жизни. Если ты боец и если ты однажды
уже вкусил боя, ты всегда будешь стремиться вер-
нуться в борьбу.
Конечно, и бег с барьерами, как любой другой
вид спорта, тоже борьба. И тоже борьба не только
с противниками, но и с самим собой. Но для меня
это не годилось. Матулевич не придумал когда-то,
а только разыскал во мне боксера, и я им с той по-
ры навсегда остался. Не сумев до конца разобраться
в истории с Пичугиным и Сосниным и бросив из-за
этого бокс, я принял за свою правду лишь свои
поступки. В этом и содержалась вся суть кон-
фликта.
Искренне заблуждаясь, я упрямо ходил на ста-
дион, упорно тренировался в беге, добросовестно
занимался барьерами. Но изнутри мною владел
бокс. И формальное, навязанное ошибкой решение
не могло стать отказом от бокса по существу.
Кусикьянц это сразу увидел. На моей физионо-
мии было прямо-таки написано то скрытое неудов-
летворение, те внутренние противоречия, которые
в те дни буквально раздирали меня на части.
Присматриваясь к моей возне с барьерами,
Кусикьянц, как тренер и как человек, отчетливо
видел не только то, что я настойчиво стремился
показать окружающим и самому себе, а и то, что
80
за всем этим стояло. Он понял, что я боксер и что
бокс — это именно то, что мне нужно.
И Кусикьянц не ограничился одними раздумья-
ми; он быстро и решительно воплотил их в дейст-
вия. В те дни Пичугин ушел из секции, а мне хо-
дить на стадион не хватало времени. Вернувшись,
как блудный сын, душой в бокс, я не мог вернуть-
ся в него фактически. Возникала новая дилемма.
Кусикьянц ее разрешил просто. Он, на мое счастье,
оказался как раз из тех, кто, обладая огромной
душевной щедростью, был способен на подобную
простоту: он сам стал ходить в училище. Выхлопо-
тав у командования разрешение, Кусикьянц начал
тренировать меня в свое свободное время.
Вряд ли уже тогда он видел во мне будущего
чемпиона страны или тем более претендента на
золотую медаль в Токио. Слишком была бы велика
дистанция для таких прогнозов! Просто Кусикьянц,
Григорий Филиппович Кусикьянц, мой постоянный
с тех пор тренер, мой старший друг и товарищ,
поступил так, как ему велело сердце. Он понял, что
мне нужна была помощь, по-человеЧески предло-
жил ее.
Конечно, Кусикьянц мог бы и пройти мимо;
какое, в сущности, ему было до меня дело! Но он
не прошел. Он заинтересовался, он задумался, он
вмешался в мою жизнь и, приобщив вновь к боксу,
по сути, сделал за меня то, что я рано или поздно,
но непременно бы сделал и сам. Кусикьянц стал
в моей жизни вторым из тех, кто лучше меня знал,
что мне на самом деле нужно: боец, если он од-
нажды уже вкусил боя, всегда будет стремиться
вернуться в борьбу!
6 В. Попенченко
81
6. В ТЕНИ
СОЗВЕЗДИЯ
«Ленинградская городская спартакиада закон-
чилась для Попенченко в кафе-мороженое.
Между Валерием и Кусикьянцем стояла на столе
бутылка сухого шампанского. Вино, разлитое по
бокалам, давно выдохлось; шарики клубничного
пломбира осели пузырчатой сиреневой кашей; плос-
кая латунная пепельница до краев переполнена
окурками.
82
— Мастер, настоящий мастер, лепит бой как
скульптор, — вновь прикуривая неизвестно какую
по счету сигарету, говорил Кусикьянц. — Ав чем
задача скульптора? Превратить глину в свой замы-
сел. Вот и Назаренко мял тебя на ринге, как глину,
навязывал свой собственный замысел. Свой собст-
венный, понимаешь?
— Понимаю, что не мой, — улыбнулся Вале-
рий. Он уже немного устал от разговоров, но го-
рячность тренера ему импонировала, если не льсти-
ла. — Зачем бы ему мне мой же замысел навя-
зывать?
— У тебя вообще замысла не было! — отрубил,
не принимая шутки, Кусикьянц. — А у Назаренко
был. Назаренко добивался того, чтобы ты работал
не так, как тебе хочется, а так, как ему! Вот ты и
мучился, лез на стенку... Делал не что умел, а чего
хотел Назаренко. И правильно: Назаренко не По-
пенченко, Назаренко — ас!
...Назаренко действительно не Попенченко. Ва-
лерий понял это, едва их пригласили на ринг.
— Трехкратный чемпион СССР, мастер спорта
Борис Назаренко! — торжественно прогремело в ре-
продукторах, и зал тотчас ответил аплодисментами.
Могучее созвездие средневесов — Шатков, Фео-
фанов, Назаренко! Есть и еще один — Глеб Толсти-
ков, но тот, кажется, вышел из игры. А кто такой
Попенченко? Прошлогодний чемпион страны среди...
ах, юношей? Ну, понятно.
И Валерий усмехнулся, вспомнив недавний раз-
говор в коридоре училища. Когда его, единственно-
го из курсантов, включили в состав участников
спартакиады, заведующий кафедрой физподготовки
6*
83
подполковник Начасов вновь разрешил тренировки
на стадионе. В тот раз он остановил в коридоре
Попенченко и, явно смущаясь и переживая, поин-
тересовался:
— Скажите, а Соснин будет?
— Нет, товарищ подполковник, — ответил Ва-
лерий. — Соснин москвич.
Соснин! Что Соснин?! Сам трехкратный чемпион
Союза мастер спорта Борис Назаренко натирает
возле ринга канифолью подошвы боксерок.
До гонга еще оставалось несколько секунд, и По-
пенченко попытался восстановить в душе поколеб-
ленную ясность. К финалу он пришел хорошо. Оба
боя выиграл нокаутом, третий хотя и по очкам, но
чисто. Кусикьянц, правда, отмалчивался, не хва-
лил, но в общем было видно — доволен. Еще с утра
Валерий донимал его, есть ли шансы выиграть
у Назаренко, но Кусикьянц, будто не слыша, дол-
бил одно: «Будь активнее. Предельно активнее. На-
слаивай атаки на атаки!»
Сейчас Кусикьянц старательно льет из кувшина
на полотенце, точно Валерий может невзначай
вспыхнуть и тихо-мирно сгореть. А сам и не глядит
в сторону Попенченко. О чем он думает? Может,
о том, что напрасно не давал Валерию на трениров-
ках спаррингов, почти не работал с ним на лапах?
Только вряд ли. Кусикьянц, видимо, не желал пока
навязывать чего-либо своего, хотел присмотреться
к нутряному, если он есть, таланту Валерия. Не зря
же он в отличие от Пичугина не пытался вмеши-
ваться в сугубо личный, остро индивидуальный по-
черк боксирования Попенченко, не стремился наси-
ловать его, приладить к обычной классической ма-
84
нере. Все, что он требовал от нового ученика, это
интенсивности физических нагрузок; до третьего
пота заставлял бегать, играть в баскет с мальчиш-
ками, подсовывал то мешок, то скакалку — словом,
накачивал, как только мог. А на все вопросы По-
пенченко, как же все же он будет боксировать, от-
вечал неизменным: «Работай, как Сработал прежде.
А я посмотрю».
«Работай, как работал прежде!» Проще сказать,
чем сделать... Особенно когда на ринге такой ма-
стер, такой ас кожаной перчатки, как Борис На-
заренко. Попенченко пробовал все три раунда, и все
три раунда попытки его недалеко уходили от бла-
гих желаний. Назаренко не только путал его карты,
он, по сути дела, вообще не давал вести бой. Во вся-
ком случае, то, что делал Валерий на ринге, напо-
минало бой весьма отдаленно. Энергии, физического
запала Попенченко вкладывал даже больше, чем
надо. Но активность его уходила как в песок; атаки
разбивались, едва возникнув, вязли в непробивае-
мой стене защит, уклонов и нырков, великолепной
работы ног и корпуса, рассыпались как карточные
домики, теряя свою фабулу и заодно смысл. Взры-
вам физической энергии противника Назаренко про-
тивопоставлял умную расчетливость большого ма-
стера. И главное заключалось не столько в том, что
он не давал по-настоящему работать Валерию, сколь-
ко в том, что навязал ему метод боя, в котором Ва-
лерий, не находя себя, попросту не знал, что ему
делать.
Гонг в конце третьего раунда застал Попенченко
в полном недоумении; он еще был полон нерастра-
ченных сил, но бой кончился, и в душе нарастала
85
острая неудовлетворенность. Вроде бы и не было
этих трех раундов. Во всяком случае, для него не
было.
И только когда он взглянул в противоположный
угол, где облокотился спиной на канаты Борис На-
заренко, у Валерия немного поднялось настроение.
Трехкратного чемпиона можно было выжимать
как губку! Назаренко тяжело дышал всей грудью,
и майка потемнела от пота — не так-то, значит,
легко достался ему этот бой. И Попенченко приоса-
нился, затанцевал горделиво в своем углу: посмот-
рите, мол, сколько еще во мне сил, будто и не было
боя, а так, разминка.
— Так могу я выиграть у Назаренко? — снова
повторил свой вопрос Валерий, отодвигая вазочку
с мороженым. — Могу или нет?
Кусикьянц усмехнулся, подозвал официантку,
помолчал с минуту и, наконец, сказал:
— Можешь. И не только у Назаренко. Ты там
в Выборге к Шаткову внимательней приглядись —
вот кто твой будущий противник!
Шатков! Еще Матулевич чуть ли не в тех же
самых словах говорил ему о Шаткове: твой буду-
щий противник. Да, Шаткова, если хочешь стать
в среднем весе первой перчаткой, никак не обойти!
Да и не одного Шаткова. А Феофанов — тень, ко-
торая наступает Шаткову на потки?! А тот же На-
заренко? Действительно, созвездие! В тени его, это-
го блистательного созвездия, Попенченко и не раз-
глядишь! Кто его, кроме Матулевича и Кусикьянца,
знает?
— Данные у тебя есть. Можешь со временем
86
стать классным боксером, — будто подслушал со-
мнения своего ученика Кусикьянц. — И станешь.
Если не будешь себя щадить, если будешь рабо-
тать... Главное у тебя есть — индивидуальность!
Без нее теперь на большом ринге делать нечего. —
Кусикьянц расплатился, ткнул в пепельницу послед-
ний окурок, встал. — А твое второе место на спар-
такиаде — не так уж это плохо! Основное сего-
дня — Выборг!
В Выборге проходили сборы боксеров перед
первой Спартакиадой народов СССР 1956 года.
В этой зоне средний вес представляли трое: Шат-
ков, Назаренко и Попенченко.
Валерия в Выборге интересовали только две ве-
щи: море и Шатков.
Море билось в прибрежный песок мягко и лас-
ково; июньское небо было полно пронзительной яс-
ности; легкие, почти прозрачные перистые облака
скользили так высоко, чуть ли не в космосе, что
совсем не давали тени; а сразу от пляжа начинался
старый, запущенный парк Монрено, который, каза-
лось, весь состоял из прохлады, покоя и отрешен-
ности.
С Шатковым же все было по-иному. Глядя на
него, Валерий будто попадал совсем в другой мир,
где покою и тихой радостной умиротворенности по-
просту не могло быть места. Шатков жил сосредо-
точенно и собранно, весь внутренне устремленный
к какой-то одной цели; много тренировался, много
работал, но умел и резко выключиться, целиком до
остатка отдаваясь отдыху. Со всеми он был предуп-
редителен, внимателен и вежлив, но ощущалась
в нем какая-то прочная, уверенная твердость, кото-
87
рая так четко просматривалась и в его боксерской
манере, в жестком почерке его боев.
С Попенченко Шатков держался так же, как
с остальными. Чего, пожалуй, нельзя было сказать
о самом Попенченко. К Шаткову Валерий относился
избранно, по-особенному. Не как к кумиру или там
идолу. Кумиров, ни тем более идолов для него в те
времена уже не существовало; мишура незрелого
воображения давно осталась позади, где-то в окон-
чившемся уже юношестве или еще глубже — в дет-
стве. Шатков для него был просто Шатков. И имен-
но в этом досягаемом, но еще не достигнутом «про-
сто», под которым для Валерия понималась всесто-
ронняя отшлифованность мастера экстра-класса, чьи
титулы и чья громкая слава являлись лишь неиз-
бежной, законной данью не выдуманному, разре-
кламированному идолу, а только человеку и только
человечьим, посильным не одному лишь Шаткову
делам, в этом «просто» и заключался для Валерия
весь смысл. Он верил, что и сам взойдет когда-ни-
будь на спортивный олимп; он знал, что и о нем
когда-нибудь будут думать и говорить: «Попенчен-
ко — это просто Попенченко!» И все. И баста. Не су-
пермен Попенченко, не доживший до зрелых лет
вундеркинд, а просто Попенченко — просто обыч-
ный, каких двенадцать на каждую дюжину, парень,
только вот пожелавший и сумевший в отличие от
других сделать из своей дюжинности мастера экстра-
класса. Гений от генетики — это все равно что
блондин либо брюнет: цвет волос не заслуга их вла-
дельца. Значит, и не из-за чего нос задирать, нечем
пыжиться да гордиться! Валерий же верил в то, что
гениальность, талант, мастерство не наследственная
88
исключительность, своего рода аномаль; он верил,
что гениальность — потенциальный резерв каждого.
Стоит только очень серьезно, навсегда захотеть, шли-
фовать себя всякий день, всякую минуту, и желае-
мое придет, непременно придет. Придет в качестве
пробужденных, вызванных к активной деятельности
резервов. Если к.п.д. дизеля или парового котла мож-
но увеличить, то почему нельзя сделать то же
с клетками мышц или с человеческим мозгом? А кто
скажет, какой к.п.д. у мозга? Вряд ли безразлич-
ный, ленивый к своим скрытым возможностям чело-
век использует и сотую часть силы своего интеллек-
та! А культуризм! Здесь же человек, как скульптор,
буквально лепит самого себя. И если это не погоня
за бицепсами ради бицепсов, если есть разумная,
трезво взвешенная, рассчитанная цель — к.п.д. физи-
ческой мощи, телесного здоровья можно неизмеримо
умножить. Словом, создал же труд из обезьяны че-
ловека! А уж человек с помощью упорного, целе-
устремленного труда может сделать из себя что
угодно. «Не знаю, может, это не так в искусстве,
в музыке, например, где необходим слух или особое
природное строение голосовых связок, — говорил
не раз Валерий. — Но спорт не музыка; в спорте
добиться мастерства может всякий!» Словом, как
бы там ни было на самом деле, но в себе Валерий
не сомневался.
Потому-то Шатков и не был для него кумиром;
Шатков был только живым примером того, чего
может добиться человек и чего хочет добиться сам
Попенченко.
А Шатков своего добиваться умел. Однажды
случай свел с ним Валерия в спарринге. Шатков
89
в те дни усиленно отрабатывал свою коронную трой-
ку: левой — левой — правая. Всех, с кем он рабо-
тал на ринге, Шатков неизменно просил боксиро-
вать так, чтобы для его тройки почаще находилось
в бою место. С той же просьбой он обратился и
к Попенченко. Валерий поначалу охотно кивнул, но
к середине раунда вдруг распетушился/ решил пока-
зать, что и он тоже кое на что способен. Кому этого
не хочется в девятнадцать лет! Особенно если в па-
ре с тобой чемпион страны и Европы! Неясно было,
что думал в эти минуты сам Геннадий Шатков, ко-
гда легко уходил от спонтанных, кроме эмоций, ни-
чем не подготовленных атак и. ударов, но о собст-
венной своей задаче он не забывал ни на се-
кунду.
В любой мало-мальски подходящий для него мо-
мент он с завидной неуклонностью пускал и пускал
в ход свою тройку. Левой — левой — правая! Ле-
вой — левой... Казалось, действует автомат; только
автомат, который умеет приноравливать ситуацию
к своей цели. Левой — левой — правая!
И Валерий сдался; проникся уважением к целе-
устремленности своего противника, остыл, стал ра-
ботать так, как его о том просили. А Шатков и
виду не подал; будто ничего не было. Пойти на-
встречу просьбе товарища — это только естествен-
но; увлечься, забыть о ней в пылу, пусть даже
учебного, боя, тоже понятно, бокс не вышивка;
остыть в какой-то момент, вновь вспомнить о своем
обещании — опять же все в порядке вещей! Так
почему бы и не отнестись так, как отнесся к этому
Шатков! И — хлопнуть по спине в раздевалке: будь
здоров, мол, Валера, до завтра!»
❖
А завтра, то есть, конечно, не совсем завтра,
а чуть позже, Шатков уехал в Мельбурн, на
XVI Олимпийские игры.
Шатков уехал в Мельбурн, а я — в Заполярье,
где мы, будущие пограничники, проходили прак-
тику.
Именно там в суровых и трудных буднях мор-
ских пограничников, где самый простой шаг, самая
обыкновенная рядовая минута в любой миг могли
наполниться грозным неожиданным содержанием,
потребовать мобилизации всех физических и духов-
ных сил, именно там я впервые по-настоящему ощу-
тил неоценимую прикладную пользу занятий бок-
сом.
Для меня и прежде спорт не был самоцелью. Ко-
гда-то, под впечатлением того давнего происшествия
с мотоциклистом в Ташкенте, я твердо решил не
ждать «милостей от природы», не ждать, когда
жизнь сделает из меня человека, а делать его в себе
самому. Позже, после встречи с Ковригиным, после
того, как я заставил себя встать и вместе с тем вы-
играть бой, я понял, что бокс для меня лучшее сред-
ство в этом делании себя, в борьбе с собой. Ну,
а в Заполярье я уже пожинал первую скромную
жатву, пожинал то, что посеял и что растил. Там я
сказал себе, что не ошибся. Я сказал себе, что и
впредь буду идти тем же путем.
А на пути, точнее на ближайших его перекрест-
ках, стояли Шатков, Феофанов, Назаренко. Меня не
пугали их слава, их титулы, меня тревожила та
тень, которую отбрасывали эти громкие имена.
91
В ослепительном блеске такого созвездия недоста-
точно было стать звездой того же масштаба и клас-
са, необходимо было вспыхнуть и ярче и пронзи-
тельнее, иначе попросту не заметят.
Не для многих секрет: если бой шел на равных,
победу отдают чемпиону. Так случается не всегда,
но так случается очень часто. Даже если чемпион
был чуточку хуже. И судей по-человечески нетруд-
но понять. Судьи в боксе, как и любые другие судьи,
всегда пристрастны. В той либо иной мере, но почти
всегда. Объективны лишь одни факты — восприя-
тие их не может не носить субъективный налет. Так
устроен человек; таким он был и таким будет.
А кому же и сочувствовать, если не испытанному,
овеянному не раз заслуженной славой бойцу!
Но пристрастность не главное. Способному, но
малоизвестному молодому боксеру большой бокс и
большой ринг неизмеримо жизненно необходимее,
чем ветерану, чье имя и без того гремит. Большой
бокс для новичка — опыт, доводка и шлифовка
мастерства; большой ринг — единственное место,
где его могут по достоинству оценить. Но разве
сборная страны, разве международные матчи — ме-
сто, где спортсмен без громких титулов или звон-
кого имени желанный гость?
Есть и еще одно, чего не разглядеть в тени со-
звездий. Индивидуальность, ярко выраженное от-
клонение от норм! То, что сходит с рук чемпиону,
раздражает и не прощается новичку. Чемпион мо-
жет работать в любой манере, нарушать любые ка-
ноны, восставать против общепринятой официаль-
ной линии или школы — на то он и чемпион! Он
сам создает каноны и школы, а если и нет — все
92
равно он Чемпион. А пока у тебя нет длинного пе-
речня заслуг и побед, пока в тебя верят лишь собст-
венный тренер да кучка единомышленников и дру-
зей, индивидуальность, если она яркая и необыч-
ная, если она резко выбивается из общего ряда, та-
кая индивидуальность бельмо на глазу. В луч-
шем случае ее будут не замечать, игнорировать;
в худшем — корежить, стремясь привести к норме.
Трудно начинать свой путь в тени созвездий.
Но не сворачивать с него, если веришь в себя, еще
труднее.
Я не свернул.
* # #
«— Шатков — это будет потом, — сказал Вале-
рию Кусикьянц после возвращения того с практики
из Заполярья. — Сейчас будет Харьков.
— Ав Харькове будет Феофанов, — упрямо
ответил Попенченко. — А Феофанов —- это почти
Шатков.
В Харьков для участия в зональном турнире на
первенство страны 1957 года, кроме Феофанова,
ехали и другие. И среди них имелись парни, кото-
рым пальца в рот не клади — откусят, как гово-
рится, по самый локоть! Но Попенченко думал толь-
ко о Феофанове.
Это имя в те времена вспоминалось всюду, где
встречались хотя бы двое боксеров. Феофанов уже
успел побывать в Париже, где, блестяще выиграв
бой, очень приглянулся французам. Был он и
в Мельбурне; правда, запасным, тенью Шаткова,
но все же! Многие говорили, что он буквально на-
ступает Шаткову на пятки; Валерий не знал, сколь-
93
ко в этом правды, но знал, что сколько-то правды,
безусловно, есть. Он уже видел прежде Феофанова
в Грозном, но помнилось это смутно; крепкий и
жесткий парень с пистолетным прищуром холодных
глаз — вот, кажется, и все. Больше в памяти ничего
не осталось.
— Филиппыч! А ты его видел, Феофан >ва? —
донимал Кусикьянца Валерий чуть ли не при каж-
дой встрече. — Шаткова-то я уже знаю, пригляделся
в Выборге... А...
— А не разглядел ли ты: Шатков выходит на
тренировку после разминки или прямо со сна?
А как он в ближнем: набирает очки или стремится
провести акцентированный удар? А сколько раун-
дов работает со скакалкой? А что делает на меш-
ке? — Спрашивая, Кусикьянц делал на лице мину
сосредоточенного, остро заинтересованного внима-
ния, а в густых, кустистых бровях его откровенно
прятался смех. — Да, кстати! Может, ты и сам
поработаешь чуток на мешке? А заодно и память
свою освежишь? А?
Теперешние тренировки ничем не напоминали
прежних, тех, что были до спартакиады. Теперь Ку-
сикьянц пощады не давал. Если раньше он все
к чему-то приглядывался, что-то все взвешивал да
прикидывал, сейчас, казалось, период раздумий и
прикидок прошел.
Попенченко поначалу опасался, что Кусикьянц,
как когда-то Пичугин, попытается навязать ему ту
ли, иную ли, но все равно чужую одежку, вбить его,
как гвоздь в щель, в стезю устоявшихся догм и ка-
нонов. Но этого не случилось. Похоже, Кусикьянц
в отличие от некоторых считал, что самобытность
94
штука не только не вредная, но и не лишняя. Прав-
да, вслух он пока ни о чем таком не высказывался,
держал свои мысли при себе, зато, не замахиваясь
на старое, на уже сложившееся, он не щадил сил,
когда случалась возможность чем-то обогатить, при-
бавить к нажитому что-то еще.
Труднее всего на первых порах давалось Вале-
рию требование Кусикьянца — думать. Не на ринге,
в бою, а именно на тренировках. Работаешь на гру-
ше — думай; скакалка в руках — думай; встал
к мешку — думай; и опять думай, думай и думай...
Ни шагу, ни движения без мысли, без осознанной,
поставленной разумом цели! А о чем тут думать?
Попенченко привык на тренировках к автоматизму
движений, к заданному ритму их чередующейся по-
вторяемости. Ну вот, к примеру, хотя бы лапы. Ста-
вишь на них удар, и все тут! Удар — это же реф-
лекс, автоматика. Чем точнее ты повторяешь его
выверенную до миллиметра, завершенную единооб-
разность, тем полнее, тем всестороннее ты им овла-
дел. О чем же тут думать? Когда? И зачем?
— Ну, а если бы лапы вдругзне изобрели? Что
тогда? — задавал Кусикьянц один из своих внезап-
ных, сбивающих с толку вопросов. И, выждав пау-
зу, объяснял: — Лапа у тебя один из компонентов
удара. Она не только завершает твой удар, но и вхо-
дит в него самостоятельной, самодовлеющий частью.
А удар должен быть свободен. Закончен в самом
себе. Начало его — импульс мозга; середина — ра-
бота сухожилий и мышц; а конец — любая, вы-
бранная точка пространства, в которой разряжается
доставленный туда сгусток энергии. Где же здесь
место для лапы? Удар должен завершаться не на
95
ней, а там, где этого требует момент боя. Вот и по-
думай, как его, удар, не привязывать к лапе... Осво-
боди его от нее!
— Для этого есть бой с тенью, — стоял на сво-
ем Попенченко. — Или приемы в парах... Или
спарринг...
— ...Или лапы, — доканчивал за него Куси-
кьянц. — Потому что, кроме всего, что мы с тобой
перечислили, существует еще и бой! А чтобы уметь
думать в бою, нужно учиться шевелить мозгами и
в спаррингах, и в парах, и работая с лапой...
Кусикьянц посмеивался, а Валерий, чертыхаясь
в душе, стаскивал с рук перчатки, шел в другой
конец зала к груше или крутить скакалку. «Ну
о чем, скажите на милость, тут думать?» — злился
он, быстро перебирая ногами, чтобы не задеть верев-
ку. И вдруг ловил себя на том, что есть ли, нет ли
о чем думать, а в голове что-то с места уже стро-
нулось.
...В Харьков приехали немного раньше, чем сле-
довало. Кусикьянц сразу же потащил всех в пар-
ную. Попенченко веника еще не пробовал и, когда
забрался первый раз в жизни по мокрой лесенке на
полок, когда вдохнул сухой, пахнущий прелым ли-
стом крутой жар, восторга от всей этой процедуры
особого не ощутил; скорее наоборот: кому-то надо
вес сгонять, а я тут зачем — силы зря перед боями
растрачивать?
Но сил, напротив, прибавилось. Когда Валерий
проснулся на другое утро, во всем теле стоял при-
ятный гулкий звон: будто за ночь его кто-то протер
изнутри, а затем тщательно и со знанием дела сма-
зал, напитав эластичной упругостью каждую жилку.
96
Взвешивались в Доме офицеров, что у Холодной
горы. После взвешивания сразу началась жеребь-
евка. Валерий не стал ждать ее конца, ушел погля-
деть на незнакомый город. По пути в какой-то не-
казистой дощатой палатке, притулившейся возле
входа в городской парк, он зачем-то купил .вельве-
тового, с красными бусинками вместо глаз зайца:
таких иногда подвешивают у ветрового стекла соб-
ственники в своих «Москвичах» и «Победах». Ма-
шины у Валерия не было, покупать ее он вроде бы
тоже не собирался; сказал себе, что купил зайца
просто так, на память.
Когда Попенченко вернулся в гостиницу, в но-
мере сидели человек пять ребят и Кусикьянц. Еще
в дверях его встретил их дружный хохот.
— Везучий ты у нас, дальше некуда! — давясь
смехом, сказал Кусикьянц. — Знаешь, кто твой про-
тивник?
У Валерия внезапно екнуло сердце и отчего-то
похолодело в спине: он уже знал, чью фамилию
сейчас назовет Кусикьянц. И не ошибся.
— Феофанов! Как хотел, так по-твоему и вышло.
Ну, что скажешь?
— А я вот зайца купил, — сказал ни к селу ни
к городу Валерий, выпрастывая из кармана покуп-
ку. — Кому бы подарить? А?
— Вот Феофанову и подари! — вновь рассме-
ялся Кусикьянц. — Надо же будет парню чем-то
утешиться!
Но время шуток, кажется, миновало. До боя
оставалось меньше суток. А к такому противнику,
как Евгений Феофанов, с пустыми руками или тем
более с пустой головой не подойдешь. И Кусикьянц
7 В. Попенченко
97
сразу же взял Попенченко в оборот. Вместе они до
малейшей детали продумали бой, перестраховали
все возможные и невозможные варианты. На сло-
вах выходило все правильно и хорошо, оставалось
только поглядеть, как оно получится на деле.
Когда на другой вечер Попенченко сидел в раз-
девалке и, ожидая вызова, вновь и вновь силйлся
припомнить, как он выглядит, этот Феофанов, Ва-
лерий вдруг понял, что именно сейчас ему меньше
всего хотелось о нем думать, а тем более встретить-
ся с ним на ринге. Была ли это минутная слабость?
Едва ли. Валерий чувствовал себя уверенно и вол-
новался не больше чем обычно. Скорее тут было
что-то другое. Что именно — на это он, пожалуй,
не смог бы ответить и сам.
До гонга Попенченко успел рассмотреть своего
противника. Да, память не изменила: коренастый,
крепкий парень с твердым, жестким лицом. Попен-
ченко неожиданно для себя заинтересовался не
столько им, сколько стоящим за канатами секундан-
том Феофанова — крупным, немного грузным муж-
чиной, которого он, казалось, где-то уже видел.
— Кто это? — спросил он у Кусикьянца, как
всегда возившегося с полотенцем, кувшином и ста-
каном для воды.
— Королев, — ответил тот.
— Тот самый? — перехватило дыхание у По-
пенченко.
— Какой же еще! — спокойно ответил Куси-
кьянц. — Но тебе-то драться не с ним, а с Феофа-
новым.
Феофанов начал бой в своей обычной манере.
Физически мощный, необычайно выносливый и хо-
98
рошо держащий удары, он не собирался тратить вре-
мени на разведку. Да и противник, видимо, не вну-
шал ему особого почтения. Умело работая левой,
он наседал на Попенченко, теснил его с центра рин-
га к канатам, иногда пуская в ход немного разма-
шистый, но грозный боковой справа. Валерий, прав-
да, всякий раз успевал уходить или перекрываться,
но одними защитами боя не выиграешь. Первый
раунд Попенченко проиграл вчистую.
— Что ты там делаешь? — гудел ему в ухо
в перерыве Кусикьянц. — Он же не хрустальный,
не разобьется! Его надо протаскивать... Протаски-
вать, понял? Сил у тебя хватит...
Протаскивать — значит наносить удар за уда-
ром, наслаивать их один на другой, бить непрерыв-
но, бить из любых положений, глушить противни-
ка если не точностью, то самой массой ударов, пусть
он ослепнет, захлебнется, запутается в них, как ры-
ба в сетях... Ну, а если раскроешься, если сам нале-
тишь на удар?
— А вот этого-то как раз и не надо делать, —
говорил в таких случаях на тренировках Куси-
кьянц. — Протаскивать нужно за счет темпа, вих-
ря энергии, а рот разевать можно уже потом, пос-
ле боя.
С ударом гонга Попенченко бросил себя вперед,
как таран. На Феофанова, не успевшего даже уди-
виться, обрушился шквал. Валерий бил прямыми,
бил снизу, сбоку; бил в корпус, бил по плечам, бил
в голову, по перчаткам; бил, двигаясь вперед, бил,
уклоняясь от встречных, бил, смещаясь в сторону,
бил отступая. Дыхание сбилось уже на второй ми-
нуте, грудь, плечи и лицо залило потом, майка —
7*
99
хоть выжимай... Но Валерий продолжал бить, бить,
только бить, будто он забыл, что на ринге можно
делать и еще что-то другое. И все же в этом вихре
чередующихся одна за другой атак он в какие-то
мизерные, почти неуловимые доли секунды засекал
краем глаз положение ног и правой Феофанова.
В сознании его замерцала радостная искорка удо-
влетворения: правая противника, грозная правая
Феофанова всякий раз на какой-то миг запаздыва-
ла, не доставала.
Феофанов не сдавался, он принял этот бешеный
темп, и трудно было сказать, кто кого переигры-
вает. Шквал серий, защит, тяжелых одиночных уда-
ров буквально спаял обоих противников, слил их
в одно мятущееся по рингу целое, но в рубку, в от-
кровенный обмен ударами схватка все-таки не пе-
реходила.
Так и прошли оба раунда. И ни судья на ринге,
ни сами бойцы, ни оба их секунданта не смогли бы
сказать, кому нужно отдать победу. Это сказали
боковые судьи. Тремя голосами против двух побе-
дил Феофанов.
Феофанов победил. Но и Попенченко не проиг-
рал. Именно об этом свистели и ревели целых два-
дцать минут зрители на трибунах. А главное —
Валерий знал, что одна из звезд стоящего на его
пути блистательного созвездия в его по крайней
мере глазах потускнела».
ф
Вскоре подошел черед и для второй звезды —
трехкратного чемпиона страны Бориса Назаренко.
Правда, второй и последний 6oii с ним я тоже про-
100
играл, но проиграл на равных. Проиграл, как Фео-
фанову.
Но дело было не в поражениях. Главное заклю-
чалось в том, что звезды тускнели. Нет, мастерство
Назаренко или Феофанова не шло на спад, напро-
тив — оба они находились в зените своих талантов,
в расцвете своих боксерских карьер. Просто я ста-
новился лучше. Лучше, чем в прошлом году, луч-
ше, чем месяц назад, лучше, чем вчера. Время ра-
ботало на меня, и мое боксерское мастерство росло,
отшлифовывалось, упрочалось.
Ведя бой на равных с Феофановым или Назарен-
ко, я чувствовал крепнущую в себе уверенность.
И в этой обретенной уверенности звезды теряли для
меня свой, как казалось прежде, недостижи-
мый блеск, становились ближе, понятнее и до-
ступнее.
Из кувшина можно вылить лишь то, что в нем
содержится, писал один из любимых моих поэтов
Шота Руставели. А мой «кувшин», даже после боев
с Феофановым и Назаренко, не был наполнен еще и
наполовину. Его рано было опрокидывать вверх
дном — он все еще продолжал пополняться. Я это
чувствовал, я это знал.
И в этом мне очень помогал Кусикьянц, мой
Филиппыч! Нет, он не обольщался моими первыми
успехами в большом боксе, не сулил скорого блестя-
щего будущего. Он не скрывал, что впереди еще
тьма тяжелой, требующей всех сил работы, что впе-
реди долгая, упорная и трудная борьба, но он верил
в меня и всячески поддерживал во мне самом эту
веру.
И все же в те времена вместе с крепнущей верой
101
во мне одновременно жила и тревога. Меня продол-
жало гипнотизировать имя Шаткова.
Тогда оно буквально не сходило с уст. Им пол-
нились столбцы газет и журналов. Его склоняли во
всех падежах болельщики и журналисты, тренеры
и руководители федерации бокса; о Шаткове гово-
рило радио, Шаткова снимали в кино, Шаткова
можно было увидеть на экранах телевизоров. Это
была большая слава. Справедливая и заслуженная.
Чемпион! Чемпион страны! Чемпион Европы!! Чем-
пион Олимпийских игр!!!
Частокол восклицательных знаков плотно окру-
жал имя Шаткова исключительностью, сенсацион-
ностью. Это действовало абсолютно на всех, и я,
конечно, не был здесь исключением. В меркнущем
для меня Большом Созвездии по-прежнему недося-
гаемо сияла одна звезда. И ослепительное ее сия-
ние вселяло в душу тревогу и сомнения.
Кусикьянц ко всему этому относился значитель-
но спокойнее. Правда, спокойствие его ничуть не
напоминало успокоенность. Он отдавал должное за-
слугам именитого противника, но ковать против
него оружие именитость эта ничуть ему не мешала.
Кусикьянц начал собирать спортивное досье на
Шаткова. Туда попадали вырезки из газет и жур-
налов, высказывания советских и зарубежных тре-
неров, собственные, Кусикьянца, наблюдения и на-
блюдения чужие, услышанные им где-то в кулуа-
рах, в коридорах и кабинетах федерации бокса...
Все это обдумывалось им, взвешивалось, анализи-
ровалось, зрело до поры до времени.
И когда, наконец, оно пришло, это время, досье
Кусикьянца сыграло свою вескую роль.
102
У всякого, пусть самого талантливого, мастера
есть свои слабости, свои недостатки. Шатков, обла-
дая блестящей техникой и мощным нокаутирую-
щим ударом, не отличался при всем при том особой
физической выносливостью. Поэтому он строил бой
в основном на длинной и средней дистанциях. Была
у него и еще одна специфическая особенность: на-
рочито замедленная манера боя, которая, как гово-
рили о нем и как писали в газетах, как бы гипно-
тизирует, усыпляет бдительность противников, со-
здавая обманчивую иллюзию, будто Шаткова легко
поймать на резкий, быстрый удар. Здесь таились
сразу две ошибки. Одна — в недооценке молниенос-
ной реакции и великолепных защит, с помощью ко-
торых Шатков легко парировал любой, пусть и
быстрый, внезапный удар. Другая ошибка лежала
поглубже. Она заключалась в том, что многие по-
нимали медлительность Шаткова именно как
нарочитую, то есть в качестве сознательно избран-
ного приема поведения в бою. На самом же деле за
этим стояла не избранность, а необходимость, вы-
званная все тем же недостатком физической вы-
носливости. Шатков попросту берег силы, отдавая
себе отчет в своей ахиллесовой пяте. Недаром он
в третьем раунде работал на пределе, насилуя и вы-
жимая себя лишь с помощью железной воли.
Взвесив и учтя все это, мы вместе с Кусикьян-
цем разработали основные тактические задачи. Во-
первых, нужно было найти способы удачного входа
и выхода из ближнего боя. Во-вторых, следовало по-
заботиться о более емких, чем у Шаткова, запасах
физических сил и темповых возможностей. Все это
впоследствии и было выполнено.
103
Но начал Кусикьянц с психологической подго-
товки. Основная ее цель: звезда должна потускнеть
не после победы, а еще до боя. Речь шла не о пси-
хологической выносливости, а психологической
переориентации. Гипноз громких титулов и
грозного имени давал Шаткову дополнительные
в бою преимущества. Их следовало нейтра-
лизовать. И тут Кусикьянц не упускал ни малейшей
возможности.
Помню, когда в финале личного первенства стра-
ны 1957 года Феофанов на равных провел бой
с Шатковым, едва не вырвав у того победу, Куси-
кьянц превратил эту новость в сеанс психотерапии.
Он разбирал ее по косточкам, поворачивал то одной,
то другой стороной и чуть ли не переворачивал
с ног на голову; припоминал с намеком всякие слу-
чаи необъективности судейства.
— Не надо, Филиппыч, леденцов; я уже не ма-
ленький, — не выдержал в конце концов тогда я,
понимая смысл его словесных фокусов. — В Харь-
кове тоже судей обвиняли, когда те отдали победу
Феофанову. Но мы-то с вами знаем: проиграл все-
таки не он, а я. А Шатков, сами знаете, лучше Фео-
фанова. Разве не так?
Кусикьянц в тот раз промолчал. Хотя, как я по-
нял позже, ему тогда было что ответить. Но он ре-
шил не спешить; он рассчитывал ответить не сло-
вами, пусть вескими и убедительными, а делом.
И сделать это ему удалось много раньше, чем ду-
малось. Уже на следующей тренировке он подошел
ко мне, молча взял за руку и повел в холл на вто-
ром этаже, где в углу на журнальном столике стоял
радиоприемник. Толкнув меня в пустое кресло, он
104
повернул до отказа рукоятку громкости, и из эфира
в холл хлынула буря аплодисментов.
— Шатков? — еще ни о чем не догадываясь,
спросил я его. Я знал, что сейчас в Лужниках про-
ходят финальные бои.
Кусикьянц не ответил, задумчиво смотря куда-
то вдаль, сквозь светящуюся панель радиоприемни-
ка. И тут шум аплодисментов внезапно оборвался,
и голос диктора произнес: «В финальном бою во
втором среднем весе Лясота выиграл у двукрат-
ного чемпиона страны, чемпиона Европы и шестна-
дцатых Олимпийских игр Геннадия Шаткова».
Это было как гром с ясного неба. У меня пере-
хватило дыхание. Я привстал, хотел было что-то
сказать, но, так и не сказав ничего, снова упал
в кресло. Вместо меня сказал Кусикьянц. Сказал
очень коротко, очень тихо и очень просто:
— Боги смертны.
Да, боги смертны. По крайней мере те, которых
создают, ища образцов для подражания, люди. Они
смертны, но вечно другое — стремление человека
к самосовершенствованию, его неодолимая тяга
к улучшению лучшего, его жажда не успокаивать-
ся на достигнутом.
Еще одна, последняя, звезда созвездия потускне-
ла. Потускнела, но не ушла с небосклона. Мы оба,
и я и Кусикьянц, хорошо понимали, что Шатков да-
леко не исчерпан, что победа Лясоты если и не слу-
чайна, то наверняка временна, что олимпийский
чемпион, безусловно, в силах взять и возьмет ре-
ванш, что он и после поражения остается лучшим
боксером страны. Но суть все-таки заключалась не
в этом. Для меня было важно то, что гипноз рас-
105
сеялся и, если Шаткова мог победить Лясота, зна-
чит могу выиграть у него и я.
Психотерапия Кусикьянца достигла цели; пси-
хологическая переориентация произошла. Тень со-
звездия начинала рассеиваться, и горизонт, как мне
тогда померещилось, уже чист. Но время показало,
что тень была гораздо гуще и гораздо мрачнее. Суть
заключалась не в том, чтобы она рассеялась в гла-
зах собственных; важно было рассеять ее в глазах
других.
Кусикьянц это знал уже тогда. Мне же об этом
узнать только еще предстояло.
7. ДЕБЮТЫ БОЯ
«Занятия бегом, которые Валерий начал еще
с Игорем Демухом, не прекратились. Крепкие ноги
для боксера не менее важны, чем сильные руки.
Боксеру приходится танцевать на ринге, как балери-
не. Та же легкая ртутная быстрота, та же скрытая
под этим выносливость скаковой лошади. Балерина,
может быть, и обиделась бы на подобные сравнения,
107
боксер — никогда. Ртуть. Точнее, пожалуй, не ска-
жешь; прочность металла и подвижность воды.
А под этой подвижностью должна таиться литая,
способная на длительные нагрузки упругая мощь.
Демух продолжал совершенствоваться в легкой
атлетике, чередуя гаревую дорожку с прыжками
в высоту. Попенченко только бегал. Изо дня в день,
из месяца в месяц, из года в год. Независимо от се-
зона или погоды: в зной, в стужу, в сушь, в сля-
коть обоих можно было увидеть утром на неиз-
менной, не зависящей ни от календаря, ни от на-
строения пробежке. Менялся иногда лишь маршрут,
но начинался он всегда от дверей училища и по на-
бережной вдоль Мойки.
Игорь бежал сосредоточенно, шлифуя движения,
контролируя сознанием каждый шаг; Валерий —
автоматически, думая о чем придется. Например,
о том, что время, как и он сам, бежит и тоже быст-
ро, что вот уже кончается третий курс, что скоро
защита диплома и вместе с ним офицерское звание,
новая жизнь и новая работа. Или что западногер-
манский писатель Эрих Мария Ремарк в своих
«Трех товарищах» остро, пожалуй, даже болезненно
остро, раздумывает о том, что для Валерия или того
же Демуха никогда не было и не будет проблемой.
Трагическая разобщенность людей, горькая дружба,
которая неизбежно должна распасться... «Три това-
рища»... Три! Для Ремарка, видимо, это и необыч-
но и редкостно много, а у них в училище такое
звучит по меньшей мере претенциозно. Валерий пы-
тается сосчитать: Демух, Вадим Казачков, Леня
Стародворов, Слава Гранкин, Гриша Борискин,
Десятников, Семенов, Балашов, Балагуров... Пожа-
108
луй, никаких пальцев не хватит. Не три товарища,
а целое товарищество! Сгруппировавшиеся не во-
круг девушки да общей игрушки — гоночного ав-
томобиля «папаша Карл», а накрепко спаянные об-
щим делом, общей целью, общими жизненными ин-
тересами.
«Да, кстати, девушки! Не слишком ли их много
у Юры Балагурова, — в который раз обсуждает сам
с собой наболевшую тему Валерий, и на минуту-
другую даже учащается дыхание, тяжелеют отче-
го-то ноги. — Надо будет опять написать Матулеви-
чу. Вот только бы не обиделся сам Юрка! Да нет,
должен же он понять, что не капаю я на него, не
ябедничаю, а просто не хватает тут одного нашего
дружеского влияния. Необходимо средство покреп-
че».
Валерий вспоминает на бегу строки своего по-
следнего письма Матулевичу: «У Юры Балагурова
опять нехорошо. Снова начал курить, пропускает
занятия, опять рестораны, девушки... Даже учили-
ще хочет бросить, разуверился в своих силах... На-
пишите ему, Юрий Бориславович! Он вас уважает
и наверняка послушает...»
Воспоминание о Матулевиче, как всегда, прино-
сит с собой в душу покой. Настоящий авторитет
действует и на расстоянии. Валерий бежит, чувствуя
в висках ритмичный пульс, мышцы ног через край
наполнены тугой эластичной силой...
А вот и вновь набережная Мойки. Каждый ее
метр, каждое кольцо старинной чугунной ограды на-
сквозь, до мельчайших деталей, знакомы и при-
вычны ему. Вот здесь, где отбит кончик чугунной
завитушки и откуда хорошо виден знаменитый
109
в Ленинграде Поцелуев мост, упала в воду его бес-
козырка.
...Они в тот раз стояли вдвоем с Валей у пара-
пета и, успев уже досыта наговориться, молчали.
Близилась ночь, пора было возвращаться в училище.
Но уходить не хотелось. Хотя Валя и поглядывала
исподтишка на темные окна видного оттуда дома
№ 65 по улице Герцена, но Валерий делал вид, что
не понимает значения ее взглядов. Неожиданно для
самого себя он вдруг решился и обнял девушку за
плечи. Та вздрогнула, резко отстранилась назад, и
бескозырка, слетев от толчка с головы, упала за
парапет в черную ледяную воду.
Вернуться без Нее в училище означало бы вер-
ный наряд. Валерий расстегнул ремень и стал
стаскивать с себя зимний, подбитый ватином бу-
шлат.
— Ты что, купаться задумал? — не веря еще
его движению, улыбаясь, спросила Валя. В тоне ее
хотя и слышалось легкое сочувствие, но раскаянья
не было — откуда ей знать, что такое внеочередной
наряд или остаться без увольнения в город!
Видя уже серьезность намерения Валерия, Валя
совсем по-детски хлопала в ладоши и искренне, не
скрывая, что вся история ее только забавляет, сме-
ялась.
— Может, ты, наконец, пойдешь домой?
— Зачем же? Мне хочется посмотреть.
— Но у меня нет купального костюма! — Ва-
лерий и злился и боялся лезть в черную ледяную
воду, на поверхности которой то тут, то там еще
плавали под шапками слежалого снега куски льда,
и в то же время ощущал в себе какой-то горделивый
ПО
задор, не теряя вместе с тем и естественного в та-
ком положении юмора.
