/
Author: Миллер Ж.-А.
Tags: литература литературоведение художественная литература лакан интеллектуальный стимул
ISBN: 978-9934-8559-5-5
Year: 2017
Text
жак-ален миллер 11 введение в клинику лакановского психоанализа
OFF-UNIVERSITY
OFF-UNIVERSITY
Жак-Ален Миллер
Введение
в клинику
лакановского
психоанализа
Девять испанских лекций
логос/гнозис
МОСКВА 2017
УДК 82
ББК84
Жак-Ален Миллер
Введение в клинику лакановского психоанализа.
Девять испанских лекций
М: Издательство "Логос"/ Тнозис", проект letterra.org,
2017. - 184 стр. Пер. с исп. - Н. Муравьева.
В своей книге «Введение в клинику лакановского
психоанализа» Жак-Ален Миллер, редактор издания «Семинара» Жака
Лакана и со-основатель École de la Cause freudienne и World
Association of Psychoanalysis, блистательно разбирает лаканов-
скую ориентацию аналитического прочтения симптомов и
работы с ними. По авторской характеристике: «Комментировать
тексты Лакана - настоящее удовольствие. Они построены таким
виртуозно продуманным, тщательным образом, что каждое
слово в них на своём месте. Это как комментировать поэзию: его
высказывания требуют от читателя такого же внимания и
чуткости; чтобы их понять, нужно увидеть структуру, их
организующую. Кроме того, в чтении Лакана есть и другой
интеллектуальный стимул: его тексты сначала кажутся немного тёмными,
непонятными, и поэтому их пояснение и разбор производят, так
сказать, добавочное наслаждение. Поэтому я всегда
комментирую Лакана в несколько игровой манере. Надо развлекаться,
разбирая его тексты, изобретать, задаваться вопросами... Знание
не должно быть скорбным».
Лекции переведены © Н. Муравьевой по изданию:
Miller, Jacques-Alain. Introduction a la Cltnica Lacaniana.
Conferencias en Espana. Barcelona: Escuela Lacaniana de
Psicoanâlisis, RBA Libros, 2006.
Научная редакция перевода - к.п.н. А. Максимов.
Редактура - И. Метревелиу М. Страхов.
©Jacques-Alain Miller, 2017
ISBN 978-9934-8559-5-5
© Настоящее издание - издательство -«Логос»/«Гнозис», 2017.
Содержание:
Вступление
Введение
/. Два измерения психоаналитического опыта
симптом и фантазм (1982)
IL Страсть невротика (1986)
III. К вопросу о психозе:
симптом и фантазм (1983)
IV. Вопрошатели (1984)
V. Вклад обсессивных пациентов
в открытие бессознательного (1989)
VI. О феноменах любви и ненависти
в психоанализе (1992)
VII. Семейное в бессознательном (1993)
VIII. Истинное, ложное и остальное (1994)
IX. Бессознательное s толкователь (1995)
Вступление
Книга, которую вы держите в руках, представляет собой
первое русскоязычное введение в клинику лакановско-
го психоанализа Мы рады представить нашим читателям
девять текстов из цикла испанских лекций Жака-Алена
Миллера, французского психоаналитика и создателя
Всемирной Психоаналитической Ассоциации.
Этот первый сборник работ Жака-Алена Миллера на
русском языке является для нас важным событием по
нескольким причинам. Начнем с того, что из всех своих
учеников Жак Лакан еще в 1965 году выбирает именно
Жака-Алена Миллера в качестве составителя и редактора
текстов своих знаменитых семинаров. Кроме того, с 1981 года
и по сей день именно комментарии Миллера помогают нам
разбираться в положениях лакановского учения и
ориентируют работу Школ Фрейдова поля во всем мире, а также
служат компасом в клинической работе множества
аналитиков лакановской ориентации. И, что особенно важно для
нашего русскоязычного сообщества, в 2010 году Миллер
проводит первое Ателье «Лакан в России» под названием
«Опыт психоанализа», предложив нам сразу же окунуться
в саму суть лакановской клиники. Одиннадцать
русскоговорящих анализантов получили возможность представить
на публике свидетельства своего личного психоанализа, за
которыми следовала оживленная дискуссия с
неожиданными и точными комментариями Жака-Алена Миллера.
Итак, благодаря такому яркому началу, вызвавшему у
публики большой резонанс, Ателье «Лакан в России» стало
ежегодным событием, организуемым Новой Лакановской
Школой и ее российскими представителями,
позволяющим коллегам со всей России продолжать разбираться в
клинике Жака Лакана.
Важность этого первого сборника для нас состоит еще
и в том, что его не существует даже на французском
языке. Как и в свое время Жак Лакан, Жак-Ален Миллер с
7
большой осторожностью относится к публикации своих
текстов на своем родном языке, поэтому наше
русскоязычное издание обязано своим появлением нашему коллеге,
Висенте Паломере, психоаналитику из Барселоны и члену
Школы Фрейдова Дела - именно он собрал в одном томе
и опубликовал испанские лекции Миллера на испанском
языке. Однако, главную благодарность мы выражаем
Надежде Муравьевой и Арсению Максимову за прекрасный
перевод с испанского языка, который позволит русскому
читателю насладиться необыкновенным в своей простоте
и точности стилем, присущим каждому выступлению
Жака-Алена Миллера.
Мы также благодарим издательство «Логос»/«Гнозис» и
его главу Олега Никифорова - главного издателя
семинаров Жака Лакана на русском языке, - за реализацию
публикации первого сборника текстов Жака-Алена Миллера,
продолжающих и развивающих лакановское учение.
Даниэль Руа, представитель Новой Лакановской Школы и
Всемирной Психоаналитической Ассоциации в Восточной Европе
Инга Метревели, член Новой Лакановской Школы и Всемирной
Психоаналитической Ассоциации
ВВЕДЕНИЕ:
от Гранады до Петербурга
Мне чрезвычайно приятна эта возможность написать
несколько предваряющих слов к первой книге Жака-
Алена Миллера на русском языке. Речь идёт о девяти
лекциях, прочитанных им в разных городах Испании
в конце прошлого века. Эти лекции вошли в изданный
мною в 2006 году том под названием «Введение в лака-
новскую клинику. Лекции в Испании».
Идея переводить Миллера с испанского читателю
может показаться странной, однако для этого есть не одна
веская причина. Лекции эти были прочитаны именно на
испанском, и большинство из них никогда не издавались на
родном языке автора. Вообще надо сказать, что испанский
- это очень важный язык для лакановского психоанализа.
В наши дни присутствие психоаналитического дискурса
ощутимее всего в Аргентине и других странах Латинской
Америки, где лакановская ориентация имела такой бурный
успех во многом благодаря особым отношениям Миллера
с языком Сервантеса. Кстати, знаменитые курсы Миллера
тоже публикуются именно по-испански, а не
по-французски. Поэтому путь ко многим его трудам неминуемо лежит
через испанский язык.
Теперь несколько слов о самом авторе. Всем уже
хорошо известно, что стиль Жака-Алена Миллера славится
ясностью и простотой: его речь не похожа на речь оракула,
она не стремится ни ошеломить, ни быть загадочной, она
скорее доставляет удовольствие своей доказательностью.
Помню, 28 октября 1990 года в прекрасной Гранаде
Миллер сказал: «Я счастлив. Есть очень мало вещей, способных
принести мне столько интеллектуальной радости, сколько
мне даёт комментирование текстов Лакана. Это настоящее
удовольствие. Его тексты построены таким виртуозно
продуманным, тщательным образом, что каждое слово в них на
9
своём месте. Это как комментировать поэзию: его
высказывания требуют от читателя такого же внимания и чуткости;
чтобы их понять, нужно увидеть структуру, их
организующую. Кроме того, в чтении Лакана есть и другой
интеллектуальный стимул: его тексты сначала кажутся немного
тёмными, непонятными, и поэтому их пояснение и разбор
производят, так сказать, добавочное наслаждение. Поэтому
я всегда комментирую Лакана в несколько игровой манере.
Надо развлекаться, разбирая его тексты, изобретать,
задаваться вопросами... Знание не должно быть скорбным».'
Сейчас, тридцать шесть лет спустя цитируя эти слова,
я нашёл в YouTube видео лекции Миллера в
Санкт-Петербурге. Её название «От мужчины к женщине: что есть
наслаждение?». Посмотрев её, я подумал, что эта лекция в
России - адресованная аудитории, состоящей из
студентов и профессоров философии - показывает, что лаканов-
ская ориентация - это особый способ задавать вопросы:
отправляясь от идеи, что «иррациональное» в человеке не
обусловлено биологией; его истоки и логика находятся в
другой плоскости. Лакановская ориентация - это, по сути,
рационализм, допускающий существование
бессознательного и наслаждения, двух понятий, которые только на
первый взгляд трудно включить в общепринятое
представление о разуме.
На примере этой петербургской лекции о наслаждении
прекрасно видно, что Миллер всегда с большим
вниманием относится к публике, которая его слушает. Так же и с
испанскими лекциями: каждая из них это своего рода
конструкция, строящаяся с участием публики под
императивом sapere aude, «дерзай знать», который даёт место la gay а
scienza, тому самому «весёлому знанию», о котором
Миллер говорил в Гранаде.
Собранные в этой книге лекции позволят
русскоязычному читателю разделить то удовольствие, с которым
Миллер развивает знакомые нам идеи, заставляет их
звучать по-новому, добавляет вариации, чтобы по максимуму
задействовать потенциал каждой темы и таким образом
прояснить, в чём состоит психоаналитическая практика.
i Miller J.-Α., "Introduction a la clinica lacaniana. Conferencias
en Espana", Barcelona, 2006, p. 249.
10
Задаваясь вопросами о том, что происходит между
психоаналитиком и пациентом, или какую позицию занимает
каждый по отношению к психоанализу, Миллер извлекает
из кажущейся очевидности то, что в ней оставалось
сокрытым, невыявленным.
И теперь мы, кому тридцать лет назад посчастливилось
попасть на лекции и семинары Миллера в Испании, можем
от души порадоваться за всех вас, кто откроет для себя эти
тексты на русском языке и убедится в их непреходящей
актуальности.
Висенте Паломера Лафорга, член Лакановской Школы
Психоанализа (ELP) и Мировой Психоаналитической Ассоциации
(AMP), бывший президент ELP и Европейской Федерации
Психоаналитических Школ, преподаватель Барселонской
Клинической Секции, куратор психоаналитической серии
издательства Gredos.
Перевод: Арсений Максимов
и
I.
Два измерения психоаналитического опыта:
симптом и фантазм (1982)
Очень важно различать эти два аспекта клинической
практики - симптом и фантазм, потому что именно к
ним относится знаменитая аксиома Лакана о том, что
бессознательное структурировано, как язык. На данный
момент меня занимает эта тема, как с теоретической, так
и с практической точки зрения, то есть, с одной
стороны, она занимает меня в моей собственной
аналитической практике, с другой же - речь идет о курсе, который
я читаю на клинической кафедре отделения
психоанализа в университете Париж VIII.
Можно было бы предположить, что
вышеупомянутая лакановская аксиома о бессознательном
представляет собою своеобразную матрицу, общую для всего
аналитического опыта. Схожим образом, в общем и
целом, было понято и само учение Лакана: оно в
одностороннем порядке отдает приоритет языку, означающему,
желанию.
Сегодня я хочу показать вам, что это не вся
правда о Лакане и его учении, он учит не только этому. В
течение последних двух лет я рассуждал о другом Лакане,
о том, который оставался в тени на протяжении
двадцати лет. Я размышлял о другом Лакане, не о том, который
был вульгарным образом понят как философствующий
об означающем в рамках психоаналитического опыта.
И в этом году я постараюсь продемонстрировать
это на примере того, что я называю «двумя измерениями
психоаналитического опыта» - на примере симптома и
фантазма. По моей гипотезе, связь между этими двумя
измерениями, именно проблемы этой связи, уже
тридцать лет представляют собой матрицу учения Лакана.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( I ) | β
Как функционирует
наша аналитическая практика
С одной стороны, в том, что касается феномена
симптома, мы склонны относить его к уровню
феноменологии аналитического опыта, к тому, что мы можем
увидеть, услышать, общаясь с пациентом. О своем
симптоме он говорит много. О симптоме он говорит,
жалуясь, и именно симптом заставляет его идти к аналитику.
Совсем по-другому дело обстоит с фантазмом.
Пациент не приходит к аналитику, чтобы
пожаловаться на фантазм. Все происходит прямо наоборот, так как
от фантазма он получает удовольствие. Это вам может
подтвердить любой аналитик. Этого наблюдения
достаточно, чтобы расположить фантазм и симптом в двух
разных плоскостях: плоскости удовольствия и
неудовольствия.
Такова наша аналитическая практика. Мы можем
сказать, что субъект, то есть пациент, прибегает к фан-
тазму в борьбе с собственным симптомом. Фантазм
служит ему утешением. Это заметил еще Фрейд; он вводит
понятие фантазма в психоанализ, объясняя, что фантазм
- это нечто воображаемое, к чему субъект обращается в
некоторых обстоятельствах, более или менее часто, и что
Фрейд в этом случае называет «грезами наяву». В таком
виде фантазм впервые врывается в аналитический
дискурс.
Упоминание того, что фантазму отводится роль
утешителя, мы находим в «Исследованиях истерии»
Фрейда и Брейера, когда знаменитая Анна О. говорит о
своем «личном театре». Это можно назвать
философическим утешением par excellence, утешением, которое
дает мастурбация. Когда мы читаем «Ребенка бьют», где
дан образчик аналитического описания фантазма, мы
видим, что в начале этой своей работы Фрейд проводит
параллель между фантазмом и удовлетворением через
мастурбацию, точнее говоря, наслаждением. Его мы мо-
|4 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
жем назвать фаллическим наслаждением, если, подобно
Лакану, мы будем понимать под этим удовлетворение,
доступное и мужчинам, и женщинам, - наслаждение,
отличное от наслаждения Другого.
Таким образом, фантазм доставляет субъекту
удовольствие, в то время как симптом заставляет его
страдать. Кроме того, в повседневной практике мы постоянно
сталкиваемся с тем, что субъект много
разглагольствует о своих симптомах, но о фантазмах - по
возможности умалчивает. Фрейд говорил, что может показаться
парадоксальным, что субъект может быть столь
многословен, рассуждая о своих снах, наслаждаться своими
оговорками и остротами, но о фантазме - молчок (или,
как говорят по-французски и на латыни «motus» - ни
слова, ни упоминания). Однако в самой феноменологии
аналитического опыта происходит инверсия фантазма и
симптома.
В случае обсессивного субъекта любопытно
наблюдать, что о своих затруднениях он говорит без
затруднений. И напротив, как заметил Фрейд, фантазм
обсессивного субъекта - самая сокровенная в мире вещь.
Есть у Фрейда небольшая работа, «Der Dichter und das
Phantasieren» (нем. «Художник и фантазирование»),
маленький текст, датированный декабрем 1907 года. Там
Фрейд ясно пишет: фантазм представляется субъекту
сокровищем, это его самое заветное достояние. Однако
нельзя то же самое сказать о симптоме.
Как же понять, выразить, представить в теории
столь явное клиническое различие? Здесь мы можем
сказать, что пациент стыдится своего фантазма. Это
так, потому что обычно фантазм вступает в
противоречие с моральными и этическими ценностями субъекта.
У невротика фантазм проявляет себя так, будто бы он
заимствован из перверсивного дискурса. В общих
чертах, фантазмы невротика - это фантазмы перверсивные,
однако это отнюдь не значит, что невротик - перверт,
все как раз наоборот. Но его фантазм заимствован из
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( I ) \ 5
перверсивного дискурса, взят из области наслаждения,
которое не есть собственное наслаждение обсессивного
пациента. Это объясняет, почему пациент фантазма
стыдится. Зачастую в психоаналитической практике можно
встретить феминистку с мазохистическим фантазмом
или гуманиста с фантазмами агрессивного толка.
Здесь наличествует некоторое противоречие между
так называемой этической позицией субъекта и фантаз-
матическим элементом, тем самым элементом, который
дисгармонирует с остальной частью невроза. В конце
второй части своей работы, которую мы считаем
образцовым аналитическим описанием фантазма, Фрейд
указывает на то, что обычно фантазм остается отделенным
от остального содержания невроза. Почему-то именно
об этом наблюдении аналитики зачастую не хотят
вспоминать. По моему мнению, эти слова Фрейда можно
истолковать так: фантазм находится в другом месте, чем
все прочие симптомы субъекта, фантазм отличается от
них. Фантазм мешает субъекту, затрудняет ему жизнь,
хотя в общем и целом субъект знает, что с ним следует
делать - получать от него удовольствие.
Машинерия фантазма
По одной из гипотез Лакана, фантазм похож на
механизм, превращающий наслаждение в удовольствие.
Это механизм обуздания наслаждения, так как по
инерции, сокрытой в наслаждении, оно становится в итоге
не удовольствием, а неудовольствием. Об этом говорит
Фрейд в своей работе «По ту сторону принципа
удовольствия». По ту сторону принципа удовольствия в
субъекте есть измерение наслаждения. Фантазм служит
средством возвращения этого «потустороннего» обратно в
измерение удовольствия.
Это, на мой взгляд, хорошо заметно в приведенном
Фрейдом описании игры в «fort-da». Здесь субъект так
\ g ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
же научается овладевать ситуацией посредством
механизма игры и в результате этой махинации получать
удовольствие. В вышеозначенной работе Фрейд
замечает, что, хотя взрослые - как кажется - уже не играют в
детские игры, они находят им замену в фантазме. Речь
идет о появлении удовольствия в ситуации, где
одновременно присутствуют наслаждение и тревога. Эта уловка
игры позволяет ребенку получить удовольствие в
ситуации тревоги: ведь мы не должны забывать, что
необходимое условие игры в «fort-da» - это отсутствие матери.
Существенная функция отсутствия матери заключается
в том, что ребенка ей не достаточно, что он не может ее
удовлетворить полностью. Отсутствие материнского
Другого означает, что у нее есть кто-то еще помимо
ребенка. В дальнейшем мы увидим ту же функцию в
появлении желания Другого как такового, в возникновении
фантазма.
Для аналитической интерпретации важно оценить
в феноменологическом наблюдении нежелание
пациента говорить о фантазме, но это всего лишь первый шаг
в выявлении различия между симптомом и фантазмом.
Короче говоря, речь идет о фундаментальном фантазме
- о том типе фантазма, на который указывает Фрейд в
своей работе «Ребенка бьют». Это так называемая
вторая фаза фантазма, которая никогда не обнаруживается
в опыте как таковом. И этот фундаментальный фантазм
никогда не бывает по-настоящему проинтерпретирован.
Я утверждаю, что интерпретация, таким образом,
прежде всего касается симптомов, но никогда - фантазма.
Фантазм - это объект не интерпретации, а конструкции.
Непросто утверждать это, особенно если никто еще
так об этом не рассуждал, - еще и потому, что это не
совсем согласуется с опытом большинства аналитиков.
Говоря о подобных различиях, надо быть крайне
осторожным. Однако было бы любопытно подчеркнуть, что
Фрейд говорил об этом то же самое, хотя и не в столь
очевидной форме.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ( I ) у]
Прежде чем утверждать, что фундаментальный
фантазм не поддается интерпретации, мы должны
допустить наличие парадокса. В области
психоаналитического опыта наличествует измерение, траектория
требования: с одной стороны - требование, с другой - то
единственное, чем аналитик может на него ответить:
интерпретация. Аналитик ничего больше дать пациенту не
может: только слова. Очевидно, что главное требование
пациента в анализе - это требование интерпретации, то
есть слов, и только.
Итак, именно на феноменологическом уровне, то
есть на первом уровне опыта, могут разместиться фан-
тазмы аналитика. Например, весьма распространен
аналитический фантазм о кормлении пациента грудью. Но
нельзя забывать, что груди аналитиков - это только
означающие, не более. И в этом месте фантазм
сопротивляется, ведь субъект совсем не хочет, чтобы аналитик
интерпретировал его фантазмы, он их приберегает для
себя. Но если фантазм и не предъявляется пациентом
для интерпретации, то задача аналитика, тем не менее,
состоит в том, чтобы обнаружить его, и это вопрос
направления лечения.
Таким образом, фантазм предстает как нечто не
затронутое воздействием означающего. В то же время
с симптомом все происходит прямо наоборот:
означающее, которое аналитик дает ему в интерпретации,
позволяет изменить симптом.
Проблема окончания анализа
Когда теория аналитического опыта строится
исходя исключительно из измерения симптома, то есть
отталкивается лишь от изначального запроса пациента,
анализ становится просто терапией симптома. Это
вопрос того, как лечить симптомы.
Однако в психоаналитической литературе мы не
J g ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
найдем свидетельств тому, как пациент был вылечен от
фантазма. Когда пациент чрезмерно озабочен своими
«грезами наяву», мы можем говорить о
симптоматическом появлении этих грез, но вот когда вопрос стоит о
фундаментальном фантазме (не только в лакановском
понимании, хотя именно Лакан подчеркнул важность
этого аспекта), дело никогда не доходит до излечения
пациента от этого фантазма. В общем и целом, Лакан
безусловно отделил измерение симптома от измерения
фантазма, потому что завершение анализа зависит, в
его понимании, от измерения фантазма, а не симптома.
Концом анализа никак нельзя считать этап, когда
пациенту кажется, что он чувствует себя достаточно хорошо,
чтобы снова нести бремя повседневных забот. Это
аналитическая терапия, не более. На самом же деле речь не
идет о том, больше или меньше симптомов у пациента.
В своей работе «Анализ конечный и бесконечный»
Фрейд говорит, что с точки зрения симптома,
совершенной нормализации субъекта, и с точки зрения лечения
как такового, сами аналитики отнюдь не полностью
«проработаны». Напротив, они скорее казались Фрейду
немного больными. Анализ должен завершиться
изменением гораздо более глубоким, чем изменение на уровне
симптома. Мы ставим своей целью изменение позиции
субъекта по отношению к фундаментальному фантазму.
Таким образом, это не вопрос лечения.
Решение проблемы отношения с
фундаментальным фантазмом Лакан видит в «traversée du fantasme»
(φρ. «пересечение фантазма»). Но самое главное здесь -
не относиться к этому выражению как к некой синтагме,
но видеть в нем попытку определить особое изменение
фантазма (но не его исчезновение, речь не идет о том,
чтобы заставить фантазм исчезнуть).
В аналитической практике фантазм может быть
одновременно понят как более или менее часто
встречающиеся «грезы наяву», доступные сознанию, и как что-то
более скрытое от самого субъекта. Оно скрыто настоль-
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( I ) \ 9
ко, что - по словам Фрейда - самая главная,
«фундаментальная» часть фантазма никогда не проявляет себя, и
аналитик должен реконструировать ее. Таким образом,
измерение фантазма в аналитической практике
необыкновенно широко.
Итак, анализ субъекта весь сводится к вопросу
фундаментального фантазма. В определенном смысле, в
анализе фантазм как бы кристаллизуется, оседает, если
угодно: фантазм - это тот осадок, остаток, что мы имеем
в итоге анализа, а именно - когда симптом
проинтерпретирован.
Образование психоаналитиков
Теперь мы можем попытаться понять три
измерения фантазма. Прежде всего, фантазм имеет характер
воображаемый, это то, что субъект воображает о мире
и об окружающих людях. Во-вторых - как утверждает
Лакан - есть у фантазма измерение символическое. Это
всегда маленькая история, построенная согласно
определенным правилам и подчиняющаяся определенным
законам - это законы языка. Следует иметь в виду, что в
основополагающем труде Фрейда «Ребенка бьют»
сказано, что фантазм - это всего лишь одна фраза.
В сухом остатке фантазм представляет собой одну
фразу, с некоторыми грамматическими вариациями. Три
фазы фантазма - это его грамматические вариации.
Таким образом, здесь наличествует грамматика фантазма,
но необходимо иметь в виду, что на первом уровне этого
не видно, как в случае с измерением воображаемым. Это
проявляется лишь, когда фантазм ужимается до размеров
одной фразы, сосредотачивающей в себе его суть.
Мы легко можем констатировать нечто
удивительное: в психоаналитической клинике мы постоянно
находимся в непосредственном контакте с теми
феноменами, которые наблюдал Фрейд. Безусловно, с течением
времени многие вещи в аналитической практике изме-
20 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
нились, ведь психоанализ - это часть мира, часть
универсального дискурса.
Сейчас мы уже не можем интерпретировать так,
как это делал Фрейд, когда, например, он в самом начале
анализа заявил одной даме: «Вы желаете своего отца и
не любите свою мать». Такой подход достоин
восхищения, ведь он приводил к излечению за три месяца, а то
и за две-три недели. Несколько бесед с Фрейдом
служили утешением даже самим аналитикам. Но уже через
несколько лет существования психоанализа подобные
интерпретации уже не производили такого эффекта.
Психоанализ внес свои изменения в общий дискурс; как
следствие, в 20-30-х годах Фрейд констатирует наличие
определенных технических проблем.
В 80-х годах пациент уже сам приходит к
аналитику со словами «У меня эдипальные проблемы». Таким
образом, можно сказать, что изменились возможности
интерпретации, и символическое - самое потаенное —
измерение фантазма может проявиться только после
довольно длительной аналитической работы.
Третьим измерением фантазма Лакан занялся уже
на более позднем этапе развития своего учения.
Кажется парадоксальным, что основное измерение фантазма -
это его реальное измерение. Это означает, что фантазм
представляет собой некий осадок, остаток, не
подверженный изменениям.
Существует лакановская аксиома о том, что
«Реальное - это невозможное». И потому, согласно Лакану,
анализ окончен тогда, когда достигнуто изменение в
отношениях субъекта с Реальным фантазма. Различие во
взглядах на этот вопрос становится причиной
образования разных аналитических направлений. Прежде всего,
это вопрос образования аналитика. Когда речь идет об
образовании, имеется в виду не только то, какой курс
преподавать и какие лекции слушать. Нужно суметь
достичь этого субъективного изменения Реального
посредством языка, посредством означающего. Нужно
изменить этот реальный остаток анализа.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( I ) 21
Я полагаю, что для ведения лечения необходимо
знание этого четкого различия между симптомом и фан-
тазмом. Если в процессе анализа мы будем
придерживаться верного направления, то фантазм будет
обнаруживаться все очевиднее, проступать все яснее и
трагичнее. Если же аналитик в своей работе не
руководствуется упомянутым теоретическим различием, то, на мой
взгляд, ему будет сложно направлять лечение пациента.
Безусловно, будет наблюдаться динамика симптома,
более или менее значительная, но все же это будет всего
лишь динамика симптома, а фантазм, по выражению
Лакана, останется статичным. В ходе аналитического
лечения фантазм каждый раз редуцируется все сильнее - до
сущностного момента, где нет подлинного временного
измерения: он стягивается в точку одного мгновения.
Как мы видим, даже если согласно Лакану
бессознательное и структурировано как язык, не все может
быть проинтерпретировано. И то, что не
интерпретируется, выполняет определенную функцию. Мне думается,
что направление лечения - это именно использование
редуцированного фантазма в качестве инструмента
интерпретации. Также мне представляется, что это
соответствует основному направлению анализа, поскольку
анализ - это не феноменологическое прочтение: то, что
не интерпретируется, представляет вопрос для самого
субъекта.
Трудность заключается в том, что если симптом
видится субъекту как нечто смутное, загадочное - ведь
к анализу субъекта приводит именно озадаченность
собственным симптомом, - то фантазм не предстает
пред субъектом в столь смутном виде. Напротив,
фантазм достаточно «прозрачен», словно прочтение его не
представляет никакой загадки. Поначалу пациент
безудержно рассуждает о воображаемом измерении
фантазма. Однако изменение, которого следует добиваться,
состоит в том, чтобы он смог увидеть то, что скрывается
за этим фантазмом.
22 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
Вариации на тему литературного фантазма:
Диана и Актеон
У меня нет намерений обобщать здесь все
сказанное об измерении фантазма, я расскажу о нем вкратце.
Мы можем наблюдать это измерение в субъекте,
играющем в «fort-da». Это ясно видно в том, как Фрейд
описывает ребенка, кидающего катушку и притягивающего ее
к себе за нитку. Так он может приблизить или отдалить
объект. Фрейд подчеркивает здесь отсутствие матери.
Эта игра для нас - образец фантазма: она подразумевает
появление желания Другого. Именно эта уловка
фантазма, направленная на то, чтобы частично овладеть
желанием Другого и собственной тревогой, на мой взгляд,
отсутствует у психотика.
Читая мемуары судьи Шребера, мы можем
заметить в его повествовании нечто похожее на игру в
«fort-da», с той лишь разницей, что здесь приходящий и
уходящий объект - сам субъект. Это сам судья Шребер,
который в своих отношениях с Богом становится таким
объектом. Занимая место этого объекта, он получает
неописуемое наслаждение, но также и ужасное страдание.
Как бы мне проиллюстрировать фантазм с
помощью другого примера? Подобное затруднение само по
себе весьма любопытно; ведь когда речь идет о
симптомах - о снах, оговорках, ошибочных действиях, которые
Лакан назовет образованиями бессознательного - мы
видим море книг, например, работы Фрейда. Можно
вспомнить «Толкование сновидений», «Психопатологию
обыденной жизни», где полно примеров ошибочных
действий; «Остроумие и его отношение к
бессознательному» - где достаточно примеров «Witz»1... Немало книг,
наполненных рассуждениями об образованиях
бессознательного. Но нет ни одной, посвященной
многообразию фантазмов.
Об этом стоит задуматься. Да, примером фантазма
является фраза «ребенка бьют». Но невозможно пред-
i «Острота» (нем.). - Здесь и далее примечания переводчика и
редактора наст. изд.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( I ) 23
ставить себе сборник примеров фантазмов, потому что
вышел бы просто список фраз подобного рода, а из них
книги не составить. Фантазмы не столь интересны, как
первые открытые Фрейдом явления бессознательного: в
измерении фантазма присутствует однообразие.
Есть чрезвычайно тонкие и умные сочинения, на
примере которых можно наблюдать это необычайное
явление. Это небывало однообразные сочинения
маркиза де Сада. Его книги построены на основе фантазма, и
фантазм этот не особо привлекателен. На протяжении
двух веков сочинения де Сада возбуждали сильный
интерес, но связано это с тем, что достать их было очень
непросто. Я помню, как трудно было их купить, когда я
закончил среднюю школу. Разумеется, подобный
дефицит придавал этим книгам огромную ценность. В работе
о де Саде Лакан рассказывает, что на полке в
библиотеке книга де Сада стояла во втором ряду. В первом ряду
были книги вроде сочинений Фомы Аквинского. А
сзади был запрятан де Сад. Теперь, когда во Франции и в
Испании мы можем читать Сада в карманных изданиях,
бросается в глаза, что эти сочинения лишены « Witz». Его
сочинения построены не на структуре симптома, но на
однообразии фантазматического мгновения.
Это можно оценить, читая «Сто двадцать дней
Содома»: сто двадцать дней, посвященных одному и тому
же фантазму, не кажутся мне слишком уж
увлекательными, нельзя же одну и ту же шутку рассказывать сто
двадцать дней кряду. Здесь мы видим хороший пример
различия между измерением фантазма и образованиями
бессознательного.
В заключение скажу, что в литературной фантазии
отсутствует этот аспект монотонности, ведь для
писателей разных эпох - и в особенности эпохи барокко -
фантазм был своего рода игрой. Миф о Диане и Актеоне, как
мне кажется, хорошо схватывает это фантазматическое
мгновение, мгновение кастрации - то, что пригвождает
субъекта к месту. Эта история - пример того, что Лакан
24 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
называл «мгновением видения» (l'instant de voir), так как
здесь речь идет о мгновении, когда человек видит
обнаженную богиню, и о последствиях этого.
В мифе о Диане и Актеоне сходится ряд тем: тема
застигнутой врасплох красавицы, тема видения, тема
глаза, тема охотника, собак. И я думаю, что все это
может проиллюстрировать то, что в фантазме выходит
за рамки фразы. Мы можем прибегнуть к лакановской
формуле фантазма $0а. Несмотря на общеизвестность
этой формулы, необходимо иметь в виду, что она не
является записью фантазма как фразы... хотя
фундаментальный символический аспект фантазма может быть
представлен в виде фразы. Эта формула представляет
собой запись фантазма как отношения субъекта с
особым объектом. Она изображает субъекта, прикованного
к некому особому объекту, и все вышеозначенное Лакан
формулирует весьма просто. Я знаю, что так кажется не
всем, но эта формула очень четкая. Нам трудно ее
читать, но стоит задуматься над каждым словом, каждой
фразой, увидеть всю ее четкость. Мне кажется, что это
проще, чем читать страницу за страницей, приближаясь
к пониманию этого вопроса, как мы привыкли в
психоанализе, не говоря уж о прочих областях знания.
50а
формула фантазма
Итак, эта формула отражает определенное
отношение 0 между субъектом и особым объектом, к которому
он, так сказать, прикован. Важно заметить, что основной
аспект фантазма - это не отношение субъекта с фразой;
это отношение его с объектом. Лакан очень долго
разрабатывал проблему этого объекта а. В этом Лакан и видел
структуру фантазма, удачным примером которой
служит история о Диане и Актеоне.
Актеон - это субъект, роковым для него образом
обнаруживший объект, совершенную обнаженность. Я
мог бы порассуждать об этом, но пойду по абсолютно
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( I ) 25
иному пути - мы рассмотрим ситуацию с точки зрения
проблемы самой Дианы.
Богиня обнажена, и в то же время она стремится
ускользнуть от того, что вызвано ею к жизни - это
желание другого, представленное в нашей формуле этим
a (autre). Можно вообразить, что Диана в этой истории
выступает как истеричка, которая, скрываясь за вуалью,
толкает другого на то, чтобы он снял покров и
обнаружил ее. Здесь мы можем прибегнуть к игре слов на
французском: Диана «se dérobe», то есть она одновременно
ускользает и обнажается. Здесь мы наблюдаем некое
противоречие, как в случае с той истеричкой, описанной
Фрейдом, которая одной рукой удерживала свое платье,
а другой пыталась его с себя снять. По интерпретации
Фрейда, это типичный для истерии фантазм, так как
здесь субъект ведет себя в одно и то же время как
женщина и как мужчина, защищая себя одной рукой - как
женщина - и другой снимает платье, как мужчина,
стремящийся сорвать с нее одежду. По Фрейду, для
истерички это способ соприкоснуться со своей сексуальностью.
Мы можем сказать, что в истории Дианы и Актеона эти
два жеста разделены.
Что могло произойти в случае, если бы Диана не
была истерической девушкой, и ее поведение не
являлось бы воплощенным истерическим фантазмом? Что,
если бы она была фобической, к примеру?
Думается, произошло бы следующее: псы, в
наказание разрывающие охотника после того, как он застиг
Диану, в случае с фобией появились бы еще до всякой
встречи Актеона и богини. Они бы загодя встали на его
пути. В фобической ситуации псы обратились бы
против самой Дианы. Так работает фобия: когда желание
Другого приближается к субъекту, появляются псы и
обращаются против самого субъекта.
Таким образом, фобия - это как бы разновидность
истерического фантазма, разновидность того, что
происходит с а, с его появлением. Функция фобического
2g ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
объекта возникает именно тогда, когда на сцену
является желание Другого. И эта функция заключает субъекта
в круг, где он может укрыться, когда приходит тревога,
вызванная желанием Другого. Таким образом, мы
можем рассматривать фобию как элементарный вид фан-
тазма. И вот теперь-то мы и в состоянии расшифровать
это, на первый взгляд неясное, высказывание Лакана о
том, что в фобии присутствует своего рода
предотвращенное, не допущенное желание - желание, которое в
определенном смысле не возникает. По-французски это
«désir prévenu» (а это именно «предотвращенное
желание»), в этом слове заключены два значения:
предвосхищения и сигнала.
Диана может показаться фобической, поскольку
она находится в своем собственном круге. Но в качестве
истерички она, скажем так, «пребывает на луне»1,
которая, в свою очередь считается богиней истеричек.
Будучи истеричкой, она обитает в окружении своих нимф, ей
нужно скрываться под вуалью, и мужчина должен
относиться к этому с почтением. Поэтому она и наказывает
Актеона - за неуважение. Само наказание чем-то
аналогично кастрации.
Также можно добавить, что Диану, неутомимую и
страстную охотницу, можно рассмотреть и с точки
зрения обсессии. Такой она выступала в целом ряде
случаев. Будь наша богиня обсессивной, стая псов всегда
окружала бы ее, и приблизиться к ней было бы
невозможно. В таком случае это был бы пример невозможного
желания.