Юмор юмором, но мартовская — четыре градуса
по Цельсию! — ошарашивающая душу вода мгно-
венно вышибла из него все это сложное переплете-
ние чувств, оставив только одно-единственное стрем-
ление поскорее выбраться из нее на берег. Через
несколько минут, продрогший и трясущийся, он уже
залез с головой под одеяло, но еще долго придер-
живал кулаком подбородок, чтобы не разбудить
лязганьем зубов спящих по соседству товарищей-
курсантов...
«А ведь если бы не спорт, если бы не семь лет
систематической, ежедневной закалки, пожалуй, не
встать бы мне на другое утро как ни в чем не бы-
вало! Даже не чихнул ни разу за весь день! —
с удовольствием подумалось Валерию вслед быстро
промелькнувшему в мыслях воспоминанию. — Как
же здорово устроен мир! Вот хоть и сейчас — бе-
жим с Игорем для пользы, а получается одно удо-
вольствие...»
И удовольствия и пользы в самом деле было
немало. Сразу и не скажешь — чего больше! Без
бокса, без тех полнокровных, захватывающих тело
и душу ощущений, которые Валерий всякий раз
испытывал и на тренировках и в боях на ринге, он,
казалось, вряд ли теперь согласился бы жить. И все
же радовался он неизвестно чему, бокс для него не
стал самоцелью. Впрочем, тут же подсказывала па-
мять, известно чему, очень даже известно! Ну хо-
тя бы...
Вот именно! Хотя бы тому треклятому курсово-
му проекту!
111
Проект этот Валерию долго не давался. Что-то
разладилось тогда в голове, работа не клеилась, мыс-
ли, как потревоженные муравьи, разбегались в раз-
ные стороны. Ясно было одно: где-то в расчеты
вкралась ошибка. Но где? Какая? Бесчисленные
формулы сопромата, нескончаемые лестницы диф-
ференциальных уравнений, законы физики, электро-
техники, теории машин и механизмов... Попробуй
разберись, попробуй отыщи в этом океане матема-
тических знаков тот единственный, которому
здесь нет и не должно быть места! А может, и не
единственный; может, не верен где-то сам ход рас-
суждений; может, какая-то деталь, какой-нибудь
болт или гайка работают не только на сжатие и
изгиб, а и на скручивание?.. А может вообще гайка
работать на скручивание? Может стягивающий
болт, если у его конструктора есть голова на пле-
чах, быть заодно нагруженным и на излом? Вопро-
сы, вопросы... А где ответ на них? Где у курсанта
Попенченко время, чтобы понять и найти этот чер-
тов ответ?!
Может быть, сдаться? Может быть, обратиться
к ребятам за помощью? Подумаешь, важность —
какой-то курсовой проект! Все равно после зачета
зашвырнут его пылиться на полку!
Валерий уже разогнул было гудящую от трех-
дневного сидения спину, собрался встать из-за сто-
ла... Встать. Встать! Во что бы то ни стало встать -—
вспомнился ему вдруг ринг в Грозном, острая боль
под сердцем от удара Ковригина, расслабляющее,
будто окутанное толстым слоем ваты, безразличие
ко всему на свете и апатия... и воля, как молния
пронизывающая, достигающая сквозь эту вату со-
112
знания, — встать! Чего бы это ни стоило, но
встать!
И Валерий... сел. Снова сел за заваленный чер-
тежами и расчетами стол, стиснул зубы и, посидев
так несколько секунд, глубоко вздохнул, придви-
нул новую стопку чистой бумаги, чтобы начать
все — в который уже раз! — сначала.
Когда под утро в окно забрезжил серый зим-
ний рассвет, проклятая ошибка в расчетах была,
наконец, найдена. И Валерий сквозь чугунную,
едва уже переносимую усталость все-таки ощутил
в душе острую вспышку счастья. Он улыбнулся,
затем тихо рассмеялся и потом, расхохотавшись во
все горло, взглянул на стенные часы: великий миг
был пригвожден к. памяти стрелками — часы пока-
зывали половину седьмого.
«...А ведь сейчас, пожалуй, больше. Сейчас, по-
жалуй, около семи. Как бы не опоздать к Кусикьян-
цу, — спохватился, отгибая на бегу рукав свитера,
Валерий. — Так и есть! Без пяти минут семь!
Через полчаса Валерий подходил к дому, где
жил Григорий Филиппович. Кусикьянц приглашал
его на раннюю домашнюю чашку чаю, чтобы об-
стоятельно, не торопясь, не на людях, как обычно,
а с глазу на глаз, поговорить по душам. Вообще го-
воря, секретов у них ни от кого не было. Разве что
от Шаткова, с которым через несколько дней Ва-
лерию предстоял его первый бой. Но в это утро
даже такая первостепенная тема, как Шатков, не
нашла себе места в их долгой — чай заваривался
не один раз — беседе.
Разговор шел о жизни. О сомнениях и планах,
о нажитом и упущенном, о важном, решающем и
8 В. Попенченко
113
просто о пустяках... Разговор не тренера и боксера,
и даже не учителя и ученика, а двух друзей — раз-
говор на равных. Оба они давно испытывали в нем
потребность и вот, наконец, выбрали время.
Конечно, это был не первый их такой разговор.
И Валерий и Кусикьянц страстно любили шах-
маты. Сколько часов они просиживали за доской,
ведя друг с другом долгие головоломные и захва-
тывающие битвы. Счета сыгранным партиям они
не вели, но лавры, пожалуй, пожинали вровне.
У Попенченко тогда уже был второй разряд;
у Кусикьянца же ничего, Кусикьянц — практик.
Но преимущества, несмотря на знание множества
дебютов и эндшпилей, у Валерия все-таки не было.
Острота комбинационного мышления, дерзость все-
гда неожиданных, но хорошо подготовленных атак
Кусикьянца часто сметали с доски всю теоретиче-
скую мудрость Валерия. Но не реже случалось и
наоборот, когда теория брала верх над практикой,
и фигуры смахивал с доски Кусикьянц.
В такие вот часы они и разговаривали обо всем.
Обоих сближало возникающее от раздумий над од-
ним и тем же взаимопонимание, и беседа обретала
верный товарищеский тон, искренность, глубокую
откровенность. И все-таки это было не то. Мешало
как раз то самое, что их сближало, — борьба на
доске. Ситуация внезапно обострялась, требовала
сосредоточенности всех сил, и тема, начатая и ин-
тересная для обоих, обрывалась на полуслове, и
часто вернуться к ней просто не удавалось. Настро-
ение изменчиво, и верный тон сыщешь опять не
сразу...
Сегодня же совсем другое. Сегодня ничто не
114
приходится бросать на полпути, сегодня оба доби-
раются до самой сути. Как же это здорово — загля-
нуть на правах друга в чужую душу, найти в ней
то же, что и у тебя самого, рассеять чужим опытом,
чужой силой собственные сомнения, утвердиться
в собственной правоте! Да еще и знать, что ты не
только берешь сам, но и отдаешь, тоже делишься
собой со своим другом...
В училище Валерий вернулся богатым и счаст-
ливым. В чем его новое богатство, отчего вдруг
счастье — вряд ли на это можно было односложно
ответить. Сила людского общения не только в об-
мене знаний и опыта, не только в приобретении
новых мыслей или идей: корни этой силы уходят
глубже, значительно глубже. Туда, где после вза-
имодействия, контакта двух человеческих душ на-
рождается могучий, обновляющий все и вся духов-
ный подъем.
Именно его, этот подъем, и испытывал сейчас
Валерий.
— Ты случайно не именинник? — спросил Ва-
лерия встретившийся ему в коридоре вечно балагу-
рящий Эдик Балашов.
— Ав чем дело? — не сразу понял приятеля
Попенченко.
— Да вот глаза у тебя как радары... Излучают!
А может, ты Шаткова на улице побил? Говорят, он
тут с самого утра возле училища крутится...
— Закрой рот. Поострил, и будет, — улыбнул-
ся Валерий. — Просто, отец, настроение лучше не-
куда. А Шатков, кажется, уже в Москве; Кусикь-
янц вроде бы на эту тему высказывался...
— А вы, значит, тоже едете?
8*
115
— Значит, едем.
— Ну ладно! Не забудь написать из больни-
цы — мандаринов почтой пришлю.
На вокзал Валерия с Кусикьянцем провожала
чуть ли не рота курсантов. Все желали успеха, но
не все в него верили. Громкая слава Шаткова проч-
но поддерживала иллюзию неуязвимости олимпий-
ского чемпиона. А победе Лясоты большинство не
придавало серьезного значения: Шатков просто не-
много устал, просто временно оказался не в форме.
Так, видимо, в общем и было на самом деле.
В Москве Шатков выглядел все таким же уве-
ренным, прочным и надежным, как каменная ска-
ла. Никто не сомневался, что после отборочных на
чемпионат Европы поедет именно он, и никто
другой.
Во втором среднем весе были заявлены четверо:
Шатков, Феофанов, Войлошников и Попенченко.
Шаткова и Феофанова при жеребьевке решили рас-
сеять, поэтому первый же бой Валерию выпало про-
вести с чемпионом XVI Олимпийских игр.
Дворец спорта в Лужниках не мог вместить и
десятой доли желающих. Валерий, пробиваясь
сквозь толпы болельщиков, смог собственными бо-
ками измерить популярность бокса среди москви-
чей. Неужели он проиграет? На таком ринге? При
таких зрителях?
Но в общем он почти не волновался. План боя
разработан с Кусикьянцем до малейших деталей и
вызубрен назубок. Вкратце он сводился к немно-
гому: все время идти вперед, навязывая Шаткову
свой темп и, главное, ближний бой на дальних и
средних дистанциях, перекрываться справа плечом
116
и высоко поднятой левой рукой, работать, смещаясь
постоянно вправо и защищаясь от левой Шаткова
нырком под нее. Но это вкратце. Вообще же, если
попытаться перечислить все советы и наставления
Кусикьянца, все отработанные, продуманные им де-
тали боя, на такое, пожалуй бы, не хватило и цело-
го вечера.
А бой длится всего девять минут. С Шатковым
же, как это нередко случалось, число минут может
внезапно сократиться до минимума.
Попенченко стоял у канатов и глядел в зал; бок-
серов уже объявили, но Шатков запаздывал. Зна-
комая картина — трибуны, тысячи сливающихся
в одно целое лиц зрителей, ровный гул, который
вдруг то обрывается, то вдруг быстро и тревожно,
как волны цунами, нарастает до своей сокруши-
тельной кульминации.
Сейчас зрители спокойны: для большинства
исход предстоящего поединка ясен — победит Шат-
ков. Но Шаткова все еще нет. Некоторые опытные
боксеры пользуются этим приемом, чтобы заставить
противника поволноваться. Но на Попенченко такое
не действует, он переводит взгляд с зрителей на
ринг.
Ринг. Ярко освещенный квадрат, каждая сто-
рона которого немного больше пяти метров. Вместо
пола туго натянутый брезент, под ним пружинит
двухсантиметровый плотный слой войлока. За ка-
натами пятеро боковых судей. Они следят за боем,
тщательно подсчитывают очки и записывают на
«текущий счет» выигравшего раунд боксера два-
дцать очков, проигравшему — соответственно его
«заслугам», но всегда меньше.
117
Боковые судьи решают исход боя только в од-
ном-единственном случае: если победитель выиграл
его по очкам. Остальные пять возможных оконча-
ний поединка — нокаут, явное преимущество, от-
каз от боя, дисквалификация и неспособность одно-
го из противников продолжать бой — все это уже
вне их компетенции; здесь исход матча решает ре-
фери, или, как его еще называют, судья на ринге.
Рефери мало говорит, но много делает. Офици-
ально его лексикон исчерпывается тремя словами:
«бокс» — команда начать или продолжить пре-
рванный бой, «стоп» — приказ боксерам остано-
вится и «брэк» — разойтись в стороны. Еще рефери
обычно говорит несколько напутственных слов пе-
ред боем. Что-нибудь вроде: «Соблюдайте правила,
судить буду строго. Пусть победит сильнейший».
И все. Остальную часть своей работы он делает
молча. А ее немало, этой работы. Нужно следить,
чтобы удары наносились строго по правилам: за-
прещается, например, бить ниже резинки трусов
или по затылку; нельзя наносить удары открытой
перчаткой или ее нижней либо боковой частью;
необходимо следить за опасными движениями го-
ловой, определять состояние боксера после пропу-
щенного тяжелого удара, растаскивать в стороны
наиболее темпераментных драчунов или, наоборот,
принуждать к более активным действиям излишне
осторожных и медлительных...
Но вот на трибунах вспыхнули, быстро нара-
стая, аплодисменты. В проходе появился' Геннадий
Шатков. Он легко поднялся на постамент ринга,
нырнул под канаты и вновь выпрямился, подняв
над головой в приветствии обе перчатки. Зал от-
118
кликнулся на его жест овацией. Ну что ж, с Шат-
ковым так бывает всегда — любимец публики!
Валерий не завидовал. Он нетерпеливо ждал
гонга, а с ним первого раунда своего первого боя
с олимпийским чемпионом.
Первый раунд справедливо называют дебютом
боя. За его короткие, быстролетящие сто восемь-
десят секунд происходит многое, очень многое.
Но каждый стремится использовать эти секунды
по-разному, в зависимости от того, как понимает
задачи первого раунда. Для одних первый раунд
только разведка, прощупывание тактических
средств противника, с помощью которых тот рассчи-
тывает добиться победы; другие предпочитают так
называемый активный старт, суть которого попы-
таться ошеломить, подавить соперника на первых
же минутах, вырвать у него инициативу, сломить
волю к победе; третьи, наоборот, умышленно от-
дают инициативу противнику, чтобы своей кажу-
щейся ложной пассивностью спровоцировать того
на неподготовленные атаки и либо поймать на вне-
запный встречный удар, либо переиграть, пользуясь
небрежностью в защитах и набирая очки; четвер-
тые стремятся ни на миг не отпускать от себя про-
тивника и, будто привязав себя к нему невидимы-
ми канатами, шаг за шагом преследуют его по рин-
гу, лишая того возможности осуществить свой так-
тический замысел, а заодно и работать в своей ха-
рактерной манере...
® Шатков, как настоящий, большой мастер рин-
га, одинаково хорошо владел любой из этих так-
тик, делая между ними выбор в зависимости от
ситуации и с учетом психологической ориентации
119
противника. Поэтому, когда Валерий в соответствии
с намеченным вместе с Кусикьянцем планом обру-
шил на него лавину быстрых атак, стремясь про-
рваться в выгодный для себя ближний бой, Шатков
тотчас же сориентировался и противопоставил ему
всю свою блестящую технику. Это была стена ныр-
ков, заслонов и отходов, стена мгновенных встреч-
ных ударов, стена дистанции. Дистанции боя и ди-
станции мастерства.
Шатков разгадал стремление противника и воз-
двиг на его пути непреодолимый барьер подлинного
боксерского искусства. Ближний бой сейчас ему
был бы невыгоден, и он сумел поставить себя
вне его.
А со стороны казалось, что чемпион проигры-
вает. Активность его противника была настолько
очевидна, что зрители повскакали с мест, отдавая
свои симпатии боевому запалу бесстрашного нович-
ка. Но Попенченко давно не был новичком и ни
в чем сейчас не обманывался. Он понимал, что пре-
имущества у него пока нет, но зато бой идет
в хорошем стиле и, главное, тактически пра-
вильно.
В перерыве Кусикьянц подтвердил это. Крутя
изо всех сил полотенцем, он сказал:
— Может быть, ты даже был капельку лучше.
Попробуй все же во втором раунде навязать ближ-
ний бой. Шатков, по-моему, уже понял, что ты для
него достаточно крепкий орешек.
Во втором раунде Валерий нарастил темп до пре-?
дела. Несколько раз ему удалось сломать дистан-
цию и пробиться к Шаткову. Но двух-трех сильных
ударов, которые он сумел провести по корпусу, ока-
120
залось, конечно, недостаточно — олимпийский чем-
пион уверенно продолжал вести бой.
В третьем раунде Шатков даже стал чуть агрес-
сивнее. Попенченко это удивило — где же характер-
ный для него спад физических сил к концу боя?
Но Шатков только ставил вопросы, а не отвечал
на них. Ответы он предоставлял искать своему про-
тивнику.
После двух-трех коротких, но мощных атак,
когда правая Шаткова достала Валерия и только
мгновенный уклон в сторону смягчил тяжелый
удар, «смазав» его в быстром защитном движении,
Валерий несколько растерялся. Бурный старт пер-
вых раундов с его щедрой, без оглядки, растратой
энергии привел к тому, что ее огромные вначале
запасы были на исходе и, судя по всему, не превы-
шали того, что оставалось в резерве у олимпийского
чемпиона. Шатков, расчетливо экономя силы в на-
чале и середине, сумел к концу боя сравнять их
баланс с балансом противника. Сейчас в физиче-
ском отношении ни у кого из них не было преиму-
щества. Исход третьего раунда, а вместе с ним и
боя решала теперь только техника.
Гонг застал их в очередной ожесточенной ата-
ке; Шатков, переводя дух, заставил себя улыбнуть-
ся; раздвинул губы в улыбке в ответ и Попенченко.
У обоих это вышло с трудом и деланно, но не от
фальшивости эмоций, а просто и тот и другой очень
устали.
— Все в порядке, Валера! — сказал Кусикьянц,
когда Попенченко вернулся в свой угол. — Бой
шел, как задумали. Тактически ты его провел зре-
ло. — Кусикьянц помолчал несколько секунд, что-
121
то прикидывая, закончил: — И все-таки чего-то
в нем не хватало...
«Проиграл, — глядя на собирающего листки от
боковых судей рефери, подумал Валерий. — Как
пить дать проиграл!» Кусикьянц по неуловимым
для постороннего глаза признакам тоже уже
предугадал решение судей, но все еще по инерции
чего-то ждал, не сводя, как и Валерий, взгляда
с судьи на ринге. Тот подозвал обоих противников
и резким жестом поднял вверх руку Шаткова.
И тотчас же в зале поднялась буря. Свист, оглу-
шающий грохот тысяч подошв, сливающиеся в еди-
ный мощный звуковой поток выкрики — все это
смело одной могучей волной и голос рефери, и
Кусикьянца, и все прочие звуки. Зрители в своем
неудержимом неистовстве выражали несогласие
с мнением судей.
Валерию реакция зала льстила. И все же он
сохранял трезвость сознания: судьи решили пра-
вильно — Шатков сегодня был лучше. Пусть немно-
го, пусть самую чуточку, но все-таки лучше!
...На следующий день, в финальном бою с побе-
дившим Войлошникова Феофановым, Шатков еще
раз блистательно доказал, что сейчас он действи-
тельно находится в отличной форме.
Бой этот для Феофанова оказался просто траги-
ческим. Шатков буквально разнес противника
вдребезги, убедительно показав, что, кроме силы и
физической выносливости, на ринге необходимо еще
иметь голову.
Видя, что первые три минуты боя им чисто про-
играны, Феофанов начал второй раунд бурными
силовыми атаками, но все они разбились о вирту-
122
озную защиту и точные встречные удары олимпий-
ского чемпиона. Вместо того чтобы пошевелить моз-
гами и найти какую-то другую, более приемлемую
в этой ситуации тактику, Феофанов окончательно
закусил удила и пошел напролом. Шатков спокой-
но встретил его точными прямыми левой; раз, два,
три... и все чисто — в подбородок. Феофанов мед-
ленно опустился на пол. В момент падения его
достает левый крюк Шаткова. Феофанов в тя-
желом нокдауне. Только гонг спасает его от но-
каута.
Этот финальный бой еще раз убедительно под-
твердил блистательное боксерское мастерство Ген-
надия Шаткова. И тем выигрышнее, тем значимее
выглядел на этом фоне тот факт, что Попенченко
провел свой первый бой с олимпийским чемпионом
как равный с равным. Теперь о нем заговорила
спортивная пресса».
•4» 5j4 5^4
Да, пресса. Казалось бы, теперь тень, из-под
которой я вот уже несколько лет безуспешно пы-
тался выбраться, должна была рассеяться не только
в одних моих глазах. Но она не рассеялась. Она,
наоборот, стала гуще.
Спортивная пресса действительно заговорила.
Но как? Лучше всего рассказать об этом ее же соб-
ственным языком:
«Он боксирует с открытым забралом, бра-
вируя отвагой, пренебрегая защитой и пропу-
ская большое число встречных ударов. Моло-
дость вынослива, но ни о каком спортивном
123
долголетии не может быть и речи, когда бок-
сер превращает себя в ничем не прикрытую
мишень и благодаря так называемому «уме-
нию держать удары» добивается победы...
На ринг взобрался драчун, который не желает
считаться с канонами классического бокса...
Какие-то хаотические удары, безудержный на-
пор в движениях... По-прежнему бесхитростно
и неудержимо идет вперед... Складывается
впечатление, что не он выигрывает бой, а про-
игрывают его противники... Это не мастерство,
если в арсенале боевых средств боксера есть
одни атакующие действия (к слову сказать, не
очень разнообразные). И немного стоят успехи
такого мастера, который отрицает в боксе глав-
ное — искусство самозащиты!»
Это, так сказать, портрет № 1, смонтированный
из печатных высказываний нашей отечественной
спортивной прессы.
А вот другой портрет, № 2. Подобран из цитат
оттуда же:
«Стиль его внешне не эффектен, но зато са-
мобытен и неудобен для противника...
Его узнаешь по почерку из тысячи... Его
яркая индивидуальность, свойственная любому
истинному таланту... Он подвижен, как ртуть,
его финты корпусом не дают сопернику спо-
койно прицелиться... Соперники никогда не
знают, какой он нанесет удар, потому что он
в совершенстве владеет всем арсеналом бок-
серских атак... Он большой мастер контратак
и виртуозен в защите... Тонкая паутина его
124
тактики, быстрота мышления, редкая способ-
ность математически точно чувствовать ди-
станцию... его атлетизм, в котором сочетались
и скорость, и резкость, и точность... Он при-
вык к победам, этот боксер-загадка!»
Что здесь общего? Только одно: «он» — это я,
Попенченко. Оба портрета целиком посвящены мне,
рисуя, мягко говоря, разными красками одного и
того же боксера. И дело, конечно, не в том, что
в первом случае эти краски черные, во втором —
голубые! Суть в другом — в дезориентации публи-
ки, спортивной общественности и самого боксера.
Ну кто, скажем, рискнет послать защищать честь
страны на международном ринге «не прикрытую
мишень», которая только-то и умеет, что, «брави-
руя отвагой», пропускать удары, да к тому же не
сама «выигрывает бой», а просто ей, этой мишени,
«проигрывают противники»? Кто всерьез заинтере-
суется «бесхитростным драчуном», если тот даже
«не желает считаться с канонами классического
бокса»? Какой стимул для дальнейшего совершен-
ствования своего мастерства обретает боксер, если
мастерство это хотя и побеждает, но не стоит, как
выясняется, и ломаного гроша?
И как, наконец, связать здесь концы с конца-
ми? Как соединить в одно портрет № 1 и порт-
рет № 2?
Правда, Справедливости ради следует сказать,
что живописались оба этих портрета в разное вре-
мя: деготь первого немного старее лазури второго.
Но разве это меняет дело? Разве бесперспективный
«драчун», который не сумел ничему научиться за
125
восемь лет и который даже «отрицает главное
в боксе — искусство самозащиты», разве может он
ни с того ни с сего превратиться вдруг в «яркую
индивидуальность», в «виртуоза защиты и мастера
контратак» и даже в привыкшего к победам «бок-
сера-загадку» ?
Боксер-загадка... Если и говорить о каких-то за-
гадках, то искать их нужно не в естественном, пла-
номерно созревающем в ежедневном упорном труде
росте мастерства боксера, который уже в том же
1959 году завоевал звание чемпиона страны и чем-
пиона Второй Спартакиады народов СССР, а в том
безответственном легкомыслии, которое подчас
сквозит в скороспелых, непродуманных, субъектив-
ных оценках нашей спортивной прессы.
Пусть не подумают, что мною движет сейчас
запоздалое оскорбленное самолюбие или, чего доб-
рого, попытки свести с кем-нибудь старые счеты.
Нет, я вполне сознательно не привожу ни одного
имени, потому что понимаю — не в личных симпа-
тиях или антипатиях здесь дело. И даже не в заб-
луждениях того либо иного спортивного журнали-
ста. Суть глубже и потому опаснее. Суть, на мой
взгляд, заключается не в ошибочности отдельных
обзоров и статей, в ошибочности целого направле-
ния. Или, если хотите, одной из тенденций нашей
спортивной прессы.
Коротко ее можно свести к одному: тем, кто
официально признан, — гром фанфар и газетные
полосы; непризнанным, чем-либо не угодившим —
деготь либо замалчивание.
Стоит ли говорить, какой подчас непоправимый
вред приносит в спорте и то и другое. Кто не слы-
126
шал о навязшей в ушах «звездной болезни» неко-
торых наших хоккеистов или асов большого футбо-
ла? Сколько хамства, зазнайства, ячества у них,
а вместе с ними и у нас на совести только оттого,
что непомерная, не смолкавшая изо дня в день га-
зетная трескотня и шумиха оглушили их, закру-
жили им головы.
А кому не известна печальная статистика бок-
са, бесстрастно свидетельствующая, что девяносто
процентов боксеров уходит с ринга без видимых на
то причин. А кто поручится в том, что одной из
этих причин не является непробиваемая глухая без-
вестность, которая, как китайской стеной, отгора-
живает нашу спортивную прессу от жизни талант-
ливых, но официально почему-то не признанных
молодых и немолодых спортсменов?
Я имею в виду не статьи и очерки о тех, кто
только что пришел в спорт; такие статьи и очерки
появляются, хотя их тоже хотелось бы видеть на
страницах журналов и газет, гораздо чаще, чем это
случается в действительности. Я говорю о тех, кто
в спорте давно уже не новичок, у кого давно есть
свои заслуги, и причем заслуги немалые, но этот
кто-то кому-то когда-то в чем-то не угодил, и по-
жалуйста — тотчас же выросла глухая стена мол-
чания! Или еще хуже: рекой полились по газет-
ным полосам деготь и охуливание.
Конечно, симпатии или антипатии — дело су-
губо личное. О вкусах, как известно, не спорят.
Но, помимо личных эмоций, помимо сложившихся
официальных мнений, которые нередко зиждятся
на заблуждениях, на консерватизме взглядов от-
дельных руководителей спортивных обществ и ор-
127
ганизаций, существуют еще справедливость, прин-
ципиальность, профессиональная объективность оце-
нок. Жаль только, что часто все это существует
лишь в теории, на словах.
Так, например, в свое время о неоднократном
чемпионе страны в тяжелом весе талантливом бок-
сере Александре Изосимове писали либо скорого-
воркой, в подверстку, либо не писали совсем. Точ-
но так же длительное время замалчивались такие
великолепные спортсмены, как штангист-полутяже-
ловес Ян Тальц или метатель молота Ромуальд
Клим. Когда тот же Клим стал олимпийским чем-
пионом в Токио, редакции спортивных газет и жур-
налов буквально засыпали письмами, в которых
читатели, недоумевая, спрашивали, кто такой Клим
и почему прежде о нем никто ничего не слышал.
Замалчивание ведет к тому, что у многих склады-
вается ошибочное представление, будто в большой
спорт можно войти чуть ли не с улицы. И это не
удивительно, если долгая, полная огромного на-
пряжения работа спортсмена над собой остается
безвестной для широкой публики.
Есть тут и другая сторона — непрофессиональ-
ность многих спортивных журналистов, их всеяд-
ность: нередко одни и те же имена можно увидеть
сегодня под статьей о боксе, завтра — это очерк
о горнолыжниках, послезавтра — репортаж с тен-
нисного корта. Такой «универсализм» часто
дезориентирует широкую публику, мешает компе-
тентно и с профессиональной глубиной поставить во-
прос, дискредитирует саму тему. Дилетантство под-
час приводит к прямым курьезам. Так, известного
талантливого тяжеловеса Вадима Емельянова неко-
128
торые журналисты ни с того ни с сего окрестили
вдруг... русским Джо Луисом. Основания? А ника-
ких оснований. Просто «русский Джо Луис» — это
звучит. А раз звучит, почему бы не написать. И пи-
сали. А любители бокса смеялись.
Правда, Вадиму Емельянову было не до смеха:
неуместное сравнение ставило в смешное, положе-
ние его самого. Так же, впрочем, как не до смеха
было и мне, когда меня, не задумываясь, посвятили
в «рыцари с открытым забралом» и «бесхитростного
драчуна». Какие были на то основания? А опять
же никаких.
Статьи эти появились после моего боя с чемпио-
ном Армении Джанеряном. Джанерян боксер для
меня неудобный — высокий, с длинными руками.
И к тому же очень техничный. Конечно, я выбрал
единственно верную для себя тактику: непрерывно
чередующиеся атаки с целью как можно чаще вхо-
дить в ближний бой. На длинных и средних ди-
станциях длиннорукий армянский боксер обыграл
бы меня на одних тычках — набирал бы и наби-
рал очки! Для меня, повторяю, атакующий стиль
в этом бою был не прихоть, не желание «бравиро-
вать отвагой», а продуманной тактикой, наиболее
приемлемым способом навязать противнику неудоб-
ный для него стиль.
А вот что писали по этому поводу: «На чемпио-
на Армении обрушился такой шквал ударов, како-
го он не видел даже в западноберлинском «Шпорт-
паласе» на чемпионате Европы в 1955 году, где ему
довелось тогда боксировать в финале... Было стран-
но видеть, как зрелый мастер, с длинными и силь-
ными руками, теряется перед очевидной, почти не
9 В. Попенченко
129
подготовленной атакой и ищет спасения в... сбли-
жениях». И еще: «сила победила качество».
«Странно видеть!» «Сила победила качество!»
А мне и тем, кто разбирается в боксе, было стран-
но такое читать. Джанерян не искал спасения
в «сближениях», а именно тот самый «шквал уда-
ров» вынуждал его вести бой на выгодной для меня
ближней дистанции. И «качество» победила не «си-
ла», а тактика, умение выбрать каковую как раз и
определяет в значительной мере зрелость боксер-
ского мастерства.
То же самое можно сказать и о других моих
боях на спартакиаде. Все их я выиграл по очкам,
что опять же свидетельствует скорее в пользу ка-
чества, а не силы. К слову сказать, в том же самом
году, после моей встречи с Шатковым на отбороч-
ных, такой подлинный знаток бокса, как Констан-
тин Градополов, так отозвался об этом бое: «По-
пенченко, умело избрав и столь же умело применив
универсальную защиту, пошел на Шаткова и бук-
вально раздел его». Судьи, видимо, придерживались
того же мнения; во всяком случае, победу Шаткову
отдали с минимальным преимуществом — тремя го-
лосами против двух. Откуда же, спрашивается,
у «бесхитростного драчуна» достало столько такти-
ческого опыта и технических средств, чтобы вести
бой на равных с таким прославленным асом ринга,
как Геннадий Шатков?
Подобных примеров можно привести куда боль-
ше, да вряд ли стоит. Хочется лишь сказать, что
роль прессы не только в формировании правильного
общественного мнения, но и в формировании самих
спортсменов. Умное, вовремя сказанное слово до-
130
рого вдвойне: с одной стороны, оно помогает спортс-
мену увидеть себя чужими глазами, верно сориен-
тироваться на будущее, с другой — вселяет в него
уверенность, что он не сам по себе и не сам для
себя, а нужен людям и приносит им посильную
пользу.
Словом, если мне и было суждено выбраться на
свет из-под плотной, затеняющей все и вся тени
Большого созвездия именитых средневесов, то ни-
как уж не с помощью вспышек блицев фоторепор-
теров или объективных, беспристрастных отзывов
спортивной прессы. И то и другое появилось толь-
ко тогда, когда и без того всем и все стало ясно.
9*
8. КАЖДЫЙ,
КТО ХОЧЕТ
«В училище Попенченко ждали новые бои —
с наукой. Отборочные матчи, первенство страны и
спартакиады съели катастрофически много време-
ни. Правда, чемпиону полагались кое-какие скидки,
но зачеты и экзамены с помощью боксерских пер-
чаток не сдашь. Пришлось срочно вновь менять так-
тику. От поражения могло избавить только одно —
132
еще и еще раз предельно усилить жизненный темп.
И началась битва буквально за каждую минуту.
В часе их по-прежнему насчитывалось шестьдесят.
Шестьдесят первую не стоило и искать: шестьде-
сят первых не было. Оставалось одно — кардиналь-
но пересмотреть содержание каждой.
Инвентаризация кончилась там, где начиналась
личная жизнь — ее Валерию пришлось до поры до
времени исключить из списков. Музыка, концерты,
театры — все, без чего, казалось, не мыслилась
жизнь, получило отставку.
Короткая передышка — поездка с матерью на
юг — мелькнула и ушла в область приятных воспо-
минаний. Теплое, ласковое море, уютная, тихая Ар-
хиповка под Геленджиком, умиротворенная радость
Руфины Васильевны, чья давняя мечта — побыть
наедине с вечно кочующим где-то сыном, наконец,
сбылась, — от всего этого у Валерия осталось толь-
ко щемящее чувство краткости человеческого
счастья.
Да и попробуй определи, где оно начинается и
где кончается, счастье? «На свете счастья нет, а есть
покой и воля», — утверждает один великий поэт.
«И вечный бой! Покой нам только снится», — за-
являет другой, и тоже великий, поэт. Валерию, по-
жалуй, ближе второе. Конечно, счастье мы куем
собственной волей. Но покой? Покой — это скучно.
Борьба — вот что захватывает человека всего, без
остатка.
Но и борьба борьбе рознь. Борьба ради борьбы?
Нет, этого мало, это не исчерпывает человека, это,
пожалуй, даже унизительно для него. Ведь и по-
стоянно разинутая пасть щуки тоже борьба; а мно-
133
гим ли отличается от нее, скажем, ненасытность
честолюбия вечно кого-то подсиживающего, вечно
плетущего против кого-то интриги карьериста или
заглатывающая время и жизнь алчность стяжате-
ля... В борьбе непременно должна содержаться
цель! И не патологическая, а обязательно разумная,
осмысленная цель.
Для Попенченко такой целью являлось накоп-
ление и обогащение собственной личности, чтобы
постоянно ощущать свою нужность среди людей.
Он знал, что в ближайшем будущем понадобится
им как специалист, как военный инженер; он ве-
рил, что нужен им сейчас как спортсмен, способный
защищать честь страны на любом, в том числе и
( международном, ринге. А значит — учеба и спорт,
еще раз спорт и еще раз учеба. Литература, театр,
музыка — это в конечном счете его личное дело;
прежде дай то, чего от тебя ждут, потом придет
время позаботиться и о собственных вкусах, насы-
титься эстетически, повысить, как говорят амери-
канцы, свой шарм в глазах окружающих. Подлин-
ная культура не в энциклопедичности, а в созна-
тельном соизмерении себя с интересами общества.
Именно они, ставя свои требования, диктуют в из-
вестной мере человеку и его личный жизненный
режим. Солдат прежде всего должен научиться вла-
деть винтовкой, а уже потом, если хватит времени,
может наслаждаться Григом или поражать знако-
мых, читая наизусть «Илиаду»...
А Попенченко чувствовал себя солдатом. Насто-
ящим солдатом, дерущимся не за себя, а за мир.
За все, что в этом мире заслуживает настоящей
драки.
134
Дни, как говорится, летели в трудах и работе.
Рейсфедер и чертежная доска сменялись стопкой
книг в читальне; стол экзаменатора — токарным
станком в учебных мастерских; навигационные
карты — зубрежкой бесчисленных идиом англо-
русского словаря... По-прежнему приходил в учи-
лище Кусикьянц, по-прежнему шутили курсанты:
«Иди, чемпион! К тебе твой родственничек опять
заявился».
Кусикьянц и в самом деле чем-то напоминал
приехавшего погостить родственника. Вероятнее все-
го, своим неизменным чемоданом-баулом. Это был
не тот крохотный и элегантный спортивный чемода-
нишко, который обычно берут с собой, идя в бас-
сейн или на каток. Чемодан Кусикьянца, раз и на-
всегда застраховав своего владельца от любых жи-
тейских неожиданностей, скорее напоминал порта-
тивную передвижную камеру хранения. Там было
все: и пара боксерских перчаток, и тренировочный
костюм, и щетка для ваксы, и целлофановый пакет
с домашними котлетами, и запасной, тщательно от-
глаженный галстук, и пара носков на случай, если
бы пришлось промочить ноги, и томик Пушкина, и
черт знает что еще, включая, бесспорно, и неизмен-
ную страсть Кусикьянца — доску для шахмат.
Правда, Валерий сейчас по части шахмат был
для Кусикьянца пустым местом: шестьдесят первой
минуты в часе не удалось сыскать и тому. Трени-
ровки Кусикьянц, как и раньше, не гнал, заставлял
Валерия осмысливать каждое движение, но секун-
дам, зная жесткий график своего подопечного, счет
вел жестко и тщательно.
Иногда Валерию удавалось вырваться на ста-
135
дион, провести тренировку в настоящем боксерском
зале. Техничность его неуклонно росла, особенно
это ощущалось в спаррингах. Тот самый тяж, Мо-
товилов, которому так не повезло при их первой на
ринге встрече, все так же охотно вставал с ним в па-
ру. Прочувствовать весомость движений тяжелове-
са, освежить в сознании профессионально ослабева-
ющее чувство опасности пропустить тяжелый удар
всегда полезно боксеру-средневику — нигде так
остро не сочетаются быстрота темпа с силой удара,
как в этом весе.
С не меньшей охотой работал теперь Валерий
и с Кусикьянцем на лапах. Он давно сумел оценить
своеобразную манеру своего Филиппыча, которая
буквально одушевляла эти кожаные снаряды на ру-
ках тренера.
Кусикьянц был не из тех, кто отступает от раз
намеченной цели. Нередко тренер навязывает бок-
серу лишь то, что знает сам, не считаясь с природ-
ными особенностями, с индивидуальностью учени-
ка. Кусикьянц же не позволял себе такой роскоши.
Конечно, работать, что называется, «под одну гре-
бенку» и проще и бесхлопотнее. Но Кусикьянц лег-
кой жизни никогда не искал.
Армянин, хотя и выросший в Армавире, он по
природе своей обладал взрывным, трудноконтроли-
руемым темпераментом. Но жизнь показала, что
надо учиться сдерживаться, что темпераментность
хороша только в паре с железной волей. И Кусикь-
янц сумел себя обуздать. Лишь в редких, если не
сказать редкостных, случаях его поступки диктова-
лись эмоциями, а не разумом. Валерию по крайней
мере ни разу до сих пор не приходилось сталки-
136
ваться с этим. Он привык видеть тренера всегда
уравновешенным, хладнокровным, мудро-спокой-
ным.
Как-то он спросил Кусикьянца, отчего тот стал
тренером. И именно в боксе?
— Не поверишь, пожалуй, — усмехнувшись и
помолчав немного, сказал Кусикьянц. — Ну как
думаешь, что бы я сейчас сделал, если б увидел,
как вооруженные бандиты грабят, скажем, магазин
по соседству?
— Ясно что: позвонили б в милицию! Дать
двухкопеечную монетку, Филиппыч? — пошутил
в ответ Валерий.
— Дай. Домой позвонить надо, — спокойно ото-
звался Кусикьянц. Они как раз проходили мимо
уличного телефона-автомата.
Позвонив и прикрыв дверь будки, Кусикьянц
улыбнулся чему-то, подмигнул Валерию и просто
сказал:
— Вот и в тот раз монетки у меня не было то-
же. А пистолеты у бандитов были. Только грабили
они не магазин, а сберкассу. Вот мы с одним их и
обезоружили...
— А дальше? — поперхнулся от неожиданно-
сти Валерий.
— А дальше? — задумчиво переспросил Ку-
сикьянц. — А дальше мне подумалось, что владеть
приемами бокса должен не я один, а и другим не
помешало бы... Убили тогда моего товарища... Вот
что было дальше. Так и стал я с тех пор тре-
нером.
Валерий и прежде никогда не сомневался в му-
жестве своего друга и тренера, но после этого раз-
137
говора почувствовал в нем какую-то еще скрытую
раньше мужественную силу. Он начал понимать,
что сила эта опирается не на личные интересы, не
на свойственные почти всем людям честолюбие и
эгоизм, а на что-то качественно совершенно иное —
на какую-то особую заинтересованность в людях, на
бескорыстность своего к ним повседневного отноше-
ния. От этого-то, видно, Кусикьянц и не искал для
себя жизни попроще. Проще одному — означало бы
труднее для других. Например, для него, По-
пенченко.
У Кусикьянца, как и у любого тренера, учени-
ков не один он, Попенченко. Есть и другие. Мог бы
и методику единую, чохом для всех подобрать —
существует же так называемая классическая школа
бокса! Не всем она, эта школа, подходит? Верно —
не всем. Костюм и тот иной раз не в магазине при-
ходится покупать, а у портного заказывать. Толь-
ко ведь от желающих записаться в секцию отбоя
нет. Трудно ли отобрать тех — со стандартными,
вписывающимися в узаконенную систему канонов
данными?
А Кусикьянц с одним Попенченко сколько вре-
мени потерял! Присматривался, прицеливался к его
нестандартной индивидуальности. Даже вот в «род-
ственники» зубоскалам на язык попал. А ему хоть
бы что: ходит да ходит!
— Хороший он мужик, Кусикьянц! — отвечая
своим мыслям, сказал не в первый раз вслух По-
Ценченко, когда они вместе с Игорем Демухом воз-
вращались однажды со стадиона в училище. —
Не жалеет он себя для людей...
— Слыхали, — отозвался Демух. — Может, че-
138
го-нибудь поновее изречешь? В Рим-то тебя твой
Кусикьянц возьмет или его и самого здесь, в Ленин-
граде, оставят?
— Поживем — увидим, — не желая начинать
трудный разговор, неопределенно отозвался Попен-
ченко.
— А чего видеть? Видели же. На спартакиаде
видели. Скажи лучше, когда ты понял, что стал
чемпионом спартакиады и страны, ты почувство-
вал счастье — настоящее счастье?
...Спартакиада. Валерию вспомнился его финаль-
ный бой с Феофановым. Никогда прежде он так не
выкладывался, не испытывал такого физического
да и морального напряжения, как в том бою.
До этого он дважды проигрывал Феофанову: на
чемпионате страны 1957 года и на следующий год —
в Баку. В третий раз он решил, что достаточно, что
больше поражений не будет.
«Да выиграешь ты, не суетись! — успокаивал
Кусикьянц едва не танцевавшего от возбуждения
Валерия. — Феофанов к финалу здорово выдох-
ся, устал... Он, по-моему, и на одну-единственную
путную атаку уже не способен... Как дума-
ешь, а?»
Попенченко, хотя и понимал, что Филиппыч ме-
лет явную несусветную чушь только лишь затем,
чтобы хоть чуточку сбить возбуждение, заставить
улыбнуться, перевести психологический настрой
в другую плоскость, но легче на душе не станови-
лось. Сказывалось то нервное напряжение, которое
накопилось в тех двух прежних боях, засело в па-
мяти, не находя исхода. Жажда реванша не давала
передохнуть.
139
С тем он и вышел на ринг, и это ему поначалу
здорово навредило.
Феофанов, конечно, сразу же пошел в атаку,
а Валерий тут же пропустил сильный удар. Нокда-
ун. Правда, не на полу, а стоя, но все равно. И По-
пенченко, теряя над собой контроль, сразу же после
счета ринулся напролом. Но смять Феофанова не
удалось. Две прежние победы над Валерием дава-
ли тому моральное преимущество. Хладнокровно
отражая наскоки Попенченко, он набирал и наби-
рал очки. Атаки Валерия с каждой секундой стано-
вились все яростнее и все хаотичнее. Судья на рин-
ге, известнейший в прошлом боксер-тяжеловес Анд-
ро Новосардов, был вынужден вынести Валерию
предупреждение за нетехничное ведение боя.
Первый раунд был начисто проигран.
Второй для Попенченко начался не лучше.
Руфина Васильевна, сидя за приемником у себя
в квартире, на Трубной, слушала, как радиокоммен-
татор буквально хоронил ее сына. «Феофанов ведет
бой с явным преимуществом... Он уверенно наби-
рает очки, в то время как его противник пропу-
скает удар за ударом... Вот Феофанов проводит одну
серию, вторую... Чистый точный удар... Попенченко
в состоянии грогги...» Руфина Васильевна, не в си-
лах больше слушать, выключила радиоприемник
как раз тогда, когда в бое, наконец, наметился пе-
релом.
К середине второго раунда Феофанов неожидан-
но выдохся. Попенченко сразу даже не поверил, но
дело обстояло именно так. Зрители еще ничего не
заметили, но Валерий уже почувствовал, что удары
Феофанова ослабли, стали запаздывать.
140
В углу ринга ободряюще кивал Кусикьянц: а я,
дескать, тебе что говорил! Теперь давай нажимай,
действуй!
Валерий в долю секунды как бы взвесил мыс-
ленно запас своих сил, понял, что их еще вполне
достаточно; пожалуй, даже больше, чем может по-
надобиться, и моральная скованность внезапно и
сразу его отпустила.
Теперь сразу все стало значительно проще.
Взгляд Попенченко вновь обрел утраченную было
ясность, залитый ярким светом квадрат ринга стал
как-то четче, как-то еще светлее, и Феофанов теперь
в этом новом, просветлевшем сознании Валерия вы-
глядел совсем не в лучшем своем виде. И тут при-
шло главное — уверенность. «Бой, — решил Ва-
лерий, — будет выигран. Обязательно выигран!»
Так оно и случилось. Остаток второго и весь тре-
тий раунд Валерий непрерывно продолжал атако-
вать, но теперь атаки его были качественно иными.
В них чувствовался уже не только нервный напор,
не только избыток физической энергии; каждая
из них была хорошо подготовлена и вела
к цели.
Феофанов к концу боя, по сути, уже ничего не
мог сделать; он лишь отчаянно ждал гонга.
Когда через полчаса Валерий — теперь уже чем-
пион страны во втором среднем весе, — счастли-
вый, задыхающийся от счастья, позвонил домой,
его перебил взволнованный, тревожный голос ма-
тери, которая, не слушая, твердила и твердила:
— Не расстраивайся, умоляю тебя! Не прини-
май, прошу, так близко к сердцу! Не каждый же
бой выигрывать! Ну, проигра...
141
Мать всхлипнула, и Валерию, наконец, удалось
вставить свое слово:
— Победа, мама! Победа!!!
Потом он как пьяный шел пешком домой; ку-
пил большущую охапку цветов для матери, а по-
дарил их почему-то какому-то таксисту...
— Да, Игорь, это было счастье. Настоящее, —
стряхнув молниеносно пробежавшие воспоминания,
ответил Демуху Валерий. — Настоящей, пожалуй,
и не бывает...
— Алло, счастливчик! — внезапно послыша-
лось за спиной. Кто-то, видимо, слышал их разго-
вор. — Кончай травить! Давай лучше перекурим!
Валерий обернулся: у подъезда стояла группа
парней. Тот, что окликнул, выдвинулся вперед —
невысокий, плотный крепыш в закатанной выше
локтей флотской тельняшке; пиджак, несмотря на
холодный ветер, небрежно накинут на плечи.
— Да я не курю, — довольно миролюбиво ото-
звался Валерий, хотя и понимал, что парни от ску-
ки просто нарываются на драку. — Застегнулся бы,
ветер.
•— А я не чемпион. Мне здоровье беречь ни
к чему, — гнул свое тот, что в тельняшке. — Ты
по чему чемпион, по пинг-понгу?
— По боксу. Во втором среднем весе, — совсем
уже спокойно сказал Валерий; он понял, что дра-
ки все равно не избежать. — Отвязались бы луч-
ше, ребята, а?
— Ну если по боксу, — как бы не слыша по-
следних слов, продолжал привязываться парень, —
тогда тебе повезло: я и сам на тральщике боцмана
нокаутировал. Так что, разомнемся?
142
Попенченко знал, как происходят такие «раз-
минки» — все скопом на одного. Но не караул же
кричать, не звать же прохожих на помощь? Да и
в переулке пусто. И Демух уже спиной к стене
встал: не в первый раз — знает, что и по затылку
могут чем-нибудь тяжелым шарахнуть. Валерий
быстро сбросил пиджак, сунул Демуху, попро-
сил: не лезь! Повернулся лицом к парню в тель-
няшке:
— Если по-честному, не всей кучей — всех уло-
жу. Правду говорю: чемпион!	„
— Смотри, чемпион, не надорвись — пуп раз-
вяжешь!
Тельняшка метнулась к Валерию; тот увернул-
ся, парень, провалившись в ударе, проскочил мимо.
— Может, лучше не надо? — сделал последнюю
попытку Валерий.
Но изменить уже ничего было нельзя. Кто-то ог-
лушительно свистнул, у кого-то блеснула в руке
бритва; Валерий резко отпрыгнул, ударил и тут же
с левой еще, потом правой, затем опять отскочил и
опять правой... Трое грохнулись на асфальт, среди
них и тот, что в тельняшке. Еще одному крепко вле-
пил прямо в челюсть Игорь. Среди остальных воца-
рилось секундное замешательство...
— Давай пиджак! — быстро сказал Демуху Ва-
лерий. — Бежим! Убьешь еще кого-нибудь из этих
кретинов в горячке!
За первым же углом оба расхохотались. Но было
все-таки и чего-то стыдно. И Валерий и Игорь знали,
что иначе нельзя, что ни черта другого, как раски-
дать по мостовой шпану, им не оставалось. И все же,
видно, не тот был климат и в суворовском и здесь,
143
в училище, чтобы не прочувствовать чужую и глу-
пую вину на собственной, ни в чем не повинной
шкуре».
* * *
Это, если не считать мальчишеских приключе-
ний, была моя первая и последняя уличная драка.
То ли мне потом просто везло, то ли я научился
их избегать, только с ними навсегда было поконче-
но. Хотя сплетни на этот счет остались.
Любопьггная штука — сплетня. Возникает ни из
чего, на пустом месте, но приклеивается, кочуя с од-
ного языка на другой, если и не на всю жизнь, то
надолго. Причем, чем громче имя, тем больше во-
круг него сплетен.
Есть в этом малоизученном явлении и своя свое-
образная логика: фабула сплетни обычно связана
с родом деятельности, которая принесла человеку
известность. О писателе рассказывают, будто он
украл замысел книги, а то и рукопись целиком;
о психиатре говорят, что у него самого не все дома;
актеров обвиняют в неискренности, конструктора —
в неспособности вбить в стенку гвоздь, ну, а нашего
брата боксера, конечно же, — в уличных дебошах
и прочих кулачных происшествиях.
Меня, например, продолжает преследовать сплет-
ня, которая впервые возникла еще лет пять назад.
Кто ее пустил — неизвестно; зачем — тоже неиз-
вестно, но жива она до сих пор. Вариантов у нее
много, но смысл, приходится отдать должное, всегда
один.
— Слыхал? — спрашивает меня обычно не реже
раза в месяц кто-нибудь из знакомых или приятель.
144
— Слыхал, — зная все наперед, тотчас отвечаю
я. — В Минске меня пырнули в живот ножом.
— Ах, ты, оказывается, уже знаешь! — улы-
бается собеседник. — Только не в Минске, а в Харь-
кове....
— ...и не в живот, а под левую лопатку, — под-
хватываю я. И оба начинаем смеяться.
Приятель, ему это внове, смеется со вкусом; я —
по привычке, чтобы не создать неловкости. Я при-
вык, что, если не посмеяться в ответ, собеседник оби-
дится: не я, дескать, это придумал! Не он. Но и не
он возмутился, услышав сплетню: он ее приберег
про запас, как веселую шутку, которой легко на-
чать разговор.
Посмеявшись, поговорив затем о том, о сем, он
непременно вспомнит еще раз напоследок:
— Да, слушай! А ты, говорят, после этого од-
ному начисто выбил челюсть, а другому сломал
ребро...
— Нет, — говорю я. — Не так. Одному я сло-
мал ребро, а другому — тому действительно выбил
челюсть.
Собеседник в этом месте обычно на секунду те-
ряется, но, спохватившись, опять хохочет:
— А все почему — говорят, не знали, что Попен-
ченко! Вот чудаки...
— Чудаки, — соглашаюсь я.
И мы расстаемся. А приятель идет рассказы-
вать занятную сплетню кому-то еще. А тот... И не-
дельки через три, от силы через месяц, меня опять
кто-нибудь хлопает по плечу или кричит в телефон-
ную трубку:
Ю в- Попенченко
145
— Слыхал?..
Вы, наверное, тоже слышали. Так не верьте.
Никому не верьте, что уважающий себя спортсмен
станет использовать свое физическое преимущество
в уличных столкновениях. Ни один известный мне
настоящий боксер — а знакомых среди них у меня
немало — никогда не кичился своим превосход-
ством, тяжестью своих кулаков — такое не в ха-
рактере спортсмена.
Мне не раз доводилось слышать, как взрослые
неглупые люди заявляли, будто бы многие идут
в секцию бокса лишь затем, чтобы научиться там
профессионально драться. Это неверно. Потенциаль-
ный хулиган никогда не станет настоящим боксе-
ром, ему помешает в этом его же собственный пси-
хологический настрой. Бокс не драка; бокс — это
искусство, которое, как и любое другое подлинное
искусство, требует чистых рук и чистой души.
И еще — постоянной внутренней собранности. Без
нее в боксе многого не достичь. Хулиганство же,
наоборот, не что иное, как внутренняя распущен-
ность, неспособность обуздать эмоции, подчинить
их контролю рассудка.
Можно бы привести и такой довод, как трусость.
Именно ее, как некий всеразъясняющий ярлык, ча-
ще всего наклеивают на хулигана. Но еще чаще
этому попросту не верят. Какой же, мол, он трус,
если норовит всякому заехать по физиономии? Трус,
тот такого обмена жестами не любит. На что тот-
час же следует очередное ходульное разъяснение:
норовить-то, мол, он действительно норовит, да да-
леко не всякому, а тем, кто не даст сдачи. Словом,
дескать, против молодца — хулиган сам овца!
146
Случается, конечно, и так. Некоторые в самом
деле буянят по выбору. Но суть, безусловно, не
в этом. Суть как раз в той ходульности, в той тра-
фаретной поверхности самих таких рассуждений,
которые дискредитируют верную в своей основе
мысль.
Мне, конечно, понятна похвальность намерений
идейно вооружить общественность в борьбе с
хулиганством. Но одни намерения, пусть даже и
похвальные, никак не укрепят позиций рядового
- дружинника или прохожего — им необходимы не
стандартные, скомпрометированные своей легковес-
ностью ярлыки, не по-детски упрощенное подбадри-
вание, а трезвый подход к положению вещей. А ес-
ли уж рассуждать трезво: за хулиганством стоит не
только и не просто трусость. Хулиганство — это
своеобразная реакция на собственную моральную
неполноценность, искаженное стремление доказать
себе и окружающим свою мнимую значимость, свою
власть над обстоятельствами. Поза, за которой пря-
чется не столько физическая трусость, сколько сла-
бость, неуравновешенность, постоянная неуверен-
ность в собственных силах.
Стоит согласиться с этим, и опять станет ясно,
что хулигану в боксе нечего делать. Подлинно му-
жественному, уравновешенному и уверенному в себе
человеку незачем доказывать ни то, ни другое, ни
третье. А именно эти качества, бесспорно, и типич-
ны для тех, кто выходит в боевых перчатках на
ринг.
Нет, конечно, не желание научиться махать ку-
лаками приводит молодежь в секцию бокса; здесь,
как и в любом другом виде спорта, ищут физиче-
10*	147
ского и духовного совершенства, побед над соб-
ственным телом и волей, захватывающих минут
честной спортивной борьбы!
Вот именно — борьбы, говорят другие, тоже
взрослые и тоже неглупые люди. Той самой борь-
бы, где крушат ребра и выбивают зубы, где про-
буждают низменные звериные чувства, где свиреп-
ствует варварство и культ кулака.
О варварстве и низменных чувствах я уже го-
ворил: если они присущи поножовщине или улич-
ной драке — в боксе для них попросту нет места.
Что же касается культа кулака, то и его встретишь
скорее на улице, чем на ринге. Наслышанные о
«трусости» хулигана прохожие разбегаются кто куда
или взывают к милиции, когда тот вопреки заве-
рениям вдруг расхрабрится и начнет бушевать по-
среди мостовой или тротуара. А будь бокс как вид
спорта более массовым, более популярным, вряд ли
культ хулиганствующего кулака удержался бы и
на улицах — усмирили бы без милиции!
А теперь о главном: о выбитых зубах и сокру-
шенных ребрах. Чудовищно преувеличенное значе-
ние травматизма в боксе — это едва ли не самое
распространенное заблуждение. Сколько, например,
раз я слышал, как тот или иной «знаток» бокса го-
ворил в перерыве между раундами соседу: «Смот-
рите, сейчас ему в рот резинку вставят. Без нее
нельзя, без нее — тр-р-рах! — и половины зубов не-
ту!» Да, без резиновой шины — ее у нас называют
«капой» — действительно нельзя; капа предохра-
няет внутреннюю поверхность губ, но к сохранению
зубов она ровно никакого отношения не имеет. Зу-
бы боксер сохраняет с помощью обычной зубной
148
пасты, а если уж и лишается их, то, как и все
прочие, исключительно в кабинете дантиста.
Говоря о любительском боксе, можно смело ска-
зать, что этот вид спорта по числу травм, о кото-
рых бы стоило упоминать, стоит едва ли не на од-
ном из последних мест. Впереди, пожалуй, можно
поставить лишь шашки, бильярд и шахматы. Так,
во всяком случае, утверждает мировая статистика.
К тому же выводу пришли недавно чехословацкие
врачи, которые после специальных массовых наб-
людений и обследований единодушно заявили, что
уровень травматизма в боксе значительно ниже, чем
в других видах спорта.
Если не считать синяков и случайных царапин
(а кто станет возражать, что чаще всего мы укра-
шаем ими себя отнюдь не на ринге, а в быту из-за
собственной неловкости или рассеянности!), наибо-
лее распространенные в боксе травмы — это по-
вреждение суставов пальцев. Но и тут чаще вино-
ват не сам бой, а небрежность тренера или боксера.
Специальный эластичный бинт, которым обматы-
ваются пальцы, надежно их предохраняет в бою —
стоит лишь проследить, чтобы бинт накладывался
по всем правилам.
Рассеченная бровь? Тоже не страшно. Во-пер-
вых, брови перед боем смазывают слоем вазелина,
что достаточно надежно гарантирует их целость от
удара перчаткой; во-вторых, судьи на ринге строго
следят за так называемыми опасными движениями
головой, в результате которых обыкновенно возни-
кает возможность подобного повреждения; ну,
а, в-третьих, если уж и случилось такое, судья пре-
кратит бой, а врач смажет ссадину йодом.
149
Даже нокаут, который довольно редок в люби-
тельском боксе, — я, например, за все пятнадцать
лет своей боксерской карьеры так ни разу и не
испытал его на себе, — даже нокаут, о котором
противники ринга столько пишут и говорят злове-
щего, сплошь и рядом немногим отличается от
обыкновенного обморока. Во всяком случае, как
утверждают невропатологи и спортивные врачи, но-
каут и связанная с ним кратковременная потеря
сознания никак не угрожают здоровью боксера.
Врачи, а вместе с ними и тысячи электроэнцефа-
лограмм, утверждают, что нокаутирующий удар не
вызывает сотрясения мозга, а, лишь высвобождая
нервные импульсы, действует так же, как оглуше-
ние или потеря сознания в результате внезапного
испуга.
Я, конечно, ни в какой мере не хочу приукра-
сить действительность, обернуть канаты ринга
в эдакие безобидные конфетные бумажки. Бокс —>
спорт действительно суровый и мужественный; есть
в нем, безусловно, и свои неожиданности и свои
опасности... Но в каком стоящем, достойном насто-
ящего мужчины деле их нет? Чья жизнь, какой
род человеческой деятельности стопроцентно застра-
хованы от трудностей, от борьбы, от риска, наконец?
Без всего этого жить было бы и скучно и пресно.
Именно поединок, напряженное, острое, драма-
тически развивающееся столкновение, а может быть,
лучше сказать — активный конфликт, единоборство
двух воль, двух личностей, двух людей и привле-
кают в бокс как самих бойцов, так и их благодар-
ных зрителей. А о неэстетичности боксерского мат-
ча, о его якобы грубой, вызывающей низменные
150
страсти зрелищности обычно говорят либо по за-
блуждению, либо от ханжества и лицемерия. Неда-
ром такие люди, как Байрон, Джек Лондон, Метер-
линк, Хемингуэй, Олдридж, Дейнека, Чаплин, Со-
ловьев-Седой, Хачатурян и десятки других лучших
представителей человечества, эстетические вкусы и
идеалы которых бесспорны и не вызывают сомне-
ния ни у кого в мире, — недаром все они не только
пропагандировали этот вид спорта, но и сами ак-
тивно занимались боксом.
Сейчас согласно статистике в мире насчиты-
вается миллион пар одетых в боксерские перчатки
рук. Четверть этого миллиона приписаны к спор-
тивным секциям нашей страны. Это и много и ма-
ло. Много для того, чтобы признать бокс достаточ-
но массовым видом спорта; мало, потому что, на
мой взгляд, владеть приемами бокса может и дол-
жен каждый. Каждый, кто хочет считать себя на-'
стоящим мужчиной.
9. С ЭСКОРТОМ
«В один из пасмурных осенних дней, когда го-
род продувало с Балтики сырым, волглым дыха-
нием моря, Валерий узнал, что его включили в груп-
пу боксеров, едущих в Западную Германию. Меж-
дународный матч «Сборная Гамбурга — Сборная
Ленинграда» предполагалось провести в два тура:
первый в Гамбурге, второй — в Киле.
152
Итак, Германия? Родина Гейне и Шиллера, Ниц-
ше и Гитлера... Земля гениев и страна классическо-
го традиционного мещанства... Гордая нордическая
раса, покоренная не извне, а изнутри... Гейне и
Шиллер! Ницше и Гитлер!..
Валерий стоял среди провожающих взбудора-
женный и взволнованный — что там ни говори,
а первая в жизни заграница! Ему все казалось, что
в самую последнюю минуту что-то может произой-
ти и поездку отложат или отменят совсем. Он сам
понимал, что все это чепуха, что ничего, конечно,
такого не может случиться, и все же никак не мог
справиться с собой, унять лихорадочное состояние.
Кусикьянц же, наоборот, посмеивался: «Поду-
маешь, Гамбург! Только и радости, что все немцы
говорят по-немецки. А ты наш, армянский, язык
слышал? Ереван лучше...» Но Валерий понимал, что
Филиппыч, как всегда, не просто подтрунивает,
а понимая душевную сумятицу и волнение нович-
ка, хочет хоть слегка их притушить. И Ереван —
Валерий верил этому — действительно лучше;
только вот Гамбург не в близкой, своей Армении,
а где-то там, на чужом Западе, за четкой, как шрам,
чертой государственных границ.
А если отбросить эмоции, если думать о том,
ради чего упаковал чемоданы, — о боксе, то при-
чин для волнения было еще больше. Валерий ехал
второй перчаткой, первой, конечно, Шатков! Но ши-
рокая спина олимпийского чемпиона, его громкая
мировая слава не могли на этот раз заслонить со-
бой, принять на себя всех тревог. Шатков — это
Шатков. Но ведь на ринг, на чужой ринг, который
будет стоять на чужой земле и вокруг которого бу-
163
дут чужие зрители, на этот ринг, возможно, при-
дется выйти и самому Валерию.
«Не возможно, а наверняка! Ты это крепко
запомни, — сердито возражал Кусикьянц и обяза-
тельно добавлял к сказанному одно и то же: —
Но трястись нечего. Ты сейчас в форме!»
Да, Кусикьянц прав. Попенченко в самом деле
находился в отличной форме — поездка в этом
смысле не застала врасплох. Он чувствовал, что на-
сквозь пропитан упругой, пружинящей силой, что
каждая клетка, как бы надолго надышавшись
впрок, полна свежего, пьянящего кислорода, что
мысль ясна и чиста, а воля готова к любым испы-
таниям и нагрузкам.
Последние тренировки легли в память глыбами
огромной работы; от нее, помимо накопленной
мышцами мощи, оставалось еще и чувство удовле-
творения, уверенности в себе оттого, что тяжелая
эта работа выполнена радостно и легко. Но заклю-
чалась в этом чувстве и некая ложь, точнее — при-
месь лжи, без которой человеческая память редко
обходится.
Кусикьянц, выдвигая на первое место физиче-
скую подготовку, предложил, к удовольствию само-
го Попенченко, увеличить в тренировках удельный
вес «работы на дороге». Работать на дороге — это
означает не только свежий воздух и отсутствие кры-
ши над головой; работать на дороге — значит ра-
ботать и предельно интенсивно, длительно удержи-
вая во времени уровень раз выбранного, но обычно
всегда высокого темпа. «Дорогой» может служить
загородное шоссе, поляна в лесу, полевая тропин-
ка... А основной «ношей» на этой дороге, которую
164
боксер ни на секунду не сбрасывает с плеч, яв-
ляется обычный спортивный бег, усложненный
чередующимися рывками на скорость, перетаски-
ванием камней, боем с тенью — словом, любыми
элементами, которые, помогая резко менять ритм,
сохраняют постоянной энергетическую нагрузку
темпа.
В довершение ко всему Кусикьянц притащил
откуда-то старую автомобильную покрышку. Выко-
лачивая из нее пыль с помощью увесистой палки,
Валерий имитировал тем самым колку дров — дви-
жение, которое особо ценится в боксерском тре-
нинге.
Все это и было работой; и делать ее, эту рабо-
ту, было, конечно, и не просто и не легко. Легкость
и ощущение радости приходили потом, тогда, когда
дневная работа бывала сделана. Но так уж устрое-
на человеческая память — ив этом не изъян ее,
а, пожалуй, одно из самых счастливых качеств, —
что она, как сито, отсеивает шелуху, оболочку пре-
одоления трудностей, оставляя в сознании лишь
его радостную, укрепляющую человека суть. Этим
и определялась та примесь лжи, без которой осу-
ществление большинства человеческих дел стало бы
невозможным. Память как бы празднично высвет-
ляет достигнутую нами цель, отодвигая в защит-
ную тень забвения остроту преодолеваемых в про-
цессе ее достижения трудностей.
Такова дополнительная, прибавочная цена побе-
ды. Без нее, может быть, угасло бы самое важное
в человеке — стремление вести с жизнью вечный,
непрекращающийся бой.
Точно так же для Валерия происходило и в по-
155
единках на ринге. С последней секундой схватки
тускнели и отступали в прошлое усталость или боль
от пропущенных ударов, уступая навсегда в памя-
ти место торжеству завершенного, реализовавшего
себя боевого азарта. Тело забывает быстрее, чем
мозг. И, забывая, оно готовно предоставляло себя
для новых битв, чтобы, идя сквозь них, достигать
новых побед.
«Ждут ли они меня здесь, на международном
ринге? — в который раз терзался Валерий став-
шим привычным за последние дни вопросом, вы-
ходя из вагона на перрон Восточного вокзала в Бер-
лине. — Во всяком случае, они мне на это навер-
няка не ответят».
«Они, немецкие журналисты, сразу же окру-
жившие плотным кольцом советских боксеров, и не
стремились отвечать на вопросы; они предпочитали
их задавать.
— Кто фаворит вашей команды?
— С каким счетом сборная Ленинграда рассчи-
тывает проиграть боксерам Гамбурга?
— Нет ли у вас политических эмоций в отно-
шении своих будущих противников на ринге?
— Кто будет выступать во втором среднем:
Шаткоф или Попеншенкоф?
Вопросы сыпались как из решета. Ослепляю-
ще вспыхивали блицы; репортеры что-то быстро
писали в блокнотах; переводчики лезли вон из ко-
жи, стараясь поспеть перевести хотя бы половину
из всего, что говорилось...
Валерий огляделся по сторонам. Действительно,
ничего особенного. Вокзал как вокзал. Вроде того,
который он уже видел то ли в Харькове, то ли
166
в Ростове... А может, в Саратове? Вот только люди
вокруг чем-то неуловимым сразу на глаз, но тем
не менее достаточно явственно отличались от тех
же харьковчан или, скажем, ленинградцев... И дело
было не в покрое одежды, которая если и разни-
лась в чем-то, то совсем немногим, и даже не в при-
вычности отдельных деталей — монументальная
фигура полисмена, вымуштрованность облеченных
в строгую казенную форму носильщиков, светящие-
ся чужими латинскими буквами указатели и таб-
лички, — разница таилась в той отчужденности,
в той четко отграниченной обособленности самих
людей, которая разъединяла их вежливо, но жест-
ко. Жестче, чем вражда или ненависть.
Не было обычных для наших вокзалов групп
ожидающих, покуривающих, перебрасывающихся
то шуткой, то просто дружелюбным словцом, ни
шумных компаний с оживленными разговорами,
внезапными взрывами смеха, а то и с песней под
перебор гитары — здесь каждый был сам по себе:
замкнутый, холодный, ко всему вокруг равнодуш-
ный. И когда Валерий осознал это, он одновремен-
но резко, до холодка по спине, понял, точнее, пожа-
луй, почувствовал, что такое мир обывателей с его
пусть вежливым, пусть респектабельным, но страш-
ным и пустым в своей сути отчуждающим эгоиз-
мом. Каждый сам по себе. И все. И точка.
И долго еще, пока они ехали через город в гос-
тиницу, чувство это не покидало Валерия: одно
дело — читать о разобщенности, о полном, наглухо
отгораживающем человека от остальных людей
одиночестве в книгах и газетах, совсем другое —
ощутить подобную атмосферу вокруг самого себя.
167
То же самое, забегая немного вперед, ощуща-
лось повсюду: и в Гамбурге, и в Киле, и в Дюссель-
дорфе, и в Дортмунде... В любом городе, на любой
улице любой немец, как, впрочем, и человек любой
другой национальности, остро ощущал свое одино-
чество, свою ненужность — словом, всю ту незри-
мую, но непрошибаемую стену отчуждения, воз-
двигнутую из эгоистического массового равнодушия
окружающих ко всему, что не затрагивает их узко-
личных интересов, их субъективного, замкнутого
на самом себе мирка.
В Гамбурге, куда команда ленинградских бок-
серов прилетела на другой день, фамилия Попен-
ченко, непривычно искаженная чужим произноше-
нием, вновь коснулась ушей Валерия. Его, не об-
стрелянного еще, если не считать встречи с поль-
ским боксером Валасеком, новичка на междуна-
родном ринге, разумеется, удивила неожиданная,
пусть кулуарная, пусть в узком кругу специали-
стов, но — известность. Видимо, здесь сыграла роль
фраза, которая после финальных боев в Люцерне
раз или два промелькнула в спортивной прессе;
суть ее сводилась к тому, что, если бы вместо Шат-
кова в Люцерн поехал Феофанов или Попенченко,
любой из них также мог бы стать чемпионом Евро-
пы. Это было, конечно, лестно: он мог бы стать
чемпионом... Мог бы! Но стал-то им не Феофанов
и не Попенченко, а Геннадий Шатков.
Между тем вопрос, кто выйдет на ринг во вто-
ром среднем весе, волновал не одних немцев: Шат-
ков расхворался в дороге, и в одном из номеров
гамбургского отеля, куда поселили ленинградских
боксеров, бурно разгорелись страсти. Дело осложня-
168
лось еще и тем, что у Попенченко при предвари-
тельном взвешивании оказалось не семьдесят пять,
а на два с половиной килограмма больше, так как
до этого его прочили выставить в полутяжелом
весе. И все же после споров, после обсуждений всех
«за» и «против» решили, что вместо Шаткова вы-
ступать будет Попенченко и что ему нужно срочно
сгонять вес.
Едва новость просочилась за стены гостиницы,
как выяснилось, что здешние хозяева — люди
строптивые. Отказать себе в удовольствии увидеть
на гамбургском ринге чемпиона Мельбурна и дву-
кратного чемпиона Европы — нет, так просто сда-
ваться они отнюдь не намерены! У них на этот счет
имеется собственное мнение. Захлопали двери, за-
трезвонили телефоны, и... вежливым, но настойчи-
вым просьбам пришлось уступить. Шатков, невзи-
рая на нездоровье, согласился выйти на ринг.
Правда, на этом уступки и кончились. Шатков
призвал на помощь свою железную волю, жестко
провел все три раунда и уверенно выиграл бой.
Если кто и надеялся, рассчитывая на плохое само-
чувствие олимпийского чемпиона, на иной исход,
то надежды эти были погребены вместе с последним
ударом гонга.
Зато в Киле болезнь взяла свое, и Шатков окон-
чательно расклеился. Врач категорически запретил
ему участвовать в продолжении матча.
Вот тут-то и пришел черед Попенченко; насту-
пила для него та самая минута, которая волновала
и тревожила своей вероятной возможностью еще
там, в Ленинграде: он должен не просто выйти на
ринг — он должен выйти на ринг вместо Шаткова!
169
Вероятность стала реальностью. И в ней, в этой
реальности, все складывалось почти так, как вооб-
ражалось в давней, бесповоротно давней теперь су-
мятице взбудораженной преддорожной фантазии.
Вокруг были чужие люди с чужим, непривычным
выражением лица и чужими глазами, холодно и при-
стально разглядывающими чужого им парня, кото-
рого они видят впервые, в которого они не верят,
которому они, заранее злорадствуя и торжествуя,
желают проиграть. Их абсолютно не интересуют
ни мысли его, ни чувства, у них нет ни малейшего
желания подбодрить его, помочь преодолеть расте-
рянность, они не испытывают к нему ни симпатий,
ни антипатий — он им попросту безразличен; и они
лишь молча ощупывают его оценивающими взгля-
дами, потому что он для них только живая ми-
шень. Мишень их жажды реванша. Чужак, на ко-
тором наконец-то представился долгожданный слу-
чай свести счеты, отыграться, удовлетворить ущем-
ленное прошлыми поражениями национальное чув-
ство...
И этот тяжелый, слившийся воедино взгляд ты-
сяч пар беспощадных в ледяном своем равнодушии
глаз сдавил грудь Валерия, захлестнул спазмой ды-
хание, подтолкнул, будто гирей, под сердце, заста-
вив его торопливо и гулко загрохотать. И Валерий
всем существом, каждой клеткой каждого нерва
ощутил наяву то, что уже переживалось мысленно
прежде: русский здесь не просто соперник в спор-
те, русский здесь — враг! Враг, который одинок и
оттого не страшен, которого можно даже не ненави-
деть, которому предстоит на глазах у всех спот-
кнуться и которому никто не поможет встать.
160
Может, на самом деле все обстояло и не так»
даже наверное не так, как казалось тогда Валерию;
может быть, он просто вспомнил погибшего в сорок
первом году отца — самого дорогого и единствен-
ного на земле человека, которого больше нет и ко-
торого никогда уже не увидишь; может, ему при-
помнились строгие, полные скрытой тревоги гла-
за матери, когда та узнала, что ее сын тоже едет
в Германию и тоже драться, пусть хотя бы только
на ринге... Может быть... Но все же огромный спор-
тивный зал в западногерманском городе Киле с его
рядами отчужденно молчащих зрителей, с пустын-
ным, подстерегающим, как западня, рингом — зал
этот выглядел для Попенченко именно таким, ка-
ким он его в тот раз увидел.
И когда, наконец, ударил гонг, Валерий успел
подавить в себе минутную растерянность; он теперь
был холоден и собран, беспощаден внутренне и
к своему противнику и к самому себе. Здесь ни
ошибаться, ни проигрывать было нельзя. Проиграть
здесь означало бы не только личное и не только
спортивное поражение, а нечто неизмеримо боль-
шее и значительное: уронить под чужие ноги до-
стоинство своего народа, позволить унизить его гор-
дость и его честь. Ринг внезапно стал для Валерия
политикой, стал потому, что эти чужие ноги уже
попирали когда-то землю его Родины и, судя по
всему, собирались попытаться сделать это еще раз.
А если так, значит правила игры лично для него
изменились!
Противник Валерия видимо, готовившийся
к поединку со знаменитым Шатковым, не проявил
поначалу должного уважения к решимости никому
11 В. Попенченко
161
не известного, никак не проявившего себя на меж-
дународном ринге, необстрелянного новичка. Во
всяком случае, явно пренебрегая разведкой, он на
исходе первой же минуты пошел в атаку, но Попен-
ченко, точно и четко проведя необходимые приемы
защиты, прервал его могучим встречным прямым
в корпус. Немца встряхнуло и кинуло спиной на
канаты. В следующее же мгновение он перекрылся
в глухой защите. По залу прокатился гул, кое-кто
из зрителей вскочил было на ноги, но удар все же
оказался не настолько силен, как это могло пока-
заться с первого взгляда; противнику Валерия уда-
лось войти в клинч.
Почти до конца раунда он упорно вис, клинче-
вал, тянул время в возне и непрерывных захватах...
Работать теперь в основном приходилось судье на
ринге. И только на последней минуте немецкий бок-
сер, видимо оправившись и придя в себя, дал пере-
вести дух судье и вновь попытался боксиро-
вать. Но от прежней агрессивности его не осталось
и следа. Попенченко, уверенно переигрывая, загнал
противника в угол и, когда тот вновь собрался уйти
в глухую защиту, быстро провел удар в голову и
тут же резкий, сокрушающий хук в печень. Немца
спас только гонг.
В перерыве секундант Валерия, вытирая ему ли-
цо сырым полотенцем, удивленно сказал:
— Ты что, убить его собрался? И глаза у тебя
какие-то...
Договорить он не договорил, потому что и сам
не знал, как закончить невольно сорвавшуюся
с языка фразу. А Попенченко собственных глаз
увидеть не мог, да и не стремился к этому: он
162
смотрел в зал, на беснующиеся ряды зрителей. Смот-
рел зорко, твердо и жестко. Но все-таки еще не
так, как смотрят на врагов, а пока только как на
непознанную до конца, но вероятную и реальную
опасность».
* * *
...Опасность. Тот, кто выходит на ринг, привы-
кает не думать о ней. В бою думают о другом —
о победе. Но не та опасность заглянула тогда впер-
вые в мои глаза — речь шла о гораздо большем,
чем эмоции, связанные лишь с собственной пер-
соной.
Я вовсе не хочу рассуждать здесь о вновь воз-
рождающемся в Западной Германии фашизме —
он там, кажется, и не умирал: по крайней мере та-
кое у меня сложилось в душе впечатление. Я хочу
затронуть другой, более близкий мне, как спортсме-
ну, вопрос — то чувство гражданской ответствен-
ности перед своей страной, которое заставило меня
тогда в Киле оглядеться вокруг ринга не только со
спортивных позиций.
И хотя за пятнадцать лет своей боксерской
судьбы я побывал во многих странах чуть ли не
всех континентов — в Англии, в Японии, во Фран-
ции, в Чили, — во второй и — не сглазить! — ка-
жется, в последний раз пережить заново это чув-
ство, вновь задуматься о нем мне довелось опять-
таки в той же Западной Германии. Причем значи-
тельно раньше, чем успели сгладиться впечатления
от первой поездки. И на этот раз решительно,
без какой бы то ни было примеси возможных на
11*
163
сей счет заблуждений или ложно понятых чужих
эмоций...
Буквально через несколько недель после Гам-
бурга и Киля меня включили в состав сборной
страны, которую ожидали матчи со сборной Феде-
ративной Республики Германии. Бои должны были
состояться на рингах Дортмунда и Франкфурта-на-
Майне, но приехали мы, как и в прежний раз, на
Восточный вокзал Берлина.
В Берлине меня никто уже не считал нович-
ком ; немцам я запомнился по первым боям (оба —
в Гамбурге и в Киле — я закончил до срока, нока-
утом), ну, а ребята из нашей сборной — те только
что не записали меня в здешнего старожила. Сло-
вом, я стал чем-то вроде добровольного гида для
своей команды: показывал достопримечательности
города, водил в магазины, рассказывал, где и что
можно купить. Каждый непременно хотел привез-
ти родным и друзьям какой-нибудь подарок. Одни
искали обязательно что-нибудь неожиданное, сног-
сшибательное, другие относились к делу проще, но
хлопот в этом плане все равно хватало.
Боксеры, как, наверное, и все спортсмены, на-
род шумный, общительный и веселый. Покупки
обсуждались вслух, под аккомпанемент шуток, бур-
ных словесных перепалок, взрывов смеха... И уже
здесь, на улицах и в магазинах, я вновь ощутил
глухую, затаенную неприязнь и враждебность. Ко-
нечно, я говорю не вообще, не о каких-то там мас-
совых настроениях, но многие, очень многие, за-
слышав русскую речь, каменели лицом, обменива-
лись косыми взглядами, а часто и откровенно про-
вокационными репликами — вроде, например, той,
164
что уж на этот-то, дескать, раз русским боксерам
здесь непременно накладут в шею. К спорту опять
примешивалась политика.
Она примешивалась всюду: на улицах и в хол-
лах отелей Западного Берлина, за банкетным сто-
лом и за кулисами ринга в Дортмунде, у стендов
с юркими «фольксвагенами» на ярмарке Франк-
фурта-на-Майне и на трибунах его огромного вело-
трека, где проходил второй тур встречи нашей сбор-
ной со сборной ФРГ. Всюду мы сталкивались с от-
кровенно враждебным, часто не прикрытым даже
формальной вежливостью желанием поражения со-
ветским боксерам. Общепринятая спортивная фор-
мула «И пусть победит сильнейший» сплошь и ря-
дом отодвигалась куда-то на задний план в угоду
другой, более приемлемой здесь формуле: «Силь-
нейшим должен непременно стать немец!» И шло
это не от привычного, широко распространенного
чувства болельщика, ратующего за победу «своей»
команды, и даже не от неуместного в настоящем
спорте псевдопатриотизма — за всем проглядывало
явное, обнаженное стремление подчеркнуть расо-
вое превосходство немца над русским. Именно нем-
ца и именно над русским. Словом, это был все тот
же традиционный для Западной Германии ориен-
тированный на Восток политический шовинизм,
только перенесенный на спортивную почву.
Не раз мне вспоминался характерный в связи
с этим вопрос западногерманского журналиста, ко-
торый тот задал на перроне берлинского вокзала во
время моей первой туда поездки:
«Нет ли у вас политических эмоций в отноше-
нии своих будущих противников на ринге?»
165
«У вас» — означало у советских боксеров.
Не знаю, как у остальных членов нашей сборной,
но у меня лично такие эмоции были. Мне их навя-
зали сами западные немцы. Точнее, те из них, для
которых подобного рода вопросы считались в по-
рядке вещей. А таких, повторяю, находилось
немало.
Достаточно вспомнить неожиданный финал боя
полутяжеловесов во Франкфурте-на-Майне, когда
судья на ринге объявил победу нашего боксера Ана-
толия Кадетова. Впрочем, неожиданность эту, по-
жалуй, нельзя назвать неожиданной.
Страсти накалялись постепенно, исподволь.
В Дортмунде наша сборная вопреки чаяниям
некоторых буквально разгромила сборную ФРГ. По-
этому во Франкфурте кое-кто остервенело жаждал
реванша. И хотя ринг установили посредине огром-
ного городского велотрека, зрители на трибунах
только что не сидели друг на друге. Счет уверенно
вела наша сборная; забегая вперед, скажу, что по-
следние цифры на табло были — 8 : 2 в нашу поль-
зу. С каждым новым боем атмосфера вокруг ринга
все более и более накалялась. Но придраться пока
было не к чему: побеждали сильнейшие! И побе-
ждали чисто, бесспорно, с очевидным для всех пре-
имуществом.
И вот бой полутяжеловесов. Рефери на ринге —
наш советский судья Зыбалов. Поединок упорный,
трудный. Оба боксера побывали в нокдауне. При-
чем в последний раз — Анатолий Кадетов. И все-
таки именно его руку поднимают в качестве побе-
дителя. Не берусь сказать — была или не была
здесь судейская ошибка, но убежден: то, что про-
166
изошло после завершающего удара гонга, к боксу,
как и вообще к спорту, имело разве что самое кос-
венное отношение. Финал боя полутяжеловесов со-
стоялся практически не на ринге, а вокруг него.
Часть зрителей на трибунах словно посходила
с ума. В воздухе замелькали сжатые кулаки; неуз-
наваемо исказились злобными оскалами лица, свист,
рев, топот ног, яростная ругань и грязные оскорб-
ления — все слилось в невообразимй гвалт. Нако-
пившиеся подспудно и давно искавшие выхода чув-
ства, найдя повод, вырвались, наконец, наружу и
затопили все вокруг беснующимся неистовством.
Какие-то плечистые типы с озверелыми красными
физиономиями рвались к канатам ринга, подстре-
кая толпу свести счеты то ли только с судьями, то
ли заодно и с самими боксерами. Нет, все это, по-
вторяю, не имело прямого отношения ни к только
что закончившемуся бою, ни даже к действитель-
ной или мнимой судейской ошибке, ни тем более
к боксу вообще — коллизия на ринге послужила
для части зрителей лишь удобным поводом, чтобы,
как говорится, выложить на стол то, что давно уже
накипело кое у кого на душе.
Назад, в отель, боксеров советской сборной увез-
ли в полицейских машинах под охраной, или, если
хотите, с «почетным» эскортом таких же полицей-
ских машин.
Потом, конечно, были и официальные и неофи-
циальные извинения, и попытки объяснить проис-
шедшее либо излишней горячностью самих болель-
щиков, либо случайным, непредвиденным взрывом
хулиганства, либо провокационной выходкой фа-
шиствующих элементов; были потом и искренние
167
соболезнования, и заверения в дружественных чув-
ствах, и теплые, с тостами и подарками на память
проводы... Все было. Но мне почему-то из всего,
что было, крепче всего запомнилось главное — рез-
кие, хриплые сирены эскорта полицейских машин.
Именно под аккомпанемент их пронзительного, раз-
дирающего уши воя у меня и сформировался окон-
чательно, на всю жизнь, ответ на вопрос того за-
падногерманского журналиста. Да, у меня есть по-
литические эмоции по отношению к своим против-
никам на международном ринге. Суть их? Она
предельно лаконична и проста — всегда и при лю-
бых обстоятельствах помнить, что ты представ-
ляешь за рубежом не собственную персону, а свой
народ. А в остальном... А в остальном действовать
по обстановке!
10. ПРИЛАГАТЕЛЬНЫЕ
БОКСА
«Ранним январским утром, когда полярную
ночь над Мурманском уже расцветило электриче-
ское зарево пробуждающегося города, Валерий По-
пенченко в форме морского офицера быстро шагал
с чемоданом в руке от пирсов к воротам порта.
Немного не дойдя до главной проходной, он в по-
следний раз оглянулся туда, где на рейде темнел
169
силуэт его корабля, на котором он еще вчера слу-
жил командиром электротехнической группы.
Еще вчера... Как раз вчера командир официаль-
но вручил ему приказ о списании лейтенанта По-
пенченко с корабля и зачислении его в спортивную
команду. Служба морского пограничника, о которой
Валерий когда-то столько мечтал, закончилась для
него, едва начавшись. Прощай, корабль, а вместе с
ним и романтика моря!
На корабль он попал, когда тот стоял на рейде.
На корабле все было нетронутое, неприбранное, но-
вое. Все было новым и у самого Валерия: диплом
инженера, погоны лейтенанта, назначение на ко-
рабль и начинающаяся на нем служба. На глазах
Валерия доукомплектовался экипаж, и ребята стано-
вились не просто сослуживцами, но и друзьями. На
его борту Валерий вышел в море. И вот наступил
момент расставания; корабль теперь уже без него,
без лейтенанта Попенченко, уйдет в долгое плава-
ние вдоль берегов Ледовитого океана, а списанный
с корабля лейтенант Попенченко через несколько
часов сядет в вагон «Полярной стрелы», чтобы ехать
в Ленинград, а оттуда в Саратов — на отбо-
рочные соревнования первенства страны по боксу
1961 года.
«Бокс... А не слишком ли его много в моей
жизни? Не мешает ли он теперь ей?» — в кото-
рый раз задавал себе одни и те же вопросы Ва-
лерий, лежа уже на верхней полке купированного
вагона «Полярной стрелы». Вагон приятно покачи-
вало на стыках, верхний свет давно потушен, и
в глубоком сумраке купе ничто не мешало ему
обдумывать свою жизнь.
170
Валерий начал с прошлого года. Прошлый год,
пожалуй, был самым трудным, но как раз о труд-
ностях, особенно если они преодолены, и легче все-
го вспоминать.
...Государственные экзамены в училище. Ребята
перед этим ходили в большое плавание вокруг
Скандинавии. Курсанта Попенченко с ними на суд-
не не было — он в это время разъезжал вместе со
сборной страны по Западной Германии. Первоздан-
ная красота фиордов Норвегии и прокуренные хол-
лы западногерманских отелей; свежие бризы Балти-
ки и отвратительный вой полицейских машин во
Франкфурте-на-Майне... По возвращении из плава-
ния курсантам присвоили первое военно-морское
офицерское звание — мичманов. Валерию тоже.
Правда, равноценны ли его победы на ринге труд-
ному учебному плаванию его однокашников? Хотя
экзамены он сдал и не хуже других.
...Преддипломная практика. Валерий вместе с
остальными до ушей вымазан машинным маслом
и оттого, как ни странно, счастлив. С утра и до ве-
чера он с сокурсниками разбирает и собирает ди-
зели, чистит, надраивает до блеска медные, латун-
ные, стальные детали... Тема интереснейшая. Ка-
жется, он влюблен в нее, больше чем в бокс, и сей-
час в стенах лабораторий и мастерских Валерий
так же упорен и вдохновенен, как в зарешеченном
канатами квадрате ринга. «Расчеты энергетической
установки корабля с заданной крейсерской скоро-
стью и водоизмещением» — эта строгая формула
темы, вмещающая сейчас весь его энтузиазм, окон-
чательно было заслонила бокс... Валерий только-
только начинает входить во. вкус, но... пора на от-
171
борочные в Киев; на носу первенство страны и
Олимпийские игры в Риме. Диплом откладывается
на полку, зато отборочные бои все выиграны. По-
пенченко — победитель киевской зоны и может с
чистой совестью вернуться к своему диплому в Ле-
нинград.
...Ленинград. Здесь его, помимо диплома, ожи-
дают еще и финальные бои между зональными
победителями. Во втором среднем весе — это Шат-
ков, Феофанов, Коромыслов, Позняк и он, Попен-
ченко. Работа над дипломом и бокс; бокс и опять
работа над дипломом. Нужно торопиться, нужно
драться с самим собой за каждую минуту. Каждая
минута сейчас, как в третьем раунде, может решить
много. Наконец чертежи и расчеты закончены, упа-
кованы вплоть до защиты в рулоны и папки.
Успел!
...Последние недели перед защитой. Нужно пе-
релистать груды конспектов, учебников, справоч-
ников. Валерий утрамбовывает все это в два чемо-
дана и тащит их с собой на очередные сборы. После
спаррингов и тренировок товарищи по сборной от-
дыхают, купаются, загорают... Валерий «загорает»
в одиночку — над справочниками и конспек-
тами.
...Кульминационные, критические дни года. Его,
можно сказать, итоги. Звание чемпиона страны во
втором среднем весе вторично защитить не- уда-
лось — дисквалифицирован в бою с Феофановым.
Зато с отличием защищен диплом — бой за профес-
сию военного инженера выигран...
«Бой. Бой. Бой... И вечный бой, покой нам толь-
ко снится,' — думает под перестук колес списан-
172
ный по собственному желанию с корабля лейтенант
Попенченко. — Бои на ринге, бои с наукой, бои за
несуществующий двадцать пятый час в сутках...
Не слишком ли их много, этих боев? И выиграю ли
я в них главное — самого себя?»
* * $
Тогда были только вопросы, ответы на них при-
ходили потом. И не все сразу.
Ну вот хотя бы — по собственному желанию?
Что это означало тогда, было ли у меня на самом
деле такое желание: быть списанным с корабля?
Нет, не было такого желания. Был выбор. И была
необходимость его сделать.
Закончив училище, я, по существу, получил две
возможности: звание морского офицера и диплом
инженера-механика. Возможности эти предстояло
развивать: или обе сразу, или любую в отдельно-
сти. Но служба на корабле исключала бокс.
По крайней мере большой бокс, к которому я стре-
мился. С другой стороны, командование соглаша-
лось предоставить возможность продолжать учебу,
совершенствовать приобретенные инженерные зна-
ния в адъюнктуре. Второй вариант занятиям бокса
вроде бы не препятствовал.
Итак, альтернатива. Либо корабль и романтика
морской службы, либо наука и бокс! Жизнь поста-
вила меня перед выбором, и я выбрал по-
следнее.
Выбрал. Но минуты сомнения и душевного коле-
бания возвращались. Стоило ли, спрашивал в такие
мгновения я себя, ради одного бокса отказываться
173
от давней мечты: ведь в адъюнктуру можно было
поступить и заочно, совмещая ее со службой на ко-
рабле. Что он мне дал, этот бокс, такого, ради чего
имело бы смысл ломать жизнь, приноравливать ее
к жестокому режиму бесконечных сборов, соревно-
ваний, тренировок и опять тренировок... Несмотря
на очередные успехи на ринге, в меня как в пер-
спективного боксера по-прежнему никто не верил:
драчун, рубака, силовик, файтер!