Это все различные варианты того, как субъект
может расположить себя по отношению к желанию
Другого. В обоих фантазмах - и в истерическом, и в обсессив-
ном - речь идет о двух способах обхождения с желанием
Другого и стаей псов. Фобическая ситуация в
определенном смысле слишком элементарна для того, чтобы
можно было говорить собственно о фантазме. Те, кого
i Испанское выражение, соответствующее русскому «витать
в облаках»: быть рассеянным, забываться в своих мыслях.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( I ) 27
заинтересовало это выражение фантазма, могут
обратиться к тексту из «Ecrits».
На этом этапе было бы полезным выделить два
типа фантазма, их «способ существования» в
аналитическом опыте. Для нас не представляет интереса
поведение людей в повседневной жизни, хотя его можно было
бы описать в сатирическом ключе - но это не интересует
аналитика. Структуральное присутствие этих фантаз-
мов в субъекте можно видеть в процессе анализа; оно
проявляет себя на уровне технических затруднений в
лечении. Так, например, истерическая пациентка, не
находящая себе места в Другом, будет искать его на месте
аналитика. Она может вести себя на консультации, как
если бы она была у себя дома, а это влечет за собой ряд
технических затруднений.
Так же примером может служить поведение обсес-
сива, которому непременно нужно, чтобы каждый -
аналитик и пациент - «оставались на своих местах». Хоть
обсессивный пациент и выполняет свою часть работы в
анализе, он ни за что не хочет, чтобы его желание хоть
сколько-нибудь себя проявило.
28
IL
Страсть невротика (1986)
Страсть невротика - термин, который можно встретить
в лакановском «Направлении лечения». И мне хотелось
бы связать его с еще одним термином Лакана - с
«нехваткой бытия» у невротического субъекта (более
точным выражением было бы «нехватка в бытии»). Хоть
это выражение и кажется неясным, нам важно отнестись
к нему со всей серьезностью, если мы хотим понять
характер заключенного здесь парадокса. С точки зрения
терапевта, невротик - душевнобольной. Но для Лакана,
психиатра по образованию, это не так. Парадокс состоит
в следующем: думается, что говорить о страсти - значит
говорить о «страдании», а ведь и в страсти, и в
страдании, и в боли нет нехватки бытия; наоборот, трудно
найти лучшее свидетельство бытия, бытия человеческого,
чем боль, будь то боль душевная или физическая.
Невротик непременно страдает. А боль, кажется,
уже в себе самой предлагает нечто похожее на
доказательство существования. Когда кто-то чувствует себя
хорошо, он может поставить под сомнение как
существование мира, так и себя самого - или, вслед за
Декартом, заниматься философией, теологией, сомневаться...
Но когда появляется боль - например, головная боль от
занятий философией - проблемы уходят, и уходят все
измышления. Помнится, Фрейд говорил: «Достаточно
всего только зубной боли, и о философии забываешь».
На этом примере можно оценить роль боли как
доказательства существования.
Кроме того, мы можем вспомнить такую вещь, как
мазохизм, через который субъект также получает
доказательство существования. Он получает его постоль-
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (II) 29
ку, поскольку другой обращает на него внимание (ведь
чтобы заставить кого-то страдать, нужно уделить ему
порядочное количество внимания), и именно в этом и
нуждается мазохист. Другой здесь требуется в качестве
«хозяина», но правда игры состоит в том, что хозяином
оказывается сам мазохист. У настоящего мазохиста -
который с клинической точки зрения будет настоящим
первертом - страсть, если только мы можем употребить
это слово, отлична от страсти невротика.
Страсть невротика и страсть перверта
Страсть невротика не сводится к боли в том
смысле, в каком это слово употребляет Лакан. Настоящие
перверты не встречаются в аналитической практике,
поскольку они знают, зачем они приходят в этот мир:
они приходят в этот мир за наслаждением и знают, где
его найти. Перверт - знаток тех мест города, где можно
встретить наслаждение. Наслаждение для него -
путеводная звезда, и, хотя иногда перверт довольствуется тем,
что подвернулось ему под руку, в любом случае именно
наслаждение регулирует его желание.
В случае невротика мы, напротив, замечаем
колебания в том, что касается непосредственно наслаждения:
желание видоизменяется, и бывает так, что когда оно
близко к исполнению, оно исчезает. Когда наслаждение
уже на пороге, субъект делает небольшое движение в
сторону, чтобы не повстречаться с ним, и вновь уходит
на его поиски. Есть такая крылатая фраза: «Ты бы не
искал меня, если бы уже не нашел». Вот таким же точно
образом невротик ищет, чтобы не найти.
Перверт движим нуждой, в самом его желании есть
аспект необходимости. Это логическая модальность:
здесь речь идет о том, что не прекращается. Напротив, в
отличие от перверта, невротик не знает, зачем он
существует в этом мире. То, что он знает - думает, что знает
30 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
- это то, что он не находится в этом мире, чтобы
наслаждаться. Именно поэтому желание его не
ориентировано на наслаждение, он не идентифицирует свое желание
с наслаждением. Логическая модальность,
определяющая позицию невротика, - это не необходимость, но
возможность.
Невротику как раз недостает оправдания и смысла
своей жизни. И потому его страсть располагается - если
мы позволим себе немного изменить фразу Лакана - в
области «нехватки смысла бытия». А раз уж невротику
не хватает смысла жизни, он его себе сам и создает.
Создание смыслов бытия - человеческая страсть, давшая
нашей культуре представления о долге и идеалах. И они
теперь предлагаются в помощь субъекту, пытающемуся
нехватку смысла заполнить.
Характерная черта обсессивного невротика в том,
что он, так сказать, изобретает себе смерть и привержен
ей. Обсессив ищет смысл собственного существования,
отталкиваясь от смерти другого. С такой точки зрения
получается, что Европа строит смысл своего бытия
скорее как истерик, тогда как Соединенные Штаты больше
напоминают обсессива, находя смысл своего
существования в смерти множества людей.
Но есть другой способ борьбы с этой нехваткой -
способ, пожалуй, менее губительный для смысла бытия
другого. Это способ истерический. Однако почему и он
тоже все-таки связан с разрушением основ
существования другого? Безусловно, истерик не стремится их
разрушить. Наоборот, он желает, чтобы существование
другого имело основания. Но основания эти истерик хотел
бы видеть построенными на одной лишь своей любви -
так, чтобы именно ей другой был всем обязан и только
одна любовь (или ненависть, что одно и то же)
истерика и была для другого самым достоверным
доказательством собственного его существования.
Таким образом, мы видим, что, как бы это ни
достигалось - путем ли создания смыслов бытия или пу-
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (II) β 1
тем их разрушения - в любом случае речь определенно
идет о поддержании существования Другого. Для обсес-
сива важным условием будет неподвижность Другого, и
потому нет более «чистого» обсессивного невроза, чем в
случае, когда место Другого занимает мертвый. Это как
раз то, что мы видим на классическом примере
«Человека с крысами». Возможно, паника, появившаяся в
начале анализа, имела причиной подозрение, что Другой
сдвинулся с места. В известном эпизоде, когда Человек
с крысами навещает могилу своего отца и замечает, что
возле нее что-то - возможно, какое-то животное -
шевельнулось, он испытывает страшную панику, так как
это событие натолкнуло его на мысль, что нечто,
связанное с его отцом, может двигаться. Итак, обсессиву важно
поддерживать состояние неподвижности Другого,
истерик же старается поддерживать идею о том, что Другой
ему обязан, но и то и другое необходимо, чтобы
сохранить постоянство Другого. Субъект стремится быть
самым ценным, что есть у другого, ведь именно ему
Другой обязан своим существованием.
Что же касается перверта, для которого смысл
бытия - в наслаждении, сомнительно, чтобы наслаждение
в садомазохистских играх принадлежало ему. В
действительности перверт делает все именно ради Другого,
он работает на наслаждение Другого, потому что знает,
какое наслаждение ему нужно. Лакан сказал бы, что
будучи садистом или мазохистом, перверт становится
инструментом наслаждения Другого. На первый взгляд,
речь здесь идет о собственном наслаждении перверта,
о том, что другие ему не важны, но на самом деле он -
инструмент: ведь когда мазохист принимает участие в
садистических играх, он таким образом предлагает себя
Другому, чтобы тот наслаждался им, как хочет.
Не знаю, можно ли рассуждать о том, что у
перверта есть страсть, и если бы даже она и имела место, не
уверен, что можно было бы назвать ее страстью к бытию.
Что же касается невротика, то я рассуждал здесь скорее
32 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
не о нехватке бытия, а о нехватке смысла бытия. Это,
в своем роде, и есть формула современного
экзистенциализма, так как в наше время жизнь подчиняется идее,
заключающейся в том, что бытие и смысл бытия - по
сути равнозначны.
Слова «наше время» нельзя понимать в строгом
смысле слова, нужно также иметь в виду некоторые
другие смыслы, как например, симпатию, которую питал
Лакан к психиатрии. То, что руководит нами сейчас -
в наше время - было сформулировано уже давно. Тем
не менее, последствия его ощутимы сегодня, и с
каждым днем все больше. К ним можно отнести, например,
принцип разума, который берет свои истоки в
философии. Хотя у философии есть точки соприкосновения с
клинической практикой, не на нее опирается наше
время, а на науку, которая утверждает: «У всего есть свое
основание». Итак, и философия, и наука утверждают,
что все имеет свое основание. По мнению Лакана,
нечто подобное можно встретить в работе Фрейда
«Недовольство культурой». Лакан указывает, что подобное
недовольство коренится в том, что наша культура
руководствуется научной моделью, а это, в свою очередь,
подразумевает субъективный произвол. Это значит, что
этот мир нов - с каждым разом все «новее» - так как
деятельность человека постоянно видоизменяет его,
разрушая или созидая. А если что-то новое появляется,
значит, для этого было какое-то основание и это имеет
некий смысл. В итоге получается, что
неудовлетворенность культурой заключаются в следующем: у всего есть
смысл и основание, кроме самого субъекта.
И это то, что определяет страсть невротика
сегодня (потому что мы не будем делать экскурс в историю
предмета): в наше время отсутствие смысла бытия
равнозначно нехватке в бытии. А это, в свою очередь,
вводит необходимость Другого, на стороне которого, быть
может, есть смысл бытия, отсутствующий у субъекта.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( II ) 33
Разница между страстью и болью
Чтобы отличить лечение психоаналитическое от
медицинского, важно провести различие между
страстью и болью. Лакан по этому поводу приводит слова
одного философа: «Правда боли - сама боль». То есть
боль достоверна, самоочевидна, и в этом случае
нельзя спутать правду феномена и сам феномен. Но иногда
боль как феномен все же можно принять за его правду.
Люди, прибегающие к психоаналитическому
лечению, - это люди, которые жалуются: у них есть чувства,
они страдают от боли. Но в области психоанализа
правда боли всегда отлична от самой боли. Именно
поэтому человек и обращается к аналитику: когда болит его
тело или душа, и сам он подозревает, что его боль не есть
правда о его боли, что она в чем-то еще. Пациент
приходит к аналитику, сознавая, что его боль подлинна, но в
то же время он не может не подозревать, что произошло
некое смещение.
У меня была пациентка, которой поставили
диагноз рассеянный склероз. В течение шести месяцев
каждую ночь ей снилось, что она здорова, и, просыпаясь,
она, исполненная радости, думала: «У меня нет
склероза». Спустя шесть месяцев врач сказал ей, что она
полностью здорова. Возможно, он сказал ей это в духе Нового
Завета, дескать, «Встань и ходи». И она встала и пошла к
психоаналитику, потому что после расставания с врачом
у нее зародилось даже не подозрение, а уверенность, что
правда ее болезни и ее беспомощности не заключалась в
самой болезни. Проблема состояла в том, что пациентка,
возможно, и не хотела вылечиться, потому что болезнь
гарантировала ей весьма удобное существование и
позволяла ей предаваться размышлениям о том, что, где и
когда случилось - своей жажде знать обо всем, что
происходит. По правде сказать, определенные ограничения
в движении не давали ей сильно продвинуться в этом
направлении, но так она могла стремиться к чему-то -
34 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
именно стремиться, а не быть - ведь, когда кто-то может
двигаться, он находится уже не везде, а только в одном
единственном месте.
Само слово «страсть» не означает «патос», то есть,
страдание или боль (как это понимают в медицине), а
отсылает нас к «страстям». Можно привести в пример
страсти Христовы, где этот термин подразумевает боль,
но это боль, соотнесенная с Другим. Страсть, в отличие
от боли, подразумевает, главным образом, отношения с
Другим любви, который иногда говорит.
Поэтому с клинической точки зрения
представляется ошибочным упрекать истерию, истерический театр
- а не только истеричку, ведь истериком может быть и
мужчина - в том, что боль истерических пациентов не
подлинная, ведь именно в этом и состоит их жалоба. Они
жалуются, что чувствуют боль, в которой, как им
кажется, не хватает подлинности. Порой жалобы на нехватку
подлинности боли могут зайти очень далеко, вплоть до
«passage à l'acte*1, в котором реализуется нехватка в
бытии.
Истерия со своим театром говорит о некой правде,
а это в своем роде настоящий социальный акт,
выявляющий структуру страсти невротика. Истерику ставят в
упрек его страсть. Что же до обсессивного невротика,
характер его отношений с Другим вполне очевиден: они
скорее связаны с одиночеством, отсутствием, и не
способствуют установлению социальных связей. Но в об-
сессии все же есть отсылка к Другому - через придание
отсутствию воображаемого характера. Обсессивному
субъекту кажется, что другой наблюдает за ним, и это на
самом деле скрывает под собой тот факт, что субъект
находится под наблюдением Другого, то есть Бога.
То, что Лакан определяет как страсть невротика (в
отличие от того, о чем говорят в медицине и психиатрии)
- это оправдание существования. Последнее - термин,
который я встретил не у Лакана, а в статье одного
английского аналитика, который писал, что за небольшой
i «Переход к действию» (фр.)
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (II ) 35
промежуток времени он трижды слышал из уст своих
пациентов формулу «оправдать свое существование». В
самом деле, это общая черта всех невротиков - даже тех,
что не проходят анализ, - всю жизнь и до самой смерти
пытаться себя оправдать. Это замечание может
показаться довольно банальным, однако оно имеет большое
значение для психоаналитического опыта.
Стремление людей к самооправданию активно
эксплуатируется религией, которая не могла бы
просуществовать двадцать веков, если бы не имела глубоких
оснований в неврозе. В то же время история психоанализа
насчитывает всего один век. Как бы его так построить,
чтобы он тоже продержался двадцать столетий?
Некоторые аналитики пытаются подражать
церкви, но основная проблема здесь в том, как позволить
психоанализу развиваться дальше, не опираясь на какую бы
то ни было организацию, что - по причинам, о которых я
не стану говорить, - идет в разрез с аналитическим
опытом. Ведь именно в психоанализе мы пытаемся
преодолеть проблематику оправдания. Иначе говоря, страсть
заставляет организации открываться вовне.
Но вернемся к страсти в неврозе. Лакан утверждает,
что страсть для субъекта означает не только достижение
благополучия и излечения, но также и самооправдание.
Когда речь идет о благополучии, всегда можно найти
более удобный стул: несомненно, что всегда найдется
место получше. Кроме того, благополучия можно достичь
лечением, отвечающим принципу, который гласит, что у
всего есть свои основания: если есть боль, то она должна
иметь материальную причину, и, повлияв материально
на эту причину, мы повлияем и на саму боль.
Также можно достичь благополучия через
другого, который тебя понимает. Часто именно с этим
бывает связана психотерапия, и в итоге такого лечения
личность должна почувствовать себя понятой. Здесь
благополучие зависит от советов, понимания и сочувствия.
В прошлом все это можно было получить в семье или
36 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
в кругу друзей. Но в современном мире за этим порой
необходимо походить к психотерапевту, ведь теперь, по
сравнению с прошлыми временами, бабушки и дедушки
уже не столь важны и также далеко не так полезны.
В обществах, где изменения происходят
медленно, бабушки и дедушки будут ресурсом более ценным и
пригодным, чем в обществах, меняющихся быстро.
Соответственно, именно в медленно меняющихся
культурах они могут обеспечить своего отпрыска пониманием,
сочувствием и человеческой теплотой, а в быстро
развивающихся культурах за всем этим скорее можно
обратиться к другу, к психотерапевту, или вообще
прибегнуть к помощи таблеток.
Во всех перечисленных случаях речь шла о
благополучии. Совсем другое дело - оправдание. Оправдание
основано на отношениях с другим, который позволяет
оправдывать, - а здесь мы уже касаемся
справедливости и правосудия - и это отлично от понимания.
Говоря лакановским языком, понимание всегда находится в
регистре Воображаемого, а справедливость - в регистре
Символического. Проблематика оправдания всегда
отличается от измерения наслаждения.
Есть такая философия, отводящая наслаждению
место наивысшей ценности. Это философия, всегда
отвергаемая, - философия циников. Циники
противопоставляют наслаждение всем сублимациям и поискам
смысла жизни. Они утверждают существование, не
обремененное оправданием. И надо сказать, что у
некоторых пациентов в конце анализа в регистре наслаждения
происходит нечто похожее.
Этот феномен позволил выделить еще один
клинический тип, который Лакан окрестил канальями. Тип
этот имеет место во всех психоаналитических
организациях - не только в других - и такой побочный продукт
невозможно обойти молчанием при попытке разрешить
данную проблему.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( II ) 37
Страсть к оправданию
Страсть невротика, как страсть к оправданию - это
не проблема наслаждения, а, скорее, проблема желания:
ведь каждый раз, когда возникает вопрос о желании
невротика - об его истинном желании, как это и
происходит в процессе психоанализа - выявляется перспектива,
так сказать, «окончательного суда», «судного дня».
Лакан говорит об этом в последней главе семинара «Этика
психоанализа». Но вся важность этого «окончательного
суда» состоит в том, что в анализе он совершается тогда,
когда судья исчезает.
Говоря о неврозе как о страсти, мы уже помещаем
его клинический аспект в этическое измерение. Это
позволяет нам рассматривать невроз не как болезнь,
находящуюся в психологическом измерении, но как нечто,
лежащее в сфере этики. Само слово «страсть», «страсти»
отсылает нас к чувствам, и Лакан, который рассуждал не
только о языке, но также и о телесных чувствах,
опирается в этих размышлениях на Фому Аквинского, Платона,
Декарта или Канта. По Лакану, чувства, аффекты - это
страсти, идущие из того, что все они называли «душой».
Это не означает, что рассуждения Лакана грешат
психоаналитическим идеализмом или излишним
интеллектуализмом. Скорее, наоборот: сама проблематика
оправдания невротика скрывается обычно за его
невротическими жалобами, и в том виде, в котором она присутствует
и раскрывается в опыте, она представляет собой самую
заветную и сокровенную его часть.
В свою очередь, в случае боли, болезни может
применяться и прямое воздействие на биохимию
организма, почему бы и нет? Здесь стоит напомнить, что
психоанализ и его представители все вышли из фрейдовской
страсти к науке. То, что отличает психоанализ от других
методов психотерапии, возникающих и уходящих в
небытие на Западном побережье США и в считанные
сроки добирающихся до Европы, это - ориентация психоа-
3g ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
нализа на науку. Это совсем не означает, что
психоанализ когда-нибудь сольется с наукой или весь сведется к
ней. Все дело просто в том, что хотя боль, болезнь и
можно лечить «напрямую», страсть к оправданию - нельзя
никоим образом, она может проступать лишь сквозь
призму слов. Это заключено в самом понятии
оправдания. Быть может, когда-нибудь откроют молекулу,
являющуюся причиной шизофрении (ученые обещают нам
это каждый год), но это открытие ничего не изменит в
сфере психоанализа, в которой и расцветает эта страсть
к оправданию: потому что именно она вводит понятие
Другого слова и Другого речи, Другого истины и знания.
Можно исходить из того, что все имеет свой смысл,
но все дело в том, что субъект входит в анализ,
отталкиваясь от произвольности, бессмысленности ситуации,
когда все смыслы для него ничего не значат. Медицина,
являясь самой древней наукой, чьи корни уходят
глубже, чем корни современной религии, должна была бы
принять и понять эту нужду, ей стоило бы научиться не
забывать об этом измерении человеческого
существования. Сегодня же научный прогресс так видоизменил
древнюю роль врача, что вскорости психиатрия просто
растворится в неврологии.
В психоанализе мы начинаем работу с
бессмыслицы, с произвольности. Это порог анализа - боль, у
которой нет ясной причины и которой врачи не желают
заниматься. Ведь в их научном мире все должно иметь свою
причину: мигрени, паралич, мысли, налагаемые на себя
запреты, - все то, что отмечено изначально ярлыком
бессмыслицы и произвольности. И здесь надо понимать,
что все эти проявления имеют самое основательное
отношение к бессмысленности субъекта, происходящей
из-за его нехватки в бытии. Вот так и получается, что
субъект приносит на анализ ошметки научного
дискурса. Каков же ответ психоанализа при столкновении с
этой проблемой?
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (II ) 39
Прежде всего, надо сказать, что в психоанализе
ответ предшествует вопросу. Если субъект идет на анализ
с вопросом, это означает, что у него прежде этого его
вопроса есть уже некий ответ. У аналитика же ответ таков:
«Все имеет свою причину и свой смысл», то есть работа
аналитика тоже базируется на этом принципе. В
психоанализе все имеет свой смысл, потому что оно имеет дело
с бессознательным, а в нем скрыты все смыслы и
причины, которым нет места в измерении науки. Таким
образом Лакан ввел субъекта-предположительно-знающего
в аналитическую практику.
Субъект-предположительно-знающий
обнаруживает бессознательные причины бессмыслицы и
произвольности - и в то же время оправдывает ее. Как
следствие этого, у аналитиков есть тенденция говорить на
сессии. Субъекту же, напротив, достаточно просто быть
в анализе, потому что анализ, как таковой, сам по себе
служит для него оправданием.
Это может показаться преувеличением, как будто
бы в подобном случае человек живет, испытывая
постоянную потребность в анализе, но следует сказать,
что в каждом анализе безусловно наличествует нужда
в оправдании. Если это не так, анализ не работает. Как
мы знаем, у истерического субъекта присутствует
желание любить аналитика и благодаря этой любви ощущать
его как человека из плоти и крови. Здесь оправданием
служит то, что именно благодаря этой любви Другой
наделяется существованием, оказывается существом из
плоти и крови.
У обсессивного субъекта оправданием служит
стремление работать для аналитика, демонстрируя таким
образом свою готовность и добрую волю. Сотрудничая с
аналитиком, он находит себе оправдание, поэтому важно
помочь ему найти смысл жизни в чем-то другом, нежели
в «Я-идеале». В обсессивном неврозе субъект находит
оправдание в работе или через посредство
любви-ненависти, как то показывает практика психоанализа.
40 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
Как мы можем видеть, страсть к оправданию у
невротика отличается от воли к наслаждению у первер-
та. В случае с первертом, речь ни в коей мере не идет
о том, чтобы посредством оправдания наделить Другого
бытием. Когда перверт приходит на анализ (поскольку
нет «чистых» структур), он приходит потому, что в нем
присутствует конфликт между наслаждением и
желанием. Это проблема для перверта: ведь, хотя он знает,
куда можно пойти, чтобы получить наслаждение, он в
то же время сознает его недостаток. Следовательно, если
в случае невротика оправдание осуществляется через
любовь и работу, то у перверта это связано со знанием
о наслаждении.
Но клиническая практика психоанализа - это не
только знание, она опирается на этику, и у нее есть
точки пересечения с клинической психиатрией. Ей
психоанализ помогает «открывать» бессознательное, хотя это
и не означает, что для аналитика все упирается
исключительно в него. Аналитик не говорит пациенту, что для
того хорошо, а что плохо: напротив, этика психоанализа
основывается на том, что аналитик позволяет самому
субъекту прояснить для себя свою страсть.
Фрейд учил, что страсть аналитика - не в лечении
пациента, а в исследовании, и он отвечает не на
требование субъекта вылечить его, а на страсть последнего к
самооправданию. Итак, из этого ясно, что задача
аналитика - не в том, чтобы хотеть для пациента блага. Это
не значит, что он желает пациенту зла. Невозможно
заранее знать, что для пациента добро и что нет, и здесь
нельзя ничего предполагать загодя, потому что цель
психоанализа состоит именно в том, чтобы выяснить, в
чем желание пациента.
Если бы пациентка, пришедшая на сессию на
костылях, не была уверена в том, что исцелиться от этой
болезни для нее - благо, то каким же образом мог бы я
вылечить ее от истерического паралича? Есть у всего
этого один важный аспект: если она, эта пациентка, при-
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (II) Д1
ходит ко мне, чтобы побеседовать, то говорить она
собирается о своем желании, а не о том, как вылечиться. Ее
первым вопросом было: «Через какое время я исцелюсь
от этого?» И я ответил: «Не имею ни малейшего
представления», показывая ей тем самым ту нехватку знания
о происходящем, которая в психоанализе служит
означающим нехватки.
В то же время эта пациентка сообщила мне, что у
нее нет денег, чтобы проходить анализ. Я ответил:
«Ничего страшного, в будущем они у вас появятся», а это
сопрягает операции сложения и вычитания в
психоанализе с проблематикой Одного (l'Un). Все это
подразумевает некий риск, не только финансовый, но и риск
более серьезный: это рискованно для пациентки и также
для меня - ведь с этим придется иметь дело в анализе. Я
хочу сказать, что не всегда отвечаю так людям,
заявляющим мне, что им нечем будет оплачивать сессии. Не
думайте, что я согласился с ней работать, руководствуясь
страстью к анализу или страстью к излечению
пациентов, мы знакомы с проблематикой «благополучия».
Решение в анализе
Истеричка, в силу своего modus operandi в анализе
проявляет себя с самой лучшей стороны: она не
сотрудничает с аналитиком. Не сотрудничает, потому что ее
дело - любить. Ей важно произвести нехватку в Другом,
в этом Другом, которого она видит как Одного.
Поэтому она говорит аналитику: «Вы - такой же, как все», и
проблема направления лечения в случае с этим
субъектом (субъектом самым интересным из всех, работа с
которым положила начало психоанализу) состоит в том,
что она презентует себя в терминах не сотрудничества, а
беспорядка.
Вот кто великолепно сотрудничает с аналитиком,
так это обсессивный субъект. Такое сотрудничество
42 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
- просто какое-то несчастье. В нем пациент находит
смысл своего существования. Именно поэтому
необходимо, чтобы он смог увидеть его в чем-то другом,
отличном от идеала.
Я думаю, что сублимация - вот искомое решение
для анализанта. Если путь к сублимации закрыт, то нет
оправдания бытия для кого бы то ни было. Аналитик
знает о том, какова роль наслаждения в жизни
человека, о том, что смысл существования каждого субъекта
- единственный смысл реального его существования -
наслаждение. Но это не наслаждение
субъекта-мистика. Здесь подразумевается нечто совсем не обязательно
приятное: встреча с правдой в анализе не имеет ничего
общего с идеей созерцания красоты этой правды. Более
того, речь здесь идет о том, что можно ненароком
«подсмотреть». В психоаналитической литературе есть
описания того, что окрестили «травматизмом
подсмотренного» у родителей - подсмотренного наслаждения.
Поэтому решение скорее связано с тем, чтобы
отыскать нечто неожиданное, удивительное, чем с тем,
чтобы найти причину. И я не думаю, что можно управлять
подобным процессом. Им можно управлять лишь в том
случае, когда вы думаете, что в анализе речь идет о
сотрудничестве.
Трудность состоит в том, что невротический
субъект страдает из-за нехватки в бытии, но - и в этом и
заключается парадокс ситуации - в то же время
предпочитает эту нехватку всем благам мира. Он именно что
предпочитает оказаться тем, у кого нет ничего за душой.
В неврозе предпочтительна нехватка наслаждения.
Невротик думает о наслаждении две вещи: что оно само по
себе избыточно и оно отрезает путь желанию. Он
предпочитает свою недостачу, и в тоже время считает, что это
другие требуют от него подобной жертвы и страдает от
этого, занимая позицию исключения.
Обсессивный субъект демонстрирует это
подчинение другим, но с тем условием, чтобы они уважали его
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (II) ^3
личное пространство, в которое нельзя вторгаться. У
него должно быть свое, отдельное место, где остальные
всегда все делают не так. Таким местом может быть,
например, дом. Обсессивный субъект подчиняется, но при
этом выделяет себе особую область - и о ней он говорит,
как о своем «приватном месте».' Это «личное», хотя и
может показаться банальным и незначительным, служит
субъекту, чтобы оправдать и сохранить его нехватку.
Очень жаль, что испанское слово «falta»
(«нехватка») не так уж часто используется в переводах Лаканов-
ских «Ecrits», так как это слово означает также
недостачу, вину и нехватку в бытии. По-испански оно лучше
выражает то, что хотел сказать Лакан по-французски,
потому что используемое в переводах слово «carencia»
принадлежит лишь к регистру обладания или бытия, в
то время как «falta» отсылает еще к стыду и вине.
Согласно Лакану, то, чего невротик не желает, то,
что отвергает до самого конца анализа, - это принести
в жертву свою кастрацию. Речь идет о том, что эта
нехватка в бытии - в то же время отличительный знак
субъекта, отражаемый Лаканом на письме как $. Это
запись субъекта как нехватки в бытии. В испанском
языке этот значок называется «5 tachado», «перечеркнутое
5». Этот термин весьма точен, ведь в нем есть и слово
«tac/ш» (исп. «недостаток»), и вдобавок выражение «5Ш
tacha», т.е. «безупречный», «незапятнанный» - это
эпитет, который невротик относит к бытию. Это очень ясно
проступает в обсессивном неврозе, когда субъект
требует этой «незапятнанности» от матери или вообще всех
женщин, которые никогда не бывают столь безупречны,
как того желают мужчины.
Придание такого большого значения
девственности, вытесняемое современным научным дискурсом,
имеет свои бессознательные истоки в древнем
представлении о безупречности, которое отсылает к
фаллической матери. Идея «небезупречности» эксплуатируется
i «Partes privadas» (исп.) означает одновременно личную
территорию и гениталии.
44 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
религией: можно сказать, что субъект «небезупречный»
всегда есть субъект «запятнанный», который посему
нуждается в религиозном очищении или же в страсти к
оправданию в психоанализе.
Фрейд отводит бессознательному чувству вины
особое и довольно-таки парадоксальное место: в своей
«Метапсихологии» он говорит, что не имеет смысла
рассматривать эмоции и чувства как бессознательные, ведь
они по определению принадлежат к сфере сознания.
В психоанализе есть направление, рассматривающее
аффекты как бессознательные. Так, например, Эрнест
Джонс разработал теорию подавления аффектов,
противоречащую этому положению Фрейда.
Если чувство вины - бессознательно, несмотря на
парадокс, то это потому, что оно, появляясь в Эдиповом
комплексе, действительно включено в самое ядро
невроза. Это демонстрирует нам психоаналитический опыт:
субъекту очень нравится делать ошибки, чтобы потом
извиняться за них, причем речь идет всегда о
незначительных вещах. Это «право на извинение» нужно
субъекту затем, чтобы обращаться к другому как к тому, кто
может его простить.
Поэтому Лакан говорит, что незначительных
вещей не бывает, так как привычка извиняться по
пустякам имеет большое значение: таким образом субъект
остается в позиции критикуемого и может жаловаться
на то, что его уязвляет и ранит другой, причинивший
ему вред, и тем самым соединять в своей истории
нарциссизм и Эдипов комплекс.
В то же время в анализе мы встречаемся с
«очищенным» субъектом, потому что то, что Лакан называет
«субъектом» и то, с чем мы работаем в анализе, не есть
индивид. Про индивида в анализе мы ничего не знаем.
Мы не знаем его психологических возможностей: к
примеру, мы понятия не имеем о том, что он делает со своим
временем и пространством, ничего не знаем о его
памяти или манере говорить на публике, и, столкнись мы со
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (II) Д5
всем этим, нас ожидали бы немалые сюрпризы.
Можно сказать, что в анализе естественные
физические и психологические данности субъекта остаются
за кадром, потому что в анализе важно одно - это речь.
И если субъект не говорит, надо с ним разговаривать,
если он не может ходить, все равно надо с ним
разговаривать.
Все данности субъекта, будь то его высокий или
низкий рост, его ум, его глупость, красота или
некрасивость, все это остается за кадром и приобретает
значение только в обращении к Другому оправдания. Кстати,
бывает так, что куда труднее оправдать красоту, нежели
некрасивость.
Проблематика Одного
Важно ясно понимать, что означает слово
«оправдание», потому что субъект может настаивать на самой
что ни на есть неоправданной позиции, и это делает его в
глазах другого совершенно непереносимым. Именно об
этом и говорит Лакан: невротику свойственно яростно
отвергать возможность расстаться со своей особостыо,
то есть тем, что заставляет его страдать, и оправдывает
он свой отказ тем, что эта особость - единственное, что у
него есть, его душа.
Его ожесточение, его ярость возникают из-за того,
что он оправдан в том, в чем и хотел быть оправдан, и эта
ярость проявляется в анализе не однажды, но во многих
ситуациях. Ведь, дабы получить от аналитика (который
занимает место Большого Другого) искомое понимание,
составляющее, так сказать, ядро оправдания,
единственное, к чему может прибегнуть субъект, это к тому, что
для него всего дороже и составляет его особость, его
отличительный знак.
По этой причине мы можем назвать того, кто
выступает для невротика как Другой, «большим Одним».
Да, именно так: предполагаемый Один единообразия,
4g ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
однородности, Другой для всех. Для всех остальных,
которые похожи друг на друга, в то время как я -
исключение - на них не похож. Именно поэтому проблематика
Одного (а она изучается в этом году в Париже),
находится в диалектическом соответствии с понятием Другого.
В страсти невротика встречаются сложение и
вычитание: Другой обычно отнимает, а Один прибавляет.
Невротик проделывает целый ряд махинаций,
чтобы воплотить в жизнь свое убеждение, что у Другого нет
нехватки. Это можно наблюдать в работе с обсессивным
субъектом, который нуждается в безупречном Другом:
когда такого Другого у него нет, он его выдумывает. В
нашем случае таким Другим выступает Лакан: о нем
написаны кучи биографий, где он явлен миру безупречным
и совершенным. Другой без нехватки - как здорово!
В психоаналитической практике, субъект обычно
«перечеркивает» аналитика, потому что тот кажется ему
Одним и рядом с ним субъект опасается за свою инако-
вость, за свою особость, поэтому он и открывает в
Другом нехватку в бытии - как правило укоряя его своей
болью, как бы говоря: «Вы не в состоянии меня вылечить»
- вот его нехватка. Но такое обвинение - ни в коей мере
не упрек и не жалоба, это лишь констатация того факта,
что субъект пытается «просверлить дырочку». А
пытается он «просверлить дырочку», потому что предполагает,
что Другой безупречен и совершенен.
Проблематика Одного в анализе - это еще и
проблематика идентификации. Что делает Одного
запоминающимся? Лакан, например, жизнь которого многие
нынче изучают, пришел в своем исследовании этого
вопроса к Платоновскому «Пармениду». В этом диалоге
идет речь о проблематике юрисдикции между Одним и
бытием. Лакан говорит, что, хоть он и сложен, этот
диалог необходимо читать.
В анализе следует различать идентификацию и
имитацию, а это отличное испанское слово, ведь
«имитация» отсылает нас к похожести, к внешности, а это все
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (II) ^7
относится к регистру Воображаемого, то есть к образам.
Следует заметить, что идентификация,- а в анализе речь
не идет об имитации, - направлена на те черты другого,
которые нельзя сымитировать, на то, что составляет его
отличие.
Например, в истерической идентификации речь не
идет о моде, равно как и о том, что все женщины
принимаются делать одно и то же; помимо всего прочего,
модные тенденции обычно изобретают мужчины. В анализе
речь не идет о том, чтобы имитировать другую женщину,
а об идентификации с тем неподражаемым, чем
наделена эта другая. То есть, в идентификации мы всегда
имеем дело с отличием одного субъекта от другого.
Страсть аналитика
Он испытывает эту страсть, и это - издержки его
профессии. Аналитическая поэтика в анализе
порождает много патологических эффектов. Со своего кресла
аналитик может видеть и слышать мудрецов, ученых,
профессоров, художников - людей знания и искусства.
И в определенном смысле этот самый аналитик может
чувствовать, будто он увлекаем различными
социальными иллюзиями, потому что в этом он пытается найти
причину своей нехватки в бытии. И это может доставить
ему подлинное наслаждение, ощущение субъективного
impasse (φρ. «тупик»), которое может привести его к
обесцениванию знания как такового.