Во всяком случае, в Рим меня не взяли.
На Олимпийские игры поехали Шатков, у которого
я выиграл в том же году, и Феофанов, у которого
я выигрывал дважды. Ни тот, ни другой золотых
медалей не привезли. Шатков проиграл семнадца-
тилетнему американскому негру Клею, Феофанов —
польскому боксеру Валасеку.	'	- Д
В меня продолжал верить только Кусикьянц.
А я продолжал верить в сам бокс. Я видел, что
мне трудно совмещать его со всем остальным, но
я понимал, что в постоянной, ставшей привычной
и оттого необходимой для меня войне с трудностя-
ми как раз и складываются моя жизнь, мой харак-
тер. Здесь, и только здесь, я мог выиграть глав-
ное — самого себя. И в этой еще не сформулирован-
ной, но уже созревшей подспудно убежденности
заключался тогда весь критерий моего выбора.
А сомнения типа «стоило бы?» или «ради чего?»
возникали лишь в качестве естественной и неизбеж-
ной реакции ущемленного самолюбия. Стоило! Ради
самого себя! Вот в чем заключался мой главный
выигрыш в боксе.
Ну, а если меня и не взяли, то в этом была не
моя вина. Вместо Рима я побывал в Саратове.
174
* * *
«Саратов для Попенченко послужил хорошей пу-
тевкой на финал в Лужники. Отборочные бои
с Войлошниковым и Новичковым показали, что он
в отличной форме.
— Все в порядке, сынок! — с улыбкой подвел
итоги Кусикьянц. — Можешь считать, что золотая
медаль у тебя в кармане.
— Понятно, отец! Не забудь зашпилить его бу-
лавкой. Боюсь, как бы не потерялась... — отшутил-
ся и Валерий.
Но оба знали, что время шуток прошло. Сразу
же после первенства страны предстояли бои на пер-
венство Европы в Белграде. Год для боксеров скла-
дывался трудный. Даже такая известная всему
спортивному миру лиса, как папаша Штамм — тре-
нер польской сборной, прибыл в Москву на раз-
ведку.
Гость из Варшавы не терял времени даром.
Как человек дальновидный и огромного опыта, он
предчувствовал, что чемпионат в Лужниках — пре-
людия к Белграду. А раз так, следует хорошенько
вслушаться в каждую ее ноту.
С первых же дней соревнований он ни на мину-
ту не покидал Дворца спорта. Особенно его интере-
совал второй средний вес — Штамм был не толь-
ко тренером сборной Польши, но еще и трене-
ром знаменитого Валасека. Того самого Валасека,
которому в прошлом году проиграл в Риме Фео-
фанов.
Присмотревшись, папаша Штамм не заставил
долго ожидать своих прогнозов. Попенченко было
175
предсказано поражение; в Белград поедет Феофа-
нов, заявил он.
«У нашего гостя зоркий глаз и тонкое чутье, —
писали впоследствии по поводу его прогнозов га-
зеты. — Уже после четвертьфиналов он назвал де-
сять человек, которые, по его мнению, станут чем-
пионами страны. Ошибся он лишь во втором сред-
нем весе...»
Да, Штамм действительно ошибся. И всего один
раз. И именно во втором среднем весе. Но, даже
и ошибаясь, он все же оказался прав! Причем па-
радокс этот основывался уже не на его опыте или
дальновидности, а на явлениях куда более сложных
и значительных.
В четвертьфинале Попенченко выиграл у Кисе-
лева; в полуфинале на ринг вместе с ним поднялся
Евгений Феофанов. Штамм не рассказывал, отчего
он отдал предпочтение последнему из двух этих бок-
серов, но предыстория своя у них обоих была.
Феофанов в качестве общепризнанной тени Шатко-
ва не мог, пока соперничал с ним, всерьез рассчи-
тывать на первое место; оно всякий раз оставалось
за ленинградцем. Только дважды у Феофанова был
шанс пробиться к золотой медали чемпиона стра-
ны. В первый раз в 1959 году — Шатков тогда, по-
вредив руку, не выступал. Но дорогу заступил По-
пенченко: в финальном бою он завоевал звание
чемпиона. И во второй раз, на первенстве страны
1960 года, без Попенченко опять же не обошлось.
Только тут его роль была кардинально иной: вы-
играв у Шаткова, он, таким образом, устранил для
Феофанова его вечного и непобедимого им сопер-
ника.
176
Сейчас они вновь стояли на ринге лицом к ли-
цу; будто судьба свела их еще раз, чтобы свести
старые счеты.
— Не горячись! — сказал Валерию Кусикь-
янц. — Только не горячись! Надеюсь, ты не забыл,
что однажды из этого вышло?
Попенченко ничего не забыл. Он хорошо помнит
выражение лица Феофанова, когда, не остыв еще
после победы над Шатковым, в первом же раунде
пошел с ним на открытый обмен ударами — тот
только этого и добивался. И еще — бешеный, жар-
кий шепот Кусикьянца в перерыве: «Что ты де-
лаешь?! С ума сошел?! Не заводись! Не заводись,
черт тебя подери, проиграешь!» Но было поздно:
Валерий уже завелся. И не смог остановиться
вплоть до той самой минуты, когда рефери после
нескольких предупреждений обоим противникам
вынужден был дисквалифицировать все-таки имен-
но его, Попенченко; одна, только одна какая-то
капля склонила чашу весов в сторону Феофанова!
А могло быть и иначе: оба боксировали в одной
манере... Исход боя решило не мастерство, а случай.
И Попенченко этого не забыл. Он знает, что те-
перь будет иначе; теперь почерк поединка опреде-
лит не азарт, а воля и ум. Догадывается ли о его
решении Феофанов?..
Феофанов с первым же ударом гонга пошел
в атаку. Разведка здесь явно ни к чему; оба успе-
ли хорошо изучить друг друга.
Феофанов — скрытый левша. Хотя он и работает
в обычной стойке, но левая рука у него развита
лучше правой. В этом его преимущество: Легче до-
стать противника сильным ударом. Задача Попен-
12 В. Попенченко	17 7
ченко нейтрализовать своей правой левую Феофа-
нова и переигрывать, переигрывать, не допуская от-
кровенного обмена ударами...
Ноги! Главное сейчас — ноги. И дистанция... По-
пенченко словно танцует на ринге; влево, вправо,
назад, снова быстрый сайд-степ — и встречный
удар! Кажется, дошел... Но темп продолжает нара-
стать; Феофанов в первых раундах всегда бурен
и мощен. Он снова в очередной атаке, неудержимо
рвется в выгодный ему ближний бой... Ноги! Глав-
ное — ноги. И дистанция...
Попенченко контратакует, часто пускает в ход
правую — ее мощные удары останавливают, сдер-
живают напор противника; атаки Феофанова захле-
бываются, разваливаются, вязнут в искусных, очень
маневренных и очень разнообразных защитах... Те-
перь атакует уже Попенченко, атакует, перехлесты-
вая бурный, предельно высокий темп Феофанова
еще более бурными, но точными всплесками взрыв-
ных серий. А вот и коронный его удар — джеб
правой в голову! Феофанов в грогги; но его огром-
ный опыт срабатывает рефлекторно, как бы сам по
себе —два, один за одним, резких удара левой, ры-
вок корпусом — и он уже входит в клинч. Не-
сколько необходимых, чтобы прийти в себя, секунд
выиграно возней на захватах. Но раунд Феофанов
все равно проиграл...
— Хорошо, Валера! Хорошо! — шепчет скоро-
говоркой Кусикьянц в перерыве. — О выносливо-
сти не говорю! Главные твои козыри сейчас —
темп, дыхание и скорость... Скорость, Валера, ско-
рость...
— И ноги, Филиппыч? — улыбаясь глазами,
178
спрашивает его в паузе между двумя глубокими
вдохами Валерий.
— А я тебе про что толкую!. Темп и скорость, —
нарочито сердито говорит, поддерживая игру, Ку-
сикьянц. Шутка — лучшее средство сбить нервную
перегрузку. — В общем работай, раз сам все
знаешь!
Остальные два раунда прошли так же, как пер-
вый; Феофанов не смог переломить бой. Победу
со счетом 4 : 1 присудили Попенченко».
* * *
Но на этом ошибка Штамма и кончилась: в Бел-
град на первенство Европы поехал все-таки Фео-
фанов.
После победы в полуфинале над Феофановым
я выиграл у Коромыслова и во второй раз стал
чемпионом страны во втором среднем весе. И все-
таки в меня продолжали не верить.
В те дни страницы газет особенно пестрели ди-
фирамбами в адрес игрового и хулой по поводу си-
лового бокса. Мода? Очередная кампания? Может
быть... Но меня, видимо, не касалось и это. Даже
несмотря на то, что все мои бои, начиная с Евстиг-
неева в одной восьмой финала и кончая поединком
с Коромысловым, я выиграл отнюдь не нокаутами,
а по очкам, все-таки все опять началось сначала:
драчун, рубака, силовик, файтер!
Файтер... А что это, собственно, сегодня такое?
Само явление или только его ярлык? Разве технич-
ность боксера исключает стремление к сильному
удару? Разве одно с другим нельзя совместить? По-
чему обязательно — полярные, взаимоисключаю-
12*
179
щие крайности? Почему либо силовой, либо игро-
вой бокс? Почему не разумный синтез?
Само уже противопоставление одно другому со-
держит в себе и нелепость и ложь. Подразумевая не
суть явлений, а лишь их этикетки, их ярлыки, оно
искусственно отграничивает в боксе сильный удар
от обыгрывания за счет техники.
Но бокс всегда только бокс, и ничего больше.
Сущность любого поединка на ринге не в прилага-
тельных — «силовой» или «игровой», а в существи-
тельном — «победа». Зачем же тогда насиловать
единую и неизменную в этом своем единстве сущ-
ность в угоду изменчивой моде, или, как это еще
часто называют, господствующей школе? Почему
одна школа не может мирно сосуществовать с дру-
гой, почему одной из них непременно необходимо
господствовать?
Ответ, на мой взгляд, всем этим вопросам в од-
ном — в формальном отношении некоторых руко-
водителей спорта к существу дела. Господствуют,
строго говоря, не школы и не мода, а консерватизм
взглядов и вкусов. Отсюда, видимо, и неистребимое
стремление канонизировать то те, то другие отдель-
ные насильственно вырванные из целостного единст-
ва черты и свойства живого бокса, наклеивать на
него удобные в своей схематической простоте ярлы-
ки и этикетки.
Тенденцию эту легче понять, если взглянуть на
нее с позиций истории и практики нашего бокса.
И то и другое, пожалуй, вернее всего начать с при-
езда в Советский Союз из Франции сильнейшего по
тем временам профессионала в среднем весе Хар-
лампиева. Харлампиев как боксер сформировался
180
под влиянием американского профессионального
бокса, апологетами которого являлись такие извест-
ные во всем мире звезды ринга, как Демпси, Кар-
пантье, Карнеги, Фитцсиммонс, Джеффрис... Все
они, включая и самого Харлампиева, были сторон-
никами агрессивного, атакующего стиля и обладали
мощными нокаутирующими ударами. Сам Харлам-
пиев, например, большинство боев заканчивал в пер-
вом же раунде с помощью своего коронного даун-
кота правой — удара сокрушительной силы, вроде
апперкота, только вывороченного наизнанку: не сни-
зу вверх, а сверху вниз — в наименее защищенную
часть челюсти. Харлампиевский даун-кот, или, как
его еще называли, «горбушка», производил у нас
в те времена неотразимое впечатление, как, впро-
чем, и вся ярко агрессивная манера боев Харлам-
пиева. Естественно, что у него сразу же нашлись по-
следователи и горячие сторонники. И вскоре «хар-
лампиевское направление», которое вобрало в себя
отнюдь не лучшие черты профессионального бокса,
стало у нас на длительное время господствующим.
И это бы еще полбеды, если бы его не поспешили
узаконить и канонизировать.
Один из тогдашних руководителей спорта, фор-
мируя официальную доктрину отечественного бокса,
писал, что советский боксер всегда должен стре-
миться к убедительной победе нокаутом, выигрывать
бой за счет безостановочного движения вперед, за
счет подавления противника в первых же фазах по-
единка. А такие важнейшие в боксе приемы, как
работа на отходах, подставки, уклоны или нырки,
чуть ли не официально объявлялись трусостью.
«Хуже всего то, — писал в то время известный
181
советский тренер Денисов, — что наблюдается, и
совершенно явственно, подмена умного, тонкого
обыгрывания противника грубым напором, встреч-
ным боем, ставкой на удар, всем тем, что сводит ис-
кусство боя к примитиву, выхолащивая из него са-
мые ценные элементы мастерства. И как результат
этого — «рубка». Самая откровенная «рубка» за-
няла доминирующее место в соревнованиях».
«Рубка» — это, безусловно, плохо, но еще хуже
было другое — искусственно вызванный массовый
приток на ринг однообразных в своей агрессивно-
прямолинейной манере боя боксеров. Они, эти боксе-
ры, используя, с одной стороны, лишь отдельные,
часто лежащие на самой поверхности силового бокса
элементы, с другой — компрометировали весь си-
ловой бокс в целом, включая и такие ценные его
компоненты, как точный сильный удар, боевой дух
поединка, волевую и физическую стойкость на рин-
ге... Именно это и привело к тому, что в дальней-
шем хулительный ярлык «файтер» навесили на
весь силовой бокс чохом, а навесив, стали отвергать
вместе с дурной, гипертрофированной в своей од-
нобокости формой заодно и саму сущность.
Но это пришло потом. А во времена Щербакова
и Королева хулили и отвергали как раз не силовой,
а, наоборот, игровой бокс. И даже после проигры-
ша нашей сборной на XV Олимпийских играх
в Хельсинки, когда вся команда сумела привезти
всего-навсего две серебряные медали, таких предста-
вителей игрового бокса, как Енгибарян и Шоцикас,
кое-кто все еще считал необходимым учить уму-ра-
зуму. Во всяком случае, в сборную страны, готовя-
щуюся к поездке в Варшаву на чемпионат Европы,
182
обоих поначалу не включили: прежде, дескать, пе-
ресмотрите свою манеру на ринге. Словом, опять —
Долой уклоны и нырки; давай только вперед и
только атаки!
В боксе на словах часто ничего не докажешь.
Бокс, как говорят — одни с улыбкой, другие абсо-
лютно серьезно, — это обмен знаниями с помощью
жестов. Енгибаряну и Шоцикасу тоже пришлось
доказывать свое мастерство если и не жестами, так
жестом. Ради того, чтобы попасть на первенство Ев-
ропы, обоим в последнем спарринг-турнире, кото-
рый проходил в Москве накануне поездки в Варша-
ву, пришлось пойти на маневр, убеждать действием,
что и они могут наступать, «рубиться» с при-
знанными силовиками на равных. Енгибарян, кото-
рый благодаря технике, благодаря искусному обыг-
рыванию противников за все годы своего знакомст-
ва с боксом не знал, что такое синяк или фонарь
под глазом, на этот раз ушел с ринга с лицом, ко-
торого не узнала бы, пожалуй, и родная мать.
Но это был, к счастью, только маневр, не боль-
ше. И с какой же ошеломляющей силой разорвалась
та бомба, которую Енгибарян и Шоцикас тайком,
чуть ли не обманным путем, увезли с собой в Вар-
шаву. Единственные две золотые медали на пер-
венстве Европы завоевали именно они и именно
благодаря тем самым ныркам и уклонам, которые
из них со столь завидным упорством выкорчевывали
на отечественном ринге. А ставки на суперсилови-
ков были все, как одна, биты.
Французская газета «Экип» писала впоследствии
о Енгибаряне: «Теперь все хотят боксировать, как
он, но не все обладают таким глазомером и исклю-
183
чительной подвижностью, как самый лучший боксер
России». «Енгибарян — гордость любительского
бокса», — констатировал английский журнал «Бок-
синг ньюс». И так далее, и тому подобное...
Как издавна говорят плохие тренеры: дай нам
результат, и мы признаем тебя таким, какой ты
есть. Енгибарян и Шоцикас «дали результаты», и
это потрясло спортивную общественность. Грохот
внезапно разорвавшейся бомбы кое-кого просто оглу-
шил и, можно сказать, привел в состояние грогги.
А это отнюдь не лучшее состояние, чтобы трезво
оценить случившееся. Видимо, отчасти поэтому кое-
кто сразу же затрубил по всему фронту сигнал от-
боя: долой силовой бокс! — ура игровому! С этого-
то момента ярлык «файтер» стал проклятьем и
хулой — на смену ему пришла новая этикетка. Оте-
чественный бокс срочно стали перековывать на иг-
ровой.
Как и любая перестройка, это дало вначале свой
внешний первый эффект. Думающим тренерам раз-
вязали руки; на большой ринг хлынули те, кому
прежде, в годы засилья файтеров, пути туда были
заказаны; резко стал повышаться технический уро-
вень всей массы боксеров в целом. И самое глав-
ное — обладатели лучших качеств силового бокса
получили теперь возможность подкрепить их досто-
инствами игрового.
Результаты не заставили себя ждать. Уже после
первенства Европы 1955 года в Берлине зарубеж-
ная пресса встревоженно комментировала очередную
сенсацию:
«Русские поразили тем, что со времени послед-
него первенства Европы изменили свою технику.
184
Русские, которые были раньше безостановочными
рубаками и умели лишь идти вперед, ныне бокси-
ровали в английском стиле больше, чем сами англи-
чане», — писала «Берлинер моргенпост».
«Почти сенсационным является изменение на-
правления русского бокса», — вторила «Ди вельт
дес спорта».
«Теперь Россия стала сильнейшей державой
в любительском боксе», — подытожило американ-
ское агентство Ассошпэйтед Пресс после XVI Олим-
пийских игр в Мельбурне, где наша команда заняла
первое место.
Но уже на XVII Олимпийских играх в Риме
нашу сборную вновь постигла крупная и внешне
вроде бы неожиданная неудача: советские боксеры
заняли только четвертое командное место. На пер-
вом месте оказалась команда Италии — предста-
витель как раз силового бокса.
В чем же дело? Были файтерами — вначале
выигрывали, потом стали проигрывать... Полностью
переключились на игровой бокс — опять та же кар-
тина: в Мельбурне первое командное место, а в Ри-
ме — только четвертое... Что же дальше, куда же,
дескать, податься теперь?
Вот, например, что писали после Рима в наших
газетах:
«Итальянцы осыпали своих противников шква-
лом ударов, нисколько не заботясь о собственной за-
щите. Победа любой ценой — вот был их девиз!
Римский турнир явился триумфом грубой, силовой
манеры ведения боя».
Или:
«Ряд сильных боксеров в своем стремлении огра-
185
дить любительский бокс от нападок уделил излиш-
не много внимания совершенствованию техники за-
щиты в ущерб другим сторонам подготовки, а столк-
нувшись с грубой силой, оказался жертвой старых
судейских традиций».
И наконец:
«На Олимпиаде в Риме победила команда Ита-
лии — яркий представитель силового бокса, следо-
вательно, в современных условиях наша тактика
неэффективна, так как против драчунов нужен силь-
ный удар».
Итак, круг замкнулся. Сначала недоумение —
как, дескать, можно выигрывать, «не заботясь о соб-
ственной защите»; затем — «жертвы судейства», и
в конце концов старая песенка — «нужен сильный
удар».
Много слов, но мало логики. Замкнутый круг
не та кривая, двигаясь по которой можно добрать-
ся до истины.
В связи с этим мне вспоминается бой Бориса
Лагутина с двукратным чемпионом Франции Жо-
зефом Гонзалесом в Токио. Лагутина привыкли на-
зывать классиком или даже гроссмейстером игрово-
го бокса. Француз же работал в иной, более близ-
кой жесткому силовому профессиональному боксу
манере: из сорока шести выигранных до этого боев
в тридцати двух он побеждал нокаутом. Он, кстати,
официально объявил перед боем, что после победы
над Лагутиным переходит в профессиональный бокс.
И перешел. Только не совсем так, как ему того хо-
телось.
Первые два раунда прошли в упорной борьбе:
Лагутин все это время боксировал в своем обычном
186
игровом стиле. Но в третьем раунде, видя, что на
этот раз его манера боя себя не оправдает, и пони-
мая, что судьи ждут более убедительных доказа-
тельств, он совершенно сознательно круто изменил
рисунок боя и, чтобы одержать перевес, смело по-
шел на обмен ударами. Переиграв Гонзалеса и тут,
Лагутин заслуженно получил победу. А крупнейшая
спортивная газета «Экип» так впоследствии рекла-
мировала вновь испеченного профессионала: «Спе-
шите видеть Жозефа Гонзалеса, проигравшего толь-
ко великому Лагутину!»
В этом бою, на мой взгляд, как в фокусе, скон-
центрировалась вся истина, а заодно и ответы на
недоумевающие вопросы любителей всяческих ярлы-
ков: настоящий, высокого класса боксер обязан
владеть всем лучшим из арсенала современного бок-
са, не разделяя его искусственно на силовой, игро-
вой и какие там завтра еще появятся прилагатель-
ные. Прилагательных много, а бокс один. И сущ-
ность у него тоже одна — победа! Ее, и только ее,
должен всячески добиваться настоящий боксер.
Честно, по правилам, а в остальном — всячески!
Какие бы ни были в ходу дежурные ярлыки или
этикетки.
В конце концов и плохие тренеры, те самые, что
говорят: «Дай нам результат, и мы признаем тебя
таким, какой ты есть», в чем-то по-своему правы.
Хотя подлинная истина, бесспорно, за теми, кто сам
прокладывает высоким результатам дорогу, а не
оценивает их задним числом.
187
11. ЕВРОПА-63
«1963 год — год XV первенства Европы по бок-
су, которое руководство АИБА впервые решило про-
вести в Москве, начался для Попенченко очень удач-
но и в спорте и в осуществлении собственных замыс-
лов и планов. В прошлом году в Киеве он в третий
раз подтвердил свое звание лучшей перчатки стра-
ны, выиграв в финале у Киселева. Киселева к то-
188
му времени стали называть тенью Попенченко, так
же как когда-то Феофанова считали тенью Шаткова.
Боксер, у которого появилась собственная тень, да
еще такая грозная, как Алексей Киселев, — это
уже само по себе хорошо. Но тень все-таки только
эмоции; гораздо важнее другое: то, что на этот
раз участие Попенченко в чемпионате Европы бес-
спорно. Не вышло с Белградом, не вышло с Ри-
мом — все это в конечном счете уже прошлое, до-
садное, саднящее, но прошлое; сейчас речь идет
о будущем, а в нем путевка в Лужники уже обес-
печена.
Но самое главное, пожалуй, другое — рапорт
Валерия на имя начальника Высшего военно-инже-
нерного Краснознаменного училища с просьбой за-
числить его в адъюнктуру рассмотрен, подписан и
отправлен по назначению. Бой за большую науку
начат, и первые рубежи в нем уже завоеваны: ан-
глийский язык и философия из кандидатского ми-
нимума сданы на «отлично»! Для этого понадобился
год. Много или мало? Смотря как считать... Если
сравнивать с боксом, то, пожалуй, немного. В боксе
он уже тринадцать лет, а титула олимпийского или
хотя бы европейского чемпиона добиться пока так
и не удалось. Правда, многое здесь не от него одного
зависело.
Сейчас то, что зависит от Валерия, он, как все-
гда, выполнил. На последней прикидке с Киселевым,
где Попенченко еще раз должен был подтвердить
свое право на участие в чемпионате Европы, он
подтвердил его весьма убедительно. Киселеву, собст-
венно, терять было нечего: один-единственный шанс
стать первой перчаткой во втором среднем весе за-
189
ключался для него в попытке поймать Валерия на
нокаутирующий удар, и он этот свой шанс ни на се-
кунду не упускал из виду. Коренастый, с широким
форсом и налитыми могучей силой бицепсами, Ки-
селев вел бой жестко и беспощадно, часто пуская
в ход тяжелые удары левой. Но цели они не дости-
гали. Попенченко опережал противника встречными,
виртуозно маневрировал по рингу, блестяще финтил
корпусом... Великолепные, до мельчайшего элемен-
та отшлифованные и доведенные до предельного
автоматизма серии убедительно инкрустировали ди-
намику развития его тактических замыслов — Ки-
селева встряхивало, мотало по рингу, словно мешок
в тренировочном зале. Прикидка закончилась для
него полнейшим разгромом. Путь в Лужники для
Валерия был окончательно открыт.
Московский чемпионат Европы, пожалуй, обе-
щал быть наиболее представительным. Незадолго
до начала соревнований вице-президент Междуна-
родной ассоциации любительского бокса Никифо-
ров-Денисов сообщил на пресс-конференции, что из
Двадцати восьми объединенных АЙВА европейских
стран двадцать будут участвовать в первенстве. Луч-
шие боксеры Англии, Болгарии, Италии, Венгрии,
Польши, Румынии, Югославии съехались в Москву,
чтобы претендовать на честь лучших перчаток Ев-
ропы.
Для Попенченко особенно важно было еще и то,
что чемпионат в Лужниках будет проводиться
в предолимпийском году, являясь, по сути дела, ре-
шающей пробой сил перед XVIH Олимпийскими иг-
рами в Токио. В Рим не попал, но уж Токио, решил
Валерий, он никак не упустит.
190
Днем 25 мая состоялись официальное взвешива-
ние и жеребьевка. Валерий вытянул тринадцатый
номер. Чертову дюжину!
Ну что ж, он не суеверен. Плохо только биться
на ринге в последних парах: волнение и напряжен-
ные минуты ожидания нередко сказываются на со-
стоянии нервов. Но нет худа без добра — зато мож-
но будет получше приглядеться к своим соперникам.
В четвертьфинале им оказался итальянский
боксер Мурру.
С первым же ударом гонга агрессивный и темпе-
раментный итальянец быстро пересек ринг и бро-
сился стремительно на Попенченко, будто был наем-
ным убийцей. Но на Валерия такие штучки давно
не производили впечатления. Он сталкивался с ве-
щами и пострашнее. Достаточно вспомнить ярост-
ность атак того же Феофанова! Словом, итальянцу,
если он рассчитывал на психологический эффект,
не стоило бы даже пытаться.
И Мурру вскоре это почувствовал. Попенченко
не только принял предложенный ему темп, но и
сразу же перехватил инициативу в свои руки. Два-
три обманных движения корпусом, несколько уда-
ров левой, быстро нарастающий каскад атак и ко-
ренная серия: прямой правой, хук слева и еще раз
справа — сокрушительный джеб в голову... Италья-
нец рухнул.
Тысячи зрителей, собравшиеся во Дворце спорта
в Лужниках, встали. Сквозь гул голосов секундант
итальянского боксера что-то кричал в сторону ре-
фери. Тот, не слыша, отсчитывал взмахами руки
секунды:
— Раз!.. Два!.. Три!..
191
На счете «девять» секундант выбросил на бре-
зент ринга подвернувшийся под руки белый халат;
запропастившееся куда-то обычное в таких случаях
полотенце разыскивать было некогда. Большие све-
товые часы на табло показывали, что с момента
начала поединка прошло ровно 90 секунд. Девяно-
сто секунд, и все кончено!
Ошеломленный ударом Мурру, встав в конце
концов после тяжелого нокдауна, стоял у канатов
и плакал. Тренер итальянской сборной, которого он
только что тщетно молил разрешить ему продол-
жать поединок, лишь отрицательно мотал головой.
Рефери вздернул вверх руку Попенченко.
Так началась для Валерия его победная песня,
которую он так долго готовил и вынашивал в себе
и которая буквально потрясла всех любителей на-
стоящего бокса. Особенно своим завершающим бур-
ным и неожиданным аккордом.
Следующий, полуфинальный бой свел его со
знаменитым на континенте средневесом, старым
соперником Геннадия Шаткова и призером трех по-
следних чемпионатов Европы — югославским боксе-
ром Яковлевичем. Когда диктор перед началом по-
единка объявил его послужной список, в насторо-
женно притихшем зале восторженно ахнули: 437 бо-
ев! И 367 из них выиграно!..
Яковлевич перед этим убедительно выиграл
в четвертьфинале у француза П. Ди Бенедетто. Как
и Попенченко, великолепно владея ложными дви-
жениями корпуса, Яковлевич постоянно вводил
француза в заблуждение о своих истинных намере-
ниях, а когда тот в третьем раунде не выдержал
и пошел напролом, югослав провел один за другим
192
два мощных удара, после которых рефери открыл
счет, а затем и прекратил бой ввиду явного преиму-
щества.
В полуфинале ветеран югославской команды чув-
ствовал себя значительно менее уверенным. Уже
с первого раунда Попенченко сильными ударами
правой начал набирать очки. Яковлевич попытался
противопоставить им умелую защиту и внезапные,
молниеносные контратаки. Но за все девять минут
боя ни один хоть чего-то стоящий удар югослава так
и не достиг цели. Попенченко в этом бою, казалось,
превзошел самого себя в исполненном блестящего
мастерства искусстве «работать» корпусом. Его все-
гда неожиданные, стремительные финты, неутоми-
мая подвижность, поразительная реакция, точное,
до долей сантиметра, чувство дистанции не позво-
ляли точно прицелиться, предоставляя перчаткам
противника одну-единственную возможность — вспа-
рывать воздух! Уже начиная со второго раунда, ис-
ход боя ни у кого не вызывал сомнения.
— Я просто не знал, что с тобой делать, —
добродушно и широко улыбаясь, сказал по-русски
Яковлевич Валерию, когда после гонга подошел по-
здравить того с заслуженной и бесспорной побе-
дой. — Ты здоровый и сильный парень. И потом —*
в тебя просто невозможно попасть!
Итак, путь в финал для Попенченко был
открыт.
Навстречу ему, буквально расшвыривая своих
соперников, пробивался в финал румын Ион Моня.
«Боксер в броне» — как окрестили его за блестя-
щую, непробиваемую защиту. Но Моня зарекомен-
довал себя не только своей неуязвимостью для про-
13 В. Попенченко
193
тивника — бесстрашный, агрессивный и напори-
стый, он одинаково мощно бил с обеих рук.
Первым силу этих рук и свойства защитной
«брони» испытал на себе один из наиболее вероят-
ных претендентов на первое место, вице-чемпион Ев-
ропы, известный польский боксер Дампц. Тот самый
Дампц, чье имя незадолго до открытия чемпионата
назвал в своем интервью чемпион Рима и Белграда
Тадеуш Валасек. Отвечая на вопросы журналистов,
примет ли он участие в московском турнире, Вала-
сек сослался на свои выпускные экзамены, которые
он никак бы не хотел пропустить, и добавил: «Мое
место в сборной на этот раз, по-видимому, займут
Петшиковский или Дампц, оба боксеры самого вы-
сокого класса!» И вот Дампц, наткнувшись на «бро-
ню» Мони, выбыл из соревнований...
Следующим потерпел крах призер белградского
чемпионата австриец Фрауэнлоб, который также не
выдержал столкновения с могучими кулаками Мо-
ни. И уже совсем сенсацией прозвучала весть о по-
беде румынского боксера над «железобетонным»
Шульцем из ФРГ, который выиграл оба предыду-
щих боя нокаутом. На этот раз грозная левая
Шульца так и не смогла пробиться к цели, ее опе-
редила не менее грозная левая Мони — немецкий
боксер на полу в тяжелом нокдауне. Ион Моня,
«боксер в броне», вышел в финал.
И вот оба они, Моня и Попенченко, стоят лицом
к лицу на ринге. Их сердца гулко отсчитывают по-
следние секунды перед началом боя. Судья тоже
косится на часы, проверяет перчатки, вот-вот он
произнесет сакраментальную фразу: «Секундан-
ты — за ринг. Бокс!» — и соперники, как после
194
выстрела из стартового пистолета, ринутся в бой за
одной-единственной на обоих победой.
В зале тишина; пятнадцать тысяч зрителей за-
таили дыхание: кто? Моня или Попенченко? Румын
или русский? Этого никто не знает и не может
знать... Бой покажет.
Всхлипнула резко и коротко четыре раза подряд
сигнальная груша. Звонкий, разнесшийся по всему
залу удар гонга.
— Бокс!
Попенченко сразу же рванулся в атаку, обру-
шил на противника шквал ударов. «Клин нужно
вышибать Клином, — вертелись в мозгу последние
напутственные слова Кусикьянца. — Напору необ-
ходимо противопоставить еще больший напор!» По-
пенченко бил справа и слева, бил хуками и прямы-
ми, короткими снизу и длинными могучими кросса-
ми; уметь бить из любых положений — высшее ис-
кусство боксера. И Попенченко показал, что он этим
искусством вполне владеет. Его атаки, внешне сум-
бурные и хаотические, были продуманы, рассчита-
ны и подготовлены: на каждую из них — неуло-
вимые доли мчащихся вскачь секунд. Но в эти ко-
роткие Доли секунд натренированный за тринадцать
долгих боксерских лет мозг успевал проделывать
гигантское количество работы, анализируя поток
постоянно изменяющейся информации и всякий раз
находя в ней единственно верное решение. Каждая
атака, каждая серия ударов мастерски вписывалась
в общий тактический контур боя.
И в неуязвимой до этого броне защиты румын-
ского боксера опасно зазмеились трещины, грозя ее
13®	195
развалить на части. Моня, вовремя осознав надви-
гающуюся опасность, изменил тактику и перешел
в отчаянную встречную атаку. На секунду-другую
зрителям показалось, что бой перешел в откровен-
ный обмен ударами, в пресловутую «рубку». Но так
выглядело только со стороны. Судье на ринге было
ясно, что мощные руки румына работают вхолостую,
что Попенченко явно его опережает и, по сути де-
ла, ответные атаки Мони — блеф, в котором, види-
мо, он и сам отдает себе отчет. Но боевой арсенал
румынского боксера оказался исчерпан и иных
средств, чтобы изменить ход схватки, в запасе не
оставалось.
Большинство зрителей осознало все это позже,
а сейчас они видели одно: поединок достиг своей
кульминации, острота боя возросла до предела, и
вот-вот кто-то из соперников не выдержит бешеного
темпа... Кто?!
И как бы в ответ на этот немой вопрос Моня вне-
запно оказался в первом нокдауне. За ним тотчас
же последовал второй. Все происходило настолько
стремительно, настолько молниеносно, что даже ре-
фери после третьего, и последнего, нокдауна расте-
рялся и, не открыв счета, принялся расталкивать
в разные стороны боксеров.
На какую-то секунду казалось, что и судью на
ринге, и зрительный зал, и секундантов, и судей-
скую коллегию — все охватило какое-то всеобщее
оцепенение, все поражено единым могучим шоком.
Зажегся и тотчас снова потух свет. Замер на пол-
дороге к рингу тренер румынской сборной. И даже
большая секундная стрелка на часах светового таб-
ло тоже, казалось, выжидающе замерла...
196
Ион Моня, шатаясь, все еще стоял на ногах. Мо-
жет быть, прерванная схватка сейчас продолжится?
Но рефери, заглянув в лицо Мони и увидев его
плавающие расширенные зрачки, понял, что бой
для одного из соперников уже кончился...
И в эту секунду ударил гонг.
Минутная передышка. Сколько боксеров встава-
ли после нее в своем углу с табуретки, чтобы, отды-
шавшись и переведя дух, с новой решимостью бро-
ситься в схватку! Сколько боксеров, побывав в нок-
дауне в первом раунде, выигрывали поединок
в третьем или во втором... Что может помешать сде-
лать то же самое Иону Моне? Что может воспре-
пятствовать румынскому боксеру встать и продол-
жить бой?	«.
«Mo-ня! Мо-ня! — скандирует вышедший из
оцепенения зал. — Мо-ня! Мо-ня!»
Но на этот раз так не случилось.
Перекрывая шум, усиленный радиорепродукто-
рами, голос судьи-информатора возвестил всему за-
лу, всей стране, всему миру имя нового чемпиона
Европы:
— Победил Валерий Попенченко!»
* # *
В тот раз победил не один я. Блестящую, оше-
ломившую весь спортивный мир победу одержала на
московском чемпионате Европы вся наша сборная.
Шесть золотых и четыре серебряные медали — та-
кого еще в истории бокса никогда не случалось.
«Советские боксеры стали властителями рин-
га», — сказал в те дни Феликс Штамм. Кто-кто,
197
а уж он-то знал толк в том, о чем говорил. Весь
континент, а с ним и весь боксерский мир находился
несколько, особенно первых, дней в состоянии мас-
сового грогги.
Меньше всего удивлялись у нас, в федерации
бокса. И видимо, на это имелись свои особые при-
чины. Единственному, чему там никак не могли
найти никаких объяснений, — это моим победам.
Не случайно один из крупных руководителей бок-
са накануне чемпионата во всеуслышание выска-
зался в Московском доме журналистов: «Единствен-
но слабое звено нашей сборной — второй средний
вес. Тут мы, к сожалению, не рассчитываем даже
на бронзу».
Как видите, старая история продолжалась. Меня
по-прежнему не желали признавать. Считалось, что
я груб и не вызываю на ринге симпатий у зрителей,
что моя манера боя неэффективна и чуть ли не по-
рочит советскую школу бокса.
Опять школа! И теперь не просто — силовая или
игровая, а уже советская! Согласитесь: против та-
ких обвинений трудно бороться. И все-таки бороться
приходилось...
— Таким, как ты, мало одной победы на меж-
дународном ринге, — часто повторял Кусикьянц. —>
Тебе, чтобы убедить наших скептиков, необходимо
минимум две. А то и все три.
— В чем же убеждать? — возмущался я.
— А то сам не знаешь, — обрывал досадную и
для него тему Григорий Филиппович.
Я знал, что в то время единственно перспектив-
ным направлением у нас в боксе официально счи-
тался классический стиль боя, одним из наиболее
198
ярких выразителей которого был мой друг — не-
однократный чемпион страны, Европы и призер
римских Олимпийских игр в первом среднем весе
Борис Лагутин. Он был, да и сейчас остается сто-
процентным «классиком». И я глубоко убежден, что
только уникальная индивидуальность Бориса позво-
ляет ему до сих пор оставаться лидером в своем
весе. Кстати, в последние годы и сам Лагутин за-
метно «разбавляет» академичность своей манеры
элементами свободного импровизационного стиля.
Именно этот стиль и отталкивал тогда от меня
тех, кто не хотел заглядывать вперед. И строго го-
воря, это даже нельзя называть стилем. Под стилем
обычно понимают какие-то типичные массовые
комплексы элементов и деталей, которые присущи
многим и объединяют их между собою. А свободная
импровизация на ринге подразумевает прежде всего
своеобразие индивидуальности, неповторимость бое-
вого мышления, совокупность накопленных за вре-
мя жизни в боксе черт характера, интеллектуаль-
ных особенностей и свойств.
Кто-то сказал, что стиль — это сам человек.
Если так, то именно и только в таком смысле мож-
но, пожалуй, применить здесь это слово «стиль».
Думающий на ринге боксер, безусловно, думает
в каждом бою по-разному, но всегда по-своему —
в этом смысле индивидуальные особенности его бое-
вого мышления и есть присущий только ему одному
стиль.
О чем можно думать на ринге? Поверьте мне,
очень о многом. Во-первых, необходимо очень хоро-
шо, что называется — до земли, а то и еще глуб-
же, до лавы, знать самого себя, знать, что ты мо-
199
жешь и на что способен в каждом конкретном по-
единке. Во-вторых, нужно постараться как можно
быстрее и как можно глубже разглядеть, чего не
может и на что не способен противник. В-третьих,
следует мысленно выудить в себе и тактически ском-
поновать тот единственный для каждого поединка
комплекс поведения на ринге, который чем меньше
понравится противнику, тем больше придется по
душе судьям и зрителям.
«Классик» же, если только он «классик» рафи-
нированный, «классик», так сказать, чистой воды,
думать на ринге не способен по своей природе. Он
думает перед боем. Или, что гораздо чаще, за него
думает тренер. А тренера с собой на ринг не возь-
мешь, тренер во время боя находится на другом по-
люсе, в другой галактике — за канатами. Значит,
если «классику» поломают его выработанный зара-
нее план в первом раунде, то во втором либо в тре-
тьем он проиграет бой. Проиграет оттого, что не
сумеет самостоятельно противопоставить своему
противнику новый, верный в изменившейся ситуа-
ции тактический план.
«Классик» если и думает, то готовыми схемами:
не удается обыграть противника за счет техники,
значит попробуй навязать ему силовой бой. И на-
оборот. Такой боксер, нередко обладая блестящей и
разносторонней техникой, пользуется ею часто ав-
томатически, по плану, который принес с собой
еще до первого удара гонга. Когда противник хоро-
шо знаком или по своей манере такой же, как и
ты, сам «классик», тогда в общем и целом все в по-
рядке; но если он раньше тебе не встречался, если
он боксер того же, что и ты, мастерства и класса,
200
а вдобавок еще умеет в бою думать, то можно за-
ранее выбрасывать на ринг полотенце — победы
все равно не будет.
Сейчас подобные этим взгляды разделяют мно-
гие. Тогда, после московского первенства Европы,
их разделяли считанные единицы. Даже Штамм,
старый и многоопытный тренер папаша Штамм,
после моей победы в первенстве страны 1961 года
над Феофановым не пошел дальше тех слов, кото-
рые он сказал обо мне на пресс-конференции для
спортивных журналистов. Вот они, эти слова:
«У этого боксера очень неудобная для противника
манера. На первый взгляд он кажется даже прими-
тивным, а на самом деле очень опасен».
На первый взгляд... А на второй?
Чтобы сформулировать второй и, безусловно,
более объективный и более глубокий взгляд на ве-
щи, следует обратиться за помощью к моему тре-
неру Кусикьянцу. Но, пожалуй, прежде, в порядке
преамбулы, для запевки, будет, наверное, лучше
привести слова руководителя команды боксеров
ГДР Рольфа Штейнбрехера, которые тот высказал
сразу после чемпионата Европы в Лужниках:
«В боксе бывает, что в неказистых и вроде бы
«неправильных» движениях бойца кроется яркая
индивидуальность. Пример — Валерий Попенченко.
Как долго его талант не находил должного призна-
ния, и все потому, что по внешнему впечатлению его
действия на ринге совсем не схожи с известными
классическими образцами. Как-то упускались из ви-
ду стремительность его мощных ударов, острое чув-
ство дистанции, облеченное, правда, в очень само-
бытную форму: в передвижениях, в подготовке
201
к атаке он казался каким-то неумелым. Теперь По-
пенченко — первая перчатка континента, один из
самых ярких талантов первенства.
Такие боксеры, наделенные от природы способ-
ностями — чаще это комплекс качеств, среди кото-
рых одно проявляет себя необычайно выпукло, ост-
ро, — они, эти «самородки», поражали соперников
своей неудобностью, судей — способностью неумо-
лимо в любых ситуациях копить преимущество, зри-
телей — очевидностью своего превосходства. Как
правило, в отличие от мастеров классического сти-
ля объем их технических приемов, как и манера,
приспособляются к той «изюминке», которой боксер
наделен, и чем удачнее, совершеннее обрамление,
тем ярче блистает талант».
Кусикьянц часто говорил, что все это, на его
вкус, хотя и слегка цветисто, но зато в словах этих
много от истины и еще больше от здравого смысла.
Ну вот хотя бы — «изюминка». Во мне, как
утверждал Кусикьянц, таких изюминок он разгля-
дел немало. С ними он и нянчился, шлифовал и
перешлифовывал неустанно. А все их в комплексе
называл, может быть, и излишне образно, но, на
мой взгляд, абсолютно точно — природной кристал-
лической решеткой боксёра. Не стану перечислять
всех ее звеньев, скажу только о главном: если «ато-
мов» в самой решетке, может быть, действительно
насчитывалось множество, то объединяющая их
структура была одна — стремление и умение ис-
пользовать элементы бокса в бою обдуманно, вести
поединок не на автоматике, не на тактических сте-
реотипах, а группировать его вокруг активно дейст-
ствующей мысли.
202
Ну, скажем, один из «атомов» или одна из моих
«природных изюминок» — быстрота в отходах roj
ловой и корпусом. Качество это, вообще говоря, на
самом деле довольно редкое; не сам, конечно,
прием отходов, а именно их повышенная реактив-
ная быстрота. Кусикьянц это природное свойство
всячески развивал, шлифовал на тренировках и
очень часто вырабатывал тактику очередного боя
с непременным учетом, а то даже и ставкой на не-
го. Но вот в поединке с югославом Яковлевичем
выясняется, что тот и сам великолепно владеет кор-
пусом, умеет быстро и вовремя отвести голову от
удара назад. Стоит ли в таком случае пытаться не-
пременно превзойти друг друга в мастерстве владе-
ния одним и тем же оружием? Не проще ли извлечь
из арсенала другое, которого у противника нет?
Но разрабатывать за канатами новую тактику уже
нет времени, и Кусикьянц в перерыве говорит толь-
ко одно: не перебарщивай с отходами, попробуй
что-нибудь другое, ну, например... И я начинаю ду-
мать и пробовать, пробовать и снова думать, а Ку-
сикьянцу честь и хвала за квалифицированный и,
главное, оперативный взгляд на дело со стороны.
Одним словом, выгодно отличающая тебя от дру-
гих «изюминка» — штука стоящая, но «приспосаб-
ливать» нужно не себя к ней, а ее к себе.
Или вот еще: был у Кусикьянца такой конду-
ит, где он всех своих учеников сортировал по типу
нервной системы: одних в меланхолики, других
в холерики. Меня он причислял в основном к санг-
виникам. Правда, говорил он, не совсем чистый,
а с примесью, но все же сангвиник. Для каждого
в зависимости от типа у него имелась система то-
203
визирующих и охлаждающих психотерапевтических
средств. «Мысль на ринге только тогда работает
ясно, когда ее не глушат эмоциями», — часто го-
ворил он и тут же подбирал лекарство: одних под-
бодрит метким словом или веселой шуткой, на дру-
гого опрокинет ушат с холодной водой.
Бокс для него никогда не исчерпывался ни од-
ной, пусть самой модной, пусть даже перспектив-
ной в данный момент школой — бокс он воспри-
нимал как живое, вечно меняющееся явление, и
явление не вообще, а через призму каждого своего
ученика. Как с психотерапией, так и с боевым осна-
щением боксера — одному нужно одно, другому
совсем другое; так он всегда считал в душе, так он
всегда и поступал в жизни.
Ну, а что касается самих школ, классической
манеры боя или свободной импровизации на рин-
ге — тут, по-моему, как и в искусственно раздутой
альтернативе между силовым и игровым боксом,
истина заключается в том, что одной-единственной
для всех истины по-прежнему нет. И вероятно, ни-
когда не будет. Всегда будет одно: хорошие тре-
неры и плохие, думающие руководители бокса и
руководители, которым думать лень. А боксеры
по-прежнему будут самые разные: и такие, кому
удобней пользоваться чужой головой, и такие, кото-
рые уважают свою собственную.
❖
«Второй тур матча на кубок Европы проходил
в Москве; первый месяц назад состоялся в Лод-
зи. 5 : 5.
204
Вечером, накануне боя с Валасеком, Валерий
с Борисом Лагутиным сидели за шахматной доской.
Игра не клеилась. Лагутин понимал душевное со-
стояние друга. Завтрашняя встреча с Валасеком —
третья. Две первые — одна в Таллине, вторая в Лод-
зи — Валерий проиграл. А завтра? Чью руку под-
нимет вверх судья завтра: Попенченко или Вала-
сека? И дело не только в личном соперничестве
двух чемпионов Европы, не в их затянувшейся
боксерской дуэли — речь шла о вещах куда более
важных...
Лагутин встает, наливает себе в стакан воды из
графина... Взгляд его падает на сложенную пополам
газету: в правом верхнем углу жирно подчеркнуты
синим карандашом слова Штамма: «Убежден, что
и на этот раз, как прежде в Таллине и Лодзи, во
втором среднем весе победит Тадеуш Валасек. Он
много тренировался и полон...»
Синим. Это цвет спортивной формы сборной по-
ляков. Наши будут боксировать в красных майках.
Вот она, главная суть завтрашнего поединка!
Не личные счеты боксеров Попенченко и Валасека,
а многолетнее соперничество двух школ бокса —
советской и польской! После Лодзи счет остался не-
завершенным — 5:5.
В полуоткрытую дверь номера заглянула горнич-
ная. Лагутин встревоженно встал, быстро шагнул
навстречу. Он знал, что у Валерия дома несчастье:
нездорова мать, Руфина Васильевна... Нет, кажется,
пронесло, ложная тревога. Какая-то телеграмма из
Ленинграда... На имя Попенченко...
Валерий сорвал бандероль, пробежал глазами, и
губы его тронула озорная, мальчишеская улыбка.
205
Лагутин взял у него из рук бланк; взглянул
еще раз на адрес: «Москва, Дворец спорта, Валерию
Попенченко». Быстро пробежал текст:
«Валерий! Штамм врет. Ленинградцы уверены
успехе».
Оба посмотрели друг на друга, потом вместе на
газету с пророчеством польского тренера и дружно
расхохотались. Молодцы ленинградцы! Может быть,
и не совсем вежливо, но зато вразумляюще...
Валерию вспомнилось, как несколько месяцев
назад он вот так же распечатал телеграмму из
Ленинграда, но не здесь, в Москве, а в польском
городе Лодзи. Та телеграмма вызвала у него совсем
иные эмоции: Кусикьянц подтверждал, что не смо-
жет приехать — будет смотреть матч у себя дома,
по телевизору.
...Кусикьянц. Может, все сложилось бы тогда
совсем иначе, если бы Кусикьянц смотрел бой сво-
его ученика с Валасеком не у себя дома, а секунди-
ровал на ринге. Но кто-то решил, что его присут-
ствие в Лодзи излишне, что секундировать будут
или Чеботарев, или Огуренков.
Секундировал Чеботарев.
Зал, где проходил матч, был набит до отказа.
Вела польская команда, и счет был 4 : 3... В тот
день поляки праздновали свой сорокалетний юбилей
национального бокса. И счет был 4 : 3... За все со-
рок лет они не знали на своей земле поражений.
И счет был 4 : 3... Страсти болельщиков накалены
до предела: на ринге в борьбе за кубок Европы
сошлись две лучшие сборные континента. И счет
был 4...
— На ринг вызываются боксеры второго средне-
206
го веса: Попенченко и Валасек! Попенченко и Ва-
ласек! — донеслось до ушей Валерия из репродук-
торов: пора!
Первый раунд Попенченко начал как во сне,
впервые в жизни не зная, что делать. За душой ни-
чего, кроме взвинченных до предела нервов, — ни
тактического плана, ни одной-единственной мысли,
в мозгу застряли лишь проклятые цифры: 4 : 3,
4... А зрители что-то кричат, зрители вскакивают
с мест, бушуют — они жаждут зрелища, жаждут
боя... И нервы не выдержали — зал, не разум, а зал
толкнул Валерия в яростную, бешеную атаку!
Валасек, не успев даже удивиться, закрылся
в глухой защите. Это он делать умел отлично,
в этом он и впрямь непревзойденный мастер! По-
пенченко бил по плечам, локтям и перчаткам, бил,
не считая ни сил, ни растрачиваемой впустую энер-
гии — должен же он в конце концов что-то делать!
В зале недоуменно затихли: что это — бокс или
сгонка веса на ринге? Валерию померещилось, что
и Валасек, насмехаясь над ним, улыбается сквозь
узкую щель перчаток. И он окончательно взбеле-
нился. Хлестким, размашистым свингом левой он
содрал, наконец, с лица противника тесно сжатый
в глухой защите перчатки: нет, конечно, ему по-
казалось — какие тут могут быть, к черту, улыбки!
Валасека шатнуло; мощный хук правой, пробив
защиту, явно потряс польского боксера. Нокдаун!
Но судья почему-то не открывает счета... Тем луч-
ше! Еще раз правой... Поздно. Валасек уже прилип
и клинчует.
Гонг. Минутная передышка. Раунд остался за
Валерием.
207
Зрители все еще недоумевают; громко перего-
вариваются, пожимают плечами...
Валасек в своем углу полощет водой рот, не
вынимая капы; внимательно слушает, что ему го-
ворит тренер.
Раунд остался за Валерием, но за кем останется
бой... Валасек не из тех, что легко сдаются. Фех-
товальщик ринга, кудесник игрового бокса, как его
называют на континенте, он славится еще и своей
универсальностью, редкой многогранностью боевой
манеры. Расчетливый, умный, коварный, обычно
неуязвимый в защите и беспощадно стремительный
в нападении, Валасек вдобавок обладает сильным
нокаутирующим ударом... Все это, судя по всему,
впереди; до конца боя осталось еще шесть минут!
Целых шесть минут, а Валерий успел уже растра-
тить добрую половину сил, если не больше... Хва-
тит ли его до конца боя? Валасека, того хватит,
обязательно хватит! Никто, как он, не умеет так
тщательно, так точно распределить по раундам каж-
дый эрг своей энергии; какое там по раундам —
до минуты, до самой последней, завершающей бой
пятьсот сороковой секунды! И в любую из этих
пятисот сорока он способен послать в своего против-
ника удар силой в полтонны! Ради этого стоит эко-
номить разные там джоулй, киловатты и даже
эрги...
Второй раунд начался в том же роде. Попенченко
бил, пытаясь взорвать защиту противника мощью
ударов, но удары не доходили, гасли на плечах и
в перчатках, а Валасек только сказал в очередном
клинче: «Зачем ты меня так сильно бьешь, Вале-
ра? Ведь я не мешок...» И на этот раз действитель-
208
но улыбнулся. Хитрый он человек, этот Ва-
ласек!
Валерий чувствовал, что запас сил его на исхо-
де. Нужно бы прекратить, оглядеться, подумать, что
делать дальше, но... кажется, уже поздно. Попен-
ченко сбавил темп, все чаще и чаще опускал левую,
давая Валасеку легкую возможность входить
в клинч. «Добить! Добить любой ценой! Проткнуть
ударами брешь в чертовой защите, — пылала един-
ственная мысль в возбужденном, взбудораженном
сознании Валерия. — Команде позарез необходимо
очко! Четыре — три... Четыре...»
Гонг! Второй раунд тоже за Валерием.
Но что же все-таки хотел сказать Валасек сво-
им: «Зачем ты меня так сильно бьешь, Валера?»
И чему улыбнулся? Хитрый он чело... Впрочем, за-
чем обманываться, зачем лгать самому себе: не
в хитрости Валасека дело — виноват он сам, так
очки для своей команды не добывают! И Валерий
вдруг понял, что проиграл бой; проиграл, несмотря
на два выигранных раунда. И когда минутная пе-
редышка истекла, и Валерий тяжело поднялся в сво-
ем углу с табуретки и упрямо шагнул вперед, чтобы
снова бить, чтобы до конца драться за, может быть,
все-таки возможную победу, он вдруг остро, как
никогда прежде, осознал в эту секунду, как ему не
хватает здесь Кусикьянца... А Кусикьянц где-то
там, у себя дома, на набережной адмирала Нахимо-
ва в Ленинграде, выключил в эту секунду телеви-
зор: все ясно!
И все же ничего не было ясно до самого конца!
И даже после него, когда судья уже вздернул вверх
руку Валасека.
14 В. Попенченко
209
Валасек, высвобождая сбереженную раньше
мощь, работал весь третий раунд умно и жестко,
Клинчи, глухая защита — все это теперь осталось
позади, в прошлом; нанизывая атаку на атаку, он
энергично теснил Попенченко с середины ринга
к канатам; уверенно набирал очки, беря реванш за
первые два проигранных раунда. Попенченко дер-
жался на одной воле — запас сил, казалось, окон*
чательно иссяк, но всякий раз все же набиралось
откуда-то еще чуть-чуть, и он всякий раз вновь, и
вновь, и вновь бросал это «чуть-чуть» в очередную
ожесточенную контратаку.
Люди за судейским столом совещались втрое
дольше обычного. Зрительный зал раскололся по-
полам: одна его половина кричала: «Валасек!»,
вторая скандировала: «По-пен-чен-ко!» Наконец ре-
фери собрал листки и объявил победу.
Попенченко, пьяный от слабости и волнения, по-
вернулся к тем зрителям, что были на его стороне,
сделал руками жест: я не согласен, я не проиграл;
зрители ответили на него взрывом одобрения. Затем
Валерий, пошатываясь, подошел к Валасеку и под
вспышки ламп фоторепортеров сказал победителю
вслух то, что думал:
— А бой ты у меня все же не выиграл!
— Но и ты у меня — тоже! — неожиданно для
всех отозвался Валасек.
— Приезжай в Москву — продолжим! — ска-
зал еще Валерий.
— Хорошо! Приеду.
На другой день этот беспримерный в боксе диа-
лог побежденного и победителя стал достоянием
прессы. А известный польский спортивный журна-
210
лист Ян Войдыга счел нужным к нему добавить:
«Валасек победил, но, по-моему, это была малень-
кая судейская ошибка, хотя можно понять и судей.
Провести на равных три раунда с таким боксером,
как Попенченко, это уже победа!»
* ❖ ❖
Я и теперь не знаю, кто из нас тогда победил.
Так же, думаю, как и сам Валасек. Но я хорошо
знаю, что если бы со мной в Лодзи был Кусикьянц,
бой с Валасеком сложился бы наверняка иначе.
Но Кусикьянца не было.
А на ринге, когда я разминался перед боем
с Валасеком, шла ожесточенная рубка двух сбор-
ных, двух команд — нашей и польской. И счет был
4 : 3, а нервы мои накалены до предела. В разде-
валке собирались кучки людей и ожесточенно спо-
рили об исходе матча, и споры их взвинчивали меня
еще больше...
А на ринг надо выходить спокойным и со-
бранным.
И если бы в ту пору со мной был Кусикьянц, он
сумел бы найти для разминки место потише, сумел
бы уберечь мои нервы от суматохи, дал бы сосре-
доточиться... И мы вместе продумали бы план боя,
взвесили бы все возможные его неожиданности и
повороты...
Другим неважно, кто секундирует. А я только
тогда спокоен на ринге, если в моем углу, за ка-
натами, стоит с полотенцем в руках Кусикьянц.
Я прирос душой к Кусикьянцу, привык к выра-
ботанному им, похожему на ритуал, распорядку дня
14*	211
перед боем. Накануне вечером мы обычно состав-
ляем подробный тактический план, а утром, после
завтрака, Кусикьянц выкладывает на стол записку,
в которой косым, стремительным его почерком из-
ложено нечто вроде оглавления этого плана, — мне
ее предстоит вытаскивать время от времени из кар-
мана в течение всего дня.
Часа за два до выхода на ринг мы с Кусикьян-
цем надеваем перчатки и, по его выражению, балуем-
ся. Именно балуемся: тренировка не должна утом-
лять. Кусикьянц «балуется», стараясь подражать
боевой манере моего очередного противника, я ра-
ботаю как обычно, но с непременным учетом всех
перечисленных в записке тактических ходов и со-
ображений. Что-то вроде генеральной репетиции пе-
ред премьерой на ринге...
Я к этому больше чем привык, мне это просто
необходимо. И если в день боя я не получаю записки
от Кусикьянца, не слышу его вроде бы случайного
рассказа о «хорошем сне» («Представляешь, сни-
лось, как ты грызешь орехи, а один крепче другого,
но ты их все разгрызешь»), если за два-три часа
до ринга я не слышу его привычной фразы: «Пой-
дем побалуемся», я неизбежно начинаю нервни-
чать...
В Лодзи перед боем с Валасеком нервничал не
один я — тревожились и волновались все, кто при-
ехал в составе делегации вместе с нашей сборной.
И я от этого нервничал еще больше. И мне, как
никогда прежде, необходим был мой Кусикьянц —
только он один мог помочь снять эмоциональ-
ную перегрузку, подготовиться психологически
к бою.
212
Но Кусикьянца не было, и зал, не разум, а взбу-
дораженный, взвинченный, как и я сам, зрительный
зал толкнул меня в бездумную, безудержную ата-
ку.., И Кусикьянц, увидев ее на экране своего теле-
визора, смог только чертыхнуться в душе, не в си-
лах что-либо изменить своевременным точным и
четким советом...
И все-таки, подчеркиваю, главное здесь, пожа-
луй, не в том — не в эффективности опеки или со-
ветов тренера, а в самом их факте. Это все равно
как психотерапия. Когда Кусикьянц рядом, я все-
гда спокоен и уравновешен. Он как бы разделяет
со мной трудное чувство ответственности. И тогда
почти не волнуешься за исход поединка, тогда все
душевные силы сосредоточены на одном — на са-
мом бое, на борьбе за победу.
Психотерапия... Плохо это или хорошо? Не яв-
ляется ли уже сама потребность в ней фактом
своеобразной, никак, разумеется, не связанной с ме-
дициной, но все же болезни? Я часто думаю о тех
привычных у нас в спорте взаимоотношениях, когда
духовный контакт тренера и боксера, выходя за
рамки разумного, оборачивается своей теневой сто-
роной, ставя их в положение няньки и взрослого
младенца. И тогда я всякий раз как бы веду диа-
лог с самим собой — диалог через годы и сквозь
призму содержащихся в них событий.
— Был бы тогда в Лодзи Кусикьянц, я бы по-
бедил! — запальчиво рубит сплеча Попенченко из
1963 года.
— Возможно, — соглашаюсь я. — Но ведь на
ринг выходят не парами, а в одиночку.
И мне вспоминается история со всемирно из-
213
вестным венгерским боксером Ласло Паппом; она
по-моему, говорит о многом.
«Дай мне допинг!» — просил Папп своего тре-
нера перед выходом на ринг. «Но ты же и так вы-
играешь бой, — возражал тот. — Ты хорошо под»
готовлен!» — «Да, но я не уверен в себе, — на-
стаивал Папп. — Дай!» И тренер давал. А Папп
выигрывал бой. И так случалось всякий раз, и вся-
кий раз это приносило победу. А однажды, когда
с ним не было тренера, Ласло Папп проиграл; про-
играл за явным преимуществом поляку Петшиков-
скому, который даже и во сне не мечтал о подоб-
ном исходе поединка. Не один Петшиковский —
ошеломлены были все; в том числе и сам Ласло
Папп. Впрочем, Папп скоро успокоился, объяснив
себе свое поражение случайным отсутствием до-
пинга и вместе с тем окончательно уверовав в не-
обходимость принимать его перед боем. Но пришло
время, и он узнал, что его «допинг» — просто ста-
кан с водой, в которую тренер добавлял несколько
капель заварки чая.
Может быть, и потребность постоянно ощущать
присутствие Кусикьянца у себя за спиной тоже
своего рода «допинг», капля чая в моем стакане
с водой? Своеобразный моральный изъян, в основе
которого лежит механизм психологического привы-
кания, вроде того, что сокрушил в Польше несокру-
шимого Ласло Паппа?
— Подумай сам, — предлагаю я, продолжая
свой диалог, свой спор с прошлым. — Вдруг Ку-
сикьянц заболел, уехал в отпуск, запил наконец?
Что тогда? Отказываться от боя, просить перенести
матч на другое, более подходящее время и число?
214
Ведь если рядом нет Кусикьянца, ты неизбежно
утрачиваешь что-то из своих боевых качеств,
так?
— Да, утрачиваю. И именно — неизбежно! —
слышу я голос своего упрямого оппонента, самого
себя. — Но Кусикьянц не пьет, не болеет и не ухо-
дит в отпуск в дни ответственных соревнований или
международных встреч. Что же касается «психоло-
гического привыкания», то тренер и боксер в спор-
те — это маленькая, но семья. И разве сынов-
нюю привязанность к отцу можно считать изъ-
яном?
Демагогия? Красивая фраза? В том-то и дело,
что нет. Так уж повелось у нас в спорте, что хо-
роший тренер — это не только профессия; тренер —
часто и товарищ, и друг, и, если хотите, действи-
тельно отец, как, например, это было у нас с Ку-
сикьянцем. Но, с другой стороны, именно в обя-
занности отца и входит прежде всего стремление
привить сыну необходимую самостоятельность.
Тренер и боксер... Кто отважится возражать, что
это ценно и хорошо, когда часто профессиональ-
ный, деловой друг к другу подход перерастает,
углубляясь и обогащаясь, в отношения интимные,
личные, подлинно человеческие? Но пусть они оста-
ются ими вне ринга, ринг — это не вечерний се-
мейный чай, ринг — это трудная, сложная работа,
которая требует от боксера и самостоятельности и
автономии от лишних, мешающих ей эмоций. Эмо-
ции — это уже потом; на них и без того с лихвою
останется времени — ведь бой длится всего-навсего
каких-то девять минут, меньше, чем нужно порой,
чтобы добраться от ринга до раздевалки...
215
— Может быть, все это и правильно теоретиче-
ски, правильно вообще, но если учитывать сложив-
шиеся в практике нашего бокса традиции, то...
Я не слушаю дальше, я знаю все наперед.
Я знаю, что моя лодзинская трагедия не единична,
что тысячи наших боксеров точно так же, как я,
чувствуют без тренеров себя на ринге не в своей
тарелке. И зло это давным-давно ни для кого не
секрет; о нем вспоминают чуть ли не на каждом
боксерском матче: вздыхают, клянут, сетуют, со-
жалеют, но, отчертыхавшись и отведя душу, остав-
ляют все как есть, привычно ссылаясь на якобы...
неизбежные издержки!
Издержки — да! Но издержки — чего? Тради-
ций или нежелания бороться со злом, которым, бес-
спорно, являются нередкие поражения, когда боксер
почему-либо вынужден вести бой без своего тренера
у себя за спиной, без привычного психологического
допинга?
Я думаю, что традиции здесь ни при чем.
По крайней мере те, которые воспитывают у трене-
ра и его учеников полезные и человеческие чувст-
ва духовной общности. Сами по себе эти чувства
вовсе не содержат никаких «издержек», их туда
привносят извне.
За примерами ходить далеко не надо. Ну хотя
бы — Агеев и его тренер Коньков. Их взаимоотно-
шения складывались на той же, что и у всех, почве
и ровно ничем не отличаются от взаимоотношений
других боксеров и их тренеров. Но Коньков, по-
стоянно тренируя Агеева, никогда не секундиро-
вал его боев, что отнюдь не мешало и не мешает
Агееву их выигрывать.
216
Почему же одни могут боксировать в полную
меру своего мастерства и своих сил вне зависимо-
сти от того, стоит или не стоит за канатами ринга
их тренер, а другие — нет? Другим непременно
нужно добавлять в их стакан с водой мнимо «тони-
зирующие» капли из чайника с тренерской завар-
кой. Может быть, Агеев и те, кому вместе с ним
повезло, сделаны из какого-то другого, черствого на
душевные привязанности теста? Вряд ли... На по-
добные домыслы, думается, ни у кого нет, да и не
может, конечно, быть никаких оснований. Видимо,
лекарство от этой широко распространенной у нас
в боксе «болезни» следует искать в самих трениро-
вочных залах, где рождается не только спортив-
ное мастерствр, но и личные взаимосвязи; видимо,
уже тут необходимо как-то позаботиться о том, что-
бы они, эти связи, не потянулись впоследствии за
канаты ринга, предательски опутывая по рукам и
ногам боксера. Гипертрофированная до опасных раз-
меров потребность ощущать во время боя присут-
ствие тренера у себя за спиной — не что иное,
как психологический допинг; такую потребность
нельзя списывать за счет «неизбежных издержек»,
нельзя считать правомочной — ее нужно сознатель-
но исключать уже в процессе самих трениро-
вок, воспитывать у боксеров нейтрализующий ре-
акцию «на привыкание» морально-волевой комп-
лекс.
Как лучше это делать, я не знаю; знаю только,
что делать это необходимо. Не знал, конечно, тогда
и Кусикьянц. У нас с ним и без того хватало вся-
ких забот. Забот, которые подчас неожиданно пе-
рерастали для нас в неразрешимые проблемы. Одной
217
из них как раз и оказалась несостоявшаяся — и
конечно, не по нашей вине! — поездка Кусикьянца
в Лодзь на первый тур розыгрыша Кубка Ев-
ропы.
А из Ленинграда, где он смотрел бой, сидя у те-
левизора, Кусикьянц, конечно, мне помочь не мог,
хотя я в его помощи тогда очень нуждался! Бой
с Валасеком для меня был не просто рядовой бой;
нам с Кусикьянцем все еще приходилось доказы-
вать право на поездку в Токио. И в Лодзи необхо-
димо было одержать победу.
А я проиграл. По крайней мере так решили
судьи. И шансы мои на участие в Олимпийских
играх резко покатились вниз. Тем более что по пя-
там неотступно следовала моя грозная* тень — Алек-
сей Киселев. И хотя мы с Кусикьянцем знали, что
он для меня не опасен (из шести проведенных
с Киселевым встреч пять у него выиграл), но
знали это только мы — другие смотрели на дело
иначе. Другие отдавали предпочтение Киселеву уже
хотя бы только за то, что он еще не встречался
в бою с Валасеком, а следовательно, и не проиг-
рывал!
Мне был жизненно необходим реванш, и тут
мне, наконец, повезло: Валасек сдержал обещание
и приехал в Москву на второй тур матча Кубка Ев-
ропы.
Счет после Лодзи оставался незавершенным
вдвойне: и командный и наш личный с Валасеком.
Он должен завершиться теперь здесь, в Мо-
скве: Польша или СССР, Валасек или Попен-
ченко?
218
* * #
«...Шахматная партия подходила к концу. Теле-
грамма ленинградцев и вызванный ею смех раз-
рядили нервный заряд, подняв у -друзей настроение.
Попенченко, почти не задумываясь, делал по-
следние ходы: партия быстро шла к своей неиз-
бежной развязке. Лагутин и не рассчитывал на
иной вариант — Валерий на днях сыграл вничью
с самим Спасским! Правда, не в обычной партии,
а на одной из двадцати досок, на которых Борис
Спасский проводил сеанс одновременной игры. Но и
такой ничьей шахматист-любитель мог бы смело гор-
диться.
— Шах, Борис! И кажется...
— Мат? — досказал за друга Лагутин. — Вро-
де похоже... Однако не вредно все же подумать...
Но думать над окончанием партии в тот вечер
уже не пришлось; в дверь кто-то постучал, крик-
нул, чтобы Лагутин шел в холл, к телефону.
В холле встревоженно переговаривались Ку-
сикьянц и несколько ребят из сборной. Лагутин
недоумевающе посмотрел на телефон, трубка ко-
торого мирно покоилась на рычагах, затем — в сто-
рону Кусикьянца. Тот быстро шагнул к нему и,
не дожидаясь вопросов, сказал, глядя Лагутину
прямо в глаза:
— Только что звонили из города. Мать Валерия
срочно отправили в больницу. Готовят к операции...
Валерий тут ничем не может помочь. Но скрыть от
него мы не имеем права. Ты его самый близкий
друг, иди к нему — помоги справиться с нервами...
Врачи обещали, что все будет хорошо. Понимаешь —
219
хорошо?! А он должен завтра выиграть у Валасе-
ка... Понимаешь — выиграть?!
Лагутин понимал. Все должно быть хорошо, и
Валерий должен завтра выиграть у Валасека! Не-
завершенный после Лодзи счет должен завершиться
в Москве победой... Лагутин почувствовал, как
у него стиснуло вдруг в груди сердце, как пробежал
по спине внезапный знобный холодок, но он сразу
же взял себя в руки, молча кивнул головой Ку-
сикьянцу и, повернувшись, медленно пошел назад
в комнату, где дожидался за шахматной доской еще
ничего не подозревающий, не догадывающийся
о ступившей уже на порог беде его друг».
12. И МЕДНЫЕ
ТРУБЫ
«Есть соперник, которого не обогнать даже са-
мому легконогому спринтеру, — время. Даже если
оно движется медленно. Но восемь месяцев, остав-
шиеся после второго тура матча на Кубок Европы
до Олимпийских игр в Токио, пролетели для Попен-
ченко вскачь, не переводя духа. Наверное, потому,
что были они насквозь насыщены треволнениями и
221
битком набиты важными, большими собы-
тиями...
Но быстрые эти и вместе с тем очень емкие ме-
сяцы остались теперь позади, в прошлом. Когда-ни-
будь Валерий улучит вечерок и, не торопясь, по
порядку, осмысливая каждый штрих, каждое зве-
но, все до мельчайших подробностей вспомнит, все
заново переживет и повторит в памяти. Может быть,
даже уже сегодня... Но, разумеется, не сейчас...
Сейчас не до воспоминаний.
Сейчас перед ним стоит Кусикьянц и, посмеи-
ваясь, говорит:
— Чуть потише, Валера, чуть потише! Я тебе
еще пригожусь...
У обоих на руках десятиунцевые тренировочные
перчатки. Они, как обычно, «балуются» перед боем,
и, как обычно, Валерий немного увлекся. Зато
остальное все совсем не обычно.
Валерий опускает перчатки и оглядывается во-
круг: все! Все... И безоблачное японское небо над
головой с его не по-осеннему жарким, палящим
солнцем; и дощатые, наспех, но аккуратно собран-
ные коттеджи олимпийской деревни, рассыпавшиеся
во все стороны на огромной, в сотни гектаров, пло-
щади ; и разноголосый, разноязычный гомон их
обитателей, собравшихся сюда из девяноста четырех
стран, и пестрая, невообразимо яркая и красочная
рябь бесчисленных полотнищ знамен на высоких
флагштоках, и праздничная приподнятость настрое-
ния, и...
— Ну, хочешь, ущипну? — снова смеется Ку-
сикьянц. Кто-кто, а уж он-то знает, о чем задумался
сейчас Валерий. — Вторую неделю здесь, а все не
222
верится, что наяву? Бывает, Валера, бывает... Осо-
бенно когда сбывается давняя, выношенная под
сердцем мечта...
Мечта... Без воспоминаний, видимо, все-таки не
обойтись; случается иногда, что их не отложишь
даже до вечера... А все опять Кусикьянц. Не кто,
как он, снова взбудоражил уже успокоившуюся, уже
попривыкшую было душу.
Валерий здесь, в Токио, действительно не первый
день, а Кусикьянц прибыл только вчера. Прибыл на
теплоходе, за свой счет, по туристской, третьего
класса, путевке. В списках официальной делегации
для него места опять не нашлось. Вот и поселился
на нелегальном положении «зайца» в одной комна-
те вместе с Валерием. Не утерпел, не согласился
рисковать тем, что не один Валерий, а вместе вы-
нашивали долгие годы под сердцем.
Еще после первенства Европы в Москве, когда
бравший интервью журналист спросил, в чем те-
перь заключается главная его мечта, Валерий, не
задумываясь, ответил:
— Защитить кандидатскую диссертацию и по-
пасть на Олимпийские игры в Токио!
Впрочем, диссертация — это особый разговор.
А вот Токио... О Токио они с Кусикьянцем начали
думать еще после XVII Олимпийских игр в Риме.
Титул олимпийского чемпиона — высшая ступень
в любительском боксе; кто не мечтает ступить на
нее после последнего удара гонга!
В Лужниках, когда Валерию вручали золотую
медаль чемпиона, когда он стал первой перчаткой
Европы, им с Кусикьянцем уже казалось, что меч-
та эта близка к осуществлению, что путевка в То-
223
кио заработана. Но уже в том же году все их карты
перепутал Валасек.
Вечно стоящий на дороге Валерия Тадеуш Ва-
ласек... Вот и теперь, в Токио, он его главный сопер-
ник. А тогда, после Лодзи, Валасек чуть было не
закрыл ему путь на Олимпийские игры. Хорошо
хоть сдержал обещание — приехал на второй тур
в Москву!
В Москве и завершился их незаконченный счет.
Советская сборная восемью победами против двух
выиграла второй тур, а вместе с ним и Кубок Евро-
пы; Валерий вместе с кубком выиграл еще репу-
тацию — победив Валасека, он вновь подтвердил
поколебленное было право считаться первой перчат-
кой на континенте.
Но до Токио еще оставалось немало боев и еще
больше работы. Вместе с Кусикьянцем они резко
увеличили объем тренировок; все оставшееся до
Токио время Валерий тренировался дважды в день
по четыре-пять раз в неделю. В спаррингах он те-
перь легко переигрывал в темпе и скорости боксе-
ров легкого веса, а тяжеловесов валил на брезент
взрывной силой своих могучих ударов. И очень
скоро все это ему весьма пригодилось...
В стране объявили предолимпийский, в два эта-
па, конкурс. Любой боксер получил возможность
стать бойцом сборной. В четырех городах — Ново-
сибирске, Минске, Алма-Ате и Тбилиси — лучшие
боксеры страны бились за право выйти в финал.
Финал проводился в Хабаровске, от которого,
казалось, так заманчиво близко до Токио. Но бли-
зость была обманчива; не зря говорили, что завое-
вать в том году золотую медаль у себя дома, по-
224
жалуй, труднее, чем другой раз стать чемпионом
Европы. В Хабаровск съехались восемьдесят боксе-
ров. И все восемьдесят — настоящие мастера
ринга.
Появилось много новых имен и во втором сред-
нем весе. Особенно трудный, упорный бой Валерию
пришлось выдержать с ленинградцем Шишковым.
Все три раунда молодой боксер оказывал яростное
сопротивление; чемпиону Европы понадобилось все
искусство, чтобы рефери поднял вверх после боя
его руку.
Зато с Киселевым встречаться на ринге уже не
пришлось. В Хабаровске их долгое, многолетнее
соперничество закончилось само собой и вполне
бескровно: тень Попенченко, постоянно наступав-
шая ему на пятки, грозный боксер-левша Алек-
сей Киселев перешел в следующую весовую катего
рию. Выиграв в финальном бою у Дана Позняка,
Киселев впервые стал чемпионом страны и был
зачислен в полутяжелом весе в олимпийскую
сборную.
Солоно пришлось в Хабаровске и другу Валерия
Борису Лагутину. Пятикратный чемпион страны,
двукратный чемпион Европы и бронзовый призер
римской Олимпиады защищал свое право на поезд-
ку в Токио в бою с Виктором Агеевым. Блестящий
импровизатор ринга и виртуоз вольного стиля, Аге-
ев на этот раз уступил пальму первенства «гросс-
мейстеру» академической школы: изнурительный,
полный острых ситуаций и драматизма поединок
выиграл по очкам Лагутин.
— В Мехико поедешь ты, но Токио я не от-
дам! — сказал перед боем своему сопернику Лагу-
15 В- Попенченко
225
тин; сказал и доказал, что не бросает зря слов
на ветер.
После Хабаровска состав олимпийской сборной
окончательно определился. Десять весовых катего-
рий, десять лучших боксеров страны и — ни на
одного больше! Запасных, как это было на Олим-
пиаде в Мельбурне, в состав не включили.
Самым молодым в команде оказался тяжеловес
Вадим Емельянов; самым молодым и самым неиме-
нитым — ни одной золотой медали. Но иногда, ви-
димо, особенно когда идет большая игра, ставка
в которой — спортивная честь страны и олимпий-
ские титулы, весомость прежнего золота не в счет;
вместо золота взвешивается мощь ударов, вместо
славы и титулов на чашу ложится реальное спортив-
ное мастерство. Во всяком случае, общепризнанной
звезде тяжелого веса Изосимову на этот раз пред-
почли молодого, блестяще проявившего себя в дни
розыгрыша Кубка Европы боксера.
В полутяжелом весе сборную представлял новый
чемпион страны Алексей Киселев; в 75 килограм-
мов — Валерий Попенченко; в 71 — Борис Лагу-
тин ; в 67 — Ричардас Тамулис; в 63,5 — Евгений
Фролов; в 60 — Великтон Баранников; в 57—
Станислав Степашкин; в 54 — Олег Григорьев и
в самом легком, в весе до 51 килограмма, — Ста-
нислав Сорокин.
И вот все они теперь здесь, в Токио; всем им
предстоит выдержать полный неизведанных трудно-
стей и неразгаданных испытаний двухнедельный
боксерский марафон, в котором вместе с ними при-
нимают участие около четырехсот боксеров семиде-
сяти стран всех пяти континентов планеты. Столько
226
Мастеров кожаной перчатки съехалось сюда на
Олимпийские игры впервые; в Риме их было почти
вдвое меньше...
Но японцы, видимо, решили потрясти мир не
только небывалой грандиозностью олимпийского
ринга. Все претендовали либо на рекорд, либо на
звонкую, шумную сенсацию. Газеты пестрели брос-
кими, рассчитанными на эмоциональный шок фра-
зами. Общая сумма затрат на проведение Олимпий-
ских игр достигла двух миллиардов долларов! Ре-
корд? Рекорд. В Токио съехались со всех концов
света семь с половиной тысяч спортсменов, представ-
ляющих девяносто четыре страны и двадцать два
вида спорта! Еще рекорд. В столице империи Вос-
ходящего Солнца вступило в строй более десяти ты-
сяч различных — от семнадцатиэтажной гостиницы
с вращающимся вокруг своей оси залом гигантского
ресторана до крохотной палатки, торгующей нацио-
нальными сувенирами, — строительных сооруже-
ний, так или иначе обязанных своим появлением
спортивному празднику! Опять рекорд... Спекулян-
ты перепродают билеты на соревнования в сорок-
пятьдесят раз дороже номинала; их стоимость под-
скочила до двухсот тысяч иен за одно место — го-
довой заработок японского грузчика или землекопа!
Рекорды, рекорды, рекорды... В их оглушающем,
пестром, трескучем рекламном потоке затерялась
даже такая громоздкая, на посторонний взгляд,
вещь, как очередное землетрясение, встряхнувшее
японскую столицу как раз накануне официального
открытия Олимпийских игр. Ему газеты смогли уде-
лить всего-навсего... три строчки.
Впрочем, землетрясениями в Токио никого не
1Б*	227
удивишь; к ним здесь давно и бесповоротно при-
выкли. Зато жители столицы с неостывающим жа-
ром продолжали обсуждать, казалось бы, такую
не менее привычную, чем землетрясения, вещь, как
надувательство торгово-коммерческого бизнеса. Дель-
цы, поставлявшие факелы для прибывшего из Гре-
ции на остров Кюсю олимпийского огня, утвержда-
ли, что каждый из них способен гореть никак не
менее четырнадцати минут; на деле же этот гаран-
тийный срок оказался изрядно завышен, в резуль-
тате чего неугасимый олимпийский огонь едва не
потух по дороге в Токио. К счастью, все обошлось,
и девятнадцатилетний японский студент Иосинори
Сакаи, завершая эстафету священного огня, в кото-
рой участвовало сто тысяч спортсменов различных
стран мира, зажег от своего факела новое олимпий-
ское пламя на стадионе «Мейдзи» точно в назна-
ченный срок.
Но все это тоже было уже позади: и факелы, и
землетрясение, и газетный бум, и сам день открытия
с его грандиозным парадом, с красочным фейервер-
ком, с орудийным салютом, с речью императора
Хирохито, с церемонией передачи флага, в которой
участвовали сразу два мэра — мэр Рима господин
Петруччи и мэр Токио господин Адзумо, с реактив-
ными самолетами в небе, вычерчивающими цветным
дымом пять переплетенных между собой колец
Олимпиады, с закладкой памятника первому осно-
вателю Олимпийских игр Пьеру де Кубертену,
с невиданными заторами и пробками на улицах,
с тысячами голубей и разноцветных воздушных ша-
ров, одновременно по всему Токио выпущенных
в голубизну неба, с сотней других событий, ритуа-
228
лов и церемоний, которые затруднительно было бы
лишь перечислить... Многое, очень многое уже по-
зади! Но главное — поединки за олимпийский
боксерский титул — для Валерия еще и не начи-
налось.
По жеребьевке, как это часто случалось и пре-
жде, ему достался один из последних номеров —
семнадцатый. Друзья по сборной давно прошли бое-
вое крещение на олимпийском ринге в гигантском
Айс Палас Каракуен — «ледяном дворце», а Вале-
рий все еще «балуется» с Кусикьянцем...
— Ну ладно! На сегодня, пожалуй, хватит! Ты,
я вижу, опять грезишь наяву, — сквозь рой на-
хлынувших воспоминаний доносится до Валерия
вновь голос Кусикьянца; он уже успел стащить со
своих рук перчатки и запихивает теперь в них во-
рох скомканных лент бинта. — Побаловались, и
довольно. Пошли обедать!
«Пошли!» — пожалуй, это немного сильно ска-
зано. Кусикьянцу с его нелегальным положением
в здешнюю столовую ходить заказано. Кусикьянц от-
правится в комнату Валерия и, чертыхаясь в душе,
будет ждать, когда тот на обратном пути из столо-
вой захватит для него чего-нибудь перекусить. Мож-
но бы, конечно, отправиться в один из бесчислен-
ных ресторанов города или на теплоход, где соглас-
но путевке Кусикьянца поджидает вполне легаль-
ный обед, но до теплохода добрых два часа пути,
а в Токио нужны иены, которых у того и другого,
что называется, кот наплакал.
— Давай, Филиппыч, лучше я тебя ущипну! —
смеется, в свою очередь, Попенченко, тоже стаски-
вая с рук перчатки. — «Пошли» — для нас с то-
229
бой здесь не тот глагол. Скажи лучше, чего тебе
прихватить — бутербродов или, как вчера, рыбы?
— Шашлык по-карски! — бурчит, нарочито сер-
дясь, Кусикьянц. Хотя ему и немного досадно, но
все это ерунда — главное, что он здесь, в Токио,
что будет рядом с Валерием в ответственные для
них обоих минуты!
Кусикьянц, впрочем, тут же сменил гнев на ми-
лость :
— Ладно, ладно!.. Тащи свои бутерброды. Да то-
пай поживее — дел впереди невпроворот!
Дел и в самом деле хватало — только успевай
поворачиваться!
...К концу дня Валерий и Кусикьянц возвраща-
лись с тренировки назад, в олимпийскую деревню.
В специальном автобусе, который собирал спортсме-
нов по разбросанным по всему Токио спортивным
залам, было душно и тесно. Среди пассажиров чуть
не половина негров, и Кусикьянц поначалу решил,
что вместе с ними едет в автобусе какая-нибудь из
команд стран Африканского континента, но По-
пенченко разубедил его, сказав, что это сборная
Соединенных Штатов. Ошибиться было не мудрено:
девять из десяти американских боксеров — негры.
Единственный на всю команду белый — полутяже-
ловес Кристоферссон о чем-то шумно спорил с дву-
мя американскими репортерами.
Валерий отыскал свободное местечко и сел; со-
сед его, молодой негр с приятным лицом и неболь-
шой кудрявой бородкой, предупредительно потес-
нился к открытому окну автобуса.
— Попенченко! — назвался, улыбаясь, Вале-
рий. — Второй средний вес. Из советской сборной.
230
— Россете! — улыбнулся ответно сосед. — То-
же второй средний, Соединенные Штаты.
Валерий вздрогнул от неожиданности: Россете
считался его основным соперником в борьбе за
олимпийский титул. А еще говорят, что судьба
вмешивается в дела людей только в предсказаниях
цыганок!
Попенченко уже внимательнее оглядел своего
соседа: ничего паренек — коренастый, крепкий,
с мощной шеей и тяжелыми, налитыми силой пле-
чами.
— Ну что ж, будем знакомы! — протянул Рос-
сете руку Валерий. — Студент? Рабочий? Или, мо-
жет быть, бизнес? Сталеплавильные заводы, а?
— Не угадали, — рассмеялся шутке америка-
нец. — Я моряк...
— Ия моряк! — удивился очередному совпаде-
нию Попенченко. — Значит, братья по профессии,
но соперники в спорте?
Разговор шел по-английски — кандидатский
минимум давал себя знать: Валерий видел, что со-
беседник его хотя и с трудом, но понимает. Но по-
нимал не один только Россете; Попенченко заме-
тил, как американские журналисты при слове
«братья» иронически переглянулись, скорчив недву-
смысленные мины...	\
И Валерию отчетливо вспомнилась его недавняя
поездка в Англию, длинный, заставленный шерен-
гами бутылок со всевозможными напитками банкет-
ный стол в Велвэрхэмптон и его сосед по столу, то-
же негр и тоже боксер — Джонни Эллиот. Перед
этим Эллиот дважды проиграл Лагутину, но, как на-
стоящий спортсмен, ничуть не обиделся на своего
231
более счастливого соперника, а, наоборот, притащил
ему в подарок огромного жареного гуся.
— Спасибо, — улыбнулся неожиданному подар-
ку Борис Лагутин. — Но кто его так аппетитно за-
жарил? Не гусь, а просто произведение искусства!
— Во-первых, это индейка. А во-вторых, у Джон-
ни в подобных случаях есть к кому обращаться за
помощью: он женат, — вмешался в разговор стар-
ший тренер сборной Виктор Иванович Огурен-
ков. — Так ведь, Джонни?
— Не совсем, мистер Огуренков! Все-таки это
гусь, — отозвался Эллиот. — А в остальном все
правильно: именно жена подсказала мне эту сча-
стливую мысль.
— Где же она, ваша жена? — спросил Лагу-
тин. — Мы все должны ее поблагодарить.
Но Эллиот неожиданно смутился. Лагутин знал,
что все английские боксеры приглашены на банкет
вместе с женами, но он не знал и не мог знать, что
приглашение не распространялось на тех, у кого
черный цвет кожи. И хотя Велвэрхэмптон — это от-
нюдь не южноамериканская Луизиана или Техас
с их суперрасистским «климатом», но вее же и здесь,
на островах гордого Альбиона, считающихся цита-
делью демократизма на западном полушарии, вве-
сти в респектабельное общество белых джентльменов
негритянку выглядело бы дурным тоном, способным
шокировать присутствующих.
Лагутин, задавая свой прямой вопрос, ни о чем
подобном, разумеется, и не подозревал. И Эллиоту
пришлось ответить.
— Она ждет внизу на лестнице. Ее сюда не пу-
стили, — сказал он, опустив голову.
232
Лагутин на несколько секунд оказался в со-
стоянии грогги, как после пропущенного в голову
тяжелого удара, но быстро справился с собой и,
стремясь загладить ненароком допущенную бестакт-
ность, извинился и вышел из зала. Через несколько
минут он вернулся, ведя под руку смущенную, но
счастливую жену Джонни Эллиота; с советским
боксером ее, видимо, не посмели не пропустить.
Ничто, судя по всему, даже и спорт, не в силах
сгладить расовых предрассудков. Защищать на рин-
ге честь белых годится всякий, пусть даже и с чер-
ной кожей, боксер. Но только на ринге! За его ка-
натами тотчас же вступают в действие незыблемые
законы дискриминации.
Именно от них, от этих унизительных для чело-
веческого достоинства законов, сбежал искать сча-
стья в «свободолюбивой» Англии другой боксер —
пятикратный чемпион мира в среднем весе, талант-
ливый американский негр Рэй Робинсон. Но изме-
нилось ли что-нибудь после того, как он покинул
негостеприимную к своим чернокожим сынам ро-
дину? Правда, великобританский профессиональный
бокс охотно принял в свои ряды одного из лучших
на земле мастеров кожаной перчатки; да и как
иначе — такой боец украсит любую сборную в ми-
ре! Но этим все и кончилось; расовый барьер для
«цветных» на здешних островах оказался столь же
непреодолимым, как и там, на материке за Атлан-
тическим океаном.
Робинсон пригласил советскую сборную к себе
на тренировку. Он в те дни готовил себя к очеред-
ному, шестому для него по счету, матчу на звание
чемпиона мира среди профессионалов в среднем
233
весе. Частный спортивный клуб, в котором трениро-
вался Робинсон, или, как его чаще называли, «ми-
лашка Робинсон», ничего особенного из себя не
представлял: немного тесноват, но для одного че-
ловека, пожалуй, достаточно. В зале поражало дру-
гое — сам хозяин. Рэю Робинсону сорок четыре
года, а выглядел он как выглядят в двадцать
пять — двадцать семь лет. Быстрый, живой, под-
вижной, он, казалось, не чувствовал ни своего воз-
раста, ни усталости; можно было подумать, что
если уж ему и удалось так «сохраниться», то не
иначе как оттого, что все свои сорок четыре года
он прожил жизнью либо праведника, либо сдувал
с себя малейшие пылинки, мудро сберегая энергию,
силы и нервы. Но стоило вспомнить его громкий
титул пятикратного чемпиона мира, как мысли
О «праведниках» и «сдуваемых пылинках» улетучи-
вались, едва возникнув, — двадцать с лишним лет
жесткого, выматывающего тело и душу профессио-
нального бокса не оставляли для подобных ассоциа-
ций места.
В чем же дело? Откуда берутся такие поистине
железные люди, вроде мексиканца О. Гальвана или
англичанина Бакстона, боксирующих, как и Рэй
Робинсон, свыше двадцати лет? Или легендарные
боксеры — мексиканец Кид Аутека и американец
Арчи Мур, которые уже отметили свое пятидесяти-
летие на ринге? Кусикьянц объяснял такое «долго-
летие» техническим мастерством и искусством по-
добных боксеров. Возраст боксера, говорил он,
исчисляется не годами, не числом боев, а количест-
вом пропущенных сильных ударов — боксеров «ста-
рят» в основном они, но мастера экстра-класса
234
обычно не пропускают ударов, а сами нано-
сят их.
Может быть, и так... Во всяком случае, кусикь-
янцевская формула на этот раз вроде бы вполне
подходила: Рзй Робинсон считался одним из луч-
ших боксеров-техников мира.