Напротив же, первые аналитики сами были
эрудитами и мудрецами. Фрейд был необыкновенно
образованным человеком. Тем не менее, в Парижской Фрейдо-
вой школе (EFP), с деятельностью которой я был знаком
на протяжении пятнадцати лет, я мог наблюдать
удивительное презрение к знанию. Это мне кажется
определенного рода клеймом аналитиков, их страсти. А на
другом полюсе находится как раз Лакан, постоянно ра-
ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
ботавший в сфере знания, так что Леви-Стросс говорил,
что никогда не встречал другого человека, который бы
знал так много, хотя тут же прибавлял, что он никогда
Лакана не понимал. Не знаю, можно ли счесть это
высказывание кокетством со стороны Леви-Стросса, но
безусловно одно: Лакан - живое свидетельство любви
аналитика к знанию.
49
III.
К вопросу о психозе: симптом и фантазм (1983)
Итак, не забираясь в дебри, мы можем задаться
вопросом: какая же самая наипростейшая разница между
психотическим симптомом и симптомом
невротическим? Есть здесь некоторое различие, которое
представляется мне основным, оно пришло мне в голову в этом
году на занятиях в Париже. Различие это таково: в
психозе симптом всегда исходит от Другого, это не есть
истинный симптом субъекта.
Именно поэтому происходит некоторая путаница,
когда о психозе рассуждают, употребляя термины
проекции - ведь истина проекции в данном случае состоит
в этой странной особенности психотического симптома,
как симптома Другого.
Однако, к этому необходимо добавить кое-что еще
- и в этом добавлении и кроется настоящая правда о
симптоме: дело в том, что психотик несомненно знает,
что этот симптом - симптом Другого.
Для психотика, так же как и для невротика,
симптом есть то, что «не работает». Определение для обоих
одинаково, только для психотика то, что «не работает»
- это и есть Другой, здесь есть некоторое вынесение
симптома во внешний мир, его экстериоризация. Из
этого следует, что для невротика симптом предстает
непрозрачным, скрытым на время, в то время как для
психотика симптом прозрачен, ясен. Основной симптом
психоза это «прозрачность» мысли субъекта, ясность
его идей, воли, - словом, то, что по-французски
называется «syndrome d'action extérieur» (синдром внешнего
воздействия или угадывания мысли). В этой ситуации
симптом безусловно прозрачен, а не скрыт и неявен.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (III ) 51
Таким образом, в случае с невротиком благодаря
психоанализу симптом может находить свое
дополнение в Другом, может обрести этого Другого, которому
субъект жалуется и на которого жалуется. Но
психотический субъект не нуждается в анализе, чтобы это
обрести, у него уже это есть.
Данная ситуация проявляет смысл и ценность слов
Лакана, звучащих как парадокс: о том, что психотик -
нормален. Это означает, что для психотика ненормален
- Другой, вся ненормальность полностью помещена в
Другого.
Мы можем сослаться здесь на случай Даниэля
Пауля Шребера, точно так же, как это делают обычно все
психоаналитики-последователи Фрейда. На него можно
сослаться, потому что форма психоза данного субъекта
является точкой пересечения между паранойей и
шизофренией. Шребер считает себя нормальным.
Ненормален в его понимании Бог, это Он ответственен за то,
что миропорядок нарушен. Шребер разделяет Бога и
мироустройство, и, в его понимании, сам он
соответствует установленному миропорядку, а вот Бог - это тот, кто
его разрушает.
Фантазм в психозе
Как можно говорить о фантазме в психозе? Если
только что мы рассуждали о довольно-таки простых
вещах, имеющих отношение к симптому, то теперь так
же мы можем порассуждать и о фантазме. А именно о
случае Шребера, который позволяет проследить его
психоз в диахроническом развитии. Как описывает сам
Шребер в своей книге «Воспоминания
невропатологического больного», когда его психоз только начинался (о
чем судья прекрасно знал), возник первый, знаменитый
фантазм: «Как замечательно было бы быть женщиной
в момент соития». В самом начале субъект считает, что
52 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
подобный фантазм - его собственная идея, и
комментирует это так: «Я думал, что это было бы замечательно».
Эта мысль не слишком-то подходит уважаемому
председателю Верховного Суда и кажется скорее
шокирующей, но все же она не является чем-то специфически
психотическим. Собственно психоз развязывается
тогда, когда эта идея превращается в фантазм о том, чтобы
стать женщиной, которая была бы сексуальным
объектом Бога.
Итак, поначалу все соответствует графу,
предложенному Лаканом: фантазм возникает в поле сознания
субъекта. Это фантазм, который поначалу субъектом
наполняет смыслом; субъект знает, что у него есть такой
фантазм, то есть подобного рода картину можно описать
и в случае невроза.
Это поначалу. Но впоследствии Шребер
описывает возникновение странного ощущения, как бы
предвестия чего-то грядущего. В развитии психоза мы можем
наблюдать, как постепенно разрастается процесс
наполнения смыслом, как его полностью захватывает фантазм:
он наводняет все поле означивания, сводя всю жизнь
субъекта к одному единственному значению. Таким
образом появляется перспектива развития фантазма: он
становится реальным, и постепенно Шребер начинает
верить, что его тело может превратиться в женское.
В лакановской концепции человеческой
коммуникации послание, в котором субъект себя конституирует,
исходит от Другого. Это то, что мы обозначаем как А в
скобках, (А) - это первый уровень лакановской
концепции коммуникации как таковой. Но об этом невротик
ничего не знает. Итак, здесь мы можем сказать, что в
данном случае скобки обозначают именно это: в любом
эффекте означивания невротический субъект (субъект
предположительно нормальный) игнорирует
присутствие Другого в своем означивании.
При нормальном положении вещей, намерение
субъекта означить нечто всегда производит означивание
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( III ) J3
как бы задним числом. Дискурс существует лишь
благодаря тому, что у субъекта есть представление о том,
что он желает сказать. Если цепочка означающих
прерывается, то это потому, что задним числом происходит
означивание.
И таким образом, если мы хотим описать
происходящее в психозе, то мы должны перевернуть все
вышесказанное: психотик знает, как происходит это
означивание, и также видит симптом как симптом Другого.
Соответственно, мы можем сказать, что, когда речь идет
о психозе, присутствие Другого в процессе означивания
или в симптоме отнюдь не игнорируется, но открыто
субъекту.
И что же говорит Лакан о психотике? Дело не
только в том, что Другой есть место означающего и что
это место обычно остается немым - ведь код языка не
говорит. Случай Шребера демонстрирует нам большее:
здесь место Другого, кода языка, означающего
претерпело изменение. Для психотика код языка «говорит», и
субъект должен его слушать. Поэтому в первую очередь
субъект сталкивается не с Другим как с местом
означающего, а со значением. Это очень хорошо видно в случае
Шребера, когда он встречается со значением, а не с
Другим как с местом означающих. То есть в первую очередь
субъект сталкивается с посланиями Другого, с Другим
посланий. То же можно наблюдать, когда Лакан
проводит демонстрации пациентов: здесь он указывает на
парадокс кода, конституированного посланием; это урок,
который нам преподносит «Grundsprache»* или феномен
прерванных посланий.
Это попытка трансформировать граф желания -
желания Лакана, которое фигурирует в «Ecrits», -
трансформировать обычный граф так, чтобы он отражал
психотические феномены. Например, чтобы дать
представление об интуитивных феноменах. Что это такое?
С одной стороны, речь идет о психотической
уверенности, об уверенности субъекта в том, что любая
i «Язык-основа», «праязык» (нем.).
Ζλ ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
вещь обретает значение. Это ясное ощущение того, что
в мире произошло некое изменение значений. А в
психозе уверенность очень важна. Субъект может
вспомнить, как в начале психоза он первым делом столкнулся
с этим изменением значений, не зная, чего именно оно
коснулось. Лакан объясняет, что в эти моменты
результат означивания как бы предшествует развитию
самого процесса означивания. И, с моей точки зрения, эту
первую встречу с таинственным значением можно
рассматривать как встречу со значением в конечном счете
пустым - со значением, которое было субъектом прежде
отвергнуто.
С другой же стороны, речь идет о месте голосов в
психозе. Нормальное место голоса на графе также
оказывается перевернутым. Поэтому субъект сталкивается
с голосами, представляющими столь типичный для
психоза феномен.
Допуская существование субъекта
Я думаю - как и все мы, работающие в
Клинической Секции - что в психозе все-таки можно говорить о
субъекте. Это возможно, потому что, говоря о субъекте,
- как в неврозе, так и в психозе - мы всегда имеем дело с
допущением. И для нас представляется интересным
допустить существование субъекта в психозе.
В этом и состоит работа наших друзей Розин и
Робера Лефоров. Они изучают данную проблему на
том этапе, когда решается вопрос, останется ли
субъект в оцепенении перед означающим или же возникнет
как эффект истины в тот самый момент, когда есть
соблазн утверждать, что в этой точке субъекта нет. Это
перекликается с лакановской формулой отцовской
метафоры: Имя Отца и Желание Матери, а ниже мы
пишем ху чтобы обозначить возможное появление
субъекта. Мне представляется, что в исследованиях Лефоров
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (III) 55
речь идет именно об этом: о том, что происходит в этой
точке х, когда возникает проблема метафоризации,
иначе говоря, в момент потенциального зарождения
субъекта.
В любом случае, учитывая этическую позицию, на
которой мы стоим, нам важно всегда допускать в психозе
наличие субъекта. Для этого кажется достаточным уже
условие присутствия речи во внешнем мире, и не
обязательно, чтобы сам субъект был тем, кто говорит. Ведь
возможно, чтобы у абсолютно немого субъекта были
вполне оформленные, четкие мысли. Это проявляется в
случае Шребера: мы видим период немоты, где
присутствуют, тем не менее, абсолютно четкие мысли. Таким
образом, для того, чтобы говорить об аналитической
практике, необходимо говорить также и об аутистах,
которых я бы назвал «Другистами». Почему? Потому что
они не говорят: они «говорятся» Другим.
Нужно признать, что психотический субъект не
может достичь спокойного «я не думаю», у него нет этой
возможности, которую дает субъекту его ложное бытие.
Психотический субъект не может занять то место,
которое для нас является основанием нашего спокойствия.
Это заметно в случае Шребера, где мы видим это
состояние, названное «nichtdenken» - «ни-о-чем-не-думание».
Но когда Шребер находится в таком состоянии, то это
самая настоящая катастрофа.
Все вышеперечисленное мне кажется достаточно
веской причиной для возвращения к тому, о чем
говорит Лакан в своей работе о психозе; все говорит нам о
том, что в этой работе - являющейся классической для
лаканистов - остаются целые залежи еще не освоенных
теоретических ресурсов, которые можно использовать в
будущем.
Но в развитии лакановского учения есть и кое-что
еще. Дело в том, что для нас это учение - не догма. В
его глубине все находится в движении, и мы участвуем
в этом. Например, это касается известной проблемы на-
56 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
слаждения - теперь известной. Так, в классическом
тексте «Ecrits» довольно мало упоминаний о наслаждении.
А именно, упоминание о воображаемом наслаждении
субъекта (Шребера), созерцающего собственный образ,
а также о том наслаждении, которое он испытывал,
переодеваясь женщиной.
Однако, несколько лет назад, когда Клиническая
Секция предприняла попытку прочесть текст Лакана с
точки зрения новой теории объекта а, мы столкнулись
с тем, что самым простым ключом к новому пониманию
было выражение «liegen lassen» (нем. букв, «оставить
лежать», т.е. «бросить», «покинуть»), отсылающее к
представлению о том, как субъект «падает», брошенный
Другим. Эта брошенность, это «падение» есть первая
позиция психотика: он - объект, потерянный Другим. Мне
кажется, что эта конструкция довольно точно отражает
случай Шребера и ничуть не расходится с
фрейдовскими комментариями по этому поводу.
Другая идентификация
Было бы заблуждением считать, что в психозе
нет субъекта. Вот, к примеру, Жерар Миллер на
Международной встрече в Париже сказал: «Психотик не
совершает ошибочных действий». Но такой взгляд не
позволяет увидеть, что, хоть психотический субъект
и не находился в месте эффекта истины, тем не менее
в психозе также присутствуют эффекты истины, так
как интерпретация существует, пусть и принадлежит
она самому субъекту. Все дело в том, что здесь в
месте истины находится знание. Можно сказать, что на
этом основывается сходство аналитического дискурса
с психозом и поэтому Лакан говорил, что анализ - это
успешная паранойя.
Здесь проявляются последовательные изменения
в понимании Лаканом отцовской метафоры. Эта мета-
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (III) ^7
фора, которая терпит крушение в психозе, соотносится
с идентификацией субъекта, позволяющей ему
выдерживать желание Другого. Недостаточно полагать, что у
психотического субъекта нет фаллической
идентификации. Нужно кроме того принимать во внимание, что
у него есть другая идентификация. Поэтому, например,
психоз Шребера не развязывается до 51 года. Также мы
знаем об еще одной идентификации Шребера как
параноидального субъекта - это идентификация с
женщиной, являющейся сексуальным объектом Бога.
В развернутом параноидальном психозе для
субъекта приобретает особое значение послание «Ты -
Женщина», и он в итоге соглашается с этой идентификацией.
Но в этом случае необходимо различать «Ты -
Женщина (la mujer)» психотика и «Ты - женщина (una mujer)»
невротического субъекта. Чтобы понять это отличие,
достаточно вообразить себе председателя суда переодетым
в женщину. Такая «женщина», безусловно, будет
единственной в своем роде.
Мне кажется, что есть сходство между позицией
психотика и женственностью, но это сходство ни в какой
мере не является идентичностью. Вопрос успешности
отцовской метафоры (ее предполагаемой успешности)
отнюдь не равноценен вопросу о сексуальной роли,
принимаемой субъектом.
Здесь мы находим подтверждение
парадоксальному высказыванию. Лакана: «Женщина (la mujer) - это
одно из Имен Отца». И именно это реализуется по мере
стабилизации бредовой метафоры Шребера. Благодаря
означивающему действию своей бредовой метафоры
Шребер производит «двойника» Имени Отца, и таким
образом он укрепляется на своей позиции.
То есть с помощью значения, приходящего на
место отсутствующего фаллического значения, субъект
порождает «двойника» Имени Отца, и это позволяет
стабилизацию через бредовую метафору. Теперь мы
можем сформулировать это точнее: психотик может стаби-
53 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
лизироваться, поставив на место Имени Отца
идентификацию «Ты - Женщина». И мне кажется, что именно
здесь психотический симптом в итоге оказывается фан-
тазмом Другого.
59
IV·
Вопрошатели (1984)
Роль вопроса в аналитической практике - очень
непроста, и для того, чтобы изучить ее, совершенно
недостаточно лингвистического анализа проблемы.
«Что это значит?»
Я задался этим вопросом о вопросе,
рассматривая различные случаи из моей практики - это были
так называемые пограничные случаи, случаи на
грани патологии, то, что наши коллеги из США называют
«borderline». Например, я вспоминаю одну пациентку,
которая, ко всем прочим своим особенностям,
разговаривала с аналитиком не иначе, как в вопросительной
форме. Постепенно эта привычка стала уходить, но в
течение двух лет мне приходилось выносить подобную
манеру разговора. Не важно содержание этих вопросов,
их можно привести целый список, потому что им просто
не было конца. Самым простым был вопрос: «Ну и?..»
в начале сессии. Или это вечное вопросительное
выражение: я мог наблюдать его на ее лице, потому что она
отказывалась ложиться на кушетку.
Исходя из всего вышесказанного, мы можем
констатировать, что на свете существует целый ряд таких
субъектов - мы могли бы назвать их «вопрошателями».
В случаях с субъектами подобного рода (а пациентка,
которую я описал, воплощала крайнюю степень этих
качеств) особенно трудно работать с переносом, и в то же
время они настойчиво и без колебаний ставят именно
вопрошание во главу угла.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IV) β J
Вопрос - это, безусловно, род требования. Но это
требование, которое определенно обращено к знанию. В
некотором смысле «вопрошатели» - это субъекты, для
которых необходимо, особо важно говорить о знании.
Они вопрошают, задают вопросы без конца, и сам факт
вопроса открывает измерение знания в аналитической
работе.
Если нам нужны доказательства, что существует
целый такой вид - субъектов-вопрошателей, то мы
можем подумать о тех (а они тоже есть на свете), кто
никаких вопросов не предлагает. Бывает, что субъекты
задают минимум вопросов: лишь те, что необходимы, чтобы
состоялась встреча с аналитиком. Нетрудно увидеть
разницу между этим минимумом, необходимым, чтобы
установить формальные отношения с аналитиком,
условием которых является встреча с оным, - и не-отно-
шениями, отсутствием отношений, которое субъект
поддерживает, не задавая вопросов.
Те субъекты, которые не задают вопросов,
говоря без экивоков и отступлений, обладают обсессивной
структурой. Именно так обсессивный субъект ведет
себя, когда речь идет о вопросах. Впрочем, интересно то,
что эти субъекты все-таки задают вопросы, но задают их
сами себе. А вот «вопрошатели» ставят их со всей
очевидностью перед другим.
Что же такое сомнение как симптом обсессивного
субъекта, если не эта способность задавать вопросы
самому себе? Обсессивный субъект ждет ответа лишь от
самого себя, и в этом заключен парадокс: он
спрашивает самого себя, но он не знает ответов, но в то же время
именно он и должен ответить на эти вопросы.
Это позволяет нам понять особого рода
«неподвижность» обсессивного субъекта, (для которого такое
поведение - способ обращаться с вопросами), а так же
ту огромную работу, совершаемую им, с целью обрести
ответ в самом себе. Это и есть особый, лишь обсессивно-
му субъекту присущий образ действия: неподвижность,
g2 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
огромная работа и прокрастинация, откладывание на
потом.
Мы можем заметить, что в этом случае в сомнении
в то же время присутствует некое высокомерие. Такой
субъект не желает получить ответ от другого. Ему
необходимо провести большую работу, чтобы найти ответ, и
в то же время этот ответ запаздывает с появлением,
откладывается.
Это и определяет невозможность позиции обсес-
сивного субъекта. В определенном смысле у него нет
иного выхода, как исчезнуть. Интерпретация его
затруднений может быть самой разнообразной, но у него всегда
появляется и такая: другой претендует на то, чтобы
ответить вместо него. В вопросе обсессивного субъекта: «что
это значит?» воплощен вопрос, обращенный к самому
себе и нетерпимость к интерпретации.
Какова же функция знания для тех, кто не задает
вопросов? В подобном случае речь может идти только
о том, чтобы наблюдать борьбу субъекта с его же
собственным вопросом, быть свидетелем этой смуты. Это и
создает определенную манеру субъекта, которую Лакан
в своих первых работах назвал «интрасубъективной», т.
е. не обращенной к другому. Вследствие этого аналитик
забраковывается - примерно то же самое получается и в
ситуации, когда аналитику приписывается способность
«все знать». Но это «знание обо всем» ничего не значит
в глазах пациента, так как ему важен лишь вопрос,
обращенный к себе самому.
а0
Этой же логике отвечает возможная идеализация
аналитика пациентом. Аналитик изначально
забракован, он - ничто. И
Субъект-предположительно-знающий (предположительно могущий когда-нибудь узнать
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( IV ) ßß
ответ на вопрос) - это и есть сам обсессивный субъект.
Проще говоря, вопрос, поставленный себе самому, как
бы заключает другого в скобки. Интересен тот факт, что
сомнение давно рассматривалось аналитиками как
обсессивный симптом, выраженный в том, что заданный
вопрос неустанно возвращается к самому субъекту.
Посмотрим теперь можно ли сделать из вопроса -
вопроса, высказанного «вопрошателем» - симптом
истерического субъекта, в том же самом смысле, в каком
сомнение рассматривается нами как симптом обсессив-
ного пациента.
«Кто это?»
Вопрос истерического субъекта не обращен к
самому себе, но всегда - настойчиво и явно - к другому. Эта
манера была названа Лаканом «экстрасубъективной»,
и именно она превращает истерию в дискурс,
опирающийся на социальные связи. Обсессивный же субъект
не порождает социальных связей, именно потому, что
ставит Другого в скобки. Если истерический вопрос
может стать зовом, устремленным к другому, обсессивный
субъект никому такого зова не обращает, потому что
другой в его мире - мертвец, труп. Вот почему вопрос
обсессивного субъекта возвращается к нему самому.
Вопрос как таковой - это еще и утверждение,
утверждение о том, что наличествует нехватка в знании.
Истерический субъект, ставя вопрос, демонстрирует
эту нехватку и неустанно повторяет вопрошание, чтобы
оно прозвучало с большей отчетливостью; и в то же
время такой субъект порождает измерение знания. Не что
иное, как истерический вопрос порождает измерение
Субъекта-предположительно-знающего.
У истерического субъекта означающее переноса
- это вопрос. Посредством вопроса субъект
позиционирует себя пред лицом знания. Позиционировать себя с
ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
помощью означающего вопроса - это тот способ,
которым субъект пользуется, обращаясь к знанию.
Означающее вопроса - это означающее, говорящее о том, что
не хватает означаемого, но для того, чтобы это выразить,
сам же вопрос и служит уже означаемым. Таким
образом, мы можем понять утверждение Лакана,
сказавшего как-то раз, что означающее переноса у истерического
субъекта - это вопрос.
Тот, кто ставит вопрос «Кто это?» как будто бы
подчеркивает свое смирение. Но это - ложное
смирение, потому что тот, кто вопрошает - вопрошатель - на
самом деле господин, потому что он заставляет другого
работать, чтобы найти ответ. Здесь хорошо видно
традиционное различие между истеричкой и обсессивным
субъектом: последний работает сам, он - раб своих
вопросов.
Вопрос же по всему противоположен работе. Это
очень просто записать, и небезынтересно сделать это
именно по-испански, потому что в испанском, в
отличие от французского, вопрос на письме оформлен двумя
вопросительными знаками: первым - перевернутым и
вторым - в обычной позиции. Это позволяет расширить
представление о самой структуре вопроса.
г?
Мы можем именно так означить это на письме,
чтобы подчеркнуть, что господин - это тот, кто задает
вопрос. В анализе вопрошающий - господин аналитика.
Почему это так? Не только потому, что тот, кто задает
вопросы, побуждает другого работать, но и потому что
он - судья всех ответов.
На первом уровне задающий вопросы создает
другого как предположительно знающего ответ. Но в
действительности, на более глубоком уровне, сам субъект,
будучи Субъектом-высшего-знания, решает, насколько
обоснован полученный ответ.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( IV ) ßJJ
Каждый вопрос, независимо от его содержания,
связан с удовлетворением. В ответ другой обязан
удовлетворить просьбу, требование знания. И в то же время
единственное требуемое вопрошающим знание - это
знание о возможности удовлетворить само
требование. Поэтому на горизонте вопроса всегда маячит
знание о желании. Более того: не только о желании, но и
о его причине. Вопрошатель всегда может ответить: «Я
не удовлетворен моим собственным удовлетворением».
Если на первом уровне вопрос выявляет нехватку со
стороны субъекта, то на другом уровне он указывает на
нехватку в другом.
i?-*a
Вопрос также является разновидностью, модусом
требования. Становится понятным, почему Лакан
говорит, что «требование в основе своей модально». На
самом деле все что угодно может быть вопросом, и
посредством требования могут быть задействованы любые
риторические формы.
Чтобы получить вопрос, достаточно просто
поместить любое слово между двумя вопросительными
знаками. Пунктуация вопроса в испанском показывает, что
вопросительные знаки - это, так сказать, разновидность
скобок. И таким образом, как и логические скобки, они
создают внутри пустое пространство. Также весьма
любопытна сама форма вопросительных знаков. Мы
вполне могли бы поговорить о ее связи с самим субъектом.
Можно сказать, что два вопросительных знака с их
своеобразными изгибами похожи на графическое
разделение субъекта: $.
Для субъекта быть вопрошателем - это основной
образ действия в анализе. Мы даже можем сказать, что
сам по себе субъект и есть воплощенный вопрос,
независимо от содержания задаваемых им вопросов. Это
gg ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
очень хорошо заметно в истерии, так как истерический
субъект знает о том, что у него нет места в Другом
знания, и он чувствует вредоносность этого отсутствия. Он
сталкивается в себе самом с отсутствием означающего,
способного его «схватить», обозначить.
Лакановская запись истерического дискурса
отражает феноменологический уровень, уровень опыта
субъекта: он обращает вопрос к господину
предположительно знающему с целью получить ответ и убедиться в
том, что этот ответ не приносит удовлетворения.
~â S2
Знание, таким образом, не может удовлетворить
потребность в истине, и вопрос указывает на отсутствие
означающего, способного обозначить субъекта. То же
можно наблюдать, к примеру, и с вопросом о
женственности: женщина не находит в себе самой адекватного
означающего для женственности. Об этом несколько
проще говорит Лакан, утверждая, что Женщины, женщины
с определенным артиклем - «la mujer» - не существует.
Двойной знак вопроса в испанском также помогает
увидеть, что истеричка задает свой вопрос, ссылаясь на
другую женщину. Это отсутствие означающего у
истерика хорошо заметно в моменты помешательства и
бреда, которые, кстати говоря, в корне отличны от бреда в
психозе, однако нередко заставляют специалистов
колебаться с постановкой диагноза.
Также бывает, что субъект задает вопрос в
неожиданной форме: он может вопрошать молчанием. Но что
значит и что представляет собой «немота»
истерического субъекта? В молчании истерик сам превращается в
загадку, воплощая таким образом вопрос, отчего аналитик
чувствует, будто это он обязан говорить и работать.
Это крайняя форма истерических манипуляций,
имеющая своей целью заинтриговать аналитика -
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( IV ) gy
по-французски это будет «intriguer», и здесь пригодны
оба значения этого слова: «выдвигать проблему» и
«плести сложную интригу». Поэтому, когда Лакан говорит
об истерической интриге, ее следует понимать в двух
значениях: как истерическую запутанность
(истерические загадки) и как манипулятивное средство заставить
аналитика говорить.
В аналитическом опыте это проявляется в
основном требовании субъекта: чтобы аналитик говорил.
Один истерический пациент дал тому очень хорошее
объяснение: «Если Вы ничего не говорите, я не знаю,
кто я». Сразу вслед за этим он добавил: «Я хочу знать,
признаете ли Вы свои ошибки». Эти два требования -
чтобы аналитик говорил (чтобы субъект понял, кто он)
и чтобы он признавал свои ошибки - составляют
структурное ядро дискурса.
В начале первичного интервью упомянутый
пациент заявил, что он не узнает себя в зеркале, что он
слышит голоса и т.п. И все это с феноменологической точки
зрения можно было бы классифицировать как
проявления психоза. Однако будучи знаком с лакановскими
представлениями о структуре истерического дискурса,
к концу интервью аналитик смог заключить, что перед
ним был истерик. Этот пациент дал столь точное
описание психотического эпизода, так как сам был
психиатром и прекрасно знал, как все сымитировать.
Для вопрошателя аналитик - это набор сведений,
сноска к чему-то, и сессия может быть всего лишь
возможностью убедиться в его реальном человеческом
присутствии. Убедиться, что аналитик находится тут, что
он никуда деваться не может. И именно эту потребность
необходимо учитывать во время аналитических сессий
с пациентом-вопрошателем - с настоящим
вопрошателем, - потому что нужно работать с упомянутым
отношением к аналитику.
Это объясняет, почему в анализе происходит
борьба между аналитиком и истерическим пациентом. Мо-
gg ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
жет показаться, что борьба эта ведется с обеих сторон,
но с точки зрения аналитической техники она означает,
что аналитик не может прятаться за запретом,
гласящим: «Нельзя отвечать на требование». Во всех этих
вопросах скрыто присутствует еще один: «Вы хотите меня
выгнать?»
Следовательно, когда речь идет о вопрошателях,
необходимо дать субъекту понять, что в Другом есть
нехватка и что нет надобности тратить свои силы на то,
чтобы ее создать. Точно так же недостаточно сказать, что
истерики в анализе весьма надоедливы. Здесь все дело
в вопросе об их месте - или его отсутствии - в Другом.
Вот почему Лакан предписывает «снижение»
нейтральности аналитика, чтобы заверить истерика в том, что у
него есть место в Другом.
Давайте закончим эту лекцию одной счастливой
находкой, которая встретилась мне в «Полифеме» Гон-
горы в издании Дамасо Алонсо и может быть интересна
с точки зрения размышлений об оптимальной позиции
аналитика. В гонгоровском «Полифеме» есть множество
восклицаний, но вы найдете там лишь два вопроса.
Первый, который я привожу здесь, находится в семнадцатой
строфе. Я думаю, что Гонгора знает, что он делает - в
каждой мелочи. И что же, в какой именно момент он
впервые вводит вопрос? - Когда описывает Галатею,
скрывающуюся от своих воздыхателей. Это конец отрывка, где
повествуется о том, как сбегает этот прелестный
субъект, представленный нам в предыдущих строфах.
Huye la ninfa bella, у el marino
amante nadadorSerbien quisiera,
y a que no àspid a su pie divino,
dorado pomo a su veloz carrera;
mas £cual diente mortal, cualmetalfino
lafuga suspender podray ligera,
que el desdén solicita? jOh, cuanto yerra
delfin que sigue en agua corza en tierra!1
i Подстрочный перевод с испанского (на ел. странице):
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( IV ) QQ
Бежит прекрасная нимфа, и моряк.
Пловец-любовник, так хотел бы
Быть не змеем у божественных ног ее,
Но золотым яблоком, встретившимся ей в ее быстром беге.
Но какой смертоносный зуб, какой чистый металл
Смог бы задержать легкий бег,
Подстегнутый презрением? О, сколько усилий стоит
Дельфину по воде преследовать лань, бегущую по берегу!
70
V.
Вклад обсессивных пациентов
в открытие бессознательного (1989)
Всегда, когда случается говорить о каком-то деле с теми,
кто им не занимается и не включен в контекст, возникает
определенное затруднение, и то же в психоанализе: ведь
это дисциплина со своим особым, довольно-таки
специфическим языком и привычным кругом ассоциаций, к
которому в обществе коллег мы прибегаем без лишних
объяснений. Такое затруднение возникает, когда нужно
представлять психоанализ не знакомой с ним публике.
Но в то же время это может быть очень просто, так как
мы, психоаналитики, полагаем, что все - и
непосвященные, и специалисты - так или иначе представляют себе,
о чем идет речь.
Открытия Колумба и Фрейда
Возможно, люди знают о бессознательном только
благодаря своии снам или фантазиям, за которые они
ответственности не несут. Декарт говорил, что здравый
смысл - самая распространенная вещь на свете, мы же
можем сказать, что бессознательное - столь же
распространенная вещь (конечно, не считая отсутствия
здравого смысла - это тоже весьма часто встречающийся
случай). Но если бессознательное настолько известно всем,
то почему же утверждается, что открыл его венский врач
по имени Зигмунд Фрейд?
Фрейд открыл бессознательное. В последнее время
весьма часто повторяют в прессе, и не только во
французской, но и в испанской, и в мировой - по случаю
пятидесятилетней годовщины со дня его смерти. Вправду ли он
открыл бессознательное, подобно тому, как Колумб от-
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( V ) 'J \
крыл Америку? Здесь есть некоторая разница: Колумб
открыл «Новый Свет», меж тем как то, что обнаружил
Фрейд, скорее похоже на «Старый свет». В
определенном смысле нет мира более старого, чем
бессознательное. В мировой истории Америка представляет будущее,
про нас же, жителей Европы, говорят, что по отношению
к той части Америки, которая могла бы стать нашим
будущим, мы - безнадежно устаревший народ.
Бессознательное же, обнаруженное Фрейдом, - это
прошлое, прошлое этой самой Европы. В истории
Америки ощутим серьезный спор между бессознательным
и самой страной. Бессознательное - это воплощение
прошлого, и именно это по-своему и утверждал Фрейд,
анализируя взрослых пациентов, но так же он
подчеркивал, что бессознательное в каждом человеке - это то, что
связано с его детством.
Это фрейдовское определение можно найти,
например, в описании случая «Человека-с-крысами», в
«Заметках об одном случае невроза навязчивости».
Бессознательное - это детское в человеке, но все дело в том,
что открытие в нас бессознательного словно бы уводит
нас вспять, все дальше и дальше, как будто бы в нас
присутствует стремление всегда искать нечто в прошлом, в
первых, самых ранних детских годах жизни. То самое
главное, возможно, осталось там, в том отрезке времени,
когда нам было шесть лет или три года, один год отроду,
а может быть даже тогда, когда мы не были еще
отдельным организмом и находились в чреве матери, т. е. еще
до нашего рождения.
Фрейд считал необходимым анализировать сам
контекст рождения пациента: отношения между
родителями до зачатия младенца (как в случае «Челове-
ка-с-крысами», где одной из основных причин невроза
пациента можно назвать вину отца перед матерью -
увлечение другой девушкой до женитьбы). Это стремление
уйти в прошлое уводит нас далеко за границы рождения
индивида. Вероятно, теперь непосвященные в идеи пси-
72 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
хоанализа смогут понять, почему мы не используем
слово «индивид», прибегая к термину «субъект».
Это происходит потому, что некоторые причины
неврозов - как клинических случаев - в определенном
смысле появляются раньше, чем появляется индивид.
Поэтому мы и не применяем это слово, обозначающее
живой организм. Мы используем термин «субъект». И
это не все: возможно, у некоторых есть представление
и о том, что Фрейд называл «Сверх-Я», и может быть,
многие воображают, что оно лежит в некой
возвышенной области. Однако то, что на самом деле имел в виду
Фрейд, - это связь с предками индивида, не только с
его родителями, но и с прадедами и прабабками... Так
на пути открытия бессознательного Фрейд постепенно
вернулся к эпохе, когда занималась заря человечества,
и придумал свой антропологический миф из «Тотема и
табу», рассказ о начале всех начал - об отцах отцов
наших отцов.
Бессознательное всегда заставляет нас обращаться
назад, и в этом смысле психоаналитическая работа
может быть понята как движение вспять, а
бессознательное - как прошлое, так сказать, основное, сущностное
прошлое, потому что в некотором смысле
бессознательное обозначает в субъекте то, что для него самого
никогда не существовало в настоящем. Бессознательное
всегда перетасовывает все временные категории. По мнению
Фрейда, оно - вне времени, и посему наши желания,
будучи бессознательными, - вечны. В субъекте то, что
обозначено, обретает существование в настоящем.
Когда кто-то открывает Америку, он может смело
воскликнуть: «Земля!», но вот когда человек открывает
для себя бессознательное, это совсем другое дело: здесь
у него нет слов. Фрейд считал, что поначалу, на заре
человечества или в первые годы человеческой жизни
бессознательное существует в открытую, а позже -
скрывается от взора. Широко известное понятие «вытеснения»
отражает эту мысль.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (V) 73
Поначалу у ребенка бессознательное существует
здесь и сейчас со всеми своими желаниями, на втором
же этапе появляется вытеснение этих желаний, и задача
анализа - докопаться до них. Сам Фрейд несколько
исправил первоначальную идею, введя понятие
первичного, фундаментального вытеснения, которое
подразумевает, что, несмотря на возможность откопать некоторую
часть вытесненного материала, всегда останется что-то
еще, как будто бы работе по открытию бессознательного,
состоящей в том, чтобы «поднимать» пласты новых и
новых вытеснений, в принципе положен некий
абсолютный предел.
Так получается, что в вышеозначенном открытии
чего-то не хватает, и тут и возникает парадокс,
предлагаемый бессознательным: у нас есть что-то, что было
вытеснено, никогда не присутствуя в настоящем и не
будучи нам известно. Что-то, что субъект утратил, причем
это «что-то» никогда не являлось собственностью
субъекта. Он никогда не владел утраченным, и вся ситуация
такова, словно бы субъекту в принципе пристала такая
вот сущностная, главная утрата.
В действительности, когда мы говорим об
открытии бессознательного, нас поджидает не просто
парадокс, а двойной парадокс. Во-первых, когда субъект
открывает что-то в бессознательном, это и правда для
него настоящее открытие. Поэтому рассуждать с
непосвященными о бессознательном в общем-то не так уж
трудно.
И все же каждый раз, когда происходит открытие,
открывается нечто, что субъект уже знал, нечто
знакомое. И это, как утверждает Фрейд, не означает, что речь
идет об иллюзорном открытии, ведь это вот «я это уже
знал» - весьма характерная для анализа фраза.
Встречаясь с открытием чего-либо в бессознательном и с
психоаналитической интерпретацией, субъект всегда
испытывает изумление, и это изумление впоследствии затухает.
Поэтому не так-то просто рассказывать об анализе па-
74 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
циента, о так называемых «эффектах истины» - как они
проступают вдруг, а миг спустя субъект уже и не знает,
вправду ли что-то произошло или нет.
Бессознательное не открывается как что-то новое,
напротив - это открытие чего-то прежнего, прошлого,
открытие континента, где мы уже были раньше, сами
того не зная. Поэтому, говоря о переносе, - то есть о
любовных отношениях - Фрейд обращает внимание
на аспект повторения. Движение в психоанализе - это
развитие сюжета «Одиссеи», а не «Иллиады», и такое же
различие - между путями Фрейда и Колумба.
Второй парадокс вот в чем: бессознательное
открывается нами, как та страна, куда мы никак не можем
попасть. И в этом ситуация похожа скорее на задачу
Пенелопы, чем на странствие Улисса - на возвращение из
бесконечного путешествия. Заглавие одной из
последних работ Фрейда - «Анализ конечный и бесконечный»,
словно бы половину любого анализа занимает
бесконечное странствие в поисках чего-то, что мы никак не
можем получить, будто бы анализ основывается на некоем
недостижимом желании; психоаналитики называют это
«обсессивной проблематикой» самого анализа.
Таким образом, открытие бессознательного, как
его называют журналисты, может стать куда более
трудным предприятием, чем открытие Америки. Новый Свет
был открыт однажды и навсегда, в то время как
бессознательное открывается самим субъектом каждый раз
заново. Америка, самое большее, была открыта два раза,
потому что есть мнение, что первым туда доплыл
некий выходец из Скандинавии, который потом сгинул, и
только потом - Колумб. Возможно, с фрейдовским
бессознательным произошло нечто подобное.
Чтобы отличить (как я это делаю здесь, обсуждая
парадоксы и всяческие трудности) Фрейда от Колумба,
нужно иметь в виду, что почерк этих двух странствий
сильно разнится. Колумб вышел в море на трех
каравеллах, а Фрейдово странствие - это ежедневное прибытие
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (V) 75
в одно и то же место: все в тот же дом, все в тот же
кабинет. Ведь, кроме того, само бессознательное напоминает
дом, где мы когда-то были - он кажется нам знакомым
и в то же время чуждым, и это делает его совершенно
особенным домом.
Фрейд и Колумб похожи в одном: оба они хотели
открыть совсем не то, что открыли. Колумб стремился
попасть в Индию, а Фрейд намеревался доказать
биологическую детерминированность психического. Вместо
этого, первый открыл Америку, а второй - тот факт, что
бессознательное обусловлено лингвистически. И так же,
как Колумбова Вест-Индия стала Америкой, метапсихо-
логия Фрейда была практически трансформирована в
Лакановскую металингвистику.
Бессознательное слов
Термин «бессознательное» по-прежнему
используется, хотя это название - не сказать чтобы самое
подходящее для открытия Фрейда. Мы сохранили и
используем этот термин, потому что для того, чтобы
изменить то, что употребляется столь повсеместно,
требуется обычно много времени. В действительности
же слово «бессознательное» взято Фрейдом из набора
представлений своего времени, его идеологии: оно
освещает это понятие с точки зрения отрицания сознания -
в «бессознательном» «бес-» - выражает отрицание. Сам
же Фрейд говорил, что мы не способны определить, что
такое «сознание», и именно потому из его работ подчас
невозможно понять, идет ли речь о «сознательном» или
«бессознательном» элементе.
Например, в случае обсессивного невроза весьма
непросто было бы подразделить обсессивные идеи на
сознательные и бессознательные. Как могут они быть
бессознательными, если сам субъект видит их со всей
отчетливостью? То из пониманий слова «бессознательное»,
ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
которое необходимо здесь сохранить, это определенная
«опустелость» идеи, ее свобода от нагруженное™
аффектами: субъект воспринимает и передает
определенную мысль как будто бы она не имела существенного
значения. Характерный признак бессознательности об-
сессивной идеи, прекрасно известной субъекту, состоит
в том, что эта самая идея ничего ему не говорит, как если
бы он о ней ничего не знал. Это словно бы такая мысль,
которая присутствует тогда, когда субъект «не думает».
Определять психоанализ, отталкиваясь от
бессознательного, как делают практически все, - вовсе не
такая уж банальность. В последние годы жизни Фрейда, а
также после его смерти, слово «бессознательное» было
забыто и попало в немилость. Так, в семидесятых годах
в одной авторитетной книге нью-йоркских
психоаналитиков (считавших себя ортодоксальными
психоаналитиками) Хартмана, Криса и Лёвенштайна говорилось,
что психоанализ имеет дело не с бессознательным, а с
«Я», «Оно» и «Сверх-Я». Также в немилости оказались
введенные Фрейдом термины «влечение к смерти» и
«кастрация».
Таким образом, сохраняя слово «бессознательное»,
мы говорим о новом открытии фрейдовского
бессознательного Жаком Лаканом. Но - несмотря на то, что мы
сохраняем термин, - это не то бессознательное, которое
можно определить через сознание. Наше понимание
этого термина исходит из клинической практики Фрейда, из
его работы со словом. На самом деле фрейдовское
бессознательное заключено в словах. И в свете этого очень
любопытно прочесть некоторые отрывки из «Челове-
ка-с-крысами» - например, тот отрывок, где Фрейд
анализирует функцию слова «крыса», хорошо знакомого
сознанию его пациента. Согласно Фрейду, бессознательное
возникает из того, как субъект употребляет упомянутое
слово. То есть бессознательное возникает как эффект
последовательно появляющихся употреблений этого слова,
связанных между собой в одну сеть, в одну систему.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( V) ^
Итак, в обсессивном неврозе бессознательное, такое,
каким его открыл Фрейд, имеет прямое отношение к
логике слова. Да-да, бессознательное Фрейда, вновь
открытое Лаканом, это - бессознательное слов. Поэтому
можно сказать, что прежде чем его открыли, бессознательное
уже пребывало в слове, причем именно и только в слове.
Из этого следует, что в словах всегда сокрыто больше, чем
человек хочет сказать, дело в том, что слова предают
говорящего. Это отлично знают те, кого привлекает роль
господина (это своеобразное знание, открытое «господам»),
- когда говорят: «если хочешь повелевать, говори скупо,
не трать слова, потому что слово тебя предаст».
Поэтому же так непросто лгать. Это непросто,
потому что правда проступает в предающем слове. И
лгуны и лгуньи это прекрасно знают. Кроме того, это
занятие так сложно еще и потому, что, для того чтобы
справиться со своей задачей успешно, лгущий должен знать
правду. Здесь мы можем сослаться на испанского
писателя-классика Бальтасара Грасиана-и-Моралеса{,
который очень скрупулезно объясняет господам, как можно
научиться лгать, не отступая при этом от правды.
Грасиан утверждает, что самое изощренное
искусство лжи - это умение лгать, говоря при этом правду,
потому что ложь и правда зависят от контекста ситуации,
от интерпретации другого, и поэтому возможно
произнести что-нибудь одно, а заставить собеседника
услышать нечто совсем другое. К примеру, сказать правду,
но заставить собеседника уразуметь что-то совершенно
противоположное ей, основываясь на том, как
собеседник воспримет ваши слова. Итак, как видим, речь здесь
не идет о слове, понимаемом, как «язык», здесь важно
слово действующее в момент коммуникации одного
человека с другим.
Понятно теперь, почему мы всегда утверждаем,
что Фрейд открыл бессознательное, слушая своих
пациенток-истеричек, потому что истерию характеризует
интерсубъективность. Истерического субъекта опреде-
7g ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
ляет его речь и его зависимость от Другого. Дело здесь
не в том, что истерический субъект склонен ко лжи.
Напротив, он не знает, что есть правда, и поэтому он
может «проживать» ее, переживать ее, страдая совершенно
искренно, мучаясь подлинным страданием. Я имею в
виду случаи фрейдовских пациенток-истеричек (ведь в
разговоре о знаменитом открытии бессознательного без
них нельзя обойтись, это уже штамп). Я говорю о них, но
с тем, чтобы в дальнейшем поговорить о роли обсессив-
ных пациентов в этом открытии. Когда говорят о
зарождении психоанализа, то всегда подчеркивают особую
роль, которую в этом открытии сыграли истерички. Но
ведь и обсессивные субъекты на самом деле внесли свой
вклад.
Действительно, истеричка непредставима без
своего отношения к Другому. Поэтому Лакан и говорит,
что истерички нацелены на социальные отношения, на
связи между людьми. Мы можем к этому добавить, что
истерические субъекты в том, что им говорят, слышат
совсем не то, что подразумевается, они улавливают то,
что хотят услышать, хотя ничего подобного могло быть
и не произнесено. Это всегда что-то связанное с
сексуальным, разумеется.
Желание никогда не может быть высказано
мимоходом, легкомысленно, ведь, если оно высказывается,
речь уже не о нем. Таким образом, существует
определенная оппозиция между господином и самой истерией,
потому что господин думает, что может господствовать
над словами. Для того чтобы быть настоящим
господином, надо уметь пользоваться словом, когда отдаешь
приказ: ведь приказ только тогда приказ, когда в нем нет
никаких нюансов, то есть, когда слушающий не может
ничего «подумать», внимая приказу.
Повеление - это слово, лишенное ошибочных
оттенков, в котором нет места интерпретациям или
желанию другого. Из этого следует, что истерия может быть
понята нами, как усилие, предпринимаемое с целью за-
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( V ) 'JQ
ставить господина заговорить, и в этом субъект предает
самого себя, предает свое желание.
Теперь же я хотел бы упомянуть о таком пустяке,
что даже делается неловко. Мы уже утверждали выше,
что, когда мы говорим о желании, мы говорим о чем-то
таком, что читается между строк, понимается между
слов. Напишем сейчас одно слово, другое и то, что
существует между слов. Для этого мне понадобится взять
первую букву лишь одного из многих слов, и слово это
- «означающее».
Итак, мы вводим слово «означающее»,
заимствованное из лингвистики, которое достаточно известно и
которое для нас весьма удобно, потому что оно может
одновременно обозначать и слово, и его часть, фонему.
Также оно может означать любую языковую единицу: S1
- первое означающее; S2 - второе, и 5 - желание,
которое находится между этими означающими - S1 $ S2. Мы
могли бы написать S3, но это не отображает желания, по
определению являющегося лакуной на месте слова.
Поэтому мы пишем $ - чтобы выразить эту мысль. И можно
сказать, что это и есть означающее желания.
Таким образом, существует связь, которую можно
наблюдать между высказанным и желанием. Не бывает
высказывания без желания. Например, в
математическом языке мы видим стремление получить
высказывание без желания - высказывание, в котором нет места
истерической интерпретации желания.
И наоборот, мы вполне можем утверждать, что нет
желания без высказывания. Здесь необходимо
подчеркнуть внешний характер желания по отношению к
высказыванию и одновременно их взаимосвязь.
Вклад обсессивного субъекта
Но давайте обратимся к вкладу обсессивного
невротика в открытие бессознательного. Вклад этот не
30 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
столь очевиден и не столь знаком нам, как тот, что
внесли пациентки истерические, хотя Фрейд совершенно
отчетливо ссылается на обсессивный невроз как на
убедительное доказательство существования
бессознательного. Было бы хорошо, чтобы психологи и философы,
которые разрабатывают хитроумные теории
бессознательного на основе того, что знают лишь понаслышке,
или на основе каких-то своих малооригинальных идей,
изучили непосредственно феномен навязчивых мыслей
- возможно, это произвело бы на них неизгладимое
впечатление.
Фрейд указывает на то, что обсессивные
пациенты гораздо менее доступны анализу, чем истерические.
У обсессивного субъекта нет такого обилия тем для
обсуждения с аналитиком, он скрывает свое страдание в
общественной жизни и прибегает к анализу, когда его
состояние действительно становится крайне тяжелым.
Обсессивный субъект не так легко соглашается на
анализ, потому что он вовлечен в спор не с Другим
(воплощенным для него в фигуре господина), но с самим собой.
И в этом отношении можно сказать, что обсессивный
невроз - это недуг не интер-, а интрасубъективности. И
посему тот факт, что об анализе нужно просить
другого, препятствует самому началу лечения: ведь для этого
требуется признать нехватку в другом.
Обсессивный пациент, конечно, вполне способен
попросить другого об анализе - для того, чтобы на
практике немедленно начать заискивать перед этим самым
другим. В итоге в воображении пациент остается в
аналитическом опыте сам с собой, один. Поэтому, в
противоположность истерии, обсессивный невроз не создает
социальных связей.
Безусловно, Фрейд открыл бессознательное,
следуя за тем, что ему рассказывали его истерические
пациенты, но проверял он свои открытия на обсессивных. В
обсессивном неврозе нет тела, которое бы «ускользало»,
как это бывает у истериков. В нем есть мысль - совер-
9 ИСПАНСКИХЛЕКЦИЙ(V) gj
шенно взбунтовавшаяся, приобретшая консистенцию
вещи. Навязчивым идеям характерна эта
специфическая плотность, особая жесткость. Элементы
навязчивых мыслей могут вторгаться - так, что субъект
чувствует, будто с ними нужно бороться или же стараться
порождать эти мысли, чтобы почувствовать столь
необходимые ему препятствия и препоны, возникающие на
их пути.
На примере обсессивных пациентов хорошо видно,
в каком именно смысле бессознательное состоит из
мыслей. Но состоит оно из мыслей особых, похожих на
формулы, почти записанных, и временами субъект может
осознавать их, однако совсем немного или в смещенном,
видоизмененном виде.
Как же теперь, отталкиваясь от феноменологии
навязчивых мыслей обсессивного субъекта, следует нам
модифицировать столь простую схему отношений
истерика со словом? Очевидно, что истерическая схема при
своей простоте отличается крайней утонченностью, ведь
самое важное здесь содержится между слов. Так, в
рассказах истерика нужно прислушиваться к тем глубоко
личным историям, в которых безусловно можно уловить
нечто важное, существующее между персонажами, как
между словами. Иногда это сильное стремление
поймать желание, которое «про(ис)ходит между», может
надевать маску безразличия, но коль скоро безразличие
начинает говорить, субъект может убедиться в том, что
все было услышано.
В конечном счете, для истерического субъекта
важно и интересно то, что другой не говорит и не знает,
что от другого ускользает. В итоге сам истерик
идентифицируется с тем, что ускользает от другого, и в пределе
ускользает от самого себя.
В истерии есть характерная патетика побега,
пустоты, которая порой может представать в виде почти
меланхолическом, а временами - почти маниакальном.
Можно сказать, что, выбирая из двух означающих (меж-
ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
ду которыми сокрыто желание), субъект стремится
ухватить сразу оба, и здесь мы видим противоречие,
которое само уже напоминает желание, то есть
определенную алогичность.
Обсессивному невротику, напротив, в первую
очередь свойственно аннулировать то, что находится между
двумя означающими, проводя разделение между ними.
В итоге для него приобретает решающее значение их
последовательность и проблемы временной перспективы:
«Что было раньше и что было потом?» Даже сам Фрейд
в случае «Человека-с-крысами» озабочен тем, что чему
предшествовало. Но вышеозначенное разделение в то
же время представляет собой попытку создать некую
непрерывность. Присваивая каждому элементу номер,
субъект хочет прийти к непрерывности, однако все, что
он таким образом получает, - это неисчислимая
бесконечность. Единственным облегчением для обсессивного
субъекта могла бы служить теория актуальной
бесконечности, но это не плод обсессивного сознания, а идея
Кантора, который был психотиком.
Во-вторых, на первый план обсессивный субъект
выносит обсессивную категорию приказа. Именно это и
делает его пленником абсурдных повелений, приказов
без смысла и не поддающихся никакой интерпретации
для самого субъекта; а эта интерпретация могла бы
появиться, но место, на котором она могла бы возникнуть,
истреблено обсессивным невротиком.
В третьих, мысль в обсессивном неврозе
характеризуется наличием в ней логики, правда, логики
абсурдной. Она выражается в формулах импликации, на
которые указывал Фрейд: «Если..., то».
В четвертых, в мире обсессивного невротика
присутствует так называемая категория выбора. В то время
как вопрос истерического субъекта - быть или не быть
выбранным, в обсессивном неврозе проблема
такова: обсессивный субъект отказывается выбирать, и это
проявляется в попытке сохранить оба альтернативных
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (V ) g3
варианта, не теряя при этом ни одного из них. Здесь
уместно привести случай одного обсессивного
пациента, который, покупая новый дом, просто потерял голову
от ужаса: ведь он хотел сохранить оба дома - и старый,
и новый. Затем уже, правда, не впадая в такую панику,
но все же мучаясь, он пожелал поменять работу, мечтая
сохранить и старую работу, и новую. А затем у него
назрело желание поменять старую жену на новую - причем,
невзирая ни на что, и прежнюю удержать, и новообре-
тенную не потерять.
В пятых, в схеме обсессивного поведения
присутствует категория сомнения. Сомнение обсессивного
субъекта, его колебание между первым и вторым
объектом.
На шестом месте стоит действие, как компульсив-
ный выход из тисков мысли. Было бы ошибкой думать,
что обсессивные невротики не умеют действовать:
напротив, зачастую они сами ничуть не считают себя
нездоровыми и прибегают к действиям, чтобы выбраться из
пут умозрительных колебаний и сомнений.
Итак, мы пишем 5, чтобы описать нечто весьма
сложное: уничтожение того, что уже само по себе -
пустота, и что в лечении обсессивного невроза
понимается как ненависть к прерывности и проявляется как
попытка сосчитать то, что можно обозначить как (-1).
Речь идет об отмене того, что появляется как
недостающее означающее. Каково же обсессивное решение в этом
случае?
Решение это - принять в расчет (-1), изобрести
некое означающее 5, чтобы поставить его на место
отсутствующего означающего, т. е. на место, которое,
очевидно, находится между означающими S1 и 52, так чтобы
его надо было заключить в скобки ($). Затем требуется
еще раз сосчитать эту пустоту, но она, эта пустота, всегда
возникает опять и опять. Это и есть матрица
навязчивого повторения.
34 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
Компульсивное повторение одних и тех же
действий, ритуальное повторение, как его обычно
называют, подразумевает уничтожение желания. Другими
словами, то, что в последовательности всегда проявляет
себя как реитерация (+1)> в реальности представляет
собой инверсию (-1) желания, своего рода позитивиза-
цию этого (-1). Таким образом, поведение обсессивного
невротика можно рассматривать как безнадежное
усилие сосчитать неисчислимое.
По пути от S1 до S2 всегда что-то теряется, и
поэтому возникает необходимость в верификации, которая,
однако, родственна сомнению и говорит она о том же
самом. В итоге вследствие паники субъект может впасть в
полную прострацию. Из всего этого также следует, что
сомнение (исп. «duda») связано с долгом перед кем-то
(исп. «deuda»), так как всегда идет речь о том, чтобы
отдавать другому на единицу больше, потому что единицы
всегда не хватает. Поэтому вклад обсессивного субъекта
в открытие бессознательного - это ни много ни мало
воплощенное проявление логики цепи означающих.
Встреча, которую невозможно умалить
Фрейд всегда определял бессознательное как
память. В истерии это - история болезни, это
воспоминания - потому что тайна скрыта где-то в прошлом.
Обсессивный невроз позволяет увидеть, как работает
память в стиле кибернетическом: это некий автоматизм,
направленный в будущее. Если можно так выразиться, у
истерического субъекта встречи становятся рассказами,
а у обсессивного пациента - расчетами. Обсессивный
невротик все время подсчитывает одно и то же, он, так
сказать, превращает в себя самого то, что может прийти
от другого, а каждую встречу делает репликой
предыдущей. Таким образом, лечение обсессивных невротиков
может состоять в том, чтобы добиться такой встречи,
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( V ) g^
которую нельзя было бы свести к пустому повторению
предыдущей.
В первую очередь такое вот сведение
неоднородного материала к одному и тому же в обсессивном неврозе
проявляется в том, что скрывается под маской
соблазнения, а таится там глобальная ненависть по отношению к
женщинам как таковым. Вот так обсессивный невротик
создает себе господина без нехватки, он
отождествляет себя с камнем, а не с бегством. В подобном
«окаменении» воплощено самое настоящее этическое бегство,
столь свойственное обсессивным невротикам
проявление трусости.
А состоит оно в том, чтобы всеми силами избегать
встречи с новым, так как «анти-желание» обсессивного
субъекта состоит в том, чтобы свести Другого к уже
известному, к одному и тому же. Именно поэтому мы
можем сказать, что благодаря обсессивному невротику мы
можем наблюдать в клинической практике обособление
фантазма.
У истерических субъектов фантазм проигрывается
на уровне пантомимы, у первертов это происходит как в
реальности, и только у обсессивных пациентов фантазм
обособляется и обретает плотность и собственное
существование вплоть до того, что он становится очевиден
как препятствие. Так же и желание, которое у
истерических пациентов приобретает патетическую тональность
неудовлетворенности, только в обсессивном неврозе
находит свою логическую модальность невозможности,
которая, в отличие от неудовлетворенности,
принадлежит к сфере логики.
Если на примере истерического пациента мы
сталкиваемся с демонстрацией желания, то благодаря
обсессивным пациентам мы можем выделить понятие
наслаждения. Истерия учит нас тому, что желание есть не
только желание Другого, но и неудовольствие от
собственного наслаждения. Безусловно, есть и другое наслаждение,
наслаждение бегством субъекта, убегающего от самого
gg ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
себя. Но понятие наслаждения можно четко выделить
только в обсессивном неврозе - в безнадежной попытке
субъекта исчислить наслаждение, которое по сути своей
является фаллическим. Обсессивный субъект
испытывает неудовольствие от желания Другого.
Напоследок мне хочется поговорить о том, что
представляется мне самой острой проблемой в
аналитической работе - о проблеме встречи и повторения. Мы
можем с удовлетворением отметить, что нет анализа без
истеризации субъекта, так как здесь возникает
отношение с Другим, с аналитиком. Но невозможно обойти
молчанием то измерение аналитической практики,
которое само страдает обсессивным неврозом. Здесь слепо
требуют присутствия, пытаются - почти как
бюрократы - все регулировать, установить строгий порядок, не
терпящий исключений - вплоть до того, что зачастую
аналитику отводится роль мертвеца.
Конечно, Лакан несколько поубавил обсессивно-
сти в аналитической практике, но обсессивная
структура психоанализа до сих пор остается проблемой. Обсес-
сивность эта доходит до того, что целью лечения стало,
согласно аналитической формуле, получение доступа к
невозможному - а это по определению желание обсес-
сивное.
Мы могли бы прояснить этот запутанный вопрос,
изучая промахи самого Фрейда в его работе с «Челове-
ком-с-крысами». Фрейд не отдавал себе отчета в том, что
он сам поощрял нерушимый брак обсессивного
пациента со смертью. Как же добиться того, чтобы обсессивный
пациент расторг этот смертельный брак? Этот
небезынтересный для многих вопрос я оставляю открытым.
87
VI.
О феноменах любви и ненависти в психоанализе
(1992)
Комического актера или комедианта, как выражались
раньше, нельзя было хоронить в освященной земле, это
был запрет, основанный на теоретических выкладках. Не
увязая в сложных рассуждениях, мы можем догадаться,
почему комедиант после своей смерти не мог получить
ни пяди земли близ церкви - это происходило из-за
того, что он по профессии своей должен был
симулировать человеческие чувства, из-за того, что такой человек
всю жизнь использовал свое тело, голос, взгляд, чтобы
подражать человеческой любви, ненависти, радости и
отчаянию. В этом умножении кажимостей («semblant»)
есть нечто от кощунства, умаление человека.
Если бы психоанализ и аналитики существовали в
XVII веке, то, возможно, им бы тоже отказали бы вправе
лежать в освященной земле. Вряд ли этот факт стал бы,
впрочем, препятствием для развития психоанализа,
поскольку практически все первые аналитики нашего века
были евреями. Психоаналитическое сообщество было
бы не чем иным, как обыкновенным еврейским гетто.
Этого, собственно, и боялся Фрейд: что психоанализ
станет уделом одних лишь евреев. Структура же гетто
по-прежнему существует, и с каждым разом в этом
гетто все больше и больше народу: теперь мы достигли
мировых масштабов - это всемирное психоаналитическое
гетто.
Аналитика, как в прошлом комедианта, обычно
подвергают некоторому осуждению. Возможно, это
происходит по тем же самым причинам: из-за
профессионального умения управлять любовью, ненавистью и
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (VI) gQ
прочими чувствами, и это для самого аналитика
выливается в своего рода умаление человеческого.
Скажем ли мы, что аналитик - подобен
комедианту, комедианту любви? Нет, это не так, поскольку,
практикуя, он не выходит на сцену. Он, конечно же, может
выйти на публику, участвуя в психоаналитическом
конгрессе, но не более того. В психоаналитической
практике аналитик скорее занимает место зрителя, а вот
пациент постоянно находится на сцене. Психоанализ - это в
некотором роде театр, и этот факт сам по себе
является успокоительным для истерических пациентов. Этот
психоаналитический театр на социальном уровне
умиротворял проявления истерических субъектов, которые
в наше время уже не встретишь - как то было в начале
XX века или же в конце XIX.
Итак, аналитик - это не комедиант, не актер, он -
зритель. Также здесь можно заметить, что он - это сама
сцена, на которой действует пациент, то есть, то, что
называется местом Другого. Это сцена, на которой звучит
монолог пациента. Монолог, который обрел
литературную форму в романе Эдуарда Дюжардена «Лавры
срублены» и вновь зазвучал у Вирджинии Вульф в книге
«Миссис Дэллоуэй».
Две сцены
Было бы слишком просто объявить пациента
только лишь комедиантом. Он - и комический актер, и
зритель одновременно, он находится там же, где и
аналитик, чтобы видеть то, что происходит на сцене анализа.
Но тут помимо всего этого происходит следующее: сам
аналитик иногда выходит на сцену, ведь он не только
зритель, не только сама сцена. А появляется он на
сцене с тем, что на языке драматического театра называется
интерпретацией. И это вмешательство стремится
придать происходящему новый смысл, перенести монолог
90 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
на другую сцену. Аналитик вмешивается так, словно бы
знал заранее весь сценарий и произносимый пациентом
текст, и оттого его временами можно спутать с автором
спектакля. И пока он подает свою реплику - он тоже
актер, как и пациент, он играет свою роль в том, что
называется «комедия дель арте».
В отношениях аналитика с пациентом вообще есть
что-то от «комедии дель арте». Пациент
импровизирует нечто, руководствуясь черновым наброском,
которого сам при этом не знает, который и аналитик, и он сам
стараются восстановить, отталкиваясь от этой
импровизации. Аналитик заранее знает, что такой набросок
у пациента есть. Если, благодаря такой вот практике, в
этом театре и происходит умаление, деградация
аналитика как субъекта, то виной тому тот факт, что пациент
на самом деле - не комедиант, несмотря на то, что ему
предоставлены две сцены: эта и «другая».
Иногда он может выступать в роли комика,
обманывая аналитика, выступая под личиной
приукрашенного образа, который на самом деле - обман. Но монолог
пациента в анализе разрушает комедию, туда он
вкладывает все самое важное, что есть у него за душой: свои
интересы, свою историю, свою любовь, страсти и
страдания... Он вкладывает в монолог все и порой страдает,
потому что не может достигнуть той степени
достоверности, к которой стремится. Истерический субъект может
дать такое вот свидетельство о страдании от нехватки
убедительности, аутентичности. И это доказывает, что
для самого субъекта все происходящее очень важно -
серьезней некуда.
Аналитик же - это оператор, он и должен быть
таковым. Он спокойно и холодно наблюдает все эти сбои,
эти страдания, нехватку в бытии пациента. Он привык
к своей отстраненной позиции и таковым он и
предстает в то время, когда пациент дает выход своим эмоциям.
Таков долг аналитика. Это долг проститутки, позиция
проститутки: вспомним, что Лакан назвал конец ана-
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( VI ) 91
лиза «passe» (переход), что для многих франкоговоря-
щих людей в первую очередь может ассоциироваться с
времяпрепровождением с проституткой. «Passe» - это
так же слово из лексикона Морского Флота: это
морской проход, по которому ты можешь выйти из порта. В
любом случае такая позиция аналитика влечет за собой
определенного рода деградацию.
Иногда пациент, чувствующий это, испытывает
желание тронуть аналитика по-настоящему: задеть его,
заставить пережить нечто подлинное, пусть даже ненависть
или раздражение, но истинные. Пациент ощущает
желание добиться от этого оператора такой реакции, которая
подтвердила его вовлеченность в переживаемый опыт.
Деградация аналитика проявляется в том, что он
сам воспринимает свою роль, как комический актер. Он
- тот, кто надевает то одну обманную личину, то другую,
и ничего более. Он не понимает, какое влияние
клиническая практика оказывает на него самого, не думает о
Реальном, которое присутствует в этом опыте: он
воспринимает себя как специалиста по личинам. Всегда можно
найти подтверждения тому, что подобная
профессиональная позиция может породить такое «собственное
"Я"» аналитика, которое способно наложить особый
отпечаток на его личную жизнь во всех ее аспектах. То, что
мы называем «переносом», говорит о том, что пациент
всегда умудряется вытащить аналитика на сцену, это
происходит постоянно, а не время от времени.
Можно сказать, что благодаря переносу
психоанализ сделал два серьезных открытия касательно любви: о
ее автоматическом и асимметричном характере.
Автоматон любви
Первое открытие - ни в коей мере не
возвышенного свойства, скорее, его можно назвать ужасным:
речь здесь идет об автоматическом характере любви. С
незапамятных времен любовь представлялась людям
92 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
чем-то вдруг свалившимся на голову, некоей случайной
встречей, тем, что Аристотель называет «тюхе», «tyche»,
то есть «неожиданной, непредвиденной встречей». Но
психоанализ доказал, что здесь действуют механизмы
совсем иного рода, он высветил необходимость, которая
действует в любви и которую последняя выражает,
показал «автоматон» - тоже Аристотелев термин - любви.
Психоанализ смог высветить вышеупомянутое,
поместив в субъекта то, что Фрейд называл условием
любви, субъективным условием любви и/или желания
(потому что термин «Liebe» у Фрейда значит и
«любовь», и «желание»). Психоаналитическое исследование
показало, что совершенно изумительным образом
существует почти что формула влюбленности для каждого
субъекта. Иногда она может сводиться к почти что
математической формуле, например: некий мужчина желает
женщину только в том случае, если она жена другого, и
это условие всегда неизменно должно быть соблюдено.
Это может быть необходимое, но не единственно важное
условие, но в любом случае здесь наблюдается некий
автоматон, который может действовать по-разному. К
примеру, речь в этом случае может идти о невесте
другого человека, о замужних женщинах или просто о
неверных женах, но тут всегда должен присутствовать где-то
некий другой, законный «собственник» женщины.
У Фрейда мы также находим рассуждение об
очевидном противоречии между условием любви и
условием желания. Первое условие выражается в том, что
женщину возвышают, почитают, во втором же случае
мы видим прямо противоположную картину: это
презрение, а то и ненависть. Это психоаналитическое
открытие позволяет вывести формулу объекта, к
которому субъект испытывает любовные чувства. В самых
содержательных главах о любви в психоаналитической
литературе затрагивается именно этот предмет: чтобы
быть любимым, некий объект должен быть равноценен
первичному, или «фундаментальному». Это значит, что
любимый χ должен быть равноценен некоему неизмен-
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (VI) 93
ному объекту, должен быть «как он». Это самое «как»
было серьезно изучено психоаналитиками, обычно
употребляющими это слово с целью обозначить
воображаемое или символическое равенство между любимыми
объектами и объектом первичным.
К примеру, пытаются подчеркнуть внешнее
сходство одного объекта и другого: черты такой-то
женщины напоминают субъекту мать, или отца, или сестру...
или ищут сходство символических черт, а не черт лица.
Это могут быть значимые вещи: так, иногда аналитики
стремятся найти в историях романов своих пациентов
одну и ту же фамилию, одно и тоже повторяющееся имя,
придавая этому факту особое значение. Или речь здесь
идет о символических чертах, имеющих
непосредственное отношение к более сложной схеме: например, о том,
чтобы занять позицию, подобную той, которую занимает
первичный объект.
Фрейд различал всего два вида первичных
объектов. В первом случае объект выбирают по образцу
собственной личности. Во втором - его выбирают,
основываясь на сходстве с каким-нибудь членом семьи, более
могущественным или более сильным, чем сам субъект.
Проще говоря, в этом случае имеются в виду родители
субъекта.
Выделив эти два вида, психоанализ пытался
показать со всей очевидностью, что любовь все время
отталкивается от первичного объекта, повторяя исходную
ситуацию. И поэтому любовь в психоанализе в первую
очередь проявляет себя метонимически. То есть она
выделяет объекты, имеющие сходство с первым,
фундаментальным объектом.
Во вторых, любовь в психоанализе проявляет себя
на уровне повторений. В этом случае Фрейд говорит о
важности латентного периода в развитии субъекта.
Почему же для Фрейда было так важно подчеркнуть
именно латентный период? Дабы продемонстрировать, что
первичные объекты возникают еще до этого периода,
94 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
что он - некая пауза для субъекта, который по
истечении латентного периода будет опять порождать все
новые и новые «переиздания» первичных объектов, и так
до конца жизни.
С третьей стороны, любовь в психоанализе
отмечена некоей фундаментальной инерцией: речь всегда идет
об одном и том же. Только кажется, что что-то меняется,
на самом деле все движется всегда в одном и том же
направлении. И не стоит думать, что все вышеизложенное
принадлежит истории психоанализа, что это прошлое.
Напротив, это - неиссякаемый источник для
интерпретации. Хотя интерпретации и невозможно сосчитать, но
все же можно сказать, что существует огромное
количество интерпретаций, которые основываются именно на
этих вещах.
Асимметричная любовь
Второе открытие - это то, что в любовные
отношения вводится кастрация. Вся любовная жизнь человека,
будучи сосредоточенной на фаллосе, отдает комедией.
Кастрация начинает играть роль в любовных
отношениях, если эти отношения становятся несимметричными.
Хотя зачастую и существуют симметричные отношения,
как наиболее полное проявление любви, но надо учесть,
что это полное проявление возникает лишь тогда, когда
принимается во внимание необходимость асимметрии
любовных отношений, как то делал Платон и
подчеркивал Лакан в своем семинаре «Перенос». В нем Лакан
предпринял очень важный шаг: он показал любовные
отношения как изначально асимметричные с целью
продемонстрировать, что для того, чтобы в данном случае
обрести симметрию, пришлось бы задействовать очень
сложный механизм.
На уровне понятий необходимо различать
любящего и любимого, хотя любимый может стать и любя-
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (VI) 95
щим. Превращение любимого в любящего - это важная
глава в книге любовных отношений. Если вместо того,
чтобы рассматривать любовь с точки зрения
симметричных отношений, мы будем различать любящего и
любимого, то простой анализ означающих покажет нам, что
любящему чего-то не хватает, меж тем как у того, кого
любят, такой нехватки нет. Он имеет все. То есть это
означает, что любовь понимается в терминах «обладать»
и «не обладать», хотя людям и приятнее думать о ней,
прибегая к понятиям «быть» и «не быть».
Таким вот образом Фрейд, обладавший весьма
циническим взглядом на кажимости, и преподнес нам
любовь как феномен власти. В книге «Психология масс и
анализ человеческого "Я"», трактующей о власти, и
одновременно представляющей нам, может быть, самую
глубокую теорию Фрейда о любви, со всей
очевидностью доказывается, что любимый имеет власть над
любящим. Фрейд показывает, что любящий подчиняется
любимому, и что любовь - это «феномен господина»,
«fenomeno del amo», игра слов, возможная лишь на
испанском.* Роль любимого в данном контексте выпадает
мужчине, в то время как позиция любящего - это всегда
позиция женская, ибо с точки зрения фаллоцентриче-
ской логики женщина понимается как субъект, который
«не обладает». И тут самое интересное состоит в том, как
это все выворачивается наизнанку.
Так, для того, чтобы ничто не поколебало
исходную позицию женщины, для нее важно уберечься от
знания, «не обладать» знанием. А чтобы поддерживать
женщин в их женской роли, для мужчин важно было
держать их подальше от знания: то есть внушать им
страстное стремление к невежеству. К примеру, одна
пациентка жалуется на то, что не может ничему научиться,
хотя умеет читать. Она умеет читать, но у нее нет
дипломов: ничего из прочитанного она не запоминает. И вот
i Слово «amo» в испанском может быть существительным
(«господин») и глаголом («люблю»).
ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
она перед своим мужем - который по удивительному
стечению обстоятельств энциклопедически образован -
постоянно разыгрывает спектакль под названием «я
ничего не помню», демонстрирует прямо-таки
фантастическое, изумительное невежество и страдает из-за этого.
По крайней мере, она думает, что страдает, пока
наконец не понимает, что хочет быть невежественной, хочет,
чтобы ее любили только лишь «за красивые глаза». Она
держится как можно дальше от знания, и это означает
для нее быть стопроцентной женщиной.
Для мужчины же признать то, что он влюблен, уже
кое-что означает. Дело в том, что во многих культурах
влюбленность веками считалась недостойной мужчины,
потому что быть влюбленным означает «не обладать».