Робинсон, окруженный свитой менаджеров, тре-
неров и спарринг-партнеров (на сленге профессио-
нального бокса последних называют еще живыми
мешками), держался просто и естественно. Правда,
здороваясь с ребятами сборной, первым руки не
протягивал — рукопожатие с белым могло и не со-
стояться! Но, не находя на лицах привычного вы-
ражения отчужденности, — советские боксеры вели
себя, как обычно при встречах с зарубежными кол-
легами по рингу, без фамильярности и запанибрат-
ства, но прямо, открыто и по-мужски откровенно, —«*
Рэй быстро освоился и совершенно отбросил в сто-
рону первоначальную настороженность.
Тренировка знаменитого профессионала мало
чем отличалась от системы, принятой в любитель-
ском боксе. Робинсон специально для своих гостей
провел три боя по одному раунду. И всякий раз
с новым спарринг-партнером. Тут можно было соб-
ственными глазами убедиться, что такое «живой
мешок» в профессиональном боксе. Бои хотя и бы-
ли тренировочными и длились каждый не более
трех минут, но партнерам Рэя и этого за глаза
хватало: только-только бы перевалиться через ка-
наты, унести с ринга поскорее ноги. В манере аме-
риканского боксера особенно поражали две вещи:
изумительная, ни на секунду не прекращающаяся,
блестящая работа ног и поразительная точность
235
сухих, без замаха, резких ударов. Спарринг-партне-
ров Робинсона буквально встряхивало от них, как
спичечные коробки: видно было, как искажаются
от боли их лица. Но самого Робинсона все это аб-
солютно не интересовало; положенные доллары он
платит исправно, а остальное его никак не касает-
ся — такова жизнь! А бокс в ней, в этой жизни —
всего-навсего только работа...»
$ Sfc Sfc
Только работа... Именно так чаще всего относит-
ся к боксу большинство профессиональных масте-
ров ринга. Именно так ответил на вопрос прокурора
и Рэй Робинсон, когда он в бою убил другого аме-
риканского боксера, Джимми Дойля.
«Вы видели, что мистеру Дойлю становится пло-
хо, но продолжали бить. Вы делали это сознатель-
но?» — спросил Робинсона прокурор.
«На то я и боксер, чтобы делать это сознатель-
но, — спокойно, без намека на какие-либо угрызе-
ния совести ответил Робинсон. — Такая уж у меня
работа».
Убийство Дойля не было исключением. После
него погибли на ринге или на больничных койках,
куда их сразу после боя увозили на санитарных
машинах, десятки, если не сотни, профессиональных
боксеров. И пресса время от времени поднимала
вокруг подобных смертей сенсационную трескотню
и шумиху.
Точно так же и в те дни большинство газет мира
вело на профессиональный бокс очередное массиро-
ванное наступление. Заодно доставалось и боксу
236
любительскому. Многие не хотели или не умели
видеть между ними принципиальной разницы. И ес-
ли встать на формальные по отношению к люби-
тельскому боксу позиции, их, вообще говоря, не
трудно было понять. Дело в том, что за канаты лю-
бительского международного ринга в последнее
время гораздо чаще, чем того хотелось бы, проса-
чивались худшие приемы и методы профессиональ-
ного бокса.
Даже на таком ответственном и представитель-
ном боксерском форуме, какой собрал вокруг себя
олимпийский ринг в Токио, сплошь и рядом прихо-
дилось сталкиваться с самыми дурными, отталки-
вающими проявлениями нравов и обычаев профес-
сионального ринга. И это в какой-то мере закономер-
но: ведь многие зарубежные спортсмены идут
в любительский бокс, чтобы затем перейти в про-
фессионалы; отсюда и их ориентация, оглядка на
тех, кто делает с помощью кожаных перчаток не
спорт, а деньги.
И в Лондоне и в Токио я не раз был свидетелем
вопиющих в своей циничности выходок на ринге.
Особенно отличился на олимпийском турнире ис-
панский боксер Лорен. Используя по отношению
к своему противнику разные грязные штучки и за-
прещенные в любительском боксе приемы, Лорен
в конце концов получил несколько предупрежде-
ний. Вместо того чтобы изменить манеру боя и ве-
сти дальше поединок согласно правилам, он неожи-
данно набросился на судью и в течение сорока
секунд зверски избивал того на ринге.
Не повезло в этом смысле и Борису Лагутину.
Свой бой с аргентинским боксером Лагутин вел
237
с бесспорным и убедительным для всех преимуще-
ством. Умело переигрывая своего противника, Ла-
гутин быстро набирал очки, что в конце концов
вывело из себя экспансивного аргентинца, — тот,
что называется, закусил удила и попытался про-
должать бой в грубой профессиональной манере.
Рефери пришлось дисквалифицировать боксера из
Аргентины. Но едва только он огласил вслух свое
решение, как аргентинец обрушил на него град бе-
шеных ударов. Правда, Лагутин, мгновенно вме-
шавшись в неожиданный поворот событий на ринге,
буквально своей спиной защитил судью от избие-
ния, но впечатления от боя были у зрителей без-
надежно испорчены.
Большинство любителей бокса, конечно, полно-
стью отдают себе отчет в той принципиальной
разнице, которая четко разграничивает любитель-
ский и профессиональный бокс. Но тем не менее
немало находится и таких, которые с умыслом или
без него смешивают все в одну кучу, требуя запре-
щения бокса вообще. И хотя поводом к последней
кампании прессы послужила именно гибель не-
скольких боксеров и именно на ринге, но к люби-
тельскому боксу все это не имело ровно никакого
отношения.
Нравы, господствующие вокруг профессиональ-
ного ринга, не имеют ничего общего с тем, ради
чего существует ринг любительский. После того как
на профессиональном ринге были один за другим
убиты боксеры Пачечо и Парет, а тяжеловеса Алек-
сандре Лаваренте сразу же после боя увезли
в госпиталь «Уайт мемориал», где он более полуго-
да пролежал в полубессознательном состоянии, на
238
родине профессионального бокса в Соединенных
Штатах кое-кто попытался было высказаться в поль-
зу реформ, оградивших бы боксеров от смертельных
травм и увечий. Весьма характерной в этом смысле
была реакция владык и заправил большого бокса.
А зачем? — удивлялись они. Публика ждет
зверских зрелищ. Оградить боксеров от травм и уве-
чий? Но кто же придет на матч, если не будет кро-
вопролитных схваток, если исключена возможность
убийства. Каждая новая смерть увеличивает при-
ток зрителей на следующие матчи. Так говорят
и думают хозяева профессионального бокса, а уж
кому, если не им, знать, чего ждут от поединков
на ринге их зрители.
Не зря, видимо, многие западные социологи
и философы считают, что в основе профессиональ-
ного бокса лежит извращенная жажда некоторых,
отнюдь не лучших представителей человечества
к агрессии и садизму; они-то, судя по всему, посе-
щая боксерские матчи, и культивируют на ринге
жестокий, беспощадный, часто подлый и грязный
бокс. А спортсмены-профессионалы вынуждены под-
лаживаться под зрителя: для подавляющей их мас-
сы ринг — единственная работа, а значит, и един-
ственный источник к существованию.
Любительский ринг свободен от всего этого.
Боксер-любитель ищет в бою не крови и смертель-
ных ударов, а того же, что ждет и зритель, — на-
стоящего, подлинного спорта. Я помню, как после
нашего с Валасеком боя в Москве доцент Варшав-
ской медицинской академии и одновременно врач
польской сборной, носящий по редкому стечению
обстоятельств фамилию... Москва, во всеуслышанье
239
заявил: «Такой бокс, какой показали Попенченко
и Валасек, никогда не повредит здоровью».
А я, пожалуй, возьму на себя смелость доба-
вить: не только не повредит, а закалит и укрепит
как физическое, так и моральное здоровье всех, кто
приходит на любительский ринг. Я знаю это не
только по себе, так же думают сотни и сотни бок-
серов, с которыми я дружу, с которыми знаком,
с которыми встречался на рингах Москвы, Варша-
вы, Берлина, Лондона и, конечно же, столицы
ХУ1П Олимпийских игр — Токио.
* ❖ *
«Первый олимпийский бой Попенченко пришел-
ся на воскресенье. Боксеры советской сборной
давно провели все бои в одной восьмой финала,
многие из них уже боксировали в четвертьфинале,
а Попенченко благодаря своему выпавшему по
жеребьевке семнадцатому номеру все еще отдыхал.
— Ничего! — утешал, как всегда усмехаясь,
Кусикьянц. — Не унывай: будет еще и на нашем
ринге праздник.
И как напророчил: первый бой в самом деле
назначен на воскресенье. Имя своего противника,
пакистанского боксера Махмуда, Валерий запомнил
давно, а вот познакомиться, присмотреться к нему
так и не довелось. Сколько раз он жадно разгля-
дывал в фойе интерклуба парней с нашитым на
спортивной форме крупными буквами словом «Па-
кистан», но кто из них этот Махмуд, оставалось до
самого конца неизвестным.
И вот сегодня в раздевалке «ледяного дворца»
240
он увидел, наконец, ноги своего соперника-инкогни-
то: крепкие волосатые ножищи, никак не меньше
сорок четвертого, если не сорок пятого размера.
«Крепко, видно, стоит на земле парень!» — с улыб-
кой подумал Валерий, глядя, как Кусикьянц в при-
сутствии рефери и японского врача тщательно бин-
тует ему руки. Врач следит за стерильностью про-
цедуры, рефери — за ее честностью. Случалось, что
кое-кто подсовывал под бинты для силы удара ме-
таллические пластинки или куски свинца.
Рефери в последний раз осматривает перебинто-
ванные руки, ставит на бинт штамп — теперь его
больше трогать нельзя; Кусикьянц помогает натя-
нуть и зашнуровать перчатки.
— Спокойно, Валера! Спокойно! У нас с тобой
все прорепетировано, как в театре. Взгляни-ка луч-
ше туда! — кивает он головой на тонкую, недо-
стающую на добрых полметра до пола перегородку.
Но Валерий видит и сам. Ноги пакистанца пе-
реминаются на полу, танцуют, не находя себе ме-
ста. Значит, тоже волнуется, значит, шанс^ы в этом
смысле у обоих равны!
В этот момент в раздевалку врывается возбуж-
денный Борис Лагутин: «Сенсация! Юрий Власов
проиграл один килограмм Леониду Жаботинскому!
Ну кто бы мог подумать!» Сердце у Валерия екает.
Лагутин, конечно, не знает, что Валерий давно за-
гадал: если выиграет Власов, значит выиграет
и он. Их только трое здесь, в Токио, суворовцев:
Юрий Власов, Вадим Емельянов и он, По-
пенченко.
И вот Власов проиграл; проиграл, опередив
в жиме Жаботинского на целых десять килограм-
16 в. Попенченко
241
мов, сколько же поднял Жаботинский в двух
остальных движениях: рывке и толчке?!
Валерий вновь косится на переминающиеся за
перегородкой ноги противника и вдруг решает:
«Не проиграю я этим ногам! Власов проиграл,
а я выиграю!» Ему становится чуточку легче; и все
же скорее бы гонг!
Через несколько минут Попенченко уже на рин-
ге. Кругом, насколько хватает глаз, шумят, перего-
вариваются, жестикулируют зрители. Но Валерию
сейчас не до них: под канаты подлезает его первый
олимпийский соперник, пакистанский боксер
Махмуд.
«Ну что ж, Махмуд как Махмуд, — мелькает
в голове Валерия. — Даже с усиками. Черные ко-
роткие волосы, карие глаза. Ничего, симпатичный...»
Валерий ловит глазами настороженный взгляд па-
кистанца и сразу же улыбается. Пакистанский бок-
сер торопливо улыбается ему в ответ. Но улыбка
у него выходит какая-то кривая. Валерий сам себя
со стороны не видит: может, у него вышло еще не-
естественнее; словом, сейчас не до критики.
Ударил гонг.
Нервное напряжение обоих противников на-
столько велико, что первые двадцать-тридцать се-
кунд они совершенно не чувствовали друг друга:
проваливались, сбивались с дистанции, мазали...
Первым пришел в себя пакистанец. Он перестал
топтаться и внезапно, как сорвавшийся с места
танк, ринулся на Валерия. В последнюю долю се-
кунды Попенченко успел вывернуться из-под пер-
чатки, отскочил в сторону. Пакистанец, не теряя
времени, сразу же повторил атаку. Но на этот раз
242
Валерий встретил его встречной серией; Махмуд,
наткнувшись на нее, поспешил войти в клинч.
Дальше пошло как обычно. Разведка, быстрый
обмен ударами и опять разведка. «А на ноги-то
он тяжеловат!» — подумалось Валерию, и он по-
чувствовал, как к нему окончательно вернулась,
уверенность.
В конце раунда пакистанец снова активизировал-
ся. Одну за другой он провел две быстрые атаки, но
ни один его удар не дошел. Контратакуя, Попен-
ченко сделал финт корпусом, будто хочет достать
снизу в солнечное, и тут же сильно ударил правой
в голову. Пакистанец упал. Судья на ринге от-
крыл счет.
На седьмой секунде Махмуд встал, но бой про-
должать не мог. Потрясенный ударом, он шатался
из стороны в сторону, напрасно пытаясь удержать
равновесие. Рефери заглянул ему в глаза, пожал
плечами и прекратил бой.
Первое олимпийское «крещение», которого По-
пенченко ждал тринадцать лет, заняло всего-навсе-
го... три минуты! Победа! А вместе с ней еще один
шанс на лишнее очко для советской команды.
Основное положение олимпийского статуса гла-
сит, что на Всемирных спортивных играх не разыг-
рывается командного первенства. Только личные!
И тем не менее, едва отзвучали фанфары, возве-
стившие открытие Олимпийских игр, в эфире и на
страницах газет тотчас же началось ожесточенное
соперничество цифр — неофициальный командный
подсчет очков.
Первую золотую медаль в Токио завоевал совет-
ский штангист Вахонин. Но в командном первенстве
16*	243
сразу вырвались вперед американцы и лидировали
почти все время. Только на самом финише, перед
закрытием игр, и как раз благодаря триумфальным
победам наших боксеров (они одни принесли сорок
восемь очков!) советские спортсмены обошли коман-
ду Соединенных Штатов и выиграли с разрывом два-
дцать семь очков.
Но это произошло позже. А в те дни между дву-
мя «титанами» спорта, командами СССР и США,
шла ожесточенная, на тридцати двух стадионах То-
кио, борьба. И исход поединков на ринге в связи
с этим приобретал повышенное значение.
Четвертьфинальные бои боксеры нашей сборной
провели с блеском. Восемь из десяти уже вышли
в полуфинал; девятому — Валерию Попенченко еще
предстоял поединок с негром из Ганы, Даркеем.
А пока он вместе с Кусикьянцем ходил в «Айс Па-
лас» переживать за других, а заодно и пригляды-
ваться к своим возможным противникам.
Особенно трудный в четвертьфинале бой выпал
на долю Виликтона Баранникова. Еще в одной вось-
мой, нокаутировав своего противника, чемпиона
Венгрии и Европы Кайди, Баранников повредил во
время удара большой палец. Врачи констатировали
перелом и наложили шину. Казалось бы, остается
одно — подчиниться судьбе и уступить другим свое
место. Но Баранников не из того теста: он вышел
на ринг. Ведя поединок практически одной рукой,
он выигрывает у ирландца Маккурта и попадает
в полуфинал. Это был подвиг. Серебро Баранников,
можно сказать, себе уже обеспечил.
Солоно пришлось и Станиславу Сорокину. Хотя
он работал в весе 51 килограмм и был самым лег-
244
ким боксером советской сборной, но победа доста-
лась ему нелегко. Накануне он простудился, и ост-
рый приступ радикулита бросил его в постель. И все
же сдаваться без боя было не в натуре Сорокина:
его чуть ли не под руки выводили на ринг, но сопер-
никам от этого не становилось легче. Исколотый
шприцами с новокаином, советский боксер мужест-
венно боролся со своими противниками и со своей
болезнью; Сорокин провел три встречи и все три
выиграл. И лишь решительное вмешательство вра-
чей, окончательно запретивших вставать с постели,
помешало ему бороться за олимпийский титул до
конца, но бронзовой медали он все же успел до-
биться.
Ожесточенно, в огромном волевом и физическом
напряжении проходило большинство поединков
олимпийского ринга. Боксеры часто выкладывались,
что называется, до последнего вздоха, уходили
с ринга обессиленными, шатаясь от слабости, точно
пьяные.
Не обходилось и без сенсаций.
Одна из них послужила предметом чуть ли не
целой дискуссии.
В жестком силовом поединке негра из Ганы и
финского боксера один из противников, проводя
мощный удар в голову, нарвался на такой же
встречный. Оба оказались в нокауте. Судья, недо-
уменно разведя руками, открыл счет. Оба против-
ника уткнулись в брезент, не подавая признаков
жизни. Первым открыл глаза негр из Ганы. На сче-
те «семь» он попытался встать на ноги, но дальше
этого дело не пошло. Так, стоя на коленях и мотаясь
из стороны в сторону, он выслушал судейское
245
«Аут!», а финн все еще лежал недвижно. Судьи
долго совещались: как поступить? В конце концов
победу отдали боксеру из Ганы: все-таки перед сче-
том «аут» он хотя и на коленях, но стоял!
Обоих увели с ринга с посторонней помощью.
И только в раздевалке боксер из Ганы окончатель-
но пришел в себя; победитель выпил залпом стакан
холодной воды и спросил у тренера: «А кто же
выиграл? Чья победа?»
Решение судейской коллегии и оказалось причи-
ной спора.
— Конечно, негр выиграл! — доказывал Ва-
дим Емельянов, который в олимпийской деревне
жил в одной комнате с Попенченко. — Первым-то
очухался все-таки он!..
— Ни черта он не очухался! Встать и то не су-
мел! — горячился Попенченко. — Даже не_знал,
чем кончился поединок!
— Как не встал? Встал. Правда, не совсем встал,
но пусть на колени...
— Какая же это победа — на коленях?! —-
язвил Валерий. — Типичная ничья!
— А я думаю — поражение! — твердо сказал
Кусикьянц, не вмешивавшийся до этого в раз-
говор.
— Кому поражение? — не сразу понял смысл
слов Кусикьянца Вадим Емельянов. — Негру из
Ганы?
— Обоим, — пояснил свою мысль Кусикьянц. —•
Нет умения вести бой, нет зрелого мастерства —-
пеняй на себя; винить больше некого. Оба они про-
играли. А если уж непременно искать победителя,
246
то победил большой бокс, в котором ни тому, ни
другому пока делать явно нечего!
Какого-либо путного довода, чтобы возразить
Кусикьянцу, ни у кого не нашлось. Валерий потя-
нулся включить магнитофон, который он возил с со-
бой во все сколько-нибудь долгие поездки, и комна-
ту, окончательно разрядив остатки полемического
запала, наполнили мягкие грустные звуки музыки
Грига. Кусикьянц, скрестив руки, слушал рассеян-
но, задумавшись о чем-то своем. Может быть,
о Ленинграде, где остались его ученики и семья,
а может быть, о неудержимо рвущемся к олимпий-
скому титулу польском боксере Валасеке... Вадим
Емельянов теребит пальцами флаг, который лейте-
нанту Военно-Морского Флота Попенченко вручили
в Хабаровске перед самым вылетом в Японию тихо-
океанские моряки и который они с Кусикьянцем
водрузили здесь в олимпийской деревне над изго-
ловьем кровати Валерия.
Военно-морской пограничный флаг... Его, когда
корабль выполняет боевое задание, поднимают на
гафеле, и спущен он может быть только при капиту-
ляции. Попенченко свою поездку сюда тоже считает
боевым заданием и тоже спустит флаг только при
капитуляции. «Но капитуляции, — решает Вале-
рий, — не будет... Пока все идет как надо, и счет
пока 1:0; завтра следующий противник — Дар-
кей из Ганы!»
Даркея Валерий уже видел. В бою с тем самым
американским моряком Россете, с которым они по-
знакомились недавно в автобусе. Там Даркей не
произвел особого впечатления на Попенченко; по-
казалось, что и физически жидковат и работает на
247
ринге вяло, замедленно. «Бой! — пользуясь англий-
ским жаргоном, определил про себя Валерий боксе-
ра из Ганы. — Мальчишка с оттопыренными уша-
ми...» Единственно, чем тот поразил Попенченко,
так это необыкновенно темным цветом кожи. Нель-
зя даже разглядеть, где кончаются руки и где на-
чинаются перчатки. «Это здорово сбивает, — вспо-
мнились Валерию рассказы товарищей. — Бьешь,
бьешь, а результатов не видно! Ни тебе синяков, ни
красных пятен от пропущенных ударов... Работа-
ешь как вслепую...»
Но тут же припомнилось и другое. Несколько
дней назад, когда Валерий вошел в один из спор-
тивных залов, где боксеры советской сборной про-
водили свои тренировки, он от неожиданности даже
застрял в дверях: со всех тренировочных мешков
на него уставились сахарным оскалом зубов и бел-
ками глаз лица негритянских боксеров. Огуренков,
Кусикьянц и другие тренеры сборной, восполняя
пробел в психологической подготовке боксеров, вы-
резали и расклеили на снарядах красочные реклам-
ные портреты спортсменов африканских стран. Трюк
быстро дал ожидаемый от него эффект; работая на
мешке, выходило, будто работаешь с боксером-нег-
ром. Привыкание, можно сказать, состоялось
заочно.
Даркей в тот раз выиграл по очкам у Рос-
сете.
Перед выходом на ринг Кусикьянц сказал Ва-
лерию:
— Даркей в атаке очень похож на Шерстнева
из Узбекистана. Помнишь, ты работал с ним в спар-
рингах в Хабаровске? Словом, хоть Даркей и твой
248
негритянский противник, не тушуйся; вспоминай
почаще Шерстнева...
Но Шерстнев, едва только Попенченко поднялся
на ринг, сразу же вылетел из головы. Вблизи негр
из Ганы не казался больше безобидным мальчиш-
кой. Массивный, шире, чем Валерий, в плечах,
с длинными, чуть не до колен, руками, Даркей дер-
жался независимо и даже презрительно. Зрители,
когда он перелезал через канаты, устроили бурную
овацию: от криков «браво» и «бис» заложило уши.
Валерия, наоборот, зал встретил редкими, жидкими
хлопками.
Даркей начал бой хлестким апперкотом снизу;
удар оказался настолько сильным, что даже сквозь
перчатки разбил Валерию нос. Пошла кровь, и сра-
зу сбило дыхание. Зал откликнулся на удар востор-
женным ревом и бурей аплодисментов. Такая реак-
ция сопровождала в течение двух раундов каждое
удачное движение боксера из Ганы. Даркей монопо-
лизировал симпатии зрителей.
Но Валерий давно знал, что восторги зрителей
не всегда направлены в нужный адрес. Даркей
в общем-то выглядел излишне вялым и флегматич-
ным. Правда, когда он пытался провести свой из-
любленный, откуда-то от колен, удар снизу, всякий
раз казалось, что слышен свист рассекаемого воз-
духа. Типично профессиональная манера, рассчи-
танная на бой в пять-десять раундов.
Но Попенченко ни на миг не забывал, что раун-
дов будет всего только три. Поэтому он стремитель-
но маневрировал по рингу, набирая несильными,
но точными ударами очки. «В правой у Даркея но-
каут. На него он, судя по всему, и держит главную
249
ставку, — проносилось в мозгу Валерия. — Зна-
чит, нужно противопоставить темп, не давать ему
передышки!»
Попенченко финтит, маневрирует, расстреливает
Даркея с дальней дистанции. Тот не обращает на
тычки Валерия особого внимания; почти не откры-
ваясь, а временами уходя в глухую защиту, Дар-
кей неумолимо преследует свою цель, стремится
пробить брешь в защите противника, чтобы нанести
единственный, но зато последний в этом бою удар.
Очки он набирает между делом, попутно.
И вот в конце второго раунда Даркей достиг це-
ли. Могучий удар, хотя и смягченный отходом Ва-
лерия назад, разбил лицо, заставив нос вновь кро-’
воточить. Но преимущество по очкам все же за Ва-
лерием.
Третий раунд вынудил Даркея изменить тактику.
Он, кажется, сообразил, наконец, что ни пятого, ни
десятого раунда не будет. Боксер из Ганы резко
активизировался, пытается отыграть упущенные
очки, но свой коронный удар снизу по-прежнему ча-
сто пускает в ход. Попенченко и тут опять прини-
мает единственно верное решение. Предельно повы-
сив уровень темпа, он все время •опережает против-
ника. Короткая стремительная серия и отход назад,
серия и опять выход из дистанции...
В зале притихли; зрители настороженно мол-
чат: «Отлично! — думает Попенченко. — Аплодис-
менты — это в адрес Даркея. А вот тишина в за-
ле — это уже в мою пользу. А нокаут свой ты так
и унесешь назад, в раздевалку...»
Истекают последние секунды боя. Попенченко
энергично проводит концовку; точная, акцентиро-
250
ванная на завершающем ударе серия: голова
Даркея дергается в последний раз. Удар гонга.
Победа!
Пять судей пятью голосами отдают ее советско-
му боксеру.
И теперь в зале вновь нарастает могучая волна
оваций — адрес ее на этот раз безукоризненно пра-
вилен.
Путь в полуфинал открыт. А в полуфинале —
Валасек!»
ф # *
Уже после поединка с Даркеем отношение со-
бравшихся вокруг ринга «ледяного дворца» любите-
лей бокса резко ко мне изменилось. Спортивные
обозреватели и специалисты неофициально присвои-
ли мне звание «лучшего боксера Токийской олим-
пиады». Это произошло до того, как президент
АИБА Рассел вручил мне после тайного голосова-
ния членов исполкома Международной ассоциации
любительского бокса заветную мечту любого чем-
пиона из боксеров-любителей — переходный Кубок
Уолта Баркера.
Сейчас этот немало попутешествовавший по все-
му миру кубок, дно которого истерто, покрыто сса-
динами и царапинами, хранится в одной из стек-
лянных витрин в вестибюле здания Советской фе-
дерации бокса. В нашу страну этот почетный приз
попал впервые. За тридцать с лишним лет, которые
прошли с тех пор, как в честь первого президента
Международной федерации бокса Уолта Баркера
учредили кубок, на его потемневшем серебре было
выгравировано всего-навсего пять фамилий: Лаури,
251
Гюнтер, Ли, Мактегарт, Бенвенутти. После Токио
к ним добавилась еще одна — моя.
— Вот мы и добились всего, чего хотели! —
тихо, но непривычно торжественно сказал, впервые
взяв в руки Кубок Баркера, Кусикьянц. — Для
боксера-любителя выше этой награды ничего уже
нет. Даже великий венгр, боксер-легенда Ласло
Папп, не удостоился кубка. Запомни, Валера, это
твоя кульминация? — Кусикьянц помолчал и вновь
задумчиво добавил: — Выше уже ничего не
будет...
Меня потом часто спрашивали, что я чувство-
вал, когда Рассел, вручая мне Кубок Баркера, вру-
чил вместе с ним и титул «боксера № 1» Токий-
ской олимпиады? На этот вопрос мне было трудно
ответить. Лучший ответ, пожалуй, содержится в сло-
вах самого Рассела. В банкетном зале, где собрались
члены АИБА и МОК, Японского олимпийского ко-
митета и представители прессы чуть ли не всех
стран мира, Рассел сказал:
— ...Волею международного жюри вам едино-
гласно присуждается звание лучшего боксера мира!
Мне очень приятно вручить этот кубок вам в знак
признания вашего выдающегося мастерства. Вы за-
служили это право своим мужеством и джентльмен-
ским поведением на ринге.
Рассел говорил свою маленькую речь по-англий-
ски, поэтому я ответил ему на том же языке, что
я счастлив, что сбылась моя самая дерзкая в боксе
мечта.
— Вы хорошо владеете английским! Вы жили
у нас в Англии? — спросил Рассел.
— Нет, — сказал я. — Но я инженер. Я окон-
252
чил Военно-морскую академию и теперь работаю
над диссертацией. Знание английского входило со-
ставной частью в мой кандидатский минимум.
— Я был бы счастлив иметь такого сына. —
ответил на это Рассел.
Как может чувствовать себя человек в такой си-
туации? Что он ощущает, когда к нему приходят
признание и слава? Я и сам не раз задавал себе
подобные вопросы. Задавал уже давно, мечтая, как
и всякий человек, что все это когда-нибудь со мной
случится! Задавал, чтобы продумать это наперед,
чтобы знать, как себя вести, если слава вдруг на-
валится на меня и попробует подмять, как хоро-
ший противник на ринге...
Есть одна поговорка; ее обычно вспоминают, ко-
гда говорят о бывалых, тертых и много переживших
людях: «прошел огонь, воду и медные трубы». Я ча-
сто думал, почему именно — медные трубы?! Ну,
огонь — понятно: дескать, горел, но не сгорел. С во-
дой тоже ясно: тонул — не утонул. Но что означа-
ют эти чертовы «медные трубы»?
В конце концов я нашел ответ. Не берусь ска-
зать, что именно тот, который вложил когда-то
в поговорку ее безвестный автор, но меня он удо-
влетворяет вполне. Медные трубы, решил я, это сим-
вол признания и славы, это торжественные звуки
оркестра, которыми люди стремятся выразить свое
восхищение, отдать почести тому, кто их заслужил.
Проверка славой — одна из самых трудных прове-
рок человека на прочность. Впереди, на мой взгляд,
можно поставить только одно — власть. «Но
спорт, — думал я, — к моему счастью, не в силах
привести к власти. И значит, мне это не грозит.
253
Но слава... И мне вспоминались надутые, чванные
физиономии некоторых «звезд» спорта, их наигран-
ное, напыщенное поведение на людях, их стремле-
ние к броской позе, к жесту, их, наконец, ненасыт-
ная жажда постоянного внимания и особого отно-
шения к своей персоне. И я понял, что слава, если
человек ее недостоин, — это опасность, это буме-
ранг, который неизбежно когда-нибудь вернется и
больно ударит, пробьет в черепе дырку для вечного
потом брюзжания, неудовлетворенности, зависти и
нытья. Я понял, что к славе себя нужно готовить.
И снова бой, покой нам только снится... Опять
бой, думал я, бои с противниками на ринге, бои за
право на международные встречи с федерацией
бокса, а теперь еще и бой со славой! Бой, чтобы не
захлебнуться, не потерять голову в газетной шуми-
хе и трескотне...
А шумиха началась еще перед Токио. Сразу пос-
ле первенства Европы в Лужниках и второго тура
на Кубок Европы пресса круто изменила в отноше-
нии меня прежней тон. Если раньше обо мне писали
или плохо, или не писали совсем, то теперь газет-
ные полосы буквально запестрели неумеренной по-
хвалой, раздутыми оценками моего спортивного ма-
стерства.
— Ну как, чемпион? — посмеивался, как все-
гда, Кусикьянц. — Не закружилась еще голова? Ру-
ку-то еще подаешь, когда с тобой здороваются?
Голова у меня не закружилась, а руку я чаще
всего подавал при встречах первым, но иногда нет-
нет да и шевельнется где-то в глубине сознания об-
дающая холодом мыслишка: а вдруг Кусикьянц не
только шутит, вдруг* во мне уже что-то сдвинулось,
254
изменилось, неприметно тронуло душу ржой?
И я начинал к себе присматриваться, прислуши-
ваться, как и что говорят мне знакомые при встре-
чах. И сомнения постепенно отступали; я понял, что
проверку славой, если она вдруг возьмет да придет,
я, кажется, выдержу.
Не то чтобы я старался держаться просто и
естественно, особенно стараться мне и не приходи-
лось — я оставался таким, каким был. Но часто
я сознательно делал себе нечто вроде моральной
профилактики: припоминал какой-нибудь случай-
ный фальшивый жест или ненароком сорвавшийся
с языка привкус собственного превосходства и на-
чинал эту находку вертеть в уме и так и сяк, ста-
вить ее в разные ракурсы и иронизировать, ирони-
зировать... Чем злее, тем лучше! И от этого стано-
вилось легче. Но особенно помогали сравнения.
Примеривая время от времени на себя чванство и
фальшивое, напыщенное поведение «звезд» от спор-
та, я всякий раз испытывал самый настоящий
страх — страх за свою собственную, чрезвычайно
дорогую мне шкуру; перспектива ее перелицовки на
подобный манер приводила в душевный трепет.
«Стать таким, как они, значило бы остаться одино-
ким, растерять настоящих друзей, заменить их куч-
кой подхалимов и подпевал!» — думал с ужасом
я и долго после подобных мыслей не мог вновь
обрести утраченное чувство душевного равновесия.
Может быть, кому-то эти мои сегодняшние стра-
хи покажутся наивными, даже надуманными. Ну
что ж, значит, те, кому придет такая мысль в го-
лову, сделаны из более прочного материала, чем
я. Хочу только сказать, что я тревожился, говоря
255
языком грамматики, не в настоящем (с этим у меня
было тогда все в полном порядке), а в будущем
времени. Одним словом, как бы чего не вышло!
Вскоре изменили тон не только одни газеты.
Для нас с Кусикьянцем наступила оттепель и
в среде ведущих тренеров и руководителей спорта.
Председатель федерации бокса Свиридов, когда пер-
воначально утрясались списки олимпийской сбор-
ной, решительно заявил скептикам: «В отношении
Попенченко могу сказать твердо еще до отборочных
соревнований: в его весовой категории нет ему рав-
ных». Поверил в меня и главный тренер сборной
страны Огуренков, а его доверие значило и значит
для боксера очень и очень многое. Словом, лед,
как говорится, действительно тронулся, а вместе
с весенним половодьем приходила слава. Но я ее
больше не опасался. Я уже знал, что выдержу 'про-
верку ею, что бой, который я начал с сопутствую-
щими ей опасностями заранее, благополучно идет
к своему победному концу.
С чьей-то легкой руки теперь нередко по поводу
меня шутят, что, дескать, «золотому запасу» По-
пенченко мог бы позавидовать национальный банк
какого-нибудь маленького государства. Что верно,
то верно: золотых чемпионских медалей, как под-
считал однажды все тот же Кусикьянц, у меня, по-
жалуй, в самом деле больше, чем у любого другого
нашего боксера, но все же настоящим золотым сво-
им фондом я привык считать не медали, а то неиз-
меримо более значимое и весомое, что навсегда дал
мне бокс, — лучшие, наиболее ценные черты собст-
венного, вылепленного с его помощью характера.
На мой взгляд, у людей, как и у благородного ме-
256
талла — золота, тоже есть своя «проба». И каждый
в силах повысить в себе удельный вес собственного
«золотого» содержания. Мне в этом, еще раз по-
вторяю, очень помог бокс.
❖ * *
«Валерий! Штамм врет. Ленинградцы уверены
успехе». Попенченко задумчиво вертел в руках слег-
ка пожелтевшую уже телеграмму, которую он с того
памятного вечера постоянно носил в дальнем кар-
машке бумажника.
Нет, он не был сентиментальным, но шесть слов
этой телеграммы очень помогли ему в его, пожалуй,
самый трудный час жизни.
...Когда Лагутин вернулся в тот раз из холла и,
отводя в сторону глаза, сказал только, что звонили
из дому, Валерий сразу понял все остальное.
— Операция? — севшим сразу голосом спро-
сил он.
— Да, — ответил Лагутин и поспешил доба-
вить: — Но врачи говорят, что все будет в полном
порядке.
А потом долгая, бессонная, пронзительно тре
вожная ночь и немая, но твердая фигура Лагутина,
который, не зажигая света, просидел, как и Вале-
рий, у окна на стоящей у противоположной стены
кровати. А затем ослепительно яркое пятно ринга
во Дворце спорта. И — Валасек! Знаменитый поль-
ский боксер Тадеуш Валасек, которого необходимо
было победить даже не ради себя, а ради своей
команды. Каждое очко и в тот раз оказалось на сче-
ту — лишних не было.
17 В. Попенченко
257
Валасек вышел на ринг самоуверенно, с олим-
пийским спокойствием на лице. Две прошлые побе-
ды давали ему ощущение превосходства и убежден-
ность в благополучный для него исход поединка.
Сдержанно ответив на бурные приветствия зрите-
лей, он улыбнулся и кивнул в сторону Валерия.
Ну что ж, мол, продолжим нашу дуэль; как ви-
дишь, я держу свои лодзинские обещания!
«Мерси вам», — с угрюмой насмешкой, без го-
лоса, про себя, откликнулся Валерий на прочтен-
ную им на лице Валасека мысль и вдруг почувство-
вал в себе ледяное, грозное спокойствие. Все сразу —
и операция, и долгая бессонная ночь, и острая тре-
вога за мать — отодвинулось внезапно куда-то
в сторону, остался только он и Валасек, и ринг
между ними...
Бой начался без разведки, противники успели
изучить друг друга. Но и никаких вспышек эмо-
ций, никаких спонтанных, неподготовленных или
непродуманных атак. Это даже напоминало скорее
не бокс, а мудрое, исполненное и дерзости и под-
линного мастерства, но вместе с тем разумно-осто-
рожное фехтование на кулаках.
Попенченко хорошо запомнил советы своего тре-
нера. Они готовились к этой встрече так, будто Ва-
лерий никогда прежде не занимался боксом: Ку-
сикьянц тщательно репетировал каждую мельчай-
шую деталь, каждый возможный шаг или тактиче-
ский ход Валасека. Последовательно, одна за дру-
гой, были продуманы и поставлены, как шутил Ва-
лерий, «следственные эксперименты» по поводу
каждой возможной фазы будущего поединка.
— Средняя дистанция. Валасек атакует боковы-
258
ми по корпусу! Что делаешь ты? — азартно кричал
Кусикьянц, имитируя возможную атаку Валасека.
— Ноги! Ноги! — голосом Кусикьянца отвечал
заученное наизусть Валерий. — Блокирую его пра-
вую, ухожу также вправо...
— Ближний бой! — снова орет Кусикьянц. —
Твой друг из Варшавы стремится провести удар
в голову снизу...
И так каждый день, и так с утра до вечера...
А по ночам Валерию все это вновь повторялось во
сне, в бесконечном, длящемся до самого утра по-
единке...
И вот уже не сон, а явь. И наяву никаких ближ-
них, никаких средних дистанций — борьба идет
лишь в осторожном и относительно безопасном
дальнем бою. Валасек непрерывно движется, посто-
янно финтит, явно тянет, что называется, резину
на ринге... Попенченко понимает, чего от него
ждут — эмоционального срыва, нетерпеливой, без-
удержной атаки. Нелюбящий, когда его «сильно
бьют», Валасек очень хочет сейчас, чтобы Валерий
принялся дубасить по нему, как тогда, в Лодзи.
Но времена изменились, и дураков больше нет...
Есть стрелки на большом циферблате секундомера
и фехтование на кулаках; фехтование и стрелки...
В конце третьего раунда Попенченко покосился
в последний раз на циферблат: до конца боя оста-
валось тридцать секунд. Пора! Время!!!
И зрители встали. Вот она, та атака, которая за-
поминается на всю жизнь; вот она, та концовка,
которая делает сразу весь бой! Попенченко в чу-
довищном темпе, но вместе с тем ювелирно точно
всаживал серию за серией в своего противника —
17*
259
наклеил его на свои кулаки и уже не отпускал, не
отпускал до самого гонга.
Рефери четко и с наслаждением на лице вски-
нул руку Попенченко кверху...	__
— О чем задумался? — прервал мысли Валерия
вошедший в комнату Кусикьянц. — Пора соби-
раться.
По дороге в Каракуен Кусикьянц рассказал, что
западногерманский боксер Шульц вышел в финал,
победив только что итальянца Валле.
— Шульц? — переспросил Попенченко. —
Но Шульца я уже раз бил. Помнишь? На матче со
сборной ФРГ в Киеве...
— Совершенно верно, — откликнулся Куси-
кьянц. — Нокаутом. В первом раунде.
— Значит, если я... — начал было Попенченко,
но Кусикьянц его перебил:
— Если ты выигрываешь сегодня у Валасека
в полуфинале, то в финале у тебя будет Шульц.
А следовательно, и золотая медаль олимпийского
чемпиона! — Кусикьянц выдержал паузу и веско
добавил: — А не выиграть у Валасека ты не мо-
жешь!
В одной из пятнадцати раздевалок «ледяного
дворца», куда они только что вошли, было тесно и
шумно. Все разговоры вертелись вокруг одной темы:
токийский ринг превратился неожиданно для всех
в арену, где за олимпийские титулы и медали бо-
рются сегодня две сборные — сборная мира и сбор-
ная СССР.
Как ни крути, а на самом деле сенсация! Боль-
шинство полуфинальных боев уже закончилось, и
в финал вышли шесть советских боксеров. Попен-
260
ченко, если он выиграет у Валасека, станет седь-
мым. Сборная мира — сборная СССР! Такого успе-
ха за всю историю Олимпийских игр не знала ни
одна команда...
К Валерию, который раздевался, слушая послед-
ние инструкции Кусикьянца, подошел старший тре-
нер сборной Огуренков. Распаленный спорами и
обсуждением приятных прогнозов, он оборвал Ку-
сикьянца на полуслове и с места в карьер принялся
излагать, что, на его взгляд, следует делать Попен-
ченко в предстоящем поединке с Валасеком.
Валерий покосился на замолкшего Кусикьянца,
и в душе его вдруг вспыхнула острая, может быть,
не совсем к месту, но в общем-то, видимо, справед-
ливая обида. Он вспомнил, как ему не хватало Ку-
сикьянца в Лодзи, а тот, переживая за своего уче-
ника, торчал в Ленинграде, крутя ручки у своего
телевизора; как ждал он его здесь, в Токио, пока тот
добирался сюда самодеятельно пароходом, чтобы
только быть рядом с ним именно в такие вот труд-
ные минуты; как Кусикьянц и сейчас спит в их
с Емельяновым комнате на полу, как ждет, досадуя
на свое идиотское положение, «нелегальный», 'при-
хваченный для него на обратном пути из столовой
обед...
— Что с тобой? — внезапно спросил Огуренков
Валерия, приметив, как помрачнело у того лицо.
В голосе старшего тренера явственно прозвучала
забота.
Но Попенченко это не смягчило: о нем заботить-
ся ни к чему — с ним все в порядке, и, набрав
в легкие воздуха, он вежливо, но каменным тоном
сказал:
261
— Извините меня, Виктор Иванович, но здесь
мой тренер, и мы хотели бы обсудить сегодняшний
бой с ним вдвоем. — Валерий собирался поставить
на этом точку, но не смог: вежливость иссякла,
а досада оставалась невысказанной. И Попенченко
рубанул сплеча: — Не зря же он, черт подери, та-
щился сюда за свой счет туристом!
Огуренков опешил, но не обиделся, только чер-
тыхнулся себе под нос «на гонор» и отошел.
— Петух! — усмехнулся, иронически погляды-
вая на Попенченко, Кусикьянц. — Вижу, солоно
придется сегодня Валасеку! А валюты, между про-
чим, на всех кусикьянцев у государства не хватит...
Смекаешь?
Бой начался, как начинались все их бои: кив-
ком и улыбкой Валасека. Валасек привык улыбать-
ся на ринге; улыбка выгодно подчеркивала му-
жество и уверенность. Да и вообще весь он — от
подошв боксерок до модной, с начесом на лоб, при-
чески — выглядел броско и элегантно. У Валерия
даже шевельнулось в душе смешливое желание рас-
шаркаться и послать противнику воздушный поце-
луй, но оно, впрочем, быстро улетучилось, это же-
лание. Валасек — трудный и опасный боксер;
с таким, как он, не до шуток. Его никогда нельзя
взять напролом, сломать пусть могучим, но прямо-
линейным натиском — прежде его нужно переиг-
рать, запутать, вырвать во что бы то ни стало ини-
циативу. Тогда Валасек начнет горячиться, делать
ошибки, станет наслаивать одна на другую свои
острые молниеносные атаки... Он и тогда останется
трудным и опасным, но в броне его появится кро-
хотная, едва приметная брешь: атакуя, Валасек
262
чуть-чуть раскрывается. В одно из таких мгнове-
ний и...
Впрочем, до этого еще далеко. Валасек маневри-
рует по рингу, Валасек набирает очки, Валасек
улыбается...
А вот и одна из его стремительных атак! Пря-
мой в голову, серия с ближней дистанции по корпу-
су, шаг в сторону и назад — и еще раз в голову...
Но Попенченко этого ждал; очки, правда, за Вала-
секом, но завершающий резкий удар не прошел,
завяз в перчатках; и тут же ответная контратака —
очки отыграны...
И вновь восстанавливается статус-кво. Вновь
продолжается напряженная игра в кошки-мышки...
Но Попенченко в ней все приметнее начинает иг-
рать роль первой скрипки. Валасек словно попал
в западню: он вроде бы и свободен в своих переме-
щениях по рингу и в то же время как будто
в клетке...
Клетка! Сотканная из непрерывных, сплетаю-
щихся вокруг него в неуловимую на глаз сеть дви-
жений, незримая, но становящаяся с каждой секун-
дой теснее и теснее клетка... Загнать Валасека
в такую вот невидимую, но отчетливо осязаемую
им клетку — в этом и заключалась разработанная
Кусикьянцем тактическая цель сегодняшнего по-
единка. Самолюбивый Валасек, привыкший сам дик-
товать свою волю на ринге, не захочет смириться
с навязанной ему унизительной ролью загнанного
в западню зверя, постарается сбросить мешающие
ему путы. И тогда в одно из таких мгновений, когда
Валасек, пытаясь взорвать замысел своего против-
ника, зачастит атаками и неизбежно раскроется...
263
Гонг. Короткая минутная передышка. Валерий
возвращается в свой угол; он видит, Кусикьянц до-
волен. Пока все идет так, как было задумано. И хо-
тя раунд по очкам ровный, но тактически он, бес-
спорно, выигран. Валасек почувствовал себя пресле-
дуемым, Валасек лишился главной возможности —
мыслить на ринге.
— Все хорошо! — только и говорит Кусикьянц;
сейчас никаких слов больше не нужно.
Ровный, привычный уху гул зрительного зала;
в противоположном углу ринга что-то шепчет Вала-
секу Штамм; Кусикьянц, наоборот^ молчит, ловко
крутит, нагоняя в легкие воздух сырым полотен-
цем; Валерий, откинувшись спиной на канаты, рас-
слабился, полузакрыл глаза... Минутная пере-
дышка...»
* * *
Минутная передышка... Но как много иной раз
проносится за ее шестьдесят коротких секунд в го-
лове, как глубоко подчас можно заглянуть в са-
мую суть вещей ускоренной, разогнанной в грозо-
вых вспышках боя до зигзага молнии мыслью.