Таким образом, влюбленность - это что-то, имеющее
отношение к женщине и ее роли.
Итак, один любит, а другой «обладает». Но, когда
любить означает хотеть быть любимым - а это не
обязательно следует из вышеозначенного - в игру вводится
новый элемент. Возникает противоречие: ведь любить
кого-то подразумевает то, что этот другой «обладает»,
в то время как быть любимым кем-то означает то, что
этот кто-то «не обладает». Желание быть любимым
означает стремление к тому, чтобы другой ощутил свою
собственную нехватку, потребность в другом человеке.
Желать быть любимым - это желание кастрировать,
ранить другого. И отсюда нетрудно понять, почему
ненависть так тесно соседствует с любовью: она выливается в
ненависть, так как желание быть любимым - это жажда
кастрировать другого. Любить означает ненавидеть что-
то в другом, ненавидеть то, что делает его
самодостаточным.
Вышесказанное со всей очевидностью
проявляется в истерических субъектах. А так же и в обсессивных,
которые могут чувствовать ненависть по отношению к
тому, кто их любит. Такой ответ на чувства другого для
обсессивного субъекта характерен прежде всего, ведь он
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( VI ) 97
понимает любовь к себе как тайное стремление к тому,
чтобы его кастрировать. Можно сказать, что обсессив-
ный субъект не выносит господства любящего над
собой. Когда он любит, когда он признает над собой власть
любящей, он в то же время ее ненавидит. Это явление на
психоаналитическом языке называется
«амбивалентностью», хотя уместнее здесь будет употребить неологизм
Лакана «hainamoration», т.е. «любоненависть» - любовь
и ненависть, заключенные в одном слове.
Существует ненависть мужчин к женщинам,
которые хотят поселить в мужчине это чувство нехватки.
И существует также ненависть женщин к мужчинам,
которые не желают ощущать нехватку. К счастью, есть
и такие женщины, которые любят мужчин и стремятся
быть желанными, но нередко мужчины для них - как
дети. В психоаналитической теории много рассуждений
посвящается теперь роли фаллической женщины, но
недостает главы о роли мужчины-ребенка, которая бы
дополняла картину.
Мужчины, которые любят женщин, не боятся
признаться в том, что им чего-то не хватает. Такой мужчина
не боится признаться женщине, что ему не хватает ее. И
можно сказать, что мужчина тем более мужествен, чем
больше он готов быть в позиции любящего, в нехватке,
то есть принять кастрацию и не тревожиться о том,
чтобы быть любимым.
В этом контексте важно было бы уметь различать
любовь и желание, так же как понятия «обладать» и
«быть».
Поведение аналитика, поведение женщины
Каковы роли аналитика и пациента в процессе
анализа? Верно то, что аналитик «обладает», он обладает
властью, это «фаллицизация» позиции аналитика,
поэтому женщинам так нравится быть аналитиками. Им-то
93 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
такая позиция по нраву, но вот пациент ощущает себя
совсем иначе.
Но если позиция аналитика в чем-то и схожа с
женской, а не с мужской, то это в том, что аналитик может
сделать нечто из ничего. Обладая только видимостью
знания, которая создается благодаря обладанию ничем,
он тем самым создает причину желания. Это и есть как
раз то, что делают женщины: вообще без обладания чем
бы то ни было, или обладая ничем, они порождают
причину желания.
Что же должно произойти к концу анализа? Здесь
возможно изменить условия любви. И что же
происходит с любовью и ненавистью после того, как пациент
пересек фантазм? Из того, что мы знаем о действии
анализа, мы можем отметить перемену «partenaire» (φρ.
«партнер»). Иногда, к удивлению аналитика, это случается
весьма быстро, и означает если и не тотальное
изменение условия любви, то, по крайней мере, изменение его
воплощения в реальности.
Итак, что же открывается на этом уровне? Кто-то
мог бы подумать, что в этом случае сердце
переполняется любовью ко всему миру, что аналитик, потерявший
свое собственное условие любви, сможет теперь с
готовностью работать на благо человечества. Но те, кто так
думает, явно не слишком много времени уделяют
психоанализу - ведь нужно знать, что лакановский «перенос
работы»1 выливается в нечто, имеющее отношение к X
«для всех». Но психоаналитикам всегда внушала
недоверие идея «любви для всех», вроде любви священника
ко всем без разбора, как бы говорящей субъекту: «между
тобой и другим для меня нет никакой разницы». Такая
вот вселенская любовь порождает ненависть, потому
что игнорирует то неповторимое, что есть в субъекте.
Несмотря на то, что Фрейду иногда не чужд
филантропизм, он признавал правоту женщин, считая, что именно
i По Лакану, в конце анализа работа переноса
превращается в «перенос работы», то есть в перенос по отношению к
Школе, который позволяет работу внутри нее.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( VI ) 99
они напоминают мужчинам, что самый важный другой
- это не другой абстрактный, а тот, который находится в
непосредственной близости.
Любовь, ненависть и невежество
Возможно, на выходе из анализа итогом работы
может стать исчезновение любви. Может быть, в
меньшей степени это относится к ненависти, потому что,
если Реальное и заслуживает какого-либо аффекта, то
это скорее будет ненависть, нежели любовь. Но,
думается мне, мы можем также заинтересоваться и таким
исходом, как трансформация невежества: в конце
анализа страсть к невежеству уступает место желанию знать,
что, собственно, является другой формой страсти к
невежеству, ведь только невежда может возжелать знания.
Итак, в конце анализа можно было бы заявить: «Нет
более ненависти. Есть лишь борьба» и следом за этим:
«Нет более любви-повторения или любви-страсти. Есть
лишь любовь-воля».
Как же представить себе трансформацию каждой
из классических страстей Лакановского списка: любви,
ненависти и невежества - в конце анализа?
Как изменяется любовь, когда ее условие
выяснено? В принципе, это изменение более или менее
достигается в анализе. Можно утверждать, что каждый субъект
в ходе анализа формулирует свое условие любви - то,
что объединяет всех столь неповторимых и разных
персонажей его любовной жизни. Также субъект
прослеживает истоки своего условия любви, проводя параллели
с членами своей семьи, или, если все не столь явно, со
своими основными фантазматическими ценностями.
Но какие же тогда изменения претерпевает, к
примеру, само чувство любви? Как оно трансформируется у
субъекта, который больше не рад обманываться?
Уничтожает ли знание об условии любви саму возможность
ЮО ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
любви? Возможно, любовь способна существовать лишь
в присутствии обмана или же, напротив, она вполне
совместима со знанием? Вопрос этот отнюдь не нов. Нам,
аналитикам, проще всего было бы сказать: да, такие
проанализированные субъекты как мы слишком много
знают, чтобы влюбляться. Также мы могли бы вместо
любви описать такое низменное чувство, которое
можно было бы назвать лишь любовью-договором, не более
того.
Что же касается ненависти, по крайней мере в
психоаналитической практике, то аналитики проявляют
гораздо большую способность к ненависти, чем к любви.
История психоанализа показывает: клиническая
практика, похоже, влияет на аналитиков таким образом, что
они приобретают довольно-таки впечатляющую
способность к ненависти.
Что же до невежества, то здесь точно нужна
трансформация; именно страсть к невежеству Фрейд
называл вытеснением: есть вещи, которых субъект не
желает знать или желает не знать, не признавать. Это и есть
определение бессознательного. Страсть к невежеству
в классических аналитических терминах можно было
бы назвать ненавистью к кастрации. Едва лишь только
вытеснение побеждено, оно уступает место, так сказать,
распахивает двери желанию знать. Это переход от
страсти - к желанию.
Происходит превращение страсти в желание. Это
переход от чего-то, что причиняло страдания, во что
субъект был погружен, что его разрушало - к
инициативе, к тому, что дает пространство для инициативы.
Это изменение также затрагивает и любовь.
Субъект может согласиться расширить условие любви,
поначалу очень ограниченное. Думается, что когда Лакан
говорил о способности создавать новое, он подразумевал
различие между двумя субъектами: порабощенным
своим условием любви и тем, кто освободился от рабства
и таким образом может создавать новое в пространстве,
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( VI ) | Q |
которого раньше не было. Субъект переходит от
необходимости к свободе выбора. Чтобы сказать все это, не
прибегая к слову «желание», но безусловно имея в виду
решительное желание, я ранее ввел понятие «воля».
Воля к любви.
102
VIL
Семейное в бессознательном (1993)
В лекциях, которые я читаю годами, я всегда отмечаю
место и время, указываю на особенность контекста, в
котором читается данная лекция - т.е. подчеркиваю
контекст пространства и времени. Думается, я никогда не
забывал упомянуть о конкретном месте, уточнить дату,
потому что в этом кроется разница между
произнесенным словом и написанным. Я имею в виду тот факт, что
написанное слово лишено конкретности места и
времени, устное же слово, напротив, укоренено в них, в здесь и
сейчас. А когда мы пишем, мы делаем это для того, чтобы
слово вышло за рамки произнесенного, и, уходя за
пределы момента говорения, продлилось во времени.
А вот устройство факса, к примеру, -
двусмысленно: это форма послания, письма, я сам за эти годы послал
огромное количество факсов, но в них я всегда
проставляю дату и час послания, иногда вплоть до минут.
Тема «Семейное в бессознательном» для меня
впервые возникла в Барселоне, в 1992 году. Почему я
решил так назвать лекцию? Мне представляется, что эта
идея возникла оттого, что конфликты, которые я
наблюдал и подчас наблюдаю в Валенсии, иногда носят, что
любопытно, некоторый, так сказать, семейный характер.
Ссоры и стычки обставляются по-семейному, ведь в
семье может быть конфликт, но существует также и
взаимосвязанность всех членов, дух общности. В Валенсии,
когда ссорятся несколько людей, как-то чувствуется, что
они имеют отношение друг к другу, существуют бок о
бок, живут сообща. Может, я, конечно, и ошибаюсь, но
так уж возникла в моей голове эта тема - как по заказу
для наших коллег из Валенсии.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (Vil) \ Q3
Когда я слушал доклады, я остро, может быть, в
первый раз ощутил, что Школа есть, что она
существует. Я слушал коллег из Парижа, Мадрида, Барселоны
и Валенсии и чувствовал, что их связывает дух
семейственности, дух общности, то есть, выражаясь яснее, дух
Школы. Я почувствовал это, потому что каждый из
выступающих развивал тему своего доклада со всем
присущим ему талантом, но в то же время все строили свои
концепции, исходя из некоей общей системы координат.
Вот поэтому-то я не столь расположен сейчас к
тому, чтобы говорить свое, как то происходило раньше.
Дело в том, что было такое время, когда я считал
просто необходимым появляться перед всеми и выступать,
дабы сориентировать коллег, указать им верный путь
в лесу многообразных тем психоанализа. Но это время
прошло, и сегодня я чувствую счастливый дух
организации, чувствую, что благодаря усилиям коллег за
двенадцать лет, прошедших со дня смерти Лакана, новое
поколение успешно восприняло идеи психоанализа и
они нашли свое выражение в испаноязычном мире.
Может статься, что я преувеличиваю и уж
слишком упиваюсь новым ощущением, которое возникло при
слушании превосходных докладов. Может, оно, это
чувство, затем уйдет. Но все же нужно сказать, что
аналитику на самом деле очень даже следует быть готовым не
чувствовать себя таким уж необходимым. Разумеется,
его присутствие насущно важно, он должен работать и
участвовать в процессе, чтобы лечение продолжалось,
но его задача - сделать так, чтобы с каждым разом
пациент все меньше чувствовал в нем нужду. Это и есть
суровая дисциплина психоанализа: смиряться с тем, что
тебя бросят, желать, чтобы другой в итоге оставил тебя.
Эта установка всегда наводит на мысль о том, что
интерес аналитика к пациенту носит мазохистский оттенок,
потому что аналитик добивается, чтобы пациент в конце
концов отбросил его, как негодный мусор. Но
стремление к этому для аналитика естественно.
Ю4 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
Вот, я и заканчиваю говорить о месте и времени
происходящего. Я всегда так делаю, начиная лекцию.
В классической науке риторике это называется
«уловлением благодати». Это подразумевает умение видеть
хорошее, прийтись по душе слушателю, говорить
приятное, установить некие личные отношения с публикой, а
так же найти подходящий тон для доклада, потому что
верный тон в этом деле - почти все.
Барокко и пресность
В XX Семинаре Лакан упоминает, что я как-то в
своем докладе для EFP сказал, что он - человек эпохи
Барокко. Этим я пытался объяснить, как я понимаю,
особенности стиля, а иногда и поведения Лакана. Он
узнал себя в начертанном мною портрете.
Эстетика эпохи Барокко - это стремление
произвести эффект. Внешность человека Барокко поражает
воображение, его искусство - это яркое проявление
таланта, жаждущее пленять, привлечь внимание. Кроме того,
человек Барокко привержен героике - это выразилось
в позах статуй той эпохи. Эстетика этого времени - это
мощное сияние «я», могучее выражение человеческой
личности. В определенном смысле - это умение
никогда не отступать перед лицом желания. Именно этим мы
и восхищаемся в великих людях. Позже настанет эпоха
Романтизма - чтобы отпраздновать это великолепное
сияние личности.
Лакан же именно что привлекает внимание других,
и в своих «Ecrits^ употребляет в точности это
словосочетание: «привлекать внимание».
«Барочный» почерк Лакана в психоанализе
обусловлен вескими причинами. Объясняя метапсихоло-
гию Фрейда в своих лекциях и не только в них, Лакан
говорил, что естественное состояние для человеческого
существа - это сон, люди по преимуществу живут во
сне. Принцип удовольствия означает наше стремление
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (VII) \ Q5
ко сну, выбор сновидческого состояния. По научному
такое стремление называется несколько витиеватым
образом - это желание сохранить «гомеостаз», то есть все
время пребывать в одном и том же состоянии. Лакан
показывает, что принцип удовольствия продолжает
принцип реальности, то есть это означает, что мы пребываем
в реальности в состоянии настороженного сна. Так же
Лакан утверждает, что принцип реальности, который
Фрейд вводит, как бы замещая принцип удовольствия,
стоит на службе у последнего. Самый известный
пример, подтверждающий вышесказанное - это тот факт,
что во сне мы всегда находим некую точку реальности,
точку реально существующего, и мы просыпаемся,
продолжая грезить в реальности, пробуждаемся, чтобы
убежать от кошмара.
Поэтому для Лакана задача психоаналитической
теории и практики состоит в том, чтобы пробудить
спящих, и для этого он прибегает к эпохе Барокко - ведь
она как раз и представляет собой самое явное и мощное
воплощение того, как пробуждается чувство и
восприятие; а то, что Лакан называет «Реальным» - это
сексуальность: ее не могут притупить ни принцип
удовольствия, ни принцип реальности, действующие сообща.
Об этом люди знали с незапамятных времен - ведь
еще в эпоху античности, задолго до появления
психоанализа было известно, что есть в сексуальности что-то,
что выходит за рамки обоих принципов. Есть в ней
некий элемент, на который нельзя повлиять:
«прибавочное наслаждение», как его называет Лакан.
Я рассуждаю о Барокко неслучайно - тут есть и
совпадение (а совпадениями я обычно пользуюсь):
именно таким оно предстает в книге об эстетике китайской
культуры, которую я недавно читал. Китайская эстетика
прямо противоположна по духу барочной. Она
отрицает значимость выраженного вкуса и особое значение
придает пресности, которую ставит гораздо выше ярко
выраженного вкуса как такового. Вместо того, чтобы
IQß ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
пленять субъекта удивительными смыслами, оно, это
искусство, размывает смыслы. Поэтому китайские
пейзажи не так-то просто могут нас привлечь - ведь бывает
и так, что на них, кроме нескольких линий, ничего нет,
ни одного персонажа.
Поэтому, когда нам говорят, что китайские
пейзажи - это верх изящества, мы, европейцы, видим нечто
пресное, бесцветное. Но в этой бесцветности для
китайцев - лучшее, что может породить искусство. Я имею в
виду умение добиться пресности, однотонности
восприятия, потому что все, что связано с ярко выраженным
вкусом, вкусностью, делает зрителя пленником, рабом.
Это и есть то, что Фрейд называет условием любви,
которое обязывает нас любить одно и не любить другое.
Европейское, западное искусство требует от нас взгляда,
привлекает наше внимание, и в этом смысле искусство
эпохи Барокко - вершина нашей эстетики. И напротив,
Дао или Конфуцианство возводят в перл творения
пресность, бесцветность. К примеру, в «Дао дэ Цзин» есть
такие высказывания о Дао: «Пять цветов притупляют
зрение. Пять звуков притупляют слух. Пять вкусовых
ощущений притупляют вкус... Когда дао выходит изо
рта, оно пресное, безвкусное. Оно незримо и его нельзя
услышать. В действии оно неисчерпаемо».
Можно сказать, что эстетика пресности ценит
временную неисчерпаемость, потому что все,
обладающее выраженным вкусом - преходяще. В этой эстетике
принято презирать выраженность, насыщенность
потому что они быстро исчезают. Мы же ценим именно их,
и это наш способ наслаждаться. Для китайцев природа
совершенно нейтральна: в ней нет ни избытка, ни
недостаточности. В этой эстетике самое обычное - это то,
чего труднее всего достигнуть, и вот и выходит так, что
эстетика пресности нацелена на самые
распространенные вещи и явления, на незаметное, на сдержанность и
скромность. Она считает вульгарным все, что выходит
за рамки обычного. И наоборот, в западной культуре
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (VII) |Q7
именно выходящее за рамки испокон веков ставилось во
главу угла.
Мне нравится то, что утверждает Конфуций:
«Желать жить не так, как все» означает, что стремление
постигнуть самые невероятные тайны бытия, совершить
многоразличные подвиги на удивление будущим
поколениям и прочее в том же духе - все это ничего не стоит.
Все это ничего не стоит. Все выходящее за рамки
повседневности отвергается, желание, чтобы о тебе говорили,
презирается. Об истинном мудреце нечего сказать,
верно выбранный путь никак не подразумевает успех
среди людей, восхищение, удивительные подвиги - все это
поверхностно.
Настоящая полнота бытия внешне никак себя не
проявляет, поэтому она - «неисчерпаема». В
ослепительной культуре Барокко все происходит совсем
по-другому. И законопослушный человек - пресен по сути своей.
Он - тот, кто всегда готов слушаться и подчиняться, что
бы ни случилось, он - как все. Если хоть немного
попытаться понять пресловутую тягу к пресности, то станет
ясно, какой могучий вклад внес психоанализ в историю
западной цивилизации и что ему, возможно, никогда не
завоевать Восток. Может статься, Бальтасару Грасиа-
ну-и-Моралесу, сдержанному и разумному, чем-то
близка эта наклонность к пресности, но в то же время он - по
словам Лакана - являет своим творчеством изнаночную
сторону барочного искусства. Он - вроде святого, воды
не замутит, образец «пресного» человека, настолько
сильного, что он может позволить себе быть «ниже
травы».
Есть ощущение, что на Востоке люди стремятся
поддерживать гомеостаз, принцип удовольствия, и это
позволяет им верить: где красота, там и мировая
гармония. А вот выбор Запада - всегда больше ценить то,
что гармонию разрушает. Уже Кант ценил
возвышенное гораздо более, чем прекрасное; возвышенное - это
некий прорыв гармонии. Кант считал, что наслажде-
|Qg ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
ние напрямую связано с насыщенностью чувства, столь
сильной, что подчас она заставляет человека страдать.
В пространстве эстетики китайской культуры западная
ценность наслаждения - это нечто весьма невнятное, в
то время как в нашей культуре предпочитают истину,
пусть и оплаченную страданием. А подобное
предпочтение абсолютно противоположно эстетике пресности.
Пресность навевает на меня ужасную тоску,
потому что Фрейд и Лакан были великими героями, героями
психоанализа, и понаделали немало шума; все
достоинства и ценности психоанализа связаны напрямую с
насыщенностью, напряженностью, громом и шумом. Они
поражают воображение, со всей очевидностью являют
себя миру. Надо заметить, что у Лакана был во время
оно некий восточный соблазн, ведь в работе «Варианты
образцового лечения» он рассуждает о «пути аналитика»
в том смысле, в котором слово «путь» понимается в «Дао
дэ Цзин». Там Лакан утверждает, что «неделание»
аналитика - это и есть состояние ищущего Дао.
В психоанализе речь идет о том, чтобы разделить
субъекта. Вышеозначенное вовсе не подразумевает
желание гармонизировать его: важно, чтобы субъект
ощутил свою нехватку в бытии. Но вот аналитик как раз
пребывает, как бы это сказать, пресным - и делается это для
того, чтобы другой ощутил вкус. Вполне можно было бы
сказать, что психоанализ таит в себе нечто восточное,
или, по крайней мере, что оригинальность фигуры
аналитика (персонажа в человеческой истории абсолютно
нового), вероятно, и заключается в том, что в нем есть
некая «восточность», проникшая в наш западный мир.
Может статься, возникновение этой новой для нашей
культуры фигуры и связано с «восточностью».
И когда, затрачивая немало усилий, пытаются
понять, что именно формирует психоаналитика, можно с
уверенностью заявить, что вопрос ставится
некорректно: ведь у аналитика нет никакой формы. Скорее уж,
для того, чтобы работать с фантазмом пациента, он дол-
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (VII) \ Q9
жен таковой не иметь. Ведь именно фантазм пациента
придает ему вкус и некую - иногда бывает, что и
симпатичную, - форму, но дисциплина аналитика состоит в
том, чтобы научиться быть безвкусным, не иметь своего
собственного вкуса. Именно пробуя аналитика на вкус,
пациент распознает оттенки вкусов своей собственной
жизни. Итак, мы видим, что пресность могла бы стать
идеалом аналитика.
Семья
В Китае на семейных устоях издревле держался
мир, как если бы семейная иерархия от начала начал
была совершенно естественным явлением, служащим
основанием вселенской гармонии. Отец как глава семьи
и рядом с ним мать - это модель универсального
порядка: не только социального устройства, но и устройства
космоса. Таким образом, то естественно природное, что
в чем-то присуще семейным отношениям, раздувалось
до крайности. Есть определенный соблазн в том, чтобы
полагать, будто семья естественна, природно
обусловлена, потому что в животном мире тоже есть подобные
отношения - не у насекомых, которые представляют
собой метонимию общества, а у других видов. Всегда есть
соблазн видеть основу семьи в продолжении рода.
В наше время в научном дискурсе стало
возможным представить формулу продолжения рода. Для этого
важно разорвать привычную связь между семьей и
продолжением рода. Также эта формула может объяснить
то, что мы называем «историческим измерением семьи»:
ведь она не всегда была такой, как сейчас, и в разные
эпохи изобретались различные ее модели. Это-то и
позволяет нам установить неравенство между природой и
семьей.
Гениальность христианства, столь далекого по
своей сути от китайских устоев, состоит в том, что оно
подняло семью к небесам, так что возможно говорить даже
11 (J ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
о «святом семействе». Психоанализ, как и христианство,
тоже сторонник семейных отношений. Лакан утверждал,
что психоанализ не подрывает семейные устои, уважая
идеологию Эдипова комплекса. Напротив, аналитики
стремились некоторым образом укрепить здание семьи,
и ценности, которые утверждал психоанализ вплоть до
Лакана, были ценности семейные. Глубинное влияние
иудейской культуры на семейные ценности было столь
заметным, что некоторым американским аналитикам
казалось, что, пройдя анализ, они должны были
обязательно жениться и быть примерными супругами. Они
думали, что это необходимое условие окончания анализа.
Психоанализ в его популярном понимании
представлял собой разгадывание жизни субъекта на основе
анализа его семьи - как если бы субъект в течение всей
своей жизни сталкивался только с различными
метонимиями своих родителей, братьев и сестер. Психоанализ
немало способствовал «осемейниванию» мира - словно
тот по уши погряз в неврозе. А на деле-то речь идет
совсем о другом: о понимании того, что невротики
прикованы к объектам.
В семейных отношениях всегда есть проблемы,
ждущие своего разрешения, как если бы здесь таилась
некая загадка, требующая понимания, смутный вопрос,
расшифровать который можно лишь изучая скрытые от
взоров глубины. Клод Леви-Стросс считал, что семья -
это социальная группа, наделенная, по меньшей мере,
тремя характеристиками: свои истоки она берет из
брака; состоит из мужа, жены, детей и еще нескольких
человек; ее члены связаны друг с другом законными узами
прав и сексуальными запретами.
Что мы сегодня можем сказать об этом
определении? Верно ли, что семья берет истоки из брака? Нет,
истоки семьи - в недоразумении, в невстрече, в
разочаровании, в сексуальном злоупотреблении или
преступлении. Может, она и впрямь состоит из мужа, жены, детей и
других членов семьи? Нет, семья состоит из Имени Отца,
из желания матери и из объектов а. Взаправду ли члены
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (VII) \\\
семьи связаны законными узами прав, запретов,
обязанностей и прочего? Нет: по сути, они объединены некой
тайной, некоей невысказанностыо, тем, что не
произносится. В чем же состоит эта тайна? Что такое это
невысказанное? Это невысказанное желание, это всегда тайна,
касающаяся наслаждения: наслаждения отца и матери.
Этим путем в семью вводится фаллос, самый
главный из ее богов. Поэтому в Китае и существует культ
умерших предков (то есть, тех, чье наслаждение уже
закончилось), - чтобы не нарушать гармонию в семье.
Невротическому субъекту в каком-то смысле нелегко
поверить в наличие сексуальных отношений отца и
матери. Что такое Эдипальная ситуация, как не отсутствие
родительского наслаждения там, где ему, казалось бы,
самое место? Если материнское наслаждение не было
запрещено для мальчика, то он всю последующую жизнь
будет охвачен этим наслаждением, пребывая внутри
него. Становится понятно, почему христианство ввело
понятие «святого семейства»: потому что оно, как и Бог,
совершенно необходимо, чтобы нормализовать, ввести в
границы материнское желание. Главный принцип связи
между членами «святого семейства» в бессознательном
- это тайна.
Лакан сделал огромный вклад в психоанализ,
когда связал тему семьи с языком, чтобы объяснить с
точки зрения разума тайну семьи. Он исходил из того, что
язык каждого субъекта - это нечто родом из его семьи,
а так же из того, что семья в бессознательном - это
место, где выучивается родной язык*. Поэтому место семьи
в бессознательном и соединено с языком: говорить на
своем языке для субъекта уже означает
свидетельствовать о своей связи с родительской семьей. Вот отчего
желательно всегда проходить анализ на родном языке.
Возможно, конечно же, проходить анализ и на другом
языке, но что-то в таком случае утрачивается, хотя в то
же время и восполняется, так как происходит «рассеме-
ивание» мира.
\\2 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
А происходит оно потому, что наш родной язык
- это язык, на котором говорил до нашего появления
Другой. Из этого следует, что если семья и является
воплощением чего-то, то это, по определению Лакана,
воплощение места Другого. В психоанализе место Другого
олицетворяется фигурой семьи.
Я сказал, что родной язык «выучивается» - потому
что человек не «выучивает» язык в педагогическом
смысле этого слова. Человек рождается в языке, рождается в
мир языка, и это как раз тот аспект, на котором строится
- в реальности - метапсихология Фрейда. Фрейд искал
биологическое основание, долженствующее объяснить
нехватку в бытии, отмечая тот факт, что человек
рождается в мир незаконченным, неполным. Он еще более не
завершен, чем любой представитель животного царства, и
поэтому для удовлетворения любых своих потребностей
он нуждается в Другом. Звереныши тоже нуждаются в
заботе других, взрослых особей, но специфика
человеческого существа - в том, что оно зовет Другого, то есть,
превращает свои крики и плач в зов. Из этого можно сделать
вывод, что первые крики ребенка - это уже
своеобразный способ объясниться. Он спотыкается на некоторых
труднопостигаемых звуках - в каждом языке они свои. И
вскоре то, что произносит ребенок - лепет, разные звуки,
- уже четко можно расслышать.
Можно сказать, что семья занимает особое место
в бессознательном невротика, потому что это место,
откуда впервые пришла опасность. То есть семья - это
место Другого языка и посему это также место Другого
требования: семья транслирует, что потребность должна
пройти через требование. Или, что то же самое,
требование должно пройти через язык, и это травматическим
образом сказывается на потребностях - ведь проходя
через требование, они «сбиваются с курса» и в них
появляется нехватка. Об этом рассуждает Лакан в своей
статье 30-х годов «Семейные комплексы в формировании
индивида».
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (VII) |J β
В этом тексте Лакан говорит о парадоксальной
экономике инстинктов в семье. Он пишет, что инстинкт
человека - это знание о парадоксальных
видоизменениях потребности. Тогда Лакан утверждал, что в
человеческой семье культурные инстанции господствуют над
инстанциями естественными. Иными словами, с помощью
означающего язык начинает главенствовать надо всем,
что есть в человеке естественного. Это и происходит в
человеческой семье.
Это отклонение, эти травматические эффекты -
неизбежное следствие того, что всегда образуется некий
остаток: нечто, что невозможно потребовать. В
результате прохождения нужды через требование остается
что-то, что невозможно потребовать, так как это
невозможно высказать. В итоге получается, что последствия
акта требования оказываются двоякими. Если говорить
на языке психоанализа и называть их своими именами,
то это желание и влечение. Желание является частью
означаемого, выраженной требованием, но все же
неясной. Это часть скрытая, и чтобы обнаружить ее, нужно
интерпретировать сказанное. А влечение представляет
собой ту часть сказанного, которую невозможно
интерпретировать. Оно подобно болезни естественной нужды.
То, что мы называем объектом влечения, суть объект
неестественной нужды, с настойчивостью о себе
заявляющей. Однако эта нужда не ведает цикла удовлетворения,
который бы позволил ей прекратиться. Во фрейдовском
понимании влечение константно, оно не знает цикла
потребности, благодаря которому жаждущий может
выпить воды и утолить жажду, а голодный - поесть и не
испытывать больше голода. У константного влечения,
по Фрейду, нет цикла, и поэтому Фрейд говорит, что
желание вечно.
В пространстве семьи субъект впервые познает
на опыте, что такое просьба, сила «да» и сила «нет»,
начинает сознавать, что есть его собственное слово.
Также именно в этом пространстве субъект делает первые
\ \ 4 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
попытки расшифровать желание другого: «он мне это
говорит, но что он хочет, чего желает, говоря мне это?»
Это вопрос о желании Другого, и впервые он задается
в лоне семьи. Поэтому семья - это место бесконечных
интерпретаций, ведь в каждом семействе присутствует
свое «об этом не говорят». Это верно для любой семьи,
исключений здесь нет, это может быть как запрет на
упоминание о сексуальных отношениях, так и
невозможность говорить о давней вине какого-нибудь дедушки.
Запрет на что-то всегда присутствует, и в сердцевине
любой семьи таятся запретные темы.
Разумеется, прежде всего, это запрет на инцест.
Потому-то семья как место Другого языка - это также
и место Другого закона. Если кто-нибудь не понимает,
что такое место Другого по Лакану, пусть представит
себе семью как пространство, где высшее наслаждение
запрещено: а для обоих полов это запрет на наслаждение
матери. Итак, семья - это место, где это высшее
наслаждение, наслаждение матери, запрещено, поэтому можно
сказать, что место Другого - это, согласно Лакану,
метафора семьи.
Семья - это миф, придающий эпическую форму
всему, что он порождает, начиная со структуры; история
какой-либо семьи - это всегда повесть о том, как у
субъекта было отнято причитающееся ему наслаждение,
принадлежащее ему по праву. Поэтому можно сказать, что
есть нечто нездоровое в стремлении к семье; как говорил
Андре Жид: «семья, я ненавижу вас всех» - это, конечно
же, вопль перверта, он восстает против семьи, а она
стремится насладиться его кастрацией. В семье наслаждение
запрещено, и вместо него предлагается наслаждаться
кастрацией, то есть именно что наслаждаться кражей
наслаждения. Когда пациент рассуждает о своей семье, он
тем самым рассуждает о встрече с наслаждением, о
способах наслаждения, о его утрате, о замене утраченного
наслаждения на нечто другое. Поэтому и возможно
вывести формулу каждого субъекта, исходя из его семей-
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (VII) Ц5
ных отношений - потому что эти формулы показывают,
каким именно образом субъект утратил свое
наслаждение, и как оно было заменено другим.
Лакан описал это как отцовскую метафору: это
отношение отца-похитителя наслаждения к желанию
матери. Отцовская метафора - это воплощение того, как
природа заменяется культурой, вплоть до того, что эта
метафора, эта замена осуществляется в языке: ведь в
речи отцовская метафора воплощает собой замену
потребности означающим. Таким образом, тот факт, что
субъекту необходимо провести потребность через язык,
подразумевает следующее: отцовская метафора
реализуется в том, что отныне потребность удовлетворяется
через то, что говорит другой; в миг, когда потребность
заменяется означающим, рождается на свет феномен
«отклонения потребностей от курса», а это и называется
влечением.
То, что исцеляется словом,
и то, что им не исцеляется
Нужно время, чтобы понять, что после
«Семейного в бессознательном» логично было бы перейти к тому,
что «исцеляется и не исцеляется словом». К этой теме
не подойдешь сразу, поскольку поначалу может
возникнуть тема классического разделения: семья и
государство, религия и семья - этакий переход от вопросов о
семье к вопросам о господстве, господине, власти и
наслаждении Бога.
Разумеется, между устройством семьи и
общественным порядком существует определенное
противоречие, уже немецкий идеализм засвидетельствовал этот
факт: идет борьба любви с долгом перед обществом. К
примеру, для Гегеля Антигона олицетворяет конфликт
между общественными устоями и устоями семейными.
В психоанализе эта оппозиция предстает нам в виде
по-разному устроенных групп и школ. То, что мы назы-
\\ g ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
ваем группой, в действительности обычно строится как
семья, а Школа Лакана настаивает на определенной
анонимности членов, и это затрудняет переход из группы в
Школу. Затрудняет вливание группы в Школу.
С другой стороны, от размышлений о семье я мог
бы плавно перейти к вопросу запретных тем. Это
показалось бы всем очень логичным, ведь запретные темы
вполне могут рассматриваться как центральная
проблема данной лекции. Однако здесь следует сказать, что,
когда мы говорим о семье, мы, тем самым, уже говорим
о запретном.
Я мог бы также порассуждать здесь о времени,
поговорить о том, что «время творит симптом». Потому
что, действительно, отношения субъекта со временем
отмечены некоторым дисбалансом, отсюда рождаются
симптомы опаздывания, преждевременных приходов,
«après-coup»* или стремления субъекта чудесным
образом «совпасть» со временем - то есть пережить то, что
древние греки называли «kairos» (когда счастливо
совпадают время и место, благоприятствуя таким образом
человеческим действиям).
Время и место - как я упоминал в самом начале
лекции - значимый фактор, когда речь идет о
действенности предприятия. Особенно, если подразумевается
психоаналитическая работа. Об этом говорит Фрейд в
своем труде «Анализ конечный и бесконечный»: лев
прыгает лишь однажды.
Почему же это так? Можно подумать, что лев устал,
но нет, это происходит по другой причине. Лев прыгает
лишь однажды, потому что объект его охоты норовит
убежать, антилопа стремится убежать.
Таково бессознательное, оно совершает
оплошность, ошибку, выскочит, и уже в следующий момент
его нет, оно ускользнуло, появились поправки,
искажения сказанного. И вот тут аналитик должен совершить
этот самый пресловутый прыжок, чтобы успеть схватить
бессознательное. Поэтому, когда мы говорим о времени,
i «Задним числом, постфактум» (фр.)
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( VII ) \ | *]
тут же всплывает тема короткой сессии - той, которую
можно всю свести к прыжку льва, мгновенному
точному прыжку - ведь бессознательное пациента это и есть
антилопа. А если оно - антилопа, то непонятно, зачем
нужно длить и длить сессию. Может статься, у
бессознательного две стороны: одна - антилопья, а другая -
черепашья: то оно еле ползет, а то вдруг - как прыгнет...
Теперь поговорим о завершении лечения (термин
«завершение» подразумевает конец лечения как
последнее звено длинной цепи). Последовательность лечения -
это вроде процесса построения алгоритма в логическом
времени, времени знания. Почему же, когда речь идет о
знании, связанном с действием, логическое время - это
время знания? Об этом Лакан рассуждает в своей
работе «Логическое время и утверждение предвосхищаемой
достоверности»: он мыслит логическое время как
связанное со знанием, а так же с действием; в нем не может
быть конца, если нет действия. Таким образом, когда мы
сталкиваемся с «симптомами времени», то они очень
часто связаны с действием, с остановкой, с торможением.
Когда тема семьи объединяется с темой времени в
анализе возникает вопрос о том, что исцеляется словом и
о том, что им не исцеляется. Это подразумевает, с одной
стороны, понимание семьи как (весьма значительного)
места Другого языка, а с другой стороны, - момент
«излечения», завершения лечения, исчезновения симптома
у пациента - до логического завершения. Рассматривая
тему «Семейное в бессознательном», мы видели, как
слово калечит пациента, но мы еще не говорили о том,
как слово его лечит. Лакан замечает, что способность
медицины исцелять словом известна с незапамятных
времен. Вероятно, - так как теперь мы располагаем
великолепными исследованиями истории и социологии семьи
- сегодня можно было бы исследовать, почему и отчего
упомянутый факт известен с незапамятных времен (как
то показывает опыт древних греков и римлян). В этой
работе можно было бы так же проанализировать, как
\\ g ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
именно - благодаря истерическим пациенткам Фрейда
- возник психоанализ: ведь кто, как не они, изобрели его
- будучи недовольны наслаждением и увлекаемы
страстью к желанию Другого.
Психоанализ позволяет истерическим пациентам
самим быть Другим, а так же он предоставляет им
возможность быть проинтерпретированными, когда ими
владеет страсть интерпретировать другого. Анализ
изменяет ситуацию, потому что он препятствует попыткам
субъекта интерпретировать аналитика и одновременно с
этим вопрошать его о своей собственной судьбе.
Пытаясь разделить желание аналитика и желание
аналитика как субъекта, истерический пациент
пытается «расположиться» прямо там. Поэтому аналитик
должен быть «пресным» - чтобы позволить
истерическому субъекту найти свой собственный вкус. Одна моя
пациентка, которая заикалась, мне говорила, что она
делает это, чтобы заставить Другого ждать ее слова,
чтобы создать нехватку в Другом. Она как-то даже смогла
точнее сформулировать это в ответ на мой вопрос: она
сказала, что ее действия направлены на то, чтобы другой
смог прочувствовать вкус того, что она собирается ему
предложить. Аналитик тоже хочет, чтобы пациент
ощутил свой собственный вкус. Вышесказанное совпадает с
тем, что говорил Лакан. Он говорил: «Съешь свое "Я"»,
«Почувствуй вкус своего маленького я». Недостаточно
лишь прочесть книгу бессознательного, нужно съесть
ее всю целиком, и предполагается, что аналитик в этом
смысле способен пребывать в «пресности» - дабы стало
понятно, каков же на вкус Другой.
Поглощение маленького а, может быть еще одним
способом обозначить пересечение фантазма; ведь в фан-
тазме объект не «съедается», он обволакивается
воображением, а вот когда «съедается» маленькое я, влечение
обнажается.
Словом исцеляются недуги желания, а то, что
нельзя исцелить, всегда располагается на стороне фантазма.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( VII ) \\ §
Поэтому Лакан и задается вопросом: что же происходит
с влечением в конце анализа? Он знает, что проблема
излечения связана именно с этим, к примеру, он написал
«Как лечить мужскую гомосексуальность или как
примирить субъекта с влечением?» - ведь, так или иначе,
можно лишь принять то перверсивное, что есть во
влечении. Влечение нельзя вылечить, оно извращено по сути
своей, потому что это - потребность, базирующаяся на
травме, извращенная самим словом. Посему
психоаналитик - на стороне «цыган, мурсийцев и всякого
сброда»{i. Таково мое заключение.
i В Военном Уставе испанской армии со времен короля
Филиппа II красовалось следующее предупреждение
новобранцам: «Не вступать в отношения с цыганами, мурсий-
цами и всяким сбродом». Эта строка была изъята из Устава
только в 1978 году.
120
VIII.
Истинное, ложное и остальное (1994)
Для начала я хочу поговорить об этой демонической
паре или двух демонических парах: о Фрейде и Лакане,
а так же - об истине и наслаждении. Фрейд считал, что
анализ не работает, если не привить пациенту
определенного рода стремление - стремление к истине. Ведь
обычно пациент старается убежать от нее, жертвует ею
ради удовольствия.
По Фрейду, психическое устройство человека
подчинено некоему вынужденному выбору: надо
жертвовать истиной ради удовольствия, предпочитать «Lust»'y
(нем. «удовольствие») «Wahrheit» (нем. «истина»),
вплоть до того, что в этой ситуации «Lust» и «Wahrheit»
оказываются парой враждующих братьев: словно Каин,
торжествующий над Авелем, «Lust» всегда торжествует
над «Wahrheit». Эта вынужденная ситуация могла бы
вылиться в следующую формулу: «Wo der Lust war soll
die Wahrheit werden»".
Психоанализ идет здесь против течения,
препятствуя выбору «Lust». С помощью аналитика пациент
приобретает навык выбирать истину. Там, где прежде
был «Lust», должна возникнуть правда - именно так
мы можем понять эту формулу: «Wo der Lust war soll die
Wahrheit werden» - «На место наслаждения должна
прийти истина».
Тем не менее, Фрейд указывает нам на то, что сами
аналитики подчас не слишком-то готовы выбрать
истину и решают вопрос в пользу «Lust». Это - основная
претензия, которую Фрейд предъявляет аналитикам,
поскольку эта проблема представляется ему насущной
ü «Где было удовольствие, там должна быть истина» (нем.)
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (VIII) \^\
в то время, когда он пишет, к примеру, «Анализ
конечный и бесконечный». Руководствуясь соображением
насчет «Lust» и «Wahrheit», Фрейд решил, что аналитика
следует периодически приглашать на кушетку - чтобы
принудить его постоянно выбирать истину.
Сегодня проблема предстает, возможно,
несколько в ином свете. Она по-прежнему основывается на
родстве между истиной и наслаждением. Но для нас они
уже не враждующие братья, их скорее можно назвать
сестрами, которые действуют заодно. В чем же таится
трудность сегодня? Вероятно, трудность заключается
в том, что, когда мы выбираем истину во фрейдовском
смысле этого слова, наслаждение никуда не девается.
Вы видите, что проблема эта теперь совсем по-иному
выглядит. Вместо того чтобы выбирать истину в ущерб
наслаждению, как то предписывает фрейдовский идеал,
мы сегодня сталкиваемся с прямо противоположной
ситуацией. Как мы это представляли себе раньше? Мы
думали, что, позволяя пациенту выбрать истину в процессе
анализа, мы помогаем ему отделиться от наслаждения.
И что же мы обнаруживаем ныне? Да то, что здесь
возникает парадокс: когда выбирается истина, наслаждение
почему-то никуда не исчезает. Напротив, выбирая
истину в процессе анализа, субъект сталкивается с довольно
проблематичным наслаждением, которое, возможно, мы
могли бы окрестить наслаждением истиной. Во времена
Фрейда таковая проблема не рассматривалась, но вот в
сегодняшнем психоанализе она присутствует.
Мне кажется, что среди наших нынешних
трудностей мы можем назвать эту проблему, и сформулировать
ее можно следующим образом: наслаждение истиной со
стороны пациента препятствует завершению анализа.
Возвращаясь к работам Фрейда, мы можем заметить,
что он не игнорировал это своеобразное сообщничество
между истиной и наслаждением. Он называл истиной
некое неприятное восприятие в реальности, связанное
с тем, что, по его мнению, составляет травматический
122 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
опыт par excellence: с восприятием отсутствия
определенного объекта в анатомическом строении женщины.
Это и есть истина; она самыми разными способами
приносится в жертву и подавляется. Вместе с Лаканом мы
считаем, что описанное Фрейдом детское переживание,
связанное со зрительным восприятием и с формой тела,
является воображаемым аналогом явления структуры:
язык как структурное явление подразумевает потерю
наслаждения у субъекта, который определяет себя через
слово, -ф, символ воображаемой кастрации, выражает
радикальное уменьшение наслаждения вне тела,
умерщвление тела, уход из него наслаждения. Отсюда и берет
начало истина. Лакан не только утверждает, что
«истина - это сестра наслаждения», он также называет ее
«сестрицей бессилия», дабы выразить со всей точностью
связь истины с -ф, то есть связь между истиной и
воображаемой кастрацией (которая для нас связана в свою
очередь с потерей наслаждения и с бессилием). Но
помимо «сестрицы бессилия» - или за ее пределами - есть
прибавочное наслаждение. То бишь истина у нас
находится между прибавочным наслаждением и бессилием,
в котором наслаждение аннулировано.
Можно утверждать, что связь между истиной и
бессилием отмечается во всех философских трудах или,
по крайней мере, в тех из них, что связаны с религией. В
них сквозь века будто звучит императив: «Ради истины
надо жертвовать наслаждением». Это же слышится в
работах Фрейда.
Возможно, это же говорит нам логика,
пытающаяся очистить сказанное от любых человеческих
стремлений, кроме одного: стремления к истинности
сказанного. В итоге это стремление породило в философии
самый настоящий мятеж - я имею в виду попытку Ницше
перевернуть философию Платона с ног на голову: «Мы
должны пожертвовать истиной, чтобы обрести силу». В
истории философии Ницше известен именно этим: он
требует пожертвовать истиной во имя силы. Пожалуй,
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (VIII) \%Ъ
во всем этом восхвалении истины можно уловить
некоторый душок бессилия, а в декларации любви к истине
- расслышать (-ф).
Загадка кастрации
В поле наслаждения истина представляет собой
бессилие. Я мог бы вспомнить Хайдеггера и сказать,
что бессилие - это обитель истины. Или же: бессилие
- это истина об истине. Но, возможно, это утверждение
истинно лишь отчасти и существует еще одна правда.
Частичная правда - это правда о страдании от
нехватки наслаждения. Вторая же правда - и именно с ней
мы действительно вступаем на территорию настоящего
фрейдизма - состоит в том, что, несмотря на нехватку
наслаждения, его аннулирование, несмотря на бессилие
и (-ф), наслаждение все же присутствует, и из нехватки
в бытии можно заявить: «значит я наслаждаюсь». Есть
некто, кто наслаждается, и есть наслаждение, сокрытое
в самой сердцевине бессилия - это то, что Лакан
называл «загадкой кастрации». Это выражение, само по себе
загадочное, объясняет, почему в кастрации скрывается
загадка. Это имеет отношение к некоему противоречию:
там, где наслаждения, по всей видимости, нет, там, где
существует нехватка наслаждения, тем не менее,
присутствует наслаждение. Это то самое противоречие,
которое с разных сторон изучает Фрейд на последнем этапе
развития своей теории.
Таким образом, в психоанализе истина
помещается между наслаждением и кастрацией, и
рассматривается как связь между субъектом и влечением. Три
составляющих названия моей лекции - истинное, ложное и
остальное - можно выразить в клинических терминах:
«истинное» - это кастрация, «ложное» - это субъект, а
«остальное» - это прибавочное наслаждение.
Ложь составляет самую суть субъекта, поэтому мы
можем считать истерию основным его состоянием. Если
124 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
мы постараемся не запираться в тесных наших
представлениях и теориях, то, с точки зрения общего дискурса,
клиническое понятие вытеснения означает, что субъект
в анализе не говорит правду. Именно поэтому мы
рассуждаем об истине и правде, а не о вытеснении.
Рассуждать об истине - это возможность существовать, не
ограничиваясь одной клинической практикой. Это дает
возможность почувствовать связь с движением
многовековой традиции мысли.
В этом смысле говорить - означает лгать.
Субъект лжет. Ложь присуща ему в такой степени, что самое
правдивое, что он может сказать, это: «Я лгу». Такое
высказывание субъекта заслуживало бы ответа: «Ты
говоришь правду».
В речи, в словах уже присутствует глобальная
ложь, речь - это «proton pseudos»*. То, что субъект может
с помощью слова говорить о том, чего нет, и, сказавши
это, делает существующим несуществующее, мучило
философов, начиная с Платона. Без этой способности
языка создавать то, чего нет, не могли бы появиться на
свет истории о материнском фаллосе. Ничто входит в
мир через язык, так вот и рождается диалектика.
С незапамятных времен желание логика -
задолго до появления логики математической (современная
математическая логика возникла в XIX веке, однако
желание логика намного древнее, мы находим его уже у
Аристотеля и стоиков) - состояло в том, чтобы
разработать, создать язык, с помощью которого нельзя было
бы выразить ничего, кроме истины. В нем, в этом языке,
любая ложь мгновенно становилась бы явной. А такой
язык продуцирует суждения вроде: «Если есть "Lust", то
есть "Lust%, а это не представляет никакого живого и
насущного интереса для человечества.
В таком истинном суждении налицо
определенная бессмыслица, которая на протяжении всей истории
философии и вплоть до наших дней представляла собой
i «Первичная ложь» (греч.).
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (VIII) J25
мишень для иронии философов, осуждавших логиков за
отсутствие в их построениях упомянутого живого
интереса. Гегель был одним из самых яростных критиков
логического формализма, сторонники которого
стремились нащупать истину, оперируя математическими
символами. В желании логика мы можем увидеть попытку
предотвратить возникновение прибавочного
наслаждения, избегнуть наслаждения отвергая и выхолащивая
всякий смысл. Это позволяет нам заметить связь между
смыслом и прибавочным наслаждением, которую Лакан
выразил в игре слов «jouis-sens», что по-русски можно
передать как «смыслаждение». Это и послужило
причиной того, что люди стали отворачиваться от логических
сект, так, Абеляр писал: «Логика послужила причиной
того, что в мире я ненавидим». История Абеляра как
логика (а она истинна, но вполне заслуживает того, чтобы
претвориться в миф) - это своеобразный пример
кастрации. Ведь несмотря на всю свою логику, он не мог не
наслаждаться своей ученицей и был наказан за это. -ф
было начертано на его теле, и поэтому он позже
почувствовал властную необходимость вернуться к логике.
Две теории истины
Размышления об истине можно разделить на два
типа, два вида теорий. Первый - к которому мы можем
отнести теорию Лакана - включает в себя огромное
количество спекулятивных теорий истины.
Спекулятивная теория истины отсылает к
высказыванию схоластов об «adaequatio rex et intellectus», т.е.
о соответствии вещи и представления. Истина зависит
от соответствия между идеей и вещью. Это
соответствие мы можем назвать - прибегая к математическим
терминам - биоднозначным: например, соответствие
между идеей, восприятием и вещью. Но это также
применимо к соответствию между языком и миром, при-
126 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
менимо в том скудном измерении, которое обязывает
нас употреблять такой лексикон, где все слова
соответствуют чему-либо существующему. Вот так и
начинается охота за полыми, выхолощенными словами,
которым нет никакого соответствия в мире. Или, если
речь идет о высказываниях - это скудость,
вынуждающая нас говорить о том, что существует и
отказываться от всегда наличествующей возможности говорить о
том, чего нет. Это означает, что мы обречены на
соответствия, и эти соответствия для нас - как императив.
Сторонники позитивизма в логике, стремящиеся таким
образом ограничить язык философии, тоже
принадлежат к первому типу теоретиков.
Много споров было о том, был ли ранний
Витгенштейн «Логико-философского трактата» поборником
этого вида теорий. В определенной степени он им
действительно был, когда рассуждал о высказываниях и
предложениях, как о некоем образе мира, и это помещает
истину в схему отображения. И это, вероятно, тоже
может вести к соответствию - соответствию между языком
и мыслью: к тому, чтобы каждому слову соответствовала
хотя бы одна идея, которая доносится до другого. Пирс
со своей теорией знаков, утверждая, что знак является
репрезентацией чего-то для кого-то, тоже попадает в
этот первый стан теоретиков, так как он требует
соответствия между вещью и знаком.
Все перечисленное - это один большой класс
теорий истины. Но в истории развития человеческой
мысли были теории и другого типа. Их можно назвать
теориями сцепления или системными теориями истины.
Такие теории не определяют истину через соответствие,
но утверждают автономию истины в символическом
порядке и изучают воплощения внутренней истины
дискурса. Именно поэтому Лакан в своей теории проделал
путь от Гегеля до структурной лингвистики Соссюра
и даже далее - до математической логики. Ведь общее
между Гегелем, который ненавидел и презирал форма-
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (VIII) J27
лизм в логике, и этим самым формализмом состоит в
том, что в обоих случаях истина помещается во
внутреннем сцеплении, сочленении дискурса.
Так, в «Феноменологии духа» Гегель
основывается на автономном развитии истины, начиная с самого
простого состояния сознания - сознания, находящегося
в рабстве у конкретики чувственного восприятия. Для
этого первого уровня развития сознания истинным
будет сказать «светло» в полдень, - просто констатируя
факт наличия света, - и уже в полночь то, что было
правдой 12 часов назад, преспокойно превращается в ложь.
Вот первый опыт противоречия, описываемый Гегелем:
говоря об этом превращении истинного в ложное, он
критикует всю спекулятивную теорию. Чтобы сделать
это, ему понадобилась запись одной простой фразы.
Фраза «Светло», записанная днем и истинная в момент
написания, вскоре оборачивается ложью. И выбор
между записываемой и произносимой истиной очень важен
для разграничения двух способов ее достижения.
Сама по себе запись вводит автореференцию
истины. Истина уже не зависит от наблюдения некоего
внешнего факта, но она проявляется как
автореференция, как отсылка к себе самой. И здесь ранний
Витгенштейн в определенном смысле признает правоту Гегеля.
Сводя математику к логике - а это тезис Бертрана
Рассела, логицизм, - Витгенштейн утверждает: «Все
формальное, любой формальный язык, представляет собой
всего лишь тавтологию: то есть под маской различных
трансформаций формы речь всегда идет об одном и том
же». Это высказывание абсолютно совпадает с
гегелевской критикой формализма.
Разумеется, математикам никогда не было по душе
подобное сведение математики к логике. Они
утверждают, что история математики - это история изобретений,
и что если математику свести к логике как системе
тавтологий, то невозможно будет понять бытие, историю
математики.
128 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
Несмотря на признание автореференции истины
(что является общим для всех этих теорий) нельзя не
задаваться вопросом: к чему же отсылает этот
формальный язык? Варианты здесь разные. Например, есть ответ
Витгенштейна, для которого логическое утверждение -
это факт, нечто, имеющее место в реальном мире. Фреге
на вопрос «О чем говорит логика и логическое
утверждение?» отвечает, что логика говорит лишь об истинном
и о ложном. То есть он не делает из истинного и ложного
свойства утверждения, а понимает их как отсылки, как
если бы каждое логическое утверждение было именем
истинного или именем ложного. Стало быть, от
репрезентации не так-то просто избавиться.
Логическая основательность наслаждения'1
И что же Лакан? Лакан начал с того, что
расположил истину в пространстве своей автономной
диалектики, со ссылкой на Гегеля. Впоследствии место
истины для Лакана будет представлено в связи между
S1 и S2. Это очень разные подходы. Однако у них есть
нечто общее: автономия истины. Но помимо этого
Лакан смог выразить автономную теорию истины в
терминах спекулятивных философских теорий,
утверждая, что субъект представлен означающим. То есть, он
использовал термины спекулятивной теории, чтобы ее
и разрушить и привести к автономной теории.
Означающее, связанное с другим означающим, представляет
субъекта как пустую отсылку. В данном случае истина
никак не связана с соотношением между символом и
фактом, она - результат соединения означающих, и ее
значение всякий раз меняется в зависимости от этого
соединения.
i Испанское слово «consistencia» означает одновременно
«последовательность», «непротиворечивость»,
«согласованность», «плотность», однако в русском переводе был вы-
6pai ι терм и 11 «основател ы ι ость».
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (VIII) |29
Вернемся теперь к нашим рассуждениям о «Я лгу»,
как о формуле, которая нам яснее представляет позицию
субъекта, включающую само понятие вытеснения. Что
произойдет, если, определяя позицию субъекта в
анализе, мы будем отталкиваться от «Я лгу»? Взятое в самом
простом своем виде, это утверждение предполагает, что
если оно истинно, то оно ложно и если оно ложно, то оно
истинно. Это известно всем, и это один из многих
способов представить в этом утверждении атрибуцию
ценности истины.
Что это означает? В этом утверждении, постоянно
колеблющемся между истинным и ложным, заключена
логическая неосновательность. И если мы
определяем позицию субъекта в анализе, отталкиваясь от «Я
лгу», то следует сказать, что субъект - это логическая
неосновательность, неопределенность. Эта формула
необходима, чтобы понять другую: объект а есть
логическая основательность. Чтобы понять, что может
означать «логичность» объекта а, надо признать со всей
очевидностью, что, как мы упомянули, в психоанализе
субъект является логической неосновательностью. Это
можно отнести на счет impasse (φρ. «тупик») желания,
так как само движение желания - это движение против
желания, защита от желания является частью самого
желания. Так, имея дело с невротическим желанием,
мы часто сталкиваемся с формулой «Если я желаю,
значит, я не желаю». Логическая неосновательность
желания - главная его черта.
А что происходит с наслаждением? Фригидность,
например, могла бы быть расценена как проявление
противоречия наслаждения. Но в случае с прибавочным
наслаждением такого противоречия нет, потому что
прибавочное наслаждение всегда истинно. В отличие от
наслаждения аннулированного, прибавочное
наслаждение необходимо субъекту, это наслаждение, которое
никогда не перестает записываться. Если цепь
означающих вполне может быть логически неосновательной
130 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
(и в большинстве случаев она таковой и является, по
крайней мере, в психоанализе, так как выступает здесь
средством выражения, «носителем» субъекта с его
логической неосновательностью), наслаждение, как
прибавочное наслаждение, всегда в наличии, ведь оно не
подвержено логической несостоятельности.
Это то, что Фрейд называл влечением: это цепь
означающих, понимаемая как логическая
основательность, по отношению к которой всегда можно сказать «а
значит оно наслаждается». И это утверждение «а значит
оно наслаждается» - всегда истинно. Если место
Другого отмечено логической неосновательностью, постольку
поскольку это место субъекта, то объект а, напротив,
обладает логической состоятельностью, и возникновение
Другого должно иметь отношение к переносу этой
логической основательности с объекта а на Другого.
Расцепить означающие
Сложность состоит в том, что объект а - не
принадлежит пространству чистой логики, здесь
необходима также отсылка к телу. Здесь и появляется своего рода
impasse для психоаналитического лечения: находясь в
области языка - как подойти к тому, что происходит на
уровне тела?
Трактуя этот весьма затруднительный вопрос, мы
должны прежде всего вспомнить, что то, что мы
называем объектом а, не столько есть тело, сколько то, что из
тела изъято. И, во-вторых, в этой области особую
значимость приобретают слова Лакана о том, что фантазмом
наслаждаются: наслаждаются сценой, наслаждаются
цепочкой означающих, образов, которые становятся
означающими. Это наслаждение фантазмом есть основное
наслаждение. Тезис о логической состоятельности
объекта а позволяет нам утверждать, что фантазм является
как бы аксиомой для субъекта. То есть речь здесь идет об
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (VIII) jßl
утверждении, имеющем логическую ценность, истинном
для субъекта в качестве гипотезы, но не в качестве того,
что подтверждено опытом, то есть он не может
встретиться с этой логической несостоятельностью как
таковой. В работе «Ребенка бьют» речь не идет о том,
происходит ли описываемое в реальности, соответствует ли
это какой-либо действительности. Это утверждение,
наполненное эротическим смыслом, поскольку оно
позволяет наслаждаться посредством языка. Поэтому-то мы
и не можем так просто утверждать, что субъект
наслаждается с помощью тела, что это телесное наслаждение.
Это не так. В фантазме прибавочное наслаждение
становится истинным, и на нем как бы висит ярлык: «Made in
Wahrheit» (англ. и нем. «Сделано в истине»). Для того,
чтобы завершить анализ, необходимо - и в этом и
состоит трудность лечения - перейти от наслаждения
истиной к истине о наслаждении. Но все же эти формулы
всегда подозрительны.
Вместо того, чтобы говорить о том, что субъект не
наслаждается телом - а для этого, кстати, никакой
психоанализ, собственно, и не нужен, - мы должны будем
по-иному, как Лакан, сформулировать ответ: субъект
наслаждается бессознательным. В основе субъект
наслаждается бессознательным, означающим как таковым.
Как симптом, так и фантазм - это способы получать
наслаждение. И речь аналитика, его интенция
направлены не столько на то, чтобы позволить субъекту выбрать
истину в пику наслаждению, сколько для того, чтобы
подстегнуть в нем желание говорить - а это необходимо,
так как только таким образом можно изменить способ
субъекта наслаждаться своим бессознательным,
наслаждаться своей речью.
Вышеозначенное достигается - если, конечно, это
происходит, - когда означающие расцепляются: то есть
когда удается «расцепить» цепочку S1 -* S2. Таким
образом возможно изменить способ субъекта
наслаждаться бессознательным.
132 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
Нам остается только задаться вопросом: как
происходит перенос логической состоятельности добавочного
наслаждения, объекта а, на «Я» субъекта? Обычно этот
перенос выявляется в условиях работы с пациентом, в
«Я» субъекта. «Я», «Я» = «Я» - это уравнение, которое
воплощает перенос логической состоятельности
объекта а на «Я», и, возможно, изучая этот вопрос, мы поймем,
как нам ужиться с логической несостоятельностью.
133
IX.
Бессознательное s толкователь (1995)
Я вознамерился перечитать Семинар IV Лакана,
исходя из тезиса: бессознательноевтолкователь.' Этот тезис
смещает акценты в теории интерпретации. Прежде
существовало представление об аналитике как об
интерпретаторе, об особом искусстве интерпретации:
аналитик может интерпретировать, когда он говорит, когда
молчит, когда он выполняет свою работу плохо или
хорошо и также когда произносит нечто удивительное для
пациента.
Однако я считаю, что здесь важно напомнить, что
первый интерпретатор - это бессознательное.
Интерпретация аналитика прозвучит позднее, она - вторична,
иногда она находится на том же уровне, что и
интерпретация бессознательного. Должна ли она быть
продолжением этой интерпретации? Должна ли интерпретация
аналитика идти вразрез с интерпретацией
бессознательного?
Бессознательное интерпретирует:
случай маленького Ганса
Мне кажется, что тезис бессознательное ■
толкователь очень уместно приложить к фрейдовскому
случаю маленького Ганса. Если в психоаналитической
литературе и существует случай, когда бессознательное в
самом деле интерпретирует, то это случай маленького
Ганса. Вы, вероятно, помните, что Фрейд комменти-
i Три черты (■) в математике представляют собой знак
тождественного равенства, а в логике - логического равенства
или эквиваленции.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( IX ) 135
рует случай, но интерпретацию вводит всего один раз,
на единственной, весьма короткой, сессии. Фрейд так
и отмечает: «Консультация была коротка». Также вы,
наверное, помните, что 30 марта отец и маленький Ганс
приходят на консультацию к Фрейду: тот выслушивает
рассказ обоих, наблюдает маленького пациента и дает
интерпретацию, касающуюся «черного у рта» лошадей,
которое так пугает мальчика; эта интерпретация
связывает воедино «черное» и страх перед отцом. Приводя эту
свою единственную интерпретацию, Фрейд отмечает:
«Затем я объясняю ему, что он чувствует страх перед
отцом, потому что так любит мать. Он мог бы думать, что
отец за это на него зол. Но это неправда. Отец его
все-таки сильно любит, и он может без страха во всем ему
сознаваться. Уже давно, когда его еще не было на свете, я
уже знал, что появится маленький Ганс, который будет
так любить свою маму и потому будет чувствовать страх
перед отцом. И я об этом даже рассказывал его отцу».
Без сомнения, это и есть интерпретация, и
следствием ее является то, что отец мальчика прерывает
Фрейда и спрашивает у сына: «Почему ты думаешь, что
я сержусь на тебя? Разве я тебя ругал или бил?» На что
Ганс заявляет, что это так, отец его ударил утром. Выйдя
от Фрейда, маленький Ганс интересуется у отца,
разговаривает ли профессор с Богом, ведь он откуда-то знает
заранее все, что ему рассказали отец и мальчик.
В словах Фрейда мы видим рождающуюся
непосредственно на глазах интерпретацию Эдипова
комплекса. Мы можем сказать, что маленький Ганс вслед за тем
сразу же признает Субъекта-предположительно-знаю-
щего. В его вопросе о том, может ли профессор
разговаривать с Богом, чувствуется легкая ирония. Мальчик не
утверждает, что Фрейд - это Бог, и этим подчеркивает
некую - существенную для нас - дистанцию между
богом и профессором: Бог - этот тот, кто знает, а
профессор - тот, кто с ним говорит.
136 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
Фрейд приглашает субъекта принять чувства,
которые он испытывает к отцу, сообщая ему при этом, что
происходящее - это закон жизни, что таков порядок
вещей.
Лакан вновь поднимает этот вопрос в Семинаре
IV, комментируя эту интерпретацию Фрейда как
легализацию происходящего. То же самое повторяется и в
случае маленькой Сэнди, английской девочки,
страдавшей фобиями.* В работе с ней была использована тоже
всего лишь одна интерпретация: «Все женщины такие».
Фрейд делает именно это, он дает интерпретацию,
которая узаконивает такое положение вещей. Если мы
согласимся с тем, что данные слова - это интерпретация, то
следует признать, что все реплики в случае маленького
Ганса играют - по сравнению с репликой Фрейда - куда
менее важную роль. Можно, конечно же, сказать, что
отец Ганса сам является интерпретатором чувств
своего сына, но он не произносит, как мне представляется,
ничего похожего по значительности на то, что говорит
Фрейд. Более того, возможно, вся история
психоанализа (или, по крайней мере, значительная часть этой
истории) - это не более чем попытка самыми разными
способами реализовать вышеозначенную интерпретацию
Фрейда. Может быть, все наши интерпретации - это не
более чем заметки на полях этой интерпретации. В
конечном счете, может, это все и несколько
преувеличенно, но, безусловно, весьма занятно.
Свободные ассоциации - это само движение
интерпретации. Фактически же, название одного
конгресса Школы Фрейдова поля - «Вы ничего не говорите»
- отражает актуальную ситуацию, некий насущный
опыт. И не только опыт лаканистов, но и опыт в более
широком смысле. Как же это проявляется на практике?
i Случай детской фобии, описанный Аннелизой Шнурман
в «Наблюдении одной фобии» (Anneliese Schnurmann,
"Observation of a phobia", Psychoanalytic Study of the Child,
vol. 3-4,1949, p. 253).
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX) j %]
Например, Серж Котэ в прошлом году упомянул о том,
что с интерпретациями дело сейчас обстоит куда хуже,
чем раньше. Котэ упомянул об этом всего однажды, но
это замечание не могло не привлечь мое внимание. Это
так, действительно, наблюдается упадок в этой области
- интерпретаций, подобных прежним по
значительности, больше нет - никто уже не может сказать ребенку в
возрасте маленького Ганса то, что сказал ему Фрейд: ведь
нынешнему ребенку не придет в голову, что кто-то может
разговаривать с Богом, скорее уж, он вообразит, что этот
кто-то почерпнул свои знания из радиопередачи.
Это все соответствует практике самого Лакана, а
также его представлению об аналитическом акте -
который не есть интерпретация. Для Лакана интерпретация
и аналитическая работа находятся в ведении пациента,
на психоаналитике же лежит ответственность за
аналитический акт.
Итак, более правильным здесь будет сказать, что
отец не «притормозил» развитие фобии маленького
Ганса: когда он должен остановить развитие фобии, он на
самом деле подпитывает воображение своего сына; если
можно так выразиться, он бредит вместе с сыном,
участвует вместе с ним в мифотворчестве. Потому-то здесь у
него и появляется ощущение, что именно сам маленький
Ганс, создавая бредовые смыслы, способствует и
появлению симптомов и своему излечению. Как будто бы
существовала некая логически обусловленная сила,
увлекающая мальчика вслед за собой, образующая и болезнь,
и исцеление от нее. Это, так сказать, логическая сила,
развивающаяся не в процессе взаимодействия
сказанного пациентом и интерпретации этого материала, она
действует на одном единственном уровне - на уровне
высказывания. Это соответствует видению Лакана -
перспективе, открывающейся с точки зрения Леви-Стросса
- видению, позволяющему провести параллель между
высказываниями маленького Ганса и
антропологическим мифом со всеми его трансформациями, которые
138 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
действуют благодаря логической силе высказываний. То
есть, отталкиваясь от изначальной формулы, можно
получить некое ограниченное число изменений, которые в
некий определенный момент выльются в вывод.
С этой логической точки зрения, которой
придерживается Лакан, материал, предоставляемый
пациентом, и интерпретация находятся на одном уровне.
Это приводит к размышлениям об отношениях между
языком - объектом и метаязыком. Несмотря на то, что
мы утверждаем обратное, мы все-таки очень часто
проводим различие между материалом и интерпретацией,
словно бы интерпретация была неким метаязыком; мы
со всей поспешностью делаем заключение, что она
похожа на метаязык и одновременно таковым не является.
Здесь следует идти до конца и признать, что раз это так,
то интерпретация находится на том же уровне, что и
материал.
Я сказал - болезнь, но одновременно и исцеление.
Это может показаться преувеличением, но, констатируя
это, я исхожу из тезиса, приведенного мною в самом
начале лекции. Именно он позволил мне увидеть в новом
свете вывод, сделанный Лаканом из случая маленького
Ганса в работе «Инстанция буквы, или судьба разума
после Фрейда», где он ставит вопрос о коэкстенсивности
развития симптома и исцеления от него в процессе
психоаналитической работы.
Если фобический симптом маленького Ганса
создается, усложняется, становится все сильнее (как это
нам показывает Лакан в Семинаре IV), то это ухудшение
является шагом на пути к исцелению. Это этапы,
которые маленький Ганс должен пройти, чтобы достигнуть
некоего решения проблемы.
Случай маленького Ганса это демонстрирует в
полной мере, так как фигура аналитика не появляется.
Это можно оспаривать - ведь в случае есть, по меньшей
мере, одна интерпретация и, кроме того, отец мальчика
постоянно консультируется с Фрейдом относительно
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX) \39
своих действий, но он не находится в позиции
аналитика. Однако происходит излечение, которое, как
указывает Лакан, является весьма неполным, но тем не менее
справляется с фобией. Это часто встречается в случае
детских фобий - они возникают и через некоторое
время исчезают, рассеиваются. Что это означает? Это
указывает на то, что у детей на бессознательном уровне
действует - без участия аналитика - некая неосмысленная
интерпретация, и хотя она не «притормаживается»
аналитиком, все зачастую оканчивается хорошо.
Очень важно в этой связи замечание Лакана о том,
что в коэкстенсивности развития симптома и
исцеляющего решения проявляется природа невроза. Наличие
этого факта могло бы практически исключить отсюда
психоз, но в случае Шребера мы наблюдаем нечто
похожее. Мы видим, что выработка бредовых смыслов, с
одной стороны, не что иное, как болезнь, с другой же -
их можно рассматривать как ее исцеление. Я думаю, что
только поэтому ссылке на случай Шребера уже
следовало бы фигурировать в тексте.
Если бы в то время Лакан уже выработал понятие
бредовой метафоры, как это произошло год спустя, то
он смог бы сравнить два вышеозначенных процесса.
Конечно, верно то, что между ними имеются различия, но
все-таки и Шребер в своей работе по выработке
бредовых смыслов достигает исцеляющего решения.
Но для того, чтобы допустить полную
равнозначность обоих процессов, следовало бы признать, что все
метафоры - бредовы. Но это не так, хотя есть уровень,
на котором обе метафоры - отцовская и бредовая -
имеют одинаковую структуру: то, что они именуются
схожим образом, говорит о некоей общности структуры.
Когда уже гораздо позднее Лакан стал говорить об
«именах отца», употребляя во множественном числе «Имя
Отца», он таким образом признал их равнозначность.
Измененная отцовская метафора будет иметь
смысл, если мы примем во внимание употребление во
140 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
множественном числе Имени Отца, т.е. «имена отца».
Существуют разные способы «успокоить» отношения
с наслаждением. Это очень насущный вопрос, так как
сегодня можно с уверенностью сказать, что одного-е-
динственного способа не существует, что есть здесь
самые разные элементы, из которых строится роль отца.
Бывает так, что сам отец - как он есть - здесь совсем не
лучший элемент. Это изолирует функцию означающего
господина. Пока все и каждый констатировали упадок
психоанализа и стремились увязать его судьбу с
судьбой отца, Лакан утверждал, что потерять свое значение
и «упасть» может отец, но не сам психоанализ. И так оно
и есть: несмотря на этот самый упадок, мы по-прежнему
ищем пути развития психоанализа, используя для этих
целей все, что от него осталось.
Элементарный феномен
и образования бессознательного.
Здесь следует задаться следующим вопросом: как
сделать так, чтобы невротик столкнулся лицом к лицу
со своим элементарным феноменом? Ведь, в конечном
счете, фундаментальная связь субъекта с означающим
соответствует устройству элементарного феномена. Что
такое элементарный феномен? Мы говорим об
элементарном феномене, когда появляется какое-либо
означающее, и субъект при этом не знает, что оно означает.