Они летели тогда, эти легкие, быстрые, как элек-
троны, секунды, а вместе с ними бесшумно летела
передо мной спрессованная, уложенная как на ла-
дони и потому оглядная со всех сторон моя жизнь.
Детство в Немчиновке... Цветной бульвар, спускаю-
щийся с Самотеки к Трубной... Суворовское и Ма-
тулевич... пижон с мотоциклом, забывший освобо-
дить колесо от подвески... бой с Ковригиным, пер-
вый и последний в жизни нокдаун... Ленинград,
гранит набережных и гранит науки, Кусикьянц со
264
своим вечным и неизменным баулом... ледяное утро
у пирсов в Мурманске и силуэт родного корабля...
золотая медаль чемпиона Европы... приказ о зачис-
лении в адъюнктуру... неистовство зрительного зала
в Лодзи, улыбающийся Валасек... мать и бессон-
ная ночь с Лагутиным... и опять Валасек, растерян-
ный, проигравший Валасек...
Валасек! Он, по-моему, уже тогда, сразу после
третьего нашего с ним боя, почувствовал, что ему
никогда больше не выстоять против меня. Во вся-
ком случае, там, в Токио, я с самого начала твердо
знал, что судья поднимет не его, а мою руку.
В ту короткую между двумя раундами минуту
я, конечно, еще не знал, что моя победа над Вала-
секом будет столь категоричной и убедительной, что
Шульц будет нокаутирован в первую же минуту,
что мне, помимо титула олимпийского чемпиона,
вручат сверх всего еще и Кубок Уолта Баркера-
Да и не о том я думал тогда, в ту минуту.
Глядя сквозь канаты ринга в гудящий, как ог-
ромный потревоженный улей, зрительный зал,
я вдруг внезапно четко и пронзительно ясно понял,
что достиг в своей боксерской судьбе кульминации,
что выше, как сказал позже Кусикьянц, уже ничего
не будет... Я понял, что скоро, очень скоро насту-
пит пора уходить. И я почувствовал острую, достав-
шую до самого дна души боль, которую невозмож-
но было перенести, но я все-таки ее перенес. И боль
отступила.
Боль ушла. А на ее месте стало вдруг зарождать-
ся какое-то новое, огромное и поглощающее все со-
бой чувство. Было в этом чувстве и торжество, и
счастье, и радостная убежденность, что я жил до
265
сих пор, как мечтал жить и как надо жить, что и
дальше буду жить так же — вечно в бою!
Вечно в бою за самого себя и за ту единственную
стоящую настоящей борьбы победу, когда, добиваясь
ее, ты добиваешься в конечном счете лишь одно-
го — признания, что ты нужен, всегда, каждый час
и каждую секунду нужен окружающим тебя, жи-
вущим рядом с тобой людям. И что из того, что бои
эти выйдут теперь за пределы ринга, что ареной их
станет сама жизнь! Все лучшее, что мне дал бокс
за долгие эти годы, я уношу с собой и уношу не как
памятные реликвии, а как действенное, не раз про-
веренное оружие, которое никогда уже не подведет
и впредь.
И именно тогда, в ту короткую, но емкую, как
сама жизнь, минуту я окончательно и до конца по-
нял, чем был, чем стал и чем останется навсегда
для меня бокс.
* * *
...Удар гонга прозвучал тогда будто точка. Она
как бы заканчивала собой одну из глав моей жизни,
но последние строчки в этой главе предстояло еще
дописать.
Раунд начался так, как и предполагали мы
с Кусикьянцем: Валасек, судя по всему, решил из-
менить навязанный ему рисунок боя, вырваться из
западни. Я взглянул в его лицо и... не увидел на
нем привычной улыбки. Теперь на нем была суро-
вая маска. И сквозь нее на меня пристально и жест-
ко смотрели прищуренные глаза Валасека — зор-
кие, проницательные, умные глаза, хозяин которых
явно на что-то решился.
266
И сразу — атака. Еще одна. Еще. И снова еще...
Валасек пошел ва-банк!
— С правой! Бей правой... Правой... — взывал
из своего угла, стараясь перекричать быстро нара-
стающий гул зрительного зала, тренер Валасека
Штамм.
А гул разрастался, захлестывал ринг, наваливал-
ся оглушительным, поглощающим все прочие звуки
неистовым ревом... Зрители не верили своим гла-
зам: «фехтовальщик ринга», кудесник игрового бок-
са Валасек потерял вдруг самообладание, шел на-
пролом!
Атака... Атака... Атака... Они стремительны, они
молниеносны, они бурно нагнетают темп боя, дово-
дят его почти до взрыва...
И вот оно, первое, угаданное мною еще в начале
боя мгновенье... Валасек в очередной атаке, Вала-
сек на какую-то короткую долю секунды раскрыл-
ся... Удар. Валасек в нокдауне. Снова атака и снова
нокдаун. Пора прекращать бой...
Но рефери молчит. Рефери, видимо, считает
иначе...
Валасек опять атакует... Но он явно «поплыл»,
он — в грогги. Мне жаль его, мне очень не хочется
посылать Валасека в нокаут... Пора прекращать
бой. Но судья, видимо, считает иначе... А бокс есть
бокс.
И вот оно, последнее, теперь уж определенно по-
следнее мгновение: Валасек заканчивает очередную
серию и опять раскрывается, я ясно вижу его не за-
щищенную больше челюсть — и посылаю в нее
встречный джеб.
эпилог
...Джеб «достал» Валасека, и тот упал. Через
десять секунд, отсчитанных рефери, завершилась
многолетняя дуэль.
На этом Попенченко поставил точку, закончив
свою повесть-исповедь. Это его право, и я понимаю
его. Ведь именно Токио, и в значительной мере
именно бой с Валасеком, явились кульминацией его
боксерской судьбы. Тринадцать лет он упорно, шаг
за шагом, восходил на боксерский олимп, и токий-
ская золотая медаль вместе с Кубком Баркера ста-
ли не только свершением его цели, воплощением
давней мечты, но и высшей точкой этого восхожде-
ния, его вершиной.
Выше уже ничего не было.
Попенченко понимал, что вершина в силу самой
конфигурации гор неизбежно является началом
спуска. Это отнюдь не означало, что нужно завтра
же бросать бокс, завтра же уходить с ринга: во
втором среднем весе на ближайшие год-два равных
ему ни в стране, ни за ее рубежами не было; но
это означало, что пришла пора, осмотревшись ji
прозрев будущее — откуда, как не сверху, далеко
видно! — готовиться навсегда снять боевые перчатки.
А раз так, рассудил Валерий, именно здесь и сле-
дует поставить точку.
268
Повторяю, это его право. Но я, как его друг, как
журналист, который помог ему написать эту книгу,
и одновременно как один из многочисленных по-
клонников и любителей бокса, считаю необходимым
досказать то, чего не сказал сам Валерий. Дело
в том, что для миллионов болельщиков Попенченко
сегодня не просто боксер, пусть даже боксер самого
высокого международного экстра-класса; Попенчен-
ко сегодня — символ советского бокса в целом, и
потому жизненный путь его должен стать достояни-
ем истории советского спорта.
Далеко не всякому чемпиону удается вписать
свое имя в анналы истории; часто такое чемпионст-
во только эпизод, и ничего больше: являясь вехой
биографии, оно не становится вехой истории. Иное
дело с Валерием Попенченко. Его имя накрепко
связано с советским боксом последнего десятиле-
тия, оно как бы представляет его на международ-
ном ринге. Одна только принадлежность такого
боксера, как Попенченко, к советскому боксу уже
характеризует уровень этого вида спорта в нашей
стране.
И суть здесь не только в том, что Попенченко,
безусловно, один из талантливейших боксеров-лю-
бителей мира, и даже не в том огромном междуна-
родном авторитете, которым заслуженно пользуется
его имя. История любительского бокса знает и дру-
гие, не менее громкие имена. Достаточно, скажем,
назвать трехкратного чемпиона Олимпийских игр,
известнейшего венгерского боксера Ласло Паппа.
Но Ласло Папп представляет лишь самого себя, ибо
уровень его мастерства никак не характеризует уро-
вень венгерского бокса. А имя Попенченко связано
269
с плеядой таких блестящих советских боксеров, как
Геннадий Шатков, Борис Лагутин, Олег Григорьев,
Ричардас Тамулис, Дан Позняк, и десятком других
великолепных мастеров ринга, чья слава и чье ма-
стерство мало в чем уступают славе и мастерству ка-
питана и комсорга советской сборной. И все же
случилось так, что не Тамулис и не Шатков стали
знаменем, фирменным знаком советского бокса —
честь эта выпала именно Валерию Попенченко.
Именно его признала международная обществен-
ность боксером № 1, именно его включили вторым
номером в первую десятку лучших спортсменов Со-
ветского Союза и именно поэтому в его спортивной
анкете не должно остаться ни одной незаполненной
графы и страницы. Право Валерия — рассказать
о себе то, что он считал нужным, и так, как считал
нужным, но, с другой стороны, и у нас, его почи-
тателей, ценителей и вообще любителей бокса, тоже
есть свое бесспорное право знать, а зная, рассказать
о его боксерской карьере все до конца. А после То-
кио до конца было еще далеко.
После Токио было первенство Европы, был
Берлин...
Москва встретила победителей Олимпийских игр
восторженно. Интерес к спорту — и без того мас-
совый, и без того высокий — после Токио достиг
еще большего накала. Все хотели знать, как завое-
вываются титулы чемпионов мира, собственноручно
измерить весомость олимпийского золота. Спортсме-
ны давали интервью, выступали по радио и телеви-
дению, в клубах, на предприятиях, перед студенче-
ской молодежью. Отправился в лекционное турне и
Валерий Попенченко.
270
Калейдоскоп бурных, насыщенных, неутомимым
интересом к боксу и вообще к спорту встреч в быст-
ро чередующихся один за другим городах страны
буквально ошеломили видавшего виды олимпийско-
го чемпиона. Валерий и прежде понимал, что круп-
ные спортивные успехи и рекорды принадлежат не
только самим добившимся их чемпионам и рекордс-
менам, что люди привыкли расценивать их в ка-
честве всенародного, национального достояния; он
также понимал, что представляет теперь не только
себя лично, но и весь советский спорт с его тради-
циями, с его прошлым, настоящим и будущим, —
все это он понимал и раньше, но по-настоящему и
во всей своей ошеломляющей глубине эта истина
раскрылась перед ним именно в дни поездки. Ты-
сячи людей дотошно и ревниво расспрашивали
о мельчайших подробностях каждого боя, о при-
страстности судейства, о реакции зарубежной об-
щественности в ответ на победы советских боксеров,
и эта немелочная дотошность, эта переосмысленная
своим гражданским содержанием ревность оконча-
тельно убеждали Валерия в той огромной личной
ответственности перед народом, которая ложится на
всякого спортсмена, вызвавшегося защищать честь
страны на международных встречах и состязаниях.
Это же чувство ответственности испытывал он
и во время последовавших затем поездках за ру-
беж: в Италии, во Франции, в Чили... Все чаще и
чаще заботили его мысли о моральном праве
спортсмена оставаться в спорте или уйти из него.
Где кончается это личное право с его «могу» и где
начинается обязанность с вытекающим из нее
«должен»?
271
Как человек, учитывая только свои личные ин-
тересы, Попенченко после Токио вполне мог оста-
вить бокс. Он взял от него все, что хотел; бокс по-
мог ему выковать характер, повидать мир, осущест-
вить все связанные с ним мечты, удовлетворить че-
столюбие, добиться успеха, известности, славы; оста-
ваться на ринге означало бы лишь повторение.
С другой стороны, бокс для Попенченко никогда не
был самоцелью; свое будущее он мыслил вне его —
бокс только сопутствовал ему, помогал подвести под
это будущее твердый, прочный фундамент. Иначе
зачем бы суворовское, зачем Ленинград с его пятью
годами учебы и нелегким дипломом инженера-ко-
раблестроителя, зачем, наконец, долгие бессонные
ночи над диссертацией? Бокс сам по себе не требо-
вал, да и не мог требовать всего этого; бокс требо-
вал одного — тренировок. И Попенченко не щадил,
себя: его хватало на все. Его хватило и на то, что-
бы расплатиться за все, что ему лично дал бокс,
олимпийским золотом. Но теперь, когда долг упла-
чен и уплачен с лихвой, кто, как не он, принесший
советскому боксу титулы чемпиона Европы и чем-
пиона мира, а вместе с тем и приз лучшего боксе-
ра-любителя, Кубок Баркера, кто, как не он, имеет
право поставить на этом точку, уйти непобежден-
ным, в зените славы, уйти не для того, чтобы почи-
вать на лаврах, а ради новых боев — боев за боль-
шую науку и за свое место в ней?
Да, он мог оставить бокс и имел на это бесспор-
ное моральное право, но должен ли был он этим
правом воспользоваться? Впереди очередное пер-
венство Европы, впереди Берлин, и от него ожидали
нового чемпионского титула, еще одной золотой ме-
272
дали. Он по-прежнему считался лучшим в своем ве-
се и знал, что лучшим являлся На самом деле. Он
знал, что шансов на берлинское золото во втором
среднем весе у него больше, чем у любого другого
советского спортсмена; а если так — завоевать это
золото было его обязанностью. Как человек он
имел право оставить после Токио бокс, но как граж-
данин должен был остаться в составе сборной.
И Попенченко — в который уже раз! — урезал
до минимума личную жизнь, расписав каждую ми-
нуту на диссертацию и на тренировки. Особенно
тренировки.
Первые же спарринг-бои убедительно показали,
что купе скорых поездов и салоны самолетов от-
нюдь не могут заменить боксерского зала с его ска-
калкой, мешками, грушами и лапами на руках
Кусикьянца. Высокое мастерство постоянно требует
и наивысшей, предельной отдачи сил от того, кто
им обладает.
И снова график, снова жесткий режим, снова
безжалостный счет часам и минутам. То, что оста-
валось от бокса, без остатка съедала работа над
диссертацией. А ведь существовали еще и обязан-
ности перед общественностью. Валерия избрали чле-
ном ЦК ВЛКСМ, ввели в состав редколлегии жур-
нала «Комсомольская жизнь»; из редакций напо-
минали, что ждут обещанных статей, на письмен-
ном столе росла груда нераспечатанных, требующих
ответа писем, с утра до ночи трезвонил телефон —
приглашали выступить в клубе, звали на вечера
в вузах, на предприятиях, в школах... Битва за вре-
мя, битва со стрелкой часов становилась, как и все-
гда прежде, самой жестокой и* самой трудной.
18 В. Попенченко
273
Но внутренняя дисциплина, выработанная за дол-
гие годы, брала свое. Валерий, к немалому соб-
ственному изумлению, справлялся с обилием на-
валившихся сразу забот и дел; не все, конечно,
получалось сразу, по первому требованию или звон-
ку, но необходимые часы так или иначе все-таки
находились. Восстанавливалась и утраченная было
спортивная форма. И когда подошло время соби-
раться на первенство Европы, Кусикьянц сказал,
что все опять в полном порядке.
Сказал и едва не ошибся.
Первый бой Валерию выпало вести по жеребь-
евке с боксером из ФРГ Хорнигом. Это, кстати, был
и первый бой, в котором на ринг поднялся пред-
ставитель советской сборной. Но что было совсем
некстати, так это отсутствие Кусикьянца; тот толь-
ко еще собирался в Берлин в привычном уже для
себя качестве туриста. А Попенченко волновался.
И причин для волнения хватало. Первенство Евро-
пы 1965 года пришлось на май — в канун двадца-
тилетия победы над фашистской Германией,
и Валерий понимал, что бои советских боксе-
ров в берлинском Шпортхалле на этот раз не-
избежно приобретают особую политическую
окраску.
Зал встретил появление на ринге Попенченко
мощным гулом: в Берлине его видят уже в тре-
тий раз, и первые две встречи не принесли кое-
Koivty здесь особого удовольствия. Валерий огляды-
вал ряды зрителей. Он видел, что многие из них
хмурятся, видимо заранее обрекая своего боксера
на поражение, но он также знал, какое беснующее-
ся ликование воцарится в зале, если вдруг окажется,
274
что они ошиблись в своем пессимизме, в своих
мрачных, но вынужденных ожиданиях.
С трибун послышались аплодисменты: в прохо-
де показался Хорниг. Он был для Попенченко за-
гадкой. До этой минуты он никогда ничего о нем
не слышал; не знал Хорнига и никто в советской
команде.
Бой Попенченко начал активной разведкой. По-
началу Хорниг не произвел на него особого впечат-
ления: средний боксер, работает вроде бы жестко,
но без блеска. Уже на второй минуте Валерий про-
вел сильный удар, и немец упал. Нокдаун. Но, дож-
давшись счета «девять», Хорниг встал. Попенченко
попробовал развить успех и, атакуя, ударил правой
в голову; Хорниг ответил серией по корпусу: нок-
даун, видимо, нисколько не потряс его. С каж-
дой минутой Хорниг работал все жестче и жест-
че. Бой вступил в фазу обоюдных упорных
схваток.
Так же прошел и весь второй раунд. Видимого
преимущества у Попенченко не было. Валерий
понимал, что ему явно чего-то не хватает, что не-
обходимо изменить тактику, приладиться к неудоб-
ному противнику, но что-то вдруг застопорило — и
баста. «И так всякий раз, когда нет рядом Кусикь-
янца», — неотвязно думалось ему в течение всего
раунда. Он понимал, что излишне нервничает, но
ничего не мог с собой поделать — сказывалось
предринговое волнение.
А на трибунах ожили. Там, правда, видели, что
Хорнигу все равно не вырвать победы, — слишком
уж грозен, слишком опытен его соперник; но уже
само только упорное сопротивление, которое тот
18*
275
оказывал лучшему боксеру мира, вселяло если не
надежды, то чувство злорадства.
И только в третьем раунде Попенченко, нако-
нец, удалось прочно захватить инициативу, но бой
все-таки складывался для него трудно и победа да-
лась ценой огромных усилий и предельного напря-
жения.
На другой день всюду заговорили, что олимпий-
ский чемпион плохо подготовлен, явно не в форме
и что у собравшихся в Шпортхалле боксеров вто-
рого среднего веса есть реальные шансы оставить
Попенченко ниже себя на ступеньках пьедестала
почета. Соответствовало ли это действительности?
В боксе, как и в любом другом виде спорта, бывают
свои случайности, но последнее слово, как прави-
ло, не за ними — исход дела в конечном счете ре-
шают мастерство, талант и искусство. Так оно и
произошло в дальнейшем.
Вскоре после боя с Хорнигом в Берлин приехал
Кусикьянц, и два следующих поединка с югослав-
ским и польским боксерами, которые, к слову ска-
зать, были значительно сильнее и техничнее немца,
Попенченко провел в своем обычном стиле, уве-
ренно закончив их задолго до срока техническими
нокаутами. Все разговоры о слабости и плохой под-
готовленности олимпийского чемпиона быстро и
окончательно прекратились. Тем более что сюжетов
на злобу дня и без того хватало: советская сборная
чуть ли не каждый день щедро поставляла прессе
сенсации. В финал вышли восемь советских боксе-
ров, и, забегая немного вперед, скажу, что все
восемь завоевали золотые медали чемпионов Ев-
ропы. Это был настоящий триумф, апофеоз совет-
276
ского бокса. Но чтобы правильно оценить берлин-
скую сенсацию, необходимо сделать хотя бы крат-
кий экскурс в историю матчей на первенство
Европы.
Первый матч, в котором участвовали боксеры
советской сборной, проводился в 1953 году в вар-
шавском спортивном зале «Гвардия». В те годы на
рингах Европы безраздельно доминировала поль-
ская школа бокса. Поляки завоевали пять золотых
медалей, мы всего-навсего две. Их принесли нашей
команде Енгибарян и Шоцикас.
Следующее первенство Европы, 1955 года, со-
стоявшееся в Берлине, принесло полякам три золо-
тые медали, нам, как и прежде, две. Снова Шоци-
кас и второй средний вес — Геннадий Шатков.
Прага. 1957 год. Первый скромный успех: мы
меняемся местами с поляками. Польша — две зо-
лотые медали; СССР — три: Григорьев, Енгибарян
и Андрей Абрамов. Итак, командное первенство за
нами; польские боксеры на втором, после нас, ме-
сте.
Очередное первенство Европы в Люцерне.
1959 год. Советский Союз — три золотые медали
(Енгибарян, Шатков, Абрамов); Польша — тоже
три золотые медали (Адамский, Дрогош, Петши-
ковский).
1961 год. Белград. Похоже, что с гегемонией
Польши на европейском ринге покончено: СССР —
пять золотых медалей (Сивко, Туминып, Тамулис,
Лагутин, Абрамов); Польша — одна золотая ме-
даль (Тадеуш Валасек).
Москва, 1963 год. Все десять советских боксе-
ров в финале; сборная СССР против сборной Евро-
277
пы. 62 очка из 70 возможных! Шесть золотых ме-
далей: Виктор Быстров, Олег Григорьев, Станислав
Степашкин, Борис Лагутин, Ричардас Тамулис, Ва-
лерий Попенченко.
И наконец, 1965 год. Берлин. Восемь советских
боксеров в финале — восемь золотых медалей!
Григорьев, Степашкин, Баранников, Тамулис, Аге-
ев, Попенченко, Позняк, Изосимов.
Итак, вот она, золотая математика советского
бокса: 2—2—3—3—5—6—8! Комментарии, как
говорится, излишни. Но комментарии тем не менее
были. И весьма бурные. Вся спортивная пресса ми-
ра ударила в набат: в истории любительского бок-
са ничего похожего никогда прежде не наблюда-
лось. Газетные полосы буквально запестрели дифи-
рамбами в адрес советского бокса. Одни статьи бы-
ли выдержаны в откровенно восторженном духе, в
других явственно звучали нотки зависти, но суть
всюду сводилась к одному: удивляться нечему —
все естественно, этого следовало ожидать. Послед-
нее было весьма примечательно. Никто даже и не
пытался искать истоков такого поистине феноме-
нального успеха: триумф советской сборной хотя
и окрашивался под сенсацию, но, по сути дела,
принимался просто как факт. Герб СССР на майке
каждого нового чемпиона автоматически гасил
эмоции: все ясно, обсуждать нечего!
А обсуждать было что. И в числе первых об
этом начал задумываться один из участников са-
мого триумфа, Валерий Попенченко. Еще там же,
в Берлине. Сразу после своего финального боя с мо-
лодым английским боксером-мулатом Робинсоном.
Бой с Робинсоном был любопытным вдвойне.
278
В полуфинале молодой мулат встретился с из-
вестным немецким средневесом Тродлером. Никто
не считал этот бой серьезным; все ждали, что по-
беда, бесспорно, останется за Тродлером. Все, кроме
самого Робинсона.
Робинсон вышел на ринг как на сцену. При-
плясывающая походка, воздетые к небу руки, ка-
лейдоскоп улыбок — явная игра на зрителя. И са-
моуверенность. Нарочитая, показная, вызывающая
самоуверенность — рекламный супермен без тре-
вог и сомнений!
И вдруг на первой же минуте первого раунда
удар Тродлера бросает Робинсона на пол. Нокдаун.
Мулат встает, но Тродлер тут же идет в очередную
атаку; мощные удары сотрясают корпус Робинсо-
на, он пытается клинчевать, то и дело уходит в
глухую защиту — раунд проходит с явным пре-
имуществом немецкого средневеса.
Во втором раунде картина остается той же.
Тродлер непрерывно атакует; Робинсон мечется по
рингу, пытаясь уйти из-под тяжелых ударов не-
мецкого боксера. Игра, как говорят спортсмены,
идет в одни ворота. К концу раунда Робинсон вновь
пропускает сильный прямой в голову и сразу же —
два в корпус. Он вновь клинчует, пытается связать
захватами руки противника...
Зрительный зал в недоумении. Большинство и
ожидало для Тродлера легкого боя, но не такого
же... У многих начало складываться впечатление,
что английский боксер абсолютно не подготовлен к
той задаче, за которую взялся, что он не способен
не только выиграть бой, но хотя бы провести его
более или менее прилично. Казалось, что Робинсон
279
с трудом держится на ногах и почти не в состоянии
боксировать. И дело не в том, как складывался для
него бой: на ринге случается всякое — любой, да-
же очень сильный боксер, всегда может оказаться
в тяжелом для себя положении; речь шла о дру-
гом — способен ли Робинсон вообще боксировать в
таком ответственном матче, каким является пер-
венство Европы? И как он попал на берлинский
ринг? Ошибка? Случайность? Неряшливость, не-
квалифицированность предварительного отбора?
Словом, это было весьма жалкое зрелище, и боль-
шинство собравшихся на трибунах Шпортхалле
зрителей хотели, чтобы оно поскорее кончилось.
Все и так ясно: Тродлер в финале, Тродлер будет
оспаривать титул чемпиона у советского средневе-
са Валерия Попенченко!
Но вот вновь ударил гонг, начался третий раунд.
И вдруг зрительный зал оцепенел. Казалось, прои-
зошло чудо. Казалось, что кто-то подтасовал кар-
ты и выпустил вместо Робинсона на ринг другого
боксера. Негр подобрался, посерьезнел, стал быстр,
пружинист и резок — куда делись недавняя рас-
хлябанность и развинченность его движений! Уда-
ры Робинсона обрели весомость и разящую точ-
ность; он легко кружил по рингу, молниеносно и
всякий раз неожиданно входил в атаку, завершая
их сухими, хорошо акцентированными ударами.
А Тродлер сник. Ноги у него внезапно тяже-
лели, удары утратили резкость, стали запаздывать,
защиты разваливались прямо на глазах. Теперь
уже казалось, что не Робинсон, а Тродлер попал на
европейский ринг случайно, что ему, Тродлеру, с
его уровнем боксерского мастерства, нужно было
280
крепко подумать перед тем, прежде чем выйти на
такой ответственный бой, как полуфинал первен-
ства Европы.
Но на этот раз боксерское мастерство Тродлера
было ни при чем, просто Робинсон был лучше, на
голову лучше. Настоящему Робинсону, каким он
стал в третьем раунде, понадобилось всего-навсего
полторы минуты, чтобы сокрушить противника.
Бой остановлен ввиду явного преимущества анг-
лийского боксера.
«Что же, собственно, произошло? — недоумева-
ли зрители.— Зачем и какую именно игру затеял
Робинсон с Тродлером?»
Робинсон, естественно, не собирался выдавать
своих секретов. Да и были ли они? Скорее всего
дело здесь не в каких-то мифических секретах, а
в опыте, в том самом опыте, которого подчас так
не хватает таким же молодым, но в отличие от Ро-
бинсона неискушенным и необстрелянным на меж-
дународных рингах боксерам.
Робинсон, действуя по заранее продуманному
плану, два первых раунда, грубо говоря, темнил.
Работая в жесткой манере профессионального бок-
са и обладая хорошей выносливостью, он, видимо,
вполне сознательно пропустил несколько сильных
ударов Тродлера, чтобы инсценировать затем свою
мнимую беспомощность и психологически настро-
ить противника на легкую победу. Возможно, что
и нокдаун в первом раунде также был симулиро-
ван: в профессиональном боксе такое далеко не
редкость. А Тродлер вместе со зрителями принял
все за чистую монету. И когда в третьем раунде
сохранивший и свежесть и силы Робинсон сбросил
281
маску и стал самим собой, настоящим Робинсоном,
немецкий боксер растерялся и перестал понимать
своего противника. А боксер, если он растерялся
на ринге, если он перестал понимать противника,
неизбежно проигрывает — таков бескомпромиссный
закон большого бокса.
И Тродлер проиграл. А Робинсон благодаря сво-
ей хитрой тактической игре не только вышел в фи-
нал, но и стяжал вместе с тем восхищение и рек-
ламу зрителей.
Этот же прием, судя по всему, Робинсон заду-
мал применить и в финальном бою с Попенченко.
Все началось так же, как с Тродлером. Робин-
сон — теперь уже под бурную овацию зрителей —
вышел на ринг, рисуясь и позируя. Те же воздетые
над головой руки, то же приплясывающее, притан-
цовывающее разгуливание по рингу, те же вызы-
вающие жесты и широкие рекламные улыбки...
Попенченко, не обращая на весь этот цирк ни
малейшего внимания, спокойно стоял в своем углу
и, слегка опустив голову, деловито растирал кани-
фоль подошвами боксерок. Он всегда считал, что
рекламу, если в ней есть необходимость, нужно де-
лать в боксе не кривляньем, а кулаками.
Гонг. Робинсон начал бой как с Тродлером.
Разболтанные, внешне неловкие движения длинных
рук, бессмысленные, лишенные видимой цели фин-
ты корпусом, хотя ноги неутомимо ведут очень ин-
тересную и хорошо продуманную работу, незаметно
и как бы по счастливой случайности выводя Ро-
бинсона из опасной для него средней дистанции.
Так длилось около минуты. И вдруг взрыв! Сна-
чала никто ничего не понял, включая и самого Ро-
282
бинсона. Попенченко внезапно двумя финтами рас-
крыл защиту противника, молниеносно вошел в
ближнюю дистанцию, и тут же на Робинсона обру-
шился ураган резких, быстро чередующихся серий.
Затем так же внезапно этот ураган окончился, из
него вышел один Попенченко и, не оглядываясь,
какой-то удивительно спокойной, домашней поход-
кой ушел в свой угол.
А Робинсон остался лежать на брезенте. Тело
его судорожно подергивалось, по длинным, раски-
нутым по рингу рукам пробегали конвульсии.
Зал замер. Зал молчал. Это было похоже на
удар молнии. Никто так и не рассмотрел того ко-
роткого сокрушительного в своей мощи удара, ко-
торый закончил и бой и игру Робинсона. На сей
раз маневр Робинсона был тотчас же разгадан, и
Робинсон впаялся в брезент, даже не успев толком
узнать об этом. Опыту был противопоставлен опыт,
а недосягаемое для Робинсона мастерство сразу же
поставило точку в едва начатом споре.
После этого боя Попенченко как раз и задумал-
ся над тем, что будет с советской сборной, когда
из нее уйдут ветераны — боксеры старшего возра-
ста. Ведь большинству из них, как и ему, под три-
дцать! А в боксе, как и вообще в спорте, при про-
чих равных условиях побеждает молодость. Суме-
ет ли пришедшая на смену им необстрелянная мо-
лодежь так же успешно защищать честь страны в
схватках с такими, как Робинсон, которые, несмот-
ря на свою молодость, много и часто выступают на
международных рингах, приобретая необходимый
опыт?
Забегая вперед, приходится сказать, что опасе-
283
ния Попенченко имели самые реальные основания.
Первенство Европы 1967 года в Риме тому свиде-
тельство. В Риме побеждала молодость. «При про-
чих равных условиях» проигрывали такие асы со-
ветской сборной, как Григорьев, Виликтон Баран-
ников, Тамулис, Киселев, Изосимов — именно те,
кому было под тридцать. Сказывалась, бесспорно,
и политика «домоседства», все еще практикуемая
у нас в отношении талантливой боксерской моло-
дежи. Тренер польской сборной Штамм, например,
готовил к Риму сразу тридцать боксеров. И когда
окончательно отобрали первую десятку, остальные
поехали на матчи в Швейцарию и Алжир. У нас
же вторые-третьи номера после отборочных отправ-
ляются по домам. А ведь завтра наверняка при-
дется призвать кое-кого из сегодняшнего резерва
в первые ряды. Но в первых рядах остро необхо-
дим опыт встреч на международных рингах.
А опыт этот, сидя дома, не приобретешь. И воз-
никает замкнутый круг...
Замкнутый круг после Берлина складывался и
в мыслях Попенченко. В Москву он привез янтар-
ное блюдо — приз лучшего боксера первенства, ев-
ропейский вариант Кубка Баркера.
Казалось бы, очередная золотая медаль, достав-
ленная вдобавок в Москву на янтарном блюде, убе-
дительно свидетельствовали, что их хозяину смеш-
но даже и думать о том, чтобы бросить бокс. Но
Попенченко думал именно об этом. И с каждым
днем все упорнее.
И дело было не только в возрасте и даже не
в диссертации, хотя, разумеется, и то и другое име-
ло немалое значение. Одна из основных причин ле-
284
жала внутри самого бокса. Во втором среднем ве-
се за последние годы сложилась странная ситуа-
ция. Точнее всего, ее, пожалуй, можно определить
как вакуум вокруг славы. Громкое имя Попенчен-
ко, его международные титулы и огромный автори-
тет отпугивали не только боксеров, но и некоторых
тренеров. «Лучше Попенченко все равно не ста-
нешь,— рассуждали многие из них.— А значит,
пока он на ринге, работать во втором среднем весе
бесперспективно ».
Конечно, так думали далеко не все. Но факт
тем не менее оставался фактом: ушли в другую ве-
совую категорию Новичков, Киселев, Позняк, ос-
тавили, не выдержав конкуренции, ринг Феофанов
и Коромыслов. А те немногие действующие боксе-
ры, как Евстигнеев или Струмкис, как бы топта-
лись на месте, не видя стимула для роста своего
мастерства: все равно, дескать, через Попенченко
не перепрыгнешь! Словом, если не считать самого
Попенченко, вес 75 килограммов был пустое место.
Нигде, как в этом весе, не ощущалось такой острой
нехватки в талантливых молодых боксерах.
Так, вроде бы вопреки здравому смыслу, вопре-
ки логике громкая слава обладателя Кубка Бар-
кера вызвала к жизни парадокс: с одной стороны,
имя Попенченко привлекало в бокс тысячи моло-
дых способных парней, с другой — отпугивала их
от второго среднего веса.
Попенченко это понимал и все чаще над этим
задумывался. Мог ли он при такой обстановке по-
кинуть ринг, оголить свою весовую категорию?
Уйти — означало бы поставить на какой-то период
сборную страны под удар; остаться — значит ми-
285
риться, если не поддерживать искусственно, соз-
давшийся вакуум. Завязывался узел противоречий.
А тут еще собственная, душевная сумятица,
ожесточающаяся с каждым днем внутренняя борь-
ба боксера и инженера, завершающего свой путь
спортсмена и рождающегося ученого!
Работа над диссертацией отнимала все больше
времени, все больше сил; успешные эксперименты
разжигали честолюбие, подстегивали желание от-
даться до конца научному поиску; неудачи, вре-
менные трудности возбуждали дух противоречия —
и так и эдак, а наука засасывала, втягива-
ла в себя, все настойчивее требуя автономии от
спорта.
Уйти или не уйти? — стоял перед Попенченко
почти гамлетовский вопрос. И если уйти, имеет
ли он сейчас, именно сейчас, на это моральное пра-
во? Сейчас, когда в его весе сложилась такая труд-
ная, острая обстановка?
Вопрос этот начал терзать душу Попенченко еще
после третьей Спартакиады народов СССР.
Спартакиаду он выиграл, но выиграл трудно.
Не то чтобы его соперники блеснули каким-то
особым мастерством; напротив, уровень большин-
ства претендентов на золотую медаль в весе 75 ки-
лограммов, к сожалению, оставлял желать лучше-
го. Просто сказалась та непрекращающаяся душев-
ная борьба, которую вел с самим собой Попенченко
все последнее время. Сказывалась и острая нехват-
ка времени, необходимость постоянно делить себя
между наукой и боксом. Сохранять в этой атмосфе-
ре хорошую спортивную форму становилось день
ото дня все труднее. Словом, все складывалось так,
286
что нужно было принимать какое-то одно и глав-
ное, бескомпромиссное (компромисс окончательно из-
жил себя) решение: или — или! Или спорт, и тог-
да долой науку, долой личные планы, долой годы
в суворовском, в Ленинградском училищах, в адъюн-
ктуре! Или работа над диссертацией, воплощение
в жизнь накопленных за годы учебы знаний и за-
мыслов... Или — или!
В полуфинале спартакиады Попенченко встре-
тился с молодым, малоизвестным боксером из Бе-
лоруссии Владимиром Дубовиком. Бой этот лиш-
ний раз подтвердил справедливость опасений По-
пенченко. Дубовик работал жестко, активно, ярост-
но, но... примитивно; демонстрируя в труднейшем
для себя поединке огромную волевую стойкость,
колоссальную боевую выносливость и упорство, мо-
лодой боксер не сумел показать необходимого ма-
стерства и искусства. А ведь это был полуфиналь-
ный бой!	/
В финале противником Попенченко оказался
один из ветеранов второго среднего веса, боксер из
общества «Буревестник» Игорь Евстигнеев. Как и
полуфинальный, бой за титул чемпиона страны
проходил столь же бесцветно. Попенченко легко
выиграл его по оч^ам, и Евстигнеев, как, впрочем,
и зрители, и судьиди тренеры, отнесся к этому как
к неизбежной и естественной закономерности.
А Евстигнеев, пожалуй, был лучшим из того, что
имелось в резерве второго среднего веса; незадол-
го перед спартакиадой он выиграл первенство на
приз ГАНЕФО.
Бой с Игорем Евстигнеевым, принесший золо-
тую медаль чемпиона третьей спартакиады, и стал
287
последним боем Попенченко на внутрисоюзном рин-
ге. А после Берлина обладатель Кубка Баркера,
чемпион Олимпийских игр, двукратный чемпион
Европы и шестикратный чемпион СССР, заслужен-
ный мастер спорта Валерий Попенченко окончатель-
но решил покинуть ринг.
Решение это далось ему тяжело, но было, по-
жалуй, и правильным и справедливым. Ведь, в
сущности, его моральное право оставить ринг ис-
черпывалось двумя критериями: его необходимо-
стью спорту и его жизнью вне спорта.
Необходим ли боксер Попенченко советскому
спорту? Вопрос, казалось бы, нелепый, не требую-
щий ответа — бесспорно, необходим! Но в каком
качестве? В качестве ветерана, в качестве дейст-
вующего бойца, который, возможно, смог бы за-
воевать для своей страны еще одну-две золотые ме-
дали, или как непобежденный, ушедший в зените
славы национальный герой ринга, гордость и сим-
вол советского бокса? Последнее в конечном счете
предпочтительнее. Особенно если учесть, что имя
Попенченко в какой-то мере действительно сдер-
живало приток свежих сил и новых талантов в
монополизированный им второй средний вес.
И второе — жизнь Попенченко вне спорта. Раз-
ве талантливый инженер и- способный ученый ме-
нее необходим стране, чем талантливый и способ-
ный боксер? А одаренность в избранной им про-
фессии не раз и весьма в категоричной форме под-
черкивалась компетентными в этой области людь-
ми. Да и как жить, если душа разрывается на ча-
сти, если старая мечта — стать олимпийским чем-
пионом •— осуществлена и погашена, а новая жжет
288
сердце?! Если многораундовый, затянувшийся на
долгие годы внутренний бой между инженером-ко-
раблестроителем и боксером подошел к концу и по-
бедителя уже ждут новые затяжные бои — бои с
наукой, которые инженер Попенченко должен вы-
играть так же блистательно, как выиграл боксер
Попенченко бои на ринге?!
И вечный бой, покой нам только снится... Кра-
сивые, громкие слова? Нет. Для таких, как Вале-
рий Попенченко, это не слова, это жизнь.
Г. Сомов
19 Попенченко
АЗБУКА БОЛЬШОГО БОКСА
Андрей АБРАМОВ
Боевой вес его — 106 килограммов. Но этим сказано дале-
ко не все, хотя такой вес и говорит сам за себя.
Один из самых тяжелых боксеров, удивительно легко ра-
ботал на ринге. А его противникам, естественно, не станови-
лось от этого легче.
Особенно трудно пришлось последнему сопернику Андрея
Абрамова, стоявшему у него на пути к европейскому золоту
в Праге. Впрочем, стоял тот недолго. В первом же раунде Аб-
рамов прочно уложил противника на брезент, а сам поднялся
на высшую ступень пражского пьедестала почета. После Пра-
ги он делал это еще дважды: на первенствах Европы в Лю-
церне и Белграде. Таким образом, в течение шести лет Андрей
Абрамов являлся сильнейшим боксером на континенте.
Но не зря говорят, что и на солнце имеются пятна. Та-
ким «пятном» на спортивной репутации трехкратного чемпио-
на Европы и четырехкратного чемпиона СССР Андрея Абра-
мова была его излишне односторонняя и потому ошибочная
ставка на физическую мощь и нокаутирующий удар. Однако
ошибкой этой удавалось воспользоваться далеко не всякому:
из ста семидесяти проведенных боев он проиграл всего-навсего
одиннадцать. И все-таки именно ею воспользовался чехосло-
вацкий боксер Йозеф Немец для того, чтобы отобрать у Анд-
рея Абрамова титул чемпиона Европы.
Это случилось в 1963 году. А к этому времени уже было
абсолютно точно известно, что вечных чемпионов не бывает.
Виктор АГЕЕВ
Боксер вдруг ныряет навстречу противнику и так же
внезапно отходит назад без удара... Зачем? Лагутин проводит
свою коронную четырехударную серию — левой в голову, пра-
вой в корпус, левой в корпус, правой в голову, — от которой
практически нет эффективной защиты, но его соперник, дви-
гаясь, казалось бы, вопреки логике бокса и логике физических
290
законов, остается неуязвимым... Как? Каким образом у него
это получается?
Ответить на эти вопросы может только один человек в ми-
ре — Виктор Агеев. Потому что этот боксер и- этот соперник —
именно он.
Король импровизации, не признающий на ринге никаких
схем, никаких шпаргалок; человек, обладающий фантастиче-
ским чувством дистанции, невероятной реакцией, разящими
ударами с обеих рук, ртутной подвижностью и взрывной ско-
ростью — таков двукратный чемпион Европы в первом сред-
нем весе, заслуженный мастер спорта Виктор Агеев.
Агеев — боксер-самородок, боксер-уникум. Таким он ро-
дился, таким пришел в бокс. В этом смысле он сделал себя
сам. У него даже не было сколько-нибудь постоянного личного
тренера. Не укладываясь ни в какие каноны, ни в какие рам-
ки, Агеев развенчал многие теории специалистов бокса уже
только самим фактом своего существования. На ринге он ма-
неврирует так, как не маневрирует никто больше; он бьет,
казалось бы, из самых фантастических, самых невозможных
положений; он неповторим, он немыслим, он невероятен.
Но самое невероятное, пожалуй, то, что «немыслимый»
и «невероятный» Агеев все-таки существует. И его противни-
кам приходится с этим мириться.
Виктор БЫСТРОВ
Мир полон авторитетов. Человеку подчас просто ступить не-
куда, чтобы тут же не наткнуться на который-нибудь из них.
И когда Виктор Быстров впервые ступил на ринг большого
бокса, он столкнулся там с такими общепризнанными авто-
ритетами наилегчайшего веса, как Мирон Муха, Александр
Шангуров, Владимир Стольников. Бурные, неудержимые ата-
ки, каскад мощных, разящих ударов — таков был боевой
стиль этих прославленных «мухачей».
А Быстров мощным ударом никогда не обладал. Быстров
обладал дерзостью. И непочтительностью к авторитетам.
Он еще в школе узнал, что под давлением одного из та-
ких авторитетов, каким обладал великий средневековый уче-
ный Ньютон, все физики мира до сих шУр упрямо твердят,
будто сила непременно равна массе, помноженной на ускоре-
19*
291
ние. Быстров спорить не стал, но на всякий случай ввел в эту
формулу свою поправку. Поправку на мастерство, которая без-
укоризненно действовала на протяжении многих лет и которая
в конце концов принесла ему одну за другой золотые медали
чемпиона СССР и чемпиона Европы. Первого советского чем-
пиона в наилегчайшем весе!
И что самое странное, никто этому не удивился. Виктор
Быстров с помощью своей математически отточенной техники
и блистательного мастерства создал вокруг себя на ринге
настоящее силовое поле; и даже такие его грозные противни-
ки, как поляк Цедлик или болгарин Стефан Панайотов, нока-
утировавший незадолго перед тем чемпиона Европы итальян-
ца Паоло Вакко, так и не смогли сквозь это силовое поле
пробиться.
Так — в который уже раз! — талант и искусная техника
одержали верх над ставкой на нокаутирующий удар, и нис-
провергатель авторитетов заслуженный мастер спорта Виктор
Быстров сам стал авторитетом в боксе. И не только на ринге,
но и в тренировочных залах; воспитанные им талантливые
боксеры Владимир Орлов и Виктор Авдеев вскоре, судя по
всему, с честью займут свое место в сборной страны.
Виликтои БАРАННИКОВ
Шестнадцать лет из своих тридцати Баранников отдал
боксу. Взамен он получил кучу серебряных медалей в стране
и одну золотую медаль чемпиона Европы. Нельзя сказать,
что у талантливого легковеса, бессменного члена сборной
страны какая-то особая, органически ему присущая симпа-
тия лишь к одному из двух благородных металлов. К золоту
он тоже относится положительно. И тем не менее Баранни-
ков— вечный серебряный призер; именно так называют его
в кулуарах ринга.
Более того. Добившись победы в двадцати пяти из два-
дцати девяти труднейших зарубежных матчей, Баранни-
кову ни разу не удалось взойти на высшую ступень
пьедестала у себя на Родине. Выигрывая у таких про-
славленных асов, как венгр Янош Кайди, поляк Юзеф Груд-
зень, шотландец Маккурт, у себя дома он постоянно проигры-
вал Борису Никанорову и Сергею Ломакину. Они как бы по-
292
делили между собой сферу действий. Баранникову — ринг
зарубежный; Никанорову и Ломакину — отечественный. Ко-
нечно, подобный раздел сфер влияния никак не назовешь по-
любовным. Причина, как говорится, зарыта глубже.
Приехав в столицу девятнадцатилетним, известным лишь
у себя в Улан-Удэ боксером, молодой бурят наткнулся здесь
на мощный заслон из таких именитых легковесов, как Ника-
норов, Какошкин, Плотников, Азизбаев, Ломакин. В попыт-
ках пробить его выяснилось, что без нового и, главное, ориги-
нального оружия путей вперед нет. Поисками этого оружия
и занялись молодой легковес со своим новым тренером, быв-
шим соперником знаменитого Королева Иваном Степановичем
Богаевым. Вскоре поиски увенчались успехом — Баранников
обрел свой собственный, очень индивидуальный стиль, кото-
рый и стал приносить свои постоянные плоды на междуна-
родных рингах.
Но то, что было новостью за рубежом, не являлось ею
у себя дома. Земляки Баранникова внимательно и зорко на-
блюдали все метаморфозы роста его спортивного мастерства
и тотчас же готовили свои контрмеры. При всем своем же-
лании Баранников сумел вырвать у них лишь одну золотую
медаль — на чемпионате Вооруженных Сил СССР. Зато на
пяти первенствах страны он уверенно завоевывал серебряные.