Оно в самом деле возникает в реальном мире - еще до
интерпретации и до бредовых построений. Это
означающее тревожащее, это что-то непонятное, неизвестно чем
являющееся, и отталкиваясь от этого означающего
субъект строит свой бред. Мой тезис подразумевает различие
между образованиями бессознательного и
элементарными феноменами, так как в образования бессознательного
следует включить эффект интерпретации (а это как раз
то, что не появляется, когда речь идет об элементарном
феномене). Как показывает Лакан, в образование бес-
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX) \^\
сознательного уже включены S1 и S2 - хотя когда мы
говорим об ошибочном действии, очень трудно увидеть
интерпретацию, в него включенную, - тогда как в случае
с элементарным феноменом мы имеем только S1.
Таким образом, в психотических элементарных
феноменах основополагающая связь между субъектом
и означающим как бы предстает в обнаженном виде. И
будет весьма уместным сказать, что в неврозе в ответ на
это замешательство, как я уже говорил, появляется
нечто, напоминающее бред. Что же вытекает из этого на
практике в случае психоза? Вытекает из этого
следующее. Когда мы говорим, что, работая с психотическим
пациентом, не следует интерпретировать, мы ссылаемся
на то, что нельзя обрывать сессию в той точке, где
начинают формироваться бредовые построения: нельзя
давать пациенту повода - на уровне языка - для таких
построений. Иными словами, стоит попытаться
нейтрализовать «эффекты языкового эха», то есть эффекты
семантические. Мой тезис требует признать
существование асемантической интерпретации, которая обрывает
сессию прямо перед тем, как могло бы начаться развитие
бредовых построений. Следовало бы также подумать об
этом в отношении к некоторым проявлениям психоза.
Итак, в каком смысле мы можем говорить, что
развитие фобического симптома суть интерпретация?
Создавая объект своей фобии, Маленький Ганс создает
также определенную интерпретацию ситуации: ему не
хватает одного элемента, чтобы осознать, что происходит, и
он интерпретирует ситуацию, привнося в нее еще один
элемент. Лакан указывает на то, что у мальчика есть
проблема и что с этого момента он начинает трудиться
над тем, чтобы ее разрешить. То, что мы называем его
болезнью, его фобией, представляет собой не что иное,
как работу, которую он осуществляет, чтобы разрешить
свою проблему.
Маленький Ганс экспериментирует с различными
\ 42 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
формами невозможности, которые можно обозначить
как невозможность хронологическую, топологическую,
топическую и т. д. При этом совершенно отчетливо
видно, что он не находит никакой удовлетворительной
версии происходящего. Тем самым в данной фобии речь
идет не просто о невозможном, но о различных формах
невозможности. Сталкиваясь с ситуациями, трудными
для его понимания, Маленький Ганс пробовал из
имевшихся у него элементов составлять различные картины
происходящего, и решение было следующим:
(V* Фх)->3лг Фх
В работе «Инстанция буквы, или судьба разума
после Фрейда» Лакан говорит: когда исчерпаны все
возможные формы невозможного, когда все существующие
элементы испробованы, когда все предстает
невозможным, тогда и появляется решение. Так, маленький Ганс
умудряется выйти из своего фобического бреда,
налаживает течение своей жизни и наконец просто
забывает о своей «глупости». Если в бреду речь идет о чем-то
личном, а в мифе - о чем-то коллективном, то в случае
маленького Ганса строится индивидуальный миф, о
котором Лакан говорит в «Индивидуальном мифе
невротика», употребляя слово, столь прославленное
структурной антропологией Леви-Стросса. В конечном
счете, миф - это структурированный бред. Это позволяет
Лакану говорить об «индивидуальном мифе», который
весьма недалек от бреда. Это ясно видно в случае
«человека с крысами» - бред налицо.
Правда, что детям скорее следует позволять
вырабатывать смыслы самим, чем давать им интерпретации;
им нужно облегчать эту задачу, вводя в контекст
некоторые вехи, отметки, как-то затрагивающие
бессознательное ребенка. Если это срабатывает, то именно потому,
что есть аналитическая ситуация, в которой такая
работа может происходить. Отталкиваясь от этого, Лакан
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX) | ДЗ
«вытащил» нас из поля интерпретации в том смысле, в
котором она понималась раньше. Мы употребляем
слово «интерпретация», потому что оно отвечает
культурной традиции, это не только понятие психоанализа, но и
традиции, возникшей до него. Слово «бессознательное»
также отсылает к «сознательному». Но для нас это не так,
потому что мы ориентируемся на язык и употребляем
вышеозначенные слова, потому что они позволяют нам
войти в соприкосновение с историей психоанализа. В тот
миг, когда, ссылаясь на бессознательное, мы уже имеем в
виду не какую-то субстанцию, но сам язык -
представление об интерпретации полностью изменяется.
Возможно, тезис о бессознательном как
толкователе покажется вам несколько преувеличенным, но
если вы прочтете «Толкование сновидений» Фрейда,
вы увидите, что Фрейд затрагивает там тему дневных
остатков. Что они собой представляют? Это фразы,
образы, увиденные или услышанные днем и прочее в том
же духе - их бессознательное интерпретирует в форме
сна, расшифровывает знаки, добавляет другие, заменяет
их, создавая новые комбинации. Оно действует как
аппарат-переводчик.
Здесь нужно как следует подумать над тем, что
именно интерпретируется, потому что в определенном
смысле речь идет о вытеснении. Это очень ясно
прослеживается в структуре, предлагаемой Лаканом. У
лингвистического знака две стороны: означающее и
означаемое, и в результате связи означающего с другими
означающими возникают эффекты означивания, среди
которых мы можем выделить два особенно важных:
метонимию и метафору. В конце Лакан замечает, что язык
- это собрание сцепленных друг с другом означающих,
которые расшифровываются посредством других
означающих. Также он говорит о том, что эффект
означивания (который всегда по сути своей проблематичен)
появляется при переходе из одной системы означающих в
другую - таким образом, что расшифрованное послание
144 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
может по-прежнему оставаться загадкой. То есть, не от
означающего к означаемому, но от означающего к
означающему. И таким образом открывается бесконечное
пространство замены означающих и интерпретации. В
какой же момент стоит сказать «Стоп»?
Лакан считает, что Фрейд останавливался тогда,
когда он мог перевести все в термины сексуальности. В
конечном счете, именно удовлетворение ставит точку в
наших поисках смысла. И опасность состоит в том, что
фрейдовская расшифровка материала в терминах
сексуального, которой довольствовались все - независимо от
того, придерживались они взглядов Фрейда или были
против него - уже не та, что была раньше.
Семинар о фаллосе
В продолжение нашей беседы о тезисе
«бессознательное s толкователь» я хочу несколько расширить
его границы. Как можно понять названия семинаров
Лакана? Первый Семинар, «Работы Фрейда по
технике психоанализа», посвящен технике психоанализа.
Десятый Семинар, «Тревога», рассказывает о тревоге.
Семинар же четвертый, «Объектные отношения», о чем
он? Об объектных ли отношениях? Можно сказать, что
сам семинар подобен поворотному кругу.'Это название
не фрейдовское и не лакановское. Оно отсылает нас к
работам французского аналитика по имени Буве и его
статье «Объектные отношения», опубликованной в
книге «Психоанализ сегодня». Первый том собрания
сочинений Буве (эти книги, конечно, были тут же раскуплены)
называется «Объектные отношения», и там он
предлагает классификацию характеров, построенную на
основе представлений об объектных отношениях: оральный,
анально-садистический и генитальный характеры.
И об этом Лакан упоминает в первой главе своего
i Механизм для разворачивания поездов. Именно с ним
Лакан сравнивает фобию в Семинаре IV.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX) |^5
семинара, в дальнейшем более к тому не возвращаясь.
Во второй главе он утверждает, что принял решение не
рассуждать больше о таком понятии как «объектные
отношения». Но на самом деле Лакан полемизирует с
вышеупомянутой работой Буве - гораздо больше, чем
в Семинаре IV, - в своей работе «Направление лечения».
В Семинаре IV речь идет главным образом
именно о фаллосе, поэтому он должен был бы называться
«Семинаром о фаллосе». Только однажды - во второй
главе - Лакан говорит: «Давайте в этом году
попробуем побеседовать о генитальном объекте». Далее следует
обсуждение вопроса построения фаллического объекта
между воображаемым и символическим регистрами, где
фаллос иногда предстает как объект, а иногда - как
означающее. Порой фаллос считается скорее объектом, а
именно объектом фаллическим (это выражение Лакан
уже не будет употреблять в дальнейшем), а порой
фаллос мыслится больше как означающее. По этой причине
год спустя в лекции под названием «Значение фаллоса»
Лакан предлагает разрешить это противоречие,
определив фаллос как означающее.
Сегодня нам это определение уже кажется чем-то
привычным, но в упомянутом семинаре Лакан проводит
серьезное исследование, имеющее целью определение
фаллоса как означающего. Все это позволяет нам лучше
понять следующий фрагмент «Ecrits»:
Фаллос не является во фрейдовской доктрине фан-
тазмом, если под этим следует понимать некий
воображаемый эффект. Не является он и объектом
(частичным, внутренним, хорошим, плохим и т. п.), если
под этим термином мы понимаем реальность, с
которой мы находимся в тех или иных отношениях. И еще
менее является он органом, пенисом или клитором,
который сам же символизирует. Не случайно Фрейд
вспоминает в связи с этим о призрачном характере,
которым наделяли его древние. Ибо фаллос есть
означающее.
146 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
В действительности, в этом абзаце Лакан перечисляет
все стадии решения проблемы Маленького Ганса,
которые мальчик проходит в надежде расстаться со своей
фобией. Здесь видно, как Лакан исключает фаллос из
области объектов, а также из анальной, оральной и ге-
нитальной области. Он рассматривает его отдельно и в
то же время фаллос для него остается скрытым под
вуалью. В Семинаре IV есть глава, посвященная функции
вуали, где объясняется связь между фаллосом и вуалью
в ритуалах инициации, в которых не завуалированная
правда предстает в форме фаллоса. Можно сказать, что
название Семинара IV, столь чуждое Лакану, - это не
что иное, как вуаль фаллоса.
Однако полемика Лакана с Буве меня совершенно
не убеждает. Мне кажется, что Лакан спорит здесь сам
с собой. Это спор Лакана с Лаканом. И он тоже скрыт
под вуалью. Лакан скрыл под вуалью не только фаллос,
но и изменение, которое претерпела его собственная
теория. До этого Семинара объектные отношения у
Лакана нигде не упоминались. А что же упоминалось?
Упоминалось вот что: а -* а\ то есть стадия зеркала. Здесь
же Лакан ее пересматривает: сначала он ее анализирует,
потом предпринимает деконструкцию и в конце концов
собирает все по-новому.
Кто же первым заговорил о фаллоцентризме в
психоаналитической практике (а без этого фаллоцентризма
у нас бы ничего не было)? Это был Лакан. До этого он
говорил о трех основных объектах: о теле (или, лучше,
об образе тела); об образе другого, связанном с образом
тела; и о «Я». Эти три объекта являются объектами
зеркальными, потому что для Лакана объект всегда являлся
воображаемым. Любопытно, что во второй главе
[Семинара IV] Лакан цитирует Франсуазу Дольто, которая
накануне читала лекцию об образе тела и его объектах.
Лакан в скрытой форме - завуалированно - ее
критикует. Он говорит: «Все это хорошо, но образ тела не есть
объект».
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX) \ 47
В начале же третьей главы Лакан говорит: «Мы
оспариваем гипотезу воображаемого объекта». А до
этого семинара эта гипотеза была стержневой в его теории.
Для Лакана в то время объект был воображаемым, и
существенной проблемой была идентификация с
воображаемым объектом. Было очень важно, выступал ли в
роли этого объекта другой или же собственное «Я»
субъекта: от ответа на этот вопрос зависело само определение
окончания анализа. Если объект является
воображаемым и состояние идентификации с ним - это
естественное, изначальное состояние субъекта, то конец анализа
можно определить как выход за рамки этой
идентификации с воображаемым объектом. Это выход за рамки
идентификации с «Я», объектом «Я».
Эта идея появилась у Лакана еще давно - в его
диссертации по психиатрии. Вокруг нее строится его
анализ случая Эме. Лакан заключает, что идентификации
Эме с различными женщинами, а также ее
преступление, представляют собой самонаказание; то есть когда
она наносит удары ножом другому, она наказывает саму
себя. Также эта идея присутствует в тексте «Стадия
Зеркала», который ознаменовал вступление Лакана в
поле психоанализа, а также в другой его работе,
«Семейные комплексы в формировании индивида», где много
обсуждается воображаемый статус объекта.
В Семинаре IV Лакан деконструирует идею
воображаемого объекта и впервые говорит об объектах,
которые не являются воображаемыми. Его схема L включает
стадию зеркала, однако одновременно с этим указывает,
что отношений а -» а' недостаточно, чтобы отразить
аналитический опыт, и что необходимо раздвоить эту ось,
дополнив ее символической, то есть осью S -» Л,
послужившей отправной точкой для рассуждений Лакана в
том году. Таким образом Лакан вводит объект, который
не находится на одной лишь воображаемой оси: он
расположен также и на оси символической. Это
фаллический объект.
148 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
Каждый раз, когда Лакан критикует аналитиков,
которые этого не понимали и не брали в расчет, на
самом деле он критикует свою собственную изначальную
схему. Если мы попытаемся локализовать возникающий
в этом семинаре фаллический объект на изображенной
ниже схеме, то он поместится ровно в точке пересечения
двух осей, поскольку он в одно и то же время находится
на оси Воображаемого и на оси Символического.
S а'
а о
Вышеозначенный факт будет оказывать влияние
на окончание анализа, который получит новое
определение: это уже не выход за рамки воображаемой
идентификации, но выход за рамки идентификации с
фаллосом. Впоследствии Лакан разовьет эту идею в своей
работе «Направление лечения»: поначалу фаллос
представлен именно как фаллический объект, а затем - как
означающее. Исследуя этот вопрос, Лакан пришел к
выводу, что в психоаналитической теории
присутствует объект, который не может быть понят с точки зрения
симметричных отношений между объектом и «Я»,
объект, не поддающийся рассмотрению в том случае, если
мы исходим из такого рода отношений. Его
функционирование можно объяснить лишь исходя из понятия
означающего. Почему же это так? Да потому, что этот
объект никуда не встраивается: он не соответствует ни
одному воображаемому требованию. Все
вышеизложенное не позволяло более поддерживать воображаемое и
символическое в качестве двух отдельных друг от друга
порядков - а ведь еще три года назад, объясняя, что же
такое Символическое, Лакан подчеркивал, что оно не
имеет никакого отношения к Воображаемому.
Рассуждая о «Похищенном письме» Эдгара По, он, ни много ни
мало, утверждает автономию символического порядка.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( IX ) \ ^9
Разделив Воображаемое и Символическое, Лакан
впоследствии говорит об их связи, показывая, что
элементы символического порядка - не только некие
цифры, которые повторяются, будто речь идет о
компьютерной программе: они принадлежат воображаемому
порядку, являются его элементами. Если в «Похищенном
письме» Лакан утверждает, что факторы
Воображаемого - это всего лишь отражения и тени, то, придя к идее
фаллоса, он признает, что пусть речь и идет о некоем
симулякре, это не одни только отражения и тени. В
предисловии к «Похищенному письму» Лакан говорит
прежде всего о зеркальных отношениях с другим, но именно
потому, что он довел идею этих отношений до
крайности, впоследствии он проведет семинар, в котором эта
идея будет оспорена. Этот тезис столь экстремален,
такое количество клинических наблюдений он оставляет
за скобками, что Лакан чувствует необходимость внести
изменения в свою теорию.
Если вкратце изложить ход лакановской мысли в
Семинаре TV, то следует сказать, что он двигается от
схемы L к схеме R из работы «О вопросе, предваряющем
любой возможный подход к лечению психоза». В этом труде
Лакан вновь обсуждает стадию зеркала, но после этого
он предлагает то, что он называет наброском «каркаса
фрейдовского сооружения», о котором до Семинара IV
он не упоминал. По Лакану, у «каркаса фрейдовского
сооружения» пять основных элементов:
1) Равенство воображаемой функции фаллоса для обоих
полов;
2) Комплекс кастрации;
3) Миф об убийстве отца орды и Эдипов комплекс;
4) Эффект раздвоения любовной жизни, вводимый
фаллосом;
5) Понятие влечения.
Все эти элементы составляют структуру,
созданную Фрейдом. Интересно, что сам Лакан в своих рас-
150 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
суждениях ее не касался вплоть до Семинара IV - за
исключением, может быть, одного лишь Эдипова
комплекса, о котором он уже говорил ранее.
Здесь ясно прослеживается траектория мысли
Лакана - от схемы L к схеме R. В схеме L довольно было
двух полюсов, отражающих отношения ребенка со
своим зеркальным образом, но теперь, с появлением
третьего элемента, этой схемы становится недостаточно.
Речь уже не идет о воображаемой паре, но о
воображаемой триаде:
φ а
V
а
Здесь Лакан говорит о «фаллическом образе», но фаллос
предстает здесь также и как «воображаемое
означающее» - всеми этими терминами Лакан позже перестанет
пользоваться уже в тексте «Значение фаллоса». В нем он
заговорит о фаллосе как об означающем.
Энергия либидо
В Семинаре II Лакан задается вопросом: что есть
Реальное? О Символическом и Воображаемом было
сказано им уже немало, и оставалось понять и
прояснить, что же такое Реальное. Лакан рассуждает о трех
введенных им фундаментальных категориях, пытаясь
расположить объект в трех регистрах. Но все-таки
главной темой, темой несколько сюрреалистического толка,
здесь остается вопрос - как рассматривать фрейдовское
понятие либидо (которое сам Фрейд считал энергией)
и как понимать влечение. Рассуждая о влечении, Фрейд
прибегнул к понятиям из математической физики, и
Лакан идет по тому же пути. Отталкиваясь от примеров,
взятых из физики, Лакан утверждает: хотя и можно
сказать, что энергия в принципе существует и до того, как
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX) \§\
она переработана на гидроэлектростанции, это не имеет
значения - нас не интересует, есть энергия или нет ее до
этого момента. Ведь только когда поток воды на
гидроэлектростанции ее порождает, энергия начинает
по-настоящему существовать.
Речь идет о связи с Символическим, воплощенным
в образе гидроэлектростанции, о том, как
функционирует влечение. Тезис Лакана (тезис ошеломляющий)
таков: любая - абсолютно любая - энергия
принадлежит символическому порядку, она представляет собой
Символическое. Это доказывает нам то, что объекта а
нет. Все, что Фрейд мыслит как энергию, как либидо,
Лакан в ответ объявляет структурой языка, сводимого
к означающим. Итак, в Семинаре обсуждается нечто
основополагающее; и хотя у противников Лакана не
находится никаких контраргументов, им все же ясно, что
тут пахнет своего рода экстремизмом. Надо сказать,
впоследствии Лакан придет к идее о том, что объект а
принадлежит Реальному, и сделать он это сможет благодаря
давней смелости - обсуждая этот вопрос, он не побоялся
дойти до самого края.
К чему же приводит эта позиция Лакана? А
приводит она к тому, что фрейдовское «Оно» - это
чистой воды означающее. Это сводит все, что заключено
в понятии «Оно», к тому, что может принимать форму
«Я» (Ich). Это не объект «Я» (moi), но «Я» (je). Лакан
утверждает, что фрейдовское «Оно» может
трансформироваться в «Ich». Здесь он исходит из фразы « Wo Es
war soll Ich warden» (нем. «Там, где было "Оно", должно
быть "Я"»). Фрейдовское «Оно» - это «Ich», что дает нам
субъекта. Поэтому в своей работе «О вопросе,
предваряющем любой возможный подход к лечению психоза»,
переиначивая схему I, прежде чем превратить ее в схему R,
Лакан добавляет одновременно S (т.е. субъекта) и «Es»
(т.е. «Оно»). Эта удивительная возможность поставить
рядом еще не баррированный в то время S и
фрейдовское «Es» - это то, что утверждается на примере метафо-
152 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
ры гидроэлектростанции. То есть не существует ничего,
кроме означающего, а все остальное - энергия, материя -
иллюзии, не имеющие значения в аналитическом опыте.
Однако в ответ на это Лакан потом скажет знаменитую
фразу, привлекшую к себе столь много внимания: «Все
есть структура, но не все есть означающее». С этой
фразой он не меняет всего, так как, в определенном смысле,
объект а не является энергией, и в отношении к понятию
энергии концепция объекта а не менялась, Лакан всегда
говорил, что энергия - это квантификация.
В Семинаре II Лакан говорит о машине, а в
Семинаре XII (1964/65 гг.) вновь обращается к этой теме,
пользуясь примером из книги Ричарда Фейнмана, где
автор утверждает, что закон сохранения энергии означает
всего лишь следующее: когда мы рассчитываем энергию
в закрытой системе, независимо от числа
произведенных операций, мы всегда должны приходить к одной и
той же цифре; и если мы чего-то не досчитались, то
нужно обязательно понять, куда делась недостающая часть
энергии. Так дети, теряя один из своих кубиков, ищут
его повсюду, пока не найдут.
В 1973 в своей лекции «Телевидение» Лакан
обращается к тому же примеру, споря с апологетами идеи
естественной энергии. Для ученого-физика энергия -
это некое константное число, и поэтому она - ничего
более, как означающее. Лакан продолжает
придерживаться этих взглядов, хотя и вводит здесь определенное
возражение, касающееся объекта а. Ход рассуждений в
Семинаре IV приводит к отрицанию того, что позже Лакан
представит как объект а> потому что здесь он
утверждает, что «Все есть означающее», принимая во внимание
фрейдовское либидо, понятие о фаллосе и фаллическое
означающее. Все, что для Фрейда есть либидо, т.е.
энергия, Лакан рассматривает, прибегая к понятию
фаллического означающего: так же, как на примере
гидроэлектростанции он показывает, что энергия не существует до
тех пор, пока ее не выработает машина.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX) \ J3
Так, не следует думать, что язык - это
суперструктура и что в действительности все определяется некой
субстанциальной инфраструктурой, которая не
принимается в расчет в психоанализе. В определенном смысле
нет ничего, что бы предшествовало структуре языка. И
Лакан это не опровергает, так как о наслаждении -
наслаждении живого существа - мы не можем ничего знать
«до» языка: если нет языка, то у нас нет представления
о том, что такое наслаждение. И когда Лакан использует
термин «остаток», «отброс» - это нечто, что
появляется после операции означивания. Этот остаток - в
определенном парадоксальном смысле - суть остаток того,
чего никогда не было. И это узловая точка, это крайняя
точка редукции влечения.
Изначально Лакан исходит из того, что либидо,
перенос, повторение и прочее - части Воображаемого,
инерции Воображаемого. Позже, развивая свое учение,
Лакан последовательно помещает на символический
уровень сначала повторение (в Семинаре II), затем
перенос (впрочем, в том, что касается переноса,
Воображаемое тоже имеет место). В Семинаре IV on
постепенно помещает на символический уровень также и
либидо, не отрицая, впрочем, нарциссическое либидо
и то, что во влюбленности есть нарциссический
принцип. Но если мы посмотрим на либидо с точки зрения
символического порядка, то заметим, что у него
отсутствуют краски, присущие ему как эротической энергии
с точки зрения Воображаемого. Либидо, понимаемое
в контексте Символического будет представлено Ла-
каном как желание. Новое понятие, понятие желания,
сводит либидо к означаемому, находящемуся в связке
с означающим.
Поэтому, говоря о машине, Лакан рисует на доске
две линии - означаемое и означающее. Опыт,
пережитый субъектом, - это течение либидо, которое Лакан
делает означаемым.
154 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
Опыт, пережитый субъектом
Течение либидо (означаемое)
На примере гидроэлектростанции Лакан показал,
что нельзя мыслить либидинозную энергию до
«гидроэлектростанции» языка. Напротив, либидо надо
представлять как бы внутри этой машины, поэтому для него
нет иного места - только означаемое. Лакан упоминает
об этом несколько вскользь, но на последующих
семинарах он разовьет эту мысль: желание, понимаемое как
выражение либидо, и желание, которое, по сути, больше,
чем означаемое - больше настолько, что здесь стоит
поговорить о метонимии желания, выраженного
означающим, и о фаллосе как означающем желания. Говоря это,
мы можем заметить, что мы мыслим фаллос как
означающее желания. Лакан рассуждает об этом в первой и
второй главах. Самое главное во фрейдовском
понимании либидо - это означаемое, желание. Наслаждение в
Семинаре IV - всего лишь удовлетворение реальное, его
ценность невелика по сравнению с ценностью
удовлетворения символического.
Центральное понятие Семинара IV - совсем не
наслаждение, это любовь. Весь семинар строится вокруг
любви как символического удовлетворения.
Удовлетворение же, даваемое наслаждением, скажем так,
наименьшее из зол, когда нет любви. Лакан по-своему
превозносит любовь как отношения с объектом «ничто». Когда
наслаждение оказывается на одном уровне с
потребностью, становится необходимым что-то реальное.
Фрейдовское «Оно», «£s», предстает у Лакана непостижимым
означающим в Реальном:
Мы привыкли рассматривать «Es» как некую
инстанцию, тесно связанную со склонностями,
инстинктами, либидо. Но что же такое «Es»? С чем можно его
сравнить, пользуясь метафорой электростанции? Да
с самой же электростанцией - такой, какой она
представляется человеку, не знакомому с ее устройством
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX) ^5
[...]. «Es» в субъекте суть то, что - через восприятие
послания Другого - способно превратиться в «Я» (Je).
Вот лучшее определение. Если анализ и дает нам что-
то, то это оно и есть. «Es» - это грубая реальность;
это не просто то, что было прежде; оно изначально
уже организовано и артикулировано - также, как
означающее.
Эти слова крайне важны, однако они наводят на мысль
о том, что посредством послания Другого «Es»
полностью - без остатка - может превратиться в «Ich». В свете
этого, возможно, понятнее станет вопрос, который
некоторое количество лет спустя Лакан ставит перед собой
в «Ниспровержении субъекта». Исследуя в этом тексте
«Ich», «я» (je) субъекта (не в регистре Воображаемого),
Лакан спрашивает: «В конце концов, кто я? Qui suis je?»
И здесь же он отвечает:^ suis1 в месте наслаждения. Это
возражение против другого его утверждения, где он
помещает «je» на место означающего, которое есть «Оно».
Вот здесь и есть остаток.
Спустя годы Лакан вновь возвращается к этому
вопросу и говорит, что место «je» не может быть
означающим, что место «je» - это наслаждение или то, что от
него остается. Очевидно, что редукция влечений к
означающему отменяет - хоть я и не говорю, что полностью,
- концепцию объекта а. В том отрывке, где вводится
схема параллелей, Лакан говорит: «Эта схема предполагает,
что означающее чего-то одного в любой момент может
стать означающим чего-то другого, и все, что является
нам во влечениях, склонностях, в либидо субъекта - все
это всегда носит на себе отпечаток означающего (что не
исключает наличия во влечениях и склонностях чего-то
другого - чего-то, что никак не может носить на себе
отпечаток означающего)». Поэтому Лакан утверждает, что
нет либидо до «электростанции» означающего, но оно
появляется лишь после. Курс, которого придерживается
Лакан в этой конструкции состоит в том, чтобы сделать
i «Я есть» (фр.)·
156 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
из либидо эффект означающего, каковым является
означаемое.
Продолжаю цитату: «Означающее включается в
естественное движение, в желание, в "demand** - термин,
к которому прибегает английский язык для обозначения
примитивного выражения импульса, характеризуя его
как требование, хотя импульс сам по себе не отмечен
собственными законами означающего. Таким образом
можно сказать, что импульс превращается в означаемое».
Это не исключает того, что есть вещи, не
превращающиеся в означаемое. Например, в Семинаре XI
Лакан говорит, что есть некоторые данные, являющиеся,
по всей видимости, природными: кто-то говорит громко,
кто-то тихо... Но с этим анализ не имеет дела, это, в
определенном смысле, остаток. Возможно, есть вещи, не
отмеченные означающим, но они не принадлежат к полю
психоанализа. Это утверждение, конечно, весьма
радикально, но все же я не хватаю здесь через край.
Аналитик, работающий в поле языка, полагает, что
либидо равно означаемому и что с помощью
означающего можно работать с эффектами означаемого. Это как раз
то, что позже позволит нам оставить либидо и говорить
уже о фаллосе, о нехватке объекта или фаллоса, в
терминах лакановской классификации нехватки объекта'".
Где здесь фрейдовское либидо? Пропало в затейливой
игре позиций и мест, в которой перемещаются эти
термины. Схема двух параллелей, объясняющая отношения
между означающим и означаемым, это первая
разновидность графа желания:
Означающее
Означаемое
В основании графа желания - фрейдовское
либидо, редуцированное до желания как означаемого. И до-
ü «Требование» (англ.).
iii То есть в терминах «фрустрации», «кастрации» и
«лишения», введенных в Семинаре IV.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX) 157
казательство тому - не только то, что Лакан вводит этот
граф сразу после абзацев, где обсуждается метафора
электростанции, но также и то, что он задумывается, где
же здесь расположить влечение к смерти. Казалось бы,
при чем тут это, ведь достаточно расположить на схеме
означающее и означаемое? Почему Лакан говорит, что
необходимо найти влечение к смерти? Дело в том, что
речь для него здесь идет о редукции «По ту сторону
принципа удовольствия» и поэтому он думает, куда его
поместить. И куда же Лакан его помещает? Помещает
он его со стороны означающего, и не в смысле
выражения либидо в связи с означаемым. Он утверждает, что
фрейдовское влечение к смерти - это то же самое, что
и смерть у Хайдеггера. Через Святой Дух означающее
входит в мир.
Именно так можно понять необходимость
нахождения места для влечения к смерти между
означающим и означаемым и с помощью этих двух линий
довести до конца редукцию «По ту сторону принципа
удовольствия», редукцию либидо и наслаждения. Это имеет
множество последствий, так как тем самым
подразумевается, что означающее уже есть в Реальном, хотя это и
непонятно. Что это означает? Это означает, что данная
идея идет вразрез с видимостью воображаемой
комплементарное™ а-+ а\
О чем говорит нам фрейдовская теория нарцис-
сического либидо? О том, что есть некоторое количество
либидо, распределенное между «Я» и объектами.
Иногда все инвестиции либидо возвращаются к «Я», и тогда
мир перестает интересовать субъекта. Это катастрофа,
помрачение мира, психоз, а если все либидо
инвестируется в собственное тело, мы получаем ипохондрию.
А может быть и так, что либидо инвестируется в некий
объект, а потом по какой-либо причине перемещается
на другой объект. В этом случае все комплементарно. В
любви либидо вкладывается в другого, и таким образом
снижается его количество, а сама энергия в результате
уравновешивается.
\ 58 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
Несоответствия
Лакан напоминает нам, что между «Я» и объектами
всегда присутствует аппарат означивания, он работает
неустанно, отделяя либидо от означающего.
Означающее нарушает гармонию: здесь ключевым словом
является «несоответствие». В Семинаре IV означающее вводит
главное несоответствие - касающееся фаллического
объекта, скандального объекта - ведь в отношениях между
полами он мешает их комплементарности. Кажется, что
на уровне реальности мальчик попросту создан для
девочки и наоборот, но есть здесь некий элемент, о котором
можно узнать только благодаря означающему:
означающему, которое вносит смуту и рождает несоответствие.
Поэтому Лакан рассматривает эффект раздвоения
любовной жизни, прибегая к основным фрейдовским
структурам, и именно поэтому в своей работе «Значение
фаллоса» он изучает любовную жизнь и затруднения в
отношениях полов. Ведь в них нет комплементарности,
есть лишь некий дополнительный элемент, которому
никогда не находится настоящего места, который
разделяет субъекта, умаляет его, заставляет его терять разум.
Все могло бы течь и строиться спокойно и ровно, так нет
же - всегда есть некое ускользающее означающее; все
могло бы точно «входить в пазы», но этого не
происходит. Отсюда возникает лакановский символ «losange»*: в
отношениях наличествует некая пустота, пробел. У
Лакана между связанными друг с другом терминами всегда
остается некое пустое пространство.
» о
В Семинаре IV интересным представляется то, что
Лакан восхваляет любовь - эта тема представлена
обсуждением диалектики фрустрации и затем - диалекти-
i Имеется в виду ромб, показывающий отношение субъекта
и объекта в формуле фантазма.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX) \ 59
ки желания. Термин «диалектика» указывает на то, что
Лакан использует терминологию Гегеля. За
диалектикой фрустрации кроется некий символ, убийство вещи.
Вплоть до появления работы «Значение фаллоса» Лакан
прибегает к гегелевским терминам для уяснения и
разрешения обсуждаемых вопросов, но в вышеозначенной
работе он использует термин «Bedeutung»1, дабы выйти
за рамки гегелевской терминологии.
В Семинаре IV мы встречаем метафору, замену
наслаждения любовью, наслаждения, достигнутого как
наслаждение реальное, как удовлетворение объектом
потребности, и этому восхвалению любви (которому
прекрасно соответствуют история гомосексуальной
пациентки Фрейда и пример маленького Ганса как
материнского фаллоса, т.е. в отношениях с объектом «ничто»)
недостает одного: в нем отсутствует идея о том, что
замена реального наслаждения потребности символической
любовью подразумевает некий остаток. Лакан в
«Значении фаллоса» пишет о том, что - между «partenaires»
(φρ. партнеры) - недостаточно быть субъектом
потребности или объектом любви, но также необходимо быть и
причиной желания. Это и есть, в определенном смысле,
та идея, которой недоставало в Семинаре IV - в нем
кажется, что когда речь заходила о метафорах, то остаток
не подразумевался, как в замене «Оно» на «Я».
Похоже, будто преобразование происходит по
полной программе, так что в результате остаются лишь
бытие и ничто. Так, когда Лакан говорит об анорексии как о
«желании есть ничто», здесь нужно лишь переделать это
в «объект-причину желания». Речь здесь идет об
извлечении объекта из измерения Воображаемого и его
встраивании в Символическое. То есть, объект связывается с
«ничем» и это-то и выводит его из измерения
Воображаемого. Но здесь недостает одного, и это иногда заметно:
превращение потребности в любовь подразумевает
остаток, а объект «ничто» должен быть объективирован.
i «Значение», «отсылка», «референция» (нем.), в отличие от
«Sinn», «смысла».
|ß0 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
Термин «несоответствие» - очень значим, хотя в
Семинаре IV он нечасто встречается. Означающее - это
результат несоответствия, несовпадения с
подразумеваемой гармонией. В первый раз несоответствие
возникает - как утверждает Фрейд - когда происходит выбор
объекта в латентном периоде. В данном случае
подразумевается, что хороший объект был, но исчез, и когда
происходит встреча с новыми объектами, утраченный
всегда приходит на память. Это и порождает
несоответствие. Образ матери, воспоминание о матери
мешают, вносят смуту. Несоответствием уже можно назвать
постоянное возвращение первичных объектов, и можно
предположить, что в латентном периоде прежние, ранее
встреченные объекты вмешиваются, воздействуют
особым образом на объекты, возникшие в жизни позднее
- что происходит, так сказать, символическая передача
первоначальных объектов в бессознательном.
Второе несоответствие - это несоответствие
означающего: оно происходит оттого, что объекты не
появляются естественным образом, но выработаны
означающим, им порождены, и отнюдь не всегда находятся в
виде, пригодном для субъекта.
Третье несоответствие - фаллическое, так как нет
отношений, проявляющих себя в полноте - хотя
отношения матери и ребенка кажутся нам моделью
комплементарных отношений, полноты отношений, оттого в
искусстве они возведены в образец. Фаллос привносит
несоответствие, и в Семинаре IVЛакан пытается понять,
как именно он действует, каким образом ребенок
понимает, что мать изначально связана с фаллическим
объектом или с его нехваткой, и что место самого ребенка
оценивается в зависимости от нее: т.е. затыкает ли ребенок
нехватку или нет, сублимирует или нет, и прочее. Есть
здесь некий фантазматический, дополнительный
элемент, неизменно присутствующий в отношениях матери
и ребенка: он присутствует как несоответствие,
введенное символической кастрацией матери.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX ) \ β \
Есть и четвертое несоответствие, а именно -
фрустрация: когда ребенок зовет мать и та приходит, он
встраивается в символическую систему, Так сказать,
гармоническое единство. Фрустрация происходит
тогда, когда мать не отвечает: в этот миг рождается
несоответствие, у которого немало разного рода последствий;
одно из них - то, что мать больше не является элементом
символической комплементарной системы: ребенок
зовет, но мать не приходит. В этом случае мать выходит из
системы, чтобы вернуться в виде Реального в той мере, в
какой она сопротивляется символическому автоматону.
Отрицательный опыт Семинара IV состоит в том,
что фаллос здесь - не есть урегулированный фаллос, над
которым доминирует Имя Отца. Это фаллос мешающий
и смущающий, воплощающий несоответствие,
несообразность. Он появляется там, где не должно; когда
нужно, его не дождешься: это фаллос, существующий между
маленьким Гансом и его матерью. Лакан описывает его,
как ту подвешенную в воздухе черту, что возникает на
рисунке мальчика. Это классический фаллос,
возникающий повсеместно, ожидающий прихода Имени Отца,
которое сможет завладеть им, сделать из него означающее
и указать подобающее ему место. Фаллос «Объектных
отношений» - это фаллос крамольный,
фаллос-разрушитель. В фазах оральной, анальной и генитальной
присутствует фаллос, он уже там, он идет вразрез со всем,
он всегда не на своем месте, отцовская метафора еще не
подчинила его.
Клиника реактивных феноменов
В первой части Семинара IV, еще до обсуждения
случая маленького Ганса, Лакан обращается к клинике
реактивных феноменов. Например, он это делает в
пятой главе, где он говорит о парадоксальных перверсных
реакциях. Здесь упоминается несколько случаев, в том
152 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
числе случай из практики Рут Лебовичи, фрейдовский
случай гомосексуальной пациентки, - падение перед
лицом отца суть тот же реактивный феномен, - случай
реактивного эксгибиционизма и случай фетишиста,
страдавшего булимией.
Почему же Лакан столь много внимания уделяет
именно клинике реактивных феноменов? Дело в том,
что все эти случаи связаны с влечением. На примере
этих случаев перверсивных реакций Лакан показывает
нам, что влечение может проявляться в открытых,
очевидных компульсивных формах - проявляться на
уровне поведения, и что все это обусловлено либо какими-то
интерпретациями, либо конфигурациями означающих,
появляющимися в жизни субъекта. Так, в одном из этих
случаев, перед своим первым сексуальным опытом с
женщиной субъект показывает свой орган всем
пассажирам поезда дальнего следования. О чем говорит этот
эпизод? О том, что действия молодого человека
подчиняются означающему, что здесь имеет место
определенная интерпретация и - оп! - влечение следует
инструкции означающего, как в примере, приведенном Рут
Лебовичи. Или, если есть что-то, что плохо укладывается в
Символическое, если субъект не принимает полностью
требования Символического, появляется влечение.
Вся эта клиника реактивных феноменов
используется Лаканом, чтобы проиллюстрировать его метафору
электростанции, чтобы показать, что влечение отмечено
означающим, это его эффект, следствие - в той же мере,
что и означаемое. Лакан объясняет это, хоть и не
развивает мысль до конца. В случае Рут Лебовичи все
довольно ясно: интерпретация, связанная с фаллической
матерью, привела субъекта к вопросу о вуайеризме. Я думаю,
это позволяет нам понять, почему в то время Лакана так
интересовал феномен отреагирования (acting-out), как
в случае пациента Криса, к которому Лакан обращался
не один раз. Все эти случаи демонстрируют, что, когда
кто-то неспособен должным образом обходиться с тре-
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ ( IX ) \ ß3
бованиями Символического, появляются определенные
последствия в Реальности.
Вспомним, что перед тем, как редуцировать
влечение до означающего, Лакан использует пример
«человека со свежими мозгами» в дискуссии с Жаном
Ипполитом, чтобы показать, что в интерпретации Криса было
что-то провальное, что аналитик не интерпретировал
так, как следовало - на символическом уровне, - и что
невпопад сказанное слово может вылиться в отреаги-
рование. Для Лакана «acting-out» служит лакмусовой
бумажкой для аналитика. Если он происходит, значит,
в интерпретации не хватило одного слова, которое
следовало сказать. Именно на место этого слова и приходит
«acting-out». Так клиника перверсных реакций находит
себе вполне оправданное место.
В случае юной гомосексуальной пациентки Лакан
исследует ошибки интерпретации, допущенные
Фрейдом. Давайте вспомним сон девушки о браке с
мужчиной и о рождении от него ребенка. Этот сон не связан
с реальностью, так как в реальности пациентка
продолжает желать женщин. То есть, с одной стороны, она
по-прежнему демонстрирует преданность своей даме, а с
другой - рассказывает аналитику сны, где она ведет себя
конформно, сообразно требованиям общества. Это не
обсессивный пациент, у которого бы все было наоборот:
конформизм в реальности и отступление от норм - в
фантазии. Это и не активная феминистка с
мазохистскими фантазиями. В реальности пациентка Фрейда ведет
себя извращенно, как перверт, а во снах она -
образцовая дочь.
Фрейд утверждает, что эти сны призваны
удовлетворить аналитика. Лакан же утверждает, что здесь
мы видим свидетельство наличия переноса, ведь
пациентка сновидит для аналитика. В определенном смысле,
Лакан говорит, что в регистре Воображаемого эти сны
лживы, однако нужно рассмотреть и их символическое
значение, а в Символическом они оказываются прав-
154 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
дивыми. Лживые в Воображаемом и правдивые в
Символическом, потому что в бессознательном пациентки
изначально было это желание - иметь ребенка не
просто от мужчины, но от отца, - и это желание было столь
сильным, что рождение ребенка ее матерью так
разочаровало саму пациентку, что в той произошла смена
сексуальной ориентации - из-за вторжения этого
реального брата. Итак, упомянутое сильное желание остается в
бессознательном; сон лжив с одной точки зрения и
правдив - с другой; желание оказывается неуничтожимым и
находится оно в цепи означающих. И из этих двух точек
зрения на сон Фрейд видит лишь одну. Он говорит
пациентке, что ее сон - это обман, и пациентка уходит от
него.
Лакан неспроста в этом семинаре уделяет особое
внимание интерпретации, ведь речь здесь идет об
эффектах, продуцируемых означающим. Это своего рода
прославление силы слова. И Дора, и гомосексуальная
пациентка демонстрируют реакцию побега, они
прерывают анализ. Лакан комментирует это так: «Фрейд,
конечно, видит, что перед ним разворачивается нечто,
имеющее отношение к переносу, но он не видит ни
следствий, ни верных вариантов интервенции». Какой же
могла быть верная интервенция? Лакан оставляет этот
вопрос без ответа.
То же мы видим в случае Доры, где Фрейд
допускает ошибку - на этот раз относительно объекта: он
думал, что объектом желания Доры был господин К., хотя
на самом деле это была госпожа К. Мир Доры
покачнулся, когда она услышала, как господин К. говорил: «Моя
жена для меня ничто», и также когда Фрейд сказал ей,
что для нее-то самой - в определенном смысле -
господин К. действительно является всем.
Что же нужно было делать аналитику в случае
Доры? Указать ей на тот небезынтересный факт, что она
женщина; поймать субъекта его собственным вопросом
- субъекта, движущегося в направлении этого самого
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX) \ ß5
вопроса. Я ни в коем случае не имею в виду, что Доре
нужно было сказать, что самое интересное здесь - это
госпожа К. Нет, нужно было бы действовать сообща с
аутентичным вопросом субъекта.
В случае же с юной гомосексуальной пациенткой,
пожалуй, все не так очевидно. Замечание о том, что ее
сон - обман, оттолкнуло пациентку. В определенном
смысле можно сказать, что правильным было бы
выразить доверие к сновидению. И вопрос заключался бы в
том, что именно в этом сновидении аутентично. Лакан
говорит, что это было что-то вроде обещания, что-то
вроде «Ты получишь ребенка от меня», и поэтому
можно считать, что впоследствии пациентка была как будто
бы обманута.
Фрейд же дал интерпретацию, исходя из своего
контрпереноса, и сделал это преждевременно - похоже,
это было вопросом времени. Лакан также говорит, что
своей интервенцией Фрейд заставил желание
пациентки перейти в регистр Реального (а это было именно
желание, а не одно лишь намерение обмануть аналитика).
Таким образом Фрейд только укрепил это желание и
заставил конфликт прорваться. Хорошей интервенцией
было бы смолчать об обмане, потому что, говоря «это
обман», мы его удостоверяем, материализуем.
В некотором смысле то же происходит, когда,
например, обсессивный или истерический пациент говорит
нам о страхе стать гомосексуалистом. Это материал,
которому нужно позволить «пройти», не фиксируя на нем
внимания пациента. Так, иногда истерический
мужчина говорит о чем-то загадочном, что не дает ему покоя и
ввергает его в тревогу, о чем-то странном, что он не может
как следует объяснить. Он спрашивает себя,
гомосексуален он или нет. И иногда аналитику даже лучше сказать
пациенту, что нет - чтобы придать ему некое
постоянство, некую уверенность (в хорошем смысле этого слова).
И это затрагивает вопрос ответственности за
интерпретацию, вопрос того, что нам следует слушать, а что нет.
Ißß ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
Давайте немного углубимся в эту тему.
Воспользовавшись параллелью, которую Лакан проводит между
Дорой и юной гомосексуальной пациенткой Фрейда, мы
можем сказать, что, в некотором смысле, вопрос первой
направлен на женщину, а вопрос второй - на мужчину.
Гомосексуальная пациентка задается вопросом, почему
мужчины не выполняют обещания. И именно отец, а не
сама пациентка, здесь будет тем, кто обманывает. Для
нее этот вопрос связан с загадкой мужчины. И поэтому
потом ей пришлось самой продемонстрировать, каким
должен быть мужчина и как он должен вести себя с
женщиной.
То, что мы стали говорить о женской
гомосексуальности, пожалуй, вытекает из одной из тем этого
семинара, темы женской сексуальности. И, таким образом,
это сразу - через нехватку - выводит на сцену
фаллический объект. И нехватка здесь предстает со всей
очевидностью, так как для женщины - для существа,
изначально ощущающего недостачу, - любовь
представляется совершенно очищенной. После этого Лакан говорит
о binding'é и куртуазной любви, чтобы показать нам ее
перверсивную сторону, заключающуюся в том, что
любовь эта никогда не приводит к нормальным
сексуальным отношениям. И все это мы можем увидеть в случае
юной гомосексуальной пациентки.
Что же до маленького Ганса (исп. «Juanito»,
уменьшительное от <</шш»), его отношения с женщинами
кажутся мне довольно сложными. С девочками он
маленький Дон Жуан (исп. «Don Juan»). Это была бы отличная
тема для обсуждения: Juanito и Don Juan, Don Juanito.
Гансу кажется, что у женщин по жизни есть некий
секрет власти, это что-то, что остается с этой стороны, но
не похоже, чтобы это было так уж плохо
сориентировано. Очевидно, что маленький Ганс делает на женщин
i «Связывание» (англ.) - к этому слову Лакан прибегает в 5-ой
главе Семинара IV, которая называется «О психоанализе
как о bundlingе и его последствиях».
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX) \ffl
определенную ставку, что есть некий риск, есть страх,
которым нельзя пренебрегать, но также есть и большая
ценность, которой они наделены в его глазах, и он
проявляет к ним интерес. Таким образом, этот страх не
приводит к отступлению, бегству. Тема страха нуждается в
пояснениях, деталях: здесь мы видим страх, который не
разъединяет маленького Ганса с женщинами, но,
наоборот, связывает его с ними, пробуждает в нем немалый
интерес к ним.
Кроме того, я думаю, что Лакана интересуют
именно последствия всего этого в дальнейшей жизни
маленького Ганса. Ганс идет скорее по пути идентификации:
через женщину он устанавливает отношения с
означающим власти, силы - все это окрашено определенной
идентификацией. Однако дальше маленький Ганс будет
чувствовать себя с женщинами очень даже хорошо. Они
будут для него объектом изучения, но при этом он
будет знать, как с ними обращаться. Он не будет полагать,
что женщины обладают такой мощной силой, такой
властью, что от них лучше держаться подальше и посвятить
себя математике или философии - подобно Жан-Жаку
Руссо, который однажды, будучи в Венеции, захотел
воспользоваться услугами итальянской проститутки, а
она ему сказала: «Lascia la donna е estudia le matematicï».
В случае с Гансом же больше похоже, что он оставит «fe
matematici» и возьмется за изучение «la donna».
Интерпретация аналитика
и интерпретация бессознательного
Мне представляется, что, как правило, мы
чувствуем себя спокойнее, когда обсуждаем интерпретацию
аналитика, а не бессознательного. Сегодня мы
обсуждаем эти две темы, и я хотел бы, чтобы мы посвятили
некоторое время обсуждению интерпретации
бессознательного для того, чтобы увидеть, какое влияние оказы-
i «Оставь женщину и изучай математику» (ит.).
jßg ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
вает данный феномен на образование психоаналитика.
Говоря об интерпретации бессознательного в случае
маленького Ганса, Лакан вводит вопрос о детских теориях
сексуальности. В Семинаре IV он говорит об этом так:
«Значение, которое Фрейд сразу же приписал детским
теориям о сексуальности и их роли в развитии ребенка,
безусловно заслуживает пристального нашего
внимания». Это следует сделать, дабы не попасть в силки вы-
соколобого презрения к подобным теориям, утверждает
Лакан, и затем дает свое определение «так называемых
"детских сексуальных теорий"», - это, по мнению
Лакана, - «исследования, которыми занимается сам
ребенок, стремясь разобраться в том, что же такое
сексуальность». Это очень четкое определение.
Конечно, когда ребенок исследует нечто, в этом
всегда присутствует что-то забавляющее его, что-то от
игры. Если бессознательное что-то и интерпретирует, то
можно смело утверждать, что интерпретирует оно
сексуальную реальность. В общих чертах именно это можно
сказать об интерпретациях бессознательного. Если
рассмотреть случай маленького Ганса с этой точки зрения,
то можно попытаться осмыслить интерпретацию как
действие, в результате которого фаллос стал
означающим. То есть она позволила перейти от фаллоса
крамольного - а это непросто - к фаллосу-означающему,
упорядоченному Именем Отца.
Лакан сформулировал это в терминах отцовской
метафоры, подчеркнув связь интерпретации с ней. Ведь
вопрос здесь стоит об интерпретации Желания Матери
с помощью Имени Отца. В результате х, который в схеме
отцовской метафоры Лакан помещает под желанием
матери, получает значение фаллоса. Мне кажется, что для
лучшего понимания отцовской метафоры стоит
рассмотреть ее как интерпретацию, потому что, в определенном
смысле, эта метафорическая замена Желания Матери на
Имя Отца - это своего рода шифр. Имя Отца, в том, что
касается его странной сути (которую Лакан подчерки-
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX) JßQ
вает в Семинаре IV), вполне возможно выразить неким
числом. Со значением фаллоса мы имеем эффект
означивания, произведенный шифром.
Фаллос крамольный, фаллос-смутьян - не такой
уж простой термин. Он делится на два, как утверждает
Лакан: сексуальная реальность представлена двумя
элементами, нуждающимися в интерпретации. Есть здесь
элемент Реального, наслаждение, связанное с пенисом,
и это порождает смятение. Этому элементу нужно
придать смысл, то есть проинтерпретировать его. Также
здесь присутствует элемент Воображаемого, это
материнский воображаемый фаллос. Ребенок ощущает - и
Лакан пытается объяснить, каким образом возникает
такое ощущение, - что, помимо него, у матери есть
отношения с неким другим - фантазматическим - объектом.
Итак, здесь мы имеем пару элементов: Реальный
и воображаемый] и тут-то и нужна интерпретация.
Появление элемента Реального смущает: в случае с юной
гомосексуальной пациенткой - он представлен ее
новорожденным братом, и это нужно было
проинтерпретировать. Сама же девушка интерпретирует это так:
мужчины на самом деле не знают, как вести себя с
женщинами, они обманывают, и обманутой оказалась сама
пациентка, и ей нужно взять на себя мужскую роль, с
которой сами мужчины не справляются. И она собирается
это продемонстрировать.
В случае маленького Ганса элементом Реального
будет появление фаллического наслаждения, которое
также нуждается в интерпретации. В случае с
воображаемым фаллосом мы видим, как этот элемент (в
реальности не существующий) вклинивается в отношения
матери и сына и требует интерпретации.
Итак, элемент Реального и элемент
Воображаемого нуждаются в интерпретации, и происходит это с
помощью элемента Символического. В конечном счете, в
кастрации эту функцию надлежит выполнить
появляющемуся здесь символическому фаллосу. Можно сказать,
170 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
что Реальное здесь идет со знаком плюс, а
Воображаемое - со знаком минус. Оба же они должны быть
проинтерпретированы с помощью символического элемента,
который может объяснить и то, и другое, а это значит,
что он может урегулировать плюс и минус в
Символическом.
Что общего у элементарного феномена с
появлением этих двух элементов? Объединяет их то смятение,
которое они все порождают. У Лакана есть отрывок, где
ясно показано, как появление элемента Реального,
наслаждения под знаком плюс, увязано с психозом.
Весь наш опыт говорит нам о том, что в детском
прошлом, в опыте и развитии детей, очевидно
присутствует [а надо с осторожностью воспринимать
слово «очевидно» в устах Лакана'1 - некий элемент,
который трудно интегрировать. Еще с давних пор я
настаивал на том - как в моей диссертации, так и в
моей недавней работе - что первому полному
переживанию оргазма присущ опустошающий характер, что
особенно справедливо у паранойяльных пациентов.
Почему же именно у них? Мы попробуем ответить
на это как-нибудь... [и я не думаю, что в Семинаре
IV Лакан ответил на этот вопрос]. Но у определенных
субъектов мы постоянно встречаем свидетельства о
душераздирающем, вносящем смуту, вторгающемся
характере, который для них носил этот опыт.
Мне кажется, что здесь особо бросается в глаза то,
что описанное переживание почти что носит характер
элементарного феномена. Лакан вновь обращается к
этой теме, например, в «Encore» (в Семинаре XX), говоря
о наслаждении идиота и о фиксации на первом пережи-
i Комментарии в квадратных скобках [] принадлежат Ж.-А.
Миллеру.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX) \ 7 \
вании оргазма, которое предстает перед нами как некая
нестираемая отметина.
Теперь разберемся с воображаемым элементом,
возникающим, когда по совету Фрейда отец маленького
Ганса разговаривает со своим сыном. Лакан пишет об
этой фрейдовской интерпретации, затрагивающей тему
кастрации:
Следуя инструкциям Фрейда, отец маленького Ганса
объясняет сыну, что у женщин нет фаллоса и что
бесполезно его у них искать. Представляется
невероятным, что это Фрейд инспирировал отца на подобное
объяснение, но данный факт мы оставим в стороне.
Как реагирует мальчик на это объяснение? [Именно
это слово очень важно: реакция - это вмешательство
означающего]. Мальчик реагирует на это фантазией
о двух жирафах.
Фантазия о двух жирафах, по сути, - интерпретация
отцовской фразы. Это мне кажется основополагающим,
когда мы говорим о бессознательном как
интерпретаторе, потому что таким образом мы получаем матрицу,
два элемента, которые следует проинтерпретировать.
А символический элемент вносит порядок и
интегрирует их, и это мне кажется одной из центральных идей
Семинара IV.
Способность фантазма интерпретировать на самом
деле не сводит фантазм к интерпретации. Более
уместным будет сказать, что существует известное равенство
между бессознательным и интерпретацией, но не между
фантазмом и интерпретацией. Поэтому когда мы
говорим, что фантазм «может интерпретировать», мы имеем
в виду, что фантазм способен к интерпретации, но не
равен ей и не сводится к ней, потому что фантазм включает
не поддающийся интерпретации объект а.
Лакан затрагивает тему бреда, чтобы показать, что
«опыт мальчика никогда не производит впечатление
создания бредовых конструкций (...) это построения,
172 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
рождающиеся в результате игры. Они даже весьма
забавны...» То есть они подчиняются определенной
логике - и это логика мифа. Используя слово «миф», Лакан
опирается на теорию Леви-Стросса, но потом
произойдет сдвиг, когда, вернувшись к случаю Шребера, Лакан
представит его как превращение схемы R в схему I.
Подобно тому, как Фрейд говорил об интерпретации
сновидений, Леви-Стросс говорит о структуре мифа. При
переходе от интерпретации к структуре происходит
смещение: интерпретация предполагает наличие
возникающего в результате эффекта означивания, а в случае со
структурой все иначе - говоря о структуре, Леви-Стросс
не придает мифу никакого смысла. Он не ставит своей
целью найти некое значение, он лишь желает связать
означающие с означаемыми.
Итак, в фокусе внимания оказывается не
означивание, не значение, но само означающее с его смещениями
и сдвигами. В конце обсуждения случая маленького
Ганса Лакан стремится вывести формулу индивидуального
мифа мальчика подобно тому, как Леви-Стросс
заключает свою статью канонической формулой. А формула
- это способ сказать, что нет одного значения: есть
обсуждение различных оттенков - страх ли это, например,
или робость и т.п. - мы вовлекаемся в обсуждение слов,
значения... В психоанализе, помимо значения, мы имеем
и формулу.
Мне кажется, что один из основных вопросов
Семинара IV - это вопрос о том, как именно влечение
управляется означаемым. Для ответа на этот вопрос
мы можем использовать формулы Лакана, касающиеся
метафоры и метонимии. Он пишет, что они являются
функциями определенного отношения между
означающим и означаемым. Это отношения замены или связи, и
это имеет смысловые эффекты, то есть рядом с
означающим появляется означаемое; в положительном
смысле это метафора, в отрицательном - метонимия. Самая
ясная формула того, что показывает Лакан на примере
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX) \ "]%
этих поистине катастрофических эффектов ошибочных
интерпретаций, это то, что в интерпретации
появляется влечение. В терминах структуры речь идет о том, что
можно дедуцировать из какой-либо позиции.
Дедуцировать значит перейти от одного набора означающих к
другому, от одного состояния сочетания к другому.
Таким образом, мы можем понять, почему поздний Лакан
говорил больше о шифрах и дешифровке, чем об
интерпретации. Дело в том, что он подчеркивает не процесс
продуцирования значений, а комбинацию и
трансформацию означающего.
Трудно отрицать, что интерпретация аналитика в
основном функционирует как 52, привнося то, чего не
хватало для построения смысла. Но тезис
«бессознательное s толкователь» заостряет наше внимание на другом
типе аналитической интервенции - на интервенции,
создающей разрыв между S1 и S2. Этот тип
вмешательства не подражает бессознательному, но как бы отделяет
субъекта от его обычного способа интерпретации, а тем
самым и от того наслаждения, которое находится в связи
с этим способом интерпретации. Когда мы говорим, что
анализант перестает в этом подражать
бессознательному, мы имеем в виду, что субъект начинает чуть меньше
верить в его интерпретации.
С другой стороны, образование аналитика
предполагает, что тот должен понимать произвольный
характер одного способа интерпретации - одного из всех
возможных - и уважать способ интерпретации Другого.
Очень важно не пытаться доминировать над способом
интерпретации Другого, так как способ интерпретации
- это способ наслаждаться, это способ понимать.
Говорят, что о вкусах не спорят, и это можно встретить также
и в других проявлениях человеческого духа.
Все вышесказанное, по меньшей мере, позволяет
нам противопоставить интерпретацию аналитика
подражательной интерпретации бессознательного. В
«Телевидении» Лакан утверждает, что в интерпретации есть
174 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
нечто от соперничества с бессознательным, некоторая
попытка опережения - это подобно тому, как отец
дожидался маленького Ганса на станции. Маленький Ганс
обгоняет бабушку, он бежит быстрее; и есть определенное
соперничество с бессознательным, но также есть нечто,
направленное на убийство чего-то в бессознательном, на
убийство какой-то его части. Отсюда и метафора
убийства, к которой прибегает Лакан в Семинаре XI -
например, когда он говорит об убийстве смыслов, о
возвращении к нулю. Это открывает огромное поле знания.
Мы говорим об эффекте означивания, который
сделал возможным столь многое: например,
противопоставить метафору и метонимию; а когда мы
противопоставляем интерпретацию семантическую -
асемантической, мы можем понять, почему Лакан использует
слово «прерывание» в топологическом смысле.
Возможно, мы могли бы сказать, что «прерывание» - это
новое слово, которое должно заменить слово
«интерпретация» в тех случаях, когда аналитик не идет в том
же направлении, что и бессознательное, но ищет другие
пути вмешательства.
Маленький Ганс в конце анализа.
Пожалуй, мы можем пойти немного дальше. Эти
два элемента, приводящие в замешательство субъекта,
не знающего, как интегрировать их в своем мире, имеют
статус S1 - обособленного означающего. Но лишь с
привлечением S2 возможно достичь эффекта означивания.
И этот элемент, предположительно, является
символическим фаллосом или Именем Отца, и это именно он
в конце концов может способствовать возникновению
значения, означиванию. Было бы прекрасно, если бы
на этом этапе можно было бы сказать: «Ну все, теперь
прощайте, элементарные феномены!». И все бы
закончилось полной интеграцией.
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX) \~]§
Именно поэтому важно понять, что происходит
с Гансом в конце анализа - произошла ли полная
интеграция или нет, - так как подразумевается, что
возможна идеальная интерпретация S1 и что если Эдипов
комплекс разрешается правильно, если мать ведет себя
верно и при этом присутствует Имя Отца, то в итоге
получится идеальный сын. Он не будет бояться женщин,
не будет непрестанно наказывать их, не будет
отгораживаться от мира, сидючи в библиотеках. То есть перед
нами будет идеал интеграции.
Но все же всегда остается что-то, что невозможно
интерпретировать, и это то, что мы записываем как о. И в
итоге этот не проинтерпретированный остаток заявляет
о себе как означающее, нуждающееся в интерпретации.
Таким образом, можно установить некую связь между
S1 и я, которую несколько лет назад я выделил и назвал
знаком отличия {«insignia»). Здесь видно, как а - как
добавочное наслаждение - может превратиться в S1, когда
его пытаешься проинтерпретировать, и как добавочное
наслаждение - это иллюстрирует случай маленького
Ганса - становится тем, что нужно интерпретировать.
Вместо вопроса и ответа мы можем говорить об
элементарном феномене и об интерпретации. И что нам
дает такая замена? Когда вместо понятия «вопрос» мы
используем понятие «элементарный феномен», мы
акцентируем элемент, который представляет вопрос для
субъекта. Речь идет не о всяком произвольном вопросе,
а именно об элементарном феномене. То есть в корне
всего лежит нечто, что нельзя интегрировать, и это
обстоятельство порождает вопрос. Мышление в терминах
элементарных феноменов отсылает нас к тому, что было
прежде вопроса. Таким образом, мы имеем дело с
элементом, провоцирующим вопрос, с элементом, который
подталкивает субъекта к поискам ответа, что позволил
бы интерпретировать этот изначальный элемент.
Упомянутая замена одного слова на другое не исключает
всего, что связано с использованием понятия «вопрос»,
176 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
но только подчеркивает наличие другого
составляющего, другой стороны проблемы.
Если же мы будем говорить о фантазме или
фантазии - а это слово употребляли и Фрейд и Лакан, -
интересным представляется то, что фантазмы маленького
Ганса не бессознательны, ведь он о них рассказывает, он
сам создает их, и не без определенного удовольствия от
этой игры. Таким образом, мы видим, что происходит,
когда мы рассматриваем фантазмы как интерпретации,
как своего рода работу по построению знания. Эти
интерпретации представляют собой то, что дополняет S1,
которое ставит перед мальчиком вопрос и в ответ на
которое он проделывает упомянутую работу по
построению знания. И эти построения нельзя считать
бредовыми в клиническом смысле. Но эти построения следует
рассматривать как S2. Они не слишком отличаются от
бессознательного фантазма, но все же в данном случае
их создание связано с определенным усилием.
Мне хотелось бы вернуться к теме окончания
анализа маленького Ганса. Где же остается маленький Ганс?
В конце концов, речь идет скорее не об отсутствии отца,
но о дефиците его авторитета. Отец не приобретает силу
господствующего означающего, но последнее
остается на стороне матери. Похоже, что там же для
мальчика остается и Другой. Ганс как бы дает отцу отставку и
предлагает ему быть кем-то вроде дедушки, и при этом
он сам принимает что-то отцовское.
В более выраженной форме это можно встретить
в Семинаре IV, в конце двадцать третьей главы, которая
названа по стихотворению Аполлинера «[Природа] без
женщины даст мне потомство». Речь здесь идет об отце,
который может иметь детей без сексуальных
отношений. Приняв в расчет все вышеозначенное, мы увидим,
что маленький Ганс в конце концов приходит к идее о
том, что ребенок равен фаллосу. То есть, таким образом,
он признает одно из решений проблемы женской
сексуальности - возможность получить фаллос в ребенке. И
9 ИСПАНСКИХ ЛЕКЦИЙ (IX) \J*]
также мы видим, что отец, способный зачать потомство
без женщины, - это то же самое, что и фаллос женщины.
В двадцать третьей и двадцать четвертой главах Лакан
предлагает нам две версии возможного развития
событий в случае маленького Ганса.
Кем же предстает маленький Ганс в конце
анализа? С одной стороны, Лакан говорит, что Идеал «Я»
мальчика - это его сестра Анна. Лакан показывает, что
именно ее маленький Ганс использует в качестве Идеала
«Я», что она - госпожа означающего, хозяйка лошади, и
что через нее маленький Ганс может достичь того, чтобы
ударить лошадь, покорить ее. В тех терминах, которые
Лакан использует в этом семинаре (и которые он уже не
использует в более совершенной схеме R), он говорит
нечто о нарциссических отношениях маленького Ганса и
о его отношениях с женщинами. Потом Лакан будет
подчеркивать идентификацию с материнским фаллосом,
как если бы вся работа пациента по построению знания
ни к чему не привела. Ведь именно такую ситуацию мы
видим в начале случая: маленький Ганс всюду следует
за матерью, всем своим телом представляя метонимию
материнского фаллоса.
В конце Семинара Лакан почти говорит, что это
и есть основная позиция маленького Ганса: он остается
идентифицирован с материнским фаллосом и - как бы
за скобками - с пенисом, который ни с чем не сцеплен.
Здесь хорошо видны два элемента, которые он
выделяет: Реальный (то есть пенис, наслаждение пенисом)
и выделившийся позже воображаемый (материнский
фаллос). В этом абзаце Лакан почти утверждает, что в
конце концов маленький Ганс приходит к
идентификации с материнским фаллосом, что мальчик не смог
выработать символическое измерение, что он решает
проблему, оставаясь на стороне материнского фаллоса,
с которым он идентифицирован, и что со стороны
элемента Реального все остается не символизированным.
Таким образом, все это не позволило маленькому Гансу
178 ЖАК-АЛЕН МИЛЛЕР
интегрировать свою мужественность, иначе как
идентифицировавшись с фаллосом матери без «Сверх-Я», это
как функция порядка Идеала «Я».
Дальше Лакан говорит, что если бы мать
маленького Ганса вместо прогрессивной еврейки была
благочестивой католичкой, то мальчик, возможно, стал бы
священнослужителем или святым. Это классическая
теория: идентификация с материнским фаллосом
приводит к сублимации или к отречению от всего
плотского. В определенном смысле, Лакан - хотя его учение в
этом случае неоднозначно - помещает материнский
фаллос на это место. Однако мне кажется, что в случае
маленького Ганса это преувеличение. То, что известно
о его последующей жизни, заставляет думать, что он не
пошел по этому пути, но выбрал другой тип отношений
с женщинами. Получается, будто вся проделанная
мальчиком работа ни к чему не привела, будто он так и
остался в этой точке - всюду следуя за матерью. По-моему,
было бы неверным полагать, что именно это сделало
маленького Ганса художником, театральным режиссером,
предлагающим публике плоды своего воображения. Я
считаю скорее, что этот отрывок, описывающий другую
судьбу Ганса, - просто небольшой экскурс, который
Лакан делает, чтобы описать гипотетический случай
другого типа.
Мне не кажется, что Бог мог бы стать объектом
для маленького Ганса, хотя он, безусловно, находится
в связи с причиной желания женщины, так как его
ответ - Бог - все-таки содержит намного больше иронии,
чем в него вложил бы субъект с призванием к святости.
На мой взгляд, у ребенка, который, выходя из приемной
Фрейда, заметил, что «этот господин, должно быть, с
самим Богом говорил», призвания к святости нет.
Jacques Lacan
LE SEMINAIRE
Жак Лакан
СЕМИНАРЫ
Texte établi par В редакции
Jacques-Alain Miller Жака-Алена Миллера
КНИГА 1: Работы Фрейда по технике психоанализа
»»»Les écrits techniques de Freud [1953/54 ]
КНИГА 2: "Я"в теории Фрейда и в технике психоанализа
»»»Le moi dans la théorie de Freud et dans la technique de la
psychanalyse 11954/551
КНИГА Ъ\ Психозы
»»»Les psychoses 11955/5(51
LIVRE IV: La relation d'objet [ 1956/571
КНИГА 5: Образования бессознательного
»»»Les formations de l'inconscient 11957/581
LIVRE VI: Le désir et son interprétation 11958/591
КНИГА 7: Этика психоанализа
»»»L'Éthique de la psychanalyse 11959/60 )
LIVRE VIII: Le transfert 11960/611
LIVRE IX: L'identification [ 1961/62|
КНИГА 10: Тревога
»»»L'angoisse 11962/631
КНИГА 11: Четыре основные понятия психоанализа
»»»Les quatre concepts fondamentaux de la psychanalyse [ 19641
LIVRE XII: Problème cruciaux pour la psychanalyse 11964/651
LIVRE XI11: L'objet de la psychanalyse [\965/661
LIVRE XIV: La logique du fantasme [ 1966/671
LIVRE. XV: L'acte psychanalytique 11967/681
LIVRE XVI: D'un Autre à l'autre 11968/691
КНИГА 17: Изнанка психоанализа
>»» L'envers de la psychanalyse 11969/701
LIVRE XVIII: D'un discours qui ne serait pas du semblant 11970/711
LIVRE XIX:... ou pire 11971/72]
КНИГА 20: Ещё
>»» Encore 11972/73)
LIVRE XXI: Les non-dupes errent [1973/741
LIVRE XXII: R.S.L 11974/75]
LIVRE XXIII: Le sinthome 11975/76]
LIVRE XXIV: L'insu que sait de l'une-bévue s'aile à mourre [ 1976/77]
LIVRE. XXV: Le moment de conclure 11977/78]
LIVRE XXVI: La topologic et le temps [1978/79]
LIVRE XXVI: Dissolution |1980|
в лучших книжных страны:
********
Международный
психоаналитический
журнал
********
Основатель журнала: Жюдит Миллер,
Редакционный совет: Клотильда Легиль, Даниэль Руа,
Филипп Стасс, Ив Вандервекен
Редакционная коллегия: Даниэль Руа, Инга Метревели,
Михаил Страхов, Наталья Гомоюнова, Ирина
Соболева, Александр Федчук
ISSN 2224-0500 β Mezdunarodnyj psihoanaliticeskij zumal
в лучших книжных· страны:
Международный психоаналитический журнал
№6(2016)
Оглавление:
1.ЛАКАНОВСКАЯ ОРИЕНТАЦИЯ
Жак-Ален МИЛЛЕР. Психоанализ имеет структуру фикции
II. «МОМЕНТЫ КРИЗИСА»
Ив ВАНДЕРВЕКЕН. Симптом создает кризис/
Соня КИРИАКО. Развязывания психоза/
Лилия МАДЖУБ. Кризис в переносе
III. АТЕЛЬЕ « ВОЙТИ В АНАЛИЗ»
Пьер-ЖильГЕГАН.
Комментарий к Предложению от Октября 67/
Жак-Ален МИЛЛЕР. Как начинается анализ/
Клинические случаи с комментариями:
Ирина СОБОЛЕВА Где «Вход в анализ» ?
Инга МЕТРЕВЕЛИ. Выйти из кошмара
IV. ЛОГИКА
Жак-Ален МИЛЛЕР. Шов
V. В МИРЕ
Микель БАССОЛЬС. О теле, о видимом и невидимом/
Роз-Поль ВИНСИГЕРРА Траектория одного анализа.
То, что меняется и то, что остается неизменным
IV. ПСИХОАНАЛИТИК. ХУДОЖНИК
Анастасия АРХИПОВ А Пина Бауш: «Весна священная»
Жак-Ален Миллер
Введение в клинику лакановского психоанализа.
Девять испанских лекций
Перевод с испанского - Я. Муравьева
Научная редакция перевода - к.п.н. А. Максимов
Издатель - Олег В. Никифоров
Оформление обложки - Александр Ильичев
Корректура - А. Кефал.
Preprint -SIA Goldberg Trust.
ISBN 978-9934-8559-5-5
Издательство «Логос» (Москва),
email: logospublishcrs@gmail.com
Дистрибуция - ИТДГК «Гнозис»
ht tp://www.gnosislx)oks.rii/coii tacts/
Проект - http://letterra.org
Подписано в печать 10.03.17 г.
Тираж - 500 экз.