Эта стабильная «приверженность» к отечественному сереб-
ру, а вместе с ней и блестящие победы на международных
рингах помогли Виликтону Баранникову добиться почетного
звания заслуженного мастера спорта СССР, а заодно извест-
ности и любви у знатоков бокса.
Олег ГРИГОРЬЕВ
Орден Трудового Красного Знамени — таково высшее при-
знание боксерского мастерства заслуженного мастера спорта
Олега Григорьева.
Первую свою золотую медаль чемпивна Европы Григорьев
привез из Праги, когда ему было девятнадцать лет. Медаль
ему, судя по всему, понравилась. Отчасти поэтому, а также,
видимо, для ровного счета он впоследствии добавил к ней
еще одиннадцать: одну олимпийскую, три европейские, одну
за Кубок Европы и семь штук отечественного производства.
293
Правда, любовь к золоту обходилась недешево; пришлось
не только провести 253 боя, но 235 из них выиграть. А вдо-
бавок еще и объехать полмира: не зря, видно, говорят, что
хороший боксер легок на ногу. А заодно и на руку. Именно
с легкой руки таких мастеров ринга, как Олег Григорьев, за
рубежом стали говорить, что ни у кого так не тяжело вы-
рвать победу, как у боксеров советской сборной. Естественно,
что со стороны Григорьева возражений на этот счет не после-
довало — он всегда признавал, что зарубежные болельщики
неплохо разбираются в боксе, и делал все, чтобы подтвердить
это мнение.
Сейчас, когда Олег Григорьев сложил, наконец, свои бое-
вые перчатки, он не почивает на лаврах, живя на дивиденды
со своего спортивного золота, а без устали и в поте лица учит
добывать его тренируемых им молодых боксеров. Оказывается,
и в спорте «золотая лихорадка» — болезнь серьезная. Особенно
когда ею «заболевают» люди с таким абсолютным физическим
и моральным здоровьем, как гордость отечественного ринга
и горячий патриот советского спорта Олег Григорьев.
Александр ИЗОСИМОВ
«Вы по профессии, вероятно, молотобоец?» — спросил Изо-
симова сразу после матча на первенство Европы в Берлине
один из иностранных журналистов. «Нет, — улыбнувшись, от-
ветил новый чемпион в тяжелом весе. — Я всего-навсего
школьный учитель».
Вопрос этот становится особенно понятным, если вспом-
нить, что почти все свои берлинские бои Изосимов закончил
задолго до положенного срока: в четвертьфинале он послал
в нокаут швейцарского боксера Майера, а в финале та же
участь постигла известного болгарского тяжеловеса Кирилла
Пандова. Только с болгарином это произошло во втором раун-
де, а со швейцарцем в первом — в этом, собственно, и заклю-
чалась вся разница, но считать ее существенной и судьи
и зрители наотрез отказались. И те и другие, не сговариваясь,
пришли к удивительно единодушному мнению, что советский
боксер Александр Изосимов лучший тяжеловес на берлинском
ринге.
Точно к такому же выводу пять раз приходили и лю-
294
бители бокса у нас в стране: Изосимов — чемпион СССР 1959,
1964, 1965, 1966 и 1967 годов. А согласитесь, что всегда при-
ятно, если спортивные болельщики разных стран говорят на
одном языке! Этому их благодаря своему боксерскому мастер-
ству охотно научил школьный учитель из Краснодара Алек-
сандр Изосимов.
Алексей КИСЕЛЕВ
Боец «окаянной стойки», как в шутку называют боксе-
ра-левшу его «нормальные» коллеги по рингу. Но с грозной
левой Киселева шутить весьма и весьма опасно. С ее сокру-
шительными ударами хорошо знакомы многие известные
боксеры. И надо сказать, знакомство это не приносило им
особого удовольствия.
Не до шуток было и противникам на олимпийском ринге
в Токио. И виной тут вовсе не Киселевская, не столь уж ред-
кая в боксе, левосторонняя стойка, а то всестороннее боксер-
ское мастерство, которое он демонстрировал в каждом своем
бою. Не устояли перед ним ни экс-чемпион Европы и сереб-
ряный призер Мельбурнской олимпиады знаменитый румын
Негрия, ни победитель панамериканских игр Кристоферссон,
ни сам четырехкратный чемпион Европы поляк Зденек Пет-
шиковский, выиграть у которого не удавалось до этого ни од-
ному из советских полутяжеловесов. И только в финале, измо-
танный тяжелейшими боями с такими именитыми противни-
ками, Алексей Киселев уступил победу итальянцу Козимо
Пинто, воспользовавшись усталостью соперника, навязал ему
интенсивный обмен ударами. Исход решила арифметика:
итальянец сумел провести на два-три удара больше, и это
сделало его чемпионом.
Однако это минимальное и чисто численное преимущество
нисколько не умаляет достоинств серебряного призера Токио.
Алексей Киселев, не пренебрегая с тех пор арифметикой бок-
са, продолжает совершенствовать свое боксерское мастерство
по-прежнему на уровне высшей математики.
Борис ЛАГУТИН
Лагутин пришел в большой бокс через второй полусред-
ний вес, где тут же выиграл бой у чемпиона СССР Юрия Гро-
мова. После этого он, видимо, решил, что больше ему в этом
295
весе делать нечего, и тотчас же перешел в следующую весо-
вую категорию, где действовала плеяда таких знаменитых
боксеров, как Виктор Васин, Иван Соболев, Гиви Дайбарсэли,
Анатолий Коромыслов. Тут для Лагутина сразу же нашлась
масса работы.
И ои с ней успешно справился, пять раз завоевав звание
чемпиона страны, дважды — Европы и Олимпийских игр в То-
кио. Правда, для этого пришлось провести 200 боев и одер-
жать в них 192 победы, но зато он неофициально награжден
почетным званием «гроссмейстера ринга» и вполне официаль-
но — орденом «Знак Почета».
О Лагутине, шутят знатоки бокса, лучше не начинать го-
ворить, потому что никогда не знаешь, когда кончишь... Нет,
пожалуй, в боксерской лексике такой похвалы, которая бы
так или иначе не имела отношения к Борису Лагутину. Уни-
версал, расчетливый стратег, тонкий тактик, академик, мате-
матик, логик... и так далее и тому подобное! За все десять
лет боксерской карьеры придирчивые скептики сумели найти
в его боевой манере один-единственный изъян — нелюбовь
к ближнему бою. Говорят, что тут якобы его слабое место;
ио если и так, то Лагутин его очень ловко прячет. Во1 всяком
случае, известного боксера-профессионала Гонзалеса француз-
ская газета «Экип» рекламировала недавно таким образом:
«Спешите видеть Жозефа Гонзалеса, проигравшего только ве-
ликому Лагутину!» А реклама эта появилась как раз после
того, когда Гонзалес в Токио попытался вырвать победу у Ла-
гутина, навязав ему именно... ближний бой.
Как теперь принято считать, большинство великих откры-
тий возникает на стыке далеких друг от друга областей. То же
самое, вероятно, произошло и с Борисом Лагутиным: он от-
крыл себя «на стыке» силовой и игровой школ бокса, став
одинаково опасным и для сторонников обыгрывания за счет
техники и для апологетов ставки на нокаут. А поскольку одни
от других не ближе, чем звезды из двух разных галактик, то
«открытие» Лагутина, бесспорно, заслуживает самой высокой
оценки. Как, впрочем, и сам автор, сумевший объединить в се-
бе ие только лучшие элементы двух разных школ в боксе, но
и запасы знаний двух различных вузов — МГУ и института
физической культуры и спорта, — которые он закончил, зани-
маясь параллельно и наукой и боксом. И все это ему удалось
успеть за какой-то десяток лет!
296
Сейчас Лагутину тридцать, но на ринге в глазах своих
поклонников и — что важнее! — в глазах противников он вы-
глядит гораздо моложе.
Дан ПОЗНЯК
...Прямой левой в солнечное сплетение, хук правой в че-
люсть — и очередной противник на полу. Нокаут.
Виртуоз «двойного удара» Вебба, или Раз-два, как его
еще называют боксеры, заслуженный мастер спорта Дан Поз-
няк известен не только своими сокрушительными ударами.
Позняк — блестящий тактик с великолепной, ювелирно
отточенной техникой. Он быстр и резок, но вместе с тем изя-
щен и мягок на ринге, отлично работает на всех трех дистан-
циях, включая и редкое для полутяжеловесов уменье вести
ближний бой.
Когда-то, на заре его боксерской юности, Позняка обвиня-
ли в излишней склонности к раздумьям на ринге, приписы-
вая ей тогдашние его неудачи и поражения. Но вскоре он
убедительно доказал, что именно мысль приводит к победам
на ринге, что лишь думающий боксер может претендовать се-
годня на лидерство в большом боксе. Доказал не только у се-
бя на Родине (трехкратный — 1962, 1965, 1968 гг. — чемпион
СССР), но и на международных рингах: обладатель Кубка
Европы и чемпион Европы 1965—1967 годов.
Дан Позняк, бесспорно, выдающийся боксер, лучший из
полутяжеловесов страны, мастер экстра-класса, ярчай-
шая и, пожалуй, самая перспективная, если не считать зна-
менитого ветерана ринга Михайлова, фигура в полутяжелой
весовой категории за всю историю советского и, может быть,
европейского бокса.
Сергей СИВКО
«Боксер-сенсация», как называли зарубежные журналисты
Сергея Сивко, бесспорно, заслужил свою громкую репутацию.
В 1960 году на Олимпийских играх в Риме судьба титула
чемпиона в наилегчайшем весе не вызывала ни споров, ни
разногласий. Все и всем было ясно еще задолго до начала
297
боев: победит двукратный чемпион Европы западногерман-
ский боксер Манфред Хомберг.
Хомберг — блестящий мастер высокого класса — не толь-
ко не знал поражений, но и не имел себе равных на между-
народном любительском ринге. Такие известные боксеры, как
Владимир Стольников, Мирон Муха, румын Мирча Добреску,
чех Майблох, француз Либер и многие другие прославленные
перчатки наилегчайшего веса, неизменно терпели от Хомберга
поражения. Хомберг был вне конкуренции; Хомберг был вы-
ше всех на голову; Хомберг царил. Все были уверены в его
победе.
И вдруг взорвалась бомба. Блистательный Хомберг про-
играл Сергею Сивко. Проиграл в упорном бою, проиграл убе-
дительно, проиграл боксеру, имя которого никому ничего не
говорило. Никому, кроме, разумеется, советских специалистов
бокса; они-то хорошо знали истинную цену Сивко, выиграв-
шего на рингах страны у таких мастеров, как Мирон Муха
и Владимир Стольников.
Вторая сенсация, связанная с именем Сергея Сивко, вновь
потрясла не успевших еще оправиться после Рима болельщи-
ков через каких-нибудь полгода — на первенстве Европы
в Белграде Сивко завоевал титул чемпиона в легчайшем
весе.
Теперь о Сергее Сивко заговорил весь мир.
Это был великолепный боксер, обладавший разносторон-
ней техникой, сильным ударом, умный и тонкий тактик.
Но в полной мере талант его так и остался нераскрытым.
Сергей Сивко трагически погиб, попав в автомобильную ката-
строфу. Погиб в расцвете своей блестящей боксерской карьеры.
Станислав СТЕПАШКИН
Вес Степашкина — 57 килограммов, а сила удара его зна-
менитой левой — 700 килограммов! Такому удару завидуют
тяжеловесы. Зато соперникам Степашкина на ринге не позави-
дуешь. Если его левый прямой проходит, бой, как правило, на
этом заканчивается.
А проходит он, если судить по спортивной биографии
Степашкина, довольно часто. Чемпион Олимпийских игр, дву-
кратный чемпион Европы, серебряный призер Кубка Европы,
чемпион СССР, чемпион Спартакиады дружественных армий,
298
чемпион Вооруженных Сиг!’ СССР — вот далеко не полный по-
служной список заслуженного мастера спорта лейтенанта
Станислава Степашкина. Из 204 боев он выиграл 193.
Но могучий Удар не единственное его оружие. И тому
немало свидетелей! Польские боксеры Бендиг и Адамский, фи-
липпинец Виллануэва, немец Шульц, шотландец Буханан,
болгарин Трайков, венгр Баранаи, итальянец Джирдженти и
десятки других известных и прославленных боксеров различ-
ных стран всех пяти континентов, встречавшихся со Степаш-
киным и проигравших ему, могут подтвердить сказанное.
А это уже мировое общественное мнение! Вкратце оно сво-
дится к тому, что Степашкин боксер многогранный и разно-
сторонний, и с какой стороны к нему ни подходи — опасность
проиграть бой от этого ничуть не уменьшится.
Ричардас ТАМУЛИС
Самый мужественный и, как говорят, самый невезучий
боксер.
...По улицам Варшавы на предельной скорости мчится
машина «Скорой помощи»; резкий, раздирающий визг тормо-
зов, треск сминающегося железа — автомобильная катастрофа.
Одна из жертв ее — заслуженный мастер спорта СССР Ричар-
дас Тамулис. К перелому руки, только что полученному в бою
на ринге, добавляется сложный, осколочный перелом клю-
чицы...
Все — и врачи и любители бокса — считали, что Тамулис
уже никогда не сможет вернуться на ринг. Но он вернулся.
Вернулся вопреки всем и всему. Вернулся, чтобы вызывать
восхищение у болельщиков бокса и трепет у своих против-
ников.
«Молния — так называют его соперники. Удары Тамули-
са трудно проследить. Он изумительно подвижен и идет на
любую борьбу. И в ближнем бою и на дистанции Тамулис
находчив и опасен...» — так отзывается о нем известнейший
в прошлом боксер, а ныне судья международной категории
Енгибарян. А его отзыв стоит многого.
Впрочем, спортивная карьера Тамулиса говорит и сама
за себя: серебряный призер XVIII Олимпийских игр в Токио,
трехкратный чемпион Европы (1961, 1963, 1965 гг.), облада-
299
тель золотой медали Кубка Европы, пятикратный чемпион
страны (1959, 1961, 1962, 1964, 1965 гг.).
Такой «неве.чучестп», пожалуй, мог бы пожелать себе
любой счастливец! Если, конечно, у него достало бы мужест-
ва согласиться взять на себя такую судьбу.
Геннадий ШАТКОВ
Шатков — человек счастливой и уникальной судьбы.
Именно — уникальной.
Кем только не становятся бывшие чемпионы по боксу!
Кинооператорами и завхозами, дрессировщиками и водолаза-
ми, навалоотбойщиками, краснодеревщиками, токарями-универ-
салами и даже миллионерами, как абсолютный экс-чемпион
мира Рокки Марчиано. Но боксер — проректор университета
во всем мире один. И боксер этот — Геннадий Шатков, про-
ректор Ленинградского государственного университета, канди-
дат юридических наук.
Столь же уникальна и счастлива его карьера боксерская.
Финальный бой в Мельбурне, принесший Шаткову ме-
даль олимпийского чемпиона во втором среднем весе, длился
всего двадцать секунд, и грозный чилиец Тапиа, выигравший
перед этим два боя нокаутами, не смог подняться после отсчи-
танных рефери десяти секунд.
Но Шатков обладал не только сокрушительным ударом —
техника его была блистательна. Боксер-новатор, боксер-интел-
лектуал, как его называли знатоки бокса, всегда вел на рин-
ге тонкую и умную тактическую игру. В полной мере владея
веем боевым арсеналом международного мастера экстра-
класса, Шаткова к тому же отличала остросамобытная инди-
видуальность. Сочетание специфической, одному ему прису-
щей мягкой вкрадчивой манеры, гипнотизирующей противника
своей обманчивой медлительностью, с внезапным взрывным
ударом делали Геннадия Шаткова одинаково опасным для
любого противника — будь то боксер игрового стиля или
боксер-файтер.
Шатков — единственный из советских боксеров, который
встречался в бою со знаменитым Кассиусом Клеем. Это был
единственный бой на международном ринге, который Шатков
проиграл. Проиграл в упорном поединке, проиграл по очкам,
300
проиграл в непривычном для себя полутяжелом весе. Такое
поражение равносильно, иной победе.
.Прошло вот уже ^девять лет, как Шатков снял боевые
перчатки, но об этом вообще-то неопровержимом факте, как
ни Странно... видимо, помнит лишь сам Шатков. Остальные,
судя по всему^-а^былй. Иначе чем другим объяснить, что бок-
серское имя ШаткЗъ« и по сей день то и дело слышишь возле
любого действующего ринга!
Альгирдас ШОЦИКАС
Один нз парадоксов теории относительности гласит, что
с увеличением скорости время замедляется. Видимо, именно
так обстоит дело с четырехкратным чемпионом страны н дву-
кратным чемпионом Европы Альгирдасом Шоцнкасом. Он за-
воевывал симпатии болельщиков бокса с такой умопомрачи-
тельной быстротой, что его относительно недолгое блиста-
тельное пребывание на рннге обрело в их глазах как бы ха-
рактер вечности. Во всяком случае, многие считают, что рав-
ного ему на любительском ринге тяжеловеса нет н по сей
день. А ведь с тех пор, как Шоцнкас снял перчатки, прошло
уже двенадцать лет...
В судьбе Шоцикаса парадоксальна не одна только дол-
говечность его спортивной славы; с парадоксами, говоря
о нем, сталкиваешься чуть ли не на каждом шагу.
Прежде всего великий тяжеловес, казалось, совершенно
не ощущал на ринге своего веса. Боксируя с такими гиган-
тами (и в переносном и в прямом смысле), как Королев, Но-
восардов, Лнннамяги, Юрченко, он всегда оставался быстрым,
подвижным как ртуть. Могучие удары сочетались у него
с неожиданной легкостью н стремительностью передвижений,
удивлявшими порой не только боксеров-средневесов, но н му-
хачей. Недаром многие зарубежные тренеры были вынужде-
ны готовить своих тяжей специально «под Шоцикаса», спра-
ведливо считая, что у творца новой тактико-технической шко-
лы обычным оружием боя не выиграешь.
Но если победы Шоцикаса принимались как должное, то
те его немногие поражения, без которых на ринге, видимо,
никому не обойтись, буквально потрясали болельщиков.
301
И опять же не чем иным, как все той же парадоксальностью!
Выигрывая у сильнейших, он проигрывал... слабейшим.
1951 год. Хельсинки. Спортивный зал «Мессухалли».
Третьеразрядный южноафриканский боксер Ниман ждет
в центре рннга начала боя. Шоцнкас протягивает руки, что-
бы обменяться традиционным рукопожатием, и получает
в ответ страшный удар в челюсть. Советский боксер в грогги,
ио судья матча Галлахер делает вид, что ничего особенного
не произошло, н даже не открывает счета. Ниман бьет вто-
рично. Нокаут.
1955 год. Москва. Спортивный зал «Крылья Советов».
Земляк Шоцикаса Юшкенае без какой-либо тени надежды
проигрывает подряд второй раунд. Оглушенный каскадом уда-
ров, он непрерывно клинчует. Вдруг на выходе из очередного
клинча Юшкенае вслепую, глядя себе под ноги, посылает
откуда-то из-под колен свою правую... Случайный, пущенный
наугад удар попадает точно в центр подбородка Шоцнкаса.
Нокаут.
Ни Юшкенае, ни тем более Ниман при нормальном раз-
витии событий не могли даже и мечтать о подобном исходе
поединков с лучшим тяжеловесом любительского мирового
ринга, но... такова уж боксерская судьба Шоцикаса — пара-
доксы! Талантливейший боксер, как шутят любители бокса,
освободился от них только тогда, когда снял боевые перчат-
ки и стал тренером. За последние годы Шоцнкас подготовил
целую плеяду блестящих боксеров, таких, как Тамулис, Чепу-
лис, Зурза и другие. А когда талантливый боксер становит-
ся талантливым тренером — это только естественно.
Варшава. Первенство Европы 1953 года
Командные результаты
1.	Польша — 52 очк.
2.	СССР — 39,5 очк.
3.	ФРГ — 22,5 очк.
Личные результаты
Наилегчайшнй вес
(до 51 кг)
1. Г. Кукер (Польша)
2. Ф. Майдлох (Чехослова-
кия)
3—4. А. Булаков (СССР),
А. Спано (Италия)
Легчайший вес
(до 54 кг)
1. 3. Стефанюк (Польша)
2. Б. Степанов (СССР)
3—4. Г. Мандряну (Румыния),
Д. Мак-Нелли (Ирландия)
Полулегкий вес
(до 57 кг)
1. ГО. Кружа (Польша)
2. А. Засухин (СССР)
3—4. Г. Мелннг (ФРГ),
Б. Редль (Югославия)
Легкий вес
(до 60 кг)
1. В. Енгибарян (СССР)
2. И. Юхас (Венгрия)
3—4. П. Нииниувори (Фин-
ляндия), А. Анткевич
(Польша)
Первый полусредний вес
(до 63,5 кг)
1. Л. Дрогош (Польша)
2. Т. Мнллнган (Ирландия)
3—4. Ф. Амбруш (Румыния),
К. Сакач (Венгрия)
Второй полусредний вес
(до 67 кг)
1. 3.- Хихла (Польша)
2. С. Щербаков (СССР)
3—4. Г. Флеминг (Бельгия),
Н. Линка (Румыния)
Первый средний вес
(до 71 кг)
1. Б. Уэллс (Англия)
2. М. Реш (ФРГ)
3—4. Б. Тншин (СССР), Пет-
шиковский (Польша)
Второй средний вес
(до 75 кг)
1. Д. Вемхеннер (ФРГ)
2. Б. Коутны (Чехословакия)
3—4. Д. Бартон (Англия),
С. Шелин (Швеция)
303
Полутяжелый вес
(до 81 кг)
1. Ч. Ннцтшке (ГДР)
2. Т. Гжеляк (Польша)
3—4. М. Пфнрман (ФРГ),
Ю. Егоров (СССР)
Тяжелый вес
(свыше 81 кг)
1. А. Шоцнкас (СССР)
2. Б. Венгжиияк (Польша)
3—4. К. Шрайбауэр (ФРГ),
Ч. Крнзманич (Югославия)
Берлин. Первенство Европы 1955 года
Командные результаты
1.	СССР —29 очк.
2.	ФРГ — 26 очк.
3.	Польша — 21 очк.
Личные результаты
Нанлегчайшнй вес
1. Э. Базель (ФРГ)
2. М. Добреску (Румыния)
3—4. Г. Кукер (Польша),
В. Береидт (ГДР)
Легчайший вес
1. 3. Стефанюк (Польша)
2. Б. Степанов (СССР)
3—4. Б. Шварц (ФРГ),
Д. Хеллебюк (Бельгия)
Полулегкий вес
1. Т. Никколс (Англия)
2. А. Засухнн (СССР)
3—4. Г. Мелииг (СССР),
П. Хамалайнен (Финлян-
дия)
Легкий вес
1. Г. Куршат (ФРГ)
2. А. Мустафа (Египет)
3—4. А. Лукич (Югославия),
П. Раутлайнен (Финлян-
дия)
Первый полусредний вес
1. Л. Дрогош (Польша)
2. П. Будаи (Венгрия)
3—4. В. Енгибарян (СССР),
X. Петерсен (Дания)
Второй полусредний вес
1. Н. Гаргаио (Англия)
2. Ф. Аннекс (Франция)
3—4. П. Шавлянский (Югосла-
вия), Н. Линка (Румыния)
Первый средний вес
1. 3. Петшиковский (Польша)
2. К. Джанерян (СССР)
3—4. Р. Кароли (ГДР),
М. Пижу (Франция)
304
Второй средний вес
1. Г. Шатков (СССР)
2. С. Шелин (Швеция)
3—-4. Б. Коутны (Чехослова-
кия), Д. Вемхеннер (ФРГ)
Полутяжелый вес
1. Э. Шеппнер (ФРГ)
2. Ч. Ннцтшке (ГДР)
3—4. И. Торма (Чехослова-
кия), И. Панунци (Италия)
Тяжелый вес
1. А. Шоцнкас (СССР)
2. X. Внттерпггейн (ФРГ)
3—4. Н. Магнетто (Франция),
А. Нетука (Чехословакия)
Прага. Первенство Европы 1957 года
Командные результаты
1.	СССР —31,5 очк.
2.	Польша -гт 26 очк.
3.	ФРГ —24,5 очк.
Личные результаты
Наилегчайший вес
1. М. Хомберг (ФРГ)
2. М. Добреску (Румыния)
3—4. Р. Либер (Франция),
Т. Девис (Уэльс)
Легчайший вес
1. О. Григорьев (СССР)
2. Д. Пиовесан (Италия)
3—4. П. Гошка (ФРГ),
И. Моррисей (Шотландия)
Полулегкий вес
1. Д. Велинов (Болгария)
2. М. Ситри (Италия)
3—4. В. Сафронов (СССР),
П. Бочарский (Польша)
Легкий вес
1. К. Паздзиор (Польша)
2. О. Мякки (Финляндия)
3—4. Д. Кидд (Шотландия),
X. Херпер (ФРГ)
Первый полусредний вес
1. В. Енгибарян (СССР)
2. В. Ивануш (Чехословакия)
3—-4. А. Лукич (Чехослова-
кия), 3. Мнлявский (Польша)
Второй полусредний вес
1. М. Граусе (ФРГ)
2. Л. Потезнл (Австрия)
3—4. Ю. Громов (СССР),
Ф. Тенд (Ирландия)
20 В. Попенченко
305
Первый средний вес
1. Д. Бенвенутти (Италия)
2. Т. Валасек (Польша)
3—4. И. Соболев (СССР),
Р. Кароли (ГДР)
Второй средний вес
1. 3. Петшиковский (Польша)
2. Д. Яковлевич (Югославия)
3—4. П. Ннккель (ГДР),
К. Шенберг (ФРГ)
Полутяжелый вес
1. Г. Негриа (Румыния)
6. П. Станков (Болгария)
3—4. М. Чабайска (Венгрия),
А. Ципр (Чехословакия)
Тяжелый вес
1. А. Абрамов (СССР)
2. В. Мариуцан (Румыния)
3—4. И. Немец (Чехослова-
кия), А. Давидович (Юго-
славия)
Люцерн. Первенство Европы 1959 года
Командные результаты
1.	Польша — 38 очк.
2.	СССР —33 очк.
3.	Италия — 20,5 очк.
Личные результаты
Наилегчайшнй вес
1. М. Хомберг (ФРГ)
2. Д. Терек (Венгрия)
3—4. В. Стольников (СССР),
А. Мак-Глеан (Ирландия)
Легчайший вес
1. X. Рашер (ФРГ)
2. О. Григорьев (СССР)
3—4. М. Мнтровнч (Югосла-
вия), 3. Завадский (Поль-
ша)
Полулегкий вес
1. Е. Адамский (Польша)
2. П. Гошка (ФРГ)
3—4. А. Юнкер (Франция),
О. Тус (Турция)
Легкий вес
1. О. Мякки (Финляндия)
2. Д. Велинов (Болгария)
3—4. Ф. Кельнер (Венгрия),
И. Михалик (Румыния)
Первый полусредний вес
1. В. Енгибарян (СССР)
2. П. Бранди (Италия)
3—4. И. Юхас (Венгрия),
Р. Кениг (Австрия)
306
Второй полусредний вес
1. Л. Дрогош (Польша)
2. К. Росси (Италия)
3—4. Б. Гузе (ГДР), X. Перри
(Ирландия)
Первый средний вес
1. Д. Бенвенуттн (Италия)
2. Г. Дампц (Польша)
3—4. Д. Яковлевич (Югосла-
вия), И. Соболев (СССР)
Второй средний вес
1. Г. Шатков (СССР)
2. Т. Валасек (Польша)
3—4. Г. Маккой (Ирландия),
Г. Скотт (Англия)
Полутяжелый вес
1. Д. Петшиковский (Польша)
2. Г. Негриа (Румыния)
3—4. Л. Сенькин (СССР),
Д. Сарауди (Италия)
Тяжелый вес
1. А. Абрамов (СССР)
2. Д. Томас (Англия)
3—4. В. Енджеевский (Поль-
ша), И. Немец (Чехослова-
кия)
Белград. Первенство Европы 1961 года
Командные результаты
1.	СССР — 50 очк.
2.	Италия — 22,5 очк.
3.	Польша — 22,5 очк.
Личные результаты
Наилегчайший вес
1. П. Вакка (Италия)
2. В. Стольников (СССР)
3—4. Ф. Шерве (Швейцария),
О. Бабиаш (ГДР)
Легчайший вес
1. С. Сивко (СССР)
2. П. Гутман (Польша)
3—4. Н. Пуйю (Румыния),
П. Дзампарнни (Италия)
Полулегкий вес
1. Ф. Тэйлор (Англия)
2. А. Засухнн (СССР)
3—4. X. Шульц (ГДР), К. Ге-
оргии (Румыния)
20®
307
Легкий вес
1. Р. Мактаггарт (Шотландия)
2. П. Бенедек (Югославия)
3—4. Я. Кайди (Венгрия),
Г. Какошкин (СССР)
Первый полусредний вес
1. А. Туминьш (СССР)
2. П. Мехович (Югославия)
3—4. П. Коссентиио (Фран-
ция), М, Каспшнк (Поль-
ша)
Второй полусредний вес
1. Р. Тамулис (СССР)
2. М. Мейер (Швейцария)
3—4. Я. Жосселен (Франция),
И. Маккензи (Шотландия)
Первый средний вес
1. В. Лагутин (СССР)
2. Г. Найдель (ГДР)
3—4. В. Бадя (Румыния),
Э. Шихт (ФРГ)
Второй средний вес
1. Т. Валасек (Польша)
2. Е. Феофанов (СССР)
3—4. Д. Яковлевич (Югосла-
вия), Ф. Фрауэнлоб (Авст-
рия)
Полутяжелый вес
1. Г. Сарауди (Италия)
2. Г. Негриа (Румыния)
3—4. П. Юзефович (Польша),
И. Бодэль (Англия)
Тяжелый вес
1. А. Абрамов (СССР)
2. Б. Пенна (Италия)
3—4. 3. Гугневич (Польша),
Г. Зигмунд (ГДР)
Москва. Первенство Европы 1963 года
Командные результаты
1.	СССР — 62 очк.
2.	Италия — 24 очк.
3.	Румыния — 17,5 очк.
Личные результаты
Наилегчайшнй вес
1. В. Быстров (СССР)
2. С. Панайотов (Болгария)
3—4. П. Вакка (Италия),
К. Чука (Румыния)
Легчайший вес
1. О. Григорьев (СССР)
2. Б. Петрич (Югославия)
3—4. Р. Позер (ГДР), Н. Пуйю
(Румыния)
308
Полулегкий вес
1. С. Степашкин (СССР)
2. Д. -
3—4.
Джнрдженти (Италия)
Е. Адамский (Польша),
Олтяну (Румыния)
Легкий вес
Кайди (Венгрия)
Ннконоров (СССР)
А. Халонен (Финлян-
дия), Дж.
Первый
1. Е. Кулей
2. А. Тумииып (СССР)
3—-4. Б. Аркари (Италия),
Г. Дитер (ФРГ)
Второй полусредний вес
1. Р. Тамулис (СССР)
2. С. Бертини (Италия)
3—4. Я. Кальман (Венгрия),
Б. ~
1. Я.
2. Б.
3—4.
Сабри (Италия)
полусредний
(Польша)
Первый средний вес
1. Б. Лагутин (СССР)
2. А. Уайпер (Шотландия)
3—4. “
В. Бадя (Румыния),
3. Олеш (ГДР) /
Второй средней вес
 
Попенченко/ (СССР)
 
Моня (Румыния)
Э.	о (ФРГ),-
3.
1.
2.
3
1. В.
2. И.
3—4.
Д-
Яковл
И.
А.
осло-
ранция)
(Югосла

Немечек (Чехословакия)
2.
3—4.
Д.
ословакия)
брамоХ (СССР)
К. Дегёнхард (ГДР),
Канэ (Италия)
Берлин, Первенство Европы 1965 года
Командные результаты
1.	СССР —56 очк.
2.	Польша — 30,5 очк.
3.	Румыния — 17,5 очк.
Личные результаты
Нанлегчайший вес
1. Г. Фрейштадт (ФРГ)
2. X. Скшипчак (Польша)
3—4. Д. Макклоски (Шотлан-
дия), К. Чука (Румыния)
Легчайший вес
1. О. Григорьев (СССР)
2. Я. Галонзка (Польша)
3—4. X. Рашер (ФРГ), Н. Ги-
жу (Румыния)
309
Полулегкий вес
1. С. Степашкин (СССР)
2. Б. Бендиг (Польша)
3—4. К. Буханан (Шотлан-
дия), В. Хюбнер (ГДР)
Легкий вес
1. В. Баранников (СССР)
2. Ю. Груздень (Польша)
3—4. Д. Маккурт (Шотлан-
дия), В. Антониу (Румы-
ния)
Первый полусредний вес
1. Е. Кулей (Польша)
2. Д. Расмуссен (Дания)
3—4, И. Михалик (Румыния),
Э. Фазолли (Италия)
Второй полусредний вес
1. Р. Тамулис (СССР)
2. Л. Патруно (Италия)
3—4. Д. Дан (ГДР), В. Куче-
ра (Чехословакия)
Первый средний вес
1. В. Агеев (СССР)
2. А. Дойчев (Болгария)
3—4. А. Шнедль (Австрия),
М. Касатти (Италия)
Второй средний вес
1. В. Попенченко (СССР)
2. У. Робинсон (Англия)
3—4. В. Тродлер (ГДР),
Л. Словакевнч (Польша)
Полутяжелый вес
1. Д. Позняк (СССР)
2. П. Гербер (ФРГ)
3—4. Б. Андерс (ГДР),
Б, Хорлаг (Швейцария)
Тяжелый вес
1. А. Изосимов (СССР)
2. К. Пандов (Болгария)
3—4. Д. Рыбанский (Чехосло-
вакия), Е. Сенаши (Венг-
рия)
Рим. Первенство Европы 1967 года
Командные результаты
1.	Польша — 31 очк.
2.	СССР —29,5 очк.
3.	Румыния — 26 очк.
Личные результаты
Наилегчайший вес
1. X. Скшнпчак (Польша)
2. К. Чука (Румыния)
3—4. П. Горбатов (СССР),
А. Ядигар (Турция)
Легчайший вес
1. Н. Гижу (Румыния)
2. X. Рашер (ФРГ)
3—4. П. Савов (Болгария),
Я. Галонзка (Польша)
310
Полулегкий вес
1. Р. Петек (Польша)
2. А. Татар (Турция)
3—4. А. де Суза (Франция),
С. Михайлов (Болгария)
Легкий вес
1. Ю. Грудзень (Польша)
2. С. Вуин (Югославия)
3—4. П. Дункель (ГДР).
И. Дьюла (Венгрия)
Первый полусредний вес
1. В. Фролов (СССР)
2. Е. Кулей (Польша)
3—4. Я. Кайди (Венгрия),
Г. Типольд (ГДР)
Второй полусредний вес
1. Б. Немечек (Чехословакия)
2. М. Вольке (ГДР)
3—4. И. Ходошан (Румыния),
И. Гали (Венгрия)
Первый средний вес
1. В. Агеев (СССР)
2. К. Стахурский (Польша)
3—4. Б. Стантиен (Чехослова-
кия), И. Ковачи (Румы-
ния).
Второй средний вес
1. М. Касатти (Италия)
2. А. Киселев (СССР)
3—4. А. Хейлук (Чехослова-
кия), М. Кивар (Румыния)
Полутяжелый вес
1. Д. Позняк (СССР)
2. П. Гербер (ФРГ)
3—4. К. Пинто (Италия),
И. Моня (Румыния)
Тяжелый вес
1. М. Баруцци (Италия)
2. Ч. Боддингтон (Англия)
3—4. К. Пандов (Болгария),
X. Шлегель (ГДР)
Хельсинки. XV Олимпийские игры. 1952 год
Наилегчайший вес
1. Н. Брукс (США)
2. Э. Базель (ФРГ)
3—4. А. Булаков (СССР),
В. Тоуэлл (ЮАР)
Легчайший вес
1. П. Хамаляйнен (Финлян-
дия)
2. Д. Макнелли (Ирландия)
3—4.	Канк (Ю. Корея),
Г. Гарбузов (СССР)
Полулегкий вес
1. Ю. Захара (Чехословакия)
2. С. Капрари (Италия)
3—4. Т. Вентайя (Франция),
Л. Лейшинг (ЮАР)
Легкий вес
1. А. Бологнези (Италия)
311
2. А. Анткевич (Польша)
3—4. Г. Фиат (Румыния),
Е. Пакконен (Финляндия)
Первый полусредний вес
1. Ч. Адкинс (США)
2. В. Меднов (СССР)
3—4. Б. Визинтини (Италия),
Е. Малениус (Финляндия)
Второй полусредний вес
1. 3. Хихла (Польша)
2. С. Щербаков (СССР)
3—4. О. Юргенсен (Дания),
Г. Хайдеман (ФРГ)
Первый средний вес
1. Л. Папп (Венгрия)
2. Б. Шальквик (ЮАР)
3—4. Е. Херрера (Аргентина),
Б. Тишин (СССР)
Второй средний вес
1. Ф. Паттерсон (США)
2. В. Тица (Румыния)
3—4. С. Шолин (Швеция),
Б. Николов (Болгария)
Полутяжелый вес
1. Н. Ли (США)
2. А. Паценза (Аргентина)
3—4. X. Сильяндер (Финлян-
дия), А. Перов (СССР)
Тяжелый вес
1. Д. Сандерс (США)
2. И. Юханссон (Швеция)
3—4. А. Ниман (ЮАР),
И. Коски (Финляндия)
Мельбурн. XVI Олимпийские игры. 1956 год
Паилегчайший вес
1. Т. Спинкс (Англия)
2. М. Добреску (Румыния)
3—4. Д. Колдуэлл (Ирлан-
дия), Р. Либер (Франция)
Легчайший вес
1. В. Берендт (ГДР)
2. Сун Чунг Сон (Ю. Корея)
3—4. Ф. Гилрой (Ирландия),
К. Барриентос (Чили)
Полулегкий вес
1. В. Сафронов (СССР)
2. Т. Никколс (Англия)
3—4. Г. Недзвездкий (Поль-
ша), П. Хамалайнен (Фин-
ляндия)
Легкий вес
1. Р. Мактаггарт (Англия)
2. Г. Куршат (ФРГ)
3—4. А. Лагетко (СССР),
А. Бирн (Ирландия)
Первый полусредний вес
1. В. Енгибарян (СССР)
2. Ф. Ненчи (Италия)
3—4. X. Лоубшер (ЮАР),
К. Думитреску (Румыния)
312
1. Н.
2. Ф.
3—4.
Н.
Второй полусредний вес
Линка (Румыния)
Тейдт (Ирландия)
К. Хогарт (Австралия),
Гаргано (Англия)
2. Г. Тапиа (Чили)
3—4. В. Залазар (Аргентина),
Ж. Жапрон (Франция)
Первый средний вес
1. Л. Папп (Венгрия)
2. Д. Торрес (США)
3—4. 3. Петшиковский (Поль-
ша), Д. Маккормик (Анг-
лия)
Полутяжелый вес
Д. Бойд (США)
Г. Негриа (Румыния)
3—4 Р. Мураускас (СССР),
К. Лукас (Чили)
1.
2.
1.
Второй средний вес
Г. Шатков (СССР)
л.
2.
3
2.
3—4.
Д-
(Аргенти-
ггарт (Апг-
та
Тяжелый вес
Т. Радемахер (СШ
Мухин (ССС
Д. Бекке
Боццано
Рим. XVII Олимпийские
Наилегчайший вес
Д. Терек (Венгрия)
С. Сивко (СССР)
3—4. К. Танабе (Япония),
А. Эль-Гуинди (ОАР)
Легчайший вес
1. О. Григорьев (СССР)
2. П. Дзампарини (Италия)
3—4. О. Тэйлор (Австралия),
Б. Бендиг (Польша)
Полулегкий вес
1. Ф. Муссо (Италия)
2. Е. Адамский (Польша)
3—4. И. Лиммонен (Финлян-
дия), Ч. Мейер (ЮАС)
1.
2.
полусредний вес
емечек (Чехословакия)
. Квартей (Гана)
4. М. Касшпик (Польша),
К. Даниэле (США)
Второй полусредний вес
Д. Бенвенутти (Италия)
Ю. Радоняк (СССР)
(Англия),
1.
2.
3—4. Д. Ллойд
Л. Дрогош (Польша)
Легкий вес
1. К. Паздзиор (Польша)
Первый средний вес
1. Ч. Макклюр (США)
313
2. К. Босси (Италия)
3—4. Б. Лагутин (СССР),
Б. Фишер (Англия)
Второй средний вес
1. Э. Крук (США)
2. Т. Валасек (Польша)
3—4. Е. Феофанов (СССР),
И. Моня (Румыния)
Полутяжелый вес
1. К. Клей (США) М Дли
2. 3. Петшиковский (Польша)
3—4. Д. Сарауди (Италия),
А. Мадиган (Австралия)
Тяжелый вес
1. Ф. де Пикколи (Италия)
2. Д. Беккер (ЮАС)
3—4. И. Немец (Чехослова-
кия), Г. Зигмунд (ГДР)
Токио. XVIII Олимпийские игры. 1964 год
Наилегчайший вес
1. Д. Атцори (Италия)
2. А. Олех (Польша)
3—4. С. Сорокин (СССР),
Р. Кармоди (США)
Легчайший вес
1. Т. Саку рай (Япония)
2. Шо Чо Чунг (Ю. Корея)
3—4. X. Мендоза (Мексика),
В. Родригес (Уругвай)
Полулегкий вес
1. С. Степашкин (СССР)
2. А. Виллануэва (Филиппины)
3—4.	Ч. Браун (США),
X. Шульц (ОГК)
Легкий вес
1. Ю. Грудзень (Польша)
2. В. Баранников (СССР)
3—4.	Р. Харрис (США),
Д. Маккурт (Ирландия)
Первый полусредний вес
1. Е. Кулей (Польша)
2. Е. Фролов (СССР)
3—4. Э. Блэй (Гана), X. Галиа
(Тунис)
Второй полусредний вес
1. М. Каспшик (Польша)
2. Р. Тамулис (СССР)
3—4. П. Пурхонен (Финлян-
дия), С. Бертини (Италия)
Первый средний вес
1. Б. Лагутин (СССР)
2. Ж. Гонзалес (Франция)
3—4. Н. Майгум (Нигерия),
И. Гжешяк (Польша)
Второй средний вес
1. В. Попенченко (СССР)
2. Э. Шульц (ОГК)
3—4. В. Валле (Италия),
Т. Валасек (Польша)
314
Полутяжелый вес
1.	К. Пинто (Италия)
2.	А. Киселев (СССР)
3—4. А. Николов (Болгария),
3.	Петшиковский (Польша)
Тяжелый вее
1. Д. Фреззер (США)
2. Г. Хубер (ОГК)
3—4. Д. Росс (Италия)
В. Емельянов (СССР)
Мехико. XIX Олимпийские игры. 1968 год
Первый наилегчайший вес
1. Ф. Родригес (Венесуэла)
2. Конг Е Ле (Ю. Корея)
3—4. X. Марблей (США),
X. Скшипчак (Польша)
Второй наилегчайший вес
1. Р. Дельгадо (Мексика)
2. А. Олех (Польша)
3—4. С. де Оливейра (Брази-
лия), Л. Рвабвого (Уганда)
Легчайший вес
1. В. Соколов (СССР)
2. Э. Мукванга (Уганда)
3—4. Е. Мориока (Япония),
Сун Кил Чан (Ю. Корея)
Полулегкий вес
1	А. Рольдан (Мексика)
2	. А. Робинсон (США)
(лишен серебряной медали
ввиду дисквалификации)
3—4. Ф. Варуинги (Кения),
И. Михайлов (Болгария)
Легкий вес
1.	Р. Харрис (США)
2.	Ю. Грудзень (Польша)
3—4. К. Кутов (Румыния),
3.	Виджин (Югославия)
Первый полусредний вес
1. Е. Кулей (Польша)
2. Э. Регефейрос (Куба)
3—4. А. Нильсон (Финлян-
дия), Д. Веллингтон (США)
Второй полусредний вес
1. М. Вельке (ГДР)
2. Ж. Бессала (Камерун)
3—4. В. Мусалимов (СССР),
М. Гилотти (Аргентина)
Первый средний вес
1. Б. Лагутин (СССР)
2. Р. Гарбей (Куба)
3—4. Д. Бэлдуин (США),
Г. Мейер (ФРГ)
315
Второй средний вес
1. К. Финнеган (Англия)
2. А. Киселев (СССР)
3—4. А. Сарагоса (Мексика),
А. Джонс (США)
Полутяжелый вес
1. Д. Позняк (СССР)
2. И. Моня (Румыния)
3—4. Г. Станков (Болгария),
С. Драган (Польша)
Тяжелый вес
1. Д. Формен (США)
2. И. Чепулис (СССР)
3—4. Д. Бамбини (Италия),
И. Роча (Мексика)
ДЛЯ ЗАМЕТОК
ДЛЯ ЗАМЕТОК
Один на один г
Силуэты детства
Первый шаг
Делать себя .. .
Если однажды...
В тени созвездия
Дебюты боя . .
Каждый, кто хочет
С эскортом : :
Прилагательные бо
СОДЕРЖАНИЕ
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.	Европа-63 . . .
12.	И медные трубы
13.	Эпилог ....
14.	Азбука большого б
152
169
188
221
263
290
Попенченко Валерий Владимирович,
И ВЕЧНО БОЙ... М., «Молодая гвардия»,
1968.
320 с., С илл.
7АЗ.З
Редактор М. Лаврик
Художник В. Сафронов
Ху дож. редактор Л. Белов
Техн, редактор В, Майоров
Сдано в набор 3/VII 1968 г. Подписано к печа-
ти 21/XI 1968 г. А04713. Формат 70Х108732-
Бумага типографская № 2. Печ. л. 10 (усл.
14) + 8 вкл. Уч.-изд. л. 12,7. Тираж 80 000 экз.
Цена 42 коп., в переплете 51 коп. Т. П. 1968 г.,
№ 247. Заказ 890.
Типография изд-ва ЦК ВЛКСМ «Молодая гвар
дия», Москва, А-30, Сущевская, 21.
До боя — секунды. Позади — годы тренировок.


Пора на ринг.
Так был «раскрыт» Ион Моня... Удар...
Румын «сел» на пол и...
...остался в ногах нового чемпиона Европы.
Валасек — второй справа. Но пока... рукопожатие
капитанов: Попенченко — Петшиковский.
Начали... Какой ты сейчас. Валасек?
Опять что-то задумал...
Разберемся...
Свинг слева? Знакомо.
В углу Валасек как рыба о воде.
Финт правой. Валасек не понял...

Ну что ж, поздравь меня с трудной победой и...
до новых встреч!